Аллен Апворд, Жюль Мари

Выстрел (сборник)

Жюль Мари. Выстрел

I

Каждую зиму, начиная с сентября, в Сен-Клоде, в доме у префекта, устраивались балы. Пока молодежь танцевала, люди постарше собирались небольшими группами и вели серьезные беседы. В один из пока еще теплых дней возле окна, отворенного на улицу Пре, самую красивую и самую прямую в городе, стояли два человека. Они расположились поодаль от других и делали вид, что внимательно рассматривают каменистую мостовую, на которую причудливым узором ложились тени от соседних домов.

— Господин судебный следователь, — тихо произнес высокий худощавый старик с седыми усами и бородой, — я хочу поговорить с вами откровенно об одной тайне, которую вы носите в сердце и не смеете открыть.

— Генерал…

— Не пытайтесь притворяться, это напрасный труд. Взгляните на меня прямо и честно отвечайте. Вы любите мою дочь?

— Это правда, генерал, я люблю мадемуазель Сюзанну Горме всей душой, однако никогда, ни одним словом, ни малейшим намеком…

— Вы человек честный и благородный, господин Дампьер, я это знаю. Со своей стороны я глубоко уважаю вас. Вы перестанете в этом сомневаться, когда я скажу вам всю правду.

— Говорите, генерал, я слушаю вас.

— Я думаю, что моя дочь вас не любит.

— Она сама сказала вам об этом?

— Нет. Она говорит о вас как о человеке, к которому испытывает дружеское расположение, но у нее нет к вам никаких других чувств. Извините меня за кажущуюся грубость. У меня нет привычки подбирать слова.

— Могу я узнать, говорили ли вы с мадемуазель Сюзанной, прежде чем со мной?

— Нет, я руководствуюсь своими личными наблюдениями.

Генерал замолчал. Ему потребовалась вся его решимость, чтобы начать этот разговор. Ему не хотелось ранить сердце молодого человека, и если он нашел в себе мужество завести этот столь жестокий разговор, то лишь потому, что от всей души хотел избежать дальнейших неприятностей.

— Вы знаете, — продолжал он наконец, — какое воспитание получила моя дочь. Об этом много было толков в Сен-Клоде. Я не хотел, чтобы Сюзанна выросла робкой и боязливой девушкой, такой же куклой, как и окружающие ее особы. Я развил ее разум, не отняв сердца, и рано приучил смотреть на жизнь трезво и судить здраво, при этом не лишив ее женского очарования и грации. Она обладает и честностью, и чистосердечием, и прямотой. Не зная зла, она угадывает его — в этом ее сила. Она обладает разумной добротой и порой проявляет ее прежде, чем несчастный смиренно обращается к ней со своей жалобой. Сюзанна сохранила всю свою непосредственность, несмотря на то что она уже взрослая девушка. Она весела и серьезна, шаловлива и рассудительна, строга и кротка. В Сен-Клоде никто ее не понимает, за исключением, может быть, вас, потому что вы любите ее. Она удивляет и забавляет, я слышал, как мужчины говорят о ней: «Хорошенькая девочка». Другие находят, что она непоследовательна. Они ошибаются: она женщина, вот и все. И именно потому, что она женщина, ваша любовь не должна быть для нее тайной.

Сюзанне известно, что я не стану подчинять ее своей воле: ее выбор мужа я одобрю, закрыв глаза, потому что уверен заранее, что ее сердце заблуждаться не может, что она не подарит человеку недостойному свою нежность и любовь. А Сюзанна никогда не признавалась мне в склонности к вам, ваше присутствие не волнует ее, сердце ее не бьется сильнее, и ум, когда вы смотрите на нее, сохраняет девственную ясность. Если бы она полюбила вас, она не колеблясь сказала бы мне об этом. Я поверенный ее малейших душевных волнений, ее жизнь — прекрасная книга, все страницы которой она перелистывает со мной, но я не видел там ничего написанного для вас.

По мере того как говорил генерал, Дампьер опускал голову, и лицо его омрачалось. Им овладело отчаяние. Он не лгал, когда говорил, что страстно любит Сюзанну. Провести всю жизнь возле этого невинного существа было бы бесконечным блаженством, которое пугает, потому что слишком полно. Кажется слишком щедрым подарком судьбы пользоваться таким счастьем, и эта мысль уже сама по себе сильнейший яд. Дампьер два года был судебным следователем в Сен-Клоде, эта любовь стала праздником для его сердца, и молодой человек бросился в нее как в омут. Холодные слова генерала вдруг превратили эту мечту в кошмар и грубо пробудили спящего.

— Выслушайте меня, господин Дампьер, — продолжал генерал, — я выкажу вам свое уважение, а моей дочери — доказательство доверия. Я хочу, чтобы вы поговорили с Сюзанной без меня. Я стеснил бы вас. Скажите ей все, что вы думаете и чувствуете. Она ответит вам откровенно. В четверг у нас будет обедать кое-кто. Приходите, я устрою вам свидание с ней наедине.

Они разошлись в разные стороны. Инспектор Лестонна, толстяк с красным лицом, обратился к генералу Горме:

— Генерал, почему вашего сына нет с нами?

— Франсуа пригласили в пять часов к больному в деревню Мусьер. Он уже давно должен был вернуться. Я начинаю беспокоиться.

— Возможно, он поехал в Бушу нанести визит Гонсолену, — сказал Лестонна.

Расставшись с генералом, судебный следователь отправился в танцевальную залу. Его лицо, обрамленное бакенбардами каштанового цвета, выражало холодную сосредоточенность. Он шел медленно, чтобы дать время утихнуть буре, поднявшейся в его сердце. Тем, кто подходил к нему при виде его озабоченности, он отвечал односложными словами. Любопытство, которое возбуждала в других его внезапная грусть, терзало его и лишало сил.

Кто-то ударил его по плечу, и он услышал громкий и веселый хохот. Это был Лестонна, только что оставивший генерала.

— Я иду танцевать, — заявил инспектор. — Я пригласил мадемуазель Горме и слышу, что заиграли вальс. Вы идете? У вас какой-то похоронный вид.

Дампьер машинально пошел за ним. В зале уже раздавались звуки вальса. Толстяк Лестонна побежал к Сюзанне, требуя своей очереди.

— Вы чуть было не заставили меня ждать, — сказала ему девушка, смеясь.

С грацией Терпсихоры[1] она положила свою руку в белой перчатке на плечо низенького толстяка, и они закружились в вихре вальса. Ей было двадцать лет, но на вид она казалась восемнадцатилетней. Рука инспектора сгибала ее, как тонкий тростник, длинный шлейф платья, скользя по паркету при поворотах, путался в коротких ножках Лестонна. Она была белокурой, глаза ее походили на два озера, в которые Бог уронил кусочки чистого неба. В ее взгляде читалась ангельская доброта, лицо было овальное, нежное, бледное, губы влажные и пунцовые, на щеках ямочки. Кого любила эта девушка? Или кого полюбит? Для кого ее сердце забьется чаще? Чей взгляд заставит задрожать ресницы этих больших глаз, полных удивления и тайны? Кому достанется бесконечное наслаждение страдать, жертвовать собой, умереть за нее?

Вдруг послышался странный шум. Лестонна поскользнулся посреди залы и тяжело упал, увлекая за собой Сюзанну. Ее подняли и посадили в кресло, в которое она с трудом опустилась. Лестонна с потом на лбу, с красными, как мак, щеками, испуганный и пристыженный, запыхавшись, поспешно спрятался среди перешептывавшихся людей. Ему сделалось дурно от удушливой жары и яркого света люстр, но он не смел выйти из залы.

Прерванный вальс не начинался. Со всех сторон слышался шепот, исполненный замешательства. Молодые особы, закрывшись веером, бросали на Сюзанну злорадные и торжествующие взгляды. Вдруг дочь генерала встала, подошла к Лестонна, одутловатое лицо которого побледнело, как его манишка, и протянула ему руку. Наступила зловещая тишина.

— Надо закончить вальс, — сказала девушка с доброй улыбкой. — Я не устала, а вы?

Музыканты заиграли вальс, и танцоры вышли на середину. Сюзанна своей маленькой ручкой руководила толстяком, а тот бормотал с нерешительностью в голосе:

— Мадемуазель Горме, вы безмерно добры. Я ваш должник. Теперь вся моя преданность отдана вам. Может быть, мои слова покажутся вам смешными. Если так, простите меня и примите во внимание только мое намерение…

В эту минуту генерал Горме, стоявший у окна, вздохнул с облегчением:

— Наконец-то, вот и мой сын!

Высокий молодой человек лет тридцати, с широкими плечами, с полным лицом и большими рыжеватыми усами вошел и, увидев отца, направился к нему с протянутой рукой.

— Я беспокоился, — сказал старик. — Уже одиннадцать часов, и я боялся, не случилось ли чего…

Он замолк, пораженный необыкновенной бледностью молодого человека. Франсуа Горме обладал крепкой статью, что свойственно людям, проживающим в гористой местности. Его суровость и мужественность составляли резкий контраст с кротким и очаровательным лицом его сестры. Он явно прикладывал все усилия, чтобы справиться с волнением, но, несмотря на это, продолжал с ужасом смотреть на отца.

Генерал спросил:

— Что такое? Что случилось?

Франсуа опустился на стул. Услышав вопрос отца, он вновь поднялся и произнес:

— Гонсолена убили. Лесничий Гиде, которого я встретил по дороге, идет в суд, чтобы известить об этом.

В первую минуту генерал не мог найти слов. Франсуа, по-видимому, был не в состоянии пересказывать подробности. Он то делал несколько шагов, то останавливался, на лице его читалось неподдельное страдание.

— Убит! — воскликнул Горме. — Кем? При каких обстоятельствах? Почему? Говори же, что ты знаешь?

Франсуа пожал плечами:

— Я ничего не знаю. Я возвращался из Мусьера и встретил лесничего Гиде. По его испуганному виду я догадался, что случилось нечто чрезвычайное, и расспросил его. «Господин Гонсолен убит выстрелом из пистолета в голову! Госпожа Гонсолен без чувств, — сказал он мне, — за мной прибежали. Я пошел». Больше ничего не знаю.

— Твое присутствие наверняка могло быть полезно в Бушу. Почему ты не отправился туда?

— Я не занимаюсь лечением этой семьи. Мой коллега, Маньяба, как вам известно, не выносит меня, он видит во мне соперника и наверняка рассердится, если я вмешаюсь не в свое дело. Притом значительно важнее было сообщить властям о случившейся трагедии.

— Судебный следователь здесь, а вот лесничего я не видел.

— Гиде, вероятно, отправился в дом к Дампьеру, потом пошел в здание суда. Не застав его там, он, наверно, придет сюда. Я советовал ему предупредить Маньяба. Может быть, доктора тоже нет дома. Поэтому все и происходит медленнее, чем следовало бы.

Франсуа простился с отцом.

— Я оставляю вас, — сказал он. — Мне нужно отдохнуть. Завтра рано утром я должен быть опять в Мусьере.

Он вышел из залы, отыскал в других комнатах своих друзей, вкратце сообщил им о случившемся, а затем вышел из дома на улицу Пре. Луна все еще освещала кровли домов. Снег, выпавший вечером, придавал печальное однообразие всему городку, глубоко спавшему в этот час. Франсуа подошел к площади, украшенной фонтаном из сидящих на тритонах амуров, который перестал работать еще в начале осени. Он остановился возле одного из домов и прислонился к стене, почувствовав слабость. Правой рукой он оперся о стену, а вот левая рука висела бессильно: у Франсуа Горме было вывихнуто плечо. Вероятно, очень важная причина заставила его скрыть это обстоятельство, потому что в доме отца он не произнес ни малейшей жалобы. Лицо его было бледно, но отец и все, с кем общался Франсуа, объяснили это недомогание убийством Гонсолена, старого друга их семьи.

Франсуа неподвижно стоял на месте, ожидая, когда пройдет головокружение. Холодный ветер с гор пронизывал его насквозь, вызывая дрожь. Лишь стук колес экипажа по снежной мостовой заставил его опомниться. Он испугался, что его увидят, и бросился в узкий переулок. Кабриолет с зажженными фонарями проехал мимо переулка. Франсуа прошептал:

— Это доктор Маньяба, видимо, спешит в Бушу.

Франсуа быстрым шагом вышел из переулка, дошел до улицы Пойя и два раза стукнул молотком в ворота одного из тех домов, которые чудом избежали пожара в 1799 году. Здесь жили генерал Горме с дочерью и сыном.

Франсуа поднялся на первый этаж, в свою комнату, поспешно запер дверь и тяжело опустился в кресло. Потом с большим трудом снял пальто, сюртук, разделся и, не дав себе времени отдохнуть, принялся за странное занятие. Один за другим он отпирал все ящики своего письменного стола, вынимал оттуда безделушки и письма и бросал на стол. Потом придвинул стул, сел и принялся их рассматривать.

Франсуа действовал лихорадочно, спеша закончить. Тут были такие письма, которые он, похоже, перечитывал очень часто, и многие из них еще хранили легкое и тонкое благоухание. Он подносил их к губам, страстно целовал, прежде чем бросить в огонь, затем вынул фотографию женщины, очень высокой, с черными огненными глазами, потом прядь волос, потом перчатку, кусочек кружева, ленту, увядшие цветы, множество безделушек, из которых каждая дарила воспоминание о минутах наслаждения и нежности. Все это: цветы, ленты, кружева, перчатки, пряди волос и письма — летело в камин, чтобы сгореть.

Франсуа отворил окно и выглянул на улицу. Внизу текла река Такон, чуть дальше сливаясь с Вьенной. Луна освещала висячий мост, соединяющий площадь Сен-Пьер с Этапской горой. Вокруг не было ни души. Франсуа вынул из кармана револьвер, посмотрел на него с отвращением, смешанным с испугом, поколебался секунду, потом, снова наклонившись, осмотрелся, определяя, могут ли увидеть его с моста. Протянув руку, он с силой бросил револьвер в быстрые воды реки Такон. Только тогда Франсуа свободно перевел дух.

— Теперь мне нечего опасаться, — прошептал он и затворил окно.

В эту минуту раздался звук молотка в парадную дверь. Она отворилась. На лестнице послышались шаги. Это генерал и Сюзанна вернулись с бала. Девушка постучалась в комнату брата и спросила:

— Ты спишь, Франсуа?

— Нет.

— Спокойной ночи, и спи хорошенько.

— Спокойной ночи, сестра, — ответил молодой человек изменившимся голосом, — благодарю тебя.

Когда легкие шаги сестры стихли, Франсуа, не раздеваясь, бросился на постель и разразился продолжительными рыданиями.

II

Из Сен-Клода в Бушу дорога идет сначала по правому берегу Такона, потом, оставив слева Сетмонсель, пересекает реку по мосту. Долина Такона невероятно живописна. Потоки воды бегут с гор и, сливаясь с ручьем, шумно текут по каменистому ложу.

Гонсолен, один из самых богатых торговцев лесом в департаменте Юра, жил в Бушу, на том месте, где находился древний приорат[2], от которого теперь остались лишь едва заметные развалины. Дельцу принадлежал большой лесопильный завод к юго-востоку от Бушу. Гонсолен, потеряв свою первую жену, которая умерла еще молодой и не подарила ему детей, оставался вдовцом до сорокалетнего возраста. Он не предполагал жениться во второй раз, но случай свел его с бедной девушкой, Мадлен Рейно, красота которой произвела на Гонсолена неизгладимое впечатление. Любовь, дремавшая в нем с тех пор, как он лишился жены, пробудилась с новой силой. Он тотчас решил жениться на Мадлен. Опасения, внушаемые ему голосом рассудка, не могли заставить его передумать. Он сделал девушке предложение.

Гонсолен был меркантильным стариком, не обладающим приятной наружностью. Когда жители Сен-Клода узнали о его предложении, они изрядно повеселились. Никто не думал, что Мадлен Рейно согласится, однако все ошиблись. Несмотря на свои двадцать лет, несмотря на блеск изумительной красоты и огромную разницу в возрасте, Мадлен захотела стать женой торговца лесом. По городу распространились самые невероятные слухи, а потом эту историю постепенно перестали обсуждать.

Мадлен с мужем поселились в Бушу, редко бывали в Сен-Клоде и вели уединенную жизнь. Бывшие приятельницы госпожи Гонсолен говорили: «Как она, должно быть, состарилась и как она скучает». Прошло десять лет. Что стало с любовью Гонсолена? Она не утратила своей силы, несмотря на седые волосы, несмотря на старость и преждевременную дряхлость. А каким могло быть супружество старика с молодой женщиной, которая становилась только красивее с годами, так как была горячей по натуре, а ее сердце оставалось незанятым? Сродни аду.

Эта история столь драматична и столь тесно связана с нашим рассказом, что мы не можем не поведать о ней в нескольких словах. Согласившись стать женой Гонсолена, Мадлен думала только об одном — во что бы то ни стало избавиться от нищеты, в которой была погребена ее молодость. Дочь помощника лесного инспектора, она жила с матерью на жалкую пенсию, доставшуюся им после смерти Жана Рейно, на которого во время урагана упала сломанная сосна. Последствия этого природного катаклизма все еще помнят старожилы Сен-Клода.

Несмотря на свою красоту, Мадлен была вправе рассчитывать на внимание только тех женихов, которые, хотя и могли избавить ее от нищеты, были не в состоянии внести в ее жизнь блеск и роскошь. Предложение Гонсолена, его любовь, его ослепление принесли с собой неожиданное богатство. А полюбить этого человека, который дарил ей преданность своего возраста, прямоту сердца, богатство, приносимое экономной жизнью и усиленным трудом, она и не помышляла. Любить Гонсолена, громадного, как башня, с квадратными плечами и мощной головой, огромными ногами, такими же крепкими, как скалы в Юра, по ее мнению, было невозможно. Мадлен относилась к своему замужеству как к двери, отворяемой в сторону счастья. Ее прежняя нищая жизнь была сном, и Гонсолен разбудил ее.

Через несколько месяцев, рассчитывая на любовь мужа, она захотела оставить Бушу и поехать или в Безансон, или в Париж. В Бушу, этом горном краю с его скалами, лесами, долинами, потоками, гротами и каскадами, где снег не тает месяцев восемь или девять, царила невероятная красота, но Мадлен говорила, что с таким богатством, как у Гонсолена, то есть более чем тридцатью тысячами франков годового дохода, неблагоразумно проводить двенадцать месяцев в году среди этого однообразия и уединения. Она родилась не в этом краю и не хотела больше оставаться там. После смерти Жана Рейно бедность мешала ее матери и ей оставить Сен-Клод, но теперь, когда любовь Гонсолена сделала ее богатой, у нее было только одно желание, одна мысль — бежать из Бушу, где она задыхалась, как будто цепь гор обрушилась на ее грудь. Гонсолен выслушал жену, потом, покачав головой, лаконично ответил: «Нет, я не хочу оставлять Бушу».

Первый раз, когда Мадлен обратилась к мужу с этой просьбой и получила отказ, она стала настаивать, думая, что ее хорошеньких надувшихся губок и мольбы в больших глазах будет достаточно, чтобы сломить сопротивление мужа. Но он повторил: «Я родился в Бушу и здесь составил свое состояние. Притом я скоро умру — едва ли проживу больше года. Я не хочу уезжать. К чему это?»

Мадлен наткнулась на несгибаемую волю. Напрасно она пускала в ход все свои хитрости и уловки. Она огорчала мужа, но ей не удалось поколебать его решимость. Неприятные сцены и упреки нарушили домашнее спокойствие. Они всегда кончались одной фразой, холодно и твердо произносимой торговцем леса: «Я хочу остаться в Бушу». Между тем Гонсолен продолжал любить Мадлен, и будущее всегда казалось ему бесконечным горизонтом спокойного моря, в котором отражается золотистое сияние лучезарного солнца.

Когда Мадлен осознала, что все ее просьбы напрасны, она замолчала. Но тогда для Гонсолена началась ежеминутная мука. Внешне холодная и сухая, молодая женщина замкнулась в себе. Равнодушие Мадлен к мужу перешло в ненависть, тем более жестокую, что она скрывала ее. Гонсолен клал к ее ногам всю свою любовь и всю свою душу, отказываясь только от одного — оставить Бушу, а она принимала вид женщины, которая покоряется капризам самовластного и грубого деспота. Гонсолен наконец заметил эту перемену в Мадлен, но было уже поздно, и он напрасно старался смягчить обиду, которую затаила в своей душе молодая женщина. Он наткнулся на совершенное бесстрастие.

Гонсолен решил предложить жене новые развлечения, сделал новые пристройки к своему дому, меблировал его с роскошью вельможи, старался разбудить в жене прихоти, чтобы иметь радость исполнять их. Это был преданный и робкий невольник. Он ползал перед женой, целовал подол ее платья, вытирал губами пыль с ее ботинок и упрямился лишь тогда, когда улавливал в словах Мадлен намек на отъезд из Бушу. Он всю жизнь прожил в этих горах, среди сосен, буков и скал, жизнь уже долгую, и покинуть эту деревню для него было равносильно медленному отравлению. Он не выдержал бы и умер. Он это понимал, чувствовал. Этот человек, у которого была любимая жена, который мог ежечасно упиваться ее красотой, блеском ее глаз, гладить своей огрубелой красной рукой шелковистые и тяжелые пряди черных волос, дышать ее жизнью и пьянеть от страсти, теперь боялся умереть. Он не мог решиться расстаться с этим существом, один взгляд которого сводил его с ума или терзал. Эта мысль ужасала его.

Он чувствовал странную ревность. Что случится, когда он умрет? Что сделает Мадлен? Как долго она будет вспоминать его? Долго ли будет сожалеть о нем? Он часто сомневался в любви своей жены. Умереть значило оставить Мадлен другому. Кем будет этот другой? А его, Гонсолена, забудут! Он станет одним из тех призраков утреннего сна, которых прогоняет первый луч солнца. Ревность странная, но воистину мучительная.

Молодая женщина, со своей стороны, проводила жизнь в смертельной скуке. В глубине ее души таилось безумное желание покончить с этим однообразием. Ее сердце не жило до сих пор, а в материнстве, которое могло бы отвлечь ее мысли, может быть, спасти ее, успокоить ее возмущение, — в материнстве ей было отказано.

На горе недалеко от парка, в центре которого был выстроен дом Гонсолена, жил лесоруб, Томас Луар, часто работавший у торговца лесом. Это был очень странный и причудливый малый, о котором ходили различные слухи. Одни называли его контрабандистом и смелым браконьером, который не побоялся бы вступить в драку с жандармами, лесничими или таможенными. Другие представляли его прилежным работником, глубоко привязанным к своей старой матери и окружавшим ее заботой и нежностью.

Томас Луар был браконьером, как все крестьяне в Бушу, возможно, чуть смелее других, потому что не любил прятаться. Часто Томас становился контрабандистом. Хотя он был крепкого сложения и не имел недостатка в работе, он не всегда располагал средствами, чтобы оказывать матери ту помощь, которой требовало ее слабое здоровье. Он хотел, чтобы в доме ее окружал достаток, а его тяжелое ремесло, как ни был он искусен и неутомим, не избавляло старушку зимой от холода, не позволяло покупать нужные лекарства и приглашать доктора из Сен-Клода, когда больной делалось хуже. Тогда Томас брал свои сбережения, бросал топор, застегивал штиблеты и отправлялся в Швейцарию, откуда возвращался по горным тропинкам с тюком табака на спине. Его называли дикарем, но он был всего лишь робок. Его называли добрым, и не ошибались.

Томас получил некоторое образование. В детстве он был смышленым, и это заметили в школе. Приходский священник полюбил его, взял к себе, а так как мать его в то время работала, а отец был еще жив, священник поместил Томаса Луара за казенные деньги в семинарию в Сольнье. Томас оставался там четыре года. В этот промежуток времени отец умер, а мать занемогла. Пришлось забрать ребенка из семинарии.

Вернувшись в Бушу, Луар выбрал ремесло лесоруба и работал с утра до вечера. Он не жаловался, не сожалел. В холодных стенах семинарии Томас задыхался. На него надели оковы, с которыми он никак не мог смириться. Он умирал в семинарии, как волчонок в конуре. Свобода стала для него громадным облегчением. В двадцать пять лет Томас Луар был высоким и крепким молодым человеком с правильными чертами лица, с кротким взглядом и квадратным лбом. Темно-каштановые волосы были острижены под гребенку. Он не носил ни усов, ни бороды и потому казался еще моложе.

Ему приписывали много любовных интриг. Когда он шел утром по дороге в Бушу и останавливался поговорить с фермером, гнавшим быков, редко бывало, что разговор не оканчивался такими словами: «Ну, Томас, ты все еще ходишь к своей блондинке?» Молодой человек смеялся и пожимал плечами. Дело было в том, что он еще не думал о любви. Его жизнь наполняла трудная и беспрерывная работа да привязанность к матери. Когда кто-нибудь из молодых людей в Бушу женился, Томас чувствовал неопределенную печаль, но он быстро отбрасывал ее от себя с улыбкой, и если грусть возвращалась, он говорил себе: «Пройдет!» И грусть в самом деле проходила, как мелкий дождь, прогоняемый лучами веселого солнца.

Однажды на тропинке, поднимавшейся в гору между соснами, Томас встретил молодую женщину. Тропинка была узкая, и Томас посторонился, чтобы пропустить женщину. Это была Мадлен. Луар не мог сдержать восторга и пробормотал, сам не зная, что говорит:

— Боже, как она хороша!

Прошло несколько месяцев. В одно прекрасное весеннее утро лесоруб охотился в парке Гонсолена. Он не обращал внимания на угрозы лесничего Гиде, хотя ему уже дважды пришлось повздорить с самим хозяином. С ружьем под мышкой, спрятавшись в кустарнике, он поджидал косулю, которая скрывалась в чаще. Это было в апреле. Солнце, уже теплое, пробивалось сквозь ветви, освещая зазеленевший мох, распускающиеся почки деревьев и первые фиалки. Вдруг Томас услышал голоса, потом затрещали веточки, свалившиеся с сосен: кто-то приближался к месту, где притаился охотник. Он спрятался за дерево.

Мадлен Гонсолен, небрежно опираясь на руку мужа, шла по тропинке в десяти шагах от Томаса. Ее иссиня-черные волосы блестели на солнце, она не потрудилась причесать их, и пряди свободно падали на шею и на спину. Она оставила мужа, нарвала цветов и вошла в лес. Не сделав и двух шагов, женщина вдруг остановилась и вскрикнула от испуга: она очутилась лицом к лицу с лесорубом. Он смотрел на Мадлен с простодушным, почти детским восторгом. Гонсолен прибежал на крик жены. При виде молодого человека он рассвирепел.

— Опять ты, Томас Луар? — сказал он грубо.

Томас не слушал. Он не спускал глаз с Мадлен.

— Слушай же, негодяй! — продолжал злиться старик. — Предупреждаю тебя, я приказал моим лесничим всадить тебе в ребра дробь, если они застанут тебя в парке.

Томас не шевелился, тогда Гонсолен стал его трясти. Томас казался удивленным. Он как будто пробудился ото сна, закинул ружье на плечо и пробормотал:

— Ах, да! Я охотился. Одной косулей больше или меньше в вашем лесу, какая вам разница, господин Гонсолен?

И, опять взглянув на Мадлен, он машинально повторил дрожащими губами:

— Боже! Как она хороша!..

Мадлен покраснела. Эта грубая лесть понравилась ей. Томас убежал, не оборачиваясь. Приятель, встретивший юношу, когда тот выходил из парка, и удивленный его неровной походкой, закричал:

— Томас, уж не пьян ли ты, что у тебя ноги заплетаются?

Томас действительно опьянел.

III

С этого дня Луар проводил в окрестностях дома Гонсолена все время, которым мог свободно располагать. В воскресенье он бесцельно бродил по парку и ложился отдохнуть в кустарнике, на опушке. Он целыми часами ждал Мадлен, которая приходила сюда каждое утро — то одна, то с мужем. Когда она шла по дорожке, касаясь ветвей и цветов своей нарядной одеждой, Томас следил за ней упоенным взглядом. В такие минуты он переставал существовать. Вся кровь приливала к его сердцу, и он был вынужден закрывать глаза. Он остерегался сделать даже малейшее движение, чтобы не рассеять волшебное видение.

Когда еще издали он видел, как Мадлен выходит из дома и идет по аллеям сада, проходит через маленькую лужайку, отделяющую калитку от первых деревьев леса, на его лице появлялось выражение восхищения и счастья. Глаза его увлажнялись, дыхание становилось прерывистым, сердце билось с болезненной скоростью. Он бормотал себе под нос, как бы пугаясь своего душевного волнения и испытываемого чувства:

— Боже мой! Неужели я схожу с ума?

Каждый раз, когда Мадлен возвращалась домой, он начинал плакать, потом, пробираясь между ветвями, целовал след, оставленный молодой женщиной на траве, еще мокрой от утренней росы. Потом убегал как безумный. В следующее воскресенье он опять оказывался на своем посту и устремлял лихорадочный взгляд на окна дома Гонсолена.

Однажды Мадлен прошла так близко от него, что ее платье коснулось руки, которую он положил на листья куста. У Томаса закружилась голова. Другой раз ветка зацепилась за корсаж молодой женщины, и розы, сорванные ею, упали на траву. Она прошла мимо. Томас бросился на колени, подобрал лепестки и стал горячо целовать их. Мадлен услышала шум его шагов. Она обернулась и увидела юношу, однако продолжила прогулку, погрузившись в свои мысли. Томас ничего не заметил.

Как-то раз женщина не приходила две недели. Томас занемог. Потом он опять увидел ее. Казалось, теперь он должен был немного успокоиться, но нет, ничуть! Любовь приводила его в исступление, за которым вдруг следовало еще большее уныние. Страсть одерживала верх, впрочем, страсть без надежды, без иллюзий. На что он мог надеяться? Не должен ли он был, напротив, скрывать в самой глубине своей души то, что чувствовал, чтобы избавиться от поглотившей его любви?

Его больная мать, внимательная ко всему, что касалось ее сына, удивлялась этим переменам в его настроении — то шумной веселости, то внезапной грусти. Когда к ней приходили женщины из деревни, она жаловалась им на сына. «Ему пора жениться», — отвечали сплетницы, но сыну она не смела ничего сказать.

Однажды вечером, когда Томас вернулся в унынии и отказался ужинать, его мать осторожно спросила:

— Почему ты не ешь суп? Ты бел как саван! Что с тобой?

— Ничего, — пробормотал лесоруб, вздыхая.

Через несколько недель Мадлен поняла, что Томас приходит в лес, чтобы тайно полюбоваться ее красотой. Теперь она подолгу останавливалась возле того места, где прятался лесоруб, используя для этого малейший предлог, или садилась и занималась рукоделием, или читала роман, или рвала цветы. Томас, видя ее издали, мог свободно рассматривать ее фигуру, исполненную энергии и страсти. Хотя лицо Мадлен выражало полнейшее равнодушие и она была невероятно бледна, тишина в лесу и неподвижность, которую сохранял Луар, постепенно успокаивали ее. Тогда глаза ее оживлялись, и под белизной кожи постепенно проступал румянец.

Томас имел мужество написать ей. Это было сумбурное, путаное, пылавшее огнем любовной страсти письмо, смелое и робкое одновременно. Он писал:

«Милостивая государыня, прошу вас, не бойтесь меня. Я слаб как ребенок. Вы меня знаете. Я тот, кого ваш муж при вас назвал негодяем. Зачем я набрался смелости писать вам? Затем, что я люблю вас любовью, не имеющей названия. Не кажется ли вам постыдным обожание такого человека, как я? Вы знаете, почему я вас люблю, не правда ли? Вы восхитительны, и я часто вижу вас. Другой причины нет… Я не думаю ни о чем!.. Я не желаю ничего… Мне хотелось бы только быть камердинером вашего мужа, чтобы чаще видеть вас… Всякий раз, как ваше платье в лесу коснется фиалки или листа, я срываю их и уношу с собой, любуюсь ими и говорю с ними, как будто они переняли частичку вас… Прочтете ли вы это письмо до конца?..»

В воскресенье, когда Мадлен пришла в лес, Томас Луар бросил письмо посреди тропинки и принялся ждать. Мадлен была одна и шла медленно, рассеянно. Она наклонилась, подняла письмо, распечатала его и улыбнулась при первых словах, потом спрятала письмо за корсаж и продолжила прогулку. Вскоре она исчезла за кустами, а Томас Луар почти лишился чувств от восторга.

IV

Две недели Томас не видел Мадлен. Он думал, что его письмо напугало молодую женщину, и ему на ум пришла мысль о самоубийстве. Но, вспомнив о больной матери, которая останется в страшной нищете, он подавил приступ отчаяния. Томас решил во что бы то ни стало увидеть госпожу Гонсолен и с безумной смелостью принялся отстреливать зайцев и косуль, опустошая господский лес. Но он ни разу не встретил свою возлюбленную. Мадлен, по-видимому, навсегда отказалась от своих обычных прогулок.

В один из вечеров он решительно направился к дому Гонсолена. Тот как раз выходил из дома. Очутившись лицом к лицу с Томасом, он удивился и рассвирепел:

— Что тебе нужно?

— Господин Гонсолен, — ответил лесоруб, — я работаю за четверых и занимаюсь контрабандой и все же не могу прокормить больную мать. Вы богаты, и я пришел попросить у вас денег, чтобы решить насущные вопросы.

— А-а! — протянул Гонсолен. — Вот чего ты просишь! Уж не хочешь ли ты, чтобы я увеличил твою зарплату за то, что ты убиваешь дичь в моем лесу?

— Нет. Мне хотелось бы получить новую работу, все равно какую. Может быть, я был бы вам полезен на лесопильном заводе.

Он вытер платком свой лоб, покрытый потом. Гонсолен посмотрел на него с лукавым видом.

— Но, мой милый, кто же мне поручится, что на другой день после того, как я возьму тебя к себе, ты не улепетнешь в Швейцарию по известным тебе тропинкам и не унесешь в своем мешке мое серебро и бриллианты моей жены?

Томас Луар вздрогнул, а затем сжал кулаки и сделал шаг навстречу мужу Мадлен с таким выражением ярости в глазах, что тот испугался, но Томас сдержался. В эту минуту вышла Мадлен. Она услышала злорадный смех мужа.

— Что здесь происходит? — спросила она, узнав Томаса.

Гонсолен объяснил ей странную просьбу лесоруба. Томас оробел и потупил глаза. Когда Гонсолен закончил рассказ, Мадлен с улыбкой произнесла:

— Почему же не взять его?

— Это безумие. Мне никто не нужен.

— Вы говорили вчера, что вам нужен мастер.

— Я предпочитаю встать на два часа раньше, чем поручать свои дела такому негодяю.

— Почему же он негодяй?

— Браконьер, контрабандист! Прекрасная репутация! В деревне будут злословить.

— Вы настолько независимы, что можете пренебрегать клеветой, и настолько добры, что не можете не помочь господину Луару… когда он говорит вам о своей матери.

Ее последние слова были полны злой иронии. Наступило молчание. Гонсолен колебался. Он давно сердился на Томаса, и так как был суров по характеру, то ему было все равно, есть или нет работа у лесоруба. С другой стороны, он боялся разгневать жену. Если он уступит ей, это, может быть, даст ему долгожданную возможность сблизиться с ней, заставить забыть о супружеских ссорах.

— Вы настаиваете, чтобы я согласился? — спросил он.

— Вы знаете, что я не имею права выражать свою волю. Но мне кажется, это будет доброе дело.

— Вы вынуждаете меня совершать глупости.

— Как знать? — произнесла Мадлен странным тоном.

Гонсолен обернулся к лесорубу:

— Приходи сюда завтра утром. Я посмотрю, чем ты можешь быть мне полезен.

Луар с трудом нашел силы поблагодарить его. Радость душила его. Сама Мадлен ходатайствовала за него! Стало быть, она прощала ему его любовь. Значит, Мадлен догадалась о его страданиях? Значит, она сжалилась над ним? Это было невозможно. Написав ей, он поддался необдуманному порыву. Это было безумием. Но никогда, никогда не лелеял он надежды, что эта женщина удостоит его взглядом. Он чувствовал к ней обожание, безграничную преданность, которая походила на преданность собаки хозяину. Жить возле нее — какое бесконечное счастье! И это счастье он обрел благодаря ей! Какой прекрасный сон!

Последовавшие за тем месяцы действительно прошли как в раю. Мадлен и Томас часто виделись, но редко разговаривали — иногда лишь обменивались несколькими словами. Молодая женщина находила развлечение в том, что позволяла юноше безмолвно восхищаться ею. Это восхищение так ясно выражалось в его глазах, во всей его наружности, в малейших движениях, что она даже опасалась, не приметит ли этого ее муж. Мог ли Гонсолен подозревать, что крестьянин, получавший у него жалованье, осмелился смотреть на его жену? Мог ли он подозревать, что эта страсть волновала сердце Мадлен? А главное, мог ли он предполагать, что молодая женщина сама поощряла эту любовь?

Мало-помалу между Луаром и госпожой Гонсолен установились близкие отношения. Однажды, когда они были одни, Мадлен отворила ящик письменного стола, ключ от которого носила при себе, вынула письмо и подала его Томасу. Это было его послание к молодой женщине.

— Возвращаю вам это письмо, — сказала она, усмехнувшись. — Хочу доказать вам, что я незлопамятна.

Томас покраснел, пролепетал несколько слов, потом вдруг потупил голову и замолчал. В словах молодой женщины была ирония, заставившая его страдать. Однако он пробормотал:

— У меня никогда не хватало мужества попросить у вас прощения.

Она с любопытством посмотрела на него:

— Итак, вы находите меня красавицей?

— О!

Томас взял в руку ружье, которое Гонсолен, вернувшись утром с охоты, поставил у стены. Ружье было заряжено. Он взвел курок.

— Я готов убить себя ради вас, — уверенно сказал он.

Мадлен улыбнулась кончиками губ.

— Хорошо, — произнесла она, — я согласна!

Томас приставил дуло к груди и, пристально глядя на молодую женщину, дотронулся до курка. Он упал бы мертвым, если бы она не остановила его с гневом:

— Какой же вы ребенок!

Мадлен была сильно взволнована. Томас опустился на колени, она вырвала у него ружье и прошептала:

— Неужели вы в самом деле убили бы себя?

— Я вас люблю, — сказал Томас.

— Я запрещаю вам думать обо мне.

— Возможно ли это?

— Если я запрещаю!

— Позвольте мне взять ружье.

— Зачем?

— Потому что мне легче умереть, чем прогнать вас из моих мыслей.

— Какое безумие!

Прошло несколько дней. Мадлен и Томас часто виделись. Когда Гонсолен отлучался, они вместе проводили свободное время. Женщина то и дело приходила на фабрику, выдумывая разные нелепые предлоги, чтобы сделать свое присутствие естественным в таком месте, куда никогда не заглядывала до появления Луара, или уходила далеко в горы на свидания, которые назначала молодому человеку. Вместе они долго гуляли в сосновом лесу, в оврагах, у горных потоков и водяных каскадов. Теперь она одевалась с утонченным кокетством, а лесоруб не снимал выходной синей блузы и фатоватых штиблет.

Не возбудив подозрений у Гонсолена, привыкшего к фантазиям жены, Мадлен стала одеваться как крестьянка. Теперь она носила темную пуховую шляпку с черными лентами, обшитыми кружевами с двух сторон. Бледная, с большими карими глазами, Мадлен была восхитительна в этом головном уборе. Он высоко поднимался надо лбом, а сзади вплотную доходил до длинной белой шеи, на которой красовалась черная бархатка с золотым крестиком и сердечком. Передник был украшен золотыми цепочками, которые с каждого бока придерживали булавки с большими головками. Шерстяное платье было коротким и с высокой талией, рукава доходили только до локтей, а швы были прикрыты широкими шелковыми лентами. Цветная косыночка прикрывала лиф. Это был костюм юрских крестьянок. Горцы, приходившие к Гонсолену по делам, несмотря на свое невежество, были поражены изящным видом молодой женщины. А крестьянки восхищались, завидуя количеству складок на подоле платья, демонстрирующих богатство Гонсолена.

Мадлен одевалась таким образом в те дни, когда муж уезжал в Сен-Клод и оставлял ее одну с Томасом Луаром. Складывалось ощущение, что ее забавляло безумие бедного молодого человека. Возможно, ей было приятно привлекать и ослеплять Томаса всеми фантазиями своего ума, всем блеском своей красоты. Ей нравилось дразнить и смущать лесоруба. В минуты скуки она выучила наречие сен-клодских горцев и пела старинные крестьянские песни.

Однажды утром, на восходе солнца, она отправилась с лесорубом в лес. Они шли по тропинкам, влажным от росы, и Мадлен радостно напевала песенку о наивной и нежной любви. Молодые люди остановились на опушке соснового леса. Перед ними расстилался грандиозный пейзаж, впереди высился амфитеатр гор, громадные уступы которых громоздились на горизонте, кое-где покрытые буками и соснами. Все это походило на волшебное представление.

Они сели рядом, и Томас Луар как во сне слушал куплеты, которые напевала Мадлен. Он взял обе ее руки в свои и горячо поцеловал.

— Вы сведете меня с ума!

— Надеюсь, — сказала она с улыбкой, затем, однако, отняла свои руки, и, когда он попытался удержать их, лицо ее омрачилось.

— Нет, — произнесла она, качая головой. — Вы меня пугаете, когда даете себе волю таким образом.

— Но я вас люблю!

— Разве я запрещала вам любить меня?

— Этого недостаточно.

— Чего же вы еще хотите?

— Знать, взволновано ли ваше сердце…

Мадлен встала.

— Вы обещали никогда не задавать мне этого вопроса, — сказала она резко. — Разве вы не счастливы? Разве я не добра? Разве я огорчала вас когда-нибудь?

Он покачал головой, не находя в себе сил ответить, боясь испугать ее.

— Вы любите меня, вы считаете меня неотразимой, вы говорите мне это, и я вам верю, — продолжала Мадлен. — Я не рассердилась на вашу любовь. Я приняла ее и поощряла. Вы со мной, это большая милость с моей стороны, и мне не следовало оказывать вам ее. Вы можете меня видеть ежечасно, присутствие моего мужа не удерживает вас. Чего еще вы хотите?

— Ничего, — произнес он изменившимся голосом.

— Я ваш друг. Разве вы надеялись, что я полюблю вас? Я сожалею об этом. Вашей любовницей я не буду.

— Мадлен!

— Вы вынуждаете меня говорить вам жестокие вещи.

— Это правда, — сказал он очень тихо, — я вынуждаю вас. Мне было бы так легко жить с надеждой. О! Я никогда не возвышусь до вас, но можете ли вы снизойти до меня?

Мадлен молчала. Она рассеянно смотрела на сен-клодскую долину, в эту минуту ярко освещенную солнцем, потом, пожав плечами, сказала:

— Вы испортили нашу прогулку, вернемся.

Они вошли в лес и тут заметили лесничего Гиде, скрывшегося за поворотом дороги. Мадлен побледнела. Видел ли их Гиде? Томас встревожился. Он знал, что Гиде — его личный враг. Это был старый слуга Гонсолена. Гиде с гневом воспринял поступление лесоруба на завод — он не хотел иметь в друзьях браконьера, эта мысль возмущала его. Он не скрыл от хозяина своей досады и удивления. Гонсолен ответил ему тогда: «Что же делать, Гиде, об этом попросила меня жена».

Лесничий был злопамятен и скрытен, как большинство крестьян. Внешне он был вежлив с Томасом, но не терял его из виду. Стал ли он свидетелем тайного свидания молодых людей?

V

Каждое лето генерал Горме проводил несколько дней у Гонсоленов. Франсуа учился медицине в Париже и редко бывал в Сен-Клоде. Генерал, человек практичный, принудил сына не бездельничать в свободное время, а путешествовать по Европе, чтобы у других народов набраться ума и знаний, необходимых в столь хитроумной науке, как медицина. Блистательно выдержав докторский экзамен, Франсуа вернулся в Сен-Клод, открыл свою практику и познакомился с Мадлен. Он много слышал о ней от отца и его друзей, знал о ее блистательной красоте и странном браке, на который она согласилась.

В первые дни после возвращения в Сен-Клод у Франсуа было много свободного времени, и он пользовался любой возможностью, чтобы развлечься. Он намеревался возобновить знакомство с Гонсоленом, прерванное его пребыванием в Париже, но никак не предполагал, что уже вскоре его станет привлекать в Бушу не желание провести вечер в мужской компании, а глубокое чувство, внушенное Мадлен.

Франсуа еще не любил никого. Любовные интрижки его студенческой жизни не затронули душу. Теперь же, в свои тридцать лет, он полюбил всем сердцем, как человек, не знавший страсти.

Мадлен ответила на его любовь взаимностью. Привязанность к ней Луара, как ни была она трогательна и глубока, вызывала в ней только чувство сострадания. Сначала женщина думала, что полюбит его. Это было в тот день, когда Томас в припадке любовного безумия хотел убить себя, чтобы доставить женщине жестокое удовольствие узнать, что из-за нее умер человек. В тот день Луар подумал, что Мадлен побеждена. Но юноша был слишком робок. В его любви было чересчур много искренности и смирения, чтобы он мог рассчитывать на возможность успеха. После того случая привязанность Луара была для молодой женщины всего лишь развлечением, способным избавить от грусти и скуки, которые она нередко испытывала.

Мадлен быстро поняла, какое впечатление она произвела на сына генерала, и со своей стороны почувствовала волнение и трепет. Она стала вместе со своим мужем ездить в Сен-Клодскую долину. У подножия гор супруги часто примечали издали на белой дороге, при ясном утреннем солнце, экипаж, в котором сидела Сюзанна; старший Горме и его сын ехали впереди верхом. Сюзанна и Мадлен махали друг другу платками, и скоро оба экипажа сближались. Мадлен позволяла генералу целовать себя, потом, бледнея, протягивала руку Франсуа. Сквозь перчатку она ощущала сладость его поцелуя. Потом к Мадлен возвращалось хладнокровие, она начинала смеяться, целовала Сюзанну и делала вид, что не замечает страстных взглядов, которые тайком бросает на нее Франсуа.

Каждый такой день до самого вечера был наполнен для них счастьем. Они понимали и любили друг друга, хотя в те короткие минуты, когда молодые люди оставались одни, оба отчаянно скрывали друг от друга свои чувства. Страсть сквозила в их взглядах и нерешительных улыбках. Ни он, ни она не боролись с собой. Это была страсть бешеная, разгоревшаяся с силой пожара.

Однажды они остались одни в гостиной. Гонсолен, Сюзанна и генерал пошли в сад. Сюзанна с крыльца крикнула брату:

— Ты придешь к нам, Франсуа? Я жду тебя, чтобы сделать букет.

Мадлен прошла мимо молодого человека, направляясь к двери. Она обернулась к Франсуа с нерешительной улыбкой:

— Вы слышите? Вас зовут.

В комнате царил полумрак. Большие карие глаза Мадлен, обращенные к молодому человеку, сверкали, точно два бриллианта. Внезапный порыв привлек влюбленных друг к другу. Они обнялись, и девушка произнесла со страстью в голосе:

— Вы всегда будете меня любить?

— До самой смерти.

— Вы обдумали свое решение?

— Нет.

— Мы будем несчастны, мы будем страдать в разлуке. Может быть, лучше было бы для вас… еще есть время… если бы вы уехали…

— Молчите!

— Стало быть, решено! Вы этого хотите?

— Хочу.

— И это будет на всю жизнь?

— На всю жизнь.

Они держались за руки, сердца их бились, в глазах плясало пламя.

— Послушайте, мы будем осторожны, — сказала Мадлен. — Наше счастье и спокойствие зависят от этого. Если я лишусь вас, я умру. Однако мы должны видеться. Нам надо договориться о времени наших свиданий и способах переписки. Приходите сегодня в час ночи к оранжерее. Я буду ждать вас там.

Эти слова были произнесены тихим голосом, как будто девушка не могла до конца решить, готова ли она на столь решительный поступок.

— Сегодня ночью, в час, — повторил Франсуа, очень взволнованный.

В эту минуту Сюзанна снова закричала:

— Ну, Франсуа, что же ты?

Сюзанна побежала в сторону дома, чтобы поторопить Франсуа.

— А вот и моя сестра, — сказал Франсуа, — расстанемся.

Он вышел, а Мадлен, ослабевшая от накала страстей, опустилась в кресло, бледная и дрожащая.

Настала ночь. Дождь принудил Горме и Гонсолена остаться в гостиной. Они играли до десяти часов, Сюзанна и Мадлен развлекались музыкой, Франсуа, сидя возле окна, разрезал страницы журналов, по-видимому, поглощенный чтением. При этом он украдкой следил за движениями госпожи Гонсолен, встречая в зеркале ее страстные взгляды. Вскоре гости разошлись. Дождь продолжал лить. Через несколько минут огни в доме погасли. Но вот на часах церкви в Бушу пробило одиннадцать, потом полночь, потом час. Окно, убранное со стороны сада цветами и ползучими растениями, бесшумно отворилось. Мадлен высунула голову, прислушалась, удостоверилась, что никто не ходит по саду, потом закуталась в широкий плащ, скрывавший изящество ее стана, и пошла по аллее, в конце которой находилась оранжерея.

Ночь была темной. По небу неслись тучи, луна, которую они закрывали, окаймляла молочной белизной их рваные края. В воздухе стояла свежесть, гроза кончилась. Цветы издавали благоухание, на тропинке под ногами молодой женщины хрустели камешки. Мадлен шла, не разбирая дороги, она то и дело задевала за ветви, окроплявшие ее шею и затылок каплями воды. Женщина накинула шлейф от платья на руку, оставив открытой белую юбку, резко выделявшуюся на фоне черного платья. Дважды она останавливалась: ей казалось, что она слышит шум шагов. Но каждый раз женщина ошибалась. Это был шорох летучей мыши в листве или шум от падения дождевых капель на землю.

Возле оранжереи ее уже ждал Франсуа. Увидев Мадлен, он пошел ей навстречу. Женщина упала в его объятия, вся трепеща, и он на руках унес ее в оранжерею. Она прижалась к его сердцу, как испуганная птичка, у которой еще нет крыльев и которая, выпав из гнезда, укрывается как умеет. Глубокая темнота, окружавшая их, вернула мужество Мадлен, и она сказала почти без трепета:

— Видишь, я пришла, я не побоялась. Я люблю тебя. К чему сопротивляться? Это значило бы замедлять мое падение. Я не спасалась. Я чувствую себя побежденной. Ответь мне, любишь ли ты меня?

Франсуа покрыл ее руки и волосы горячими поцелуями, в которых были и лихорадочная увлеченность, и жгучее счастье. Он произнес ей на ухо безумно нежные слова. Положив голову на плечо молодого человека, она слушала, томно опустив веки, пожимая ему руки, прерывая его иногда быстрым поцелуем, который она запечатлевала на его устах как награду. С тех пор как молодые люди полюбили друг друга, они еще не пользовались такой свободой, не могли доверить друг другу свои опасения, свои мечты, свои надежды.

— Мы будем теперь счастливы, — говорила Мадлен, — но нам необходимо принимать ежедневные, ежечасные предосторожности, если мы не хотим лишиться этого бесконечного блаженства — взаимной страсти… Я сумею быть равнодушной к вам, смогу демонстрировать вежливую холодность, всегда буду сохранять ровное расположение духа, старательно следить за своим лицом и глазами — словом, во всей моей наружности, несмотря на слабость моих нервов, не будет ничего, что выдаст нашу тайну. Я сделаю так, что никто не сможет догадаться о той страсти, которая влечет меня к вам. Но вы, Франсуа, сможете ли вы так искусно притворяться? Не измените ли себе? Захотите ли ежеминутно приспосабливаться к новой роли? Хватит ли у вас на это сил и сдержите ли вы при Гонсолене, при тех, кому будет интересно узнать о наших отношениях, свое нетерпение в любви?

Мадлен была готова на все притворства, на всякую ложь, на все страдания, потому что она любила, и эта любовь была единственной в ее жизни. Она готова была дойти даже до бесславия, до стыда, чтобы сохранить ее, но могла ли она ручаться за Франсуа? Не наскучит ли ему это чувство? Сила ее любви к нему поглотит все, заключит в себе все ее мечты, все честолюбие, всю ее душу. Но не пугает ли его то, что у него не будет других желаний, других мыслей, другой жизни, кроме тех, что связаны с фантазиями женщины? Он окажется в неволе. Не возмутится ли он и не вздумает ли разорвать свои цепи?

Ах! Она давно обдумала это. Один случайный взгляд, невольный трепет, минута забывчивости могут разрушить их спокойствие. Неосторожный намек их погубит, слово, шепот, вздох навлекут грозу. Твердо ли он решился жить этой темной и таинственной жизнью? Хватит ли у него сил?

Если это так, то нерушимая тайна их любви, это неизмеримое счастье, неизвестное никому, будет неслыханным наслаждением. Боязнь лишиться его, страх разлуки станет только обострять удовольствие от их свиданий, а сдержанность, которую они всегда должны будут демонстрировать, чтобы обеспечить безопасность своих проступков, сделает пыл их страсти сильнее во сто раз.

О! Какие порывы, какой любовный трепет ждет их в те ночи, когда они будут видеться! Они наверстают страшные дни, проведенные в лицемерном томлении, в горестном равнодушии! Конечно, подобные минуты стоят целой жизни, и она готова заплатить своей жизнью за эту страстную нежность. Пугает ли его такая любовь? Мадлен замолчала, взяла молодого человека за голову, прильнула губами к его губам. Потом прерывающимся голосом сказала:

— Ответьте мне, ответьте, успокойте меня!

— Я люблю вас, — сказал Франсуа серьезным голосом, дрожащим от волнения.

— Как мы будем переписываться?

— Пишите мне в Сен-Клод. Я каждый день получаю много писем. Опасности нет никакой, подозревать не станут, что письмо из Бушу от вас.

— А я разве останусь без писем?

— Это необходимо.

— Ах! — вздохнула она.

— Когда я поеду в вашу сторону и у меня не будет возможности навестить вас, я вам напишу и спрячу мое письмо в лесу в условленном месте.

— Как я узнаю об этом?

— В такие дни я под каким-нибудь предлогом напишу вашему мужу, он передаст вам мой поклон, и таким образом вы узнаете, что вас ждет письмо.

— А как мы будем видеться?

— Это труднее…

— Особенно зимой, когда дороги заносит снегом. Мой муж в такие дни редко выходит из дома, и потом вы приезжаете в Бушу только летом.

— Я сделаю вид, что пристрастился к охоте, и буду помогать вашему мужу воевать с кабанами.

— Хорошо. А я буду ездить в Сен-Клод. Я смогу видеть вас там. Кроме того, мои родные живут в Безансоне. Может быть, я смогу уехать в этот город дней на пять или шесть, и вы приедете ко мне, сказав моему мужу, что направляетесь в Париж. Возможно ли это?

— Да. А для большей предосторожности я действительно могу поехать в Париж. Из Безансона вы напишете мне, предупредите, и я приеду тотчас.

— Стало быть, вы любите меня, действительно любите?

— До безумия.

— И так будет всегда, вы не расстанетесь со мной?

— Клянусь.

Они замолчали. Мадлен вдруг задумалась.

— Что с вами? — спросил Франсуа с удивлением.

Она не отвечала.

— Какая мысль пришла вам в голову? Мне кажется, вы побледнели.

— Это правда, Франсуа, мне пришла безумная мысль.

— Какая?

— Я не могу сказать вам это…

— Мадлен, умоляю вас!..

— Это безумие, говорю вам…

Он взял ее за руки, привлек к себе и принялся страстно целовать.

— Говорите, — сказал он, — не скрывайте от меня ничего. Вы хотите о чем-то спросить меня, почему вы боитесь? Разве вы не знаете, что я весь ваш? Вы отдали мне свою жизнь, и я также отдаю вам свою. Чего вы хотите? Какой жертвы требуете от меня?

— Это действительно жертва.

— Соглашаюсь заранее.

— По крайней мере выслушайте, чего я хочу. Вы доктор, вы недавно живете в Сен-Клоде. Вы должны открыть здесь практику. А для этого вам придется жениться. Ваш отец и друзья скоро постараются найти вам какую-нибудь девушку, чтобы она стала вашей женой.

— Я не женюсь.

— Вас принудят.

— Нет, никому не удастся сделать это.

— Как доктор, вы не можете оставаться холостым.

— Почему?

— Это значит пожертвовать своей известностью. Это помешает вашей карьере, внушит недоверие местным жителям. Вам нужна семейная жизнь.

— Ваша любовь заменит мне все. Я не стану думать о практике. К счастью, я достаточно богат и пользуюсь полной независимостью. Число моих клиентов будет, конечно, ограничено, но я буду счастлив вашей любовью.

— И без сожаления, без беспокойства?

— Уверяю вас, Мадлен.

— Но строгость вашего отца?

— Я не поддамся ни его строгости, ни его просьбам. Впрочем, будьте уверены, мой отец не станет на меня сердиться, он сочтет уважительными все те причины, которые я ему приведу. Успокойтесь же, а главное — доверьтесь мне.

— О! Я доверяю вам, — сказала женщина. — Итак, вы будете любить меня больше всего, больше вашего отца, вашей сестры Сюзанны, вашей славы, ваших занятий, ваших друзей…

— Я буду любить вас так, как вы этого пожелаете.

— Я бесконечно счастлива.

Они вышли из оранжереи в сад. Тучи рассеялись, луна сияла, озаряя своим светом ночной сад. Дорожки высохли, с листьев не падали больше жемчужные капли, но запах цветов был так же силен. Влюбленных окружала тишина. В доме, побелевшем от лунного света, по-прежнему спал старый Гонсолен, доверявший чести своей жены.

Влюбленные обнялись в последний раз, не в силах расстаться. Они боялись вновь оказаться в одиночестве и погрузиться в мысли о том, что никогда не смогут свободно принадлежать друг другу. Наконец Мадлен нашла в себе мужество отстраниться.

— Мы с тобой увидимся завтра, — сказала она, обращаясь к нему на «ты» в пылу страсти, — здесь, в это же время, хочешь? Как долго твой отец рассчитывает остаться в Бушу?

— Две недели.

— Стало быть, мы будем видеться четырнадцать ночей. Прощай, оставь мои руки, приказываю тебе. Я должна быть осторожна, ты это знаешь. Сейчас два часа. В три начинает светать. Нам надо расстаться. Останься еще ненадолго. Я уйду первая.

Франсуа не сводил с Мадлен горящих глаз, пока девушка не скрылась в темноте ночи.

VI

Они виделись каждую ночь, как и условились. Днем ничто в их отношениях и обращении друг с другом не изменилось. Ни человеку предубежденному, ни даже самому внимательному наблюдателю не удалось бы угадать в их взглядах или движениях ни малейшего следа той пылкой страсти, которая соединяла их друг с другом.

Гонсолен, влюбленный в свою жену, даже не подозревал о ее измене. Другая на месте Мадлен, чтобы усыпить бдительность мужа, удвоила бы свое внимание к нему. Обыкновенно случается, что по мере того, как приближается падение женщины, она становится нежнее по отношению к супругу. Госпожа Гонсолен была слишком скрытна, слишком осторожна, чтобы демонстрировать мужу большую привязанность, чем прежде. Она всегда оставалась чрезвычайно сдержанной и холодной, а он пользовался любым представившимся случаем, чтобы удовлетворить самые прихотливые ее фантазии.

После тех ссор, что происходили в первое время их совместной жизни в Бушу, молодая женщина с ледяным равнодушием и мраморным лицом принимала доказательства любви, расточаемые ей Гонсоленом. Прошли годы, не смягчив этой неприязни. Мадлен не любила Гонсолена, она не могла ему простить отказ. Его упрямство разрушило ее мечты и планы, которые она строила, рассчитывая на его богатство. После нескольких месяцев глубокого спокойствия, во время которого ни один намек не напоминал о прошлом, теперь, когда у нее был любовник, теперь, когда она любила страстно, когда была принуждена к постоянной осторожности, не стоило пробуждать подозрений у Гонсолена, не стоило проявлять к нему чувства, к которым он не привык. Следовало предвидеть, что торговец лесом удивится этой внезапной привязанности, постарается узнать причину и станет следить за своей женой. Правильнее всего, конечно, было — что, впрочем, и согласовалось с философией молодой женщины — с прежней суровостью и прежней сухостью принимать безграничную преданность и смешанную с тревогой нежность Гонсолена. До сих пор ни малейшее сомнение не закрадывалось в душу старика.

Мадлен без раздумий показалась бы в объятиях Франсуа на публике, если бы он потребовал от нее этого доказательства любви. Но, поскольку случай мог открыть их тайну, поскольку в глубине души Мадлен боялась, что муж жестоко поступит с Франсуа, если когда-нибудь узнает о нанесенном ему оскорблении, она предпочитала окружать свою связь таинственностью. С необыкновенным хладнокровием она предпринимала все предосторожности, которые было только возможно.

Особенно ее тревожил Томас Луар. Мадлен спрашивала себя, не будет ли он проницательнее ее мужа, не станет ли подозревать ее и следить за ней. Этого действительно надо было опасаться. Однако те две недели, которые семейство Горме провело в Бушу, прошли в безмятежном спокойствии, и ничто не заставляло любовников тревожиться за будущее. По прошествии этого времени Франсуа и Мадлен продолжали встречаться, никогда не забывая о предосторожностях и стараясь сделать все, чтобы сохранить свою тайну.

С Томасом Луаром Мадлен вела себя как прежде. Все ее мысли были заняты Франсуа, однако она сохранила присутствие духа и власть над собой, чтобы скрыть поглощавшую ее страсть от лесоруба, запальчивости и ревности которого она опасалась.

Их прогулки продолжались, но в разговорах было меньше романтических излияний, и если Луар выказывал прежнее восхищение по отношению к своему предмету обожания, то Мадлен, слушая его, со своей стороны начинала испытывать утомление и скуку. Прежде ее развлекало это приключение, теперь же признания крестьянина надоедали ей и звучали в ее ушах фальшиво. Прежде, когда плохая погода вынуждала Мадлен оставаться дома, Луар писал ей письма. Если его отправляли в город по делам и он не мог увидеть Мадлен до отъезда, то подбрасывал письмо в ее комнату. Теперь она даже не читала того, что он ей писал.

VII

Гонсолен мало-помалу проникся доверием к лесорубу. Он возложил на него управление лесопильным заводом, стал поручать ему продажу и покупку леса. Аккуратность молодого человека, его честность, понятливость и смышленость в делах наконец преодолели инстинктивную антипатию, которую в первое время чувствовал к нему Гонсолен.

В конце лета торговец лесом поручил своему мастеру уладить одно дело, которое требовало его присутствия в Париже в течение нескольких дней. Накануне Мадлен уехала в Безансон провести неделю у родных; Луар, радуясь развлечению, которое представилось ему во время отсутствия Мадлен, охотно принял предложение Гонсолена. Он немедленно приготовился к поездке и на другой же день отправился в путь. Первые три или четыре дня он занимался делами Гонсолена, юноша не мог и думать об утонченных развлечениях этого города, который знал по рассказам, по описаниям в романах и который представлялся его воображению в романтическом ореоле.

В один из вечеров, закончив неотложные дела, Луар решил побродить по бульварам. Была вторая половина октября, но день стоял на редкость теплый. Наступивший вечер не принес никакой прохлады. По всей линии бульваров светились огни витрин, демонстрируя при газовом свете товары из бронзы, бриллианты и жемчуг, сверкавшие на темном бархате футляров, великолепие всевозможных материй. Толпы гулявших по городу горожан заполняли улицы. Томас Луар с любопытством рассматривал малейшие детали. Он не торопясь шел мимо магазинов, засунув руки в карман, с улыбкой на губах. По улицам беспрерывно мчались фиакры, экипажи и омнибусы. На небе собирались тяжелые тучи.

Луар несколько раз останавливался на тротуаре и с удовольствием смотрел на бесконечный ряд экипажей. На углу улицы Шоссе-д’Антен сверкал огнями театр «Водевиль». Томасу захотелось войти, но еще не было семи часов. На улице возле кофейни со столиками сидели мужчины, женщины проходили мимо, накинув на руки длинные шлейфы и демонстрируя края вышитых юбок. Луар спросил, где находится Комеди Франсэз. Ему указали. Он отправился туда. Играли комедию Мюссе. Он купил билет и вошел.

После второго акта Луар вышел на улицу освежиться. В зале, набитой зрителями и освещаемой газом, было ужасно жарко. Томас прохаживался под арками у здания театра, с интересом поглядывая в сторону Лувра. Вдруг он остановился. Мимо него прошел высокий молодой человек, и Луар узнал в нем сына генерала Горме; в Бушу он часто видел, как доктор беседовал с Мадлен. Франсуа никогда не обращал внимания на Луара и с трудом узнал бы его.

Томасу пришло в голову подойти к Франсуа и заговорить с ним. Он бросился в толпу, протянул контрамарку контролеру и поднялся по лестнице наверх. В коридоре его задержала толпа и разлучила с доктором в ту самую минуту, когда он уже подходил к нему, однако Томас успел заметить, как Франсуа постучался в ложу, как отворилась и таинственно затворилась за ним дверь. Мелькнула рука в белой перчатке.

Начинался третий акт. Томас прошел на свое место, взволнованный сам не зная почему. Он чувствовал странное беспокойство, необъяснимая боль сковала ему сердце.

Его не интересовало, что происходит на сцене, он неотрывно смотрел на ложу, куда вошел Франсуа, и старался рассмотреть женщину, сидевшую рядом с ним, но незнакомка упорно оставалась в тени. Франсуа время от времени наклонял голову, рассеянно оглядывался, а потом опять исчезал в тени.

В начале следующего антракта Луар уже стоял в коридоре, подстерегая Франсуа, но на этот раз дверь ложи не отворилась. Из залы невозможно было приметить, что за женщина так старательно прячется от чужих глаз. «Очевидно, — думал Томас Луар, — доктор встретился со своей любовницей. Его сестра не стала бы прятаться таким образом. Она хорошенькая, и ей нечего опасаться любопытных взоров, к тому же она настолько кокетлива, что охотно позволила бы любоваться собой».

Странное, безотчетное беспокойство, похожее на предчувствие, овладело Томасом.

— Что мне за дело? — тихо пробормотал он. — Разве меня волнуют любовные похождения Франсуа Горме?

И все же словно какая-то таинственная сила заставляла его подсматривать за Франсуа. Опасаясь, что молодой человек в последнем акте выйдет из ложи и ускользнет, Томас не вернулся в театр, а стал в дверях у подъезда, прислонившись к пьедесталу статуи. Наконец по шуму шагов и громким голосам Луар догадался, что спектакль кончился. Толпа спускалась по лестнице, женщины накидывали на шеи платки, мужчины надевали пальто. Между тем полил дождь, загремел гром. Отовсюду слышалось:

— Дождь, дождь!

Томас, спрятавшийся за статуей, смотрел на людей, что проходили мимо него. Постепенно толпа начала редеть. Томас не увидел Франсуа. «Может быть, я ошибся, — говорил он себе. — Принял за него незнакомого мне человека…»

Вдруг Луар страшно побледнел, и обе его руки, опиравшиеся о пьедестал статуи, мгновенно ослабели. По лестнице очень медленно спускалась женщина под руку с молодым человеком; нежность и счастье сияли в ее глазах, во всем ее лице, несколько утомленном духотой театра. Это были Франсуа Горме и Мадлен.

Каким образом они очутились в Париже и какой странный случай свел их с Томасом? Читатели помнят, что Мадлен уехала из Бушу раньше лесоруба. Следовательно, она не знала, что Гонсолен пошлет Томаса в Париж. Она провела в Безансоне у родных всего лишь несколько дней, потом Франсуа Горме написал из Сен-Клода, что будет ждать ее в Париже, она и приехала к нему туда. Молодые люди чувствовали потребность пожить на свободе, не опасаясь взоров окружающих. Несмотря на старания, которые Мадлен постоянно прикладывала, чтобы не выдать свою влюбленность, радость свиданий в Бушу отравлял естественный страх. Здесь же, в Париже, они могли гулять в толпе, среди равнодушных людей. Они собирались провести в городе только два дня, чтобы не возбудить подозрений. И вот вечером, на второй день пребывания в столице, Мадлен в Комеди Франсэз лицом к лицу встретилась с Томасом.

При виде молодой женщины, идущей под руку с Франсуа, лесоруб забыл, где находится, и пробормотал, сам не зная, что говорит:

— Негодная! Негодная!

Когда Мадлен прошла мимо него, в двух шагах от статуи, за которой он прятался, он хотел было броситься к ней, схватиться обеими руками за ее белую, длинную, грациозную шею, склонившуюся на плечо к Франсуа, и сдавить ее. Но ноги его задрожали и подогнулись, голова закружилась. Несколько секунд в глазах Луара стоял туман, капли пота выступили на лице, а по телу пробежала дрожь. Когда слабость прошла, влюбленные уже ушли, он остался один. Подошел сторож.

— Вам пора идти, — сказал он Томасу.

Шатаясь, Луар вышел из театра. Дождь все еще лил, кое-кто из поклонников Мельпомены[3] ждал экипажей. Подъезжали извозчики и увозили пассажиров. Под аркой галереи стояла женщина, закрывая лицо капюшоном плаща. Луар был уверен, что это Мадлен. Франсуа оставил ее, чтобы найти карету, а она пряталась, будто боялась катастрофы. Луар подошел к незнакомке, схватил ее за руку, крепко сжал и пробормотал:

— Что вы здесь делаете?

Женщина испугалась и невольно вскрикнула:

— Томас Луар!

Ее карие глаза метали молнии, а между тем она, казалось, едва держалась на ногах.

— Уходите, — тихо сказала она.

— Вы обманывали меня! Вы издевались надо мной!

— Молчите, на нас смотрят.

Мадлен выдернула руку и оттолкнула его. В эту минуту смятения и удивления силы почти оставили ее. Она сказала опять:

— Уходите, я не хочу, чтобы вас увидели…

— Чтобы он увидел меня? — спросил Томас тихим голосом, в котором звучали свирепые интонации. — Он? Если он увидит меня, если услышит, что я говорю с вами таким тоном, он захочет узнать причину. Тогда мне придется рассказать ему все, вот что пугает вас!

Вдруг Мадлен выпрямилась. Надо было прогнать Луара во что бы то ни стало, угроза разоблачения заставила ее опомниться. Холодным надменным тоном она произнесла:

— По какому праву вы расспрашиваете меня?

— Я вас люблю, а вы насмехались над моей любовью…

Она презрительно улыбнулась, а потом безжалостным тоном произнесла:

— Я приказываю вам оставить меня.

Луар глядел на нее, не опуская глаз. Им овладела ярость. Лицо его побледнело. Он судорожно сжал кулаки и воскликнул:

— Мне хочется убить вас обоих!

— Полно! — улыбнулась женщина, пожав плечами; она изо всех сил старалась скрыть свой страх.

Мадлен попятилась от лесоруба. В эту минуту остановился фиакр, и Франсуа вышел подать руку Мадлен. Молодая женщина стремглав бросилась в карету, Франсуа сел возле нее, дверца захлопнулась, и фиакр тронулся.

Оторопевший Томас не успел остановить их. Жестокость этой женщины растоптала его чувства. Мимо проезжали кареты, на которые лились потоки дождя, а Томас, не отрывая глаз, следил за той, которая увозила Франсуа и Мадлен. Молодая женщина прислонилась к плечу доктора, приписывая своей любви и стыдливости то волнение, которое почувствовала при встрече с Луаром. А Томас оставался нечувствителен к дождю и порывистому ветру. Он шел, обезумев от горя, опустив голову, не зная, куда идет, наудачу. Томас прошел площадь, добрел до улицы Гренель, миновал Люксембургский сад и вышел на набережную.

Дождь продолжался. Луар остановился возле моста, облокотился на парапет и посмотрел на Сену. Заметив лестницу, он машинально спустился по ней и очутился возле воды. Мысль о самоубийстве мелькнула его в голове. Он чувствовал отвращение к жизни, тоска сжимала его грудь, и лишь смерть, казалось, могла освободить его.

Томас простоял у реки несколько часов. Дождь перестал. Луар уже не думал о самоубийстве. Его остановили не воспоминания о матери, которую он оставил бы без всяких средств к существованию, а мысли о женщине, которая разбивала ему сердце и которую ему безумно хотелось лицезреть. Ему казалось, что она не выдержит свидания с ним, что он сделает ее жизнь невыносимой. Им овладела жажда мести, и в то же время пришла мысль воспользоваться этой тайной, которую случай дал ему в руки, чтобы, в свою очередь, заставить страдать Мадлен. Но его любовь, вместо того, чтобы получить смертельный удар, стала лишь сильнее от отчаяния.

Он поднялся по лестнице и опять очутился на набережной. Начинало светать, улицы были пусты. Томас направился к Лувру. Свежесть утра успокоила его. У Нового моста он встретил двух полицейских и спросил, как ему найти гостиницу, которую ему указал Гонсолен. Вернувшись в свою комнату, он уложил чемодан, велел найти извозчика и поехал на железную дорогу.

В Сен-Клод Луар прибыл ночью и тотчас отправился в Бушу. Ему хотелось оказаться там поскорее, он думал, что Мадлен еще не вернулась. Он решил собраться с мыслями, прежде чем увидит ее, подумать о том, как ему теперь поступать. Мадлен вернулась через день, из Парижа она проехала в Безансон, где так и не увиделась с родными, и взяла билет в Юра.

Томас, занятый делами, никогда не приходил днем в дом Гонсолена, только вечером он проводил час у хозяина, чтобы отчитаться о сделанной работе и получить новые указания. Когда Луар вечером вошел в залу, Мадлен беседовала с мужем. Подойдя к ней поклониться, Томас был так бледен, а слабость его была так очевидна, что Гонсолен спросил его с вовсе несвойственным ему добродушием:

— Что с тобой, мой милый? Не болен ли ты? С тех пор, как ты вернулся из Парижа, ты постоянно чем-то озабочен.

Луар сослался на усталость. Мадлен обернулась к нему с жестоким равнодушием, выдержав пристальный взгляд молодого человека.

Гонсолен и Томас заговорили о работе. Во время их беседы Мадлен встала и вышла из комнаты. Луар простился с хозяином и отправился к себе. В ту минуту, когда он свернул на тропинку, которая вела от лужайки к лесу, молодая женщина предстала перед ним.

— Мне надо поговорить с вами, — резко произнесла она.

При виде Мадлен Томас бессознательно отступил:

— Что вы хотите мне сказать?

Повисло молчание. Тропинка привела Мадлен и Луара в лес. Стемнело, и они могли не бояться, что кто-нибудь увидит их. Вдруг Томас заговорил тихим, прерывающимся от волнения голосом. Жгучие вопросы и упреки срывались с его губ.

— Вы хотите оправдаться?

— Нет.

— Я имею право потребовать от вас отчета в вашей измене.

— Измены не было, потому что не было обещания.

— Вы жестоко издевались надо мной.

— То, что вы принимаете за жестокость, было состраданием. В чем вы можете упрекнуть меня? Я и сейчас отношусь к вам со всей искренностью и чистосердечием. Но я никогда не смогла бы стать для вас кем-то, кроме преданного друга, снисходительного и сдержанного. Сказала ли я вам хоть одно слово, которое заставило бы вас усомниться в моих намерениях? Я отказалась стать вашей любовницей. Я говорила вам это не раз. Почему же теперь вы упрекаете меня за мою любовь?

— Стало быть, вы любите этого человека?

— Глубоко.

— И он вас любит?

— Страстно.

— И давно?

— Да.

— И это на моих глазах! Все это время вы не переставали улыбаться мне, ласково обращаться со мной. Какое вероломство! У вас не хватило смелости прогнать меня!

— Вы собираетесь угрожать мне?

— Я ненавижу его.

— Пусть так. Но из любви ко мне, если вы знаете нашу тайну, вы будете молчать. Вы не захотите сообщить обо всем моему мужу, я уверена, что вам будет противно прибегнуть к такому мщению.

— Да, это было бы низостью, поэтому я отомщу вашему любовнику.

— Я запрещаю вам.

— Я ослушаюсь.

— Стало быть, вы замышляете убийство?

Томас пожал плечами:

— Я оскорблю его, и он будет драться.

— Вы этого не сделаете!

— Кто же меня удержит?

— Я.

— Каким образом?

Мадлен молчала. Сердце ее бешено колотилось в груди. Томас безжалостно продолжал:

— Вы не в силах помешать мне. Я накажу вас обоих. У вас никогда не хватит мужества сказать вашему любовнику о том, что произошло между нами.

Женщина подошла к Луару и взяла его за руку:

— Томас, вы не сделаете того, что замышляете.

— Я убью вашего любовника, или он меня убьет.

— Это безумие! — Сжав руку Луара, она привлекла его к себе. — Что может исправить эта дуэль? Если один из вас будет ранен или убит, разве от этого не пострадаю я? Будьте рассудительны, Томас, выслушайте меня. Я люблю Франсуа, это правда. Но неужели вы думаете, друг мой, что я останусь равнодушной к вашей смерти? Я глубоко и искренне привязана к вам. Разве моя вина, что эта привязанность — не любовь? Зачем упрекать меня за это? Могу ли я приказывать своему сердцу? Нет, вы не будете драться, друг мой. Это невозможно. Говорите! Вы не отвечаете мне. Вы прячете глаза и не смеете на меня взглянуть. Вы колеблетесь?

— Нет.

— Значит, вы хотите, чтобы я жила, опасаясь катастрофы, которой вы угрожаете мне? Это решено?

— Да, Мадлен, решено.

— Томас!

— Я отомщу!

Мадлен побледнела, услышав последние слова лесоруба. Она надеялась, что имеет над ним власть, что сможет его убедить, но она столкнулась с человеком, душа которого была глубоко уязвлена и который слушался только голоса собственной обиды. Тогда она испугалась не за себя: Томас Луар все еще любил ее и не будет ей мстить. Мадлен задрожала от страха за Франсуа. Томас, не в силах справиться с охватившим его безумием, бросился в лес. Постояв несколько минут в нерешительности, Мадлен вернулась домой.

VIII

В последующие дни Томас и Мадлен несколько раз встречались, но не говорили друг с другом. Женщина несколько раз пыталась увидеться с ним наедине, но лесоруб старательно избегал этих встреч. Сложившееся положение было ужасно для молодого человека, и он жестоко страдал. Томас старался скрыть от всех то глубокое отчаяние, в которое был погружен. Дикая натура Томаса с трудом поддавалась подобному притворству. Он попросил Гонсолена найти ему преемника. Тот посмотрел на него с удивленным видом, думая, что ослышался.

— Что это ты говоришь, мой милый? — спросил он.

Мадлен, которая присутствовала при этом разговоре, подняла голову и с беспокойством посмотрела на Луара. Томас повторил:

— Некоторые причины вынуждают меня оставить вас, господин Гонсолен.

— Могу я узнать эти причины?

— Они вас не касаются. Позвольте мне не объяснять.

— Твой поступок весьма странный. Ты недоволен кем-нибудь?

— Нет.

— Хочешь прибавки жалования?

Луар отрицательно покачал головой:

— Того, что вы мне даете, вполне хватает моей матери и мне.

— Может быть, ты нашел другое место?

— Нет. Я хочу опять стать лесорубом. Надеюсь, что вы не откажете мне в этой работе. Ничего больше я не прошу.

— Стало быть, ты хочешь оставить мой дом?

Луар не отвечал.

— Я имею право знать причины этого намерения, которое удивляет меня и смущает. Тебе известны мои дела, а я знаю, что ты ответственный человек. Твой отказ очень некстати. Я уже стар. У меня уже нет прежних сил. Разве причины, о которых ты говоришь, настолько важны?

— Очень важны.

— Почему ты не хочешь сообщить их мне?

— Я не могу!

— Стало быть, твое намерение твердо? Ты хочешь уйти? Настаивать бесполезно?

— Вы меня обяжете, если не станете настаивать.

Гонсолен, раздосадованный, прохаживался по комнате, заложив руки за спину. Лицо его было озабочено, брови нахмурены. Вдруг он сказал:

— Конечно, если ты непременно хочешь уйти, я не стану тебя удерживать. Только вспомни, при каких условиях ты пришел сюда, и пойми, по крайней мере, что я считаю странным такой поспешный и беспричинный отказ.

Томас не отвечал. Он видел Мадлен в каминное зеркало. Она сидела у окна и занималась рукоделием, слушая молодого человека. Ее щеки, обыкновенно бледные, горели ярким огнем, и каждый раз, когда она поворачивала голову к мужу, под длинными черными ресницами сверкал ее влажный, полный немой тревоги взор. Луар протянул руку Гонсолену, который крепко ее пожал.

— До свидания, мой милый, — сказал он. — Если когда-нибудь передумаешь, не забудь, что я на тебя не сержусь и что мой дом всегда для тебя открыт.

Подходя к Мадлен, Томас колебался. Однако он простился с ней без трепета. Молодая женщина протянула ему руку, он подержал ее секунду в своей, затем пошел к двери, остановился и обернулся в последний раз; смертельная бледность покрыла его лицо, голова его закружилась, и глаза затуманились. Шатаясь, он спустился по лестнице и, словно пьяный, побрел по аллее.

Очутившись в лесу, один среди кустов, покрытых первой зимней изморозью, и деревьев, поднимавших к лазурному небу свои исхудалые остовы, он почувствовал неизмеримую тоску, упал на сухие листья и заплакал как ребенок.

Когда Томас вернулся домой, он узнал, что его мать занемогла. Старая женщина уже давно чувствовала себя все хуже и хуже. А тут захотела встать, натолкнулась на стул, упала и, ударившись об угол шкафа, ушибла себе голову. К счастью, один из лесорубов услышал ее стоны, вошел, положил женщину на кровать, оказал ей первую помощь и побежал к Гонсолену сообщить об этом Томасу. Он не нашел молодого человека и из дружбы и сострадания сидел у изголовья старушки в ожидании Луара.

В Бушу врача не было. Томас тотчас послал в Сен-Клод за доктором Маньяба, но, когда тот приехал на другой день на рассвете, было уже поздно. Ночью старушка умерла, не приходя в сознание. Глубокое горе отвлекло мысли Томаса от дома Гонсолена и Мадлен.

Однажды утром Гонсолен пришел к Томасу. Тот еще не выходил.

— Милый мой, — произнес с заботой в голосе торговец лесом, — ты теперь один, может быть, жизнь кажется тебе тяжелой. Не хочешь ли ты занять свое прежнее место? Оно ждет тебя. Я так и не взял никого тебе на замену.

Томас покачал головой:

— Нет, господин Гонсолен, благодарю вас.

Старик настаивал, но напрасно, ему не удалось преодолеть сопротивление лесоруба.

— Странный человек, — пробормотал Гонсолен, уходя. — Тут есть какая-то тайна, которую скрывают от меня и которую я должен разузнать. Все это весьма странно…

Дни проходили печально и скучно для Томаса. Теперь он не пытался увидеть Мадлен, а, напротив, избегал ее. Он боялся ее, ее больших глаз, метавших молнии, ее красоты. При виде ее он трусил, мужество его покидало, решительность ослабевала. Два раза он писал Франсуа Горме, требуя свидания, — он хотел вызвать его для объяснения, которым грозил Мадлен, — и дважды воспоминания о ней заставляли его разрывать письма. Намерение наказать Мадлен, убив ее любовника, все еще оставалось, но уже появились сомнения. К чему было мстить? Разве он имел на нее право? В чем он мог упрекнуть ее? Она сжалилась над ним, как и заявила ему. Разве в течение нескольких месяцев он не наслаждался безмерным счастьем жить возле нее? Разве не разделяла она с ним тайну? Притом он ли не первым будет страдать от горя, которое ее постигнет? Не лучше ли забыть ее? Забыть! Возможно ли, когда при одной мысли об этой женщине он теряет рассудок? Эта страсть жгла его, словно раскаленный металл. Так что же делать? Убить себя? Томас боялся смерти. Принудить Мадлен принадлежать ему, пригрозив в ином случае все рассказать Гонсолену, было бы низостью… Уехать куда-нибудь? Но он не мог сделать этого, не повидавшись с Мадлен… один раз… последний… не сказав ей, что эту жертву он приносит для нее, не получив по крайней мере одного доброго слова, быстрого пожатия руки, взгляда…

Томас написал письмо:

«Я навсегда оставляю Бушу. Вы больше не увидите меня никогда. Но прежде позвольте мне увидеть вас еще раз, сказать вам, как я вас люблю. Если вы согласны, будьте в одиннадцать часов в конце сосновой аллеи возле сарая. Стена, отделяющая сад от луга, не очень высока в этом месте, и я легко перелезу через нее. Там я буду ждать вас, Мадлен».

На конверте он сделал надпись: «Госпоже Гонсолен». Затем, чтобы избежать подозрений и не желая заходить к Гонсолену, он отправился в Сен-Клод, бросил письмо в почтовый ящик и вернулся.

На другой день торговец лесом нашел это письмо среди своей корреспонденции и отложил его в сторону для Мадлен, которая еще не выходила из своей комнаты. Никогда переписка жены не тревожила его, он относился к ней с полным доверием. У молодой женщины было несколько приятельниц в Сен-Клоде, письма от них со штемпелем этого города меньше всего привлекали его внимание. Правда, теперь одно обстоятельство поразило его. В конверте было что-то знакомое, хотя он не мог с точностью определить, что именно. Гонсолен принялся за работу. Но бессознательно взгляд его то и дело устремлялся на конверт, надписанный крупным почерком.

— Странно, — пробормотал он, пожав плечами.

Гонсолен приводил в порядок бумаги, оставшиеся после ухода Томаса, и вдруг ему попалась на глаза ведомость, составленная Луаром. Он вздрогнул: почерк был тот же, что и на конверте с письмом, адресованным Мадлен.

— Какого черта он пишет моей жене?

Гонсолен встал из-за письменного стола и, задумавшись, стал ходить большими шагами по кабинету. Старик размышлял, не смея принять какое-либо решение. Затем опять сел за письменный стол и начал вертеть в руках письмо. Подозрение закралось в его душу. «Вероятнее всего, в письме заключается объяснение поспешной отставки Томаса, — думал он. — Но что общего все это может иметь с Мадлен?»

Наконец Гонсолен решился. Он разорвал конверт и развернул письмо. Когда он дочитал написанное до конца, ему показалось, что он так ничего и не понял. Он опять принялся читать. Его толстое лицо, обыкновенно красное, в эту минуту было смертельно бледным. Он пролепетал:

— Так… так они любят друг друга… и, без сомнения давно…

Старик с перекошенным от гнева лицом скомкал письмо в руке и запустил пальцы в свои седые волосы, остриженные под гребенку. «Почему Томас Луар уезжает, если он любит Мадлен?» — думал он. Эта мысль не давала ему покоя. Тут снова скрывалась какая-то тайна.

— Я узнаю все! — пробормотал он глухим голосом. — Я узнаю все сегодня же!

Так как конверт был разорван, письмо не могло быть передано Мадлен, она не узнает ничего и не придет на свидание. «Но, — подумал Гонсолен, — если она не придет, Томас, возможно, отважится пробраться в дом и постарается увидеться с ней». Гонсолен решил притвориться, что уезжает, вернуться вечером и проследить за лесорубом. Через час он предупредил Мадлен о своем отъезде.

— Куда ты едешь, друг мой? — спросила она.

— Хочу провести два дня у Обюрто в Мусьере. Ты знаешь, что меня давно приглашали на охоту. Вернусь послезавтра.

Мадлен подставила ему лоб, как делала всегда, и старик запечатлел на нем холодный поцелуй. Она проводила его до калитки сада. На прощание муж сказал ей:

— Кстати, сегодня утром я получил письмо от Франсуа Горме. Он, конечно, передает тебе поклон. Ты найдешь письмо на моем письменном столе.

Гонсолен уехал. При последних словах мужа Мадлен вздрогнула. Она вспомнила, что Франсуа сказал ей в самом начале их романа. «Когда я напишу Гонсолену, это будет означать, что в условленном месте тебя ждет письмо». Она провела немного времени дома, чтобы убедиться, не передумает ли ее муж, потом побежала в лес и приподняла мшистый камень под сосной. В ее действиях не было ни малейшей нерешительности. Обнаружив письмо, она распечатала его и лихорадочно пробежала глазами.

«Уже несколько дней, — писал Франсуа, — я езжу к больному в Мусьер, но в Бушу смог попасть только вчера. В эту ночь я буду здесь, буду тебя ждать. Лошадь я оставлю в Мусьере. Я постараюсь увидеться с тобой без лишних свидетелей, ради нашей общей безопасности и из опасения возбудить подозрение слишком частыми визитами. До свидания, увидимся вечером».

IX

В тот вечер, когда было назначено это двойное свидание, и начался наш рассказ. У сен-клодского подпрефекта устраивали бал. Читатели знают, при каких обстоятельствах генерал Горме узнал от своего сына об убийстве Гонсолена. Так что теперь мы продолжим наш рассказ с первой главы.

Утром в Бушу приехали судебный следователь Дампьер и прокурор Фульгуз. Доктор Маньяба, поспешивший в город, провел ночь в доме Гонсолена. Гиде встретил судебного следователя и прокурора со слезами на глазах. Передав сообщение о трагедии, лесничий вернулся в Бушу.

— Проводите нас к госпоже Гонсолен, — потребовал судебный следователь.

— Ах, это невозможно!

— Почему?

— Она без сознания, господин доктор думает, что в ближайшее время она не очнется.

— Скажите доктору Маньяба о нашем приезде и вернитесь вместе с ним. Вы нам нужны. Позаботьтесь также, чтобы никто из тех, чьи показания могут быть полезны для следствия, никуда не отлучался.

Фульгуз и судебный следователь расположились на нижнем этаже, в той комнате, которая служила Гонсолену кабинетом. Через несколько минут к ним пришли доктор и лесничий. Маньяба, предвосхищая вопросы, которые читал в глазах обоих, указал на Гиде и сказал:

— Лесничий первым даст вам показания, потом буду говорить я.

Гиде сильно волновался. Крупные слезы катились по его загорелым щекам, а губы были плотно сжаты под густыми седыми усами. Он несколько раз принимался говорить, отирая слезы рукой.

— Извините меня, господин судебный следователь, и вы, господин прокурор, — наконец начал он, — если я говорю не с тем хладнокровием, которого вы, без сомнения, ждете от меня. Но я пятнадцать лет служил господину Гонсолену, и между нами никогда не возникало разногласий. Вы понимаете, это ужасное несчастье…

— Соберитесь с силами и расскажите нам все, что знаете.

— Ах! К несчастью, совсем немного. Мы с моим товарищем Рамаже договорились караулить через ночь. Вчера была моя очередь оставаться в постели, я крепко спал, как вдруг меня разбудил выстрел. Я подумал: «Опять эти браконьеры! Они, похоже, совсем потеряли стыд». Я встал, оделся и вышел во двор с ружьем. Иду по сосновой аллее, вдруг из-за деревьев выскочил неизвестно откуда какой-то высокий человек, сбил меня с ног и побежал к стене. Тьма была — хоть глаз выколи. Очевидно, так бежать мог только виноватый, не правда ли? Я, не вставая, а по-прежнему растянувшись на снегу, выстрелил из ружья в ту сторону, куда убежал мужчина. Промахнулся я или попал — не знаю. Стрелял я наудачу. Хотел выстрелить еще раз, как вдруг услышал громкие крики в доме: «Помогите! Помогите! Убивают!» Тогда я кинулся туда. Это кричала горничная госпожи Гонсолен из окна гостиной. Когда я вошел…

Лесничий запнулся, слова с трудом вырывались у него из горла.

— Продолжайте, — попросил Дампьер.

— Ах, господин судебный следователь, какое зрелище! Даже если бы мне пришлось прожить сотню лет, я сохранил бы воспоминание о нем. Ужас!..

Он опять прервался. Члены судебного ведомства уважили его молчание. Наконец лесник немного успокоился и продолжил:

— Господин Гонсолен лежал посреди залы в луже крови. Руки у него были сложены крестом. Одна нога подогнута, другая зацепилась за стул, который он, без сомнения, увлек в своем падении. Лицо его было обращено к двери, в которую я вошел, поэтому я тотчас увидел, что его обезображивает ужасная рана. Пуля вонзилась ему в голову, несколько выше левого глаза, но больше всего меня поразило свирепое выражение его лица. Полузакрытые глаза, тусклые и страшные, как будто смотрели на меня. Красная пена выходила изо рта, искривленного усмешкой. Это было отвратительно… Я не трус, господин судебный следователь. Я сражался в Севастополе, в Италии, в Мексике, служил в роте вольных стрелков во время войны с Пруссией, но при виде этого трупа, распростертого в зале, меня охватило отвращение. Я колебался. Это продолжалось недолго, успокойтесь. Но это еще не все. В углу на полу лежала госпожа Гонсолен, она казалась тоже мертвой, как и ее муж. Я сначала подумал, что совершено двойное преступление. К счастью, она была в обмороке, вероятно, от испуга. Похоже, что господин Гонсолен был убит на глазах у моей бедной госпожи. С помощью старой Жервезы, горничной, я хотел оказать первую помощь моему хозяину, но я сразу же понял, что все усилия вернуть его к жизни будут бесполезны. Он был мертв. Мы перенесли госпожу Гонсолен на постель, потом пришел доктор, месье Маньяба, а я немедленно отправился в Сен-Клод, чтобы сообщить о несчастье.

— Узнали вы человека, который сбил вас с ног в сосновой аллее?

Гиде немного поколебался, потом сказал:

— Нет, это случилось неожиданно, а ночь была слишком темная. Я могу сказать только, что он высокого роста, и, судя по тому, как он повалил меня в снег, я думаю, что он весьма силен…

— Вы не подозреваете никого?

— Нет, по крайней мере теперь.

— Почему же именно теперь?

Лесничий вертел свою шапку со смущенным видом.

— Послушайте, — сказал он, — я не обвиняю никого, повторяю… Но только один человек в Бушу способен сбить меня с ног.

— Кто же это?

— Лесоруб Томас Луар, контрабандист и браконьер. Он был здесь мастером на лесопилке, потом господин Гонсолен прогнал его.

Судебный следователь поспешно записал все, что говорил лесничий, — первые часы, последовавшие за убийством, всегда имеют чрезвычайную важность. От своевременности дознания, от скорости, с которой открывают незначительные на первый взгляд детали, может зависеть успех всего расследования.

— Пришлите горничную, — обратился Фульгуз к Гиде.

Лесничий вышел. Через несколько минут он вернулся с Жервезой. Она казалась испуганной и шла сгорбившись, не смея взглянуть в глаза мужчинам.

— Чего вы от меня хотите? Я ничего не знаю, я ничего не видела, зачем вы меня позвали?

— Расскажите нам, как вы узнали о преступлении, — ласково попросил ее Дампьер.

— Я услышала выстрел. Я сплю на втором этаже, в комнате над залой. Выстрел разбудил меня. Я побежала. Гиде вам рассказал, что он видел, я ничего больше не знаю. Одно только: когда я вошла, окно было открыто настежь, несмотря на холод и снег, я помню это. Да! Я не ошибаюсь… Когда я высунулась из окна позвать на помощь, то увидела убегавшую тень и услышала шум ломающихся ветвей возле у шпалерника[4].

— Видимо, этот человек не хотел бежать по аллее и бросился через сад, — перебил ее Гиде.

— Не знаю, — сказала Жервеза.

— Господин судебный следователь, — обратился к нему лесничий, — позвольте мне задать Жервезе вопрос?

— Говорите.

— С какой стороны выбежал этот человек? Из сосновой аллеи, конечно?

— Нет, — ответила горничная, указывая в противоположную сторону. — От оранжереи.

— Вы уверены в этом?

— Да, я видела и слышала.

Дампьер обратился к лесничему:

— Странно! В то время как вас сбили с ног в сосновой аллее, эта женщина видела, что кто-то бежал в другом конце сада.

— Да, странно, — недоумевая, повторил Гиде.

Жервеза подошла и, подняв руку, сказала:

— Я клянусь в этом, я хорошо видела!

В эту минуту Гиде, услышав шум шагов на аллее, подошел к окну и тотчас вернулся.

— Это мой товарищ, Рамаже, другой лесничий, — сказал он, — он подает мне знак. Наверно, он хочет что-то вам рассказать. Может быть, стоит выслушать его.

— Позовите Рамаже.

Лесничий вернулся к окну и закричал:

— Иди сюда! Ты нам нужен!

Через минуту пол в передней заскрипел от тяжелых шагов, и вошел Рамаже.

— Извините, — сказал он, снимая шапку и ставя двуствольное ружье в угол залы. — Я кое-что узнал от деревенских лесорубов и могу рассказать вам. Вы сами рассудите, пригодится это вам или нет.

— Мы слушаем вас.

— Нынешней ночью я шел по лесу Гот-Бют и вдруг услышал, как кто-то бежит среди кустов. Сначала я подумал, что испугал косулю. Но вдруг в двадцати шагах от меня человек бросился на тропинку, а потом опять в чащу. Больше я не видел его.

— В какую сторону он бежал?

— К Мусьеру.

— Вы его узнали?

— Нет. Но ростом он был с Томаса Луара, лесоруба.

— Где живет Томас Луар?

— Именно в Гот-Бюте.

Дампьер задумался, а потом тихо посоветовался с Фульгузом.

— Который был час? — спросил прокурор.

— Около одиннадцати.

Дампьер обратился к Гиде:

— Этот час совпадает с тем временем, когда вы сами, как вам показалось, узнали лесоруба?

— Точь-в-точь, господин судебный следователь.

— Да, в этот час было совершено преступление, — добавила Жервеза.

Следователь и прокурор расспросили Гиде о Томасе Луаре. Читатели помнят, с какой неприязнью лесничий относился к молодому человеку. Он рассказал все, что знал о лесорубе. Ходили слухи, что Гонсолен выгнал Луара, выдумывали истории о причинах этого события. Может быть, это убийство было мщением. В деревне не говорили ничего конкретного, одни пересуды, вот и все. До сих пор показания, впрочем, без доказательств и важных улик, сводились к косвенному обвинению Томаса Луара. Судебный следователь, несомненно, должен был воспользоваться этими показаниями.

Точно ли видели Томаса? Лесоруб ли бродил в окрестностях в час преступления? Не оставил ли он в саду, под окнами дома или в лесу какие-либо свидетельства своего пребывания? Из показаний Жервезы и Гиде получалось, что в саду находились два человека? Возможно, это были сообщники, замыслившие воровство?

Глас народа — глас Божий, говорит пословица. Ничего не может быть лживее этого утверждения. Часто случается, что общественная молва ошибается, особенно когда дело касается одной из тех таинственных драм, причины которой долго остаются невыясненными. Можно привести множество примеров, когда суд был введен в прискорбное заблуждение именно из-за утверждений толпы. Судебный следователь и прокурор знали это и остерегались необдуманных решений. Им не хотелось брать на себя ответственность и арестовывать человека, основываясь на подобных показаниях.

Они хотели продолжить дознание и перешли в залу, где лежал обезображенный труп Гонсолена. Доктор Маньяба засвидетельствовал смерть и не стал приводить в порядок одежду старика, зная, что даже ничтожные мелочи могут привести к самым важным открытиям. Кресло и несколько стульев были опрокинуты. Очевидно, произошла борьба, и борьба отчаянная. Возле небольшого столика натекла лужа крови.

— Вот тут лежал мой хозяин, — показал лесничий.

— А где находилась госпожа Гонсолен?

— Здесь, лежала ногами к дивану, головой на мраморной плите перед камином.

Жервеза дрожала, крестилась и бормотала молитвы. Рамаже не шевелился.

От столика до камина вели кровавые следы как раз до того места, где упала Мадлен.

— В него выстрелили, и он упал возле столика, — сказал следователь на ухо прокурору. — Потом он приподнялся, но не мог стоять на ногах. Посмотрите на эти отметины на полу. Я уверен, что тот же отпечаток должен находиться на обуви жертвы.

Фульгуз наклонился к ногам Гонсолена, осмотрел гвозди на его башмаках и подал Дампьеру утвердительный знак.

— Заметьте, господин Фульгуз, — продолжал следователь, — его панталоны запачканы кровью у самых колен.

— Да, колени окровавлены.

— Гонсолен лишился сил и поскользнулся. Он упал на колени, руками в кровь, и пытался доползти до госпожи Гонсолен, вероятно, желая проститься с ней в ту минуту, когда его настигала смерть. Пальцы оставили отпечаток на навощенном паркете. Потом он сделал последнее усилие, оперся об это кресло, опрокинул его и запачкал кровью чехол. Наконец, он опять упал, стукнувшись головой о ножку столика, и больше уже не шевелился. Это была ужасная минута. Попытки этого несчастного приблизиться во время агонии к женщине, которую он любил до безумия и с которой его разлучило преступление, — это страшная драма…

— Наверно, все действительно произошло так, как вы говорите, — сказал Фульгуз, который, несмотря на весь свой стоицизм, с трудом сохранял спокойствие.

Повернувшись к доктору Маньяба, который молча стоял у окна в ожидании вопросов, он спросил:

— Любезный доктор, что вы можете нам сообщить?

Маньяба подошел к трупу, встал на колени, засучил рукава сюртука и рубашки и осмотрел рану.

— Господин Гонсолен был убит выстрелом, сделанным почти в упор, — сказал он. — Это доказывается тем, что около раны кожа обожжена на два сантиметра. Отверстие узкое и заставляет предполагать, что оружием убийцы был револьвер малого калибра или кабинетный пистолет.

— Револьвер, — сказал Фульгуз.

Он указал на столик, где среди книг и брошюр находился палисандровый ящик с богатыми украшениями. Ящик был раскрыт, в нем недоставало одного револьвера. Доктор наклонился к трупу.

— Вот, — сказал он, вынув щипцами приплюснутую пулю.

Сделав знак Гиде и Рамаже, он холодно сказал:

— Разденьте убитого, может быть, есть другие раны.

Лесничие повиновались. Доктор внимательно осмотрел труп и покачал головой.

— Гонсолен получил только одну рану, — заявил он.

Вдруг он сделал движение:

— На руках видны следы кровавых царапин, сделанных ногтями и идущих от кистей рук до суставов. Невозможно, чтобы руки, так жестоко исцарапавшие жертву, сами не пострадали. Этот факт может быть особенно ценным.

Лесничие опять прикрыли труп. Маньяба отвел в сторону Дампьера и Фульгуза и сказал тихим голосом:

— Гонсолен умер не сразу, он прожил около четверти часа. Я слышал, как господин Дампьер пытался объяснить усилия умирающего приблизиться к жене. Он приписывал Гонсолену желание проститься в последний раз с той, которая лишилась чувств возле него. Так ли я понял?

— Совершенно правильно.

— Позвольте мне сделать одно замечание.

— Мы слушаем вас, любезный доктор, — сказал Фульгуз, — ваша опытность и высокие аналитические способности окажут нам драгоценное содействие.

Маньяба подвел их к трупу, сделав знак уйти Жервезе, Гиде и Рамаже.

— Заметьте, какое выражение свирепой ненависти застыло в этих полузакрытых глазах…

— Взгляд страшен…

— Как вы думаете, станет ли так смотреть человек, последняя мысль которого полна любви и сожаления?

Следователь и прокурор задумались и ничего не ответили. Через несколько минут в сопровождении доктора они поднялись на лестницу и направились в комнату, где лежала госпожа Гонсолен. Постучались в дверь. Им отворила старуха Сюзанна Бридель, ухаживавшая за Мадлен.

— Тише! Не шумите… — сказала она.

Мадлен неподвижно лежала на кровати, закрыв глаза, с лихорадочным румянцем на щеках. Маньяба подошел к ней и пробормотал:

— Странный обморок!

Он задал несколько вопросов Сюзанне и покачал головой с озабоченным видом.

— Вы боитесь за ее жизнь? — спросил его Дампьер.

— Потрясение оказалось для нее слишком сильным. Все мои старания будут теперь бесполезны. Может быть, госпожа Гонсолен совсем не очнется, может быть… но это будет ужаснее смерти…

— Что такое?

— Может быть, она лишится рассудка.

— Сойдет с ума! О, бедная женщина…

— Да, я тоже думаю, что это было бы ужасно. Уж лучше ей умереть.

Сюзанна время от времени освежала лоб и виски Мадлен ледяной водой. Доктор приподнял одеяло, взял руку больной и стал считать пульс. Рука женщины была крепко сжата. Вдруг доктор наклонился, разогнул большой палец и побледнел: ногти Мадлен были сломаны и окровавлены. Дампьер и Фульгуз, внимательно следившие за ним, заметили его нерешительность и смятение. Их взоры устремились к руке, которую он держал, и они сами увидели кровавые отметины. Становилось очевидно, что царапины на теле Гонсолена были делом рук Мадлен!.. Это размышление промелькнуло как молния в уме у всех троих, но никто не посмел высказать вслух свою мысль.

Расследование усложнялось. Хотя обыск еще не начинался, становилось очевидным, что не кража была целью преступления. Какая же страшная драма разыгралась в эту ночь и какую роль играла в ней Мадлен? Это выражение ненависти и бессильного бешенства, которое осталось в глазах Гонсолена после его попытки приблизиться к Мадлен, эти следы борьбы между молодой женщиной и ее мужем не доказывали ли ее причастность к убийству?

Маньяба выпустил руку Мадлен. На другой руке женщины были такие же следы. Мужчины молча удалились из комнаты. Доктор сделал несколько предписаний Сюзанне Бридель и велел уведомить его, как только больная придет в сознание.

X

Гиде, оставив судебного следователя, вышел в сад. Он внимательно осмотрелся, как охотник, разыскивающий след. Он дошел до стены под окном залы. Толстая ветка дерева, недавно сломанная, валялась на снегу, в этом же месте ясно виднелись и следы сапог.

«Негодяй выпрыгнул в окно, — подумал Гиде. — Он сломал ветку, упав, и должен был ушибить себе или руку, или ногу».

Гиде медленно шел по следам. Он сделал предположение, что преступник бросился через сад к калитке, которая, без сомнения, была отворена, затем через луг перебежал в лес. В кустарнике трудно было отыскать следы. Снег, упавший с ветвей, отчасти скрыл следы, и лесничий окончательно потерял их на большой дороге, которая вела через лес в Мусьер. Утром тут проходило несколько лесорубов, и следы перемешивались.

Гиде вернулся к дому и предпринял новую попытку. Он нашел то место, где упал и откуда стрелял в убегавшего человека. Его следы были ясно видны на снегу. Лесничий продолжал разговаривать сам с собой:

— Он должен был знать, что за соснами находится ограда не более двух метров высотой.

Гиде пошел по новому следу. Очевидно, через ограду перелезли. По всей стене снег лежал грудами и обрушился только в одном месте. Не желая уничтожать следов, Гиде вернулся к калитке, обошел сад и с другой стороны обнаружил новые следы. Человек направлялся к опушке леса, туда же вели и следы первого убийцы.

«Они, без сомнения, встретились, — подумал лесничий. — Рамаже видел одного, другой бежал впереди».

На опушке леса бежавший остановился. Видимо, он колебался. Сначала бросился по направлению к саду, затем вошел в лес.

— Они сговорились, это ясно, — пробормотал Гиде.

Пока лесничий занимался следами двух незнакомцев — теперь не оставалось сомнений, что их было двое, — Дампьер и Фульгуз внимательно осматривали дом Гонсолена. Рамаже, помогавший им, напрасно обыскивал ящики, показывал бумаги — не было найдено ничего такого, что могло бы пролить свет на это дело. Перейдя в залу, где лежал труп торговца лесом, Дампьер сказал:

— Осмотрите одежду убитого.

Рамаже взглянул на судебного следователя с нерешительным видом.

— Извините, — сказал он, — я к этому не привык, и мне будет неприятно прикасаться к этому бедному человеку, который никогда не сказал мне дурного слова.

Дампьер ласково ободрил его.

— Мы отыскиваем виновного, — сказал он, — мы хотим отомстить за вашего хозяина. Вы служите правосудию.

Рамаже дрожа приблизился к трупу, встал на колени, перекрестился, как бы прося у души покойника прощения за свою фамильярность, и осмотрел его одежду. Он вынул несколько мелких вещей, потом письмо, скомканное, разорванное, которое, вероятно, было прочитано раз двадцать. Мы знаем это письмо, подписанное Луаром. Оно содержало обращенную к Мадлен просьбу о последнем свидании, во время которого Гонсолен и был убит.

Дампьер быстро прочел письмо. Читатели помнят, в чем состояла последняя просьба лесоруба: «Я навсегда оставляю Бушу. Вы больше не увидите меня никогда. Но прежде позвольте мне увидеть вас еще раз, сказать вам, как я вас люблю. Если вы согласны, будьте в одиннадцать часов в конце сосновой аллеи возле сарая. Стена, отделяющая сад от луга, не очень высока в этом месте, и я легко перелезу через нее».

Фульгуз читал письмо, заглядывая через плечо судебного следователя. Теперь сомневаться не приходилось: лесоруб, если и не был убийцей, в любом случае оказался серьезно скомпрометирован — он наверняка находился в саду во время преступления. Нужно было без колебаний арестовать его. В ту минуту, когда Дампьер уже хотел подписать приказ об аресте Томаса Луара, вошел Гиде и сообщил следователю о сделанных им открытиях. Дампьер отправился с лесничим осматривать сад.

Гиде указал ему на сломанную ветку, на первые следы, что вели к калитке, потом на то место, где неизвестный перелез через стену. Они вместе дошли до леса, где следы терялись. Возвращаясь назад, Дампьер наклонялся несколько раз, потом вдруг сказал лесничему:

— Господин Гиде, в этих следах, которые идут от окна залы до калитки, вы не замечаете ничего необычного? Вы не находите, что они похожи на те, которые вы видели возле сосновой аллеи?

Гиде не ответил.

— Итак, ничего не поражает вас? — снова спросил Дампьер.

— Ничего.

Судебный следователь улыбнулся и продолжал:

— У того из двух убийц, который выбежал через калитку и бросился в лес с этой стороны, были сапоги со шпорами. Следы остались на снегу, и я удивляюсь, что такой старый охотник, как вы, господин Гиде, не заметил этого.

Лесничий покраснел и взглянул на Дампьера с некоторым уважением к его проницательности.

— Вы правы, господин судебный следователь, — пролепетал он. — Я не приметил.

Вернувшись в дом, следователь вызвал двух жандармов и велел арестовать Томаса Луара.

— Может быть, и мне пойти с жандармами? — вызвался Гиде. — Наступит уже ночь, когда они достигнут Гот-Бюта, а если лесорубу придет мысль ускользнуть от них, то им будет трудно найти его в лесу. Потом, — прибавил он, — трое все-таки лучше, чем двое. С таким негодяем, как этот лесоруб, который настолько силен, что может свернуть шею кому угодно, неизвестно, что может случиться.

Следователь согласился. Жандармы ушли с лесничим. Через два часа они подошли к домику Томаса Луара. Хижина, грубо выстроенная, была покрыта соломой и находилась на самом краю отвесной скалы, у подножия которой проходил глубокий овраг. Дверь была только одна, со стороны леса. Она была заперта, и сквозь щели не проникало ни единого луча света.

— Будьте осторожны, друзья мои, — сказал Гиде жандармам.

Они встали с разных сторон от двери, приготовившись ко всему. Лесничий постучался. Затаив дыхание, все трое стали внимательно прислушиваться.

— Ничего! — сказал Гиде шепотом и постучался сильнее.

— Кто там? — раздался громкий голос Томаса Луара.

— Отоприте!

Томас Луар повторил:

— Кто вы и зачем пришли в такое время? Я спал.

Тогда один из жандармов произнес:

— Именем закона!

Сквозь прозрачные занавески окна блеснул свет. Дверь отворилась, и на пороге появился Томас Луар. Увидев жандармов, он с минуту колебался, а затем попятился назад. Однако вскоре тоном довольно спокойным, почти равнодушным он обратился к лесничему:

— Это вы, Гиде? Зачем вы пришли ко мне в такое время и с этими людьми?

— Здравствуйте, Томас, — ответил лесничий, с трудом скрывая свою неприязнь к лесорубу.

Наступило молчание.

— Скажите наконец, чего вы от меня хотите! — резко потребовал Луар.

Один из жандармов подошел к нему:

— Нам приказано арестовать вас.

— Арестовать меня?

— Это вы Томас Луар?

— Да, но, наверно, здесь какая-то ошибка…

— Полно! — сказал Гиде. — Не ломай комедию. Ты знаешь, в чем дело. Советую тебе пойти с жандармами и не сопротивляться, а то тебе придется худо!

Томас отступил в глубину хижины и теперь между ним и жандармами находился большой массивный стол. Жандармы с револьверами в руках стояли у дверей и у окна. Побег был невозможен. Гиде, засунув руки в карманы, насмешливо смотрел на лесоруба, лицо которого стало смертельно бледным.

— В чем меня обвиняют? — спросил молодой человек у жандарма.

— Вам скажет господин судебный следователь, — ответил тот, — это не наше дело. Мы не должны давать вам никаких объяснений.

— И вы думаете, что я не стану защищаться? — спросил Луар со сверкающими глазами и дрожащими губами. — Вы думаете, что я позволю надеть на себя кандалы, послушный, как ребенок?

Произошло нечто неслыханное. Быстрее молнии Томас наклонился, схватил скамейку и швырнул ее в жандармов с невероятной силой. Потом прыжком хищного зверя перескочил через стол, сбил с ног Гиде и опрокинул жандармов. Это нападение было так внезапно, что, прежде чем все трое успели опомниться от изумления, лесоруб бросился в лес. Два выстрела из револьвера, сделанные наудачу, не достигли цели. Лесничий приподнялся со страшным ругательством.

— Следуйте за мной! — закричал он жандармам.

Мужчины бросились в лес догонять Томаса Луара. Лесоруб бежал метрах в сорока впереди жандармов.

— Черт побери! — кричал лесничий. — Этот негодяй может ускользнуть от нас!

Несмотря на свой возраст, он не уступал Луару в проворстве. Он бежал, не теряя его из виду. Жандармы уже давно остались позади. Эта погоня длилась бы еще долго, если бы Луар, бросившийся в чащу, не зацепился ногой за терновник. Он упал, вскрикнув от гнева. Тотчас вытащил нож, перерезал ветку и хотел опять побежать, но в эту минуту подоспел Гиде. Лесничий бросился на него как бешеный зверь. Страшная борьба завязалась между двумя мужчинами. Раздвинув ноги, как два дуба, со вздувшимися мускулами, Томас обвил своего врага могучими руками. Это были противники почти равной силы.

— Гиде, вы поступаете дурно, — с тудом произнес Томас. — Вы затеяли гнусное дело. Меня хотят арестовать, но я не сделал ничего противозаконного, я защищаюсь…

Лесничий ответил ему задыхающимся голосом:

— Ты убийца… ты убил господина Гонсолена этой ночью! Твои следы узнали. Тебя заставят сознаться…

Оба продолжали бороться. Гиде то и дело вскрикивал от ярости и боли. В пустом лесу, побелевшем от снега, с обнаженными деревьями вместо свидетелей, на краю глубокого оврага их борьба была поистине драматическим зрелищем. Вдруг Гиде громко вскрикнул. Томас ухватил его своими сильными руками, приподнял с земли и сдавил ему грудь. Лесничий раскрыл рот, чтобы набрать воздуху, он изнемогал. Лесоруб выпустил его, и Гиде повалился на землю, из носа и изо рта у него хлынула кровь. Он был без чувств. Томас Луар сделал несколько шагов по направлению к оврагу и вдруг остановился.

— Я поступаю нехорошо, — пробормотал он. — Если я убегу, разумеется, все скажут: это Луар убил Гонсолена. Если я останусь, может быть, мне удастся доказать свою невиновность.

Он колебался. Он понимал всю важность своего решения. Никто теперь не мог помешать ему бежать. Через час он уже будет на швейцарской границе. Между тем, если он останется и сам выдаст себя суду, что из этого выйдет? Томас бросался очертя голову в неизвестное, страшное неизвестное. Но тут все его существо возмутилось.

«Нет, — сказал он себе, — я останусь, так будет лучше».

Он вернулся к Гиде, который мало-помалу приходил в себя. Вскоре подоспели жандармы. Они сбились с пути, но затем отыскали следы лесничего и лесоруба. Они подошли к Луару с револьверами в руках, но молодой человек печально улыбнулся и покачал головой.

— Я не хочу бежать, — сказал он. — Вы можете связать мне руки, я не стану защищаться.

В эту минуту Гиде приподнялся и осмотрелся. При виде Томаса, которого связывали жандармы, он сделал движение, как будто хотел снова броситься на него. Томас пожал плечами.

— Я сам решил сдаться, — произнес он. — Мне не в чем упрекнуть себя, нечего бояться. Ведите меня в Бушу.

Гиде проворчал:

— Ступай, негодяй, там с тобой разберутся.

Томас не ответил. Все его мысли устремились к Мадлен, которую он надеялся вскоре увидеть.

XI

Дом погрузился в глубокий сон. Все окна были темны, лишь в комнате Мадлен виднелся свет. Гиде остановился посреди заснеженной аллеи. О чем думал лесничий? Была ли у него какая-то тайная цель?

Продолжая пребывать в недоумении, он не отводил глаз от освещенного окна. Вдруг ему показалось, что за занавесками возник женский силуэт. Несколько минут тень оставалась неподвижной, но потом занавесь заколыхалась. Гиде успел спрятаться за липу. Это продолжалось с минуту, после чего силуэт исчез. Кто была эта женщина? Сюзанна Бридель, ухаживавшая за Мадлен, или сама Мадлен? Когда лесничий видел ее в последний раз, она без чувств, без малейшего проблеска сознания, лежала на полу. Что теперь происходило с ней?

Гиде ползком подобрался к дому и притаился у стены под окном. Он прислушался: все было тихо. Однако сердце подсказывало ему, что в комнате происходит нечто необычное. О том, чтобы вскарабкаться наверх, нечего было и думать: стена была гладкой, как мрамор. Тогда он пошел в сарай, где садовники прятали лестницы, и, воспользовавшись одной из них, приблизился к окну. Оказавшись наверху, он увидел, что Мадлен пришла в себя, а старуха Сюзанна Бридель спит в кресле. Вне всяких сомнений, лесничий видел именно госпожу Гонсолен: она сидела неподвижно, обхватив голову руками, потом вдруг встала. Вид у нее был чрезвычайно расстроенный: лицо бледно, глаза сверкали лихорадочным блеском. Склонившись над Сюзанной Бридель и удостоверившись в том, что она действительно спит, Мадлен направилась к выходу.

Гиде, видевший со своего места только то, что происходило в углу комнаты, все же, несмотря на предосторожности, которые, вероятно, предпринимала госпожа Гонсолен, услышал, как хлопнула дверь. Пламя ночника затрепетало на сквозняке, и наступила тишина.

— Она ушла, — пробормотал лесничий. — Но куда? Зачем?

Спустившись по лестнице, Гиде вошел в дом. Мадлен теперь занимала не свою спальню, а комнату для гостей, куда после обморока ее наскоро перенесли слуги. Покинув комнату, женщина пошла по длинному коридору, который разделял дом на две равные половины. Совершая таинственную прогулку, Мадлен то и дело прислушивалась. Остановившись перед одной из дверей, она бесшумно открыла ее и очутилась в небольшом вестибюле перед гостиной, где лежал труп Гонсолена. Там Мадлен остановилась. Тучи, плывшие по небу, затмевали лунный свет, и темнота стояла кромешная.

Почему она не шла дальше? Что ей здесь вообще было нужно в такой час? Знала ли она, где находится, что делает и что увидит? Не помешалась ли она? Предвидел ли все это доктор Маньяба?

Наконец, Мадлен вошла в гостиную. Она двигалась будто привидение. Казалось, какая-то таинственная сила против воли влекла ее в темноту, к страшному зрелищу, которое ожидало ее в гостиной. Порыв ветра вдруг разогнал тучи, и луна осветила труп. Гонсолен по-прежнему лежал на том тюфяке, на котором его обнаружили Дампьер и Фульгуз. Мадлен снова остановилась. Осознавала ли она, что делает? Не сковывал ли ее страх?

В приоткрытой двери показалась голова Гиде. Он продолжал следить за молодой женщиной. В следующий миг произошло нечто странное. Приблизившись к трупу, госпожа Гонсолен опустилась на колени и замерла. Вероятно, ее охватила внезапная слабость: согнувшись, она оперлась о паркет в том самом месте, где происходила кровавая сцена, свидетельницей которой она была. Перепуганный Гиде оставался неподвижен.

Вдруг Мадлен энергично выпрямилась и, склонившись над трупом, стала делать какие-то странные движения рукой. Казалось, она хотела убедиться в том, что жизнь покинула это тело, а может, и обыскивала его.

Стоя позади женщины, Гиде не видел выражения ее лица. В противном случае его бы охватил страх: бледная, с потухшим взором, Мадлен как будто постарела на двадцать лет. Крупные капли пота проступили у нее на лбу, а дыхание, вырывавшееся из груди, было прерывистым и тяжелым. Гиде пробормотал:

— Она помешалась, помешалась!..

Поднявшись с колен, Мадлен направилась к двери в свою спальню и вскоре скрылась за ней. Лесничий не смел последовать туда. В своей комнате женщина пробыла всего несколько минут, а когда показалась вновь, то ее можно было принять за призрак. Гиде поспешил спрятаться. Мадлен, пройдя мимо него, вернулась в ту комнату, где, ни о чем не подозревая, спала Сюзанна Бридель.

Гиде вышел в сад и опять занял свой наблюдательный пост на лестнице. Он видел, как Мадлен приблизилась к камину. В следующий миг на обоях показался красноватый отблеск, как будто пламя вспыхнуло и тотчас погасло. Лесничий не мог знать этого наверняка: мебель, стоявшая возле окна, закрывала ему обзор. Затем госпожа Гонсолен вновь подошла к Сюзанне Бридель и, убедившись, что та все еще спит, бросилась на кровать, но так и не сомкнула глаз: сон не шел к ней. Спустившись с лестницы, Гиде спрятал ее в сарай и в задумчивости вернулся домой.

XII

На другое утро после допроса Томаса привели к трупу. Лесоруб проявил невозмутимое спокойствие. Следы у сосен вполне мог оставить он. Кроме того, на правом рукаве его плаща, у самого плеча, было отверстие, пробитое пулей. Это стрелял лесничий.

Когда Томасу Луару указывали на все эти улики, он лишь качал головой, давал уклончивые ответы или вообще отмалчивался. Так ничего и не добившись от лесоруба, его отвели обратно в тюрьму. О письме, найденном рядом с телом убитого, сказано ничего не было.

Утром в тот же день Маньяба поспешил к Мадлен. Первым делом доктор поинтересовался у Сюзанны Бридель, как больная провела ночь. Та была убеждена, что госпожа не приходила в себя. Старуха не призналась Маньяба в том, что заснула, и заверяла его, что летаргия молодой женщины не прекращалась.

Доктор подошел к кровати и долго смотрел на госпожу Гонсолен. Продолжительность обморока не удивляла его: в своей практике он уже не раз сталкивался с подобными примерами. Однако он знал, что это состояние не может длиться долго, и ждал, когда больная придет в себя. Несмотря на все свое искусство и опыт, который признавали даже парижские ученые, старый доктор, определяя состояние госпожи Гонсолен, не хотел полагаться только на себя и, позабыв о гордости и соперничестве, отправил посыльного с письмами к двум авторитетным врачам — к Франсуа Горме и Тюро, в Сен-Клод. Маньяба всерьез опасался, что после столь длительного обморока женщина может лишиться рассудка.

Доктора Тюро и Франсуа Горме прибыли вечером. Франсуа и Маньяба недолюбливали друг друга, что в провинции не редкость. Хотя репутация старого доктора давно уже не вызывала никаких сомнений, это не помешало проникнуть в его сердце зависти — единственной человеческой слабости, которой этот действительно замечательный ученый, всю жизнь посвятивший трудам, отдавал дань. Несмотря на учтивость Франсуа, Маньяба испытывал к нему подсознательную неприязнь. В Сен-Клоде об этом было известно всем: доктора не кланялись друг другу и избегали встречаться у знакомых. Впрочем, Маньяба, целиком и полностью преданный своей работе и больным, не любил развлечений и редко выезжал.

Итак, кроме Тюро и Франсуа Горме, других врачей в Сен-Клоде не было, и Маньяба, убежденный в том, что в случае с госпожой Гонсолен без помощи коллег ему не обойтись, забыл о своих сомнениях. Безрассудная неприязнь к молодому доктору не могла заставить его пренебречь обязанностями и лишить правосудие своего драгоценного содействия.

Получив письмо от Маньяба, Франсуа весь побледнел и переменился в лице. Приглашение весьма удивило его. С одной стороны, молодой человек опасался ловушки, но, с другой, прекрасно понимал, что своим отказом привлечет к себе внимание и даст повод к толкам. Решив наконец, что бояться ему нечего, он отправился в карете вместе с доктором Тюро, потому как вывихнутое плечо не позволяло ему ехать верхом.

Пожав руку Тюро и холодно поклонившись Франсуа Горме, Маньяба объяснил им в нескольких словах, для чего он их пригласил и чем их присутствие может оказаться полезным, и повел к госпоже Гонсолен. Так как он шел впереди, чтобы показывать дорогу, он не видел, как бледен Франсуа, и не замечал его нервного трепета. Когда Маньяба отворил дверь, Сюзанна Бридель поспешила к нему.

— Ах! — воскликнула она. — Я как раз хотела идти к вам. Госпожа только что проснулась и сразу захотела встать. Я не смогла удержать ее.

Мадлен и вправду ходила по комнате, не говоря никому ни слова, и то останавливалась у окна и мяла в руках занавески, то смотрела на Сюзанну Бридель неподвижным бессмысленным взглядом. Госпожа Гонсолен, по-видимому, не слышала, как отворилась дверь, но видела, как вошли три доктора, потому что стояла тогда перед зеркалом, в котором отразилось бледное и расстроенное лицо Франсуа.

Маньяба подошел к Мадлен и, взяв ее за руку, усадил в кресло. Она удивленно посмотрела на доктора, а затем перевела взгляд на Тюро и Франсуа Горме… Тот, стоя за спиной Маньяба, выдержал этот взгляд, но по его телу пробежала дрожь. На лице Мадлен не дрогнул ни один мускул. Старый доктор держал ее за руку и щупал пульс. Когда Маньяба закончил и повернулся к своим товарищам, госпожа Гонсолен вновь привлекла его внимание тем, что, откинув голову на спинку кресла, произнесла несколько слов. Это были бессвязные фразы, в которых едва ли присутствовал какой-то смысл. Затем она стала что-то напевать тихим голосом, не отрывая пристального взгляда своих больших черных глаз от Горме. «Приди ко мне, барашек, приди, я тебя приласкаю…» — это были слова той самой народной песни, которую она пела, прогуливаясь с лесорубом. Потом она замолчала и, плотно сжав губы, завертела головой во все стороны. Резко поднявшись, она прошла мимо докторов и опять стала кругами ходить по комнате.

— Это припадок помешательства, — заключил Тюро. — Опасения доктора Маньяба оправдались.

Как раз в эту минуту Мадлен приблизилась к своему любовнику, теребя в руках длинное, еще не законченное кружево, которое она взяла со своего рабочего стола. Остановившись, госпожа Гонсолен повернулась спиной к Тюро и Маньяба и посмотрела на Франсуа. Это уже не был взгляд помешанной. В ее глазах поселился страх, но они блестели так, будто вся сила ее души, вся решимость неукротимой энергии сосредоточились в них. Этот странный взгляд, словно молния, поразил молодого доктора и потом опять потух.

Когда Мадлен отошла от него, Франсуа Горме пришлось присесть. Его душило волнение, красные лихорадочные пятна проступили на его щеках и около глаз. К нему подошел Маньяба.

— Я немного устал, — пробормотал молодой человек с вымученной улыбкой на лице. — Дорога, и это вывихнутое плечо…

— Говорят, вы упали с лошади…

— Да, прошлой ночью, когда возвращался из Мусьера.

После этой непродолжительной беседы Маньяба вновь вернулся к Мадлен. Он всеми средствами пытался пробудить в ней память. Доктор говорил с ней о муже, о ее любимых развлечениях, напомнил даже о той страшной сцене, свидетельницей которой она стала и которая, вне всяких сомнений, расстроила ее ум. Но все тщетно: бессмысленно глядя на Маньяба и перебирая пальцами кружево, госпожа Гонсолен невпопад восклицала, глупо улыбалась или просто молчала. Тогда доктор обратился к Сюзанне Бридель:

— Доложите господину Дампьеру о приезде этих господ, — велел Маньяба, указывая на своих коллег, — и попросите его пожаловать сюда.

Сюзанна вышла, и через несколько минут в комнате появился Дампьер. После того как доктор коротко объяснил ему, в чем дело, тот сказал:

— Госпожу Гонсолен надо отвести к покойному мужу. Может быть, вид тела произведет на нее такое сильное впечатление, что рассудок вернется к ней.

Все проследовали в гостиную. Франсуа Горме вел Мадлен под руку. У бездыханного тела мужа она вела себя так же, как и прежде, а ее лицо не выражало ничего, кроме абсолютного безразличия. Попытки Маньяба пробудить в ней хоть проблеск рассудка успехом не увенчались, и женщину проводили в ее комнату. По всему дому распространился слух, что Мадлен помешалась. Слуги шептались в саду, когда мимо них проходил Гиде. На новость, которую ему сообщили, он отреагировал довольно лаконично:

— Я это знал.

Потом он направился к доктору Маньяба и попросил его уделить ему несколько минут. Он рассказал старому доктору о том, что видел прошлой ночью: как госпожа Гонсолен прогуливалась по дому, заходила в гостиную и свою спальню, а также о том, что по возвращении в комнату она, возможно, бросила какие-то бумаги в огонь. Поступая таким образом, лесничий не желал ничего дурного, он просто сообщал доктору все, что могло оказаться полезным.

Конечно, Гиде считал все эти ночные сцены весьма странными и, как он выразился, очень подозрительными, но был далек от более конкретных предположений. Его преданность госпоже Гонсолен никогда не являлась безусловной. Старый слуга уже давно понял, что супруги часто ссорятся и только делают вид, что счастливы и ладят во всем. Хоть их притворство и зашло достаточно далеко, Гиде не раз приходилось присутствовать при тягостных сценах между супругами. И так как он любил господина Гонсолена, то не мог не чувствовать к его жене, которую считал виноватой в размолвках, определенную неприязнь. Лесничий даже догадывался о близости госпожи Гонсолен и Томаса Луара, потому что не раз видел их прогулки в лесу. Но это были лишь подозрения, не имевшие под собой серьезных оснований.

Отбросив всякие сомнения, Гиде сообщил доктору Маньяба обо всем, что видел. Гонсолен убит, и разве не следовало сделать все возможное, чтобы отомстить за него? Соображение о том, что госпожу Гонсолен могли осудить как сообщницу, совершенно не пугало лесничего.

Маньяба выслушал Гиде с величайшим вниманием и даже попросил повторить некоторые подробности дважды. Затем, поблагодарив лесничего за ценные сведения, доктор отправился советоваться со своими товарищами, но был весьма осторожен. Он вообще считал, что людей с признаками помешательства должен осматривать специалист. И правда, ошибки, которые порой случаются в юридических делах, зачастую происходят из-за неопытности докторов. Авторитет Маньяба в болезнях, связанных с умственным расстройством, конечно, оставался незыблем, но в этом щекотливом деле ему было небезынтересно и мнение коллег.

Старому доктору предстояло решить один очень важный вопрос: действительно ли Мадлен сошла с ума? Если это было так, то ее следовало лечить, но если она только притворялась помешанной, чтобы уклониться от допросов, сохранить тайну об этом преступлении, а может быть, и избежать уголовного суда, то тогда во что бы то ни стало нужно было вынудить ее рассказать правду. Очевидно, что на докторах лежала весьма серьезная ответственность.

Маньяба, еще не укоренившись в своем мнении, все же подозревал госпожу Гонсолен в притворстве. Все указывало ему на это: обморок, длившийся неестественно долго, ногти, должно быть сломанные вследствие борьбы, драгоценные сведения, полученные от Гиде, отсутствие у больной лихорадки, а также многое другое. В одних случаях достаточно простого здравого смысла, чтобы догадаться о притворстве, в других же, напротив, без глубокого исследования не обойтись. Специалисты уверяют, что есть люди, одаренные чрезвычайной смышленостью и поистине необыкновенной силой воли, которые способны сбить с толку даже самых опытных наблюдателей.

Памятуя обо всем этом, старый доктор методично искал в состоянии госпожи Гонсолен те симптомы, которые могли бы стать доказательством притворства. Расстройство умственных способностей, как и другие болезни, подчиняется определенным законам. Оно имеет свои степени развития, точно так же, как и бред имеет свою логику. Ход болезни можно предсказать. Словом, помешательство — не такая болезнь, где симптомы проявляются хаотично.

Маньяба надеялся на то, что с помощью наблюдений, которые он планировал вести вместе со своими коллегами, вскоре сможет установить, что никакого расстройства умственных способностей нет. И в самом деле, подозреваемые, притворяющиеся помешанными, не имеют об этой болезни достаточно точного представления, и поэтому доктор полагал, что госпоже Гонсолен, имевшей в своем распоряжении лишь силу воли и ум, будет трудно, если не сказать невозможно, продемонстрировать опытным специалистам последовательное течение болезни.

Маньяба поспешил поделиться своими заключениями с Тюро и Франсуа Горме, ведь тогда ученый доктор, конечно, не мог предвидеть тех трагических событий, которые произойдут в дальнейшем, и не предполагал, что окажется впутанным в хитроумную интригу…

Когда Маньяба спросил мнение Тюро и Франсуа Горме, первый ответил общими замечаниями о здоровье госпожи Гонсолен. Нетрудно было догадаться, что он еще не готов прямо высказать свою точку зрения. Франсуа же, напротив, не стал медлить с заключением.

— Любезный собрат, — обратился он к Маньяба, — позвольте мне заметить, что причины, заставляющие вас считать помешательство госпожи Гонсолен притворным, скорее интуитивного, нежели умозрительного характера. Боюсь, вы поддались влиянию первого впечатления от дознания. Некоторые симптомы действительно могут показаться странными, но из-за этого они не становятся менее убедительными. Я не хочу опровергать ваших первых наблюдений, потому что доверяю вашему опыту и убежден, что это еще не окончательное мнение. Я знаю, что вы не остановитесь на достигнутом и продолжите свои наблюдения. Я, со своей стороны, верю в помешательство госпожи Гонсолен и не усматриваю здесь преступного притворства.

Тюро, до сих пор хранивший молчание, одобрительным кивком поддержал молодого доктора. Маньяба, озабоченный таким поворотом дела, растерянно ответил:

— Может быть, вы и правы, господа. Я распоряжусь, чтобы госпожу Гонсолен перевезли в больницу Сен-Клода. Там ей обеспечат соответствующий уход.

В тот же вечер Мадлен поместили в отдельную палату, а докторам Маньяба и Франсуа Горме суд предписал наблюдать за госпожой Гонсолен, чтобы удостовериться в ее помешательстве.

XIII

Дампьер, допрашивая Томаса Луара, задал ему такой вопрос:

— Вы знаете, в чем вас обвиняют?

— Да.

— Вы убили вашего бывшего хозяина, господина Гонсолена, вступив в сговор с пока еще неизвестным нам сообщником.

Томас, не теряя самообладания, пристально смотрел на Дампьера, который также не спускал с него глаз.

— Я допросил крестьян из Бушу. Они заявляют, что видели вас в парке за час до преступления.

— Это правда.

— Что привело вас в это место в такой поздний час?

— Я возвращался домой.

— Это невозможно, потому что во время совершения убийства вы находились в саду господина Гонсолена. Потом вы кинулись бежать, но сбили с ног лесничего Гиде, который и выстрелил в вас.

Луар не отвечал.

— Вам нечего возразить на это, ведь пуля пробила рукав вашего плаща. Что вы мне на это скажете?

— Ничего.

— Я не могу принять такой ответ. Вы признаетесь в том, что в ту минуту, когда был убит господин Гонсолен, вы находились в саду?

— Да, я там был.

— Но при этом не считаете себя виновным в совершении преступления?

— Нет, не считаю.

— Если вы не имели больше никаких дел с господином Гонсоленом, то по какой причине вы находились в этом месте в такой час? Почему, вместо того чтобы войти в калитку, как друг, вы перелезли через стену у сосновой аллеи, как вор?

— Это я могу объяснить. Как вам известно, я был в парке, но когда услышал выстрел, то бросился к дому, подумав, что, возможно, кому-то понадобилась помощь.

— Для чего же было перелезать через стену?

— Чтобы выиграть время.

— Но почему вы потом сбежали?

— Я подумал, что мое присутствие будет превратно истолковано.

— Что вы видели?

— Ничего. Я успел добежать только до конца аллеи и потом вернулся.

— Вы лжете, ваши следы ведут к самой двери дома.

— Это могли быть и не мои следы, а кого-то другого.

— Итак, как я вижу, вы продолжаете отпираться… Подумайте хорошенько.

— Мне не о чем думать, господин судебный следователь. Я не убивал господина Гонсолена.

Дампьер пожал плечами:

— Томас Луар, в ваших интересах сказать нам правду. Против вас свидетельствует множество улик, и их может оказаться вполне достаточно, чтобы осудить вас. Ваше положение очень шатко, и только признанием и искренним раскаянием вы, вероятно, сумеете добиться некоторого снисхождения.

Томас резко поднял голову.

— Мне не нужно ваше снисхождение, — сказал он. — Ваше дело — установить истину. Может, против меня и есть улики, но я утверждаю, что не виновен. Если бы я убил, то признался бы.

— Объясните, по крайней мере, ваше присутствие в саду ночью…

— Я не могу этого сделать.

— Что ж, мне и так об этом известно, — заметил Дампьер. — Я хотел проверить вашу искренность.

Томас окинул его помутившимися взглядом.

— Я вас не понимаю, — пробормотал он с меньшей уверенностью в голосе.

— Сейчас поймете.

Следователь встал и посмотрел Луару в глаза.

— Вы были любовником госпожи Гонсолен! — заявил он.

— Это ложь. Какая ужасная клевета! — побледнев, пролепетал Томас Луар.

— Вы опять все отрицаете? Тогда я напомню вам содержание письма.

И Дампьер прочел пораженному лесорубу письмо, в котором он назначал Мадлен свидание в ту самую ночь, когда Гонсолен был убит. Как это письмо очутилось в руках Дампьера? Этого Томас не мог знать.

— Вы будете уверять меня, что это письмо не от вас? — спросил следователь.

— Нет, это письмо действительно написал я.

— Вот видите, преступление объясняется достаточно просто. Вы были любовником госпожи Гонсолен…

— Это неправда! — запальчиво перебил его Луар. — Я любил ее, но любовником ее не был.

Дампьер недоверчиво улыбнулся.

— Это письмо, — сказал он, — доказывает, что между вами и госпожой Гонсолен существовали близкие отношения. Вы были ее любовником, повторяю, и это объясняет убийство господина Гонсолена. Он, вероятно, узнал о вашей преступной связи и, желая избежать огласки, довольствовался тем, что прогнал вас. Так как он с тех пор окружил свою жену самым пристальным вниманием, ваше письмо попало ему в руки. Исследования, которые мы с доктором Маньяба провели в гостиной, где было совершено преступление, указывают на то, что вы убили Гонсолена, поддавшись порыву ревности и желанию отомстить. Теперь остается лишь выяснить, кто помогал вам. У вас был сообщник, оставивший следы на снегу. Итак, кто он?

— Я не виновен, и никакого сообщника у меня не было. Вы полагаете, что в саду кто-то был, но это еще не доказывает, что этот человек — убийца. Повторяю вам в последний раз: я не виновен. Я не имею никакого отношения к этому преступлению, и вам следует искать другого подозреваемого. Вы видите, что я говорю с вами очень спокойно. Я признался в том, что было, но я не могу взять на себя преступление, которого не совершал.

— Вы ни в чем не признались, Томас Луар, вы лишь не стали отрицать очевидное. Если даже предположить, что человек, о котором я говорю, не ваш сообщник, вы не могли не видеть его. В одно и то же время вы находились с ним в одном и том же месте. Это следует из показаний Гиде и Жервезы.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду. Я никого не видел. В противном случае я навел бы вас на верный след и помог бы доказать свою невиновность.

— Предупреждаю вас, Томас Луар, что вы пытаетесь опровергать очевидные вещи. Вы не могли не видеть этого человека. Ваш отказ назвать его имя служит лишним доказательством того, что он ваш сообщник и что вы виновны. Прежде чем вы снова отправитесь в тюрьму, я советую вам сказать все и тем самым заслужить снисхождение судей. В последний раз вас спрашиваю, вы будете говорить?

Луар на секунду задумался, но потом сказал очень серьезно:

— Благодарю вас за доброту, господин судебный следователь, но мне нечего прибавить к тому, что я уже вам сообщил.

XIV

Следствие продолжалось еще несколько дней. Всех свидетелей, чьи показания могли оказаться полезными, допросили. Томасу Луару устраивали очную ставку с крестьянами, но это так и не разъяснило таинственного дела. Ничего не изменилось и через две недели: лесоруб на допросах по-прежнему сохранял спокойствие и взвешивал каждое слово.

— Я могу заверить вас только в одном — в своей невиновности, — повторял он. — Я не намерен объяснять свое присутствие в саду в момент убийства. Да, я любил Мадлен, но ее любовником не был. И никакого сообщника у меня нет.

Несмотря на то что Томас Луар продолжал стоять на своем и тем самым заводил следствие в тупик, ему продолжали задавать одни и те же вопросы. Однажды он не выдержал и выкрикнул с гневом в голосе:

— Из всего, что я слышу, явствует, что госпожа Гонсолен была свидетельницей преступления. Допросите ее, и вы узнаете всю правду!

Дампьер возразил ему:

— Вы так говорите, потому что знаете, что госпожа Гонсолен не может сообщить нам никаких подробностей об этом преступлении. Она помешалась!

— Так вылечите ее.

— Надо иметь терпение, — произнес судебный следователь каким-то странным тоном и пристально посмотрел на лесоруба, который, однако, не потупил взгляд.

Несколько раз Томаса Луара приводили в больницу на очную ставку с Мадлен, чтобы пробудить воспоминания молодой женщины о преступлении, но все тщетно. Состояние госпожи Гонсолен не улучшилось, напротив, оно ухудшалось день ото дня. За ней постоянно наблюдали: ни одно ее движение, ни один взгляд, ни одно слово не оставались без внимания. Мадлен еще не подвергли усиленному лечению, потому что Маньяба продолжал считать ее помешательство мнимым. Доктор хотел дать симптомам болезни, настоящим или притворным, возможность проявиться, чтобы составить окончательное заключение.

Итак, загадочное дело об убийстве господина Гонсолена с первого дня не продвинулось ни на шаг: главным подозреваемым по-прежнему оставался Луар, его сообщник так и не отыскался, Мадлен хранила молчание.

Судебный следователь Дампьер, которому поручили дело, очень усердно производил дознание. Для него это была хорошая возможность отличиться, а такие случаи в провинции, как известно, редкость. Дампьер занял место следователя не по протекции, а добился собственным трудом. Он был беден, его родные, не имевшие связей ни в политике, ни в магистратуре, не могли помочь ему с повышением, так что это преступление, как бы странно это ни звучало, стало для него истинной удачей. Ему было даже приятно столкнуться с непреодолимыми на первый взгляд затруднениями. Он нисколько не сомневался в том, что рано или поздно распутает эту интригу, и надеялся, что силой своего ума преодолеет все препятствия.

XV

Нетрудно догадаться, что убийство Гонсолена наделало в Сен-Клоде немало шума. Каждый по-своему пытался объяснить тайну, покрывавшую это преступление. Люди, бывавшие у докторов Маньяба и Франсуа Горме, у судебного следователя Дампьера или у прокурора Фульгуза, донимали их бесконечными расспросами и пытались узнать, на чем остановилось следствие.

Читатели наверняка еще помнят, как в начале этой драмы они незримо присутствовали при объяснении генерала Горме с Дампьером. Тогда, на вечере у префекта, генерал счел нужным сообщить молодому человеку, влюбленному в его дочь, об отношении к нему Сюзанны. Кроме того, господин Горме пригласил следователя на обед, чтобы тот мог объясниться с девушкой.

Убийство Гонсолена, помешательство Мадлен, поиски сообщника, державшего в своих руках ключ к разгадке интриги, и прочие трудности этого запутанного дела не могли заставить Дампьера позабыть о приглашении генерала Горме и о своих чувствах к Сюзанне.

В городе знали, что на этот обед приглашено много гостей. В надежде на то, что у доктора Горме и Дампьера можно будет выяснить что-то новое, любопытные горожане прилагали все силы, чтобы получить приглашение к генералу.

Из вежливости господин Горме пригласил и доктора Маньяба, но старый ученый нелегко забывал обиды. Когда дело касалось правосудия или науки, он не был врагом Франсуа (поэтому он и не отказался поработать вместе с молодым человеком), но в частной жизни его подсознательная ненависть обычно брала верх, и он не принял приглашение.

Ожидания гостей, жаждавших узнать новые подробности расследования, жестоко обманулись. Судебный следователь был неприступен и сделал только одно заявление о том, что дело Томаса Луара не будет разбираться в следующем месяце, а, несомненно, будет отложено до второй сессии. Все предвидели подобный оборот и ничуть не удивились этой новости.

— Госпожа Гонсолен помешалась. Вылечим мы ее или нет, я не знаю. Спросите об этом Маньяба, он опытнее меня. Возможно, у него есть на этот счет особое мнение, которым он не захотел со мной поделиться, — сообщил публике Франсуа.

После обеда перешли в гостиную. Генерал, беседовавший со своим сыном, вдруг прервался.

— Я должен исполнить одно обещание, — сказал он.

— Какое? — удивился Франсуа.

— Я обещал Дампьеру устроить разговор с твоей сестрой. Он влюблен в нее…

— Но разве Сюзанна готова ответить ему взаимностью? — не своим голосом произнес молодой человек.

— Не думаю…

Не заметив внезапного волнения юноши, генерал оставил Франсуа. Господин Горме не смог сразу же подойти к Сюзанне, потому что в ту минуту девушка была занята беседой со своими знакомыми. Франсуа, взглядом следивший за отцом, заметил это и быстрым шагом направился к сестре.

— Сюзанна, — обратился он к девушке, которая уже стояла одна, — мне надо поговорить с тобой.

— В чем дело? — забеспокоилась она, почувствовав тревогу брата. — Ты как будто чем-то озабочен.

Было заметно, что юноша колебался, но это длилось недолго.

— У меня есть к тебе очень важная просьба.

— Что случилось? Ты пугаешь меня!

— Напрасно ты пугаешься, — возразил он, стараясь выдавить улыбку. — Это всего лишь мой каприз. Просто сейчас тебя позовет отец и…

— Отец?

— Да, и скажет тебе, милая Сюзанна, что Дампьер любит тебя. Отец попросит тебя поговорить с судебным следователем наедине.

— Но этот разговор ни к чему не приведет.

— Потому что ты не любишь Дампьера, так ведь?

— Да, я не люблю его. И отцу, от которого я ничего не скрываю, это должно быть известно.

— Он это знает, но хочет, чтобы ты сама объяснилась с Дампьером и лишила его надежды.

— Я так и сделаю.

Франсуа снова замялся, но потом очень тихо произнес:

— Нет, не нужно… Об этом-то я и хотел тебя попросить… Это и есть мой каприз.

Сюзанна пристально посмотрела на брата, пытаясь проникнуть в его мысли и понять смысл необычной просьбы. Выдержав этот взгляд, Франсуа проговорил:

— Так надо.

— А если я не соглашусь?

— Ты не можешь поступить так жестоко, ведь я прошу тебя.

— У тебя должна быть на это веская причина.

— И она есть.

— В таком случае я имею право ее знать.

— Конечно, имеешь, но не теперь… Дай мне немного времени на раздумья…

— Разве ты не доверяешь мне?

— Не настаивай, Сюзанна, — продолжал увещевать молодой человек, обеспокоенный нерешительностью сестры. — Просто сделай так, как я прошу…

— Но что, если я люблю другого?

— Кого же?

— Разве я не могу кого-нибудь полюбить?

— Это было бы большим несчастьем.

— Нет, если отец одобрит мой выбор…

— Это обернется большим несчастьем, повторяю тебе, — резко перебил девушку Франсуа, — потому что тебе, к сожалению, придется забыть этого человека…

— Я не понимаю тебя.

— Я не могу сейчас объяснить тебе всего. Дампьер скоро придет. Он человек честный и не скажет тебе ничего такого, чего не стоило бы слушать. Он любит тебя, так дай же ему надежду.

— Исполнить твою просьбу значит совершить чудовищную жестокость. Извини, Франсуа, но я не могу этого сделать.

— Послушай, — не унимался юноша, — вон идет отец, и я вынужден тебя оставить. Но помни: никому ни слова о нашем разговоре!

— Это я тебе обещаю.

— Когда ты останешься с судебным следователем наедине, подумай о том, что я тебе сказал. Подумай о том, что, вытягивая из меня объяснение, ты вынуждаешь меня посеять страх в твоей душе. Дело касается чести нашего отца и твоей чести, милая Сюзанна… Речь идет и о моей жизни, — прибавил он тихо, когда генерал был уже совсем близко.

— Что это с тобой? — добродушно поинтересовался господин Горме, заметив, что Сюзанна вся трепещет. — И что это Франсуа так быстро убежал?

Девушка, набравшись мужества, ответила:

— Он меня отчитывал.

— Позвольте поинтересоваться, мадемуазель, за что же? Или вы совершили какой-нибудь серьезный проступок?

— Да, — проговорила она с улыбкой, меж тем как ее растерзанное сердце билось так сильно, что корсаж вздымался.

— Могу я узнать, в чем же он заключался, и должен ли я рассердиться?

— Франсуа упрекал меня за то, что меня слишком долго не было в гостиной, и советовал лучше исполнять обязанности хозяйки дома.

Девушка взяла отца под руку, и они молча прошлись по комнате. К счастью, старик, занятый мыслями о предстоящем разговоре, не приметил бледности Сюзанны. Решившись наконец, он сообщил дочери о том, что читателям уже известно, — о чувствах Дампьера и о том, что произошло между ним и судебным следователем. Когда генерал закончил свою речь, Сюзанна сказала:

— Что ж, мое уважение к господину Дампьеру столь велико, что я не боюсь вступить с ним в такие щекотливые объяснения.

Как раз в эту минуту к ним подошел судебный следователь, уже давно разыскивавший их. Между ним и Сюзанной возникло некоторое замешательство, но девушка совладала с собой первая и уверенно начала разговор:

— Папа предупредил меня обо всем, месье Дампьер. Я намерена ответить вам с той откровенностью, которой заслуживает ваше предложение.

Генерал оставил их одних в углу гостиной. Все танцевали, и лишь изредка кто-нибудь, проходя мимо, бросал на них равнодушный взгляд.

Дампьер помнил слова генерала. Молодой человек ждал объяснения, от которого могло разорваться его сердце, и теперь, увидев так близко восхитительное лицо Сюзанны, ее голубые глаза, кротко смотревшие на него, он почувствовал сумасбродное желание убежать. Дампьер предпочел бы не видеть ее никогда, чем услышать от нее беспощадное: «Я вас не люблю». В то же время он понимал всю важность этой минуты и не мог не заметить всей прелести, нежности, благородства этой хорошенькой девушки, которая будто опасалась опечалить его и привести в отчаяние.

Молчание, длившееся несколько секунд, не казалось тягостным, однако волнение Сюзанны и Дампьера было очевидным, и их сердца учащенно бились. Но, если бы эта пауза затянулась, она вызвала бы неловкость. Дампьер поспешил заговорить:

— Мое положение очень непростое. Генерал, должно быть, сообщил вам о предложении, которое я намерен сделать. Я ищу вашей руки и чести дать вам мое имя…

— Да, папа сказал мне об этом, месье Дампьер…

— Генерал не подарил мне никакой надежды, предупредив о том, что я, может быть, заслужил ваше уважение, но никак не чувство более горячее. Ваш отец хотел избавить меня от жестоких страданий и поспособствовал нашему объяснению.

— Простите ему это. Он говорил с вами резко, но чистосердечно, как и подобает военным. Если вы желаете, я выскажусь откровенно…

— Говорите…

— До сих пор я никого не любила, — продолжала Сюзанна с нерешительностью в голосе. — Я даже не думала, что когда-нибудь испытаю это чувство… Что кто-нибудь, кроме моего отца или брата, будет любить меня. Я была так легкомысленна и беспечна, что не приметила чувства, которое внушила вам…

Тут она остановилась и побледнела: последние слова брата все еще звучали в ее ушах.

— Если вы меня любите, месье Дампьер, — сказала она, краснея и боясь уязвить мужское сердце, — то, может быть, простите, если мои слова вас огорчили…

— Следует ли мне отказаться от всякой надежды? Теперь, когда вам известны мои намерения, должен ли я продолжать искать вашего присутствия в тех домах, где мы можем встречаться? Или, напротив, мне стоит избегать вас?

— Зачем же?

— Затем, что мое присутствие может стать если не тягостным для вас, то по крайней мере обременительным…

— Нет, не изменяйте ваших привычек.

— Это надежда?

— По крайней мере не отказ, — произнесла она, силясь улыбнуться.

На этом их разговор закончился, и Сюзанна, печальная и задумчивая, покинула следователя, желая теперь выслушать объяснения брата. Случай скоро представился. После вальса она подошла к Франсуа и взяла его под руку. Молодой человек замешкался. Казалось, теперь он желал избежать разговора с сестрой.

— Я говорила с Дампьером, — сказала девушка.

— Ну и что же?

— Он признался, что любит меня.

— Что ты ему ответила?

— Что я не люблю никого, но позволяю ему надеяться. Ты ведь этого хотел?

— Да.

— Теперь я имею право узнать причину.

— Я тебе уже сказал.

— Нет, мне этого недостаточно. Ты дал мне понять, что дело касается твоей жизни и чести нашей семьи.

— Это правда.

— Я слушаю тебя, Франсуа. Говори!

— Нет, не сейчас. Не приставай ко мне с вопросами. Здесь, в присутствии гостей, которые на нас смотрят, которые нас слушают, разве я могу делать такие признания?

— Иди в свой кабинет, я тоже приду туда.

— Прояви хоть немного терпения.

— Не хочу.

— Но что, если это не моя тайна? Что, если я не могу открыть ее тебе?

— Стало быть, то, чего ты не смеешь мне сказать, настолько ужасно?

— Да.

— Ты отказываешь мне?

— Прошу тебя, Сюзанна, не настаивай.

— Тогда я обо всем расскажу отцу. Он должен знать, что я ответила Дампьеру.

— Рассказать обо всем отцу значит принудить его к расспросам!

— То, что ты не хочешь сказать мне, ты скажешь ему.

— Это убьет его.

Разговор брата и сестры происходил шепотом. Реплики были коротки и отрывисты. Волнение сжимало их сердца, взгляды, словно опасаясь встретиться, не пересекались. Они были очень бледны, особенно Франсуа. На лице Сюзанны, обычно таком кротком, теперь читалось раздражение.

— Я хочу знать правду, — резко заявила она. — Ты должен решиться открыть ее мне, как бы она ни была ужасна.

— Хорошо, пойдем со мной.

Франсуа и Сюзанна незаметно скрылись. Когда они вошли в кабинет, молодой человек прислушался, не идет ли кто за ними, и запер дверь на ключ.

— Сколько предосторожностей! — заметила Сюзанна, безуспешно пряча страх за улыбкой.

— Они действительно необходимы, — сказал Франсуа, опустившись в кресло и обхватив голову руками. — Извини меня за то, что я тебе скажу, сестра, потому что мои слова разобьют твою жизнь. Прости мне и то, что я оскорблю твой слух подробностями, которых тебе не следовало бы знать, но рок вынуждает меня сообщить тебе все.

Вдруг слезы выступили на его глазах, и судорожные рыдания вырвались из груди.

— Боже мой, что случилось? — спросила Сюзанна, с нежностью сжимая руку брата.

— Не дотрагивайся до меня! — воскликнул он, выдернув руку.

Девушка в испуге отшатнулась. Смахнув слезы, Франсуа снова заговорил почти шепотом:

— Тебе известны подробности дела Томаса Луара, арестованного по обвинению в убийстве нашего знакомого Гонсолена?

— Да, кое-что я слышала. Но какое отношение это ужасное дело может иметь к тому, что ты собираешься мне сказать?..

— Ах!

— Решайся! Как бы ни была жестока истина, она во сто раз лучше неизвестности, в которой ты меня оставляешь.

— Томас Луар не виновен.

— Откуда ты знаешь?

— Несмотря на улики, которые имеются против бывшего работника Гонсолена, следствие не может доказать его вину.

— Это правда, но…

— Подожди. Есть еще один человек, которого также подозревают и разыскивают…

— Сообщник Томаса Луара?

— Сообщник или нет, это все равно. Он может распутать интригу, разгадать тайну, в которой запуталось судебное следствие…

— Ты его знаешь?

— Это я!

— Ты? — испуганно вскрикнула она и недоверчиво улыбнулась. — Полно! Ты смеешься надо мной!

— Это я! — повторил он глухим голосом.

Повисло молчание. Красные лихорадочные пятна выступили на лице Сюзанны.

— Разве ты был тогда в Бушу? — спросила она.

— Был.

— У Гонсолена?

— Да.

— Почему же ты не сообщишь Дампьеру о том, что тебе известно? Если этот Томас Луар не виновен, почему бы тебе не избавить его от тюрьмы?

— Я не могу.

— Почему? — воскликнула она запальчиво. — И ты хочешь, Франсуа, чтобы эту нерешительность я не приняла за трусость?

— Я не могу, — повторил он, — потому что освободить Томаса Луара значит выдать убийцу.

— Так что же тут такого?

— То, что убийца — я.

Сюзанна, словно сумасшедшая, нервно расхохоталась.

— А! Убийца — ты? Ты?.. — прошептала она и упала без чувств.

Франсуа кинулся к ней и перенес на диван. Известие будто громом поразило девушку: она не шевелилась, и взгляд ее потух.

В эту минуту в дверь постучали. Франсуа, стоявший на коленях возле Сюзанны, прислушался. Постучали настойчивее. Молодой человек отворил. На пороге стоял его отец.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Боже мой, что с ней? — вскрикнул генерал, увидев, что дочь лежит без чувств. — Неужели разговор с Дампьером так сильно ее взволновал?

— Сюзанне сделалось дурно, — сделав над собой усилие, произнес Франсуа, — и я увел ее. Когда мы входили в кабинет, она почувствовала слабость и потеряла сознание.

— Странно… — нахмурившись, пробормотал старик.

Обморок был весьма продолжителен, но девушка все же пришла в себя. Открыв глаза, Сюзанна удивилась тому, что находится в кабинете брата.

— Что это со мной? — спросила она, прижимая руку к горячему лбу.

Испуганно посмотрев на отца и брата, она вдруг все вспомнила.

— Чувствуешь ли ты в себе силы вернуться к гостям, милое дитя? — спросил генерал.

— Да, это просто головокружение. Мне уже лучше… — собравшись с духом, ответила девушка, приняв решение скрыть от отца страшную тайну.

Взяв отца под руку, Сюзанна пошла в гостиную, хотя ей казалось, что сердце вот-вот разорвется. Франсуа последовал за ними.

— Мне определенно нехорошо, — прошептала она.

— Хочешь вернуться в свою комнату? — спросил отец.

Сюзанна чуть было не согласилась, но взгляд Франсуа остановил ее.

— Нет, я попробую потанцевать. Вероятно, это скоро пройдет, не правда ли, Франсуа? — обратилась она к брату.

Тот лишь кивнул в ответ — его горло сжимали судороги, и говорить он не мог.

Несмотря на страшное открытие, Сюзанна танцевала. Теперь она чувствовала своим долгом притворяться — надо было спасать брата от эшафота, а отца от бесславия. Но как Франсуа дошел до этого гнусного преступления? Зачем он убил Гонсолена? Вот что занимало ее мысли. На тот момент девушка желала только одного — поскорее освободиться от этого общества, которое теперь тяготило ее, и расспросить обо всем брата.

Когда Дампьер подошел проститься с ней, он, пожимая ее руку, сказал:

— Вы подарили мне надежду, и я ухожу с легким сердцем.

Сюзанна улыбнулась в ответ, хотя душу ее тяготил страшный груз.

XVI

Франсуа, не дожидаясь конца вечера, ушел к себе. Признание, которое он вынужден был сделать сестре, лишило его сил. Теперь ему хотелось побыть одному и хорошенько подумать о том, как держаться, чтобы не навлечь на себя подозрений.

Скоро на лестнице послышались осторожные шаги, и раздалось несколько ударов в дверь. Франсуа догадался, что это его сестра. Сначала он хотел не отвечать, чтобы избежать расспросов, но девушка, вероятно, поняла его намерение и постучала еще настойчивее. Он открыл, Сюзанна вошла.

— Все уехали, — сказала она. — Отец у себя. Он думает, что я в своей комнате. Нас никто не побеспокоит.

Девушка села, а точнее, в изнеможении опустилась в кресло. Она смотрела на брата неподвижным испуганным взглядом. После минутного молчания Сюзанна обратилась к Франсуа прерывающимся от волнения голосом:

— Итак, ты сказал мне правду, Франсуа?.. Это правда?

Молодой человек, потупив взгляд, безмолвно склонил голову. Она продолжала скороговоркой, как будто спешила закончить:

— Ты мне не все рассказал… Не скрывай от меня ничего из этой ужасной истории… Признайся во всем.

— Зачем?

— Я так хочу! — ответила она неожиданно строгим голосом.

— То, что я должен сказать, ужасно.

— Бог даст мне мужество выслушать тебя до конца. Говори!

Франсуа опустился перед сестрой на колени и тихим дрожащим голосом начал:

— Мадлен Гонсолен была моей любовницей. Мы виделись редко, но я часто писал ей. Если мне случалось бывать в окрестностях Бушу, я оставлял письма в условленном месте. Недавно мне довелось несколько дней подряд приезжать к одной больной в деревушку Мусьер. Я воспользовался тем, что эта деревня расположена недалеко от Бушу, и снова отправил Мадлен послание, в котором назначил ей свидание на следующий день. Она ждала меня. Неожиданный отъезд Гонсолена не возбудил наших подозрений, но это оказалось уловкой: он следил за нами. Кто и каким образом предупредил его, я не знаю и, вероятно, не узнаю никогда. Гонсолен застал нас вместе, он вошел в гостиную в ту минуту, когда я был там с Мадлен. Подслушав разговор, он узнал о наших чувствах. Впрочем, Мадлен и не собиралась ничего отрицать. В припадке бешеного гнева Гонсолен бросился на нее и ударил по голове. Она же, обвив его шею руками и вонзаясь в нее ногтями, пыталась задушить его. Зрелище было отвратительное. Появление Гонсолена, эта драка — все произошло так быстро… На столике стоял ящик с заряженными револьверами. Вдруг какая-то безумная ярость овладела мной. Мадлен, вырвавшись на секунду, едва переводя дух, прокричала мне: «Убей его! Убей!» В следующий миг Гонсолен ринулся на меня, но я схватил револьвер и выстрелил. Пуля пробила ему голову, и он тяжело повалился на пол. Перед тем как лишиться чувств, Мадлен прошептала мне: «Беги, беги, или я погибну!» Выпрыгнув в окно, я повредил руку о шпалерник. Оказавшись на земле, я прислушался, не идет ли кто. Все было тихо. Тогда я побежал в лес через сад. Добравшись до Мусьера, где меня ждала лошадь, я вернулся в Сен-Клод. Бал у префекта еще не кончился. Я отправился туда, чтобы отвести от себя подозрения, и первым делом сообщил это известие отцу. По дороге из Мусьера в Сен-Клод меня догнал лесничий Гиде и поведал мне о драме, невольным участником которой я стал. Меня никто не видел, следовательно, я в безопасности. Меня беспокоит только одно: что в это время мог делать в саду тот, кто теперь обвинен в преступлении, — Томас Луар? Это мне пока не ясно. Он слывет моим сообщником. Против него много улик, но я не думаю, что его осудят. Я не допущу этого. Суд назначил меня вместе с Маньяба наблюдать за Мадлен, поэтому Дампьер не скрывает от меня почти никаких подробностей следствия. Иногда я даже даю ему советы. Судебный следователь, ни о чем не подозревая, делится со мной своими надеждами и разочарованиями. Он рассказывает мне о том, как собирается отыскать незнакомца, который держит в своих руках ключ к разгадке тайны, то есть меня самого. Если мне будет угрожать опасность, то я первый узнаю об этом и сумею ее избежать. Мадлен помешалась и ничего не скажет суду, а что касается Томаса Луара… Если бы он видел меня на месте преступления, то уже давно заявил бы об этом. Я принял все предосторожности. Расследование ни к чему не приведет, и все позабудут об этом убийстве. Отец ничего не узнает, а когда все уляжется, я обязательно найду благовидный предлог, чтобы уехать отсюда…

Сюзанна выслушала этот рассказ от начала до конца, ни разу не прервав брата, в котором она теперь видела убийцу. Лишь когда он замолчал, она, не глядя в его сторону, сдавленным голосом спросила:

— Но, если ты не боишься ничего, если ты принял все предосторожности, зачем ты заставил меня солгать Дампьеру? Зачем заставил подарить ему надежду? К чему все это?

— Если понадобится, я пожертвую жизнью, лишь бы о моем преступлении не стало известно. Сюзанна, я попросил тебя пожертвовать счастьем, надеждами, любовью, которая, быть может, живет в твоей душе, чтобы избавить вас с отцом от страшного позора.

— Я тебя не понимаю…

— Хотя против меня нет ни малейшей улики, хотя все указывает на то, что меня даже не потревожат, может случиться так, что судебный следователь обо всем узнает и вынудит меня признаться в содеянном. Сейчас я уверен в своей безопасности, но рок способен все разрушить… Слушай же, что я решил сделать в таком случае. Не отказав Дампьеру, ты даришь ему надежду и можешь, если захочешь, отдать ему свою руку. Отец этому не воспротивится. Положим, ты не любишь его, но уважаешь и согласишься на этот брак, которого он желает всем сердцем. Но ты вольна пожертвовать мной и предать бесславию нашего отца, если предпочитаешь свою любовь отцу и мне. Я поступаю так не из малодушия, не жизнью дорожу. Я хочу спасти отца и Мадлен, которую обожаю. Я прошу тебя помочь мне. Когда Дампьер станет твоим мужем, когда он будет частью нашей семьи, он, может быть, не решится внести в нее несчастье, если доказательства моей вины попадут ему в руки…

— Словом, ты потребуешь от него, чтобы он скрыл твое преступление, обесчестил себя, изменив делу правосудия, и меня хочешь вовлечь в эту низость…

— Если когда-нибудь все раскроется, я не заставлю Дампьера выбирать между его служебным долгом, который потребует выдать меня, и любовью, которую он будет питать к тебе. Нет, не бойся, этого не произойдет.

— Что же ты сделаешь?

— Я попрошу у него именем нашего отца, твоим именем, Сюзанна, именем той семьи, членом которой он стал и где нашел счастье, на которое не смел, может быть, и надеяться, не предавать огласке доказательств, свидетельствующих против меня. Я попрошу его все скрыть, чтобы спасти нашу честь. А так как без жертв тут не обойтись, то, конечно, ей стану я.

— Что же ты намерен делать?

— Разве ты не догадываешься?

— Самоубийство?.. Но это все равно бесславие…

— Не самоубийство, а случайность. Меня найдут на дне оврага с раздробленной головой. Это все-таки лучше, чем тюрьма или гильотина!..

Сюзанна, заломив себе руки, встала.

— Это ужасно! — пролепетала она.

Девушка не плакала, но ее глаза и щеки горели. Ни единого рыдания не вырвалось из ее груди, хотя горе ее было ужасно.

— Да, — сказала она вдруг, — если случится так, как ты говоришь, ты должен умереть, должен…

Франсуа, опустившийся на колени во время этого тяжелого признания, поднялся, вытер лоб, на котором проступил холодный пот, и сказал глухим голосом:

— О, кто может подозревать меня? Кто может обвинить меня? Кто может иметь улики против меня?.. Никто!..

Немного помолчав, он продолжил:

— Я не умру… Я даже от этого горя избавлю отца… Я уеду из Сен-Клода, если только ты не откажешься поддержать надежду, поданную Дампьеру, если не откажешься, когда понадобится, выйти за него…

Сюзанна ничего не говорила, она стояла опустив голову, словно погруженная в какой-то страшный сон.

— Ты мне не отвечаешь, — встревоженно заметил Франсуа.

Девушка, медленно покачивая головой, словно сама не понимая, что говорит, пролепетала:

— Я послушаюсь тебя… Послушаюсь тебя во всем…

XVII

Прошло еще несколько дней, но положение наших героев не изменилось. Следствие, которое деятельно вел Дампьер, продолжалось, однако никаких новых фактов обнаружено не было. Доктора несколько раз осматривали Мадлен, но все еще медлили с окончательным заключением, так как Маньяба продолжал подозревать госпожу Гонсолен в притворстве. Впрочем, его мнение оспаривал Франсуа, который, как нашим читателям уже известно, не сомневался в помутнении рассудка своей любовницы.

Прежде чем мы расскажем о том, что доктор Маньяба собирался произвести над госпожой Гонсолен, чтобы узнать правду, остановимся на нескольких весьма драматичных сценах, неразрывно связанных с нашим повествованием.

Однажды утром докторов Маньяба и Франсуа Горме пригласили в кабинет судебного следователя, чтобы они сообщили о результатах своих наблюдений. Разговор между докторами и следователем был довольно продолжителен, но так ни к чему и не привел. Сомнения по-прежнему оставались, ведь Маньяба еще не провел своих опытов, призванных победить то, что он считал упорным сопротивлением госпожи Гонсолен.

После этой беседы старый доктор ушел и оставил Дампьера наедине с Франсуа. Следователь всегда был хорошо расположен к этому молодому человеку, который вскоре мог стать его шурином, и между ними завязался дружеский разговор. Весьма естественно, что вскоре он обратился на занимавшее их обоих дело, и судебный следователь весьма охотно ответил на вопросы Франсуа. Горме непременно хотел знать, какую роль играл Томас Луар в этой драме. Настоящий виновник трагедии не мог не удивляться тому, как этот человек довольствуется простым отрицанием всех улик, собранных против него следствием. Так как лесоруб в минуту совершения преступления находился у Гонсолена, Франсуа считал, что тот не мог не увидеть убийцу и не узнать его. Молчать его вынуждала какая-то тайная причина, которой молодой доктор никак не мог понять.

Дампьер, со своей стороны, был готов без колебаний сообщить Горме о результатах следствия. Молодому доктору, связанному со всеми этими вопросами о притворстве, даже следовало знать о прошлой жизни обвиняемого. Все подробности имеют цену. Ложь и преувеличения помешанного влекут за собой ошибки, которые могут быть уничтожены только исследованием всех поступков и показаний. Каким образом было совершено преступление? Какую причину оно имело под собой? Один был преступник или их было несколько? С каких пор началось помутнение рассудка? Какая цель заключена в притворном помешательстве? Может ли прошлое объяснить умственное расстройство в настоящем? Во всех этих вопросах докторам было необходимо разобраться. Главное — отыскать первопричину. Как замечали многие ученые, она может оказаться весьма полезной вкупе с другими результатами исследования. Следовательно, Дампьеру нечего было сомневаться: в интересах правосудия он даже был обязан ничего не скрывать от докторов. Все эти замечания были необходимы, для того чтобы пояснить, в каком странном положении находились следователь, искавший убийц, и преступник, ставший по неумолимой иронии судьбы поверенным своего судьи.

— На чем теперь остановилось дело? — спросил Франсуа.

— Все на том же, — ответил Дампьер, пожав плечами.

— Вы не сделали никаких новых открытий?

— Нет.

— И не нашли следов человека, которого считаете сообщником Томаса Луара?

— Нет, он будто испарился. Теперь я рассчитываю только на Маньяба и на вас, любезный друг.

— Вы о выздоровлении госпожи Гонсолен? Я бы не стал полагаться на это, если только эта женщина не притворяется и мой коллега Маньяба не окажется прав.

— Не стану от вас скрывать, что это моя единственная надежда. Если доктору Маньяба удастся убедить вас, вы сможете доказать притворство, и госпожа Гонсолен признается…

— Но какую роль во всей этой истории играет Томас Луар? Разве вы не верите в его виновность?

— Честно говоря, у меня еще нет определенного мнения на этот счет. Конечно, против него свидетельствует немало улик, но они не кажутся мне убедительными. В том, что он был там в момент совершения преступления, нет сомнения… Но чтобы он был убийцей… Нет, я так не думаю.

— Могу я спросить, какие причины заставляют вас сомневаться?

— Мне нечего от вас скрывать. Для меня очевидно, что госпожа Гонсолен была очень несчастлива в супружестве. В первое время они с мужем часто ссорились, и, хотя все это не должно было выйти за пределы дома, я узнал об этом, допрашивая слуг. Их показания не оставили во мне ни малейшего сомнения на этот счет. Мало-помалу госпожа Гонсолен отдалилась от мужа. Умирая от скуки, эта молодая женщина, которая, как вам известно, весьма хороша собой, завела любовника. Им был Томас Луар…

Дампьер не договорил, потому что Франсуа вдруг, страшно побледнев, вскочил с места. Глаза его сверкали, губы дрожали.

— Что с вами? — удивился следователь.

Франсуа едва не лишился присутствия духа.

— Что вы сказали? — воскликнул он. — Томас Луар — любовник госпожи Гонсолен? Это невозможно! Это клевета! Это безумие, господин Дампьер, это безумие!

Следователь продолжал смотреть на него удивленными глазами.

— Что с вами? — спросил он с улыбкой. — Что вас так взволновало? Вас так интересует этот человек?

Франсуа, осознав свою ошибку, кое-как совладал кое-как с собой и постарался улыбнуться в ответ, в душе у него, однако, поселился безумный страх. На глазах у него выступили слезы, руки увлажнились от пота.

— Так Томас Луар был любовником этой сумасшедшей? — повторил он снова, но уже спокойнее.

— Да.

— И у вас есть доказательства этой связи?

— Без сомнения.

— Какие?

— Письмо Луара, обнаруженное рядом с трупом Гонсолена. Оно указывает на то, что лесоруб и госпожа Гонсолен были близки. В этом письме Томас Луар назначил ей свидание в тот вечер, когда случилась трагедия…

Франсуа Горме вновь перестал отдавать себе отчет в своих действиях. Он поднялся и прокричал:

— Это невозможно, невозможно!

Судебный следователь, устремив на него проницательный взгляд, спросил:

— Почему вы находите это невозможным?

Франсуа молчал. Дампьер продолжал:

— Вам, стало быть, что-то известно?

— Нет-нет, ничего. Я сказал так, потому что это действительно кажется мне нелепым. Госпожа Гонсолен, такая богатая и красивая женщина, взяла в любовники какого-то контрабандиста, почти вора…

Франсуа Горме присел и вновь попытался успокоиться; он достал сигару и закурил.

— Я тоже об этом думал, — проговорил Дампьер, — но письмо, о котором я вам рассказал, не оставило у меня сомнений.

— Могу я его прочесть?

— Вот оно, пожалуйста.

Дампьер подал Франсуа письмо, и тот употребил все силы, чтобы прочесть его бесстрастно, без малейшего содрогания, которое могло бы обнаружить бурю, бушевавшую в его душе. Он действительно не знал об отношениях Мадлен и Томаса Луара. Он никогда ни в чем не подозревал свою любовницу, его ревность не просыпалась прежде. То, что он узнал теперь, взволновало его до такой степени, что он позабыл, какой опасности подвергался.

Закончив читать, он отдал письмо судебному следователю. Рука его не дрожала, однако затуманенные глаза ничего не видели. Дампьер все это время то поигрывал костяным ножом, то перекладывал бумаги на столе.

— Разве это письмо не служит убедительной уликой? — спросил Франсуа.

— Напротив, оно скорее говорит о невиновности лесоруба.

— Почему?

— Достаточно совсем немного подумать, чтобы понять это. Заметьте, что это письмо было обнаружено не у госпожи Гонсолен, а у ее мужа, который, без сомнения, перехватил его. Стало быть, женщина не присутствовала на назначенном ей свидании. Тут-то и появляется человек, которого мы разыскиваем и который нам до сих пор неизвестен. Он также был любовником госпожи Гонсолен и соперником Томаса. По странной случайности, этот незнакомец назначил своей возлюбленной свидание в тот же день и тот же час, но муж, предупрежденный письмом, неожиданно вернулся. Он не застал лесоруба, которого ожидал увидеть, но, тем не менее, убедился в своем бесславии. Что произошло дальше, я не знаю. Гонсолена, должно быть, убила сама Мадлен или исчезнувший незнакомец. Я проследил до леса следы его сапог со шпорами на тонкой подошве. Он оставил свою лошадь в горах, как я полагаю. Однако свидетельств, которые подтвердили бы мою догадку, я пока не получил. Я убежден, что Томас знает убийцу, но он упорно продолжает молчать. Я ничего не могу от него добиться. Что вынуждает его молчать?

— Да, теперь остается только одна надежда — на выздоровление госпожи Гонсолен. Скажите, а с того самого вечера, когда Гиде стал свидетелем таинственной прогулки госпожи Гонсолен, закончившейся у трупа ее мужа, вы не сделали никаких новых открытий?

— К сожалению, нет.

На этом судебный следователь и доктор расстались. Франсуа хотел поскорее остаться один. Он задыхался. Этот разговор страшно утомил его. Молодой человек отправился за город, долго там гулял и очень поздно вернулся в Сен-Клод. То, что он узнал, невыразимо огорчило его. Он не мог поверить, что Мадлен так обошлась с ним. Это казалось ему чем-то чудовищным. Он пожертвовал своей честью, своим спокойствием, своей жизнью, но имел право требовать от нее любви беспредельной, постоянной, вечной. И вот эта женщина разделила свою любовь надвое, она стала любовницей лесоруба, слуги своего мужа! Какой стыд! Но раз так, то ничто больше не удерживает его, он выдаст себя Дампьеру! Разве эта женщина стоит того, чтобы быть ей преданным? Не лучше ли ее наказать, отомстить ей таким образом?

Порывы ярости и ненависти кружили ему голову. Лишь мысль о мщении теперь радовала его, и он увлекся ею, предвкушая наслаждение. Заснул он только под утро, и это немного успокоило его.

Когда Франсуа вышел из своей комнаты, первым, кто попался ему на глаза, был отец. Он с улыбкой протянул ему руку. Генерал и не подозревал о том, какая чудовищная драма грозит разрушить счастье его старости. Мысль, быстрая как молния, промелькнула в голове у Франсуа: «Если я выдам себя, что станет с моим отцом? Что будет с Сюзанной?» Накануне он был так взволнован, что это ему и в голову не пришло. Ему казалось, что он один на свете.

XVIII

Узнав, что доктора Маньяба вызвали в соседнюю деревню, Франсуа после полудня отправился в ту больницу, где находилась Мадлен. За ней постоянно наблюдали. Ни одно ее движение не укрывалось от тех, кому было поручено облегчить задачу докторам. Хотя этим занимались люди, привыкшие ухаживать за помешанными, их работа ни к чему серьезному не привела. Мадлен хранила молчание и воздерживалась от проявления чувств. Маньяба уже достаточно хорошо ее изучил и внимательно следил за всеми патологическими проявлениями.

Женщина, однако, была настороже. Ее состояние никак не изменилось с тех пор, как она оказалась в больнице. Одной из причин, говоривших в пользу того, что она не притворялась, было отсутствие у нее сна. Даже при необыкновенной силе воли трудно не спать столь продолжительное время.

Мадлен сильно ослабла. Ее прежде искрившиеся глаза потускнели. Она почти ничего не ела и очень похудела. Порой Мадлен приходилось заставлять есть, но после этого у нее часто случались обмороки. Пульс у нее был всегда слабый и замедленный, дыхание затрудненное, жар, руки и ноги ледяные. Первые дни в больнице Мадлен упорно отказывалась от еды, и Маньяба распорядился не принуждать ее. Но вскоре старому доктору пришлось отменить свое предписание, потому что женщина просто заморила бы себя голодом. Маньяба знал, что притворщики, отказываясь принимать пищу, потом стараются достать ее себе тайно. Доктор надеялся, что госпожа Гонсолен попросит пощады, но этого не произошло. Это была его первая неудача.

Оба доктора сошлись в том, что помешательство Мадлен — меланхолическое, с иллюзиями и галлюцинациями. Нередко она уходила в себя, и это напоминало летаргию. А порой ее воображение создавало тысячу химер, и тогда бред доводил женщину до сумасбродства, до опасных поступков, до попыток покончить с собой. Когда ее приводили в чувство, она отвечала однообразными восклицаниями, а потом вновь впадала в апатию и уныние.

Окна комнаты, в которую заключили Мадлен, выходили в сад, где не было слышно городского шума. Глубокая тишина больницы нарушалась лишь пронзительным воем ветра, дувшего с гор.

Франсуа Горме позвонил, и ему отворили. Поклонившись молодому человеку как знакомому, привратник запер калитку. Франсуа пошел в сад и позвал к себе тех, кто наблюдал за Мадлен. Задав им несколько вопросов, доктор, желая на время избавиться от них, отослал помощников в Сен-Клод под каким-то благовидным предлогом. Потом Франсуа заглянул в больничный корпус и велел сестре милосердия отворить дверь той палаты, где содержалась его любовница. Выполнив приказание, девушка удалилась.

После убийства Гонсолена он в первый раз остался с Мадлен наедине. Франсуа видел ее несколько раз, но все время в присутствии Маньяба. Эти свидания были жестоки, но он не мог уклониться от них, не возбуждая подозрений. Молодой человек принял назначение суда, не подумав об ужасе своего положения, но теперь было слишком поздно отказываться от возложенных на него обязанностей.

Весь бледный, с тяжелым сердцем и дрожащими руками, Франсуа вошел в палату. Повернув ключ в замке, он запер за собой дверь. Внутри было два отделения. В первом Мадлен не оказалось. Франсуа, сделав несколько шагов, отворил вторую дверь и остановился, не смея идти дальше. Мадлен была там.

Она сидела на краю кровати в черном бархатном платье с высоким лифом, подчеркивающим ее длинную, тонкую шею. Женщина никак не отреагировала на шум шагов и продолжала смотреть в пол. Она была бледна, глаза впали, губы посинели и высохли, кожа, когда-то такая нежная и бархатистая, пожелтела. В изменившихся чертах ее лица читалось глубокое уныние.

Франсуа позвал ее срывающимся от волнения голосом:

— Мадлен! Мадлен!

Подняв голову, она посмотрела на Франсуа Горме ничего не выражающим взглядом, свойственным всем больным, которые страдают меланхолическим помешательством. Франсуа запер дверь второй комнаты, чтобы им нечего было опасаться, подошел к помешанной, взял ее за руку и очень тихо произнес:

— Мы одни. Вы можете отдохнуть и на время перестать притворяться. Надзирателям я приказал уйти. Маньяба нет в Сен-Клоде.

Высвободив руку, она подошла к окну. Окинув сад быстрым взглядом, она повернулась к Франсуа и с невыразимой тоской проговорила:

— Это ужасно, ужасно! Мне кажется, я действительно схожу с ума!

Опустившись на кровать, она закрыла голову руками и заплакала. Мертвая тишина палаты нарушалась только ее рыданиями. Потом вдруг в порыве неистовой страсти она бросилась на шею Франсуа и прижала его к своей груди. Заметив, что он не отвечает на ее ласки, она испуганно воззрилась на него:

— О чем ты думаешь?

— Я думаю о том, что ты самым недостойным образом обманула меня. Ты издевалась над моей любовью, над моим счастьем и моей жизнью! Ты презренное существо…

— Боже мой! Боже мой! Что ты такое говоришь? Что я сделала? Скажи, Франсуа, не скрывай от меня ничего. Как ты можешь сомневаться в моих чувствах? Моя пытка ужаснее смерти! Не из одного только страха перед судом я притворяюсь помешанной. Я хочу спасти тебя, слышишь? Я хочу избавить тебя от допросов и не допустить того, чтобы тебя заподозрили.

Он не поверил ни одному ее слову. Жестокая ухмылка не сходила с его губ.

— Отвечай мне, — потребовал Франсуа, — ты была любовницей Томаса Луара?

— Кто тебе такое сказал?

— Дампьер. Он показал мне письмо. Томас Луар назначил тебе свидание в тот же день, что и я.

— Ах, письмо, что нашли у моего мужа… — произнесла она, потупив голову. — Я знаю об этом письме, но судебный следователь должен был сказать тебе, что я его не получала. Если бы письмо Томаса Луара до меня дошло, мой муж ничего бы не заподозрил. И этого гнусного преступления не произошло бы.

— Ты даже собираешься оправдываться!..

— Нет. Томас Луар писал мне, но он никогда не был моим любовником.

— Зачем лгать? Я тебя презираю!

Мадлен ответила не сразу: волнение не давало ей говорить. Она продолжала смотреть на доктора с испугом. В ее глаза читался страх, что ее возненавидели и бросили. Наконец она заговорила:

— Я должна объяснить тебе, как узнала, что этот человек назначил мне свидание. Когда я вышла в назначенный час, чтобы встретиться с тобой у оранжереи, то увидела Томаса Луара. Он перепрыгнул в сад через ограду и загородил мне дорогу. Я хотела пройти мимо, но он спросил: «Разве вы не получили моего письма? Разве вы пришли сюда не затем, чтобы увидеться со мной?» — «Не понимаю, о чем вы», — ответила я. «Стало быть, мое письмо попало в руки вашего мужа». Я велела ему уйти. Этот человек не имел на меня никаких прав. Кроме того, он знал, что я принадлежу вам. Однажды он открыл тайну, связывающую нас… В ту ночь я видела, как он ушел. Опасаясь, что мой муж застанет нас с вами вместе, я вернулась домой. Не заметив меня, вы пришли на место встречи. Я не успела предупредить вас об угрожавшей нам ужасной опасности. Мой муж неожиданно вернулся. Страшная сцена, последовавшая затем, вам известна. Ночью, когда мы с Сюзанной Бридель остались одни, я, рискуя быть замеченной, прошла в гостиную, где лежало тело того, кого вы убили. Я пришла туда за письмом Томаса Луара, потому как предвидела, что оно превратится в улику против бедного Томаса, виновного только в своей любви ко мне, но судебный следователь опередил меня. Я пришла слишком поздно. Письмо исчезло.

— Зачем этот человек вам писал? Вы попытались уничтожить письмо, потому что побоялись, что я узнаю вашу тайну! Дело вовсе не в сострадании к ни в чем не повинному человеку!

— Он любил меня, говорю вам. Разве я как-то могла этому помешать?

— Он писал вам не в первый раз — это видно из письма.

— Клянусь вам, он не был моим любовником.

— Как я могу вам поверить?

— Однако это правда.

— Защищайтесь же. Вы, без сомнения, поощряли эту страсть.

— Я вам все расскажу. Быть подозреваемой просто ужасно. Томас Луар безумно любил меня и как-то признался мне в своих чувствах. Я все время была одна, я скучала. Вас я тогда еще не знала. Я никогда не отвечала ему взаимностью, а просто развлекалась. Признаюсь, что я была не права, мне не следовало поступать с ним так жестоко. Но я не оставила ему никакой надежды. Он просил позволения любить меня, он не желал ничего, кроме как жить рядом со мной. Все отношения между нами прекратились с того самого дня, как я начала испытывать страсть к вам. Вот и вся правда, Франсуа. Я ни в чем не виновата. Спросите Томаса Луара, если Дампьер позволит вам его навестить. Он повторит вам то же самое. Если я солгала, вы легко сможете отомстить мне. Вам стоит только согласиться с мнением доктора Маньяба, который не уверен в том, что я помешана. Знайте, что я никогда вам не изменю и всегда буду любить вас, несмотря на преступление, которое мы вместе совершили в припадке безумия, навсегда связавшем наши жизни…

— Мне хотелось бы верить вам, Мадлен. Однако вы так искусно притворяетесь, вы с такой изощренностью играете роль, которая спасает нас обоих…

— А! Вы думаете, что я вам лгу, что я только разыгрываю любовь, что я вас обманываю, как их всех — судей, доктора… Вы этого боитесь?

— Да, иногда вы пугаете меня.

Мадлен замолчала, ее щеки пылали. Она встала и, сделав несколько шагов, запустила пальцы в свои длинные распущенные волосы. Потом холодным тоном, в котором звучала горечь, продолжила, снова обращаясь к нему на «ты»:

— Я не могу дать тебе доказательства своей любви. Я не сомневаюсь в твоих чувствах ко мне, и я думала, что мое доверие внушит доверие и тебе. Ты все еще не веришь мне?

Франсуа не ответил и отвел взгляд. Она продолжала тем же решительным тоном:

— Я хочу, чтобы ты, как прежде, любил меня и доверял мне. Я этого хочу, слышишь? Не то, когда доктор Маньяба снова начнет осматривать меня, я перестану притворяться и признаюсь во всем…

Франсуа переменился в лице, и Мадлен, заметив это, продолжала уже с презрением:

— Я не стану говорить, что любила тебя. Это просто слова. Напротив, я возьму на себя убийство мужа, и когда меня осудят, ты будешь свободен, совершенно свободен. Никакое опасение не будет отравлять тебе жизнь. Ты, может быть, станешь вспоминать обо мне с некоторым сожалением, потому что тогда уже не сможешь сомневаться. Ты получишь единственное доказательство любви, которое я была в силах дать тебе…

Он не дал ей закончить. Франсуа был побежден. Он упал на колени и начал покрывать поцелуями ее руки. Мадлен знала, что он не устоит, что ей удастся убедить его в своей любви. Она улыбнулась ему, кротко упрекая в том огорчении, которое он ей принес. На несколько минут любовникам удалось позабыть, в каком ужасном положении они находились. Мадлен и Франсуа уверяли друг друга в любви, как в первый раз. В этой страсти, составлявшей всю их жизнь, было что-то болезненное, причиной чего послужило преступление, совершенное вдвоем, и это лишь усиливало их чувство. Они любили друг друга в страхе, в тревоге и ярости. Их страсть, которая так постыдно началась и так преступно закончилась, разгоралась от опасности еще больше.

На некоторое время они все же прекращали говорить и тогда молча смотрели друг на друга глазами, блестевшими, словно в лихорадке. Вся их тоска, все отчаяние выражалось в этом взгляде. Они чувствовали, что могут положиться друг на друга и что каждый из них готов принести себя в жертву. В этом была их сила. Но время уходило. Франсуа, чтобы не вызвать подозрений, следовало уходить. Расставаясь с Мадлен, он дал ей несколько советов, как обмануть Маньяба. Мадлен жадно внимала словам своего любовника.

Маньяба должен был наблюдать не только за выражением лица госпожи Гонсолен, но и за ее движениями. Франсуа советовал Мадлен иногда демонстрировать проблески рассудка. Кроме того, ей следовало скрывать то внимание, с каким она следит за словами и действиями докторов. Его советы также коснулись и ее привычек. Он предостерег ее от наклонности предаваться беспорядочным движениям, ведь у каждой разновидности помешательства свои особенности. И в хаосе, и в неподвижности есть общее целое. В ту минуту, когда Мадлен встает или садится, делает какое-нибудь движение, ни один неестественный жест не ускользнет от Маньяба.

Больше всего, по словам Франсуа Горме, следовало опасаться преувеличения, в которое впадают почти все притворщики и которое позволяет заметить несовпадение симптомов. Вообще для большей безопасности Мадлен должна была говорить как можно меньше. Говорить очень опасно, потому что Маньяба непременно закидает ее многочисленными вопросами. Следовало меньше двигаться и проявлять чувства. При том виде помешательства, которое избрала Мадлен и которому она теперь вынуждена была следовать до конца, больные время от времени видят галлюцинации. В такие моменты женщина пусть и недолго, но могла отдыхать от утомительных наблюдений. Она могла притворяться, будто испугана страшными призраками, прислушиваться, говорить сама с собой, отвечать на воображаемые вопросы, пристально смотреть на Маньяба, следить взглядом за фантастическими иллюзорными животными, за отсутствующими людьми.

Мадлен слушала внимательно и не упустила ни слова из этих странных советов, которым должна была следовать, если хотела обмануть проницательность доктора. Когда Франсуа растолковал Мадлен, как она должна держать себя, когда уверил ее, что заботится о ней и предупредит обо всех новых опасностях, если они появятся на горизонте, он оставил ее.

На улице он встретился с доктором Маньяба. Тот недавно вернулся и уже успел зайти домой к молодому человеку, чтобы вместе с ним отправиться к Мадлен. Генерал Горме сообщил ему, что Франсуа должен быть в больнице.

— Вы видели госпожу Гонсолен? — спросил старый доктор. — Как она?

— Я был в ее палате и наблюдал за ней. Она не заметила моего присутствия.

— Вы ни о чем не расспрашивали ее?

— Нет.

— Вы не заметили ничего странного?

— Мое убеждение подтвердилось.

— Вы верите в ее помешательство?

— Да, — уверенно ответил Франсуа.

Маньяба промолчал. Они по-прежнему шли рядом.

— Куда вы идете? — поинтересовался Франсуа.

— В больницу.

— Тогда я оставлю вас.

— Нет, напротив, я прошу вас сопровождать меня.

— Зачем?

— Я намерен расспросить госпожу Гонсолен обо всем. Я хочу попробовать оживить в ней воспоминания, предшествовавшие ее помешательству. Больше всего меня интересуют те, что связаны с роковой ночью, когда она лишилась мужа. Вероятно, вы мне понадобитесь.

— Что же, я всегда готов помочь.

Когда искусные доктора, несмотря на свой опыт, не имеют однозначного мнения и в чем-то сомневаются, они прибегают к испытаниям, чтобы обмануть хитрость и упрямство притворщиков. Одних наблюдений порой действительно бывает недостаточно.

Самый простой способ заключается в том, чтобы с помощью лукавых вопросов заставить мнимого больного совершить промах. Какова бы ни была непоследовательность помешанных, какова бы ни была разновидность помешательства, противоречия их логики укладываются в систему. Многие преступники, думая избежать кары, притворялись помешанными, но выдавали себя тем, что переигрывали, выходили за рамки.

Непоследовательность возникает из-за того, что больной из множества мыслей, сплетающихся в его голове, не может выделить главную. Но этот хаос не может длиться вечно. В минуты спокойствия, когда возбуждение сменяется унынием, доктор часто получает разумные ответы. Больные, которые постоянно дают нелепые ответы, встречаются крайне редко.

Этими замечаниями доктор Маньяба делился со своим молодым коллегой, который слушал его, не произнося ни слова. В саду больницы старый доктор остановил Франсуа и, взяв его за пуговицу пальто, произнес:

— Даже при самом неистовом умственном расстройстве помешанный не всегда сумасбродно отвечает на вопрос. В его ответе, за весьма редким исключением, присутствует некоторая логика. Спросите сумасшедшего, сколько ему лет. Может быть, он вам ответит, что ему шесть тысяч лет или шесть месяцев, но никогда не скажет два метра шестьдесят сантиметров или тридцать семь франков двадцать пять сантимов. Если помешанный нарушает правило логики, он все-таки продолжает думать, следовательно, остается в рамках законов, управляющих человеческим разумом. Он может думать только в известных, определенных формах. Помешанный не путает категории времени и пространства. Понятия о справедливости и несправедливости, о добре и зле ему также известны, и он непременно их применит, когда начнет определять поведение других относительно себя.

Маньяба, выпустив из рук пуговицу Франсуа, направился к больнице, но потом остановился.

— Вот видите, мой юный друг, — сказал он, — этот допрос будет куда опаснее для госпожи Гонсолен, чем может показаться на первый взгляд. Но если и он не даст тех результатов, на которые я надеюсь, то я применю другие средства.

— Какие?

— Все дозволенные законом.

Франсуа слегка побледнел. Он знал, что испытания, которым в крайних случаях подвергают помешанных и притворщиков, — это жестокие пытки. Молодой человек содрогнулся при мысли о том, что его любовницу ждет такая же участь.

XIX

В ту минуту, когда они вошли, Мадлен сидела в углу, скрестив руки на коленях и прислонившись головой к стене. Ее глаза бесцельно блуждали по комнате. Франсуа в сильном волнении опустился на стул. Маньяба подошел к Мадлен и постарался заставить ее встать. Женщина яростно сопротивлялась, бросая на Маньяба гневные взгляды.

— Вы не хотите сесть возле меня? — спросил он.

Она не отвечала.

— Я не хочу причинить вам вред, напротив, я хочу вылечить вас, ведь вы не лишились рассудка, вы всего лишь немного больны.

Мадлен наклонила голову:

— Да, я не помешана, не помешана, я только больна.

— Выслушайте меня внимательно и постарайтесь ответить на вопросы, которые я задам вам для вашей же пользы. Вы должны видеть во мне и в моем товарище Горме двух друзей, двух докторов, которые думают только о том, чтобы вылечить вас. Вы слышите меня? Вы понимаете, о чем я говорю?

Мадлен не сделала ни малейшего движения. Она продолжала сидеть, машинально поводя глазами, и повторяла:

— Слышала? Понимаю?

Вдруг она с озорством взглянула на Маньяба, вынула из кармана какую-то тряпку и принялась играть с ней. Прикладывала ее то к глазам, то к губам, оборачивала ею руку. Потом она тихо встала, приложила тряпку к глазам Маньяба, к его шее, к губам, потом, не спуская с доктора глаз, села на край кровати, улыбаясь Маньяба и Горме. Старый доктор присел возле нее.

— Сколько вам лет? — спросил он.

— Двадцать шесть.

— Откуда вы?

— Не знаю. Из Парижа.

— У вас есть родные, братья, сестры, дети?

Она повторила:

— Братья, сестры, дети.

— Давно вы помешаны?

— Я не помешана.

— Где вы живете?

— В Париже.

— Какое сейчас время года?

— Какое время года? — повторила она, вытаращив глаза.

Маньяба подвел ее к окну:

— Что вы видите в саду?

Она захлопала в ладоши.

— Снег, — сказала она, — снег!

Маньяба повторил свой вопрос:

— Какое сейчас время года?

Мадлен опять посмотрела на него с любопытством и не ответила. Франсуа повернулся к своему коллеге, и тот кивнул ему. Это означало, что если госпожа Гонсолен была действительно помешана, то она не могла дать логический ответ. Если бы она сказала, что теперь зима, потому как снег покрывает землю, это было бы доказательством ее притворства. Она предвидела опасность и уклонилась от нее.

Допрос продолжался, сначала речь шла о предметах обыкновенных, потом посыпались намеки на убийство Гонсолена и на драму, предшествовавшую этому событию. По большей части Мадлен молчала. Она отвечала только тогда, когда замечала ловушку. Потом, когда она поняла, что Маньяба с умышленной грубостью напоминает ей о таких вещах, от которых трепет ужаса пробегал по ее телу, ее речь стала бессвязной, а фразы отрывочными.

Маньяба был сбит с толку. Помешанная, по-видимому, хорошо понимала, о чем идет речь, но сознание ее оставалось темным, память ослабла, даже слова она вспоминала с трудом. Мадлен часто выбирала их наудачу. Редко когда доктор мог привлечь ее внимание. Тогда она отвечала. Но, когда она хотела развить мысль, которую внушал ей Маньяба, слова, приходившие ей на ум, уводили ее к совершенно иной теме, которая заставляла ее забыть, о чем первоначально шла речь.

Слушая бессвязные реплики Мадлен, Маньяба терялся и вынужден был призывать женщину к молчанию, чтобы не утомлять и не волновать ее. Тогда к Мадлен возвращалось спокойствие, и Маньяба получал более разумные ответы. Но и они не давали точного ответа о состоянии женщины. В конце допроса, когда Маньяба обратился к Мадлен в последний раз, она стала повторять только одно:

— Я не помешана. Почему вы хотите заставить меня страдать? Мне здесь очень хорошо.

На все попытки доктора успокоить ее, на все его убеждения молодая женщина отвечала только этой фразой или однообразным отрицанием. Она вернулась в угол, где ее нашли, и взгляд ее с очевидным испугом переходил от Франсуа к Маньяба. Во время допроса Франсуа Горме молчал. Он наблюдал за Мадлен, чтобы, когда ее взгляд обращался к нему, она могла почерпнуть силы и мужество в его тайной поддержке.

Маньяба не добился никакого результата, и так как Мадлен не хотела отвечать на его вопросы, то он вышел, оставив Франсуа наедине с помешанной, не предупредив товарища о своих намерениях. Но Мадлен и тогда не изменила своего положения. Она боялась ловушки и остерегалась. Франсуа также не трогался с места. Маньяба, вернувшись, нашел его таким же спокойным и равнодушным, как и оставил. Оба врага перешли в другую комнату. Маньяба запер дверь и сказал тихим голосом:

— Сегодня ночью я велел сделать отверстия в потолке этой комнаты. Через эти отверстия я буду лить воду на госпожу Гонсолен. Я заставлю ее говорить, заставлю забыть роль, которую она играет столь совершенно.

Франсуа вздрогнул, но ничего не сказал. Маньяба продолжал:

— Если воды будет недостаточно, я употреблю угрозы, уколы и раскаленное железо. Если она по-прежнему будет сопротивляться, я разобью ее энергию опиумом, эфиром и хлороформом.

Франсуа сделал резкое движение и схватил Маньяба за руку.

— Вы этого не сделаете, — сказал он изменившимся голосом. — Это будет превышением ваших прав.

Маньяба посмотрел на него с удивлением:

— Я так же, как и вы, мой юный друг, не хочу прибегать к столь сильным средствам, которые перечислил. Признаюсь, это будет зависеть от госпожи Гонсолен: перестав притворяться, эта женщина избавится от дальнейших допросов.

— Но это варварство…

— А разве хорошо было убивать мужа? Неужели вы думаете, что я буду колебаться, употребить эти средства или нет, чтобы добиться правды от женщины, которая совершила убийство и надеется остаться безнаказанной?

— Вы не можете предвидеть решения судей.

— Мне достаточно моего убеждения.

— Госпожа Гонсолен, может быть, не виновна.

— Тем лучше, если она не виновна, стало быть, она действительно помешана. Я буду рад, если я ошибся.

— Не виновна она или виновата, кто дает вам право мучить эту женщину? Только один суд может вынести ей наказание. Вам не дозволено прибегать к действиям, напоминающим пытки инквизиции…

— Потише, мой юный друг, не горячитесь. Я сделаю, что сказал, и прошу не гневаться. Никто на свете не может запретить мне это. Эти пытки, о которых вы говорите, не я придумал. К ним прибегали самые знаменитые врачи.

— Пусть так. Но я не хочу нести ответственность за ваши кощунственные поступки. Я попрошу судей назначить вместо меня другого доктора, с которым вы сойдетесь лучше.

— Вы свободны, господин Горме. Позвольте мне только сделать вам одно замечание. Вода не может оскорбить вашего человеколюбия. Подождите результатов. Использование воды везде практикуется как средство запугивания. Напрасно вы назвали его варварским. Правда, подобный душ был причиной нескольких несчастий, но это случилось вследствие неосторожности. В Париже я провел несколько лет в больнице для душевнобольных и часто слышал, что холодный душ приносил страдальцам большую пользу. Следовательно, ваши опасения безосновательны.

Маньяба говорил с улыбкой на губах и с иронией в голосе. Франсуа не отвечал. «Если я уйду, Мадлен погибнет. Кто-нибудь должен помогать ей переносить все мучения этого варвара», — подумал он. Маньяба продолжал тем же тоном:

— Я убедил вас?

Франсуа охватил испуг. Видеть страдания своей любовницы, видеть, как это тело, которое он покрывал горячими поцелуями, будет изгибаться от прижиганий раскаленным железом! Он боялся потерять силы, выдать себя. Она, Мадлен, не скажет ничего, пока он будет тут, при нем она умрет под пытками, не произнеся ни одного лишнего слова, но он, Франсуа, не чувствовал в себе мужества выдержать подобное зрелище. Он предпринял последнюю попытку.

— Как ни преступна госпожа Гонсолен, я прошу вас не забывать обязанностей, налагаемых на вас человеколюбием. Вам действительно позволено употребить средства, на которых вы остановились, но я думал, что при вашей опытности нет резона прибегать к ним. Я не склонен защищать эту помешанную, но думаю, что в данном случае я прав. Хотя я еще молод и испытываю к вам большое уважение, позвольте мне заметить, что опытные доктора не имеют обыкновения прибегать к таким радикальным мерам. Лишь после глубоких исследований они берутся за подобные средства, и только в том случае, когда полностью уверены, что больной, вверенный их попечениям, притворяется помешанным.

— У меня такое же отвращение к этим методам, что и у вас, и, прежде чем приняться за них, я использую терапевтические способы. Хоть вы и противитесь, я все-таки применю холодную воду и пока ограничусь этим. Но через несколько дней, а может быть, и завтра, я дам ей опиум, чтобы сломить упорство. Он бессилен против проявлений умственного расстройства, но отлично действует на человека физически и духовно здорового и таким образом всегда выдает обманщика.

Франсуа ничего не ответил. Он знал Мадлен, знал, насколько она крепка и как владеет собой. Намерение Маньяба использовать опиум, по мнению Франсуа, не должно было привести к ожидаемому результату. Зная Мадлен, Франсуа был убежден, что опиум будет бессилен. Таким образом, новое испытание станет лишь одним из доказательств ее помешательства.

Пока молодой человек предавался этим размышлениям, Маньяба вышел из комнаты. Тут же появились сторожа и поставили глубокую ванну под отверстиями в потолке. Маньяба вернулся и привел Мадлен, которая не сопротивлялась и позволяла манипулировать собой. Он выпустил ее руку и отступил, оставив ее посреди комнаты. Две струи холодной воды полились с потолка прямо на голову молодой женщины. Мадлен закрыла глаза. Она страшно побледнела и так стиснула руки, что ногти впились в кожу. Вода со страшной силой ударяла в ее тело. Черные волосы прилипли к лицу, шее и плечам.

Франсуа был бледнее ее. Он сидел стиснув зубы, с душой, наполненной страшным испугом. Он скрестил руки на груди и чувствовал, как на ладонях выступает пот. Маньяба бесстрастно стоял возле помешанной, не спуская с нее глаз, рассматривал ее, взвешивал ее страдания, ожидал любого признака слабости. Вода текла на Мадлен. Она вымочила ее платье, обрисовывая гибкий стан, который казался еще выше и стройнее.

Женщина молчала. Ни одного слова, ни одной жалобы не сорвалось с ее губ. Вода продолжала хлестать по ней с неслыханной жестокостью, смертельный холод проникал до костей, но она не сделала ни одного движения. По знаку Маньяба душ перестал течь, тогда Мадлен раскрыла глаза и посмотрела на обоих докторов. Этот блуждающий взгляд, который в ту минуту действительно походил на взгляд помешанной, остановился на Франсуа Горме со странной пристальностью и с тем же выражением безразличия.

Маньяба задал ей несколько вопросов, на которые она не ответила. Тогда доктор с нетерпением и с гневом произнес:

— Чем больше я наблюдаю за вами, тем сильнее убеждаюсь, что вы ломаете комедию. Вы хотите выдать себя за помешанную. Вы не обманете никого и так хорошо это поняли, что решились не отвечать мне, когда я вас спрашиваю. И все для того, чтобы не впасть в противоречия, как вы это делали до сих пор.

Мадлен ответила слабым голосом:

— Я не помешана. Мне здесь очень хорошо. Почему вы хотите забрать меня отсюда?

Маньяба пожал плечами. Он шепотом что-то сказал сторожам. Те взяли Мадлен на руки и посадили в ванну. Вода доходила ей до плеч. Две струи ледяной воды опять полились на нее с потолка. Франсуа прошептал вполголоса:

— Это ужасно!

К счастью, никто не слышал его. Он отвел взгляд. Мужество оставляло его. Он страдал невыносимо и, отвернувшись, надеялся преодолеть свою слабость. Движение Маньяба, который наклонился к Мадлен, вернуло ему присутствие духа. В эту минуту Мадлен пошевелила руками, губы ее раскрылись, словно для жалобы, но ни Маньяба, ни Франсуа не услышали ее. Ни единого стона не сорвалось с этих губ, опущенные уголки которых выдавали нравственную пытку.

Душ выключили.

— Вас будут поливать холодной водой с утра до вечера, все время, пока вы будете притворяться, — монотонно проговорил Маньяба. — Следовательно, вам остается признаться в притворстве и дать суду показания, которых он ждет от вас. Я предупреждаю вас, что это не единственное испытание, которому вы будете подвержены. Я убежден, что вы не устоите против избранных мною средств. Если вы не виновны в убийстве вашего мужа, вам нечего притворяться помешанной, потому что вы не подвергаетесь никакой опасности. Вы можете, признавшись, прекратить эту ужасную комедию и заслужить снисхождение судей. Подумайте хорошенько о том, что я вам говорю, и последуйте совету человека, который не хочет вредить вам, а, напротив, расположен простить вас, если вы виноваты, и защитить, если вы не виновны.

Мадлен ничего не сказала. Тогда в третий раз две струи хлестнули ее с такой силой, что голова, опрокинувшись на плечо, закачалась справа налево, как будто вдруг отделилась от туловища. Доктора давно заметили, что холодный душ действует быстро и сильно в случае активного помешательства и медленно при помешательстве меланхолическом. Он производит три действия: охлаждение головы, сотрясение черепа и нарушение дыхания. Но главное, душ воздействует нравственно, возбуждая чувство страха перед болью.

Страху или боли поддалась Мадлен? Это не важно, но она не смогла сдержаться и застонала. Маньяба сделал знак. Сторожа вынули молодую женщину из ванны. Она выскользнула из их рук и упала. Тогда начался странный, бесцельный допрос, к которому прибегают все врачи в подобных случаях. Вопросы были короткими, резкими, Мадлен отвечала на них задыхающимся голосом, таким слабым, что Франсуа, который оставался на своем месте, с трудом разбирал слова.

— Давно ли вы здесь и сколько времени вы помешаны?

— Я не помешана.

— У вас есть семья, братья, сестры, муж, дети?

— У меня есть дети.

— Сколько?

— Много.

— Сколько? — настойчиво повторил Маньяба.

— Не знаю.

— Какой сегодня день?

— Я не помешана.

— Вы знаете Томаса Луара?

Она молчала. Доктор продолжал:

— Какое участие он принимал в убийстве вашего мужа? Он это задумал или вы?

— Да, кажется, да…

— В каком году вы родились?

— Я родилась?

— Да, сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Ну, сосчитайте, у нас теперь тысяча восемьсот семьдесят третий.

Мадлен молчала. Маньяба пожал плечами:

— В тысяча восемьсот сорок седьмом?

— Да, в тысяча восемьсот сорок седьмом.

— Умеете ли вы читать, писать, считать?

— Умею.

— Кто изображен на этой монете?

— Наполеон Третий.

— Когда был убит ваш муж?

Снова молчание. Маньяба обернулся к Франсуа Горме и, указывая на него помешанной, вдруг спросил:

— Вы знаете этого господина, который слушает нас? В Бушу он часто приезжал к вам. Узнаете ли вы его?

— Да.

— Скажите его имя.

— Это мой муж, — сказала она с улыбкой, немного приподнявшись и глядя на Франсуа мрачными глазами.

— Нет, ваш муж умер.

— Умер, — повторила она с удивлением и опять упала, побежденная усталостью.

Маньяба безжалостно продолжал, не желая давать ей ни минуты отдыха.

— Давно ли прошло Успение?

— А! Успение было вчера.

— Вы сегодня ели?

— Да, мне здесь очень хорошо.

— Что вы ели?

— Суп, яйца, варенье.

— В каком месяце косят сено?

— В июле.

— А виноград собирают когда?

— Также в июле.

— Если я вас выпущу из этого дома, куда вы пойдете?

— В Париж.

— С кем?

Она указала на Горме.

— С ним, с моим мужем.

— Это доктор, а не ваш муж. Он не может поехать с вами.

— А! — сказала Мадлен, широко раскрыв глаза.

— Вы очень страдали сейчас, когда ледяная вода лилась вам на голову?

Она сделала отрицательный знак.

— Вы не боитесь холодной воды?

— Боюсь.

— Вы, стало быть, страдали?

— Нет. Мне здесь очень хорошо.

— Вы умеете считать?

— Да.

— Считайте.

— Раз, два, три, четыре, пять…

— Сочтите по пальцам.

— Нет, не хочу.

— Почему?

— Потому что мне будет больно.

— Сколько у вас пальцев на каждой руке?

— Пять.

— А на обеих руках?

— Пять.

— Сколько стоит эта монета?

— Десять су.

— А эта?

— Двадцать франков.

— Почему вы убили вашего мужа?

— Вот он…

— Для того чтобы ничто не мешало вам и Томасу Луару, вашему любовнику?

— Да, — сказала она, покачав головой несколько раз и глядя на Маньяба.

— Ну, милочка моя, — сказал старый доктор, — вы зря теряете время. Вы хотите сойти за помешанную, но ошибаетесь при каждом слове. Видно, что вы не понимаете вашу роль. Прекратите эту игру, госпожа Гонсолен.

— Я не помешана, — пролепетала Мадлен, опустив голову на руку и закрыв глаза, чтобы избежать грозного взгляда, которым преследовал ее ученый доктор.

Это первое жестокое испытание было окончено. Мадлен подняли и отнесли в ее комнату. Позвали сестру милосердия, которая переодела ее и уложила в постель. Молодая женщина была так слаба, что не могла сделать ни одного движения. Как только ее оставили, она лишилась чувств.

Маньяба, выйдя из больницы, взял под руку своего товарища и сказал:

— Эта женщина одарена невероятной энергией. Она не дает повода к подозрениям, в этом я сознаюсь, однако по нерешительности, с которой она давала некоторые ответы, я приметил в ней вполне осознанную мысль. Я побежден сегодня, тем не менее сохранил все свои сомнения.

Франсуа покачал головой, улыбнувшись краем губ, и взглянул на него искоса.

— Были люди, притворявшиеся полгода, даже год, с такой же твердостью и с еще большим искусством, чем госпожа Гонсолен, — продолжал Маньяба, — однако некоторые наконец признались…

— А другие?

— О, другие, — сказал доктор, пожав плечами, — они вправду помешались. Это было их наказанием.

Франсуа побледнел.

XX

Целый месяц госпожу Гонсолен подвергали различным испытаниям, но, как Маньяба и обещал Франсуа Горме, сильные средства должны были употребить в последнюю очередь. В промежутках между допросами Франсуа успел устроить второе свидание с Мадлен и предупредил ее обо всем, что намерен предпринять Маньяба. Он предлагал Мадлен бежать и хотел помочь ей в побеге. Она не согласилась.

— Нет, — ответила она, — это значило бы все погубить, выдать наше сообщничество и доказать, что я не помешана. Я крепка. Мысль о твоей любви поддерживает меня. Эти испытания когда-нибудь закончатся, и мы будем жить счастливо. Тогда мы оставим эту страну, которая напоминает нам о жестоких событиях, и поедем, куда ты захочешь. Мне все равно. Однако…

Она потупила голову, а затем продолжила через минуту:

— Я крепка, но в последнюю минуту могу испугаться. Когда почувствую, что моя решимость ослабла и что я не могу больше сопротивляться, я дам тебе понять, и ты постараешься освободить меня из этой проклятой больницы. Не бойся ничего до тех пор. Ты будешь предупрежден — словом, движением, взглядом. Ты поймешь и будешь действовать.

Франсуа ждал, но Маньяба не торопился и методично переходил от одного средства к другому, выжидая время. Теперь он пустил в ход угрозы. Однажды, когда он навестил Мадлен и не смог добиться от нее ни одного слова, он сказал сторожам:

— Завтра, если она продолжит молчать, если не будет повиноваться, приготовьте раскаленное железо. Когда я дам вам знак, приложите его между ее плеч.

Он говорил так, чтобы Мадлен слышала, надеясь, что эта угроза произведет действие. Но госпожа Гонсолен знала от своего любовника, что эти болезненные испытания начнутся еще не скоро, и не придала значения словам доктора. Тогда Маньяба прибегнул к неожиданностям. В то время, когда Мадлен спала, надзиратели тихо входили к ней и то стреляли из пистолета или ружья, то роняли что-нибудь. Жестокий доктор использовал все средства. Несколько раз он пытался напоить Мадлен вином, но молодая женщина обыкновенно пила только воду и не могла попасться на такую грубую хитрость. Тогда Маньяба вздумал дать ей большую дозу опиума, чтобы получить достоверный результат. Он велел примешивать к пище опиум в порошке, но и это не произвело на нее никакого действия.

Маньяба возобновил опыты. Ночью надзиратели приметили в Мадлен некоторое волнение. Лихорадка ее усилилась, она часто просыпалась, произносила бессвязные слова, восклицания, прерываемые молитвами. Надзиратели послали за Маньяба, который тотчас пришел, но госпожа Гонсолен вдруг притихла. Доктор нашел ее спокойной, несколько заторможенной, жаловавшейся на боль в желудке, но не высказывавшей никаких признаков изнеможения. С того дня Маньяба отказался от опиума. То, что предвидел Франсуа Горме, случилось. Опиум не повлиял на крепкую духом Мадлен.

Маньяба не унывал. Он прибегнул к гашишу. Мадлен усыпили. У нее начался бред, галлюцинации, но она владела собой, несмотря на беспорядок, который гашиш вносил в ее разум. Галлюцинации не имели никакого отношения к ее мыслям, тайным страстям, опасениям, а между тем доктор принял все предосторожности. Он грубо напоминал женщине об убийстве ее мужа, надеясь таким образом сохранить над ней власть, усыпив ее в то время, когда ее ум был еще взволнован этими образами. Но опять сила воли Мадлен и ее недоверчивость одержали верх над хитростью доктора.

Эта странная и драматическая борьба все не заканчивалась. Маньяба производил свои опыты с жестокостью, даже гневом. Судья несколько раз вызывал обоих докторов и просил их составить доклады. И каждый раз старый ученый вынужден был признавать, что знает столько же, сколько и в первый день. В Сен-Клоде говорили:

— Может быть, эта женщина действительно помешана, в таком случае зачем же ее мучить? От нее нельзя ждать никаких разъяснений. Если бы она была не помешана, каким образом ей удавалось бы дурачить такого опытного доктора, как Маньяба? Он давно должен был составить мнение…

Маньяба знал об этих слухах, передаваемых ему друзьями. Это увеличивало его желание как можно скорее покончить с затянувшейся историей. Если бы он слушался самого себя, он давно бы без малейшей нерешительности подверг Мадлен самым жестоким пыткам, но присутствие Франсуа останавливало его.

После опиума и гашиша прибегли к эфиру. У Мадлен начались галлюцинации. Она не могла сдержаться и говорила довольно много. Но, несмотря на искусные вопросы доктора об ее помешательстве и обстоятельствах смерти мужа, молодая женщина сохранила самообладание и не выдала своей тайны. Она бредила минут двадцать, но не сказала ни одного слова, которое могло бы скомпрометировать ее, не сделала ни одного намека, который выдал бы отношения, существовавшие между ней и Франсуа.

Бывали случаи, когда эфир не производил желаемого действия на помешанных, — случаи, известные Маньяба, — вот почему бесполезность этого последнего опыта внушила ему сомнения. Мадлен, сама того не зная, перешла все границы. Вот что случилось. Искусственное возбуждение, производимое эфиром, должно было вызвать бред, во время которого женщина могла проговориться о том, что ее волнует. Но ее слова не относились ни к смерти Гонсолена, ни к драматическим обстоятельствам, которые предшествовали преступлению или последовали за ним. Она останавливалась на тысяче мелочей, которые не представляли для доктора ни малейшего интереса.

— Я убежден, что госпожа Гонсолен скоро выдаст себя… — сказал как-то Маньяба в разговоре с Франсуа.

— Почему?

— Она крайне слаба и не выдержит испытаний раскаленным железом.

— О! — воскликнул Франсуа в приступе гнева. — Прежде чем вы дойдете до этого…

— Что с вами? Отчего вы рассердились? Разве участь этой помешанной так трогает вас?.. — спросил оторопевший Маньяба.

— Нет, — оторопев, ответил Франсуа, — я совершенно равнодушен к участи госпожи Гонсолен.

— Тогда я не понимаю.

— Я хотел сказать, что, прежде чем вы дойдете до этого, вам следует вспомнить о чести нас обоих, о чести медицины вообще…

Маньяба сухо возразил:

— Хорошо. Я знаю ваше мнение на этот счет. Если вы хотите, мы поговорим о другом.

— Итак, вы не передумаете?

— Раскаленное железо, прижигание — я испробую все.

Франсуа молча покинул комнату. Маньяба посмотрел ему в след и пробормотал:

— Странно, что это с ним?

Он задумался. В последовавшие за этим дни Маньяба не давал Мадлен ни минуты покоя. После опиума, гашиша и эфира он употребил хлороформ, который подействовал точно так же, как и эфир. Зато Маньяба сделал новое наблюдение, подтвердившее первое. Он был настолько сведущ в медицине, что не основывал своего мнения только на том, что́ Мадлен говорила во время действия хлороформа. Он хотел не добиться признания, а вызвать физическое состояние, характерное для здорового человека.

XXI

Сюзанна со смертельной тоской следила за этим странным делом. Она интересовалась всеми подробностями следствия и результатами испытаний, которым подвергали госпожу Гонсолен. Однажды, когда старик, смеясь, сделал ей замечание на этот счет, она ответила:

— В этом не должно быть ничего удивительного для вас. Ведь я невеста Дампьера. А это первое важное следствие, порученное ему. Я должна радоваться его удаче или по крайней мере принимать участие во всем, что касается его.

— Милое дитя, как ты можешь считать себя невестой Дампьера, когда он еще не просил твоей руки официально?

— Он не замедлит это сделать. Вы позволили ему ухаживать за мной, и теперь этот брак вам неприятен?

— Дампьер — человек честный, благородный. Он сделает тебя счастливой, я не сомневаюсь в этом. Но ты знаешь, что у меня нет намерения влиять на твою волю. Ты выбрала судебного следователя. Тем лучше.

Дампьер со своей стороны был беспредельно счастлив, преисполнен надежд и мечтаний. Он любил и считал себя любимым. С того дня, когда Сюзанна разрешила ему надеяться, он прошел через множество сомнений. Сюзанна, вся погруженная в мрачные мысли, вызванные в ней преступлением брата, редко предавалась сладостным излияниям начинающейся любви. Печальная, озабоченная, рассеянная, она редко отвечала на уверения молодого человека в любви, который, сжимая ей руки, спрашивал, о чем она мечтает, просил не скрывать от него ничего и рассказывать ему обо всех своих прихотях и фантазиях.

Девушка, напротив, вела себя сдержанно, взвешивала слова, продумывала фразы, чтобы не приблизить пугавшую ее развязку — брак с Дампьером. Однако она чувствовала к молодому человеку более нежное чувство, чем сначала. К ее уважению теперь примешивалась безотчетная привязанность, наполнявшая ее душу.

Роль, которую она играла перед ним, была ей противна. Эта комедия любви казалась ей постыдной, и в глубине сердца она чувствовала потребность заслужить прощение Дампьера. Иногда он убеждал ее признаться ему в любви, с печальной кротостью упрекал в сдержанности, которая заставляла его страдать и немало удивляла. Сколько раз он говорил ей:

— Мадемуазель Сюзанна, не бойтесь опечалить меня, признавшись, что я не в силах понравиться вам. Конечно, я никогда не утешусь и всю жизнь буду сожалеть, что потерял вас, но я не могу жить в этой неизвестности. Вы часто говорите мне слова, наполняющие меня радостью, потому что в них я вижу близкую надежду, потом вдруг ваше смягчившееся лицо опять становится строгим, и вы приводите меня в отчаяние.

Когда Сюзанну вынуждали объясниться, она краснела, бледнела, плакала. А когда, взволнованный этими непонятными приступами грусти, Дампьер спрашивал причину, Сюзанна не отвечала или просила простить ее, ссылаясь на ребячество и на кокетство. Она тщательно скрывала смертельную борьбу, которая происходила в ее душе. Наконец даже отец, тревожась, что дочь из месяца в месяц откладывает ту минуту, когда она должна объявить о свадьбе, сказал ей однажды:

— Почему ты колеблешься?

Она молча отвернулась, и он заметил с некоторой строгостью:

— Я удивляюсь твоей нерешительности и не узнаю твоего обычного чистосердечия. Ты и так слишком долго медлила. Надо принять во внимание мнение света, люди наблюдают за нами и за твоим поведением.

— Я отвечу завтра, — сказала она.

— К чему это последнее промедление, дочь моя? Разве завтра ты будешь лучше разбираться в достоинствах Дампьера?

— Позвольте мне поговорить с братом.

— Франсуа постоянно занят своими наблюдениями за госпожой Гонсолен, ему совсем не до тебя в последнее время. Ты знаешь, что он не согласен со своим коллегой, доктором Маньяба, который уверяет, что Мадлен не помешана… Уверен, что, обратившись к брату за советом, ты найдешь его глухим или рассеянным.

Генерал оставил строгий тон и последние слова произнес с улыбкой. Сюзанна также улыбнулась ему в ответ, однако ее душа была наполнена беспредельным смятением:

— Вы клевещете на Франсуа. Я уже советовалась с ним.

— Одобряет ли он этот брак?

— Да, он благословил меня.

— Видишь, только ты одна не решаешься.

— Завтра, обещаю вам, завтра я отвечу.

— Хорошо, — сказал генерал, — но это крайний срок, не правда ли? Это важно для твоей собственной пользы, для твоей репутации, милое дитя, поверь мне.

Как только генерал ушел, Сюзанна постучалась в дверь кабинета брата. Франсуа был погружен в глубокую задумчивость, когда вошла его сестра. Он сидел опустив голову на руки. Стук двери, которую затворила Сюзанна, не долетел до его слуха. Молодая девушка вынуждена была дотронуться до его плеча и позвать:

— Брат, брат!

Франсуа резко обернулся. Узнав сестру, он взял ее руки, поцеловал их и проговорил:

— Ты пробудила меня от страшного кошмара. Чего ты хочешь, дорогая?

— Отец просит, чтобы завтра я сказала ему, согласна ли я стать женой Дампьера. Я не могу сопротивляться дольше, не навредив своей репутации. Я пришла к тебе. Ты знаешь, что я поступлю согласно твоему решению. Ты заставляешь меня действовать, ты диктуешь мои слова. Что я должна ответить отцу? Что я должна ответить Дампьеру?

— Ах! — прошептал Франсуа с отчаянием. — Приближается развязка. Нужна новая жертва. Простишь ли ты меня, милая Сюзанна?

— Я прощаю тебе стыд, который падет на меня, если о твоем преступлении станет известно, — это прощение я могу тебе дать, но я не могу забыть комедию, которую играю по твоему приказанию, к которой принудила меня твоя воля. Своей жизнью и своим счастьем я жертвую ради отца, а не ради тебя.

— Это твое право, — сказал Франсуа, повесив голову.

Наступило тягостное молчание.

— Итак, — продолжил он, — ты не любишь его?

Он не смел назвать Дампьера по имени. Он все еще находился под влиянием кошмара, и нервная дрожь пробегала по его телу с головы до ног. Сюзанна не решалась отвечать. Франсуа повторил:

— Ты не любишь его? Теперь ты его знаешь, ты его оценила, ты увидела, какую страсть он питает к тебе.

Сюзанна заплакала.

— Ты не любишь его, ты пыталась полюбить его, но тебе не удалось — вот чего ты никак не можешь мне сказать?

Девушка зарыдала и прошептала сквозь слезы:

— Боже мой, боже мой, как я страдаю и как я несчастна!

— Послушай, — произнес Франсуа, — если бы ты могла еще подождать, отложить на несколько дней свое решение, мы были бы спасены! Я избавлюсь от величайшей опасности, угрожающей мне, и верну тебе свободу.

— Как это?

— Через несколько дней или госпожа Гонсолен освободится от Маньяба и будет спокойно ждать приговора суда, или, если Маньяба не откажется от своего намерения подвергнуть Мадлен бесчеловечным пыткам, я устрою ее побег.

— Но если догадаются, если узнают, что ты действуешь с ней заодно?..

— Это значит лишь подвергнуться небольшой опасности ради того, чтобы избавиться от серьезных проблем. Госпожа Гонсолен не выдержит прижиганий раскаленным железом, которыми ей угрожает мой бессердечный коллега. Следовательно, я не могу дольше колебаться.

— Но Томас Луар?

— Он молчал до сих пор. Он знает меня. Мадлен призналась мне во всем. Луар знал, что она моя любовница. Он наверняка был свидетелем убийства, но не скажет…

— Почему?

— Он также любит госпожу Гонсолен. Он не может пожертвовать ею. Он знает, что если донесет на меня, то погубит и ее.

— А если его осудят?

— Не осудят, если Маньяба признает помешательство Мадлен. У суда недостаточно улик. С другой стороны, если госпожа Гонсолен бежит сейчас, ее поступок послужит оправданием Томаса Луара и не скомпрометирует меня.

— А если, несмотря на твои надежды, госпожа Гонсолен не убежит? Если невинного Томаса Луара осудят вместо тебя?

— Ты знаешь мое намерение. Я прячусь не из малодушия, а чтобы спасти Мадлен и избавить моего отца от ужасной старости. Но я не допущу, чтобы Томас Луар попал на галеры. Я сумею предупредить следователей и умереть так, чтобы мое преступление не получило огласки. Ты видишь, надо потерпеть несколько дней. Можешь ли ты еще немного отдалить минуту, когда тебе надо будет объявить свое окончательное решение?..

Сюзанна долго размышляла, а потом решительно сказала:

— Нет, больше я ждать не буду.

— Что ты намерена делать?

— Завтра я скажу отцу, что согласна стать женой Дампьера.

— Бедная сестра!

— Не жалей обо мне. Думай о себе, а главное — о нашем отце.

— До дня твоей свадьбы может произойти многое. И возможно, что твоя жертва окажется напрасной.

— Когда я решу, ничто не заставит меня изменить намерение.

— Я разрываю твое сердце, бедное дитя…

Девушка тихо прошептала:

— Кто знает? Может быть, я и не солгу.

— О чем ты говоришь?

— Я не знаю, что происходит со мной, но мне кажется, что я люблю судебного следователя. Волнение овладевает моим существом, когда он заговаривает со мной своим кротким голосом; краска выступает на моем лице, когда он убеждает меня отвечать ему.

— Но если так…

— Я угадываю твою мысль. Ты убеждаешь себя, что в таком случае мой брак уже не жертва.

Сюзанна остановилась на минуту, покачала головой, потом продолжила:

— Имею ли я моральное право готовить ему подобную ловушку? И какое будущее уготовано, если, несмотря на все твои усилия, предосторожности и помощь сообщницы, преступление откроется? Представляешь ли ты себе, какое подозрение я вызову у моего мужа? Разве он не догадается об этой постыдной интриге, нити которой опутали его с первого дня? Что он будет думать о моей любви и моих уверениях? Не будет ли он обвинять меня во лжи и вероломстве? Я буду еще несчастнее оттого, что люблю его, и меня не минует жестокое испытание.

Сюзанна в отчаянии выбежала из комнаты. Душевные тревоги терзали ее. На другой день она не выходила из своей комнаты. У нее началась лихорадка, и она осталась в постели. Брат не оставлял ее ни на секунду.

Сюзанна болела неделю. Потом молодость и силы одержали верх. Лихорадка уменьшилась, и девушка смогла встать. Ее отца очень обеспокоила эта странная болезнь без определенной причины. Дампьер же каждый день приходил справиться о ее здоровье. Когда ей стало лучше, она приняла его и, с кроткой улыбкой протянув ему обе руки, спросила:

— Вы не тревожились, надеюсь?

— Скажу иначе: я не жил эту неделю. Я вас люблю, нехорошо с вашей стороны огорчать своих друзей.

В эту минуту вошел генерал Горме.

— Вот мой отец, — сказала Сюзанна, — он хотел с вами поговорить…

— Со мной?

— Да, — кивнул генерал. — Моя дочь здесь, впрочем, не лишняя, потому что речь идет о ней. Мы с ней должны задать вам вопрос…

— Я слушаю вас, генерал.

Старик сделал знак Сюзанне и улыбнулся при виде удивления Дампьера:

— Какой день вы хотите назначить для бракосочетания, господин Дампьер?

Судебный следователь вмиг побледнел.

— Так это правда? Это правда? — пробормотал он.

Генерал, сам взволнованный, крепко пожал ему руку. Сюзанна со слезами на глазах прошептала:

— Как он любит меня!

Судебный следователь бросился на колени перед девушкой и взял ее за обе руки.

— Сюзанна, милая Сюзанна, вся моя жизнь принадлежит вам, — сказал он тихо; в глазах его стояли слезы радости, которые он с трудом удерживал. — Если бы вы знали, милое дитя, как я страдал, и сколько раз отчаивался, думая о вас! Поэтому мне трудно поверить в такую радость! Мне кажется, что надо мной насмехаются, что все это сон и что сейчас я проснусь несчастнее прежнего. Поговорите со мной, ответьте мне, Сюзанна, скажите мне, что это не сон, что вы скоро станете моей женой. Дайте мне услышать ваш голос и повторите мне то, что сказал ваш отец.

Она слушала его, склонив голову. Они были одни. Генерал тихо вышел, чтобы не стеснять влюбленных своим присутствием. Пока Дампьер говорил, Сюзанна закрыла глаза. Волнение стесняло ее грудь. Дампьер рассказывал о своих мечтах, которые теперь осуществлялись. Говорил о своей тоске, своих мучениях, бесконечном отчаянии. Он давно любил ее, жил только ею, думал только о ней. Он чувствовал себя недостойным ее, этой прелестной девушки с задумчивыми голубыми глазами, его счастье пугало его, свалившееся на него счастье как будто угрожало ему катастрофой.

Мало-помалу, слушая эти упоительно нежные слова, этот любимый голос, эти изъявления горячей, преданной любви, Сюзанна забывала и о преступлении Франсуа, и об опасности, угрожавшей ему, и о помешательстве Мадлен, и о стыде, нависшем над головой отца, забывала обо всем, думая только о Дампьере, и, когда он спросил ее тихим голосом: «Сюзанна, вы любите меня?» — она ответила, сложив руки, с дрожавшей на губах улыбкой:

— Да, люблю, люблю, люблю!

Было решено, что свадьба состоится через три недели.

XXII

Странное поведение Франсуа Горме, его нерешительность, с одной стороны, и энергия, с которой он опровергал некоторые наблюдения над Мадлен, наконец посеяли сомнения в душе доктора Маньяба. В них еще не было ничего определенного, но, сведя воедино все признаки, бросавшиеся ему в глаза с начала этого дела, Маньяба заподозрил какую-то тайну, которую не совсем понимал, но в существовании которой уже не мог сомневаться.

Между Мадлен и Франсуа он никогда ничего не замечал, оба сообщника всегда остерегались и следили за своими взглядами и малейшими движениями. Но Маньяба начал подмечать тысячи поверхностных мелочей, на которые вначале не обращал внимания и которые теперь поражали его. Он начинал даже думать о сговоре между помешанной и его коллегой.

Подобное подозрение было столь неслыханным, что Маньяба не мог оставить его без внимания. Если оно подтвердится, это означает ни больше ни меньше сообщничество Франсуа в убийстве Гонсолена. Старый ученый мало-помалу перебрал в уме все, что произошло после преступления в Бушу. Он вспомнил множество мелких деталей, которые теперь обрели чрезвычайную важность.

Франсуа Горме, который, по его словам, находился в деревне Мусьер, первым привез известие об убийстве в Сен-Клоде. Возвращаясь верхом, он встретил Гиде, лесничего Гонсолена, и тот рассказал ему обо всем. В таком случае естественным порывом доктора было бы поспешить к жертве, оказать посильную помощь, постараться спасти ее, если еще не поздно. Что же сделал Франсуа? Он продолжил свой путь, вместо того чтобы повернуть лошадь и поскакать в Бушу. Подобное равнодушие казалось тем страннее, что молодой доктор и его родные часто навещали торговца лесом, который был очень дружелюбно расположен к генералу. Первое подозрительное обстоятельство.

Маньяба вспомнил также, что у Франсуа, приехавшего на другой день по его вызову, была травмирована рука. На вопрос Маньяба молодой человек ответил, что накануне упал с лошади. Этот ответ не привлек его внимания в тот день, тем более что в Сен-Клоде рассказывали, что Франсуа, возвращаясь из Мусьера, упал с лошади. Но это вывихнутое плечо странно совпадало с одним обстоятельством, полученным следствием. Под окном залы, из которого выпрыгнул убийца, был сломан куст. Толщина ветви заставляла догадываться, что она сломалась не без ущерба для преступника. А так как незнакомец сумел убежать и скрыться от преследователей, то, следовательно, у него были повреждены именно плечи или руки, а не ноги. Второе подозрительное обстоятельство.

Кроме того, Маньяба заметил в больнице, что Мадлен проявляла меньше уверенности, когда рядом не было Франсуа. Это замечание Маньяба делал несколько раз бессознательно, теперь оно сразу пришло ему на ум, и он отчетливо вспомнил, что Мадлен всегда казалась ему слабее и подавленнее в те дни, когда она не успевала прежде пообщаться с Франсуа. Также она никогда не проявляла большего мужества и энергии, как в те периоды, когда Маньяба оставлял ее на несколько дней в покое, а Франсуа навещал. Старый ученый выяснил, что его товарищ непременно бывал в больнице, когда он, Маньяба, уезжал из Сен-Клода. Прежде он приписывал это усердию Франсуа и желанию отличиться в столь запутанном случае.

Каждая из этих подробностей в отдельности не доказывала ничего. В совокупности они обретали чрезвычайную важность. Маньяба вспомнил и то волнение, которое Франсуа с трудом скрывал, когда Мадлен подвергали новому испытанию. Припомнил и то ожесточение, с которым молодой человек защищал женщину, когда Маньяба, признав бессилие опиума, гашиша, эфира и душа, объявил, что намерен вскоре употребить более сильные средства. Все вместе эти факты выливались в страшное обвинение. Маньяба решил было сообщить о своих открытиях Дампьеру, но эта мысль испугала его.

В Сен-Клоде много говорили о браке судебного следователя с Сюзанной. Сказать Дампьеру значило донести на Франсуа, но не иметь возможности подкрепить свои слова доказательствами. Может быть, это значило понапрасну внести отчаяние и тревогу в сердце человека, который два года жил мечтой о счастливом браке, и вдруг его иллюзии исчезнут. Маньяба испугался. Франсуа Горме — убийца, Сюзанна обесславлена, Дампьер смертельно ранен.

«Нет-нет! Сколько несчастий! — подумал доктор. — Прежде следует удостовериться!»

Вдруг ему пришло в голову, что до свадьбы Сюзанны и Дампьера остается всего несколько дней и он не может терять времени. Тяжелая, очень тяжелая ответственность возложена на него. Что делать? На что решиться? Каким образом приподнять плотное покрывало, скрывающее эту кровавую тайну?

Вот что он придумал. Четыре дня он не был в больнице. Его товарищ бывал там, навещал Мадлен и сообщал ему все свои наблюдения. Маньяба воспользовался этим временем, чтобы заслужить доверие Франсуа. Он сделал вид, что отказался подвергать Мадлен пытке раскаленным железом, что он устал тратить силы на безуспешные попытки, и признался, что, притворяется Мадлен или нет, ее поведение начинает внушать ему сомнение в его опытности и знаниях.

Франсуа, взволнованный приближающимся браком сестры, беспрерывной опасностью, которой подвергалась его любовница, необходимостью постоянно держать себя настороже, не мог угадать опасности, в которую вовлекал его Маньяба. Это вернуло ему мужество, но лишило осторожности. Маньяба, хотя и объявил себя почти побежденным, все-таки продолжал делать некоторые замечания, но с большей робостью. То он жаловался на безмолвие госпожи Гонсолен, что, по его словам, не согласовывалось с родом ее помешательства, то признавался, что ее бред приводит его в недоумение. Он уверял, что в речах помешанных порой встречаются разумные мысли и что постоянного помешательства не бывает. В другой раз он жаловался, что Мадлен всегда печальна. Он утверждал, что у подобных больных часто бывают припадки шумной веселости. Выразив таким образом свои сомнения, указав, словно бессознательно, как именно должна вести себя Мадлен, чтобы ее притворство было совершенным, он прибавил:

— Мое заключение тогда только будет окончательно составлено, когда я удостоверюсь именно в этих симптомах. Тогда у меня не останется сомнений, и я смогу утверждать, что госпожа Гонсолен действительно помешана.

Франсуа не понял, какую ловушку расставил ему старый доктор, и с жадностью ловил его слова. Навещая Мадлен, он давал ей советы, которым она следовала на другой же день в присутствии Маньяба, не подозревая о том, что он находит в этом подтверждение ее сговору с Франсуа.

Когда у Маньяба не осталось сомнений в причастности Франсуа к этой истории, он отправился к Дампьеру.

— Господин судебный следователь, — сказал он, — мне нужно, чтобы вы присутствовали при моей встрече с госпожой Гонсолен. Мы в вашем распоряжении, и если вам угодно самим назначить день…

— Назначьте сами, любезный друг, и как можно скорее. Пора закончить это печальное дело.

— Завтра, если вы желаете.

— Хорошо, завтра. Заезжайте за мной в суд, я буду вас ждать.

— Я приеду ровно в два часа. Мы вместе отправимся в больницу. Вы будете присутствовать при этом посещении, но помешанная не будет этого знать. Доктор Горме также не будет этого знать. Прошу вас, не спрашивайте о причинах, заставляющих меня принимать эти предосторожности, я не могу вам ответить. Завтра вы поймете… и дай бог, чтобы я не ошибся…

Дампьер удивленно спросил:

— Вы выяснили что-нибудь новое? В таком случае я должен об этом знать.

Маньяба покачал головой и пробормотал:

— Завтра, господин Дампьер, завтра. Будьте готовы к двум часам.

XXIII

Вечером того же дня Маньяба вывел Мадлен из ее комнаты и приказал устроить все таким образом, чтобы Дампьер, оставаясь незамеченным, мог присутствовать при визите докторов и следить за малейшими движениями больной. Когда все было готово, Мадлен привели в ее комнату и установили за ней самый строгий надзор. Маньяба приказал, чтобы его немедленно предупредили, если Франсуа Горме придет к госпоже Гонсолен. Потом он дал женщине микстуру с опиумом, чтобы она спала в ту минуту, когда появятся доктора.

На другой день в два часа судебный следователь спрятался в смежной комнате до прибытия Франсуа Горме. Увидев безмятежно спящую Мадлен, Франсуа не смог сдержать удивления. Маньяба сделал вид, будто не заметил этого. Старый доктор только и сказал:

— Я дал ей легкое снотворное. Ее сон не может быть очень крепок.

— Какую цель вы преследуете?

— Я хочу прижечь стопы, чтобы причинить ей сильную и внезапную боль и разбудить ее неожиданно. Она, конечно, выдаст себя, потому что не успеет собраться с духом, и на ее испуганном лице мы, без сомнения, увидим проблеск рассудка, который она от нас скрывает.

Франсуа прервал его:

— Я думал, вы окончательно отказались от этих бесчеловечных пыток. Я был уверен, что мое убеждение передалось и вам и что вы сами сомневаетесь в притворстве этой женщины.

— Может быть. Впрочем, это испытание будет решающим. Если оно не удастся, я объявлю себя неспособным узнать истину, или, лучше сказать, признаю госпожу Гонсолен помешанной, а мои подозрения безосновательными.

— Но, когда используют столь сильные средства, всегда предупреждают больных. И если их помешательство притворно, то они могут избавить себя от этих жестоких мер.

— Это справедливо во многих случаях, но с госпожой Гонсолен я намерен действовать неожиданно. Если прижигание подошв ног не окончится успехом и если больная не выкажет признаков притворства, то я, предупредив ее, сделаю ей прижигание на затылке.

Франсуа не ответил, он побледнел и сел в кресло, потупив глаза. Мадлен продолжала спать. Горме не произнес ни слова, пока Маньяба готовился к прижиганию.

Проснувшись от сильной боли, Мадлен в испуге соскочила с постели. Ее исхудавшее лицо выражало смертельную ненависть. В глазах ее вспыхнула молния, они сверкнули мрачным огнем, и в порыве гнева, увидев перед собой Маньяба, она бросилась на него с криком:

— Ты хочешь убить меня!

Обеими руками она со страшной силой сжала шею ученого доктора. Доктор упал, задыхаясь, и увлек за собой Мадлен, пальцы которой впились в его горло. Два сторожа бросились на помешанную, грубо схватили ее и бросили на кровать, а третий принялся надевать на нее смирительную рубашку. В ту минуту, когда нежная нога Мадлен вздрогнула от прижигания, Франсуа Горме без чувств упал на пол. Эта сцена длилась едва ли больше минуты. Дампьер не упустил ни малейшей подробности. Странное состояние Франсуа привело его в недоумение.

Мадлен лежала на кровати, не делая ни малейшего движения, только хрипы вырывались из ее груди. Она обернулась и сквозь полузакрытые веки смотрела на Маньяба, который пытался привести в чувство своего коллегу. Когда Франсуа опомнился, его взгляд сначала остановился на Маньяба, а потом на Мадлен. Когда он понял, что случилось, он встал, шатаясь.

— Я почувствовал головокружение… Что здесь произошло?

— Вы лишились чувств в ту минуту, когда я делал прижигания этой женщине.

— А!

Франсуа замолчал, собираясь с духом, и после некоторой паузы продолжил:

— Она что-нибудь говорила?

Маньяба пристально посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Я думаю, что эта женщина действительно помешана, вы были правы.

Кровь бросилась в лицо Франсуа. Он устремил взгляд на Мадлен и ничего не ответил. Через несколько минут молодой доктор покинул комнату. После этого Маньяба отправился к Дампьеру. Следователь предчувствовал, что вскоре узнает какую-то страшную тайну. Немного помолчав, Дампьер сказал:

— Эта женщина не помешана. Крик, вырвавшийся у нее от боли, припадок ярости, давно сдерживаемой и вдруг разразившейся, — все доказывает это.

Маньяба наклонил голову.

— Скажите мне, что вы знаете, — продолжал судебный следователь. — Не скрывайте от меня никаких подробностей. Помните, что я имею право знать всю правду, какой бы жестокой она ни была для меня.

Доктор Маньяба несколько минут собирался с мыслями, потом начал рассказывать о своих подозрениях: о том, что его поразило странное поведение его коллеги, как он стал наблюдать за ним, как Франсуа восставал против сильных средств, к которым он, Маньяба, хотел прибегнуть, и сегодня все его подозрения наконец-то подтвердились.

— Вот что я должен был вам сказать, — закончил он. — Мой долг вынуждает меня ничего от вас не скрывать. Я знаю, что привожу вас в отчаяние и, вероятно, делаю невозможным брак, о котором вы давно мечтаете. Но то, что я узнал, — в этом мне помог случай — и то, что я вам сказал, если вы желаете, останется в тайне между вами и мной.

Дампьер пожал ему руку. Он ни разу не прерывал доктора во время рассказа. Он не мог произнести ни слова. Маньяба понимал горе судебного следователя, но не мог его утешить. Все его усилия были бы бесполезны. Он молчал. Лишь одним словом Дампьер выразил охватившее его разочарование:

— Она не любила меня!

Он подумал о Сюзанне. Вспоминал малейшие подробности их сближения. Генерал Горме не ошибся, когда уверял судебного следователя, что Сюзанна не питает к нему сильных чувств. Он вспоминал, через какую неизвестность ему пришлось пройти. Он никогда не был уверен в любви Сюзанны, никогда не мог угадать, что думала молодая девушка. Без сомнения, Франсуа, извещенный о любви судебного следователя, доверил сестре тайну своего преступления. Он убедил ее в том, что всякая опасность исчезнет, если Дампьер войдет в их семью, потому что в его интересах будет не предавать огласке это печальное дело. Даже дать виновным возможность бежать, если кто-то узнает, кто же именно убил Гонсолена. Спекулировали на его любви, и он был вовлечен в интригу. Расположение Сюзанны и это нежное признание, которое вырвалось у нее, — все это было лишь расчетом. Мрачная комедия, которую играли для него долгие месяцы!

Сперва он хотел написать Сюзанне, что знает обо всем и возвращает ей свободу. После этого у нее не будет необходимости притворяться влюбленной, а он не будет принуждать ее к браку, мысль о котором, без сомнения, вызывает у нее лишь отвращение. Но он не посмел. Генерал наверняка не знал тайны, так хорошо хранимой братом и сестрой. Письмо могло попасть ему в руки и убить его. Хотя душа Дампьера была полна беспредельной грусти, он так любил свою невесту, что надеялся услышать от нее извинения. Она не заслуживала его гнева. Это казалось ему невозможным. Он так любил ее, что не мог решиться презирать ее, не выслушав. Его влекла к ней потребность видеть ее, любоваться ею, упиваться ее взглядами, ее дыханием, нежной музыкой ее голоса. И это чувство было гораздо сильнее, чем желание сорвать с нее маску лжи, восторжествовать над ее замешательством и насладиться слезами.

Дампьер без помощи письмоводителя записал свои показания и, спрятав бумагу в письменный стол, отправился к генералу Горме. Франсуа, вернувшись домой, заперся в своем кабинете. Он не заходил к Сюзанне. Когда явился Дампьер, девушка была в гостиной. Генерал с утра охотился в горах.

Сюзанна пошла было навстречу своему жениху, протянув руки, с улыбкой на устах, но остановилась, увидев его лицо. Она испугалась. Горло ее сжали спазмы. Она как будто предчувствовала, что должно случиться.

— Боже мой, что с вами? — спросила она.

Дампьер посмотрел ей прямо в глаза. Девушка потупила голову и покраснела. Он взял ее за руку, не говоря ни слова, подвел ее, взволнованную и дрожащую, к креслу и сел возле нее. Он никак не мог решиться заговорить. Он ждал какого-нибудь слова, чего-нибудь, что открыло бы ему путь. Она, испуганная его бледностью, его расстроенным лицом, его лихорадочным взглядом, спросила с беспокойством:

— Вы больны?

Он заговорил с трудом:

— Где сейчас ваш брат Франсуа?

— Должно быть, в своей комнате или, может быть, в больнице у госпожи Гонсолен. Я слышала от него, что сегодня он вместе с доктором Маньяба в последний раз будет осматривать эту несчастную женщину.

— Вы жалеете ее?

— Мой брат уверяет, что она помешана. Ничто не доказывает, что она виновна, следовательно, она достойна сожаления.

— Напрасно ваш брат верит ее помешательству: оно притворно. Я присутствовал при осмотре докторов, и наблюдения подтвердили это.

Сюзанна побледнела:

— Ах! Так, значит, Мадлен не помешана? Зачем же она притворялась? Как она выдала себя?

— Ее застали неожиданно…

— А мой брат… присутствовал при этом?..

— Да.

Наступило минутное молчание. Сюзанна почувствовала, что задыхается. Она встала, сделала несколько шагов по комнате, отворила окно и полной грудью вдохнула холодный воздух. Дампьер молчал и не спускал с нее глаз. Когда она обернулась к нему, волнения уже не было видно — она улыбалась.

— Это и заботит вас до такой степени, что вы так угрюмы со мной? Разве вы приехали к вашей невесте для того, чтобы говорить о госпоже Гонсолен? — В ее голосе не было ни малейшего смятения.

Дампьер с ужасом смотрел на нее. Такое мужество и такое притворство пугали его. Теперь, когда она успела оправиться, она улыбалась и казалась спокойной. Ничто не выдавало мыслей, мельтешивших в ее голове. Видя этот искренний взгляд, в котором читалась лишь нежность, Дампьер почувствовал нерешительность. В самом деле, ничто не доказывало, что девушка знает о преступлении брата. Может быть, он ошибся в своих предположениях. Он осудил Сюзанну легкомысленно, в первом припадке отчаяния. Но в эту минуту в нем заговорило не сердце любящего человека, а недоверие членов судейского сословия и присущий им скептицизм, который внушает привычка к человеческим страданиям.

Он стал сомневаться и в себе, и во всем, что сказал Маньяба. И Дампьер, и Сюзанна испытывали неловкость. Но ни тот, ни другая по разным причинам не могли этого сказать и продолжали наблюдать друг за другом, как будто встретились в первый раз, как будто не были связаны обещаниями. Сюзанна спросила:

— Теперь, когда эту женщину уличили в обмане, она, наверно, сказала все? Может быть, сведения, которые она вам сообщила, признания, которые она сделала, пролили какой-нибудь свет на эту тайну, которую вы уже столько месяцев пытаетесь узнать?

Он не солгал, ответив:

— Я доволен полученным результатом и не хочу продолжать расследование.

Сюзанна ничего не сказала, и он прибавил:

— Но теперь все заставляет меня предполагать, что Томас Луар — жертва ошибки и не виновен в убийстве Гонсолена. Надо искать другого убийцу.

— Кого вы подозреваете?

Сказав это, она внимательно взглянула своими большими голубыми глазами на судебного следователя. Она готовилась услышать страшное известие и при этом сохраняла спокойствие. Девушка видела нерешительность Дампьера и внимание, с которым он следил за малейшими ее движениями. Она угадывала опасность и говорила себе, что от ее хладнокровия, может быть, зависят намерения ее жениха относительно Мадлен. Она наблюдала за собой, чтобы не возбудить подозрений судебного следователя, который знал об отношении семейства Горме к Гонсоленам и, без сомнения, нашел бы странным равнодушие Сюзанны.

Дампьеру хотелось грубо ответить, что улики, скопившиеся против Томаса Луара, вдруг обратились против Франсуа. Но под взглядом этой девушки, которую он любил, растаяли весь его гнев и строгость. Им овладело беспредельное сострадание к ней и в то же время испуг. Она была так спокойна, что он усомнился, действительно ли она знает тайну своего брата. Он только сказал:

— Я жду первых признаний госпожи Гонсолен, если, конечно, она захочет говорить. Подозрения не настолько определенны, чтобы я мог сообщить их вам. Не то чтобы я боюсь нескромности с вашей стороны — нет, я боюсь, выразив сомнение, без причины испугать вас.

— Разве я знаю того, кем теперь займется суд?

— Вы часто видели его у вашего отца.

Сюзанна сохраняла все то же чистосердечие в глазах. Между ней и судебным следователем происходила странная борьба, утомлявшая и печалившая их обоих. До сих пор он не сказал ей ни одного нежного слова. Он даже не смел на нее взглянуть, как будто сам был виновен. Он поднялся, подошел к окну и стал рассеянно смотреть в него. Сюзанна встала рядом.

— Неужели это дело волнует вас даже здесь? — осведомилась она с боязливой улыбкой.

Он извинился, сослался на какой-то предлог, чтобы уйти, и обещал вернуться вечером. Она не удерживала его. Она, напротив, хотела, чтобы он поскорее ушел, чтобы увидеть Франсуа, рассказать ему, что у судебного следователя возникли подозрения, предупредить, чтобы он успел принять меры и бежать.

Она постучалась в кабинет Франсуа. При виде бледности Сюзанны, ее испуга и трепета молодой человек понял, что случилось что-то очень важное, и спросил с беспокойством:

— Что с тобой?

— Дампьер был здесь.

— Ну?

— Он знает все!

Франсуа вскочил. В его глазах мелькнула молния гнева и ярости, которая заставила девушку попятиться назад.

— Боже мой! Боже мой! — прошептала она.

— Говори, что ты узнала, — произнес он задыхающимся голосом.

Она пересказала свой разговор с судебным следователем.

— Я должен непременно предупредить госпожу Гонсолен, иначе все погибло, — воскликнул Франсуа. — Сегодня ночью она убежит из больницы, и я увезу ее из Франции. К счастью, граница недалеко. Ты объяснишь мое отсутствие отцу. Ты придумаешь какой-нибудь предлог, сейчас мне не до этого. Я займусь самым необходимым и постараюсь увидеться с Мадлен. Надо приготовить все к ее побегу. Завтра будет поздно.

Он бросился в больницу. В это время Маньяба и Дампьер допрашивали Мадлен. Франсуа не посмел войти. Небо было покрыто серыми тучами, предвещавшими, что к ночи выпадет снег. Ветер бешено дул с гор. Перед окнами комнаты Мадлен, тускло освещенными желтоватым светом, мелькали тени следователя и доктора. Привратник прошел через двор и с любопытством взглянул на Франсуа.

— Вы не войдете, господин Горме?

— Нет. Скажите этим господам, что я здесь.

Вдруг он передумал.

— Впрочем, я пойду к ним, — сказал он. — Может быть, я им нужен.

Он поспешно поднялся на лестницу, вошел в комнату Мадлен и очутился лицом к лицу с Дампьером и Маньяба, которые собирались выходить. Ни один мускул на лице Маньяба не выдал его тайной мысли, Дампьер меньше владел собой и вздрогнул при виде брата Сюзанны. Прежде чем Франсуа заговорил, Маньяба опередил его, пожав плечами.

— Ничего, — сказал он, — все то же упорство, то же свирепое молчание и те же бессвязные речи. А вы оправились от вашей слабости? — спросил он с оттенком иронии.

— Да. Вам это, без сомнения, показалось смешным?

— Вовсе нет! Дело в темпераменте…

Разговаривая, все трое вышли. Франсуа придумывал предлог оставить их. Маньяба опередил его во второй раз. Этот человек как будто читал его мысли.

— Госпожа Гонсолен спит, — сказал он. — Вечером, если хотите, вы можете увидеть ее.

Доктор переглянулся с судебным следователем.

— Я пришел, потому как знал, что вы здесь, — сказал Франсуа. — Господин Дампьер, — обратился Франсуа к судебному следователю, — отец мой вернулся, сестра, без сомнения, с удовольствием примет вас; вы опечалили ее, наверно, невольно, приезжайте обедать к нам, я вас помирю.

— Благодарю вас, — ответил судебный следователь, которому каждое слово давалось с большим трудом, — но я занят. Похлопочите за меня перед Сюзанной, у меня не может быть лучшего защитника.

Франсуа оставил их и вернулся к отцу. Ему надо было составить план побега Мадлен, хотя он давно уже думал об этом. Он попросил приготовить одежду, похожую на ту, что надевают больничные сиделки. Переодевшись таким образом, Мадлен было бы легко совершить побег. Может быть, привратник удивится, что она выйдет ночью, но, поскольку она будет с доктором, он ничего не заподозрит, да и вряд ли узнает ее. Но лучше было удалить ночного сторожа, которого Маньяба приставил к Мадлен. Франсуа надеялся придумать предлог, чтобы отослать его на несколько минут. Он даже мог отпустить его, сказав, что сам будет присматривать за Мадлен до утра.

Когда Франсуа думал о возможности побега, он чувствовал облегчение. В самом деле, этот побег не представлял большой опасности. Напротив, все предвещало успех, если только внезапное вмешательство Маньяба не разрушит его планы. Лишь это пугало Горме.

К десяти часам вечера, когда в Сен-Клоде все спали, Франсуа отправился в больницу. Его часто звали по ночам к тяжелобольным, и он уезжал, не предупреждая сестру и отца. В этот вечер он, как всегда, выехал из Сен-Клода в экипаже, оставил лошадь и одноколку за деревьями, на краю дороги, и быстро пешком вернулся в город. Привратник не удивился, когда доктор вошел в больницу. Дойдя до комнаты Мадлен, Горме отпустил сторожа. Тот остался доволен, что его избавили от скучного и утомительного дела.

Мадлен сидела на кровати. Она, по-видимому, не слышала его шагов. Франсуа запер дверь, бросил на стул узел с одеждой, который скрывал под плащом, и бросился к ней, протянув руки.

— Мадлен! Мадлен!

Она не отвечала. Он подошел, сел рядом, взял обе ее руки и поцеловал в голову. Но она равнодушно высвободилась, оттолкнула его и посмотрела на него так, словно не узнавала, а затем встала и села в кресло в глубине комнаты. Он опять подошел к ней. Она отодвинулась.

— Не бойся ничего, Мадлен, мы одни, совсем одни. Я пришел за тобой, мы должны бежать. Ты не можешь оставаться здесь. Страшное лечение, которому тебя подвергали, ослабило твое здоровье. Ты не сможешь устоять. Ты выдашь себя. Я не хочу, чтобы ты продолжала жертвовать собой ради меня. Послушай, я все приготовил для твоего побега. Ты выйдешь из этой проклятой больницы. Моя одноколка ждет нас за городом, здесь, недалеко. Мы уедем из Франции, и тебе нечего будет опасаться, нечего, слышишь, милая, дорогая! Кончится жизнь томлений и страданий, которую я устроил тебе. Моя любовь стала еще сильнее от всего, что ты выстрадала ради меня. Всей моей жизни будет недостаточно, чтобы доказать тебе, как глубоко я люблю тебя и как я тебе предан. Уверяю тебя, что со своей стороны я терпел невыносимые мучения, я чувствовал унижение и стыд, когда думал, как утомительно для тебя это притворство. Не должен ли был я открыто обвинить себя, чтобы прекратить эту пытку? Что удержало меня? Не знаю. Может быть, страх увлечь тебя за собой, может быть, отчаяние моего отца и Сюзанны, единственных существ на свете, которых я люблю после тебя. Но надо покончить с этим сегодня, ты совсем лишилась сил, и я совсем обезумел. Лучше бежать. Ответь мне, Мадлен, внуши мне улыбкой мужество, которого у меня не хватает, и надежду, которой я почти лишился…

Он остановился с удивлением, с испугом, видя, что Мадлен не понимает его.

— Мадлен, что с тобой? Почему ты не хочешь на меня посмотреть? Разве я оскорбил тебя? Скажи мне что-нибудь…

Она встала, сделала несколько шагов, улыбнулась и начала напевать, потом, очутившись напротив Франсуа, остановилась и стала пристально рассматривать его, не говоря ни слова. Этот взгляд был таким странным, что молодой человек побледнел, провел рукой по лбу и прошептал:

— Боже мой, что случилось?

Она продолжала ходить по комнате, напевая. Франсуа смог различить слова той самой народной песни: «Приди ко мне, барашек, приди, я тебя приласкаю». Он остановил ее, взял за обе руки и привлек к себе.

— Мадлен, к чему играть передо мной эту страшную комедию? Разве ты не знаешь, что ты не помешана? Зачем притворяться, когда я здесь? Разве я не сказал тебе, что мы одни и что тебе не угрожает никакая опасность? Минуты драгоценны, милая Мадлен. Надо бежать. Я принес одежду. Скорее оденься и пойдем.

Глаза Мадлен были дикими и тусклыми, на щеках горел румянец. Иногда она переставала петь, но губы продолжали двигаться машинально, как будто внезапно она лишилась дара речи. Вдруг она принялась хохотать, громко, пронзительно, и хохот этот пронзал сердце Франсуа, словно кинжалом. Затем она приподняла подол и начала бегать по комнате. С губ ее срывались бессвязные слова:

— Я просила его прийти… Он не послушался, не пришел… а у меня были цветы… розы и гвоздики. Я его ждала. К счастью, я замужем… У меня есть дети… Я не хочу принимать никого, потому что это заставит говорить обо мне… Я буду ловить рыбу в ручье, который течет под горой, возле завода, и все свои деньги раздам бедным. Это будет очень весело. Потом, когда я умру, я хочу, чтобы на моей могиле посадили золотоцвет, чтобы положили много цветов на мой гроб, а вечером около меня станут петь кузнечики, я буду им аккомпанировать. Приди ко мне, барашек, приди, я тебя приласкаю… Жаб я не пущу, они грязные, и я их боюсь, я больше люблю кузнечиков или маленьких зелененьких лягушек, таких хорошеньких, они прячутся под травой. Но прежде я совершу большое путешествие…

Вне себя, думая, что это страшный сон, Франсуа Горме молчал. Он не сводил глаз с Мадлен. Он чувствовал, что и его рассудок помрачается. Горло сжал спазм. Он произнес только одно слово:

— Помешалась!

Бледный, дрожащий, он опустился в кресло, с которого встала Мадлен. Она все разглагольствовала:

— Я совершу большое путешествие… Я дала обет, когда поселилась в Бушу и вышла замуж… Сначала поеду в Безансон, потом в Париж, потом в Германию и Италию. Я ведь очень богата. У меня везде лесопильные заводы, и все свое состояние я раздам бедным. Я очень сильна… Я сломала сосны на горе в тот вечер, когда была гроза. Я очень боялась, такой был шум… Я отсюда вижу очень хорошо… Одна сосна была величиной с апельсин… и пахла так приятно, жимолостью… Я взяла ее за ствол, вырвала с корнем и бросила в поток… Большая жаба прицепилась к ветке, смотрела на меня и пугала… я пыталась ее прогнать, она уползала, но все возвращалась… Зачем мой муж посадил эту жабу на сосну?.. Он хотел причинить мне зло, стало быть, меня нужно защитить от него… Я не хочу, чтобы он помешал мне петь…

Франсуа не мог больше слушать.

— Мадлен, Мадлен, — пробормотал он задыхающимся голосом, — приди в себя и узнай меня. Замолчи. Соберись с мыслями. Вспомни о нашей любви и о связи, соединяющей наши жизни.

Она вдруг замолчала и с любопытством посмотрела на него. Он почувствовал надежду. Обнял ее дрожащими руками, поцеловал ее волосы, улыбнулся, заглянул в глаза, тусклый взгляд которых пугал его.

— Ты ведь помнишь? Я Франсуа, тот, кого ты так любишь, с кем ты никогда не должна расставаться, из-за которого ты так страдала, бедная моя! Не отворачивайся, разве я тебя теперь пугаю? Это невозможно. Ты уверена во мне. За любовь, которую ты мне дала, я заплатил тысячу раз. Мадлен, узнай же меня, не улыбайся так… ты пугаешь меня… Не отталкивай меня, ведь ты меня любишь… Пойдем, моя дорогая, убежим вместе, скорее! Спокойствие, которое мы найдем далеко отсюда, и забота, которой я окружу тебя, помогут тебе выздороветь! Пойдем, Мадлен. Уже поздно, пробило полночь… Идет снег… экипаж ждет меня… Немного мужества и доверия ко мне, и ты будешь спасена, повторяю тебе, прекратятся навсегда эти страхи, эта борьба… Пойдем, Мадлен, одевайся скорее и следуй за мной… Какой-нибудь сторож решит войти сюда, и тогда мы погибли… Отвечай мне. Успокоилась ли ты?

Она вырвалась из его рук, вытаращила глаза, наклонила голову к окну, согнула спину, как будто старался что-то увидеть или услышать. Франсуа не пытался удержать ее. Она сделала два или три шага, протянула руки и отскочила назад с испугом.

— Что там такое, боже мой?

— Видишь, — сказала она все тем же отрывистым голосом, — за окном спряталась жаба… Она старается вползти в комнату ко мне, но я этого не хочу. Не пускай ее… стекла разбиты, она пролезет, а я боюсь… Жаба такая гадкая, она запачкает мои цветы.

Доктор опять взял женщину за руки, лихорадочно гладил их, шептал на ухо нежные слова, вызывал дорогие воспоминания о своей и ее страсти, напоминал о порывах преступной любви, соединившей их теснее законной связи. Он пытался воскресить в ее душе те воспоминания, которые были особенно дороги влюбленным. Он обращался к ее сердцу, к ее нежности, к той преданности, которую она ему столько раз доказывала и жертвой которой стала сама.

Она взяла в руки ленту и принялась накручивать ее на палец. Она не говорила ничего, но губы ее нервно подергивались и подражали движению губ Франсуа. Когда он замолчал, пораженный этим последним ударом, она начала беззвучно хохотать, потом опять запела песню, которую когда-то напевала Томасу Луару и которую по странному капризу своего помешательства только и помнила. «Приди ко мне, барашек, приди, я тебя приласкаю».

Франсуа бросился на постель, зарылся головой в подушки, где столько месяцев Мадлен скрывала свое отчаяние и страх, и зарыдал. Помешанная посмотрела на него с удивлением и перестала петь. Она подошла к кровати, взяла голову несчастного своими исхудалыми пальцами и с невыразимой кротостью, с нежностью матери, утешающей ребенка, проговорила:

— Не плачь… я дам тебе цветов… ты выберешь, какие хочешь… Возьми весь золотоцвет, если желаешь… Я не хочу огорчать тебя… только не плачь… Я их вытрясу, прежде чем тебе дам, потому что там, быть может, спряталась жаба, и ты испугаешься, не правда ли?.. Но она не злая… она не причинит тебе вреда… останься возле меня… Когда она увидит, что ты мой друг, она уйдет… Не плачь, у тебя будут цветы.

Слушая этот обожаемый голос, который вдруг стал нежным и напомнил ему о прежних часах счастья, Франсуа почувствовал, что у него захватывает дух, и, обессиленный, повалился на пол.

— Боже мой, боже мой, если бы я мог умереть… — твердил он.

Мадлен встала на колени возле него, взяла его за руки, все еще напевая ту песню, которая осталась у нее в памяти. Через минуту он сделал над собой усилие, встал, обнял руками шею любовницы и в последний раз страстно, отчаянно обратился к ней:

— Мадлен, узнай меня, я Франсуа, тот, кого ты любишь…

Помешанная легла на кровать и забылась тяжелым сном. Вне себя от ужаса, доктор убежал. Он обезумел до такой степени, что не увидел двух человек, которые следовали за ним до самых дверей больницы. Это были Дампьер и Маньяба. Они присутствовали при этой сцене и слышали все.

XXIV

Прежде всего Франсуа подумал о самоубийстве. Он не мог пережить свою возлюбленную, а Мадлен помешалась и теперь была все равно что мертвая. Удерживала его только мысль о сестре, которую он желал увидеть, и об отце, которого всеми силами хотел избавить от стыда. Он обещал Сюзанне, что его самоубийство, если оно окажется нужным, будет походить на несчастный случай.

Когда Горме вернулся домой, все спали. Он тоже постарался заснуть, но перед глазами у Франсуа проходила вся его жизнь. Странное дело! В этом хаосе воспоминаний его любовь к Мадлен занимала ничтожное место. Он помнил главное: свое детство и молодость, честное и суровое лицо отца, внушавшего ему понятие о чести и долге. Потом образ Сюзанны с бледным лицом, с глазами, впалыми от бессонных ночей и слез, голубыми, как незабудки, носился перед ним. Наконец он заснул в кресле — сном нервным, прерываемым судорогами и кошмарами.

Утром пришел Дампьер. Он спросил у Сюзанны о Франсуа. Она ответила, что он выезжал ночью, вероятно, его позвали к больному, вернулся очень поздно и не выходил еще из своей комнаты. Сюзанна не могла знать, что случилось в больнице, но ее волновало смутное беспокойство: ей было известно о намерении брата бежать, и она надеялась, что начинающийся день не застанет его уже в Сен-Клоде. Приход судебного следователя испугал ее. Дампьер был бледен как смерть.

— Я должен поговорить с вами, — сказал он дрожащим голосом, которому напрасно старался придать твердость.

Она сделала ему знак, что слушает. Он глухо продолжал:

— Сюзанна, вы обманули меня, обманули недостойным образом. Вы никогда не любили меня, никогда.

Она сделала движение, как будто просила у него прощения, но он понял ее превратно.

— Не отпирайтесь, я знаю обо всем: и о гнусной комедии, которую вы играете уже несколько недель, пытаясь обмануть меня, и о преступлении вашего брата. У меня больше доказательств, чем нужно, для того, чтобы уличить его.

— Мадлен выдала его? — с трепетом в голосе спросила Сюзанна.

— Она не успела…

— Умерла?..

— Нет. Судьба наказала ее иначе: она сошла с ума.

— Сошла с ума! Ах! Это ужасно!..

— Вчера ваш брат упал в обморок, присутствуя при опыте Маньяба над госпожой Гонсолен, а она в припадке ярости бросилась на доктора, забыв на секунду и о своем притворном помешательстве, и об осторожности. Нынешней ночью, предвидя, что ваш брат совершит попытку освободить ее из больницы, мы с Маньяба спрятались там и наблюдали душераздирающую сцену между вашим братом и госпожой Гонсолен. Она теперь действительно помешалась: боязнь выдать себя, слабость, долгие месяцы страданий свели ее с ума.

Дампьер не сдержался и стал осыпать Сюзанну упреками. Девушка потупила голову, щеки ее пылали, глаза сверкали лихорадочным блеском.

— Нет, вы не любили меня. Вы никогда не думали обо мне. Вы знали о преступлении вашего брата, и моя любовь казалась вам единственным средством спасти его. Знаете ли вы, что это гнусно? Чего вы хотели? Связать меня таким образом, чтобы я был вынужден пожертвовать своим достоинством, для того чтобы спасти честь вашего семейства, когда бы это семейство сделалось моим? Это был постыдный договор, который я подписывал, зажмурив глаза. Вы не правы, Сюзанна. Думали ли вы о том, что делали? Нет! Я ничего вам не сделал, за что же вы поступили со мной таким образом? Я имел несчастье полюбить вас и после неизвестности, длившейся несколько месяцев, вообразил, что вас тронула сила моей любви, и сердце мое наполнилось безумной радостью. Моя жизнь разбита по вашей вине. Вместо всех этих грез, которым я предавался с таким счастьем, вы бросили меня в пропасть отчаяния. Мне впору рукоплескать вашей ловкости, самоуверенности и умению притворяться. Я пришел сюда осыпать вас упреками, сначала у меня были слезы на глазах, теперь я кричу «браво!», восхищаюсь вами и, возможно, вскоре стану равнодушным зрителем при развязке этой драмы.

Рыдания прервали его слова. Он до крови закусил губы, сжал кулаки.

— Ах, Сюзанна, Сюзанна! — прошептал он.

В этих словах заключалось такое великое отчаяние, такая глубокая тоска, что девушка, глубоко взволнованная, готова была сказать ему, что она любит его, любит страстно, что она также страдала, но, увлекаемая своим братом, испуганная участью, ожидавшей его, не смела довериться жениху.

Однако Сюзанна была слишком расстроена, чтобы прерывать Дампьера. Она слушала его, потупив голову, не смея поднять глаз, и каждое его слово отзывалось в его душе пронзительной болью. Наконец под влиянием воспоминаний гнев Дампьера улетучился. Беспредельное уныние пришло на смену его возбужденному состоянию. Он судорожно зарыдал.

Сюзанна подошла к нему и тихо развела руки молодого человека, которыми он закрыл лицо. Он поднял на нее глаза, покрасневшие от слез, и бросил на нее отчаянный взгляд.

— Простите! Простите! — сказала она.

Он покачал головой:

— Нет. Я не могу простить. Вы заставили меня жестоко страдать. Нет, не могу.

Она повторила опять:

— Простите меня. Я виновата, это правда, но разве я могла поступить иначе? Чтобы спасти брата, чтобы спасти от стыда и горя моего отца, я согласилась на все, о чем просил меня Франсуа. По-вашему, я должна была отказать? Неужели вы думаете, что мне нравилось обманывать вас? Неужели вы думаете, что я не страдала? Представьте ту жизнь, которую я вела столько месяцев, зная его ужасную тайну, которую надо было всеми правдами и неправдами скрывать от отца? Сколько слез мне пришлось пролить! Сколько страданий вынести!..

Она воодушевлялась, произнося это, а он, не смея поднять голову, внимал ее кроткому голосу, который дрожал и часто прерывался от волнения. Она продолжала:

— Это еще не все. Вы хотите, чтобы я сказала вам всю правду, не так ли? Вы этого требуете, и вы имеете на это право, я признаю. Выслушайте же меня. Когда вы просили моей руки у отца, я еще не мечтала о замужестве. Я вас не любила. Я никогда не думала о том, что вы станете моим мужем. Но ваша любовь открыла мне глаза. Вы внушили мне новое чувство — я полюбила вас. Когда мой брат просил меня не отказывать вам, я еще не знала, что чувствует мое сердце. На другой день, когда Франсуа признался мне в своем преступлении, я поняла, что привязана к вам навсегда. Я плакала, но напрасно боролась с собой. Было уже поздно. Страдания, которые вы испытали за эти два дня, — разве могут они сравниться с моими? Я вас любила и чувствовала, что поступаю недостойным образом. Вы любили меня, и я понимала, что поступаю низко и недостойно, и стремилась без сопротивления к развязке, которая должна была покрыть меня стыдом, какова бы она ни была. Да, я вас любила и люблю! То странное положение, в котором мы очутились, позволяет мне говорить с вами с полной откровенностью. Преступление моего брата состоит не только в убийстве Гонсолена — он стал причиной помешательства Мадлен, он сделал несчастным вас, обесславил отца, который не переживет подобного стыда, и меня обесславил в ваших глазах. Теперь, когда я сказала вам все, господин Дампьер, я возвращаю вам ваше слово и еще раз прошу у вас прощения.

Он взял ее руку, прижал к губам и покрыл поцелуями.

— Я вас прощаю, — сказал он.

Он встал, вытер глаза, прошелся по комнате, отворил окно и подставил лоб суровому зимнему ветру. Несколько успокоившись, он произнес:

— Мне хотелось бы увидеть вашего брата.

— Что вы хотите ему сказать? — пролепетала Сюзанна с ужасом. — Вы собираетесь арестовать его? Неужели вы не дадите мне времени предупредить его?

Дампьер покачал головой и повторил:

— Я хочу увидеть его сейчас.

Она колебалась. Следователь, видя ее сомнение, прибавил:

— Доверьтесь мне, Сюзанна.

Девушка послала спросить, у себя ли Франсуа. Служанка вернулась с ответом через минуту: Франсуа только что проснулся и велел сказать сестре, что она может прийти. Сюзанна сделала шаг, но Дампьер удержал ее.

— Нет, не вы пойдете, а я. Без сомнения, я сейчас же попрошу вас присоединиться к нам, — прибавил он.

— Сжальтесь над ним!..

Дампьер постучал в дверь комнаты Франсуа. Слабый голос ответил ему:

— Войди, Сюзанна.

Судебный следователь медленно отворил дверь и неподвижно остановился на пороге. Волнение мешало ему говорить.

Франсуа полулежал в кресле спиной к нему. Он тихо сказал:

— Чего ты от меня хочешь, милое дитя?

— Это не Сюзанна, господин Горме.

При звуке голоса судебного следователя Франсуа резко встал. Он был очень бледен.

— Прошу прощения, господин Дампьер, я не ожидал столь раннего визита, я думал, что это сестра… — растерянно произнес он.

Франсуа замолк, встретив холодный взгляд судебного следователя.

— В двух словах вот зачем я пришел, — проговорил Дампьер. — Я знаю обо всех подробностях убийства Гонсолена, притворстве его жены и вашей попытке увезти ее нынешней ночью.

— Тем лучше… Эта жизнь была ужасна! — прошептал Франсуа с облегчением.

Дампьер продолжал:

— Мне следовало бы выдать вас суду. Но я люблю Сюзанну. С другой стороны, мой долг вынуждает меня представить в суд все улики, имеющиеся против вас. Я не могу медлить более, не нарушив правил чести. Я сейчас же отправлюсь в суд и немедленно подам в отставку, но прежде дам знать прокурору…

Франсуа хотел прервать его, но Дампьер сделал ему знак и продолжил:

— У господина Фульгуза не будет причин колебаться. Прежде всего он даст распоряжение арестовать вас. Через несколько минут уже не я буду вести следствие по этому делу, и вы лишитесь свободы. Вы не предполагали, без сомнения, что я забуду свои судебные обязанности настолько, чтобы умолчать, скрыть ваше преступление и помочь вам убежать?..

— Нет. Я думал только, что вы, быть может, дадите мне время добраться до Швейцарии.

— Это я могу сделать.

— Благодарю вас, господин Дампьер. Но, видите ли, теперь уже поздно, и я не хочу бежать.

— Что же вы намерены делать? Через полчаса или час жандармы придут за вами.

— О! Я не боюсь ни ареста, ни жандармов. У меня есть средство избавиться от них.

— Что вы хотите этим сказать?

— Теперь, когда Мадлен помешалась, действительно помешалась, я не могу думать об отъезде из Франции без нее. Я дорожил жизнью только для того, чтобы жить с Мадлен. Если бы она могла уехать со мной, я увез бы ее далеко отсюда, а теперь об этом нечего и думать. Бежать, когда о моем преступлении стало известно, значит признаться в нем и убить моего отца. А я этого не хочу. Когда вы выйдете из этой комнаты, господин Дампьер, я умру. Мой труп найдут в овраге, по которому течет Такон. Вы слышите отсюда, как ревет поток?

— Но ваше самоубийство привлечет общественное внимание, и если вы думаете, что скроете свое преступление в безмолвии могилы…

— Узнают, что я убил себя? Разве нельзя приписать это случайности? Посмотрите!..

Франсуа взялся за деревянную балюстраду у окна, и та переломилась посередине.

— Понимаете? — продолжал он. — Я хотел наклониться, балюстрада сломалась, и я свалился в Такон. Вот что скажут. Когда меня отыщут, я буду уже мертв, потому что, прежде чем упасть в реку, я разобью себе череп о скалы в двух метрах под моим окном…

Судебный следователь не отвечал. Он думал о Сюзанне и об ужасной тоске, в которой она жила эти месяцы. Он сделал шаг к двери с намерением уйти.

— Вы не хотите перед смертью увидеть вашу сестру? — спросил он.

Франсуа колебался.

— Нет, — сказал он наконец. — К чему?.. Но у меня есть к вам одна просьба, я уверен, что вы не откажете мне.

— Говорите.

— Вы не сомневаетесь во мне? Вы убеждены, что через пять минут меня не будет в живых?

— Да.

— Что вы хотите сделать? Вы все еще намереваетесь сообщить об всем Фульгузу? Стоит ли посылать за мной жандармов? Не возбудит ли это толков?

— Не бойтесь ничего, о вашем преступлении никто не узнает. Можете умирать спокойно.

— Благодарю вас, господин Дампьер, — сказал молодой человек с улыбкой умалишенного.

Дампьер отвернулся, почувствовав, как на глаза навернулись слезы. Наступило молчание. Вдруг он услышал шум и обернулся… Он был один… Франсуа исчез. Дампьер бросился к окну, наклонился и увидел лоскуты одежды, зацепившиеся за скалы, и больше ничего… Тело уже исчезло… Такон с глухим ревом поглотил свою добычу. Испуганный Дампьер бросился к двери, отворил ее и стал звать на помощь. У порога без чувств лежала Сюзанна. Он взял ее на руки и покрыл поцелуями.

— Ах! Бедное дитя! Бедное дитя! — прошептал он. — Она была тут и не смея войти, слышала все!..

XXV

Как и обещал Дампьер, преступление Франсуа Горме не получило огласки. Генерал Горме был глубоко поражен страшной смертью сына, но так никогда и не узнал, что было ее истинной причиной. Маньяба тоже никому не сообщил о преступлении Франсуа. В тот же вечер Томас Луар был освобожден. Дампьер спросил его:

— Вы знали, что Франсуа Горме убил Гонсолена, вы присутствовали при сцене убийства, почему же вы не говорили ничего? Что удерживало вас?

Томас Луар ответил просто:

— Я любил Мадлен. Я был готов страдать за нее.

— Вы знали, однако, что она изменяла вам, ведь Франсуа Горме был ее любовником?

Луар потупил голову и покраснел.

— Я люблю ее и теперь, — сказал он тихо, словно стыдясь своих слов.

Томас вернулся в Бушу. Через два дня туда привезли Мадлен, и Луар, который знал ее дела, стал управляющим на заводе. Вместе со старой горничной госпожи Гонсолен он ухаживал за Мадлен. Вследствие странности, свойственной помешанным, женщина привязалась к молодому человеку, улыбалась ему, была спокойна лишь тогда, когда он находился возле нее, плакала и звала его, когда он уходил.

Через два года после этой драмы Дампьер женился на Сюзанне. Его перевели судебным следователем в Кот-д’Ор, и он уговорил генерала Горме переселиться к нему из Сен-Клода. Сюзанна и Дампьер страстно любят друг друга, но часто в порывах их нежности, как мимолетная тень, проскальзывает нечто серьезное и печальное. Ни он, ни она не забыли той страшной истории.

Аллен Апворд. Дело, о котором просили не печатать

Из семейных хроник замка Чарнворт

Показания гадалки

Меня зовут Мейлита, по профессии я гадалка и занимаюсь хиромантией и астрологией. Всех, кто хочет получить от меня совет, я принимаю у себя в квартире, на Старой Невольничьей улице, дом номер 209. Я с удовольствием посещаю и частные дома, где демонстрирую свое искусство.

Лорд Чарнворт пригласил меня после того, как в газетах напечатали статью, в которой меня обвинили в шарлатанстве и вымогательстве. И хотя суд приговорил меня к уплате денежного штрафа и судебных издержек, эта история не причинила мне никакого вреда, а лишь увеличила число моих клиентов.

Я приехала в особняк Чарнворта к назначенному мною часу, то есть в четверть седьмого вечера. Публики было немного, всего человек пятьдесят, не больше. Из разговоров я поняла, что все они собрались здесь по случаю дня рождения мисс Уольден, племянницы лорда Чарнворта. Все это были люди самого высшего круга; в одном из них я узнала человека, приближенного к министру, к другому все обращались как к герцогу Кляйдскому. Дом отличался простором и пышной обстановкой. Я поднялась по лестнице в гостиную, где меня встретила сама мисс Уольден. Она очень учтиво пожала мне руку. Это была чрезвычайно красивая девушка, ей только минуло девятнадцать лет. Ее волосы золотистого цвета были коротко подстрижены, вились кольцами и на затылке были заколоты бриллиантовой пряжкой.

Мое появление произвело сенсацию. Конечно, я вошла в своем профессиональном костюме. Это было черное бархатное платье, вышитое по подолу знаками зодиака и символами семи планет. Шитье было выполнено серебряным швом. Фотографии мои и сейчас есть в продаже, да и в журналах можно посмотреть иллюстрации. Мои блестящие черные волосы были завиты в мелкие локоны, которые венчала диадема из серебряных звезд. Когда я и мисс Уольден прошли по комнатам, началось всеобщее волнение: все обернулись и точно остолбенели.

Мисс Уольден подвела меня к лорду Чарнворту, который восседал на кушетке во внутренних покоях. Он не поднялся, когда я вошла, а лишь поклонился. Я тотчас заметила, что его правая рука беспомощно болтается сбоку — очевидно, это результат паралича. Лицо лорда Чарнворта произвело на меня отталкивающее впечатление: в нем было что-то хищное.

Я ответила на его поклон с чувством собственного достоинства и села в кресло, которое было приготовлено для меня возле кушетки лорда. Вслед за мной вошли гости, и вся комната мгновенно заполнилась зрителями, ожидавшими начала моих предсказаний. Мисс Уольден заняла кресло как раз против меня.

— Не начать ли нам? — воскликнула она. — Кто первый? Выходите вперед!

Толпа, тесно окружавшая меня, при этих словах подалась назад. Лишь одна дама, одетая в весьма эксцентричный костюм, темно-зеленый сверху и переходящий постепенно в кремовый книзу, что делало ее похожей на рыбу, — сказала:

— Неужели мы будем гадать при всех? Разве у вас не найдется отдельной комнатки, куда мы могли бы уходить поодиночке и там узнавать свою судьбу?

— О нет, леди Эвелина, об этом не может быть и речи! — возразила мисс Уольден. — Наоборот, мы хотим именно того, чтобы наша судьба была предсказана при всех. Тогда у нас будет возможность судить, насколько правдивы окажутся предсказания.

— Во всяком случае, это ведь необязательно для всех? — спросил еще кто-то из гостей. — Гадать будет только тот, кто захочет? Не правда ли?

— Конечно, только тот, кто захочет! — ответила мисс Уольден. — Господа, неужели никто из вас не проявит храбрости?

— Только, пожалуйста, не ты будь первой! — сказал ей лорд Чарнворт.

Вперед выступили двое желающих. Один из них особенно привлек мое внимание. Это был высокий, красивый молодой человек с черными волосами и усами. Его лицо свидетельствовало о немалом уме и решимости. Я заметила, что в его поведении по отношению к мисс Уольден явно наблюдался особый интерес. И это притом, что их общественное положение сильно различалось.

— Если вы не против, — сказал он, — я к вашим услугам.

Мисс Уольден перевела взгляд на другого молодого человека, выступившего вперед. Его наружность была гораздо менее привлекательна. Он был на год или на два моложе первого, но толще и не столь грациозен. Русые волосы и угловатое, покрытое веснушками лицо указывали на его шотландское происхождение, движения были робкими и неловкими.

Мисс Уольден, очевидно, не жаловала его своим расположением. Девушка смотрела то на одного, то на другого, точно ей хотелось отдать предпочтение первому и в то же время она боялась обидеть второго.

— Благодарю вас, господин Пераун, — обратилась она к брюнету, а затем, улыбнувшись блондину, продолжила: — Сэр Патрик, пальма первенства принадлежит вам!

Пераун поклонился, ни одним жестом не выразив своего разочарования, и скромно отошел. Сэр Патрик выступил вперед, робко присел передо мной и покраснел.

— Какую руку, мадам? — тихо спросил он.

— Я читаю по обеим рукам. Левая покажет мне вашу судьбу, а правая — как вы осуществите ее.

Патрик протянул вперед свои огромные руки. Чтобы выгадать время, я задала ему один из вопросов, рекомендуемых в моих книгах:

— Вы не левша?

— Нет, мадам.

— Вы можете выполнять различные действия левой рукой?

Патрик нахмурился.

— Кажется, обе руки у меня работают хорошо, — ответил он.

Подобные вопросы порой оказываются незаменимы для того, чтобы выиграть время, а это в настоящую минуту было мне необходимо. Обстоятельства, при которых мне приходилось теперь демонстрировать свое искусство, были совсем иными, чем те, к каким я привыкла. Понятно, что я не могла общаться при полной аудитории с той свободой и легкостью, с какой говорила в приватной беседе. Поэтому я должна была тщательно обдумывать, что именно произносить вслух, и с величайшей осторожностью взвешивать каждое слово.

К счастью, в случае с сэром Патриком мне не потребовалось долго думать. Его линия жизни была обозначена очень хорошо, без каких-либо пересечений. Я сказала ему, что лишь в детстве жизнь ему не улыбалась, и он подтвердил, что, будучи ребенком, долго страдал от сильного кашля и других болезней, а на сообщение, что недавно его постигла утрата близкого человека, он воскликнул: «Действительно! У меня не так давно умер отец!» Больше мне ничего не оставалось сказать ему, за исключением разве того, что его жизнь обещает быть спокойной и благополучной, без сильных ударов судьбы.

— Линия сердца, — продолжала я, — хорошая. В общем, вы должны быть счастливы. Вы встретите хороших друзей и сердечные привязанности, хотя и испытаете разочарование. На вашу жизнь окажут серьезное влияние две женщины: одна пожилая, почти старуха, а другая — девушка, которую вы любите очень горячо. Но вас ждут какие-то препятствия: или вначале она не будет отвечать вам взаимностью, или же у вас окажется соперник. Линии указывают на брюнета. Хотите ли вы спросить меня о чем-нибудь еще?

Я заметила, что молодой человек покраснел до ушей.

— Нет, благодарю вас, мадам! — воскликнул он с таким облегчением, что взрыв смеха огласил аудиторию.

Сэр Патрик встал и тотчас удалился в конец зала, а мисс Уольден стала искать ему преемника. Никто не отваживался занять свободное место.

— Господин Пераун, — сказала она, — надеюсь, после вас осмелятся и другие!

Пераун занял место передо мной и протянул мне руку. С первого же взгляда я поняла, что вижу перед собой совершенно иную ладонь, чем та, с которой только что имела дело. Это была рука примечательная во многих отношениях, и, чтобы правильно по ней предсказывать, требовалось некоторое искусство.

— Линия жизни хороша, — начала я свои объяснения, — но вот здесь она пересекается.

Я указала ему на знак, который заметила на ладони его правой руки.

— Это означает, — продолжала я, — что в эти год или два вы должны быть особенно внимательны. Вас ожидает серьезная опасность. Преодолеете вы ее или нет, не знаю, но она окажет на вашу судьбу заметное влияние. Поэтому будьте осторожны и не всегда полагайтесь на свою смелость.

Пераун презрительно улыбнулся. Видно было, что он не питал ни малейшего доверия к тому, что я говорила, и если протянул мне для гадания свою руку, то лишь для того, чтобы проявить уважение к мисс Уольден. Чтобы заставить его поверить мне, я перевела разговор на тему любви.

— Линия сердца, — сказала я, — обозначена очень четко и связана с линией счастья. Вы полюбите женщину, которая окажет огромное влияние на вашу карьеру.

Он слегка вздрогнул.

— Я вижу здесь счастливый брак.

Я немного помолчала и стала еще внимательнее рассматривать его руку:

— Но вот и несчастная любовь, почти закончившаяся ко времени этого брака, но не совсем. Эта несчастная любовь относится к первой части жизни. Быть может, она уже и прошла?

Я нарочно облекла слова в форму легкого вопроса, на который он мог ответить или нет. Он предпочел не отвечать, но я заметила, что он относится к моим словам уже не так равнодушно, как в начале сеанса. Я не сочла нужным говорить ему что-либо еще — в моем распоряжении было не так уж много времени, чтобы распространяться о каждой руке. Я указала только на то, что линия ума особенно ясна и что постоянство, энергия и сила воли обозначены очень хорошо. На этом я и закончила. Господин Пераун встал, а его место заняла сама мисс Уольден. Мои гадания по ее руке продолжались недолго.

— Я вижу характерные отметки, говорящие о ваших страданиях, — сказала я, — в линиях жизни, сердца и счастья, но все они относятся к началу вашей судьбы. А вот и смерти родственников — две, и очень близких.

Говоря это, я даже не подозревала, что мисс Уольден — круглая сирота. Я нарочно упоминаю об этом, чтобы показать, насколько глубоки мои познания.

— Кроме этих смертей, которые относятся к прошлому, на вашу жизнь уже не будет оказано почти никакого отрицательного влияния со стороны родственников. Линию сердца прочитать легко. Очевидно, в вашей жизни присутствует не одно увлечение. Здесь указаны два человека, к которым вы будете привязаны, — брюнет и блондин.

Все обернулись и посмотрели на Патрика и Перауна. Среди зрителей послышался тихий шепот и смех. Мисс Уольден хотела было встать и нахмурилась. Конечно, я сделала вид, что не заметила этого, и продолжала:

— Линия богатства благоприятна. Очень скоро вы будете располагать большими денежными средствами. Но вот благодаря чему вы их получите, по вашей руке сказать невозможно.

Я помолчала немного и еще раз тщательно изучила ее ладонь.

— Вам угрожает какая-то опасность, довольно серьезная, но она минует, оставив после себя горькое чувство. А вот этот узел, — я указала на несколько морщинок при пересечении линии сердца с линией богатства, — я не берусь вам объяснить. Вероятно, кто-то чужой вторгнется в вашу жизнь и окажет на нее большое влияние. Вначале оно будет благотворно, но потом примет сомнительный характер, угрожающий тем вашим привязанностям, о которых я уже упомянула. Советую вам в это время быть очень осмотрительной. Было бы недурно, если бы в самую серьезную минуту вашей жизни вы послушались своего сердца, а не ума. Быть может, вы желаете задать мне какие-то вопросы?

Мисс Уольден помедлила с минуту, как бы взвешивая, что для нее сейчас важнее — благоразумие или любопытство, и тихо прошептала:

— За кого же мне лучше выйти: за блондина или за брюнета?

Но прежде, чем я успела ответить, гости засмеялись настолько неудержимо, что мисс Уольден покраснела и движением руки попросила меня замолчать.

— Какие вы злые! — обратилась она к гостям. — Ведь я это делаю для вашего же удовольствия!

Она обиделась и ушла. На этом сеанс с ней окончился. Нет необходимости упоминать о других людях, руки которых мне пришлось изучить в тот вечер. Но я хочу, чтобы о моих предсказаниях когда-нибудь вспомнили и уже по прошествии событий, о которых я пророчествовала, судили о моих познаниях.

А теперь я перехожу к рассказу о лорде Чарнворте. Было уже довольно поздно, и у меня оставалось время только на одного человека. Мисс Уольден указала на леди Эвелину.

— Нет-нет, ни за что! — воскликнула та. — Меня, пожалуйста, увольте! Я предпочитаю хранить свою судьбу в строгой тайне.

— Ей-богу, мы ничего не расскажем вашему мужу! — сказал герцог Кляйдский, который весь вечер увивался около нее.

— Вот и выставляйте свою жизнь напоказ сами, — возразила ему Эвелина. — Что, не хотите? Боитесь, как бы мы не узнали о ваших подвигах в Смирне?

Его светлость саркастически улыбнулся и взглянул на лорда Чарнворта.

— А ну-ка, послушаем, что нам скажут о лорде Чарнворте! — весело воскликнул он. — Ведь Китай не хуже Смирны!

Значит, лорд был в Китае. Конечно, это не имело ровно никакого значения для моих пророчеств, но лорд Чарнворт посмотрел на герцога с досадой и резко ответил:

— Я не верю в предсказания! Не поверю я и тому, что скажет мне госпожа Мейлита.

Насколько я могу судить по своему опыту, такие проявления являются признаком тайного доверия. Я повела плечами, давая понять, что мне решительно все равно, верят мне мои клиенты или нет. Лорд Чарнворт беспокойно заерзал на кушетке.

— К тому же я могу предложить мадам только левую руку, — сказал он, бросая на меня пытливый взор.

— Я прочитаю вашу судьбу и по ней, — спокойно ответила я. — Она поможет мне узнать, как давно вы лишились правой.

— Только, пожалуйста, не задавайте мне вопросов, — сказал он.

Лорд неохотно протянул мне ладонь, я взяла ее в свою руку и низко склонилась над ней. Если я не ошибаюсь, пульс у лорда был учащенный.

— Я вижу большие несчастья, — начала я. — Линия жизни довольно неправильная, пересечена каким-то внезапным событием. Первые годы жизни довольно благополучны, но тревоги начались еще в ранней юности, и с тех пор они бессменно продолжаются почти всю вашу жизнь. А вот — долгое путешествие и еще более долгое отсутствие. Линия счастья имеет те же самые погрешности, что и линия жизни. Линия сердца яснее, чем другие, если не считать ее окончания и не говорить о полном отсутствии каких-либо крепких привязанностей, за исключением одного только места. В линии же… — я помедлила немного и взглянула на него, — в середине линии… — Я опять помедлила и вперила взор в одно местечко на его ладони, в один знак, который положительно привел меня в смущение.

— Ваша светлость не дозволит мне задать вам только один вопрос? — спросила я, пристально взглянув на него.

Лорд Чарнворт отрицательно замотал головой. Я еще раз изучила его руку. Затем сделала то, чего не делала еще ни разу в жизни. Я вытащила свою книгу, перелистала страницы до того места, где была нарисована особая диаграмма, и сравнила с ней линию на ладони лорда. Когда я делала это, ропот любопытства пронесся по гостиной. Наконец я закрыла книгу и положила ее обратно в карман.

— В таком случае я больше ничего не смогу сообщить вашей светлости, — сказала я, поднялась с кресла и поклонилась.

Лорд Чарнворт учтиво ответил на поклон, с таким видом, точно его ничто не интересовало. Затем по его же приказанию господин Пераун проводил меня до кареты. По дороге он бестактно поинтересовался у меня:

— Что вы прочли по руке лорда Чарнворта?

— Это касается только самого лорда Чарнворта! — с достоинством ответила я.

Больше ничего не произошло между нами. Он усадил меня в карету. Дома я тотчас же подошла к письменному столу, достала памятную книжку и записала в нее все, что произошло в тот вечер. На основании этих заметок я и даю сейчас эти показания.

Что же касается знаков на руке лорда Чарнворта, то, насколько я могла истолковать их, они свидетельствовали о том, что он совершил тяжкое преступление.

Показания мисс Стейси

Меня зовут Агата Фелиция Стейси, я из благородной семьи, дочь покойного высокопочтенного декана Эразма Стейси. Я незамужняя, определенного местожительства не имею. Состою компаньонкой при молодой госпоже. Мне чуть больше сорока лет.

Место компаньонки при мисс Уольден я получила только в этом году, весной. Раньше я служила у мисс Самуэлы, с которой, к моему глубокому сожалению, вынуждена была расстаться только потому, что она вышла замуж. Я обратилась в контору для женского трудоустройства, пользующуюся наилучшей репутацией. Благодаря имеющимся у меня рекомендациям я могла рассчитывать, что не останусь без места долго. Так и случилось. Недели через две с небольшим я получила от содержательницы конторы записку. Она извещала меня, что меня навестит доверенный лорда Чарнворта, которому поручено найти компаньонку для племянницы лорда.

Первым делом, конечно, я справилась в списке лордов, приложенном к календарю Дебретта. Из него я узнала, что род лорда Чарнворта существует со времен Георга III, что он собственник дома на Корнуэльской улице и двух имений, заложенных или нет — неизвестно. Конечно, мне было приятно узнать, что фамилия Уольденов, представителем которой был лорд Чарнворт, одна из самых старинных в нашей стране, но мое свидание с поверенным лорда доставило мне еще больше удовольствия. Вначале он несколько сомневался насчет поставленных мною финансовых условий, но я думаю, что скорее из профессионального этикета. Однако рекомендация от самого архиепископа окончательно убедила его, что я заслуживаю ту сумму, которую потребовала. Поверенный сообщил мне, что его клиент, лишь недавно унаследовавший титул лорда после своего старшего брата, находится на пути в Англию из Китая, где он провел последние двадцать лет. Именно поэтому он поручил ему по телеграфу найти для управления его домом даму, занимающую хорошее положение в обществе. Также поверенный объяснил мне, что лорд Чарнворт — второй из трех братьев; старший, холостяк, только что умер, а третий, то есть самый младший, умер уже давно, оставив двух сирот, а именно — мисс Уольден, которой исполнилось девятнадцать лет, и мальчика Мориса двенадцати лет.

Поверенный поставил условие, чтобы я немедленно приступила к исполнению своих обязанностей, и, как только я узнала, что мисс Уольден в то время совершенно одна находилась в доме своего дяди, я не могла не согласиться, что такому в высшей степени нежелательному положению вещей должен быть немедленно положен конец. По совету поверенного я решила тотчас отправиться к мисс Уольден и стала готовиться к переезду.

В моем дневнике записан номер извозчика, который вез меня на Корнуэльскую улицу, — 13291. Возможно, это имеет мало отношения к делу, по которому я даю показания, но я желаю быть точной. Сам вид дома и швейцар, который вышел на мой звонок, еще более усилили то хорошее впечатление, которое сложилось у меня после прочтения календаря Дебретта. Узнав мое имя, лакей сообщил, что мисс Уольден дома и будет рада меня видеть. Затем он провел меня наверх, в гостиную, где и оставил одну.

Едва я уселась, как, к моему удивлению, в комнату вошла фигура, судя по всему мужского пола, в костюме для велосипедной езды. Она приблизилась ко мне и протянула руку.

— Мисс Стейси? Мое почтение! Я Жорж Уольден.

Мои глаза немного слабы, я плохо вижу без очков, а потому неудивительно, что я испытала легкий шок, неожиданно оказавшись в обществе мужчины. Я отлично знаю, что уже не в том возрасте, чтобы допускать вольное обращение с собой. Я всегда с опаской отношусь ко всему, что хоть сколько-нибудь может меня скомпрометировать. В первый момент действительно могло показаться, что я попалась в искусно подготовленную ловушку с целью свидания с молодым человеком. В смущении я попятилась назад, но тут объект моей ошибки, очевидно, заметив мое замешательство, весело воскликнул:

— Жоржем только я себя называю, а мое настоящее имя — Жоржиана!

Тут только я поняла, что вижу перед собой мисс Уольден. Мы, конечно, пожали друг другу руки. Это недоразумение, по-видимому, не вызвало у нее никакого смущения.

— Я состою членом общества велосипедисток, — объяснила она.

— Что же это за общество? — спросила я с замиранием сердца.

— Это клуб незамужних девиц, цель которого — добиться для своих членов того же самого общественного положения, которым пользуются неженатые мужчины. Мы не допускаем в члены мужчин, и та девушка, которая выходит замуж, лишается членства в нашем клубе. У нас есть фехтовальная зала, бассейн для обучения плаванию, кроме того, мы устраиваем лодочные гонки на реке. Вы обязательно должны позволить мне пригласить вас в наш клуб.

— Я была бы очень рада узнать об этом учреждении поподробнее, — ответила я осторожно. — Вероятно, в ближайшем будущем вы познакомите меня с уставом этого клуба и сообщите мне список его членов. Но так как вы сказали, что в него не пускают мужчин, то, вероятно, вы избавите меня от необходимости сопровождать вас туда.

Жоржиана заливисто рассмеялась.

— Наш клуб — вовсе не детская комната, — сказала она, как мне подумалось, несколько дерзко. — Это просто место, где мы отдыхаем, когда нам надоедают мужчины.

Услышав эту фразу, я поняла, что сейчас мне будет трудно внушить Жоржиане, какого образа мыслей я придерживаюсь. Она позвонила, приказала подать чай, и мы стали разговаривать о моих будущих обязанностях. В результате управление хозяйством было полностью передано под мою ответственность, и жизнь потекла своим чередом. Вскоре из замка Чарнвортов прибыли брат Жоржианы Морис и его воспитатель. Они жили там постоянно и приехали сюда только для того, чтобы встретить лорда Чарнворта.

Я заметила, что все слуги хорошо вышколены, так что хлопот с ними мне не предстояло, но при первом же взгляде на воспитателя я поняла, что с ним мне придется помучиться. В домах, где я управляла хозяйством, люди подобного рода всегда были склонны проводить некоторую разницу между их положением и моим. Например, везде, где они были допущены к столу, они заводили нелепую привычку обращаться со мной как с ровней, чего не посмели бы сделать по отношению к жене хозяина. Жоржиана сообщила мне, что господин Карслек Пераун получил приглашение к столу еще при жизни покойного лорда Чарнворта. Делать было нечего, и с этой минуты я стала готовиться к войне.

Как только прибыл Карслек Пераун, я поняла, что мое знание человеческой природы не обмануло меня. Прежде всего он стал обращаться ко мне «мисс Стейси». Похоже, он ожидал, что я позволю ему здороваться со мной за руку. С первой же минуты я почувствовала к нему какое-то непреодолимое предубеждение, которое с тех пор не покидало меня никогда.

Морис Уольден, братишка Жоржианы, наоборот, сразу завоевал мое расположение. Я вообще не люблю мальчишек, но этот был такой тихий, такой добрый, что иной раз я искренне ставила Мориса в пример его гордячке сестре. Мальчик оказался таким запуганным и необщительным, что прошло некоторое время, прежде чем мы подружились. По-видимому, он был очень привязан к своему воспитателю, а тот, вероятно, отлично понимал те выгоды, которые можно было получить благодаря впечатлительной натуре ребенка.

Теперь я перехожу к самой неприятной части моих показаний. Испытывая к хозяевам величайшее уважение, я все-таки не могу не заметить, что отношения между Жоржианой Уольден и воспитателем ее брата показались мне более интимными и непринужденными, чем, на мой взгляд, должны быть в связи с разницей в их социальном положении.

Я хорошо понимала, что господин Карслек Пераун обладал многими достоинствами, которые могли возвысить его в глазах такой девушки, как Жоржиана. Его наружность была в ее вкусе, он отлично одевался, а его речь выдавала в нем образованного человека, близко знакомого с теми вопросами науки и литературы, которыми — как теперь почему-то считается — прилично интересоваться и женщинам, так что понравиться он мог. Я ничего не имела против того, чтобы сидеть молча во время их долгих бесед. Но, когда их разговор начинал касаться сомнительных тем, которые осуждает светское общество, я неизменно вмешивалась. В таких случаях я как бы случайно задавала Жоржиане отвлекающий вопрос или обращалась к господину Перауну с замечанием о погоде.

Я должна сказать, что не столько господин Пераун, сколько сама Жоржиана заставляла меня быть в высшей степени настороже. Однажды она забылась до того, что завела разговор о многоженстве. Господин Пераун говорил что-то о браке вообще, когда Жоржиана вдруг спросила:

— Правда ли, что все народы в древности жили в многоженстве?

Я тотчас прервала их беседу, стараясь говорить как можно естественнее и беззаботнее:

— Жоржиана, что же вы не скажете мне, заказали вы сегодня к обеду землянику или нет?

Она обернулась ко мне с выражением гнева на лице.

— Да… Впрочем, нет… Не заказывала… — ответила она. — Ну, так что вы на это скажете, господин Пераун?

Я нахмурилась и, покашляв, спросила:

— Не пора ли вам, господин Пераун, вести Мориса на прогулку?

У господина Карслека Перауна было достаточно такта, чтобы понять мой намек, и он замолчал, хотя и не сдержал саркастической улыбки, а Жоржиана твердила свое:

— Отчего вы не отвечаете? Говорите же!

К счастью, на столе стоял десерт. Застучав ножами для фруктов, я сказала:

— Не лучше ли продолжить этот разговор в другое время?

Я заметила, что Морис вздрогнул и насторожился. Жоржиана посмотрела на меня в упор и рассмеялась.

— Простите, — сказала она. — Я и не знала, что полигамия считается у вас своего рода табу. Отлично! В таком случае поедем кататься — вы в карете, а я на велосипеде!

Жоржиана отлично знала, что я не очень одобряла ее прогулки на велосипеде, в особенности в этом ее странном костюме. К несчастью, в таких исключительных обстоятельствах я не имела над ней авторитета. Я лишь могла советовать, могла предостерегать, но запрещать было не в моей власти. С момента начала моей службы в доме и до появления лорда Чарнворта я, конечно, сочла своим долгом узнать о нем все, что было возможно. От Жоржианы я ничего путного добиться не могла: она сказала мне, что никогда не видела своего дяди и даже не знает, писал ли он когда-нибудь письма родным.

— Разве покойный лорд Чарнворт ничего не рассказывал вам о своем брате? — с удивлением спросила я.

— Я не помню, чтобы он говорил мне что-нибудь такое, что стоило бы повторять, — ответила она таким тоном, который исключал всякие дальнейшие расспросы. — Кажется, покойный дядя Чарнворт был не в ладах с дядей Чарльзом. Но я никогда не считала нужным совать нос в их отношения.

Однако я считала своим долгом «совать нос», то есть быть более осведомленной относительно характера и прошлого человека, в доме которого я волей судьбы занимала столь ответственное и деликатное положение. Потерпев поражение в беседе с Жоржианой — а она, вероятно, знала больше, чем хотела сказать, — я предпочла вступить в тактичные переговоры с прислугой, выбирая для этой цели только тех служащих, кто дольше других прожил в этом доме.

К несчастью, ни один из слуг в городском доме не работал на этом месте достаточно долго для того, чтобы знать новоиспеченного лорда в лицо. Только дворецкий Клофам, который жил в доме уже четырнадцать лет и производил впечатление умного и почтительного человека, сообщил мне важные сведения. Это была грустная, неприятная история, касавшаяся девушки-крестьянки. Старый лорд узнал о романе сына и устроил ему ужасную сцену. В результате девушку куда-то удалили, а молодого человека, то есть нынешнего лорда, сослали в Китай. Там он прожил двадцать лет. Отец выделил ему ежемесячное жалование, которое аккуратно выплачивал сыну до конца своих дней через отделение какого-то банка в Китае.

— Выплачивать жалование, — продолжал Клофам, — после смерти отца надлежало и старшему брату, так как, говорят, было решено, что господин Чарльз, то есть нынешний лорд, никогда не вернется назад. Это было единственное условие, за соблюдение которого платилось жалование. Каждый месяц он ходил в Китае в банк и сам получал деньги, чем и был связан, как говорится, по рукам и ногам.

Вот и все, что мне удалось узнать о молодых годах Чарльза Уольдена, нынешнего лорда Чарнворта. Что же касается тех двадцати лет, которые он провел в Китае, то оказалось, что о них не знала в доме ни одна живая душа. Вполне понятно, что я чувствовала некоторое беспокойство. Было ясно, что поведение лорда Чарнворта в молодости перешло всякие границы, дозволенные в его положении. Я допускаю, что, приглашая к себе в качестве хозяйки такую даму, как я, он не руководствовался своими дурными наклонностями, однако я почувствовала некоторую неловкость при мысли, что мне придется каждый день сидеть с таким человеком за одним столом.

Чтобы успокоиться, я отправилась в контору к поверенному лорда. Он принял меня очень вежливо, но в его манерах так и сквозило, что он дорого ценит свое время, а это, конечно, помешало мне поговорить о деле так, как бы я того желала.

— Боюсь, что не сумею сообщить вам о лорде Чарнворте больше того, что вам уже известно. Нашей фирме было поручено ежемесячно переводить определенную сумму в Гонконгское отделение Англо-китайского банка для личного вручения господину Чарльзу Уольдену, что мы в точности и исполняли. И всякий раз, когда мы посылали деньги, господин Уольден забирал их, и мы ежемесячно получали из Китая его личные расписки. Больше никаких сведений о нынешнем лорде Чарнворте, за исключением последних недель, мы не имеем.

— Разве за все это время он не писал домой? Ведь была же какая-нибудь переписка между ним и его братом?

— Насколько я знаю, нет. Семья Уольденов вообще была весьма эксцентрична.

При этих словах мне пришла на ум Жоржиана.

— Примером этой эксцентричности, — продолжал поверенный, — может послужить следующее. Покойный лорд души не чаял в племяннике и племяннице, однако не собирался раньше брата обеспечить их на случай своей смерти. После его похорон — вы не поверите — не на что было содержать дома, и мне пришлось в первое время выплачивать деньги на свой собственный страх и риск.

— Но ведь вы телеграфировали новому лорду? — спросила я с удивлением.

— Единственным адресом, на который я мог телеграфировать, был адрес все того же банка в Гонконге. В бумагах его брата я не нашел никакого другого адреса. В результате вышло, что мои телеграммы лежали в банке целых две недели, пока новый лорд не явился за жалованием. И все это время сироты находились в полном неведении о своей судьбе.

Я начинала уже серьезно беспокоиться о том, следовало ли мне после этого оставаться в доме лорда Чарнворта.

— Я попросил бы вас избавить меня от разговоров на эту тему, — искренно продолжал поверенный. — О жизни лорда Чарнворта в Англии и о подробностях его ссоры с отцом, уверяю вас, я ровно ничего не знаю, слушать же сплетни прислуги не считаю достойным занятием.

— Извините, — прервала я его, — я спрашиваю не об этом. То, что было двадцать лет тому назад, не может служить предметом обсуждения теперь. Но я хотела бы заручиться уверенностью относительно следующего. Надеюсь, когда лорд Чарнворт приедет в Англию, я не увижу в отношениях к нему других господ ничего такого, что сделает мою службу в его доме несоответствующей моему положению?

Поверенный встал, подошел к несгораемому шкафу, отпер его и вытащил какие-то бумаги.

— Самое лучшее уверение, какое только я могу вам дать, — это корреспонденция самого лорда Чарнворта с тех пор, как он унаследовал титул.

Он опять сел за письменный стол и просмотрел бумаги.

— Как я уже сказал вам, — продолжал он, — наша телеграмма о смерти его брата оставалась без ответа две недели. Тем временем мы перевели на его имя сумму, достаточную для его возвращения домой. Мы предполагали, конечно, что он тотчас станет собираться в путь. Как мы и ожидали, ответ пришел в тот же день, когда лорд получил свое жалованье. Было несомненно, что ответ написан второпях, так как содержал в себе лишь следующие слова: «Приеду первым пароходом. Никаких распоряжений до моего возвращения не делайте».

Я взяла из рук доверенного телеграмму, прочла ее и положила на стол.

— Разбирая тем временем бумаги покойного лорда, я узнал, что сироты оставлены без средств к существованию. Как вам известно, закон не обязывает дядю содержать своих племянников даже в том случае, если племянники являются его наследниками.

— Я знаю это.

— Тогда я послал лорду Чарнворту вторую телеграмму, извещая его о положении дел и прося инструкций насчет мисс Уольден и ее брата. Эту телеграмму он должен был получить в тот же день, как и другие, но, очевидно, второпях, не ответил сразу. Это обеспокоило нас, потому что мы не были уполномочены считать двух сирот членами его семьи. Однако лорд Чарнворт, по-видимому, понял сложившуюся ситуацию. Через два дня мы получили от него следующий ответ: «Пусть племянник и племянница живут так, как жили раньше».

Я прочитала и эту, вторую, телеграмму и почувствовала некоторое облегчение.

— Вслед за тем мы получили вот эту, третью, телеграмму, которая, как изволите видеть, не подписана.

Я взяла протянутую мне телеграмму и прочла: «С лордом Чарнвортом случился легкий удар. Путешествие отложено. Пусть все идет как при жизни брата».

— К счастью, удар был не особенно сильным, — продолжал поверенный. — Мы сочли необходимым телеграфировать лорду и после этого, прося у него инструкций на будущее, и, кстати, описали ему положение мисс Уольден, что она одна во всем доме и что ей нужна компаньонка. В ответ его светлость телеграфировал нам… Это я тоже могу прочитать, поскольку вопрос касается вас…

Доверенный отыскал в телеграмме нужное место и прочел его: «Пригласите даму с лучшими рекомендациями для ведения хозяйства».

— Вот и все, мадам, других сведений у меня нет. Надеюсь, вы удовлетворены?

— Вполне, — ответила я.

— В настоящее время лорд уже едет по Европе. Как только мы узнаем дату его прибытия в Лондон, я не замедлю сообщить вам.

Я простилась с поверенным и ушла. Таким образом, я узнала о лорде Чарнворте только три факта, а именно: что его поведение в молодости было отнюдь не безупречно, что все двадцать лет его ссылки прошли в полной изолированности от семьи и что он возвращался теперь, по-видимому, с добрыми намерениями построить лучшее будущее. Я решила проявить терпение и стала ожидать прибытия лорда Чарнворта, чтобы уже лично составить о нем впечатление.

Как только в городе стало известно о моем положении в доме лорда Чарнворта в качестве полновластной хозяйки, мне нанесли визиты многие лица из высшего света. Среди них, к моему удовольствию, оказался господин, которого мой опытный глаз отметил как претендента на руку Жоржианы. Это был сэр Патрик Дэнс.

Сэр Патрик — баронет из почтенной семьи и, кстати сказать, владелец острова у западных берегов Шотландии. Он чрезвычайно высокого роста, волосы у него плохие и все лицо покрыто веснушками, зато характер безупречный. Это в высшей степени скромный и простодушный человек. Он не мог бы относиться ко мне с большим почтением даже в том случае, если бы я была сестрой Жоржианы.

Как только я поняла его намерения, то не упустила случая сделать ему тонкий намек, что его ухаживания за Жоржианой мне по душе. Едва он узнал об этом, как тотчас принялся расспрашивать меня, может ли он рассчитывать на ее взаимность. Получив более или менее поощрительный ответ, бедный молодой человек растаял от благодарности и в следующий же свой визит к нам принес мне ценную брошь, которую почти насильно заставил меня принять от него на память.

С тех пор он к нам зачастил, тем более что я стала часто приглашать его на завтрак и на обед. Но тот факт, что Жоржиана упорно разговаривала с одним только господином Перауном, совершенно обескураживал молодого баронета, и все его усилия всякий раз сводились на нет, едва только разговор заходил о каббалистическом учении, Морисе Метерлинке[5] или о чем-нибудь подобном, в чем баронет был совершенно не силен. Видя такое положение дел, я решила дождаться приезда лорда Чарнворта, так как надеялась, что он окажет влияние на племянницу. От поверенного я слышала, что лорд уже достиг Парижа, где остановился на несколько дней. В один из последующих дней меня уведомили, что лорд Чарнворт в Англии и прибудет через два-три часа.

К счастью, все приготовления были сделаны заранее. Комнаты, которые занимал покойный лорд, были убраны и проветрены под моим личным наблюдением, также была подготовлена комната для слуги, которого лорд Чарнворт вез с собой. Морис Уольден, естественно, взволнованный предстоящим свиданием с дядей, был освобожден от занятий, и я уже придумала маленький церемониал встречи изгнанника. С того момента, как я послала за лордом Чарнвортом карету, дверь дома была настежь открыта, и Жоржиана с братом сидели наготове, чтобы броситься к дяде, едва он ступит на порог. Я же должна была находиться на втором плане и собиралась выступить вперед с тем, чтобы принять хозяина дома тотчас после того, как окончатся душевные излияния. Дворецкому Клофаму я поручила бежать впереди, распахивать перед его светлостью двери и сопровождать его до отведенных лорду апартаментов.

Все уже было готово, мы сидели втроем в столовой и смотрели в окошко, когда я вдруг заметила, что к дому подъезжает не карета, посланная мной, а простой наемный экипаж. Человек, сидевший рядом с кучером на козлах, по всей вероятности, француз, соскочил на землю прежде, чем экипаж подъехал к подъезду, и отворил дверь. Я едва успела крикнуть Жоржиане и ее брату, чтобы они бежали в прихожую, как вдруг увидела и самого лорда Чарнворта. Он был тепло закутан, держался левой рукой за плечо слуги и без заметных затруднений поднимался по ступенькам. Клофам широко отворил перед ним двери и низко поклонился, в то время как сироты подошли познакомиться с дядей. Он немного постоял, сказал два-три приветственных слова, снял с плеча слуги левую руку, быстро пожал руки родственникам и поспешил за ними во внутренние покои, прося тотчас провести его в отведенные ему комнаты.

Я выступила вперед, силясь улыбаться как можно приятнее; лорд Чарнворт кивнул мне, пробормотал что-то, чего я не поняла, и буквально ринулся наверх, в свои апартаменты. Нечего удивляться, что во время описанной сцены я испытала некоторое разочарование. Двое суток лорд Чарнворт оставался у себя, не показываясь никому. Еду ему посылали наверх с его же лакеем. И только к вечеру третьего дня слуга пришел ко мне с докладом, что его светлость изволил отдохнуть с дороги и был бы рад, если бы я из уважения к его инвалидности посетила его, извинив его за то, что не он первым наносит мне визит.

Конечно, я согласилась. Вежливая форма, в которой ко мне обратились, убедила меня, что лорд Чарнворт не такой уж грубый человек, каким показался мне сначала, а оказанный им прием окончательно рассеял мои сомнения. При моем появлении он встал, протянул мне здоровую руку и извинился, что потревожил меня. Его манеры выдавали в нем человека, который некогда был настоящим джентльменом, но позднее из-за общества, где ему пришлось вращаться, привык к некоторым шероховатостям. У него было лицо чужеземца, но это впечатление, впрочем, сглаживала длинная черная борода. Похоже, что лорд Чарнворт и сам сознавал свои недостатки.

— Я хотел сказать вам, мисс Стейси, что в данный момент я не чувствую себя способным появляться в цивилизованном обществе, — начал он. — Долгое время я жил вне его, и того, что сформировалось за двадцать лет жизни среди дикарей, быстро не исправишь. Вот почему я и решил обратиться к услугам такой почтенной дамы, как вы. Вы легко поймете, чего свет будет требовать от моего дома, и я буду вам очень обязан, если вы примете на себя труд управлять моим хозяйством так, как если бы главной здесь были вы, а не я. Я вмешиваться не стану.

— Мне очень приятно быть вам полезной, милорд, — ответила я с поклоном. — Я не думаю, что свет отнесется неблагосклонно к вашему желанию какое-то время оставаться в тени, поскольку у вас еще не закончился траур по покойному лорду, а там будет видно.

Он слегка замялся и нахмурил брови.

— Я и мой покойный брат не очень-то дружили, — сказал он. — Тем не менее пусть будет так, пусть этот траур хотя бы на первых порах послужит мне оправданием в глазах света.

— Никто не станет обижаться на вас, если вы и в первые месяцы после траура не будете проводить приемы. Но для этого нужно уехать в одно из ваших имений…

Он энергично замотал головой:

— Нет, ни за что на свете! Не скрою от вас, с моим старым домом у меня связаны самые неприятные воспоминания. Я предпочитаю оставаться здесь, по крайней мере пока.

Затем лорд Чарнворт задал мне несколько вопросов о прислуге, и я с деликатностью ответила ему, что все это люди новые, которым не известно ничего о прошлом семьи, за что и была награждена благодарным взглядом.

— А теперь расскажите мне о племяннице и племяннике, — продолжал он, как только вопрос о прислуге был исчерпан. — Я хотел бы сделать для них все, что в моей власти. Я считаю их своими родными детьми.

— Это очень мило и благородно с вашей стороны, лорд Чарнворт, — ответила я.

— Нет-нет, — прервал он меня, — я не ради похвал это говорю. Я хочу только, чтобы вы поняли, каких взглядов я придерживаюсь. Что за девушка эта Жоржиана?

Поскольку разговор коснулся столь конфиденциальной темы, то я сочла своей обязанностью избежать всего, что могло бы посеять недоразумения между дядей и Жоржианой, но в то же время и не скрыла правды относительно эксцентричности своей подопечной.

— А что мой племянник?

Мальчика я расхвалила как могла.

— Почему он не ходит в школу?

Я ответила, что покойный лорд отдал его в одно из аристократических учебных заведений, но, оставшись недовольным тем, как велось преподавание, забрал его назад и нанял воспитателя — господина Карслека Перауна.

— Полагаю, что господин Пераун — хороший человек? — спросил лорд.

Я решила снять с себя всякую ответственность за воспитателя. Я уже и без того пожертвовала своим долгом, выгородив Жоржиану, но к господину Перауну я не чувствовала ровно никакого уважения.

— Едва ли я сумею ответить на этот вопрос, — ответила я с холодностью, которой нельзя было не заметить. — Я редко встречаюсь с ним, только за обеденным столом. Кажется, он очень образован, и Морис, по-видимому, к нему привязан. Но, кроме этого, я ничего не могу сказать.

Лорд Чарнворт слабо улыбнулся. Возможно, он решил, что между мной и господином Перауном существовали какие-то противоречия, но мне было все равно, я исполнила свой долг.

Первые месяцы лорд Чарнворт вел уединенный образ жизни, но затем стал время от времени вылезать из своей норы и наконец занял в доме подобающее ему место хозяина. Постепенно день за днем менялось и его отношение к племяннице и племяннику. Сперва он держался настороже и сторонился их, особенно Жоржианы. Казалось даже, что он немного побаивался ее. Возможно, он сознавал разницу между тем обществом, в котором ему пришлось жить в Китае, и тем, в котором вращалась она, или же, быть может, ошибочно предполагал, что ей известно что-то из его прошлого. Он относился к ней с уважением и добротой, но родственной близости между ними не замечалось. Но постепенно все переменилось к лучшему. Манеры лорда Чарнворта стали безупречными, и в домашнем кругу он начал чувствовать себя свободнее. Он даже стал выходить из дома в сопровождении кого-нибудь из членов своей семьи. Иногда он брал ложу в театре и сопровождал туда меня и Жоржиану. Бывали и такие случаи, когда он один сопровождал племянницу на цветочную выставку или на концерт. И если бы я не знала, что они связаны между собой узами родства, я могла бы предположить, что лорд Чарнворт увлекся Жоржианой как женщиной.

Таково было положение вещей ко дню рождения моей подопечной. Лорд Чарнворт разрешил племяннице пригласить только ее близких знакомых и даже выразил желание побеседовать с людьми, посещающими ее. Раза два или три, когда наш дом навещали друзья девушки, он спускался вниз, в гостиную. Так он познакомился с сэром Патриком, который, по-видимому, произвел на него очень благоприятное впечатление. Но в целом лорд Чарнворт продолжал уклоняться от любых приглашений, которые присылали ему друзья его семьи, а насчет того, что он когда-нибудь займет свое место в палате лордов, он даже не заикался.

— Посторонних я не хочу, — сказал он, когда речь зашла о праздновании дня рождения Жоржианы, — а тем более знакомых моего покойного брата или тех, кто знал меня в молодости. Пусть соберется только молодежь. Больше никого!

Значит, я напрасно питала надежду, что однажды лорд Чарнворт добровольно нарушит свое уединение и займет место в свете, подобающее ему по рождению. Вместо этого он еще глубже забрался в свою раковину. Мне оставалось только закрыть глаза и признать за ним это право, хотя бы потому, что я ела его хлеб. Но вскоре мне пришлось убедиться, что есть и другие люди, которых интересовал тот же вопрос и которые, в отличие от меня, не стеснялись удовлетворить свое любопытство.

Это обнаружилось вскоре после дня рождения Жоржианы, во время завтрака. Мы все сидели за столом — лорд Чарнворт, Жоржиана, Морис, господин Пераун и я, как вдруг совершенно неожиданно для всех Морис воскликнул:

— Дядя, расскажите нам что-нибудь о Гонконге!

При этих словах я взглянула на господина Перауна и с удивлением заметила, с каким величайшим интересом он вперил в лорда Чарнворта свои глаза, потом опустил их и искоса стал бросать на него пытливые взгляды. Последовав его примеру, я была не меньше поражена и тем гневом, которым вдруг омрачилось лицо лорда.

— Тебя это не касается! — проворчал он грубо, как бывало прежде.

Морис струсил и вопросительно посмотрел на воспитателя. Лорд Чарнворт, в свою очередь, строго посмотрел на господина Перауна. Тот спокойно выдержал этот взгляд. С минуту они смотрели друг на друга в упор, потом господин Пераун сказал спокойно:

— Морис заинтересовался тем, что я рассказывал ему о Китае. Сегодня у нас был урок географии. Но, конечно, я знаю об этой стране только понаслышке. Вам же Китай известен больше, чем кому-либо другому.

С этого дня я стала наблюдать за воспитателем и постепенно все больше убеждалась в том, что господин Пераун по каким-то ему одному известным причинам исподтишка следил за каждым движением лорда Чарнворта. Несколько раз мне приходилось присутствовать при незначительных инцидентах, подобных описанному, причем всякий раз казалось, что воспитатель все дальше запускает свои щупальца, и всякий раз мне становилось ясно, что лорд Чарнворт взволнован и оскорблен этим больше, чем он хотел показать. Наконец все мы поняли, что его угнетают воспоминания о Китае и в то же время он не может открыто отражать меткие удары, которые ему наносил господин Пераун.

Когда я наконец полностью уверилась в том, что воспитатель никоим образом не может рассчитывать на расположение лорда Чарнворта, я решила сообщить последнему свои предположения насчет его племянницы. Воспользовавшись первым представившимся случаем, я попросила у лорда Чарнворта дозволения поговорить с ним наедине. Он почему-то испугался моей просьбы, однако все же пригласил меня в свои апартаменты.

— Я хочу поговорить с вами насчет Жоржианы, — сказала я, как только мы остались одни.

Он вздохнул с облегчением и попросил меня продолжать.

— Я не знаю, быть может, вы уже составили свои планы насчет ее будущего, но, без сомнения, уже не за горами то время, когда придется хорошенько об этом подумать.

— Планы насчет ее будущего! — воскликнул он. — Какие такие планы?

— Насчет ее замужества, конечно. Вы не должны упускать из виду, что она привлекательна и может иметь поклонников.

Лорд с беспокойством посмотрел на меня; ясно было, что этого разговора он не предвидел.

— Среди всех молодых людей, которые интересуются ею, — продолжала я, — самая лучшая партия, по моему мнению, это сэр Патрик Дэнс.

— Он очень милый молодой человек, но я не думаю, что Жоржиане он нравится.

— Во всяком случае у нее нет причин отказывать ему.

— И я хотел бы этого. Только как бы ей не ошибиться.

— Как бы ей еще больше не ошибиться, — многозначительно ответила я.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— С ее экстравагантными идеями относительно женского вопроса, — продолжала я, — она может снизойти до какого-нибудь проходимца, рекомендацией которому будет служить лишь поверхностная болтовня на научные темы.

Лицо лорда Чарнворта омрачилось.

— Разве вам ни разу не бросалось в глаза, какое необыкновенное внимание проявляет Жоржиана к разглагольствованиям господина Карслека Перауна?

— Нет! — выкрикнул лорд с таким гневом, который удивил меня. — Я этого не потерплю!

NB. Остальная часть показаний мисс Стейси, довольно обширных по содержанию, была принята во внимание при составлении того, что последует ниже, после показаний Карслека Перауна.

Показания Карслека Перауна

Я, Карслек Пераун, бакалавр Оксфордского университета, однажды сидел у окна роскошно обставленной классной комнаты на третьем этаже дома на Корнуэльской улице, несколько дней спустя после дня рождения мисс Уольден. У покрытого зеленым сукном стола, стоявшего посередине комнаты, худенький двенадцатилетний Морис пыхтел над составлением карты Африки, но мои мысли были далеки от занятий моего ученика. Я силился объяснить себе ту проблему, которая не давала мне покоя с того самого вечера, когда Мейлита предсказывала будущее.

Я не верю в хиромантию. По моему мнению, все эти профессора таинственных познаний — не что иное, как обычные шарлатаны, заранее собирающие сведения окольными путями и использующие их во время своих предсказанияй. Однако, вопреки этому убеждению, меня заинтриговало и до сих пор продолжает беспокоить поведение самого лорда Чарнворта.

Я взглянул на своего хозяина в тот момент, когда его стали просить протянуть ладонь Мейлите. Я не мог не заметить, что он вздрогнул, при этом лицо его выражало явную досаду. Это было вполне естественно — лорду Чарнворту просьба продемонстрировать всем свою обездвиженную параличом руку могла показаться издевательством над его недугом. Но я не спускал с него глаз и заметил, что он сильно разволновался в тот момент, когда должен был протянуть гадалке руку. И хотя лорд Чарнворт заранее заявил, что не верит в предсказания Мейлиты, тем не менее мне стало понятно, что мой хозяин совсем не такой уж скептик, каким хотел казаться. Половину своей жизни он провел на Востоке, а ведь всем известно, что европейцы, долго прожившие среди восточных людей, сами заражаются таким же суеверием, как и туземцы. Итак, если лорд Чарнворт глубоко в душе и доверял искусству хиромантии, возможно, именно это, а отнюдь не болезненное отношение к парализованной руке, и было причиной, по которой он отказывался протянуть Мейлите свою ладонь.

Это стало моим первым открытием. Тем временем гадалка с очевидным смущением и медлительностью читала по протянутой ей руке. Естественно, это заставило меня еще внимательнее всмотреться в лицо лорда Чарнворта. Несмотря на его усилия казаться совершенно спокойным и демонстрировать окружающим полное безразличие к гаданию, я не мог не заметить, что лорд Чарнворт втайне увлечен происходившим. Я сопоставил этот особенный интерес с нежеланием лорда показывать гадалке свою ладонь и с тем суеверием, о котором только что упомянул, — и задался вопросом: «В чем же дело? Он боится, что гадалка что-то прочтет по его руке?»

До этого момента мои отношения с хозяином были довольно хорошими. Своим положением у лорда Чарнворта я был очень доволен. Я любил своего воспитанника, который отвечал мне взаимностью. Попытки мисс Стейси подчеркнуть разницу в моем и ее положениях меня скорее забавляли, чем обижали. Что же касается Жоржианы, то с первых дней своего пребывания в доме лорда Чарнворта я убедился, что она для меня дороже всех женщин мира. Первым шагом к сближению с ней послужила привязанность ко мне ее брата, которого она безумно любила. Еще ближе мы сошлись во время тяжелых дней болезни и смерти покойного лорда Чарнворта. Во всем замке не было никого старше меня, если не считать экономки, — к кому Жоржиана могла бы обратиться за помощью и советом? Когда же пробил последний час и нам стало неудобно оставаться вдвоем под одной кровлей, то я со своим учеником снял квартиру у приходского священника, а жена священника на время переселилась в замок к Жоржиане. В ту пору я и был вовлечен в разговоры о новом лорде Чарнворте, о котором при жизни покойного лорда не было сказано ни единого слова. Характер и склонности изгнанника стали предметом боязливых разговоров между мисс Уольден и тремя лицами, которым она доверяла, — это приходской священник, его жена и я. То немногое, что можно было вынести из воспоминаний о молодости Чарльза Уольдена, казалось не особенно утешительным. Новый лорд оставил после себя дурную славу.

«Он вовсе не был похож на остальных Уольденов!» — так отзывались о нем те, кто лучше других помнил его. В округе знали о похождениях лорда, за исключением одного, которое и повлекло за собой его изгнание из Англии. Это последнее было покрыто непроницаемой тайной, разгадать которую не мог никто. Ясно, что эта тайна была известна только отцу и брату и умерла вместе с ними.

Предпосылки для будущего были невеселые. Вынужденная двадцатилетняя ссылка, конечно, не могла вызвать у лорда добрых чувств к своим родственникам. В тот период, когда существовали опасения, что сироты окажутся на улице, когда они горели желанием поскорее узнать свою судьбу, расстояние между мисс Уольден и мной совсем уменьшилось. Она была моей путеводной звездой. Но затем пришедшие из Китая телеграммы восстановили ее в прежнем положении хозяйки дома, в котором я был чужим и зависимым.

По этой причине я с первой же минуты почувствовал к своему новому хозяину если не враждебность, то по крайней мере неприязнь. Я готов был отомстить ему за то, что он похищает у меня Жоржиану; лорд Чарнворт оскорблял мое самолюбие тем, что благодетельствовал девушке, которую я мог бы назвать своей, если бы она была бедна.

Затем появился новый повод для ревности. Дядя, очевидно, стал увлекаться Жоржианой как женщиной, и это терзало мое сердце тем более, что я не имел никакого права объявить войну своему сопернику. Дружба Жоржианы и лорда Чарнворта стала мешать ее дружбе со мной, или мне стало так казаться. Несмотря на холодность, которую лорд Чарнворт первое время проявлял по отношению к своей племяннице, мне вскоре стало казаться, что близость, установившаяся между ними, и теснее, и совсем иного свойства, чем родственные отношения между Жоржианой и ее покойным дядей. Для прежнего лорда Чарнворта его племянница была не более чем любимым дитятей, для этого же, увидевшего ее в первый раз уже тогда, когда она превратилась в красивую женщину, она стала товарищем и ровней.

Таким образом, вопрос, занимавший мое внимание, обрел для меня первостепенную важность, ибо лорд Чарнворт встал между мной и Жоржианой, как железная решетка. И я хотел как можно быстрее устранить эту преграду. Все сказанное мной слишком интимно, но я говорю об этом с той целью, чтобы было понятно, почему именно я, а не кто-либо иной взялся разоблачить прошлую жизнь лорда Чарнворта.

Однажды за завтраком Морис попросил дядю рассказать что-нибудь о Китае. Когда завтрак окончился и я встал из-за стола, лорд Чарнворт остановил меня:

— Попрошу вас, господин Пераун, пройти со мной в библиотеку.

Я поклонился и последовал за хозяином. Когда мы оказались одни, лорд Чарнворт опустился в кресло и сказал мне:

— Я хочу предупредить вас, что я был бы очень рад, если бы вы не внушали Морису интереса к Китаю. Я ненавижу любопытство. Хоть я прожил долгие годы в Китае, попрошу вас учесть, что это было для меня самое неприятное время, и я предпочел бы, чтобы мне не напоминали о нем. Поняли?

Я поклонился:

— Слушаю, милорд. Теперь, когда я знаю ваши желания, конечно, я постараюсь исполнить их.

— Благодарю вас. Больше ничего.

Я еще раз поклонился и молча вышел из комнаты. Почтительное выражение лица, которое я сделал в присутствии лорда Чарнворта, превратилось в торжествующее, едва я переступил порог его замка. Я провел эксперимент, и он дал мне важный результат. С этих пор я уже не сомневался, что в жизни лорда Чарнворта была страница, которую он хотел скрыть от всех.

И все-таки война между нами еще не была объявлена. Внешне наши отношения остались теми же, что и прежде: лорд Чарнворт по-прежнему вел себя как полноправный хозяин, гордый, скрытный, подчас немного грубоватый, а я оставался домашним секретарем и воспитателем, по возможности вежливым и почтительным. Но всегда, в любой час, в любой момент, когда мы оставались вдвоем, я исподтишка старался овладеть хотя бы тонкой нитью, которая помогла бы мне прийти к цели. И всегда хозяин не подавал виду, что замечает мой интерес, и поступал так, словно ничего не происходило. Мы напоминали дуэлянтов, фехтовавших в темной комнате. Я старался изучить каждое движение своего противника и в результате заметил, что в лорде Чарнворте произошла громадная перемена с тех пор, как он приехал в Англию.

Когда он только вернулся, его манеры вполне соответствовали тем, которых можно было ожидать от человека, проведшего вторую половину жизни в таком месте, как Гонконг. Не было ничего удивительного в его желании избежать светского общества. После пребывания среди дикарей в течение целых двадцати лет лорду, конечно же, нужно было немного времени, чтобы почувствовать себя в своей тарелке. Но что совершенно в нем исчезло или по крайней мере сильно поубавилось, так это недоверие к членам своей семьи, которых он вначале избегал. Помнится, он едва удостаивал слова мисс Уольден, а разговоры с Морисом его явно удручали. Теперь же все изменилось. Не только Жоржиана расположила к себе дядю, но и Морис с каждым днем все больше завоевывал его доверие. К моей ревности к сестре присоединилась ревность к брату. Вместе с этой переменой в отношениях лорда Чарнворта к племяннице и племяннику, по-видимому, произошла перемена и во всем его мировоззрении и характере.

Настоящий мизантроп, в которого он превратился во время ужасной ссылки в Китай, умер в нем, а вместо него вдруг появился любезный, внимательный, даже нежный человек, сверх ожидания проявляющий все новые добрые качества. Казалось, что сердце этого мужчины, скованное холодом прошлых страданий и невзгод, вдруг растаяло под солнцем благополучия и привязанности двух сирот, которых он приютил. И я был так поражен этой переменой, что бывали минуты, когда мне становилось стыдно за свое предубеждение. Но инстинктивно я чувствовал, что лорд Чарнворт — злейший враг моей любви, и не мог отказаться от принятого мною решения.

Спустя некоторое время я приметил еще два обстоятельства — это две вещи, которых не делал лорд Чарнворт со времени своего приезда. Уже шесть месяцев он находился в Англии, а еще ни разу не съездил ни в одно из своих имений. Однажды я улучил минуту и, когда все находились в сборе, спросил:

— Вы были вчера в парламенте, мисс Уольден? Там обсуждали вопрос о правах женщины.

— Какая жалость, — воскликнула Жоржиана, — что я этого не знала! Я так люблю там бывать!

— Что ж, время еще не потеряно, — продолжал я. — Скоро в палате лордов будет рассматриваться билль о правах королевы.

Жоржиана захлопала в ладоши:

— Чудесно! Мисс Стейси, давайте пойдем! Дядя достанет нам билеты!

Я бросил взгляд на лорда Чарнворта, который внимательно прислушивался к разговору.

— Я не знаю, какие на этот счет существуют правила в палате лордов, — сказал я почтительно, — но, кажется, для этого лорду Чарнворту необходимо пройти через все формальности, то есть принести присягу и фактически занять свое место в палате.

Лорд Чарнворт нахмурился.

— Никого это не касается! — ответил он таким тоном, что разговор тотчас прекратился.

Для следующей своей атаки я решил дождаться лета, когда все потянутся в свои загородные имения, и с наступлением жарких дней уже не стал подыскивать предлог, а напрямик обратился к своему хозяину.

— Не могли бы вы сообщить мне, — осведомился я деловым тоном, — когда вы думаете поехать в замок?

— А вам зачем это знать? — спросил он резко.

— Виноват, сэр, но, переезжая в город, я оставил там много своих вещей и думал, что смогу поехать за ними.

Лорд Чарнворт встал с кресла и прошелся по комнате.

— Этим летом я едва ли поеду в замок, — ответил он. — Я собираюсь на морские купания. Но вы вольны послать за вашими вещами, когда захотите.

— Но мне лично необходимо собрать их, — сказал я.

— Если это необходимо, можете отправляться когда вам угодно. — Лорд Чарнворт с минуту помолчал и прибавил: — Кстати, во время каникул вы мне не нужны. Если я поеду на море, то мисс Уольден и Морис отправятся вместе со мной.

Я поклонился и ушел. Я испытал второе средство, и оно оказалось таким же успешным, как и первое. Теперь мне вполне были ясны два факта: лорд Чарнворт уклонялся от присутствия на заседаниях палаты лордов и избегал тех мест, где прошли его молодые годы.

Мне оставалось только найти предлог, чтобы одолеть скрытность лорда Чарнворта и заставить его рассказать о своих приключениях в Китае. Две различные теории зародились у меня в голове. Первая и самая очевидная — лорд Чарнворт имел основание делать все для того, чтобы не всплыл скандал, послуживший причиной его изгнания двадцать лет тому назад, а его любовь к уединению возникла в надежде избежать по возвращении в Англию внимания тех, кого он боялся. Вторая теория состояла в том, что за эти двадцать лет могло случиться нечто такое, в результате чего новый лорд опасался появляться на людях. Последняя теория была мне более по сердцу, но так как замок был ближе, чем Китай, то я и решил проверить первую теорию раньше, чем вторую, и стал собираться в путь.

Тем временем я был обеспокоен непонятным поведением мисс Уольден. Хотя никакой заметной перемены в ее отношении ко мне и не произошло, однако внутренний голос подсказывал мне, что что-то было не так. Я не мог приписать это влиянию какого-нибудь соперника, на неуклюжее сватовство молодого шотландского баронета я смотрел с некоторой снисходительностью и свысока: по моему мнению, Жоржиана не польстилась бы на богатство или титул. Если эта перемена произошла под влиянием кого-то другого, то это мог быть только человек, которого я инстинктивно ненавидел и который, как я подозревал, в свою очередь, ненавидел меня, а именно лорд Чарнворт. При одной только мысли о поездке к морю, которую затевал мой враг, мое сердце обливалось кровью: теперь Жоржиана день за днем будет только с ним и под его влиянием совершенно отвыкнет от меня.

В отчаянии я решил рискнуть. Я выбрал для этого подходящий случай, одно из редких посещений Жоржианой классной комнаты — посещений, которые с каждым месяцем становились все реже. Я знал, что в присутствии Мориса она не заподозрит меня в том, что я, например, хочу сделать ей предложение, и потому собирался поговорить с ней откровеннее, чем если бы мы были одни.

Когда девушка вошла, Морис занимался рисованием. Обыкновенно она приходила во время занятий, причем как-то само собой установилось, что урок продолжался и в то время, когда она вела со мной беседы. Я выждал, когда она закончит приставать к брату с насмешками над его симметрией, и сказал:

— Кажется, наши уроки скоро прекратятся?

— Да, — ответила она. — Дядя еще не назначил срока?

— Я хотел спросить об этом у вас. Кажется, это будет не простое окончание уроков, а поездка к морю?

— Да, — сказала она, опустив глаза. — На лето мы поедем на море, в Линкомб. Дядя так хочет…

— Рад за вас. Я надеялся, что лорд Чарнворт поедет в одно из своих имений и позволит мне сопровождать вас, но он почему-то предубежден против поездки за город.

— Да. Я и сама с большей охотой поехала бы в замок. Но дядя уперся и не желает.

— Очень жаль. Положение лорда Чарнворта, я полагаю, обязывает его проявить уважение к своим соседям. Как-то странно, что человек, унаследовавший такие громадные имения, отказывается от фактического владения своим состоянием.

— Дядя не любит шума и публичности. У него на это свои взгляды.

— Конечно, у всякого человека свои взгляды. Но другие могут объяснить это пренебрежением к обязанностям, сопряженным с общественным положением. Я не сомневаюсь, что таинственное уединение лорда Чарнворта будет истолковано превратно.

— Наше ли дело рассуждать об этом?

— Если было бы не наше, я не рассуждал бы. Но вы его ближайшая родственница и можете повлиять на него. Поверьте, мисс Уольден, я это говорю в ваших же интересах.

— То есть?

— То есть мне не хотелось бы, чтобы вы были обязаны человеку, который боится взглянуть людям в глаза. Я не знаю, какова причина этому, — ну, пусть его инвалидность, что ли, или недавняя смерть его брата, но факт налицо: лорд Чарнворт не занял подобающего ему по происхождению места в обществе. Палаты лордов он избегает, имений не посещает, от лондонского общества уклоняется; он как зарылся в свою конуру, так и не вылезает из нее даже тогда, когда настала пора ехать в имения. Вместо этого он собирается на море, да еще в такую глушь, куда никто из порядочных людей не заглядывает. Если всему этому есть объяснения, то, право, мне хотелось бы их узнать. Смотрите! Как бы не выяснилось, что он недостоин быть вашим опекуном!

Наступило тягостное молчание. Чтобы освободить Жоржиану от необходимости отвечать, я обратился к Морису:

— Ну, Морис, беги! Урок окончен!

Выдержки из показаний

сэра Патрика, мисс Стейси

и Жоржианы

Перебирая в уме все обстоятельства, с которыми ему придется считаться, Карслек Пераун упустил из виду одно, и немаловажное, — неприязнь к нему мисс Стейси. Семя, брошенное этой почтенной особой в душу лорда Чарнворта, взошло, и первым его плодом было описанное выше решение насчет предстоящего лета. Второй же его плод был еще менее утешителен для Перауна. Лорд Чарнворт, очевидно, не терпевший возражений, сделал воспитателю строгий выговор, что он сует свой нос куда не следует, а двумя днями позже сэр Патрик Дэнс получил письмо, безобразно написанное левой рукой и помеченное «лично», в котором Чарнворт приглашал его на два слова к себе. Это послание повергло молодого человека в лихорадочное возбуждение. Надев длинный черный сюртук, он бросился в экипаж и помчался к лорду Чарнворту.

В тот момент, когда он вылезал из экипажа, мисс Стейси случайно оказалась у окна. Увидев баронета, она удивилась.

— Жоржиана, — сказала она, — сэр Патрик! Что привело его к нам в такую рань?

— Опять этот сэр Патрик! — проворчала Жоржиана. — Принимать его или нет?

— Конечно, надо принять. Ведь у вас сейчас нет причин отказать ему?

Но мисс Стейси ждало еще большее удивление. Услышав звонок и видя, что экипаж отъехал, она поняла, что сэр Патрик вошел в дом. Дамы принялись ожидать его появления в салоне, но сэр Патрик не появлялся. Очевидно, он прошел прямо к лорду Чарнворту. Мисс Стейси заволновалась, а Жоржиана села писать письма, даже не поинтересовавшись, что случилось с визитером. Тем временем сэр Патрик направился в библиотеку, откуда его провели наверх, на половину лорда Чарнворта. Они пожали друг другу руки — лорд Чарнворт с сердечностью, а молодой человек не без некоторого трепета.

— Очень рад, что пожаловали, — сказал лорд Чарнворт, усадив баронета.

— Я так спешил, — пробормотал сэр Патрик в ответ. — Хотелось поскорее узнать причину вашего приглашения.

Скептическая улыбка мелькнула на лице лорда.

— Надеюсь, вам будет приятно это услышать, — сказал он. — Я счел необходимым выяснить отношения сразу. Скажите, прав ли я, предполагая, что вы посещаете нас из-за моей племянницы?

Сэр Патрик вздрогнул и боязливо посмотрел на лорда.

— Я люблю ее, милорд! — ответил он искренне. — Вы не представляете, как сильно я ее люблю! Я готов на все, чтобы только заслужить ее внимание, я… Я готов дать на отсечение руку, броситься в огонь, готов на все что угодно и буду только благодарен за это.

— Отчего вы не женитесь на ней?

Лицо молодого человека вспыхнуло от восторга.

— Вы не шутите? — спросил он, насилу дыша.

— Нет, я вполне серьезно, — ответил лорд с глубоким вздохом. — Однако странно, что мой вопрос показался вам абсурдным после того, что вы мне сейчас сказали. Я искренен, но искренны ли вы?

— Если я не женюсь на Жоржиане, то не женюсь никогда.

Лорд Чарнворт взял его за руку.

— Вы ответили на мой вопрос, — сказал он. — Будем говорить прямо. Быть может, мне не следовало бы упоминать об этом, но вы именно такой человек, какого я хотел бы видеть мужем Жоржианы.

— Вы чрезвычайно добры ко мне! — перебил его молодой человек.

— Подождите! Я хочу сказать еще кое-что. Вы должны это знать, прежде чем окончательно решитесь…

Сэр Патрик испугался.

— Каково ваше мнение о денежном вопросе? — продолжал лорд.

— Этот вопрос не имеет для меня значения! — воскликнул молодой баронет, вздохнув с облегчением.

— Должен заметить, что я не дам за ней приданого. Ни пенса! Я говорю не метафорически, а буквально. Кроме как на тряпки, я не дам за ней ничего…

— Конечно. Ведь она только племянница, она и права не имеет рассчитывать на это. Я понимаю…

— Не в этом дело, — возразил лорд Чарнворт. — К этому решению я пришел не из недостатка привязанности к ней. Я буду с вами откровенен. Я бы дал за ней большое приданое, если бы рассчитывал, что проживу на свете еще долго. Я не стану утомлять вас разными медицинскими терминами, но, полагаю, вы слышали о том, что у меня уже был удар. Я не скажу, что опасность близка, но ее всегда можно ожидать, каждую минуту. Если я умру, все должно перейти к моему племяннику Морису — и имения, и титул, и капиталы. Согласитесь, что если я сейчас дам за Жоржианой приданое, то у Мориса может появиться повод, во-первых, говорить, что я его разорил, и во-вторых — оспаривать у сестры приданое через суд, так как дядя по закону не обязан давать за племянницей приданого. Другое дело — если я умру. Тогда Жоржиана явится уже не одаряемой, а наследницей в полной и законной мере, а это составит изрядную сумму. Вот почему я и счел необходимым по части приданого избежать всего, что может быть признано в один прекрасный день ничего не стоящим. Поняли?

— Понимаю, сэр, и благодарю вас за доверие. Надеюсь, что вы проживете еще долгие годы.

Жестом руки лорд прервал пожелания молодого человека.

— Прекратим говорить об этом. Итак, вы согласны взять Жоржиану в жены на таких условиях?

— Более чем согласен! Боюсь только, что она не согласится…

— Уж не отказала ли она вам?

— Нет-нет! Я еще не говорил с ней об этом. Я боялся, что у меня нет ни малейшего шанса.

Лорд Чарнворт пристально посмотрел на него.

— Я почувствовал бы себя очень легко, — сказал он, — если бы узнал, что Жоржиана согласилась стать женой такого человека, как вы. Так пойдите же и спросите ее сами.

— А вы думаете, сэр, из этого что-нибудь выйдет?

— Не знаю. Говоря откровенно, мне неизвестно, чувствует ли она к вам что-нибудь. Я уверен, что вы ей нравитесь, кроме того, думаю — нет, даже уверен, — что она не принадлежит никому другому. Почему бы вам не осведомиться у нее самой?

— А если она скажет «нет»?

— Тогда не принимайте этого «нет» за окончательный ответ. Поедемте с нами к морю. В следующем месяце я увожу ее на морские купания, ее и Мориса. Мы будем только одни, и если вы поедете туда же, то будете при ней неотлучно. Целых шесть недель ей не с кем будет обмолвиться словом, кроме вас, а ведь это, согласитесь, может сотворить чудеса! Итак, действуйте, попытайте счастья. И если вам не удастся, то уж тогда я поговорю с ней сам.

И, прежде чем сэр Патрик успел выразить свою благодарность, его бесцеремонно вытолкали из комнаты. Разговор между мужчинами продолжался так долго, что разочарованная мисс Стейси удалилась к себе, наверх. Что же касается Жоржианы, то она даже позабыла о том, что сэр Патрик был у них в доме, и очень удивилась при виде входящего к ней баронета.

— Простите, я помешал вам, мисс Уольден, — сказал он.

— Нисколько, — ответила она с любезностью, которую мисс Стейси назвала бы ужасной.

Что-то в тоне молодого человека подсказало Жоржиане, что сейчас должно произойти нечто важное, и она вздрогнула. Бывает момент, когда даже самая храбрая женщина чувствует страх перед самым боязливым мужчиной, и это случается тогда, когда мужчина готовится сделать предложение. Сэр Патрик сказал девушке то, что должен был сказать. Она кротко ответила, что продолжать говорить об этом бесполезно. Наступило молчание.

— Надеюсь, что я не обидел вас? — грустно спросил баронет.

— Обидели? Нисколько. Мне просто горько, — ответила она низким, печальным голосом, совсем непохожим на тот, которым всегда говорила. — Боюсь, что я заслужила укора. Я поощряла вас.

— Нет, вовсе нет! — воскликнул сэр Патрик с такой искренностью, что ей стало жаль его. — Наоборот, вы все время разочаровывали меня. Я даже и мечтать не смел о вашем согласии. Я отлично знал, что вы считаете меня недалеким и неинтересным.

— Пожалуйста, перестаньте говорить глупости. Умоляю вас, не думайте, что я настолько бессердечна. Я отношусь к вам не хуже, чем к любому другому мужчине. Не думайте также, что я люблю кого-нибудь. Я просто пришла к заключению, что всякая женщина должна строить свою судьбу сама, помимо брака. Ведь необходимость брака для девушки преувеличена. Я была бы вам признательна, если бы вы относились ко мне не как к женщине. Давайте останемся друзьями!

Сэр Патрик встал и поднял с пола упавшую перчатку.

— Извольте, — сказал он просто, — но знайте, что вам стоит только пошевелить пальцем, и я к вашим услугам.

Когда несколько минут спустя мисс Стейси сошла вниз, она увидела Жоржиану в слезах.

Жоржиана чувствовала легкий укор совести всякий раз, когда думала о прошлом своего дяди. В то, что этот человек, неизменно выказывавший к ней и Морису великодушие и доброту, мог совершить какой-то проступок, она не хотела верить. Но она знала, что он понес в свое время наказание, и так как принадлежала к той семье, из которой он был изгнан, то чувствовала некоторую ответственность за жестокий приговор, в свое время вынесенный лорду Чарльзу. Она, жалкая нахлебница, всю свою жизнь в полной мере пользовалась привилегиями близкой родственницы, тогда как он, настоящий наследник, провел эти годы в несправедливой ссылке, вдали от порядочного общества. Если бы он проявил ненависть ко всем, кто носил фамилию Уольденов, то это было бы, по ее мнению, вполне естественно. И эта глубокая, нежная привязанность, которую он оказывал в течение последних месяцев к сиротам своего брата, казалась ей чем-то удивительным и крайне великодушным.

Возможно, что и тот, о ком она так думала, в свою очередь, испытывал к ней те же самые чувства.

— Я очень рад, — сказал он ей однажды, — что ты ни разу не осведомилась, какой была моя жизнь на чужбине. Если человек проходит через подобный огонь и воду, на теле остаются рубцы. Я боюсь, что мне следовало убедить тебя и Мориса жить со мной врозь. Я предоставил бы в ваше распоряжение замок или другое имение, и вы жили бы там своей собственной жизнью вдали от такого человека, как я.

— Дядя! — воскликнула Жоржиана с негодованием. — Я была бы очень неблагодарной, Морис тоже, если бы мы хоть однажды подумали, что ваша прошлая жизнь дает нам право относиться к вам иначе. Напротив, мне часто бывает стыдно при одной только мысли, что вам пришлось испытать столько страданий в то самое время, когда мы пользовались вашей добротой.

Два или три раза, пока она говорила, лицо лорда судорожно передергивалось, однако он выслушал ее до конца.

— Нечего тебе стыдиться этого, — сказал он грустно. — Когда-нибудь, может быть даже очень скоро, вы узнаете, за что я был сослан в Китай. Это заставит вас отнестись ко мне иначе, чем теперь, но я уверен, что вы проявите ко мне сострадание. Упреки, которыми меня осыплют, когда моя история откроется, будут менее заслужены мною, чем ваше сострадание. Все, о чем я прошу тебя, это, когда меня не станет, попытайся думать, что, как бы плох я ни был, я ни разу не обидел тебя сознательно.

— Когда вас не станет? — шепотом повторила Жоржиана.

Лорд Чарнворт мрачно посмотрел на нее:

— Да! Никто не знает, что нас ждет. Я хочу, чтобы ты привыкла к мысли, что я не всегда буду рядом. Этим я и хочу воспользоваться, чтобы с твоего позволения рекомендовать тебе иного покровителя, лучше, чем я.

Жоржиана слушала с болью в сердце.

— У меня мало прав, — продолжал лорд Чарнворт, — разговаривать с тобой тоном опекуна. Я буду считать себя твоим другом, который искренне желает тебе счастья. Есть еще один человек, более подходящий тебе по возрасту, который относится к тебе столь же искренно, как и я. Надеюсь, ты догадываешься, о ком я говорю?

Жоржиана немного покраснела.

— Кажется, о сэре Патрике? — спросила она тихо.

— Да! Он произвел на меня впечатление человека с благородным сердцем. Какого ты о нем мнения?

— Того же самого, — покорно ответила Жоржиана. — Он сделал мне предложение.

— И что ты ему ответила?

— Отказала, конечно…

— Очень, очень жаль. Но почему же «конечно»?

Жоржиане стало неловко.

— Потому что я не люблю его, — произнесла она грустно.

Лорд Чарнворт с беспокойством посмотрел на нее. Она опустила глаза.

— Это человек, которого, по моему мнению, легко полюбить, — сказал лорд. — Есть ли другие препятствия?

— Нет…

— Быть может, со временем твои чувства изменятся?

— Нет!

— Могу я задать тебе еще один вопрос? Не отвечай, если не хочешь… Вероятно, тебе нравится кто-нибудь другой?

После некоторого молчания Жоржиана почти шепотом ответила:

— Может быть.

Лорд побледнел:

— Я этого боялся. Жоржиана, могу я дать тебе по этому поводу один совет?

Жоржиана с удивлением посмотрела на него и отвернулась.

— Пожалуйста, — сказала она.

— Еще до моего приезда в Англию, насколько мне известно, у тебя был роман с Перауном. Но я не думал, что этот господин на самом деле тебя очень интересует. Мне казалось, что он занимает тебя как интеллигентный человек, больше подходящий тебе по уровню образованности, чем мисс Стейси и, конечно, сэр Патрик. Но я надеялся, что этим дело и ограничится. Я не знаю, кто такой Пераун, — его нелегко понять. Но я думаю, что, прежде всего, он тебя недостоин. Присматриваясь к нему ближе, я уважаю его все меньше. Заметь, я ничего не говорю о разнице вашего происхождения и о чем-нибудь подобном. Когда я говорю, что он недостоин тебя, я сужу по другим признакам. Я не думаю, что у него в полной мере развито чувство собственного достоинства. Если хочешь знать почему, я скажу тебе.

Он ожидал, что Жоржиана ответит, но она ни жестом, ни словом не проявила никакого участия к разговору.

— Я имею повод подозревать, да, я убежден, что он шпион. Я не допущу, чтобы меня считали обманщиком. Ты поверила мне, твои знакомые — тоже, а Пераун — нет. Я не раз ловил его на том, что он шпионит за мной. Похоже, он подозревает, что я что-то скрываю, и тайно старается это выявить. Пожалуйста, прости меня, я должен это сказать. Он поступает так, должно быть, в твоих интересах и из любви к тебе, потому что лично до меня ему нет ровно никакого дела. Но ведь и в любви не все позволено. Я не стал бы жаловаться, если бы это был чужой для нас человек. Но ведь после смерти твоего дяди Пераун вошел в наш дом. Он состоит у меня на службе. Он ест мой хлеб, получает от меня жалованье, а тем временем так и ищет, как бы уязвить меня.

Жоржиана молчала.

— Бог знает чего мне стоило высказать тебе все это. Но я должен был так поступить. Горькой печалью всей моей жизни было бы видеть тебя женой Карслека Перауна.

Жоржиана встрепенулась и бесстрашно взглянула на лорда своими печальными глазами.

— Я никогда не буду женой Карслека Перауна, — сказала она. — Это я вам обещаю.

Он откинулся назад в кресле, пораженный такой внезапной решимостью.

— Ты даешь это обещание ради меня, но я принимаю его ради тебя же самой.

Наступило молчание. Жоржиана в волнении ожидала, не скажет ли дядя чего-нибудь еще, а он, казалось, не знал, с чего начать.

— Вот о чем еще я хочу тебя спросить, — продолжил он наконец. — Кроме этого человека, о котором мы только что говорили, есть еще кто-нибудь, кто стоит между тобой и Патриком?

Ответа не последовало. Жоржиана еще ниже склонила голову.

— Есть еще кто-нибудь? Я не ошибся? Только один Пераун? Больше нет никакого другого мужчины?

Жоржиана вскочила на ноги. Глаза ее засверкали.

— Перестаньте! — воскликнула она со слезами. — Не смейте так говорить со мной!

Она убежала, а он, точно окаменев, остался на месте и с ужасом и благоговением глядел ей вслед.

Дальнейшие показания господина Карслека Перауна

В первый же день каникул я простился с лордом Чарнвортом и своим учеником и в одиночестве отправился в замок. Если бы кто-нибудь спросил меня, что я рассчитывал там найти, я едва ли сумел бы на это ответить. Убежденный, что в жизни лорда Чарнворта была какая-то тайна, я надеялся напасть на ее след в том месте, которого так упорно избегал лорд. Замок был мне хорошо знаком, и я почувствовал себя там как дома. Ключница, почтенная женщина, служившая уже двум поколениям хозяев, тотчас явилась ко мне, сделав вид, что хочет осведомиться, все ли у меня в порядке. На самом деле ею руководило страстное желание узнать от меня новости о семье Чарнвортов.

Мне не составило труда развязать ей язык и расспросить насчет Чарльза Уольдена: старая женщина до сих пор еще хранила воспоминание о нем.

— Да, сударь… — начала она. — Это и я скажу, да и всякий подтвердит мои слова — всех нас мучает один вопрос: почему его светлость не приезжает сюда хотя бы на один денек? Соседям это не нравится, точно он не считает их достойными себя. А если правда то, что говорят, будто он не совсем здоров, то тем более ему следовало бы приехать сюда, в этот благодатный климат, и полечиться. Только подумать, что он живет безвыездно в этом мрачном лондонском доме, где, как я слышала, всем хозяйством управляет какая-то женщина, а мы, старые слуги, видишь ли, пришлись ему не по вкусу! Ах, сударь, много чего говорят, да не всему можно верить. Если что и было, то старый лорд унес это с собой в могилу, и, кроме самой девицы, едва ли кто знает правду…

— Самой девицы? — воскликнул я. — Что же с ней случилось?

— Ах, сударь, если бы я знала! Она уехала из этих мест почти одновременно с Чарльзом и с тех пор ни разу здесь не появлялась. Говорят, что она недурно устроилась. Если вы хотите что-нибудь узнать о ней, спросите у ее брата — он арендует ферму Даун-Энд. Вам он непременно расскажет что-нибудь, а с нами не особенно-то любезен…

На следующее утро я взял удочку и пошел вдоль берега реки по направлению к ферме Даун-Энд. Дойдя до нужного места, я стал ловить рыбу наудачу, совершенно не желая что-нибудь поймать, но, как это часто бывает в таких случаях, форели стали клевать одна за другой. Я был завален рыбой, но не захватил с собой садка и не знал, что с ней делать, как вдруг меня осенила мысль, что мой улов может послужить отличным поводом к знакомству с нужным мне человеком.

Фермер Хоукинз встретил меня во дворе. Сперва он посмотрел на меня с подозрительностью, но, когда я поспешил ему объяснить, кто я такой, он успокоился и просиял.

— А лорд здесь? — спросил он.

Я ответил, что лорд Чарнворт не собирается посещать замок. Хоукинз улыбнулся.

— Ну, конечно, — сказал он, — у лорда есть причины не появляться здесь.

Я счел нужным не выказывать интерес к его рассказу и предложил ему в подарок рыбу. Фермер выразил удивление.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал он. — Быть может, вы зайдете?

Я с радостью принял приглашение. Хоукинз ввел меня в длинную, низкую комнату, пол которой был ниже уровня земли. В ней стояли старинные диван и кресла и новомодные камышовые стулья. Но не обстановка привлекла мое внимание, а женщина, сидевшая у окна. Лет сорока пяти, еще довольно красивая, она была очень изысканно одета. Выражение ее лица казалось покровительственным и в то же время гордым и недоступным.

— Это моя сестра, — сказал фермер, когда мы вошли. — Приехала погостить. Госпожа Стэкпул.

Я извинился за свой странный визит и сказал, что в этих краях недавно и не знал, что у господина Хоукинза гости. Госпожа Стэкпул приветливо поклонилась. Затем фермер вышел, и мы остались одни.

— Кажется, новый лорд Чарнворт еще ни разу не был здесь? — спросила она. — А пора бы.

Я не ожидал встретить эту даму. Сама судьба послала мне встречу с ней. Ясно было, что она специально приехала сюда и тайком от всех поджидала приезда в замок лорда Чарнворта. Внезапно я понял, что должен воспользоваться этим случаем, хоть и рисковал обидеть женщину своим досужим любопытством. Я решил прибегнуть к хитрости, и она неожиданно для меня самого увенчалась успехом.

— Но вы ведь получаете от него письма? — сказал я со смелостью, граничившей с нахальством.

— Что вы хотите этим сказать? — вспыхнула она. — Я вас не понимаю.

Я притворился удивленным:

— Простите, я и не знал, что обижу вас. Я предполагал, что вы рассчитываете получить от лорда Чарнворта извинения за прошедшее. Его отвращение к этим местам я объяснял себе страхом перед встречей с вами.

Госпожа Стэкпул встревожилась; она не могла понять, по какому праву я говорю с ней на такую тему.

— Откуда вы все это знаете? — спросила она робко.

— Я личный секретарь лорда Чарнворта, — ответил я.

— Много ли вы знаете?

— Достаточно для того, чтобы вы и я могли понять друг друга.

Этот ответ озадачил ее.

— Какое же отношение имеют ваши дела к моим?

— Я вам это объясню. Если все обстоит именно так, как я предполагаю, то вы обладаете над лордом Чарнвортом определенной властью, которой он, очевидно, боится.

— Вы уверены в этом?

— Я убежден, что он кого-то боится, и, насколько я могу судить, именно вас.

— Да-да. Продолжайте!

— Если вы захотите действовать сами, то вам не удастся добиться успеха. Он будет все отрицать, и если у вас нет лучших доказательств, чем я думаю, то вы останетесь ни с чем. Более того, это может оказаться опасным для вас. Законы очень жестоки к любым попыткам выманить деньги, и судьи обыкновенно применяют их без всякого снисхождения.

Госпожа Стэкпул слушала очень внимательно. По выражению ее лица видно было, что эти соображения были для нее не внове.

— В настоящее время, — продолжал я, — при моем содействии это уже совсем иное дело. Я не знаю, кто вы и что вы затеваете, но если мы будем действовать сообща, мы сможем устроить все так, словно действуете не вы, а я.

Женщина посмотрела на меня с любопытством.

— Но почему же, — спросила она, — почему вы так заинтересованы в моих делах? Что именно вам нужно?

— Во всяком случае не денег, — ответил я.

— Так чего же? Если вы хотите, чтобы я вам поверила, раскройте и ваши карты.

— Мои дела совершенно не касаются ваших. Я хочу получить влияние над лордом Чарнвортом для совершенно иной цели. Поверьте, наши интересы не пересекутся. Я хочу только устроить вам свидание с лордом Чарнвортом и помочь вам потребовать от него того, чего вы захотите. А когда он узнает, что в этом деле замешан и я, я смогу, в свою очередь, обратиться к нему с требованиями… Вы будете делать свое дело, а я свое.

Женщина внезапно отступила назад.

— А откуда мне знать, что вы не его агент? — спросила она.

— А разве я поступаю, как его агент? Разве я предложил вам хоть что-нибудь? Разве я спрашивал вас о ваших условиях? Единственное, чего я прошу у вас и что намерен сделать, это устроить вам свидание с лордом Чарнвортом.

— Вы правы, я не подумала. Кажется, вы говорите искренне…

— Лорд Чарнворт не пошевельнет и пальцем ради вас, если вы не заставите его вспомнить прошлое. Но в общении с ним вы должны быть осторожны. Во-первых, не раскрывайте перед ним свои карты, а во-вторых, как только он начнет вас бояться, он тут же скроется, и вы его больше не увидите. А теперь к делу. Ваше появление должно стать для него сюрпризом, и, конечно, при вашей встрече необходимо и мое присутствие. Таким образом, появятся два свидетеля. Кроме того, мне нужно быть там еще и для того, чтобы уберечь вас от возможного оскорбления.

Госпожа Стэкпул кивнула в знак согласия.

— К несчастью, лорд Чарнворт с семьей сейчас в Линкомбе на водах, — сказал я, — так что без особого повода я не могу поехать туда.

— А разве я не могу быть этим поводом? — спросила женщина.

— Каким образом?

— Вот каким. Вы приехали в замок и увидели меня. Я сказала вам, как секретарю лорда Чарнворта, что я намерена добиться конфиденциальной беседы с лордом по очень важному делу и что настаиваю на немедленной встрече. Вы меня отговаривали, но, видя мою настойчивость, согласились проводить меня до Линкомба.

Мы обсудили еще какие-то мелочи и условились увидеться еще раз до отъезда в Линкомб.

— Я не буду спешить, — сказал я, прощаясь. — Мы поедем туда дня через два.

— Хорошо, дня через два, — повторила госпожа Стэкпул. — Мне ведь и самой очень хочется увидеться с ним. Я только ради этого и приехала сюда. Я собиралась напомнить лорду, что я его законная жена.

Я вздрогнул, но сделал вид, что не расслышал.

Справка из корабельной конторы города Линкомба

«Такого-то месяца, числа и года, на четвертые сутки после прибытия в Линкомб лорда Чарнворта с племянницей и племянником, к молу пристала яхта „Кафир“. На яхте прибыли ее владелец баронет сэр Патрик Дэнс и его гости — леди Эвелина и герцог Кляйдский». Следуют подписи. Место печати.

Выдержки из показаний мисс Жоржианы Уольден, Карслена Перауна и лорда Чарнворта

Лорд Чарнворт сидел на берегу моря и думал, что находится совершенно один. Но вдруг за его спиной послышался шорох. Он обернулся и, к своему удивлению, увидел перед собой Карслека Перауна.

— Это вы? — спросил он, не отвечая на поклон воспитателя. — Чему я обязан такой неожиданной встречей?

— Простите, пожалуйста, — ответил Карслек, — но я думал, что писать вам письмо в данном случае было бы неправильно. Я специально приехал, чтобы сообщить вам нечто, о чем вы должны узнать немедленно. Я должен предупредить вас относительно одной личности, которая грозит приехать сюда сама.

— Выражайтесь, пожалуйста, яснее. Расскажите мне все!

Лорд спохватился, что выглядит испуганным, гордо выпрямился и произнес эту фразу твердым голосом. Но наблюдательный секретарь, ни на минуту не выпускавший его из виду, заметил, что лорд потерял былую уверенность. Карслек понял, что наконец-то напугал своего хозяина.

— Едва я прибыл в замок и расположился там, как тотчас же туда явилась какая-то дама, назвавшаяся госпожой Стэкпул.

Лорд Чарнворт и бровью не повел.

— Ее девичье имя — Минни Хоукинз, — пояснил Карслек и разочарованно замолчал.

Ни малейшим взглядом лорд не выдал, что когда-либо слышал имя Минни Хоукинз.

— Тогда я понял, — продолжал Пераун, — не от нее, конечно, а благодаря толкам в округе, что между вами и ею, когда вы были еще молоды и не уехали в Китай, существовала связь.

Лорд Чарнворт явно заволновался. Карслек продолжал еще смелее:

— Эта женщина хочет предъявить вам какие-то требования. Она сказала, что приехала в замок для того, чтобы поговорить с вами, и, узнав, что вас там нет, стала грозить, что приедет сюда сама и насильно добьется встречи. Зная, что вы избегаете публичности, я и счел своим долгом убедить ее не делать этого.

— И хорошо сделали, — ответил лорд.

— Очень рад слышать это. Тем не менее я должен предупредить вас, что эта женщина очень настойчива и может быть опасной.

— Я не желаю ее видеть. Вероятно, она хочет денег. Будет говорить, что остались дети или что-нибудь в этом роде. Сколько она просит?

— Не думаю, что главную роль здесь играют деньги или даже дети…

— Так что же вы думаете?

— Она четко дала мне понять, что имеет полное право на свидание с вами.

Лорд Чарнворт побледнел:

— В чем же заключается это право?

— Она говорит, что она ваша законная жена.

Наступило продолжительное молчание.

— Как прикажете мне поступить? — прервал молчание Пераун.

— Я не желаю ее видеть, — ответил лорд, — но я должен все-таки узнать, чего она от меня хочет. Это я предоставляю вам. Скажите ей, что вы видели меня и что я поручил вам это дело. Попытайтесь уладить его сами, посулите ей денег, но ни в коем случае не допускайте ее до свидания со мной. Я на вас надеюсь. Итак, поезжайте в замок, действуйте и держите меня в курсе.

Мужчины направились к молу. Море оставалось слева от них, а справа нависал утес, распадавшийся на широкие и узкие расщелины. Из одной из них, когда они проходили мимо, быстро вышла женщина. Когда все трое встретились, она с любопытством оглядела мужчин с ног до головы. Лорд Чарнворт, угнетенный внезапным открытием, шел, рассеянно глядя себе под ноги, и не обратил на нее внимания. Карслек же посмотрел на нее так, точно ожидал, что она сейчас заговорит с ними, но ее молчание и недоумение заставили его опустить глаза и сделать вид, что и он никого не заметил.

Проводив лорда Чарнворта, Карслек Пераун бросился к тому месту, где стояла на берегу поджидавшая его женщина. На ее лице было выражение горького разочарования.

— Это что же за игры? — воскликнула она, едва он подошел к ней; в ее голосе слышались упрек и негодование.

— Я не понимаю вас, — ответил Пераун. — Почему вы не заговорили с ним?

— Заговорила? С человеком, которого сроду не видела? Вы смеетесь надо мной!

— Да ведь это же сам лорд Чарнворт!

— Что ж я — слепая, что ли? Этот господин такой же лорд Чарнворт, как и мы с вами!

Карслек почувствовал себя так, точно ему на голову свалилась глыба снега. Ему понадобилось все самообладание, чтобы не вскрикнуть. Завеса упала с его глаз. В это время возле мола прогуливались гости, прибывшие на яхте. Среди них была и Жоржиана. Она бросила случайный взгляд на воспитателя, стоявшего поблизости. В первый момент девушка была поражена, хотя и очевидно обрадовалась его появлению; она отошла от других и с приятной улыбкой протянула ему руку.

— Как поживаете? Вот не думала, что вы здесь! — воскликнула она.

— Я приехал по делу лорда, — ответил секретарь. — Завтра или послезавтра уеду.

— Как жаль, что мы не можем предложить вам комнату рядом с нами.

— Я уже остановился в гостинице.

— Приходите к нам завтра. Мне нужно поговорить с вами. Насчет дяди. Мне кажется, вы к нему очень придираетесь.

С заметным расположением она пожала ему руку и вернулась к компании. Лорд Чарнворт встретил ее беспокойным, вопрошающим взглядом.

— С тобой разговаривал этот Пераун? — спросил он, отведя ее немного в сторону от других.

— Да. Меня удивило, что он здесь.

— Он тебе ничего не говорил?

— Он сказал только, что приехал сюда по делу.

— Да. Однако я не особенно верю ему и хочу предостеречь тебя от него. Ты не должна с ним больше разговаривать. Никогда. Понимаешь? Никогда!

Жоржиана хотела что-то ответить, но промолчала. Тем временем Пераун вернулся в гостиницу и принялся за обед. Он был счастлив. Его пригласила сама Жоржиана, и завтра он опять увидит ее. Но прежде он увидится с самозваным лордом Чарнвортом и сведет с ним счеты. Карслек вышел на улицу, стал у двери гостиницы и под покровом мягкой летней ночи с сигарой в зубах принялся обдумывать свои планы. Но вдруг именно тот человек, о котором он думал, вышел из-за угла и остановился перед ним.

— Господин Пераун? — спросил лорд.

Тон, которым он произнес эти слова, убедил Карслека в том, что в их отношениях произошла существенная перемена. Исчезла прежняя повелительность. Лорд теперь говорил как человек, который чувствует себя зависимым от другого.

— Да, это я! — дерзко ответил Пераун.

Лорд Чарнворт насупил брови.

— Я думал, что вы уже уехали в замок, — сказал он. — Надо уладить все с той дамой!

— Это теперь необязательно. Госпожа Хоукинз, или Стэкпул, здесь, и я уже говорил с ней. Отвечай, несчастный, как твое настоящее имя?!

Лорд Чарнворт пронзительно вскрикнул. Его рука, которую Карслек несколько месяцев видел лишенной всякого движения, вдруг взвилась вверх, и Пераун почувствовал, как его крепко схватили за горло и стали душить. Потом его потащили туда, где берег обрывался прямо в море. Обрыв был уже недалеко. Карслек собрал остатки воли, чтобы припомнить какую-нибудь молитву, как вдруг в решающую минуту силы покинули его врага, и он со вздохом выпустил из рук свою жертву.

— Не могу больше, — прошептал незнакомец, выдававший себя за лорда Чарнворта, — не хватает сил… Стал слаб… А теперь, — сказал лорд Чарнворт, помогая Перауну встать, — теперь, когда мы уже знаем друг друга, говорите, что вы от меня хотите?

Карслек медленно и осторожно поднялся на ноги и отступил от края обрыва на два шага. От головокружения он едва держался на ногах.

— Ну, живо! Назовите вашу цену!

— Если вы думаете, что я потребую денег, — изменившимся голосом ответил Карслек, — то вы ошибаетесь. Если же вы полагаете, что я предложу вам условия, то, конечно, я отвечу «да».

— Говорите!

— Пойдемте в гостиницу. У меня кружится голова, и мне больно вот тут. Я хочу выпить вина.

Они побрели в гостиницу, не сказав по дороге ни слова. Постояльцы уже давно спали.

— Не будем терять время! — сказал притворщик, когда они вошли. — Говорите, чего вы хотите от меня?

— Мисс Уольден.

— Жоржиану? Я так и знал. А если я сам люблю ее?

— Зачем же вы тогда сватаете ее за сэра Патрика Дэнса?

— Потому что Патрик глуп и потому что я боялся, как бы она не вышла за вас. Тогда вы не дали бы мне спокойно жить.

— Одно из моих условий, — это чтобы вы по-прежнему оставались ее дядей и не подавали виду, что рассчитываете стать ее любовником за счет сэра Патрика.

— Далее?

— Мисс Стейси должна уйти.

— Далее?

— Сэру Патрику вы откажете от дома, но настолько вежливо, насколько это возможно.

— Что еще?

— Вы должны использовать все свое влияние, чтобы убедить мисс Уольден принять мое предложение.

— Это ужасно!

Выражение лица мнимого лорда Чарнворта в эту минуту выдавало сильные страдания. Однако, кроме этих двух слов, он не сказал ничего.

— Согласны? — с нетерпением спросил Карслек.

— Говорите дальше.

— Затем о приданом. За Жоржианой вы даете одно из имений и несколько тысяч в год дохода. Принимаете вы мои условия?

— А как скоро я должен дать вам ответ?

— Сию же минуту.

— В таком случае я вынужден отказать.

— Сколько же времени вам нужно?

— Точно не знаю. Дня два или три. Мне надо все обдумать. Кое-что я предвидел, но многое стало для меня сюрпризом. Могу я получить время на размышления?

— Извольте. Но только не вздумайте убежать, не дав мне ответа.

— Хорошо. Достаточно вам моего слова?

— Да.

Лорд Чарнворт встал и, не простившись, вышел. В тот же вечер между Жоржианой и лордом Чарнвортом произошло объяснение, после которого самозванец принял окончательное решение. Больше ему ничего не оставалось. Он надеялся в душе, что девушка любит в нем не только дядю, и уповал на свою счастливую звезду.

На следующий день он мрачный сидел за обеденным столом в ярко освещенном салоне яхты. Каждый из гостей заметил в нем странную перемену, которая произошла за одну ночь. Когда подали десерт, кто-то предложил выйти на палубу подышать свежим воздухом и полюбоваться на луну. Предложение было принято, все вышли на палубу и закурили сигары. Никто не подозревал, что вот-вот должно произойти нечто важное, когда вдруг звучный голос произнес:

— Скоро мы вернемся в салон, выпьем кофе, и я расскажу вам историю своей жизни. Думаю, что сейчас самый подходящий момент ее выслушать.

Леди Эвелина захлопала в ладоши.

— А, знаю! — сказала она. — Это та история, которую прочитала на вашей руке гадалка? Давайте скорее спустимся вниз!

В каюте Жоржиана, Морис, леди Эвелина, герцог Кляйдский, Пераун и сэр Патрик обступили рассказчика. Лорд Чарнворт положил свою левую руку на плечо Мориса и, устремив взгляд на Жоржиану, начал.

История лорда Чарнворта

— Я хочу рассказать вам о судьбах двух людей. Один из них вам всем известен по крайней мере по имени — это Чарльз Уольден, а другого я буду звать просто негодяем, так как настоящее его имя не имеет значения для моего рассказа.

Место действия — Китай. Вы этого ожидали. Но знаете ли вы, что такое китайские города, открытые для европейцев? По моему мнению, Гонконг — это сущий ад. Я не говорю о европейском квартале, не говорю и о настоящем живописном китайском городе, с его особенностями, которые для вас будут малопонятны хотя бы потому, что все наши добродетели считаются там пороком и наоборот. Я говорю о неизвестном, официально непризнанном, смешанном квартале, в котором живут отбросы общества, родившиеся от смешения желтой и белой рас — от белых, совершивших какие-либо преступления, и желтых, нарушивших законы своей страны. Я говорю о квартале, в котором живут подонки всего Китая, в силу какого-то ужасного притяжения собравшиеся вместе и пожирающие один другого.

Это тот самый квартал, где Чарльз Уольден встретился с негодяем. До этой встречи негодяй пробыл в Гонконге шесть месяцев, за которые успел пройти все стадии падения. Он прибыл в Китай с большими деньгами и начал с того, что поселился в самой лучшей гостинице в европейском квартале. Он был хорошо одет и умел держать себя в обществе. Он происходил из хорошей семьи. Но вместе с его деньгами улетучивался и кураж. Он оставил гостиницу и так же скоро покинул хорошее общество, как и вошел в него. С этого момента началось его быстрое падение. Он стал избегать тех улиц, по которым проходили почтенные европейцы. К концу шестого месяца у него не осталось ни копейки, и он очутился в смешанном квартале. На другую ночь после этого он встретился с Чарли Уольденом.

Уольден провел в квартале уже десять лет, и это оставило на нем свою печать. Негодяй никогда бы не узнал его, так изменились его черты лица — глаза, рот и голос. Ему показалось странным, что на него так бесцеремонно уставился европеец, лежавший на поношенном диване в скверной курильне опиума. Но лицо негодяя еще не настолько изменилось, чтобы не вызвать воспоминания у того, кто видел его каждый день в течение двух лет, и не настолько еще изменился его голос. И как только негодяй заговорил с оборванным китайцем, подавшим ему трубку, тусклые глаза Чарльза Уольдена вспыхнули: он узнал негодяя и назвал его по имени. Оказалось, что они были школьными приятелями. В эти первые минуты мужчины о многом не говорили, но, как только они вышли из вертепа, Уольден пригласил своего школьного приятеля к себе.

Хотите послушать, что это был за дом, в котором приятели прожили вместе целых девять лет? Грязная лачуга пяти шагов в ширину и семи в длину затерялась где-то в глубине отвратительного переулка, в котором с трудом могли разойтись два человека. Вокруг дома находился крошечный дворик. Земля была покрыта мусором, битой посудой, остатками пищи, дохлыми крысами. Сама лачуга была не лучше двора. Покрытые плесенью бамбуковые стены прогнили насквозь, дыры в окнах были заклеены порванной бумагой; прогнившая крыша не имела ни одного живого места, а ведь вы знаете, что такое тропические дожди! На грязном, липком полу стояли две скверные кровати с полуразложившейся соломой. На них день за днем, в течение долгих лет, лежали с мучительной головной болью после курения опиума два человека, разлагавшиеся, так же как и все вокруг.

Болезненный, едкий дым, точно туман, наполнял всю лачугу: это около одного из них курилась трубка опиума. Но они никогда не курили сразу оба. Это было бы опасно, так как легко было накуриться до смерти или же подвергнуться грабежу. Негодяй никогда не накуривался так сильно, как Уольден. С одной стороны, по натуре он был крепче, а с другой — у него не было денег. А Уольден получал с родины жалованье, которое делало его аристократом квартала. Чарльз Уольден мог бы копить деньги, если бы хотел, но он курил опиум, а это хуже, чем водка. Опиум отнимает у человека всякое уважение к самому себе и разоряет его до последней нитки.

Девять лет эти двое прожили вместе, бок о бок. Девять лет — это не так много в Англии, но в Китае они бесконечны, а жизнь напоминает жалкое существование скота в загоне. Они перестали быть людьми, они представляли собой два тела, заживо погребенные в одной и той же могиле. Иногда проходили целые недели, в течение которых они могли не сказать друг другу ни слова.

Негодяй стал заправлять всем в доме. Время от времени он выходил в город, он же приносил опиум для своего товарища. Единственное место, где появлялся Уольден, был банк, в котором он получал деньги. Каждый раз он старался как можно скорее уйти из европейского квартала, выбирая для этого глухие переулки.

Иногда случалось так, что, когда наступал срок идти в банк, Уольден чувствовал недомогание. В эти дни негодяй сам шел за деньгами, объяснял в банке, в чем дело, и возвращался домой с клерком, который приносил с собой деньги и лично вручал их больному. Были минуты, когда негодяй готов был схватить нож и заколоть свою жертву не только из-за этих денег, но даже из-за его цепочки и часов.

Прошли девять лет — я уже сказал вам, как долго они тянулись, — и вдруг случилось нечто совершенно неожиданное. Заметьте, негодяй даже не подозревал, что человек, с которым он был осужден на одни и те же испытания, был прямым наследником титула и богатства. Об этом Уольден не упоминал никогда. Я думаю, просто забыл. Он знал, что отец умер, что титул наследовал старший брат, который, вероятно, женился и имел детей. Во всяком случае, он был убежден, что брат переживет его. И когда он отправился однажды в банк и узнал о случившемся, то был поражен.

В этот день Уольден отсутствовал дома дольше обычного, так что негодяй, поджидавший его в лачуге, начал беспокоиться и подозревать в побеге. Могло случиться и так, что приятеля подстерегли по дороге, ограбили и оставили умирать где-нибудь под забором. И когда за стеной вдруг раздались знакомые шаги, он очень обрадовался. Дверь отворилась, и вошел совершенно преобразившийся Уольден. Полусмеясь, полуплача, он бросил горсть долларов прямо на пол, к тому месту, где лежал негодяй.

«Это тебе, мой милый! — воскликнул он. — У меня уже полны оба кармана. Теперь я могу иметь столько денег, сколько хочу: теперь я — лорд Чарнворт, мой брат умер, и я уезжаю домой. Я уже снял номер в самой лучшей гостинице, забронировал каюту на первом отходящем пароходе и еду в Англию. Слава богу, теперь я начну новую жизнь!»

Глаза негодяя сверкнули. Он не притронулся к долларам и даже не заметил, куда они укатились. В голове у него шумело и звенело так, точно его чем-то оглушили. Он лежал и слушал. Чувство нестерпимой зависти овладело всем его существом. Уольден вытащил из кармана скомканную телеграмму и подал ее негодяю. «Что ты думаешь об этом?» — спросил он. Это была телеграмма, в которой ему задавали вопрос относительно судьбы его племянницы и племянника. Из нее негодяй узнал, что они полностью зависели от своего дяди. От этого ничтожного человека зависело теперь то, останутся ли бедняги в его доме и будут жить как жили или же окажутся на улице.

При этих словах Морис заерзал на стуле, а мисс Уольден вздрогнула и склонила голову, спрятав лицо. Среди слушателей пронесся легкий неодобрительный ропот. Лорд Чарнворт перешел границы хорошего тона.

— Я упомянул об этом, — продолжал самозванец, — потому, что этого требуют обстоятельства. Телеграмма, о которой я говорю, естественно, была короткой. Никаких подробностей относительно сирот она не содержала, и возникало впечатление, что сироты без дяди совершенно беспомощны.

«Я еще ничего не ответил на эту телеграмму», — сказал Чарльз Уольден. «Что же ты хочешь написать?» — спросил негодяй с плохо скрываемым беспокойством. «Чего я хочу? — ответил с яростью богач. — Ровно ничего! Пусть эти нищие племянники убираются к черту, вот и все! Моя семья выкинула меня из дому, загнала в эту помойную яму на целых двадцать лет, чтобы я превратился из человека в животное! И теперь, когда я вопреки их ожиданиям получаю свои права по закону, они ждут, что я превращусь в филантропа и буду разыгрывать из себя сиделку для их щенят! Ни за что на свете!» — «Чем же дети виноваты? — попробовал усовестить друга негодяй. — Что они тебе сделали? По всей вероятности, они никогда даже не слышали о тебе».

Я не хочу сказать, что негодяем руководило сострадание к двум детям, о самом существовании которых он услышал впервые. Мне думается, что негодяй просто был менее озверевшим, чем Чарльз Уольден: во-первых, он был в Китае на десять лет меньше, а во-вторых, он лично не был настроен против семейства Уольденов настолько, чтобы ей мстить. Нет, это было совсем иное. Племянники так же зависели от Уольдена, как и негодяй, поэтому он должен был заступиться за них, чтобы самому остаться при Уольдене.

Богач нахмурился и, сверкая глазами, стал шагать взад-вперед по грязной лачуге. «Нет, я уверен, что они даже не слышали обо мне, — заговорил он. — Я не сомневаюсь, что из их умов стерли всякое представление о злом дяде, опозорившем всю семью. Тем хуже для них. Воображаю себе их удивление, когда они вдруг проснутся и увидят, что они оказались в руках своего несчастного дяди, отравленного опиумом, дикаря из китайского портового квартала. Их отец умер, а ведь никто из них не догадался уведомить меня об этом! Я помню своего брата Говарда, этого бледного подлеца, который, вероятно, молился за мою душу после той истории. Он и пальцем не пошевельнул, чтобы тогда заступиться за меня. Он считал недостойным себя написать мне сюда хотя бы одну строчку и осведомиться о том, как я живу. И теперь ты требуешь, чтобы я позаботился о его детях! Да за кого ты меня принимаешь? Ну, что же еще? Сегодня я отсюда съезжаю!» — «А как же я?» — спросил негодяй. «Ты?»

Уольден резко остановился и посмотрел на лежавшего у его ног человека с таким видом, точно этот вопрос удивил его. «Я полагаю, что теперь ты свободен и можешь идти на все четыре стороны, — сказал он. — Больше я тебя не держу. Ты видишь, я уезжаю? Оставайся в этой лачуге, она моя, но продавать ее не стоит: за нее не дадут ничего. Пожалуй, я дам тебе рекомендацию к кому-нибудь в Европейском квартале: может быть, ты где-нибудь пристроишься получше. Я постараюсь, хоть и не считаю, что лорду Чарнворту пристало вмешиваться в такие дела». — «А ты не поделишься со мной, Уольден, своим богатством?» — спросил негодяй.

Отчаяние овладело им настолько, что его зубы стучали, как в лихорадке. «Я не понимаю тебя… — пробормотал лорд угрюмо. — Если бы ты нуждался в деньгах, ты подобрал бы с пола то, что я тебе бросил. Не думаешь ли ты, что я возьму тебя с собой в Европу? Я не желаю иметь никаких воспоминаний об этих местах».

Он вдруг зашатался, речь его стала прерывистой. Лицо выражало испуг. «Я все сделаю для тебя, что смогу… — залепетал он. — Я теперь богат. Разве ты не видишь? Если, например, долларов двадцать… или даже сто…»

Его голос перешел вдруг на визжащие ноты: «У меня теперь… двадцать тысяч годового дохода… Боже мой!.. Господи… Что со мной?»

Казалось, что кто-то невидимый схватил его за левую половину тела и выжал ее как губку! И он, точно чурбан, повалился на пол. Как только Уольден упал, негодяй спрыгнул с постели и подбежал к нему. Он поднял разбитого параличом Уольдена с пола и осторожно положил его на гнилую солому, которая столько времени служила ему постелью. Затем сел возле него и стал прислушиваться к его дыханию. Он решил, что Чарльз Уольден уже не оправится от удара и умрет. Но если паралитик умрет, то что станет с ним самим? И пока негодяй сидел у постели человека, которого считал умиравшим, он подумал, что теперь уже ничто не помешает ему воспользоваться именем умершего и занять его место.

Правда, он был не похож на Чарльза Уольдена, за исключением роста, но одно важное обстоятельство складывалось в его пользу. За эти двадцать лет никто в Англии ни разу не видел Чарльза Уольдена. К тому же его старые знакомые вряд ли захотели бы возобновить отношения с человеком такой репутации, какой пользовался у них Уольден. Кроме того, поверенный послал ему телеграмму. Через час Уольден ответил, что собирается выезжать на родину. Поверенный, да и все остальные, ожидали встретить именно того человека, который послал ответную телеграмму. Поэтому никто из них не мог усомниться, что с трапа парохода сойдет именно тот, кого они ожидают.

Несколько труднее было решить вопрос о внешнем сходстве… Во-первых, волосы. Но их легко скрыть с помощью парика, а еще лучше оставить свои собственные седые волосы. Никто не станет удивляться при виде дряхлого изгнанника, возвращающегося седым из двадцатилетней ссылки. То же самое относительно бороды и усов. Носил ли их Уольден в Англии? Без сомнения, Уольден покидал Англию начисто выбритым, как и все молодые люди его возраста. А возвратиться он мог и с бородой. Да, сотни шансов были в пользу негодяя. В ответ на телеграмму доверенного он мог явиться вместо Уольдена сам, и никто, ни поверенный, ни кто-либо другой, не имели бы ни малейшего повода отнестись к нему с подозрением.

Как было противиться такому искушению? В душе негодяя происходила борьба: с одной стороны — возможность выбраться из этого ужасного болота, в которое он все глубже погружался в течение целых девяти лет, и свобода, богатство и почести, ожидавшие его впереди, а с другой — преступление, страшное, тяжко наказуемое преступление. Это была ужасная борьба, но я не могу сказать вам, чем бы она закончилась, если бы не неожиданное обстоятельство.

Борьба в негодяе продолжалась и на следующий день. К вечеру он вспомнил о телеграмме, которую так презрительно сунул ему в руку возвратившийся из банка Уольден. Она по-прежнему оставалась без ответа. Негодяй посмотрел на паралитика. Уольден лежал в бессознательном состоянии, очевидно, находясь между жизнью и смертью. Тогда негодяй решил сам послать ответную телеграмму. Он написал, чтобы сироты оставались в прежнем положении.

Он стащил с лежавшего в бессознательном состоянии человека единственный его сюртук, который, правда, служил ему и раньше, и отправился в европейский квартал. В боковом кармане сюртука он нашел толстую пачку ассигнаций: Уольден взял из банка все деньги, которые были переведены на его имя поверенным. Негодяй заплатил за телеграмму и подписал ее так: «Лорд Чарнворт». И вдруг у него мелькнула мысль: «Подпись Уольдена известна — он каждый месяц выдавал расписку в получении своего жалованья в течение двадцати лет, и все эти расписки, несомненно, хранятся у поверенного в Англии. И если я выдам себя за лорда Чарнворта, то как быть с подписью?» Но тут же пришло и решение этого вопроса: лорда Чарнворта разбил паралич — притворится разбитым и он. Но у лорда парализована левая сторона, отчего же ему, негодяю, не воспользоваться этим? Кто станет утверждать, что подпись левой рукой должна походить на подпись правой?

И негодяй чуть ли не бегом пустился на почту и отправил вторую телеграмму, извещавшую о параличе. Когда он вернулся в лачугу, то, к своему удивлению, увидел Уольдена сидящим и выглядевшим так, точно он выздоравливал. Таким образом, Чарльз Уольден не умер от постигшего его удара. Вскоре он выздоровел совсем. И негодяй убил его.

Я не стану утомлять вас дальнейшими подробностями и приводить какие-либо доводы в свое оправдание. Я был этим негодяем, и я убил Чарльза Уольдена!

Последние слова как громом поразили слушателей. Карслек Пераун выступил вперед, точно для того, чтобы загородить собой рыдавшую девушку от человека, правду о котором она узнала только сейчас. Но нашелся и другой, который еще быстрее, чем Пераун, выступил вперед. Это был сэр Патрик Дэнс.

— Пока этот человек — мой гость, — воскликнул он, — никто не посмеет и пальцем до него дотронуться!

Воспитатель в смущении отступил назад. Жоржиана навсегда запомнила эту сцену. Она послужила ей пробным камнем для испытания настоящего металла. Если прежде весы ее сердца колебались между умом одного и добротой другого, то после этого случая она уже не сомневалась. Помимо прочего, она стала свидетельницей того, что женщины ценят выше доброты и ума, — физической силы и великодушия. Но преступник не забыл о Перауне.

— Этот человек, — сказал он, указывая на смущенного секретаря, — уже два дня знает, что я не лорд Чарнворт. И он дал мне слово скрыть от вас правду, если я заплачу за его молчание.

— Нет! — воскликнул Карслек, сгорая от стыда и гнева. — Я на это не способен! Я просил у вас только девушку, которую люблю.

Преступник обернулся к нему и уничтожил его следующими словами:

— Но вы потребовали также и одно из имений! Вы потребовали удалить из дома сэра Патрика и других!..

Жоржиана вскочила на ноги и дико осмотрелась по сторонам. Ей нужна была поддержка, ей нужно было обратиться к кому-либо за советом, но она осталась совершенно одна и не знала, как выйти из сложного положения. Тот, кого она считала дядей, тот, перед чьим умом она преклонялась, оказался для нее совершенно чужим, Морис был юн и сам нуждался в поддержке, а леди Эвелину Жоржиана не уважала. Даже мисс Стейси, как назло, осталась дома. Тогда она поняла, у кого ей искать защиты, и, разрыдавшись от угрызений совести за свою наивность и жестокость, которые так терпеливо сносило полюбившее ее сердце, бросилась на грудь к сэру Патрику.

В это время случилось нечто еще более ужасное, чем рассказ мнимого лорда. Воспользовавшись всеобщей суматохой и темнотой, старик вскочил с кресла, отбежал в противоположную сторону яхты, роняя все на своем пути, и бросился в море… На яхте поднялась суета, но все поиски несчастного оказались напрасными. Его тело так и исчезло бесследно в глубине.

Примечания

1

Терпсихора — муза танца и пения.

2

Приорат — орган государственного управления некоторых средневековых коммун Средней Италии.

3

Мельпомена — греческая муза трагедии.

4

Шпалерник — ряды подстриженных деревьев или кустов по обеим сторонам дороги.

5

Морис Метерлинк (1862 —  1949) — бельгийский писатель, драматург и философ.

Content

Аллен Апворд, Жюль Мари
Выстрел (сборник)

Жюль Мари. Выстрел

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Аллен Апворд. Дело, о котором просили не печатать Из семейных хроник замка Чарнворт

Показания гадалки

Показания мисс Стейси

Показания Карслека Перауна

Выдержки из показаний сэра Патрика, мисс Стейси и Жоржианы

Дальнейшие показания господина Карслека Перауна

Справка из корабельной конторы города Линкомба

Выдержки из показаний мисс Жоржианы Уольден, Карслена Перауна и лорда Чарнворта

История лорда Чарнворта

Примечания