Евгений Сухов

Жиган по кличке Лед

Пролог. ИЕРИХОНСКИЕ ТРУПЫ

Желтогорск, октябрь 1927-го

Был поздний вечер. Горели желтовато-серые фонари, свет которых отражался от выпавшего первого снега. Человек в потертом сером реглане бесшумно скользил вдоль темных домов. Неровная улица, цепляющаяся обочинами то за мертвые виноградные изгороди, то за слепые заборы, вела в 1-й Кривой тупик, утыкающийся прямо в крутой склон холма, расположенного на берегу Волги. Здесь, в давно присмиревшей после буйства ранних 20-х Иерихонке, жил Лева Паливцев – прекрасный, честнейший человек, крупный комсомольский вожак, новый хозяин старинного купеческого особняка с мезонином и небольшим садом. К этому дому и направлялся высокий человек в сером реглане.

Снег хрустел, а ему казалось, что под ногами хрустит раздробленное стекло. Наконец человек добрался до нужного ему места: покосившийся фонарь, последний в этой нескончаемой череде, дырявая чугунная ограда, высокая, в нескольких местах залатанная железными щитами и растрескавшейся широкой доской с надписью «Причалъ № 6». Калитка. Засов, жирно смазанный солидолом. Новый хозяин, честный Лева Паливцев, не боялся, что к нему придут непрошеные гости, вынут его из теплой постели, оторвут от женщины, которая только что стала ему женой. Он не боялся, что его бросят на шершавый пол, ударом ноги выбьют все зубы, а потом сунут в «Форд» на разболтанных рессорах и увезут в тюрьму. Нет-нет! Новый хозяин был уверен в своем праве на спокойную жизнь. Он крепко стоял на ногах и не сомневался в своем будущем, потому что учение Маркса и Энгельса всесильно, ибо оно верно.

…Правда, в данный момент лев комсомольского актива Желтогорска был не особо доволен происходящим, отчего на его желтоватых, тяжелых скулах проступали красные пятна. Глаза сощурились, а кончики измызганных, давно не мытых усов, в которых повисли бледные ленточки вареной капусты, шевелились.

Лева Паливцев гулял на собственной свадьбе. В гостиной расположились три десятка человек. Лева с женой восседал во главе праздничного стола. Торжество же портило то, что на нем присутствовал один из руководителей местного ОГПУ Лагин. По крайней мере, по недовольной физиономии молодожена можно было подумать именно так. Семен Андреевич Лагин был человеком милейшим во всем, что не касалось саботажа и контрреволюции, но в последние годы у него появился один недостаток: он не выносил спиртного. Товарищ Лагин был трезвенник и всецело поддерживал замечательно складывающуюся традицию «молочных» комсомольских свадеб. Так что торжество было, увы, безалкогольным… Возмутительно, но это начинание поддерживала добрая половина гостей.

– Слава Интернационалу! – поднимая граненый стакан с молоком, провозгласил глава желтогорской «чрезвычайки». – За молодых!

Комсомольский вожак Паливцев был не то чтобы молод: ему уже стукнуло тридцать (а выглядел на сорок), наметились залысины, а от борьбы за счастье народа, которая, как известно, ведется круглосуточно, под глазами набрякли тяжелые мешки. Он сидел во главе стола, одутловатый, широкоскулый, облизывал перепачканные подливой пальцы и нес ахинею:

– Всех… в кулак!.. У нас еще много работы, тов-ва!.. Эх! Алька, поцелуемся, шоль!

Молодая жена его, Александра, в комсомольском просторечии Алька, оттеняла неказистость супруга: статная, с тонкой талией, высокой грудью и хрупкой, не по-рабочекрестьянски изящной линией хрупких плеч. У нее был слегка вздернутый нос, капризно изогнутая верхняя губа и глаза цвета морской волны. Она была на десять лет моложе Левы-вожака. Нельзя сказать, что Алька-комсомолка была в восторге от союза с товарищем Паливцевым, однако, будучи девушкой ответственной, она говорила себе, что он – ее прекрасное коммунистическое будущее.

Тут же сидели и друзья молодого: Ленька-активист, в прошлом учившийся в интернате для дефективных подростков и, кажется, промышлявший воровством и сдачей на блат краденого барахла; розовощекий Прутков – сын местного паромщика, а рядом с ним зампред желтогорского Союза совторгслужащих Жека Лившиц, еще один «свадебный генерал», впрочем, тощий и субтильный, как новоиспеченный лейтенант. Все перечисленные лица наливали из чайника темный напиток и белили его молоком. Физиономии гостей раскраснелись. Кто-то говорил спич. Лева Паливцев, прекрасно отдававший себе отчет в том, что в чайнике вовсе не заварка, время от времени ухмылялся. Он пока не пил, но по большому счету ему было плевать на Лагина, который не вызывал у него такого уж пиетета (в конце концов, он отлично знаком со вторым секретарем обкома Барановым).

– Пойду покурю, – наконец объявил молодожен посреди какого-то глупого «молочного» тоста.

– Иди, – благожелательно отозвался Лагин.

Кое-кто из гостей собрался составить Леве компанию, но Паливцев не стал дожидаться и покинул гостиную. Страшно хотелось выпить. Осталось потерпеть совсем немного. Молодожен вышел из дома. Подмораживало. Лева вынул папиросу и прикурил. Большая тень проползла будто по выгрызенному диску луны. По бортику большого, давно вышедшего из строя каменного бассейна, разбитого во дворике, шел, как привидение, тощий серый кот. Лева Паливцев выпустил дым через ноздри. Потом он все-таки подумал, что стоит выйти на улицу, а не курить во дворе, в двух шагах от этой чертовой безалкогольной свадьбы.

Между тем в доме продолжалось веселье. Товарищ Лагин отошел куда-то, и по стаканам наиболее передовой части гостей живо разошелся ядреный, с запахом подгнившей свеклы самогон. Наливали из того самого чайника. Невеста, у которой еще оставались какие-то иллюзии по поводу безалкогольной свадьбы, смотрела на это действо чуть расширенными глазами цвета морской волны, а потом встала и хотела выйти в соседнюю комнату, но ее удержали. Ленька-активист, не выпуская запястья девушки из цепких своих пальцев экс-марвихера[1], предложил:

– Айда по чуть-чуть? Всадишь стольничек, сестренка? Да что ты так от меня?.. У нас твой муж вообще в свое время в интернате преподавал… физкультуру!

– Товарищ Леонид хочет, пока наше ОГПУ назад не подгребло, замутить коктейль «Смерть буржуям», – сказал Прутков и икнул. – Вещица истинно про… ик!.. летарская!

Алька выдернула руку из кисти нахального Леонида и, бесцельно послонявшись по дому минут пять, отправилась в свою комнату, находившуюся напротив гостиной. Окна выходили в сад: выгнувшиеся, облепленные комьями мокрой листвы деревья, разбитая статуя и черная, покосившаяся под собственной тяжестью голубятня. Альку трясло. Будь рядом кто из гостей, он удивился бы странному поведению невесты. Она рывком распахнула створку окна, не обращая внимания на то, что мартовский ветер тотчас забрался под платье и ожег кожу, оперлась на подоконник и подалась вперед. Стало видно крыльцо.

Девушка увидела распростертое на нем тело, раскинутые ноги в дурацких брюках-дудочках и желтые ботинки. Она заметила даже такую мелочь, как развязавшийся на одном из них шнурок. А еще Алька увидела кровь.

Лева Паливцев.

И, судя по тому, сколько крови набежало у основания лестницы, лежал он там не первую минуту…

Над ним стоял второй. Его лицо тонуло в тени, которую отбрасывала опорная колонна. Алька не видела, не различала черт человека, но стоило ему пошевелиться, только сделать зябкое движение плечами, как она тотчас узнала его.

И издала длинный, тонкий придушенный вопль.

Снова и снова.

Она еще кричала, а Ленька-активист, Прутков и Жека Лившиц уже выскочили из дверей дома. Оказалось, что они были поблизости: распивали в прихожей. Лева простонал и дернул левой ногой – он был еще жив, – а его убийца сорвался с места и бросился туда, к калитке, в темноту. Луну заволокло облаками, желтые пятна фонарей давали мало света, и трое друзей молодожена уже подумали, что подлый убийца ушел, растаял без следа в черной ночи – так нет!.. У ограды раздался крик, и неведомая сила вышвырнула беглеца на освещенное место. Он упал вниз лицом. Растянулся буквально в пяти шагах от окровавленных ступеней. Леонид, Прутков и Лившиц подскочили к нему, и мощнейший пинок под ребра перевернул убийцу на спину. Нанесший этот удар Прутков вдруг попятился и сел прямо на ступени крыльца. Тщедушный Ленька-активист открыл рот и промычал:

– Илюха… к-ха… Х-холодный!.. – пробормотал он. – Ты?.. А ты, Илюха! Чего ж ты, падла, натворил? Зачем… т-такое? Он и так не жилец был…

Последняя загадочная фраза не нашла должного отклика. Весь праведно-комсомольский лексикон разом выветрился из голов протрезвевших товарищей. Тот, кого назвали Илюхой Холодным, вскочил на ноги и скрипнул зубами, схватившись руками за бок.

– Бери его! – скомандовал Ленька-активист и первый стал выполнять собственную команду. Он широко шагнул на Холодного и нанес тому, казалось бы, неотразимый удар в челюсть. Несмотря на незначительные габариты, Леонид всегда славился лихостью в драке. Но Илюха, верткий, жилистый девятнадцатилетний парень, поднырнул под руку Леньки и ткнулся тому головой прямо в правое подреберье. Активиста сломало пополам от боли. Холодный оттолкнул Леньку, пружинисто выпрямился и, глянув себе за спину, произнес с расстановкой:

– Я – не мочил – его. Я чистый!

– Ты тут не баси, помойка! – рявкнул Лившиц. А в руках Пруткова появился длинный, хищно поблескивающий стилет. Не заточенный из ложки, как то делают уркаганы, а самый настоящий, трехгранный, итальянского образца, с прямой крестовиной. Артиллерийский, верно, трофейный.

– Я не убивал, – машинально повторил Илья.

– Ну да! Ы-ы-ы… А ты, вроде, заблудился… бродишь тут, по гр-р-рибы, п-по ягоды? – простонал Ленька-активист, пытаясь разогнуться.

Из дома выскочили еще трое мужчин. Илюха Холодный рванулся с места, и тотчас же отчаянный Прутков прыгнул на него. Сцепив пальцы обеих рук в замке, предполагаемый убийца Левы Паливцева грохнул прямо по кисти Пруткова, сжимающей стилет. Лившиц, подобравшись к Холодному со спины, удачно перехватил в мощном локтевом захвате шею парня. Прутков, выронив из ослабевших пальцев модный итальянский стилет, остервенело тряс отбитой кистью. Один из выскочивших, быстро сориентировавшись в ситуации, на ходу расстегивал кобуру «маузера»: еще бы, ведь подчиненный самого товарища Лагина, сотрудник ОГПУ, не может ходить без оружия!

– Да стреляй, черт побери! – сдавленно выговорил страдалец Ленька. – У него перо… ща попишет, как Леву! Совсем с катушек спрыгнул, как я ему в Москве про Альку сказал… н-на свою голову!

Грохнул выстрел. Товарищ Лагин не держал в числе подчиненных людей нерешительных и колеблющихся в вопросе применения оружия. У Жеки Лившица, который теперь не пережимал шею Холодного, а повис на нем, болезненно запрыгала нижняя губа, а из угла рта, пузырясь, хлынула кровь. Ибо за какие-то доли мгновения до выстрела Илюха успел развернуться на сто восемьдесят градусов и прикрыться упитанным телом совторгслужащего, как щитом…

Наконец Лившиц разжал руки и упал наземь. Кто-то подпрыгнул, кто-то заревел: «Убили-и-и!» Раздались крики: «Стой, падла!», «Подрезай его!», «Слева заходи!»

Через несколько секунд дело было сделано: Холодный лежал на животе, с лица его текло, и возле вывернутых губ на грязную землю набежала уже небольшая лужица крови. Илюху держали трое, хотя он и не сопротивлялся, а четвертый – это был как раз Прутков – со свойственной ему рассудительностью и методичностью тыкал парня носком сапога под ребра и повторял на одной ноте: «Попался, сука!.. Попался, выжига!» Мертвый Лившиц уставился в небо уже остекленевшими глазами. Пошел снег, и снежинки еще таяли на его остывающей коже.

Из темноты появилась небольшая, но основательная и ладная фигура. Скрипя новеньким кожаным френчем, товарищ Лагин – это был как раз он – спросил:

– Что тут такое?

– Убийство, Семен Андреевич, убийство, – быстро ответил Ленька-активист, – Лившица убили и вот Паливцева пописали пером…

– …И меня подрезали, – пыхтя, перебил Прутков. Его пальцы в самом деле были перемазаны в крови, но сложно было судить, чья именно это кровь. – Семен, нужно этого Холодного паковать – и в ДОПР. А там с ним толкуй по-свойски, ну ты уж знаешь как.

– Ну-ка, поднимите его, – скомандовал Лагин.

Илью бесцеремонно встряхнули и, саданув еще раз по печени, чтобы тот составил себе более четкое представление о неминуемом пролетарском возмездии, поставили лицом к лицу с представителем закона. Лагин, сощурившись, рассматривал продолговатое юношеское лицо с едва заметно вздернутым носом, с широко расставленными темно-серыми глазами, которые сейчас казались глубоко запавшими и почти черными. Вдоль левой скулы тянулась длинная, оплывающая кровью ссадина. Из левого угла рта, пузырясь, выбивалась темная струйка, опадала каплями на одежду. Левая бровь была рассечена, глаз заплывал. Семен Андреевич Лагин проговорил почти доброжелательно:

– Ну и что скажешь, Илья? Собственно, ты можешь даже не отвечать на мои вопросы. Будет еще время. Много мы с тобой говорили по-хорошему, по душам, а ты все-таки не образумился. Ну что же… тогда, наверно, придется по-плохому.

Холодный молчал. На его выпуклом лбу выступил пот. Товарищ Лагин понимающе кивнул:

– В самом деле, что тут разговаривать? С такими, как ты, Илья, вообще не принято разговаривать при лишних свидетелях, не так ли?.. Ну, собственно, чего я тебе рассказываю? Ты и так видел нашу контору в деле. Та-а-ак, – сощурив и без того узкие, с монгольским прищуром глаза, Лагин обвел взглядом всех присутствующих, – интересное нам тут блюдо подали… Очень гнилое дело. А кто стрелял?

Ответ на сей занимательный вопрос, быть может, и прозвучал бы, но в этот момент распахнулась дверь дома, и выскочила Алька. При ее появлении Лева Паливцев пошевелился, и слова об убийстве тотчас потеряли актуальность или, по крайней мере, перестали всецело соответствовать истине. Молодая жена скользнула глазами по его мучнистому, с испариной лицу. Присела на корточки, схватила пухлую руку, нащупала неровный пульс. Двери остались открытыми, и из них все валили и валили любопытствующие гости. Они обступили Альку и ее мужа, кто-то бесцеремонно наступил на край платья девушки. В этот момент по телу Левы Паливцева прошла судорога, он задрожал, прогнулся и широко раскрыл глаза. Изо рта хлынула кровь. Лева хотел что-то сказать, но у него искривились и запрыгали губы, а в следующее мгновение он издал сдавленный стон и обмяк.

Пульса больше не было.

– Ничего себе женился! – послышался голос одного из гостей.

– Да тут черт знает что… Эгей! Прямо как несколько лет назад! Узнаю старую добрую Иерихонку. Бывало, до пяти трупов за ночь находили, – сказала толстая баба в блузе в горошек. – А Холодного мы все знаем. У многих судьба непростая, в том числе и у тех, кто здеся, – и что? Все ж за ум взялись, но только не он. Песье племя, как он до сих пор живой-то ходит по земле, недобиток? Ты уж, товарищ Лагин, с ним по всей строгости пролетарского закона.

– Тебя не спросил, – задумчиво отозвался Семен Андреевич. – Говорил я тебе, Илья: возьмись за ум. Такое время, такие возможности для вас, дармоедов, Советская власть дала!

– Вот только не надо… – угрюмо отозвался Холодный, морща лоб. – Говорили вы со мной по душам… Если бы я сказал, что вы со мной по душам говорили, тут никто бы не поверил в подобную контрреволюцию. Я никого не убивал. Нужен мне ваш Лева тысячу лет! Я хотел просто поздравить…

– Ты хотел только по морде дать, поди? – прищурился Лагин.

– Хотел… Я отвечу, а вы мне, Семен Андреевич, тотчас припаяете: ага, дескать, где по морде, там в подреберье, а где кулаком, там и на перо можно посадить, чтобы увидел небо в алмазах! – Илья искривил рот в ухмылке. – Хотя вы и так напишете все, что надо. Да что вы в меня вцепились? Не убегу.

– Убежит… Держите. А он как Леву…

– Нужен мне ваш Лева тысячу лет, – куда менее уверенно повторил парень.

– Ну, тыщу не тыщу, а двадцать своих законных получишь! – выкрикнул многострадальный Ленька, проявивший такую инициативу в задержании предполагаемого преступника. Ну, а, как известно, инициатива наказуема…

– Да нет, – возразили ему, – какая двадцатка, тут дело посерьезнее, вышкой попахивает…

– Хватит болтать! – перебил Лагин. – Ведите его пока что в дом, а ты, Андрей, вызови машину, – кивнул он одному из своих подчиненных, высокому рябому парню – тому, что стрелял и случайно убил Жеку Лифшица.

Илюху подтолкнули к входу в дом. Он замедлил шаг только на последней ступеньке, когда поравнялся с Алькой. Она уже не сидела у тела молодого супруга, а прислонилась к дверному косяку. На подоле светлого платья красовался отпечаток чьей-то подошвы. Алька прикусила нижнюю губу и не смотрела на парня, который замер в шаге от нее и что-то пробормотал. Никто не расслышал, но девушка вдруг тряхнула головой и ответила звонко, яростно:

– Не верю!

Лицо Ильи исказила гримаса боли – так, как если бы он все-таки получил пулю сотрудника ОГПУ. Однако усилием воли он растянул углы рта в кривой усмешке и ответил:

– А зря.

Часть I. ЛЕД В ОГНЕ

1. Крым, август, 1950 год

Человек по прозвищу Лед сидел на каменистой площадке за скромным дощатым столиком, пил грузинское вино из оплетенной соломой высокой бутыли. Рубашка с мягким воротом, не застегнутая на две последние пуговицы, открывала загорелую шею. Лед что-то негромко говорил своему собеседнику, загорелому молодому мужику, беспрерывно жующему и сплевывающему себе под ноги. Десятью метрами ниже накатывали на берег ласковые волны, пенились, гладили мелкие камешки. И когда Лед говорил, жилы на его шее напрягались так, словно он кричал или пел на долгой мучительной ноте, а не говорил тихим и спокойным голосом. И жилы на его шее были похожи на трубки какого-то диковинного духового инструмента, маленького органа.

– Когда он придет, Сережа?

Сережа, здоровенный детина тридцати пяти лет от роду, снова сплюнул себе под ноги и, с шумом отпив из бокала, отмахнулся:

– Не боись, Лед. Все путем. Че ж, он по твоему вызову не притащится, шоль? Я б на его месте в такие игры не играл бы. Нет, Сава – правильный мужик. На баб он того, конечно, был падок, но кто ж по сладкому делу не ходóк?

– Достукался он уже разок на бабской теме-то, – сказал Лед.

– Да куда ж!.. Он говорил, у него сам генерал Василий Сталин этого… в последышах был. Значит, была у Савы… когда его еще не раздуло, как гнилой бурдюк… одна красотуля, буфетчица. Такая витрина у нее была, эх! Аппетитная, что твой аппер… кот.

– Антрекот…

– Во! Умеешь ты мощно задвинуть, батя. – Сережа широко осклабился, показывая человеку не намного старше себя колоритные, через один, зубы. – В общем, поймал ее Сава на обаяние, с целый месяц у нее ошивался только так, пока чуть было не сгорел на ночной работе: хату он брать взялся…

– Слышал и про Сталина Василия, и про буфетчицу.

– И когда ту хату…

– И про хату. Ты вот лучше что мне ответь, Сережа: как вышло, что ты оказался тогда в Калуге? А то у нас все как-то не было времени вернуться к этому разговору.

Лед, как обычно, говорил очень спокойно, почти монотонно. Однако его собеседник, по всей видимости, совершенно не ожидал услышать эти слова, произнесенные просто, буднично, доброжелательно. Он заморгал, под грузным его телом скрипнул стул:

– А че ты мне про то в Калуге задвигаешь, как будто это какая подлянка?

– А что ты тогда всполохнулся, если все ровно? – заметил Лед. – Я, собственно, не из любопытства спрашиваю. У тебя там родственники?

– Да не, – сказал Сережа, и глубокие морщины, залегшие было у него на лбу, разгладились. – Братишка там у меня знакомый, вместе тянули в солнечной Мордовии… Сводит судьба и разводит, два раза на пересылке, но это так, по-рыхлому, а вот третий – на «цапле»… на железной дороге под Салехардом… Пять лет. Ну ты ж знаешь, Лед. До нынешнего с ним кентуемся, проверенных корешей мало сейчас.

– Особенно таких, кто не ссучился.

– Особливо… Это – да… – без выражения отозвался мордатый Сережа и глянул назад, туда, откуда подходил к нему раскачивающейся косолапой походкой толстый грузин Лаша Гогоберидзе, небритый, с радушной физиономией в складочку и длинным, в двух местах переломанным носом. Лаша держал скромную шашлычную прямо на берегу моря, официально находящуюся на балансе недавно открытого в километре отсюда пансионата «Волна». Рассказывал про себя Гогоберидзе, что родом он из Гори, то есть земляк самого товарища Сталина. И странно, что с таким родством – точнее, со щедрыми россказнями об этом замечательном «родстве» – не загремел Гогоберидзе ни разу куда следует. В места, далекие от этого моря, от свежего воздуха, напоенного запахом жареного мяса и ароматами трав.

– Э, все готово, уважаемые, – заговорил он. – Пальчики оближешь! В «Волне» разве готовят? В «Волне» только Гогоберидзе завидуют.

В его руках подпрыгивал жестяной поднос с несколькими горшочками и большим блюдом, на котором благоухал посыпанный зеленью, политый красным вином шашлык с баклажанами. Лед кивнул. Гогоберидзе смачно прищелкнул языком и поставил поднос на стол. Откуда-то появилось еще вино. У грузина были очень быстрые для просто шашлычника пальцы. Льду отлично было известно, что в свое время Лаша подрабатывал каталой на трассе Москва – Симферополь (и на других, конечно, тоже, но эта была любимой). Так он зарабатывал на жизнь, пока в один прекрасный день не стал, как говорят в воровской среде, «порченым» – зная шулерские приемы, зарекся играть в карты. С этим решением Лаши Гогоберидзе удивительным образом совпало исчезновение с его правой руки двух пальцев.

Льда он знал давно. Тот, видимо, знал причину волшебного перерождения Гогоберидзе. Именно поэтому Лед всегда был желанным гостем в маленькой шашлычной на берегу моря, в километре от недавно открытого для советских трудящихся санатория.

– Еще вина!.. – торжественно объявил Гогоберидзе, одну за другой открывая две бутылки вина.

– По мне, так уж лучше водяры или газолина хватануть, – высказался Сережа. – А то винище не согревает. Компот. Лед, плеснем под жабры?

– Э-э, не умеете вы, русские, пить, – отозвался словоохотливый Гогоберидзе, имевший замечательную привычку разговаривать с посетителями своей закусочной на равных. – Вам лишь бы окосеть.

– Я вообще-то мордвин, – сообщил Сережа.

Грузин поднял облепленный бородавками толстый указательный палец и важно начал:

– Я хотел сказать…

– Лаша, иди! У тебя наверняка осталось немало дел, – поднял голову Лед. У него были невыразительные тускло-серые глаза. Гогоберидзе тотчас почувствовал себя неуютно. Он помнил и то, что эти глаза способны быть и яркими, и живыми. Страшными. Он пробормотал что-то по-грузински и ретировался.

Лед взглянул на мясо. Потянул ноздрями воздух и спросил:

– Ну, так что там с Калугой и с братишкой, с которым вы железку под Салехардом вместе клали?

Наверно, все-таки ответил бы что-то внятное мордатый Сережа, потому как побагровел от натуги, ища наиболее удачный ответ, но тут Лед, перебивая его бормотание, выговорил:

– Я тебя жду, Леонидыч!

И встал.

Сережа, который вспоминал свое отчество (Михайлович, кажется) исключительно в те моменты, когда очередной следователь читал вслух его личное дело, разом понял, что обращаются не к нему.

К столу, за которым сидели Сережа и Лед, шел высокий худой человек с продолговатым лицом и длинным подбородком. Одет он был в серый пиджак, в брюки военного образца. Возраст вновь пришедшего определить было затруднительно: этому человеку с тусклыми глазами и малоподвижным лицом могло оказаться и тридцать пять, и шестьдесят лет. На ходу он зябко втягивал голову в плечи. С его нарядом и повышенной чувствительностью к холоду совершенно не вязался ни теплый алеюще-розовый закат над морем, ни плюс 28 градусов. Высокий и худой человек, рассеянно щурясь, смотрел куда-то поверх голов сидящих на площадке мужчин. Можно было бы предположить, что он ищет их взглядом среди прочих посетителей, однако же дощатый столик был только один, а двое расположившихся за ним отдыхающих – единственные клиенты Лаши Гогоберидзе.

– Леонидыч, иди-ка ты сюда, что ты там мерзнешь? – позвал мужчину Лед. – Давненько не виделись.

– Батя, а что это за фраер? – вполголоса спросил Сережа, в котором, верно, опять проснулись сыновние чувства. – Я его нигде раньше, случаем, не видел? Хотя такого где угодно срисовать можно… Распространенный типаж, – сподобился он на четкое определение.

Лед не ответил. Высокий, похожий на печального аиста человек приблизился к их столику и произнес:

– Приветствую. Не помешаю?

– Отчего ж! Поляну и на троих разбомбить можно! – весело отозвался Сережа, искренне довольный тем, что ему повторно не пришлось отвечать на неприятный вопрос Льда про Калугу. – Не пунцуйся, греби хавку.

– Сережа, выражайся по-человечески. Борис Леонидович не понимает по-нашему, – сказал Лед.

– Да, в самом деле, если можно, – все так же рассеянно присматриваясь то ко Льду (словно видел он его в первый раз), то к Сереже, хватившему «грыжу» (полстакана виноградного самогона), отозвался тот, кого называли Борисом Леонидовичем. – Честно говоря… я рад нашей встрече. – Эти слова предназначались уже Льду. – У меня не так много времени. Мы куда-то поедем?

– Да, мы куда-то поедем. А отчего у вас мало времени, Борис Леонидович? Раскопки?

– И чего копают? Жмуров? – осклабился Сережа. – А, ну да… В смысле – роете древних воров? А что, я однажды был у одного ученого бобра, так он говорил, что нарыли золотишка, разных культурных бебех, показывал мне – я ахнул! Вообще я всегда в полном интересе, как оно там, у стариков-то, было… Я – уважительный, – непонятно к чему заявил он и стал с аппетитом поедать шашлык. По подбородку потек мясной сок.

– Да, мы занимаемся раскопками Неаполя Скифского, – сказал Борис Леонидович. – Работы ведутся вот уже лет пять. Очень важная задача! Даже в этнополитическом аспекте.

На лице Льда появилась усмешка:

– Борис Леонидович, выражайтесь по-человечески. Сережа вот не понимает…

– Охотно. Я имел в виду то, что работы на городище Неаполя Скифского, то, чем я и мои коллеги сейчас занимаемся, – дело всесоюзной важности. Сам товарищ Сталин давал соответствующие указания. Чтобы не распадалась цепь времен, перекинутая от скифов к славянам. Товарищ Сталин, – с неподражаемой серьезностью продолжал археолог, – ратует за то, чтобы наша история была максимально ясна. Без прошлого нет будущего, что ж вы хотите?.. Вот и товарищ Сталин того же мнения.

Сережа невольно перестал жевать. Легкость, с которой Борис Леонидович показательно ссылался на отца народов, в чем-то живо воссоздавала в памяти словесные обороты Лаши Гогоберидзе. Однако Сережа уже прилично выпил и был не прочь пообщаться с неизвестным человеком, несмотря на то что его не покидало ощущение, будто он уже где-то видел Бориса Леонидовича, и тот до омерзения напоминал ему одну энкавэдэшную гниду, сотрудника следственного отдела НКВД по Вологодской области Альберта Станиславовича Орленко: то же вытянутое лицо, прилизанные волосы, та же длинная нескладная фигура. Только добрый следователь Орленко все время старался доверительно заглянуть в глаза, а Борис Леонидович, этот ископаемый знакомец Льда, щурил глаза и глядел куда-то в сторону, словно ему неприятно было лицезреть тех, с кем судьба уготовила ему место за одним столиком.

– А что, золотишко-то нашли? – спросил Сережа. – Верно, скифы не босяки были. Мне один знакомый на пересылке говорил, что…

– Конечно, не босяки, – перебил археолог, и его беспокойные глаза перебежали от блюда с мясом на широкое, тронувшееся расплывчатыми багровыми пятнами лицо Сережи. – Мы находим артефакты ценности необычайной. Думаю, даже вам, Сергей, с вашим опытом сбыта серьезных драгоценностей едва ли удалось бы получить за некоторые вещи их реальную стоимость. К примеру, за одну услугу я подарил нашему общему товарищу, – он выразительно взглянул на мрачного Льда, – очень ценную вещь. Ее нашли в Самарканде. Перстень. По некоторым данным, его мог носить один из эмиров Тамерлана, если не сам властитель. Я понимаю, что все это лишь красивая сказка. Однако вот он, на руке у нашего друга.

Сережа, который не привык к подобным откровениям, удивился и перевел глаза на положенную тыльной стороной вверх левую ладонь Льда. Он много раз видел на левой руке Льда тусклый и довольно-таки невзрачный перстень, но никогда не задумывался о его ценности. Перстень и сейчас был на пальце Льда. С каких пор он его носит? С тех самых, как освободился? Сережа захмелел, глаза его затуманились.

– Сережа! – зазвучал голос Льда.

Мордовский вор встрепенулся. Крепкий, крепкий самогон!.. Ох, повело. Сережа потянулся всем телом вперед и, с наслаждением уцепив челюстями ароматный кусок мяса, промямлил:

– Тут! Лед, а этот твой перстень… че, в самом деле?

– Да, старинный. Борис Леонидович не заливает. Он вообще правдивый человек, – выговорил Лед. – В отличие от многих. А! Вот идет еще один правдивый человек. Привет, Сава!

Вновь явившийся был непомерно толст. Говорили, что Саву раздуло за последнюю пару лет – после того, как ему проломили голову, профессора развели руками и сказали что-то о патогенном факторе в области обмена веществ. Все, кто при мозгах, поняли, что кончился Сава, что скоро задавит его дурное сало. Словно приближая свой конец, Сава ел за троих. Едва успев поздороваться, Сава повалился на стул, налил себе вина, бросил взгляд на ядреный самогон, подогнанный расторопным Гогоберидзе. Выпил, закусил, перевел дух.

– Ну, зачем звал? – осторожно спросил он.

– Есть дело.

– Какое еще дело? – недоверчиво отозвался Сава. – Я от всех дел отошел уже, в полной завязке, ты же знаешь, Лед.

– Не хочешь прокатиться с ветерком?

– Это еще куда?

– До Воркуты не доедем, не бойся.

– Ну так поехали, чего ждать тогда? У меня времени не столыпинский вагон.

– Сейчас подождем еще одного человечка, – с хитрым видом сказал Лед и закрыл один глаз. На его лице появилась веселая кривоватая усмешка. Кажется, за все годы, что они были знакомы, толстяк не видел на лице этого человека настоящей улыбки.

Борис Леонидович, словно подхватив обрывки разрозненных мыслей толстого Савы, произнес безотносительно к происходящему:

– Говорят, что испанский король Филипп Второй ни разу не улыбнулся за всю свою жизнь. А Тамерлан, по свидетельству очевидцев, не улыбался то ли тридцать, то ли сорок лет.

– Был у меня один знакомый по имени Тамерлан, – не убирая с лица усмешки, подхватил Лед и ловко налил себе и Борису Леонидовичу вина, – хромой… Отличный был шнифер[2]. Зарезали его года два назад. Отдыхать ездил. До сих пор вот и отдыхает.

– Все там будем, – с готовностью откликнулся Сережа.

– Совершенно верно, – сказал Борис Леонидович, глядя на Льда.

Сава сопел и обливался потом. Затем он налил всем еще выпить; разговор, ставший более торопливым, скоротечным, словно некоторые его участники боялись не успеть сказать друг другу все, что хотели, окончился тотчас же, как подъехала к заведению Гогоберидзе машина, серый «Опель Кадет», сверкающий на солнце. К тому времени Сереже было все равно, куда ехать и на чем. У него вытянулась нижняя губа, и он поминутно хмыкал, выражая свое положительное отношение к репликам Савы и археолога. Его смущало только одно. Чушь, мелочь, маленький штришок… его отчего-то встревожила манера общения Льда и длинного и тощего археолога Бориса Леонидовича. Он перебрал все обстоятельства этого разговора, состоявшегося на каменной террасе высокого крымского берега, и понял, что его смущало: за все время беседы Борис Леонидович ни разу не назвал Льда по имени. По прозвищу. Такая безымянность всегда тревожила захмелевшего Сережу. Все-таки в воровском мире привыкли очень четко позиционировать людей согласно обращениям к ним…

2

Серый «Опель Кадет» шел по горному серпантину вдоль русла узенькой речки с галечным дном. Речка пузырилась справа от неширокой – в некоторых местах не разъедешься – ухабистой дороги, а слева шел вниз крутой, неровный склон. Дорога из мелкого гравия петляла: то уходила вниз, то взмывала вверх. Сидящий на переднем пассажирском сиденье Лед повернул голову, разглядывая стоявшую на огромном бугристом камне металлическую будку, всю в ржавых подпалинах.

– Я слышал, – подал голос Сережа, – что где-то в здешних местах вот с такого серпантина слетела целая немецкая колонна. Валяются где-то тут… внизу. Партизаны их того… подстрелили.

– Ну, неудивительно, – подал голос шофер, болтливый, как большинство рыцарей колеса и баранки, – тут выследить и подстрелить ничего не стоит. Места тут знатные… пропадешь, никто и не найдет сто лет, – оптимистично подвел он черту своему высказыванию.

– Это да… – мечтательно отозвался кто-то. Кажется, это был Сава. Он был сентиментален и залюбовался открывавшимся видом (этой умиленной расслабленности в немалой степени способствовал и коньячок, которым Сава обильно прополоскал горло). – Хотя горы тут игрушечные. Вот, помню, на Алтае…

Что именно помнил Сава, осталось невыясненным. Из-под днища машины вдруг выметнулись два клинка пламени, вспышка мгновенно разрослась в ветвистые огненные кусты. «Опель» подлетел, вздыбился, на мгновение словно завис в клубах повалившего дыма и стал разваливаться. У Савы клацнула челюсть, и он испустил сиплый вопль. Отлетело и проскакало по каменному бордюру, отделявшему горную дорогу от пропасти, загоревшееся колесо. Перевернувшись в воздухе, машина упала вверх колесами. Шоферу раздавило рулем ребра. Из-за ржавой будки, замеченной Льдом, выметнулась бутылка с зажигательной жидкостью – такими пускали «на факела» огромные фашистские танки. «Опель» с четырьмя людьми в салоне вспыхнул, как бумажный кораблик. Сережа, страшно ударившись головой сначала о стойку, а потом и о крышу раскачивающегося на краю серпантина опрокинутого автомобиля, закричал:

– Су-у-уки! Это… это – они!..

– Кто?

Сережа не понял, кто спрашивал. То ли Лед, который должен быть где-то там, спереди, то ли Сава, чья огромная жирная туша колыхалась рядом. То ли шофер… Хотя нет, последний только мычал.

Стало нестерпимо больно. Сережа заорал и боднул головой стекло автомобиля. Гудящее пламя проглотило перевернутый автомобиль целиком. Сережа изловчился и выбил-таки стекло. Не обращая внимания на то, что осколки глубоко пропороли ему правую щеку и рассекли висок, он полез из машины. Сава придавил ему ноги, и мордовский вор стал лягать того ногой, целя в лицо, в здоровенную багровую ряшку. Ему удалось вылезти из машины на гравий дороги, он даже попытался встать, но тут же рухнул навзничь, от дикой боли в левом бедре. Сережа поднял голову. За его спиной корчился в огне чернеющий остов «Опеля», а перед глазами, задернутая серой пеленой, вырастала какая-то скала, очертаниями напоминающая контуры человеческой фигуры… Или – человек, контурами напоминающий скалу?.. Вору вдруг вспомнилось изречение какого-то древнего зануды, которое привел в недавнем разговоре этот археолог, Борис Леонидович: «То ли Лао-цзы приснилось, что он стал бабочкой, то ли крохотной бабочке приснилось, что стала она Лао-цзы…» Никогда Сереже не лезла в голову подобная чушь. Значит, в самом деле – пришло время умирать?.. Оторвав от гравия тяжелеющее лицо, с которого стекала струйками кровь, он увидел в нескольких шагах от себя коротко стриженного серого человечка с узкими миндалевидными глазами. Человечек кротко улыбнулся и, подняв руку с зажатым в ней «ТТ», выстрелил Сереже в голову.

И все остановилось.

Человечек перешагнул через труп, хотя его вполне можно было обойти, и направился к горящему «Опелю». Пахнуло жаром, но убийца даже не поморщился. Из огня вынырнула чья– то обожженная, совершенно лишившаяся волос дымящаяся голова. Рот был разверзнут в беззвучном вопле. Потом крик этот все-таки прорвался, налитый силой и неистовой болью. Человек выбросил вперед руку, и на пальце сверкнул, распадаясь бликами, старинный перстень. Убийца задумчиво смотрел, как ворочается в огне обладатель этого перстня. Губы человечка шевельнулись, что-то шепча, и он вскинул пистолет и выстрелил, избавляя бедолагу от мук.

Из салона слышались гаснущие стоны заживо изжаренного Савы. Человечек с кроткой улыбкой, сделавший свою страшную работу, убрал оружие и зашагал по серпантину. За его спиной запоздало грохнул бензобак…

– И это пройдет, – выговорил убийца, не оглядываясь. Он сел у речки на корточки и зачерпнул всей пятерней облепленные белыми пузырьками галечные камешки. Ему вспомнилось, как семь лет назад примерно в этом же месте он и его товарищи остановили и уничтожили автоколонну гитлеровцев. Теперь пришлось убивать своих. Русских.

3. Ялта, три дня спустя

– Мы не можем оставить этот беспредел без ответки! – хрипло выговорил Мастодонт. – Не бывало такого, чтобы жарили уважаемых воров вот так, как курей! Падлы, курвы!..

– Брат, не горячись… – начал было вор по прозвищу Грек.

– Твои братья в овраге гнилую лошадь доедают! – заревел Мастодонт и хватил стакан водки, хотя всем было известно, что больше рюмочки он себе не позволял вот уже несколько лет. – И тебе туда дорога, если ты не желаешь понять, что только кровью можно замазать эту гниль, эту гнусность. Понимаешь, его с близкими зажарили, как поросенка! Пропасли и угробили, как тухлого фраера! А ты мне тут втюхиваешь!

У Мастодонта горели глаза. Черные, неистово сверкающие, они были похожи на две оливы в кипящем масле. Откинувшись на спинку жалобно скрипящего стула, он тяжело, шумно дышал. Георгий Мастриди, он же вор в законе Мастодонт, он же Большой Маст, вцепился пальцами в массивный подбородок, пытаясь успокоиться, наконец обвел глазами застывших по обе стороны длинного стола воров. Смотрел он так внимательно, словно видел этих тертых, проверенных авторитетов впервые. Многие из них приехали сюда, в Крым, специально для того, чтобы принять участие в важной сходке. Вот одноглазый Джага; расторопный и лихой Гавана; обманчиво грузный и неповоротливый Гурам Кутаисский; а вот Ваня Бахча; молчаливый Макинтош; задорный Грек, сейчас закусивший нижнюю губу; краснолицый Саня Кедр пьет чай, напоказ отодвинув водку; длинный и тощий Сулима, брат сгоревшего Сережи, вертит в пальцах вилку…

Мастодонт откашлялся и заговорил:

– Нужно решать с ответкой. Кто это сделал, должен гноем умыться. Вычислить и замочить гниду. Но не валить сразу – хотел бы видеть его живым, чтобы он тут, на полу, валялся, а мы взглянули бы ему в глаза по очереди. Хотя чего там глядеть?

– Правду говоришь, Большой, – отозвался со своего места Саня Кедр. – Там не один Лед, которого все мы уважали, там еще были наши. Саву я с малых знаю, мы с ним еще на малолетке топтались. Сережа-мордва, хоть и дурковал порой, но все равно правильный вор был – вот его брат сидит, я при нем, да и при всех, честно говорю. И нечего тут больше базлать! Я сам ездил с Гаваной, видел, что там от них осталось. Льда по зубам да по перстню только опознали, да еще роспись на плече я видел – его роспись, верно. А еще тряхнул бы я Лашу Гогоберидзе – есть такой «порченый» шустрик, он теперь барыгой подъедается. Это у него Лед с близкими тогда сидел – верняк. Только у него об этом хорошо нужно поспрошать, с пристрастием, как говорится, сами знаете где. Так-то вот. Мы первыми подъехали, мусора после нас через часок только подгребли.

– А что ж вы только Льда забрали, а остальных?..

– Были обстоятельства, – проговорил Гавана, который вертел в пальцах коричневую сигару, добытую по извилистым, одному ему известным каналам. – Вы бы видели тех мусоров. Большой, ты что, сам первый раз по беспределу ведешь разбор? – кивнул он Мастодонту. – Нам бы решить, КТО на мокрое дело пошел, кто душегубец. А это можно сделать, только перебрав всех, кто со Льдом погиб. Может, и от них какая ниточка потянется.

Последовал ответ:

– Сава был, еще Сережа, а еще шофер.

– А кто шофер?

– Славик.

– Какой Славик? – Большой Маст глянул на Макинтоша, который знал все обо всех.

– Слава был честный вор, – отозвался тот. – Баранку крутил по призванию, а так он со Льдом в близких был лет пятнадцать, еще с Воркуты. Нет, с Вологодской пересылки. Так что не о чем тут базарить. Нужно назначить ответственного, кто и поведет разбор.

– Правильно Макинтош говорит, – угрюмо сказал Джебраил Гатагов, больше известный как Гавана. – Нечего скопом лезть.

– Вот ты и веди разбор, – сказал Мастодонт. – А мы поддержим.

– Я с Гаваной, – подал голос тощий сутулый Сулима, – все-таки Сережа мой брат был, хоть у нас отцы разные.

– Нет, не надо, – недоверчиво качнул головой Гавана, – горячки напорешь, мертвяков накидаешь, как пять лет назад. А разобрать нужно четко, без непоняток.

– Да. Решено, – сказал Мастодонт и тяжело, по-бычьи наклонив голову, обвел взглядом всех присутствующих. – Гавана ведет разбор. С него и спросим, если что.

– Не подведу, Маст, – негромко отозвался Гавана и, закончив аккуратно подрезать ножичком сигару, закурил, – найдем. Хотя есть у меня такое чувство, что концы не в Крыму надо искать и не сейчас.

– А что будем делать с телом Льда? – проговорил со своего места Грек. – Его похоронить надо.

Мастодонт качнул массивной головой и откликнулся:

– Обождем несколько дней. Вот у них Ленин сколько уже чалится в своей мертвецкой на Красной площади… Обождем.

Уточняющих вопросов не последовало.

4

Нельзя сказать, чтобы товарищ Лагин был особенно доволен выбором – очередным уже – своей дочери. В конце концов, она могла бы найти себе мужа и в Москве. Собственно, могло быть и хуже, когда три года назад она хотела уехать в Польшу с тем типом… товарищ Лагин не взялся бы теперь припомнить его фамилию, но она определенно навевала ассоциации с вонючим жуком, хрустнувшим под сапогом. Теперь вот этот крымский хам… Товарищ Лагин усмехнулся в усы: он считал себя остроумным человеком, и словосочетание «крымский хам», прикрепленное к персоне новоиспеченного зятя, ему определенно нравилось. Хотя тот не был ни хамом, ни крымским: Ростислав Розов, как и всякий сотрудник МГБ, не выбирал мест для несения службы, а принимал назначения как данность. Собственно, товарищ Розов не питал особых иллюзий: в Крым он был переведен через два месяца после того, как женился на Розалии Лагиной, дочери высокопоставленного чиновника Госконтроля СССР, – и едва ли считал это простым совпадением. Его супруга охотно поменяла фамилию. И в придачу к капризной физиономии и дородной фигуре, обеспеченной отличным питанием, получила еще и прихотливую двойную фамилию: Розова-Лагина. Роза Розова – это уж слишком!.. По крайней мере, так сначала решил товарищ Лагин, но даже он, железобетонный государственник, не сумел совладать со вздорным характером дочурки, которая прославилась тем, что довела до фактического самоубийства двух предыдущих своих мужей. Один, имея броню и место в руководстве важного оборонного завода, ушел в 1944 году на фронт, чтобы не вернуться, а второй даже не стал затруднять себя такими обременительными мелочами, как мобилизация, и пустил пулю себе в висок.

И вот теперь – этот бедолага Розов, следователь Ялтинского угро. «Посмотрим, на сколько хватит его», – подумал Семен Андреевич, даже не думая привстать в кресле навстречу входящим в гостиничный номер.

Появились двое – высокий неопределенного возраста мужчина с бесцветными волосами, бесцветными же глазами и носом-уточкой, одетый в узкий серый пиджак; пышная тридцатилетняя женщина в платье и шляпке, приколотой к волосам. Последняя широко раскинула пухлые руки и заключила товарища Лагина, обошедшегося без ответных проявлений эмоций, в объятия:

– Папа, молодец, что приехал! А мы ждали тебя еще третьего дня.

– Дела, – неопределенно ответил Семен Андреевич и, мягко отстранив Розу, погладил лысеющую голову и мятый, в морщинах, лоб и протянул руку «крымскому хаму»:

– Ну, здравствуй.

– Как доехали, Семен Андреевич? Очень хорошо сделали, что к нам. Погода сейчас отличная.

– В самом деле? А я вот не успел приехать, как уже узнал, что тебе должно быть не до погоды.

Розов скривил угол рта и сделал вид, что не понимает прозрачного намека высокопоставленного тестя.

– Слава, доставай коньяк! – произнесла Розалия. – Выпьем за встречу.

– Последний раз ты выпила за то, чтобы поскорее ухать из Москвы, насколько я помню, – отозвался Лагин. – Что, товарищ Розов, действует на нее крымский воздух? А то, помнится, еще три месяца назад она готова была моими мозгами вымостить Красную площадь.

На круглом лице Розалии, на пухлых щеках, проступили два нежно-розовых пятна, она всплеснула руками и укоризненно произнесла:

– Папа, ну как ты можешь так говорить. Просто я немного устала… мне нужно было сменить обстановку, ну и, в конце концов, я еще находилась под впечатлением от смерти Бори… да-да, Ростислав, мой второй муж был не чета тебе – достойный человек, изобретатель-рациона… ли…

– Наливай, зять, – перебил дочь Лагин.

Плеснули в бокалы. Мужчины пригубили, зато Розалия Семеновна охотно и разом опрокинула фужер. Ее глаза маслено заблестели. Товарищ Лагин неодобрительно качнул головой, но заговорил совсем о другом:

– Как служба, Слава?

– Работаем, Семен Андреевич. Сейчас, конечно, совсем не так, как в первые годы после войны. У нас опытные кадры, так что я имею представление о том, что тут творилось в 45– 46-м.

– Ну, тебе ли после Перми и Иркутска привыкать…

– Это – да. Но тут все-таки – объекты союзного значения. Недавно вот был сам товарищ Меркулов…

– Я знаю. Я сейчас не об этом хотел. О товарище Меркулове, если очень потребуется, я могу поговорить и с самим товарищем Меркуловым. – Тут Семен Андреевич, конечно, преувеличивал, однако не следователю Ялтинского угро было с ним спорить. – Насколько я знаю, сейчас в обстановке строгой секретности ведется следствие по одному очень любопытному делу. Я говорю о деле так называемого Льда.

– Вас действительно это интересует? Семен Андреевич, мне казалось, что…

– Что это слишком мелкий масштаб для человека моего положения, так сказать? – без особых церемоний перебил Лагин, и Розов тотчас же узнал эти нотки нетерпения и нетерпимости, проскакивающие в голосе, как маленькие пузырьки в начинающем закипать жирном бульоне. Ведь у его жены были точно такие же. – И все же. Мне кажется, что будет лучше, если вы сами познакомите меня с деталями этого дела, товарищ следователь. Все-таки ведете его вы. И не надо забывать, что оно может стать важной ступенькой в вашей служебной лестнице.

«Чего ему надо? – промелькнуло в голове Розова. – Зачем он приехал? Действительно ли навестить дочку, проконтролировать – или?.. Но это совсем не его дело. С другой стороны, черт его знает, где оканчивается граница полномочий этого мутного борова… Приехал ведь – смотрит, спрашивает этак по-родственному… Сучара. Хотя меня так просто не проймешь».

– Да, серьезный инцидент. В машине обнаружили три трупа. На самом деле, как удалось установить по результатам экспертизы, там было четверо. Один труп похищен. Не шутка. Автомобиль «Опель Кадет», на котором ехали эти четверо, подорвался на мине военного образца. У одного из погибших – пуля в черепе.

– Выходит, не особо скрывались те, кто убивал…

– Именно так, Семен Андреевич.

– Ты не удивляйся, Слава, что я интересуюсь твоей работой. Я ведь тоже не всегда бумажки перекладывал. В свое время приходилось и ночные допросы вести, и показания добывать, и в перестрелках случалось участвовать. Если ты не знаешь, если Роза не рассказывала еще.

«Роза в основном рассказывает про свою холеную тушу, – подумал Ростислав Ростиславович, – и про то, что у нее мало нарядов, а в ялтинских ресторанах дешевле, чем в московских, потому надо туда почаще ходить…»

– Да, я знаю, что вы работали еще в ЧК и ОГПУ, Семен Андреевич, – спокойно ответил Розов. – Ну, что я могу сказать? Все трупы уже опознаны. Есть основания полагать, что тело, которое пропало с места происшествия, в самом деле… кхе-кхе… действительно принадлежит некоему Илье Холодову, то есть Илье Каледину, более известному как вор в законе по прозвищу Лед. Я дал дополнительный запрос в места заключения Льда и думаю, мои подозрения будут подтверждены. Вам в самом деле интересно, Семен Андреевич?.. Все-таки… э-ээ…

– Да. Интересно. Просто в свое время мне уже приходилось пересекаться с этим Льдом, – не разжимая зубов, сдержанно ответил товарищ Лагин. – Продолжай, Слава.

– Остальные трое – те, что остались на месте происшествия, – также из воровской среды. Сергей Фрязин по прозвищу Сережа-мордвин. Некто Сава, он же Геннадий Савин, тоже тертый калач. За рулем сидел Вячеслав Калинников, этот самый «чистый», но из числа близких Льда.

– На чем же основывается твоя уверенность в том, что в машине сидел именно Лед? – прищурился товарищ Лагин. – Ну, раскрывай свой оперативный метод, что ли.

Вот тут и вмешалась Розалия. Странно, что она не сделала этого до сих пор, потому как не в ее правилах было молчать более полуминуты:

– Папа, в конце концов, ну неужели нельзя поговорить о работе в мое отсутствие, в другое время или… или вообще не говорить об этих мерзких уголовниках? Такое впечатление, что у нас в стране живут одни зэки. Ну или хотя бы каждый третий, что ли. Я слышу о них от Ростика или его сослуживцев, когда они приходят к нам в гости, – постоянно. Теперь не хватало еще, чтобы я слышала это от тебя!

– А вот представь себе, – опустив веки так, что его лицо отяжелело и приняло надменное выражение, отозвался товарищ Лагин, – а ты только представь себе, Роза, что – да, каждый третий житель СССР имеет отношение к этой системе. С той или другой стороны – но имеет. Хотя не с твоими куриными мозгами об этом думать.

Розалия оторопела: давненько отец не позволял в отношении ее такие обидные, а главное, настолько близкие к истине выражения. Не найдя в своем небогатом словесном запасе достойного ответа, она фыркнула и, быстро плеснув себе еще коньяку, выпила. Семен Андреевич проговорил:

– Ну и что дальше, Слава? Как мне кажется, дело очень непростое.

Розов, решив, что из этого интереса тестя к данному делу все-таки можно извлечь пользу, принялся излагать, уже не обращая внимания на заметно охмелевшую жену, которая лепетала себе под нос какие-то благоглупости и время от времени придерживала мужа за локоть.

– Лед – московский вор, и, что он делал у нас в Крыму, еще требуется выяснить. Но, по отдельным сведениям, будет или уже было воровское прави́ло, сходняк, на котором блатные обсуждали, как решать вопрос. Думаю, это именно они посетили место взрыва машины Льда и забрали тело.

– Я так понимаю, есть свои внедренные люди?

– Обижаете, Семен Андреевич. Конечно, есть. Только вы не совсем верно подбираете термины. Не внедренные – завербованные.

– Завербованные? Каким образом? – резко спросил тесть, подавшись вперед.

– Конечно, это непросто и опасно. Но нужно знать подходы, смотреть на ситуацию глазами самих блатных – тогда можно подобрать немало ключиков к та-а-аким замочкам! Думаю, вам приходилось слышать про так называемые сучьи войны?

– Ну… – уклончиво отозвался товарищ Лагин. – Доводилось. Разумеется, доводилось. И что?..

– Папа, Слава, а когда мы пойдем на прогулку?

– Да, тебе уже пора освежиться…

Розалия встала и, поднеся руки к лицу, переместилась к окну. В пальцах сверкнул бокал с коньяком. Розов продолжал:

– Сучьи войны, как вам известно, ведут с того времени, как окончились боевые действия. В штрафных частях воевало много уголовников. По их представлениям, по понятиям «честного вора», взять в руки оружие, да еще на стороне государства, – западло. Прошу прощения за словечко. Это четко не по понятиям. «Правильные» воры сразу же после сорок пятого года принялись отслеживать ссученных, вернувшихся с фронтов… ну и… Всякое бывало. Да и сейчас имеет место, чего уж греха таить.

– Знаю. Сам в сорок седьмом ездил в Устьвымлаг и в Соликамские лагеря. С компетентной комиссией… Попросили, так сказать, разобраться, назвать виновных, – протянул товарищ Лагин.

– Многим блатным из числа тех, что воевали, а потом снова отправились в места заключения, удалось скрыть от своих, что они – «суки», – продолжал Розов. – Ну, а органы такой информацией владеют. И эти сведения можно использовать, если по уму, с солидной приваркой: в конце концов, какая разница, за что свои же посадят на перо? За то, что ты воевал за страну – и, стало быть, сотрудничал с властями и ссучился, – или же за то, что ты, так сказать, взаимодействуешь с органами уже в мирное время и сдаешь информацию в обмен, скажем так, на некоторые послабления? То есть – опять же ссучился? То-то и оно. Я не буду посвящать вас во все детали работы, Семен Андреевич, да оно вам и ни к чему. К общей картине ничего не добавит. Скоро у меня встреча с нужным человеком – тогда многое прояснится. В том числе и то, куда дели труп Льда и что намерены предпринять воры в ответ. Ведь, по их понятиям, они обязаны найти виновного.

– Это да…

– Хотя уверен, что многие только рады смерти Ильи Холодова.

– Тоже – да.

Следователь Розов склонил голову к плечу и осторожно спросил:

– Давно знаете этого Льда? Успел насолить?

– Да как тебе сказать, Ростислав… По крайней мере, у меня есть все основания сожалеть, что он умер так скоропостижно. Не повидавшись со мной, – произнес заместитель министра Госконтроля СССР, человек, который в принципе не должен интересоваться отдельными людьми вне его системы. – Это был отличный враг.

Последняя фраза, в особенности тот тон, каким она была произнесена, заставила Ростислава Ростиславовича Розова издать коротенький гортанный звук и, налив себе коньяку, промочить пересохшее горло.

5

Лаша Гогоберидзе вертел в руках колоду карт. Однажды отказавшись от промысла каталы, он унимал неизбывный зуд в пальцах очень простым способом: обыгрывал в карты собственного двоюродного брата Реваза, помогавшего ему по кухне, а иногда и жену – хотя последнюю привлекали в компанию очень редко. Ну, во-первых – баба, а во-вторых, Лаша иногда подозревал, что шустрая Нина обращается с этими опасными кусочками картона едва ли не виртуознее, чем он сам.

В тот самый момент, когда он все-таки решил предложить Ревазу сыграть на то, кто будет мариновать мясо в котле, в харчевню вошли четверо. Сначала Гогоберидзе подумал, что это очередная комиссия, проверяющая заведение Лаши на соответствие нормам советского общепита, но тотчас же узнал в человеке с резкими чертами лица Джебраила Гатагова – Гавану – и проговорил:

– Гамарджоба! Какими судьбами, дорогой? Последний раз виделись, если не ошибаюсь… в Гурзуфе?

– И тебе здравствовать. Как, стало быть, жизнь? Как торговля? – угрюмо спросил тот. – А то ты мне доставал, помнится, отличные контрабандные сигары.

– Какая контрабанда? Какие сигары? Давно уже от этого дела отошел. Тебе ли не знать. Но если хочешь, могу по старой дружбе предложить, – лукаво проговорил Гогоберидзе.

– Дружба твоя, раз так, для другого бы мне сгодилась. – Гавана снял с головы кепку и аккуратно выбил ее о колено. – Слышали мы, что любят у тебя хорошие люди посидеть. Вот в пятницу, говорят, Лед сидел, которого потом на серпантине погасили… Было дело? По глазам вижу, что врать не хочешь и не будешь. Ну так какие промеж нас секреты?

Лаша Гогоберидзе положил карты на стол. На его массивном лице появилось плохо скрываемое выражение досады и нетерпения.

– У меня много посетителей, – ответил он. – Всем рад. И нечего мне скрывать. Если человек спрашивает, отчего ж ему не ответить. Тем более не вы первые спрашиваете. Наведывались тут и до вас.

– Угро?

– Да, оттуда. Любезные такие, э! Я думал, что меня сразу мордой в брусчатку за старые-то мои заслуги. Ан нет.

– Чего ты нам тут стрекочешь? – вмешался один из бывших с Гаваной громил, которого среди своих называли Погребом. – Дай мне его, я быстро освежую. А то он нам тут прогоняет! Я себе давно клал зарубку, чтобы его, носорога, прижать!

– Остынь, Погреб, – отмахнулся Гавана. – Не лезь. Ну так что, Лаша? Если запамятовал, о ком я, то вот тебе – срисуй, – он протянул грузину фотокарточку, на которой красовался хмурый Лед в криво заломленной набок шапке-ушанке. – Ну? Ты же всех наперечет помнишь, не дуркуй.

– И не думал даже… Был он у меня, – Лаша мельком взглянул на фото, – был, и не один – с товарищами. Могу описать, если надо. Один толстый…

– Этот?

Фотокарточки в пальцах Гаваны сменились с быстротой, достойной карт в руках самого… э-э Лаши Гогоберидзе.

– Этот. С ним еще двое. Первый – здоровый, краснорожий… э-э, с зубами через один. Чачу пил все больше. Я, говорит, мордвин.

– Понятно. Ну, а второй?

– Он, кажется, попозже подошел. Длинный такой, на аиста похож. Посидели. А потом машина за ними пришла. Серый «Опель», да. Номеров не помню, если тебе это нужно, уважаемый. Да, тот самый, который сгорел, наверно. Вся Ялта уже знает.

– Если бы только Ялта, – пробормотал Гатагов. – Э-ээ…

– Ясна поляна, они это и были, – буркнул Погреб. – А хобот я этому барыге все равно открутил бы. Борзый.

Гавана задал еще несколько наводящих вопросов, но его чутье опытного вора подсказывало ему, что Лаша Гогоберидзе говорит чистую правду, что он и не думает выкручиваться, изворачиваться, лгать, ему попросту не с руки играть в молчанку. Однако что-то было не так, что-то ускользало, хотя лежало на поверхности и было одним из ключиков к решению загадки… Все совпадало, описания всех троих бывших со Льдом людей соответствовали внешности тех, кто погиб там, в «Опеле» на серпантине. Толстый – Сава; краснорожий с редкими зубами, к тому же заявляющий, что он мордвин – понятно, Сережа-мордвин и есть; Худой – водитель Славик, который…

Гавана пробормотал себе под нос невнятное ругательство. Ну, конечно! Водитель. Лед и трое с ним сидели в заведении Гогоберидзе, когда за ними заехал «Опель». А стало быть, в нем уже был водитель… И худой – не Славик вовсе. А… кто?

– Длинный, тот, что на аиста смахивал… Какой он из себя? Давай, кацо, я ж по-доброму спрашиваю.

– А никакой он! Длинный, серый, в пиджаке, хоть и жарко было. Глазки бегали. А так – по виду – ничего особенного сказать не могу. Только вот кажется мне, что он не из блатных. Фраер мутный, – весомо высказался Гогоберидзе. – Хотя мне, конечно, все едино, лишь бы покушали с удовольствием да расплатились аккуратненько.

– Если увидишь того мутного фраера – узнаешь его?

– Отчего ж не узнать? Подгонишь – срисую, – окончательно перешел на доверительную манеру общения Гогоберидзе. – Мне, уважаемый, прятаться не от кого. И скажи своему молодцу, чтобы он на меня глазами так не сверкал, – выразительно глянул он на насупленного Погреба, – а то ведь и огорчить могут до невозможности. Не я – люди.

6

Следователь Розов ждал своего человека в условленном месте. Это была очень важная встреча, однако мысли у Ростислава были не о ней: из головы не выходил разговор с высокопоставленным тестем. Насколько Розов успел изучить товарища Лагина, Семен Андреевич был человеком сдержанным, скупым на слова и эмоции, а главное – чрезвычайно неохотно шел на откровенность. А уж чтобы прямо указать на то, что какой-то вор сыграл значительную роль в его прошлом, – это было нечто из ряда вон выходящее. Розов подумал, что всплеск отцовских чувств в товарище Лагине по срокам странно совпал с громким убийством на серпантине, по поводу чего уже успели позвонить из Москвы. Правда, начальство Розова убедительно заверило москвичей, что они справятся собственными силами и никакого оперативного усиления из столицы им не нужно.

Ростислав знал, что преступлений, подобных этому, в Крыму не было с 1947 года. Тогда в первые послевоенные годы у населения изъяли огромное количество разошедшегося по рукам оружия. Были случаи изъятия даже противотанковых ружей и противотанковых мин, а в одном из сел у местной жительницы отобрали немецкий бронетранспортер: его она заботливо хранила в сарае на случай возобновления военных действий. Много оружия было изъято у крымских татар, которых переселили за массовое пособничество врагу во время войны. Сейчас ситуация в Крыму была спокойной и стабильной, полагал Розов. С большой долей уверенности можно было утверждать: убийство Льда и его людей, обставленное так, чтобы о нем говорило как можно больше людей, совершили гастролеры. То есть неместные. Мастодонт и Джага, решающие вопросы в воровской среде здесь, в Крыму, – не враги себе, убивать авторитетного московского вора на своей земле – глупость.

«И все-таки, – размышлял Розов, – почему Лагин вдруг заинтересовался этим делом? Где он вообще мог пересекаться со Льдом? Мало информации. Нужно подождать. А вот и человек, с кем назначена встреча…»

От пирамидального тополя, тонувшего в предночном сумраке, отделилась фигура сутулого, коротко стриженного человека с папироской в руке. Некоторое время он, стоя боком, присматривался к Розову, потом бухнулся на скамейку рядом с ним и выговорил:

– Ну?

– Ну – это я тебе скажу. Что нового? Было?..

– Да, было. Сходняк постановил закрепить Гавану.

– Гатагова?

– Его самого. Меня прокатили: Гавана сказал, что трупов накидаю. Все-таки моего братуху убили, – отозвался Сулима, брат Сережи-мордвина, и его глубоко посаженные, обведенные жирными тенями глаза вспыхнули в тусклом лунном свете.

– Нет, с трупами ты поостерегись, – саркастично отозвался Розов. – Сдается мне, и без того немало дел наворочают.

– Мастодонт большой крови не желает. Он хочет тишком, да по-быстрому. А уж если сам замазан…

Розов повел плечами:

– Ой, боюсь, не получится тишком. Слишком много людей в курсе.

– Это уж точно. Могли бы ведь загасить по-тихому, мало ли в горах укромных мест, где никогда не найдут? Так нет же, нужно было валить так, чтобы кипеж на весь Крым был. Да что там Крым – бабахнуло на пол-Союза. В Москве чинари, поди, грызню затеяли, не говоря уж о наших… – выговорил Сулима.

– Это точно, – кивнул Розов и снова вспомнил тестя, его напряженные металлические интонации в голосе. Сощуренные внимательные глаза. – Ты вот что, Сулима… Ты чего-то недоговариваешь. Я ж тебя давно знаю. Папироска в пальцах прыгает… Оно понятно, брата убили, но…

– Да прав ты, начальник! – подался к собеседнику блатной. – Тут такое дело… Мастодонт не сказал, но на сходняке потом меж себя шептались: не один Лед ушел, и общак с ним. Лед был держателем общака…

– Чьего? – резко подался вперед Розов.

– Много от меня ты хочешь, начальник. У нас так часто бывает, что и не знаем, кто именно общак держит, – отметил тощий Сулима. – Базлали, что Лед всегда носил на руке перстень, а перстенек тот как раз и был из общаковского актива – ну, вроде «маячка» для посвященных, что, дескать, это Лед за общий котел отвечает. Тот перстенек на руке у него и был, когда нашли их.

– Что, перстень – главный опознавательный знак? – усмехнулся Ростислав. – По нему уверились, что именно Лед в машине был? А то ведь с одной руки на другую перстенек перекинуть – не велика премудрость, верно?

– Да ну… – уклончиво выговорил Сулима. – Да много там было всего… примечательного. И перстень, и по зубам глянули, по наколочкам уцелевшим… Рука у него была в одном месте переломана – это тоже было.

– Рука?

Сулима крякнул.

– Да… левое запястье, – нехотя сказал он.

– Значит, он? – нажимал Розов.

– А ты что, не веришь, начальник? Хотя у тебя работа такая – никому не верить. Ты ж – барбос. Ну-ну, не зыркай. У нас, правда, тоже: не верь, не бойся, не… Ну, да ты знаешь. Ты у нас все знаешь… Лед, конечно. Он это был. А из-за общака теперь многие в большой печали. Не одна башка заболит, не одну снесут. Там не руки ломать будут, не запястья – а головы полетя-ат… Ладно, я все сказал, – встряхнулся блатной. – Если что нужно будет, не ищи, а подай весть, я сам всплыву. Сейчас будут большие разборы… Под раздачу может попасть кто угодно; да что я – даже Большой Маст, он сейчас не у всех воров в фаворе, а нынешние замутки кого угодно могут из авторитета выбить… – пробормотал Сулима, и только сейчас следователь Розов понял, что вор сильно пьян. – Светиться нет резона, – добавил Сулима и сплюнул себе на штанину.

– Как будто в более спокойное время тебя за работу на органы не поставили бы на перо, – сказал Розов, вставая. – Ну, я понял. Бывай. Не пей больше. Хотя кому я говорю…

– А ты, чтоб учить, подстрелил бы мне пару «вошек» на убогость, – буркнул Сулима.

– Чего?

– Я говорю: пару десяток дал бы мне… здоровье поправить. А то… всем нам жить осталось – самую малость.

– Проспись! Хотя ладно… вот тебе.

Две купюры перекочевали в потный кулак Сулимы. Следователь Розов давно уже ушел, растаял в наваливающемся на землю влажном сумраке, а шатающийся Сулима все еще стоял, сминая пальцами деньги, и бормотал:

– Да… Началось. Неспроста… Вот и брат покойный мне говорил: подожди, скоро начнется… Даже лед расплавится…

7. Три дня спустя

Вор в законе Мастодонт, он же Большой Маст, был пьян. С ним это случалось крайне редко, но сейчас был хороший повод крепко выпить. Похороны Льда прошли скромно, и даже не в Ялте. Большой Маст прилично выпил на них, продолжил уже по возвращении и вот теперь никак не мог разобраться, радоваться ему или печалиться по поводу смерти Льда. И вот эта неопределенность нагоняла на гражданина Мастриди еще большее желание залить в глотку очередную дозу «керосина» и отойти на боковую, чтобы не забивать голову проклятыми вопросами. Конечно, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что рано или поздно ответить придется. И на вопросы, всплывающие прямо сейчас, в момент этих не совсем твердых и трезвых размышлений… а быть может, придется ответить и за что похуже. В конце концов, кем бы ни являлся Лед, сколь бы ни был он в авторитете (и куда поавторитетнее найдутся), но вместе с ним ушли не только те трое, о которых можно и позабыть, – вместе с ним ушел общак! А о том, что составляло ядро общака, Маст никогда не забывал. Искать и вернуть придется. Мастодонт сжал кулаки и толкнул в бок посапывающего рядом на диване Ваню Бахчу, но тот уже был пьян и даже не пошевелился.

Большой Маст налил себе еще и выпил в одиночку. Нельзя сказать, что у него было много оснований печалиться о смерти Льда. Были у них и терки; были и ситуации, когда окружение Мастодонта и Льда думало о том, что непременно прольется кровь. Так было на пароходе, на котором этапировали их в Севлаг уже после войны, так было и в Тайшетлаге… Большой Маст прекрасно помнил ту самую – единственную – драку, которая прошла между двумя ворами четыре года назад. Мастодонт объявил Льду о том, что тот еще обязательно поцелует нож и с того момента, как его губы коснутся железа, примет новый, неворовской, закон и станет ссученным. Огромный и грузный Мастодонт при всей своей комплекции был очень ловким в обращении с ножом и в кулачной драке, казалось, должен был быстро смять высокого, жилистого Льда, уступающего Большому Масту в весе никак не меньше полуцентнера. Ничуть не бывало! Сначала Лед с легкостью уклонился от выпада Вани Бахчи, который уже тогда числился в близких у Мастодонта, и опрокинул его одним тычком – а потом добавил так, что Бахча не мог подняться полтора часа. А позже сумел выдрать нож из пальцев самого Мастодонта. Большой Маст все-таки сломал ему руку в запястье и вернул свой нож, но прежде лишился левого клыка и несколько дней страдал потом от боли в печени. А ведь Большой Маст хвастался, что учился ножевому бою в Одессе еще до революции у признанных мастеров жанра, что называется.

После этой стычки поползли слухи о том, что кто-то из воров в скором времени отправится на тот свет и это будет, скорее всего, Лед. Но произошло непредвиденное: Мастодонт и тот, кого он хотел назвать «сукой», заключили мир…

В комнату вошел одноглазый Джага, приземистый, широкоплечий тип с длинными руками, свисающими до колен. У него была тяжелая нижняя челюсть, небритый и шершавый, как рашпиль, подбородок и низко нависшие надбровные дуги, под одной из которых бегал маленький черный глаз. Если антропологическая теория Ломброзо о том, что преступные склонности заложены в человеке с рождения и отражаются на его внешности, и верна, то именно Джага был отличнейшей к ней иллюстрацией.

– Маст, там стучат.

– Кто… на кого?

– Хорош шутковать, батя. В дверь стучат. Каких-то бесов нелегкая занесла. Открыть?

Мастодонт приподнял тяжелые веки:

– Кого там?..

– Вот я и говорю – открывать? Подавать голос? Никто же не знает, что у нас тут лежка-времянка.

– Ну, некоторым я шепнул… – отозвался Мастодонт. – Спроси, кто. Если свои, впускай. Если чужие – тоже впускай, раз нашли. Встретим. Поговорим.

Джага уставил на мрачного вора единственный глаз:

– Невесело толкуешь… Мож, свет потушить?

– Не… Открывай уже, – буркнул Маст, его массивная кисть скользнула меж подушек, лежащих на диване, и в руке вора появился вороненый «вальтер». М-да… Хозяин не любил, когда к нему приходили в гости без предупреждения.

Это были свои. Вошел Гавана в сопровождении своего борзого молодняка, а также и те, что постарше: брат покойного Сережи-мордвина – Сулима, а также Саня Кедр и сухой, быстроглазый Грек. Всего семь человек. Подручные Гаваны и угрюмый, бледный, явно с похмелья Сулима столпились у входа в комнату, дожидаясь, пока Большой Маст позволит им войти; а вот Грек, Кедр и Гавана, не дожидаясь приглашения, подошли к столу. «Вальтер», который еще несколько мгновений назад был в руках Большого Маста, исчез, а вместо него оказалась рюмка водки.

– Присаживайтесь, наливайте, что по душе, – сказал он. – Что за срочность приспела?

– Нужно одну тему тут обкашлять, – осторожно сказал Гавана.

– А кашель твой не терпел до утра? Сядь, выпей.

– Я-то выпью. Только прежде перетереть надо, Маст.

– Поддерживаю, – сказал Грек. – До утра с нами много чего может произойти. А бухать потом будем, если что.

Большой Маст отставил так и не выпитую рюмку. На диване рядом с ним зашевелился Бахча. Гавана оглянулся на Грека (тот скривил рот, обозначая ободряющую усмешку) и начал – издалека и очень сдержанно:

– Я так понимаю, что ты не очень рад нас видеть. Последние несколько дней выдались у тебя и у всех нас очень непростыми. На самом деле все еще хуже и гнилее, чем можно было подумать. Но ты сам присутствовал на правилке, когда меня поставили на разбор полетов… Так что все в ажуре… и…

Джебраил Гатагов определенно был не в своей тарелке, однако очень умело это скрывал. Впрочем, Большой Маст отлично умел читать по глазам, по неуловимым движениям лица – да хотя бы по тому, как Гавана, говоря, быстро глянул на стоявшего рядом Грека и, кажется, на тех, кто стоял у него за спиной, – на Сулиму с молодыми. Большой Маст прервал его:

– К делу!

– Лады… – кивнул Гавана. – Нам тут людишки весточку принесли, что в городе всплыло кованое рыжье из общака. Золотишко меченое, а с ним и часть общаковского бабла. Базар был, конечно, не верняк, но мы все равно решили пошарить.

– О! – с удовлетворением протянул Мастодонт и выпил отставленную было водку. – Это в цвет. Ну и что нашли?

Гавана снова переглянулся с Греком. Он явно не решался сказать то основное, что подвигло его прийти в ночное время на секретную хазу Мастодонта, о которой мало кто знал – но поди ж ты, узнали. Нерешительность была совершенно не в характере Гаваны. Мастодонт наклонился вперед:

– Ну? Что я должен выуживать из тебя каждое слово? Ты бросай свои бубновые заходы. Пришел – говори.

– Просто он хочет сказать, что не все, что ты тут услышишь, покажется тебе приятным, – вдруг сказал прямолинейный Саня Кедр и наклонил лобастую голову.

При этих словах Гавана почувствовал облегчение. Он выдохнул и, хватанув воздух растопыренной пятерней, заговорил – быстро и эмоционально:

– Я не знаю, откуда ноги растут. Я даже не пробил, кто цинканул, кто донес весточку такую. – В руке Гаваны появился крошечный клочок бумаги, но он не торопил ознакомить с его содержимым Большого Маста. – Только мы действительно нарыли часть общаковского добра – бабло, бебехи[3], паутинки[4]. Как я и говорил. Немного, малую часть, но это точно оттуда. Грек, покажи.

В руке Грека появился нож. Он аккуратно снял с себя куртку (только сейчас Мастодонт вдруг понял, что куртка – не по плечу щуплому вору и явно не принадлежит ему) и умело вспорол подкладку. Его быстрые пальцы забегали по краю взрезанного шва. Аккуратно извлек оттуда несколько золотых украшений. Несколько старинных золотых монет. Браслет с изумрудом. Толстую пачку купюр, перетянутых ленточкой.

Последним достал серебряный перстень. При виде этой вещицы Большой Маст поднял брови: он точно знал, что точно такой же перстень он лично снял с руки убитого Льда, а всего их было три – старинных, с грубо заделанным в оправу драгоценным камнем. В мозгу Мастодонта искрой даже проскочило воспоминание о том, при каких обстоятельствах были внесены в общий котел эти ценности, чтобы в любой нужный момент быть выменянными на дензнаки… Гавана проговорил:

– Собственно, вот. Что скажешь, Большой Маст?

– А что я скажу? Это по-любому наше. ОТТУДА. То, что пропало после смерти Льда, – добавил он, ловя холодный взгляд Грека. – Все мы помним, что в свое время он внес в общак вещицы из древнего клада. Такие, что любой жид из ювелирки без раздумья даст под них хорошую сумму. Только Лед, как держатель, не торопился менять этот актив. И вдруг – такое… – закончил Мастодонт.

Гавана кивнул:

– Тут мы с тобой согласны. А вот в остальном, я боюсь, может промеж нас согласия не быть. Мы ж не за-ради страха, а за-ради чести воровской рыли носом. А так выходит, что…

– И что? Что? – сорвавшимся на визг голосом выкрикнул одноглазый Джага, давно смекнувший, что дело приобретает неожиданный и неприятный оборот.

– А то, – не обратив внимания на одноглазого и глядя в упор на Мастодонта, медленно выговорил Гавана, – а что ты сказал, будто ушел ВЕСЬ общаковый воздух, все бабло. И что ни единой цацки и ни единого баллона[5] не уцелело.

– А выходит иначе, – обронил Грек.

Большой Маст медленно встал из-за стола. Он был большой, очень большой, вдвое шире в плечах, чем сухой Грек, и почти на две головы выше, чем невеликий ростом Гавана. Его тяжелое, отекшее от трехдневного пьянства лицо задрожало.

– Я что-то не понял, – негромко произнес он, – ты что тут мне парафинишь, Гавана? Ты мне предъявляешь, что ли? И предъява в том, что я крысил долю из общака?

– Даже не так, – отозвался Гавана, – все может статься еще гнилее. Мы пока что ничего не предъявляем. И буром не прем. Мы хотим разобраться. Чтобы все было четко и по понятиям.

– Че ты буксуешь? – наершился Джага. – Не гони порожняк! Если притаранил предъяву, то объяви при всех, нам скрывать нечего.

– Не о тебе речь, задрай хайло, – осадил его Грек. – Гавана, давай.

– В прошлом году появился у тебя в городе домик, – сказал Гатагов. – Дело хорошее, о домике в Крыму всякий мечтает. По нашему воровскому закону ты им владеть, конечно, не можешь, только даже не в этом суть. Бебехи и бабло из общака нашли как раз в домике, который ты себе облюбовал. А в маляве, которая у меня вот сейчас в руке, написан точный адрес той хазы и подробненько прописан схрон, где часть общего добра, стало быть, была припрятана. Мы бы не поверили, но вот ливером почуяли, что что-то тут нечисто.

Большой Маст побагровел.

– Это… что же, ты на меня тянешь, что я – притырил?..

– Да нет. Не притырил. Мелко берешь. По всему болтается, что ты – СУКА, Мастодонт, – грозно прозвучал в полной тишине голос Джебраила Гатагова, который только сейчас окончательно успокоился и овладел ситуацией. – И уж не знаю, кого ты ждал – а дождался нас! – но вот что у тебя в кармане ствол, так это уж по-любасу.

– Ну, что скажешь? – спросил Грек.

Тенями застыли у дверей Сулима, борзый Погреб и те двое, что с ним; а одноглазый Джага сдавленно матерился себе под нос, но со своего места тоже не сходил.

Мастодонт снова сел на диван. Он выложил из кармана «вальтер», сунув его туда, где взял – меж подушек. Ноздри его толстого носа задрожали от плохо скрываемого бешенства. Однако он еще сдерживал себя. В низком голосе заклокотала глухая ярость, когда он ответил на брошенное ему в лицо обвинение:

– Не в чем вам меня прищучивать. Если вы думаете, что я открысятничал, оставил себе часть общака, то это ваш косяк. Вы кого пришли валить? Меня, вора в законе?

– Лед тоже был вором – и где сейчас Лед? – откликнулся Гавана. – Не о том базар. Только ты не отписывайся, Маст. Если мы попусту на тебя подумали, то нам и ответ на правиле держать. Только сначала расскажи людям, как так вышло, что ушедший со Льдом общак, о котором только он да ты знали, оказался у тебя на хате в схроне?

– Этого я не знаю, – последовал ответ. – Моего слова уже недостаточно?

– Где твое слово и где эти бебехи из общака?! – вдруг крикнул от дверей Сулима. – Твоя воля – можешь идти в отказ, только не прокатит! Все знают, что у тебя случалась грызня со Льдом; может, ты его и погасил?

– Точнее, сжег… – пробормотал себе под нос Гавана.

Последние несколько дней Сулима, сам того не зная, ходил под ручку со смертью. И вот сейчас она взглянула ему прямо в лицо, но отвела ему еще целую минуту. Мастодонт снова поднялся из-за стола, мгновенно протрезвевший, подобравшийся, с отвердевшими скулами. Он направился к визитерам: поравнявшись с Греком, криво усмехнулся, тяжело похлопал по плечу Гавану (тот невольно отстранился), никак не заметил Саню Кедра и наконец подошел к Сулиме. Тощий вор полубезумным взглядом смотрел на огромного законника и покачивал головой из стороны в сторону, выставив нижнюю губу. Гавановские бойцы во главе с Погребом в непосредственной близости от Большого Маста сбились в кучку. Не всем из них доводилось видеть вживую знаменитого Мастодонта, про которого наворотили прорву баек и легенд. Огромный законник взглянул в лицо Сулиме и выговорил:

– Веселые слова говоришь. За них и ответить можно. Только насчет меня нет у тебя, как говорят мусора, никакой доказательной базы. А к чему это я про мусоров заговорил? Да к тому лишь, что тебя, мил-человек, видели со следаком из угро, видным таким фраером в корочках со скрипом, и мел ты этому красноперому арии о сладкой жизни воровской, верно? И даже не думай крутить бабочку – не отбрешешься. Тебя Джага срисовал. В нашем мире оно ж как – все всплывет на поверхность. Особенно такое дерьмо, как ты, дружок вафельный!

Сулима выпучил глаза и охнул: в тот момент, когда Мастодонт еще рассуждал об особенностях поведения некоторых субстанций в водной стихии, обычный столовый нож, которым резали колбасу и мясо, уже вошел в бок стукача по самую рукоять. Со стороны это выглядело так, как будто Сулиме сделалось нехорошо, а Большой Маст заботливо обнял и придержал занедужившего товарища. Потом он выпустил Сулиму, и несколько раз дернувшееся в конвульсии тело скользнуло на пол и замерло. Мастодонт повернулся к Греку и Гаване и произнес:

– Это был стукач.

– А кто же тогда ты? – произнес Грек, и его глаза вспыхнули, а рука скользнула по боку. Но даже отточенному этому движению не хватило быстроты: кончики пальцев только коснулись маленького трофейного «маузера», а Большой Маст уже отдал едва уловимый знак Джаге, и тот, выхватив из расщелины меж диванных подушек «вальтер», всадил Греку пулю точно промеж глаз. Тот повалился замертво, не пикнув.

– Тварь… – уронил Гавана, и вороненое дуло «вальтера» уставилось на него. Пистолет прыгнул в руках Джаги, но одноглазый не успел попасть в намеченную цель: Гатагов успел ничком упасть на пол, пытаясь уйти от пули, а вот Саня Кедр метнул в бандита нож и угодил под левую ключицу. Джага вздрогнул всем телом, закашлялся и машинально надавил на спусковой крючок. Упал сраженный выстрелом Кедр: пуля из заходившего ходуном ствола попала ему в ногу и раздробила шейку бедра.

Через мгновение повалился на пол и мертвый Джага. Ужом метнулся к нему Гавана, пытаясь достать до пистолета, но пока он силился разжать сомкнувшиеся на рукояти пальцы, Мастодонт настиг его и отшвырнул двумя мощными ударами по корпусу. Гавана отлетел, как легкий окурок. «Вальтер» остался в стынущей пятерне Джаги.

Большой Маст остался один против четырех. Конечно, ни один из этих четверых, даже верткий и умелый Гавана, даже здоровенный, злой Погреб, не годился ему и в подметки в рукопашной схватке или в ножевом бою. Но все-таки он был один, а противников – четверо. Противников?.. Они стали врагами по молчаливому, не требующему слов уговору, который, как подумалось сейчас Гаване, возымел силу тотчас же после того, как они всемером перешагнули порог этой проклятой хазы, где Большой Маст заливал похороны Льда. Гавана подобрался и рывком вскочил на ноги – встретился глазами с Мастодонтом. И ничего не увидел он в этих черных глазах, кроме самого беспощадного приговора.

Такого не прощают. И уже неважно, кто прав. Быстро пришедший в себя Гавана, схватив со стола нож – невероятно, но на серьезный разговор к Большому Масту он пришел безоружным, – метнулся к противнику, пытаясь достать того лезвием в подреберье, но снова отскочил. Потому что сделал широкий замах, и только быстрая реакция спасла Гавану от смерти. На его шее проступила и набухла неглубокая рана, взрезанная кончиком ножа Мастодонта. Гавана тяжело задышал, отер проступившую кровь ребром ладони и махнул рукой своим подручным, которые в опасном оцепенении застыли у входа в комнату.

Первым решился напасть на Мастодонта даже не громкоголосый Погреб, а тихий, неприметный Балабан. Насадив на пальцы кастет, он практически бесшумно подскочил к вору в законе сзади и ударил того в основание черепа. Если бы удар прошел чисто, то несдобровать Большому Масту. Но в самый последний момент он качнул головой, слегка изменил положение корпуса – и кастет прошел вскользь, лишь оцарапав кожу. Огромный, разящий наповал водочным запахом и внешне неуклюжий законник развернулся, однако же, как балерина – легко, непринужденно, без видимого усилия. Он прянул всем телом на остановившегося, словно парализованного, Балабана и поймал в локтевой захват шею бедолаги. В следующее мгновение шейные позвонки Балабана хрустнули, и он, мертвый, упал на пол с головой, безжалостно свернутой куда-то под мышку.

– А-а-а! – заорал Погреб и бросился наконец на страшного Мастодонта, но получил такой ужасающий удар в лицо, что на полном ходу рухнул спиной оземь и испустил вопль дикой боли. Не выдержала и треснула лицевая кость, вмятая внутрь. Мастодонт поднял ногу в огромном подкованном сапоге и хотел добить Погреба мощным ударом в переносицу, но тут сзади на него кинулся Гавана. Он прыгнул на спину Большого Маста, целя левой растопыренной пятерней в глаза, а правой рукой накрепко обвив толстую шею врага. Гавана был невысок, но жилист и весьма силен, а хватка у него была мертвая. Маст метнулся, как раненый буйвол, и попытался скинуть с себя Гатагова, но тот сидел, как пиявка, а его указательный палец с корявым ногтем, разодрав веко, впился в глазное яблоко Мастодонта.

Большой Маст нашел в себе силы молчать две или три секунды, пока наконец не заорал во весь голос и не сбросил с себя Гавану с такой силой, что тот отлетел, будто котенок, и распластался на столе, подминая под себя посуду. В нескольких местах ему глубоко порезало руки и грудь, но он не обратил на это никакого внимания и снова живчиком вскочил и вытянулся в длинном прыжке, стараясь достать, дотянуться, добить…

Мастодонт стоял посреди комнаты, приложив ладонь к изуродованной глазнице, и промеж пальцев пробивались ручейки крови. Второй, выкаченный от боли, глаз невидяще уставился на Гавану. С пола уже медленно поднимался Погреб, а третий подручный Гаваны, еще не принявший участие в бойне тип по прозвищу Кролик, в самом деле – ушастый и красноглазый, выдернул из трупа Джаги нож, брошенный Саней Кедром, и хладнокровно засадил под лопатку Большому Масту. В первое мгновение тот, казалось, даже не заметил раны. Промедли он еще пару мгновений, Кролик нанес бы и второй, и третий удары, а Гавана пощекотал бы ему печень в подреберье своим ножом… Но Большой Маст успел. Не отнимая ладони от поврежденного глаза, он повернулся и схватил Кролика за грудки. На него уже летел Гавана – и вот тут, крякнув и чуть присев, Мастодонт одной рукой перекинул Кролика через голову, и тот налетел прямо на Гатагова. Оба рухнули на пол, а сверху с ревом навалились все семь или восемь пудов Большого Маста. Он с силой впечатал Кролика лицом в пол так, что затрещали кости и тот отключился. Сзади на него накинулся Погреб и принялся душить, но Маст, неистово хрипя и широко разевая громадный перекошенный рот, пузырящийся темной кровью, перехватил того за шею и сумел стащить с себя. Оглушенный, ворочался под ним Гавана. Погреб же, получивший второй удар в проломленную лицевую кость, потерял сознание.

Гавана, преодолевая тошнотворную багровую муть, обволокшую глаза, лежал под огромной окровавленной тушей Мастодонта и тяжело дышал, чувствуя, как горят огненной дугой обломки смятых чудовищным весом врага ребер. Не сходя с него, Маст дотянулся до скатившейся на пол бутылки водки, сделал огромный глоток, разбил посуду о голову Кролика и сунул розочку прямо под нос Гаване:

– Ну… сука… понял, какую дешевую копейку жизнь твоя стоит?

– О суках я не спешил бы базлать, Маст, – бесстрашно ответил Гатагов. – Ты и живой не стоишь и полушки, раз мочишь своих, ссышь в глаза своим, давишь своих и подло отначиваешь от общака своих! Так что сука кровавая – это как раз ты, выродок.

– Ты первый начал, – произнес Большой Маст. – Я вор в законе, и меня за всю жизнь никто так не оскорблял.

– Какой ты вор, чучело? Жучило ты парашное, беспредельщик, – хрипло выговорил Гавана. – Своих режешь? Только даже если мы отсюда не выберемся живыми, ты думаешь, никто не узнает?

– Не узнает – ЧТО?!

Большой Маст был страшен. Его лицо, по которому стекала кровь – своя и чужая, изуродованное провалом глазницы, задрожало, нижняя губа отвалилась, открывая ряд желтых крупных зубов.

– Что не узнает? – повторил он. – Кровь этих бродяг, Гавана, упадет на твою, а не на мою голову. Тебе все равно не жить, поэтому я скажу тебе правду. И она будет куда страшнее, чем та, что ты тут себе нагородил, босяк. Так вот, если ты углядел тут крысу, которая у своих отначивает, и ссученную тварь, так это точно не я. Жить тебе минуту осталось, Гавана, и мне жаль, что все так получилось. Я себе этого не прощу. Я не знаю, кто впарил тебе ту маляву с наводкой, я не в курсах, кто надыбал и слил часть общака на мою протухшую теперь хазу. Но это не я. И я теперь туда не сунусь, потому что будет не по понятиям. Не скалься! Не скалься, удод! У меня действительно были терки со Льдом, но я его не гасил. Это – не я!!!

– П-почему я должен тебе верить? Только потому, что тебе нет резону заливать? – вызверился Гавана, извиваясь, как червь.

Большой Маст шумно вздохнул и зашевелился. Плеснула острая боль в покалеченных ребрах Гаваны. Грузный вор качнул головой и, вжав розочку в горло Гатагова так, что острые края прорезали кожу, произнес, взвешивая каждое слово:

– Значит, так, жмур. Я никого не убивал за пределами этой комнаты вот уже много лет. Лед – не мой грех, если ты не врубился с первого раза. Пусть меня укантуют на парашу, если я сбрехнул хоть слово. Я сказал. Кто подставил меня? Лучше бы спросил об этом, скажем, у гнойного стукачка Сулимы – хотя едва ли это он. Слишком мелок для такого дела.

– Ты уж очень спешил подсадить его на перо, Маст, – зеленея, выдохнул Гавана. – Ты спешил, и он ничего не успел сказать.

– Да он и так был не жилец. И если бы я думал, что он действительно знает что-то – я бы не торопился его сажать на перо. Ладно. Разбор по Льду теперь буду вести я сам, а ты уж не обессудь. Ну, прощевай.

…Нежданно грянул выстрел. Забытый всеми Саня Кедр, барахтаясь в луже собственной крови, хлещущей из бедренной артерии, все-таки нашел в себе силы вырваться из липкой дурноты и вытянуть пистолет. Саня Кедр не был вором в законе, и запрет на ношение огнестрельного оружия не считал распространяющимся и на свою персону. Он выстрелил повторно, но уже не попал, а потом, уже в смыкающейся тьме, все жал и жал на спусковой крючок до тех пор, пока не расстрелял всю обойму. Еще одна из пуль угодила вслед за самой первой – в плечо Мастодонта. Раненый гигант, лишившийся глаза, получивший нож под лопатку, только сейчас задрожал всем телом и стал заваливаться назад. Но – снова! – совладал с собой и хотел было добить Гавану, однако…

Только на мгновение ушла эта чудовищная тяжесть – и одним слитным, хищным движением вырвал свое тело, выдрался Джебраил Гатагов из-под туши Большого Маста и, шатаясь, ринулся к дверям. Он споткнулся о труп Балабана со сломанной шеей, начал падать, но все-таки устоял на ногах. Ослабевший Большой Маст, разом почувствовавший боль со всех сторон, обессиленно смотрел ему вслед единственным зрячим глазом. Хлопнула дверь. Гавана все-таки ушел! Ушел… А вот Мастодонт не чувствовал в себе силы даже встать на ноги. Несколькими сумбурными движениями подтащил он слабеющее тяжелое тело к Сане Кедру, глядящему на него мутными, ничего не выражающими глазами, и сказал:

– Как все нехорошо вышло-то. Не одна сука мусорская еще порадуется, что мы вот так, по чьей-то прихоти, тут друг друга покрошили. Ну уж сейчас-то ты мне веришь, что я не крыса и не ссученный?

Кедр облизал языком сухие губы. Слова, казалось, раздирали ему гортань.

– Сейчас… ве-рю.

– И на том спасибо.

Большой Маст вздохнул и, положив тяжелую пятерню на горло Кедру, печально улыбнулся и резким движением вырвал ему кадык.

В той бойне повезло лишь Ване Бахче. Он не только уцелел, но и остался без царапины. Бахча, пока длилась смертельная схватка между ворами, так и проспал мертвецки пьяным на диване.

8

Следователь Розов осторожно – словно устанавливая готовый захлопнуться капкан – раскрывал дело Льда. Изо дня в день оно распухало и ширилось, Ростислав Ростиславович подшивал к нему все новые и новые материалы, среди них чрезвычайно любопытные и неоднозначные. Такие, что поддаются правильному осмыслению и анализу только в общем массиве данных, приведенных в систему. Ростислав Ростиславович ненавидел ничем не подкрепленные версии, но сейчас он никак не мог отделаться от одного парадоксального предположения, от одной гипотезы, которую заботливо взлелеяла и выносила его интуиция, его наитие. Чутье сыскаря. Именно сегодня в Ялтинский угро прибыла очередная партия документов.

– Быть может… – бормотал Ростислав, перебирая края листов дела. – Быть может…

Пестрая жизнь, следы которой разбросаны по территории всего великого и необъятного Советского Союза. Школа-интернат. Несколько побегов. Два убийства в девятнадцать лет – и долгий-долгий срок. Война… По документам что-то не сходилось. С одной стороны, имелась справка о досрочном освобождении. Непонятно, на каком основании: по ТАКИМ статьям не освобождают. К тому же при наличии двух побегов, которые срок отнюдь не сокращают… С другой стороны, не было ни одного свидетельства того, что Лед воевал. Где он был эти четыре года, с 41-го по 45-й? В конце сорок пятого все-таки всплыл. Загремел на три года – по отдельным данным, пошел намеренно, чтобы сесть. Повезло и тут: Лед получил срок еще до знаменитых указов 1947 года «Об охране социалистической собственности» и «Об охране личного имущества граждан», по которым за мелкую кражу могли легко впаять двадцатку – и айда в один конец в Сибирь! Так что освободился уже году в сорок девятом; и вот, спустя одиннадцать месяцев – погиб. Красивая и страшная смерть, ничего не скажешь: подорваться на горном серпантине на мине – это тебе не ножичек, зажатый в чьей-то потной пятерне, в печень в темной подворотенке получить. «Это был отличный враг», – всплыли в мозгу слова тестя.

В деле Льда появлялись и дополнительные сложности, уже не связанные напрямую с тем злополучным взрывом «Опеля Кадет» на серпантине. Исчез чертов Сулима, главный и верный источник свежей информации прямо из котла блатного мира. Розов, впрочем, давно задумывался над заменой осведомителя и над тем, что Сулима – застоявшийся кадр, а уж после смерти брата и связанного с ней длительного запоя стал и вовсе профнепригоден, если, конечно, такое слово употребительно в отношении человека, никогда не работавшего и ничем, кроме краж и гоп-стопа по лихой юности, не занимавшегося. Собственно, Розов и так дивился тому, как Сулима вообще до сих пор жив. Так что его возможная гибель стала бы лишь запоздалым подтверждением смутных предположений следователя Розова.

«Зачистили? Раскрыли и порезали, как это у них принято, отвезли и свалили куда-нибудь в ущелье, где его найдут уже какие-нибудь археологи построенного коммунизма лет через… ммм? Быть может… У этих блатных нюх – что у твоей овчарки, а Сулима, кажется, совсем страх потерял, как зенки заливать взялся. Впрочем, он свое отработал. Не нужен. К черту! Есть люди куда нужнее… Вот хотя бы… А почему нет?»

Ростислав Ростиславович принял непростое решение и потянулся к телефону.

Сняв трубку, он медленно покрутил диск. Дождался ответа телефонистки и попросил соединить с отелем «Ореада». Именно там остановился товарищ Лагин. Через минуту в трубке зазвучал недовольный, сонный бас:

– Лагин слушает!

– Семен Андреевич, – заговорил Розов, – вы не могли бы приехать ко мне на работу? Я извиняюсь, что беспокою вас в такой час, но вы так живо интересовались убийством Льда… Есть новые материалы.

Пауза.

– Может, лучше ты ко мне? – наконец отозвался Лагин.

– Я не повезу материалы дела в гостиницу. Вы сами понимаете.

– Хорошо, я приеду.

– Я могу прислать за вами машину…

– Да что ты там пришлешь? – усмехнулся Лагин. – Через полчаса буду, говорю.

– Хорошо. Жду.

Следователь Розов положил трубку и поднял глаза на стену, где часовые стрелки подбегали к трем часам ночи и честь честью красовался большой портрет вождя. Иосиф Виссарионович смотрел на Ростислава с явным неодобрением. Розов мотнул головой и рывком обеих рук придвинул к себе и лампу, и пухлое дело. В который раз открыл на первой странице. В который раз глянули на него широко поставленные, чуть прищуренные светлые глаза человека, которого больше нет.

– Да уж, – пробормотал Розов. – Или – все-таки?..

Очень просто. Без дураков. Ответы, как это ни банально, следует искать в прошлом этого Льда.

9

Человек, который принимал участие в последнем обеде Льда в заведении Лаши Гогоберидзе, но не был найден мертвым и сгоревшим в авто на серпантине – Борис Леонидович, – обедал и на сей раз. Он вообще любил поесть, хотя являлся отличной живой иллюстрацией к поговорке «не в коня корм». Глядя на этого жилистого, худого человека с рассеянными близорукими глазами, сложно было поверить, что за его плечами – белый и красный Крым 20-х, сенсационные раскопки в Средней Азии и здесь, в древней Таврии, годы лагерей по забойной 58-й статье, годы войны. Несмотря ни на что, он сохранил человеческое лицо и тонкую интеллигентскую натуру. Годы и бедствия даже не состарили этого человека. Сейчас ему можно было дать не намного больше, чем в году этак двадцать втором. Борису Леонидовичу в жизни приходилось кушать разное: и тщедушную арестантскую пайку, и тошнотворную выжимку из абрикосов, пересыпанную узбекским песком, хрустящим на зубах – и ароматное мясо по-грузински, щедро заливаемое молодым вином; многоцветные пловы древнего Самарканда, белогвардейскую солянку. Но больше всего любил Борис Леонидович ядреные русские щи, аристократически-бледную семгу и холодные котлетки с зеленью, аппетит к которым, и без того немалый, разжигает огненная водочка со льдом. Всю жизнь он мечтал быть кулинаром, а вместо этого стал лишь историком собственной жизни, в которой было куда меньше еды, чем об этом можно было мечтать.

Обедал он не один. Напротив него сидел человек с миндалевидными глазами. У человека было много прозвищ. За миндалевидный азиатский разрез глаз звали его Китайцем. На фронте в свое время его звали Сугроб. Иван Снежин был снайпером, и даже его фамилия имела прямое отношение к фронтовому прозвищу. А если приплюсовать сюда тот факт, что в зимнее время (несравненно более урожайное для снайпера Снежина) уложил он около 120 гитлеровцев, то прозвище получало дополнительную аргументацию. Получил бы Иван за свои армейские подвиги и трофеи – звание Героя Советского Союза, да вот только было одно обстоятельство: зацепил он еще до войны две судимости, одна краше другой, обе – за страшные преступления. Во-первых, клеил Иван обои у директора фабрики, оказавшегося врагом народа, и получил за это дело 8 лет лагерей. Ну а во-вторых, когда искупил он свою страшную вину перед трудовым народом и вышел, то на воле случайно наступил на ногу доброму сотруднику НКВД, после чего произошел небольшой конфликт. Энкавэдэшник получил расстройство кишечника и синяк под глазом, а Иван – 5 лет лагерей. На его счастье, началась война, и Снежину представилась возможность искупить вину кровью. Крови 120 «зимних» фашистов плюс 63 «летних» для списания прежних грехов наверняка было бы достаточно. Но тут Снежин на три дня попал в плен. На выходе – еще 25 лет, что, учитывая послевоенное состояние здоровья Ивана, равнялось смертной казни, лишь непомерно растянутой.

Ему удалось бежать благодаря помощи человека по прозвищу Лед. Меньше всего ожидал Снежин этой помощи, и больше всего хотел он рассчитаться за добро, сделанное ему тогда.

Случай представился четыре года спустя. Расчет за помощь вышел очень своеобразным…

– Не стесняйтесь, Иван, – сказал Борис Леонидович, – кушайте. Я, если честно, очень рад с вами познакомиться. У меня до сих пор перед глазами стоит роскошная сцена, когда вы работали там, на серпантине. Я очень мирный человек, но те люди, что там были…

– Особенно Лед, – тихо сказал Снежин.

Борис Леонидович помедлил.

– Ну, вы сами должны понимать специфику, – наконец сказал он. – Все-таки вы вполне отдаете себе отчет в том, что это сделано во благо. Помните, как у классика: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. Ришелье»?

– Нет, не помню.

– Ну, это и неважно, – кашлянув, сказал Борис Леонидович.

– Я бы не стал так говорить.

– У вас приступ рефлексии?

– Не понимаю…

– Да будет вам, в самом деле. Вы убили почти две сотни немцев. Без малейшего угрызения совести.

– Это были враги.

– Ну, хорошо. Я понимаю, что вам сложно перестроиться. Мне самому непонятно, кто и с кем воюет в этой стране после того, как кончилась страшная война. Возьмите вот это, пожалуйста, очень вкусная штука. Выпейте.

– Я не пью.

– Давно ли?

– Да практически с июня 41-го, – ответил Снежин. – Наркомовские сто грамм не считаются… Да вы не расстраивайтесь, Борис Леонидович, компанию я поддержу. И насчет тех, кого я убил на серпантине, мне тоже не страшно. В конце концов, эти люди сами убили куда больше своих, чем я. По крайней мере, когда я зашел на эту тухлую малину, заваленную трупами, то почувствовал себя… э-э…

– Гуманистом.

– Ну, что-то вроде того.

– Вы, Иван, настраивайтесь на лучшее. У нас еще много дел. По крайней мере, ТОГО, кого мы хотели там увидеть, мы не увидели.

Иван Снежин по прозвищу Сугроб решительно взял рюмку водки и, загипнотизировав ее взглядом, вылил себе в рот. Именно вылил, не выпил – механически, бездумно, без настроения и блеска в глазах.

– Да уж, – сказал он. – Я давно хотел спросить вас, Борис Леонидович: как вы завоевали такое доверие Каледина? Вы давно с ним знакомы? Насколько я понял, вы знаете его с малых лет?

– Своеобразный у вас интерес, Иван. Да, я его знаю вот уже больше тридцати лет. За это время многое случилось промеж нас, – с философской ноткой заключил слегка захмелевший Борис Леонидович. – Бывало всякое: и хорошее, и плохое. Доводилось и жизнь друг другу спасать. Да… бывало… Гм… Со стороны выходит, что мы вспоминаем, сколько раз выручал нас человек, которого мы… э-э…

– Я знаком с ним куда меньше, чем вы, – прервал его Снежин, – поэтому обязан жизнью всего ОДИН раз. Смешно, что это случилось уже после войны, хотя нам довелось вместе воевать. Вы ведь знаете, что он воевал?

– Да. А почему вы спрашиваете? Конечно, знаю. Там, правда, по документам получается иначе… – с расстановкой выговорил Борис Леонидович, пристально глядя на Снежина. Тот откликнулся:

– А вот Большой Маст и прочие уголовные твари не знают. Вам, конечно, известно, кто такие «суки» и что такое сучья война?

– Да известно ему, известно… – донесся до слуха Снежина глуховатый голос человека, по слову которого и был взорван и сгорел в огне Лед с близкими. – Приятного аппетита, друзья.

Снежин поднял на вновь вошедшего узкие глаза и слегка принужденно улыбнулся:

– Я все-таки не до конца понимаю, зачем…

– Это долгая история, Ваня. И началась она почти тридцать лет тому назад. Когда мы были молодыми, яростными и порой носили другие имена.

– Ну отчего же, – вступил в разговор Борис Леонидович, – я сохранил свое имя в неизменности. И документ имеется. Вот, пожалуйста: Вишневецкий Борис Леонидович, русский, 1894 года рождения…

– Да уж, вы не меняетесь. Все тот же вечно молодой учитель истории. Нестареющая мумия нашей юности, – усмехнулся его собеседник. – Плесните и мне немного. Есть что вспомнить, есть что запланировать на будущее.

Часть II. УЧИТЕЛЯ ИСТОРИИ

1. Желтогорск, 1922 год

Он вошел в класс так осторожно, словно боялся подорваться на фугасной противопехотной мине. Высокий, высохший, в пиджаке не по плечу, который, однако же, когда-то был ему впору. Через плечо была перекинута сумка, из которой исходил устойчивый запах переваренного мяса. Это мгновенно ухватили десятки чутких ноздрей тех, кто находился в классе. Под ногами вошедшего тихо поскрипывали дощатые полы. Двадцать пар глаз, юных, злых, задорных, жестоких, впились в это длинное лицо, ощупали всю нескладную фигуру, задержались на переносице, на которой неверно сидели сильно старящие нового субъекта очки. Кто-то крикнул:

– О! Мумия! Только у тех очков не было!

– Дядя! Чихни песочком, мля!

– Ты не рассыплешься? А то ты такой… историчный!

Староста группы, косоглазый Юрка Рыжов по прозвижу Пыж, чье слово было едва ли не в главном авторитете во всем интернате, навалился своей тушей на парту и веско произнес:

– Гы! А че, и правда! Мне тут Гнус на днях журнальчик приносил с прогулки, так там такие же из Ебипта…

– Следует говорить: из Египта, – вдруг сказал очкастый «мумия» таким спокойным тоном, словно все вышесказанное его не касалось. – Здравствуйте, ребята. Будем знакомиться. Меня зовут Борис Леонидович, я ваш новый учитель истории. Директор интерната хотел меня сам представить, но у него не выдалось свободного времени: уехал в губкомпрос.

– Гы, – сказал Рыжов. Это междометие вообще лидировало в его речи по количеству употреблений. – Борис Леонидыч… Мумия ты! Ип, скажи!

Ленька Ипатов, к которому прицепилось данное кем-то из медперсонала дурацкое и неведомое подавляющему большинству воспитанников интерната прозвище Ипохондрик (сокращенно – Ип), маленький, вертлявый, со смешным кнопочным носом, вскочил и выговорил, слегка шепелявя:

– А чему это вы нас будете учить… Мумия Леонидыч? Рассказывать про Петров Первых и Иванов Грозных? Царь и великий князь всея Руси? А мы эту буржуйскую историю учить не желаем!

Прозвище решительно не шло такому бойкому и задорному малому.

– Мой папаша на заводе на такого кровопийцу горбатился, – поддержал его Сеня-бородавочник, угрюмый, неразвитой подросток, ссутулившийся на первой парте, – на Грозного!..

– В таком случае, выходит, твой родитель человек весьма почтенного возраста, – спокойно отпарировал Борис Леонидович и ловко уклонился от брошенного в него плотного бумажного шарика, – если он трудился в царствие Ивана Грозного. Словом, начнем урок. Поближе познакомимся по ходу занятий. На чем вы остановились с предыдущим учителем?

– На том, что Пыж сломал ему три ребра, а Сеня высадил передние зубы этими… каминными щипцами, – донесся голос с последней парты. – Вот на этом остановились. С вами – продолжать?

Учитель истории прищурился и глянул на того, кто это сказал, поверх очков.

– Гы… А что? – пробасил Пыж и встал из-за парты, обнаруживая рост и вес, совершенно непомерный для 14-летнего подростка. – Илюха все правильно сказал. Тот, который до тебя был, накатывал на нас начальству и вообще… Гнилой такой. А ты…

Юрка Пыж, почесывая задницу, которая вообще была наиболее выдающимся во всей его конституции местом, приблизился к новому учителю истории. Его маловыразительные свинячьи глазки, меж которых вскочил мощный прыщ, поедали лицо Бориса Леонидовича. Тот приспустил очки на кончик носа.

– …а тебя мы еще прощупаем, – наконец вынес вердикт староста класса и, не желая разводить слова с делом, протянул руку и схватил историка за ухо. Шантрапа в классе с готовностью захохотала, а Борис Леонидович, выставив нижнюю губу, отчего его лицо приобрело недоуменно-капризное выражение, вдруг схватил Юркино ухо, развесистое и мясистое, и стал выкручивать. Пыж запыхтел и принялся тянуть ухо историка, но тот, казалось бы, и не чувствовал здоровенных пальцев старосты, которыми тот, бывало, бахвалясь, на спор гнул девятидюймовые гвозди. Оба побагровели. Что-то захрустело. Класс замер. Тщедушный Ип даже забрался с ногами на парту, чтобы лучше видеть. Дело шло, что называется, до первой слабины, и дал ее Пыж. Он простонал и, отняв руку от уха Бориса Леонидовича, схватился за собственное ухо поверх кисти учителя истории:

– А-а-а!!!

Подскочил Сеня-бородавочник, тот самый, что высадил зубы каминными щипцами предыдущему историку. На этот раз он решил обойтись без подручных средств и, забежав сзади, ударил учителя кистями обеих рук, сцепленными в замок. Борис Леонидович покачнулся, и тотчас же Пыж, рывком высвободившись, пнул того под коленную чашечку. У историка искривились губы, по лицу поехала болезненная гримаса.

– Бей его! За наших! За Юру-у!

– Тю-у!

– Темную ему!

Метнулась по классу, вспорхнув из-за парт, как стая рассерженных воробьев, орда подростков. Кто-то сорвал с окна тяжелый пыльный занавес и набросил на голову Бориса Леонидовича, который повалился еще под одним предательским ударом. Правда, до того как на него опустилась пыльная, пропитанная затхлостью тьма, он еще успел вытянуть худую жилистую руку и так приложить тяжеловесного Рыжова, что староста класса почувствовал себя нехорошо, попятился и осел у парты.

…Впрочем, темная не удалась. Высокий темноволосый подросток, кажется, тот самый Илюха, что так мило рассказал Борису Леонидовичу о выбитых зубах предыдущего учителя истории, вмешался в бурно развивающиеся события. Он с ходу осадил Сеню-бородавочника, оттащил разошедшегося волосатого Бурназяна по прозвищу Абрек, кого-то пнул, а Ипа наградил такой затрещиной, что тот чижиком слетел с парты и столкнулся с выщербленным бюстом Пушкина.

– Ты че, сука? – заверещал Ипохондрик. – Пы-и-иж!!

Однако его покровитель ворочался на полу, не в силах встать и помочь рупору класса. Борис Леонидович уже поднимался с пола, и как раз в этот момент в класс вошли двое: один – здоровенный, еще совсем молодой, но уже с усами, неестественно висящими под красноватым носом; второй – постарше, плотный, подтянутый, в кожаном плаще и новых хромовых сапогах. Больше всего он походил либо на проверяющего из числа членов высокой губкомовской комиссии, либо на сотрудника ВЧК, то бишь ГПУ. Ну, или на оба варианта сразу.

– В чем дело, товарищи? – недоуменно произнес он, разглядывая всех присутствующих. Кто-то лежал на полу, рдело ухо Бориса Леонидовича, пережатое мощными пальцами Пыжа, а один из воспитанников интерната сжимал в руках невесть откуда взявшуюся статуэтку – воина с пикой.

Человек в кожаном плаще повернулся к усатому типу и обратился уже к нему:

– Что тут происходит, товарищ Паливцев?

– Урок истории, – моргая, поспешно ответил тот. – Это новый учитель, и…

– …и у новых учителей, товарищ Паливцев, вполне может быть свой новый метод преподавания, – вдруг подхватил Борис Леонидович, растирая рукой ухо. – В конце концов, старые обучающие методики не всегда действуют на подрастающее пролетарское поколение, товарищ… э-э-э… – Он выразительно посмотрел на кожаного проверяющего, но тот и не подумал представиться.

– Что же вы им преподавали? – усмехнулся он. Тут с пола начал подниматься Пыж и чуть все не испортил своей непроходимой тупостью:

– Да ты, падла, сейчас у меня по полной отхватишь! Хряйте на него все разом, босота! И ты…

– И ты, Брут! – перебил его Борис Леонидович. – Товарищи, все очень просто: я уже говорил, что я сам – сторонник новых методик преподавания истории. Темой нашего урока стала жизнь и деятельность Гая Юлия Цезаря, на примере смерти которого мы рассматриваем пагубность тирании. Вот этот молодой человек, – с любезным видом указал он на ярко-красного от бешенства старосту Рыжова, – пытался в меру своих способностей и знаний объяснить нам суть претензий, которые предъявили Цезарю его убийцы. В общем-то, в целом он трактует все верно.

Усатый товарищ Паливцев, выражение лица которого до этих слов нового учителя истории оставалось довольно кислым, тут рассмеялся и проговорил:

– Це… зарь? Гай? Да эти олухи не могут отличить Пушкина от Керенского, а вы тут – Цезарь! Даже как-то… не…

– Довольно странно, уважаемый товарищ Паливцев, что вы так критикуете воспитанников интерната, в штате которого числитесь и интересам которого должны, следовательно, служить, – сухо проговорил проверяющий. – «Олухи». Гм… – Его взгляд упал на тупейшую физиономию Юры Пыжа, на бессмысленное лицо Сени-бородавочника, украшенное длинное ссадиной, и на пыхтящего Бурназяна-Абрека. – Та-а-ак… – протянул он и вдруг спросил резко, с оттяжкой в нос: – И кто же такой – Брут?

Лев Иванович Паливцев, в интернатском просторечии просто Лева, разом остыл и подумал, что если здесь и в самом деле драка или, того хуже, – темная педагогу, то он опрометчиво говорил о невежестве учеников. Ведь и ему, как замдиректора по воспитательной части, может нагореть. Он имел примерное представление о знаниях большинства учеников и знал, что ряд воспитанников не в состоянии написать даже собственную фамилию, а не то что изложить биографию Брута. У проверяющего изогнулась бровь и очертились заигравшие желваками скулы. Борис Леонидович вдруг побледнел и даже пошатнулся. Единственный, кто в классе мог бодро говорить на любую тему – Ип, бывший гимназист, но сейчас он только злорадно, мстительно ухмылялся. Рядом с ним стоял Илья, фамилию которого Паливцев никак не мог вспомнить. Он помнил лишь, что при поступлении тот заявил: «Читать и писать не умею. И не желаю». Дежурный воспитатель тогда только ухмыльнулся…

И вот сейчас, когда ответ на естественно вытекающий из ситуации вопрос, поставленный товарищем проверяющим, казался делом совершенно невозможным, этот самый Илья без фамилии хмуро произнес:

– Борис Леонидович очень хорошо объясняет. Он ни при чем, что некоторые дуболомы ничего не секут. Марк Юний Брут – это такой римский кент, который вместе с Кассием стал главой бузы, то есть заговора против Цезаря. Несколько десятков заговорщиков напали на Цезаря в курии Помпея и посадили на перья, в общем, закололи кинжалами. Но потом Брут оказался не при делах и ухрял в загранку, а потом бросился на меч. Печальный был бродяга, – лирически закончил Илюха.

Надо отдать должное Борису Леонидовичу – он выпал из ступора и тотчас подхватил:

– Вот видите – помаленьку усваиваем, хотя пока что сыровато и есть над чем поработать.

Товарищ проверяющий по-отечески улыбнулся. Ученики, сопя, принялись рассаживаться по партам. Человек в кожаном плаще указал пальцем на оторванный занавес и сказал:

– А это все-таки непорядок. Исправьте.

– Так точно! – с военным усердием рявкнул усатый замдиректора.

– Я – в канцелярию. Не задерживаю вас, товарищ Паливцев.

И он вышел, а Лев Иванович, двадцатитрехлетний болван, заместитель директора единственного на весь Желтогорск дома-интерната для беспризорников, остался. Он обвел взглядом учеников и, набычившись, произнес:

– Ну что, дурни, нарвались? Это ж проверяющий – знаете откуда?.. Если что, то он нам всем такого Цезаря пропишет!

– Так он для вас проверяющий, а для нас первый раз видим! – крикнул Ип, и все хмыкнули.

Паливцев буркнул:

– Что у вас тут за история?

– Именно – история.

– Остряк… Драка, поди?

– Даже если и драка, – ответил учитель. – Учимся понемногу… Многие – весьма смышленые.

Ип, сопя, утирал разбитый нос. Сеня-бородавочник усиленно расшатывал зуб, пострадавший в толчее. Самым помятым выглядел Рыжов. Это было настолько нетипично, что Паливцев рассматривал его добрых полторы минуты – сначала стоя у дверей, а потом и подойдя вплотную. Затем перевел взгляд на руки Бориса Леонидовича.

– Та-а-ак, – грозно нахмурился он, – значит, педагог бьет учеников? Вы, советский учитель, а не какой-то буржуй, бьете детей?

«Дитя» под центнер весом скорбно хрюкнуло и надуло толстые губы. Прозвучал насмешливый полудетский голос:

– А вы его, дядя, усыновите и воспитывайте, значит, чтоб никто не обижал.

Рыжов стукнул кулаком по столешнице и злобно выругался. Присутствие заместителя директора по воспитательной работе ничуть его не смущало. Илюха, который отпустил эту возмутительную фразу, нахально ухмылялся. Шкеты заржали. Улыбнулся и новый учитель. Судя по всему, Борис Леонидович оказался многообещающим преподавательским кадром и теперь метил либо в жертвы ближайшей темной, либо в любимцы интернатских.

– А ты, как тебя… откуда про все эти штуки из римской истории-то знаешь? – огрызнулся Паливцев. – Ты ж и читать-то, говорил, не умеешь.

Тот ухмыльнулся. Зловредный Леня Ип украдкой плюнул ему на спину. И тут товарищ Паливцев вспомнил. Вспомнил, под какой фамилией записали Илью в школьной ведомости: Холодный. По крайней мере, в документах – рваной записке, выданной на станции каким-то сотрудником ВЧК в том, что этот мальчик едет в Желтогорск под защитой советской власти, – он был записан именно так: Холодный, Илья.

2

Борис Леонидович постоял перед массивной вывеской «Школа-интернат социального воспитания № 1». Кто-кто, а он прекрасно знал, что это бывший особняк графа Каледина, который имел в Желтогорской губернии большие поместья. Граф сам изредка приезжал погостить в провинцию – поохотиться и навестить своих бедных, но гордых родственников, которые жили в многочисленных домах Михаила Александровича и учили за его счет своих еще более бедных и дальних родственников. Борис Леонидович Вишневецкий и сам не так давно был тут приходящим учителем истории. Кто бы мог тогда подумать, что он еще вернется, причем учениками его будут не лощеные мальчики, а вот эти – волчата, в 12 или 13 лет озлобленные на мир на все сорок.

– А где тот ученик, который вчера отвечал про Брута? – спросил Вишневецкий у встретившегося ему в канцелярии Паливцева. Тот гаденько улыбнулся и сообщил, что по приказанию директора школы тот посажен в изолятор.

– За что?

– За драку.

– За вчера… в смысле, за вчерашнее происшествие?

– Вот видите, товарищ Вишневецкий, вы сами подтверждаете, что вчера на уроке была драка. Я не стал докладывать Якову Сергеевичу. Так вот, этот интересующий вас ученик отправлен в изолятор за сегодняшнюю драку.

Борис Леонидович резко повернулся на каблуках своих старомодных полуботинок и хотел было идти, но Паливцев придержал его и шепнул через плечо:

– Мне кажется, этому парню еще не раз придется проводить время в помещениях с решетками на окнах.

Илья сидел на коечной панцирной сетке и большим пальцем правой ноги рисовал на полу. Из-под ногтя текла кровь. Рисунок удавался. Борис Леонидович открыл замок и, войдя, аккуратно закрыл изнутри. Ключ прицепил к указательному пальцу. Подросток смотрел вопросительно-дерзко, но ничего не говорил.

– Ну, здравствуй, Илья.

– И вам не хворать, дядя.

– Странно от тебя слышать подобное…

– А что, вы хотели бы услышать, как раньше, приветствие по-французски?

– Пуркуа па? – печально усмехнулся Вишневецкий. – Ладно… Я тебя почти сразу узнал, хоть ты и сильно вырос.

– А вот вы вообще не выросли, Борис Леонидович. Даже усохли. На подножном корме сидите, что ли? А то у них так принято.

– У кого – у них?

Илья хмыкнул и выставил нижнюю губу. Она сильно разошлась, а в углу рта напух большой лилово-синий кровоподтек. Парня вообще порядком отделали, как отметил Борис Леонидович, пообвыкшись в полумраке изолятора: переносица распухла, левый глаз заплыл, на шее – длинная царапина, костяшки пальцев сбиты в кровь. При этом подросток весело и нахально ухмылялся, демонстрируя нетронутые зубы.

– Хорошо, – сказал Борис Леонидович, – давай договоримся. Я не знаю ничего о тебе, ты – обо мне.

– А что такого вы знаете обо мне? То, что я нахожусь в этом чертовом особняке без прежних своих привилегий? Так нынче это в порядке вещей. А что вы жили в Крыму при Врангеле – так я не собираюсь никому говорить. У вас положение даже лучше моего, Борис Леонидыч. Если я заложу вас – то вас просто расстреляют, я думаю… Даже не будут что-то доказывать.

– А если я?.. – буркнул Борис Леонидович.

– А вот если вы заложите меня, то стрелять меня, уж конечно, никто не будет – подумаешь, надцатый внук графа Каледина, сколько их там было?.. Тем более я записан не как Каледин, а вообще как какой-то Холодный… так вот получилось. А вот все эти Пыжи, Сени-бородавочники, Абреки, Ипы… они по отдельности, если совсем покопаться, быть может, не самые плохие пацаны… но вот все вместе – задавят. Или утопят, или в пролет скинут, а потом скажут, что сам.

– Что, бывало?

– А то. Раза два уж. Один раз – сына бывшего городского головы уходили. А второй – какого-то пришибленного, он вообще, кажется, не в себе был… В корыте утоп – не шучу.

Наступила тишина. Рисунок на полу под ногой Ильи разрастался, и проступила чья-то смешная ушастая морда.

– Тебе сколько лет? – наконец отрывисто спросил учитель истории.

– Тринадцать. А что?

– Кошмар.

– Почему?

– Мальчики в твоем возрасте не должны рассуждать, как битые взрослые. Хотя… эх!.. – Борис Леонидович безнадежно махнул рукой. – Конечно, у твоих сверстников, у многих… сейчас год идет за два, за три, за четыре.

– У некоторых отсчет вообще уже прекратился.

– За что они тебя били, Илья?

– А вы как думали, Борис Леонидович? Или ожидали, что они поделятся со мной хлебной пайкой и запасной подушкой? Я Пыжа на смех поднял, а это у них не прощается. Да и Ип, гад, маленький, а ядовитый – свою группу на попа ставит в два счета и против кого угодно. Вот я и встрял.

– Понятно, – мрачно сказал Борис Леонидович. – Весело тут у вас…

– Как и везде.

Учитель истории склонился к Илье и произнес тихо, но внятно:

– А откуда ты это… осведомлен о том, что я был в Крыму при бароне Врангеле?

– Главное, чтобы не я, а какой-нибудь товарищ Лагин об этом не узнал.

– Это кто такой?

– А вчера с Левой был, с усатым. В коже. Чекист. Ушлый товарищ, – с непередаваемой смесью одобрения и гадливости выговорил Илюха. – Я его еще с тех времен помню, как он у нас в шестнадцатом году дом на Иерихонке ставил[6] и квартиру на Ливерном… Мне тогда шесть лет было, я как раз что-то там хворал и приехал из Петрограда подлечиться.

У Вишневецкого загорелись глаза.

– Товарищ Лагин был домушником? Как же он попал в…

– Борис Леонидович, – в полудетском голосе сквозила убийственная взрослая ирония, – вы действительно полагаете, что кадры ВЧК пополняются исключительно… монахами, что ли? Да, Дзержинский учился в семинарии. А в Желтогорске – нормальные уголовники. Вот так-то.

– Да. Значит, я много пропустил… – протянул Вишневецкий. – Ладно, Илья. Станем помогать друг другу. Может, все будет нормально.

Подросток пошевелился на кровати. Кровь из разодранного пальца уже унялась, а рисунок все еще не был закончен. Илья подумал, а потом, плотно установив ступню на бетонный пол, притопнул сверху второй… Борис Леонидович даже вздрогнул. Илья аккуратно дорисовал толстую ушастую рожу, явно наслаждаясь некоторым замешательством учителя, а потом проговорил:

– Ничего у нас нормально не будет. Поздно. И кто сказал, что я буду вам помогать? Я и так им вашу темную расстроил. А то поломали бы вам, Борис Леонидыч, пару ребер, это по-хорошему. – Илья указал на дорисованную харю на полу, в чертах которой сквозило едва уловимое портретное сходство с… ну, конечно. – Кстати, это – Пыж.

3

Удивительно, но этот инцидент не получил продолжения, хотя его и обсуждала вся школа. Пыж ходил со свирепым лицом, а его адъютант Леня Ипохондрик поминутно озвучивал грозные планы расправы и с новым учителем истории, и с Илюхой Холодным. Но у Бориса Леонидовича не сорвали ни одного урока, которые случались сплошь и рядом. А учитель физики на днях даже отменил занятия из-за того, что ученики вскрыли шкаф и продали на толкучке динамо-машину. Осталось выяснить, какой спекулянт так живо интересовался законами электричества. Желтогорская школа-интернат № 1 вообще была очень беспокойным местечком, а живейшая фантазия и большие навыки в воровском деле некоторых воспитанников служили неиссякаемым источником неприятностей для руководства и учителей. Впрочем, Борис Леонидович, несмотря на свой потрепанный и унылый интеллигентский вид, был из числа тех людей, которых было сложно чем бы то ни было удивить.

Однако интернатские воспитанники все-таки смогли удивить Вишневецкого, и это имело далекие и печальные последствия.

Примерно через месяц после поступления в Желтогорскую школу-интернат № 1 Борис Леонидович зашел в один из городских храмов. Он уже знал о декрете об экспроприации церковного имущества, подписанного сердобольным Владимиром Ильичем. Шла служба. Ее вел рослый священник, отец Дионисий, которого Борис Леонидович встречал уже пару раз в городе. Слаженно пел хор, немногочисленные верующие осеняли себя крестом, а бойкий церковный служка у дверей торговал свечами и образками. Служба подходила к концу, когда в храм вошли несколько человек, мало похожих на тех старушек в головных платочках, что, к сожалению, составляли теперь большинство паствы. В одном из них Борис Леонидович узнал товарища Лагина, а еще один, кажется, был не кем иным, как замечательным Левой Паливцевым, этим молодым, да ранним заместителем директора Желтогорского интерната. С товарищами были несколько дюжих комсомольцев и – для пущей солидности – двое чоновцев, сотрудников части особого назначения (ЧОН).

– Спекулянт, – кивнул один из них на служку и, захватив пятерней разом несколько больших и малых свечек, бросил прямо в рябую рожу незадачливого торговца. Тот заскулил. Паливцев важно сказал что-то об опиуме для народа, но несколько самых толстых свечей в карман все-таки сунул.

Служба окончилась. Не дожидаясь, пока прихожане покинут церковь, товарищ Лагин проследовал к отцу Дионисию и произнес:

– Вы тут главный?

– Я – настоятель этого храма. В церкви нет главных. Все мы равны перед господом… – настороженно глядя на посетителей, произнес осанистый священник. О, не самую благодарную аудиторию избрал себе отец Дионисий, и совершенно напрасно начал он в таком напыщенном тоне. Семен Андреевич извлек из кармана бумагу и протянул настоятелю. Борис Леонидович стоял у стены и наблюдал…

– Интересно? – прозвучал знакомый голос.

Вишневецкий оглянулся. В двух шагах стоял Илюха Холодный. В его руке была зажженная свечка.

– Ну… Интересно, – отозвался Борис Леонидович. – А ты что тут?

– За упокой ставил. И за здравие. Скоро тут ничего не останется.

– За чей упокой?

– Легче перечислить, за чье здравие. За собственное, кстати. Больше особенно не за кого. А за упокой сейчас как-то востребованнее. И то ли еще будет… – криво усмехнулся Илюха, и Борис Леонидович передернул плечами, вспомнив, что мальчишке идет четырнадцатый год.

Между тем отец Дионисий спрашивал:

– Цель вашего посещения?

– Вы, наверно, слышали, гражданин настоятель, что в стране голод. У нас относительно благополучно, а вот в Поволжье… – Товарищ Лагин покачал головой. – Голодают дети. В России неурожай. Зато в Канаде гигантский урожай пшеницы, и мы можем закупать продовольствие, но на это, как вы понимаете, нужны средства. Издан Декрет Совнаркома… Собственно, вы наверняка об этом знаете. У нас постановление на изъятие ценностей. Не волнуйтесь, гражданин настоятель. Мы – аккуратно и с уважением.

– Аккуратно и с уважением? – переспросил отец Дионисий, из-за его спины которого выступил рослый дьякон, с откровенным подозрением глядящий на вошедших. – Аккуратно и с уважением?

Лагин кивнул:

– Именно так. К тому же мы готовы изъять только те ценности, которые не имеют прямого отношения к богослужению, без которых можно обойтись.

– В конце концов, ни в каком Евангелии не написано, что иконы должны быть непременно в серебряном или золотом окладе, а богослужебные книги украшены драгоценными камнями, – со значительным выражением лица сказал педагог Паливцев. Его дернули за рукав: дескать, не высовывайся, раз увязался.

– Я уполномочен руководить изъятием ценностей из вашего храма, – расставил акценты Лагин.

Отец Дионисий произнес:

– Гражданин уполномоченный, власть, конечно, ваша, но я хочу заметить, что церковь автономна от государства, и потому вы не вправе…

– Чего ты с ним разговариваешь, рассусоливаешь, Семен? – откликнулся один из чоновцев. – Бери его за брюхо и тащи в кладовые. У них там немало ценностей, наши навели справки. С этой контрой нужно по-нашенски, по пролетарскому закону!

– Вот именно! – поддержал Паливцев.

– Идем отсюда! – пробормотал Борис Леонидович.

– Сейчас будет драка, – не отвечая на предложение учителя истории, проговорил Илья, – потом проломят башку дьякону или даже самому батюшке и начнут обчищать церковь. Здесь прямо напротив, в ста шагах – бывший дом купца Константинова, куда сейчас свозят все реквизированные ценности из этого района города. Все очень просто.

– Да, я знаю… я сам снимаю квартирку в доме напротив особняка Константинова. А ты откуда знаешь, что тут будет? – спросил ошарашенный Борис Леонидович.

– А что тут знать? Первую церковь за сегодня обчищают, думаете? – недобро усмехнулся мальчишка.

Между тем события начали разворачиваться в полном соответствии со словами Ильи. Посчитав аргументацию исчерпывающей, товарищ Лагин властно отстранил священника и направился к алтарю. Его настиг дьякон.

– Прочь! – проревел он. – Прочь, нечестивцы, из святого храма!

Он уже успел обильно промочить глотку горячительным, но его гнев был вполне искренним. Комсомольцы загорланили. В этот момент в церковь вбежали несколько мужчин, которых привела старушка-прихожанка в пестром платке:

– Церкву божию оскверняют, святотатцы!

Началась свалка. Наилучшие бойцовские качества проявил отец дьякон, который сломал челюсть одному из комсомольцев. Товарищ Лагин махнул рукой:

– Закрыть церковь!

Впрочем, Борис Леонидович еще успел стать свидетелем того, как отца Дионисия огрели по голове канделябром, дьякона загнали в ризницу, а двоих желтогорцев, пытавшихся помешать изъятию ценностей, застрелили.

Порядок в церкви, в том значении этого слова, которое придавал ему товарищ Лагин, был наведен далеко не сразу. Не последнюю роль сыграли в этом дюжие комсомольцы-добровольцы, которые, вместо того чтобы вразумить несознательных горожан речами о голоде или хотя бы мордобоем, рассосались по церкви с целью что-нибудь стянуть. Один из них успел поживиться массивным золотым крестом непосредственно с груди отца Дионисия, который продолжал упрямо повторять, что государство не имеет права вмешиваться в дела церкви – до тех пор, пока ему не врезали по голове канделябром и он не потерял сознания.

– Это что же такое? – пробормотал Борис Леонидович. – Нет, я все понимаю… но чтобы – церкви?..

Какой-то здоровяк в серой холщовой куртке, не обращая внимания ни на кого, нагло тащил внушительных размеров Евангелие в серебряном окладе, богато инкрустированном жемчугом. Храм отца Дионисия вообще считался одним из самых богатых в городе… Один из чоновцев окрысился на него, но тот ловко юркнул поближе к выходу, попутно огрев трофейным Евангелием по голове старушку, что привела в церковь мужчин. Однако у самых царских врат дорогу мародеру преградил суровый товарищ Лагин. Семен Андреевич молча врезал ему в подреберье и, отобрав богослужебную книгу, напутствовал грабителя еще и мощным пинком. Тот не удержался на ногах и растянулся за полу. Тут Борис Леонидович увидел его лицо. Озлобленное и красное. С мутными глазами. Это был Юрка Пыж. Только сегодня Вишневецкий выписывал ему увольнительную в город.

– Вот это номер!.. – выговорил Борис Леонидович.

– Валим отсюда, – предложил Илья, – хоть вы и учитель, историй нам пока что хватит.

Когда они очутились на улице и перевели дух, из храма снова донеслись выстрелы и надсадные вопли. Потом мимо них на крейсерской скорости промчался Юрка Пыж. Староста старшей группы сейчас походил на солдата-дезертира, бегущего с фронта.

– Да уж…

– Это еще ничего, – с самым загадочным видом сказал Илюха. – Самое интересное будет сегодня ночью. Дом Константинова – вообще мистическое место. Говорят, лет пятьдесят назад там повесилась какая-то княгиня и по дому шляется ее призрак. Говорят, многие воры, приходившие спереть что-нибудь, ужасно пугались и сами попадали в руки к городовым.

– Ты в увольнении, что так свободно расхаживаешь по городу? – спросил Вишневецкий. – Что-то я не припомню, чтобы тебе выдавали пропуск. Все-таки школа у нас – особого режима…

– Да я помню. Возвращаемся. Я ж не через вахту выходил, в отличие от нашего законопослушного Пыжа.

…Поздним вечером Борису Леонидовичу не спалось. Он вспоминал невесть откуда появившегося в церкви мародера Юрку Пыжа, который повел себя таким недетским манером, Илью, опять не по-юношески серьезного и вдумчивого, и его непонятные насмешливые слова о доме негоцианта Константинова, куда свозили церковные ценности. Вишневецкий энергично прошелся по комнате и, приблизившись к окну, сел на подоконник. Бывший особняк купца Константинова высился через дорогу. До одиннадцати часов вечера в нем кипела жизнь: в окнах вспыхивали и гасли огни, подъезжали подводы, с которых сгружали внушительные, глухо позвякивающие металлом мешки, шли вооруженные винтовками красноармейцы и чекисты в традиционных кожаных плащах. Накрапывал дождь, стекал по мокрым бокам всхрапывающих лошадей. Один раз проехал автомобиль, в котором раскатывал по городу начальник городского гарнизона. Ближе к полуночи все затихло. Горел одинокий фонарь. Конечно, дом охраняли. Разумеется, в особняке был выставлен пост охраны.

И вот Борису Леонидовичу показалось, что через высоченные, с навершиями в виде наконечников стрел бронзовые двустворчатые ворота разом перелетело несколько небольших фигур. Неизвестные действовали невероятно ловко и слаженно, а та легкость, с которой они преодолели трехметровую преграду, заслуживала всяческого одобрения. С точки зрения вора, конечно… Один из злоумышленников остался сидеть на каменной опоре ворот, а остальные направились к дому.

– Ничего себе, – пробормотал учитель истории, – интересно, откуда об этом знал Илья? Или?..

Если бы это было при нормальной власти, которая зиждется на вменяемых законах и последовательном их исполнении, быть может, Борис Леонидович и уведомил бы полицию. Но не было ни полиции, ни законов, да и имущество, на которое, судя по всему, покушались воры, было только сегодня вытащено из храма. И что-то подсказывало Борису Леонидовичу, что эти люди, что перелезли через ограду бывшего купеческого дома и углубились уже во двор, будут красть отнюдь не у голодающих детей Поволжья, под эгидой помощи которым изымались у церквей ценности.

Неизвестные двигались абсолютно бесшумно, а тот, что остался сидеть на столбе, слился с его массивом, верно, почувствовав себя чем-то вроде каменного льва. Прошла минута, другая, пять, десять; от особняка купца Константинова не доносилось ни единого звука, как будто тени, а не живых людей видел Борис Леонидович.

Наконец раздался совсем слабый, нежный звук, как будто хрустнул, едва вминаясь, тонкий снежок. Зашевелился и «каменный лев» на воротах: он спрыгнул со столба на внешнюю сторону ограды и просунул руки сквозь тесно посаженные прутья. Откуда-то появилась внушительных размеров торба, в которую тип принялся складывать какие-то вещи, передаваемыми ему со двора подельниками.

– Интересно, я сразу угадаю, что именно они таскают, или у меня есть одна жалкая попытка?.. – пробормотал Борис Леонидович. – М-да…

И тут…

– А ну-у-у!! – прорезал тишину басовитый вопль. – Субчики! Ворюги! В-в-вали их, Андрюха!

Хлопнула дверь. Раздались тяжелые шаги, и тотчас же донесся мальчишеский голос:

– Ша! Шухер! Хряем отседова, пацаны!

Воздух прорезал звучный свист; сухо, как переломленные ветки, треснули в воздухе два выстрела. Замельтешили, замелькали маленькие фигурки, одна за другой перемахивая через ворота. Трое уже перелезли, четвертый ждал их с внешней стороны ограды, еще двое разом запрыгнули на решетку. Прозвучали еще два выстрела. Один воришка, забравшийся уже было на ворота, вдруг опрокинулся назад и рухнул вниз головой, а второй испустил придушенный вопль и тоже упал – но на руки своих товарищей, спрятавшихся за каменными опорами ворот.

– Суки!!

– А-а!

– …пока всех не положили!

Сноп яркого света разом разогнал ночную тьму: это на посту охраны зажгли мощный армейский прожектор. Оставалось не очень понятным, отчего его не задействовали до сих пор. Но теперь было уже поздно: прожектор нащупал только одного-единственного ночного вора, который неподвижно лежал у ворот, подломив под себя обе ноги и далеко откинув руку. К нему подошли двое с винтовками. Красноармеец перевернул безжизненное тело и, глянув в лицо застреленному вору, произнес:

– Гля, Степан… да это ж мальчонка! Смотри… мордочка… одежда-то приютская!

– Из 1-го интерната, мож? Туда всех шкетов, всех отчаянных, всю беспризорщину сгребают. У меня вот соседа как убили, жена померла, так его шпаргонцев туда и заправили. А куда их?

– Эх! Взял грех… Знал бы, что пацанва, мож, тово… этово – не стал бы палить.

– Ну да. А что бы ты начальнику караула сказал про хищение добра?

– А что я скажу ему теперь?

…Борис Леонидович не мог видеть лица убитого; но слова, сказанные постовым, обожгли его изнутри ледяным холодом.

4

С отвратительным предчувствием и еще более мерзким привкусом крови во рту (утром кровоточила десна) пришел на работу Борис Леонидович. Он крепко выпил, но все равно не мог заснуть почти что до рассвета и лишь ненадолго забылся коротким беспокойным сном. Много раз до того, как наконец уснуть, задавал он себе один и тот же вопрос: неужели эти ночные налетчики, эти ребята, рискнувшие сунуться на склад, – в самом деле были воспитанниками интерната № 1?..

Его предмет, урок истории, в этот день стоял в расписании первым. Вишневецкий редко делал перекличку, но на этот раз решился пропустить учеников через сито учета.

Он быстро окинул взглядом класс поверх очков, чтобы отсрочить момент истины: кто наличествует, а кто отсутствует. Ему даже в голову не пришло, что он мог попросту затребовать у дежурного преподавателя список тех, кто находится в школе и отметился на вахте после возвращения из дневных отпусков в город.

– Андрющенко!

– Здесь!

– Борисов.

– Ту-у-та, – лениво протянул Сеня-бородавочник.

– Бурназян?

– Здэс!

– Верник.

– Я.

– Ипатов? – с заметной вопросительной интонацией, повинуясь какому-то неосознанному чувству, продолжал Борис Леонидович.

– В наличии имеется, – прозвучал язвительный детский голос, и всплыла на задних рядах лохматая голова Леньки Ипа. – А че седня такое на завтрак, расстрел, что ли?

Вишневецкий не обратил внимания на эти слова и продолжал продвигаться к середине списка, где интересовала его фамилия Рыжов, и к завершению перечня, где значилась фамилия Холодный. Правда, случилась небольшая накладка, которую, к счастью, никто не оценил: произнося фамилию дурачка Пети Колодина, которого иначе как Пень-Колода никто не называл, Борис Леонидович проговорил ее как «Каледин». Класс встретил это чужое имя недоуменной тишиной.

– Рыжов, – выговорил Борис Леонидович. И наконец поднял глаза.

С нескрываемым презрением смотрел на него со второй парты Юрка Пыж, откинувшись назад и что-то жуя. Но ни слова не вымолвил. На его лбу над правой бровью набух внушительный синяк, переливаясь всеми цветами радуги. Правой ручищей он теребил верхнюю пуговицу своей рубахи. Кисть была исцарапана.

– Подрался, что ли? – кивнул Вишневецкий. – Влип в историю?

– А если даже и так… – пробурчал тот. – Только это не ваша история… валяйте себе заливать про Земские позоры…

– Соборы. Ладно… Устюгин! Федоров! Холодный!.. Где Илья?

– А черт его знает, – подал голос Ленька Ип. – Он вас любит нежно, мог урок такого историка, как вы, и похерить…

Вишневецкий выпрямился:

– Где Холодный?!

С парты в проход сорвалась и упала жестяная кружка, покатилась, разбрызгивая молоко; историк, не отрываясь, следил за траекторией ее движения и во время этого – не поднимая глаз – два или три раза повторил одно и то же: «Где Холодный?»

Открылась дверь, и вошел Илюха. Он был бледен, а рукав его рубахи засучен, разорван и, кажется, забрызган чем-то красным. Встретив взгляд Бориса Леонидовича, он выговорил:

– А что? Два часа изолятора я, кажется, уже заработал за опоздание.

– Что у тебя с рукой?

– Да так… Встретил одного фраера и нежно дал ему в морду. Скаута Пруткова! – уточнил он. – Надо было вообще убить или на мясо поварихе тете Глаше сдать, авось директор выписал бы мне «вольную», – задумчиво выговорил Илья.

Класс загоготал. Можно было признавать урок сорванным, но усилием воли Борис Леонидович собрался и рассказал что-то там о реформах Петра, о том, как он рубил головы восставшим стрельцам и организовывал великое посольство в Европу. Он с трудом дотерпел до окончания урока, хотя это была прерогатива учеников, а сам учитель так увлекался предметом, что не замечал, что время занятий истекло. Ученики, не дожидаясь, пока уйдет учитель, выбежали из класса, и через несколько мгновений раздался чей-то задушенный вопль: «А-а-а, Юра, не надо!» Это прожорливый Пыж вымогал у кого-то из «мелочи» хлебные пайки. Традиционный этот промысел приносил ему каждую перемену до фунта хлеба. В этот момент Вишневецкий, наклонив голову к самому уху Ильи, произнес:

– И что это было? Что это за чертовы игры, а?

– Вы сейчас о чем, Борис Леонидович?

– О том! О твоих вчерашних словах! Вот об этом: «Самое интересное будет сегодня ночью»? Ты же намекнул на…

– На что?

Борис Леонидович шумно перевел дыхание. Он опустил глаза на разорванный рукав Ильи, весь в подсыхающих красно-бурых пятнах, и проговорил:

– А вот это? Ты же…

– Да все очень просто, Борис Леонидович, – лукаво отозвался Илья. – Дело в том, что я опоздал не только на ваш первый урок, но и на завтрак. Где я ночевал, даже не спрашивайте, а то я по глазам вижу, что вы хотите это спросить. Ну, я и залез на кухню. Там на обед свекольник. Я залез в него рукой и стал вылавливать мясо. Там иногда встречается. Ну вот такой я свинтус… А тут пришла повариха тетя Глаша. О ней я, кажется, уже говорил. Вот и все. Не знаю уж, Борис Леонидович, что вы там себе нафантазировали. Все-таки мы с вами, в отличие от всех остальных в этой милой школе, и Жюля Верна читали, и Уэллса, и вообще воображение развито… – с самым невинным видом закончил Илья, и в этот момент он выглядел ровно на столько, сколько ему было в действительности: на неполные четырнадцать лет. Обычный мальчик-подросток – высокий, темноволосый, с темно-голубыми глазами, правильной формы носом, растрепанной челкой, высоким лбом. У Бориса Леонидовича разом отлегло от сердца:

– Свекольник?

– Да, на обед будет свекольник. Можете проверить. А… что такое? Вы меня в чем-то заподозрили?

Борис Леонидович даже хотел что-то ответить, но тут от порога раздался суровый голос директора школы, Круглого Якова Сергеевича (он не только был кругл и мордат, но и носил фамилию – Круглов):

– Холодный, в изолятор!!!

…Когда завершились все уроки, Борис Леонидович отправился в канцелярию, где нашел фактически весь преподавательский и технический персонал школы вместе с руководством: и директора Якова Сергеевича, который давно уже подобрел после обеда и теперь хохотал, сотрясаясь всем своим монументальным корпусом; и его зама Паливцева, и мрачного пайкоеда Горелова, преподающего математику и одновременно ведающего учетом и выдачей комплектов белья. Дежурным преподавателем, как выяснилось, был Лева Паливцев. Вот он-то и был нужен Борису Леонидовичу. Однако первые же вопросы Вишневецкого и его просьба взглянуть на список отпущенных в увольнение вчера и вернувшихся сегодня утром вызвали недоуменные взгляды всех присутствующих. Директор Круглов проговорил басом:

– Вот и видно, Борис Леонидович, что вы у нас человек новый. Лев Иванович ведет учет воспитанников лучше любого из нас. Вообще чем вызван такой интерес?

Вишневецкий мгновение колебался, а потом выдохнул на свой страх и риск:

– Накануне я видел в городе нескольких наших воспитанников; уверен, что не все из них вернулись из отпуска. Вот так.

Его слова встретили настороженным молчанием. Потом Лев Иванович Паливцев, этот счетовод душ, театральным движением вынул из массивного секретера здоровенную книгу и, раскрыв разом на нужной странице, стал сверяться с учетом прибывших-убывших. Позже, на ужине, по той же книге сам директор, Яков Сергеевич, отметил галочкой всех находящихся в столовой, а также тех, кто по болезни не смог прийти на трапезу.

Все были налицо.

Но с этого дня Паливцев стал смотреть на Вишневецкого откровенно косо. Он даже откопал где-то, что в квартирке, которую снимал сейчас учитель истории, раньше жил какой-то еврей, бывший осведомителем царской охранки. Еврея давно не было, но Паливцев смотрел на Бориса Леонидовича так, словно тот был с евреем в деле и до сих пор доносил в давно разгромленную, вытравленную из памяти жандармерию.

…Следствие об ограблении склада в доме купца Константинова началось в тот же день. Одним из руководителей следственной работы был товарищ Лагин.

5

– Вы совершенно напрасно упорствуете, – мягко выговаривал Семен Андреевич, глядя на упрямо насупленного отца Дионисия, сидевшего на маленьком стульчике. – Если вы верите всем сказкам, которые рассказывают о нас «доброжелатели»… Так вот: никто не собирается вас пытать, морить голодом, унижать ваше человеческое достоинство. Мы даже не взяли вас под арест после того, как вы сопротивлялись комиссии по изъятию церковных ценностей там, в церкви.

– И совершенно напрасно не арестовали, – сказал приехавший из Москвы товарищ Брылин, о полном названии должности которого Лагин не хотел даже вспоминать и про себя называл просто «комиссар». Приезд человека из Москвы никак не был связан с похищением ценностей со склада: комиссар Брылин инспектировал указанный ему район, проверяя ход реквизиций. Неудивительно, что на допросе подозреваемого, который отлично провел бы и один Лагин, присутствовал теперь, помимо московского гостя, еще и сам второй секретарь Желтогорского губкома Баранов. Сидя на тахте, он поминутно обмахивал взволнованное серьезное лицо широкой кепкой.

– И совершенно напрасно не арестовали, – скучно повторил Брылин, и Баранов тотчас же кивнул и сказал что-то о недосмотре и саботаже. – Возможно, тогда не было бы нападения на склад, куда свезены значительные ценности. В конце концов, похищенное оценивается в кругленькую сумму, а деньги нужны рабоче-крестьянскому правительству как никогда. Или вы не понимаете, гражданин настоятель, что вы совершили уголовное преступление? Конечно, это еще нужно доказать, но, учитывая особенности этого дела… Не думаю, что с доказательной базой возникнут проблемы. – Брылин имел некоторое представление о судебной терминологии: в свое время его исключили со второго курса Харьковского университета за распространение нелегальной литературы.

Батюшка скрипнул зубами. Одна губа у него сильно распухла, и когда он вытер рот ребром ладони, выяснилось, что не хватает нескольких нижних зубов. Это совершенно не сочеталось со словами Лагина о том, что «у них» не пытают и не бьют.

– В общем, так, – сказал Брылин, вставая, – мне некогда якшаться с этой контрой. Ты, товарищ Лагин, обеспечь возвращение народного золота, а ты, Баранов, держи на контроле. Доложишь куда следует. А если что – незаменимых у нас нет!

– Все поняли, Герман Аполлинарьевич, – обмахиваясь кепкой, проговорил Баранов и, наконец сообразив, вскочил. – Все выполним, товарищ Брылин! По всей строгости революционного!..

И вот тут священник засмеялся. Низко, глухо, показывая щербатый рот:

– Гражданин революционер!.. Товарищ из Москвы! Если бы я был на вашем месте, я бы непременно расстрелял вас за одно неблагонадежное имя и отчество! Вас зовут, как… моего дьякона! Вы, случаем, не учились в семинарии?

Товарищ Брылин раздраженно мотнул головой, как стреноженный конь, и его маленькая поджарая фигурка скрылась в дверях. Лагин, как ужаленный, подскочил к священнику и врезал тому по лицу так, что подломился и опрокинулся стул. Отец Дионисий упал на спину, а Лагин принялся деловито охаживать его ногами. Секретарь Баранов повалился обратно на тахту и выговорил:

– Ты вот что, Семен. Делай что хочешь, но попа этого раскрути и золотишко верни. Принес черт этого полномочного из Москвы!.. Хрен знает что тут у тебя творится. Ну ты, сука патлатая, – обратился он к лежащему на полу настоятелю, – мы тебе покажем, что значит шутить с рабоче-крестьянской властью. Я тебя, падлу, в бараний рог согну! Думаешь, я тебя не знаю? Вот тебе, Лагин, мой совет и приказ: крути, верти, на части его пили, но вынь да положь!.. – Баранов склонил голову к плечу, сощурил воспаленные глаза и выговорил: – А что, правда, что налетчики-то – шпана голожопая, малолетки? Мне вот от караульных рапорт на стол положили, что какого-то шкета ухлопали при налете на дом Константинова. А? Было?

– Разбираемся, – лаконично ответил Лагин.

– Ну, давай… Лишь бы Брылин уехал. А то он, черт, строгий. Фитиля вставит так, что запоешь… Ладно, я пошел. Мне еще совещание проводить и на завод ехать. Работай, Лагин.

– Вставай, – спокойно проговорил Семен Андреевич, когда остался с подозреваемым наедине. – Есть что сказать-то? А то если зубов не останется, никто и не поймет, что говоришь. Так и пристрелим без покаяния.

Отец Дионисий, кряхтя, поднялся и с молчаливого согласия Лагина уселся на ту самую тахту, которую минутой ранее покинул второй секретарь губкома Баранов. Ощупал шею, виски и переносицу.

– Приятно поговорить с откровенным человеком, – наконец сказал он. – Я так понимаю, мне все равно конец. Так что приготовься: говорить буду правду. Дым из ушей не пойдет? А то сам знаешь – лжец и отец лжи…

– Ты мне эти сказки про дьявола бросай, – прервал отца Дионисия Лагин. – Ты какую-то там правду хотел говорить, поп? Вот и давай, а то мне твою разожравшуюся морду лишний раз щупать недосуг, руки не казенные.

– Зато сапоги казенные.

– Ну?

– Как ты, товарищ комиссар, вообще представляешь себе то, что я организовал налет на склад? Какой смысл? Я понимаю, что все равно расстреляете. Только Христом-Богом истинно тебе говорю: не мои то дела. Тот, кто это сделал, детей вовлек. Так? Дело богомерзкое, страшное – детей вгонять в преступные деяния. У меня у самого сыну семь лет. Столько же, сколько и твоей дочери, кстати.

У Лагина были железные нервы, но тут он вздрогнул:

– Ты откуда знаешь?

– Городок-то у нас небольшой. И паствы у меня куда больше, чем ты думаешь. Не я это. В другом месте, у другого человека ищи свое золото и серебро. Храмовые ценности…

Лагин побарабанил пальцами по столешнице и процедил:

– Вот, значит, как… Хорошо. Придется по-плохому. Придется найти тебе свидетеля, который скажет, что это ты организовал налет! Корчагин, увести арестованного!

6

– Холодный! Вставай, хорош лежать!

– Я сижу.

– Тем более. Сесть ты еще успеешь, и это совершенно точно.

– Если только ты стуканешь, крыса…

– Ты как с преподавателем разговариваешь, гаденыш? Ну да ладно! Тебе уже выдается превосходный случай попасть в тепленькое местечко, – заявил Паливцев, открывая дверь изолятора, где сидел Илья-мученик. На страдальца Илюха, впрочем, нисколько не походил, потому как улыбался строгому, справедливому заместителю директора нагло и весело.

– Что лыбишься, рвань босяцкая? – разозлился Паливцев.

– Я – рвань? Да твоя мамаша моему конюху портянки стирала три раза в день, – сказал Илья таким убедительным тоном, словно все сказанное было истиной в последней инстанции. – Куда меня, дяденька Лев Иванович? Мне ж на шконке еще два часа долеживать за мои позавчерашние подвиги!

– Иди! Тебя товарищ Лагин хочет видеть.

Илья остановился:

– Кто?

Паливцев не спешил отвечать. Наверно, эта скотина, непонятно каким макаром занявшая пост замдиректора детской школы-интерната, хотела получить удовольствие от некоторого замешательства Ильи. Правда, удовольствие оказалось совсем коротким, потому что Холодный пожал плечами и проговорил:

– Товарищ Лагин? Я очень рад, если могу ему чем-то помочь! Все-таки он борется с врагами революции, правда, дяденька Лев Иванович?

И он хлопнул ресницами. Паливцев понял, что даже тут над ним умудрились поиздеваться, но вынужден был обуздать нетерпение и ярость, потому что мимо проходил Яков Сергеевич, директор. А вот этот человек был действительно достойный педагог и не любил повышать голос – в особенности на подростков.

– Остыл, Холодный? – сумрачно взглянул он на Илью. – Вроде парень с головой, а такие детские выходки. Залезть в котел, из которого столуется вся школа, – отвратительный проступок. Омерзительный! – Палец Якова Сергеевича уже торчал вертикально в назидание нерадивому воспитаннику. – В конце концов, из котла едят твои товарищи. Ты был в суточном отпуске, и еще неизвестно, каких микробов собрал. Время сложное… Надеюсь, ты сделал необходимые выводы?

– Еще не все, Яков Сергеич, – сказал Паливцев, подталкивая Илью в спину, – но он обязательно сделает!

– Очень хорошо. Занимайтесь, Лев Иванович!

– Я-то займусь… – процедил Паливцев, провожая уходившего по коридору директора Круглова взглядом, – хотя тобой, гаденыш, лучше бы товарищу Лагину заняться. Семен Андреевич таких субчиков, как ты, на раз колет. А мне ты сразу не понравился. Не наш ты. Мутный.

– Не ваш – в смысле, не пролетарий?

Под аккомпанемент этой милой беседы Паливцев и Холодный вышли из здания школы и зашагали по весенней улице, пронизанной ароматами молодой клейкой листвы. Паливцев накрепко вцепился в запястье воспитанника, и вырываться было бесполезно. Кто бы еще намеревался…

Сотрудники ГПУ, надо признаться, умели подбирать помещения для работы. Желтогорские чекисты разместились в двухэтажном здании бывшего Окружного суда, прямо над входом в который на крыше высилась фигура античной богини возмездия Немезиды. Какой-то шутник накинул на статую пиджак и примотал бечевой, и так он и оставался согревать мраморное тело вершительницы правосудия. Перед парадным подъездом здания был разбит небольшой скверик с бронзовыми скамьями и фонтанами. Сейчас, правда, сквер тот был разбит в самом прямом смысле этого слова – скамьи выворочены, несколько деревьев спилены, чаши фонтанов выщерблены и захламлены, – но благоустройство сквера-«чекушки», как называли его в городе, было намечено на ближайшие майские праздники.

Проходя через скверик, идущий чуть позади Паливцева Илья замедлил шаг.

На скамейке, едва ли не единственной находящейся в пристойном состоянии, сидели две девочки. Одна совсем маленькая, лет семи-восьми, в платьице и смешной желтой пелеринке; вторая – постарше, верно, ровесница Ильи, чуть выше среднего роста, стройная, с чуть вздернутым носом, в дурацком чепчике, который был еще нелепее желтой пелеринки младшей и тем не менее все равно не мог испортить внешности старшей. И не было со стороны в ее облике ничего из ряда вон выходящего, поразительного, но только остановился Илья, у которого перехватило дыхание, и замер, а Паливцев дернул его за руку:

– Ну! А-а… понятно. Пошли уж…

– Здравствуйте! – вдруг звонким голосом выговорила младшая из девочек, глядя в упор на Паливцева большими неподвижными глазами. – А вы меня не узнали? Алька, он меня не узнал!

Паливцев важно кивнул и направился к подъезду особистского здания, таща на буксире Илью. Тот два или три раза оглянулся и успел увидеть, что та, что постарше, стянула с головы смешной чепчик, открывая коротко стриженную голову. Паливцев проследил направление взгляда воспитанника и гмыкнул:

– Хы… Стриженая. Тифозная, что ли? Идем, что спотыкаешься! Товарищ Лагин не любит ждать!

Семен Андреевич поджидал их в своем кабинете, и едва замдиректора и Холодный вошли, сразу приступил к делу. Манера изложения этого дела сразу сильно разочаровала Паливцева и насторожила Илью, которому, собственно, и адресовались слова чекиста:

– Ты мне нравишься. – Замдиректора при этих словах не смог скрыть недовольной гримасы. – Я вообще хорошо разбираюсь в людях, и мне кажется, что ты человек, на которого можно положиться даже в самом серьезном и недетском вопросе. Сейчас мы пройдем к одному человеку. Ты его хорошо знаешь.

– А я?.. – встрял Паливцев.

– А ты пока посиди в моем кабинете, Лева, – бесцеремонно сказал товарищ Лагин. – Еще тебя там не хватало… Или можешь вообще пойти погулять. Ты, шкура блудливая, того гляди, без санкции что-нибудь умыкнешь из государственного учреждения, потом придется тебя расстреливать. А ведь жалко. Хоть и говно – но свое.

Отбритый таким роскошным манером Лева Паливцев широко открыл рот… Илья запомнил несколько оборотов речи товарища Лагина – на будущее.

Если оно будет.

Здание бывшего Окружного суда было двухэтажным, но имелись и подвальные помещения, которые в царское время в основном были заняты под архивы. Теперь бумажная душа была вытряхнута из этих подвалов, и тут появились души вполне живые. К одной из таких душ и вошли в забранное железной решеткой помещение товарищ Лагин и Илья Холодный.

Небольшая комната была освещена тусклой электрической лампой. На низких дощатых полатях, как в ночлежке самого последнего разбора, лежал человек в исподнем. Одна нога его была подломлена под туловище, в коме бороды застряли тусклые отсветы, а левая рука свесилась почти до пола, на котором собралась уже маленькая черная лужица крови, похожая на раздавленную медузу. Лицо страшно распухло, один глаз так и вовсе потонул в пухлых складках, а от второго оставалась лишь тусклая полоска глазного яблока. Однако при появлении товарища Лагина и Ильи веко этого второго, уцелевшего, глаза поползло вверх, а потом зашевелился и сам этот большой, грузный, распухший от побоев человек.

– Ну, собственно, вот, – сказал Семен Андреевич. – Вижу, узнал.

Илья молчал.

– Любопытно, – продолжал Семен Андреевич, – любопытно, что все происходящее, даже сама обстановка – в некотором роде восстановление исторической справедливости. В свое время инквизиторы сгноили немало народу вот в таких же подвальных помещениях. Они тоже прикрывались их Христом. Теперь все с точностью до наоборот. Илья, ты ведь его узнаешь?

– Отец Дионисий.

– Совершенно верно. А ты даже не побледнел. Ну что, поп, я обещал тебе какого-нибудь свидетеля?.. Я тебе его привел.

Батюшка зашевелился. В ноздри Ильи шибанул тяжелый смрад, ужасающая помесь из сладкого запаха крови, кислого пота и еще чего-то затхлого, тошнотворно щекочущего ноздри и гортань. Илюха кашлянул и, переступив с ноги на ногу, выговорил:

– Семен Андреевич, какого свидетеля? Я?..

– Именно. Отец Дионисий утверждает, что он не имеет никакого отношения к налету на склад в бывшем доме купца Константинова, куда, как ты знаешь, свозились реквизированные церковные ценности из ряда церквей города.

Илья широко раскрыл глаза:

– Я – знаю? Склад? Какой склад ценностей, Семен Андреевич? Откуда мне знать, меня в город-то только по пропускам…

– Я склонен верить отцу Дионисию, хотя к общему мнению в этом вопросе мы с ним все равно не придем, – игнорируя слова мальчишки, продолжал товарищ Лагин. Священник издал какой-то горловой всхлип, отчего на его губах вспенились пузыри. – У меня есть подозрение, что ты мог бы дать показания, в некотором плане обелившие бы отца Дионисия и способные хотя бы немного смягчить его участь.

– Семен Андреевич, я буду рад вам помочь… но…

– Я еще не все сказал. Так вот, той ночью был застрелен воспитанник вашей школы-интерната. Ты сам прекрасно знаешь, какие типы поступают в ваше богоугодное заведение. – Тут тонкие губы товарища Лагина растянулись в усмешке. – Я уверен, что ты знаешь, кто именно мог принимать участие в ночном налете на купеческий дом, и названные имена, уж конечно, не будут иметь никакого отношения к отцу Дионисию. Ты можешь спасти хорошего… ты не ослышался!.. по-своему – хорошего человека. И не делай такого наивного взгляда. С кем-то, быть может, он проканал бы, как говорят твои одногруппники. С тем же идиотом Паливцевым. Со мной – нет.

– Товарищ Лагин…

Чекист подвинулся всем телом на Илью, оттеснил его к стене, и Холодный почувствовал его железную руку у себя на горле. Прямо напротив растерянных моргающих гляделок Илюхи оказались холодно поблескивающие темные глаза товарища Лагина. Он чеканил каждое слово:

– Я не советую. Тебе. Врать. Дело в том, что ты действительно можешь спасти отца Дионисия. В конце концов – вы знакомы давно. Почему не сделать доброе дело, помочь следствию, выявить настоящих участников налета?

Священник уже сидел на своих полатях и одним глазом смотрел на трепыхающегося в мощных руках Лагина Илью. Наконец он невнятно выговорил:

– Вы… о чем? Кто с кем знаком? Как он может спасти меня? Мальчик, не поддавайся… это какая-то дьявольская игра… и…

– Молчи! – заревел Лагин. – Молчи, сука долгополая! Я даю тебе последний шанс, а ты лезешь со своими потными бабьими словечками? Если хочешь знать, этот приютский мальчик… знаешь ли ты, кто он? Илюша Холодный, беспризорник? Как бы не так! Я не зря работал в этом городе с архивами и людьми. В свое время его дедушка облагодетельствовал твой приход и построил не одну церковь, слышишь, поп? Теперь тебя может облагодетельствовать внук.

Тут он выпустил Илюху. Тот стоял у стены, у него вздрагивали губы, а в груди, будто встрепанный воробышек, накрытый чьей-то большой твердой ладонью, подпрыгивало сердце. Наконец Лагин положил руку на плечо Ильи, заговорил дружеским тоном – как будто и не было бешеного окрика, сверкающих глаз, ненависти, искривленных тонких губ:

– Я действительно знаю про тебя больше, чем ты можешь предположить. Кровь – серьезная вещь, и редко-редко сын кухарки, выросший на посылках в прачечную, становится большим человеком. Ты – никакой не Холодный, а Каледин, твой дед – граф, владевший большими именьями в нашей губернии. Мне даже доводилось видеть пару раз и его, и твоего отца. Или дядю?.. У кого они воевали – у Деникина, у Врангеля?

– Думаю, что и у того, и у другого, – ответил Илья.

Товарищ Лагин похлопал Илью по плечу:

– Люблю таких! Ну так что? Отстоишь попа? Все-таки он тебя крестил. Уговор: ты называешь мне тех, кто на самом деле совершил налет на склад и украл ценности, а я отпускаю отца Дионисия. В церковь ему, конечно, пару месяцев лучше не ходить, но все лучше, чем получить пулю. А? – сощурился Семен Андреевич. – Ну так как? Песню о том, что ты ничего не знаешь, можешь даже не заводить.

…Илья действительно знал, КТО были те налетчики. Другое дело, кто известил Лагина… Сейчас Илья почувствовал себя удачливым игроком, которому везло почти до конца – но в последний, самый нелепый, самый несложный момент игры он дал маху – и все. Результат сгорел.

Илья перевел взгляд на покачивающегося взад-вперед священника и наконец выговорил:

– Семен Андреевич, я всегда с радостью вам помогу. И не надо тыкать меня носом в мое происхождение, о котором вы откуда-то знаете. Вон товарищ Ленин тоже из дворян. А Дзержинский, я читал, вообще в семинарии учился. На этого… на ксендза.

– Ле-е-енин? Дзе-е-ержинский? – прошипел Лагин. – Ну, ты смел, раз такое говоришь, стоя вот тут, перед этим без пяти минут трупом. А ты знаешь, что из твоего интерната почти каждую неделю исчезают воспитанники? Но из-за большой текучки их никто не хватится. Ну, знаешь?

– Н-нет.

– И ты вполне можешь остаться здесь. Только ты мне нравишься. Не сдал товарищей, хотя им все равно бы ничего не было… – Тут Лагин сделал внушительную паузу, и будь Илья болваном типа Юрки Пыжа, он непременно брякнул бы: «Как ничего не было бы?..» – и всех выдал. Однако Илья промолчал – под пристальным взглядом холодно улыбающегося чекиста. Подросток затаил дыхание: на своем веку ему пришлось видеть достаточно, чтобы понимать, что слова Лагина «вполне можешь остаться здесь» легко обернутся правдой. Семен Андреевич помолчал, затем, повернувшись на каблуках, бросил:

– Идем за мной.

Теперь Илья был готов к чему угодно. Они прошли по затемненному коридору, Лагин указал рукой на поднимающуюся на первый этаж узкую дубовую лестницу и проговорил:

– Тебе туда. У меня еще работа. А с тобой мы еще переговорим. У меня на тебя большие планы, Илья Каледин. Каледин! Если будешь слушать моих советов, еще не скоро станешь совсем холодным. И не вздумай пытаться куда-то сбежать: если бы я хотел наказать тебя по всей строгости закона, который не знает различий по возрасту… поверь, я так и сделал бы. Те постовые, что застрелили вашего, тоже недолго жалели – жизнь такая.

– Жизнь такая, – машинально повторил Илья.

– Иди. И помни: со старой жизнью покончено. Держись меня, и все у тебя будет. Эта власть – надолго.

7

Илья увидел Паливцева в сквере-«чекушке», который они прошли по пути к Лагину. Паливцев прохаживался перед двумя девчонками, распетушившись так, как только возможно было в его двадцать три или двадцать четыре непутевых года, и говорил старшей – той, которую он еще недавно назвал «тифозной»:

– Никогда не дал бы тебе четырнадцать! Ответственный ты человек, Александра. Иначе товарищ Лагин свою дочь тебе не доверил бы.

Та, которую Лева назвал Александрой, наконец посмотрела на Паливцева и произнесла:

– Вы, Лев Николаевич, шли бы себе в школу. У вас вон сколько учеников. А то на меня одну тратитесь.

– Не Николаевич – Иваныч… Почему же на одну? Вот Розочка же, – попытался быть очаровательным Паливцев.

– Здравствуйте! – крикнула семилетняя девочка и подпрыгнула. – Алька, пойдем.

– Нам пора, – сказала Александра, прищуривая широко расставленные живые глаза и бросая взгляд мимо Паливцева – туда, где шел Илюха. Даже нарочитая напускная взрослость не могла скрыть задора в ее взгляде, как невнятное серое платье не могло испортить ее стройной фигуры, уже заметно развившейся. Илюха бесшумно возник за спиной Паливцева и, когда тот начал говорить, что вынужденно короткая стрижка, впрочем, все равно очень идет девушке, толкнул его в бок:

– Товарищ заместитель директора. Вы не перепутали ее с поварихой тетей Глашей?

Паливцев подскочил и даже в лице переменился, когда увидел Илью:

– Ты? А…

– А товарищ Лагин передавал вам коммунистический привет. Как говорится, катиться на легком катере.

– Что?! – заорал товарищ Паливцев, и с него слетела разом вся обходительность. – Ты что такое несешь? Ты сбежал, что ли?

– Оттуда сбежишь, – вдруг бросила Александра.

Илья бросил на нее быстрый взгляд, но ничего не сказал, дав Льву Ивановичу блеснуть перед девочками красноречием. Тот не преминул воспользоваться этим. Подобрав губы, он сухо произнес:

– Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, Холодный, что школьная дисциплина и дисциплина в Главном политическом управлении – это совершенно разные вещи?

– Ну конечно. Товарищ Лагин, то есть Семен Андреевич, подробно остановился на этом моменте. Сначала, кажется, он подумывал меня наказать, а потом передумал.

Это было сказано так уверенно, что Паливцев заморгал:

– И что же… сказал тебе Семен Андреевич?

– Папа, папа! Это тебе сказал мой папа? Он – комиссар! – радостно всплеснула руками семилетняя Розочка, и Алька строго придержала ее за руку, потому что та порывалась обнять колени Ильи. Парень ответил:

– Сказал, что он очень на меня рассчитывает. Что у меня большое будущее. И что наша власть – это надолго, клоун, – наигранным басом ответил Илья.

Впервые за время своей воспитательно-административной работы Лева Паливцев не нашелся что ответить наглому подростку. Девочки отправились восвояси, а Паливцев еще стоял и бессвязно матерился, адресуясь то ли к Илье, то ли к Лагину, то ли, что скорее всего – к собственной персоне.

После этих бурных событий жизнь в школе-интернате пошла в более спокойном ключе. Не нарушило спокойствие даже исчезновение волосатого Бурназяна: утром он пришел из отпуска в новых поскрипывающих сапогах, а вечером куда-то делся – так и не нашли. Лишь изредка из внешнего мира доходили слухи, что храм, в котором служил отец Дионисий, прикрыли, что золото и ценности, которые увели со склада, так и не нашли – а увели ну о-очень много, едва ли не половину, и даже странно, думали наиболее осведомленные в этой темной истории товарищи, что так много могли унестиподростки.

Ленька Ип и Пыж, которые знали о том, что Илью тягали в ГПУ, теперь старались с ним не разговаривать, хотя ни до темной, ни до травли, ни до чего, кроме нескольких косых взглядов, дело не дошло. Угомонился даже Паливцев.

Борис Леонидович тоже старался помалкивать. В отличие от многих, он уверился в беспочвенности своих подозрений в отношении Ильи. Однако их взаимоотношения укладывались в формат «ученик – учитель». И никаких разговоров начистоту.

Раз или два Илью видели с девушкой – той самой Александрой. Языкастый Ипохондрик хотел разродиться на эту тему чем-то вроде язвительной шутки и даже написал похабные частушки, но этим дело и ограничилось. Про девушку знали, что ей четырнадцать лет, что она сирота и что ее опекает сам товарищ Лагин, за чьей дочерью та присматривает в свободное от учебы время. Она сама, впрочем, выражалась куда более определенно: «Дядя Семен – мой приемный отец».

…Товарищ Лагин появился в школе-интернате № 1 в июне. Он походил на щеголя: в рубахе с мягким воротом, в брюках и легких туфлях, и не хватало только соломенной шляпы, чтобы напоминать дачника-мещанина, который успевает радоваться жизни в условиях недавно объявленной новой экономической политики. Яков Сергеевич Круглов, директор школы, встретил его у канцелярии и радушно проговорил:

– Рад видеть вас, Семен Андреевич! Прекрасно выглядите… Наверно, потому, что стало поменьше работы, нет?

– Я так не думаю, – мягко ответил Лагин. Несмотря на то что он все-таки «так не думал», сотрудник ГПУ выглядел заметно посвежевшим и отдохнувшим, заметно смягчились угловатые скулы и резкие складки, прорезавшие переносицу. – Мне нужна старшая группа. Я посмотрел расписание: у них сейчас урок физкультуры?

– Совершенно верно.

– Вы не возражаете, если я поприсутствую?

– Что вы!

– Вот и хорошо.

– Тем более преподает физическую культуру мой заместитель, товарищ Паливцев.

– А-а… – мягко протянул товарищ Лагин с неопределенным выражением в голосе.

В спортзале, большом и гулком, недавно окрашенном в вульгарный зеленый цвет, Лагин и Круглов застали полтора десятка воспитанников, которые под наблюдением Паливцева проделывали физические упражнения и совершали короткие пробежки. Лагин прищурился… Он увидел всех, кого хотел: и Илью Холодного, и Юрку Рыжова – Пыжа, и Леньку Ипа, и других…

– Паливцев, иди-ка сюда.

Ученики, перестроившиеся в бег трусцой друг за другом, остановились. Лев Иванович важно просвистел в свисток, объявляя перерыв, и подошел к Лагину и Круглову.

– А скажи-ка мне, Лев Иваныч, у кого из этой группы подготовка на высоте? Кто подготовлен?

Паливцев задумчиво огладил себя по щеке:

– Ну как сказать? Рыжов вот силен. Ипатов хоть и худой, но очень быстро бегает и больше всех подтягивается. Верник вот неплох, хотя ленивый и сачкует. Ну и… – Паливцев сделал паузу, но потом все-таки сказал: – Еще Холодный результат показывает. Он с весны вообще… гм… подтянулся по всем предметам, а физкультура…

– Ты хотел сказать, что этот парень вообще в неплохой форме. Его бы даже в скауты взяли, которые сейчас у нас в городе пасутся. Там ребята здоровые. Ну-ка, позови сюда Рыжова, Ипатова, Верника и Холодного. И вот того рыжего…

Лева Паливцев взглянул на Семена Андреевича, и на его лице проступило что-то вроде тревожного сомнения. Последний раз подобная мина была у замдиректора в скверике-«чекушке», когда Илья объявил ему о своем большом будущем.

– Что такое? – спросил Лагин.

– Да, в самом деле, Лев Иванович, – вмешался директор Круглов, – позовите перечисленных воспитанников.

Подошли пятеро. Юрка Пыж за прошедшее с момента «убийства Цезаря» время еще больше возмужал, раздался в плечах и выглядел лет на двадцать. Лагин похлопал его по плечу и проговорил:

– Вот это рама! Да-а… В общем, так. Есть дело. – Лева Паливцев при этих словах вздрогнул. – У вас недавно были люди из комсомольской организации. Насколько я знаю, их предложение было отклонено.

– Да, – подключился к разговору Круглов, – я сам сказал, что режим нашего заведения не позволяет тесных контактов с комсомольцами. Нашим ребятам еще нужно перевоспитаться. Впитать новую коммунистическую мораль…

Товарищ Лагин с сожалением взглянул на Якова Сергеевича: по всему было видно, что тот говорил совершенно искренне.

– Я думаю, вы недооцениваете своих воспитанников. По крайней мере, этих. Вот наши идейные соперники не такие чистоплюи. Известно ли вам, Яков Сергеевич, что у нас в Желтогорске имеется скаутский клуб? Папаши этих лощеных сынков, пользуясь послаблениями нэпа, сняли им отличное помещение в зеленом районе города. Рядом – лес, площадка. Говорят, даже стрельбище, – прищурился товарищ Лагин. – В общем, все обставлено так, как будто не происходило никакой революции и не лилась кровь ради того, чтобы всех этих холеных скаутов не было.

Лева Паливцев пытался понять по тону товарища Лагина, говорит ли он серьезно или же снова использует свою убийственную иронию, прикрывающую настоящие замыслы этого человека.

Директор Круглов, кажется, тоже был несколько встревожен:

– Семен Андреевич, мы, конечно, всегда рады помочь, особенно учитывая вашу давнюю дружбу с нашей школой… но, так сказать, неужели вы не в состоянии?..

– Да бросьте эти старорежимные обороты, Яков Сергеич, – весело перебил его Лагин. – Конечно, я могу закрыть базу скаутов сам. Думаю, начальник управления не будет возражать, но среди родителей этих горе-разведчиков есть такие, как, например, паромщик Прутков, который что-то в последнее время сильно тоскует по прежнему режиму и дома у себя устраивает черт знает что. Вот он-то и ему подобные и дают деньги скаутам, а у Советской власти есть деньги только на дело, а не на баловство. Словом, Яков Сергеевич, велите выдать ребятам сапоги. С ними пойдет воспитатель – да вот товарищ Паливцев и пойдет.

…Уже на выходе из школы Лагин остановил интернатских и выразительно произнес:

– ЭТО должно быть убедительно. Пролетарская молодежь берет то, что принадлежит ей. Понятно? И не мямлить! Паливцев, сейчас получишь подробный инструктаж.

Взрослые отошли. Интернатские переглянулись. Точно в таком составе им уже приходилось идти на одно дело…

– Пошла гулять губерния, – протянул Ип. – Ну, что у тебя такая кислая рожа, Холодный? Поди, много буржуйских друзей среди скаутов? А то поговаривали, что ты и сам буржуй.

– Ща мы им устроим «убийство Цезаря»… – пробормотал Пыж. – Вот откуда Лагин узнал, что у меня давно кулаки чесались супротив этих уродов в галстучках?

– Дурак ты! – весело сказал Ленька Ипохондрик, и забавно, и непонятно было со стороны, как такой маленький смело и язвительно разговаривает с таким большим. – Лагин просто знает, что такое классовая борьба, в отличие от тебя, чухана. К тому же, сдается мне, Лагин еще не раз будет нашими руками добиваться своих целей.

– Это что ты имеешь в виду? – прищурился Илья.

– А то! Ты сам-то дурака из себя не крои, у тебя неубедительно получается, не то, что у Пыжа, он у нас прирожденный… – Ленька легко уклонился от неуклюжего мощного подзатыльника, которым попытался наградить его Рыжов, и вынырнул уже за огромной тюленьей спиной товарища. – Тебя ж весной звали в «чекушку»? Звали. Вышел ты оттуда без царапины? Вышел. Хотя с твоей рожей мог и не выйти, а у Семена взгляд наметанный. Так что не делай вид, что не понимаешь. Я думаю, что сам Семен и курировал тот налет через Паливцева. Вот и все. Отсюда и ноги растут. Тем более со склада пропало куда больше ценностей, чем мы могли унести. Туда же возами добро свозили – церкви у нас в городе старинные, богатые. А мы на руках уносили. Неужели непонятно? Бедолагу Хорька пристрелили прямо там, на ограде; Бурназян, дурак, потом чуть язык не распустил – и где теперь тот Бурназян? Нету Абрека! Нами просто прикрылись. Кстати, я не сказал, что это плохо… Может, что и нам потом перепадет от жизни. А че – впервой, что ли, нас вот так – не по-детски?.. Босяки, мля!

– За такие шутки, – выразительно сказал Илья, – в зубах бывают промежутки. Тем более я по твоей харе вижу, что ты не шутишь. Ладно, прикрыли базар: вон они идут.

8

Сын паромщика Прутков еще не знал, что в скором будущем станет комсомольским активистом, положительным примером для пионерии и человеком, слово которого будет весомо в суде. Сейчас он, стоя в скаутских шортах над поверженным соперником, поправлял синий галстук, который сбился от захвата.

На лужайке за зданием скаутского клуба собралось двадцать с лишним человек. Десять из них были разделены на пары и отрабатывали приемы японской борьбы джиу-джитсу – в частности, вот Прутков только что завалил своего спарринг-партнера броском через бедро, который он отрабатывал уже больше недели. Остальные или наблюдали за ходом тренировки, или попросту сидели под деревьями и отдыхали; двое скаутов, растопырив пальцы, упражнялись в искусстве распутывания сложнейших морских узлов. Все были одеты в традиционную униформу скаутов – штаны до колен, шляпы с ремешком и гимнастерки с двумя нагрудными карманами. На гимнастерках честь честью красовались святой Георгий и лилия.

Опытным взглядом можно было заметить, что далеко не все скауты находятся в той хорошей физической форме, которую предписывают им заповеди движения. Двое или трое даже имели лишний вес!.. Хотя добрая половина скаутов была настоящими бойцами – от четырнадцати до шестнадцати лет, поджарые, мускулистые. И, как то было видно из спарринг-боев – натренированные и с хорошей реакцией.

Из-за деревьев наблюдали за ними пятеро интернатских. Ленька Ип сказал с плохо скрываемой завистью:

– У них, говорят, в клубе даже бильярд есть.

– Ага. И хфорте… это…

– …пьяно, – подсказал громиле Рыжову Илюха. – Хорошо ребята так отдыхают. Поди, в изолятор их тут не сажают.

– Ага, – хмыкнул Ип, – и темную не устраивают.

– Я все-таки не врублюсь, робя, чего Лагин не понагнал сюда красноармейцев с винтовками и всю эту контру в бараний рог не…

– А за что их гнобить-то? Деньги платят, а теперь нэп, так что буржуев повылезало, что тебе тараканов! – объявил подкованный в экономической теории Ленька Ип. – А тут будет обставлено как конфликт чуждого элемента с пролетарской молодежью. Отличный повод… Да и секретаря Баранова можно убедить, а то у него сыняра, говорят, тоже к этим скаутам прислонился.

Увесистое слово «конфликт» заставило Рыжова раздуть ноздри и, мотнув головой, выговорить:

– Ну че уж! Хряем бить буржуйчиков.

Они вышли на лужайку. Их заметили не сразу, но когда один из скаут-мастеров, увидев их, негромко, по-особенному дважды присвистнул, все скауты оставили свои приемы японской борьбы и даже отдых в приятной тени и дружно выпрямились в полный рост.

– Я вас слушаю, молодые люди, – степенно сказал скаут-мастер.

– Это мы вас слушаем! – рявкнул Пыж, сверкнув маленькими черными глазами. Разговор он начал неуклюжей провокацией, которой, собственно, и являлась вся эта затея.

Илья тут же взял инициативу в общении в свои руки:

– Да мы просто мимо шли и вот случайно на вас вышли. Лесок пока не купленный, броди где хочешь. Я смотрю, хорошо тут у вас. Форма вон какая, инвентарь, лилии, дракончики… К себе не примете, случаем?

– Рожей не вышел, задротыш! – выкрикнул кто-то.

Илья в ответ лишь победительно и нагло улыбнулся. Скаут-мастер укоризненно оглянулся и, погрозив пальцем, произнес:

– Если у вас дело, то излагайте, ребята. Если нет – у нас идут занятия.

Показательно миролюбивая манера его обращения к интернатским провокаторам нисколько не настроила тех на более миролюбивый лад – даже если учитывать, что серьезное численное преимущество было на стороне скаутов.

Сын паромщика крикнул, обращаясь к скаут-мастеру:

– Эрик, ты что, не видишь, что это – дефективные из первого дурдома? Что они тебе объяснят? Им пока в морду не сунешь, не отвалят!

– Костя, ты аккуратнее… Действительно, ребята, если у вас нет дела, идите своей дорогой, – посоветовал скаут-мастер Эрик. – У нас спарринг, а для этого нужно сосредоточиться. Все-таки тут – фулл-контакт…

Незнакомое слово «спарринг» и особенно чужеземное «фулл-контакт» кажется, произвело на Пыжа нужное воздействие. Его маленькие черные глаза блеснули, и он с криком «…та-а-акт!» врезал в ухо стоящему к нему ближе остальных скауту, маленькому, плотному, увесистому, как мешок с картошкой. Тот рухнул на стоявшего за ним, и оба с ревом покатились по траве. Это оказался единственный момент в назревавший схватке, когда инициатива осталась за интернатскими. Поняв, что от драки уклониться уже не удастся, скаут-мастер Эрик, выцелив злобного Пыжа, задвинул ему в челюсть. Удар у него, надо отдать должное, был поставленным: даже здоровенный Юрка Рыжов с трудом устоял на ногах и ухнул, на несколько мгновений потеряв ориентацию в пространстве. Илюха, на которого тотчас наскочили двое, не стал искать счастья в обороне, а легко уклонился от выпада скаута и зарядил ему ногой в живот. Мгновением позже он успел уклониться от молодецкого наскока второго скаута, который летел на него в высоченном прыжке с выставленным вперед коленом. Между тем расторопный Ленька Ипохондрик, поняв, что голыми руками тут ловить нечего, подхватил с земли довольно увесистый сук с налипшей на него землей и травинками. Этим-то суком он и ударил между глаз лезущего на него благородного скаута. Тот рухнул как подкошенный.

Главное – подать идею. Юрка Рыжов, не найдя вокруг себя подходящей дубины, подскочил к расщепленной грозой молоденькой березке и, одним движением сломав ее у основания, вторым высвободил из ствола увесистое такое полено, криво обломленное с двух сторон. И тотчас же испытал его в деле: оказавшись в зоне досягаемости от второго скаут-мастера, дважды так отходил того своим дрекольем по мускулистым плечам, что скаутский учитель взвыл и повалился на траву.

Впрочем, не все интернатские влились в это побоище так же успешно. У Пыжа была недетская сила, у Ипа – ловкость и отменная смекалка, у Илюхи – всего понемногу плюс отличное звериное чутье, которым он ощущал опасность. «Спинным мозгом», можно было бы сказать, если б Илья знал такие анатомические понятия. А вот Диме Вернику и Семену Борисову по прозвищу Сеня-бородавочник пришлось туго. Верника вообще угораздило ввязаться в прямой размен ударами со скаут-мастером Эриком, в котором он был заведомо слабее. Бородавочник начал за здравие, но сын паромщика Прутков поймал его на тот же прием, который демонстрировал до выхода воспитанников школы-интерната № 1 на авансцену событий: грамотно перекинул того через бедро и смачно припечатал всем весом сразу. На оглушенного ворочавшегося на земле и не очень понимающего, что происходит вокруг него, Сеню бросилось сразу несколько скаутов – в том числе и те, кто умудрился отрастить себе пузико в год голода в Поволжье. В самом деле – не под Пыжа же становиться? Куда легче пинать лежащего на земле человека.

Между тем и Пыжа удалось нейтрализовать: скаут-мастер Эрик, уложив без труда Верника, поймал деревянную гимнастическую палку, переброшенную ему одним из скаутов, и раз за разом стал пробивать здоровенного интернатского громилу. При том, что ни один взмах дубиной в исполнении Рыжова цели не достиг: скаут-мастер был слишком ловок, чтобы быть уязвленным таким неуклюжим оружием. Пыж пару раз получил по ребрам, скривился от боли, а потом Эрик изловчился и врезал по пальцам, которыми интернатский Челубей сжимал свое дреколье.

– А-а! – заревел Пыж и, взмахнув подбитой рукой, выпустил свое оружие. Дубина, впрочем, имела такую кинетическую энергию, что все равно наделала немало бед: попала в ноги двум скаутам и повалила обоих. Один, впрочем, тут же поднялся, а вот второй остался валяться, вопя и держась за коленную чашечку.

Скаут-мастер Эрик оскалив зубы, сжал гимнастическую палку двумя руками и выговорил:

– Вот так, да? А в газете «Желтогорская звезда» рабкоры потом напишут: «20 скаутов во главе с двумя буржуазными вырожденцами, здоровенными лосями такими-то, напали на детей из школы-интерната № 1, и без того обиженных жизнью и капиталистическими хищниками… и нанесли им увечья!» Так, что ли?

– Смачно излагаете! Вам бы к нам в школу учителем русского языка! – крикнул Ип. – По этому предмету почему-то особенно часто устраивают темную!

Добросердечный этот разговор, может, и продлился бы, если бы один из скаутов, вытащивший из палатки топор, которым рубили сучья для костров, не полез с ним на интернатских, размахивая уже оружием вполне реальным. Это был один их тех типов, которые получили на орехи в первые же мгновения скоротечной схватки и только сейчас очухались – злые и, что называется, не поучаствовавшие. Дурной пример заразителен: топором вооружился и еще один скаут – из числа тех храбрецов, что охаживали ногами Сеню-бородавочника.

– Убрать топоры!!! – синхронно рявкнули оба скаут-мастера. Их не услышали.

– Да вы чего творите? – так же в голос заорали Ип и Илюха.

Характерно, что оба скаута бросились не на валяющихся на земле интернатских Борисова и Верника (легкую добычу), а на Пыжа, который явился главным обидчиком храбрых желтогорских разведчиков в этом отдельно взятом эпизоде. В самом деле – голыми руками совладать с огромным старостой старшей группы дома-интерната было проблематично даже для скаут-мастеров, не то что для некоторых их желторотых подопечных.

В руках у Юрки ничего не было. Правая кисть повисла плетью после удара гимнастической палки. Он дико вращал черными глазами и смотрел, как несутся на него с топориками двое болванов, которые не отдают себе отчет в том, что творят. Хотя примерно то же самое можно было сказать и о самих налетчиках из первого интерната в момент визита в лагерь скаутов.

Ленька Ип впал в какой-то ступор. Наверное, впервые в жизни этот расторопный и шустрый паренек не нашелся, как быстро и оперативно отреагировать на ситуацию, определенно складывающуюся не в его пользу. Он, впрочем, обозначил попытку броситься скауту под ноги и сбить того, однако тот просто подпрыгнул, легко избежав контакта.

– Рва-а-а-ань! – завизжал тот, что первым подбегал к ошалевшему Рыжову. Кажется, он все-таки потерял и без того не бог весть какую голову, если даже лежащий на земле – в трех шагах от Юрки Пыжа – скаут попытался помешать своему же товарищу, схватив того рукой за щиколотку.

Пальцы рассекли пустоту.

…Илюха подскочил к скаут-мастеру Эрику и рывком выставил гимнастическую палку из его захвата. Между ним и Юркой Рыжовым было метров двадцать, так что догонять уже практически настигших того скаутов было бессмысленно. Илья прицелился и что было сил швырнул палку как копье. Сбалансированностью боевого копья она, конечно, обладать не могла, однако же попала концом меж лопаток скаута. Тот потерял равновесие, руку с топором повело, и он подскочил к Рыжову, будучи на мгновение обезоруженным.

Юрка тут же насадил его на неуклюжий, но убойный удар в челюсть с левой руки.

И вот тут на него вывалился с топором второй.

Остановить его уже никто не успевал. Рыжов успел пригнуться, и лезвие топора рассекло воздух в сантиметре от его затылка. Однако долго так продолжаться не могло: интернатский вожак был слишком крупным, чтобы в него нельзя было попасть. И потому уже следующий удар топора попал в цель. Лезвие зацепило ключицу и, прорубив грудную мышцу, выбило из Рыжова душераздирающий рев, чем-то напоминающий грохот штормового прибоя. Едва ли рану можно было назвать серьезной, да и рука наносившего удар была не слишком тверда…

Третий удар нанести ему уже не дали. С разных сторон бросились на дурня люди – в форме скаутов, в одежде интернатских воспитанников. Топор уже взлетел, но опуститься ему помешал Прутков. Он перехватил руку своего товарища и стал ее выкручивать, а подоспевшие Илюха и Ип свалили скаута и несколькими мощными ударами сбили с него возбуждение. Тот только пучил глаза и пускал кровавые пузыри, как приглушенная рыба.

– Братуха, ты как? – крикнул Ип.

Рыжов стоял на коленях. Взгляд его бессмысленно блуждал по лицам обступивших его людей. Общими усилиями удалось оторвать его здоровенную ладонь и наскоро обработать рану медикаментами, имеющимися в лагере скаутов. Впрочем, добрые две трети «разведчиков», в особенности те, кто мог ходить, поспешили ретироваться с места событий. Среди оставшихся были скаут-мастер Эрик и Прутков. Этот последний был смертельно бледен, но к нему уже подошел Илья и, хлопнув ладонью по плечу, сказал:

– Ладно. Молодец, помог. Будем иметь в виду.

Прутков не стал выяснять, что тот имел в виду. Сидел на корточках и держал на коленях желтую коробку с медикаментами, а Ленька Ип, как выяснилось, сын врача, а никакой не пролетарий, довольно умело обработал рану. При этом колюче отмахнулся от пары советов, осторожно поданных скаут-мастером Эриком.

Вот тут на месте событий появились двое: Борис Леонидович Вишневецкий, учитель истории, и Лева Паливцев, учащий тому, как в эту историю – и прескверную – можно влипнуть.

– Да что же тут такое творится? – фальшиво-картонным манером начал Лев Иванович и семенящим шагом подбежал к кругу людей, в центре которого полусидел на траве Юрка Рыжов и хлопотали вокруг него Илья и Ленька Ипатов. Потом взгляд его упал на перепачканный в крови топорик для рубки сучьев… – Мы этого так не оставим! – взвизгнул Лев Иванович.

Илья обернулся и встретился взглядом с Борисом Леонидовичем.

– Интересно, из-за каких ценностей вы старались на этот раз?.. – чуть слышно произнес учитель.

9. Несколько дней спустя

– Ты спросишь, почему именно так? – поинтересовался товарищ Лагин. – Ты думаешь, зря?..

– Юрку чуть не убили…

– Но не убили же. Уцелел. И не надо надрыва в голосе. Дело в том, что нам выпало такое время, – издалека начал Семен Андреевич. – Жизнь стоит мало, но жизнь, отданная за идею, – бесценна. И никакими поповскими побрякушками, золотыми или серебряными, ее стоимость не измерить.

– Юрку чуть не убили, – повторил Илья. Он сидел напротив товарища Лагина в глубоком кресле, прикрыв глаза. – Если бы еще чуть– чуть, не успели бы мы. Машет вдурняк топором, что тебе уголовник… Приходилось видеть таких – с бешеными глазами… А еще в коротких штанишках ходят, заповеди наизусть читают… Хотя что я на них? Тот же Ип на месте скаутов тоже полез бы с топором, будь тот у него. Отчаянный…

– Скауты ответят. Они обязательно ответят за это. Уже есть соответствующие предписания. В самом скором времени, уж поверь мне, скаутская организация города прекратит свое существование, а помещение их клуба будет отдано под нужды трудящихся.

– Мы ведь сами начали, товарищ Лагин, не так ли? Это же была… чистая провокация? Мы просто выполняли ваше задание. Как скауты выполняли задание своего мастера.

– Только я не стал бы сравнивать их задания и ваши.

– Да я бы тоже, – пробормотал Илья.

Они сидели в квартирке Лагина – довольно большой по площади, но обставленной с чрезвычайной скромностью, не то что жилище секретаря губкома Баранова, который нагло наволок туда антикварной мебели из числа конфиската. Нарочито доверительная атмосфера разговора и наличие в доме еще двух человек – дочери Лагина Розы и его воспитанницы Альки – ничуть не расслабляли Илью. Он был насуплен и насторожен. Настроение подростка легко учуял умный, опытный и проницательный Лагин. Он подлил себе в кофе немного коньяку и, сделав внушительный глоток, разлившийся по всему телу теплом и спокойствием, произнес:

– Илья, ты умный парень. Я не раз говорил, что в скором будущем сделаю на тебя ставку. То, что тебе не нравятся некоторые наши методы, только говорит о тебе как о человеке многообещающем и твердом. Ты просто не дозрел. Ничего. Это поправимо. Возможно, в тебе говорит твое происхождение и твое детское воспитание. В конце концов, беспризорники, свободно говорящие по-французски и по-английски, редкость.

– Уже давно – не свободно…

– Вот и ищи свободу в другом, совсем в другом! Какие там еще языки?.. Сейчас не языком, а руками и головой следует работать! – Коньяк воодушевил и зажег холодноватого и обычно сдержанного товарища Лагина. – А то, что работать приходится порой не очень чисто – с грязью и даже кровью… Ты ведь бывал в Петербурге и даже в Париже, так?

– Давно…

– Ты видел дворцы. А теперь представь, что для того, чтобы построить их, требуется не только архитектор. Требуются рабочие – в том числе разнорабочие и грязнорабочие. Чтобы заложить фундамент будущего великолепного дворца, нужно расчистить под него участок земли. Нужно снести отжившие свой срок постройки, прогнившие, уродливые. Кто-то из жильцов этих трущоб будет цепляться за старые стены, за отжившую рухлядь и ветошь. Противиться сносу. Кого-то завалит обломками. Кто-то не захочет уйти сам и останется под фундаментом. Кто-то проникнется новым генеральным планом строительства и будет помогать – в меру своего разумения. Все очень просто.

Илья улыбнулся и сказал:

– Вы хотите сказать, что старая Россия – вот такие гадкие трущобы? А мы сейчас строим дворец?

Доброжелательная улыбка на лице Семена Андреевича потухла. Он сказал:

– Действительно, что я тут перед тобой распинаюсь, объясняю элементарные вещи. В конце концов, разве ты видел старую Россию? Настоящую – неграмотную и убогую, которой иногда не хватало на хлеб? Ты, графский внук и сын белогвардейца? Ты же вырос в роскошных условиях, ты узнал про вшей только на уроках биологии!

– Тем больше удивляюсь, что вы разговариваете со мной, товарищ Лагин, а не поступите, как с отцом Дионисием.

Вот тут сотрудник ОГПУ, так склонный к просветительским беседам с молодежью, мог бы потерять терпение, но в это время в комнату вошли девочки. Роза сказала:

– Папа, отчего ты так кричишь? Ты же можешь напугать Илюшу!

– Напугаешь его…

– Дядя Семен, – подала голос Алька, – может, Илья останется у нас ночевать? А то в школу его могут не пустить, там сегодня дежурит этот… такая фамилия… Противцев… Подливцев…

– Паливцев, – уточнил Илья. – Что, разве он такой противный? По-моему, он тут тебе недавно какую-то музыкальную шкатулку поднес. Мне, кстати, в тот же день тоже поднес полную торбу подарков: два часа карцера и лишение обеда. Сдается мне, он вообще тебе симпатизирует.

– Симпатизирует… Угу! Пусть он лучше поварихе тете Глаше симпатизирует! – выставив нижнюю губу, произнесла Алька.

За прошедшие три месяца она сильно менялась: из девочки-подростка, пусть с довольно округлыми формами, превратилась, в красивую девушку – одновременно задорную и нежную, с сияющими светлыми глазами, тонкими чертами лица, точеной шеей, с хрупкой и женственной линией плеч… Она умудрялась укладывать отросшие на три-четыре сантиметра волосы так, что ее прическа не казалась мальчишеской. В ее походке скользила та грация, которую не привьешь никакими уроками танцев – изящество, упругость в движениях были врожденными. Илья глядел на девушку с плохо скрытым восхищением…

– Он останется у нас, Александра, – проговорил Семен Андреевич. – В конце концов, ты напрасно за него беспокоишься: я могу поговорить с директором, и все уладится. А что касается дисциплинарных взысканий со стороны Паливцева, так это за дело и вообще полезно. Никакой расхлябанности и самоуправства в наше время допускать нельзя. Собственно, об особенностях нашего времени мы с Ильей и говорим.

– Отнимаете хлеб у Илюшиного учителя истории, Бориса Леонидовича? – свободно спросила Алька. – Да, дядя Семен?

– Что-то вроде того… – отозвался товарищ Лагин. – Идите спать, девочки. Уже поздно.

Как только за ними закрылась дверь, Лагин произнес:

– Собственно, вот и ответы на твои вопросы. Ты видел только одну сторону медали: то, что твоя семья стала жить хуже…

– Моей семьи – нет.

– …но есть и другая сторона медали. Вот она – Алька. Не убирай глаза, я же все вижу. Ее мать была прачкой, отец – извозчиком, потом воевал в Красной Армии, был убит деникинцами. Что ей светило? Такая же беспросветная жизнь, как у родителей. Неграмотность. Буквы знать не обязательно, чтобы стирать белье… А сейчас у нее будет все по-другому. Новая жизнь, понимаешь. И путь к этой новой жизни для нее расчищаем в том числе и мы с тобой, Илья. А ты что-то гнусишь про скаутов… Да эти толстожопые обойдутся и без твоей заботы, да и не заслуживают они ее. Хотя, может быть, и не все. Вот Прутков, сын паромщика, показался мне довольно перспективным. На вот, выпей немного коньяка. Что смотришь? Наверняка доводилось уже пить всякую сивуху по подвалам и чердакам… Во-о-о-от, молодец. Ну так о чем я? Да, в общем-то, о том, что от каждого должно браться по его возможностям, а у тебя они большие. Этот налет на скаутский лагерь – как говорится, что-то вроде пробы пера. В этом налете, я считаю, окончательно сложилась ваша группа, которую я намерен вовлекать в куда более серьезную работу и впредь. О доме купца Константинова подробно говорить не буду, это была часть большого плана, который сработал, который реализован с пользой для нас и с максимальным уроном для чуждых элементов. Только в таких «горячих» делах выковывается подходящее оружие для будущей борьбы – вы, молодежь.

– Вы сами верите во все то, что говорите, Семен Андреевич? – в упор спросил Илья. – Мне казалось, что там все дело было в деньгах, не более того…

Любая реакция на это заявление не показалась бы ему неожиданной. Однако Лагин просто рассмеялся:

– А, вот что! Ты о том, что выкраденные ценности ушли налево? В конечном итоге они все равно послужили нам… Ладно. Что сейчас говорить о прошлом, если у нас есть будущее? Илья, я вижу по твоим глазам, что ты способен наделать глупостей. Не надо. Ты впишешься в новую жизнь. Если человек рожден быть лидером, он будет им. Полководцем, а не пушечным мясом. Архитектором, а не разнорабочим. Не беда, что у тебя не пролетарское происхождение, что ты корнями из того, старого, мира. Ничего. У тебя есть здравый смысл, чтобы спокойно отречься от прежней жизни и забыть ее. В конце концов, Великую французскую революцию, которая дала свободу французскому народу, делали аристократы, адвокаты… Ты – потомок аристократической фамилии, мой отец был стряпчим… А мы оказались по другую сторону баррикад. И мы будем прекрасно жить по эту сторону, если будем умными и беспощадными. Кстати, никто не сказал, что у нас будут только будни, – многозначительно усмехнулся товарищ Лагин. – Уверен, что будут и выходные, которые тоже нужно уметь проводить достойно. Есть в жизни и удовольствия, от которых не следует отказываться. Иначе жить полнокровной жизнью довольно затруднительно.

– Мне все понятно, Семен Андреевич. Вы действительно – учитель истории, – в голосе Ильи тускло звякнули нотки иронии. – Цель оправдывает средства. Только это не вы, а какой-то средневековый монах придумал. Извините, не припомню… интернатское образование вышибло его имя у меня из башки.

Товарищ Лагин выпрямился.

– Его звали Игнатий Лойола. Основатель ордена иезуитов. Но его иезуитские штучки – детские шутки на фоне того, что будет делаться на этой земле. С людьми, которые окружают нас. И нужно, Илья, чтобы мы не затерялись. Не оказались среди слабых, среди задушенных устаревшей моралью. Ты умный парень. Ленька Ипатов тоже неплох. Есть потенциал и у Рыжова. На базе вашей школы можно ковать отличные кадры.

– Угу… Бессмысленные и беспощадные, – подал реплику Илья.

Товарищ Лагин застыл с чашкой в руке. Кофе с коньяком остывал. Семен Андреевич чувствовал утомление. Однако у него было стойкое ощущение, что в голове Ильи многое сдвинулось с места. И многое встало на свои места.

Подумав, что хозяин дома задремал, Илья встал и хотел уже было выйти из комнаты, но на самом пороге его настиг голос Лагина:

– Да, кстати. У меня на следующей неделе – командировка в Москву. Я хочу взять тебя с собой. Поедешь?

10

– Зачем ты ездил в Москву? Зачем ты ездил в Москву, Илья, не расскажешь ли?..

– По представленным товарищем Лагиным документам мы ездили на…

– На! Я видел эти документы. Так что можешь на них не ссылаться. Илья, ты очень сильно изменился со времени нашей первой встречи в стенах этой школы.

– Растем… Я даже вытянулся на сантиметр. Не верите?

– Не юродствуй! Я не об этом, и ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты близко сошелся с теми ребятами, с которыми раньше предпочитал даже не разговаривать. Этот толстый упырь Рыжов…

– Непедагогично так говорить о собственных воспитанниках.

– …упырь Рыжов раньше мечтал утопить тебя в посудине с помоями, а теперь заискивающе улыбается в твоем присутствии!

– Он разглядел меня и проникся уважением.

– Даже Ипатов, который издевается над всем миром, начиная с учителей… даже он ведет себя по-другому. Вы теперь сидите вместе! На уроках он нашептывает тебе на ухо с таким видом, будто ты монарх, а он советник!

– Опять исторические параллели, Борис Леонидович. Вы в самом деле меня демонизируете. Ну, и что Ипатов? Этакая боевая дружба у нас. Я ему несколько раз здорово подсобил в потасовке со скаутами. А Рыжову вообще почти что жизнь спас. Чего ж меня не уважать? – отозвался Илья. – Я все-таки не совсем понимаю, Борис Леонидович, что вам нужно-то? Я вас слушаю, а вы мне про Москву да про Москву. Да про Пыжа с Ипом. А мне, между прочим, еще на завтрак идти.

В руках Бориса Леонидовича невесть откуда возник невзрачный тканевый мешок. Он распустил тесьму и стал выкладывать содержимое мешка на стол: балык, две маленькие баночки черной икры, сырокопченая колбаса и небольшая фляжка, в которой при ближайшем ознакомлении оказался коньяк… Это было не все содержимое мешка, но дальше Вишневецкий выкладывать не стал, он просто коротко раздул ноздри и выговорил:

– Откуда? В нашем городе икру – только за очень большие деньги… да и… Я сам люблю покушать… не чужд кулинарии вообще, но – тут! И – спиртное. Коньяк серьезный такой, выдержанный, дорогой. Ну, знаешь! У школы еле хватает денег на картошку и каши, а тут…

– Быстро вы стали добротным советским хозяйственником, Борис Леонидович, – перебил учителя Илья. – Я так понял, это вы взяли из ящика моей парты в классе. Даже не интересуюсь, с какой целью вы это взяли. Мне интересно, как скоро вы положите это обратно.

– А если я не… не положу и пойду…

– С докладом к директору? Ну что же, в лучших традициях Советов, – безмятежно отпарировал Илья. Самообладание и взрослое спокойствие, с которым он это произнес, было поразительно для подростка, которому только что исполнилось 14 лет. Хотя выглядел он куда старше. А некоторые в 17 лет уже командовали полками в Гражданскую войну, некстати подсуропила память историческую справку Борису Леонидовичу…

Вишневецкий попытался успокоиться. Он подвинул мешок к Илье и проговорил:

– Все началось с того налета на дом купца Константинова, ведь верно? А потом продолжилось этой стычкой со скаутами. Кстати, во время твоего отсутствия в городе у них уже официально отобрали здание клуба, а скаутскую организацию объявили закрытой. Слышал?

– Да. Ничего, там ушлые ребята. Один Прутков чего стоит. Глядишь, он нами еще в комсомоле покомандует. Кстати, нас всех на днях туда примут.

Борис Леонидович оторопел:

– К-куда… примут?

– В комсомол.

– Но, насколько я знаю устав нашей школы… в заведениях такого типа нельзя открывать комсомольские ячейки.

– Устав приняли – устав изменят. Понадобится – и пионеры будут.

– Какие еще пионеры?! Вот эти малолетние поджигатели, беспризорники, воришки, стремщики, наводчики, которые поступают в школу «свеженькими», с которыми еще работать и работать? Ты шутишь, Илья?

– Я, может, и шучу. А вот товарищ Лагин – вряд ли. Работа у него такая – вообще мало располагает к шуткам. Я могу забрать назад мешок? А то у Рыжова сегодня день рожденья – пятнадцать лет, вот специально к юбилею приберег. Кхм… Даже не спрашивайте, что и откуда. Борис Леонидович… я вас знаю, потому уверен: не пойдете вы к Круглову. Хотя бы потому, что уверены: ну ничего не сможет сделать Круглов.

Вишневецкий закашлялся. Илья смотрел на него ясными чужими глазами и улыбался. Учитель истории выговорил:

– Ну, спасибо хотя бы за откровенность, что ли…

…С того самого дня Борис Леонидович старался не общаться с человеком, который еще не так давно казался ему единственным не чужим в этом городе. Илья действительно менялся. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, под чьим именно влиянием. Еще два раза в текущем году Илья, Леонид Ипатов и Юрий Рыжов уезжали из города в сопровождении Паливцева и товарища Лагина. И Вишневецкий тоскливо предполагал, что причинами этих отлучек были уже не те – ночные, опасные, заверченные и насквозь противозаконные, если разобраться – налеты. Теперь, думается, как раз все было по закону.

11. Москва. Конец лета 1927-го

– Не падай, сцук-ко! Не падай! Погремим, бедолаги! Жека – н-но… ливай!

Огромный краснолицый человек, под гигантской тяжестью которого трещал изящный венский стул, взмахнул рукой и проговорил:

– Н-да… хорошо тут! Эх! А чего ж не погулять, раз… М-москва златоглавая?..

На более четкую мотивацию того, зачем и на какие средства выпивает в номере одной из самых дорогих столичных гостиниц, он не сподобился. Да, собственно, и зачем?.. В карманах участников попойки лежали не только билеты на обратный путь, но и неплохие деньги, и золотые портсигары, а кое у кого – даже заветные корочки. Нет, не обязательно сотрудников ОГПУ. По крайней мере – не только их.

В просторной комнате расположились несколько человек. Причем добрую треть ее, казалось, занимал именно тот, громкоголосый и огромный, что с таким завидным лиризмом рассуждал о «Москве златоглавой». На вид ему было лет тридцать, в себя он влил примерно такое же количество увесистых стопок водки, но на деле ему на днях исполнилось юных 20 лет, с чем и могли поздравить его близкие друзья, товарищи и коллеги по работе.

Юрий Рыжов – это был он – давно не был похож на интернатского Пыжа, тупого, недалекого. Откуда что взялось?.. Выявились у него и лисья хитрость, и тонкое коварство, и умный расчет, и логика, и умение подавить соперника не только грубой силой, но и словом. Если подвести итог всему сказанному, оказался Пыж далеко не так прост, что и оценили его неглупые наставники.

С ним были те, кого он знал со школьной скамьи: высокий темноволосый парень с широко поставленными светлыми глазами и язвительным ртом, ладный, широкоплечий, в плотно облегающей торс косоворотке, шнурованной на груди и придающей ему щегольской вид, – Илья Холодный; второй – невысокий, высоколобый, удивительно подвижный, в пиджачке – Леонид Ипатов, которого из Ипа давно и кощунственно переименовали в Ильича за некоторое сходство с покойным вождем мирового пролетариата. Леонид «Ильич», собственно, никогда не возражал против подобного погоняла.

Был тут и Прутков, давно перековавшийся из буржуазных скаутов во вполне лояльные к нынешнему режиму совторгслужащие (хотя имел и частную лавочку). Коммерческую деятельность в Желтогорске 25-летний делец умудрялся совмещать с комсомольской активностью, а также с вот такими поздравлениями друзей в столице нашей Родины. Имелся некто Лившиц, этот – постарше; он даже и не пытался строить из себя идейного, но зарабатывал исправно. Присутствовал и Верник, и даже Сеня-бородавочник, который из неприятной сутулой особи с прыщавой рожей неожиданно превратился в довольно приятного парня, мечту желтогорских комсомолок. Двум «И» – Илье и расторопному «Ильичу» Ипатову – он, быть может, был и не конкурент в этом вопросе, однако же девушек и вообще особей женского пола в Желтогорске, не говоря уже о Москве, было много.

– Я, мужики, тут че думаю, – заговорил Рыжов. – Я сначала думал, что шутка… А потом, как начал в конторе работать, поднял кое-какие архивы и выяснил, что мои родители ни хрена никуда не делись. Нет, папаша-то давно спился, как и положено, это – да. А вот мать… короче, выяснилось, что мать у меня – жива!

– Да ты че? – двинулся к нему Ип «Ильич».

– А то! И не только жива, а живет она у меня…

– …в Сибири на поселении?

– Ага! Держи карман шире! В Крыму! А в Крыму – потому что там была древняя греческая колония, в общем, там ихние древние греки плодились, и кое-кто на семена уцелел… Ну, если кому интересно, вот пусть у Илюхи спросит, он в этих исторических вопросах как-то больше рубит.

– Ты дело говори. Какие еще древние греки?

– Юра, тормознись, не распечатывай… Хорош… Греки какие-то…

У Рыжова побагровело лицо, он подобрался всем своим огромным телом, расслабленно растекшимся в разные стороны, и выдохнул:

– А то, что у меня мать – и есть грек!

Все расхохотались. Рыжов сжал кулаки. Илья внушительно прокашлялся и, подняв палец, важно проговорил:

– Юра хотел сказать, конечно, что не грек, а гречанка. Причем не древняя, а вполне себе современного образца, 43 лет от роду. По документам – Софья Георгиевна Мастриди. Этническая гречанка. Что характерно, удалось уже нарыть, что сына своего она назвала Георгием, а Юрий – это так, в детдоме, а потом в интернате русифицировали, чтобы не задавался. А что? Гляньте на нашего Несвятого Георгия! Глазом черен, телом велик, норов – огонь! Ну просто шлем архистратига на голову, и в бой против полчищ Ксеркса или какого-нибудь там Дария!

– Правда, что ли? – подал голос Прутков. – Грек? Ишь ты! Буржуйский элемент, значит?

– Дурак ты, – перебил его Ип, – греческие пролетарии нам такие же братья, как, скажем, германские рабочие или французские докеры.

– Нашелся мне тоже – пролетарий… – фыркнул Прутков, сам, как известно, сын судовладельца.

– В общем, – нетвердо подытожил экс-Пыж, – получаюсь я никакой не Юрий Рыжов, а Георгий Мастриди. Это если по матери. А по отцу я получаюсь такой скотиной, что лучше и не вспоминать.

– Отец-то у тебя как раз из пролетариев был… пару раз пролетел мимо кассы – и айда в забайкальские тропики! – съязвил кто-то.

– В общем, думал я тут, думал, мужики, и решил, что в Крыму много несознательных, и пора бы им уже втолковать получше, что такое С-советская власть! – заявил легитимный представитель режима, новоиспеченный товарищ Мастриди, и подпрыгнул на стуле. Вот тут-то мебель не выдержала и развалилась. Илья Холодный назидательно вымолвил:

– Ты, главное, не наразъясняйся в Желтогорске, а то тебя Лагин за пьянку с потрохами сжует. Он в последнее время вообще стал суровый.

– Станешь суровым, – отозвался Ип, – когда тебе на голову столько контролеров сажают. И Баранов в гору попер, и этого Брылина из Москвы зачем-то прислали. Если захотят, они Лагина разыграют на двоих и не подавятся.

– Да уж… – протянул Рыжов, – раньше Андреич совсем другой был… Помните, как мы впервые в Москву дернули? Ну, в двадцать третьем?

– В двадцать втором…

– Ну да. Так он тут, в столице, особенно себя не держал в узде. Только в последнее время… Не пьет, не курит, в плохом обществе не замечен, – язвительно протянул Ип.

– А ты, Леня, думаешь – хорошее общество? – поддел его Прутков. – Ничего… Больше всех от него пострадает Паливцев. Этот ваш старый цербер, кажется, всерьез решил остепениться, создать, так сказать, ячейку общества. А она – девушка серьезная, не чета тем шмарам, которые у нас были вчера.

– Да даже не чета тем, что были сегодня! – выговорил Илья. – А что, Паливцев решил жениться? Он, мастодонт эпохи позднего ледникового?.. Жениться?

– Хотя, с другой стороны, отчего ж ему и не жениться? – подхватил Ип. – Он у нас человек серьезный, по партийной линии. Первый секретарь горкома комсомола, старый козел… Недавно отвели ему под жительство особнячок в 1-м Кривом переулке, и не беда, что переулок кривой – главное, дом прямой, как линия партии.

– 1-й Кривой? В Иерихонке, что ли? – спросил Илья.

– Ну да. Там. Веселое было местечко. Мы в свое время там не одно дело провернули…

– А что ж так мало ему дали-то? – осведомился Холодный. – Всего один дом? Что ж не целый квартал под его толстую задницу? Он же ведь у нас остепенился, окончательно перековался и теперь – ну просто патриарх комсомольской молодежи! К тому же, – сбавил обороты Илья, – у него в последнее время, кажется, нелады с Лагиным. Ну а без ведома нашего куратора ни черта бы у Паливцева не выгорело.

– Тут вот какое дело… хотел тебе сказать….

Начавший было говорить Ленька Ипатов осекся и, окинув быстрым взглядом собутыльников, поманил Илью пальцем в соседнюю комнату. Оставшись наедине с Илюхой, Ип сказал:

– Вот что. Странно, что ты не слышал. Хотя думаю, что ты подозревал, просто ни с кем не делился. Ну, как я сам.

– Не тяни.

– Думаю, что Паливцев копает под Лагина. Не перебивай! Мы же хорошо знаем, откуда взялись средства и для нескольких частных предприятий, которые сейчас под шапкой у Лагина и в доле у Паливцева. И бабло для прожигания жизни в Москве. Помнишь, как Семен Андреич спал мордой в кокаине на хитрой хазе в Марьиной Роще? То-то. Не хватало человеку острых ощущений. Сейчас в такое, конечно, не поверишь вовсе. Но, видать, жадность фраера сгубит, и Паливцев захочет взять Лагина за жабры – подбирается к нему разом с двух сторон. И Лагин так просто этого Леву-Палеву не сольет – наш хитрый Паливцев сумел влезть в фавор и к Баранову, и даже к самому первому секретарю обкома Брылину. А Брылин – мужчина суровый.

– Это – да… Мало не покажется. Помню, как он к нам на выпуск два года назад приехал. Огнем так и пышет. Не человек, а Горыныч. Ну и?..

– …И то, что у Паливцева на Лагина полно компромата. Он сам по уши в дерьме, но Лева Иваныч человек безмозглый и, главное, безбашенный – мы его приучили ничего не бояться и никому не верить. Если бумажки с доказательствами подвигов Лагина пятилетней давности лягут на стол к Брылину, то того же Паливцева просто расстреляют, а вот чекиста Лагина ждет судьба гораздо продолжительнее и… ну, утомительнее, что ли… Опозорил ряды органов государственной безопасности – рраз! Сотрудничал с уголовным элементом…

– То есть с нами.

– …уголовными же методами – два! Расхищал социалистическую собственность в личных целях – три! Выказал неподобающий чекисту отталкивающий моральный облик – четыре! Есть там и пять, и шесть, и семь, но думаю, уже и так хватит.

– Признаться, были у меня такие же подозрения, – сказал Илья. – В особенности когда Палево с Лагиным охладели к… э-э… сотрудничеству. У нас ведь была такая команда! Такие кадры! Гениальный механизм по выкачиванию денег самым наглым способом, и ведь если умно – то никто не заметит!

– И не заметил…

– Вот именно. Молодежная банда, числящаяся в госучреждении, творит разбой под колпаком у штатного сотрудника ОГПУ – до такой наглости даже у чекистов мало кто додумается, – бросил Холодный. – Понятно. Это первый подходец Паливцева к Лагину, о котором ты говорил. А второй?

Ленька Ип хитро улыбнулся, отчего на его маленькой мордочке образовались прихотливые морщины:

– А, ну про этот второй подходец Прутков вот уже упомянул.

– Женитьба? – отрывисто переспросил Илья. – А при чем тут Лагин?

– А при том. Знаешь, на ком Паливцев жениться-то собрался? На Альке, бывшей лагинской воспитаннице! Она хоть от Андреича и свалила и живет в общаге на койке, которую рабфак дал, но все равно Лагину она не чужая.

Глаза Ильи вспыхнули и стали совсем светлыми, невидящими. Он качнулся вперед и схватился за плечо Ипатова.

– Чтоб я сдох!.. – пробормотал он.

– Что такое?.. – Тут лицо Ипа выразило некое беспокойство, и он, проведя рукой по щеке, пробормотал: – А, ну да, точно… Ты ж там с ней что-то крутил… До этой весны…

– Крутил… Серьезно все было! – ломким, чужим голосом произнес Илюха.

– Ну, брат! Кто ж виноват? Если ты к ней пьяный приходишь, а потом бьешь морду ее однокурснику и угрожаешь того сгноить в подвалах Чека, то уж – извини… И это – только то, что я сам видел. А таких подвигов твоих, насколько я понял, можно набрать состав до Иркутска.

Холодный покачал головой. На точеном его лице проступил лихорадочный румянец. Он несколько раз встряхнул кистями обеих рук, словно те затекли от неподвижности, и потом выговорил:

– Ладно… Разберемся. Хорошо, что у нас завтра поезд. Пошли к парням. А то они без нас даже нашего «грека» обратно усадить не смогут, так он со стула навернулся.

Илья недооценил возможности своих товарищей: они застали Рыжова вертикально сидящим на диване и довольно бодро жующим кусок баранины вприкуску с зеленью. Не дожевав до конца, он поднял глаза на вошедших и спросил:

– Слушай, Илюх… А вот кто такое – «мастодонт»?

Илья, оглушенный только что полученной новостью, не сразу понял, что от него хочет пьяный, невнятно говорящий Рыжов:

– Какой еще мастодонт?

– Ну ты, п-прежде чем свалить с Ипом… с Ильичом в соседнюю… ты сказал про Палево: дескать, он этот… мастодонт эпохи позднего ледникового… чего-то…

– Ледникового периода. Мастодонт – ну, как тебе объяснить… типа мамонта. Ну, древнего волосатого слона. Вымерли они уже. В школе учился бы прилежно, Юра, тебе и рассказали бы. А чего тебе он дался-то… тот мастодонт? – рассеянно бросил Илья и уже не услышал ответа здоровяка, потому что повернулся к нему спиной.

– Да н-ничего. Кра… красивое слово, – пробормотал Рыжов, недавно открывший в себе второе дно. – Мастриди. – Красивое… Ну… Как погоняло у большого вора… Из Одессы там, из Ростова… Маст… о!.. доннт. Звучит…

12. Желтогорск. Несколько дней спустя

– Спустись.

– Я не спущусь.

– Мне разговаривать с тобой на виду всего общежития?

– Ну, разве тебе впервой?

– Это – правда?

– Это – правда, – ответила Александра, даже не вдаваясь в нюансы вопроса Ильи, заданного самым агрессивным тоном.

Илья, высокий, прямой, стоял перед ней в модных светлых брюках, купленных в Москве, в ультрамодной американской куртке с мягкими лацканами и тремя пуговицами, в умопомрачительных и недоступных с точки зрения желтогорского щеголя туфлях. Собственно, он и ожидал, что его наряд не произведет на Альку никакого впечатления: слишком живы были в голове воспоминания о том, на каких высоких нотах они расстались. Но человеку, которому девятнадцать лет от роду, все еще свойственны иллюзии, касающиеся собственной неотразимости. Девушка стояла у окна. Илья находился полутора метрами ниже, и в другое время он не стал бы разговаривать, что-то выяснять, унижаться тем, что стоит уровнем ниже, а – просто – одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние и сжал бы Альку в объятиях. Конечно, она вырывалась бы. Конечно, вырвалась… Но сейчас было что-то не позволяющее ему поступить именно так.

– Зачем он тебе нужен? – пробормотал Холодный. Наверно, это были одни из самых жалких слов в его короткой пока жизни.

– Я не буду обсуждать. Но если тебе интересно услышать, то ты заслужил мое расположения еще меньше его.

– Я этой суке морду разобью! – убежденно выговорил Илья и швырнул на землю букет, который он, болван, так и не передал девушке. – Старый козел, а туда же!.. Я его прирежу… дамским кинжалом, который тебе подарил, помнишь?

– Я до сих пор не понимаю смысла этого бандитского подарка. У Леньки Ипа подсмотрел? Он своей вообще «браунинг» подарил… Ее чуть за это не арестовали.

– Какой Ип? Он сам мне всегда подражал!

– Ну вот видишь. Ты неисправим. Ты совершенно неисправим. Какие-то кинжалы… Я понимаю, что ты с детства привык ходить с заточкой, потому что в вашем интернате добрая половина шныряла с ножичками. Но – я?

За спиной Альки прошмыгнула стайка любопытствующих девушек. Она возразила более конструктивно:

– А что касается старого козла Паливцева, то он не старый – и тридцати нет. А что насчет разбить – так ты уже однажды разбил одному… Ни за что. Просто так – потому, что он тебе не понравился. Помнишь, ты еще перечислял, что именно могут сделать с ним в ОГПУ. Мальчишка до сих пор боится со мной разговаривать после твоей воспитательной работы, – с жестоким сарказмом выговорила Алька и пылко тряхнула головой, и заколка, поддерживающая волосы, не выдержала, расстегнулась, – тяжелые пряди хлынули на виски, на плечи, на лоб. Алька несколько раз откинула их узкой рукой, не сводя взгляда с Ильи, и произнесла: – И не надо мне подарков. Я уже поняла, что ты был в Москве и там кто-то тебе сказал про меня и Леву… Я – поняла. Ты – предсказуемый, – с глубокой убежденностью выговорила она.

– Предсказуемый, – пробормотал он. – Еще недавно ты говорила, что я своенравен, меня нельзя угадать и потому со мной страшно, потому что не знаешь, чего ждать! – на одном дыхании выговорил он и остановился.

– А ты и есть такой, – после паузы произнесла Алька, – легко предсказать, что с тобой будет страшно и непонятно, чего ждать! Вот и все!

– Говоришь парадоксами… – пробормотал он.

– А ты живешь… непонятно чем! – выкрикнула девушка. – Вот скажи мне по-честному, Илья, чем ты занимаешься вот уже два года? Ты не учишься, не работаешь, но у тебя есть деньги, и при этом никто не интересуется…

– …почему я не учусь, не работаю, но при этом у меня есть деньги, – за Алю договорил Илья. – На самом деле все очень просто. Но объяснять тебе что-либо не вижу смысла: ты все равно будешь требовать, чтобы я учился на рабфаке, рвался работать на заводе и не путал дирижера с дирижаблем, а Демьяна Бедного ставил выше Пушкина!

– Вот видишь, – грустно сказала Алька, – ты их презираешь. Да и не в Пушкине дело. Ты действительно презираешь заводскую молодежь. Только и помню, что ты сказал пару хороших слов об одном парне из нашего квартала, который воевал в Гражданскую. Ты сказал, что он – мужик, а потом его расстреляли, потому что выяснилось, что сначала он воевал за белых. Лев Иванович – человек надежный. По крайней мере, с ним я уверена в своем будущем. Да… Несмотря на разницу в возрасте.

– Ну ты же врешь себе, – с ужасающим спокойствием, от которого, казалось, остановилась кровь в его собственных жилах, сказал Илья. – Какой Паливцев? Какой надежный? Я бы тебе рассказал о его надежности, но тогда пострадает не он один…

Сцена происходила в солнечный день на одной из центральных улиц города. Мимо шли комсомольцы, рабочие, обыватели, торговцы с лотками, ехали телеги, а один раз промчался автомобиль, на котором катил сам второй секретарь Желтогорского обкома товарищ Баранов. Сначала он проехал мимо, а потом вдруг сдал задним ходом, и из автомобиля в сопровождении рослого человека в гражданском вышел Паливцев. Этот был в скромной серой рубашке, своим видом резко контрастируя с щеголеватым и безалаберным обликом Ильи. Он глянул на Холодного и произнес:

– А, приехал? Как столица, стоит?

– Стоит…

– А вот тебя, голубь, чтобы через минуту тут не стояло, не лежало и не прыгало! – повысил голос Паливцев. Манера его обращения с Ильей была примерно такой же, как в незабвенные годы интернатства. – Пижон! Виктор Сергеевич, – повернулся он к Баранову, – вот полюбуйтесь на этого выпускника школы-интерната, в которой, каюсь, проработал я несколько лет! Значит, не всех воспитанников проработал, – пафосно произнес он.

– М-да… Антисоветского вида гражданин, – глубокомысленно произнес товарищ второй секретарь. – Андрей, поставь там на контроль кому надо, – кивнул он шоферу, который счастливо совмещал еще и функции личного секретаря.

– Да этого я и так знаю, известный тип, Виктор Сергеевич, – сказал шофер. – Мы уже пеняли. Только вот товарищ Лагин, Семен Андреевич, поручился за него в свое время.

Баранов пожал плечами, и было очевидно, что он разом потерял к Илье интерес. В интересы одного из руководителей партийного аппарата области не входил конфликт с госбезопасностью.

– Я тебе давно говорил: тюрьма по тебе плачет, – внушительно сказал Паливцев, садясь обратно в автомобиль. – И никакой Лагин не поможет. Александра, запри окно, а то этот бандит недорезанный залезет ведь! Месяц и пять дней до свадьбы, я хочу, чтобы моя будущая жена была на свадьбе самой красивой. И вообще – я предлагал тебе переехать из общежития ко мне еще до свадьбы…

Хлопнула рама. И если бы Илья подумал о том, что еще неизвестно, из-за чего рассердилась Алька – из-за его ли прихода или из-за наглого, беспардонного унижения Ильи Паливцевым на глазах девушки, – быть может, хрупкая надежда и прокралась бы в его грудь, обтянутую модной рубашкой, прикрытую ультрамодной американской курткой. А так – сделал он самое глупое, что только мог придумать: кинулся бежать со сжатыми кулаками вслед за стартовавшим автомобилем (обдавшим его клубами пыли) и крикнул несколько раз, приостанавливаясь на бегу:

– Мразь! Жирный ублюдок! Я тебе устрою комсомольскую свадьбу!

Прохожие смотрели на него – с удивлением, с сочувствием, кто-то – с осуждением. Промелькнул мимо Вишневецкий. Были и такие уши, благодаря которым товарищ Лагин в точности узнал о том, что произошло на улице 3-й Рабфаковской, 2, прямо у здания общежития.

За запертым на щеколду окном Алька слышала эти крики Илюхи. И почему-то вспомнилось ей, как умный и начитанный Илья рассказывал ей – нет, не о комсомольской, а о «республиканской свадьбе». В бурную пору Великой французской революции так называли замечательный и крайне гуманный обряд: связывали попарно мужчину и женщину и бросали в воду с баржи, стоящей посреди реки. Термин, как считается, принадлежит изящному мсье Каррье, фанатичному якобинцу…

У Ильи вообще были хорошие учителя истории.

13

Нет такой глупой мысли, которая не пришла бы в голову Холодному в оставшееся до этой чудовищной свадьбы Паливцева и Александры время. Точнее, две недели пробыл он в каком-то оцепенении, вяло выслушивая навещавших его приятелей, вяло выходя на близлежащий рынок и покупая какую-то еду и вино. Еще две недели он провел в каких-то городках по соседству с Желтогорском – по смутным, сумбурным воспоминаниям, он менял их один на другой, менял гостиницы и номера, знакомился с разными людьми, колесил по съеденным пришедшей осенью дорогам, попадал в милицию и даже в ДОПР – дом предварительного заключения.

…От мыслей, преследовавших его, невозможно было избавиться. Заставить себя пойти к Альке?.. Он уже был – и что?.. Гордость, проклятая гордость, разъедающая грудь!

Нет надобности перечислять все глупые мысли, о которых идет речь, – тот, кто не был на месте Ильи, все равно не поймет, ну, а побывавшие в его шкуре наверняка не захотят вспоминать период затмения – время с полностью отключенным злобой и ненавистью мозгом.

Зашевелился Холодный только в последние пять дней.

Он заперся в своей квартирке и рассекал шагами взад-вперед обе комнаты. Он перебирал все эпизоды, которые могли оттолкнуть от него Альку, и не находил в них ни капли оправдания самому себе. А ведь она действительно любила его. Он никогда не забудет того вечера над Волгой: им по шестнадцать, красный закат тяжело лежит на воде, отдувается, оплывает малиновым, а она говорит ему: «Я, наверное… Нет. Я не знаю. То есть я знаю – наверное… Я люблю тебя». Он что-то отвечает – сначала робко, не очень свойственными ему смятыми словами, потом более смело, а потом сам обрывает свою речь и притягивает ее к себе…

Это мучительное воспоминание преследовало Илью в который раз. Если бы только оно!.. Ведь все было хорошо, и если бы не его гонор, в котором часто упрекала его Алька, и его нежелание встраиваться в общую серую, как казалось ему, колею, быть может, все было бы совсем по-иному.

«А как – по-иному? – спрашивал он себя. – Я все-таки прогнулся бы и стал тем, кем… меня хотят видеть. Но тогда она первая разочаровалась бы во мне. Она не раз говорила, что я произвожу сильное впечатление на ее приемного отца, на Лагина, – его мало кто может так заинтересовать. Конечно, Семен Андреевич еще тот жук… Но в одном Алька права: такого, как он, может привлечь только человек действительно необычный. Я».

Холодный накинул на плечи свою американскую куртку. Он даже не взглянул на часы, а ведь пробило уже два часа ночи. Пешком Илья дошел до дома Лагина по неосвещенным улицам города и наконец бросил камешек в полуприкрытый ставень окна, за которым горел свет. Хозяин дома не спал. Холодный ждал у входной двери. Минуту спустя скрипнула створка окна, на него взглянули сверху, а спустя еще минуту тяжело загромыхал металлический засов, и перед Ильей, освещенный неверным светом лампы, появился Лагин. Он осветил парня с ног до головы:

– А, ты? Я ждал, что ты придешь. Поздновато что-то, но лучше сейчас, чем вообще никогда. Проходи ко мне в кабинет, я сейчас буду.

Илья ждал его несколько минут. Неизвестно, чем занимался в это время товарищ Лагин, однако парню и в голову не пришло перебрать возможные варианты этой задержки. Семен Андреевич возник за спиной Ильи уже без лампы и произнес:

– Ну, все с тобой понятно. Приехали. А мне тут порассказали про последние недели твоей жизни немало занимательного. Дуришь, парень. Можешь и срок получить. Хотя за наши былые подвиги можно получить гораздо больше.

Илья глянул себе через плечо – туда, где у стены притулился Лагин.

– Не слышу в ваших словах оптимизма, дорогой Семен Андреевич, – произнес он. – А ведь кто, как не вы, с жаром уверял меня несколько лет назад о замечательных жизненных перспективах – именно здесь, в этой комнате? А сейчас у вас такой тон, словно кресло начальника областного ГПУ под вами зашаталось.

– Вполне может случиться и такое. В наше время ни в чем нельзя быть уверенным. Ты недавно был в Москве. Не поймал носом поветрие, нет?

– А что?

– Как говорили в вашей школе: ТАМ грядет большая буза. Чистка на верхах. Пока сложно сказать, кто именно вылетит из обоймы, но что это будут очень большие фигуры, которые потянут за собой по всей стране фигуры поменьше, – это я тебе точно говорю. Собственно, ты сам понимаешь, о ком я.

Тут, действительно, сложно было не догадаться. Прозрачные намеки товарища Лагина на Троцкого, который еще в 1926 году был выведен из состава Политбюро, были вполне очевидны.

– Зато ты наверняка не понимаешь, какое отношение ко всему этому имеет эта твоя… тьфу ты – не твоя! – свадьба. Да бог с ней, со свадьбой – живым бы остаться! – закончил Семен Андреевич.

Илья оторопело посмотрел на Лагина. Тот был предельно серьезен, и лишь слегка подрагивали губы. В руке он держал какую-то массивную темную бутыль.

– Не это я ожидал от тебя услышать, Семен Андреевич.

– Это понятно. Только я оказался между двумя Львами. Если одного, огромного, окончательно уберет товарищ Сталин, то второй, мелкий, возьмет со всеми потрохами и меня, и моих людей – даже таких пешек, как ты со своими сорванцами. А то Юра Рыжов, кажется, нацелился на длинную и удачную карьеру в органах?.. Ну, между причиной и следствием, между двумя Львами – несколько недель, я тебя уверяю. Желтогорск слишком близко к Москве.

– Я – ничего – не понимаю! Ты это на полном серьезе говоришь или издеваешься? – выкрикнул Илья, теряя терпение. – Ты пьян, что ли, товарищ Лагин? Ты мне говоришь про Троцкого и Паливцева, что ли? Вот это ряды ты выстраиваешь! Ну, точно, ты пьян. Вот куда, значит, ты отходил… Ударим по печени с пролетарским приветом!

– В самом скором времени Паливцев сделает то, что давно грозился сделать, – сказал Лагин. – У него на самом деле кое-что на меня есть, он даже мне показывал. Жалко, что я предыдущие несколько лет выпускал его из «чекушки»; если бы я почуял тогда эту неблагодарную скотину, он слизывал бы у меня собственные кишки с пола! У нас есть только один выход, Илья, только один… Ты понял меня? Но и он недопустим. Я просто вижу по твоим глазам, что ты готов поступить именно так. Не надо!

Илья склонил набок голову и вопросительно взглянул на чекиста. В руках Лагина запрыгала зажигалка, и он одну за другой запалил несколько толстых церковных свечей на канделябре, который стоял на его рабочем столе.

– С такими людьми… конечно, с такими, как он, гнилыми, нет другого разговора, – сумбурно выговорил Лагин. – Но такие вещи, если уж за них берешься, надо делать чисто. Только на свадьбе – иначе к нему не подобраться. Лева-то точно хорошенько выпьет, или я – не я! Но нужно учитывать фактор Александры, – быстро продолжал Лагин, словно предполагая, что Илья может оборвать эти крамольные речи на самом их взлете или же он остановит себя сам. – Моя приемная дочь, если узнает, не простит никогда. Даже если выяснит, какой этот Палево на самом деле урод. Ты меня понял? Ты – меня – понял?

Только при последнем вопросе, казалось, возвратилась к Лагину его прежняя магнетическая энергетика. Илья задергался, словно его приложили электрическим током, искривил губы…

– Я больше не хочу ничего слышать… – быстро, лихорадочно, малодушно заговорил он. – Я больше ничего не хочу слышать. Просто если я это допущу, то моя жизнь станет такой же, как последние недели, а этот ад… даже школьный изолятор был прекрасен, как Нотр-Дам!

– Вот, – бормотал Лагин, – вот… Но я повторяю: все, о чем я только что говорил – не-до-пус-ти-мо. В конце концов, убить человека, даже самого никчемного, на его собственной свадьбе – это значит пасть ниже его. Надеюсь, ты хотя бы не придешь на свадьбу, а там уж пусть подскажет тебе твоя хваленая интуиция. Кстати, – добавил Лагин с опасной ломкой улыбкой и пошатнулся, – кстати, торжество ожидается безалкогольным. Я и сам в последнее время не жалую, однако вот такое дело…

У Холодного кружилась голова. Завораживающий, липкий и тошнотворный туман сладко трепетал в висках, он обещал, что все будет хорошо, потому что хуже быть просто не может. Воздух в комнате словно собрался узелками, он повис тяжелыми перезревшими гроздьями, и эти гроздья кричали: «Илюша, не губи себя! Полгорода видело, как ты ему угрожал… На тебя первого подумают. Товарищ Лагин правильно тебя отговаривает от глупостей…» Илья тряхнул головой и пошел к дверям кабинета, бросив через плечо: «Дверь в прихожей захлопну!»

Лагин смотрел ему вслед, точнее, он просто гипнотизировал глазами черный прямоугольник дверного проема. Илья давно ушел, а Лагин стоял и смотрел, и с каждым мгновением в свете канделябра уходило наигранное опьянение, таяла неуверенность и тревога. Семен Андреевич сделал все, что надо. Сыграл все, что надо. Зыбкое смятение, не очень уверенная, скомканная речь, апелляция к переменам в политических верхах как заочная аргументация своей не очень уверенной, не очень активной позиции – как несколько явных кивков на то, что в этой жизни Илья Холодный должен рассчитывать только на самого себя. На товарища Лагина – нет, не надо, сломался товарищ Лагин, был, да вышел. Семен Андреевич улыбался и живо представлял, как по каким-то отточенным, отчеркнутым тонкими карандашиками нотам разыграет он это чертово торжество.

– Будет тебе жена, Паливцев, – выговорил он и, с отвращением понюхав содержимое большой темной бутыли, раскрыл окно и выбросил ее на улицу. – Не на того попер. А Илюша? Илюша сам виноват, если не послушает меня.

…Илье Холодному потребуется не одно десятилетие, чтобы выяснить, что именно вкладывал товарищ Лагин в это роковое: «Илюша сам виноват…»

14

Был поздний вечер. Горели желтовато-серые фонари, свет от которых отражался от выпавшего первого снега.

…Человек в потертом реглане бесшумно скользил вдоль темных домов. Неровная улица, цепляющаяся обочинами то за мертвые виноградные изгороди, то за слепые заборы, вела в 1-й Кривой тупик, утыкающийся прямо в крутой склон холма, расположенного на берегу Волги. Тут, именно тут, в Кривом, в давно присмиревшей после буйства ранних 20-х Иерихонке, жил Лев Иванович Паливцев. Крупный комсомольский вожак, новый хозяин старинного купеческого особняка с мезонином и небольшим садом. К этому дому и именно к нему направлялся высокий человек в сером реглане. Хрустел под ногами первый, небывало ранний хрупкий серый снег. Илья не припомнил, чтобы снег выпадал в самом начале октября.

Холодный не стал надевать свою светлую американскую куртку. Он воспользовался одеждой, которую не носил вот уже долгое время – неяркую, вытертую, простецкую. Меньше всего сейчас ему хотелось быть красивым и светлым.

Ночью приснился ему Борис Леонидович Вишневецкий, с которым он не поддерживал отношений довольно долго, почти что с самого окончания школы в 25-м году. Борис Леонидович, во сне оказавшийся на три головы выше Ильи, склонился над ним, ссутулил плечи и сказал своим хорошо поставленным голосом учителя: «Говорят, что испанский король Филипп Второй ни разу не улыбнулся за всю свою жизнь… Почему ты так мрачен, мальчик? Этот первый снег – он сер, сер и мерзок, как рожа Филиппа. Не ходи». Собственно, и товарищ Лагин вчера, кажется, пытался отговорить его от глупых шагов. И у него не получилось. Даже если бы он встал и с упругой чекистской ноткой сказал: «Не смей! Руки в крови – это на всю жизнь! Умей проиграть достойно!» – наверно, это не убедило бы Илью. Чертово искушение все равно плавало бы в жилах, а в ушах звучали рассказы кое-кого из числа знакомцев последних недель – о том, как покинутые влюбленные храбро резали женихов и воровали невест, а потом жили долго и счастливо, вах!

– Нет! – сказал Илья сам себе. – Не надо. Не идти? Как? Ведь всем понятно, что я буду кружить в этом Кривом переулке, как голодный пес у витрины мясной лавки. Я уверен, что Алька тоже хотела, чтобы я…

И вот тут дурацкое, самое решающее, соображение – глупее которого не придумаешь – посетило Илью: то, что у Александры остался последний шанс отказаться от Паливцева и что он, Илья, не может лишать ее этого шанса!.. Как прихотливо устроена человеческая натура: не так давно Илья лелеял самые суровые взрослые планы, а вот теперь цеплялся за какую-то совершенно детскую отговорку, как за соломинку… И шел, шел навстречу своей судьбе – как агнец на заклание.

Интересно, мог ли просчитать это предусмотрительный товарищ Лагин?

Тающий под ногами теплый снег гадко чавкал. Наконец Илья пришел на место – вот оно: покосившийся уличный фонарь, последний в этой нескончаемой череде, дырявая чугунная ограда, высокая, в нескольких местах залатанная железными щитами и растрескавшейся широкой доской с надписью «Причалъ № 6». Он остановился у калитки. Скорее на ощупь, нежели что-то реально рассматривая, отодвинул засов, жирно смазанный солидолом. До его ушей дошли приглушенные голоса, пробивающиеся из дома; вот брызнул чей-то смех, вот раскатился чей-то бас. Эх, уж не Юрка ли Пыж? Кажется, он собирался пойти. А что ж ему? В отличие от многих, с Паливцевым у него всегда были отличные отношения. Да и не прийти на свадьбу приемной дочери своего прямого начальника, товарища Лагина – это как-то… э-э… не по-чекистски, что ли.

Холодный отошел от открытой уже калитки, не решаясь войти в этот чертов двор, туда, где бормотали выгнувшиеся, облепленные комьями мокрой листвы деревья, поблескивающие под лунным светом и мучнистым светом фонаря; туда, где разбитая статуя фонтана и черная покосившаяся голубятня…

– Да что я, не человек, что ли? – пробормотал Илья. – Ладно уж, пойду поздравлю молодых! Безалкогольная, говорите вы, Семен Андреич?..

Он потянул из заложенной во внутренний карман фляги и решительно вошел во двор. Направился к парадному подъезду. И чем дальше он шел, тем больше его показательно-уверенная походка сбивалась на какую-то тряскую рысь. Таяло расстояние до крыльца, на лице Илюхи таял нездоровый румянец, сменяясь бледностью. На растрескавшихся ступенях крыльца, основательно выбитых временем и сменой вех, валялся человек. Поза и время суток не оставляли сомнений в том, что разлегся он тут вовсе не с целью позагорать. Несколько мгновений Илья гипнотизировал взглядом раскинутые ноги в дурацких брюках-дудочках и желтых ботинках, которые, кажется, он сам сгоряча и присоветовал носить Льву Ивановичу, начисто лишенному вкуса.

Конечно, он – Паливцев.

– Ядрена головешка! – пробормотал Илюха. – Эко его угораздило…

Конечно, первым желанием было бежать. Судя по всему, помощь уже запоздала: у первой ступени натекла черная лужа крови, и по ее размерам легко было представить масштабы кровопотери. Однако тут Паливцев слабо пошевелился и тихо застонал. Он был еще жив. И тут бежать бы Илюхе!.. Тот же Лев Иванович и пальцем не шевельнул бы, проси его о помощи человек, которому еще можно помочь – только протяни руку.

Илья пробормотал головокружительное ругательство и, склонившись над Паливцевым, расстегнул тому рубашку и раскрыл рану. Да, это было серьезно. Кто-то со знанием дела всадил клинок в правое подреберье и, без сомнения, зацепил печень. И потому было странно, как Паливцев вообще до сих пор жив, хотя так слаб, что даже не может позвать на помощь. Лев Иванович открыл правый глаз и что-то пробормотал.

Неизвестно, что дернуло Илью склониться к самым его губам.

– Что?

Рот Паливцева снова искривился и произнес несколько скомканных слов. Кажется, на этот раз Холодный разобрал:

– Нет… не тебя…

И вот тут на весь двор раздался придушенный вопль. И как этот голос ни был похож на обычный голос Александры, Илья узнал сразу, даже не заглядывая в дальнее окно, где она стояла.

Конечно, вот тут Холодного ударило: пора! Он и так преступно медлил и, кажется, уже погубил себя.

Парень рванулся к калитке, которую даже не запер; он бросился на простор, как птица из тесной клетки. На самом излете своего бега по двору напоролся он на небольшую, плотную, темную фигуру, разом выкристаллизовавшуюся в проеме калитки. Страшный удар на несколько мгновений лишил его зрения, второй удар, под дых, заставил Илью захлебнуться в сполохе огневой удушающей боли. Подхватило, завертело, ну а третий удар бросил его лицом вниз на освещенный пятачок, ближе к крыльцу.

А дальше – известно. Было продолжение яростной схватки с недавними товарищами, с Прутковым и Ленькой Ипом, были выстрелы людей Лагина, уложившие замертво Жеку Лившица, хотя пули предназначались ему, Илюхе. Была ожидаемая смерть Паливцева – и только странно, что он ждал, пока над его телом соберется так много людей, вообще-то пришедших в дом совершенно по иному поводу. В конце концов, это уже было неважно. По крайней мере – не столь важно для Холодного, который разом понял, что его жизнь кончена. Но он попытался сказать Альке, стоящей на пороге с поднесенными к лицу кулакам, что он не убивал. Нет, не так. Он вымолвил:

– Я шел поздравить. Это – не я.

И вот тогда она тряхнула головой и ответила звонко и яростно:

– Не верю!

А кто бы, в самом деле, поверил на ее месте?

15

Его вызвали к следователю только на второй день. Причем вместо ожидаемого начальника Управления ГПУ по Желтогорской области Илья увидел какого-то юнца, который, кривя слюнявый рот, напропалую оскорблял Илью и не сумел толком сформулировать ни одного вопроса обвинения. Зато он дважды ударил Илюху по лицу и назвал «тупой скотиной» и «нэпманским элементом». В иной ситуации Илья охотно обучил бы товарища следователя более крепким ругательствам, однако сейчас как-то не было настроения.

К Лагину он попал дня через три после того, как случились эти жуткие события на свадебном торжестве Паливцева. Семен Андреевич сидел за своим столом очень спокойный, но бледный и какой-то осунувшийся.

– А, – только и сказал он, когда ввели Илью, и жестом отпустил конвой, велев ждать за дверями.

– Ну.

– Что – ну?

– Что скажешь, говорю?

– Да я, собственно, уже все сказал, товарищ Ла…

– Гражданин.

– …гражданин Лагин, – послушно повторил Илья. – Я уже все сказал. Я никого не убивал. Я вошел во двор, когда Паливцев уже валялся там в луже крови. Думаю, его подрезали уже минут пятнадцать как, – добавил он, сцепив руки замком и попытавшись максимально сосредоточиться. – Да и ножа у меня не нашли, а значит, главной улики нет.

– К сожалению, улик столько, что хватит засудить весь ваш выпуск из первого интерната, – отозвался Лагин. – Дело твое на контроле у первого секретаря Брылина. Полно отпечатков твоих пальцев в таких местах, что… ну, ты понимаешь. Да одного вмешательства Брылина хватит вполне, тем более что Баранов с пеной у рта настаивает на твоем расстреле. Еще лет пять-шесть назад так и было бы – пристрелили как бешеную собаку, без разговоров и, быть может, даже без суда. А сейчас, понимаешь – социалистическая законность должна быть соблюдена, Илья. Но главное не в этом. – Он подался вперед, опираясь локтями на столешницу, и тихо выговорил: – Главное, что я тебе не верю.

– Почему? – в тон ему выговорил Илья. – Потому что вы меня отговаривали, причем так отговаривали, что я долго думал, что именно вы имели в виду: подговаривали убить Паливцева или, напротив, всячески от этого отвращали?

– Хорошо говоришь… Но на суде, наверно, не пригодится, Илюша. Я, кстати, тебе даже сочувствую. Да. В чем-то понимаю. К тому же, думаю, Паливцев – это еще не самое черное дело в твоей жизни, да и на моей совести, наверно, бывали вещи и похуже, чего уж там. Нет, дело в другом. Ты ведь бежал. Спасался бегством. Ты почти ушел. Они же тебя не догнали. Тебе оставалось вынырнуть в калитку, и все, дело с концом. И вот тут тебя, к несчастью, остановили. Ударили, смяли, бросили на землю. Это был я.

– Что? – переспросил Илья.

– Это был я. Впрочем, по твоему выражению лица тогда было понятно, что ты мало что различаешь перед собой – вот и меня не сумел узнать. Вот так.

Илья остолбенело смотрел на этого человека и понимал, что мгновенно вызревшее в его голове шальное предположение, что Паливцева убил именно Лагин, верно. А что, была полная возможность. Но тогда шансов выкарабкаться из этой истории у него нет. Нет никаких шансов у человека, которого видели над телом. Который пытался бежать. Который оказал сопротивление, вследствие которого – пусть даже не по его, Ильи, вине! – погиб еще один человек.

Никаких шансов.

Холодный поднялся со стула:

– Мне нечего больше сказать, гражданин Лагин.

Семен Андреевич все-таки хотел ему что-то ответить: железное самообладание на доли мгновения изменило этому человеку. Однако он только сморщил нос, будто хотел чихнуть, да так и не сподобился, и вызвал конвой.

А хотел он сказать, кажется, только одно: именно в этот день похоронили Паливцева.

…Илье давненько не приходилось оставаться одному, если не считать того короткого уединения в собственной квартирке, после которого пошел он колесить по городам, чтобы, что называется, избыть молодецкую грусть-тоску. Как и следовало ожидать, ничего хорошего из всего этого не вышло, да и не могло выйти по определению. Зато теперь была уйма времени, а впереди рисовалась какая-то совершенная громада судьбы, уже написанной и решенной за него: где быть, с кем быть, сколько быть… Конечно, ему было над чем подумать. Проанализировать все то, что к девятнадцати годам привело к такому впечатляющему завершению свободного полета. Причина была проста. Причина лежала на поверхности. Вот теперь, когда он окончательно отторгнут этим жестоким, бессмысленным, не определившимся в самых базовых своих установках обществом, – вот теперь окончательно ясно, отчего все его беды. Он никому не стал своим. Никому. Никакая власть, никакая масть, никакая социальная каста не признала его своим. Чужой. Глупо, глупо теперь отрицать это.

А в самом деле – кто он?.. Обломок никому не нужного и поставленного вне закона рода? Смешно даже рассуждать об этом. Поставленный в трудные жизненные условия интеллигент? Чехов сжег бы все свои книги, когда узнал бы, что вскоре на Руси будет такая интеллигенция и такая молодежь, пробивающаяся в жизни посредством бандитских налетов, провокаций, темных делишек и при этом официально находящаяся под опекой власти. К пролетариату он тоже имеет чрезвычайно малое отношение, то есть не имеет вовсе и никогда не захочет стать ему своим. Илья вообще неохотно произносил и трактовал это дурное словечко – «пролетариат». Люди, гордящиеся своим рабоче-крестьянским или даже откровенно люмпенским происхождением, вызывали у него недоумение, презрение, отвращение, насмешку или – по каким-то жизненным обстоятельствам – добрые дружеские чувства, но никогда – понимание. Собственно, он никогда и не хотел понять этих людей. Слишком велик разрыв в исходных позициях, с которых стартовали в жизнь он, Илья Каледин, записанный Холодным, и большая часть тех, кто, скажем, учился с ним в школе-интернате № 1. И даже рассуждать на эту тему нет смысла.

Ну и, конечно, никогда не будет он своим и для тех, кого натуралистично называют органами. И даже не сыграет своей роли то, что «голубем» – то есть лицом, подстрекающим малолетних к совершению преступлений, – для их лихой интернатской кодлы, пусть и опосредованно, был сам товарищ Лагин. Совершенно это неважно!.. Вот неуклюжий Юрка Рыжов как-то сумел вписаться, сумел показать, что он с чекистами одной кости и одной масти. А Илье саму перспективу испытывать к органам хоть что-то вроде уважения отбили еще в пору беспризорщины. Ну, например, в пору его визитов в Харьков, куда занесло его судьбой сначала на крыше вагона, а потом с частями Добровольческой армии Деникина. Там любопытный подросток сумел просочиться в подвалы харьковской «чрезвычайки» и увидел там такое… Подвиги «товарища Эдуарда» и его подручного каторжника Саенко, которые были полномочными представителями ЧК в Харькове в те незабываемые годы, впрочем, всем хорошо известны. Использование средневековых китайских пыток, кошмарная и бессмысленная жестокость, которой нет ни оправдания, ни разумного объяснения, которое можно найти, скажем, даже деятельности инквизиторов.

…Да уж, конечно, и криминальный мир никогда не признает в нем своего. Да и было бы с чего! Для старых уркаганов, с которыми доводилось встречаться и в Желтогорске, и в Москве, и в иных местах, он, без стажа, без единой ходки – никто, мальчишка, плашкет; даже не босяк или мелкая сошка, а так, беспонтовый фраерок или вообще «красноперый»! Даже если учитывать, что у него есть опыт громщика – рискового вора – и, что называется, иного «хождения по музыке»…

Будь он постарше, он мог бы отлично вписаться в роль жигана. Илья усмехнулся… Жиганами, которые сейчас так рьяно схлестнулись со старыми каторжными кадрами, становились, ну скажем, бывшие профессиональные революционеры, списанные нынешней властью и уже имевшие опыт террора и грабежа – например, эсеры и анархисты; бывшие офицеры и просто понюхавшие пороху на фронтах Гражданской… Илья еще мог припомнить славный 20-й год, путешествия на крышах вагонов, чудо, которое помогло избежать пули за бродяжничество – сначала от красных, потом от каких-то бандитов, а потом и от белоказаков. Неизвестно, что было бы, не попади он тогда на свою вторую родину, в Желтогорск, где почему-то остался – сначала принуждая себя и копя силы на побег, а потом – сознательно и даже с радостью. И даже не надо впутывать сюда ту полудетскую влюбленность… Наверно, было еще что-то: чувство товарищества, по которому он изголодался за время бродяжничества, ощущение хоть какой-то стабильности, пусть она даже и зыблется на краю пропасти – на навершиях того забора у дома купца Константинова…

Жиганы из бывших… Товарищ Лагин, по отдельным данным, хоть и не относился к числу бессмысленных изуверов и вообще был логично поступающим и уравновешенным человеком, отчего и дожил вот уже до конца 1927 года, тоже был из числа молодых эсеровских романтиков, принимавших участие в терроре первой русской революции. А потом имел контакты и с матерыми урками, и даже, как ляпнул как-то по пьянке Паливцев, в девятнадцатом году руководил бандой налетчиков где-то на Украине.

– Да… социальный окрас товарища Лагина тоже получается довольно пестрым, – пробормотал обвиняемый.

Илья еще раз перебрал в голове все эти наивные попытки установить свое социальное соответствие… эх! Да какой смысл теперь искать, кто он? Скорее всего, народный суд быстренько и справедливенько установит для него «высшую меру социальной защиты», как трогательно именуется смертная казнь. И тогда он точно займет свое место в обществе. В каком-нибудь рву для расстрелянных. Хотя не стоит демонизировать Советскую власть: вполне могут отвести в уютную безымянную ямку где-нибудь на окраине Желтогорска. Кстати, вспомнил Илья, неподалеку от Иерихонки имеется отличное Воскресенское кладбище, прославившееся тем, что в 1918 году по разнарядке, спущенной из Москвы, туда согнали 60 человек и расстреляли, несмотря на уверения отдельных товарищей, что они – все-таки товарищи, а не граждане и господа. Позже выяснилось, что в толпу приговоренных действительно каким-то манером попали трое новоиспеченных сотрудников Желтогорской ЧК, недавно переведенных из соседней области. Было весело…

Илья ошибался. Мера социальной защиты, которую он так щедро отвел себе руками добрейшего народного суда, оказалась не такой суровой. За двойное убийство – как несложно догадаться, материалы дела скомпоновали так, что смерть Евгения Лившица тоже вменили в прямую вину Илье, – получил он свои честные 20 лет строгого режима. В свое время Холодному приходилось видеть человека, который отмотал на каторге аж четверть века, ему было как раз 44 года – ровно столько, сколько будет самому Илье, если он отмотает от звонка до звонка. Колоритный этот тип, закованный в доспехи синих тюремных наколок от кончиков ушей до кончиков пят, выглядел на добрые семьдесят, беспрестанно кашлял и мог похвастать наличием аж двух зубов. А через два месяца житухи на воле попросту загнулся от чахотки, приобретенной на курортах «тюрьмы народов» – как мило именовали старую Россию новые, теперешние ее хозяева.

Характерно, что убийство совершал Илья Холодный, а срок получил Илья Каледин. Настоящая фамилия обвиняемого произвела настоящий фурор: в городе еще помнили дедушку Ильи. Новые материалы к делу, конечно, великодушно передал следствию товарищ Лагин, который через месяц после оглашения приговора уехал в Москву и назад в Желтогорск уже не вернулся, получив удачное назначение в столице, в аппарате одного из бесчисленных управлений все разрастающейся бюрократической машины.

Дочь и Александру он, конечно, забрал с собой. Алька вообще не жаждала оставаться в городе, который отнял у нее столь многих.

Илья не успел узнать других подробностей. Многие из гостей, почтивших своим присутствием свадьбу Паливцева, неожиданно обнаружили, что жизнь вовсе не так прекрасна, как им казалось. Лишившись своего солидного компаньона, Лившица, Прутков вскоре узнал, что их семейные магазины и артель закрываются как частнособственнические предприятия и открываются уже на общественных началах. Проще говоря, реквизируются в пользу муниципалитета. Папаша-то Пруткова после этого удачно умер и уже не успел почувствовать, как затягиваются гайки, а вот его отпрыск получил срок по пустяковому делу и поехал на трехлетнюю экскурсию в Мордовию.

Ленька Ипатов и вовсе исчез. Поговаривали, что его зарезали. По крайней мере, прежнего самодовольного Леонида, украшавшего собой и собственными зажигательными речами любое торжественное собрание, уже никто не видел. Леньку «Ильича» то ли зарезали, то ли нет – точно не известно, а вот двое других выпускников школы-интерната № 1 – Сеня-бородавочник Борисов и Дима Верник – неожиданно воткнули друг другу заточки в бок. Привычка таскать с собой ножи и вообще что-то остренькое была еще с детских, босяцких, лет…

Не стало и Юрия Рыжова. Правда, этого товарища не стало в метафизическом смысле, а вместо гражданина Рыжова появился гражданин Мастриди, который схлопотал задним числом десять лет лагерей и поскакал туда птицей-лебедем, но не как бывший «красноперый» Рыжов, превысивший полномочия и показавший свое гнилое нутро, а как уголовник Мастриди. Окрас зоны, куда он попал, соответствовал его новому статусу и свеженькой статье.

Разубеждать сидельцев Юра, он же Георгий, из элементарных соображений безопасности не стал, а в первые два года отсидки и сам поверил, что он – Георгий Мастриди и чалится по делу о бандитизме, к которому пристегнули вдогонку и «громкую кражу» со взломом.

– Ставили мы с умом, да только потом в дело сунул рога один чухан и испортил всю малину, – говорил он позже. И сам себе верил.

Часть III. ДВЕ ВОЙНЫ

1. Станция Слюдянка-1, Круглобайкальская ЖД, 1938 год

Сколько тут будем?

Базарят, двое суток. Будут ксивы ломать.

– Да не. Эпидемия. В карантин отправят братву. После Иркутска полдесятка жмуров сняли.

– Подъезжаем, кажись. Посмолить бы.

– А у меня в глотке пересохло. Нет там смочить?

– Нету воды…

– И смола кончилась. Ладно, ща разживемся.

– Ща те вохра разживется…

– Не знаю, как вы, а кто-то уже засмолил, – со знанием дела сказал пучеглазый зэк, которого все звали Сено – то ли за цвет волос, то ли за то, что он был отъявленным курильщиком. – Воняет.

– Да чего вы орете? Дайте подремать бродягам, – прозвучал чей-то недовольный сонный голос. – Кентуются на полтайги…

Говорившего можно было понять. Эшелон, везущий по этапу в Забайкалье заключенных, медленно подползал к Слюдянке, небольшой байкальской станции при населенном пункте, только год назад получившем статус города. Конечно, все это мало заботило тех, кто ехал по вагонам по 42 человека в каждом, стараясь не думать о том, что этап – это еще ничего. Куда важнее было то, что этим очень ранним утром страшно хотелось спать, еще больше – пить, кому – курить, и всем до единого хотелось на волю.

Один из зэков высунулся в окно. Приближалась станция. На нескольких путях стояли грузовые составы. Свободен был один путь – по нему словно украдкой и пробирался «столыпинский» состав. Заключенный задергал, завертел головой, увидев, что ближайший к ним состав – нефтеналивной, огнеопасный, способный в случае возгорания разнести всю станцию.

– Пацаны! Братва! – заверещал он.

– Ты чего орешь? – спросил у него высокий арестант со шрамом на виске и сощурил один глаз.

Тот пробормотал:

– Сукой буду… горим! Ща если нефтянка грохнет – хана… Прямо с этапа в преисподнюю покатимся…

– Чего он там бакланит? Шнырь, ты людям дашь поспать?

Однако высокий со шрамом на виске даже не посмотрел в сторону того, кто выказал недовольство. Он выглянул сам и увидел, что, отделенный от них всего одним вагоном, ширится очаг пламени. Только халатностью, сном охраны можно было объяснить то, что в той части эшелона, где размещались спецчасть, штаб, кухня и каптерка, горели вагоны, где ехал начальник эшелона и где перевозилась документация на всех поступивших на этап заключенных. Машинист, наверно, тоже заметил возгорание либо слишком поздно, либо по каким-то неисповедимым, одному богу ведомым, обстоятельствам не заметил вовсе. Несложно было предположить, что через несколько минут огонь, раздуваемый к хвосту эшелона, доберется и до них. Высокий зэк со шрамом заорал во весь голос:

– Эй, вохра! Хорош кишку давить! Пожар в эшелоне! Ща на вагонзаки перекинется, если уже не пошел! Мужики, – кивнул он своим, – быстро разбирай нары! Будем двери вышибать, а то сгорим все на хер, пока они проснутся!

– Что шумим, шваль? – проклюнулся голос вохровца-узбека, которого оторвали от лучшего его сна, ароматного и желанного, как самаркандская дыня. – Ай-вай! Дым!

– Пустили петуха! Сожгут, гады!

– Дай дышать, начальник! – взвизгнул кто-то еще не очень проснувшийся.

Бабахнули два выстрела. Потом охрана затеяла еще более интенсивную пальбу, чтобы навести порядок и пресечь возможную панику.

В эшелоне и вокруг него затеялась лихорадочная возня, локомотив наконец затормозил состав в непосредственной близости от цистерн с наливной нефтью, и тотчас же эшелон был оцеплен вохрой. Подоспели пожарные и спецбригада сцепщиков, которые сразу же стали отцеплять уцелевшие вагоны с заключенными.

Начальник эшелона, еще не отошедший от сна, опухший и злой, орал охрипшим голосом, но его никто не слушал. Какая-то мудрая голова предложила согнать всех заключенных в здание вокзала и держать там до победного конца, пока не будет внесена ясность в деле с пострадавшим подвижным составом. Сказано – сделано. Коменданту станции, который пытался возражать, было указано, что в его обязанности входит обеспечение бесперебойного пропуска эшелонов через вверенную ему станцию, а раз уж так вышло, что этого он сделать не сможет, то пусть помалкивает.

Под прицелами вооруженной охраны эшелона, укрепленной стрелками НКПС, заключенных стали прогонять через оцепление. Из-за задымления было трудно дышать, но главное было сделано: нефтеналивные цистерны, уже начавшие было дымиться, были благополучно спасены от возгорания.

К людям такой заботы проявлено не было. Только по предварительным данным, в пожаре сгорело или задохнулось в дыму около 20 заключенных. Еще полтора десятка были извлечены из вагонзаков с такими ожогами, что прибывший врач махнул рукой: дескать, такие поражения лечатся только в спецклиниках в Москве, Ленинграде и Киеве…

Однако начальника эшелона более всего заботило то, что сгорела вся документация. Это сулило большие неприятности. В конце концов сейчас он даже не знал, кого везет. Он метался вдоль израненного эшелона, глядя на то, как сцепщики наконец-то отсоединяют изуродованные огнем вагоны, как выносят погибших и пострадавших; как комендант станции на соседних путях нежно, как любимую женщину, гладит по черному нагретому боку, маслянистому, гибельному, огромную цистерну с надписью «Нефть».

Один из рабочих-сцепщиков, подняв перепачканное в копоти и в мазуте лицо, сказал сочувствующим тоном:

– Повезло вам. Еще чуть-чуть, и все бы ахнули на тот свет. А вас бы посмертно сняли с занимаемых должностей и лишили бы всех званий.

– Поумничай мне тут!.. – процедил сквозь зубы начальник эшелона и помчался в здание вокзала – проверять, как размещают заключенных.

– Не дымись, начальник! Здесь это опасно… – тихо выговорил ему вдогонку сцепщик.

Напарник «умника» осторожно придержал того за рукав и проговорил:

– Ну, ты че, в самом деле?.. Нет, ты, конечно, фартовый. Я и сам вижу, да и люди такие о тебе говорили, что попросту воздух не сотрясают. Только что ты к этому псу цепному лезешь?

– А у него такая жизненная планида: гавкать, кидаться да лаять, – отозвался сцепщик и вытер лоб. – Уф, жарко!

– Понял… Уходить надо в холодок.

– Да, к Байкалу…

– А там?

– Есть у меня пара мыслишек, – ухмыльнулся фартовый человек в одежде рабочего-сцепщика и привычным, лет за пять отточенным движением потер шрам на левом виске. – Главное – не торопиться.

– Тут еще братва… – тихо сказал напарник. – Они схоронились тут неподалеку… Удалось бежать при переполохе, как я тебе с самого начала предлагал, а ты не послушал.

– Кто там?

– Сено, Федька Меченый, Мастырка, Игоряша Васильков.

– Понятно… Мальки врассыпуху. Нет, не возьму, – качнул головой тот. – Ненадежные, не потащишь их с собой: и сами сгинут, и тебя за собой потянут. «Грача» подрезать – это они могут, но не более того. А серьезный путь на голом понте не пройдешь. Там более, – чуть возвысил он голос, – по их следу наверняка уже пустили вохровских овчарок, которые на арестантское мясо очень чутки.

– Лед, – повернулся к нему напарник, – все равно документы сгорели… давно хотел у тебя спросить: а сколько тебе лет? Я про тебя слышал, когда еще срок не получил, а сейчас вроде как сам уже в авторитете, и вот ты – живой и довольно молодой. По роже сейчас и не срисуешь. Сколько?

– А сам во сколько оценишь? – напряженно спросил собеседник и посмотрел назад. Чисто.

– Ну… Лет сорок примерно, как мне? Хотя выглядишь, наверно, помоложе. Ну, что? Угадал?

– Близко… Одиннадцатью годами маху дал.

– Что? Неужели тебе пятьдесят один?! Никогда бы не подумал!

– А в нашем с тобой положении только думать и думать. Мне – двадцать девять.

– Эх!.. – только и сказал тот.

По мере того, как шел этот милый разговор, они достигли хвоста эшелона и, обогнув его, свернули с путей и сошли с насыпи. Это был не последний путь под откос в жизни человека по имени Лед.

2. Кара-Арыс, лагерная пересылка под Карагандой, месяц спустя

Новенького, следует признать, встретили не особенно дружелюбно. В нем мгновенно распознали того, кого блатные, отдельной кучкой расположившиеся в углу камеры, называют «фаршированным оленем». Гнилая интеллигенция, короче. Говно нации, как метко подметил вождь. Да, собственно, этот новенький и выглядел так, что на место в обход параши как-то и не метил. Длинный, потертый, к тому же в очках, за которыми подслеповато поблескивали небольшие глазки. В руке он держал довольно тощий мешок с вещами.

– Че за фраер? – пробурчал толстый Сава. Несмотря на молодость, он был в относительном авторитете за лихость, «правильную постанову по жизни» и буровую наглость. – «Фраера вы, фраера, по-другому – черти…» Че-то он какой-то дохлый… А то сейчас лапти двинет, и будут капать на мозг, что…

– Какой там у тебя мозг? – перебили его. – Иди-ка сюда, – кивнули новенькому.

Низкий глинобитный барак был забит народом под завязку. Это, с позволения сказать, помещение хоть и было рассчитано на сорок человек, но сейчас вмещало все семьдесят. Блатные «иваны» сидели отдельно, в стороне, как и положено; осужденные по богатейшей 58-й статье, к числу которых наверняка принадлежал и новенький, тоже быстро оглядели впущенного в барак. Кто-то с долей сочувствия сказал: «Сейчас и выпотрошат».

– Ну-ка, иди сюда, мужичок, – сказал Сава. Блатные подобрались в бараке все больше молодые, дерзкие, даже не по кражам, а – кто по беспределу и мокрому, кто по бандитизму в составе группы. В четвертый барак запускали тех из политических, кто нуждался в срочном очищении от грехов. Именно так – душеспасительно – выражался замначальника пересылки, замечательный капитан Омельченко. Интересно, не было ли за плечами у товарища Омельченко духовного образования, как у Сталина и Дзержинского?..

– Закурить не найдется?

– Гы… У него ж, валенка, наверняка всю рассыпуху на шмоне дернули.

– Да это верняк, что дернули… То есть посмолить – не будет. А вот за такие вещи можно и наказать, – сказал Сава, который выступал в роли распорядителя, пока молчал пахан – маленький угрястый мужичонка по прозвищу Упор, из старых вологодских воров, которого некоторые недовольные переделали в Упыря. – Мордвин, пошмонай его поплотнее. В «сидоре» глянь. По какой статье?

Это относилось уже к новенькому. Тот что-то негромко отвечал, но его голос потонул в нестройном гомоне «иванов». Впрочем, статья и даже срок у нового были написаны на лбу едва ли не в буквальном смысле. Сережа-мордвин, расторопный молодой босяк лет, наверное, пятнадцати, худой и длинный, подскочил к нему и в два счета прощупал, чем тот дышит. В руках у Сережи-мордвина появилась записная книжка с тисненым переплетом и – о чудо! – карманные часы, непонятно каким образом оставленные при обыске.

– О! «Соловья» подстрелил! Ходят, – с гордость выговорил Сережа. – Я б даже сказал: лётают!

– Ложь на нары… – буркнул Упор.

Вторые сверху нары у окна, то есть того зарешеченного отверстия в глинобитной стене, что призвано впускать в затхлое, провонявшее помещение хоть сколько-нибудь света и воздуха, были заняты под отнятые вот у таких же бедолаг вещи и продукты. Тут лежали даже реквизированные у кого-то из врагов народа хромовые сапоги, которые им явно не пригодятся. Мордвин передал пахану записную книжку, и тот, раскрыв ее на первом попавшемся месте, сунул туда свой кривой, в двух местах переломанный нос и наконец произнес:

– Это че же тут за роспись? Крючки-закоулочки? По-каковски? Разъясни, а то мы люди простые, что-то не поймем.

– Дело в том, – сказал новенький, – что я ученый-археолог. Работал на раскопках в Узбекской ССР, ну, близ Самарканда. Эти записи вы, конечно, не понимаете, потому что это – фарси.

– «И днем, и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом!» – неожиданно продекламировал Сава. – Сколько слов, и все козырные!

Борис Леонидович в кои-то веки промолчал. Зато Сережа-мордвин, препаскуднейший малолетка, приблудившийся к взрослым ворам, молчать не стал:

– Сава, он на одного следака похож. Слушай, ты не знаешь такого следака вологодского – Орленко? Мож, ты его родственник? А мы тут с тобой цацкаемся, за «мужика» держим, секретами своими босяцкими хвастаем, «соловья» вот на хранение притаранили, – балагурил Сережа-мордвин, а блатные хмыкали с различной степенью одобрения. Один пахан Упор сидел с кислой мордой. В его послужном списке было немало издевательств над политическими, но ничего новенького он давненько придумать не мог, и это, быть может, его угнетало. Хотя это, конечно, перебор. Упора-Упыря, в чьем маленьком мозгу помещалось только гордое осознание своей принадлежности к правильной масти, конечно, едва ли могло что-то смущать и угнетать. Единственное, чего он боялся – как бы ненароком не переступить законы, не «зашквариться» и не слиться к «чертям», которых не уважают.

– Сава, ну-ка подай сюда этого троцкиста! – вяло сказал он. – Сейчас мы его прощупаем, чем он дышит.

Ритуалы Упыря не отличались оригинальностью. Даже указания, отдаваемые им своим «пригретым», мало варьировались, и выученное паханом слово «троцкист» звучало в отношении каждого осужденного по 58-й статье. Собственно, каждый из находящихся в камере мог предположить, что же будет с Борисом Леонидовичем дальше. Его могли милостиво запихать под нары и шикнуть, чтобы не высовывался. Ему могли отвести место рядом с такими же, как он, и это был еще неплохой вариант, если бы перед этим не «прощупывали фанеру», в результате чего могли сломаться несколько ребер, или не избивали попросту, без выдумок и особенных терминов. Собственно, Борис Леонидович, давно не склонный к особенным иллюзиям в условиях Советского государства, ожидал чего угодно. И худшего – в том числе. Однако он успел отделаться разбитым подбородком и зашатавшимся клыком, потому что дверь с грохотом распахнулась и раздался чей-то дикий рев, в котором с трудом признали медоточивый противный голосок капитана Омельченко:

– Откуда я знаю, твою мать, лейтенант?! Начлаг уехал в город! Этого пока сюда, никуда не денется!

Вот тут многие заключенные даже с нар повскакивали. Мало кому доводилось видеть Омелу в таком состоянии. В свое время он сломал позвоночник какому-то осужденному ветврачу, который искренне хотел поработать по специальности и тем облегчить свою участь – при этом с губ капитана ни на мгновение не сошла скотская усмешка. Он вообще был улыбчивым малым… А тут – такой рев, такая экзальтация, за которыми явно скрываются неуверенность в себе и даже смятение! Двое конвойных со штыками встали по обе стороны двери, и в камеру, согнутого в три погибели, с заведенными за спину и поднятыми вверх руками втолкнули человека – босиком, в разорванной блузе, с разбитой головой. Человека подтолкнули, он растянулся на полу, а потом повернул лицо к дверям и спокойно сказал:

– Доставили с комфортом! Спасибочки, начальник! Твой полковник наверняка выпишет тебе билет на танцы за такую пыльную работку.

Лязгнула дверь. Некоторое время слышно было, как орал, пенился Омельченко, как отвечали ему конвойные; потом наконец голоса окончательно затихли. Только тут еще один новичок поднялся с грязного пола, аккуратно, с достоинством, отряхнулся и оглядел всех присутствующих. У него было выразительное лицо с несколько резковатыми чертами и высокими скулами, цепким взглядом и приметным шрамом на левом виске.

– Здорово, мужики, – сказал он. – Непросто вам тут дышится, я смотрю. Опять мусора насовали в хату сверх комплекта сам-три.

– А ты че босиком-то?

– К вам спешил, боялся споткнуться. Вот ботиночки и снял.

– Куму подарил, что ль?

Человек сощурился, глядя на блатного, который сказал это, а потом раздельно выговорил:

– Да нет, у кума уже есть. Ты подогнал наверняка.

– Ты что, метишь туда, что я мусорам вещички на блат скидываю? – до небес взвился босяк и метнулся к пришлому. – А ты, сука, не боишься, что за такие предъявы и кровью можешь умыться?

– Я смотрю, у вас тут утренняя разминка. – Человек вздохнул и передернул широкими плечами. – Ладно, потом покукарекаешь, некогда мне с тобой базлать, сынок.

Пахан Упор поднялся на своем месте на нарах. Это было воспринято как верный сигнал к тому, чтобы броситься на босоного пришлеца и ничтоже сумняшеся всадить ему в бок заточку. К тому же, как показывал недавний опыт, капитан Омельченко не очень доволен тем, что этот наглец попал на его пересылку и конкретно в четвертый барак.

Что характерно, «пригретые» Упора не стали соблюдать правило «один на одного», а навалились вчетвером. Быть может, полезли бы и больше – не убивать, нет, так, потешить скуку, потому как новый показался им зверьком из иного мира, чем этот очкастый археолог, которого даже зарежешь – зевать будешь. Но двое или трое блатарей из числа тех, кто постарше, вдруг замерли на своих местах, не торопясь вмешиваться в события, а вместе с ними придержали свой норов еще несколько особей из молодняка. Те, наверно, что посообразительнее. Например, Сава. Да что там – Сережа-мордвин тоже. Этот последний, на что уж был юн, не стал опрометью кидаться на босоногого только потому, что тот назвал «кукареканьем» – намеком на петуха, птицу тут крайне непочитаемую – слова какого-то шныря.

А вот Упор, кажется, ничего не понял. Он выпустил вперед тяжеловатую нижнюю челюсть и стал наблюдать. Ему тоже с первого взгляда не понравился этот борзый. А еще ему не понравилось волнение капитана Омельченко. Омела никогда не давал «запылить» хату. Упор давненько трудился у него на раскалывании самых непокорных политических и добился на этом поприще неплохих успехов, а тут, судя по всему, подоспел подходящий кадр для «санобработки», как говорил сам остроумный капитан.

– Че возитесь?.. – подал голос Упор, когда один из юркнувших к борзому новичку босяков упал, схватившись за лицо, второй взревел и, пробежав два шага на подламывающихся ногах, свалился, ударившись башкой о нары, а двух других – в том числе и зачинщика – новичок попросту развернул, как девочек в танце, и стукнул лбами. Потом присел на корточки и, взяв за загривок разговорчивого шныря, поднес к его лицу ножичек из комплекта отобранных. Еще один нож лежал на полу.

– Сейчас ты стоишь еще меньше, чем до того, как я тебя увидел, – сказал новенький. – Хотя куда уж меньше… Какой с тебя спрос? Тьфу! Мальки тощие…

Он встал в полный рост и проговорил:

– Кто тут?..

– Ну, я присматриваю, – хмуро сказал Упор.

– Плохо смотришь, раз не разглядел. Ответишь за сявок своих?

Упор посмотрел на безжалостно раздавленную молодую поросль: кто лежал мешком, кто пытался подняться и хотя бы ползти, кто выплевывал зубы на пол.

– А ты кто такой? – не очень уверенно спросил пахан.

– А я к тому и клоню.

Один из блатных все-таки наклонился к Упору и негромко проговорил:

– Зря ты, Прохор. Это – Лед. В авторитете. Я с ним в Красноярской пересыльной был. Он там с ворами в близких сидел. С Гурамом, с Ключником, с Платоном Ростовским. Сам, конечно, не коронован – молодой еще, из жиганов, – но люди знают.

«Почему же тогда я не знаю? – должен был сказать Упор-Упырь, который крупно облажался перед собственными же «мужиками», не различив человека из «отрицаловки». – Почему же тогда я не просек, чтобы не было за мной этого косяка?»

– Правильно он все тебе говорит, – сказал Лед, который, несмотря на расстояние, тонким слухом многолетнего уже сидельца подхватил сказанное. – Был я в Красноярской. И там приходилось. Как тебя?

– Я – Упор.

– Хорошо. А главное, коротко. Я тут долго с вами не задержусь, так что ссудите прохожему человеку чем бог послал.

Упор тупо сел обратно на нары. Лед подошел к нему и, широко улыбнувшись, мощнейшим ударом колена в челюсть снес с посадочного места. При этом Упор откусил себе пол-языка, хотя нельзя сказать, что и раньше он умел внятно изъясняться, и лишился доброй половины зубов.

– Положите его поближе к параше, что ли, – кивнул новый заправила, снимая разорванную рубашку и не торопясь надевать предложенную взамен. Блатные внимательно рассматривали его татуировки, но предпочитали держать язык за зубами.

Все произошло так быстро и неожиданно, что добрая половина присутствующих в бараке просто не поняла и не увидела, что именно произошло. И только когда каждый желающий мог лицезреть потерявшего сознание Упора, лежавшего у «прасковьи» с перекошенной и распухшей челюстью и окровавленной рожей, совершенно деформировавшейся от страшного удара Льда, тогда поняли, что в четвертом бараке что-то серьезно поменялось.

Лед не был склонен к словоизлияниям: он скромно перекусил и улегся спать на козырных нарах у окна, которые до него занимал Упор. О том, какие жизненные обстоятельства привели его в казахстанскую пересылку, он предпочел пока что умолчать. И до того времени, как он проснется, никто не рисковал прибегать к резким телодвижениям, и резон был: кто знает, какой порядок установит Лед на время своего нахождения в бараке? В некотором смысле повезло и Борису Леонидовичу: ему нашлось местечко на нарах, отданное в пользу «политических» после того, как двое шнырей, которых приголубил Лед, так и не смогли встать с пола. Место Вишневецкий делил с худеньким, даже очень худеньким инженером из Саратова, и это обстоятельство следовало признать еще одной удачей Бориса Леонидовича.

Бывший учитель истории еще не знал, в какую историю – просим прощения за тавтологию – попадет после пробуждения Льда.

3

Как выяснилось, Илья Каледин, уже в местах не столь отдаленных получивший прозвище Лед (превосходно соотносящееся с его недавней фамилией – Холодный), попал в казахстанскую пересылку за особые заслуги перед любимой Советской страной. Он сбежал из лагеря. Обстоятельства этого дела покрыты мраком. Мрак, конечно, разгонит следствие, но когда это еще будет?..

Лед проснулся в превосходном настроении, чего нельзя сказать о большинстве присутствующих в камере. Илья с улыбкой сказал:

– Надо же! Никто и не пытался меня зарезать. А ведь этот так просто – чик, и горло наружу.

Примерно с такой же улыбкой он снес Упору пол-лица. Тот, конечно, уже очнулся и отполз к стене, но говорить не мог, а напоминать о себе попросту не рисковал. Собственно, сразу же после слов Льда дверь барака открылась, и вошел начальник пересылки майор Титов. За ним семенил Омельченко. Титов, краснолицый, густобровый, зверообразный, на ходу не стеснялся в выражениях. На валяющихся на полу заключенных он не обратил никакого внимания, потому что пришел вовсе не к ним.

– А-а, Каледин!!! – ощерившись, выговорил он, встав передо Льдом. – Ну ты, Каледин, совсем оборзел?! Куда ты на этот раз собрался-то, а?

– А я еще размышлял, гражданин начальник, – спокойно ответил тот. – У меня были варианты: либо в Китай, либо через Каспий и там дальше через Иран, кланяться тамошнему шахиншаху с тем, чтобы он меня дальше пропустил – в Константинополь, что ли. Подробности моих планов уже позвольте оставить при себе. Хотя бы – до протокола. А вас что, повысили? Помнится, в Красноярске вы бегали в простых вертухаях, а тут, гляди ж ты, резко пошли в гору. Партия дает ход лучшим кадрам, это понятно!

Титов и не подумал обидеться. Казалось, он даже начал остывать. Болезненная багровость начала сходить с его лица, когда он наконец повернулся к подпрыгивающему Омельченко и сказал:

– Видал, капитан, каков наглец? А ты его в общую хату задвинул. Он тут, наверно, всех уже выстроил, а кого-то… Ба-а-а! Осужденный Шлыков лежит у выгребной ямы – это очень мило. Говорил я тебе, Омельченко, что пора бы перестать работать с этим дуболомом, не умеет он тонко работать, калечит людишек… тьфу, тля лагерная!

Такое явное признание связи Упора с администрацией пересылки не сулило тому ничего хорошего – в придачу к тому, что он и так теперь навеки покинул элитную касту блатных и примкнул к тюремным низам. После информации, нарочито оглашенной начальником Титовым, его жизненные перспективы стремительно западали за плинтус.

– Вообще, конечно, капитан Омельченко, ты редкий болван. Немедленно переведи Каледина в одиночную камеру. Скоро прибудет следственная группа. Кроме того, следует организовать поиск сообщников Каледина, которые наверняка могут бродить где-то в здешних краях, коль скоро тут был поймал их главарь.

– Вы – мыслитель, товарищ майор, – доверительно сообщил ему Лед.

– Поговори у меня…

Борис Леонидович Вишневецкий только тут понял, с кем именно в очередной раз столкнула его судьба. И он мог только поразиться упрямству этой милой дамы, своенравной фортуны, которая с упорством, достойным лучшего применения, раз за разом сталкивала их с Ильей Калединым. Разом вспомнилась их встреча шестнадцатилетней давности, скрипучие полы школы-интерната, первый урок и скверная, очень скверная история… куда хуже и грязнее, чем убийство Цезаря, если отбросить масштаб. Борис Леонидович зашевелился на своих тесных нарах, толкнул в бок соседа, чтобы тот посторонился, пропустив его от стены, и затесался в группу зэков несколько более энергично, чем мог себе позволить очкастый интеллигент, попавший в ГУЛАГ по 58-й статье…. Классика жанра. Он ссутулился, уперся в чью-то широкую спину, получил под дых и в бок разом, но все-таки протолкнулся к начальнику пересылки и его занимательному собеседнику, выловленному из бегов, протолкнулся в тот самый момент, когда майор войск НКВД СССР Титов проговорил:

– Я давно думал, Каледин, что тебя следует расстрелять как отпетого уголовника. Тем более что первый срок ты получил очень жирно – разом за двойное убийство. Насколько я помню, прицепом пустили еще несколько дел с кражами и грабежом, но там, вполне могу допустить, тебя, беднягу, незаслуженно оклеветали… Когда ты первый раз сбежал, странно, что тебя и тогда не помазали «зеленкой». Просто накинули сверху еще пять – и хвали доброту Советской власти! Но ты не понял, какое послабление тебе сделали, и снова умудрился сбежать. Как только выдрался-то?.. Но сейчас все воздастся по заслугам. Тебе и твоим сообщникам.

– Приятно сознавать, что в советской пенитенциарной системе работают такие проницательные люди, – сказал Лед. На этот раз, правда, на его лице не было и тени улыбки.

Мало кто из заключенных мог выговорить такое роскошное слово: «пенитенциарная». Капитан Омельченко окончательно уверился, что этот Каледин – отъявленный негодяй и действительно заслуживает высшей меры. И вот в тот самый момент, когда Омела уяснил для себя эту высокую истину, протолкался к ним Борис Леонидович, сорвал с носа очки, умело протер их и снова водрузил на нос.

– Э-э, мужик!

– Товарищ майор, я – сообщник Каледина.

Наступила тишина. Титов и Омельченко, не моргая, уставились на этого невесть откуда взявшегося типа, сделавшего ну совершенно кошмарное заявление. Лед посмотрел на Вишневецкого и, вдруг узнав того, судорожно сглотнул. Но уже в следующее мгновение сумел овладеть собой. Вишневецкий чуть подкорректировал свои сенсационные показания:

– Точнее, я – потенциальный сообщник Каледина. Я, конечно, не видел его десять лет, но в тот самый момент, как увидел Илью, подумал, что вполне мог бы стать его сообщником.

Титов повернулся к Омельченко и спросил:

– Его уже допрашивали?

– Да нет пока.

– Я имею виду – не применяли дознание с пристрастием?

– У нас – пока нет. А что?

– Да что-то я смотрю – у него мозги напрочь отбиты.

– На содержание не могу пожаловаться, товарищ майор, – доложил Вишневецкий, – а вот эта царапина на моем подбородке и распухшая губа – это последствие падения с нар.

– Н-да… – сказал Титов. – Бывает… Случается, что зэки себя оговаривают, но при этом они выглядят совсем иначе. Вы кто такой?

– Осужденный Вишневецкий, статья 58, пункт 3…

– Э-э…

– Контакты с иностранцами в контрреволюционных целях, приговор: 10 лет с конфискацией имущества, – доложил Вишневецкий.

– А-а, политический? Ну, тебе терять нечего, все равно поедешь куда надо… Только непонятно мне, как ты, контрреволюционный элемент, имеешь какое-то отношение к Каледину, который сидит по нормальной уголовной статье? – искренне удивился Титов. – Слышь, Каледин, ты что, в самом деле знаком с этим гражданином?

Лед встал, заложил руки за спину и засвистел какую-то вульгарную уркаганскую песенку. Потом он покосился на Бориса Леонидовича и бросил:

– Откуда ж мне, гражданин начальник, с «фаршированной олениной» знаться? Этот черт явно что-то попутал. Слышь, четырехглазый? Знать тебя не знаю. Или тебе в цвет к правильной масти прислониться?

– Слышь, Каледин, ты тут при нас не выламывайся на свой блатной манер, – поморщился чувствительный капитан Омельченко. – Товарищ майор тебя спрашивает: правду говорит этот гражданин?

– Это что ж вы мне, начальник, шьете знакомство с чудилами, которые к вражескому элементу прислонились, что ли? – осклабился Лед. – Вы что ж, сами не знаете, что тем, кто по 58-й, с честными пацанами не по пути? Мы хоть и заблудшие, но свои и стоим на пути исправления, а они, хоть и прикидываются невинными, суть враги и буржуазные перерожденцы, – слово в слово повторил Илья фразу какого-то идиота-следователя, которую тот любил говорить на допросах.

Как и следовало ожидать, она возымела отличный эффект на руководство пересылки: Титов и Омельченко закивали, и первый, крепко взяв Вишневецкого за рукав и притянув к себе, неотразимо дыхнул:

– Что ж ты оговариваешь? Не знает он тебя. Или хочешь пойти с ним прицепом по делу о побеге?

– Мы ж пришьем, – в порыве откровенности брякнул Омельченко. Титов не осудил откровенность заместителя:

– Да запросто. Так… По твоей версии, при каких обстоятельствах ты последний раз встречался с Калединым?

– В Желтогорске. До его ареста. За убийство секретаря горкома комсомола товарища Паливцева и члена Союза совторгслужащих того же города товарища Лившица, – выпалил Вишневецкий. – Я выступал свидетелем на процессе, показал, что… что знаком с обвиняемым, так как являлся учителем истории в школе-интернате, где он учился в подростковом возрасте.

– Придется все-таки дернуть на допросик, – после паузы сказал Титов. – У меня хорошая память на фамилии, я в свое время читал дельце гражданина Каледина… так там, кажется, действительно фигурировали эти фамилии. Помню, среди свидетелей был сотрудник, который сейчас в Москве на высоком посту… э-э…

– Товарищ Лагин, – тихо сказал Вишневецкий и, повернувшись ко Льду, проговорил: – Здравствуй, Илья.

Лед взялся рукой за затылок и вздохнул.

– Вы так и остались безнадежным романтиком и оригиналом, Борис Леонидович, – произнес он, своими словами признавая, что действительно знает вот этого длинного помятого человека с тяжелым подбородком, на котором запеклась кровь, этого глупого человека в грязных очках, выдавшего себя. Оговорившего себя.

Многострадальный майор Титов, которому приходилось иметь дело вот с такими людьми, шумно выдохнул через ноздри. Смысла оставаться в этом грязном бараке, в котором висел тяжелый смрад, больше не было.

– Обоих в одиночку! – коротко распорядился он.

Илью Каледина и Вишневецкого действительно воткнули в одиночный бокс – роскошное помещение в два шага в ширину и три в длину. С потолком, который позволял высоким Илье и Борису разместиться в камере разве что только стоя на коленях, а лучше сидя на корточках. Школьный изолятор, в котором, помнится, Вишневецкий навещал тогдашнего Илюху, на фоне этой клетушки был палатой Лувра.

Одиночка – на двоих.

4

– Ты в своем уме, Вишневецкий?! – осатанело орал Каледин, пренебрегая самой возможностью того, что их подслушивают, плюя на акустику этой глинобитной камеры, в которую засунули их личным приказом Титова. – Ты хоть понимаешь, куда попал, ты хоть понимаешь, что могут с тобой сделать за дурацкие признания, которыми ты там разбрасывался?

– А я и так уже во всем признался. Еще на следствии в Самарканде, близ которого меня арестовали. Хуже мне вряд ли уже будет, по крайней мере – юридически. Десять лет с конфискацией – у меня не осталось никого и ничего, кроме меня самого…

– …а скоро и тебя не останется! Ты тут первый раз? Ты просто не знаешь, что здесь делают с людьми, как выбивают из них все человеческое – даже после того, как они признаются во всем и еще возьмут на себя столько… что и тыщи лет не хватит, чтобы все это совершить! – зло проговорил Илья. – Если ты увидел в камере знакомое лицо, узнал человека, который занимает не последнее место в этой чертовой тюремной иерархии – это не значит, что вдвоем с этим человеком тебе будет легче! Как и не значит, что ты этого человека не подставил.

– Насколько мне известно, уважаемый гражданин Каледин, у вас двадцать лет базового срока плюс пятерка сверху за первый побег, и еще накинуто за второй. Так что подставить тебя довольно сложно, Илья…

– Ты видишь только конечный итог, Борис Леонидович, – немного выплеснув пар и поняв, что дальше орать бессмысленно, возразил Лед, – а ты попал к мастерам промежуточных результатов. Я, кажется, уже говорил, что их методы способны выбить показания даже из статуи. Я провел в этом мирке десять лет, и все равно мне кажется, что я не изучил этих крыс до конца. Понимаешь? В общем, готовься к веселым допросам. Особенно предъявить им тебе нечего, но это – не проблема.

– Вот и не надо меня пугать. Пугали.

– Ладно, косяк есть косяк. Дело сделано. Чего уж перетирать… Боюсь, что пожалеешь ты о своем решении, Борис Леонидыч.

– Не знаю… – пробормотал тот. – Может, и пожалею. Но я как увидел среди этих харь единственное человеческое лицо…

– Ну, среди твоих сотоварищей по несчастью, чалящихся по 58-й, много приличных лиц. Есть артисты, профессора.

– Я говорю про другие хари. Я как увидел твое лицо…

– Ты меня сразу узнал, что ли?

– Н-нет. Или… Хотя, наверно, все-таки да… мне показалось знакомым твое лицо, а уж когда этот майор назвал фамилию, то я разом… Но у тебя осталось… у тебя осталось человеческое лицо, – осторожно выговорил Борис Леонидович. – А то мне приходилось видеть, в какие образины превращались те, что оттянули большие сроки.

– И то, наверно, эти твои знакомые с образинами-то тянули срок еще на царской каторге, которую вполне можно приравнять к курорту по сравнению с тюрьмой, этапом, лагерем в Советской России, – нехорошо усмехнулся Лед. – Я понимаю, ты хотел мотать срок рядом со старым знакомцем. Тут понять несложно. Хотя то, что ты сделал, Леонидыч, – это очень-очень– очень глупо. Если ты думаешь, что все заключенные – это такая единая монолитная масса, объединенная общим несчастьем и общим местом пребывания, ты напрасно так думаешь. Есть блатные, есть политические. Есть красные зоны, есть черные. Есть стукачи, есть опущенные, есть «мужики» и шныри, есть «быки», ну, и есть «отрицаловка» – те, кто не будет работать в крытке или в лагере, потому что нельзя по понятиям. Воровской закон сильно против, понимаешь? Воры не работают.

– Я не сегодня на свет появился. Ты объясняешь известные многим вещи.

– А по твоим речам, которые ты толкал майору, так не скажешь! В сообщники он мне набивается! Ты хоть знаешь, что я рецидивист? Что за мной теперь два побега? А если тебя станут колоть по-серьезному, так ты признаешься и в том, что лично стрелял в товарища Ленина, прицепив сиськи Каплан! Эх, Борис Леонидыч!.. За что сел-то хоть?

– А ни за что, – с обидой выговорил тот.

– Понятно, что ни за что. Самое смешное, что я тоже – ни за что. Хотя, наверно, рано или поздно нашлось бы… И что у тебя случилось?

– Да ну!.. Я перевелся из Желтогорска в Самару, потом в Москву. Преподавал. Год назад попал в состав археологической партии, которая должна была проводить раскопки под Самаркандом. Интереснейшая, полезнейшая работа, особенно если не мешать! – все более заводясь и сердито посапывая носом, заговорил Борис Леонидович. – Я только одного не понимаю: зачем в состав экспедиции к людям компетентным, проверенным, опытным назначать этого сыча, этого абсолютно пустого типа, который только утомляет своей трескотней? Был у нас такой – Фомичев. С таким, знаешь ли, благородством в облике – с каким пальто в театре воруют, когда подают чужие номерки. Больше всего любил произносить речи: «Мы, дескать, коммунисты! На самом деле вся эта древняя премудрость веков должна быть освящена светом коммунизма, иначе не выйдет из всей этой вашей археологии ничего полезного для строительства нового общества!» Идиот! На полном серьезе предлагал использовать марксистский метод для датировки ископаемых объектов.

Он, конечно, и сам несильно понимал, что за чушь несет, однако же ее еще можно было терпеть, пока от этой чуши не было вреда. Когда же он любому встречному начал нести о том, что мы – особенные ученые, потому что коммунисты и потому нас интересует только особенное городище, особенное захоронение или особенный хронопласт, то это сильно стало мешать работе.

С нами работали ученые из Ирана. Сначала их спасало то, что они не понимали бреда Фомичева. А потом нам удалось отрыть несколько примечательных артефактов IV века, и он забрал их себе, утверждая, что должен проверить на наличие антисоветской пропаганды или идей, способных пошатнуть постулат о верности марксистско-ленинского учения! Слова о том, что человек, чьими руками были сделаны эти вещи, умер за полтора тысячелетия до рождения Владимира Ильича, на этого гражданина никак не действовали. Вот ты смеешься, Илья! А я, кстати, не удивлюсь, если он и на самом деле проверял…

– Валяйте, Борис Леонидович, дальше! – усмехаясь, сказал Илья. – Хорошие истории в тюрьме дорогого стоят. Думаю, если все сложится, то можно протащить вас на теплое местечко «врачевателя тоски» – так называют умелого рассказчика, враля, умеющего загнуть покраснее.

– Какой же я враль? – неодобрительно проговорил Борис Леонидович. – Все, что я тебе рассказал, до единого слова правда.

– Значит, есть куда совершенствоваться… Ну, так чем там дело с 58-й статьей кончилось? – спросил Каледин, который по многолетней привычке перестал придавать значение тому, чего уже не миновать. – Твой этот правоверный черт с марксистским методом наперевес наверняка в кармане корки НКВД таскал? Или, что еще хуже, вольный, на полставочки подмолачивал…

– Да что там! В один прекрасный день в наш кампус пришли неизвестные мне люди…

– Куда? В кампус? Американское словечко. Уже за него срок могли получить.

– …конфисковали все наши записи, все документы, все артефакты из числа тех, что не успел отобрать «на соответствие» марксист Фомичев. Иранская делегация отделалась высылкой. Ну а нас отправили под арест. Следствие шло два месяца, вскрылась целая международная организация, подготавливавшая вывоз ценностей, принадлежащих Советскому Союзу, за границу. Ну, и много еще что подготавливавшая, – закончил Борис Леонидович. – Среди нас обнаружились и троцкисты, и турецкие шпионы, и еще кто-то. А еще – извратители советской исторической науки… Это, кстати, я. Да! В числе материалов дела фигурировали и копии текстов на персидском и древнетюркском языках… Там говорилось о жизни и богатствах Тамерлана, но суд совершенно справедливо счел эмира Тимура эксплуататором и фигурой, не соответствующей чаяниям рабоче-крестьянских масс. Ну что тут скажешь? – повел плечами Борис Леонидович и сделал попытку прислониться спиной к рубчатой неровной стене. – Все по делу. С иностранцами работал? Работал. Записи, восхваляющие тирана и угнетателя народа, вел? Вел. Десятка с конфискацией, и вперед.

Лед смеялся. Вот сейчас он хоть чем-то напоминал прежнего Илью, хотя черты его лица не то чтобы сильно изменились – скорее стали жестче, четче, определеннее, а в глазах появился сосредоточенный волчий блеск, как у хищника, ведущего добычу. Борис Леонидович поручился бы, что девять из десяти прежних знакомцев Каледина не узнали бы его, хотя существенных и тем паче катастрофических перемен во внешности не было.

– А ты как, Илья? – в свою очередь спросил Вишневецкий.

– Ну, у меня тоже весело. Суд вы помните. Совершенно роскошный. Кстати, я не говорил вам, Борис Леонидович, что в ночь перед свадьбой Альки вы мне приснились и говорили о том, что какой-то там король Филипп не улыбался тридцать или сорок лет, что ли… В общем, у меня поводов для улыбок не будет, ну, примерно столько же.

– Ты действительно два раза сбегал?..

– Действительно, – перебил Каледин и выразительно посмотрел в сторону двери. – Ну, после того, что вы наговорили, Борис Леонидович, вас ознакомят с некоторыми подробностями моего дела и без моего непосредственного участия. Хотя, может, и устроят нам пару очняков. В ГУЛАГе скучно не бывает.

Борис Леонидович наклонился к нему и выдохнул:

– А ты на что-то надеешься? Не на лучшее – хоть на что-то?

– Надеюсь? Конечно, я надеюсь, иначе просто лечь и подохнуть. В моем случае идеалом было бы хотя бы относительно целым и здоровым попасть обратно в Красноярскую пересыльную тюрьму, откуда меня этапировали на Дальний Восток, на строительство железной дороги… ну, а дальше ты знаешь. Желающих сломать себе загривок на «цапле» – не особо ныне…

5

Каледин оказался совершенно прав. Вишневецкого познакомили с подробностями второго побега Ильи непосредственно на допросе. Вел его лично майор Титов. Капитан Омельченко, уличенный в некомпетентности, бегал по кабинету за спиной шефа и беззвучно плевался. Тут же сидел толстый дознаватель, убивавший время тем, что очинял карандаш и рассматривал огромную карту железных дорог СССР, занявшую полстены.

– И как ты теперь сбежал, Каледин? – угрюмо спросил Титов. – Я тут вспомнил, что первый раз ты тоже свалил с этапа: сказался больным, тебя сняли с поезда и запихнули в больничку, а уже как там ты сориентировался – не помню. А сейчас что?

– Так я скажу, – спокойно сказал Лед. – Мне, начальник, хорошо, когда все по чесноку. Хотел прогуляться в Иран. Там, говорят, края красивые. И шахиншах добрый.

– Значит, ты в «отрицалово»? – ничуть не удивившись, произнес Титов. – Да что ты суетишься, Омела? – не глядя себе за спину, бросил он заместителю. – Самое дурацкое распоряжение, которое только можно было отдать, ты уже отдал! Посадить этого волка к твоим баранам из четвертого барака – это надо ж додуматься! Так что ищи себе другого Упора, который будет «оленей» потрошить. Ничего, что я про тебя так откровенно, Каледин? Все равно твое дело швах, и высшую меру ты на этот раз схлопочешь – как пить дать.

– Пить – хорошо. Дать – еще лучше, – заметил Лед.

– Какой ты… афорист, мать твою! – не выдержал Омельченко. – Даже не аферист, ядрен корень. Товарищ майор, он тут над нами издевается, за дураков нас держит, сука расписная! Товарищ майор, я не понимаю, отчего мы этого урку не прижмем к ногтю! У нас после трех суток с пристрастием и не такие кололись!

– Не такие – это какие? – сощурился Илья. – Эх, Омела, баклан ты крюковой, снимет тебя начальство за самодеятельность, – непередаваемым тоном посетовал он, глядя, однако же, на Титова, который беззвучно и злобно смеялся. – Ладно, начальник, скажу тебе по большому блату.

– Вот это ты загнул! – выговорил Титов, которого ласково, а главное, совершенно по делу назвали «крюковым» – то есть работником ИТУ, имеющим недозволенные отношения с заключенными. – Ну, спасибо за доверие.

– Ну, в нашей жизни и не такие подъемы с переворотом бывают. Доверие… На подъезде к станции Слюдянка-1 поезд наш загорелся. Слыхал, поди, история-то потом громкая была. Подняли шум. Тем более что там стоял состав с нефтью, который если бабахнет, то много голов полетит, сам понимаешь. И не только на станции, а вообще – за потерю стратегического ресурса, необходимого для дальнейшего развития советской промышленности. И началось!.. Вагоны, где штаб, особая, кухня и каптерка – все в огонь. Документы с биографиями нашими пышными, расписными – туда же… И так мне, начальник, печально сделалось, что я дыму наглотался и попытался выбраться из этого ада. Я вообще больше холодок люблю. Не такой, как на Колыме, конечно… А потом начали перебрасывать арестантов из вагонзаков в здание вокзала. Оно, кстати, единственное в мире – из чистого мрамора, как усыпальницы Гур-Эмир в Самарканде. Вон Борис Леонидыч не даст соврать… А потом возникла путаница с документами, точнее, с их отсутствием и с тем, что нужно было людей как-то перегруппировывать, сгонять в новые партии на этап. А путаница в таком деле – очень плохо. Поэтому кто умер от огорчения, что отправился на тот свет, кто – в Казахстан, как я.

– Кто с тобой бежал?

– О, со мной была целая группа, – охотно ответил Лед.

– И фамилии назовешь?

– Отчего же. Фамилии известные. Баратынский, Батюшков и некто Пушкин. Ехали вместе со мной в составе карманного сборника к 100-летию… Это я у попутчика позаимствовал в поезде. Он все равно всю дорогу спал.

Майор Титов посмотрел в глаза улыбающемуся Каледину, а потом, чуть привстав, так зарядил тому с левой, что Лед перекувыркнулся через спинку стула и растянулся на полу. Начальник пересылки потряс отбитой кистью и сказал хладнокровно:

– Да, скотина редкая. И челюсть у него… твердая. Вон, все костяшки разбил на руке. Баратынский, Батюшков… Чтец, мля! Суньте его пока в ШИЗО, пусть там резвится. Ну что, гражданин Вишневецкий, – перевел он взгляд на Бориса Леонидовича, который все это время был молчаливым свидетелем этого занимательного допроса, – я специально распорядился, чтобы вы присутствовали и сделали соответствующие выводы. Сейчас проверим, удалось ли вам это сделать. Я полистал ваши документы. Вы – довольно крупный ученый. Меня, кстати, тоже всегда интересовала история. Это верно, что история вообще склонна повторяться?

– Ну… существует такое предположение, – аккуратно ответил Борис Леонидович.

– Так уж вы постарайтесь, чтобы неприятная история, которая с вами приключилась, больше не повторялась! – отозвался майор Титов. – Я сейчас вам все объясню. Вы тут человек новый, системы не знаете. То, что с вами разговаривает лично начальник лагеря – большая удача. Особенно после ваших… как бы это помягче выразиться, гражданин Вишневецкий… чудачеств, что ли. Так что постарайтесь отвечать максимально четко, а главное, предельно правдиво. Уяснили?

…Борис Леонидович уяснил. Уже через полчаса его, бледного, с разбитым в кровь лицом и не слушающейся правой рукой, закинули назад в одиночный бокс, где уже наслаждался покоем Лед. Когда захлопнулась дверь и Вишневецкий замотал головой, повторяя: «Ничего не понимаю, ничего не понимаю…» – Илья Каледин прокомментировал:

– Ага, вижу, побеседовали со вкусом. И вас майор Титов по морде щедро благословил. Вы так уж сильно не расстраивайтесь, Борис Леонидыч: вертухай – он и есть вертухай, и ты его, значит, хоть наркомом обороны сделай, все равно не изменится. Ладно. Ты на него сильно не обижайся. Эту суку не сегодня завтра самого снимут, и станет он сам на параше гноем захлебываться, – безо всякого выражения сказал Лед. – А нам с ним делить нечего: скоро на этап поставят, и айда на дальняк – строить железку под Улан-Удэ или портовые сооружения где-нибудь в Ванино мастырить. Насчет тебя, Борис Леонидыч – не знаю, а вот что так со мной будет – это уж точно. Вот там действительно – жопа, или, если по-гречески, – афедрон. Кстати, о греках: как там поживал Пыж после того, как меня отправили?..

– А его самого посадили, – пробормотал Вишневецкий. – Темная там история была. Вообще странные вещи творились. Сгорел городской архив. Рыжов голым бегал по улицам, не желая даваться в руки оперативникам.

– Кумовьям, – поправил Лед.

– Простите?

– Оперативник – кум. Привыкай уж к местной музыке, знание фени – дело нужное, не всякий с тобой будет разговаривать, как я. Да и я не стал бы… просто мало с кем удается на нормальном языке… да. Так что там с Рыжовым? Взяли его?

– И дали срок. Подробностей не знаю. Так что он где-то тут…

– Ну, если весь ГУЛАГ – это где-то рядом, тогда да, он где-то тут, – согласился Илья.

– А почему ты думаешь, что нас скоро отсюда отправят?

– Я сказал не нас, а, скорее всего, меня. Хотя если нас до сих пор держат вдвояка в этом боксе… – с сомнением проговорил Каледин. – Ладно… Тут у меня свои соображения. Тебе меня не понять. Нутром чувствую, что не задержимся мы тут. Чую – и все тут. Арестант – что волк: пока чуйку не отбили – жив. Тут вообще развит фольклор, – неожиданно со злым, очень злым сарказмом добавил Каледин и выматерился. – Иногда я просыпаюсь, Борис Леонидович, и не поверишь, думаю, что вот это, что меня окружает, и есть какой-то кошмарный сон. Что вот сейчас он кончится, и вернется все то, чего нас лишили, как говорят, по нашей собственной воле… Меня постоянно посещает ощущение, что я проживаю жизнь за кого-то другого. Что меня вложили в чужое тело, зашили, запечатали, всунули чужой язык, чужое сердце, чужое дыхание. И вокруг – все чужое, и самое страшное, что все равно настанет время, когда ты не сможешь жить без этой вонючей хаты, без лая псов и вертухаев, без звона рельса, поднимающего лагерь в пять ноль-ноль. Без тухлой капусты и протухшей рыбы из пайки. Без вонючего бушлата с тюремной нашивкой. Без зубов на окровавленной ладони. Без десятиведерных параш, которые выносят попарно слабосильные из «фитилей», а потом роняют и дохнут!

Было что-то экстатическое и страшное в том, как Лед вслух мерно перечислял все эти обыденные, ничего особо в себе не заключающие атрибуты советской лагерной жизни. Той жизни, которую, по счастью, точнее, по недосмотру надзирающих органов, не знал еще Борис Леонидович Вишневецкий, историк. Однако он терпеливо выслушал и сказал:

– Ну что же… Значит, все мы и виноваты, что так живем. Виноваты, что допустили. Есть охота, – добавил он. – А когда принесут?

– Сюда-то? Бог с тобой. Боюсь, как бы до этапа терпеть не пришлось.

Каледин оказался совершенно прав: только после того, как посадили их уже в Караганде из решетчатого «воронка»-автозака в вагонзак, прицепленный к одному из так называемых пятисотых поездов, идущих через весь Казахстан и останавливающихся у каждого закоулка, – только тогда удалось поесть. Конвоир сунул по плошке какой-то разваренной, отвратительно пахнущей массы, но Каледин успел шепнуть: «Не ешь! Ща все будет!»

И выяснилось, что в том же вагоне этапировался то ли в Барнаул, то ли в Минусинск, то ли еще дальше, за Байкал – сам Платон Ростовский, вор в законе и знакомец Льда. Сводила их судьба по мордовским лагерям и по одному из гнилых сердец ГУЛАГа, гонящих кровь по всему организму системы, – в Краснопресненской пересыльной тюрьме, стало быть. Конечно, ничего бы это не значило для Бориса Леонидовича, когда б не Лед.

– Это кто такой? – спросил Платон Ростовский, небольшой, поджарый человек с цепкими глазами, по виду – лет пятидесяти. Вокруг него на некотором расстоянии группировались блатные – воры постарше, расслабленные, немногословные, пропитанные тяжелым табачным запахом, и молодняк – быстроглазый, быковатый, с мятыми смуглыми лицами.

– Это, Платон, такой фраер, что он может и про Платона, и про Аристотеля, и про сестру иху Лыбедь, и про принцев из фартовых, и про мужиков из кондовых – про все может сбрехнуть, – нараспев ответил Каледин. – Скуку на раз-два разгоняет. Проверено в 35-й, у этой тли Титова. Мы только что оттудова прискакали. Ему Борис, правда, байки травить не стал, за что по физии и получил.

– Да, куму байки лучше не надо, – спокойно согласился Платон. – Шамать будешь, Лед? Эй, паря, тащи сюда какое-нибудь хрястанье с канкой, человек только что с курорта.

Принесли еду и выпивку во фляжке. Не чинясь, Лед выпил, закусил огурцом, с хрустом разжевал и, набрав полный рот картошки с тушенкой, стал с аппетитом поедать. Часть еды он передал Борису Леонидовичу.

– Тебя как занесло-то?

– Да вот, подсадили нас с Кара-Арысской пересылки. Душ пятнадцать. Пацанов человек пять, остальные все каэры[7], «комсомольцы», контра по 58-й, в общем.

– Рассказчик твой, я смотрю, тоже по каэру влетел? – без обиняков спросил Платон.

– Леонидыч, расскажи про свой косяк, – спокойно кивнул Лед. – А то люди угостили, неловко их без внимания оставлять. На вот, хлебни для настроения.

…Новый 1939 год Борис Леонидович встретил уже полноценным заключенным одного из забайкальских лагерей. У него был бушлат с нашивкой, записная книжка с записями на нескольких языках, на одной из свободных страниц которой он значками отмечал, сколько осталось ему от десятилетнего срока. Лед был в том же лагере, но Борис Леонидович не видел его, не встречал на работах, не видел в санчасти и вообще за первые полгода содержания в лагере сталкивался с ним всего-то раза три. Потом восприятие времени притупилось, и месяцы слились в одну тупую, клейкую, плохо идентифицируемую массу – как то тошнотное варево, что швырнули ему при посадке в «столыпинский» вагон в Караганде. По каким-то неуловимым послаблениям по сравнению с другими, находящимися с ним в одном положении людьми Вишневецкий чувствовал, что Каледин все-таки приводит в действие какие-то рычаги и веревочки, чтобы помогать ему. А ведь все могло быть совсем иначе: приглянись он Платону и авторитетным ворам в качестве рассказчика-враля, был бы и на местечке потеплее – на раздаче в кухне, помощником нормировщика или там хлеборезом, и ел бы посытнее. Но не получилось. То, что с удовольствием, с тонко горчащей насмешкой рассказывал он Илье Каледину в одиночном боксе под Карагандой, не шло из него для утоления скуки вот этих зверолицых, этой кодлы, этих воров с татуированными плечами, с которых скалились бабы, пучились шпилями нарисованные соборы и раздергивали пасти чернильные наколотые львы. Какая-то губительная интеллигентская брезгливость… Много позже Борис Леонидович узнал, что в точно таком же качестве приходилось выступать знаменитому писателю Штильмарку, автору «Наследника из Калькутты», и вот тот справился успешно: рассказывал ворам про похождения на ходу измышленных героев из числа фартовых парней, которые оказывались принцами и короновались повелителями истинно правильного и четкого – криминального – мира.

И ничего – не переломился Штильмарк. И не умер от потери гордости особой, интеллигентской.

Не было в Борисе Леонидовиче того легкого, огневого нахальства, что так ценилось у воров и которое в переизбытке, крепко сдобренном врожденным артистизмом, было в Каледине. Тот не отбывал срок, даже не сидел – играл! И странно, что до сих пор не доигрался… По прибытии в лагерь из казахстанской пересылки отсидел только 10 дней в ШИЗО, в БУР перевели, а потом полетел птицей-лебедем в родной барак, где уже ждали его свои, пригретые Платоном и другими идеологами блатных. Многие говорили, что Каледин действительно дьявольски удачлив и что на Льду любая паскуда поскользнется и не сумеет тому навредить. А сам Лед, и не думая опровергать плетущиеся байки вокруг особой его удачливости, говорил, что да, есть такая сила, которая помогает ему в самые трудные моменты жизни, и что знает он словечко заветное. Кто-то, кажется, пытался острить, что за словечко такое знает Лед и уж не куму ли оно адресовано или проверочной комиссии, которая нет-нет да наезжала за Байкал; только подошел к тому остряку у лесопилки паренек неприметный, беленький, с челочкой и курносый – такие у лотков вертятся в базарный день, только успевай отгонять. А шутника нашли сидящим у бревенчатой стены с ма-аленьким таким проколом чуть пониже уха, в шее. Наповал.

После того случая, о котором много говорили в лагере, – и даже администрация ИТУ встревожилась и самых больших говорунов отправила охолонуть в карцер – Борис Леонидович хотел встретиться со Льдом с глазу на глаз и объяснить ему, что так нельзя, что человек был зарезан из-за него, Ильи Каледина. И ведь сказал бы прекраснодушный Борис Леонидович, а то и при всех сказал бы, и почти наверняка подписал бы себе смертный приговор – потому что воры ну о-о-очень не любили, когда «контра», по 58-й, вражьей, статье чалящаяся, лезла в их дела.

И вот однажды воровские дела сами позвали Бориса Леонидовича. Странно, что до сих пор он не наткнулся на подобные неприятности.

Когда заключенные возвращались с работы, втягиваясь из степи в ворота лагеря, к Вишневецкому приблизился паренек с челочкой, с белесыми бровями, курносенький. Покойный шутник, зарезанный у лесопилки, при возможности много порассказал бы Вишневецкому и об этом молодом человеке, и о той необычайной ловкости, с коей управляется он с тонюсенькой, как спица, острейшей заточкой. Чуть заикаясь, паренек, выговорил:

– Ты – Н-180? Ла-ладно, не буду те-тебя по-кумовски… э-э… Т-ты Борис? Который с к-кара… гандинской пересылки?

Судя по всему, перед тем как подойти к Борису Леонидовичу, паренек навел справки о «комсомольце».

– П-пойдем со мной.

– Куда?

– Иди, говорю. Люди тебя хотят видеть. Ле… Лед.

«Илья? – чуть не воскликнул Борис Леонидович, но за время, проведенное в неволе, приучился уже придерживать язык. И чудовищной неосторожностью, абсолютно непродуманным поступком казалась ему теперь выходка с «узнаванием» Каледина в Кара-Арысе. – В самом деле – он? По крайней мере, вот этот белобрысый – из воров».

Однако в бараке, куда привел его белобрысый, Каледина он так и не увидел. Зато тотчас же различил знакомые все лица с карагандинской пересылки: толстопузый Сава и Сережа-мордвин, которые были этапированы в Забайкалье тем же вагонзаком, что и Каледин с Вишневецким. Мордвин отбивал такт ложкой и напевал блатную песенку:

Ты не стой на льду – лед провалится,

не люби вора – вор завалится…

Эти двое – Сава и Сережа-мордвин стояли в непосредственной близости от смотрящего, дюжего верзилы, которого, правда, время от времени одолевали приступы нестерпимого кашля, сотрясающего весь внушительный корпус авторитета. Наиболее заслуженным вором на зоне был, конечно, Платон, но ростовский вор в законе – один из двух, кто носил здесь такое звание, – отказался от должности смотрящего в пользу вот его – Креста. И на сходке Платон подтвердил высокое право Креста блюсти воровские законы в лагере.

И до этого времени Крест с достоинством выполнял непростую эту миссию, отделяя зерна от плевел, а агнцев от козлищ. Агнцами, конечно, всегда были честные воры, а за козла отвечали те, кому и положено, – совершающие ходку по 58-й. Креста побаивался и всегда держал в уме его позицию сам начальник ИТУ капитан Коровин. В последнее время Кресту, правда, все чаще требовалось посещение медчасти, но это не мешало ему железной рукой держать эту черную зону.

Крест сидел на нарах и прихлебывал чай.

– Он? – кивнул положенец на подведенного вплотную Вишневецкого.

– Он, – подтвердил Сава.

Голос у Креста был тихий, чуть надтреснутый. Но все знали, какая глотка прорезывалась у него, если требовалось возвысить голос по непоняткам.

– Что ты там говорил про Льда? Он человек уважаемый. Непонятно, отчего ты мусолишь его имя. Откуда знаешь?..

– В Желтогорске…

– Правильно. Ты говорил, что был учителем Льда?

У Креста подергивался правый глаз. Это подергивание наряду с тихим, спокойным, мерно произносящим слово за словом голосом оказало на Вишневецкого какое-то парализующее действие. Губы не слушались Бориса Леонидовича. Он успел ответить только с третьего раза:

– Да. Учителем истории.

– Он сказал, что был учителем истории в школе-интернате, где он учился в подростковом возрасте, – сунулся Сережа-мордвин, который, верно, слово в слово, вызубрил все сказанное Борисом Леонидовичем в четвертом бараке Кара-Арыса.

– Он приютский? Кто были его отец и мать? – спросил Крест.

– Он… Я не знаю. Наверно, из какой-то…

– У него фамилия белогвардейского генерала, – подал голос какой-то одноглазый тип в заштопанном бушлате. – Конечно, такому фартовому парню, как Лед, этакая лихая фамилия тоже канает.

– Какого белогвардейского генерала? Лед из воровской семьи, вырос в притоне.

– Отец – босяк, сгинул в Гражданскую, а сам Лед из тех старорежимных, кого раньше называли «серыми».

– Короче, правильный вор!

Это коллективное изложение биографии Каледина, не имеющее ни малейшего отношения к истинному положению дел, было встречено одобрительным ревом. Правда, это одобрение наткнулось на присутствие в бараке человека, который, быть может, знал о Льде больше. И этого человека спрашивали из добрых побуждений.

Пока.

– Значит, ты учил Льда истории? – задушевно спросил Крест.

– Да.

– И что, хороший ученик?

– Н-не жалуюсь.

– Бузил?

– Ну… не без того… все-таки возраст такой, без бузы не обойдешься, – проговорил Вишневецкий. По лицу его тек пот. Он не понимал, куда клонит этот тихоголосый человек с подергивающимся глазом, он упорно не понимал, что он него хотят.

– И чему ж ты его учил? – выкрикнул Сава. – Как исторические воры пасли лохов и подрезали у них «шмелей»?

– Помню… про убийство Цезаря, – уронил Вишневецкий.

– Правильные у тебя сюжеты. Таких надо подрезать, – сказал Крест. – Ты, мил-человек, присаживайся. Я слышал, непросто ты живешь. Все-таки не на курорте. Прислониться особо не к кому. А человек ты, я вижу, не злой, хоть и фраер. Я бы не то что тебе помог… Но при желании можно. Ты, главное, мне не лепи горбатого. Не говори неправды, стало быть.

– Да я ответил бы вам, только, мне кажется, я не совсем… – начал было Вишневецкий и покосился на белобрысого паренька, который привел его сюда и теперь шнырял промеж всех присутствующих, вызывая неприятные ассоциации с червем, который пролезет в любую пору, в любой проем почвы. Борис Леонидович то и дело на него косился… Крест это заметил.

– Сулима, уйди с глаз долой! – прикрикнул он на того. – Ну, – перевел он взгляд на Бориса Леонидовича, и того снова продернула волна стылого, постыдного животного страха, – Сережа, напомни, кого еще упоминал там наш гость.

– Он говорил про какого-то сотрудника, который сейчас в Москве на высоком посту… Типа, который на «венчании» у Льда, видать, в свидетелях был и слил его. Какого-то товарища Лагина.

У Сережи был очень длинный язык и бурная фантазия: вот сейчас он говорил о том, чего не знал и знать не мог, с легкостью необычайной. Странно, что с такой живостью ума и речи он умудрился уже дожить до двадцати трех лет и имел всего два шрама от ножевых ран.

– Думается, этот товарищ Лагин Льда мусорам в ломбард и сдал, – резюмировал Крест, поморщившись от буйного красноречия «пригретого». – Ща у этого Лагина в Москве такие ломбарды, что умом тронуться недолго! Слышал я об этом Лагине. В свое время человек был записным жиганом, брал на прихват и был еще тем волком, а потом пошел в «чрезвычайку», и вот сейчас, сука, сидит на большом деле в столице, нас всех душит. Если он и Льда придушил, я не завидую…

– Кому? – пробормотал Вишневецкий.

– Вообще – обоим, – сказал Крест и тяжело закашлялся, обрывая фразу. Все терпеливо ждали, пока смотрящий совладает с приступом болезни и рассмотрит кровавое пятно, образовавшееся на поднесенной к губам ткани. – Ну… я хотел спросить… кто интересовался у тебя про Льда и про Лагина? В свое время что-то наподобие слышал я от человека по имени Мастодонт. Он сейчас в мордовских лагерях. Должен был со мной по этапу сюда быть, но вот свинтил.

– Про Льда и про Лагина? – переспросил Вишневецкий. В мозгу царил полный сумбур, и блатная манера вести разговор не вызывала у него ничего, кроме горячего тумана в голове и желания немедленно провалиться сквозь землю. – В пересылке? Да, я, честно говоря… сначала у меня спрашивал главный в бараке. Его называли Упор… А потом с ним что-то случилось… и спрашивал уже не он, – беспомощно ответил Борис Леонидович.

– Упор? Не слыхал… А что сталось с тем Упором? – с трудом поинтересовался Крест, придерживая себя за горло.

– Он умер, – сказал подошедший Лед.

Он жил не в этом бараке, но, наверно, какая-то добрая душа поспешила уведомить его, что Крест решил побеседовать о юности Ильи Каледина с учителем истории этого самого Ильи.

– Он умер от любопытства: у него переломилась челюсть, потому что, слушая Бориса, он отвесил ее слишком сильно, – пояснил Каледин. – Крест, а что ты тут на меня гадаешь, как будто рассчитываешь попасть в цвет? Или думаешь, на помойку набрел? Ты не гуся щупаешь, а своего же брата-сидельца. Мое биографие чистое, как говаривал один знакомый говночист. Ладно. Извини, если резок был. Только я играть в тайны со своими же не привык.

– Я и не собирался от тебя втихаря, – после паузы ответил Крест, и тут приступ кашля сломал его пополам. На этот раз двоим блатным пришлось помочь своему пахану занять на нарах нормальное положение, иначе тот просто упал бы на пол.

– Да, – сказал Лед. – Любопытство – убийственная штука.

– Крест… Ау… – шепнул один из воров. – Крест… Крест!

У смотрящего были абсолютно пустые светлые глаза и синеватое лицо, от которого разом отхлынула кровь. На горле расходились синеватые жилы. Вор тряхнул Креста, и голова того свесилась на плечо. Лед передернул плечами:

– Ну что смотрите? Креста к лепиле в санчасть еще час назад надо было, а не оленей сюда на разбор тягать! Леонидыч, пошел в барак! А то бригадир оборется…

После неожиданной смерти Креста на глазах всех его «пригретых» и «мужиков» Лед попал в еще больший авторитет. Лагерные врали изощрялись в выдумывании все более неправдоподобных историй, которые по мере передачи из уст в уста обрастали какими-то совершенно неправдоподобными слухами. Кто-то объявил, что Лед обладает умением убивать всякого не понравившегося ему человека, даже не касаясь его. Конечно, большинство слушали эти россказни, скажем мягко, критично, но находились и те, кто пускал фантазию во весь опор. Особенно много таких было среди граждан, которые отправлялись на этап с переводом в другое ИТУ или освобождались.

Самое интересное, что в часть этих идиотских россказней поверил и Вишневецкий. Впрочем, на его повышенную восприимчивость, наверно, оказывало свое влияние и ежедневное вкалывание на участке строящейся железной дороги, и не очень хорошая пища, изредка обогащаемая подкормками со стороны, и многое другое. Кроме того, у Бориса Леонидовича на тучной ниве ненависти к системе была взлелеяна и наконец вызрела одна совершенно роскошная идея фикс, которая при иных обстоятельствах никогда не запала бы ему в мозг. В один прекрасный вечер Борис Леонидович, только что вкусивший свою порцию разваренной плохонькой рыбы и китайской бурды в качестве ужина, отловил Илью неподалеку от так называемого «гильдыма» – барака, где жили зэки, отказывающиеся от работы. «Отрицаловка». Блатные. Словом, где жил и Лед.

Историк вынырнул на Каледина бесшумно и из-за спины, как кентервильское привидение:

– Илья!

– Фу ты… отойдем, что ли. Судя по твоему эффектному появлению, у тебя дело?

Сели на обломке бревна неподалеку от «колючки».

– Илья, я хотел бы как-то отблагодарить тебя за твое участие в моей судьбе.

– С чего ты решил, что я тебе помогаю, Леонидыч? А с Крестом просто так вышло, он давно не жилец был, запущенная чахотка у него была, еще в старое время нажил на киче. Я на таких уже насмотрелся. Сегодня кашлянул, а завтра – айда! – и ногами вперед.

– Я тоже на всяких насмотрелся, – отозвался Борис Леонидович, – и еще восемь с хвостиком лет смотреть. Звери. А помогаешь ты мне самим фактом того, что ты здесь есть. Что ты здесь в авторитете, а мне, каэру, отчего-то благоволишь. Знают то и кумовья, и парнишки из блатных, которым человечка на ремни порубить – как высморкаться. Напрямую, конечно, никто не скажет, а так лишний раз и собаку не натравят, и норму не удвоят, и, если что, не порешат и не захоронят под насыпью, как уже пару-тройку раз на моих глазах бывало. Вот за то и спасибо говорю.

Лед пересел к нему поближе и, бесцеремонно взяв за ухо, шепнул:

– Что ты разгоняешься, мямлишь? Говори, если что надо! У тебя что-то есть? По глазам вижу, что хочешь что-то мне сообщить. Или опять какой косяк или прогиб за тобой? Отмазывать в очередной раз не буду, не в масть.

– Да нет… Я тут подумал. Тебя ведь посадили с конфискацией?

– Так у меня ничего и не было.

– У меня тоже. Дело в том, что мне дали срок… не за то.

Вот тут Илья крепко схватил Вишневецкого за плечи и крепко тряхнул:

– Ну? Ты это сейчас к чему сказал? Мне твое прошлое, мое прошлое и особенно наше совместное прошлое вот уже где стоит!.. – Он взял себя двумя пальцами за горло.

– Ну почему же совместное? Я хотел рассказать о своем личном прошлом. Дело в том, что меня действительно посадили не за то. Если бы меня не посадили, то я попал бы в состав археологической партии, которая должна вскрывать могилу самого Тамерлана…

– Тебя ветерком не прохватило? Шпалу на тебя не роняли?

– Н-не роняли. Я не стану сообщать тебе подробностей. Достаточно того, что не все найденное мы сдавали по описи… куда положено. Во-первых, там сидел этот хмырь… эта скотина… этот жалкий недоучка….

– Ну, я понял. Замечательный гражданин Фомичев, проверявший на антисоветчину тексты первого тысячелетия.

Борис Леонидович смахнул с лица пот:

– Он самый! Там вот, за два дня до ареста я обнаружил очень ценную находку. Она, конечно, ценна и с научной точки зрения, но, думаю, и в денежном эквиваленте стоимость будет очень внушительной. Словом, в пласте потенциального захоронения я нашел ларец, а в нем монеты, камни и драгоценности эпохи… Впрочем, какая разница, какой эпохи? Для этих ценностей нет понятия времени!

– Ясно, – после паузы сказал Илья, – не вынесла душа поэта, как вот недавно у местного сочинителя блатной лирики Клепы, которому отбили почки. Пробуете на себя роль аббата Фариа, а мне, соответственно, щедро отмеряете роль Монте-Кристо? Жалко, в условиях Советской России такие условности давно и безнадежно не канают. Тем более, – добавил он выразительно, – даже если бы вы говорили правду, это ничего не меняло бы. Вспомните, сколько нам еще сидеть. Особенно – мне. Насколько я понимаю, вы мне предназначали эти щедрые дары. Для какой-нибудь благородной цели, типа отдачи в общак для грева на зонах пацанов и братвы? Ох, Борис Леонидыч…

– Да хоть и в общак, – угрюмо отозвался Вишневецкий. – Я так понял, что ты мне не веришь, Илья.

– Да верю я тебе… – пробормотал Каледин. – Только тебе, может, в этом тухлом месте и верю. Разговоры в пользу бедных. Груда веков, Тамерлан… Мне самому будет, как Тамерлану, когда я отсюда выберусь. Ему-то, поди, уже не нужны деньги?

Оба долго молчали. В гулком воздухе далеко и упруго разносились крики начальника режима лагеря старшего лейтенанта Дурного (с ударением на первый слог – дал же бог фамилию!), распекавшего нерадивых зэков. Мимо прошмыгнула стайка заключенных, покосилась на сидящих на бревне людей, но, различив лицо Льда, поспешила испариться.

Наконец Борис Леонидович сказал:

– Про Тамерлана – это была моя мечта. Увидеть подлинного эмира Тимура, по костям черепа воссоздать его исторический облик… Конечно, все это сделают, пока я сижу вот тут, а если что-то и помешает эксгумировать тело великого завоевателя, то… то меня теперь все равно никто не допустит к настоящей работе. А может, и хорошо, что мечта никогда не сбудется. Есть предание: кто потревожит прах Тамерлана, тот выпустит демонов войны, и начнется самая страшная война в истории. Я слышал это предание в Самарканде в чайхане…

– Надеюсь, в ответ ты успел любезно рассказать о своей ценной находке, Борис Леонидович?

– Зря смеешься. Хотя в наше время и в этом месте в самом деле сложно верить во что-то. Ну, я пошел, – вымолвил Вишневецкий.

…Знаменитый ученый-антрополог Михаил Герасимов, которому в результате выпала честь вскрыть могилу эмира Тимура, в данный момент находился и работал не так далеко от них, в Иркутском университете. В день, когда в далеком Самарканде он все-таки тронул кости завоевателя, календарь показал красивую красную, воскресную, дату: 22 июня 1941-го.

6

В августе 1941-го в забайкальское ИТУ, где содержались Каледин и Вишневецкий, приехала высокая комиссия. Среди привычных полномочий, приданных подобным делегациям, была у товарищей из Москвы еще одна высокая обязанность: предложить ряду заключенных, в особенности из числа тех, что имеет близкие к погашению судимости и не очень тяжкие статьи, искупить вину перед Родиной – кровью. Ради такого случая начальник лагеря капитан Коровин выстроил весь личный состав лагеря – персонал, охрану, административные единицы, вольнонаемных – и самих зэков на плацу между двумя смотровыми вышками. Комиссия из Москвы прогулялась вдоль рядов, отсматривая человеческий материал. А потом главный «рекрутер» произнес пламенную речь, пересыпанную ссылками на обожаемого товарища Сталина, которая сводилась к следующему: в тяжелую годину, когда Родина сошлась в смертельной схватке с немецко-фашистской гадиной, с красно-коричневой чумой, каждый – даже тот, кто за свои преступления заслуженно ущемлен в своих гражданских правах, – обязан идти и телом закрывать страну.

Тотчас же после этого капитан Коровин произнес ответную пламенную речь, а так как он был еще косноязычнее, чем животное, что легло в основу его фамилии, то речь капитан произносил устами ленинградского актера Емельянова. Последний, кстати, являлся представителем крайне немногочисленной, можно даже сказать, вымирающей категории заключенных: он мотал срок за дело – за неуплату алиментов и нанесение побоев сожителю своей бывшей супруги. Густобровый алиментщик Емельянов сказал отлично поставленным театральным баритоном:

– Граждане заключенные! Уверен, что каждый из нас рад заслужить прощение от Родины, от партии и правительства. Граждане! Идет страшная война, и мы никак не можем быть в стороне от нее. В то время, как свободные граждане Советского Союза бьются с оружием в руках, мы, оступившиеся, имеем единственное право использовать выпавший нам шанс: смыть позор кровью!

– Такими темпами он до ужина не доживет… – шепнули в рядах зэков.

– Доживет… Вечером всех в спецотстойник отправят, будут формировать партию для отправления на этап. Кто на фронт пойдет, кто на Волгу – мастырить новую «цаплю», кто под Москву, в подмогу – окопы и укрепления рыть.

– Под Москвой больше недели не живут…

– Немцы, говорят, скоро ее голыми руками заберут. Сталин, батька наш, вроде уже в Пермь слинял. Или в Челябу.

– Лучше б сразу к нам… Ни один немец не дострелит…

– Гы-гы…

– Прррррррекратить разговорчики! – взвился до небес голос капитана Коровина. – Емельянов, давай!

Лагерный Левитан продолжал:

– Сегодня вечером, граждане, сразу после обеда в административном блоке будет дан отсчет формированию спецпартии для отправления в действующую армию. Есть предварительные списки тех, кого партия и правительство, а равно и Главное управление лагерей, считают достойными пролить свою кровь во имя высокой цели! Однако перечни фамилий еще могут быть уточнены. Списки вызываемых будут розданы бригадирам. Добровольцы, чьи фамилии в списки не попадут, могут, однако, убедить товарищей из Москвы в том, что он, заключенный такой-то, способен принести пользу Родине своей смекалкой, своей доблестью и самопожертвованием!

– Языком метет, сука, что твой дворник, – сказал Платон Ростовский стоящему рядом с ним в строю Льду. – Есть маза, Илья. Ты – в списках. Не подведешь?

Каледин и бровью не повел, хотя в груди всплыл неприятный холодок: с какого черта он, осужденный по самой что ни на есть матерой уголовной статье, получивший «накидку» за два побега, в списках рекомендованных к досрочному освобождению для мобилизации на фронт? Он стиснул зубы: эх, если бы так… Если бы он мог – вот так, честно, как наверняка поступит не один из согнанных на плац лагерников – сказать в лицо этим жирным свиньям из комиссии: «Я – готов!» Если бы он мог…

Ничего. Еще будет время.

Тем же вечером он, стоя перед комиссией, в присутствии начальника ИТУ говорил нараспев и чуть в нос:

– Граждане дорогие! Граждане начальники! Я – простой босяк. Никакого толку от меня не будет. Где ж это видано, чтоб по мокрому гранду выпускали досрочно, да еще рецидивиста? Ой, не мое это. Топтать зону я согласен, а на фронт – ой, увольте. Что ж мне, автомат дадут? А кто поручится, что я не порешу майора, который похож на судью, своего старшину, который был вертухаем, и того, кто в окопе ближе, потому что он – «бобер» и его щипать не перещипать? Не получится, граждане!

– Каледин, ублюдок, угребище гнилое!.. Какой там еще «босяк»? Базар, базар выбирай! – взвизгнул капитан Коровин и врезал пухлым кулаком по столу. Стоявшие за спиной Льда несколько блатных похабно лыбились: кто скрывал усмешку, кто – нет. Все понимали, что потом будет плохо, очень плохо, кто-то не доживет не до сентября даже, а до завтрашнего вечера – но это потом, а сейчас уж очень хорошо Лед, этот настоящий фартовый парень, вертел на болту всех этих легавых, всех этих гнид, гайдамаков да гайманов, которые гнобят честных каторжан да гноят-перемолачивают по тюрьмам да по лагерям!..

– Не перебивайте его, капитан, – подал голос кто-то из комиссии, – босяк, носящий фамилию белогвардейского генерала и имеющий аристократические пальцы пианиста, – интересный босяк. Да вы продолжайте, продолжайте, гражданин Каледин. Очень интересно и поучительно вас послушать, понимаете ли.

– Я, собственно, уже все сказал. Я воевать не пойду. Это не моя война. За что я пойду воевать – за государство, которое радо меня сожрать, за власть, которая впаяла мне двадцатку ни за что? Ни в какую, вот и весь мой сказ. Теперь можете заходить с севера и валить меня вглухую, если угодно, граждане начальники, – препогано закончил Илья. В этот момент он боялся даже прислушиваться к тому, что металось внутри его: это – потом, а сейчас главное – сыграть отведенную ему роль, в которой нет возможности сфальшивить хоть одной нотой.

…Каледин помнил немцев в восемнадцатом. В то время его занесло на Украину, и в памяти всплывала немецкая комендатура, призывающая к порядку и немедленной сдаче оружия, запрещенной литературы и комиссаров. Вспомнились лица немецких солдат, тупо ошивающихся по городу и ворующих все, что попадалось под руку. Сами голодные, озверелые, мало понимающие, куда и зачем они пришли, немцы шарили по дворам, по домам, расстреливали тех, кто не желал повиноваться, сопротивлялся… А в этот момент только назначенный оккупантами бургомистр города, шановный пан Мыкола Сытный, в обнимку с двумя немецкими офицерами пел, изрядно приняв:

Ще не вмерла Украина

от Киева до Берлина,

гайдамаки ще не сдались,

Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!

У пана Сытного не хватало ума понять, что он поет, а у немцев на то же не хватало знания языков… Хотя, конечно, Илья может путать, и тогда бургомистр пел что-то иное, а знаменитую эту песню сочинили позже… Важно другое: Каледин был уверен, что и на этот раз немцы будут вести себя на завоеванных территориях как варвары, убийцы и изуверы.

Члены комиссии смотрели на него с глубочайшим презрением. Один из них – с лицом широким и умным, с цепкими карими глазами – сказал:

– Я всегда говорил, что для этих блатных нет ничего святого. А видит бог, я на них насмотрелся.

– Товарищ Соин…

– А что именно из сказанного вам не понравилось – про блатных или про бога? Вот и о нем сейчас многие вспоминают там, на западе. Это уж я вам точно говорю…

Слова Каледина вызвали большой резонанс. Особенно если учитывать, что их непосредственно слышали около трех десятков человек, большую часть которых составляли заключенные.

А ночью в лагере вспыхнули беспорядки. Во-первых, политические заключенные, замордованные блатными, не только дали тем отпор – впервые за долгое время, – но ворвались в «гильдым», где жило все «отрицалово», и один из них, во всех смыслах крупный инженер, крикнул:

– Сколько же вы, твари, будете крови нашей пить? Там немцы к Москве подбираются, а вы тут над своими измываетесь, ублюдки?! Ничего, придет еще ваше время, скоты! За все ответите! И за вашего говоруна Илюшу, который сегодня кривлялся перед комиссией, – тоже! Мрази! Бей их!

– Ответим, дядя! Мы завсегда за базар и за понт в ответе! – с пеной у рта крикнул ему Сулима и попытался ударить того финкой в живот, но ударом невесть откуда возникшего железнодорожного лома ему перебили обе руки.

Завязалась свалка. Около пятидесяти политических заключенных оказались против тридцати блатных. Уступая «комсомольцам» в численности, блатари, конечно же, значительно превосходили тех в выучке, ловкости, умении сориентироваться в драке. Однако политические дрались с таким отчаянием, с такой яростью людей, которым уже нечего терять и хочется напоследок отомстить своим мучителям, что даже лучшие бойцы из уголовных оказались смяты.

– Где Илюша?! – шумели зэки, разнося нары и разбивая доски о головы блатных. – Дайте нам вашего оратора!

Ильи не было. Зато нашлись Сава и Коля Сучок, и здоровенный Зубило, которые все-таки начали в драке склонять чашу весов на сторону блатных. Кому-то проломили голову. Кто– то все-таки струсил и остыл. Одним из немногих политических, кто нисколько не утратил запала, стал огромный инженер, который уже свернул голову одному уголовнику, а уж сколько сокрушил ребер, зубов – несть числа! Бойкий Сава, вышедший против этого политического тяжеловеса, получил в голову такой удар, что улетел под нары, откуда уже не высовывался. В гудящей голове вдруг всплыло сравнение вот этого инженера с Мастодонтом – прославленным бойцом уголовного мира, который отбывал сейчас срок в Мордовии. Большого Маста как раз упоминал перед смертью Крест, и если он, Сава, сейчас вылезет из-под нар, то воспоминание о Мастодонте станет одним из последних и в его жизни…

Хорошая «чуйка» была у Савы. Подозрительно долго во все это милое действо не вмешивалась охрана лагеря, но уж когда прибежали вохровцы с собаками, сигналом к завершению побоища стали две автоматные очереди, пущенные прямо в гущу тел, а потом защелкали выстрелы из трехлинеек. В огромного инженера – прекрасную мишень! – однако же, не попали.

…Формирование партии шло две недели. По его завершении 770 условно освобожденных заключенных, выразивших готовность искупить вину кровью, загрузили в эшелон и отправили на запад. Среди почти восьми сотен оказались и те, кто получил срок за уголовные преступления…

Но Ильи Каледина среди них не было. Зато был Борис Леонидович Вишневецкий…

Лед все равно тронулся на запад по рельсам Транссиба. Это произошло, однако же, чуть позже – в начале 1942 года. Почти всех зэков, оставшихся в лагере после мобилизации, перебросили на строительство важнейшей Волжской рокады – участка железной дороги между Саратовом и Сталинградом; участка, которому суждено сыграть гигантскую роль в легендарной битве на Волге. А перед этим заключенные ИТУ разбирали те участки, что сами же и строили последние два года, и грузили рельсы и шпалы в эшелоны. Работали все, даже блатные в «отрицалове». Явных отказников расстреливали на месте.

Война начиналась для Ильи Каледина на высокой рельсовой ноте.

7. Хватово, село в Белоруссии, июль 1944-го

– Суки, – сказал капитан Санаев, – хорошо держатся. Из соседнего села немцев втрое быстрее выбили, и потери были не такие…

– Так, товарищ капитан, это ж «чернорубашечные», – сказал политрук. – Власовцы, полицаи. Эти хуже фашистов, потому как предатели, твари. Они знают, что им пощады никакой не будет, поэтому насмерть стоят.

– Да знаю… – махнул рукой Санаев.

Еще 3 июля силами войск 1-го и 3-го Белорусских фронтов взяли Минск, в результате чего окружение белорусской группировки немецко-фашистских войск было окончательно завершено. В котле оказалось более 30 фашистских дивизий, и соединения оккупантов дробились все больше и больше – на полки, батальоны, роты… На разрозненные отряды, отставшие от отступающих войск и укрепившиеся в городках, деревнях, селах. Батальону капитана Санаева было приказано очистить от противника село Хватово, куда стеклись, по отдельным данным, чуть ли не до полутысячи гитлеровцев. Если эти цифры были правдой, это вряд ли могло обрадовать капитана Санаева: от его части осталось меньше 200 человек, что скорее тянуло на роту, чем на такое соединение, как батальон. Бойцы располагали двумя минометами, запас мин к которым подходил к концу.

Ключевой позицией был, вне всякого сомнения, старинный особняк, выстроенный еще в конце прошлого века и принадлежавший бывшему владельцу села. Трехэтажный дом был построен на холме, с него отлично просматривалась вся деревня, и при этом сам он был закрыт высокими деревьями, которые почему-то пощадили и колхозники в 30-е, и снаряды в 40-е. В особняке было оборудовано не менее трех пулеметных точек, которые простреливали местность во всех направлениях. Опытный глаз капитана Санаева отметил: каждый из пулеметчиков отвечал за определенный сектор. В зоне обстрела нельзя было и головы поднять.

– Грамотно, суки, засели, – бормотал капитан. – Как же подобраться к этому проклятому буржуйскому дому?

– Нам бы хоть один танк… – вздохнул политрук.

– С танками всякий болван их оттуда выбьет! Ты без танков попробуй подберись! – крикнул Санаев.

Сами советские солдаты засели в здании сельского клуба. Около ста пятидесяти бойцов рассредоточились по селу и последовательно выбивали, выкуривали противника из домов. Зачистив очередную позицию, они оставляли пост и возвращались в штаб.

– Все это коту под хвост, если не взять помещичий дом, – сказал капитан Санаев. – У нас есть еще два часа, чтобы очистить село от врага. Есть приказ догонять 17-ю дивизию и вливаться в ее расположение. Нарушать приказ… сами понимаете, не можем.

– А если лобовой штурм? – брякнул политрук. – По-нашему, по-коммунистически? За Родину, за Сталина?

Капитан Санаев посмотрел на него как на дурачка. Измятое от постоянного недосыпа лицо капитана вспыхнуло от поднявшейся в нем волны раздражения.

– Какое «по-коммунистически»? – тихо сказал он. – У меня тут половина – штрафники, зэки… Или вы еще не поняли за те полторы недели, что воюете у меня, товарищ политрук? Они, конечно, ребята отчаянные и хорошие вояки, но бросать их в лоб на пулеметный расчет я не стану. Это ставить людей на верный убой.

– А как же иначе?

– Сейчас подойдут нужные люди, – сказал Санаев.

…Люди действительно подошли. Сгорело еще пять домов и было уничтожено около двадцати гитлеровцев, прежде чем подошли те, кого капитан Санаев назвал «нужными людьми». Первым явился верткий, гибкий паренек лет двадцати трех, в перепачканной кровью форме, но сам – слегка оцарапанный разве что в двух местах.

– Ефрейтор Солодкин прибыл! – весело доложил он. – Товарищ капитан, вся южная часть села очищена от противника. Орут, суки, не хотят гореть, но мы и там положили красного петуха! Из огня прыгают, а мы их на пулю берем. Щелк, и готово. На элеваторе пулеметчик засел, но Ванька Снежин его снял. Снайпер!

– Власовцы?

– Никак нет, немчура пузатая, мать их!

– Ты как отвечаешь командиру? – напустился на него политрук. – Никакой дисциплины!

Ефрейтор Солодкин воззрился на него с удивлением:

– Чего? Товарищ капитан, я прошу прощения, что явился без фрака…

– А-а-атставить! – смеясь, перебил ефрейтора Санаев. – Политрук, вот тебе наука: не при дуриком на человека, не зная его. Солодкин у нас балагур, любого отбреет. Вон немцы дохлые не дадут соврать. Где Снежин?

– Здесь, товарищ капитан!

Маленький солдат вошел бесшумно, как тень. За его спиной висела пыльная снайперская винтовка Токарева «СВТ-40». Узкие азиатские глазки делали сержанта Снежина, человека с вполне русской фамилией, похожим на китайца. Однако при ближайшем рассмотрении можно было убедиться, что один глаз он щурит сильнее, чем другой. Профессиональная привычка.

Как несложно догадаться, Снежин был снайпером.

– Ну?

– Трое, – сказал Снежин и бросил на стол погоны немецкого армейского образца, – и один капитан, который ими командовал. Матерый зверюга. Пятнадцать минут его выцеливал в окне.

– Есть задание, – сказал капитан Санаев. – Где Каледин? Ну-ка доставьте мне его сюда.

– Это и есть задание? – снова проявил свою недисциплинированность ефрейтор Солодкин.

Названный Каледин появился через несколько минут.

– Тяжело к ним будет подобраться, товарищ капитан, – сказал он. – Только хитростью можно взять, раз у нас нет ни пушки, ни завалящейся самоходной установки. Я тут поговорил с одним «языком», товарищ капитан. Утверждает, что в помещичьем особняке засело практически все командование 5-го полка уж не припомню какой власовской дивизии РОА, наголову разбитого нашими. Солдат укокошили, а вот господа офицеры остались. Врет, конечно, с перепугу, но думаю, треть этого бреда – правда.

– И на каком же языке ты с ним говорил? – спросил политрук.

– На немецком. Хотя мог бы и на французском. Но только мог бы – языковой практики непозволительно мало, а вот на дойче попрактиковался всласть. Только мне почему-то кажется, что на этом, на французском то бишь, языке он не понимает, – с непередаваемо серьезным выражением лица ответил Илья. – Сейчас, правда, ни на каком не понимает, потому что я пристрелил его при попытке к бегству.

– У вас тут все шутники, товарищ капитан?

– Все, – без колебания ответил Санаев. – И сейчас я поручу им еще одну добрую шутку.

…Вокруг помещичьего дома загорелась сухая трава. Она занялась вся разом, слишком быстро, чтобы это произошло естественным образом, и густой белый дым, то низко припадая к земле, то снова взвиваясь под ветром, пустился в свои прихотливые опасные танцы над нагретой вечерней землей. Из нескольких высоких арочных окон, прикрытых массивными ставнями, власовцы внимательно смотрели за тем, как ширится сектор возгорания.

– Что за фокусы? – произнес майор Гоген, несмотря на свою «классическо-французскую» фамилию – родом из российских прибалтийских немцев. – Как ты думаешь, капитан, они хотят прикрыться этой дымовой завесой?

– Точнее, сгореть в огне, – сказал капитан Ипатов. – Хотя попытки подобраться к ограде сада могут быть вполне. Нужно удвоить посты.

– Проверить бы эту завесу плотным пулеметным огнем, – проговорил Гоген.

– У нас очень мало боеприпасов. Нам нужно продержаться до сумерек, а там можно попробовать и прорваться. Тем более что с сумерками они и сами сюда полезут. Более чем уверен.

Капитан Ипатов не знал, что у советских солдат не было времени до сумерек, а приходилось укладываться в тот срок, который имелся. Каледин, Солодкин и Снежин вынырнули из белого удушливого дыма у самой ограды помещичьего сада, откуда было рукой подать до неприступного особняка. Они были в мокрых шинелях, которые тотчас скинули; головы были закрыты мокрыми тряпками. Маленькие Снежин и ефрейтор Солодкин просочились сквозь прутья ограды, а вот крупный Каледин не сразу нашел в заграждении пролом, достаточный для того, чтобы он мог пролезть. Перемахивать через ограду сверху – смерти подобно.

Трое лазутчиков оказались в саду. От дерева к дереву, от ствола – к стволу. Эти трое не раз ходили в разведку, они умели работать в унисон, потому окопавшийся в каменной садовой беседке пост был уничтожен без единого звука. Снежин занял место в беседке, а Солодкин и Илья Каледин, перекинувшись знаками на пальцах, полезли в дом. Каледин залез на второй этаж по глухой стене и, пройдя по карнизу, незамеченным достиг большого окна. Он прислушался. Говорили двое. Из разговора было понятно, что именно из этого окна велся огонь одного из трех находящихся в доме пулеметов. Илья стиснул зубы. Власовцы!.. Идти вот так, через дымовую завесу, через пост, чтобы услышать русскую речь предателей?.. Каледин провел ладонью по поясу и, крепко зажав в руке гранату, попридержался за ставень, затем, резко выдохнув, метнул гранату в окно. И припал к карнизу.

Звук взрыва разом заглушил два голоса, зато потом – когда грохот затих, разом заговорили голоса двух или трех десятков людей. Илья снова уцепился за уцелевший ставень и, прокатившись на нем, влетел в затянутую дымом комнату. Дым уже вытягивало через окно; Илья успел различить возникшую в дверном проеме фигуру и дал очередь из «ППШ». Затем, оценив позицию, спрятался за массивным, резного дуба старинным буфетом, который выглядел так внушительно и мощно, что, казалось, выдержал бы прямое попадание мины. В комнате, заваленной осколками после разрыва гранаты, остались лежать трупы трех власовцев и развороченный пулемет. О последнем Илья пожалел…

Он успел взять у одного из убитых автомат немецкого образца, пополнив таким образом свой арсенал. В этот момент в комнату бросили гранату. Илья едва успел открыть рот, но уши все равно напрочь заложило. Однако он все-таки выметнулся из-за буфета, чтобы разрядить длинную, верную, потому как в упор, очередь в полезших в комнату людей в черных рубахах. Еще трое остались лежать…

Грохнуло где-то во дворе: это Солодкин, вне всякого сомнения, не терял времени. На то, чтобы взорвать весь дом, взрывчатки не было, и потому приходилось действовать точечно. Илья занял оборону. Однако чуть погодя он решил, что и враги думают примерно так же: дескать, советские солдаты, закрепившись в части дома, буду дожидаться подхода своих и удерживать так удачно завоеванную позицию.

– Врете, суки… – пробормотал Илья. – Сейчас дружно выясним, кто из нас заслуживает щей с грибами… Ща полное лукошко накидаю!

В этот момент в окно влез ефрейтор Солодкин. Этот был окровавлен, но по-прежнему весел.

– Подложил я им там камуфлет в левом крыле, – сообщил он, – эти чернорубашечники стали в окна сигать, а Ванька их аккуратненько на мушку и – чик! – отрабатывает. Пятерых уже посчитал, кажется. Хорошо рвануло! Меня вот немного зацепило.

– Продвинемся в глубь дома, – сказал Каледин. – У Снежина ракета; когда надо, подадим знак, чтобы пускал.

Он выглянул в коридор с анфиладой. Коридор был пуст. В доме осталась только одна пулеметная точка, два расчета были уничтожены. Теперь восточная сторона помещичьего особняка полностью вышла из-под контроля власовцев. Но Каледин не спешил подавать «маячок» Снежину, у которого была сигнальная ракета для общей атаки.

– Пошли, – сказал он Солодкину.

Они медленно двинулись вдоль стены по коридору. Некоторые двери были выломаны, открывая вид на сломанную, набросанную единой грудой мебель. Но в комнатах уже никого не было: совершенно очевидно было, что все власовцы, не желая дробить свои силы, засели в правом крыле дома.

Без единого выстрела Каледин и Солодкин дошли до огромного парадного зала, который в далекой жизни использовался, верно, для званых вечеров, для танцев, для постановок домашнего театра. Теперь в центре гулкого зального пространства дымился недавно затушенный костер, в воздухе стоял запах гари и свежего пороха, а на выкорчеванной из потолка огромной люстре, валяющейся на полу, какие-то аккуратисты развесили комплекты своей формы.

Да так за ней и не вернулись.

Каледин на пробу сунул в дверной проем зала свою каску. Сразу же грянуло два выстрела, и каска поскакала по полу.

– Эй, вы! – насмешливо крикнул Каледин. – Вылезайте, отстирали немцам подштанники, будет с вас! Пора бы и подыхать уже!

– Тебя, красная сволочь, не спросили! – тотчас же ответили ему. – Сиволапые гориллы! Сам живешь, как скот, и других хочешь заставить жить так же?

– О, да мы идейные? – поинтересовался Каледин и, выставив автомат, дал очередь наугад, вслепую.

Вклинился чей-то высокий баритон, в котором звучали сардонические нотки:

– В Совдепии разрешили говорить? Какой бодрый голосок у этого колхозника проклюнулся! Какие слова знаем: «идейные»… У батьки Сталина в родном селе, поди, только мычал. Так вот, животное! Мы – Русская освободительная армия и воюем против большевистского режима, понятно тебе, скотина? У всех нас был шанс. Мы им не воспользовались. Теперь опять будем гнить – каждый в своей канаве: мы – в расстрельной, вы – в гулаговской.

По едва различимым интонациям этого голоса Илья различил, что оратор напоследок хорошо выпил.

– Наверно, чтобы не страшно было умирать, отхлебнули прекрасного немецкого шнапсу, господин «освободитель»? – проговорил он на очень недурном немецком языке. – Я, наверное, вас разочаровал, что говорю еще на каком-то языке, кроме русского матерного? Думаю, немецкий вам как-то приятнее. А теперь – пора закругляться, – добавил Илья по-русски и бросился в зал. Хлестнули пули. Перекатившись через голову и преодолев в одну пробежку несколько метров до наваленных в кучу ломаных стульев, Каледин дал ответную очередь. Власовцы окопались за колоннами. Один из них, неосторожно выглянувший, получил пулю точно промеж глаз.

Где-то там, снаружи, начался бой. Наверно, капитан Санаев двинул своих бойцов на особняк, не дожидаясь сигнала – в расчете на форс-мажор. То, что огню наступающего советского батальона отвечала только одна пулеметная точка, быстро подтолкнуло капитана Санаева к верным решениям. В частности, к тому, что атаковать следует с восточной стороны…

В большом зале особняка были свои расчеты. Перестрелка шла минут десять. Судя по всему, боеприпасы истощались и у той, и у другой стороны. Наконец высокий баритон, с которым Каледин уже вступал в перепалку, произнес:

– Я слышу, товарищ колхозник, что у вас и у вашего напарника тоже кончаются патроны?

– Тоже! – за Илью выкрикнул Солодкин и разрядил остатки магазина в колонну, из-за которой и звучал этот голос.

– Тогда предлагаю честный рукопашный…

Из-за колонн вышли четыре власовца. Один был в кителе майора РОА, остальные – просто в черных рубахах с трехцветными нашивками. У майора был пистолет, остальные были вооружены только «золингеновскими» боевыми кинжалами. При виде противника а главное, отличных кинжалов у большого любителя трофеев Солодкина загорелись глаза:

– Смачно, а, Илюха? – кивнул он. – Знатная сталька. Мне бы такой кинжал, и с войны не стыдно возвращаться. А если снова закроют, пацанам похвастаюсь.

– Ты где сидел-то? – шепотом спросил Каледин.

– А-а… На Колыме. То есть – и там тоже. Жизнь у меня веселая, а у тебя, я видел, тоже!

Вне всякого сомнения, Солодкин имел в виду татуировки Каледина, истолковать которые неоднозначно едва ли было возможно.

Майор Гоген, увидев перед собой только двух советских солдат, произнес:

– Вот как? Маловато что-то…. Ну, господа, не обессудьте.

Он поднял пистолет и трижды выстрелил в Каледина и Солодкина с двадцати метров. Стрелял майор, конечно, неплохо, но вот только и наши солдаты не питали никаких иллюзий по поводу «честного рукопашного боя» – как только увидели пистолет в руке Гогена. Поэтому они ничком бросились на пол, а Солодкин успел еще метнуть складной охотничий нож, который он всегда брал с собой на вылазки. Бросал он лучше, чем господин майор стрелял: клинок засел в плече Гогена, и пистолет с расстрелянной уже окончательно обоймой выпал из его руки.

– Вот теперь можно и на ножичках переведаться, – сказал ефрейтор Солодкин. – Я вас, господинчики, не предупреждал, что в моем родном городке шпана таким, как вы, сначала глаза выкалывала?

И он вытянул откуда-то заточку, с легкостью фокусника подменив ею использованный уже охотничий нож.

– Да я таких, как ты, в ГУЛАГе душил не передушил. Ножичком он… глаза, – низким голосом, с оттяжкой в хрип, ответил один из власовцев, приземистый, с отталкивающей звероподобной физией. Илья очень живо представил его в сбруе вертухая и подумал, что подбор кадров в РОА еще тот…

– Вот и ладненько, – ответил Солодкин и, нисколько не смущаясь численным преимуществом власовцев, бросился на ближнего к нему, невысокого, верткого, жилистого. Тот, однако, сумел парировать выпад ефрейтора и отбросить его на пол.

Солодкин же взлетел, как подброшенный пружиной, скаля редкие зубы. По его рассеченному запястью текла свежая кровь. Не любил он проигрывать… Но «переведаться на ножичках» с обидчиком ему не довелось: на него напал звероподобный власовец, похожий на вертухая, а на деле оказавшийся простым уголовником. Нашла коса на камень: в мирное время ефрейтор Солодкин тоже сделал две ходки по мелкоуголовным статьям…

Майор Гоген еще стонал и вытаскивал из плеча ножичек Солодкина, а Илья уже поравнялся с ним и, поменяв хват, вогнал тому в шею нож. Власовец упал на колени, зажимая забившую из раны фонтаном кровь, а потом растянулся и наконец затих. Но за конвульсиями его никто уже не наблюдал. Второй власовец, рослый, судя по всему, прекрасно обученный, схватился с Калединым, в то время как Солодкин дрался с вертухаем. Третий офицер РОА аккуратно засучивал рукава своей черной рубахи и сквозь приспущенные веки наблюдал за Калединым. Он хотел что-то сказать, но удержался. Он стиснул в руке кинжал. В этот момент Каледин пропустил сильный удар и грохнулся на спину. Рослый власовец коршуном налетел сверху, однако Илья встретил его выпадом левой ноги и ловко перекинул через себя, а сам вскочил на ноги.

Все-таки было у него особое чутье. Потому что почувствовать, что точно между лопаток нацелен кинжал, попавший в умелые, очень умелые и быстрые руки, – не всякому дано. Он успел – пусть и не молниеносно уже, как в самом начале боя, – развернуться – и оказался лицом к лицу с капитаном РОА Ипатовым. Тем самым, что наблюдал. Тем самым, кто несколькими минутами назад вступил в словесную перепалку с Калединым.

– Ну, здравствуй, Илья, – сказал изменник родины, Леня Ип, своим баритоном. – Вот так и довелось свидеться.

Каледин замер. За его спиной поднимался недавний его противник, по левую руку ефрейтор Солодкин вогнал заточку, как и обещал, точно в глаз приземистому звероподобному власовцу, уравняв численность сторон. Каледин смотрел на Леньку Ипатова, на старого своего интернатского приятеля-товарища, с которым вот так оказался по разные стороны баррикад. И это уже не исправить, как в юности.

– А что ты так удивился? – спросил Ип. – Удивляться должен я, и удивляться тому, что ты воюешь за Совдепию. Ты, которого она закатала в ГУЛАГ. Ты, человек, который должен жить совсем по-другому.

– Вот я и живу по-другому, – тихо ответил Лед.

– Знаю я твое другое. Вон татуировки просвечивают из-под гимнастерки… Лагерник ты. Уголовник. Но главное – даже не в этом. Я считал тебя умнее, Илья. Когда-то ты был лихим парнем. Я думал, ты далеко пойдешь. Это ли тебе надо – сражаться за власть, которая тебя и не поблагодарит даже? Видишь нашивку на моем плече? Трехцветный флаг старой России? По всему выходит, Илья, что ты воюешь против своего прошлого. Хотя нет, – вдруг крикнул Ипатов и поднял кинжал, – ты воюешь против своего будущего! Что тебя ждет? Даже если ты уйдешь живым из этого дома, а я останусь здесь навсегда – что?.. Приедешь после войны домой – если, конечно, победишь – и айда в лагеря лет на двадцать пять! Зачем тебе все это?

– Наверно, зачем-то нужно, Леня, – сказал Каледин. – Зачем-то нужно, если я, человек с фамилией, происхождением – да и что греха таить, убеждениями белогвардейца! – воюю против тебя. Что-то есть… Тут я пошел даже против своих: ворам нельзя брать в руки оружие на стороне государства. Хотя какие они свои?

– Ну, скажи! – широко осклабился Ипатов. – Скажи красиво и с пафосом, что ты воюешь не за Сталина, не за Советскую власть, а за Россию, и не за кровавый режим, а за родину. Так, да?!

– Ты сам все сказал, – отозвался Илья и, бросившись на Ипа, одним ударом сбил и перевернул того на живот, а вторым взмахом руки вогнал нож по рукоятку под левую лопатку власовского капитана. Ипатов затрясся всем телом, попытался перевернуться и лягнуть Каледина левой ногой, однако ему удалось только лечь на бок. Он тяжело дышал, из угла рта выбивалась тоненькая струйка крови. Каледин смотрел и ждал, пока он сподобится что-то выговорить – а ведь тот явно что-то хотел сказать. И все-таки сказал:

– Дурак ты… Илюша. Рано… рано меня убил. А ведь я… мог бы тебе сказать, кто… кто на самом деле… завалил… Леву… Па-лив… Там на самом деле… все было по-другому… ты даже представить себе не мо… Лагин… он… ты…

Каледин не думал, что он еще способен на такие сильные эмоции. Его как молнией прошило. Его затрясло, как мальчишку. Сразу – живо, как вчера – вспомнился мокрый двор, тело с беспомощно раскинутыми ногами в желтых ботинках, выстрелы, крепкие руки, держащие предполагаемого убийцу, губы Альки, произнесшие это жестокое: «Не верю!» Каледин упал на колени рядом с дергающимся Ипом и, схватив того за плечо, рявкнул:

– Ну, ты! Хоть перед смертью побудь человеком! Облегчи душу… Ну? КТО?!

Тот раскрыл в рассеянной ухмылке длинный язвительный рот. У него стекленели глаза. Зубы были в крови. Было ясно, что Ленька Ип уже никогда не развяжет свой длинный язык.

Каледин выпустил плечо Ипа и сел на пол. Всю хмельную радость от выигранного боя, от взятой крепкой позиции врага смахнуло черным крылом прошлого. Как там сказал Леонид: «По всему выходит, Илья, что ты воюешь против своего прошлого»? Так?

В то же самое время и ефрейтор Солодкин разделался со своим противником и сразу же забрал трофейный «золинген», чем, по выражению его плутоватой физиономии, был доволен куда больше, чем удачей в бою.

И тотчас же в зал ворвались бойцы под командованием капитана Санаева. Он увидел поднимающихся с пола Каледина и Солодкина. Он еще успел увидеть, как дважды дернулся перед смертью изменник Ипатов. Капитан Санаев обнял своих героев и сказал:

– Спасибо, ребята. Ну… Родина вас не забудет! А я буду ходатайствовать о вашем награждении!

…Родина действительно не забыла Илью Каледина. Он еще успел взять Берлин. Еще успел вернуться в праздничную, светящуюся от салютов и счастья Москву, но уже не успел посетить Желтогорск, в котором не был много лет: в августе 1945 года он был арестован, судим и отправлен куда надо. На этот раз – на Север.

Ефрейтора Солодкина эти милости системы, кажется, тоже не обошли стороной.

8. Теплоход «Сталин», Северный морской путь, апрель 1946-го

Все заключенные, которые имели глупость сесть в трюм, задохнулись. Все до единого. Конечно, никто не спрашивал их, прежде чем согнать ударами прикладов в трюмное помещение, а остальных распихать по иным отсекам огромного корабля. Капитан корабля и начальник партии зэков были в бешенстве.

– И что я теперь отвечу, если дадут телеграмму из Управления лагерей? – орал доблестный морской волк. – Что у меня трюм вообще не рассчитан на перевозку людей и что все там могут задохнуться? Разве и до того, как отправиться в рейс, это не было известно? Лучше б я уголовников туда загнал, этим тварям все равно – чем раньше подохнуть, тем лучше! В прошлый раз вон возил этих «расписных» на Колыму, так у меня двадцать человек животы себе вскрыли, чтобы не ехать! Это они на Сахалине нахватались… самураи, мля! Все эти «пацаны» да «фартовые» – одна сволочь, один другого гаже!

Начальник партии попросту промолчал. Он не сказал, что могло было быть еще хуже, если бы не несколько активных заключенных, которые предупреждали своих товарищей о том, что им под любым предлогом следует отказываться от загрузки в трюм. В результате туда затолкали самых слабых и безответных, и страшный механизм естественного отбора, отшлифованный подогнанным под нужды времени ГУЛАГом, сработал.

В палубных помещениях корабля, где находились выжившие заключенные, шла совершенно иная дискуссия. Особо жарко было в боксах у урок. Уголовным, в отличие от многих политических, отчего-то было разрешено фактически свободно передвигаться по всему кораблю, за исключением охраняемых помещений, и оттого вечером на палубе можно было стать свидетелем интереснейших сцен, в которые только в редчайших случаях вмешивалась охрана. Охранники тоже люди, плавание было длинным и скучным, а уголовники закатывали целые концерты «блатной» музыки. Иной раз они состояли не только из веселых блатных песен, но и забавно смотрящихся со стороны стычек.

Конвой сгонял уголовных с верхней палубы только на ночь. Но до ночи еще нужно было дожить. В особенности когда на одном корабле с тобой, бок о бок – никуда не деться с корабля в ледяной Арктике – плывут такие люди, как знаменитый в уголовном мире вор Мастодонт. Блатные звали его Большой Маст и уважали за громадную физическую силу, за бесстрашие и еще за то, что он ревностно чтил воровские законы.

На четвертый день плавания Большой Маст решил сыграть в карты и выбрал себе в партнеры расторопного кавказского вора по прозвищу Гавана и еще одного, которого свои звали Солод. Отказываться от игры в компании такого уважаемого человека, как Большой Маст, естественно, никто не стал. Блатные сгрудились вокруг стола, предвкушая большую игру. «Буру» Мастодонт отверг и заявил, что будет играть в «двадцать одно» на деньги и пайку. Хотя на пайку играть и было запрещено блатными же законами. Но это был не единственный закон, который чуть погодя нарушил Мастодонт… За тем, чтоб никто не передергивал, не тянул из рукава и вообще не смел плутовать в игре со своими, должны были следить два других уважаемых человека – Лед и Саня Кедр. «Встать за игрового», как говорили сами блатные. Кедр ехал из Таганской тюрьмы, где он просидел последние три года, а вот Лед присел недавно: рассказывали, что он умудрился свинтить в третий раз – теперь уже со строительства Волжской железнодорожной рокады – и продержаться в бегах аж до окончания войны, но неудачно влетел в блудняк в Златоглавой нашей, где столько соблазнов. О своих подвигах Лед предпочитал не распространяться, по собственному опыту зная, что его биографию прекрасно напишут и без его участия.

Большому Масту не везло. Его круглое обрюзгшее лицо все чаще колыхалось от раздражения, а тонувшие в складках маленькие черные глаза вспыхивали злобой. Зато отличная карта шла у Солода. Он уже выиграл у Мастодонта все его деньги и теперь покушался на личный номерок для получения пайки. Саня Кедр шепнул Солоду, чтобы тот не очень расходился, потому как Мастодонт – вор авторитетный, а Солода мало кто знает, так как он человек относительно новый. Но тот оказался парнем азартным и уже поймал кураж, поэтому только отмахнулся.

Хитрый же Гавана, которому «не так везло», проиграл немного денег, по согласию Большого Маста из игры вышел и из участника удачно стал зрителем.

– Млядский череп! – выговорил Мастодонт. – Это что же такое? Вообще не в масть. Перебор!

– Может, хорош шпилить, а? – сунулся к нему Саня Кедр и оглянулся на Льда: – А? Ты как?

– У него самого котел на плечах варит. Пусть и решает, – хладнокровно ответил тот, скрестив руки на груди.

– Играю!

– Что ставишь? – поинтересовался Солод. Ефрейтор Солодкин, а это был он, любил риск еще с фронта, и уступать какому-то жирному вору, который всю войну просидел в тылу и нажрал себе ряшку, а вместе с ней увесистый авторитет, ему было не с руки.

Каледин не стал останавливать Солодкина. Он питал уважение к этому отчаянному человеку, который единственный из всех на этом корабле знал, ГДЕ находился в годы войны вор по прозвищу Лед. С некоторых пор Илья верил в судьбу и считал, что, если она свела его с Солодкиным и здесь, на каторжном пароходе «Сталин», – значит, так тому и быть и не надо вмешиваться в ход событий. Карточная игра Солода с Мастодонтом вполне соответствовала понятию «событие, которому не следует мешать».

– Что ставишь? – повторил Солод, улыбаясь.

– Че ты лыбу тянешь? – недовольно выговорил Мастодонт. – Ты так еще фуфлыжника во мне увидишь, которому нечего ставить или который долг не может вернуть! Играем в «три звездочки»!

– Эх ты… – уронил Саня Кедр. Второй «игровой», Лед, промолчал. Мало кто из собравшихся не понял, о чем идет речь. Еще со времен сахалинских каторжников «тремя звездочками», или «тремя косточками», называлась такая игра, где ставкой была жизнь. С той только разницей, что традиционно играли на жизнь самих игроков, а Большой Маст, кажется, собирался сделать ставкой жизнь совершенно постороннего человека. И никто не сомневался, что такие правила игры будут приняты. Мастодонт прищелкнул пальцами, и тотчас же двое урок приволокли откуда-то из притрюмного помещения до смерти перепуганного сонного человека. Он не очень-то понимал, с какой целью он здесь и что будет дальше. Мастодонт спросил:

– Ты кто?

– Простите…

– По какой статье сел, спрашиваю, чушок?

– 58, пункт 1 «г», – пробормотал тот.

– А-а, за недонесение сел человек, – сказал Солод. – Это что же, ты его жизнь хочешь ставить?

– Да.

– И если я выиграю…

– Тогда этого в расход, и всего делов.

– А если я проиграю?

– А это уж что ты поставишь, – выдвинулся вперед всем своим массивным корпусом Мастодонт.

Солод напрягся и выговорил:

– Не стану играть.

В кругу блатных прорвалось-прокатилось рокочущее недовольство. Саня Кедр, блюститель правил игры, замахал руками:

– Нельзя так! Нужно дать возможность отыграться!

– Черт с вами! – сказал Солод, окинув взглядом обступившие его отовсюду лица. – Кладу все выигранные бабки против ставки Мастодонта, и на этом игра заканчивается.

– Идет.

– Справедливо.

– Да, – сказал Саня Кедр.

– Это справедливо, – подтвердил и Лед. – Игра до первого проигрыша!

Роздали карты. Большой Маст медленно, по одной, открыл свои. Король и восьмерка.

– Прикупаешь? – спросил Солод.

– Да. Ага… Все, хватит. Себе.

…Солод долго смотрел в свои карты, а потом выдохнул и проговорил:

– Все.

– Двадцать, – сообщил Мастодонт.

– Семнадцать, – сказал Солод и бросил три карты на пол. Десятка, дама, король. – Семнадцать… Забирай свои бабки. А ты, – повернулся он к трясущемуся человеку, осужденному за недоносительство, – иди спать. Дуй отсюда, пока цел! – прикрикнул он. – Живо, ханурик!

Того как ветром сдуло. Солод передал деньги Мастодонту, и тот, несколько откисший и позволивший немного расслабиться, принял их. В этот самый момент Саня Кедр, не сводивший глаз с соперника Большого Маста в этой игре, вдруг коршуном прянул на Солода и схватил того за руку.

– Ай! Что? Что ты пхаешься, бес дурной? – рявкнул на него экс-ефрейтор Солодкин, но цепкие и быстрые пальцы Кедра уже пробежали по левому рукаву Солода и вынули оттуда карту.

– Король, – сказал «игровой», – король в рукаве, каково?

– Четыре очка к семнадцати – это что же такое получается? – недоуменно выговорил Гавана. – «Очко» у Солода, что ли? Типа… на самом деле Маст проиграл, что ли? И ты что, нарочно?..

Солод наскочил на Саню Кедра:

– Не было никакого короля! Что ты мне фуфел впариваешь? Ты что же, меня за дурака держишь, что ли, совсем? Чтобы я передергивал – да против кого! – да еще чтоб себе в убыток? Если где и хочешь искать таких малоумных, то здесь их не ищи!

– Да будет тебе, Солод. Засыпался, че уж там, – сказал кто-то. – Попусту отбрехиваешься.

Медленно поднялся Большой Маст. Этот даже заколыхался от с трудом сдерживаемого гнева. Громыхнул его голос:

– Тихо! Хватит базлать. Сам скажу. И нечего тут особенно гадать. Солод карты передернул, чтобы ставка моя не сыграла. Добрый, да? Чмырдяя пожалел, дешевку каэровскую? А в следующий раз за того фраера ты не карту в рукав уронишь, а кровь своего брата-вора прольешь?

– Вот только про кровь мне тут не надо. Я ей цену знаю, – хмуро ответил Солодкин сквозь зубы.

– И тебя даже не оправдывает, что ты себе в убыток сфальшивил, – не слыша ответа недавнего соперника в игре, процедил Большой Маст. – Неважно, какой цели ты добивался. Важно, что ты пытался косячить в игре. А передергивать со своими – это все равно что крысятничать. Брать у своих же.

– Ловко ты во мне крысу увидел, Мастодонт, – отозвался Солод, – то-то много я у тебя открысятничал: все бабло назад слил. И про кровь воровскую мне тоже не надо. На моих глазах она лилась не меньше, чем на твоих, уж точно, и ей я цену тоже знаю, – повторил Солод.

– Зря ты так, – напрягся Саня Кедр. – Тебе люди добра хотят. Хотят, чтобы ты повинился, рассчитался за косяк. А ты буром прешь, нарываешься. На черта оно тебе?

– Это как же я должен рассчитаться?

– А это уж не мне, а правилке решать, – злобно сказал Мастодонт. – Или ты думаешь, что у нас тут шутки? Ну-ка, Гавана, пощекочи его.

– Я те щас пощекочу! – гаркнул Солод, и гибкий, стремительный Гавана отлетел от него, как извивающийся угорь. – Я таких, как ты, на фронте хорошо пощекотал, особенно кто за власовцев воевал!

И вот тут стало тихо.

Большой Маст сощурил свои и без того маленькие глазки и произнес:

– Ты что – воевал?

Солодкин, которому не было никакого смысла искажать смысл уже сказанного, увиливать и запираться, ответил:

– Да. Воевал.

– Брал в руки оружие за эту сучью власть? Ты че? Знаешь, кто ты после этого? Ты даже не порченый фраер. Ты даже не олень. Ты – сука!

– Это почему же я сука? – глухо выговорил Солодкин.

– Форму с погонами ихнюю ты носил? Носил. Оружие, ими выданное, в руки брал? Брал. Стрелял. А было бы нужно, ты и на воров пошел бы конвоем или кровавой управой? Если бы сказали на этап гнать блатных – подчинился бы приказу, погнал бы? Ты ж в погонах, стало быть, обязан подчиняться уставу? Обязан!

Солодкин еще пытался решить вопрос мирно. Он стиснул зубы и наконец произнес:

– Почти вся армия маршала Рокоссовского состояла из таких же, как я, – мотавших срок и досрочно освобожденных для мобилизации на фронт. Да что солдаты, сам маршал, говорят, на фронт пошел из ГУЛАГа. Мы воевали против немцев. А вы видели, что они творили? Вы видели, что они сделали с оккупированными землями? У вас у многих есть родня на Украине, в Белоруссии, в Подмосковье, а еще – где-нибудь под Курском или Смоленском, – тихо продолжал Солод. – И что же, за то, что я отомстил за убитых, за замученных, за сожженных, расстрелянных – я выхожу ссученным, что ли?

– А по какому закону ты мстил? По какому закону ты воевал? По воинскому уставу, утвержденному Советской властью. Ну, так если тебе с ней по пути – и живи по их, советским законам. А у нас свои, блатные. И ни один блатной не станет делать что-то в интересах государства, – холодно, обстоятельно и практически без вкрапления жаргона пояснил Большой Маст. – Не в ту масть ты попал, дружок. Если идейный – ступай к оленям. А вот за то, что ты тут при людях блатыкался, плутовал, косячил, строил из себя вора и играл с вором как вор, – мы тебя накажем.

И огромная рука Большого Маста выстрелила со стремительностью, какую трудно было заподозрить в этой здоровенной конечности – и пальцы вора сжались на горле Солодкина.

Единственное, что мог противопоставить Солод Мастодонту – это свою ловкость, свою смекалку, свои боевые навыки. Но сейчас, когда колоссальная сила смяла его горло и по капле, как воду из губки, выдавливала жизнь, Солод оказался бессилен. У него вылезли на лоб глаза, на лбу вздулись мучительные синие жилы. Воры молча наблюдали, как на их глазах убивают человека. Собственно, не в первый раз они видели подобное. И тут Саня Кедр сделал один предостерегающий жест, другой… Однако его не послушали: Лед, отстранив старающегося всячески отсоветовать его вмешательство в дело, широко шагнул на Мастодонта и коротенько, почти без замаха, ударил того тыльной стороной ладони в висок. Со стороны это выглядело довольно невинно – словно один приятель легонько, по-дружески, подтолкнул другого – однако огромный Мастодонт вздрогнул всем телом, разжал руки на горле Солода и стал валиться на бок. И упал бы, не подхвати его тот же Кедр и расторопный Гавана.

Вот тут тишина стала поистине гробовой.

Медленно поднимался на ноги с помощью все тех же Сани Кедра и Гаваны Большой Маст, сопел, багровел, сжимал кулаки…

– Ты чего? – прохрипел он. – Ты чего, Лед, обурел, что ли? Попутал? За суку впрягся?

– Он не сука. О том, ссучился человек или нет, решает правилка, а не один вор. Ты все решил за всех, – ответил Лед. – Это не по закону.

– А ты про какой закон сейчас говоришь? Или, может, хочешь на его закон перейти? – Взбешенный Большой Маст мотнул тяжелой головой и тяжело, по-бычьи, глянул исподлобья. – А то ты у меня быстро поцелуешь железо и станешь сам… как он…

– Ты чего, окстись, Маст, Лед – правильный вор, чего ты на него буром-то прешь? – быстро шепнул ему Саня Кедр. Но тот уже сорвался, зарвался и не желал слушать совершенно:

– Ты что же это… из-за ссученного поднимаешь руку на своего?.. Не боишься зашквариться, Лед?

– Зашквариться можно на параше или с опущем бархатным, – быстро ответил Илья. – Надеюсь, ты не имеешь отношения ни к тому, ни к другому, уважаемый.

Вот это был откровенный вызов. Не все поняли, что же подвигло Льда сказать такие слова самому Мастодонту.

Большой Маст протянул руку ладонью вверх, и Саня Кедр вложил в нее ножи.

– Выходи, – кивнул Мастодонт бледному Каледину. – Сочтемся…

Часть IV. БИТВА С БУДУЩИМ

1. Ялта, 1950 год

Когда мы были молодыми, яростными и порой носили другие имена… – холодно повторил Каледин.

– Ну отчего же, – вступил в разговор Борис Леонидович, – я сохранил свое имя в неизменности. И документ имеется. Вот, пожалуйста: Вишневецкий Борис Леонидович, русский, 1894 года рождения…

– Да уж, вы не меняетесь. Все тот же вечно молодой учитель истории. Нестареющая мумия нашей юности, – усмехнулся Каледин. – Хотя теперь речь не о юности. Правда, печально, что приходится все больше бороться с призраками родом как раз оттуда.

– Да ты сам призрак, Илья, – сказал Вишневецкий, – номинально ты мертв. Сгорел, застрелен, замучен. Да вот и твой убийца стоит, – кивнул он на Снежина, который, щуря и без того узкие глаза, рассматривал на свет бокал с вином. – Типичный такой убийца. А главное – настоящий.

– Конечно, настоящий, – сказал Снежин. – Иначе не вернулся бы с войны. Илья, – повернулся он ко Льду, – а теперь все-таки, наверно, объясни нам, что к чему. А то во всей этой истории фигурирует куда больше трупов, чем ясных мест.

– Ну, трупы… Без них – никак. В конце концов, большую часть накидали не мы. А те, что сгорели там, на серпантине, давно уже нарывались. Сережа-мордвин думал, что держит меня в руках: он увидел меня в Калуге вместе с майором Санаевым, а потом как-то узнал, что мы вместе воевали… что Санаев, тогда еще в звании капитана, получил в свое командование штрафную часть, где был я, где был покойный Саша Солодкин, где вот потом оказался Снежин. Сережа не стал сразу сливать меня воровскому правилу, тем более для того, чтобы обвинять вора в законе в том, что он сука, нужно иметь очень хорошие доказательства. Сережа посвятил в это Саву – того, толстого, о ком он говорил, будто тот отбивал любовниц у самого Василия Сталина. Насчет любовниц Сталина ничего не скажу, а вот почки он отбивал на самом деле знатно. Умел, знаете ли, народец пощупать… Эти блатари вообще нутром чуют в людях слабину.

– Ты говоришь о них так, как будто не имеешь к ним никого отношения, хотя, между прочим, коронован и номинально принадлежишь к элите этого мира, – заметил Борис Леонидович.

– Ну зачем же так длинно и нудно? – поморщился Лед. – Имею ли я к ним отношение? Сложно все это и отвратительно. Теперь – нет. Не имею. Вор в законе Лед погиб там, в горах, красиво сгорел в автомобиле. Умерщвлен, так сказать, врагами нетрудового народа, – с холодной иронией добавил он. – Но я не могу совсем исчезнуть, пока не сделано два дела. Главных. Основных. У меня остались враги, они могущественны и, по недоразумению, до сих пор живы.

– Да, Мастодонта не было среди подохших в той бойне на малине, я видел, – сказал Снежин. – Капитально они друг друга порезали, конечно. Или ты не о Большом Масте?

– Ну как же? О нем. – проговорил Каледин. – Вы, Борис Леонидович, помнится, только недавно узнали и очень удивились, что эта скотина Мастодонт – наш старый знакомый и ваш ученик, Юрка Рыжов, старина Пыж. Какая все-таки тварь выросла из туповатого, но все-таки не злого Пыжа, а? Откуда что взялось: и злоба, и хитрость, и ум, низкий, блатарский, но цепкий… А? Головокружительная у него, конечно, биография. Думается, на зоне многие удивились бы, узнав, что комсомолец и сотрудник ОГПУ 20-х годов Юра Рыжов и вор в законе 40-х Георгий Мастриди по прозвищу Большой Маст – одно и то же лицо, – усмехнулся Каледин. – И вот тогда он наверняка решил, что это я его слил, и точно не успокоился бы, пока не завалил меня. Думаю, у него и так были планы: Маст – тварь злопамятная, и ту драку на корабле в сорок шестом он мне не простил. Я, кажется, тогда пошатнул миф о его непобедимости в ножевом бою, хотя и сам пострадал. Да и подозрения у него возникли… Солодкин, конечно, не сказал, что я воевал, да и никогда не раскололся бы – только что-то очень уж быстро его зарезали там, на Колыме.

– Ну, с Мастодонтом – это понятно, – сказал Снежин. – Он теперь, скорее всего, заляжет на дно: после того, как мы подсунули ему ценности, а Гаване подкинули эту маляву с указанием, что рыжье и цацки из общака – у Мастодонта, этому жирному ублюдку лучше теперь затихариться. Переждать. Хотя все равно рано или поздно зарежут.

– Нет уж! Лучше – рано, – сказал Каледин. – А то сложно представить, скольким еще людям он может отравить жизнь. Да и попросту отнять ее. На это он мастер. Но, конечно, в этом компоненте и ему, Большому Масту, далеко до второго нашего большого человека, который зажился на этом свете.

– Лагин? Он в Ялте, я слышал, – сказал Борис Леонидович. – Хотя приехал, конечно, в атмосфере строгой секретности. Общается с дочерью и зятем. Между прочим зять – следователь по особо важным делам в Ялтинском угро и ведет дело о твоем, Илья, «убийстве». Кстати, кто погиб вместо тебя?

– Человек, очень похожий на меня. Особенно если наложить театральный грим.

– Это уж понятно! – фыркнул Снежин. – Я видел его недолго и мельком, но заколебался, уж не ты ли это на самом деле? Откуда он взялся?

– В свое время мы сбежали с ним с этапа. На Байкале наш эшелон загорелся, ну мы и свинтили. Я позже попался по глупости и снова загремел, а он так и остался жить там, в Сибири. Недавно вот встретились. Он сильно постарел и похудел. Сходство стало, кстати, еще разительнее. В свое время он спрашивал у меня, сколько мне лет: ответил, что я выгляжу примерно на сорок, а когда я сказал, что он ошибся на одиннадцать лет, воскликнул, неужели мне пятьдесят один?.. В нашу последнюю встречу он так и выглядел: я, которому исполнился пятьдесят один год. Собственно, он сам, узнав о том, что я хочу имитировать свою смерть, вызвался подменить… Сказал, что он все равно не жилец. Дело было за малым: сходить к подпольному хирургу и обеспечить тот знаменитый перелом запястья, которое хрястнул мне Большой Маст на глазах у всего парохода «Сталин». Если бы не было возможности продублировать меня столько точно, я бы не стал затевать эту историю с серпантином и фальшивым убийством.

– Ну почему же фальшивым? – вмешался Борис Леонидович. – Те трое – водитель, Сава, а еще тот, кого ты называешь Сережа-мордвин, – действительно умерли.

Каледин качнул головой:

– Давно до них добирался. Они не имеют права жить. У Солодкина в одном мизинце текло больше праведной крови, чем в этих троих вместе взятых. Какая-то гниль… Но все равно, даже они – не такие нелюди, как Маст и его близкие. Подлецы, конечно. Пользуясь языком чекистов, набирали на меня компромат, чтобы в удобный момент припугнуть. Я видел по похабной роже Сережи-мордвина, что этот замечательный день недалек. К тому же они узнали, что я храню общак – а значит, с меня есть что взять. С них взять было нечего, да мне ничего и не было нужно, кроме их жизней – вот я их и взял. Надеюсь, они уже горят в аду. Хотя ад, думаю, многим показался бы вполне комфортабельным местечком по сравнению с колымскими приисками, забайкальскими бараками и грязными портовыми будками Ванино, – добавил он.

– Что же ты собираешься делать?

– Прежде всего я хотел бы устроить встречу с товарищем Лагиным. Последний раз мы виделись на его условиях. Это было неприятно. Это тем более неприятно, что было совсем недавно.

– Ты видел Лагина недавно? Когда? Я всегда думал, что в последний раз это было еще в двадцать седьмом году, когда ты… когда тебя…

– Ты хотел сказать, Борис Леонидович – когда я убил Паливцева и получил за это законную свою двадцатку, – закончил за него Лед. – Так вот, я тебе еще раз повторю: я Леву Палево не убивал.

– Ну… сейчас вряд ли важно, кто его убивал, а кто не убивал, – не очень уверенно сказал Вишневецкий.

Вот тут Каледин побледнел и очень тихо, но отчетливо, преподнося каждое слово, произнес:

– Ошибаешься, историк. Как раз эта-то история сейчас важна как никогда. По крайней мере, лично для меня. Повторяю, я никого не убивал. Это не я!.. И, кстати, – добавил он с хрипотцой, – Лагин думал так же.

2. Порт Ванино, Хабаровский край, 1949 год

Баржа пришла из Магадана. В столице Колымского края она приняла на борт около полутора тысяч заключенных. Да и теперь, на подходе к Ванино, на ее борту все еще находились около четырехсот человек, которых перебрасывали с Колымы на «материк». Кто-то из доплывших шел на освобождение, часть перебрасывали на вновь открывающиеся забайкальские и дальневосточные ИТЛ. Из четырехсот счастливчиков, доплывших в Ванино в огромном трюме, который разгородили деревянными переборками и настелили четырех– и пятиярусные нары, около трехсот были блатными. Все те, кто был не уголовным, а политическим или «сукой», помещались в отдельном, тщательно забаррикадированном отсеке.

Во время плавания из Магадана в Ванино – на самом подходе к пункту назначения, на внешнем Ванинском рейде, – в трюме вспыхнули беспорядки. Воры подожгли перегородку, отделявшую их от политических и от ссучившихся, и ринулись в образовавшийся пролом. Закипела страшная бойня. У блатарей невесть откуда оказались и ножи, и заточки, и железная арматура, хотя охрана регулярно устраивала положенные «шмоны», и все это оружие нашло бока, головы, шеи, ребра тех, кого блатные ненавидели и обязаны были ненавидеть по своему кодексу. Трюм баржи превратился в дымный ад, прорезаемый криками задыхающихся, умирающих, истекающих кровью людей. Все дрались со всеми: «политики», суки, блатари, интеллигенты-«Иваны Иванычи», пущенные под откос жизни по страшной 58-й, – били друг друга чем ни попадя, насаживали на металлические конструкции, полосовали ножами. Можно было увидеть, как интеллигентного вида человек падает с четвертого яруса нар на голову вора – а у того глаза белые, безумные, пена у рта и окровавленный нож к руке – и ломает ему шею. На «Иван Иваныча» налетают еще несколько воров и в буквальном смысле рубят его на куски, а с ним и других политических. Дымное варево трюма брызжет болью и ненавистью. И остудить его можно не очередями, не вторжением конвоя: упаси нас, товарищ Сталин, этак и самих зацепить может!.. Слава богу, Ванино в прямой досягаемости, и на барже попросту открывают кингстоны и впускают в трюм ледяную воду, которая смывает и кровь, и копоть, и остужает ярость, и забирает остатки жизни и тепла из многих недобитых…

Баржа сильно осела в воду, трюмы больше чем на треть затопило. Все, кто сумел выбраться из ледяной воды, были выстроены на палубе, залитой ярким светом прожекторов с мачт. Начальник конвоя в сопровождении двух своих людей прохаживался вдоль рядов и присматривал, кто более остальных виновен в возмутительном нарушении дисциплины. Наверно, у него был большой опыт в этом деле, потому что он определил нескольких таковых на глазок: выбирал и, выразительно глянув глаза в глаза, стрелял в упор. Убитого выкидывали за борт, и варварская децимация XX века продолжалась.

После этого рейса Магадан – Ванино, остроумно названного кем-то из руководства администрации порта Ванино «романтическим путешествием», было неудивительно, что многие из заключенных были согласны на все. На сотрудничество с властями. На добавление сроков. Да на что угодно!.. Характерно, что на второй день в Ванино прибыла комиссия из Москвы, которая инспектировала Тайшетлаг и Бамлаг на предмет столкновений «блатарей» и «сук». Фронтовики с уголовным прошлым очень интересовали сотрудников соответствующих структур…

Главой комиссии был товарищ Лагин, Семен Андреевич. Заместитель министра Госконтроля СССР полагал, что из столкновений заключенных можно было извлечь значительную пользу государству, в частности, найти новые резервы для перековки тех, кто еще способен исправиться, и более эффективного уничтожения тех, чья жизненная позиция уже не вызывает никаких иллюзий. С недавних пор Семен Андреевич завел привычку оперировать масштабными и не очень определенными понятиями…

Заключенный Каледин, чей мизерный трехлетний срок – кажется, полученный за пребывание в Москве без документов, – тоже был на этой проклятой барже. И тоже принимал участие в столкновениях – просто по той простой причине, что уклониться значило обречь себя на смерть. Не так давно на Колыме он был коронован, хотя и скромно уклонялся от этой чести. Однако и Платон Ростовский, и Мастодонт, и Гурам, и Саня Кедр одобрили такую постановку вопроса. И вот теперь он выходил на свободу. Конечно, Лед знал, что от свободы его отделяет много тысяч километров и сроки их преодоления, за которые могло случиться ох как многое. Бунт на барже с последующим ее затоплением показал, что расслабляться нельзя ни на мгновение. Он и не собирался… После стольких лет непрерывной, сводящей с ума концентрации всех сил, эмоций, после стольких лет игры на грани, пусть и фальшивой, пусть и тошнотворной, но все же жизни – Каледин уже не искал покоя и не надеялся на него.

И когда ранним утром его сняли с той самой баржи и отправили в управление порта, а оттуда с еще несколькими заключенными отконвоировали в здание администрации населенного пункта – он нисколько не удивился.

Равно как не удивился тому, что его оставили в одиночестве в какой-то каморке складского типа, а потом на пороге появился тот, кого Каледин не видел вот уже больше двадцати лет.

Лагин.

– Ну, здравствуй, Илья, – сказал он.

– И вам туда же, – равнодушно отозвался Лед.

Лагин запер за собой дверь, хотя двое людей в штатском, оставшихся снаружи, кажется, настойчиво рекомендовали ему не делать этого и не оставаться наедине с бледным, окровавленным, до костей промерзшим человеком, который только сегодня не раз ходил под смертью. И не доходился-таки…

– Только не делай вид, что не узнал.

– Да нет… Я узнал вас, Семен Андреевич. Или вы в государственных целях теперь носите другое имя?

– Зачем же такие сложности? Я по-прежнему Семен Андреевич Лагин. А вот у тебя, как я смотрю, другая фамилия.

– Ну, это вашими же стараниями. Восстановление исторической справедливости, так сказать.

– Я думал, что за столько лет, проведенных среди этого отребья, ты разучился разговаривать нормально, без жаргона. Только не говори про рафинированных интеллигентов из числа осужденных по 58-й статье… Я же знаю, что ты по воровскому своему статусу фактически лишен возможности общаться с ними по-человечески.

– Какая осведомленность!..

– Конечно, – холодно проговорил товарищ Лагин. – Мне положено быть осведомленным. Хотя я и не работаю более в органах безопасности и занимаю пост совсем в другом министерстве.

– О! Министерство!..

– А что, ты не знал, что наркоматы переименованы в министерства еще в сорок шестом?

– Не знал. Верно, уже плыл в курортное местечко…

– Понятно. Не будем тратить времени. Есть разговор. У тебя очень интересная биография, Каледин, еще более интересная, чем я мог предполагать, когда сулил тебе большое будущее. Правда, совсем на другом поприще, но это уже частности… В твоей большой и, мягко говоря, небезгрешной биографии есть немало темных мест, которые я желал бы прояснить – с пользой для нас обоих.

– Да я, собственно, тоже. Боюсь только, что это будут разные места из моей биографии, – выговорил Каледин и застучал зубами. После того, как он искупался в ледяной воде Татарского пролива, никак не мог согреться. Лагин это увидел, протянул фляжку:

– На, хлебни.

Каледин сощурил глаза и, хищным движением перехватив предлагаемую выпивку, двумя мощными глотками почти уничтожил содержимое фляги. По жилам побежало долгожданное тепло. Весело и зло ухмыльнулся, когда перебросил сосуд обратно Лагину:

– Сказать, что пил с замминистра Госконтроля СССР, – не поверят.

– Уж лучше б не поверили. А то по их понятиям получается, что я тебя прикармливаю. Ладно. Я слышал, что произошло на барже. То, что там было, по сути, мало чем отличается о того, что спорадически происходит во всех лагерях ГУЛАГа. В последнее время все чаще. Ширятся, ширятся сучьи войны, Каледин. А ведь я не зря говорю о темных пятнах в твоей биографии. Многого не знаю даже я сам: слишком много документов пропало, да вот, например, сгорело в том эшелоне на Байкале. Или пропало в Желтогорске. Кстати, на следующий год после твоего осуждения все архивы Желтогорского суда сгорели. Не уцелело ни бумажки.

– И что?.. – глухо выговорил Каледин. – Что это меняет-то?

– Да теперь, конечно, ничего. Самое худшее, что ты мог сделать, ты к тому времени уже сделал.

Лед искривил рот:

– Да ну? Я, кажется, еще тогда, на следствии, говорил, что не убивал Паливцева. Но сейчас не вижу смысла повторять это вам. Все равно не поверите. Да и ничего это не меняет, как вы тут уже верно заметили.

– А что мне тебе верить? На тот момент у меня на руках были все доказательства того, что убивал Паливцева именно ты. Тем более я сам задержал тебя на месте преступления. При попытке к бегству. Одно это бросало на тебя самые тяжкие подозрения…

– Вы сидите тут со мной, чтобы ворошить прошлое двадцатилетней давности? – перебил собеседника Каледин.

– А ты не шуми! Не торопись. Уже после суда появились новые улики, которые могли полностью пересмотреть картину происшедшего там, у дома Паливцева. Нашли следы засохшей крови в доме. Судя по характеру следов, Паливцева ударили ножом еще там. Ты в дом не заходил, это я знаю точно. Значит, Леву ударил ножом кто-то другой.

– Какие еще кровавые следы в доме? – выговорил Илья. – Что это за новая мистификация? Если бы они были, их обнаружили бы сразу же. К тому же не из одного Паливцева кровь хлестала. Там куча народу бегала туда-сюда. Так что не отходи от основной версии, начальник. Не играй в доброго следака. Тебе не к лицу.

– А тебе не к лицу вот эта блатарская гримаса и фамильярность. Ты еще на пол сквозь зубы сплюнь. Я не буду тратить время на изложение фактов двадцатидвухлетней давности, тем более что я изрядно подзабыл обстоятельства той давней истории, а потом и вовсе был переведен в Москву. Я могу сказать только одно: я уверился, что ты не убивал. Вот и все. Что ты загремел ни за что.

– Дождался высокой чести! Сам гражданин замминистра признал, что я невиновен, – мрачно сказал Лед. – И что мне теперь полагается? Талоны на усиленное питание? Низкий поклон и извинения передовой общественности? Я уже и так свое оттарабанил. Предыдущий срок с пришпиленными к нему надбавками за побег скостила война – вам это наверняка известно, Семен Андреевич, хоть, как вы и говорите, с документами не все ладно. А новая трешка только что была, да вся и вышла. Так что я свободен. Хотя тут, в Ванино, да в вашем присутствии я бы так решительно говорить об этом не спешил. Нарисовать новый срок – ничего проще и придумать нельзя. Особенно если учитывать мое законопослушное прошлое.

– Вот это ты сейчас хорошо сказал. Вот это ты сейчас умно сказал, – похвалил Лагин. – Срок получить несложно… Сложно взвесить все «за» и «против». По понятиям блатных, ты – сука. И если кто узнает, то тебя не то что короны – башки лишат. Для каждой воровской сявки будет делом чести сунуть нож в бок самому Льду, который был фартовым парнем, да вдруг ссучился. А узнать – могут. Ты перекрывался очень удачно, но скрыть четыре года войны – невозможно. Ты уже пошел на сделку с государством. Я признаю, что ты заслужил право на свободу. Только зачем она тебе – та свобода, которую ценят, как вы говорите, «олени», «Иван Иванычи»?

– А вы что предлагаете мне?..

– Вернуться на зону. Нет, не на Колыму. Отправишься в любой крупный лагерь на Урале или даже в европейской части страны. Статейку выпишем самую подходящую. Ситуация во всех лагерях Союза сейчас крайне непростая. Кровь льется рекой. Ты – в теме, потому как, с одной стороны, ты выходишь правильный урка, с другой стороны – ссученный, а если разобраться в ситуации, то ты не имеешь отношения ни к блатным, ни тем паче к политическим. Рано или поздно то, что ты воевал, вскроется. И ты должен быть очень благодарен…

– Да уж! Наше вам!

– …судьбе, что до сих пор не раскрылось. Появилась новая формация воров – перекованных. Новые законы, по которым признается сотрудничество с властями. Ты наверняка слышал. Я знаю, ты ненавидишь уголовников, хотя номинально принадлежишь к этой масти. Дни старых блатарей сочтены. Будем ломать их через колено, ковать новые кадры. Есть соответствующее решение наверху. И его начали уже реализовывать. Кстати – тут, в Ванино. Здесь в прошлом году был первый толчок. Есть человек. Он уже работает на местной пересылке с ворами – в том числе и с ворами в законе.

– В каком смысле работает? – насторожился Лед.

Страшные и занимательные вещи поведал ему товарищ Лагин. Человек, которого в соответствующих кругах звали Принцем, решил ввести новый воровской закон. Принц воевал, имел боевые награды – это сближало его со ссученными, при этом у него был и значительный авторитет в уголовном мире, который в определенных условиях способен был перемочь авторитеты воров в законе. Конечно, о грядущем опыте «перековки» было поставлено в известность самое высокое начальство. Например, товарищ Лагин – и выше. Так или иначе, но в один прекрасный день по приказу Принца, ставшего новым старостой лагеря, и с согласия администрации Ванинской пересылки все заключенные, находившиеся здесь, были выстроены на линейку. Принц по одному вызывал из строя воров в законе, с них срывали рубахи, открывая татуированные плечи – неискоренимые знаки принадлежности к воровской масти, – и били перед всеми, заставляя целовать железо и тем самым признавать переход в новый закон. В новую веру, по которой уже не претит помогать властям, государству, кумовьям. Неудивительно, что начальство ГУЛАГа одобрило такой, с позволения сказать, социальный эксперимент.

Однако один в поле не воин. Даже если он – Принц. Нужны кадры, которые, согласно мудрому предначертанию товарища Сталина, по-прежнему решают все. Нужны авторитетные блатные с боевым опытом, которые сумеют принять активное участие в «перековке» уголовного мира. Проще говоря – ломать через колено старых законников.

Лед выслушал. Склонил голову к плечу и спросил:

– А что вы, Семен Андреевич, с высот своего министерского поста лезете во всю эту грязь? Сидели бы себе в Москве, жировали, наслаждались жизнью…

– Сидеть и жировать – это верный путь к тому, чтобы зажиреть, распуститься и сесть. А это конец, – сказал Лагин. – Ну, ты уяснил суть?

– Уяснил. Слыхал я об этом Принце. Говорят – действительно воевал где-то в армии Рокоссовского. И вы действительно думали, гражданин Лагин, что я вот на все это пойду? Этот Принц ничем не лучше, чем старые блатари. Это для вас он полезен, потому как соглашатель. А он залил кровью всю местную пересылку. Я слышал, что не так давно каждую ночь у бараков по два-три десятка трупов находили. Причем не просто убивали, а «трюмили». Отрезали нос, уши, вытягивали кишки. Среди воров всегда были мастера на эти штуки… Нет, не пойду. Я – на волю.

Лагин выговорил хрипло:

– А если?..

– …а если отдадите меня кодле Принца, то, конечно, могут и порезать, а вот через несколько месяцев про меня будут легенды слагать и под моим именем выстилать лагеря вашими трупами.

– Красиво говоришь. Уверенно так… А хорошо ты воевал-то?..

– А как вы думаете, Семен Андреевич? – не выдержал Лед. – Немцы вот, правда, пожаловались бы, если б смогли! Ах да. Не только немцы: видел я в Белоруссии Леню Ипа.

– Ипатова?

– Его. Стал было власовцем, да не пошло – меня встретил. Ну, а я его притормозил…

– Хороший был выпуск у первого интерната в Желтогорске: власовец, вор в законе, шушера всякая.

– Ваша школа, Семен Андреевич, – сказал Каледин.

– О воле, значит, говоришь… И что ж ты будешь делать на воле? – в упор спросил Лагин. – Недолго ты там походишь – заполоскают власти или зарежут свои же. Ты ведь в последний раз на чистой воле пробыл от силы три дня. Мне рассказывали, что видели тебя в Москве. Она сказала, что ты был в военной форме и в компании с каким-то бравым майором, а потом…

– Я не хочу этого слышать! – перебил его Каледин. – Да, я недолго побыл в Москве после войны; да, были встречи, о которых я не хочу теперь вспоминать. Быть может, я сам искал встреч с той женщиной, на которую вы тут сейчас так прозрачно намекаете, товарищ Лагин! Была эйфория, закралась шальная мысль, что, быть может, еще можно начать сначала всю жизнь… Оказалось, что война ничего, ничего не поменяла. Вот и все. А лезть мне в душу – ничего хорошего из этого не выйдет. Что я буду делать на воле? Да мало ли что!

Лед сощурил левый глаз и вдруг пропел – дрянным, фальшивым деланым фальцетом:

Буду пить с чертями наравне,

А когда не хватит водки мне,

Дрын дубовый я достану

И чертей калечить стану:

Почему нет водки на Луне?!

– Вы, кстати, не в курсе, Семен Андреевич, почему на Луну не осуществляются поставки винно-водочной продукции? Все-таки нужно проконтролировать и эту отрасль!

– Ну-ну, – безо всякого выражения сказал Лагин, – певец… «Гоп со смыком – это буду я…» Ты хоть представляешь, что такое Москва сейчас? Не образца 45-го, а – именно сейчас? Хотя тебя и в Желтогорск не впустят. Не передумаешь? А то по новому закону сможешь стать десятником, бригадиром, получить теплую должность в администрации лагеря – любого, куда направишься. А потом, чем черт не шутит, осядешь в правлении какой-нибудь области… Многое забывается. Времена меняются…

– …et nos mutantur in illis, – без запинки выговорил Каледин. – Я всегда замечал, что то, чему меня учили до вашей революции, отложилось в голове куда лучше, чем шлак, что был после.

– Расстрельные слова говоришь, кстати.

– Да будь я глухонемым, я бы тоже при вашем желании на расстрел бы себе за эти пять минут уже заработал.

Лагин оперся спиной о стену и взглянул в лицо Каледина. На лбу того проступили крупные капли пота, глаза помутнели.

– Не передумаешь, Илья?

– Нет. И кивки в сторону прошлого с прицелом на светлое будущее… этого тоже – не надо.

– Ну, смотри, – холодно сказал Лагин. – Уговариваю я его тут… Кому скажешь – не поверят. Прощай.

3

– …Но кто же тогда зарезал Паливцева, если не?.. – начал было Борис Леонидович и осекся. Каледин ответил показательно равнодушным тоном:

– В свое время мне тоже было это интересно. А теперь остается только гадать. Наверное, кто-то из тех, что были на свадьбе. Может быть, даже сам Лагин. А что – по месту и времени он вполне успевал. Только мне кажется, что это все-таки не он. Семен Андреевич человек циничный и наверняка дал бы понять… Паливцев… Меня сейчас куда больше интересуют живые, чем мертвые. К тому же у меня есть последний план.

– Может, все-таки лучше говорить: заключительный? – мягко поинтересовался Вишневецкий. – А то «последний» звучит как-то… ну, словом, совсем не звучит. Фатально…

Лед пожал плечами. Когда он вспоминал события совсем недавнего прошлого, то не о давно мертвом Паливцеве спрашивал себя, а о том, как же все-таки он доехал из Ванино живым. Ведь были все шансы остаться навсегда там, в тысячах километров отсюда, издохнуть от загнанного под ребра железа, как Чубарый, авторитетный вор, пошедший на условия Ванинской администрации и примкнувший к Принцу (хоть товарищ Лагин и не стал разговаривать с ним лично). Можно было и разлететься на части в радиусе нескольких десятков метров, смешавшись с глинобитными осколками стен барака и обломками деревянных нар, – как то произошло с самим Принцем и с частью его «близких». Сучья война закипала по всей стране… А он, Лед – уехал и сгинул красиво, вот так, как сейчас думают все.

И то, как добирался он из тех гиблых мест через всю страну, – лучше не вспоминать.

А потом выяснилось, что многие из колымских сидельцев из числа воровской масти тоже освободились. Какую цену заплатили они за свою нынешнюю свободу и жизнь – кто ж теперь скажет? Особенно если учесть, что иных уже нет в живых. Савы, Сани Кедра, Сулимы, Джаги, еще многих, многих…

Кое-кого из перечисленных удалось еще увидеть и следователю Розову, и товарищу Лагину. Они сидели в кабинете Ростислава Ростиславовича в Ялтинском угро до утра: слишком о многом нужно было поговорить. В 9.30. Лагин хотел уж было уезжать, а его зять, немного бледный и помятый от хронического недосыпа, уже настроился, проводив важного родственника, немного вздремнуть, – но не тут-то было. Раздался телефонный звонок, Ростислав взял трубку и успел сказать только «слушаю» – потому как в последующем он только успевал мычать «угу» со все более взвинченной интонацией.

– Ну!.. – воскликнул он. – Вот это да! Еще одна бойня! В кашу!.. Такими темпами у нас все угро со своих постов слетит! Скажут: а что это у вас тут творится, а? А в состоянии ли вы контролировать преступность? Или – того хуже – скажут: а может, вы сами с ними в доле, раз такая беспредельщина проходит безнаказанно?!

У Розова взмок лоб. Товарищ Лагин спросил:

– Что случилось?

– Да на воровской хазе на Верхней нашли семь трупов, – отчаянным голосом ответил Ростислав Ростиславович. Тесть поднял брови:

– Семь? Да, что и говорить, семь – это многовато. Хотя… Блатные?

– Да. Есть известные. Например, Кедр и Грек. Черт знает что такое! Как будто эти сучьи войны хлынули из зон в города!

– А почему ты решил, что это не так? – с убийственным хладнокровием спросил Семен Андреевич. – Кто-то освобождается, кто-то пускается в бега, кто-то просто… гм… делится опытом – вот тебе и утечка кадров. А воры – они очень любят театральные эффекты, это я тебе точно говорю. Думаю, что завал трупов на этой твоей, как ты говоришь, хазе – дело рук блатных. Сколько они там уже?

– Сейчас там работают эксперты. Но больше суток, я думаю. Тревогу поднял сосед – запах ему почудился.

– Как выясняется, не почудился, – буркнул Лагин. – Я с тобой поеду.

– Стоит ли?.. Тем более вы, высокопоставленный работник министерства, и вдруг…

– Помнится, Лед мне тоже говорил: что вы, Семен Андреевич, с высот своего министерского поста лезете во всю эту грязь? Дескать, сидели бы себе в Москве, радовались жизни. Поехали, говорю!

Когда Лагин и Розов в сопровождении еще трех вооруженных работников угро прибыли на квартиру, где недавно произошла жестокая бойня, большинство трупов уже было опознано. Ну а одного из убитых сразу же опознал сам Розов: зарезанный Сулима, оскалив желтые зубы, щерился на полу у самого входа в большую комнату, где произошло побоище.

– Та-а-ак, – тихо выговорил Ростислав Ростиславович, – нашелся, пропащий… Судя по всему, они тут не сутки, а все четыре или пять лежат.

В комнате стоял густой, тошнотворный, характерно сладковатый запах разложения, перебиваемый струями хлороформа, который использовали эксперты. У трупов были восковые лица, глаза ввалились и почернели, ногти были темными. Спекшаяся кровь, там и сям пометившая аморфными пятнами и брызгами стены, пол, потолок, стала почти черной. Розов присел у тела Сулимы и осмотрел ножевую рану, не обращая внимания на исходящую от трупа нестерпимую вонь. Потом он перешел к другим трупам: Балабану со сломанной шеей и страшно перекрученными позвонками, Погребу, у которого было изуродовано, вдавлено внутрь лицо и уже стало видно, как раскрошились кости носа и переносицы… Розов осматривал повреждения сначала невооруженным глазом, потом через лупу.

– Этих людей, – наконец сказал он, – убил некто, обладающий огромной физической силой. Все эти повреждения нанесены голыми руками. А вот этому типу свернули шею, как куренку. Ба! – перешел он к телу Сани Кедра, с разорванным горлом лежавшего в громадной засохшей луже крови, от которой уже покоробился пол. – Кого мы видим… М-да… Вырвали кадык. Кажется, я догадываюсь, кто среди воров может обладать такой колоссальной физической силой. Но это так, догадка, ее к делу не подошьешь.

Семен Андреевич, который за многие годы пребывания на высоких постах, кажется, отвык от совсем уж жуткой правды жизни (и особенно – смерти), поднес к лицу платок. Кто-то из экспертов иронично улыбнулся в усы…

– Понятно. Ростислав, – произнес Лагин, – боюсь, что это не последнее вот такое преступление в городе. Виден почерк. Особый почерк. Я, наверно, поеду к себе в гостиницу. А то – бессонная ночь, работа с документами…

Когда товарищ Лагин ушел, следователь Розов вздохнул с неприкрытым облегчением, а потом длинно, хитро выматерился. К нему подошел глава экспертной группы, Фомин:

– Это что за модный дядя? Не твой ли пышный тесть, о котором у нас в конторе судачат?

– Он самый.

– Представительный товарищ. Скучно ему жить, что ли? Дрых бы себе в «Ореанде», а то – пил бы на завтрак и вдыхал бы запах магнолий. Так нет, пришел жмуров четырехсуточных обнюхивать. Охота ему!..

– Значит, охота, Фома.

Эксперт пожал плечами:

– Ну, у каждого свое. Хотя вот сейчас у него было такое лицо, как будто он и за собственную задницу беспокоится. Значит, не спится ему в гостиничном номере…

– Это уж точно, – сказал Розов. – Ну, что скажешь про эту выставку?

– Работы и материала тут полно. Пальчиков сколько угодно, только успевай сверять с дактилоскопическими данными из картотеки. Думаю, немало любопытных совпадений будет. Драка тут, конечно, была убойная. Применяли и холодное оружие, и стволы. В частности, удалось обнаружить гильзы из-под «маузера», а также гильзы к пистолету системы «вальтер», а потом и само оружие. Обойма пустая.

– Какие-нибудь мысли?..

– Версии – не мое это дело. Это ваш, оперативников, хлеб.

– Мы тоже не одними версиями пробавляемся…

– В общем, тут все понятно: блатари разбираются меж собой. Сначала Льда завалили, теперь вот дополнительную чистку рядов устроили. А вот этого, – он указал на Погреба, – видел я пару раз в городе. Ошивался он там с самым наглым видом, хотя выглядел, конечно, куда как получше, чем сейчас. Это – один из громил Гаваны.

– Э-э… как там… Гатагова?

– Его самого. Только самого Гаваны тут нет. Мастодонта я тоже что-то не вижу, хотя так сломать шею вот тому вояке и лицевые кости – вот этому, наверно, только он мог. Да и с тем, у которого горло раскурочено, нужно повнимательнее поработать.

– Это Саня Кедр, – сказал Розов, – довольно известный вор, входил в окружение Мастодонта. Нисколько не удивлюсь, если узнаю, что это Большой Маст его убил. И уверен, что все это как-то связано с воровской «ответкой» за Льда. У этих блатных какое-то болезненное тяготение к крови, к бессмысленному ее пролитию. Где можно обойтись внушением – там будет труп, где обойдешься одной жертвой – громоздят гору трупов. Ну вот как здесь. А мы разгребай.

– Не боись, Слава, второе такое дельце на тебя точно не повесят. Многовато для одного-то.

– Да… – начал было Розов, внимательно разглядывая что-то на полу возле залитого кровью дивана, а потом присел на корточки и, проведя рукой по полу, аккуратно поднял серебряный перстень. – Вот так штука!

– Это что такое? – осторожно осведомился Фомин. – Ух… старинный. Красота! Ворованный, верно, – закончил догадливый эксперт.

– Да ты знаешь, интересная вещь получается… – начал было Ростислав Ростиславович, но осекся.

«Перстень этот по описанию удивительно походит на тот, что сняли с руки покойного Льда, а вот описание вещицы, принадлежащей Льду, сливал мне другой покойничек – вор Сулима, который в такой непринужденной позе разлагается сейчас вон там, у порога», – мог бы сказать Розов, но, понятно, воздержался от такого пространного и откровенного комментария.

– А что ты там хотел сказать? – спросил Фомин.

– Да ты знаешь, есть одна мыслишка… Но я сначала обмозгую, а то в последнее время у нас в городе все больше сначала делают, а потом думают: дескать, что за черт?.. – пробормотал следователь Розов. – Работаем, ребята, работаем!

4

Мастодонт был слишком крупной фигурой, чтобы после всего происшедшего суметь надолго залечь на дно именно в маленькой Ялте. Нет, конечно же, ему нужно было нырнуть в омут поглубже. В большой, со множеством нор и мутных водоворотов. Куда просто побоятся заглянуть. Москва, по мысли Большого Маста, идеально подходила под определение такого города-омута. Но до Москвы еще нужно было добраться, а Мастодонт понимал, что он – основной подозреваемый в деле о побоище на этой злополучной квартире. Равно как понимал, что угро без труда вычислит, что он, именно он, вор Мастодонт, отлеживался на той хазе и не был застигнут врасплох неожиданными визитерами. А ведь есть еще и Гавана, который остался жив… Мстительный осетин Гатагов, конечно, теперь не успокоится до гроба, пока не найдет Большого Маста и не всадит ему нож в бок.

Но ни о какой поездке в Москву не могло идти и речи, пока он не залатает раны. Особенно беспокоил его поврежденный Гаваной глаз, уже успевший заплыть гноем. Он страшно болел. По понятным причинам Большой Маст обратиться в больницу не мог. Джага, который при необходимости мог отлично оказать медицинскую помощь, был мертв. Был еще Ваня Бахча, который удачно проспал все бойню, будучи смертельно пьяным, а потом Мастодонт вытащил его из дома и бросил под какой-то камень, чтобы тот и понятия не имел о своем недавнем везении… Но где сейчас искать того Бахчу?

– Лепила, – бормотал Большой Маст, – нужен лепила… Подлатать бы меня немного…

В этот, мягко говоря, непростой момент жизни вор почувствовал, что он остался совершенно один в чужом городе, куда с достоинством приехал по разбору о деле Льда. И вот теперь он сидит в холодном и липком поту в какой-то хибаре за городской чертой – голодный, с украденной где-то бутылью мутной чачи, которую использует не столько по прямому назначению, сколько как антисептическое средство.

– Подохну, – бормотал Большой Маст, – уж лучше на зону, чем вот здесь захлебнуться в собственном гное…

Но мысль о том, чтобы сдаться самому, претила Мастодонту. Сдаться этим беспонтовым фраерам из Ялтинского угро, козлам, которые не способны обуздать беспредельщиков?.. Маст сам не уследил, как эти праведные мысли зазвучали в его мозгу, как будто он сам был сторонним наблюдателем, более того – напуганным обывателем, который не хотел, чтобы улицы его города захлестнул бандитский беспредел.

– Нет, – пробормотал Большой Маст, – есть еще куда приткнуться… Не зря ж я этому обсоску жизнь спасал на пересылке, а потом помог прислониться к нормальной жизни на гнилой этой воле…

О ком столь уничижительно бормотал Большой Маст, стало ясно в ближайшие несколько часов. Лаша Гогоберидзе, честный советский торговец в сфере общепита, сильно удивился, а может, удачно изобразил удивление на своем подвижном небритом лице, когда в час ночи к нему сначала постучали, а потом, не дожидаясь, пока хозяева откроют, так подтолкнули дверь снаружи, что погнулась и слетела скоба засова.

– Э-э, цхели мутели, чатлах[8]… – начал было Лаша, но тут в проеме его двери возник огромный, грузный силуэт Мастодонта, который едва ли можно было спутать с еще чьим-то. Особенно если ты имеешь большой круг общения и с Большим Мастом знаком уже не один год. Лаша Гогоберидзе был именно таков: он не один год знал весь Крым, половину Кавказа, треть Колымы, выборочно – мордовские, забайкальские ИТЛ и Воркутлаг, ну, и добрую четверть Москвы. В некоторые из этих сегментов Большой Маст отлично вписывался…

– О как! – осторожно сказал Гогоберидзе. – Хорошо, что у меня есть второй засов, на который я не стал запирать, иначе ты и его бы выломал. Очень добрая манера вламываться в дом в час ночи. Это, наверно, свойственно тем, кто поступил в розыск. Ну ладно, ладно, что ты так зыркаешь, почтенный? Присаживайся. У-у!.. – Гогоберидзе прищелкнул языком. – В больницу бы тебе. Поправить здоровье.

– Сам знаю, че ты мне тут впариваешь?.. – прохрипел Мастодонт.

– Понимаю, что нельзя тебе. Ладно. Найдется у меня врач.

– А он… язык-то за зубами умеет держать или такой же болтун, как и ты?

– Э-э, если я болтун, что ж тогда ты ко мне пришел? – развел руками Лаша Гогоберидзе. – Ладно, чем смогу, тем помогу. Потерпи полчасика. Будет тебе врач. Он не практикующий, но раны обработать сможет. Воевал. На фронте ведь всякое у людей бывало…

Большой Маст болезненно сморщился:

– Только без глупостей… А то…

– Э-э, о чем говоришь, уважаемый? Все большие глупости, которые ты мог сделать, ты уже сделал, и лучше, чем это удалось тебе, мне не слепить! – возразил Гогоберидзе. – «Маузер» свой убери, а то из него ведь и выстрелить ненароком можно. А он наверняка и так много где замазан.

У Мастодонта не было сил спорить с этим многословным расторопным грузином. Он сидел у стены, тяжело дыша, и по его изуродованному лицу ручьем тек пот. Лаша смотрел на него и бормотал под нос: «Э-э, шени дэда!..»

Гогоберидзе не обманул: не через полчаса, так через час пришел в его дом небольшой человек с узкими цепкими глазами и принес с собой небольшой портфель, в котором нашлись и медикаменты, и бинты, и шприцы, и даже небольшой скальпель, какими делали операции в полевых условиях. Мастодонта перевели из прихожей в другое помещение, где уложили прямо на массивный обеденный стол, и человек, которого Лаша Гогоберидзе представил в качестве врача, приступил к своему делу. Был и второй, выступавший в роли ассистента, но его Большой Маст разглядеть уже не успел: подействовал наркоз, ловко впрыснутый ему приглашенным Лашей человеком.

– Никогда еще не приходилось выступать в таком качестве, – сказал ассистент. – Чем-то это напоминает работу с мумией. С той только разницей, что мумии не нужна анестезия.

– Живым она тоже иногда не нужна, – возразил доктор, не переставая колдовать над горообразным Большим Мастом, – на фронте приходилось и безо всякого обезболивания… Я, правда, не врач, но там всему научишься, если надо будет. Вот и научился. Борис Леонидович, не зевайте, а то он у нас так раньше времени помрет!

– Не помрет, – уверенно сказал Вишневецкий. – Он всегда был живучий – еще, помнится, со школьной скамьи!.. Так что ничего с ним не случится.

Борис Леонидович, поднаторевший в прошлом в колоссальных исторических фигурах типа Чингисханов и Тамерланов, оказался прав и относительно будущего такого ничтожества, как Большой Маст. Ничего с ним не случилось. Он очнулся уже к рассвету – значительно раньше, чем предполагал подлатавший его «доктор» Снежин. Мастодонт открыл глаза, и первой его мыслью – мутной, как просочившийся сквозь задернутое занавеской окно предутренний свет – было то, что он уже умер и находится теперь в аду. Или куда там помещают правоверных воров в законе? Потому что из радужных разводов проясняющегося пространства, из гулкой пустоты выплыло на него лицо Льда – убитого, сожженного, изуродованного пламенем, Льда, оставшегося в мертвом исковерканном «Опеле». Только не видно было, чтобы катастрофа на серпантине двухнедельной давности причинила ему какой-то ущерб.

– Ну, здравствуй, – сказал Каледин, – как твое самочувствие? Конечно, надо было тебя прирезать беспомощным, как ты сам бы со мной сделал, Мастодонт. Слышишь? Но я пока повременю. Особенно – чужими-то руками…

– Ты?

– Совершенно верно – я. Как видишь, жив и здоров. Кстати, могу сказать то же самое и об общаке, из-за которого было столько переживаний, я слышал.

– Ты-ы… – простонал сквозь зубы Мастодонт, и спасительный туман в голове, еще скрывавший от него истинное положение вещей, начал рассеиваться. – Значит, ты это все подстроил? Значит… в той машине был вовсе не ты, хотя я собственными глазами видел… Сука!

– А вот и ключевое слово, – отметил Лед. – Только ведь это по твоим понятиям, хотя до последнего момента тебе могло показаться, что твой и мой закон совпадают, что это – одно и то же.

– Что ты такое несешь? Подожди… я еще тогда, на пароходе… мне говорили, но я не верил… Ты – ссученный? Ты воевал за… этих вертухаев, которые?..

– Ну почему же вертухаев? Я воевал за Родину, – просто сказал Каледин. – Я убивал чужих, пока такие, как ты, в тылу убивали своих. И гордились этим, и ставили это себе в заслугу, в особую воровскую доблесть. Что, не так? Разве это не твои люди зарезали Солода, с которым мы бок о бок прошагали столько сотен верст? Разве это не ты хотел заставить меня признать себя ссученным, а потом запоздало признал, что перегнул палку, что немного зарвался?

– Какая там еще родина? – словно не слыша последних слов Каледина, отозвался Мастодонт. – Какая воровская доблесть? Ты вообще о чем?

– Тебе не понять.

– И что дала тебе твоя родина? – заревел Мастодонт, не обращая внимания на боль, навылет пронизавшую все тело. – Что дало тебе, сука, твое государство? Ты вот был на Валааме, где копошатся в грязи, в кровище, по уши в собственном гное вот такие же защитнички? Они думали, что воюют за себя, за тебя, за свободу – а вышло-то, что главный Пахан снова оказался прав: он своими усищами, как таракан, быстро поймал моровое поветрие, которым тащило от ваших душонок! – Ноздри его, пепельно-серые, как грязный толченый мел, задрожали, из прикушенной губы потянулась тоненькая струйка крови. – Вот она, ваша родина, говно! Вот оно – ваше сучье государство!

– Ну почему же только мое? – спокойно ответил Лед. – Оно и твое тоже. Разве не припомнишь ты, Юра, как давно, очень давно, еще в пору нашей лихой юности в Желтогорске, мечтал ты о карьере в «чрезвычайке» и даже стал сотрудником ОГПУ, но вот потом… не сложилось? А?

Большого Маста затрясло. Он попытался даже встать с кровати, но Снежин, который стоял у самого его изголовья, придержал вора и заставил его улечься обратно на подушку.

– Откуда… откуда ты это знаешь? – ошеломленно выговорил Мастодонт, и у него застучали зубы. – Я ведь думал… я думал, что это навсегда… что об этом больше никто… Ведь все… – Он заморгал и, словно начиная что-то понимать, медленно, как глубоко засевший в твердом дереве ржавый гвоздь, вытянул из себя вопрос:

– Ты вообще… кто? Кто ты, Лед?

– Ну, вот с этого надо было и начинать. В конце концов, в свое время это именно я растолковал тебе значение слова «мастодонт», которое ты взял погонялом.

– Илюха… Холодный? Это ты, что ли? Я никогда не узнал бы… В самом деле, это ты, – растерянно выговорил Мастодонт, щуря единственный способный видеть глаз. – Черт побери… кто бы мог подумать…

– Да, у меня в последние несколько лет вообще регулярны вот такие добрые встречи с юностью, – печально усмехнулся Каледин. – С Борисом Леонидовичем я вообще виделся регулярно. Тебе, скотине, кстати, тоже можно было бы его поблагодарить: он зачем-то помогал Ване чистить и штопать твои пробоины… Лагина вот недавно видел. В войну коротенько повидались с Леней Ипом – правда, ничего хорошего из этого не вышло. В Москве видел Альку. Теперь вот и с тебя шкура Мастодонта свалилась, только прежним Пыжом ты уже никогда не станешь. Как и мне не стать Илюхой Холодным, как ты меня только что назвал. Вот такие дела. Ну, думаю, теперь отпадет необходимость много что объяснять. И зачем я инсценировал и обставил собственную смерть. И зачем я стравил тебя и Гавану, подсунув тебе ценности, а Гатагову – записку с тем, где их можно найти. Это ведь так по-воровски: делать все чужими руками, правда? В результате вы друг друга порезали, Гавана и ты в розыске, а я чист… потому что никакого Льда уже нет, как давным-давно нет Илюхи Холодного. Будем считать это моей посмертной подлостью. Хотя по блатному кодексу – слова «подлость» вообще не существует.

– Что ты надо мной причитаешь, как поп? Если хочешь прикончить, так и давай, мочи, трюмь, дави, а слушать эту твою туфту не желаю, – тяжело выдавил Мастодонт.

– Во! Слышу подлинный голос Большого Маста. Да ты и так уже труп, что об тебя мараться? – кивнул Лед. – Если бы хотел тебя валить, то какой смысл тогда оказывать тебе медицинскую помощь?

– Лепила твой, что ли? А где этот черножопый сучара Лаша?

– Э-э, зачем ругаешь, да еще так обидно? – всплыл голос невидимого Гогоберидзе. – Ты сам просил врача, да такого, чтоб надежный и не болтливый, а я точно знал, где именно врач такой есть. Мог бы, конечно, никого не звать, ты бы сам у меня тут в двадцать четыре часа кончился или чуть позже кончился – оно мне надо? Тебе, Мастодонт, терять нечего, что ты кипешишься, а? Да еще на хороших людей катишь?.. Не надо так. Хотели бы – они давно тебя исполнили бы, красиво, как в кино, э!.. Ведь на серпантине с этим «Опелем» как вышло, да? Ты не думай, что я знал. Они мне сами только что рассказали, что все это было порожняком и что на самом деле Лед жив. Так что я перед тобой чист, Мастодонт. Хотя это уже и неважно.

Большой Маст остановил дыхание. Наверное, минуту он не решался впустить воздух в легкие и наконец спросил:

– И что теперь дальше?

– Боишься за свою жизнь?

– Я?.. Я слишком много раз мог ее потерять, чтобы теперь бояться. Ты еще скажи, что я очкую!.. Нет, мне просто интересно, что дальше: в расход меня или как?.. Тем более интересно, что мы, оказывается, пересеклись в этой жизни гораздо раньше, чем я думал.

– У всех моих одноклассников нехорошая судьба, – сказал Каледин и, не вдаваясь в дальнейшие пояснения, покинул комнату, где лежал Большой Маст. У выхода из дома его ждали Снежин и Вишневецкий. Они встретили его тревожными взглядами, на что Лед ответил:

– Я понимаю, что валить бы надо этого борова, а мы его тянем. Только надо доиграть партию до конца. Завалить его сейчас, когда он все равно мало что соображает и даже не испугается, – рано. Слишком просто, слишком очевидно. Придется поменять планы, раз он сам вот так вывалился на нас, как раненый кабан из леса.

– Я замечаю в тебе привычку выражаться витиевато, – без улыбки сказал Вишневецкий. – Раньше в тебе этого не было.

– Раньше вокруг меня были другие люди, – возразил Каледин. – Они понимают только самое простое: удар ножом. Вот как матерый человечище, Большой Маст. Ладно… Лаша – надежный, так что оставим ему на попечительство. Борис Леонидович, подкинь ему денег. Хотя он не за деньги, конечно, старается…

– Это я заметил, – серьезно ответил Вишневецкий и оглянулся на суетящегося Гогоберидзе.

5

– Я ничего не понимаю, – сказал Розов. – Такое впечатление, что это фальшивка, липа. Следствие по делу об убийстве этих семи чертей-блатарей идет уже почти две недели – и ни сдвинулось, кажется, ни на йоту. То же самое могу сказать и про дело Каледина. Тем более эти два одинаковых перстня так основательно их сцепляют… Как нарочно! Мой замечательный тесть делал вид, что уж он-то точно знает биографию этого Льда, что уж он непременно разберется, а потом поджал хвост и дунул обратно в Москву.

– Ну, ты сам хотел, чтобы он не лез. Я так понял, вы с ним поговорили одну ночь по душам у тебя в кабинете, он высказал, что хотел, вот и все, – произнес эксперт Фомин. – А когда ему пришло в голову, что дело раскручивается этаким страшным маховиком и вот уже может зацепить и его, то быстренько ретировался. Насколько я понимаю, твой Семен Андреевич серьезно дорожит сохранностью своей персоны.

– У меня – другое. Даже не в Лагине дело. Бултыхается в груди этакое обидное, гаденькое чувство. Что мы тут все копошимся, пытаемся работать, выяснять, расследовать, а кто-то стоит над нами и наблюдает, как над схваткой…

– Над схваткой – это акушер, – сказал Фомин.

– Да ну тебя!!! Шутник! Стоит смотрит, как мы мучаемся, время от времени дергает нужные только ему одному ниточки. Накрыл всех колпаком! Подсовывает улики, которые выводят следствие в направлении, заданном не нами! Кукловод, мля! Ох, я с ним поговорил бы! Вот только кто, где, почему? Слишком много вопросов и ни одного ответа. Даже в тех моментах, где вроде бы все ясно, мы ничего не добились. Да, есть отпечатки пальцев Мастодонта, то есть Мастриди, – и где он? Залег. В бойне участвовал Гатагов, в уголовном мире более известный как Гавана, – и где он? Хорошо, если не… в Гаване!

– Далековато…

– До Колымы ненамного ближе, но он у меня туда обязательно попадет! – стиснув зубы, выговорил Ростислав Ростиславович.

– Ты сейчас про Гавану или про этого твоего кукловода?

– Про обоих…

– Ну, не знаю, как про Гатагова, а вот про этого твоего предполагаемого – ну, над схваткой…

– Акушера, как ты выразился, Фома.

– И удачно выразился, между прочим. В общем, этого твоего «акушера» ты минутой раньше расписал так, будто это не человек, а целое надзирающее управление с полубожественными возможностями. В самом деле, Слава – ну не всевидящее же он божество и не товарищ Берия!

– Ну, про товарища Берию ты лучше – поаккуратнее, – спокойно сказал Розов. – А то я через тестя близок к небесам, так что будет откуда падать, и будет ведь больно. Я хотел бы сказать…

Что все-таки хотел сказать следователь Розов, осталось неизвестным, потому что зазвонил телефон, и Ростислав Ростиславович схватил трубку с той энергией, с какой голодный тигр хватает брошенный ему кусок мяса:

– Да!

В трубке коротко брякнул голос:

– Сегодня, поезд Симферополь – Москва. Он уезжает. Не упустите.

– Кто уезжает? – заорал Розов. – Куда уезжает? В Москву? Кто это говорит?.. Кто – это – го….

В трубке несколько мгновений продержалась хрупкая тишина, а потом полились короткие гудки. Следователь Розов выдохнул:

– Ну вот!.. Только помянули, и пожалуйста!..

– Кто звонил?

– А черт его знает! Сдается мне, из этой кодлы, которая вертит нами, как пацан дохлой кошкой… Во сколько уходит поезд Симферополь – Москва? Или их несколько?

– Один раз в день. Кажется, в пятнадцать тридцать.

– Через пятнадцать минут… Надо звонить в Симферопольское управление!

– А кто уезжает?

– Черт, дьявол!.. – заорал Розов, совершенно теряя контроль над собой. Давненько его не видел таким эксперт Фомин.

…Уезжал Мастодонт. Он сам удивился, что вышел из дома Лаши Гогоберидзе не только живым, но и почти здоровым, преобразившимся. За две недели, прошедшие с момента чистки его организма «доктором» Снежиным, он скинул едва ли не тридцать килограммов, похудел; ушла его хваленая залихватская походка – на нее банально не хватало сил. Родная мать, гречанка Мастриди, наверно, не признала бы Мастодонта в этом высоком и сутулом, опирающемся на палочку человеке в очках и шляпе. В сером пиджаке. В сапогах. Одетом безо всякого шика. Вялом. С повисшими щеками и с медленными, как у серьезно переболевшего человека, затухающими движениями.

Очки присоветовал Мастодонту Лед.

– Поезжай, – выговорил он.

– А что это ты вдруг такой добрый? – напоследок спросил уже не очень Большой Маст. – Не добил, а, напротив, выходил?

– Ты себя сам добьешь, – серьезно ответил Лед. – Своей жизнью. Прощай, Юра.

– Прощай, Илья, – тихо ответил вор в законе.

Он сел в купе за полчаса до отправления поезда. Еще никого не было, и Мастодонт, положив на полку свой немудреный скарб, стал смотреть в окно. Заглянул проводник, тут же ушел. Потом вошел попутчик. Мастодонт даже не взглянул на него, а попутчик весело сказал:

– Хорошая компания! До Москвы?

Мастодонт не ответил. Он даже не повернул головы.

– Значит, не до Москвы, – сказал попутчик совершенно иным голосом и, вдруг упав на сиденье рядом с Мастом и обняв его за плечи левой рукой, правой аккуратно всадил в печень длинный нож. – Не до Москвы, – повторил он, – тут останешься…

Мастодонт повернул голову и увидел длинное, смуглое, исхудавшее, заросшее щетиной лицо Джебраила Гатагова. Гавана улыбался. Ничто не удивило Большого Маста ни в этой улыбке, ни в появлении Гаваны в этом купе. Мастодонт просто спросил ровным голосом:

– Кто навел?

– Да какие-то суки, – хрипло сказал Гатагов. – Наверняка из твоих бывших. Подошел какой-то маленький человек и сказал, что ты уезжаешь на таком-то поезде, в таком-то вагоне, в таком-то купе, в такое-то время. Дескать, в Москву, и больше не вернешься. Когда я резонно поинтересовался у этого клоуна, кто он таков и почему в курсе, мне сзади двинули по башке. Аккуратно так, со знанием дела.

– А-а, маленький человек? – слабеющим голосом выговорил Мастодонт, и все поплыло у него перед глазами. – Очень интересная личность… Это… это он тогда… на серпантине… завалил… это человек… Льда…

Гавана подскочил как ужаленный.

– Что-о-о-о? – закричал он. – Это он завалил на серпантине Льда? Откуда ты знаешь? Откуда? Подожди! Не надо! В ад ты еще успеешь!.. Не…

Мастодонт смотрел на него обессмыслившимися, стекленеющими глазами и оседал по стене. В тот самый момент, когда он говорил про «ад» и про «успеешь», Большой Маст умер. Гавана знал, как и куда наносить удар…

На вопли Гаваны в купе заглянул проводник и остолбенел при виде Мастодонта, на светлом пиджаке которого расплывалось огромное кровавое пятно. Он охнул, и тотчас же Гавана, выдернув нож из тела Большого Маста, попытался было дотянуться и до случайного свидетеля. К счастью для себя, проводник оказался проворным. Он отделался неглубоко пропоротым плечом и, вереща, помчался по вагону. Гавана вылетел вслед за ним и, отбросив окровавленный нож, опрометью бросился к тамбуру. Он выскочил из вагона, расталкивая пассажиров с баулами, сумками, саквояжами, и уже на перроне натолкнулся на двух вооруженных милиционеров. Гатагов оскалил зубы. С кончиков его пальцев капала кровь Мастодонта. Что-то первородно-дикое было в этом небритом, окровавленном, весело скалящемся человеке. Что-то первобытное и страшное. Он только успел чуть присесть, как для прыжка, как сотрудник угро вырвал из кобуры пистолет и дважды выстрелил ему в сердце.

6. Москва, месяц спустя

– Здравия желаю, товарищ майор!

– Уже подполковник… Кто это говорит?

– С очередным, товарищ подполковник! Это Каледин.

– Илюха? Ты в Москве? Ну, порадовал! А я наводил справки – тебя вроде посадили…

– Было дело. Треху впаяли.

– За что?

– Ну, было бы за что, двадцать пять дали бы. А так – отсидел, и на свободу с чистой совестью.

– Вот и отлично. Заходи ко мне! Кстати… а откуда ты знаешь мой телефон?

– Ну как же, в прошлом году в Калуге случайно столкнулись, разве не помнишь? Ты тогда еще спешил, времени только парой фраз перекинуться было.

– Ну да, помню, конечно… Да. Молодец, что позвонил. Если что, и остановишься, может?

– Я подумаю. А что, не боязно уголовников на постой пускать? Что скажут соседи, если что?

– Мои соседи по квартире, – отчетливо сказал подполковник Санаев, – тыловые крысы и шкуры. Меня их мнение не интересует. А своего боевого товарища, пусть он хоть трижды судимый, я всегда рад видеть. Ты откуда звонишь?

– Да с Киевского вокзала пока. Я не один, со мной двое друзей.

– Друзей? – переспросил бывший командир Каледина. В его голосе прозвучало что-то вроде подозрения, но он тут же отбросил это постыдное сомнение: – Ну конечно! И друзей приму.

– А говоришь, не боишься вписывать уголовников, Васильич, – усмехнулся Лед. – Да ладно, одного ты знаешь, подполковник, – Ванька Снежин, снайпер из твоей роты.

– А-а, Сугроб? – обрадовался Санаев. – Рад, рад буду повидать курилку! Чем он сейчас занят? Не с нар, надеюсь?

– Нет, он пока не удосужился… А второй – я тебе про него рассказывал, ученый-археолог.

– А, это тот, который хотел раскапывать какого-то там древнего царя?

– Тамерлана. Он самый.

– Ну, приятно поговорить с образованным и культурным человеком, – ухмыльнулся подполковник Санаев. – Ладно, приходи. У меня для тебя будет сюрприз, кстати. Не знаю, приятный или не особо, но уж примешь как данность. Жизнь – она штука веселая и неожиданная.

– Это точно, – сказал Каледин и вдруг вспомнил затопленную баржу в порту Ванино и ледяные огни прожекторов, слепящих и выжигающих глаза. – Ладно. К вечеру будем. Можешь уже бежать за водкой.

– У меня и так есть…

Санаев жил в центре, на Сретенке, в огромной коммунальной квартире, и занимал тут две комнаты. Каледин, Снежин и Вишневецкий застали его в момент подготовки к визиту гостей: он нарезал огурчики, гремел банками с тушенкой и жарил на сале картошку. При появлении Льда и его спутников соседка Санаева, огромная толстая бабища с заплывшими глазками, удалилась в свою комнату, покачивая глыбистыми бедрами.

– Ого! – сказал Илья. – Вот это Аврора! В смысле – крейсер, а не греческая богиня чего-то там…

– Утренней зари, – ввинтил неисправимый Вишневецкий. – Только римская, греческий аналог – Эос.

– Да и черт с ней! Ну, здравствуй, командир! Вот как привелось свидеться, – широко шагнул к подполковнику Каледин, и они от души, размашисто обнялись.

– Теперь я, – скромно подсказал Снежин.

– Здорово, сержант! А ты и не изменился, Ванька. И глаз так же щуришь. Что, не сбился прицел с фронтовых-то времен?

Перед глазами Снежина всплыл крымский серпантин, горящий «Опель Кадет» и человек, пытающийся выбраться из него. И бывший снайпер ответил коротко и решительно:

– Нет!

– А это твой историк? Здравствуйте, Борис Леонидо… Леонидович?

– Совершенно верно.

– У меня у жены есть один знакомый Борис Леонидович. Он тоже человек культурный – поэт. Даже книжку со стихами жене подарил; я полистал, ничего не понял – муть какая-то. Вот «Землянка» – другое дело: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага-а-а…» – звучным баритоном пропел подполковник Санаев.

– А ты женился, командир? Ты ж вроде холостой ходил.

– Да еще в сорок шестом… Ладно, пойдем в комнату, все по порядку расскажу!

– У меня тоже рассказов хватит.

– Главное, чтобы водки хватило, товарищ подполковник, – заметил непьющий Снежин. – А когда ж вам присвоили очередное воинское?.. Я вот вас капитаном помню.

– Да что ты меня по званию? Геннадий меня зовут, если запамятовал. А для стеснительных могу отчество назвать: Васильевич я.

Уселись. Разлили, чокнулись, выпили. Только после третьего тоста, поднятого молча за погибших друзей, разговор стал входить в более интенсивную колею. Санаев разгорячился, снял рубашку, оставшись в одной майке, и предложил сделать то же гостям, на что Каледин заметил:

– Да охота тебе на мои блатные наколки глазеть, Васильич? На войне, что ль, не нагляделся на этот уголовный иконостас? Так он еще и пополнился. Вспоминать противно. А вот придется.

– Невеселые разговоры ведешь, Илья. Приказываю отставить хандру! Приехал, понимаешь, в гости к своему боевому командиру – и не весел? Ну? Приказываю улыбнуться!

Каледин проговорил:

– Не хочу кривить душой, подполковник. Не очень тянет улыбаться, хотя тебя, конечно, видеть очень рад. Дело в том, что я приехал в Москву, чтобы достать одного гада. И так получается, что увидеть своих старых друзей – не выбирался в столицу, а вот увидеть одного еще более старого врага – выехал. Ничего, что я такое говорю?

– Да нет, – сказал Санаев. – Если б ты обходился без вот таких штучек, ты не Калединым был бы, а так… А что за гад? Могу чем-то помочь?

– Не знаю…

– Вот что, Илья, – строго сказал подполковник Санаев. – Сегодня – ни слова о своих делах-делишках. Сегодня разговариваем, вспоминаем, радуемся жизни. А завтра встаем и говорим о делах. Прогуляемся по Москве, посидим где-нибудь в Нескучном… Там и расскажешь, если захочешь. Подожди, – произнес он, – кажется, жена вернулась. Сейчас. Я же говорил, что может быть сюрприз… – не очень уверенно сказал он. – Помнишь, мы в сорок пятом гуляли по Москве, тогда еще…

Собственно, Санаев мог дальше не объяснять, потому что Илья понял все без дальнейших слов и сразу. В дверях комнаты стояла миловидная женщина, на вид лет тридцати восьми – Илья даже не думал о ее истинном возрасте, потому что всегда считал девятнадцатилетней. Ну конечно, он сам приволок Санаева под окна дома, где жила в Москве Алька. Он сам напрашивался на эту встречу, и когда она состоялась – пусть не так, как хотелось ему, – что ж теперь сетовать и удивляться, что Алька, увидев Санаева в первый раз в 1945-м, не захотела увидеть его и во второй, и в третий?..

Характерно, что она узнала его с первого взгляда. Можно было только поражаться ее выдержке, когда Александра, в которой, впрочем, можно еще было признать прежнюю Альку и увидеть следы былой красоты, спокойно сказала:

– Здравствуй, Илюша. Я почему-то была уверена, что ты придешь.

– Значит, ты?..

– Ты сам познакомил меня с Геннадием Васильевичем. Ты сам… Так что отчего ты удивляешься?

– Да ничему я не удивляюсь, – проговорил Каледин.

– А зря, – вдруг сказала Алька. – Потому что такие встречи бывают очень редко. Дело в том, что я пришла не одна. Не знаю, что с ним случилось после Крыма… но он сам позвонил мне на работу и сказал, что хочет приехать, посмотреть, как мы тут живем, поближе познакомиться с моим мужем.

– Ты сейчас о ком? – отрывисто спросил Санаев и встал. – Уж… не о своем ли…

Вслед за ним вскочил и Илья.

– А еще говорят, что не бывает судьбы! – вдохновенно выговорил он. – И… где?..

– Он поднимается, – ответила женщина. – Он подвез мне покупки на машине и сейчас поднимается.

– Куда поставить? – донесся знакомый голос, и в комнату с двумя сумками, так не приличествующими заместителю министра Госконтроля СССР, вошел товарищ Лагин.

– Да ставьте сюда, вы пришли как нельзя кстати, – сказал Илья тоном, который невозможно воспроизвести. – Как вы все торопитесь!.. То Мастриди, то вы – вы сами торопитесь на встречу со мной! Я думал, что мне придется открывать форменную охоту на вас, так нет же, выходит, что на ловца и зверь бежит, да еще второй подряд. Сначала – Большой Маст, а теперь вот и еще один хищник, да покрупнее даже, чем тот! Здравствуйте, Семен Андреевич! Не видались со времен Ванинской пересылки! Помните, как убедительно вы тогда агитировали меня подмолачивать на перековке воров в сук?

– Да уж как такое забыть? – медленно отозвался Лагин. – Ты вообще фигура незабываемая, Каледин. Вспомнишь – и похолодеешь.

– Да, многие уже похолодели… – нехорошо усмехнулся тот. – Вот Большой Маст, например. Ну, а ваш неожиданный приход, Семен Андреевич, по сути, не так уж и неожидан. Вот вы узнали, что муж Александры – мой бывший командир. Подумали, что неплохо бы его прощупать лично. Наверно, шевельнулись у вас какие-то сомнения относительно того, мертв ли я на самом деле?.. Иначе к чему такие телодвижения? Другое дело, что этот ваш визит парадоксальным образом совпал с моим. Наверно, кто-то наверху решил вернуть мне разом все долги. Да вы присаживайтесь, судьба уже распорядилась за вас. Разговор будет куда более долгий и интересный, чем если бы мы просто вспоминали фронтовые годы… не в обиду, Васильич, – повернулся он к мрачному, бледному Санаеву, который, нахмурившись, переводил взгляд с Лагина на Каледина.

– Гена, – сказала ему Александра, – ты спокойнее… Я все объясню. В конце концов, здесь все друг с другом давно знакомы. Ну, или – почти все.

– Да я вот тоже знаю Семена Андреевича, – подал голос Вишневецкий, – еще с тех пор, как он вошел в класс школы-интерната № 1 и застал там сценку под условным названием «убийство Цезаря». С участием того же Мастриди, кстати, которого тогда именовали просто Юрка Пыж.

– Знакомые все лица, – с некоторым принуждением усмехнулся Лагин и сел за стол. – Ну, налейте и мне, раз вот Илья обещает долгий и интересный разговор. Что ж я всухую-то буду слушать?

– Это вы правильно говорите, товарищ Лагин. Вы вообще все правильно говорите вот уже много лет, только ничего хорошего из этого не выходит. И все, кто вас слушал, тоже ничем хорошим не кончили. Вот тот же Принц, которого ставили в пример в Ванино… Взорвали его. Или Большой Маст, которого вы в свое время опекали, а потом ловко упекли под совершенно другим именем на зону – зарезали его. Да вы, наверно, слышали. Да и Ленька Ип…

– К этому замечательному списку ты забыл присовокупить товарища Паливцева, с которого все и началось, – сказал Лагин.

– А, Лева, которого я не убивал, но все равно получил двадцатку за двойное убийство? Да, Леву я не убивал. Чем дальше, тем больше прихожу к выводу, что Паливцева убил все-таки ты, Семен Андреевич. Не хотел ворошить совсем уж стародавнее прошлое, напоминать даме, – Илья выразительно взглянул на Александру, которая сидела, уставив взгляд куда-то в стену, – напоминать ей о ее возрасте. Но раз уж подобралась такая отличная компания, отчего нет? Ваня, начисли нам еще по соточке… Борис Леонидыч, поухаживай за хозяйкой дома – с твоего позволения, Васильич… Да, товарищ Лагин, мне упорно кажется, что прирезал этого Паливцева все-таки ты. В конце концов, это тебя он шантажировал. В конце концов, это тебе грозил его длинный язык. Так что если ты и не сам завалил, то организовал мокрое дело и наверняка знаешь настоящего убийцу, вот я что тебе скажу.

– А я даже скажу тебе больше. У тебя действительно есть основания подозревать меня в сокрытии улик, – в тон Илье проговорил Лагин и перевел взгляд сначала на Санаева, потом на бледную, вытянувшуюся в струнку на своем стуле Александру, – у тебя действительно есть право сетовать на то, что ты не убивал, а срок получил. И я тебе больше скажу!.. Все эти годы я пытался тебе помочь. – Лед сардонически улыбался. – У меня была своя рука в Управлении лагерей. Не в последнюю очередь благодаря моей помощи ты выжил. Не был пристрелен при очередной попытке к бегству. Попал на фронт и получал звания…

– Ты еще скажи, что и на фронте был моим, извиняюсь за выражение, ангелом-хранителем. Чушь! Думаю, ты не удивишься, Лагин, если я отвечу: я не верю ни единому твоему слову. Да даже если бы и верил – что это меняло? В конце концов, я давно не тот девятнадцатилетний парень, что шел на свадьбу любимой девушки не в роли жениха, а так… И никто не вернет это время. И никто не вернет те годы, которые я прожил словно за кого-то другого. Ненавидя уголовщину, стал вором в законе. Будучи по рождению и убеждениям белым, воевал за Красную Армию. Об этом я как раз не жалею! Но все остальное… – тихо сказал Илья, и Вишневецкий, Снежин, Санаев со смятением увидели в его глазах слезы. – Так получилось, что я жил не за себя. Как будто в моих жилах, в моей жизни текла не настоящая, а бутафорная кровь. Холодная, наигранная. Только четыре года, – с жаром сказал Илья, опровергая свои слова о холодной крови, якобы текущей в его жилах, и глаза его заблестели, – только четыре года я был самим собой. Я воевал!.. Страшная и несправедливая война, потому что многие из тех, кто должен был жить, погибли, а многие из тех, кто должен не умереть даже, а издохнуть – живут.

– Илюша… – тихо вздохнула Александра.

– Каледин! – выговорил ее муж. – Лейтенант Каледин, не раскисать! Ты же был лучшим разведчиком в моей части. Да что там части – в моей жизни! Так что вот этих арий Монте-Кристо мне тут не надо! Возьми себя в руки. Начни с нуля. Ты – настоящий человек, ты мужик; я же видел, чего ты стоишь на фронте, а там гнилое нутро и слабину сразу обнаруживаешь… Я не знаю, какие у вас в прошлом трения с Семеном Андреевичем, это ваше дело, но ты не имеешь права говорить про себя чушь, что, дескать, ты даром прожил свою жизнь!.. Соберись! Сожми кулаки! Все еще будет! Сколько тебе лет – сорок, ну, сорок два? Мне сорок четыре, и в сорок лет я начал жить заново! И – счастлив…

– Только тебя не держит за горло татуированными блатарскими лапами прошлое, – уже спокойнее выговорил Илья. – Ладно. Ты совершенно прав, подполковник. Я слишком долго боролся со своим прошлым. Пора бы от него избавиться. В конце концов, у меня все-таки есть иллюзия, что я могу начать жизнь с чистого лица. Вот только не в этой стране. Нам нужно уехать отсюда. Всем. Мне, Вишневецкому, Ивану. Деньги не вопрос – все-таки не зря в деле с убийством Льда фигурировал пропавший воровской общак, правда, Семен Андреевич? Только прежде мне придется задним числом оправдать годы, проведенные на зоне.

– Это как же? – спросил Лагин. – Если ты намекаешь на то, что неплохо бы меня располосовать, посадить на перо, расквитаться за события многолетней давности – так это ты напрасно. Неужели будешь делать это на глазах у Альки, на глазах у своего бывшего командира? Представляешь, какие неприятности ждут их, когда на отведенной им жилплощади уголовник-рецидивист завалит высокопоставленного работника Советского правительства? Кстати, внизу меня ждет машина с шофером, который, выждав определенное время, может и поднять тревогу. Это тебе в голову не приходило?

– Есть непреодолимые обстоятельства, – с сарказмом ответил Лед. – Все тобой перечисленное, Семен Андреевич, к таковым не относится.

– Так, – тревожно сказал Санаев, – я не знаю, что ты задумал, Илья, но…

– Спокойно, Васильич! Если ты думаешь, что я хоть одним своим шагом могу подвести тебя под монастырь, значит, я сам виноват, что не убедил в обратном… Я тебе слово даю, что в твоем доме все будет тихо и спокойно.

– И вы, товарищ подполковник, зная о том, что грозит замминистра Госконтроля СССР, будете сидеть в бездействии? – усмехнулся Лагин. – Вы же советский офицер. Должны защищать свою партию и правительство от уголовного элемента.

Санаев молчал. Кривил губы Лед. Лагин перебросил взгляд на Альку и выговорил:

– Может, ты что скажешь? А, Алька? И о жизни Ильи, прожитой не за того, и о Паливцеве, со смерти которого все пошло под откос? А? Пора бы внести ясность.

Александра встала. Она была смертельно бледна. Ноздри вздрагивали. При одном взгляде на нее Лед вдруг застонал и бросился к стене. И принял – словно посланную вдогонку длинную очередь – убийственную последовательность негромких слов:

– Все он правильно говорит. Пора внести ясность. Паливцева убила я. Я сама не поняла, как это вышло. У меня был тот дамский кинжал, который ты мне подарил, я еще смеялась и негодовала одновременно, когда ты мне его притащил… Паливцев был пьяный, полез в коридоре с непристойностями, я его и ударила. Даже не поняла, как вышло… Он сначала, кажется, даже не почувствовал, а когда понял – потащился на свежий воздух… Даже пытался закурить. Там и упал. А у меня… У меня был какой-то ступор. Я пошла в комнату, потом открыла окно, чтобы подышать. Честное слово, я ничего не понимала, так получилось… А потом я увидела тебя, Илья, над Паливцевым, и тут до меня дошло, что я сделала. И – началось… стрельба, драка, крики, твое лицо перекошенное… Я струсила. Я не поверила, что все это наяву.

– Все один к одному, – сказал Лагин. – Все один к одному. Я в тот момент вышел на дорогу, потому что мне упорно казалось, что ты придешь и натворишь глупостей. Хотел перехватить… У меня хорошая интуиция, но все оказалось куда хуже и замысловатее. Я действительно думал, что Паливцева убил ты. Я же говорил тебе тогда, в Ванино, что дополнительные улики вскрылись не сразу; ну, а уж когда я узнал, что это – моя приемная дочь… Уж извини, – развел руками Лагин. – Что, по-прежнему хочешь меня убить?

Илья стоял у стены. Перед глазами плыли, плыли радужные круги, и выдергивались из них, как кадры из кинопленки, сцены из его бестолковой, жестокой, милой, единственной жизни. Вот худой человек входит в школьный класс и говорит, что он учитель истории… Вот драка со скаутами, юношеская веселая злоба, задор и радость победы… Глаза девушки, которой, как оказывается, тоже может оказаться сорок с лишним лет; девушки, которая, как выясняется, перевернула твою жизнь одним беспомощным движением руки, в которую ты сам, Илья, с шиком и рисовкой вложил когда-то тот нелепый и смертоносный подарок… А вот – огни прожекторов, захлебывающийся лай псов, ветер в лицо, крики: «Пшел! Следующий!» Черные нары, тяжелый запах, перебивающий вкус к жизни… Тусклые лица с белыми рыбьими глазами, наколки, оскал… Первые версты побега, свобода совсем ненадолго… Горящий эшелон и зеркало Байкала… Песок, хрустящий на зубах в казахстанской степи, погоня, схватка, солнце, меркнущее в глазах… Волчьи глаза комиссии, призывающей заключенных искупить вину кровью на фронтах… Пропыленные бушлаты, черное небо, распоротое трассирующими снарядами, вой сирен, налет фашистской авиации и ты, лежащий в окопе бок о бок с мертвым мальчишкой-белорусом… Рукопашная. Белая свастика и красная кровь. Сожженные деревни и трупы повешенных на опаленных березах. Ночной марш-бросок. Сучок, хрустнувший под ногой в трех шагах от германского поста, и хрустящие в захвате позвонки караульного немецкого офицера… Залитая солнцем и счастьем Москва, высокое и звонкое небо победы. «Алька, это ты?» – «Илюша! Ты как? Ты – где?.. Ты хотел меня увидеть?» – «Не знаю. Наверно, нет. Я зря пришел сюда. Хотя нет… Вот, это мой командир, капитан… нет, уже три дня как майор Санаев!»

Пароход «Сталин», гортанные, изжеванные крики блатарей, блеск глаз и лязг ножей, страшная боль в сломанном запястье… Дотянуться… Достать до этой бычьей шеи!.. Глаза Лагина. «Я уверился, что ты не убивал». Горящий на горном серпантине перевернутый «Опель Кадет», тугое пламя и крики заживо сгорающих людей.

И снова – лицо Альки, в котором еще можно признать ту, прежнюю, девятнадцатилетнюю. Слова, поставившие точку. И ничего уже нельзя сделать.

Нужно найти в себе силы принять ту жизнь, которая выпала на твою долю. Какой бы она ни была. Нужно найти в себе силы, повторял про себя Илья и проводил рукой по мокрому лбу и мгновенно слипшимся волосам.

Вспомнились вдруг печальные стихи давно расстрелянного поэта, услышанные где-то на пересылке, настоящие и страшные, единственно верные стихи, которые читал какой-то сухой и старый прямой человек тридцати лет от роду, «Иван Иваныч». Его зарезали через два дня прямо у дверей столовой, а стихи все равно звучали:

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: «Я не люблю вас»,

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти, и не возвращаться больше.

А когда придет их последний час,

Ровный, красный туман застелет взоры,

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную землю…[9]

– Всю жестокую, милую жизнь, – пробормотал Илья Каледин, стиснул челюсти, – жестокую, милую… Мы должны идти, Васильич. Ты прости, что так вышло, командир. Мы должны идти.

– Я могу помочь вам выехать из страны, – вдруг сказал Лагин. – Я все-таки считаю, что задолжал тебе, Илья. Ты можешь отказаться. В конце концов, тебе нечего терять. Не деньги же и не те ценности, которые Борис Леонидович прихватил тогда в Средней Азии!..

– А, вы и про это знаете… Не надо, – сказал Каледин. – Мы сами… Я очень прошу вас, Семен Андреевич: не помогайте мне больше. Никто. Дайте просто жить. Мы сами справимся. И не из таких передряг выбирались. Ну, а если нет – не судьба.

Он налил себе стакан водки и, выпив одним махом, вышел в коридор. За ним последовали Вишневецкий и снайпер Снежин. Санаев обвел глазами лица жены и Лагина и наконец выговорил:

– Что это такое было?

Затянувшуюся тишину нарушила Александра. Она облизнула сухие губы и ответила:

– Он заходил попрощаться.

Эпилог: СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ?

Париж, март 1953 года

Ты слышал? – спросил человек в светлом пальто и смерил взглядом группу девчонок в сопровождении двух парней, которые со смехом шли по мосту Мирабо. Человек оперся на перила и смотрел вниз, туда, где катилась Сена, туда, где в волнах плескались огни глаз старого пьяницы Аполлинера. – Ты слышал, Боря?

– Говори по-русски. Что я должен был слышать?

– Сегодня передали. Умер…

– Кто? У тебя даже дыхание перехватило. Кто умер?

– САМ, – ответил человек в светлом пальто и провел динными пальцами по растрепавшимся на ветру волосам.

Борис Вишневецкий глянул на Каледина и спросил тихо, почти шепотом, словно боялся, что их услышат:

– Сталин?

– Да. Ты понимаешь? Ты понимаешь, что это значит?

– Ты что, Илья, в самом деле думаешь, что сможешь вернуться?

– По крайней мере, у меня появилась надежда на это.

– После всех мытарств, после всего риска, с которым мы вырвались, после этого твоего белого колымского ада?.. Ты хочешь – назад?

– Даже Деникин до последнего вздоха хотел назад. Я – не Деникин, я – мелочь, но все-таки и у меня есть родина.

– Ты совсем отупел от местной жизни, – со вздохом сказал Вишневецкий.

Лед оживился. Он оторвался от фигурных литых перил моста и пристроился за упитанным средних лет месье, а потом, едва коснувшись его, спросил на отличном французском:

– Простите, сударь, а вы не слышали, действительно ли умер русский диктатор Сталин?

Господин смерил его недоуменным взглядом и ответил:

– Честно говоря, я не в курсе. Мне все равно. Да и какое вам дело до этих русских? В конце концов, будь на то воля Сталина, Сибирь простиралась бы уже до высот Монмартра!

– Вы считаете, что он так всемогущ, что способен изменить европейский климат? – весело отозвался Каледин. – Всего доброго, месье.

Каледин вернулся к Вишневецкому и произнес:

– Да, здешние жители тоже не разделяют моего неравнодушия к смерти Сталина и к России. Зато я разделил с этим господином его жалованье.

– Ты украл его бумажник?

– Ну ты же сам сказал, Борис Леонидович, что я отупел от здешней жизни. Я и решил проверить, какие навыки я потерял, утратил, а какие нет. Начал с самого невинного. О! Неплохое жалованье у этого аполитичного толстяка. А что, нам сгодится. В конце концов, даже ту часть ценностей, что завещал лично нам добрый Тамерлан, мы все равно уже выкупить у ростовщика не сможем. Расхитители!

– Да что там, мы едва десятую часть смогли вывезти, – махнул рукой Вишневецкий. – И то повезло. Остальное, наверно, будет дожидаться нового хозяина. Все-таки твой общак – мягко говоря, не самое лучшее помещение такого завидного капитала.

– Шутим? – хмыкнул Лед. – Многие на этой теме уже дошутились. Да ладно… ко мне вообще деньги и ценности как-то не липнут. Не деньги главное, как любил говорить один мой знакомый ворюга, который воровал белье с балконов. Ладно… Никому этот твой клад не принес счастья, Леонидыч, а чем мы лучше? Пойдем в трактир, я тут знаю один. Закажем по водке со льдом.

– Ну да, – ответил Вишневецкий, – безо льда нам никак. Выпьем, а потом подумаем: может, нам все это только снится, кажется, и на самом деле мы уже давно умерли, сгорели там, на ялтинском серпантине? И не было никакого сокровища вовсе, а просто я на раскопках напился до белой горячки и потери сознания?

– Да ты философ… – буднично поддел собеседника Каледин. – Бытие, сознание… Идем, что ли…

Примечания

1

Марвихер – вор, специализирующийся на кражах в гостиницах, а также на светских приемах. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Шниферы (жарг.) – воры, грабившие сейфы путем их взлома.

3

Бебехи (жарг.) – ценности.

4

Паутинка (жарг.) – цепочка.

5

Баллоны (жарг.) – деньги.

6

Ставить (жарг.) – обворовывать.

7

Каэр (от аббр. КР) – контрреволюционер.

8

Здесь и ниже: грузинская нецензурная брань.

9

Из стихотворения Н. Гумилева «Мои читатели».

Content

Евгений Сухов
Жиган по кличке Лед

Пролог. ИЕРИХОНСКИЕ ТРУПЫ

Желтогорск, октябрь 1927-го

Часть I. ЛЕД В ОГНЕ

1. Крым, август, 1950 год

2

3. Ялта, три дня спустя

4

5

6

7. Три дня спустя

8

9

Часть II. УЧИТЕЛЯ ИСТОРИИ

1. Желтогорск, 1922 год

2

3

4

5

6

7

8

9. Несколько дней спустя

10

11. Москва. Конец лета 1927-го

12. Желтогорск. Несколько дней спустя

13

14

15

Часть III. ДВЕ ВОЙНЫ

1. Станция Слюдянка-1, Круглобайкальская ЖД, 1938 год

2. Кара-Арыс, лагерная пересылка под Карагандой, месяц спустя

3

4

5

6

7. Хватово, село в Белоруссии, июль 1944-го

8. Теплоход «Сталин», Северный морской путь, апрель 1946-го

Часть IV. БИТВА С БУДУЩИМ

1. Ялта, 1950 год

2. Порт Ванино, Хабаровский край, 1949 год

3

4

5

6. Москва, месяц спустя

Эпилог: СО СЧАСТЛИВЫМ КОНЦОМ?

Примечания