Евгений Сухов

Мертвец – это только начало

Глава 1

Этот вечер Стась Куликов решил посвятить Ольге. Он не любил бывать в незнакомых ресторанах, а предпочитал места, к которым привык. Где каждый, от официанта до директора, считал за честь иметь клиентом такого уважаемого человека.

Ольга выбрала ресторан «Прага», и Стась немедленно согласился.

Славик, услышав про желание шефа, неожиданно возразил:

– Я бы не советовал туда являться, Стась. В последнее время у него дурная репутация.

– Отчего?

– Клиентуры постоянной нет, собираются там всякие залетные.

– Под кем сейчас этот ресторан?

– Раньше был под Сашей Маленьким, он умел наводить порядок, а когда его грохнули, «крыша» менялась трижды. Вокруг этого кабака столько крови пролилось, что и подумать страшно, – театрально закатил глаза Славик. – Вообще-то его держали долгопрудненские, но в пае с таганскими. Вот такой получается симбиоз. Авторитетов сейчас там у них повыбили, одна молодежь осталась, а авторитет у них не тот, что был у стариков. Да и дури в башке куда больше, чем мозгов, – сплюнул в сердцах Славик. – Может, пойдешь все-таки в другой? Могут возникнуть сложности.

– Нет, я обещал.

Славик неопределенно пожал плечами, дескать, я предупредил.

– Может, на всякий случай взять еще кого-нибудь? Мало ли?

Стась неожиданно потерял терпение:

– Ты мне скажи, я еду в кабак на разбор или чтобы отдохнуть с женщиной?

Слава невольно улыбнулся.

– Хорошо, но на всякий случай я переговорю с долгопрудненскими, чтобы осложнений никаких не вышло, мало ли…

Стась перешагнул порог ресторана. Молодежь, сидевшая у самой сцены, лениво и без должного пиетета смерила его взглядами, признавая в нем командированного, который решил оттянуться с молодой дамой по полной программе после утомительного хождения по разным чиновничьим кабинетам.

Мало битые, неискушенные, не сомневающиеся по наивности в собственном бессмертии, глуповатые и дерзкие, они верили, что окружающий мир существует исключительно для них, и даже не подозревали о том, что они – живой щит для тех, кто в действительности является хозяином жизни.

Один из пацанов, нагловатый хмырь с кривой улыбкой, бесстыдно осмотрел Ольгу с ног до головы; взирал так, будто она уже была его вещью, словно был уверен в том, что в следующую минуту, ухватив ее за тонкое запястье, уведет в одну из пустующих комнат.

Подобные посещения всегда связаны с дополнительным напряжением, к ним тоже нужно быть подготовленным. Незаметно для окружающих Стась притронулся к карману брюк – миниатюрный «вальтер», свободно умещавшийся в ладони, придал ему должную уверенность.

Упругая дама с формами тяжелоатлета проводила его к свободному столику у самой стены. При ходьбе ее тело так аппетитно дрожало, что женщина больше напоминала отменный студень.

– Отдыхайте, – улыбнулась она безукоризненными жемчужными зубами и словно бы невзначай коснулась ладонью руки Стася.

По телу электрическим разрядом пробежало нешуточное возбуждение. Не без интереса он всмотрелся в красивое, слегка располневшее лицо дамы. Именно такие женщины в далекой Византии, будучи жрицами, давали первые уроки любви юношам; их дружбой гордились военачальники, а поэты посвящали им стихи.

Наверняка, если бы он остался с ней наедине, даже несмотря на свой не самый молодой возраст, женщина сумела бы показать такой изыск, какой не встретишь в новомодных салонах.

– Я тебя ревную. – Ольга накрыла ладонями руку Стася. – Она на тебя так посмотрела… как волчица. Мне показалось, она хочет тебя проглотить.

– Не получится, – улыбнулся Стась, – от меня у нее будет несварение желудка.

Лощеный официант с одного взгляда определил возможности клиента и сладкоголосо поинтересовался:

– Что желаете?

Куликов оторвался от меню и посмотрел на Ольгу.

– Ты что предпочитаешь, дорогая?

Ольга смущенно улыбнулась:

– Я полностью полагаюсь на твой вкус, милый.

– Тогда начнем с мяса… А впрочем, знаешь что… – Стась неожиданно захлопнул меню. – Давай на свое усмотрение, – продолжил он, глядя на официанта. – Но только самое лучшее.

Тот что-то черкнул в своем блокноте.

– Все понял…

– Я так рада, мы с тобой впервые в таком ресторане. Это для меня настоящий праздник, – призналась Ольга.

– Я тоже счастлив, – улыбнулся Стась, приобняв слегка Ольгу за плечи.

Лицо девушки неожиданно скривилось, как бы от ужаса, и она прошептала сдавленным голосом:

– Господи…

– Что с тобой? – беспокойно поинтересовался Куликов, оглядывая столики.

В зале царили непринужденность и веселье: мужчины подливали дамам в бокалы вина и что-то шептали им, наверняка очень рискованное. Непристойности способны заводить женщин не только в постели, но даже за ресторанным столиком. Если это не так, тогда откуда в их глазах такой сумасшедший блеск?

Но Ольга смотрела на пышногрудую молодую брюнетку, уверенно направлявшуюся к выходу. В ней не было ничего такого, что могло бы вызвать ужас. Наоборот, она была на редкость сексапильной и прекрасно знала, что мужчины выворачивают шеи, чтобы посмотреть на ее круглую попку, обтянутую черной лайкрой.

Как бы нечаянно она заметила сидящую Ольгу и с тихим ликованием, картинно всплеснув руками, повернула к их столику.

– Боже мой, Оленька, какая встреча, – радовалась пышногрудая, – дай я тебя поцелую. Где же ты так долго пропадала? Мы все по тебе скучали, я и девочки. Хоть наведывалась бы иногда.

Ольга натянуто улыбалась, подставляя для поцелуя раскрасневшуюся щеку.

– Понимаешь, меня здесь не было… просто я уезжала к матери. Долгое время я была у нее.

– Ты бы хоть познакомила меня со своим кавалером, – сказала женщина, – все-таки мы с тобой давние подруги, и меня очень интересует, чем ты живешь.

В меру короткое черное, сильно обтягивающее платье делало ее необыкновенно привлекательной. Вероятно, она потеряла бы много, если бы предстала в наряде Евы. Сейчас за черной переливающейся материей пряталась тайна, которую хотелось раскрыть. Подруга стояла около столика, слегка наклонившись, и Стась невольно заглянул в вырез тугого платья. То, что он там разглядел, всерьез заставляло задуматься о том, что женщина послана на землю дьяволом, дабы вводить в искушение. На левой груди он увидел аккуратненькую черную родинку, и она подействовала на него неожиданным образом – Стась едва удержался от того, чтобы погладить ее.

– Это мой… старинный приятель… Его зовут Стась.

– Очень приятно, – произнесла девушка, протягивая руку, – а меня зовут Зоя.

Секунды две Стась колебался, что же делать с узкой ладошкой, а потом бережно пожал.

– А можно, я с вами пока посижу? – Зоя капризно надула губы. – Представляете, я договорилась встретиться со своим другом, а он почему-то не пришел. Мне бы уйти отсюда, но я так редко выбираюсь в рестораны, вот и решила остаться.

– Правильное решение, – согласился Стась. – Присаживайтесь, – гостеприимным жестом указал он на свободный стул.

Зоя поспешнее, чем следовало бы, села, вызвав у Куликова едва заметную улыбку.

– Ой, если бы ты знала, Оленька, как я по тебе соскучилась, – источала дружелюбие Зоя, – мы с девочками тебя часто вспоминали. Все думали, где ты, чем занимаешься. И надо же, ты здесь. Я им обязательно о тебе расскажу.

– Уж непременно расскажи, – учтивая улыбка Ольги переродилась в едкую гримасу, – сделай такую милость.

Стась посмотрел на каждую из девушек, после чего недовольно протянул:

– Что-то я ничего не понимаю. У меня такое впечатление, будто вы гораздо больше, чем… обыкновенные подруги.

– Ты совершенно прав, Стась, – теперь лицо Ольги вновь сияло обычной благожелательностью, – у нас с Зоей давние отношения. – И, едва сдерживая прорывавшееся бешенство, она потянула Зою за рукав и жестко произнесла: – Пойдем-ка, подруженька, в сторонку, у меня к тебе есть небольшой разговор. Ты не возражаешь, Стась?

Куликов сконфуженно улыбался. Он понимающе поднял руки вверх:

– Как же я могу отказать, если женщина просит? Вы свободны, дамы.

Зоя поправила сползший набок вырез и сказала капризным голосом:

– Что ты делаешь, ты порвешь мое новое платье.

Улыбка Ольги превратилась в оскал:

– Ничего! Профессия у тебя прибыльная, купишь еще.

– Послушай, что ты о себе возомнила? – грубовато произнесла Зоя, поднимаясь. Сейчас она мало напоминала царицу зала, какой казалась каких-то несколько минут назад, теперь это была торговка, раздосадованная упрямством покупателя. Изменился у нее даже голос, он больше напоминал крик взлетевшей вороны. – Да ты такая же, как и…

Ольга крепко дернула ее за руку и сквозь зубы, с ненавистью, на которую способна женская натура, процедила:

– Или ты сейчас же пойдешь со мной, или я выцарапаю тебе глаза на виду у всего зала.

Несколько секунд Зоя молчала, раздумывая, а потом, нервно улыбнувшись, ответила:

– Ну пойдем. Мне будет очень интересно услышать, что же ты мне такого наплетешь, – и, не оборачиваясь, заторопилась к выходу.

Неслышно, как это умеют делать только служащие ресторанов, из-за спины появился официант с подносом в руках. Быстрыми умелыми движениями он расставил на столе заказ, не без некоторой торжественности установил в самый центр бутылку шампанского и с проворством шаровой молнии исчез, оставив после себя аромат приятного парфюма.

Стась без всякого интереса ткнул в мясо ножом – жестковато, лучше начать с салатика из капустки, оно и полезней будет. И, подцепив вилкой мелко порубленные листья, щеголевато отправил их в рот.

Появилась Ольга:

– Пойдем отсюда.

На щеках у нее был легкий румянец, в уголках глаз темные разводы от потекшей туши.

– Ты позабыла, мы сегодня собирались устроить для себя праздник. Ты хочешь уйти, даже не выпив бокала шампанского?

– Оно мне в глотку не полезет, – призналась Ольга. – Так ты идешь? Или я уйду одна?

Напряженная и нервная, как волчица перед броском, она выглядела еще более желанной. Страсть, дремавшая где-то на дне ее души, вырвалась и отразилась на ее лице насыщенным красным цветом и блеском в глазах. Гнев определенно украшал ее. Боже мой, оказывается, его любимая женщина может быть и такой.

– Ты сейчас необыкновенно красива…

– Послушай…

Стась пожал плечами, бросил на стол деньги и, бережно взяв под локоть Ольгу, пошел из зала.

Славик и не скрывал, что скучает. Посещение подобных заведений для него всегда было мукой. Обидно было строить из себя трезвенника, когда босс, удобно устроившись за столиком с дамой, попивает шампанское, и при этом нужно оставаться еще и бдительным, чтобы какой-нибудь кретин не пальнул ему в затылок во время приема пищи.

И когда Стась с Ольгой вышли, он с облегчением подумал о том, что на сегодня его вахта закончена и остаток вечера он может провести в казино. Распахнув дверь, Славик галантно пропустил вперед Ольгу. Кроме крепкого кузова бронированный «Мерседес» обладал еще массой удобств – Стась нажал на крошечную кнопочку, и металлизированное стекло с тихим шорохом отделило их от водителя.

Машина медленно тронулась.

Ольга молчала.

– Ты хотела мне что-то сказать, девочка? – произнес Стась, обхватив девушку за плечи.

– Пусти меня, – передернула плечами Ольга. – Ты ведь все знал, ты специально это подстроил.

Куликов неторопливо убрал руку.

– Если ты желаешь, моя детка, пожалуйста, я не притронусь к тебе даже пальцем, но хочу спросить: кому от этого будет хорошо?

– Я ненавижу тебя! – неожиданно проговорила Ольга.

Глаза девушки сделались очень холодными и злыми.

– Отчего же? – Куликов стойко пытался сохранить остаток спокойствия.

– Ты все знал! Знал! Как ты мог!..

– Разумеется, детка. – Стась уже не мог остановиться, он не сознавал, что своими словами жестоко ранит ее. – Я всегда навожу подробнейшие справки о тех людях, с которыми имею дело. Я даже встречался с твоими благодетелями и хочу тебе сказать, что ты им запомнилась и они отзывались о тебе весьма лестно.

Ольга больше не могла сдерживаться и горько заплакала, уткнувшись в колени лицом и безжалостно растирая тушь по щекам. Ей было больно, как никогда. И это его она так сильно любила!

– Как же мне теперь быть? – подняла Ольга глаза, полные отчаяния. – Как же нам теперь находиться рядом?

Стась посмотрел в окно: мимо проносились невысокие панельные строения, неторопливо огромными кораблями проплывали архитектурные монстры, мелькали бетонные фонарные столбы, неподвижными часовыми застывшие вдоль дороги, суетливо пролетали прохожие.

Слава крутанул руль вправо, объезжая многотонный грузовик, и, нажав на педаль, уверенно обогнал длинную ленту машин, собравшихся у светофора. Перекресток «Мерседес» пересек в тот самый момент, когда зажегся желтый свет, и, не сбавляя скорости, свернул в ближайший переулок, заставив отскочить на тротуар двух парней.

– Как и прежде. – Стась всегда считал, что сам не склонен к сентиментальности, но сейчас неожиданно для него самого в голосе пробились взволнованные нотки. – Только знаешь, в чем твоя вина? – «Мерседес» круто завернул влево и, едва не обдирая покрышки о бордюры тротуара, устремился по узкой улице. Стась невольно опрокинулся на Ольгу и, слегка прижавшись к ней, продолжал с прежней нежностью: – Ты нужна мне, девочка. Я никому и никогда не говорил таких слов, но ты мне нужна куда больше, чем мать с отцом. Просто я очень не люблю, когда мне говорят неправду, и, как правило, я наказываю таких людей. Тебя же мне пришлось наказать вот таким образом, – печально улыбнулся Стась.

– Значит, я была права, эта встреча была не случайна? Выходит, ты сам все это подстроил!

Ольга пыталась отстраниться, но руки Стася стальными обручами продолжали сжимать ее плечи, не давая пошевелиться.

– Да, моя девочка, мне пришлось немало потрудиться, чтобы узнать, кто ты такая. И теперь я могу сказать с уверенностью, что знаю о тебе куда больше, чем твоя собственная матушка.

– Может быть. – Ольга отвернулась, не в силах оттолкнуть от себя Стася. – Она много чего обо мне не знает. Для нее я все та же чистая девочка, какой когда-то покинула отчий дом.

– Теперь ты успокоилась?

– Немного.

– Я поговорил не только с твоими подругами, как это сказать помягче… по бизнесу. Но еще и с вашей «мадам». Весьма колоритная особа.

– Отпусти ты меня, наконец! – передернула плечами Ольга. – Ну куда я денусь из машины.

– А вот это верно, – скрестил руки на груди Стась. На некоторое время он как бы забыл про Ольгу, а потом повернулся к ней вновь. – Ты этим начала заниматься три года назад?

– Да. Я не думала, что так сложится. – Она закусила губы и снова отвернулась. – Я родилась под Питером. Есть там один небольшой поселок, где обычно останавливаются дальнобойщики. Пятнадцатилетняя девчонка там стоит килограмм колбасы и поллитра водки. Ты знаешь, – хмыкнула неожиданно Ольга, – я пользовалась спросом, иные шоферы отдавали за меня даже деньги. Тем и жили. Чего ты кривишься, Стась, ты, видно, никогда не знал по-настоящему, что такое нужда. Нас у матери было пять девчонок, мы, две старшие, уже на дорогу выходили, чтобы остальных прокормить. Хорошо, если хоть колбасы давали, а то случалось, переспит, а потом хрясь тебе кулаком в зубы и пошел к своей машине. Вот такая благодарность, а управы на него не сыскать.

– Несладко тебе было.

– Не то слово, – согласилась Ольга. – У тебя закурить-то есть?

– Ты уже давно не курила, – достал Стась из кармана пачку «Кэмела».

Ольга вытащила сигарету и едко произнесла:

– Бросишь тут с тобой курить. Думала, начну новую жизнь, уж теперь-то будет все хорошо, только начала чувствовать себя человеком, а меня опять мордой в мое грязное прошлое, мол, не высовывайся. Это я с виду красивая и ухоженная, а внутри меня такая дряхлая старуха живет, – разоткровенничалась она, нервно прикуривая сигарету. – Иногда смотрю на какую-нибудь бабушку и думаю: боже мой, а ведь если сравнить жизнь этой старухи и мою, то она в сравнении со мной покажется невинным дитем. Мне пришлось такое пережить, что и не расскажешь!.. Изменить мужу для нее было героическим подвигом, а для меня переспать сразу с тремя крепкими мужиками – сущая забава. – Она умело втянула в себя дым и, закрыв глаза, держала его в легких несколько долгих секунд, а потом осторожно выдула тоненькую струйку через чуть приспущенное окно. – Ты, например, меня можешь представить героиней группового секса? – с вызовом посмотрела Ольга на Стася.

Куликов не отвел взгляда, хотя у самой его переносицы неприятно надломилась поперечная складочка.

– Представляю. Я даже видел эти кадры и знаю, где происходило подобное мероприятие.

Ольга невольно закрыла лицо руками.

– Боже мой, мне стыдно! Ты не представляешь, как мне стыдно! И ты после этого еще со мной разговариваешь, узнав обо мне все! Другой на твоем месте вышвырнул бы меня из машины прямо на ходу.

– Мне бы не хотелось повторяться, Ольга, но ты нужна мне… даже такой. Ты моя судьба, а ее, как ты знаешь, не выбирают. Я просто хотел бы услышать все это от тебя, а не от людей, для которых ты была обыкновенной вещью. Так я слушаю тебя… как все это началось?

Ольга заметно успокоилась. Выдвинув пепельницу сильным, почти мужским движением, раздавила окурок, просыпав темно-зеленый табак.

– Обыкновенно. Приехала в Москву, полная надежд, со своим парнем. Красивая, стройная, думала стать манекенщицей, а мой обормот проигрался в карты на второй же день, и мне пришлось отрабатывать его долг в «Массажном салоне». Называется красиво, а на деле самый обыкновенный бордель. Небольшая двухкомнатная квартира, набитая пятнадцатью девками. Через каждые полчаса приходит клиент и выбирает кого-нибудь из нас. Бывало, до того наработаешься, что потом врастопырку ходишь.

– Что стало с тем парнем?

В глазах Стася появился металлический блеск, незнакомый Ольге прежде. Глядя на его застывшее лицо, вполне можно было поверить во все ужасные слухи, что вертелись вокруг его имени.

– Зарезали его, – безразлично махнула рукой Ольга. – Он потом опустился, стал бомжевать, ночевал по подъездам. Прибился к какой-то группе таких же. А дисциплина у них там строгая. Что-то сказал не то, вот его и не стало. А что?

– Да так, – неопределенно проговорил Стась. – Я бы с ним сам потолковал. Самая большая твоя ошибка, что ты не совсем верно сказала мне о своих двух мужчинах. Я ведь тебе поверил. Ладно, что об этом, забудь!

– А куда мы едем? – посмотрела Ольга в окно.

– Сейчас все узнаешь. Я приготовил тебе небольшой сюрприз. Очень надеюсь, что он тебе понравится.

Машина мягко притормозила и прижалась к обочине, шугнув стайку воробьев. Славик мгновенно выскочил из салона и, обогнув капот, распахнул дверцу.

– Все готово? – лениво поинтересовался Куликов.

Стараясь не смотреть на зареванную Ольгу, которая поспешно краем платка удаляла следы расплывшейся туши, Слава сдержанно ответил:

– Да. Пока вы разговаривали, я успел созвониться. Нас ждут.

Ольга огляделась по сторонам. Район, куда они приехали, находился на самой окраине Москвы. Рядом с безвкусными пальцеобразными высотками просматривались двухэтажные покосившиеся бревенчатые строения, которые, казалось, должны развалиться от первого чиха. Здесь же небольшая колонка с цементным стоком. А поодаль стройплощадка, отгороженная высокими бетонными плитами. Внутри территории два разобранных бульдозера и множество покрышек и деталей от техники, разбросанных повсюду. Не зная, что строительство здесь было заморожено лет пять назад, можно было бы предположить, что тут проходили бои местного значения. У самого забора покосившаяся сторожка с фанерой вместо стекол. Через узкие щели пробивался тускло-желтый свет, как свидетельство того, что жизнь здесь с наступившей разрухой не угасла.

Осторожно, как если бы ступали по минному полю, все трое направились к сторожке, перешагивая через слипшиеся комья земли и стараясь не оступиться в многочисленные рытвины.

Слава негромко постучался, и тотчас из глубины раздался недружелюбный окрик:

– Кого несет?

– Открывай, свои, – дружески протянул Слава.

Щелкнул замок, сердито брякнула о косяк отцепленная цепь, и дверь, скрипуче повернувшись на петлях, приоткрылась.

В проходе гостей встретила унылая физиономия с семидневной щетиной на щеках.

– Проходите. – Мужчина отступил немного в сторону, пропуская Стася, готового разворотом плеч снести хиленький косяк.

Следом, едва поддерживаемая за локоток Славой, вошла Ольга. В центре комнаты на вращающемся стуле спиной к двери сидела брюнетка.

– Ковыль, поверни ее, – распорядился Стась, шагнув ближе.

– Поговорить хочешь, сучка? – потянул Сергей за плечо женщину.

Стул, жалобно скрипнув, повернулся вокруг оси, и на вошедших испуганно взглянула женщина лет сорока. Серые глаза на высохшем лице казались огромными и делали ее похожей на сову.

– Узнаешь? – спросил Стась у Ольги, которая, едва переступив порог, с ужасом ее разглядывала.

– Да, – наконец произнесла она, чуть разлепив слипшиеся губы.

– А ты узнаешь эту милую девушку? – взял Стась за подбородок женщину. – Только прошу тебя говорить откровенно, – добавил он проникновенных ноток, – а то я очень не люблю совершать насилие… тем более над женщиной.

Брюнетка, вытаращив на Стася ошалелые глаза, пролепетала сдавленным голосом:

– Да, я узнаю ее, она была одной из моих девушек.

– Видишь, как славно у нас с тобой получается. Ты баба понятливая и, я бы даже сказал, разговорчивая, – улыбнулся Стась. – А теперь ответь мне, зачем ты обижала это чудное создание?

– Я ее не обижала, – плаксиво залопотала брюнетка, – у меня была своя работа, а у нее – своя. Я даже не знала, кто она такая, мне ее привели и сказали, чтобы я ее загрузила по полной программе.

– Я вижу, ты немало заработала на этой девочке, – Стась повертел головой, отыскивая, куда бы присесть, и Славик, угадав желание босса, услужливо подставил ему стул.

Теперь они сидели рядышком, едва не касаясь коленями друг друга. Со стороны их можно было бы принять за влюбленную парочку, если бы не глаза женщины, смотревшей на своего кавалера с нескрываемым ужасом.

– Я получала столько, сколько было обговорено «крышей».

– Вижу перед собой очень честное дитя, – погладил Стась волосы брюнетки. – Это так?

Глаза женщины от страха увеличились, и было неприятное ощущение, что ей достаточно будет встряхнуть головой, чтобы они упали на пол скользкими шариками.

– Да, – задрожали ее губы.

– Если это действительно так, ты должна вернуть все причитающиеся ей деньги. Ты посмотри на эту невинную девочку, – повернулся Стась к двери, где с побелевшим лицом стояла Ольга. – Ей страшно при одном воспоминании о вашем сотрудничестве. И кроме тех денег, что ты ей должна, она еще хочет небольшую компенсацию… Ольга, тебя устроит сумма в сто пятьдесят тысяч долларов?

– Да, – машинально ответила Ольга, вряд ли понимая, о чем ее спрашивают.

– Вот и прекрасно, – поднялся Стась, аккуратно поглаживая брюнетку по черным волосам.

Пряди были густые и длинные, хозяйка борделя напоминала черную холеную лисицу, попавшую в западню. Правильные черты лица, лишенные свежести, все же свидетельствовали о том, что некогда брюнетка была весьма привлекательной особой и час уединения с ней требовал немалых средств. Стась старательно намотал пряди на кулак и с лаской в голосе поинтересовался:

– Думаю, ты не станешь возражать против такого предложения?

По щекам женщины, оставляя темный след туши, покатились слезы.

– Это все, что я накопила за свою жизнь.

– Ты получаешь больше, голубушка. – Стась отпустил волосы и очень нежно вытер слезы на ее щеках. – Я дарю тебе жизнь. А она, поверь мне, стоит куда больше всех денег на свете. Так где мы можем взять сто пятьдесят тысяч «зелеными», разумеется, сейчас? – Он слегка ущипнул брюнетку за подбородок. – Только прошу тебя, не надо со мной шутить, сегодня я настроен очень серьезно.

Уже не пытаясь сдерживать слез, брюнетка всхлипнула и, некрасиво открыв рот, негромко заревела:

– Они в моей квартире… в ванной… В правом углу на полу черная плитка… а под ней в пакете находятся деньги…

– Вот видишь, как мы умеем хорошо разговаривать и понимать друг друга. Жаль, что мое сердце несвободно, у нас получился бы очень неплохой союз. Ты все слышал? – посмотрел Стась на Ковыля, устало облокотившегося о косяк.

– Да.

– Поезжай и проверь.

– Хорошо.

– А ты, – несильно ткнул Стась пальцем в грудь Славика, – постереги ее. Она кошечка тертая, от нее можно ожидать сюрпризов.

– А как же ты?

– Сегодня ты мне не понадобишься.

– Понял.

Стась повернулся к брюнетке, которая, казалось, успокоилась совсем, и сдержанно, не повышая голоса, произнес:

– А вот это тебе от меня подарок!

Неожиданно в его ладони появился нож, и лезвие, заточенное словно бритва, полоснуло левую щеку женщины. Из раны на потемневший от грязи пол брызнула ярко-красная кровь.

– А-а! Что же ты сделал! Как я с таким лицом! – закричала брюнетка, зажимая порезанную щеку ладонями.

Очень тщательно Стась вытер хромированное блестящее лезвие краем тряпки, а потом нажатием кнопки спрятал стальное жало в ручку ножа.

– Это тебе предупреждение, крошка. Чтобы ты поняла, что мы очень серьезные люди и не собираемся шутить. В следующий раз, если ты хотя бы заикнешься кому-нибудь о нашей встрече, мое перышко прогуляется по твоему очаровательному горлышку. Уяснила? Ну вот и хорошо. Пойдем, детка, – ласково обратился Куликов к Ольге, которая как изваяние продолжала стоять у самого порога, не решаясь проходить в комнату. – Кажется, ты слегка растеряна. Ну извини меня, я совсем не хотел тебя напугать. Дай я вытру твои слезки. – Он достал из кармана платок и бережно промокнул Ольге глаза. – Ну вот видишь, все позади, теперь тебя никто не тронет. У тебя есть защитник. Ну улыбнись. Улыбнись же! Ты хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени?

– Нет! – торопливо произнесла Ольга, щеки ее дрогнули, и губы неохотно разлепились в страдальческую гримасу.

– Ты у меня хорошая девочка. Я знал, что ты меня поймешь, – и, взяв девушку за плечи, слегка подтолкнул ее к выходу.

– Куда мы сейчас? – спросила Ольга.

По ее телу неприятной волной пробежал озноб; одетая в теплый кожаный плащ, она почувствовала невероятный холод, а зубы мелко и противно замолотили дробь.

– У меня такое чувство, что мне дышат в затылок. Поверь, в этих делах я редко ошибаюсь. Нам нужно исчезнуть, Ольга, хотя бы на полгода. А там, когда все наконец утихнет, мы объявимся вновь.

Глава 2

Шевцов редко обращался за помощью к Афоне Карельскому, но уж если подобное случалось, значит, по-другому поступить было невозможно.

Афоню Карельского многие причисляли к «прошлякам». После последней отсидки, лет шесть тому назад, от воровского дела он отошел и, открыв сапожную мастерскую, промышлял тем, что подбивал набойки на стоптанные каблуки да ставил заплатки на прохудившуюся обувь. Его изредка можно было встретить в дорогих казино и шикарных ресторанах, но и там он вел себя странновато, – выпив рюмку-другую, заведение покидал. Казалось, что он не обращал внимания на свой упавший статус и больше думал о заколачивании копейки, чем о нуждах тех, кто парился на нарах. Но мало кто знал о том, что в его сапожной мастерской, под дубовыми досками, всегда хранилась зеленая наличность – часть районного общака. А неразговорчивые мальчики, невесело подбивающие подошвы придирчивым клиентам, – очень надежная охрана. Подчинялись они смотрящему района, имели привычку никому не доверять и на всякий случай вполглаза наблюдали за Афоней Карельским. Общак – дело святое.

Частенько к Афоне забегали прежние подельники – вспомнить боевые деньки и просто потравить тюремные байки. Случалось, заглядывала заматеревшая молодежь. Эти больше из любопытства – им трудно было поверить, что в иные времена остро заточенным пятаком добывалось денег куда больше, чем тяжеленным фомичом. Разглядывали Афоню без всякого стеснения, как это делают туристы, созерцая разрушенные дворцы Римской империи, пусть ушедшей в небытие, но все же великой. Холеные, с мобильными телефонами в руках, с жизнеутверждающим громким смехом, они ничем не напоминали былую уголовную элиту, стремившуюся не выделяться из уличной толпы.

По-своему Афоня Карельский любил всех и никому не отказывал в приеме, и, возможно, благодаря своему легкому характеру и умению ладить со всеми, он был посвящен в самые сложные взаимоотношения между воровскими семьями.

Шевцов уверенно распахнул дверь и оказался в небольшом помещении, пропахшем отсыревшей кожей. В самом углу, нацепив черные очки на нос, Афоня огромными ножницами кромсал тонкий войлок, мимоходом сбрасывая неровные лоскуты на пол.

– Я к тебе, Афоня, – оторвал майор сапожника от дела.

Афоня Карельский приподнял очки и в упор посмотрел на Шевцова. В темно-карих глазах вора радости Вадим не увидел. Не было в них и беспокойства.

– Не Афоня, а Степан Григорьевич. Это я в «чалкиной деревне» был Афоня Карельский, а здесь я уважаемый человек, клиентуру имею, достаток, так что, будь добр, начальник, величай как положено.

Шевцов улыбнулся.

– Хорошо, Степан Григорьевич, не буду, если не велишь. А только хочу тебя спросить, какой это бес тебя попутал три дня назад?

– А что такое? – насторожился Афоня.

– Сцапал тебя наш опер, когда ты в метро одному фирмачу в карман залез. Было или нет?

Голос Афони Карельского заметно потеплел:

– Было, начальник, чего скрывать. Думал, что по новой срок мотать начну, да опер понимающий попался, сжалился.

– Да не сжалился, Степан Григорьевич. – Улыбка Шевцова сделалась еще шире. – Это я тебя отмазал. Попадешь ты на зону, и вся твоя ценность теряется. Ты мне на свободе нужен.

– А я-то думаю, что это опера такие жалостливые попались? Не похоже на них.

– С чего это тебя на кошелек потянуло? Я слышал, ты в завязке.

Афоня отложил ножницы в сторону и, догадываясь, что разговор будет долгим, закурил папиросу.

– Так-то оно так, конечно, а только и квалификацию терять не хочется. Кровушка хотя бы раз в полгода должна по жилам быстрее бежать, а то ведь я совсем захирею. Я как арабский жеребец, в стойле стоять ему противопоказано, иначе он сдохнет, ему простор нужен. Значит, это я тебе своим освобождением обязан? – Афоня затянулся глубоко.

– Мне, Степан Григорьевич, если бы не я, так ты бы уже пару дней в Бутырке парился.

– Чего же ты хочешь, майор? Я привык долг отдавать вовремя. Спрашивай, чай не из любопытства явился.

– А ты проницательный. – Шевцов присел рядом.

– Станешь проницательным, когда опера тебе в затылок дышат, – обиженно протянул Карельский.

– С чего ты взял? – усмехнулся майор Шевцов.

– Думаешь, я не отличу обыкновенного топтуна от опера? Я на скамейку подсаживаюсь к какому-нибудь фраеру, и он рядышком со мной. Я в толпу иду, чтобы затеряться, и он следом. Все ждет, гаденыш, когда я в карман лоху залезу, чтобы с поличным меня сграбастать.

– Трудная у тебя работа, – сочувственно сказал Шевцов.

– А ты как думал! Прежде чем в чужой карман два пальца засунешь, семь потов с тебя сойдет. И если б ты знал, как неохота на старости лет в «чалкину деревню» отправляться. Это не тридцать лет назад, когда я был молодой и зеленый, когда в жизни-то ни хрена не понимал и когда стариков уважали. Сейчас в тюрьмах в почете не понятия, а сила, вот поэтому «бакланы» и правят. И сейчас там всем тяжело, что мужику, что блатному. Так что ты хотел?

– Ты здесь один? – поинтересовался Шевцов, подняв подшитый ботинок.

Обувка была старая, прожившая не один сезон, но было похоже, что хозяин расставаться с ней не спешил, по наивности принимая ее за редкостную реликвию. Подшитая и подклеенная в нескольких местах, давно отжившая выделенный судьбой срок, она была буквально вытащена сапожником с того света. Мастера совершили настоящий подвиг, что подтверждает истину – настоящему таланту подвластно любое ремесло.

– Один, мои помощники в другой комнате, – махнул указательным пальцем за спину Афоня Карельский. – Но пока здесь у меня посетитель, они не сунутся, таков порядок.

– Воспитанные.

– Верно, отмороженным у меня делать нечего.

Шевцов аккуратно поставил ботинок на место, проследив за ревнивым взглядом Афони, и сказал:

– Мне бы хотелось знать побольше о Стасе Куликове.

– Ах, вот ты о чем. – Шевцову послышалось в голосе сапожника облегчение. Тот даже слегка повеселел. – Очень серьезная фигура.

– У меня есть данные, что его нет в живых.

– Я тоже наслышан. На твоем месте я бы не очень верил всем этим разговорам. Он дерзкий, этого у него не отнять, но его нахальство всегда сочеталось с большим умом. Даже если бы я увидел его могилу, то не стал бы верить в его кончину.

– Отчего же?

– Причин здесь несколько. Во-первых, он обидел многих уважаемых людей своей заносчивостью. Так себя не ведут, это не по понятиям! Во-вторых, он влезает не в свои дела, а за это очень строго спрашивают. Из того, что я знаю, он давно готовил себе пути отхода, окружил себя телохранителями, похожими на него фигурой, лицом. И я не исключаю того, что труп, который вы нашли в обгорелом автобусе, принадлежит его двойнику. Такой расклад в духе Стася Куликова. – Карельский на минуту призадумался. – Хотя, если уж быть откровенным до конца, я не исключаю того, что это мог быть и он. Его давно уже следовало убить. Ты знаешь, с чего он начал свою карьеру?

Афоня Карельский поднял с пола женский сапог. Осмотрев его со всех сторон, уверенно проколол шилом кожу в нескольких местах.

– Напомни, – заинтересовался Шевцов.

– Он набрал таких же отмороженных, как и он, и они начали потихоньку оттеснять воров с площади трех вокзалов. Сам понимаешь, деньги там крутятся немалые, это базарчики, небольшие магазины, гостиничный комплекс и так далее. Правда, он потерял несколько человек, но тем не менее бой выиграл. Ты ведь не думаешь, что он остановился на достигнутом? – Афоня ловко вдел суровую нить в сапожную иглу и, просунув ее в проколотое место, сделал первый стежок. – Ничего подобного! Ему этого показалось мало. Он начал оттеснять братву со всех столичных рынков. Коммерсантам стал давать свою «крышу», окружил себя беспредельщиками и отморозками, зажил не по понятиям, деньги в общак отстегивал не всегда. Старался все подгрести под себя. Даже со своих драл три шкуры. За то время, пока находился в Москве, он столько успел нахапать, что ему на десяток жизней хватит. Так что ему просто необходимо было исчезнуть. Стежки ложились ровно, образовывая сплошную линию. Работа, судя по всему, доставляла Афоне Карельскому немалое удовольствие, от усердия он даже высунул кончик языка, а когда наконец кожа была подшита, он чиркнул кривым ножом нитку и аккуратно подвязал обрезанный конец.

– А с вашей стороны его никто не ищет? – равнодушно спросил Шевцов.

– Однако ты много хочешь знать, начальник. Ладно, скажу тебе как на духу. Его ищут, и очень старательно, и если найдут, то живым ему уже не уйти. Уж слишком много он путаницы принес. А потом, если ты нашел богатого лоха и стрижешь с него «капусту», так будь добр, поделись и с остальными. Ведь братва на зоне парится и порой даже куска мяса к столу не имеет. А он хавает в три горла и начихал на остальных.

Афоня неторопливо поставил подшитый сапог на место. Он радовался каждой своей починке так же, как некогда удачно вытянутому кошельку. Но самое удивительное, карманник не боялся проколоть пальцы иглой, что могло привести к длительной нетрудоспособности, а следовательно, окончательно перековался. Майор Шевцов подумал, что нужно дать команду топтунам оставить Афоню в покое.

– У меня к тебе есть еще одна просьба.

– Надеюсь, не слишком обременительная, – насторожился бывший карманник, выискивая глазами очередную обувку, требующую неотложной помощи.

– Ты же знаешь, я просто так не нагружаю.

Был найден ботинок и победоносно водружен на низком обшарпанном столе. Вадим невольно улыбнулся при мысли, какое смятение поселилось бы в душах дам, если бы они узнали, чьи руки подшивали им туфельки.

– Так… И в чем дело?

– К тебе народ заходит самый разный. Разговоры ведутся всякие. Насколько я знаю, тебя не очень-то стесняются. Ты умеешь ладить со всеми.

– Есть такое дело, – согласился Афоня, польщенный похвалой.

– Если будут вестись разговоры о Куликове, ты мне сообщи. Может, его кто-то узнает в случайном прохожем или сам где-то неожиданно объявится. Я бы хотел с ним встретиться раньше, чем те люди, которые его разыскивают.

Карельский призадумался крепко.

– Нелегкая просьба, гражданин начальник. Ну да ладно, обещаю, он все равно от нас никуда не денется, даже если вы его в одиночку запрячете.

– Значит, договорились, – поднялся майор Шевцов.

– У меня тоже к тебе просьба есть, начальник.

– Слушаю тебя, – уже у самого порога спросил Шевцов.

– Ты бы тоже не говорил никому, что меня сцапали в метро… Неудобно как-то получается. Все же знают, что я в завязке.

– Обещаю, – согласился Шевцов.

Афоня заметно расслабился.

– Я тебе вот что еще хотел сказать, начальник. Ты бы похлопотал, чтобы Корикова из Бутырки перевели. Иначе ему не выжить. Тюремное радио быстрое, так вот, люди уже знают, что Максим Кориков – корефан Куликова. А за такое дело с него спросят строго.

– Хорошо. Ну, будь, – прикрыл за собой дверь майор Шевцов.

Предупреждения, сказанные на прощанье Афоней, царапнули Шевцова. Разумеется, карманник знал больше, чем говорил, но остальное он не скажет, даже если вытягивать из него слова клещами. Эту породу людей майор знал хорошо.

В нескольких шагах от сапожной мастерской находилась телефонная будка. Шевцов набрал номер полковника Крылова:

– Товарищ полковник, это майор Шевцов говорит.

– Так, слушаю тебя, герой, – почти обрадованно отозвался Крылов.

По довольному голосу полковника можно было понять, что день тот провел не на ковре у начальства.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Завтра, как обычно, встречаемся все у меня в кабинете, – радушно сообщил полковник.

– В нашем деле появились кое-какие новые моменты, и мне бы хотелось обсудить их с вами сейчас.

На несколько секунд в трубке установилась пауза.

– Где ты находишься? – наконец спросил полковник.

– В пятнадцати минутах от управления.

– Хорошо, я тебя жду.

Полковника Крылова Шевцов встретил в коридоре. Заметив майора еще издалека, тот раздраженно постучал пальцем по циферблату:

– Только быстро. У меня нет времени. Я вспомнил, что у меня срочная встреча с моим осведомителем. Не приводить же его сюда, в управление? – почти в отчаянии произнес полковник.

Майор изобразил на лице понимание и живо отозвался:

– Разумеется.

У полковника была уютная двухкомнатная квартира, где он обычно встречался со своими тайными агентами. Но тихий район, небольшой домик, стоящий в глубине темного двора, с выходом в тенистый палисадник, ему нужен был и для более конфиденциальных бесед. Об этом в управлении судачили многие. Наслышан был и майор Шевцов. Теперь он желал только одного – сохранить серьезность и не рассмеяться, когда полковник будет рассказывать о тактике предстоящего допроса.

– По дороге расскажешь, время не терпит, – вновь многозначительно посмотрел Крылов на часы и заторопился по коридору.

В этот период Крылов имел романтические отношения с двадцатилетней манекенщицей, подругой одного из московских влиятельных авторитетов, который даже не подозревал о том, что является молочным братом полковника милиции. В жизни все так переплетено…

– Тут такое дело, – заспешил следом Шевцов. – Не исключено, что от Корикова могут избавиться. Нельзя ли его перевести из Бутырки в какое-нибудь другое место?

Полковник Крылов приостановился и внимательно посмотрел на Шевцова.

– А ты ведь опаздываешь, майор.

– Не понял, товарищ полковник.

– Я к тому, что слаб оказался твой Кориков, сегодня утром повесился.

– Его убили, товарищ полковник.

– Ну, знаешь ли, не нам решать. Там и без нас люди имеются, разберутся. А мы свое дело сделали, задержали его, препроводили куда следует. У тебя есть еще что-нибудь ко мне?

– Товарищ полковник, Кориков с Куликовым были большие друзья, знали друг друга с детства. И его убийство – это скорее всего предупреждение самому Куликову, а значит, он жив.

Полковник явно торопился. Даже не дослушав майора, он быстро затопал дальше. Не иначе как в двухкомнатной квартире его ожидала уже расправленная постель, где он надумал учинить дознание.

– Опять ты воду мутишь. Повторяю: чтобы возобновить дело, нужны веские основания. Оно закрыто! Ну какой у тебя серьезный мотив, ты можешь мне его предоставить?

– Пока нет.

– Ну вот как будет, тогда и поговорим.

Полковник распахнул дверь и торопливо зашагал к служебной машине, где в ожидании начальства томился молоденький сержант, тоскливо положив русую голову на черный руль.

Подождав, пока машина полковника, сердито резанув сиреной, затеряется в потоке транспорта, Шевцов направился к своей старенькой «Волге».

Через полчаса он подкатил к воротам загородного кладбища. Место было пустынное, если не считать небольшой часовенки у самого входа.

У скромного двухэтажного строения, неряшливо побеленного, сидело четверо мужичков. Наверняка кладбищенские рабочие. Они неторопливо курили и, кисло улыбаясь, рассказывали друг другу похабные байки. Глядя на этих мрачноватых и безликих могильщиков, невольно чувствуешь смятение, замешенное на суеверном страхе: для них ежедневная смерть такая же обыкновенная работа, как для булочника выпечка хлеба.

Вокруг кладбища деньги крутятся немалые, но Шевцова всегда удивлял омерзительно неряшливый облик служителей смерти: в глиноземе, с перемазанными лицами, они напоминали обычных бомжей, проживших половину своей жизни на городских свалках. А церквушка, стоявшая недалеко от входа с небольшим флигельком, больше походила на богадельню, и всякого, кто видел эту картину, подмывало достать припрятанный рубль и с жалостливой физиономией бросить к ногам рабочих.

Единственное, что удерживало от щедрого жеста, так это глаза могильщиков – холодные и очень спокойные, каких не бывает даже у самых заносчивых бродяг. На каждого посетителя кладбища они смотрели как на потенциального покойника, при этом профессионально рыскали взглядом по фигуре, будто уже намеревались брать мерку для будущей ямы.

– Послушайте, ребята, где здесь могила Стася Куликова? – подошел Шевцов ближе.

– Кулика, что ли? – спросил один из них, высохший и черный, как астраханская вобла, так и бросался в глаза мартовский загар.

– Его самого, – ответил Шевцов. – Вместе когда-то парились под Воркутой, хотел могилке его поклониться.

– А-а, – изобразил на лице нечто похожее на сочувствие загорелый и уже бодро, явно принимая Вадима за своего, заговорил: – Пройдешь прямо по этой аллее метров пятьдесят, а там, у бетонного столба, повернешь направо и держись левой стороны. Могила у самой тропы, там увидишь.

– Спасибо, братцы, – с чувством отозвался Шевцов и, не дожидаясь ответного слова, затопал по тропе.

Кладбище было убогим, и такая знаменитость, как Стась Куликов, упокоенная в местном красноземе, значительно поднимала его статус. Таким личностям, как Кулик, пристало быть захороненными не где-то на окраине Москвы, а на Ваганьковском кладбище, вблизи собора, в окружении прочих почивших знаменитостей, а он лежал среди рядовых граждан, ничем особым не проявивших себя при жизни.

Могилу Стася Куликова майор Шевцов увидел сразу. Точнее, каким-то шестым чувством он выделил ее еще издалека среди множества однотипных, густо натыканных крестов. А когда подошел поближе, даже не удивился своему предвидению.

Как ни странно, все очень простенько, без затей. Обыкновенно. Грустный глинистый холмик с дешевеньким, небрежно сваренным крестом, грубоватая пайка выпирала некрасивыми узлами. Если бы не знать, что на глубине двух метров покоится человек, бывший при жизни теневым префектом Юго-Западного округа, чьи возможности распространялись куда шире, чем у его официального коллеги, то можно было бы подумать, что это могила самого заурядного человека, самое большое геройство которого заключалось в том, чтобы не поздороваться со сварливой соседкой на лестничной площадке.

Обычно таких авторитетов, как Стась Куликов, хоронят с большой помпой. На площади перед кладбищем бывает тесно от дорогущих автомобилей, народ на могилу приходит сентиментальный, чувствительный. И никто из присутствующих не осудит, если иной и поморщится плаксиво. Речи на могиле, как правило, всегда короткие, но очень емкие и больше напоминают клятвы, чем слова прощания. Памятники на могилах высокие и капитальные, какие не часто встретишь даже у политических вождей. Иначе нельзя, братва не поймет. Никакая религия не обходится без святых мест, а уголовная и подавно. Ведь должна же куда-то приходить подрастающая молодежь, чтобы совершить обряд причащения и дать клятву на верность братству.

Теперь у Вадима Шевцова не оставалось никаких сомнений по поводу воскрешения Стася Куликова. Не тот он человек, чтобы вот так бездарно сложить буйную головушку и быть упрятанным в сырой осиновый гроб. На кресте даты рождения и кончины. Фотография отсутствовала, что само по себе было очень знаменательно.

Постояв еще немного, майор затопал в обратную сторону. У самого входа ему повстречался все тот же высохший мужичок с несмываемым загаром на впалых щеках.

– Ну как, навестил кореша? – На лице дежурное участие. В умных, слегка прищуренных глазах трудно скрываемый интерес. О нежданном госте он хотел бы узнать побольше.

– Главное наше с ним свидание впереди, – очень серьезно ответил майор Шевцов.

– Это верно, – легко согласился могильщик. – Все мы под богом ходим, кому знать, если не мне. – Ответ майора он принял за глубокую мысль.

По его озадаченному лицу было заметно, что он хотел спросить что-то еще. Но в той среде, где он находился, задавать вопросы было не принято.

Махнув на прощание рукой, Шевцов вышел за ворота кладбища.

Глава 3

– Одна беда: там совершенно невозможно следить. Абсолютно ровное поле с торчащими крестами. Нет ни кустов, ни деревьев, ничего такого, за чем можно было бы укрыться. Я уже думал об этом, – мелко барабанил по столу карандашом майор Шевцов, – так что идея выставить там пост наблюдателей очень неудачная. Если Куликов и в самом деле жив, то сейчас он предельно осторожен, он даже близко не подойдет, едва почувствует для себя какую-то опасность. К тому же я не исключаю, что могильщики могут быть связаны с Куликовым и шепнут ему мгновенно, как только заподозрят что-нибудь неладное. Здесь нужно придумать что-то похитрее. Но вот что?

Вадим в раздражении швырнул карандаш в сторону, и тот зарылся в ворох исписанных бумаг. Тяжело откинувшись на высокую спинку стула, он заложил ладони за голову и устало поинтересовался:

– Может быть, у кого-то есть другие предложения?

– А если устроить на кладбище нашего человека? – предложил капитан Васильчиков.

– Исключается, – после некоторого раздумья ответил майор. – Могильщики – это каста, они хорошо знают друг друга, связаны многолетней дружбой, общими знакомыми, работа там хотя и пыльная, но весьма прибыльная, и поэтому к себе они берут исключительно своих. И если мы будем навязывать им нашего человека, пусть даже через подставных лиц и с хорошими рекомендациями, это может вызвать кривотолки. И это еще не самое худшее! – Поднял палец вверх Шевцов. – Например, на него случайно может обрушиться стенка свежевырытой могилы, а он, будучи пьяным, не сумеет выбраться со дна и задохнется. Кстати, у нас бывали подобные случаи. Или еще пример с края ямы скатится ломик и стукнет его по темечку. Но даже если трагедии никакой не случится, могильщики все равно не допустят его в свой круг. А если Куликов и в самом деле жив, то он в первую очередь узнает о подозрительном пополнении. Нет, здесь необходимо действовать как-то поювелирнее.

И вновь карандаш, оказавшись в его руках, забил беспокойную дробь.

Четыре дня назад майор Шевцов бросил курить. В очередной раз. Для начала он подарил пачку «Бонда» своему водителю и, оставшись без сигарет, сильно страдал. Он мучился даже не от того, что не может закурить, а просто как бывший курильщик не имел права запретить своим коллегам дымить в этой комнате. И сейчас был вынужден испытывать огромные неудобства. Но хуже всего было то, что Шевцов не мог ни о чем думать, кроме как о паре крепких затяжек. Обязательно глубоких, чтобы горячий дым раздирал бронхи и в броуновском движении гулял по лабиринтам легких. Мысль в таком состоянии напоминала хиленького карлика и не желала расти. А следовало придумать что-нибудь нестандартное, отчего даже у хронического скептика полковника Крылова зачесался бы затылок.

Вадим Дмитриевич молча наблюдал за капитаном Васильчиковым. Умеет дымить красиво, стервец! Впрочем, Олег все делает изящно. Этого у него не отнять. Даже если он в присутствии третьих лиц похлопывал хорошенькую секретаршу ниже талии, то это не расценивалось как вульгарное поведение, а больше смахивало на нестандартное ухаживание.

Внимание Вадима привлекла пачка сигарет. Мятая. Некрасивая. Из нее вызывающе торчали три сигареты и словно проверяли майора на прочность. Остальные в комнате, не подозревая о муках майора, вытаскивали из пачки сигарету за сигаретой и лихо, как это делают пацаны в пору взросления, раскуривали и дымили под самый потолок.

Все, хватит самоистязания! Вадим торопливо выудил из пачки сигарету и сунул ее в рот. Зажигалки на столе не оказалось. Майор приподнял газету. Исчезла, зараза! Не было ее и среди вороха бумаг. Понятное дело, он с куревом завязал, но с зажигалкой, купленной в Париже, расставаться не собирался. Память, знаете ли. Сержант Сергей Белов, с выражением блаженного, только что заполучившего в качестве пожертвования золотой червонец, беззаботно поигрывал именной зажигалкой.

– Дай сюда! – выхватил ее Шевцов у сержанта. – Прикурил, положи на место. Не пацан ведь, чтобы баловаться. Опять о бабах думаешь?

– Да так, – чуть покраснел сержант и виновато отвел глаза в сторону.

Пламя выскочило из сопла махоньким дьяволом и мгновенно обожгло конец сигареты, слегка примятой. Майор с наслаждением затянулся. Легкие, позабыв о едва начавшемся посте, с удовольствием приняли в себя табачный дар. Боже, какое счастье, и стоило ли себя так пытать? Вадим даже закрыл глаза, прислушиваясь к собственному организму, который буквально орал от блаженства.

– Ты же, кажется, бросил, – произнес Васильчиков, пытаясь смотреть на майора с сочувствием. Но вместо сопереживания в черных зрачках прыгали бесенята – и ты не удержался!

– Бросишь тут с вами, – аккуратно поставил он зажигалку на стол.

– Так мне как, товарищ майор, пачку сигарет вам возвращать? – безрадостно поинтересовался Алексей.

– Ладно, – отмахнулся Шевцов, – считай это моим подарком. Когда у тебя день рождения?

– Через полгода.

– Считай, это тебе на день рождения от меня.

– Спасибо, товарищ майор, – улыбнулся сержант.

– Пришла кому-нибудь дельная мысль? Ну? – Майор посмотрел на стажера, парня лет двадцати, круглого и холеного, похожего скорее на кондитера, чем на будущего опера.

– Может, завербовать? – предложил тот, неопределенно пожав плечами.

– Словечек-то каких нахватался, – хмыкнул майор. – Мы тебе не абвер… Хотя в твоих словах есть здоровая мысль, – задумчиво

протянул он. И уже решительно, видно, отыскав какой-то выход, заговорил: – Нет, не годится. Здесь есть риск. Вдруг этот человек захочет поиграть в двойную игру, тогда мы в провале. А потом, подобная разработка требует всегда очень много времени, а у нас его просто нет. У меня есть другое предложение. Установить на кладбище, в пределах видимости, машину, в ней будет видеокамера, которая станет записывать каждого, кто подойдет к могиле. Установим дежурство, кассету будем менять. Камера должна работать бесперебойно день и ночь. Понаблюдаем с недельку, а там посмотрим, что будет дальше. – Майор неожиданно улыбнулся. – У меня такое ощущение, что нас ждут впереди очень интересные сюрпризы. – И, раздавив окурок о блюдечко, произнес: – Надымили. Надо бы хоть форточку открыть.

Глава 4

– А куда мы едем? – спросила Ольга, не выдержав затянувшегося молчания.

Она так и не сумела выработать свою линию поведения со Стасем. Подлаживаться к нему было бесполезно – он менялся на протяжении дня неоднократно и, как древнегреческий актер, имел за спиной по несколько масок. Подобное лицедейство можно было наблюдать только на сцене. А что касается профессионализма, то даже самым именитым артистам он смог бы преподать неплохой урок мастерства.

Так же молниеносно менялись и его планы. Еще неделю назад они, счастливые, бродили по улицам Парижа, взявшись за руки, и не думали съезжать с Елисейских Полей по крайней мере с полгода. Но уже вечером Стась объявил о своем решении возвратиться в Москву. Ольга тихо запротестовала, пытаясь объяснить, что они не реализовали даже сотую часть планов, которые задумали, но внезапно наткнулась на жесткий взгляд Стася. Точно такими же глазами он смотрел тогда на хозяйку притона, перед тем как полоснуть ее лезвием по лицу, и Ольга с ужасом подумала, что теперь настал и ее черед.

Но далее голос Куликова прозвучал неожиданно мягко:

– Я очень хочу, чтобы ты понимала меня, моя девочка. Тогда нам с тобой будет хорошо. Ты меня слышишь?

– Да.

– Вот и славно. Знаешь, я просто здесь очень устал. Я соскучился по дому. И потом, в Москве у меня имеются кое-какие дела. Вот выполню их, и мы вернемся, – говорил он так же ласково. – Хорошо?

– Я сделаю все, как ты хочешь.

– Такой ты мне нравишься.

– А что мы там будем делать?

Куликов едва глянул на Ольгу и произнес с улыбкой:

– Скоро узнаешь.

Больше к этой теме они не возвращались.

«Мерседес» аккуратно подрулил к воротам кладбища, потеснив на обочину выехавшую навстречу «девятку», и, не обращая внимания на протестующие звуки клаксона, сделал разворот и занял удачное место на выезде.

– Мне нужно кое-кого здесь повидать. Ты останешься в машине или пойдешь со мной? – учтиво поинтересовался Куликов.

Ольга недовольно фыркнула:

– Это не самое романтическое место для свиданий.

– Возможно. Считай, что я оценил твой юмор по достоинству. Значит, я пойду один.

Стась распахнул дверцу, вылез и чуть косолапой походкой затопал по дороге. Он шел уверенно, не оборачиваясь на кресты, тесным рядком выстроившиеся по обе стороны, как если бы проделал этот путь не однажды. Свернул на нужную аллею и остановился у скромной могилы с просевшим холмиком. На проржавленном убогом кресте некрасиво, по правую сторону, висел пожухлый венок. Кладбище было безлюдным – на аллеях сплошная грязь. Но Куликов не мог отделаться от чувства, будто за ним кто-то настороженно наблюдает. Несколько минут он боролся с искушением, а потом, не выдержав, обернулся. Как и прежде, его молчаливо встретили кресты. И больше никого.

В последнее время он стал чересчур мнительным.

Поправив воротник, Стась неторопливой, но твердой походкой направился к машине.

Ольга, удобно откинувшись на спинку кресла, курила, выпуская упругую серую струйку в полуоткрытое окошко. На спокойном лице блаженство. Было похоже, что кладбищенская благодать начинала ей нравиться.

Куликов, решительно распахнув дверцу, сел на водительское место.

– Ты был долго…

– Знаешь, чью могилу я посетил? – чуть улыбнувшись, спросил Стась.

– Понятия не имею, – пожала Ольга плечами.

– Вот это ты напрасно. – Куликов повернул ключ зажигания. – Ты его прекрасно знаешь.

Ольга щелчком выбросила сигарету в окошко и вежливо удивилась:

– Вот как… Очень интересно. И чью же могилу ты посетил?

«Мерседес» с нахальством светского джентльмена оттеснил грохочущий самосвал и, заняв свободную полосу, прибавил скорости, обгоняя попутные машины.

– Свою, детка.

Куликов бросил взгляд на девушку и увидел в ее глазах суеверный ужас.

– Разве так бывает?

– Как видишь, случается.

Продолжая стойко сохранять спокойствие, Крачковская спросила с деланым равнодушием:

– Ты мне расскажешь, как это произошло?

Стась надавил на газ и не без удовольствия почувствовал, как адреналин, выброшенный в кровь, забурлил:

– Конечно. Теперь от тебя, девочка, у меня не осталось больше секретов.

Глава 5

Майор Шевцов вытащил из сумки кассету и сунул ее в видеомагнитофон. На большом экране «Самсунга», как и раньше, рельефно обозначились свеженасыпанные глинистые холмики, почерневшие кресты и стая ворон, оккупировавших ограду. И больше ничего! Ровным счетом.

Втайне он надеялся, что судьба преподнесет ему ребус, над которым не грешно будет поломать голову целому отделу, но уже седьмые сутки Вадим лицезрел безрадостную картину кладбищенского покоя. На всех кассетах абсолютно одно и то же: кресты, могилы и каркающее воронье, суетливо перелетающее с одной ограды на другую.

Ничего необычного не предвещала и кассета, изъятая накануне. Правда, в отличие от прошлых дней – по-весеннему грязных и сырых, – слегка распогодилось, и из-за серой плесени облаков робко пробилось солнце.

В последнее время Шевцов задерживался допоздна. Здание управления в этот час было полупустым – очень неплохое время, чтобы осмысленно поработать и побаловаться пивком.

Достав из холодильника баночное пиво, он движением мизинца распечатал его и, устроившись поудобнее в глубоком кресле, с азартом любителя фильмов ужасов принялся наблюдать за мрачным унынием.

Шевцов выпил первую и принялся за следующую баночку, как вдруг в кадре появился мужчина в черном длинном пальто, в шляпе, он казался обыкновенным человеком, каких частенько можно встретить, печально бредущих за траурной процессией. Сначала Вадим не обратил на него особого внимания, приняв его за случайного прохожего, и продолжал безмятежно попивать пивко. Но мужчина повернул на аллею, на которой был захоронен Куликов. Внутри заныло от сладостного предчувствия. Тот шел, не оглядываясь по сторонам, как по хорошо знакомой улице. Рядом, обеспокоенная чужим присутствием, взлетела с креста огромная ворона и, недовольно каркая, устремилась в голубую пустоту.

Мужчина остановился напротив злополучной могилы. Стоял неподвижно, как солдат в почетном карауле.

– Обернись!.. Обернись!.. – шептал майор Шевцов, и, словно услышав его мольбу, мужчина посмотрел назад, невольно устремив взгляд прямо в объектив видеокамеры.

Вадим этого очень желал, но психологически не был готов к тому, что увидел на экране: на расстоянии пяти шагов на него в упор смотрел воскресший Стась Куликов. Кулик стоял около могилы еще минуты две. Вот ударил порыв ветра, и он, зябко поеживаясь, поднял воротник и, поддев концом ботинка слежавшийся ком глины, пошел прочь.

Видеокамера еще несколько минут наблюдала за его чуть криволапой походкой, а потом Кулик исчез из поля зрения, затерявшись среди оград.

Шевцов допил пиво, заев его тонким ломтиком осетрины, и перемотал кассету немного назад. И вновь он увидел мужчину в длинном модном пальто, неторопливо идущего к месту своего захоронения. Вадим остановил кадр на том самом месте, где мужчина, развернувшись, смотрел в камеру. Сомнений быть не может. На кладбище был Куликов. Сколько раз он держал в руках его фотографии и, казалось, изучил его лицо куда лучше, чем свое собственное. А может, это вовсе не Куликов, а упырь, уставший от тесного объятия могилы. Покойничек, так сказать, решил нанести визит своим недоброжелателям. От неприятных мыслей по коже пробежался холод.

Подняв трубку телефона, Шевцов снова потревожил начальство.

– Геннадий Васильевич?

– Да, это я.

– Вам звонит майор Шевцов. – Вадим старался не выдать своего волнения.

– Что там у тебя? – Голос прозвучал слегка раздраженно. Полковник не любил, когда ему звонили позднее восьми часов вечера.

– Я нашел Куликова.

– Вот как? Где?

– Как вы знаете, на кладбище мы установили видеокамеру, так вот на одной из кассет запечатлен Стась Куликов.

– Дело очень серьезное. Ошибки быть не может? Мало ли похожих людей.

– Похожих людей немало, но ведь не до такой же степени, Геннадий Васильевич.

– Хорошо. Я тебя понял. Ладно, не будем обсуждать это по телефону, поговорим обо всем завтра. – И, не прощаясь, полковник положил трубку.

Вадим почувствовал себя усталым. Неплохо было бы разрядиться после трудового дня и провести остаток вечера в обществе прекрасной дамы.

Шевцов достал блокнот и, внимательно вчитываясь в каждую строчку, принялся перелистывать страницы. Список был внушительный и включал в себя около пятидесяти женщин, с которыми судьба свела его хотя бы однажды. Он любил общаться с прекрасной половиной человечества. И это не всегда были ни к чему не обязывающие разговоры за чашкой чая. В женщинах его привлекала страсть, подчас жесткая, кошачья, способность выгнуть спину и рычать от удовольствия. Вадим был из тех людей, чью жизнь можно было проследить именно по личным блокнотам. Понимая, что связь с женщиной не может оставаться бесконечной, он вписывал их внешние параметры, отмечая особенности темперамента, полагая, что в далекой старости чтение подобных дневников сможет здорово позабавить его. Но тем не менее Шевцов не был циником и женщин любил. Каждая из них трогала в его душе какую-то особенную струнку, о которой он и не подозревал, именно жажда нового толкала его к очередным приключениям.

Вадим Шевцов мог познакомиться с женщиной на улице, на трамвайной остановке, в автобусе, но особенно успешно у него получалось установить с ними отношения непосредственно на службе. Как врач, не упускающий возможности завести шашни с миловидной пациенткой, так и он при случае продолжал более тесное знакомство с той или иной очаровательной свидетельницей. Таких женщин в его коллекции было большинство.

Каких-то года два назад майор мог заводить романы одновременно с несколькими девушками и совершенно не ощущал перегрузки. Такие связи не тяготили его ни морально, ни физически, но с некоторых пор он стал чувствовать усталость. Хотелось какой-то стабильности, душевного покоя, что ли. Количество женщин вовсе не перерастало в качество, наоборот, с возрастом он становился все менее разборчивым, стараясь не обидеть отказом даже самую невзрачную.

Все переменилось полгода назад, когда при раскрытии одного из ограблений ему пришлось допрашивать совсем молодую девушку с красивым именем Виолетта.

Сначала майор затеял небольшой, ни к чему не обязывающий флирт, но кто знал, что обыкновенное дурачество может перерасти в чувство? Красивая, яркая, как фотомодель на обложке столичных журналов, Виолетта привлекала внимание многих мужчин. Редкий из них не оборачивался в ее сторону. В такие минуты Шевцов переполнялся гордостью – вот вы на нее глазками зыркаете, а я сегодня вечерком сброшу с этой красавицы платье и сделаю ее, как хочу.

Уже более не сомневаясь, Вадим набрал номер Виолетты.

Чуть низкий, но очень приятный голос сдержанно отозвался:

– Да.

– Это я, Виолетта. Ты меня ждешь?

– Я тебя всегда жду. Приезжай.

– Я буду через полчаса.

Сложив папки с делами в сейф, Шевцов надел пиджак и, бросив прощальный взгляд в зеркало, вышел.

Нечасто у майора отношения с женщинами развивались столь стремительно. Хотя бы потому, что он не любил, когда они отдаются сразу же после первого свидания. В этом случае напрашивалась обыкновенная мысль, что нечто подобное они проделывают после знакомства и с другим мужчиной. Но Виолетта ворвалась в его жизнь, словно смертоносное торнадо в курортную зону, сумела разрушить и разметать многие его привычки, заставив позабыть прежние, казалось бы, очень устойчивые связи. Несмотря на внешнюю хрупкость, она была очень сильной женщиной и всегда знала, чего хотела, – в этом Шевцов убедился на первом же допросе. Впрочем, именно такой и должна быть подруга главаря банды. Ей светил немалый срок, но майор сделал все возможное, чтобы девушка проходила по делу как свидетельница. Вадим остановил «Волгу» возле шестиэтажного здания. Широкий парадный подъезд, увенчанный лепниной из каменных колосьев да с голубками, не успевшими расправить крылья, свидетельствовал о том, что построен дом был в эпоху великих свершений; высокие мраморные ступени, сработанные на века, – у всякого, кто поднимался по ним, невольно должна была возникать мысль, что он входит не в обыкновенный подъезд, а взбирается к богу. Некогда элитный дом обмельчал. Хотя во многих квартирах по-прежнему жили потомки тех людей, чьими портретами украшали большие улицы и центральные площади. Ни внешним видом, ни манерой вести себя они совсем не напоминали ушедших титанов. По большей части это были совсем незаметные люди, выгуливающие по утрам собак и терпеливо отбывающие на скучной службе положенные восемь часов. Природа словно посмеялась над усопшими гигантами, превратив их внуков в крохотных карликов. Измельчавшая порода уныло сидела на протертых скамьях, громко сквернословила и с чекистским прищуром наблюдала за всеми, кто перешагивал порог именитого дома.

Кроме отпрысков бывшей партийной номенклатуры в доме проживали дельцы всех мастей и представители тонкой прослойки народившейся буржуазии, оперировавшие танкерами с нефтью и эшелонами, груженными цветным металлом, так же легко, как школяр таблицей умножения. Бизнесмены скупали квартиры у стариков, отброшенных на периферию жизни, получая в свое распоряжение целые этажи, устраивали для себя личный коммунизм. И только несколько квартир сдавалось внаем уставшими от одиночества вдовыми бабками, пережившими своих маститых мужей на целые десятилетия.

Виолетта жила именно в такой квартире. Ее хозяйкой была бабка восьмидесяти лет от роду. Самодостаточный и обеспеченный божий одуванчик. Глядя на ее всегда улыбающееся лицо, охотно верилось, что все невзгоды проносились мимо ее светящихся жизнью глаз.

Сейчас Виолетта была одна. Хозяйка уехала на недельку погостить к приятельнице.

Виолетта открыла дверь почти сразу. На ней был короткий красный халатик, он выгодно подчеркивал белизну кожи и одновременно демонстрировал ноги профессиональной манекенщицы, сильные и рельефные. У каждого, кто видел такую красоту, непременно возникало желание узнать, а так ли уж совершенна она под платьем, как подсказывает воображение.

– Ты не спросила «кто там». А вдруг это насильник? – ласково пожурил Шевцов девушку, шагнув в комнату, пропахшую дорогими духами.

Губы Виолетты чуть дрогнули, и поди разберись, что прячется за скупой мимикой – сдержанная радость от встречи с любимым мужчиной или коварство озорной амазонки, способной угробить любовника лишь потому, что тот недостаточно ласков был в постели.

– Я бы не растерялась, в этом случае мне бы пришлось расслабиться и получить удовольствие.

Виолетта была шутница, и скучать с ней не приходилось. Шевцов слегка обнял девушку за плечи:

– Тогда ты бы не оставила для меня ничего, и я мог бы обидеться.

Поцелуй был нежный, в самую шею, и озорница от нахлынувших чувств прикрыла глаза.

– Боже, – выдохнула она, – какой же ты все-таки мужчина! Ты даже не разделся, а уже успел довести меня до экстаза.

– То ли еще будет, Виолетта, – многозначительно пообещал Вадим, снимая пиджак. – Насколько я понимаю, у нас с тобой впереди целая ночь. А мы ведь такие выдумщики, и нам будет чем заняться.

– Очень обнадеживающее начало.

Взяв Шевцова за руку, она потянула его в комнату.

– Господи, как у тебя хорошо и как гармонично, – бросил он взгляд на картину, где были изображены в духе позднего ренессанса прародители, изгнанные создателем из рая. – Ты умеешь поддерживать уют.

– Что ты! – махнула рукой Виолетта. – В этом отношении я такая бестолковая, вот моя хозяюшка – это да! Это все благодаря ей. – Виолетта вдруг остановилась. Ее тонкие и прохладные руки лианами оплели его шею, и она горячо зашептала в самое ухо: – Я не дождусь, когда же она, наконец, отправится на тот свет, чтобы это милое гнездышко досталось нам. Ведь у нее никого нет.

Может быть, ты мне поможешь в этом, все-таки ты майор милиции.

Шевцов убрал со своей шеи ее тонкие руки – гибкие лианы неохотно расставались со своей жертвой, и он почувствовал некоторое сопротивление.

– Когда-нибудь твои шуточки доведут тебя до следственного изолятора, – мрачно произнес Шевцов.

– Но ведь ты спасешь меня… как и раньше, мой нежный рыцарь! Разве не так? – Виолетта заглянула ему в самые глаза.

– Я не господь бог, и мои возможности ограничены.

– Неужели ты бросишь свою девушку, пускай немножко порочную, но все-таки любимую? – капризно поинтересовалась она.

– Я буду носить тебе в следственный изолятор вкусные передачи.

Виолетта села на мягкое кресло и закинула ногу на ногу. Под халатиком у нее ничего не было, и Вадим почувствовал, как в горле запершило.

– Я ради него так рискую, а он про передачи заговорил. Если бы мой Тима знал, что я связалась с легавым, он непременно подослал бы к моему порогу парочку киллеров, которые, не раздумывая, затянули бы на моей тонкой шее красивую удавочку. Ты когда-нибудь задумывался об этом?

Вадим присел рядом. Подруга обладала одной особенностью – она могла выглядеть очень целомудренно даже в том случае, если лежала с раздвинутыми ногами. Разве можно упрекать в распущенности супермодель, демонстрирующую нижнее белье? А халатик на плечах Виолетты смотрелся так же невинно, как ряса на монашенке.

– Задумывался, – очень серьезно ответил Шевцов.

Отчасти Виолетта была права. Компания, к которой она когда-то имела непосредственное отношение, была очень опасной. Кроме десятка нашумевших грабежей на их счету было четыре убийства, а изнасилование в их среде считалось детским баловством.

– Так что тебе придется носить не передачки в тюрьму, а цветочки на свежую могилку.

– А ты, часом, никого из своей прежней компании не видела? – невинно поинтересовался Шевцов.

– Не видела и видеть не хочу, – отрезала Виолетта. – А почему ты об этом спросил?

И вновь в ней невольно проявилась бывшая подружка главаря банды. Шевцов знал о том, что ее побаивались; кроме острого язычка она имела еще немалое влияние на предводителя, от расположения которого зависело не только материальное благополучие члена банды, но и его жизнь. Именно такие девушки и становились комиссарами во время Октябрьского переворота, а позже, взяв в руки «АКМ», прививали революционную бациллу странам Латинской Америки.

– Я за тебя волнуюсь.

– А вот это слышать приятно, – отозвалась Виолетта.

Девушка прижалась к нему всем телом – мягкая, теплая, и Вадим ощутил прилив желания. В сущности, мужчине для счастья нужно совсем немного: милую понимающую женщину, парочку детишек и чтобы на плите всегда стоял разогретый ужин. Когда тебе за тридцать, потребность в уюте ощущается особенно остро, к тому же, как никогда, понимаешь, что жизнь быстротечна, а в мошонке несмолкаемым хором продолжает пищать неродившееся племя.

– Выходи за меня замуж, – неожиданно сорвалось с губ Вадима.

– Ты это серьезно? – очень натурально округлила глаза Виолетта. – Ты влюбился в женщину без предрассудков? Порочную и к тому же с криминальными наклонностями? А ты не боишься, что я могу испортить тебе карьеру? Я ведь женщина трудноуправляемая.

– Все это так, – согласился майор Шевцов, – но у тебя есть одно качество, которое значительно перекрывает все твои отрицательные стороны. А именно – ты очень сексуальная, и, признаюсь, я не встречал более волнующей женщины, чем ты. Так что ты ответишь на мое предложение?

– Мне надо подумать. Решение очень серьезное. Все-таки не каждый день моей руки просит майор милиции.

– Хочу тебе заметить, в твоем замужестве будет масса преимуществ. Если на тебя нападут хулиганы, то тебе не придется звать на помощь милицию, она будет у тебя под боком. В буквальном смысле слова.

– Возможно, это будет самый решающий аргумент для меня, когда я буду принимать окончательное решение.

Сдерживать нарастающую страсть не имело смысла. Шевцов провел ладонью по ее шее, запрокинув голову назад, после чего рука медленно скользнула вниз, поглаживая упругие груди. А пальцы ловким перебором дотрагивались до твердых сосков, заставляя Виолетту дышать все более глубоко. Теперь халат выглядел лишним. Осторожно, чтобы не разрушить возникшую ауру, Вадим расстегнул одну пуговицу, оголив часть груди, и бережно, как если бы хотел испить цветочного нектара, прижался губами к ее соску.

– Боже, – сладостно воскликнула Виолетта, – ты хочешь, чтобы я отправилась на тот свет от счастья?

Шевцов на секунду оторвался от нее и, заглянув в приоткрытые глаза, сказал:

– И это только начало. Представь, что будет дальше.

Ладонь, поигрывая пальцами, поползла ниже и, натолкнувшись на преграду, остановилась в бессилии.

– Как много нужно преодолеть, прежде чем доберешься до любимой женщины, – очень серьезно пожаловался Шевцов.

На низкой тумбочке из красного дерева в маленькой коробочке находилось три вида помады, здесь же лежали небольшие раскрытые ножницы. Вадим свободной рукой дотянулся до них и срезал пуговицу. Она упала на голые колени девушки и весело закатилась в самый угол комнаты.

Ресницы Виолетты протестующе дрогнули, но тут же она сдалась, следуя новой ласке, еще более искушающей, – Вадим с упоением провел языком по ее гладкому животу, одновременно стягивая с ее рук халат. Виолетта поспешно откинула руки назад, помогая ему освободить себя от оков. А когда халат был сброшен и небрежно смят, а Виолетта, уже не стесняясь своей наготы, опрокинулась на спину, Вадим в полной мере дал рукам свободу для фантазии. Он бережно гладил ее упругие бедра, умело выбирая чувствительные места, и Виолетта, откликаясь, вздрагивала и нервно, как рыба, лишенная привычной стихии, открывала рот. За год их знакомства Вадим сумел изучить каждый сантиметр ее кожи и понимал, что большего совершенства ему не приходилось знать. Особенно красивы были у нее бедра, слегка удлиненные, с тонкой и прозрачной кожей, через которую были видны проступающие вены. Он любил поглаживать их внутреннюю сторону, и Виолетта, слегка раздвигая ноги, провоцировала его на новые фантазии и предоставляла возможность для нового маневра.

Небольшой кустик темных волос внизу живота, умело ухоженный, подобно английскому газону перед дворцом сиятельного лорда, не выглядел вызывающим, пальцы сами собой заскользили в его сторону и мягко утонули во влажной ложбине.

– Я тебя хочу. – Виолетта открыла глаза и, ухватив Шевцова обеими руками, притянула его к себе.

Вадим слегка улыбнулся:

– Я успел это заметить, но для того, чтобы у нас все получилось так, как мы хотим, я должен снять брюки. Ты не возражаешь, моя голубка?

– Господи! – Ресницы Виолетты задрожали. – Я мечтаю об этом! Думаю, когда же, наконец, он перестанет меня мучить и скинет свои дурацкие портки.

Вадим снял с себя носки, расстегнул ремень и, присев на диван, поочередно стянул с ног штанины.

– Знаешь, – неожиданно прервала молчание Виолетта, – ты очень музыкально раздеваешься. Тебе, случайно, не приходилось выступать в стриптиз-барах?

– В каких еще стриптиз-барах?

– В тех, где раздеваются мужчины.

Шевцов поморщился:

– Неужели я похож на такого?

– А почему бы и нет, там очень неплохо платят. У меня даже есть знакомые, которые зарабатывают именно таким образом. Мне кажется, что ты имел бы в таком заведении нешуточный успех. Ты прекрасно сложен, а главное, красиво раздеваешься. Для мужчины это всегда важно. Если бы ты занялся подобным бизнесом, то я была бы твоей самой горячей поклонницей. – Виолетта погладила Шевцова по груди, потом капризно надула губки. – Хотя нет, не надо. Я бы тебя очень ревновала. Мне бы хотелось, чтобы ты принадлежал мне одной. А потом, если ты будешь там работать, тебе обязательно придется побрить на груди волосы, а они делают тебя очень сексуальным, а меня просто возбуждают. Ты такой аппетитный, что мне так и хочется тебя укусить.

Избавившись от последнего лоскута материи, Вадим лег рядом.

– Самое главное, не надо увлекаться, – улыбнулся он, прижимая девушку своим телом.

– Только не торопись, – почти жалостливо попросила Виолетта, – я хочу еще немного полежать. У нас ведь впереди целая ночь.

Вадим неохотно скатился назад:

– Воля дамы для меня закон. Хотя, признаюсь, делаю я это не без сожаления.

– А ты вправду мог бы жениться на мне? – вдруг спросила Виолетта, повернувшись.

От тела девушки исходил жар.

– Да. – К своему удивлению, Шевцов обнаружил, что голос его прозвучал достаточно твердо. – Ты мне нужна. Я часто думаю о тебе и, наверное, даже больше, чем нужно. А может, я просто больной?

– Мне бы хотелось верить, что ты просто влюбленный мужчина.

– Похоже, что это так.

Через синий абажур настольной лампы тускло пробивался свет, и комната, погруженная в морской мрак, давала простор фантазии. Виолетта с распущенными волосами напоминала хорошенькую русалку, а сам он выступал в роли беса-искусителя, пожелавшего воспользоваться ее прелестями.

– А теперь приготовься к самому главному, – прошептал Вадим.

Он нежно обнял Виолетту за плечи. Почувствовав, как она раздвинула ноги, предоставляя ему пространство, Вадим осторожно, стараясь не причинить ей боль, уверенно вошел.

Глава 6

Майор Шевцов выключил видеомагнитофон, изображение, мгновенно смявшись, потухло. Некоторое время в комнате была тишина. Затем полковник Крылов начал нервно стучать пальцами по столу. Сейчас он напоминал фельдмаршала, принимающего генеральное решение.

Дробь раздражала многих, но высказаться по этому поводу не отваживался никто, и все присутствующие с умными физиономиями слушали музыкальную композицию полковника.

– Та-ак, очень интересно, – наконец страдальчески произнес Геннадий Васильевич. – Награды получили, от премий тоже не отказались, а он, стало быть, живехонький по кладбищу разгуливает. Веселенькое получается дельце, нечего сказать.

– Так точно, товарищ полковник, – ввернул майор, собирая со стола разложенные снимки.

– А может быть, все-таки это не он? – не сдавался Крылов. – Мало ли на свете похожих людей?

– Очень сомнительно, товарищ полковник, – упрямо возражал Шевцов, – вы же сами видели его на пленке. А потом, вот эти снимки, – взял он в руки пачку фотографий. – На них он тоже запечатлен. Все сходится один к одному.

Дробь прекратилась, и в кабинете установилась зловещая тишина.

– Забавная ситуация, – вновь выдавил из себя полковник. – Он, стало быть, живее всех живых? Так получается, майор?

– Точно так, товарищ полковник. Так, может, мы все-таки заведем дело?

– Признаюсь, господа офицеры, не приходилось мне сталкиваться с подобными случаями, а тем более заводить дело только по подозрению, что наш покойничек неожиданно воскрес.

– Но вы же сами видите, все сходится в точности, товарищ полковник, – не унимался Шевцов. – Его лицо! Это точно! Второго такого быть не может!

– Вадим, хочу тебе сказать, я специально просмотрел наши оперативные съемки, где был заснят Куликов. Так вот, у человека, который записан на пленке, не только лицо, но даже точно такая же походка, как у Куликова. Дело будем заводить, – слегка хлопнул по столу полковник, – а как доложить об этом начальству, уже моя забота. Все свободны.

Шевцов радостно улыбнулся.

– Спасибо, товарищ полковник.

– А чего ты радуешься-то? – укорил Геннадий Васильевич. – Хорошего в этом мало, тебе только хлопот прибавится. Его ведь еще и ловить нужно.

Шевцов с Васильчиковым поднялись почти одновременно.

– За этим дело не станет, товарищ полковник. Разрешите идти?

– Идите. И без Куликова не возвращайтесь, – напутствовал Геннадий Васильевич.

Глава 7

Шевцов посмотрел на часы. Пора уходить. Через полчаса у него встреча с Афоней Карельским. Сказав дежурному, что появится часа через полтора, майор забрался в свою машину и, повернув ключ стартера, лихо отъехал со служебной стоянки.

Афоня ждал майора неподалеку от Центрального рынка, во дворе пятиэтажного дома. Он явно скучал и лениво, как человек, пресыщенный удовольствиями, пил баночное пиво маленькими глотками. Несмотря на близость автострады и огромного рынка, который гудел озабоченно и сердито, как потревоженный улей, место здесь было спокойное. За гаражами, плотной стеной вставшими возле дороги, собеседников не увидать, а со стороны дома их скрывала мощная крона дерева, нагло заглядывающая корявыми сучьями в окна третьего этажа.

Шевцов едва кивнул и опустился рядом на скамейку, примяв расстеленную газету.

– О Куликове что-нибудь узнал?

– Нет. Как в воду канул, – честно ответил Афоня. – Пришлось выходить на нужных людей, но даже они ничего не знают. Если он и живой, то вращается в собственном кругу, а эти люди его не выдадут. Слишком многое их связывает.

У самой скамьи с надеждой прыгал взъерошенный воробей, явно выпрашивая подношения. Афоня выгреб из кармана какой-то темный сор и щедро швырнул его под ноги. С радостным чириканьем попрошайка ухватил что-то и, отлетев в сторону, принялся усердно поклевывать.

– Может, ты плохо интересовался?

– Ты бы меня, майор, не учил, как спрашивать надо. В нашем деле следует проявлять такт, а то за лишние вопросы можно и без головы остаться. Но меня другое удивляет, гражданин начальник: все его точки работают как часы. Абсолютно никакого сбоя. Мне приходилось наблюдать, как после смерти хозяина точки мирно, безо всякой стрельбы уходили под нового владельца. А тут они работают, как и раньше, и за все это время не было никакого наезда.

– И что это значит?

Воробей доклевал соринки, слетал по каким-то своим делам и уже через минуту вернулся с целой стаей приятелей. Они весело прыгали под ногами, крикливо щебетали, требуя угощения, и, казалось, старались делать все, чтобы на них обратили внимание.

Афоня, порывшись, достал из другого кармана полгорсти семечек, ссыпал их на головы воробьям. На каждый взмах птицы реагировали бурно, мигом отлетая в сторону, словно подозревали, что их хотят ухватить за лапы. Удостоверившись в добрых намерениях людей, озорники вновь собирались к небогатой поживе.

– А то! Никто не верит в смерть Куликова! Слишком уж все это неубедительно. Все-таки Кулик – величина, и таких молчком не хоронят. В пользу моего предположения и еще один примерчик имеется. Тут трое молодых попытались на магазин винный наехать, что под крышей Кулика находится, так их изуродованные тела потом в каком-то овраге отыскали.

– А может, у него в бригаде вырос какой-то лидер, вот и держит всех в кулаке? – предположил Шевцов.

Афоня Карельский ответил не сразу.

– Команда у него сильная, спору нет. Чтобы такие точки удерживать, да еще в центре Москвы, так сказать, в самом хлебном месте, одной наглости будет маловато. Поверь! Но явных лидеров нет. Если бы такой появился, его свои бы заклевали. Никто из них даже близко не стоит со Стасем Куликовым, а он был настоящей фигурой. Всех держал во! – сомкнул пальцы в кулак Афоня. – И попробуй рыпнись. Голову оторвет махом!

– Понятно, – качнул головой Шевцов. – А если попытаться у бригадиров поспрашивать? Ведь кому-то они деньги все-таки отдают?

– Тоже верно, – лениво согласился Афоня Карельский. – Возможно, его братки чего-то и знают, но у них ничего не вытащить и клещами. Это народ тертый.

– И все-таки попробуй к следующему разу узнать, где находятся близкие кореша Куликова. Если он живой, так, может, он у них и отлеживается?

– Попробую, начальник, хотя я тебе уже сказал, что за подобное любопытство и голову могут отвернуть.

Однако расставаться Афоня не собирался. Такое поведение было не в его характере, чаще после подобных встреч он бежал от майора, как черт от ладана. А сейчас, уподобившись красной девице, упер глаза в землю и поднять не хочет.

– Что у тебя там еще стряслось, колись! – в раздражении произнес Шевцов.

– У меня к тебе просьба имеется, начальник, не знаю даже, как и начать.

– Говори без вступлений, в чем проблема?

Афоня обладал талантом влипать во всевозможные истории, и Шевцову приходилось постоянно подключать людей, чтобы выдернуть его из очередного дела. Интересно, что же приключилось в этот раз?

– Понимаешь, начальник, – наконец осмелился поднять бледно-голубые глаза Афоня, – у нас тут компашка была. Ну, девочек вызвали, все как положено. Посидели, выпили, мне одна телка досталась, вот с такими буферами, – выставил вперед обе ладони вор, – сговорились за сотню баксов. Ну, я ее зажал в уголке и отодрал от души, – глаза его сделались озороватыми. – А потом сунул руку в карман, а у меня там всего двадцать долларов. Я ей их протягиваю. А она возьми и прошипи мне в лицо: если я остальные не отдам ей сейчас же, то заявление на меня в ментовку напишет, что я ее изнасиловал. Хотел я ей по роже звездануть, но, слава богу, удержался. Не мое это дело, с бабами воевать. Расстались как будто бы по-мирному, а потом оказалось, что она на меня, сучка, и в самом деле написала. Еще ее сутенер ко мне приходил, женишком представился, сказал, что процентики накопились. Хотел его по стене размазать, а из-за двери еще три рыла высунулись. Короче, майор, на счетчик меня посадили. И сам понимаешь, если к своим обращаться, тоже объяснять им трудновато будет: раз бабой попользовался, будь добр плати, а если денег нет, так и в дыру нечего было залезать. И расплатись, даже если на счетчик поставили. И потом, майор, пойми меня правильно, какой позор будет, если меня не за дело закроют, а за мохнатый сейф! Меня-то все человеком считают, а тут такое!

Афоня Карельский был расстроен искренне, даже голос его как-то изменился и перешел на страдальческий сип. Ситуация и вправду была нелепой: имея три судимости за грабеж, попасть за решетку по заявлению проститутки об изнасиловании.

– В каком районе заявление?

– В Краснопресненском.

– Ладно, придумаем что-нибудь, – пообещал Шевцов, скрывая улыбку. – У меня в этом районе кое-какие связи имеются, так что, думаю, сработает. С заявлением, правда, придется повозиться, бумага – вещь серьезная.

– То есть? – непонимающе заморгал Карельский.

– Подход к женщине надо будет найти, чтобы она переписала его, что ли. А может, ты женишься на ней, Афоня? Девушка, видишь, честная, не прощает бесчинства. Из вас очень хорошая пара получится. Да и хватит тебе ходить в холостяках, детишки пойдут, семьянином примерным заделаешься, – подмигнул Шевцов.

– Будет тебе, начальник, изгаляться, – в отчаянии бросил Афоня, явно не расположенный к шуткам. – Да мне допрос братва уже в КПЗ учинит, как это я такие уважаемые статьи поменял. И было бы на что! – в сердцах воскликнул он. – И вообще, как это можно за мохнушку садиться, когда с бабой за стакан вина можно договориться!

– Ну, это смотря какая баба! – возразил Шевцов. – Иная так может раскрутить, что без штанов останешься.

– Знавал я таких, – неожиданно сладко заулыбался Афоня Карельский, вспоминая о чем-то своем, а потом, добавив в голос жалости, продолжил: – Очень тебя прошу, начальник, уважь.

– Попробую помочь. У нас такие бабенки, как правило, на особом учете. Как она себя называла, не припомнишь?

– Марией назвалась… Фамилию ведь не спрашиваешь перед тем, как трахнуть.

– Это верно, – согласился Шевцов.

– Постой, кажется, ее одна из девиц Росомахой назвала. Я тогда сразу подумал, что очень на кликуху похоже, и сама она была такая, с огромной копной, крепенькая, злющая. Когда я ее насадил на хрящ любви, она меня за плечо цапнула, как зверек какой-то.

Я тогда даже и не понял, с чего это она, со страха или от удовольствия. Так ты поможешь, майор, обещаешь?

– Сказал же! – чуть раздраженно отозвался Шевцов.

– Только не затягивал бы с этим делом, а то ведь закроют!

Шевцов уже поднялся с лавки и, не ответив более на мольбу Афони, заторопился восвояси.

Глава 8

Майор Шевцов не врал, когда сказал, что в Юго-Западной префектуре у него имеется прихват. Этот человек занимал немалый пост и обладал огромными возможностями, одного его слова было достаточно, чтобы застопорить любое дело. Но обращаться к нему следовало только в крайнем случае, когда иные возможности уже исчерпаны. Такой момент еще не настал, а потому нужно попробовать другие пути и действовать надо тонко, чтобы не засветить полезного информатора.

В районном отделе у Шевцова работал приятель, учились на одном курсе, не сказать, что были в особо дружеских отношениях, но пиво после экзамена пили частенько. Поздоровавшись с дежурным, Шевцов уверенно направился в кабинет розыска.

Майор Губаев никак не отреагировал на открывшуюся дверь – что-то быстро писал на листе бумаги, при этом его лицо выглядело настолько суровым, словно он черкал предсмертную записку. От этого занятия он оторвался только тогда, когда Шевцов несколько раз кашлянул в кулак.

Губаев не выразил особого удивления. Он повел себя так, будто они расстались всего пять минут назад, словно не было пропасти длиною в несколько лет. Кивнув головой, он показал на стул и поинтересовался:

– Дело есть или как?

Шевцов слегка смутился. Конечно, он не надеялся, что бывший сокурсник кинется ему на шею, но он вправе был рассчитывать на более радушный прием, все-таки их связывала не только совместная учеба, но и вояжи по женским общежитиям, когда они менялись подружками.

– Я слышал, ты идешь на повышение? – поинтересовался Шевцов, желая проверить свое предположение.

И не ошибся. Губаев засветился весенним солнцем, не в силах скрывать распиравшую его радость.

– Уже и до вас дошло! Однако быстро летят слухи, не ожидал.

– МУР, что поделаешь! И куда ты идешь, если это, конечно, не составляет государственной тайны?

– В аппарат. Только тихо об этом. Наши, похоже, не знают, опасаюсь, что козни начнут чинить. Если прорвусь, можешь не сомневаться, попробую что-нибудь и для тебя придумать.

Губаев надулся мыльным пузырем, и создавалось впечатление, что достаточно дотронуться до него пальцем, как он разлетится на мелкие брызги.

– Я к тебе по делу, Илья. У тебя среди проституток не значится случайно такая Росомаха?

– Томка, что ли? – мгновенно отреагировал Губаев. – Сивкова?

Несмотря на прорезавшуюся спесь, Илья был настоящим профессионалом, этого у него не отнять, и в своей голове, словно в компьютере, держал мельчайшие подробности десятков дел, сотни кличек и еще множество всего, что может пригодиться в оперативной работе.

– Фамилию я не знаю. Известно, что баба очень видная, с большой копной волос.

Губаев махнул рукой.

– Можешь не сомневаться, Сивкова. Только от ее красоты мало что осталось.

– Что так?

Шевцов никак не мог предположить, что Сивкова и Росомаха одно и то же лицо, ведь Томка Сивкова была еще той дамочкой, и в сейфах милиции на нее имелось немало документов.

– А вот сейчас увидишь, она, кстати, здесь, дает показания. Так что ты можешь сам у нее расспросить, что хочешь. Пойдем, я тебя провожу. – Губаев поднялся и, не оборачиваясь, вышел из кабинета. Шевцов послушно заторопился за бывшим приятелем. В самом конце коридора Илья остановился перед дверью без таблички, вместо нее цифра 4.

– Заходи, – распахнул Илья дверь, приглашая Шевцова вовнутрь.

За небольшим столом, расположенным у самого окна, сидел худощавый скуластый парень лет двадцати семи. Он водил заточенным карандашом по серому листу бумаги и что-то спрашивал у женщины в синей шапочке, сидящей спиной к двери.

– Павлик, это наш человек, майор Шевцов, поработаете с ним вдвоем, у него есть кое-какие вопросы к этой барышне.

– Хорошо, Илья Владимирович, – охотно согласился скуластый и улыбнулся Шевцову как старинному знакомому. – Присаживайтесь.

– Если будут проблемы, дай знать, – сказал Илья и, махнув на прощанье рукой, вышел из комнаты.

Вот так все просто. Илья молодец, избавил его от ненужных объяснений и, возможно, заполнения разного рода бумаг.

Шевцов пододвинулся поближе, стараясь рассмотреть женщину, но она, будто нарочно, не глядела в его сторону. И только тут Вадим заметил, что из-под шапочки вылезает краешек бинта – голова у проститутки была перевязана.

– Ну что вы на меня все смотрите? – не выдержав, обернулась женщина. – Ведь затылком чувствую.

Шевцов неожиданно смутился.

– Извините, – произнес он, уткнувшись взглядом в кипу книг, возвышающихся на столе.

Закрывая левую щеку, широкой полосой голову женщины перетягивал бинт. Под самым глазом из-под тампона просачивалась свежая кровь.

– Насмотрелись? Теперь у меня от лица ничего не осталось. – Голос ее был совсем не плаксивый, наоборот, она будто злорадствовала над собой.

– А вы не могли бы рассказать, что произошло? – как можно мягче попросил Шевцов.

– Я возвращалась с работы. – Она сделала небольшую паузу и со значением посмотрела на скуластого парня в штатском. Тот ободряюще кивнул, дескать, продолжай, тут все свои. – И у самого подъезда ко мне подскочили двое. Один зажал рот и приставил к животу нож, а другой просто стоял рядом и улыбался. Мне сначала показалось, что это обыкновенные грабители или насильники. Второй, который с улыбкой, сказал первому: «Пускай она говорит, если будет орать, прирежь». Тот отпустил меня, и я стала умолять, чтобы не убивали, начала давать им деньги. В сумке у меня было немного, тысяча долларов. Но они даже не взглянули на них, а потом второй, с улыбочкой, спросил, все ли я свои грехи помню. Я ему стала говорить, что стараюсь жить не греша. А тут он меня как спросит: «Помнишь ли такую Ольгу Крачковскую?» – Росомаха на мгновение запнулась, а затем продолжала: – Я сказала, что помню, она моя подруга, тогда он вытащил из кармана нож и полоснул им два раза по щеке крестом. А потом сказал: «Это привет тебе от твоей подруги». И еще добавил: если я кому-нибудь скажу, они непременно меня убьют. Вы уж не выдавайте меня, товарищи следователи, – всхлипнула Росомаха. Лицо ее при этом приобрело еще большую выразительность, и выглядела она теперь куда моложе, чем это показалось в самом начале разговора.

– Вы успели их рассмотреть? – очень вежливо спросил Шевцов.

– Тот, что резал, все время стоял в тени. К тому же, сами понимаете, в моем положении было не до запоминания. Но когда он шагнул в сторону подъезда, где меня держал другой, мне показалось его лицо знакомым. Но я все-таки не уверена… Дело в том, что одно время я частенько бывала у гостиницы «Россия»… там работала моя подруга, – быстро поправилась она, – и мне показалось, что именно там я видела этого человека, и, похоже, он там за главного. К нему очень уважительно относился персонал, администраторы. А вел он себя по-хозяйски. Может, он из «крыши»? – робко предположила Тамара, бросив на Шевцова быстрый прицельный взгляд.

Даже сейчас, растеряв половину своей красоты, Росомаха оставалась женщиной эффектной. Густые темно-каштановые волосы тяжелыми прядями спадали на плечи. Нос прямой, тонкий. Глаза темно-коричневые, слегка раскосые, что придавало ее облику восточную загадочность. Наверняка в ее жилах было намешано много кровей, но доминировала одна, доставшаяся ей от далеких предков половцев. Каждый, кто познает такую женщину, непременно чувствует себя бесстрашным завоевателем, ворвавшимся в стан врагов и заполучившим самую желанную добычу – жену побежденного царя.

Неожиданно Шевцова ослепила догадка. Она явилась к нему, подобно вспышке молнии в летний погожий день, когда, казалось бы, ничто не предвещает грозу, но что-то подсказывает – быть непогоде! Скорее всего это была интуиция профессионала, выработанная многими годами напряженной работы. И теперь он понял, что эта встреча была далеко не случайной. Уподобившись опытной ищейке, Шевцов продолжал рыскать по тропе, на которой отчетливо отпечатались следы убегающего врага.

Стараясь не выдать волнения, он сглотнул сухой комок и как можно спокойнее, пряча дрожь в пальцах, извлек из внутреннего кармана пиджака пачку фотографий и положил перед Росомахой.

– Посмотрите, пожалуйста, внимательнее на эти снимки, может быть, вы кого-нибудь узнаете?

В глазах Тамары не вспыхнуло ни малейшего интереса. Вяло, как если бы ей предлагали оценить на предмет искусства какое-нибудь непотребство, она взяла стопку фотографий и принялась лениво изучать, откладывая каждый просмотренный снимок на край стола. Всем своим видом она давала понять, что процедура эта ей неинтересна и выполняет она ее только из уважения к майору.

Шевцов напряженно наблюдал за ладонями женщины. Сейчас она держала в руках фотографию Куликова, копию того кадра, который был сделан недавно на кладбище. Фотографы удачно заретушировали покосившиеся кресты. С трехдневной щетиной на лице, с поднятым воротником и втянутой в плечи шеей, Куликов напоминал политика перед решающими выборами, с грустными глазами, в которых просматривалась забота о благополучии и процветании нации.

Сивкова бесстрастно откинула фотографию к остальным, не выказав волнения даже дрожью пальцев, и принялась за изучение очередного снимка.

Майор Шевцов едва сдержал разочарование. Нестерпимо захотелось закурить и отвести душу несколькими глубокими затяжками крепчайшего табака. Вот так всю жизнь – разгребаешь тонны навоза, прежде чем доберешься до чего-нибудь стоящего. Думаешь, подобрался к разгадке вплотную, а она вдруг делает тебе ручкой и удаляется в неизвестность семимильными шагами.

– Постойте, – неожиданно произнесла Росомаха и, потеряв интерес к остальным фотографиям, взяла в руки предыдущий снимок. На лбу появилась глубокая морщина, лицо приобрело осмысленность. – Вот этот как будто похож.

В голосе слышалось сомнение, но Шевцов уже знал, что Тамара не ошибается, таких совпадений не бывает.

– Посмотрите повнимательнее, – мягко настаивал он, – может, вам только показалось, мало ли похожих людей.

Но теперь голос ее прозвучал куда увереннее. Росомаха уже не сомневалась.

– Это он! Теперь я не сомневаюсь! – проговорила она голосом прокурора, читающего обвинительное заключение. – Только здесь он более серьезен.

– Прояснилось? – с улыбкой спросил парень, вертя в руках шариковую ручку.

– Кое-что, – скупо ответил майор Шевцов, стараясь скрыть ликование.

Выходит, Стась Куликов никуда не исчезал. Неосторожно он себя ведет, ой как неосторожно. Так ведь и погореть можно по-крупному.

– Вы его поймаете? – с надеждой спросила Тамара.

– Попробуем, хотя это будет непросто, – признался Шевцов, собирая снимки в аккуратную стопочку.

– Только, ради бога, не называйте ему меня. Вы не видели, какие у него глаза! Он просто меня убьет.

– А второго вы не запомнили?

– Другой был пониже ростом. Крепенький такой.

– Может, какие-то особые приметы вспомните?

На лбу вновь обозначилась тоненькая морщинка, что свидетельствовало об интенсивном умственном процессе.

– Нос у него перебит. И красный шрам… вроде на правой щеке.

Описанное подходило под облик Ковыля, ближайшего друга Куликова. В подобную удачу трудно было поверить.

– У меня к вам еще один маленький вопрос: вы кем работаете?

В глазах Росомахи вспыхнули настороженные огоньки – напрасно расслабилась, с этими ментами всегда следует держать ухо востро.

– Я временно неработающая, – слегка растягивая слова, произнесла Росомаха.

Получилось несколько жеманно, примерно так кинодивы рассказывают о своих многочисленных захватывающих романах на золотых пляжах Лос-Анджелеса приставучим журналистам.

Перехватив взгляд майора Шевцова, скуластый опер скучноватым голосом внес некоторую ясность:

– Тамара у нас человек свободной профессии, я правильно трактую? – чуть улыбнулся парень.

– Именно так, – слегка прикрыв глаза, отозвалась Росомаха.

– Это что-то вроде художницы? – невинно продолжал Шевцов.

– Что-то вроде нее, – охотно согласилась женщина.

«После порезов на лице заниматься „творчеством“ ей станет значительно труднее», – не без жалости подумал Вадим.

– А вы случайно не знакомы со Степаном Григорьевичем Горевым?

Глаза Тамары недоуменно расширились – чего уж она никогда не будет делать, так это спрашивать фамилии своих клиентов.

– Что-то не припоминаю.

– Вот как, – искренне удивился Шевцов. – А мне он рассказывал, что вы с ним были довольно… как это сказать… в близких отношениях. Дело в том, что вы написали на него заявление об изнасиловании. Он очень близко принял это к сердцу и даже немного заболел, оттого просил переговорить с вами, чтобы вы забрали свое заявление обратно.

Свою кличку Росомаха получила не зря. Во всем ее облике ощущалось нечто диковатое. Таким женщинам недостаточно простора следственных камер, даже обыкновенный прогулочный тюремный двор для них мал. Они рождены для свободы, а в скученных затхлых помещениях быстро дряхлеют, превращаясь в неопрятных старух.

С минуту она хлопала ресницами, соображая, оставаться ли в роли целомудренной и обиженной дамы или по полной программе выдать весь красноречивый запас валютной проститутки. Благоразумие взяло верх – ссориться с милицией было не с руки. Росомаха презрительно фыркнула и сказала сквозь зубы:

– Я вижу, милицию совсем не интересует моя поруганная честь.

Шевцов стойко выдержал ее ненавидящий взгляд.

– Послушай, Тамара, ты не такое невинное дитя, каким хочешь выглядеть. Сама пойми, зачем портить карьеру Афоне Карельскому? Право, некрасиво, ему ли идти за насилие на старости лет, когда остальные статьи у него за грабеж да разбой. И не совестно ли тебе на такого серьезного человека наговаривать?

Росомаха покачала ногой и, понимая, что играть роль светской оскорбленной дамы уже не имеет смысла, жестко произнесла:

– Я не из тех баб, что отдаются мужикам ради собственного удовольствия. Я женщина деловая и очень ценю свое время. А потому время, проведенное в моем обществе, должно быть хорошо оплачиваемо. Если он этого не понимает, поверьте, я найду способ вернуть свои кровные.

Дама была настроена решительно. А из ее поведения следовало только одно – у нее очень серьезные покровители, то бишь сутенеры.

Шевцов улыбнулся: именно из таких, как она, со временем получаются строгие мадам, которых побаиваются девочки и уважают клиенты. Чьи притоны являются местом досуга самых влиятельных людей.

– А ведь я с тобой уже знаком – заочно. Я даже знаю многие твои привычки.

– Вот как, интересно послушать, – усмехнулась Тамара.

Несколько лет назад Шевцов занимался делом о тройном убийстве «ночных бабочек», и Тамара Сивкова проходила в нем как свидетельница. Хотя у следствия имелись немалые основания надолго запереть ее в Бутырку. Ведь кто-то навел преступников на квартиру проституток именно тогда, когда у них скопилась значительная наличность. Таким человеком могла быть только близкая подруга. Информация о ней лежала в отдельной папочке на его рабочем столе.

Росомаха вовсе не была похожа на смертельно раненного зверя, верилось, что даже в таком виде ее общество стоило немалых денег.

– Ну хотя бы то, что ты любишь отдыхать на Средиземном море и проводишь на пляжах Кипра по три месяца в году. Теплая вода, солнце, воздух – все там располагает к любви. – Шевцов невольно посмотрел на ее длинные ноги. – И всякий раз ты возвращаешься оттуда состоятельным человеком. Тебя там знают и очень ценят, насколько мне известно, там у тебя есть постоянные партнеры… по бизнесу. Я также знаю, что у тебя на руках уже имеется билет в Грецию. Так вот, я могу пообещать, что визу тебе не дадут, если мы не договоримся. Или пусть даже ты приедешь туда, но станешь объектом интереса местной полиции и тем самым подставишь и своих замечательных клиентов.

– Билет я уже сдала, – раздраженно ответила Тамара, – мне нужно сделать пластическую операцию.

– Кое-что я знаю и о твоем сутенере, – с любезной улыбкой продолжал майор Шевцов.

Тамара едко отреагировала:

– Меня не интересует его сексуальная ориентация.

Шевцов расхохотался:

– Меня тоже. – После чего заговорил жестко, выделяя каждое слово: – Меня беспокоит нечто большее, что может очень сильно осложнить тебе жизнь, если, конечно, об этом узнает твой сутенер.

Майор заметил, как по лицу Росомахи, словно рябь по воде, пробежала мелкая дрожь, и она болезненно поморщилась. У женщины богатая биография, и наверняка в ее жизни найдется немало эпизодов, какие она хотела бы скрыть от сурового милицейского ока.

– О чем вы?

Ресницы Росомахи наивно запрыгали. Теперь она напоминала Мальвину, которой лестны ухаживания хулигана Буратино, и она не прочь бы потискаться с ним в темных уголках кукольного театра, только как на такое поведение отреагирует сеньор Карабас?

– Прежде чем встретиться с тобой, я немного покопался в архивах и натолкнулся на массу прелюбопытных фактов. – Шевцов сделал небольшую паузу, как бы настраивая собеседницу на деловой лад, и, не сбавляя серьезной тональности, продолжал: – Я не буду говорить о том, что в свое ремесло ты пришла в пятнадцать лет. Тяжелое детство, многодетная семья, искуситель-отчим. Все это происходило не только с тобой. Грех говорить, но не ты первая и не ты последняя. Давай остановимся на более позднем твоем периоде. Тебя подкладывали, детка, под очень уважаемых людей, и один твой поцелуй стоит столько, сколько заслуженный профессор не получает за год работы. Это очень серьезный бизнес! Некоторые твои знакомые, например двадцатилетний Костик, он так и считает, что ты деловая женщина с солидной репутацией. Кажется, вас с ним связывает не только постель, но и взаимные чувства. Верно?

Взгляд у Росомахи потемнел.

– Верно. И что дальше?

– А ты не боишься потерять своего мальчика, когда он узнает о тебе всю правду? Понимаю, это жестоко, но таковы правила игры, Тамара, и их нужно принимать.

Вот уже и нет сильного нагловатого зверька с ощетинившейся рыжеватой шерстью, а есть обычная баба, мечтающая на излете короткого девичьего века заполучить для себя пусть крохотный, но выстраданный кусок счастья.

– Вы хотите, чтобы я забрала заявление. Что для этого нужно?

– Самую малость – подписать разрешение на изъятие заявления.

– И у кого, разрешите вас спросить? – подняла она глаза. Странно, но Шевцову показалось, что он вновь увидел задиристого зверька, готового царапнуть когтистой лапой своего обидчика.

– У начальника отделения, – спокойно ответил майор, подавая Сивковой чистый лист и авторучку.

Ручка быстро заскользила по бумаге.

– Число и подпись не забудьте, – ненавязчиво подсказал Шевцов.

Заявление было написано ровным крупным почерком, несмотря на торопливость, очень аккуратно. Шевцов с интересом посмотрел на Росомаху: если она делает так же качественно и другую работу, то завязавшееся знакомство можно бы и углубить.

– Ведь знала же, что выйдет как-нибудь так. – В гневе она подтолкнула лист бумаги, который, совершив нехитрый финт, успокоился под рукой Шевцова. – И дернуло меня у ментов защиты просить! Пользуйтесь!

Шевцов взял листок, быстро прочел и, одобрительно хмыкнув, сложил и сунул его в карман пиджака.

– Лети, птичка, только не особенно увлекайся полетами, а то там, куда ты воспаришь, слишком жарко, можно и крылышки опалить по неосторожности.

Росомаха поднялась и направилась к выходу.

– Послушай, Росомаха, советую тебе крепко подумать, прежде чем сделать очередную глупость. Твои хозяева, кажется, не догадываются, что у тебя есть клиенты на стороне. Насколько я знаю, это не одобряется. Хотя чисто по-человечески я понимаю твое желание иметь хорошо обеспеченную жизнь. Но ведь денежки текут мимо кассы. Так что предупреждаю тебя: если выкинешь что-нибудь, то о твоем… частном предпринимательстве сутенеры узнают в первую очередь. И еще вот что: если кому-нибудь станет известен наш разговор, то я тебя сдам Стасю Куликову. Да, это тот самый человек, которого ты узнала на фотографии.

Страха в глазах Росомахи Шевцов не увидел, скорее это был взгляд, полный самого настоящего презрения – как вы смеете сомневаться в честности порядочной девушки.

Не ответив на прощальное пожелание майора, она с силой распахнула дверь, и еще с минуту в длинном коридоре отделения раздавался удаляющийся стук каблучков.

Глава 9

– Детка, вокруг меня не так много преданных людей, как кажется. При первой же возможности они продадут меня даже не за тридцать сребреников, а за пятак! И поэтому я очень ценю обыкновенное человеческое общение. И способен многое сделать для людей, которых я люблю и которые, я надеюсь, любят меня, – не повышая голоса, произнес Стась.

– Но зачем нужно было резать этим бедным женщинам лица! – почти закричала Ольга.

– Дорогая моя, я не хочу, чтобы ты расстраивалась. – Люди, близко знавшие Стася, вряд ли могли подумать, что он способен на такую нежность. – То, что я делаю, все это для тебя, и я не хочу слышать, как тебя обижали… пусть даже в прошлой жизни.

Встретившись со Стасем Куликовым, Ольга многое приобрела, и в первую очередь – уверенность в себе, чего не замечала за собой ранее. А тряпки, о которых она мечтала в девичестве, виделись ей такой безделицей, что не стоило и говорить. Ольга давно потеряла счет своим нарядам и могла менять по три костюма в день, а на деньги смотрела теперь без всяких эмоций, как кондитер на разноцветные фантики. И вместе с тем она потеряла немало: теперь она не могла бродить по улицам, как бывало раньше, а если все-таки выходила, за ней неотступно и угрюмо следовал широкоплечий белобрысый парень с длинными, как у орангутанга, руками. Он никогда не вынимал ладони из карманов плаща, и, даже не обладая богатой фантазией, можно было предположить, что сжимает он в них далеко не фигу.

Это был человек Стася. Говорили, что он нем. Возможно. Во всяком случае, Ольга ни разу не слышала его голоса и даже не пыталась его разговорить. Поначалу его присутствие смущало ее, это сродни тому, когда дама заходит в туалетную комнату, а галантный кавалер подглядывает за ней через неприкрытую дверь. Потом Ольга привыкла к его постоянному присутствию и даже смирилась с его тяжеловатым взглядом и неулыбчивым лицом, а позже и вовсе перестала замечать его, как это бывает с собачонкой, приставшей на улице и терпеливо семенящей следом.

Поэтому каждую прогулку в обществе Стася она воспринимала радостно.

Нельзя сказать, что последний год она чувствовала себя словно бы под домашним арестом. Были обычные развлечения: рестораны, где не в диковинку голые грации, танцующие между фужерами с шампанским, выезды на природу, где существовал свой традиционный набор – стрельба из автоматов по выпитым бутылкам, купание нагишом и прочие прелести. Но не редкость и походы в театры, до которых, как оказалось, Стась был весьма охоч, а в своей среде даже слыл театральным интеллектуалом.

Этот день стал именно таким, только в этот раз они направлялись на какую-то крупную светскую тусовку, где, как обещал Куликов, в компании дюжины известных политиков будет десятка полтора деятелей искусств: художники, писатели, поп-звезды. Мероприятие было ангажированным, под острый соус и великолепные отбивные нарождающаяся партия с импровизированной трибуны хотела запустить бациллу политики в светлые умы. Вряд ли им это удастся – голодное брюхо к учению глухо.

Куликов хотел пойти на это сборище не потому, что нуждался в общении. По характеру он был малоразговорчив, а если все-таки говорил, то его речь больше смахивала на разговор бравого генерала с необстрелянными солдатами. Ему просто были необходимы свежие ощущения, без них он высыхал. Нечто подобное испытывает наркоман, умирающий от ломки до тех пор, пока в его кровь не попадает очередная доза. Соседство с опасностью наполняло жизнь смыслом, и это был единственный наркотик, к которому Куликов оставался неравнодушен.

Взяв Ольгу под руку, Стась бережно вел ее через длинный коридор в просторный зал, где уже были расставлены столы со всякой снедью. Оттуда, на фоне негромкой мелодичной музыки, раздавалось бренчание металла, звон стекла и обрывки фраз. У самого порога, в дорогих серых костюмах, возвышались великовозрастные мальчики, они жизнерадостно улыбались каждому, будто рассчитывали на щедрые чаевые.

Со стороны Стась с Ольгой представлялись роскошной парой. Прямая осанка Ольги и глубокое декольте на ее бальном платье притянули к ней немало восторженных взглядов. Куликов видел успех Ольги и относился к нему обыкновенно, как человек, привыкший к тому, что ему достается все самое лучшее.

– А этих мальчиков, про которых я тебе рассказывала… ты их убил?

Ольга подняла глаза. Лицо Куликова выражало озабоченность и ни малейшего беспокойства. На нее смотрел человек, уверенный в своей правоте.

– Если я тебе скажу, ты мне все равно не поверишь… Может быть, ты устала от меня? Устала от моей опеки, так и скажи. Крикни, что рядом с тобой убийца… Признаюсь, я не безгрешен. Твои слова найдут должный отклик в сердцах нашей бравой милиции. Благо их здесь много, – показал он на двух молодых людей, стоящих у стены с рациями в руках. – Я сейчас нахожусь в розыске, и милиция будет тебе благодарна за поимку опасного преступника, может быть, даже дадут премию. Например, получишь какие-нибудь часы, а то и вовсе покажут по телевидению. Ты станешь знаменитостью, давай кричи! Я никуда не тороплюсь. Я даже не стану сопротивляться, обещаю тебе, если уж погибать, так по воле любимой женщины.

Куликов остановился в самом центре зала, освободил руку Ольги и застыл в ожидании. Сейчас, несмотря на близость, их разделяла пропасть.

Ольга молчала.

– Я хочу добавить, девочка, я действительно очень опасный человек. Но что бы я ни делал, к тебе это не имеет никакого отношения. Ты нужна мне, как никто из людей. И еще я должен тебе сказать, что дружбу с подобными мне не прощают. А теперь делай выбор и определяйся, с кем ты. Со мной или против меня. А хочешь, я тебе помогу в твоем выборе? – неожиданно любезно предложил Куликов. – Я буду считать до трех, если ты не определишься, то я сам сейчас же расскажу такое, за что меня позже упекут на вечную каторгу. Решай, девочка, – в голосе Стася появилась грусть, – я считаю… Раз… Два…

Крачковская достаточно хорошо знала Куликова, чтобы понять – он не шутит. После счета три он подойдет к милиционерам и, выставив руки для наручников, назовет себя. Такого признания будет вполне достаточно, чтобы в следующую минуту на него обратили взоры все присутствующие, а стражи порядка выволокли бы его из зала через плотную толпу любопытных.

Стась был способен на поступок. На любой. Для него подобное условие было такой же игрой, как для царских офицеров «русская рулетка», когда в барабан вставляется один боевой патрон. Но наган шестизарядный, и шансов уцелеть куда больше, чем в данном случае, когда есть только выбор: сказать «да» или «нет».

– Я с тобой, – негромко произнесла Ольга.

– Мне приятно это слышать, хотя я был готов и к другому повороту.

– Я это знаю.

Ольга коснулась ладонью щеки Стася. Он поймал ее руку и проговорил:

– Какая у тебя мягкая ладонь… Давай уйдем отсюда, мне бы хотелось убедиться, что она не только мягкая, но и очень нежная.

– Я согласна, – прошептала она, освобождаясь.

– Правда, ты не попробовала салатов, говорят, они здесь самые вкусные во всей Москве.

– Но если мы останемся, тогда у нас сократится вечер, а мне бы хотелось, чтобы мы провели его с большей пользой, – прижалась Ольга к Стасю. – Пойдем. – И она, ухватив Куликова за руку, потянула его из зала.

Позади остались звон бокалов, торопливое бренчание вилок о фарфор и двое улыбающихся секьюрити, торжественно замерших у входа в зал приемов, точно атланты у фасада парадных зданий.

* * *

Глубоко вздохнув, Стась опрокинулся на спину и широко раскинул руки. Во всем теле он ощущал успокоенность и благодать, она колючими иголочками начиналась где-то в паху и сладкой волной сбегала по ногам к самым пяткам. Несколько дней воздержания дали о себе знать. Сейчас Куликов чувствовал себя так же, как удалой подводник, вынырнувший из морских глубин прямо в уютную комнатенку какого-нибудь борделя в одной из экзотических стран, где кроме жесткого секса будет предложен еще целый спектр изысканных развлечений, и самый изощренный массаж покажется пуританским.

Ольга умела заводить. В этом ей не откажешь. И проделывала это очень искусно и каждый раз по-новому. В ней ощущался класс, какой можно встретить только у буддийских танцовщиц, застывших навечно в соблазнительно-пикантных позах в храме Вагины. Она была из породы жриц, способных радовать своей любовью, и возводила свое умение до уровня искусства. Планка, поднятая ею, была настолько высока, что вряд ли какая женщина сумела бы сравниться с ней.

Ольга лежала счастливая, чуть улыбаясь. Стась знал, что у нее также не было никакого желания двигаться. На несколько минут она как бы умерла, чтобы воскреснуть вновь еще более жаркой, еще более желанной.

– Ты силен! – вымолвила наконец подруга. – Я всегда считала, что разбираюсь в мужчинах, и, как ты знаешь, у меня их было достаточно, но каждому из них, в сравнении с тобой, я поставила бы жалкую троечку.

– Детка, я выполнял не просто механическую работу. Я люблю тебя.

– Ты милый, – уткнулась Ольга губами в шею Стася. – А еще очень сладенький.

– В этом я не сомневаюсь, – растянул губы в довольной улыбке Куликов.

Ольга разговорилась, первая примета того, что скоро начнется второй раунд.

– Как тебе понравилось здание, в котором мы были?

Ольга неопределенно повела плечом. В постели она привыкла откровенничать, ворковать о милых пустяках, а то и вовсе исповедоваться, но она никогда не говорила о скучном, тем более не обсуждала архитектурные излишества какого-то казенного строения.

– Обыкновенно. – И уже с интересом, повернув голову, спросила: – Меня что-то должно было удивить?

Глаза ее были широко раскрыты, в них бесстыдно прочитывалось: а разве на свете существуют более интересные вещи, чем секс?

Куликов невольно улыбнулся.

– Совсем нет. Просто на первом этаже этого здания помещается банк.

– И что с того?

– Я хочу этот банк ограбить.

– Вот как?

– И ты мне в этом поможешь.

– Выходит, ты не случайно был на презентации?

В голосе Ольги прозвучало некоторое разочарование, она продолжала верить, что выход в свет был устроен в ее честь. Как же все-таки мало она знает Стася.

– Ты не ошиблась, девочка, я действительно был там по делу. Разве я похож на человека, который мается от безделья и ищет себе развлечения на бессмысленных сборищах? Думаю, ты все-таки успела убедиться в том, что я человек дела и очень ценю время. Чего молчишь? – посмотрел Стась на Ольгу.

– Так, задумалась… О своем.

– Что ж, это неплохо. Каких-то несколько часов назад ты сказала, что остаешься со мной. Теперь я хотел бы услышать от тебя то же самое, но в более спокойной обстановке.

– Я сделаю все, что ты скажешь, – тихо произнесла Ольга, осознавая, что целиком находится в его власти.

– Вот и отлично, теперь я не сомневаюсь в твоей искренности. Ты поможешь мне и сделаешь все, что я хочу. Я не ошибся в тебе?

– Нет, – обреченно ответила Ольга, чувствуя, что недавнее счастье стремительно тает, как снег под горячими лучами солнца. – Когда ты думаешь ограбить банк?

– Через три дня, детка, – честно ответил Стась. – Через своего человека я узнал, что в этот день будет большое поступление, и мне бы не хотелось терять этот куш. Ты, кажется, как-то говорила, что хотела бы отдохнуть где-нибудь в тропиках и подальше от цивилизации? – посмотрел Стась на Ольгу. Не дождавшись ответа, продолжил: – Там будет денег на сотню экзотических стран, даже если в каждой из них ты захочешь провести по нескольку лет. Тебя устраивает такой уголок, как остров Бали, детка?.. – Ольга подавленно молчала. – Представь себе: синий бездонный океан, желтый песок, пальмы, мускулистые темнокожие мужчины, стройные длинноногие мулатки. Одним словом, рай на земле. И что самое главное, там нет никакой преступности, последнее меня особенно привлекает. Можно чувствовать себя расслабленно, и никто не задержит тебя до выяснения личности: не запрут куда-нибудь в «обезьянник», не станут лупить по почкам и требовать, чтобы ты взял на себя какое-нибудь ограбление. Никто не вытащит у тебя из кармана кошелек, а тем более не пальнет в затылок из револьвера. Признаюсь тебе откровенно, в такой стране я прожил бы всю жизнь, если бы не банковские дела.

– Ты говоришь, как банкир.

– Вот как? Не ожидал! – искренне удивился Куликов. – А я думал, что рассуждаю, как грабитель со стажем. Что-то мы с тобой заболтались, девочка, нужно быть настоящим недотепой, чтобы лежать с такой очаровательной женщиной и не воспользоваться ее беззащитностью. Детка, закрой глаза, я хочу, чтобы все произошло очень волшебно.

– Нет, – неожиданно запротестовала Ольга. – Я хочу видеть, как ты это делаешь. И потом, мне очень нравится смотреть, как ты меня разглядываешь голую.

Ольга обняла Стася, и он бережно, будто снимал с нее ночную рубашку, провел ладонями по ее упругим бедрам.

Глава 10

Как обычно, ровно в полшестого к банку подъехала бронированная инкассаторская машина. Время удобное, на улицах не особенно оживленно, да и в помещении банка не очень много клиентов.

Трое молодых парней бодро взбежали по высокому крыльцу и, решительно распахнув дверь, оказались в зале для операций.

Стась посмотрел на часы:

– Через пятнадцать минут они выйдут… не раньше. – И уже с улыбкой, радостно посматривая по сторонам, добавил: – Так что у тебя есть немного времени, чтобы почитать газетку.

«Мерседес» стоял метрах в ста от входа. Через опущенное тонированное стекло хорошо просматривался бронированный закрытый грузовичок, который больше подходил бы для этапирования арестованных, чем для перевозки валюты. Кузов небольшой, с маленькими решетками по бокам, и вряд ли в нем могло поместиться более пяти человек.

Кроме водителя в кабине сидел еще один инкассатор. Стась знал, что на коленях у того лежал укороченный «АКМ». В случае нападения ему достаточно будет передернуть затвор, послать патрон в казенную часть, а потом ударом ноги распахнуть дверцу и, не вылезая из кабины, выпустить смертоносный свинцовый рой в грабителей.

А пока он сидел безмятежно, высунув локоть в открытое окно, покуривал сигарету и провожал взглядом каждую хорошенькую девушку, успевшую поменять плащ на короткую юбочку. Явная примета того, что скоро деньки заладятся и установится по-настоящему летняя погода.

Водитель тоже не выглядел невинной овечкой, прямо под сиденьем он держал табельный «макаров» с полным боекомплектом. Такие люди всегда хорошо подготовлены, об этом не следовало забывать, все-таки они перевозят не древесный уголь, а валюту. Не исключено, что шофер способен управлять машиной и одной рукой, второй он может запросто отстреливаться. А следовательно, их боевая мощь увеличивается еще на одну единицу.

На углу здания с букетом алых роз, беспрестанно поглядывая на часы, нервно прогуливался молодой мужчина. Мало кто из проходящих обращал на него внимание. Наверняка мужчина ближайший час проведет в ресторанной тиши с дамой.

На минуту его взгляд задержался на высокой блондинке в темных больших очках, неторопливо толкающей впереди себя цветастую детскую коляску. Вот она остановилась, приподняла полог и с любовью заглянула внутрь. Поправила старательно одеяльце и, качнув дважды коляску, покатила дальше.

Инкассаторы вышли из здания через пятнадцать минут. Двое несли брезентовые опломбированные мешки, в которых, надо полагать, находилась желанная «зелень». В отличие от большинства населения они не испытывали к валюте душевного трепета и, быстро спускаясь по лестнице, непринужденно размахивали ношей, словно дети игрушками.

– Приготовиться, – произнес Стась по рации, продолжая наблюдать за тем, как хранители денег, чуть сбавив шаг, направились к машине.

До фургончика оставалось каких-то десять метров. Третий инкассатор сжимал в руках укороченный «АКМ», поглядывая по сторонам, отыскивая потенциальную цель. Самоуверенное молодое лицо с жестким подбородком. Он даже не мог предположить, что окажется в эпицентре боевых действий, ведь до этого дня все проходило очень мирно. Ему нравилась его работа, она давала ему ощущение собственной значимости, вселяла уверенность.

Обмундирование его было впечатляющим: пятнистая форма, туго обтягивающая мускулистое тело, крепко зашнурованные, короткие сапоги. Вид его мог смутить многих, у Стася же он вызвал лишь улыбку, – сдвинутые к переносице брови и сжатые губы парня не могли скрыть щенячьего восторга от обладания серьезным оружием.

Мамочка с коляской, неторопливо двигаясь, с некоторым любопытством посматривала на проходивших мимо инкассаторов. Последний, тот, что был с оружием, по-юношески улыбнулся и заторопился дальше, оставив для созерцания только широкую спину.

Один из инкассаторов распахнул дверцу бронированного грузовичка.

Первый выстрел прозвучал негромко, такое впечатление, словно какой-то шутник хлопнул в ладоши. Баловство закончилось дурно – парень с автоматом неожиданно споткнулся и оглянулся назад. Некоторое время он стоял неподвижно, будто в шоке от зрелища – милая мамаша, только что беззаботно катившая коляску, теперь сжимала в руках укороченный «узи», – и, уронив оружие, повалился на бок.

Ухажер, стоящий на углу здания, откинул в сторону охапку роз, и из цветастой оберточной бумаги показался «АС» – небольшая красивая игрушка, способная пробивать металлическое покрытие в несколько миллиметров толщиной. Он уверенно развернул автомат в сторону инкассаторов, уже пытающихся извлечь из кобур табельное оружие. Короткая, в три пули, очередь разорвала по диагонали бронежилеты, выпотрошив ударопрочный материал; покореженные металлические пластины зловеще торчали из разодранной ткани, словно обломки почерневших зубов из ротовой полости.

– Чего встала, беги! – заорал Сергей, замахав рукой.

Ольга продолжала стоять, будто завороженная страшным зрелищем: три неподвижных тела лежали в луже крови. Потом, отшвырнув в сторону коляску, побежала к машине, в которой сидел Куликов.

Из кабины грузовичка, широко раскрыв глаза, почти одновременно выскочили инкассатор с автоматом и водитель. Инкассатора Ковыль достал сразу, пальнув короткой очередью под самый подбородок; водитель, юркнув за капот, уцелел. В правой руке он сжимал пистолет и с перекошенным лицом дважды пальнул вслед удаляющимся.

Ковыль развернулся только на мгновение. Вскинув автомат, он ответил мимоходом, будто отмахивался от назойливой мухи. Ствол изрыгнул два каркающих проклятия. И водитель инкассаторской машины опрокинулся на спину и, болезненно сжавшись, застыл в нелепой внутриутробной позе.

Ковыль бросил мешки в открытую дверь, подтолкнул замешкавшуюся Ольгу, махом заскочил в салон, сильно стукнувшись при этом лбом, и крикнул сорванным голосом:

– Гони!

«Мерседес» мгновенно набрал скорость и, едва не столкнувшись со встречным грузовиком, свернул в ближайший переулок.

– Дверцу не закрыл! – заорал Куликов.

Дверца автомобиля яростно колотилась, затем, распахнувшись при резком повороте, зацепила фонарный столб, и Стась услышал режущий скрежет металла о шершавую бетонную поверхность.

– Ободрал ведь! – чертыхнулся Куликов.

Высунувшись едва ли не на половину, Ковыль дотянулся до ручки и громко захлопнул дверцу.

– Ничего, – успокоил он Стася, – здесь в мешках такие бабки, что любые затраты компенсируют. Да и чего ты беспокоишься? Машина все равно не твоя. Она же в угоне числится.

Попетляв по переулкам, Куликов заехал в пустынный проходной двор. Дом был нежилой, и разбитые окна зияли зловещими амбразурами.

– Выходить без спешки. Все позади. – Посмотрев на Ольгу, добавил, не разжимая челюстей: – Только не надо слез, девочка, я это не люблю, – и первым вышел из машины.

В противоположном конце двора стояла белая «Волга» с включенным двигателем. Как только подъехал «Мерседес», автомобиль подкатил задом, а затем из открытого окошка показалась довольная физиономия Игната:

– Что так долго, я уж нервничать начал. Случилось что?

– Да так, пустячок, – зло улыбнулся Ковыль, – всего лишь пяток трупов. Но такие деньги стоят жертв. – Он ухватил два мешка и небрежно швырнул их на заднее сиденье.

– Ну, чего застыла курицей! – прорычал Стась, обращаясь к Ольге. – Думаешь, у нас есть время тебя из машины тащить?

Ольга, размазывая слезы по щекам, поднялась и, словно на ходулях, почти не сгибая колен, потопала к «Волге». Ковыль, не тратя время на светские любезности, подтолкнул девушку в салон.

– Поехали! – громко распорядился он и хлопнул дверцей.

– Не торопись! – сказал Стась Игнату. – Не хватает, чтобы нас сцапали за превышение скорости. У нас есть еще минут пятнадцать чистого времени, а потом мы будем далеко. Ну, чего ты все хнычешь? – почти дружелюбно поинтересовался Стась у Ольги, слегка приобняв ее за плечи.

– Он мне улыбнулся, а я в него…

– Ты все сделала правильно, детка, и не надо об этом вспоминать. Во всем виноват он сам. В инструкции у них сказано, чтобы они никому не доверяли и все делали быстро. Быстро поднялся, быстро спустился, а тем более не строил глазки хорошеньким девушкам. – Куликов явно посмеивался над Ольгой. – Ты выдержала экзамен, девочка, и я тобой очень доволен. Хочу тебя обрадовать, твоя пушка была заряжена холостыми патронами, и вся черная работа досталась Ковылю. Я правильно говорю? – посмотрел он на Сергея.

– Надо же кому-то делать и грязную работку, – просто сказал Ковыль, облокотившись на мешок с деньгами.

– Здесь осторожно, – предупредил Стась Игната, – обычно за этим поворотом караулят инспектора. Едем ровно, чтобы не к чему было придраться. Кстати, автомат ты оставил в «мерсе»?

– Да, – отозвался Ковыль, – у меня на руках только волына.

«Волга», заблаговременно включив правый поворот, свернула с Рублевского шоссе на тихую улочку, засаженную вековыми кленами. В трех километрах отсюда находилась одна из конспиративных квартир Стася, туда он приезжал очень редко, для этого должен быть особый повод. Сегодняшний случай был именно таковым. Место удобное, но главное его преимущество заключалось в том, что дом находился в стороне от основных дорог и терялся среди таких же однотипных строений, напрочь лишенных каких бы то ни было архитектурных излишеств.

– Кажется, все складывается отлично, – заговорил Куликов. – Деньги разделим по справедливости. Ты, Ольга, тоже получишь свою долю. Ничего не скажу, заработала. Как только отвезем деньги, каждый забирается в свою нору и отлеживается как может. – Стась внимательно обвел всех глазами. – Менты таких вещей не прощают, а потому будут зверствовать на всю катушку. Уверен, сегодняшним же вечером они накроют все кабаки, рестораны, и не дай бог тебе сунуться куда-нибудь в казино! – сурово посмотрел Стась на Игната.

– А я ничего, бугор, – обиделся водила. – Все путем, гадом буду, если из хаты высунусь. Не понимаю, что ли?

Глава 11

Старший лейтенант Трошин по-хозяйски вылез из «Эсперы», подрыгал ногами, стараясь разогнать кровь в застоявшихся ногах, и посмотрел на дорогу, по которой дисциплинированно катили автомобили. Дежурство только началось, впереди бездна времени, оно пройдет в поединке с нарушителями.

Трошин исполнял свои обязанности с азартом. В каждом водителе он видел потенциального нарушителя и не стеснялся досматривать даже малолитражки, будто рассчитывал отыскать под водительским креслом сумки с тротиловыми шашками.

Из-за поворота показалась белая «Волга». Двигалась она слишком аккуратно, повинуясь всем выставленным знакам. Улица в этом месте была широкая, дорога гладкая, и двигаться со скоростью семьдесят километров в час было большой радостью, что и делали практически все водители, не обращая внимания на ограничения. Однако этот водитель был большим педантом и даже на километр не позволял себе превысить скорость. С таким дисциплинированным шофером следует познакомиться лично и крепким рукопожатием выразить свое почтение.

Небрежно махнув жезлом, Трошин проследил за тем, как автомобиль, моргнув правым поворотником, покорно прижался к тротуару.

Неторопливо приблизился к машине. Водителем оказался парень лет тридцати. Он издалека заулыбался инспектору, как будто распознал в нем ближайшего родственника, и, подавая документы, заверил:

– Все путем, шеф, ничего не нарушал.

Инспектор изучал права на машину белобрысого и улыбаться не собирался. Документы были в порядке, но возвращать их он не спешил, что-то его настораживало, но вот что именно, ответить себе не мог. Трошин обошел вокруг машины, разглядел царапину на капоте и вяло поинтересовался:

– Знак видели?

– Какой? – оторопел белобрысый. – Это ограничение, что ли? Сорок километров? Так я тащился не более тридцати девяти, шеф.

– В этом плане у меня нареканий нет, я не об этом знаке. Здесь висит еще знак пешеходной дорожки, так вот, вы не пропустили женщину.

Белобрысый выглядел возмущенным.

– В натуре, начальник, я ведь ее видел. Она сама не пожелала дорогу переходить. Я даже скорость погасил, а она как стояла, так и стоит. Не ждать же мне целый час, пока она наконец перейти надумает.

– И все-таки к пешеходам нужно быть повнимательнее, – сдержанно заметил Трошин, задержав взгляд на водителе.

Странно, но белобрысый нервничал, будто, кроме трех пассажиров, он вез еще с полкило героина. Вид у него был слегка заискивающий.

– Откройте багажник, – решился наконец Трошин.

– Зря, начальник, не доверяешь, – обиделся водитель. – Таких честных, как я, по всей Москве днем с огнем не сыщешь.

Он выдернул связку ключей из зажигания и нехотя пошел к багажнику.

– Ну что у меня там может лежать? Кроме запаски и ключей, больше ничего и нет.

Неожиданно дверца машины открылась. Из нее вышел симпатичный шатен с располагающим лицом.

– Что он вам наговорил такое, товарищ инспектор? Кроме наркотиков и оружия, у него больше ничего нет. Так что он не самый опасный человек для общества. И потом, разве настоящие ценности в багажник прячут? Вы, товарищ старший лейтенант, в салоне посмотрите, вот где искать нужно. Мы только что банк выпотрошили, пятерых инкассаторов положили, а деньги в мешках здесь спрятали.

Шатен держался очень дружелюбно. Облокотившись о распахнутую дверцу, он казался воплощением покоя.

Шутка понравилась Трошину. Ясно, что перед ним агнцы.

Улыбнувшись, Трошин вернул документы водителю, который так и не успел открыть багажник.

– Только что-то в салоне у вас я не вижу никаких мешков. Куда вы их поместили?

– А мы прятать умеем, товарищ старший лейтенант, – все так же весело улыбался шатен.

– Езжайте, – разрешил Трошин, – но впредь будьте осторожны.

– Обязательно, начальник, – скороговоркой произнес белобрысый, пряча водительские права во внутренний карман куртки. – Для меня пешеход так же священен, как для индуса священная корова, я его за полверсты пропускаю. Только ведь та бабка в самом деле никуда не торопилась. Ей-то что, она на пенсии, а нам торопиться надо, от милиции убегать. Ха-ха-ха! – неожиданно весело расхохотался блондин.

Смех водителя Трошину не понравился. Каких только чудаков не встретишь на дороге.

«Волга» мгновенно завелась и плавно тронулась, включив левый поворотник.

Она уже скрылась из виду, когда по рации раздался взволнованный голос:

– Всем постам! Ограблен банк на улице Ильинке, убито пятеро инкассаторов. Задерживать все «Мерседесы» темно-серого цвета, подозреваются двое мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет, с ними белокурая девушка лет двадцати. Задерживать все «Мерседесы» темно-серого цвета…

Внутри нехорошо екнуло, шатен из машины тоже говорил об ограблении банка и пяти трупах. Но они ехали на «Волге», к тому же в машине было четыре человека, а по рации передавали про троих.

Трошин включил рацию и произнес:

– Говорит инспектор дорожного поста старший лейтенант Трошин. Несколько минут назад по улице Большой Филевской в сторону Шмитовского проезда проследовала «Волга» тридцать один десять белого цвета с четырьмя пассажирами: трое мужчин и одна женщина. Машина подозревается в причастности к ограблению банка на улице Ильинка.

* * *

– Кажется, отделались, – не скрывая облегчения, выдохнул Стась.

Теперь это уже был не тот доброжелательный шатен, что несколько минут назад. На лбу выступила обильная испарина, лицо бледнее обычного. Губы плотно сжаты. Держался он по-прежнему уверенно, но больше по привычке. Аккуратно положил пистолет рядом с собой на сиденье и, не скрывая раздражения, спросил:

– Ну, чья была идея переложить деньги в багажник?

– Я думал, так лучше будет, – виновато протянул Игнат, не отрывая взгляда от дороги. – Ведь ехал же аккуратно, не должны были остановить. Чем-то мы ему не понравились, коли решил машину осмотреть.

– Это рожа твоя ему не приглянулась, – зло процедил Стась, – скалиться меньше нужно было. И все эти твои ужимки!.. Я же сколько раз тебе говорил, чтобы ты от них избавлялся! А то смахиваешь на какого-то дебила!

– А знаешь, Стась, я ведь не на шутку струхнул, когда ты начал про банк-то говорить, – очень серьезно сказал Ковыль. – Кто знает, чем обернется, думал, еще один грех на себя возьму, а он твою откровенность за шутку принял.

Куликов усмехнулся:

– Я органически не выношу ложь, тем более не люблю врать работникам милиции.

– Кстати, около твоего дома паслись какие-то два фраера. На ментов не похожи. У меня большое подозрение, что это люди Назара Колотого.

Куликов нахмурился.

– Откуда такое подозрение?

– Мои люди за ними немного понаблюдали: базар деловых, ведут себя аккуратно и нигде особо не светятся. Побывали на кладбище, спрашивали, когда тебя похоронили и много ли народу было, кто из авторитетов присутствовал. Мы их незаметно засняли, показывал я их фотографии своим, так оказалось, что они и в наших точках побывали, такое впечатление, что тебя пытались вычислить.

Внутри у Стася похолодело, но он сделал над собой усилие и равнодушно произнес:

– Даже если это люди Назара, то ему меня не достать… Честно говоря, жалею, что в свое время я ему руки не обломал.

«Волга» свернула с улицы и, косолапо переваливаясь с одной стороны на другую, проваливаясь колесами в мутную грязную жижу, поехала по разрытому двору к одиноко стоящему дому.

После своего исчезновения Стась отрастил усы и бороду. Облик его при этом изменился до неузнаваемости: приобрел какую-то академичность и основательность, и трудно было признать в мужчине интеллигентного вида, с хорошо поставленной речью, уголовника с почти десятилетним стажем.

С некоторых пор он и сам стал замечать за собой слежку. Нельзя сказать, что Стась слышал за спиной топот и чувствовал, как толпа филеров дышит ему в затылок, но тем не менее он стал ощущать определенный дискомфорт, от которого не мог отделаться даже в абсолютном одиночестве. Он перестал чувствовать себя в безопасности, и на это у него были веские причины.

Первый сигнал прозвучал незадолго до мнимого захоронения. Тогда в своей квартире он обнаружил на ковре чужую расческу. Непримечательная деталь туалета навела Куликова на весьма серьезные размышления. В его жилище побывал чужой. Тот, кто приходил, долго сидел в кресле, основательно примяв его, а когда убедился, что ждать уже не имеет смысла, тихо вышел.

Неаккуратность нежданного гостя обнаружилась и в другой запасной квартире, где в пепельнице кроме обычных сигарет «Мальборо», которые он предпочитал всем другим, лежал окурок «Бонда». Но странно, запаха дыма визитер не оставил. Неужели, чтобы не причинить неудобства хозяину, он курил, открыв форточку и выдыхая в нее струйку дыма?

Не менее странным было и то обстоятельство, что человек, проникший в его квартиру, по всей видимости, был талантливым взломщиком. Он сумел избежать множества ловушек, блокирующих дверь при нежелательном вскрытии, шесть усложненных замков на обеих дверях преодолел необыкновенно легко, словно Стась оставил квартиру распахнутой настежь. Куликов знал только одного человека, способного справиться с такой техникой, а именно Назара Колотого. Во многих случаях тот вообще пренебрегал отмычками и орудовал обыкновенным заточенным шилом. Фигура крепкая и очень уважаемая в преступном мире.

Только на тот момент Колотый должен был сидеть в казематах Бутырки, дышать спертым воздухом и каждый обед давиться комьями плохо проваренной перловой каши. Трудно предположить, что начальник учреждения отпускал своего подопечного на час-другой, чтобы тот наведывался к своему другу.

Теперь вот объявились два типа около его конспиративной квартиры. А не многовато ли для одного человека?

Стась не тешил себя иллюзиями и не ждал, что Назар радостно кинется ему на шею, все-таки у вора имелось немало оснований ненавидеть его. И одна из главных причин заключалась в том, что Куликов сумел вытеснить братков едва ли не со всего Юго-Западного округа. Возможно, подобного бы не произошло, если бы Назар находился на воле, а не хлебал лагерную баланду в одной из колоний Печорского края. И что Колотый захочет восстановить справедливость, а заодно и укрепить свой пошатнувшийся авторитет, ни у кого не вызывало никаких сомнений. Не тот человек Назар Колотый, чтобы проносить ковш с похлебкой мимо своего рта.

Подъезжая к дому, Стась ощутил опасность, причем она была настолько реальна, словно он ухватился пальцами за оголенные электрические провода, даже волосы у него на затылке встали дыбом. Сначала он не мог понять, что же его так насторожило, все было по-прежнему: парочка пенсионеров, беседующих в закутке скверика, мусорный бак с требухой, торчащей во все стороны, покосившаяся изгородь вдоль палисадников, окна… Стоп! На третьем этаже во втором окне справа тускло горел свет. Эта квартира пустовала, год назад здесь умерла восьмидесятипятилетняя бабка, а единственный внучок, загремевший на нары за грабеж, уже четвертый год отбывал срок. Малому трудно было рассчитывать на досрочно-условное освобождение, тем более невозможно было предположить, что воскресшая старушка решила проведать оставленное без присмотра жилье.

За тонкими занавесками мелькнула какая-то тень, а потом свет в окне неожиданно погас. Именно сейчас кто-то неведомый и хищный, спрятавшись в темноте, разглядывал приближающийся автомобиль и, приложив приклад к плечу, сосредоточенно всматривался через оптический прицел в людей, сидящих в салоне.

– Погаси габариты! – приказал Стась, и автомобиль окунулся во тьму.

– Что-нибудь не так? – настороженно поинтересовался Ковыль, поглядывая по сторонам.

– Неужели ты не чувствуешь запаха опасности?

Пистолет Ковыль предупредительно снял с предохранителя и, сжав челюсти, готов был отправить ворох пуль в любую мишень.

У самого угла дома мелькнула тень, Ковылев инстинктивно напрягся.

– Фу ты, черт! Кошка. Наверное, так и есть, – протянул Ковылев. – И куда мы теперь?

– Слушай меня внимательно, самое главное – не дергаться. Сейчас ты выйдешь из машины как ни в чем не бывало, подойдешь к подъезду и вдоль стеночки прокрадешься за угол здания. А ты, Игнат, не зажигая габаритов, давай задним ходом.

– Понял, – повернул ключ Игнат.

Ковыль, взявшись за ручку, распахнул дверцу и, натянув на самые глаза темную вязаную шапочку, побрел к подъезду, наблюдая боковым зрением за тем, как «Волга» на малых оборотах трусливо покидает неуютный и тесный двор.

Остановившись у входа, он услышал, как где-то наверху негромко скрипнула дверь. В подъезде было темно, лампы вывернуты – очень неплохая ситуация, чтобы пальнуть в затылок из пистолета. Ковыль громко стукнул дверью, как будто направился к лестнице, и, неслышно шагнув назад, вдоль стены побежал к остановившейся машине.

– Что там? – спросил Стась, едва тот распахнул дверцу.

Ковыль с облегчением плюхнулся на переднее сиденье и проговорил:

– А ты ведь был прав. Только я подошел, как наверху дверь открылась. Кто-то нас там ждал.

– Ладно, поехали, – распорядился Стась, – здесь не самое лучшее место, чтобы светиться. Фрунзенскую знаешь?

– Ну? – Игнат развернул машину, чуть не залезая правым колесом на груду битого кирпича.

– Поехали туда. И чтобы все путем. Мне ни к чему «Формула-1» с пятью миллионами баксов в багажнике. Еще вот что, узнай, как там поживает наш общий приятель Назарушка Колотый.

– Понял, – заулыбался Игнат.

Глава 12

Зрелище было неприглядное. За подобной сценой любопытно наблюдать на экране телевизора, где кровь воспринимается такой же невсамделишной, как ворох отстрелянных гильз или физиономии копов, озабоченных кучей трупов, нежданно свалившихся на территорию их полицейского участка. И совсем иное дело лицезреть место убийства вживую, когда буквально на пузе ползаешь с измерительной лентой, высчитывая расстояние от одного трупа до другого, тщательно в журнале фиксируешь нелепые позы застывших фигур и помимо воли наталкиваешься на искаженные болью лица. Такое впечатление, что вымазался кровью с ног до головы, противной, пахучей, запекшейся. Жуткое чувство, что чужая кровь свернулась на его теле толстой шероховатой корочкой, не покидало Шевцова.

У места преступления старались два фотографа. Один свой, из управления. А вот кто второй? Да какая разница, пусть фотографирует, если начальство дало «добро».

Фотографы были явными антиподами: один худенький и нервный, смахивающий на гимнаста; другой – огромный и толстый, он больше напоминал тяжелоатлета, покинувшего спорт, слегка оплывший, с крупным довольным лицом. Но оба работали слаженно, по-деловому, никаких лишних движений. Худой от усердия высунул кончик языка, а толстый, напротив, был сосредоточен. Они снимали со всех ракурсов, заглядывали покойникам в глаза и делали крупный план. Окружавших для них не существовало, и было ясно, что каждый из них не покинет место происшествия до тех самых пор, пока не отснимет с десяток пленок.

Шевцов уныло наблюдал за происходящим. Не похоже, что это сделали какие-то отморозки, операция была проведена по всем канонам гангстерских сериалов, с килограммами расстрелянных гильз, щедро разбросанных по всему кварталу, и грудой трупов, нелепо застывших на самой середине проезжей части. Такое зрелище кого угодно заставит содрогнуться.

Полковник Крылов стоял в сторонке и терпеливо выслушивал сбивчивый рассказ директора банка. Солидный мужчина с густой копной волос и моложавой проседью на висках теперь выглядел потерянным ребенком, у которого отобрали сразу все игрушки и вдобавок наказали за провинность, которую он не совершал.

По растерянной физиономии Крылова было видно, что он думает об ином, а точнее – о дубовом паркете в кабинете начальника управления, где через каких-то полчаса он должен будет доложить генералу о случившемся и предложить несколько рабочих версий.

Место преступления со всех сторон было огорожено обыкновенной бельевой веревкой, за которой, вытянув шеи, многочисленной толпой маялись зеваки. Вот так всегда: все куда-то спешат, торопливо посматривают на часы, но едва происходит что-то экстраординарное, как прохожие мгновенно забывают про свои неотложные дела и, утоляя праздное любопытство, таращатся на чужую беду. Подогнать бы сюда пожарную машину и, открыв брандспойт, хорошим напором отвадить страждущих.

– Неужели он так и сказал? – наконец выдавил из себя Шевцов, не скрывая удивления.

– Так и сказал, товарищ майор, – чуть смущенно протянул старший лейтенант Трошин. – Мне и в голову не могло прийти, что это правда. Только когда через несколько минут по рации сообщили об ограблении, я сразу и передал информацию об автомобиле и пассажирах. Хотя понимал, что дело это безнадежное, наверняка машину они бросили через пару километров, а сами пересели в другую.

– И все-таки ты напрасно не сделал попытки задержать их, – мягко укорил Шевцов.

– Видно, чутье у меня притупилось. Больше и не знаю, как ответить, – искренне сетовал Трошин. – Раньше, бывало, каждую подозрительную машину проверял, а затем понял, что это по большей части напрасный труд. И потом, когда дежуришь на дороге, шутников тоже порядочно встречается, а это расхолаживает. Бывает, спросишь, что везете в багажнике, а хохмачи отвечают: двадцать кило героина. Проверишь машину, разумеется, ничего не обнаружишь. Не тащить же каждого шутника в отдел.

– Знакомо, – согласился Шевцов, он и сам мог бы припомнить с десяток аналогичных случаев. Шутников хватает везде. – И как они выглядели?

– Ничего особенного или настораживающего, скажу честно, я не заметил, – признался Трошин. – Обыкновенные люди. Ни боязливости в глазах, ни трясучки в пальцах. Шофер, правда, был чересчур любезен, но мне и не с такими идиотами приходилось встречаться.

Фотографы продолжали снимать. Толстяк наклонился над одним из убитых, и Шевцову даже показалось, как он горячо что-то зашептал ему на ухо; худощавый тоже не отставал, он работал с покойниками едва ли не в полный контакт и даже вроде бы подвинул руку одного из них, чтобы тот выглядел более реалистично.

В своем деле парни были настоящие художники.

– Может быть, ты разглядел на их лицах какие-нибудь шрамы, бородавки, родинки? Может, наколки какие заметил?

Старший лейтенант задумался, брови его при этом сильно искривились, и на лбу образовалась волнистая неровная складка.

– Да ничего такого не было! – в сердцах воскликнул Трошин. – Никаких особых примет. Первому было лет двадцать пять – тридцать, лицо удлиненное, нос с горбинкой. Второй постарше и посерьезнее, с бородой, с усами, шатен. Ну, что еще?

– Ты бы их узнал?

– Внешность, конечно, трудно описывать, но если бы где-нибудь на улице встретил, то, думаю, узнал бы сразу.

– Посмотри вот сюда. Ты здесь никого не узнаешь?

Шевцов достал из кармана несколько фотографий, среди них был и снимок Куликова. С некоторых пор он таскал его фотографию с собой, как если бы тот был его ближайшим родственником.

Трошин взял пачку снимков и стал тщательно изучать каждый. Дошла очередь и до Куликова, но он равнодушно отправил его вслед за остальными, переложив в другую руку.

– Никого не знаю.

Шевцов взял у него из рук фотографии, потом достал фломастер и на портрете Куликова уверенно подрисовал бороду и усы.

Старший лейтенант изумленно ахнул:

– Это он! – И, вырвав из рук майора фотографию, поднес ее к глазам, будто хотел подробнейшим образом рассмотреть детали его лица. – Это точно он, товарищ майор!

Шевцов вытянул из рук инспектора снимок и бережно сунул его в самую середину пачки.

С воскресением вас, господин Куликов!

Глава 13

В Москве оставаться было нельзя, и Куликов решил затеряться на самой границе зеленого пояса, в массиве дачных строений. Если за ним действительно следили, то внезапным исчезновением нужно было сбить интерес к своей персоне. Отлежаться неделю-другую, может быть, месяц. В общем, сколько потребуется. Прикинуться дачником, которого ничего не интересует, кроме хорошей погоды и урожая, да еще бутылочки пива на сон грядущий. Подобная роль будет не из простых, но чего не сделаешь ради собственной безопасности. Во всяком случае скромная дача в тридцати километрах от столицы куда предпочтительнее, чем камера Бутырки.

Можно было бы для своего убежища подобрать что-нибудь поприличнее, например солидный коттедж в пределах Рублевского шоссе, который бы полностью соответствовал его настоящему статусу, или двухуровневую квартиру в центре Москвы, но в таком случае ему вряд ли удалось бы сохранить свое инкогнито более трех дней. Это наивные глупцы считают, что высокие заборы и большое количество комнат могут уберечь от неприятных сюрпризов. На самом деле все эти люди, располагающие значительными ценностями, заносятся в картотеку ФСБ, и каждый из них, даже не подозревая о том, больше смахивает на микрообъект, на который нацелены окуляры силовых ведомств. Прятаться нужно не среди московской знати, щеголяющей шикарностью особняков, а в толпе обывателей, чьи интересы не распространяются дальше спелой клубники и килограмма карасей, выловленных спозаранку.

Дом, который снял Куликов на лето, находился немного поодаль от дачного товарищества и одной стороной практически примыкал к лесополосе – очень неплохое обстоятельство, чтобы в случае нужды незаметно скрыться. Неожиданно для себя он втянулся в дачную жизнь и частенько, взяв с собой Ольгу, бродил по окрестностям.

В этот раз Куликов был один. Прихватив «макаров», он забрался в лесную глушь, где разрядил целую обойму в гнилую корягу. Мужчина должен отменно делать две вещи – стрелять и управлять машиной, и Куликов старался соответствовать.

Стась не сразу заходил в дом, сначала некоторое время наблюдал издалека, потом, приблизившись, заглядывал в окно, и, только убедившись, что дом пуст, входил в дверь. Так он поступил и в этот раз. Не потому, что что-то заподозрил, а больше по привычке. Важно не расслабляться, а то хватку потеряешь совсем.

В комнате никого, Ольга ушла на местный рынок. У стены старенький диван, плохонький телевизор – иначе нельзя, сопрут. И ровным счетом ничего настораживающего!

Куликов обошел избу, поднялся на крылечко и, поторкавшись ключом в скважине, распахнул дверь. Едва он перешагнул порог, в нос шибануло опасностью. Все вещи были на своих местах, но вместе с тем в комнате ощущалось нечто зловещее, и Куликову даже показалось, будто завибрировал от постороннего присутствия на самой высокой частоте окружающий его воздух. Он сунул руку в карман и тут же вспомнил, что час назад бездарно расстрелял целую обойму патронов в какой-то глубокой расщелине, заросшей крапивой.

– Если вытащишь руку, вышибу тебе мозги, – веско и очень хладнокровно предупредил чей-то спокойный голос.

– Не надо нервничать, приятель, – Куликов постарался придать своим интонациям как можно больше бодрости, – пушка у меня не заряжена, если хочешь убедиться, посмотри сам.

– Проходи в комнату, – грубовато посоветовал незнакомец, стоящий за спиной, – и не верти башней, если она тебе еще дорога.

В комнате на продавленной тахте, по-хозяйски закинув ноги на гладко струганный табурет, сидел Назар Колотый и, не опасаясь преждевременных морщин, добродушно улыбался во все лицо.

– Ну что же ты застыл, Стась, проходи. Дом этот, как я понимаю, твой.

– Чего ты хотел?

– Неласково ты на гостей смотришь, слишком много в твоих глазах чертей прячется, – укорил Назар, а потом поинтересовался с иезуитской любезностью: – Как дела у тебя, дорогой? Рассказывай, давненько не виделись.

Не далее как вчера вечером к нему на дачу заезжал Ковыль и сообщил, что Назар в бегах. Факт сам по себе очень примечательный, такие люди, как правило, в побегушниках не числятся, они мотают срок в «чалкиной деревне» до последнего звоночка и не порочат свое имя прошениями о пересмотре дела. Зона для них такое же обыкновенное место, как для иного цех, пропахший эмульсией и раскаленным металлом. Для того чтобы сорвать их с родного гнезда, требуются очень веские причины, такие, как смерть или возможное бесчестье. Между какими жерновами Назар Колотый оказался в этот раз?

– И что же ты от меня хочешь услышать? – глухо проговорил Стась.

Назар едва пошевелил пальцем, и мужчина, стоявший за спиной Стася, приказал:

– А теперь медленно, желательно без всяких ковбойских штучек, вытащи из кармана ствол двумя пальцами и положи его на пол. Аккуратно.

Выбор был невелик. Волына была пуста, без начинки это всего лишь кусок железа, самое большее, на что она сейчас сгодилась бы, так это раскалывать лесные орехи.

– Пожалуйста, – охотно откликнулся Стась и медленно выполнил приказ. – Теперь какие будут распоряжения?

– Я смотрю, ты остряк, как бы этот юмор пагубно не отразился на твоем здоровье. А теперь, не оборачиваясь, легонько толкни ногой свою пушку назад.

– Твой напарничек долго жить будет, слишком уж он недоверчивый, – беззлобно посетовал Стась и небрежно пнул пистолет.

Куликов затылком чувствовал, как незнакомец, склоняясь над пистолетом, упустил его из поля зрения на долю секунды. Этого времени вполне достаточно, чтобы с разворота ударить чересчур подозрительного гостя носком ботинка под самый подбородок, а потом со всего размаха прыгнуть ему каблуками на гортань. И услышать, как, подобно яичной скорлупе, затрещит смятая трахея. Такие гимнастические упражнения весьма эффективны в поединке. Но не следовало наивно полагать, что Назар Колотый заявился в его дом без подарка. Наверняка в кармане брюк он приберег какое-нибудь чудо техники с пятнадцатью патронами в обойме. Он способен запросто выпустить пяток пуль в спину хозяина.

– Теперь можешь повернуться, – голос за спиной прозвучал чуть дружелюбнее. Щелкнула пустая обойма. – Однако не обманул!

Куликов повернулся и увидел рослого мужчину лет тридцати. Выглядел он впечатляюще. Судя по широкой грудной клетке и выпирающим мышцам, силы он был немереной. Такому парню совсем необязательно было иметь при себе оружие, неприятеля он способен обезвредить щелчком.

– Мы немножечко отвлеклись, – все тем же вежливым, но одновременно твердым, не терпящим возражений голосом проговорил Назар Колотый. – Хочу тебе сказать, что я очень разочарован твоим поведением.

Обычно таким назидательным тоном родитель разговаривает со своим одиннадцатилетним чадом, вдруг проявившим интерес к противоположному полу и застуканным директором за задиранием платья однокласснице в школьной раздевалке. В голосе слышится упрек, а в душе некое скрытое одобрение. Упрек в том, что отпрыск попался так по-глупому. И одобрение потому, что хитроватый родитель узнает в поступках сына себя, раннего, и удивляется мудрости пословицы: «Яблоко от яблони недалеко падает».

– О чем ты, Назар?

По лицу Назара невозможно было понять, какая шальная мыслишка посетила его голову, он всегда оставался невозмутим, как идол с острова Пасхи.

– Разве ты не догадываешься? Я всегда считал тебя очень неглупым мужиком, – правый уголок его рта пренебрежительно дрогнул.

– С каких это пор ты меня в мужики записал? Ты же знаешь, что я блатной, – в голосе Куликова прозвучала нешуточная обида. – За такое можно по всей строгости спросить.

Непроницаемое лицо Назара разлепилось в едкую усмешку, полнейшее ощущение того, что вытянутые скулы идола покрылись мелкими трещинками.

– А ты забыл, что тебя Вася Колымский разжаловал?

– А-а, вот ты о чем, – с трудом собрал крохи спокойствия Куликов, лицо его при этом выглядело серым, как у утопленника. Как тут не пожалеть, что не имеешь возможности носить в каждом кармане по здоровенному «кольту». – Это он считает, что меня разжаловал, я же другого мнения. На это нужно разрешение схода. Ты меня можешь убить, но называть «мужиком» не смеешь.

– Под пушкой стоишь и еще права качаешь. Не боязно? – Назар упивался своей властью.

Теперь он напоминал мальчугана, у которого на ладони ползает маленькая безобидная козявка. Он пьянел от собственного всесилия: в его власти было сдунуть в спасительную густую траву или раздавить между пальцами.

Куликов слегка приуныл.

– Чего хотел?

– Как ты думаешь, что заставило меня покинуть милый моему сердцу острог и поспешить на встречу с тобой?

Вот так закавыка! Видно, судьбинушка крепко изогнула его хребет, а затем вывернулась непонятным коленкором, если заслуженного вора потянуло «послушать кукушку».

– И в чем же нужда?

– А в том, дорогой мой, что ты мне крепко задолжал. А должников я помню всегда. Если ты забыл, я могу напомнить. Пока я парился, ты отобрал у моих людей четыре магазина… Раз! – загнул Назар мизинец на правой ладони. – Конечно, не бог весть какие деньги, но в нашем деле и копейка пригодится. Затем ты потеснил моих людей с Павелецкого и Белорусского вокзалов, а это уже, хочу тебе заметить, весьма ощутимые потери. С каждой точки, с каждого лотка нам капала копеечка, в результате получался довольно солидный ручеек. Ты согласен со мной? Ну вот видишь, не возражаешь. Это уже два! – загнул Колотый второй палец, чувствовалось, что арифметика доставляет ему немалое удовольствие. – Потом ты положил свою лапу на гостиничный комплекс. Признаюсь, мне очень не понравилась твоя инициатива, здесь я потерял контроль над девочками, отошли несколько пунктов обмена валют. Но самое обидное заключается в другом: я лишился своего любимого ресторана, в котором встречался с друзьями. Ты на меня не обижайся, Стась, но в этом случае я загибаю не один, а сразу два пальца, – и средний с указательным пальцы тоже оказались прижатыми. – За одно это можно прибить гвоздями твою мошонку к стулу, но это еще не все твои грехи. Ты лишил меня базара, а кроме обычной наркоты, с которой к нам в общак шел немалый процент, я имел свою долю от каждого продавца, согласись, что получается достаточно большая цифра. – Назар поморщился, словно от боли, будто не загибал, а ломал собственный палец. – Ты очень серьезно повредил моей репутации, что само по себе не поддается оценке. И мы потеряли постоянных клиентов. Солидных клиентов! Сюда нужно еще добавить плату за моральный ущерб. Так что получается весьма внушительная сумма.

Лицо Куликова напряглось в язвительной улыбке:

– Знаешь, я в математике не особенно силен, ты бы сказал сразу, сколько выходит.

Губы Назара Колотого брезгливо разошлись, показав подпорченные чифирем зубы:

– Пять «лимонов» баксов! Кажется, ты именно столько снял с банка. – Потом поскреб в задумчивости указательным пальцем широкий лоб и добавил: – Там еще набегают кое-какие денежки, но ради нашей давней дружбы, так и быть, я готов тебе их простить. Я даже прощаю тебе то, что ты работал на моей территории и не спросил моего благословения перед тем, как потрясти банк. А ведь я сам имел на него некоторые виды. Вот опять-таки людей моих пропитания лишил, – скорбно пожаловался Назар, – а ведь им кормиться нужно, у некоторых семьи имеются, детишки малые.

– Заботливый ты, Назар, как я посмотрю, – серьезно заметил Куликов, – о всех обездоленных думаешь. Банк я брал не один, сам в доле! Что я, по-твоему, должен объяснить подельникам?

Назар Колотый нахмурился. Он убрал с табурета затекшие ноги и распрямился. Ему ли, тертому чуть не во всех зонах Сибири, не знать, что Куликов надсмехался над ним, как это может делать только настоящий анархист, не считающийся с устоявшими порядками. Дай им волю, так они своей дурной кровью отравят все сибирские зоны. Такую бациллу следует держать поближе к выходу, желательно у самой параши, чтобы она не смогла ядовитым зловонием распространиться на окружающее пространство.

– Меня это не интересует. Ты обязан отдать долг. Мы так решили. Объяснишь им сам. И вот что я тебе скажу, мы тебе уже сделали предупреждение. Твой дружок в сизо отправился на небо, так что прими к сведению. Даю тебе три дня, если не принесешь деньги в срок, можешь заказывать для себя деревянный бушлат.

Назар Колотый молодцевато поднялся. Он вообще выглядел лет на двадцать моложе своего возраста. Сухощавая, гибкая не по годам фигура могла вызвать зависть у любого из его сверстников. Не зная, что большую часть жизни он провел на открытом воздухе по соседству с лесоповалом, можно было бы предположить, будто он не вылезает из гимнастических залов и несколько часов кряду изматывает себе комплексом растяжек. Его моложавость удивляла. Суровый воркутинский край повлиял на него исключительно благоприятно, иссушил и освежил кожу куда эффективнее, чем какие-нибудь омолаживающие кремы сверхмодных салонов. Колотый словно законсервировался, старели только его руки, покрываясь некрасивыми морщинами.

Неслышно, несмотря на свои огромные габариты, вспорхнул со стула и малоулыбчивый детина и тяжеловато, недобрым взглядом посматривая на застывшего Куликова, направился в черневший проем двери. В кожаной черной коротенькой куртке, туго обтягивающей атлетические плечи, он напоминал неповоротливого грозного жука с крепеньким хитиновым панцирем. В левой руке обыкновенный «макаров», точно нацеленный в лоб.

У самой двери Назар Колотый обернулся, виновато хлопнул себя пальцами по лбу и бодро произнес:

– Да, совсем запамятовал, знаешь ли, в «чалках» вертухаи мне все мозги выбили. Я знаю, тебе девочка одна приглянулась, Ольга Крачковская. С телом бабеночка. Так вот, если ты надумаешь ноги делать, так мои мальчики ее перышком ниже пупа пощекочут. Так-то, – уверенно шагнул в пустоту Назар.

Следом, словно привязанный, затопал сопровождающий, зыркнув напоследок на растерянного Куликова желтоватыми белками, и скрылся в полумраке.

Минуты две Стась продолжал стоять в центре сруба, словно пришпиленный, а когда за воротами негромко хлопнула дверца затворяемого автомобиля, он облегченно вздохнул, понимая, что находился на волосок от гибели.

Глава 14

Банк был ограблен дерзко и очень профессионально. Причем наезд Куликов совершил со своей бандой в тот самый час, когда скопилась значительная выручка. Это не произошло неделей раньше или днем позже, они выпотрошили грузовичок в тот самый момент, когда в банк со всего района стеклось множество долларовых ручейков. В подобные совпадения верить нельзя. Наверняка у Куликова в банке имеется свой человек, через которого он выуживает ценнейшую информацию. Остается выявить этот источник.

Ознакомившись с несколькими десятками дел, майор Шевцов выделил трех вероятных подозреваемых. Именно им было известно о немалом количестве наличной валюты. В день ограбления банка инкассаторы прибыли с пятнадцатиминутным опозданием, что соответствовало договоренности. Об этом знали немногие, но вся троица попадала в их число, потому что «Мерседес» подъехал точно ко времени. И еще один немаловажный пунктик – все трое работали в банке сравнительно недавно, но почти сразу после их появления произошли две значительные кражи.

Первой из списка была женщина. Холеная черноокая брюнетка с гибкой талией и высоким бюстом, который она несла так же торжественно, как опытный официант – поднос с бутылкой дорогого шампанского. Такая женщина может быть желанной любовницей, великолепной собеседницей, если напрячь воображение, ее можно представить даже в роли друга, но агентом Куликова, лихорадочно листающим секретные материалы в отсутствие начальника отдела или директора, – увы, невозможно. Женщины с такими волнительными линиями бедер знают себе цену и продаются редко, но если все-таки подобное случается, то за очень большие деньги. «Интересно, какую сумму отвалил ей Куликов?» – подумал майор Шевцов, когда женщина, слегка изогнувшись, подобрала подол снежно-белого платья и присела на инвентарный, обшарпанный посетителями стул.

– Вы замужем? – неожиданно вырвалось у Шевцова.

Женщина сделала удивленные глаза, при этом он заметил небольшой огрех в макияже – правый глаз был подведен несколько толще левого, и создавалось впечатление, будто она посматривает на собеседника со строгим прищуром. Впрочем, эта мелочь женщину не портила, она не потеряла бы своего очарования, если бы явилась на беседу без грима и без платья.

– А разве это имеет какое-то отношение к предстоящему разговору? – Теперь женщина сурово посмотрела на майора, словно собиралась прочитать нотацию об этике и такте, но в следующее мгновение в глазах осталось только лукавство, подобное вызову. – Или вы хотите со мной познакомиться?

– Я просто подумал, что у такой эффектной женщины обязательно должен быть избранник, и я втайне позавидовал ему. Я говорю очень серьезно. – И, притронувшись пальцами к вискам, мгновенно согнал с лица улыбку. – Я хотел вас спросить вот о чем. Как заместитель начальника отдела вы допущены ко многим секретам, так вы случайно ни с кем не делились эксклюзивной информацией по поводу, скажем, поступления денег, прибытия инкассаторов?

В ее красивых глазах полыхнул искренний гнев, такое трудно изобразить даже при отменной режиссуре.

– Вы спросили, есть ли у меня муж? Так я вам отвечу: мужа нет, но есть любимый мужчина, с которым мы живем вместе уже не один год. Он богат, влиятелен. Занимает неплохой пост, и ему не понравилось бы какое-то мое сомнительное знакомство. Он достаточно зарабатывает и кроме шикарной квартиры в Москве имеет недвижимость в Испании.

– Он что, наследный принц?

– Вовсе нет, – мягко разуверила черноокая красавица, – о таких, как он, говорят – олигархи. – Шевцов обратил внимание на то, что последнее слово было произнесено с трудно скрываемой гордостью. Женщина понимала, что значит один из столпов отечественной индустрии в сравнении с рядовым следователем уголовного розыска. Категории явно различались. – Потом, я очень самодостаточная женщина, и моей заработной платы мне хватает не только на вечерние туалеты и дорогие кремы.

– А с кем вы дружите? У вас есть какие-то подруги, друзья, с которыми вы встречаетесь по праздникам, отмечаете дни рождения?

– Разумеется, – невинно ответила женщина, – как у всякого другого человека. Не сидеть же целыми днями, уткнувшись в телевизор. Мы с моим любимым человеком не чуждаемся развлечений, бываем в театрах, ресторанах. Есть у меня и близкие подруги.

– Вы могли бы их назвать?

Черноокая неопределенно повела плечами. Так можно отшивать докучающего ухажера, а в другом случае дать понять, что неплохо бы провести остаток вечера при полыхающих свечах.

– Пожалуйста… Люся Тихонович, моя школьная подруга… Ксения Замова, с ней я училась в институте… Валерия Абрамова, с ней я знакома по прежней работе… Вы что, всех их будете проверять?

– Вы не назвали еще Веру Остроумову, кажется, вы с ней тоже в близких отношениях?

По лицу черноокой пробежала быстрая тень.

– Вы хорошо подготовились к этому разговору. Да, Вера Остроумова тоже моя очень близкая подруга.

– Вы случайно не делились с ней своими служебными успехами?

– А в чем, собственно, дело?

– Дело в том, что ее муж – рецидивист и два последних раза отсидел за грабеж, – просто поведал Шевцов, как будто предлагал ей зажигалку.

На ее сразу побелевшем лице остались одни испуганные глаза, которые стали еще чернее.

– Неужели? – ворохнулось трепещущее сердечко. – Она мне об этом не говорила. Не знала я!.. Только ведь и я им ничего такого не рассказывала. Клянусь!

Девица была раздавлена. Наверняка ей померещился полутемный длинный коридор женской колонии, где молоденькими вертухаями с озороватым хихиканьем будет подмята и раздавлена ее диковинная красота. Трудно представить ее восседающей на почерневших нарах вместе с заматеревшими и напрочь лишенными женственности коблами.

Насладившись победой, он достал фотографии и разложил их на столе.

– Вы узнаете кого-нибудь на этих снимках?

Лицо женщины, малость осунувшееся от переживаний, приобрело осмысленность. Холеная кисть, одетая в непроницаемый белый капрон, потянулась за снимками. Отложив в сторону один снимок, потом второй, она неожиданно воскликнула, натолкнувшись на портрет Куликова:

– Я его знаю!

В ее голосе было столько отчаянной радости, будто она после многих лет разлуки повстречала родное лицо.

– Кто же это? – без нажима поинтересовался Шевцов, ровным мягким голосом погасив ее волнение.

– Этот человек несколько раз делал вклады в нашем банке. Только он был с бородой.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно, у меня очень хорошая зрительная память.

– Вы свободны.

– Что, можно идти? – удивленный взгляд.

Шевцов едва сдержался, чтобы не расхохотаться.

– А вы что думали, я сейчас позову двух милиционеров, и они на вас, бедненькую, наденут наручники и отведут в камеру? Рановато для такого решения. До свидания.

Женщина поднялась и, напоминая породистую лошадку, вышагивающую на плацу, поспешно зацокала к двери.

Следующим в этом списке значился дядька лет пятидесяти с голым темно-коричневым темечком. Он передвигался боком, напоминая хищного краба, нацелившегося на вкусную добычу. Протиснулся в дверь, словно выбрался из расщелины в морском дне, и, неловко протопав до стола, протянул Шевцову костистую, шероховатую, как клешня, ладонь.

– Глеб Егорович, – простуженным голосом представился он. – Да, да, все знаю, вы не стесняйтесь, задавайте любые вопросы, чем смогу, помогу следствию, – сделал он понимающее лицо, при этом его глаза слегка выкатились из орбит, как это бывает у крабов, когда они на каменистом, подернутом илом дне обнаруживают сладкую добычу.

Майор Шевцов с трудом сохранил серьезное выражение лица.

– Мы нуждаемся в таких сознательных помощниках, как вы. Глеб Егорович, вы ничего не заметили странного в тот день? Ну, скажем, какое-то необычное посещение, может быть, настораживающий разговор?

Глаза у Глеба Егоровича активно завращались, будто находились на крохотных щупальцах, выкатившись при этом еще больше.

– Знаете, уважаемый товарищ, – доверительным тоном начал он. – Спалось мне в ночь перед этим днем отвратно, так всегда бывает, когда что-то приключиться должно. Ну, думаю, наверняка быть беде, так оно и вышло. А мальчиков положили… Смелые были ребятишки. Но так ничего не заметил.

Все было как обычно. Правда, инкассаторы приехали попозже, но это с начальством было согласовано.

– Может быть, вы узнаете кого-нибудь из этих людей, – в который раз за сегодняшний вечер протянул Шевцов фотографии.

Мужчина осторожно взял карточки. Перелистал их без всякого интереса, как это делают малолетние дети, разглядывая книжку с картинками. Но попробуй отними, визг будет несусветный. Вот и Глеб Егорович, несмотря на показное равнодушие, цепко разглядывал фотографии. Поджал подбородок, серый, заросший мелкой щетиной, отчего тот стал напоминать наждачную бумагу, и произнес хрипловато, как будто выражал Шевцову соболезнование:

– Никого не обнаружил, да и не люблю я рассматривать тех, кто в банк заходит. Мое дело бумажки да цифры, а за ними персоналии не разглядеть.

Дальнейший разговор представлялся пустым, время было жаль.

– Если что-то вспомните, то непременно сообщите нам, – сказал на прощанье майор Шевцов.

– Я всегда рад помочь нашим органам, – Глеб Егорович тряс руку Шевцова, будто имел серьезное намерение отхватить у него половину ладони.

Третьим подозреваемым был мужчина лет тридцати. Низенький, угловатый, в огромных черных очках с толстыми стеклами, он производил впечатление типичного банковского работника, чья стихия – ворох неразобранных бумаг и кипа папок, рядком выстроившихся на столе. Подобный экземпляр человеческой породы абсолютно не вписывается в сауну, переполненную голыми девицами, его с трудом можно представить за стойкой бара, потягивающего через соломинку крепкий коктейль, а если удается встретить на пляже, то вдали от основной массы отдыхающих и непременно в серых трусах, прикрывающих коленки.

– Присаживайтесь, – предложил Шевцов, указав на стул. – Насколько я понимаю, вы Сергей Юрьевич Глазков?

– Он самый, – смущенно улыбнулся гость, лицо его при этом болезненно поморщилось, и он стал напоминать махонького дракончика, едва вылупившегося из скорлупы. И робко, словно ноги и впрямь еще не совсем окрепли, протопал к столу. – Чем могу быть полезен?

– Многим, уважаемый Сергей Юрьевич, – с улыбкой заверил Шевцов. – Вы знаете, по какому поводу я вас вызвал?

– Я думаю, по поводу ограбления, произошедшего в банке. – Указательным пальцем он привычно поправил сползающие очки, которые больше напоминали маску аквалангиста.

Через толстые стекла его глаза казались неестественно крупными.

– Совершенно верно. Что вы можете сказать по поводу случившегося?

– А что, собственно, я могу сказать… я ведь не участвовал, так сказать, в ограблении.

– Вы, оказывается, очень остроумный молодой человек, – по достоинству оценил шутку майор Шевцов.

За темными стеклами промелькнуло нечто похожее на обиду – мол, я тебе, уважаемый товарищ следователь, как на исповеди, чистую правду, а ты меня за клоуна держишь!

– Но я действительно ничего не знаю. Целыми днями не вылезаю из своей комнаты и не вижу ничего, кроме отчетов и цифр. За мной числится всякая документация, мне просто голову поднять некогда! – рассерженно захлопал глазами очкарик.

– А вы давно в Москве?

– Недавно. Здесь я живу у дальних родственников, и поэтому мне приходится очень много работать, чтобы начальство по достоинству оценило мой труд. А там, кто знает, может, и квартиру купят.

Даже если общение растянуть на несколько часов, вряд ли можно что-либо вытянуть из Сергея Юрьевича. Такие типы скучны и неинтересны, как серые мыши, и способны вкалывать по двадцать часов в сутки в надежде заполучить пятнадцать квадратных метров в неустроенной коммуналке где-нибудь на окраине города. Шевцов сунул руку в карман, чтобы показать фотоснимки, но раздумал: картина была ясна полностью, до самого последнего мазка.

– Если что-нибудь вспомните, обязательно нам сообщите.

Майор Шевцов поднялся и протянул руку. Эти людишки из провинции – крепкие ребята, своего не упустят, и, возможно, он пожимает ладонь будущему президенту банка. Пальцы Сергея Юрьевича слегка дрогнули, очевидно, от волнения, да и ладонь влажная. Что ж, парня можно понять, не каждый день вызывают в милицию для беседы.

Через несколько минут дверь с шумом распахнулась настежь, в кабинет вошел капитан Васильчиков. Против обыкновения он был слегка взволнован и напоминал борзую, унюхавшую в густой луговой траве свежий заячий след. То же хитроватое выражение, тот же азарт и присущее погоне волнение, отсутствует разве что свесившийся из пасти язык и шумное дыхание.

– Я тут проверил документы у всех троих, паспорта и все прочее, так вот, оказывается, наш Сергей Юрьевич уже пятый год числится в покойниках. Вот так-то.

– Отправь за ним человека.

– Уже отправил группу, а еще «жучок» зацепил на штанину.

– Когда успел?

– Когда в коридоре с ним столкнулся.

– Молодец. Пока он шляется по городу, осторожненько, без лишней суеты, езжайте к нему на квартиру и покопайтесь в его вещах, может быть, отыщете что-нибудь интересное.

– Сделаем, – охотно отозвался капитан Васильчиков.

– Если он кому-то будет звонить, засеките номер. Не исключено, что он захочет сразу связаться с хозяином.

– Понял, – энергично заверил капитан. При этом его сходство с борзой еще усилилось, он слегка выгнулся, словно приготовился к решительному броску, а нос по-хищному заострился.

– Постой, я пойду с тобой, – Шевцов вытащил из стола «макаров».

Глава 15

Разговор со следователем подействовал на Рудольфа Альбертовича угнетающе: и получаса не продолжалась беседа, а такое впечатление, будто успел отсидеть в карцере несколько суток. Ссутулившись, словно принял на плечо неподъемную ношу, он теперь напоминал неуклюжую каракатицу, расползающуюся по морскому дну, а руки, неимоверно длинные, сравнимы были со щупальцами.

Он подошел к телефонной будке, вставил пластиковую карточку и уверенно набрал номер. По этому номеру он мог звонить только при крайней необходимости. Сейчас для него настал именно такой случай.

В ответ раздалось недружелюбное:

– Слушаю!

– Это звонит Рудольф… Тут меня вызывали в милицию… Ну, по поводу ограбления.

– И что? – В голосе абонента послышались тревожные нотки. – Ты зачем сюда звонишь, тебе же сказано.

– Я решил посоветоваться с вами, – робко промолвил Рудольф Альбертович, промокнув рукавом испарину, обильно проступившую на широком лбу. – Я говорил им так, как мы условились…

– Послушай, ты не должен был сюда звонить, – оборвал его резкий голос. – Ладно, где ты сейчас находишься?

– На станции «Кропоткинская», недалеко от своего дома.

– Иди к себе домой и не предпринимай ничего без моего разрешения. Что делать дальше, я тебе сообщу.

– Понял, – убито произнес Рудольф. – Послушайте!..

Вместо ответа в трубке послышались громкие частые гудки.

Рудольф Альбертович был одним из гениев финансовых пирамид. Он умел разглядеть миллионы там, где обыватель видел только придорожную пыль. Рудольф Альбертович играл на финансовом поле так же артистично, как гроссмейстер на шахматном, и словно ребенок радовался, если отыскивался нестандартный ход. Он был создан для финансовых афер точно так же, как хитроумная отмычка – для замка. Финансовые схемы, составленные им в тиши кабинета, мгновенно расходились по банкам, как игральные карты по рукам шулеров. Его мозг фонтанировал самыми изящными комбинациями, где роль пешек исполняли дочерние и подставные фирмы, задействовав еще при этом весь банковский арсенал.

Возможно, он и дальше продолжал бы преумножать собственное немалое состояние, если бы однажды случайный просчет не разорил банк, в который, как выяснилось позже, была вложена изрядная часть общака. Уже на следующий день были взорваны управляющий банка и его заместитель, а еще через неделю исчезли три человека, не разглядевшие досадный просчет. А человек, курировавший неудачную операцию, и вовсе проявил неосторожность – свалился с семнадцатого этажа высотного здания с тремя пулевыми отверстиями в голове. Интуиция подсказывала Рудольфу Альбертовичу, что в ближайшие часы он должен будет закрыть список неудачников, и самое разумное, что оставалось в его положении, так это устроиться егерем в какой-нибудь заповедный сибирский уголок и прокуковать в абсолютном одиночестве года три-четыре.

Он уже уложил немногие вещички в кейс и присел на дорожку на крепкий стул, который приветливо скрипнул под его костистым телом, как дверь неожиданно открылась и на пороге, криво улыбаясь, предстал мужчина лет тридцати.

– Что же ты так уходишь не по-человечески, – поморщился гость, – попрощаться бы желательно.

Возможно, его появление не выглядело бы странным, если бы не три замка, которые незнакомец открыл без малейшего звука, и неизящный «вальтер», ствол которого был направлен в самую переносицу.

Убийцу следовало разговорить, вышибить из его холодных глаз теплую слезу жалости и, мило попрощавшись, исчезнуть из его жизни навсегда. Однако все его красноречие улетучилось мгновенно, едва он заглянул в черное отверстие ствола. Нацеленный в лоб пистолет – весьма существенный аргумент в споре с оппонентом.

Поднатужившись, Рудольф Альбертович выдавил из себя:

– Я ненадолго. Дела…

Разумеется, сказанное не было вершиной ораторского искусства, но на лице незнакомца отразилось подобие улыбки, которая мгновенно смялась в почти болезненную гримасу:

– Жить хочешь?

Язык прилип к горлу, и пришлось сделать немалое усилие, чтобы произнести единственное уместное слово:

– Да.

– Тогда слушай меня внимательно и не перебивай. Повторять не буду, на это просто нет времени. Через полчаса сюда придет человек, чтобы вышибить из «глока» твои умные мозги. Я предлагаю тебе другой вариант. Ты пойдешь со мной, и я гарантирую тебе безопасность. Тебе нельзя будет оставаться под своим старым именем, а поэтому имя и фамилию тебе придется изменить. Если ты согласен, то уже завтра получишь новые документы. С ними ты устроишься в банк, который мы тебе укажем, и будешь делать все, что мы тебе велим, и чтобы при этом не было никакой отсебятины. Впрочем, если ты не согласен, совсем не обязательно дожидаться эти полчаса, – показал незнакомец хищные зубы, – я могу избавить тебя от обязательств значительно раньше.

Незнакомец уверенно смахнул рукой с трюмо расставленные коробочки из-под одеколона и, брезгливо поморщившись, присел на освободившее место. Он чуть выставил ствол, и Рудольфу Альбертовичу показалось, что смерть стала на шаг ближе.

– Я согласен.

– Вот и отлично. Теперь ты работаешь на Кулика, – почти торжественно произнес незнакомец. – Если шепнешь кому-то хоть полслова, тратиться на пулю не станем… Закопаем живого.

Рудольф Альбертович хотел сказать в ответ что-нибудь вразумительное, но из горла лез противный хрип.

– Разговорчив ты, это хорошо, – похвалил незнакомец, – мне такие ребята по душе. Думаю, мы с тобой поладим.

Расположившись к Рудольфу Альбертовичу окончательно, он дружески похлопал его ладонью по щеке, а потом вежливо попросил:

– Покажи зубы, сынок!

И когда Рудольф Альбертович открыл рот, он сунул пропахший гарью ствол в самое горло и с лаской в голосе продолжил:

– Чуть рыпнешься, и нет полчерепа.

И, вволю насмотревшись на расширенные от страха зрачки Рудольфа Альбертовича, вытащил пистолет и с хохотом вышел из квартиры.

На следующий день Рудольф стал Сергеем Юрьевичем Глазковым.

* * *

Стась Куликов колебался недолго. Ковырнув пальцем в ушах, он выдернул из кармана телефонную трубку и быстро набрал номер.

– Слушаю, – раздался знакомый голос.

– Послушай, Назар, у меня к тебе есть дельце.

– Кто говорит? – прозвучало настороженно и чуть торопливо.

– Это Стась.

Продолжительная пауза прервалась каким-то неопределенным кряканьем, после чего раздалось доброжелательное приветствие Колотого:

– Привет, Стась. Про этот номерочек знают немногие. Выходит, ты вычислил, где я остановился. Не спрашиваю, как нашел, но молодец, не каждому такое под силу. Так ты созрел? У тебя в запасе есть еще полтора дня.

– Я могу дать тебе человека, которого ты ищешь уже три года. Но мне бы хотелось, чтобы ты дал мне полный расчет.

– Хочу тебе заметить, Стась, на свете нет таких людей, которых я ищу так долго, – послышалось неодобрительное рокотание. – Если я на кого-то сердит по-настоящему, то он вряд ли протянет хотя бы неделю.

– Здесь я слышу скрытый подтекст, – усмехнулся в трубку Куликов, – но я говорю о человеке, который нагрелся на кассе. Ты помнишь такого кривого заморыша в больших черных очках?

– Продолжай, – заинтересованно раздалось в трубке.

– Так вот, я могу дать тебе его адрес, но мне нужна твоя гарантия, а точнее, мне достаточно будет твоего воровского слова.

На несколько минут их разделило тяжелое молчание. Решение принималось в муках. Назар Колотый, как никто, знал цену слова, а потому швыряться обещаниями не имел права.

– Много просишь, я его и так сумею отыскать. – И после новой паузы твердо добавил: – Могу сократить должок на треть.

– Хорошо, но в этом случае ты мне должен предоставить еще три недели отсрочки, мне нужно переговорить со своими партнерами.

– Ладно. Адрес?

– Записывай.

Назар усмехнулся:

– Ничего, и так запомню. До маразма мне далековато.

– Щелковская, двадцать четыре, квартира пять. Еще он бывает у своей подруги, она живет в Люблино, на Тихорецком бульваре, дом номер шесть.

– Хорошо. Помни, три недели, ни дня больше.

Стась Куликов небрежно бросил трубку на софу и сказал:

– Вот и поговорили. Славненько. А ты что об этом думаешь, Серега? – посмотрел он на Ковыля.

– Сложно играешь, Стась, – вяло укорил друга Ковыль. – Ведь сумели же вычислить его нору, можно было набраться терпения и подкараулить его у подъезда.

– Не люблю играть на чужом поле, – поморщился Стась. – Но что самое противное – не люблю ждать.

* * *

Трубка, упав на рычаг, коротко дзинькнула, шибанув во все стороны опасностью. Звонок от Стася Куликова Назару не понравился. По давней арестантской привычке он не любил незапланированных встреч, остерегался ни к чему не обязывающих знакомств и шарахался от всего, что навязывают, с отчаянностью молодого отрицалы, избегающего душещипательного разговора с заместителем начальника колонии по воспитательной работе. Кроме душевного расстройства, короткий разговор ничего не сулит.

По внутреннему убеждению Назар Колотый любил порядок, где каждый поступок укладывается в определенную систему, а то, что выходит за ее пределы, нужно рассматривать как нечто нестандартное, к чему следует относиться с особой настороженностью.

В какой-то степени звонок Стася Куликова был неким тревожным сигналом, неприятно отозвавшимся в левой половине груди.

На воле все было не так, многое выглядело сложнее и запутаннее, чем в обычной камере, от пола до потолка забитой заключенными. В хате каждый знает свою роль и исполняет ее безошибочно, как опытный музыкант в большом симфоническом оркестре. А вот первая скрипка всегда единственная, как правило, такой человек обладает абсолютным слухом, он не только задает нужную тональность, но и безжалостно выявляет фальшь, возникающую в гармонии звуков, после чего немедленно привлекает виновного к ответу. Такие люди в камерах и лагерях называются «смотрящими». Именно им, как верховным владыкам, дано неотъемлемое право карать и миловать.

Назар Колотый был одним из таких избранных.

Прожив на воле немногим более полугода, он так и не сумел в полной мере усвоить нестандартные порядки мирского бытия, где все масти перепутаны, словно в бестолковой колоде, а валеты, расставив недружелюбно пальцы, пытаются нацепить на себя красную мантию и, брызжа во все стороны ядовитой слюной, силятся играть роль королей. Обыкновенные шутовские попугаи! Даже «шестерки», нанизав на пальцы золотые перстни, с успехом маскируются под добропорядочных «блатных».

В этом плане камера категорична и абсолютно надежна, трудно представить, чтобы «петух», вспорхнув с параши, вдруг возомнил себя пророком. Если подобное и случится, то поступок воспринимается как умелая клоунада. На воле все обстоит совершенно иначе, и страшно выходить за порог, чтобы случайно не испоганить великокняжеские бармы о поносную сорочку вчерашнего отверженного. Однажды запачкавшись, невозможно будет вытравить приставший запашок даже керосином.

Стась Куликов не подчинялся никому.

Про таких говорят «подпоясанный ломом». Запаха от его куртки не уловишь – масти не той, да и брезглив неимоверно, с «чертилами» водиться не станет, а вот неприятностей от него можно натерпеться немало. На пакости он мастак, с ним и держи ухо востро!

Внутреннее убеждение предостерегало его от возможной неприятности и повелевало сидеть в удобном кресле и, предавшись воспоминаниям, глотать холодное пивко из узенького горлышка. Однако жажда справедливого возмездия не давала Колотому покоя и действовала на него подобно занозе, безжалостно вспоровшей нежную кожу. Рудольф должен быть наказан, это однозначно. Как человек, посмевший своим зловонным плевком осквернить святой источник. Он еще ходил, дышал, возможно, даже смеялся, но участь его была решена, «курносая» уже крепко держала его за тощую задницу.

Отринув от себя последние сомнения, Назар поковырялся заостренной спичкой в зубах, освобождаясь от налипшей воблы, и небрежным тоном произнес:

– Рудольф объявился.

– Вот как? – почти не удивившись, произнес Еникей – детина двухметрового роста.

Судьба Рудольфа его интересовала мало. Как и Назар Колотый, он знал, что час «крысятника» определен, как у больного, прибитого к койке смертельным недугом. А все его потуги спастись напоминают судорожные движения рыбы, выброшенной на берег.

Он даже удивлялся, что Рудольф еще жив, потому что киллеры, заполучив нешуточный задаток, рыскали в поисках его по ближнему и дальнему зарубежью.

– Представляешь, он совсем рядом. Не думал, что судьба отвалит мне такой подарок: мы его по заграницам разыскиваем, а он в Москве решил затеряться, сучонок! – проскрипел зубами Назар Колотый. – В общем, так: собираемся и едем, я хочу быть тем человеком, который плюнет ему в глаза перед смертью!

– А не слишком ли много для него чести? – остудил Колотого Еникей.

Назар задумался. Еникей по-своему был прав, не по чину драка. Не так часто можно увидеть генерала, бегущего впереди цепи атакующих. И совсем не потому, что жизнь командующего куда весомее жизни солдата, просто все роли расписаны: не положено вору выходить на «стрелку» с рядовым «пехотинцем», запомоенному сидеть за одним столом с «мужиками» и валяться на полу даже в том случае, если для него не отыскалось «шконоря». Нарушение неписаных правил вносит в сформировавшуюся систему смуту и наносит ей большой вред.

К Еникею следовало прислушаться еще и потому, что он уже не первый год был его телохранителем – время немалое, чтобы срастись душами, – и кроме физической мощи обладал завидной интуицией на опасность. Сейчас она лезла из него, как металлическая стружка из холщового мешка – колюче, неприятно, – грозила оцарапать и навредить.

Назар отбросил в сторону обломанную спичку, поднялся пружинно, будто сделал навстречу судьбе роковой шаг, и произнес улыбаясь:

– Не беспокойся, у него будет не так много времени, чтобы оценить эту честь.

Принятых решений Назар не менял, и поэтому казалось, что он не сомневался вовсе.

– Может, кого-то возьмем еще? – чуть нахмурившись, сказал Еникей, понимая, что препираться с Назаром так же глупо, как упражняться в словесном поединке с глухонемым.

– Я тебя не узнаю, Еникей, – грубовато укорил телохранителя Назар. – Неужели ты испугался финансового мошенника?

Не залезая в толщу прожитых лет, он мог с ходу назвать десятка два малоприятных случаев, когда точно такие же финансовые сморчки встречали плечистых стриженых визитеров, держа в руках автомат Калашникова, нацеленный прямехонько в грудь.

И, разглядев в глазах великана сомнение, добавил с хитроватой улыбкой:

– Здесь все чисто. Надо просто знать Кулика. Если бы он хотел нас грохнуть, то не стал бы звонить по телефону, он сделал бы это совсем иначе. Например, нанял бы пару киллеров, которые пасли бы меня круглосуточно, пока, наконец, не ошалев от безделья, я, лопухнувшись, не спустился бы вниз, приукрасив свою физиономию рыжим париком и наклеенной бородой.

На столе стояла бутылка пива. Недопитая. Хлебнув глоток, он поставил ее на место, брякнув о стоявшее рядом блюдо с воблой.

– Где машина?

– Во дворе, – отозвался Еникей, шагнув в коридор.

Резвана, выполнявшего роль второго телохранителя, во дворе не оказалось. И белая «Вольво», взобравшаяся правым колесом на бордюр, выглядела брошенной невестой.

– Сказано ему, чтобы не оставлял машину ни на минуту, – выругался Колотый. – Ноги оторву, как увижу. Ладно, поехали!

Колотый распахнул дверцу и плюхнулся на пассажирское кресло рядом с водителем, основательно примяв брошенный журнал. Еникей шальной походкой приблизился к автомобилю. Коротко осмотрелся по сторонам и, упруго подбросив свое тело, уверенно занял водительское место.

Машина мягко заурчала, разогреваясь.

– Кулик! – прошептал Колотый, в ужасе распахивая веки.

Из темноты арки, совершенно не опасаясь сидящих в машине людей, вышел Стась Куликов. Лицо располагающее, с доброжелательной улыбкой на капризных губах. Именно так выглядит настоящее злодейство. До сознания Назара Колотого дошло, что где-то в небесах невидимый таймер отсчитывает последние секунды его земного бытия. Он дернул ручку дверцы, но она неожиданно застопорилась, не желая выпускать его из капкана.

Улыбка на лице Стася неприятно застыла, обретя зловещие черты.

– Нет, – прошептал Назар, мольбой отодвигая печальный конец.

Куликов чиркнул большим пальцем по горлу и произнес:

– Прощай! Это тебе за Максима Корикова. Мне будет тебя не хватать, Колотый. Ты был сильный враг.

В руке Куликов держал небольшой прибор из коричневого пластика с черной выпуклой кнопкой в самой середине. Он выпивал свою победу по каплям, наблюдая за тем, как Назар с шофером, напоминая огромных зеленых мух, запертых в стеклянной банке, торопливо пытаются покинуть салон. Колотый понял, что он обречен. И осознание собственной гибели сделало его необыкновенно спокойным.

– Я не доставлю тебе удовольствия, – проговорил Назар и неторопливо скрестил на груди руки, дерзко улыбнувшись в ответ.

– Ну хватит! – Куликов стиснул челюсти, вдавив указательным пальцем выпуклую кнопку. Сигнал мгновенно домчался до детонатора, электрический разряд активизировал полкило тротила, мирно дремавшего под капотом «Вольво», и тысячи бесов с радостным воплем выскочили из глубины, разорвав машину на части.

Глава 16

Шесть рослых парней в темно-зеленом камуфляже и в черных шапочках – группа захвата – с нацеленными в потолок пистолетами настороженно всматривались через небольшие прорези и терпеливо дожидались команды.

– Входим по моему сигналу, – произнес один из них, что стоял ближе к двери. Очевидно, старший.

Можно было и не уточнять, но так было принято, при этом старшему полагалось дождаться понимающего кивка.

У каждого из омоновцев был свой темперамент, реакция, характер. Отличались они возрастом, телосложением, но при необходимости действовали слаженно, как гребцы на древней галере.

Глаза у всех молодые, дерзкие, – собственную работу парни воспринимали как небольшое приключение, где есть возможность показать молодецкую удаль. Вовсе не беда, что аудитория часто немногочисленна, а в конце операции не всегда удается сорвать сочный поцелуй красавицы. Важно ощущение гуляющего в крови адреналина.

Старший зачем-то посмотрел на часы и констатировал:

– Остановились, заразы! Пошел! – поднял он в готовности руку с «макаровым».

Верзила, стоящий напротив, с разбега опустил пудовый ботинок в стык двери, и она, расщепившись в косяке, накренилась, устояв. Следующий удар был такой же мощный, замок выворотило, и он, отпустив дверь, вывалился на кафельный пол. Дверь с грохотом провалилась в прихожую, и тут же несколько пар ног, безжалостно царапая каблуками дорогую обшивку, вбежали в комнату. Перед глазами омоновцев предстала безрадостная картина: в самом центре комнаты, с полиэтиленовым пакетом на голове, сидел покойник, руки у него были отведены за спину, а запястья стянуты крепким шелковым шнуром. Омоновцы мгновенно рассосались по комнатам, кто-то с размаху распахнул дверь балкона, стекла при этом предостерегающе зазвенели, грозя вывалиться; на кухне взорвалась опрокинутая посуда, а в коридоре послышалась начальственная поступь.

– Никого! – объявил старший, сделав шаг навстречу вошедшему.

Майор Шевцов остановился возле покойника и произнес, обернувшись:

– Опоздали мы с тобой немного. Узнаешь?

Капитан Васильчиков в темно-сером штатском костюме выглядел на удивление моложаво и очень напоминал стажера, впервые выехавшего на убийство, – движения неуверенные, взгляд чуть растерянный.

– Как же, узнаю, – протянул он. – Сергей Юрьевич собственной персоной.

Комната еще дышала присутствием хозяина, ноздри неприятно щекотал запах терпкого одеколона с небольшой горчинкой.

– Только я не пойму, почему он явился к Куликову, ведь, судя по разговору, он должен был идти к себе домой.

– То-то и оно… Странно все это, однако. Мои люди потеряли его на станции «Кропоткинская». Получается, домой он не пошел, а поплелся к Куликову. Трудно объяснить его поведение, скорее всего он хотел как-то объясниться с ним.

– Да, – печально выдохнул майор, заглядывая в посиневшее лицо погибшего, – вот и объяснился.

Омоновцы не торопились избавляться от черных шапочек, и их присутствие только усиливало жутковатую картину.

– Судя по всему, в эту квартиру он возвращаться не собирается. В противном случае он заманил бы нашего банкира в более укромное место.

– Не исключено, что так оно и было, – сдержанно заметил майор. – Ты посмотри сюда! – указал он на царапины чуть выше предплечья.

– Да, вижу, а еще ворот на рубашке разорван.

– Видно, не сразу он усадил своего гостя на стул, ему пришлось с ним изрядно повозиться. Скорее всего Куликов хотел задушить его по-тихому, но тот почувствовал опасность, вот тогда он решил форсировать события и сделать это прямо в комнате.

– Зачем ему это было нужно?

– Из этого следует единственное: он понимает, что мы дышим ему в затылок, и старается избавиться от свидетелей, которые могли бы вывести нас на него.

Командир отделения стянул с головы шапку и грубовато скомкал ее в руках. Теперь перед Шевцовым предстал совсем мальчишка, решивший поиграть во взрослые игры. В руках он держал черный пакет.

– Товарищ майор, здесь фотографии, нашел за кроватью, завалилось, – чуть смущенно докладывал он.

– Дай сюда, – вытянул небрежно пакет Шевцов. – Вот это да!

На цветных снимках, выполненных любительской фотокамерой, был запечатлен Куликов с очень красивой женщиной. Вот они наслаждаются печеной рыбой, и женщина, показывая изящные зубки, аккуратно откусывает волокнистое белое мясо. Следующая фотография выглядела более интимно, и сняты они были, очевидно, где-то на Москве-реке. Стась Куликов стоял на песчаном берегу в одних плавках: красивая фигура атлета, этого не отнять, руки мускулистые и хорошо знакомые с тренажерами. Рядом с ним, прислонившись к могучему плечу, стояла все та же девушка. Глаза у обоих счастливые. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять – их связывает глубокое и сильное чувство. Дальше – больше. Все тот же пляж, истоптанный желтоватый песок, только в этот раз Куликов держал подругу на руках – в таком виде он напоминал мифического Посейдона, соблазняющего прекрасную нимфу.

– Хороша, чертовка, – веско высказался из-за плеча Олег Васильчиков. – Где они только таких находят.

– Не там ищешь, – скупо заметил Шевцов.

Фотографий было много.

Вот здесь Куликов запечатлен с соратниками, после тяжелых трудовых будней. Неторопливо попивают в компании пивко. Коллеги вполне узнаваемы: один из них, ныне покойный Кориков, сидит по правую руку от босса и что-то нашептывает ему веселенькое, другой – Ковыль, с реденькой бородкой, будто подернутой ржавчиной. Дальше ресторан, тоже узнаваем – «Пекин». Куликов, стоя во главе большого застолья, что-то произносит. По обе стороны, по всему видать, товарищи по оружию, внимают наставлению с трепетом, приподняв навстречу полные фужеры. Судя по обстановке, явно не похороны, какое-то нерядовое торжество, не исключено, что отмечают день ангела своего атамана. Такая фотография способна украсить любое уголовное дело. Нужно будет приобщить, и немедленно.

Опять «Пекин», но в этот раз Куликов был все с той же девушкой, бережно, словно хрупкую птаху, способную упорхнуть, держал в своих руках ее узенькую ладонь. Кадр был исполнен мастерски и не лишен художественного новаторства. Скорее всего Стась даже не подозревал о существовании вероломного фотографа.

Фотография удалась, слов нет. Подобный кадр мог бы стать изюминкой любой фотовыставки, около него останавливались бы обделенные сильным чувством посетители и, не скрывая зависти, любовались бы счастьем молодой пары. Особенно привлекателен этот снимок будет для женщин в возрасте, чей последний осенний лист, призывно кружась в воздухе, сорвался с дерева любви много лет назад. Снимок, наполненный содержанием, всегда возвращает в пору юности, когда ночи были необычайно коротки и не существовало более приятного ложа, чем свежескошенная трава на сеновале у любимого.

– Красива, – не без зависти еще раз произнес Васильчиков. – У них любовь, это даже слепой заметит.

Шевцов сложил снимки и опустил их в черный непроницаемый конверт.

– Возьми. Приобщишь их к делу. Вот что я тебе скажу. У меня такое ощущение: как только мы найдем эту женщину, так сразу выйдем на Куликова. Судя по этим фото, у них очень сильное чувство. Завидуй, капитан. Вот что, здесь часто мелькает «Пекин», и похоже, фотографии сделаны в разное время. Следовательно, Стась Куликов тут довольно частый гость, и там наверняка запомнили его девочку. Не думаю, что они могут нам сказать что-то вразумительное по поводу исчезновения Куликова, но опознать ее сумеют. В общем, капитан, возьмешь отсюда парочку фотографий и дуй в ресторан, нам не следует терять время.

– Понял, товарищ майор, – с готовностью курсанта милицейской школы отозвался Васильчиков, улыбнувшись.

– И еще вот что, возьми Алексея, парень толковый. Я на него виды имею.

Омоновцы, потеряв к покойнику интерес, вышли на балкон и глубокомысленно курили, пугая вырезами для глаз безмолвствующих соседей. Похоже, работы больше не предвиделось, но команды собираться еще не поступало. Через несколько минут должны подъехать эксперты и «Скорая помощь», и самоуверенные костоломы среди въедливых кабинетных работников будут выглядеть, как гангстеры на детском утреннике.

– Пускай растет, – по-деловому ответил капитан. – Надо же нам смену готовить. – И, похлопав по плечу Алексея, который стеснительно топтался у порога, бодро произнес: – Ну что, сержант, настроился на серьезную работу?

– Я всегда пожалуйста, – обрадованно протянул Алексей и не без чувства превосходства посмотрел на парней в пятнистой форме.

Глава 17

Афганская борзая, высоко задрав аристократическую голову, с пренебрежением посматривала на мельтешение дворняжек, оккупировавших мусорные баки. Даже когда она справляла нужду, в ней чувствовалась принадлежность к высшей знати. Это присуще собакам, ведущим свою родословную едва ли не со времен царя Соломона. Длинная рыжая шерсть красивыми прядями свисала с тощих боков и живота. Чуть касаясь земли, черная мордочка с короткой шелковистой шерсткой брезгливо подрагивала, принюхиваясь к множеству запахов, а коричневые блестящие глаза смотрели вокруг настороженно и мудро.

Хозяйка этой грациозной собаки, девушка лет двадцати в длинном узком платье в мелкий белый горошек, равнодушно посматривала по сторонам. Красивая. Изящная. Если бы не длинная сигарета, небрежно сжимаемая в пальцах, ее можно было бы принять за египетскую Нефертити, выгуливающую своего любимого пса.

Некоторое время Куликов стоял в сторонке, как бы присматриваясь и к афганской борзой, и к ее славной хозяйке, попыхивающей дымком. А затем, словно отважившись, подошел ближе.

– Красивая у вас собака, – проговорил он, и в его словах послышались завистливые нотки.

Похвала была приятной. Девушка улыбнулась, показав идеальный ряд зубов, и охотно отозвалась:

– Граф у нас чемпион. Три года подряд на международных выставках занимает первые места.

Куликов не однажды замечал, что даже самые неразговорчивые особы превращаются в болтушек, стоит сказать что-нибудь ласковое про их четвероногого друга. И откликаются так, словно похвала адресована им самим.

– Оно и видно, – охотно согласился Куликов. – Достаточно взглянуть на эту собаку. Вон у нее какая царственная стать.

Борзая, будто услышав хвалебные реплики в свой адрес, изогнула спину и показала экстерьер.

– Он у меня молодец, хороший мальчик, – потрепала хозяйка за холку подбежавшего Графа.

– А вы знаете, что борзые – это патрицианские собаки, – объявил Куликов.

– Вот как, очень интересно! – Девушка с любопытством посмотрела на собеседника. – Никогда не думала, хотя, конечно, следовало догадаться: вы посмотрите, какая у этого пса грация.

– Скорее всего афганские борзые – самая древняя порода собак.

– Любопытно. – Хозяйка посмотрела на своего питомца совсем иными глазами.

– Дело в том, что изображения афганок встречаются в произведениях древних шумеров и на египетских пергаментах. Как отличные охотники, они использовались еще при дворцах египетских фараонов.

– Никогда бы не подумала, – нежно погладила любимца девушка, – он ведь у нас такой домашний. Любит лежать на коврике, забираться на диван.

– А вы бы как-нибудь попробовали, – посоветовал Куликов, – лучшего охотника вам не найти. Вы в этом доме живете? – махнул Стась рукой в сторону величавого здания.

– Да, как вы догадались? – Девушка нацепила поводок на ошейник псу, который со щенячьей тоской наблюдал за тем, как мимо проследовала тощая сучка. В глазах у той был азарт, красивый породистый кобель пришелся ей по вкусу, чувствовалось, что сучка не прочь завести с ним роман, но ее смущало присутствие хозяйки.

– Только в таких домах живут столь красивые девушки, – улыбнулся Куликов. – А вообще, я вас видел с одним моим хорошим знакомым. Можно сказать, даже другом, Вадимом Шевцовым. Вы его невеста? – хитро посмотрел Куликов на девушку.

– Да… Мы с ним очень большие друзья. – Девушка слегка смутилась. – А как зовут вас?

– Меня зовут Стась… Куликов. Он случайно не рассказывал вам обо мне?

Граф настороженно посмотрел по сторонам и готов был броситься вдогонку за сексуальной подружкой, но мешал кожаный поводок.

– Стась Куликов? – Красивый лобик девушки собрался в напряженные морщинки. Чувствовалось, что она усиленно ковырялась в закромах памяти. – Что-то такое припоминаю, – в голосе послышалась легкая фальшь.

– Неужели всего кое-что? – Куликов удивился искренне. Он почти обиделся. – Наши отношения особенно укрепились в последнее время. Не хотелось бы выглядеть чересчур самоуверенным, но мне казалось, что между нами существует что-то вроде некоторой привязанности. Буду предельно откровенен, в последнее время он занимает очень большое место в моей жизни.

– Так, может быть, вы его подождете? – робко предложила девушка. – Он всегда рад друзьям.

Куликов рассеянно посмотрел на часы и озабоченно протянул:

– О! Время бежит. Мне действительно очень хотелось бы повидаться с Вадимом, но, видно, нашу встречу придется отложить до следующего раза. Обязательно передайте ему привет от меня.

Куликов притронулся к огненной шерсти пса, который, неодобрительно прорычав, показал желтоватые клыки и с немым вопросом посмотрел на хозяйку. Гуттаперчевый вид собаки был обманчив, достаточно Виолетте сказать: «Да», – и пес, брызгая слюной, вцепится в кисть обидчика.

– Непременно, – пообещала девушка и, потянув Графа за поводок, пошла в к дому.

Куликов обошел дом и терпеливо стал ждать, когда в окнах четвертого этажа вспыхнет свет. Для удобства он даже присел на лавочку. Рядом мельтешила детвора, а малышня, едва научившаяся ходить, уподобившись кладоискателям, что-то усердно выискивала в груде серого песка. Неожиданно Куликов подловил себя на легкой зависти – беззаботно и интересно жилось детишкам.

Свет, тускло прорвавшись сквозь плотные бордовые шторы, кроваво окрасил кусок почерневшего асфальта. Поразмыслить было над чем. Как это ни странно, Куликов обнаружил в Шевцове почти родственную душу. Несмотря на впадины и горбатые хребты, что непроходимо громоздились между ними, в чем-то они были похожи. Ровесники, вышли из одного социального круга. Возможно, если бы судьбой было им предначертано встретиться раньше, их накрепко соединила бы дружба, сейчас же им ничего не оставалось, как люто ненавидеть свое перевернутое изображение.

* * *

О том, что дело по обгоревшим трупам передано Шевцову, Куликов узнал практически сразу. Понимающие люди всегда находились среди сотрудников милиции, правда, такое сочувствие стоило недешево, но в данном случае скупиться было грех. Шевцов имел репутацию крепкого следака, с хваткой бультерьера, и если вгрызался в дело, то тащил его на себе до тех пор, пока через пупок не начинала вылезать кишка. Но вместе с тем он не лепил «липовые» дела и беспричинно по казенным домам не рассаживал.

Однако, как ни крепок был Шевцов, подобное дело было не для его слабых клыков. Слишком много вопросов должно было возникнуть во время следствия. Но он сумел ответить на многие из них уже в первую неделю, как бы мимоходом выяснив, что в обгорелой машине «Ниссан» вместо Куликова лежал его прокопченный двойник.

Шевцов дышал в затылок, и от его нестерпимо горячего дыхания потягивало затхлым воздухом камер. Он не сбивался со следа, а только порой слегка отставал, но на следующем витке погони увеличивал темп до такой степени, что от быстрого бега спирало дыхание.

Встреча их была предначертана. По-иному это называется судьба. Они жили в разных концах города, не подозревая о существовании друг друга, чтобы однажды столкнуться лбами и, скрывая обоюдный интерес, лениво встретиться глазами.

Портьеры в окнах четвертого этажа слегка раздвинулись, и Куликов увидел правильный женский силуэт. Что она там делает? Ага, поливает цветы. В ее исполнении обыкновенная житейская процедура очень напоминает эротический танец, нетрудно представить, какие чувства взыгрывают в милицейской душе, когда возлюбленная перешагивает через упавшее к ногам платье.

Его с майором объединяет даже страсть к красивым женщинам. Наверняка в постели он такой же неутомимый выдумщик. Портьера, колыхнувшись, задернулась, оставив белоголовые лилии скучать в одиночестве.

Встреча должна состояться. Но не сегодня. Стась Куликов поднялся со скамьи, бросил прощальный взгляд на знакомое окно и, старательно обходя песочные нагромождения, затопал к машине. Его не покидало ощущение, что через махонькую щелочку между шторами за ним наблюдает пара внимательных синих глаз, и он едва удержался, чтобы не помахать им рукой.

Глава 18

Самый сведущий человек в ресторане – это метрдотель. Ежедневно он видит десятки людей, он большой психолог и солидного посетителя от обладателя тощего кошелька отделяет так же легко, как торговка семечками шелуху от зерен. Настоящий метрдотель всегда серьезен и в меру говорлив.

Григорий Моисеевич был именно таким. С высоты своего роста, сравнимого разве что с буровой вышкой, он смотрел на людей снисходительно, будто на каждого у него хранилось толстенное досье, и всякий, кто встречался с ним глазами, не выдерживал взгляда его вороватых цыганских глаз. Казалось, его глаза, подобно высокотехнологичному сканеру, считывали с закоулков души любую грешную мыслишку.

Родись Григорий Моисеевич на несколько столетий пораньше, он мог бы запросто украсить собой даже великокняжеский двор. С огромной лопатовидной бородой и усами, свисающими на грудь, он словно сошел с полотна старинного художника.

Григория Моисеевича боялись. И было отчего. В изнаночной жизни ресторана он принимал немалое участие, и каждая проститутка, как благодетелю, отдавала ему небольшой процент от своего нехитрого бизнеса. Он умел уважить любого клиента: богатому предлагал красивых провинциалок, еще год назад штурмовавших подиумы всевозможных конкурсов красоты, человеку с более скромным достатком рекомендовал девиц постарше, а по желанию мог открыть цветной альбомчик, где девушки представали в самых завлекательных видах.

С братками Григорий Моисеевич тоже умел дружить и не однажды предупреждал их о рейдах омоновцев в бронежилетах и с автоматами в руках. Эти ребята любили завалиться в ресторан и, угрожающе потряхивая оружием, невзирая на чины и звания, уложить всех присутствующих на паркетный пол.

Капитану Васильчикову стало известно, что с недавних пор его услуги значительно расширились и, кроме барышень, особо доверенным клиентам он предлагал махонькие пакетики с героином, который в последнее время стал необычайно популярен среди «золотой молодежи».

Ресторан был открыт, и Григорий Моисеевич, словно лев, помещенный в узенькую клетку, неторопливо аршинными шагами мерил широкий холл. Он любил вечер за множество огней, за музыку, за веселые застольные разговоры и дожидался позднего часа с таким же нетерпением, как священник пасхальной проповеди.

– Чего хотели, господа? – спросил Григорий Моисеевич, направляясь к Васильчикову.

Метрдотель двигался быстро и напоминал валун, сорвавшийся с кручи. Первое желание, какое испытал капитан, это теснее прижаться к стене, чтобы громадина не подмяла его своим весом.

– У меня есть к вам пара вопросов, Григорий Моисеевич. – Васильчиков вытащил удостоверение. – Уголовный розыск.

– Ах, вот как! – Прищурившись, метрдотель заглянул в документ. – Таким гостям мы всегда рады, – ответил он, поморщившись, будто слопал зараз полкило лимонов. – У нас ведь такое дело, помогать нужно друг другу. А то, понимаете ли, развелось тут нечисти всякой. Никакой метлой не выгребешь. Вот что я вам, господа, предлагаю: в холле мы с вами не будем разговаривать, давайте пойдем в мою каптерку.

И Григорий Моисеевич, располагающе улыбнувшись, звонко брякнул ключами и важно устремился по коридору. Он напоминал баржу, встречавшиеся на его пути невольно отступали в сторону, словно мелкие суденышки, прибитые к берегу большой волной.

Григорий Моисеевич явно поскромничал, назвав свою комнату каптеркой. Она была обставлена мебелью из красного дерева и совсем не походила на укромный уголок ротного старшины. Здесь же двуспальная кровать с резными спинками в виде парящих ангелочков. В ресторане она пользовалась некоторой известностью – не один десяток путан начинали свою карьеру именно на этом ложе работы итальянских мастеров. Всякий раз Григорий Моисеевич непременно выступал в роли терпеливого и мудрого наставника, причащая каждую из путан собственным семенем. Он был по-солдатски прост и называл ночные проповеди не иначе как «курсом молодой жрицы».

В мини-баре, прижавшись друг к другу фигурными боками, стояли дорогие марочные вина, три бутылки коньяка – судя по наклейкам, метрдотель предпочитал французский.

– Так о чем пойдет речь, господа? – гостеприимно показал на кресла Григорий Моисеевич и, показушно спохватившись, добавил: – Может, желаете винца, водочки?

– Застолье – это всегда надолго, – улыбнулся Васильчиков, проваливаясь в низкое мягкое кресло, – а нам с сержантом хотелось бы побыстрее, – кивнул он на Алексея. – Зададим пару вопросов да разбежимся, я к жене, а он к любовнице.

Толстые пальцы, аккуратно обвившие медную ручку на дверце бара, разогнулись и уже нетерпеливо выбивали рваную дробь на самом краешке стола. Васильчиков едва подавил улыбку – метрдотель и не желал задерживать гостей.

– Я весь внимание. Мой долг – помочь родной милиции, – очень серьезно посмотрел он на Васильчикова.

– Вы знаете эту девушку? – положил капитан на стол фотографию.

Ничто так не выдает характер человека, как его глаза и руки. Но если с глазами у Григория Моисеевича были лады и даже, наоборот, они приобрели равнодушное и сонливое выражение, какое встречается у цыгана, решившего увести племенного жеребца, то руки подкачали – пальцы дрогнули, едва его взор коснулся фотографии. Григорий Моисеевич малость переигрывал – даже у самого незаинтересованного свидетеля не бывает во взгляде такой отстраненности.

– Что-то никак не могу припомнить. – В отчаянии он даже стукнул ладонью себя по колену. – А она бывает у нас?

Олег Васильчиков улыбнулся – этот громила неплохо владел актерскими приемами.

– Думаю, вы ее знаете, посмотрите внимательнее на фотографию.

– С чего вы взяли, что я ее знаю? – После паузы должно следовать недоумение, и Григорий Моисеевич изобразил его вскинутыми бровями. – Ах да! Интерьер… да, это у нас. Столы, стулья, все как есть, – на мясистом лице гамма чувств, среди которых преобладает досада. – Но я ее не встречал!

– Девушка красивая, такие запоминаются. – Васильчиков выглядел почти обиженным.

Григорий Моисеевич перевел взгляд на кровать, это произошло невольно, но от капитана не укрылась искра в глазах метрдотеля.

– Знаете, молодой человек, сколько здесь бывает красивых женщин, – мечтательно протянул Григорий Моисеевич и уже суше, найдя деловую тональность, продолжил: – Разве всех их упомнишь. Скажу вам по секрету, красивые девушки не запоминаются. Как правило. Все они на одно лицо. Чтобы запомнить женщину, в ней должна присутствовать индивидуальность.

В чем-то старый развратник был прав.

Капитан Васильчиков посмотрел на часы.

– Кажется, наш визит начинает затягиваться.

На широком лице метрдотеля впервые за время разговора промелькнуло нечто похожее на улыбку.

– Жаль, что не сумел вам помочь. – Он даже развел руки в стороны и пребольно хлопнул себя по бокам. – А так хотелось бы хоть чем-то облегчить нелегкий труд нашей родной милиции. – Он поднялся и теперь возвышался над сидящими горой, с которой могли скатываться опасные глыбы. – Если я вам понадоблюсь, может, по какому-то другому делу, вы непременно заходите, приятно было с вами познакомиться, молодые люди, – протянул он ладонь величиной с лопату.

– А ты садись, Гриша, чего ты дергаешься. И рано ты нас выпроваживаешь, мы люди служивые, подневольные, когда нужно будет, тогда и собираться начнем. – Тон капитана еще оставался дружелюбным. – Давай поговорим спокойно и эффективно. Тебе нужно куда-нибудь идти, Алексей? – посмотрел он на спутника.

Сержант лениво повел плечом и сдержанно ответил:

– Все свои свидания я перенес на завтра.

Глыба все-таки сорвалась, и слова, словно камни, посыпались на капитана.

– Что вы себе позволяете?! Кто ваш начальник?! – Григорий Моисеевич убрал руку за спину.

– Сядь! – стиснул зубы капитан Васильчиков. В случае необходимости он умел быть жестким. – Я ведь тебе еще не все сказал, Гриша. Ты думаешь, мы не догадываемся про твои шашни с проститутками? Хочешь, я тебе напомню, сколько лично ты кладешь в карман от каждой случки с клиентами? – Григорий Моисеевич обреченно рухнул. Кожаное кресло приняло его в объятия, стойко выдержав нешуточный удар. – Впрочем, ладно, меня это мало интересует. Я хочу тебя спросить, ты знаком с оперативной съемкой? – Чуть задержав взгляд на почти черных глазах метрдотеля, добавил с удовлетворением: – Вижу, что знаешь. Тогда не будем задавать лишних вопросов. —

И он высыпал на стол еще несколько фотографий.

Григорий Моисеевич поднял снимки и, едва взглянув на них, глухо застонал, отвернувшись:

– Господи… Это провокация.

Фотографии были цветными, с сочными солнечными красками, на первом плане отчетливо запечатлелась могучая фигура Григория Моисеевича: он передавал махонький пакетик прыщавому хлыщу в джинсовом застиранном костюме. Причем подобную неосторожность он позволил себе едва ли не впервые, уступив желанию клиента, которого уже замучил изрядный трясунчик.

Фотография была выполнена настолько искусно и качественно, что казалось, будто невидимка-фотограф стоял на расстоянии вытянутой руки, но Григорий Моисеевич совершенно точно знал, что это не так. Единственное место, откуда он мог быть заснят, так это из окон соседнего здания. Мощный объектив настолько приблизил его изображение, что на крупном носу можно было рассмотреть каждую веснушку.

– Чтобы тебя совсем оставили сомнения, скажу, что тот задрипанный человечек, которому ты продал пару граммов героина, наш агент, а на пакетике оставлены твои пальчики. Ну как, у нас имеется повод, чтобы поговорить обстоятельнее?

Григорий Моисеевич красноречиво взглянул на сержанта.

– Мне бы хотелось, чтобы наш разговор остался в тайне.

– Не стесняйся, рассказывай. Этот человек в курсе.

– Ну если так, – вздохнул Григорий Моисеевич, – вижу, что выбирать не приходится. Эту девушку я знаю. Зовут ее Ольга Крачковская, она подруга очень уважаемого человека в городе.

– Его зовут Стась Куликов?

– Видите, вы и об этом знаете. Да, это Стась Куликов. Пару месяцев назад его обгорелый труп нашли в микроавтобусе на городской свалке. Лично я никогда не думал, что Куликов может так бездарно сгинуть. Он любил появляться в этом ресторане со своей братвой, по вечерам здесь сходилось много уважаемых людей. Я бы сказал, у них здесь было нечто вроде клуба.

– Ты веришь, что Куликова действительно больше нет?

Григорий Моисеевич взгляда не прятал, и к глазам цвета качественного чернозема примешалась искорка лукавства. Сейчас он напоминал конокрада, державшего украденную лошадь под замком, и на обвинение в воровстве, за отсутствием иных доказательств, ему ничего не оставалось делать, как яростно и усердно клясться в собственной невиновности. Наверняка в его роду не обошлось без цыганской крови.

– А при чем здесь мое мнение? Человек я небольшой, спрос с меня тоже невеликий. Только одно я хочу сказать: что-то уж больно тихо его похоронили. Не по чину, таких людей так простенько в сырую землю не закапывают. Если бы Кулик сумел воскреснуть, ему очень бы это не понравилось. Остается предположить, что такая тишь кому-то была нужна.

– Ладно, прояснили, – удовлетворенно качнул головой Олег, – но вернемся все-таки к подруге Куликова. Она приходила сюда одна?

– Без Куликова я ее ни разу не видел. И вообще хочу сказать, как только он исчез, Ольга тоже здесь больше не появлялась.

– Где она живет?

– Как-то совершенно случайно я ее видел около Павелецкого вокзала.

– Как ее можно найти?

– Даже не знаю. – Лукавство появилось в глазах метрдотеля вновь, только теперь оно напоминало сноп искр от высокого напряжения. Григорий Моисеевич посмотрел в сторону бара, и стоящие на стойке бутылки блеснули стеклянными боками, будто разряд угодил прямехонько в них. – Впрочем, однажды видел я ее с одной девицей, она у меня в ресторане работает. – Метрдотель опасливо покосился на капитана, подумав, что с этим опером следует быть откровеннее. —

И видел я ее в «Праге». Я там подменял своего приятеля, и неожиданно она появилась. Так вот, когда Кулик сидел с Ольгой, в зале к ним подошла эта девица.

– Как ее зовут?

– Зоя, – не без колебаний ответил Григорий Моисеевич. – Потом женщины вышли из зала и долго о чем-то спорили. Делать было нечего, и я наблюдал за ними. Они так ругались, что казалось, еще мгновение – и вцепятся друг другу в волосы. Я еще тогда подумал: что может связывать Ольгу Крачковскую с пусть эффектной, но все-таки проституткой?

– Как ее найти? – по-деловому справился Васильчиков.

– А чего ее искать?! – Удивление Григория Моисеевича было очень искренним. – Она каждый день сюда приходит. Работа у нее такая. Подойдет минут через пятнадцать. В это время фирмачи появляются яства откушать, а некоторые из них предпочитают блюда погорячее, вот девочки и идут нарасхват.

– Понятно.

Григорий Моисеевич посмотрел на часы.

– Впрочем, она может быть на месте. Пойдемте, я покажу вам ее. – Он бодро встал, а потом, подняв умоляющий взгляд на Васильчикова, произнес: – Только ради всего святого, никому не рассказывайте о нашем разговоре!

– Не думай, что это наш последний разговор. Если ты мне еще понадобишься, я к тебе зайду.

– Ясно, – скривился Григорий Моисеевич, понимая, что увяз по самые уши. Так же беспомощно чувствует себя муха, провалившаяся в жидкий мед. – Прошу вас, господа, – открыл он перед капитаном дверь.

Зал ресторана был полупустым. У окна компания из четырех человек попивала водочку и громко травила неприличные анекдоты, заливаясь жизнерадостным смехом. Ближе к двери, смущенно поглядывая друг на друга, сидели девушка с парнем, скорее всего студенты. Рука молодого человека лежала поверх бледной девичьей ладошки, в центре стола торжественно возвышалась бутылка шампанского. На лицах молодых безмятежность, а желания простые и самые земные. У стены, вблизи танцплощадки, сидела очень привлекательная девушка не старше двадцати двух лет, закинув ногу на ногу. Она производила впечатление на всякого, кто входил в зал ресторана. Короткая юбка слегка задралась, приоткрыв замысловатый узорчатый вензель на черных непроницаемых колготках; острые плечи обтягивала такая же черная кофточка, что добавляло ее облику еще больше таинственности; на пальцах два тонких золотых колечка с прозрачными и темно-зелеными камешками, неброские, но, безусловно, эксклюзив; на шее плетенная змейкой золотая цепочка со знаком Зодиака – судя по символике, барышня принадлежала к славному племени Стрельцов. Ни на кого не обращая внимания, она курила темную и необыкновенно длинную сигарету. Взгляд ленивый и сытый, какой бывает у матерой львицы, только что отведавшей ляжку антилопы.

– Это она, – негромко произнес Григорий Моисеевич, показав взглядом на девушку, сидящую в одиночестве. – Ее зовут Зоя.

Олег Васильчиков уловил в голосе Григория Моисеевича не свойственную ему теплоту. Нетрудно было догадаться, что двуспальная кровать в каптерке метрдотеля помнила прелестные овалы роковой красавицы. Григорий Моисеевич что-то хотел добавить, но, посмотрев на сержанта, взиравшего на Зою с открытым ртом, обронил:

– Слюни прибери, а то висят на полметра! Такая баба не про тебя. Одна ее ночь столько стоит, сколько ты за год не зарабатываешь. Желаю успеха, капитан, – спрятал ироничную улыбку в длинные рыжие усы Григорий Моисеевич и, выгнув спину, важно затопал к выходу.

С такими женщинами капитану Васильчикову приходилось встречаться нечасто. Они редко передвигаются пешком и для своих вояжей предпочитают шикарные лимузины. Такие лица можно встретить на рекламных проспектах, в роликах, расхваливающих залежалый товар, на крупных презентациях, но уж никак не на оживленных проспектах с продовольственной сумкой, из которой выглядывает пакетик кефира. Встречаются они и в ресторанах, но реже. И сейчас капитан подумал, что это и есть тот самый случай.

Ощутив малоприятную робость, Васильчиков пошел к столу, потащив за собой сержанта. Рот восторженно распахнут, глаза искрятся, в этот момент он напоминал кобеля перед сучкой.

Капитан уверенно опустился на соседний стул, сержант поступил скромнее – сел поодаль.

Зоя выпустила очередную порцию дыма и, даже не взглянув в сторону нахалов, сдержанно заметила:

– А вам не кажется, молодые люди, что, когда вы садитесь за стол к незнакомым, надо спрашивать у них разрешения?

– Извините, не подумали, – искренне огорчился Васильчиков. – Можно присесть за ваш столик?

– Нет, нельзя, – процедила сквозь зубы красавица.

– Разрешите полюбопытствовать, отчего же нельзя?

– В зале предостаточно мест, вы можете выбрать любое, – перевела на Васильчикова свой взор Зоя. Она не то чтобы посмотрела на него, а как бы сфотографировала его целиком, определив по слегка потертому пиджаку и простоватой рубашке его социальный статус, годовой доход, круг знакомых и еще много чего. И сделала для себя неутешительный вывод – не потянет! И, пренебрежительно улыбнувшись, отвернулась.

– А мы хотели посидеть именно с вами, Зоя.

В этот раз она посмотрела на него внимательнее. Неужели ошиблась и ее подвело профессиональное чутье?

– Вот как, вы даже знаете, как меня зовут. Какая честь. – И, взглянув на Алексея, который лыбился так, словно только что отведал килограмм шоколада, продолжила брезгливо: – У вас ко мне какие-то вопросы?

– Нет, скорее предложение, – невозмутимо ответил капитан.

– Наш разговор начинает приобретать пикантный оборот. – И жестковато, что трудно увязывалось с ее внешностью, произнесла: – Я слишком дорогая для вас девочка, милые мальчики. Если вы все-таки рискнете взять меня на ночь, то вам год придется сидеть на сухарях и молоке. Вас устраивает такой расклад?

– А если все-таки поторговаться? – очень серьезно поинтересовался Васильчиков. – Мы действительно ребята небогатые, но так хочется познакомиться с такой киской, как вы, барышня.

– Мальчики, будете торговаться на базаре. Если у вас нет денег, идите на вокзал, там девушки для удовольствия стоят значительно дешевле.

– Жаль, что придется разделять служебные обязанности и личные удовольствия, – глубоко выдохнул Васильчиков. – Вы хорошо знаете Ольгу Крачковскую?

Зоя неприятно сузила красивые глаза и произнесла, словно окатила ушатом колодезной воды:

– Послушайте, молодой человек, а вам не кажется, что вы сильно злоупотребляете моей любезностью? – Уверенным движением она одернула на бедрах юбку, зло воткнула сигарету в блюдечко и попыталась подняться. Но капитан остановил ее за руку.

– Прошу садиться!

– Это что такое?! – Глаза Зои зловеще блеснули. – Да как вы смеете?!

– Я – капитан Васильчиков. Уголовный розыск. Если ты не хочешь, чтобы мы у тебя отобрали… лицензию на интимные услуги и чтобы ночь ты провела вместе с бомжами, от которых можно подхватить не только лобковых вшей, но и туберкулез, то расскажи о Крачковской все, что знаешь.

– Ах, вот оно что. Этот молодой человек с ехидной улыбкой тоже из ваших? – посмотрела она на Алексея, который откровенно пялился на ее коленки.

– Да. Мы работаем вместе. Но с этим парнем можете быть вполне откровенны, как с врачом. Он сохранит любую вашу интимную тайну.

Зоя презрительно хмыкнула.

– Да уж. Знаю я таких, насмотрелась. Все вы, от сержантов до полковников, красивой бабе норовите в трусы залезть. – Васильчиков откровенно усмехнулся. – А я сразу подумала, что вы из уголовки, едва только порог перешагнули.

– Да вы и не смотрели в нашу сторону, – попытался возразить Алексей.

– Это вам так показалось, молодой человек, а на самом деле я разглядела даже цвет ваших носков. Когда идете в ресторан, не надевайте носки красного цвета, они вам не к лицу, – чуть раздраженно заметила она.

Алексей приподнял одну штанину и с восторгом согласился:

– Действительно, красные! Вы думаете, у меня их целый гардероб? Какие были, такие и напялил.

– А что касается Ольги Крачковской, то здесь нет никакой тайны. Мы с ней вместе работали два года назад. Это сейчас она превратилась в барышню, а тогда работала по звонку и была рада каждой сэкономленной десятке.

– А как она попала в Москву?

– Сюда ее привез какой-то парень, вроде они были из одного района… Отношения между ними были странные. Не понять, не то он друг ее, не то сутенер. Возможно, и то, и другое. Кажется, однажды он проигрался в карты и отдал ее в качестве долга. Потом он куда-то сгинул… темная история. По мне, лучше во все это не влезать.

– Вы с ней были подруги?

Зоя неопределенно пожала плечами.

– Что вы подразумеваете под словом «подруги»? – спросила она, еле сдерживаясь. – Если то, что мы спали с одними и теми же мужиками, жили в одной квартире и ели из одних тарелок, то да!

– Вы квартиру снимали?

– Сначала снимали на двоих, а позже она выкупила эту квартиру, меня же выставила.

– А из-за чего вы с ней разругались?

– Хотела у нее денег немного взять. Шубу мне нужно было купить, говорю, попроси у своего фраера хотя бы тысячу баксов, так она мне такого наговорила. – Девушка потянулась за сигаретами, но потом, раздумав, сцепила пальцы в кулак. – Вопросы еще будут?

– Будет. Единственный. Как найти Ольгу Крачковскую? Мы знаем, что вы с ней встречались в последнее время.

– Ах, вот как! А я думала, вы будете меня спрашивать, сколько я зарабатываю в месяц. Что-то глазенки у вас жадные. А о том, что мы с ней встречались, это Григорий Моисеевич вам напел? – И, не дождавшись от капитана подтверждения, продолжила: – Да, виделись мы с ней. Только это трудно было назвать встречей.

– А что, собственно, произошло?

– Сначала поговорили, а потом она мне едва лицо не расцарапала. Конечно, после всего этого видеться с ней мне больше не хочется. Хотя, конечно, чисто по-человечески расставаться с ней было жаль. Пускай пути наши разошлись, но когда-то нас многое связывало. Не все же время мы в золоте ходили. Вот ее адрес. – Зоя вытянула из вазочки узорчатую салфетку и на краешке размашисто начеркала. – Это недалеко от Кутузовского проспекта.

Капитан Васильчиков взял салфетку, прочитал и, аккуратно сложив, втиснул ее в накладной карман.

– Ладненько.

– Только прошу вас, не надо передавать ей от меня никаких приветов.

– Об этом можете не беспокоиться, – вернулся Олег к официальному тону.

– Теперь я свободна?

– Как никогда, – заулыбался капитан.

– Тогда не мешайте мне работать, каждый кормится, как умеет.

Зоя вскинула острый подбородок, отчего тяжелая прядь каштановых волос рассерженно взмыла и волнующе успокоилась на прямой спине.

Она решительно поднялась и поспешила к двери изящной пантерой, будто двигалась

не по ресторанному залу, где могли разместиться несколько десятков танцующих. И Олег с Алексеем восхищенными взглядами проводили ее гибкую тренированную фигуру. Оба одновременно подумали, что только крепкая нужда способна спихнуть волевую и красивую женщину на обочину жизни.

Глава 19

На Виолетте был ярко-красный шелковый халат с какими-то каббалистическими знаками. Она любила все броское и таинственное, возможно, это одна из разгадок их странного романа.

– Я приготовила борщ, есть будешь? – ласково пропела девушка.

Голос у нее был особенный и обладал завидным сексуальным зарядом. В нее можно было влюбиться, даже не видя ее, скажем, заочно, по телефону; впечатление усиливалось, если заглянуть ей в лицо. Длинные ресницы, правильный аккуратный ротик, большие темно-синие глаза и неправдоподобно белая кожа делали ее похожей на Дюймовочку, только что спустившуюся с цветочного лепестка. И каждый, кто видел ее впервые, невольно поражался скрытой эротической силе, спрятанной за самыми обыкновенными словами. Виолетта спрашивала так, словно приглашала отведать не овощного супа, а вмиг, прямо с порога, окунуться в океан плотского греха.

На губах Шевцова появилась довольная улыбка.

– А может, подождем с борщом, куда он от нас денется-то?

Его рука, видимо, подчиняясь языческим знакам, которыми был расшит домашний халат, потянулась к отвороту, под ним призывно выглядывала верхняя часть груди. Виолетта никогда не носила лифчика, и поэтому при каждом шаге ее телеса возбужденно колыхались.

– Но-но! – запротестовала Виолетта, отстранившись. – Ты даже ботинок не снял.

Улыбка Шевцова сделалась еще шире:

– Для этого совсем не обязательно снимать ботинки. Разве не так?

– Господи, ты невыносим, – нахмурилась Виолетта. – Неужели у вас в милиции все, как это сказать… такие озабоченные?

– Нет, я единственный, – признаваясь, прошел в комнату Шевцов.

Из кухни шибануло запахом борща. Еще пахло разваренным мясом и специями. В Виолетте красивая внешность очень гармонично сочетались с даром обыкновенной домохозяйки.

– Не забудь помыть руки! – строго наказала она.

Наверняка в начальных классах она была санитаркой и перед занятиями придирчиво осматривала руки озорников-мальчишек и заглядывала им в уши.

– Будет сделано, – охотно согласился Шевцов, направляясь в ванную комнату, чувствуя, как от усилившегося аппетита рот наполнился липкой слюной.

– Когда я выгуливала Графа, ко мне подошел мужчина и представился твоим старинным другом.

Из-за напора воды слов было почти не разобрать, Шевцов распахнул дверь и поинтересовался:

– Как его звали?

Из кухни раздавался стук кухонного ножа – наверняка Виолетта шинковала какую-то зелень, до которой Вадим был особенно охоч.

– Он сказал, что зовут его Стась Куликов.

Смысл произнесенных слов дошел до Шевцова не сразу. Виолетта по-прежнему стучала ножиком, раза два громыхнула посудой, видно, раскладывая тарелки на столе. Но теперь все это было несущественно, опасность просочилась через порог некогда спокойного и мирного дома и замерла где-то в углу дремлющей гадиной.

В глотке мгновенно пересохло. Он вышел из ванной и намыленными руками ухватился за плечи Виолетты.

– Что ты сказала? – просипел он.

Девушка, не ожидавшая столь разительной перемены, со страхом взирала на побелевшее лицо Шевцова.

– А что случилось? Ты меня пугаешь.

– Да говори же ты наконец, – затряс он ее плечи с такой силой, что голова ее, как у китайского болванчика, зашаталась из стороны в сторону.

– Сказал, что он твой давний знакомый и зовут его Стась Куликов. Что все-таки случилось, ответь ты мне, наконец!

Лицо Виолетты напряглось – теперь прежнюю Дюймовочку напоминали лишь огромные синие глаза. Шевцов обхватил девушку за плечи, прижал к груди и с интонацией, о которой Виолетта даже не подозревала, заговорил:

– Ну прости меня, прости. Я виноват. Я не хотел тебя пугать. Господи, зачем я все это затеял, зачем я тебя втравил в это дело! Но как он узнал?! – Виолетта обмякла и тонко попискивала у него на груди, вытирая тыльной стороной ладони выступившие слезы. Шевцов чуть отстранил ее от себя и все тем же напряженным голосом, заглядывая в мокрые глаза девушки, спросил: – Как он выглядел?

– Молодой… Лет тридцать пять. Немного выше среднего роста. Шатен. Улыбчивый.

– Это он, не продолжай. Чтобы ты знала впредь, это очень страшный человек. Не хочу тебя пугать, но если ты еще раз увидишь его, беги без оглядки. Ты поняла меня?

– Да, – тихо сказала Виолетта.

Дюймовочка повзрослела, в этот раз слез в ее глазах Шевцов не увидел:

– И прошу тебя, сними ты этот халат!

– А халат-то здесь при чем? – вскинула удивленно брови Виолетта, оправившись от шока.

– Да просто он мне не нравится! От него всегда одни неприятности.

Несколько секунд Виолетта безмолвствовала, напоминая изваяние. А потом, скинув пальчиком с плеч злополучный наряд, предстала нагой, готовой для шабаша. Глаза горящие, с металлическим отливом, сейчас она напоминала божество. Некий одухотворенный посредник между добром и злом.

Шевцов едва не задохнулся от увиденного.

– Ну, у тебя всегда был колоссальный дар убеждения, – восторженно воскликнул он, сграбастав Виолетту за плечи.

– Там остынет борщ, – предупредила она, нерешительно уворачиваясь от его настырных и по-кошачьи поспешных мужских ласк.

– Теперь это уже неважно, – ткнулся Вадим губами в шею любимой, выпивая ее до дна.

– Господи, только не на пороге, – не на шутку забеспокоилась Виолетта, слабея в коленях, – иначе крики радости будут раздаваться по всему подъезду.

– Как скажешь, – улыбнулся Вадим. – Пускай о твоем счастье буду знать я один.

И он бережно, будто срывал полевой цветок, поднял ее на руки и понес в спальню.

Глава 20

Поначалу Стась Куликов не был волком-одиночкой.

Он представлялся сильным, уверенным вожаком, ярко выраженным авторитарным лидером и не терпел никакого инакомыслия. Его авторитет был непререкаемым, и всякая его команда воспринималась братками едва ли не как божественное откровение. Многие считали его полубогом. И поэтому, когда по Москве пронеслась весть о его смерти, мало кто поверил в нее, а когда по прошествии времени для многих стало очевидным, что Куликов сгинул всерьез, его мгновенно причислили к лику святых.

И только очень ограниченный круг людей понял, что он обрел новое качество – волк-одиночка.

Одинокий волк – это особый зверь. Он изгоняется из стаи за несоблюдение законов и неприкаянно бродит по окрестностям, не желая вверять свою судьбу чужой воле. По-другому, это неформал, живущий не так, как все.

Лишь очень редко волки-одиночки сбиваются в стаю, и тогда даже медведи уступают им дорогу.

У такого волка кровь замешена погуще, его не страшат загоны и ружейные хлопки, он легко перепрыгивает через красные флажки и, не внимая голосу предков, способен вцепиться в горло одинокому путнику.

Стась Куликов был именно таков. И глупо было бы ожидать от него благородства, когда он чувствует, как от жаркого ментовского дыхания у него на спине начинает потрескивать шерсть.

Куликов зашел за флажки – изящно, красиво, даже с некоторой галантностью, и тем не менее он нарушил табу, негласный уговор, который всегда существовал между следаком и подозреваемым. Ему не следовало этого делать. Поведение Куликова в какой-то степени можно было бы объяснить, если б Шевцов хоть однажды был уличен в мошенничестве, запачкан во взяточничестве или, скажем, попытался спихнуть нераскрытые преступления на какого-то лоха. Но он оставался честен даже к самому заматеревшему преступнику, что порой бывало весьма непросто.

Будь он хотя бы на йоту менее чистоплотным, то любая «шестерка» вправе была бы подойти к нему и с кривой ухмылкой, нахально подмигнув, полюбопытствовать, славно ли он покуролесил с девочками на денежки, полученные из общака.

Значит, Куликов все-таки явился. Нужно быть глупцом, чтобы не понимать – в следующий раз последует более серьезная акция. Вчерашнюю же его выходку можно было воспринимать как некую демонстрацию силы перед законом: вот ты меня ищешь по всей России, а я здесь, в Москве отсиживаюсь, а еще, от нечего делать, в свободное время с бабой твоей любезничаю. И не удивляйся тому, что однажды ты придешь с дежурства и застанешь меня в постели с твоей любавой ненаглядной. Бабы ведь такие, за ними, как за бестолковой скотиной, присмотр нужен.

* * *

Третий день дом Крачковской находился под наблюдением. Недалеко от ее подъезда двое алкашей неопрятного вида, взгромоздившись на детские качели, наливали в жестяную кружку водяру. Со стороны могло показаться, что их ничто не интересует, кроме огненной воды. Но вместо сорокаградусной бутылка была наполнена минеральной водичкой, весьма полезной для обмена веществ, а неприглядные дядьки были не залетными бичами, приехавшими полюбоваться видами столицы, а являлись самыми обыкновенными операми, для которых подобное дежурство было служебной канителью. Возможно, они сейчас и не отказались бы от кружечки прохладного пивка, но опасались из-за собственного удовольствия просмотреть ожидаемый объект. А потом, куда торопиться? Дома в холодильнике стоит бутылочка. Дело за малым – дождаться конца смены, когда точно такие же бичи заступят на дежурство в противоположном конце двора, и, подъев остатки колбаски, аккуратно нарезанной, двинуть в сторону метро, предварительно избавившись от жалкого маскарада.

Жильцы дома с неприязнью поглядывали на алкашей, но вытуривать не решались. Вроде бы лиха от них никакого – сидят себе чинно, словно на каком-то представительском приеме, и без особой жадности попивают водочку.

Никто и не подозревал, что в затертой сумке одного из них, годной разве что для сбора пустых бутылок, лежит рация, настроенная на милицейскую волну.

В соседнем доме Шевцов также установил наблюдательный пункт. За окнами шестого этажа, в маленькой уютной светелке затаились два опера, они контролировали вход в здание с противоположной стороны. Хозяйка квартиры, грудастая барышня лет тридцати пяти, с интересом посматривала на молодых розовощеких оперов, и в зеленовато-серых ее глазах, чуть вытянутых по-степному, прочитывалось откровенное желание. Она расположилась в соседней комнате и как бы случайно появлялась в прозрачной ночной сорочке поочередно перед каждым из них, демонстрируя свои прелести. Нетрудно было догадаться, что еще пара дней подобного соседства, и она без обиняков предложит им разделить с ней не только вечернюю трапезу, но и широченную постель.

Ольга Крачковская из дома выходила редко, но когда появлялась, вела себя как добродетельная дама: ни с кем не общалась, а если и открывала рот, то лишь для того, чтобы произнести «здравствуйте». Трудно было угадать в ней подружку одного из самых влиятельных авторитетов Москвы. Такая целомудренная внешность под стать только воспитанницам женских монастырей со строгим уставом. Шевцова всегда удивляла способность девушек выглядеть невинно даже после самой страстной ночи. Взгляд, преисполненный праведной скорби и целомудрия, он встречал даже у самых падших женщин; глядя на такую, с трудом верилось, что эта особа за одну ночь сумела обслужить с десяток клиентов.

Ольга Крачковская была именно из этой породы барышень.

Как бы там ни было, у Стася Куликова вкус был недурной, и охотно верилось, что он принадлежал к узкой прослойке людей, считавших, будто им должно принадлежать все самое лучшее.

Несколько раз Шевцов подъезжал к дому Крачковской и, остановив машину в отдалении, терпеливо наблюдал за подъездом. Интуиция подсказывала ему, что именно он первым заметит Куликова. Но томительное ожидание складывалось в минуты, затем в часы, но, кроме стариков, стремящихся продлить жизнь вечерними моционами, он никого не замечал.

Шел четвертый день наблюдения. Возможно, последний. Полковник Крылов заметно нервничал и грозил объявить выговор, если подозреваемый не появится в ближайшие сутки. Полковника понять можно, у него такие дела поставлены на поток, он ведь отвечает за весь отдел, и его мало интересуют детали, в первую очередь он бьет на результат. А если его не будет, генерал ему холку натрет!

Опустив стекло, Шевцов с видимой ленцой наблюдал за прохожими, старательно изображая беспечного бездельника, у которого впереди предостаточно дней, во всяком случае, больше того, что прожито. А потому можно остановиться, не торопясь поглазеть по сторонам.

Мужчину в темно-коричневом плаще он заметил не сразу. Тот вышел из-под кирпичной арки соседнего дома, по диагонали пересек дорогу и, двигаясь по краю тротуара, направился прямо к подъезду Ольги Крачковской. Эту походку Вадим помнил наизусть. Закрывая глаза, он без особого труда воспроизводил ее в памяти. Прохожий двигался по-хозяйски неторопливо, слегка вразвалочку, чуть расставив стопы. Точно такой человек был заснят на видеокассету на кладбище, для общей картины недоставало только вороватого взгляда через плечо.

И чудо произошло! Секунды две тот смотрел назад, очевидно, проверяя, не увязался ли за ним кто-нибудь. После чего уверенно затопал дальше.

Майор Шевцов видел перед собой одинокого волка Стася Куликова.

Еще несколько секунд Вадим Шевцов рассматривал его спину, все еще не веря в удачу, после чего с торжеством, которого никак от себя не ожидал, проговорил:

– Он приближается. Готовность номер один.

Во дворе встрепенулись два бича, а к ним, усмотрев теплую дружескую компанию, двинулись еще трое бродяг, трогательно сжимая в руке по бутылке дешевого красного вина. По их довольным лицам было заметно, что пьянка надвигалась нешуточная.

В окнах третьего этажа призывно горел свет, и Куликов шел прямо на него, как фрегат на огни маяка.

У самого входа он что-то почувствовал и замедлил шаг. Как бы случайно посмотрел на жизнерадостную пятерку бомжей, которые, чуток придвинувшись друг к другу, уже лихорадочно отвинчивали пробку. Быстрый пронизывающий взгляд настиг Шевцова, когда тот выходил из салона и хлопнул дверцей, после чего нажатием кнопки поставил машину на сигнализацию.

Шевцов не сдержал вздоха облегчения, когда наконец, малость помявшись, Куликов вошел в подъезд. Клетка захлопнулась. Именно сейчас на пятом этаже неслышно отворилась дверь, и на лестничную площадку, сжимая табельный «макаров», вышел еще один сотрудник, отрезая Куликову последний путь к отступлению – через крышу во двор соседнего здания.

Куликова можно было бы попытаться задержать во дворе. Но трудно представить, как он поведет себя во время ареста. Не исключено, что под полами его плаща спрятан целый арсенал. А эти догонялки по городу с пистолетами в руках малопривлекательны. И велик риск зацепить шальной пулей какого-нибудь случайно прогуливающегося бедолагу.

Бомжи, мгновенно потеряв аппетит, метнулись к подъезду, извлекая из прокопченных штанин пистолеты. На всякого, кто наблюдал за этим превращением со стороны, сцена произвела сильнейшее впечатление.

Раздался первый выстрел. Ему в ответ жахнул второй, выколотив стекло в пролете третьего этажа. На серый асфальт брызнули мелкие осколки, Шевцов почувствовал, как что-то колючее царапнуло по щеке и угодило за шиворот. Он рванул на себя дверь подъезда и, преодолевая зараз по три ступени, взбежал на второй этаж. На темном кафельном полу, беспомощно хватая полными губами порции живительного воздуха, лежал человек в плаще. Скрючившись, словно младенец в утробе, он уныло поглядывал на обступивших его людей. Один из «бомжей», придавив его грудь коленом, яростно матерился, другой успел оседлать его ноги, а третий, тот, что еще пару минут назад нетерпеливо откручивал пробку бутылки, теперь поспешно связывал капроновой веревкой запястья поверженному.

Где-то на верхнем этаже раздался скрип отворяемой двери, а затем послышался отважный старушечий голос:

– Это что вы там делаете, безобразники! Я сейчас милицию вызову. Управы на них нет! Как только напьются, так обязательно шуметь начинают!

– Закрой дверь, бабуся, – жизнерадостно отозвался тот, что сидел на ногах задержанного. – Мы сами из милиции.

– Сейчас я посмотрю, из какой вы милиции, – не унималась старушка.

На лестнице послышались шаркающие шаги, а затем сверху раздался грозный голос:

– Это что же вы делаете, окаянные! За что же вы Пашку-то скрутили?!

Человек в плаще повернул голову, и Шевцов увидел незнакомое лицо.

– Где он? – ухватил майор за шиворот Пашку. – Ты с кем был? Где он?

– Что вам надо? – плаксиво пропел Паша. – Я за хлебом пошел, а эти как налетели на меня на лестнице и избивать начали. Не знаю, о ком спрашиваете.

Действительно, в самом углу площадки сиротливо валялась матерчатая сумка, из которой на мозаичный пол высыпалась горстка мелочи.

Еще один призрак? Так не бывает, но Паша был одет точно так же, как Куликов, и напоминал его даже коротко стриженным затылком.

На верхних этажах прогремел выстрел, рваное эхо докатилось до площадки первого этажа и хлипким отзвуком выпало наружу.

– Наверх! Он там! – прыгнул вперед Шевцов и, едва не сбив старушку, рассерженной птицей вцепившуюся в перила лестницы, побежал выше.

Капитан Васильчиков, нелепо лежа на полу, прикрывал ладонями живот. Через толстые пальцы просачивалась кровь.

– Достал он меня, сука! – тоскливо пожаловался Олег. – Ушел на крышу!

– «Скорую»! «Скорую» вызывай! – приказал Шевцов оперативнику, бежавшему следом. – Перевяжите чем-нибудь, только не своими бродяжьими лохмотьями. Держись, – строго прокричал он и ободряюще улыбнулся. Но чувствовал, как губы сковала непонятная судорога, и единственное, что он сумел сделать, так это слегка разлепить их.

Следующий выстрел раздался совсем далеко.

– Торопись, – проговорил Васильчиков, слабея, – он может уйти.

Шевцов подбросил свое легкое тело еще на один пролет. На последнем этаже, уткнувшись металлическими поручнями в потолок, была укреплена лестница, ведущая на чердак. Люк распахнут.

Так и дохнуло с поднебесья погребальным холодом.

Шевцов прыгнул на лестницу и, стремительно перебирая ногами, взобрался наверх. В лицо ударило многолетней пылью, только что потревоженной, под ногами – хруст керамзита. Безобидно дзинькнула у правого уха пуля, чуть опалив жаром, и зловеще шлепнулась в стену.

Пнув дверь, Куликов выскочил на крышу.

Не разбирая дороги, Шевцов устремился следом. Теперь на Куликове не было плаща – вздутым комом он валялся в нескольких шагах. Кулик обернулся в тот самый момент, когда Шевцов ступил на крышу. На лице вора промелькнула недобрая улыбка, какую встретишь разве что у чертей, перед тем как они опустят грешника головой в кипящую смолу. Роль дьявола Кулику удалась вполне. Вадим увидел, как ствол пистолета ужасным неподвижным зрачком смотрел прямо ему в переносицу. До забвения оставались какие-то мгновения – вспышка, полет пули, и все! И бездыханное распластанное тело с огромной дырой в башке застынет на старой проржавленной крыше. Майор Шевцов осознавал, что у него нет времени, чтобы упасть или спрятаться за вентиляционную трубу, и уж тем более нереально нацелить пистолет на врага. Шевцов знал, что он умрет раньше, чем сделает следующее движение. И единственное, что ему останется, так это покорно наблюдать за зловещим полетом пули. В это мгновение у него необычайно обострился слух, и он отчетливо, среди нагромождения шумов, различил даже воркование голубей за несколько кварталов от этого места, а зрение, подобно мощнейшей современной оптике, усилилось многократно и приблизило к нему детали строений за несколько километров, в окнах домов, находящихся от него в пятистах метрах, он различал женщин, поливающих цветы, и целующиеся парочки. В этой общей панораме открывшихся возможностей он увидел, как у Кулика побелели фаланги указательного пальца. «Такое острое восприятие всегда бывает перед смертью», – без особого сожаления подумал он. Щелчок, раздавшийся мгновением позже, напоминал грохот разорвавшегося снаряда, – у Куликова кончились патроны! В долю секунды у того промелькнула гамма чувств, среди них преобладала досада. Уяснив, что проиграл, Куликов брезгливо отбросил оружие в сторону и, потеряв интерес к происходящему, подставив спину, неторопливо пошел по крыше.

– Стоять! – кричал Шевцов. – Стоять, буду стрелять! – Он чувствовал, что еще секунда, и, пуля за пулей, он расстреляет патроны в расслабленную спину преступника.

Похоже, Куликов его не боялся и даже не считал серьезным соперником. Вот здесь он здорово ошибается.

– Не ори, голубей распугаешь, – строго предупредил Куликов.

То, что произошло дальше, не поддавалось анализу: он вдруг подошел к самому краю крыши, сел, свесив ноги вниз, и, достав пачку «Кента», с удовольствием задымил. Куликов проделал это с такой небрежностью, будто специально забрался на двадцатиметровую высоту, чтобы поплевать на далекий асфальт и, подняв лицо к небу, пустить струйку дыма под одеяние пролетающих мимо ангелов.

Шевцовым овладела легкая дрожь. Прежде подобной слабости он за собой не замечал. Майор едва удерживался от желания пнуть нахала концом ботинка в шею и отправить его в свободный полет, чтобы он составил компанию вспугнутым голубям.

– Встать! – закричал Шевцов, приближаясь к опасному краю.

Внизу в карету «Скорой помощи» загружали капитана Васильчикова. Простыня наполовину закрывала тело Олега – значит, живой.

– Ну чего ты разоряешься, майор? – дружелюбно поинтересовался Куликов, сцеживая накопившуюся слюну вниз. – Дай сигарету докурить. А то, если хочешь, рядом присаживайся. – Он вытащил из кармана пачку и, протянув ее Шевцову, проговорил: – Угощаю, майор, не стесняйся! Халява!

– Встать! – вновь настойчиво повторил Шевцов, видя, как два дюжих санитара уже уложили капитана, а врач что-то крикнул стоящим рядом милиционерам и юркнул в чрево машины. Вспыхнул маячок, и «Скорая помощь» тревожно завыла, заставив сжаться его душу.

Остальные оперативники громко топали на чердаке.

Шевцов вдруг осознал, что у него нет власти над этим человеком. И никакая сила не способна согнать его с этого края.

– А ты ведь боишься меня, майор, – удовлетворенно протянул Куликов, с тоской осматривая бездну.

Неожиданно Вадиму пришла мысль, что Куликов – это не что иное, как его собственное искривленное отображение.

– Если этот человек умрет… Я убью тебя, – процедил сквозь зубы Шевцов, чувствуя, что еще одно неосторожное слово Куликова, и он с наслаждением облегчит пистолет на половину обоймы.

– Не надо так волноваться, майор, посмотри на руки, тебя же трясунчик замучил, – мягко укорил Стась. – А тебе ведь еще жить да жить.

За спиной, держа пистолеты наготове, стояли четверо «бомжей». Лица молодые, азартные. В спор не встревали и с любопытством смотрели на человека, бесстрашно сидящего на краю крыши и довольно вежливо разговаривающего с майором.

– Ладно, пойдем, – великодушно согласился Куликов и щелчком отбросил недокуренную сигарету далеко вперед.

Окурок, совершив несложный кульбит, провалился в пропасть и недолго парил в воздушном потоке, пока не приземлился где-то.

Глава 21

Создавалось впечатление, что Куликов лезет из кожи вон, чтобы угодить следствию. О таком красноречии подследственных мечтает каждый оперативник. Например, он без всяких затей рассказал обо всем произошедшем в спортзале, настолько обелив при этом Корикова, что тот представлялся безвинным агнцем, годным разве что для святого жертвоприношения. При этом он упомянул о нескольких собственных подвигах, которые не проходили даже в криминальной хронике, а потому нетрудно было понять, что о состоявшихся налетах Куликов знает не понаслышке.

Отношения завязались почти приятельские. Они лихо выкуривали пачку «Кента». Созерцая подобную картину, трудно было поверить, что каких-то пару дней назад один другого готов был спихнуть с крыши шестого этажа.

Смолили, смеялись, нечасто такое встретишь. И только присмотревшись, можно было понять, что за столом восседают два зверя, прекрасно знающие о собственных возможностях. Нередко такое случается и в природе: сойдутся два одиноких волка, обнюхают задранные хвосты и, пометив свою территорию, разойдутся в стороны, пообещав не тревожить соседа.

– Значит, то, что произошло в спортзале, целиком на твоей совести? – спросил Шевцов.

– Мне не хочется оговаривать мертвых, решение принимал я, – спокойно заявил Куликов.

– Ответь мне тогда на один маленький вопрос. В «Мостранспорте» было убито восемь человек, но нами было обнаружено десять трупов. Кто двое остальных?

– Не спрашивай, майор, не отвечу.

Он умел смотреть прямо и делал это столь выразительно, будто во лбу собеседника хотел просверлить дыру.

– Хорошо, поговорим об этом позже. У тебя есть враги: едва Кориков попал в тюрьму, его сразу убрали. Может, таким образом хотели пригрозить тебе? А если так, то кто эти люди?

Взгляд Куликова был по-прежнему прям и до неприличия откровенен, вот только откуда-то из глубины зрачка появился блик, который мог запросто засветить благоприятную картину.

– Всех своих врагов я знаю наперечет, а что касается Корикова… он может спать спокойно.

– Уж не о Назаре ли Колотом ты говоришь?

– Хм… Я вижу, в милиции не едят хлеб просто так. О нем.

– Ладно, у тебя с Назаром свои счеты. Допускаю. Но ответь мне откровенно, зачем ты убрал Ивашова? Обыкновенный стриптизер. Нравился девочкам, разъезжал из бара в бар, стриг «капусту» и никого не трогал.

– Ты и про это знаешь? – усмехнулся Куликов.

– Как же не знать, когда ты заявляешься туда со всей своей свитой, а через некоторое время находят его остывающее тело.

– Для меня теперь что восемь трупов, что пятнадцать, роли особой не играет. Да, это я его замочил. Разумеется, не своими руками, но приказ исходил от меня. Ты говоришь, никого не трогал? – Глаза у Стася были светло-голубые, словно осколки льда, а тут потемнели, будто отразились в морской бездне. – А если все-таки затронул? Обид я не прощаю. Я и так с тобой, как на исповеди, майор, не пытай ты меня про это, была причина!

– Ладно, хорошо, – неожиданно быстро согласился Шевцов, понимая, что невольно поковырял ножом в развороченной ране. – А ограбление на Кутузовском проспекте твоих рук дело?

– Врать не хочу, моих. Коли меня, майор, на всю катушку, может, тебе еще одну звезду на погоны бросят.

Полтора года назад на Кутузовском проспекте был ограблен ювелирный магазин. Налетчики действовали очень профессионально. Уложили на пол продавцов и выгребли с витрин все золотишко, после чего, вскочив в поджидающую «Волгу», скрылись в лабиринте переулков. Причем они так сумели напугать заскочивших некстати покупателей, что те боялись поднять головы даже после того, как в лавку нагрянула милиция. Как потом выяснилось, денег они забрали не очень много. И вообще грабители вели себя странно, предпочитая украшениям из платины низкосортное золотишко и обыкновенные серебряные безделушки. Вдвойне непонятным было еще одно. Ювелирный магазин на Кутузовском находился под покровительством Назара Колотого, и хозяин, как и полагалось, отчислял именитому вору обговоренный процент. Потревожить хозяина лавки мог только какой-нибудь отмороженный, не подозревающий о том, на чью собственность замахнулся. Подобный наезд Назар Колотый воспринимал как личное оскорбление, и нечего было удивляться тому, что его обидчиков нередко находили на дне Москвы-реки, обутых в чугунные башмаки. Не следовало забывать и о втором варианте – наезд был совершен не случайно и выглядел неким вызовом могуществу Назара Колотого. На такой подвиг был способен только человек дерзкий и решительный, не привыкший ломать шапку даже перед самыми признанными авторитетами. Позже этот магазин перешел под «крышу» Стася Куликова. Среди уголовной среды подобная метаморфоза не выглядела революционной. Вполне заурядное дело, когда хозяин меняет «крышу».

Таких людей по всей Москве можно насчитать человека три-четыре. Наиболее реальной кандидатурой оставался Стась Куликов, он же Кулик.

– Ты сам принимал участие в ограблении?

– Решил прогуляться. А то уже забывать начал, как кровушка по жилам разбегается, – невесело улыбнулся Стась.

– Сколько человек вас было?

Небольшой японский магнитофон, установленный на столе, беспристрастно фиксировал каждый вздох, отмечал каждую нечаянную паузу.

– Четверо нас было, пятый сидел за рулем. Потом я об этом читал в газете. В общем, все так и было, кроме разве что одного. Цифирки малость не сходятся. В газете было написано, что я за один раз полмиллиона долларов выгреб, только ведь таких денег даже здание не стоит, в котором магазин находится. А потом, деньги для меня были не столь важны, мне хотелось наказать Назара, уж слишком он непочтителен стал.

Ткнув пальцем в магнитофон, Шевцов остановил ленту.

– У меня к тебе есть предложение прогуляться по местам, так сказать, боевой славы. И в первую очередь меня интересует именно ювелирный магазин.

– Понятно, – хмыкнул Куликов, – приятельской беседы теперь тебе недостаточно. Далеко пойдешь, майор.

– Не сомневаюсь, – отозвался Шевцов, – все-таки не каждый день вылавливаешь такую птицу, как ты.

Шевцов поднял трубку, набрал номер и живо поинтересовался:

– Ну как там у вас? Все в порядке?.. Тогда выезжаем.

В комнату, явно стыдясь своих необъятных габаритов, протиснулся молодой парень. Он напоминал борца сумо в пике своей формы. Впрочем, он и был таковым. Но вместе с тем числился в одном из подразделений уголовного розыска. В шкафу даже висел китель с лейтенантскими погонами, который он набрасывал на могучие плечи по большим праздникам. Но, кроме занятий на татами, он имел весьма непыльную служебную обязанность – сопровождать подозреваемых во время следственного эксперимента.

Арестованные, прикованные к руке борца, чувствовали примерно то же, что незабвенный Прометей, прибитый к гранитной скале. На них борец сумо смотрел хмуро. По-другому просто не умел, и создавалось впечатление, что он готовился растереть подследственного между ладонями.

– Не обижайся, но браслетики придется нацепить.

– А чего обижаться, – понимающе передернул плечами Кулик. – Как говорится, не первый день замужем, я к вашим ментовским порядкам давно привык. – Он с уважением посмотрел на вошедшего и добавил: – И потом, я вижу, вы меня уважаете, наверное, не к каждому такого битюга приставляете.

Борец мрачной глыбой стоял в дверях – ни протиснуться, ни подвинуть. Откуда-то из-за рукава он вытряхнул наручники и умело защелкнул замок на правой кисти Кулика.

* * *

Оператор, серьезный парень лет двадцати пяти, старался фиксировать всякий жест, каждый шаг Куликова. Лицо его буквально искрилось художественной значимостью, словно он снимал не обыкновенную ленту с подследственным, которая через пару недель будет пылиться где-нибудь на полке, а создавал шедевр, за который непременно получит Оскара.

– Я стоял вот здесь, – махнул Стась свободной рукой на витрину, на которой по-прежнему лежало золотишко. Но уже другое. А прежнее, переплавленное и бесформенное, неряшливым комком лежало в одном из сейфов московского банка. – Махнул пистолетом и сказал: «Всем лежать!»

– И что было потом? – буднично поинтересовался майор.

– Кто был в помещении, сразу упали на пол, а продавец, он стоял вот на этом месте, – потянул громилу немного в сторонку Куликов, и тот послушной собачонкой потащился следом, – и хлопал глазами. Его пришлось поторопить.

– И как ты это сделал?

– А чего тут мудрить? – пожал плечами Куликов. – Шандарахнул его рукояткой по башке, вот он и лег.

Кроме них в комнате находилось еще три человека. В дверях, небрежно облокотившись о косяк, стоял сержант милиции в легком бронежилете, с укороченным автоматом. Он явно скучал. Подобный следственный эксперимент для него был не в диковинку, единственное, что представляло интерес, так это личность самого Куликова. Но за полтора часа, что он провел в непосредственной близости, успел насмотреться на известного бандита, изучив не только малейшие черточки и морщины на его лице, но даже манеру держаться и интонации речи. Причем милицейское воображение играло настолько живо, что ему порой казалось, будто он сам вместе со знаменитым вором штурмовал ювелирную лавку. Но скоро он пресытился следственными подробностями и терпеливо дожидался окончания нудной процедуры.

Вторым человеком был эксперт Балашин, который беспрерывно что-то черкал в блокноте и, поджав подбородок, умно кивал на каждое замечание Шевцова.

Третий – полковник Крылов. Держался он не по чину скромно. Заложив за спину руки, Геннадий Васильевич выглядел посторонним наблюдателем, невесть каким образом оказавшимся в обществе преступника и дотошного следователя. Через день-другой в этом деле нужно будет ставить точку, и он своим личным присутствием хотел подчеркнуть важность происходящего.

– Ты проломил ему череп, – сдержанно заметил Шевцов.

– Да? – искренне удивился Куликов. – Хотя может быть, его голову я особенно не разглядывал. А рука у меня тяжелая, видимо, не рассчитал, – без всякого сожаления произнес Стась. – Лежит себе, не мешает, я на него больше внимания и не обращал.

– Вот тебе этот предмет, – сунул Шевцов в руку Кулику шариковую ручку, – продемонстрируй.

– Он стоял вот на этом месте, – потеснил Кулик корпусом озадаченного Балашина. – Что-то вякал не по делу, ну я его вот так и ударил по темечку.

– Именно такого рода черепно-мозговая травма, – согласился невозмутимо патологоанатом.

– Потом какими были твои действия?

– Дальше все по накатанной. Я зашел с этой стороны прилавка. Майор, ты бы меня освободил хоть на время эксперимента, а то мы с этим бугаем ходим, как два сиамских близнеца. Ну право, неловко! А потом, сам подумай, куда я от тебя, такого хорошего, денусь? Что мне, грудью на автомат переть? – умоляюще протянул он.

Шевцов вопросительно посмотрел на Крылова, который тоже уже порядком заскучал и сосредоточенно рассматривал платиновую брошь. Цена была аховая. Он мысленно прикидывал, сколько ему лет нужно будет не есть и не пить, чтобы поднакопить на пару камешков из этой броши. Результат получился впечатляющим, и полковник слегка загрустил.

Крылов поймал оброненный взгляд майора и великодушно согласился:

– Хорошо, Вадим, пускай он порезвится, все равно никуда не денется.

Борец недружелюбно зашевелился и неожиданно мягко сказал:

– Хорошо, Геннадий Васильевич. —

И, едва притронувшись к наручникам, лейтенант отомкнул замок.

– Если надумаешь выкинуть какой-нибудь фортель, пристрелю! – пообещал Шевцов. – Так что было потом?

Куликов ответил на угрозу майора насмешливым взором.

– Не горячись, майор, побереги свое красноречие для первоходок. А дальше было вот что… Двое моих людей стояли у дверей с пушками и держали на прицеле всех, кто лежал на полу.

– Как их звали?

– Гражданин начальник, ну пойми меня правильно, я видел этих людей от силы три раза. Они назвали свои имена, но я их тут же забыл. Зачем они мне, все равно назвали не свои, а в паспорта их я не заглядывал.

– Что же ты, такой уважаемый человек, и в такую переделку ввязался? Со случайными людьми дружбу завел?

– Эта сказочка не про меня, гражданин начальник. Я вор и должен им оставаться. А потом, как ты знаешь, у того льва, что живет на всем готовом, от безделья выпадают зубы и дряхлеют мышцы. Я бы не хотел уподобиться ему.

– Что было дальше? – мрачно перебил Шевцов.

– Я подошел к прилавку, – Кулик уверенно отошел от громилы на несколько шагов, – и остановился на этом месте. Здесь находился еще один человек. Не знаю, кто это был – продавец или менеджер, но на всякий случай я уложил его тоже рукоятью на пол.

– Ему повезло меньше, – констатировал из своего угла Балашин, сделав пометку в своей книжке. – Он скончался через трое суток, не приходя в сознание.

– Жаль, я этого не знал. – Огорчение на лице Куликова выглядело искренним. – Но он сам виноват. Ведь как мы вошли, я сразу предупредил всех, чтобы не дергались, иначе худо будет. А он не поверил. Начал руками размахивать. Вот… пришлось успокоить. Я открыл витрину, ну и собрал все, что там лежало.

– А ведь немного взяли вы в тот раз. На витрине оставалось еще золотишко. Что, жадничать не захотели? Или, может быть, жаль было хозяина разорять? А хочешь, я тебе отвечу?

– Ну, попытайся.

– Золото тебе было не нужно, ты не самый бедный человек в России. Ты захотел Назару Колотому досадить, чтобы он понервничал немного, и это у тебя получилось.

– Если знаешь, так чего спрашиваешь, – произнес, будто укорил. – На все про все я отводил своим десять минут. За это время мы должны были взять драгоценности, очистить сейфы и выйти на улицу. Мне показалось, что мы топчемся уже полчаса, я подошел к окну посмотреть, не подъехали ли менты. Может, мы ничего не подозреваем, а они нас уже в кольцо взяли? Вот здесь я стоял и смотрел вот туда, – показал Куликов пальцем на сверкающую неоном вывеску магазина напротив.

Фраза была произнесена таким значительным тоном, будто на перекрестке в опасной близости зависла летающая тарелка. И все, включая сержанта, едва не дремавшего у косяка, с интересом вытянули шею, словно хотели рассмотреть спускающихся по трапу инопланетян.

То, что произошло в следующую секунду, напоминало взрыв разорвавшейся гранаты. Куликов в два прыжка пересек комнату, прыгнул на стул и, подобно пушечному заряду, метнулся в противоположное окно. В полете он каблуками выбил стекло и, уже падая со второго этажа, услышал, как за спиной лязгнуло стеклянное полотно, расколовшееся на мелкие куски. Сгруппировавшись, он приземлился носками на асфальт и, стараясь не замечать боли в голени, побежал к поджидавшей его «восьмерке». Машина находилась в пяти метрах, но этот путь показался ему куда длиннее прожитых лет. Дверца распахнулась, и из салона вынырнуло хорошенькое женское личико.

– Быстрее! – некрасиво искривилось оно в громком крике.

Уцепившись за ручку обеими руками и едва не отрывая ее, он вскочил в кресло и с силой захлопнул дверцу.

– Гони! Как ты вовремя, крошка! Ну бля буду, вовремя! – хлопнул он себя по коленям.

В нескольких сантиметрах от головы просвистела пуля, она пробила заднее и лобовое стекла, оставив после себя паутину трещин. «Восьмерка», поскальзываясь на поворотах, нырнула в ближайший переулок, заставив шарахнуться в сторону грузовик, прижала к обочине мотоцикл с коляской и, чуть зацепив бампером припаркованную «Волгу», скрылась в проходном дворе.

Content

Евгений Сухов
Мертвец – это только начало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21