Михаил Георгиевич Серегин

Если женщина просит

ПРОЛОГ: ПРЕКРАСНЫЙ ПРИНЦ В УСЛОВИЯХ СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ

Алешка открыл слипшиеся глаза.

В голове надсадно гудело, перед мысленным взором проплывали посверкивающие желтые пятна с зелеными обводами. Словно в его, Алешкином, несчастном и не бог весть каком толковом мозгу устроилась банда веселых чертиков и теперь куролесила на полную катушку, чиня беспредел.

Алешка поднял голову и увидел над собой в дурнотном серо-буро-малиновом мареве отвратительную харю.

Алешка хотел вскрикнуть, но вместо этого из его глотки вырвался какой-то сиплый вой, и он отполз от хари на некоторое расстояние и попытался понять, что же за наваждение такое его посетило…

Это не заняло много времени. Пахнущее нечистотами и еще чем-то тошнотворным мордастое «наваждение» хрюкнуло, заколыхалось, и на его месте появился здоровенный боров по прозванию Борис Михалыч, свет очей бабки Евдокии Ивановны, украшение ее старости и протчая, протчая, протчая, как писалось в монарших манифестах.

Алешка приподнялся и встал. Обогнул свирепо хрюкнувшего Борьку, который, вероятно, подумал, что мальчик собрался покуситься на содержимое большого и неописуемо грязного корыта – пиршественного стола борова Бориса.

Да, кстати, из этого-то корыта и исходила та жуткая вонь, что перебивала даже запах Борькиных естественных выбросов, которыми он был густо перемазан.

– Черрт… как это я? – пробормотал Алешка.

Черт не замедлил напомнить.

Оказалось, все было максимально просто: Алешка в кои-то веки пригласил погулять самую красивую девочку в их школе, Аньку Опалеву… куда-нибудь там на речку или вообще. Городок Текстильщик вообще не баловал разнообразием мест, в которых можно было провести досуг культурно и с пользой для себя. Жители относили к таковым местам сельский клуб с ежесубботней дискотекой, заканчивающейся неизменным мордобоем, пруд Вонючка, а также кафе с на редкость изобретательным названием «Кафе», в котором постоянно тусовался весь бомонд городка с индустриальным названием Текстильщик в лице директора этого кафе, его двоюродного брата, ну, еще председателя догнивающего неподалеку колхоза «Заветы кого-то», а также совершающего набеги алкоголика и дебошира почтальона Савкина.

Ничто из перечисленных выше мест для проведения досуга Алешке не подходило, и он собирался просто пригласить Аньку погулять вечером. Поболтать.

Но так как при одной мысли о том, что он останется наедине с этой четырнадцатилетней насмешницей, чей острый язычок обрезал любые поползновения не одного десятка ретивых ухажеров, у Алешки начинали трястись колени, в голове мутилось, как самогон у деда Митрофаныча, когда сей напиток находился без употребления больше часа – а такое было очень редко, – то друзья предложили Алексею прекрасный выход из положения.

А именно – выпить для храбрости того самого самогона «от Митрофаныча», что не любил простаивать без дела.

Алешка никогда не пил. В его городке пацаны начинали хлестать первач стаканами едва ли не сразу после того, как переставали употреблять материнское молоко, а он, Алешка, странный человек, отказывался.

Уже тогда проявилось в нем эстетское начало, которое попортит ему много крови впоследствии. Несколько лет спустя. И не только ему.

Но вернемся к нашим баранам. Алешка бодро засадил в себя полстакана – на какие жертвы не пойдешь ради любимой девочки? – закашлялся, схватился за горло, которое сжало угрожающей судорогой. Лицо страдальца стало сначала малиновым, потом зеленым, потом мутно-желтым, под цвет только что употребленной жидкости.

Когда эти светофорные мутации завершились, Алешка поднял посоловевшие глаза на взирающих на него с интересом пацанов и произнес:

– Н-ничего… э-э.

– Тогда налей ему еще, Валек! – послышался чей-то голос. – Анька смелых пацанов любит. А то будешь мямлить, так она тебя и отфутболит, как отмазала Юрца Кислого в прошлом месяце.

Это «налей еще» и привело к в высшей степени печальному итогу: Алешка свалился в беспамятстве, а проснулся и того хуже – в свинарнике. Притом с тяжелой, как совокупные грехи собранных в пятиместной камере трех десятков уголовников, головой.

Но хуже всего было то, что он совершенно не ориентировался во времени. Вероятно, он просто «пробил стрелу», как выразились бы по такому поводу его одноклассники. То есть пропустил свидание с Анькой.

А это…

Алешка обогнул борова и выскочил из свинарника. В голове пульсировало и колыхалось что-то жуткое и тошнотворное, ужасно хотелось упасть, прижаться виском к чему-нибудь холодному и так лежать не двигаясь… Но нельзя. Может, еще не поздно!

Он влетел в дом и едва не сбил бабушку, которая выходила из комнаты.

– Ты откуда такой?.. Да чем это от тебя несет? Господи, ты что, в свинарнике валялся, что ли?

«Валялся», – едва не брякнул Алешка, но вовремя сдержался и сказал совсем другое:

– Да не… упал… поскользнулся.

Бабушка сдвинула брови и, решительно шагнув на Алексея, притиснула его к стене:

– Э-э-э… а ну дыхни. Ну-у-у… это что такое, а, Алексей Иваныч?

Алексеем Иванычем бабушка именовала Алешку только тогда, когда была серьезно рассержена. Разгневана, можно сказать.

И сейчас был именно такой случай.

– Ванька, иди-ка взгляни на своего… отпрыска! – рявкнула бабушка. Алешка попытался было улизнуть, краешком сознания лелея спасительную мысль о том, что Анька еще не ушла, что она еще ждет там, у речки, и он успеет, но старуха мертвой хваткой вцепилась в его запястье и дождалась-таки того момента, когда из комнаты вышел отец Алешки, плюгавый рыжеволосый мужичонка в обвисших штанах, с точно такими же понуро обвисшими рыжими неопрятными усами и густо конопатый.

Его маленькие голубовато-водянистые глазки пошарили по монументальному корпусу бабушки и остановились на унылом зеленовато-бледном лице сына.

– Чаво?

– А ничаво! – передразнила его бабушка. – Полюбуйся на своего этого… помет свой. От него самогоном разит, как… от тебя! В четырнадцать лет! Наследничек! Семейка алкашей!

– Самогоном разит? – вяло оживился отец. Вероятно, эту не ахти какую, но тем не менее реакцию вызвало хорошо знакомое словечко «самогон». – А что нынче за праздник, а, Алексей?

– Да спешу я! – поспешно сказал Алешка и попытался вырваться. Но снова тщетно: недаром бабушка считалась самым физически сильным членом семьи, молодецки колола дрова и таскала воду за своего тщедушного и алкогольно озабоченного сына, отца Алешки.

– Ку-у-уда?! – протянула бабушка. – Нет, ты постой! Постой, когда с тобой старшие… э, ты!!

Бабушка не рассчитала: произнося свою назидательную речь, она чуть приослабила хватку, и внук рывком освободился от захвата Евдокии Ивановны и прошмыгнул в дом.

А там, быстро скинув пропахшую непотребными запахами одежду, лихорадочно переоделся в другие штаны и рубашку и выскочил в окно, чтобы избежать повторной и в высшей степени нежелательной встречи с родственничками.

* * *

Аня стояла на берегу Волги и смотрела под ноги – туда, где в нескольких метрах под ней плескались и били волны в переплетенный толстыми коричневыми корнями деревьев обрыв. Потом ее взгляд невольно задержался на собственных ногах: да, тут было на что посмотреть, на эти туфли, которые так напоминают опорки…

Сколько она просила мать купить ей в городе нормальные туфли, все без толку. Просьбы эти несчастные упирались, как в гранитную стену, как волны вот в этот обрыв, в стандартный ответ: нет денег. Вот получит отец зарплату, тогда… посмотрим.

А что корысти от той зарплаты, если ее по-хорошему на один каблук и хватит.

Впрочем, ладно… нечего об этом думать. Только нервы дергать. Скорее бы кончить эту проклятую школу – и в город. В нормальный, большой город, где есть рестораны, а не кафе «Кафе» с вечно пьяным директором, автомобили, а не механизатор Василий на тракторе и доярка Верка на седьмом месяце от местного мента Елизарова, где, наконец, есть настоящие парни, настоящие, а не гопота типа Юрки Кислого или пьянь вроде почтальона Савкина… не застенчивые мямли, как этот Алешка Каледин.

Хотя Каледин-то еще ничего: симпатичный, вежливый и на дискотеку не тащит. А дискотека – это известное дело. Вон Ленка из параллели уже доходилась на эту самую дискотеку: мать в город возила, аборт делать. Соплячке четырнадцатилетней.

И где этот Алешка?

– Анька!

Аня повернулась и увидела Юрку Кислова по прозвищу Кислый, рослого шестнадцатилетнего парня в липовом «адиковском» костюме, в дерматиновых кроссовках и с выражением собственной значительности на круглом прыщавом лице.

Юрка пригладил рукой волосы, хотя приглаживать было особенно нечего – пацан был пострижен под расческу, – и вразвалочку приблизился к Ане. В его руке красовалась еще не открытая бутылка пива «Бавария».

По текстильщицким меркам пить «Баварию» было очень круто.

– Каледина ждешь? – нехорошо осклабился Юрка и зубами открыл пиво. Научился у отца, директора того самого кафе «Кафе».

– А тебе-то чего? – недовольно ответила Аня и отвернулась.

Юрка некоторое время нагло порассматривал ее в упор желтоватыми совиными глазками, а потом сказал:

– Пиво будешь?

– Отстань.

– Ну-ну, – скептически отозвался Кислый и уселся рядом. Аня машинально отодвинулась.

Юрка важно отпил два глотка, а потом придвинулся к девушке и доверительным тоном сообщил:

– Так это ты зря. Зря, в смысле, его ждешь. Он, типа, эта-а-а… не придет. Пацаны сказали. Он тама для храбрости тяпнул бормотухи, которую пацаны у Митрофаныча брали… ну и склеился. Он же полный лох.

– Наоборот, очень даже худой, – попыталась отшутиться Аня, но шутка вышла какая-то… сморщенная, что ли.

Однако Кислый, которому Аня отроду не сказала доброго слова, воспринял эту неудачную шутку как начало заигрывания. И, подумав, что его новые кроссовки, модная прическа, дорогое пиво, стибренное у отца, и масса прочего обаяния, не поименованного в вышеуказанном перечне, сделали свое дело, обнял Аню за плечи одной рукой. Она попыталась было вырваться, но он держал крепко.

– Да харош тебе, Опалева, – тоном милосердного внушения начал он, – че ты крысишься? Да любая телка из школы со мной ходить не западло бы посчитала. Или ты принца ждешь… типа на белом «мерине»? Ты че, Опалева, на крышу больна стала? Да я тебе говорю, любая телка из нашей школы…

– Я не телка, – ответила Аня и оттолкнула Юрку. На этот раз более удачно: Кислый едва не свалился с обрыва и упустил туда недопитую бутылку пива.

Юрка подпрыгнул, как обжегшийся на молоке дикий кот, и зашипел:

– Ах ты сука! Да ты че ж, бля, творишь, падла? Щас ты мне ртом будешь эту бутылку отрабатывать, шалава!

Аня никогда еще не слышала столько оскорблений в свой адрес. Ни от кого. Самым большим оскорблением в ее адрес было – «проститутка». Это когда она пришла домой со школьного вечера за полночь и мать, ждавшая ее в дверях, выругала ее этим поганым словом. Хотя потом пожалела, увидев укоризненный взгляд мужа, школьного учителя литературы.

И неизвестно, что сделал бы дальше разъяренный Юрка, если бы не появился припозднившийся Алешка Каледин. По всей видимости, он спешил, потому что запыхался, а прядь темных волос прилипла к взмокшему лбу.

Увидев его, Юрка выпятил грудь колесом и мгновенно стал похож на «петуха гамбургского». Так его прозвали за непомерное чванство в школе.

Аня вспомнила это прозвище и засмеялась, хотя ситуация, откровенно говоря, к смеху не располагала. Кислый был настроен агрессивно, а Каледин… Ну, откровенно говоря, боец из Алешки никакой.

Аня тревожно взглянула на щуплые плечи Алешки, его длинную, но тощую фигуру, и ей стало не по себе еще больше: по всей видимости, тот просто испугался, увидев Кислого, известного своей задиристостью и хорошо поставленным ударом с правой.

– Иди, иди сюда, – не предвещавшим ничего хорошего голосом сказал ему Юрка, – тут непонятка наклюнулась. Телка твоя… или не твоя, а к которой ты набиваешься… она у меня «Баварию» это… шарахнула. Сечешь поляну, бля?

– Какую «Баварию»? – заморгав длинными, как у девчонки, темными ресницами, недоуменно спросил Алешка, нерешительно передвигаясь в сторону Юрки. – Команду… футбольную?

– Какую, на хер, команду? – повысив голос, проговорил Юрка и надвинулся на Алексея. – Пиво… пиво «Бавария»! Понял, баррран?

Эти зоологические аналогии вызвали у Алексея нехорошее воспоминание о зависшей над ним свирепой морде бабкиного борова Бориса и неожиданный, невесть откуда взявшийся приступ злобы.

Чего этот Кислый бычится? Надо ему показать, что лысая башка и липовый фирмовый прикид – это еще не аргумент, чтобы тут толкаться и наезжать.

Конечно, Алешка не очень ясно представлял себе значение слова «аргумент», но зато… зато он чувствовал на себе тревожный, выжидающий взгляд темно-синих Аниных глаз, и от этого взгляда светлело в раскалывающейся от боли голове, и теплыми волнами бежали по телу будоражащие предчувствия чего-то значительного, что вот-вот должно произойти в его, Алексея, жизни.

Он подошел к Юрке и неожиданно даже для самого себя ударил Кислого. Ударил так, что тот не удержался на ногах и упал.

– Это за телку и за барана, – сказал Алешка. – Учи зоологию, Кислый. Пойдем отсюда, Аня.

Кислый попытался было подняться, но тут же получил еще удар прямо в челюсть, так что уже больше не поднимался, а лежал в траве и тихо скулил, а на костюм, новый костюм псевдо-»Адидас», стекала из разбитого рта тонкая струйка крови…

Уходя, Алексей чувствовал на себе его буравящий, ненавидящий взгляд. И понимал, что нажил врага, такого врага, какого у него никогда еще не было.

* * *

– А я не знала, что ты такой сильный.

Алешка и Аня сидели на самой окраине города, у каменной стелы с выбитым на ней названием – Текстильщик, поросшей зеленым мхом и у самого основания густо залепленной пыльным, разлапистым кустарником. Впрочем, окраина – это громко сказано, потому что весь городок представлял собой вот такую пыльную, беспорядочно поросшую топорщившимся кустарником окраину.

Проще говоря, Аня и Алексей сидели у самого выезда из Текстильщика, на берегу пруда, непрезентабельно названного Вонючка. Мимо проходила дорога, но сейчас она была пустынна: мало кто проезжал в такое время через богом забытый городишко в ста километрах от областного центра.

В руках Аня держала большой букет полевых цветов, который на ее глазах нарвал Алешка. Это были первые цветы в жизни Ани.

Сельская идиллия.

Кислый и ему подобные малолетние ловеласы сподобливались разве что на жвачку с ценным вкладышем, иногда – «Сникерс» или «Марс».

Услышав Анину похвалу, Алексей улыбнулся, показывая удивительно красивые и белые зубы, и ответил:

– А я и сам не знал. Я же никогда в жизни никого не ударил. Я вообще в армию не хочу, – непонятно к чему добавил он. – Я хочу быть журналистом. А тут – сразу Кислого вырубил, – снова перескочив с пятого на десятое, закончил Алешка.

– Да он давно наглеет, – отозвалась девочка. – Правильно ты ему врезал.

Алешка повернулся к ней всем телом и с неожиданно таинственными нотками в голосе спросил:

– Аня, а ты никогда не любила смотреть на закат?

Аня насторожилась: ей приходилось слышать подобные вопросы уже не раз, но немедленно за этим вопросом следовало подкупающее своей «новизной» и «оригинальностью» предложение посмотреть на этот закат откуда-нибудь с сеновала, где наличествует мягкий и в высшей степени удобный для женской спины стог сена. Что-то подобное пытался впарить ей и Юрец Кислый, а вопрос о романтических пристрастиях Анны неизменно завершался коронным: «Ну, бля… типа красиво. Вот».

А Каледина, кажется, в самом деле интересовало, любит ли Аня смотреть на закат, а вовсе не особенности ее анатомии, которые предпочтительно разглядывать на сеновале. И желательно – не только разглядывать.

Аня посмотрела на Алешку чуть искоса и ответила:

– Да… бывает. Когда настроение плохое.

– Нервы успокаиваешь? А я вот не могу на него смотреть, – сказал Алешка. – Мне страшно. Вот… И еще – на реку ночью не могу смотреть. Я, когда маленький был, как-то раз пришел ночью на Волгу и лег на берег. В небо глядел. И так страшно стало, что я с места сдвинуться не мог. Меня бабушка забрала. Полночи искала.

Аня засмеялась и сказала:

– Странный ты какой-то, Алешка. Про закат говоришь. Про то, чего боишься. Юрка Кислый уже бы про дискач зачехлял, да про то, как в кафе, где его отец работает, отвисать круто. А ты – закат…

– Наверно, поэтому со мной и сидишь, а не с Кислым! – выпалил Алексей. – А закат… закат – он красивый, как вот… ты.

Никто не мог бы дать лучшего определения Аниной внешности. Потому что ее нельзя было назвать красавицей во всех смыслах этого слова. Нет, она еще только обещала стать красавицей, как нераспустившийся маленький цветок обещает встать вровень с обогревшим его солнцем и источает пленительный, тонкий аромат.

Аня была таким цветком. Точно таким же цветком, как те, что покоились в ее тонких точеных руках. И в глазах каждого, кто мог оценить тонкий аромат этого цветка еще до того, как он распустился, расцвел во всей красе, – в глазах каждого, кто мог это сделать, Аня была красавицей.

И закат… нет, Алексей все-таки был не прав. Да, сравнение было красивым, но… нет, не на закат. Аня была похожа на рассвет. Такой же пленительный, хрупко-хрустальный, обволакивающий каждое деревце, каждый кустик, высвечивающий до дна тихую речную заводь.

– У тебя есть мечта? – Нет, все-таки не умел Алешка разговаривать с девочками. Тот же Кислый с его постоянными «бля» и «типа» дал бы ему сто очков вперед в налаживании контактов.

– Да ну тебя! – досадливо махнула рукой Аня, но потом все-таки ответила: – Есть. Туфли хочу. Новые. «Карло Пазолини». Я в кино такие видела.

Алешка затряс головой:

– Нет, ты не поняла. Не туфли. А такая, чтобы… на всю жизнь мечта.

– Так это и есть на всю жизнь, – прагматично возразила Аня. – Моему папаше, чтобы на такие заработать, нужно всю жизнь своих придурков в школе учить. «Наш дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог…» Учитель! – фыркнула она, и в этой ее реплике выразилось все презрение к дурацкой профессии ее отца: учитель русского языка и литературы в полусельской школе.

Конечно, это не киллер и не путана, обозначаемые такими красивыми и звучными словами высокооплачиваемые, роскошные профессии!

– Нет, ты не поняла… – нудно продолжал Алешка, но тут же был прерван безапелляционным Аниным:

– Да поняла я! Мечта… мечта у меня есть: выбраться отсюда поскорее, сначала в Саратов, потом в Москву. Красиво жить, а не так, как моя мать, у которой все мечты к зарплате сводятся… скорее бы получить.

– А у тебя – не к зарплате? – спросил Алексей. – Туфли и красиво пожить – это ведь тоже к зарплате. Только очень большой. Как… – Он огляделся вокруг, словно ища, с чем же сравнить эту разлюбезную Ане зарплату, но увидел только пруд, замшелую стелу, уплывающее за горизонт лохматое солнце да пустынную дорогу, по которой ползли расслабленные безветренные сумерки.

И тут…

Из-за двухэтажного дома на повороте, выкрашенного в депрессивно-упадочный грязно-желтый цвет, из-за старых рахитичных тополей, уныло растопыривших ветви, из-за ржавого трупа бетономешалки, торчащей на обочине столько, сколько Алешка себя помнил, – из-за всей этой убогости и обветшалости вылетел сверкающий белый «Мерседес» с тонированными стеклами и, неописуемо красиво вывернув прямо на Алешку и Аню, буквально за пару секунд сожрал расстояние, разделяющее двухэтажку и стелу, возле которой сидели Алексей и Аня с букетом цветов.

За «мерсом» следовал огромный черный джип.

Аня приоткрыла рот: первый раз в Текстильщике появилась такая роскошь.

– «Шестисотый», – выдохнул Алешка.

Но это было только начало.

Поравнявшись с Аней и Алексеем, белый «мерс» притормозил. Аня замерла, Алексей дотянулся оцепеневшей рукой до затылка, вероятно, желая почесать в нем, но не успел.

Дверь «мерса» распахнулась, и оттуда важно выплыл такой ошеломляющий красавец, что Аня невольно приоткрыла рот. Красавец был в элегантнейшем черном костюме, в великолепных стильных туфлях, в белоснежной рубашке. Мужчина был высок и строен, блестящие черные волосы, вероятно, закрепленные гелем, зачесаны назад, на аккуратно выбритом правильном лице сияли большие выразительные темные глаза.

И эти-то глаза остановились на Ане, точнее, на скромном букетике полевых цветов, который был в ее руках.

Вслед за живым воплощением Голливуда из «мерса» выпорхнула дамочка в умопомрачительной кофточке, обтягивающих черных кожаных брюках и та-а-аких туфлях, на та-а-аком каблуке, что Аня просто оцепенела при виде этой красоты.

– Ромик, вот это хочу! – выговорила дамочка, жеманно картавя.

И тоненьким наманикюренным холеным пальчиком указала на букет.

Великолепный Ромик, то есть человек, носивший гордое и звучное имя Роман, только пожал плечами:

– Настя, зачем тебе это? Приедем, я тебе розы куплю, если тебе цветов захотелось.

– Ромик, это!

Прекрасный принц с голливудских холмов повернулся к Ане и произнес:

– Девочка, продай мне этот букет. Вот тебе деньги, купишь на них сто таких букетов.

Аня ошеломленно взмахнула ресницами и уставилась на купюру, которую протягивал ей мужчина.

Это было сто долларов. Сто – долларов!

– А это не… не мой букет, – только и смогла выговорить она. – Это… Алешка мне подарил.

– Алешка? – Роман перевел бархатные глаза на Алексея, на лице которого – неожиданно для самого Алешки – появилось откровенно недоброжелательное выражение. – Держи, Алешка!

И он бросил парню купюру, а потом шагнул к Ане и довольно бесцеремонно взял из ее рук букет и потом с очаровательной улыбкой преподнес своей даме, которая понюхала цветы, расплылась в улыбке, а потом вдруг взяла и швырнула букет.

Прямо под колесо джипа, из дверцы которого выглядывали несколько бритых голов.

Охрана.

– Колючка, – тоном обиженного ребенка проговорила девица и, повернувшись к Алешке, проговорила:

– Что же ты своей девке даришь всякое говно? Там… кактусы какие-то колючие. Дятел!

– Сама ты говно! – пролепетал Алешка, которого буквально накрыло волной этих «милых, доброжелательных» слов.

Роман, казалось, не расслышал этих слов. Он пожал плечами, поднял глаза на Аню и улыбнулся:

– А ничего тут, в этой глуши, водятся… цветочки! Какая девочка, а, Настя?

– Ничего, – пропела та. – А малец уж больно злой. Да и несет от него какой-то херней… как будто в свинарнике ночует!

Это да еще то, что Роман поднял руку и коснулся подбородка Ани своими холеными пальцами, на одном из которых сияла золотая печатка с бриллиантом, взорвало Алешку. Он сжал кулаки, сказал тихо и злобно:

– Суки! Думаете, если на «мерсе», так все можно? Убери лапу… ты!

Вот теперь Роман расслышал. Медленно повернулся к Алешке и, снисходительно рассмотрев этого паренька в вытертых темных брюках и дешевой хэбэшной рубахе, растрепанного и разозленного, передернул атлетическими плечами и сказал:

– В расход бы тебя, щенка. Да мал еще. Подрасти, братишка.

Хлопнули двери за шикарными экземплярами из той, настоящей, роскошной жизни, и «мерс» сорвался с места, взвихрив облако пыли и растерзав букет, уцелевшие цветки которого веером разлетелись по всей дороге.

* * *

Алешка молча стоял на обочине. В его груди закипала злоба, а в горле колючим, сухим, невыразимым комом ворочалось что-то такое, отчего хотелось упасть лицом в траву и лежать, лежать, пока дорожная пыль не сровняет его с землей…

Аня стояла, опустив руки. Впервые в жизни она была так потрясена. В ее ноздрях еще тлел тот тонкий, чувственный, манящий аромат дорогих духов, который оставил за собой… принц.

Принц на белом «Мерседесе» S-600. Такие Аня видела только в сериалах, где подобные красавцы томно обвивали тонкие талии жеманных белокурых куколок в дорогой одежде и с нестерпимо изысканными манерами.

А там, где к ее подбородку прикоснулись его длинные изящные пальцы, казалось, нестерпимо жгло кожу.

Господи! Какой… какой… какие все-таки бывают! Почему она тут, с этим Алешкой, а не на месте этой кривляющейся грубиянки Насти, в прохладном салоне «Мерседеса» с этим блистательным Романом?

А какая на этой Насте одежда…

Аня опустила глаза и тут увидела…

Бумажка! Он не подобрал сто долларов! Он… он оставил их валяться на дороге, словно какой-то фантик, словно вкладыш от жвачек, которые презентовали ей Юрка и ему подобные… замухрышки!

– Ты как? – спросил Алешка. Как будто не мог спросить ничего глупее. Аня повернулась к нему. В глаза с невиданной до того отчетливостью и безжалостной очевидностью бросились и его потрепанные кеды, и плохо выглаженные «парадные» брюки, и рубаха, и еще детская припухлость лица, и прическа шалашиком… и этот запах, как нарочно… как она сразу не заметила!

Защитник, мать твою! Благодетель! Назвал Романа сукой! Да он… да вся его персона, этого несчастного Алешки Каледина, не стоит и одного пальца… этого принца, которого непонятно каким ветром занесло в их сельскую местность. Того пальца, которым он коснулся ее, Анечки Опалевой, подбородка.

– Дурак ты! – жестко сказала она и, подобрав деньги, решительно пошла по дороге, лишь бы не видеть блаженного придурка и не слышать… даже не вспоминать его бред про закат и мечту всей жизни.

Ничего. По крайней мере одно из этих мечтаний станет явью. Она съездит в областной центр и купит себе новые туфли. «Карло Пазолини».

Алешка не пошел следом. Он понял, каким ничтожеством показался ей в сравнении с шикарным Романом. Сто долларов! Продалась за сто долларов! Да пошла она!

Он хотел выдать по адресу Ани длинное ругательство, припомнив по этому случаю пышные обороты из арсенала Юрки Кислого… но вместо этого изо рта, как липкая слюна, вырвался беспомощный хрип – и Алешка упал на ту самую дорогу, по которой двумя минутами раньше колесо «мерса» раскидало букет, первый подаренный им девушке букет, и зарыдал, чувствуя, как в груди жестоко рвутся доселе не тронутые струны…

* * *

Это было лето девяносто третьего года.

ГЛАВА 1. ПЛАТНАЯ ЛЮБОВЬ КАК СРЕДСТВО ОТ ЖИЗНИ

Ей не хотелось сводить глаз со сверкающего бокала с рубиновым коктейлем, который она держала двумя пальцами за тонкую ножку.

Напиток, до половины наполнявший бокал, испускал длинные искры и точился приятным ароматом, но… но она ненавидела эту холеную руку с золотым браслетом, подарком Дамира, ее собственную руку, и этот дорогой хрустальный бокал с дорогим изысканным коктейлем, так тонко благоухавшим.

Потому что на эту руку и на этот бокал смотрел сидящий через столик молодой круглолицый мужик в дорогом темном пиджаке, из-под которого виднелась расстегнутая на несколько пуговиц светлая рубашка.

Нет, он не просто смотрел – он буквально пожирал глазами и эту точеную руку, и высокую грудь в откровенном вырезе платья, и ее бледное лицо с яркими губами и бархатными темно-синими глазами.

И волосы, черные, как два воронова крыла, обтекающие это лицо.

Анна узнала его. Сколько бы она дала, чтобы он не узнал ее. Нет… встал и направился прямо к ее столику. Присел и, поставив возле Ани бутылку мартини, спросил:

– Не желаете выпить?

– Нет, – ответила и поставила бокал. Будь что будет, может, Дамир и выругает ее, но она отмажет этого… этого старого знакомого.

Мужчина прищурил глаза и спросил:

– Значит, не узнала?

– Узнала, – сказала она, не меняя тона и не поворачивая головы, хотя в груди болезненно ухнуло и упало, словно сорвалось в пропасть, Анино сердце. Он узнал ее!

– Ну тогда привет, Аня. Как поживает твой принц на белом «Мерседесе»?

Она не ответила: принца на белом «Мерседесе» не было и уже не предвиделось. Хотя если приравнять «Мицубиси Паджеро» Дамира к белому «Мерседесу», а самого Дамира – к принцу… с натяжкой, конечно.

– Не стоит делать каменное лицо. Ну точь-в-точь Клеопатра, – вроде бы как добродушно сказал он. – С этой прической и этим тональным кремом ты на нее очень похожа. Или это природная бледность?

Аня продолжала молчать. Потом встала и пошла к стойке бара.

Он попытался было удержать ее за руку, но она вырвалась. Вопреки ее тревожному ожиданию Кислов не последовал за ней.

Бармен Андрон, высоченный парень, внешне представляющий собой помесь Жан-Клода Ван Дамма с лесной гориллой, которую не приняли в зоопарк вследствие аморального поведения, взглянул отсутствующим взглядом поверх Аниной головы и что-то буркнул на ее просьбу позвать Дамира.

Дамир сидел в VIP-апартаментах и пил коньяк с каким-то важным гостем, поэтому Андрон отреагировал на ее повторную просьбу коротким:

– Он велел его не беспокоить.

– Я тебе говорю, нужен! – уже повысила голос Аня. – Ты что, не понимаешь?

– Позвони по сотовому.

– Он мне лично нужен!

Андрон все так же индифферентно пожал широкими плечами и сказал:

– Ну хорошо… только сама с ним потом будешь объясняться, если что…

Аня оглянулась: старый знакомый все так же сидел за ее столиком и спокойно отпивал из бокала, даже не глядя в ее сторону и, вероятно, твердо рассчитывая на то, что никуда она от него не денется, а упрямство… что ж, каждая женщина имеет право поломаться.

До определенного момента, конечно.

Нехорошее чувство заледенело в груди Ани: интуиция подсказала ей, что он появился здесь не просто так. Прийти по чистой случайности, сесть у столика напротив, рассматривать ее своими холодными желтоватыми, как у совы, круглыми глазами с короткими ресницами, а потом подойти и заговорить – уверенно, ровно.

Дамир появился через три минуты. Раздраженный, с желваками на скулах, с металлическим блеском в глазах. Очевидно, разговор с важным гостем, даже подогреваемый дорогим коньяком, не получался.

– Чего? – бросил он, взглянув на часы. – Я же сказал – не беспокоить меня! Ладно… в чем дело?

– Я не могу работать.

– Что? – Его миндалевидные, восточные глаза вглядывались в нее с плохо скрытой досадой. – Не можешь работать? Что за новости? Месячные у тебя вроде бы кончились, да?

Аня покачала головой:

– Ты не понял. Ко мне за столик сел мой старый знакомый. Я с ним в одной школе училась. Редкая сволочь. Я не могу с ним работать. Он ублюдок.

Дамир пожал плечами:

– Не хочешь – не работай. Найди другого клиента.

– Так он сидит за моим столиком.

– Так пересядь… погоди. Вот этот?

Дамир глянул туда, где сидел столь нежеланный для его путаны человек.

– Да ты что мне тут… бакланишь? – прошипел он. – Это же зять Вайсберга, который сейчас у меня сидит. Быстро иди к нему и делай все, что он тебе скажет! И если он на всю ночь зависнет, то… работай с ним, другие отменяются. Понятно?

Аня широко распахнула свои и без того большие глаза:

– Погоди, Дамир. Вот этот… Юрка Кислов – зять банкира?

– Да. Зять Ледяного… Вайсберга, я же тебе сказал! Быстро… мымррра!

Мымрой он называл Аню только тогда, когда его накрывала волна едкого, нестерпимого, жгущего раздражения, стремительно разрастающегося в откровенную ярость. И Аня поняла: с Дамиром сейчас лучше не спорить.

Ну что ж, это ее крест. Она сама выбрала.

Интересно посмотреть на дочку банкира, которая выбрала себе в мужья этого желтоглазого, недалекого, хамоватого сынка директора текстильщицкого кафе «Кафе». Вайсберг. Вероятно, какая-нибудь жирная усатая еврейка с кривыми волосатыми ногами и непомерным апломбом.

Кислов даже не посмотрел на нее, когда она опустилась на свое место за столиком, только произнес:

– А, вернулась? Ничего хорошего от Дамира Маратовича не услышала? То-то же.

И только тут зять банкира соизволил поднять на нее взгляд, и она увидела в этих до отвращения знакомых круглых глазах сытое презрение и – похоть.

– Восемь лет не виделись, – протянул Кислов. – Восемь лет. Помнишь, когда в последний раз, нет? В Текстильщике, когда ты ждала этого, как его… Каледина. Он меня тогда еще ударил. Удачно.

При этом не самом приятном воспоминании на круглой раскормленной физиономии Юрки появилась холодная усмешка: дескать, я ничего не забыл и ничего не простил.

– А ты потом… куда делся-то? – с трудом выговорила Аня.

– А я переехал. Сюда, в Саратов. Нам тут квартиру… подкинули, – щуря глаза, сказал Кислов. – Отец подсуетился. Между прочим, Ванька, калединский папаша, ментяра ушлый, хоть и алкаш. Мы с Каледиными в одном доме квартиры получили. Папаша-то калединский с моим брался было работать. Да не пошло. А мой – удачно подсуетился… прорвался. Да он и сейчас суетится. Насуетил мне фирму и жену-банкиршу. Ты не смотри, что Вайсберг сейчас в банковском бизнесе: он семь лет назад с моим папашей кафешку в Саратове открывал. Совладельцы были. Потом попер в гору. Хитрый, что ж ты хочешь? Вот такие дела. А ты, Анька, я смотрю, тоже преуспеваешь? Холеная какая стала! Конфетка просто.

Она с трудом перенесла его раздевающий, откровенный взгляд и отчаянно вскинула ресницы:

– Каждый устроился, как карта легла.

– А у тебя карта так легла, что ты и сама легла, – хихикнул Кислов. – Сначала под Дамира, а потом под всех, – выдал сомнительный каламбур Кислов. – Ладно, не парься. Давай лучше выпьем.

– Давай, – выговорила Аня. – Что ты мне крашеную водичку-то подсовываешь? – произнесла она, видя, что Юрка нацеливается налить ей мартини. – Если уж выпить за встречу, то – выпить!

– Водки, что ли?

– Хотя бы.

Юрка развалил толстое лицо в самодовольной усмешке: дескать, что ж, водки так водки. Противно тебе, девочка, со мной в кровати кувыркаться на трезвую голову? Ну что ж, напейся. Мы, дети трактирщиков, то есть директоров точек общепита, не обидчивые…

* * *

Юрка распахнул дверь номера вальяжным тычком ноги. Аня к тому времени накачалась водкой до такой степени, что уже почти пересилила отвращение к Кислову. И даже прикосновения его потных ладоней к ее рукам и плечам уже не казались невыносимо гнусными.

– А я так и думал, что когда-нибудь так б-будет, – брякнул Юрка, прямо на пороге пытаясь стянуть с Ани платье. Это удалось ему только в некоторой степени: с плеча содрался лоскут и остался в потных руках Юрки, а испорченное платье начало медленно сползать вниз, открывая плечи и грудь девушки.

– Не боись, – бормотал Юрка, – сломал – починю. За все… за все запла… заплачено. В-выпьем?

– Наливай, – кивнула Аня и сняла платье. Все равно снимать, а так этот болван криворукий и вовсе в клочья порвет.

Под платьем оказалось тонкое кружевное белье, которое не столько прикрывало, сколько подчеркивало женские формы. Надо сказать, что с тех пор, как Юрка и Аня виделись в Текстильщике, цветок давно уже успел распуститься: несколько угловатые линии фигуры четырнадцатилетней школьницы давно приобрели ту ласкающую глаз округлость и законченность, ту грациозность, что бьет в нос, как аромат терпкого дорогого вина, лишает разума и осмотрительности и заставляет учащенно дышать.

Фигура Ани стала совершенной.

Юрка засопел и, шмыгая носом, стал расстегивать штаны, что-то бормоча под нос. Аня, которая еще четверть часа назад смотрела на него с плохо скрываемым омерзением, внезапно улыбнулась: нет, этот человек не был страшен, он был смешон.

Из-под сытой маски самодовольного зятя преуспевающего банкира проглянул прежний Юрка – глуповатый и… дешевый сопляк, который, пыхтя от желания и подогреваясь юношеской гиперсексуальностью, шарил шершавыми потными ладонями по ее телу и предлагал смотреть на закат с сеновала.

Тогда она уклонялась от его назойливых рук, не говоря уж про иные конечности, и предлагала ему, коли уж так приспичило, обратить внимание на доярку Верку, которая, несмотря на то что находилась в состоянии перманентной беременности, давала встречному и поперечному, правому и виноватому, кривому и косому.

Теперь же Аня уклоняться не собиралась. Да и не было у нее этой прежней возможности перевести стрелки на ударницу сельского полового фронта Верку-доярку.

И когда Юрка стащил наконец штаны и стянул смешные трусы в цветочек, обнаружив под ними не бог весть какое хозяйство, Аня медленно освободилась от лифчика и трусиков – плавными, хищными движениями, скопированными у моделей «Пентхауза» – и вытянулась на спине через весь траходром, как она именовала это роскошное ложе в апартаментах для интимного общения с особо желанными клиентами.

Юрка похотливо замычал, когда она по-кошачьи выгнула спину, выставив грудь, и заученно-обворожительно улыбнулась красивой неестественной улыбкой. А-ля Джулия Робертс в фильме «Красотка».

Боевой орган г-на Кислова стремительно набирал обороты, переходя в рабочее состояние.

Он промычал что-то, вероятно, предлагая ей перейти на ковер и сделать ему минет, но она поманила его к себе пальцем, выгнув бедро, и он сорвался с места, забыв о предварительном оральном разогреве.

– А-а-а, бля-а…

Его рука скользнула по ее обнаженной груди, короткие влажные пальцы сжали дерзко торчащий сосок, но, несмотря на то что ей не могло быть не больно, Аня засмеялась журчащим звонким смехом и произнесла преувеличенно низким, бархатным голосом:

– Презерватив не забудь натянуть, герой.

– Вот так, хорошо! – пропыхтел он, хватая ее за бедра и переворачивая, а потом грубо – с Ани от боли на мгновение слетела вся наигранная масляная сладострастность, профессиональное качество, так сказать – входя в нее сзади. – Ага! А мы с пацанами спорили, кто из нас тебя первый… трахнет. И я… я… я… выигра-а-ал!

При каждом «я» он совершал сильное, упругое, резкое движение, отчего Аню сильно подавало вперед с угрозой стукнуть головой о стену.

На слове «выиграл» он утробно завопил, а потом крик сполз в скулеж, а вслед за ним сполз и сам Юрка – сполз по Аниной спине, держа девушку за бедра.

– Быстро ты отстрелялся, – иронично произнесла она и, дотянувшись до водки, налила себе и выпила одним глотком. Без закуски, как воду.

Кислый полежал три минуты и снова потянулся к ней, и она вздрогнула, почувствовав на себе прикосновение его дряблого, несмотря на молодость, мокрого волосатого живота.

– Еще! – бухнул он и, встав на колени, снова грубо схватил Аню, на этот раз за шею, и развернул к себе лицом. – Соси… давай! Э-э-э… только зубами не… ага… да-а-а…

Несмотря на то что Кислов стал зятем банкира Вайсберга, он не сменил своего пренебрежительного отношения к элементарным нормам гигиены, которое он показательно демонстрировал еще в Текстильщике, но там хоть уважительная причина была – не было горячей воды. Это Аня почувствовала тотчас же, едва приблизив свое лицо к члену Кислова. От гениталий Юрки несло чем-то протухшим. Весь он кислый, что ли?

Аню едва не стошнило, но снова спасла предусмотрительно выпитая водка. Господи, думала ли она, что встреча с этим уродом, то есть другом детства, будет такой… любвеобильной?

Минетом Юрка забавлялся недолго. Он стащил Аню на пол, к самой двери, а потом взгромоздился на нее всем телом и, пыхтя, как пожилой боров на случке, начал двигаться взад-вперед, грозя расплющить Аню своей потной тушей. Впрочем, вес – это еще ничего: как-то раз Дамир подложил ее под какого-то узкоглазого… кажется, крупного казахского бизнесмена, который имел не только значительный финансовый, но и чудовищный личный, в килограммах, вес. Чуть ли не два центнера.

Помнится, Аня тогда долго отмокала в ванне и посещала массажиста, чтобы снять последствия этого приятного общения.

Кончить второй раз Юрке долго не удавалось. Он пыхтел, кряхтел, бормотал, что много выпил, – одним словом, вел себя не как двадцатичетырехлетний парень, у которого вроде бы все должно быть нормально, а как переваливший через «полтинник» полуимпотент, сидящий на «Виагре» и всяких там вытяжках из акульего хряща.

Аня почти заснула, тепля в сознании только одну мысль: когда же эта потная гора жира отвалится от нее, как насосавшаяся крови пиявка? Конечно, она не прекращала постанывать в такт его неуклюжим движениям, как это предписано профессиональными канонами; но, конечно, ничего такого, что могло бы вызвать эти стоны, она не ощущала. Было просто неприятно, и в низу живота уже начинало разгораться жжение – тусклая, рассеянная, но все укрупняющаяся боль.

Аня закрыла глаза и, совсем перестав стонать и двигать бедрами, попыталась погрузиться в полузабытье под волны расслабляющей чувственной музыки из колонок СD-плейера. Да еще уклониться от капель едкого пота, текущих с Юрки и грозящих перерасти в целые потоки.

Ей уже не было противно. Просто устала. Скорее бы он это… скорее бы.

Но вот у Юрки, кажется, пошло на лад. Он запыхтел с удвоенной силой, движения его набрали большую амплитуду, став куда порывистей и резче. Аня застонала и, не открывая глаз, рассчетливым движением закинула руки за спину, уставив сосок левой груди прямо в нос Кислову и думая, что, быть может, это подогреет Юрку на долгожданных подступах к честному трудовому оргазму.

Расчет оказался верным: зятька банкира задергало, заколыхало, как блоху на накаленной сковородке, он заверещал и, испустив длинный протяжный вой, выхлестнувшийся в какой-то щенячий визг, вдруг обмяк и расплылся по Ане горячим, потным и соответственно отнюдь не ароматным студнем.

Все.

Аня откинула голову, чувствуя, как его натруженное естество в ней обмякает и становится похожим на выжатую тряпочку.

Слава богу.

Кислый меж тем, кажется, на самом деле перетрудился. Он не шевелился, похоже, он даже затаил дыхание, чтобы успокоиться и прийти в норму.

Аня попыталась оттолкнуть его, но он был слишком тяжел. Впрочем, ей все-таки удалось несколькими движениями выползти из-под сомлевшего клиента и, подойдя к кровати и взяв сумочку, вынуть из нее сигарету и нервно закурить.

– Ну что, очухался? – спросила она, не поворачивая головы.

Юрка молчал.

Аня наконец-то удосужилась посмотреть на него и…

Сигарета выпала из ее пальцев.

Господи!!!

Кислов все так же лежал на животе, но теперь Аня увидела его с другого ракурса. С ракурса, который беспощадно давал понять: Юрка никогда не очухается после этого сексуального опыта.

Потому что он, этот опыт, оказался последним.

В голове Кислова зияла кровавая рана. Маленькая, совсем маленькая, крови почти не вышло – но ее с лихвой хватило, чтобы через эту дыру вышла и улетучилась душа детского приятеля Ани.

Его застрелили.

Застрелили, наверно, тогда, когда он… когда он кончил и испустил этот финальный стон.

Аня лихорадочно выхватила из сумки сотовый телефон и трясущимися пальцами, с трудом попадая в кнопки, набрала номер Дамира.

– Ну заговори же, заговори, – бормотала она, когда гудок за гудком уходил в пустоту и терялся, не выуживая спасительного баритона Дамира на том конце связи.

На десятом гудке он все-таки ответил:

– Да, слушаю!

– Дамир, это я, – быстро заговорила она, боясь, что он перебьет ее гневным окриком. – У меня тут…

– Я же тебе сказал: работай, и никаких порожняковых базаров! – рявкнул он.

– Да ты не… У меня… Дамир… Дамирчик! Кислова тут… убили Кислова! Только это не я… я его не… не убивала! А то подумают, что это я… что… на меня подумают… Дамирчик!

Дамир, уже раскативший было первый звук яростной отповеди, осекся. Помолчал. Потом тихо спросил:

– Что?

– Нет, я развлекаюсь! – с истерическими нотками выкрикнула Аня. – Натрахалась и прикалываю тебя!

– Ты во второй кабинке?

– Да… приходи.

– Сейчас, – коротко сказал он. – Буду через минуту. Ничего не трогай, с места не сходи. Ляг на пол, даже головы не поднимай. Все.

* * *

Дамир вошел в сопровождении своего личного охранника Вадима. Вошел и тут же плотно закрыл за собой дверь.

Его руки были в перчатках: вероятно, не хотел наследить и перекрыть возможные отпечатки пальцев своими.

Войдя, перчатки он снял и положил во внутренний карман пиджака. На Аню даже не взглянул. Она, совершенно голая, скорчилась на полу и смотрела на Дамира широко раскрытыми глазами, в которых был нескрываемый ужас.

Дамир склонился над трупом Кислова и несколько секунд смотрел на его простреленную голову.

– Та-а-ак, – наконец протянул он, – извиняюсь за каламбур, но – кислое дело! Да-а-а! Вот черт! Даже не знаю, что теперь делать.

Он перевел взгляд за Аню, а потом швырнул ей порванное платье, сопроводив это движение словами:

– Прикройся, дура!

– Что же теперь… что же теперь будет, Дамирчик? – пролепетала Аня.

– Что будет, что будет! Да ничего не будет! Ни кредита, который мне обещал Вайсберг, ни того, чтобы замолвить за меня словечко Андронику! Да и… – Тут он осекся, сочтя, что уже и без того сказал слишком много, а потом выключил продолжавшую играть музыку и подошел к Ане, присел перед ней на корточки и отрывисто спросил:

– Как все вышло?

– Я не знаю, – быстро заговорила Аня, кривя губы. – Он был на мне. Вот там, где он сейчас лежит. У него долго не получалось… я чуть не заснула.

– Конечно, весь вечер водку жрала! – яростно рявкнул Дамир, а потом, вероятно, сочтя, что словесного внушения недостаточно, ударил ее раскрытой ладонью по щеке так, что она упала на ковер. – Дура! Мокрощелка, шалава тупоголовая! Вот блядь! Да что же это такое?! Ну, конечно… конечно, на тебя подумают! Ты еще так демонстративно выкобенивалась на весь клуб: дескать, не буду его обслуживать, противен он мне. Сука!

– Дамирчик, – пролепетала Аня, конвульсивно прикрываясь рваным платьем. – Я ничего… никого не… не… спаси меня, Дамирчик!

И она уткнулась в его плечо бледным лицом со вскипающими на глазах слезами ужаса и боли.

Дамир остыл. Вероятно, даже в его не знающую жалости и сострадания душу запало сочувствие к этой переполненной страхом девушке. Конечно, проститутка не человек, даже если это элитная проститутка. Дамир всегда так считал. Но тут… тут и его может зацепить: его девчонка. Его кадр. А банкир Вайсберг – человек влиятельный. Если раскочегарит дело, можно и не отделаться одним закрытием клуба и полным банкротством.

Так что он, Дамир, с этой безмозглой плачущей сукой – в одной лодке.

Вероятно, так или примерно так он и размышлял про себя. Хотя кто их знает, владельцев ночных клубов, торгующих и распоряжающихся чужими жизнями куда наглее и полновластнее, чем своей собственной!

– Ну ладно, – проговорил он, положив ладонь на голову Ане и чуть шевельнув пальцами, обозначая призыв: успокойся. – Посмотрим… разгребем. Я велел никого из клуба не выпускать и никого не впускать. Давай подробно рассказывай: как все было?

– Да я уже все… все рассказала. Он кончил… я думала, что все, ему больше не захочется. Пошла к кровати. Закурила. А потом посмотрела – а он мертвый валяется. Вот… вот и все. Я сразу тебе позвонила.

Дамир почесал в черноволосой голове.

– Н-да, – протянул он, – история. Ну что же… ты оденься пока, Анька, а ты, Вадик, прикрой этого Кислого простынкой и сходи пока за этим жидом… за Вайсбергом. Будем разбираться.

ГЛАВА 2. ДОГОВОР

Михаил Моисеевич Вайсберг, председатель правления «Орион-банка», одного из крупнейших банков города, недаром носил прозвище Ледяной.

Происхождение этого «прохладного» прозвища проистекало не только из фамилии банкира – Вайсберг, – легко и податливо переделывающейся в Айсберг, что, как известно, переводится как «ледяная гора» да и означает соответственно то же самое.

Михаил Моисеевич и был такой горой. Его ледяная расчетливость, непреклонность и совершенная бесчувственность в области, где, как известно, нет друзей, а есть корреспонденты, стали притчей во языцех. Злые языки многократно коверкали знаменитую песню Пугачевой, применяя ее к банковским и житейским реалиям, по которым, как по нитям и схемам, тянул свою жизнь глава «Орион-банка»: «А ты такой холодный, как Вайсберг в синагоге» или: «А ты такой крысючий, как Вайсберг в депозитарии». Слово «крысючий» восходило к любимому криминальными структурами слову «крысить» (бабки, лавэ, кредит) и соответственно означало человека, зажимающего деньги и во что бы то ни стало не желающего с ними расставаться.

Да и внешне он полностью соответствовал «ледяному»: высокий, лысый, сухощавый, с перевитым жилами морщинистым горлом и длинным, сухим постным лицом, на котором выделялся хищный ястребиный нос. Глаза Вайсберга, холодные, бесцветные, водянистые, ничего не выражали и, казалось, с одинаковой индифферентностью могли смотреть и на пришедшего за кредитом бизнесмена, и на обнаженную девушку, которая вдруг возжелала бы одарить старого черствого еврея своей молодой горячей и, главное, бесплатной любовью. И даже, вероятно, на киллера, который пришел бы в полном соответствии с арифметическими законами уничтожить Михаила Моисеевича, «умножив его на ноль».

Вот и сейчас, уставив невозмутимые рыбьи глазки на труп зятя, Вайсберг некоторое время помолчал, а потом спокойно спросил:

– Кто был с ним?

Дамир молча кивнул на Аню, которая уже успела натянуть на себя трусики и платье и теперь придерживала его на голом плече – на том месте, с которого покойный Кислов вырвал лоскут ткани.

Вайсберг сцепил тонкие бескровные губы, провел рукой по лысой голове и произнес:

– Я понимаю, что Юрия застрелила не эта девушка. Иначе бы вы меня сюда не позвали, Дамир Маратович.

– Но, Михал Моисе… – начал было Дамир, но банкир безапелляционно прервал его, даже не повышая своего тихого, спокойного скрипучего голоса:

– Я не люблю, когда прерывают ход моей мысли. Вы еще будете иметь возможность высказаться, господин Сафин. Так вот, по всей видимости, Юрия застрелило какое-то третье лицо, которое проникло сюда в момент контакта моего зятя с этой… дамой.

Даже в экстремальных ситуациях Ледяной был максимально вежлив и сдержан в подборе слов, которыми он выражал ту или иную свою мысль.

И, как выяснится чуть позже, слова банкира были куда как невинны и дипломатичны по сравнению с теми мыслями, которые они выражали.

Вайсберг поправил очки и продолжал:

– Вы правильно поступили, Дамир Маратович, что не стали поднимать шума. Огласка – это не дело в данных обстоятельствах. Надеюсь, вы распорядились, чтобы из клуба никого не выпускали? Под каким-нибудь благовидным предлогом?

– Да.

– Вот и прекрасно. Вы разумно поступили. Рыбка не должна уплыть.

Вайсберг окинул взглядом комнату, в которой был убит его зять, и начал тягучее рассуждение:

– Этот номер был заперт. Но, как я понимаю, опытному специалисту ничего не стоило открыть дверь отмычкой и произвести выстрел. Ведь, если Юрий лежал так, как он лежит сейчас, на животе и ногами к двери, то его затылок находился в трех метрах от этой двери. И представлял собой прекрасную цель для убийцы. Не так ли, Дамир Маратович?

Дамир, которого бросило в пот от этого холодного рассуждения, медленно подводящего их к чему-то жуткому, к какому-то выводу, который перелопатит все течение его жизни и его бизнеса, машинально кивнул.

– Я рад, что вы соглашаетесь со мной, – кивнул Михаил Моисеевич и снова поправил очки. – Теперь, я думаю, вы согласитесь и с тем, что нужно найти убийцу. И сделать это как можно быстрее.

– Вы хотите сказать, Михал Моисеич, что это нужно сделать… мне? – быстро спросил Дамир.

– А вы предпочитаете, чтобы я обратился в прокуратуру, РУБОП и ФСБ? – впервые за все время разговора повысил голос Ледяной. – Или того лучше – к Андронику? Я могу это сделать, но, думаю, это не будет лучшим выходом для вас и этой девочки.

Дамир, похолодев от этого жуткого, режущего голоса, поспешно замотал головой. Аня, которая сидела на краешке «траходрома», боясь шелохнуться и даже глубоко вздохнуть, впервые видела его таким.

– Вот и хорошо, что вы меня понимаете.

С этими словами Вайсберг поднялся и в несколько шагов, сделанных длинными журавлиными ногами, достиг Анны. Она сидела, опустив голову и пытаясь не замечать взгляда его бесцветных рыбьих глаз, которыми он в данный момент буквально буравил ее.

Вайсберг протянул руку и тонкими сухими пальцами, цепко взявшись за Анин подбородок, приподнял его и впился леденящим взглядом в ее влажные темно-синие глаза, на дне которых тускло отражались животный страх и почти физическая боль.

– Красивая девочка, – наконец сказал банкир. – Как тебя зовут?

– А… Аня.

– Аня? Анна, значит. Это красивое имя. Оно означает «благодать» в переводе с древнееврейского. Ты не знала об этом?

Аня пыталась уклониться от его холодного взгляда, оторвать от него свои глаза, как от вязкого болота, как от гибельной трясины, но не могла. Она даже не могла понять, к чему он говорит ей о ее имени.

Впрочем, она чисто машинально качнула головой в ответ на его вопрос: нет, не знала.

– Значит, теперь будешь знать. Знай и другое: я сочувствую тебе и понимаю, что ты сейчас переживаешь. Но… – Ледяной сделал длинной паузу, по мере истечения которой Аня все отчетливей слышала, как колотится и падает в груди ее сердце, – но и ты должна меня понять. Убит близкий мне человек, муж моей дочери. Единственная, кто может навести на след его убийцы, – это ты. Я и так сделал вам послабление, не обратившись в соответствующие органы… я не хочу подрывать репутацию Дамира Маратовича, репутацию этого, в сущности, неплохого клуба, да и свою тоже: все-таки человек, входящий в мою семью, был убит непосредственно на проститутке. Так? Так.

Аня оцепенело молчала, чувствуя на своем подбородке его холодные пальцы… Только невнятно шевелились губы, словно не в силах подобрать слова, которые могли бы оправдать ее перед этим неумолимым и невозмутимым человеком.

Вайсберг отпустил ее подбородок и договорил:

– Тебе просто не повезло, Анна. Я понимаю, что ты не виновата. Но тебе не повезло, а невезучим в нашей собачьей жизни достается самый тяжелый крест. За такое невезение можно заплатить по самой высокой ставке. Вот так.

Он повернулся к Дамиру и, смерив владельца клуба своим холодным цепким взглядом, вымолвил, чеканя каждое слово:

– Я. Даю. Вам. Двое. Суток. Двое суток, и ни минутой больше.

– А если… – начал было Дамир тоном старичка, который в «Бриллиантовой руке» спрашивал у Нонны Мордюковой, что делать, если жильцы не будут брать лотерейные билеты, но Михаил Моисеевич оборвал его точно так же, как Нонна Викторовна своим безапелляционным «А если не будут брать – отключим газ!»:

– А если не успеете – пеняйте на себя! – И мягко добавил:

– Двое суток – это сорок восемь часов. Вам не имеет смысла тратить это время на совершенно бессмысленные препирательства. Так что в ваших интересах, Дамир Маратович, поторопиться. А потом… потом можно возобновить разговор о кредите. Я вас прошу, как человека, с которым мы могли бы хорошо и обоюдовыгодно поработать: решите эту проблему, и все будет прекрасно. В противном случае… Впрочем, не будем об этом: я уверен, что все будет хорошо. Возможно, вы отловите убийцу сейчас же, на месте. К тому есть все показания. Сейчас я распоряжусь, чтобы приехали эксперты-криминалисты из службы безопасности моего банка и произвели все необходимые анализы и экспертизы. Конечно, конфиденциальность гарантируется. Всего наилучшего, Дамир Маратович. Счастливо… Аня.

* * *

После его ухода Дамир упал на «траходром», схватился руками за голову и начал раскачиваться взад-вперед, как от сильной зубной боли.

Телохранитель Вадим, который точно так же, как и Аня, никогда не видел босса в таком состоянии, только моргал глазками, но от выражения своих мыслей и впечатлений вслух воздерживался.

Потом Дамир вскочил, подлетел к окну и выглянул из него, убедился в том, что автокортеж Вайсберга еще здесь, а потом, навертев махровое замысловатое ругательство, снова бухнулся на кровать-»кингсайз» так, что та застонала и затряслась, и продолжил свои шаманские штучки с раскачиванием.

Изредка сквозь бубнеж и бормотание просачивались вполне членораздельные слова и целые реплики типа «шалава», «ну что за твою мать!» и «жидяра».

Впрочем, Дамиру пришло в голову то, что причитаниями и вырыванием волос из задницы горю не поможешь.

Он поднял голову и бросил на Аню взгляд, весьма далекий от восторженного. А потом процедил сквозь зубы:

– Одного я не могу понять: почему этот гребаный киллер не убрал и тебя? Почему? Ведь так куда проще! Почему он не убил тебя… а, сучка?!

Он подскочил к ей и, схватив за волосы, притянул к своему лицу ее пепельно-серое, оцепеневшее лицо с яркими полуоткрытыми губами, зашипел, скаля острые зубы до самых десен:

– Может, это ты, кошка драная, его и шлепнула? А, мымра? Может, ты и шлепнула? Пришел к тебе богатый дядя, сказал, что ты на своей манде, пусть даже сладенькой и валютной, в рай все равно не выедешь… слил тебе лавэ, а потом сказал, что делать. А? Так оно и было, ты, шмара? Ну признайся! Всем легче будет, и тебе в первую очередь! Если ты… если ты ему ласты склеила, то тебя сразу шлепнут и еще памятник поставят… гранитный. Сам оплачу, да еще поплачу, бля буду!

Аня хотела что-то ответить, но в горле словно застрял и растопырился колючий сухой ком, не давая протолкнуть и словечка.

– Ну, признайся, сука! – продолжал вдохновенно вещать Дамир, прихватывая Аню здоровенной рукой уже за горло. – Признайся, ведь легче будет… мне. А то все равно тебя по наводке Ледяного звери Андроника кубиками нашинкуют, а перед этим всю расковыряют своими шнягами черными. Ну, бля, что ты молчишь?!

Аня уже давно разучилась отвечать на такие выходки Дамира соответствующе.

То есть – гневно и с достоинством.

Три года назад, когда они только начали «работать» вместе, Аня попыталась было высказать Дамиру, что она думает о нем и всем его бизнесе, построенном на удовольствиях одних и крови и боли других. Дамир тогда ничего не сказал. Ушел и вернулся с пятью татарами, своими соотечественниками. Правда, один из них оказался никаким не татарином, а армянином. Прямо как поется в блатной песне: «четыре татарина и один армян».

– Девушка вспомнила о том, что она тоже человек, – тихо сказал он, не глядя на нее. – У вас есть пять часов, чтобы рассказать ей о том, какой она человек.

О последующем кошмаре ей жутко вспоминать. Он продолжался не пять часов, а только час, а потом пришел Дамир и разогнал компанию недовольных «четырех татар и одного армяна», а когда кто-то заикнулся, что рановато что-то он забирает у них телку, Дамир молча хлестнул фрондеру по зубам и кивком головы показал на дверь.

Но Ане хватило и этого часа. Она поняла свое место. И то, что Дамир после назначенной им самим жестокой экзекуции, этого зверского изнасилования, говорил ей примирительные слова, целовал в щеку, в губы и в грудь и чуть не прослезился, объясняя, что его тоже переломало жизнью и что он хочет только закалить ее, дать понять, по каким волчьим законам живет этот мир, – все это она воспринимала едва ли не с благодарностью. Стыло смотрела расширенными синими глазами на склонившееся над ней его лицо и думала, что ведь он в самом деле хочет ей добра.

…Добра!

Такие рабские мысли означали только одно: гордую и самолюбивую девчонку, мечтавшую в богом забытом Текстильщике о покорении Большого мира, перемололи жернова этого самого Большого.

Вот и теперь – слыша грязные слова, оскорбления и прямой, пересыпанный бранью вопрос о том, не она ли убила Кислого, Аня только пролепетала:

– Я не знаю… я никого не убивала… он сам. Я никого… Я все рассказала. Ты должен… ты должен мне верить. Потому что если не ты… то кто же?

Дамир внезапно остыл. Провел рукой по мокрому лбу и кивнул головой:

– Да, так. Все верно. Ты извини. Я просто сегодня… день такой, сама понимаешь. Ладно. Мы теперь, Анька, ходим с тобой по краю пропасти. И ходить осталось два дня. И две ночи.

Аня машинально потянулась к нему, краем сознания тепля только одну мысль: а ведь никого и не было в этом жестоком, пустынном городе лучше его, Дамира.

Ведь это он нашел, отогрел, накормил. Определил в жизни. Он сильный. А все те, кого она видела в этом городе из тех, кто хотел ей помочь, – слабые. Без денег, без связей. Зачем они ей? Ей, которая твердо решила пробиться в этой жизни и чьи заглушенные, но все еще честолюбивые намерения старательно подогревал Дамир Сафин, владелец ночного клуба «Аттила»?

Дамир взял пиджак Кислова, извлек оттуда бумажник и, вынув деньги, переложил в свой карман.

– Склеить ласты – недостаточно уважительная причина для того, чтобы не платить, – пробормотал он. Потом протянул две купюры Ане и сказал:

– Двойная ставка за… моральный ущерб. А платье он тебе порвал, что ли?

– Ага.

Дамир вынул из бумажника еще несколько купюр, а потом засунул его обратно в Юркин пиджак.

– Вот теперь порядок. Ладно, Аня, иди переоденься, прими надлежащий вид и – работать.

– Работать?

– А ты что думала? – Дамир покосился на Вадима, который застыл у двери в позе дрессированного медведя, и добавил, чуть понизив голос:

– Но работать будешь только с теми, на кого я тебе укажу. Я сам… сам все продумаю, вам, бабам, иначе, чем вашим сладким местом мыслить ничем больше нельзя. Сам покажу пальцем. Не понимаешь, почему?

– Почему?

– Потому что тот киллер еще тут, в клубе. И мы его вычислим. Или ты – ты его вычислишь…

* * *

В большом зале было около двадцати человек. Когда Аня, переодевшись и совершенно приведя себя в порядок так, что и следа не осталось от недавнего смятения и дикого, животного страха, читающегося в каждом жесте и в каждой черточке ее лица, вышла «в свет», стоявший возле стойки бара в сопровождении Вадима, Дамир окинул ее цепким взглядом и одобрительно кивнул.

По всей видимости, Дамир тоже успокоился: охранники клуба, приведенные в полную боевую готовность, докладывали ему о малейшем более или менее подозрительном поведении того или иного клиента.

С момента смерти Кислова – а он так и валялся наверху, в интим-кабинке, прикрытый простыней, как будто ничего и не произошло, – никто не выходил из клуба и не входил в него: двери были закрыты.

Как бонус-меры, были активированы видеокамеры, имеющиеся на входе, встроенные в потолок главного зала и в стены двух VIP-апартаментов.

В одном из них сидел Вайсберг с охранниками.

По лицу этого человека самый опытный физиономист никогда не определил бы, что он только что пережил смерть зятя. Потому что Ледяной нисколько и не переживал. Он сидел рядом с начальником своей охраны, прихлебывал из бокала с таким видом, словно там был кофе или подкрашенная марганцовкой водичка, и равнодушно смотрел на то, как его телохранитель вдохновенно мацает севшую к нему на колени девушку из штата «Аттилы».

Амеба.

Аня подошла к Дамиру.

– Хорошо? – спросила она, показывая глазами на свое новое платье.

– Нормально, – коротко бросил Дамир. – Значит, так…

Но он не успел сказать, что «значит» и что «так»: застрекотал его мобильник.

– Я слушаю. Что? Какой Леня? Ломится? Конечно, не пускать! Понятно. Придержите его там на пару сек. Сейчас пришлю… подкрепление.

Закончив разговор, Дамир вскинул глаза на Аню и быстро проговорил:

– Значит, так. Иди к выходу, там ребята тормознули какого-то раздолбая. Деньгами сорит направо-налево. Но это не самое главное. Главное то, что он хочет свалить из клуба. Сильно я сомневаюсь, что это он… Есть у меня одна мыслишка, но… в общем, иди и проверь этого, который на выходе баламутит. Если еще кредитоспособен, то обслужи. Только быстро, как говорится, по экспресс-методу Илоны Давыдовой! Все ясно?

– Да.

– Тогда валяй. Труба зовет!

Злоба и всплески бешеной ярости из-за упущенной выгодной сделки и нажитой на пустом месте проблемы, грозящей непредвиденными и серьезными осложнениями, – все это сменилось у Дамира лихорадочным весельем, неестественным и красноречиво свидетельствующим о том, что он натянут, как струна.

Аня, которой стоило большого труда успокоиться, взглянула на босса из-под ресниц и, цокая тринадцатисантиметровыми каблучками, грациозно двигая бедрами – половина мужчин в зале оторвали свои физиономии от столов, лиц собутыльников или собутыльниц или же вовсе от тарелок с салатом, – направилась к выходу.

Туда, где нужно было «проверить» буянившего раздолбая, заподозренного в причастности к убийству зятя банкира.

ГЛАВА 3. ОТЕЦ НИКИФОР

– Да вы че, пацаны… мне, типа, надо в два нуль-нуль быть на Курской площади как штык… подъехать тама надо. Да вы че, в натуре? Да вы знаете, кто я… ик! кто я т-такой?

– Знаю, знаю, – лениво говорил рослый секьюрити в черном костюме и с бэйджем «ЛЕОНИД. Служба безопасности» и отталкивал шатающегося клиента. – Ну перебрал ты, мужик. Веди себя прилично. Иди в зал. Там сейчас шоу начнется с девчонками.

– Странно, – пьяно удивлялся клиент, плотный и низенький бородатый мужичонка в черной рубашке и узких голубых джинсах, к которым был прицеплен сотовый телефон. – Помню, я тут как-то раз нажрался с одним моим коллегой, так нас с ним в шею. Да еще морду набили… мы. Мой коллега… ик! он раньше служил в… в-вы… спецназе ГРУ. Он одному вашему руку сломал, а второму – стол, за которым тот, второй, сидел. Здорррровый был паря, этот мой… приятель! Два метра, а в плечах – еще м-метр. Косой… метр… как это говорится: в плечах косая… косой…

– Сам ты косой! – сказал Леонид из службы безопасности. – Иди, иди в зал.

Тот попытался было обогнуть охранника, но снова уперся в его широченный корпус и запрыгал, смешно переваливаясь на коротких толстых ножках, обтянутых джинсами. Его взгляд натолкнулся на бэйдж, и бородатый медленно прочитал:

– «Ле-о-нид». Леонид! Так ты че, Леня, что ли?

– Леня, – невозмутимо подтвердил секьюрити.

– И я Леня! Давай дружить… Ленями! – бухнул бородатый и попытался было обнять огромное тело бодигарда, но тот легонько оттолкнул назойливого посетителя ночного клуба, и бородатый колобок отлетел к стене, едва устояв на ногах, крутившихся, как на шарнире, под толстой выпирающей задницей.

– Ты уже три раза говорил, что ты Леня, – невозмутимо произнес второй охранник, на бэйдже которого было написано: НИКОЛАЙ.

А вот теперь бойцовый клиент разозлился по-настоящему. Надулся, как та жаба, которая хотела перерасти вола, да в результате и лопнула от натуги. Круглое добродушное лицо, и без того багровое от неумеренного употребления алкогольных напитков и врожденного полнокровия, стало и вовсе бордовым.

И неизвестно, что за батальная сцена произошла бы дальше, не появись в этот момент Аня.

Она окинула взглядом наличествующих мужчин и, убедившись, что бородатый колобок и есть искомый раздолбай, жаждущий избавить от своего общества посетителей «Аттилы», подплыла к нему и спросила:

– Простите, вы Леонид?

Услышав у самого своего уха мелодичный женский голос с вкрадчивыми бархатными интонациями, толстяк медленно повернулся – так, как поворачиваются грузные люди с бычьей шеей, то есть всем телом.

Узрев возле самого своего плеча высокую стройную девушку лет двадцати двух—двадцати трех, затянутую в весьма откровенное платье и оснащенную прелестными длинными ножками, буян Леня расплылся в широченной пьяной улыбке, которая сразу навела Аню на мысль, что никакого отношения к убийству Кислого этот смешной толстый человечек не имеет, да и вообще отроду ничего опаснее бутылки – какой уж тут пистолет! – в руках не держал.

Но Дамир так распорядился. Ему виднее, что делать. Ведь он ясно дал ей понять, каким именно органом, по его мнению, мыслят женщины.

– Я – Леонид? – переспросил толстяк. – А, ну да, я – Леонид. Для вас – Леня. Рррразрешите угостить вас шапан… марти… вод… вот.

И, не дожидаясь ответа, подхватил Аню под руку и потащил в зал.

Усевшись за столик и стараясь говорить что-то впопад непрестанно трещавшему Лене, Аня поймала на себе пристальный взгляд Дамира. Он увидел, что она смотрит на него, и кивнул: продолжай.

– Я тут часто бываю, – распространялся Леонид. – Вввас как зовут? Аля? Юля? А, ну да… Аня. Так вот, Анечка, я что-то тут тебя раньше не видел. Бывал я тут… бывал. И этим, которые у дверей, на чай давал частенько. А они у вас какие-то небля… е-бля… ебла… н-н-н… небла-го-дарные! – наконец-то удосужился выговорить Леня. – А как вы относитесь к Конституции Анголы? Никак, да? Ну тогда, это самое, послание святого апостола Павла к коринфянам. Не читала? Нет? И прррравильно! Я его кажнн… кажный раз когда с амвона… вона… вон аннно што!

Словесный понос толстячка был перекрыт, как некая украинская река – ДнепроГЭСом, приходом официанта, который принес заказ Леонида.

Немедленно после того, как была распита первая порция заказанного напитка – толстяк не распробовал, какого именно, а Ане было все равно, – он повел сбивчивый и перескакивающий с пятого на десятое рассказ дальше:

– Был у меня один коллега… Он у вас тут часто бывал. Афоня Фокин… он года полтора назад уволился из Воздвиженского собора, попом там был, как я вот сейчас – на его месте. А я тогда дьяконом был.

– Так ты что, священник? – произнесла Аня, и на ее лице появилась бледная улыбка. – А мобильник, это что – прямая связь с господом?

– А то! – торжествующе ухмыльнулся тот. – В храме я зовусь отец Никифор, а в миру м-м-м… в общем, так я Леня Никифоров. По паспорту. Хотя бьют-то не по паспорту, а ниже пейджера. Баба с возу – потехе час… не, не туда я что-то. Про что я говорил, а… Катенька?

– Про Фокина какого-то, – отозвалась Аня.

– Ну конечно! – обрадовался отец Никифор. – Про него, родимого. Так вот, как-то раз мы с ним, это самое, пришли сюда. Ну, выпили немного. А потом, значит, халдеям местным почему-то не понравилось, что Афоня выворотил с корнем этот… шест, вокруг которого девчонки крутятся. Ба-а-гатырской силы был мужик! А этим вашим не понравилось. Ну, нас отсюда попросили, мы, естессно… ик!.. ни в какую. – Чудо-священничек закатил глаза к потолку, вероятно, призывая господа и всех ангелов его, что так оно и было и что нельзя препятствовать святым отцам на мирской их стезе. – А п-потом вызвали этих… архангелов из вне… вневедомственной охраны. Ну и повязали, м-муссса-а-ара: дескать, дорогие служители культа, п-переусердствовали вы в плане культурного отдыха.

Аня, которой в этот вечер было определенно не до легкомысленных рассказов про пьяные выходки святых отцов, улыбнулась: от этого человека, несмотря на то что он был определенно пьян, веяло чем-то легким, светлым. Своим бормотанием, которое было смешно пересыпано иканием, он словно снимал чудовищное напряжение, скручивающее ее в клубок издерганных нервов. Да, бывают такие… вот такие люди.

Хотя в эту минуту Аня была куда как далека от того, чтобы предположить: среди мужчин попадаются и хорошие люди.

По крайней мере – лучше Дамира.

А отец Никифор продолжал болтать, подливая ей… ну да, конечно, это текила:

– А п-потом нас передали деятелям ППС, то бишь патрульно-постовой службы. Меня просто так посадили в этот… «уазик», а на Афоню… на Афоню наручники надели. Так и записано в про-то-коле: в-в-в… ввиду особо значительных размеров задержанного надеть на него н-наручники.

– И что? – спросила Аня, чокаясь с ним.

– Как – что? – передернул круглыми плечами служитель церкви. – И повезли в в-вытрезвитель. А потом Афоня немножко протрезвел, очухался, разорвал эту цепочку к черрртовой матери, прости меня, господи, грешного… а п-потом выломал дверь машины и перевернул этот «уазик» набок вместе с ментами. Меня выволок… ик!.. и свалили мы. «И исшед вввон, плакося горько». А доблестные блюстители порядка сидели и не пикнули, пока мы с Афоней все столбы не обстукали в ближайшем квартале. И з-за угол не завернули. Там как раз кабак был… в розлив в котором, значит, продают…

Он выпил еще, а потом добавил:

– Мне тогда еще нос разбили. Но ничего, даже спасибо, что немного кровь спустили. У меня же это… полно… полно-кровие. Пиявки ставлю. Дьячок их в исповедальне держит и мне ставит. Такая меррррзость… дьячок в смысле… а куда деваться?

Он так произнес это «а куда деваться?», что Аня засмеялась почти против воли: все ее существо кричало о том, что нельзя, нельзя ей смеяться, пока она не распутает петлю, затягивающуюся на ее горле, но… ей просто стало невыносимо смешно.

– Вот что, – Леня покрутился, словно видел главный зал «Аттилы» в первый раз. – Это самое, не нравится тут мне. У нас в ризницкой и то лучше жабать. Душевнее. Там икона Николая Угодника так смотрит… отечески… что никакой закуски не надо. А тут этот христопродавец на входе… Леонид. Какой он Леонид?! – Толстяк подскочил на стуле, как будто ему в задницу впилась особо жирная и жадная пиявка из числа тех, что ставил ему в исповедальне мерзкий дьячок. – Афоня бы ему пробил в контрабас… с полным отпущением грехов и… патологоанатомическим освидетельствованием…. уф-ф-ф! – Леня отдышался после чудовищного словосочетания «патологоанатомическое освидетельствование», произнесенного на глубоком судорожном вдохе, и, глубокомысленно закрыв левый глаз, сказал решительно:

– Нравишься ты мне, Оля… Коля… Аня. Поедем отсюда, душно тут. А?

– Куда? Зачем? – протянула Аня. – Разве тебе тут плохо?

– Да, – словно высказывая что-то давно решенное, брякнул отец Никифор. – Я уже хотел уйти, да вот не пускают. Не нравится… не нравится мне. Ты здесь работаешь? А хочешь, я тебя… отпрошу?

– Мы же не в детском саду, чтобы отпрашивать, – возразила Аня, а потом, решив перейти на бархатный призывный тон опытной куртизанки, наклонилась к уху толстячка и медленно проговорила:

– Разве я тебе не нравлюсь, Ленечка?

Эффект был неожиданным: странный мужичонка отскочил от нее, как если бы увидел в углу своей ризницкой клубящегося зелененького чертика с возмутительным плакатом «Долой антиалкогольную кампанию!» Потом посмотрел на Аню сначала левым, потом правым глазом и сказал с максимальной серьезностью:

– Тебе не идет так говорить. Как будто тебя кто-то принуждает так говорить.

«Еще бы не принуждали!» – подумала Аня. Но вслух сказала:

– Значит, не идет?

Но тот уже забыл, что отгружал несколько мгновений назад.

– Идет! – провозгласил он. – Едем в «Белую гору»! Идет!

– Какую «Белую гору»? – недоуменно спросила Аня. – Ты о чем, Леня?

– А разве мы не договорились свалить отсюда и ехать в «Белую гору»? Нет? Ну и память у тебя, Светка!

…Кто бы, о господи, говорил!

– Одну минуту, – сказала Аня. – Подожди, Леня, сейчас я приду. Приду.

Тот кивнул и, захватив здоровенной пятерней наполовину опустошенную бутыль текилы, поднес ее ко рту.

* * *

– Ты что от него отошла? – резко спросил Дамир. – Я за вами внимательно наблюдаю. Ты правильно села: этот столик виден как раз посередине монитора.

– Он предлагает мне уйти отсюда, – тихо сказала Аня. – Ему тут не нравится. Говорит, душно.

– Уйти? Куда?

– В «Белую гору» какую-то. Не знаю, что это и за место такое.

Дамир резко повернулся на каблуках, так резко, что под ними взвизгнул пол.

– Куда?

– В «Белую гору». А что?

– В «Белую гору»? Очень хорошо. Он так и сказал – в «Белую гору»?

Аня кивнула.

На смуглом лице Дамира проступил румянец, узкие ноздри хищно раздулись, и он стал похож на гончую, которая взяла долгожданный след.

– Очень интересно, – выговорил он сквозь зубы. – Очень интересно. Как будто разыгрывают пьеску, а не путают… а не путают след. Очень интересно.

– Ты что, Дамирчик? – спросила Аня.

– Ничего! А ты что… ты что, не знаешь, кому принадлежит эта «Белая гора»?

– Н-нет. Кому?

– А у тебя никаких ассоциаций название не вызывает, нет? «Белая гора»? Гора… белая? Снежная… ледяная?

Аня шевельнула губами и вскинула ресницы: Дамир теребил сильными пальцами аккуратно выбритый подбородок и выжидающе смотрел на нее.

– Кому? Вайсбергу? Который сегодня…

– Да, который сегодня поставил нам ультиматум! – прервал ее Дамир. – Хитрожопый! Меня так и тянет высказать, что это вполне мог обставить он сам, чтобы…

Впрочем, это резкое «чтобы» стало последним словом в фразе: Дамир оборвал сам себя и подозрительно посмотрел на Аню, а потом сказал:

– Поезжай.

– В «Белую гору»?

– В «Белую гору», естественно, куда же еще… в монастырь?.. – брякнул Дамир.

– …или замуж за дурака, – машинально договорила классическую цитату Аня: «Иди в монастырь или замуж за дурака!»

Дамир подозрительно посмотрел на нее:

– Что?

– Я говорю, что все поняла, – поспешно ответила Аня, оправляя на бедрах платье. – Только ты распорядись, чтобы Леонид и Коля нас выпустили.

– Само собой. Деньги за тебя он пусть уплатит Леониду. Ясно? Только ты не сразу его срывай. Пусть еще посидит полчасика. Поняла? И вот еще что – обо всем информируй меня немедленно. Если что…

Аня кивнула и отошла, а Дамир, проводив ее пристальным взглядом, пробормотал:

– Ах, Анька, Анька… подставили тебя так, что придется тебя, наверно, это самое… пожертвовать, как… ладью. Жалко, конечно, но что делать?

* * *

Они вышли из «Аттилы», когда было уже около двух ночи. Выходя, Аня оглянулась: «Аттила» навис над ней, словно непомерно разросшаяся, залитая неоном и облепленная горящими провалами арочных окон фигура того свирепого гунна, по имени которого был назван ночной клуб. Леня Никифоров, не переставая трещать и именовать всех обитателей клуба «христопродавцами», «богохульниками» и почему-то «отрыжкой дьячка Повсикакия», поймал такси и сунул туда непрестанно вертящуюся голову:

– Добрось до «Белой горы», сын мой!

– Московский педераст тебе сын, – нелюбезно ответствовал таксист, а потом открыл заднюю дверь и сказал:

– Садись. Полтинничек с тебя будет.

– Полтинничек? И, может, еще бля… бля-агословение в Судный день? – присовокупил Леонид, споткнувшись все на том же злополучном слоге «бла», на котором он буксовал еще в «Аттиле». – Заскакивай, Анька.

Наконец-то запомнил, как ее зовут.

Машина тронулась и, развернувшись, поехала в сторону Волги.

– А п-почему московский педераст? – важно осведомился у водилы отец Никифор.

– Что?

– А почему ты сказал, что м-московский… ик!.. педераст мне сын?

Тот повернул к горе-священнослужителю невозмутимое лицо типичного шоферюги и произнес:

– Потому что в «Белую гору», в которую ты собрался, приехал московский пидорский балет. У меня девка туда сегодня пошла… смотреть, как мужики там жопами и прочими органами трясут.

– Как – трясут? – не понял Леня.

– Да так – скидывают всю одежду и перед носом всяких пидоров и оголтелых дур, которые пришли на них пялиться, трясут. Московское стрип-шоу, говорю тебе.

– А-а-а, – протянул Леня. – Наверно, богоугодное зрелище. Ни разу не видел. А, ну да. Слыхал. У нас певчий один, этакий сюмпумпусик, от которого голубизной за километр несет, говорил что-то такое.

Аня сидела молча. Она в очередной раз выключилась из трескотни Лени. Что-то угрюмое, зловещее, чего раньше она никогда не улавливала, почудилось ей в последних словах Дамира и во всем его поведении, когда он отправлял ее в «Белую гору».

И еще – как он, Дамир, смотрел на нее.

Мертвыми глазами.

Словно ее, Ани, уже нет. Или скоро не будет.

И почему он приказал ей согласиться ехать с этим Леней в «Белую гору»? Почему он так вскинулся, узнав, что Леня приглашал ее именно туда? В заведение Вайсберга?

Или… или Дамир думает, что убийство Кислова было подготовлено и осуществлено людьми самого Вайсберга, а этот Леня – этот Леня и есть тот самый человек, который сделал свое дело и теперь линяет на территорию своего заказчика, Вайсберга… да нет, не может такого быть!

– Ты что такая мрачная, Анька? – не замедлил влезть пресвятой отец. – Как говорил мой друг и коллега Афоня Фокин…

«Господи, неужели даже этот безобидный шарик, этот Леня Никифоров, который, как нарочно, работает в церкви… неужели даже он может быть причастен ко всей этой нечистой игре, которая, я чувствую, затевается вокруг меня, чтобы сомкнуться, как петля на горле, уничтожить, задушить? – думала она, косясь на вещающего об удивительных приключениях саратовских пресвятых отцов. – Да нет… кому я нужна. Если меня и уничтожат, то так, как уничтожают марионетку: просто обрежут нити, которые связывают меня с руками хозяина, и все».

– …а я и говорю: стучите, и отворят вам… ищите, и найдете. Как говорил один мой знакомый синемор, которому не хватало на в-водку, а хватало только на тройной одеколон, но его он не мог найти. Поелику воспрошахом… и я сказал родственникам почившего с миром: в общем так, дорогие россияне: я проеду с усопшим, мир его праху, в лифте, раз он по лестничной клетке в гробу не проходит, а в-вы… это самое… приплюсуете к моему смиренному гонорару скромную мзду…

«Он странный, – думала Анна, не вслушиваясь в эту трескотню. – Дамир его заподозрил. Иначе… иначе он не отпустил бы меня с ним. Дамир… Дамир уже думает, что это Вайсберг подстроил смерть своего зятя, чтобы иметь повод наехать на Дамира. Пусть Дамир не думает, что я такая глупая, чтобы не угадать его подозрений».

– …а прихожанка и говорит: не введи во искушение и избавь мя от лукавого. И вытаскивает из-за себя плюгавого мужичонку… мужа… и грит: вот и лукавый.

«Страшно. Уже прошло четыре часа из отведенных Ледяным. Осталось сорок четыре. Сорок четыре часа. А потом – потом конец…»

ГЛАВА 4. НЕНАВИСТЬ

Клуб «Белая гора» полностью соответствовал своему названию.

Хотя бы потому, что он находился в откупленном банком Вайсберга здании планетария, представлявшего собой внушительное белое двухэтажное здание, в которое был вписан купол яйцевидной формы. Словно на плоскую крышу положили половинку огромного яйца, устремленного тупым концом в небо.

Вайсберг купил нищий планетарий с потрохами и вложил в него огромные деньги, сделав элитный клуб для бомонда. Теперь яйцевидный купол был залит ослепительно ярким белым неоновым светом, словно в ночном небе, в черных волнах неведомого океана в самом деле плыл огромный, опасный, манящий айсберг.

Белая ледяная гора.

И на ней, как голубой росчерк, как излом ледяного массива, переливалась надпись: «Белая гора».

Аня очнулась от своих раздумий и, повернувшись к Леониду, который уже спорил с водителем касательно того, почему священнослужителям не возбраняется ездить на иномарках и говорить по сотовому, грубовато спросила:

– Это сколько же в Саратове платят попам, если они могут ходить по таким клубам, как эта «Белая гора»… да и в «Аттиле» не особо дешево, верно?

Леонид назидательно поднял толстенький и короткий, как сосиска отечественного производства, палец.

– Во-первых, не попам, а священнослужителям, – с постной миной поправил он, – а во-вторых, я позволяю себе отдохнуть от дел духовных… э-э-э… не на зарплату, а на нетрудовые доходы, как то… кгрм… формулировали при социализме.

Леня, сам того не зная, установил своеобразный рекорд: он рассмешил Аню дважды на протяжении одного часа. А если учесть те обстоятельства, в которые поставило ее убийство Кислова, то рекорд этот был достоин премирования.

* * *

Но пока что отцу Никифору пришлось платить самому. За себя и за Аню. А так как охранник чересчур подозрительно присматривался к багровому лицу святого отца и предусмотрительно заглянул в вырез Аниного платья, в котором могло содержаться энное количество единиц огнестрельного оружия, то пришлось накинуть сверх официальной стоимости входа еще двадцать баксов.

После этого они обрели статус желанных гостей и получили доступ на территорию клуба.

Это в самом деле было роскошное заведение. Аня, которая была решительно во всех приличных ночных клубах города, должна была признать, что в грандиозности, роскоши и размахе Михаил Моисеевич Вайсберг переплюнул всех владельцев досуговых заведений города.

Особенно впечатляюще выглядел купол, который безжалостно очистили от всех перегородок и оснастили лазерными спецэффектами. Он завис в пятнадцати или двадцати метрах от пола, а в самом центре его, неведомо на чем закрепленный, вращался, разбрасывая пучки света, громадный граненый шар, похожий на непомерно увеличенный бриллиант.

Шар в самом деле был очень велик, его диаметр был не меньше трех-четырех метров, и он давал добрую половину освещения для этого громадного по меркам среднестатистического ночного клуба пространства.

В самом центре зала в форме шестиугольника с витражными стенами, за которыми, по всей видимости, было еще достаточно пространства, – в самом центре зала располагалась сцена. Она светилась неярким голубоватым светом, и верхняя ее половина словно плыла над залом благодаря тому, что нижняя тонула во мраке.

Аня видела такое в Питере, куда как-то раз возил ее Дамир, но в Саратове это было новинкой: в пол сцены были встроены огромные фосфоресцирующие пластины цвета меняющегося моря. И оттого каждый, кто ступает на эту сцену, чувствует себя идущим по воде. По океану, на дне которого ворочается огромное существо, подобное электрическому скату.

И в тот момент, когда Аня и ее неожиданный спутник присели за столик, на эту опасную сцену вышел конферансье и объявил:

– А теперь, дамы и господа, встречайте наших долгожданных московских гостей: мужской шоу-балет «Талос»!

* * *

Ане никогда не приходилось видеть мужской стриптиз.

Девочка из сельской местности, даже изменив свои представления о жизни, не могла подумать, как нормальный мужчина выйдет на сцену и станет тягуче, раскачиваясь и вихляя бедрами, как последняя проститутка, снимать с себя по вещице, подогревая нездоровый интерес зевак по мере того, как тает одежда на теле.

Вот Дамир, которого она порой ненавидела, а порой тянулась к нему, как к единственной защите и опоре, Дамир никогда не стал бы этого делать. Даже под страхом смерти.

Танцевать стриптиз для него было бы примерно все равно, что подставить зад какому-нибудь черножопому ублюдку из бойцов Андроника, армянского вора в законе, наводящего на всех в городе ужас.

Полилась какая-то липкая, холодная, вкрадчивая музыка, от которой Аню невольно передернуло: примерно под такую музыку ее сегодня ночью… в общем, под эту музыку она была с Кисловым.

– Зда-аррровый какой, бычара-то! – проблеял сидящий рядом Леня Никифоров. – Ты глянь, Анька, как рисуется шмарик!..

На сцене появился высоченный молодой человек в обтягивающих кожаных брюках и обтягивающей же черной майке с коротким рукавом, открывающим замысловатую татуировку на мускулистой руке. Он двигался с такой завораживающей хищной грацией и легкостью, плавно, отточенно, как кошка, что Аня, с некоторых пор начинавшая кое-что понимать в хореографии, невольно заострила на нем внимание.

– А-а-а, – протянул Леня, – вот и московский петушок. – В «Белой горе» дикция Лени претерпела существенные изменения к лучшему. – У меня есть один знакомый, он у нас дворником работал при церкви, а потом преподавал в семинарии латинский, так он уверен, что все мужики в Москве – пидоры. Поголовно. Начиная с этого… гастрономическое такое имя… этот… шашлык-башлык… спагетти… омар… э-э-э…

– Может, Оскар? – предположила Аня, не отрывая глаз от сцены.

– Не, не Оскар. Э-э-э… мясное что-то. Жаркое, что ли… фи… вспомнил – филе! Филе этого самого… Киркорова!

Молодой человек на сцене подошел к самому ее краю и, изогнувшись, как, вероятно, может только член олимпийской сборной по спортивной гимнастике, медленно разорвал на себе футболку от выреза на горле до самого низа. А потом сдернул с себя остатки испорченного реквизита и швырнул в зал.

В этот момент к нему присоединились еще двое, уже раздетые до пояса.

Метнулись лучи лазерного шоу, музыка вздыбилась и прокатилась через зал, подобно опустошающему цунами. Фигуры на сцене заметались в рваном, изломанном ритме, сплетаясь и расплетаясь, словно змеи, танцующие под дудку невидимого заклинателя.

И вдруг из этого клубка буквально выбросило одну из «змей» – смуглого темноволосого парня в липнущих к телу кожаных брюках, – и он, раскинув руки крестом, буквально завис на краю сцены, запрокинув голову.

Сидящая в двух метрах от него дамочка восторженно вскрикнула. Ее соседка, плотненькая сорокалетняя баба в платье с глубоким вырезом – ей-ей начальница фирмы, производящей фаллоимитаторы, – выкатила на столик свои прелести.

Леня налил себе и Ане текилы и скептически гмыкнул:

– Вавилон… ежкин кот!

Аня же изумленно раскрыла глаза, потому что как раз в этот момент на лицо московского танцовщика на краю сцены упал луч прожектора бледно-лимонного цвета – и она узнала его.

Последний раз она видела этого человека восемь лет назад, и в нем тогда не было ничего от этого великолепного, словно выточенного из темно-телесного мрамора самца, который хищно выставлял напоказ свою мускулатуру и свое точеное лицо. Нет, она не знала его, потому что восемь лет назад не было ни этой совершенной мускулатуры, ни этой грации, ни этой смелости, наконец.

Но это был он.

Алешка… Каледин.

* * *

После нескольких номеров, в том числе с полным разоблачением и потрясанием органами перед носами раздухарившихся дамочек, – номеров, которые привели уже изрядно подогревшихся зрелищем и алкоголем посетителей в неистовство, танцовщики сделали то, что в принципе профессионалам если не запрещается строго-настрого, то, по крайней мере, не приветствуется. А именно – все они спустились в зал. Одетые, конечно.

И, разумеется, были тут же разобраны посетителями «Белой горы».

Каледин «достался» столику по соседству с Аней и Леней Никифоровым, за которым честь честью восседали два чинных педераста с серьгами в ушах и три молоденькие девушки отвязного вида. На шее у одного из молодцов болталась злодейски умерщвленная престарелая лиса, как у певца Шуры в антигринписовском клипе «Твори добро», а девицы щеголяли в кожаных штанах фабричного товарно-вещевого рынка и в пестреньких топиках.

Вероятно, отложили деньги на какие-нибудь зимние сапоги или золотые браслетики, а потом взяли и потратились на «голых мальчиков».

Одна из них, толстая кикимора в ядовито-зеленом топике из искусственного меха, схватила Каледина за шею так, будто он был ее домашней кошечкой или собачкой, несанкционированно наделавшей в углу, и сладко пропела:

– Ша-а-ампусику хочешь? Ма-альчики, может, вы организуете? – обратилась она к педикам.

Любитель драных лис передернул плечиками и в тон красотке проблеял:

– А то-о-о…

Алексей сидел молча. И, как показалось Ане, через голову крашеного педераста – не того, что с лисой, а второго, с серьгами, – присматривался к ней. К Ане.

Не слишком ли много знакомых встретилось ей за сегодняшнюю ночь? Увы, пока ни к чему хорошему это не привело.

Она вспомнила мертвый оскал Юрки Кислова, его тело, растекшееся по полу, как студень выброшенной на морской берег медузы, и ее невольно передернуло.

Медуза…

Тем временем на соседнем столике, в отраженном свете белых, голубых и синих витражных стекол, выкристаллизовалось и призывно зашипело откупориваемое шампанское, забулькала по бокалам текила. Алексей сидел все так же прямо, не глядя на крепко обвившую его рукой толстячку, и смотрел на Аню.

По всей видимости, и Леня Никифоров заметил этот взгляд. Потому что он шумно зашевелился, закряхтел и, плеснув Ане водки, спросил:

– Что? Этот… он… как?

– Да, – ответила Аня. – Этот.

Как говорится, каков вопрос – таков ответ.

Ретивый попик ревниво потянул носом и передернул круглыми мягкими плечами:

– Поедем лучше отсюда, а, Анька?

Аня не ответила. Она даже не попеняла ему на то, что он сам приволок ее сюда, теперь опять баламутит и тащит еще куда-то – на этот раз, вероятно, в свое скромное поповское обиталище. Она ничего не успела сказать, потому что в этот момент Алексей Каледин встал из-за соседнего столика и, отстранив повисшую на нем девицу, шагнул к их столику.

Леня вскинул на него мутные, с дремотно-алкогольной поволокой очи и выговорил:

– Чем обя-азан?

Алексей, словно и не слыша недовольного гула за спиной и игнорируя то, что педераст в серьгах постукивает его по плечу бутылкой и поет в ухо: «Не-е… я так не играю-у…», произнес, не меняя выражения лица:

– Аня?

– Алешка? – контрвопросом ответила она. – Ты теперь… ты теперь в Москве?

– Сейчас как видишь, нет. А если серьезно, то я в Москве уже год работаю.

– Вот так?

– Что – вот так? – Он недоуменно поднял одну бровь.

– Вот так… работаешь? Стриптизером?

– Да. Так получилось. – Он сказал это не извиняющимся и оправдывающимся тоном, а очень спокойно – даже, как показалось Ане, чрезмерно спокойно.

– А как же… журналистом?

– Что? – Он склонил голову чуть набок.

– Ты же хотел быть журналистом.

Он грустно улыбнулся. Так вот что осталось в нем от прежнего Алешки – улыбка! Мальчишеская, открытая, но тем не менее делавшая его лицо печальным. Наверно, потому, что никогда не улыбались его глаза. Только губы.

В этот момент за спиной Алексея нарисовались сразу двое: назойливая девица в топике и педик с лисой на плечах, потрясающий довольно толстой пачкой дензнаков. Он обнял Алексея за шею и пропел что-то, Аня не расслышала – как раз в этот момент взбрыкнула светомузыка, довольно агрессивно бьющая в дымный развал клубного пространства.

– Да пошли вы!

С этими словами Каледин поднялся так упруго и резко, что педик отлетел на руки своего любезного, а толстая девица отшатнулась, бултыхнув увесистыми прелестями под скудным топиком.

Леня Никифоров заморгал на Алексея, кажется, несколько ошалев от прыти танцовщика:

– Э, ты че… столик опрокинешь!

– Леня, это мой друг детства, – сказала Аня, поворачиваясь к попику. – Алексей.

– О как оно! – отозвался святой отец. – Ну, коли так… Пьешь, друг детства?

– Наливай, – сказал Алексей и осторожно опустился на свое место. – Ты Леня, да? Почти тезка.

– И за это тоже выпьем! – поспешил заверить его Никифоров. – За знакомство!

Выпив, Леня немедленно углубился в изучение тарелки с наполовину поглощенным им крабовым салатиком.

– Как же ты оказался в шоу? – спросила Аня. – Ты и танцевать-то не умел никогда в школе. Ты мне как-то раз на дискотеке все ноги отдавил, пока медленный танец танцевали.

– Так то в школе, – сказал он, расправляя атлетические плечи. Куда только девались его прежние тощие плечики и цыплячья грудка! – Сейчас-то все совсем по-другому. А ты… ты купила себе эти… туфли, которые ты хотела. «Карло Пазолини», да?

– Купила. А ты меня что, не видел в них? Я же на выпускной их надела.

– Да ты что, забыла? – произнес Алексей. – Я же тебя с того раза не видел, мы вместе с Юркой Кислым уехали в Саратов. В одном доме квартиры получили.

– Да, я знаю… Юрка говорил, – сама удивляясь тому, как спокойно все это выговаривается, сказала Аня.

– Юрка? Ты что, с ним видишься?

– Да нет. Встретились случайно.

Он кивнул.

– А ты сейчас где, Анька?

– Учусь я. В университете, – соврала она. – Вот как раз журналисткой и буду. Кем ты хотел.

Алексей снова кивнул и налил ей и себе – на этот раз гораздо больше, чем в первый раз, когда разливал Леня Никифоров, ныне мирно прикорнувший в тарелке с салатом и, вероятно, видящий счастливый сон про возведение его, отца Никифора, в сан епископа.

– А у меня не пошло, – сказал Алексей. – Были дела… не поступил я в институт. В армию загремел. А там… там, как говорится, в штабе писарем отсиделся…

– Как в «Брате»? – усмехнулась Аня. – Так я тебе и поверила – в штабе. Вон какой здоровый стал. Сейчас бы ты этого Кислова… с одного удара прихлопнул бы. А как же так вышло, что ты в Москве оказался?

Алексей посмотрел на спящего отца Никифора и ответил – не сразу, после паузы, нехотя, с расстановкой, но все-таки ответил:

– Это… в общем, это длинная история.

– И, наверно, принадлежит к числу тех, о которых ты предпочел бы умолчать? – замысловато спросила Аня и подумала, что сохранила очень хорошую дикцию для девушки, которая выпила за сегодняшнюю ночь, вероятно, тройную или четверную свою обычную дозу.

– Да… да нет, в общем. Расскажу. Позже. Знаешь что? Пойдем в кабинку. Там можно поговорить с глазу на глаз. Как Кутузов и Нельсон. – Алексей нехорошо усмехнулся.

– Почему как Кутузов и Нельсон?

– Потому что у одного не было правого глаза, у второго – левого. Вот и получается – с глазу на глаз.

– А… Леня?

– Пусть тут погреется. Или он что, дорог тебе как память?

Аня равнодушно пожала плечами.

* * *

– Мой папаша хотел открыть свое дело, – проговорил Алексей, опускаясь в глубокое кресло. – Как Кислов, отец Юрки. Взял денег взаймы. У Кислова и взял. А тот, кажется, ссуживал их совместно со своим компаньоном… Вайсбергом. Мерзкий такой тип, с таким пообщаешься – поневоле антисемитом станешь.

Анины пальцы, которые держали на треть наполненный бокал, дрогнули, и бокал стукнулся о тонированную стеклянную поверхность столика.

– Ты что, Ань?

– Да ничего, – глухо ответила она. – Просто вспомнила лицо этого Вайсберга. Я его тоже знаю. А ничего, Алешка, что мы сидим в его заведении? Этот клуб принадлежит «Орион-банку». Ты об этом не знаешь, а?

– Как не знать… знаю. Так вот, папаша взял деньги у Вайсберга и Кислова, они тогда уже развернулись неплохо. Не так, как сейчас, конечно, но все равно – крутые были. С Петросяном в близких бегали… Он тогда как раз с шестой ходки откинулся. Слыхала, наверно, о Петросяне? Не который юморист… из «Аншлага». Другой… Андроник Петросян.

– Андроник? Вор в законе?

– Ты и его знаешь? – Алексей снова показал перламутровые зубы в улыбке, которая не понравилась Ане еще больше предыдущей. – Ну и знакомства у тебя, Анечка.

Она передернула узкими плечами, с трудом удержавшись от того, чтобы не наговорить грубостей.

Потому что при упоминании имен Вайсберга, Кислова и Андроника Петросяна жуткий холод поднимался из самой глубины ее существа, с самого дна ее души, где притаился и затих, как затравленный заяц в норе, животный страх. Она не могла победить его, этот страх, а слова Алексея, напряженные, напружиненные, ворошили его, как угли. И тогда из мучительного, тусклого, изматывающего тления, как из умирающего костра, грозилась вырваться вспышка панического ужаса. Дамир, мертвый Юрка Кислов, тусклые рыбьи глаза Ледяного под скупо поблескивающими очками.

И – сорок четыре… нет, уже сорок два часа.

– Папаша прогорел, – продолжал Алексей. – Я тогда только что пролетел мимо института, сидел без работы… Конечно, я ничего не мог поделать. Неполные восемнадцать лет, на носу армия, которой я панически боялся, не скрою. И тут – этот долг. Десять тысяч. Десять тысяч долларов. Сумма, которой я тогда даже представить не мог. Хотя для Вайсберга это уже тогда были не деньги.

– И что? – спросила Аня, смутно угадывая, что она услышит дальше.

– Что-что? Папашу поставили на счетчик. Он хотел было потереться по старым ментовским знакомствам, но ничего из этого не вышло. Денег он не отдал. Неоткуда взять их было. Голяк. Кончилось все тем, что его изуродовали, буквально живого места не оставили. Отрезали уши, нос… еще. Сделали его не мужчиной… понимаешь? – Глаза Алексея блеснули, но голос, глуховатый, напряженный, не изменил своей сдержанной интонации. – А потом бросили в канализацию. Голого. У них еще фирменная шутка такая была – содрать со спины кожу и посыпать специями. Блюдо, что и говорить… для гурманов.

И Алексей сам засмеялся своей жуткой шутке.

– А вы? – не поднимая глаз, спросила Аня.

– Что – мы? Мы продали квартиру, перебрались в коммуналку… на десяти метрах жили втроем – я, мать и бабка. Но денег… денег все равно не хватило. Слишком много там по счетчику накапало. Мы едва ли треть суммы отквитали этой продажей квартиры… по дешевке же ее загоняли, срочно. Да еще риэлтор, сука, нас нагрел здорово.

Алексей резко расправил плечи, отчего вздрогнули пластины мощных грудных мускулов – Каледин был без футболки, – и продолжал без всякого выражения, как отходную молитву читал:

– Меня поймали и втолковали, что если мы не достанем денег, то нас переморят, как крыс канализационных. Суки, знали, у кого требовать… У пацана семнадцатилетнего, у бабки-старухи и у матери, которая сидела на нищенской зарплате. Санитаркой в больнице работала. Бабка все отца проклинала. Говорила, что полез со свиным рылом в калашный ряд. Просрал все деньги бездарно, а потом и самую жизнь спустил в канализацию… Говорила, что был говно и сдох как говно – в трубах с фекалиями. А мать молчала. Ничего не говорила. Торопила меня скорее в армию идти, чтобы спрятаться от этих псов андрониковских, которые по наводке Вайсберга нас гнобили.

Алексей был уже довольно сильно пьян, но это было заметно только по характерному блеску глаз и чуть замедленной речи. Аня же, как ни хотела напиться, ощущала в голове пугающую, голую ясность. Открывала рот, кривила пересохшие губы, пытаясь его остановить: дескать, не надо, не говори, мне и так слишком одиноко и страшно, чтобы принимать на себя еще и чужую боль… не надо, но – не могла. Не поднимая глаз, слушала его хрипловатый, сдержанный голос, а все вокруг плыло и вдавливало ее, как в глину, в темный пол.

– Не успел я в армию, – продолжал Алексей. – Выловили… Мне сказали, что есть у меня возможность заработать нужные деньги. Сказали, что один богатый армяшка, из андрониковских родственников, едет в круиз по Средиземному морю. На две недели. Он меня видел, когда меня притащили в кабак… «Ритон» называется. «Ритон»-притон.

Аня вздрогнула: она хорошо знала этот кабак. А Дамир… да что Дамир, она и сама была хорошо знакома с его владельцем.

Недаром говорят, что Саратов – большая деревня. Все друг с другом знакомы.

– Хозяин этого кабака, тоже чурка, под Андроником ходит, – не глядя на Аню, продолжал Алексей сквозь зубы. – И этот троюродный брат Андроника, который в круиз собрался, там на меня глаза положил. Они там, черные эти, сидели. И Тигран этот сказал, что он не прочь за меня рассчитаться, если я с ним поеду.

– В круиз? – вздрогнув, спросила Аня.

– Да. Он по мальчикам больше прикалывается, Тигран этот. Правда, там кроме меня ехали две бабы, проститутки, наверно.

Аня облизнула губы и, через силу сглотнув, хрипло выговорила:

– Значит, ты… ты – поехал?

– Да нет. Отказался. Сначала. А потом…

– А потом?..

– А куда я денусь, если к нам в окно бросили гранату и матери осколком руку перебило? Мысли мне в нужное русло направляли. Куда бы я делся? Я понимаю, что этого говорить не надо, но ты бы что на моем месте сделала? – процедил Алексей сквозь зубы, и Аня увидела, как заходили желваки на его скулах.

«Что бы я сделала? Что бы я… Да знал бы ты, Алешка, что Тигран этот известен мне хорошо, Наташка Терещенко, подружка моя, рассказывала, как ездила с Веркой Курбатовой и смазливым мальчиком в круиз по Средиземному морю, и говорила, что никогда такого в жизни не видела, что в этом круизе было, и никакие Камасутры… Значит, этот хорошенький свеженький мальчик, который бледнел, кусал губы до крови и пил водку и коньяк, как воду, чтобы забыться, значит, этот мальчик был ты, Алеша?»

– Что бы ты на моем месте сделала, если бы твою мать и твою бабку грозили убить… убить те самые звери, которые уже отца замучили и убили? – прищурив глаза, глухо сказал Каледин. – Ты знаешь, сколько раз я хотел разрядить обойму в эту черную суку, в этого подонка! Не буду говорить, что там такое было… но у меня есть мечта: взять Вайсберга, Андроника и Тиграна и заставить их трахаться между собой, пока кожа с членов не слезет, как кожура с банана, а с задницы – на британский флаг… ладно! Извини, Аня. Я этого не говорил.

Аня удивилась сама себе, потому что совершенно внезапно и с неодолимой, жуткой силой ее охватило желание броситься к этому человеку, коснуться его и рассказать, что она такая же, как и он… нет, еще хуже, и она понимает, что такое – опоганить душу и тело.

Но Аня сдержала себя. Она привыкла сдерживать себя, потому что знала: нет ничего опаснее, чем открыть свою душу другому.

А Алексея она считала чужим. Даже более чужим, чем Дамир, потому что Дамир был с нею уже несколько лет и умело играл на струнах ее души, пусть пользуясь ею и отдавая, как бесплатную и безотказную игрушку, своим друзьям, но порой все же с грубоватой нежностью давая понять, что дорожит ею… Хоть кто-то дорожит ею!

– А когда ты вернулся из этого… круиза?

– А когда я вернулся из этого замечательного круиза, я пошел в военкомат и попросил забрать меня в армию. Правда, перед этим я… Ну что ж, побывал в реанимации. – Он горько усмехнулся и, протянув руку к бутылке, разлил остатки по бокалам. А потом вдруг неожиданно сменил тему:

– Кстати, Анечка, а ты знаешь, сколько я стою? Вот сейчас, в данный момент, сколько стоит нахождение в моем обществе?

– Н-нет… – пробормотала она, обезоруженная его печальным цинизмом.

– В Москве один час – минимум триста долларов.

– М-мужчины? – машинально спросила она, сцепив тонкие пальцы.

– Что?

– У тебя были… мужчины?

– По-всякому, – быстро ответил он. – Хотя, конечно, в основном женщины. Набитые баксами околоклимактерические кошелки. Правда, был и мужик. Один раз. Политик. Очень известный, мягко говоря. В Госдуме заседает. Я обычно с пидорами не работаю, но в тот раз… в тот раз хозяин нашего клуба сказал, что если я не пойду с этим деятелем, то этот… политик… что он просто прикроет клуб. Да и мне просто так от него не отделаться.

Он откинулся на спинку кресла. По лихорадочному блеску его глаз, пьяному, нездоровому блеску, Аня поняла, что ему становится легче по мере того, как он вываливает на нее всю эту жуть.

Она опустила голову и спросила:

– А где ты служил?

– В ВДВ. Врачи как на меня посмотрели… я уже тогда весил девяносто и рост – под два метра. Хотя понимаешь, как мне пришлось в армии с таким грузом… когда я знал про себя такое и не мог вытравить. Воевал. До сих пор не пойму, как выжил.

Алексей сделал большой глоток и договорил:

– Хотя потом – понял. Ненавистью. Ненавистью выжил. Все думал, когда вернусь, смогу что-то противопоставить этим скотам.

Аня не стала спрашивать, смог ли: он сидел перед ней, сильный, сжатый в комок нервов и мышц и все равно жалкий… а те люди – те люди, которое убили Ивана Каледина и растоптали его сына, они по-прежнему им владели.

Те же самые люди, от которых, как сквозняком, несло смертью и на нее, Анну.

ГЛАВА 5. АПАРТАМЕНТЫ НОМЕР ТРИ

– Вернулся я из армии. Оказалось, что мать умерла. Рак у нее обнаружили. Говорили, что можно вылечить, но деньги были нужны. А откуда у нее деньги, если она на половинной ставке была, да у бабки пенсия мизерная? Я как узнал, так дыхание перехватило. Что ж, думаю, я в армии-то делал, чеченцев этих кромсал, а тут мать умирала. Был бы на гражданке, бабок бы настругал, в лепешку бы разбился, а деньги нашел бы. И сорвался я…

– Запил?

– Сначала запил, потом на «геру»… Друзья завелись наркошные, скалывали меня, твари. Бабка от меня… в общем, сказала, что не внук я ей. Лучше, говорит, одна буду жить, а все ж не буду видеть хари твоей мерзкой, Алешка. А потом все кончилось… сразу и насовсем.

Каледин тускло посмотрел на пустую бутылку и поднял на Аню пустые глаза.

И на секунду ей показалось, что не Каледин Алешка глядит на нее этими пустыми глазами, безжизненными, как два расплющенных кусочка свинца, а Вайсберг. Михаил Моисеевич.

– А потом, когда мне стало негде жить, я ночевал в мусорном контейнере. Там я и встретил единственного хорошего человека за последние три года моей жизни. Почтальона Савкина помнишь? Так вот, из Текстильщика его выгнали. Уволили за пьянство. Так мы с ним напились «Трои», обнялись у контейнера и смеялись. Потом его забрали мусора. Меня – нет. Там один мент был, сослуживец моего папаши бывший. Он меня узнал и сказал своим, чтобы меня не трогали. Я просил, чтобы не забирали Савкина, но он сам все испортил… кирпичом разбил стекло в ППС-ной машине. Его и повезли оформляться на пятнадцать суток за злостное хулиганство и за нападение при исполнении. В общем, такая вот веселая оперетта.

– А что случилось потом-то, что ты… завязал? – почти шепотом спросила Аня. Ей наконец показалось, что спасительное опьянение берет и ее в свой вязкий, обволакивающий плен и начинает кружить, как кавалер в вальсе.

По крайней мере – язык уже не слушался ее.

– А ничего! Просто я сидел у контейнера и увидел, как к клубу, который в десяти метрах от меня, подъезжает «мерс», и из него выходит Кислов. Юрка Кислый… бурдюк с дерьмом и… спесью! И я подумал: вот оно как… Кислый – он Кислый и есть! – разъезжает на «меринах», а я… вот так.

– П-понятно.

Голос звучал для Ани самой словно со стороны – как будто не ей принадлежал… чужой, совсем чужой голос равнодушной пьяной женщины.

– На следующий день я пошел и устроился на работу. Сначала грузчиком был на складе, потом – охранником в частном охранном агентстве. А вот потом… потом в кабинете моего босса, директора охранного агентства, встретил старого знакомого, – зловеще добавил Алексей.

– Какого еще старого знакомого?

Алексей склонил голову набок и спросил:

– А твоего принца на белом «Мерседесе» помнишь? Ну того, который дал тебе сто долларов за букетик… тогда, в Текстильщике?

Аня широко раскрыла глаза, хотя думала, что сил удивляться у нее уже нет:

– Романа?

– Его. Роман Эмильевич Каминский зовут голубую мечту твоего детства.

– Голубую? – покраснев, сказала Аня.

– Не цепляйся к словам. Хотя чего там… легкий уклон в голубизну у гражданина Каминского имеет место быть. Бисексуал он. Удивительна-а милый чила-а-аэ-эк! – промурлыкал Каледин педерастическим фальцетом.

– Перестань, – почти грубо оборвала его Аня. – Не надо так.

– Поздно пить боржоми, коли почки отвалились, – сказал Алексей. – Ладно, Аня… вот такие мои дела. Дальше рассказывать особенно нечего. Каминский посмотрел на меня, узнал. Долго смеялся. Сказал: «Это я тебя запрограммировал. Помнишь, что я тебе тогда сказал – подрасти, братишка. Ну, ты и подрос».

Алешка засмеялся тем же смехом, каким смеялся восемь лет назад, у старой замшелой стелы, заросшей кустарником. И договорил:

– Тебя вспоминали. Потом он сказал: парень ты здоровенный, Леша, двигаешься пластично, азы танцевального искусства тебе в столице преподадут. А за азами – и буки, и веди… И сказал, сколько я буду получать, если соглашусь в Москве перед богатенькими дяденьками и тетеньками задницей вертеть. Сказал, что там, в клубах, полно бывших «чеченцев». Никому они оказались не нужны… ну и вот – пристроились. А я подумал: что мне отказываться, после круизов-то с Тиграном. Вспомнила баба, как была девкой…

Алексей прищелкнул пальцами и, сорвавшись с кресла одним сильным упругим движением, распрямился перед Аней, как выстрелившая пружина.

Его рука откровенно скользнула по плечу Ани, по шее и задержалась на подбородке.

– Ну что, Анечка… – выговорил он, неестественно растягивая гласные, – по знакомству могу пообщаться бесплатно… на сэкономленные деньги можешь купить себе еще какое-нибудь… «Падло Пазолини».

Аня произнесла с усилием:

– Тебе не идет так…

– Не идет, да? – Он сказал это с неприкрытой агрессией и хищно раздул ноздри, и рот, красивый чувственный рот профессионального стриптизера и жиголо, искривился в мучительной злобной судороге. Аня встала и сбросила его руку, подумав, что если он скажет что-нибудь таким же злобным тоном, она его возненавидит.

Хотя нет. Ненависть – слишком сильное чувство для этого… неудачника.

Ничего, ничего не изменилось с тех пор, как он упал там, в Текстильщике, на дорогу. Ничего… все то же задыхающееся бессилие. Все то же сослагательное наклонение в глазах: если бы да кабы…

Ей нисколько не жаль его. Она сама удивилась, поймав себя на этой мысли, но мысль обозначилась зримо и выпукло.

Из зала блекло сочилась изматывающая нервы сентиментальная песня Оскара: «Между мной и тобой остается ве-етер… между мной и тобой только слово – где ты?..» – и Ане подумалось, что, быть может, ей стоило бы рассказать Алешке обо всем том, что закрутилось вокруг нее самой, но только… если бы только он не был так похож на нее, Анну Опалеву, и своей судьбой, и этим печально горчащим бесстыдным цинизмом человека, продающегося за деньги.

– Пойдем в зал, Каледин, – быстро сказала она, и холодные эти слова вписались в окутавшую их недоуменную тишину, как ненужная старая вещь в зев черного сундука с истертой обивкой.

* * *

– Объективная реальность есть бред… есть бред, обусловленный недостатком алго… алкоголя в крови!

Провозгласив эту сомнительную формулировочку, отец Никифор вцепился растопыренной пятерней в ядовитый топик одной из трех юных девиц.

Он быстро подобрал себе новую компанию после того, как вынул бороду из блюда с салатом и обнаружил, что ни Ани, ни Алексея за столиком нет. И, не растерявшись, тут же пересел за соседний столик.

Особенно экспансивно радовался этому педераст со шкуркой лисы на тощей, обсыпанной блестками шее. Он радостно хохотал и разливал всей компании густой темный ликер, а потом смешно вжимал голову в плечи, подмигивал отцу Никифору то правым, то левым глазом и тягуче бормотал: «Фа-а-антаны били га-алубые… фантаны били га-а-алубые…»

– А… ребя-ата! – заикаясь, выговорил поп, увидев Аню и Алексея с неестественно белыми, как мукой посыпанными, лицами в неподвижном луче света. – Вы это… как молью траченные.

– Как молью траханные, – буркнула Аня, усаживаясь за свой столик и начисто игнорируя предложение влиться в компанию, которая уже приняла в свои ряды Леню Никифорова.

Алексей беззвучно опустился напротив нее и хотел что-то сказать, как из разорвавшегося полумрака вывалился запыхавшийся официант и с места в карьер, глядя куда-то мимо Каледина, крикнул:

– Гамильтон, тебя просят в третий номер. Я уже обыскался… Ты где был?

– С девушкой, – хмуро ответил тот.

– С Аней? Ее тоже просят в третий. Я поэтому и искал, что…

– С Аней? Это еще зачем? Может, она и не пойдет. Или там ее знакомые? Кто там?

– Слушай, Гамильтон, я спешу…

– Что ты пузыришься, Миша? Сейчас будем. Кому я там понадобился?

– Сказали не говорить. Сюрприз.

И Миша-официант ретировался.

– Почему это он тебя Гамильтоном назвал? – спросила Аня.

– А это прозвище. Меня так в нашем шоу зовут. У нас все не по именам, а… Гамильтон, Алекс, Грек, Боро, Лео… даже Азазелло есть.

– А почему именно Гамильтон?

– А потому что Каледин. Сидел один такой пьяный мудак, мусолил мою фамилию: Каледин… Миледин… Миледи… леди… леди Гамильтон. Вот и прилипло.

– Каледин – это такой генерал был, – вспомнила Аня. – Он вроде тоже Алексей был, да?

– Алексей Максимович Каледин, – отозвался Алексей. – Мне говорили. Белый генерал. На Дону воевал. Застрелился потом. Ладно, пойдем в этот третий номер. Кому это мы там понадобились… да еще вместе?

* * *

То, что скромно именовалось третьим номером, оказалось VIP-апартаментами с высоченными, метра три с половиной, потолками, белой кожаной мебелью, гобеленами и опасно переливающимся под ногами скользким паркетом. По сравнению с этим великолепием аналогичные помещения дамировского «Аттилы» показались Ане безвкусными клетушками.

Алексею и Ане открыл рослый охранник с болтающимся под мышкой пистолетом.

– А-а, за мной! – коротко сказал он и повернулся, не утруждая себя дальнейшими объяснениями.

Ане стало холодно, словно по спине полился поток воды с иголками льда, остро входящими в позвоночник.

Они вошли в просторную комнату. В этой комнате находились двое мужчин.

Увидев их, Каледин сглотнул, и на его загорелом лице пятнами медленно проступила бледность. Словно тень легла на смуглое точеное лицо, заостряя нос и натягивая тонкую, сдобренную тональным кремом кожу.

– Захадите, пачтенные, – сказал тот, что сидел ближе к дверям и смаковал вино в большом хрустальном бокале.

Это был толстый небритый кавказец с остро зыркающими глазами и длинным носом. Ворсистые жировые складки под его подбородком висели неопрятно, как у тюленя, а густоволосатая грудь в вырезе распахнутого халата вызывала ассоциации с зоопарком. Отделение приматов.

Однако имя этого человека, как оказалось, относилось скорее к семейству кошачьих.

– Тигран… – механически сказал Алексей. – Что тебе надо?

– Давно не виделись, да? – откликнулся тот. – Мнэ сказали рэбята, что ты тут, в городе, я и рэшил угостыт тэбя и Аня… Аня, да?.. угастыт хароший шашлик.

– Я не голоден.

Второй мужчина, сидящий в кресле вполоборота, шевельнулся и произнес хрипловатым звучным голосом и совершенно без акцента:

– Садитесь. В ногах правды нет. Будем говорить.

Аня взглянула: худощавый, гладко выбритый кавказец с орлиным носом, большим властным ртом и полуприкрытыми глазами, под которыми резко обозначились болезненные коричневые мешки. Ее ноги машинально подогнулись – флюиды той властной надменности, которую буквально источал весь облик мужчины, подействовали, как гипноз змеи на птичку.

Алексей же сказал:

– Я не знаю, о чем нам говорить с тобой. Я не знаю тебя самого. Зато я знаю Тиграна и думаю, что больше минуты его рожу я видеть не смогу.

Аня видела, что Алексей сжал кулаки и, по всей видимости, с трудом владел собой.

Тигран не обиделся. Он засмеялся и продолжил дегустацию. Худощавый же кавказец медленно поднял на Аню и Алексея глаза и сказал:

– Я думаю, вы слышали обо мне. Мое имя – Андроник. Один уважаемый человек попросил меня поговорить с вами. С вами обоими.

– Этого уважаемого человека зовут Михаил Моисеевич Вайсберг? – резко выговорил Каледин.

– Не горячись. У тебя еще будет время сказать свое слово, – спокойно произнес Андроник. – Так вот, Вайсберг сказал мне, что в свое время у тебя были проблемы с долгами. Твой отец задолжал «Орион-банку» и не смог рассчитаться. Кажется, он потом умер. Тебе удалось решить проблему отца. Тигран помог тебе, я знаю. Потом ты уехал и только недавно вернулся в этот город. Но Вайсберг сказал, что ты можешь быть в претензии к нему. Что ты можешь попытаться отомстить. Так вот я настоятельно не рекомендую тебе делать этого. Никто не виноват, что твой отец не выполнил взятых на себя обязательств. Равно как никто не виноват в том, что он оказался слаб. Не сверкай на меня глазами, я не испугаюсь, можешь поверить. Но я отвлекся. Речь не о тебе… речь пойдет, – Андроник небрежным жестом указал на Аню, – о ней.

Алексей, который держал кулаки сжатыми так, что на его предплечьях веревками вспухли жилы, при этих словах распустил пальцы.

– Я не верю в совпадения, – продолжал Андроник, – поэтому для меня и для любого логически мыслящего человека станет вопрос, как это ты встретился с ней. И именно сегодня.

– Но…

– Ты ничего не знаешь, – перебил его армянский вор в законе. – Несколько часов назад в клубе ее сутенера Дамира был убит Юрий Кислов, зять Вайсберга и, кажется, друг твоего детства. Убит в тот момент, когда она его обслуживала. И вот теперь она с тобой. Как ты это объяснишь?

Каледин изумленно вытаращил глаза:

– Ее… сутенера? Обслуживала… Кислова? Это…

– Это все правда, Каледин, – на глубоком вдохе быстро заговорила Аня. – Я не хотела тебе говорить, но если уж так повернулось…

Пронизывающие темные глаза Андроника, прищурившись, остановились на ней:

– Значит, Каледин ничего не знает?

– Ничего.

Острая неприятная полуулыбка прорезала смуглое лицо Андроника, открыв неровные белые зубы.

– Гордая, да? – сказал он. – Не стала просить помощи, да?

– А почему я должна просить у него помощи?

Андроник быстро переглянулся с Тиграном, и последний вскочил с кресла, подкатился к Ане на коротких и необычайно проворных ногах с подносом, уставленным всякой всячиной.

– Кушяй, да, – подмигнув, сказал Тигран. – Мы же с тобой знакомы не хуже, чем с Алехом, что ж ты атварачиваышься, так?

Каледин смотрел себе под ноги застывшим брезгливым взглядом. Словно он знал, что там, где-то под креслом, затаилась большая и истекающая слизью мерзкая жаба, которая вот-вот должна выволочь на свет свое криволапое тело.

Андроник смотрел с любопытством.

Аня вскинула ресницы, и сквозь предательскую дурнотную пелену, облепившую ее, как теплая марля, вылезло ухмыляющееся лицо Тиграна.

– Кушяй, да…

И тут что-то повернулось в Анне и больно сдавило внутренности… так больно, что для того, чтобы освободиться от этого захвата ненависти, она механически подняла руку и, распрямившись, как пружина, с силой ударила по подносу.

Шашлыки в соусе, вино и соки потекли по халату, а на густоволосатой груди армянина повисли кусочки мяса.

Лоск и показное гостеприимство слетели с Тиграна, как пена с гребешков морских волн под порывом остервенелого ветра.

– Ах ты, сука! – взревел он и наотмашь ударил Аню по лицу, так что она отлетела к роскошному белоснежному камину, под видом которого скрывался огромный кондиционер. Пытаясь устоять, она взмахнула руками и смахнула на ковер шикарный тяжелый канделябр с зажженными свечами.

Одна из них, тяжелая, фигурная, вылетела из канделябра и упала на ковер, который немедленно занялся синеватым пламенем.

– Бии-иляд! – рявкнул Тигран и начал топтать огонь ногами, на которых красовались красные тапочки, расшитые золотом.

Весь этот шум вырвал Алексея из болезненного оцепенения. Уже в следующую секунду он оказался возле Ани, помогая ей встать.

– Спасибо, – выговорила она, краем ладони вытирая стекающую из уголка рта кровь.

– Хароший парочка, а? – загрохотал Тигран, который продолжал вытанцовывать какую-то помесь чечетки, гопака и «Семь сорок» на издыхающем синеватом пламени. – Два праститутка… толко сладкий мэст у каждого разный, да? Шялава!

Алексей угрожающе двинулся в его сторону, но тут в руках доселе безмолвствовавшего и спокойно созерцавшего все это безобразие Андроника появился пистолет.

– Не шуми, да? – сказал он, спокойно поднимая дуло его на Алексея. – Кто ты такой, чтобы тут пузыриться? Если опущенный, так твое место – у параши. Сам знал, на что шел… фламинго.

– Сучара! – пропыхтел Тигран.

Алексей замер. Андроник поднялся и, медленно приблизившись к Каледину – он оказался едва ли не на полторы головы ниже Алексея, – беспощадно глянул снизу вверх своими воспаленными надменными глазами:

– Прежде чем ты уйдешь… пока что живой и здоровый, ты должен усвоить: знай свое место. Даже нэ думай, – тут в его речи впервые появился легкий кавказский акцент, – даже нэ думай косорезить. И мой тебе совет – не крутись около этой шалавы, – он выразительно посмотрел на Аню, – ничего хорошего из этого нэ вийдет. Она уже на подходе, а ты танцуй себе танец и помни, что ты всего лишь дэвочка с яйцами, а нэ мужчина. А ты, Аня… твое время истекает. Одна ночь кончается, остается еще день, ночь и еще день. Я сказал. Идите.

Алексей повернулся, чувствуя, как багровая пелена жжет и давит глаза, и услышал негромкие слова вора в законе, больно ударившие в спину:

– Зачем Вайсберг просил припугнуть двух этих шалав? Трусливые твари. Как ишаки бессловесные: хочешь мозги е. и, хочешь – жопу… Хорошо еще, что они ковер сожгли, а не обосрали, в штаны не пустили. Нечего было с ними разговаривать – как в грязи повалялся. Вечно этот жид перестраховывается.

– Повалялся – пады прыми ванну! – отвечал уже веселый голос Тиграна.

* * *

«Она уже не подходе!»

Эти слова не могли значить ничего другого, кроме того, что ее, Аню, уже приговорили.

Она медленно повернула голову и увидела, что Каледин, вжав голову, опустив ее едва ли не ниже плеч, закусил губу и остолбенело смотрит на мелькающие под ногами ступени, переставляя ноги, как робот.

Ей стало жутко. Лучше бы она не встретила его.

Леня Никифоров все так же сидел в зале и уже договаривался о чем-то с двумя девицами, между тем как третья мирно дремала, положив голову на стол и пуская пузыри.

– Поехали к тебе домой, Леня, – устало сказала Аня и выдернула его из пьяных объятий разохотившихся телок.

ГЛАВА 6. ДВЕ ОБОРВАННЫЕ НИТИ

Следующий день выдался хмурым и неприветливым. С раннего утра, как голодные псы, по улицам носились красно-желтые листья, хлестали прохожих, дыбились в подворотнях и арках и вдруг приникали к остывшей земле и затихали.

Ветер шарил своими растопыренными пальцами по траве, голым черным ветвям деревьев, во взъерошенных макушках прохожих. Словно насвистывал сквозь зубы сентиментально-октябрьское: «…а в израненном парке рвалась тишина, припадая от боли к холодной земле».

Этот день не мог быть иным.

Аня взбежала по лестнице с тяжело бьющимся сердцем и нажала на звонок массивной металлической двери. Здесь.

Открыли не сразу. Аня минуту стояла, прислушиваясь к тому, как стучит, готовое выскочить, ее сердце. Потом загремел замок, и дверь открылась.

На пороге появилась невысокая молодая женщина с остреньким носиком, темными глазами с желтоватыми кругами под ними и тонкой белой шеей, на которой проступали нежные синеватые жилки, и, прежде чем Аня успела открыть рот, спросила ее тонким детским голосом:

– Вы к кому?

– Мне Катю… Екатерину Михайловну.

– Это я. А вы кто? – Молодая женщина нервно потерла щеку, окинув взглядом непрезентабельный Анин прикид: потертые джинсы от Лени Никифорова, у которого Аня сегодня ночевала, футболку и куртейку-разлетайку от него же. Оно, конечно, Леня Саныч Никифоров – не Джанни Версаче. Но в самом деле, не рассекать же город в вечернем платье, а заходить домой, чтобы переодеться, Аня не хотела.

– Меня зовут Аня, – быстро проговорила Опалева. – Я знакомая вашего мужа…

Бледное лицо Кати помрачнело. На прозрачном виске, как мертвый червяк, свернулась голубая жилка, как показалось Ане, дрогнувшая при последних словах.

– Он умер. Если вы по поводу похорон, то похороны назначены на завтра. Не на этой квартире.

И она хотела закрыть дверь.

– Я знаю. Подождите… Я не по этому поводу. – Аня некоторое время подумала, а потом… как в омут с головой, – в отчаянное признание:

– Я та самая… проститутка, с которой ваш муж был в тот момент, когда его убили.

Катя вперила в нее потемневший тяжелый взгляд, а потом распахнула дверь и бросила:

– Заходите… Аня. Только скорее.

* * *

– Выпить не хочешь? – быстро спросила Катя, когда они расположились в кухне.

– Н-нет.

– А я выпью. Ты что меня рассматриваешь? Ищешь следы безмерной скорби? Так нет их! Ты думаешь, я бы тебя сюда пустила, если бы не радовалась, что этого козла наконец-то угрохали?

Катя пляшущими бледными игрушечными пальчиками налила себе полстакана водки и выпила одним махом. Только сейчас Аня заметила, что на столе стояла почти полностью опустошенная бутылка сорокаградусного напитка.

– Расскажи, как все было. Мне отец звонил: сказал, что убили.

– И где?

– А что тут такого? Я всегда знала, что он козел. А ты почему не спрашиваешь, кто именно козел – отец или Юрка? И правильно не спрашиваешь. Потому что оба – казззлы! А ты что, – Катя взглянула на Аню совершенно без неприязни, напротив, с живым, искренним интересом, – ты в самом деле была с ним? Это не ты его убила?

– Н-нет…

– Жалко. Жалко. Во всяком случае, я бы знала, кого благодарить за это благодеяние.

В чем Катерине Вайсберг-Кисловой нельзя было отказать, так это в искренности и непосредственности. Поневоле можно было усомниться, что она дочь своего оловянноглазого папаши с рыбьей мордой.

– Налей мне тоже, – вдруг сказала Аня, переходя на «ты». – Мне тоже нет особого резона жалеть о смерти Юрки. Я ведь его с детства знаю. Еще по Текстильщику.

– А-а, – протянула Катя, и темные глаза ее недобро вспыхнули, – наслышана. Ты ведь Опалева?

– Опалева.

– Ну да. Рассказывал он мне о тебе. Точнее, упоминал. И еще какого-то Каледина. Надо сказать, особой любовью у моего покойного муженька вы не пользовались. Это если судить по словам. Только ведь правда у мужиков не в языке, а… сама знаешь, в каком органе. Ты с ним, с этим органом Юркиным, тоже познакомилась?

Аня ничего не сказала.

Катерина рассмеялась со смятыми истерическими нотками в голосе:

– Ладно, не парься, подруга. Ну, выкладывай. Понимаю, что ты пришла не просто поделиться впечатлениями о безвременно ушедшем от нас Юрии Андреевиче.

– Понимаешь, так получилось, что твой отец… – И Аня, чью откровенность подогревали жгучая тревога и дрожащее лихорадочное тепло в груди, растекающееся по телу и сдерживающее мелкую дрожь в локтях, – Аня выложила впервые увиденной чужой женщине, жене того, за чью смерть она могла заплатить собственной жизнью, все, что знала.

А что ей было терять?

– Н-да, влипла ты, подруга, – наконец резюмировала услышанное Катерина. – Ну, что я тебе могу сказать? Я так понимаю, что ты подозреваешь в причастности к этому… убийству моего отца. И твой этот… Дамир – он тоже так думает?

– Он этого не исключает.

– Навесят на тебя всех собак, Анька, – дергая ногой и отчего-то иронически усмехаясь, сказала Катя. – А что мой папель тебе ультиматум поставил, так это меня не удивляет: у него есть такая подлая потребность за малейшую свою неприятность на других отыгрываться. У сильного всегда бессильный виноват… ты же знаешь.

– Кто же мог заказать твоего мужа? Там же профессионал работал… его же прямо на мне убили, – морщась и прикрывая рукой влажные глаза, через силу спросила Аня. – Вот… вот сама ты что думаешь?

– А его каждая собака ненавидела, козла! – ответила Катерина. – Кто угодно мог ухлопать. Но чтобы у кого денег хватило профессионального киллера нанять – это только если по работе. У отца он работал, точнее, при отце. Как гриб-паразит, к банку приклеился. По крайней мере, льготные кредиты брал постоянно. В какой-то фирмочке он крутился, чаем они торговали, кофе там еще. А понтов-то было, как будто у него по меньшей мере контрольный пакет отцовского банка… урод!

Наверно, Катя не очень помнила – о мертвых либо хорошо, либо ничего.

– А какие у Юрки конкретно дела с отцом были, так этого я не знаю. Мало ли что… я никогда в их дела не влезала. Никогда. Может, и не было никаких дел у них. Вот что, подруга, – понизив голос, словно их кто-то мог подслушать, заговорила Катя, доставая вторую бутылку, – давай, это самое, дернем еще по сто для расслабухи, а потом пороемся в Юркином столе. Вместе. Может, на что и набредем.

– Вот так сразу? – недоуменно произнесла Аня, которой, по естественным причинам, предложение Катерины показалось странным.

Та взглянула на Анну исподлобья и рассмеялась – непринужденно, свободно:

– Не веришь мне? Думаешь, я что на тебя держу, а это все пропихиваю, чтобы потом завалить, как выражался Юрка? Было у него такое милое обиходное выражение. Так это ты зря. Я тебе уже сказала, что если бы ты его собственноручно убила, я б тебе только спасибо сказала. Не буду по этому вопросу распространяться… да вот смотри.

Катя распахнула на груди халатик, и под левой грудью, примерно первого размера, но уже обвисшей, Аня увидела громадный кровоподтек, а под ним – уже подживший шрам.

Ножевое ранение.

– Другие места показывать не буду, там еще хлеще. Да мне все равно. Он мне все время обезболивающее приносил, урод. Так что мне не страшно было.

– Какое обезболивающее?

– А вот такое! Вот такое! – Катерина засучила рукав халата, и Аня увидела, что в локтевом сгибе буквально нет живого места: все в точках инъекций, синяках и кровоподтеках, в том, что наркоманы со стажем называют «фуфло».

И тут Ане стало понятны и эти истерические нотки, и конвульсивные жесты Катерины, и дергающийся ее тонкий голос, и этот взгляд, то бегающий, как таракан на вечернем моционе, а то липкий, тяжелый и горячий, как растекающийся по асфальту расплавленный битум.

Дочь банкира Вайсберга сидела на игле.

– И чем он тебя пользовал?

– Крэк, – хрипло ответила Катя. – И кокаин. Давно… давно. Уже год, как…

– Понятно, – сказала Аня. – Значит, оттого и пьешь, чтобы не ломало?

– Да. – Катя перегнулась через стол и, ткнувшись в него плоской грудью, притянула к себе голову Ани и жарко зашептала на ухо, пересыпая слова нервным смешком:

– Ты вот что, Анька. Я вижу, ты клевая… клевая девчонка. Давай меняться – баш на баш. Я помогу тебе, а ты – мне. Ты же можешь мне помочь. Можешь, так? И я – ого-о, ты меня еще не знаешь. Я тоже могу помочь тебе. Да-а-а. Ты зашла как раз в нужное место. Я принесу тебе имя убийцы на блюдечке с голубой каемочкой, но ведь ты… ты знаешь, что мне взамен?

– Крэк? – неуверенно спросила Аня.

– Или… кокаин. Погоди. – Катя налила себе еще водки и опрокинула одним быстрым движением. – Ты понимаешь, когда я сидела одна, было еще ничего… просто обои сначала были в цветочек, а потом побелели. Поплыли белые хлопья… перекинулась радуга, как бензин по асфальту. Вот. А когда пришла ты, я поняла, что все не так… мне надо. Очень надо. Ты понимаешь… водка – это не то.

– Да, я понимаю, – поспешно вставила свое слово Аня, потому что липкие, как паутина, слова Катерины уже начали вокруг нее свою пугающую, затягивающую пляску. – Крэк… кокаин. Я смогу. Ведь со смертью Юрки для тебя перекрылся последний канал, а крэк в городе так просто не достанешь, это не «гера», верно?

– Верно. Ведь ты знаешь, где достать, да? Юрка говорил про какого-то Кирика. Ты не знаешь Кирика? Ведь ты по-любому… ведь ты терлась же с барыгами, если ты на самом деле подрабатываешь первой древнейшей.

– Кирик? – переспросила Аня. – Кирика знаю. Я его видела в «Аттиле». Я ему звонила даже… для Верки Курбатовой просила. Сейчас вспомню номер.

– Вспоминай!

Внезапно Катя откинулась назад, едва не ударившись головой о холодильник, и сказала трясущимся, как холодец, и таким же ледяным голосом:

– В общем, мы договорились, подруга. Пойдем выпотрошим его стол и секретер. И в вещах посмотрим.

* * *

Ту ожесточенность, с которой Катя потрошила стол и секретер своего покойного мужа, можно было сравнить только с тем, как волк терзает тело своей жертвы. Вероятно, дочери Ледяного пришло в голову, что в вещах и бумагах Кислова может найтись хотя бы немножко, хотя бы чуть-чуть вожделенного зелья.

Аня стояла рядом и смотрела, как взлетают фейерверки бумаг, как растопыриваются пестрыми веерами фотокарточки, как глухо, с шелестом и шерстяным присвистом, бормочут что-то свитера, брюки и пиджаки, разлетаясь штанинами и рукавами, как переломанными руками и ногами.

Катя даже разрумянилась. Ей явно доставляло удовольствие разбрызгивать и избавляться от снедающей ее нервной энергии.

– Вот его органайзер, – сказала она. – Тут все, с кем он имел дело. Записная книжка. Он же аккуратный был. Не думала ты, что он аккуратный, правда?

Аня приняла из Катиных пляшущих рук пухлый кожаный органайзер и раскрыла его примерно посередине. Нет. Просматривать его тут – немыслимо. Эта женщина… эта женщина.

– Ну вот, – сказала Катя, садясь прямо на ковер. – А он его тщательно прятал. От меня, от кого – не знаю. Теперь ты… теперь ты достанешь мне… крэк?

Аня подумала о Дамире, но тотчас же эта мысль испарилась из ее головы. Конечно, Дамир бы достал, но… нет, Дамир исключается.

– Погоди, – сказала Аня, опираясь на стену. – Погоди. Сейчас.

Катя оскалилась недобро, по-звериному:

– Мы же договорились… ты что?

– Но сама подумай, ведь не могу же я достать тебе кокс прямо из воздуха. Я же не старик Хоттабыч. Сейчас припомню телефон этого барыги Кирика. Телефон у тебя где, Катька?

– Э-э… только я его расколотила. Сейчас принесу из спальни Юркин сотовый. Он его оставил почему-то, когда вчера уходил. А ты стой на месте. Нет, лучше дай мне органайзер обратно.

Аня, ощущая неприятный холодок, прощекотавший по позвоночнику, подала ей кисловский «талмуд».

– Вот так, теперь верю, – непонятно к чему пробормотала Катя. – Сейчас вернусь, через минуту. Ты пока номер своего барыги вспоминай.

Вернулась она, положим, не через минуту, а через все десять. Причем возвратилась не в халате, а в джинсовых шортах, размахрившихся снизу, и почему-то голая до пояса. В этом прикиде, в сочетании с выпирающими тонкими ключицами, костлявыми плечами, кровоподтеком и шрамом на боку, с анемичной грудью девочки-подростка и болезненными кругами под глазами, дочь всемогущего банкира выглядела как тертая пэтэушница на медосмотре в кожно-венерическом или, скорее, наркологическом диспансере.

Тоже мне – «жирная усатая холеная еврейка».

– На, вот телефон. Звони.

Аня перехватила ее напряженный, застывший взгляд и подумала, что не так уж эта Катерина не похожа на своего отца, Михаила Моисеевича, как ей показалось сначала. Что-то знакомое улавливается… холодное, рыбье.

Перед глазами Ани всплыло лицо человека, которому она должна была сейчас позвонить: тощее, с ввалившимися желтыми глазами и нелепо торчащим длинным носом. Губы без единой кровинки. Остановившийся самоуглубленный взгляд, неверные, изломанные жесты.

Кирик, торговец наркотой. Конечно, может и кинуть, но выбора нет.

Аня быстро набрала номер и, услышав в трубке голос, глотающий окончания слов, произнесла:

– Кирик? Нужен кокс. Срочно. Бабки?.. – Аня взглянула на Катю, и та кивнула: дескать, деньги есть. – Да, лавэ в отгруз сразу же.

– Скока хва? – выдавилось из трубки.

– На штуку баксов, скажи, – подсказала Катя, гладя пальцами обеих рук по своему худому, перевитому синими жилами горлу.

– На «тонну» баксов готовь, – передала Аня.

– Это нормалек. Вираж по мне. Че, можа впарю «геры» в досыл? Не бу? Три «чека» забанщу. Не?

– Не надо.

– Тогда через полчаса подгребай к стройке на Винницкой. Пятый дом, второй подъезд. Лавэ в отгруз на месте. Отбой.

И Аня услышала в трубке короткие гудки: Кирик бросил трубку.

– Ну что? – быстро спросила Катя.

– Товар будет через полчаса на Винницкой, дом пять, второй подъезд.

– А как он выглядит, этот твой барыга?

Аня быстро описала Кате внешность Кирика, которого она сама-то видела два или три раза, не заостряясь на таких особенностях его облика, как ввалившиеся, обведенные темными тенями глаза и дикий наркоманский взгляд.

Дочь банкира слушала жадно. Мало что в жизни она слушала так внимательно. Ее ненакрашенные бледные губы заметно шевелились, вероятно, повторяя сообщенную Аней информацию.

– Ну что, я пошла? – спросила Аня и, не дожидаясь, пока Катя передаст ей органайзер Юрки, сама взяла его из рук Кисловой.

– Э, Анька… куда?

Аня обернулась: Катя стояла, чуть запрокинув голову назад, и смотрела на нее провалами глаз, из которых окончательно выветрилось все осмысленное.

Но эти глаза были не самым страшным, что смотрело на Аню в упор.

Потому что в руках Катерины был пистолет, и его черное дуло, подергиваясь, наплывало на Анино лицо.

Вероятно, он лежал у нее в заднем кармане джинсовых шорт. Так вот зачем она переодевалась – в халатике-то карманов не было.

– Погоди… – пробормотала Катя. – Стой тут! А вдруг ты меня натянула, прокатила на порожняке? И нет никакого Кирика, а просто ты наговорила что-то в трубку, чтобы…

– Катька, да ты что! Опусти пистолет! – подняв раскрытую ладонь, обращенную к вдове Кислого, заговорила Аня. – Я тебе выдала весь реальный расклад. Ну, хочешь, я пойду с тобой?

– Ты будешь ждать меня здесь, в этой квартире. А если ты меня обманула, – пистолет прыгал в Катиных руках, – то я не прощу тебе.

Она уже не владела собой, это было очевидно. Ну вот, мелькнула в мозгу Ани стремительная, как мгновенно передернутый затвор винчестера, мысль: нарвалась там, где опасности не ждала. Черт его знает, что придет в голову этой сумасшедшей вдовушке. И тем более – что будет, если ее запрут в этой квартире, а потом придет «вмазанная» крэком или обдолбанная коксом Катерина Михайловна и закатит неадекватное окружающей действительности шоу.

И прыгающий в ее исколотых бледных ручках пистолет – не самый хороший реквизит для этого шоу.

Так что надо выяснять все отношения сейчас.

– Хорошо-хорошо, все будет, как ты скажешь, – выговорила Аня. – Убери пистолет. Ты же сама говорила, что я тебе нравлюсь и ты можешь мне доверять.

Лицо Кати перекосилось в кривой усмешке:

– Я сразу поняла, что ты заявилась, чтобы разнюхать что-то… что-то… – Она не сумела подобрать слов и просто топнула ногой, как капризный ребенок. – Ты думаешь, я так просто тебе все и выложу, да? Не-е-ет, ты не так поняла. На Юрку мне на самом деле плевать, и то, что он сдох, это мне так, побоку. Срубили крота, ну так что? Если хочешь знать, я тебе сразу не поверила, когда ты сказала, что он с тобой спал. – Побелевшее лицо Катерины скрутила судорога, прыгнули вверх изломанные брови. – Он не мог с тобой спать. Потому что он со мной за последний год не спал ни разу. Он – извращенец. Он снимал на камеру своих друзей и подружек и дрочил на это. Он в ванной извращался… Поймает муху, оторвет ей ручки и крылышки, одни ножки оставит… а потом ляжет в ванну с пеной, высунет из пены свой хер да муху на него посадит. Она же не может в пену лезть и улететь тоже не может, вот и ползает по его залупе, а Юрка кайфует…

– Господи, – пробормотала Аня, только сейчас до конца понявшая, как перекроена психика этой Кати.

И в этот самый момент – «муха ползает, а Юрка кайфует» – вдруг подступило к самому горлу, как тошнота, отвращение к этой женщине и к тому, про кого она рассказывала. Это отвращение пересилило страх. Аня выбросила вперед руку и схватила Катерину за запястье той руки, в которой был пистолет. Грохнул выстрел.

Пуля угодила в стеклянную лампу на столе, расколотила ее, стукнула в висящую на стене пепельницу в виде толстого железного бруска миниатюрной копии античной колонны и рикошетом просвистела в воздухе над самым ухом Катерины.

Та запоздало вскрикнула, вскинула вверх руки, вероятно, уже думая, что пуля сидит в ее черепе, попятилась, запрокидываясь назад, и упала на валявшуюся на полу кучу мужниной одежды.

Что-то хрустнуло. Катя изогнулась, захрипела, локти прижала к бокам, и руки, слабо шевеля пальцами, поползли на грудь, подвигаясь к белому горлу.

Аня, натолкнувшись спиной на стену, до боли вжалась затылком в ребристую картинную раму, не отрывая глаз от Кати.

Катя конвульсивно дернулась еще два или три раза и затихла.

Ковер под ее головой быстро темнел.

Аня сглотнула и, сделав неверный шаг вперед с растопыренными в разные стороны руками, словно шла по канату, присела на корточки. Схватила Катерину за восковые щеки и повернула голову к себе.

В черепе вдовы Кислова торчал железный штырь с основанием в виде массивного литого шестиугольника. Штырь, который, как Анна видела за несколько минут до того, Катя смахнула со стола мужа. Штырь, похожий на тот, на который в магазине натыкают чеки.

Вероятно, Юрка натыкал на него разнокалиберные бумажки, которые в данный момент были не нужны, но еще могли пригодиться.

Господи!

Аня схватила органайзер Кислова, потом подумала и взяла мобильник. Затем лихорадочно распахнула органайзер где-то посередине, словно там могло быть объяснение случившегося. Глаза побежали по страницам, Аня полистала их туда-сюда, зачем-то, может, для успокоения, читая вслух содержащиеся в записной книжке фамилии:

– Апфельгауз Моня, Ванюков, Рамиз, Кандыбин Кэ Лэ, Краснов Вася, Краснобельмов А Вэ, Кириллов Кирик…

На этой фамилии Аня споткнулась, а потом и вовсе впаялась в страницу голодным взглядом, потому что за «Кириллов Кирик» шел телефонный номер.

Тот самый номер, который она только что набирала по просьбе кисловской жены.

Под телефоном Кириллова стояла цифра – $ 16.000. И рукой Кислова было написано: «Выбить до семнадцатого».

Это значило только одно – барыга Кирик Кириллов был должен убитому в «Аттиле» Юрию Кислову шестнадцать тысяч «зеленых». До семнадцатого.

Кислов был убит как раз вечером шестнадцатого. То есть срок платежа истекал сегодня.

Аня окинула труп Катерины успокоившимся холодным взглядом и сказала, поразившись прозвучавшему в голосе собственному цинизму:

– Отдыхай, сука. Я встречусь с барыгой вместо тебя. Мне-то терять нечего. – Взгляд ее коснулся жалкой груди Катерины со сморщенными сосками, потом перебежал на локтевой сгиб, и Аня хрипло договорила, схватившись рукой за горло:

– Ты, впрочем, тоже немного потеряла.

И, схватив вывалившийся из мертвой руки пистолет, ринулась прочь из этой проклятой квартиры.

До истечения срока оставалось тридцать часов.

* * *

Кирика она увидела сразу. Тот сидел на лавочке и, сильно смяв пальцами сигарету, подносил ее к тонким губам, но почему-то не затягивался, а только кусал фильтр. Сигарета тлела, пепел опадал прямо на колени Кирика, затянутые голубыми потертыми джинсами.

Аня подошла и села рядом. Кирик, не поворачивая головы, сказал тихим деревянным голосом:

– Ты звонила?

– Я. Принес?

– А лавэ?

– С собой.

Денег у Ани не было. Не могла же она, в самом деле, учинить обыск в кисловской квартире. Да и не то ее интересовало.

– Перекинь сюда, – бесцветно произнес Кирик и впервые удосужился посмотреть на Аню. Наморщил лоб, отчего по пятнистому его лбу поползли извивающиеся складки. – Где-то я тебя уже вырисовывал. Па-гади… не-а, че-та не смекну. Ладна-а, по барабану. Грузи лавэ.

И он протянул руку.

– Не тут, – сказала Аня. – В подъезд. В новостройку. Давай, пошли.

Кирик встал и, бросив сигарету, сказал:

– Ну, пошли. А чего эт тя перекосило на крэк запасть? «Геринг» тебе хуже, что ли? «Дурь», конечно, финтовая, но…

– Тебе-то какая разница? – грубо оборвала его Аня. – Деятель морального фронта.

Кирик равнодушно передернул плечами и засмеялся. Аня знала, что у него это обозначало смех: он втянул голову в плечи, чуть откинулся назад всем корпусом, заложив руки в карманы, и выдал через нос:

– Кхе-е-е-е…

Они зашли в подъезд новостройки. Поднялись сразу на четвертый этаж. Кирик прислонился к стене и, бросив на Аню глубоко равнодушный пустой взгляд, выдохнул:

– Ну че… бабеус давай.

– Товар покажи, – хмуро сказала она.

Кирик пожал плечами, а потом полез куда-то в штаны, долго там рылся, вероятно, высвобождая хитро заныканную наркоту, и показал Ане маленький полупрозрачный пакетик, через который тускло просвечивал порошок:

– Ну.

Аня кивнула, а потом ее рука скользнула под куртку и вынырнула уже с пистолетом.

Кирик, который вряд ли ожидал такого от девицы в потертом затрапезе, еще больше вжал голову в плечи и, упершись затылком в стену, вдруг снова выдал акт смеховой реакции:

– Кхе-е-е-е… Да ты че, мокрощелка, совсем скурвилась? Да ты за кого меня торкаешь? Ты ж на пять метров от подъезда выщемиться не успеешь, тебя уже в работу возьмут, склеют только так. А там одним разорванным мохнатым сейфом не отпишешься. Ты че, думаешь, я один буду ходить с таким товаром?

Аня ткнула его пистолетом под горло и процедила сквозь зубы:

– Какие дела у тебя были с Юркой Кисловым?

Тщедушный Кирик захрипел и попытался было ударить ее коленом, но тут же получил стволом пистолета по виску и покатился вниз по лестнице.

– А-а, бля-а-а…

Аня спустилась за ним. Никогда еще она не испытывала такого бессмысленного животного ожесточения. Быть может, этот человек, которого она видела едва ли не в первый раз в жизни, ничего конкретного и стоящего не знал, не мог внести хоть какую-то ясность в гибельную путаницу вокруг убийства Юрки… но вся ненависть, накипевшая в ее душе, как навар на стенках посуды, – всей этой ненавистью Аня готова была залить этого Кирика, как линчуемых негров заливали воском и валяли в перьях.

– Вот что, Кирик Кириллов, – сказала Аня. – Кислова убили вчера вечером в «Аттиле». Ты был должен ему шестнадцать «тонн». Мочилово хотят повесить на меня. Так что я ни перед чем не остановлюсь. – Аня перевела дыхание, а потом, не в силах отказаться от жуткого искушения вывалить на Кирика все, что пережила сама, договорила:

– Катька, его жена, тоже склеила ласты. Так что мозги выбиваются обильно, сам видишь.

В голове у нее мутилось. В том числе от собственных слов.

– Не надо стрелять, – быстро заговорил Кирик, и оказалось, что у него очень даже отчетливая дикция. – Я тебя узнал. Ты в «Аттиле» под Дамиром работаешь. Я тоже под… э-э-э… Я скажу. Кислов давал мне наркоту. Я ее реализовывал… толкал. Большими партиями. Он работал с узкоглазыми. Больше я ничего не знаю.

– Кислов торговал наркотой?!

– Тор… торговал. Он через казахов что-то там маркитанил… я не знаю.

– Значит, так, – хрипло произнесла Аня, отчетливо понимая, что не представляет себе, на что колоть Кирика и как именно. Дамир лучше знает, как трамбовать таких кадров.

– Лежи тихо, – сказала она и вынула кисловский сотовый телефон. Стала набирать номер Дамира. Кирик лежал на полу и таращился на нее пустыми глазами.

Не отвечали долго. Аня, на мгновение забыв о том, какая тварь лежит у нее под ногами, вскинула глаза на окно. За окном пучилась, готовясь изойти блеклым осенним дождем, черная туча в серых клочьях. Аня вздохнула, подумав, что Дамир, быть может, говорит по домашнему телефону, и в этот момент внизу ей почудилось какое-то движение – и…

Кирик взмахнул рукой, в которой откуда-то нарисовался нож с выкидным лезвием, и если бы Аня не успела вспрыгнуть на две ступеньки вверх, то получила бы удар в живот. Но и без того нож прошелся по левому бедру, вспорол джинсы и неглубоко, но поранил ногу.

Аня вскрикнула и машинально надавила на курок пистолета, который она минутой раньше демонстративно сняла с предохранителя. Так, как учил ее Дамир.

Бах!

Эхо выстрела скатилось по ступенькам, шероховато огладило стены, ударяясь в двери еще не заселенных квартир и в окна, частью не застекленные. Вслед за эхом скатился по ступенькам и сам Кирик.

Пуля угодила ему прямо в лицо и убила наповал.

Во влажных и еще теплых пальцах его была зажата скомканная бумажка. Вероятно, он вытащил ее вместе с ножом и хотел уничтожить.

Аня, которая была оглушена не столько звуком выстрела, сколько фактом того, что она впервые в жизни убила человека – семейство Кисловых не считается, – хотела было пробежать мимо этого страшного оскаленного трупа. Но, повинуясь какому-то неосознанному импульсу, наклонилась и выхватила бумажку из скрюченных пальцев Кирика. Быстро сунула ее в карман, чувствуя, как закладывает уши, словно при отрыве самолета от земли. А затем пол под ногами дрогнул и поплыл.

ГЛАВА 7. ДВЕ РАЗБОРКИ

«Кажется, он говорил про то, что не пойдет один. Ничего, я вооружена. Но куда мне идти? Домой? К Дамиру? А что я скажу Дамиру, если ко мне прилипло, кроме Кислого, еще два… еще две смерти. Катерина-то сама… но ведь Кирика я убила… я!»

Аня опустила глаза и увидела, что окровавленные джинсы сильно разорваны на том месте, где по ним прошелся нож Кириллова, а сквозь разрез проглядывает кровоточащее мясо. Впрочем, больно не было. Аня коснулась пальцем раны, и он, не встречая сопротивления, вошел в ее тело, погрузился в горячее.

Тут ноги ее подогнулись от жуткой, ватной слабости, и она перегнулась через перила вниз головой. Аню вырвало в лестничный пролет.

Придя в себя, она стала спускаться, держа перед собой пистолет. Если там, у подъезда, ее поджидают, то она так просто никому не отдастся.

«Никому не отдастся» – дурацкое выражение. Чего еще ждать от путаны с трехлетним стажем?

Озираясь, она остановилась на самом выходе из подъезда. Никого. Или этот Кирик блефовал?

На ветке каркнула ворона, и Аня, вздрогнув, выронила пистолет. Тот звякнул о бетон, подскочил и съехал в неглубокую канаву, на дне которой раскинула объятия жирная осенняя грязь, густо замешанная на мазуте. Вероятно, рабочие пролили.

А и черт с ним, с пистолетом! Как там сказал Алешка? «Вспомнила баба, как была девкой»? Так?

Аня закусила губу и, прихрамывая, пошла по улице. Пройдя метров пятнадцать и поравнявшись с новостройкой, она обернулась и увидела трех парней в одинаковых черных курточках и черных же шапочках, расхоже именуемых «пидорками» и натянутых до бровей. Парни, сильно раскачиваясь и вихляя, шли за ней.

И с куда большей скоростью, чем она сама.

Аня ускорила шаг и, свернув в арку старенького пятиэтажного дома, побежала к дороге, где можно было поймать машину и улизнуть из-под носа этой троицы.

В ноге пульсировала боль, кровь упруго выталкивалась наружу, и уже почти вся штанина пропиталась ею. Шумело в голове. Стены домов то приближались, то отдалялись, в ушах лениво перекатывался глухой шум, как звук далекого, но яростного прибоя.

Долго ей так не продержаться.

– Стоять, сука! – грохнуло за спиной.

А вот это, что называется, влипла. Если бы не нога… А впрочем, при чем тут сослагательное наклонение?..

Ко всему прочему она споткнулась о какой-то торчащий из асфальта камень и, не устояв на ногах, упала лицом вниз. К счастью для себя – на груду осенних листьев, вероятно, подготовленных к ритуальному сожжению.

– Эт-та что такое? – басовито громыхнуло прямо над головой.

– А-а, не скажите, Евдокия Иванна. До чего молодежь пошла раззявистая! Под ноги не смотрят даже, все по верхам глазеют. Чегось там глазеть?

Аня подняла голову и увидела перед собой двух почтенного вида пожилых дам. Из весьма распространенной разновидности рода человеческого, именуемой «старушки подъездные vulgarae».

Что означает – старушки подъездные обыкновенные.

Одна из них была добродушного вида толстуха с тремя подбородками и неестественно рыжей шевелюрой уникального цвета, которого, вероятно, добилась посредством допотопной «химии», то есть красного стрептоцита. Она походила на гиппопотама средних размеров, облачившегося в коричневое пальто размером с чехол для БТР и обвешанного полудюжиной сумок, под весом которых прогнулся бы, вероятно, олимпийский чемпион по тяжелой атлетике Наим Сулейман-оглы.

Это именно она произнесла про раззявистую молодежь.

Вторая, высокая жилистая старуха с морщинистым лицом в огромном серо-буро-малиновом берете, из-за которого она походила на гриб-мухомор со ссохшейся шляпкой, бросила на Аню суровый взгляд и открыла было рот, чтобы сказать что-то осуждающее. Дескать, едва с ног не сбила, разиня, но тут на Аню обрушился сильный удар, а потом ее перевернули и, встряхнув, поставили на ноги.

Конец. Больше нет сил. И – как глупо, как глупо…

Сквозь дурнотную пелену и головокружение просочилось короткое:

– Посмотри, она «дурь» у Кирика склеила по ходу. Посмотри у нее.

– Бля, дойки у нее не хилые, размер третий с половиной, верняк!

– А Кирик там валяется с дырявым чердаком!

– Су-у-ука!

Тут в отрывистую, пересыпанную колкой бранью и специфическими словечками речь ублюдков включилось какое-то басовитое бормотание, потом сявканье, потом возмущенный визг, грохот и – вопль:

– Да ты че, старая першня-а-а?!

Аня почувствовала, что падает лицом в опавшие листья, но если при первом падении ей показалось, что они колючие, холодные и жесткие, то сейчас словно ласковая, пуховая подушка приняла в себя ее щеку и лоб.

Она не видела, что происходило вокруг нее.

А посмотреть было на что.

Проходившие мимо старушки, дамы отнюдь не самых-самых весовых категорий, просто-напросто вмешались в безобразие: трое парней подскочили к упавшей девушке, один из них ударил ее ногой по голове, двое других заломили руки, а потом тот, кто бил, задрал ей футболку и начал шарить по телу, не обращая никакого внимания на онемевших старух.

– Госсподи, – дребезжащим голосом выдавила похожая на гиппопотама. – Евдокия Иванна, да у нее ж вся нога в крови. Сволочи!

«Мухомор со сморщенной шляпкой» Евдокия Ивановна ничего не ответила, а просто уронила в кучу палых листьев одну сумку, а со второй, увесистой, набитой до отказа, шагнула к трем подельникам Кирика и с размаху вытянула того, что обыскивал Аню, по голове так, что тот схватился обеими руками за «пидорку» и, смешно повернувшись вокруг собственной оси, свалился на асфальт.

Вот тут-то один из державших Аню, увидев, как падает его товарищ, и испустил вопль про «старую першню».

Толстая старуха, последовав примеру своей товарки, надвинулась на хулиганов, но средством воздействия на них она избрала несравненно более опасное оружие.

– Да ты че, бабка, давно мозги не полоскала, что ли, – начал было тот, что поменьше ростом, отпуская руку Ани и пятясь.

Но возмездие настигло его.

С неожиданной для ее тучной фигуры прытью бабуля налетела на парня и со всего размаху толкнула его животом. Вероятно, так доблестные рыцари таранили стены замков в Средневековье. Незадачливый хлопец полетел на землю, перекувырнулся и на глазах у остолбеневших уличных котов загремел головой о мусорный контейнер.

Целая куча зловонных отходов, бутылок, склянок, просто аморфного мусора обрушилась ему на голову.

Третий, вероятно, сочтя, что на сегодня впечатлений более чем достаточно, оттолкнул Аню и бросился бежать.

Толстая бабуля, войдя в раж, бросилась за ним вдогонку, крича: «Вот тебе, ска-а-атина!», а вторая методично колотила сумкой того, что первым получил на орехи, и приговаривала:

– Вот тебе дивиденды! Вот тебе дивиденды!

По всей видимости, эта дама была пострадавшим вкладчиком одной из финансовых пирамид и представляла, что колотит г-на Мавроди или подобного ему «Хопер-инвеста».

Аня пришла в себя от того, что кто-то провел шершавой теплой ладонью по ее щеке и произнес:

– Как они тебя, девонька… Ну-ка вставай.

– В больницу ее надо.

– Нельзя мне в больницу, бабушки, – пробормотала Аня, открывая глаза.

– А от нее водкой несет, как от нашего дворника Макеева. Может, и на самом деле в больницу не надо. В вытрезвитель, а?

– Грешно так шутить, Евдокия Иванна. Видишь, что у нее с ножкой-то?

– Да вижу, чай, не слепая.

Аня провела мутным взглядом по лицу склонившейся над ней женщины и произнесла:

– Здравствуйте, бабушка. Вы меня не узнали? Я Аня Опалева. Я с вашим Алешей… не узнаете?

– А и правда Аня, – выговорила старуха и пожевала губами. – То-то я смотрю: лицо знакомое. Ты ж Кольки-учителя дочка?

– Да.

– И где только наших, текстильщицких, не встретишь! Я всегда говорила, что нету им покоя, нашим-то. Непутевые все, шебутные. Взять хотя бы Ваньку мово, болвана чумурудного. Ваньку мово…

При упоминании этого имени суровая бабка вдруг распустила строгие сухие губы и всхлипнула.

Это была Евдокия Ивановна Каледина – родная бабушка Алексея.

* * *

Дамир Сафин мерил широкими шагами свою гостиную. На его лице были написаны раздражение и тревога.

Из отпущенного Вайсбергом срока осталось всего ничего – один вечер. И Дамир прекрасно понимал, что ничего не успеет сделать. Ничего. Потому что убийца – о, убийца Кислова прекрасно известен Вайсбергу. Дамир был уверен в этом, как и в том, что эта Анька Опалева, хорошенькая дура, на которой он по глупости чуть не женился три года назад, – что эта Анька вообще не при делах.

Дамир был уверен, что Вайсберг и организовал убийство собственного зятя. Не исключено, что у банкира и Юрки были какие-то трения, и потому он решил убить сразу двух зайцев: первым зайцем был, разумеется, нежеланный Юрка, а в статусе второго жертвенного длинноухого зверька выступал клуб «Аттила» и лично он, его владелец Дамир Сафин.

Тем более что после убийства Кислова куда-то бесследно исчезли два охранника клуба. Причем один из них был тот самый Леонид, что стоял на выходе и по распоряжению Дамира не выпускал из «Аттилы» никого.

Вот он-то как раз убийцу, быть может, и пропустил.

Дамир посмотрел в зеркало, из которого на него смотрело осунувшееся и потемневшее лицо уставшего и вдосталь нахлебавшегося за эти двое суток человека, и подумал, что он, Дамир, если действия будут развиваться такими темпами, скоро будет выглядеть хуже иного покойничка.

То есть станет почти таким же страшным на харю, как этот рыбьемордый Ледяной.

Да что Вайсберг… Дамира куда больше волновал Андроник. Этот третейский судья городского криминала, который мнил себя последней инстанцией и самыми справедливыми полагал законы вендетты. Кровной мести.

А сам!

Конечно, можно было обратиться в ФСБ или РУБОП за помощью, кое-какие знакомства имелись, но туда Дамир Маратович хотел обращаться менее всего. Нет, туда нельзя. Да еще если учесть эти проблемы с налоговой и недавние рамсы с деятелями из ОБНОНа, которые устроили облаву и выдернули двух каких-то обдолбанных субъектов с чудовищными запасами кокаина и крэка в карманах. На несколько десятков доз. Конечно, Дамир тогда сказал обноновцам, что за клиентуру он не отвечает. Не может же он, в самом деле, каждого обыскивать, кто в «Аттилу» приходит.

Но все равно – неприятно.

Впрочем, Дамир уже предпринял кое-какие меры.

Он нервно взглянул на часы: двадцать двадцать семь. В половине девятого должен звонить Ринат. Пусть знает этот тесный еврейско-кавказский союз, что его, Дамира Сафина, просто так голыми руками не возьмешь.

И еще эта дура Анька… Где шляется эта шалава? Мало того, что уже сутки не была в «Аттиле», так ведь и дома, то есть на квартире, которую снимал ей Дамир, не появляется – и не звонит! Перекрывается, стерва? Свою собственную маленькую игру замесила, клава?

Застрекотал сотовый.

– Ринат? Ну что?

– Набили «стрелы» на Трофимовском тракте. На Грязном. На одиннадцать. Менты дорожные тамошние в курсах, в тему влезать не будут. Я им присоветовал, чтоб никуда не высовывались с Трофимовского КП.

– С кем ты говорил? С Андроником?

– Нет, с Тиграном.

– Ильдар с тобой?

– Пошарил он насчет твоей Опалевой. Нет ее нигде. Пацаны нарыли там, что она вчера в «Белой горе» была, узнали, с кем. Только дома его нет, этого Никифорова Леонида Александровича. Знаешь, кто он такой? Никогда не угадаешь. Попом он приколбасился в церкви.

– Значит, Опалевой не обнаружили?

– Да куда она денется, твоя будка? Кушать захочет, нарисуется. Подгребай на Трофимовский к одиннадцати. Грязный мост. Будем разруливать твою непонятку с Ледяным.

* * *

Трофимовский тракт был длинным безлюдным шоссе на самой окраине города. По одну сторону от него чернел лесок, за которым в некотором отдалении высилось несколько типовых девятиэтажек. Меж них затесалось пять или шесть ТЭЦ-»озер», в которые сливали мазут и отходы; по другую сторону тракта простиралась степь.

Трофимовский тракт был излюбленным местом для «стрелок» городской братвы. В особенности братки отличали тот фрагмент тракта, где он проходил по мосту через маленькое грязное озерцо, чьи берега утопали в вязкой, глинистой жиже.

Это был так называемый Грязный мост.

К одиннадцати часам вечера восемнадцатого октября сюда начали съезжаться иномарки, из которых кучками выходила молчаливая и сосредоточенная братва.

Дамир со своим личным телохранителем Вадимом приехал едва ли не последним. Ильдар, рослый татарин с широким хмурым лицом, подошел к нему и сказал:

– Подъедет сам Ледяной. Только что узнал. К чему бы это, не знаешь? Ледяной просто так по «стрелкам» мотаться не будет, он же тебе не «бык» и не «разводящий».

– Не знаю, – сказал Дамир. – Меня другое беспокоит. Где эта жаба?

– Которая? Ты в последнее время себя таким количеством жаб окружил, что так сразу и не поймешь, про кого говоришь. Опалева?

– А кто же еще!

– Ладно, пора, – сказал Ильдар. – Они на месте. Пошли, Дамир.

Они оторвались от группы своих бойцов и, взойдя на освещенный фарами сразу нескольких машин мост с одной стороны, пошли навстречу двум невысоким кавказцам, в которых Дамир без особых колебаний признал Андроника и его дальнего родственника Тиграна Копельянца.

Разговор начал Тигран.

– Ви нащли таво щякала, что замочил Кислова?

– Я думаю, что ты неправильно начал разговор, – сказал Ильдар. – Ты Тигран, да? Так вот, Тигран, я утверждаю, что наезд на Дамира совершен не по понятиям. Мы признаем, что он должен Ледяному двести «тонн» баксов. Долг он вернет. Нам показалось, что Ледяной сам сорвал разговор по этому долгу, поставив ультиматум насчет мочилова. Никакой дурак не станет убирать человека в собственном клубе, да потом еще предупреждать его тестя.

– Все это только слова, – нетерпеливо сказал Тигран и сплюнул. – Не гони порожняк.

– Вот что, – медленно заговорил Дамир, который чувствовал на себе холодный взгляд Андроника и неуловимый, обжигающий – Тиграна, – я хочу сказать, что я, конечно, не могу воскресить Кислова. Но я могу компенсировать его жизнь жизнью другого человека.

– Той бабы, которая была с Кисловым? – презрительно усмехнулся Тигран. – Бросовый товар предлагаешь?

Тут Дамир не выдержал: несмотря на то что Ильдар предостерегающе сжал ему запястье, он чуть подался вперед и заговорил тоном, в котором читалась откровенная угроза:

– Не знаю, что ты называешь бросовым товаром, Тигран, но только, по-моему, гниляк этот вокруг Юрки соорудил сам Вайсберг. Ему выгодно опустить меня до уровня «шестерки» или того лучше – до уровня двумя метрами ниже могильной плиты. Я хотел с ним договориться, но он сам все запоганил. От долга я не отказываюсь. Я верну его. С теми процентами, которые были оговорены вашим жидом. Но больше от меня ничего не ждите.

И он произвел ответный плевок, который едва не попал Тиграну на ботинок.

Вопреки ожиданию реакция армян была достаточно спокойной. Вопреки ожиданию – это потому, что со всех сторон уже послышался металлический лязг изготовляемого к бою оружия, как только рядовые бойцы просекли, что у боссов разговор не клеится и что склеить его, этот разговор, куда сложнее, чем склеить ласты.

Заговорил молчавший до тех пор Андроник:

– Хорошо, дорогой. Я вижу, говорить ты умеешь. Но умеешь ли отвечать за свои слова?

– Ты мне не экзаменатор, – не без холодка в спине ответил Дамир.

Ильдар снова предостерегающе сжал ему запястье.

– Это верно, – спокойно отозвался Андроник. – Не экзаменатор. Но у меня к тебе есть два вопроса. Первый: когда и как ты собираешься возвращать долг, если известно, что нала у тебя нет?

– А второй?

– Ты сначала на пэрвий ответь, да, – нагло сказал Тигран.

Дамир посмотрел на Ильдара, сглотнул и с видимым усилием заговорил:

– Завтра по старому и проверенному каналу я получаю товара на полмиллиона долларов. На реализацию уйдет не более недели. И тогда я смогу рассчитаться.

– Что за товар? Откуда?

– Через Казахстан. Большего сказать не могу.

Тигран презрительно скривился и бросил:

– А большего и нэ надо, дарагой. Наркош прикармливаешь, да? Да нэ парься ты, я сам всо панымаю. На сколько, говоришь, товара?

– На пятьсот «тонн». Примерно.

Тигран переглянулся с Андроником, и последний сказал:

– И теперь второй вопрос…

В этот момент за спиной раздался визг тормозов, и Андроник, неспешно развернувшись всем корпусом, не завершил свою фразу, перейдя на другое:

– Да, кажется, я поспэшил. Думаю, что второй вопрос задам тебе не я.

Дамир посмотрел поверх головы низкорослого кавказца: прямо на них в развевающемся по ветру черном пальто, в котором фигура этого высокого худого человека выглядела еще более высокой и худой, шел Михаил Моисеевич Вайсберг.

Приезд банкира на бандитскую «стрелку», мягко говоря, был прецедентом из ряда вон выходящим. Это можно было объяснить только какими-то чрезвычайными обстоятельствами, и поэтому Ильдар и Дамир напряглись, предчувствуя, что все это неспроста.

Вайсберг подошел к «разруливающим», быстро взглянул на Андроника, и тот, полуприкрыв глаза воспаленными веками и не глядя на Дамира, сказал:

– А второй вопрос желает задать уважаемый Михаил Моисеевич.

Вайсберг шагнул вперед, приблизил свое худое лицо к лицу хозяина «Аттилы» так, что длинный хищный нос банкира едва не коснулся лба его оппонента.

Тонкие бескровные губы Ледяного искривились, и он выговорил скрипучим, нарочито спокойным голосом, в котором, впрочем, можно было уловить, словно сдерживающие речь, упругие металлические нотки ярости:

– Ты и теперь будешь утверждать, что непричастен к убийству Кислова? И твоя сучка тоже? Очень хорошо. Мне уже успели передать, что ты обвиняешь в убийстве Кислова меня. Эта версия показалась мне оригинальной, но отнюдь не забавной. Ну ладно, допустим, что Кислова убили по моему заказу, и ты со своей расписной подстилкой Опалевой не при делах. Подставили вас. Но тогда… – Ледяной сделал невольную паузу, в горле его что-то коротко хрипнуло, но он быстро овладел собой и договорил:

– …но тогда как ты объяснишь тот факт, что моя дочь Екатерина, жена Кислова, была обнаружена в своей квартире мертвой, все вещи раскурочены и переворошены, а вокруг полно отпечатков… чужих отпечатков. Знаешь, кому принадлежат пальчики? Нет? Тогда смотри сюда, невинно оклеветанный младенец!

Вайсберг повернулся и бросил кому-то за своей спиной, позже оказалось, что начальнику своей охраны:

– Борис Андреич, дайте это… да, благодарю.

Вайсберг показал Дамиру несколько листов бумаги, верхний из которых – да и все остальные, вероятно, тоже – были компьютерными распечатками.

– Вот, – сказал банкир, – вот результаты экспертизы, проведенной в квартире моей дочери. Обнаружено три вида отпечатков, одни принадлежат Кате, вторые – Кислову, который, как нам известно, был убит за день до этого, а третьи мы идентифицировали на основе головной базы данных ГУВД. Отпечатки принадлежат Опалевой Анне Николаевне, семьдесят восьмого года рождения, трижды в девяносто восьмом году задержанной по обвинению в занятии проституцией. Вам знакома эта дама?

– Аня? – выговорил Дамир, а потом произнес то, что можно отнести к разряду «глупее некуда»:

– Но она-то там как… при чем?

– Да так, к слову пришлось, – холодно произнес Вайсберг, и только мимолетная усмешка, искривившая его тонкие губы аскета, дала понять, какой термоядерный сарказм был вложен в эту короткую фразу. – Ведь это та самая сука, с которой кувыркался в свой последний вечер Юрка? Та, да? Ничего, что в голову Кати загнали железный штырь, перевернули все вещи Юрки, сперли его сотовый и его пистолет… в квартире их не нашли! И теперь ты, падла, будешь мне чехлить порожняк, что та тварь – безобидная, что самый большой вред, который она сможет причинить – это яйца в своей дыре защемить или член отполировать до мозолей?! Значит, никто ни в чем не виноват, только Юрке разнесли башку, а Катьке загнали штырь в затылок? Теперь как будешь перекрывать свою беспонтовую тухлятину?

Всю маску равнодушия и оцепенелой сдержанности сорвало с Вайсберга, как ветер беспощадно срывает с деревьев красно-желтые перезрелые листья. Холодное, нечеловеческое самообладание, сковывающее в кулак бешеные эмоции, внезапно уступило им, этим эмоциям, – и как будто сорвалась упруго сжатая до упора мощная пружина.

Дамир заметно побледнел и буквально выхватил из рук Михаила Моисеевича листы экспертизы. Жадно проглядел и, все больше вжимая голову в широкие плечи, покосился на Ильдара. Тот пробормотал что-то невнятное, и Дамир понял: говорить и отдуваться придется самому.

– Да… значит, она там была, – с усилием выговорил Дамир. – Была. Но убить…

Андроник избавил его от мучительной надобности выдавливать из себя слова:

– Нэ надо оправдываться. Если ты оправдываешься, значит, признаешь себя виновным. Теперь, я думаю, тебе понятно, как ловко тебя подставили и одурачили? То, что ты нэ приказывал ей убивать Юрия и Катерину… подождите, Михаил Моисеевыч!.. то, что ты не приказывал ей убивать обоих Кисловых, это я еще могу с некоторой натяжкой допустить. Но то, что ты ее прикрывал…

– Я никого не прикрывал, я ничего не знал, что Анька!.. – отчаянно начал было Дамир, но Андроник перебил его безапелляционным:

– Это твоя женщина. Ее пальчики нашли на месте убийства Кати Вайсберг. Она была в ее квартире. Она была с Кисловым. Она во всем замаралась. За нее нужно ответить. Так, я думаю, будет честно.

Дамир, тяжело дыша, поднял на него глаза.

– Я не знаю, где она.

– Верю. Но как только будешь знать, немедленно выдашь ее нам. Ясно?

Дамир молчал. В его мозгу ворочались мысли одна другой отчаяннее: подать сигнал своим, чтобы открывали огонь на поражение. Разжать эту мертвую хватку, эти пальцы, что сжимались у него на горле все жестче, все неотвратимей, и уже не хватало кислорода…

Но предусмотрительный Ильдар, который, по всей видимости, по одному блеску глаз Сафина определял, о чем тот думает, поспешил вмешаться в этот «душевный» диалог:

– Андроник, не надо говорить с нами таким тоном. Что касается девчонки, то она нам не нужна. Если то, что вы сообщили сегодня, верно, то она работала на кого-то третьего, который, может, только и мечтает, чтобы стравить нас. Тогда вы получите ее в полное распоряжение, если только она будет иметь глупость попасться нам в руки.

– Ты говоришь, как лабазник, – холодно сказал Андроник. – Но ты прав. Девчонка ответит. Теперь самое время вернуться к вопросу номер один. Я полагаю, что будет справедливым, если, в порядке возвращения долга плюс известная моральная компенсация, вы передадите нам весь товар, который поступит к Дамиру завтра.

– Можэтэ нэ утружьдат сэбя рэалызация, – басовито хмыкнул Тигран.

Дамир перевел взгляд с Андроника на Вайсберга, который, выпрямившись, стоял, уставившись прямо перед собой свинцовыми глазами, и выговорил:

– Как… весь? Но ведь мой долг – двести, а там – на полмиллиона…

– Как говорил герой одной книги о барыгах типа тебя, «я думаю, что торг здесь неуместен», – вполголоса произнес Андроник.

И от звука этого голоса Дамира бросило в пот и мелкую дрожь, которая, как волна, прокатилась от шейных позвонков по спине и через ноги – до самых пяток. Вероятно, таким образом получила свое вещественное доказательство известная идиома: душа ушла в пятки.

ГЛАВА 8. ВОСКРЕШЕНИЕ

– Чтоб я сдох! Бля… да чтоб я сдох!

– Если будешь продолжать вести себя в таком же духе, то скоро так и произойдет, – сказал Ильдар, глядя, как Дамир бьет ногой в переднее сиденье «мерса».

– Но это просто беспредел! И эта сука!

– Значит, ты просто недооценил эту суку, – холодно сказал Ильдар. – Я помню, пару-тройку лет назад, когда я еще в младших бегал, она скосорезила тебе. Ты еще тогда позвал меня, Марата, Эрика, Зинетулу… нет, Зинетулы там не было… ну да. Я, Эрик, Марат, Василий и носатый Арам, которого в прошлом году порезали в Волгограде. Мы тогда эту Аньку расписали на пятерых. На хор поставили… в общем, ты ее глаз не видел.

– А ты видел, что ли? – буркнул Дамир.

– Не во всех позах, но видел! – Ильдар хохотнул своей сомнительной шуточке, но потом резко посерьезнел и продолжал:

– Я уже тогда понял, что ты ее недооцениваешь. Ты ее согнул, скомкал, указал ей ее бабье место…

– Психолог, бля… Опять, что ли, коксом закинулся?

– …сломал, в общем. Вбил в голову, что она может иметь шмотки, хату, брюлики, тачку, но своего мнения и своей жизни она иметь не может. Недооценил ты ее. Вот она тебя и умыла. Снюхалась с кем-то – и умыла. Искать ее надо, хорошо искать. А то никакие моральные, оральные, анальные и иные виды компенсаций не помогут.

Дамир косо взглянул на Ильдара и произнес:

– Гладко горбатого заправляешь. Юморист. Образованный, бля! А скажи мне, дипломированный юрист-юморист с опытом разрулов на «стрелках»: что ж мне делать-то теперь?

– Как – что? Найти эту Опалеву и сдать ее черножопым и Вайсбергу. И товар сдать. Пусть подавятся, суки. Хер с ним, с товаром, еще будет товар. А вот башки второй, если этот Андроник серьезно за тебя возьмется, – вот как раз башки второй у тебя не будет.

– Одна голова хорошо, а две лучше, как говорил Змей Горыныч, удирая от Ильи Муромца, – невесело произнес Дамир. – Товар, говоришь, сдать? Так ведь товар-то этот, знаешь, через кого шел? Нет?

– Ты не говорил.

– То-то что не говорил. Товар этот шел через Юру Кислова. Его фирмочка только по бумагам торгует кофе да чаем. А на деле основной оборот денег – через наркоту.

Ильдар так и подпрыгнул на месте.

– Че ты говоришь? Че, в натуре?

– В натуре. И только Юрка знал, кто и на чем привезет завтра эту партию. А тут его…

– Выходит, тебе первому было невыгодно то, что он кони двинул?!

– Да.

– А что ж ты не сказал этим ублюдкам?

– Заче-ем? Ты думаешь, почему этот Андроник так легко поверил, что я не имею прямого отношения к убийству Кислого? Да потому, что знал – мне это невыгодно! Я через него качаю товар из всяких Узкоглазостанов. Вот и все.

И Дамир мрачно уткнулся неподвижным взглядом в собственные колени.

Ильдар, кажется, переваривал сказанное владельцем «Аттилы» не без проблем с «пищеварением». Он потер рукой высокий, с залысинами, лоб, а потом выговорил:

– Значит, ты не можешь получить товар? Как же так?.. Из-за Юрки все распадается? Плохо же ты наладил цепочку доставки и сбы…

– Да все было налажено идеально, – сказал Дамир. – Юрка привозил, я продавал посетителям клуба, а заказами более крупных партий занимался Кириллов.

– Кто?

– Кириллов. Кирилл Кириллов. Кирик.

– А, это такой отмороженный нарк с оловянными глазами? Который все время ходит в шапочке, такой задротыш?

– Вот этот задротыш единственный, кто, кроме Кислова, знает о товаре. На чем приедет, когда встречать… все, в общем. И он тоже куда-то запропал. Не выходит на связь. А без него рассчитывать на получение товара приходится с трудом. Меня просто-напросто могут кинуть и закрысить «дурь». Кислову скидывали по «электронке», когда прибудет товар. Тогда, за час до того, как его шлепнули, Кислов сказал мне, что получил информацию. Должны были встречать вместе с Кириком.

– Н-да-а-а, дела, – протянул Ильдар. – Что же ты тогда?..

– Да ищут его пацаны, Кирика! Не могут пока раз… погоди, мобила запел. Может, что нарыли?

– Что-то он тебе там напоет? – пробормотал Ильдар, в то время как Дамир приложил свой «Nokia» к уху и рявкнул:

– Да! Это ты, Парамон… что? По Кирику? Говори!

По мере того как обозначившийся на том конце связи Парамон выкладывал все, что удалось узнать о Кирике, смуглое лицо Дамира темнело и вытягивалось, а брови сходились на переносице, бугря выпуклый лоб.

– Где выловили этого щенка? – наконец сказал он. – Из тех, который с Кириком там, на Винницкой, был.

Парамон ответил:

– Да шифровался он, боялся, что его за Кирика и за этих старух, которые их отмудохали… старухи!.. что его за это шлепнут. Сказал, что Кирик валяется в подъезде с простреленной башкой и что убила его какая-то телка, которая звонила за час до того и капнула заказ на «дурь» на «тонну» баксов. Вот так.

– Те-е-елка?! – заревел Дамир так, что сидящий за рулем «мерса» Вадим едва не съехал в кювет. – Какая там еще телка-а?

– Да говорит, он ее мацать начал, думал, что она ширево увела, а тут две старухи наскочили, как Карелин на пенсии.

– Какой Карелин? – резко спросил Дамир.

– Ну борец. Который щас в Думе сидит. Типа медведь.

– Телку эти уроды, конечно, упустили? Ну, впрочем, чего я спрашиваю – и так ясно.

– Говорит, она со старухой ушла. С двумя.

– «С дву-у-умя»! – передразнил его Дамир. – Что с этим недомерком вы сделали?

– Шлепнули. А что с ним делать еще, козлом?

– Тоже верно. Так, Парамон… Описание этой самой телки выспросили?

– Да они обдолбанные все были, почти ничего и не помнят. Поэтому и шлепнули, что он ничего толком сказать не мог, – доложил Парамон.

– Дятлы! – выругался Дамир и разъединился, а потом прибавил что-то по-татарски… тоже, вероятно, не рассуждение на тему красоты окружающей среды.

– Убили Кирика? – спросил Ильдар.

Дамир провел обеими ладонями по щекам и, покачав головой, произнес:

– Неужели я так сильно недооценил эту… Анечка, неужели я так сильно недооценил тебя? На кого же ты, мымра, работаешь? На кого же… – Он вскинул голову и, хлопнув по плечу Вадима, приказал:

– Останови!

– Понял, босс, – ровно откликнулся тот, и «Мерседес» начал стремительно замедлять ход.

– Ты что, Дамир? – обеспокоенно спросил Ильдар. – В чем дело?

Дамир не ответил. Машина остановилась, и Дамир вышел из нее, наступив прямо в большую грязную лужу, которую натрусил недавний мелкий дождь. Хозяин «Аттилы» пошел по ней, не обращая внимания на то, что его ярко начищенные стильные туфли за триста долларов проваливаются в грязь, а края брюк жадно пьют холодную воду. Дамир перешел лужу и, взглянув на выросшую перед ним из темноты бетонную стену, присел на корточки и вскинул голову вверх, к небу. Ему редко приходилось смотреть в небо, чаще всего оно было зажато меж громадами домов или, в крайнем случае, торопливо мелькало в прозрачном люке в крыше одного из его, Дамира, автомобилей.

Дамир протянул руку и, взяв горсть влажной холодной земли, крепко сжал ее пальцами.

На него упала тень, и Ильдар удивленно спросил:

– Ты что делаешь, Дамир?

Тот бросил комок крепко сбитой в кулаке земли в бетонную стену и ответил:

– Да так, ничего особенного. Просто привыкаю к земле.

– Чтобы потом в ней не так страшно было? – фыркнул Ильдар, и его скептические слова потонули в бормотании еще большего скептика – осеннего ветра, нервно, урывками волокущего по земле уже привыкшие к ней мертвые бурые листья.

* * *

Аня открыла глаза. Перед ней словно раскачивался подвешенный на невидимых нитях белый потолок с тонкой изогнутой трещинкой у самого окна. Наплывала небольшая люстра с висящими на ней прозрачными пластинками на пластмассовых крышечках.

Хуже всего, что Аня не понимала, где она находится. А так как последние события в ее жизни к оптимизму не располагали, то ее бросило в жар и прямо-таки подкинуло вверх.

– Тише ты, шебутная, – раздался ворчливый старческий голос, и Аня, которую теперь уже перебросило из жара в холод, повернула голову на голос – повернула с таким лицом, словно рассчитывала увидеть если не Кощея Бессмертного, Змея Горыныча или Андроника Петросяна, так по крайней мере Бабу Ягу.

В какой-то мере ее ожидания оправдались. Потому что Аня в самом деле увидела перед собой существо женского пола и весьма почтенного возраста, с крючковатым носом и отвисшей нижней губой. Но в отличие от Бабы Яги, существа в известной степени мифологического, в реальности этой старушке отказать было нельзя. Особенно если учесть, что бабуля успевала не только вязать, но еще и жевать какую-то траву, поправлять очки в старомодной оправе, все время сползающие с носа под собственной тяжестью, а также шикать на здоровенного кота с наглой жирной мордой, который норовил закатить клубок, лежащий у ног хозяйки, куда-нибудь этак под кровать или под кресло.

К тому же полифункциональная – а-ля Гай Юлий Цезарь – бабушка смотрела какой-то чудовищный латиноамериканский сериал. Кстати, по очень даже приличному телевизору «LG». Впрочем, Аня предпочла бы, чтобы это был подслеповатый совковый «Витязь» или «Славутич», потому что в тот момент, когда она посмотрела на старуху, на большом полноцветном экране вырисовалась здоровенная сочная морда и гаркнула на всю комнату, аж стекла задребезжали: «Санта-Мария-Виктория-Розалинда, я отказываюсь признавать этого ребенка! Это ребенок Рикардо! Я так стррррадаю! Пойду расскажу тетушке Аугусте-Пиночете, как я стррррадаю!»

По всей видимости, старушка с вязанием была еще и глуховата, поэтому и врубила телевизор на полную громкость.

– Выспалась, Анечка? – спросила она. – А то пора бы уже, два дня без просыпу дрыхла.

– Где я?

– Али запамятовала, как мы тебя с Ильиничной с пятнадцатой квартиры сюда тащили?

– С какой пятнадцатой квартиры меня тащили? – спросила Аня.

– Да не тебя тащили с пятнадцатой квартиры, а Ильинична – с пятнадцатой квартиры. Живет она там, в пятнадцатой, поняла?

Аня еще плохо понимала, и потому Евдокия Ивановна пожевала губами и, пихнув ногой кота, идущего на штурм клубка, проговорила басом:

– Экая, прости мя, господи, непонятливая!

Аня поднялась и села на кровати. Тело сотрясала слабость. Аня опустила глаза и увидела, что ее левая нога от бедра и почти до колена забинтована.

Из ее собственной одежды на ней ничего не было. А надета только пахнущая нафталином старая застиранная ночная рубашка. В которой, должно быть, сама Евдокия Иванна провела свою первую брачную ночь. Этак при Наполеоне.

И тут Аня вспомнила все. И Катю, и Кирика с простреленной головой, и тех двух ублюдков. Нет, их было трое.

– Евдокия Иванна, – повернулась она к старухе, – а сегодня какое число?

Бабка сурово посмотрела на нее и, опять же пришлепнув нижней губой, ответила:

– Ну так что ж? Девятнадцатое.

– Так это все было… позавчера? – ужаснулась Аня.

– А то как же. Позавчерась и было.

«Эта женщина сумасшедшая!» – громыхнуло из телевизора. – Вчера она встретила моего любимого Кайо, мою любимую собачку, и рассказала ей, что донья Тересия передала Кристиану последнее «прости» от Аннины, которая так тоскует, так тоскует…»

Аня засмеялась: при этой фразе она вдруг вспомнила, как давно, еще в детстве, смотрела фильм «Иван Васильевич меняет профессию». Наталья Крачковская там еще произносила: «Александр Сергеич, передайте Зинаиде Михайловне, что Розалия Францевна говорила: Анна Иванна Капитолине Никифоровне дубленку предлагает!»

Бабка одобрительно посмотрела на смеющуюся Аню и сказала:

– Ожила! То-то. Одевайся. Вот тебе пока что халат. Твоя-то одежа… э-эх! Пойдем-ка обедать, милочка. Ты ж два дня толком ничего не ела.

* * *

Аня уже заканчивала обедать и пила чай с пирожками, которые еще утром испекла Евдокия Ивановна, как хлопнула входная дверь.

Чашка в Аниной руке дрогнула, и чай плеснулся через край.

– Так это Алешка пришел, – сказала бабка.

– А он к вам разве приходит? – неожиданно для себя самой спросила Аня.

Бабка строго посмотрела на нее, зачем-то постучала крючковатым пальцем по столу и сказала сурово:

– Приходит. Что ж ему не приходить? Внук всежки. Да он мне эту квартиру и купил. Да. Купил. Внук всежки. Он тебя и бинтовал, ногу-то твою. Сидел, трясся над тобой. Аж сам на лицо белый стал.

В этот момент в проеме кухонной двери появилась массивная фигура Алексея Каледина. Он нерешительно потоптался на самом входе, сгорбился, как будто боялся задеть головой косяк, и Евдокия Ивановна прикрикнула на него:

– Ну, что встал как пень? Проходи, садись. Гостья-то наша поднялась. Кормлю ее вот.

– Привет, – сказал Алексей, присаживаясь за стол и бросая на Аню короткий взгляд из-под длинных темных ресниц. За эти ресницы его еще в школе дразнили, потому что завидовали.

Он не побледнел, как говорила бабка. Не спал с лица, нет. Но тем не менее в нем что-то неуловимо изменилось. Что-то новое, не замеченное Аней в момент их последней с Алексеем встречи, тускло прорисовывалось в выражении его красивого, слишком красивого для мужчины, как считала Аня, лица, что-то новое появилось в скованных скупых движениях и неопределенном взгляде темных глаз.

– Привет, – ответила она.

– Как себя чувствуешь?

– Теперь – лучше.

– Это хорошо, – без особого энтузиазма протянул он.

– А у тебя как дела? – дежурно спросила Аня.

Она пожал плечами.

– Через неделю уезжаю, – сказал он. – Обратно в Москву.

– Алексей Иваныч у нас в Москве работает, – деловито сообщила бабка с таким видом, как будто кто-то из присутствующих был не в курсе, – хорошие деньги получает. Деньги-то – оно хорошо. Как у нас говорили: без денег сам черт бездельник. А Алешка у меня не бездельник. Охранником работает.

«Знала бы ты, бабушка, что он там охраняет, – подумала Аня. – Впрочем, какая тебе разница? Внук помогает деньгами, купил квартиру, навещает – что еще надо?»

– А ты, Анечка, как тут, в Саратове? – справилась Евдокия Ивановна.

– Да, учусь.

– Ага-ага, – одобрительно закивала та, – умница. И кем будешь?

– Журналисткой, – с усилием ответила Аня и взглянула на Алексея. Его губы еле заметно искривились: дескать, ты такая же журналистка, как я охранник, – но глаза остались серьезными и печальными.

– А ты будешь кушать, Алешка? – спросила бабка.

– Нет, я уже поел.

Остаток обеда прошел в молчании. Только допив вторую чашку чая – под пристальным и несколько недоуменным взглядом Евдокии Ивановны, – Аня произнесла:

– Спасибо большое. Очень вкусно было. И вообще спасибо, вы мне очень помогли.

– Уходить хочешь? – быстро и напрямик спросила старуха. – А?

– Мне пора, – ответила Аня, – и так уже столько времени вас стесняю.

– Ты вот что, милочка, – строго сказала Евдокия Ивановна, – ты горячку не пори. Алешка все сказать тебе что-то хочет, да ты никак не просыпалась. Что-то такое важное. Да.

– Ты что мелешь, бабушка? – отозвался Каледин. – Ничего я не хотел.

– Мельница мелет. Мельница, Алешка. Мелет. Если, конечно, там мельником не Петька Харитонов, котор у нас мельник был и котора ишшо при Хруще Кукурузнике упекли за пьянство и тунеядство. А я по тебе вижу, что на душе у тебя неладно, – погрозила внуку пальцем Евдокия Ивановна. – Вы вот что, молодежь. Я сейчас к Ильиничне схожу, она там что-то захворала. Давление и этот… ревматизьм.

– Ты куда? – вскинулся Алексей.

– Я же сказала – к Ильиничне.

– Погоди, не выходи. Она далеко живет?

Бабка недоуменно посмотрела на Алексея сначала невооруженным глазом, потом через нацепленные на нос очки.

– Да ты че, Алексей Иваныч? – недовольно сказала она. – Совсем заработался, отец мой? Ильинична, она ж вот живет, в квартире сбоку. Наша прямо, а ее – налево.

– А, так она в общем коридоре с нами? – как-то странно выговорил Алексей. – Ну да. Забыл. Ладно, это я так. Иди, бабушка. Только вот что, если вы с Ильиничной надумаете на улицу выходить, сначала сюда зайдите. Поняла, нет?

– Поняла.

– Точно поняла? Запомнила? А то ты мне вчера на память жаловалась – не помнила, куда очки дела. Полдня искала, а они на носу были.

– Ну, Алешка, – пробурчала Евдокия Ивановна, – бестолковый ты какой-то, весь в отца. Ладно, пошла я. Ильиничну навещу пойду. Да. Навещу. А как приду, – она сурово посмотрела сначала на Аню, потом на Алексея, – чтобы все свои дела решили. И не косись на меня, Алексей Иваныч. Не косись. Ну все, пошла я.

Она вышла в прихожую, накинула на плечи пальто, и через минуту хлопнула дверь.

ГЛАВА 9. «ДАМСКИЙ НАБОР» АНИ ОПАЛЕВОЙ

Алексей вынул из кармана пачку ароматизированных сигарилл «Captain Black» и, вынув одну и прикурив, небрежно бросил зажигалку и пачку на стол. Аня не видела нервных его манипуляций, потому что смотрела в окно.

А там, на улице, шел серый дождь. Мелкий, осенний, он не стучал в окно, как полновесный весенний ливень, а вяло лип, ластился к стеклу, как дряхлый старый кот со слюнявым ртом и взъерошенной на загривке клочковатой шерстью.

– Холодно там? – спросила Аня.

– Да прохладно, – ответил Алексей. – Ты явно не по сезону одета. Значит, уходить собралась?

– А ты меня что, прописать тут собрался? – тихо спросила она.

– Да нет. Просто в чем ты пойдешь? Я всю твою одежду выкинул к чертовой матери. Там на ней живого места не было, а джинсы и вовсе рваные и в крови. Но это не беда, я тебе купил одежду, чтоб было в чем из дому выйти. А вот есть другая проблема. Куда ты пойдешь?

– Алеша, я, конечно, очень благодарна и тебе, и твоей бабушке, но не кажется ли тебе, что это… не твое дело?

– Как раз наоборот, – громко сказал Каледин. – Как раз наоборот. Очень даже мое. Да что я тебя спрашиваю? Понятно, ты пойдешь к своему благодетелю Дамиру.

Аня помрачнела. Ее глаза сузились, и в них появился нехороший металлический блеск.

– Не понимаю, Каледин, к чему ты говоришь мне все это? Какая тебе разница, куда я пойду и с кем там буду общаться?

Алексей выпустил струйку дыма и посмотрел прямо в лицо Ане – в первый раз за все время.

– Да так, – сказал он. – Просто, пока ты тут дрыхла, произошли кое-какие события. Не понимаешь, нет?

Сердце Ани екнуло, и ноги ее как-то ватно ослабели: перед ней снова проплыли мертвые лица… Катя… Кирик.

– Понимаешь, – констатировал Алексей, вглядываясь в ее побледневшее лицо. – Ну так вот, Анечка, слушай меня внимательно. Вчера поздно вечером… да, наверно, уже за полночь, в «Белую гору» завалили Вайсберг, Андроник и Тигран. Я такого еще не видел. Во-первых, все вместе, а Вайсберг, я слышал, никогда ранее не светился в таком предосудительном для себя обществе, хотя у него в клубе эта бандитская братия отвисает регулярно. Но это ведь без его участия. А тут… – Алексей затянулся и выпустил дым через ноздри. – А во-вторых, Вайсберг был пьяный. Я его никогда еще пьяным не видел. Начальник охраны его буквально под ручку вел. Вот так. Завалилась вся эта компания в виповский зал. Вызвали туда из наших – Боро, Алекса и меня. И еще несколько девчонок. Из постоянного персонала клуба. Потанцевали мы им там, значит, Вайсберг все время пил, под конец его утащили, он ужабился просто в хлам. Андроник тоже быстро слинял. Тигран остался. Меня к себе за стол пригласил. К своим черножопым. Их там человек пять сидело, и еще трое амбалов из вайсберговской охраны, но они тоже куда-то быстро свалили. В общем, в апартаментах этих остались только Тигран со своими, несколько телок и я. Да, еще Алекс остался… Боро отпустили.

Алексей смял пальцами сигариллу и бросил ее в пепельницу. Было видно, что он сильно нервничает. Впрочем, Аня не присматривалась к выражению его лица: ей хватало собственных впечатлений.

– Тигран веселый был, – продолжал Алексей. – Анекдоты травил, сука. Тигран с Андроником и Вайсбергом приехали в клуб прямо со «стрелы». Знаешь, с кем «стрела» была?

Аня подняла голову и нерешительно произнесла:

– С… Дамиром?

– Умная девочка. С Дамиром и с его братвой татарской. Разрулили. Тяжело, правда, Дамиру пришлось, еле отмахался. Потому что Вайсберг на «стрелку» сам лично приехал. С результатами экспертизы на руках.

– Какой экспертизы? – пролепетала Аня, уже догадываясь, что скажет Каледин следующим пунктом.

– А такой, в которой сказано, что в квартире, где обнаружили Катю Вайсберг, дочь этого упыря, нашли пальчики. Пальчики оставила некто Опалева Анна Николаевна. Известна вам такая? – с ожесточением закончил Алексей.

Аня замерла. Облизнула пересохшие губы. Каледин смотрел на нее странным, застывшим взглядом, в котором непонятно чего было больше – сожаления ли, тревоги, гнева, еще чего-нибудь, о чем Аня даже помыслить не могла.

– И что? – наконец протолкнула она.

– Что-что? То, что Дамир сдал тебя с потрохами! А что ему еще делать оставалось в самом деле, если ты так засветилась? – В голосе Алексея появились горькие саркастические нотки. – В самом деле – что? Тигран там еще хвастался, что Дамира этого твоего развели, как лоха, на кругленькую сумму. Причем у Дамира бабок нет, так он обещал отдать товаром.

– Каким товаром?

– А вот этого Тигран не сказал. Может, живым товаром, может, и еще каким. Так что Дамир тебя сам пришибет, если увидит. Это не я говорю, это Тигран.

Аня медленно поднесла ладони к вискам и обхватила голову. Перед глазами словно опустили багровый театральный занавес, который время от времени раздвигался, и вываливалось из него плывущее, как бредовое отображение в кривом зеркале, лицо Алексея.

Потом это лицо приблизилось, лба Ани коснулось теплое дыхание, и на ее плечи легли руки. Руки Каледина.

– Спокойно, девочка, – сказал он. – Спокойно. Будь мужественна, ты же смелая девочка, Анечка, разве забыла? Тебя еще в Текстильщике все боялись. Гопота эта…

Аня машинально кивнула головой и вдруг засмеялась. Даже не засмеялась, нет – ее просто прорвало истерическим смехом, который со стороны мог показаться даже веселым.

Но он закончился так же неожиданно и скоропостижно, как вспыхнул. Аня поперхнулась этим смехом, подалась вперед, в горле ее разрастался хрип, но она справилась с собой.

– Я верю тебе, Каледин, – сказала она. – Я так и предполагала, но не хотела, чтобы это сбылось. Но если так… Хорошо. Что еще говорил этот пресс-секретарь Андроника… этот Тигран?

– А еще он говорил, не знаю ли я случаем, где ты можешь быть. Уж очень он хочет засвидетельствовать тебе свое почтение. Я сказал, что знаю.

Аня вздрогнула.

– Я сказал, что знаю, – повторил Алексей. – У себя дома. И что я не видел тебя с тех пор, как нас милостиво выпроводили из барских хором. Тогда, когда… помнишь?

При этом воспоминании выразительное лицо Каледина исказилось неприкрытой ненавистью.

Аня ничего не сказала: конечно, она все помнила. И то, как Тигран ударил ее и разбил губу. И то, что Андроник сказал Алексею: «Не мужчина, а дэвочка с яйцами». А Каледин потом шел не глядя в ее, Анину, сторону, шел как побитая собака, и Аня думала, что все сказанное Андроником, наверное, правда, если Алексей не может постоять за себя и такой же безответный, как она сама.

– Зачем он все это тебе рассказывал? – тихо спросила Аня.

– Значит, не веришь? – напружинился Алексей.

– Я уже сказала, что верю. Но зачем он говорил тебе это?

Алексей пожал плечами:

– Ну, во-первых, пьяный был. Похвастался старому знакомому. – Его точеное лицо страдальчески передернулось от отвращения. – А во-вторых, возможно, он думал, что через меня можно выйти на тебя. Что все-таки я знаю, где ты. Да не «возможно», я уверен в том, что он так думал! Теперь уверен…

– Почему?

– Да хотя бы потому, что за мной был «хвост»! – проговорил он. – Потому что меня вели от самой гостиницы, где я живу, до бабушкиной квартиры. Хорошо еще, что у бабушки в паспорте ее девичья фамилия, а не Каледина. А то по этой генеральской фамилии мигом бы раскопали, что к чему.

– А с девичьей?

– А с девичьей они еще помучаются. Но все равно не сегодня-завтра будут знать уже не дом, как сегодня, а подъезд и номер квартиры! Да что я тебе говорю, сама посмотри.

Алексей подвел Аню к кухонному окну и показал на стоявшую возле гаражей напротив дома вишневую «десятку», номер которой был стыдливо задернут пологом полувысохшей грязи.

Стекла в машине были тонированные, но в тот момент, когда Алексей показывал ее Ане, передняя дверца со стороны водителя приоткрылась, и оттуда высунулась чернявая башка. Башка определенно принадлежала выходцу с гор Кавказа. Она покрутилась во все стороны, прицокнула языком на прошедшую мимо девушку, а потом вскинула черные очи вверх.

Аня вздрогнула и отпрянула от окна.

– Вот-вот, – прокомментировал Алексей. – Этот чурка, да там с ним этих чурок, наверно, целая поленница… вот они-то меня и вели. Я на такси ехал. Правда, я их заметил и удачно оторвался, они только дом засекли, а в какой из трех подъездов я вошел, не успели определить, скоты. Не зря же я в армии учился, как таким чуркам мозги сначала морочить, а потом и вовсе вышибать, – закончил он с нехорошей улыбкой.

Аня поплотнее задернула бабкин халат, зябко поежившись, а потом спросила:

– Это ты поэтому у Евдокии Иванны спрашивал, куда она идет?

– Ну да. Зачем ее подставлять? Вдруг они ее уже вычислили. Спасительница! – Тут Алешка улыбнулся совсем весело, по-мальчишески.

– Что же теперь делать? – спросила Аня.

– Что-что? Сваливать! Они рано или поздно докопаются, что к чему. Вечером пойдем, когда стемнеет. Только, конечно, не к Дамиру.

– А куда?

– Увидишь, – хитро сказал Алексей.

Аня повела глазами вокруг себя и вдруг с лихорадочной быстротой, проглатывая слоги, выговорила:

– Алешка, а что ты сделал с моей одеждой? Выкинул, говоришь?

– Да. Отнес на соседнюю мусорку, чтоб не светить нашу. Да и нечего тебе в этой одежде рассекать. Спалишься еще на ней.

– Конспиратор! – выдохнула Аня. – А по карманам не догадался посмотреть?

– Догадался. Все, что там было, выложил. Интересный у тебя дамский набор.

– Где… это? – Аня вскочила так резко, что едва не опрокинула табуретку. Даже довольно резкая боль в ноге не отрезвила ее. – Где?

– Да там, в комнате, – сказал Алексей. – Пойдем.

* * *

«Дамский набор» Ани, извлеченный Алексеем из ее карманов, включал в себя расческу, ключи от ее квартиры и маленькую косметичку в виде сигаретной пачки – единственное, что она взяла из сумочки, оставленной на квартире у Лени Никифорова, двести с копейками рублей, скомканную полоску бумаги, перепачканную чем-то бурым. Возможно, губной помадой своеобразного оттенка.

И все.

Ни органайзера, ни пистолета, ни сотового телефона Кати Вайсберг не было.

Впрочем, пистолета быть не могло: Аня вспомнила, что уронила его в лужу у того подъезда, где убила Кирика. Пистолет этот, наверное, уже засосало грязью.

Телефон-то – черт с ним. А вот органайзер Юрки Кислова…

– А больше – ничего? Больше ничего не было? – с отчаянно громыхающим сердцем спросила она.

– Нет. Ты что, думаешь, что я что-то от тебя…

– Да нет, что ты, Алешка! Просто у меня была еще одна вещь. Важная. Ты спроси у бабушки и у этой… подруги ее. Ильиничны. Может, они подобрали, а потом забыли. Память же у них, ты сам говорил, – плохая.

– Какая вещь? – отрывисто спросил Алексей.

– Органайзер. Органайзер такой, светло-коричневый, кожаный. Толстый… его сложно потерять.

– Светло-коричневый? Светло-коричневый как раз просто потерять. На листву упадет – в двух метрах не заметишь, мимо пройдешь. Ладно, спрошу у бабки. Вернется – и спрошу.

Аня взяла в руки бумажку, которая тоже входила в пресловутый «дамский набор». Пальцы ее дрогнули и едва не выпустили этот клочок бумаги, перемазанный в буром, потому что она вспомнила, что именно это взяла из руки мертвого Кирика. Значит, важная бумажка, если он вытащил ее и хотел уничтожить, будучи под дулом пистолета.

Аня начала разворачивать ее – и тут поняла происхождение бурых пятен на бумаге.

Никакая это не помада. Пусть даже диковинного варварского оттенка.

Это – кровь. Нет, не Кирика, а ее самой, Ани. Кровь из раны на бедре.

Аня развернула бумажку и увидела, что там крупным шрифтом – вероятно, распечатано на очень даже приличном принтере – стоит: КРЕСТОВСКИЙ. 19 ОКТ. 21:00. ПРИЕМКА. А 666 ОХ 64RUS.

– Очень интересно, – сказал Алексей, бесцеремонно заглянув в бумажку через Анино плечо. – У твоих кавалеров довольно своеобразная манера писать любовные записки. Ну, Крестовский – это я еще понимаю: фамилия. А остальная алхимия – это просто из ряда вон. Число зверя приплели. Хотя для приличия комплимент сделали. ОХ вставили. Типа: ох, Анечка, я соскучился и так страдаю…

– Знаешь, где я взяла это, Алешка? – совершенно не обратив внимания на его сомнительную иронию, сказала Аня. – У Кирика. Я его застрелила. Он пытался эту бумажку уничтожить после того, как я сказала, чтобы он лежал тихо.

Лицо Алексея все больше вытягивалось.

– Ну, Анечка, ты просто Терминатор какой-то, – выдохнул он спустя некоторое время. – Кислый, его жена Катька, Кирик. Да-а… М-м… извини, – поспешно добавил он, видя, как потемнело ее лицо. – Признаю себя ослом. Значит, у Кирика взяла? Ну, Кирик – человек в городе известный. Говорят, сейчас он круто поднялся? Рядовым наркам «чеки» героиновые больше не банщит?

– Ты его знал?

– Да конечно! Помнишь, я тебе рассказывал, что ширевом пробавлялся в свое время? Ну так вот, у Кирика в основном и брал. У него товар самый лучший. Дорого, правда, зато «бомбу» не подсунет. Потом я, правда, с Кириком завязал. Не потому, что совсем завязал с наркотой, а потому, что денег не хватало. Перехватывал у других барыг, которых не так «бабками» греть надо. Ну, дальше ты знаешь.

Алексей взял из рук Ани бумажку и сказал:

– Ладно, поиграем в Шерлока Холмса. Хотя, я думаю, в такие передряги, как я или вот сейчас ты, он не попадал. Так… ну, А 666 ОХ 64RUS – это, надо думать, номер автомобиля. Время обозначено: девять часов вечера девятнадцатого. Сегодня, кстати, – взглянул он на перекидной календарь, висящий на стене. – А вот с остальным – сложнее. Остального-то тут, собственно, всего ничего – КРЕСТОВСКИЙ и ПРИЕМКА.

– Ты же сам сказал, что Крестовский – это, наверно, фамилия.

– Может, фамилия, а может, и еще что-то. Ну-ка дай телефонный справочник. Вон он, около тебя лежит. Так… Кремнев… Крестов… вот, Крестовский В.В. и Крестовский А.Л. Два на весь город.

– Давай я позвоню, – вяло сказала Аня, сама не зная, зачем она это говорит и что она скажет этим В.В. и А.Л., и уже взяла было трубку телефона, как Алексей вдруг хлопнул ладонью по подлокотнику дивана и воскликнул:

– Ба-а-алван!

Аня вздрогнула от неожиданности и вскинула округлившиеся глаза на Каледина:

– Ты что?!

– Какой там еще Крестовский В.В.? – громко проговорил Алексей. – Да и А.Л. тоже. Ведь написано ясно: ПРИЕМКА. Обозначен субъект приемки, то есть номер машины, время приемки – сегодня в девять вечера. А чего нет?

– Чего нет? – машинально повторила Аня.

– Нет места приемки! Поняла? Места! Крестовский – это не фамилия, а место, куда приедет в двадцать один ноль-ноль этот самый А 666 ОХ 64RUS!

– Место?

– Ну да! В Заводском районе! Я там жил неподалеку от этого Крестовского, когда мы из Текстильщика переселились. Крестовский пустырь – так это называется. Как же это я забыл? Место, надо сказать, дикое, ни одного мента и близко не водится.

– И эту бумажку Кирик не хотел показывать Дамиру или вообще никому. Он же не знал, что я звоню именно Дамиру, – сказала Аня. – Кирик, который работал с Кисловым и, может, что-то знал о том, кто его убил. Алеша! – Она повернулась к Каледину. – Я должна быть сегодня на этом Крестовском пустыре в девять часов!

– Да ты что, с ума сошла? – медленно выговорил тот. – Жить, что ли, надоело, Анька? Туда, быть может, приедет черт знает кто, а ты…

– Вот именно поэтому я и хочу туда попасть! А насчет черт знает кого, – протянула Аня. – Знаешь, я так поняла, что никто, кроме Кирика, об этом не знает. Не зря же он эту бумажку хотел…

– Довольно сомнительное суждение, – перебил Алексей. – Впрочем, я знаю этот Крестовский довольно прилично. Там есть одно место, куда я залазил еще пацаном. Мы там анашу курили. Оттуда весь пустырь – как на ладони. Но в любом случае поедем мы туда или нет, отсюда надо сваливать. Это тебе понятно?

– Да. Но ты не спросил про органайзер, – напомнила Аня. – У бабушки и Ильиничны. Это очень важно. Этот органайзер нужно забрать во что бы то ни стало. Он весь исписан… Мало ли что там может быть.

– Хорошо, сейчас я сюда приведу бабушку и Ильиничну, сама спросишь. А ты пока переоденься. Вон одежда для тебя лежит, в том кресле.

– Что, даже белье новое? – не удержалась от ехидного вопроса Аня.

– Даже белье, – с неподражаемой серьезностью подтвердил он.

ГЛАВА 10. СТАРЫЕ АЛКОГОЛИКИ И «НОВЫЕ РУССКИЕ»

Как выяснилось, ни Ильинична, ни Евдокия Ивановна не знали, куда мог деться органайзер Ани. Точнее, Юрки Кислова. Толстая Ильинична предположила, что «ирганазер» – она именно так выговаривала это новое для нее слово – мог умыкнуть ушлый дворник Макеев, который ради алкогольного процветания своей глотки мог сдать его скупщику за бутылку портвейна или иной бормотухи.

– Спросите у него, – посоветовала Ильинична в заключение своей содержательной речи. – Он позавчера, когда мы тебя от этих уродов унесли, шарился там, на этом месте, с метлой. Выискивал что-то, ирод. Может, и нашел что. В случае чего на бутылку дайте, так он вам найдет и принесет, если до сих пор не нашел.

– А где он живет-то, этот дворник? – спросила Аня. – Или он постоянно на рабочем месте… валяется?

– Ты хочешь спросить, дочка, где он прописан? Потому что прописан он в соседнем подъезде, а вот живет-то он у Антошки Малькова, который, кады трезвый, заикается, а как самогону выпьет, так гладко говорит, как по писаному. Так вот Макеев у того Антошки днюет и ночует. Ка-а-анешна, – протянула Ильинична. – Антошка-то самогон гонит и продает, а Макееву так наливает, по дружбе.

Аня улыбнулась и спросила:

– Ну хорошо, а где этот самый Мальков живет?

– А это над нами, этажом выше, и с другой стороны. У нас с Ильиничной правый общий коридор, а у него – левый, – включилась в разговор и бабка Алексея. – Двадцать шестая квартира у него.

– Понятно, – сказала Аня. – Ну что, нам пора.

Евдокия Ивановна окинула ее пристальным взглядом: сейчас на Ане были узкие бежевые джинсы «Lee», белый свитер с вырезом у горла и короткая кожаная куртка. Старуха пошлепала нижней губой и сказала:

– А куртейка-та… Алешка, ты что, не мог подлинней выбрать? Она ж холодная, наверно. А на улице дождь шпарит вовсю. Холодная куртка-то, говорю!

– Не холодная.

– Да как не холодная, когда вся задница наружу!

– Ничего, – засмеялась Аня, – не отвалится задница-то. Нормально.

* * *

Уже не доходя двух метров до общего коридора, в котором среди прочих находилась квартира некоего Малькова, в которой мог обретаться корыстолюбивый дворник Макеев, Аня и Алексей услышали музыку и нестройные крики.

Дверь общего коридора открылась, и вышла бедно одетая пожилая женщина с усталым лицом, с сумкой в одной руке и с перчатками в другой.

– А Мальков тут живет? – спросила Аня.

Женщина посмотрела на нее с откровенным неодобрением и ответила:

– А вы что, не знаете? Вот его звонок. Только они не услышат. Там к нему опять Володька Макеев завалился с бабой какой-то. Пьянствуют, сволочи. С позавчерашнего дня пьянствуют. Дворник-то наш, Володька Макеев, где-то деньгами разжился. Целую батарею бутылок приволок к Малькову. – Она присмотрелась к Каледину и добавила:

– Вчера ко мне завалился. Пошли, грит, Инна Дмитревна, тяпнем. Хорошо, мужик мой его вытолкал.

– Очень хорошо, – весело сказал Алексей. – Значит, гражданин дворник нежданно-негаданно деньгами разжился? Да еще позавчера? Очень хорошо. Тогда нам прямо к нему.

Женщина посмотрела на Аню и Алексея и пожала плечами: вроде прилично одеты, молоды, на пьянь из компании Малькова и Макеева не похожи, а туда же.

Алексей придержал еще не закрытую соседкой пьянчужки Малькова дверь в общий коридор и уверенно прошел к обитой потертым коричневым кожзаменителем двери с цифрой «26». Аня следовала за ним.

Соседка оказалась права: чтобы достучаться до обитателей двадцать шестой квартиры, по всей видимости, сильно затуманенных богатырскими дозами водки и самогона, Алексею пришлось наяривать массивным кулаком около пяти минут. Он уже было подумывал разнести довольно хлипкую дверь ко всем чертям, как за ней послышалось чье-то невнятное бормотание образца «кавво там еще черрт принес?», замок загрохотал, и дверь распахнулась.

На пороге стоял субъект в одних трусах-семейках, с всклокоченной шевелюрой, небритый и с перекосившимися на оплывшей от пьянства физиономии гнутыми очками. По всей видимости, раньше субъект претендовал на интеллигентность в богемном понимании этого слова, потому что в одной руке он держал ободранный томик Иосифа Бродского, а другой чесал плечо, по которому расплылась татуировка в виде сине-зеленой птицы.

– Гражданина Макеева у вас не наличествует? – замысловато спросил Алексей.

Субъект потоптался на пороге, а потом выронил Бродского и поднес к губам палец:

– Тс-с-с-с…

У Алексея и Ани едва не завились штопором ресницы: перегар от человечка в семейных трусах шел просто апокалиптический.

– Он буянит-с, – сиплым тенором сообщил очкастый. – Так что не надо… – просительно выговорил он и потупился, – не надо… не на-а-адо печа-а-алица-а-а! – вдруг завыл он дурным голосом, аж привстав на цыпочки, и сделал попытку захлопнуть дверь перед носом Алексея, но тот одним движением смахнул гражданина Малькова – по всей видимости, это он и был – со своего пути и вошел в квартиру.

Вслед за Калединым, буквально перешагнув через барахтающегося на коврике и сучащего всеми конечностями горе-хозяина, в прихожую вошла и Аня.

Дворник Макеев, приземистый толстый мужичина с красной усатой мордой, удивительно напоминающий кота Евдокии Ивановны, полулежал на диване и гневно дрыгал ногой. На шее у него висела какая-то толстозадая бабенка с плохо выкрашенными паклевидными волосами и приговаривала:

– Ну, Володя, ну, хватит. Ну, давай еще выпьем. Ну, не сер… не сердись, Вовочка!

– Козлодои! – грохотал дворник. – Уроды! Кря-кря… креста на них нет! До каких пор будут всучивать мне этот денатурат? Купил… снаружи вроде написано – «Исток», а внутри, – он отхлебнул из горлышка той самой водки «Исток», крякнул и подытожил: – Денатурат, водой бодяженный!

Вот в этот знаменательный момент в комнате появились Алексей и Аня.

– Не вы будете дворник Макеев? – спросил Алексей, цепким взглядом выхватывая стоящую в углу армаду пустых бутылок, среди которых были даже образцы водки «Кристалл» стоимостью далеко за сотню – не по дворницким доходам такую пить.

Краснорожий мужик на диване заворочался, мутно глянул на Каледина и пробурчал:

– Буду, буду… Я-то М-макеев, а в-вот ты кто такой?

– Вот я и пришел, чтобы вам это пояснить, – терпеливо сказал Алексей, усаживаясь на диван рядом с Макеевым. Пьяная баба, выкрашенная в блондинку, отвалилась от Макеева и аж глазки закатила, увидев в метре от себя темноволосого красавца, шикарно одетого и благоухающего дорогим парфюмом. – Вот что, гражданин Макеев. Позвольте спросить, на какие такие доходы вы выпили за последние два дня… э-э-э… водки и пива на сумму где-то две тысячи рублей или больше? Только не говорите, что вас товарищ пригласил – получил премию.

Макеев побагровел еще больше.

– М-м-м? – грозно надвинул он на Каледина свое огнедышащее рыло. – А шта-а-а… зако…нннно пью! Да-а-а! «А гадость пью-ю из економии…»

– «Хоть поутру, да на свои». Это понятно. Но у нас нет времени на филологические чтения, – интеллигентно сообщил ему Алексей, а потом, поднявшись с дивана, вдруг схватил дворника за толстую потную шею, оторвал от дивана и притиснул к стене так, что тот выпучил глаза, как глубоководный краб, и заверещал:

– А-а-а!

– А теперь слушай меня, санитар каменных джунглей. Позавчера ты нашел возле арки, со стороны дороги, там, где стоят мусорные контейнеры, сотовый телефон и дорогой органайзер. Ор-га-най-зер. Книжечка такая кожаная с застежкой. Ты нашел их и продал кому-то. Скупщику, наверно. И на полученные деньги пьянствуешь уже второй или третий день. Так все было? А? – И он тряхнул дворника так, что брюки последнего, и так державшиеся на честном слове и на одной полуоторванной, изнемогающей под тяжестью брюха Макеева пуговице, поехали вниз, открыв трусы в цветочек и короткие волосатые ноги.

– В-вы… выпусти! – прохрипел Макеев. – У меня эта-а… астма!.. Больно же!

Алексей выпустил дворника и, легонько хлопнув его ладонью по затылку, произнес:

– Извини. Хотя астмы я у тебя что-то не заметил. Скорее другое заболевание на букву «а». Ну так как? Продал телефон и книжечку?

– Да. Телефон нашел. Продал. А книжечки не было. Не было… книжечки.

Алексей наклонился к нему и, проникновенно глядя прямо в глаза, произнес:

– Значит, телефон находил, а книжечку – нет?

– Да… то есть нет, – пробормотал дворник, растирая горло. – Я телефон отнес Лыкову. Он у меня покупает иногда.

– Скупщик. Понятно. И за сколько же ты загнал телефон, а, гражданин дворник?

– За полторы, – поспешно ответил тот, надеясь, что предельная откровенность избавит его от неприятностей. – А книжечку я точно не находил. Коричневая, да? Знаете что… я мог замести ее в кучи. Я тогда листья в кучи сметал, готовился их сжигать. А потом дождь пошел. Вот они до сих пор там и лежат. Может, в кучу замел, а?

И он мутно посмотрел на Каледина и потянулся за бутылкой.

– Ты вот что, виртуоз метлы, – сказал Алексей, – ты эту книжечку поищи. Очень внимательно.

– Рыжая она такая, – подала голос от дверей комнаты Аня. – Светло-коричневая то есть.

Макеев воззрился на нее так, словно увидел зеленого черта, вызываемого чрезмерным потреблением алкоголя.

– М-м-м…

– Много там куч-то? – спросил Алексей.

– Д-да, много.

– Так вот, слушай, как говорится, сюда. Сейчас уже темнеет. Искать поздно. А завтра ты проснешься, протрезвеешь и скажешь: пусть жизнь осудит, пусть жизнь… ладно, – оборвал очередную цитату из Высоцкого Алексей. – Завтра встанешь, хорошо опохмелишься… на! – и он вложил дворнику в руку полтинник, – а потом тщательнейшим образом переворошишь все кучи листьев около арки. Ни одного листика не пропусти, понял? Если найдешь – отблагодарю.

– На ящичек дашь, начальник? Ну… тады на десять литров спирта? – оживился дворник. – Тогда мы мигом каждый листик… найдем вашу книжечку. Мигом. И Антошку рекку… ректу… рекру-ти-ру-ю.

– Найдешь – тогда и разговор будет, – сказал Каледин. – Завтра свяжемся. Телефон есть? Нет? А в этой квартире? Тоже? Ну ладно… я приеду завтра к обеду. У вас обед, надеюсь, не как у англичан – в семь вечера?

– Не-е, – прохрипел Макеев, ревниво толкая в пухлый бок глазеющую на Алексея бабенку. – Нормальный у нас обед. В час дня.

– Это радует. Ну что, Анечка. Пойдем. Поисковая установка гражданину дворнику дана.

* * *

От кавказцев в «десятке» им удалось уйти без всяких проблем. Потому что кавказцев этих они и не встретили. Вероятно, те, отчаявшись дождаться появления нужного им человека или просто поняв, что в сумерках пасти кого-либо бесполезно, уехали.

– Куда же мы теперь? – спросила Аня, когда они вышли из арки и направились в сторону дороги ловить такси. – Только не говори, что к тебе в гостиницу.

– А я этого и не скажу. Потому что мы едем совсем в другое место. В гости к одному моему хорошему знакомому. Он вчера приехал в город. Я думаю, он сможет тебе помочь. Да и мне… – Аня не видела лица Алексея, но была уверена, что в этот момент его лицо прорезала недобрая улыбка, – да и мне тоже.

И через минуту Каледин и Аня Опалева уже ехали в попутке в сторону Заводского района города.

* * *

Алексей попросил высадить их неподалеку от высокого, украшенного элементами новорусской архитектуры, как-то: арочными окнами, балкончиками, колоннами, одноподъездного дома. Дом стоял возле большого парка, и подход к нему вел через литые чугунные ворота в ограде, которой был обнесен этот фрагмент парка.

– Куда это ты меня ведешь? – тихо спросила Аня, которой совершенно неожиданно пришла в голову мысль, что Алексей доставляет ее, как говорится, в лучшем, упакованном виде, прямо в лапы Тиграну или Андронику.

Да и Дамир, как оказалось, ненамного лучше.

Аня старалась отогнать от себя эту мысль, но всякий раз она возвращалась и назойливо крутилась в мозгу, словно упорный шмель возле облюбованного им цветка. Она покосилась на Алексея, и ей показалось, что его губы сложились в едва заметную, предательски тонкую ироничную улыбку.

«Глупость… нервы, – подумала Аня. – Но почему глупость? Чем он лучше Дамира? Чем? И вообще – всем этим мужикам надо одно…»

Она снова посмотрела на Каледина краем глаза: тот шел спокойно и размеренно, и во всей его фигуре чувствовалась полнокровная, властная уверенность – то, чего раньше, и в Текстильщике, и совсем недавно, в «Белой горе», Аня в нем не замечала.

И тут она вспомнила, что у него гораздо больше оснований ненавидеть Андроника, Вайсберга и Тиграна, чем у нее, Ани. Что эти люди убили его отца, сгноили в нищете мать и его самого исковеркали страхом и унижением.

Неловкость за предательские мысли прожгла ее. Нет. Ему надо верить. Если не ему, так кому же?

– Тебе там понравится, – сказал Алексей. – Там гораздо уютнее и – главное – безопаснее, чем у бабки. Двухуровневая квартира… мы расположимся, как короли.

– Нам еще ехать на Крестовский пустырь, – напомнила Аня. – Быть может, мы будем благодарить судьбу, что туда поехали.

– Или за то, что не поехали, – сказал Алексей, набирая номер квартиры на домофоне подъезда. – Ну, хорошо… Я думаю, что мой знакомый нам поможет.

– Кто он?

– Увидишь, – быстро ответил Каледин, и в этот момент из домофона раздался мужской голос:

– Да, я слушаю. Это кто?

– Каледин.

– А, Алексей? Пожаловал все-таки, пока я в Саратове. Ну, проходи.

Дверь щелкнула и открылась. Они поднялись на лифте на пятый этаж и остановились перед массивной металлической дверью с глазком. Как раз в тот момент, когда Каледин протянул руку к звонку, почти бесшумно заворчал замок – не то что у алкоголика-интеллигента Антошки Малькова! – и дверь отворилась.

– Ты не один, Алексей? – произнес мужчина, лица которого Аня еще не видела. – С тобой, я вижу, дама. О… и очаровательная. Пожалуйста, проходите.

В прихожей вспыхнул свет – и Аня невольно прикрыла глаза ладонью. Нет, не потому, что этот свет ослепил ее. Просто она натолкнулась на пристальный взгляд мужчины, который открыл им дверь.

И – она сразу узнала его.

Он почти не изменился. Та же статная фигура, те же бархатные глаза. Только прибавилось морщинок в углах глаз.

– Добрый вечер, сударыня, – галантно сказал он. – У меня такое впечатление, что я вас где-то видел. Если бы вы не были неповторимы, то я бы сказал, что видел даму, похожую на вас. Но, несомненно, этого не может быть, и мне посчастливилось запечатлеть в своей памяти именно вас.

– В нашу первую встречу вы не были так галантны, Роман Эмильевич, – смеясь, проговорил Алексей. – Хотя и дали Ане сто долларов. Помните ту девочку, которая была со мной восемь лет назад у дороги на выезде из Текстильщика? Так это она самая и есть.

Глубокий взгляд темных бархатных глаз Романа Эмильевича буквально впился в лицо Анны. Она как-то жалко улыбнулась, потому что в памяти вскинулось лучшее воспоминание ее ранней юности: блистательный принц на белом «Мерседесе», коснувшийся своими холеными пальцами, унизанными золотом, подбородка ее, сельской девчонки.

– А-а, – протянул Роман Эмильевич. – Помню. Как же, конечно, помню. Вы Анна? Очень приятно познакомиться. Меня зовут Роман Эмильевич Каминский. Красивое ФИО, правда? – с внезапно проклюнувшимся мальчишеским тщеславием сказал он.

– Да, – уже освоившись в новом обществе, ответила Аня и одарила хозяина самой ослепительной улыбкой, какую она только усвоила за три года «практики». – Польское. Вы поляк?

– Совершенно верно. То есть… не совсем. Мой отец был наполовину поляк, а я – соответственно только на четверть. Однако все мои компаньоны и деловые партнеры считают, что я еврей. Раздевайтесь, проходите.

– Роман Эмилич, мы у вас сегодня того… переночуем? – спросил Каледин.

– Ты что, сегодня не работаешь в клубе?

– Нет.

– Это ты напрасно, – озабоченно сказал Каминский. – Вайсберг может предъявить: дескать, деньги проплачены, а не отрабатываются. М-м-м… ну да черт с ним. Если надо – так надо. Но завтра чтоб на работу!

– Ну конечно, – с хорошо сыгранной беспечностью отозвался Алексей. – Так мы ночуем?

– Как говорил дворник Тихон гражданину О. Бендеру, да хоть всю жизнь живи, раз человек хороший.

– Вот про дворников – не надо! – с наигранным ужасом воскликнул Алексей. – Пойдем, Ань.

В гостиной им навстречу поднялась высокая миловидная женщина, в которой Аня, к немалому своему удивлению, узнала ту самую вульгарную Настю, что обозвала подаренный Алешкой букет говном. Со временем черты ее смягчились и приобрели большую мягкость.

– Добрый вечер, – сказала она. – Я все слышала. Кажется, в тот раз, на дороге, я немного погорячилась. Если честно, сама я уже мало что помню. Так…

– Да ничего, – ответила Аня. – Все нормально.

Роман Эмильевич повернулся к хозяйке:

– Настя, принеси нам… э-э-э… чего желаете, гости дорогие? Кофе? Вино? Может, коньячка? Или поплотнее перекусить?

– Кофе, – сказал Алексей, и Аня согласно кивнула.

Настя исчезла, а Роман Эмильевич стер с лица улыбку и проговорил:

– Я так понимаю, что я понадобился тебе, Алексей. Просто так ты со мной не связываешься, когда я не в Москве?

– Что, приехали навестить супругу?

– Бывшую супругу, – поправил тот. – Не забывай, Каледин, что мы уже пять лет как в разводе. Но когда позволяют дела, я вырываюсь из Москвы и приезжаю к Насте, – повернулся он к Ане. – Вообще-то я живу в Москве.

– Роман Эмильевич – владелец московского клуба, в котором я работаю, – сказал Алексей. – Хорошо, что вы здесь, Роман Эмильевич. Мне действительно нужна ваша помощь.

– Что именно? – переходя на деловой тон, спросил Роман Эмильевич.

– Во-первых, могли бы мы сегодня переночевать у вас?

– Об этом уже договорились. Дальше.

Алексей взглянул на настенные часы: было без четверти восемь.

– Мне нужно оружие, – сказал он.

Мягкое доброжелательное лицо Каминского отвердело и стало почти суровым. Он вопросительно поднял одну бровь и постучал полусогнутым пальцем по подлокотнику кресла.

– Я думаю, ты отдаешь себе отчет в том, Алексей, что оружие – это не машина, которую я давал тебе, когда ты расквасил свой «БМВ». Поэтому я спрошу: зачем тебе оружие?

– Для обеспечения своей безопасности, – сказал Каледин. – На сегодня у нас назначена одна встреча, которая вызывает некоторые опасения… за свой исход. За то, чем она окончится.

– Ты мне это брось, – строго сказал Каминский. – Ты у меня не пушечное мясо.

– Ну конечно, мое мясо предназначено для другого! – вспылил Алексей, и, взглянув на него, Аня поняла, что он окончательно и бесповоротно решил для себя что-то серьезное. Определился с чем-то таким, что может перекроить всю его жизнь. Иначе бы не стал повышать голос на начальника в достаточно безобидной ситуации в общем-то.

По всей видимости, Каминский тоже понял это.

– Ну хорошо, – сказал он. – Я дам тебе оружие. Не гранатомет, конечно. Только вот что, не вздумай подставляться. Ты будешь нужен мне в Москве через неделю. Помнишь об этом?

– Помню, – хмуро бросил Алексей. – В случае летального исхода… ну, если залечу куда-нибудь не туда… позвоню с того света.

– Слышите, как шутит современная молодежь? – повернувшись к Ане, произнес Каминский. – Помнится, восемь лет назад, когда я тоже был еще ничего, я таких шуточек себе не позволял.

– Напротив, кредитовали беднейшее крестьянство, – с несколько натянутой улыбкой выговорила Аня. – Финансы… какие уж тут шутки?

Каминский засмеялся.

– Молчу, молчу, – сказал он. – Что еще, Алексей?

– Пока достаточно, – в тон ему ответил Каледин.

– А машину вам не надо?

– Ах да! Как же мы запамятовали! – сказала Аня. – Мне, пожалуйста, белый «Мерседес», который потом, после той встречи на дороге, снился мне еще несколько лет.

– А больше вам ничего не снилось, Аннушка? – вкрадчиво произнес Каминский, и его бархатные глаза мягко, завораживающе блеснули.

– Снилось, – склонив голову к плечу, кокетливо ответила она. – Но вам, Роман Эмильевич, я не скажу.

По смуглому лицу Алексея Каледина пробежала тень, узкие ноздри коротко раздулись, и губы дрогнули, вероятно, выпуская какое-то недоброжелательное высказывание.

В этот момент вошла Настя, неся в руках поднос с кофе. При ее появлении Роман Эмильевич встал и проговорил, обращаяся к Алексею:

– Ну что, Гамильтон, пойдем-ка на второй уровень, получишь, что просил у меня. Пусть дамы поговорят о своем, о женском.

* * *

На втором уровне своей шикарной двухуровневой квартиры Каминский завел Алексея в небольшую комнату с тяжелыми кроваво-красными шторами и подошел к небольшому сейфу. Набрал код и потянул на себя массивную дверцу.

– Это я для экс-супруги оборудовал, – насмешливо пояснил он. – Да ты же был здесь. Помнишь, наверно. Она тут деньги хранит, драгоценности, ну и оружие. Так, есть тут кое-что. Вот, выбирай. Значит, «беретта» есть. Это Настькин. «ТТ» тут в прошлый наезд забыли… мой охранник Круглов. А вот это поинтереснее.

Роман Эмильевич извлек из сейфа пистолет-пулемет, сильно смахивающий на известную израильскую марку «узи», но все-таки не «узи».

– «Каштан», – отрекомендовал он. – Пистолет-автомат. Один мой знакомый, между прочим, офицер спецназа ГРУ в отставке, сказал, что по сравнению с этой штучкой «узи» – это так, пугач для страдающих энурезом и бессонницей детишек, играющих в войнушку. Конечно, краски он несколько сгустил, но в целом что-то в этом суждении есть.

– Ну давайте ваш пугач, – сказал Алексей. – То есть этот ваш «каштан», в сравнении с которым «узи» – пугач. Хотя сдается мне, что этот ваш спецназовец просто шутил. Если он, конечно, в оружии разбирается.

– Может, и шутил. Я сам в «пушках» не силен. «Узи», «каштан»… Умеешь пользоваться-то?

Алексей вместо ответа презрительно выпятил губу и вложил «каштан» в ладонь.

– А, ну да, я же и забыл, что ты «чеченец», – спохватился Каминский. – Ладно, проехали. Так, вот ключи от машины. Как просили. Конечно, не от того белого «мерса», тот «мерс» уже давно сожгли из гранатомета. Там, на стоянке за домом, стоит черный джип «Опель Фронтера». Он там один такой, с тремя двоечками на номере.

– Спасибо, Роман Эмильевич. А какого-нибудь транспортного средства эдак с тремя шестерками на номере там не водится?

– Что, решил бороться с дьяволом? – усмехнулся Каминский.

Алексей сделал какой-то неопределенный жест рукой и уже хотел было выйти из комнаты, как Каминский придержал его рукой за плечо и вполголоса произнес:

– А с этой Аней у тебя что – серьезно?

Каледин задумчиво потер висок и после некоторой паузы выбрал самый уклончивый и неудачный вариант ответа:

– Какое это имеет значение?

– Да так… Просто я краем глаза видел твое лицо, когда она сказала эту фразу. Про то, что ей снится и что она никогда мне не расскажет.

Алексей опустил глаза, а потом медленно, как будто сдерживая себя, с усилием проговорил:

– Роман Эмильевич, я хотел бы вас просить…

– Как – еще о чем-то? – тут же сыграл удивление Каминский.

– …я хотел бы вас просить, – повторил, не обращая никакого внимания на ремарку босса, Каледин, – чтобы вы приравняли Анну, скажем, к фонарному столбу и не обращали на нее никакого внимания.

– Ты не понимаешь, о чем просишь, – насмешливо отозвался Роман Эмильевич. – Если я приравняю ее к фонарному столбу, то, боюсь, буду уделять ей недопустимо много внимания. Недопустимо – конечно, для тебя. Потому что, если судить по тому, сколько раз я врезался в московские и питерские фонарные столбы, я к ним определенно неравнодушен. Взять хотя бы последний случай, когда я впечатался в столб на своем новом джипе и весь «кенгурятник» в вареную лапшу превратил. Но если серьезно, – поспешил добавить Каминский, видя, как помрачнело лицо Алексея, – то тебя следовало бы уволить за профнепригодность. Это же подумать только – у стриптизера ночного клуба романтический взгляд на жизнь!

– Какой романтический взгляд?

– А такой! Это возмутительно – восемь лет думать об одной и той же девушке. Ты совершенно так же на нее смотришь, как восемь лет назад, когда ты в своей потертой рубашечке вывалился на дорогу, чтобы вступиться за свою любезную! – По лицу Каминского совершенно не представлялось возможным определить, шутит он или же говорит серьезно. Но закончил он все-таки за здравие:

– Но будь спокоен. Я не предприму ничего по отношению к ней. Это мне просто не нужно, если ты именно это хотел услышать.

– Да, – коротко сказал Алексей и, расстегнув ворот рубашки, пошел из комнаты.

Ему было душно.

Каминский на мгновение задержался, и если бы Каледин мог видеть его взгляд и столь же мгновенно, как Роман Эмильевич, умел улавливать тончайшие нюансы душевных движений, то он понял бы, что его шеф подумал с тяжелым полубрезгливым сожалением, так не вяжущимся с его сегодняшними галантными манерами: «Я-то к твоей соске и не прикоснусь. Она сама на меня запрыгнет. Готов прозакладывать свой московский клуб и вообще все, чем владею».

ГЛАВА 11. ВОДИЛЫ С КРЕСТОВСКОГО ПУСТЫРЯ

– А что, этот твой Каминский в самом деле такой добрый дядечка?.. Просто председатель попечительского совета дома престарелых, – произнесла Аня.

– Да нет. Он просто так ничего не делает. Я ему нужен в Москве, вот он и дал мне все, что я попросил. Для него это так, мелочь.

– А что же ему от тебя надо в Москве, если не секрет?

Алексей, выруливая на грунтовую дорогу, ответил:

– Да от тебя – уже нет. Помнишь, в «Белой горе» я говорил тебе про одного очень влиятельного политика? Ну так вот, через неделю у этого политика юбилей, круглая дата, ну и… без меня не обойдется. Капризный господин. Вот Каминский и стелется. А так… Он жестко продуманный товарищ. Даром у него снега зимой не выпросишь.

– Я поняла, – сказала Аня.

– Кстати, мы приехали. Вон там и есть Крестовский пустырь.

Алексей выговорил эти слова, остановив джип Каминского в пяти метрах от какой-то замысловатой, латаной-перелатаной изгороди, очевидно, пресекающей доступ на территорию какого-то огородного товарищества. Судя по тому, что из-за нее не просачивалось ни звука, ни огонька, все огородные товарищи уже мирно разошлись по домам.

Да и что делать на огороде в кромешной тьме промозглым осенним вечером, под ноющим мелким дождем да под треплющим его водяные космы рваным ветром с Волги.

Слева от изгороди, метрах в двухстах—двухстах пятидесяти, если идти напрямик по довольно крутому спуску, величественно влекла свои воды Волга. А справа – справа за мостом через грязный ручей, за черной неаккуратной щетиной лесополосы, – простирался Крестовский пустырь.

Если кто-то и хотел обрести уединенное место для каких-то темных делишек или высокого философского одиночества, так место лучше найти было сложно. Ближайшие жилые пояса находились в трех километрах позади и в четырех километрах впереди. Из созданий рук человеческих близ пустыря торчала только развалина заброшенной лесопилки. Стены ее обветшали, крыша прогнила, пильщики спились и истерлись из памяти старого здания, и теперь только ветер гулял по корпусу да щерился весело в зияющих черными бесплодными пустотами окнах.

Вот к этой-то вымершей лесопилке и примыкал Крестовский пустырь.

– Мрачное место, – сказала Аня. – Тут хорошо играть в игру «догоню – убью».

– Да уж, – кивнул Алексей. – С этим все в порядке. Ближайшие менты тут только на КП во-о-он там, на Волгоградской трассе. Так что режь, убивай, душегубствуй – не хочу. Ладно, теперь тихо. Оставим джип тут. Тут его точно никто не найдет. Пора… уже без десяти девять.

И он вставил в пистолет-пулемет полную обойму.

Аня и Алексей бесшумно перешли через железный шатающийся мостик над пахнущим тиной и прелыми опилками ручьем, преодолели лесополосу и вошли в здание лесопилки.

– Сюда, – шепнул Алексей, подсаживая Аню на карниз. – Там есть такая маленькая комнатка. В нее только через окно можно попасть. Директор этой шаражки там раньше сидел, наверно. И весь пустырь – как на ладони.

Они забрались в комнатку, указанную Алексеем, и сели на корточки, прижавшись к стене. Тут было теплее, чем снаружи. Хотя бы потому, что сюда не попадал дождь и не задувал ветер.

В молчании прошло минут десять. Все те же мрак и тишина оцепенело обволакивали окрестности, и наконец Аня, которой стало жутковато, решилась нарушить сразу и то, и другое – и мрак, и тишину. Просто-напросто достав сигарету и чиркнув зажигалкой со словами:

– Не знаю, Лешка… может, зря я тебя сюда притащила. Может, отозвали эту «стрелку». Труп-то Кирика, наверное, давно уже засветили.

Алексей пожал плечами. Встал, прошелся по комнате и выглянул в окно. Аня еще продолжала курить, когда он молча взял тлеющую сигарету из ее рук и, бросив на пол, потушил носком ботинка.

– Ты что? – вскинулась она.

Он молча указал ей в окно.

Там, на пустом черном пространстве Крестовского пустыря, светились, как глаза чудовища, автомобильные фары. Но это были фары не легкового автомобиля.

– «КамАЗ» или «МАЗ», – прошептал Алексей. – Интересно, что они там полный кузов наркоты привезли, что ли?

Тем временем машина на пустыре остановилась и потушила дальний свет. Алексей вспрыгнул на подоконник и подал руку Ане:

– Ну что, пойдем посмотрим, что это за кириковская братва, которая работала на Кислова.

Через пять минут они бесшумно приблизились к машине на такое расстояние, что стали слышны голоса. Что говорили, разобрать еще не удавалось, но, по крайней мере, можно было сделать вывод, что там больше одного человека. Если, конечно, не считать, что шофер – шизофреник, любящий поговорить с самым умным человеком, то есть с самим собой.

– Сядь вот тут, – прошептал Алексей. – В случае чего дам тебе знать. Все, замри!

И он направился к машине бесшумными шагами человека, умеющего не обнаруживать себя. Подошел к грузовику сзади и буквально прильнул лицом к номеру.

«Шесть, шесть, шесть. Все верно, число зверя, как в той записке, – подумал он. – Сейчас посмотрим, что там за зверьки сидят… хищные или, может быть, козлы отпущения. Или зайцы, которых убивать любят сразу по двое. Да, влез ты в нечистое дело, брат Алешка. Но ничего, рано или поздно я должен был влезть в нечистое дело. Должен… Или я в самом деле не мужчина, а девка с яйцами, как сказал Андроник. Рэмбо на Крестовском пустыре, мать твою».

Он обошел машину справа и замер, прислушиваясь.

В машине оказалось двое шоферов. В тот момент, когда Алексей стал вслушиваться в их разговор, сидящий за рулем произнес глуховатым, тихим голосом, в котором слышались нотки легкой обеспокоенности:

– Че-то менжуюсь я, Коля. Нету никого. Никогда такого не было. Можно, конечно, самим выйти на связь, так ведь скажут: да как ты, сука, смел с таким грузом на рожон лезть, в фирму соваться напрямую?

– Ничего, – громко и уверенно отвечал второй. – Сейчас прикатят. Все-таки там несколько кило. Не слабо.

– Кислый тут всегда загодя тусовался. Он Кириллову не доверяет. И правильно, с такой образиной, как у этого Кирика, нельзя на доверие ставить.

– Наше дело маленькое, Борисыч, – еще громче отозвался второй. – Привезти, отгрузить. Ну что… будем ждать до победного. Да приедут они, что ты волнуешься.

– И правильно, – сказал Алексей, стуча в стекло. – Открывай, чего ты там.

– Я же говорил, что приедут! – возликовал громкоголосый Коля. – А ты, Борисыч, мутил, парился не по делу.

И с этими словами Коля выпрыгнул из кабины и спросил у стоящего в метре от него Каледина:

– Кислый с тобой?

– Кислый не приехал. И Кирик тоже, – добавил Алексей, предупреждая возможный вопрос водилы.

– А что такое? – уже встревожился Коля. – Ты кто сам-то будешь?

– А сам я буду оттуда, куда тебе груз надо сдать. Приемка! – хитро подмигнул водиле Алексей.

В этот момент из кабины вышел водитель, которого именовали Борисычем. Этот второй воззрился на Алексея с максимальным подозрением, которое Каледин только мог разглядеть на его тощей физиономии с обвисшими усами при свете габаритных огней.

– Ты кто такой? – отрывисто спросил он у Алексея. – Где Кирик и Юрий Андреевич?

– У них неотложные дела. Поэтому и прислали меня, – отрывисто ответил Каледин, нутром почуяв, что с Борисычем не обойдется так просто, как с Колей.

– А-а, – каким-то странным тоном протянул водила, приближаясь к Алексею и рассматривая его чуть сбоку, а потом Борисыч вдруг сделал неуловимо быстрое движение, и из-за его спины выпорхнула монтировка, которая, без сомнения, размозжила бы Алексею череп, если бы Каледин инстинктивно не нажал на курок заведенного под куртку пистолета-автомата.

Прострекотала короткая очередь. Пули распороли калединскую куртку навылет и вошли в грудь Борисыча. Тот выронил монтировку и прохрипел ругательство, потом сложился пополам и упал на холодную землю пустыря.

Изо рта его хлынула кровь, пачкая пожелтевшую траву, тело несколько раз дернулось в конвульсиях – и замерло.

Коля разодрал рот в диком беззвучном вопле – все звуки застряли в глотке, – и уже в следующую секунду молодой водила лежал на земле, сбитый с ног и притиснутый поставленным на его грудь коленом Каледина. Он раскрывал и закрывал рот, как ополоумевшая рыбешка, вытащенная из аквариума, и в углах его рта пузырилась кровавая слюна: вероятно, при падении он прикусил себе губу или язык.

– Ну что, Коля… в темпе отвечай на вопросы, – проговорил Алексей. – Где товар?

– В… в кузове.

– Я не про тот. Чай, кофе для фирмочки покойного Юрия Андреича Кислова меня не интересуют.

Коля вытаращил глаза: вероятно, во всей фразе его впечатлило только слово «покойный». В этот момент за спиной Алексея появилась Аня.

– Да, покойный, – повторил Каледин, – как твой напарник Борисыч. И ты будешь таким же, если будешь нести чушь. Так где товар?

– В… в бензобаке. Я правду говорю, – поспешно добавил он, видя, что Алексей угрожающе поднимает руку с «каштаном». – Там он разгорожен, бензобак… в одной части бензин, в другой – наркота.

– На кого работаешь?

– Ты же сам назвал. Кислов. Этот… Кириллов с нами работал.

– А на кого работает Кислов? Ведь он же «шестерка», посредник! Говори! На Вайсберга? На Вайсберга, да?

Коля выпучил глаза от избытка льющейся из него правдивости. Наконец ему удалось справиться с слюнным наводнением, и он выдавил:

– Вайсберг? Я слышал, Кислов говорил эту фамилию. Это у него жена – Вайсберг.

– Ну да, а банкир Вайсберг, который носит погоняло Ледяной, – это ее папаша! Значит, на него?

Коля замотал головой:

– Не-е-ет, не на него. Я про Вайсберга много чего слышал, но не на него. Я знаю, что Кислов сдавал товар в какую-то татарскую контору. Он как-то раз ругался на них и материл на чем свет стоит этого… как его…

Каледин ткнул дулом в подбородок Коли и почти нежно произнес:

– И как же, Коля?

– Его звали… его звали… вспомнил! Его зовут Дамир. Дамир – точно!

Тихо стоявшая за спиной Алексея Аня вздрогнула и, шагнув вперед и сев на корточки возле распростертого водилы, произнесла:

– Как ты сказал? Дамир?

– Да, Дамир. Да, я точно помню! – вдруг залопотал Коля. – Кислый его так материл, что сложно не запомнить! Он там его и по батюшке, и по матушке. И еще какую-то Аню трахнуть во все дыры обещал. В отместку Дамиру. Говорил, что этот татарский выхвостень не посмеет скосорезить зятю Ледяного насчет этой Ани, чтобы, значит, ее отпендюрить.

Аня откинулась назад и села на мертвую октябрьскую траву. Пошевелила губами, коснулась рукой лба.

– Значит, Аню?

– Аню, – машинально повторил Коля. – Это такая телка дамировская. Я, правда, ее никогда не видел, да и Дамира этого тоже.

Аня взглянула на Алексея и тихо произнесла:

– Выходит, Кислый и Дамир были партнерами? Выходит, что Дамир в самом деле мог убить Юрку, у него были мотивы? И… и подставил меня. Так, да? Так? Но зачем он подставлял меня? Я же так мало значу…

– Ты хотела узнать что-то новое, вот и узнала, – жестко произнес Алексей. – Выходит, «дурь» предназначена Дамиру. А ты что, не знала, что у вас в клубе продают наркоту? Нет?

– Знала, но я думала, что это инициатива Кирика. Он же с Дамиром в близких… вот. А чтобы в таких масштабах – нет, не знала. И еще, – она взглянула на Алексея и часто-часто заморгала ресницами, – еще… ты понял, Алешка, каким именно товаром собирался отдавать долг Дамир? Ведь все сходится… все сходится.

– Я давно это понял, – сказал Каледин. – Точнее, заподозрил. Потому… то есть в том числе из-за этого и поехал. Ну, ничего. Теперь тебе есть чем надавить на Дамира. Если ты, конечно, захочешь.

И Алексей, встав с Кольки, произнес:

– Доставай товар!

– А ты обещаешь… ты обещаешь, что не убьешь меня? – пролепетал тот.

– Доставай! – Алексей повернулся к Ане и, положив руку на ее плечо, тихо спросил – точно так же, как тогда, восемь лет назад, на текстильщицкой дороге:

– Ты как?

– Плохо, – ответила Аня, уставив неподвижный взгляд на лихорадочно копошащегося у бензобака Колю. – Плохо. Что ты решил сделать с этим уродом?

– А что с ним делать? Что с ним еще делать, кроме как… Ему же лучше будет, если я его кончу, а не дамировские волки. Хоть мучиться не будет.

– Какая цена, – пробормотала Аня. – Какая цена! Два человека… две человеческие жизни. И то ли еще будет…

Коля, кажется, преуспел в своем копошении в бензобаке. Последний, судя по всему, был какой-то особенной конструкции, если из него него можно было вытаскивать такие объемные свертки, как тот, что извлек Коля. Сверток был весь в бензине, Коля – тоже. Он начал разворачивать его, сдавленно бормоча:

– Все тут… все тут. Ведь вы правда не убьете меня? Правда не…

Автоматная очередь прозвучала коротко и сухо. Словно в лесополосе под порывом ветра обломилось старое, ссохшееся дерево. Ветер жадно подхватил отзвуки выстрелов и, хохоча и завывая, унес их, как мальчишка уносит из магазина только что купленную мамой желанную игрушку.

* * *

В квартиру Каминского они вернулись примерно в половине одиннадцатого вечера. Настя, которая, как выяснилось, жила по строгому распорядку, уже легла спать, а Роман Эмильевич смотрел какой-то фильм в роскошном домашнем кинотеатре.

Когда Алексей и Аня вошли в квартиру, он смерил их пристальным взглядом и спокойно спросил:

– Ну как прошла встреча?

– Прекрасно, – ответила Опалева. – Лучше и не бывает, Роман Эмильевич. А что, Роман Эмильевич, известно ли вам, что вы были мечтой, согревавшей всю мою юность? – вдруг выдала она, сняв куртку и выставив вперед, на обозрение Каминскому, свою великолепную грудь, о которой замечательный человек Дамир Сафин в припадке откровенности говорил, что это лучшая женская грудь в его жизни. И как там говорил тот ублюдок, который был с Кириком: «Дойки не хилые, размер третий с половиной – верняк!»

При последних словах Ани губы Романа Эмильевича тронула едва заметная улыбка. На Каледина же Аня предпочитала не смотреть.

– Известно ли вам, что я мечтала встретиться с вами и попросить, чтобы вы согрели меня снова, только по-другому, совсем по-другому, – продолжала Аня, приближаясь к Каминскому и беря его за руку. – Ведь вы меня понимаете, вполне… вполне понимаете?

Роман Эмильевич быстро взглянул на Алексея, до боли вжавшегося затылком в стену. В его бархатных темных глазах вспыхнула победительно-презрительная улыбка: дескать, что я прогнозировал? Что она сама прыгнет на меня.

Роман Эмильевич выдержал эффектную паузу, взглянул на Аню нежным влажным взглядом, от которого у большинства женщин перехватывало дыхание, и ответил:

– Вполне понимаю вас, Аннушка.

– А если понимаете, так покажите нам нашу комнату и, если не сложно, выделите нам бутылку чего-нибудь покрепче… Виски, водочки там. Вот я что имела в виду, когда просила вас согреть меня, – договорила она с улыбкой на бледных губах – лицо Каминского не замедлило вытянуться – и повернулась к Алексею.

Тот, отстранившись от стены, смотрел на нее странным, неподвижным взглядом, в котором только последняя дура не увидела бы того, что хотела увидеть.

* * *

Каминский показал Алексею и Ане их спальню – она находилась на втором уровне – и удалился вниз досматривать фильм.

– Жарко тут у него, – сказала Аня и сняла свой белый свитер, а потом и джинсы. Под ними было кружевное белье. – Ну, что уставился, Алешка? Сам покупал… не видел, что ли? Давай лучше наливай.

– Да нет, просто ты только что жаловалась на холод и просила Каминского тебя согреть. Надо сказать, я поверил. Сказано было убедительно.

Аня засмеялась:

– С вами, мужиками, только так и надо – до костей пробирать. Что, Каледин, небось подумал: вот шалава, увидела мужика побогаче, да тут же и норовит на него с ногами вскарабкаться. Ведь думал, да?

– Да ну тебя, Анька, – пробормотал Алексей, разливая по рюмкам великодушно презентованный Романом Эмильевичем коньяк.

Аня посмотрела на него пристальным, долгим взглядом, словно пыталась понять, какие звери скребут на душе у этого человека, который только что застрелил двух… по сути дела, застрелил из-за нее, Ани.

– Что же будет дальше, а, Каледин? – спросила она.

– А дальше… а дальше видно будет. Но прежде нужно тряхнуть этого твоего Дамира. Чтоб ему неповадно было так геморить. Да и мне…

Алексей оборвал себя и заговорил другим тоном и – совершенно о другом:

– Ты вот что, Ань… поехали со мной в Москву?

– Что я там делать-то буду, в твоей Москве?

– А здесь ты что делаешь? – вопросом на вопрос ответил Алексей, а потом засмеялся: – Не заметила, мы с тобой почти один к одному повторили монолог из «Брата-2».

– А кто там разговаривал-то? Я не видала ни первого «Брата», ни второго.

– Киллер и проститутка разговаривали, – быстро ответил Каледин.

– Тогда не почти, а один к одному. Хотя ты не совсем киллер…

Алексей выпил коньяк, взглянул на Аню из-под приспущенных ресниц и произнес:

– Заманчиво было бы ответить тебе: а ты не совсем проститутка. Не знаю, может, и были у тебя какие жизненные обстоятельства, которые толкнули тебя на это.

– Были, Алеша. Жрать было нечего. И вообще.

– Я не представляю тебя проституткой. Знаю, что глупо, но – не представляю. Да мне все равно! Все равно, кто ты и кем ты была, понимаешь?

С лица Ани исчезла горькая ироничная полуулыбка.

– Не надо так говорить, Каледин. Мне такого никогда не говорили. Давай лучше напьемся. Так будет лучше всего.

– Почему – лучше? – воскликнул Алексей. – Или ты тоже согласна с Каминским, который сегодня сказал, что меня нужно уволить из клуба за профнепригодность, потому что профессиональный стриптизер не может иметь романтический взгляд на жизнь?

– То есть?.. – тихо спросила Аня.

– То есть я не могу восемь лет вспоминать одну и ту же девушку. Мне это противопоказано. Понимаешь? Противопоказано любить тебя! Только… только мне все равно, – он отставил пустую рюмку и, протянув обе руки, положил их на плечи Ани, – все равно, понимаешь? Я понимаю, что это сумасшествие и что этого не надо говорить, но могу же я, наконец, любить в двадцать три года! Любить не за деньги, а… вот так.

– Много слов, Каледин. Слишком много слов, – пробормотала Аня, притягивая его к себе. – Знаешь что, давай будем профессионалами до конца.

Он недоуменно взглянул на нее:

– Ты о чем?

– О том, что вот ты стоишь в Москве триста долларов в час, я – меньше, но в Саратове – и тоже дорого. Давай сведем наши тарифы к единому… к взаимозачету!

Она откинула голову назад, ее темные волосы метнулись, схлынув с бледного лица, и Аня засмеялась, потому что сказанная ею чушь о взаимозачетах была конвульсивным движением профессионального цинизма.

Каледин, бледный как мел – он не был таким бледным даже тогда, когда стоял перед Андроником и когда убивал этих водил с Крестовского пустыря! – налил ей и себе по полной рюмке коньяка и сказал хрипловатым, дрожащим от напряжения голосом:

– Я не хочу тебя отпускать от себя. Никогда. Не для того я ждал восемь лет, чтобы вот так просто отдать тебя. Верь мне. Я хочу выпить за это.

Аня едва шевельнула губами, и у нее вырвались легкие, как дыхание, серьезные и нежные слова:

– Не отпускай, Каледин. Не отпускай меня. Я тоже выпью за это.

ГЛАВА 12. КРОВЬ НА СТЕКЛАХ

Дамир Сафин не спал всю ночь и не дал спать никому из тех, кто мог помочь ему разрешить эту глупую, неотвратимую, эту возникшую буквально из ничего, но тем не менее никак не устранимую проблему. Оставалась ночь, только ночь. Уже были поставлены на уши все сотрудники кисловской фирмочки, уже были найдены все известные фигуранты в этой нелепой истории с убийством Кирика – найдены, с пристрастием допрошены и сданы в музей. Именно так выражался Дамир, когда отдавал приказ о физическом устранении.

И только один, один человек упорно от него ускользал. Даже не человек, потому что Дамир Сафин никогда не считал женщину, а тем более путану человеком. И этот «недочеловек», эта Аня Опалева никак не попадалась в расставленные сети. На той квартире, где она жила, давно сидела засада, перетряхнули всех подруг Ани, поставили на уши… да что толку перечислять ворох форс-мажорных мероприятий, если они не приводили к логическому или, напротив, алогичному – у баб-то нет логики! – завершению. Опалева исчезла.

Ну не могла она сама, без чьей-либо помощи, так удачно спрятаться!

Ночь серела и растворялась, как кофе, в который постоянно доливали воды по мере его убывания. Едва развиднелось, Дамир снова и снова хватался за телефон и отдавал приказания, в которых было все меньше уверенности и все больше истерического надрыва.

«Все, – думал Дамир, – и наши не спасут, если не отдам бабки этому черножопому псу, которого натравливает на меня Вайсберг. Не отдам долг – прикончат где-нибудь в темной аллейке, расстреляют джип или взорвут в собственной квартире.

Он глянул на часы: было без пяти семь. Он снова схватился за телефон, как утопающий за соломинку, которая и сама уже пропиталась водой и вот-вот затонет, как вдруг телефон зазвонил сам.

Дамир вздрогнул: высветившийся на автоматическом определителе номер был ему неизвестен.

Он поднял трубку и произнес:

– Я слушаю.

– Доброе утро, Дамирчик. Не разбудила? Хотя мне почему-то кажется, что ты не должен спать. Меня, наверно, вспоминаешь, дорогой. Соскучился, мальчик?

Лицо Дамира перекосилось – в этом жутко знакомом и таком нежданном голосе звучало столько горькой издевки! – и уже в следующую секунду он, ухватив трубку обеими руками и завалившись спиной на кресло, орал:

– Анечка?! Это ты? Ты? Где ты была? Я же…

– Не втюхивай мне туфту, Сафин, – холодно перебила его Опалева. – За прошедшие с момента нашей последней встречи трое суток я здорово поумнела. Только не надо изображать обеспокоенность за мою судьбу. О себе я как-нибудь сама позабочусь. Лучше скажи: что делать с тобой?

– Я не понимаю… – начал было Дамир, но Аня снова перебила его:

– Да все ты прекрасно понимаешь! Только не говори, что ты искал меня, чтобы успокоить и утешить. И вовсе не интересовался Катей Вайсберг, Кириком и еще замечательной порцией наркоты на совершенно фантастическую сумму. Не из-за этих ли беленьких кайфовых порошочков ты подложил меня под Кислого, а потом взял да и убил его? Все равно ты остался бы в выигрыше, не так ли?

Аня смутно понимала, что ее просто несет, что не все в ее словах логично и не все было именно так, как она думает. Впрочем, в этот момент она и сама верила в то, что говорила, и что Кислого убили по распоряжению Дамира.

Хозяин «Аттилы» онемел от вороха вываленных на него страстных, полных ненависти слов.

– Аня… Аня… – заговорил он. – Ты все не так поняла. Я никого не убивал и не подставлял тебя. Верь мне, Аня, я же столько лет…

– Ты же столько лет благополучно подкладывал меня под нужных тебе людей! В общем, так, Сафин: ты сдал меня. Даже если ты и не убивал Кислова, в чем лично я после этих махинаций с наркотой сомневаюсь, то все равно ты бросил меня, как кость, этим псам. Сыграл отступного. Молодец, Дамирчик. Ты всегда отличался здравомыслием.

Дамир постарался взять себя в руки. В конце концов его спасение там, на том конце связи. Если, конечно, эта ополоумевшая дура не врет. Хотя после того, что она закрутила, сложно назвать ее ополоумевшей дурой, как этого ни хотелось бы.

И хорошо бы она не врала и весь товар действительно был у нее.

– Аня, мне необходим этот товар, – произнес он. – Сейчас я не буду оправдываться. Но он необходим. Полмиллиона долларов не принесут тебе счастья. Да еще… да еще таким путем. Этот товар потянет тебя на дно. Тебе нельзя ввязываться в такую опасную игру. Отдай мне товар, Аня. Отдай. И я обеспечу тебе безопасность, дам денег на жизнь и организую билет в один конец в любую точку земного шара.

– Безопасность? – Послышался ее хрипловатый дерганый смех, от которого Дамиру стало нехорошо. – Ты обещаешь обеспечить мне безопасность, а сам дергаешься от любого звука и сидишь словно на пороховой бочке?

Сафин хотел было сказать, что она, Аня, просто безмозглая сука, которая по чистой случайности закрутила вокруг себя такой водоворот, в который затянуло и его, Дамира, но вспомнил, что он уже не может считать себя ее хозяином. По крайней мере, на данный конкретный момент.

– Хорошо, Аня, – сказал он, пытаясь вложить в свой голос максимальное спокойствие, – хорошо. Твои условия. Говори свои условия, но только после того, как представишь реальные доказательства, что товар у тебя.

– В твоем нынешнем положении, Дамирчик, тебе придется верить на слово. У меня товар. А теперь условия. Ты же понимаешь, что ни у меня, ни особенно у тебя нет времени. Так что слушай. Слу… – Тут голос ее, зазвеневший, как натянутая струна, сорвался, а дрожащий от напряжения Дамир стукнул кулаком по подлокотнику кресла: черррт… еще не хватало, чтобы у этой шизанутой телки началась истерика! В самый что ни на есть неподходящий момент!

Он открыл было рот, чтобы выпалить дежурные слова, которыми он обычно гасил истерики своих подопечных и даже Ани, лучшей из его «аттиловских» девочек: «Уткни все дыры и иди работай, шалава», но в этот момент в трубке прозвучал звучный мужской голос:

– Слушай меня внимательно, Дамир.

– Ты кто?

– Я тот, кто сейчас придет к тебе в «Аттилу», и ты будешь ждать на входе. Как только я приду, мы сядем в твою машину – ты и я, и больше никого, и поедем в нужное место. С собой у тебя будет пятьдесят тысяч долларов.

– Сколько-о? Да ты че, мужик, задымился, что ли? Где я тебе возьму столько «налика»?

– А вот это – твое личное дело, – холодно проговорил Алексей. – И имей в виду, что если мы с тобой не подъедем на нужное место через час после того, как я выйду на встречу с тобой, товар будет уничтожен. Ты меня понимаешь?

– Кто ты такой? – снова повторил Дамир.

– Тебе нужны мои анкетные данные или товар?

– Хорошо, я буду тебя ждать. Только ты сам поведешь машину.

– Это еще почему?

– Потому что я не умею водить.

Каледин осекся. Потом кашлянул и сказал:

– Это как же так? Воротила индустрии развлечений, половине городских толстосумов мозги крутит, а руль крутить не может.

– А вот так, – зло сказал Дамир.

– Тогда возьми своего личного шофера.

– Тоже, что ли, водить не умеешь? – В голосе хозяина «Аттилы» послышалась насмешка. – Понятно. Тогда рекрутирую Вадика, чтобы он помог тебе вытянуть из меня баксы.

– Я-то водить умею. Но вот только если я сяду за руль, тебе в голову всякие глупости могут прийти. Ведь верно?

«Мне они и так придут, – подумал Дамир. – Что же это за хрен с Опалевой пасется? Неужели тот козел, с которым она тогда из клуба свалила? Посмотрим».

– Ну, так мы договорились, Дамир? – оборвал его мысли Каледин.

Дамир помолчал. Облизнул губы. По сути дела, все еще можно перевернуть с ног на голову. У этих сопляков, наверное, крыша поехала от предвкушения того, какие «бабки» можно срубить за попавшую в их руки наркоту.

И как они взяли ее? Непохоже, чтобы блефовали. Иначе Аня просто не расшифровалась бы. Сидела бы тихо и не показывала, что она по какому-то нелепому недоразумению еще жива.

– Договорились?

– Да, – четко выговорил Дамир.

Убрав сотовый телефон в карман, Алексей глянул на Аню, которая смотрела на него расширенными глазами. Да, у девушки совсем разгулялись нервы. Ее нужно поскорей увозить отсюда. Прочь из этого города, с этой земли, которая буквально дышит страхом и ненавистью.

– Ты хочешь ехать один? Зачем? Разве не проще вызвать его на место и…

– Не проще, – перебил ее Алексей. – Ему нельзя давать время подготовиться… и вообще.

– Тогда возьми меня с собой.

Алексей покачал головой:

– Ты останешься у Каминского. Я все сделаю сам.

– Так не пойдет. Я поеду туда, где мы вчера оставили… я буду там. Я хочу посмотреть в глаза Дамиру. Это мне нужно… нужно. Ты не понимаешь, Каледин? Он же – это три года. Три года моей жизни. Ты возьмешь у Каминского еще один пистолет, для меня, и все будет хорошо. Ну?

Она умоляла глазами Алексея, и он подумал, что, быть может, нельзя оставлять ее здесь, у Романа Эмильевича, потому что… потому что мало ли что может произойти. Пусть она уж лучше поедет на место и ждет его.

– Ну хорошо, – ответил Каледин, а потом поправил ее растрепанные волосы и добавил:

– Я вот что хотел спросить. Ты раньше была блондинка. Зачем ты перекрасилась в черный цвет и сделала себе такую прическу? Ты стала похожа на Клеопатру.

– Мне уже говорили это. Юрка Кислов, – тихо произнесла она. – В тот день. В тот самый вечер.

Алексей протянул руку и коснулся кончиками пальцев растрепанной темной пряди, смешно торчавшей из-за уха.

– Ты стала соответствовать своей фамилии, – тихо сказал он. – Опалева. Опаленная… как бабочка, влетевшая в костер.

– Главное – не сгореть, – одними губами ответила Аня.

* * *

Андроник Петросян снял трубку и неторопливо набрал номер Вайсберга.

– Михаил Моисеевич? Петросян вас беспокоит.

– Хорошо еще, что не Жванецкий, – мрачно ответил банкир.

– Я думаю, что Сафин будет крутить динамо до упора. Нужно заканчивать. Товара у него нет.

– Я не хочу слышать про наркоту. Это не мое дело. Мне нужны деньги. Двести тысяч. Остальное можете взять себе за хлопоты.

– Это не деловой разговор, Михаил Моисеевич. Мы посоветовались, и я решил, что пора заканчивать. Я не люблю, когда мне морочат голову. Все уже подготовлено. Его шофер сказал, что проедет Вторым Ивановским проулком с одиннадцати до часу дня.

– Хорошо, – сказал Вайсберг. – Только помните, что контрольный пакет акций клуба переходит ко мне. Работайте, Андроник Арамович.

* * *

Джип Дамира с Вадимом за рулем уже стоял возле клуба, когда из подкатившего такси вышел Каледин. Он осмотрелся, запахнул на груди куртку и решительно направился к машине Сафина. Открыв левую заднюю дверь, уселся с ним рядом со словами:

– Хотелось бы верить, что это утро будет для нас добрым, Дамир.

Дамир резко повернулся и произнес:

– Теперь-то ты скажешь, кто такой?

– Старый знакомый Ани. Да, кстати, – Алексей быстро посмотрел в могучий затылок сидевшего на водительском кресле Вадима и снова повернулся к Дамиру, – тебе от нее привет и вот еще… – Он вынул из кармана изящный золотой браслет. – Возвращает. Твой подарок, так?

Дамир мрачно посмотрел на Алексея и взял в руки браслет. Покрутил его в пальцах, а потом вдруг смял и швырнул на переднее сиденье.

– Это от нее, – медленно произнес Каледин, проводив взглядом изувеченный Анин браслет. – А вот это – от меня лично.

Дамир вскинулся, услышав в доселе спокойном голосе Каледина угрожающие нотки, и тут же больно ударился затылком о заднее стекло.

– За счастливое Анино детство, – сказал Алексей, потирая локоть правой руки, а потом вскинул на развернувшегося Вадима вырванный из-под куртки «каштан» Каминского и произнес:

– Ну что, Михаэль Шумахер, поехали? Да, чуть не забыл об одном незначительном факте. Деньги у тебя с собой?

Дамир вытер ребром ладони разбитое в кровь лицо, пощупал наливающийся синевой кровоподтек под глазом и вспухающую переносицу, а потом потянул на себя стоящий в ногах кейс:

– Тайсон недовазелиненный…

– Открывай, – любезно напутствовал его Алексей. – Тут все пятьдесят?

– Можешь пересчитать.

– На месте пересчитаю, – отозвался Алексей. – Давай сюда. – И он толкнул Вадима дулом в череп и бросил:

– Поехали! В Заводской район едем.

* * *

– Ты откуда такой взялся, герой? – сквозь зубы проговорил Дамир, когда джип сорвался с места и начал стремительно уходить от «Аттилы».

– Из Текстильщика. Я же сказал – Анин друг детства.

– А ты случайно не знаешь, друг детства, на кого она сейчас работает? Ведь знаешь?

– Вы задаете на редкость бестактные вопросы, Дамир Маратович, – отозвался Алексей. – Как говорится: может, вам дать ключ от квартиры, где деньги лежат? На кого она работает… Насколько мне известно, всю свою сознательную жизнь она работала только на одного хозяина – на тебя.

Дамир снова коснулся кончиками пальцев разбитого лица, поморщился и выговорил, скривив рот:

– В нехорошую игру ты, парень, влез. Ты хоть знаешь, кто к той наркоте свой интерес имеет?

– Ты об этой черножопой суке Андронике? – поинтересовался Каледин. – Конечно, знаю. Тут полностью не в теме быть – равносильно тому, чтобы на ноль помножиться.

– «Бандитского Петербурга», что ли, обсмотрелся? – усмехнулся Дамир. – Парень ты, я вижу, здоровый, а вот мозги у тебя еще не провентилированы. Иначе бы не стал строить из себя адвоката Челищева. Вадик, погоди… куда это тебя понесло?

– Там, на Радищева, ремонт, – процедил шофер, – в объезд не хочу. Покороче возьму. Через Ивановский.

– А, ну-ну, – сказал Дамир. – Ну-у-у… эт-та что такое?

Плохо скрываемое раздражение, которое прозвучало в голосе хозяина «Аттилы», можно было понять: Вадим на большой скорости вывернул из-за угла и едва не вписался в старенький раздолбанный «Москвич». Отечественный автоодр пугливо вильнул щуплым задиком с ободранным бампером и, как вспугнутая антилопа, исчез в «каменных джунглях» соседнего квартала.

– Ну, конечно! – сквозь зубы процедил Каледин. – Мусора. Останови. Как там тебя – Вадим? Останови, а то еще привяжутся, а времени у нас, как вы понимаете, Дамир Маратович, немного.

Вадим приспустил стекло. Высокий усатый инспектор, почему-то вежливо улыбаясь, заглянул в окно и проговорил:

– Старший инспектор Ванюков. Добрый день. О превышении скорости и опасной езде, а также ненакинутых ремешках и забрызганном грязью номере – это позже. Дело в том, что только что прошло сообщение: угнан джип, по всем приметам совпадающий с этим вот.

– Вадим, дай гражданину инспектору документы, – бросил Дамир отрывисто сквозь крепко сжатые зубы и покосился на напрягшегося Каледина, который, учитывая возможность провокации, незаметно для инспектора показал Дамиру пистолет-пулемет и выразительно прищелкнул языком.

– Та-ак, – протянул инспектор. – Документы в порядке. Но вот…

Дамир перекосил рот в гримасе, долженствующей означать понимающую усмешку, и прервал инспектора:

– Сколько с нас, начальник? Мы спешим, нам некогда. Я же знаю, ты сейчас будешь аптечку проверять, запаску и все такое, но вот некогда нам, понимаешь? Время – деньги.

Инспектор неопределенно пожал плечами:

– Ну…

– Сто «зеленых» устроят? – напрямую спросил владелец «Аттилы» и широким жестом извлек бумажник. – Так как, братишка?

– Как не понять, – отозвался тот, отдавая документы и засовывая чаевые в карман. – Я вас больше не задерживаю. Только я вам не братишка.

– Вот это верно, – сказал Дамир.

– Позвольте, я покажу вам дорогу, – сказал гибэдэдэшник. – Тут впереди ремонт, так что придется петлять по закоулкам. А там вы двумястами баксов не отделаетесь: кран, который только и может перетащить вашу машину через то, что они там нарыли, за столько сюда не повезут. Да еще сразу. Шутка.

Дамир смерил его пристальным взглядом и сказал:

– Разве можно шутить при исполнении? Ладно, давай показывай.

Инспектор сел в постовой «жигуль» и выехал на дорогу перед джипом Дамира.

– Ишь, как выторкивается мент за сто «гринов»-то, – буркнул Вадим и вытер пот с широкого лба. – Ффу-у! Что-то аж в жар меня бросило.

Алексей подозрительно покосился на бритый затылок водилы, но ничего не сказал. Зато Дамир выдал целый монолог, в котором выплеснулось все снедающее его раздражение:

– Да пошли они на хер, мусора гребаные! Как не надо, вечно под ногами путаются, а как у меня в прошлом году «бэху»-»семерку» увели, так они на четырех тачках гонялись за этими замудонцами, которые его угнали!

– И что? – поинтересовался Алексей.

– Да ничего! Новую машину пришлось покупать, вот что.

На улице меж тем густел белесый туман, в котором рассеянной пеленой зависли густо падающие мелкие снежинки. Первый осенний снег.

Красные огни идущего впереди милицейского автомобиля болтались в лобовом стекле, и вскоре впереди в самом деле показался фосфоресцирующий знак, предупреждавший о проведении ремонтных работ.

В самом деле – объезд.

– А мусорок-то дело туго знает, – заметил Вадим и одобрительно выдвинул челюсть, а потом шмыгнул коротким, словно обрубленным курносым носом и добавил с нервными интонациями:

– И без него бы разрулили, но все равно в цвет, когда тебя ведут, как президентский кортеж.

Сказав это, он покосился налево, на угол дома, к которому была прикреплена табличка с надписью «2-й ИВАНОВСКИЙ ПРОЕЗД».

Вадим вжал голову в плечи, и именно в этот момент машина инспектора ГИБДД, минутой ранее свернувшая во Второй Ивановский проулок, резко затормозила, и Вадим, выпустив сдавленное ругательство, успел остановить джип буквально в нескольких сантиметрах от заднего бампера «Жигулей».

И после этого он повел себя совсем уж странно.

Вадим, лихорадочно распахнув дверь – Алексей даже не успел отреагировать, – буквально вывалился из салона.

– Э-э-э… э! – рявкнул Каледин. В лобовом стекле, к которому предательски лип туман, метнулась широченная спина Вадима. Алексей вскинул «каштан», но не успел нажать на курок, потому что Вадим внезапно поскользнулся, мгновение балансировал, стараясь удержать равновесие, а потом упал спиной на землю. Он ударился затылком о бордюр, по телу пробежала короткая конвульсия, руки разметались в разные стороны, дергаясь и пропуская меж пальцев горсти молодого тающего снега. И обмякли. Повисли, словно перебитые арбузные плети.

Негромкого хлопка, прозвучавшего секундой ранее, никто не услышал: рванувший по земле ветер кувырнулся в пологе снежинок, завил их столбом, глотнул тумана и глухо закашлялся, подхватив ускользнувший от уха Дамира и Алексея звук, едва различимый звук выстрела, который, однако, стал смертным приговором для личного телохранителя и шофера хозяина «Аттилы».

Дамир так и подскочил на месте и заорал:

– Ваа-а-адик! Твою мать… Ва-а…

И тут сбоку скрежетнул неистовый визг тормозов, а потом застрекотали сухие автоматные очереди.

– Ва-адик!!!

Дамир рванулся из машины, Алексей, чувствуя, как наливаются предательской слабостью ноги, последовал его примеру. Возле него буквально из асфальта выросли несколько фигур, и Алексей вскинул «каштан», чтобы стрелять, и уже нажал было на курок, но тут его сильно толкнули в спину, он упал грудью на бордюр и почувствовал, как вдавились и жалобно хрустнули ребра.

Палец конвульсивно вжался в курок до упора, и очередь ушла сначала в заплывшее белым киселем небо, а потом раскроила чье-то черноусое горбоносое лицо, выросшее над Калединым.

Алексей, пытаясь прийти в себя и скоординироваться, перевернулся, вскинул глаза и тут же получил такой удар прямо по голове, что ему показалось: белое саратовское небо, безжалостно зажатое крышами домов, заострилось холодными клинками звезд, и эти клинки, звеня и переливаясь, вонзились ему в череп.

И тут полыхнуло.

Жуткая раздирающая боль полоснула Алексея по вискам и глазным яблокам. И он, прежде чем потерять сознание, увидел все сначала, все, что мгновение назад произошло: вывалившегося из салона джипа Дамира, прикрывающего голову руками, словно надеясь, что эти руки закроют его от пуль. Но он тут же попал под ураганный автоматный огонь и, переломившись, рухнул на землю.

Над трупом Вадима вырос тот самый высокий усатый гибэдэдэшник и, вынув из форменной куртки пистолет «ТТ» с навинченным на него глушителем, произвел контрольный выстрел в голову водителя.

А потом вдруг сквозь снежинки, которые то фонтанировали, как белая кровь из перерезанной артерии, а то вдруг останавливали свое безумное движение, сквозь эту бешеную круговерть проступили два темных крыла, а между ними – белое, бескровное лицо Ани с двумя черными провалами вместо глаз…

Бабочки. Белые бабочки октября. Опаленные снегопадом.

Анечка. Опале…

Алексей рванулся, протянул скрюченные пальцы, чтобы найти, достать, коснуться этих темных крыл, но лицо Ани страшно искривилось, алый рот разодрался в беззвучном крике, и из него вырвалось пламя.

И – белые бабочки завороженно полетели прямо в огонь и падали, падали крохотными угольками.

И тогда Алексей понял, что он умер.

ГЛАВА 13. УБИЙЦЫ

Первый снег был тоскливым. Он ластился к Аниным плечам, к волосам и лицу, как дряхлый кот, не желающий отпускать от себя хозяина. Аня сгребала снег руками, чтобы остудить в них жар. А снег падал на лоб, на щеки и стекал слезами.

Аня ждала Алексея третий час. Холод прокрадывался под куртку, купленную Калединым, вызывая предательскую дрожь.

Аня понимала, что ждать уже не имеет смысла. Случившееся там, за этой белой снежной пеленой, непоправимо.

Он не может отсутствовать так долго. Он должен был вернуться еще полтора часа назад.

Или… или… нет, об этом думать не хотелось.

Аня села на лавочку и пощупала спрятанный под одежду пистолет. Ну что ж, хоть есть чем защитить себя.

Затем она вынула из кармана калединский сотовый телефон, тот самый, с которого они звонили домой Дамиру, посмотрела на дисплей и снова спрятала в карман.

«Позвони мне, позвони. Позвони мне ради бога!!!»

Слова полузабытой песенки из юности заходили в мозгу, и она поспешила вмять их на самое дно памяти, как только что вмяла в снег окурок.

Она только подумала об этом, как за спиной раздался скрип. Она не успела повернуться – сильные руки обхватили ее голову и прижали к лицу что-то тошнотворное, от одного вдоха в ее голове помутилось, заклубилась дурнота – и она провалилась в небытие.

* * *

– Очухалась, жаба. Ну-ка, щелкни ее, Армен.

Аня смутно почувствовала, как ее щеку, сначала правую, потом левую, начинает жечь, а потом – с некоторым опозданием – до нее дошло: ее бьют по щекам. Раз, два. Да, здорово ее отключили.

– Чиво ми с нэй возымся, Чингиз? – прозвучал грубый голос. Другой, почти без акцента, отозвался:

– Андроник сказал, пока что в расход не пускать. А тебе лишь бы подушегубствовать, Армен.

Андроник!

Аня открыла глаза и попыталась было приподняться, но горячая тошнота подступила к горлу.

– Ща блэванет, падла, – раскатился жирный бас Армена. – А, Чингиз?

– А ты че стоишь? Хватай ее, а то потом…

Аня почувствовала, как сильные руки хватают ее и тащат, а тошнота отступила, Аню выдернули из-под льющейся из крана струи холодной воды.

Плывущее пространство кувырнулось, завилось штопором, и Аня, упав на пол и больно ударившись, открыла глаза. И увидела прямо перед собой стену, криво оклеенную старенькими выцветшими обоями, лоскуты которых свешивались там и сям, до странности напоминая чешую не до конца почищенной рыбы.

Она приподнялась, мокрые волосы упали ей на лицо, и как-то все сразу прояснилось. Остались только боль в голове и омерзительный сладковатый привкус во рту.

– Очухалась!

Аня медленно обернулась на слова: в комнате было двое черноволосых мужчин. А у окна, возле батареи… Аня прищурилась, словно не веря своим глазам.

– Алешка?!

Но это был уже не Алешка. Потому что невозможно было узнать в человеке, лежащем на полу в луже крови, того полного сил и энергии красавца, каким уходил от нее Каледин три часа назад. Лицо его превратилось в сплошной кровоподтек, глаз не было видно за распухшими веками.

Одежда на Каледине разорвана, и сквозь лохмотья проступали куски мяса.

Рядом лежали паяльник, окровавленный нож и – почему-то – скальпель. Правда, без следов крови.

– Смотрищ? – довольно сказал Армен, проследив направление ее стекленеющего взгляда. – Хараще смотрищ? Он, твой Алещка, тут играл в Олег Кошевой. Ничего не хотел нам говорит. Ни гдэ тебя оставил, ни гдэ наркоту спрятал. Ми его нэмножко разговорилы. Сказал! Все, как миленький, сказал.

Аня приподнялась и, цепляясь за стену, на подгибающихся ногах подошла к Каледину.

– Алешка, – немеющими губами выговорила она. – Как же так?

– Прости, – с усилием произнес он. – Я им сказал. Было… очень больно. И я сказал.

– А Дамир?

– Нас расстреляли в проулке. В упор. Шофер Вадим… подкупили его. Он жучок Дамиру в телефон загнал, а потом привез нас на убой в согла… согласованное с Андроником место. Они узнали, что мы с тобой… Только… только доносчику первый кнут… Вадика сняли первым же выстрелом.

Алексей попытался даже растянуть разбитые губы в улыбке, но издал какой-то хриплый лающий звук, сорвавшийся в протяжный стон.

Подошел Армен. Довольно ухмыльнулся и сказал:

– Жалко, мы ему еще хер не отрезали, как его папаше. Ну ничего…

В самом деле – ничего. Ничего больше не успел сказать Армен, потому что Алексей издал страшный вопль ненависти, а Аня, закусив губы, схватила с пола скальпель и, коротко взмахнув им, вогнала прямо в дородное брюхо Армена.

Тот взвыл, выпучил глаза и, перегнувшись вперед, упал на пол лицом вниз. Ноги его подергивались. Алексей протянул дрожащую руку и, схватив с пола нож, опустил его прямо на толстую шею Армена.

Кавказец хрипнул и обмяк.

Чингиз, длинный сухощавый парень лет тридцати, вскочил с потертого дивана и выхватил пистолет, но в один момент с выросшими на пороге комнаты шагами прогремел властный голос:

– Стой!

В комнату вошел Андроник в сопровождении Тиграна. Сев на диван, посмотрел на Алексея и Аню – и лежащего в луже крови Армена.

– Браво, – сказал он. – Этот шакал позволил себе лишнее. А ведь это он убил твоего отца, Каледин. Так что, можно сказать, ты отомстил в некотором роде.

Алексей, кажется, хотел что-то сказать, но его слабый голос заглушил своим баритоном Тигран:

– Вас же пирэдупреждалы? Да? Ну вот и пэняйте на сэбя. Нэ надо искать выноватый.

– А где ваш третий? – тихо спросила Аня. – Где этот Вайсберг?

Андроник пожал плечами:

– А что ему тут делать? У Михаила Моисеевича много других забот. Например, пэреоформлять на себя – по долговым обязательствам Дамира – контрольный пакет акций «Аттилы». У него чистая работа. Мясник – это у нас вот кто, – и Андроник кивнул в сторону мертвого Армена. – Вот и самого закололи, как быка. Ладно, – поднялся он с дивана, – нам пора. Пойдем, Тигран.

– Этих кончать? – кивнул Чингиз.

– Погоди, – вмешался Тигран. – Кончать можно по-разному. Нэблагодарное это дэло – пускать в расход такой дэвущька, нэ утэшив ее в горэ. Нэ по-мужски.

Тонкие губы Андроника тронула зловещая улыбка.

Тигран подошел к Ане и потянул ее за руку на диван:

– Пойдем к папэ, Анэчка. Ты толко расслабься, а то может быть болно.

Аня рванулась от него, и толстые пальцы Тиграна, мягко державшие ее запястье, стали стальными.

– А-а, сука! – взбугрив мясистые складки на низком лбу, выдохнул он. – Чингиз, иды-ка подэржи эту строптывую суку!

Чингиз ринулся к Ане, а Андроник, словно и не замечая, как пытается привстать, хрипя и зеленея от дикой боли, Каледин, – Андроник сказал:

– Ладно, Тигран. Нет времени. Пойдем. В случае чего девочку тебе позднее подгонят.

Тигран перевел взгляд на Андроника с явным неудовольствием.

* * *

Их не убили.

Хотя лучше бы их убили, потому что в тот момент, когда за небритой ордой убийц и насильников захлопнулась дверь, Аня Опалева уткнулась не чувствующим холода лбом в кровавые брызги на полу и завыла. Вопль взметнулся к потолку дико и жутко, как последний, безнадежный, звериный крик раненой волчицы.

У батареи пытался подняться с пола Алексей.

Неизвестно, чего ему стоило это простое человеческое движение – встать, сделать два шага, опуститься рядом с Аней и, подняв дрожащую руку, погладить ее по всклокоченным мокрым волосам.

– Ничего, – с трудом выговорил он. – Ничего… только держись, Анечка. Не смей… не смей, слышишь – не смей!..

Он не договорил, что именно она должна не сметь, но она поняла и так: не смей пытаться покончить с собой! Жизнь не кончается из-за пары ублюдков, которые не потрудились их даже убить, будучи уверенными в своей безнаказанности.

…Милосердие по-андрониковски.

* * *

Она вернулась домой. Точнее, на ту квартиру, которую снимал для нее покойный Дамир. Она пришла из больницы, в которой лежал Алексей. Она даже не стала слушать, что скажет врач. Она боялась услышать что-нибудь такое, что ее поставит к стене, сочащейся белесым туманом, – подобным тому, что лег на землю вместе с первым снегом.

К стене по имени смерть.

Аня в самом деле была бессильна что-либо сделать. Что она может? Пойти в милицию? Рассказать, например, как она ходила в гости к Кате Вайсберг? Или про то, как застрелила из кисловского пистолета барыгу Кирика? Или – еще лучше – о том, как они с Калединым выследили и убили двух наркокурьеров на «КамАЗе»? Наверняка ведь это происшествие на Крестовском пустыре сейчас крутится во всех ментовских хрониках и квалифицируется как самое громкое дело месяца.

Андроник знал, что делал, когда оставлял жизнь ей и Алексею. Он знал, что обрекает их на такое существование, при котором каждый час кажется пыткой.

Что может она, проститутка, которую всегда использовали как разменную монету в делах сильных мира сего? Против Андроника, вора в законе, против Вайсберга, одного из богатейших людей города? Ничего.

Ей всего двадцать три года, а жизнь кончена. Она вспомнила, что неделю назад – наконец-то! – дали горячую воду, а в ванной у нее лежит прекрасная, острая, новенькая бритва. Ее оставил Дамир, когда ночевал тут в последний раз. Осталось только извлечь из станка лезвие и…

Нет! Ведь Каледин знал, что она будет думать так. Знал и предупредил, прокричал своими больными губами: «Не смей, ты не должна даже помышлять об этом… Бог не простит!» Бог?!

Бог. Кто нашептал ей это слово, кто напомнил того, о ком она вспоминала всуе раз пять за всю жизнь?

Леня Никифоров. Он же священник. Он должен уметь не только поить ее…

Да! Она решительно поднялась. Уже поздно, но она знает, где находится и Воздвиженский храм, где отец Никифор – настоятель, и квартиру знает, где он живет.

Аня решительно оделась, накинула на голову платок, а потом окинула комнату блуждающим взглядом, словно что-то ища. Направилась к кровати и, опустившись на колени, запустила под нее руку. Пальцы скользнули по пыльному полу, наткнулись на коробку из-под обуви и потянули ее.

Это была та самая пара туфель «Карло Пазолини», которые Аня купила восемь лет назад на деньги Каминского. На деньги, которые он швырнул в пыль Алешке Каледину.

Она открыла коробку. Замша уже немного вытерлась, но в целом туфли выглядели очень неплохо. Правда, казались не по сезону хрупкими и тоненькими.

Под окном остановилась какая-то машина, из нее раскачивающейся походочкой вышел молодой парень. К нему на шею бросилась молоденькая девчонка и радостно рассмеялась, когда он произнес через нос:

– Ну, чиста-а-а в «Аттилу» или в «Белую гору»? Крутой клаб, там типа раньше планетарий был. Вован там отвисал, грит: отпад. Ну че, Анютик, поехали?

– Поехали, Димочка, – прощебетала Анютик. Опалева хрипло засмеялась. Вот таким же безмозглым Анютиком была и она сама три года назад, только на месте этого гопника Димочки был Дамир.

Димочка включил музыку, и над вечерним двором понеслось тягучее, прижимающее к полу: «Между мной и тобой остается ветер…» Аня вспомнила, что эту песню пели в «Белой горе» в тот вечер, когда она встретила Алексея после восьми лет разлуки. Она хотела рвануться к окну и крикнуть этой глупой девчонке, которая села в машину к Димочке, что «Белая гора» – это айсберг, который подмял и разломил «Титаник»…

И тут Аня подумала, что начинает сходить с ума. Она села на диван и рассмеялась хриплым каркающим смехом. Одна. Да, одна. А ведь она так этого хотела, когда Дамир окончательно стал ее хозяином. Только снег за окном, старые туфли у ее ног, а за окном счастливый-несчастливый смех Анютика.

Машина сорвалась с места и исчезла в туманной снежной пелене под ворчание бабки, вышедшей из подъезда: «Эки ироды… врубили музыку, дармоеды».

Аня шагнула к бару, вытащила оттуда бутылку водки и поднесла к губам. Глоток был блаженно долгим.

Поставив бутылку обратно, она решительно надела туфли, натянула плащ и вышла в прихожую, как вдруг застрекотал телефон. Мобильник, который чудом уцелел в жутких перипетиях последнего дня.

Аня, чувствуя некоторое облегчение после выпитой водки, взяла его и сказала в трубку тихим, спокойным, равнодушным голосом, от которого ей самой вдруг стало жутко:

– Да, я слушаю.

– Але… але…

– Я слушаю!

– Алексей? – наконец разродился первым словом субъект на том конце связи.

– Нет, Алексей не может подойти.

– А кто же тогда… гр-р-р… говорит?

– Аня. Это кто?

– Эт-та-а… это Макеев. Дворник.

– Макеев? А откуда вы знаете номер телефона?

– Так Евдокия Иванна сказала. Алексей просил найти книжечку коричневую. С застежкой. Так вот, я ее нашел. В листьях, проклятая, сховалась и лежит себе…

– Книжечку? – равнодушно произнесла Аня. – Книжечку можете оставить себе.

– Ну-у-у, – разочаровано протянул «виртуоз метлы» и «санитар каменных джунглей». – Зря вы так, Анна. Я искал, старался… ик! А вы-и-и… Интеррресная книжечка! Дневник тут… прямо детектив писать можно, – продолжил голос. И Аня поняла, что в органайзере Кислова оказался его личный дневник.

Она внезапно подумала, что до сих пор не знает, кто убил Юрку. Явно не Вайсберг и не Андроник. Дамир? Вряд ли. Конечно, теперь это было не важно, после всего, что уже сделали с ней и с Алексеем.

Но ведь все началось именно с этого – с убийства Юрки Кислова.

– Хорошо, я приеду, – быстро сказала она. – Жди, Макеев.

ГЛАВА 14. КТО УБИЛ КИСЛОВА

Аня остановилась перед знакомой обшарпанной дверью с криво навинченными цифрами «26» и решительно постучала.

Как ни странно, открыли сразу. Не Мальков, как в прошлый раз, а сам дворник Макеев. На этот раз он был куда трезвее, хотя цветовая гамма широченной добродушной физиономии осталась неизменной – багрово-красный фон, синеватый нос с сизым отливом и светло-синие глаза.

– А-а, проходи, – сказал он. – А где твой… этот? Алексей?

– В больнице, – сквозь зубы ответила Аня.

Макеев скроил сочувственную мину и пробормотал:

– Ну вот, как человек посимпатичнее, так тут же с ним что-нибудь случается. Вон Мальков, пропойца, летом свалился с балкона. Пятый этаж, а он только ногу поцарапал, майку порвал об дерево, за которое зацепился, да нос разбил. А потом встал за пивом пошел, алкоголик.

Аня прошла в прихожую и спросила:

– Где он?

– Да вон, – сказал дворник и пальцем указал на Малькова. Тот стоял перед зеркалом, поворачиваясь к нему то правым, то левым боком, поправлял очки и бормотал, попеременно то грозя самому себе пальцем, то тыча им в отражение:

– Я н-не позволю ему чинить б-безобразия! Я – интеллигент!

Быстро он успел нажраться. Всего полчаса прошло с того момента, как Макеев позвонил Ане на мобильный.

– Вот он! – повторил Макеев.

– Да я не про Малькова, – сказала Аня. – Органайзер где?

– А я и говорю – вон! У зеркала лежит.

«Он», светло-коричневый органайзер, был раскрыт примерно посередине и лежал рядом с опустошенным стаканом. Если судить по тому, что стакан стоял на томике Бродского, пил из него Мальков.

– Сколько с меня? – спросила Аня, в кармане которой было двести с небольшим рублей.

Макеев расплылся в широкой улыбке.

– Я с дам, – на этом месте он аж дернул от усердия короткой толстой ногой, – я с дам денег не беру. Я с дам…

– «Сдам, сдам»! – вдруг рявкнул выписывающий перед зеркалом пируэты Антоша Мальков. – Так иди – сдай! Там в комнате уже с полсотни бутылок накопилось!

– А еще интеллигентом себя называет, – резюмировал Макеев, укоризненно глядя на хозяина квартиры. – Да вы проходите, Аня. Выпить… будете?

– Выпить – буду, – в тон Макееву ответила Аня и, подойдя к зеркалу, взяла органайзер Юрки. Тот был изрядно потрепан и покоробился от воды, но в целом оказался в весьма приличном состоянии.

Аня присела на диван и стала перелистывать органайзер. Макеев прыгал рядом и напевал ей что-то на ухо, а потом умчался на кухню – очевидно, за закуской, справедливо полагая, что предложить даме занюхивать самогон рукавом будет не по-джентльменски.

Аня перелистнула еще несколько страниц и увидела то, что ей было нужно. Нужно… не в том смысле, что в самом деле нужно, а что было наиболее интересно.

Последние дневниковые записи Юрки.

«14 ОКТЯБРЯ. Я не знаю, когда все это кончится. Да кажеца оканчательно разваливаюсь. Так глупо, что хочеца умирать в двадцать четыре года. До дня рождения то я доживу, но вот дальше врятли стоит. Зачем это надо?

Партия придет семнацатого или восемнацатого. Пока по электронке Борисыч не скидывал. Какая мне разница если я твердо решил что пора спускать занавес…»

Аня подняла голову и увидела, что Мальков перестал кривляться перед зеркалом, а усердно наливает себе самогону из почти пустой – чуть теплится на донышке – мутной трехлитровой банки. Она глубоко вдохнула и подумала, что никогда не предположила бы, что Юрка Кислый может так поэтично написать: «пора спускать занавес».

«До дня рождения я доживу, но вот дальше вряд ли стоит». О чем это он?

«…мне всегда хотелось увидеть ее, я знал что это так просто потому что он ничево мне нескажет если я попрошу и скажу, что отдам за нее все что непопросит. Иногда даже кажется что не все телки такие глупые как моя безмозглая шваль Катька. Когда я видел ее в Аттиле то думал что Катька не стоит и ногтя даже несмотря нато что она, дочь банкира. И кто бы мог подумать что это так хорошо – подумать, что даже мне Юрке Кислому не надо теперь смеяться над словом „любовь“?»

Аня прикрыла органайзер, а вслед за этим прикрыла и глаза: она поняла, чьего ногтя не стоит Катя Вайсберг, она поняла, о ком идет речь в дневнике.

«15 ОКТЯБРЯ. Я все решил. Хватит. Меня проводят красиво. В конце концов хоть что то в жизни будет по настоящиму красиво. Я попросил своего друга, чтобы он завтра исполнил мою просьбу. Ничего страшного. Никто его не поймает если сюда конечно не заглянет а это вряд ли.

Леонид и Миша выпустят его или устроят акцию прикрытия, так что все будет нормально. А я красиво придумал. Даже умирать не страшно. Когда наконец то получаешь в полное владение ту женщину которую никак не можешь выкинуть из своей памяти когда она извивается под тобой, пусть даже от отвращения но это уже все равно потому что в момент когда мозги плавятся от оргазма и кипят и свистят, как чайник поставленный на плиту, выбить эти мозги – не больно.

А Вайсберг, наверно, скоро спровадит меня в психушку. В ту же самую, в которой куролесила его гребаная дочка наркошка блядская.

Или вовсе прикажет убрать. Я ему уже не нужен.

Недождешься жид.

Пусть так и будет. В конце концов я просил его еще и потому что милосердие – это его профессия. Пусть считает что это такая форма отпущения грехов».

– Господи! – пробормотала Аня. – Значит, Юрку… значит, его никто не убивал. Он сам попросил какого-то своего друга, а два охранника были в курсе и потом сбежали?

Господи!

«16 ОКТЯБРЯ. Последний день. Сегодня иду в гости к богу. Как у Высоцкого: мы успели в гости к богу не бывает опозданий.

А Аньку не жалею, все равно хуже не будет. Красивая дура, а разменяла себя по грошу. И хорошо, что Дамиру мало не покажется потомушто Ледяной так просто это не оставит – убийство его зятя в клубе Сафина.

Надоело. Все пусто. Наконец-то меня вылечат сразу от всего…»

Аня уронила органайзер и оцепенело уставилась в стену, которая поплыла перед глазами, как тот снег.

Все сразу встало на свои места. Юрку никто не убивал. Он просто попросил застрелить его в момент наивысшего наслаждения. Вероятно, Кислов был психически болен. Вероятно, он тоже подсел на то, чем торговал, и чувствовал, что бразды правления собственной жизнью и судьбой вырываются из рук. И тут же Вайсберг… Наверно, Юрка знал, что тесть и без того скоро устроит ему преисподнюю и пышные похороны, и решил уйти красиво. Да еще своей смертью испортить жизнь кое-кому.

Аня вспомнила, как странно вел он себя тогда. Вспомнились его безумные глаза. Ну конечно. Наркоман или псих, который уже не мог работать и потому был обречен. Тогда, в «Аттиле», она ничего не заметила. На нее тогда навалилась такая оцепенелость, такое наплевательское отношение ко всему происходящему вокруг нее и непосредственно с ней, что ей было не до Кислова.

…Ане вдруг вспомнились обшарпанные стены со свисающими с них лохмотьями обоев, окровавленное лицо Алексея, вопль Тиграна: «Ах ты, шалава!» – и она засмеялась, напугав задремавшего Антошу Малькова.

Аня оттолкнула ногой кисловский органайзер на пол, и в этот момент в комнату вошел Макеев, улыбающийся, с носом еще более интенсивного сизого оттенка, а также с большим плоским блюдом, на котором рядком были разложены огурцы, соленые помидоры и несколько шматков сала. Словом, весь джентльменский набор.

– Чем богаты, тем и рады, дорогая гостья! – провозгласил дворник. – Але, Антошка! Ты что, заснул? Или пить больше не хочешь?

При волшебном слове «пить» интеллигент-алкоголик встрепенулся, как сивка-бурка вещая каурка, и, уцепившись за свой стакан, гордо попиравший томик Бродского, произнес:

– Курить я б-буду, а пить не брошу!

* * *

В тот вечер Аня никуда не поехала, а напилась, как никогда за всю свою жизнь. После трех порций ядреного мальковского самогона напряжение схлынуло, и на Аню наползло беспричинное тяжелое веселье. Она смеялась над неуклюжими шуточками Макеева, над «интеллигентскими» притязаниями Малькова, который читал Бродского вперемешку с Мандельштамом и почему-то с Агнией Барто, навешивая здоровенные пьяные паузы и утыкивая стихотворные строки иканием и отрыжкой.

А потом все оборвалось. Потолок стал падать на пол, и Аня, а точнее ее душа, куда-то выпорхнула, почувствовав несказанное облегчение.

Утро выдалось страшным. Похмельная рожа Малькова висела в воздухе, заполняя пространство стонами и чудовищным перегаром. К счастью, в каком-то углу отыскалась вожделенная поллитра, с помощью которой похмельный синдром быстро унялся и перестал яростно грохотать в мозгах и рвать дрожью тело.

Все происшедшее накануне показалось Ане страшным сном. И только взглянув на валявшийся на полу органайзер, на который кто-то пролил самогон, Аня вспомнила, что все это происходило наяву.

Она встала с дивана и решительно направилась в прихожую – надевать туфли.

– Ты куда? – просочился страдальческий голос Макеева, а вслед за голосом в прихожую вполз сам его хозяин. – З-за пивом?

Аня не ответила, она молча вложила органайзер Кислова в сумочку и стала открывать замок.

– А… ну ты еще придешь… нет?

– Пока, Макеев, – сказала Опалева. – Всего наилучшего.

Она вышла из подъезда. Какой-то здоровяк, выгуливающий собаку, покосился на ее зеленовато-бледное лицо, скользнул взглядом по явно не по сезону туфлям, и ее буквально передернуло. Так, замечательно. Теперь ее мутит от одного лишь мужского взгляда.

А в мозгу крутились только две коротенькие фразы из дневника Юрки: «…милосердие – это его профессия» и – «Пусть считает, что это такая форма отпущения грехов».

Ну конечно! Как же она сразу не поняла еще вчера, что такие слова могут быть применены к человеку только одной профессии!

Аня бросилась к проезжей части и, остановив машину, завалилась в теплый салон, тяжело дыша.

– Куда? – спросил шофер.

– К Воздвиженскому храму.

* * *

Отца Никифора она увидела сразу. Его невысокая плотная фигура прорисовывалась на фоне иконы Николая Угодника. Рядом с пастырем стояли две миловидные прихожанки, которые улыбались, слушая горячую речь отца Никифора.

Анна подошла ближе и услышала весьма далекую от церковной тематики речь:

– Значит, мы договорились насчет завтра? А то завтра Афоня приезжает из Питера вместе с Владом, должны поставить пару ящиков за приезд.

– Мы водку не пьем, ты что, забыл, Леня? – пискнула одна из прихожанок.

– А, ну да. Да что попросите, то и будет. Господь щедр! Особенно к этим двум христопродавцам Афоне и Владу. Однако мне пора в ризницкую. Дела.

Отец Никифор распрощался с прихожанками и, торжественно ступая, направился в упомянутую выше ризницкую, как вдруг увидел Аню.

– Мир вам, святой отец, – сказала она. – Я хотела бы исповедаться.

– Позже, дочь моя, – ответил отец Никифор. – Я сейчас занят, Ань. Подожди чуть-чуть.

– Нет времени ждать, Леня, – ответила Опалева. – Я хотела поговорить с тобой о твоем старом друге Юре Кислове. Ты и не говорил, что знаком с ним.

Отец Никифор посмотрел на Аню с откровенным изумлением, к которому примешивался страх.

– Ну пойдем, пойдем в исповедальню, – сказала Аня. – Я думаю, теперь ты время найдешь.

* * *

– Он так просил меня! – с лихорадочной быстротой говорил отец Никифор, не глядя на Аню. – Он был тяжело болен и потому хотел умереть. Грозил, что покончит жизнь самоубийством, но ведь самоубийство – это смертный грех, верно? Он очень просил, предлагал деньги.

– И ты взял?

Леня опустил глаза.

– Я влип в большие долги, – пробормотал он, – в казино проигрался. Ты же видела, что я люблю ходить в такие… присутственные места.

– Священник! – проговорила Аня с тяжелым презрением. – Значит, те охранники… Леонид и второй… они знали, что ты убил Кислова?

Отец Никифор кивнул. В его глазах отчетливо читалось: откуда эта баба все знает?

– И что сказал тебе Кислов? Что он любит одну женщину, проститутку, и что он хочет, чтобы ты убил его в тот момент, когда он будет ее трахать, ему переклинит мозги и не будет больно?

– Да, но откуда ты все знаешь?

– Потому что я была та женщина, – медленно выговорила Аня. – Я. Понимаешь, ты, урод в рясе? Священник-убийца… я думала, такое бывает только в голливудских триллерах про маньяков.

Леня забормотал что-то нечленораздельное, а потом вдруг упал перед Аней на колени, и посыпался жалкий лепет, от которого Опалеву едва не вырвало:

– Анечка, у меня не было другого выхода. Я же не знал, что это ты. Я не… ну не говори, что ты… Не говори никому! Хочешь, я отдам тебе все деньги? Все деньги, которые остались у меня от тех, которые дал мне Кислов? Там еще много! Хочешь?

Аня брезгливо оттолкнула Никифорова, и он упал спиной на пол, не переставая бормотать:

– Не выдавай… не выдавай меня.

– Не бойся, не выдам. Бог не выдаст – свинья не съест, – холодно сказала Аня. – Только вот что, Ленечка. Я не выдам тебя при одном условии.

– При каком?

– Что ты немедленно сложишь с себя сан священника и займешься чем-нибудь, что больше бы соответствовало твоей натуре. Ну, в крупье бы пошел. В бармены. В сутенеры – тоже неплохое дело, прибыльное. Я даже тебе готовую клиентку подскажу – Анютик зовут. Нет, не я. Ну, или в мясники пойди. Как ты завалил этого Кислова – любо-дорого! Наверно, в армии хорошо служил?

Леня поднялся с пола. Взглянул на Аню холодным взглядом, в котором уже не было и следа страха. И ей показалось, что вот сейчас он на нее кинется, чтобы убить.

– Даже не думай об этом, Леня, – сказала она. – И не приближайся ко мне. А впрочем… – Она раздвинула губы в ослепительной неестественной улыбке и промурлыкала:

– А впрочем, иди сюда, мой котик, не хочешь ли минетик? Бесплатный, по знакомству?

В ее горящих глазах было столько ненависти, особенно в ее нарочитом паясничанье, что Леня в ужасе отшатнулся от ее рук. Аня стерла с лица улыбку и сказала:

– Главное для тебя, Леня, – сохранить тайну исповеди. Особенно от прокуратуры.

И, рассмеявшись, вышла из исповедальни.

* * *

Снег набивался в туфли.

Ноги окоченели и не чувствовали почти ничего, когда Аня вошла в большой неотапливаемый вестибюль второй городской больницы, в которой лежал Алексей Каледин.

Она чувствовала во всем теле какую-то застылость. Какое-то желание, суть которого она никак не могла осознать, назвать. И наконец это желание оформилось, и она не вздрогнула, не испугалась, поняв, чего же ей хочется. Выплеснуть осевшую на душе кровавую накипь.

Убить.

Она чувствовала это даже тогда, когда улыбнулась толстой администраторше, выдавшей ей халат. Потом накинула его на плечи, поднялась на второй этаж и проследовала по длинному коридору в палату, где лежал Каледин.

Его положили в отдельном – коммерческом – номере. У Алексея хватило на это денег, хотя полученные у Дамира пятьдесят тысяч долларов забрали люди Андроника.

Когда Аня вошла к Алексею, она увидела Романа Эмильевича Каминского с Настей. Настя сидела в уголке и старалась не смотреть на распростертый на кровати полутруп, перебинтованный так, что он походил на мумию. Роман Эмильевич же, напротив, смотрел прямо на то, что именовалось лицом Каледина, и говорил спокойным, холодным, с сочувствующими дежурными нотками голосом:

– Я же просил тебя, Алексей, поберечься. Но ты меня, как всегда, не послушал. Теперь на твое лечение уйдет много денег и времени. Конечно, ничего страшного в этом нет, но тем не менее ты поставил меня в весьма неловкое положение. Впрочем, я зря заговорил об этом. Извини.

– Здравствуйте, Роман Эмильевич, – сказал Аня входя.

Он окинул ее быстрым взглядом и кивнул:

– Добрый день, Анечка. Хотя, конечно, назвать его добрым довольно затруднительно, но всегда стоит надеяться на лучшее.

– Да-да, на лучшее, – прощебетала из угла Настя и уткнулась в какой-то толстый дамский журнал.

– Аня, можно попросить вас в коридор? Я хотел бы коротко переговорить с вами.

– Я пришла к Алеше… – растерянно начала Аня, но Каминский взял ее за локоть и мягко, но уверенно подтолкнул к двери с безукоризненно вежливыми словами:

– К сожалению, Анечка, я не располагаю временем. Простите мою настойчивость, но моя просьба продиктована насущной необходимостью.

Они сели в кресла в пустынном коридоре.

– Я хотел бы просить вас позаботиться об Алексее то время, пока он лежит в больнице. Завтра утром мы с ребятами из моего ночного клуба вылетаем в Москву.

Аня открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Каминский чуть повысил голос и продолжал:

– Вы понимаете, что состояние его здоровья не позволяет ему работать. Да, боюсь, и никогда не позволит.

– Что? – тихо спросила Аня. – То есть… вы оставляете его тут, валяться в этой занюханной больнице, хотя у вас есть возможность лечить его в Москве?

Роман Эмильевич обозначил на лице вежливую улыбку и произнес:

– Видите ли, Аня. Я могу вложить деньги в его лечение, только будучи совершенно уверенным, что они окупятся. А так… – он развел руками и продолжил: – Так у меня нет подобной уверенности. Более того, я склонен думать, что Алексей не сможет больше работать. Никогда. Вот что я, собственно, хотел вам сказать. Ведь у вас с ним серьезно, не так ли?

Аня снова хотела что-то сказать, но Роман Эмильевич уже встал и, поправив пиджак, направился к дверям палаты.

Клокочущая ненависть буквально захлестнула Аню, когда она осознала, что этот холеный, самодовольный, набитый деньгами ублюдок – мечта ее юности! – просто бросил Алексея догнивать здесь, в этом клоповнике, бросил, как отработанный материал, как выжатый лимон.

Решение пришло мгновенно. Как будто оно дожидалось своего часа, своей минуты, своего мгновения, а теперь вырвалось и распрямилось в полный рост.

Аня наклонилась, сорвала с ноги туфлю «Карло Пазолини», купленную восемь лет назад на деньги Каминского, в два прыжка настигла уже входящего в палату Романа Эмильевича и направила каблук в его голову.

Но в тот момент, когда острый каблук уже готов был войти в его череп, Роман Эмильевич отшатнулся и перехватил руку Ани. Сильные пальцы сжали ее запястье. Она вскрикнула и выронила туфлю.

– Спокойно, – сказал Роман Эмильевич, перехватывая и ее вторую руку, а потом разворачивая Аню и фиксируя ее в жестком захвате. – Спокойно. Это была ответная шутка. Помнишь, как ты ловко пошутила у меня на квартире… насчет того, что я должен согреть тебя?

ЭПИЛОГ. ВОР У ВОРА ДУБИНКУ…

Слова Романа Эмильевича в самом деле оказались шуткой. Правда, его манера шутить едва не лишила его жизни, но тем не менее Каминский повел себя совершенно иначе, нежели так, как говорил Ане в больничном коридоре. Каледина забрали в Москву. По всей видимости, прожженный делец был все же уверен, что вложенные в лечение Алексея деньги окупятся. Еще бы…

Аня тоже отправилась в Москву. Нет надобности говорить, в какое заведение она поступила на работу. Ведь добрый дяденька Роман Эмильевич Каминский отнюдь не был бескорыстным дядей, и это Аня давно поняла.

Как говорится, она попала из огня да в полымя, но хоть подальше от кровожадных морд Андроника Петросяна и Тиграна…

Алексей поправился через два месяца. Все это время он находился в одной из частных московских клиник и перенес несколько косметических операций по коррекции лица. А уже через два дня после выписки из клиники его поставили в одно данс-шоу (естественно, со стриптизом) с Аней.

После выступления он подошел к ней в гримерке и тихо сказал:

– Я обещаю, что это будет продолжаться недолго.

– Что? – не поняла Аня.

– Вот… все вот это, – Алексей обвел рукой стены. – Я уйду от Каминского. И заберу тебя. Хватит. У меня есть небольшие накопления. Думаю, поработаем еще пару месяцев и окончательно рассчитаемся с хозяином. И все будет как надо. И вот… еще. Посмотри-ка сюда.

И он протянул Ане газету, отчеркнув ногтем столбец кримнальной хроники, в которой значилось черным по белому: «При аресте криминального авторитета Петросяна (он же вор в законе Андроник), подозреваемого в убийстве известного саратовского банкира Михаила Вайсберга, было убито трое бандитов из группировки Петросяна. Среди них – правая рука Андроника Тигран Овсипян. Петросян помещен в следственный изолятор Волжского РОВД города. Ему предъявлено обвинение по семи статьям Уголовного кодекса…»

– Так… значит, Вайсберга угрохали? – медленно произнесла Аня. – Наверно, не поделили наследство покойного Дамира.

Content

Михаил Георгиевич Серегин
Если женщина просит

ПРОЛОГ: ПРЕКРАСНЫЙ ПРИНЦ В УСЛОВИЯХ СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ

ГЛАВА 1. ПЛАТНАЯ ЛЮБОВЬ КАК СРЕДСТВО ОТ ЖИЗНИ

ГЛАВА 2. ДОГОВОР

ГЛАВА 3. ОТЕЦ НИКИФОР

ГЛАВА 4. НЕНАВИСТЬ

ГЛАВА 5. АПАРТАМЕНТЫ НОМЕР ТРИ

ГЛАВА 6. ДВЕ ОБОРВАННЫЕ НИТИ

ГЛАВА 7. ДВЕ РАЗБОРКИ

ГЛАВА 8. ВОСКРЕШЕНИЕ

ГЛАВА 9. «ДАМСКИЙ НАБОР» АНИ ОПАЛЕВОЙ

ГЛАВА 10. СТАРЫЕ АЛКОГОЛИКИ И «НОВЫЕ РУССКИЕ»

ГЛАВА 11. ВОДИЛЫ С КРЕСТОВСКОГО ПУСТЫРЯ

ГЛАВА 12. КРОВЬ НА СТЕКЛАХ

ГЛАВА 13. УБИЙЦЫ

ГЛАВА 14. КТО УБИЛ КИСЛОВА

ЭПИЛОГ. ВОР У ВОРА ДУБИНКУ…