Михаил Серегин

Батюшка. Кулак и крест

Глава 1

Проводница приветливо улыбнулась, беря из рук отца Василия паспорт и билет, бегло сверила фамилию и фотографию с оригиналом.

– Проходите, пожалуйста, – приятным грудным голосом сказала она, – место пятнадцатое.

– Спасибо, дочка, – ответил священник, принимая из рук проводницы паспорт с билетом.

Подняв с земли свой маленький чемодан, отец Василий взялся за поручень и шагнул на ступеньку. Он отчетливо чувствовал на своей спине, что девушка провожает его любопытным взглядом. Молоденькая еще, подумал отец Василий, не часто, видать, священники у нее ездят в вагоне.

Билет в СВ отец Василий взял не из-за барства и не от лишних денег. Просто ему хотелось, чтобы рядом было поменьше людей. Его миссия располагала к размышлениям, к уединению. Даже в купейном вагоне, не то что в плацкартном, внимание к его особе будет повышенным. Отец Василий не сторонился общения с мирянами, более того, его сан как раз предполагал такое общение. Через него в повседневной жизни и следовало нести людям свет веры, любовь к ближнему. Священник даже любил такие вот неформальные случайные общения, видя, как пропадает в собеседнике смятение чувств и мыслей, появляется спокойствие и простота восприятия мира, таким каким его создал Господь.

В своей поездке к новому месту службы его тяготила мысль, что найдутся и такие собеседники, которые будут относиться к священнику с праздным любопытством, соревноваться друг перед другом в изложении своего понимания мира и места в нем православной церкви. Философия эта, как правило, была низкой, никчемной от общей безграмотности. Больно и горестно было сознавать, как низка еще в народе духовность. С усмешкой наблюдал отец Василий и рассуждающих о религии и православии современных чиновников различного ранга. Эти рисовались перед священником своей позицией, тщательно скрывая дань современной моде в их кругах посещать церковь, встречаться с высокопоставленными священниками. Как они много рассуждали, как много было правильных слов, исторгавшихся потоками и водопадами!.. Но движений души за ними отец Василий не видел. Он со снисхождением смотрел на таких собеседников, понимая, что и от них есть польза в восстановлении общей духовности народа. Они хоть какой-то пример подают, помогают не стесняться войти в храм тем, кто чувствует истинную потребность.

Войдя в пустое купе, отец Василий бросил на мягкий диван свой багаж, раздвинул ситцевые занавесочки на окне и присел за столик. За окном священнику помахали двое провожающих: сильно постаревший за эти годы бывший капитан милиции Виктор Сергеевич Бугров и новый участковый Володя Сундеев.

* * *

Сегодня днем, когда отец Василий собирался к поезду и аккуратно укладывал свой маленький чемоданчик, в дверь его дома вежливо постучали.

– Открыто, – гаркнул отец Василий из комнаты, решив, что это опять пришла соседка.

Но в прихожей затопали явно мужские шаги. Священник удивленно выглянул из комнаты и увидел Бугрова. Из-за спины старого милиционера выглядывало любопытное веснушчатое лицо белобрысого участкового Володи. Приход гостей несколько удивил отца Василия, а угрюмое лицо Виктора Сергеевича даже насторожило. Священник замер в дверном проеме, ожидая, что гости сами поведают о причине своего визита. С Бугровым попрощались еще вчера. Посидели на бережку на закате с бутылочкой, потом прибежал запыхавшийся главврач Костя со спиртом. Хорошо посидели, повспоминали. Вроде бы все уже сказано, все напутствия даны.

– Собираешься? – вместо приветствия задумчиво спросил Бугров, обведя взглядом почти пустой дом.

– Собираюсь, – ответил отец Василий, пристально глядя в глаза старого милиционера. – А ты никак с вестями какими пришел, Виктор Сергеевич? Или Сундеев тебя на пятнадцать суток оприходовал?

Бугров как-то рассеянно оглянулся на улыбнувшегося участкового и нахмурился еще больше. Пройдя в комнату, Виктор Сергеевич бросил не оглядываясь через плечо участковому:

– Изложи, Володя.

– Видите ли, отец Василий, – сказал участковый, став серьезным, – ориентировку мы получили сегодня утром. Из мест заключения бежал Чичеров.

– Бежал? – удивленно вскинул брови священник. – Это сколько же он срока своего не домотал?

Опять это беспокойное прошлое, со вздохом подумал отец Василий. Сколько лет он отмаливал грехи свои, как долго не отпускало оно его, это прошлое. И ведь победил отец Василий, а в миру Михаил Иванович Шатунов, бывший спецназовец, победил в себе гордыню и преодолел гневливость, научился видеть мир с другой стороны. Очень сильно изменился отец Василий за эти долгие годы. И епархия стала смотреть на него по-другому, и прихожан стало больше. Да и время теперь совсем другое, не то что в девяностые. Учителя стали иногда приглашать на классные часы в рамках программы «Духовного возрождения», вот уже несколько лет работал он при храме в воскресной школе.

В последние годы даже в воинские части стали приглашать отца Василия. Теперь он уже совсем другими глазами смотрел на восемнадцати-двадцатилетних солдатиков, молил Господа дать им силу духа, если придется участвовать в настоящем бою. Часто навещал отец Василий воспитанников военно-патриотического клуба, которым руководил до недавнего времени Виктор Сергеевич.

– Столько, – проворчал Бугров, – сколько ему и осталось. Ты, вот что, отец Василий, повнимательнее будь там, в своей новой епархии.

– Да перестань, Виктор Сергеевич, – с улыбкой ответил старому милиционеру священник, – не перегибай палку-то. По серьезной статье мужик сел. Ему в бегах сейчас нору искать надо, куда забиться можно от всего белого света. Неужели ты всерьез думаешь, что Чичер первым делом бросится с Колымы сюда на Волгу, чтобы меня искать и счеты сводить? Да и других причин сюда ехать у него вроде нет. Машинку его я тогда гранатой вдребезги разнес.

– Я тоже считаю, что Чичеров мужик не глупый, – поддержал священника Сундеев. – Он же должен понимать, что искать его будут первым делом по связям, по предыдущему месту жительства. Но вот Виктор Сергеевич, – участковый кивнул на Бугрова, – считает, что вас надо обязательно предупредить.

– Ты, Володя, не хорохорься, – неожиданно повернулся к участковому Бугров. – Чичеров – не мальчик. К твоему сведению, он в спецподразделении служил, а это очень много значит в плане выучки и силы характера. Если он все эти годы злобу на отца Василия копил, то его ничем теперь не остановишь. Тем более, терять ему больше нечего. Ты знаешь, что в свое время, еще находясь на службе, он со своим дружком протащил сюда к нам здоровенный агрегат для производства фальшивых денег? А потом много лет успешно сбывал свою продукцию. Это тебе ни о чем не говорит?

– Хитер и предприимчив, – согласился молодой лейтенант. – Но ведь столько лет уже прошло...

– Столько лет, – передразнил участкового Бугров. – Что для спецназовца значит «столько лет»? Вон отец Василий. Хоть и священник, а что значит подготовочка. Он в былые времена один-одинешенек выстоял против Парфена. И ничего, посадили как миленького, хотя у того и ментовка, и ФСБ на откупе были. Покажи-ка ему свои шрамы, – кивнул Виктор Сергеевич священнику. – И Чичера этого он накрыл. Вот что значит спецназ!

– Ладно тебе, Виктор Сергеевич, – махнул рукой отец Василий, – обстоятельства тогда такие были.

– Ты руками-то не маши, – неожиданно разозлился Бугров, – а лучше включи свою интуицию и осторожность. Глаз у тебя острый, людей насквозь видишь, ситуацию чувствуешь. Вот и поглядывай по сторонам между делом.

– Ладно, ладно, – добродушно усмехаясь, священник полуобнял Бугрова за плечи. – Спасибо, ребята, за предупреждение. Буду помнить о Чичере. А вы тут лучше его поймайте и верните назад. Много чего он может в злобе своей натворить.

Обнаружив, что до сих пор держит в руках стопку нижнего белья, которую так и не положил в чемодан, отец Василий вернулся в комнату.

– Зона, конечно, не чистилище, – послышался его голос из комнаты, – грехов там не искупить. Большая это проблема, ребята, и не только для нашей страны. Нигде ее до сих пор так и не решили. Зона по-прежнему остается лишь местом для изоляции преступников от общества, а ведь должна бы перевоспитывать, души очищать.

– Это точно, – поддержал священника Сундеев, – не слышал я еще о таких случаях, чтобы оттуда кто-нибудь шибко перевоспитанным вышел. А о том, как скатывались по наклонной плоскости те, кто уже срок отмотал, – вот это всегда пожалуйста.

– Вот-вот, – согласился отец Василий, крутясь на месте и ища, куда он положил свои туалетные проинадлежности.

– Интересно, – усмехнулся Виктор Сергеевич, возникнув в дверном проеме и прислонившись плечом к косяку, – как это не чистилище? Уж такого ада, как там, в наше время и найти трудно. Тебе ли не знать?

– Ад, говоришь? – со вздохом переспросил отец Василий и повернулся к старому милиционеру, недовольный тем, что его опять втягивают в бесплодный спор. – Как можно, не зная Писания, рассуждать о таких вещах? Удивляюсь я тебе, Виктор Сергеевич, у тебя представления об аде как о месте, где мучают грешников. Это же не гестапо, в самом деле.

– Не понял, – пожал плечами удивленный Бугров, – кажется, во всех религиях ад так и толкуется: как место, где грешники принимают муки за те грехи, которые совершили при жизни. Всякие там котлы со смолой, адское пламя...

– Ну, вы прямо как дети, – рассмеялся священник и хлопнул себя руками по бедрам. – А вот они где!

Отец Василий нашел наконец полиэтиленовый мешочек с мылом, зубной щеткой и пастой, который впопыхах сунул в карман рясы. Достал туалетные принадлежности и положил их в отдельный кармашек на верхней крышке своего чемодана. Молодой парень с интересом слушал спор двух старых друзей: бывшего участкового и священника.

– Все эти странные представления исключительно от безграмотности, – сказал отец Василий, захлопнув крышку чемодана и оперевшись на него обеими руками. – Адом или чистилищем в христианстве, да и в других религиях, называют место, где души проходят очищение. Все изображения ада, которые вы видели в книгах с голыми грешниками, которых черти варят на огне в котлах – не более, чем аллегория, призванная пробудить хоть какую-то ассоциацию у обывателя с теми муками, которые ему, грешному, придется претерпеть на том свете.

– А что, на самом деле все происходит совсем не так? – оживился Сундеев интересному новому направлению их беседы.

– Господи, да не это главное, так или не так, – устало ответил священник и укоризненно посмотрел на горящего праздным любопытством молодого участкового. – Главное, что муки, которые грешнику придется принять – неизбежны. Но душа-то ведь бестелесна в земном понимании. Муки, принимаемые грешниками в чистилище – это муки душевные, раскаяние. Вы, Володя, слишком молоды, чтобы понять, что они гораздо тяжелее мук физических, и могут быть просто невыносимыми. Так что муки ада призваны не отомстить грешнику за все содеянное им при жизни; Господь милостив, Он не мстит, а дает возможность осознать всю тяжесть греха, очиститься через душевные страдания и предстать перед Ним. Вот в чем милосердие и любовь Господни. Понимаете?

– Ладно, мы все-таки проводим тебя до поезда, – не совсем в тему сказал Бугров. – Проводим, в вагон посадим и ручкой помашем.

– Благое дело задумали, чада мои, – рассмеялся примирительно отец Василий и стал застегивать чемодан.

* * *

В купе к отцу Василию на станции больше никто не сел. Наверное, сядет в областном центре, решил он. Откинувшись на спинку, священник рассеянно смотрел на медленно уползающую назад платформу. Прошли чередой станционные постройки. Задумчивая корова проводила взглядом состав – и потянулись за окном, все убыстряя свой обратный бег, поля, перелески и шоссе с редкими легковушками и длинными фурами дальнобойщиков. Красное солнце на закате мелькало в просветах лесополос, как прощальный семафор.

Ну, вот и все, подумал отец Василий, второй крутой поворот в моей жизни. Даже мысль, что он уезжает из родного Усть-Кудеяра навсегда, не навеяла в нем грусти, не отозвалась щемящей болью в груди. Была какая-то легкость – и томление. Такое чувство возникало у него в детстве, когда он отъезжал с приятелями и одноклассниками от здания школы на автобусе в летний лагерь. Впереди лишь манящее ожидание новых впечатлений.

Олюшки с Мишанькой вот долго рядом не будет, вспомнил с теплой грустью отец Василий. Но это и к лучшему, это их общее решение. Пока он там не устроится и не наладит свои дела, не стоит вести жену с сыном. Глядишь, к осени и подъедут, чтобы Мишанька мог начать учебный год в новой школе.

В дверях купе неслышно появилась прежняя проводница, но теперь уже без кителя, а в одной форменной рубашке с погонами.

– Ваш билет, пожалуйста, – как-то неуверенно попросила девушка и чуть замялась.

Отец Василий сразу понял, что проводница хотела проявить вежливость, но не знала, какими словами следует обращаться к этому еще не старому, высокому священнику. Чуть улыбнувшись, отец Василий протянул девушке свой билет, вложенный в паспорт. Проводница не стала смотреть во второй раз в документы, сделала себе какую-то пометку в записной книжке, свернула билет и сунула его в соответствующий кармашек раскладной служебной сумки. Отец Василий смотрел на все эти манипуляции добродушно, с еле заметной улыбкой. Он давно заметил, что молодежь как-то стесняется общаться со священниками. Люди в возрасте и пожилые, наоборот, стараются вести себя навязчиво, самоуверенно, но тоже неестественно. Это и понятно, после долгих лет воинствующего атеизма многие поколения привыкли относиться к неожиданно встретившемуся на пути священнослужителю как к какой-то экзотике. Как во времена «железного занавеса» к негру, например. И интересно, и интерес свой показать неудобно. А ведь долгое время священники были людям так же близки, как и родители. К кому стремились в стародавние времена со своими радостями и печалями, со своей бедой? К духовнику: он благословит, исповедует, на путь истинный наставит, и поддержит словом теплым в тяжкую минуту, даст совет и надежду.

– А хотите чаю? – спросила проводница, наконец закончив со своими манипуляциями и подняв на священника глаза. – У меня и с лимоном есть. Печенье есть, вафли, шоколад.

– Спасибо, дочка, – поблагодарил отец Василий, – просто стаканчик чаю.

За окном мелькали столбы, овраги. Поля сменялись редкими лесочками, проносились и оставались позади переезды с будками стрелочников. Или они сейчас как-то по другому называются, лениво текли мысли в голове у отца Василия. Мимо купе по коридору прошла проводница. Что-то щелкнуло, мягко открылась и закрылась дверь, отделяющая коридор от предбанника. Туалеты открыли, догадался священник. Он повернулся к своему чемодану. Пора было обосновываться в купе обстоятельно и надолго. Расстегнув пряжки чемодана, отец Василий не спеша достал туалетные принадлежности, сам чемодан сунул в нишу под своим диваном. Накинув на плечо полотенце, он отправился умываться.

В поездах отец Василий не ездил уже давно, но характерный запах пассажирских вагонов узнают сразу, лишь ступив ногой внутрь. Однако, надо отдать должное, этот вагон был чистеньким и опрятным. Даже в туалете не стояло того специфического запаха дезинфекции с примесью застарелой вони.

С удовольствием умывшись и причесавшись перед зеркалом, священник открыл дверь в коридор. Две женщины, стоявшие с полотенцами в предбаннике и ожидавшие своей очереди, от неожиданности опешили. Эти тоже, судя по всему, не часто встречались со священниками вот так, нос к носу. От неожиданности и в состоянии растерянности люди часто ведут себя странно. Женщины не нашли ничего другого, как поздороваться.

– Храни вас Господь, – улыбнулся в ответ отец Василий. Он очень давно уже не покидал своего города и такая реакция окружающих на его внешний вид веселила.

Хорошего настроения добавил и тот факт, что на столике в купе его ждала беленькая чашка с чаем. На блюдце лежала чайная ложка и два кусочка сахара. Отец Василий понял, почему проводница так улыбнулась, когда он попросил ее ограничиться лишь стаканом чая. Он не знал, как в других поездах и вагонах, но в СВ чай подавали в настоящих чашках с блюдцами, а не в стаканах с подстаканниками, как он это помнил из поездок во времена своей молодости.

Переодевшись в спортивный костюм, отец Василий аккуратно повесил на плечики свою рясу и устроился у окна с чаем.

* * *

Все произошло примерно месяц назад, к полной его неожиданности. По какому-то поводу он отправился в областной центр. Вот тогда-то его неожиданно и пригласил к себе епископ Макарий. Отец Василий не ожидал такой чести и был очень взволнован.

Его преосвященство был невысоким дедулей со сморщенным лицом и очень живыми глазами. Они не делали его моложе, но излучали столько тепла, энергии и здоровой иронии, что отец Василий сразу почувствовал себя в его обществе легко и свободно. Они долго говорили о делах в приходе, о том, что удалось сделать отцу Василию за последние годы. Говорили и о тенденциях в современной православной церкви, о тех положительных переменах, которые наметились с приходом нового Патриарха.

– А знаете, отец Василий, – неожиданно произнес епископ, – я ведь давно наблюдаю за вами. Еще с тех времен, как вы приняли приход.

Отец Василий смутился и не нашелся, что ответить на это замечание. Он помнил, какие «телеги» поступали в свое время на него архиепископу и, наверное, даже митрополиту. В те смутные и сложные времена, когда он оказался в центре горячих событий в Усть-Кудеяре, частенько прихожане и местные чиновники на него жаловались. Было дело, что службы срывали и обряды. Слава богу, что сам тогда жив остался, а то сколько раз был на волосок от смерти отец Василий в противостоянии с криминальными авторитетами и двурушниками из правоохранительных органов. Уберег его Господь, для важных, как надеялся отец Василий, дел. Так и оказалось.

– Вы очень изменились за эти годы, – продолжал епископ. – И не только потому, что вера в вас окрепла – она была в вас давно, иначе прихода мы бы вам не доверили. Но вот действия ваши как духовного наставника паствы очень много раз вызывали непонимание и недовольство кое-кого из высшего духовенства. Поверьте мне, отец Василий, – улыбнулся старик, – что я всегда вас защищал. А знаете почему? Потому что видел в вас силу несгибаемую. И горячность ваша в ваших поступках, некоторая суетность, так это от неопытности и незрелости как пастыря божьего. А где же, как не в приходе, зрелости и опыта набираться. Вот и набрались. Говорить вы с людьми умеете, они к вам тянутся. И организатор вы хороший, и хозяйственник толковый.

– Вы, владыко, совсем меня захвалили, – снова смутился отец Василий. – А на добром слове спасибо. Что предписано то и делаю, а также то, что считаю необходимым делать. Вот и все.

– Вот в этом все и дело, – снова с улыбкой кивнул епископ. – Многие делают что предписано, но не все видят то, что необходимо. А видеть это дано не глазами. Истинная любовь гораздо глубже. Поэтому я вам, отец Василий, и хочу сделать одно важное предложение. Вам с вашими данными, характером и энергией – это дело как раз по плечу. Многие не выдерживали, сознаюсь, но вы сможете с Божьей помощью, я в это верю.

– Не понимаю, владыко, – удивился отец Василий.

– Огонь веры хочу вам доверить нести людям. Нести туда, где очень сейчас не хватает таких пастырей, как вы.

– Оставить приход?

– Именно. Оставить приход и отправиться в Сибирь, а точнее – в Якутию. Будете восстанавливать там храм, собирать прихожан. Дело трудное, но богоугодное.

– Даже и не знаю, что вам, владыко, ответить, – развел руками ошарашенный священник. – Я сейчас не готов к этому разговору. Для меня это так неожиданно...

– А я и не тороплю с ответом, – остановил отца Василия епископ, положив свою сморщенную ладнь на широченную кисть собеседника. – Возвращайтесь к себе в приход, с матушкой посоветуйтесь. На светлое дело вас направляю. Трудное, но светлое. А как храм восстановите, так и быть вам протоиереем в нем. Пора вам расти самому и воспитывать молодых служителей примером своим, духом и любовью.

Поговорили еще немного и об этой миссии. Старый епископ рассказывал о том, какие на реке Лене красивые места, сплошная благость да чистота. А вернувшись домой, отец Василий тут же рассказал жене о предложении, которое ему сделали. На том и порешили: что Олюшка с сыном поживут у родителей, пока он не устроится и не осмотрится на новом месте. Дом продадут, а там видно будет, новый в селе покупать по месту службы или снимать. И только ночью, когда отец Василий уже засыпал, матушка прижалась щекой к его бороде, положила свою руку ему на грудь и чуть слышно прошептала:

– Я так горжусь тобой, Мишенька.

– Гордыня, – хотел было в шутку напомнить он сонным голосом, но она закрыла ему рот своей нежной рукой, пахнущей сдобой.

– Ты понимаешь, Мишенька.

Он понимал и поэтому не стал больше ничего говорить и возражать. Много чего его Олюшка натерпелась с ним. И в заложники ее бандиты хватали, и с дитем малым к шашлычнику Анзору убегала, пряталась, когда убийцы охотились за мужем. Все понимала и не осуждала. Не мог ее благоверный оставаться в стороне, когда вокруг зло бесчинствует. Вот и признания дождалась. А разлука что, пролетит быстро. Самое главное, верила в него, в то, что он не испугается трудностей, не бросит начатое, не сбежит назад, как это часто бывало в таких случаях. Поэтому митрополиты и рассылали по епископатам предложения участвовать в восстановлении храмов Сибири и направить туда лучших своих священников. Значит, отец Василий был одним из лучших, настоящим пастырем. Это наполняло душу матушки Ольги радостью, она готова была следовать за ним хоть на край света и переносить любые трудности.

* * *

Отец Василий пил чай и размышлял о предстоящем деле. Привычка держать свои мысли в строгости и военная закалка заставляли священника планировать четко, с учетом возможных вариантов развития событий, любых факторов и собственных сил. Предстоящая миссия была по большей части хозяйственной, управленческой. По крайней мере, на первом этапе. Нужно было организовать работы по восстановлению храма. Значит, придется обивать пороги, кого-то убеждать, где-то смиренно просить, а где-то откровенно нажимать и твердо требовать. Как ни неприятно это сознавать, но церковь обросла чиновниками. Своими, в рясах, но чиновниками. Потом придется и приход собирать. Тут уже должна действовать сила слова. И даже не убеждения, к которому прибегают, когда собирают люд на субботники, а именно просвещения. Нужно не убеждать идти в церковь, а пробуждать в людях духовное начало, открывать их сердца навстречу к вере.

Эта особенность православия очень радовала отца Василия. Православные священники никогда не навязывали своего учения. Они просто жили среди своего народа и могли помочь в трудную минуту, общались, отвечали на вопросы. Старались создавать своей жизнью образец поведения отношения к людям, заинтересовать стремлением к духовности, привлечь к делам церкви. Так жили преподобные старцы во все века, творя добро и стараясь быть нужными людям.

Правда, оставались еще и такие, как Чичер. С одной стороны, относиться к ним как к противникам церкви и веры, нельзя. Но, с другой стороны, они представляют собой угрозу обществу, а значит, и прихожанам. Такие, как он, олицетворяют собой зло, а церковь призвана помогать бороться со злом. Вот тут и происходило некое раздвоение личности у отца Василия, которое не оставляло его многие годы. Где грань между «помогать бороться» и «противостоять»? Наличие сана не отменяет гражданской позиции и человеческого долга. Православие проповедует любовь к ближнему, даже к врагу своему, но не смирение перед злом. Не должно быть ненависти и злобы. Остановить творящего зло надо, но и помочь спастись грешнику, творящему зло, – его долг как духовного наставника. В этом и есть первая задача церкви. Помочь спастись душе, направив ее на путь истинный.

Отец Василий понимал, что с Чичером ему, возможно, еще придется столкнуться, но теперь он относился к этой встрече совершенно по-другому. Когда-то, много лет назад, он остановил Чичера броском гранаты РГ-42. Силен еще тогда был в отце Василии Миша Шатунов, которого в спецназе знали под прозвищем Шатун. Священник долго замаливал грех пролития крови и до сих пор старался не вспоминать этот эпизод. Сказать точно, как он должен был тогда действовать, а как нет, отец Василий не мог до сих пор. Свои сомнения он скрывал от себя и от других долгие годы. И только спустя много-много лет отец Василий неожиданно нашел в себе этот баланс. Груз грехов – это его крест. Это дело лично его и Господа. Господь милостив, он принимает покаянную душу. Можно победить зло любым доступным в тот момент способом. Не надо сдаваться. Но самое главное, чтобы борьба со злом не превращалась во зло, не мерк в душе свет, не брала верх ненависть и злоба.

Отец Василий не придумал этого, а просто в какой-то момент осознал. И родители наказывают свое дитя, продолжая его любить. Отсюда и пошло именование людей, посвятивших себя служению богу, батюшками и матушками, а те именуют паству свою чадами. Прошли мучившие его тягостные сны.

В памяти отец Василия, тогда еще сержант-сверхсрочник Миша Шатунов, выбил окно ногами и кубарем влетел в актовый зал. Это вокруг прежнего Миши Шатунова с шелестом осыпались осколки стекла. Это другой человек его глазами видел, как справа, на сцене, клубилось варево человеческих тел в одинаковых серых зэковских спецовках. Это другому человеку заорал из толпы Бош: «Шатун! Мишаня-а-а!» И тот Михаил побежал на зов, давя трещащие под ногами стулья, прыгнул на сцену и начал молотить зэков дубинкой по головам. Не на него, а на другого поперла серая масса с выпученными глазами, оскаленными зубами и хищно пронзающими воздух заточками. Тот Михаил молотил направо и налево, со свистом рассекая воздух дубинкой, щитом отжимая тех, что слева, и пробиваясь к Бошу и Мулле. Другой, еще умеющий неистово ненавидить, увидел, что Бош сидел у стены, расставив руки в стороны, словно распятый на кресте. Он звал его, а мертвый Бош не мог ему ответить, потому что из подмышек Боша, единственных незащищенных бронежилетом мест, веером торчали заточки.

Это другой Михаил перевел взгляд правее, где на залитом кровью полу лежал Мулла, которого достали ломом, который так и остался торчать откуда-то снизу между ног. И тот другой Михаил наклонился, рывком выдернул лом, а потом, отбросив щит, взял лом наперевес и ринулся на толпу зэков. Тот Михаил гнал зэков до самого пищеблока, чувствуя, как хрустят под его ударами позвонки и черепа, трещат порванные заостренным концом лома одежда и плоть. Последнего зэка тот Михаил зажал в угол, как мышь на кухне. И зэк заметался, понял, что деваться некуда, повернулся лицом и умоляюще посмотрел в глаза прежнему Михаилу. И этот совсем мальчишка лет восемнадцати хватал воздух ртом: «Не надо! Не надо, дяденька!» Тогда Михаил зачем-то придержал удар и вдруг понял, что ему смертельно хочется испытать, как хрустнет эта хилая грудная клетка под его ударом. И он снова занес лом, и пацан затравленно вжался спиной в угол, ожидая смерти.

Тогда тот Михаил мальчишку так и не ударил. Его остановил командир. Долгие годы Миша Шатунов так и думал, что его остановил командир. И только потом понял, что Господь уберег его. Спасая в ледяной проруби соседскую девчонку, он тоже понял, чья рука ему была протянута. Только спустя долгие и долгие годы служения Ему, Всемилостивейшему и Всепрощающему, он понял, что# движет миром. И тогда наконец в душе Мишани Шатунова, а потом и отца Василия воцарился мир и спокойствие. Оказывается, мир вокруг него ярок и прекрасен, а люди, окружающие его, достойны любви и прощения. И он сумел взглянуть на этот мир так, как предлагал это Господь. И у него наконец получилось.

То, что за окном совсем стемнело и мелькавший за окнами поезда пейзаж сделался темно-серым, затем слился в неразличимый поток с черными тенями и редкими фонарями на переездах, до отца Василия дошло, когда в вагоне включили свет. За своими мыслями священник и не заметил, как пролетело несколько часов. В руке он все также держал давно опустевшую чашку. Пора было укладываться спать. Отец Василий улыбнулся давним воспоминаниям. Рука сама легла на нагрудный крест.

– Благодарю тебя, Господи, – прошептал отец Василий, – за еще один прожитый мною день, который ты мне подарил.

* * *

Это произошло под утро, когда на самой кромке горизонта еще только наметилась неясная граница между ночью и днем. Небо только собиралось светлеть, а ночь уже перестала быть черной и непроглядной.

Ночная электричка вылетела на перегон и стала набирать скорость на ровном и открытом участке. Поезд был практически пуст, если не считать бригады рабочих, ехавших на очередную вахту, нескольких командировочных и десятка сельских жителей, которым нужно было добраться до города засветло. Машинист начал торможение, как обычно и как полагалось по инструкции, с запасом перед крутым поворотом полотна. Нагрузка тормозящего состава увеличила давление, и несколько шпал не выдержали. Несколько дней обложных дождей подмыли полотно. Бригады путевых обходчиков наверняка заметили бы намечающееся повреждение уже на следующий день, но природа этого им не дала.

Колесные па#ры электрички мерно стучали по стыкам рельс. Вот просела одна шпала под первым вагоном, потом вторая по диагонали от первой. Совсем чуть заметно, но этого было достаточно, чтобы вагоны электрички, проносясь по поврежденному участку, все больше и больше расшатывали полотно. Конец шпалы слева, справа, слева, справа...

Четыре первых вагона проскочили поврежденный участок, и только предпоследний, пятый вагон всем своим весом навалившись на переднюю колесную пару, вдавил шпалу в подмытую насыпь. Напитанная дождями насыпь поползла и колеса предпоследнего вагона потеряли опору. Резкий удар и полетевшие искры от соприкосновения на скорости, под большим давлением металла, щебня и бетона разбудили пассажиров электрички. От резкого рывка кто-то полетел на пол, а кто-то на спинки передних сидений. Со страшным скрежетом электричка стала останавливаться, а два последних вагона уже заваливались на правый бок.

Звона разбивающихся стекол и криков перепуганных людей было не слышно из-за грохота металла о землю. Еще несколько метров вагоны протащило по откосу, разрывая металл обшивки, выворачивая бетонные шпалы и сгребая, как бульдозером, щебенчатую подсыпку полотна. Еще несколько мгновений в ночной тишине затихал грохот искореженных вагонов. Что-то с треском искрило, обдувая корпуса вагонов светящимися струями, а потом полыхнуло пламя...

Пассажирский должен был разминуться с электричкой на повороте. Машинисты прошли зеленый сигнал семафора, когда прозвучал вызов диспетчера и срочное требование тормозить. Перегон за поворотом был занят из-за аварии. Приказа экстренного торможения не было, потому что диспетчер решил, что у пассажирского достаточно дистанции для остановки состава в плановом режиме. Экстренные торможения пассажирских составов обычно приводят к большому числу несчастных случаев в вагонах.

Когда машинисты, напряженно вглядываясь в ночь впереди состава, пытались плавно остановиться, поворот закончился и перед ними открылась панорама крушения. Первым рефлекторным желанием было перейти на экстренное торможение, но нервы опытной бригады выдержали. Пассажирский медленно, скрипя тормозными колодками, под короткие аварийные гудки вплотную приблизился к застывшей электричке и наконец замер.

Отец Василий проснулся сразу, будто и не спал. Давнее, но хорошо знакомое чувство беды, которая была где-то рядом, разбудило его. Сработала интуиция и рефлексы. Священник еще не понял, что поезд тормозит как-то не так, или ему это только показалось, но рука сразу же нашла в темноте массивный нагрудный крест, который лежал на столике. Поезд остановился, в передней части вагона лязгнули запоры дверей тамбура, потом еще. Проводница отпирала сразу обе двери, правую и левую. Затем послышались ее быстрые шаги по коридору, и защелкали запоры дверей тамбура в другой части вагона.

Что-то случилось, подумал отец Василий. По тому, что проводница отперла сразу все двери, логично было предположить начало эвакуации пассажиров вагона. Священник накинул на шею цепочку креста, нащупал ногами тапочки, отшвырнул их и наконец нашел свои туфли. Выйдя из своего купе и настороженно прислушиваясь, отец Василий, как и спал в своем спортивном костюме, пошел в сторону купе проводников. Там никого не оказалось. Он вышел в тамбур и, взявшись за поручни, выглянул в ночь.

Его вагон был вторым в составе. Впереди перед локомотивом в ярком свете прожектора виднелась огромная туша электрички с темными окнами и опущенными токоприемниками. Зрелище было зловещим. Тем более что дальше, в конце электрички, мелькал огонь пожара, бегали и кричали какие-то люди. Сбоку от полотна чернели в неверном свете выбивающихся языков пламени лежащие на боку вагоны.

– Господи Боже, – прошептал пораженный священник, перекрестившись, – что же это такое?..

Снизу по щебенке послышались легкие быстрые шаги, и перед ступеньками появилась бледная перепуганная проводница. Отец Василий спрыгнул к ней на землю и, взяв обеими руками за плечи всхлипывавшую девушку, требовательно спросил:

– Что там случилось?

– Два вагона сошли с рельсов, – сдавленным голосом пояснила девушка, – и загорелись.

– Приказ эвакуировать пассажиров с нашего поезда был? – твердо спросил священник и встряхнул перепуганную проводницу, чтобы привести ее в чувства.

– Нет, – удивленно и постепенно приходя в себя ответила та, уставившись на странного пассажира.

– Тогда иди в вагон и никуда не выходи, дочка, – сказал отец Василий непререкаемым тоном. – Слушай свою связь и вспомни инструкцию. А я пойду туда.

– Куда? – встрепенулась проводница, вспомнив наконец инструкцию. – Туда нельзя ни в коем случае!

– Дочка, – вкрадчивым, но внушительным голосом сказал отец Василий, – там же пострадавшие есть, помощь нужна. Срочная помощь.

– Ребята из нашей бригады уже побежали туда, – сбивчиво стала объяснять проводница, вцепившись в рукав пассажира и таща его к вагону, – спасателей вызвали. А вам туда не нужно.

– Отставить! – рыкнул священник, и девушка тут же отпустила его рукав. – Дочка, – снова заговорил отец Василий, стараясь говорить очень убедительно, – я священник, я должен быть там, где у людей беда. И не переживай за меня, мне не впервой.

Придерживая на груди рукой крест, отец Василий побежал вдоль вагонов, спотыкаясь и оскальзываясь на мокром щебне. Около опрокинутых вагонов действительно суетилось человек шесть-восемь в форменных железнодорожных рубашках. Несколько человек пытались погасить огонь с помощью больших десятилитровых огнетушителей. Обнаружилась рядом и небольшая, рассредоточившаяся вдоль насыпи толпа пассажиров. Но что поразило священника, так это то, что помощь десятку раненых оказывало всего двое или трое. Кто-то из пострадавших лежал без движения, может, без сознания, кто-то стонал и ворочался. Лежавшие на земле были в грязи и копоти, некоторые и в крови.

Первым делом священник решил оценить обстановку и осмотреться. Он подбежал к лежавшим на земле людям и наметанным глазом понял, что трое уже мертвы. Такие вещи он давно уже умел определять безошибочно. Остальные, с ушибами, возможно, и переломами, не вызывали опасений. Хуже было другое. В вагоне, который пытались тушить железнодорожники, оставались люди. И огонь подступал к ним с двух сторон. Догадаться об этом можно было по крикам и топоту изнутри, хотя вагон лежал почти крышей вниз на склоне насыпи.

– Не на огонь лейте! – заорал отец Василий, появившийся неожиданно из темноты за спинами людей с огнетушителями. – Отсюда и отсюда, – он ткнул рукой в сторону вагона, – защитите проход! Я их вытащу!

Не дожидаясь ответа опешивших от такого напора железнодорожников, священник бросился к вагону. Если он чего сейчас и боялся, так только того, что все сейчас бросят спасать людей и ринутся отговаривать, останавливать его. Сложившийся и смятый токоприемник оказался очень кстати. В два прыжка отец Василий бросил свое тело вверх, отталкиваясь ногами и цепляясь руками. На боку вагона, который теперь стал крышей, было неимоверное тепло. Огонь полыхал в нескольких метрах слева.

Окно вагона, которое было ближе всего к священнику, оказалось чуть приспущенным, и это облегчало его задачу. Выбить толстенное двойное стекло было немыслимо, но вот край рамы в деревянном, пусть и толстом оформлении был более уязвимым местом. После нескольких ударов ноги край фрамуги треснул, а по стеклу брызнули несколько радиально расходящихся трещин. Теперь можно было бить и в стекло. Высадив его ударами ноги, отец Василий присел на корточки и, чувствуя, что спина его спортивной куртки вот-вот начнет дымиться, стал выдергивать и отбрасывать осколки стекла из рамы. Снизу появились грязные закопченные лица, и среди них одно девичье. Очистив от стекла оконный проем, отец Василий понял, что проблемы еще только начинаются. Ширина вагона была больше его высоты, и лежал он на боку. Значит, чтобы дотянуться изнутри до окна, людям не на что встать.

Времени терять было нельзя. От первой же идеи спустить вниз за рукав свою куртку священник отказался – не выдержит материя. Он быстро спустил свое тело по пояс в окно, прижавшись спиной к одному его краю и положив руки на горизонтальную поверхность.

– Подсадите девчонку! – заорал он вниз. – Я возьму ее ногами под мышки! Быстро там!

Двое парней не стали спорить со здоровым бородатым мужиком наверху, подхватили девушку под ноги и подняли ее над полом. Тут до отца Василия дошло, что куртка его наполовину расстегнута и нагрудный массивный крест висит поверх куртки. Оторвет ведь она его мне, точно оторвет, подумал он.

Подхватив девушку под мышки ступнями ног, священник крикнул:

– Как вверх тебя подтяну, сразу хватайся мне за шею и за край окна, поняла?

Изогнув ступни ног крючком вверх, как только мог, отец Василий напрягся и потянул ноги коленями вверх, поднимая девушку ближе к краю окна. «Если не ухватится с первого раза, то на вторую попытку сил у меня не хватит», – понял отец Василий, задыхаясь от лезшей в горло гари и нестерпимого жара вокруг. От этой мысли у него даже сил как будто прибавилось. Поднатужившись, он подтянул на ногах тело девушки почти до своей груди, и она судорожно схватилась одной рукой за его плечо, а второй за край окна. Стиснув ногами девичье тело, священник, сколько мог, помогал ей подтянуться.

Случилось то, чего он и опасался. Рука девушки соскользнула со скользкой ткани куртки, ее пальцы рванули цепочку креста.

– Держись, – хрипел отец Василий, пытаясь удержать девушку ногами навесу.

Она все-таки удержалась второй рукой. Благодаря тому, что ее держали еще и ногами, девушка ухватилась за край окна и подтянулась. Она почти оттолкнулась ступнями от коленей священника и наконец выбралась на вагон сверху. Чьи-то руки приняли ее и стянули вниз на насыпь. Ну, вот, Господи, подумал отец Василий, ты и подсказал мне, как быть дальше. Он имел в виду свой упавший внутрь крест. На миг отец Василий представил себе расположение сидений лежавшего на боку вагона. Это было как просветление. Окна в вагоне располагаются примерно на одинаковом расстоянии от пола и потолка. Ножки, на которых стоят сиденья и которыми сиденья крепятся к полу, высотой всего сантиметров двадцать-тридцать. Сейчас сиденья как будто привинчены к стене, а окно на потолке. Значит, цепляясь за эти ножки, можно добраться снизу до окна. Двум парням внизу сейчас этого не объяснишь, да и времени на это не осталось. Значит, нужно прыгать.

И отец Василий прыгнул. Прыгнул, как еще во времена своей службе в спецназе, с точным расчетом и четким планом действий. Приземлился он прямо около окна, чуть смягчив свое падение рукой о спинку кресла. Одного взгляда на сиденья было достаточно, чтобы понять, что в своих расчетах он не ошибся. Один из парней был с разбитым лицом. Этого отец Василий и наметил как первого.

– Быстро беремся и поднимаем его за ноги, – скомандовал отец Василий второму парню, – а ты хватаешься руками за край окна и подтягиваешься. Сможешь?

Парень кивнул, размазывая кровь по лицу и морщась от боли. Лицо у него оказалось сильно рассечено разбитым стеклом. Ничего, от потери крови не упадет, если до этого еще не упал, решил священник. Подхватив первого парня за голени ног, вдвоем подняли его вверх, и отец Василий с удовлетворением заметил, что тот хорошо ухватился за край окна. С криком «давай, подтягивайся» священник уперся руками снизу парню в ступни и буквально вытолкнул его наверх.

– Теперь ты, сынок, – тяжело дыша, проговорил священник. – Я сажусь на корточки, а ты встаешь мне на плечи. Придерживаешься за спинку кресла, а я встаю в полный рост. Потом хватаешься руками за край окна, а я толкаю тебя снизу. Понял?

Парень кивнул и приготовился. Хорошие ребята, похвалил или, скорее всего, приободрил самого себя отец Василий, спортивные и не нервные. В такой ситуации нервы – последнее дело. Второго парня удалось выпихнуть относительно легко, но дышать было уже нечем, а пол освещали только вспышки огня, отсветы которого попадали изредка внутрь. Один из отсветов пламени и осветил лежавший среди битого оконного стекла его нагрудный крест с порванной цепочкой.

– Спасибо тебе, Господи, – поблагодарил отец Василий, поднимая свой крест и засовывая его в карман спортивных штанов, – все в руках твоих, Господи. Спаси и сохрани!

Перекрестившись, священник быстро, как кошка, полез, цепляясь за ножки сидений, которые крепились уже не к полу, а к стене. Он вывалился из окна на бок вагона, и тут же в лицо ему полыхнуло огнем. Инстинктивно зажмурившись и отвернув лицо, отец Василий почувствовал запах паленого волоса. Он скатился по вагону и, сгруппировавшись, упал вниз во тьму. Пружинисто приземлился, но споткнулся о какую-то железку и ободрал себе локоть. К нему сразу же бросились люди с вопросами о самочувствии.

Первым делом отец Василий ощупал лицо и волосы на голове. Саднящей боли от ожога он не ощутил, а на ощупь вся его растительность вроде была на месте.

– Вы молодец, – похлопал священника кто-то по плечу, – последних вытащили. Теперь внутри никого не осталось.

– Ну и слава Богу, – кивнул отец Василий в ответ, и тут же заорал зычным голосом: – Отойдите все в сторону!

Он бросился к девушке в голубой железнодорожной рубашке, которая пыталась скомканным бинтом остановить кровь, хлеставшую из шеи мужчины, лежавшего на земле. Он хорошо знал, что это означает. У мужчины была перебита артерия на шее. Еще несколько секунд таких неумелых действий, и потеря крови будет несовместима с жизнью. Тут все решали буквально секунды. Отпихнув девушку с окровавленными бинтами в сторону, священник привычным движением нащупал на скользкой шее нужное место и прижал его пальцами. Кровь перестала выходить толчками, но мужчина уже лежал с закатывающимися глазами, а дыхание его было прерывистым и неглубоким.

С облегчением священник увидел, что сбоку, где, наверное, проходила какая-нибудь грунтовая дорога, замелькали фары нескольких машин. Заморгали синие «мигалки». Ну, вот и порядок теперь будет, с облегчением подумал отец Василий, повернувшись к девушке, которую только что так грубо оттолкнул.

– Не сердись, дочка, тут по-другому надо было. Речь ведь о жизни и смерти идет. Нельзя иначе.

Девушка смотрела на бородатого мужика, который зажимал артерию у раненого, и согласно всхлипывала.

– Ты, дочка, лучше беги к «Скорой помощи» и срочно веди сюда врача, поняла? – и крикнул вслед убегающей проводнице. – Расскажи про рану на шее!

– Здорово, что вы подоспели, – послышался за спиной голос.

Священник повернулся и увидел, что рядом стоит железнодорожник, перемазанный с ног до головы в грязи и копоти.

– Где вы этому научились? Вы врач?

– Нет, не врач, – покачал головой отец Василий, глядя на приближающиеся фигуры в синих костюмах МЧС. – А на войне еще и не тому научишься.

– Понятно, – ответил железнодорожник.

Пока медики оказывали помощь пострадавшим, а спасатели тушили огонь и отводили на дорогу пассажиров электрички, раздавая шерстяные одеяла, отец Василий, кое-как обтерев с рук кровь, подошел к телам погибших. Никто и не обратил внимание на одинокую фигуру с массивным крестом в руках, который стоял над телами. Очень хорошо, что я оказался в этом поезде, думал отец Василий, читая привычно вполголоса молитвы, ведь кто-то же должен проводить их души навстречу Господу, который призвал их.

* * *

По странному совпадению проводницу звали Ольгой. Она привела отца Василия в свое служебное купе, никому не доверив обработку его ожогов и ссадин. Она все продолжала щебетать без остановки, комментируя подвиги священника, о которых ей рассказали, а отец Василий шипел от боли и добродушно усмехался.

– Вы настоящий священник, – восхищенно говорила девушка. – Какими все должны быть. Это надо же, полезли в огонь и спасли троих человек!

– Ну что ты, дочка, заладила, – покачал головой отец Василий, терпение которого подустало, – самый обычный священник. А для того, чтобы в огонь лезть, священником быть и не надо. Каждый должен в трудную минуту прийти на помощь ближнему. Разве не так?

– Конечно, – согласилась девушка, – только не каждый будет делать. Вон сколько там стояло пассажиров с электрички, а полезли вы один.

– Не суди их, дочка, – с укоризной сказал отец Василий. – Они такое пережили, что их можно понять. Это самый элементарный шок, который может случиться с каждым.

– Не судите, да не судимы будете? Так у вас, кажется, говорят? – усмехнулась проводница.

– У кого это у нас? – удивился отец Василий. – Так говорят все те, кто следует заветам Господа.

– Ну, я и имею в виду верующих, – пояснила проводница, дав понять, что сама себя она к ним не причисляет. – Только я с этим не согласна, хотя и отношусь к религии с большим уважением.

– Да? – рассмеялся отец Василий. – И с чем же это ты не согласна?

– С тем, что судить нельзя. Если не судить, то людям все будет сходить с рук. А недостойные поступки нужно пресекать и предавать широкой огласке.

– Вон оно как! – весело восхитился отец Василий такой убежденности. – Здорово! Только флага в руке не хватает.

Ольга захлопала глазами, не понимая, иронизирует священник или согласен с ней втайне от канонов веры.

– Видишь ли, Олюшка, – сказал отец Василий, вспоминая о своей жене. – С таким подходом очень недалеко и до откровенной деспотии человека над человеком.

– Почему это? – искренне удивилась девушка.

– Ну, посуди сама, – терпеливо стал объяснять отец Василий. – Только давай договоримся сразу, что мы обсуждаем с тобой не тех, кто нарушил установленные государством законы, а тех, кто преступил, как тебе кажется, законы нравственные. Для того, чтобы обвинить человека в недостойном поведении, нужно установить определенные рамки, образец поведения. Но для всех случаев этого придумать невозможно. Есть определенные критерии оценки того или иного вреда, нанесенного государству или лично одному из его граждан. Эти критерии установило государство, они необходимы для его существования как такового и нашей жизни в нем. Но есть поступки, которые никоим образом интересов государства не затрагивают, как и интересов отдельных его граждан. Например, быть или не быть испуганным во время определенной трагедии. Проявлять героизм или не проявлять, если этого не требует твой профессиональный долг. Как тут оценишь? Государство не обязывает своих граждан в повседневной жизни рисковать своей жизнью для спасения других. Это на усмотрение каждого отдельного человека. И предавать такие факты широкой огласке, а тем более давать им оценку нет оснований. У человека должна быть потребность в таких поступках, а если ее нет, то это вина не человека, а его родителей, того же государства, которое не наладило должной системы духовного и этического воспитания своих граждан.

– Как у вас все сложно, – пробормотала Ольга.

– А жизнь, Олюшка, вообще очень сложная штука, – подтвердил отец Василий. – Ты себе не представляешь, какая она сложная, если в тебе нет стержня.

– Стержня?

– Конечно, – кивнул головой отец Василий. – У каждого человека должен быть внутри стержень, опора. У меня вот таким стержнем является моя вера. Я живу и поступаю так, как мне подсказывают мои убеждения. У других людей свой стержень, свои убеждения. Одним это дается в результате воспитания дома, примера родителей, например. У других формируется в результате рода деятельности, профессии.

– Военные? – догадалась Ольга.

– Военные, спасатели вон, – кивнул в сторону окна священник, – милиция. И не обязательно именно эти профессии. Любой человек может чувствовать себя ответственным за других, за страну. Вспомни по старым фильмам, как старые рабочие гордились своей потомственностью, заводом. Эти не проходили мимо хулиганов и не глазели, как в огне гибнут люди. У них внутри был четкий стерженек.

– Ну, это все идеологические сказки! – отмахнулась девушка. – Стахановцы всякие...

– Нет, Олюшка, – покачал головой отец Василий, – идеологические, но отнюдь не сказки. Снимали и показывали такие фильмы, согласен, с идеологической точки зрения. Но костяк у людей в то время был мощный, вера у них была в свое. А у кого нет ни веры, ни авторитетов в жизни, тот ущербен по своей натуре. Потому что в огонь ради других не бросится и на амбразуру ради себя, любимого, тоже. На подвиги убежденность в своей правоте толкает и чувство ответственности за все происходящее вокруг.

Неожиданно священник сорвался с места и мгновенно оказался в коридоре около следующего купе.

– А ну-ка, постой, чадо мое! – послышался его голос.

Ольга, опешившая от такой неожиданной выходки священника, выскочила следом в коридор. Отец Василий крепко держал за руку молодого прыщеватого паренька лет восемнадцати-двадцати. Тот дергался, испуганно глядя на здоровенного бородатого мужика, перехватившего его у выхода.

– Че такое, – пытался ерепениться парень, – пусти!

– Э, нет, чадо, ты сначала покажи, что это у тебя за пазухой такое, – строго ответил священник.

Несмотря на активное, но абсолютно бесполезное сопротивление парня, отец Василий сунул свою руку ему за отворот джинсовой куртки и вытянул оттуда небольшую дамскую сумочку.

– Так я и знал, что без этого не обойдется, – сказал он огорченной проводнице. – Пока пассажиры на улице глазеют на аварию, обязательно какой-нибудь ловкач пробежит по купе дорогого вагона. Ну-ка, зайдем сюда, отрок.

Священник втянул парня в служебное купе проводницы и толкнул его на диван. Не слушая сбивчивых объяснений, что сумка принадлежит мамаше парня, а он просто решил вынести ее на улицу, потому что мамаша беспокоилась, что украдут.

В дверях купе возник один из проводников с нагрудным крестом отца Василия в руках.

– Все, батюшка, принимайте работу, – протянул он крест с вновь соединенной цепочкой, которую священник оборвал в горящем вагоне.

Задержанный паренек озадаченно смотрел то на проводников, то на задержавшего его бородатого мужика, который оказался попом. Вот уж незадача так незадача. Попасться на краже, да еще попу!

– Вот сейчас мы все и выясним, – обрадовался отец Василий. – Ну-ка, расскажи, в каком вагоне и в каком купе ты едешь со своей мамашей, отрок?

Парень молча опустил голову.

– То-то же, – тихо сказал отец Василий, – у меня глаз наметан. Я вашего брата за версту носом чую.

Всю ночь, пока чинили пути и пока не приехала милиция, отец Василий провел с задержанным парнем в своем купе. Никто не знал, о чем они там говорили, но когда милиция уводила вора, то он оглянулся на священника и на секунду задержался.

– Простите меня, батюшка, – наконец сказал паренек серьезно. – Я вас понял. И я очень постараюсь.

– Храни тебя Господь, – сказал отец Василий и перекрестил уходившего с милиционерами парня вслед.

Священник долго еще стоял у окна и смотрел, как парнишку сажали в машину и увозили. Отец Василий передал вора в руки милиции по простому убеждению, что всякое преступление должно быть наказано. Совершивший зло должен быть наказан, но теперь он на пути к осознанию того, что совершил зло. А это уже первый шаг к раскаянию. Может быть, одной этой ночной беседы будет и недостаточно, чтобы парнишка до конца осознал всю глубину своего проступка. Может, в колонии найдутся не менее опытные и убедительные «учителя», которые своим влиянием снова свернут парня с верного пути. Может быть. Но по крайней мере сейчас он ушел с легким сердцем, с пониманием того, что ему грозит, с готовностью понести заслуженное наказание и желанием искупить вину. А дальше все в руках Божьих.

– Батюшка! – послышался за спиной девичий голос.

Отец Василий обернулся и увидел проводницу своего вагона с пакетом в руках.

– Что тебе, дочка? – вышел из задумчивости священник.

– Вот, – девушка протянула пакет, – это вам. Подарок от нашей бригады проводников.

– Мне, подарок? – изумился отец Василий.

– Ну да. Вы посмотрите на себя. Вам ведь и переодеться не во что, а ехать еще долго.

Отец Василий глянул на то, во что превратился его спортивный костюм в результате ночных подвигов. Вид у него сейчас был, мягко говоря, предосудительный. Открыв протянутый ему пакет, он обнаружил в нем новенький костюм, еще с этикеткой. Отец Василий посмотрел в ясные и наивные глаза девушки. Наверняка кто-нибудь из бригады купил этот спортивный костюм себе или вез в подарок. Отказаться из чувства ложной скромности? Но ведь люди сделали это от чистого сердца, так к чему же эти неуместные позы?

– Благослови вас Господь, доченька, – улыбнулся отец Василий. – Спасибо, конечно, только вот с размером... При моей комплекции не оказался бы он мал.

– Вашей, вашей комплекции, батюшка, – засмеялась проводница и ушла к себе в купе.

Судя по тому, как она засмеялась, отец Василий понял, что этот вопрос горячо обсуждался среди проводников. Он вошел в купе, развернул подарок и приложил к себе. Кажется, его размер. Кто же у них такой крупный?

* * *

Спать больше не хотелось. Отец Василий посмотрел на часы – полшестого утра. После бессонной ночи со спасением пострадавших он проспал почти весь день. Потом почитал, посмотрел в окно, размышляя о своих делах и в ночь опять завалился спать. Безделье расслабляло. Надо с этим заканчивать, решил священник.

Откинув простыню, он рывком сел и посмотрел в окно поезда. Летнее солнце поднималось над горизонтом. Священник представил, как там сейчас хорошо за окном. Остатки запахов ночного леса смешиваются с запахами степных трав. Ночная прохлада тихо и незаметно сменяется солнечным теплом, которое скоро уже начнет припекать, на лесных полянках щебет птиц... А посреди поля взмоет в небо жаворонок, исчезнет и будет петь свою нескончаемую песню. И мир проснулся ото сна – вспомнилась священнику откуда-то всплывшая фраза. Душа наполнилась удовлетворением и покоем.

Все-таки вчерашний день был прожит не зря. Господь позвал его на помощь людям, помог спасти четыре молодые жизни. Это, безусловно, благое дело. Но самым ценным было не это. Вчера он пролил толику света в душу заблудшего паренька, показал ему путь, отличный и светлый, успокоил его душу, помог и поддержал перед неизбежной карой за содеянное. И эту кару тот паренек встретит без гнева и ненависти. Вот это было важнее. Сколько он занимался спасением жизней? Минут двадцать, а с пареньком он провел почти всю ночь.

Повесив на грудь свой массивный крест, отец Василий взялся за него обеими руками, прижал к груди и закрыл глаза. По всему телу растеклась блаженная истома и тепло. Давно уже отец Василий не начинал дня без этой простой и бесхитростной молитвы. Это была молитва преподобных старцев и отцов оптинских.

Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить

все, что даст мне сей день.

Господи, дай мне вполне предаться воле Твоей.

Господи, на всякий час этого дня во всем наставь

и поддержи меня.

Отец Василий произносил эти простые, но прочувствованные слова, мысленным взором вознесясь ввысь, к престолу Божьему.

Господи, открой мне волю Твою для меня и окружающих.

Какие бы я ни получал известия в течение дня, дай мне принять

их с спокойной душой и твердым убеждением,

что на все святая воля Твоя.

Господи, Великий и Милосердный, во всех моих делах и словах

руководи моими мыслями и чувствами,

во всех непредвиденных обстоятельствах не дай мне забыть,

что все ниспослано Тобой.

Эта молитва придала ему силы и уверенности. Утро становилось светлее, а на душе радостнее. И как он вовремя когда-то нашел эту молитву, в свое время она помогла ему победить в себе эту раздвоенность, примирить отца Василия со своим вторым я – Мишаней Шатуновым, бывшим спецназовцем, человеком мечущимся, озлобленным, с неспокойной, нарывающей, как болячка, душой.

Господи, дай мне разумно действовать с каждым из ближних моих,

никого не огорчая и никого не смущая.

Господи, дай мне силу перенести утомление сего дня

и все события в течение его.

Руководи волей моей и научи молиться и любить всех нелицемерно.

Аминь.

Отец Василий сидел, прислушиваясь к странному ощущению – спокойствию и душевному подъему. Он улыбнулся сам себе. Главное, что он постиг за эти годы, было умение относиться с любовью ко всем и вся. Научиться относиться без ненависти и раздражения к тем, кто творит черное дело было нелегко. Они достойны не ненависти, а сожаления, скорби и любви. Помощь им возможна только с любовью, а любая другая помощь – лишь ее видимость.

Забросив на шею полотенце, отец Василий вышел в коридор, а потом и в тамбур вагона. Там было накурено еще с вечера. Священник поморщился от застоявшегося запаха табака и на некоторое время открыл дверь перехода между вагонами. В тамбур сразу же ворвался грохот колес, стук вагонной сцепки и свежий воздух с запахом дымка.

Ну и достаточно. Закрыв дверь, отец Василий занялся короткой, но энергичной зарядкой. Много лет назад, когда он сцепился в единоборстве с бандитами Парфена, священник почувствовал, что тело начинает подводить его. Не та реакция, не та точность движений, не хватало дыхания. С тех пор отец Василий и стал заниматься для себя, устроив дома и во дворе самые простые приспособления в виде турника, шведской стенки и купив десятикилограммовые гантели. Он старался даже не пропускать пробежек по утрам, хотя погода не всегда располагала к этому. Теперь тело само требовало нагрузок, привыкло.

В этих занятиях отец Василий не видел ничего греховного или недостойного священника. В здоровом теле – здоровый дух. Точнее, здоровое тело способствовало большей активности и лучшему восприятию. В доме у него даже висела самодельная боксерская груша, которую он периодически молотил. Вот к этому матушка Ольга относилась с неодобрением.

– Не только молитвой и крестом, Олюшка, – смеясь, отвечал на это отец Василий, отрабатывая удары. – Вспомни-ка, как мне это пригодилось в свое время. Нет в том большого греха, чтобы силой негодяю отпор дать. Не в том смирение должно проявляться.

– А в чем же? – удивлялась Олюшка, понимая, что ее батюшка опять шутит.

– В почитании женой мужа своего, – сделав страшно суровые глаза, говорил отец Василий.

– Да ну тебя, – смеялась Олюшка и, махнув полотенцем, убегала на кухню.

«Вот тебе и «ну», – думал о жене отец Василий, делая в тамбуре энергичные наклоны с поворотом корпуса. – Если бы не мои ежедневные занятия, то сегодня в горящем поезде мог бы и сплоховать. Мало того, что людей бы не спас, мог и сам погибнуть. Не столько для своего тела я это делаю, сколько для поддержания уверенности в себе. Если это помогает нести слово Божее, то греха в этом я не вижу».

После утренней зарядки и завтрака сидеть или лежать отцу Василию уже не хотелось. Отсидел и отлежал уже все бока. Только теперь он понял, как своевременно поступило ему предложение из епархии и осознал, что стал закисать в своем Усть-Кудеяре, в рутине погряз. Природная энергия требовала активной деятельности, новой задачи.

Поразмышлять, стоя у вагонного окна в коридоре, священнику не дали. Краем уха он слышал в соседнем купе перебранку двух женщин. Одна, судя по всему, была каким-то чиновником, которая из-за происшествия на дороге опаздывала к месту своего назначения; вторая, очевидно, была ее помощницей. Сколько злобы еще в людях, покачал головой отец Василий, слушая возмущения, раздававшиеся рядом. Вот ведь беда случилась, есть погибшие, а она вместо того чтобы посочувствовать, костерит всех направо и налево. Неужели ей кажется, что на свете нет ничего важнее дел ее чиновничьих? Что судьбы, радости и горести людей, служить которым она обязана, – ничто по сравнению с ее делами? А ведь все ее дела – как раз и есть эти люди. Как же она погрязла в своей чиновничьей суете, что не видит той дистанции, почти пропасти, которая уже отделяет ее от реально существующего окружающего мира. Этот мир шире, богаче и ярче, чем ей кажется из ее кабинета, записывается в строках отчетов, статистики и различных планов мероприятий.

Отец Василий не ожидал, что ему тоже достанется своя порция яда из уст возмущавшейся женщины.

– Вот! У нас здесь, оказывается, батюшка стоит! – послышался за спиной недовольный и желчный голос женщины.

Причем прозвучало это таким тоном, как будто чиновница делала выговор своим подчиненным – ну вот, оказывается, у вас и территория не убирается. «Вразуми ее Господь, – мысленно с вздохом попросил отец Василий. – И меня вразуми, дай мне терпения и мудрости».

– Доброе утро, – мягко сказал священник, обернувшись на голос.

– Доброе? – удивилась чиновница таким тоном, как будто ее застали за непристойным занятием. – Это какое же оно доброе? Интересно, священник после всех этих ночных кошмаров заявляет, что утро доброе. Вы что-то там в своих церквях совсем уже... – Женщина замялась на секунду, и священнику показалось, что с ее уст слетит слово «ополоумели». – От жизни вы там отстали.

Интересный поворот, добродушно подумал священник. Не знает, как и чем, а попрекнуть надо. Эта сейчас всех достанет, до кого только дотянуться сможет. Надо ее угомонить, а то она всем кровь попортит за утро. К тому же он заметил в вырезе дорожного халата на шее женщины золотой нательный крестик. А ведь, поди, крещеная. Или, может, отдает дань моде, как украшение носит.

– Вы что-то хотели спросить? – спровоцировал отец Василий чиновницу.

– Гос-споди, – с пренебрежением проговорила женщина, – а что вас спрашивать? У вас ведь на все один ответ.

– Простите, не понял? – разыграл крайнее изумление отец Василий.

– Вы вот мне скажите, – снисходительным тоном до предела уверенного в себе человека потребовала женщина, встав рядом со священником и уставившись недовольным взглядом в окно. – Как это вот с религией вяжется? (Как это она еще удержалась и не сказала «с вашей религией».) Если бог всех любит, о каждом из нас думает, то зачем он допустил все это, гибель людей?

Явно хотела продолжить, догадался отец Василий, что, мол, зачем он допустил гибель людей и то, что я, такая занятая, опаздываю по своим делам.

– Вопрос, я так понимаю, риторический, – с сожалением посмотрел на женщину священник.

– Почему же – риторический? – не унималась женщина. – Сказать нечего? Неисповедимы пути Господни, – процитировала она.

– Вот вы сами и ответили, – опять провокационно ответил священник.

– Что я ответила? – в крайнем изумлении повернулась женщина. По ее лицу было понятно, что не только Бог, но и отец Василий виновен во всем, что не устраивает в этом мире эту чиновницу. – Так проще всего отвечать. Это сродни ответу «я не знаю, почему он допустил такое». Если уж вы служите Богу, то должны были бы придумать более подходящий убедительный ответ.

– Ответ существует, – ответил отец Василий, – уже много сотен лет. Только мне кажется, что он вас не особенно интересует. Если вы в самом деле хотите его знать, то давайте хотя бы войдем в купе и сядем. Мне кажется циничным вести такие беседы между делом, стоя в коридоре.

С этими словами священник повернулся и вошел в купе женщин, не оставив чиновнице выбора. Не станет же она его выставлять и скандалить. В крайнем случае, откажется от дискуссии и намекнет, что его присутствие нежелательно. А вот в присутствии своей подчиненной ей придется держать форму и создавать хоть какую-то видимость умной беседы. Отец Василий сразу понял, что эта чиновница по своему культурному уровню недалеко ушла от базарных торговок. Некоторая «камерность» их беседы должна сразу же ослабить ее хамский напор. Священник не собирался «ставить» женщину на место и ни в коем случае не собирался унижать ее, задавив своим авторитетом и способностью убеждать. Кстати, с такой категорией людей это практически невозможно. А вот попытаться логикой открыть ей глаза на то, в чем она абсолютно не разбирается и не понимает, стоило. Всего лишь маленькая попытка приоткрыть перед человеком занавес, показать ему частичку того огромного мира, который существует рядом с ней. Мир, о котором она судит только по таким источникам, как «Сказка о попе и работнике Балде» или ранний труд Ленина «О религии». По возрасту она еще должна была сдавать в вузе на госэкзаменах научный коммунизм. Если только у нее вообще есть за спиной какой-нибудь вуз.

Помощница чиновницы испуганно поздоровалась с батюшкой, который неожиданно появился в дверях купе. Она прекрасно слышала все выпады своей начальницы в сторону религии и теперь опасалась скандала. Отец Василий ответил на приветствие и присел напротив женщины. Чиновница вошла следом, демонстрируя свое снисхождение и полную безнадежность позиции батюшки. Она явно считала, что он ввязался в идеологический поединок не своей весовой категории.

Ситуация показалась отцу Василий ироничной. Не так уж давно он сталкивался с подобным. Только тогда это было связано с разборками в кругу «крутых» ребят. Следовало бы в духе тех разборок сейчас сесть перед женщиной, выкатить вперед челюсть, зыркнуть глазами и потребовать ответа за «базар». Типа «ты на кого наехала»? Или – «ты на кого прыгаешь»? Правда, тогда ответа требовали с него, когда отец Василий попал в мясорубку передела криминальной власти, встал на пути наркотрафика или, сам того не зная, влез в дела того же самого Чичера. «Смешно было бы посмотреть на эту тетку при таком повороте разговора, – подумал священник. – Прости меня, Господи, за ерничество».

– Так в чем состоит ваш вопрос? – напомнил отец Василий.

– За что покарал ва... э-э, Бог этих несчастных, которые погибли ночью в электричке? – спросила женщина, чуть не брякнув «ваш Бог». – Если он такой любящий всех и всемилостивый, то почему допустил гибель невинных?

– Почему вы решили, что Бог кого-то покарал? – удивился священник. – Откуда у вас мысли, что Бог вообще кого-то когда-либо карал? Разве смерть – это кара? – Отец Василий специально не дал женщине возможности ответить и продолжил без паузы: – Вы ведь прекрасно знаете, что телесная смерть неизбежна. Смерть – это окончание срока, отпущенного нам Господом. А уж он и решает, когда и кого ему призвать. Причем же здесь кара?

– Так почему же он так рано призвал тех, кто погиб сегодня ночью?

– Откуда вы знаете, что рано? Это вы сейчас решили, что рано, а у каждого свой срок. Мы с вами об этих сроках ничего не знаем.

– Ну вы-то, священники, должны знать? Вы же разбираетесь в этих вопросах, толкуете как-то дела Божьи. Как там у вас звучит? «Божий промысел»?

– Очень большое заблуждение, – покачал головой отец Василий. – Мы, священники, толкуем, если уж вы на этом настаиваете, Писание. Мы толкуем дела святых, патриархов, апостолов. Точнее будет сказать, пытаемся в доступной форме объяснить верующим, в чем суть воли Господа, в чем суть служения Ему, следование Его заповедям. Цель священника – помочь спастись бессмертной душе, а не пытаться понять поступки Бога. Если честно, то я сижу сейчас для того, чтобы вам было понятнее, несу полную ахинею, упрощаю все до абсурда.

– А вы не упрощайте, – заинтересовалась помощница чиновницы.

– Попробую не упрощать, – согласился священник. – Только вы, в свою очередь, постарайтесь понять и не отрицайте сразу все. Чтобы отрицать, нужно иметь аргументы, знания в конце концов, а у вас, насколько я могу судить, знаний в этом вопросе крайне мало. Многие, не имеющие истиной веры, пытаются оценить отношение Бога к людям, как какого-то человека. Это, мягко говоря, неправильно. Бог ведь не человек, и с человеком в нашем понимании ничего общего не имеет. Бог есть суть всего сущего, это все, что нас окружает. Понятным вам языком – это само мироздание. Вам ведь не приходило в голову обвинять в разрушениях ураган или наводнение? Вы ведь к ним со своими претензиями не апеллируете? Вам даже не приходило в голову искать глубокий смысл в действиях муравьев, которые на пикнике забрались к вам под штанину. А ведь муравьи, как создания Божии, несравнимо ближе к нам. Мы не только не можем объяснить Божии деяния, но и не должны этого делать. Попытка объяснить или понять Божий промысел – большой грех, грех гордыни, попытка поставить себя наравне с Господом.

– Интересно, – не сдавалась женщина, – вы же сами трактуете, что Бог создал нас по своему образу и подобию?

– Вы имеете в виду, конечно же, портретное сходство и только? – рассмеялся священник. – А суть лежит гораздо глубже и в то же время совсем на поверхности. Ведь миром правят не наши телодвижения, не «рукомашества и ногодрыжества». Миром правят эмоции, движения нашей души, если хотите – психическая энергия. Любовь к ближнему, всепрощение, вера – вот что движет миром, вот что меняет мир. Вот в чем образ и подобие заключаются. В том, что своей добротой и любовью мы в состоянии менять свой земной мир, делать его светлее, чище и лучше. Вот вам и заповеди Божии, как наказ, по которому следует жить и которого нужно придерживаться. И уж ни в коем случае не нужно искать виноватых в том, что наше низкое естество чем-то недовольно. Не плотское удовлетворять нужно, а духовное. Мир держится на светлых чувствах и эмоциях.

– А вы знаете, батюшка, – снова сказала помощница, – я как-то читала, что светлые чувства питают светлые силы, а темные чувства – всякая нечисть. И мы посланы на землю, чтобы высшие силы питались нашими эмоциями. Чьих эмоций больше, тот и сильней.

– Господи, – поразился священник, – до какой степени доходит порой цинизм человеческий! Вот вам лишнее доказательство того, что не в поступках божьих разбираться нужно, а в своих собственных. Свою душу очищать нужно. Ведь, по сути, все очень просто. Взять каждому и попытаться перевоспитать всего лишь одного человека – самого себя. Не надо разбрасываться на десятки и сотни других, только одного себя. И мир уже изменится к лучшему. Если бы в моей епархии узнали, что я вам тут говорю, – рассмеялся отец Василий, – то меня наверняка бы лишили сана. Но я просто пытаюсь говорить понятным вам языком. А дело лишь в том, что это все не нужно пытаться понять, поскольку это и не требуется. В это нужно только верить. Не от понимания это приходит к человеку, а от потребности души. На то она и вера.

Чиновница как-то рассеянно смотрела в окно. Вид у нее был несколько недовольный и обескураженный. Но, самое главное, отец Василий не видел в ее глазах прежнего раздражения и укора, адресованного оптом сразу всем. И то хорошо, подумал он, может быть, в первый раз так глубоко задумалась. Разговор продолжался еще часа три, но шел он уже совершенно в других интонациях. Это уже была беседа.

Глава 2

От Иркутска отцу Василию пришлось все же добираться до Якутска самолетом. Самолетом, конечно, проще и быстрее, но священнику хотелось проехаться по тем местам, где ему придется жить и работать. Посмотреть на природу, попытаться со стороны посмотреть и попытаться составить впечатление о людях, которые живут в этом суровом краю. Чем дальше он будет ехать на север, тем суровее будет природа и климат. Фактически сейчас под его ногами была уже вечная мерзлота. Кроме жаркого лета и страшно суровых зим, здесь еще были и сильные суточные перепады температуры. Он читал, что у геологов в разгар лета по ночам в ведрах замерзала вода.

То, что люди, которые жили и работали здесь, другие, отец Василий почувствовал не сразу. Точнее, не сразу уловил, в чем отличие. Судьба помотала Михаила Шатунова по всей европейской части России, потом он надолго осел у себя на Волге, когда принял сан священника. Приходилось ему бывать и в Москве, и в Питере. И всюду ему удавалось определять для себя неуловимые различия в людях. Они выражались даже не в том, как люди одевались, точнее, не столько в этом, сколько во внешних признаках поведения, взглядах, манере общения между собой или по мобильному телефону, в темпе жизни. Каждый город и регион как будто добавляли жителям своих красок, даже на уровне полутонов, графических штрихов. Отец Василий не пытался определить, скажем, в Самаре жителя Москвы или Перми. Но в самом городе, куда он приезжал, жители неуловимо отличались.

В Москве жили на скорую руку, в бешеном темпе, пытаясь все успеть, схватить темп жизни города за руку и пробежать за ним хоть несколько минут, чтобы потом снова нырнуть под землю в метро или заскочить в высотное здание своего офиса. Даже невероятные автомобильные пробки были какими-то динамичными, несколько нервными, готовыми при первых признаках движения рвануть вперед и бешеным потоком нестись по улицам, чтобы замереть перед следующим светофором, тяжело дыша боками автомобилей, обдавая жаром двигателей, гулко выдыхая из себя смрад сгоревшего топлива. Дикая скорость и темп!

Другое дело Питер. Это сама интеллигентность и респектабельность. Отец Василий не знал, замечал ли кто еще, но в Питере он практически ни разу не увидел на улицах огромных внедорожников. По Питеру ездят на том, на чем удобно ездить по городу – на «седанах». Солидно, без вычурностей и несуразностей. Такое ощущение, что питерцы, не сговариваясь, приняли правило хорошего тона – «джип» для загородной поездки, и в городе на нем появляться просто неприлично. Темп жизни в северной столице тоже не маленький, но спешат жители степенно, интеллигентно. Даже задумчивая красота архитектуры старинного центра как будто притормаживает темп жизни, приостанавливает бег времени, замерев в позах каменных львов, перекинутых через каналы мостах и мерном плеске волн о мрамор набережных.

Поволжские города живут со своей крестьянской хитринкой и ухватистостью. Здесь всего понемногу – и бешеного темпа, и сонной полуденной лени. И богатых, зачастую до смешного аляпистых особняков, и пыльных двухэтажных, наполовину кирпичных, наполовину деревянных старинных купеческих кварталов. А разнообразие марок машин сравнимо разве что с разнообразием костюмов на древнем восточном базаре.

В сибиряках отец Василий почувствовал какую-то особую основательность. На гостей смотрели без равнодушия или раздражения, скорее с добродушным интересом и ироничным сомнением: а надолго ли ты к нам, сколько тут выдержишь и когда сбежишь. Была в местных жителях серьезная неторопливость, но неторопливость упорная, целенаправленная. Даже динамика больших городов и промышленных центров была степенной и добродушной.

В аэропорту отца Василия встретила машина, которую за ним прислал лично епископ Якутский и Ленский Зосима. Его это удивило. Он считал себя рядовым служителем церкви, даже несмотря на торжественные речи во время проводов. Такое внимание было чем-то вызвано, и это объяснил отцу Василию, приехавший с машиной отец Михаил.

– Знаете, что мы считаем самым знаковым событием? – рассказывал он, пока машина везла их с отцом Василием в епархиальное управление. – Одну интереснейшую находку. Это произошло во время реконструкции Богородицкого храма, воздвигнутого в Якутске в 1752 году. В ее дворе строители обнаружили могилу княгини Анны Гавриловны Бестужевой – первой красавицы Санкт-Петербурга, отправленной в бессрочную якутскую ссылку императрицей Елизаветой Петровной. Конечно, к этому факту можно было бы отнестись, наверное, как к любопытному привету из прошлого. Однако владыка Зосима, который и был идейным вдохновителем грандиозных строительных работ, развернувшихся год назад на Богородицком комплексе, увидел в этом особый знак. Он публично заявил, что в этом сегодня и состоит предназначение церкви – возродить утраченные духовные корни и традиции, связующие нас с предками. Восстановить добрую память о тех, кто был когда-то до нас. Именно в этом – в созидательной роли православной церкви, восстанавливающей не только материальное, но и духовное – владыка Зосима и видит отличительную черту нынешнего времени. Поэтому не удивляйтесь такому вниманию к вам. Больше скажу, владыка лично примет вас, прежде чем вы отправитесь в Верхнеленское.

– В Верхнеленское? – переспросил отец Василий.

– Да, именно туда вас мы и решили направить. Вы знакомы с этими местами?

– Абсолютно незнаком и даже названия такого не слышал, – рассмеялся отец Василий. – А это далеко от Якутска?

– Очень, километров пятьсот. А что, пугает?

– Нет, не пугает, – покачал головой отец Василий. – Скорее удивляет. Так велика епархия и так далеко простираются планы владыки.

– Не только планы, – ответил отец Михаил, – но и свершения также. Причем за очень короткий срок. Меньше чем за десять лет удалось довести число приходов до 44. В Якутии ведь было всего 17 храмов, из которых семь каменные, 20 молитвенных домов, 10 часовен. А теперь количество приходов 53, есть 30 храмов, из них уже 13 каменных. Удвоилось число священников – их сейчас 42. Всего три года назад в Якутске открылось духовное училище, для которого сегодня возводится здание в Залоге. Построено новое здание Епархиального управления, возводится колокольня и облагораживается территория женского монастыря. Очень ценит владыко таких энтузиастов, как вы.

Всего через три часа отца Василия ввели через большую приемную в кабинет владыки Зосимы. Добродушное молодое широкое лицо владыки сразу же расположило священника к нему. Ни за что бы отец Василий, встретив владыку на улице, не сказал, что это человек кипучей энергии и великий организатор.

– Очень рад, – горячо заговорил владыка, – очень. Каждому приехавшему священнику рад, а особенно такому, как вы.

– Ну, не такой уж я особенный, – смущенно заговорил отец Василий.

– Да ладно, мне о вас многое рассказали. Вы ведь в прошлом военный?

– Бывший, – хмуро кивнул головой отец Василий, которому не хотелось ворошить прошлое. – Только много воды утекло с тех пор.

– Не так уж и много, – покачала головой владыка, который заметил, как священник нахмурился. – Вы, и будучи в сане, показали себя человеком сильным и мужественным. Не нужно стыдиться того пути, который привел тебя в храм божий. А такие сильные люди нам как раз и нужны. Вы знаете, что больше половины священников, приезжающих к нам сюда, меньше чем через год уезжают назад?

– Такие высокие требования? – удивился отец Василий.

– Требование одно – служить Господу. Только трудностей не все выдерживают.

– Трудностей я не боюсь, владыка. Не хочу показаться самоуверенным, но именно поэтому я сюда и согласился ехать. Отец Михаил сказал, что вы мне и место уже подобрали, в пятистах километрах от Якутска.

– Совершенно верно. Есть там такое село Верхоленское. Это, конечно, не форпост православной веры, но от больших городов далеко. В этом и сложность. Сел вокруг много, а действующего храма нет. А ведь когда-то собор Воскресения Христова был одним из крупнейших в верховьях Лены.

– Работы уже начались? – спросил отец Василий, чтобы направить разговор в деловое русло.

– Пока только подготовительные. Мы оплатили приобретение семи колоколов. Их заказали в мастерской Владимира Шувалова в городе Тутаев Ярославской области, где колокола отливают старинным способом – вручную. Подбираются подрядные организации, изготовлен рабочий проект на реконструкцию. Но организационных вопросов еще очень много. Не решен вопрос с реставраторами, да и с финансированием до конца еще тоже не определились. Часть работ оплатит епархия со своих счетов, также будет привлечено много пожертвований, как наличными, так и по перечислению от тех, кто может помочь. Кстати, уже есть желающие, которые желают, так сказать, внести свой безвозмездный вклад, участвуя в работах. Есть мастера каменщики, плотники. От них то же не отказывайтесь, но их придется принимать, размещать.

– Ну, тут, я думаю, сельчане помогут, – заявил отец Василий, – дело-то общее. А в остальном, я вижу, что основной задел уже есть. Теперь просто нужно проследить за проводимыми работами.

– Э, нет. Не так все просто. За подрядчиками нужен глаз да глаз. И качество работы нужно принимать и за сроками следить. Обещаю, что и воровать будут, и обманывать будут тоже.

– На реконструкции божьего храма воровать, – не столько в форме вопроса, сколько с горечью произнес отец Василий.

– Что делать, не все придут по велению сердца, кое-кто и за деньгами, – кивнул владыка. – Но работать все равно надо.

– Работать надо, – согласился задумчиво отец Василий. – А скажите, владыко, как вы везде успеваете? Ведь край такой большой.

– Горячее желание есть, вот и успеваю. А главное вера, вера в то, что все у нас получится. Ведь главное сейчас, что закладываются основы духовной жизни людей, которые они стали терять. Когда я приехал сюда, то, как и владыка Герман, служил в Никольском храме, который тогда был Кафедральным собором. И помню, как удивлялся, застав его полупустым. А сегодня и Никольский, и Преображенский храмы переполнены народом. В двадцатых числах сентября начнутся службы в Богородицком храме Якутска, и мы очень надеемся, что он тоже заполнится прихожанами. Хотите, я вам расскажу еще одну историю? – предложил владыка. – Совсем недавно в местечке Тюнгюлю восстановили крест, который был поставлен еще девятнадцатом веке. Там святитель Иннокентий, митрополит Московский, совершил молебен о дожде. Долго стояла засуха, и жители обратились к нему за помощью. Святитель Иннокентий отслужил, и небо, как говорится, прорвало. Тогда люди увидели в этом серьезное знамение в память об этом событии поставили часовню. После революции она, конечно, была разрушена, а вот сегодня уже их далекие потомки решили вновь освятить это место и установить крест. Это о чем говорит? О том, что ничего не забыто! Просто на какое-то время некоторые вечные ценности завалили пыль и мусор, но началось восстановление церквей, и все пакостное слетело. Не случайно в самые тяжелые времена нашей истории начиналось строительство храмов, закладывались монастыри и обетные церкви.

– Я слышал, что Якутская епархия – одна из самых больших в России, – задумчиво проговорил отец Василий, которому положительно воспринял настрой владыки. – Как вам, при таких расстояниях удается охватить тех, кто живет за тысячи километров от столицы республики?

– Тут, знаете ли, мой предшественник потрудился. Еще при владыке Германе в епархии был создан миссионерский отдел, который занялся распространением в Якутии огня веры и православных традиций. Возглавляет его настоятель Преображенского кафедрального собора протоиерей Сергий Клинцов. Священнослужители ездят по отдаленным поселкам, встречаются с людьми. Если есть желание, то их соединяют в общину. Это важно, потому что еще не во всех районах есть священники. Я эту традицию постарался расширить и развить. Мы ежегодно отправляемся в миссионерскую поездку вниз по Лене до Тикси. И вот результат: за это время построены храмы в Тикси, Жиганске, Сангаре, часовня на Лямпушке. Конечно, не везде удается побывать, куда хотелось бы заглянуть, – епархия огромна, но пока есть здоровье и силы, стараюсь и сам ездить. Когда на машинах, когда самолетами и вертолетами, когда по воде. У меня самого в год получается около десяти таких поездок. Наладите все дела в своем приходе, глядишь, и вы иногда сможете участвовать в таких поездках.

– Да, – кивнул головой отец Василий, – край действительно огромный. А в каких улусах православных храмов еще нет?

– Единственный, пока неохваченный регион – север Якутии, где приходы по-прежнему действуют как миссионерская служба. В большинстве же районов церкви есть. Хотя, конечно, лучше в этом плане развита Южная Якутия, где строить проще, потому что есть железная дорога, да и населения побольше. Понемногу ситуация меняется в Центральной Якутии, в ее западной части строится много храмов.

* * *

Верхнеленское с выселками, сезонным рыбачьим поселком и Охотзаготконторой составляли отдельное муниципальное образование. Жителей тут было около пяти тысяч человек, но зато была своя начальная школа. Муниципальный управляющий Николай Петрович Прокопенко был на удивление молод, но пользовался уважением односельчан. Честно говоря, Николаем Петровичем его звали здесь редко. В основном уважительно – Петрович, иногда и просто Николаем.

Прокопенко служил в Якутии срочную, познакомился с девушкой, студенткой педагогического училища. Долго парень думал о том, что ему делать после дембеля, и принял неожиданное решение для своих сослуживцев. Он решил остаться служить в этой же части по контракту. Гражданской профессии у него не было, а места эти ему нравились. Ехать домой в свою деревню – а там что делать? Вот и остался Коля Прокопенко служить старшиной автороты. Поженились они со Таней, родился у них сын, но тут случилось несчастье. Молодой водитель не справился с управлением и перевернул машину, в которой ехал со старшиной. В результате Прокопенко оказался в госпитале со страшными переломами. Особенно пострадала одна нога. После госпиталя Прокопенко комиссовали из армии по состоянию здоровья. Решили с женой уехать пока в ее родное село Верхнеленское. Нужно было на что-то жить и как-то устраиваться. Пошла Таня работать учителем в сельскую начальную школу, а Коля принялся думать о получении профессии. А пока думал, общался с односельчанами. Вот тут-то Прокопенко и окунулся в местные проблемы. Энергичный характер, старшинская хватка и умение отстаивать свою точку зрения постепенно толкнули его к участию в решении сельских проблем, несколько раз ездил в район делегатом от местных жителей. Вот тут и стали замечать окружающие, что у парня-то получается. И доказывать и убеждать кого надо, причем не только своих сельчан, но и районных чиновников. Что-то удалось выбить в районе, кое-что благодаря его настойчивости включили в планы на следующий год. Вот тут-то вопрос и встал ребром: а становись-ка ты, Николай Петрович, муниципальным управляющим тут у нас, взамен тихого и безобидного пенсионера. И стал. За пять лет своего управления Прокопенко заслужил уважение сельчан, несмотря на то, что ему не было и тридцати. Он отремонтировал здание начальной школы, добился, чтобы школьный автобус заезжал в Верхнеленское за старшеклассниками, организовал свою сельскую почту на общественных началах, силами сельчан построил и пристань. В этом году районные власти закончили строительство грейдера до села, так как прошлые годы весной и осенью во время распутицы добраться сюда на машине было невозможно. А за то, что Прокопенко наладил порядок с пенсиями, льготами и другими бумажными делами, которые местные старики сами сделать не могли, многие из них при встрече кланялись управляющему в пояс. Это приводило Николая в крайнее смущение, а его жену Татьяну в состояние тайного восторга.

Отец Василий смотрел на молодого управляющего с некоторой улыбкой. Хороший парень, молодец. Помощи от него будет много, это хорошо, когда такие люди вокруг. Но должен же у него быть какой-то недостаток. Не бывает так в жизни, чтобы человек состоял только из достоинств. Уязвимое место, с точки зрения священника, обнаружилось через несколько минут после начала их беседы. Точнее, это не столько недостаток, сколько незрелость. Прокопенко был убежденным атеистом, напрочь отметая все, что связано с религией. Ему еще не хватало мудрости создавать хотя бы видимость уважения к чувствам верующих, слишком показным было равнодушие. То, что Прокопенко включился в работу по восстановлению храма, было для него одним из текущих моментов его службы и все. А общение с прибывшим священником и помощь в организационных вопросах – не более чем чувством долга перед односельчанами. Если уж народу до зарезу нужна церковь, то пожалуйста, чем могу помогу, и сделаю все, что обязан сделать управляющий. Но вы уж меня за свои дела религиозные не агитируйте. На эти замечания Прокопенко – надо отдать должное, что делались они в уважительной форме – отец Василий реагировал с иронией. Он смотрел на парня как на взрослого ребенка и слушал его рассуждения с плохо скрываемой улыбкой. Не пришло еще его время, не видел он настоящей боли в своей жизни, беды, которая оставляет в душе и на сердце огромные рваные незаживающие раны. И на мир Прокопенко еще не научился глядеть с душевным родством. Для него окружающий мир был пока лишь сферой своей бурной деятельности. Ну, да бог с ним, думал отец Василий, придет его время – сама душа попросит.

Священник придерживался точки зрения, что навязывать другим свои религиозные воззрения не стоит, и даже вредно. Часто это отталкивает от церкви и священников тех, кто еще не готов понять и принять душой. Активно помогать найти свой путь нужно тем, по мнению отца Василия, кто сам его ищет. Вот тут уже велика роль священника, пастыря. А на остальных, пусть даже убежденных атеистов, воздействовать нужно собственным примером. Им нужно показать, что вера – это прекрасно, это чистота духовная, любовь ко всему миру и всем живущим в нем. Слишком глубоко еще сидели в некоторых людях чисто советские стереотипы, особенно 20 – 40-х годов. «Религия – опиум для народа!» Это было понятно и оправданно, с точки зрения руководителей страны того времени. Им нужен был хорошо управляемый народ, который верил бы только в одно – светлое коммунистическое будущее, боготворил исключительно руководителей государства, читал не Святое Писание, а конкретику – газету «Правда», материалы съездов и пленумов ЦК КПСС, художественную литературу, одобренную цензурой. То, что пыталось создать руководство советского государства, походило на религию, но извращенную, в основе которой стояло зло. Очень трудно людям, убежденным в нетерпимости к врагам, верившим, что нужно «до основанья, а затем...», принять всепрощение и любовь православия. Для того, чтобы народ пришел в церковь и взглянул на мир с другой стороны – без ненависти, нужны десятилетия кропотливого просвещения, мировой жизни, возрождения духовности, прививаемой еще родителями с самых малых лет.

– Зря вы так, Николай Петрович, – с улыбкой возразил отец Василий на слишком откровенные слова управляющего, касающиеся его личного отношения к религии и верующим.

– Почему зря? – не понял Прокопенко. – Вы пытаетесь загнать весь народ в свои церкви и читать им там свои проповеди?

– Сразу три ошибки, – развеселился отец Василий, – и в одном предложении.

– То есть? – опять не понял молодой управляющий.

– Во-первых, мы никого не загоняем в церкви, – пояснил священник. – Церкви существуют для того, чтобы в них приходили те, кому они нужны, – для верующих. И не закрываем двери ни перед кем, даже перед теми, кто приходит в них ради любопытства. Во-вторых, это не наши церкви. Вы говорите о них лишь как о ведомственных домах культуры, которые находятся на балансе неких организаций или органов. Церковь – это еще дом Божий, храм, в котором верующий может через священников общаться с Господом, молиться святым образам. Храм – это больше духовная потребность, а не место сборищ. И, в-третьих, что значит «свои проповеди»? Проповедь – это беседа, в которой священник говорит, а паства отвечает ему своим душевным порывом; это наказы Божии, примеры православных святых, ответы на вопросы, которые возникают у верующих не по сознанию, а по чувствам.

– Лихо вы завернули, – усмехнулся Прокопенко. – Вас этому в семинарии научили – так воздействовать на людей?

– Этому не учат в семинариях, – возразил отец Василий тоном терпеливого родителя, разговаривающего с непослушным сыном, – в них изучают основы православия, священные писания, труды последователей; если хотите, учат отправлению культа. Много чему. Но не тому, как агитировать, в вашем понимании. Мы ведь не агитируем, а объясняем тем, кому эти объяснения нужны. Слово Божие доносим до верующих.

– Посредники, так сказать, – заключил Прокопенко, довольный тем, что нашел подходящее определение. – Если Бог так всесилен, почему он вам, священникам, не даст частичку своей силы? Вы бы враз весь мир переделали. Прочитал молитву и готово – все население района поголовно верующее.

– А этого и не требуется, – ответил отец Василий, с интересом глядя в крайне удивленное таким замечанием лицо молодого человека. – Нужно, чтобы человек сам пришел к вере. Православие никогда не посягало на личность человека, как собственно, и сам Господь. Убеждение, но не принуждение. Свет веры несут людям, но не навязывают.

– Ну, это вы загнули, батюшка! – рассмеялся в голос Прокопенко. – И инквизиции не было, и крестовых походов не было?

– Мы с вами говорим о православии, а вы мне про католицизм. Тем более про католицизм пятисотлетней давности. А что касается силы Божией, которой обладают или не обладают священники, то я вам расскажу. И даже не о том, как слово Божие через священника может успокоить, внести душевное равновесие в того, кто к этому готов. Не про причастие и исповедь. Расскажу про то, что вам ближе как обывателю. Я ведь с Поволжья. Там родился, сан принял, там и служил, пока не предложили сюда приехать. Так вот, есть на Волге такой городок – Маркс. Это в Саратовской области, на территории, где некогда селились немецкие переселенцы. Была там одна средняя школа номер три, новая школа. Когда ее строили, то никто не подумал – а священника не послушали, – что часть здания должна была находиться на территории бывшего заброшенного кладбища.

– Ну и что?

– А то, молодой человек, что территория кладбища – освященная земля, предназначенная для захоронения тел усопших. И освящает кладбище священник молитвой и словом Божиим. Нельзя там строить, понимаете? Школу все равно построили и стали наблюдать всем городом, как из года в год ровно по границе кладбища здание разрушалось. Та часть школы, которая стояла не на освященной земле, стояла как обычно. А вот другая часть, которая стояла на месте кладбища, вела себя очень странно. Лопалась кладка, отлетала штукатурка. Чего только не делали, как не ремонтировали, а сделать ничего не могли. Так ведь и закрыли школу.

– Да ну, не может быть! И прямо по границе территории кладбища? Ну, это могло быть и совпадение – например, проседание фундамента. Там же могилы были, пустоты...

– Коля, – перегнулся отец Василий через стол и пристально посмотрел в глаза управляющего, – ответь себе прямо сейчас на один вопрос. Ты в самом деле не веришь в эту историю или возражаешь, потому что считаешь нужным мне возразить?

Прокопенко смутился, как школьник, которого поймал за руку учитель, когда тот хотел подложить ему на стул кнопку.

– Это все мелочи, – с самозабвенным азартом снова заговорил молодой человек, чтобы сменить неудобную тему разговора. – Вы вот говорите, что это католики такие-сякие, а православие – истинная вера.

– Я этого не говорил, – остановил управляющего священник. – Я не осуждаю католиков и осуждать не могу. Каждый идет своим путем. И католики, и православные – все мы христиане.

– Ну да, конечно. Только вот вы говорили, что это католическая церковь крестовые походы организовывала.

– Опять ошибка. Крестовые походы организовывала не католическая церковь, а рыцари, исповедующие католицизм. Они, искренне веря во Христа, по своей инициативе и на свои средства отправились в Палестину освобождать гроб Господень. Не путайте.

– Хорошо, – не унимался Прокопенко, – а православная церковь разве не поощряла братоубийство?

– Ого! – искренне удивился теперь уже священник. – Теперь уже вы сами загнули, Николай Петрович. Это когда же, по вашим сведениям, православная церковь поощряла братоубийство?

– Да всегда священники благословляли армию, которая отправлялась на войну.

– Ах, вон оно что. Вы кислое с пресным не путайте. Не путайте братоубийство и защиту интересов государства. Вы еще забыли сказать, что испокон веков в воинских частях находились полковые священники. У них даже свое управление было. Но эти священники должны были обеспечить отправление культа для верующих солдат, поддержать их дух, исповедать и отпустить грехи тем, кто умирал, отпеть погибших. Это духовная поддержка воинов, а не благословление бойни. Вы захватчиков братьями считаете по мирским меркам? Нет? Защиту паствы православие всегда поощряло и не проповедовало смирения перед врагом. Только священники никогда не брали в руки оружия и не участвовали в боях.

– Так уж? – обрадовался Прокопенко новому, пришедшему ему на память доводу. – А во время Куликовской битвы не монах Пересвет вступил в поединок с Челубеем с копьем в руках?

– Монах, – согласился отец Василий, глядя добродушными глазами на молодого человека.

– Вот! – наставительно поднял палец Прокопенко. – Вот я вас и поймал на несоответствии.

– Каком? – с самым невинным видом спросил священник.

– Как «каком»? – опешил управляющий. – Вы же сказали, что священники никогда не брали в руки оружия, а поединок Пересвета признали.

– Конечно, признал. Пересвет не был священником.

Прокопенко открыл было рот, но не смог сказать ни слова. Он ничего не понимал. Отец Василий закончил любоваться замешательством крайне самоуверенного молодого человека и стал объяснять, чем монахи отличаются от посвященных в сан служителей церкви.

– Монашество – это община верующих, которые хотят отречься от всего мирского, искупить грехи прошлого или провести остаток жизни в молитвах, покое. Простите, что объясняю вам в такой уж упрощенной форме. Монахи накладывают на себя различные обеты, как правило, самостоятельно. Это их образ жизни. Монах может покинуть обитель навсегда или на время по своему желанию. Это его личное дело и его отношения с Господом. Пересвет решил, что тоже должен взяться за оружие, чтобы освободить родину от иноземного рабства. Одно маленькое «но». Это историки приукрасили, а на самом деле монахи всегда сражались не холодным оружием, а дубинами. Это был символ непролития крови. Даже когда защищали свои монастыри от грабителей и разбойников. Пересвета даже Сергий Радонежский благословил на эту битву – и не его одного, кстати. Из летописей известны имена двух других иноков: Александра Пересвета и Осляби, но сами же летописи говорят, что иноков было больше.

– Значит, монахам драться можно? – сделал вывод Прокопенко. – А вам, стало быть, нельзя?

Отец Василий смотрел на своего собеседника со спокойным лицом, но внутри на него накатила волна грусти и печали. Как объяснить этому самоуверенному парню? Но лгать отец Василий не мог и не хотел. Сколько раз он сам, уже будучи в сане священника попадал в такие переплеты, что иного выхода не было, как только применять силу. Говорить во всеуслышание, что священник отец Василий считает, что когда исчерпаны все доводы, то можно приступать и к физическому принуждению? Значит, отец Василий должен провести четкую грань для себя и всех окружающих, когда насилие оправдано. Эта грань определена Гражданским и Уголовным кодексами. Но он-то священник, он должен руководствоваться совершенно другим кодексом. Просто у него, отца Василия, есть еще и свое, сугубо личное мнение на этот счет. Личное мнение, личная боль и раздвоенность. Он готов был защищать не веру – она в защите не нуждалась, – а людей в минуты опасности. Зло он был готов пресечь всеми доступными способами, а уж потом бороться с его истоками в человеке, бороться за душу негодяя, победив его тело и остановив злодеяние. Эту свою позицию отец Василий не афишировал, он скрывал ее даже от своей жены Олюшки, хотя она-то понимала своего батюшку иногда лучше, чем он сам.

– Вы правы, нельзя, – ответил задумчиво священник. – Но это каноны. А ведь есть еще и жизнь. Если в огне будет погибать ребенок или будет занесен нож над невинной жертвой, то я остановлю беду, как и любой гражданин. Но это все очень сложно.

– То-то и оно, что сложно, – удовлетворенно заметил Прокопенко, довольный, что привел священника, как ему показалось, в замешательство. – Все вокруг вообще сложно. А вы со своей философией подо что угодно можете подвести чудо.

– А что далеко ходить, – обрадовался отец Василий, что разговор ушел от неприятной ему темы. – Вы ведь в армии служили, даже по контракту после срочной оставались?

– И что?

– Просто я предлагаю не уходить от начатой темы Куликовской битвы. А то, что вы в прошлом человек военный, я напомнил, чтобы вы кое-что оценили именно с этой точки зрения. Вы военной историей никогда не увлекались? Тогда я вас немного просвещу, опуская незначительные детали в виде дат и имен, которые я уже не совсем точно помню. Но сначала скажите, что вы знаете о Куликовской битве?

– Что в школе учили, то и знаю, – пожал плечами Прокопенко. – Произошла в тысяча триста каком-то году. Князь Дмитрий Донской разбил войско Золотой Орды и тем самым усилил позиции Московского княжества. Только не совсем я в школе понял, чем он укрепил, если татаро-монгольское иго продолжалось еще чуть ли не сто лет и Русь все равно платила дань.

– Не совсем так, – улыбнулся отец Василий. – Войско Мамая, которое разбил Дмитрий Донской, не было войском Золотой Орды.

– Не понял? – вытаращился управляющий. – Вы хотите сказать, что Мамай был не из Золотой Орды?

– Мамай изначально был одним из ханов, считай по нашему – генералов. И он захотел захватить верховную власть, но это у него не получилось, потому что его поддержали не все. Вот он и отправился с преданными лично ему войсками и наемниками на Московское княжество. Первая цель – заиметь свой собственный улус с силами князей, которые будут вынуждены ему покориться. Вторя цель – грабеж Московского княжества позволил бы ему расплатиться с наемниками, без которых его войска были слабы. Дмитрий Донской это понимал и пошел ва-банк. С одной стороны, он доказывал Тохтамышу свою преданность и мог рассчитывать на благодарность и послабление в объеме дани. А с другой стороны, князь Дмитрий понимал, что лучше быть хозяином в сытом и благополучном улусе Золотой Орды – крепком и мощном государстве, чем погрязнуть в гражданской войне и междуусобицах, вызванных отколом Мамая. Для подданых князя это сулило неисчислимые бедствия, голод, разруху и все такое прочее. Понимаете?

– Интересно, я о такой трактовке и не слышал.

– Сейчас очень многие историки занялись исследованием этой загадки. Много интересного вскрылось. Но это, естественно, вопросы чисто научные, они в школьной программе пока никак не отразились. Но я не об этом хотел сказать. Дело в том, что Дмитрий Донской этой битвы выиграть не мог. Ни при каком раскладе не мог.

– Но выиграл? – с сомнением спросил Прокопенко. – Или это сказка, которую придумали летописцы?

– Что касается летописцев, то они действительно часто выполняли заказы верховной власти и писали то, что им велели. Но это касалось вещей политических. Например, по требованию Владимира Мономаха в летописях указывалось, что Русь пригласила на княжество скандинавских князей Рюриков, от которых он и вел свой род. Якобы на Руси править было некому, умом не вышли. Но что касается рядовой битвы, то очень сомнительно, чтобы ее стали выдумывать. Кроме того, упоминания и описания битвы на Куликовом поле есть не только в русских летописях. А это уже доказательство достоверности. И то, что Дмитрий Донской выиграл эту битву, несмотря на здравый смысл, – тоже верно.

– А почему вы считаете, что он не мог ее выиграть?

– Видите ли, Николай Петрович, численность войска князя по всем источникам было вдвое меньше войска Мамая. У того были свои воины, которые из поколения в поколение занимались лишь войной. Более опытных и умелых профессионалов по тем временам найти, мне кажется, невозможно. Наемники в виде, например, генуэзской пехоты – тоже не воспитанницы Смольного института. Это профессиональные воины, которые зарабатывали себе на жизнь войной. А у князя было войск в два раза меньше, причем профессионалов – княжеских дружин, прекрасно экипированных и вооруженных – было не больше трети, если не меньше. Остальные – ратники, ополченцы, которых прислали из разных городов. Вооруженные чем попало, в неполных доспехах или вовсе без них. Оно, конечно, русский мужик – пахарь или мастеровой – может навалять любому по загривку по первое число, но владение оружием оставляло желать лучшего. А в бою физическая сила – вещь не определяющая, там исход решает тактика и вооружение. Так что шансов победить у князя не было никаких, и он это прекрасно понимал.

– Это что же, было войско смертников?

– Практически он готовился к смерти. Хотя смысл видел в этом большой. Он за время этой безнадежной битвы мог обескровить войско Мамая до такой степени, что тот отказался бы от похода на Москву. Рассчитывал он и на то, что рязанский князь Олег и Ягайло откажутся от безнадежного союза с Мамаем и уйдут, так к нему и не присоединившись. А Мамай будет ослаблен настолько, что не сможет противостоять и Тохтамышу. Короче, политическую катастрофу Мамаю он все равно бы сделал, княжество свое спас, и Орду от междуусобицы – тоже. Но все ценой своей жизни и жизнями своих воинов. Не знаю, решился бы князь на этот мужественный поступок, если бы не Сергий Радонежский. Он убедил князя в победе в этой битве с помощью сил небесных и благословил его. Это благословение подействовало на рядовых воинов, а князь, я думаю, не особенно поверил святому старцу. Так вот. Русское войско столкнулось с татарским в тот момент, когда было еще не все в сборе. Князь Дмитрий прогнал ускоренным маршем свою рать аж за двести километров от Москвы, чтобы только опередить рязанцев и Ягайло, которые шли на соединение с Мамаем.

– Вы сказали, что к русским не подошла часть полков, которые должны были участвовать в битве, – напомнил Прокопенко. – А должны были? Или испугались?

– Трудно сказать до конца точно, по какой причине примерно тридцать городов не выставили свою рать. Татары это знали, потому что разведка у них была налажена великолепно. Они ведь всю жизнь воевали, покорили чуть ли не пол континента. Они были профессионалами в войне. И русские знали, что татары не упустят возможности напасть, пока силы их слабы, а сил татар почти вдвое больше русских. Что оставалось князю? Принять бой в чистом поле? Тут дело практически не дошло бы до прямого столкновения. Маневренная конница татар за считанные часы перебила бы большую часть русских из луков, кружа вокруг, наскакивая и отступая. А потом остатки полков добила бы генуэзская пехота и тяжелая татарская конница. Дмитрий прекрасно знал тактику татар с их заманиванием, обманными маневрами и засадами. У него самого на конях была только дружина, а ратники все были пешими.

– Вы хотите сказать, что Дмитрий Донской специально выбрал Куликово поле для боя, потому что у татар там не было возможности маневра? – догадался Прокопенко.

– А вы молодец, Николай Петрович, схватили суть, – похвалил отец Василий. – Именно поэтому он и зажал свое войско между оврагами в полосе фронта шириной всего лишь километра в два-три. Только здесь он мог обеспечить плотность боевых порядков своего войска, избежать фланговых ударов и окружения татарской конницей. Здесь он мог дорого продать свою жизнь и нанести максимальный урон врагу, это была его главная цель. Князь даже сам решения не принимал, а доверил всю организацию битвы воеводе Боброку – самому опытному воинскому командиру. Кстати, именно по настоянию Боброка войска и перешли на Куликово поле, чтобы отступать было некуда. Когда зверя загоняют в угол, он становится страшен; так и человек. Боброк и боевое построение придумал, и полки расставил, только в конечном итоге это все равно исхода битвы не решало. Даже десять тысяч конных дружинников засадного полка, выделенных в ущерб полку левой руки, не могли спасти положения, ударив в тыл и фланг прорвавшихся через левый фланг татар. Просто эта уловка, как и уловка с передовым полком, давали шанс протянуть время и нанести максимальный урон Мамаю.

– Не понял, какая уловка с передовым полком? – спросил заинтересовавшийся Прокопенко.

– Видите ли, несколько десятков тысяч всадников в латах с копьями наперевес на полном скаку могут сокрушить любое построение. Правда, если бы у Дмитрия было сплошь профессиональное войско, то он смог бы выдержать такой удар, удержать построение, но ополченцев смяли бы однозначно. А это уже полная катастрофа. Это была бы не битва, а сплошная резня. Мамай мог покончить с русскими за час. Поэтому князь и выделил передовой полк, который всю ночь провел настороже, практически стоя, чтобы не дать татарам напасть неожиданно. Этот полк полностью полег, но сбил темп конной атаки. К основной линии татары подошли фактически на рысях и сломать строй русских уже не смогли. Дмитрий даже некоторое время сражался в рядах передового полка, переодевшись простым воином. Татары видели в доспехах князя другого человека и стремились пробиться к княжеским штандартам, а воины русских полков знали, что князь сражается между ними и чувствовали гордость, и от этого поднимался боевой дух. Да и не собирался князь командовать битвой, понимая, что смерть неизбежна, а Боброк сделает все гораздо лучше него.

– Страшно! – сказал вдруг Прокопенко, очевидно, представив себе всю безысходность того боя, когда сошлись на маленьком поле десятки тысяч вооруженных острым железом людей и с остервенением стали резать друг друга, скользя в крови и внутренностях врагов, коней и своих товарищей. Одни надеялись на победу, а вот другие знали, что не победят, а все равно дрались.

– Страшно, – согласился отец Василий, – только учтите, что преподобный Сергий Радонежский обещал помощь сил небесных и победу. А он ведь был широко известен тогда на Руси, верили в него. И вот когда татары стали теснить большой полк в центре, сбили и стали истреблять полк левой руки, тогда все и случилось. Полк, который князь держал в резерве за спиной фактически полег, прикрывая фланг и тыл большого полка. Остатки истребленного полка с левого фланга татары уже загнали в реку и добивали отдельных ратников. В прорыв втянулась половина войска Мамая, готовая опрокинуть русских. Даже удар засадного полка в тыл и фланг почти пятидесятитысячной толпе опьяневших от крови татар ничего бы не изменил. Но вот тогда, когда воевода Боброк ударил со своим засадным полком в последней атаке отчаяния в тыл татарам, сорвались с неба, как написано в летописи, огненные всадники на красных конях и в красных шеломах. Они обрушились на татар, разя их огнем и копытами.

– Вы это серьезно? – опешил Прокопенко.

– Так написано в летописи, просто этого никто и никогда не цитирует. И еще. Мамай был опытным военноначальником, руководить боем умел. Вряд ли его смутил бы удар десяти тысяч всадников в тыл его войску. Перегруппировался бы, блокировал атаку, а остальные добили бы князя Дмитрия. Все просто с точки зрения тактики. Но, видно, Мамай увидел такое, что повергло его в шок. Он ведь сразу бросил свое войско и с одной охраной ускакал к своим союзникам в Крым. По преданию, русские воины гнали остатки татар, пока всех не перебили. Реальна ли такая погоня, если учесть, что и до начала боя у татар было большинство воинов конными, а у русских конными – меньшинство? Вот и подумайте, кто истребил татар, с чьей помощью Дмитрий Донской выиграл безнадежную битву? Вот вам иллюстрация того, что может молитва, обращенная к богу.

– Даже и не знаю, что сказать на это, – медленно проговорил потрясенный Прокопенко.

– Только не подумайте, что этому нас учили в семинарии, – наклонившись к собеседнику, тихо сказал отец Василий, – это я сам раскопал в библиотеке. И выводы сугубо мои личные и оценка моя.

– Если бы я не знал, что вы священник, – покачал головой Прокопенко, – то решил бы, что такой анализ сделан военным, только верующим.

Отец Василий хитро усмехнулся этому замечанию и бодро поднялся со стула.

– Вы вот что, Николай Петрович, – сказал он, – поручите-ка объявить по вашему сельскому радио, что священник восстанавливаемого храма отец Василий приглашает всех желающих прийти на встречу сегодня, часиков в семь вечера... ну, хотя бы сюда, к зданию правления. А я пока схожу к храму, посмотрю, как там и что. Хорошо?

– Да, конечно, сделаю, – рассеянно кивнул головой Прокопенко, а затем как будто опомнился: – Послушайте, а где же вы жить-то собираетесь?

– Не знаю, – улыбнулся священник, – пока не думал. Поговорю с сельчанами, может, кто и приютит на первое время.

– Я, пожалуй, найду сейчас нашего Кузьмича, зав. клубом. У него есть там одна комнатенка. Он в ней сам частенько ночует, когда поддаст сильно, – Прокопенко щелкнул себя пальцем по горлу. – А иногда приезжие артисты там ночуют.

– Правда? – удивился отец Василий.

– А вы что, думали, у нас такое уж захолустье? – гордо заявил управляющий. – Раза два-три в год артисты приезжают с концертами.

– Да ну? – удивился отец Василий. – Филармония?

– Не совсем, – замялся управляющий, – шефы из средней школы с самодеятельностью, народный театр из райцентра...

– Здорово, – похвалил отец Василий, – вы даже не представляете, как это здорово.

– Уж я-то представляю...

Под внимательными взглядами сельчан отец Василий вышел из правления, и не спеша двинулся в сторону храма. Те, кто его строил больше сотни лет назад, место выбрали великолепное, на крутом обрыве над рекой. Наверное, хорошо видны были золотые купола с реки. А как над рекой в вечерней тишине плыл колокольный звон, сзывающий на службу! Когда-то село начиналось именно с этого края. Теперь только одичавшие плодовые деревья и буйно разросшийся кустарник напоминали, что здесь тоже стояли хаты. Священник помнил, что ему рассказывали об истории этого храма. Когда сюда пришла советская власть, село дважды сжигали практически до тла. Сначала красные, потом белые. Одно время в храме была казарма размещенного здесь отряда ЧОНовцев, потом из него сделали склад пушнины. Потом случился пожар на складе по чьей-то халатности. Виновника расстреляли или посадили, а храм так и остался выситься черным надгробным памятником над рекой.

Даже с расстояния метров в пятьсот было видно, что кладка в основном сохранилась. Сгорели перекрытия и стропила, все поросло бурьяном и кустарником, но стены устояли, вопреки всем социальным потрясениям. Отец Василий шел по тропе в сторону обрыва и дышал чистым воздухом, наполненным лесными запахами. Тропа была утоптанная, виднелись даже следы автомобильных колес. Священник вспомнил, что расчистка развалин уже началась и машинами вывозился мусор. Кроме того, тропа вела мимо храма к спуску. Там внизу стояла коровья ферма, и работникам ходить туда мимо храма было ближе.

Отец Василий не спешил. Хорошо не только дышалось, но и думалось. Тайга, совсем почти не тронутая тайга. Практически первозданная природа. Наверное, здесь будет хорошо служить, подумал священник, только вот сынишке придется ездить в школу в такую даль. А каково здесь зимой? Говорят, что морозы достигают минус пятидесяти. Отец Василий шел легким шагом, ступая по траве почти неслышно – не потому, что он хотел скрыть свое передвижение, а потому, что ему не хотелось нарушать своими шагами покоя природы. Дорога раздваивалась. Точнее, одна дорожка свернула влево к ферме, а к храму вела еле заметная тропка, которую почти скрывала выросшая трава, которую не смогли склонить колеса грузовиков. Отец Василий глянул влево и шагнул к храму, когда внутри у него вдруг что-то щелкнуло.

Священник остановился как вкопанный. Послушные мышцы напряглись, готовые к действию, мозг быстро перебирал в голове, что же привлекло внимание и не соответствовало гармонии окружающего. Неясное чувство тревоги заполнило все внутри. Отец Василий понял, на что он успел обратить внимание боковым зрением. Боевые рефлексы его не оставляли и глаз был по прежнему остр.

Отец Василий сделал шаг назад и посмотрел в сторону тропы, ведущей на ферму. Метрах в двух от тропы прямо над землей за куст зацепилась какая-то белая тряпка. Что-то ему сразу подсказало, что ее принесло сюда не ветром. Подойдя ближе, отец Василий сразу обратил внимание, что на утоптанной тропинке и на траве возле нее большое пятно, которое не успело высохнуть. Он присел на корточки, сорвал травинку и поднес ее к носу. И без этого было понятно, что здесь разлили молоко. Естественно, ведь тропинка ведет к ферме. Но его тут разлили всего несколько минут назад, а навстречу священнику никто не попался. А тут еще в стороне от тропинки на кусту висит явно женская косынка. И трава примята, как будто тащили что-то тяжелое. У куста две ветки сломано, как раз на высоте колен взрослого человека. Все связалось воедино и картина вырисовалась зловещая.

Отец Василий быстро подобрал полы рясы, чтобы она не цеплялась за кусты. В одеянии священника по кустам тихо не пройдешь, а тут свершилось что-то нехорошее, причем всего несколько минут назад. Тут священник заметил на травинке еще и каплю крови, еле заметную. Приглядевшись, он нашел еще пару. Такие говорят не о ножевом или пулевом ранении, скорее всего, разбита голова или лицо. Косынка, которую отец Василий снял с куста и поднес к лицу, пахла еле заметно. Это был запах женских волос, солнца и еще чего-то – может быть, остатки запаха дешевых духов. Кто же мог напасть на женщину в этом сибирском раю? Какие злодеи тут могут встречаться? Хоть бы не тигр. Хотя тигр не оставляет человеческих следов, а тут продирались кустами двое. А вот и объяснение. На чуть влажной земле ясно отпечатался небольшой след, всего лишь часть подошвы ботинка. Характерный рисунок заставил отца Василия нахмуриться. Такого отпечатка он не забудет никогда, даже если очень захочет. Это был отпечаток кирзовых рабочих ботинок, какие выдаются заключенным, отбывающим наказание в колониях. Да, напомнил себе священник, дал ты маху с «сибирским раем». Забыл про колонии, которых здесь и дальше на восток полным-полно.

Отец Василий осторожно пробирался через кусты, приглядываясь к еле заметным следам и примятой траве. Только мы поговорили с Прокопенко о гражданском долге, – вспомнил священник свой недавний разговор с управляющим, – и на тебе. Господи, помоги мне справиться, не дай свершиться злодеянию, спаси и сохрани Господи меня и эту женщину!»

Впереди ясно послышались звуки какой-то возни и раздраженное бормотание. Священник присел на корточки и прислушался. Звуки доносились не из-за стен храма, а из пристройки, от которой огонь пожар оставил лишь каменные стены без крыши и черные проемы окон и двери. Как гнилые зубы в щербатом рту, пришло на ум отцу Василию неожиданное сравнение. Осторожно ступая по траве, он приблизился к двери. Опускавшееся солнце светило прямо в дверной проем – значит, оно их будет слепить, обрадовался отец Василий.

Изнутри слышалось какое-то мычание и удовлетворенное хлюпанье. Кто-то жадно ел и пил. Изголодались, волчары, не до разговоров им.

Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, отец Василий неслышно, как тень, шагнул вперед и оказался в дверном проеме, заслонив своей широкой спиной солнце. Взгляд машинально оценил обстановку и степень опасности. У стены на куче щебня лежала молодая пухленькая женщина в порванном платье и цветастой кофточке. Руки и ноги ее были связаны обрывками какой-то веревки, а во рту торчал самодельный кляп. Двое парней в зэковских робах сидели напротив женщины. Облокотившись спинами о стену, они жадно рвали и запихивали в рот куски хлеба деревенской выпечки и запивали молоком из пятилитрового алюминиевого бидончика. Оружия у них не было. Первая же мысль, которая мелькнула в голове священника, обрадовала его самого: если нет оружия, значит, побег обошелся без убийства охранников, значит, на них нет крови. И женщину, похоже, не успели тронуть. Решили сначала пожрать, а потом уже утехами заняться. И только вторая мысль была о том, что ему будет легче справиться с невооруженными.

Один из зэков, длинный, с крючковатым носом, от неожиданности дернулся и опрокинул ногами бидончик с молоком. Второй, коренастый, со злыми глазами, так и замер с куском хлеба во рту. Он быстро глянул на появившегося в дверном проеме человека и прислушался, нет ли за его спиной еще кого-нибудь.

– Е..., мужик! Ты че? – визглявым голосом возмутился крючконосый. – Напугал же.

Он стал подниматься на ноги, попутно отряхивая руки и смахивая с колен крошки. Второй не шевелился, а только пристально сверлил взглядом незнакомца и продолжал прислушиваться. Ясно, понял отец Василий, коренастый здесь главный, а крючконосый – шестерка. Ишь, какие движения у него вертлявые, как изломанный весь. Этот так, шавка, баклан, а второй опасен. Хорошо, что заточек не видно, но не факт, что их нет совсем.

– Что же вы, ребята, так с женщиной-то обошлись? – поинтересовался отец Василий, стоя спиной к дверному проему и тоже напряженно прислушиваясь.

Он вдруг сообразил, что мог оказаться еще и третий, который стоял «на шухере» или просто вышел по нужде. Хотя церемониться он не стал бы, сделал бы все прямо здесь. Но все равно священник поступил опрометчиво, поспешил. Теряю навыки, с сожалением подумал отец Василий.

Вертлявый поднялся на ноги и переместился в сторону, заходя к незнакомцу сбоку.

– Гляди-ка, – дошло до крючконосого, – да ведь это же поп! Слышь, а ты не привидение? Зашли в церковь – и тут же поп объявился.

– Развяжи-ка женщину, – спокойно предложил священник куражащейся шавке, – а то она задохнется.

– А на фига? – искренне удивился вертлявый. – Мы эти, как его, некрофилы. Мы ее трахать будем. Представляешь, поп, ты ей суешь, а она в агонии бьется. Во кайф! Хочешь попробовать?

Свою глумливую тираду вертлявый сопровождал имитациями и жестами, так что его конечности ходили ходуном, будто вместо костей у него были хрящи. Тем не менее, к попу близко он пока не подходил.

– Ладно, клоун, – уже жестко сказал отец Василий, – тогда я сам ее развяжу.

Священник сделал шаг к женщине, которая с ужасом наблюдала все происходящее и пыталась вжаться в стену за ее спиной. Отец Василий плохо представлял себе, что такое настоящая тайга. Он был уверен, что этих двоих надо брать, иначе ищи-свищи их потом в этих бескрайних просторах. Он даже не догадывался, что в тайге невозможно идти туда, куда хочешь. Любой местный охотник в два счета определит, куда могли податься беглые зэки. Вдоль реки, распадками или руслами ручьев. При самом неудачном раскладе – это два, максимум три направления. Другим путем через тайгу просто не продраться. Нет других путей. Священник не знал, что, дай он беглецам уйти и сообщи о них куда следует, самое большое через час в воздух поднимутся вертолеты со спецназом, который перекроет все пути. И самое позднее утром их возьмут.

– Клещ, дай его сюда, – приказал сквозь зубы коренастый, продолжая жевать хлеб. Кажется, он успокоился, поняв, что поп был один. Или все же есть третий?

Крючконосый ухватил цепкими пальцами левой руки священника за рукав рясы.

– А ну-ка, подойди, – весело предложил он.

Вторая рука Клеща была отведена в сторону, как будто он предлагал священнику необъятные просторы. Отец Василий хорошо знал эти манеры. Сейчас он заартачится, упрется на мгновение, не повинуется приглашению, и кулак правой руки Клеща со всего размаху врежется ему в область печени. Сделает он это с такой же глумливой улыбкой. Потом отпустит какую-нибудь тупую шуточку над согнувшимся от боли в три погибели священником, подставит колено и грохнет кулаком по затылку, так что нос и губы сразу от удара превратятся в одно кровавое пятно.

Отец Василий не стал ждать традиционного развития событий и сам перешел к активным действиям. Круговым рывком он выдернул рукав из цепких пальцев Клеща и боковой частью подошвы своего ботинка резко ударил зэка в колено. Клещ охнул, схватился левой рукой за колено и на секунду оказался не готов к отражению атаки. Священник одним броском тела оказался рядом с Клещом. Его правая рука скользнула парню подмышку, локоть рывком пошел вверх, заламывая Клещу руку за спину. Второй рукой отец Василий ухватился за воротник его робы. Дернув свою жертву на себя и вперед, священник сделал несколько быстрых шагов, волоча за собой Клеща и заставляя его ускорять свой бег в полусогнутом положении. Эти несколько энергичных шагов закончились для него стеной между связанной женщиной и сидевшим на земле главарем. Глухой удар теменем о кирпичную кладку сотряс старинные стены, сверху посыпался какой-то мусор и остатки штукатурки. Клещ вякнул и, схватившись за разбитую голову, повалился в щебень. Подвывая и скуля, он поливал священника небогатым наборов эпитетов типа «суки», «падлы» и тому подобным.

Коренастый мгновенно оказался рядом с отцом Василием. Заточка у него все же была, и направлена прямо в живот батюшки. Священник мгновенно отскочил в сторону и назад, чтобы оставить за спиной пространство для маневра, и чуть было не упал, запутавшись в полах рясы.

Зэк, бешено вращая налившимися кровью белками глаз, плавно наступал на полусогнутых, поводя заточкой перед собой. Чувствовалось, что в драках он не новичок и ожидает захвата руки с заточкой. Наступал он молча, не распаляя себя воплями и угрозами, видимо, сразу оценил, что перед ним не совсем простой поп, а человек с серьезным прошлым. Отец Василий вытер ладони о рясу; и под руку ему попался карман, в который он сунул найденную в кустах женскую косынку. Это было очень кстати. Передвигаясь боком из стороны в сторону, священник не давал зажать себя в угол. Выхватив косынку из кармана рясы, он взялся за ее концы и быстрым движением перекрутил тонкую ткань в плотный жгут.

Зэк стал двигаться быстрее, решив покончить с неожиданным и неудобным противником, как можно скорее. Заточка замелькала перед лицом отца Василия с быстротой молнии, но все же недостаточно быстро. Увернувшись несколько раз от самодельного оружия, священник поймал наконец руку с заточкой на свой импровизированный жгут и мгновенно захлестнул ее петлей. Его противник не успел выдернуть свою захваченную кисть, как отец Василий рванул ее на себя и вверх, присел на одну ногу и подставил плечо. В долю секунды он рванул руку уголовника, которая оказалась локтем на его плече, одновременно резко вставая в полный рост. Ясно почувствовался неприятный хруст в локтевом суставе зэка, который взвыл нечеловеческим голосом. В следующее мгновение левый локоть священника врезался ему в нос и губы. Второй удар с разворотом и крюком снизу в подбородок, отбросил коренастого. Зэк, беспомощно раскинув в сторону руки, рухнул во весь рост на землю, глухо ударившись затылком.

Отец Василий облегченно выдохнул и вытер тыльной стороной ладони потный лоб под скуфьей. Валявшаяся у его ног заточка была сделана из тонкого прута. Ей можно было только колоть, но никак не разрезать веревки. Отшвырнув заточку ногой к стене, отец Василий нагнулся над женщиной, смотревшей на него со слезами радости на глазах.

Первым делом священник выдернул кляп.

– Батюшка, милый, – тут же заскулила женщина, еле переводя дыхание и заливаясь слезами, – спасибо тебе. Тебя мне сам Господь послал.

– Все, все, – заговорил успокаивающе отец Василий, – не бойся. Конечно, Господь. Сейчас я тебя развяжу.

Женщина продолжала плакать и благодарить то незнакомого священника, то Господа. Отец Василий никак не мог развязать путы на ее руках, но продолжал боковым зрением фиксировать стонущего у стены Клеща и лежащего без движения посреди помещения второго зэка. Связать их обоих ему было нечем, кроме как теми же веревками, которыми они связали женщину. Наконец, веревка поддалась, когда отец Василий подцепил ее зубами. В этот момент Клещ у стены странно затих. Повернув голову, священник увидел, что зэк с разбитым лицом навострился уползти к выходу.

– Замри, гаденыш! – рыкнул на него отец Василий. – Еще шевельнешься, я тебя заточкой к полу приколю!

Клещ послушно замер, испуганно глядя то на странного священника, то на своего бездыханного товарища. Размотав веревку на руках женщины, отец Василий принялся за ее ноги. Здесь дело пошло быстрее, потому что веревка была короткая и связать ею ноги женщины зэки толком не смогли.

– Посиди, дочка, руки и ноги потри, чтобы кровообращение восстановить, – посоветовал священник женщине, – а я пока этих гопников свяжу.

Женщина закивала головой, размазывая слезы по грязному лицу, и нечаянно задела разбитую губу. Она ойкнула, посмотрела на размазанную по руке кровь и снова залилась слезами.

– Ничего, ты поплачь, – вздохнул отец Василий, – тебе это сейчас полезно. Как противошоковое лекарство.

Посмотрев на лежащего на спине коренастого, священник решил, что минут десять тот в нокауте проваляется. Свой удар он знал.

– Ну-ка, отрок, – сказал он Клещу, подойдя к нему вплотную, – поворачивайся на живот, руки заведи за спину.

– Слышь, дядя, – заскулил Клещ, отползая от священника, который стоял перед ним с веревкой в рука, – отпустил бы ты нас. Че те, медаль за нас дадут? Ну помахались маленько – ты победил. А? Может, пойдем мы своей дорогой? Девку вон не тронули. Хлебца поели, молочка попили, и все...

– Заглохни и на живот, – вкрадчивым голосом посоветовал отец Василий, присаживаясь рядом с Клещом на корточки.

Зэк попытался еще что-то сказать, но священник взял его за кисть руки и рывком вывернул руку, заваливая парня лицом вниз. Клещ ойкнул и задергал длинными ногами, пытаясь вырваться. Отец Василий наступил коленом ему на икру, продолжая удерживать кисть руки, и пальцем другой руки сильно надавил под щиколотку.

– Будешь дергаться, – рявкнул он на зэка, – я проткну тебе заточкой сухожилия вот здесь! Знаешь, что потом с тобой будет? Знаешь, – удовлетворенно заметил отец Василий. – Полгода будешь на карачках ползать, а потом ходить до конца жизни так, будто в штаны наложил. Вот тебе мужики погоняло прилепят! Соответствующее.

Клещ затих и, постанывая, послушно завел руки за спину. Отец Василий быстрыми движениями скрутил ему кисти веревкой. Задрав робу, с сожалением увидел, что ремня на штанах у Клеща нет. Тогда он повернулся к ногам зэка, развязал на его ботинках бантики шнурков, затянул их потуже и связал друг с другом плотно на двойной узел, так, чтобы пришлось потом только ножом резать. Даже если зубами дотянется, все равно не развяжет.

Посмотрев на женщину, которая уже перестала плакать и сидела, поджав под себя ноги и хлюпая носом, отец Василий занялся коренастым. Для начала он прощупал его локоть и убедился, что не вывихнул его. Очевидно, повреждены связки. Ничего, решил он, потерпит. Сидел бы на зоне, срок доматывал, ничего бы с тобой не случилось. А раз подался в бега да на людей руку поднял, тогда терпи.

Коротенькой веревки, которой связывали ноги женщине, для нормальной вязки рук было недостаточно. Отец Василий приподнял край робы коренастого и с удовлетворением убедился, что у этого в штанах ремень был. Перевернув тело на живот и заведя ему руки за спину, священник сложил кожаный ремень кольцом, продел снаружи свободный конец в пряжку, протянул его вторым внутренним кольцом и снова выпустил через пряжку наружу. Получилась двойная самозатягивающаяся петля, которую не то что ослабить движением связанных рук, свободными руками распустить и то проблема. Этому надежному способу связывания отца Василия научили еще во время службы во внутренних войсках.

Подтащив коренастого к Клещу и положив обоих зэков спина к спине, отец Василий проделал еще одну операцию со шнурками. Теперь ноги у обоих надежно спутаны. Короткую веревку, которая у него осталась, священник использовал, что привязать руки обоих зэков друг к другу. В это время коренастый застонал и открыл глаза. Подергав руками и ногами, он убедился, что дела его плохи. Бросив злобный взгляд на священника, он стиснул зубы и уткнулся лбом в щебенку, не проронив ни слова.

– Ну что, милая, – спросил отец Василий женщину, которая немного пришла в себя, – как ты себя чувствуешь? Идти сможешь?

– Не знаю, – покачала женщина головой, – внутри все трясется.

– Ну, давай попробуем встать, – предложил отец Василий, помогая женщине подняться на ноги.

– А с ними как же? – спросила женщина, опираясь на руки священника и кивнув на связанных преступников. – Неужели здесь оставите?

– Что ты, милая, – успокаивающе ответил отец Василий, – разве можно их оставлять? Зверям надлежит в клетке находиться. Я их посторожу здесь, а ты в село сходи, участкового или мужиков приведи.

Глаза женщины наполнились таким неподдельным ужасом, что отец Василий даже испугался, не рухнет ли она сейчас в обморок.

– Как же я одна-то? – зашептала женщина. – Страх-то какой! А вдруг там еще кто есть? Не посылайте меня одну, батюшка. Да и не дойду я, ноги подгибаются...

– Вот беда-то, – нахмурился священник, выводя женщину наружу на свежий воздух. – Что же мне с тобой делать? Ну, садись-садись, сейчас чего-нибудь придумаем.

Солнце уже склонялось к горизонту. Еще час, и начнутся сумерки. Не сидеть же здесь и ждать, пока эту перепуганную бедолагу дома хватятся. Развести дымный костер? Если из села увидят столб дыма над заброшенной церковью, то как поступят? Решат, что пацаны костер развели. И что? Поругаются про себя или вслух, и на этом все закончится. Вряд ли кто побежит смотреть да тушить. Если бы был под рукой большой кусок брезента, можно было бы устроить дым порциями. Может, кто-нибудь сообразит, что это сигнал. А может, и не сообразит. Да и брезента все равно нет. Придется этих уродов самому конвоировать в село. А если упрутся, то силенок хватит и волоком доставить. До села недалеко, метров пятьсот, да и вторая половина пути – место почти открытое. Пошлю ее за подмогой.

– Как тебя зовут-то, милая? – повернулся отец Василий к женщине.

– Дарьей, – ответила женщина, глядя священнику в глаза с надеждой и мольбой, – Дарьей Кузнецовой.

Очень Дарье не хотелось, чтобы батюшка снова начал ее уговаривать идти одной.

– Вот что, Дарья. Подождем немного, пусть твои руки и ноги немного отойдут и пойдем в село вместе. Ты впереди, а я сзади этих на себе поволоку, если сами не захотят идти.

– А сдюжите ли, батюшка?

– Сдюжу, милая, сдюжу. Ты лучше поднимайся на ноги и постой, потопчись на месте, чтобы они тебя слушаться начали.

Женщина послушно по стенке поднялась на ноги и стала шевелить ступнями. Отец Василий вернулся внутрь к своим подопечным и уселся рядом с ними на корточки.

– Ну, что, отроки, погуляли – и будет. Пора опять в зону, «хозяин» с «кумом» там очень по вас скучают.

– Смотри, поп, еще пожалеешь, – злобно сказал коренастый. – Еще встретимся.

– Вряд ли, – с сомнением ответил священник. – Пока пройдет следствие по факту вашего побега, пока суд... Потом этап и новая зона. Дополнительный срок. А если вы еще и на конвой напали, и, не дай бог, конвоира убили, то я вам, ребята, не завидую. Не до меня вам будет.

– Я смотрю, папаша, – подал голос Клещ, – ты в молодости в вертухаях служил. Или в ментовке? Небось, грехи замаливать в попы подался?

– Вам-то какая разница? – с грустью ответил отец Василий, осматриваясь по сторонам в поисках заточки, которую следовало захватить с собой и передать милиции. – Мое прошлое на вашей судьбе никак не отразится.

Тут до сознания отца Василия дошло, что брошенная им как бы невзначай фраза имеет гораздо более глубокий смысл. Получается, что он покривил душой, отвечая таким образом зэкам. Как раз его прошлое на их судьбу и повлияло. Не будь у него такого прошлого, не было бы и таких навыков, которые позволили почувствовать там на тропинке опасность, увидеть следы, свидетельствующие о том, что произошло нападение. А потом пойти и задержать преступников, не дать им совершить еще одно тяжкое злодеяние. Фактически спасти молодую женщину не от позора, а от неминуемой смерти. Не пощадили бы они ее, надругались и убили, потому что она свидетель. И неважно, что по трупу милиция все равно догадается, кто это сделал. Это их повадки, их потребность. Звери, вырвавшиеся из клетки.

Отец Василий мысленно остановился, заставил замолчать расфилосовствовашийся внутренний голос. Он почувствовал, что внутри закипает ненависть к этим дум беглым заключенным. Они ведь не гнева, а жалости достойны. Темно у них на душе, не видят они света, не ведают любви к ближнему, как не изведали наверняка и любви ближних к себе. Мечутся по стране, из зоны в зону, пытаются жить по придуманным ими же законам и думают, что вершат свою судьбу. А у них впереди только бездонная и черная бездна. Гибнущие души, не ведающие спасения, не знающие раскаяния.

Смотреть на них горько, как на слепых, которые идут, выставив вперед себя руки и думают, что идут к свету. Но не знают они света, не пробился он в их изъеденные уголовной ржавчиной корявые души. А впереди только тьма и муки чистилища. А сколько тепла и любви они могли бы дать окружающим, проживи они другую жизнь, более чистую и светлую.

Отец Василий наконец нашел брошенную заточку, которая закатилась после его пинка в остатки старого, еще прошлогоднего, судя по всему, кострища. Вот она, заточка. Кусок стального прута, заточенного с одной стороны и насаженного на грубую самодельную деревянную рукоятку. Орудие для подлого убийства исподтишка, в темноте, в почки, чтобы жертва долго мучилась. Или в подмышку, в незащищенное бронежилетом место, как был убит его друг Мулла во время бунта в тюрьме. Но теперь, глядя на это оружие, отец Василий не испытывал злости или горечи, как это было раньше. Только грусть, мучительная грусть. Он наклонился и поднял заточку, которая лежала в старой золе на обрывке какой-то бумажки. Небольшой клочок с обгорелыми краями размером не больше чем в половину странички. Что-то толкнуло священника, и он поднял листок. Повернувшись к свету заходящего солнца в дверном проеме, увидел, что это стихи. Всего два четверостишья, уцелевших в огне костра:

Не стремитесь вернуться в прошлое,

Что на сердце оставило шрам —

Из циничных поступков и пошлого

Не удасться воздвигнуть храм.

Не стирайте с лица отчаянье,

Не разглаживайте морщин —

Не озлобленность, а раскаянье

Из подростков кует мужчин.

По телу священника пробежали мурашки. Это был как знак свыше, как напоминание и совет. Что же это такое, недоумевал отец Василий, как такое может быть? Господь ли послал ему весточку вместе с этим подлым оружием и давно ставшим грязью и пеплом костром? Он еще раз перечитал коротенькие строки неизвестного поэта, который так точно расставил все по местам, как будто знал его судьбу и его душевное состояние. Все правильно, коротко и емко. Ты коснулся грязной и черной стороны жизни, ты знаешь ее. Теперь ты захотел, и не просто захотел, а понял, что можешь сделать этот мир светлей и чище. Так делай и не оглядывайся, источай весь неизрасходованный запас любви и тепла. Тебе дана власть молитвой вести за собой. «Спасибо, Господи», – прошептал про себя отец Василий и, аккуратно сложив бумажку с полуистлевшими буквами, сунул ее в карман.

– Пошли, ребята, – тихо сказал отец Василий, подойдя к уголовникам, – грехи на вас тяжкие и перед людьми, и перед богом. Пора искупления настала, а я буду за вас молиться.

– Ты че? – возмутился Клещ. – В ментовку нас решил вести? А вот не пойду, и все! Отвянь от меня.

– Пойдешь, куда ж ты денешься, – ответил священник, наклоняясь к ногам уголовников и одним сильным движением разрывая шнурки на их ботинках. – А не пойдешь, так я тебя на себе понесу. Господь меня положил заблудших к свету и покаянию вести. А если идти не могут, то нести на себе.

Разорвав и вытащив из ботинок обоих зэков шнурки, священник убедился, что в такой обуви даже если они и захотят, то не убегут. Если только ботинки сбросят, но это вряд ли. Не дураки, понимают, что по тайге без обуви бегать – дело безнадежное. Рывком он поднял за шиворот сразу обоих уголовников и поставил их на ноги. Веревку, которая соединяла скрученные за спиной руки обоих парней, он тоже убрал. Пусть идут рядом, а не боком, прижавшись спинами, чего их на смех перед людьми выставлять.

– Ну, ты даешь, батя, – ехидно заметил Клещ, когда священник выпихнул обоих в дверной проем. – Не иначе ты в священники подался, чтобы грехи замаливать. А? Где нагрешил-то?

Отец Василий прекрасно понял, что уголовник пытается затеять разговор, надавить на больное место в надежде разжалобить или спровоцировать на вспышку гнева. А там как получится. Священник только усмехнулся этой детской наивной затее.

– Иди, иди, – ответил он, подталкивая уголовников в спины и направляя их по еле заметной тропе. – Мои грехи тебя не касаются. О своих лучше подумай.

– А какие мои-то грехи, ты че, батя? – с бравадой в голосе заявил Клещ. – Весь мой грех в том, что я живу так, как хочу. Ты живешь, как ты хочешь, а я – как я хочу.

– Думаю, что ты нарушил все заповеди Господни, какие есть. Вот твой грех.

– А я не подряжался их соблюдать, я не верующий. Это что, криминал? Я свободная личность. А может, я анархист и не признаю законов и государства?

– Болтун ты, – беззлобно прокомментировал отец Василий. – Помимо заповедей Господа, есть еще и законы общества, которые запрещают творить зло. Эти законы ты тоже нарушил. Живешь в обществе – соблюдай его законы. Не хочешь – живи один в лесу.

– А почему это я должен отказываться от благ цивилизации? Цивилизация создала их для всех и для каждого в отдельности. Имею полное право.

– Заткнись! – злобно буркнул коренастый, и Клещ послушно замолчал.

– Хотя бы с дисциплиной все в порядке, – усмехнулся отец Василий. – Уже большое дело.

* * *

Отец Василий сидел в доме местного участкового и задумчиво крутил в руках граненый стакан с водкой. Был он в футболке и спортивном костюме. Даша Кузнецова и слышать не хотела никаких возражений, забирая в стирку пропыленные и испачканные в саже рясу и подрясник. Капитан милиции Афанасий Петрович Рогов крутил одутловатым лицом и одобрительно посмеивался, то и дело поглаживая реденькие светлые волосы на темени:

– Никогда такого не слышал, чтобы священник в одиночку повязал двух беглых урок, да еще и сам отконвоировал. Дела! А зато какой эффект на верующих произвело! А? – участковый хлопнул себя по колену. – А что же я, голова садовая! Ведь у меня и капустка квашеная есть, бочковая.

Рогов, крякнув, поднялся и пошел в сени. Был Афанасий Петрович тяжел, видно, что пьющий.

Когда на глазах будущих прихожан, собравшихся на встречу с новым батюшкой у входа в правление, отец Василий появился в обществе заплаканной Дарьи Кузнецовой и двух страшных, связанных, с окровавленными лицами уголовников, то тишина образовалась, не к ночи будет сказано, гробовая. Эффект, конечно, был ошеломляющий. Благо и участковый оказался на месте. Он тут же связался по телефону с районом. И оказия нашлась весьма кстати: по реке как раз проходил катер водной милиции. Водникам по рации передали забрать беглых, и теперь к полуночи в селе все улеглось и успокоилось, если не считать всяких слухов и пересудов про нового батюшку да беду, от которой он уберег Дашку Кузнецову.

– Во! – поставил на стол Рогов тарелку, накрытую чистой тряпочкой. – Угощайся, батюшка.

– Да хватит уже, Афанасий Петрович, – с укоризной заметил священник. – Тебе ведь завтра на службу.

– Ниче, ниче! – весело рассмеялся участковый и неопределенно махнул рукой, которая его уже не совсем слушалась. Как он еще тарелку с капустой донес до стола без приключений? – Начальство далеко, бог высоко... Виноват, не совсем тактичная поговорка, а я здесь сам себе хозяин. У меня порядок!

– Так ведь утром люди смотреть будут, а ты – представитель власти.

– Эх, батюшка, – пошатнувшись на стуле, изрек Рогов. – Я ведь тут родился и вырос. Каждая собака меня знает. Трезвый я или пьяный, а я для них, – он ткнул рукой куда-то в печку, – свой в доску. Народ меня уважает, потому что я справедливый. Где пожурю, а где и прощу. С людьми надо по-людски, они это понимают.

– А один-то ты чего, Афанасий Петрович? Семья была, или один век кукуешь?

– А! – махнул рукой Рогов; плеснув в рот стакан водки, полез негнущимися пальцами в тарелку, сгреб большую щепотку квашеной капусты и отправил в рот, роняя половину на стол. – И семья была, и все было. Бить надо было в свое время, а я городских манер нахватался. Я ж тогда в районе старшим опером был. Квартира была, кино ходили смотреть...

Речь участкового становилась все менее связанной, и наконец он уронил свою плешивую голову на стол и засопел. Отец Василий так и не понял, что же произошло такого в жизни Рогова, что привело его назад в родное село в качестве простого участкового с капитанскими погонами. А мужик был, судя по всему, неплохой. Недаром с первых слов у него с батюшкой наладился разговор «на ты», хотя Рогов был лет на десять старше. Да и что такое десять лет разницы? Сорок и пятьдесят или восемьдесят и девяносто. Почти ровесники. Это в детстве и юности существенная разница – десять или двадцать, пять или пятнадцать.

Отец Василий вздохнул, поднялся со стула и подошел к заснувшему участковому. Грузен Рогов, ну да ничего. Священник приподнял Афанасия Петровича под мышки, перехватил руку, перекинул через свое плечо и поволок милиционера к кровати. Сбросив покрывало в сторону, уложил грузное тело на кровать, поправил подушку и повернул участкового на правый бок. На табуретку у изголовья поставил банку с рассолом из-под огурцов. Выйдя под звездное небо, тихо прикрыл за собой дверь. То, что в сибирских селах двери не запирались, он уже понял.

* * *

Отец Василий бежал по проселку, наслаждаясь утренней прохладой тайги. От остатков вчерашнего хмеля не осталось и следа. Солнце уже поднималось над сопками, но на проселке, по которому бежал священник в спортивном костюме, было еще по-предутреннему тенисто и сыро. Птицы в придорожных зарослях вовсю расщебетались, ведя себя по хозяйски шумно. От таежных звуков и величавого первозданного спокойствия на душе у отца Василия было тоже как-то по особенному торжественно и спокойно. Впереди у него было много дел, важных и нужных не только ему, но и окружающим. От него ждали, что работы по восстановлению храма будут налажены, и пойдут быстро и слажено. Люди в этом селе, да и вообще в этом крае отцу Василию нравились. Была в них даже не доброта, а разумность, справедливое отношение к окружающему миру. Какое-то основательное и рациональное мироощущение. Говорить с ними можно было открыто и откровенно; здесь не стремились осуждать, с уважением относясь к точке зрения других, но и не приспосабливаясь к чужому мнению.

Отец Василий тихой рысью пробежал по заброшенному проселку минут десять, затем хорошенько размялся гимнастическими упражнениями и еще минут десять вел «бой с тенью». Ему все же не очень хотелось, чтобы прихожане видели его за этими боксерскими тренировками. Разогретый, с прочищенными легкими отец Василий побежал назад к зданию клуба, где временно жил в каморке около кинобудки. Теперь он увеличил темп, давая телу большую нагрузку. Легкий размеренный бег, грудная клетка работает как кузнечные меха. От ощущения здоровья, причастности к большому важному делу настроение священника было приподнятым.

Прежние навыки и подсознание сделали свое дело, прежде чем отец Василий успел осознать опасность. В огромном прыжке он перемахнул через здоровенную змею, которая спешила переползти через тропу. Уже в полете священник успел заметить, как раздраженная змея свилась кольцами и приготовилась к атаке на случай, если с шумом бегущий на нее огромный зверь под названием человек вдруг вздумает причинить ей вред. Если бросится, то не успеет достать, успел подумать отец Василий и, пробежав еще пару шагов, остановился. Заметить он успел только хвост исчезающей в траве змеи. «Ничего себе гады здесь ползают, – подумал он. – Я и не знал, что в тайге водятся змеи. Ладно в песках, в Средней Азии. Ну, еще в Поволжье встречаются небольшие степные гадючки да ужи. Оказывается здесь нужно держать ухо востро. Надо будет расспросить кого-нибудь из местных».

Когда отец Василий, после энергичной зарядки с отжиманиями и подтягиванием, по пояс голый умывался около бочки с дождевой водой, за спиной его раздались легкие женские шаги.

– Доброе утро, батюшка! – поздоровалась смущенная Дарья Кузнецова. – Я вам рясу принесла. Теперь чистая и поглаженная.

– Доброе утро, Дарьюшка, – с улыбкой ответил отец Василий, растираясь единственным полотенцем, которое у него было и для тела, и для лица. – Благослови тебя Господь.

– Спасибо, батюшка, – поблагодарила женщина, подавая священнику сложенные стопочкой рясу и подрясник.

Дарья старательно отводила глаза, чтобы не смотреть на красивое крепкое тело отца Василия с капельками влаги на широкой груди и раскрасневшееся от зарядки и растирания полотенцем.

– Когда же ты все успела-то, Даша? – спросил отец Василий, принимая свое повседневное облачение. – Времени же еще только семь утра.

– Ой, да что вы, – засмеялась Даша, – я уже и к четырем часам на утреннюю дойку сбегала с бабами, вам погладила и огород успела прополоть. Я бы раньше пришла, если бы знала, что вы так рано встаете.

– Кто рано встает...

– Тому Бог подает! – закончила поговорку женщина.

– Вот то-то, – согласился священник. – Ну, ладно, пойду облачаться.

– Батюшка, погодите, – попросила женщина смущенно. – Тут ко мне люди приходили, просили с вами поговорить. Пока церкви еще нет, можно ли к вам обращаться?

– Конечно, – искренне удивился отец Василий. – Венчать пока не могу, причащать тоже. А если больные кто есть или освятить что, то можно. А что же они через тебя-то, сами могли бы подойти со своими нуждами.

– Стесняются, – просто заявила Даша. – Столько лет уже без батюшки, отвыкли немного. Да и новый вы человек у нас.

– Это ты, Даша, скажи, чтобы бросили. Священник он всегда и везде священник. Пусть приходят, когда нужно, и не думают. Всем помогу, чем можно. Хорошо?

Женщина закивала головой и, бросив смущенно, что если чего нужно помочь, постирать там или чего еще, то пусть батюшка, мол, скажет, она все сделает, убежала. За спиной раздался скрипучий смешок Кузьмича. Длинный, как всегда, с нечесаными всклоченными волосами, заведующий клубом подходил к священнику.

– Хорошая она баба, только несчастная, – прокомментировал он, поглядывая Дарье вслед.

– Отчего же несчастная? – не понял отец Василий. – Оттого, что не замужем до сих пор?

– Была она замужем, да дело не в этом. Бросил ее суженый, четыре года назад бросил. Детей у них не было. Фельдшер наш говорил, что в город нужно обоим съездить обследоваться, если нужно, подлечиться, а они не поехали. А потом Сенька, муженек ее, подался в район на заработки, да так и не вернулся. Потом и писать перестал. Она по первой ездила к нему, а потом ей сказали, что завел он там себе кого-то. Вот и получается, что и не вдова, и не разведенка. И детишек нет. С детишками ей было бы проще.

Горестно махнув рукой, Кузьмич пошел к себе в клуб, по-журавлиному переставляя ноги. Сегодня завклубом был, можно сказать, неразговорчив. В обычном состоянии его поток сознания было не остановить. Был он человеком хорошим, хоть и пьющим, что и связывало его с местным участковым. Про Кузьмича говорили, что он был не только прекрасным музыкантом, но и умел играть практически на всех инструментах, какие только были в клубе. Оказалось, что он закончил в свое время консерваторию и был дирижером. Лишний раз убедился отец Василий, как водочка людей губит. Вот и сегодня, ни свет ни заря, Кузьмич примчался в клуб, где у него имелась дежурная заначка, «для поправки здоровья» после вчерашнего.

Священник хотел остановить Кузьмича вопросом, но потом передумал. Если не напьется дирижер, то спросить можно и потом, а сейчас отца Василия ждали дела. Нужно было созвониться с подрядчиком и договориться о встрече. Желательно на «объекте».

Отец Василий первым делом направился в правление, чтобы созвониться с подрядной организацией ООО «Ремстройпроект». Ему подумалось, что до него сделали удачный выбор, пригласив организацию, которая не только способна выполнить работы собственными силами, но и подготовить проектно-сметную документацию. С подрядчиком получилось как нельзя лучше. Прораба, который будет вести работы, пообещали прислать сразу после обеда и с документацией, чтобы согласовать кое-какие вопросы. Поблагодарив Оксану, помощницу управляющего, отец Василий собрался уходить, когда в правление позвонили из епархии. Еще минут тридцать отец Василий рассказывал о том, как он устроился и что успел предпринять. То, что уже сегодня он встречается с представителем строителей, порадовало епархиальное начальство. Знали там и о вчерашнем происшествии. Разговор закончился тем, что отец Василий отказался от какой-либо помощи епархии в организационных вопросах. Возникнет нужда или вопросы, тогда обратится. Договорились, что из епархии будут позванивать и узнавать новости. С оказией кто-нибудь будет навещать отца Василия. Это следовало понимать, что навещать будут для контроля.

Время до приезда прораба оставалось еще много, и священник решил, что пора познакомиться с ассортиментом товаров в местном магазине. Нужно было и из личных вещей что-нибудь купить, да и быт устраивать тоже было надо. Как минимум, решить вопрос с питанием. Самый простой выход: купить электрический чайник и плитку, чтобы можно было готовить себе самому и питаться в своем временном жилище. К своему большому удивлению, невдалеке от правления отец Василий увидел вывеску «Кафе». Это уже решало кое-какие проблемы, по крайней мере, где обедать.

Но дойти до кафе священнику удалось не скоро. По дороге ему встречались сельчане. Все здоровались, уважительно на него смотрели, часто останавливали и просили благословения. Но больше всего посыпалось вопросов по службе. Очень пригодился отцу Василию новенький ежедневник, который он купил для деловых записей еще перед отъездом в Усть-Кудеяре. Он выслушивал просьбы, записывал фамилии, адреса, советовал, что нужно приготовить для выполнения той или иной просьбы. Хорошо, что у многих дома имелись освященные церковные свечи, у кого-то и святая вода нашлась. На сегодняшний вечер священник записал два визита к больным и на утро два освящения жилища. День он оставлял себе на строительные дела, решив не оставлять работы без неусыпного контроля. Отца Василия немного беспокоило то, что у него в строительных делах не было опыта большого. Разве что затянувшийся в свое время процесс достройки собственного дома в предыдущем приходе.

Как ни странно, но двести метров со всеми встречами и беседами он шел ровно три часа. Спина начинала немного ныть, а ступни ног гореть. Для обеда было немного рановато, но лучше сделать это сейчас, решил отец Василий, а то потом может не быть времени. И он направился к кафе. Около двери красовалась вывеска «ИП Косачев В.И.». Ниже листок бумаги, на котором от руки было написано объявление, что с 15.00 кафе закрыто на банкет. Что ж, и здесь жизнь идет. Священник мысленно поблагодарил этого Косачева, что сподобился на открытие кафе в селе, и вошел в прохладное помещение.

Кафе было небольшим, всего на восемь столиков, зато в углу стояло пианино, а перед входом имелась и раковина с краном для мытья рук. Несколько вешалок-стоек делали заведение почти городским, тем более что стены были обшиты гипсокартоном и покрашены водоэмульсионной краской светлых приятных тонов.

Занято было два столика, в основном молодежью, по виду шоферами. Они с любопытством обернулись на священника. Отец Василий вежливо поздоровался и уселся за свободный столик. Пока подбежавшая официантка смущенно записывала заказ, краснея от того, что меню не слишком обширное, ко входу подъехала какая-то машина, и двое мужиков стали таскать на кухню алюминиевые емкости и сетки с овощами. Через некоторое время вошел молодой мужчина в льняной рубашке навыпуск и джинсах. Судя по его распоряжениям, это и был сам Косачев.

Увидев за столом батюшку, предприниматель смутился, но все же подошел, попросил разрешения присесть за столик.

– Вы, значит, тот самый батюшка, который будет у нас храм восстанавливать? – спросил он, улыбаясь во все свое круглое веснусчатое лицо. – Очень приятно. А я Косачев Вадим Иванович, так сказать, хозяин этого кафе. А вообще-то, я предприниматель, строю здесь коровник. Хочу заняться мясным животноводством.

– И как успехи? – поинтересовался отец Василий.

– Дело сложное, – грустно покачал головой предприниматель, – с нашим государством, знаете ли, в азартные игры играть сложно, но ничего, потихоньку. Часть комплекса уже построил, несколько телок уже купил, бычка племенного скоро привезу. Вот и кафе собираюсь своим же мясом снабжать. Село-то у нас большое, думаю, дело пойдет.

Со стороны кухни Косачева позвал женский голос, и он стал торопливо прощаться.

– Вы, батюшка, заходите, здесь вам всегда будут рады. Я скажу, чтобы вас бесплатно кормили, все-таки вы наш будущий священник.

– Вадим Иванович, – строго сказал отец Василий, – вы что же, думаете, что священники до такой степени нищие, что им и поесть не на что? Если хотите благое дело сделать, то поучаствуйте лучше в восстановлении храма как предприниматель. Не мне угождайте, а Господу.

– Простите, батюшка, – лицо Косачева сделалось пунцовым, – я не хотел вас обидеть. А насчет храма я обязательно, спасибо, что подсказали.

Вот ведь неистребимый русский подход, подумал отец Василий, когда предприниматель убежал. Все норовят кого-то из важных лиц уважить и ублажить. Все посредников ищут для помощи в своих делах. И меня, значит, ублажить решил, как посредника между ним и Богом. Сам, значит, достучаться не может или не пробовал. А священника подмазать – святое дело. Надо будет с ним потом на досуге пообщаться, взгляды выяснить, душу его ковырнуть. Существует уже такой новаторский опыт, как создание при приходе нечто вроде попечительского совета из числа прихожан, которые обладают властью, авторитетом, занимаются бизнесом. Можно попробовать и при его церкви создать такой же. Как показывает опыт, такой совет может очень позитивно сказаться на их духовном просветлении.

На «объекте» отец Василий прождал прораба почти до пяти часов вечера. Давно уже подмывало священника вернуться в правление и позвонить, но он боялся, что строители приедут, когда он уйдет. Было одно существенное неудобство в Верхнеленском – здесь не брал мобильник. Помнится, Прокопенко говорил, что в планах будущего года стоит строительство дополнительной мачты местным оператором связи, но насколько это реально, он не знал.

Из задумчивости отца Василия вывели звуки мотора «УАЗ-«буханки» с фирменной эмблемой и надписью «Ремстройпроект» на борту. Навстречу появившемуся из-за стен церкви священнику из кабины выскочил парень лет двадцати шести – двадцати восьми в строительной безрукавке со множеством карманов и папкой в руках.

– Извините, батюшка, никак дела не отпускают, – деловым тоном с ходу заявил прораб. – Пока на один объект заехали, пока на другой... Меня Сергей Александрович зовут. А вы – отец Василий?

– Да, здравствуйте, – ответил священник. – Стало быть, вы тут работами будете руководить?

– Я, батюшка, я. Поэтому и опоздал, что другие объекты в райцентре сдавал другому прорабу. Теперь я ваш до конца работ.

Дальше отцу Василию вставить хоть слово в монологи прораба удавалось с большим трудом. Он даже не всегда успевал бегать за ним по будущей стройплощадке. Сергей Александрович быстро предложил называть его просто Сергеем. За двадцать минут он рассказал и показал все, что планировалось сделать до наступления зимы. Фактически это касалось всех наружных фасадных работ, восстановления кровли, закрытия дверных и оконных проемов и полного восстановления подсобных зданий. В течение месяца он обязался решить вопрос с электросетями, бросить времянку для обеспечения электроэнергией начала работ, а за лето протянуть кабель постоянного электроснабжения. Реставраторы должны были начать свои работы внутри на следующий год, после того, как установятся положительные среднесуточные температуры.

– А вот это вам для того, чтобы быть в курсе, – протянул Сергей две папки священнику.

– Что это?

– Это рабочий проект реконструкции: общестроительные работы, водопровод и канализация, электроснабжение.

Пока отец Василий общался с прорабом, то заметил, что перед храмом стоят трое мужчин и женщина. Одеты они были будто по-походному: в ватниках, кирзовых сапогах, с каким-то котомками или вещмешками за спинами. Стояли они терпеливо и чинно. Перехватив взгляд священника, прораб обернулся и увидел людей.

– Опять эти волонтеры, – сказал он с неудовольствием вполголоса, – сколько можно говорить?..

– Какие волонтеры? – не понял отец Василий.

– Из соседних сел приходят и просятся поработать. Представляете, бесплатно хотят работать.

– Так это же очень здорово, Сергей! – обрадовался священник. – Люди хотят храм восстанавливать, своими руками.

– Вам, в ваших воспитательных целях, может, и здорово, а мне они будут только мешать.

– Как же они будут мешать? – не понял отец Василий.

– Да, поймите же. Я им никакой работы не могу поручить, иначе своим рабочим объемы не закрою. И в журнале производства работ писать будет нечего. Это, что же, официально работы будут не выполнены? А как акт выполненных работ подписывать будем?

– Подождите, Сергей, не напирайте, – остановил священник прораба. – Если ваши люди работ не выполнили, то им за это вы так и так платить будете. В свой журнал, как вы там его назвали, можете эти работы не записывать, а в акте напишем, что работы выполнены силами заказчика. Так пойдет?

– А кто отвечать будет за качество работ, которые они выполнят?

– Ну, не вы же, – усмехнулся отец Василий. – С епархией я этот вопрос решу, а то, что они не будут мешаться и под ногами путаться, это я обещаю. Понимаете, негоже людей прогонять.

– Ладно, посмотрим, – махнул рукой прораб. – Все равно этот вопрос не я решаю. Доложу начальству, а они пусть уже на своем уровне решают с вами.

* * *

Следующие дни полетели у отца Василия с такой скоростью, что он не успевал их считать. Из-за всей суеты будней на изучение документации, которую ему передал прораб, у него оставались только поздние вечера и ночи.

Четверка добровольцев оказалась плотниками и каменщиками, но они охотно согласились быть и подсобниками, заниматься погрузочно-разгрузочными работами, расчисткой площадки и другим неквалифицированным трудом. Такое положение вещей очень устроило Сергея Александровича, который откровенно экономил на этом по своей смете. Потихоньку, пока не видит прораб, каменщики и плотники из числа волонтеров стали подменять штатных рабочих на время обеденного перерыва, а то и чаще. Рабочих это тоже устраивало, но за глаза они пришлых считали «шизиками» и «чудиками». Особенно, когда убедились, что пришлые после работы не бросаются принимать «с устатку» и перед ужином.

Своим рабочим прораб привез два домика-бытовки, пришлые же ночевали вчетвером в маленькой видавшей виды палатке. Пока мужики работали, женщина готовила им еду, стирала и штопала одежду. Успевала она помочь и другим рабочим. Отца Василия такое положение очень смущало, и выход нашелся, его предложил участковый Рогов, посетив однажды стройку. Предложение заключалось в обращении за помощью в МЧС. Этим же вечером они втроем вместе с Прокопенко в правлении набрали на компьютере письмо с просьбой помочь им большой палаткой. На следующий же день отец Василий с Роговым поехал на его служебной машине в райцентр.

Беседа с представителем МЧС получилась хорошей и душевной. Он очень удивился такой просьбе, но когда понял, что люди приходят бесплатно поработать на восстановлении храма, то загорелся идеей помочь и обещал достучаться до начальства. Уже через день в Верхнеленское пришла МЧСовский «КамаЗ». Майор с пышными усами спросил, где найти отца Василия. В «КамаЗе» оказались две новые взводные палатки, предназначенные для размещения личного состава числом до тридцати человек. Были там и деревянные щиты, образующие пол палаток, полтора десятка раскладушек с матрасами, подушками и шерстяными одеялами. Еще спасатели прислали полные походные наборы посуды, два мешка картошки и два ящика мясных консервов. Сзади за «КамаЗом» на жесткой сцепке виднелась походная армейская кухня.

– Принимайте, батюшка, имущество, – бодро доложил майор. – Передаю вам во временное пользование до окончания работ. Вот накладная, распишитесь и пользуйтесь.

Две печки-буржуйки сварили на автобазе по просьбе управляющего Прокопенко и привезли через два дня. После этих событий еще трое волонтеров перебрались от приютивших их селян жить в военные палатки поближе к храму. От такого развития событий отец Василий прибывал в самом радужном расположении духа. Из села помогали с продуктами для «своих», как они называли волонтеров. Правда, большую часть покупал все же отец Василий из пожертвованных на храм денег. Зато на кухне почти постоянно дежурили по двое или по трое сельские женщины. Количество волонтеров или «своих» выросло уже до девяти человек. Несмотря на то, что прораб смотрел на них хмуро, а скорее делал вид, пришлые оказывали существенную помощь на стройке. Они поставили два основательных туалета, построили утепленную душевую для мытья на шесть человек, навес над общей столовой, помост на реке для стирки и купания и многое другое, на что отвлекались бы рабочие руки «Ремстройпроекта».

Чаще других на стройке из сельских женщин появлялась Даша Кузнецова, практически каждый день. Она постоянно оказывалась рядом с отцом Василием – то с вопросами, то рассказывая о чем-то. Священник относился к ней благосклонно и внимательно, пока в один прекрасный момент не понял, что окружающие норовят оставить их одних и не мешать их беседам. Только теперь до него дошло, что служило истиной причиной привязанности к нему молодой женщины. А ведь она знала, что у него есть семья. Отец Василий был в большом замешательстве. Поговорить с Дарьей прямо, так нет у него никаких доказательств. В постель она его не тянула ни словом, ни намеком. Как-то пресекать это было нужно, но как? Решения этой неожиданной проблеме отец Василий так и не находил, но старался подыскивать себе на стройке все новые и новые дела, требующие неусыпного внимания. Правда, он рисковал заслужить у строителей репутацию зануды.

К вечеру Рогов неожиданно привез на стройку худощавого подполковника в милицейской форме. Пока ошарашенный отец Василий собирался с мыслями, оба милиционера собрали почти весь имеющийся на площадке народ и устроили импровизированный митинг. Стараясь не хмуриться, священник выслушал пространные речи о гражданском долге и чувстве ответственности за все происходящее в мире, о роли церкви в мирской жизни. После речей ему вручили подарок – памятные наручные часы – за помощь в поимке опасных преступников. Удивленные рабочие, которые в отличие от местных селян об этом происшествии еще не слышали, расходились, живо обсуждая случившееся и с уважением поглядывая на священника.

– Да, отец Василий, – заговорил, весело улыбаясь подполковник, когда рабочие разошлись, – не каждый на вашем месте поступил так же. Видать, есть у вас прошлые навыки в таких делах. Вы, случайно, не в органах служили?

– У нас отец Василий – спортсмен, – выручил участковый, видя, что священник замялся с ответом. – Каждое утро пробежки, энергичная зарядка. В хорошей форме себя держит.

– Вот и брал бы пример, – тут же отреагировал подполковник, – священник ведет здоровый образ жизни, а участковый милиционер еле ноги переставляет. Может, вы, отец Василий, шефство возьмете над нашим сотрудником, спортивную секцию для него откроете? Вон, Иванченко на соседнем с тобой, Рогов, участке, организовал для школьников спортивный клуб, единоборства преподает. А у вас, похоже, только священник и может этим заниматься.

Отец Василий заметил, как заходили желваки на скулах у участкового. Не взорвался бы, подумал священник, а то наговорит начальству неприятных вещей, а потом опять уйдет в запой на нервной почве.

– Вы что же, считаете, что я ничего не могу? – возмутился Рогов. – Да я хоть сейчас вам докажу! Давайте, отец Василий, поборемся. Еще посмотрим, кто в лучшей форме.

– Рогов, ты спятил? – угрожающе спросил тихим голосом подполковник. – Ты чего мелешь? Смотри у меня!

Недовольный и хмурый подполковник повернулся на месте и, забыв попрощаться со священником, двинулся к своей машине. Участковый зло посмотрел ему вслед и сплюнул.

– Ладно, Афанасий Петрович, не горячись, – проговорил отец Василий, – что ты в самом деле, как мальчик, реагируешь. Начальство всегда чем-нибудь недовольно. До седых волос ведь дожил, а такой простой истины никак не усвоишь.

– Реагируешь... – проворчал участковый. – Да я лучшим опером в районе был. Этого уже никто не помнит. А то, что пить начал, так это от специфики работы. Ты думаешь, работа у нас простая, как в кино показывают? Там такие нагрузки, что не всякий выдержит. И жена ушла не от хорошей жизни, а потому, что всего себя работе отдавал. Пожалели они меня! Не уволили, а сюда участковым сослали. Думают, что облагодетельствовали. Уволюсь я к чертовой матери и хозяйством займусь. Корову куплю, кур заведу...

– Зря ты так, Афанасий Петрович, – покачал головой священник. – Они ведь и в самом деле с уважением к тебе за твои прошлые заслуги. Не было бы уважения, так давно бы за пьянство уволили. Неужели не понимаешь?

– Да понимаю, – махнул рукой участковый. – Только обидно, что вот так при всех унижают. Ты, отец Василий, тоже считаешь, что я ни на что не способен? Кончился капитан Рогов?

– Нет, конечно, – положил Рогову руку на плечо отец Василий, – я людей вижу. Работа у меня такая – в людях разбираться. Только давай сейчас не будем об этом. Хочешь, вечерочком зайду, посидим, поговорим?

– А? – как будто не сразу понял о чем речь Рогов. – Приходи, конечно. А то один я сегодня точно не удержусь и наклюкаюсь в зюзю.

Отец Василий не успел ответить, как со стороны стройплощадки послышался шум, а затем человеческий вскрик. Священник с участковым быстро повернулись. Почти на их глазах с неаккуратно уложенных подмостков лесов полетел вниз один из рабочих. Он еще попытался ухватиться за стойку, но не удержался и грохнулся на землю с почти пятиметровой высоты.

Когда отец Василий подбежал к лежавшему на земле рабочему и растолкал собравшихся, то сразу понял, что пострадавший, мягко говоря, выпимши. На священника сквозь стоны и матерщину пахнуло букетом крепкого вчерашнего перегара и свежей сегодняшней сивухи. Рабочие бестолково топтались вокруг, причем алкоголем попахивало и от них.

Отец Василий давно заметил, что спецовки с эмблемами подрядной организации появлялись на строительной площадке все реже и реже. В основном теперь работали какие-то неопрятные и небритые мужики. Он уже стал догадываться, что прораб отправляет на реконструкцию храма не своих штатных рабочих, а случайную наемную силу из числа шабашников. Подрядчик явно экономил деньги. Порядка на участке стало гораздо меньше, большинство работало в состоянии легкого, а то и не очень легкого подпития.

Отец Василий попытался визуально оценить состояние пострадавшего. Крови на теле не было – значит, внешних повреждений нет; не идет кровь изо рта – значит, легкие целы. О внутренних повреждениях судить было сложно, даже если пострадавший и не хватался за живот и бока. В состоянии шока он мог и не чувствовать разрыва внутренних органов. Вот за левую часть грудной клетки он держался и морщился, но это можно оставить на потом, решил священник. Он обратил внимание, что рабочий не шевелит левой рукой и лежит она у него с какой-то осторожностью. Священник быстро пробежал пальцами по предплечью, рабочий вскрикнул. Так и есть: на ощупь чувствовалось, что кость смещена. Перелом, но слава богу, закрытый.

– Дышать глубоко можешь? – спросил священник пострадавшего. – Попробуй.

Рабочий попытался сделать глубокий вдох, но охнул, скорчился и снова ухватился за левый бок. Ясно, что у него были сломаны ребра в нижней части грудины.

– Где-нибудь еще болит? – снова стал спрашивать отец Василий. – Ногами пошевели. В позвоночнике боль есть?

Пострадавший послушно шевелил ногами и отрицательно мотал головой. Скорее всего, ему повезло и позвоночник остался цел. Остальное покажет рентген в больнице. Сейчас же срочно нужно было принимать меры первой неотложной помощи.

– Иди сюда, – резко дернул священник за штанину ближайшего рабочего. – Быстро найди и принеси сюда две рейки или доски вот такой ширины и такой длины, – он показал руками, – чтобы сделать шину на сломанную руку.

В этот же момент один из каменщиков прибежал с медицинской аптечкой. Хоть это есть, обрадовался отец Василий, не совсем у них тут бардак. Поблагодарив кивком каменщика, раскрыл аптечку. Бинты были в большом количестве. Значит, удастся обойтись без подручных средств.

– Афанасий Петрович, – повернувшись назад и найдя взглядом участкового, – позвал отец Василий, – подгоняй машину. В больницу его надо.

Быстро наложив шину на сломанное предплечье, он с помощью окружающих приподнял пострадавшего и туго перемотал бинтом его грудную клетку, чтобы зафиксировать сломанные ребра. Помощь участкового не понадобилась. К храму подъехала машина прораба. Узнав о случившемся, он буквально схватился за голову. Судя по всему, от этого происшествия у него будут неприятности. Если рабочий был официально не оформлен и если он с ним не договорится в машине по дороге в больницу.

В этот день поругаться с прорабом не удалось. Собственно говоря, ругаться нужно было не с ним, а с начальством рангом выше. Отец Василий решил оставить вопрос до утра, а утром позвонить в подрядную организацию и поставить вопрос ребром о положении на объекте.

На село опустилась вечерняя предсумеречная тишина. Было хорошо и покойно. С окраины в село втягивалось коровье стадо, где-то заиграла гармонь. Несколько девушек с косынками на плечах прошли по улице, держась под ручку.

Отец Василий подошел к дому участкового. Неухоженный двор, заросший сорной травой, сегодня выглядел не таким захламленным, как вчера. Видать, от плохого настроения Рогов навел относительный порядок. Эта черта понравилась отцу Василию – лечить плохое настроение делом, а не жалобами и стенаниями. Тем более не глушить водкой. Сам участковый в майке, босиком и старом, застиранном милицейском галифе встретил священника у порога с ведром и тряпкой.

– А, здорово, отец Василий, – усмехнулся участковый. – Я уж думал, не придешь. А я вот хандру работой лечу.

– Вижу, – кивнул отец Василий. – Может, помочь?

– Как говорит мой сын – «хорош прикалываться»! Давай заходи, я уже закончил.

Отец Василий вошел в хату, тщательно вытерев ноги о мокрую тряпку у порога. Машинально вскинул руку ко лбу и повернулся в сторону «красного» угла, где обычно верующие вешают иконы. К его удивлению, там действительно имелась икона, точнее – триптих. Не новый, оставшийся от своих стариков. Стоял он на полочке под потолком без рушничка, как обычно ставят старушки, и без лампадки, но стоял. Это уже было интересно. Отец Василий перекрестился, мысленно попросив Господа благословить этот дом и живущих в нем.

Участковый вернулся без ведра, прошел к умывальнику и спросил оттуда:

– Что, икону увидел? Думаешь, ради тебя повесил?

– И в мыслях не было.

– Да ладно тебе, – скептически усмехнулся Рогов и кивнул на стол, где красовался старенький, но до блеска начищенный электрический самовар, которого тоже раньше не было. – Проходи, чайку сварганим на сон грядущий.

Отец Василий улыбнулся и прошел к столу. Участковый быстро накрыл стол, выставив варенье, белый магазинный хлеб, тарелку с нарезанной колбасой и сыром. Наконец уселся сам и потрогал бок самовара.

– А ты сам-то к вере давно пришел? – неожиданно спросил Рогов. – Или от рождения, в семье религиозной вырос?

– Да нет. Тридцати мне тогда не было, – ответил отец Василий, задумчиво глядясь в начищенный бок самовара, за которым уже начинало шуметь.

– Книжек начитался или хлебнул по самые ноздри?

– Хлебнул, – коротко ответил священник.

– Я ведь сразу понял, что ты священник не совсем обычный, – после короткой паузы сказал участковый. – Навыки у тебя чувствуются профессиональные.

– Икону-то где раздобыл? – спросил отец Василий, чтобы сменить тему разговора.

– Материна еще. Разбирал старые вещи сегодня, вот и захотелось повесить. Понимаешь, как-то остро почувствовал сегодня свое одиночество. Особенно после приезда начальства, как он меня полоскать начал. А тут сразу ощущение появилось, что не один в хате, да и вообще не один. Так что можешь начинать агитировать, – горько усмехнулся участковый, – считай, созрел Рогов для обращения в веру.

– А на фига ты мне сдался, агитировать тебя! – умышленно грубовато ответил священник. Внутри у отца Василия стало весело. Он понял, что больше пользы будет сейчас Рогову не от душеспасительных бесед. Если действительно созрел мужик, то сам найдет дорогу к вере, вопросы задавать будет, рассуждать. Не то сейчас состояние было у Афанасия Петровича, чтобы цитировать ему священное писание. Ему сейчас нужно было нормальное мужское общение, причем трезвое, без пьяных соплей.

– О как ! – удивленно воскликнул Рогов, уставившись на священника. Он примерно с минуту внимательно разглядывал отца Василия, как будто видел его впервые, потом добавил, уже совсем другим тоном. – А ведь умный ты мужик, отец Василий, ой, умный. Это хорошо, что ты отрицаешь, так сказать, «ло#влю человеческих душ».

– Не только я, – улыбнулся священник, – православие само не поощряет навязчивого отношения к людям. Помогают тем, кто приходит за помощью, а остальных жизнь научит рано или поздно. В остальном мы не проповедуем ничего необычного. И в православии и в элементарных нормах человеческого общества законы и подходы одни и те же. Побольше думай о других, а не о себе. Относись к окружающим так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Вот и все формулы, а что внутри у них, расшифровывают в детском саду: не убий, не укради и так далее. Не согласен?

– Почему же? Согласен. И ложь, и гордыня одинаково вредны как в понимании нормальных атеистов, так и верующих. – Рогов помолчал немного, а затем без видимого перехода стал рассказывать: – Мы ведь с женой вначале очень хорошо жили...

На улице уже стемнело. От горячего самовара в доме стало душновато. Отец Василий давно уже снял рясу, а часа через два, когда пришел немного пьяненький зав. клубом, участковый и священник сидели уже в трусах и оживленно спорили. Кузьмич посидел немного чинно за столом в надежде, что распалившиеся в споре мужики все же достанут бутылку, но так и не дождался. Еще через час собеседники обнаружили, что Кузьмич тут же за столом и уснул, уткнувшись своей растрепанной головой в согнутый локоть руки.

* * *

К большой неожиданности отца Василия, его соединили прямо с самим генеральным директором ООО «Ремстройпроекта». Стараясь говорить уверенно и по сути, священник высказал свое мнение по поводу обстановки, царившей на строительной площадке. Генеральный выслушал священника внимательно и дружелюбно. В целом разговор прошел достаточно конструктивно. Немаловажную роль в этом сыграло и то, что оба собеседника помнили, что гендиректор «Ремстройпроекта» в этом году собирался баллотироваться в депутаты местной Думы. Договорились, что после обеда генеральный сам подъедет в Верхнеленское.

Иллюстрация к разговору получилась весьма красноречивой. Гендиректор появился на строительной площадке как раз в тот момент, когда отец Василий разнимал двух пьяных работяг. Что они не поделили, он не понял, но когда словесная перепалка плавно перешла в рукоприкладство, отец Василий решил все же вмешаться и разнять драчунов. Подоспел он как раз в тот момент, когда один из рабочих схватился за штыковую лопату. Священник успел отшвырнуть одного их дерущихся в сторону, как котенка, и оказался лицом к лицу с разъяренным противником с лопатой в руках. Парень, судя по зрачкам глаз, был не только пьян, но и обкурен какой-то гадостью. Он уже с трудом соображал, что перед ним находится не его обидчик, а всем известный священник.

Лопата просвистела в воздухе после неумелого и неуклюжего замаха. В тот же миг обкуренный драчун оказался зажатым в медвежьих объятиях отца Василия. Одной рукой он держал кисть руки, в которой парень держал свое оружие, а вторая рука сгибом локтя передавила его горло. Несколько секунд беспорядочного дерганья закончились тем, что парню стало нечем дышать, руки его ослабли и лопата вывалилась на землю. Отец Василий стряхнул дебошира на руки подбежавшим людям. Оказалось, что это водитель и охранник подъехавшего генерального директора. Других пояснений было уже не нужно.

Хмурый гендиректор, поздоровавшись со священником осмотрел толпившихся работяг, бросив короткое «понятно», стал обходить площадку. В дорогом костюме и не менее дорогих туфлях он молча облазил всю стройку, некоторое время рассматривал рабочих – добровольцев из соседних сел, потом ушел к самому обрыву и стал разговаривать по большому аппарату с солидной антенной, который ему подал водитель. Священник догадался, что у генерального имелся аппарат спутниковой связи. Дорогая игрушка, но в условиях Якутии, наверное, необходимая.

– Извините, отец Василий, – подошел наконец генеральный к священнику, – это, конечно, безобразие, что здесь творится, и я его незамедлительно прекращу. Сами понимаете, объект дальний, контролировать сложно. Надо было вам давно бить в набат, извините за каламбур.

Отец Василий усмехнулся. Ход известный – ладно, мы накосячили, но и вы виноваты, почему вовремя не сообщили? Вроде как и на него вина распространяется.

– Прораба я вам сменю, – продолжал генеральный, – во многом тут была его инициатива. Эту шелупонь сегодня же отсюда вывезут, а завтра приедет наша штатная бригада. Пить на работе больше никто не будет. Все сделаем, как надо. Объект-то не совсем обычный, можно сказать, святое дело делаем, на благо народа.

Отец Василий еле сдержался, чтобы не поморщиться от такой избитой и заезженной фразы «о благе народа». Еще в депутаты не попал, а речи вполне соответствующие – государственные.

Через несколько часов действительно пришли две машины и забрали со стройки всех шабашников вместе с их барахлом. На площадке воцарилась тишина.

– Отец Василий, – позвали со стороны палаток, – пойдемте к нам, повечерим. Уж не побрезгуйте.

Священник подсел к рабочим-добровольцам за грубо сколоченный стол. От еды он отказался, а вот на чай с удовольствием согласился. Было что-то чудесное в этом, пахнувшем дымком и уютом горячем чае из алюминиевых армейских кружек. Действительно чувствовалось, что отдыхаешь после трудов праведных. Разговор пошел степенный и спокойный. О том, что священник вовремя вмешался и навел порядок на стройке. Какой срам было смотреть на пьяных рабочих и слышать постоянную матерщину в стенах пусть еще не восстановленного, но все же храма Божьего! Говорили и о том времени, когда храм будет закончен и начнутся регулярные службы. Оказалось, что в соседних деревнях администрация уже пообещала выделять транспорт для желающих посещать воскресные службы. Говорили и о детишках.

Отец Василий, давно уже думавший о воскресной школе – идее, которую ему не удалось воплотить в Усть-Кудеяре, – решил все же довести этот вопрос до конца здесь, в Верхнеленском. Он хорошо представлял себе перечень дисциплин, которые должны были изучаться в Воскресной школе, и уже подумывал о преподавателях. Было бы очень здорово привлечь для этого дела заведующего клубом Кузьмича. Мало того, что он человек с высший консерваторским образованием; это занятие, возможно, отвлечет его от пьянства.

Разговаривая с рабочими, отец Василий продолжал наблюдать за двумя странными мужиками, которые появились здесь пару дней назад. Возраста они были неопределенного, где-то между тридцатью и сорока. Общались с остальными мало, больше уединялись. Работать норовили тоже только вдвоем. Причем, как определил наметанным глазом отец Василий, работал в основном один высокий и плотный Кузьма. Был он неплохим штукатуром, каменщиком и плотником. Второй же, к которому все обращались Петро, был просто никудышным подсобником, болтуном и лентяем. Кузьма на него часто потихоньку – чтобы никто не слышал – ворчал, но в целом положение оставалось неизменным. Это было странно: вроде пришли добровольно, а один из них работать явно не хочет. Несколько раз священник слышал, как Кузьма обращался к своему напарнику – Перец. Это уже была кличка или, как говорят уголовники, погоняло. Сразу же появлялось предположение, что Кузьма – не имя, а тоже кличка, например, от фамилии Кузьмин. Отец Василий, а в миру Михаил Шатунов, повидал на своем веку уголовников и мог с полной уверенностью сказать, что у этой странной парочки за плечами отсидка. Это трудно объяснить и еще труднее описать. Определить можно по небольшим, почти незаметным нюансам поведения, жестикуляции, мимике, оброненным фразам, просто манере говорить. В другой ситуации отец Василий обязательно посоветовал бы участковому проверить странных работников. Но факт, что они пришли бесплатно работать на восстановлении храма, предполагал, что бывшие уголовники решили отказаться раз и навсегда от своего прошлого и начать вести праведную жизнь, попытаться искупить грехи прошлого. Дело благое, богоугодное, и поэтому мучить людей подозрениями, оскорблять недоверием, с точки зрения священника было недопустимо. Перед богом все равны, у всех есть свой шанс на спасение, свой путь к престолу божьему. Священник должен помочь каждому, не взирая на прошлое, потому что спасения достоин каждый уже по определению.

Ужин заканчивался. Отец Василий уже собирался благословить всех присутствующих и отправиться домой, как на площадке показались двое пожилых мужчин и женщина. За разговором священник не услышал скрипа телеги и всхрапывания лошади. Оказалось, что это были жители одного из дальних сел, которые привезли собранное в округе пожертвование на восстановление храма Воскресения Христова в Верхнеленском.

Приехавшие, поздоровались с присутствующими, поклонились храму, истово крестясь. И только потом подошли к священнику за благословением.

– Вот, батюшка, привезли вам пожертвование на благое дело, – сказала женщина и протянула священнику полиэтиленовый пакет. – Примите, батюшка, от чистого сердца.

Среди рабочих, услышавших эти слова, пошел одобрительный гул. Пришлось объяснять, что просто так батюшка денег принять не может, а должен оформить поступление денег, как положено. Попрощавшись с рабочими и убедившись, что гостей приютят на ночь и накормят, отец Василий отправился к себе – оформлять документы. Надо что-то придумать с хранением денег, которые поступают от населения подумал он. Тратить основную их часть он собирался, когда будет храм готов, а до этого времени деньги надлежало где-то хранить. О том, что на пожертвования может покуситься кто-то из местных, отец Василий не думал – а вот пожар, например, мог случиться.

На следующий день, как и было обещано, прибыли новые рабочие. Судя по их поведению, инструктаж с ними был проведен по высшему разряду. Даже те, кто работал во внутренних помещениях, выходили курить на улицу. Не слышно было не только мата, но и вообще громких разговоров. Очень, видать, хотелось руководителю подрядной организации получить статус депутата и выглядеть во всех отношениях безгрешным. И уж тем более не опозориться на работах по восстановлению храма в Верхнеленском. Людская молва расходится быстрее ветра.

Дарья все-таки подловила священника и увязалась с ним в дорогу в село вечером. Уже темнело, отнекиваться и придумывать причины, чтобы не оставаться с молодой женщиной наедине, было поздно. Отец Василий вздохнул и смирился. Он решил просто следить за разговором, чтобы не провоцировать Дарью на интимные темы и не попадаться на них самому. Тем ни менее, разговор все же зашел о семье священника, о том, как выбирается матушка, по каким критериям происходит выбор и все такое прочее. Пришлось объяснять, что священники женятся не по результатам какого-то специального кастинга. Все происходит так же, как и в миру: встретились, полюбили, обвенчались.

Отец Василий вовремя почувствовал приближение опасной темы – правда ли, что у священников секс происходит исключительно в целях деторождения, или для них не запретно заниматься этим исключительно ради удовольствия? Развитию вопроса помешали звуки мотора приближающейся автомашины. Отец Василий по звуку сразу же определил, что идет «уазик». Машина приближалась сзади, со стороны грейдера, когда до села оставалось идти совсем немного.

Первым порывом отца Василия было спрятаться за деревьями. Ладно, верующие работники со строительной площадки, для их пересудов вроде бы поводов не было. А вот если их, гуляющих при луне, увидят другие жители села, то слухи могут пойти. Причем неприятные слухи. Отец Василий знал, что Дарья баба хорошая, но языкастая, направо и налево рассказывала, какое у их священника молодое крепкое тело, как он занимается по утрам спортом и каким он героем оказался, спасая ее честь от бандитов. Особый упор она делала в своих рассказах именно на мужскую стать священника, чем вызывала в свой адрес не совсем приличные шуточки о намерениях.

Отец Василий вовремя понял, что попытка спрятаться будет выглядеть глупо и, скорее всего, двусмысленно. Лучше уж пусть так, по крайней мере есть объяснение и свидетели, что все было чинно и пристойно. Машина нагоняла их с Дарьей, как-то странно взревывая мотором. Дальний свет фар лупил по деревьям и придорожным кустам, как будто машина скакала не по грунтовой дороге, а по волнам бушующего моря.

Вылетела она из-за поворота неожиданно. Священник интуитивно взял Дарью за руку и сошел с дороги в сторону. Сделал он это вовремя. «уазик» вильнул на кочке, подпрыгнул и со всего размаха ударился левой передней частью в толстую сосну. Дарья громко взвизгнула. Удар был такой силы, что сверху полетели небольшие ветки, хвоя и прошлогодние шишки. Правая фара продолжала гореть, но мотор тут же заглох, а капот машины с шипением окутали клубы пара. Радиатор пробил, сразу догадался отец Василий и кинулся к машине. Даже сбоку в темноте он увидел, что «уазик» милицейский. «Не Рогов ли за рулем?», – подумалось самое плохое.

Участковый был пьян в стельку. От удара о дерево его бросило на руль, лбом он умудрился разбить переднее стекло. Оно могло, конечно, разбиться и в результате перекоса от удара, но то, что лоб участкового тоже пострадал, было видно даже в темноте. По-настоящему священник испугался, когда понял, что в машине был еще и мальчик лет двенадцати. Наверное, сын Рогова, о приезде которого к отцу в гости он говорил на днях.

Мальчишке повезло, потому что он находился на заднем сиденье и спал. Дорога была дальней, больше двухсот километров от райцентра. Если участковый принял на грудь еще в райцентре, то просто чудо, что аварии не произошло раньше. Перепуганного пацана отец Василий вытащил с пола между сиденьями, куда его сбросило ударом. Убедившись, что мальчик цел и всего лишь сильно перепуган, священник передал его в руки Дарьи и занялся отцом. Он успел подумать, что мальчик испугался больше за отца, чем за себя. Выволакивая участкового, отец Василий попытался быстро определить характер травм, которые тот мог получить. Вот уж действительно говорят, что пьяному море по колено, подумал священник. Ушибленную грудь и разбитый лоб в данном случае можно было расценивать как большое чудо.

– Олежка как? – прохрипел Рогов, сплевывая на ладонь и разглядывая ладонь в поисках крови.

– Цел твой Олежка, – ответил священник, взвалив руку участкового себе на плечо и оттаскивая его от машины. – Только перепугал ты его! Посиди здесь, я сейчас.

– Куда ты? – напрягся Рогов. – Не ходи, рвануть может.

Отец Василий и сам знал, что попади сейчас бензин из разорванного топливного шланга или сместившегося карбюратора под искру проводки, на горячий коллектор или выхлопную трубу, и беды не миновать. Он как раз эту беду и хотел предотвратить. Убедившись, что отцу с сыном ничего не угрожает, отец Василий первым делом подумал о последствиях этой аварии для Рогова лично. Участковый и так был у начальства не в фаворе, а если спалит служебную машину, то дело кончится судом и увольнением из органов с таким позором, которого Афанасий Петрович при его самолюбии может и не пережить.

Пока в ночном воздухе запаха бензина не было, это отца Василия обнадеживало. Он отстегнул кронштейны крепления капота и, отстранившись, откинул его на лобовое стекло. Вверх ударил поток горячего пара. Одну руку священнику все же обожгло. Он снял с головы скуфью и стал махать ею над недрами моторной части, разгоняя пар, свиставший из трещины в радиаторе. Вот и аккумулятор, только гаечные ключи искать некогда. Достаточно отсоединить массовый провод от аккумулятора, это священник знал. Обжигаясь и царапая пальцы, отец Василий ухватился за провод около клеммы и стал крутить его из стороны в сторону и вверх. Поддавался он плохо, но то, что его удалось свернуть, обнадеживало. Стараясь не обращать внимание на горячий пар, отец Василий ухватился за провод двумя руками, стал крутить и тянуть с таким ожесточением, как будто хотел вырвать с корнем сам мотор. Разъем сорвался с клеммы аккумулятора неожиданно. Священник опустил его вниз, чтобы ненароком он не сполз опять к клемме, и устало вытер лицо.

– Все, Рогов, порядок, – крикнул он участковому. – Слышишь?

– Ой, батюшка! – ответила вместо участкового испуганным голосом Дарья. – Он на землю валится! Ой, он не дышит.

– Па-па-а-а! – взорвался ночной лес детским истошным криком, и отец Василий бросился к участковому.

Рогов, который сидел, прислоненный спиной к стволу дерева, безжизненно валился на бок с закрытыми глазами. Отец Василий поддержал тело, пытаясь одновременно нащупать на шее пульс. Пульс был, но как будто затухающий. Священник принялся хлестать участкового по щекам и растирать ему грудь. Остановись, куда ж ты собрался, с ожесточением думал он.

– Воды бы! – крикнул он, понимая, что воды поблизости нет.

– Есть! – ответил ему всхлипывающий голос мальчика. – Там минералка в машине.

Бутылка была холодная. Священник стал плескать водой на лицо и грудь Рогова и продолжал сильно растирать ему грудь. Наконец участковый замычал и пошевельнулся. Обошлось, устало подумал отец Василий, это был всего лишь обморок, вызванный огромной дозой алкоголя и, наверное, сотрясением мозга. Усадив участкового поудобнее, священник вытер мокрой ладонью вспотевшее лицо и обессиленный опустился рядом. Участковый продолжал рядом слабо шевелиться и что-то нечленораздельно говорить.

– Да, Рогов, устроил ты нам веселую ночку, – пробормотал отец Василий, глядя в звездное небо над головой.

– Мутит меня, – наконец произнес Афанасий Петрович первые понятные слова. – Что случилось?

– Сволочь ты, Рогов, – устало, без выражения произнес отец Василий, – чуть ребенка не угробил.

– Голова болит...

* * *

Ближе к вечеру отец Василий навестил Рогова в фельдшерском пункте. Участковый лежал с перевязанной головой и закрытыми глазами. На столике около кровати остывали остатки мясного бульона. Сын Олежка, прикорнувший рядом с отцом на стуле, тут же открыл глаза и слабо улыбнулся священнику.

– Ну, как он? – спросило отец Василий мальчика.

– Ничего, уже лучше. Голова еще болит, но тошноты почти нет. Вон, даже поел немного.

Рогов открыл глаза и слабо поморщился, как будто ему было больно шевелить веками.

– А, спаситель пришел. Как там машина?

– Оттащили ее мужики к твоему дому, пока стоит.

– Сильно я ее изуродовал?

– Не особенно. Бампер погнул, крыло. Фара вдребезги. Радиатор лопнул, а движок вроде цел. Хотя сейчас на глаз не определишь. Ланжероны наверняка погнул.

– Абзац мне теперь по полной программе, – невесело ухмыльнулся участковый. – Разбил по пьяному делу служебную машину – это повод. Теперь уж меня точно уволят и через суд взыщут стоимость.

– Брось ты о машине думать, сам-то как? Как чувствуешь себя?

– Терпимо. Мог бы и домой сам дойти, только наш коновал велит здесь лежать. Магнезию в вену колит. Почему он меня в район-то не отправил? Я спрашивал, а он молчит.

– Рискнул, – пояснил священник. – Сначала хотел; говорил, что без рентгена опасно тебя оставлять, боялся внутренних повреждений. Но потом решил, что ничего страшного. Сотрясение у тебя несильное, ушибы на теле, а так – обошлось.

– Это хорошо, – с удовлетворением согласился участковый. – Если бы в район отвезли, то от начальства точно скрыть бы не удалось.

– Ладно, ты лечись, поправляйся, а я пойду, – сказал отец Василий, – дела у меня. А ты, – он повернулся к мальчику и потрепал его по голове, – ухаживай за отцом, помогай ему быстрее на ноги встать.

Священник вышел из фельдшерского пункта и направился в сторону строительной площадки. Ему было жаль Рогова в предверии неприятностей, которые ему грозили из-за этой дурацкой аварии. С одной стороны, участковый сам был виноват. Но, может, этого урока, особенно то, что он подверг риску жизнь сына, ему будет и достаточно. Сына он очень любил, буквально души в нем не чаял. Пока начальство не знает о случившемся, но может и узнать. Например, приедет кто-нибудь из РУВД...

Решение пришло в голову неожиданно и на душе у священника стало гораздо легче. Так и поступлю, решил он. В конце концов, деньги не такие уж и большие, а судьбу человеку окончательно поломать не дам. Мужик-то Афанасий Петрович неплохой. Отец Василий развернулся и быстрым шагом направился в противоположную от храма сторону, к автохозяйству.

Автохозяйством то, что от него осталось еще с советских времен, называли в селе по привычке. Правда, Прокопенко своей властью муниципального управляющего кое-что привел тут в порядок. Все-таки четыре больших бокса, двор с воротами и административная пристройка. Своего транспорта в селе практически не было. Вечно ремонтируемый трактор ДТ и «Беларусь» с постоянно текущей гидравликой; был и ГАЗ-66, очень удобный из-за своей великолепной проходимости, но двигатель нуждался в капитальном ремонте. В боксах были смотровые ямы, во дворе – большая грузовая эстакада. Наружное освежение двора и свет в боксах восстановили своими силами. Подмарафетили и административную часть. Теперь двором пользовались лишь командировочные водители. Машины можно было на ночь загонять в закрытый двор, мелким ремонтом заняться, условия были. А в административной части была комната для ночевки и столовая.

Туда к командировочным шоферам и направился отец Василий. Договориться с водителями удалось быстро. Через час милицейский «уазик» перетащили в бокс на смотровую яму. К полуночи машину разобрали, а утром отцу Василию выдали вердикт. Рихтовка и покраска крыла, замена одной фары, правка бампера с помощью газовой сварки, покраска, кое-что заменить из ходовой. Радиатор запаять было невозможно, поэтому он тоже подлежал замене. Затем правка ланжеронов, замена помпы, стартера, генератора, катушки зажигания и кое-что еще по мелочи. За все, вместе с запчастями и за срочность, ушлые мужики запросили пятьдесят тысяч. Они сами обещали смотаться в райцентр за всем необходимым и за двое суток, в основном ночами, восстановить машину полностью. Это отца Василия устраивало как нельзя лучше.

В обещанный срок, лично прокатившись по двору, отец Василий расплатился с шоферами из денег, которые у него хранились на пластиковой карточке от продажи дома в Усть-Кудеяре и которые предполагалось потратить на покупку или строительство дома в Верхнеленском.

Когда священник подъезжал на восстановленной машине к дому участкового, то застал любопытную картину. Рогов только вышел из медпункта, где местный фельдшер посчитал держать его уже не обязательным и отправил для домашнего лечения. Сейчас Афанасий Петрович стоял, засунув руки в карманы, и с недоумением смотрел на то место возле своей калитки, где еще недавно находился разбитый «уазик». Машины там не было, и он гадал, куда она могла подеваться. В чудеса Рогов не верил, поэтому был склонен предполагать самое плохое.

Услышав звук автомобильного мотора, участковый оглянулся. Ради такого зрелища стоило подсуетиться, весело подумал отец Василий и издалека помигал Рогову фарами. Лихо затормозив около участкового, священник выпрыгнул из кабины.

– Принимай аппарат, – похлопав по капоту ладонью, сказал отец Василий, вспомнив фильм «В бой идут одни «старики». – Во, махнул не глядя.

Хмурый участковый молча обошел машину, убедившись, что это именно его служебный «уазик», который еще два с небольшим дня назад стоял тут с разбитой мордой. Погладил крыло, новую фару, присел около переднего бампера.

– Как это? – попытался Рогов сформулировать вопрос, но в состоянии крайнего замешательства у него это не получилось.

– Да вот так, – развел руками священник.

– Ты что, сам?

– Смеешься? Я не механик. Шоферов командировочных благодари, их заслуга.

Рогов длинно и смачно выругался от переполнявших его чувств.

– И что же, бесплатно отремонтировали?

– Увы, Афанасий Петрович, – рассмеялся священник, – в наше время развивающегося капитализма никто ничего бесплатно не делает.

– Чем же я с ними расплачусь? – начал соображать конструктивно участковый. – Такой ремонт ведь в копеечку влетел.

– Да расплатился я с ними, – став серьезным, ответил отец Василий, – на все ушел полтинник, в том числе за срочность. Как, нравится результат?

– Спасибо тебе, отец Василий, – сдавленным голосом произнес Рогов, – не знаю уж, как мне тебя и отблагодарить за это. Ты ведь спас меня в буквальном смысле. Точнее, дважды спас – и сейчас, и там ночью на дороге. Я верну тебе деньги, обязательно верну. Ты ведь, наверное, их из пожертвований взял?

– Да нет, что ты, – покачал головой отец Василий. – Это мои деньги. Я ведь дом продал, когда сюда собрался ехать. Собирался купить или построить здесь, чтобы семью привезти.

– Вот что, отец Василий, – сказал участковый, и лицо его сделалось серьезным и сосредоточенным, каким оно бывало у него на службе. – Я сейчас скажу тебе, только ты не перебивай и не отказывайся, понял? Я пока в лазарете нашем валялся, за эти два дня многое передумал. Теперь я твердо решил: уходить мне со службы надо. По осени рапорт напишу, в райцентр уеду, устроюсь охранником или завхозом. Понимаешь, пацану отец нужен, а я вижу его два раза в год. У него сейчас возраст такой, сложный. И с этим делом, – Рогов щелкнул себя пальцем по горлу, – я теперь завязал. Железно. Не полезет она теперь мне в глотку. Вот и смотри, что получается. Переезжать тебе надо ко мне из своей клубной каморки, нечего священнику по углам жаться. Пусть дом залогом моего тебе долга будет. А как решу там с каким-нибудь жильем, так и освобожу тебе его полностью. А дом хороший. Этому срубу еще лет триста стоять, и ничего ему не сделается. Я ведь лет пять назад фундамент ему усилил, обкопал его и кирпичную кладку дополнительно подвел, гидроизоляцию сделал, как положено, глиняный замок набил. Кровлю поправил. Вот тебе и мой должок.

– Решил ты хорошо, Афанасий Петрович, правильно все рассудил насчет своей жизни. Только с домом я не согласен. Подожди, – священник предостерегающе поднял руку, – теперь ты меня не перебивай. Переехать я к тебе согласен, вижу, что от чистого сердца предлагаешь; а в остальном ты погорячился. Тебе ведь с жильем решать в райцентре нужно будет, а квартиры там, думаю, недешевые. Давай так по рукам ударим. Как надумаешь жильем там обзаводиться, мы с тобой честь по чести куплю-продажу и оформим. По нормальной цене, как профессиональные оценщики скажут. Иначе я не согласен. Категорически.

Рогов некоторое время смотрел себе под ноги, о чем-то размышляя, потом поднял глаза на священника.

– Тебя, отец Василий, в миру-то как называли?

– Михаил, а что?

– Вот тебе моя рука, Миша. Лучший друг я тебе, по гроб жизни друг. А если не побрезгуешь, то и брат. И даже не за себя тебе благодарен, а за сынишку. Мужик ты, Миша, наш мужик!

– Согласен, – искренне улыбнулся отец Василий, отвечая на горячее рукопожатие. – Друг – так друг, брат – так брат.

Священник и участковый обнялись – крепко, по-мужски. За этим занятием их застал Олежка, который со всех ног мчался со стороны магазина, куда отец посылал его за сигаретами. Увидев мальчика, мужики смущенно отстранились друг от друга.

– Вот, Олежка, – кивнул Рогов на священника, – отец Василий согласился с нами пожить. Веселей ведь втроем будет, как считаешь? А то он в клубе ютится, в каморке. Гляди, как он мне машину починил.

– Ух ты! – восхитился Олег, который видел в каком состоянии была машина, когда стояла около их калитки. – Это вы сами починили?

– Люди помогли, Олег, – ответил священник, – одному не починить.

– Ты сбегай-ка, – попросил участковый сына, – помоги отцу Василию вещи к нам перенести.

– Давай лучше вечером, Афанасий Петрович, – покачал головой священник, – дела у меня еще, да и на стройке с утра не был.

– А можно мне с вами туда, на стройку? – попросил мальчик.

– Туда всем можно. Пошли.

Рогов проводил взглядом сына и священника и снова подошел к машине, разглядывая ее и поглаживая руками по капоту. Он все еще не мог отойди от шока произошедшего за эти дни.

Отец Василий шагал рядом с мальчиком и расспрашивал его о жизни в райцентре, о школе, мальчишеских увлечениях. Олег щебетал, забегая то с одной стороны, то с другой. Мальчик, хотя и вырос в маленьком городке, но все же был уже не деревенским жителем. К священникам он относился как к экзотическому явлению, разглядывал их со стороны с детской непосредственностью. Необычность жизни этих людей была для него загадкой. Его мучили тысячи вопросов об этих людях, которые ходят в странных балахонах, служат в церквях и пользуются, как правило, большим уважением взрослых. То, что он идет рядом и запросто разговаривает со священником, вызывало в нем детскую гордость. Кроме того, он уже успел наслушаться о геройской личности сельского священника за эти два дня, и поэтому был горд вдвойне. А теперь еще выяснилось, что его отец в близких отношениях с отцом Василием и сам батюшка будет жить в их доме.

– Скажите, а Бог – он какой? – перевел наконец разговор Олег на интересующую его тему.

– Добрый.

– Нет, я не об этом. А выглядит он как?

– А ты посмотри вокруг, – обвел рукой священник зелень лесов, искрящуюся вдали ленту реки, – красиво?

– Да, красиво.

– А на небо посмотри.

– Большое голубое.

– Тебе нравится?

– Нравится.

– Вот это все и есть Бог. Красота и покой мира, любовь мира и людей.

– Бог – это природа? – удивился мальчик.

– Бог – это и природа, и мы все; и он в каждом из нас, и во всем, что нас окружает.

– А я думал, что это существо такое на небе. Я все удивлялся и никак не мог понять. Если космонавты летали в космос, то почему они не видели там Бога?

– Он не на небе, он больше. Что такое небо, наш маленький шарик-Земля в безграничных просторах Вселенной? Песчинка. Бог – это больше. Понимаешь, Олег, в двух словах этого не объяснить. Ты ведь в школе математику, например, начинал изучать с самых азов, с простых арифметических действий. И еще долго будешь изучать, пока не поймешь, что наш мир – сплошная математика, что он подчиняется математическим законам, на них построен. Так и в этом вопросе, прежде чем ты все поймешь, тебе нужно начинать с азов, прочитать много книг, послушать от таких людей, как я, которые могут тебе правильно объяснить. Не все сразу, Олег.

– А расскажите, как вы тетю Дашу от бандитов спасли. Как вы с ними справились?

– А так и справился, – засмеялся священник и обнял мальчишку за плечо. – Спортом надо заниматься, чтобы быть сильным и бандитов не бояться!

Всю вторую половину дня мальчик ходил за священником хвостом. Наблюдал, как уважительно с отцом Василием разговаривают люди, как он во всем разбирается, даже, как ему казалось, в строительстве. Особенно поразил его своей величественностью храм. Несколько лет назад он с мальчишками бегал сюда, тайком от взрослых, но по малолетству храм его не впечатлил. По большей части его увлекали развалины как таковые, где можно лазить и играть в войнушку.

И только вечером, когда уже начинало темнеть, Олег и отец Василий добрались до дома культуры. Мальчик присел на табуретку, наблюдая за сборами священника. Его поразило облачение для службы, развешенное по комнате на плечиках. Пришлось отцу Василию объяснять, что это за одежды и для чего они предназначены. Заодно объяснил, как выглядят сами службы – красиво и торжественно.

Когда вернулись домой, а отец Василий уже понемногу стал настраиваться на него как на будущий дом своей семьи, Олег вызвался сбегать к Кузьмичу, чтобы отнести ключ от каморки, в которой жил священник. Рогов затеял праздничный ужин. Он успел сходить в магазин и даже купил для Олега крем-соды и пепси-колы. Отец Василий переоделся в спортивный костюм и принялся помогать Рогову. Поставили греться электрический самовар. И тут снаружи из-за калитки отца Василия позвали. Он вышел, увидев двух местных женщин. В дом идти они стеснялись, пришлось выходить к ним на улицу.

Смущаясь и путаясь, женщины изложили свою просьбу – освятить дом. Поговорив с ними, назначив время, отец Василий попрощался и решил постоять, подышать вечерним воздухом. Через несколько минут его внимание привлек какой-то шум из переулка и резкие детские голоса. Интуиция подсказала, что там не все в порядке.

Отец Василий поспешил на шум. Пока он шел, то понял, что за углом имела место мальчишеская драка. Он сразу подумал об Олеге, который один побежал к Кузьмичу. Предчувствия его не обманули. Олег действительно оказался в окружении троих местных пацанов. Сразу было понятно, что заводила среди них тот, что повыше. С чего там все началось, не понятно, но сейчас сыпались взаимные оскорбления и тычки кулаками.

– А твой папаша мент! – заявил высокий пацан и ткнул кулаком Олега в плечо.

– А тебе и завидно, – ответил Олег и храбро ткнул пацана в ответ.

– А че завидовать? Мент – он мент и есть.

Пока отец Василий спешил на выручку, он так и не понял, что местный пацан имел против «ментов». Скорее всего где-то нахватался презрительных слов, не понимая их сути. Больше ему Олега оскорбить было нечем. Сам же Олег держался хорошо.

– А, ну-ка, брек! – рявкнул священник, появляясь среди пацанов, как приведение.

Местные от неожиданности шарахнулись в разные стороны, не узнав в темноте в здоровенном бородатом мужике сельского священника. Олег узнал отца Василия и нахмурился. Ему не хотелось выходить из этой стычки с помощью взрослых, мальчишеская гордость не позволяла.

– Кто это у нас такой храбрый здесь? А ну-ка, покажитесь, – потребовал отец Василий. – Хороши, нечего сказать. Втроем на одного – значит слабаки! Видел я трусов, но таких..

Отец Василий специально напирал со своей психологической атакой. Он старался не напугать пацанов, а пристыдить, причем надавить именно на гордость.

– Он-то, – священник кивнул на Олега, – я вижу, не боится вас, не стал убегать. Значит храбрее вас троих оказался. А ну, брысь отсюда!

Пацаны бросились врассыпную, а отец Василий обнял за плечо Олега и повел к дому.

– Чего они от тебя хотели?

– Ничего, – буркнул мальчик. – Обычное дело, когда встречают новичка или неместного.

– Они не знали, что ты сын участкового милиционера?

Олег отрицательно покачал головой.

– Ясно. Значит, самоутверждаешься. Не хотел пользоваться авторитетом отца?

– Я их не боюсь; если что, то могу и сдачи дать, – также угрюмо заявил Олег.

– Ладно-ладно, забудь об этом.

Заводилу той кампании молокососов отец Василий узнал. Это был сын предпринимателя Косачева. Пару раз священник видел мальчика вместе с его отцом. Придется поговорить с папашей о воспитании сына, решил отец Василий. Увлекся бизнесом, так и ребенка может и упустить.

– Отец Василий, – попросил Олег, – давайте папе ничего не будем говорить, а то он начнет разбираться и получится, что я нажаловался.

– Договорились.

* * *

Отец Василий явился в усадьбу Косачева, когда еще не было и восьми утра. Предприниматель был уже на ногах.

– Отец Василий, в такую рань? – удивился Косачев. – Что случилось?

– Хотел поговорить с вами, Вадим Иванович, по неотложному делу, но боялся, что позже вас уже не найду. Бизнес – ведь дело хлопотное.

– Да, конечно, – растерянно согласился Косачев. – А что случилось?

– Ваш сын Павел дома?

– Дома, спит еще, а что? – Тут предприниматель догадался, что про сына священник начал разговор неслучайно; значит, что-то мальчишка натворил.

– Я о нем и хотел поговорить с вами. Видите ли, Вадим Иванович, делом вы занимаетесь полезным. Насколько я понимаю, мясное животноводство – вещь сейчас для района очень нужная. Да и с другой стороны, вы задумали хорошее дело. На вас ведь люди работают, значит, вы создаете рабочие места, платите зарплату, кормите многие семьи... Дай бог, сами разбогатеете, значит, будет возможность и сыну хорошее образование дать.

– Ну, как бы, конечно, – еще больше растерялся Косачев и окончательно покраснел.

– Только сына вы можете потерять. И получится, что все ваши труды пропадут зря. Уверяю вас, если с сыном у вас будут проблемы, то и вся остальная жизнь будет не в радость.

– Да что случилось-то? – не выдержал предприниматель.

– Компанию сколотил ваш сын, верховодит в ней. Все бы ничего, если таким образом лидерские качества закладываются. Только вот поведение его перестало быть безобидным. Вчера поздно вечером они в селе остановили в переулке двенадцатилетнего мальчика и пытались избить его. Если бы я не вмешался, то неизвестно чем бы все кончилось.

– Простите, отец Василий, – засуетился Косачев. – Может, вы в темноте не разобрались, может, не так все было?

– Все так, к сожалению. Я все видел и слышал. Самое страшное, что это был не мальчишеский спор или разборка из-за того, кто чего сказал или сделал. Нет, там все было хуже. Мальчик оказался не местный, вот за это его и хотели избить. Чтобы, так сказать, не топтал чужую землю. А мальчик этот оказался сыном нашего участкового, приехавший в гости к отцу из города.

– Этого мне еще не хватало, разборок с участковым! – Розовое румяное лицо Косачева сделалось озабоченным и немного испуганным.

Это показалось отцу Василию немного странным. Предпринимателями становятся обычно люди, более чем уверенные в себе; такие умеют держать удар и не переживать из-за мелких неприятностей. Иначе просто не вытянешь бизнес. В чем же дело? Почему он такой пугливый?

– А вы не об этом переживайте, Вадим Иванович, – успокоил отец Василий собеседника. – Мы с мальчиком договорились, что Рогову ничего не скажем. Гордым мальчик оказался. Гордым и на редкость храбрым. Так что беспокойтесь не гнева участкового, а того, что ваш сын, воспитанием которого вы, как мне кажется, перестали заниматься, может влипнуть в такую историю. Это приведет к тому, что к вам не участковый придет, а прокурор. Подумайте об этом.

Отец Василий говорил и краем глаза уловил движение сбоку. Повернувшись, он увидел худощавого мужчину, чуть постарше, чем Косачев. Мужчина выходил из дома в трусах и сладко почесывался. Все это выглядело так по-хозяйски, что не оставалось сомнений, что это не наемный работник. Лицо у мужчины было неприятным.

– Здравствуйте, – громко поздоровался священник с незнакомцем.

Тот не ответил, но взгляд у него был оценивающий, пронзительный.

– Родственник ваш? – спросил отец Василий, кивнув на мужчину, свернувшего за угол дома. – Какой-то он у вас невоспитанный. И не добрый.

– А... у него зуб второй день болит, – явно нашелся, что ответить Косачев. – Вот он и не в духе.

Как выглядит человек, которого замучила ноющая зубная боль, знает каждый человек. Знал это и отец Василий. Он только не понял, зачем Косачеву было врать. Ляпнул первое, что на ум пришло? Более того, предприниматель явно ушел от ответа о том, родственник ли это.

– Хотите совета, Вадим Иванович? – спросил священник и продолжил, не дожидаясь положительного ответа. – Возьмитесь за мальчика, пока не поздно...

– Хорошо, конечно, – поспешно заверил предприниматель. Причем так поспешно, что стало понятно, что он хочет побыстрее избавиться от раннего визитера. – Я обязательно с ним поговорю. Сегодня же.

– Да не разговорами надо заниматься, – заметил отец Василий. – Хотя поговорить, конечно, нужно. Его к труду приучать нужно. Таскайте его за собой постоянно, пусть видит, как хлеб насущный зарабатывается, пусть вникает в ваше дело, пусть руками попробует поработать. Через труд придет понимание сути жизни, изменится отношение к окружающим. Ведь все зло в этом мире совершается через лень и легкие деньги, через чужой труд и пот, а не через свой. Подумайте над моими словами, очень вас прошу. А о том, что я приходил, сыну лучше не говорите.

Отец Василий пришел на строительную площадку, когда работы уже кипели вовсю. Олег был уже здесь и с интересом наблюдал за рабочими. Иногда любознательного мальчонку просили что-нибудь подать или подержать, и это доставляло ему радость. Ничто в этом возрасте не доставляет мальчишкам большего удовольствия, чем чувство причастности к серьезному делу. Особенно, если тебя постоянно поощряют. Олега как раз похваливали.

Увидев священника, пацан бросился к нему, чтобы поделиться новыми впечатлениями и похвастаться успехами в строительном деле. За последние дни Олег сильно привязался к отцу Василию.

– Отец Василий, а вы научите меня драться? – неожиданно спросил Олег.

– Я? – удивился священник. – Почему я? Твой отец милиционер, он-то тебя и может научить постоять за себя.

– А папа сказал, что вы приемчики разные знаете, каких он не знает.

Отец Василий покачал головой. Однако наметанный глаз у участкового, сделал выводы. Участвовать в воспитании мальчика, уча его бить других в морду и крутить им руки, священнику совсем не хотелось. Оно, конечно, добро должно уметь постоять за себя, должно уметь вступиться за обиженных и противостоять злу активно, даже физически. Но ему, священнику, духовному пастырю, заниматься такими вещами все-таки не хотелось.

– Знаешь, Олег, тут все не просто, – задумчиво проговорил отец Василий. – Если я тебе что-нибудь покажу, то занятие будет бестолковым. Тут нужна система, постоянная тренировка. Вот если бы ты уговорил отца посодействовать открытию спортивной секции, в том числе и борьбы, тогда другое дело. Ты бы с другими мальчишками занимался бы постоянно, развивался физически, учился бы честному поединку, благородству, а не тупой драке. Вот тогда, глядишь, и я бы к вам заглядывал. А пока почему бы тебе просто не заняться серьезно зарядкой? Хочешь бегать со мной по утрам? Я тебе покажу кое-какие спортивные упражнения, способствующие развитию выносливости, наращиванию различных групп мышц. В твоем возрасте очень полезно начинать заниматься спортом. Твой организм растет, но неравномерно, что-то отстает, а что-то опережает. Занятия спортом как раз и способствуют равномерному физическому развитию тела: костей, мышц, нормальному протеканию обменных процессов. Хочешь?

– Хочу, – загорелся Олег.

– Вот завтра и начнем. А сегодня вечером соорудим-ка во дворе турник. Я там у твоего отца видел подходящий обрезок стальной трубы. А драка – это уже крайний случай, и этого края в обычной жизни лучше не переходить. Главное, Олег, не бояться. Уверенный в себе человек редко становится объектом хулиганских нападений. Если человек боится, он непроизвольно излучает пассивную агрессивность. Ты не замечал, что собака, которую ты панически боишься, обязательно на тебя бросится, попытается укусить? Она чувствует агрессию, понимает, что ты ее боишься и осознаешь, что слабее ее. Так и хулиганы. У них такой же животный инстинкт.

Вечером, приехавший Рогов, увидел отца Василия и своего сына за оборудованием турника.

– Так, – улыбнулся участковый, – спортсменов в доме прибавилось.

– Папа, я с отцом Василием буду по утрам бегать и зарядкой заниматься, – выпалил Олег.

– Как дела, Афанасий Петрович? – спросил священник участкового, заметив, что тот не в настроении.

– Достали меня эти деловые люди, – махнул рукой Рогов. – С нашими мужиками все намного проще. Опять у этого доморощенного бизнесмена Косачева происшествие. То водка неоприходованная в кафе продается, а теперь еще и рабочего своего избил.

– Косачев? – удивился отец Василий. – Он же рохля рохлей. Кого это он мог избить?

– Рабочий пьяный был в стельку, толком не помнит.

– А может, его избил не Косачев, а этот его родственник?

– Какой родственник? – не понял участковый.

– Да у него живет какой-то родственник. Рожа такая неприятная.

– Не было там никого.

– Ну, значит, приезжий, гость какой-нибудь.

В опробывании нового турника приняли участие все, включая самого Афанасия Петровича. А на следующее утро Олег добросовестно поднялся вместе со священником ни свет ни заря. Пришлось отцу Василию уменьшить свои нагрузки, которых не только мальчик, не всякий взрослый выдержит.

Во время обеда на стройку неожиданно зарулил диковинный для многих автомобиль, черный «Ленд-Крузер». Бритоголовый мордоворот спросил священника.

– Здравствуйте, отец Василий, – кивнул с достоинством он. – Помните, я недели три назад звонил вам насчет пожертвования на церковь? Вот, привез, – показал он небольшой кейс. Мы тут с партнерами по бизнесу собрали, получилось хорошо – миллион двести. Примите.

– Ого, – удивился отец Василий, – неплохо, сын мой. Что ж, господь отблагодарит тебя за щедрость. Напиши мне, как тебя зовут, а я в молитвах попрошу за тебя Господа. И телефон свой оставь. Как только откроем храм, обязательно позвони и приглашу на открытие. Спасибо тебе, сын мой, за посильную помощь людям в восстановлении храма.

– Чего там, – самодовольно заявил бизнесмен, а затем немного понизил голос: – Скажите, отец Василий, а можно где-нибудь на стене на видном месте табличку повесить, я сам ее заказал бы.

– Какую табличку? – сделал вид, что не понял намерений бизнесмена отец Василий.

– Ну, что такой-то и такой-то оказал помощь в восстановлении церкви, то есть храма.

– Прости, сын мой, – покачал головой священник, – это у нас не положено. Приход устно известить могу, в молитвах поминать буду, а на стенах в храме место только ликам святым.

– Ну ладно, – согласился бизнесмен, – это я так просто спросил. Понятное дело – у вас свои порядки. А расписочку вы мне напишите, что деньги приняли?

– Не только расписочку, – успокоил отец Василий, – сейчас ко мне домой поедем и оформим все, как положено.

Рабочие-добровольцы с интересом во взглядах толпились рядом. Многие, как люди глубоко верующие, глядели на мордоворота с благодарностью. Только один взгляд не соответствовал общему настроению. Отец Василий успел уловить, как смотрел на кейс Петро, которого его друг Кузьма иногда называл Перцем. Священнику показалось, что тот даже облизнулся, глядя на то, как священнику наваливают бабки, да еще такими суммами.

Когда отец Василий садился в огромный черный внедорожник бизнесмена, тому пришла в голову новая идея.

– А можно, отец Василий, написать мне какое-нибудь благодарственное письмо на красивом бланке, что такой-то и такой-то пожертвовал? Ну, вы понимаете.

– Прекрасно понимаю, – подтвердил священник. – Будет тебе такое письмо, обязательно сделаю.

Заехавший перекусить домой участковый застал отца Василия в глубокой задумчивости. Еще больше Рогова поразило то, что на столе перед священником были разложены деньги. В большом количестве.

– Ты что, отец Василий, – рассмеялся участковый, – собрался уже закупать сусальное золото на купола? Не рановато еще?

– Слушай, Афанасий Петрович, помогай, – задумчиво глядя на деньги, проговорил священник. – Я все это уже не могу в карманах носить, а сегодня еще привезли. Тут уже больше полутора миллионов пожертвований от населения. Надо придумать, где все это хранить.

– Не вижу проблем, – усмехнулся участковый, – отвези и сдай в епархию. Хочешь завтра тебя с собой возьму, мне все равно в район ехать.

– Не возьмут, – покачал головой отец Василий. – Не их деньги, не имеют права они у себя в сейфах неоприходованные суммы хранить. Нарушение финансовой дисциплины. Любая неожиданная проверка так нахлобучит, что мало не покажется.

– Ну, не знаю, – сомнение сказал Рогов. – Тогда поехали в банк, оформишь пластиковую карточку и положишь их туда.

– Ну, спасибо за совет, – рассмеялся отец Василий. – А если налоговая узнает? Это получается, что я имею доходы. Представляешь какие налоги мне придется заплатить, да еще со штрафами?

– Блин! – буркнул Рогов, чтобы не выразиться ярче. – Вот ситуация... А если в банке ячейку арендовать и туда их... хотя нет. Не пойдет. За аренду ячейки деньги придется платить. По твоей зарплате дорого, а из этих – получается, что нецелевые расходы. Да, не пойдет.

Неожиданно участковый хлопнул себя ладонью по лбу.

– Заморочил ты мне голову! Нет проблемы-то никакой. Ты у меня в опорном пункте сейф видел? Во-о махина! Настоящий засыпной, огнеупорный, как американский космический челнок. Он мне в наследство достался из здания администрации, еще с советских времен.

– Там хранить? А не опасно? Может, мне просто сейф небольшой купить и здесь в доме поставить?

– Настоящий огнеупорный ты не потянешь по деньгам. Он стоит, как чугунный мост. А вдруг пожар?

– Тут ты прав, конечно, – согласился отец Василий. – Только побаиваюсь я без надзора оставлять такие деньги, пусть и в сейфе.

– Особо бояться, я думаю, не стоит. Замки у меня там, конечно, не родные стоят – вскрывали его варварски, когда ключи потеряли. Замки там совсем обычные стоят. Но только за время моей здесь работы ни одной настоящей кражи и не было. Не тот здесь народ. И в опорный пункт милиции тем более ни у кого фантазии лезть не хватит. Да и кто же будет знать, что мы туда твои деньги положили?

За этими спорами мужчин и застал вернувшийся с улицы Олег.

– Ух, ты! – удивился он, увидев такую большую кучу денег. – Это кому так много, на стройку?

– Нет, Олег, это пожертвования людей на храм, – объяснил священник. – На них я буду покупать для службы все необходимое, что сметой реконструкции храма не предусмотрено.

– А-а, понятно – ответил мальчик. Он открыл холодильник, достал кружку молока и приложился к ней, казалось, потеряв к деньгам всякий интерес.

– Эй-эй, не пей, как лошадь! – прикрикнул отец. – Не налегай так – горло простудишь.

– Я немного, – махнул Олег рукой. – Пап, мы с пацанами на речку сходим?

– В воду только не лезьте.

– Нет, мы удочку опробуем. Пашке Косачеву батя подарил.

Отец Василий удивленно посмотрел на Олега. Не так давно произошла стычка с сыном предпринимателя, из-за которой священнику пришлось идти разговаривать с отцом оболтуса. А тут Олег вдруг с ним по улицам носится. Олег понял этот взгляд, с улыбкой кивнул и показал священнику поднятый вверх большой палец руки. Мол, нормально, помирились, и даже подружились.

– Пошли отнесем, – предложил Рогов отцу Василию, кивнув на деньги, – и ключ я тебе один дам, чтобы сам мог пользоваться. У меня там кроме кое-каких моих служебных бумаг, ничего и не хранится.

Вернувшись после обеда на стройку, отец Василий ту же столкнулся со «странными» рабочими. Кузьма и Петро, казалось, ждали священника с нетерпением.

– Вот, отец Василий, к вам тут ходоки пришли, – с ходу завил Перец, подталкивая бородатого пожилого мужчину и здоровенного парня.

– Здравствуйте, батюшка, – поклонился мужик, – я церковный староста из Благодарова. Отец Михаил вам благословение шлет и передает пожертвования от прихода. На восстановление храма.

Пока отец Василий разговаривал с приезжими, Кузьма и Петро некоторое время стояли рядом. Потом Кузьма, как бы опомнившись, толкнул своего напарника в бок.

– Пошли, что ли. Хватит праздновать.

Пришлось отцу Василию снова возвращаться в село, чтобы запереть новые поступления в сейф участкового. Вся сумма, не такая уж и большая – всего восемьдесят тысяч, была в мелких купюрах. Таскать полдня деньги в карманах было неудобно.

На следующий день Рогов уехал в райцентр и взял с собой Олега покататься. Интересно, но мальчик после аварии совсем не боялся садиться в машину. То ли потому, что он в момент аварии той ночью крепко спал на заднем сиденье и не был свидетелем всего случившегося, а проснулся уже после удара о дерево, когда его бросило на пол. А может, сыграл свою роль тот факт, что у детей психика гораздо гибче, чем у взрослых. Переживания выветриваются из их сознания гораздо быстрее.

Отец Василий весь день проторчал на объекте. Один из рабочих во время расчистки стен от старой штукатурки обнаружил, что под остатками безнадежно испорченных росписей есть еще один слой, на котором тоже есть изображения. Священник сам залез на строительные леса. Действительно, когда-то, возможно еще до войны, когда ремонтировали храм по старым росписям, предварительно перештукатурив стены, положили новые. Если это так, то старым росписям, наверное лет сто; возможно, они еще дореволюционные. Это не могло не иметь исторической важности. Отец Василий остановил внутренние работы и помчался звонить в город, в епархию о своей находке. Епархиальное руководство согласилось, что росписи представляют интерес и пообещали прислать специалистов-историков. К вечеру пришли машины с кровельным материалом. Вдохновленный интересной находкой, отец Василий в приподнятом настроении принялся сам помогать при разгрузке.

Рогов с Олегом вернулись только к обеду на следующий день. Отец Василий, собравшийся обедать в одиночестве, обрадовался и предложил быстренько сообразить обед на троих, если Афанасий Петрович с Олегом подождут. Участковый, который больше суток был на сухомятке, согласился. Сославшись на то, что ему нужно заехать ненадолго в опорный пункт, бросить кое-какие бумаги, он ушел.

Отец Василий поставил разогреваться щи, а сам принялся чистить картошку для второго. Олег сидел за столом и, болтая ногами, рассказывал о поездке в город, об увиденной на дороге аварии и лисе, которая перебежала дорогу. Он был крайне удивлен, что это невзрачная живность на низких лапках и драной клочкастой шерстью и есть самая настоящая лиса. В мультфильмах лис рисовали красивыми, с пышным хвостом и шерстью. Отец Василий принялся объяснять, что летом лисы на самом деле так и выглядят, потому что активно линяют. Красивыми, как в мультфильмах, они бывают только зимой.

В дверь вежливо постучали и в проеме появилась голова соседа Пахомыча, живущего через два дома от Рогова.

– Здравствуйте, батюшка, – изобразил полупоклон Пахомыч, держа в руках замызганную кепку. – Там Афанасий Петрович просил вас к нему прийти.

– Куда к нему? – не понял священник, у которого засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия.

– Туда, – махнул рукой Пахомыч, – в опорный пункт. Просил, чтобы вы срочно пришли.

Отец Василий коротко бросил Олегу, чтобы тот дочистил картошку, схватил скуфью и пости бегом бросился из дома на улицу.

Рогов стоял в дверном проеме, который вел из прохладного темного коридора с несколькими разномастными стульями, непосредственно в помещение его кабинета. То, что увидел отец Василий из-за спины участкового, заставило его сердце сжаться. Это был не испуг, а досада. Досада на себя, на свою непредусмотрителность и неопытность в денежных вопросах. Большой засыпной сейф стоял в глубине помещения распахнутый настеж. Даже из коридора было видно, что кейса с деньгами в сейфе нет. На полу валялось несколько бумажек и какая-то папка. Небольшое денежное отделение, в котором отец Василий держал банковские карточки, было закрыто. Священник машинально подумал, что банковские карты никто красть и не стал бы, ими не воспользуешься, не зная пин-кода, да и заблокировать их хозяин может за каких-то тридцать минут прямо по телефону.

– Старый я осел, – зло сказал Рогов, – наивный дурак! Понадеялся, что у меня на участке воров нет. Так подставиться! Как сопливый пацан...

– Как же... кто же это мог сделать? – растерянно спросил за его спиной священник.

– Так, Миша, спокойно, – неожиданно и совсем другим, далеким от самобичевания тоном сказал Рогов повернувшись к священнику. – Шанс у нас есть, потому что времени прошло совсем мало. Дай сообразить. Не то место наше Верхоленское, где вор на воре и вором погоняет. Тут случай исключительный. Какие бы неприятные последствия для меня не были, а придется все делать по уму. И тебя нельзя подставлять... Ладно, разберемся. Первым делом звоню к себе в «управу», – назвал Рогов жаргонным словом свое РУВД. Пусть высылают группу. Место преступления мы должны зафиксировать. Мерзавца я поймаю, никуда он не денется, а доказательную базу нужно собирать. Иначе он скажет, что нашел деньги под кустом, и мы утремся.

– Может, кто чего видел...

– Естественно, – перебил священника Рогов, – вторым делом, подворный обход – это обязаловка в нашем деле розыска. Потом пойдем по списку. Кто-то же знал, что у тебя собрались большие суммы, знал, где ты их стал хранить. Я так понимаю, что у нас в доме следов проникновения и поиска спрятанных денег не было?

– Не было, я бы заметил, – твердо заявил отец Василий.

– Ну вот и все! – с не совсем искренним энтузиазмом заявил частковый. – Делов-то при таком раскладе на сутки. Не боись, Миша, возьмем мы эту шкуру за хобот. Куда ему деваться с подводной лодки?

Позвонив в управление и вызвав опергруппу, Рогов попросил еще и перекрыть подвижными постами ГИБДД обе дороги, по которым можно уехать из Верхнеленского. Объект – похищенные с объекта реконструкции большие денежные средства. К вечеру участковый обошел все дома, расположенные в непосредственной близости от его опорного пункта, но результатов не получил. По его мнению, первое, что он должен был проверить – причастность к преступлению чужих. Во-первых, рабочие подрядной организации со стройплощадки, которые ночевали там же в вагончике. Во-вторых, добровольцы из соседних сел, работавшие на восстановлении храма бесплатно, по собственной инициативе. В-третьих, командировочные шофера. Остальных своих сельчан он решил проверить потом, но уже от безысходности. Если дойдет до этого, значит дело безнадежное.

Довольно быстро удалось установить, что за последние сутки рабочие из «Ремстройпроекта» в село не отлучались. Все они были чужими, лица незнакомыми, и их обязательно бы увидели в селе. Добровольцы, по мнению отца Василия, не могли пойти на это преступление, хотя в село кто-то из них ходил постоянно. Люди были верующие, а обмануть священника и выдать себя за верующего им бы не удалось. Сошлись во мнении по поводу двух странных энтузиастов – Кузьмы и Петра. Кстати, алиби у них не оказалось.

– Извини, отец Василий, – строго сказал Рогов, сажая обоих странных чужаков в «собачник» – задний зарешеченный отсек своего «уазика», – проверить я должен. Если окажутся невиновными – этой мой грех; мне извиняться и мне отвечать. А если это окажутся они, да вдруг еще и сбегут? Тогда мне прощения не будет никакого. Так что, еще раз извини, издержки метода.

Понурые и молчаливые Кузьма и Петро были заперты участковым в маленькую импровизированную камеру в опорном пункте, которой не пользовались уже года два. В последний раз там несколько часов провели пойманные отцом Василием беглые уголовники, прежде чем их передали водной милиции для транспортировки в город. Священник, чувствуя себя в определенной мере виноватым, навязался присутствовать на допросе.

Кузьма больше молчал, отвечал односложно, сокрушенно качал головой. Этот казался более искренним, чем его напарник. Петро, наоборот, вел себя крайне эмоционально, клялся и божился, чем заставлял отца Василия периодически морщиться. В том, что в тот вечер они ходили в село, оба парня сознались, но назвать, к кому ходили и кто их мог видеть, явно не спешили. Свой коронный и убойный вопрос участковый припас напоследок. Когда Кузьма с Перцем стали считать, что достаточно заморочили голову сельскому участковому и успокоились, что против них нет никаких доказательств, ударила «тяжелая артиллерия».

– Где ваши документы, хлопцы? – неожиданно повернул разговор Рогов.

– Не взяли с собой, – пожал плечами Кузьма, – не за границу же ехали.

– Пошло-поехало, – стал возмущаться Перец. – Нашел, начальник, придирку – без документов. Сажай теперь под замок, как преступников, позор от граждан принимать заставляешь.

И тут отец Василий сразу все понял. Говорок Перца был еще тот. И участкового он неосторожно в запале назвал начальником, и «психовать» начал классически, по-блатному. Священник открыл было рот, но Рогов перехватил его взгляд и предостерегающе поднял ладонь. Не вступая в дальнейшую дискуссию, он со слов обоих задержанных записал их фамилии, отчества, имена, годы и места рождения, места жительства по регистрации. Затем загнал обоих, быстро ставших молчаливыми и покладистыми парней, назад в камеру.

– Значит, понял? – коротко спросил Рогов священника.

– Понял, – кивнул отец Василий. – Перец – точно судимый, но из разряда шестерок. Максимум – «баклан». На счет Кузьмы я не уверен, но скорее всего, тоже потоптал зону.

– Терминологией владеешь, – усмехнулся участковый. – Тут я с тобой согласен, Миша. Перец точно сидел, и сидел по хулиганке. А документов у них, скорее всего, и нет. Я сейчас запросик на них отправлю, а к утру информацию получим по факсу. Пошли домой, а по пути нашего управляющего Прокопенко навестим, пусть проконтролирует, чтобы его секретарша Оксанка факс на автомат не забыла поставить. Этих постояльцев теперь придется трехразовым питанием обеспечивать.

Договорившись обо всем с Прокопенко, Рогов и священник вернулись домой.

– Ты же хотел еще водителей потрясти? – напомнил священник.

– Потрясу, но только у нас еще дома один вопрос остался.

Вопрос касался сына участкового – Олега. Рогов не так давно устроил мальчишке форменный допрос. Интересовало его, не проболтался ли Олег кому-нибудь, что у священника скопилась большая сумма денег. Разговор зашел так далеко, что мальчик в слезах выскочил на улицу. Священник выговорил участковому, что тот был слишком резок с сыном, с чем тот согласился, но дело уже было сделано.

– Ладно, помиримся, – устало ответил Рогов, – приеду и поговорю с ним. Надеюсь, поймет.

– А сейчас куда он мог убежать? Не беспокоишься?

– Куда он в селе денется? Придет, не волнуйся. Перегорит в нем обида, и придет.

С этим участковый и уехал к командировочным шоферам. Отец Василий, не выключая света, прилег на свою кровать, беспокоясь о мальчике. Постепенно сон сморил его, мысли спутались в голове...

Вскочил он как ужаленный, когда на часах было уже три ночи. Олега дома не было. Священник выбежал на улицу, но куда ему идти, он не знал. Может, мальчик пошел к рабочим на стройку.

Быстрым шагом, сбиваясь на взволнованный бег, отец Василий прибежал к палаткам рабочих. На строй площадке было тихо, все спали. Священник стал заглядывать внутрь, стараясь никого не будить. Все же одна из женщин проснулась. Узнав священника она поднялась и вышла наружу. Олег, как она заявила, сегодня вечером на стройку совсем не прибегал. Она была уверена, что здесь и сейчас его нет.

Теперь уже взволнованный до последней крайности, священник почти побежал в сторону автохозяйства. Когда мокрый от пота он прибежал, Рогов уже закончил все свои допросы. Хмурые шофера все же старались соблюдать приличия и делали вид, что понимали необходимость таких действий местного участкового. Они считали, что починив его машину могли рассчитывать на большое снисхождение. То, что сделали они это за приличные деньги, никто из них уже во внимание не принимал.

Когда в комнату, где Рогов складывал в папку свои бланки объяснений, влетел отец Василий, все разом обернулись к нему. Вид у священника был весьма необычным, в таком волнении его еще никто не видел. Лицо Рогова стало бледнеть на глазах.

– Олега нигде нет, – выпалил отец Василий. – На стройке уже проверил.

– Может, у пацанов заночевал? – с тоской в голосе предположил участковый, понимая, что никто из родителей не оставит у себя ночевать соседского мальчика, не предупредив его родителей. Если только Олег не соврал, что ушел с разрешения отца. Рогов сам знал, что Олег так бы не поступил. Обидеться мог, просидеть всю ночь один на берегу реки или в каком-нибудь заброшенном сарае мог, но не обмануть.

– Это сын, что ли, твой? – вдруг спросил участкового один из водителей, самый старший по возрасту, пользовавшийся здесь определенным авторитетом. – В чем он был одет?

– Джинсы старенькие, вытертые такие, футболка синяя, куртка из плащевки... Ты что, отец, видел его?

– Ближе к вечеру я возвращался и видел такого мальчонку, лет десять-двенадцать, издалека не разглядел. К новым коровникам он шел, прямо через поле.

– Там хутор Косачева, – вскочил на ноги Рогов, – старое кладбище заброшенное. Куда его могло понести?

– Ты, вот что, участковый, – поднялся следом со стула пожилой водитель, – народ надо поднимать, да округу прочесывать. Тут и зверь к деревням подходит, и щитомордники водятся. Ему джинсы проколоть, что газету. Давай, мужики, снаряжайся, – повернулся он к остальным шоферам. – Обиду нечего показывать, работа у капитана такая. А пацан не виноват. Со всем народом идти надо. Собирай, у кого фонари в машинах есть, в кирзачи обувайся.

Когда собрались все, начало уже светать. Сельские мужики и парни разбились на группы и поделили окрестности, кому какие участки осматривать. Собралось всего около трехсот человек. Поисками взялись руководить Прокопенко и Рогов. К полудню стало ясно, что мальчишки нигде нет, даже следов. Одна из поисковых групп заходила и на хутор Косачева, но там о мальчике ничего не знали.

Перекусив на ходу, жители Верхнеленского отправились на повторный поиск, теперь уже по берегам реки, а кое-кто пошел на лодках по течению вниз. Отец Василий сидел в кабинете Прокопенко, когда вошел с красными от бессонницы глазами Рогов.

– Пошли к нашим гаврикам, информация на них пришла из управления.

– А группа не выехала? – поинтересовался отец Василий поднимаясь со стула и выходя вслед за участковым.

– Выехала, часов через шесть будут, я думаю. А эти голуби, что в клетке у нас сидят, только-только «откинулись», – использовал Рогов жаргонное слово, означающее «освободились из мест лишения свободы», зная, что священник в этих вопросах разбирается. – Отбыть они должны были в Курнаковский район, по месту предыдущего места жительства. Но их каким-то макаром сюда занесло. Вот и думай, чего они здесь высиживали, от кого прятались и что задумывали.

Рывком отперев дверь камеры, Рогов грозно зыркнул на задержанных и грохнул ладонью о крышку стола, кладя лист бумаги с информацией, полученной из района. Парни испуганно вжались в стену.

– Читайте, урки паршивые! – рявкнул участковый. – Или опять крутиться будете, как ужи под вилами? Так я вас за эти денежки, которые вы отсюда увели, на эти самые вилы и насажу! По самое не могу! Почему вы не в Курнаковском районе? Какого черта здесь делаете? Справки где, мать вашу в селезенку?

– Начальник! Ты че, в натуре? – визглявым голосом опять начал исполнять свою роль Перец, но напарник его осадил одним движением.

– Правда твоя, участковый, повязал ты нас, – забубнил угрюмо Кузьма. – Только сейф твой мы не брали. Не наша масть. Перец по бакланке чалился, а меня любовник моей же жены законопатил. Помял я его малость, а он инвалидом сделался.

– А первая судимость? – ехидно заметил Рогов.

– Разбой, – так же угрюмо ответил Кузьма. – Слушай, начальник, как дело было на самом деле, а там уж решай. Я за базар привык отвечать. Перец в общаге до отсидки жил, а меня баба сразу от ворот повернула. Да и виноват я перед ней, ладу все равно уже не будет. Вот Перец где-то и надыбал, что здесь в Верхоленском храм восстанавливают. – Отцу Василию понравилось, что Кузьма сказал храм, а не церковь, он уже верил этим парням. – Вот Перец и предложил сходить, отсидеться, осмотреться. Кормежка дармовая, работа не пыльная. А там придумали бы, куда дальше податься и чем заняться. Денег-то у нас кот наплакал, голодать не хотелось. Да и с руками у меня все в порядке. Перец, правда, на хребте моем сидел все время...

– Кузьма, ты че! – завопил Петро.

– Заглохни, сявка, – грозно приказал Кузьма, и Перец увял. – Про деньги знали, базара нет. Все на наших же глазах происходило. Интерес тоже был, но только на словах. Я к ним, – Кузьма кивнул на отца Василия, – с уважением отношусь, на святое руку бы не поднял. И ему бы, – кивнул он теперь уже на Перца, – не дал. Тут мы чисты, начальник, хочешь верь, хочешь нет.

– Ладно, посмотрим, – подозрительно посмотрев на уголовников, сказал Рогов. – Приедет опергруппа, посмотрит пальчики, следы, тогда разговор продолжим. Верующие они, видите ли, на святое не посягнули...

Захлопнув дверь и заперев замок, Рогов пошел на улицу, протягивая отцу Василию еще один листок.

– Я еще вчера подумал, а может, еще кому у нас деньги понадобились? Косачев, например, предприниматель-неудачник. В кредитах, как дерьмо в мухах. Вот по нему справочку прислали тоже. У него, оказывается, брательник есть, судимый. Только он в соседнем районе живет. Восемь лет оттарабанил за сберкассу. По месту жительства его потрясут, на предмет причастности.

Отец Василий остановился, как вкопанный, так что участковый по инерции сделал несколько шагов вперед. Он обернулся и уставился на священника, который не отрывал глаз от листов, присланных участковому по факсу.

– Он не в соседнем районе, – наконец произнес отец Василий.

– Кто?

– Судимый брат Вадима Косачева – Корней Косачев.

– Ты откуда знаешь?

– Это ведь его фотография здесь? – отец Василий выставил перед собой лист бумаги с не очень четкой и чуть смазанной фотографией. – Два дня назад я видел Корнея в доме Вадима. Это точно он. Я еще спросил его, не родственник ли гостит, но он ушел от ответа. Я хорошо запомнил внешнюю разницу между ними. Вадим пухлый, розовый, с мягкими чертами лица. А этот был ниже ростом, какой-то костистый, с темными волосами, редкими на темени. И в уголках рта у него точно такие же глубокие складки, как на фотографии, и глаза такие же – близко посаженные.

– Та-ак, – с угрозой в голосе произнес Рогов. – Это уже интересно.

– Ты говоришь, что Корней сберкассу взял?

– Точно, – кивнул участковый, – вдвоем с подельником. Тот мастак был по сигнализациям. Они ее отключили, вскрыли хранилище и обчистили. Им на хвост сели, а они разделились. Корнея взяли, а второй как в воду канул. Денег тоже не нашли. Корней клялся, что подельник его бросил и с деньгами смылся. Доказать или опровергнуть этого не удалось. К тому же Корней валил на подельника, как на организатора.

– Много они тогда взяли?

– Восемь миллионов. Два потом нашли, а шесть – тю-тю.

– На шесть миллионов Вадим Иванович вполне мог начать свою ферму строить и кафе открыть. А теперь ему нужно продолжать, и по кредитам платить тоже нужно.

«Уазик» прыгал как угорелый, с трудом ловя грунтовую дорогу, но Рогов гнал машину на предельной скорости, зло глядя прямо перед собой. Перед домом Косачева участковый затормозил и все вокруг окуталось пыльным облаком. Отец Василий не успевал за Роговым, который пулей влетел в дом.

– Вы кто такие? – без всяких предисловий спросил он двух мужиков, облицовывающих холл первого этажа листами гипсокартона.

– Работаем мы тут, наняли нас, – удивленно ответил один из мужиков.

– Где Косачев?

– Не знаем. Уехал с утра по делам, больше не видели.

– Кто в доме еще есть?

– Никого, одни мы.

– Кроме Косачева, кто еще живет в доме?

– Че вы нас пытаете! – не выдержал наконец второй рабочий. – Откуда мы знаем про вашего Косачева? Приехали, поработали, вечером уехали. Ищите его и спрашивайте у него.

– Поехали, – повернулся к священнику Рогов, – куда ему деваться, все равно вернется.

Косачева они встретили практически на дороге у самого села. Пикап предпринимателя стоял рядом с трактором «Беларусь» на обочине. Сам Косачев в расстегнутой до пояса рубашке разговаривал с трактористом, видимо, о чем-то договариваясь. Сын Косачева сосредоточенно ковырял палкой в кустах чуть поодаль.

– Ты бери Косачева, – коротко сказал отец Василий, когда участковый остановил свой «уазик», – а я с сыном потолкую.

– Здравствуй, Павел, – подошел священник к мальчику, который настороженно попятился, помня последнюю встречу в темном переулке.

– Здрасьте, – ответил он и покосился на отца, к которому подошел участковый.

– Паша, Олег пропал, сын участкового Афанасия Петровича. Ты его давно видел?

– Как пропал? – спросил мальчик.

– Вот так, ушел вчера вечером и не вернулся. Вы ведь вроде как дружить стали, играли вместе. Куда он мог пойти?

– Может, преступников искать? – неожиданно предположил мальчик.

Священник буквально оторопел от такого заявления. Оказалось, что в тот же день, когда обнаружилась пропажа денег их сейфа в опорном пункте милиции, Олег встретился с Павлом на улице. Он сказал, что у него есть предположение на этот счет, кого-то он видел подозрительного около дома, причем два раза. Было это еще до того, как сына стал допрашивать Рогов. Больше Павел ничего не знал. Тогда отец Василий, мысленно попросив у Господа прощения, спросил, давно ли живет у них с отцом дядя Корней.

– Уехал он вчера, – нахмурившись ответил мальчик.

– Что-то ты его, по-моему, не долюбливаешь?

– Он пьет все время, матом ругается, на отца орет все время, а отец терпит. Злой он.

– А куда он уехал? Домой?

– Не знаю, – пожал плечами мальчик.

Отец Василий оставил Павла в покое и подошел к участковому, который разговаривал с самим Косачевым. Предприниматель выглядел, мягко говоря, сильно испуганным и понурым. Отвечал вяло, мямлил. Удивительно, куда делась его спесь и самоуверенность, с которыми он общался раньше с окружающими.

– Смотри, Косачев! – услышал отец Василий последнюю фразу участкового в адрес предпринимателя. – Если наврал, то тебе здесь не жить. Я в лепешку расшибусь, но неприятности поимеешь такие, что тебе и не снилось. А если осудят тебя, то из зоны тебе живым не выйти, запомни. Молись, паскуда, чтобы с моим сыном ничего не случилось! Поехали, – кивнул Рогов отцу Василию и полез в машину.

По дороге он рассказал, что Косачев сразу начал врать. Никакого брата он уже несколько месяцев не видел и толком отношений не поддерживает. Припертый к стене, стал крутиться, объясняя, что брат приехал неожиданно, как снег на голову, а он не знал, как от него избавиться. Брат якобы прожил два дня, все время валялся пьяный и никуда не выходил. Вот священник его и видел тогда. А вчера собрался и уехал, ничего не сказав о своих намерениях.

– Врет, – согласился отец Василий. – А вот сынишка его рассказал любопытную вещь. Оказывается, когда ты обнаружил вскрытый сейф, Олег твой кого-то заподозрил – кто-то крутился у опорного пункта из незнакомых. Он Пашке Косачеву сам рассказывал, что надо преступника найти, он сможет. Думаю, что он тебе ничего не рассказал, Афанасий Петрович, потому что ты с хода стал его пытать. Вот он обиделся и не стал рассказывать. Думаю, что решил реабилитироваться в твоих глазах и сам найти преступника.

Рогов слушал нахмурившись и кусая в отчаянии губы. Он прекрасно понимал, что погорячился тогда, обрушившись на сына с подозрениями, что тот мог проболтаться кому-нибудь о больших деньгах у священника. Теперь сын мог оказаться в беде, даже погибнуть, если попадет в руки преступника.

Когда УАЗик влетел в село, то от здания управления на встречу участковому побежал Прокопенко, волоча за руку невысокого щуплого мужичка. Рогов свернул к правлению и высунулся из машины.

– Что, новости есть? – спросил он с надеждой Прокопенко.

– Вот, – показал пальцем управляющий на мужичка, – Матюшин расскажет.

Участковый со священником мигом оказались на дороге.

– След я нашел, Петрович, – степенно, без лишних эмоций заявил мужичок. – Вон там, у распадка за гарью. Пуговица аль клепка металлическая, и рядом след кирзового сапога, размера примерно сорок второго. Тяжело шел человек, пятка в землю так и проваливалась.

Мужичок достал из кармана носовой платок не первой свежести, развернул и протянул участковому маленькую круглую железочку.

– Его, – узнал Рогов, – клепка от джинсов. Джинсы у него старенькие, специально одел, чтобы по кустам рвать не жалко было. Сколько времени прошло?

– След сегодняшний, – рассудительно ответил мужичок, – росы не видел. След, который росу видел, он другой. Значит, не раньше десяти-одиннадцати часов утра человек прошел.

– Слушай, Матюшин, – сказал Рогов, доверительно взяв мужичка за рукав, – ты у нас самый опытный охотник в селе, если не в районе вообще...

Матюшин спокойно кивнул головой, как будто участковый говорил вещи само собой разумеющиеся. Отец Василий уже заметил эту особенность местного населения. Нет у них ложной скромности, как и завышенной самооценки. Это если говорить о простых людях, которые выросли и живут на лоне природы, постоянно общаются с ней. Вот и сейчас охотник отнесся к словам милиционера так же адекватно, как будто тот показывал ему пионерский галстук и утверждал, что он красного цвета. Да, согласен, красного. Ты, Матюшин, лучший охотник. Да, согласен, лучший.

– Ты всю окрестную тайгу, как свой карман, знаешь, – продолжал говорить участковый. – Куда он мог пойти?

– Неправильно вопрос ставишь, Петрович, – глубокомысленно ответил охотник. – Сначала пойми, зачем пошел, тогда догадаешься куда. Человек же с какой-то целью идет, значит, по этой цели маршрут выбирает и место назначения.

– Цель у него одна, очевидная, – вдруг вставил отец Василий. – Повадки уголовные известны. Сделал дело – нужно отсидеться, лечь на дно. Со временем поиски потеряют свою интенсивность и легче будет выскользнуть. Он ведь понимает, что его вычислили и что дороги перекроют. А мальчика он как заложника взял с собой, как прикрытие. А может, еще надеется, что не вычислили, а мальчик – единственный свидетель.

– В таком случае, – сиплым от волнения голосом произнес Рогов, – ему выгоднее от свидетеля избавиться. Тайга – как раз такое место.

– Нет, Афанасий Петрович, – покачал головой священник, – не будет он от него избавляться, пока точно не поймет, что опасность миновала. Они храбрые втихаря сейфы вскрывать, да в темном переулке грабить. А когда прижмешь, то они очень да же трусливые, перестраховаться норовят, жизнь свою выторговать. До последнего он мальчика не тронет.

– Наверное, ты прав, – уныло кивнул головой участковый, – только где мы его искать будем?

– Тайга не город, там улиц и переулков нет. С тех еще времен тут три зимовья сохранилось. Охотники на совесть строили. Чтобы из нашего села на старые охотничьи угодья выйти, как раз через прошлогоднюю гарь и распадком идти надо. А дальше у него три пути. Или к Столбам на север, где издавна кабаргу, снежного барана промышляли. Но туда он вряд ли пойдет. Свет от огня по реке далеко видно, да и с воздуха, если вертолетом искать. Он или в Кедровую падь пойдет на северо-запад, где раньше пушной промысел был, или на Медведку, на перекаты. Там, в случай чего, можно плотом в Лену спуститься. Опять же там рыба, есть чем питаться. А стрелять он побоится. Так что на Медведку надо идти.

– Кедровую падь все же проверить тоже надо, – покачал головой участковый. – Ты, Матюшин, как охотник рассуждаешь, а он – как зверь загнанный. Ему в глушь захочется забиться.

– Тоже дело, – согласился охотник. – Значит, два пути у нас.

– Тогда собираемся и выходим, – повернулся Рогов к машине.

– Ты, Петрович собирайся, а я к тебе приду, кое-что принесу. А ты, батюшка, с нами или как? – хитро прищурился охотник, зная по рассказам, на что способен сельский священник.

– С вами, конечно, – ответил отец Василий. – Втроем удобнее будет.

Дома Рогов достал старые джинсы, которые по ширине отцу Василию подошли, но были коротковаты. Куртка-ветровка, хоть и тесновата, но все же подошла. Ни резиновые болотники, ни яловые офицерские сапоги Рогова отцу Василию на его сорок четвертый размер не налезли. Досаду вызвало у участкового, что дома у него снаряженных патронов к двухстволке было не больше десятка, да и те с дробью второго номера.

В дверях появился Матюшин, одетый по-таежному, с рюкзаком и двумя ружьями на плече. Посмотрев на кроссовки священника, он достал из рюкзака и протянул ему кирзовые сапоги.

– Вот, обувай, батюшка, по размеру вроде твои. В этих тапочках у нас нельзя, через день в лохмотья разобьешь. Да и щитомордник у нас иногда встречается.

– Змея? – сразу же вспомнил свою недавнюю встречу на проселке отец Василий.

– Змея, – кивнул охотник. – А змея она особенная. Скажем, гадюка – она просто кусает. Ежели у тебя штаны широкие, то она за штаны и хватанет. А щитомордник когда мордой бьет, у него зуб вперед торчит, как шило. Он не то что штаны, нынешние резиновые сапоги прокалывает. Вот болотники, – он кивнул на сапоги Рогова, – они потолще, эти не пробьет. И кирзачи не пробьет. Так что обувайся, батюшка. Сапоги современные, легкие, на полиуретановой подошве. Только на сезон их не хватает по нашим местам.

– Матюшин, у тебя с патронами как? – спросил участковый. – Не с утиной дробью?

– Кое-какой запас есть, да к мужикам забежал, в ком уверен, что правильно набивают. Вот, – достал он из кармана и протянул, – с оленьими жаканами. По два патрона на брата.

Отец Василий взял в руку патрон и покачал на руке. Он был заметно тяжелее обычных ружейных патронов, которые нашлись снаряженными у Рогова.

– Восемнадцатиграммовая пуля, – подтвердил Матюшин, – я такими на ста метрах мишку с ног сбивал. Страшное дело.

– Это на крайний случай, – хмуро подытожил Рогов, – если другого выхода не будет.

– Вот-вот, – согласился охотник, – вы в первый ствол дробь заряжайте, а во второй – жакан. Пугнуть и дробью можно. Может, и обойдется без смертоубийства.

Отец Василий натянул сапоги, потопал ногами. В широкий поясной ремень поверх ветровки продел ножны охотничьего ножа и старой, уже без следов зеленой краски, армейской фляжки с водой. Взяв в руки принесенную ему ижевскую «вертикалку», попробовал, как она ложиться в руку, прицелился в окно. Что-то сразу изменилось внутри, жесты стали привычными и четкими, как перед настоящей боевой операцией много лет назад.

– Вот что, мужики, – резким голосом сказал священник, – выследить в лесу человека вы и без меня сможете, а вот взять преступника наверняка могу только я один. Поэтому командую здесь я, а вы подчиняетесь. Понятно?

Охотник смотрел на священника и слушал его слова, не изменившись в лице абсолютно. Все такая же добродушная полуулубка витала на его сморщенном и обветренном лице. Никаких других эмоций эти странные и неожиданные слова священника не вызвали. Как будто отец Василий говорил обыденные, всем давно известные вещи. Рогов медленно поднял внимательный взгляд на отца Василия.

– Спецназ? – коротко спросил он.

– Спецназ, – также коротко, как отрубил, ответил священник. – Идем следующим порядком. Матюшин идет первым. Он следопыт, и чутье у него не в пример нашему. Его дело – след. Я иду вторым и прикрываю головного. Мой сектор впереди. Ты, Афанасий Петрович, замыкаешь и крутишь головой на сто восемьдесят градусов. Твое дело фланги и тыл. Когда найдем Корнея, мои приказы выполнять четко и быстро, думать потом будете, когда дело сделаем. Если он выстрелил, а я упал – не дергаться и не выскакивать. Вот это хорошенько запомните. Попасть в меня очень сложно, тем более из этой пукалки, – показал отец Василий на ружье. – Если я упал, тем более застонал, значит, притворился. Ваше дело только изображать присутствие и отвлекать. Можете стрелять в небо, по кустам, но ни в коем случае не подниматься и ко мне не бросаться. Это ясно?

Отец Василий еще раз посмотрел в глаза каждому из своего отряда, убедившись, что возражений или непонимания нет.

– Теперь дело за тобой, Матюшин, – повернулся он к охотнику. – До какой степени идем налегке? Что-то из еды с собой берем?

– Делов нам на два-три дня, – ответил охотник. – Если дольше, то значит упустили мы добычу. Тогда и поохотиться можно будет. А пока я взял хлеба две буханки да тушенки пару банок. Этого мало. Чтобы сил хватило, надо хотя бы раз в день пищу принимать, да сладкого с собой взять – сгущенного молока, например. Так что по две банки тушенки на брата – минимум, плюс по банке сгущенного молока, по буханке хлеба.

* * *

После того, как его что-то второй раз ударило по голенищу в районе щиколотки, отец Василий посмотрел вниз. Щитомордник свился клубком, изготовившись к новой атаке.

– Ступай-ступай, – тихо сказал охотник, – не зли его. Здесь трава густая, поэтому их здесь много, а потом уже не встретятся.

Спереди потянуло запахом сырого горелого дерева. Отец Василий с удовлетворением понял, что обоняние снова стало чутким. Вот она впереди, эта гарь – участок тайги, выжженный пожаром от удара молнии. Древесный подрост заполнил почти весь участок, только выше полутора или двух метров еще виднелись черные стволы обожженных деревьев.

Отец Василий смотрел, как Матюшин впереди него в трех шагах неслышно лавировал среди буйной растительности, находя еле заметный участок, где способен пройти человек. Несмотря на то, что путь группы был извилистый, охотник умудрялся выдерживать направление без компаса, по одному ему известным приметам.

Через несколько метров Матюшин остановился и присел на корточки. Кто-то совсем недавно, проходя здесь, поскользнулся на замшелом камне. Его нога, одетая в кирзовый сапог, содрала часть мха, обнажив черную поверхность камня. Край подошвы врезался в землю. Отец Василий вопросительно посмотрел на охотника. Тот молча кивнул ему в ответ и показал вперед. След уводил группу, как понял священник, все же к Кедровой пади. Еще через час, когда в тайге стало серо от исчезнувших солнечных лучей скрывшегося за сопками солнца, Матюшин остановил группу и присел на корточки. Рогов и отец Василий присели рядом. Участковый дышал заметно тяжелее других.

– Топтался он тут, плутал, дорогу выбирал. Видать, о заимках знал только понаслышке, – тихо стал рассказывать Матюшин о своих наблюдениях. Потом показал на траву сбоку от себя. – Видите, еще не поднялась. Значит, часа три, как он здесь прошел. Отсюда к Медведке пройти можно, но путь плохой. Он мог назад вернуться, а мог и в Кедровую падь податься. До пади тут совсем ничего идти осталось. Может, проверим, чтобы наверняка его у Медведки искать? Могу и один сходить, так быстрее будет.

– Одному не стоит, – возразил отец Василий, – вдвоем пойдем. А Афанасий Петрович пусть здесь остается. Вдруг Корней еще куда подастся, тогда он нам знак и подаст.

– Годится, – согласился охотник. – Тогда не ложбиной пойдем, а через сопку путь срежем. Он не знает, да и отсюда не видно, что сопка с этой стороны камнем как ступеньками выложена. Поднимемся немного, а со склона как раз заимка и будет видна.

Проинструктировав участкового, отец Василий неслышно двинулся за охотником. Сопка, о которой говорил Матюшин, в нижней части была плотно скрыта кустарником. Продравшись через него, священник увидел, что скала, составлявшая тело сопки, в этом месте действительно обнажена какими-то природными процессами. Плиточная структура выглядела, как гигантские ступени.

Охотник ловко, как обезьяна, стал запрыгивать и карабкаться по этим ступеням вверх. Отец Василий последовал его примеру, держа ружье перед собой, чтобы случайно не ударить металлом о камни. Поднявшись метров на пятнадцать вверх по сопке, Матюшин пошел вбок, пригибаясь, чтобы его голова не возвышалась над редким кустарником. Наконец минут через двадцать впереди и внизу среди деревьев стала видна почерневшая крыша небольшой избушки, сложенной из неотесанных бревен средней толщины. Крыша была перекрыта широкой толстой щепой – тесом. Поляна вокруг заимки сплошь заросла кустарником и древесным подростом. Даже отсюда со склона сопки было видно, что дверь избушки не открывалась лет пять.

– Пусто? – поинтересовался мнением охотника отец Василий.

– Там с другой стороны еще окно было. Мог и в окно забраться. Надо спускаться и смотреть.

– Тогда давай по очереди, – прошептал отец Василий. – Ты идешь первым, спускаешься до основания сопки, а я тебя отсюда прикрываю. Если он там тебя заметит, то я стреляю. Сразу же укройся и замри. Я начну спускаться, а ты его выслеживай. В случае чего, пугни из ружья. Если будет тихо, то у основания сопки жди меня и прикрывай выстрелами, если он нас обнаружит.

Охотник коротко кивнул головой и двинулся вниз. Шел он тихо, практически беззвучно. Убедившись, что Матюшин достиг оговоренной точки и замер, отец Василий последовал его путем, но забирая немного влево. Нельзя было обоим одновременно оказаться на линии огня Корнея. Спуск прошел благополучно. Священник остановился на одном колене и прислушался. Какая-то птица встрепенулась сбоку и, прошелестев крыльями, опустилась на конек крыши зимовья. Отец Василий насторожился, но сбоку послышался голос охотника.

– Все, солдат, война кончилась.

Священник обернулся и увидел, что Матюшин беспечно поднялся в полный рост и закинул ремень ружья на плечо.

– Видишь, птица нас боится, значит, от гнезда отводит. А раз на крышу села, то внутри и на задах человека нет. Пошли убедимся.

Отец Василий с некоторым сомнением поднялся на ноги, но ружье, в отличие от охотника, держал в руках наготове. Вокруг давно заброшенного дома нога человека не ступала уже много лет. Это было ясно и без пояснений Матюшина. Окно оказалось тоже на месте. Запыленные, с трещиной стекла не пропускали света, и внутрь заглянуть не удалось.

Матюшин молча махнул рукой и зашагал в обход сопки к тому месту, где они оставили Рогова. Встретившись с участковым, охотник повел группу таким образом, чтобы выйти к зимовью на Медведке с задов, со стороны реки. Отцу Василию понравилась эта мысль. Он тоже считал, что если Корней и ждет преследователей, то как человек хотя и местный, но все же недостаточно опытный, будет ждать со стороны седловины между двумя сопками.

Группа двинулась к реке Медведке, постепенно забирая влево, чтобы выйти к берегу прямо за зимовьем. Впереди ждала такая плотная стена растительности, что отец Василий начал сомневаться, удастся ли опытному охотнику провести их через эти первозданные нехоженные дебри тайги. Неожиданно Рогов сзади тихо охнул, и послышался шум падающего тела. Священник резко обернулся, вскидывая перед собой ружье на уровне глаз. Участковый сидел на земле, ухватившись рукой за лодыжку, лицо его было перекошено от боли.

Матюшин беззвучно оказался рядом. Он покачал головой и двинулся к Рогову. Священник подошел следом и присел на корточки.

– Проклятая труха, – кивнул головой участковый на полусгнившее дерево, из-за которого он и повредил ногу. – Аж в глазах потемнело.

Охотник придерживал ногу Рогова навесу, а отец Василий стал стягивать сапог. Участковый зашипел от боли, но вытерпел. Это был хороший знак. Священник ощупал лодыжку, велел Рогову попытаться покрутить стопой, насколько это было возможно. Сустав работал, а это означало, что вывиха не было.

– Растяжение, – констатировал отец Василий, опуская ногу Рогова на землю. – Очень это не вовремя.

– Я смогу идти, только отдышусь немного! – горячо зашептал участковый.

– Сможешь, сможешь, – успокоил его священник, разрывая на полосы портянку.

Сделав на стопе тугую фиксирующую повязку, он помог Рогову снова натянуть сапог. Усевшись рядом на землю, отец Василий вытер пот со лба и предложил:

– Давайте разделимся, раз уж так получилось. Я попробую зайти с задов один. Ты, Матюшин, помоги Афанасию Петровичу. Придется вам заходить с той стороны, откуда Корней может нас ждать. Только смотрите. Если он поймет, что нас много и мы по его душу, то запросто может ствол к голове мальчика приставить. Нам такие эксцессы ни к чему. Ориентируйтесь на месте сами. В крайнем случае, можете стрелять, если уж другого выхода не будет, но только по ногам.

– Ничего, батюшка, сообразим уж там, – успокоил охотник. – Главное тебе не сплоховать. Через эти заросли не ломись в полный рост, там ползком нужно; видишь, кустарник плотный, а понизу прогалины есть.

Отец Василий кивнул, помог Рогову опереться на плечо щуплого охотника и подождал, пока они не двинулись вдоль зарослей в противоположную сторону. Передвинув на ремне фляжку и охотничий нож за спину, священник двинулся к сплошной стене деревьев и кустарников. Метров через пятьдесят он лег, как и предлагал Матюшин, положил ружье на сгиб руки и пополз. Пробраться сквозь густой участок ему удалось, не наделав особого шума, но гарантии, что Корней его не услышал, не было.

Отец Василий несколько минут лежал в траве, приподняв только голову. Он долго прислушивался и присматривался. Заимки отсюда ему было не видно, но плеск воды по камням слышался вполне ясно. Значит, до реки метров двадцать, не больше. Священник поднялся на корточки, поднял ружье и медленным гусиным шагом двинулся вперед. Часто останавливаясь и прислушиваясь, он перемещался довольно долго. Наконец сквозь густую листву показались потемневшие от времени и влаги бревна невысокого сруба. Священник начал обходить его с левой стороны, когда послышался резкий каркающий мужской голос.

– Эй, стой! Замри, говорю, на месте, а то выстрелю.

– Ты чего, парень, всполошился-то? – ответил издалека веселый голос Матюшина, – чай не медведь к тебе идет, а человек.

Отец Василий сразу же сообразил, что охотник специально много и громко говорит, чтобы отвлечь Корнея на себя и заглушить шаги священника, который подбирался к заимке с противоположной стороны. Пришлось отцу Василию спешить, потому что этот диалог не мог продолжаться долго. Если Корней испугается и поймет, что Матюшин не один, то может запросто нажать на курок. А если убедится, что охотник один перед ним, то решит избавиться от опасного свидетеля без всяких опасений. Терять ему было нечего.

– Кто там с тобой? – грозно спросил Корней.

– Да никого, – почти рассмеялся охотник. – Разве ж на охоту гамузом ходят? Один я. А ты чего напуганный такой? Ты ружье-то отпусти, а то стрельнешь ненароком. Я тебе, чай, не медведь.

– Стой, сказал! – рявкнул Корней, который кажется начал терять терпение.

– Да, стою я, стою. Чего ты расшумелся-то?

– Иди сюда, только медленно. И чтобы ружье твое я видел.

– Вот человек, – снова рассмеялся охотник, – то стоять велит, то идти. Кто ж тебя так напугал-то? Медведь или росомаха?

Отец Василий наконец уткнулся носом в бревенчатую стену. Лицо и руки нещадно чесались от травы и мошкары, которая с восторгом стала облеплять потные открытые участки тела. Здесь, где заросли надежно укрывали от малейшего ветерка, мошки было очень много.

Ориентируясь по голосам и мысленно одобряя, как охотник умно тянет резину, священник решил, что хижину ему лучше обойти справа, а не слева, как он раньше хотел. Рефлексы и навыки работали самостоятельно, намертво впечатавшись в память бывшего спецназовца Миши Шатунова. Выйди он слева от заимки, и Корней неизбежно окажется между ним и Матюшиным. Бандит этим сразу же воспользуется. Глупо было надеяться, что не воспользуется. Отец Василий боком, подняв ружье с взведенным курком стволом вверх, медленно продвигался приставными шагами вдоль бревенчатой стены. Сейчас он очень был благодарен за полиуретановые подошвы своих сапог.

Осторожно выглянув из-за стены, отец Василий увидел, как охотник бесстрашно подходит к Корнею, а тот наставил ружье прямо в живот охотнику. Эта интермедия долгой не будет. Он приложил ружье прикладом к плечу и приготовился выставить ствол из-за стены. В отличие от своих друзей, отец Василий не испытывал иллюзий. В обеих стволах его «вертикалки» были патроны с жаканами.

Разговор на поляне шел уже не совсем в нормальном русле. Чувствовалось, что Корней поверил в то, что Матюшин в лесу один. Поведение бандита стало наглым. Последней фразы, ухмылки или молчаливого движения стволом в сторону Матюшина можно было ждать в любую секунду. Если охотник об этом догадывался и понимал это, то его выдержке стоило поапплодировать. Ни одним мускулом своего лица Матюшин не выдал волнения или страха. Единственное, на что надеялся отец Василий, так это на то, что Корней – не хладнокровный убийца. Не сможет он вот так запросто, глядя своей жертве в глаза, нажать на курок и выпустить два заряда в стоявшего перед ним безоружного человека. Ружье Матюшина по приказу Корнея уже валялось на земле. Причем ближе к Корнею, чем к охотнику.

Отец Василий не ошибся в психологической оценке ситуации. Он понял, что Корней уже принял окончательное решение и приготовился. Бандит криво усмехнулся, даже опустил немного ствол своего ружья. Менее опытный человек на месте священника сейчас бы расслабился. Возможно, даже попытался бы в несколько прыжков преодолеть расстояние в десять метров, что отделяли его от преступника. Или вышел бы с наставленным ружьем и скомандовал поднять руки. Отец Василий на сто процентов был уверен, что поступи он таким образом, обязательно нарвется на пулю или заряд дроби из ружья Корнея. Старый охотник не успеет поднять свое оружие. Значит, второе ружье мгновенно окажется в руках у бандита и снова прозвучат выстрелы, практически в упор.

Корней что-то сказал вполголоса и не спеша, как-то лениво, повернулся спиной к безмятежно улыбающемуся Матюшину. Он сделал буквально один шаг, но тут же резко повернулся к охотнику, одновременно поднимая ружье на уровне лица. Одним хорошо отработанным движением отец Василий сделал короткий шаг вправо, выходя из-за своего укрытия. Ствол его ружья одновременно опустился, и мушка остановилась на уровне плеча Корнея. Священник отец Василий оказался сильнее спецназовца Мишани Шатунова. В последнюю долю секунды ствол чуть сместился вправо от плеча Корнея, и тут же грохнул выстрел.

Если бы священник промахнулся и свинцовый грубообработанный слиток пролетел мимо лица Корнея, то шок был бы невероятный. Жакан пролетел бы с таким жутким визгом, который способен заставить впасть в прострацию от неожиданности любого человека. Но самодельная восемнадцатиграммовая пуля ударила в цевье ружья. Оружие выбило из рук Корнея с такой силой, как будто по нему ударило кузнечным молотом. Расколотое напополам ружье отлетело в сторону; священник видел, как брызнули в разные стороны куски древесины. Он успел даже заметить, что один острый кусок впился бандиту в щеку и по щеке потекла струйка крови.

Не став дожидаться последствий своего выстрела и заметив, что Матюшин юркнул куда-то в сторону, отец Василий рванулся из-за угла к Корнею. Его противник, вопреки ожиданию, не потерял ориентировки и не особенно испугался. Скорее всего, свою роль сыграло чувство отчаяния человека, загнанного в угол. Отец Василий прекрасно знал, какую опасность представляет в такой ситуации человек.

Корней тут же бросился к валявшемуся недалеко от него ружью Матюшина. Священника отделяло от противника всего метров пять-шесть, когда он понял, что тот успеет поднять оружие и выстрелить. Не целясь, отец Василий выпалил из второго ствола, мгновенно сокращая и без того уже небольшое расстояние. Пуля взрыла землю возле самых пальцев Корнея, протянутых к ружью. И тут нервы бандита наконец не выдержали.

Отец Василий отбросил в сторону разряженное оружие. Не столько из-за того, что, заряжая его, он опустит Корнея на расстояние, которое заставит возобновить ненужные гонки по пересеченной местности. Истина причина лежала в том, что отец Василий не хотел проливать крови, если этого можно было избежать.

Корней бросился в сторону реки, споткнулся о валун и, широко размахивая руками, пошел в брод. Отец Василий, заорав громовым голосом «стой», бросился в воду следом. Медведка в этом месте была не очень широка, всего метров пятнадцать. Но быстрое течение и обилие скользких валунов делали переправу не таким уж простым, а главное, быстрым делом.

Отец Василий настиг Корнея примерно на середине реки, где уровень воды доходил до пояса, а местами во впадинах между большими камнями, и до подмышек. Откуда-то снизу – наверное, из сапога – Корней выдернул нож. Это был не тяжелый охотничий нож, а обычная самодельная финка с полированным, как зеркало, лезвием. Пижон, подумал священник; кто же с такими ножичками в тайгу ходит, да еще за голенищем сапога носит? Верное дело ногу до крови растереть.

Руку Корнея с ножом отец Василий умышленно перехватил уже в момент, когда лезвие было готово вонзиться ему в грудь. Бандит от этого мгновенно потерял равновесие и повалился на священника боком, правым плечом вперед. Отец Василий тут же схватил кисть с зажатым в ней ножом обеими руками и рванул, закручивая вниз. Корней вслед за своей рукой погрузился в воду с головой. Священник как тисками сдавливал его руку и продолжал выкручивать, не давая противнику вынырнуть на поверхность и схватить глоток воздуха. Корней вырывался недолго. Кисть разжалась, и нож скользнул на дно. Нащупав под водой подбородок, священник выдернул обмякшее тело Корнея наверх.

На берегу сидел, сморщившись от боли в ноге, Рогов. Он прижимал к себе Олега и что-то быстро ему говорил. На глазах участкового блестели слезы. Матюшин с невозмутимым видом сидел рядом с ними на корточках перед раскрытым кейсом, из которого вывалились деньги.

– Как Олег? – с хрипом спросил отец Василий, выволакивая на берег тело Корнея и падая рядом с ним на камни.

– Нормально, отец Василий, – ответил мальчик.

– Он, гад, хлороформом его усыпил и на себе волок, – ответил Рогов, еле сдерживая возбуждение радости из-за спасения сына и поимки преступника. – А я, представляешь, сколько нервов потерял! Он Матюшина на мушке держит, а я стрелять не могу, потому что он его мне закрывает. И ты неизвестно где. А когда я увидел, что он стрелять собрался...

– А ведь мы сделали его, а Рогов? – весло улыбнулся отец Василий, наконец отдышавшись и хлопнув лежащего рядом Корнея по мокрой спине.

– Это не мы сделали, Миша, – тихо ответил Рогов, – это ты его сделал. Стрелять надо было, а не бегать за ним и из реки вылавливать. Одним гадом на свете меньше было бы. Все права у нас на это имелись.

Матюшин выслушал, что сказал участковый и с интересом повернулся к священнику, ожидая, что тот ответит. Очень любопытен был старому охотнику этот необычный священник, который приехал в его село.

– Стрелять, говоришь? – задумчиво спросил отец Василий, глядя в голубое небо над головой и провожая взглядом кружащуюся хищную птицу. – Нет, не стрелять в них надо.

– А что? – злобно переспросил участковый. – Резать? Вешать?

– Нет, опять не угадал, Рогов, – покачал головой отец Василий. – Молиться за них надо. Молиться и любить. Стрелять, знаешь ли, проще, только это ничего не решает.

Старый охотник слушал разговор, и усмехаясь, крутил головой. «Вот люди у нас в селе собрались, один чуднее другого. А батюшка-то каков, а? Расскажу моей старухе, так ни в жисть не поверит».

Content

Михаил Серегин
Батюшка. Кулак и крест

Глава 1

Глава 2