Наталья Александрова

Рассмешить Бога

Татьяна заглушила мотор, поставила машину на ручник, выбралась на улицу. Ее сразу насквозь прохватил сырой резкий ветер, швырнул в лицо мокрую колючую гадость – то ли дождь со снегом, то ли снег с дождем. Она подняла воротник, включила сигнализацию и, сгорбившись, побрела против ветра к дому.

Фонарь возле подъезда, как всегда, не горел. В глубокой темноте Татьяна нашарила в кармане ключи, прижала металлическую «таблетку» к плате домофона. Дверь послушно открылась, за ней зияла полная, непроглядная тьма. Электричество, что ли, отключили? Но тогда бы и домофон не работал…

Делать нечего. Татьяна собралась с духом и нырнула в черноту подъезда, как в ледяную воду.

Дверь за спиной плавно закрылась, и она оказалась во мраке.

Это было именно то, про что говорят – хоть глаз выколи. Ни огонька, ни искры не проступало в окружающей Татьяну тьме. На какое-то время она утратила все представления о мире – где она находится, куда нужно идти, не могла даже сообразить, где верх, где низ.

Говорят, такое бывает с аквалангистами на большой глубине, когда они впадают в панику, теряют ориентацию, утрачивают представление о направлении и, вместо того чтобы всплывать к поверхности, уходят в морскую глубину…

Ее охватила такая же паника. Ладони стали влажными, сердце глухо, тяжело забилось, во рту пересохло.

Нужно взять себя в руки, преодолеть страх.

Подумаешь, большая проблема – добраться в темноте до лифта…

Татьяна досчитала до десяти, ровно, медленно дыша, зажмурилась и снова открыла глаза.

Ничего не изменилось, из темноты ничего не проступило, но она немного успокоилась и сообразила, куда нужно идти. Самым трудным был первый шаг – робкий, неуверенный… но она сделала его, затем сделала второй шаг, третий… едва не споткнулась о первую ступеньку лестницы, но вовремя остановилась, ощупала ступеньку ногой и начала медленный подъем… Она вспомнила, что здесь всего три ступеньки и поворот, за которым находится лифт.

И вдруг каким-то шестым чувством она поняла, что в темноте, кроме нее, есть еще кто-то.

«Это ерунда, игра воображения, – попыталась Татьяна уверить себя. – Какой идиот может стоять в полной темноте? Это бред! Я снова впадаю в панику».

Взяв себя в руки, она поднялась на вторую ступеньку, на третью…

В темноте кто-то был.

Все ее чувства мучительно обострились. Она слышала стук чужого сердца, ощущала едва уловимое дыхание на своей щеке…

Бред. Главное, не поддаваться панике.

Татьяна сделала еще один шаг, повернула налево…

Из темноты проступила яркая красная точка.

Светящаяся кнопка вызова лифта.

Татьяна облегченно перевела дыхание. Теперь она знала, куда нужно идти. Это светящееся пятно манило ее, как одинокое окно среди темного леса манит припозднившегося путника.

Самое страшное осталось позади. Еще несколько шагов, и она окажется в ярко освещенной кабине лифта, а потом – в собственной квартире…

Она включит яркую люстру, и потолочные светильники, и торшер, и бра, зальет квартиру ослепительным светом и будет смеяться над своими недавними страхами…

Она сделала еще два шага, протянула руку к кнопке… и вдруг при этом слабом, едва различимом свете увидела затаившуюся возле лифта человеческую фигуру.

– Кто… кто здесь? – испуганно, едва слышно проговорила она, попятившись.

Человек в темноте ничего не ответил. Он достал зажигалку, щелкнул колесиком, выбросил перед собой язычок пламени.

Татьяна узнала проступившее из мрака лицо. Правда, оно было искажено, перекошено неровным слабым освещением, и на нем проступило какое-то странное выражение, но все равно это было хорошо знакомое ей лицо…

– Это вы, – проговорила она с облегченным вздохом. – Честно говоря, вы меня напугали. Что здесь со светом? Отключили электричество? Но домофон работает…

Он снова ничего не ответил, только провел перед ее лицом язычком пламени, словно не узнавая, словно сверяя ее с фотографией. Затем огонек погас, стало еще темнее, чем прежде. В сгустившейся темноте раздался странный шорох, и вдруг сильные руки обхватили Татьяну, и на ее голову надели что-то скользкое, шуршащее… она с ужасом поняла, что это – полиэтиленовый мешок.

Татьяна пыталась бороться, пыталась кричать… но сильные руки держали ее, а воздуха в груди было так мало, что не удавалось не только крикнуть, но хотя бы произнести жалкую, бессильную просьбу, хотя бы спросить, за что…

– За что… – прошептала она пересохшими губами. – За что?

Тьма молчала.

Сердце глухо стучало в груди, в горле, в висках.

Воздух кончался. В непроглядном мраке выступили багровые круги и квадраты. Они кружились, скрежетали, сталкивались…

Татьяна еще раз дернулась, пытаясь освободиться, ноги ее подогнулись, и она упала на холодный цементный пол.

Телефон звонил и звонил, и наконец Надежда решила, что нужно снять трубку. Так долго трезвонить могли только три человека: ее муж, ее мать и самая близкая подруга Алка Тимофеева. Все трое прекрасно знают, что она, Надежда, никуда не может уйти из дома, и что если и прикорнула она на диване, то от телефонного звонка непременно проснется. Если же она не подойдет к телефону, то все трое всполошатся, навоображают себе, что Надежда лежит без сознания или же ее хватил внезапный паралич, и она не может двинуть ни рукой, ни ногой, ни языком пошевелить.

В этом случае мать способна вызвать «Скорую помощь» в сопровождении МЧС и четырех расчетов пожарной команды, а муж с Алкой все бросят и примчатся немедленно Надежду спасать.

Надежда пошарила ногой в безуспешных поисках шлепанцев и потащилась к телефону босиком. И, как всегда после долгого молчания, голос отказал.

– Алло… – прохрипела Надежда.

– Тася, это ты? – прокричал в трубку старушечий голос.

Ну вот пожалуйста, зря только тащилась через всю квартиру!

– Не туда попали! – буркнула Надежда и повесила трубку.

Однако не успела она отойти от телефона, как тот затрезвонил снова.

– Тася, нас разъединили! – орала старуха. – Я должна тебе сказать, это очень важно! Я долго думала и наконец все поняла!

– С чем вас и поздравляю, – пробормотала Надежда.

Старуха не услышала, и Надежда поняла, что бабушка, мягко говоря, глуховата.

– Все очень серьезно, им грозит опасность! – надрывалась старуха. – Ведь они все могут погибнуть – и Маша Чонишвили, и Настя Рубинина, и Эля Маленко… И дочка Муси Серебровской… Он приходил ко мне, думал, если я глухая, так уже ничего не соображаю!

«Ага, значит, все-таки глухая, – подумала Надежда, – я так и знала».

– Женщина! – заорала она. – Вы зря все это рассказываете! Это не Тася! Вы не туда попали!

Однако вместо крика из горла вырвались, как обычно, сипы и хрипы, не пробившие старухину глухоту.

– Тася, обязательно приходи ко мне вечером! – гнула свое старуха. – Или в крайнем случае завтра, я буду ждать! Ты же знаешь, я никуда не выхожу!

– Господи, да что же это такое! – Надежда потеряла терпение, хотела снова крикнуть, чтобы старуха не обольщалась, никто к ней не придет, потому что звонит она вовсе не Тасе, а ей, Надежде. Наверняка перепутала номер, в маразме небось давно.

И снова крика не вышло, вместо этого она всерьез закашлялась, а когда перевела дух, то в трубке раздались короткие гудки. Надежда пожала плечами и положила трубку на рычаг. После приступа кашля ее бросило в пот, а в ушах как будто застучал паровой молот. Она посидела немного, чтобы успокоиться, потом побрела на кухню, чтобы выпить воды. Бросив по дороге взгляд в зеркало, она увидела жуткую личность с лицом отвратительного серо-зеленого цвета, одетую в помятый спортивный костюм. Волосы свисали по краям лица безжизненными космами, глаза смотрели на мир тускло, в них отражалось полнейшее равнодушие к собственной судьбе. Только увидев в зеркале, что личность босиком, Надежда ощутила, как противно холодят ноги плитки пола. Пришлось вернуться в комнату за тапочками. На их поиски ушло у Надежды минут двадцать, потому что после каждого наклона темнело в глазах и стреляло в пояснице.

Первый шлепанец нашелся легко, второй оказался далеко под кроватью.

– Ты небось постарался? – спросила Надежда огромного рыжего котяру, который валялся на кровати в самой вольготной позе.

Кот поглядел презрительно и отвернулся, не удостоив Надежду ответом. В который раз Надежда пожала плечами и целеустремленно доползла до кухни. Для того чтобы налить воды в чайник, понадобилось дополнительное усилие. Зато Надежда дала себе послабление и разрешила не заваривать чай, а положить в стакан одноразовый пакетик. Она долго сидела, прихлебывая остывающий чай, и думала, как же она дошла до жизни такой.

Все началось полтора месяца назад. Февраль был тяжелый и переменчивый, с метелями, морозами и оттепелями. Липкий и мокрый снег сменялся мелким нудным дождем, а наутро резко подмораживало и дул пронизывающий ледяной ветер.

В городе свирепствовала очередная эпидемия гриппа. Люди в одночасье валились с ног с высокой температурой. Врачи пугали опасными осложнениями, было даже несколько случаев летального исхода.

Вот уже почти год Надежда официально считалась домохозяйкой. Слово это она ненавидела, а к статусу потихоньку привыкла. Домашнее хозяйство, конечно, вела, но в четырех стенах старалась не засиживаться. Муж ее, Сан Саныч, много и плодотворно работал и сумел создать вполне приемлемые условия жизни для своей любимой жены Надежды и своего нежно обожаемого рыжеполосатого кота Бейсика. Кот принимал его заботы благосклонно, и все ему было мало. Время от времени Надежда пыталась приструнить наглого котяру, но ее слово в этом вопросе никогда не было решающим.

В феврале, когда одна половина населения болела гриппом и прочими простудными заболеваниями, а вторая тряслась, как бы не заболеть, Надежда сполна оценила свое положение домохозяйки. Ей не нужно было толкаться два раза в день в переполненном вагоне метро, никто не дышал ей в ухо и не чихал в лицо, она не парилась в душной маршрутке, не вываливалась расхристанная, подставляя непокрытую голову мокрому снегу, и сырой ветер не продувал ее сквозь расстегнутую одежду до самых печенок.

Однако человек, как известно, предполагает, а Бог располагает. Где-то там, наверху, звезды над головой Надежды Николаевны сложились в неблагоприятную комбинацию, и как-то утром она почувствовала себя плоховато.

«Наверно, вчера продуло, когда возвращалась от мамы вечером», – подумала Надежда и проводила мужа на работу.

Днем она немного покашляла и даже померила температуру, так, на всякий случай. Градусник показывал тридцать шесть и шесть десятых, в чем Надежда нисколько не сомневалась.

Вечером выяснилось, что муж назавтра срочно улетает в командировку. Услышав Надеждин кашель, муж пощупал ее лоб и испытующе заглянул в глаза.

«Пустяки! – отмахнулась Надежда. – Кашлянула два раза, и нос заложило. Дело житейское!»

Все пять дней отсутствия мужа Надежда боролась с кашлем. Она литрами пила настой из корня алтея, испробовала три вида таблеток, сыпала в носки горчицу и мазала грудную клетку барсучьим жиром. Она извела кучу настоев для ингаляций и едва не обварила кожу на лице, когда пыталась дышать паром от вареной картошки.

Ничего не помогало. Днем еще можно было как-то существовать, Надежда Николаевна отвлекалась делами и разговорами по телефону, однако стоило ей ночью принять горизонтальное положение, как кашель начинал свою пытку.

Иногда удавалось заснуть примерно на час, потом Надежда просыпалась и пыталась сдерживаться. Терпения хватало минут на сорок, после чего она садилась в постели и начинала кашлять со вкусом и от души, радуясь, что мужа нет рядом.

На третий день в дверь позвонила соседка сверху и деликатно поинтересовалась, что же это с Надеждой происходит. Слышимость, конечно, в их доме не слишком, все же полы не картонные, однако от тех душераздирающих звуков, что издает по ночам Надежда, и мертвый проснется.

Надежда объяснила все как есть, пыталась извиняться, соседка глядела с недоверием, в квартиру войти наотрез отказалась и шарахнулась от Надежды Николаевны, когда та без злого умысла подошла к ней слишком близко.

К приезду мужа у Надежды, кроме кашля, началось расстройство желудка от корня алтея, аллергическая сыпь от барсучьего жира и сильное сердцебиение, потому что в одно из лекарств от кашля, как выяснилось, входил кодеин. Температура, однако, упорно держалась на тридцати шести и шести десятых.

Муж, глянув на Надежду, изменился в лице, однако он был страшно измотан и не спал почти целые сутки, поэтому тяжелого разговора не последовало.

Муж у Надежды был второй и любимый, жили они душа в душу почти девять лет, ссорились редко, потому что у Сан Саныча был замечательный характер – спокойный и ровный. Человек он был аккуратный, воспитанный, в быту нетребовательный, имел не только умную голову, но и умелые руки, что, согласитесь, встречается в мужчине не так часто.

В одном Сан Саныч был непреклонен. Его первая жена умерла от тяжелой продолжительной болезни, и теперь он страшно боялся потерять и вторую. Поэтому он очень следил за Надеждиным здоровьем и благополучием. И если бы не командировка, то давно уже брошена была бы Надежда в руки докторов.

Есть люди, которые обожают лечиться. Они заботливо лелеют каждую свою даже небольшую болячку, относятся к ней с повышенным вниманием и постепенно заражают своим отношением лечащих врачей. Они много времени просиживают в очередях перед врачебными кабинетами, ничуть от этого не страдая, общаются, приобретают множество знакомых и единомышленников, обмениваются с ними полезными сведениями и уникальными рецептами. Выражаясь современным языком, участковая поликлиника для них – это клуб по интересам. Они знают все ходы и выходы, знают всех врачей по именам, а также знают, от кого ушел муж, у кого проблемы с сыном, невесткой или со свекровью. Они умеют вовремя записаться на бесплатную консультацию и получить направление на горящую путевку.

Причем вовсе не обязательно такие люди уже на пенсии. Напротив, самые успешные индивидуумы ведут такую жизнь с молодости. Знавала Надежда Николаевна таких женщин: то она на больничном, то в санатории, то отпрашивается с работы на какую-то особенную медицинскую комиссию или на процедуры, годам к пятидесяти оформляет инвалидность, и муж, выдрессированный за долгие годы, сдувает с нее пылинки, и дети ходят по струнке.

Причем, что характерно, живут такие вечно больные особы очень долго и переживают всех своих близких.

Надежда же никогда не любила ходить по врачам. Она считала, что для такого времяпрепровождения нужно железное здоровье. Один вид грозной женщины в белом халате, выглядывающей из окошка регистратуры, с юности вызывал у нее дрожь в коленках. Она была твердо уверена, что таких суровых теток специально выращивают где-то в питомниках и обучают, как сделать так, чтобы в поликлинику не пролез ни один больной. Надежде, во всяком случае, удавалось такое крайне редко – или вместе с толпой сотрудников на профосмотр, или если заранее записаться к специалисту.

В данном случае Надежда Николаевна понимала, конечно, что с ней творится что-то не то, и кашель какой-то слишком уж сильный, однако представляла себе в окошке удивленно-презрительное лицо суровой тетки, на котором было написано крупными буквами:

«Ну и народ! Температуры у нее нету, больничный не нужен – так она все равно к врачу прется, у занятых людей драгоценное время отнимает!»

После командировки муж спокойно проспал всю ночь, поскольку Надежда заранее удалилась на кухню и кашляла там в подушку. Следующим вечером кот Бейсик, который вообще-то говорить не умел, нашел-таки способ наябедничать Сан Санычу на возмутительное поведение Надежды.

По его мнению, ночами хозяйка вела себя отвратительно. Она ворочалась в кровати, пила воду, кашляла так, что несчастный кот вздрагивал во сне и в конце концов вынужден был уйти спать на кресло. Нервы его совершенно истрепались, аппетит пропал, пушистость заметно понизилась.

Надо отдать должное Сан Санычу. Выслушав обидчивое мурлыканье, он больше обеспокоился здоровьем своей жены, чем внешним видом любимого кота.

После очередной бессонной ночи муж рано утром растолкал прикорнувшую Надежду и потащил ее к платному врачу, не слушая никаких возражений и пугая пневмонией. Надежда безуспешно пыталась предъявить ему градусник, который теперь показывал тридцать шесть и девять десятых (очевидно, температура повысилась от радости, что муж вернулся).

Врач послушала кашель и нахмурила брови. Тут же проволокли Надежду Николаевну по всем анализам и рентгенам, а когда снова втащили в кабинет врача, то оказалось, что у нее инфекционный затянувшийся бронхит, запущенный гайморит, острый синусит и вазомоторный ринит, увеличены лимфатические узлы и вдобавок ко всему этому букету воспален тройничный нерв.

Муж схватился за сердце и за кошелек, Надежда же только растерянно хлопала глазами. Ей тут же всадили три больных укола и пихнули под капельницу. Покоя и там не было, потому что врач стояла над ней и грозила всевозможными осложнениями, а потом велела радоваться, поскольку нет пневмонии. Затем врач выписала лошадиную дозу антибиотиков и выдала Надежду мужу, велев через три дня явиться к отоларингологу на предмет гайморита.

За три дня Надежде малость полегчало, кашель не так мучил, и к отоларингологу она отправилась самостоятельно.

Доктор, симпатичный старичок с седыми кудряшками вокруг розовой лысины, увидев Надеждины анализы, пришел в неистовство и закричал что-то о немедленной операции, а то он ни за что не отвечает. Надежда твердо ответила: нет. Доктор вцепился в нее, запустил какую-то блестящую штуку в нос, долго крутил и щупал и наконец глубоко задумался, насупив седые брови.

И вот, когда Надежда уже прикидывала, чем бы стукнуть его по розовой лысине, чтобы сбежать из кабинета, доктор очнулся и сказал, что в самом крайнем случае можно попробовать обойтись без операции. Надежда Николаевна бурно обрадовалась, а доктор выписал еще антибиотиков, на этот раз доза была слоновьей.

Очевидно, антибиотики, кроме вредоносных бактерий, убили в организме Надежды и все полезные, а также уничтожили некоторые важные черты ее характера, как то: жизнелюбие, чувство юмора, целеустремленность, философское отношение к жизни, а также качество, которым Надежда особенно гордилась, – умение посмотреть на себя со стороны. Еще к положительным качествам Надежда причисляла неистребимое любопытство и интерес ко всяким криминальным загадкам, однако муж отчего-то качества эти считал вредными и старался их в Надежде истребить.

Но в данном случае он сильно обеспокоился, потому что по дому вместо его ласковой, домовитой и всем довольной жены бродило теперь непонятного вида существо с пустыми глазами и землистыми впалыми щеками.

Надежда Николаевна не спорила, не возражала и не сопротивлялась. На все увещевания мужа она молча кивала головой, послушно пила положенные витамины и ела с видимым усилием фрукты и всяческие деликатесы, что приносил расстроенный Сан Саныч. Все время, пока муж работал, она проводила, бездумно щелкая пультом телевизора, либо же уныло пялилась в окно, где лил попеременно то дождь, то снег, отчего пейзаж, и так-то не слишком привлекательный, становился и вовсе паскудным.

Такое поведение было для Надежды совершенно нехарактерным, и Сан Саныч впал бы в настоящую панику, если бы не был таким энергичным и деятельным человеком. Он расстарался, поднял на ноги всех родных и знакомых, выслушал кучу полезных и не слишком полезных советов и наконец нашел нужного человека, который обещал достать ему удивительное швейцарское лекарство. Оно может поднять человека на ноги за неделю.

Надежда про это знала, но забыла, она вообще в последнее время стала чрезвычайно рассеянна и невнимательна. Побродив по квартире, она бросила взгляд на часы и решила, что нужно попробовать поесть. Есть совершенно не хотелось, но еще больше не хотелось слушать увещевания и уговоры мужа.

Надежда отложила на маленькую сковородочку две котлеты и порцию картофельного пюре, погрела не слишком сильно и выложила на тарелку. Понюхав котлеты, она убедилась, что о том, чтобы она их съела, не может быть и речи.

Кот подкрался, ступая мягко, но с достоинством. Достоинство весило без малого восемь килограммов, так что Надежда Николаевна услышала кота заранее, но сделала вид, что ничего не замечает.

Бейсик тяжело вспрыгнул на стул.

– Котлету будешь? – спросила Надежда.

«Ну не знаю, я с чесноком не очень люблю…» – ответил кот выразительным взглядом.

– Заелся, – буркнула Надежда.

Кот устыдился и съел из ее рук полкотлеты. Надежда сделала вид, что с интересом рассматривает потолок, тогда котяра изловчился и схватил с тарелки вторую половину. Кот был сытый и наглый, откормленный Сан Санычем до неприличных размеров.

Картофельное пюре по вкусу напоминало вату из старого матраца. Надежда с тоской поглядела на тарелку и спустила всю оставшуюся еду в унитаз. Кот отправился в комнату умываться. В последнее время он Надежду не слишком жаловал.

Надежда не стала мыть тарелку, чтобы предоставить мужу доказательство.

Прошло минут сорок, за окнами совсем стемнело. Явился муж – веселый и довольный, глаза его радостно блестели.

– Надя, я достал лекарство! – заговорил он с порога. – По части восстановления организма после антибиотиков оно творит настоящие чудеса! Нужно только пить его регулярно, три раза в день по столовой ложке!

По внешнему виду содержимое большой бутыли напоминало концентрированное удобрение для комнатных цветов – там еще на флаконе крупными буквами написано «Беречь от детей и домашних животных».

– Надежда, не капризничай! – тут же рассердился муж, заметив ее гримасу. – Дело даже не в том, сколько оно стоит! Просто это действительно очень хорошее швейцарское лекарство! Пей! – Он сбегал на кухню за ложкой.

Надежда с тоской глядела на бурую жидкость в ложке и уже зажмурила глаза, подчиняясь, но тут у мужа очень своевременно зазвонил мобильный, и он побежал его искать в прихожую. Надежда перевела дух и открыла глаза. Противное лекарство никуда не делось и не стало менее противным. Надежда поднесла ложку ко рту, помотала головой, после чего, решительно и осторожно ступая, приблизилась к окну и вылила ложку в горшок с фикусом.

Фикус был нехорош. За долгую и темную зиму он потерял половину листьев и теперь уныло торчал из сухой земли, ни на что не надеясь и не ожидая от жизни ничего хорошего. Возможно, он заразился меланхолией от Надежды Николаевны, все живое в квартире, от кота до последнего цветочка, страдало от ее вопиющего равнодушия. Кот-то, понятное дело, черпал утешение в объятиях Сан Саныча, а на фикус у последнего сил уже не осталось.

Надежда решила, что с фикусом покончено навсегда, и, глядя на мужа честными глазами, гордо предъявила ему пустую ложку. Ее похвалили и назвали умницей. Кот со шкафа все видел, но решил на этот раз промолчать.

Лена вошла в свою комнату, швырнула куртку на стол, тряхнула волосами и крикнула за перегородку:

– Александра, сделай мне бо-ольшую чашку кофе! С двойным сахаром!

Шурочка, тихая как мышка девушка, выполнявшая в редакции функции секретарши, официантки, стенографистки, сестры-хозяйки, а по совместительству – мальчика для битья и внештатного психоаналитика (то есть жилетки, в которую плакались после скандалов с начальством все сотрудники, независимо от пола и возраста), высунула нос из-за перегородки и испуганно пискнула:

– Лена, тебя Михалыч срочно требует к себе!

– Что у него – мобильного моего нет? – машинально огрызнулась Лена.

Огрызнулась зря, потому что главный редактор программы Игорь Михайлович, для всех сотрудников – Михалыч, жил так, как будто на дворе все еще стоит каменный век и не существует ни мобильной связи, ни компьютеров, ни Интернета. Все записи он вел от руки в одинаковых записных книжках – с разлинованными страницами, в черных переплетах из кожзаменителя, а для связи с сотрудниками, начальством и прочими нужными людьми он пользовался четырьмя допотопными настольными телефонами светло-бежевого цвета. Соединяла его с ними боевая секретарша предпенсионного возраста Галина Филаретовна. Это было дико для современного человека и вдвойне дико для руководителя телевизионной программы.

– Кипит и булькает! – добавила Шурочка страшным шепотом и подала Лене огромную чашку кофе. Крепкого, как дружеское рукопожатие, и сладкого, как утренний сон.

Лена благодарно кивнула, в два глотка осушила чашку и почувствовала себя способной к боям и свершениям.

Бросив мимолетный взгляд в зеркало, поправила волосы и помчалась на расправу.

Галина Филаретовна, увидев ее, неприязненно поджала губы. Плохой знак.

– Серебровская, – сообщила она в переговорное устройство и тут же глазами показала Лене на дверь кабинета.

Михалыч сидел за своим огромным столом, сжав кулаки и опустив голову к бумагам. Блестящая выпуклая лысина отражала свет ярких потолочных ламп. Лена остановилась в дверях и кашлянула, деликатно извещая начальника о своем присутствии.

– Кашляешь? – Михалыч поднял на нее взгляд. – Простудилась, что ли? Ты бы, Серебровская, больничный взяла!

Заботливая нота в голосе шефа не обманула Лену. Она знала его не первый год и прекрасно изучила. Такими мягкими оборотами он подготавливал почву для последующего наезда.

– Лучше бы ты правда больничный взяла! – пророкотал Михалыч, постепенно набирая обороты. – А то от твоего присутствия на работе ничего нет, кроме вреда!

– В чем дело, Игорь Михайлович? – осведомилась Лена, приблизившись к столу. – Чем конкретно вы недовольны?

– Я недоволен тем, что по твоей милости мы все можем остаться безработными! – загремел шеф хорошо поставленным басом. – Ты, может, на панель пойдешь, а мне чем прикажешь заниматься? Бутылки пустые по помойкам собирать?

– Выбирайте выражения! – попыталась Лена приструнить этого хама. – Вы не на вещевом рынке!

– Выбирать выражения? – ухватился он за ее слова. – А ты – ты выбирала выражения, когда брала интервью у Поздняковой?

«Вот откуда ветер дует! – сообразила Лена. – Вот из-за чего Михалыч так разбушевался!»

– Я репортер! – выпалила она. – Острый материал – это мой хлеб! У передачи будет отличный рейтинг…

– Рейтинг? – как эхо повторил Михалыч. – О каком рейтинге ты говоришь? Да нас вообще закроют! От программы не оставят камня на камне! Ты же знаешь, чья она жена!

Лена прекрасно знала, чья она жена.

Ольга Позднякова, железная женщина отечественного бизнеса, одна из богатейших женщин нашего города, была не только владелицей процветающей строительной компании, но еще и женой влиятельного чиновника федерального уровня. Фамилии у супругов были разные – из деловых соображений, даже жили они в разных городах: Позднякова – в Петербурге, ее могущественный муж – в Москве. Но в случае необходимости можно было ни секунды не сомневаться в высокой поддержке.

Так что Лена знала, на что идет, задавая Поздняковой острые вопросы о способе получения «пятна» под застройку в парковой зоне.

Но она и не сомневалась, что руководство программы и канала поддержит ее…

Выходит, зря она так думала.

Михалыч замолчал, тяжело дыша, и снова опустил голову, наставив на Лену блестящую лысину. Потом достал из ящика стола пластиковый тюбик, вытряхнул на ладонь таблетку, положил под язык, поморщился и продолжил значительно тише:

– Мне звонил пресс-секретарь Поздняковой. Она собирается подавать на нас в суд. Ты понимаешь, что это значит?

Лена прекрасно понимала. Пока ее хлесткие репортажи обеспечивали программе высокий рейтинг – Михалыч помалкивал, приписывая лично себе все заслуги. И давал Лене карт-бланш. То есть полную свободу действий. Позволял искать острые темы, молча поощрял ее. И интервью с Ольгой Поздняковой он также молчаливо одобрил. Но как только на горизонте замаячили серьезные неприятности – ему, разумеется, понадобился козел отпущения. Понадобилась жертва. И этой жертвой он намерен сделать ее…

– Пиши заявление об увольнении по собственному желанию! – произнес он наконец, так и не подняв головы.

– Но вы прекрасно знаете, что содержание передачи соответствует действительности! Никакой суд…

– Пиши заявление! – рявкнул Михалыч. – И чтобы я тебя больше не видел!

Лена вылетела из кабинета красная, как вареный рак.

Михалыч часто орал на подчиненных, но то, что произошло сегодня, не объяснялось его обычным хамством. Это было самое настоящее предательство. Он отлично понимал, как тщательно и умело она подготовила разговор с Поздняковой, как старалась вывести ее на острую тему. И любой настоящий журналист на ее месте поступил бы точно так же…

– Лена, налить вам воды? – сочувственно проговорила Галина Филаретовна.

Это – совсем плохой признак.

Галина проявляла сочувствие только к тем сотрудникам, на которых уже поставлен крест.

Ничего не ответив, Лена выбежала в коридор, закрыв лицо руками, пересекла его и влетела в дамскую комнату. Сердце бешено колотилось, в ушах шумело.

Лена пустила сильную струю холодной воды, плеснула себе на лицо, еще раз… хорошо бы подставить голову под ледяную струю, но что потом делать с волосами?

От холодной воды в голове немного прояснилось, красный туман перед глазами рассеялся. Лена перевела дыхание, взглянула на свое отражение в зеркале. Да, ничего себе! Лицо все в красных пятнах, косметика размазана… а ведь эта тушь считается водостойкой!

Она не успела закончить неутешительный осмотр, когда за спиной появился мужской силуэт.

– Эй, коллега, – процедила она, вымещая на этом человеке свое раздражение. – Вы ошиблись дверью! Глаза протрите! Или у вас с головой не все в порядке?

Но мужчина ничего не ответил. Он на мгновение отвернулся, торопливо защелкнул входную дверь, в два шага приблизился к Лене и обхватил ее вокруг туловища.

– Что за… вы что, свихнулись… – начала она, пытаясь вырваться, но тут на ее голову натянули плотный полиэтиленовый пакет. Лена в ужасе забилась, задергалась, как пойманная рыба на прибрежном песке. Она и прежде тяжело дышала от перенесенного стресса, а сейчас воздуха вовсе не стало.

Сильные мужские руки не выпускали ее.

Сквозь полупрозрачную пленку Лена видела в зеркале собственное, искаженное страданием лицо и рядом – лицо убийцы, спокойное, внимательное, словно наблюдающее за ее муками.

И еще – кажется, смутно знакомое…

Сердце гулко колотилось где-то не на положенном ему месте, перед глазами поплыл тусклый красный туман.

Сил на сопротивление не осталось. Она пробовала крикнуть, позвать на помощь, но для этого тоже нужен был воздух, а воздуха совершенно не было. Последний глоток его ушел на бесполезную попытку сопротивления. Лена широко раскрыла рот, пытаясь вдохнуть, но безжалостная пленка плотно облепила посиневшие губы. Она глухо захрипела и рухнула на холодный кафельный пол.

С утра Надежда занималась обычным делом – прыгала по телевизионным каналам. Попала на новости и выслушала сообщение о зверском убийстве известной тележурналистки Елены Серебровской. Надежда наморщила лоб, вспоминая, где она слышала эту фамилию. То есть слышала, конечно, и не раз, по телевизору, и видела репортажи, кстати, весьма хлесткие, на злобу дня…

Показали кусочки передач… Ну да, вот она сама – симпатичная молодая женщина, без всякого глянца – ни прически шикарной, ни туалетов немыслимых. Лицо серьезное, умное, голос приятный, а в остальном ничего лишнего – нет ни слишком белозубой улыбки, ни нарочитого загара зимой.

Задушили, можно сказать, прямо на рабочем месте, в туалете телестудии, надев на голову полиэтиленовый пакет. Страшное дело!

Надежда Николаевна зябко поежилась и переключила на другую программу. Там было все то же самое. И на другом канале тоже. Все сходились на том, что убийство заказное – Серебровская многим успела перейти дорогу.

Надежда зевнула и выключила телевизор.

«Однако странно, – думала она, потихоньку ковыляя на кухню, – теперь у нас каждый ребенок знает, как происходят заказные убийства. Вот Анну Политковскую убили в собственном подъезде выстрелом в упор. Убийца действовал в перчатках, бросил оружие рядом и убежал. Все по схеме, так они и делают. Никто его не видел, и никогда его не найдут. А тут среди бела дня, при всем честном народе… а если бы кто-то случайно вошел в туалет, когда он ее душил? Уж не знаю, как там у них на телевидении, а у нас на работе бабы вечно торчали в туалете – то причесаться, то поправить макияж, то чашку помыть, то петля на колготках спустилась, то еще что-нибудь… С другой стороны, я же не знаю, как жила эта Елена Серебровская, может быть, у нее подъезд и стоянка охраняемые. Тогда, конечно, удобнее ее было на студии убить, там народу полно… Опять же, и пакет тогда можно объяснить – все же какая-никакая охрана на входе присутствует, с оружием не пропустит, а с обычным пакетом – всегда пожалуйста, мало ли, может, человек после работы на рынок наладился или еще куда…»

И на миг Надежду вдруг охватило знакомое чувство – легкое жжение в корнях волос. Именно так проявляло себя знаменитое Надеждино любопытство.

Надежда Николаевна всегда была женщиной деятельной и энергичной. Много лет она проработала инженером в научно-исследовательском институте, работой своей была довольна, поскольку окружали ее за редким исключением люди интеллигентные, с широким кругозором, а работа позволяла занять голову каким-нибудь важным техническим вопросом. Не то чтобы была она гениальным конструктором, но для женщины средних лет соображала очень даже неплохо, это признавали все ее коллеги.

Все кончилось после перестройки. То есть кончилось не сразу, а как в старом анекдоте, где хозяин жалел собаку и отрезал ей хвост по частям (Надежде всегда безумно жалко было собаку). В ее институте начальство поступало примерно так же. Сначала выгнали молодых мамаш с маленькими детьми и пенсионеров. Старички покорились неизбежной судьбе, мамаши только обрадовались. Потом начальство избавилось от всяких крикунов и горлопанов, а также людей, которые горели на общественной работе. Затем на выход попросили обычных лентяев, бездельников и хронических неудачников. И уже потом, когда все, включая начальство, вздохнули с облегчением и готовы были, ни на что не отвлекаясь, приступить к работе, оказалось, что работы этой нету. И зарплаты тоже.

И тогда из института ушли умные немолодые мужчины (умные и молодые ушли гораздо раньше, еще до многодетных мамочек и свежеиспеченных пенсионеров).

А в самом конце пришел приказ из министерства сократить всех, а институт не то закрыть, не то перепрофилировать.

Таким образом, Надежда Николаевна, интеллигентная женщина средних лет с высшим образованием, перешла в разряд домохозяек. Муж ее такой перемене был безумно рад, она потихоньку привыкла к своему новому положению и не заводила уже разговор о том, чтобы поискать другую работу. Однако голова, привыкшая за много лет быть все время загруженной задачами разной степени сложности, не смогла сразу перестроиться.

Надежда Николаевна обожала разгадывать криминальные загадки. По иронии судьбы, ее многочисленные знакомые все время попадали в сложные ситуации, в которых не обходилось без криминала. И Надежда всегда оказывалась в нужное время в нужном месте, чтобы с головой влезть в какую-нибудь подозрительную историю. И выйти из нее с победой и без потерь.

Муж Надежды, Сан Саныч, эту ее склонность очень не одобрял. И даже неоднократно ругался с Надеждой по этому поводу, хотя, как уже говорилось, по натуре был человеком на удивление вежливым и спокойным. Он утверждал, что Надежда сама, по собственной воле ищет сомнительных приключений и неприятностей на свою голову. И что это добром не кончится. И что нельзя раз за разом безнаказанно искушать судьбу. И что как веревочке ни виться, а кончик будет. И еще много всяких слов на эту тему.

Тысячу раз давала ему Надежда честное-пречестное слово, что больше никогда и нигде, ни под каким видом и ни при каких обстоятельствах она не вмешается ни в одну криминальную историю! Однако по прошествии некоторого времени все начиналось сначала. Всему виной было пресловутое любопытство.

Вот и сейчас, узнав по телевизору про убийство Елены Серебровской, она вдруг почувствовала жжение в корнях волос, ей показалось даже, что волосы зашевелились.

Надежда Николаевна очень удивилась – кто ей эта журналистка? Жалко, конечно, но мало ли людей убивают? С чего это волосы дыбом встали?

Она подошла к зеркалу, и тут же смерть Елены Серебровской выскочила у нее из головы. В зеркале отражалась жуткая изможденная физиономия под цвет зеленого спортивного костюма. Глаза казались неестественно вылупленными, а щеки, наоборот, глубоко запали. Нос заострился – странно, Надежда думала раньше, что так бывает только у покойников. Впрочем, у нее как раз и вид был соответствующий – краше в гроб кладут.

Впечатление довершали волосы – торчат во все стороны, как у соломенной куклы, на корнях предательски пробивается седина, а сами какие-то пегие.

– Боже мой! – в ужасе вскричала Надежда. – Как я могла допустить такое? И как Саша меня терпит в таком виде? Я бы на его месте немедленно выбросила меня на помойку! Уже больше месяца я болтаюсь по квартире в таком жутком виде, удивительно, как у него хватило терпения!

Она тут же закашлялась – таким образом ее многострадальный организм напоминал, что он ни в чем не виноват, что его долго травили антибиотиками, не давали дышать свежим воздухом и вообще всячески над ним издевались. И Надежда Николаевна вспомнила, как ей было худо, как не спала она ночами, а потом совершенно ослабела от слоновьей дозы лекарства.

«Хорошо хоть хватило совести убирать на день постель и не шляться по квартире в халате и ночной рубашке! – подумала она. – Но этот жуткий помятый костюм я сегодня же выброшу!»

Немедленно в парикмахерскую, решила Надежда Николаевна, иначе она просто выдерет с корнем это безобразие, что у нее на голове. Однако врачи строго-настрого запретили ей выходить из дома в слякоть и сырость.

– И что, – сказала Надежда появившемуся в прихожей коту Бейсику, – мне теперь в таком виде ждать до лета? Ну уж нет, закутаюсь как-нибудь, салон-то рядом, а ты меня не выдавай.

Кот поглядел очень выразительно, только что лапой у виска не покрутил, и Надежда сообразила, что муж, увидев ее с новой прической, все поймет.

Она позвонила парикмахеру Зинаиде, у той как раз оказалось окно. Надежда посчитала это руководством к действию и прямым указанием свыше, надела непромокаемую куртку с капюшоном и теплые ботинки. Потом постояла немного, чтобы голова перестала кружиться, сделала коту ручкой и поплелась в салон, который, к счастью, располагался в соседнем доме.

Когда Надежда Николаевна вошла в парикмахерскую, Зина заканчивала работать с предыдущей клиенткой.

– Надя, посиди минутку! – бросила она, увидев Надежду в зеркале. – Вон журналы полистай…

Повернувшись к женщине средних лет, на голове которой она создавала сложное сооружение из волос и лака, Зинаида продолжила прерванный появлением Надежды разговор:

– Это просто ужас! Прямо на работе… а она была такая милая, такая лапочка! Я все ее передачи смотрела! И причесана всегда хорошо… уж я-то понимаю!

– Говорят, там все было кровью залито, как… как на мясокомбинате! – подала голос клиентка.

– Да что вы, милая, какая кровь? – Зина отстранилась и любовно оглядела прическу. – Ее же задушили. Пакетом.

Надежда оторвалась от толстого глянцевого журнала и повернулась к Зине:

– Это вы о Серебровской?

– Ну да, конечно! – Зина стряхнула с фартука волосы и отступила на шаг. – Я же все знаю буквально из первых рук! Галя ходит к ней два раза в неделю, прибираться и готовить… то есть ходила…

– Галя? – переспросила Надежда.

– Ну да, сестра моя двоюродная. Она ведь живет в Петергофе, а там у них работы совершенно не найти, вот она и согласилась работать у Лены… ей очень удобно, у нее ведь двое детей…

– У кого двое детей? У Серебровской? – Надежда честно пыталась следить за рассказом.

– Да бог с тобой! У какой Серебровской? У Лены, слава богу, детей не было, а то бы сиротами остались… у Гали, у сестры моей двоюродной, которая из Петергофа, двое детей, мальчик и девочка, так ей очень удобно было – два дня в неделю поработает, а остальные свободна… Как она теперь выкручиваться будет – ума не приложу! К Серебровской-то ее по знакомству взяли, мама ее, тетка моя родная, с Марией Тимофеевной дружила…

– С кем? – снова переспросила Надежда. – Кто такая Мария Тимофеевна?

– Ну что ты, Надя, какая непонятливая! – обиделась Зина. – Мария Тимофеевна – это мама Ленина…

– Она тоже Серебровская? – уточнила Надежда.

– Ну да, – кивнула Зина. – Садись, Надя!

Предыдущая клиентка попрощалась и направилась к кассе, Надежда устроилась в кресле.

– Боже мой! – Зина всплеснула руками. – До чего же ты себя довела! Что у тебя с волосами? Это же не волосы, это какой-то кошмар! Твои волосы только в фильме ужасов снимать!

– Болела… – вздохнула Надежда Николаевна.

– Сейчас все болеют, – подхватила Зина. – Просто эпидемия какая-то! У кого грипп, у кого пневмония… ну это еще ничего, пройдет, а Леночку-то убили… а она такая лапочка… и всегда причесана хорошо… я все ее передачи смотрела! Но это ведь какой ужас – прямо на работе задушили! Ведь у них там охрана…

Надежда Николаевна слушала Зинаиду вполуха. Она усиленно пыталась вспомнить, где же она совершенно недавно слышала эту фамилию – Серебровская. Лена Серебровская… Нет, не Лена.

– Что будем делать-то? – вторглась в ее мысли Зинаида. – Ну, стричь – это однозначно. Красить, мелировать?

Надежда тряхнула головой и включилась в обсуждение. Порешили на том, что красить обязательно, но поскромнее, учитывая Надеждино состояние здоровья, но Зина взяла с нее слово, что, как только Надежда оклемается, она придет снова, и тогда уже будет и мелирование, и колорирование, и еще много всего сразу.

– Да ты меня и не слушаешь совсем? – обиделась Зинаида.

Надежда и вправду не слушала.

В голове у нее как будто прокручивалась магнитофонная запись – звучал резкий голос глухой старухи:

«…им грозит опасность! Они все могут погибнуть – Маша Чонишвили, и Настя Рубинина, и Эля Маленко… И дочка Муси Серебровской…»

– Дочка Муси Серебровской уже погибла!..

Сама не заметив, Надежда произнесла эти слова вслух.

– Да, – удивленно проговорила Зина, на мгновение прекратив работать. – Мы ее так и называли в детстве – тетя Муся! А ты откуда ее знаешь?

– Да нет, я так, – опомнилась Надежда, – случайно сказала. Так ты говоришь – у этой Лены детей нету? А муж, стало быть, есть, раз твоя сестра к ней убирать и готовить ходила?

– Вот это ты верно заметила, – согласилась Зина, – если мужика нету, то и готовить не к чему. Поклевала чего-нибудь, того-сего, орешков погрызла, как белка, чайку попила – и довольна. Ох, если бы ты знала, Надя, как я готовить не люблю! Ну просто ненавижу! А куда денешься, если мой, к примеру, ни в одну еду без мяса не обходится! Даже чай пьет не с конфетами, а с колбасой!

– Что делать, – философски отметила Надежда Николаевна, – такая наша судьба.

И тут же вспомнила, что в последнее время готовит она из рук вон плохо, то есть совсем почти не готовит. Разогреет какие-нибудь готовые котлеты в печке. Или муж в выходные что-нибудь сообразит. Она вздрогнула, до того стало стыдно, за что и получила замечание от Зинаиды – краска потекла за шиворот.

– Да еще у меня такая фишка, – продолжала Зинаида, – каждый день обед готовлю. Это бабушка меня приучила, царствие ей небесное, домовитая была старушка. Так и говорила: Зинуша, подогретое жаркое – это не жаркое! Мясо должно быть свежее! Вот теперь мучаюсь, бабушкины гены покоя не дают.

– Неужели и суп каждый день варишь? – ужаснулась Надежда.

– Ну, с супом уж куда ни шло, а второе – каждый день! – гордо ответила Зинаида.

«Есть еще женщины в русских селеньях», – подумала Надежда и тут же задала новый вопрос:

– Стало быть, и сестра твоя хорошо готовит?

– Ясное дело, – ответила Зина, – бабушка-то у нас общая была. Галка меня помоложе, но тоже бабушку застала, научилась от нее.

– Значит, хозяева-то ее довольны были? – продолжала допытываться Надежда.

У нее не было никаких мыслей, никакого плана, просто на всякий случай она решила выкачать из Зинаиды побольше сведений про убитую Лену Серебровскую.

– Да как тебе сказать… – слегка задумалась Зинаида. – Лены-то самой вечно дома не было, Галя с ней и не пересекалась никогда. А муж, конечно, бывал иногда – деньги сестре платил, поручения давал.

– Ну и какой он из себя? – лениво поинтересовалась Надежда.

– Да ничего, постарше Лены, молчит все больше. Они вообще жили каждый сам по себе – у нее свои дела, у него свои.

– Зачем тогда вообще замуж выходить?

– И я о том же! – закивала Зинаида. – Но у них свои заморочки… А уж как теперь будет… как муж-то это переживет, я и не знаю. Галка звонила – плачет, и Лену жалко, и работу она, считай, потеряла…

Надежда поняла, что разговор сейчас пойдет по кругу и ничего нового она больше не узнает.

Она заскочила еще в магазин на углу и вернулась домой за час до прихода мужа. Времени хватило только для приготовления запеканки из цветной капусты, пришлось снова разогреть готовые куриные котлеты. Но это в последний раз, пообещала себе Надежда.

Она отыскала в шкафу брюки, которые отставила в прошлом году – были тесноваты. Теперь оказались в самый раз, и это радовало. Надежда подобрала к брюкам свитерочек поярче и в таком обновленном виде стала ждать мужа. И вот когда лифт уже открыл двери на их площадке, Надежда вспомнила, что за весь день ни разу не выпила швейцарское лекарство. От взгляда на бутылку она почувствовала устойчивое непреодолимое отвращение. В дверях скрипел ключ, тогда Надежда аккуратно отмерила две столовых ложки и вылила их в тот же фикус. Некогда было мчаться с бутылкой на кухню.

«Пускай смерть фикуса останется на моей совести, – скорбно подумала Надежда, – но лучше умрет он, чем я…»

Кот злорадно блеснул желто-зелеными глазами.

Настя отступила чуть в сторону и полюбовалась делом своих рук.

Чудесный домик с черепичной крышей, с резными ставнями и нарядным крылечком. На крыше, возле аккуратной кирпичной трубы, пристроилось гнездо аиста, сам аист стоит на одной ноге, посматривая сверху вниз на прохожих, а на крылечке свернулся кот…

И все это – из нескольких сортов шоколада: черного, молочного и белого.

Настя очень любила свою работу.

Таких специалистов, как она, в городе было всего четверо. Назывались они по-разному: дизайнер элитных кондитерских изделий, шоколатье, скульптор-кондитер… сама Настя предпочитала простое название – шоколадница.

У нее над рабочим местом висела репродукция известной картины Жана Лиотара с таким же названием: симпатичная девушка в белоснежном фартуке и крахмальном чепце держит в руках поднос с горячим шоколадом…

Друзья говорили Насте, что она чем-то похожа на эту девушку. Впрочем, немудрено: она носила на работе такую же крахмальную наколку и белый передник, только, конечно, не такой длинный, как у девушки на картине.

Ей очень нравился нежный аромат шоколада и добавляемых в него специй, нравилось выдумывать и создавать из этого лакомства удивительные, хотя и недолговечные, композиции.

Нравилось Насте и то, что время от времени ей случалось работать на выезде – оформлять своими изделиями корпоративные праздники, проводить презентации новых сортов шоколада, элитных конфет и сладостей.

Она считалась специалистом высокого уровня – недаром закончила курсы кондитерского дизайна в Женеве.

Но больше всего, пожалуй, Насте нравилось смотреть, как дети, придя в их магазин, замирали на пороге, изумленно открыв глаза, а то и рот.

Впрочем, заведение, в котором работала Настя, не полагалось называть магазином.

«Магазин – это ширпотреб, это место, где можно купить сладкую плитку за двадцать рублей, – говорила на вечерних пятиминутках Ангелина Васильевна, совладелица и управляющая заведением. – А вы, девушки, работаете в салоне элитного шоколада! Запомните это, ведь если даже вы не будете чувствовать разницу, то как ее почувствуют посетители?»

Настя была полностью с ней согласна.

Ее собственный сын Дениска, когда она впервые привела его на работу, тоже замер в восхищении, увидев шоколадные замки с высокими зубчатыми стенами и башенками, шоколадных коров и овечек и, конечно, главное украшение салона – огромный, полутораметровый шоколадный фонтан.

Когда Дениска первый раз пришел к ним в салон, был как раз канун Рождества, и, кроме постоянных композиций, на видном месте красовалась специальная рождественская – ясли со святым семейством, ослик и вол, дыханием согревающие младенца Иисуса…

Выездная работа не всегда бывала творческой – иногда Настя просто сопровождала и обслуживала заказанный клиентами шоколадный фонтан. Впрочем, это тоже было приятно – чаще всего этот аттракцион заказывали на детские праздники, а что может быть приятнее, чем доставлять радость детям?

Настя еще раз оглядела шоколадный домик и добавила последний, завершающий штрих – повесила над дверью подкову из черного шоколада. На счастье.

В таком домике она и сама не прочь поселиться. Вместе с Дениской.

Домик с аистом на крыше, с котом на крылечке и подковой над дверью…

Композиция была готова, ее можно выставить в витрину.

В мастерскую заглянула Ангелина Васильевна.

– Настя, ты не забыла, что сегодня выезд?

Ну да. Сегодня корпоративная вечеринка крупной риелторской компании. Они заказали шоколадный фонтан, оформление стола и подарки – мобильные телефоны из темного шоколада с логотипами своей фирмы. В принципе с такой работой вполне справился бы кто-нибудь из девчонок-продавщиц, но за выезд фирме перечисляли хорошие деньги, и Ангелина всегда посылала Настю, чтобы все проходило на самом высоком уровне. Идейно-художественном, как говорила острая на язык Лиза Воронько.

Настя не возражала против таких поездок по двум причинам. Первая – Ангелина за выезд хорошо доплачивала, а деньги всегда очень нужны. Особенно когда ты одна растишь ребенка.

Вторая причина…

Вторую причину Настя старалась не обсуждать. Даже с самой собой.

Она сменила простой рабочий передник на нарядный кружевной, поверх униформы накинула пальто и поспешила к машине.

Игорь, водитель, погрузил в грузовой отсек оборудование для фонтана, флягу с запасным шоколадом, аккуратно установил коробки с композициями. Настя села рядом с ним в кабину «Форда», и они отправились на Васильевский остров.

Риелторы толпились вокруг стола – молодые, веселые, хорошо одетые. Шоколадный фонтан имел большой успех – все подходили к нему и макали кусочки фруктов в теплый молочный шоколад, плавным потоком непрерывно струящийся по стенкам установки. Все оформление стола было Настиного изготовления – шоколадные макеты успешно проданных компанией домов, припаркованные вокруг них автомобили, кусты и деревья вдоль газона…

Красивый парень лет тридцати макнул в теплый шоколад кусочек банана и вымазал шоколадом носик миловидной пухленькой блондинки. Та радостно рассмеялась.

Настя вздохнула и отвела глаза.

Второй причиной, по которой Настя охотно ездила на такие презентации, была мечта, в которой она сама боялась себе признаться. Мечта, что когда-нибудь на такой вечеринке она встретит Его. Настоящего мужчину. Красивого, умного, внимательного. Конечно, обеспеченного. Но самое главное – такого, который по-настоящему полюбит и ее, и Дениску…

Но это все мечты. Даже не мечты, а глупости, которым позволительно водиться в голове у пятнадцатилетних девчонок. А Настя умная. Теперь стала умная. Трезвому взгляду на вещи очень помогает отсутствие твердого плеча, на которое можно опереться в трудную минуту. А трудные минуты случаются часто, когда у тебя на руках шестилетний ребенок.

На самом деле все, кто вертится вокруг ее стола, давно и безнадежно женаты. Даже если среди них и попадаются отдельные неженатые экземпляры, вроде этого развязного красавчика, – так на них очередь, как на квартиру в прежние времена. Они, конечно, с интересом посматривают на румяную, белокожую девушку в кружевном переднике, удивительно похожую на «шоколадницу» Лиотара, но этот интерес не простирается дальше короткой необременительной интрижки…

Такое Настя уже проходила.

Однако несвоевременные глупые мысли упорно появлялись. Ведь вот же, думала Настя, перед ней множество веселых, счастливых людей! Некоторые пары выглядят действительно влюбленными – хотя бы вот тот парень маленького роста, что, задрав голову, смотрит на девицу с бордовыми волосами. Она и без каблуков-то будет выше его на полголовы, а еще каблучищи надела. И ничего, нисколько им это несоответствие не мешает, лопают себе шоколад и смеются.

Настя спохватилась, что у нее хмурая физиономия, а это недопустимо на празднике, и снова напустила на лицо дежурно-приветливую улыбку.

Вдруг среди десятков взглядов – равнодушных, заинтересованных, насмешливых – она ощутила совершенно особенный взгляд.

Внимательный, пристальный, изучающий.

Отчего-то ей стало как-то беспокойно.

Настя провела рукой по лицу, снова поискала этот встревоживший ее взгляд в толпе, но не встретила его. Зато увидела лицо, которое показалось ей смутно знакомым.

Где она видела этого человека?

Кто-то из постоянных покупателей? Или она встречала его в садике у Дениски?

– Дорогие друзья! – раздался рядом с ней усиленный микрофоном голос директора компании. – А сейчас мы назовем имена наиболее отличившихся сотрудников компании… кто в этом году сделал больше всего продаж в секторе одно-двухкомнатных квартир.

Директор взял в руки конверт, разорвал его, сделал драматическую паузу и торжественно произнес:

– Василиса Олябкина!

Под дружные аплодисменты коллег вперед выскочила невысокая девчушка с усыпанным веснушками лицом.

– Компания премирует Василису поездкой в Париж и небольшим, но очень вкусным подарком! – И директор протянул Василисе один из приготовленных Настей шоколадных телефонов.

Вечеринка закончилась. Последние риелторы поспешно покидали зал, под руки вывели лысого типа, умудрившегося напиться буквально до потери сознания.

Вот странно, всегда, на любой вечеринке, найдется один такой. Даже если не подают ничего крепче шампанского.

В зал вошел Игорь, Настя помогла ему отключить и разобрать фонтан, собрала во флягу остатки шоколада.

Рабочий день закончился.

Прежде чем вернуться в салон, Игорь завез ее домой. Он остановился на углу, напротив сквера – к самому дому подъезжать было неудобно, точнее, неудобно было потом выруливать на проспект. Впрочем, Настя и не настаивала – главное, что добралась домой без проблем, не пришлось давиться в метро, дожидаться на холоде маршрутку…

Настя махнула рукой, перебежала улицу, свернула на темную, покрытую раскисшим снегом дорожку.

Днем погода была неплохая, по небу неслись тревожные облака, на какое-то мгновение среди них даже промелькнуло солнце. Но к вечеру опять пошел дождь со снегом.

Настя пожалела, что не попросила Игоря довезти ее до самого подъезда. Она зябко подняла воротник и прибавила шагу. Позади показалась какая-то сгорбленная фигура. Настя опасливо покосилась на нее, вышла в круг размытого света возле фонаря и свернула к своему подъезду. Незнакомец прошел мимо и остановился возле следующего подъезда, загремел ключами.

Настя перевела дух – кто-то из припозднившихся соседей возвращался с работы или с вечеринки…

Она набрала номер на кодовом замке, вошла в подъезд.

Внутри, как всегда, было полутемно.

Кто-то из бомжей, забредавших к ним в подъезд погреться, опять разбил лампочку над дверью.

Давно пора поменять допотопный кодовый замок на нормальный домофон, но соседи подобрались на удивление равнодушные. Или просто скупые.

У Насти и у самой, конечно, нет лишних денег, но за безопасность и покой для себя и Дениски она отдала бы последнее…

Она отряхнулась, как выбравшаяся из воды собака, и направилась к лифту.

При этом ей нужно было пройти мимо неплотно прикрытой двери подвала.

Замок на этой двери снова сбили, и Насте показалось, что за ней кто-то прячется. Сердце забилось в груди, как пойманная птица. Настя сунула правую руку в карман, сжала в кулаке связку ключей – какое-никакое, все же оружие…

Темнота за дверью казалась живой, угрожающей. И еще ей отчего-то вспомнился тот странный взгляд на сегодняшней вечеринке – внимательный, пристальный, изучающий…

Она проскочила мимо подвальной двери, но теперь ей казалось, что живая, шевелящаяся темнота смотрит ей в спину. Смотрит пристально, настойчиво, угрожающе.

Она хотела обернуться, удостовериться, что все это – не больше чем фантазии, ни на чем не основанные страхи, но невозможно было заставить себя взглянуть на то, что пряталось за спиной…

Теперь ей послышался позади совершенно отчетливый шорох.

Настя вскрикнула и бросилась вперед, к лифту…

И как раз в эту секунду двери лифта распахнулись, и на площадку вывалился сосед, Лешка Коршунов.

Лешка, как всегда, был навеселе.

– Настюха! – заорал он, широко раскинув руки. – Дай я тебя поцелую! Ты моя любимая женщина! Вот как бог свят – никого так не люблю, как тебя! Настюха, выходи за меня замуж!

– Проспись сперва, – беззлобно отозвалась Настя, обходя Лешку и протискиваясь в кабину лифта. – Если трезвый придешь – поговорим!

– Ну, ты сказанула – трезвый! – рассмеялся Лешка. – Я сам-то себя трезвым не помню! Значит, не хочешь за меня замуж? Ну, как знаешь! Тогда я к Ленке пойду, она – моя самая любимая женщина! После тебя. Она точно за меня замуж согласится.

Настя нажала кнопку своего этажа. Сердце понемногу успокаивалось.

Дома все было тихо. Настя сняла сапоги, скинула пальто прямо на пол в прихожей и босиком прокралась в комнату сына. Дениска спал, раскинувшись на кровати, румяный и растрепанный. Медведь Федя, как всегда, валялся на полу. Настя глядела на сына, ощущая, как волна теплой нежности приливает к сердцу, и на душе становится спокойно и радостно.

Ребенок пошевелился во сне, и Настя, пятясь, вышла из комнаты.

Кто-то осторожно постучал в дверь. На площадке стояла соседка Ирина, запахивая на груди халат.

– Ну, ты даешь, Настасья, – зевая, сказала она, – гуляешь до полуночи. Мужик-то хоть того стоит?

Это были ее обычные шуточки, Ирка прекрасно знала, что Настя не гуляет, а работает допоздна, оттого и просит ее приглядеть за сыном. На нее всегда можно положиться – своих трое, да еще муж и собака, и все в полном порядке – сыты, умыты, одеты.

– Все в порядке? – спросила Настя, отдавая соседке шоколадные фигурки, оставшиеся от вечеринки.

– Ух ты! – изумилась Ирка, разглядывая мобильный телефон. – Прикольно! Завтра своему в карман вместо настоящего положу – вот смеху будет! Имей в виду, я твоего Дениску той гадостью, что ты оставляешь, кормить не стала. Дала ему картошки с мясом – вот это еда, а то парень и не вырастет никогда!

Настя отвернулась, чтобы Ирка не заметила ее лица и не завелась с полоборота. Они всей семьей любят поесть, и все больше мяса со шкварками да жирной ветчины. Дениске жирного совсем нельзя, у него сосуды слабые. Врач прописал строгую диету – фрукты, овощи, ничего копченого, жирного, острого. Но с Иркой не договоришься, она вообще врачей за людей не считает. Да и как Настя может ставить ей условия? Соседка по доброте душевной ей помогает, денег не берет. Да у Насти денег особо и нету…

Против всех опасений Надежды, муж не стал ее воспитывать по поводу самовольной отлучки из дома, он одобрительно оглядел свою обновленную жену и похвалил новую стрижку. А уж когда Надежда вытащила из духовки запеканку с хрустящей корочкой, муж едва не прослезился, видно, и впрямь оголодал за последнее время.

– Вот видишь, Надя, как на тебя хорошо действует это замечательное лекарство, – радостно говорил Сан Саныч, сидя после обеда в гостиной с котом на коленях, – ты меняешься буквально на глазах. Кстати, ты не забыла принять сегодня порцию?

– Да-да, – ответила Надежда, – я пила.

По натуре она была женщиной честной и правдивой, обманывать мужа ей было как нож острый под ребра. Однако частенько приходилось это делать, потому что, как уже говорилось, Сан Саныч строго-настрого запретил ей ввязываться в опасные авантюры. А ей не то чтобы очень хотелось это делать, но обстоятельства всякий раз складывались так, что без Надежды никак нельзя было обойтись. Поэтому Надежда Николаевна выработала свою собственную тактику обмана мужа: не врать в открытую, а слегка недоговаривать. Или умолчать.

Муж был человек чрезвычайно проницательный, Надежду успел хорошо изучить и заподозрил бы вранье, если бы оно было явным. Вот и сейчас Надежда чуть помедлила, прежде чем ответить, и этого оказалось достаточно.

– Надежда! – строго сказал муж. – Сейчас же отвечай, пила ты лекарство или не пила?

– Да пила, – ответила она с досадой, видя, что вредный кот ушел от Сан Саныча и вспрыгнул на подоконник, поближе к фикусу, – конечно, пила…

Бейсик выразительно фыркнул и потерся боком о многострадальный фикус. Затем поглядел на Надежду ехидно и потрогал лапой сыроватую землю.

– Посмотри мне в глаза! – потребовал муж.

Надежда сделала над собой усилие и уставилась на мужа честными глазами. Это не помогло.

– Немедленно говори правду, ты выпила сегодня лекарство три раза?

– Ну, не три… – Надежда опустила глаза в пол, – не три, а только два…

Сан Саныч, ожидавший худшего, был так приятно поражен, что даже не стал ругаться. Кот по-прежнему демонстративно рыхлил фикус. Надежда Николаевна походила по комнате и, видя, что рыжий предатель наблюдает за ней исподтишка, показала ему ершик для пыли, свернутую газету и покачала ногой в шлепанце. Все три предмета успешно использовались при экзекуции: ершиком лупили кота по наглой морде, шлепанцем – по филейной части, а газетой куда придется. Разумеется, все это проделывала только Надежда, Сан Саныч своего ненаглядного Бейсика и пальцем не тронул бы.

Кот прикинул все «за» и «против», вспомнил, что завтра он останется с Надеждой на целый день один в квартире, и решил пока придержать информацию.

Спала Надежда плохо – в ушах стоял резкий голос старухи, которая перечисляла фамилии женщин, утверждая, что они могут погибнуть, – Эля Маленко, Настя Рубинина, Маша Чонишвили… И Лена Серебровская, которую уже убили…

Конечно, самое умное в этой ситуации было пожать плечами, сказать мысленно: «А мне-то какое до всего этого дело!» – и забыть. Но, во-первых, забыть не дадут средства массовой информации, они еще долго будут мусолить убийство Елены Серебровской. А во-вторых, по отношению к старухе получается не совсем честно. Она-то уверена, что говорила с Тасей, просила у нее помощи и теперь небось ждет. А никто к ней не придет, потому что неизвестная Тася находится в полном неведении и вряд ли соберется позвонить старухе просто так. Во всяком случае, надеяться на это не стоит.

Тут Надежду Николаевну наконец осенило, что у нее же есть в телефонном аппарате автоматический определитель номера с памятью. И там записан старухин телефон. Так что нужно просто позвонить и объяснить пожилой женщине, как все случилось. Это будет непросто, учитывая старухину глухоту, но Надежда уж постарается. А то совесть замучает.

И надо было сделать это еще вчера, а до нее все доходит как до жирафа. Просто удивительно, как плохо влияют антибиотики на умственные способности!

Надежда пододвинула к себе аппарат, просмотрела память и нашла номер вчерашней старухи. Набрав этот номер, поднесла трубку к уху и откашлялась, чтобы голос звучал четко и разборчиво.

Однако из трубки доносились унылые длинные гудки.

Надежда положила трубку: наверное, бабулька удалилась в ванную или какое-нибудь другое место…

Откуда-то бесшумно возник Бейсик, ловко вспрыгнул на колени к хозяйке, громко мурлыкнул и посмотрел ей прямо в глаза. Казалось, он спрашивал ее:

«Чем это таким ты занимаешься? Может быть, пора угостить кота чем-нибудь вкусным, а то сейчас наступило то самое неприятное время суток, когда завтрак уже давно закончился, а до ужина еще ждать и ждать!»

– Ничего не получишь, – строго проговорила Надежда Николаевна. – Ты и так слишком растолстел! Тебе непременно нужно сбросить килограмм-другой!

Бейсик обиженно фыркнул и соскочил на пол. Неторопливо двигаясь в сторону кухни, он бросил на хозяйку многообещающий взгляд: мол, стоило бы рассказать Сан Санычу, какими подозрительными делами ты занимаешься в его отсутствие!

– Смотри у меня! – пригрозила коту Надежда. – Шантажисты, к твоему сведению, плохо кончают!

Она подождала еще немного и снова набрала телефон.

И опять ей ответили равнодушные длинные гудки.

Да что же это такое?

Может быть, старуха куда-то ушла?

Но ведь она прямым текстом сказала какой-то Тасе, что никуда не выходит, что целый день будет дома…

В душе у Надежды Николаевны шевельнулось смутное беспокойство. И еще – неосознанное чувство вины. Ведь эта старушка ждет свою Тасю… Конечно, Надежда ни в чем не виновата, но, с другой стороны, если бы она сумела объяснить старушке, что та ошиблась номером, она дозвонилась бы до своей знакомой…

Чтобы успокоить свою совесть, она набрала телефон бюро ремонта, назвала номер старухи и попросила проверить, все ли в порядке с ее телефоном.

– Моя тетя целый день не отвечает, – соврала Надежда. – Так вот я хочу проверить…

– Сорок три девяносто пять? – сочувственно повторила женщина-диспетчер последние цифры номера. – Тяжело со стариками… вот матери моей тоже семьдесят восемь… Железнодорожная, десять, квартира двадцать четыре… нет, там ничего нету. Линия в порядке. Наверное, ушла куда-нибудь ваша тетя…

– Может быть… – проговорила Надежда, уставившись на телефон. – Может быть…

Она мысленно повторила адрес: Железнодорожная, десять… это ведь совсем рядом! Конечно, муж будет ругаться, но в конце концов он поругается и перестанет, а совесть будет точить ее днем и ночью. Да и потом, как Саша узнает, что она выходила? Если только от нее самой, а уж она-то не проболтается! Она только добежит до старушки, убедится, что та в полном порядке, расскажет ей о недоразумении с телефонным звонком и тут же вернется домой.

В конце концов она оделась и отправилась на Железнодорожную улицу.

Правда, намерения «добежать» дотуда за пять минут оказались неосуществимыми: Надежда Николаевна явно переоценила свои силы, она едва ползла, время от времени ненадолго останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

Последнюю вынужденную остановку она сделала рядом с домом номер десять.

И увидела возле нужного подъезда две машины с включенными синими «мигалками» и толпящихся вокруг них парней определенно милицейского вида.

Тут ей стало по-настоящему плохо.

Неужели она опоздала и с незнакомой старушкой случилось несчастье?

Надежда без сил опустилась на скамейку, где уже сидели две бодрые тетки среднего пенсионного возраста.

– Я чуть от страха не померла! – с горящими глазами говорила одна из них, с рыжим «кренделем» на голове. – Представляешь, Люба, звоню-звоню, а она все не открывает… тогда уж ключи взяла, что она мне дала, вхожу – а она мертвая!

– Нет, это и представить невозможно! – со сладким ужасом в голосе ответила вторая, в перманентной завивке. – Это ты, Нюра, просто настоящая героиня! Тебе памятник надо поставить! Каменный! При жизни! Я бы, наверно, тут же на месте и окочурилась! Точно тебе говорю – памятник! И что ты вообще об ней, об постороннем человеке, так заботилась – за это одно орден полагается!

– Ну уж, орден! – зарделась рыжая. – Мы же все люди… как не позаботиться о старом человеке! Главное дело, это какой ужас – пакет на голову надет, прямо как в кино! Я, конечно, ничего там не трогала… чтобы отпечатки остались… эти, в сериалах, всегда говорят, чтобы ничего не трогать… выскочила сразу и в милицию позвонила… ну, эти-то быстро приехали!

– Это хорошо, что у тебя ключи были, – вторила завитая. – А то бы она там неделю пролежала…

– Не говори, Люба, – вздохнула рыжая. – Так вот помрешь, и никто ведь не вспомнит… это еще хорошо, что у нее родственники имеются, а то ведь до старого человека никому и дела нет…

– Это только один разговор, что родственники, – отозвалась вторая. – Они только насчет квартиры родственники, а продуктов лишний раз занести их нету…

– Это вы случайно не про женщину из двадцать четвертой квартиры говорите? – вступила в разговор Надежда, в глубине души надеясь на отрицательный ответ.

– Про нее, про Варвару Степановну, – подтвердила тетка с «кренделем». – А вы почему интересуетесь? Вы ей кто же будете? Вы ей случайно родней не доводитесь?

– Да я-то ей никто… я из собеса… – ляпнула Надежда первое, что пришло в голову. – Ей путевка бесплатная полагается…

– Путевка? Бесплатная? – живо заинтересовалась Люба. – Это за какие такие заслуги?

– А я знаю? – Надежда пожала плечами. – Мое дело маленькое – проинформировать… Наверное, она заявление подавала, вот очередь и подошла…

– Ты чего, Люба, на человека насела? – подключилась к беседе Нюра. – Человек работу свою выполняет… а теперь, когда ее убили, так кому, к примеру, эта путевка достанется?

– А я знаю? – повторила Надежда Николаевна, решив, что такая позиция наиболее безопасна. – Сами в собесе узнавайте!

– А куда, к примеру, эта путевка? – не сдавалась рыжая Нюра. – В санаторий или, допустим, в какой-нибудь пансионат?

– В пансионат, на Карельский перешеек, – отозвалась Надежда и задала встречный вопрос: – А у нее… у Варвары Степановны… родственники имеются?

– А как же! – выпалила Люба. – Очень даже имеются! И сейчас, как квартиру делить, так непременно набегут! А раньше-то где они были? Когда надо было лишний раз, к примеру, навестить старого человека, так их не дозовешься! Вот ей, Нюре, ключи дали, чтобы она, значит, за Варварой присматривала… а она ведь, Нюра-то, и сама не молоденькая! Это ей памятник надо каменный поставить, что она такой человек на редкость внимательный! Другой бы кто и не подумал к чужой старухе ходить… Хотя у Варвары Степановны родственники еще ничего, более-менее понимающие… Это вот Серафиму из четвертого подъезда, ту совсем бросили и не вспоминали, хотя родная племянница имелась… а вот как она померла и квартира-то освободилась, так эта племянница в один момент объявилась, и со всеми своими претензиями… а к Варваре все ж таки приходили. Один такой видный мужчина наведывался. Вот только вчера приходил…

– Да это ты, Люба, путаешь! – перебила ее приятельница. – Этот-то, что вчера, вовсе не родственник!

– А кто же, как не родственник? Полюбовник, что ли? – И Люба зашлась оглушительным хохотом. – Что ты, Нюра, такое говоришь? Срамота слушать!

– Это тебя срам слушать, – надулась Нюра. – А я если говорю, так знаю! Мне Варвара Степановна сама говорила, что никакой он не родственник, а вовсе из газеты…

– Из какой газеты? – переспросила Надежда.

Покалывание в корнях волос заставило ее насторожиться.

– Вот уж из какой – это я вам не скажу, – солидно ответила Нюра. – Не имею такой привычки говорить чего не знаю. А только Варвара Степановна лично мне говорила, что он из газеты. И приоделась к его приходу, и в квартире у себя прибралась…

– Ну я прямо не знаю, – перебила ее Люба. – С какого такого интереса к нашей Варваре из газеты пожаловали? Кто она такая – певица, что ли, знаменитая? Или космонавтка? Или, может, какого-нибудь царского рода-племени?

– Ты не знаешь, и я не знаю! – нравоучительно проговорила Нюра. – Может, и была в молодости певицей!

– Да какой она была певицей! – отмахнулась Люба. – В поликлинике районной она работала, в регистратуре карточки выдавала!

В это время к скамейке приблизилась еще одна местная жительница – прямая, как палка, старуха с недоверчиво поджатыми губами.

– Вы кто же это будете? – уставилась она на Надежду. – Что-то мне ваша личность незнакома.

– Это из собеса женщина, – сообщила Нюра, подвинувшись, чтобы освободить место. – Путевку Варваре Степановне принесла, да видишь, зря только ноги сбила…

– Из собеса? – переспросила новоприбывшая. – А что это я вас в собесе никогда не видала? Я там, почитай, всех знаю… и Нину Ивановну, и Эвелину Петровну, и Галию Махмудовну…

– А я там недавно работаю, – отозвалась Надежда.

– И путевки сейчас никакие не распространяют, – гнула свое вредная тетка. – Путевки для льготников в собес осенью поступают или в начале зимы, а сейчас считается скоро весна…

– Какая весна, – отмахнулась Надежда. – До весны еще ждать и ждать… – Она взглянула на часы и заторопилась: – Идти мне нужно… заболталась я с вами, а мне еще начальству отчитаться нужно…

– Ну-ну! Отчитаться – это первым делом! – строго произнесла подозрительная старуха, усаживаясь на место Надежды и провожая ее недоверчивым взглядом.

Настроение было отвратительным. Получалось, что как ни крути, а Надежда причастна к смерти старухи. Косвенно, конечно, но все же доля вины ее в этом есть. Если бы она сразу перезвонила и сказала, что Варвара Степановна ошиблась номером, старуха дозвонилась бы до Таси, и тогда, возможно, ее сумели бы защитить.

Теперь уже Надеждин внутренний голос помалкивал и не советовал забыть всю историю, как страшный сон. Внутренний голос у Надежды был противным занудой, но привык реально оценивать свои силы, в данном случае он понял, что Надежда все равно его не послушает. Тем более что в дело вступила совесть. Совесть на Надежду всегда имела большое влияние. Так что внутренний голос был один против совести и любопытства и быстро понял, что у него нет никаких шансов на победу. Поэтому он затаился в глубине души до более удобного случая, а Надежда Николаевна поплелась домой, обходя лужи и пытаясь отскочить от проезжающих и норовящих окатить ее машин.

Дома кот сразу понял, что Надежда не в духе, и даже не сошел с дивана, чтобы поприветствовать хозяйку. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Надежда занялась хозяйственными делами. Под неумолчный шум пылесоса она размышляла, что же теперь делать. Старуху убили, это само по себе плохо. Но еще хуже, что вместе с ней ушли в неизвестность все сведения, кто такие те женщины и от кого им грозит опасность. Лену Серебровскую уже убили, но ведь остались еще трое – Настя Рубинина, Эля Маленко и Маша Чонишвили. Надежда запомнила фамилии наизусть. Нужно обязательно добраться до них и предупредить о грозящей опасности. Заодно и выяснить, в чем же там дело.

Но соваться в дом убитой старухи больше нельзя, уж больно соседки подозрительные, еще в милицию сдадут.

Надежда убрала пылесос и отправилась на кухню выпить чаю. Эта несложная процедура всегда помогала ей обрести ясность мысли. Кот тут же появился и затребовал перекусить. Надежда предложила ему сухой крекер, кот оскорбленно вскинул голову и фыркнул. Надежда машинально съела крекер сама, затем, радуясь, что появился аппетит, умяла еще полпачки.

Кот опомнился и стащил со стола пустой пакет. Не веря своим глазам, он разорвал его и заглянул внутрь.

– В кругу семьи не щелкай клювом, – наставительно сказала Надежда, – нечего было жеманничать.

Кот поднял хвост вверх и ушел, затаив на Надежду немалое количество хамства.

После чая мозги зашевелились быстрее, и Надежда подумала, что неплохо бы сходить в ту самую участковую поликлинику, где работала покойная Варвара Степановна. Раз проработала она в регистратуре много лет, несомненно, должны у нее остаться там друзья, возможно, даже близкие подруги. И чем черт не шутит, может быть, как раз там и работает та самая неуловимая Тася.

Вот уже больше года Надежда с мужем жили не в ее однокомнатной квартирке, а в той, где жил раньше ее муж Сан Саныч с сыном, невесткой и внуком Вовкой. Сыну предложили контракт в Канаде, и вся семья улетела туда, прихватив даже огромного сенбернара по кличке Арчибальд. Сан Саныч, конечно, скучал по родным, но был очень доволен переездом в трехкомнатную квартиру – там больше места, и он не чувствует себя нахлебником.

Таким образом, Надежда могла совершенно спокойно идти в регистратуру участковой поликлиники и требовать свою карточку, которой там быть никак не могло. И заодно разузнать, не лечились ли в той поликлинике все три молодые женщины. Вполне могла старуха знать о них по работе…

Гипотеза, конечно, была притянута за уши, но Надежда Николаевна решила не сидеть просто так, а хоть что-то предпринять, авось повезет. Только идти в поликлинику нужно вечером, перед самым закрытием, когда народу поменьше.

Как ни странно, в холле поликлиники было совершенно пусто. За окошечком регистратуры сидела маленькая, худенькая старушка с аккуратными седыми кудряшками, слегка подкрашенными голубым тоном, и наивным детским личиком.

Надежда Николаевна подумала, что с этой старушкой у нее не будет проблем. Она подошла к окошечку, громко закашлялась и хриплым простуженным голосом проговорила:

– Мне бы талон к дежурному…

– Душечка! – воскликнула старушка неожиданно звонким молодым голосом. – Куда же вы пришли в таком виде? Вам надо было на дом врача вызвать!

– Температуры нету! – вздохнула Надежда. – А без температуры на дом не приходят!

Старушка сочувственно вздохнула, достала бланк талона и спросила фамилию. Выписав номерок, она направилась к стеллажу за карточкой. Она была такого маленького роста, что почти не возвышалась над перегородкой.

– Лебедева? – переспросила она через минуту.

– Ну да, – подтвердила Надежда Николаевна.

– Что ж такое, – старушка одну за другой вынимала карточки, – Лебедев Александр Александрович – есть…

– Это мой муж! – призналась Надежда и снова закашлялась. – Моя карточка должна быть рядом…

– Нету… – старушка развела руками, – Александр есть, а Надежды нету…

– Безобразие! – театрально возмутилась Надежда Николаевна. – Никакого порядка!

– Это вы не правы, – расстроилась старушка. – У нас так не бывает, чтобы карточки пропадали. У нас в документации всегда порядок. Может быть, она у вас на руках?

– Что вы! – открестилась Надежда. – Мне ее на руки никогда не выдавали. Да я бы и сама не взяла, зачем мне дома такое держать? Только расстраиваться…

– Так, может, я вам временный дубликат выпишу? – робко предложила регистраторша.

– Ну уж нет, – уперлась Надежда Николаевна. – У меня там результаты анализов подшиты… что я, зря, что ли, кровь из вены сдавала? Знаете, как меня процедурная сестра измучила – никак не могла вену найти! Пусть хоть врач анализы посмотрит…

– Ну, я прямо не знаю… – огорчилась старушка. – Может, когда вы к специалисту какому-нибудь ходили, вашу карточку не туда поставили… вы у каких специалистов были?

– У отоларинголога, – принялась перечислять Надежда, – у окулиста… у ревматолога…

Старушка снова направилась к стеллажу.

В это время к окошечку подбежал взмыленный парень лет тридцати с небольшим.

– Эй, есть кто живой? У меня талон к Васильевой! Скорее! Я опаздываю!

– Сейчас-сейчас! – отозвалась регистраторша из-за стеллажа. – Видите, я занята!

– А мне это по барабану! – огрызнулся парень. – Талон у меня на полседьмого, понятно? А Васильева, она сегодня вообще только до семи принимает!

– Да вот, женщина же раньше вас пришла… сейчас я с ней закончу и немедленно займусь вами… – старушка попыталась урезонить скандального посетителя.

– Вы тут час будете копошиться! – раздраженно проворчал парень. – Сказано вам – я спешу!

– Давайте я сама карточку поищу! – предложила Надежда Николаевна. – А вы пока займетесь этим нервным мужчиной…

– Вообще-то это не положено… – огорчилась регистраторша, но опасливо взглянула на раздраженного посетителя и согласилась на предложение Надежды.

Надежда Николаевна, которой только это и было нужно, прошла за барьер и устремилась к стеллажам.

На самом деле здесь был относительный порядок. Карточки стояли по алфавиту, фамилии и данные пациентов аккуратно отпечатаны на первой странице.

Надежда незаметно сверилась со своим списком. Первой в нем значилась Эля Маленко.

На букву «М» карточек было очень много. На первой полке попались Мавроди, однофамилец знаменитого махинатора первых лет перестройки, человек с замечательной фамилией Магарыч, семья Мажейкиных, оперно-историческая фамилия Мазепа, целое созвездие Макаровых и один Макаровский. Надежда напряглась, но следующая карточка принадлежала Николаю Маленкову, дальше шло несколько Малининых, один престарелый Малиновский и семья Маневич. Никого по фамилии Маленко не оказалось.

Первая неудача не разочаровала Надежду Николаевну, и она перешла к букве «Р». Быстро проскочив мимо Раевских, Раковых, Ребровых, Ремневых, Ржевских, Роговых, Рогозиных и Розовских, она добралась до Рубашкиных и Рублевых. Был еще один Рубин, но Рубинины напрочь отсутствовали.

На этот раз Надежда расстроилась. Ее версия, на первый взгляд такая логичная, трещала по всем швам. Однако упорство было ее второй натурой, и она перешла к последней секции – туда, где находились карточки с фамилиями от «Ц» до «Я».

На букву «Ч» было не слишком много пациентов. Надежда миновала пенсионера Чаплина, мужа и жену Чашкиных, одинокую старушку Черенкову. Дальше последовал большой выводок птичьих фамилий – целая семья Чибисовых, несколько Чижиковых, Ольга и Олег Чижовы… и наконец перед ней оказались целых три карточки с фамилией Чонишвили – Георгий Вахтангович, Анна Васильевна и, судя по всему, их дочь Мария Георгиевна.

– Маша Чонишвили! – вполголоса повторила Надежда. Это было именно то имя, которое назвала по телефону покойная старушка Варвара Степановна.

Надежда незаметно списала с карточки координаты Маши Чонишвили и спрятала листочек в карман. Поставив карточку на место, она выглянула из-за стеллажа:

– Нету нигде моей карточки!

– Значит, в кабинете у врача осталась… – предположила старушка. – Знать бы только, у какого…

– Что же делать? – Надежда взглянула на часы. – До конца приема всего пятнадцать минут осталось…

– А я вам так скажу, – старушка доверительно понизила голос. – Не ходите вы к дежурному. Что он вам в спешке-то скажет? И не прослушает как следует… Лучше вы, душечка, завтра к нормальному врачу приходите, и не к концу приема, а к началу, пока врач еще не утомился, пока еще и видит, и слышит нормально…

– Наверное, вы правы… – согласилась Надежда Николаевна и тут же зашлась хриплым кашлем.

– Вам, душечка, хотя бы чаю горячего выпить нужно! – переполошилась регистраторша. – Я как раз чайник поставила… больных все равно нет. Выпейте со мной чашку!

Надежда горячо поблагодарила старушку и вынула из сумочки специально припасенный для такого случая пакет шоколадных конфет. Старушка достала из ящика стола две чашки, чайные пакетики и разлила чай.

– Из пакетиков, конечно, чай не настоящий, – проговорила она, пододвигая чашку Надежде. – Но тут особенно не разгуляешься, все-таки на работе – не дома…

– Да что вы, хороший чай! – успокоила ее Надежда. – Извините, а как вас зовут?

– Альбина Францевна, – представилась регистраторша.

– Ну, как меня зовут, вы знаете, – проговорила Надежда, выкладывая конфеты в вазочку. – А раньше, я помню, здесь работала Варвара Степановна…

– Ох! – Старушка скорбно опустила глаза и вздохнула. – Вареньки не стало!

– Да что вы! – Надежда округлила глаза, сделав вид, что поражена новостью. – Умерла?

– Хуже!

– Что может быть хуже?

Альбина Францевна боязливо огляделась по сторонам и прошептала:

– Ее убили!

– Боже мой! – Надежда Николаевна всплеснула руками. – Как же это случилось?

– Подробностей не знаю. – Старушка отпила чаю и печально добавила: – В наше время, душечка, человеческая жизнь ничего не стоит! Может быть, какой-нибудь наркоман…

– Такая приятная была женщина! – продолжила Надежда. – Ведь она, кажется, не всегда работала в поликлинике?

– Конечно! – подхватила Альбина Францевна. – Варенька раньше на радио работала, редактором… но потом, с возрастом, стала плохо слышать и ушла.

– Да, слышала она плохо! – со знанием дела согласилась Надежда Николаевна.

– Здесь это ей тоже мешало, – вздохнула старушка. – Иногда из-за этого Варенька путала карточки. Но мы всегда старались ей помочь. У нас здесь, вы знаете, душечка, вообще подобрался замечательный коллектив! Все женщины интеллигентных профессий. Варенька работала на радио, я – в театре…

– В театре? – заинтересованно переспросила Надежда.

– Ну да, – Альбина Францевна приосанилась. – Я была актрисой… травести… играла мальчиков, девочек…

– То-то у вас такой замечательный голос! – подольстилась к ней Надежда. – Звонкий, молодой…

– Да, душечка… – старушка вздохнула, взгляд ее затуманился. – Кого я только не играла – Буратино, Малыша из «Карлсона», Кая в «Снежной королеве», Мальчика-с-Пальчика… Раньше, в советские времена, я переиграла всех пионеров, какие только есть в репертуаре… помните, был такой спектакль «Друг мой Колька»?

Надежда смутно припомнила далекое детство, школьный культпоход в театр, взрослых людей в красных галстуках, разговаривающих неестественно звонкими голосами и усиленно изображающих детей.

– Еще была пьеса «А с Алешкой мы друзья»… – вспомнила она. – Очень хорошая пионерская комедия.

– В этой я не играла, – старая актриса поджала губы. – Всюду, душечка, интриги… эту роль у меня буквально из-под носа увела эта бездарность, Марианна Самокатова. Зато я играла Витю Малеева… и еще Колю Колокольчикова в «Тимуре и его команде»… и вообще, Федор Кузьмич очень меня ценил!

– Федор Кузьмич? – переспросила Надежда.

– Ну да, Федор Кузьмич Короедский, наш главный режиссер. Большой талант!

Надежда Николаевна решила, что начался вечер воспоминаний, и думала, как бы повернуть разговор в другую сторону, но старушка и сама спохватилась:

– Что это я все о себе? Остальные женщины у нас были тоже очень интересные! Нинель Андреевна – бывший ведущий инженер, крупный конструктор сельскохозяйственной техники. Комбайны, косилки, сноповязалки… впрочем, я в этом не разбираюсь. Но она была очень, очень уважаемым специалистом в своей области. Один раз ее даже лично министр отметил, Михаил Иванович Топтыгин. И премию она получила большую за какую-то особенную сноповязалку.

Альбина Францевна подлила себе еще чаю, положила за щеку конфету и продолжила:

– Опять же Офелия Филаретовна – тоже интересная личность. Перешла к нам не откуда-нибудь, а из самого Эрмитажа!

– Да что вы! – отозвалась Надежда, почувствовав, что собеседница ждет от нее подобной реакции. – Неужели из Эрмитажа!

– Да, – Альбина Францевна отпила еще чаю. – Правда, ушла она оттуда не по собственной воле. Можно сказать, со скандалом. Представляете, заснула на рабочем месте, и ее застукал сам директор! Обходил залы музея и увидел, как она спит на посту. Так что пришлось увольняться. Но она говорит, что даже довольна. Там, говорит, очень скучно было – сидишь целый день и смотришь на одну и ту же картину. Всю ее, говорит, уже запомнила – натюрморт французского художника Пьера Монталье. Народ в этот зал почти не заходил, так что она весь день проводила один на один с этим натюрмортом. Главное, очень аппетитно все на нем изображено, очень жизненно, так что до обеда смотреть просто невозможно, так и тянет в столовую. А потом, когда поешь, – в сон клонит. Через этого самого Монталье она и пострадала, не выдержала воздействия классического искусства. А у нас в регистратуре как-то поживее, целый день люди, разговоры, опять же, коллектив хороший, все такие интеллигентные, образованные женщины подобрались, есть с кем поговорить о живописи, о театре, о литературе…

– О сноповязалках, – машинально вставила Надежда.

Альбина Францевна не расслышала ее реплику и продолжила:

– Правда, начальница наша, Прасковья Савельевна, из другого теста, без образования. Она по профессии – руководящий работник…

– Что, есть такая профессия? – удивилась Надежда Николаевна.

– А как же! Ее, Прасковью Савельевну, всю жизнь перебрасывали то на легкую промышленность, то на сельское хозяйство, то на культуру и образование. Она говорила, что ей все равно, кем руководить, лишь бы руководить. Специфика отрасли не имеет значения. Только на черной металлургии никогда не работала и еще на тяжелом машиностроении: там, говорит, женщин не очень уважают.

– И что – правда, без всякого образования?

– Ну, не то чтобы без всякого… шесть классов она все-таки окончила. Зато очень большие организаторские способности.

– А что ж тогда она к вам попала, в регистратуру?

– Ну, все-таки возраст… выбрала работу полегче, менее ответственную, но все же руководящую.

– Да-а… – протянула Надежда, – как жалко Варвару Степановну… Что же, и родных у нее не было, одна жила?

– Что-то она говорила… кажется, был внук… хотя нет, у нее детей-то не было никогда, стало быть, это, наверное, внучатый племянник, дальний родственник совсем. Но помогал ей иногда, продукты привозил… Как же его звали-то? – Альбина Францевна виновато улыбнулась. – Нет, не вспомнить…

Надежда поняла, что пора ей уходить. Если бы работала здесь, в регистратуре, некая Таисья, дружившая с покойной, престарелая актриса обязательно упомянула бы об этом.

«Мы пойдем другим путем, – вспомнила Надежда крылатую ленинскую фразу, – завтра же с утра отправлюсь к Маше Чонишвили».

Между делом она успела сварить грибной суп, Сан Саныч был сытый и добрый и смотрел на свою жену умиленным взглядом. Кот хоть и очень обижался на Надежду за крекеры, но не посмел вякнуть, что она три раза в день поила дорогущим швейцарским лекарством комнатный фикус.

Утром, после ухода мужа, Надежда с замиранием сердца набрала номер, который списала вчера с карточки Маши. Ответил женский голос уверенным контральто:

– Алло-у? Квартира Чонишвили!

– Здравствуйте, могу я попросить Машу? – проговорила Надежда, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

На месте незнакомой женщины, услышав хриплый бас, который иногда все еще прорывался, Надежда незамедлительно бросила бы трубку. На этот раз голос не подвел – был чуть ниже, чем обычно, но все же вполне приемлемый.

– А кто ее спрашивает? – поинтересовалась женщина.

– А вы не Анна Васильевна? – спросила в ответ Надежда, вспомнив карточку, лежащую рядом с Машиной.

Она понятия не имела, как нужно представиться, чтобы услышать Машу.

– Да, я Анна Васильевна! – энергично подтвердила женщина. – А, понимаю, вы, наверное, от Аглаи Александровны?

– Ну-у, – протянула Надежда.

– Ах, ну конечно, эта Аглая все перепутала! – затараторила Анна Васильевна. – Она дала вам наш телефон, а Машенька живет сейчас у мужа, на Вознесенском. Записывайте телефон и адрес, а лучше сразу езжайте, я ей сама позвоню!

Надежда Николаевна записала адрес и поскорее отключилась, чтобы не начались расспросы. Анна Васильевна сказала, что Маша непременно будет дома.

Дом на Вознесенском проспекте был заново отремонтирован и сиял чисто вымытыми окнами, несмотря на то, что на дворе был слякотный март. Надежда Николаевна нашла нужный подъезд и нажала кнопки домофона.

– Вы от Аглаи Александровны? – послышался удивительно приятный голос. – Заходите!

Надежда пожала плечами и вошла. Лифт был крошечный, как в большинстве старых домов, однако лестница аккуратно покрашена и убрана. Возле Машиной квартиры на четвертом этаже лежал коврик в виде симпатичного медведя-панды. Над медведем вилась надпись: «Добро пожаловать!»

Дверь открыла удивительно приятная девушка в розовом атласном халатике. Густые волосы вились пышными кудрями, огромные черные глаза сияли. Больше ничего не давало знать о папе-грузине. Маша была белокожа, щеки ее напоминали по цвету румяный персик, яркий рот улыбался, от нее исходил такой свет счастья, что Надежда невольно залюбовалась.

– Здравствуйте! – пропела Маша. – А вы от Аглаи Александровны? Проходите, пожалуйста!

В просторной прихожей Надежда вгляделась в хозяйку и все поняла: свободный халатик прикрывал внушительных размеров живот.

– Да-да, – Маша счастливо засмеялась, – уже скоро, три недели осталось…

– Не спрашиваю о здоровье, вижу, что все хорошо, – улыбнулась Надежда Николаевна, сообразив, отчего от молодой женщины льется такой свет.

– Даже удивительно! – щебетала Маша, провожая Надежду на кухню. – Я так беременности боялась, думала – тошнить будет, страшная стану… Первый месяц все плакала, а Сережа меня утешал, что все равно любить будет. А потом все прошло, даже почти не тошнило. И живот не мешает, и волосы стали лучше, и кожа… даже нравится беременной быть! Вас как зовут?

– Надежда…

– Можно, я вас буду Надей называть? Давайте чай пить! Я все время ем и ем! Врачи велят овощи и творог, а я хочу огурцов и колбасы! Самой простой, вареной!

– Немножко можно… – улыбнулась Надежда, – значит, ребеночек просит. Кого ждете?

– Девочку! – На этот раз из черных глаз вылилось столько счастья, что Надежда едва не утонула.

– Ну, все правильно, – сказала она, – девчонки колбасы хотят, огурцов – солененького в общем. А мальчиков на сладкое тянет!

– Правда? – взвизгнула Маша и отвернулась к плите.

«Ну как тут с ней о деле говорить? – думала Надежда. – Про убийство не скажешь – волновать никак нельзя. Что опасность ей грозит – тем более не скажешь, еще родит со страху. Она такая счастливая, язык не повернется…»

Маша вдруг охнула и едва не выронила чайник.

– Поясницу что-то кольнуло, – извиняющимся тоном сказала она.

– Это бывает, – успокоила Надежда.

Маша налила чай и снова оживилась.

– Не скучно вам одной дома? – осторожно спросила Надежда Николаевна.

– Ну что вы! – Маша засмеялась. – Столько дел! На занятия хожу для беременных, музыку слушаю! А телевизор вообще не смотрю, оттуда только отрицательные эмоции можно получить! Разве что про путешествия, виды разные… Надо на красивое смотреть, тогда и ребенок красивый будет!

– Если на маму похож, то точно будет! – рассмеялась Надежда.

– Сережа тоже очень красивый, – серьезно сказала Маша. – Ой! – Она сморщилась и облилась бы горячим чаем, если бы Надежда не успела выхватить чашку.

– Что это со мной сегодня? – удивленно спросила Маша. – Колет и колет… вот, прошло… Что-то мне есть расхотелось, пойдемте, детскую покажу!

Выйдя из кухни вслед за хозяйкой, Надежда незаметно поглядела на часы. Она от души похвалила небольшую светлую комнатку, заново отремонтированную, с нарядными розовыми занавесками (девочку ждут!) и белоснежной мебелью. Над кроваткой висел розовый полог.

– Вот, последний месяц этим занималась! – Маша снова оживилась. – Мне все тут нравится, знаете, приду сюда и сижу. Альбом с репродукциями рассматриваю или пою.

– У вас голос приятный, звонкий, наверное, хорошо поете, – поддакнула Надежда.

– Да, в детстве пела в ансамбле. У нас такой ансамбль был, одни девочки, назывался «Звездочка». Когда маленькая была, папа меня петь учил, у него баритон прямо концертный. Хотела в музыкальное училище поступать, потом передумала, все-таки не высшее образование.

– Не жалеете? – спросила Надежда Николаевна для поддержания беседы.

– Что вы, я тогда бы Сережу не встретила! Ой! Ах! – Маша вздрогнула и прижала руки к животу.

– Вот что, милая, – решительно сказала Надежда, поглядев на часы, – похоже, у тебя схватки начались.

– Да не может быть! – Маша тыльной стороной ладони вытерла испарину на лбу. – Врач сказал – еще три недели.

– Врач тоже может ошибиться, – наставительно проговорила Надежда, – а вот самый проверенный способ. Нужно по часам смотреть и считать: если боль не постоянная, а через равные промежутки времени – значит, родовые схватки.

– Ой, мама! – Глаза у Маши стали огромными от страха.

– Да не бойся ты! – Надежда погладила ее по голове. – Все хорошо будет… Родишь ребеночка, через неделю домой вернешься, будет расти на радость всем…

Она нарочно болтала ерунду, чтобы отвлечь Машу, пока та снова не заохала.

– Все! – твердо сказала Надежда, сверившись с часами. – Нужно в роддом собираться. Матери твоей позвонить?

– Мама не доберется, ей далеко, Сережа велел сразу ему звонить, он сам отвезет… – слабым голосом сказала Маша и трясущимися руками начала тыкать в кнопки мобильного телефона. – Отключен! Совещание, наверное…

– Давай по служебному позвоню! А ты пока собирайся! Да не волнуйся так, время еще есть, может, еще целые сутки пройдут, пока родишь!

– Забыла… – Маша едва шевелила помертвевшими губами, – номер забыла… Там, в прихожей, у телефона визитка…

– Ну хоть фамилию-то своего мужа ты помнишь? – крикнула Надежда, роясь в ящике телефонной тумбочки, полном визиток.

– Коротков Сергей Павлович, фирма «Монолит», – пробормотала Маша и закричала: – Ой, болит!

«Что-то больно у нее быстро, – опасливо подумала Надежда, – как бы не родила здесь, что я буду делать?»

Руки перебирали визитки, под ними оказалась старая потрепанная записная книжка. Надежда машинально пролистала страницы, фирмы «Монолит» на букву «м» не нашла, зато нашла кое-что другое. Она не поверила своим глазам, когда прочитала строчку, написанную аккуратным детским почерком:

«Маленко Элеонора, Заневский проспект, дом 22, квартира 2».

Телефона не было. Надежду привел в себя стон Маши. Она вывалила содержимое ящика на пол и отыскала визитку ее мужа.

На просьбу Надежды позвать к телефону господина Короткова секретарша холодно ответила, что у того важное совещание и трубку взять он не может.

– Передайте Сергею Павловичу, – отчеканила Надежда, – это очень срочно, у его жены начались схватки…

Она еще не договорила, а секретарша уже бросила трубку на стол. Было слышно, как она неслась по коридору с воплями: «Сергей Палыч! Ваша жена рожает!»

– Ну все, – сказала она, вернувшись в комнату, – сейчас прилетит. У тебя вещички собраны? Белье, щетки-расчески… Кольца-сережки дома оставь, в роддоме все равно снять заставят.

– Да-да… все там.

Надежда Николаевна едва успела помочь Маше одеться и снять тесноватое кольцо, как раздались дикие звонки в дверь. Она открыла, не спрашивая.

– Вы кто? – спросил мужчина лет тридцати пяти в расхристанной одежде. – Где моя жена?

– Я от Аглаи Александровны, – ответила Надежда, – а жена вас ждет, чтобы в роддом ехать.

Мужчина на ходу скинул куртку и помчался в комнату. Надежда подумала, что он выглядел бы интересным, если бы не выпученные, как у рака, глаза и не всклокоченные волосы.

Когда Надежда Николаевна заглянула в комнату, она увидела, что муж стоит на коленях перед диваном, обнимает Машу и шепчет ей на ухо нежные слова.

– Хм, – покашляла Надежда, – вообще-то лучше поскорее ехать, а то как бы…

Муж схватился за голову и забегал по комнате. Надежда поняла, что от него помощи не дождаться.

– Пальто какое наденешь? – спросила она Машу. – Бери что попроще…

Муж ворвался в прихожую, оттолкнул Надежду и принялся застегивать Маше сапоги. Маша через его голову переглянулась с Надеждой и еле заметно кивнула головой. Этим она хотела сказать, что все поняла, что нужно собраться и самой обо всем позаботиться, поскольку от мужей в данной ситуации толку всегда мало.

Муж обнял Машу и осторожно, мелкими шажками, как будто жена его была не из плоти и крови, а из хрупкого стекла, повел к лифту, Надежда Николаевна тащилась сзади с плотно набитой сумкой. В последний момент она сообразила прихватить со столика ключи и захлопнуть дверь.

В лифт влезли только супруги, Надежда спустилась пешком. Муж усаживал Машу в черный «Мерседес». Водитель, средних лет солидный мужчина, заботливо придерживал дверцу.

– Карту! – вскричала Маша. – Карту медицинскую забыли!

Муж выхватил у Надежды ключи и исчез в подъезде.

– Это директора машина, – объяснил водитель в ответ на приветствие Надежды, – он так и сказал: езжай, Михаил, и проследи там, как и что. Потому что Сергею Палычу за руль садиться сейчас никак нельзя, он маленько не в себе сделался от беспокойства.

– Куда повезете-то? – спросила Надежда.

– Тут недалеко роддом. Все уже договорено и оплачено фирмой, – солидно ответил водитель. – А вы, извиняюсь, не теща Сергею Палычу будете?

– Нет, я от Аглаи Александровны, – привычно ответила Надежда.

Водитель вполне удовлетворился таким ответом. Явился встрепанный муж. Куртка висела на одной петле, галстук вовсе вылез из пиджака и болтался сзади. Сергей раздраженно рванул галстук и бросил его себе под ноги.

– Вы поедете? – спросил он Надежду.

– Нет, вы уж сами. Ну, счастливо вам! Все будет хорошо!

Она помахала рукой вслед машине.

«С мужем сейчас говорить о чем-то постороннем бесполезно, – думала она, – он вообще ничего не соображает. Будем надеяться, что Маше опасность не угрожает. Роддом платный, стало быть, охрана имеется, постороннего не пропустят. Да и вообще никого не пустят, кроме мужа и мамы. Маша одна не останется. А мне надо переключаться на поиски Эли Маленко. Но это завтра, а сейчас домой, а то разбегалась я что-то, как бы снова не расхвораться…»

Надежда Николаевна подошла к своей двери, достала из сумочки ключи, открыла оба замка. Но не успела она открыть дверь, как сзади на нее навалилось что-то огромное и страшное.

– Караул! – вместо крика из ее горла вырвался жалкий придушенный писк.

– Тихо, тетка! – злобно выдохнули ей прямо в ухо, и мощная рука втолкнула ее в квартиру.

– Спасите! – сделала она еще одну попытку позвать на помощь, но и на этот раз не получилось ничего громче мышиного писка. Из-под ног у нее вылетел огромный пушистый шар и юркнул под шкаф – это трус Бейсик вместо того, чтобы спасать хозяйку, срочно нашел себе безопасное убежище. Удивительно, как при таких внушительных размерах он умудрился втиснуться в узкое пространство между шкафом и полом.

– Сказано тебе – тихо! – прорычали в затылок Надежде. – Мне, тетка, неприятности ни к чему!

Надежду подтолкнули вперед. Она обернулась и без сил опустилась на галошницу. Только теперь ей удалось разглядеть злоумышленника.

Это был здоровенный парень с наголо выбритой головой, непосредственно переходящей в широченные покатые плечи. Огромные, как у гориллы, руки едва не доставали до пола. Ноги у него были кривые, короткие и такие мускулистые, что бугры мышц рельефно проступали через джинсы. Зато глазки были маленькие, близко посаженные и удивительно злые.

«Все, – подумала Надежда. – Этот убьет, не задумываясь. Ему это – раз плюнуть. Но вот только зачем? Денег у меня кот наплакал, – она неодобрительно покосилась на затаившегося под шкафом предателя Бейсика. – Никаких бумаг государственной важности у меня дома тоже нет, из фамильных драгоценностей имеется только бабушкино серебряное ситечко, да и то поломанное, как женщина я его тоже вряд ли интересую…»

Следующей мыслью Надежды было то, что минут через сорок должен вернуться с работы муж, так что, если она сумеет протянуть время, есть шанс дождаться помощи. Конечно, Сан Саныч слабовато выглядел по сравнению с этим качком, но Надежда верила в мужа беспрекословно и не сомневалась, что ради ее спасения он совершит невозможное. Так что стоило потянуть время и отвлечь злодея разговорами.

– Только не делайте ничего такого, о чем потом придется пожалеть! – произнесла она фразу из какого-то телесериала, глядя в маленькие глазки грабителя. На этот раз голос ее послушался, и фраза прозвучала вполне разборчиво. – Скажите, что вам от меня нужно, и попробуем договориться, как разумные люди!

– Ты чего, тетка? – рявкнул бандит. – О чем это мне с тобой нужно договариваться?

– Денег у меня нет, – честно призналась Надежда. – Если не верите, можете, конечно, поискать. Только, если все же что-нибудь найдете, я, как хозяйка квартиры, рассчитываю на двадцать процентов от находки. По-моему, это справедливые условия! Государство за найденный клад берет больше…

– Чего ты несешь? – Бандит набычился, маленькие глазки яростно сверкнули. – Какой клад? Какие двадцать процентов? Какое государство? Тетка, ты в своем уме?

– Молодой человек! – строго проговорила Надежда Николаевна. – Вам никто не говорил, что к малознакомым людям нужно обращаться на «вы»? Особенно к старшим! Это производит на людей приятное впечатление, даже если вы пришли их грабить!

– Да ладно тебе… вас… вам… – отмахнулся громила. – Ты… вы чего вообразили – что я грабитель? Я что – похож?

– Честно говоря, да, – призналась Надежда. – И интересно – что еще я могла подумать, если вы хватаете меня, грубо вталкиваете в квартиру, затыкаете мне рот…

– Это ты… вы сериалов криминальных насмотрелись! – ухмыльнулся бандит. – Квартирному вору нужно быть маленьким и незаметным, чтобы в глаза не бросаться! С такой внешностью, как у меня, его на первом же деле прихватят!

– Это мне как-то не приходило в голову, – честно призналась Надежда. – А тогда разрешите узнать, кто вы такой и чего вам от меня нужно?

– Какие у вас были дела с моей тетей? – прорычал громила, склонившись над Надеждой и сверля ее взглядом, как буровая установка нефтеносный слой.

– С вашей тетей? Понятия не имею! Откуда я знаю, кто такая ваша тетя!

– Ах, не знаешь? – Бандит снова перешел на «ты». – А откуда тогда на ее автоответчике твой номер?

– На автоответчике? – переспросила Надежда. У нее в голове забрезжила догадка.

– Вот именно! – рявкнул тот. – И нечего отпираться!

– А я и не думаю, – Надежда пожала плечами. – Так вы – племянник Варвары Степановны?

– Ну! – Бандит моргнул, и из свирепого его лицо на мгновение сделалось детским и неуверенным.

– Так бы сразу и сказали! – облегченно вздохнула Надежда. – А то что это за гестаповские методы… Знаете что, не знаю как вам, а мне тут, на этой галошнице, не очень удобно сидеть. Кроме того, я достоверно знаю, что все, о чем мы говорим в прихожей, очень хорошо слышно на лестничной площадке, а соседи у нас очень любопытные. Так что, если вы не против, давайте продолжим разговор на кухне, заодно и чаю попьем. А то, знаете, я немного устала и к тому же простужена, так что чашка горячего чая мне бы не помешала… ну, и вам тоже.

– Я не против, – милостиво согласился громила. – А варенье у вас есть?

– Вы какое больше любите – черносмородиновое или клубничное?

– Крыжовенное, – смущенно признался «грабитель».

– И крыжовенное есть… с вишневым листом.

Через несколько минут они сидели на кухне и пили чай. Громила налил чай в блюдце и шумно отпивал из него, блюдце казалось крошечным и очень хрупким в его огромной лапе.

– Итак, что же привело вас ко мне? – осведомилась Надежда Николаевна, внимательно оглядев своего нежданного гостя. Эта фраза прозвучала так, как будто была позаимствована из какого-нибудь классического романа девятнадцатого века из жизни мелкопоместного дворянства.

– Они меня сразу поставили под раздачу, – проговорил тот, отставив блюдце.

– Не поняла. – Надежда Николаевна покрутила головой. – Нельзя ли по-русски?

– Извиняюсь… милиция меня назначила главным подозреваемым. Потому как опросили всех бабок в округе… ну, они и расписали меня… что я к тете Варе приходил, то да се… у меня внешность сами видите какая. Посторонний человек может и испугаться.

– Это точно, – искренне согласилась Надежда.

Она вспомнила старух, с которыми разговаривала возле дома на Железнодорожной улице, и подумала, что на них внешность ее сегодняшнего гостя и в самом деле должна была произвести сильное впечатление.

– Ну вот, – продолжил он. – Они и нарисовали такую картинку – что я, мол, свою тетку пришил из-за квартиры… а мне эта квартира на фиг не нужна! Извиняюсь, конечно…

Он положил себе еще немного варенья, зачерпнул полную ложку, зажмурился от удовольствия и продолжил:

– Так что, выходит, у меня только один шанс от них отделаться: найти настоящего убийцу… короче, я решил того… провести собственное расследование.

Надежда взглянула на своего гостя с уважением: в его словах, безусловно, была логика.

– Первым делом я проверил ее телефон, – продолжал он. – Я ей такой аппарат поставил… с автоматическим определителем номера и с памятью. Так вот, в памяти телефона я и нашел ваш номер. Узнал, что незадолго до смерти тетя Варя вам звонила. А потом – вы ей. Дальше по компьютерной базе данных узнал ваш адрес… ну а потом вы знаете.

– Да уж, – кивнула Надежда.

– Ну, так зачем же вы с ней перезванивались? – Гость поставил блюдце на стол и снова принялся буравить Надежду взглядом.

– Один момент, – проговорила Надежда, у которой вдруг мелькнула догадка. – Вас вообще-то как зовут?

– Стас, – запоздало представился гость.

– А меня Надежда… а вот скажите, Стас, между нами, как вас называла ваша тетя?

– А что? – Тот явно смутился. – Зачем вам это знать?

– Это может быть важно…

– Тася… – гость потупился, на его щеках выступили красные пятна. – Я уж ее просил так меня не называть, какое-то бабское имя, но она старый человек… сами понимаете…

– Так я и думала! – вздохнула Надежда Николаевна. – И еще один вопрос, Тася…

– Ну уж нет! – Он побагровел. – Ей я разрешал, но вам…

– Прошу прощения… Стас… – смутилась Надежда, – у вас самого какой номер телефона?

– А вам это зачем?

– Надо… я вам сейчас все объясню…

– Какой нужен – мобила?

– Нет, обычный, городской…

Стас продиктовал ей семизначный номер.

– Ну вот! – радостно проговорила Надежда. – Я так и думала!

– Чего думали-то?

– Стас, – медленно, как ребенку, проговорила она. – Вы не заметили, что наши с вами номера отличаются всего на одну цифру?

– Как? – Он положил перед собой листок с номером Надежды Николаевны, уставился на него, шевеля губами, и поднял взгляд. – Точно! Это же надо, такое совпадение! Ну и что из этого?

– Как – что? – Надежда удивленно захлопала глазами. – Неужели вам не ясно? Ваша тетя звонила вам, но ошиблась в одной цифре и попала ко мне… а второй раз она нажала клавишу «повтор» и, само собой, снова попала ко мне!

– Да?! – недоверчиво переспросил Стас. – Ну, и о чем же вы с ней разговаривали?

– Я с ней – ни о чем, а она… вы ведь знаете, что ваша тетя плохо слышала?

– Ну да, – кивнул Стас.

– Так вот, она думала, что разговаривает с вами… Да у меня еще голос хриплый…

Надежда передала Стасу все, что в тот день услышала от Варвары Степановны. Он внимательно выслушал ее, и на его лице отразилось глубокое раздумье.

– Да, – недоверчиво выпалил он после длинной паузы. – А вы ей зачем звонили? И откуда узнали ее номер?

На его лице появилось торжествующее выражение, как будто он ловко поймал Надежду.

– У меня такой же телефон, с автоматическим определителем и памятью, – ответила Надежда, предъявив гостю свой продвинутый аппарат. – И вот, когда я стала беспокоиться за вашу тетю, я решила позвонить ей и предупредить… но оказалось, что уже поздно.

И она рассказала Стасу про убийство журналистки Серебровской и про то, как она попыталась предупредить Варвару Степановну, и даже про то, как отправилась на Железнодорожную улицу. Только про визит в поликлинику пока промолчала. И про роженицу Машу Чонишвили тоже – ее беспокоить нельзя.

– Ну вот, – закончила она. – Так что я подозреваю… то есть вовсе не сомневаюсь, что тот человек, который убил Серебровскую, расправился и с вашей тетей…

– Убью гада! – рявкнул Стас.

– Похвальное желание, – одобрила Надежда Николаевна. – Только, мне кажется, лучше найти его и передать милиции. Для вашей карьеры это будет как-то безопаснее. Кстати, Стас, кем вы работаете? Если, конечно, это не секрет…

– Почему секрет? – Стас широко улыбнулся. – Я вообще-то телохранитель…

– Я примерно так и думала, – кивнула Надежда. – Так что у вас есть кое-какие возможности… технические, и вообще… думаю, мы с вами сработаемся…

– С вами? – удивленно переспросил Стас и с ног до головы оглядел Надежду. – А вы-то тут при чем?

– Ну, знаете… честно говоря, у меня есть некоторый опыт в таких делах… внешность, знаете ли, бывает обманчивой…

– Ну уж нет! – выпалил Стас. – Я с вами никаких дел иметь не собираюсь! Вы варенье варите – кстати, очень хорошее. Вот и продолжайте его варить! А это дело мое личное. Этот гад мою родную тетку убил, и я теперь его из-под земли достану. Кроме того, на меня подозрение в этом деле падает, так что мне волей-неволей нужно его найти, чтобы оправдаться. А вам тут делать нечего!

Надежда подумала, что эти слова горячо одобрил бы ее муж Сан Саныч, который тоже терпеть не мог, когда Надежда лезет не в свои дела. Но остаться в стороне от расследования она тоже никак не могла. Особенно когда вспомнила, что покойная Варвара Степановна перечислила несколько имен девушек или молодых женщин, которым тоже угрожала опасность.

Вспомнив про мужа, Надежда сообразила, что скоро он придет с работы.

Если в начале визита Стаса она мечтала дотянуть до возвращения мужа, то теперь забеспокоилась, что тот застанет у нее Стаса и поймет, что она опять влезла в какую-то авантюру. Поэтому она взглянула на часы и заторопилась:

– Знаете, Стас, наверное, вы правы. Лучше, когда каждый занимается своим собственным делом. Я буду варить варенье и готовить для мужа обед, а вы – искать убийцу своей тети…

Стас тяжело поднялся. При этом, благодаря своим внушительным габаритам, он опрокинул табуретку и едва не своротил плечом подвесной кухонный шкафчик. Он принялся многословно извиняться перед Надеждой Николаевной за причиненное беспокойство, при этом так энергично жестикулировал, что она стала опасаться за остальную мебель.

– Варенья с собой не хотите? – спохватилась она, уже проводив его до двери.

По тому, как Стас смущенно порозовел, Надежда поняла, что ответ положительный, и принесла из холодильника полную банку крыжовенного варенья.

– Если что – обращайтесь! – сказал Стас на прощание.

Это прозвучало весьма обнадеживающе, хотя он и не уточнил, какое «если что» имеет в виду.

Надежда закрыла за странным гостем дверь, и тут же откуда-то рядом с ней возник Бейсик. Он терся об ноги хозяйки, заглядывал ей в глаза, и вообще у него был такой вид, будто они очень давно не виделись и кот ужасно соскучился.

– Нечего подлизываться! – строго проговорила Надежда. – Как ты себя вел! Это просто позор! Бросить хозяйку при первых признаках опасности, спрятаться под шкаф… позор!

Кот умильно мурлыкнул и прижался к ее ноге.

Казалось, он говорил:

«Ну, зачем же так сердиться? В конце концов, я же не сторожевая собака, а всего лишь кот! Вот если бы на тебя внезапно напала мышь… или даже целая стая мышей – вот тогда бы я показал, на что способен! А бандиты – это не по моей части!»

– Все равно – позор! – припечатала Надежда Николаевна и направилась на кухню.

Тут она вспомнила, что еще не приняла очередную порцию швейцарского лекарства. То есть еще не вылила его в фикус, чтобы предъявить мужу равномерно убывающее снадобье.

Она достала заветную бутылочку, взяла столовую ложку и направилась к фикусу.

Как ни странно, фикус выглядел гораздо лучше, чем перед началом «курса лечения». Он бодро выпрямился, посвежел, его листья стали гораздо зеленее, их покрывал приятный темный глянец, как ровный загар покрывает лицо и тело вернувшегося с юга здоровяка. Вообще казалось, что фикус только что вернулся из санатория.

В довершение ко всему, на его верхушке собирался раскрыться новый, ярко-зеленый лист.

– Фантастика! – проговорила Надежда, наливая в ложку очередную порцию лекарства и скармливая его фикусу. – Просто мистика какая-то! Или это лекарство действительно творит настоящие чудеса?

Через двадцать минут все это, почти слово в слово, повторил вернувшийся с работы Сан Саныч.

– Надя! – объявил он, оглядев жену. – Ты гораздо лучше выглядишь. Посвежела, на лице появился румянец! Видимо, это швейцарское лекарство творит настоящие чудеса!

– Ага, и скоро новый лист раскроется… – машинально пробормотала Надежда.

– Что ты сказала? – удивленно переспросил Сан Саныч.

– Да так, ничего… это я рецепт один вспоминаю… ты руки помыл? Садись за стол, все уже давно готово!

Лизавета выкладывала в витрину шоколадные фигурки, Настя обслуживала покупателей.

– И вот эту еще положите! – командовала покупательница Насте. – И тех парочку… еще вон ту, с пуговкой… хватит…

– Вам коробочку простую или фирменную? – спросила Настя с привычной любезностью.

– Клади в простую, чего еще на фирменную тратиться, когда я их вечером съем! – ответила покупательница с абсолютной прямотой.

Настя опустила глаза и закусила губу – в салоне элитного шоколада все знали эту тетку. Она приходила с завидным постоянством едва ли не каждый вечер, покупала штук пятнадцать конфет ручной работы и съедала их, надо полагать за ужином, потому что назавтра являлась снова.

– И куда в нее столько лезет! – шепнула Лизавета, наклоняясь к Насте.

– А тебе-то что? – добродушно удивилась тетка, у которой оказался отличный слух. – Может, я так расслабляюсь? В шоколаде много этих… как их зовут-то…

– Эндорфины, – улыбаясь, подсказала Настя, ткнув незаметно Лизавету в бок.

– Вот-вот, гормоны счастья! Так что счастливая буду за свои-то деньги!

– Кушайте на здоровье! – Настина улыбка стала еще шире.

– Язык твой длинный, – укоризненно прошипела она Лизавете, когда тетка ушла, – неприятности же будут…

Колокольчик у двери не зазвонил, а дзинькнул жалобно и заткнулся. В салон ввалился веселый парень простоватого вида.

– Здорово, девчата! – гаркнул он. – Вы, что ли, шоколадом торгуете?

– Мы-то торгуем, – ответила бойкая Лизавета, оглянувшись, не слышит ли хозяйка, – а вот ты-то купишь ли, это еще вопрос.

– Ну и цены у вас! – Парень ахнул и хлопнул себя по коленкам. – Атомные прямо!

– Так что – только поглядишь и пойдешь? – подначила Лизавета.

– Еще чего! – возмутился парень. – У мальца моего сегодня день рождения, пять лет исполняется, круглая дата, между прочим! – Он подмигнул Насте.

Настя собрала ему в коробку фигурки динозавров и инопланетян, разных симпатичных зверюшек из мультфильмов и шоколадные автомобильчики.

– Есть еще шашки, черные – из черного шоколада, белые – из белого!

– Давай, – решил парень, – мне для сына ничего не жалко! Только в них в поддавки играть неинтересно…

Увидев цену в окошечке кассы, он крякнул, но потом махнул рукой и засмеялся:

– Ай, да ладно! Пускай пацанчик порадуется!

– Заходи еще, папаша! – крикнула Лизавета.

– Зайду! – пообещал он. – Денег накоплю и вон тот дом куплю!

Дверь за ним захлопнулась, Лизавета ушла, Настя низко наклонилась над конфетами. В голову лезли непрошеные мысли. Вот какой-то парень любит своего мальчишку, приносит ему дорогие подарки, водит по воскресеньям в зоопарк и кафе-мороженое или просто играет с ним в футбол во дворе. Ее Дениска – замечательный мальчишка, так отчего же он не заслужил такого? Конечно, Настя все готова для него сделать – есть у него и красивые игрушки, и в дельфинарий ходили с ним на прошлой неделе, и на аттракционы… Но не может она при всем желании играть с сыном в хоккей и футбол, возить его на рыбалку, да и вообще всем известно, что у ребенка должно быть двое родителей, и она, как ни старается, отца мальчику не заменит.

А могло бы быть все иначе… Или не могло, и мать была права, когда, узнав, что Настя забеременела в двадцать лет, сказала строго:

– Не рожай! Рано тебе!

Настя обиделась, она и представить себе не могла, что не будет ребенка. Зачем же убивать его, раз он уже появился?

– Ты его не вырастишь, – сказала мать, – я знаю, я одна растила.

– Но вырастила же! – крикнула Настя.

– Дуру вырастила, если ты в двадцать лет собираешься себе жизнь испортить! – Мать тоже повысила голос.

– Я не одна буду растить, с мужем…

– Кто муж? – Мать даже засмеялась. – Этот твой шалый Витька? Да за ним самим ходить надо, как за младенцем! Не муж это будет, а полное барахло!

Узнав, что Настя все-таки решилась оставить ребенка, мать пожала плечами и заявила, как всегда твердо:

– Ты меня не послушала, так на меня и не рассчитывай! Не для того я тебя растила, чтобы ты мне на шею еще одного ребенка повесила.

Настя вспылила и наговорила матери много несправедливых слов.

– Дура ты и есть! – устало сказала мать на прощанье. – Делай что хочешь. Поумнеешь потом, да поздно будет!

Как-то очень быстро она разобралась с квартирой, обменяла, что-то доплатила, и через некоторое время Настя со своим новоиспеченным мужем зажили в скромной квартирке – маленькой, неудобной, но все же своей. Мать на свадьбу не пришла, да и свадьбы-то никакой не было, расписались да посидели небольшой компанией в кафе.

Они начали ссориться буквально через месяц. Виктор оказался неряхой, грубияном и жутким эгоистом. Настя плохо себя чувствовала, капризничала – он ничего не хотел понимать. Кроме того, катастрофически не хватало денег. Виктор зарабатывал, в общем, неплохо в своей автомастерской, но приносил мало, деньги куда-то уплывали, а ведь нужно еще было откладывать на приданое будущему ребенку.

Насте пришлось бросить художественное училище и устроиться на работу в кондитерский магазин. Но на последних месяцах беременности сильно отекали ноги, тяжело было стоять весь день за прилавком.

С матерью они не общались – у Насти был такой же строптивый характер, она решила, что ни за что не попросит помощи, да и мать твердо дала ей понять, чтобы помощи от нее не ждали. С мужем она старалась меньше видеться – ложилась, когда его еще не было, вставала раньше и уходила. Он весело проводил время с друзьями, попахивало от него спиртным – Насте было все равно. Она надеялась, что все изменится, когда она родит – исчезнет это жуткое лицо с одутловатыми щеками и распухшими губами, сойдут с кожи коричневые пятна, пропадет наконец живот.

Ничего не изменилось. После родов Настя была занята ребенком, денег стало еще меньше, Виктора не было дома все чаще. Если же он приходил пораньше, то всегда был чем-то недоволен: шумел, придирался по мелочам – что нет обеда, что не убрано. Теперь он уже обзывал Настю неряхой и неумехой. У нее не было сил ему отвечать. Попробуй поскандалить, когда ребенок сосет грудь и кругом капает молоко, а в перспективе очередная бессонная ночь.

Так шла жизнь, и однажды, когда Дениске было девять месяцев, к Насте явился мужчина самого мрачного вида. Мужчина представился хозяином автомастерской, где работал Виктор, и поинтересовался, где пропадает Настин муженек уже два дня. Настя сказала, что понятия не имела, что он не ходит на работу. Мужчина поглядел на Дениску, сидевшего у нее на руках, и сообщил, глядя в сторону, что муж ее – вор, что он обманывал хозяина, присваивая себе деньги за ремонт машины, так мало этого – в отсутствие клиентов он брал их машины и сдавал напрокат, а потом скручивал километраж. Все раскрылось сегодня утром, когда клиенту не смогли предоставить его отремонтированную «Ауди». Тот расскандалился, подали в розыск и выяснили, что «Ауди» сильно побили в ДТП вчера ночью. За рулем был Виктор, но с места происшествия он скрылся.

Взглянув еще раз на окаменевшую на месте Настю в застиранном халатике, на плачущего ребенка, мужчина обошел квартиру, осмотрел старенькую мебель, заглянул даже в холодильник, где уныло киснул пакет молока, хмыкнул и сказал, что он договорился, чтобы не заводили уголовного дела, поскольку не хочет бросать тень на свой бизнес. Пострадавшую «Ауди» они отремонтируют бесплатно, клиенту даже выплатят компенсацию, а подлеца Витьку он вышвырнет вон без разговоров.

– Но у нас нет денег, чтобы выплатить ущерб, – испуганно пролепетала Настя.

Хозяин кивнул и ушел, сообщив, что Витька, по его сведениям, играет в казино, там и оставляет все деньги. После его ухода Настя без сил опустилась на стул в прихожей.

Бедный Дениска всосал с вечерним кормлением солидную порцию злости.

Муж пришел поздно ночью – жалкий, с трясущимися руками и синяком под глазом. Он плакал, стоя на коленях, просил прощения, утверждал, что все происшедшее никогда больше не повторится, что он все понял и осознал. В конце концов Настя пошла спать, чтобы вскочить через сорок минут от плача Дениски…

– Настя! – сказала неслышно подошедшая Лизавета. – У тебя мобильный надрывается!

Настя очнулась от тяжелых воспоминаний и бросилась в комнатку за салоном. Она уже знала, что случилось что-то плохое, потому что по звонку угадала, что он из садика.

Так и есть. Воспитательница сообщала, что Дениске опять стало плохо, и он упал в обморок прямо в группе на физкультурных занятиях. Сейчас все в порядке, врач смотрела, ребенок полежит пока в изоляторе, но желательно его поскорее забрать.

Настя и сама знала, что нужно делать. Хозяйка Ангелина Васильевна выглянула из кабинета и все поняла.

– Езжай, Настя, потом отработаешь!

Все в салоне знали, что у Дениски слабые сосуды, из-за этого он часто терял сознание в душной комнате или от переутомления.

Настя выскочила из салона и махнула рукой проезжающей машине. Остановилась черная иномарка, водитель открыл дверцу и улыбнулся. На миг на Настю нахлынуло странное чувство – она уже видела этого человека, что-то было в нем неуловимо знакомое. Причем видела недавно – вчера, третьего дня… Но где? Не вспомнить… Да и какая разница, когда ее ребенок лежит там один, в изоляторе, и ждет маму. Краем глаза она заметила, что следом за черной машиной притормозила скромная «пятерка». Повинуясь неосознанному чувству, Настя захлопнула дверцу и устремилась к «пятерке».

– Правильно, я дешевле возьму! – обрадовался водитель «пятерки».

Настя назвала ему адрес и схватилась за телефон.

– Тетя Вера? – спросила она. – Вы дома?

– Куда же я денусь? – рассмеялся на том конце старушечий голос. – Что случилось, опять?

– Ну да, – призналась Настя, и голос ее дрогнул.

– Вези! – решительно приказала тетя Вера. – Не медли!

Старший следователь прокуратуры Анна Николаевна Громова была не очень похожа на бывшего премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер. Она была не так элегантна, не так благообразна, не так широко известна. Однако в узком кругу коллег и сослуживцев она тоже носила прозвище «железная леди». Правда, кое-кто из злопыхателей делал поправку: не железная, а железобетонная.

Анна Николаевна подняла взгляд на вошедшего в ее кабинет мужчину. Мужчина был рослый, плечистый, представительный, одет он был в отлично сшитый итальянский костюм, коротко стриженные волосы того цвета, который называют «соль с перцем». Решительное лицо выдавало в нем человека, привыкшего руководить.

Громова сняла очки и аккуратно положила их перед собой на стол. При этом лицо ее преобразилось: глазки стали маленькими и пронзительными, а их взгляд напоминал лазерный прицел снайперской винтовки. Казалось, от этого взгляда на лбу посетителя появилось красное пятнышко лазерной метки.

– Фамилия, – проскрежетала Громова, не предлагая посетителю сесть.

Посетитель был, как уже сказано, человеком, привыкшим руководить, и повидал в своей жизни всякого, однако даже он немного смешался от этого голоса, напоминавшего скрежет промороженного железа.

– Чья? – глупо переспросил он.

– Свою я знаю, – отозвалась Анна Николаевна, едва заметно улыбнувшись краешком рта.

Эта улыбка не предназначалась посетителю: она была улыбкой торжества, поскольку Громова поняла, что с самого начала разговора сумела осадить этого самоуверенного мужика и указать ему место.

– Тарханов, – представился он, справившись с замешательством и взяв себя в руки. – Борис Григорьевич Тарханов.

– Можете сесть, – разрешила Анна Николаевна, снова надев очки. Взгляд ее от этого стал несколько мягче, и весь облик немного убавил суровости.

Тарханов сел на стул с жесткой спинкой перед столом следователя и положил на колени портфель хорошей желтой кожи. Этот портфель должен был показать Громовой, что он очень занят и забежал к ней по пути, можно сказать, между делом. Громова это отлично поняла и проговорила, снова снимая очки:

– Разговор у нас будет долгий…

– А в чем, собственно, дело? – осведомился мужчина, с трудом сдержавшись. – У меня важная встреча…

– Самая важная ваша встреча – это встреча со мной! – осадила его Анна Николаевна, обдав ледяным взглядом.

Сделав паузу, чтобы он успел осознать ее слова, она бросила взгляд на свои бумаги и процедила:

– Где вы были семнадцатого февраля, с десяти тридцати до одиннадцати тридцати?

– Вы меня что – подозреваете в убийстве Лены? – Тарханов вспыхнул и приподнялся со стула.

– Вопросы здесь задаю я! – оборвала его Громова таким тоном, что он резко побледнел и рухнул на стул как подстреленный. – Мне повторить вопрос?

– Не нужно… – мужчина провел рукой по лицу и проговорил, запинаясь: – В девять часов я выехал на объект… моя компания ведет строительство торгового комплекса на Зеркальной улице… это может подтвердить мой личный шофер, а также прораб, который встретил меня на объекте…

– Фамилии? – проговорила Анна Николаевна, надев очки и взглянув в свои записи.

Тарханов едва не переспросил, чьи, но вовремя опомнился и торопливо сообщил:

– Шофер – Николай Климук, прораб – Олег Швыденко… Олег Митрофанович…

– Дальше, – проскрипела Громова.

– На объекте я пробыл около двух часов… примерно в одиннадцать сорок тот же шофер отвез меня с Зеркальной улицы в центр, в комиссию по градостроительству. Там у меня была назначена встреча с заместителем председателя Игорем Леонидовичем Сазоновым, можете уточнить у его секретаря…

– Это меня не волнует, – оборвала его Громова. – Как я вам уже сказала, следствию интересен промежуток от десяти тридцати до одиннадцати тридцати…

– В этот промежуток времени была убита моя жена? – то ли спросил, то ли уточнил он.

– В этот промежуток времени была убита Елена Андреевна Серебровская.

Произнеся эти слова, Громова снова сняла очки и уставилась в глаза посетителя, следя за ним, как кошка за мышью.

– Я вам уже сказал, что в это время находился на строительной площадке в районе Зеркальной улицы, – тоскливым голосом проговорил Тарханов.

– Я это уже слышала, – подтвердила Громова, снова недобро улыбнувшись краем рта. – Однако прораб, Олег Митрофанович Швыденко, заявил, что не может уверенно подтвердить, что видел вас все означенное время…

– Ну естественно! – выпалил Тарханов. – Это же стройплощадка! Он отходил с рабочими, я осматривал разные участки строительства… это стройка, знаете ли, а не кукольный театр!

– При чем здесь кукольный театр? – Громова надела очки и заинтересованно взглянула на посетителя.

– Не знаю… так просто сказал… первое, что пришло в голову…

– Интересная оговорка! – Громова снова взглянула в свои записи.

– Не понимаю, чего вы от меня хотите? – выдавил из себя Тарханов. – Я же сказал, что до одиннадцати сорока находился на объекте, а в одиннадцать сорок шофер отвез меня в градостроительную комиссию… спросите у него, у Николая…

– Спросили, – многообещающим тоном проговорила Анна Николаевна.

– И что? – В голосе Тарханова прозвучало плохо скрытое волнение.

– Он это подтвердил.

– Ну вот видите! – Мужчина облегченно вздохнул. – Значит, я могу быть свободен?

– Это почему это? – Громова с интересом взглянула на него. – Мы с вами еще не все выяснили!

– Что еще? – тяжело вздохнул Борис Григорьевич.

– Насчет кукольного театра… – процедила Громова. – Я всегда считала, что случайные оговорки очень много говорят о человеке… Вы какой кукольный театр имели в виду – Большой театр кукол или Театр имени Деммени?

– Да ничего я не имел в виду! – простонал Тарханов. – Я это просто так сказал… для красного словца… вырвалось…

– Вот именно – вырвалось! – подхватила Громова, сверля его взглядом. – Лично я думаю, что вы имели в виду Большой театр кукол на улице Некрасова…

– Почему именно его? – переспросил Тарханов, но глаза его при этом забегали.

– Почему? – протянула Громова, явно оттягивая мгновение торжества. – А вот почему.

Она положила перед собой один из листков с записями и неторопливо, выразительно прочитала:

– «Семнадцатого февраля сего года, приблизительно в одиннадцать часов, на улице Некрасова, рядом с Большим театром кукол, автомашина «ГАЗ-24» номер такой-то, нарушив правила движения, задела меня в районе пешеходного перехода. Автомашина покинула место происшествия, не остановившись и не оказав мне помощи. Этими действиями мне был причинен серьезный моральный и физический ущерб, на возмещении которого я настаиваю, а именно: многочисленные ушибы различных частей тела, разбитая бутылка водки «на березовых бруньках» и продукты на общую сумму…»

– Зачем вы мне читаете эту ахинею? – осведомился Тарханов, прервав Анну Николаевну. – Какое отношение все это ко мне имеет? Я никого не сбивал, машины «ГАЗ-24» не имею… зачем мне слушать про эти продукты… на березовых бруньках?

– А вы послушайте, послушайте! – вкрадчивым голосом проговорила она. – Дальше будет очень интересно!

«…Мне удалось записать адреса двух свидетелей, которые прилагаю, а также запомнил номер машины «Ауди», которая притормозила в момент наезда, так что водитель должен был все видеть и тоже может подтвердить факт события…»

– Ничего я не видел! – выпалил Тарханов. – Что за ерунда!

– А номер-то ваш! – Громова снова усмехнулась уголком рта. – Недаром вам пришел в голову кукольный театр! Значит, около одиннадцати часов вы находились не на строительном объекте, а проезжали на своей «Ауди» по улице Некрасова, возле Большого театра кукол. Так что у вас была возможность в указанное время доехать до телестудии и убить гражданку Серебровскую… а потом вернуться на стройплощадку, чтобы обеспечить себе алиби.

– Бред! Чушь! Ерунда! – выпалил Тарханов. – На основании показаний какого-то старого хромого пьяницы вы обвиняете меня в убийстве собственной жены?

– Очень интересно! – перебила его Анна Николаевна. – Откуда вы знаете, что свидетель был старым и хромым? Я вам этого не говорила! А его показания являются очень достоверными, поскольку всех свидетелей дорожного происшествия он описал очень точно и запомнил номер виновника… так что, Борис Григорьевич, вам придется объяснить, с какой целью вы пытались ввести следствие в заблуждение своими заведомо ложными показаниями…

– Я не вводил… – Тарханов явно был в замешательстве. – Я не давал ложных показаний… и вообще ее убили на телестудии, туда просто так не пускают, только по пропуску… так что ищите убийцу среди ее сослуживцев…

– Вы будете диктовать мне, как я должна проводить следствие? – проскрежетала Громова, сняв очки и сверля посетителя взглядом. – А впрочем… – ее голос неожиданно изменился, она нажала на столе кнопку переговорного устройства и произнесла: – Ломтикова ко мне!

Видимо, этот Ломтиков сидел прямо под дверью кабинета, или подчиненные так боялись Громову, что мчались на ее зов со скоростью сверхзвукового самолета, во всяком случае, не успела Анна Николаевна выключить переговорник, как дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился маленький толстый розовощекий человечек в круглых металлических очках.

– Вызывали? – осведомился он, вытирая вспотевший лоб большим клетчатым платком.

– Ломтиков, вы вчера проводили следственные мероприятия на телевизионной студии?

– Так точно, – Ломтиков преданно смотрел в глаза начальницы. – Опрос свидетелей… осмотр места преступления, и все прочее…

– Как вы прошли на территорию студии? – подала Громова следующую реплику.

– Как было приказано… не предъявляя служебного удостоверения. Подошел к дежурному на вахте, сообщил, что я приглашен в числе гостей на ток-шоу… Дежурный с кем-то созвонился, вышла такая девушка, – Ломтиков красноречиво обрисовал в воздухе эффектную фигуру. – Сказала, что же вы опаздываете, все уже собрались, и провела меня внутрь… пока шли по коридору, я отстал и свернул за угол, потом переждал в туалете, а затем уже направился в нужный отдел для проведения следственных мероприятий…

– Спасибо, Ломтиков, можете идти! – милостиво разрешила Анна Николаевна.

Как только дверь за Ломтиковым закрылась, она сняла очки и уставилась на посетителя.

– Итак, Борис Григорьевич, в ходе следственного эксперимента мы установили, что проникнуть на территорию студии может любой человек, вовсе не являющийся ее сотрудником. А вы, поскольку там работала ваша жена… ваша покойная жена, – поправилась она, – вы наверняка хорошо знаете тамошние порядки, и для вас проникнуть туда не представляло никакого труда.

– Но зачем! – воскликнул Тарханов. – Зачем мне было убивать жену? У нас с ней были очень хорошие отношения!

– Вот, кстати, насчет отношений… – Громова снова надела очки, порылась в бумагах на своем столе и выхватила одну из них, как фокусник выхватывает из шляпы кролика, букет цветов или что-нибудь еще столь же бесполезное:

– Вот показания вашей домработницы, Галины Лопатниковой. Она утверждает, что вы с женой жили практически как посторонние люди, между вами не было никакой близости, и вы по многу дней вообще почти не встречались…

– Эта идиотка свихнулась от бесконечных телесериалов! – выпалил Тарханов. – Что она понимает… мы с женой прожили вместе много лет, и, конечно, у нас сейчас не медовый месяц, но отношения вполне приемлемые!

– Интересно, интересно! – пробормотала Громова и сделала в своих бумагах какую-то пометку. – Сколько, говорите, лет вы прожили с женой?

– Пять… пять с половиной… – проговорил Тарханов после секундного раздумья.

– Вы считаете – это много? – На лице Громовой появилось удивление.

– Я не понимаю – вы что, пригласили меня для того, чтобы обсуждать мои семейные отношения?

– Ваша жена убита! – проскрежетала следователь, сняв очки и обдав посетителя холодом. – И я буду выяснять все, что сочту нужным, чтобы найти ее убийцу!

– Извините, – стушевался Борис. – Я не совсем верно выразился… разумеется, я тоже хочу, чтобы убийца был найден… но вы понимаете, что у меня не было никакого мотива…

– Как раз мотив у вас был, – негромко ответила Громова и снова уставилась в свои бумаги.

Она молчала, перебирая записи, и Тарханов нервничал все больше и больше. Когда тишина стала невыносимой, он наконец прервал ее, проговорив:

– Какой?

Громова подняла на него удивленный взгляд, как будто забыла о его присутствии в своем кабинете.

– Что – какой?

– Вы сказали, что у меня был мотив… что вы имели в виду?

– Ах, мотив! – протянула Анна Николаевна и потянулась, как кошка, изловившая особенно крупную мышь. – Мотив найдется, стоит только как следует поискать. А уж я поищу, можете не сомневаться! – Она сняла очки и наградила Тарханова многообещающим взглядом.

Шурочка спиной открыла дверь и попыталась выйти в коридор. Руки у нее были заняты подносом с грязной посудой. Как обычно, никто из журналистов, операторов и прочих сотрудников студии, каждые пять минут требовавших от нее кофе, не удосужился вымыть свою чашку, и эта почетная миссия снова досталась ей.

Придерживая дверь плечом, Шурочка попыталась развернуться, и тут на нее кто-то налетел. Она взвизгнула, поднос накренился, пирамида грязных чашек поползла к его краю… Шурочка уже предчувствовала, как все это великолепие рассыпается по полу грудой осколков, но тот человек, с которым она столкнулась, неожиданно ловко перехватил поднос и привел его в устойчивое положение. Шурочка облегченно вздохнула и подняла на своего спасителя глаза.

Это был маленький толстый розовощекий человечек в круглых металлических очках, с выражением мягкого укора на лице.

– Что же вы так много посуды нагрузили? – спросил он Шурочку, придерживая дверь.

– А вам-то что? – неожиданно для самой себя огрызнулась вежливая Шурочка. – И вообще, что вы тут делаете? Вас на ток-шоу к Яблокову пригласили? Так это в четвертой студии, налево по коридору…

– Я не к Яблокову, я к вам! – кротко ответил толстяк. – Давайте мы этот поднос куда-нибудь поставим, а то мне на него страшно смотреть…

– Ко мне? – недоуменно переспросила Шурочка. – Вы ничего не перепутали?

Она была личностью настолько незаметной и незначительной, что сослуживцы вспоминали о ней только в двух случаях: когда хотели кофе или когда нужно было кого-то послать в другой конец города с мелким и неприятным поручением. Поэтому сама мысль, что кто-то, пусть даже такой неказистый человечек, пришел именно к ней, показалась ей совершенно удивительной.

– Нет, Шурочка, я ничего не перепутал, – и толстяк показал ей служебное удостоверение.

– Ломтиков Георгий Михайлович, – прочитала Шурочка.

Фамилия Ломтиков очень подходила ее новому знакомому.

– И чего вы от меня хотите, Георгий Михайлович? – испуганно осведомилась девушка.

– Георгий Михайлович – это очень длинно… можно просто – Гоша.

Он поставил поднос на свободный стол и повернулся к секретарше:

– Вы ведь хорошо знали Елену Андреевну Серебровскую?

При упоминании покойной Шурочкины глаза немедленно наполнились слезами. Она хлюпнула носом, достала кружевной платочек и уткнулась в него.

– Она быва такая свавная… – прогундосила девушка, собираясь со вкусом разрыдаться.

– Не плакать! – неожиданно резко прикрикнул на нее Ломтиков.

Он совершенно не выносил женских слез и довольно давно сделал важное открытие: если женщина собирается заплакать, ни в коем случае не нужно проявлять мягкость и чуткость, это только укрепит ее в намерении. Ведь так приятно поплакать на плече у заботливого, внимательного человека! Вот если проявить неожиданную строгость и решительность, то можно избежать потока слез.

И действительно, Шурочка удивилась и раздумала плакать. Вместо этого она вытерла глаза и вполне членораздельно повторила:

– Она была такая славная! И посуду сама мыла… иногда. И вообще… она меня замечала!

Шурочка снова шмыгнула носом, и Ломтиков поспешил поменять направление ее мыслей:

– А правда, что в день убийства ее вызывали на ковер к начальнику и ей от него здорово досталось?

– Я… я ничего не знаю… – забормотала Шурочка, опасливо оглянувшись на дверь. – Я ведь просто секретарша…

– Вы очень толковая и наблюдательная девушка! – польстил ей Гоша. – И вообще – секретарши… то есть офис-менеджеры, знают всегда больше всех!

– Ну да… Михалыч… то есть Игорь Михайлович, ее в тот день вызывал… – неохотно призналась Шурочка. – Он был очень не в духе… говорят, даже грозился уволить…

– Вот как! – Гоша заметно оживился. – А за что – вы случайно не знаете?

– Это все из-за Поздняковой! – выпалила Шурочка и только тогда спохватилась, что сболтнула лишнее. Но слово – не воробей, и Гоша моментально в нее вцепился.

– Из-за Ольги Васильевны Поздняковой? – уточнил он, придвинувшись к Шурочке и взяв ее за руку.

– Я… я ничего не знаю… – забормотала девушка, пряча глаза и снова собираясь зарыдать.

– Не плакать! – опять прикрикнул на нее Ломтиков. – Мы уже выяснили, что вы – очень информированная девушка и охотно помогаете следствию. И еще – вы хорошо относились к покойной Серебровской и хотите, чтобы ее убийцу поймали. А значит – вы должны рассказать мне все, что знаете…

– Но Михалыч меня растерзает! – испуганно пропищала Шурочка. – Он меня сотрет в порошок!

– Не позволим! – успокоил ее Ломтиков. – Не беспокойтесь, мы никому не дадим вас в обиду! Содействие следствию – долг каждого гражданина, и если ваш Михалыч попытается оказывать на вас давление – только скажите мне…

В голосе Ломтикова прозвучала угроза, и Шурочка поняла, что этот невысокий толстенький человечек вовсе не так робок и безобиден, как кажется.

– Лена… Серебровская делала передачу про Позднякову, – начала Шурочка. – Один выпуск уже дали в эфир, но у нее были материалы на целый цикл передач… она провела журналистское расследование и говорила, что там – настоящая бомба… но Михалычу кто-то позвонил, он, видно, перепугался и распорядился всю эту серию прекратить, а Лену решил сделать крайней… то есть все свалить на нее…

– А кто ему позвонил – вы случайно не знаете?

Шурочка решила, что и так уже наговорила много лишнего и что еще несколько слов уже ничего не изменят.

– Ему звонил Никулин… пресс-секретарь Ольги Васильевны Поздняковой. После этого Михалыч вызвал к себе Лену… Елену Андреевну… ну а потом случилось… вы сами знаете что… – и Шурочка снова захлюпала носом.

– Интере-есно! – протянул Ломтиков, и на его круглом лице отразилась интенсивная работа мысли. – А вот вы сказали, что Серебровская готовила целый цикл передач про Позднякову. А какие-то материалы у нее уже были подготовлены?

– Ну да… – Шурочка понурилась. – Четыре кассеты… она больше месяца занималась этой темой…

– Четыре кассеты? – Глаза Ломтикова алчно загорелись. – А где она хранила эти кассеты? В своем рабочем столе?

– Хранила… – Шурочка тяжело вздохнула. – Только Михалыч все это забрал…

Игорь Михайлович, или Михалыч, как называли его сотрудники, очень гордился своей фамилией. Фамилия его была Громыко. Мало того что она сама по себе звучала громко и как-то внушительно, она еще имела некоторый исторический оттенок. Эту звучную фамилию носил советский министр иностранных дел, долго и успешно возглавлявший международную политику одной шестой части суши. Когда новые знакомые узнавали фамилию Михалыча, они с интересом спрашивали: «А вы случайно не родственник?»

Михалыч это предположение не подтверждал, но и не опровергал. Он придавал своему лицу загадочный вид, позволяя собеседнику самому делать выводы из этого многозначительного молчания.

Но эти маленькие развлечения Игорь Громыко позволял себе в спокойные, благополучные периоды. Сейчас же у него был период крайне беспокойный. Мало того что чрезвычайно влиятельная женщина Ольга Позднякова угрожала ему серьезными неприятностями, которые она сама, а особенно ее муж действительно запросто могли Игорю организовать, – так еще и Лена Серебровская, из-за которой заварилась вся эта каша, подкинула родной телестудии подлянку, дав себя убить буквально на рабочем месте.

Здесь в голове у Михалыча явно что-то путалось: ведь Лена, собственно говоря, ничуть не была виновата в собственной гибели, наоборот, являлась, безусловно, стороной пострадавшей, но Игорь тем не менее ужасно злился на покойную, считая, что та самой своей смертью нарочно ему навредила.

«И при жизни от нее были одни неприятности, – думал Михалыч, листая одну из своих знаменитых записных книжек в кожзамовом переплете. – И смертью она подгадила…»

Михалыч был известен своим удивительным недоверием к электронной технике, особенно странным для работника телевидения. В век, когда все нормальные люди пользуются электронными записными книжками, наладонными компьютерами, навороченными мобильными телефонами с огромной памятью, он записывал все нужные телефоны, даты и прочие данные в эти допотопные книжки. Вот и сейчас он листал одну из них в поисках координат человека, специализирующегося на решении различных проблем.

Однако найти эти координаты ему помешало появление на пороге кабинета маленького толстого розовощекого человечка в круглых металлических очках.

Человек этот выглядел чрезвычайно безобидно, поэтому Михалыч грозно насупился, сдвинул брови и осведомился тихим голосом, по которому его опытные подчиненные почувствовали бы надвигающуюся грозу:

– Вас кто сюда пропустил?

– Секретарша ваша, – как ни в чем не бывало ответил посетитель.

Секретарь Игоря Михайловича, Галина Филаретовна, была женщина строгая и ответственная, и человека случайного в кабинет шефа не пропустила бы никогда и ни при каких обстоятельствах. Так что Михалычу стоило бы сделать выводы. Однако он пребывал в таких растрепанных чувствах, что никаких выводов не сделал и заорал своим хорошо поставленным хамским голосом, который некоторые почему-то называют начальственным:

– Вы что, не видите, что я занят?

– Хорошо, – миролюбиво ответил круглолицый посетитель, не покидая, впрочем, кабинета. – Тогда я вас вызову повесткой.

– Какой повесткой? Вы вообще кто? – Игорь Михайлович понизил голос и задал этот очевидный вопрос.

– Капитан Ломтиков, – посетитель приблизился к столу Михалыча и показал ему служебное удостоверение.

– Извините, – неохотно пробурчал Михалыч, взглянув на удостоверение и закрыв свою книжку. – Но я действительно очень занят, так что, если можно, покороче. Какие у вас ко мне вопросы?

– Покороче? – переспросил Ломтиков, и на его круглом лице отразилась чистая детская радость. – Так это же все в ваших силах, Игорь Михайлович! Чем быстрее вы ответите на мои вопросы, тем быстрее освободитесь! Я, кстати, тоже очень ограничен во времени…

– Ну… слушаю вас… – Михалыч откинулся на спинку кресла и указал Ломтикову на второе кресло, предназначенное для посетителей. Кресло это было ниже хозяйского, что давало Михалычу некоторое психологическое преимущество – он мог смотреть на своих посетителей сверху вниз, независимо от их роста.

Маленький Ломтиков в этом кресле совершенно утонул.

Тем не менее он нисколько не потерял уверенности, потер ручки и начал:

– Итак, Игорь Михайлович, вы были последним, кто видел потерпевшую… кто видел Елену Серебровскую…

– То есть как – последним? – опешил Михалыч.

– Ну, за исключением убийцы, разумеется… – добавил Ломтиков. – Мы опросили ваших сотрудников и установили, что потерпевшая покинула ваш кабинет и, не заходя на свое рабочее место, направилась в туалет, где и была убита…

– Не думаете же вы…

– Нет-нет, что вы! – Ломтиков даже замахал своими маленькими ручками. – Конечно, я ничего подобного не думаю. Но только вот вышла она от вас чрезвычайно расстроенной… кажется, у вас был достаточно тяжелый разговор?

– Ничего особенного. – Михалыч потупился. – Разговор как разговор… с чего вы взяли?

– Из показаний ваших сотрудников. – Ломтиков заглянул в свою записную книжку. – Вы вызвали ее к себе в кабинет, причем голос у вас был очень раздраженный…

– Ну, мало ли какой голос! – фыркнул Михалыч. – Нормальный голос! У нас знаете какая работа нервная? За голос пока еще не судят…

– Как сказать, – Ломтиков говорил мягко и дружелюбно, однако эта интонация была обманчивой. – Как сказать, Игорь Михайлович… есть в Уголовном кодексе такая статья – доведение до самоубийства…

– Что? Какое самоубийство? – Михалыч выпучил глаза.

– В самом деле… что-то я увлекся… – Ломтиков развел руками. – Странно для самоубийства – надеть самому себе полиэтиленовый пакет на голову… такого в моей практике еще не бывало…

– Сами видите. – Михалыч оживился. – Так что… если у вас больше нет вопросов…

– И правда. – Ломтиков заглянул в свою книжку и спохватился: – Ну вот, еще только один маленький вопросик – и мы с вами расстанемся. О чем вы с Серебровской разговаривали в день убийства?

– Ну, о чем… – Михалыч явно занервничал. – Текущие вопросы… программы… доли аудитории, рейтинги… вряд ли это имеет отношение к вашей работе… знаете, телевидение – это такой сложный бизнес… психологический…

– Ну да, ну да, – закивал Ломтиков, – где уж мне это понять… а про Позднякову вы с ней не разговаривали?

Произнеся эти слова, Ломтиков взглянул на собеседника поверх круглых очков взглядом, полным дружелюбия и кротости.

– Про какую Позднякову? – переспросил Михалыч, чтобы выиграть время, и принялся перекладывать бумаги у себя на столе.

– Про Ольгу Васильевну, – мягким, вкрадчивым голосом напомнил ему Ломтиков. – Известная женщина-предприниматель… Серебровская, кстати, недавно делала о ней передачу…

– Ну и что, что делала? – огрызнулся Громыко. – Мало ли о ком она делала передачи? Она каждую неделю о ком-то делает… то есть делала… и что же из этого – выводы какие-то делать нужно?

– А как же? – Ломтиков снял свои круглые очки и уставился на Михалыча не менее круглыми голубыми глазами. Он неоднократно видел, как это проделывала его начальница, следователь Громова, но у той это получалось гораздо эффектнее. – А как же? – повторил Ломтиков, снова надевая очки. – Делать выводы, Игорь Михайлович, – это и есть моя работа! Я должен перебрать все возможные версии, отбросить невозможные – и тогда останется та единственная, которая и будет истиной! Ну так как – вы не разговаривали с Серебровской про Позднякову?

– Не помню. – Громыко опустил взгляд. – Знаете, невозможно все запомнить…

– Конечно, конечно, – закивал Ломтиков. – Столько дел, столько дел… я и то уже на память не полагаюсь, все записываю… вот, например… – он перелистал свою книжку и прочел: – Вот, например, у меня есть сведения, что в тот самый день вам позвонил пресс-секретарь Поздняковой Никулин… и буквально после этого звонка вы потребовали Серебровскую, так сказать, на ковер…

«Болтуны! Предатели! Ни на кого нельзя положиться!» – подумал Михалыч, снова перекладывая бумаги на своем столе.

Вслух же он проговорил совсем другое:

– Да? Кажется, что-то такое было, я припоминаю… но вряд ли это имеет отношение к вашему делу…

– Вы хотите сказать – к вашему делу, – поправил его Ломтиков. – А мне кажется, что очень даже имеет… ведь, если не ошибаюсь, Серебровская хотела сделать целый цикл передач о Поздняковой и ее фирме… и даже отсняла кое-какой материал, который вы изъяли. Кстати, я бы очень хотел с этим материалом ознакомиться. Очень может быть, что в этом материале заключены мотивы убийства…

– Какой материал? Нет никакого материала! – На этот раз Михалыч действительно заволновался. – Нет ничего, и не было! Кто вам сказал? Ничего я не изымал…

– А ведь это довольно легко проверить… – голос Ломтикова стал буквально медовым. – Серебровской, конечно, больше нет, у нее не спросишь, но ведь есть оператор и другие члены съемочной группы, которые участвовали в создании материала… а вы знаете, Игорь Михайлович, что создание препятствий следствию и утаивание от него улик – это серьезное уголовное преступление? Так что лучше бы вы передали мне эти кассеты… от греха, так сказать!

– Ничего не знаю! – Михалыч положил руки на стол и встретил взгляд Ломтикова прямым непробиваемым взглядом. Он понял, что лучше даже пойти на прямой конфликт с этим скользким капитаном, чем передать ему материал, который может подставить Позднякову. Позднякова, а особенно ее муж – это действительно серьезно, они могут устроить ему неприятности почище этого следствия…

– Ничего не знаю! – повторил Игорь Михайлович. – У вас есть ордер на обыск и изъятие документов?

– Нету… пока! – признался Ломтиков, печально вздохнув. – Но я надеялся, что вы пойдете навстречу…

– Зря надеялись, – отрезал Михалыч и демонстративно посмотрел на часы. – Если у вас больше нет вопросов…

– Боюсь, что это у вас больше нет ответов! – обиженно проговорил Ломтиков, поднимаясь из кресла. – Но я пока не прощаюсь…

Едва он вышел из кабинета, как Игорь Михайлович вскочил и бросился к сейфу.

Этот скользкий капитан наверняка скоро вернется с ордером, а то и с нарядом ОМОНа, так что нужно скорее избавиться от проклятых материалов…

Добежав до сейфа, Михалыч опомнился и метнулся к двери: прежде всего нужно запереть кабинет изнутри, от всяких нежелательных гостей… тот же капитан Ломтиков может вернуться, сделав вид, что что-нибудь забыл…

Заперев дверь, Громыко бросился к сейфу, трясущимися руками достал ключи и отпер массивную дверь.

Вот он, красный полиэтиленовый пакет, на котором написано почему-то «Мадлен», ах да, это же бутик элитной одежды, в котором лежали проклятые кассеты, отснятые Серебровской!

Игорь Михайлович вытащил пакет из сейфа, прощупал кассеты сквозь полиэтилен, но на всякий случай вытащил верхнюю.

В глазах у него потемнело.

Вместо профессиональной кассеты с наклейкой, на которой были обозначены имя автора и оператора, дата записи и продолжительность отснятого материала, в его руке была яркая коробка с мультфильмом «В поисках Немо».

– Что… что это такое? – забормотал Громыко, отбросив проклятую кассету и вытаскивая следующую.

Тоже мультфильм. На этот раз – «Лесная братва».

Михалыч застонал, вытащил из пакета третью кассету…

На этот раз в его руках было отечественное изделие – «Алеша Попович и Тугарин Змей».

Уже ни на что не надеясь, он достал последнюю кассету, не сомневаясь, что увидит еще один мультфильм.

Но на этот раз он ошибся.

Последняя кассета оказалась американским триллером с весьма выразительным названием – «Что скрывает ложь». В этом названии явно чувствовался намек.

Михалыч стоял перед столом, тупо уставившись на кассеты, и пытался понять, что произошло. Кто его так подставил? Кто украл прямо из его сейфа такие опасные материалы?

И самое главное – у кого они сейчас в руках?

От этого зависело все – его карьера, его судьба, может быть, даже его жизнь…

Громыко стал перебирать события последних дней.

Узнав о смерти Елены Серебровской, он не потерял головы и самым первым делом забрал из рабочего стола той все отснятые материалы, связанные с Поздняковой. Он сделал это в первые же минуты, пока редакционные женщины ахали, рвали на себе волосы и литрами пили валерьянку. Ему, понятное дело, нужно было успеть до появления милиции, потому что те сразу же опечатали стол убитой и взяли на учет все ее личные вещи.

Именно тогда Михалыч сложил все четыре кассеты в красный пакет и спрятал в свой сейф.

После этого он в сейф несколько раз заглядывал, но кассеты не проверял – пакет был на месте, а ему и в голову не могло прийти, что кто-то уже подменил его содержимое…

Но кто же мог это сделать?

С ключами от сейфа он не расставался, да и в кабинет к нему не так-то просто попасть – Галина Филаретовна стережет его лучше всякой сторожевой собаки…

Хотя как раз вчера Галина отпросилась у него пораньше. Что-то ей было нужно, куда-то она ехала по поводу похорон Серебровской…

Михалыч шевелил губами, припоминая вчерашний разговор с секретаршей, как вдруг истерично зазвонил один из его знаменитых телефонов – допотопных громоздких аппаратов из кондового светло-бежевого пластика.

Он протянул руку, чувствуя, что ничего хорошего звонок не предвещает.

– Игорь Михайлович, – проговорил в трубке солидный, представительный голос Галины Филаретовны, – соединяю вас с Никулиным…

Оправдались худшие его ожидания: звонок пресс-секретаря Поздняковой мог означать неприятности, причем очень серьезные.

– Игорь, – раздался вальяжный голос поздняковского секретаря, – мы тут подумали и решили, что не будем подавать иск. В сложившейся ситуации это будет как-то… некорректно, невежливо, что ли, по отношению к покойной… человек все-таки умер… трагически погиб, так что ворошить ее прах не стоит… даже если она была не права…

– Ну да… конечно… – вяло согласился Громыко.

Про себя он подумал, что Позднякова распорядилась отозвать иск, чтобы ее имя никак не связали с именем погибшей журналистки. Сейчас этим делом занимается милиция, да и пресса уделяет ему повышенное внимание, так что умная и осторожная Позднякова решила держаться подальше.

– Только вот что, – тянул свое Никулин. – Я слышал, у нее там вроде какие-то отснятые материалы оставались. Так ты, Игорь, будь добр – все эти материалы передай мне. Не сочти за труд. И будем считать вопрос исчерпанным.

– Материалы? – переспросил Михалыч.

Почувствовав в его голосе настороженность, Никулин быстро продолжил:

– Ты меня понимаешь. Передашь мне материалы – и мы тебе поможем… в меру своих возможностей. Поможем все твои неприятности пригасить. С Серебровской, и вообще… ты ведь знаешь, возможности у нас большие.

Он сделал выразительную паузу и добавил:

– Ну а если мы с тобой друг друга не поймем… ну тогда, Игорь, придется тебе только на себя рассчитывать!

Угрожает, понял Громыко.

Возможности у Поздняковой действительно большие, и если с ней не договориться – страшно подумать, что будет! Может и налоговую службу натравить, а то и прокуратуру…

– Я все понял, – ответил он после секундной заминки.

– Так как насчет тех кассет?

– Считай, что они уже у тебя!

– Ну, вот и отлично! Я всегда говорил, что ты – вменяемый человек! Мне Ольга Васильевна сказала, что не уверена, а я ей сразу говорю – можете не сомневаться, Игорь Громыко – вменяемый человек! Он все поймет как надо!

Никулин повесил трубку, а Михалыч все сидел, слушая короткие гудки.

Вменяемый-то он, может, и вменяемый, но кассеты пропали, а без кассет ему с Поздняковой никак не договориться.

Едва покинув кабинет Громовой, Тарханов набрал на мобильном телефон своего секретаря и торопливо проговорил:

– Александра, перенеси встречу с Парамоновым на завтра. Я еще задержусь у следователя…

Сам же он поехал именно в тот район, где его увидел хромой склочник, – на улицу Некрасова.

Подъехав к дому, расположенному в двух кварталах от кукольного театра, он набрал на домофоне номер семнадцать.

Через несколько секунд отозвался мелодичный женский голос:

– Это ты, мой кролик?

– Я, я! – подтвердил Тарханов, перехватив крайне неодобрительный взгляд проходившей мимо старухи.

– Это ты, Борис? – переспросил домофон. – Разве мы с тобой на сегодня договаривались?

– А что – ты ждала какого-то другого кролика? – проговорил он. – Открой, мне очень нужно с тобой поговорить.

– Ладно, поднимайся! – чуть помедлив, ответил голос.

Домофон щелкнул, дверь открылась, и Тарханов взлетел на третий этаж. Можно было бы сказать, что он взлетел на крыльях любви, но на этот раз им владело совершенно другое чувство.

Дверь уже была открыта, и на пороге его поджидала невысокая хрупкая девушка в коротком и очень открытом синем платьице, перехваченном широким поясом. Пышные рыже-каштановые волосы были забраны наверх, открывая розовые маленькие ушки, в которых сверкали крошечные бриллиантики.

Несмотря на ужасный день и на свое состояние после допроса у сурового следователя Громовой, Борис Тарханов невольно девушкой залюбовался. Тонкие черты лица, чуть вздернутый носик, полные розовые губы…

Однако выражение лица этой девушки не предвещало ничего хорошего. Синие глаза потемнели, как море перед бурей.

– Мы, кажется, договорились, что ты будешь предварительно звонить! – проговорила она, оглядывая гостя с ног до головы.

Губы ее некрасиво скривились, глаза сощурились и уже не казались такими большими. Тарханов тряхнул головой, все очарование пропало.

– Борис! – строго сказала она. – Я не потерплю такого обращения…

– Алина! – перебил ее Тарханов. – Ты должна мне помочь!

– С каких это пор слабая девушка должна помогать сильному и самостоятельному мужчине?

Она отступила в прихожую, с неудовольствием покосившись на еще одну дверь на площадке. Тарханов протиснулся следом. Он довольно часто в последнее время бывал в этой квартире и сейчас сообразил, что в прихожей что-то не так. Он оглянулся и повел носом. От Алины пахло незнакомыми пряными духами, и еще в прихожей сегодня было убрано. На столике под зеркалом не валялись, как обычно, щетки, расчески, тюбики использованной губной помады и одна перчатка. Можно было спокойно шагнуть, не опасаясь, что наступишь на туфельку или домашнюю тапочку с помпоном.

Он бросил взгляд на вешалку, которая сегодня была пуста, как будто Алина ожидала, что придет солидный гость, и заранее готовила плечики под дорогое пальто или куртку. Из кухни тянуло запахом свежемолотого кофе, там тоже был полный порядок – стол накрыт, и даже салфетки не забыла положить.

Его она принимала попроще – иной раз прямо в халате и тех самых тапочках с помпонами на босу ногу. И кофе после всего варил он сам, чертыхаясь, разыскивая чистые чашки.

– Может быть, ты соизволишь наконец объяснить, для чего ворвался ко мне без звонка и предварительной договоренности? – Голос у Алины дрогнул, и она скосила глаза на хорошенькие золотые часики, которые он подарил ей на прошлое Рождество.

Она думала, что делает это незаметно, но Борис обострившимся в последнее время чутьем понял, что она нервничает.

– С каких это пор я должен записываться к тебе на прием, как будто ты – большое начальство или стоматолог? – мгновенно разъярился Тарханов. – И вообще, какого это кролика ты тут ждала?

– Я не хочу разговаривать с тобой в таком тоне! – На щеках девушки выступили красные пятна, глаза заблестели. – Ты врываешься ко мне без предупреждения и обвиняешь меня черт знает в чем…

– Я ни в чем тебя не обвиняю! – Тарханов взял себя в руки, скрипнув зубами, потом шагнул назад и захлопнул дверь. – Мне срочно нужно с тобой поговорить. Дело в том, что у меня неприятности…

– Ты называешь неприятностями смерть жены? – холодно спросила Алина. – Но, дорогой, при чем же тут я? Я ее не знала…

– Я был у следователя, – Тарханов вдохнул так глубоко, что едва не закашлялся от резкого запаха ее духов, – это… это ужасная женщина! Настоящий вурдалак!

– Надеюсь, ты ничего не сказал про меня? – забеспокоилась Алина. – Мы же договаривались…

– Я не сказал. Но какой-то ханурик видел мою машину на твоей улице. И записал номер! – зло выкрикнул Тарханов. – И теперь все мое алиби летит к черту!

– Алиби? – насмешливо спросила Алина. – Тебя что – подозревают в убийстве собственной жены? Вот так – надев пакет на голову? Оригинально!

– Не шути так! – вздрогнул Тарханов. – Но следователь проверяла алиби и уличила меня во лжи. И теперь я должен дать точный ответ, для чего я был тем утром, когда убили мою жену, поблизости от телестудии. Следователь, конечно, пока не предъявила обвинения, но твердо убеждена, что теоретически я мог пробраться туда и…

– И что ты намерен делать? – Теперь голос ее был ледяным, как и взгляд темно-синих глаз.

– Я очень прошу тебя подтвердить, что в то утро семнадцатого февраля я был у тебя! – сказал Тарханов упавшим голосом, зная уже, что сейчас последует.

– Та-ак, – протянула она, поискала на телефонном столике сигареты, не нашла и нахмурилась. – Та-ак, – повторила она, раздраженно отмахиваясь от предложенной Тархановым пачки, – позволь тебя спросить, дорогой мой, с каким условием мы с тобой решили встречаться? Ты выставил свои требования: никогда не звонить тебе домой, не встречать тебя у работы, не появляться вместе на людях – жена твоя, дескать, такая известная женщина, что журналисты, узнав, что у ее мужа есть любовница, напишут в желтой прессе невесть что, это ей может сильно повредить. Я согласилась на все условия, разве не так?

– Тебе и самой так было удобно, – не утерпел Тарханов, вспомнив, что ждала она сегодня отнюдь не его. – А сейчас у меня непредвиденные обстоятельства. В конце концов, что тебе стоит пойти к этой Громовой и сказать ей, что в то утро я заезжал к тебе?

– Это невозможно, – вскричала Алина, подбежала к нему, взяла за руку и проговорила умоляющим тоном: – Дорогой, ну придумай что-нибудь, ну пускай твой прораб скажет, что был с тобой, что вы ездили с ним вместе по делам или еще куда…

– Олег не станет врать! – Тарханов покачал головой. – Дело-то серьезное – убийство!

– Ах вот как? – спросила она внешне спокойно, но глаза ее метали молнии. – Олег, стало быть, врать не может, а я могу?

– Но я же действительно был в то утро у тебя! – закричал Борис. – Ты должна просто подтвердить это!

– Ни черта я тебе не должна! – грубо ответила Алина. – И вообще мне некогда сегодня с тобой разговаривать! – Она взглянула на часы, уже не скрываясь, подошла к зеркалу и поправила прическу.

В ухе блеснул бриллиант, тоже его подарок.

«Живет на мои деньги, а сама спит с другими!» – подумал он, прижав руки к вискам, потому что внезапно в глазах потемнело, и уши заложило, как будто попала вода.

Он перестал слышать звуки и только видел, как губы Алины шевелятся.

… – давно хотела тебе сказать… – проявился ее голос, – думаю, нам пора прекратить наши отношения. Надеюсь, что расстанемся мы спокойно, без взаимных претензий…

«Все ясно, нашла на мое место кого-нибудь побогаче и поуспешнее! – зло подумал он. – А меня, значит, можно выбросить за ненадобностью! Впрочем, какое это имеет сейчас значение, когда Лена мертва, а меня подозревают в ее убийстве?»

– Разумеется, мы расстанемся, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, – но прежде ты пойдешь к следователю и подтвердишь, что в то утро, когда убили мою жену, я был у тебя.

– Об этом не может быть и речи! – В голосе Алины послышались истерические нотки. – Я никак не могу допустить огласки! Ни в коем случае! Если я пойду к следователю, это может дойти до… он узнает, что мы с тобой…

– Он узнает, что ты резвишься не только с ним, но и со мной! – насмешливо сказал Тарханов. – Ну и что? Я же вот узнал, но не умер. Так что и он переживет…

– Он меня бросит! Ты не понимаешь, этот человек – мой единственный шанс оказаться наверху!

– А ты – мой единственный шанс не оказаться на нарах! – горько сказал Тарханов.

И в это время зазвучал сигнал домофона.

– Открываю, дорогой! – пропела Алина и совершенно другим тоном бросила Тарханову: – Уходи! Уходи немедленно!

– А если не уйду? – завелся он. – Вот останусь тут и посмотрю, что это за птица, твой любовничек!

– Убирайся! – зашипела она, подталкивая его к выходу. – Если не уйдешь, если мне помешаешь, сама к следователю пойду и скажу, что целый месяц тебя не видела! И еще скажу, что ты жаловался при мне на жену и грозился ее убить! Ненавидел ты ее страшно – вот и не выдержал, придушил пакетом!

– Ты что – с ума сошла? – оторопел Тарханов.

– Пошел вон! – взвизгнула она.

Глаза Алины испуганно бегали по сторонам, руки тряслись, губа некрасиво отвисла. От былой прелести не осталось и следа. Борис сдался – он понял, что сейчас лучше уйти, потому что ничего, кроме скандала, не выйдет, если он останется. Он шагнул на площадку, Алина подтолкнула его наверх.

Мигом взлетев на один пролет, Тарханов осторожно выглянул и увидел, как к двери Алины подошел вальяжный мужчина в дорогом кашемировом пальто. Он поднес руку к звонку, но помедлил и оглянулся. Тарханов отметил тщательно причесанные седеющие волосы, очки в дорогой оправе.

Дверь распахнулась без звонка. Алина уже полностью пришла в себя и сверкала улыбкой.

– Как же ты долго, – проворковала она, – я вся извелась уже…

На этом дверь захлопнулась.

«Сейчас последует чайная или кофейная церемония, затем другая церемония, потом нежный поцелуй на прощанье… – Борис скрипнул зубами. – Но где же я видел этого типа?»

В задумчивости он стал спускаться по ступенькам, разминувшись с женщиной странного вида.

– Денек добрый! – пропела она приторным голосом.

– Здрасте! – буркнул Тарханов, поднимая глаза.

Тетка была совершенно карикатурная, прямо как из советских комедий довоенных лет. На голове торчала маленькая коричневая шляпка, губы накрашены ядовито-красной помадой в форме сердечка, на плечах расположилась самая настоящая чернобурая лиса – с лапами и мордой, кажется, его бабушка называла это горжеткой.

Борис недоуменно пожал плечами и побежал вниз. Однако в машине силы неожиданно оставили его, и он посидел немного, положив голову на руль.

Он только позавчера похоронил жену, еще не оправившись от ее неожиданной и страшной смерти, и вот, пожалуйста, – его подозревают в убийстве! И Алинка оказалась настоящей стервой. И как его угораздило с ней связаться?

Он просто устал быть один. Лена всегда была по горло занята своей работой. У нее едва хватало сил и времени на себя. А ему нужно было, чтобы кто-то его слушал хоть изредка, заглядывал в глаза, спрашивал о настроении, гладил по голове, подкрадывался неслышно и прикасался к шее теплыми губами. Ему нужна была ласковая, преданная женщина. Конечно, Алина не всегда соответствовала этому образу, но все же кое-что умела изобразить, когда ей это было нужно.

Как выяснилось сегодня, она очень удачно врала. И его просто использовала, пока не подвернулся более подходящий любовник. Черт, где же он видел этого мужика? В комитете по градостроительству? Или в ГИОПе? А может быть, в мэрии? Ну да, точно, это же Лампасов из мэрии. Что-то говорили, идет на повышение, губернатор его очень ценит… Конечно, Алина за него цепляется, боится упустить… Однако какая стерва. Ни за что не скажет правды у следователя!

«Это мне наказанье, – понял Борис, – за то, что, когда Лену убивали, я с Алинкой… в постели… ох!»

Его обожгло острое чувство стыда.

«Мне придется с этим жить. Ничего уже не поправить».

Пока Борис Тарханов мучился совестью в машине, женщина, с которой он встретился на лестнице, стояла на площадке перед квартирой Алины и внимательно слушала доносившиеся оттуда звуки. Потом она удовлетворенно кивнула и направилась наверх, на чердак. Там она сняла идиотскую шляпку и горжетку и спрятала все это в объемную сумку. Потом сняла пальто и вывернула его наизнанку. Получилось обычное неказистое пальтишко из непромокаемой неяркой ткани. Женщина достала из той же объемной сумки аккуратную ушаночку, отделанную норкой, и яркий шарф, после чего стерла с губ ядовито-красную помаду. В таком прикиде она помолодела лет на пятнадцать и побежала вниз по ступенькам почти вприпрыжку.

Выйдя на улицу, женщина наметанным глазом увидела машину Тарханова и усмехнулась про себя. Он ее не заметил, а если бы и заметил, то ни за что не узнал бы без горжетки и ротика «сердечком». Не привлекая к себе внимания, женщина не торопясь пересекла двор и вошла в подъезд противоположного дома. Дом этот давно уже считался в аварийном состоянии и стоял в очереди на капитальный ремонт. Постоянные жильцы выехали, но свято место, как известно, пусто не бывает, так что в опустевшие квартиры немедленно самовольно заселились бомжи, сомнительного вида приезжие из южных краев и просто различные личности, обиженные судьбой.

Женщина поднялась по грязной лестнице, аккуратно ступая и стараясь не касаться закопченных стен, миновала квартиру на первом этаже, где через приоткрытую дверь видна была многочисленная компания лиц кавказской национальности, сидящая на полу и с аппетитом поглощающая шашлык. Судя по запаху дыма, доносящемуся из квартиры, жарили шашлык они тут же, на кухне.

На площадке второго этажа спал лохматый немытый бомж в обнимку с такой же лохматой немытой собакой. Женщина поморщилась и ловко перепрыгнула спящую парочку. Бомж что-то хрюкнул во сне, собака и ухом не повела.

На площадку третьего этажа выходили две двери, одна – старая, дубовая, с остатками потрескавшейся зеленой краски, но еще крепкая, с хорошим старинным замком. Другой двери не было, вместо нее висела занавеска из обивочной ткани, споротой, надо полагать, с чьего-то выброшенного дивана.

Женщина покачала головой – когда она была здесь вчера, дверь еще имелась в наличии, правда, по классификации фонвизинского Митрофанушки, являлась она дверью «существительной», то есть существовала сама по себе, не прилагаясь к стенке. Из-за колышущейся занавески раздавалось жизнерадостное немузыкальное пение недавно выпившего человека. Женщина пожала плечами и постучала в соседнюю дверь.

Долго никто не открывал, наконец послышался звук отпираемых замков, и дверь распахнулась.

– Привет, – бросила женщина невысокому пожилому мужчине, причем в голосе и намека не было на приторность дамы в горжетке.

– Ах, это вы… – суетливо забормотал старичок, – проходите уж.

На нем были старые валенки и женская кацавейка мехом наружу, в квартире был жуткий холод, поскольку все коммуникации в доме давно отключили.

Ступая неслышно, старичок провел женщину через тесную захламленную кухню в узенький коридорчик, а потом в самую дальнюю комнату.

– Вот тут вам будет удобно… – суетился старичок, показывая на широкий подоконник, – я и пыль протер.

– Не задерживаю, – бросила ему женщина, – свободен.

Старичка как ветром сдуло. Из той же бездонной сумки женщина достала хороший фотоаппарат импортного производства с мощным телеобъективом, повозилась немного, устраиваясь на подоконнике, пытаясь спрятаться за пыльную занавеску.

В объективе очень хорошо были видны окна дома напротив, именно та квартира на третьем этаже, которая ее интересовала. Сквозь кружевную занавеску видна была нарядная кухня, и двое сидели друг напротив друга за чашкой кофе. Мужчина что-то говорил, а девица смотрела на него зазывно и уже кокетливо сдвинула с плеча бретельку платья, оголив и без того открытые плечи.

Женщина пару раз щелкнула фотоаппаратом, однако не удовлетворилась результатом и продолжала ждать, когда же двое голубков напьются кофе и пойдут в постельку. Ей были заказаны самые недвусмысленные фотографии.

Видно, девице тоже надоело бессмысленное времяпрепровождение, поскольку кофе она и в одиночестве попить может, так что она отставила чашку и сделала попытку подсесть к мужчине на колени. Женщина с фотоаппаратом оживилась и сделала еще пару снимков. Однако продолжения не случилось. Мужчина вежливо, но твердо отстранил девицу и заговорил о чем-то очень серьезно. Девица отскочила от него как ужаленная, выпучила глаза, на миг с лица ее исчезло ангельски-приветливое выражение, и она предстала какой и была на самом деле – жадной и лживой стервой. Но только на миг, потому что тут же взяла себя в руки, прижала эти самые руки к неплохой формы бюсту и заговорила о чем-то горячо, жалобно моргая глазами.

«Интересно, что он ей такое предложил, – подумала женщина, – заняться любовью на балконе? Или секс втроем? Вряд ли она тогда бы так взбеленилась – судя по всему, девица тертая, на все готова…»

Мужчина встал со стула, подошел к девице, обнял ее и поцеловал в ушко. Женщина деловито защелкала затвором.

Беспристрастный объектив фотоаппарата отметил явную фальшь в поведении обоих, да и так было видно, что мужчина за спиной девицы поглядел на часы и нахмурился. Девица вышла из кухни ненадолго и появилась, уже одетая в шубку и сапоги. Мужчина вытащил бумажник и отсчитал ей купюры.

«Новая мода, что ли? – подумала женщина. – Платить заранее? Что, она боится, что он ее надует? Но, учитывая теплую одежду, кажется, они куда-то собрались… Ничего не понимаю, вроде он пришел к ней с совершенно определенной целью».

У женщины тоже была совершенно определенная цель – ее наняли для того, чтобы найти безусловные доказательства супружеской неверности господина Лампасова. Однако самых явных снимков пока не удалось сделать.

Девица в окне исчезла и через некоторое время появилась во дворе. Теперь не надо было притворяться, и на лице ее было выражение презрительной скуки.

«Куда он ее послал? – недоумевала женщина в квартире напротив. – За презервативами, что ли?»

В это время во дворе появилось новое лицо – немолодая дама величественного вида. На даме было надето несколько старомодное, но, несомненно, хорошо сшитое пальто с норковым воротником и такая же шляпа. Выглядела дама весьма прилично, про таких раньше говорили – «из благородных». По некоторой неуверенности, с которой дама оглядела двор, сразу же стало ясно, что она, если можно так выразиться, не местная.

Дама пересекла двор, остановилась возле того подъезда, из которого только что вышла девица, и, откинув голову, как это делают пожилые люди, страдающие возрастной дальнозоркостью, принялась читать номера квартир.

Повинуясь охотничьему инстинкту, женщина направила объектив на список и сумела заметить, что дама нажала знакомый номер. Ей открыли без ответа.

Через некоторое время дама появилась на той самой кухне, где только что красовалась девица в вызывающе открытом туалете.

«Он отправил из дому девицу, чтобы встретиться в ее квартире с кем-то еще, – сообразила женщина, – но зачем? Интерес тут, конечно, не любовный – это уж совсем идиотом надо быть, да и тетеньке-то на первый взгляд прилично за пятьдесят… Ну так в чем же дело?»

Дело было в красном пакете из бутика под названием «Мадлен». Дама появилась в комнате и протянула его господину Лампасову. Тот жадно схватил пакет, дама неловко повернулась, и из пакета выпала обычная видеокассета.

Наверное, все же не совсем обычная, тут же сообразила наблюдающая за этим женщина, если Лампасову так хотелось ее получить. Да и не одна была кассета в том пакете, а как минимум три. Или четыре.

Рука сама нажала на нужную кнопку. Слава тебе господи, что дура – хозяйка квартиры не сообразила задернуть днем занавески! Мужчина скрылся в глубине комнаты вместе с красным пакетом и застрял там минут на десять.

«Проверяет кассеты», – сообразила женщина, заметив на занавеске соседнего окна отблески включенного телевизора.

Лампасов появился, надо полагать, удовлетворенный увиденным, потому что передал пожилой даме плотно набитый конверт.

Картина была ясная. Старуха передала Лампасову какие-то материалы, записанные на кассетах, он за это заплатил. Причем, судя по конверту, деньги немалые.

Женщина аккуратно зафиксировала момент передачи денег. Она и сама не знала, зачем это делает, – в ее задачу входило только получить компрометирующие снимки господина Лампасова с хозяйкой квартиры. Нынешняя мадам Лампасова по некоторым признакам поняла, что очень даже просто может стать бывшей, поэтому решила своевременно подстраховаться. Сама она вела себя очень осторожно, решив, что если уж дойдет дело до развода, то нужно мобилизоваться и содрать с бывшего муженька как можно больше денег.

Судя по всему, сейчас в квартире происходила совершенно другая история. Пожилая дама убрала деньги в сумку и собралась уходить. Через некоторое время она появилась во дворе. Женщина в противоположном окне к тому времени убрала в сумку всю технику, а также яркий шарф, чтобы выглядеть как можно незаметнее. Она прикинула, что вряд ли сегодня в квартире произойдут любовные игры, уж слишком серьезно был настроен Лампасов. Так и есть – вон во двор въезжает его машина, сейчас государственный человек поедет служить.

Она нагнала старуху уже на улице Некрасова, та явно торопилась, но женщине ничего не стоило держаться сзади метров на десять. Старуха была высока ростом, норковую шляпу видно издалека. Шли они недолго, свернули в переулок, потом – под арку, прошли два проходных двора и вышли на широкую оживленную улицу, где находилась телевизионная студия. Именно туда и направилась пожилая дама. Женщина-детектив проскочила за ней в холл и успела заметить, как дама показывает вахтеру постоянный пропуск, и тот приветствует ее ненатурально-радостным голосом:

– Здравствуйте, Галина Филаретовна, никак пообедали уже?

Старуха, сделавшись в холле гораздо величественней, чем на улице, бросила вахтеру нечто покровительственное и направилась наверх, высоко подняв голову и ступая твердо.

Женщина-детектив помедлила в холле, оценивая обстановку, и через некоторое время увидела в окно, что подъехал микроавтобус с логотипом телестудии. Из него высыпали парни с аппаратурой и без. Громко переговариваясь, они толпой прошли проходную, женщина проскочила с ними, прикрывшись фотоаппаратом.

Поболтавшись несколько минут по коридорам телестудии, она без труда выяснила, что Галина Филаретовна работает секретарем у главного редактора общественно-политических программ, характер имеет грозный, и чуть ли не вся телестудия боится ей поперек слово сказать.

Стас оставил машину около круглосуточного магазина и направился к теткиному дому.

Стас, племянник убитой Варвары Степановны, очень любил свою тетку. Глядя на его мощную фигуру с широченными покатыми плечами и длинными, как у гориллы, руками, едва не достающими до пола, на его небольшую, выбритую наголо голову, непосредственно прикрепленную к могучим плечам, и особенно на его маленькие, близко посаженные глазки, трудно было заподозрить в нем подобные нежные чувства, однако это было так. Кровь – не водица, говорил, бывало, Стас, навещая тетку, и родственные узы – дело святое.

Но не только родственными узами объяснялась его привязанность. С самого детства Стасик обожал теткино домашнее варенье, особенно крыжовенное, теткины замечательные пирожки с картошкой и луком, а еще – восхитительные блинчики с творогом, которые тетя Варя сворачивала по-особенному, треугольничком. Бывало, Стас навещал тетку после трудного рабочего дня, после всевозможных стрелок, терок и разборок, и отходил душой в ее маленькой уютной кухоньке, среди аппетитных запахов корицы и ванили и еще чего-то удивительно домашнего. Тетя Варя подкладывала ему еще один блинчик, и разомлевший Стас прощал ей даже то, что она называла его несерьезным, совершенно немужским именем Тася.

Поэтому, когда какой-то козел убил его любимую тетю, Стас поклялся козла этого непременно отыскать и собственноручно с ним расправиться.

Кроме этого личного момента, добавилась и еще одна причина: милиция решила, что сам Стас чрезвычайно подходит на роль убийцы, и серьезно вознамерилась повесить на него это кошмарное преступление. Все же его объяснения и попытки уверить ментов, что он любил тетку, а ее крошечная квартирка ему на фиг не нужна, они воспринимали с наглой усмешкой.

Так что опять-таки получалось, что для спасения собственной шкуры ему также необходимо расследовать теткино убийство.

Стас еще не продумал план «следственных мероприятий», поскольку продумывать что-нибудь было ему вообще не очень свойственно. В обычной жизни он полагался на интуицию, хотя и не знал этого красивого иностранного слова. Он называл это по-своему – «как-нибудь само получится».

Как уже было сказано, Стас приближался к дому покойной тетки. Впереди него медленно шла женщина лет сорока в приличном бежевом пальто.

Стас ее не обгонял, он неторопливо шел, исподлобья поглядывая по сторонам, и случайно заметил мелькнувшего впереди, в темной подворотне, подростка. Стас был человеком опытным и осторожным, и подросток этот ему очень не понравился. Было в нем что-то подозрительное, что-то неприятно суетливое, можно даже сказать – крысиное.

Женщина свернула как раз в эту подворотню, и Стас тоже шел за ней. Однако в середине подворотни оказалась дверь, женщина открыла ее своим ключом и вошла внутрь, и теперь Стас двигался вперед в гордом одиночестве.

Не успел он дойти до конца подворотни, как вдруг навстречу ему выскочили двое пацанов лет по тринадцать-четырнадцать.

– А ну, тетка, гони срочно деньги! – заорал один из них, наставив на Стаса что-то, очень напоминающее револьвер «магнум» тридцать восьмого калибра.

– Это не тетка! – взвизгнул второй. – Крыса наврал!

– А мне по барабану! – гнул свое пацан с «магнумом». – Гони деньги, мужик, а то щас дырку в тебе проделаю! Потом через тебя только макароны откидывать можно будет!

– Тихо, тихо, пацанчики! – примирительно проговорил Стас, медленно двигаясь вперед и приглядываясь к малолетним грабителям. – Деньги, говорите? Щас будут вам деньги!

Ему приходилось слышать, как вполне серьезные люди погибали по глупости от случайной пули, недооценив противника, так что не собирался лезть на рожон. Сделав вид, что расстегивает карман куртки, чтобы достать кошелек, он приблизился к подростку с револьвером еще на полшага, а потом резко выбросил руку вперед, выбил у того оружие и ударом локтя припечатал мальчишку к стене.

Неудачливый грабитель медленно сполз на асфальт, его напарник хотел дать деру, но Стас подсек его ногой, схватил за шкирку, как котенка, и бросил поверх приятеля.

Только после этого он наклонился за револьвером… и расхохотался: это была всего лишь имитация, проще говоря – похожая на револьвер игрушка.

Но уже в следующую секунду лоб Стаса собрался в морщины.

Эта игрушка была ему хорошо знакома.

Точно такой же «магнум» он примерно месяц назад подарил своей тетке.

Тетя Варя никогда не играла в игрушечное оружие. Даже в детстве она, скорее всего, как все девочки, предпочитала кукол. Так что этот револьвер Стас купил ей вовсе не для развлечения.

– Теть Варь, – говорил он ей за чаем с крыжовенным вареньем, – время у нас неспокойное, сама знаешь. Наркоманов всяких и вообще отморозков развелось – страшное дело. Мало ли какой козел к тебе будет ломиться. А так ты его припугнешь – и дело с концом.

– Тасенька, да куда мне эти ужасы в моем-то возрасте! – вздыхала Варвара Степановна, косясь на огромный черный револьвер. – А если он вдруг выстрелит?

– Как же он выстрелит, теть Варь, когда он – игрушка?

– Ну, если игрушка, то ладно… – успокоилась Варвара Степановна и засунула грозное оружие в кухонный шкафчик, – Тасенька, хочешь еще один блинчик?

Стас еще раз внимательно оглядел игрушечный револьвер. На рукоятке у него была отштампована звездочка, как и на том, который он подарил тете Варе. Но не это было самое подозрительное. Пониже этой звездочки что-то было сцарапано, и Стас точно знал, что. Когда он только собирался в гости к тетке с этой игрушкой, его коллега и приятель Вовчик по кличке Самокат нацарапал на рукоятке неприличное слово. Такое у Вовчика было представление о юморе. Револьвер с такой надписью тетке подарить было никак нельзя, и Стас целый час эту надпись аккуратно соскабливал пилочкой для ногтей.

Так что «магнум» был не просто похож на тот, который он подарил тетке. Это был тот самый.

Малолетние грабители начали подавать признаки жизни.

Один из них охнул, приподнялся, уставился на Стаса и заверещал:

– Мужик, ты че, совсем, что ли, сдурел? На маленьких детей нападаешь?

– Это ты – маленький ребенок? – Стас угрожающе ощерился. – А кто только что меня ограбить пытался, этой пушкой размахивал?

– Да ты, мужик, совсем дурной! Шуток не понимаешь! Это мы тебя так разыграть хотели! Шутили мы, понятно? А теперь плати нам эту… компенсацию, а то мы щас милицию позовем, скажем, что ты на детей нападаешь! Может, ты этот… как его… маньяк? Может, ты мне все кости переломал! И срочно отдай мне мою игрушку, понятно? У меня папаша знаешь кто?

– Ну, ты, пацанчик, даешь! – восхитился Стас. – Ты точно в жизни не пропадешь! Только на этот раз не на того напал, понятно? – Он склонился над юным грабителем, сгреб его огромной ручищей и как следует встряхнул, так что у того громко клацнули зубы. – Милицию звать собрался, да? Да пока ты ту милицию дозовешься, я тебе все зубы без наркоза удалю! И вообще у меня с милицией дружба навек, понятно? Так что тебе и дружку твоему только хуже будет! И никакой папашка вам не поможет! Лучше не нарывайтесь на неприятности!

– Это все Крыса, паразит! – подал голос второй «грабитель» и громко, жалостно хлюпнул носом. – Сказал, что там тетка идет богатая, а тут вместо тетки такой мужик здоровый оказался!

– Вы со своей крысой потом, без меня разберетесь, – проговорил Стас, ткнув под нос одному из мальчишек игрушечный «магнум». – Это дело ваше внутреннее. А сейчас лучше признайтесь – откуда игрушку эту взяли? У кого украли?

– Ничего не украли! – возмущенно заверещал подросток. – Я эту пушку честно выменял! Я за нее, между прочим, две игры дал компьютерные – «Принца Персии» и «Субстанцию»! Так что отдавай мне ее по-хорошему, а то папаша мой…

– Это мы уже слышали! – усмехнулся Стас. – И я тебе, поросенок малолетний, уже объяснил, что ты сегодня не на того напал! Так что, если не хочешь неприятностей, лучше признавайся по-хорошему, у кого выменял пушку!

– Каких еще неприятностей? – не унимался тот. – Я сказал – моя пушка!

– Каких неприятностей? – переспросил Стас. – Очень больших! Слышал, что у вас во дворе женщину убили?

– Кто же про это не слышал? – проворчал юный преступник. – Полный двор милиции понаехало… всех расспрашивали… прямо как в сериале про ментов…

– Так вот эта пушка – ее, женщины убитой! И тот, кто этот «магнум» украл, и к убийству причастный! Так что никакой папаша тебе не поможет! И на возраст снисхождения не будет, поскольку особо тяжкое преступление!

– Да это Крыса пушку принес! – выпалил второй мальчуган, не такой стойкий. – Показывал всем во дворе, хвастался… чего это мы Крысу покрывать должны?

– Точно, это у Крысы я пушку выменял, – с крайней неохотой признался первый. – Я же не знал, что это у убитой тетки украли…

– Приведете мне эту вашу Крысу – я вас отпущу! – смилостивился Стас. – Иначе пеняйте на себя, сдам милиции вместе с вещественным доказательством! – И он угрожающе потряс перед малолетками игрушечным пистолетом.

Стас, конечно, блефовал, контактов с милицией он старательно избегал как по причине своей подозрительной профессии, так и по глубокой внутренней неприязни, но мальчишки этого не знали, и его угроза на них подействовала.

– А пушку отдашь? – уточнил главный «грабитель».

– Не могу, – Стас насупился. – Никак не могу, поскольку это вещественное доказательство.

– А тогда пускай он мне те две игры отдаст, – выставил нахальный мальчишка новое условие.

– Я не возражаю, – милостиво согласился Стас.

Одного из подростков он оставил при себе в качестве заложника, второй отправился на поиски Крысы.

Поиски эти не заняли много времени, поскольку Крыса поджидал где-то неподалеку результатов грабежа в надежде получить свою долю за наводку.

В ожидании Стас со своим малолетним заложником укрылись в темной нише. Подросток злобно косился на Стаса и громко шмыгал носом, но помалкивал.

Наконец в подворотне показался посланец вместе с Крысой.

Крыса оказался низкорослым, вертким мальчишкой лет тринадцати, с длинным острым носом, которым он то и дело поводил по сторонам, будто принюхиваясь, и маленькими красноватыми глазками. Сходство с противным грызуном было удивительное. Немного нарушали картину только большие, здорово оттопыренные розовые уши.

– Ну чего, много взяли у той тетки? – тараторил он, жадно вглядываясь в темноту. – А чего вы здесь остались? Надо было в другой двор убежать, а то вдруг эта тетка вернется!

– Да не, не вернется она! – успокаивал его посыльный. – Она знаешь как пистолета этого напугалась!

– А то! – довольно проговорил Крыса. – Я Костику так и сказал – классная пушка, а он мне не хотел за нее третью стрелялку давать… ну, где Костик-то?

– Здесь мы, – Стас выступил из темноты и схватил Крысу за плечо, прежде чем тот успел дать деру.

– Вы чего, дяденька? – залепетал подросток, уставившись на Стаса невинным детским взором. – Чего вам от меня надо? Мне мама не велела с незнакомыми взрослыми разговаривать!

– А грабить незнакомых взрослых она тебе велела? – рявкнул Стас, зверски вращая глазами.

– Что вы, дяденька, что вы такое говорите? – На глазах Крысы выступили слезы. – Разве так бывает, чтобы маленькие взрослых грабили? Кто вам такое рассказал?

– Дружки твои все про тебя рассказали! – Стас не снижал напора, стараясь дожать скользкого подростка.

– Да что вы их слушаете? – ныл Крыса. – Они же хулиганы известные! Мне с ними мама не велела водиться!

– Колись, Крыса! – проговорил Костик. – Этот мужик крутой, он от тебя не отстанет!

– Да я про ваши дела ничего не знаю! – хныкал Крыса. – Хорошего мальчика оговорить ничего не стоит…

В это мгновение он неожиданно присел, пнул Стаса ногой под коленку и юркнул в полуоткрытую подвальную дверь…

Вернее, только хотел туда юркнуть, но Стас, ожидавший от него чего-то подобного, прыгнул следом и ухватил беглеца за оттопыренное розовое ухо.

– Ты, хороший мальчик! – прошипел он, потирая ушибленное колено. – Я тебе сейчас устрою допрос третьей степени!

– Дяденька, отпустите ухо! – верещал мальчишка. – Больно же! Чего вам от меня надо?

– Больно? – Стас еще сильнее дернул за ухо. – Это хорошо, что больно! Разговорчивее станешь!

– Они сами это придумали, теток в подворотне грабить! – бормотал Крыса. – А я тут ни при чем, вы их не слушайте!

– Меня эти ваши разборки не касаются! – оборвал его Стас. – Мне от тебя одно нужно узнать – где ты взял этот револьвер? – И он ткнул ему в лицо «магнум».

– Ничего не знаю! Первый раз это вижу! – загнусил Крыса, который руководствовался простым жизненным правилом – всегда все отрицать. Вплоть до собственного имени и адреса.

– А вот он мне сказал, что выменял у тебя этот револьвер на две компьютерные стрелялки! – И Стас указал на жмущегося к стене малолетнего свидетеля.

– Врет! – моментально выпалил Крыса.

– А вот я ему верю, а тебе – нет! – Стас был неумолим.

– Нашел я этот пистолет… во дворе нашел… – выдал Крыса новую версию событий.

– Ответ неправильный! – Стас еще сильнее закрутил ухо.

– Отпустите! – взвыл мальчишка.

– Скажешь правду – отпущу! – пообещал Стас.

– Колись, Крыса! – прохныкал второй участник грабежа. – Эта твоя пушка оказалась по мокрому делу засвечена!

И тогда Крыса рассказал свою историю.

На самом деле звали его, разумеется, не Крысой, а Юриком. Крысой назвали ровесники за внешнее и внутреннее сходство с одноименным грызуном.

Юрик действительно не только внешне был похож на крупную нахальную крысу, но и обладал подловатым, вороватым и трусливым характером.

Однако эти качества находили в нем только ребята, взрослые же родственники считали Юрика очень вежливым, воспитанным и приличным мальчиком. Этому способствовали тихий, скромный голос Юрика и манера искательно заглядывать в глаза собеседнику.

Из всех родственников особенно любила Юрика его родная бабушка, известная во дворе как тетя Нюра. Впрочем, ничего особенного в этой привязанности не было, бабушки вообще обычно обожают внуков, а Юрик был у нее внуком единственным. Так что, чего греха таить, тетя Нюра своего внука неимоверно баловала.

Тетя Нюра была женщина сердобольная и иногда по-соседски заглядывала к престарелой Варваре Степановне, предлагала ей посильную помощь – то в магазин сходить, то достать что-нибудь с верхней полки. Ну и, как водится, чайку выпить за приятным разговором. Юрик об этом, разумеется, знал.

Как-то раз он вернулся из школы пораньше и не застал свою бабушку дома. Он ужасно хотел есть, а бабушка приучила его, что еду ему подставляют прямо под нос. Благодаря такому тепличному воспитанию Юрик не знал даже, где находится холодильник. Сообразив, что бабушка, скорее всего, задержалась у соседки, Юрик отправился к Варваре Степановне.

– Ба! – закричал он с порога. – Я есть хочу!

– Подожди, Юрочка, – принялась увещевать его соседка. – Сейчас твоя бабушка положит на антресоль мой фотографический альбом и пойдет домой. А ты, если хочешь, можешь пока съесть конфетку…

На конфетку Юрик согласился. Он проследовал за Варварой Степановной на кухню. Добрая старушка открыла кухонный шкафчик, чтобы достать оттуда коробку конфет.

И тут в этом шкафчике Юрик заметил кое-что очень интересное.

Отличный, совершенно настоящий револьвер.

Точно такие револьверы он видел у полицейских в американских боевиках и у прочих крутых парней голливудского производства.

«Ну, крута бабка! – подумал Юрик. – Вот это пушка!»

Тут его собственная бабушка окликнула Варвару Степановну, и та удалилась с кухни, оставив Юрика одного.

И Юрик не выдержал соблазна.

Он снова открыл кухонный шкафчик, вытащил оттуда револьвер и спрятал у себя за пазухой. А потом тихонько выскользнул из квартиры Варвары Степановны.

Когда он уже был на лестничной площадке, к двери Варвары Степановны подошел какой-то мужчина и позвонил. Юрик торопливо юркнул в свою квартиру – почему-то он вообразил, что старухин гость имеет какое-то отношение к револьверу.

Сначала он думал, что только немножко поиграет с замечательным оружием, а после тихонько вернет на прежнее место. Потом решил, что такую замечательную вещь непременно нужно показать пацанам во дворе. Револьвер, несомненно, поднимет его авторитет на немыслимую высоту, и его, может быть, даже переименуют из Крысы в Ковбоя или, например, Шерифа.

Правда, при ближайшем рассмотрении револьвер оказался ненастоящим. Но тем не менее очень похожим на настоящий, просто удивительно похожим.

Так что Костик предложил за него отличную компьютерную игру.

Юра об этой игре давно мечтал и заколебался.

Тут как раз во дворе случилась жуткая история. Ту самую старуху, чей револьвер, кто-то задушил. Так что отдавать пушку вроде бы стало необязательно. Просто некому стало ее отдавать. Юрик запросил у Кости три игры, тот согласился на две, и они ударили по рукам.

– А больше я ничего не знаю! – закончил Крыса свою историю, посмотрев на Стаса подозрительно честными глазами.

– Смотри у меня, если соврал – из-под земли достану! – пообещал Стас и показал мальчишке огромный кулак.

Он выслушал мальчишку, наморщив лоб, стараясь не пропустить ни одной детали. Крыса замолчал, шмыгнул носом и прогнусавил:

– Ну, теперь-то отпустишь?

– Обожди. – Стас немного ослабил хватку, но не отпустил ухо. – А что это за мужик к тете Варе пришел, когда ты у нее револьвер тырил?

– А я знаю? Мужик как мужик… обыкновенный мужик, я у него документы не спрашивал…

– А какой из себя? Высокий, низкий? Одет как?

– Высокий вроде. Одет нормально… хорошо одет. Вроде в пальто. Дорогое, красивое. А может, в куртку. Но тоже дорогую.

– Да, немного от тебя проку! Ну, хоть молодой? Старый?

– Старый! Прямо как ты, а может, еще старше. Может, лет тридцать ему…

– Понятно! А раньше ты его не видал? Не приходил он к тете Варе до того случая?

– Не, не приходил! – Крыса снова уставился на Стаса неправдоподобно честными глазами. – До того – не приходил… ну, теперь-то отпустишь? Я все сказал!

Стас хотел уже отпустить его многострадальное ухо, но что-то в интонации подростка задержало его внимание, он пристально взглянул на Крысу и с нажимом проговорил:

– Что ж ты мне, шпингалет оконный, мозги паришь? До того, говоришь, не приходил? А после того?

– А про после, дяденька, ты меня не спрашивал… насчет после разговора не было…

– Так приходил или не приходил? – прорычал Стас, окончательно теряя терпение.

– Приходил потом… вечером… не в тот день, на следующий… я во дворе его встретил, когда он уже из парадной выходил…

В тот вечер Крыса был в приподнятом настроении. В кармане у него лежал самый настоящий револьвер! Ну, пусть даже не самый настоящий, но очень похожий. Он чувствовал себя героем боевика и, увидев выходящего из подъезда мужчину, решил изобразить «крутого Уокера». Он спрятался за припаркованный возле подъезда микроавтобус с надписью «Доставка пиццы» и стал наблюдать за незнакомцем. Правда, ничего особенного разглядеть ему не удалось: мужчина прошел метров двадцать, сел в потрепанные красные «Жигули» и уехал. Так что никакого приключения не получилось. Крыса разочарованно вздохнул и побрел домой.

– А на следующее утро моя бабушка к ней пошла, к тете Варе, – закончил Юрик. – А у нее пакет на голове! Прямо как в кино! Бабка моя чуть в обморок не грохнулась! – Он тоненько захихикал.

– Ты не очень-то! – рыкнул на него Стас. – Значит, как раз накануне вечером этот мужик к тете Варе приходил…

– Ну, отпусти, дяденька! – снова заныл мальчишка. – Ты же обещал! Я тебе все сказал!

– Да уж, все! – вздохнул Стас. – Изображаешь из себя крутого, а сам ничего не запомнил! Ни внешности того мужика, ни одежды… только и заметил, что он на красных «Жигулях» уехал! Да у нас полгорода на таких катается!

– А вот и нет! – обиженно проговорил Юрик. – Я еще и номер запомнил!

– Так что ж ты молчишь? – оживился Стас. – Говори скорее!

– А ты меня спрашивал? – Маленькие глазки подростка сверкнули. – А если скажу – отпустишь?

– В натуре! – пообещал Стас.

– Семьсот восемь «УГУ»! – выпалил Юрик. – Ну, отпусти!

Стас с сожалением выпустил распухшее ухо и проследил за стремительно улепетывающим мальчишкой.

Он не слишком доверял информации, полученной от Крысы: уж больно лживые у того были глазки. Однако никакого другого следа в его распоряжении все равно не было, и он решил проверить «Жигули» номер семьсот восемь «УГУ» по базе данных. Компьютерный диск с базой автомобильных номеров он купил незадолго до того у парня, торговавшего на лотке в универсаме палеными дисками с голливудскими боевиками и дешевой порнухой. Стасу при его профессии такая информация могла быть полезна.

Неловко тыкая толстым пальцем в клавиши компьютера, он набрал нужный номер и установил, что искомые «Жигули» принадлежат некоему Николаю Сидоровичу Ковригину, проживающему на улице Металлиста Охмуридзе.

Взяв след, Стас сделался упорен и неотвратим, как английская гончая, бегущая за кроликом. Он отыскал улицу на карте города и уже через сорок минут звонил в дверь господина Ковригина.

– Чего надо? – раздался из-за двери визгливый, раздраженный женский голос.

– Мне бы Николая, – проговорил Стас, постаравшись, чтобы собственный его голос, хриплый и угрожающий, прозвучал как можно благозвучнее.

Дверь приоткрылась на цепочку, в щели показалась красная, круглая, как блин, распаренная физиономия с головой, обмотанной розовым махровым полотенцем.

– Чего надо? – повторила распаренная особа тем же визгливым голосом, оглядывая гостя с ног до головы.

Стас хорошо знал, что обладает внешностью, не слишком располагающей к нему людей малознакомых: могучие плечи, бритая голова и маленькие злые глазки у слабонервных женщин могли вызвать истерику. Впрочем, выглядывающая из дверей особа вряд ли относилась к слабонервным.

– Нету Кольки! – выпалила она и попыталась закрыть дверь.

Стас всунул в щелку носок башмака и проговорил с глубоким сожалением:

– А я ему свечи новые привез для «жигуленка»… хорошие свечи, шведские… он мне заказывал… жалко впустую уезжать, через весь город тащился…

Только последние четыре слова были правдой, и Стас посчитал, что это – неплохой процент.

Женщина в дверях скривилась, но немного понизила тон:

– На машину свою никаких денег не жалеет, козлина… свечи ему шведские… мне бы когда тряпку какую купил… в гараже он, где же ему еще быть! Со своей машинешкой поганой больше времени проводит, чем с родной женой!

– А где у него гараж? – не сдавался Стас.

– Да во двор выйдешь, налево сверни и под арку. Там гаражи будут, его – третий справа.

Женщина захлопнула дверь и задумалась: как же этот бугай не знает, где Колин гараж, если имеет с ним какие-то дела по автомобильной части? Впрочем, надолго задумываться было не в ее духе, тем более что с кухни донесся запах подгорающих котлет.

Стас вышел во двор, свернул под арку, нашел третий справа гараж и без стука вошел внутрь.

Большую часть захламленного помещения занимала старенькая машина, из-под капота которой торчала задняя половина автовладельца. Даже по этой торчащей части можно было сказать, что мужичонка он невзрачный и никудышный.

Если до этой минуты Стас сильно сомневался в достоверности полученной от Крысы информации, то теперь сомнения отпали: перед ним стояли потрепанные красные «Жигули», именно такие, какие описывал наблюдательный подросток. Правда, владелец их никак не тянул на хорошо одетого мужчину лет тридцати.

Без долгих размышлений Стас подскочил к хозяину «Жигулей» и с размаху опустил на него ржавый капот.

– Помогите! – донесся из-под капота перепуганный вопль. – Убивают! Грабят!

– Никто тебе не поможет! – прорычал Стас. – Как тетке моей, которую ты убил, никто не помог! Щас я тебя, гада, на части порублю и в этом гараже закопаю!

– Какая тетка? Ты кто ваще такой? – доносилось из-под капота. – Из дурдома, что ли, сбежал?

Неподдельный испуг в голосе господина Ковригина, а также его очевидная тщедушность и запущенность вызвали у Стаса некоторые колебания. При всем своем зверообразном облике он не мог вот так, запросто убить незнакомого человека, не дав ему ничего сказать в свое оправдание.

Могучей рукой он выдернул Ковригина из-под капота и прислонил к стенке гаража.

Перед ним был плюгавый мужичонка лет сорока пяти с обширной плешью и перемазанным машинным маслом испуганным лицом. Увидев грозного Стаса, Ковригин испугался еще больше и начал медленно сползать по стене, дрожащим голосом говоря:

– Ладно, забирай машину… что делать… только я через нее семью кормлю… по миру пойдем, натурально… бутылки придется по помойкам собирать…

– Да на фига мне твоя рухлядь! – рявкнул Стас и придержал Ковригина левой рукой, чтобы тот сохранил вертикальное положение. – Мне твоя ржавая колымага без надобности!

– А больше у меня брать нечего! – проверещал Ковригин, немного приободрившись.

– Я тебя про тетю свою спрашиваю! – Стас тряхнул несчастного так, что у того кости дробно и гулко застучали друг о друга, как костяшки домино.

– Ка… какую тетю? – Ковригин снова побледнел.

– За что ты убил мою тетю Варвару Степановну?

– Вот те крест, в жизни мухи не убил! – Ковригин мелко и часто закрестился. – Водку паленую продавал, было дело, по причине бедности, но чтобы убить кого – ни боже мой!

– А что же ты у нее делал в день убийства и накануне? – Стас грозно уставился на Ковригина и следил за ним, как кошка за мышью.

– Никакой такой Варвары Петровны в глаза не видел! – Ковригин продолжал истово креститься, испуганно моргая. – Честное благородное слово!

– Не Петровны, а Степановны! – поправил его Стас.

Впрочем, сомнения в его душе становились все сильнее.

Тщедушный Ковригин действительно мало походил на хладнокровного убийцу.

– Ты мне тут не клянись! – Стас для устрашения скрипнул зубами. – Как же не видел, когда у меня свидетели имеются? «Жигуль» твой у тети во дворе видели…

– Так это не иначе тот мужик на нем приезжал! – выпалил Ковригин, правдиво выпучив глаза. – Тот хмырь, которого я подвозил! Он, паразит, больше некому!

– Какой еще мужик? А ну, рассказывай!

Стас выпустил Ковригина, и тот, утратив равновесие, соскользнул на пол. Подняться своими силами он не смог, и Стасу, чтобы добиться от него связного рассказа, пришлось помочь Ковригину и пристроить его на пару пустых ящиков в углу гаража.

– Ну, остановил он меня, как положено… – начал Ковригин. – Рукой, стало быть, помахал… приличный такой мужчина, молодой, хорошо одетый… сразу видать, что при деньгах… это в нашем деле главное, чтобы пассажир непременно при деньгах… я ничего такого не подумал, он адрес сказал и цену назвал хорошую… ну, адрес тут, неподалеку от дома моего, оказался, я и подумал – зайду домой, поем заодно супчику горяченького… только когда уже совсем подъезжали, он бутылку достал, коньяк хороший. Армянский, что ли. Ну, и предложил мне выпить. Вроде день рождения у него или именины. А я вообще-то завязал, но такое дело… если хороший человек угощает, как же отказаться? Это не по-людски как-то получается… только я говорю – как же за рулем? Вот если в гараж ко мне… ну, в общем, пришли сюда, в гараж, он коньяк-то разлил, а потом я ничего больше не помню…

Ковригин тяжело вздохнул, посмотрел в пол и продолжил:

– После-то очухался, смотрю – ни пассажира моего, ни машины… ну, думаю, развели меня как лоха! Напоил, гад, клофелином и увел мою ласточку… а как мне без машины? Мне без машины прямо гроб! Опять же, что я Люське скажу? Люська у меня, она такая! Она, если что, скалкой может…

– Эта может, – подтвердил Стас, вспомнив особу в полотенце.

– А ты откуда Люську мою знаешь? – подозрительно осведомился Ковригин.

Впрочем, он тут же вернулся к прерванному рассказу:

– Так что я Люське ничего не сказал, побоялся. Думаю, потом как-нибудь, под хорошее настроение. Только на другой-то день Вася из второго подъезда ко мне заходит и говорит:

– Глянь, Колян, лимузин-то твой на улице стоит!

И правда, я со двора-то вышел, гляжу – стоит моя ласточка, стоит, красавица, на самом видном месте, прямо напротив продовольственного! Так что, выходит, мужик тот взял моего «жигуленка», покатался, а потом обратно поставил… – Ковригин вздохнул. – Не совсем, видать, совесть потерял…

«Жигуленка твоего вернул, а тетку мою убил, – подумал Стас. – Так что насчет его совести дело темное… а машину-то он не потому вернул, что совесть его заела, а чтобы обворованный Ковригин шума не поднимал, да в милицию это дело не попало!»

Вслух он ничего подобного не сказал, потому что не собирался посвящать постороннего человека в свои обстоятельства. У Ковригина же Стас спросил:

– Так, говоришь, он тебе адрес назвал здесь, по соседству?

– Ну да, ну да… – смущенно закивал Николай. – Только вот ведь какое дело… такого дома-то вовсе нет…

– Что значит – нет? – удивился Стас.

– Да то и значит… он сказал – Сантехников, двадцать четыре, а там двадцать второй номер последний… я уж потом это допер, когда машина пропала.

– Понятно… – протянул Стас. – Значит, тут пустой номер…

– Какой такой номер?

– Да так, это я про себя…

Стас понял, что этот след оборвался. Чтобы поставить в деле последнюю точку, он спросил:

– А подсадил ты его где?

– Дак в центре, – охотно ответил Ковригин, почувствовав, что на этот раз гроза миновала. – На этой… как его… на Стремянной. Только что он из той конторы вышел, тут же меня и остановил…

– Из какой конторы? – встрепенулся Стас.

– Дак из этой… как ее… которая насчет квартир махинациями занимается. Агентство неподвижности…

– Недвижимости, что ли?

– Оно самое!

– А как называется? – Стас снова увидел замаячивший впереди свет.

– Как оно называется-то? – Ковригин наморщился и зашевелил губами. – Чего-то там такое широкое… то ли «Затвор», то ли «Забор»… то ли «Запор»…

– Про запор – это вряд ли, – усомнился Стас. – Это я сильно сомневаюсь. Да и забор тоже не подходит. И потом – почему ты говоришь, что это что-то широкое?

– Во, вспомнил! – Ковригин засиял. – «Простор» оно называется! Точно – «Простор»!

– Ничего не путаешь? – осведомился Стас, на всякий случай грозно взглянув на Ковригина.

– Ни боже мой! – Ковригин снова мелко закрестился.

– Ну а мужик тот – как он выглядел? – не отставал Стас. – Напряги мозги-то, вспомни…

Ковригин сдвинул брови и сжал зубы.

– Ну, пальто… – добросовестно начал перечислять он, – молодой, лет тридцати будет, волосы вроде светлые, а может, и нет… пальто, опять-таки, дорогое…

– Что ты все про пальто талдычишь? – разозлился Стас. – Какая это примета – пальто? Он его снял, куртку надел или кожанку – вот и вся твоя примета.

– А я что тебе – милиция, что ли? – огрызнулся Ковригин. – Я когда человека везу – на дорогу смотрю, мне его приметы без надобности. Это если, к примеру, бабенка какая симпатичная – тогда чего ж, тогда можно и поглядеть, а на этого чего мне было любоваться? Рожу его со шрамом разглядывать?

– О! – обрадовался Стас. – Значит, про шрам вспомнил, это хорошо, давай подробности – где шрам?

– Дак на щеке, – Ковригин и сам удивился, что вспомнил.

– На которой? – Стас подошел ближе и сжал кулаки.

– Я сижу так, – Ковригин ткнул в пол ногой, – а этот сидел так, – снова топанье, – стало быть, на этой щеке шрам, ближе к глазу.

– На левой, значит, – вздохнул Стас, – ох и трудно с тобой! Еще вспоминай!

– Не, больше не могу, – серьезно ответил Ковригин, – а то мозги перегорят, как лампочка.

– Ну ладно, дядя, гуляй пока! – согласился Стас и ушел в непривычном для себя состоянии задумчивости.

Дениска забежал вперед и нажал все кнопки.

– Это мы, теть Вера! – заверещал он.

– Открываю! – ответил старушечий голос.

Подъезд тети Веры выходил на Суворовский проспект, рядом располагался шикарный антикварный салон, поэтому тротуар был всегда тщательно вычищен, и по нему прохаживался охранник.

За железной дверью была еще одна – старая, дубовая, еще кое-где сохранилась на ней резьба. Дениска с трудом отворил ее и помчался по ступенькам. Настя привычно поразилась, как быстро он приходит в себя после очередного обморока.

Лестница была светлая, с широкими пролетами, недавно отремонтированная. Окна чистые, красивой полукруглой формы с широкими подоконниками. Они миновали второй этаж, потом третий.

Дальше красота закончилась, потому что на втором и третьем квартиры давно купили обеспеченные люди и сделали ремонт. А наверху до шестого этажа все осталось по-прежнему – унылые грязно-зеленые стены, расписанные тремя юными поколениями жильцов, осыпавшаяся побелка, раскрошившаяся плитка на полу, гнилые оконные рамы…

Дениска повозился немного у двери в квартиру. Дверь была утыкана звонками, тети-Верин – самый верхний. Настя подсадила сынишку, и в квартире раздался перезвон колоколов. За дверью заскрипели замками, и у Насти отлегло от сердца, как всегда бывало, когда они с сыном приходили в этот дом.

Тете Вере было далеко за восемьдесят, однако бабушкой она себя называть никому не позволяла, даже Дениске. В остальном они ладили отлично. Тетя Вера была когда-то давно подругой Настиной бабушки. У нее никого не было, и теперь для Насти она стала самым близким после сына человеком, надежной помощницей и вообще палочкой-выручалочкой.

Настя прошла по длинному полутемному коридору. Комната у тети Веры была большая, светлая, там был даже отгорожен угол, где стоял старинный фарфоровый кувшин для умывания и такой же таз. Был еще столик с электрическим чайником и СВЧ-печкой – Настиным подарком. Таким образом тетя Вера старалась свести до минимума отношения с соседями.

Настя провела расческой по волосам, вгляделась в глубину старинного зеркала и задумалась.

Тогда, пять лет назад, после первого случая, она мужа не то чтобы простила, просто некуда было деваться. Он устроился на работу, стал чаще бывать дома, играл с Дениской, пытался помогать ей по хозяйству. Но денег было мало, муж долго не мог удержаться на одном месте, ругал хозяев, жаловался, что мало платят. Потом снова стал пропадать где-то вечерами и прятать глаза. Настя боялась спрашивать. К тому времени она отдала Дениску в ясли и вышла на работу в магазин. Захотелось одеться получше, украсить себя. Как-то она полезла в ящик стола, где хранила немногочисленные золотые украшения – бабушкино колечко, золотую цепочку – подарок матери на двадцать лет, и ничего не нашла. Исчезло все, даже серебряная ложечка, подаренная Дениске «на зубок».

И снова муж каялся и размазывал по щекам слезы, снова был утомительный тоскливый скандал, снова Дениска плакал и капризничал всю ночь.

Наутро Настя сказала себе, что с нее хватит и что третьего раза не будет. В ней проснулся твердый характер ее матери. Но навалились дела, потом она заболела гриппом с температурой под сорок – нечего было и думать в таком состоянии заводить сложную процедуру выселения Виктора обратно к свекрови.

Она не успела. Однажды вечером дверь открыли ключом и какие-то трое парней втащили в квартиру избитого Виктора. Один больно сжал Настины локти, другой скучным голосом объяснил, что ее муж должен им много денег, что занимал он уже давно и не хочет отдавать.

– Он их проиграл! – крикнула Настя, и тот, кто ее держал, тотчас зажал ей рот.

Дениска заплакал, и третий парень, самый молчаливый, взял его на руки. Взглянув на его огромные руки, утыканные наколками, Настя помертвела и обмякла, а первый, самый главный, сунул ей под нос бумагу и сказал, чтобы она писала расписку на продажу квартиры. Как в тумане она видела, что огромные руки легонько сжимают детскую шейку, и приготовилась писать, но то ли тот, с наколками, неосторожно сделал ребенку больно, то ли от страха, но Дениска вдруг вскрикнул и потерял сознание. Глаза его закатились, и Настя с силой впилась в руку, которая закрывала ей рот. Ее мучитель выругался и ослабил хватку. Настя вырвалась и бросилась не к ребенку, а к стенке, граничащей с соседской квартирой. Ух, какая у них была слышимость! Поздно ночью в тишине было слышно, как храпит Иркин муж. Сейчас Настя заколотила в стенку, закричала истошно, что убивают и чтобы Ирина скорее вызывала милицию. Соседи зашевелились быстро. Захлопали двери на лестничной площадке, зазвонили в дверь, Иркин голос кричал, что милицию уже вызвали.

Трое бандитов распахнули дверь и, засветив в глаз Иркиному мужу, попавшемуся на пути, рванули вниз, прихватив Виктора. Ребенку приехавшая милиция вызвала «Скорую». С тех пор у него начались обмороки.

Мужа Настя больше не видела. Соседкин знакомый участковый разузнал, что нашли его где-то за городом в тяжелом состоянии, что провалялся он долго в больнице и вышел оттуда инвалидом. Приходила свекровь, кричала, что Настя во всем виновата и что она ее проклинает. Выскочившая на крик Ирка помогла выставить свекровь вон.

Настя таскала ребенка по врачам и совсем пала духом, потому что все говорили разное. В конце концов назначили томографию. Настя случайно услышала разговор про опухоль мозга и впала в отчаяние.

И вот тогда ее разыскала тетя Вера. Она заставила Настю немедленно подать на развод, она выкопала откуда-то старичка-профессора, который долго ощупывал Дениску и вертел его между колен, а потом сказал, что это сосудистое и все пройдет, когда наступит половое созревание. А пока нужно после обмороков обеспечивать ребенку покой на недельку. Теперь Дениску возят в «санаторий» к тете Вере. Она же в свое время дала Насте денег на курсы дизайнеров элитных кондитерских изделий.

«Нечего с твоими художественными способностями в обычном магазине торчать!» – говорила тетя Вера.

Настя выбрала экзотическую специальность – шоколатье. Тетя Вера взяла на себя заботы о трехлетнем Дениске, когда Настя повышала квалификацию в Женеве.

«Все не так плохо, – думала Настя, глядя на свое отражение в зеркале. – Поживем недельку у тети Веры, Дениска окрепнет, а я хоть не буду трястись каждый вечер, ища ступеньки в своем темном подъезде».

Подошли выходные, и Надежда Николаевна должна была прекратить свои изыскания, потому что заботливый муж освободил два дня, чтобы побыть с выздоравливающей женой. Он сам сходил в магазин и пропылесосил квартиру, и даже сводил Надежду на прогулку – совсем ненадолго, медленным шагом, крепко держа ее под руку. Кот Бейсик насмешливо фыркнул, видя, как Сан Саныч собственноручно заматывает Надежду шарфом – совсем как Винни-Пух в мультфильме заматывал своего друга Пятачка. Кот-то все понимал, он видел Надежду насквозь, он прекрасно знал, что не далее как вчера его легкомысленная хозяйка болталась по улице очень долго. Кот подумывал было открыть глаза наивному и доверчивому хозяину на вероломное поведение его жены, однако все медлил. Тогда наверняка разразится жуткий скандал.

Бейсик был реалистом, он хорошо понимал, что эти двое в конце концов все равно помирятся, но его Надежда если не сживет со свету, но может здорово испортить коту жизнь. Так что пока кот решил подождать и обратить все себе на пользу.

Надежда разделывала курицу, когда ноги ее коснулось что-то мягкое, и снизу раздалось требовательное мяуканье.

– Что? – возмущенно зашипела Надежда, оглянувшись на дверь гостиной, где Сан Саныч протирал пыль с книжных полок. – Ты требуешь за молчание целую куриную лапу?

Бейсик утвердительно муркнул, не отводя наглых желто-зеленых глаз.

– Не много будет? – ехидно осведомилась Надежда. – Плохо не станет?

Бейсик дал понять, что не много, а в самый раз, и будет не плохо, а хорошо. И даже очень.

– Умерь свои аппетиты, – посоветовала Надежда, – а то поссоримся.

Она отдала рыжему вымогателю все потрошки, но тот, сообразив, что то, что положено к нему в миску, уже никуда не денется, вцепился когтями в столешницу и висел так ровно семь минут, пока сердобольный Сан Саныч не отрезал несчастному коту солидный кусок белого мяса.

– Видано ли дело, – ворчала Надежда, – чуть не десятую часть курицы сожрал! Этак никаких продуктов не напасешься! Ты его, Саша, развращаешь…

Видя, что Надежда принялась ворчать, Сан Саныч и вправду уверился, что ей стало лучше, и после обеда занялся собственными делами, посоветовав Надежде отдохнуть. Надежда прилегла на диван, потому что слабость во всех членах еще ощущалась. Однако спать она не собиралась. Прикрывшись пледом, она положила в раскрытую книжку чистый листок бумаги и глубоко задумалась.

Что мы имеем на сегодняшний день? Убитую старушку Варвару Степановну. Старуха жила одиноко, никто к ней не ходил, кроме соседок и племянника Стаса.

В этом месте Надежда усмехнулась, вспомнив, при каких обстоятельствах она с тем племянничком познакомилась.

Далее, известно, что приходил к старухе какой-то незнакомый мужчина якобы из газеты. Наверное, расспрашивал о ее работе. То есть, конечно, не о службе в регистратуре районной поликлиники, это никому не интересно, а о настоящей работе, на радио. После его ухода Варвара Степановна отчего-то очень обеспокоилась и стала звонить племяннику, потому что больше звонить ей было некому. Попала она на Надежду Николаевну и очень категорично заявила, что четыре молодые женщины могут погибнуть. Она сказала – девочки, видно, знала их давно, когда они и вправду девчонками были.

Но с чего она так забеспокоилась? Допустим, этот тип, что представился газетчиком, и есть тот самый убийца. Но старуха же не знала, что ее завтра убьют. Она беспокоилась за жизнь девочек. Неужели он прямо заявил ей, что убьет всех? Да такого быть не может!

Как там звучало? Надежда услышала в ушах громкий немолодой голос: «Он думал, что раз я глухая, то уж и из ума выжила, ничего не соображаю. А я все поняла».

Ошиблась Варвара Степановна, царствие ей небесное, совсем не думал убийца, что она в маразме. Боялся, что она его разоблачит, оттого и убил старушку.

Надежда написала на листочке четыре имени, сверху – Лена Серебровская, чуть пониже и по краям – Маша Чонишвили и Эля Маленко, а внизу – Настя Рубинина. Затем провела между именами прямые линии. Получился ромб. Надежда сердито поглядела на свое творчество и вздохнула.

Сытый Бейсик прыгнул на диван и зарылся в плед, невежливо пихая Надежду в бок лапой, чтобы подвинулась.

Надежда снова написала четыре имени и поставила стрелочку между Машей Чонишвили и Элей Маленко, поскольку смогла установить, что только между ними была какая-то связь. В Машиной записной книжке она нашла адрес Эли, стало быть, девушки были знакомы.

Кот повозился немного под боком и затих.

Казалось бы, чего проще, рассуждала Надежда под сонное мурлыканье разнежившегося Бейсика: найти трех оставшихся девушек и спросить у них, какое отношение они имеют к убитой Лене Серебровской и знакомы ли друг с другом. Но легко сказать, да трудно сделать. Вот приехала она к Маше, а что вышло? Как можно было с ней про убийства говорить, и так едва не родила прямо в квартире, хорошо, что Надежда вовремя подоспела. А вот интересно, как там, все в порядке? Какой ребеночек, сколько весит, на кого похож…

Нет, тут же сказала себе Надежда, звонить ни в коем случае нельзя. Небось уже выяснилось, что она самозванка и что в дом к Маше проникла обманом, так теперь еще станут ее подозревать. А у Маши все хорошо, Надежда в этом уверена.

Лаской и мелким подхалимажем Надежде удалось добиться от мужа разрешения принимать ненавистное швейцарское лекарство не три раза в день, а два. Надежда зорко следила за мужем. И как только он отлучался в ванную или мусор на лестницу вынести, тут же кидалась к заветной бутылке. Таким образом, Сан Саныч так и оставался в неведении, что дорогущим швейцарским лекарством его жена лечила фикус.

Фикусу и вправду полегчало. Он приободрился, выпустил новый лист и, кажется, собирался ветвиться, чего Надежда безуспешно добивалась от него уже второй год. Сама Надежда тоже выглядела получше. Исчезли болезненная бледность и черные круги под глазами, не мучили головные боли по вечерам и утренний кашель.

Муж поглядывал на Надежду благосклонно и даже разрешил ей выходить на улицу. Но только ненадолго и в хорошую погоду.

В понедельник Надежда проводила мужа на работу и поглядела в окно. На улице падал липкий сырой снег, который тотчас превращался в отвратительную грязную кашу. Такую погоду никак нельзя было назвать хорошей, но это ведь как посмотреть, рассудила Надежда. Допустим, сейчас был бы мороз градусов сорок. Такая погода уж точно повредила бы ее больным бронхам и носовым пазухам. А легкий снежок – что ж тут такого… можно и погулять.

Убедив себя, что она мужа нисколько не обманывает и не нарушает его запретов, Надежда Николаевна надела непромокаемое пальто с капюшоном и вышла из дома, напоследок погрозив кулаком коту, который ехидно жмурился со шкафа.

Надежда замахала проезжающей машине, но водитель, вместо того чтобы затормозить, только прибавил скорость, да еще и окатил ее грязной водой из лужи. Надежда охнула, отскочила и принялась оттирать пальто носовым платком. Дело это было безнадежное.

Она уже проклинала ту минуту, когда решила сделать поблажку своему ослабленному болезнью организму и поймать машину. Конечно, ехать в набитом метро, толкаться среди раздраженных пассажиров, из которых каждый второй находится либо в начальной, либо в завершающей стадии простудного заболевания, кашляет и чихает, распространяя вокруг себя гриппозные бациллы, – это удовольствие ниже среднего, но и стоять на краю тротуара под мокрым снегом, безуспешно пытаясь остановить машину, – тоже не сахар.

Когда Надежда была уже близка к тому, чтобы вернуться домой, отложив поиски Эли Маленко до более благоприятной погоды, возле нее затормозил старенький, но аккуратный «Москвич».

– Садитесь, женщина! – проговорил водитель, уютный круглолицый дядечка средних лет. – Вижу, вы тут явно меня дожидаетесь!

– Ой, спасибо вам большое! – бурно обрадовалась Надежда, устраиваясь на переднем сиденье. – Полчаса уже машину ловлю, и никто не останавливается!

– А все потому, что народ сейчас только о себе думает, – сообщил водитель, плавно трогаясь с места. – Погода скверная, под ногами слякоть, боятся, что пассажир в машине наследит. А что женщина приличная по такой погоде мучается, это им без разницы! А я вижу, вы совсем уж дошли… дверь поплотнее закройте, пожалуйста! Хорошего человека, его ведь всегда видно… куда едем-то?

– Заневский, двадцать два… – проговорила Надежда, открывая и снова захлопывая дверь. – Еще раз спасибо…

– Заневский, двадцать два? – переспросил водитель, на глазах мрачнея. – Это ж надо, какая у людей бывает внешность обманчивая! С виду такая приличная женщина… ну ладно, раз уж посадил, поедем… – и он отвернулся от пассажирки, сосредоточившись на дороге.

Надежда Николаевна удивленно покосилась на него, но пожала плечами и ничего не сказала – мало ли на свете странных людей… даже лучше, если не будет донимать разговорами…

Водитель к ней больше не поворачивался, но что-то бормотал себе под нос:

– Вот у Василия Николаича невестка – с виду тоже приличная женщина, а ползарплаты там оставляет… ох, ну и времена пошли! До чего же внешность обманчивая бывает!

К счастью, пробок не было, и очень скоро они перебрались через Неву, выехали на Заневский проспект, миновали площадь, и водитель затормозил перед большим, ярко освещенным зданием из стекла и металла:

– Ну вот, приехали! Заневский, двадцать два!

Надежда расплатилась, выбралась из машины, удивленно разглядывая здание, перед которым ее высадил странный человек. Она хотела что-то у него спросить, но «Москвич» резко сорвался с места и укатил, напоследок окатив растерянную Надежду грязной жижей.

– Ну вот, и этот… – вздохнула вконец расстроенная женщина, поспешно отходя от проезжей части. – А сперва показался таким славным!

Она безнадежно оглядела испачканное пальто и снова взглянула на ярко освещенное здание.

Над фасадом горела разноцветными огнями огромная вывеска:

«Казино Лас Вегас».

– Куда это он меня привез? – протянула Надежда Николаевна, вертя головой.

Никаких других домов поблизости не было.

– Выходит, теперь по этому адресу построили казино! – сообразила наконец Надежда. – То-то он так ко мне переменился! Решил, что я просаживаю все деньги за игорным столом!

Она снова вздохнула и побрела прочь от этого храма азарта по направлению к жизнерадостной стайке голубых елочек, обдумывая свое положение.

Пальто испачкала – это раз.

Забралась в другой конец города, потратив время и деньги, – это два.

Самое главное – нужного ей дома в помине нет, и шансы найти Элю Маленко близки к нулю.

В самом деле, с чего она взяла, что эта Эля по-прежнему обитает по тому же самому адресу, по которому жила в детстве?

Ведь ее адрес в Машиной записной книжке явно был записан детской рукой…

Безрадостные мысли Надежды были прерваны раздавшимся у нее за спиной громким пыхтеньем. Она попыталась обернуться, но пыхтенье перешло в негромкое басистое рычание, и в спину Надежде ткнулось что-то теплое. Причем ткнулось с такой недюжинной силой, что Надежда не смогла удержать равновесие.

Надежда охнула, нога подвернулась, и она с размаху плюхнулась в подтаявший снег.

Несколько бесконечных секунд она лежала на снегу, постепенно пропитываясь влагой и готовясь разреветься.

Мало того что она совершенно зря проделала такой путь; мало того что незнакомый человек посчитал ее аморальной личностью; так теперь угораздило плюхнуться в подтаявший сугроб и наверняка усугубить свою болезнь!

Единственное, что заставило Надежду взять себя в руки, – это мысль о том, как нелепо она, должно быть, выглядит со стороны. Распластавшись на снегу, как цыпленок табака, уткнувшись носом в сугроб…

Надежда охнула и перевернулась.

Лучше бы она этого не делала!

Над ней стоял самый настоящий волк.

Огромный светло-серый мохнатый зверь с угрожающе оскаленной мордой, обведенной белым, как будто на эту морду была надета карнавальная маска.

Зверь наклонился над Надеждой и очень страшно зарычал.

– Мама, – негромко проговорила Надежда Николаевна, мысленно прощаясь с жизнью.

Говорят, что в минуты смертельной опасности перед внутренним взором человека пробегает вся его жизнь, он как будто подводит ее предварительные итоги.

Перед глазами Надежды предстал ее муж Сан Саныч. Выглядел он очень недовольным. Укоризненно качая головой, Сан Саныч выговаривал своей непослушной супруге:

– Сколько раз я говорил тебе, что твои расследования до добра не доведут?

– Сколько раз я говорил тебе, что нельзя наскакивать на незнакомых людей?

Надежда Николаевна встряхнула головой: последние слова явно произнес не муж, стоящий перед ее внутренним взором, а совершенно незнакомый, но вполне реальный мужчина с буйной шапкой волос на голове.

Мужчина этот оттаскивал от Надежды за ошейник того волка, который свалил ее в сугроб. То есть, разумеется, поскольку имелся ошейник, это был не волк, а собака.

Оттащив своего пса в сторону, мужчина склонился над Надеждой и помог ей подняться на ноги.

– Извините моего охламона! – проговорил он виноватым голосом. – Он еще совсем щенок, не умеет себя вести. Ужасно любит играть и не соразмеряет своих сил. Вы не ушиблись?

– Не ушиблась, только промокла, – пожаловалась Надежда. – Вы говорите – щенок? Какой же он будет, когда вырастет?

– Ох, и не говорите! – Хозяин тяжело вздохнул, однако покосился на своего пса не без гордости. – Ему только год, а уже такой огромный! Вообще-то он даже для своей породы великоват. Его из-за этого даже не хотят допускать на выставку…

Надежда Николаевна вспомнила, что уже видела такую собаку, вспомнила даже название породы – маламут.

– Вы не представляете, как он быстро растет! – продолжал гордый хозяин. – Когда ему было три недели, это был просто плюшевый медвежонок, а теперь – такая громадина… и это еще не предел!

– С детьми – такая же история! – вздохнула Надежда Николаевна.

– Чарли, извинись перед женщиной! – строго приказал хозяин.

Огромный пес подошел к Надежде, виновато опустил голову и жалобно заскулил, словно на самом деле просил прощения. Надежда не удержалась и засмеялась, забыв о том, что всего минуту назад валялась в сугробе, прощаясь с жизнью.

Хозяин маламута помог ей отряхнуть пальто и спросил:

– Вам куда? Хотите, мы с Чарли проводим вас до остановки, а то здесь место безлюдное…

В его словах Надежда невольно расслышала невысказанный вопрос: что такая, прямо скажем, немолодая и вроде бы довольно приличная женщина делает на пустыре возле казино?

– Да вот представляете, – начала она, – хотела найти старую знакомую… ее дом много лет стоял на этом месте, вот приехала, а дома-то и нет! На его месте это чудо!

– Да, здесь был раньше жилой дом, – кивнул хозяин Чарли. – Его лет пять назад снесли…

Он задумчиво почесал в затылке и почему-то переглянулся с псом. Чарли тихонько заворчал, потом вполголоса гавкнул, словно что-то говоря хозяину на понятном им двоим языке.

– Ты думаешь? – переспросил хозяин. – Да, он-то, наверное, может быть полезен…

Повернувшись к Надежде Николаевне, он проговорил:

– Сейчас мы с Чарли проводим вас к одному человеку… он тут все про всех знает, может, что-нибудь вам расскажет…

Надежда Николаевна пожала плечами и двинулась следом за Чарли и его хозяином.

Они обошли ярко освещенное здание казино и увидели самого настоящего гнома. При виде этого человека Надежда вспомнила детские сказки и фильм «Властелин колец». Ростом он был не выше десятилетнего ребенка, при этом у него имелась огромная черная борода и мрачная, насупленная физиономия. Одет он был в длинный тулуп и валенки с галошами, а занимался тем, что широкой лопатой сгребал подтаявший снег с парковочной площадки, напевая густым басом арию мельника из оперы Даргомыжского «Русалка»:

– Вот то-то все вы, девки молодые, посмотришь – мало толку с вас…

Чарли приветственно гавкнул.

– Стой, кто идет? – рявкнул гном, прекратив пение, и поднял свою лопату, как ружье.

– Это мы, дядя Вася! – крикнул хозяин маламута. – Мы с Чарли!

– Чего надо? – Гном свел кустистые брови на переносице и двинулся навстречу пришельцам: – Гадить будете? Лаять будете? Общественный порядок нарушать будете?

– Дядя Вася, да ты же знаешь – Чарли у меня воспитанный! Мы вот к тебе женщину привели, она кого-то из старых жильцов ищет, а у тебя память-то отличная, может, что ей подскажешь…

Лесть подействовала: морщины на лбу гнома разгладились, он довольно ухмыльнулся и проговорил:

– На память не жалуюсь! Всю таблицу логарифмов Брадиса могу наизусть продиктовать! Хотите проверить?

– Таблицу логарифмов не надо, – испугалась Надежда Николаевна. – Я старых знакомых ищу, они раньше в двадцать втором доме жили, а теперь на этом месте казино…

– Фамилия? – рявкнул дядя Вася, пристально уставившись на Надежду.

– Моя? – от неожиданности Надежда Николаевна поглупела.

– Ваша – необязательно, мы не в отделе кадров… ваших знакомых фамилия!

– Маленко, – испуганно выдавила Надежда Николаевна.

– Были такие, – дядя Вася важно кивнул, оперся на лопату и сообщил: – Пять лет назад двадцать второй дом объявили аварийным, и всех жильцов переселили в новый дом… улица Подрывников, дом десять. А как только переселили – дом снесли и выстроили на его месте это вот заведение, – и он черенком лопаты указал на казино.

– Всех? – удивленно переспросила Надежда. – А зачем тогда вы фамилию спрашивали?

– Для порядка! – Дядя Вася снова грозно насупился. – Мало ли кто тут ходит, вопросы разные задает? Думаете, если я сейчас при лопате состою, так ничего не понимаю? Я, между прочим, тридцать пять лет в режимном предприятии отработал, порядки знаю! Всю таблицу логарифмов Брадиса наизусть могу!

Он гордо выпрямился, расправил бороду и снова принялся скрести лопатой, напевая:

– …Упрямы вы, и все одно и то же твердить вам надобно сто раз…

– Вот она, твоя улица! – радостно сообщил водитель, останавливаясь перед длинным девятиэтажным домом.

– Как это? – Надежда Николаевна выглянула в окошко. – Это же улица Призывников, а мне нужна – Подрывников!

– Ох ты, и правда! – Водитель удивленно захлопал глазами. – Ошибся маленько… но Подрывники – они тоже тут, неподалеку…

Они еще несколько минут колесили по широким, покрытым подтаявшим снегом улицам среди типовых панельных домов и остановились перед таким же точно зданием.

– Ну, вот это точно оно!

– И вовсе не оно! – Надежда занервничала. – Я же говорила – улица Подрывников, а это – Передовиков!

– Правда! – Водитель развел руками. – Ну ничего, найдем твоих Подрывников, не сомневайся!

Еще четверть часа они ездили среди одинаковых кварталов и наконец остановились перед домом номер десять по неуловимой улице Подрывников.

Надежда Николаевна расплатилась, выбралась из машины и огляделась.

На ближайшей двери висела табличка с расписанием работы жилконторы.

Войдя внутрь, Надежда увидела коридор, в котором толпились раздраженные жильцы, дожидаясь своей очереди на прием к паспортистке, бухгалтеру и технику-смотрителю.

Перед дверью паспортистки ссорились две очень похожие тетки – приземистые, круглолицые, удивительно похожие на мопсов, только с обесцвеченными, мелко завитыми волосами. Отличались они друг от друга головными уборами – одна была в лиловом мохеровом берете, вторая – в бордовой шляпе.

– Я тут раньше стояла! – вопила тетка в берете. – Кого хочешь можешь спросить! Я только на пять минут отошла, а так я здесь с самого утра безотлучно стояла!

– Ничего не знаю! – возражала вторая. – Когда уходишь, надо очередь свою отмечать!

– Это кто такие правила установил? – Тетка в берете оттеснила конкурентку от двери и попыталась сбить с нее шляпу.

– Это все знают! – отвечала та, не уступая.

Надежда пожала плечами и проскользнула в кабинет.

– Что у вас? – осведомилась мрачная паспортистка, смерив ее взглядом. – Если на смену паспорта, так я сразу говорю: сегодня больше не принимаю…

– Нет, – выпалила Надежда, на которую внезапно накатило вдохновение. – Я по поводу алиментов для престарелой матери!

– Чего? Каких алиментов? – опешила паспортистка.

– У вас проживает некая Маленко! – Надежда заговорила быстро и уверенно, не давая собеседнице опомниться. – Ее разыскивают по поводу алиментов, которые она с девяносто второго года не выплачивает своей матери, проживающей в поселке городского типа Новохвостово Белгородской области!

– Не выплачивает? – переспросила паспортистка, удивленно моргая. – А с виду такая приличная семья!

– Внешность обманчива! – Надежда подошла к столу и оперлась на него руками.

– А я при чем? – спохватилась паспортистка. – Чего вам конкретно от меня надо?

– Номер квартиры! Номер квартиры, где эта Маленко проживает! Чтобы я могла лично вручить ей повестку!

– Квартира семьдесят три… А кто вы такая? – В голосе паспортистки зазвучало запоздалое подозрение. – Если вы официальный представитель, предъявите документ…

– Я официальный представитель возмущенной общественности! – заявила Надежда Николаевна.

В эту секунду дверь кабинета распахнулась, и в нее вместе вкатились обе тетки – в берете и в шляпе. Правда, шляпа съехала набок, а берет вторая тетка держала вообще в руках.

– Я стояла! – завопила она с порога. – На пять минут всего и отошла, а эта теперь не пускает! А эта вот вообще без очереди проскочила! – И обе тетки гневно уставились на Надежду.

– Покиньте все мой кабинет! – воскликнула паспортистка.

– С удовольствием! – ответила Надежда.

Надежда Николаевна вошла в нужный подъезд и, с грустью убедившись, что лифт не работает, побрела по лестнице на пятый этаж.

Перед ней поднимались мужчина и женщина средних лет.

Женщина через каждый шаг приговаривала:

– А мне тут уже не нравится! Вот не нравится – и все тут!

Мужчина раздумчиво возражал:

– Ну, Нюся, надо же сначала все посмотреть. Нельзя же так сразу отметать вариант…

– А мне уже не нравится! – настаивала женщина. – Вот не нравится – и все! И лестница эта, и подъезд…

– Ну, Нюся, может, тут тоже есть свои плюсы…

Эта разговорчивая пара поднялась на пятый этаж и остановилась перед дверью с номером семьдесят три. То есть перед той самой квартирой, куда направлялась Надежда Николаевна.

Мужчина нажал на кнопку звонка и обернулся к Надежде:

– Вы тоже на просмотр?

– Умгум… – ответила Надежда уклончиво, положившись на судьбу.

Дверь открылась, и на пороге появилась крупная высокая молодая женщина с темными вьющимися волосами и румянцем во всю щеку.

«Наверное, это и есть Эля Маленко, – подумала Надежда. – Хотя… я думала, Эля моложе… этой женщине, кажется, немножко больше тридцати…»

– Мы без агента пришли, – сообщила хозяйке недовольная женщина.

– Да это ничего, – хозяйка квартиры широко улыбнулась и отступила в сторону, пропуская посетителей. – Вы посмотрите, а потом уж с агентом разберетесь… вы все вместе?

– Нет, я отдельно! – на всякий случай отмежевалась Надежда Николаевна.

– Ну вот, видите, коридор у нас широкий… – зачастила хозяйка. – Тут вот стенной шкаф… тут кладовочка… вот здесь антресоль, но ее можно разобрать, тогда будет свободнее… если бы я не переезжала, я бы непременно ее разобрала!

– А потолки у вас сколько? – неодобрительно осведомилась недовольная женщина.

– Два пятьдесят… как везде…

– У нас – два пятьдесят пять! – Женщина поджала губы и ткнула локтем своего мужа, который загляделся на румяную хозяйку. – А где у вас эти… удобства?

– Вот тут, – хозяйка открыла дверь и продемонстрировала ванную комнату, выложенную нарядным розовым кафелем. – Мне знакомый очень хорошо кафель выложил, так симпатично получилось…

– Совмещенная? – в ужасе воскликнула Нюся, окинув ванную взглядом.

– Нюсенька, ну и что? – попытался остановить ее муж. – У нас у самих совмещенная!

– При чем тут мы? – фыркнула на него жена. – Сейчас не о нас речь! А унитаз! Какой у вас ужасный унитаз! Что вы в нем делаете?

– Как – что? – удивленно переспросила хозяйка. – А вы не знаете? Но, по-моему, он чистый…

– А кухня у вас какая? – попытался Нюсин муж сменить тему.

– Вот наша кухня! – Хозяйка провела посетителей по коридору и показала маленькую уютную кухоньку с нарядными ситцевыми занавесками на окнах. Занавески были тоже розовые, с рюшечками и оборками. И вообще вся кухня была завешана розовыми прихватками и полотенчиками, передничками и рушничками.

– Маленькая какая! – прошипела недовольная женщина, покосившись на мужа.

– Ну, не такая уж маленькая, Нюся, – возразил тот. – Метров семь, наверное?

– Шесть с половиной, – охотно сообщила хозяйка.

– А комнаты какого метража?

– Пятнадцать и семнадцать. Пойдемте, я вам покажу…

Вся компания проследовала по очереди в одну комнату, видимо, гостиную, где стояли широкий раскладной диван и обеденный стол, застеленный белой вышитой скатертью, потом в другую, где по стенам висели афиши концертов и вокальных вечеров.

На некоторых из них Надежда увидела знакомое имя – Элеонора Маленко.

Возле стены стояло пианино.

– Дочка у меня певица, – сообщила хозяйка.

«Дочка? – удивленно подумала Надежда. – Значит, это не Элеонора, а ее мать! Однако сколько же ей лет?»

– Хорошие комнаты, – одобрительно проговорил мужчина.

– Чего это в них хорошего? – прошипела его жена. – Лично я ничего хорошего не нахожу…

– Ну почему, Нюся? Светлые, метраж неплохой опять же… и планировка…

– Какая еще планировка? – Губы женщины сузились в щелку. – А ремонт вы когда делали?

– Лет пять назад… – отозвалась хозяйка.

– Пять лет? – Недовольная женщина побагровела. – Ремонт нужно каждый год делать, в самом крайнем случае – раз в два года! Но это только при наличии уважительной причины!

– Ну, Нюся, – попытался урезонить ее муж. – Что ты такое говоришь? Кто это каждый год ремонт делает? А жить-то когда?

– Я знаю, что я говорю! – отрезала суровая Нюся. – Мне здесь все не нравится! А с тобой вообще дома отдельный разговор будет! – И она, сверкнув глазами, направилась к выходу.

Муж засеменил следом.

Надежда Николаевна переглянулась с хозяйкой и пожала плечами.

Та в ответ улыбнулась и закрыла дверь за посетителями.

– А вам тоже не понравилось? – повернулась она к Надежде.

– Мне как раз понравилось, – честно призналась Надежда Николаевна, – миленькая такая квартирка, уютная… Кухня в розовых тонах, очень умиротворяет…

Тут она неожиданно закашлялась.

– Погода такая гнилая, – сочувственно проговорила хозяйка. – Хотите чаю?

– Спасибо, не откажусь, – Надежда благодарно кивнула.

– Меня Наталья зовут, – сообщила хозяйка, возвращаясь на кухню и наполняя электрический чайник.

Надежда тоже представилась.

Хозяйка поставила на стол две розовые чашки, сахарницу, вазочку с печеньем.

– Мне говорят – худеть надо, – говорила она, разливая чай. – А я не могу без сладкого! Что это за жизнь, если даже печенья нельзя? Дочка меня осуждает, говорит, надо следить за фигурой, а я так считаю – мужик не собака, на кости не бросается! – И она звонко захохотала.

– У вас хорошая фигура! – завистливо проговорила Надежда, отпивая чай и с сомнением глядя на печенье.

– Правда? – переспросила Наталья. – Да, многим нравится… но только вот видите, вдвоем с дочкой живем, так никакой личной жизни… поэтому и задумали меняться. Сейчас, правда, Элинька на гастролях… она у меня певица…

Надежда протянула руку за печеньем, но вспомнила, сколько в этом печенье содержится калорий, и резко отдернула руку, как будто обожглась. Хоть она и похудела за время болезни, однако распускать себя не следует.

– Угощайтесь! – воскликнула Наталья. – Что вы стесняетесь? Я это печенье сама пекла… – и она, словно показывая пример, бросила в рот сразу два печеньица.

«Ведь ей, наверное, как минимум лет сорок шесть – сорок семь! – с завистью подумала Надежда, разглядывая хозяйку. – То есть она всего на три-четыре года младше меня! А как выглядит! И, между прочим, ни в чем себя не ограничивает!»

Она вздохнула и взяла печенье. Оно действительно было очень вкусное и буквально таяло во рту.

– Элинька у меня певица, – с гордостью повторила Наталья. – И не эстрадная какая-нибудь…

– Оперная? – осведомилась Надежда, беря второе печенье.

– Исполнительница романсов! – ответила хозяйка. – Что вы думаете? Сейчас к романсам возродился интерес. Всюду собирает полные залы! Ну, и зарабатывает неплохо, так что мы решили поднапрячься, доплатить и поменять эту квартиру на две однокомнатные. А то – вы не поверите! – никого в гости пригласить не могу!

– Да что вы говорите? – вздохнула Надежда, потому что от нее требовалась какая-то реакция.

– То есть Эля, конечно, не против, она понимает, что мне нужно устраивать личную жизнь, но все-таки как-то неудобно… – Наталья прерывисто вздохнула, легко поднялась и подбежала к большому зеркалу в прихожей.

Отражение в зеркале, как и сам оригинал, выглядело очень приятно, так что Наталья поправила волосы, улыбнулась самой себе и снова уселась за стол.

– Вот уж разменяемся, – продолжила она, – будет у меня своя квартирка, я уже придумала, как там все устроить. Я ее сделаю в японском стиле!

– Да что вы! – Надежда изобразила волнение. – Это как – вместо мебели одни циновки? Мне кажется, мужчинам такое не очень нравится. Если все делать на циновках – и есть, и спать… им, я думаю, некомфортно…

– Вы думаете, это может повлиять на мою личную жизнь? – всерьез обеспокоилась Наталья. – Да нет, до циновок дело не дойдет, и суши каждый день есть я не собираюсь. Я такую мебель специально присмотрела, в японском стиле, и покрывало в одном магазине видела, все в иероглифах… очень стильно получится!

– Да, замечательно! – проговорила Надежда, посматривая на третье печенье.

– Элинька у меня с самого детства поет! – продолжала Наталья, подливая себе вторую чашку чаю. – В детском ансамбле пела, а потом так у нее хорошо пошло… так хорошо пошло…

Она отправила в рот очередное печенье и подняла на Надежду взгляд:

– Ой, извините, что это я все о своем? А вы для себя покупаете?

– Для дочери, – ответила Надежда, радуясь, что почти не пришлось этой симпатичной женщине врать.

Дочка ее Алена была замужем за моряком Военно-морского флота, давно жила в Северодвинске, однако в последнее время зять туманно заговорил о переводе. Так что вопрос о покупке квартиры должен был вскоре возникнуть.

– Но понимаете… – сказала Надежда, тщательно подбирая слова, – они еще не приехали. Так что я пока хожу по адресам, варианты просматриваю. Которые не годятся – сразу отбрасываю, чтобы дочке с мужем потом зря не бегать.

– Понятно, – закивала Наталья. – И как вам самой – понравилась наша квартира?

– Очень симпатичная, – ответила Надежда. – И сразу чувствуется вкус…

– Мы все сами, все сами… – снова затараторила хозяйка. – Элинька, конечно, занята, да и на гастролях, зато заработала на обмен… и в агентстве недвижимости у нее подруга была, она нам посоветовала, как все сделать, и хорошие варианты подобрала… такое несчастье!

– Несчастье? – переспросила Надежда.

– Ну да, Танечка, Элина подруга… которая в агентстве… ее ведь убили… такой ужас!

– Убили? – На этот раз Надежда Николаевна действительно насторожилась. – Не может быть! Это беленькая такая, Таня Иванова?

– Да нет, вовсе она брюнетка, Татьяна Ермакова…

– Ах да! – вроде бы вспомнила Надежда. – Конечно, Таня Ермакова, такая молодая…

– А вы не знали? Ну да, в агентстве про это никому не говорят… а вы через то же агентство нас нашли, через «Простор»?

– Ну да, ну да… – пробормотала Надежда. – А давно ее убили?

– Да нет, неделю назад всего… Эля как раз на гастроли уезжала… позвонила ей утром, а там и говорят, что с Таней несчастье такое! Эля так расстроилась, хотела даже поездку отменить, но там уже все подготовлено, билеты, афиши, никак нельзя было не ехать… и так страшно убили, – Наталья понизила голос. – Как представлю – мороз по коже!

– А как ее убили? – Надежда инстинктивно тоже заговорила вполголоса.

– Задушили полиэтиленовым мешком! – прошептала Наталья, зябко поежившись. – В собственном подъезде!

– Боже мой! – Волнение в голосе Надежды Николаевны было неподдельным. – Какой ужас! Это что же теперь – женщине одной и до дома не дойти?

– И не говорите! – подхватила Наталья, жестом приглашая Надежду взять еще печенья, чтобы снять стресс. – И не напоминайте! Я, главное, сейчас одна, так в подъезд входить страшно, хоть кричи, чтобы соседи вышли!

– Но недолго уж осталось, дочка вернется, – полувопросительно сказала Надежда.

– Ах, конечно! Но гастроли пятнадцать дней, так что вернется Эля только двадцать восьмого, я уж скучаю… И дела с продажей квартиры застопорились, потому что Тани-то теперь нету… – Наталья глядела печально.

– Да и правда, – спохватилась Надежда, – кто же ее заменит? Клиенты-то страдать не должны…

– Конечно! Но никто не хочет чужих клиентов брать. Знаете, как риелторы рассуждают – лучше сделку вести от самого начала и до конца, а так можно на большие деньги влететь – мало ли на каких условиях с ними Татьяна договаривалась, ее уж нет, а люди ведь разные, могут и соврать для собственной пользы… Так что охотников нету в чужих делах разбираться, и дали нам вместо Тани молодого мальчишку, новенького, Димой зовут. Вот Эля приедет, пойдем с ней к начальству этого «Простора», все-таки у нас договор…

В метро Надежда плюхнулась на диванчик и тут же достала из сумки разрисованный вчера листок бумаги.

«Хватит метаться и бросаться в разные стороны наобум, – сказала она себе, – нужно рассуждать здраво».

Интенсивно мыслить ей всегда помогали листок бумаги и ручка. Хорошо бы еще, конечно, выпить чашку крепкого чая, но с этим придется подождать.

«Что ей удалось выяснить?» – думала Надежда, уставившись на рекламу мясокомбината. Колбаса на ней выглядела не слишком аппетитно, а сардельки и вовсе непристойно.

Итак, Эля Маленко вернется двадцать восьмого февраля (Надежда оторвалась от созерцания колбасы и написала на листке дату). Гастроли продолжаются пятнадцать дней, стало быть, отнимаем от двадцати восьми пятнадцать… получается тринадцать. Тринадцатого февраля Эля уехала. А Татьяну убили накануне вечером, это сообщила мать Эли.

Надежда перевернула листок и написала дату – двенадцатое февраля, а потом имя – Татьяна Ермакова. Она хотела написать полностью – «убийство Татьяны Ермаковой», но заметила, что рядом сидящий мужчина от скуки скашивает глаза на ее записи.

Старуха звонила Надежде пятнадцатого февраля, она точно помнит, потому что именно в тот день муж притащил ненавистное швейцарское лекарство и отметил на календаре дату, чтобы знать первый день приема. Убили старуху шестнадцатого, Надежда узнала это позже, но теперь уверена, что когда звонила Варваре Степановне на следующий день, та была уже мертва, оттого и не подошла к телефону.

Надежда написала следующую дату и рядом имя – Варвара Степановна.

Лену Серебровскую убили семнадцатого – это в любой газете можно проверить. Дальше Надежда сунулась в поликлинику, потом к Маше Чонишвили, потом были выходные, и вот сегодня уже двадцать второе февраля, а она ничего не выяснила.

Снова Надежда уставилась на колбасу, покусывая карандаш. Вот у нее в столбик написаны три фамилии, а дальше пока пустота. Что-то у убийцы дело застопорилось, судьба девушек хранит – одна в роддом раньше времени попала, другая на гастроли вовремя укатила.

«Стоп!» От неожиданной мысли Надежда даже подпрыгнула на месте, так что сосед покосился удивленно. А с чего это она решила, что больше не было никаких убийств? А неизвестная Настя Рубинина? Вдруг ее уже тоже… мешком… Ведь это Серебровская такая известная личность, что про ее смерть до сих пор на телевидении забыть не могут. А если обычную женщину убьют, то никто, кроме родных и знакомых, не узнает… Но как найти эту Настю? Конечно, это не такая распространенная фамилия, как Иванова, но Рубининых тоже может быть несколько, Надежда не может бегать по городу и спрашивать, не знает ли очередная Настя таких женщин – список фамилий прилагается.

– Что делать? – горестно вздохнула Надежда.

– Что, колбасы очень хочется? – не выдержал сосед.

– Вы это о чем? – Надежда опомнилась и поглядела на мужчину как можно строже – она не любила, когда пристают в общественном транспорте с пустыми разговорами.

– О колбасе и сардельках, – любезно пояснил сосед, – вы так алчно на них смотрите…

– Что на них смотреть, – фыркнула Надежда, – зрелище неаппетитное.

– Вот и я говорю, – согласился сосед, – не дай бог так оголодать. У меня когда жена на диете сидит, готова все подряд есть. Один раз ночью у холодильника застал – сардельку сырую ела…

– Нечего всех под одну гребенку стричь! – обиделась Надежда. – Если вам с женой не повезло, то я-то тут при чем?

Оба оскорбленно замолчали и отвернулись друг от друга.

Сосед думал, что зря он влез со своими шутками: женщины сейчас пошли нервные и нелюбезные – ни тебе поговорить, ни тебе просто улыбнуться.

Надежде же вдруг пришло в голову, что если бы выглядела она как та самая Наталья, мама Эли Маленко, то никакой мужчина не позволил бы себе разговаривать с ней в подобном тоне. От таких мыслей поневоле расстроишься, Надежда надулась, да еще в глаза лезли противные сардельки.

От мерного покачивания поезда мысли постепенно пришли в порядок, и она подумала, что Наталья, конечно, женщина привлекательная, однако у нее проблемы с личной жизнью, а это важно, потому что поиски подходящего мужа требуют много времени и сил. У нее же, Надежды, с личной жизнью полный порядок, у нее уже есть муж, да еще такой замечательный, лучше всех. И это вовсе не предвзятое мнение, все подруги и знакомые признают замечательные качества Сан Саныча и считают, что Надежде с ним очень повезло.

Разумеется, такому мужу нужно соответствовать, так что Надежда вот сейчас поправится и вплотную займется собой. А пока нужно прикупить в магазине продукты и ехать домой, чтобы приготовить вкусный обед, а то за выходные все подъели.

Зарядившись положительными эмоциями, Надежда поглядела на соседа с чувством превосходства. Тот пожал плечами и вышел.

Чтобы не глядеть на осточертевшие сардельки, Надежда снова уткнулась в свой листок. Перевернула его, просмотрела вчерашние записи. Теперь можно с уверенностью сказать, что к четырем девушкам прибавилась пятая, Татьяна. Но что их всех связывало, кроме знакомства с Варварой Степановной? Знакомство это очевидно, поскольку к ней пришел убийца, чтобы узнать что-то о них. Но чем они могли ему помешать? Поскольку в обычного серийного маньяка Надежда не верит, между девушками явно должна быть какая-то связь. Если она обнаружит эту связь, дело сдвинется с мертвой точки.

Надежда наморщила лоб, хотя дала себе слово никогда этого не делать во избежание морщин. Однако помогло, в голове прояснилось. Что общего между девушками? Все молодые, довольно привлекательные. Лена Серебровская, несомненно, была личностью незаурядной, Маша Чонишвили просто красавица, Элеонора Маленко наверняка похожа на мать, а мать и сейчас еще очень даже ничего.

В этом месте Надежда вздохнула, но не позволила себе отвлечься. Что-то еще она должна была вспомнить. Эля Маленко – профессиональная певица, мать сказала, что с детства у нее способности и голос. Маша Чонишвили тоже призналась, что пела в детстве в ансамбле, как же он назывался…

У Надежды Николаевны всегда была хорошая память, так что сейчас она без труда вспомнила, что ансамбль назывался «Звездочка». Она приписала еще одно имя к тем четырем – Таня Ермакова. Потом соединила все имена линиями, получился пятиугольник. Пять углов… пять концов… пятиконечная звезда!

А если так… Надежда быстро рисовала на листочке, соединяя фамилии не пятиугольником, а звездой. Звезда, звезда… «Звездочка»!

«Просто удивительно, как долго до меня не могло дойти очевидное, – огорченно подумала Надежда Николаевна, – наверное, антибиотики еще из организма не полностью вышли… Разумеется, все девочки пели в ансамбле, было их пятеро, оттого и ансамбль назывался «Звездочка». Но было-то это в их детстве. И каким образом с ними была связана Варвара Степановна – тайна, которая умерла вместе с ней. То есть дело снова застопорилось».

От расстройства Надежда едва не проехала свою остановку. Можно, конечно, дождаться Элю Маленко, думала она на эскалаторе, и рассказать ей все как есть. Она поверит, потому что убили Татьяну и Лену Серебровскую. Можно уговорить ее пойти с этим в милицию. Однако слишком долго ждать, за неделю убийца много чего может наворотить.

Надежда прихватила продукты, а потом, вспомнив про симпатичную Наталью Маленко, зашла в приличный косметический магазин и купила там новую губную помаду.

Проворочавшись всю ночь и прикорнув лишь под утро, Надежда проснулась тем не менее с ясной головой и твердым планом на сегодняшний день. Почему Варвара Степановна, говоря, что девочки могут погибнуть, перечислила всего четыре имени? Забыла про Таню Ермакову? Вовсе нет. Она уже знала, что Таню убили. Поговорив с неизвестным, который представился корреспондентом газеты, она отчего-то забеспокоилась и позвонила Татьяне. И узнала, что ту убили за два дня до разговора. Сопоставила факты и стала звонить своему Тасе, поскольку выйти никуда не могла, а в милиции глухую старуху по телефону и слушать не стали бы.

Дальше Надежда решила применить при решении этой задачи свой инженерский метод. Если решение зашло в тупик, нужно не отчаиваться, а отступить на несколько шагов назад и пойти другим путем.

Это при разработке какого-либо устройства или программы. При решении криминальной задачи следует так же отступить и попробовать подобраться к проблеме с другой стороны.

Значит, преступник первой убил Татьяну Ермакову. Оставим сейчас вопрос, для чего он это сделал, не будем углубляться в прошлое и искать какие-либо сведения о детском ансамбле «Звездочка».

Отбросим также мысль, что преступник был с Татьяной давно знаком. С чего бы тогда он вдруг решил ее убить именно сейчас. Нет, преступник познакомился с Татьяной недавно и решил, что она может быть для него опасна. Что-нибудь про него знает, или он думал, что она знает. А как человек может познакомиться с агентом по недвижимости? Наиболее вероятный вариант: если придет в агентство по делу – квартиру продать или купить. Или продать одну, купить другую, как чаще всего и бывает.

Значит, нужно идти в агентство «Простор» и определяться на месте.

Надежда поискала по квартире справочник «Желтые страницы» и нашла его на телефонном столике в прихожей. На нем сидел Бейсик и рассеянно царапал лапой обложку. Согнав кота, Надежда быстро выяснила адрес и все телефоны.

Погода нынче благоприятствовала прогулке – солнце весело выглядывало из-за белых пушистых облачков, выпавший за ночь снежок прикрывал всю грязь. Надежда Николаевна надела норковый полушубок – подарок мужа к Новому году, накрасила губы новой помадой и отправилась в агентство, очень собой довольная.

Надежда остановилась перед стеклянной офисной дверью.

Над этой дверью красивыми неоновыми буквами было написано:

«Агентство недвижимости «Простор».

За дверью виднелся ярко освещенный холл и стойка дежурного.

У Надежды Николаевны не было заранее продуманного плана, но она полагалась на вдохновение. Она глубоко вздохнула и взялась за дверную ручку.

И в это мгновение на ее плечо опустилась тяжелая рука.

Надежда вздрогнула и обернулась.

За ее спиной стоял здоровенный парень с наголо выбритой головой, непосредственно переходящей в широченные покатые плечи, и длинными, как у гориллы, руками. Встретив такого в темном переулке, любая женщина бросилась бы наутек.

Но Надежда Николаевна не очень испугалась, поскольку, во-первых, она была не самая обычная женщина, и, во-вторых, она этого зверообразного типа узнала: это был Стас, племянник покойной Варвары Степановны.

Маленькие, близко посаженные глазки Стаса горели подозрительным огнем.

– Что это вы тут делаете? – процедил он, окинув Надежду настороженным взглядом.

– Могу задать вам тот же самый вопрос! – отозвалась Надежда таким же тоном. – И нечего хватать приличную женщину за плечо – еще норку попортите.

Стас сердито сглотнул, огляделся по сторонам и смягчился:

– Пойдемте сядем в мою машину. Чувствую, что нам есть о чем поговорить.

Надежда кивнула и решительно последовала за Стасом.

Хотя садиться в машины к незнакомым мужчинам, да еще такой угрожающей внешности, было не в ее правилах, однако после их предыдущей встречи у нее возникло к Стасу что-то вроде если не симпатии, то доверия. По крайней мере, она понимала, что их интересы на данный момент совпадают.

– Ну, так что вы здесь делаете? – повторил Стас свой вопрос, когда они устроились на переднем сиденье его «бумера».

Надежда честно и коротко рассказала ему о том, как нашла адрес Эли Маленко, как посетила ее мать и узнала от нее о страшной смерти Татьяны Ермаковой.

– Татьяну наверняка убил тот же человек, который расправился с вашей тетей, – закончила она свой рассказ. – Точно такой же почерк. И убил он ее раньше, чем Варвару Степановну. Значит, именно с Татьяны начались все эти убийства. Поэтому я и решила поразведать в агентстве, где она работала…

– Значит, вы от меня прошлый раз утаили значительную часть информации! – раздраженно проговорил Стас. – Может, вы и сейчас чего-то недоговариваете?

– Чему вы удивляетесь? – перебила его Надежда. – Вы не забыли, как произошло наше знакомство? Это было больше похоже на ограбление или похищение с целью выкупа! Вы думаете, ваши методы способствуют доверию? Одна ваша внешность чего стоит! И потом, я же вам предлагала работать вместе, а вы что ответили? Куда вы меня послали?

– И вовсе я вас никуда не посылал, – Стас невольно отступил перед ее напором. – Я вам посоветовал варенье варить. А что? Очень вкусно! Я уже всю банку съел!

– Ага, стало быть, по вашим представлениям, женщина только и способна, что на кухне топтаться! – завелась Надежда. – Это, если хотите знать, – самый настоящий мужской шовинизм!

– Чего? – Стас откровенно разинул рот, потом надулся и сказал с обидой: – Ну, вы даете! Вроде приличная женщина, а так выражаетесь! Так меня еще никто не обзывал, уж на что есть некоторые пацаны в словах неосторожные…

Почувствовав, что перегибает палку, Надежда смягчилась и спросила:

– Но вы-то что делаете возле этого «Простора»? Только не говорите мне, что собираетесь улучшить свои жилищные условия…

– Нет, не собираюсь, – проворчал Стас и, в свою очередь, поведал Надежде Николаевне о том, как узнал от Юрика по кличке Крыса о подозрительном мужчине, посещавшем Варвару Степановну накануне убийства и в самый день смерти, о том, как он разыскал Николая Ковригина, и о том, что тот ему рассказал.

– Тот подозрительный тип, который украл его машину, вышел как раз из этого агентства, вот я и решил тут покрутиться… и вдруг гляжу – вы подходите!

– Ну, значит, следы действительно ведут в это агентство! – проговорила Надежда после небольшой паузы. – Мой след сам по себе не очень четкий, ваш – тоже, но когда они пересеклись – это уже много значит! Наверняка разгадка тайны находится в этом «Просторе»! Мы с вами должны объединить усилия и поискать эту разгадку. Одно плохо: мы не знаем, что искать… описание того человека, которое вам дал мальчишка, да и Ковригин тоже, очень расплывчатое, под него подходит кто угодно… в общем, нужно идти в агентство и полагаться на интуицию!

Стас тоже во всех спорных случаях доверялся своему чутью, поэтому согласился с Надеждой.

– И идти нужно мне! – решительно заявила Надежда, снова оглядев своего «компаньона». – Ваша внешность, как мы уже выяснили, не вызывает доверия… А я вполне могу сойти за среднеобеспеченную клиентку.

– В общем, да… – согласился Стас с тяжелым вздохом.

– А вы будете меня страховать снаружи, – поспешила утешить его Надежда Николаевна. – И проводить оперативную работу, требующую вашего опыта и… э… способностей!

На том и порешили.

Надежда Николаевна выбралась из машины и решительно вошла в помещение «Простора».

Холл агентства вполне соответствовал его названию: просторный, ярко освещенный роскошными бронзовыми светильниками, с полом из гладкого черного мрамора, он должен был внушить посетителю уверенность в солидности и надежности фирмы.

Сбоку от входа размещалась стойка дежурного, за которой сидел обаятельный молодой человек в аккуратном черном костюме. Рядом со стойкой находился огромный, красиво подсвеченный аквариум.

Дежурный приветливо поздоровался с Надеждой и спросил ее о цели посещения агентства «Простор».

– Я хотела поменять квартиру, – начала Надежда Николаевна, притворяясь, что на нее произвело большое впечатление окружающее великолепие. – То есть свою продать, а другую купить… в другом районе, и немного побольше…

– Так, – молодой человек за стойкой кивнул, ожидая продолжения. – И вы совершенно правильно поступили, выбрав наше агентство. Оно уже зарекомендовало себя на рынке недвижимости…

– Не надо меня агитировать! – прервала его Надежда. – Дело в том, что я уже разговаривала с вашим агентом… ее посоветовала мне знакомая… очень хорошая, толковая девушка, она уже начала подбирать для меня варианты, но вдруг пропала. Я уезжала из города, но уже несколько дней как вернулась, а она мне все не звонит. И ее мобильный не отвечает…

– А как зовут этого агента? – осведомился дежурный. При этом его лицо едва заметно напряглось.

– Татьяна Ермакова, – сообщила Надежда Николаевна, внимательно наблюдая за его лицом.

На этот раз дежурный заметно побледнел, глаза его забегали.

– Татьяна… – проговорил он после небольшой паузы. – Дело в том, что она у нас больше не работает…

– А где она работает? – не отставала Надежда. – Она перешла в другое агентство?

– Нет… – парень явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Она… она уехала…

– Да что вы говорите? А как же мне быть? Ведь она подбирала для меня варианты! И некоторые были довольно хорошие…

– Не беспокойтесь! – поспешил заверить ее дежурный. – Все дела Татьяны перешли к другому агенту… он молодой, но очень способный! Его зовут Дмитрий Копейкин…

– Копейкин? – с сомнением переспросила Надежда Николаевна. – Какая-то несолидная фамилия…

– Фамилии бывают обманчивы! – заверил ее дежурный. – Как говорится, «копейка рубль бережет», «мал золотник, да дорог»! Не сомневайтесь, он обязательно найдет для вас подходящий вариант! Сейчас я его приглашу, и вы сможете убедиться, что это очень способный агент!

Он снял телефонную трубку и вполголоса проговорил:

– Дмитрий, подойдите к стойке дежурного. К вам клиент.

В ожидании Копейкина Надежда подошла к аквариуму и невольно залюбовалась.

Среди мерно колышущихся водорослей медленно, с чувством собственного достоинства плавали крупные рыбы. Их расписные бока, казалось, были сшиты из золотистой парчи, а надменные физиономии с пухлыми губами и круглыми выпученными глазами несли выражение высокомерной начальственной скуки.

«Красивые рыбы, – думала Надежда, следя за их плавными перемещениями. – Говорят, держать дома аквариум очень полезно для нервов. Успокаивает, снимает стресс… только, я думаю, Бейсик будет против. У него-то как раз от этих нахальных рыб будет постоянный стресс. Или он найдет способ их выловить и слопать…»

– Эти рыбы – разновидность пираний, – сообщил ей дежурный. – Ужасно прожорливые! Даже водоросли все съедают! То, что вы видите в аквариуме, – не настоящие водоросли, а имитация из специального синтетического материала…

– Да что вы говорите! – изумилась Надежда. – А что, кота они тоже могут…

– Ну, как кот к ним попадет? – Дежурный пожал плечами.

– О, вы моего кота не знаете!

В это время в холле появился новый персонаж.

Это был совсем молодой человек с розовыми щеками и оттопыренными, удивительно прозрачными ушами. Эти уши были самой заметной чертой его внешности и отвлекали взгляд от всего остального – от всклокоченных рыжеватых волос, от вздернутого, покрытого веснушками носа, от круглых глаз наивного голубого цвета и от большого рта с оттопыренной нижней губой.

– Здрасте! – сказал молодой человек солидным басом и уставился на Надежду Николаевну: – Вы ко мне?

– К вам, если вы – Дмитрий Копейкин.

– Да, я это он… в смысле, это я… – молодой человек совсем смешался и залился краской. – В общем, я Копейкин. Пойдемте в мой кабинет…

Он провел Надежду Николаевну через несколько комнат, заставленных рабочими столами с компьютерами и прочей оргтехникой. За некоторыми столами трудились агенты, другие столы пустовали – должно быть, их хозяева были на выезде.

Наконец Дмитрий вошел в помещение, которое он громко назвал своим кабинетом. Это была крошечная каморка, в которой едва поместились стол с компьютером и два стула.

– Садитесь, пожалуйста, – проговорил Дмитрий, с трудом втиснувшись между столом и стеной и раскрыв блокнот для записей. – Я вас слушаю.

– Дело в том, – начала Надежда заново излагать свою легенду, – дело в том, что для меня уже начала подбирать варианты ваша коллега, Татьяна Ермакова…

Услышав это имя, Дима снова покраснел, дернулся, уронив на пол небольшой матерчатый портфельчик и рассыпав его содержимое.

– Ермакова… – повторил он сдавленным голосом, пытаясь собрать с пола бумаги. – Ну да, Ермакова… ее дела передали мне…

– Мне сказали, что она у вас больше не работает, – продолжала Надежда, безжалостно наблюдая за вконец растерявшимся агентом.

– Да, не работает… – прохрипел Дмитрий, снова рассыпав собранные бумаги. – Это точно… не работает! Она больше нигде… не работает!

– А что с ней случилось? – не отступала Надежда. – Вышла замуж?

– Нет… – Видно было, что несчастный молодой человек разрывается от противоречивых эмоций. Наконец он опасливо покосился на дверь и прошептал: – Она… Татьяна… умерла!

– Как умерла? – Надежда изобразила удивление. – Ведь она была такая молодая! И казалась совершенно здоровой!

– Казалась? – переспросил Дмитрий. – Она и была здорова! Ее… ее убили!

– Убили?

– Ну да! Наша профессия, – Дмитрий наконец собрал рассыпанные бумаги и выпрямился, – наша профессия вообще одна из самых опасных! Почти такая же опасная, как профессия банкира! Нам приходится очень часто посещать всякие… ммм… сомнительные квартиры…

– Как? – всполошилась Надежда. – Разве вы торгуете сомнительными квартирами? А я-то думала…

– Нет! – испуганно прервал ее агент. – Вы меня неправильно поняли! Мы иногда занимаемся тем, что расселяем большие коммунальные квартиры по заказу наших клиентов. А среди жильцов таких квартир попадаются очень опасные личности…

– Так что – Татьяну убили во время посещения одной из таких квартир? – заинтересовалась Надежда Николаевна.

Она надеялась, что узнает от Дмитрия что-то действительно важное, что-то, что поможет ей раскрыть загадку нескольких убийств и, возможно, предотвратить остальные.

– Нет, ее убили в собственном доме, – ответил агент.

– Как – прямо в квартире? – продолжала расспросы Надежда. – Она сама впустила к себе убийцу?

– Нет, он подстерегал ее в подъезде… в темноте… то есть, наверное, не ее… наверное, он караулил кого угодно, но Татьяне просто не повезло…

«Вот и нет, – подумала Надежда Николаевна, – как раз ее-то он и караулил!»

– Ну вот, в этом портфеле – все дела, которые я принял от Ермаковой, – перешел Дмитрий к делу. – Как, вы говорите, ваша фамилия?

– Я еще ничего не говорила, но вообще-то моя фамилия Лебедева.

– Лебедева? – переспросил Дмитрий и принялся перебирать содержимое портфеля. – Вот у нее все договоры по алфавиту: Айвазов, Вассерман, Любегин, Мережко, Огурцова… еще Прокопчук… что-то я не нахожу здесь вашей фамилии!

Надежду Николаевну это нисколько не удивило. Напротив, она была бы очень удивлена, если бы Дмитрий нашел ее среди клиентов покойной Татьяны Ермаковой. Тем не менее она изобразила удивление и недовольство:

– Как же так? Ищите как следует! Там непременно должны быть мои бумаги! Татьяна говорила, что уже подобрала мне несколько интересных вариантов!

– Прямо не знаю… у меня никогда ничего не пропадает… – Дмитрий ужасно расстроился и, выложив все бумаги на стол, принялся их перебирать. Надежда Николаевна проглядывала их вместе с ним, якобы помогая отыскать свою фамилию среди клиентов, в действительности же стараясь что-то найти среди бумаг покойной Татьяны. Правда, эти поиски напоминали ей народную сказку «Пойди туда, не знаю куда, и найди то, не знаю что». Потому что записи были не очень понятные непосвященному человеку, а самое главное – она не представляла, что хочет найти в этих бумагах, какую зацепку.

Наконец Дмитрий разочарованно отложил бумаги и поднял взгляд на клиентку:

– Нет, я ничего не нашел! Но вы не расстраивайтесь, я обязательно подберу вам хороший вариант. Вы только подробно изложите мне свои пожелания!

– Ну, сейчас у нас с мужем трехкомнатная квартира, – начала Надежда Николаевна. – Но дело в том, что моя дочь со своим мужем живет в другом городе. А если она вернется, ей, разумеется, потребуется отдельное жилье. Так вот, я хотела заранее позаботиться об этом и разменять нашу трехкомнатную квартиру на две… желательно, конечно, на однокомнатную и двухкомнатную, но не знаю, получится ли такой вариант.

– Хорошо, – Дмитрий сделал в своем блокноте какие-то пометки. – Ничего невозможного нет, главное – конкретные условия. Какая у вас квартира? Какой район, какой этаж, площадь, расстояние до метро? Все это имеет значение. Ну и, конечно, скажите, на что вы рассчитываете в результате обмена…

Надежда принялась подробно описывать ту квартиру, где они жили с мужем, с ужасом думая, как отреагировал бы Сан Саныч, если бы застал ее за этим занятием. Квартира была вообще-то не ее, а мужа. И дочь ее была совершенно ни при чем. Но с этими квартирами она уже так завралась, что боялась теперь лишь одного: как бы чего не перепутать.

Однако Дима был неопытный и бестолковый, да тут, кстати, еще телефон у него звонил, и он все время с кем-то договаривался, что-то записывал на клочках бумаги, кому-то долго и непонятно объяснял, как проехать по нужному адресу. При разговоре он все время ерошил свободной рукой свои рыжие волосы и дергал себя за уши, так что в конце они пламенели не хуже пионерского галстука. Надежда полностью заморочила ему голову и ушла, договорившись, что будет звонить.

Надежда Николаевна вышла из дверей агентства и огляделась.

Слева от входа она увидела знак, запрещающий стоянку всем, кроме сотрудников «Простора». Под этим знаком стояло несколько машин – штук пять иномарок и простенькая серая «девятка». На другой стороне улицы стоял «бумер» Стаса. Надежда перешла улицу и села рядом со своим грозным союзником.

– Нам нужна его папка! – выпалила она в ответ на невысказанный вопрос Стаса.

– Папка? Какая папка? Что вы вообще узнали?

– У него… у этого Димы, с которым я разговаривала, есть папочка с именами всех клиентов – своих собственных и полученных в наследство от Татьяны. Я более чем уверена, что один из этих клиентов – тот, кого мы ищем.

На лице Стаса появилось сомнение, и Надежда Николаевна продолжила:

– Мы с вами уже выяснили, что следы убийцы ведут в это агентство. Вряд ли он сотрудник «Простора» – сотрудники работают здесь подолгу, и его встреча с Татьяной не была бы неожиданностью. Другое дело – клиент: он обратился в агентство, увидел Татьяну Ермакову и… то ли она его узнала, то ли он ее узнал – короче, именно с этой случайной встречи началась цепь преступлений… В общем, нам нужен список клиентов покойной Татьяны, а он находится в папке у Дмитрия Копейкина. Я попыталась заглянуть в его бумаги, но на ходу не разобралась в них. Нужно время, чтобы в них покопаться. И вот что я предлагаю.

Надежда устроилась поудобнее и изложила план операции:

– Дима сейчас поедет на встречу с очередным клиентом. Он при мне договорился с ним по телефону. Риелтор без машины – это недоразумение, машина при его профессии просто необходима, так что я уверена: одна из тех машин под запрещающим знаком – его. Мы дождемся, когда он выйдет из офиса и сядет в машину. Папку он наверняка положит рядом с собой на сиденье. Я подойду к нему и отвлеку каким-нибудь вопросом, а вы в это время обойдете его машину с другой стороны и вытащите его папку… ну, знаете, как это делают мошенники-борсеточники!

– Классно! – восхитился Стас и с новым интересом посмотрел на Надежду: – Ну, у вас просто талант к таким делам! Можно подумать, вы этим постоянно занимаетесь!

– Вы так считаете? – Надежда смущенно зарделась.

– Вы ваще кто по жизни?

– Была инженером… говорят, неплохим, а сейчас дома сижу, хозяйством занимаюсь…

– Нет, вы точно не своим делом заняты! Если бы занимались подставами и разводками – большие деньги могли бы зарабатывать!

– Хорошо, что вас не слышит мой муж! – вздохнула Надежда и вдруг схватила Стаса за плечо: – Вот он!

Действительно, из дверей агентства вышел Дмитрий. Он задержался на пороге, поправил рукой растрепанные рыжеватые волосы и направился к невзрачной серой «девятке». Неизменную матерчатую папочку он прижимал к себе локтем.

– Идем! – скомандовала Надежда, выскакивая из «бумера». – Значит, запомнили – я отвлекаю его разговорами, а вы скрытно, незаметно подбираетесь к «девятке» с другой стороны, хватаете папку и удираете. Скрытно! Поняли?

– Чего тут не понять? – Стас довольно ухмыльнулся и припустил вперед.

– Не так быстро! – зашипела вслед ему Надежда, пытаясь не отстать. – Ведь сначала он должен сесть в машину! И я должна подойти первой, чтобы отвлечь его разговорами…

Однако Стас не слушал ее. Он перешел улицу и направился наперерез Дмитрию.

– Стой, мужик! – окликнул он незадачливого риелтора.

Дмитрий удивленно обернулся:

– Вы меня?

– Тебя, тебя! – И с этими словами Стас заехал ему пудовым кулаком в нос.

Дмитрий негромко охнул и осел на тротуар.

– Что вы делаете? – воскликнула Надежда, нагоняя Стаса. – Разве так можно?

– Нам эта папка нужна? – Стас протянул Надежде пухлую матерчатую папочку.

– Он хоть жив? – взволнованно воскликнула Надежда, наклонившись над поверженным Дмитрием, который лежал на асфальте, не подавая признаков жизни.

– Да что ему сделается? – усмехнулся Стас. – Всего-то по носу получил! Парень молодой, здоровый… через пять минут очухается. А вот нам удирать надо, пока еще кто-нибудь из конторы не вышел! Сами же говорили – хватаем папку и удираем! – Он подхватил Надежду под локоть и потащил ее к «бумеру».

– Что вы за человек! – ворчала Надежда, перебегая дорогу. – Я же сказала – подкрадываетесь скрытно и хватаете папку, пока я отвлекаю его разговорами, а вы – сразу в морду!

– У каждого свои методы! – отмахнулся Стас, ловко прыгая на переднее сиденье «бумера». – Все, базарить будем потом, сейчас быстро уматываем!

– Нехорошо как получилось! – вздохнула Надежда, усаживаясь рядом с ним и захлопывая дверцу. – Бросили молодого человека… ему, может, помощь нужно оказать…

– Как-то само получилось, – виноватым голосом признался Стас. – Вроде хотел все сделать, как вы предлагали, – подкрасться и все такое, а как подошел к нему, прямо руки зачесались… захотелось дать в морду, и дело с концом…

Надежда Николаевна оглянулась и успела увидеть, как Дмитрий сел на тротуаре и завертел головой. В следующую секунду «бумер» завернул за угол.

– Ну, что там, в этой папке? – осведомился Стас, проехав несколько кварталов и остановив машину в тихом переулке.

Надежда расстегнула «молнию» и вытряхнула на колени содержимое папочки.

– Вот все, что перешло к этому рыжему от покойной Татьяны, – сказала она. – Аккуратная была девушка, все клиенты по алфавиту – Айвазов, Вассерман, Любегин, Мережко, Огурцова и Прокопчук. Адреса есть и телефоны.

– Ох, и муторное это дело – клиентов по списку объезжать, – вздохнул Стас, – но ради того, чтобы найти убийцу тети, я на все согласен. Как раз сегодня время есть, кто там ближе всех живет?

– Стой, стой! – всполошилась Надежда. – Глуши мотор! Куда это ты собрался?

– К этим людям. Приеду, погляжу на каждого: который внешне под описание подходит – с тем и будет отдельный разговор, – Стас потряс внушительным кулаком. – А которые не подходят – значит, пардон, ошиблись адресом! Вот Огурцову уже сейчас можно исключить, она женщина!

– Угу, – насмешливо заметила Надежда, – так и будешь ездить по городу? Да тебя и на порог не пустят, я бы, во всяком случае, такому и дверь не открыла.

– А я скажу, что пришел квартиру смотреть!

– Вот если бы еще с агентом, а так – ни за что! И потом, придешь ты, а там бабушка сидит – божий одуванчик, а вся семья на работе, и убийца тоже. И тоже придумал – Огурцову исключить! А может, для нее хахаль квартиру покупает? Или муж, или брат… Да вот еще тут написано Прокопчук Елена Дмитриевна – тоже женщина, с ней как быть?

– А вы что предлагаете? – насупился Стас.

– Не гнать лошадей, а подумать, – наставительно сказала Надежда Николаевна, шурша листочками. – Мы вот что сделаем. У тебя своя квартира есть?

– А что же я, по-вашему, на помойке живу? – обиделся Стас. – Есть у меня квартира двухкомнатная, купил в прошлом году, недавно ремонт закончил.

– Ладненько, – удовлетворенно сказала Надежда, – значит, вот, к примеру, Вассерман.

– Знакомая фамилия! – оживился Стас. – Где-то я вот недавно ее слышал.

– Не отвлекайся, – посоветовала Надежда. – У него трехкомнатная квартира, он хочет ее продать и купить две в разных районах – двухкомнатную и однокомнатную. Стало быть, я звоню этому Вассерману и чужим голосом говорю, что я теперь работаю вместо Татьяны Ермаковой и что я нашла ему вариант – двухкомнатную квартиру, пускай приезжает поглядеть. Или Огурцова – однокомнатную продает, хочет двухкомнатную, тоже подходит. Или Мережко – хотят менять месторасположение. Как раз твой район подходит. Дошло?

– А почему чужим голосом?

– Потому что потом я встречаю их вместе с тобой в твоей квартире и пытаюсь разговорить! Это в собственной квартире человек напряжен и следит, как бы чего у него не украли, а в чужой чувствует себя вполне свободно!

– Ладно, уговорили, – кивнул Стас, – только под видом кого вы у меня будете?

– Ну, пускай я буду твоя тетка, – предложила Надежда Николаевна с сомнением.

– Хоть вы на нее и не похожи, – помрачнел Стас, – однако согласен, только начнем прямо сейчас, а то я завтра работаю.

Они стали звонить, но приехать сразу же согласился только Вассерман, да еще Елена Дмитриевна Прокопчук поломалась немного для вида, но сказала, что будет часа через два. У Огурцовой телефон не отвечал, у Айвазова тоже, Мережко сказал, что жена нездорова, а он без нее ничего смотреть не будет. А Любегину нужна была однокомнатная, так что пока вопрос с ним остался открытым.

Квартира Стаса потрясала неподготовленного человека. Причем как театр начинается с вешалки, так эта квартира начиналась с входной двери. Дверь была обита мягкой светло-бежевой кожей, по которой шло золотое тиснение – по всей поверхности чередовались золотые карточные масти: крести, пики, бубны и черви. Кроме того, как будто этого было недостаточно, на двери красовалась ручка из золоченой бронзы в форме томно выгнувшейся грудастой русалки.

– Классно, да? – гордо проговорил Стас, остановившись перед дверью и давая возможность гостье оценить ее по достоинству.

– Боже мой! – ахнула Надежда. – Как ты за такую ручку берешься! Мне было бы как-то неудобно…

– Вы еще не знаете, сколько она стоит! – проговорил Стас, отпирая дверь и впуская Надежду Николаевну в свое жилище. – Одно жалко, – добавил он со вздохом, – эта ручка без звукового сопровождения!

– Без чего? – Надежда решила, что ослышалась.

– Да Васек, друган мой, достал такую же, но со встроенным звуком. У него, когда за ручку берешься, она верещит – «Ой, щекотно!» Вот это класс!

Войдя в прихожую, Надежда невольно попятилась: ей показалось, что пол в квартире залит водой. Только внимательно приглядевшись, она поняла, что на самом деле пол, как и потолок, выложен зеркальной плиткой.

– Как вы по этому ходите? – недоуменно спросила она Стаса.

– Молча, – отозвался тот, запирая дверь. – Молча и в тапочках.

Надежда Николаевна покачала головой, нашла подходящие тапочки и переобулась.

В течение следующих десяти минут Стас с гордостью демонстрировал ей свои апартаменты, не забывая сообщать, что сколько стоило.

Предметом его особенной гордости были: розовая джакузи с подсветкой и встроенным фонтаном; позолоченные краны со вставками из кристаллов «Сваровски»; холодильник с зеркальными дверями, такой огромный, что в него вполне могла бы поместиться лошадь вместе с всадником; потолочные светильники, то и дело менявшие цвет освещения; шторы на окнах, по которым разноцветным шелком были вышиты сцены из фильма «От заката до рассвета».

Заметив к концу экскурсии, что Надежда не проявляет должного восторга, Стас искренне расстроился и решил, что его гостья хотя и неглупая тетка, но от природы лишена чувства прекрасного.

Как последний штрих, он предложил Надежде Николаевне кофе, на что та охотно согласилась. Однако ее ожидал очередной сюрприз, когда черная с золотом кофеварка (кофемашина, поправил ее Стас) мелодичным женским голосом осведомилась:

– Эспрессо? Капучино? Латте?

– Капучино, только с шоколадной крошкой, а не с корицей, – машинально попросила Надежда и только после этого удивленно уставилась на говорящую кофеварку.

– Классно, да? – На этот раз Стас был доволен произведенным эффектом.

– У нас осталось полчаса, – спохватилась Надежда, взглянув на часы. – Скоро придет первый клиент… кто там у нас? Вассерман!

– И все-таки где же я слышал эту фамилию? – Стас наморщил лоб и поскреб в затылке.

– Не будем уточнять. – Надежда взяла приготовленную по ее заказу чашку капучино и удовлетворенно улыбнулась: – А кофе она готовит хорошо!

– Фуфла не держим, – и гордый Стас заказал себе двойной эспрессо с коньяком.

– Только я тебя умоляю, – проговорила Надежда, смакуя ароматную пенку, – никаких твоих кавалерийских наскоков!

– Никаких – чего? – переспросил Стас.

– Ну, без мордобоя и без грубостей! Не повторяй историю с Димой Копейкиным! Действовать нужно деликатно, вежливо, обдуманно… а не то ты спугнешь нашего клиента!

– Хорошо, тетя Надя, – Стас послушно кивнул. – Я постараюсь…

Ровно в тринадцать ноль-ноль в дверь позвонили.

Как и следовало ожидать, звонок в этой квартире был не простой – под потолком камерный оркестр исполнил начало «Маленькой ночной серенады» Моцарта.

Стас направился к двери, но Надежда Николаевна опередила его и прильнула к дверному глазку.

Ей показалось, что на площадке перед дверью стоит Альберт Эйнштейн.

Стас открыл многочисленные запоры, и на пороге появился маленький старичок, удивительно похожий на одуванчик – седые пушистые волосы обрамляли круглую розовую лысину, густые усы гордо топорщились. На Эйнштейна он был не так похож, как в глазок, но некоторое сходство все же имелось.

– Здравствуйте, – старичок шаркнул маленькой ножкой. – Я по поводу квартиры. Вассерман, – и он протянул Надежде маленькую ручку. – Вассерман, – и он повернулся к Стасу. – Только не надо, пожалуйста, никаких этих неуместных вопросов – я тому Вассерману не родственник. И даже не однофамилец.

– Какому – тому? – переспросил Стас.

– Стасик, я тебя умоляю! – прервала его Надежда и повернулась к гостю. – У вас, простите, трехкомнатная?

– И не извиняйтесь, – Вассерман пожал плечами, – я за нее ответственности не несу. Я в ней только живу.

– С детьми? – уточнила Надежда Николаевна.

– Разве это дети? – Старичок вздохнул. – Это практически посторонние люди! Когда я с ними съезжался в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году, я таки думал, что на старости лет будет кому подать мне стакан воды. Ну вот, я состарился! Так остается только радоваться, что я совсем не хочу пить! А если бы вдруг захотел – мне пришлось бы рассчитывать только на свои собственные силы!

– Но вы вполне еще бодрый человек и можете сами за собой ухаживать! – поспешила Надежда утешить Вассермана. – Судя по вашим словам, вы живете с сыном и невесткой…

– Это невестка? – Пушистые волосы Вассермана поднялись дыбом, сделав его еще больше похожим на одуванчик. – Это Бен Ладен в юбке! Это самая настоящая международная террористка! Ее главная задача в этой жизни – создать для меня невыносимые условия!

Он закашлялся от возмущения и сменил тему:

– Но я пришел вообще-то не для того, чтобы обсуждать с вами свою родню. Я таки пришел, чтобы посмотреть квартиру.

Стас оживился и снова принялся демонстрировать свое роскошное жилище.

Вассерман ходил следом за ним, тыкая пальцем в кафельные плитки, в стеновые панели и в сантехнические устройства, и на глазах все больше мрачнел.

Когда экскурсия уже приближалась к концу, он спросил:

– Вы позволите воспользоваться вашим туалетом? Или для этого нужно сначала сдать кандидатский минимум?

– Все очень просто! – усмехнулся Стас. – Я управляюсь даже без высшего образования!

Когда Вассерман скрылся за дверью туалета, Надежда переглянулась со Стасом.

– Ну, это точно не он! – прошептала она едва слышно.

– Может, это его сын? – громким шепотом предположил Стас.

– Вряд ли, – Надежда покачала головой. – Думаю, сын на него похож…

В это время Вассерман вышел из туалета и проговорил:

– Нет! Я, конечно, сильно извиняюсь, но этот вариант мне никак не подходит!

– Почему? – Стас не смог скрыть обиду. – Что вас здесь не устраивает, дедушка? Вас чем-то конкретно обидел мой туалет?

– Во-первых, я вам не дедушка, молодой человек! – Вассерман распушил усы и вскинул голову. – У меня, слава богу, свои внуки имеются в разных концах земного шара. А во-вторых, я не хочу, чтобы у моей невестки, этой закоренелой махновки, этой прирожденной эсэсовки, была такая уникальная квартира. Во-первых, она такого просто не заслужила, единственное, что она действительно заслужила, – это уютное место на нарах, извиняюсь, возле самой параши. И, во-вторых, если она поселится в такой квартире – она чересчур много о себе возомнит и начнет требовать от моего сына, этого рохли и слюнтяя, прочих соответствующих удовольствий. Она начнет требовать у него шубу, и машину, и ежегодные поездки в Карловы Вары для поправления своего железобетонного здоровья… Конечно, мой сын – слюнтяй и размазня, он сам заслужил все те радости, которые таки имеет, но он – все же мой сын, такой же, как я, Вассерман, извиняюсь за выражение, и я ему не совсем уже враг…

– Ну что же, нет так нет, – смирилась Надежда Николаевна. – Я только хотела спросить – это ведь ваш сын первый раз встречался с агентом из «Простора»?

– Мой сын? – Вассерман горько рассмеялся. – Вы так говорите только потому, что не знаете Вениамина! Чтобы мой сын что-нибудь сделал самостоятельно? Ему уже, извиняюсь, пятьдесят лет, но он самостоятельно разве что ходит на горшок! К этому, слава богу, мы с покойной женой его все же приучили. Он не может себе самостоятельно налить чашку чая! Если его не проверить, он обязательно уйдет из дома без шарфа и перчаток! Встречался с агентом? Нет, вы его точно не знаете!

Проводив Вассермана и закрыв за ним дверь, Надежда Николаевна взяла список клиентов покойной Татьяны и красным фломастером провела в нем жирную черту.

– Вассермана спокойно вычеркиваем, – сообщила она Стасу. – Я уверена: даже если в агентство приходил его сын – это не тот человек. Даже если отец не совсем к нему справедлив, ему уже пятьдесят, кроме того, я не сомневаюсь, что он – точно такой же Вассерман, а значит, никак не подходит под описание убийцы. У него, конечно, есть внуки, но старик сказал, что они рассеяны по всему земному шару. Ну что ж, мы можем утешаться тем, что отрицательный результат – тоже результат и приближает нас к победе.

– Я все же хотел у вас спросить, – смущенно проговорил Стас, – откуда мне так знакома эта фамилия – Вассерман?

– Я, конечно, понимаю, здоровье у тебя отменное, – усмехнулась Надежда. – Но кровь на РВ ты, наверное, когда-нибудь сдавал?

– Ну! – Стас смущенно покраснел.

– Так РВ – это и есть реакция Вассермана!

– Вот этого самого?

– Как раз не этого! – отмахнулась Надежда. – Он же сказал… Кто у нас там следующий?

– Какой-то Прокопчук, – прочитал Стас.

– Не какой-то, а какая-то, – уточнила Надежда. – Елена Дмитриевна Прокопчук.

– Так это точно не он! – разочарованно проговорил Стас. – Точно не убийца!

– Нужно проверить. У Елены Дмитриевны может быть муж, брат, любовник, наконец… ведь она меняет однокомнатную квартиру на двухкомнатную, а это не характерно для одинокой женщины!

Они не успели завершить дискуссию, когда над дверью снова зазвучал Моцарт.

Надежда со Стасом устремились к дверям.

Стас загремел замками, и в квартиру вплыла странная особа.

Начать с того, что она была облачена в огромную, явно не по размеру, норковую шубу, внутри которой ее вполне можно было потерять. Над воротником этой шубы виднелось сухонькое, бледненькое личико с выражением привычного уныния, в обрамлении тусклых, неаккуратно уложенных волос.

Следующая странность заключалась в том, что, уже войдя в квартиру, гостья вдруг снова отступила за порог и надавила на кнопку звонка. Камерный оркестр снова заиграл «Маленькую ночную серенаду», а на лице гостьи возникло мечтательное выражение.

– Извините, – проговорила она наконец. – Такая музыка… такая музыка… Прокопчук.

– Что? – удивленно переспросила Надежда. – Почему Прокопчук? Это Моцарт!

– Само собой. Это я Прокопчук, Елена Дмитриевна. По поводу квартиры.

– Ах, ну да, конечно. – Надежда Николаевна отступила в сторону и помогла гостье избавиться от шубы.

Под шубой Елена Дмитриевна оказалась действительно до того худа и тщедушна, что ее вполне могло унести сильным порывом ветра. Одета она была в длинную юбку удивительно унылого серо-школьного цвета и совершенно не подходящий к ней дорогой кашемировый свитер, который был велик размера на четыре.

– Проходите, осмотритесь… – предложила Надежда, приглядываясь к посетительнице.

Все в этой женщине говорило о том, что Надежда ошиблась: ни мужа, ни другого мужчины в ее жизни не присутствовало. Но тогда для чего она меняет однокомнатную квартиру на двухкомнатную? И самое главное – на какие деньги?

Стас снова приступил к обзорной экскурсии. Кажется, ему это уже порядком надоело, тем более что новая гостья вела себя все более странно: вместо ожидаемого восхищения она шарахалась от всех роскошеств квартиры и то и дело испуганно прикрывала глаза.

Наконец, когда экскурсия завершилась, Стас привел гражданку Прокопчук на кухню и горделиво осведомился:

– Ну, и как вам?

– Это ужасно! – с придыханием воскликнула дама, прижав руки к щекам. – Как вы можете жить среди такой пошлости?

– Чего? – обиженно переспросил Стас.

– Вся эта аляповатая роскошь! Весь этот ужасный кич! Все эти уродливые, безвкусные украшения! Если даже я приобрету вашу квартиру – в чем я не уверена, – мне все это придется переделывать, а это обойдется еще дороже!

– Переделывать?! – Стас едва не задохнулся от возмущения. – Я в нее столько вбухал…

– Стасик, посмотри пока, там в ванной, кажется, что-то капает… – проговорила Надежда, за спиной гостьи усиленно мигая своему «племяннику».

– Капает? – удивленно переспросил тот. – Как это капает? У меня в ванной никогда не капает… Ах, ну да, капает! – До него наконец дошли ее сигналы.

Оставшись на кухне вдвоем с Еленой Дмитриевной, Надежда предложила ей:

– Не хотите выпить кофе?

Гостья согласилась. Правда, говорящая кофеварка заставила ее вздрогнуть, но хороший капучино с пышной пенкой примирил со всем остальным.

Гостья пила кофе, подозрительно оглядываясь по сторонам, Надежда же украдкой разглядывала ее.

В Елене Дмитриевне Прокопчук все было какое-то противоречивое. Все напоминало лекции в жилконторах советского времени под названием «Стамбул – город контрастов».

Так, на худых, неухоженных руках без признаков маникюра красовалось полдюжины колец и перстней с драгоценными камнями. Тощая, бледная шея торчала из выреза дорогого кашемирового свитера. Даже во взгляде были какие-то постоянно сменяющиеся выражения – то самоуверенность, то растерянность и испуг.

Один из перстней соскользнул с пальца Елены Дмитриевны, она едва успела поймать его, прежде чем он упал в кофе. Тут Надежда поняла, что все эти перстни и кольца велики Елене, как и ее шуба.

Видимо, во взгляде Надежды промелькнуло удивление, потому что гостья раздраженно проговорила:

– Все время сваливаются… так потерять можно. Надо будет отдать в переделку!

– Вы, наверное, очень сильно похудели? – спросила Надежда с завистью. – А я вот никак не могу! Всякие диеты перепробовала – и все впустую!

– Похудела? – переспросила Прокопчук. – Да ничего я не похудела! Это тетя моя была полная женщина!

– Тетя? – удивилась Надежда. – Какая тетя?

– Да родная моя тетка! Это она мне все это оставила!

И Елена Дмитриевна рассказала Надежде свою историю. Точнее, историю своей тетки.

Ее тетя Неонила Васильевна всю жизнь работала в торговле. Торговала она в основном молочными продуктами и сама была то, что называется «кровь с молоком» – полная, дебелая, краснощекая. Абсолютная противоположность своей старшей сестре, Лениной матери, Леокадии Васильевне. Лека, как называли родные Ленину мать, была худа, бледна и интеллигентна. Работала она в школе учителем русского языка и литературы, не пропускала ни одной театральной премьеры и очень стеснялась разбитной и вульгарной сестры.

Единственное, что сближало обеих сестер, – им удивительно не везло на мужчин. Казалось бы, такие разные, они непрерывно наступали на одни и те же грабли.

Правда, мужчины им попадались такие же непохожие, как они сами, но одинаково никчемные и бесперспективные.

Румяная и дородная Неонила увлекалась моряками дальнего плавания. Все они как на подбор были жгучие брюнеты с обветренными лицами и романтикой во взоре. Все как на подбор переживали временные материальные трудности. Все проводили месяц-другой в тесном общении с прекрасной молочницей, занимали у нее некоторую сумму, необходимую для покупки потерянного компаса, или для возврата долга чести, или для восстановления утраченных документов… причины были разные, но результат один: получив требуемую сумму, романтические брюнеты уходили в дальнее плаванье и растворялись в соленом тумане где-то в районе мыса Доброй Надежды. Неонила некоторое время страдала, затем вытирала слезы фартуком и возвращалась за прилавок восстанавливать пошатнувшееся материальное положение.

Бледная интеллигентная Леокадия страдала по-своему. Ей попадались такие же бледные интеллигентные мужчины – сначала с длинными романтическими волосами, а к более зрелому возрасту – вовсе без волос. Ее избранники были завсегдатаями филармонии, любителями балета и авангардной живописи. С брюнетами дальнего плаванья их роднило только одно – временные материальные трудности. Конечно, у бледной учительницы с деньгами было хуже, чем у ее практичной сестры, но ее избранники удовлетворялись малым и исчезали в голубой дали – отправлялись на концерт в Саратов или на гастроли по городам Нечерноземья.

Неонила во всем была практичнее сестры. Так, она раз и навсегда решила для себя: как ни привлекателен был очередной романтический брюнет, никаких детей у нее не будет, пока она не создаст настоящую семью – со свадебным маршем Мендельсона и штампом в паспорте.

Леокадия была не так предусмотрительна, и в результате очередного увлечения на свет появилась Елена. Ее рождение не изменило планов лысоватого любителя камерной музыки: слегка поправив материальное положение, он отправился в Нижний Тагил, откуда уже не вернулся. Зато образ жизни Леокадии Васильевны изменился кардинально: она прекратила романтические увлечения и с головой окунулась в воспитание дочери.

Разумеется, мать приохотила Леночку к театру и музыке и вырастила из нее собственное подобие. Тетя Неонила по-прежнему увлекалась моряками, но время от времени навещала сестру и племянницу, нагруженная подарками. С годами моряки в ее судьбе появлялись все реже и становились они старше и солиднее. Солидность и годы не мешали им, однако, беззастенчиво пользоваться щедростью Неонилы и покидать ее после непродолжительного общения.

Когда Леокадия Васильевна скончалась от разочарований и одиночества, Лена уже окончила педагогический институт и устроилась на работу в ту самую среднюю школу, где проработала всю жизнь ее мать. Жизнь ее пошла по накатанным рельсам, за единственным исключением: насмотревшись на мамины увлечения, она шарахалась от мужчин как черт от ладана. Тем временем окружающая жизнь сильно изменилась, на дворе расцвел махровым цветом дикий капитализм, и практичная Неонила Васильевна нашла в нем свое место. Она открыла собственный магазинчик, потом – довольно большой магазин и, наконец, целую сеть продовольственных магазинов. Благосостояние ее росло, и на это благосостояние, как бабочки на свет фонаря, налетели новые романтические брюнеты – в соответствии с возрастом посеребренные сединой. Среди них образовался некий отставной капитан, у которого, судя по всему, были серьезные намерения. То есть он не собирался отплывать в сторону мыса Доброй Надежды, напротив – решил окончательно бросить якорь в уютной гавани под боком у процветающей Неонилы. И даже завел разговоры насчет свадебного марша и печати в паспорте.

Но тут-то Неонила неожиданно проявила твердость. На все разговоры о браке отвечала престарелому моряку уклончиво, утверждая, что ей и так хорошо. Капитан все же уговорил ее прописать его в свою квартиру, но дальше этого дело не пошло.

Когда же Неонила Васильевна скоропостижно скончалась после банкета, посвященного открытию очередного магазина, выяснилось, что она заблаговременно оформила завещание, по которому все ее имущество отходило к племяннице.

– Так что я получила все ее деньги, все ее драгоценности и прочее имущество. Правда, тетины компаньоны не подпустили меня к ее магазинам, но выкупили ее долю в фирме за хорошие деньги. Опять же, хитрый капитан отсудил себе тетину квартиру, поэтому сейчас я ищу новую, чтобы в нее переселиться…

На этом Елена Дмитриевна закончила свой рассказ и откланялась.

Проводив ее, Надежда уверенно заявила Стасу:

– И это – пустой номер! Никакого мужчины у нее нет, в агентство она приходила сама, так что спокойно можем ее вычеркивать.

– Что же дальше делать? – расстроился Стас. – Завтра я работаю, так что ничем не смогу вам помочь…

– Ну, попробуй еще раз позвонить Айвазову.

На этот раз телефон ответил, господин Айвазов оказался дома, более того, невероятно обрадовался звонку и пообещал немедленно приехать.

Не прошло и получаса, как снова зазвучал высокохудожественный дверной звонок.

Стас открыл дверь, и в квартире появился жгучий брюнет небольшого роста с круглым солидным животиком и выпуклыми восточными глазами.

– Ай! – воскликнул он, театрально подняв руку. – Дорогой, какой у тебя хороший звонок! Это, наверное, Хачатуряна музыка? Да? Я себе обязательно такой звонок хочу!

– Да нет, это вроде Моцарт… – осторожно возразил Стас. – Ну, знаете, который конфеты…

– Не может быть! Да? – бурно изумился Айвазов. – Не армянин – а такая музыка хорошая!

– Ну, вы заходите, осмотритесь, – пригласил его Стас, внимательно присматриваясь.

– Непременно, дорогой! – Айвазов сделал несколько шагов и замер, выпучив глаза: – Ай, дорогой, какая красота! Я когда маленький мальчик был, в Батуми ездил. Там кондитерский магазин был, тоже весь в зеркалах. Ай, красота! Глаз не отвести!

Стас довольно заулыбался и повел Айвазова по своей квартире. На этот раз ему попался благодарный посетитель.

– Ай! – восклицал он каждую минуту. – И краны золотые, да? Красота! Глаз не отвести!

Остановившись посреди ванной комнаты, он заклекотал от восторга, как горный орел:

– Ай, какая исключительная красота! Когда я был молодой человек – совсем как ты, дорогой! – я работал поваром у маршал Баграмян. Да? Знаешь маршал Баграмян, дорогой? Да? Тоже армянин! Так у самого маршал Баграмян не было в ванной такой исключительной красоты! Это у тебя бриллианты, дорогой? – Айвазов ткнул пальцем в ручку крана. – Какие большие, дорогой! Сколько карат?

– Ну, не то чтобы бриллианты… – скромно проговорил польщенный Стас. – Это «Сваровски».

– Ай? «Сваровски»? Так это еще лучше бриллиантов! Да? Ай, дорогой, как мне нравится твоя квартира!

Стас, чтобы усилить впечатление, включил встроенный в джакузи фонтан. Это окончательно добило Айвазова.

– Ай, дорогой! Я когда был совсем мальчик, меня возили в Ереван. Так там фонтаны на площади – точь-в-точь как у тебя в джакузи! Ай, как мне нравится твоя квартира!

Но как ни восторгался господин Айвазов квартирой, самые сильные впечатления ждали его на кухне. Увидев огромный зеркальный холодильник, он всплеснул руками:

– Ай, дорогой! Это же какой хороший холодильник! В него поместится барашек для шашлык, так? И еще один барашек для хазани-хоровац, так? И еще в него поместится любовник для такой жена, да? – Он захохотал и похлопал Стаса по плечу. – Извини, дорогой, шучу, шучу!

– Да мне-то что? – проворчал Стас. – Я вообще пока не женатый! Кофе хотите?

– Кофе? – обрадовался Айвазов. – Конечно, хочу, дорогой! Как не хотеть, да? Ты хорошо варишь кофе? Кофе варить, дорогой, – это искусство! Все равно как музыка, дорогой! Композитор Хачатурян говорил: хорошая чашка кофе – это как хороший балет! Художник Айвазовский – тоже армянин, почти мой однофамилец – говорил, что хорошая чашка кофе – это как хорошая картина! Когда я был совсем молодой человек, как ты, дорогой, я работал поваром у маршал Баграмян. Я ему варил кофе, да? Так маршал Баграмян говорил, что за такой кофе надо мне медаль давать!

– И что – дал? – заинтересовался Стас.

– Не успел! – Айвазов развел руками. – Умер! А так бы, наверное, дал!

– Ну, я-то сам кофе варить не умею, – признался Стас. – У меня для этого специальный автомат…

– Кофеварка? – возмущенно выдохнул Айвазов. – Разве можно, дорогой, пить кофе из кофеварки? Это, дорогой, все равно что спать с резиновой женщиной!

– Вы погодите возмущаться! – обиделся Стас. – Во-первых, у меня не кофеварка, а кофемашина. И такая, какой вы никогда не видели! Даже у вашего маршала Баграмяна!

Он жестом циркового фокусника включил свою роскошную кофемашину.

Великолепный итальянский агрегат негромко фыркнул, разогреваясь, и звучным женским голосом проговорил:

– Эспрессо? Капучино? Латте?

– Ай! – восторженно воскликнул Айвазов. – Она у тебя блондинка, сердцем чую!

– Да вроде бы черненькая, – с сомнением протянул Стас, разглядывая черный с золотом аппарат.

– Нет, дорогой, блондинка! У меня на натуральных блондинок чутье, я их по голосу определяю! Едва слово по телефону скажет, а я уже чувствую – блондинка! Дорогой, а кофе по-турецки она умеет? Да?

– Да, – подтвердил Стас. – Вы ей только сами скажите.

– Дорогая, – Айвазов сложил руки, закатил глаза и подошел к кофеварке: – Мне кофе по-турецки, да? Чтобы черный, как армянская ночь, горячий, как кровь армянина, и сладкий, как твой поцелуй! И телефончик свой запиши, да?

– Один кофе по-турецки! – сдержанным тоном проговорила кофеварка. Внутри ее что-то забулькало.

– Нет, дорогой, – Айвазов повернулся к Стасу, – я от тебя так просто не уйду. Мне твоя квартира так нравится, так нравится… у меня даже аппетит пропал! Я ее покупаю, да?

– Ну подождите, – замялся Стас, – мне же еще надо подумать… взвесить… такие дела так быстро не решаются!

– А чего думать, дорогой? Если тебе мало денег – я больше заплачу, да? Мне твоя квартира так понравилась, как будто я в ней родился!

– Ваш кофе готов! – несколько раздраженным голосом сообщила Айвазову кофемашина.

– Спасибо, красавица! – Тот повернулся к ней, сияя, и схватил чашку. – Ай, уже вижу, как хорошо ты его сварила! Такая пеночка! Такой аромат – ай! Слов нет!

Он пригубил кофе и поднял глаза к потолку:

– Такой аромат! Если бы не был женат, клянусь, красавица, – я бы на тебе женился!

Он в несколько глотков выпил кофе и поинтересовался у Стаса:

– Послушай, дорогой, а гадать по кофейной гуще она умеет, да?

– Вот это вряд ли, – Стас покачал головой. – До такого пока еще не додумались!

– Жалко, – огорчился Айвазов.

Он взглянул на часы и ахнул:

– Ай, дорогой, меня уже ждут! Я уже опаздываю! Но я тебе точно говорю, дорогой, – я у тебя эту квартиру куплю! Никому ее не отдавай! Сколько тебе предложат – я больше дам! И обязательно вместе с этой кофеваркой! – И он устремился к дверям, послав кофемашине Стаса воздушный поцелуй.

– Ну, Надежда Николаевна! – вскричал Стас, запирая дверь за жизнерадостным Айвазовым. – Удружили вы мне, нечего сказать. Что ж, продавать ему, что ли, мою квартиру теперь?

– Уж не знаю, – посмеивалась Надежда, – как ты теперь от него избавишься. Но ясно одно: этот Айвазов не подходит на роль убийцы. И приметы не совпадают.

– Ставьте в вашем списке птицу! – распорядился Стас. – И хватит на сегодня, а то устал я, как будто две смены отдежурил!

– А ты где работаешь-то? – спросила Надежда.

– А вам зачем? – Стас насторожился.

– Да просто спросила, для разговора, – смешалась Надежда.

– У меня такая работа, что просто так болтать о ней не положено, – объявил Стас.

«Скажите, какие мы важные, – обиделась Надежда, – уж и спросить нельзя».

Тут она взглянула на часы, ахнула и заторопилась домой.

Хорошо, что борщ она сварила вчера сразу на два дня, а на второе пришлось разогреть готовые отбивные. Наглый Бейсик требовал свою ежедневную дань в виде одной десятой части всех мясных продуктов, однако на этот раз получил только кусочек колбаски. Зато фикус получил сполна, про него Надежда не забывала. Фикус выпустил еще один лист и вообще глядел молодцом. Надежда вытерла мокрой губкой листья, поговорила с фикусом ласково и назвала его умницей, так что кот, похоже, заревновал.

Сан Саныч пришел позже обычного и очень усталый. Что-то у него не ладилось на работе, он наскоро съел все, что дали, и уединился в кабинете с компьютером и телефоном.

Надежда помаялась немного перед телевизором, почитала газету, после чего раскрыла перечень фамилий, что был в папке, которую они со Стасом отобрали у простодушного агента Димы.

Старичка Вассермана, одинокую богатую наследницу Елену Дмитриевну Прокопчук и восторженного Айвазова они вычеркнули, в списке оставалось еще три фамилии: супруги Мережко, Алина Огурцова и некий Павел Иванович Любегин, которому требовалась однокомнатная квартира.

Поразмыслив, Надежда решила, что верного супруга Мережко можно пока если не исключить, то оставить на потом: раз он твердо сказал, что не ходит смотреть квартиры без жены, то и в агентство, надо думать, они приходили тоже вдвоем. Огурцову можно было приглашать только к Стасу, она улучшала свою жилплощадь, ей нужна была двухкомнатная. Таким образом, оставался только Любегин, как самый вероятный кандидат в убийцы.

Надежда колебалась недолго. Она погладила кота, который мирно спал на диване, подкралась к двери кабинета и поглядела в щелочку на мужа. Муж был поглощен работой. Казалось бы, это должно было укрепить ее в решении быть верной женой и внимательной хозяйкой кота, то есть прилежно сидеть дома, вылизывать квартиру и вычесывать Бейсика, а также штудировать книгу о вкусной и здоровой пище и между делом накладывать на лицо питательные маски из обезжиренного творога с медом. Но нет, постояв немного у двери кабинета, Надежда Николаевна нашла в прихожей свой мобильный телефон, заперлась в ванной и набрала номер Любегина. Приглушенным голосом она назначила ему назавтра свидание в той самой своей однокомнатной квартире, где прожили они с Сан Санычем лет восемь, пока не переехали в эту. Квартира стояла пустая – раз в год в отпуск приезжала дочка с семьей, в остальное время друзья и знакомые время от времени просили приютить на несколько дней своих родственников и приятелей. Надежда редко кому отказывала.

Условились на одиннадцать утра, Любегин сказал, что вечером он занят.

Утром муж сорвался на работу пораньше, собирался в нервах, так что даже наступил Бейсику на хвост и накричал на Надежду из-за порванных шнурков на ботинках – сто раз, мол, просил купить новые, но у жены вечно нет на это времени.

Надежда оскорбленно заморгала и молча выложила новые шнурки на галошницу, однако муж не заметил ни шнурков, ни ее обиженного лица, поскольку, чертыхаясь, зашнуровывал ботинки. Можно было устроить скандал, но Надежда решила быть выше этого и гордо промолчать, надеясь, что муж поймет, что был не прав, и извинится. Однако муж схватил портфель, перчатки, ключи от машины и убежал, даже не попрощавшись.

– Вот так, – сказала Надежда коту, – как больно ранит несправедливость! Ну, если бы я действительно забыла купить эти самые шнурки, тогда, конечно, без слова выслушала бы все его претензии. Все-таки мужчины – ужасные люди. Говорит, чтобы я ничего не делала, только берегла свое здоровье, а сам ругается из-за такой ерунды! И даже не извинился!

Бейсик вылизывал оттоптанный хвост и был полностью с Надеждой согласен. Надежда же решила, что раз муж повел себя с утра так безобразно, то у нее полностью развязаны руки. А сейчас не время рассиживаться и копить обиды, к одиннадцати ее ждет Любегин, между прочим, самый вероятный кандидат в убийцы.

Она оделась поскромнее – в то самое непромокаемое пальто с капюшоном. Кто его знает, этого Любегина, может, он не только убийца, но и грабитель – вдруг польстится на ее норковую шубку. Жалко, все-таки подарок мужа. При мысли о муже Надежда уже не испытала злости и обиды. Характер у Надежды Николаевны был отходчивый, так что, немного поостыв, она сообразила, что раз ее всегда спокойный и вежливый муж позволил себе утром наорать на жену, как самый обычный среднестатистический мужчина, – стало быть, у него и вправду большие неприятности на работе. Эти неприятности когда-нибудь кончатся, а ей, Надежде, лучше не попадаться пока мужу под горячую руку и не обращать внимания на его реплики.

Она очень удачно добралась до своей квартиры, встретив по дороге только двух неблизких знакомых, так что дело ограничилось десятиминутной краткой беседой.

В квартире было душновато, а так все в порядке. Надежда решила воспользоваться случаем и навести порядок. Она открыла все форточки, вытерла пыль с мебели и подоконников, поправила занавески. Стрелка на часах подходила уже к половине двенадцатого, когда на площадке послышался какой-то шум, хлопнула дверь, и раздался звонок. Надежда распахнула дверь не спрашивая, потому что на лестнице слышались голоса.

На пороге стояла соседка Лариса Павловна.

– Здравствуй, Надя! – сказала она, придав своему глубокому контральто преувеличенно-радостную интонацию. – А я к тебе гостя привела!

– Какого еще гостя, – невежливо пробурчала Надежда Николаевна, она Ларису слегка недолюбливала за неумеренную склонность к сплетням и злословию.

– Вот. – Лариса посторонилась, и на пороге появился весьма скромного вида индивидуум в зимнем пальто с потертым воротником и старомодной шапке с козырьком, которую Надеждина мать по старой памяти называла «фрицевкой». В руке потертый тип держал на отлете коробку с пирожными.

– Здрасте! – сказал тип. – Ну до чего вас найти трудно!

– Вы кто – Любегин? – отрывисто спросила Надежда.

– Ну да! – радостно закивал он. – Уф! Умучился по этажам бегать!

– Слава богу, воссоединились! – противно засмеялась Лариса. – А я иду, смотрю – мужчина симпатичный по этажам бродит, Надежду Николаевну ищет!

– Проходите! – буркнула Надежда, втащила Любегина внутрь и захлопнула дверь перед Ларисой.

– Как вы себя ведете! – злым шепотом накинулась она на Любегина. – Что вы бродите по этажам? Как вы вообще в подъезд вошли, если у нас домофон!

– Ну, я позвонил в сто вторую квартиру…

– Зачем в сто вторую? – вскинулась Надежда. – Зачем в сто вторую, когда нужно в сто четвертую?

– Вы сказали – сто вторая.

– Как я могла сказать – сто вторая, когда живу в сто четвертой? – взбеленилась Надежда.

– Нет уж, простите, у меня записано… – Любегин поставил коробку с пирожными на тумбочку и полез в карман за запиской. Достав смятый листочек, он долго разворачивал его, уронил на пол, нагнулся, чтобы поднять, одновременно рукавом задел коробку, поймал ее на лету, но поскользнулся и, падая, своротил телефонный аппарат.

Аппарат не разбился, но гудок отчего-то пропал – видно, контакт отпаялся. Любегин лежал на полу – такой несчастный, что Надежда поневоле успокоилась.

– Вставайте уж, – сказала она, – надеюсь, ничего себе не сломали?

– Я – нет, – ответил он, вздыхая, – но вот они… – он вытащил из-под себя смятую коробку.

– Что это было? – осведомилась Надежда.

– Эклеры, обсыпные…

Обсыпные эклеры – единственные пирожные, которые Надежда не то чтобы не любила – на дух не выносила, поэтому она перенесла потерю спокойно.

– А зачем вы вообще притащили пирожные? – поинтересовалась она. – Чаи, что ли, гонять со мной собрались?

– Ну… для знакомства, неудобно как-то с пустыми руками… Как думаете, что-нибудь можно спасти?

Надежда хмыкнула и потащилась на кухню. Следовало признать, что и с Любегиным она пролетела – не может быть убийца таким растяпой. С другой стороны, вполне возможно, что он ловко притворяется, нарочно усыпляет бдительность, чтобы ему верили. Расслабится женщина, а он сразу раз – и мешок на голову!

Надежда вздрогнула и обожглась горящей спичкой. Любегин притащился на кухню, причем, как заметила Надежда, без разрешения надел мужнины тапочки.

– Вы квартиру-то посмотрите сначала, – проворчала Надежда, – может, вам не понравится. Тогда и чай пить не будем.

– Как это – не будем? – удивился Любегин. – А поговорить? И потом, я в быту человек нетребовательный, некапризный, квартира у вас аккуратная, соседи такие внимательные – мне все нравится.

Надежда испугалась, что Любегин теперь привяжется как вчерашний Айвазов, чтобы срочно продавали ему квартиру. Но, однако, темперамент был у ее гостя все же не тот, так что можно будет как-нибудь его отвадить. Между делом она заварила чай, нашла в буфете засохшие карамельки и сахар в плотно закрытой баночке, чтобы не завелись муравьи.

На всякий случай она старалась надолго не поворачиваться спиной к Любегину – кто знает, что тому взбредет в голову. Хотя внутренний голос твердил ей, что с Любегиным – пустой номер и она только зря теряет время, Надежда решила все же не выгонять его, а расспросить поподробнее.

За то, что Любегин вовсе не убийца, а просто недотепа и хронический неудачник, говорила его внешность – жидкие волосенки пегого цвета, потухшие глаза, серое лицо с прилипшим к нему навек выражением обиженного недоумения, свитер с чересчур короткими рукавами («в таком свитере только от долгов убегать», сказала бы ее мать). И еще возраст: убийцу описывали как человека едва за тридцать, а этому наверняка больше сорока. На самом деле ненамного больше, а кажется, что намного. И вот интересно, с чего он меняется, из коммуналки в отдельную переезжает? Надежда готова была поклясться, что денег у этого человека не то что на квартиру, а на еду-то едва хватает. Уж на одежду точно нету.

Но справедливости ради она попыталась представить Любегина с хорошо причесанными волосами, в дорогом кашемировом пальто, с уверенным выражением лица. Никак. То есть пальто-то можно на него напялить, а вот куда девать потухшие глаза с редкими ресницами, ранние морщины… И руки у него какие-то вялые, слабые… Убей бог, не могла Надежда представить, как этими руками можно натянуть на голову женщине прозрачный пакет и смотреть, как она задыхается.

– Что это вы на меня смотрите так кровожадно? – спросил Любегин, пытаясь выскрести ложкой из коробки то, что не так давно было обсыпным эклером.

– А что вы меняться надумали – наследство, что ли, получили? – спросила Надежда без церемоний.

– Да нет, что вы… – смутился Любегин, – это жена…

– Вы женаты? – изумилась Надежда. – Вот уж не подумала бы…

– А вы вообще квартиру для чего продаете? – полюбопытствовал Любегин.

– К дочке переезжаю, – ляпнула Надежда Николаевна первое, что пришло в голову.

Любегин оживился, отложил ложку и обстоятельно рассказал ей, что жена у него не настоящая, а бывшая, что они жили в старой двухкомнатной квартире на Васильевском острове, а потом развелись, и жена снова вышла замуж за отставного полковника. Полковник поселился здесь же, и решили меняться. Однако квартира на Васильевском очень хорошая, только ремонт нужно сделать.

– Жена уезжать не хочет, – доверчиво рассказывал Любегин, – и говорит мне: хоть бы ты, я то есть, кого-нибудь себе нашел с квартирой, а они тогда мне бы деньги за комнату выплатили. Только много они дать не могут, – тут же заторопился он, взглянув на Надежду, – но, говорит, мы же не чужие, договоримся как-нибудь…

– Ну и ну! – изумилась Надежда. – И что же?

– Вот я и подумал, – Любегин с сожалением поглядел на оставшуюся массу эклеров, но преодолел себя, – вы говорите – к дочке переезжаете, а зачем вам это нужно? Там небось зять начнет тещу гонять да куском попрекать, а так у вас отдельная квартира. Вы – женщина симпатичная, характер хороший у вас…

– Это вы к чему клоните? – Надежда едва не поперхнулась чаем.

– Так что уж вокруг да около ходить, – вздохнул Любегин, – я, конечно, не без недостатков, но зато без вредных привычек, в быту нетребовательный, а вот у вас, я вижу, животное имеется, – он показал на кошачью миску, которую Надежда решила не брать на другую квартиру, – так я котов очень люблю. Только жена не разрешала заводить.

Услышав про кота, Надежда сдержала готовые вырваться грубые слова. Она посидела немного молча, потом собралась с силами.

– И вы всем женщинам такое предлагаете, к кому по обмену приходите?

– Да, – Любегин наклонил голову и принялся катать ложку по столешнице, – только до конца вы одна выслушали. Остальные сразу начинают ругаться, обидные вещи говорить, а одна женщина даже полотенцем меня отхлестала и на лестницу без пальто выгнала. Правда, она мне тоже не понравилась – очень полная и голос визгливый.

Надежда низко наклонила голову и кусала губы, чтобы не рассмеяться.

– А про вас я сразу понял, что вы – женщина воспитанная, – продолжал Любегин.

«Одно я знаю точно, – думала Надежда, – он не убийца. Потому что в противном случае это таким артистом нужно быть – куда там Миронову с Меньшиковым! Так что этот – мямля, рохля, слюнтяй, неудачник, но не убийца».

Она подняла голову и собралась заговорить, но в это время прозвенел дверной звонок.

– Кого еще несет, – ворчала Надежда, чувствуя недоброе.

И предчувствия ее не обманули. На пороге стояла соседка Мария Петровна. С этой соседкой Надежда была дружна – старушка была очень общительная и не противная, к тому же Бейсик испытывал симпатию к соседкиному скотчтерьеру Тяпе.

– Здравствуй, Надя, – сказала Мария Петровна неестественно оживленным тоном, – а я вот к тебе по хозяйству… – соседка вступила в прихожую и вытянула шею.

Квартирка была маленькая, так что из прихожей Мария Петровна прекрасно разглядела кухню, чайные чашки на столе, остатки пирожных и Павла Ивановича Любегина во всей красе.

– День добрый! – Он привстал со стула и сделал попытку шаркнуть ножкой.

– Приятного аппетита! – пропела Мария Петровна, очень неодобрительно поглядев на Надежду. – А я насчет соли…

«Все ясно, – подумала Надежда, – эта паразитка Лариса уже всю лестницу оповестила, что я принимаю в своей квартире незнакомого мужчину. Мария Петровна не поверила – и вот, пришла убедиться».

– Вам сколько соли? – спросила она, – у меня старая, закаменела вся…

– Давай всю пачку, я капусту квашу! – машинально ответила соседка, быстрым взглядом обежала Любегина, его пальто в прихожей и стоптанные ботинки на коврике.

– Капусту? В феврале? – изумилась Надежда, – Мария Петровна, да что вы на него уставились! По делу человек пришел!

– По делу? – Соседка отбросила конспирацию и повернулась к Надежде, сверкая глазами и уперев руки в бока. – Если по делу приходят, то дела и делают, а не чай с пирожными пьют! А я еще Лариске не поверила, обругала ее! Это же надо представить – при живом-то муже!

– Да вы все не так поняли! – вскричала Надежда.

– Все я так поняла! Не ожидала от тебя, Надя, просто не ожидала!

– Ну все, – сердито сказала Надежда, когда за соседкой захлопнулась дверь, – теперь из-за ваших пирожных обо мне пройдет по лестнице худая слава.

– А вы не говорили, что у вас муж есть… – растерянно промямлил Любегин.

– А вы не спрашивали! – огрызнулась Надежда. – И вообще, почему я должна сообщать о своем семейном положении первому встречному?

Любегин поглядел на нее с тихим укором – как больная собака.

– Вот что я вам скажу, – заговорила Надежда, – не валяйте вы дурака и не слушайте жену! Тем более бывшую. У нее теперь одна мечта – вас из квартиры выжить. Так вы не поддавайтесь. Полковник пускай сам на жилплощадь зарабатывает. Требуйте раздел квартиры точно пополам, купите себе отдельную однокомнатную, кота заведете. Никакая женщина вас просто так к себе жить не возьмет, да и вам никто не нужен. Будете с котом общаться.

Любегин задумался, потом представил себе тихие спокойные вечера перед телевизором с котом на коленях и просиял. На прощанье он даже церемонно поцеловал Надежде руку. Она с трудом отогнала видение: Мария Петровна с Ларисой стоят перед замочной скважиной ее двери, отпихивая друг дружку. Ох, донесут про ее подвиги мужу, мало ей не покажется!

Надежда выждала двадцать минут, чтобы этот ненормальный убрался как можно дальше, и вышла из квартиры. Следовало признать, что полдня пролетело напрасно. Завтра Стас будет над ней посмеиваться, да еще откажется приглашать к себе Огурцову – ему и с тем армянином хлопот хватит.

Тут Надежду осенило, что она может сама позвонить этой самой Огурцовой, представиться покупательницей, чтобы осмотреть ее однокомнатную квартиру. Возможно, ей повезет, и она узнает что-нибудь важное.

Алина Огурцова наполнила ванну горячей водой с ароматной розовой пеной и направилась к бару, чтобы налить себе бокал мартини. У нее был свободный день – сегодня никаких посетителей, и этот день можно было посвятить себе, любимой.

Мужчин Алина презирала и рассматривала только как источник денежных знаков и всевозможных приятных вещей, которые на эти денежные знаки можно приобрести. Из своего длительного и плодотворного общения с противоположным полом она вынесла глубокое убеждение: чем старше и противнее мужчина, тем больше из него можно выкачать денег, а значит – нечего путать дело и удовольствия. Мужчины – это дело, это работа, а удовольствия – поход по одежным бутикам, причем лучше где-нибудь в Милане или Париже, или такой вот свободный день, который можно провести в приятном безделье…

Алина налила себе мартини и направилась в ванную, как вдруг зазвонил ее мобильный телефон. На дисплее высветился номер Бориса Тарханова. Это был уже вчерашний день ее жизни, отработанный материал, и Алина хотела занести его в черный список своего телефона, но внезапно сжалилась и ответила.

– Алина, – довольно сухим голосом проговорил Тарханов, – мне нужно с тобой увидеться.

– Но я не могу, – капризным, недовольным тоном ответила Алина. – Я занята…

– У тебя кто-то есть?

– Нет, но…

– У меня к тебе дело! – настойчиво повторил Тарханов. – Я хочу сделать тебе выгодное предложение!

Алина была очень практичной девушкой. При словах «выгодное предложение» сердце ее всегда сладко замирало. Так и на этот раз она не смогла устоять.

– Ну ладно, – проговорила она снисходительно, – приезжай. Ты скоро?

– Я уже возле твоего дома!

Что ж… придется отложить купание. Жаль, конечно, но вдруг он действительно предложит ей что-то хорошее?

Перед ее внутренним взором замелькали новые шубы, бриллианты, толстые пачки хрустящих купюр…

Домофон издал ровное гудение, и Алина, оторвавшись от приятных видений, нажала кнопку, чтобы впустить Тарханова.

Меньше чем через минуту он уже стоял на ее пороге.

– Ну, и что у тебя за предложение? – осведомилась Алина, склонив кудрявую головку набок и закусив капризную нижнюю губку. Кокетство было у нее в крови, и она включила его привычно, как включала свет, входя в квартиру, хотя Борис Тарханов уже не числился среди ее приоритетных объектов.

– Ну ты хоть впусти меня в квартиру. – Тарханов расстегнул пальто и сделал шаг вперед.

– Ну ладно, заходи. – Алина чуть посторонилась, при этом коротенький халатик слегка распахнулся. Это не было продуманным шагом – это произошло само собой, на автопилоте. Однако Тарханов, обычно бурно реагировавший на такие приятные случайности, на этот раз остался спокоен. Точнее – озабочен. Он вообще в последнее время сильно нервничал, так что руки дрожали. Вот и сегодня утром, бреясь в ванной, он сильно порезался бритвой.

Борис повесил пальто около двери и шагнул вслед за Алиной.

– Только учти – у меня очень мало времени! – холодно проговорила Алина. – Так что выкладывай – что у тебя за предложение? Чего тебе от меня надо?

– Алиби! – выпалил Тарханов. – Алиби на тот день, когда убили мою жену!

– Интере-есно! – протянула Алина, подбоченившись. – Я же тебе сказала все, что думаю по этому поводу! Нет, нет и нет! В этом и заключалось твое «выгодное предложение»? Если это все, можешь проваливать, я тебя больше не задерживаю!

Она почувствовала закипающую злость: из-за этого придурка отложила ароматную ванну… надо же – алиби ему подавай!

– Подожди, – остановил ее Тарханов, – я еще недоговорил. Ты мне ясно дала понять, что за просто так не предоставишь мне никакого алиби. А за деньги?

– За деньги? – Алина задумалась. Деньги есть деньги. Это всегда хорошо. Конечно, если об их отношениях узнает Лампасов – он может обидеться. А если он обидится, это может дорого обойтись Алине. А если не узнает? Вполне можно так все организовать, чтобы он ничего не узнал, а деньги – вот они, можно сказать, лежат перед ней на блюдечке с голубой каемочкой…

– И сколько ты готов заплатить? – осведомилась она, настороженно сверкнув глазами на отставного любовника.

– Пять тысяч, – проговорил тот.

– Что? – Алина делано рассмеялась. – Это несерьезно! Ты хотел меня посмешить? Я не оценила твою шутку! У тебя какой-то грубый, примитивный юмор! Если ничего другого ты не хочешь сказать – я тебя не задерживаю!

– А сколько же ты хочешь? – процедил Тарханов, с ненавистью глядя на нее.

– Ну уж никак не меньше двадцати тысяч! – выпалила Алина, судорожно прикидывая, не продешевила ли она.

– Двадцать тысяч долларов – только за то, чтобы сказать правду? – возмутился Тарханов.

– Правда, дорогой мой, стоит очень дорого! – воскликнула Алина, сама поразившись такой красивой формулировке.

– Таких денег я тебе заплатить не могу… – Тарханов попятился к двери и протянул руку к пальто.

«Блефует! – подумала Алина. – Никуда он не денется!»

– Самое большее, что я могу тебе предложить, – это десять тысяч! – проговорил Борис, замедлив движение.

– Десять? – переспросила Алина, закусив губу. Она прикидывала – последнее это слово или он только торгуется.

– Ладно, пусть будет десять, только не долларов, а евро!

– Черт с тобой, – Тарханов вернулся. – Ты самая настоящая акула!

– Ты мне льстишь, – Алина улыбнулась. – Ну как – деньги ты небось уже приготовил?

– За кого ты меня принимаешь? – Глаза Тарханова округлились. – Чтобы я заплатил тебе вперед? Я знаю тебя, дорогая, не первый год!

– Да? – делано расстроилась Алина. – А мне всегда казалось, что ты хорошо ко мне относился.

– Это было до прошлого нашего разговора, – усмехнулся Борис, – ты была тогда так откровенна, что у меня открылись глаза.

– Ты что – думаешь, я тебя обману?

– Не думаю, а уверен на все сто процентов! Обман у тебя в крови, вместо красных кровяных телец!

– Интересно! – Алина засверкала глазами. – Значит, ты мне не веришь, а я почему-то должна тебе верить? С какой это стати? Я должна абсолютно даром рисковать своей репутацией, своим будущим, своей судьбой… нет, так не пойдет! И вообще имей в виду – я не собираюсь являться в суд в качестве свидетеля!

– И не надо, – успокоил ее Тарханов. – Пока никакого суда и нет. Ты собственноручно напишешь письменные показания, в которых укажешь, что в тот день я находился у тебя с половины одиннадцатого до половины двенадцатого, я передам твои показания следователю и сразу же после этого заплачу…

Алина задумалась: как бы перехитрить Тарханова и как бы он ее сам не обвел вокруг пальца…

В это время зазвонил ее телефон.

Номер на дисплее высветился совершенно незнакомый.

– Да? – проговорила Алина, поднеся телефон к уху.

– Это по поводу квартиры, – раздался в трубке незнакомый женский голос. – Мне дали в агентстве ваш номер. Могу я сейчас посмотреть вашу квартиру?

– Хорошо, приезжайте, – Алина решила, что разговор с Тархановым подходит к концу и он уйдет до появления незнакомки.

– Спасибо, – отозвалась та, и в трубке раздались звуки отбоя.

– Ну, мы договорились? – Борис внимательно смотрел на Алину.

– Только ты должен заплатить мне сразу же, как получишь мои показания… С какой стати я должна ждать, пока ты предъявишь их следователю?

– А с такой стати, дорогая моя, что я должен быть уверен, что эти показания устроят следователя! Я не собираюсь платить такие большие деньги за филькину грамоту! Вот когда следователь официально подтвердит, что с меня сняты подозрения…

Алина собиралась возмущенно прервать Тарханова, но в это время раздался сигнал домофона.

– Кого это черт принес? – прошипела она, протягивая руку к трубке.

– Это по поводу квартиры, я вам звонила… – донесся из трубки женский голос.

– Как вы быстро добрались… – Алина с трудом скрыла раздражение.

– Я была поблизости от вашего дома…

– Ну ладно, поднимайтесь!

Нажав на кнопку, Алина повернулась к Тарханову:

– Нет, дорогой, так дело не пойдет! К сожалению, мы не сможем закончить разговор, потому что он не для посторонних ушей…

– Ты что – собираешься менять квартиру? – осведомился Борис, который расслышал обмен репликами.

– Тебя это в любом случае не касается!

В дверь позвонили, и Алина щелкнула замком, впуская в квартиру приятную женщину средних лет.

Войдя в квартиру Алины Огурцовой, Надежда Николаевна застыла на пороге, как ищейка, почувствовавшая свежий след.

Первое, что она увидела, было мужское пальто на вешалке. Дорогое приличное кашемировое пальто. Именно такое, какое описывали те, кто видел загадочного посетителя Варвары Степановны.

Отвернувшись от пальто, Надежда увидела в глубине коридора представительного мужчину. На вид ему было лет тридцать пять… свидетели говорили, что тому, предполагаемому убийце, было лет тридцать, но они могли немного ошибиться, да и вообще – где тридцать, там и тридцать пять, разница не так уж и велика…

Незнакомец стоял вполоборота, и Надежде не была видна его левая щека, та, на которой у убийцы шрам.

Алина Огурцова громко кашлянула.

Действительно, Надежда довольно странно себя вела в чужой квартире: пялилась по сторонам, молчала…

– Извините, – проговорила она виновато. – Запыхалась, пока по лестнице поднималась… меня зовут Надежда Николаевна, а вы, как я понимаю, Алина…

– Да, – довольно невежливо отозвалась хозяйка квартиры и даже не подумала представить мужчину, на что Надежда сильно рассчитывала.

– Ну, тогда покажите мне квартиру… – Надежда сняла куртку и повесила ее рядом с подозрительным пальто.

– Пожалуйста, – Алина ногой пододвинула Надежде гостевые тапочки и развернулась. – Прихожую вы видите… вот здесь – встроенный шкаф, здесь – гардеробная…

– О, гардеробная! – с уважением проговорила Надежда Николаевна. Она прошла рядом с молчаливым мужчиной, который вежливо посторонился, пропуская ее, однако ей так и не удалось разглядеть его левую щеку.

– Вот – кухня… вот – ванная комната… – Алина распахнула дверь ванной и с грустью взглянула на остывающую розовую воду.

Надежда зашла внутрь и внимательно огляделась. На полке зеркального шкафчика в ряд выстроились разноцветные флакончики и баночки с кремами и косметическими составами. Однако никаких специфически мужских принадлежностей вроде крема для бритья или бритвенного станка не наблюдалось.

Значит, этот подозрительный мужчина здесь не живет. Только время от времени наведывается.

«Судя по всему, живут они не вместе, – подумала она. – Значит, вряд ли этот мужчина ходил в агентство; но пальто! И возраст приблизительно подходит! И вообще это последний вариант. Всех остальных Татьяниных клиентов мы уже перебрали!»

Надежда вышла из ванной и подозрительно уставилась на мужчину. Он явно нервничал и посматривал на часы, но опять стоял так, что рассмотреть левую щеку никак не удавалось.

– Алина, – подал наконец голос этот подозрительный гость, – мне вообще-то пора… ты не закроешь за мной дверь?

– Ну сейчас, – Алина раздраженно покосилась на Надежду Николаевну. – Сейчас женщина тоже пойдет, вы выйдете вместе…

«Выпроваживает, – сообразила Надежда. – Может быть, это и к лучшему… пойду вместе с ним, попробую разглядеть левую щеку. Не сможет же он постоянно поворачиваться ко мне правой стороной… можно попробовать напроситься к нему в машину, хотя бы до метро, он ведь наверняка на машине приехал».

И тут подозрительный мужчина отступил к двери и оказался рядом с большим зеркалом. Надежда бросила в это зеркало взгляд… и застыла как вкопанная.

Левая щека мужчины была заклеена пластырем!

«Точно, это он! У него шрам на щеке, и он его заклеил… Конечно, странный способ маскировки, он тем самым только привлекает к своей щеке еще больше внимания, но кто их знает, этих убийц! У них своя особенная логика, умом их не понять…»

И тут Надежда поняла, что не имеет права вот так уйти и оставить Алину в неведении. Та, судя по всему, доверяет этому человеку и мысли не может допустить, что у нее в доме самый настоящий убийца… и может стать следующей его жертвой! Ее необходимо предупредить, и сделать это нужно немедленно! Неизвестно, когда еще представится такой удачный случай! А если он убьет и Алину? Надежда никогда себе этого не простит! Конечно, Алины не было среди тех девушек, которых перечисляла Варвара Степановна, но покойная старушка могла не владеть всей информацией… или, совершив несколько убийств, этот человек вошел во вкус и решил расширить поле деятельности…

Все эти мысли пролетели в голове Надежды Николаевны с быстротой молнии.

– Извините, Алина, – проговорила она, повернувшись к хозяйке квартиры, – но я хотела бы еще немного здесь осмотреться. Понимаете, покупка квартиры – дело серьезное, возможно, мне придется тут долго жить, так что не хотелось бы спешить…

– Ну ладно, – Алина чуть заметно поморщилась и переглянулась с мужчиной. – Осматривайтесь…

Надежда натянуто улыбнулась и прошла на кухню, делая вид, что внимательно разглядывает потолок.

– А я все-таки пойду! – повторил мужчина и выразительно взглянул на Алину. Она покосилась на Надежду и двинулась к входной двери, закрыв кухонную.

Это выглядело почти демонстративно: Алина явно хотела переговорить со своим гостем без свидетелей.

Надежда Николаевна прижалась ухом к двери и прислушалась к доносящемуся из прихожей разговору.

Всех слов она расслышать не смогла, но, судя по интонации, мужчина явно чем-то угрожал Алине и чего-то у нее просил.

– Подумай как следует… это очень серьезно… ты играешь с огнем… – разобрала Надежда последние его слова, и вслед за ними хлопнула входная дверь.

«Он ей угрожает! – подумала Надежда. – Все даже хуже, чем я думала! Нужно немедленно предупредить Алину!»

В прихожей послышались приближающиеся шаги хозяйки. Надежда тут же отскочила от кухонной двери и сделала вид, что увлеченно изучает мойку.

– Ну как, осмотрелись? – войдя на кухню, осведомилась Алина с едва скрытым раздражением.

Надежда Николаевна глубоко вздохнула, повернулась к ней и произнесла серьезным, значительным тоном:

– Алина, я должна с вами поговорить…

– Говорите, – хозяйка квартиры пожала плечами. – Только сразу предупреждаю: снижать цену я не собираюсь. У меня очень хороший район, да и квартира в прекрасном состоянии. Желающих много, и я продам квартиру по этой цене… А если вам срочно, то придется подождать, мои обстоятельства…

Квартиру ей обещал купить Лампасов. То есть он обещал помочь деньгами с обменом. Однако все тянул, а Алине хотелось переехать скорее, вот она и обратилась в агентство «Простор», чтобы там пока подбирали варианты.

– Я хотела поговорить не о квартире…

– А о чем же еще? – Алина была явно озадачена.

– Об этом мужчине… о том, который только что ушел…

– Что? – Молодая женщина подозрительно уставилась на Надежду. – Откуда вы его знаете?

– Я его не знаю, – Надежда старалась говорить как можно убедительнее. – Точнее, я никогда прежде его не видела, но знаю, что он очень опасен! И вам тоже угрожает опасность!

– Извините, но я вас не понимаю! – Алина взглянула на часы. – И если вы осмотрели квартиру…

– Алина, он убийца! – выпалила Надежда.

Молодая женщина вздрогнула и покосилась на телефон. Тетка явно не в себе, она это сразу заметила, еще когда та вошла. Хороши эти, в агентстве, присылают черт-те кого!

– Вы думаете, что я сумасшедшая? – Надежда шагнула к Алине, прикоснулась к ее руке. – Не волнуйтесь, я в своем уме… а вот вы… вы в опасности!

Алина отступила назад и украдкой взглянула на молоток для отбивания мяса.

– Скажите, вы знаете Машу Чонишвили?

– Первый раз слышу, – Алина отдернула руку и еще попятилась.

– А Элю Маленко? – наступала Надежда.

– Понятия не имею! – Алина еще немного отступила, чтобы между ней и этой явно свихнувшейся теткой оказался стол.

– А Татьяну? Татьяну Ермакову? Уж ее-то вы точно знаете!

– Какую еще Татьяну? – На этот раз в голосе Алины прозвучали неуверенные нотки.

– Татьяну, агента по недвижимости… ту самую женщину, которая подбирала вам варианты! Он убил ее, задушил…

– Что вы мелете? – Алина нахмурилась и так удивилась, что подпустила Надежду слишком близко. – Татьяну… разве ее убили?

– А что – вы не знали?

– То-то ее мобильник не отвечал!.. Но нет, я вам не верю, вы все выдумали!

– А вы попробуйте позвонить в агентство и попросить ее к телефону, – посоветовала Надежда Николаевна. – И послушайте, что вам скажут. Скорее всего, попробуют отговориться – что она больна или уехала далеко и надолго… очень далеко и очень надолго. Или вышла замуж, или родила двойню! Конечно, они не скажут, что ее убили… да еще таким ужасным способом – надев на голову полиэтиленовый мешок…

– Мешок на голову? – Глаза Алины расширились от ужаса.

– Именно! – продолжала нажимать Надежда. – А Лену Серебровскую вы не знали?

– Н-нет… – на этот раз глаза Алины подозрительно забегали.

– А, я вижу, что вы ее тоже знали! – оживилась Надежда. – Так вот он, этот мужчина, убил и ее! И тем же самым способом! И вы вполне можете стать следующей…

– Убил?! – переспросила Алина. – Все-таки это он ее убил? Убил собственную жену и имеет наглость просить у меня… нет, в таком случае я сдеру с него не меньше пятидесяти тысяч!

– Пятьдесят тысяч? – удивилась Надежда. – О чем это вы?

– А вам какое дело? – огрызнулась Алина.

И тут до Надежды окончательно дошли слова Алины.

– Вы сказали – убил собственную жену? То есть он, этот мужчина, – муж Серебровской?

– Ну да, – неохотно процедила Алина. – Но ведь он… в тот день он действительно был у меня! Нет, все-таки вы ошибаетесь!

– Я не ошибаюсь! – уверенно возразила Надежда. – Его видели на месте преступления… все совпадает: возраст – немного за тридцать, высокий рост, черное кашемировое пальто…

– Ну уж и приметы! – отмахнулась Алина. – Возраст, рост – к кому угодно подходит, пальто – и вовсе ерунда, сегодня он может быть в пальто, завтра – в дубленке, а послезавтра соберется за город и вообще наденет спортивную куртку…

– Но подождите! – прервала ее Надежда. – Самое главное – шрам на левой щеке!

– Шрам? – Алина усмехнулась. – Ну, это уж вы вообще пальцем в небо попали! У него до вчерашнего дня ничего на щеке не было, это он утром во время бритья порезался…

Алина вдруг замолчала и уставилась на стену, как будто увидела там привидение.

Надежда Николаевна, не обратив на это внимания, разочарованно вздохнула:

– Если со шрамом ошибка, значит, это действительно не он… тогда я не знаю, что дальше делать. Это был последний вариант…

– Как вы сказали? – Алина явно ее не слушала, она была взволнована чем-то другим. – Вы сказали – высокий, за тридцать лет, в черном пальто и шрам на левой щеке?

– Ну да, – подтвердила Надежда Николаевна. – Теперь просто не знаю, где его искать!

– Я его видела! – выпалила Алина.

– Видели? Где? – В голосе Надежды снова зазвучало оживление.

– Он приходил ко мне вместе с Татьяной Ермаковой. Смотреть квартиру, как и вы… такой симпатичный мужчина, хорошо одет, и этот шрам нисколько его не портил…

Недели две назад Татьяна Ермакова позвонила Алине и попросила ее показать квартиру потенциальному клиенту. Алина была свободна и охотно согласилась.

Несмотря на то, что в жизни Алины присутствовал господин Лампасов, да и отношения с Борисом Тархановым были не совсем порваны, она, что называется, была в постоянном «творческом поиске»: Алина искала мужчину своей мечты. Этот мужчина должен был отвечать нескольким требованиям. Во-первых, он должен быть достаточно богат, чтобы обеспечить все ее многочисленные и разнообразные потребности. Во-вторых, хотелось бы, чтобы он был привлекателен… впрочем, первый критерий, разумеется, был гораздо важнее.

Пришедший с Татьяной клиент оказался довольно интересным мужчиной. Высокий, широкоплечий, представительный. Небольшой шрам на щеке нисколько его не портил. Он был прилично одет, держался уверенно и независимо. Все это, вместе взятое, говорило о его обеспеченности. Правда, покупал он всего лишь однокомнатную квартиру… но это как раз ни о чем не говорило, точнее, говорило только о том, что он пока не обременен семьей. В разговоре Татьяна упомянула, что клиент переезжает в наш город из Москвы. Это очень даже неплохо…

Короче, Алина запала на симпатичного мужчину.

Звали его Юрий, а фамилию он не назвал.

Татьяна долго водила его по Алининой квартире, демонстрировала все ее достоинства. Алина ходила следом и ненавязчиво демонстрировала свои собственные достоинства, а под конец предложила гостям чаю.

За чаем она продолжала кокетничать с Юрием, но он держался достаточно сдержанно и даже не дал ей своего телефона, сказал, что сам с ней свяжется.

Тут ему позвонили по мобильному, он извинился и вышел в коридор, где довольно долго вполголоса разговаривал.

Воспользовавшись этим, Алина подольстилась к Татьяне и уговорила ту дать ей номер мобильника Юрия.

– Вот он, – Алина вытащила смятый листок из подвесного шкафчика и протянула Надежде Николаевне. – Только проку от него никакого! Я несколько раз звонила, и автомат отвечает – абонент временно не обслуживается!

– А что это за листок? – Надежда разгладила бумажку с телефонным номером и показала логотип в углу. Красивым коричневым с золотом шрифтом там было напечатано: «Салон элитного шоколада».

Рядом с этой надписью теми же двумя цветами был изображен небольшой фонтанчик. Чуть ниже мелким шрифтом напечатан адрес и телефон.

– Это Татьяна вырвала листок из блокнота, – пояснила Алина. – У нее был фирменный блокнот шоколадного магазина… вроде бы подруга у нее там работает…

– Подруга? – машинально повторила Надежда Николаевна. – Вы не против, если я возьму этот листок? Может быть, удастся что-нибудь узнать по номеру телефона того мужчины…

– Да мне-то он зачем? – Алина пожала плечами. – Тем более его телефон все равно не отвечает…

И в это время у нее в сумочке зазвонил собственный мобильник. Алина послушала, изменилась в лице, но тут же опомнилась и проворковала в трубку что-то ласковое.

– Слушайте, – повернулась она к Надежде, – давайте уж поскорей расстанемся, а то мне некогда… Что за день сегодня, просто не квартира, а проходной двор…

Услышав сигнал домофона, Алина поспешила к двери, сняла трубку и спросила певучим, мелодичным голосом:

– Это ты, мой кролик?

– Я, я! – нетерпеливо отозвался Лампасов. – Открывай скорее!

Алина торопливо нажала на кнопку, но на ее безмятежное чело набежало облачко: нехороший голос был у Лампасова, недовольный и озабоченный. Раньше он приходил к ней в другом настроении. И нетерпение, прозвучавшее в этом голосе, было не естественным мужским нетерпением, не желанием как можно скорее оказаться в ее постели – это было скучное нетерпение делового человека, спешащего скорее разобраться с какой-то проблемой.

Алина бросила быстрый взгляд в зеркало и осталась довольна: чудесный цвет лица, пышные рыже-каштановые волосы, забранные наверх, чтобы открыть маленькие розовые ушки, в которых сверкали крошечные бриллиантики. Однако не зря ли она старалась и тщательно наводила красоту?

Она открыла дверь, бросилась на шею своему солидному покровителю, поцеловала его, прикусив мочку уха – обычно он от такого просто с ума сходил.

Но на этот раз Лампасов только недовольно поморщился, отстранился и проговорил, с трудом скрывая раздражение:

– Алина! Ты должна мне помочь!

Алина с трудом поверила своим ушам. Что они – сговорились? Сначала Тарханов, теперь этот жирный кролик…

– С каких это пор слабая девушка должна помогать сильному и самостоятельному мужчине? – машинально проговорила она, на мгновение забыв, кто стоит перед ней.

Но Лампасов посмотрел на нее таким удивленным, раздраженным и непонимающим взглядом, что она моментально опомнилась. Это не Тарханов, это – действительно ее большой шанс, человек по-настоящему влиятельный и богатый, который может в корне переменить ее жизнь, поэтому она должна быть послушна и внимательна, должна угадывать все его желания еще прежде, чем он сам их осознает.

– Да, мой кролик, – пропела она, помогая ему снять пальто. – Извини, мой кролик! Чем я могу тебе помочь?

– Вот что ты должна сделать… – начал Лампасов уверенно и деловито, как будто инструктировал своего референта.

Никулин, пресс-секретарь и правая рука Ольги Васильевны Поздняковой, свернул на Греческий проспект и увидел девушку, беспомощно топчущуюся вокруг заглохшего ярко-красного «Фольксвагена». Девушка была на редкость хороша: коротенький норковый жакет открывал длинные стройные ножки, пышные рыже-каштановые волосы рассыпаны по плечам, в огромных синих глазах – очаровательная беспомощность.

Увидев «Ауди» Никулина, девушка призывно замахала руками.

Никулин не смог остаться равнодушным и притормозил.

– Заглохла? – спросил он сочувственно.

– Заглохла! – подтвердила девушка, чуть не плача. – А мне непременно нужно к ресторану «Гурман», у меня там важная встреча!

Никулин оживился: ему совершенно не хотелось копаться в чужом «Фольксвагене», а подвезти такую красотку – почему бы и нет? Тем более что ресторан «Гурман» на Старом Невском находится по пути…

Он распахнул дверцу, помог девушке устроиться, невзначай прикоснувшись к округлой коленке. Она отреагировала на это благосклонно. Поэтому, подъезжая к ресторану, Никулин проговорил:

– Неужели мы больше не встретимся? Дайте мне ваш телефончик, иначе мое сердце будет разбито!

– Я этого не могу допустить! – Красотка мило улыбнулась, бросила ему на колени картонный квадратик с номером телефона и выпорхнула из машины.

И только проехав два или три квартала, Никулин увидел, что девчонка оставила под сиденьем пластиковый пакет.

В первый момент он подумал, что она его просто забыла, и хотел вернуться к ресторану. Затем вспомнил всю сцену и понял, что она была хорошо продумана и срежиссирована. Тогда на лбу у него выступил холодный пот. Неужели в этом пакете взрывное устройство и его сейчас разнесет на части?

Он в ужасе смотрел на пакет, но ничего не происходило.

И тогда Никулин решился: он осторожно, двумя пальцами раздвинул края пакета и заглянул внутрь.

Там лежали четыре видеокассеты.

Никулин вспомнил разговор с Игорем Громыко про материалы, отснятые покойной Серебровской. Может быть, это Игорь таким замысловатым способом передал ему эти материалы? Но нет, очень не похоже на Игоря! Тот бы непременно принес кассеты лично и при этом выторговал бы для себя какие-то условия. Нет, здесь что-то другое!

Тем не менее он припарковался и набрал номер телестудии.

Узнав его, секретарша моментально соединила с Игорем.

– Господин Громыко? – обратился Никулин к Игорю подчеркнуто официально, чтобы сразу показать свое недовольство. – Мы с вами, кажется, прошлый раз друг друга поняли…

Громыко молчал, и Никулин взорвался:

– Где эти чертовы кассеты? Ты же обещал их отдать! Сказал, что они почти уже у меня!

– Да… – даже по голосу можно было понять, что Громыко покрылся холодным потом. – Да, конечно… я хотел их отдать, но…

– Так в чем же дело? – рявкнул Никулин.

– Дело в том… дело в том, что материалы… они пропали…

– Пропали? – Никулин не поверил своим ушам. – Что значит – пропали?

– Пропали – значит, пропали! – Игорь Михайлович взял себя в руки. – Они лежали в моем сейфе – и исчезли оттуда! Их кто-то украл!

«Не врет! – подумал Никулин, который по долгу службы часто сталкивался с ложью и умел ее распознавать. – Не врет, и это совсем паршиво!»

– Да что там у тебя на студии творится! – раздраженно выпалил он и отключил телефон.

Значит, кассеты у Игоря украли. И теперь используют в сложной политической игре. Но кто за этим стоит и чего потребует в обмен на материалы?

И тут Никулин вспомнил про карточку, которую дала ему хитрая красотка.

Он снова достал мобильник и набрал номер.

Ответил ему мужской голос, странно гнусавый – видимо, измененный при помощи специальной насадки.

– Я так понимаю, что вы уже получили посылку, – проговорил незнакомец. – Советую ознакомить с ней вашу хозяйку, Ольгу Васильевну. И имейте в виду – это, разумеется, копия. Оригиналы кассет находятся в безопасном месте.

– Чего вы хотите? – спросил Никулин. – Кто вы такой?

Незнакомец сипло расхохотался:

– Так я и представлюсь! За кого вы меня принимаете? И номер мобильного не пытайтесь пробить, это вам ничего не даст. А условия свои я сообщу вам в следующий раз…

И из трубки донеслись сигналы отбоя.

«Плохо дело! – подумал Никулин, разглядывая проклятый пакет. – Придется докладывать хозяйке!»

Выслушав Никулина, Ольга Васильевна Позднякова надолго задумалась.

Перед ней возникли сразу три вопроса: кто стоит за этим шантажом, чего он хочет и как с ним бороться.

Ответ на второй из этих вопросов она узнает достаточно скоро: шантажист ответит на него сам. Первый вопрос, может быть, важнее всего, ведь от персоны шантажиста, от того, насколько он влиятелен, зависит очень многое. И именно отсюда вытекает ответ на третий вопрос – что ей делать.

Конечно, на крайний случай у нее имеется муж с его огромными возможностями, с его почти неисчерпаемым административным ресурсом. Но непосредственно обращаться к его помощи Ольга Васильевна избегала. В большинстве случаев ей помогало то, что все окружающие знали, чья она жена, и старались с ней не ссориться. Отношения же с мужем у нее были довольно прохладные, не случайно они даже жили в разных городах.

Пока она ему не мешала – он сохранял сложившееся положение, поскольку развод был для него нежелателен. Но если она начнет создавать проблемы… черт его знает, как он к этому отнесется.

В любом случае обращаться к мужу можно только в совершенно безвыходном положении, когда все остальные возможности уже будут исчерпаны.

– Ольга Васильевна! – донесся из интеркома голос помощницы Вероники. – У вас на четыре назначен «Гламур»!

В салоне красоты «Гламур» принимали только самых высокопоставленных клиенток. Там работали лучшие парикмахеры и визажисты города. Люди они были капризные, избалованные, как все творческие натуры, поэтому даже таким привилегированным клиенткам, как Ольга Васильевна, опаздывать в «Гламур» не рекомендовалось.

Позднякова взглянула на часы и заторопилась, решив подумать над своими проблемами позднее. Из своего опыта она знала, что отложить решение бывает иногда очень полезно.

После разговора с Никулиным Громыко долго не мог успокоиться. Кто же мог так подставить его? Кто мог украсть из сейфа проклятые кассеты? Теперь, когда он признался, что кассеты украдены, перед ним напрямую встал вопрос трудоустройства. Эта Позднякова сделает так, что его ни на один канал не возьмут даже простым редактором! Ох, несчастье…

Он чертил на листке бумаги сложные геометрические фигуры. Это помогало ему думать.

И вдруг, когда листок покрылся сплошной сеткой линий, ответ возник перед ним во всей своей постыдной простоте.

Как это раньше не приходило ему в голову?

Да очень просто! Он просто не замечал ее, не замечал свою исполнительную, преданную, бессловесную секретаршу. Воспринимал ее как придаток к ксероксу и факсу.

Игорь Михайлович нажал кнопку интеркома и холодно произнес:

– Зайдите ко мне!

Галина Филаретовна возникла на пороге с блокнотом в руке – величественная, с высоко поднятой головой. Он вгляделся в нее повнимательнее и заметил в глазах неприкрытое злорадство.

– Какие-то новые распоряжения? – осведомилась она подчеркнуто исполнительным тоном.

– Распоряжения? – переспросил он ее срывающимся от злобы голосом. – Ты, старая мегера, спрашивала мои распоряжения, когда воровала кассеты из сейфа? Ты спрашивала, когда передавала их? Кому, кстати, ты их продала? И за сколько?

– Догадался? – Галина Филаретовна неожиданно бросила блокнот, усмехнулась. – Ну, наконец-то! Лучше поздно, чем никогда!

– Да я тебя, старая дрянь, в порошок сотру! – заорал Громыко. – Я тебя…

– Что – ты меня? – перебила его секретарша. – Что ты можешь теперь? И раньше-то только на подчиненных мог орать! Сдашь меня Поздняковой? Да ей плевать, она с тебя спросит, а я – человек маленький! Ты недоглядел – тебе и отвечать, понял? Посидишь теперь в овечьей шкуре, потрясешься… Жалко работу-то терять, а? А мне не жалко…

– Да я тебя… – бормотал он.

– Уволишь? – Она расхохоталась. – Да я сама давно уволиться хочу! Я уже на пенсии! А ты меня достал своим хамством, придирками постоянными… так что иди ты… знаешь куда? Или подсказать? – И она выдала такую цветистую тираду, какие нечасто приходится слышать от приличных женщин пенсионного возраста.

Вячеслав Андреевич Лампасов вернулся домой и прямиком прошел на свою половину квартиры. Жену он последнее время просто не замечал и даже не интересовался, дома ли она, поэтому очень удивился, когда Маргарита возникла на пороге его кабинета.

– Что тебе? – проворчал он недовольно, уставившись на нее.

– Что мне? – переспросила жена, закусив губу и с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. – Что – мне? А вот это – что это такое? Как ты можешь это объяснить? Или тебе уже не нужно никаких объяснений? Тебе можно все? Ты живешь уже за гранью добра и зла?

С этими словами она швырнула на стол стопку цветных фотографий, как колоду карт. Снимки рассыпались по столу, покрыв его глянцевым ковром.

Алина на своей кухне. Алина у него на коленях. Алина, Алина, Алина, и он с ней – в разных позах, в разных видах, десятки фотографий, не оставляющих никаких сомнений…

Лампасов нагло уставился на жену.

– А чего ты хотела? Я мужчина в самом расцвете сил, естественно, у меня есть женщины… или ты думаешь, что я должен жить монахом? Должен во всем себе отказывать? Или… развлекаться с тобой? Нет, дорогая, старухи меня не интересуют!

– Старуха? – Лицо Маргариты покрылось пятнами. – Это я старуха? – Она сбросила халат, демонстрируя свое подтянутое, тренированное тело. – Да я моложе тебя на десять лет! И я постоянно поддерживаю себя в форме! Сколько времени и денег я трачу на фитнес, на косметологов, массажистов и прочее!

– Именно – денег! – перебил ее Лампасов. – Моих денег, между прочим! Но все деньги мира не вернут тебе молодость! Ты уже вышла из игры, дорогая! Тебе сорок шесть – и как ни крутись, не будет меньше! Для тебя эти игры давно закончились! А меня женщины старше тридцати не интересуют! Да и не только меня – ни одного нормального мужика! Я нравлюсь женщинам, это тебе понятно?

– Ты? Ты нравишься женщинам? – Маргарита хрипло захохотала. – Да ты посмотри на себя! – Она подскочила к нему, размахивая кулаками. – Жирный старый боров! У тебя живот, как у беременной на восьмом месяце! И ты еще что-то говоришь о старости!

– Для мужчины это не играет никакой роли! – Лампасов отмахнулся от нее, как от назойливой мухи. – Для мужчины важно только одно – умение делать деньги! А ты… ты можешь хоть в лепешку разбиться, но женщиной больше не станешь. Ты – старуха, и незачем тратить мои деньги на слежку за мной же! Это тебе нисколько не поможет!

– Вот как? – Маргарита неожиданно успокоилась.

Она хотела бросить ему в лицо еще много гневных, оскорбительных слов, но вдруг поняла, что это бессмысленно. Она не будет размениваться на такие пустяки. Она ему отомстит, и отомстит немедленно. Тем более что орудие мести у нее имеется. Не зря заплатила она той частной сыщице такие огромные деньги за снимки. Жадничать в таком деле не стоит.

Ольга Васильевна Позднякова удовлетворенно взглянула на себя в зеркало. Вадик, лучший парикмахер «Гламура», как всегда, сотворил настоящее чудо. Ольга Васильевна помолодела на несколько лет и выглядела просто отлично.

Конечно, ее немножко раздражали «голубые» замашки парикмахера, но это, возможно, просто дань моде, а мастерство искупало все.

Позднякова направилась к выходу, как вдруг перед ней возникла Маргарита, жена Лампасова.

Несмотря на сложные отношения с ее мужем, они с Маргаритой вращались в одном кругу и были хорошо знакомы. Однако вовсе не дружны, и Ольга Васильевна с некоторым удивлением взглянула на мадам Лампасову.

– Как дела? Как жизнь? – холодновато поинтересовалась Позднякова.

– Ольга, есть небольшой разговор, – вполголоса отозвалась Марго.

– Разговор? – еще больше удивилась Ольга Васильевна. – О чем?

– Вот о чем, – и Маргарита показала ей краешек фотографии.

Позднякова огляделась. Их никто не видел. Тогда она потянула к себе снимок.

Лампасов с какой-то пожилой женщиной. Она передает Вячеславу пакет.

– Что это?

Маргарита протянула ей еще несколько снимков. Ольга Васильевна увидела кассеты и коршуном вцепилась в фотографии.

– Почему ты мне это показываешь? – спохватилась она наконец и подозрительно уставилась на Маргариту.

– Потому что он козел, – спокойно ответила та. – Грязный похотливый козел и мерзавец.

– И чего ты хочешь?

– Хочу разорить его. Потому что без денег и влияния он – ничто, просто тупой пузатый боров. Я хочу разорить его и прибрать к рукам его денежки.

– Мы с тобой договоримся, – благосклонно кивнула Позднякова, пряча к себе в сумку фотографии.

Метрдотель встретил Лампасова возле входа и проводил к его постоянному столику.

Вячеслав Андреевич уже второй год обедал в этом ресторане. Вообще в последнее время ресторан русской кухни «Самовар» пользовался среди городской элиты огромной популярностью. Продвинутая публика давно уже охладела к японской кухне и переключилась на патриотические блюда отечественного ассортимента.

«От этой сырой рыбы одни глисты, – говорили за обедом чиновники и бизнесмены. – То ли дело – щи да каша! Очень полезно для здоровья!»

– Мне, парень, того… – проговорил Лампасов, не глядя на официанта. – Щей, во-первых, суточных… ну, и бараний бок с гречневой кашей!

– Осмелюсь предложить, – угодливо склонился официант, – расстегайчики сегодня очень хороши!

– Худеть надо… – вздохнул Вячеслав Андреевич. – Ну ладно, тащи свои расстегайчики! И морсу, морсу не забудь!

– Сию минуту, – и официант улетел в сторону кухни.

Но не успел он принести клюквенный морс, как к столу Лампасова подошла крупная блондинка.

– Не помешаю? – проговорила она, отодвигая стул.

Лампасов хотел уже возмутиться – к нему за стол никогда никого не подсаживали! – но поднял глаза и узнал женщину.

И тут же его желудок неприятно заныл от нехорошего предчувствия.

Это была Ольга Позднякова.

– Ну, Ольга Васильевна, как это вы можете помешать! – выдавил он из себя с кислой улыбкой.

– Ну, тогда поговорим! – Она тяжело поставила локти на стол и уставилась на Лампасова насмешливым взглядом.

– О чем, Ольга Васильевна? – осведомился тот, пряча глаза.

– А вот об этом, – и она швырнула на стол несколько снимков.

Лампасов похолодел: его засняли в тот момент, когда он получал из рук секретарши Громыко чертовы кассеты. И внимательно их рассматривал.

«Думал же я, что не надо это делать у Алинки! – запоздало расстроился Лампасов. – Знал ведь, что нельзя смешивать одно с другим!»

– Вячеслав Андреевич, хлеба желаете? – раздался над его плечом угодливый голос.

В этом ресторане было такое традиционное развлечение – двое специальных официантов приносили на серебряном подносе несколько сортов нарезанного хлеба, и клиент пальцем показывал на приглянувшиеся ему кусочки, которые младший официант специальными щипчиками перекладывал к нему на тарелку. Лампасову этот цирк нравился, но сегодня было не до того. Он зыркнул на официантов, и тех словно ветром сдуло.

– Хорошие фотографии? – осведомилась Позднякова, выждав для приличия минуту-другую.

– Чего вы хотите? – процедил Лампасов.

– Хочу, чтобы ты подписал кое-какие бумаги, – она расстегнула портфель и положила перед ним несколько листков. – Заявление об уходе со службы по собственному желанию… отказ от претензий по пятну застройки на Юго-Западе… ну и еще, для комплекта, – согласие на развод и отказ в пользу своей жены от прав на фирму «Максиформ».

– Так это Марго сработала! – прошипел Лампасов. – Ну уж нет! Что это я сам себе удавку на горле затягивать буду? Да что мне, собственно, грозит? Ну, фотографии…

Он смахнул листки со стола.

– Ты, Слава, ничего не понял, – усмехнулась Позднякова, на лету подхватив бумаги. – Насчет удавки – это ты очень вовремя вспомнил! Правда, смертной казни сейчас нет, но максимальный срок тебе гарантирован!

– Какой срок? Какая казнь? – забормотал Лампасов. – О чем это вы?

– Об убийстве журналистки Серебровской! Сам знаешь – милиция сейчас землю роет, ищет убийцу! А тут – такой удачный кандидат! Кассеты у Серебровской пропали? Пропали! А куда они девались? Да вот же их тебе прямо в руки передают! А кто кассеты украл – тот и Лену придушил! Не сам, конечно, но по твоему заказу! Так что не отвертеться тебе, Вячеслав Андреевич! Тем более что в прокуратуре у меня связи хорошие… я им только намекну… люди они понятливые! Два раза повторять не придется!

Лампасов застонал.

Позднякова говорила правду: в прокуратуре у нее очень хорошие связи. Так что, если захочет, она его по стенке размажет. В пыль сотрет.

– Подписывай, Слава, подписывай! – усмехнулась Позднякова. – Лучше где-нибудь в провинции начать все сначала, чем на нарах до конца жизни с боку на бок по команде переворачиваться!

Лампасов схватился за голову: ничего другого ему не оставалось.

– Ваши щи! – торжественно произнес официант, подкатывая к столу тележку с фарфоровой супницей.

– Иди ты со своими щами… знаешь куда! – взвизгнул Лампасов и запустил в официанта суповой тарелкой.

На следующий день Надежда каким-то непонятным образом оказалась на улице Восстания. Подняв голову, она увидела изящную вывеску: «Салон элитного шоколада».

– Не иначе, меня привело сюда подсознание! – пробормотала она себе под нос.

Проходившая мимо старушка с пекинесом на поводке подозрительно покосилась на нее и прибавила шагу, окликнув свою собачонку:

– Гуля, пойдем отсюда, здесь какие-то странные люди, сами с собой разговаривают!

Надежда Николаевна хотела что-то ответить, но передумала. При виде этой старушки она вспомнила свою славную соседку Марию Петровну и ее скотчтерьера Тяпу. Последняя встреча с соседкой оставила у нее неприятный осадок, и Надежда подумала, что нужно помириться с Марией Петровной, разъяснить ей историю с Любегиным. У той как раз на днях были именины, и коробка хороших шоколадных конфет была бы в такой ситуации вполне уместна…

Надежда Николаевна толкнула дверь шоколадного салона.

Наверху мелодично звякнул колокольчик.

Надежда замерла на пороге: ее окутал восхитительный аромат шоколада, корицы, ванили и других пряностей. На прилавках и в стеклянных витринах красовались всевозможные шоколадные фигурки и целые композиции – сказочные домики и рыцарские замки, запряженные четверкой лошадей кареты и фантастические животные. Шоколадные гномы маршировали друг за дружкой, весело размахивая колпачками, а на пороге избушки их встречала Белоснежка.

В дальнем углу магазина тихо журчал шоколадный фонтан – точно такой же, какой был на листке с телефоном.

Надежда почувствовала себя ребенком, неожиданно попавшим в настоящую сказку. Вокруг было так много интересного, что она не сразу заметила, что, кроме нее, в магазине есть еще кто-то.

Хотя здесь было не слишком людно, но все же перед прилавком толпилось несколько покупателей, а по другую его сторону стояла привлекательная девушка в темном платье и белоснежном крахмальном фартуке. Она напомнила Надежде картину Лиотара «Шоколадница».

На лацкане форменного платья у продавщицы была приколота табличка с именем – Настя. В подсознании у Надежды снова шевельнулась какая-то неосознанная мысль, как крупная рыба в глубине реки, но она загляделась на кондитерские красоты, и мысль исчезла, издевательски вильнув хвостом.

Коробки шоколадных конфет в этом магазине поражали воображение. Каждая конфетка была уложена в отдельную кружевную розетку, сделаны эти конфеты были наверняка вручную, но и стоила каждая коробка столько, что на эти деньги можно было целый месяц объедаться обычным шоколадом. Потратить такую сумму на примирение с Марией Петровной? Надежда глубоко задумалась.

Из этой задумчивости ее вырвал донесшийся из глубины магазина окрик:

– Настя! Рубинина! Подойди к городскому телефону!

– Тогда пусть меня кто-нибудь заменит! – отозвалась продавщица мелодичным голосом.

Настя Рубинина!

Надежда замерла как громом пораженная.

Ведь это одна из тех девушек, которых перечислила покойная Варвара Степановна! Одна из девушек, жизни которых угрожает опасность! Причем, судя по событиям последних дней, опасность очень серьезная!

Что делать? Рассказать ей обо всем? Предупредить? Поверит ли ей Настя? Не примет ли за душевнобольную?

– Вы что-нибудь выбрали? – раздался рядом с Надеждой приятный голос.

Она подняла глаза и поняла, что стоит перед самым прилавком, и Настя смотрит на нее с ожиданием.

– Мне вон ту коробочку! А вы Настя Рубинина? – вполголоса осведомилась Надежда Николаевна, хотя и так знала ответ.

– Да, – удивленно подтвердила девушка. – А в чем дело?

– Мне нужно с вами обязательно поговорить… – начала Надежда. – Но лучше, конечно, с глазу на глаз…

– Да в чем же дело? – В Настином голосе зазвучало беспокойство. – Кто вы?

– Вы ведь знаете… знали Татьяну Ермакову? – почти прошептала Надежда, перегнувшись через прилавок.

– Ну, знаю, – отозвалась девушка. – А что с ней?

– С ней случилось несчастье… и с Леной Серебровской тоже…

– Про Серебровскую я слышала. – Настя опустила глаза.

– Ну что вы там – заснули? – раздраженно проговорила толстая тетка, стоящая следом за Надеждой. – Или покупайте, или отходите! Разговоры разговаривать будете в нерабочее время! Тут, между прочим, занятые люди есть!

– У вас борщ выкипает? – спросила Надежда, повернувшись к толстухе.

– Не ваше дело! – огрызнулась та.

– Вы можете подойти к концу рабочего дня? – негромко спросила Настя, переглянувшись с Надеждой.

– Хорошо, я подойду! – кивнула Надежда Николаевна, отступая от прилавка.

– Я вас слушаю, – Настя повернулась к толстухе.

– Что у вас за цены! – с ходу завелась та. – Разве может простая шоколадка стоить таких денег?

– Это не простая шоколадка, – терпеливо ответила Настя. – Это элитный шоколад ручной работы…

Надежда Николаевна покинула салон, взглянув на табличку с часами работы. Закрывался магазин в восемь часов вечера.

Без пяти восемь Надежда Николаевна снова вошла в салон элитного шоколада. Перед прилавком стояла последняя покупательница – молодая женщина в короткой меховой куртке, так называемой «автоледи». По другую сторону стояла невысокая брюнетка в нарядной униформе магазина.

– Простите, а Настя еще здесь? – спросила Надежда, подойдя к прилавку.

– Нет, Настя на выезде! – отозвалась продавщица, красиво упаковывая покупку.

– На выезде? – переспросила Надежда. Она почувствовала смутное беспокойство. – А что это значит – на выезде?

– Это значит, что она где-то оформляет домашний праздник или корпоративную вечеринку, – терпеливо ответила продавщица.

– Женщина, вы видите – со мной работают? – раздраженно повернулась к Надежде «автоледи». – Вот подойдет ваша очередь – и разговаривайте сколько хотите!

Надежда прикусила язык и замолчала.

Когда раздраженная покупательница покинула салон, Надежда перегнулась через прилавок и спросила:

– Как бы мне узнать, куда поехала Настя? Мне очень нужно с ней встретиться…

– Вообще-то это не положено… – с сомнением в голосе проговорила девушка.

– Я ее знакомая… – завела Надежда. – Мы с ней договорились встретиться, а ее мобильник что-то не отвечает…

– Ладно, подождите минутку! – Продавщица сочувственно взглянула на Надежду. – Сейчас я взгляну в журнал заказов… не положено, конечно, но хозяйка уже уехала…

Она скрылась в подсобке, тут же вышла с толстой разлинованной тетрадью в руках.

Развернув тетрадь, повела пальцем по строчкам и наконец сообщила:

– Ну да, день рождения ребенка… заказали малый шоколадный фонтан и набор декоративного шоколада… улица Римского-Корсакова, дом четырнадцать, квартира девять… да, я вспомнила – я ведь сама и принимала этот заказ!

– А вы не помните, – взволнованно спросила Надежда, – кто звонил: мужчина или женщина?

– Мужчина, – уверенно ответила девушка. – Я еще удивилась. Обычно наши заказчики – женщины. Мужчине элитный шоколад придет в голову в самую последнюю очередь…

– Спасибо! – выпалила Надежда и бросилась прочь из салона.

Беспокойство в ее душе переросло в самую настоящую панику.

Она замахала руками проезжающим машинам и вскоре остановила скромную серую иномарку. Плюхнувшись на заднее сиденье, назвала адрес и достала мобильный телефон.

Стас отозвался почти сразу, но говорил вполголоса и был очень недоволен.

– Я же сказал вам – сегодня я на работе! – процедил он сквозь зубы.

– Она в опасности! – выпалила Надежда. – Я чувствую, что сегодня это произойдет!

– Кто она? Что произойдет?

– Настя… да ты все равно не знаешь…

– Так чего же вы от меня хотите? – Стас едва сдерживал раздражение.

– Короче, если хочешь отплатить за Варвару Степановну – приезжай на Римского-Корсакова, дом четырнадцать! – И Надежда отключила телефон.

Водитель иномарки с любопытством взглянул на нее в зеркало заднего вида, но Надежда Николаевна придала своему лицу безразличный вид. Ее старинный институтский приятель Валя Голубев называл это «сделать морду лопатой».

Машина остановилась возле нужного дома, высадила Надежду и уехала.

На улице было темно, ни один фонарь в ближайших окрестностях не горел. Даже в доме светилось всего несколько окон. Надежда зябко поежилась, огляделась.

Улица была пустынна. Ни одного прохожего, даже машины проезжали очень редко. В десятке метров от подъезда стоял микроавтобус с логотипом шоколадного салона.

Подходя к парадной, Надежда поравнялась с автобусом.

В кабине виднелся неподвижный силуэт водителя.

Ну да, наверное, он доставил Настю и все необходимое оборудование по адресу заказчика, а теперь дремлет, дожидаясь окончания праздника, чтобы отвезти все обратно и по дороге закинуть Настю домой…

Надежда уже хотела пройти мимо, но что-то задержало ее.

Ей не понравилась поза водителя, не понравилась его неподвижность. Что-то в этом было неестественное.

Она остановилась, подошла к кабине и осторожно постучала пальцами в стекло.

Водитель не отозвался, не шелохнулся.

Понимая, что делает что-то неправильное, опасное, Надежда потянула на себя ручку.

Дверца кабины распахнулась.

Водитель сидел за рулем, безвольно откинувшись на спинку сиденья.

– Гражданин! Товарищ! Мужчина! – окликнула его Надежда всеми всплывшими в памяти способами. Но водитель не откликнулся ни на первое, ни на второе, ни на третье обращение.

Тогда Надежда осторожно похлопала его по плечу.

Этого легкого толчка оказалось достаточно: водитель потерял равновесие и тяжело завалился боком на сиденье. Надежда испуганно вскрикнула.

– Тихо! – раздался у нее за спиной негромкий хрипловатый голос.

Этот голос прозвучал настолько неожиданно, что Надежда едва не грохнулась в обморок. Удержало ее только то, что под ногами была грязная зимняя слякоть.

Трясясь от страха, Надежда Николаевна обернулась.

У нее за спиной стоял здоровенный парень с наголо выбритой головой, непосредственно переходящей в широченные покатые плечи. Огромные, как у гориллы, руки едва не доставали до земли.

Любой другой человек, встретив такого мордоворота поздно вечером на безлюдной, плохо освещенной улице, пришел бы в ужас. Но Надежда Николаевна бурно обрадовалась. Вряд ли она так обрадовалась бы, увидев сейчас собственного мужа. Потому что в данной ситуации от Стаса явно было гораздо больше пользы, чем от разумного и законопослушного Сан Саныча.

– Приехал все-таки! – радостно воскликнула Надежда.

– Я же сказал – тихо! – прошипел Стас, отодвигая ее в сторону и заглядывая в кабину. – Что тут у вас?

– Да вот, – пробормотала Надежда, разом вспомнив все неприятности, – что-то с ним не то…

– Само собой – не то! – фыркнул Стас. – Нож у него в затылке! Надеюсь, это не ваша работа?

– Стас, да как ты мог такое подумать?

– А тогда какого черта вы сюда залезли? Шли себе по улице, видите – стоит автобус, так и шли бы дальше…

– Да хотела спросить у него про Настю…

– Ладно, закроем кабину и сделаем вид, что ничего не знаем, – Стас захлопнул дверцу и протер ручку носовым платком. – А то окажемся под раздачей… а на мне и так много всего висит – вот, за тетю собственную в подозреваемых хожу…

Он огляделся по сторонам и спросил:

– А чего вы меня вызвали-то? Я, между прочим, с работы сорвался, так что если это ложная тревога…

– Ничего не ложная! – Надежда повысила голос. – Ты же сам видел нож в шее у этого водителя! Уж нож-то самый настоящий! С этим, надеюсь, ты не будешь спорить?

И она вкратце рассказала, как нашла шоколадный бутик, Настю Рубинину и как договорилась встретиться с ней.

– А ее вызвали в этот дом, якобы на детский праздник, – закончила Надежда. – Но, судя по темным окнам, никакого праздника здесь нет, а убийца вышел на тропу войны. Шофера он сразу убил, чтобы не путался под ногами, и сейчас, может быть, расправляется с Настей, пока мы тут с тобой разговоры разговариваем…

– Так чего же вы тянете время? – Стас припустил к подъезду. – Какая, вы говорите, квартира?

– Девятая! – крикнула Надежда ему в спину, стараясь не отставать.

Подъезд не был закрыт ни на домофон, ни на самый примитивный кодовый замок. Само по себе это должно было настораживать. Вбежав внутрь, Надежда и Стас увидели следы разрушений, явственно свидетельствующие о том, что дом находится в процессе расселения – большая часть квартир уже освобождена от жильцов, кое-где уже начат ремонт, и только несколько особенно стойких старожилов держатся за свое жилище, то ли дожидаясь, когда цены на недвижимость еще больше поднимутся, то ли просто в силу врожденного упрямства не соглашаясь ни на какие предложения.

Как во многих старых домах, квартиры шли не по порядку. На первом этаже были вторая и почему-то двенадцатая, на втором – четвертая и седьмая. На третьем оказались одиннадцатая и тринадцатая, и Стас застыл в растерянности, но Надежда показала ему на уходящий в сторону узкий коридорчик.

Этот коридорчик упирался в металлическую лестницу. Стас полез по ней и вскоре замахал Надежде: лесенка упиралась в дверь нужной им девятой квартиры.

– Тсс! – прошипел Стас, прижавшись ухом к двери. – Они там о чем-то разговаривают!

– Это хорошо, – проговорила Надежда. – Значит, Настя пока еще жива…

Голос ее предательски дрожал: на самом деле Надежда была не очень уверена в благополучном исходе спасательной операции.

– Так чего же мы ждем? – Стас отошел от двери, пригнулся, выставил вперед правое плечо и бросился на дверь, как таран на крепостные ворота.

Надежда ахнула от испуга, смешанного с восхищением. Сила всегда вызывала у нее невольное уважение.

Под мощным ударом дверь квартиры не устояла. С громким треском она распахнулась. Стас по инерции пробежал еще несколько шагов по запущенной прихожей и налетел на противоположную стену. На этой стене висело большое старинное зеркало, которое от удара сорвалось с гвоздя и рухнуло на пол, со звоном разлетевшись на сотни кусков.

«Плохая примета!» – подумала Надежда.

Впрочем, думать о приметах было некогда. Где-то совсем рядом, может быть, в соседней комнате, в эту минуту убивают Настю Рубинину, и только от них со Стасом зависит жизнь девушки!

Из дальнего конца квартиры доносились два голоса – мужчина и женщина о чем-то спорили или ссорились… значит, Настя еще жива! Она еще борется за свою жизнь! Если бы у нее на голове был мешок, она не могла бы издать ни звука…

Надежда бросилась на эти голоса, Стас, тяжело топая, мчался следом.

– Куда вы? – пропыхтел он, нагоняя Надежду Николаевну. – Пропустите меня вперед, он очень опасен!

Стас оттолкнул Надежду, рванул дверь, они влетели на просторную кухню.

Там никого не было. Два голоса, мужской и женский, продолжали бурно ссориться.

Надежда Николаевна схватилась за сердце.

Она узнала эту ссору. Узнала эти интонации, да и сам текст был ей прекрасно знаком.

И тут же, подтверждая ее догадку, голос диктора произнес:

– Вы слушаете передачу «Театр у микрофона». Сегодня в нашей программе пьеса Шекспира «Укрощение строптивой» в постановке Новосибирского драматического театра…

Рядом с дверью на низеньком столике стоял включенный репродуктор.

– Блин! – завопил Стас, вертясь волчком и оглядывая все углы. – Где же они?

– Во всяком случае, не здесь! – Надежда выключила радио, и в квартире наступила гнетущая тишина.

Следующие две минуты они бегали по квартире, проверяя все комнаты.

В квартире не было ни души.

Встретившись в прихожей, засыпанной осколками разбитого зеркала, Надежда и Стас переглянулись.

– Перехитрил, гад! – выдохнул Стас. – Опять уйдет!

– Самое ужасное, что он успеет убить Настю! – пробормотала Надежда.

До конца рабочего дня оставалось полтора часа.

Настя машинально работала, развешивала конфеты, красиво упаковывала их, улыбалась покупателям.

На душе у нее было неспокойно.

У нее из головы не выходила та странная женщина, которая зашла сегодня в салон и пыталась предупредить ее об опасности. Она говорила, что с Таней Ермаковой случилось несчастье…

Настя вспомнила, что уже недели две не разговаривала с Татьяной, даже не перезванивалась с ней. Надо будет непременно позвонить ей, убедиться, что у нее все в порядке.

Покупатели, как назло, шли сплошным потоком, не оставляя ни минуты свободной.

Но та женщина говорила также про Лену Серебровскую… про Лену Настя слышала, с ней действительно случилось ужасное. Неужели в словах этой странной женщины есть доля правды? Да не может быть, просто многие слышали об убийстве Серебровской и выдумывают теперь всякие ужасы…

Хотя откуда та женщина могла знать, что Настя знакома с Татьяной и Леной?

– Настя, – окликнула ее хозяйка, – поступил срочный заказ, детский праздник на улице Римского-Корсакова. Собирайся, поедешь прямо сейчас. Марина тебя заменит.

– Да, но у меня встреча после работы… – начала Настя, но Ангелина Васильевна перебила ее:

– Тебе деньги нужны?

– Нужны, – вздохнула Настя.

Деньги ей были нужны всегда, в этом Ангелина права. А сейчас они были особенно нужны, потому что Дениске выписали дорогущее австрийское лекарство, которое должно укрепить его слабые сосуды…

– Хорошо, Ангелина Васильевна, – проговорила Настя и отправилась в подсобку переодеваться.

Игорь уже дожидался ее в кабине микроавтобуса.

Настя села рядом с ним, откинулась на мягкое сиденье, чтобы отдохнуть хотя бы полчаса, перед тем как снова приступить к работе…

Хотя она и любила детские праздники, поскольку заканчивались они пораньше, чем корпоративные вечеринки, иногда здоровые, веселые, шумные дети из обеспеченных семей заставляли задумываться о том, чего лишен ее Дениска.

«Но ничего, – думала Настя, прикрыв глаза, – может быть, это лекарство поможет, и у нас тоже все будет в порядке…»

Игорь, как все водители, обожал какие-то полублатные песни, и сейчас из динамиков лился хриплый нетрезвый голос, который с надрывной тоской пел о Владимирском централе.

Наконец машина остановилась.

– Ты уверен, что это здесь? – Настя оглядела старый дом, в котором светилось всего несколько окон.

– Адрес этот, – Игорь пожал плечами, сверился с накладной. – Только никто не встречает…

– Я поднимусь в квартиру, уточню, чтобы зря не таскать оборудование, – предложила Настя.

Игорь в ответ проворчал что-то нечленораздельное.

Она вошла в подъезд, удивившись, что тот не закрыт ни на домофон, ни на кодовый замок.

Внутри было темно, только откуда-то с верхних этажей сочился слабый желтоватый свет, едва освещающий ступени лестницы. Настя зябко передернула плечами и начала восхождение.

Как она и опасалась, квартиры в этом доме располагались не по порядку: на первом этаже были вторая и почему-то двенадцатая, на втором – четвертая и седьмая. Поэтому каждый номер приходилось долго разглядывать, чтобы не пропустить квартиру заказчиков. Настя привстала на цыпочки, всматриваясь в очередной номер, когда за спиной у нее послышались шаги.

– Скажите, какая это квартира? – спросила она, медленно поворачиваясь.

Ответа она не услышала. Вместо ответа на ее голову обрушился удар, и Настя провалилась в бездонную темноту. В темноту без звуков, без прикосновений.

Через какое-то время из этой темноты проступило первое ощущение.

Лучше бы его не было!

Это была боль.

Болела голова от удара, и еще почему-то болели запястья и щиколотки.

Настя застонала, пошевелилась и приоткрыла глаза.

В первый момент свет показался ей ослепительным, и она снова зажмурилась. Однако прятаться от действительности было не в ее правилах, и, немного выждав, Настя снова открыла глаза.

На этот раз ей удалось разглядеть окружающее.

То есть разглядела-то она не очень много – настольную лампу, полупустую комнату и внимательно наблюдающего за ней молодого мужчину.

Мужчина был бы довольно привлекательным, даже, пожалуй, красивым, и шрам на левой щеке нисколько не портил его. Портило его другое – выражение лица.

Его лицо было самоуверенным, безжалостным и одновременно испуганным. Словно он чего-то боялся и хотел передать этот свой страх другим, как будто это избавило бы от страха его самого.

И еще это лицо показалось Насте смутно знакомым. Кажется, она несколько раз видела этого человека в последние дни, он мелькал среди уличной толпы, пристально смотрел на нее из ресторанного зала… но не только это.

Она видела его когда-то давно, очень давно.

Когда он еще не был таким взрослым, да и она сама была совсем девчонкой.

Настя пошевелилась, попробовала устроиться поудобнее и только тогда поняла, почему болят ее запястья и щиколотки.

Ее руки и ноги были туго связаны толстой бельевой веревкой. Руки, кроме того, были накрепко привязаны к подлокотникам тяжелого старинного кресла.

– Кто… кто вы? – непослушным, охрипшим голосом спросила Настя. – Что вам от меня нужно?

Он ничего не ответил, только внимательно разглядывал ее, словно пытаясь узнать после долгого расставания.

– Вы, наверное, с кем-то меня перепутали… – проговорила девушка. – Я не представляю для вас никакого интереса… у меня нет денег…

– Нет, я тебя ни с кем не перепутал, – отозвался наконец мужчина. Голос его оказался приятным – мягкий бархатистый баритон. Такой голос должен вызывать доверие. – Я тебя узнал, – продолжил он. – И мне кажется, ты тоже меня узнала…

И тут Настя действительно вспомнила, где она раньше видела это лицо.

С тех пор прошло примерно пятнадцать лет. Они, пять девочек, ехали в прокаленном солнцем поезде. За окнами проносились бесконечные выгоревшие степи, скучные сонные полустанки, пропыленные рабочие поселки. Поезд шел долго, бесконечно долго. Девочки болтали, смеялись, пели. Пели они хорошо – ведь они впятером составляли детский вокальный ансамбль «Звездочка». Пять девочек, пять лучей звездочки – Эля Маленко, Таня Ермакова, Лена Серебровская, Маша Чонишвили и она, Настя Рубинина. В составе этого ансамбля они ездили на фестиваль детских самодеятельных ансамблей, который Гостелерадио проводило в крупном сибирском городе. Удачно выступив на фестивале, «Звездочка» возвращалась домой, в Петербург. Сопровождала девочек славная немолодая женщина Варвара Степановна, сотрудница петербургского радио.

Дорога была долгая, но они не скучали.

Особенно после того, как познакомились с двумя мальчиками из соседнего вагона. Мальчики были года на два старше их и ехали тоже в Петербург. Таня Ермакова, кажется, даже успела влюбиться в одного из них… как же его звали? Юра! А второй – Сережа… вот и имена всплыли в памяти…

Пятнадцать лет отмотались назад, как выцветшая пленка кинохроники, и Настя узнала это лицо. Сквозь взрослые, самоуверенные черты проступила мальчишеская растерянность, неуверенный, беспомощный взгляд…

– Сережа! – удивленно проговорила Настя. – Это… это ты?

– Узнала! – проговорил он с тяжелым вздохом. – Этого-то я и боялся! Ну, что поделаешь! Ты сама во всем виновата…

– В чем виновата, Сережа? – удивленно проговорила девушка. – Что ты делаешь? Зачем… зачем ты это делаешь?

– Я не Сережа! – выдохнул он с ненавистью. – Я Юра! Понятно? Юра!

Он и сам уже верил в это. Ему казалось, что он действительно стал Юрой Магницким.

Собственно, он ничего не сделал. Судьба сама сыграла с ним эту шутку.

Сережа Калганов жил с матерью в небольшом сибирском городке.

Мать его, пожалуй, любила. Но только еще больше она любила пить дешевую водку или портвейн с работягами-строителями. Сколько раз Сережа видел ее на лавочке в соседнем дворе в компании трех-четырех небритых мужиков в робах и ватниках. Потом ее приводили домой, иногда приносили. Иногда она сама спускалась по шатким ступенькам в их полуподвальную комнату, размазывала по щекам пьяные слезы и бормотала:

– Сереженька, сыночек, прости мамку!

Это пьяное жалостливое настроение неожиданно сменялось злобным раздражением, и она вопила тонким истеричным голосом:

– Щенок! Паршивец! Ты как на мать смотришь? Я тебя, сучонка, не для того родила, чтобы ты так на меня смотрел! Ты куда бутылку задевал? У меня тут бутылка была припрятана, почти полная!

Сережа чувствовал растущую в душе тоскливую, щемящую злобу.

И когда однажды утром мать не проснулась, он почувствовал почти облегчение.

– Куда ты теперь? – с безразличным любопытством спросила его соседка, Мартыниха.

– К отцу, – ответил Сергей.

Еще минуту назад он и не думал о своем отце, но когда соседка спросила, ответ всплыл сам собой.

Отец жил рядом с Петербургом, в поселке городского типа Оредеж. Адрес его Сережа прочитал на конверте, который мать как-то получила по почте. Письмо она сыну не показала, но напилась по-черному и повторяла, обливаясь пьяными слезами:

– Никому мы с тобой не нужны, сыночка! И папка твой про тебя слышать не хочет!

Так что Сережа не рассчитывал на сердечный прием. Но внушал себе, что родной отец все же примет его и лучше жить с ним неподалеку от большого города, чем пропадать одному в сибирской глуши.

Он продал все, что еще не успела пропить мать, и купил билет в общий вагон до Петербурга.

Поезд шел долго, в общем вагоне царила духота, пахло немытым телом, чесноком и подгнивающими фруктами, которые везли на верхних полках разговорчивые таджики.

Сережа вышел в тамбур и столкнулся там с мальчиком своих лет.

Его звали Юра. Они разговорились – обоим было скучно, впереди ждала еще долгая дорога.

Юра тоже ехал в Петербург, только ехал он с родителями в удобном купе.

Поняв, что Сережа голоден, он повел его к своим родителям.

Те принялись кормить незнакомого пацана, предложили ему отдохнуть в своем купе.

Сережа ел их еду и думал: правда они такие добрые или только прикидываются? А зачем им прикидываться – от него, бездомного сироты, им точно ничего не нужно…

Раньше он не встречал добрых людей, а если кто-то и попадался на его пути – все говорили, что это просто дурак. Но Юрины родители вовсе не казались дураками.

Вскоре Юра рассказал новому приятелю, что они едут в Петербург только для того, чтобы там оформить какие-то бумаги и отправиться дальше – в Канаду, где у них обнаружились богатые родственники.

Сережа смотрел на него с завистью: все-то у этого Юрки есть – и добрые родители, и богатые родственники в какой-то сказочной стране за океаном, и будущее…

Эта зависть переходила в скрытую, тайную злобу: почему у одних есть все, а у других – ничего? Чем он, Сережа, хуже Юрки?

Шляясь по поезду, они познакомились с девочками из четвертого вагона. Симпатичные веселые девчонки возвращались в Петербург с какого-то фестиваля. Их сопровождала пожилая тетка, Варвара Степановна. По дороге они должны были сойти в городе Саратове, где у них было запланировано еще одно выступление, но до того Саратова было еще далеко.

Так сложилась компания, в которой все они готовы были ехать сколько угодно, не замечая жары и неудобств. Девчонки здорово пели, Юрка классно рассказывал всякие истории, и среди них Сережа тоже не чувствовал себя одиноким.

Так, в веселой компании, они ехали два дня, а потом поезд остановился в Саратове, девчонки вышли. Одна из них, Таня Ермакова, долго прощалась с Юркой на подножке поезда, дала ему на всякий случай свой питерский телефон.

Поезд пошел дальше, но Сереже вдруг стало очень плохо. То ли он отравился немытыми фруктами, то ли его доконала поездная жара, а может быть, его сломала поджидающая в конце пути неизвестность.

Юрины родители забеспокоились, уложили Сережу в своем купе, сам Юра вместе с отцом отправился к начальнику поезда, чтобы разузнать насчет медицинской помощи.

Обратно они не вернулись.

На пустынном перегоне в сорока километрах от Ртищева поезд потерпел крушение. Погибли очень многие, из Юриной семьи не выжил никто.

Сережу нашли в их купе, обгорелого, израненного, без сознания.

По документам выяснили, кто ехал в этом купе, и записали его среди выживших в катастрофе как Юру Магницкого.

Когда он пришел в сознание, говорить ему еще долго не разрешали – лицо было сильно повреждено. И так, лежа в больничной палате, он постепенно понял, что произошло.

Врачи называли его Юрой, сочувственно говорили о потере всех родных. Вскоре сообщили, что должна приехать его канадская родственница.

И он принял неожиданный дар судьбы.

Решил, что по праву займет освободившееся место.

Канадская родственница оказалась сухой и костлявой старухой, похожей на огромную хищную птицу. Она вцепилась в руку мальчика длинными костлявыми пальцами, похожими на птичьи когти, склонила набок носатую костистую голову, посмотрела на него выпуклым коричневатым глазом и проскрипела, проклекотала, как голодный гриф:

– Не похож! Ни на кого из нашей семьи не похож! Однако что делать – свой, свой!

Она требовала, чтобы Юра называл ее по имени – Лорой.

Лора увезла его в Канаду, определила в хорошую закрытую школу.

Она была богатая и черствая старуха, и если Юра (или Сережа?) рассчитывал на родственное тепло – он просчитался. Однако Лора оплачивала его образование, и вообще у него было все, о чем только мог мечтать мальчик из нищей семьи. Точнее, он даже мечтать о таком не мог, потому что не знал, что все это существует на свете – дорогие спортивные залы и бассейны, поля для гольфа, уроки верховой езды и сшитые на заказ костюмы…

Он взрослел, а Лора, казалось, не менялась, она была все той же черствой богатой старухой, похожей на старого грифа. Правда, теперь она чаще общалась с ним. Он узнал, что ее интересует Россия, что она инвестирует деньги в различные проекты, связанные с исторической родиной. И когда он окончил престижный университет, защитил степень доктора философии и приобрел некоторый опыт в сфере средств массовой информации – Лора раскрыла перед ним свои планы.

Она приобрела значительный пакет акций одного из российских телеканалов и теперь хотела, чтобы он отправился в Петербург, где этот канал базировался, и принял непосредственное участие в его работе.

– Ты должен стать лицом канала и понемногу придать ему европейский блеск и современную интонацию, – говорила Лора, напутствуя его. – Ты хорошо знаешь местные реалии, а теперь можешь взглянуть на все это с высоты своего образования…

С этого канала Лора хотела начать создание новой медиаимперии. И он, Юрий, несомненно, должен был эту империю унаследовать. Как должен был унаследовать и все ее миллионы.

Сколько он ее помнил, Лора совершенно не менялась, и в глубине души он подозревал, что она бессмертна. Однако, когда он уже собрался в дорогу, ее неожиданно хватил удар.

Лора приняла его, полулежа на высоких подушках. Костлявое лицо старухи было перекошено, но она не утратила сходства со старым грифом и сухого, черствого, несгибаемого характера.

– Отправляйся в Петербург! – приказала она. – Личные дела не должны мешать бизнесу! Это относится и к моей смерти! Не вздумай из-за нее менять планы, иначе я лишу тебя наследства!

И он отправился в Петербург.

Уже прибыв на место, он узнал, что Лора умерла.

Но не поменял из-за этого своих планов – именно этого хотела от него покойная. Вообще она многому его научила, и в первую очередь – черствости и равнодушию, которые очень полезны в делах.

А дела его были хороши. Со дня на день должно быть объявлено, что он наследует все состояние Лоры. И на телеканале он вот-вот должен был появиться как его новое лицо. Шутники в средствах массовой информации говорили, что у этого канала будет теперь «лицо со шрамом».

И надо же было такому случиться!

Приехав в Петербург, он решил купить здесь квартиру, обратился в агентство недвижимости «Простор».

Молодая привлекательная женщина-риелтор при первой встрече как-то странно посмотрела на него. Как будто что-то припоминая. Узнав же его имя при оформлении договора, вздрогнула и задумалась.

И тогда Юрий (а он даже наедине с собой, даже в мыслях боялся называть себя прежним именем) вспомнил душный поезд и пятерых девочек из ансамбля «Звездочка».

В риелторе он узнал Таню Ермакову. Впрочем, он тут же прочел ее имя на визитке, так что любые сомнения отпали. Она смотрела очень внимательно и спросила, не встречались ли они раньше. Он сказал, что такого не может быть, он бы запомнил такую привлекательную девушку.

Надо же было такому случиться! Надо же наткнуться в многомиллионном городе именно на нее!

При следующей встрече она смотрела на него пристально, и он понял, что она вспомнила тот случай из детства, вспомнила настоящего Юру Магницкого и теперь будет приставать к нему с бесконечными расспросами.

Он не мог допустить, чтобы из-за глупой случайности разрушилась вся его жизнь.

Он понял, что от Татьяны необходимо избавиться, пока не станет слишком поздно.

Однако прошло какое-то время, прежде чем представилась подходящая возможность.

Юрий устранил ее. Это оказалось неожиданно легко – как будто он погасил свечу. Он был спокоен, собран и даже сообразил проверить портфель с документами, который Татьяна всегда носила с собой. И очень порадовался своей предусмотрительности: среди бумаг Татьяны были и его данные. Он изъял их, чтобы никакая проверка, никакое следствие не наткнулись на его имя, чтобы он никак не смог попасть в круг подозреваемых.

Однако, несмотря ни на что, он не был уверен, что полностью себя обезопасил. За это время она могла связаться с другими участницами ансамбля и рассказать им о своей встрече.

Он так и представлял себе этот разговор.

«Представляешь себе, Ленка, кого я вчера встретила? Ты не поверишь! Сережку Калганова! Ну да, того парня, с которым мы познакомились в поезде! Но только теперь его зовут Юрий… не знаю почему, но это очень подозрительно…»

Он представлял себе такой разговор – и холодел от страха.

Если кто-то еще узнал о его настоящем имени – рано или поздно это дойдет и до канадских адвокатов, а тогда не видать ему теткиного наследства как своих ушей.

Ведь вторым наследником Лоры является крупный благотворительный фонд, а у этого фонда – сильные юристы, и они не пожалеют сил, чтобы наложить лапу на теткины миллионы!

Значит, нужно сделать все, чтобы обезопасить себя от любых случайностей. Ведь через несколько недель его лицо появится на всех экранах, войдет в каждый дом, и четыре оставшиеся девушки смогут его узнать, даже если Татьяна и не успела им ничего сказать.

Избавившись от Татьяны, он на всякий случай забрал ее мобильный телефон. И в его памяти он нашел телефонный номер Варвары Степановны. Оказалось, что старуха еще жива, и Татьяна поддерживала с ней дружеские отношения – позванивала изредка, поздравляла с праздниками.

Позвонив старухе, Юрий представился журналистом, который собирает материалы о способных детях и о том, часто ли их талант реализуется во взрослом возрасте. В частности, его интересует детский ансамбль «Звездочка».

Варвара Степановна удивилась, однако пригласила его, охотно и много рассказывала о своих девочках.

Из всех пятерых только Эля Маленко стала певицей, причем довольно известной. Таня Ермакова самая общительная, поддерживает связь со всеми старыми подругами, да и ее, старуху, не забывает. Правда, сегодня обещала позвонить, да, видно, забыла.

«Это плохо, что общительная, – думал Юрий. – Значит, вполне могла с кем-то из них поделиться своими подозрениями».

Он понемногу выведывал у старухи все, что можно.

Варвара Степановна была глуховата, все переспрашивала по нескольку раз, но к концу разговора стала как-то странно на него посматривать.

Он понял, что чем-то вызвал ее подозрения, и решил, что со старухой тоже лучше разобраться, однако помешала не вовремя появившаяся соседка.

Так что пришлось навестить Варвару Степановну еще раз.

Он убил старуху тем же простым и бескровным способом, что Татьяну, – надел на голову полиэтиленовый мешок, обвязал вокруг шеи и ждал, пока та умрет. Мешок он нашел тут же, на кухне у Варвары Степановны, так что орудие убийства никак не могло привести к нему.

И вдруг Юрий понял, что ему очень нравится чувствовать власть над человеческой жизнью, смотреть, как эта жизнь стремительно уходит, как гаснут глаза его жертвы…

Разделавшись со старухой, он составил список и начал методично работать по нему.

Первой навестил Элю Маленко, но та оказалась на гастролях.

Второй в его списке была Лена Серебровская.

Это был и легкий объект, и одновременно опасный: она, так же как и он, работала на телевидении, поэтому подстроить встречу ничего не стоило, но риск был велик, его могли увидеть знакомые.

К счастью, все прошло удачно.

Следующей стояла в списке Настя Рубинина, но первая попытка прошла неудачно, ему помешал Настин сосед. А потом эта шоколадница переехала в другую квартиру, и там к ней было никак не подобраться. Она была осторожна и недоверчива, он следил за ней и знал, что она живет одна с сыном.

Чтобы не терять времени, он посетил Машу Чонишвили, но ту буквально за час до этого увезли в роддом. Роддом был дорогой, повсюду охрана, так что пока пришлось отложить Машу на будущее и более серьезно заняться Настей.

Тут-то и пригодились ему те адреса выставленных на продажу квартир, которые он смотрел вместе с Татьяной. Точнее, одна из этих квартир, пустующая, в доме на улице Римского-Корсакова. Ключ от этой квартиры он заранее изготовил – тайком от Татьяны сделал копию, когда принял решение устранить ее.

Позвонил в шоколадный салон, где работала Настя, и упросил принять срочный заказ, пообещав оплатить вызов на месте по тройному тарифу. Он знал, что на такие вызовы всегда отправляют Рубинину.

Подкараулив Настю на лестнице, оглушил и затащил ее в пустую квартиру. Потом спустился и избавился от шофера – чтобы тот не забеспокоился раньше времени и не испортил всю операцию.

И вот теперь ему осталось сделать совсем немного.

Он склонился над Настей, внимательно, пристально поглядел ей в глаза. В них был страх, но еще не было отчаяния. Ну что ж, все еще впереди. Он будет следить за изменениями ее лица, за тем, как его сначала будет покидать надежда, а затем – и сама жизнь.

Но прежде чем приступить к финальной части спектакля, он должен кое-что выяснить. Собственно, ради этого он рисковал, тратил драгоценные минуты. Если бы не эти несколько вопросов – он мог бы убить ее прямо на лестнице.

– Татьяна… Татьяна не разговаривала с тобой обо мне?

– Нет… – едва слышно выдохнула девушка. – Она ничего не говорила мне… ни слова…

– А другие девушки… Эля Маленко, Маша Чонишвили… вы с ними общались в последнее время?

– Нет… только с Таней мы иногда перезванивались…

Скорее всего, она не врет. На пороге смерти человек всегда говорит правду.

Юрий взял заранее приготовленный пластиковый мешок и веревочку, чтобы перехватить горло.

– Зачем… за что? – еле слышно проговорила Настя. – Что я тебе сделала?

– Пока – ничего, – спокойно ответил Юрий. – И теперь уже ничего не сделаешь. Именно для этого мне и приходится… принимать меры!

– Это ты убил Таню и Лену Серебровскую? – догадалась она. – Но почему? Ты боялся, что они… узнают и выдадут тебя?

– Татьяна меня уже узнала! – мрачно проговорил убийца. – Я не хотел убивать, но у меня не было другого выхода!

– И теперь ты боишься, что я тебя выдам? Я могу поклясться… поклясться чем угодно!

– Любые клятвы недорого стоят! – ответил он, расправляя мешок. – Есть только один действительно надежный способ заставить человека молчать!

– Пожалуйста, – наконец-то в ее голосе зазвучала мольба. – Пожалуйста, не делай этого! Ты же знаешь, у меня маленький сын… Дениска… он болеет, ему нужна моя забота! Что будет с ним без меня?!

Юрий на секунду замер.

Он вспомнил другого мальчика, Сережу Калганова.

Разве о нем кто-нибудь заботился? Разве его кто-то оберегал? Он был предоставлен самому себе, но ничего – выжил!

– Ничего, – проговорил он, – выживет!

И резким, сильным движением натянул на голову Насти полиэтиленовый пакет. Затем обвязал ее шею веревочкой, чтобы не проходил воздух, и поставил на тумбочку перед обреченной старинные песочные часы.

– Смотри на них, – проговорил он властным, завораживающим голосом. – Видишь, как быстро утекают песчинки? Вместе с ними уходит твоя жизнь. Часы рассчитаны на две минуты, и на столько же времени тебе хватит воздуха!

Настя забилась в ужасе, следя за безжалостно утекающими песчинками, но она была крепко связана, и веревки только сильнее врезались в ее запястья, да и воздух быстрее кончался в легких от безнадежных попыток освободиться. Хотя его и так хватит ненадолго…

Вдруг убийца насторожился, прислушался к чему-то…

Где-то далеко, бесконечно далеко раздался дребезжащий, прерывистый звонок. Наверное, он звучал в этой же квартире, но сейчас все, что находилось за пределами освещенного круга, все, что не имело отношения к ним двоим, казалось далеким и бессмысленным.

Убийца досадливо поморщился и проговорил:

– Кто это хочет мне помешать? Не дадут довести дело до конца… не дадут досмотреть спектакль…

Он бросился к двери и скрылся за ней.

Настя застыла, следя за песочными часами.

Секунды тонкой струйкой утекали из верхнего отделения, последние секунды ее жизни.

Неужели все кончено, неужели она умрет здесь глупой и мучительной смертью и Дениска останется один, совершенно один в равнодушном, безжалостном мире?

Она напряглась, оттолкнулась ногами от пола, и кресло с грохотом упало набок.

Теперь Настя лежала на полу, но ее положение нисколько не улучшилось. Только легкие все сильнее и болезненнее реагировали на отсутствие воздуха.

Одно лишь изменилось для нее – перед ее глазами больше не было песочных часов, беспощадно отсчитывающих остаток жизни…

Не было?

Нет, они и сейчас были у нее перед глазами. Видимо, когда падало кресло, часы от удара покачнулись и тоже упали на пол, разбившись на части. И перед самым лицом Насти лежали их осколки.

Перед глазами у нее сгущалась смертная темнота, в висках тяжело, мучительно стучала кровь, легкие разрывались от недостатка воздуха, но она собрала остатки воли и потянулась лицом к сверкающим стеклянным осколкам.

Из последних сил дотянувшись до неровно отколотого стекла, прижалась к нему щекой. Резкая боль обожгла щеку, по коже потекла теплая солоноватая кровь, но осколок проткнул полиэтилен, и в разрыв проник свежий воздух.

Настя вдыхала этот воздух с наслаждением, пила его, как драгоценное вино.

Конечно, она по-прежнему была связана по рукам и ногам, конечно, до свободы ей было еще очень далеко, но она одержала первую и самую важную победу – она выиграла битву за воздух, а значит – она еще жива и может бороться дальше…

И тут раздались приближающиеся шаги.

Стас не мог долго оставаться на одном месте. Энергия требовала выхода, и он еще раз обежал квартиру.

– Нет никого! – выдохнул он, вернувшись в прихожую, засыпанную осколками зеркала.

– Это понятно, – отозвалась Надежда. – Но не представляю, где их теперь искать…

Она открыла входную дверь, вышла на скудно освещенную лестничную площадку и растерянно уставилась на дверь квартиры.

– Какую квартиру мы искали? – неожиданно спросила она Стаса.

– Ну, девятую, – ответил он, удивленно глядя на нее. – А в чем дело?

– А это какая?

– Девятая, – на всякий случай Стас взглянул на дверь и перевел сочувственный взгляд на Надежду Николаевну. В этом взгляде явственно читалось: не иначе, тетя сбрендила от расстройства!

– А вот и нет! – Надежда протянула руку к металлической девятке, повернула ее вокруг оси – и девятка превратилась в шестерку.

– Номер держался на двух шурупах, но верхний выпал, вот цифра и перевернулась! – пояснила Надежда. – Вот и отверстие от второго шурупа! Так что это точно шестая квартира! Скорее, ищем девятую!

До Стаса наконец все дошло, он охнул и помчался обратно к лестнице.

– Только бы не опоздать! – крикнула Надежда, догоняя его.

С площадки третьего этажа вверх поднимался еще один лестничный пролет – более узкий, с крутыми ступеньками.

– Не топай как слон! – прошипела Надежда в спину Стаса.

Он пробурчал в ответ что-то невразумительное, но пошел тише, стараясь ступать только на носки.

Наконец лестница закончилась площадкой, на которую выходила единственная дверь.

Стас щелкнул зажигалкой, колеблющийся оранжевый язычок пламени осветил дверь. На ней был тот самый девятый номер, который они искали.

Но при свете зажигалки они разглядели куда менее приятную вещь: дверь была железная, из толстого металлического листа, выкрашенного тусклой серой краской.

– Едрен батон! – выдохнул Стас. – Такую мне не вышибить!

– А открыть замок ты не сумеешь? – с сомнением взглянула на него Надежда Николаевна.

– Вы за кого меня принимаете? – возмутился Стас. – Я охранник, а не домушник!

– Жаль, – вздохнула Надежда. – В кино это так ловко проделывают…

– Так то в кино! – Стас огляделся и вдруг заметил в углу лестничной площадки узенький железный трап, поднимающийся к люку в потолке.

– Знаете что… – он почесал бритый затылок. – Этот люк наверняка ведет на чердак… я, пожалуй, попробую оттуда проникнуть в квартиру, а вы отвлеките как-нибудь этого гада…

С этими словами Стас ухватился за трап и полез наверх.

– Попытаюсь… – прошептала Надежда. – Только бы Настя еще была жива!

И она надавила на кнопку звонка.

Звонок раскатился неровной трелью.

Какое-то время за дверью царила тишина, но затем Надежда расслышала там тихие, крадущиеся шаги.

В то же время у нее за спиной негромко звякнула крышка люка: это Стас пробрался на чердак.

– Откройте, пожалуйста! – выкрикнула Надежда, чтобы заглушить этот звук. – Я по поводу квартиры! Мне дали этот адрес в агентстве «Простор»!

Никто не отозвался, но Надежда готова была поклясться, что за дверью кто-то стоит. Казалось, она явственно слышит тяжелое, взволнованное дыхание.

– Пожалуйста, впустите меня! – повторила она как можно убедительнее. – Я так долго сюда добиралась, очень жалко будет, если придется вернуться несолоно хлебавши!

Надежда не надеялась, что убийца впустит ее, больше того, если бы он открыл дверь, не знала бы, что делать. Но она верила, что, пока она удерживает его возле двери, он не убьет Настю и у Стаса будет время, чтобы проникнуть внутрь.

– Я слышу, что вы там, внутри! – настойчиво повторила она. – Прошу вас, откройте дверь!

Убийца вполголоса выругался и пошел обратно: женщина, которая стоит под дверью, не представляла для него непосредственной опасности. Конечно, она может что-то заподозрить, но даже если обратится в милицию – там ее, скорее всего, и слушать не станут. В любом случае через полчаса его здесь уже не будет.

Однако обидно: он был уверен, что здесь-то ему никто не помешает. Ему и в голову не пришло, что в агентстве дадут этот адрес еще кому-то из клиентов… Самое обидное, что из-за этого несвоевременного визита он пропустил самое интересное: момент, когда жертва окончательно расстанется с жизнью.

Он сам не понял, когда это произошло, когда убийства из практической необходимости превратились для него в потребность, когда он стал испытывать острое, волнующее наслаждение, наблюдая за последними секундами чужой жизни…

Войдя в комнату, в которой оставил Настю, он в первый момент не понял, что произошло. Ее не было на месте. Не было ни самой девушки, ни массивного тяжелого кресла, к которому он ее привязал.

Это было необъяснимо…

Но уже в следующую секунду он увидел опрокинутое кресло и хрупкую девичью фигурку.

Все встало на свои места: просто в агонии она опрокинулась на пол вместе с креслом…

Жаль, конечно, что он не увидел саму агонию – но ничего не поделаешь: надо заканчивать все здесь и быстро убираться восвояси, пока эта настырная тетка на лестнице не подняла шум…

Он шагнул к неподвижному телу и с неприятным удивлением понял, что Настя еще жива.

Это было необъяснимо, но не страшно. Придется повторить попытку, только и всего.

Он склонился над девушкой, пригляделся к ней и понял, что произошло. Падая, она напоролась на осколок стекла, который и прорезал пластиковый мешок…

Убийца взялся за подлокотники, чтобы поднять кресло вместе с Настей, и в это время у него за спиной раздался звон бьющегося оконного стекла, грохот, и на его голову обрушился страшный удар.

– Ну, и что теперь с ним делать? – проговорила Надежда Николаевна, глядя на приоткрывшего глаза убийцу.

– Придушить гада! – Стас угрожающе приподнялся, заскрипел зубами. – Мешок на голову – и конец! Как он тетку мою придушил! Как он тех девчонок угробил!

– Соблазнительно, конечно. – Надежда покачала головой. – Только тебе что – нужны неприятности с милицией? Тебе ведь, наоборот, нужно отвести от себя все подозрения…

– Это точно, – вздохнул Стас. – Так что мне этот гад живым нужен… чтобы доказать, что это он все убийства совершил. Хотя он наверняка будет отпираться…

– Он мне во всем признался, – проговорила Настя. – Что Лену Серебровскую убил и Таню Ермакову… так что я могу выступить свидетелем…

Она полулежала на стареньком диванчике, завернутая в плед. Это Стас заботливо закутал ее, разрезав все веревки. При этом он зажмурился и мечтательно проговорил:

– Надо же, как от девушки хорошо пахнет!

– Это шоколадом, – едва слышно проговорила Настя, испуганно поглядывая на огромного Стаса.

– Шоколадом? Каким шоколадом? – переспросил Стас.

– Настя работает в шоколадном салоне, – пояснила Надежда Николаевна.

И вот теперь они втроем переглядывались и думали, как поступить с убийцей.

– Может быть, ты скажешь наконец, где работаешь? – спросила Надежда, строго взглянув на Стаса.

– А вам зачем? – Он потер переносицу и нехотя сообщил: – Есть такая женщина – Ольга Васильевна Позднякова. Так я у нее в службе безопасности работаю…

– Ну, так наверняка в вашей службе есть человек, отвечающий за контакты с милицией. Вот ты ему и позвони, а уж он решит, как поступить…

– А ведь точно! – Стас потянулся за мобильником. – Васе нужно звонить, он в таких делах разбирается…

Опытный Вася велел Стасу никуда не уходить и дожидаться на месте, пообещал, что приедет толковый и вменяемый человек из милиции.

– А я, пожалуй, поеду домой! – заявила Надежда Николаевна. – Вы уж тут сами без меня разберетесь!

– Куда это вы собрались? – забеспокоился Стас. – Может, все-таки дождетесь милицию? Свидетелем будете!

– Ну уж нет! – В глазах Надежды мелькнул испуг. – Мне в свидетели никак нельзя! У меня дома муж и кот… а муж у меня знаете какой строгий! Если узнает, что я в такую уголовную историю ввязалась – он мне всыплет по первое число!

Она распрощалась с новыми знакомыми и умчалась.

В комнате сразу повисла неловкая тишина.

– Я хотела сказать, – начала Настя слабым голосом, – спасибо тебе… если бы не ты…

– Да брось ты… – Стас смущенно крякнул. – Тоже мне, большое дело…

Настя вдруг порывисто обняла его за шею и поцеловала, потом отстранилась и прижала руки к пылающим щекам.

Стас поправил плед и прикрыл глаза:

– Как от тебя пахнет хорошо! Правда шоколадом… прямо как в детстве… я, знаешь, вообще-то ужасно сладкое люблю… никому только не говорю, а то засмеют…

– Так приходи к нам в салон! Такое увидишь!

Стас хотел сказать, что обязательно придет, и не раз, но тут дверь открылась, и на пороге появился маленький толстый розовощекий человечек в круглых металлических очках.

– Ну, что тут у вас произошло? – проговорил он с выражением мягкого укора, как воспитатель детского сада, заставший детей за какой-то шалостью. И представился, достав из кармана удостоверение: – Капитан Ломтиков!

Об отставке Лампасова Алина узнала совершенно случайно.

Она включила телевизор, чтобы посмотреть любимое ток-шоу, но случайно попала на передачу новостей. Увидев знакомое одутловатое лицо, прилипла к экрану.

Досмотрев сюжет до конца, схватила подвернувшуюся под руку фарфоровую собачку и швырнула ее об стену.

Статуэтка разлетелась на сотню розовых кусков.

– Мерзавец! Скотина! Жирный боров! – визжала Алина, с ненавистью глядя на экран. – Как ты мог так со мной поступить?

Скандалить без свидетелей было совершенно неинтересно, и она скоро утихомирилась.

Утихомирилась и задумалась, как жить дальше.

Лампасов, на которого она так рассчитывала, с которым связывала свои планы, вышел из игры. Нужно было срочно искать «запасной аэродром». И раздобыть хоть каких-то денег, чтобы пережить трудные времена.

И тут она вспомнила про Тарханова.

Встречу с ним она подстроила как бы случайно, на заправке.

Борис подходил к кассе, чтобы расплатиться за бензин, а она как раз выходила из магазинчика.

– Мой кролик! – радостно взвизгнула она и повисла у него на шее.

– Кажется, ты меня с кем-то перепутала, – холодно проговорил Борис, отцепляя ее руки. – Если не ошибаюсь, у тебя был другой кролик, пожирнее…

– Какой ты злопамятный! – Алина капризно надула губки.

Раньше это действовало безотказно, но теперь Тарханов остался спокоен. Видимо, он выработал иммунитет.

– Ну, как хочешь, – проворчала Алина, поняв, что зря расходует свое очарование. – Но вот что я подумала: помнишь, ты хотел, чтобы я подтвердила, что ты был у меня в день убийства жены? Пожалуй, я готова это сделать… в память о том хорошем, что у нас было…

– А что – у нас было что-то хорошее? – Тарханов посмотрел на нее насмешливо и выжидающе.

– Противный! – Она легонько шлепнула его по губам. – Ну так как?

– И что ты за это хочешь? – осведомился Борис довольно прохладно.

– Ну… ты обещал мне десять тысяч… конечно, это очень мало, но в память о нашем прошлом…

– В память о нашем прошлом, так и быть, могу дать тебе десять тысяч… рублей. Купи себе что-нибудь на память!

– Что?! – Лицо Алины покрылось красными пятнами. – Да как ты смеешь мне такое предлагать? За кого ты меня принимаешь?

– За того, кто ты есть на самом деле!

– Ну так я… я дам такие показания, что тебя упекут на десять лет! По году за каждую паршивую тысячу, которую ты для меня пожалел!

– Опоздала, дорогая! – Тарханов спокойно улыбнулся. – Убийцу моей жены уже задержали, так что твои показания никому не нужны! Пока, крольчиха!

Он сел в свою машину и уехал, а Алина еще долго стояла, глядя вслед бывшему любовнику и глотая злые слезы.

Надежда открыла дверь своими ключами.

Она надеялась проскользнуть в квартиру незаметно, чтобы избежать головомойки. Однако не тут-то было!

Прихожая была заполнена какими-то рослыми, шумными молодыми людьми с треногами, огромными сумками и непонятными устройствами. В первый момент Надежда решила, что ошиблась дверью, но тут увидела Бейсика.

Ее кот, прижав уши, крался по коридору, пытаясь пробраться на кухню. Вид у него был совершенно ошалелый.

– Что здесь происходит? – осведомилась Надежда, попытавшись остановить за рукав одного из пришельцев.

– Женщина, не путайтесь под ногами! – отшил он ее и повернулся к своим: – Геша, тебе сколько времени нужно, чтобы свет установить?

И тут Надежда увидела своего мужа.

Сан Саныч имел вид встрепанный, растерянный и немного виноватый.

– Что все это значит? – Надежда обвела рукой толпящихся в квартире людей, груды оборудования и трусливо крадущегося по коридору Бейсика.

– Понимаешь, Надя… – неуверенно проговорил Сан Саныч. – Я вызвал бригаду телевизионных новостей… все-таки это редчайшее явление природы… его нужно запечатлеть для потомства… или для истории…

– Какое еще явление? – Надежда почему-то опять посмотрела на Бейсика.

– Твой фикус… дело в том, что он…

При упоминании фикуса глаза Надежды воровато забегали.

Неужели муж раскрыл ее махинации с лекарством? Но при чем здесь телевидение?

Она опустилась на галошницу, готовясь выслушать самое страшное.

– Твой фикус… – повторил Сан Саныч. – Только ты не пугайся… дело в том, что он… зацвел!

«И можете себе представить, – подумала Надежда Николаевна, – он даже не спросил, где я пропадала весь вечер!»

Content

Наталья Александрова
Рассмешить Бога