Силверберг Роберт

Азимов Айзек

Шоу Боб

Лучше воздержаться

Лучше воздержаться

Сборник англо-американской фантастики

Выпуск 3

Роберт Силверберг

Железный канцлер

Кармайклы всегда были довольно упитанным семейством: всем четверым отнюдь не помешало бы сбросить по нескольку фунтов. А тут в одном из магазинов «Миля чудес», принадлежащем фирме по продаже роботов, как раз устроили распродажу: скидка в сорок процентов на модель 2061 года с блоком слежения за количеством потребляемых калорий.

Сэму Кармайклу сразу же пришлась по душе мысль о том, что пишу будет готовить и подавать на стол робот, не спускающий, так сказать, соленоидных глаз с объема семейной талии. Он с интересом поглядел на сияюший демонстрационный образец, засунул большие пальцы рук под свой эластичный ремень и, машинально поглаживая живот, спросил:

— И сколько он стоит?

Продавец, сверкнув яркой и, возможно, синтетической улыбкой, ответил:

— Всего 2995, сэр. Включая бесплатное обслуживание в течение первых пяти лет. Начальный взнос всего двести кредиток, рассрочка до сорока месяцев.

Кармайкл нахмурился, представив свой банковский счет. Потом подумал о фигуре жены и о бесконечных причитаниях дочери по поводу необходимости соблюдать диету. Да и Джемина, их старая робоповариха, неопрятная и разболтанная, производила жалкое впечатление, когда к ужину бывали сослуживцы.

— Я возьму его, — сказал он наконец.

— Если пожелаете, можете слать старого робоповара, сэр. Соответствующая скидка…

— У меня «Мэдисон» сорок третьего года. — Кармайкл подумал, стоит ли упоминать о неустойчивости рук и значительном перерасходе энергии, но решил, что это будет лишнее.

— Э-э-э… Думаю, мы можем выплатить за эту модель пятьдесят кредиток, сэр. Даже семьдесят пять, если блок рецептов все еще в хорошем состоянии.

— В отличнейшем! — Здесь Кармайкл был честен: семья не изменила ни единого рецепта в памяти машины. — Можете послать человека проверить.

— О, в этом нет необходимости, сэр. Мы верим вам на слово. Семьдесят пять, согласны? Новую модель доставят сегодня вечером.

— Прекрасно! — Кармайкл был рад избавиться от жалкой старой модели сорок третьего года на любых условиях.

Расписавшись в бланке заказа, он получил копию и вручил продавцу десять хрустящих купюр по двадцать кредиток. Глядя на великолепного робостюарда модели шестьдесят первого года, который скоро станет их собственностью, он буквально ощущал, как тает его жировая прослойка.

В 18.10 он вышел из магазина, сел в свою машину и набрал координаты дома. Вся процедура покупки заняла не больше десяти минут. Кармайкл, служащий второго уровня компании «Норманди траст», всегда гордился своим деловым чутьем и способностью быстро принимать четкие решения.

Через пятнадцать минут машина доставила его к подъезду их совершенно изолированного энергоавтономного загородного дома в модном районе Уэстли. Кармайкл вошел в опознавательное поле и остановился перед дверью, a машина послушно отправилась в гараж за домом. Дверь открылась. Тут же подскочивший робослуга взял у него шляпу и плащ и вручил стакан с мартини.

Кармайкл одобрительно улыбнулся:

— Отлично, отлично, мой старый верный Клайд! Сделав солидный глоток, он направился в гостиную поздороваться с женой, дочерью и сыном. Приятное тепло от джина растекалось по всему телу. Робослуга тоже, конечно, уже устарел, и его следовало бы заменить, как только позволит бюджет, но Кармайкл чувствовал, что ему будет сильно недоставать этой старой позвякивающей развалины.

— Ты сегодня позже обычного, дорогой, — сказала Этель Кармайкл, как только он вошел. — Обед готов уже десять минут назад. Джемина так раздражена, что у нее дребезжат внутренности.

— Ее внутренности меня мало волнуют, — ровным голосом ответил Кармайкл. — Добрый вечер, дорогая. Добрый вечер, Мира и Джой. Я сегодня чуть позже, потому что по дороге домой заехал в магазин Мархью.

— Это где роботы, пап? — отреагировал сын.

— Точно. Я купил робостюарда 61 — го года, которым мы заменим Джемину с ее дребезжащей электроникой. У новой модели, — добавил Кармайкл, поглядев на пухлую юношескую фигуру сына и более чем упитанные — жены и дочери, — есть кое-какие специальные блоки.

Обед, приготовленный Джеминой по излюбленному всеми меню на вторник, был, как всегда, великолепен: салат из креветок, суп со стручками бамии с кервелем, куриное филе с картофелем в сметане и спаржей, восхитительные пирожки со сливами на десерт и кофе. Покончив с едой и почувствовав приятную тяжесть в желудке, Кармайкл подал знак Клайду, чтобы тот принес марочный коньяк — его любимое послеобеденное средство от несварения. Затем откинулся в кресле, смакуя тепло и покой дома, за окнами которого бился хлесткий ноябрьский ветер.

Приятное люминесцентное освещение окрасило гостиную в розовые тона: по мнению экспертов, к которому они пришли в нынешнем году, розовый свет способствовал пищеварению. Встроенные нагревательные секции в стенах исправно излучали калории, создавая тепло и уют. Для семейства Кармайклов наступил час отдыха.

— Пап, — неуверенно спросил Джой, — а как насчет той прогулки на каноэ в следующий выходной?..

Кармайкл сложил руки на животе и кивнул:

— Я думаю, мы тебя отпустим. Только будь осторожен. Если я узнаю, что ты и в этот раз не пользовался эквилибратором…

Раздался звонок у входной двери. Кармайкл поднял брови и шевельнулся в кресле:

— Кто там, Клайд?

— Человек говорит, что его зовут Робинсон, сэр, и что он из «Робинсон роботикс». У него с собой большой контейнер.

— Должно быть, это новый робоповар, отец! — воскликнула Мира.

— Наверно. Впусти его, Клайд.

Робинсон оказался маленьким, деловым, краснолицым человечком в зеленом комбинезоне с масляными пятнами и полупальто из пледа. Он неодобрительно взглянул на робослугу и прошел в гостиную. За ним на роликах проследовал громоздкий контейнер футов семи высотой, обернутый стегаными прокладками.

— Я его завернул от холода, мистер Кармайкл. Там масса тонкой электроники… Вы будете им гордиться.

— Клайд, помоги мистеру Робинсону распаковать нового робоповара, — сказал Кармайкл.

— Спасибо, я справлюсь сам. И, кстати, это не робоповар. Теперь это называется робостюард. Солидная цена — солидное название.

Кармайкл услышал, как жена пробормотала:

— Сэм, сколько он…

— Вполне разумная цена, Этель. Не беспокойся.

Он сделал шаг назад, чтобы осмотреть робостюарда, возникшего из груды упаковочного тряпья. Робот был действительно большой, с массивной грудной клеткой, где обычно размешают блоки управления, потому что голова для них у роботов слишком мала. Зеркальный блеск поверхностей подчеркивал его изящество и новизну. Кармайкл испытал греющее душу чувство гордости от того, что это — его собственность. Почему-то ему казалось, что, купив этого замечательного робота, он совершил достойный и значительный поступок.

Робинсон покончил с обертками и, встав на цыпочки, открыл панель на груди машины. Вынув из зажимов толстый буклет с инструкциями, он вручил его Кармайклу. Тот нерешительно поглядел на увесистую пачку.

— Не беспокойтесь, мистер Кармайкл. Робот очень прост в управлении. Инструкции — на всякий случай, в дополнение. Подойдите, пожалуйста, сюда.

Кармайкл заглянул внутрь.

— Вот блок рецептов, — сказал Робинсон, — самый обширный и полный из когда-либо созданных. Разумеется, туда можно ввести и какие-то ваши любимые семейные рецепты, если их там еще нет. Нужно просто подключить вашего старого робоповара к интегрирующему входу и переписать их. Я сделаю это перед уходом.

— А как насчет э-э-э… специальных устройств?

— Вы имеете в виду монитор избыточного веса? Вот он, видите? Сюда вводятся имена членов семьи, их настоящий и желаемый вес, а все остальное — дело робостюарда. Он сам вычисляет потребность в калориях, составляет меню и все такое прочее.

Кармайкл улыбнулся жене и сказал:

— Я же говорил, что позабочусь о твоем весе, Этель. Никакой диеты теперь не нужно, Мира. Всем займется робот. — И, заметив кислое выражение на лице сына, добавил: — Ты, дружок, тоже изяществом не отличаешься.

— Думаю, трудностей у вас не будет, — весело сказал Робинсон. — Если что, звоните. Я осуществляю доставку и ремонт для магазинов Мархью во всем этом районе.

— Отлично.

— Ну, а теперь, если вы позовете вашего устаревшего робоповара, я перепишу в нового ваши семейные рецепты, а старого заберу в соответствии с условиями продажи.

Когда спустя полчаса Робинсон ушел, забрав с собой старую Джемину, Кармайкл на мгновение почувствовал укол совести: старый, видавший виды «Мэдисон-43» был почти членом семьи. Он купил его шестнадцать лет назад, через два года после свадьбы. Но Джемина всего лишь робот, а роботы устаревают. Кроме того, она страдала от всех возможных болезней, которые только посещают роботов в старости, и ей же будет лучше, когда ее размонтируют. Рассудив таким образом, Кармайкл выкинул из головы мысли о Джемине.

Все четверо потратили вечер на ознакомление с их новым робостюардом. Кармайкл подготовил таблицу, где значился вес в настоящий момент (сам — 192 фунта, Этель — 145, Мира — 139, Джой — 189) и вес, который они хотели бы иметь через три месяца (сам — 180, Этель — 125, Мира — 120, Джой — 175). Обработать данные и ввести их в банк программ нового робота Кармайкл доверил сыну, считавшемуся в семье большим докой в роботехнике.

— Вы желаете, чтобы новый распорядок вступил в действие немедленно? — спросил робостюард глубоким сочным басом.

— З-з-завтра утром. С завтрака. Нет смысла откладывать, — ответил Кармайкл, заикнувшись от неожиданности.

— Как хорошо он говорит, да? — заметила Этель.

— Точно, — сказал Джой. — Джемина вечно мямлила и скрипела, и все, что она могла выговорить, это: «Обед г-г-готов» или «Осторожнее, с-с-сэр, тарелка с п-п-пер-вым очень г-г-горячая».

Кармайкл улыбнулся. Он заметил, как дочь разглядывает массивный торс робота и его гладкие бронзовые руки, и подумал отвлеченно, что семнадцатилетние девушки порой проявляют интерес к самым неожиданным вещам. Но радостное чувство от того, что все довольны роботом, не оставляло его: даже со скидкой и вычетом стоимости старого робоповара покупка обошлась недешево.

Однако робот, похоже, того стоил.

Спал Кармайкл хорошо и проснулся рано в предвкушении первого завтрака при новом режиме. Он все еще был доволен собой.

Диета всегда неприятное дело, но, с другой стороны, ему никогда, если сказать честно, не доставляло удовольствия ощущение толстой складки жира под эластичным поясом. Изредка он проделывал упражнения, но это приносило мало пользы, да и терпения придерживаться строгой диеты у него никогда не хватало. Теперь же вычисления, безболезненно проделанные за него кем-то другим, отсчет калорий и приготовление пищи в надежных руках нового робостюарда впервые с тех пор, как он был мальчишкой вроде Джоя, позволяли Кармайклу надеяться вновь стать изящным и стройным.

Он принял душ, быстро снял щетину кремом-депилятором и оделся. Часы показывали 7.30. Завтрак должен быть уже готов.

Когда он вошел в гостиную, Этель и дети сидели за столом. Этель и Мира жевали тосты, а Джой молча уставился на тарелку с сухими овсяными хлопьями. Рядом с тарелкой стоял стакан молока. Кармайкл сел за стол.

— Ваш тост, сэр, — любезно предложил робостюард.

Кармайкл взглянул на предложенный одинокий кусочек. Робот уже намазал его маслом, но масло, похоже, он отмерял микрометром. Затем перед Кармайклом появилась чашка черного кофе, но ни сахара, ни сливок на столе не было. Жена и дети странно поглядывали на него и подозрительно молчали, скрывая свое любопытство.

— Я люблю кофе с сахаром и сливками, — обратился он к ждущему приказаний робостюарду. — Это должно быть записано в старом блоке рецептов Джемины.

— Конечно, сэр. Но если вы хотите снизить свой вес, вам придется приучить себя пить кофе без этих добавок.

Кармайкл усмехнулся. Он совсем не ожидал, что новый режим будет столь спартанским.

— Ладно. Хорошо. Яйца уже готовы? — День считался у него неполным, если он не начинался с яиц всмятку.

— Прошу прощения, сэр, не готовы. По понедельникам, средам и пятницам завтрак будет состоять из тоста и черного кофе. Только молодой хозяин Джой будет получать овсянку, фруктовый сок и молоко.

— М-м-м… Ясно.

Сам добивался… Кармайкл пожал плечами, откусил кусочек тоста и отхлебнул глоток кофе. На вкус кофе походил на речной ил, но он постарался не выдать своего отвращения. Потом он заметил, что Джой ест хлопья без молока.

— Почему ты не выльешь молоко в овсянку? — спросил Кармайкл. — Так, наверное, будет лучше?

— Надо думать. Но Бисмарк сказал, что если я так сделаю, он не даст мне второй стакан. Приходится есть так.

— Бисмарк? Джой ухмыльнулся:

— Это фамилия знаменитого немецкого диктатора девятнадцатого века. Его еще называли Железным Канцлером. — Сын мотнул головой в сторону кухни, куда молча удалился робостюард. — По-моему, ему подходит, а?

— Нет, — заявил Кармайкл. — Это глупо.

— Однако доля правды тут есть, — заметила Этель.

Кармайкл не ответил. В довольно мрачном расположении духа он расправился с тостом и кофе и подал сигнал Клайду, чтобы тот вывел машину из гаража. Настроение упало: соблюдение диеты с помощью нового робота уже не казалось столь привлекательным.

Когда он подходил к двери, робот плавно обогнал его и вручил отпечатанный листок бумаги, где значилось:

Фруктовый сок.

Салат-латук с помидорами.

Яйцо (одно) вкрутую.

Черный кофе.

— А это что такое?

— Вы единственный член семьи, который не будет принимать пищу три раза в день под моим личным надзором. Это меню на ленч. Пожалуйста, придерживайтесь его, сэр, — невозмутимо ответил робот.

— Да, хорошо. Конечно, — сдержавшись, сказал Кармайкл, сунул меню в карман и неуверенно двинулся к машине.

В тот день он честно исполнил наказ робота. Хотя Кармайкл уже начинал чувствовать отвращение к идее, которая еще вчера казалась столь заманчивой, он решил хотя бы сделать попытку соблюсти правила игры. Но что-то заставило его не пойти в ресторан, обычно заполненный во время ленча служащими «Норманди траст», где знакомые официанты-люди стали бы тайком посмеиваться над ним, а коллеги задавать лишние вопросы.

Вместо этого Кармайкл поел в дешевом робокафетерии в двух кварталах к северу от здания фирмы. Он проскользнул туда, пряча лицо за поднятый воротник, выбил на клавиатуре заказ (весь ленч стоил меньше кредитки) и с волчьим аппетитом набросился на еду. Закончив, он все еще испытывал голод, но усилием воли заставил себя вернуться на службу.

Во второй половине дня у Кармайкла возникли сомнения насчет того, сколько он сможет так продержаться.

«Видно, не очень долго», — с прискорбием подумал он. А если кто-нибудь из сотрудников узнает, что он ходит на ленч в дешевый робокафетерий, он сделается посмешищем: в его положении это просто неприлично.

К концу рабочего дня Кармайклу уже казалось, что желудок у него присох к позвоночнику. Руки его тряслись, когда в машине он набирал координаты дома, но душу согревала радостная мысль о том, что менее чем через час он снова ощутит вкус пищи. Скоро. Скоро. Включив видеоэкран, расположенный на потолке, он откинулся назад и постарался расслабиться.

Однако дома, когда он переступил через охранное поле, его ждал сюрприз. Клайд, как всегда, встретил хозяина у входа и, как всегда, принял от него шляпу и плащ. Как всегда, Кармайкл протянул руку за стаканом с коктейлем, который Клайд неизменно готовил к его возвращению.

Коктейля не было.

— У нас кончился джин, Клайд?

— Нет, сэр.

— Тогда почему ты не приготовил мой напиток? Резиновое покрытие на металлическом лице робота, казалось, обтекло вниз.

— Сэр, калорийность мартини невероятно высока. В джине содержится до ста калорий на унцию и…

— И ты тоже?

— Прошу прощения, сэр. Новый робостюард изменил мое программное обеспечение таким образом, чтобы я подчинялся новому распорядку, введенному в доме.

Кармайкл почувствовал, как немеют пальцы.

— Клайд, ты был моим робослугой почти двадцать лет!

— Да, сэр.

— Ты всегда смешивал для меня напитки. Ты готовишь лучший во всем Западном полушарии мартини!

— Благодарю вас, сэр.

— И ты сейчас же сделаешь мне мартини! Это прямой приказ!

— Сэр! Я… — Робослуга сделал несколько неуверенных шагов и, накренившись, чуть не врезался в Кармайкла. Судя по всему, не выдержал гироскоп. Словно в агонии, робот схватился за грудную панель и стал оседать на пол.

— Приказ отменяется! — поспешно крикнул Кармайкл. — Ты в порядке, Клайд?

Медленно, со скрипом Клайд выпрямился.

— Ваш приказ вызвал во мне конфликт первого порядка, сэр, — чуть слышно прошептал он. — Я… Я едва не перегорел из-за этого, сэр. Можно… Могу я?..

— Да, конечно, Клайд. Извини, — ответил Кармайкл, сжимая кулаки. Всему должна быть мера! Этот робостюард… Бисмарк. Видно, он наложил полный запрет на спиртное для него, и это уже слишком!..

Рассерженный Кармайкл кинулся на кухню, но на полпути столкнулся в коридоре с женой.

— Я не слышала, как ты вошел, Сэм. Хочу поговорить с тобой…

— Позже. Где этот робот?

— На кухне, я думаю. Уже почти время обедать.

Он двинулся мимо нее и влетел в кухню, где между электроплитой и магнитным столом четко и размеренно работал Бисмарк. Когда Кармайкл появился в дверях, робот повернулся к нему.

— Удачно ли прошел ваш день, сэр?

— Нет! Я голоден!

— При соблюдении диеты первые дни всегда особенно трудны, мистер Кармайкл. Но через короткий промежуток времени ваш организм адаптируется к уменьшенному количеству пиши.

— Я в этом не сомневаюсь. Но зачем было трогать Клайда?

— Ваш слуга настаивал на необходимости приготовления для вас алкогольного напитка. Я был вынужден изменить его программу. Отныне, сэр, вы будете получать коктейли только по вторникам, четвергам и субботам. Сэр, я прошу закончить на этом дискуссию. Обед почти готов.

«Бедный Клайд, — подумал Кармайкл. — И бедный я!»

В бессильной злобе он скрипнул зубами и, сдавшись, пошел прочь от властного блестящего робостюарда, на голове которого, сбоку, загорелся маленький огонек. Это значило, что робот отключил слуховые центры и целиком отдался приготовлению пиши.

Обед состоял из мяса с зеленым горошком, после чего последовал кофе, причем бифштекс был полусырым, а Кармайкл всегда любил хорошо прожаренный. У Бисмарка — это имя, похоже, уже закрепилось за робостюардом — в число прочих программ входили все последние диетические новации. Следовательно — сырое мясо.

После того как робот убрал посуду и привел в порядок кухню, он отправился на отведенное ему место в подвале, и это позволило семейству Кармайклов в первый раз за вечер поговорить открыто.

— О, господи! — возмущенно произнесла Этель. — Сэм, я не возражаю, чтобы немного сбросить вес, но если в нашем собственном доме нас будут терроризировать подобным образом…

— Мама права, — вставил Джой. — Это несправедливо, если он будет кормить нас, чем захочет. И мне не нравится то, что он сделал с Клайдом.

Кармайкл развел руками.

— Я тоже не в восторге. Но мы должны попытаться выдержать. Если будет необходимо, мы всегда сможем внести изменения в программу.

— Но как долго мы будет мириться с таким положением дел? — поинтересовалась дочь. — Я сегодня ела трижды, но по-прежнему голодна!

— Я тоже! — сказал Джой, выбираясь из кресла и оглядываясь вокруг. — Бисмарк внизу. Пока его нет, я отрежу кусок лимонного пирога.

— Нет! — прогремел Кармайкл.

— Нет?

— Я потратил три тысячи кредиток не для того, чтобы ты жульничал! Я запрещаю тебе трогать пирог!

— Но, пап, я хочу есть. У меня растущий организм. Мне…

— Тебе шестнадцать лет, и если ты вырастешь еще-больше, то не будешь помещаться в доме, — отрезал Кармайкл, оглядывая своего сына, вымахавшего уже за шесть футов.

— Сэм, но нельзя же заставлять ребенка голодать, — возразила Этель. — Если он хочет пирога, пусть ест. С этой диетой ты немного перегнул.

Кармайкл задумался. Может, он и в самом деле немного перегибает? Мысль о лимонном пироге не давала покоя: он и сам здорово проголодался.

— Ладно, — согласился Кармайкл с деланным недовольством в голосе. — Кусочек пирога, думаю, нашим планам не повредит. Пожалуй, я и сам съем дольку. Джой, сходи-ка…

— Прошу прощения, — раздался у него за спиной ровный урчащий бас, и Кармайкл подскочил от неожиданности. — Если вы съедите сейчас кусок пирога, мистер Кармайкл, результат будет крайне неблагоприятен. Мои вычисления весьма точны.

Кармайкл заметил в глазах сына злой огонек, но в этот момент робот казался невероятно большим и, кроме того, стоял на пути к кухне.

После двух дней «бисмарковской» диеты Кармайкл почувствовал, что сила воли его начинает истощаться. На третий день он выбросил отпечатанное меню и, больше не раздумывая, отправился вместе с Макдугалом и Хеннесси на ленч из шести блюд, включавший в себя и коктейли. Ему казалось, что с тех пор, как в их доме появился новый робот, он просто не пробовал настоящей пищи.

В тот вечер он перенес семисоткалорийный домашний обед без особых страданий — внутри еще что-то оставалось от ленча. Но Этель, Мира и Джой проявляли все более заметное раздражение. Оказалось, что робот самовольно избавил Этель от хождения по магазинам и закупил огромное количество здоровой низкокалорийной пищи. Кладовая и холодильник теперь ломились от совершенно незнакомых ранее продуктов. У Миры вошло в привычку грызть ногти. Джой постоянно пребывал в состоянии черной задумчивости, и Кармайкл знал, как скоро у шестнадцатилетних это приводит к каким-нибудь неприятностям.

После скудного обеда он приказал Бисмарку отправиться в подвал и оставаться там, пока его не позовут, на что тот ответил:

— Должен предупредить, сэр, что я могу выявить количество употребленных за время моего отсутствия продуктов и соответственно изыму излишек полученных калорий в последующих завтраках, обедах и ужинах.

— Я обещаю… — сказал Кармайкл и тут же почувствовал себя глупо оттого, что приходится давать слово собственному роботу. Он подождал, пока громоздкий робостюард скроется в подвале, затем повернулся к Джою и приказал: — Неси-ка сюда инструкцию! Джой понимающе улыбнулся.

— Сэм, что ты собираешься делать? — поинтересовалась Этель.

Кармайкл похлопал себя по уменьшающемуся животу.

— Я собираюсь взять консервный нож и как следует отладить программу этому извергу. С диетой он перебрал… Джой, ты нашел указания об изменении программ?

— Страница 167. Сейчас принесу инструменты.

— Отлично, — Кармайкл повернулся к робослуге, который, как обычно, чуть наклонившись, стоял рядом, ожидая приказаний. — Клайд, спустись к Бисмарку и скажи, что он нам нужен.

Через несколько минут оба робота вошли в комнату. Кармайкл обратился к робостюарду:

— Боюсь, нам придется изменить твою программу. Мы переоценили свои возможности в отношении диеты.

— Прошу вас одуматься, сэр. Лишний вес вреден каждому вашему жизненно важному органу. Умоляю вас, оставьте в силе прежнюю программу.

— Скорее я перережу себе горло. Джой, отключи его и займись делом.

Зловеще улыбаясь, сын подошел к роботу и нажатием кнопки открыл его грудную панель. Их глазам предстало пугающее своей сложностью нагромождение деталей, клапанов и проводов в прозрачной оплетке. Держа маленькую отвертку в одной руке и буклет с инструкциями в другой, Джой приготовился произвести нужные изменения. Кармайкл затаил дыхание. В комнате наступила тишина. Даже старый Клайд склонился еще ниже, чтобы лучше видеть.

— Тумблер Ф-2 с желтой меткой, — бормотал Джой, — подвинуть вперед на два деления, м-м-м… Теперь повернуть рукоятку Б-9 влево, тогда откроется блок ввода информации с ленты и… Ой!..

Кармайкл услышал, как звякнула отвертка, и увидел яркий сноп искр. Джой отпрыгнул назад, употребив на удивление взрослые выражения. Этель и Мира одновременно судорожно взвизгнули.

— Что случилось? — вопрос был задан в четыре голоса: Клайд тоже не удержался.

— Уронил в него эту чертову отвертку, — сказал Джой. — Должно быть, что-то там закоротило.

Глаза робостюарда вращались с сатанинским блеском, из его динамиков доносился тяжелый рокот, но сам он стоял посреди гостиной совершенно неподвижно. Потом неожиданно резким движением захлопнул дверцу на груди.

— Наверно, лучше позвонить мистеру Робинсону, — обеспокоенно произнесла Этель. — Закороченный робот может взорваться или еще хуже…

— Нам следовало позвонить ему сразу, — сердито пробормотал Кармайкл. — Я сам виноват, что позволил Джою лезть в дорогой и сложный механизм. Мира, принеси карточку, которую оставил Робинсон.

— Но, пап, со мной никогда такого не случалось, — оправдывался Джой. — Я же не знал…

— Вот именно, не знал! — Кармайкл взял из рук дочери карточку и двинулся к телефону. — Надеюсь, мы дозвонимся ему в такой поздний час. Если нет…

Тут Кармайкл вдруг почувствовал, как холодные пальцы вырывают карточку из его рук. Он был настолько удивлен, что выпустил ее, не сопротивляясь. Бисмарк старательно изорвал карточку на мелкие кусочки и швырнул их во встроенный в стену утилизатор.

— Больше никто не будет менять моих программ, — произнес он глубоким и неожиданно суровым голосом. — Мистер Кармайкл, сегодня вы нарушили распорядок, который я составил для вас. Мои рецепторы свидетельствуют, что во время ленча вы употребили количество пищи, значительно превосходящее требуемую норму.

— Сэм, о чем это он?..

— Спокойно, Этель. Бисмарк, я приказываю тебе немедленно замолчать.

— Прощу прощения, сэр. Но я не могу служить вам молча.

— Я не нуждаюсь в твоих услугах. Ты неисправен. Я настаиваю, чтобы ты оставался на месте до тех пор, пока не явится наладчик. — Тут Кармайкл вспомнил о том, что стало с карточкой. — Как ты смел вырвать у меня из рук карточку с телефоном Робинсона и уничтожить ее?!

— Дальнейшее изменение моих программ может принести вред семейству Кармайклов, — холодно ответил робот. — Я не позволю вам вызвать наладчика.

— Не серди его, папа, — предостерег Джой. — Я позвоню в полицию. Вернусь через…

— Вы останетесь в доме! — приказал робот.

С удивительной быстротой двигаясь на своих гусеницах, он пересек комнату, загородил собой дверной проем и протянул руки к пульту у потолка, чтобы включить защитное поле вокруг дома. В ужасе Кармайкл увидел, как, быстро перебирая пальцами, робот перенастроил установку.

— Я изменил полярность охранного поля, — объявил Бисмарк. — Поскольку выяснилось, что вам нельзя доверять соблюдение предписанной мной диеты, я не вправе позволить вам покинуть дом. Вы останетесь внутри и будете подчиняться моим благотворным советам.

Он решительно оборвал телефонный провод. Затем повернул рычажок и, когда стекла в окнах стали непрозрачными, отломал его, а потом выхватил из рук Джоя буклет с инструкциями и затолкал его в утилизатор.

— Завтрак будет в обычное время, — объявил он как ни в чем не бывало. — В целях улучшения состояния здоровья вы все должны лечь спать в 23.00. А теперь я оставлю вас до утра. Спокойной ночи.

Спал Кармайкл плохо и так же плохо ел на следующий день. Прежде всего он поздно проснулся, уже после девяти, и обнаружил, что кто-то, очевидно Бисмарк, изменил программу домашнего компьютера, который ежедневно будил его в семь часов.

На завтрак ему подали тост и черный кофе. Кармайкл ел в плохом настроении, молча и несколькими ворчливыми репликами дал понять, что не расположен к разговорам.

Когда посуда после скудного завтрака была убрана, он, все еще в халате, на цыпочках подошел к входной двери и подергал за ручку. Дверь не поддавалась. Он дергал за ручку, пока на лбу не выступил пот, затем вдруг услышал предупреждающий шепот Этель: «Сэ-э-эм…», и в этот момент холодные металлические пальцы оторвали его от двери.

— Прошу прошения, сэр, — сказал Бисмарк. — Дверь не откроется. Вчера я это объяснил.

Кармайкл бросил мрачный взгляд на пульт управления защитным полем. Робот закупорил их наглухо. Обращенный внутрь защитный экран — сферическое силовое поле вокруг всего строения — лишал их возможности выйти из дому. В поле можно было проникнуть снаружи, но маловероятно, что кто-нибудь решит навестить их без приглашения. Здесь, в Уэстли, это не принято, в отличие от тех дружных общин, где все друг друга знают, и Кармайкл выбрал Уэстли именно по этой причине.

— Черт побери! — рассердился он. — Ты не имеешь права держать нас здесь, как в тюрьме!

— Я хочу только помочь вам, — произнес робот почтительно. — Следить за соблюдением вами диеты входит в мои обязанности. А поскольку вы не подчиняетесь добровольно, для вашей же пользы послушание должно быть обеспечено насильственными мерами.

Кармайкл бросил на него сердитый взгляд и пошел прочь. Хуже всего было то, что робот действовал совершенно искренне! Теперь они в западне. Телефонная связь повреждена. Окна затемнены… Попытка Джоя изменить программу обернулась коротким замыканием и еще более усилила чувство ответственности робота. Теперь Бисмарк заставит их терять вес, даже если для этого ему придется заморить всю семью.

И такой исход уже не казался Кармайклу невероятным.

Осажденное семейство собралось, чтобы шепотом обсудить планы контратаки. Клайд нес вахту, но робослуга пребывал в состоянии шока еще с тех пор, как робостюард продемонстрировал свою способность к независимым действиям, и Кармайкл перестал считать его надежным помощником.

— Кухню он отгородил каким-то электронным силовым полем, — сказал Джой. — Должно быть, ночью собрал генератор. Я пытался пробраться туда, чтобы стащить что-нибудь съестное, но только расквасил себе нос.

— Я знаю, — печально произнес Кармайкл. — Такой же чертовщиной он окружил бар. Там на три сотни превосходной выпивки, а я даже не могу ухватиться за ручку.

— Сейчас не время думать о спиртном, — сказала Этель и, помрачнев, добавила: — Еще немного, и от нас останутся скелеты.

— Тоже неплохо, — пошутил Джой.

— Нет, плохо, — заплакала Мира. — За четыре дня я потеряла пять фунтов.

— Разве это так ужасно?

— Я таю, — хныкала она. — Куда делась моя фигура?!

И…

— Тихо, — прошептал Кармайкл. — Бисмарк идет! Робот вышел из кухни, пройдя через силовой барьер, словно это была обычная паутина, и Кармайкл решил, что поле, очевидно, влияет только на людей.

— Через восемь минут будет ленч, — сообщил Бисмарк почтительно и вернулся к себе.

Кармайкл взглянул на часы. Они показывали 12.30.

— Может быть, на службе меня хватятся, — предположил он. — За многие годы я не пропустил ни дня.

— Едва ли они станут беспокоиться, — ответила Этель. — Служащий твоего ранга не обязан отчитываться за каждый пропущенный день, сам знаешь.

— Но, может, они забеспокоятся через три-четыре дня? — спросила Мира. — Тогда они попытаются позвонить или даже пришлют курьера!

Из кухни донесся холодный голос Бисмарка:

— Этого можете не опасаться. Пока вы спали утром, я сообщил по месту работу, что вы увольняетесь.

Кармайкл судорожно вздохнул.

— Ты лжешь! Телефон отключен, и ты не рискнул бы оставить дом, даже когда мы спали! — взорвался он, придя в себя.

— Я связался с ними посредством микроволнового передатчика, который собрал прошлой ночью, воспользовавшись справочниками вашего сына, — ответил Бисмарк. — Клайд долго не соглашался, но в конце концов был вынужден дать мне номер телефона. Я также позвонил в банк и дал указания относительно выплаты налогов и вложения денежных средств. Кстати, во избежание дальнейших осложнений я установил силовое поле, препятствующее вашему доступу к электронному оборудованию в подвале. Те связи с внешним миром, которые будут необходимы для вашего благополучия, мистер Кармайкл, я буду поддерживать сам. Вам ни о чем не следует беспокоиться.

— Да, не беспокоиться… — растерянно повторил Кармайкл. Потом повернулся к Джою: — Мы должны выбраться отсюда. Ты уверен, что нам не удастся отключить защитный экран?

— Он создал это силовое поле и вокруг пульта. Я даже приблизиться к нему не могу.

— Вот если бы к нам приходил продавец льда или масла, как в старину, — мечтательно проговорила Этель. — Он бы прошел внутрь и отключил бы поле. А здесь?! О, господи! Здесь у нас в подвале блестящий хромированный криостат, который вырабатывает бог знает сколько жидкого гелия, чтобы работал шикарный криотронный генератор, который дает нам тепло и свет, и в холодильниках у нас достанет продуктов на два десятилетия, так что мы сможем жить тут годами, словно на маленьком обособленном островке в центре цивилизации, и никто нас не побеспокоит, никто не хватится, а любимый робот Сэма Кармайкла будет кормить нас, чем ему вздумается и сколько ему вздумается…

В голосе ее слышались истерические нотки.

— Ну, пожалуйста, Этель…

— Что пожалуйста? Пожалуйста, молчи? Пожалуйста, сохраняй спокойствие? Сэм, мы же в тюрьме!

— Я знаю. Но не надо повышать голос.

— Может, если я буду кричать, кто-нибудь услышит и придет на помощь, — сказала она уже спокойнее.

— До соседнего дома четыреста футов, дорогая. И за семь лет, что мы здесь прожили, нас только дважды навещали соседи. Мы заплатили так дорого именно за уединение, а теперь за это расплачиваемся еще более дорогой ценой. Но, пожалуйста, держи себя в руках, Этель.

— Не беспокойся, мам, я что-нибудь придумаю, — попытался успокоить ее Джой.

Размазывая по щекам косметику, в углу комнаты всхлипывала Мира.

Кармайкл вдруг испытал что-то вроде приступа клаустрофобии. Дом был большой, три этажа и двенадцать комнат, но это было замкнутое пространство…

— Ленч подан, — громогласно объявил робостюард.

«Все это становится невыносимым», — подумал Кармайкл, выводя семью в гостиную, где их снова ждали скудные порции пищи.

— Ты должен что-нибудь сделать, Сэм! — потребовала Этель на третий день их заточения.

— Должен? — в раздражении взглянул на нее Кармайкл. — И что же именно я должен сделать?

— Папа, не надо выходить из себя, — сказала Мира. Он резко обернулся.

— Перестаньте указывать мне, что я должен делать и чего не должен!

— Она не нарочно, дорогой. Мы все немного взвинчены… И неудивительно: мы заперты тут…

— Сам знаю. Как бараны в загоне, — закончил Кармайкл язвительно. — С той разницей, что нас не кормят на убой, а держат на голодном пайке якобы для нашего же блага!

Выговорившись, Кармайкл задумался. Тост и черный кофе, помидоры и латук, сырой бифштекс и горошек… Бисмарк, похоже, зациклился на одном и том же меню.

Но что можно сделать?

Связь с окружающим миром невозможна. Робот воздвиг в подвале бастион, откуда сам поддерживал обычный для семейства Кармайклов необходимый минимум контактов с остальным человечеством. В целом они были всем обеспечены. Силовое поле Бисмарка гарантировало от любой попытки отключить внешнюю защиту, проникнуть на кухню и в подвал или даже открыть бар. Бисмарк безукоризненно исполнял взятые им на себя обязанности, так что четверо Кармайклов быстро приближались к состоянию истощения.

— Сэм?

— В чем дело, Этель? — устало спросил Кармайкл, поднимая голову.

— У Миры есть идея. Расскажи ему, Мира.

— Наверно, ничего не получится…

— Расскажи!

— Э-э-э… Пап, а если попытаться отключить Бисмарка?

— Если как-нибудь отвлечь его внимание, то ты или Джой сможете снова открыть его и…

— Нет, — отрезал Кармайкл. — В этой штуке семь футов роста, и весит Бисмарк не меньше трехсот фунтов. Если ты думаешь, что я собираюсь бороться с…

— Мы можем заставить Клайда, — предложила Этель.

Кармайкл затряс головой. — Это будет ужасно.

— Пап, но это наша последняя надежда, — сказал Джой.

— И ты туда же?

Кармайкл глубоко вздохнул, ощущая на себе укоризненные взгляды обеих женщин, и понял, что ему придется сделать эту попытку. Решившись, он поднялся и сказал:

— Ладно. Клайд, позови Бисмарка. Джой, я повисну у него на руках, а ты попробуй открыть панель управления. Выдергивай все, что сможешь.

— Только осторожнее, — предупредила Этель. — Если он взорвется…

— Если он взорвется, мы наконец от него освободимся! — ответил Кармайкл раздраженно и повернулся к появившемуся на пороге гостиной широкоплечему робостюарду.

— Могу я быть чем-то полезен, сэр?

— Можешь, — сказал Кармайкл. — У нас тут возник маленький спор, и мы хотели бы узнать твое мнение относительно дефанизации пуэлистана и… Джой, открывай!

Кармайкл вцепился в руки робота, стараясь удержать их и не отлететь самому в другой конец комнаты, а сын тем временем лихорадочно хватался за рычажок, открывающий доступ к внутренностям электронного слуги. Каждую секунду ожидая возмездия, Кармайкл с удивлением почувствовал, как соскальзывают пальцы, хотя он пытался удержаться изо всех сил.

— Бесполезно, пап. Я… Он…

И тут Кармайкл обнаружил, что висит в четырех футах от пола. Этель и Мира отчаянно закричали, а Клайд издал свое обычное: «Право, осторожнее, сэр».

Бисмарк отнес отца с сыном через комнату и осторожно посадил на диван, потом сделал шаг назад.

— Подобные действия опасны, — укоризненно произнес он. — Я могу нечаянно нанести вам увечья. Пожалуйста, старайтесь в будущем их избегать.

Кармайкл задумчиво посмотрел на сына.

— У тебя было то же самое?

— Да, — кивнул Джой. — Я не мог даже прикоснуться к нему. Впрочем, тут все логично. Он создал это чертово поле и вокруг себя!

Кармайкл застонал, не поднимая взгляда на жену и детей. Теперь Бисмарка невозможно даже застать врасплох. У Сэма возникло чувство, что он осужден на пожизненный срок, но пребывание в заключении надолго не затянется…

Через шесть дней после начала блокады Сэм Кармайкл поднялся в ванную комнату на втором этаже и взглянул в зеркало на свои обвисшие щеки. Потом взобрался на весы.

Стрелка остановилась на 180 фунтах.

Менее чем за две недели он потерял 12 фунтов и скоро вообще превратится в дрожащую развалину.

Пока он глядел на качающуюся стрелку весов, у него возникла мысль, тут же вызвавшая внезапную бурю восторга. Он бросился вниз. Этель упрямо вышивала что-то, сидя в гостиной. Джой и Мира с мрачной обреченностью играли в карты, до предела надоевшие им за шесть полных дней сражений в кункен и бридж.

— Где робот?! — заорал Кармайкл. — Ну-ка быстро его сюда!

— На кухне, — бесцветным голосом ответила Этель.

— Бисмарк! Бисмарк! — продолжал кричать Кармайкл. — Сюда!

— Чем могу служить, сэр? — смиренно спросил робот, появляясь из кухни.

— Черт побери! Ну-ка определи своими рецепторами и скажи, сколько я вешу!

— Сто семьдесят девять фунтов одиннадцать унций, сэр, — ответил Бисмарк после небольшой паузы.

— Ага! А в первоначальной программе, что я в тебя заложил, ты должен был обеспечить снижение веса со 192 до 180 фунтов! — торжественно объявил Кармайкл. — Так что меня программа не касается до тех пор, пока я снова не наберу вес. И всех остальных, я уверен, тоже. Этель! Мира! Джой! Быстро наверх и всем взвеситься!

Робот посмотрел на него, как ему показалось, недобрым взглядом и сказал:

— Сэр, я не нахожу в своих программах записей о нижнем пределе снижения вашего веса.

— Что?

— Я полностью проверил свои пленки. У меня есть приказ, касающийся уменьшения веса всех членов семьи, но какие-либо указания относительно terminus ad quem[1] на ленте отсутствуют.

У Кармайкла перехватило дыхание, он сделал несколько неуверенных шагов вперед. Ноги его дрожали, и Джой подхватил отца под руки.

— Но я думал… — пробормотал он. — Я уверен… Я точно знаю, что закладывал данные…

Голод продолжал грызть его изнутри.

— Пап, — мягко сказал Джой. — Наверно, эта часть ленты стерлась, когда у него случилось короткое замыкание.

— О, господи… — прошептал Кармайкл.

Он добрел до гостиной и рухнул в то, что когда-то было его любимым креслом. Теперь уже нет. Весь дом стал чужим. Он мечтал снова увидеть солнце, деревья, траву и даже этот уродливый ультрамодерновый дом, что построили соседи слева.

Увы… Несколько минут в нем жила надежда, что робот выпустит их из диетических оков, раз они достигли заданного веса. Но теперь и эта надежда угасла. Он хихикнул, а потом громко рассмеялся.

— Что тут смешного, дорогой? — спросила Этель. Она утратила свою прежнюю склонность к истерикам и после нескольких дней сложного вышивания взирала на жизнь со спокойной отрешенностью.

— Что тут смешного? А то, что я сейчас вешу 180 фунтов. Я строен и изящен, как скрипка. Но через месяц я буду весить 170 фунтов. Потом 160. И в конце концов что-нибудь около 88 фунтов. Мы все высохнем и сморщимся. Бисмарк заморит нас голодом.

— Не беспокойся, отец. Как-нибудь выкрутимся, — сказал Джой, но даже его мальчишеская уверенность сейчас звучала натянуто.

— Не выкрутимся, — покачал головой Кармайкл. — Мы никогда не выкрутимся. Бисмарк собирается уменьшить наши веса ad infinitum[2]. У него, видите ли, нет terminus ad quem!

— Что он говорит? — спросила Мира.

— Это латынь, — пояснил Джой. — Но послушай, отец, у меня есть идея, которая, может быть, сработает. — Он понизил голос. — Я хочу попробовать переналадить Клайда, понимаешь? Если мне удастся получить что-то вроде мультифазного виброэффекта в его нервной системе, может быть, я смогу пропихнуть его сквозь обращенное защитное поле. Он найдет кого-нибудь, кто сможет отключить поле. В «Популярном электромагнетизме» за прошлый месяц есть статья о мультифазных генераторах, а журнал у меня в комнате наверху. Я… — внезапно он замолчал.

Кармайкл слушал сына, словно осужденный, внимающий распоряжению об отсрочке смертного приговора.

— Ну, дальше. Продолжай, — нетерпеливо торопил он его.

— Ты ничего не слышал, а?

— Что ты имеешь в виду?

— Входная дверь. Мне показалось, я слышал, как открылась входная дверь.

— Мы тут все с ума посходили, — тупо произнес Кармайкл, продолжая ругать про себя продавца у Мархью, изобретателя криотронных роботов и тот день, когда он в первый раз устыдился Джемины и решил заменить ее более современной моделью.

— Надеюсь, не помешал, мистер Кармайкл, — раздался в комнате новый голос.

Кармайкл перевел взгляд и часто заморгал, не веря собственным глазам. Посреди гостиной стоял жилистый краснощекий человечек в горохового цвета куртке. В правой руке он держал зеленый металлический ящик с инструментом. Это был Робинсон.

— Как вы сюда попали? — хрипло спросил Кармайкл.

— Через входную дверь. Я увидел свет внутри, но никто не открыл, когда я позвонил, и я просто вошел. У вас звонок неисправен, и я решил об этом сказать. Я понимаю, что вмешиваюсь…

— Не извиняйтесь, — пробормотал Кармайкл. — Мы рады вас видеть.

— Я был тут неподалеку и решил заглянуть к вам, чтобы узнать, все ли у вас в порядке с новым роботом, — пояснил Робинсон.

Кармайкл сжато и быстро рассказал о событиях последних дней.

— Так что мы в заточении уже шесть суток, — закончил он. — И ваш робот собрался уморить нас голодом. Едва ли мы сможем продержаться дольше.

Улыбка исчезла с добродушного лица Робинсона.

— То-то я и подумал, что у вас болезненный вид. О, черт! Теперь будет расследование и всякие прочие неприятности. Но я хоть освобожу вас из заточения.

Он раскрыл чемоданчик и порывшись в нем, достал прибор в виде трубки длиной около восьми дюймов со стеклянной сферой на одном конце и курком на другом.

— Гаситель силового поля, — пояснил он и, направив прибор на панель управления защитным экраном, удовлетворенно кивнул. — Вот так. Отличная машинка. Полностью нейтрализует то, что сделал ваш робот, так что вы теперь свободны. И кстати, если вы предоставите мне его самого…

Кармайкл послал Клайда за Бисмарком. Через несколько секунд робослуга вернулся, ведя за собой громоздкого робостюарда. Робинсон весело улыбнулся, направил нейтрализатор на Бисмарка и нажал курок. Робот замер в тот же момент, лишь коротко скрипнув.

— Вот так. Это лишит его возможности двигаться, а мы пока посмотрим, что у него там внутри. — Он быстро открыл панель на груди Бисмарка и, достав карманный фонарь, принялся разглядывать сложный механизм, изредка прищелкивая языком и бормоча что-то про себя.

Обрадованный неожиданным избавлением, Кармайкл шаткой походкой вернулся в кресло. Свобода! Наконец-то свобода! При мысли о том, что он съест в ближайшие дни, его рот наполнился слюной. Картофель, мартини, теплые масляные рулеты и всякие другие запретные продукты!

— Невероятно! — произнес Робинсон вслух. — Центр повиновения закоротило начисто, а узел целенаправленности, очевидно, сплавило высоковольтным разрядом. В жизни не видел ничего подобного!

— Представьте себе, мы тоже, — вяло откликнулся Кармайкл.

— Вы не понимаете! Это новая ступень в развитии роботехники! Если нам удастся воспроизвести этот эффект, мы сможем создать самопрограммирующихся роботов! Представьте, какое значение это имеет для науки!

— Мы уже знаем, — сказала Этель.

— Хотел бы я посмотреть, что происходит, когда функционирует источник питания, — продолжал Робинсон. — Например, вот эти цепи обратной связи имеют отрицательный или…

— Нет! — почти одновременно выкрикнули все пятеро, и, как обычно, Клайд оказался последним.

Но было поздно. Все заняло не более десятой доли секунды. Робинсон снова надавил на курок, активизируя Бисмарка, и одним молниеносным движением тот выхватил у Робинсона нейтрализатор и чемоданчик с инструментами, восстановил защитное поле и торжествующе раздавил хрупкий прибор двумя мощными пальцами.

— Но… но… — забормотал, заикаясь, Робинсон.

— Ваша попытка подорвать благополучие семьи Кармайклов весьма предосудительна, — сурово произнес Бисмарк. Он заглянул в чемоданчик, нашел второй нейтрализатор и, старательно измельчив его в труху, захлопнул панель на своей груди.

Робинсон повернулся и бросился к двери, забыв про защитное поле, которое не замедлило с силой отбросить его обратно. Кармайкл едва успел выскочить из кресла, чтобы подхватить его.

В глазах наладчика застыло паническое, затравленное выражение, но Кармайкл был просто не в состоянии разделить его чувства. Внутренне он уже сдался, отказавшись от дальнейшей борьбы.

— Он… Все произошло так быстро, — вырвалось у Робинсона.

— Да, действительно, — почти спокойно произнес Кармайкл, похлопал себя по отощавшему животу и тихо вздохнул. — К счастью, у нас есть свободная комната для гостей, и вы можете там жить. Добро пожаловать в наш уютный маленький дом, мистер Робинсон. Только не обессудьте, на завтрак, кроме тоста и черного кофе, здесь ничего не подают.

Роберт Силверберг

Вот сокровище…

Бен Азай был признан достойным и предстал у врат Шестого Дворца и узрел неземную красоту плит из чистого мрамора. Он открыл уста и произнес: «Воды! Воды!».

В мгновение ока его обезглавили и забросали одиннадцатью тысячами железных слитков. Посему пусть знают все грядущие поколения, что никто не имеет права ошибиться, стоя у врат Шестого Дворца.

«Малый Гекалот»

Вот сокровище, и вот его хранитель. А вот белые кости тех, кто тщетно пытался присвоить это сокровище. Но даже кости, разбросанные у ворот хранилища под ярким сводом небес, кажутся красивыми, потому что сокровище наделяет красотой все вокруг: и разбросанные кости, и мрачного хранителя.

Сокровище находилось на маленькой планете у темно-красной звезды Валзар. Сама планетка чуть больше Луны, об атмосфере и говорить не приходится. Молчаливый, мертвый мир, вращающийся во тьме в миллиарде миль от своего остывающего солнца. Когда-то очень давно здесь остановился путник. Откуда он летел и куда, никому не ведомо. Путник оставил на планете клад, и с тех пор он там и лежит, неменяющийся, вечный клад немыслимой ценности, охраняемый безликим металлическим стражем, который с железным терпением ждет возвращения своего хозяина.

Бывали и те, кто хотел овладеть сокровищем. Они приходили и, поговорив с хранителем, умирали…

На другой планете той же системы Валзара двое людей, которых не обескуражила судьба предшественников, мечтали о кладе и строили планы его захвата. Одного из них звали Липеску — это был человек-гора с золотой бородой и руками-молотами, луженой глоткой и спиной, словно ствол тысячелетнего дуба. Второго звали Бользано — тонкий как лоза, с ярко-голубыми глазами, мгновенной реакцией и острым как лезвие умом. Оба они не хотели умирать.

Голос Липеску громыхал, словно сталкивающиеся галактики. Он обхватил пальцами кружку доброго черного эля и сказал:

— Я отправляюсь завтра, Бользано.

— Компьютер готов?

— Я ввел в него все, что только может спросить это чудовище, — прогремел великан. — Будет полный порядок.

— А если нет? — спросил Бользано, взглянув в голубые, непривычно бледные и неузнаваемо кроткие глаза гиганта. — Если робот убьет тебя?

— Я имел дело с роботами. Бользано рассмеялся:

— Там вся равнина, друг мой, усыпана костями. И твои лягут рядом с ними. Большие, могучие кости Липеску. Я хорошо это себе представляю.

— Ты здорово меня ободряешь, дружище.

— Я реалист.

Липеску покачал головой.

— Будь ты реалистом, — произнес он с расстановкой, — не полез бы в это дело. Только фантазер способен на такое.

Его огромная рука замерла в воздухе, потом упала на запястье Бользано. Тот дернулся от боли, когда Липеску сжал пальцы.

— Ты не отступишься? Умри я — ты попытаешься еще раз?

— Не отступлюсь, медведь ты этакий!

— В самом деле? Я ведь знаю, ты трус, как все маленькие люди. Увидишь, что я мертв, развернешься и рванешь со всех ног на другой край Вселенной. Нет?

— Я использую твой опыт, твои ошибки, — звонко, с раздражением ответил Бользано. — Отпусти мою руку.

Липеску ослабил хватку. Бользано откинулся в кресле, потирая запястье, отхлебнул эля, потом улыбнулся своему партнеру, поднял кружку и произнес:

— За успех!

— Да. За сокровище!

— И за долгую жизнь!

— Для нас обоих! — прогудел великан.

— Возможно, — сказал Бользано. — Возможно… Сомнения не покидали его. Ферд Бользано знал, что его компаньон хитер и что это хорошо; редкое сочетание — хитрость при столь могучем теле. Но все же риск был велик. Бользано не мог решить для себя, чего ему хотелось больше: чтобы Липеску добыл сокровища с первой попытки и тем самым без риска обеспечил ему его долю или что бы Липеску погиб, после чего Бользано пришлось бы рискнуть собственной жизнью. Что лучше? Треть сокровищ, не подвергаясь опасности, или все целиком за высшую ставку?

Бользано был опытным игроком и прекрасно знал ответ. Но все же одной осторожностью его характер не исчерпывался: порой ему до боли хотелось самому рискнуть жизнью на лишенной воздуха Планете Сокровищ.

Липеску пойдет первым. Таков уговор. Бользано украл компьютер, передал его Липеску, и тот должен сделать первую попытку. Если она удастся, его доля будет вдвое больше доли Бользано. Если же он погибнет, наступит очередь Бользано. Странные партнеры, странные условия, но Липеску отказывался договариваться по-другому, и Ферд Бользано не стал спорить со своим плечистым компаньоном. Липеску хотел вернуться с сокровищем или не возвращаться совсем. Середины не могло быть, в этом они оба были уверены.

Бользано провел трудную ночь. Его квартира в высоком светлом здании на берегу блистающего озера Эрис была слишком удобным жилищем, чтобы покинуть ее без сожалений. Липеску предпочитал жить в вонючих трущобах на южном берегу озера, и, расставшись на ночь, партнеры разошлись в разные стороны. Бользано собрался было пригласить к себе какую-нибудь женщину, но передумал.

Сон не приходил, и он уселся перед экраном телевектора, разглядывая процессию миров, проплывающих в пустоте перед ним, всматриваясь в зеленые, золотые и коричневые планеты. Ближе к утру он решил еще раз просмотреть пленку о сокровище. Ее больше века назад отснял Октав Мерлин, пролетая на высоте шестидесяти миль над маленькой безвоздушной планетой. Сейчас кости Мерлина белеют на равнине, но пленка сохранилась, и контрабандные копии стоят на черном рынке больших денег. Острый глаз камеры увидел многое.

Вот сокровище, а вот его хранитель. Нестареющий, блестящий, величественный десятифутовый робот с угловатым прямоугольным туловищем и маленькой, похожей на человеческую головой, гладкой, без единого выступа. Позади него ворота, открытые настежь, но все равно недоступные. А там, дальше — сокровища, плоды мастерства тысяч миров, много-много лет назад оставленные здесь неизвестно почему.

Не просто резные камни. Не просто пошлые куски так называемого драгоценного металла. Богатство заключалось не в самих материалах: последнему варвару не придет в голову переплавить их в мертвые слитки. Здесь хранились филигранные статуэтки, казалось, живые и дышащие. Гравюры на свинце, поражающие разум и останавливающие сердце. Чудесные интелии на агате из мастерских с замороженных миров в полупарсеке от бесконечности. Россыпь опалов, горящих внутренним светом, искусно соединенных в яркие ожерелья. Спираль из радужного дерева. Полоски из кости какого-то животного, изогнутые и вытянутые так, что их сплетение завораживало видениями пространства в ином измерении. Поразительной красоты раковины, вырезанные одна в другой и уходящие в бесконечность. Гладкие листья безымянных деревьев. Отшлифованные камни с неизвестных берегов. Ошеломляющая коллекция чудес, во всем своем великолепии хранящаяся на пятидесяти квадратных ярдах… за воротами.

Грубые люди, которым чуждо понимание прекрасного, заплатили своими жизнями за попытки завладеть этими сокровищами. Не надо большого ума, чтобы сообразить: коллекционеры любой галактики отдадут все, только бы получить хотя бы малую их толику. Не из золотых слитков складываются истинные сокровищницы, а из подобных вещей. Не поддающихся копированию, почти бесценных…

Охваченный лихорадкой, Бользано взмок от волнения еще на середине пленки. Когда же запись кончилась, он обмяк в кресле, совершенно опустошенный, потерявший последние силы.

Пришла заря. Серебряные луны упали вниз. По небу расплескалось красное солнце. Бользано позволил себе заснуть на часок.

Но только на часок…

Они решили держать корабль на орбите в трех милях от лишенной воздуха планеты. Старая информация не вызывала доверия, никто не мог сказать точно, каков радиус действия хранителя. Если Липеску повезет, Бользано спустится и заберет его. А если погибнет — спустится и попытает счастья сам.

В скафандре гигант выглядел еще более громоздким. На его широкой груди был укреплен компьютер, дополнительный мозг, созданный людьми с такой же любовью, как и каждый предмет в сокровищнице. Хранитель будет задавать вопросы, и компьютер поможет на них ответить. А Бользано будет слушать. Если его партнер ошибется, возможно, ошибка поможет победить ему самому.

— Ты меня слышишь? — спросил Липеску.

— Отлично слышу. Вперед!

— Куда ты меня торопишь? Не дождешься моей смерти?

— Ты настолько в себе не уверен? Давай я пойду первым.

— Балбес, — пробормотал Липеску. — Слушай меня внимательно. Если я умру, то пусть моя смерть не будет бесполезной.

— Какое это может иметь для тебя значение? Неуклюжая фигура в скафандре повернулась спиной.

Бользано не мог видеть лица партнера, но чувствовал, что Липеску сердится.

— Чего стоит жизнь? Могу же я рискнуть, в конце концов? — угрюмо произнес он.

— Ради меня?

— Ради себя, — ответил Липеску — Я еще вернусь.

— Тогда иди. Робот уже ждет.

Липеску подошел к шлюзу. Минутой позже он оказался снаружи и заскользил вниз, словно человек-ракета с дюзами в ногах. Бользано устроился у экрана и стал наблюдать. Телевектор автоматически отыскал Липеску как раз в тот момент, когда он, опустившись на столбе огня, совершил посадку примерно в миле от сокровищницы. Липеску отцепил спускаемый аппарат и огромными шагами двинулся к хранителю. Бользано смотрел и слушал…

От телевектора не ускользала ни одна мелочь, что было на пользу Бользано и тешило тщеславие Липеску, который пожелал, чтобы каждый его шаг был запечатлен на пленке для будущих поколений. Рядом с роботом Липеску смотрелся необычно: черный безликий робот, приземистый и неподвижный, был выше его на три с лишним фута.

— Отойди в сторону, — приказал Липеску.

Робот ответил. Голос его удивительно походил на человеческий, хотя лишен был эмоциональной окраски:

— То, что я охраняю, не подлежит разграблению.

— Я заявляю свои права на эти вещи.

— Так поступали многие до тебя. Но у них не было никаких прав. Как и у тебя. Я не могу пропустить тебя.

— Испытай меня, — сказал Липеску, — и ты узнаешь, имею я право или нет.

— Войти может только мой хозяин.

— Кто твой хозяин? Я твой хозяин!

— Мой хозяин тот, кто мной командует. Но мной не может командовать человек, явивший мне свое невежество.

— Тогда испытай меня, — потребовал Липеску.

— Неправильный ответ карается смертью.

— Испытай меня!

— Сокровище не принадлежит тебе.

— Испытай меня и отойди в сторону.

— Твои кости лягут рядом со всеми остальными.

— Испытай меня! — настаивал Липеску.

Бользано наверху напряженно следил за происходящим. Его худощавое тело сжалось в комок. Сейчас может произойти все что угодно. Робот способен задавать вопросы похлеще, чем Сфинкс Эдипу.

Он может потребовать доказательство какой-нибудь теоремы или перевод неизвестных слов. Это они знали из сообщений о тех, кого постигла здесь злая участь. Один лишь неправильный ответ — и мгновенная смерть.

Вместе с Липеску они перекопали все библиотеки планеты, впихнув в машину, как они надеялись, все возможные знания. Это заняло больше месяца даже с помощью многоступенчатых программ. Маленький сияющий шар на груди Липеску содержал бесконечное число ответов на бесконечное число вопросов.

Внизу робот и человек молча изучали друг друга.

— Дай определение широты, — наконец произнес хранитель.

— Ты имеешь в виду географическую широту? — уточнил Липеску.

Бользано сжался от страха. Этот идиот просит разъяснений! Он умрет еще до начала испытания!

— Дай определение широты. Липеску уверенно ответил:

— Широтой называется угловое расстояние до точки на поверхности планеты к северу или к югу от экватора, если измерять его из центра планеты.

— Что более созвучно, — спросил робот, — терция в миноре или шестая доля в мажоре?

— Терция в миноре, — ответил Липеску.

Без промедления робот выпалил следующий вопрос:

— Назови все простые числа между 5237 и 7641. Липеску с легкостью принялся называть числа, и Бользано, расслабившись, улыбнулся. Все шло нормально. Робот задавал вопросы, касающиеся только каких-нибудь фактов, словно брал их из учебника, и это не представляло для Липеску никаких сложностей. После начального замешательства по поводу широты он, похоже, отвечал все увереннее и увереннее. Бользано, сощурившись, взглянул на экран, туда, где за спиной робота в проеме ворот виднелись беспорядочные горы сокровищ, и подумал: «Интересно, что мне достанется, когда Липеску заберет свои две трети?»

— Назови семь поэтов-трагиков Элиффы, — сказал робот.

— Домифар, Халионис, Слегг, Хорк-Секан…

— Четырнадцать знаков Зодиака, видимые с Морниза, — потребовал робот.

— Зубы Змеи, Листья, Водопад, Пятно…

— Что такое цветоножка?

— Стебель отдельного цветка.

— Сколько лет длилась осада Ларрина?

— Восемь.

— Процитируй плач цветка в третьем канто «Движущихся средств» Сомнера.

— «Мне больно, я плачу, я кричу, я умираю», — прогудел Липеску.

— Каковы различия между пестиком и тычинкой?

— Тычинка это орган цветка, производящий пыльцу, пестик…

И так далее. Вопрос за вопросом. Робот не удовлетворился классическими тремя вопросами древних мифов. Он задал дюжину, потом стал спрашивать далее. С помощью шепчущего ответа бездонного источника знаний на груди Липеску справлялся с любой проблемой безукоризненно. Бользано старательно вел подсчет: его партнер блестяще разделался уже с семнадцатью вопросами. Когда наконец робот признает поражение? Когда он прекратит этот мрачный турнир и отступит в сторону?

Робот задал восемнадцатый вопрос, на удивление простой. Все, что он хотел, это формулировка теоремы Пифагора. Для этого Липеску даже не нужен компьютер. Он ответил сам, коротко, сжато и правильно. Бользано испытал прилив гордости за своего партнера.

И тут робот убил Липеску.

Все произошло мгновенно. Липеску ответил и стоял в ожидании очередного вопроса, однако вопросов больше не последовало. Вместо этого на бронированном брюхе робота сдвинулась панель, и что-то яркое и гибкое метнулось, раскручиваясь, через десять футов, разделявших испытуемого и хранителя. Это что-то рассекло Липеску пополам и тут же исчезло из виду. Туловище Липеску завалилось набок. Массивные ноги, прежде чем рухнуть, на какое-то мгновение неестественно застыли. Одна нога дернулась, и все затихло.

Совершенно ошарашенный происшедшим, Бользано продолжал сидеть в кабине, сразу ставшей одинокой и чужой. Его била дрожь. Что случилось? Липеску ответил правильно на все вопросы, и тем не менее робот убил его. Почему? Может, его партнер неправильно сформулировал теорему Пифагора? Нет. Бользано слушал внимательно. Ответ был безупречен, как и семнадцать предыдущих. Видимо, робот потерял интерес к игре. Сжульничал. Он намеренно располосовал Липеску, наказывая его за правильные ответы.

«Могут ли роботы жульничать? — подумал Бользано. — Способны ли они на злонамеренность?» Ни один из роботов, с которыми ему доводилось сталкиваться, не мог реагировать подобным образом. Впрочем, этот робот мало походил на других.

Сгорбившись, Бользано долго сидел в кабине корабля. Искушение стартовать с орбиты и отправиться домой, хоть и без добычи, но живым, не давало покоя. Но сокровища манили… Какой-то самоубийственный инстинкт заставлял медлить. Словно сирена, робот зазывал его вниз.

«Должен же быть какой-нибудь способ заставить робота повиноваться!» — подумал Бользано, направляя свой маленький корабль к широкой пустой равнине. Идея с компьютером была хороша во всех отношениях, кроме одного — она не сработала. Точно никто ничего не знал, но считалось, что люди погибали, когда после нескольких верных ответов в конце концов отвечали неправильно. Липеску же ответил правильно на все вопросы. И тем не менее он тоже мертв. Вряд ли для робота отношение квадрата гипотенузы к сумме квадратов катетов было иным, чем для Липеску.

Какой же метод сработает?

Тяжело шагая, он двигался по равнине, приближаясь к воротам и их хранителю. И пока он шел, в его мозгу зародилась идея.

Он знал, что осужден на смерть собственной алчностью и только живость ума может спасти его от судьбы, постигшей Липеску. Обычная рациональность ему не поможет. Одиссеево хитроумие — единственный путь к спасению.

Бользано приблизился к роботу. Вокруг валялись кости, а рядом с ним в луже крови лежало тело Липеску. На огромной бездыханной груди покоился компьютер, но Бользано сдержался: лучше обойтись без него. И чтобы зрелище искалеченного тела Липеску не нарушало холодного течения его мыслей, он отвернулся.

Наконец Бользано решился, но робот не проявлял к нему никакого интереса.

— Отойди, — сказал Бользано. — Я пришел за сокровищем.

— Тебе придется доказать свое право на него.

— Что я должен сделать?

— Представить истину, — сказал робот. — Открыть душу. Продемонстрировать понимание.

— Я готов.

Робот предложил первый вопрос:

— Как называется выделительный механизм почки у позвоночных?

Бользано задумался. О сути вопроса он не имел ни малейшего понятия. Компьютер мог бы ему подсказать, но он на груди поверженного Липеску. Да и не в этом дело. Робот хочет истину, душу и понимание, а все эти веши далеко не всегда заключены в информации. Липеску уже предлагал информацию, и теперь он мертв.

— Лягушка в пруду кричит лазурным голосом, — сказал Бользано.

Наступило молчание. Бользано следил за роботом, ожидая, что у того вот-вот отойдет панель на брюхе и нечто блестящее и гибкое разрежет его пополам.

— Во время Войны Собак на Вандервере-9, — сказал наконец робот, — обороняющиеся колонисты выработали тридцать восемь догм неповиновения. Процитируй третью, девятую, двадцать вторую и тридцать пятую.

Бользано снова задумался. Перед ним стоял чужой робот, творение неизвестных мастеров. Как работал мозг его создателей? Уважали ли они знания? Ценили ли они факты ради самих фактов? Или робот считает информацию бессмысленной и признает только нелогические процессы, такие, как вдохновение? Липеску был логичен. Теперь он лежит разрезанный пополам.

— Живительно и освежающе действие боли, — ответил Бользано.

— Монастырь Квайзон, — произнес робот, — был осажден 3 апреля 1582 года солдатами Ода Нобунага. Какие мудрые слова изрек аббат?

Бользано отреагировал легко и быстро:

— Одиннадцать, сорок один, слон, объемистый. — Последнее слово вырвалось у него невольно. Слоны действительно бывают объемисты. Вдруг это окажется фатальной ошибкой?

Робот, похоже, не заметил оплошности. Громко и гулко он задал следующий вопрос:

— Каков процент кислорода в атмосфере Мулдонара-7?

— Клевета скора на расправу.

Робот странно загудел, лязгая широкими гусеницами, откатился на шесть футов влево. Вход в сокровищницу был свободен.

— Можешь войти, — сказал он.

Сердце Бользано подскочило. Он выиграл! Он получает приз!

Все остальные проиграли, самый последний из них — меньше часа назад, и их кости белеют на равнине у входа. Они пытались состязаться с роботом, иногда давая правильные ответы, иногда нет, и все они мертвы. А он, Бользано, жив!

Произошло чудо. Удача? Хитрость? Видимо, свою роль сыграло и то, и другое. Он сам видел, как человек дал восемнадцать правильных ответов и умер. Значит, точность их не имеет для робота значения. А что же тогда? Душа. Понимание. Истина.

Очевидно, в случайных ответах может быть и то, и другое, и третье. Где не помогало честное стремление, помогла насмешка. Он поставил свою жизнь на бессмыслицу и сорвал главный приз.

Шатаясь, Бользано двинулся вперед, в хранилище. Даже при такой маленькой силе тяжести ноги его, казалось, налились свинцом. Напряжение не оставляло его, и он опустился на колени посреди сокровищ.

То, что зафиксировали пленки, и близко не могло сравниться с великолепием того, что лежало вокруг. В восхищении глядел Бользано на крошечный диск размером не больше человеческого глаза, на котором мириады спиральных линий свивались и изгибались в узорах редкостной красоты. Он задержал дыхание, всхлипывая от пронзившего его ощущения великолепия, когда на глаза ему попался сияющий мраморный шпиль, изогнутый таинственным образом. Тут жук из какого-то матового материала, покоящийся на пьедестале из желтого нефрита. Там ослепительная ткань с флюоресцирующим рисунком. А там… А вот там… А еще здесь…

Вселенная стоит меньше…

Придется не один раз сходить туда-сюда, прежде чем удастся перенести все на борт корабля. Может, посадить корабль поближе к хранилищу? А вдруг, выйдя наружу, он потеряет приобретенное право на вход? Вдруг придется снова добиваться этой победы? И примет ли робот его ответы так же охотно на этот раз?

Придется рискнуть, решил Бользано. Его живой ум тут же выработал план. Он возьмет с собой дюжину — нет, две дюжины — самых прекрасных изделий, столько, сколько сможет унести, не особенно затрудняясь, и вернется на корабль. Затем поднимет его и посадит рядом с воротами. Если робот не пустит его во второй раз, он просто улетит, прихватив то, что смог вынести. Зачем лишний раз рисковать? А когда он продаст свою добычу и у него снова кончатся деньги, всегда можно будет вернуться и попытаться войти еще раз. В том, что за время его отсутствия никто не украдет сокровища, он не сомневался.

А теперь главное выбрать…

Согнувшись, Бользано принялся отбирать предметы помельче, которые легче будет продать. Мраморный шпиль? Слишком велик. А вот диск со спиралями обязательно, и жука, конечно, и эту маленькую статуэтку в пастельных тонах, и камеи с изображениями сцен, которых никогда не видел человеческий глаз, и это, и это, и это…

Пульс его участился. Взволнованно забилось сердце. Он представил, как путешествует от планеты к планете, предлагая свой товар. Коллекционеры, музеи, представители правительств, отталкивая друг друга, рвутся к его призам. Он заставит их довести предложения до миллионных сумм и только потом продаст. И, конечно же, оставит себе один-два сувенира, а может, три-четыре — на память об этом его величайшем приключении.

А когда-нибудь, когда богатство наскучит ему, он вернется и вступит в состязание вновь. И пусть робот спрашивает, он будет отвечать глупости наугад, демонстрируя свое понимание того, что знание — дутая ценность, и робот снова пропустит его в сокровищницу…

Бользано поднялся, осторожно прижимая к груди выбранные предметы, и пошел к воротам.

Все то время, пока Бользано грабил сокровищницу, робот стоял без движения, не проявляя никакого интереса. Но когда Бользано прошел мимо, он спросил:

— Почему ты выбрал именно эти вещи? Зачем они тебе?

Бользано улыбнулся и беззаботно ответил:

— Я взял их, потому что они красивы. Разве может быть лучшее объяснение?

— Нет, — ответил робот, и панель на его черном туловище скользнула в сторону.

Слишком поздно Бользано понял, что испытание еще не закончилось и робот задал вопрос не из праздного любопытства. Но на этот раз ответ его был прямым и логичным.

Он успел вскрикнуть, увидев устремившееся к нему яркое сияние.

Смерть наступила мгновенно.

Айзек Азимов

«…Лучше воздержаться»[3]

Вид показался Карлу Фрэнтору чертовски мрачным. Низкие тучи сыпали нудным моросящим дождем, кругом простиралась похожая на резиновую тоскливо-бурая растительность. Над головой с жалобным писком то и дело появлялись птицы, носившиеся какими-то скачками, будто играющие в «классики» дети.

Карл повернул голову и посмотрел на крошечный купол Афродополиса, самого крупного города на Венере.

— Боже, — пробормотал он, — даже под этим куполом лучше, чем в жутком мире здесь, снаружи. — Он поплотнее закутался в пальто из прорезиненной ткани. — Как я рад, что снова вернусь на Землю.

Он повернулся к Энтилу, венерианцу.

— Скоро мы доберемся до руин, Энтил?

Ответа не последовало, и Карл заметил слезу, скатившуюся по зеленой морщинистой щеке венерианца. Еще одна блеснула в огромных, как у лемура, невероятно красивых глазах.

Голос землянина смягчился:

— Прости, Энтил, у меня и в мыслях не было ругать Венеру.

Энтил обратил к Карлу зеленое лицо.

— Ты тут ни при чем, друг мой. Естественно, в чуждом мире тебе трудно найти что-либо, достойное восхищения. А вот я люблю Венеру, а плачу потому, что меня переполняет ее красота.

Говорил он бегло, хотя голосовые связки, не приспособленные для грубых звуков, несколько искажали слова.

— Я знаю, тебе этого не понять, — продолжал Энтил, — но для меня Венера — рай, благословенная страна, даже и не знаю, как выразить свои чувства к ней.

— Однако кое-кто утверждает, будто любить способны только земляне. — Карл глубоко и искренне сочувствовал Энтилу.

Венерианец грустно покачал головой.

— Ваши люди отказывают нам не только в способности чувствовать, но и во многом другом.

Карл поспешно переменил тему разговора:

— Скажи, Энтил, неужели Венера не кажется мрачной даже тебе? Ведь ты побывал на Земле и должен бы знать. Разве можно сравнивать этот неизменный коричнево-серый цвет с живыми, теплыми красками Земли?

— Для меня Венера гораздо красивее. Не забывай: мое восприятие цвета разительно отличается от твоего[4]. Как мне передать красоту и богатство оттенков, которыми изобилует наш ландшафт? — Он умолк, предавшись созерцанию чудес, о которых говорил, тогда как взору землянина открывалось лишь мертвое, наводящее тоску серое.

— Когда-нибудь, — в голосе Энтила чувствовался налет мечтательности, — Венера снова будет принадлежать венерианцам. Земляне уже не будут править нами, мы вернем себе славу наших предков.

Карл засмеялся:

— Брось, Энтил, сейчас ты рассуждаешь как член Зеленых Банд, которые доставляют столько беспокойства правительству. Я полагал, ты не веришь в насилие.

— Не верю, Карл. — Глаза Энтила стали серьезными, в них появился испуг. — Да вот только экстремисты набирают силу, и я опасаюсь худшего. А если… если вспыхнет открытое восстание против Земли, я просто обязан буду присоединиться к нему.

— Но ты же расходишься с ними во взглядах.

— Да, разумеется. — Он пожал плечами — жест, которому научился у землян. — Насилием ничего не добиться. Вас пять миллиардов, а нас едва наберется и сто миллионов. У вас ресурсы и оружие, а у нас — ничего. Эта затея обречена на провал, но даже если вы и победите, вам в качестве трофея достанется столько ненависти, что миру между нашими двумя планетами уже никогда не бывать.

— Тогда зачем же тебе присоединяться к ним?

— Я венерианец. Землянин снова рассмеялся:

— Патриотизм, похоже, столь же иррационален на Венере, как и на Земле. Но полно, пошли дальше. Когда же мы придем к руинам вашего древнего города?

— Да уж почти пришли, — ответил Энтил, — осталось чуть больше земной мили. Только не забывай, что ты не должен ничего трогать. Руины Аш-таз-зора священны для нас как единственное, что осталось от тех времен, когда и мы были великой расой, не выродившейся до своего теперешнего состояния.

Они молча побрели дальше, с трудом шагая по мягкому грунту, увертываясь от извивающихся корней змеиного дерева и обходя стороной попадавшиеся иногда кусты кувыркающегося винограда.

Разговор возобновил Энтил.

— Бедная Венера. — Его тихий задумчивый голос был исполнен грусти. — Земляне пришли сюда пятьдесят лет назад, суля нам мир и изобилие, и мы поверили. Мы показали им наши изумрудные копи и растения джу-джу, и их глаза загорелись вожделением. Их прилетало все больше и больше, они держались все надменнее, и вот…

— Ничего не поделаешь, Энтил, — сказал Карл. — Но ты и впрямь слишком переживаешь.

— Ничего себе слишком! А право голоса? Есть оно у нас? Представлены мы хоть как-то в Венерианском Провинциальном Конгрессе? Разве нет законов, запрещающих венерианцам ездить в одних стратокарах с землянами, питаться с ними в одном отеле или жить с ними в одном доме? Или, может, не для нас закрыты все колледжи? Разве не земляне захватили лучшие и самые плодородные почвы планеты? Есть ли вообще хоть какие-то права, которыми земляне разрешают нам пользоваться на нашей собственной планете?

— Все, что ты говоришь, истинная правда, и я это осуждаю. Некогда подобное отношение к так называемым низшим расам имело место и на Земле, однако со временем все ограничения в правах были устранены и сейчас там царит полное равенство. Не забывай и о том, что просвещенные люди Земли на вашей стороне. Разве, к примеру, я выказывал хоть когда-нибудь какие-либо предрассудки в отношении венерианцев?

— Нет, Карл, ты сам знаешь, что не выказывал. Но сколько их там", просвещенных? Прежде чем на Земле установилось равенство, прошло несколько долгих тысячелетий. Что если у Венеры не хватит терпения ждать столько времени?

Карл нахмурился.

— Ты, разумеется, прав, но придется подождать. А что вам еще остается?

— Не знаю… не знаю… — Голос венерианца затих, и Карл вдруг пожалел, что отправился в это путешествие к руинам загадочного Аш-таз-зора. Сводящая с ума однообразная поверхность, справедливые укоры Энтила повергли его в уныние. Он уже готов был отказаться от этого предприятия, когда венерианец поднял перепончатые пальцы и указал на холмик впереди.

— Это вход, — сказал он. — Аш-таз-зор спрятан под поверхностью много тысяч лет, и знают о нем только венерианцы. Ты первый землянин, которому суждено увидеть его.

— Это останется моей тайной, Энтил. Я же обещал.

— Тогда идем.

Энтил раздвинул буйно разросшуюся растительность, освободив узкий проход между двумя валунами, и сделал Карлу знак следовать за ним. Они проскользнули в узкий сырой коридор. Энтил вытащил из сумки на животе, наподобие сумки кенгуру, небольшую атомитовую лампу, и в ее свете камни стен и стекавшая по ним влага засияли жемчугом.

— Эти коридоры и лазы, — сказал он, — выкопаны нашими предками три века назад. Город у них считался священным, но в последнее время мы почти не почитаем его. До меня тут давным-давно никого не было. Вероятно, это еще одно свидетельство нашего вырождения.

Ярдов сто они шли прямо, и вдруг коридор привел их к величественному куполу. При виде открывшегося ему зрелища Карл так и ахнул. Тут были собраны остатки зданий, настоящих чудес архитектуры. На Земле со времен Перикловых Афин не было ничего подобного. Но все это лежало в руинах, и о подлинном великолепии города приходилось только догадываться.

Энтил провел его через открытую площадку и нырнул в другой лаз. Этот был с полмили в длину и все время изгибался; под ногами была каменистая почва. Тут и там от коридора ответвлялись боковые ходы, раз или два Карл видел руины сооружений. Он бы их обследовал, но Энтил продолжал без остановки идти вперед.

Они снова вышли на открытое место, на сей раз это была площадь перед свободно раскинувшимся зданием из гладкого зеленого камня. Правое его крыло было совершенно разрушено, зато остальная часть, казалось, сохранилась в полной неприкосновенности.

Глаза венерианца засияли, легкая фигура гордо выпрямилась:

— Здесь прежде размешалось то, что сейчас бы назвали музеем искусств и наук. В нем ты увидишь былые величие и культуру Венеры.

С огромным волнением вошел туда Карл — первый землянин, лицезреющий эти древние достижения. Внутри здание, как он обнаружил, было разделено на ряд глубоких альковов, отходивших от длинной центральной колоннады. Потолок представлял собой одну огромную сплошную картину, едва различимую в свете атомитовой лампы.

Землянин изумленно переходил от алькова к алькову. В окружавших его скульптурах и полотнах было нечто непостижимое, неземное, и это нечто ставило под сомнение их красоту. Карл понимал, что от него ускользает самое важное в венерианском искусстве, ускользает просто потому, что здешняя и земная культуры строились на совершенно разных основах. Зато он сполна насладился техникой живописцев. Особенно восхищала его палитра, далеко превосходившая все, что он когда-либо видел на Земле. Хотя краски потрескались, выцвели и шелушились, в них ощущались прекрасная гамма и совершенная гармония.

— Микеланджело все бы отдал за ту способность к восприятию цвета, какой обладает глаз венерианца, — заявил он Энтилу. Тот гордо выпятил грудь.

— Каждая раса имеет свои отличительные черты. Я часто жалею, что мой слух не в состоянии уловить легкие изменения тона и модуляции звука, что, говорят, запросто доступно землянам. Вероятно, тогда я мог бы оценить всю прелесть вашей земной музыки. Но для меня она — однообразный шум.

Они пошли дальше, и с каждой минутой мнение Карла о венерианской культуре становилось все выше. Тут были тысячи и тысячи продолговатых металлических полосок, связанных вместе и сплошь испещренных линиями и овалами венерианского письма. Карл понимал, что на них могли быть запечатлены такие тайны, за раскрытие которых многие ученые Земли отдали бы полжизни.

А когда Энтил указал на какой-то крошечный предмет шести дюймов высотой и сказал, что, согласно надписи, это какой-то тип атомного конвертера с кпд в несколько раз больше, чем у теперешних земных моделей, Карл взорвался:

— Почему вы не откроете эти тайны Земле? Да знай земляне о ваших достижениях в прошлые века, венерианцы занимали бы гораздо более высокое положение, чем сейчас.

— Да, они бы использовали наши прошлые достижения, это точно, — с горечью ответил Энтил, — но ни за что не ослабили бы хватку, которой вцепились в Венеру и ее народ. Я надеюсь, ты не забыл, что обещал хранить тайну.

— Да, я буду молчать, но, по-моему, вы совершаете ошибку.

— А я считаю, что нет. — Энтил повернулся, готовый уже уйти из этого алькова, но Карл попросил его подождать.

— А разве мы не зайдем в эту комнатку? — спросил он.

— Комнатку? Какую еще комнатку? Тут нет никакой комнаты.

Брови у Карла удивленно подпрыгнули, и он молча указал на узкий проем, достигавший по высоте половины стены.

Венерианец пробормотал что-то себе под нос и опустился на колени, ощупывая проем тонкими пальцами.

— Помоги мне, Карл. Мне кажется, эта дверь была заделана не для того, чтобы ее открывали. По крайней мере, о том, что она здесь, не написано ни в каких документах, а уж лучше меня вряд ли кто на Венере знает руины Аш-таз-зора.

Они принялись вдвоем отталкивать панель стены, которая неохотно и со скрипом уступила и подалась чуточку назад, а потом вдруг легко отодвинулась, и они от неожиданности влетели в крошечную, почти пустую каморку за ней. Балансируя, они вновь обрели равновесие и огляделись.

* * *

Землянин указал на ломаные, рваные полоски ржавчины на полу и на линию, оставшуюся в месте соединения двери со стеной.

— Крепенько же, видать, ваш народец запечатал эту комнату. Цепи разорвались только потому, что давно проржавели. Не иначе как тут что-то прятали.

Энтил покачал своей зеленой головой.

— Когда я в последний раз приходил сюда, тут никакой дверью и не пахло. И однако… — Он поднял атомитовую лампу повыше и быстро оглядел комнату. — Похоже, здесь все равно ничего нет.

Он оказался прав. Кроме не поддающегося описанию прямоугольного комода, стоявшего на шести коротких ножках, там было невероятно много пыли и царил затхлый, почти удушающий запах давно закрытых гробниц.

Карл подошел к комоду и попытался вытащить его из угла, где тот стоял. Комод не поддавался, но под настойчивыми пальцами Карла сдвинулась крышка.

— Крышка съемная, Энтил. Смотри! — Он указал на небольшое углубление внутри, где лежала квадратная пластинка из какого-то стекловидного вещества и пять цилиндров шестидюймовой длины, по форме напоминающих авторучки.

При виде этих предметов Энтил заверещал от восторга и впервые за время знакомства с Карлом разразился потоком свистящей венерианской тарабарщины. Он взял стекловидную пластинку и внимательно ее осмотрел. Карл тоже: его переполняло любопытство. Пластинка была густо испещрена многоцветными точками, но, похоже, не она вызвала ликование Энтила.

— Что это такое, Энтил?

— Один полный документ на нашем древнем церемониальном языке. До сих пор нам попадались лишь разрозненные отрывки. Это великая находка.

— А ты можешь расшифровать его? — Теперь Карл смотрел на этот предмет с большим уважением.

— Думаю, что смогу. Это мертвый язык, я в нем почти не разбираюсь. Видишь, это цветовой язык. Каждое слово обозначено сочетанием из двух, а то и трех цветных точек. Цвета, правда, весьма тонко дифференцированы, и землянину, даже найди он ключ к этому языку, пришлось бы пользоваться при чтении спектроскопом.

— А ты можешь поработать над ним прямо сейчас?

— Да, пожалуй, смогу. Свет атомитовой лампы похож на дневной, и, вероятно, особых трудностей у меня не возникнет. Однако это дело требует времени, так что ты, пожалуй, продолжай осмотр. Заблудиться не заблудишься, если будешь оставаться в этом здании.

Карл ушел, взяв вторую атомитовую лампу, а Энтил склонился над древней записью, кропотливо расшифровывая ее.

Землянин вернулся через два часа, а Энтил так и сидел в том положении, в каком он его оставил. Правда, теперь на лице венерианца было выражение ужаса, которого прежде не было. «Цветовое» послание, будто ненужное, валялось у его ног. На шумное появление землянина он не обратил ровно никакого внимания. Будто окаменев от страха, он сидел и смотрел в одну точку. Карл подскочил к нему.

— Энтил, Энтил, что случилось?

Голова Энтила, будто погруженная в вязкую жидкость, медленно повернулась, а глаза невидящим взором посмотрели на Карла. Карл обхватил его за тонкие плечи и безжалостно потряс.

Венерианец пришел в себя. Высвободившись из объятий Карла, он вскочил на ноги, взял из комода в углу пять цилиндриков, причем взял как-то неохотно, и сунул их в свою сумку. Туда же он положил и расшифрованную пластинку.

Потом закрыл крышку комода и сделал Карлу знак, что они уходят.

— Пора идти, Карл. Мы и так пробыли здесь слишком долго.

Они молча выбрались обратно, пока снова не оказались на пропитанной влагой поверхности Венеры. Еще стоял день, но сумерки были не за горами. Придется поторопиться, если они хотят добраться до Афродополиса засветло. Карл поднял воротник своего макинтоша, натянул прорезиненную кепку на лоб и зашагал.

Они проходили милю за милей, и вот на сером горизонте снова показался город под куполом. Землянин жевал на ходу влажные сандвичи с ветчиной, ему не терпелось поскорее оказаться в уютном и сухом Афродополисе. На протяжении всего пути венерианец хранил гробовое молчание, не удостаивая своего спутника даже взглядом.

Карл принимал это философски. К венерианцам он относился с гораздо большим уважением, чем основная масса землян, но даже он испытывал нечто вроде презрения к ультраэмоциальному характеру Энтила и ему подобных. Его задумчивость была не чем иным, как проявлением чувств, тогда как Карл в подобном случае скорее всего просто слегка нахмурился бы. И, поскольку он это понимал, настроение Энтила на нем никак не отразилось.

Однако воспоминание о навязчивом испуге в глазах Энтила вызвало у Карла легкое беспокойство. Испуг появился после расшифровки той странной пластинки. Какую же тайну можно было открыть в этом послании пращуров, ученых-венерианцев?

Карл долго не мог решиться, но наконец спросил:

— Что там написано на пластинке, Энтил? Наверное, что-то интересное, раз ты прихватил ее с собой?

Энтил в ответ лишь сделал знак поторопиться, и сам погружался в сгущающуюся темноту с удвоенной быстротой. Карл был озадачен и несколько обижен. До конца пути он больше не делал попыток заговорить.

Однако когда они добрались до Афродополиса, венерианец нарушил молчание. Его морщинистое лицо, изможденное и искаженное гримасой, повернулось к Карлу, и на нем отразилось выражение, какое бывает у человека, пришедшего к исключительно неприятному решению.

— Карл, — заговорил он, — мы были друзьями, поэтому я хочу дать тебе дружеский совет. На следующей неделе ты улетаешь на Землю. Я знаю, что твой отец занимает высокое положение в советах Планетарного Президента. В не столь отдаленном будущем ты и сам, вероятно, станешь важной персоной. Вот почему я совершенно искренне прошу тебя употребить все свое влияние к тому, чтобы Земля не слишком нажимала на Венеру. Я, со своей стороны, будучи наследным дворянином из самого большого племени на Венере, сделаю все, что смогу, чтобы подавить все попытки насилия.

Карл нахмурился.

— За всем этим, похоже, что-то кроется. Я ничего не понимаю. Что ты хочешь сказать?

— А вот что. Если только условия жизни не будут улучшены… причем быстро… Венера восстанет. В таком случае у меня не будет выбора, кроме как предложить ей свои услуги, а уж тогда Венера больше не будет беззащитной.

Эти слова только позабавили землянина.

— Полно, Энтил. Твой патриотизм достоин восхищения, а претензии обоснованны, только мелодрама и шовинизм совершенно меня не трогают. Я прежде всего реалист.

— Поверь мне, Карл, — в голосе венерианца появилась непонятная серьезность. — Не буду ничего говорить, скажу лишь, что в случае восстания на Венере я не могу поручиться за безопасность Земли.

— Безопасность Земли! — Чудовищность этих слов ошеломила Карла.

— Да, — продолжал Энтил, — ибо меня могут заставить уничтожить Землю. Ну вот, ты все знаешь. — С этими словами он повернулся и исчез в зарослях, через которые вела тропка к венерианской деревушке по соседству с большим куполом.

Прошло пять лет — это были годы бурных волнений, Венера как бы ворочалась во сне, будто пробуждающийся вулкан. Близорукие земные хозяева Афродополиса, Венерии и других городов под куполами благодушно игнорировали все сигналы опасности. Если они вообще и вспоминали о маленьких зеленых венерианцах, так непременно с презрительной гримасой на лице, как бы желая сказать: «А-а, эти штуковины!»

Но терпению «этих штуковин» пришел конец, и националистически настроенные Зеленые Банды с каждым днем становились все горластей. И вот одним серым днем, ничем не отличавшимся от других предшествовавших ему серых дней, толпы туземцев восстали и заполонили города.

Купола поменьше, застигнутые врасплох, не устояли. Не успели дрогнувшие в бою земляне сообразить, что происходит, как потеряли уже половину Венеры.

Сбитая с толку и ошарашенная столь неожиданным развитием событий — которые, разумеется, следовало бы предвидеть, — Земля отправила оружие и продовольствие жителям остальных осажденных городов и принялась снаряжать огромный космический флот для возвращения отдельных территорий.

На Земле царила атмосфера раздражения, но испуга не было: ведь там знали, что легко вернуть потерянное в результате внезапной атаки. По крайней мере, так считали.

Представьте же в таком случае изумление руководителей Земли, когда в наступлении венерианцев не возникло ни малейшего перерыва. Венузия-Сити была хорошо обеспечена оружием и продовольствием, наружная система обороны была в полном порядке, люди стояли на своих постах. Крошечная армия голых, безоружных туземцев приблизилась к городу и потребовала безоговорочной капитуляции. Венузия высокомерно отказалась и послала на Землю радостное сообщение о наглости безоружных туземцев, которые так безрассудно упивались успехом.

И вдруг послания прекратились, а туземцы овладели Венузией. Та же участь постигла и другие считавшиеся хорошо укрепленными города. Даже сам Афродополис, с населением в полмиллиона, пал перед жалкой кучкой из пятисот венерианцев. И это при том, что в распоряжении защитников города имелось самое современное оружие, известное на Земле.

Земное Правительство скрыло эти факты, и сама Земля совершенно не догадывалась о странных событиях на Венере, однако государственные мужи нахмурились, выслушав странное сообщение Карла Фрэнтора, сына министра образования.

Военный министр Джек Хирсен встал и возмущенно сказал:

— Вы что же, хотите, чтобы мы всерьез отнеслись к случайному заявлению какого-то полоумного «зеленыша» и заключили мир с Венерой на ее условиях? Это исключено. С этими чертовыми скотами можно говорить только на языке силы. Наш флот сотрет их с лица Вселенной, и пора бы уже это сделать.

— Эта задача может оказаться не такой уж и простой, Хирсен, — возразил седовласый Фрэнтор-старший, поспешая на помощь сыну. — Многие из нас давно уже утверждают, что политика Правительства в отношении Венеры неправильна. Кто знает, какие средства нападения они нашли и как намерены их применить.

— Сказки! — воскликнул Хирсен. — Вы относитесь к «зеленышам», как к людям, а они животные и должны быть благодарны за блага цивилизации, к которым мы их приобщили. Не забывайте, мы относимся к ним гораздо лучше, чем мы относились на заре нашей истории к некоторым нашим же земным расам, например, к краснокожим индейцам.

Карл Фрэнтор снова горячо вмешался в разговор:

— Надо исследовать эту загадку, господа! Угроза Энтила слишком серьезна, чтобы сбрасывать ее со счетов, какой бы глупой она ни казалась, а в свете побед венерианцев ее можно считать чем угодно, только не глупостью. Я предлагаю, чтобы вы направили меня на Венеру с адмиралом фон Блумдорффом в качестве специального посланника. Позвольте мне докопаться до сути этого дела, прежде чем мы нападем на них.

Тут впервые заговорил Жюль Дебюк, Президент Земли, человек мрачный и замкнутый:

— Во всяком случае, предложение Фрэнтора резонно. Кто против?

Возражений не было, хотя Хирсен нахмурился и сердито фыркнул. И вот, неделю спустя, Карл Фрэнтор вместе с космической армадой Земли отправился на Венеру.

После пятилетнего отсутствия Карла приветствовала какая-то совершенно неузнаваемая планета. Такая же серо-белая, насквозь мокрая, с теми же вроде бы разрозненными куполами городов, она тем не менее казалась совершенно иной.

Там, где прежде земляне надменно разгуливали среди съежившихся от страха венерианцев, теперь господствовали туземцы. Афродополис стал целиком и полностью туземным городом, а в кабинете бывшего губернатора восседал… Энтил!

Не веря своим глазам, Карл уставился на него. Он утратил дар речи.

— А ведь я так и думал, что из тебя может получиться важная шишка, — выдавил он наконец. — Эх ты, пацифист.

— Я тут ни при чем. Так распорядились обстоятельства, — ответил Энтил. — Но ты! Вот уж не думал, что именно ты будешь представителем своей планеты.

— Именно мне ты адресовал много лет назад свою дурацкую угрозу. И, как видишь, я пришел не один. — Он указал неопределенным жестом вверх, где, неподвижные и грозные, праздно повисли космические корабли.

— Ты пришел угрожать мне?

— Выслушать, каковы твои намерения и условия.

— Нет ничего проще. Венера требует независимости и признания ее Землей в качестве равной и суверенной державы. Мы, со своей стороны, обещаем дружбу и свободную и неограниченную торговлю.

— И вы полагаете, что мы примем это без борьбы?

— Я надеюсь, что да… ради собственного блага Земли. Карл нахмурился и в раздражении откинулся на спинку кресла.

— Ради бога, Энтил, время загадочных намеков прошло. Раскрой свои карты. Как вам с такой легкостью удалось овладеть Афродополисом и другими городами?

— Мы были вынуждены пойти на это, Карл, мы этого не хотели. — Голос Энтила от возбуждения зазвучал пронзительно. — Они не принимали наших справедливых условий сдачи и начинали палить из своих тонитовых ружей. Нам… нам пришлось применить… это оружие. А после пришлось добить большинство землян — просто из жалости.

— Ничего не понимаю. О каком оружии ты говоришь?

— Помнишь, как мы ходили с тобой в руины Аш-таз-зора, Карл? Потайная комната, древняя запись, пять небольших цилиндриков?

Карл мрачно кивнул:

— Так я и думал, но я не был уверен.

— Это оказалось ужасное оружие, Карл. — И Энтил поспешно продолжая, как будто сама мысль о применении этого оружия была ему невыносима: — Его создали древние… но они никогда его не применяли. Вместо этого они его спрятали, и я ума не приложу, почему они его вообще не уничтожили. Жаль, что не уничтожили, право слово. А вот не уничтожили, и я, найдя его, вынужден был применить его… на благо Венеры. — Его голос понизился до шепота, но он собрался с духом и заставил себя объяснить: — Те небольшие цилиндрики, которые ты видел, Карл, оказались в состоянии создавать силовое поле какой-то неизвестной нам природы (тут древние весьма благоразумно отказываются высказываться до конца), поле, которое способно разъединять мозг и разум.

— Что?! — Карл уставился на него с раскрытым от удивления ртом. — Что ты такое говоришь?

— Ну, тебе, вероятно, известно, что мозг — это всего лишь вместилище разума, а не сам разум. Природа «разума» является загадкой, неизвестной даже нашим древним; но чем бы он ни был, он использует мозг в качестве своего посредника для выхода в материальный мир.

— Ясно. И ваше оружие… отключает разум от мозга… делает разум беспомощным… этакий космопилот без контрольных приборов…

Энтил мрачно кивнул.

— Ты когда-нибудь видел лишенное разума животное? — спросил он вдруг.

— Ну да, собаку — на занятиях по биологии, еще когда учился в колледже.

— Тогда идем, я покажу тебе лишенного разума человека.

Карл последовал за венерианцем к лифту. Пока он стрелой несся к нижнему этажу, где располагалась тюрьма, его разум пребывал в смятении. Разрываемый на части ужасом и яростью, Карл испытывал то безрассудное желание убежать, то непреодолимое стремление умертвить стоявшего рядом венерианца. Будто в тумане, он вышел из лифта и последовал за Энтилом по мрачному коридору, петлявшему между рядами крошечных зарешеченных камер.

— Вон. — При звуке голоса Энтила Карл очнулся, будто попал под струю холодной воды. Он проследовал за указующей перепончатой рукой и уже не мог оторвать взгляда от представшей перед ним отвратительной человеческой фигуры. То есть человека она напоминала только очертаниями. Оно, это существо, — Карл просто не мог себе представить, что это «он» — безмолвно сидело на полу, а огромные вытаращенные глаза неотрывно смотрели на голую стену перед ним. Глаза, лишенные души, отвисшие губы, с которых стекали слюни, бесцельно движущиеся пальцы. Карлу стало дурно, и он поспешил отвернуться.

— Он не совсем децеребрирован, — тихо проговорил Энтил. — Органически его мозг безупречен и неповрежден. Он просто… отключен.

— Как же он живет, Энтил? Почему не умирает?

— Потому что не тронута вегетативная нервная система. Поставь его, и он не упадет. Толкни его — и он снова обретет равновесие. У него бьется сердце. Он дышит. Если положить пищу ему в рот, он проглотит, хотя он умрет от голода, но сам не исполнит акт поедания пищи, которую поставят перед ним. Это жизнь… в некотором роде, но лучше уж смерть, так как это отключение навсегда.

— Это ужасно… ужасно…

— Это даже хуже, чем ты думаешь. Я убежден, что где-то внутри этой человеческой скорлупы по-прежнему существует разум, совершенно неповрежденный. Представляешь себе, какие муки испытывает он, заключенный в тело, которое уже не подвластно его контролю?

Карл вдруг оцепенел.

— Одними невыразимыми зверствами вам Землю не одолеть. Это невероятно жестокое оружие, но не более смертоносное, чем любое их десятков наших.

— Пожалуй, Карл, ты и на миллионную долю не представляешь себе, насколько смертоносно «поле расцепления». Это поле независимо от пространства и, возможно, от времени, так что диапазон его действия может быть расширен чуть ли не беспредельно. Ты знаешь, что потребовался всего один разряд, чтобы все теплокровные существа в Афродополисе стали беспомощными? — от напряжения Энтил повысил голос. — Да знаешь ли ты, что я в состоянии омыть этим полем ВСЮ ЗЕМЛЮ и ОДНИМ УДАРОМ превратить все ваши кишащие миллиарды в дубликат вон той мертво-живой оболочки?

Карл не узнал собственного голоса, когда прошипел:

— Изверг! И ты единственный, кто знает тайну этого чертова поля?

Энтил глухо рассмеялся:

— Да, Карл, вина лежит на мне одном. Однако если ты меня убьешь, это делу не поможет. На случай моей смерти есть другие, кто знает, где найти эту запись, и относится к Земле не так сочувственно, как я. Ты совершенно безопасен для меня, ибо моя смерть была бы концом вашего мира.

Землянин был сломлен. У него не осталось и тени сомнения в могуществе венерианца.

— Сдаюсь, — пробормотал он, — сдаюсь. Что мне сказать моему народу?

— Сообщи о моих условиях и о том, что я мог бы сделать, если бы захотел.

Карл отпрянул от венерианца, как если бы одно его прикосновение означало смерть.

— Я сообщу.

— Скажи также, что Венера не помнит зла. Мы не хотим применять наше оружие, оно до того ужасно, что от его применения лучше воздержаться. Если нам предоставят независимость на наших условиях и позволят принять некоторые разумные меры предосторожности против повторного порабощения в будущем, мы зашвырнем все наши пять аппаратов и инструкцию на Солнце.

Голос землянина нисколько не изменился, он так же невыразительно прошептал:

— Я скажу им это.

Адмирал фон Блумдорфф полностью оправдывал свою прусскую фамилию, и его военный кодекс был обыкновенным кодексом грубой силы. Так что, вполне естественно, сообщение Карла вызвало с его стороны взрыв саркастического смеха.

— Вы набитый дурак, — рвал и метал адмирал. — Вот до чего доводят все эти слова, разговоры и прочие глупости. И вы еще смеете возвращаться ко мне со всеми этими бабушкиными сказками о загадочном оружии, о несказанной силе! Без единого доказательства вы принимаете за чистую монету все, что вам говорит этот чертов «зеленыш» и униженно сдаетесь. Вы что, не умеете угрожать? Вы что, не умеете блефовать? Не умеете лгать, наконец?

— Он не угрожал, не блефовал и не лгал, — спокойно ответил Карл. — Он сказал божью правду. Видели бы вы этого децеребрата…

— Ба! Вот где вы больше всего дали маху. Вам демонстрируют сумасшедшего, какого-нибудь самого обыкновенного шизика, и говорят: «Вот наше оружие», а вы сразу все принимаете на веру, без единого вопроса! Да они хоть вам его показывали, это оружие?

— Разумеется, нет. Оружие смертоносное. Не станут же они убивать венерианца, чтобы удовлетворить мое любопытство. Впрочем, вы бы тоже свой козырь врагу не показали. А теперь ответьте-ка мне на два-три вопроса. Почему Энтил так уверен в себе? Как ему удалось с такой легкостью отвоевать всю Венеру?

— Признаю, этого я объяснить не могу, но разве это доказывает правдивость их собственной версии? Во всяком случае, мне претит этот разговор. К черту теории, мы атакуем сейчас же. Я угощу их реактивными тонитовыми снарядами, а вы понаблюдайте за их уродливыми рожами, посмотрите, как они теперь поблефуют.

— Но, адмирал, вы обязаны передать мое сообщение Президенту.

— А я и передам — после того, как от Афродополиса не останется камня на камне.

Он включил главный передатчик.

— Внимание, всем кораблям! Боевое построение! Через пятнадцать минут начинаем обстрел Афродополиса из тонитового оружия. — Он повернулся к ординарцу. — Пусть капитан Ларсен поставит в известность Афродополис, что им дается пятнадцать минут на то, чтобы выбросить белый флаг.

Последовавшие за этим приказом минуты держали Карла Фрэнтора в напряжении и стоили ему немалых нервов. Он молча сидел, закрыв лицо руками, и пощелкивание хронометра в конце каждой минуты громом отдавалось у него в ушах. Бормоча, он шепотом отсчитывал эти удары — 8, 9, 10. Боже!

До верной смерти оставалось всего пять минут! Но действительно ли это верная смерть? Может, фон Блумдорфф прав и венерианцы нагло блефуют?

Вестовой катапультировался в комнату и отдал честь.

— Только что получен ответ «зеленышей», сэр.

— Ну? — фон Блумдорфф так и подался вперед.

— В нем говорится: «Убедительно просим флот не атаковать. В противном случае мы не отвечаем за последствия».

— И это все?! — раздался гневный крик.

— Да, сэр.

Адмирал разразился площадной бранью.

— Ну, черт меня дери, какая наглость! — вскричал он. — Они еще смеют блефовать до самого конца!

Едва он договорил, истекла пятнадцатая минута и могучая армада пришла в движение. В быстром упорядоченном полете корабли молниеносно понеслись вниз к облачному покрову Второй планеты. Фон Блумдорфф мерзко ухмылялся, наблюдая на экране телевизора картину, внушающую благоговейный страх… как вдруг математически точное боевое построение сломалось.

Адмирал вытаращился и протер глаза. Весь дальний фланг флота будто сошел с ума. Сперва корабли дрогнули, потом изменили направление и разлетелись по сторонам, описывая немыслимые траектории. Тут же с другого фланга поступили сообщения о том, что левое крыло перестало отвечать по радио.

Атака на Афродополис сорвалась, так как был отдан приказ перехватить корабли, которые потеряли управление. Фон Блумдорфф расхаживал взад и вперед по комнате и рвал на себе волосы.

— Вот оно, их оружие! — мрачно выкрикнул Карл Фрэнтор и снова погрузился в молчание.

Из Афродополиса вообще никаких сведений не поступало.

Битых два часа остатки земного флота вели борьбу с своими же кораблями. Следуя беспорядочными курсами пораженных судов, они настигали их и брали на абордаж. Состыковавшись затем методом жесткой стыковки, они использовали целенаправленные ракетные взрывы, пока сумасшедший полет других кораблей не прекращался. Двадцать кораблей так и не удалось спасти: одни попали на какую-то орбиту вокруг Солнца, другие унеслись в неизвестном направлении, третьи упали на Венеру.

Ничего не подозревавшие члены поисковых партий, ступая на борт оставшихся от левого крыла кораблей, в ужасе так и застывали на месте. В каждом корабле они находили по 75 вытаращивших глаза, лишенных разума человеческих оболочек. И ни одного человеческого существа.

Кое-кто из первопришедших зашелся истошным криком и в панике бежал. Других просто вырвало, и они отвернулись. Один из офицеров, мгновенно оценивший ситуацию, спокойно вытащил свой атомопистолет и расстрелял всех децеребратов, каких увидел.

Адмирал фон Блумдорфф, услышав худшее, из гордого задиры и хвастуна превратился в развалину. Ему привели показать одного из децеребратов, и он в ужасе попятился.

Карл Фрэнтор не сводил с него покрасневших глаз:

— Ну, адмирал, вы удовлетворены?

Но адмирал даже не ответил. Он выхватил пистолет, и не успели его остановить, как он выстрелил себе в голову.

Карл Фрэнтор снова стоял перед членами Президентского кабинета, перед кучкой удрученных и испуганных людей. Его доклад был вполне определенным и не оставлял никаких сомнений относительно курса, которого следует теперь придерживаться.

Президент Дебюк во все глаза смотрел на децеребрата, представленного в качестве образца.

— Нам конец, — сказал он. — Мы должны безоговорочно сдаться, просить их о милости. Но когда-нибудь…

— Его глаза сверкнули огнем отмщенья.

— Нет, господин Президент, — зазвенел голос Карла, — никаких «когда-нибудь». Мы должны дать венерианцам то, что принадлежит им по праву — свободу и независимость. Кто старое помянет, тому глаз вон. Наши мертвые — это расплата за полувековое рабство Венеры. Отныне в Солнечной системе должен установиться новый порядок, родиться новый день.

Президент задумчиво склонил голову, затем снова поднял ее.

— Вы правы, — решительно ответил он. — Не должно быть и мысли о возмездии.

Два месяца спустя был подписан мирный договор, и Венера стала тем, чем остается и по сей день, — независимой и суверенной державой. А после подписания договора в сторону Солца вихрем унеслась крошечная точка. Это было… то самое ужасное оружие, от применения которого лучше воздержаться.

Айзек Азимов

День охотников

Все кончилось в тот же вечер, когда и началось. Да и особенного-то ничего не произошло. Просто эта история взволновала меня и волнует по сей день.

Видите ли, Джо Блоч, Рей Мэннинг и я сидели за своим любимым столом в баре на углу — делать было нечего, надо было как-то убить время. Такое вот начало.

Все затеял Джо Блоч, заговорив об атомной бомбе и о том, что, по его мнению, следует с ней сделать, добавив при этом, что, мол, еще пять лет назад кто бы о ней вообще подумал. А я сказал, нет, пять лет назад о ней многие думали и даже писали о ней рассказы, а вот теперь им придется туго — попробуй-ка потягайся с газетами. В результате всего этого завязался общий разговор о том, как самое невероятное становится явью, причем приводилось множество примеров.

Рей заявил, будто слышал от кого-то, что какой-то крупный ученый отправил в прошлое кусок свинца на две секунды или на две минуты, а может, и на две тыясячные секунды — он не уверен, на сколько именно. А этот ученый, мол, никому ничего не рассказывает, потому как считает, что никто ему не поверит.

Ну, тут я, не без сарказма, спросил, откуда же тогда он-то об этом узнал. У Рея немало друзей, только ведь они и мои друзья, и ни один из них ни с каким крупным ученым не знаком. Но Рей лишь ответил: неважно, мол, как он узнал, — хочешь верь, хочешь нет.

Ну, а после этого уже ничего не оставалось, кроме как завести разговор о машинах времени, о том, как, предположим, вы бы вернулись в прошлое и убили бы собственного дедушку; или о том, почему не вернется никто из будущего и не расскажет нам, кто выиграет очередную войну, или даже о том, а можно ли будет после нее жить хоть где-нибудь на Земле, независимо от того, кто выйдет победителем.

Рей, например, считал, что неплохо было бы знать победителя седьмого забега, пока еще идет шестой. Но Джо считал по-другому.

— Беда ваша, ребята, в том, что у вас на уме одни войны да скачки. А мне просто интересно. Знаете, что бы сделал я, будь у меня машина времени?

Нам, разумеется, сразу же захотелось это узнать, и мы, как уже не раз бывало, приготовились над ним посмеяться, неважно, что он там еще задумал.

— Будь она у меня, — продолжал он, — я бы вернулся на пару, а то и на пяток, а может, и на все пятьдесят миллионов лет назад и узнал, что случилось с динозаврами.

Лучше бы Джо этого вообще не говорил, потому как мы с Реем оба не видели в этом никакого смысла. Рей сказал: кого, мат, волнуют какие-то там динозавры, а я добавил, что единственное, на что они оказались способны, это оставить целую кучу скелетов для любителей протирать полы в музеях, и что они хорошо сделали, что ушли с дороги и освободили место для людей. Тут Джо, разумеется, говорит, что некоторые его знакомые — и окидывает нас многозначительным взглядом — ничуть не лучше динозавров, но мы не обращаем на это никакого внимания.

— Вы, глупые ребятки, можете себе смеяться и делать вид, будто что-то там знаете, но это потому, что вы начисто лишены воображения, — говорит он. — Эти динозавры были громадные. Миллионы всевозможных видов — здоровенные, как дома, и безмозглые, как дома, — по всей Земле. А потом вдруг, совершенно неожиданно, вот так, — и он щелкает пальцами, — их уже нет, ни одного.

Как это так, захотелось нам узнать.

Но он как раз допивал пиво, а другой рукой, держа в ней монету и как бы желая продемонстрировать, что хочет расплатиться, подзывал Чарли, официанта, и потому лишь пожал плечами:

— Не знаю, хотя я не прочь бы это узнать.

Вот и все. На этом бы все и закончилось. Я бы сказал что-нибудь, Рей отпустил бы какую-нибудь шуточку, мы бы пропустили еще по кружечке, потрепались бы о погоде и о «Бруклинских ловкачах» и забыли бы даже и думать о динозаврах.

Только этого не произошло, и теперь я ни о чем другом не думаю, только о динозаврах, и меня буквально тошнит.

Потому что один забулдыга за соседним столом поднимает глаза и кричит:

— Эй!

Мы его даже не заметили. Так уж у нас заведено: когда ходим по барам, не выискивать незнакомых бухариков. Тут за знакомыми-то не знаешь как уследить. На столе перед этим чудиком стояла уже ополовиненная бутылка виски, в руке он держал полупустой стакан.

— Эй! — произнес он, и мы все на него воззрились, а Рей сказал:

— Спроси его, Джо, чего ему.

Джо сидел к нему ближе всех. Он откинулся на стуле, балансируя на задних ножках, и спросил:

— Что вам угодно?

А забулдыга ответил:

— Мне послышалось, вы, джентльмены, упоминали динозавров?

Он слегка покачивался над столом, глаза у него налились кровью, а глядя на его рубашку, можно было догадаться, что когда-то она была белой, но нас, наверное, озадачили его голос и его манера говорить. В них не было ничего от выпивохи, если вы понимаете, о чем я толкую.

Во всяком случае, Джо вроде как успокоился и сказал:

— Ну да. Вас что-нибудь интересует?

Он вроде как улыбнулся нам. Странная это вышла улыбка: она начиналась в уголках рта, но, не дойдя до глаз, угасала. Он сказал:

— Вы бы хотели построить машину времени и вернуться в прошлое, чтобы узнать, что случилось с динозаврами?

Я видел, что Джо ожидает, что сейчас последует попытка что-нибудь у нас выманить, вызвав нас на доверительный разговор. Я и сам ожидал того же.

— А что? — спросил Джо. — Вы хотите предложить свои услуги? Хотите построить ее для меня?

— Нет, сэр, — ответил забулдыга, обнажив грязные зубы. — Я мог бы, да не стану. И знаете почему? Да потому, что пару лет назад я построил машину времени для себя, вернулся в мезозойскую эру и узнал, что случилось с динозаврами.

Позже я посмотрел в словаре, как пишется «мезозойская», вот почему я написал это слово правильно, если вдруг вы удивитесь; я узнал также, что мезозойская эра — это период, когда все динозавры занимались тем, чем там им полагалось заниматься. Но, разумеется, тогда мне было многое непонятно, и я склонялся к мысли, что с нами разговаривает какой-то ненормальный. Джо впоследствии утверждал, будто все знал об этой мезозойской хреновине, только пусть себе говорит и кричит сколько угодно, мы с Реем все равно ему не поверим.

Как бы там ни было, мы пригласили выпивоху к нашему столу. По-моему, я рассчитывал, что он поделится с нами своей бутылкой, да и другие, наверное, думали то же самое. Только, подсаживаясь к нам, он зажал бутылку в правой руке, и там она и осталась.

— Где это вы построили машину времени? — спросил Рей.

— В университете Среднего Запада. Мы работали над ней вместе с дочерью.

И выговор у него был такой, как будто он действительно сотрудник колледжа.

— И где же она сейчас, эта машина? — не удержался я. — У вас в кармане?

Он и глазом не моргнул, он вообще ни разу не рассердился на нас, как мы ни пытались острить. Он знай себе говорил, как будто виски развязало ему язык и ему безразлично, уйдем мы или останемся.

— Я ее поломал, — ответил он. — Она мне была не нужна. Надоела.

Мы ему не поверили и сочли его за никчемного человека. Пожалуйста, поймите меня правильно. Резон такой: ведь если бы кто-то изобрел машину времени, он мог бы загрести миллионы долларов — он мог бы загрести все деньги в мире, просто зная, что произойдет на бирже, на скачках, на выборах. Он бы не выбросил все это просто так, и мне безразлично, какие бы у него на то были мотивы. Да и потом, в путешествие во времени никто из нас все равно не собирался верить: а вдруг вы бы действительно убили собственного дедушку, и что тогда?

Впрочем, оставим это.

— Разумеется, вы ее поломали, — сказал Джо. — Ну еще бы. Как ваша фамилия?

Но на этот вопрос он нам так и не ответил. Мы задавали его ему несколько раз, а кончили тем, что стали называть его «профессором».

Он допил содержимое стакана и неторопливо наполнил его снова. Нам он ничего не предложил, и мы все тянули пиво.

— Ну, продолжайте, — сказал я. — Что же случилось с динозаврами?

Но ответил он не сразу. Он уставился в самую середину стола и говорил так, будто обращался к столу.

— Даже и не знаю, сколько раз Кэрол отправляла меня в прошлое — всего на несколько минут или часов, — прежде чем у меня получился этот большой скачок. Динозавры меня не интересовали; мне лишь хотелось посмотреть, насколько далеко может перенести меня машина на имеющемся в моем распоряжении количестве энергии. Вероятно, это было опасно, но особого значения не имело. Тогда шла война — подумаешь, еще одна потерянная жизнь!

Он нежно прижал к себе стакан, как будто задумался о жизни вообще; потом он, похоже, перескочил сразу через многое и продолжал:

— Стояла ясная, солнечная погода; земля была сухая, твердая. Не было ни болот, ни папоротников. Никаких признаков мезозойского биогеоценоза, который мы обычно ассоциируем с динозаврами.

Во всяком случае, мне кажется, сказал он именно так. Заумные слова до меня не всегда доходили, поэтому дальше я буду вставлять лишь те, которые запомнил. Написание их я проверил и должен сказать, что, хоть он и здорово заложил в тот вечер, произносил он их без запинки.

Это-то, наверное, и встревожило нас. Он говорил так, как будто ему все знакомо, и все эти слова, что называется, прямо скатывались у него с языка.

— Был поздний век, — продолжал он, — безусловно, меловой период. Динозавры уже находились на стадии исчезновения — все, кроме маленьких, с металлическими поясами и этими своими пистолетами.

Тут, как мне показалось, Джо чуть не клюнул носом в пиво. Когда профессор с некоторой грустью произнес эти слова, Джо, описав полукруг рядом со своим стаканом, так и подался вперед.

— Какие еще маленькие? — не на шутку разозлился он. — С чьими металлическими поясами? С какими пистолетами?

Профессор взглянул на него, потом опустил глаза обратно в никуда.

— Это были маленькие рептилии, ростом в четыре фута. Они стояли на задних ногах, сзади болтался толстый хвост, и у них были короткие руки с пальцами. На талиях у них были пристегнуты широкие металлические пояса, на которых висели пистолеты. Причем не обычные пистолеты, которые стреляют пулями, а энергометы.

— Что-что? — спросил я. — Скажите, когда это было? Миллионы лет назад?

— Совершенно верно, — согласился он. — Они были покрыты чешуей, у них не было век, и они, вполне вероятно, откладывали яйца. Но они пользовались энергометами. Их было пятеро. Как только я выбрался из своей машины, они бросились ко мне. Их, наверное, были миллионы по всей Земле — миллионы. По всей земной поверхности. Они тогда определенно были хозяевами положения.

По-моему, именно тут Рей решил, что профессор ему попался: на лице у Рея появилось такое выражение, из-за которого тебя так и подмывает грохнуть его по голове пустой пивной кружкой — полную-то жалко.

— Ах, вот как, профессор, их, значит, были миллионы? — сказал он. — А как же эти ребята, которые только тем и занимаются, что разыскивают старые кости и носятся с ними, пока не определят, как выглядели динозавры? Музеи буквально забиты их скелетами, разве нет? А вы видели хоть один с металлическим поясом? Если бы их были миллионы, что же с ними стало? Где же их кости?

Профессор вздохнул, вздохнул с самой неподдельной грустью. Вероятно, до него впервые дошло, что он выступает в баре перед тремя простыми парнями в рабочих спецовках. А может, ему было все равно.

— Ископаемых находят не так уж и много, — возразил он. — Подумайте, сколько всего животных жило на Земле. Сколько миллиардов и триллионов. И сравните с тем, сколько мы находим ископаемых. А ведь эти ящеры были разумными существами. Не забывайте об этом. Они не собирались попадать в снежные заносы или в грязь, не собирались они и падать в лаву, разве что совершенно случайно. А теперь вспомните, как мало обнаружено ископаемых людей — даже тех субразумных человекоподобных обезьян, живших миллион лет назад.

Говоря это, он смотрел на свой полупустой стакан и все вертел его и вертел в руках.

— Да и что бы показали ископаемые? — сказал он. — Металлические пояса ржавеют, от них ничего не остается. Эти маленькие ящеры были теплокровными. Я-то это знаю, но вы бы не могли доказать это по окаменелым костям. Ну и что? А можно было бы через миллион лет определить по скелету человека, как выглядит Нью-Йорк? Могли бы вы отличить человека от гориллы и сказать, кто придумал атомную бомбу, а кто ел бананы в зоопарке?

— Ну нет, — решительно возразил ему Джо. — Скелет гориллы от человеческого отличит кто угодно. У человека мозг больше. Любой дурак скажет, кто обладал разумом.

— Да что вы? — Профессор засмеялся сам себе, как будто все это до того просто и очевидно, что и времени на объяснения тратить не стоит. — Вы судите обо всем по тому типу мозга, который удалось развить человеческим существам. Эволюция идет по-разному. Птицы летают по-своему, летучие мыши — по-своему. У жизни множество всяких закавык. Как вы думаете, какой частью своего мозга вы пользуетесь? Примерно пятой. Именно так утверждают психологи. Насколько им известно — насколько известно всем, — восемьдесят процентов нашего мозга вообще не используется. Каждый как бы работает на малой скорости, кроме разве что нескольких человек за всю историю. Леонардо да Винчи, например. Архимед, Аристотель, Гаусс, Галоа, Эйнштейн…

Кроме Эйнштейна, я никогда ни о ком из них не слыхал, но даже и бровью не повел. Он назвал и нескольких еще, но я здесь вставил лишь тех, кого запомнил. Затем он сказал:

— Мозг у тех маленьких рептилий был крошечный, может, в четверть человеческого, а может, и того меньше, но они использовали его весь — целиком и полностью. По их костям, вероятно, этого не скажешь, но они были разумные существа — разумные, как и люди. И они были хозяевами Земли.

И тут Джо выдал по-настоящему блестящую идею. Мне даже показалось на какое-то мгновение, что он припер-таки профессора к стенке, и я страшно обрадовался.

— Послушайте, профессор, — сказал он, — если эти ящеры были такие умные, почему же они после себя ничего не оставили? Где же их города, и здания, и всевозможные штуковины, которые мы постоянно находим от пещерных людей — каменные ножи и все такое прочее? Ну, черт меня дери, да если бы люди исчезли с лица земли, вы только представьте, что бы мы оставили после себя! Нельзя было бы пройти и милю, без того чтобы не наткнуться на какой-нибудь город. А наши дороги!

Но профессора просто было не удержать. Он даже как бы встряхнулся.

— Вы по-прежнему судите о других формах жизни по человеческим меркам, — просто ответил он. — Мы строим города, дороги, аэропорты и все остальное, что нам нужно, а они этого не делали. Они были по-другому устроены. Весь их образ жизни, во всем, был совершенно иной. Они не жили в городах. Искусства вроде нашего у них не было. Я не уверен, что же именно у них было, поскольку вся их жизнь была настолько чужда мне, что я просто оказался не в состоянии ее постичь… кроме пистолетов. Вот они-то были такие же, как у нас. Странно, правда? Насколько я знаю, может, мы каждый день натыкаемся на их останки и даже не догадываемся, что это такое.

Мне к тому времени весь этот треп уже изрядно поднадоел. Профессора просто невозможно было на чем-нибудь поймать. Чем умнее становился ты сам, тем умнее становился он.

— Послушайте, — сказал я. — Откуда вы столько обо всем этом знаете? Вы что, жили с ними? Или, может, они трекали по-английски? Или, того чище, вы сами говорите на языке ящеров? Скажите-ка на нем несколько слов.

Я, наверное, тоже взбеленился. Знаете, как бывает: скажет тебе парень что-нибудь такое, чему ты не веришь, потому как все это враки, а вот заставить его признать, что он врет, никак не можешь.

Профессор, однако, не разозлился, он лишь снова неторопливо наполнил стакан.

— Нет, — продолжал он, — я ничего не говорил, и они ничего не говорили. Они просто посмотрели на меня своими холодными, жесткими, немигающими глазами — глазами змеи, и я понял, что у них на уме, но я видел, что и они догадались, о чем думаю я. Не спрашивайте у меня, как это произошло. Произошло — и все тут. Все. Я понял, что они вышли на охоту, как знал я и то, что упускать меня они не собираются.

И мы не спросили. Мы просто сидели и смотрели на него, потом Рей сказал:

— А что дальше? Как вам удалось бежать?

— Это оказалось легко. По гребню холма суетливо прошмыгнуло какое-то животное. Оно было длинное — футов, наверное, десять — и узкое и бежало, припадая к земле. Яшеры возбудились, и их возбуждение передаюсь мне. Казалось, их захлестнула жажда крови, и, совершенно позабыв обо мне, они унеслись прочь. Я забрался обратно в машину, вернулся и разломал ее.

Такого конца нам еще сроду не приходилось слышать. Джо прокашлялся:

— Ну, и что же случилось с динозаврами?

— Как, неужели непонятно? А я-то полагал, что все довольно просто. Все сделали именно эти разумные яшеры. Они были охотниками — по инстинкту, по выбору. Это было их хобби в жизни. Они убивали не ради пищи, а ради развлечения.

— И они просто стерли с лица земли всех динозавров?

— Во всяком случае, всех, что тогда жили; все современные им виды. Думаете, это невозможно? А сколько времени понадобилось нам, чтобы уничтожить стадо бизонов в сто миллионов голов? А что стало с дронтом за несколько лет?! Предположим, если бы мы всерьез взялись за это, то сколько бы продержались львы, тигры и жирафы? Господи, да к тому времени, как я увидел этих ящеров, на Земле не осталось никакой крупной дичи — ни одной рептилии, пожалуй, длиннее пятнадцати футов. Все исчезло. Эти чертенята гонялись теперь за маленькими, суетливо перебегавшими по земле, и, вероятно, с сожалением вспоминали добрые старые времена.

Мы молча сидели, смотрели на свои пустые кружки и думали. Все эти динозавры, здоровенные, как дома, убиты маленькими ящерами с пистолетами. Убиты ради спортивного интереса.

Потом Джо наклонился над столом, положил руку на плечо профессора, легонько так, и потряс его.

— Эй, профессор, — сказал он, — но если так, то что же случилось с этими маленькими ящерами, у которых были пистолеты? А? Вы не возвращались туда, чтобы узнать?

— Вы все еще не понимаете? Ими уже овладевали новые желания. Я прочел это по их глазам. Крупная дичь у них кончалась — они лишились своего удовольствия. Ну и, как вы думаете, что же они сделали? Они обратились к другой дичи — самой крупной и самой опасной из всех — и повеселились на славу. Они охотились за этой дичью до конца.

— За какой еще дичью? — спросил Рей. Он ничего не понял, а мы с Джо все поняли.

— Да друг за другом, — громко сказал профессор. — Покончив со всеми остальными, они взялись друг за друга — пока не осталось ни одного.

И снова мы замолчали и задумались об этих динозаврах, здоровенных, как дома, а приконченных маленькими ящерами с пистолетами. Думали мы и об этих маленьких ящерах, которые так и не смогли перестать стрелять, даже когда упражняться в стрельбе можно было только друг на друге.

— Бедные глупые ящеры, — произнес Джо.

— Да, — вздохнул Рей, — бедные чокнутые ящеры. И тут случилось нечто такое, что нас не на шутку напутало. Профессор вдруг вскочил, а глаза у него были такие, будто вот-вот выскочат из орбит, а сам он накинется на нас.

— Дураки безмозглые! — закричал он. — Чего сидите и распускаете нюни по каким-то рептилиям, которые подохли сто миллионов лет назад? То был первый разум на Земле, и именно так он и кончил. Это уже в прошлом. Но мы-то уже второй разум — а как, черт побери, вы думаете, кончим мы?

Он оттолкнул стул и направился к двери. Но прежде чем совсем уйти, остановился и сказал:

— Бедное глупое человечество! Вот о чем надо плакать!

Айзек Азимов

Перст обезьяны

— Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да, — сказал Марми Таллинн, писатель-фантаст, всякий раз придавая голосу новую модуляцию и высоту тона. Кадык на его длинной шее ходил ходуном.

— Нет, — отрезал Лемюэл Хоскинс, редактор научно-фантастического журнала, глядя немигающим взором сквозь стекла очков в стальной оправе.

— Значит, вы против научного опыта. Вы и слушать меня не желаете. Как это понимать? Меня забаллотировали? — Марми принялся подниматься на носках и опускаться, дыхание у него участилось. В тех местах, где он хватался за голову, волосы его спутались.

— Один против шестнадцати, — сказал Хоскинс.

— Слушайте, — не унимался Марми, — ну почему вы всегда правы? Почему я всегда не прав?

— Марми посмотрите правде в глаза. С каждого из нас спрашивают по-своему. Упади тираж журнала, и я погорел. Меня тут же вышвырнут. Президент фирмы «Спейс паблишерс» даже не станет задавать вопросов, уж вы мне поверьте. Он просто посмотрит цифры. Но тираж пока не падает, а растет. Выходит, я хороший редактор. Ну, а с вами дело обстоит так: когда редакторы принимают вашу продукцию, вы талант. Когда они вас отвергают, вы бездельник. В данном конкретном случае вы бездельник.

— Есть и другие редакторы. На вас, знаете ли, свет клином не сошелся. — Марми воздел руки и растопырил пальцы. — Считать умеете? Вот сколько научно-фантастических журналов с удовольствием возьмут любое произведение Таллинна, причем возьмут с закрытыми глазами.

— Ну и на здоровье, — сказал Хоскинс.

— Послушайте, — голос Марми смягчился. — Вы хотите, чтобы я внес в повествование два изменения, верно? Вам нужен был вводный эпизод с войной в космосе. И я вам его представил, вот он. — Марми помахал рукописью под носом у Хоскинса, и тот отодвинулся, будто от нее попахивало. — Но вы также хотели, чтобы в эпизод, где действие происходит на обшивке корпуса космического корабля, я ввел короткую ретроспективную сцену с действием внутри корабля, — продолжал Марми, — А вот этого вам не видать как своих ушей. Если я пойду на это изменение, я испорчу концовку, которая в ее теперешнем виде исполнена пафоса и глубокого чувства.

Редактор откинулся в кресле и воззвал к своей секретарше, которая на протяжении этого спора знай себе неторопливо печатала. К подобным сценам она привыкла.

— Вы слышите, мисс Кейн? И он еще толкует о пафосе, глубоком чувстве… Что он, писатель, может понимать в таких вещах? Да вы меня послушайте! Если вы вставите эту ретроспективную сцену, вы усилите напряжение, уплотните сюжет, прибавите ему убедительности.

— Каким же образом я прибавлю ему убедительности? — в отчаянье вскричал Марми. — По-вашему, если я заставлю ребят в космическом корабле толковать о политике и социологии, когда они того и гляди взорвутся, повествование от этого станет убедительнее? О господи боже!

— А больше ничего и не остается. Если вы начнете толковать о политике и социологии после кульминации, читатель у вас заснет.

— Но я же пытаюсь доказать вам, что вы ошибаетесь. И я могу это доказать. Какой прок от разговоров, когда я условился о научном эксперименте…

— О каком еще эксперименте? — Хоскинс снова обратился к секретарше: — Как вам это нравится, мисс Кейн? Он уже вообразил себя одним из своих героев.

— Так уж вышло, что я знаком с одним ученым.

— С кем именно?

— С доктором Арндтом Торгессоном, профессором психодинамики из Колумбийского университета.

— Сроду о таком не слыхал.

— Я полагаю, это о многом говорит, — с презрением сказал Марми. — Вы никогда о нем не слыхали! Да вы и об Эйнштейне-то услышали только тогда, когда ваши авторы стали упоминать о нем в своих рассказах!

— Очень смешно. Ну, и что этот Торгессон?

— Он разработал способ научного определения ценности литературного произведения. Это огромная работа… она… она…

— И она закрытая?

— Разумеется, закрытая. Он же не профессор от научной фантастики. В научной фантастике, когда человек придумывает какую-нибудь новую теорию, он тут же растрезвонивает о ней в газетах. В настоящей жизни такого не бывает. Ученый порой годами экспериментирует, прежде чем что-нибудь напечатать. Публикация — дело нешуточное.

— Тогда откуда об этом знаете вы, если не секрет?

— Так уж вышло, что доктор Торгессон — мой поклонник. Так уж случайно оказалось, что ему нравятся мои рассказы. Так уж получилось, что он считает меня лучшим из всех писателей-фантастов.

— И он знакомит вас со своей работой?

— Совершенно верно. Я как будто чувствовал, что вы встанете на дыбы из-за этого рассказа, и попросил его устроить для нас показательный опыт. Он обещал — если только мы не станем болтать. Он сказал, что эксперимент будет интересный. Он сказал…

— Что же в нем такого тайного?

— Ну… — Марми замялся. — Послушайте, а что если бы я сказал вам, что у него есть обезьяна, которая из головы может отстукать на машинке «Гамлета»?

Хоскинс в тревоге воззрился на Марми.

— Что это вы тут устраиваете? Хотите сыграть со мной злую шутку? — Он повернулся к мисс Кейн: — Когда писатель десять лет строчит научную фантастику, его для вящей безопасности надо держать в клетке-одиночке.

Мисс Кейн знай себе размеренно печатает.

— Вы слышали, что я сказал, — продолжал Марми. — Обыкновенная обезьяна, на вид даже смешнее среднестатистического редактора. Я договорился на сегодняшний полдень. Пойдете со мной или нет?

— Разумеется, нет. Вы думаете, я оставлю кучу рукописей вот такой высоты, — он провел рукой по горлу, — ради ваших глупых шуток? Вообразили себя комиком, а я, значит, должен вам подыгрывать?

— Если это шутка, Хоскинс, я угощаю вас обедом в любом ресторане по вашему выбору. Мисс Кейн свидетель.

Хоскинс откинулся в кресле.

— Вы угостите меня обедом?! Вы, Мармадъюк Таллинн, самый известный в Нью-Йорке тунеядец, живущий в долг, собираетесь уплатить наличными?!

Марми всего передернуло — и не оттого, что его упрекнули в скупердяйстве, а потому, что произнесли его имя полностью, все его три ужасных слога.

— Повторяю, — заявил он, — обед за мной: где хотите и что хотите. Бифштекс, грибы, грудка цесарки, марсианский аллигатор — что угодно.

Хоскинс встал и взял шляпу с крышки ящика для картотеки.

— Да ради того только, чтобы поглядеть, как вы разворачиваете огромные старинные долларовые купюры, которые прячете в ложном каблуке своей левой туфли с тысяча девятьсот двадцать восьмого года, я бы пошел пешком в Бостон…

Доктор Торгессон был польщен. Он тепло пожал Хоскинсу руку и сказал:

— Я читаю «Космические истории». С тех самых пор, как приехал в эту страну, мистер Хоскинс. Превосходный журнал. И особенно мне нравятся рассказы мистера Таллинна.

— Вы слышите? — не удержался Марми.

— Слышу. Марми говорит, что у вас, профессор, есть какая-то одаренная обезьяна.

— Да, — ответил Торгессон, — но, разумеется, это должно остаться между нами. К публикациям я еще не готов, а преждевременная шумиха может погубить мою профессиональную карьеру.

— Дальше редактора не пойдет, профессор.

— Хорошо, хорошо, садитесь, джентльмены, садитесь. — Он принялся вышагивать перед ними туда-сюда. — Что вы сказали мистеру Хоскинсу о моей работе, Марми?

— Ничего, профессор.

— Так. Ну, мистер Хоскинс, поскольку вы редактор журнала научной фантастики, мне, я полагаю, не нужно спрашивать, имеете ли вы представление о кибернетике.

Хоскинс сверкнул из-под очков в стальной оправе взглядом, в котором сконцентрировались все его умственные способности.

— Ну да. Счетные машины… Массачусетский технологический институт… Норберт Винер… — Он пробормотал что-то еще.

— Да-да. — Торгессон зашагал быстрее. — Тогда вы должны знать, что на принципах кибернетики созданы компьютеры для игры в шахматы. Правила шахматных ходов и задачи игры встроены в их схемы. Возьмите любое положение на доске, и машина вычислит все возможные ходы с их последствиями и выберет тот единственный, который обеспечит наибольшую вероятность победы в партии. Машину даже можно настроить так, что она будет учитывать темперамент противника.

— Ну да, — согласился Хоскинс, задумчиво поглаживая подбородок.

— Теперь представьте ситуацию, в которой вычислительной машине предложат отрывок из литературного произведения, к которому компьютер затем может добавить слова из своего запаса. Из того словаря, который служит материалом для создания величайших литературных ценностей. Естественно, эту машину пришлось бы научить, что означают различные клавиши на пишущей машинке. Разумеется, подобный компьютер был бы гораздо сложнее, чем любой шахматный.

Хоскинс беспокойно заерзал.

— А как же обезьяна, профессор? Марми упоминал какую-то обезьяну.

— Но ведь именно к этому я и подхожу, — сказал Торгессон. — Естественно, ни одна рукотворная машина не может быть достаточно сложной. Другое дело — человеческий мозг. Человеческий мозг. Он и сам по себе уже вычислительная машина. Разумеется, я не могу использовать мозг человека: этого мне, увы, не позволяет закон. Но даже и мозг обезьяны, если им умело манипулировать, в состоянии сделать гораздо больше, чем любая машина, когда-либо созданная человеком. Подождите! Пойду принесу крошку Ролло.

Он вышел из комнаты. Хоскинс подождал немного, потом с опаской посмотрел на Марми и сказал:

— Эх, братец!

— В чем дело? — спросил Марми.

— В чем дело?! Да ведь этот человек — самозванец. Скажите мне, Марми, где вы наняли этого жулика?

— Жулика?! — оскорбился Марми. — Ну, знаете! Мы находимся в кабинете настоящего профессора в Фейеруэзер-Холл, Колумбийский университет. Надеюсь, хоть Колумбийский университет вы узнаете? На 116-й авеню вы видели статую Альма Матер. Я еще показал, где кабинет Эйзенхауэра.

— Разумеется, но…

— А это кабинет доктора Торгессона. Взгляните на эту пыль — он дунул на какой-то учебник и поднял целое облако пыли. — Одна эта пыль уже говорит о том, что тут все самое настоящее. А взгляните-ка на заглавие этой книжки: «Психодинамика человеческого поведения». Автор — профессор Арндт Ролф Торгессон.

— Допускаю, Марми, допускаю. Есть какой-то Торгессон, а это его кабинет. Как вы пронюхали, что настоящий Торгессон в отпуске, и как вам удалось воспользоваться его кабинетом, я не знаю. Но неужели вы пытаетесь убедить меня, что этот шут с его обезьянами и компьютерами — настоящий ученый? Х-ха!

— Судя по вашей природной подозрительности, можно сделать лишь один вывод: у вас было несчастливое и полное лишений детство.

— Подозрительность во мне развилась от постоянного общения с писателями, Марми. Ресторан я уже выбрал, и сводить меня туда вам обойдется в кругленькую сумму.

Марми фыркнул:

— Это не будет стоить мне даже того самого жалкого цента, который вы время от времени мне кидаете. Тс-с-с! Он возвращается.

К шее профессора льнула обезьянка-капуцин, имевшая очень грустный вид.

— А это, — представил профессор, — крошка Ролло. Поздоровайся, Ролло.

Обезьянка дернула себя за вихор.

— Боюсь, он переутомился, — сказал профессор. — Ну, вот тут у меня как раз кусок его рукописи.

Он опустил обезьянку, позволив ей дернуть себя за палец, а сам тем временем вытащил из кармана пиджака два листка бумаги и протянул их Хоскинсу. Тот прочел:

«Быть или не быть, таков вопрос. Что благородней духом — покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль, ополчася против роя смут, сразить их противоборством? Умереть, уснуть и только; и сказать, что сном кончаешь…»

Он поднял глаза.

— Это напечатал крошка Ролло?

— Не совсем. Это копия с того, что напечатал он.

— Ах, копия. Ну, крошка Ролло не знает своего Шекспира. Здесь должно быть: «…иль ополчась на море смут».

Торгессон кивнул.

— Вы совершенно правы, мистер Хоскинс. Шекспир действительно написал «море». Но, видите ли, это смешанная метафора. На море с оружием не бросаются. С оружием бросаются на толпу или войско. Ролло выбрал односложное слово и отстукал «рой». Это одна из редких ошибок Шекспира.

— Позвольте мне понаблюдать, как он печатает, — попросил Хоскинс.

— Пожалуйста. — Профессор выкатил столик с машинкой. За ней тянулся проводок. Он объяснил: — Приходится пользоваться электрической машинкой, поскольку иначе физическое напряжение оказывается слишком большим. Необходимо также подсоединить крошку Ролло вот к этому трансформатору.

Он сделал это, используя в качестве подводящих проводов два электрода, которые едва заметно торчали из шерсти на голове зверька.

— Ролло подвергся весьма тонкой операции на мозге, в результате которой несколько проводков были вживлены в различные участки коры. Мы можем блокировать свободную деятельность мозга и, по сути дела, использовать его как компьютер. Боюсь, подробности были бы…

— Давайте посмотрим, как он печатает, — повторил Хоскинс.

— Что бы вы хотели?

— Он знает «Лепанто» Честертона? — почти не раздумывая спросил Хоскинс.

— Наизусть он ничего не знает. Его писательство — просто вычисления. Прочтите отрывок из этого произведения, чтобы он мог проникнуться настроением и высчитать продолжение.

Хоскинс кивнул, набрал в грудь воздуха и громовым голосом принялся читать:

— «Бьет в Садах Солнца сто один фонтан, Усмехается фонтанам Византийский Султан, Смех его, знак радости, предвестник беды, Колеблет черный лес, лес его бороды, Изгибает полумесяцем кроваво-красный рот: Срединным морем мира завладел султанский флот…»[5]

— Достаточно, — сказал Торгессон.

Наступило молчание. Они ждали. Обезьяна разглядывала пишущую машинку.

— Этот процесс, само собой, требует времени, — сказал Торгессон. — Крошке Ролло надо принять во внимание романтичность этого стихотворения, несколько архаичный оттенок, четкий монотонный ритм и все такое прочее.

И вдруг черный пальчик потянулся и коснулся какой-то клавиши. Это была буква «б».

— Заглавных букв он не пишет, — объяснил ученый. — Не ставит и знаков препинания, да и слова не всегда отделяет друг от друга. Вот почему я обычно перепечатываю его работу, когда он заканчивает.

Крошка Ролло нажал «е», потом «л», потом «о», «с», «т», «е», «н», «н», «а», «я». Потом, после продолжительной паузы, он стукнул по пробельной клавише.

— «Белостенная», — сказал Хоскинс. Слова печатались сами собой:

«белостенная италия от страха чуть жива в адриатике ждет гибель веницейско гольфа у монархов христианских папа ради христа молит войско для спасения святого креста».

— Боже мой! — воскликнул Хоскинс.

— Значит, у стихотворения такое именно продолжение? — спросил Торгессон.

— Видит бог! — отвечал Хоскинс.

— Если так, значит, Честертон, должно быть, поработал на славу. Тут все на своем месте.

— Видите? — проговорил Марми, сжимая Хоскинсу плечо. — Видите, видите, видите? — И еще раз добавил: — Видите?

— Черт меня подери! — не успокаивался Хоскинс.

— А теперь, — сказал Марми, взъерошив себе волосы так, что они стали похожи на хохолок какаду, — давайте перейдем к делу. Давайте проверим мой рассказ.

— Да, но…

— Не бойтесь. Крошке Ролло это по силам, — заверил Торгессон Хоскинса. — Я частенько читаю ему отрывки из лучших образцов научной фантастики, включая многие рассказы Марми. Просто поразительно, насколько он улучшил многие произведения.

— Не в этом дело, — сказал Хоскинс. — Любая обезьяна способна писать научную фантастику лучше иных наших литературных поденщиков. Но ведь в рассказе Таллинна тридцать тысяч слов. Этому монаху[6] понадобится целая вечность, чтобы отстукать его.

— А вот и нет, мистер Хоскинс, а вот и нет. Я прочту ему рассказ, а в самом важном месте пусть продолжает он.

Хоскинс сложил руки.

— Валяйте, я готов.

— А я и подавно, — заявил Марми и тоже скрестил руки.

Крошка Ролло, пушистый комочек, похожий на несчастного каталептика, сидел и слушал, а мягкий голос доктора Торгессона мерно повышался и понижался, пока он читал о битве в космосе и о последующей борьбе пленников-землян, стремившихся вернуть себе потерянный корабль.

Один из героев выбрался на обшивку космического корабля, и доктор Торгессон передавал эти колоритные события с легким восхищением. Он читал:

— «Безмолвие вечных звезд повергло Стелни в оцепенение. Саднящее колено резко напомнило о себе, когда он ждал, что чудовища услышат звук удара и…»

Тут Марми неистово дернул доктора Торгессона за рукав. Торгессон поднял глаза и отключил Ролло.

— Ну вот, — сказал Марми. — Понимаете, профессор, именно здесь Хоскинс лезет своими липкими пальцами в мою работу. Я продолжаю этот эпизод за пределами космического корабля. Наконец Стелни побеждает, и корабль снова оказывается в руках землян. Затем я начинаю объяснять. Хоскинс хочет, чтобы я прервал эту сцену, вернулся на борт корабля, приостановил действие на целых пять страниц, затем снова вышел в космос… Вы когда-нибудь слышали такую муру?

— Может быть, пусть все-таки решает обезьяна? — предложил Хоскинс.

Доктор Торгессон включил крошку Ролло, и черный сморщенный пальчик неуверенно потянулся к машинке. Хоскинс и Марми одновременно подались вперед, их головы мягко соприкоснулись над тельцем размышляющего крошки Ролло. Машинка отстукала букву «н».

— «Н», — подбодрил Марми, кивая.

— «Н», — согласился Хоскинс.

Машинка пробила «а», затем продолжала в более быстром темпе: «…чнут действовать стелни ждал в беспомощном ужасе что сейчас откроются шлюзовые камеры и неумолимо появятся облаченные в скафандры ларусы».

— Слово в слово, — восхищенно проговорил Марми.

— Да, у него, безусловно, ваш слащавый стиль.

— Читателям он нравится.

— Только потому, что их среднее умственное развитие… — Хоскинс умолк.

— Продолжайте, продолжайте, — подбодрил Марми. — Говорите уж. Скажите, что коэффициент их умственного развития на уровне двенадцатилетнего ребенка, и я процитирую вас во всех научно-фантастических журналах нашей страны. Скажите, ну!

— Джентльмены, — встревожился Торгессон. — Джентльмены. Вы мешаете крошке Ролло.

Они повернулись к машинке, которая по-прежнему размеренно отстукивала: «…звезды кружили по своим орбитам а чувствительное нутро землянина упорно подсказывало стелни что корабль вращается стоя на одном месте».

Каретка откатилась назад, чтобы начать новую строку. Марми затаил дыхание. Если что-то и произойдет, то именно сейчас.

И обезьяна, протянув палец, отстукала «х».

— Знак сноски! — завопил Хоскинс. А Марми пробормотал:

— Звездочка…

— Звездочка?! — удивился Торгессон. Последовала строчка еще из девяти звездочек.

— Все, братец, — сказал Хоскинс. Он быстро объяснил вытаращившему глаза Торгессону: — У Марми такая привычка — пробивать строчку из звездочек, когда он хочет указать на радикальное изменение места действия. А радикальное изменение места действия — именно то, чего я от него добивался.

Машинка начала новый абзац: «внутри корабля…»

— Отключите его, профессор, — попросил Марми. Хоскинс потирал руки от удовольствия.

— Когда я получу переработанный вариант, Марми?

— Какой вариант? — холодно спросил тот.

— Обезьяний. Сами же говорили…

— Да, говорил. Для этого я и привел вас сюда. Этот крошка Ролло, он — машина, холодная, бесчувственная логическая машина.

— Ну и что?

— А то, что хороший писатель — не машина. Он пишет не умом, а сердцем. Сердцем. — Марми несколько раз стукнул себя в грудь. Хоскинс застонал.

— Что вы со мной делаете, Марми? Если вы опять заведете свою песню о душе и сердце писателя, я просто не выдержу, меня вырвет прямо здесь, сию же минуту. Давайте придерживаться обычной формулы: «Ради денег я напишу что угодно».

— Одну минуту, — сказал Марми. — Послушайте. Крошка Ролло поправил Шекспира. Вы сами указали на это. Крошка Ролло хотел, чтобы Шекспир сказал: «против роя смут». И он был прав с его машинной точки зрения. «На море смут» в данных обстоятельствах выступает как смешанная метафора. А вам не кажется, что Шекспир тоже это знал? Шекспир просто знал, когда нарушить правила, вот и все. Крошка Ролло — машина, которая правил нарушать не может, А хороший писатель может и должен. «Море смут» производит большее впечатление, в этом есть некая раскатистость, мощь. А то, что метафора смешанная, — пустяки, черт с ним.

Далее. Велев мне сменить место действия, вы руководствовались механическим правилом для поддержания напряженности повествования, поэтому, разумеется, крошка Ролло согласен с вами. Но я-то знаю, что обязан нарушить правила, чтобы не снизить глубокого эмоционального воздействия концовки, какой я ее вижу. В противном случае у меня получается механическая продукция, которую в состоянии выдать и компьютер.

— Но ведь… — начал было Хоскинс.

— Давайте, голосуйте за механическое! Скажите еще, что мечтаете стать таким редактором, как крошка Ролло!

— Ладно, Марми, — с дрожью в голосе сказал Хоскинс, — я возьму рассказ в его нынешнем виде. Нет, не давайте его мне, пришлите почтой. Пойду поищу бар, если вы не против.

Он нахлобучил шляпу и повернулся, готовый уйти. Торгессон крикнул ему вслед:

— Пожалуйста, никому не рассказывайте о крошке Ролло!

Из-за хлопнувшей двери донеслось в ответ:

— Вы что, думаете, я сошел с ума? Удостоверившись, что Хоскинс ушел, Марми довольно потер руки.

— Великая вещь мозги, — сказал он и до упора вдавил палец в висок. — С каким удовольствием я продал этот рассказ, профессор. Эта сделка стоит всех предыдущих, вместе взятых.

Он весело плюхнулся в ближайшее кресло. Торгессон посадил крошку Ролло себе на плечо.

— И все же, Мармадъюк, — мягко спросил он, — как бы вы поступили, если б крошка Ролло напечатал вместо своей версии вашу?

По лицу Марми пробежала грустная тень.

— Черт возьми, — сказал он, — как раз этого я от него и ждал.

Боб Шоу

Идеальная команда

Издалека он мог разглядеть только богатые меха, потом, когда женщина подошла ближе, светлые волосы, сохраняющие аккуратность прически несмотря на сильный ветер. Чуть позже он заметил переливы драгоценностей на шее и блеск золота на руках. Затем увидел ее лицо. Он определенно не знал эту женщину, но лицо казалось смутно знакомым, как будто бы он видел кого-то похожего во сне или очень-очень давно.

Затаившись в глубокий тени кустарника, Пурви ждал, когда она приблизится.

Из своего укрытия ему хорошо было видно освещенный вход в этот маленький парк и участок улицы за оградой. Странно, что он не заметил женщину, когда та входила, но, возможно, это объясняется тем, что, пытаясь успокоить нервы, он просто выпил лишнего. За двадцать лет практики мошеннические операции и вымогательство не принесли богатства; более того, сейчас он оказался совсем на мели и вынужден был прибегнуть к самому банальному ограблению.

Глубоко вздохнув, Пурви достал из кармана пистолет и выпрыгнул на дорогу.

— Молчать! — приказал он женщине. — Сумочку сюда! Быстро! И побрякушки!

Глядя ей в лицо, он пытался определить, послушается ли она сразу или поднимет крик. В тусклом освещении Пурви вдруг заметил что-то неестественное, неправильное в ее красивом лице. Левая рука его непроизвольно взлетела к губам, и он шагнул назад, поднимая пистолет.

Женщина как бы осела, словно растворяясь в воздухе, и через секунду исчезла. Вместо нее у ног Пурви осталось какое-то жуткое существо. С паническим криком он обернулся, собираясь бежать… Но было уже поздно.

Пурви редко видел что-нибудь во сне, но однажды в двенадцать лет ему приснился кошмарный сон, в котором его положили в гроб и засыпали розами. Шипы протыкали кожу и высасывали кровь, отчего розы тянулись вверх и распускались, пока не выпили Пурви досуха и не закрыли его буйно разросшимся кустом. Но потом, как бывает только во сне, он понял, что вовсе не хочет умирать, и проснулся.

Что-то похожее он чувствовал и сейчас. Огромные мясистые листья и множество темно-зеленых щупалец лежали у Пурви на груди и на лице, слегка шевелясь в такт его дыханию. Капли воды стекали по ним на одежду. Собрав все силы, он оттолкнул спутанную зеленую массу в сторону, выпрямился и мгновенно понял, что он в космосе. Он достаточно часто летал в лунные поселения, чтобы сразу распознать испытываемые ощущения, хотя то, что его окружало, меньше всего напоминало обстановку космического корабля.

Низкая, почти круглая комната, местами ярко освещенная, местами в полутьме, казалась больше и мрачнее, чем на самом деле. Темно-коричневые стены блестели от капель влаги. Неравномерное вращение вентиляторов, размещенных по стенам, вызывало резкие порывы холодного ветра. Тонкий стой грязи покрывал пол, над которым выступали беспорядочно разбросанные панели с приборами, инструменты, гнезда для каких-то механизмов, концы кабелей и низкие перегородки. Кроме Пурви, в комнате никого не было.

Он вскарабкался на ноги, чуть не упав от головокружения, и добрался до мигающей красными огнями приборной панели, откуда доносился пронзительный свист с едва заметными переменами тональности. Там же размещался маленький экран, где на малиновом фоне светилось несколько ярких звезд, но на всех циферблатах как раз там, где положено быть цифрам, стояли разноцветные пятнышки.

Пурви обследовал комнату и, убедившись, что, кроме него, там действительно никого нет, начал кричать. Никто не появился. Голова кружилась все сильнее, как будто в самом воздухе присутствовал какой-то неуловимый пьянящий элемент. Пурви остановился около экрана, пытаясь сообразить, как его занесло в этот странный корабль.

И память тут же вернула ему застывшую картину — женщина в парке. Как он мог забыть ее ужасное, оплывающее прямо на глазах лицо? Или ее превращение в эту невероятную мерзость на земле? Дотронувшись рукой до холодного экрана, он почувствовал некоторое облегчение от мысли, что он далеко от этой… этого…

За спиной что-то шевельнулось.

Пурви обернулся, чувствуя, что вот-вот закричит от страха. Темно-зеленая куча листвы, которую он, проснувшись, стряхнул с себя, с влажным шелестом ползла к нему, оставляя в грязи широкий след. В центре ее под листьями и щупальцами угадывалась какая-то узловатая масса около полуметра в диаметре. Несколько щупалец оканчивались блестящими черными горошинами, напоминающими глаза.

Пурви попятился и сунул руку в карман: пистолета не было. Стена преградила ему путь к отступлению, и он застыл, завороженно глядя на приближающийся живой куст. За два шага до него куст остановился. Пурви показалось, что время замерло, но тут он заметил, что по самому большому верхнему листу ползут бледные светло-зеленые буквы.

Эта штуковина пытается с ним говорить!

— Я дам тебе золота, — появилось на листе. Щупальца с глазами выпрямились, закачались, и Пурви впервые уловил запах этого странного существа — запах пыльного плюша, растущего на трухлявой стене. Однако, увидев одно из своих самых любимых слов, он тут же расслабился.

— За что? — спросил он, присаживаясь на корточки и пытаясь заглянуть в глубь разумного растения. — За что я получу золото?

— Взрыв повредил часть корабля, — появились новые строчки. — В том числе и ремонтный отсек. Лурр починил, что мог. Но не все. Ты очень подвижен. Ты будешь работать. Лурр заплатит тебе золотом.

— Я не умею чинить космические корабли, — сказал Пурви, желая выиграть время, чтобы подумать.

— Твоя работа будет проста. Ты подвижен. Я буду руководить. — Лурр медленно, одно за другим, высветил три предложения.

Пурви пошарил в кармане, достал спички и смятую пачку сигарет. Спичка вспыхнула неожиданно большим и ярким пламенем, и он догадался, что в воздухе слишком много кислорода. Это объясняло и охватившее его после пробуждения ощущение легкости, похожее на опьянение. Выбросив спичку, он глубоко, с наслаждением затянулся и выпустил дым:

— Ты вернешь меня на Землю? — Да.

Сначала Пурви хотел потребовать от Лурра твердых обещаний, но потом передумал, поскольку все равно не знал, чего стоит его честное слово. «Не исключено, — решил он, — что верить ему можно не больше, чем некоторым моим друзьям на Земле».

— Я бы хотел знать, как ты меня сюда затащил, — сказал он.

Ответа не последовало. Блестящие глаза-горошины потускнели, и Лурр, похоже, заснул. Пурви прислонился к стене и не торопясь докурил сигарету. За исключением беспрестанного шепота вентилятора в помещении стояла полная тишина.

Очнувшись через какое-то время от тяжелого сна, Пурви обнаружил, что щупальца-ветки опутали его так же, как и в первый раз. Он небрежно отпихнул Лурра в сторону и задумался о причинах этого странного влечения.

— Послушай, — спросил он подозрительно, — а как долго мы будем находиться в полете?

Широкий лопух развернулся, и на нем появилась надпись:

— Пятнадцать твоих дней.

— А как насчет пищи? Мне нужно есть.

— Ты будешь есть пищу ахтаура.

— Это еще что такое?

— Ахтаур — мой помощник. Он и принес тебя сюда.

— Я не хочу его еду.

— Ахтаур не будет возражать.

Лурр заколыхался и медленно двинулся прочь, оставляя за собой полосу почти чистого металлического пола с множеством мелких отверстий, через которые сочилась в кабину грязь, растекаясь ровным слоем и заполняя широкий след.

Раздумывая над последней фразой, Пурви двинулся за ним. Чувство юмора у растения? Не дай бог! Достаточно того, что этот кочан капусты липнет к нему во сне. Не хватает еще выслушивать потом его шутки.

Тем временем Лурр добрался до маленькой дверцы в стене и коснулся щупальцем белой кнопки над ней. Дверца распахнулась. Лурр нажал еще одну кнопку, и через заднюю стенку в шкафчик вывалился кусок чего-то розового и пористого. Пурви без особого энтузиазма взял его в руки, но долго уговаривать себя ему не пришлось, поскольку ел он в последний раз на Земле, и довольно давно. Вкусом еда напоминала паштет из крабов с большой дозой красного перца. Короче, лучше, чем можно было ожидать.

Пока он ел, пытаясь запивать водой из ручейка, сбегавшего по стене, Лурр устроился у одного из приборов управления, очевидно, наблюдая за показаниями индикаторов.

Задавая бесконечное множество вопросов, Пурви в конце концов выяснил, что корабль, на котором он находится, выполнял задачу то ли разведки, то ли сопровождения при большом межзвездном лайнере или боевом корабле. И, когда случилась авария, Лурр, чтобы не задерживать большой корабль, якобы сообщил туда, что сможет добраться до базы своими силами. Однако если он все же не появится на базе, большой корабль вернется и будет его искать. И вообще раса Лурра воевала, только когда на них нападал враг, но космический флот у них тем не менее велик и могуч.

Последнее утверждение живо напомнило Пурви слышанные на Земле разглагольствования политиков, и у него возникло подозрение, не насмехается ли над ним это растение. Для обладателя «чужого разума», да еще в таком странном вместилище, Лурр слишком хорошо знал язык.

— Как ты научился говорить, вернее, писать по-английски так уверенно? — спросил Пурви.

Но черные глаза на стебельках снова потускнели, и он остался без ответа.

Чтобы согреться, Пурви принялся бродить по комнате, разглядывая незнакомые приборы и пытаясь определить, что же здесь «не так». Собственно говоря, все было не так, поскольку создавался корабль чужим разумом. Но что-то еще не давало ему покоя.

Время тянулось медленно, и постоянные неудобства быстро утомляли Пурви. Он часто засыпал, забираясь в самый темный угол, где было меньше всего грязи. Покореженный металл, смятые консоли, разбитые плафоны — все говорило о том, что взрыв произошел именно здесь, но Пурви это место устраивало главным образом потому, что Лурр избегал там появляться.

Однажды, когда он чувствовал себя особенно отвратительно, а Лурр снова впал в необщительное состояние, Пурви решил поискать каких-нибудь тряпок, чтобы накинуть на плечи для тепла: плащ его, пропитавшийся грязью, мокрый и холодный, совершенно ни на что не годился.

В стене располагалось несколько невысоких дверей, и, нажимая белые кнопки над каждой из них, Пурви начал поиски. Внутри шкафов оказалось множество запасных деталей и ненадписанных ящиков, покрытых каплями влаги, но без всяких следов коррозии. На одной из полок хранилось около двухсот прямоугольных блоков из прозрачного пластика, на другой — груда каких-то фиолетовых водорослей…

Наконец он добрался до двери побольше, на которой был вычерчен ярко-красный круг. Пурви, совсем уже окоченевший, открыл дверь и увидел маленькую комнату, в центре которой стояла старинная пузатая печурка. Он совсем было собрался переступить порог, но тут до него дошло, что такой печки здесь просто не может быть. Что-то шевельнулось за порогом, и, захлопывая дверь, Пурви успел заметить отвратительную жирную тварь с раскрытой серой пастью.

Лурр подполз к нему, покачивая расправленным зеленым листом с текстом.

— Ты узнал ахтаура?

— Узнал?.. Это… та женщина, что я видел в парке? По листу быстро побежали слова.

Выяснилось, что ахтаур — очень медлительный хищный зверь с родной планеты Лурра. Он подбирается к жертве, телепатически воздействует на ее зрительные центры таким образом, чтобы казаться привлекательным. Лурр надел на него намордник, снабдил чем-то вроде генератора тянущего силового поля и выпустил на Землю в тихом укромном месте, где Пурви и попался в ловушку.

По словам Лурра, изучая способности ахтауров, их ученые создали прибор, позволяющий выделять и понимать мысли других разумных существ. После этого откровения Пурви почувствовал себя несколько неуютно.

На пятый день, если верить наручным часам, он догадался, что Лурр его обманывает.

Преследовавшее его ощущение, что здесь что-то «не так», сменилось уверенностью, когда он понял, что в комнате находятся два совершенно не связанных друг с другом комплекса приборов управления. Те, вокруг которых крутился Лурр, располагались у одной стены. Каждая панель там, каждый прибор отличались высоким качеством изготовления. Гладкий, блестящий металл, почти бесшовные соединения, цветные кружочки, заменявшие Лурру цифры, — все напоминало новенькие игральные автоматы.

Остальные же приборы, разбросанные по всей комнате, чем-то напоминали Пурви его первый радиоприемник, собранный еще в школьные годы: блоки и детали, приделанные кое-как, ненужные отверстия, болты, которые ничего не крепят, а вместо цифр — неровные пятна цветной эмали. Под слоем грязи, покрывающей пол. Пурви обнаружил грубо выжженные дыры для кабелей и трубопроводов.

Все это совсем не походило на стандартный патрульный или разведывательный корабль.

Стараясь не думать о своем открытии из опасения, что Лурр действительно может узнать его мысли, Пурви стал наблюдать за ним и запоминать назначение приборов управления. Профессиональный инстинкт подсказывал ему, что он наткнулся на что-то значительное.

Следующий день прошел несколько быстрее. Изредка Лурр доставал из шкафчика кусок розовой массы и запихивал его в щель на двери ахтаура. Похоже было, что этот зверь служил для Лурра неким эквивалентом домашней собаки, хотя его и держали постоянно взаперти. Пурви, когда ему хотелось есть, доставал себе такой же кусок, и постепенно пиша даже начала ему нравиться.

— Что-то в этом есть, надо только привыкнуть, — заявил он как-то с набитым ртом. — Если ты поделишься со мной рецептом, то на полученное от тебя золото я куплю себе ресторан, где будет подаваться только это фирменное блюдо.

— Одним из источников твоего наслаждения пищей, — ответил Лурр, — является незнание того, из чего она приготовлена.

Пурви перестал жевать и бросился к устройству для утилизации отходов, которое Лурр определил ему для личных нужд. Отплевавшись, он уставился на Лурра, в который раз задумавшись, не издевается ли тот над ним. В такие минуты ему страшно хотелось иметь под рукой баллон с дефолиантом.

Лурр стал выглядеть заметно лучше, чем в начале путешествия. Порой он «печатал» свои вопросы быстрее, чем Пурви мог на них ответить, и понимание того, что это подвижное растение, возможно, умнее его, отнюдь не радовало Пурви. Двигался Лурр теперь почти так же быстро, как Пурви, что тоже ему не нравилось. К лучшему изменилось, пожалуй, только одно: Лурр перестал облеплять его во сне листьями.

На седьмой день пути Пурви неожиданно понял, что он находится так далеко от Земли, как никто из людей еще не забирался. Всего два земных корабля сели на Марсе, велись разговоры о снаряжении третьей экспедиции. Хотя бы для того, чтобы узнать, почему не вернулись первые две. И вот он, Дон Пурви, — на пути к звездам!..

— Далеко мы уже? — спросил он у Лурра. — Сколько световых лет от Земли?

— Я не пользуюсь вашими единицами измерения, — отпечатал Лурр, — но если приблизительно, то около шести световых часов.

— Шесть часов? — заорал Пурви. — Это где-то у Плутона! Ты обещал долететь за пятнадцать дней. Половина срока уже позади, а мы все еще в Солнечной системе! В чем дело?

На этот раз Лурр ответил не сразу.

— Путешествие будет проходить в три стадии. Отлет из Солнечной системы занял первую половину времени. На подлет к моей планете потребуется столько же. На обычных двигателях. А межзвездный прыжок — на двигателях Лурра — продлится всего несколько часов.

Пурви задумчиво потрогал ладонью щетину на щеках и ухмыльнулся. Вот оно что!

— Значит, ты сам установил здесь новый двигатель. И корабль из межпланетного превратился в межзвездный… Ты его и изобрел? Ну конечно же! Ты ведь упомянул «двигатель Лурра». Значит, ты один, и никакого «большого корабля» нет…

Скорость, с которой промчался мимо него зеленый куст, на мгновение ошеломила Пурви, и лишь когда Лурр достиг двери с большим красным кругом, он понял, в чем дело, и, чертыхаясь, бросился туда же. У самой двери он поскользнулся и со всего маху полетел на пол. Перед глазами поплыли круги.

Еще плохо соображая после падения, он увидел, как открылась дверь, и в комнату, разевая бледно-серую пасть, на удивление проворно вполз ахтаур. Туловище его обволакивало облако призрачных, постоянно меняющихся образов — реакция ахтаура на сумятицу в голове лежащего на полу человека.

В панике Пурви принялся искать какое-нибудь оружие, но, убедившись, что рядом ничего нет, бросился к шкафчикам с инструментами.

Первый оказался заполненным прозрачными блоками, во втором однако нашлось что-то похожее на поршневой механизм, и Пурви выдернул его из крепления. Тяжелый инструмент едва не вырвался у него из рук, но все же он умудрился уронить его прямо на ахтаура. Блестящая кожа на спине зверя лопнула, и поршень утонул в мягком осевшем теле. Из пасти ахтаура вырвался булькающий стон, и мельтешащие образы, окружавшие его, внезапно исчезли.

Оставив свое импровизированное оружие на месте, Пурви обернулся к Лурру. Тот быстро приближался, выпростав из листьев похожий на кактус нарост с длинными тонкими иглами, и Пурви тут же пожалел о своей неуместной брезгливости: другого оружия под рукой не было. Он отпрыгнул в сторону и побежал к противоположной стене, сжимая на бегу узкий металлопластовый ремень. Сжав пряжку в руке, он обернулся и хлестнул наотмашь: несколько глаз-стебельков отлетели в сторону и с резкими щелчками ударились о переборку. В исступлении Пурви продолжал размахивать ремнем до тех пор, пока у Лурра не осталось ни одного глаза. После этого справиться с ним оказалось несложно, но, чтобы полностью себя обезопасить, Пурви потратил еще полчаса, работая неровным куском металлической переборки.

Поскольку управление полетом полностью подчинялось автоматике, от Пурви требовалось лишь изменить направление движения на обратное, к Солнечной системе. Он подошел к маленькой панели, где рядом с крупной светящейся клавишей располагалось несколько кнопок, и нажал третью по счету, направив корабль к Земле. Тот факт, что создавался он в расчете на планетарную систему Лурра, большого значения не имел, так как при входе в любую систему бортовые приборы корабля автоматически определяли траектории движения всех планет.

На Земле такие корабли могли появиться в лучшем случае лет через сто и Пурви было приятно думать, что он единственный владелец этого чуда. За одно только устройство, делающее корабль невидимым для радаров, он сможет получить столько денег, сколько ему никогда в жизни даже и видеть не приходилось.

Убедившись в том, что управление кораблем не вызовет у него затруднений, Пурви забрался в свой «чистый» угол и впервые за время путешествия заснул спокойно. Проснувшись, он почувствовал слабую головную боль, но решил, что это реакция на пережитые приключения. Однако через несколько часов ему стало хуже. Поев и поспав еще немного, он понял, что воздух в помещении слишком застоялся.

Снова обследовав комнату, Пурви обнаружил под каждым вентилятором зарешеченное отверстие. Это навело его на мысль о том, что на корабле обязательно должен быть регенератор воздуха и что сейчас он не работает. Поискав еще, Пурви нашел выходящую из стены трубу, второй конец который исчезал в корпусе аппарата, расположенного около его спального места. Только взглянув на искореженный корпус машины, он догадался, что произошло в корабле…

Взрывом уничтожило именно регенератор воздуха.

Задыхаясь от страха, Пурви бросился к шкафам с инструментами. И замер, сраженный новой мыслью: даже если бы машина работала, это не принесло бы ему никакой пользы. Регенератор вырабатывал углекислый газ!

Все сразу встало на свои места. Лурр, как и любое земное растение, превращал углекислый газ и воду в углеводороды, выделяя при этом чистый кислород. Во время перелета к другой звезде взрывом уничтожило генератор углекислого газа, и Лурр добыл себе замену — Дона Пурви. Вот откуда избыток кислорода в первые дни перелета, вот почему Лурр обвивал его в начале пути листьями и щупальцами.

И именно поэтому он так «оживился» через несколько дней после того, как на корабле появился Пурви, выдыхающий «живительный» углекислый газ. Углекислый газ, без которого Лурр не мог продолжать жить и выделять кислород, необходимый для жизни человека.

Для маленького космического корабля Лурр и Пурви в паре были идеальной командой, и только сейчас Пурви понял, что он разбил эту идеальную команду. Понял.

Но снова слишком поздно.

1

Граничных условий (лат.)

2

До бесконечности (лат.).

3

Это первый рассказ А. Азимова, написанный семнадцатилетним автором в 1937 г.

4

Глаз венерианцев может различать оттенки, длины волн которых разнятся всего на пять ангстремов. Они различают тысячи цветов, которых земляне просто не воспринимают (Прим. автора).

5

Здесь и далее «Лепанто» дано в переводе А. Сергеева.

6

Аллюзия на «капуцин».

Content

Силверберг Роберт и др Лучше воздержаться

Лучше воздержаться

Роберт Силверберг Железный канцлер

Роберт Силверберг Вот сокровище…

Айзек Азимов «…Лучше воздержаться»

Айзек Азимов День охотников

Айзек Азимов Перст обезьяны

Боб Шоу Идеальная команда

1