Александр Громов

Звездная вахта (сборник)

Со дна

Глава 1

Превратности жизни

«Ни за кого не ручайся», – предостерегал античный мудрец. Следовало бы уточнить: и за себя тоже. Валентин Ферфакс Эрик Исиро Прямухин и помыслить не мог, что имидж баловня судьбы однажды сыграет с ним злую шутку. А как хорошо все начиналось! Как ровно и поступательно шел Валентин по жизни, как легко поднимался со ступени на ступень!

Он происходил из старинной семьи, уважаемой не только на Терре, но и в доброй половине обитаемых миров. Его родословная по отцовской линии прослеживалась на две тысячи лет, а по материнской – и того дальше, вплоть до окутанного дымкой легенд земного периода истории человечества. Он был отдаленным потомком Данилы Прямухина, великого первопроходца, солдата и администратора, основавшего первую колонию на Терре и увековеченного в многочисленных скульптурах и живописных полотнах. Многие века предки Валентина поставляли Империи удачливых предпринимателей, храбрых воинов и толковых управленцев, а когда Терра, отколовшись, возглавила Лигу Свободных Миров – поставляли их Лиге.

И не зря, как видно. После долгого периода дипломатических, торговых, холодных и горячих войн Империя была вынуждена признать независимость Лиги. Это случилось почти тысячу лет назад. Галактическое человечество раскололось на две части, а с возникновением Унии и на три. В дальнейшем Империя мало-помалу ветшала, тогда как Лига только усиливалась. Валентин мог с гордостью сознавать, что процентов на десять Лига была обязана своим могуществом его, Валентина Прямухина, предкам.

Он был знатен, красив и не беден. В его жилах смешалась кровь многих народов, и казалось, что от каждого народа он взял только лучшее. Генетический разбор выявил в нем гены древних римлян и норманнов. Присутствовали германцы, бритты, славяне и венгры. Одним из его предков по материнской линии был японец Исиро Томита, знаменитый командир Молниеносной эскадры и главный автор победы в Битве шести флотов. В великую толпу других предков затесалось на удивление мало одиозных фигур и пустых прожигателей жизни. Природа сработала Валентина из качественного материала и на совесть.

К тридцати годам он дослужился до поста дипломатического советника второго ранга и уже выполнял ответственные поручения на второстепенных планетах Лиги. Он умел быть жестким, умел и обворожить. И то и другое получалось у него естественно, как дыхание. Стройный, высокий, с мускулистым торсом и копной золотистых волос, унаследованных от предков-викингов, Валентин привык, что на него оглядываются повсюду, где бы он ни появился: на дипломатическом приеме, на улице, на пляже. Он шел, а позади него женщины вздыхали и строили планы. Какая чушь!.. Толпе охотниц не по зубам такая дичь. Да он и не дичь – он сам охотник. Он всегда знал, чего хочет от жизни, и его недавняя помолвка с прелестной Вивьен Лоусон, дочерью финансового магната, должна была помочь ему подняться еще на одну ступень.

Он твердо знал, что достоин этого. Как и многого другого. В тридцать лет жизнь только начинается, впереди еще десятилетия больших дел и дальнейшего восхождения. Но тот, кто думает, что можно расслабиться хоть на год, хоть на день, никогда не поднимется к вершинам. И это правильно. Можно родиться в хорошей семье и с удачным набором генов, но это означает лишь занять удобное место на старте. Остальное в твоих руках.

И этого остального, признаться, до черта!

Когда Пегий Удав вызвал его к себе, Валентин насторожился, но то была приятная настороженность. Конечно, беседа могла сулить все что угодно, но сам по себе интерес первого вице-министра по делам Лиги к Валентину Прямухину говорил о многом. Немного неожиданно, но очень кстати! Пора, пора подниматься на новую ступень. Самое время.

Как всегда, Пегий Удав выглядел так, будто хотел наброситься на собеседника, стиснуть его в объятиях и отъесть голову. Несведущие пугались до впадения в ступор. Неоперившиеся дипломаты испытывали робость. Валентин держал себя корректно и бесстрастно: мол, школа у меня есть, и ты это видишь, что дальше?

– Гхм, – кашлянул наконец Пегий Удав, почувствовав, что затягивать паузу бесполезно. – Я ознакомился с вашим личным делом…

«Не сейчас ты с ним ознакомился и не вчера, – подумал Валентин. – Не твой стиль. Ты еще год назад, лысина пятнистая, положил на меня глаз. А если не год назад, то два. И таких, как я, у тебя на примете не один десяток, но выбрал ты меня».

Сделав на пробу еще одну паузу и посверлив Валентина взглядом, Пегий Удав дождался лишь легкого почтительного кивка: понял, мол. Жду, мол. Всегда, мол, готов.

– Отзывы о вашей работе в основном хорошие, – брюзгливо продолжил первый вице-министр. – Они вынуждают меня предложить вам проявить себя в сложном деле. Согласны?

Слово «вынуждают» он произнес с отвращением. Валентин внутренне улыбнулся и ничем себя не выдал. Старую гвардию не столкнуть с убеждения, что молодежь ни на что не годна, и старая гвардия с удовольствием демонстрирует это: пусть-ка молокосос заметит пренебрежение и в лепешку расшибется, дабы переломить негативное мнение о себе. Древний и пустой трюк.

– Согласен, – молвил Валентин.

Пегий Удав ввинтил в него взглядом еще один шуруп.

– Предупреждаю: дело не из легких. Речь идет о специальной миссии на планете Трон Аида, иначе называемой просто Дном. Не думаю, что вам известно о существовании этой планеты…

Пегий Удав ошибался: Валентин что-то слышал о Дне, но лишь краем уха. Кажется, среди миров, колонизированных людьми, этот был одним из самых дискомфортных. Что было логично: порядочную планету Дном не назовут.

Да и Троном Аида тоже.

– Советую вам подробно изучить материалы, – продолжал Пегий Удав, – а пока кратко введу вас в курс дела. Дно – поганый мир, возможно, самая поганая планета из населенных людьми. Это дно настоящей гравитационной ямы. Планета велика, масса ее огромна. Вы весите около девяноста килограммов?

– Примерно, – кивнул Ватентин.

– Там вы будете весить двести двадцать. Весь персонал нашего торгпредства на Троне Аида пользуется экзоскелетами с гель-капсулой, и вам тоже придется. Иначе вы не продержитесь там и двух недель: либо сердце откажет, либо кости и суставы не сдюжат. Не переоценивайте свою физическую форму. Аборигены – жилистые коротышки, за тысячи лет там вывелась совершенно особая человеческая порода. Полутораметровый туземец – гигант по местным меркам… Что еще? Атмосфера под стать планете – плотная, как желе. Одно хорошо: не жарко и не холодно. Но ураганы такие, что скалы летают. Плюс землетрясения. Плюс вулканизм. Плюс местные формы жизни – по отзывам, совсем не подарок… Напугал?

Валентин позволил себе легкую, чуть-чуть пренебрежительную улыбку и смолчал.

– До сих пор вы работали на развитых планетах. – Тут Пегий Удав скривился так, будто сама мысль о том, что планета Лиги может быть развитой и благоденствующей, была ему отвратительна. – Вы вправе спросить, почему я посылаю на столь паршивую планету именно вас. – Он сделал паузу и не дождался ответа. – Вы не хотите задать мне этот вопрос?

– Полагаю, у вас имеются веские основания, – сдержанно ответил Валентин.

– Даже не сомневайтесь. Во-первых, вы молоды, сильны и спортивны. Кто же и выдержит условия Дна, как не вы? А во-вторых, и это главное, вы неплохо показали себя в работе. У вас талант добиваться своего, не особенно раздражая оппонента. В-третьих, для того чтобы рекомендовать вас на более ответственный пост, мне не хватает сущей малости: по-настоящему трудного задания, с которым вы справились бы блестяще… Между прочим, я хорошо представляю, что вам предстоит, если вы согласитесь отправиться в этот ад, и даю вам право передумать и отказаться. Что скажете?

Кто бы отказался? Как всегда: толика лести и обещание перспектив… Начальство вечно ловит подчиненных на примитивную наживку – и те неизменно ловятся. Да еще подчас не без радости.

Никаких гарантий, если поймаешься. Но если откажешься клюнуть на приманку – проиграешь наверняка. Разве есть выбор?

– Я согласен, – подтвердил Валентин.

– Тогда слушай дальше. – Пегий Удав внезапно перешел на «ты», что кого угодно наполнило бы гордостью. Подобно монархам древности вице-министр по делам Лиги «тыкал» лишь тем, кого полагал доверенным лицом. – Дно – сырьевая планета. Четыреста пятьдесят лет назад по условиям Фомальгаутского трехстороннего договора между Лигой, Землей и Унией она отошла к нам в качестве доминиона Терры. Земляне боролись за нее скорее ради проформы и в конце концов уступили: мир был нужен им сильнее, чем нам. С тех пор и по сей день Дно поставляет нам кое-какие металлы, ювелирные алмазы и биоматериалы естественного происхождения. Почти все это можно произвести и у нас, выйдет только чуть дороже. По сути дела, нас интересует не та небольшая прибыль, что дает нам Дно. Нас интересует сохранение статус-кво. Проблема обозначилась четыре года назад, и тогда мы не обратили на нее должного внимания. Дело в том, что почти на самом экваторе планеты торчит гора, самая высокая среди тамошних гор. Действующий вулкан. Носит веселенькое название Клоака Сатаны – и не без причины. Почти пять километров высоты. Ты, вероятно, хочешь спросить, почему высочайшая вершина планеты имеет столь скромную высоту?

Ни о чем подобном Валентин спрашивать не собирался, но изобразил на лице заинтересованность.

– Потому что она вовсе не скромная, если вспомнить о силе тяжести на Дне, – пояснил Пегий Удав. – Гравитация просто плющит горы, а ураганы норовят сгладить все, что торчит. Пять тысяч метров – это очень много для Дна. Однако дело не в том. Четыре года назад туземное правительство втайне от нас начало работы по прокладке на западном склоне горы канала громадной электромагнитной катапульты. Туземцы много на себя берут. Они в космос хотят выйти, в космос! – Последние слова вице-министр почти выкрикнул.

Валентин иронически приподнял бровь, в то время как мысль его напряженно буравила глубинные слои памяти. Что-то тут было не так… Вспомнил!

Дополнительный протокол к Фомальгаутскому договору, принятый в качестве подачки гнилым либералам. Параграф, согласно которому народ любой планеты, независимо от того, под чьим патронажем она находится, самостоятельно осуществивший выход в космос, автоматически обретает право суверенности. Этакий тест на зрелость нации. Чтобы его пройти, достаточно иметь нуль-передатчик и вывести его на высокую орбиту, где гравитационное поле планеты и ее магнитосфера не внесут в сигнал-заявку характерных искажений. Разумное условие. Без него было бы куда как просто украсть или тайно купить нуль-передатчик и послать сигнал прямо с поверхности…

Насколько помнил Валентин, на практике этот способ достижения независимости за четыре с половиной столетия сработал трижды… или четырежды? Нет, все-таки трижды. Не много. Что вполне понятно: большинство старых планет-колоний добилось независимости еще во время Первой галактической войны. И Земле, и Унии, и Лиге выгодно было тогда иметь сознательных приверженцев вместо озлобленных недоброжелателей. Кто мечтал о формальной, хотя и очень иллюзорной независимости и мог ее добиться, те и добились. После войны колониальные империи превратились в соперничающие блоки. В ранге колоний, протекторатов и доминионов остались лишь совсем никудышние миры…

Слаборазвитые. Либо бесперспективные, колонизированные когда-то по ошибке, либо населенные ленивым народцем или сектантами с неисправимым мозговым вывихом, либо очень сложные, обещающие хоть что-то лишь в отдаленной перспективе.

Видимо, Дно – из числа последних?

Никаких поспешных выводов Валентин делать пока не стал. Да и некогда было.

Усеянная старческими пигментными пятнами лысина Пегого Удава блестела от пота. В разговоре с молокососом, пусть даже подающим надежды, он мог позволить себе не сдерживать эмоции.

– Должен сознаться: своевременно получив информацию, мы проявили беспечность, почти преступную беспечность! – рычал он. – Во-первых, мы недооценили технический уровень аборигенов, а ведь он примерно соответствует техническому уровню Земли в начале космической эры. Во-вторых, мы чересчур понадеялись на природные факторы Дна. Да, атмосфера плотная, а планета тяжелая – забросить на орбиту даже маленький спутник не так-то просто. Да, аборигенам дважды пришлось, по сути, начинать все сначала: в первый раз их работу уничтожило землетрясение, во второй раз – ураган. Но они учли ошибки и теперь близки к цели. Пройдет месяц, самое большее два – и эти обезьяны добьются своего! А добившись независимости де-юре, они примкнут не к Лиге, а к Унии или, хуже того, к Империи землян!

Валентин внимал. Он уже понял, что от него требуется, но, конечно, помалкивал. Поставить задачу должен был Пегий Удав, это его прерогатива. На то начальство и существует – ставить задачи.

Внезапно вице-министр вновь замолчал. То ли успокаивался, бормоча про себя специальные мантры для аутотренинга, то ли изучал реакцию Валентина. А скорее всего, занимался тем и другим сразу.

– Вы должны сделать так, чтобы никакой спутник никогда не был запущен с той катапульты, – сказал наконец он ровным голосом. – И постарайтесь, чтобы никто не обвинил в этом ни Терру, ни вообще Лигу. Это трудно, понимаю, но попытайтесь. Главное, конечно, результат. Не выйдет сработать тонко – работайте грубо. Не мне вас учить. Вам окажут всемерное содействие. Срок подготовки очень краток. Могу дать пять-шесть дней, не больше. После чего вы отбудете на Трон Аида, постараетесь там адаптироваться и выполните вашу работу. Понятно или надо повторить?

– В этом нет необходимости, – улыбнулся Валентин.

– Вопросы?

– Мой официальный статус?

– Третий секретарь торгпредства. Вы не должны чересчур высовываться. Но, разумеется, можете рассчитывать на всемерное содействие персонала. Торгпред получил соответствующие указания. Еще вопросы?

– Пока нет. Но по изучении материалов, думаю, появятся.

– Вижу, вы не из тех, кто порет горячку, – ворчливо одобрил Пегий Удав. – Тогда ступайте. И помните: важнее всего вывести из строя катапульту, по возможности навсегда. Пусть выбросят из головы мысль о суверенитете…

Все-таки повторил. Все старики считают молодых несмышленышами. Стоит ли удивляться тому, что молодые считают стариков унылыми занудами?

«Сегодняшнюю встречу с Вивьен придется, пожалуй, отменить», – подумал Валентин, покидая кабинет.

«И завтрашнюю», – подсказал ему внутренний голос.

Глава 2

«Вспучилось и полезло»

К вечеру Валентин знал о Троне Аида все, что следовало знать. Он ввел себе базовые сведения через ментограф, после чего с удовольствием поспал три часа, чтобы не выглядеть ошалевшим от мозговой перегрузки. Но перед этим он провел короткую, но интенсивную тренировку в спортзале – сначала при нормальной тяжести Терры, а затем в гравикамере при полуторном весе. Врач настойчиво рекомендовал привыкать к тяготению Дна постепенно.

В многочисленных документах, поглощенных извилинами Валентина, планета чаще фигурировала под официальным названием Трон Аида, но встречалось и Дно. Обычная история: официально признанное, хотя и мрачноватое название, по мнению многих, недостаточно отражало суть, и авторы документов вольно или невольно сбивались на просторечие. К тому же сами аборигены весьма откровенно именовали свой мир Дном, а себя – донниками.

Самоуничижение? Похоже, да. Но само по себе оно еще ни о чем не говорило. Бывает привычное самоуничижение покорного раба – и бывает самоуничижение демонстративное: мол, считайте нас кем угодно, хоть глистом полосатым, мы не станем возражать, мы даже изобразим, будто нас и не могут звать иначе, но сами-то мы лучше вас знаем, кто мы такие, и однажды заставим считаться с нами… Переварив информацию, Валентин решил, что правящая верхушка, пожалуй, придерживается второй линии поведения, основная же масса населения – первой.

Тупы. Невежественны. Слишком поглощены примитивной борьбой за существование, чтобы развить в себе амбиции. Рядовому доннику незачем рваться в космос; подари ему экзоскелет с гель-капсулой – он по гроб жизни будет счастлив. Ясно, что с вербовкой агентуры на Дне не должно быть проблем.

О том же говорили и донесения. Однако к подбору агентуры рекомендовалось подходить с особым тщанием: агенты из донников, как правило, получались вполне лояльные, но при том безынициативные и на редкость тупоумные. В разработанные для Дна принципы вербовки Валентин не стал вникать – не его это дело. Агентурная сеть на Дне уже существовала и была достаточно разветвленной, чтобы не ветвить ее дальше.

Он проглотил колоссальное количество информации о планете. Дно сравнивали с Ураном – сноска уточняла, что речь идет о том Уране, что бродит по орбите в системе Солнца, или с более привычным для жителя Терры Асмодеем, если только допустить, что орбиты Урана и Асмодея проходят поближе к своим звездам. Планета имела крупное железное ядро, средняя плотность ее была высока. Магнитное поле заставляло заметно отклоняться подброшенный вверх стальной шарик. Пять шестых поверхности занимал океан, суша ограничивалась одним гигантским материком сложной конфигурации и несколькими вулканическими архипелагами. Содержание кислорода в воздухе было небольшим, но при огромном атмосферном давлении вполне достаточным, чтобы дышать без маски. Местные формы опасных для человека микроорганизмов отсутствовали. («Уже легче», – подумал Валентин.) Зато – не соврал Пегий Удав! – присутствовала чрезвычайно разнообразная макрофауна, бегающая, ползающая, плавающая и летающая. Бегающие и ползающие твари не отличались гигантизмом, зато в океане водились организмы колоссальной величины, а плотный воздух легко держал тоже немаленьких и притом зловредных летунов. Валентин лишь хмыкнул, уяснив себе, что хищники Дна чем-то напоминают освоивших планету людей: такие же примитивные, безмозглые и прямолинейные в своих устремлениях.

Но главное, конечно, тяжесть – неподъемная, нестерпимая для человека с Терры. Дураку понятно, почему столь жалкий мир удостоился статуса доминиона, а не прозябает в рядовых колониях: никакая присланная из метрополии колониальная администрация не выдержит длительной работы на Дне. Проще сформировать правительство из влиятельных и лояльных туземцев…

Не очень-то лояльных, как выяснилось.

Никогда еще Валентину не приходилось работать в столь поганых мирах. До сих пор руководство сектора задействовало его энергию и интеллект лишь на развитых планетах. Разумеется, не на таких развитых, как Терра, но все же полноправных членах Лиги, гордящихся своей кажущейся свободой. Напыщенность туземцев забавляла молодых дипломатов. Поначалу Валентин с трудом сдерживал улыбку, беседуя с очередным местным прыщом, пытающимся казаться горой. Потом привык и хорошо изучил провинциалов. Ему начали поручать ответственные задания. Лишь за последний год он успешно провел переговоры с Эолом о новом торговом соглашении, свалил правительство на Тангейзере и много способствовал нейтрализации агентуры землян на Лиловой Кляксе. Чего ж еще?

Трон Аида, вот что еще! Это задание – барьер, фильтр для непригодных. Это стена, которую надо проломить. Известно: вице-министр не жалует молодых да ранних. Либо он хочет как следует пошлифовать перспективного молодого дипломата, сунув его на адскую планету и рассудив, что хуже не будет, либо надеется, что чересчур прыткий молокосос сломает там себе шею.

Валентин задумался лишь на несколько секунд. Нет, второе вряд ли: высоковаты ставки. Если донники запустят спутник, то его нуль-сигнал будет принят во всех уголках Галактики спустя считаные минуты. Анализ сигнала и определение галактических координат источника также не займет много времени. Максимум через десять часов на орбите планеты повиснут крейсеры Земли и Унии – поди, тронь их!

И тогда придется отступить, стерпев щелчок по носу. Лиге не нужен военный конфликт, Лига не готова, а Империя землян давно оправилась от той взбучки, что дала ей Лига в последней войне, и охотно подгребет под себя еще одну планету потенциального противника, будь то полноправный член Лиги или жалкая колония. Курочка по зернышку клюет.

Позвонило непосредственное начальство, посоветовало зайти в стационар. Валентин зашел – и в первую минуту не узнал Дональбайна Прусиса. Старый приятель и однокашник выглядел так, будто его совсем недавно старательно молотили кулаками, топили и пытались четвертовать лошадьми, причем проделывали все это одновременно, а перед экзекуцией неделю мучили бессонницей. Но бывший резидент Терры на Дне был счастлив, как мышь в сыре, поминутно подпрыгивал на койке и болтал без умолку.

– О! – закричал он, увидев Валентина. – Кого я вижу! Представляешь, эти вредители мне вставать не велят! Связки, говорят, лечить надо, позвонки и требуху. Пользуются тем, что я дисциплинированный пациент. Дурни! Да я сейчас летать готов! Я бы со штангой в руках в высоту прыгал!..

– Давно со Дна? – спросил Валентин, присаживаясь.

– Вчера. Последнее время дни считал, клеточки зачеркивал… А ты, как я слышал, меня заменишь?

– Похоже на то.

– Не кисни, выдержишь. Ты здоровый. Но качайся, пока еще здесь. Там пригодится. Большие у меня мешки под глазами?

Мешки были огромные, пугающие, все в мелких красных жилках, Валентин никогда таких не видывал, но решил не огорчать Дональбайна:

– Умеренные.

– Врешь. Я-то знаю. Планета меня недожевала, теперь тебя жевать станет. И у тебя такие же мешки будут недели через две-три, готовься. А лучше сделай дело раньше. Я вот не успел… и не жалею! Лавры пожнешь ты, а я не жалею, понял? Нет? Там поймешь…

– Настолько плохо? – осторожно спросил Валентин.

– Ну, если тебе удастся не вылезать из гель-капсулы или бассейна, то, в общем, терпимо. Только ведь не удастся! Вот тогда и пожалеешь, что на свет родился…

– А хорошего о планете ничего не скажешь?

Дональбайн задумался. Хмыкнул:

– Там замечательно красивое солнце.

– И только-то?

– А что, мало? Оно желтовато-зеленое. И еще луны, много лун. Штук пятнадцать, наверное. Очень, знаешь ли, красиво бывает, когда они выстраиваются в ряд в ночном небе. Только ничего этого простым глазом не видно: на Дне всегда облачность в десять слоев.

– Тогда зачем ты рассказывал о солнце и лунах, черт бы тебя побрал?

– Ты спрашивал о хорошем.

– Ладно, – проворчал Валентин. – Язык тебе, я вижу, лечить не надо. Давай о плохом. Тебе велено ввести меня в курс дела, ну так вводи.

Половину из того, что рассказал Дональбайн, Валентин слушал уже по второму разу, но не перебивал. Торгпредство находится в столице. Врата нуль-канала – одни, на территории торгпредства. Свирепые меры безопасности. Без пропуска, заверенного на самой Терре, никакой туземец сквозь Врата не пройдет. Экспортируемые со Дна грузы проверяются крайне дотошно, да и невелики те грузы… Означенный вулкан – в трех тысячах километров к юго-западу от столицы. Активен. Лавовые потоки и пирокласты сходят по преимуществу с восточного склона, реже с северного, западный же склон относительно безопасен. Там-то аборигены и строят свою электромагнитную катапульту…

Дональбайн углубился в технические подробности. Диаметр катапульты – девять метров, длина превышает пятнадцать километров, столько-то титанических электромагнитов установлено, столько-то гигаватт энергии можно подвести по линиям электропередачи, такую-то скорость на выходе может развить тысячетонная ракета, прежде чем включатся ее маршевые двигатели, угол вылета такой-то…

– Скажи проще: у них получится? – спросил Валентин, слегка заскучав.

– Откуда ж мне знать? – удивился Дональбайн. – Разве я инженер или баллистик? Наши специалисты считали и говорят: у них может получиться. Может. А получится на деле или не получится – это уж не в их власти. Но если и получится, то лишь при большом везении и на самом пределе…

– Это точно?

Дональбайн отчего-то развеселился.

– На Троне Аида ничего не может быть точным, – захихикал он. – Там поймешь. Главное – что? Теоретически донники могут запустить спутник. А надо, чтобы они не могли его запустить ни на практике, ни даже в теории. Всего-то. Знаешь, у всякого порядочного народа все главное либо впереди, либо позади, но только не у туземцев Дна. Оно у них сбоку. Все вехи истории проплыли мимо донников, а те их даже не заметили. Вот пусть и дальше не замечают.

В другой раз Валентин осадил бы Дональбайна – ишь, взялся поучать и ставить задачи, словно имеет на это право! – но сейчас смолчал и виду не подал. Пусть болтает. Пусть даже в полной мере ощущает свое превосходство над тем, кто еще не побывал на Дне. Все равно лавры пожнет тот, кто завершит миссию, а не тот, кто сломался перед финишем.

– Очень хорошо, – сказал он. – А откуда у них нуль-передатчик?

– Неизвестно, – пожал плечами Дональбайн. – Наверное, украли, а потом скопировали. Их уровень это позволяет. Но какая, скажи, нам теперь разница?

– Никакой, ты прав, – проговорил Валентин. – На орбите вокруг Дна мы что-нибудь имеем?

– Только законсервированную автоматическую станцию на одном из дальних спутников. Ей сто лет. Мертвый хлам. Так что, считай, ничего нет.

– Гм… А почему, собственно?

– Потому что незачем. Есть Врата, их вполне хватает, так зачем же посылать туда корабли?

– Но ведь это поправимо, не так ли? Чего-то я тут не понимаю… Скажи: почему бы не уничтожить этот спутник донников, чуть только он высунет нос из атмосферы? Трудно повесить на орбиту три-четыре патрульных катера и просто-напросто подождать?

– Ого! – Дональбайн даже глаза выпучил. – Видно, что ты не технарь. Ты вообще хоть раз видел нуль-передатчик?

– Представь себе, ни разу.

– Это вот такая фитюлька. Плюс батарея, плюс таймер, плюс антенна. Вся эта начинка легко влезет в корпус размером с кулак, а больше ничего и не надо. Мы просто не сможем обнаружить такую кроху. Работу двигателей ракеты в атмосфере тоже не удастся засечь из-за жуткой облачности до больших высот. Я ведь говорил уже. Но если даже и засечем на финальном отрезке, то вряд ли успеем что-то сделать до отделения спутника, а там сразу его потеряем. Вокруг Дна каких только камней не летает… Помимо лун там еще куча мелких спутников и система колец, ты знаешь?

Это Валентин уже знал. Не понимал только, почему нельзя запросто обнаружить искусственный спутник и уничтожить. Приходилось брать на веру – Дональбайн был широко эрудирован в вопросах, не имеющих прямого отношения к дипломатии.

– Ладно, – сдался Валентин. – Теперь расскажи о политической системе и раскладе сил на текущий момент.

Отекшая рожа Дональбайна выразила недоумение.

– Ты же изучал материалы…

– Эти – не в полном объеме, – слукавил Валентин.

– Хм… – Дональбайн задумался. – Хм… – проговорил он спустя минуту еще раз и подмигнул чудовищным глазом, чего подглазный мешок даже не заметил. – Тебе это надо? Хочешь моих субъективных впечатлений? Вижу, хочешь… Другой бы послал тебя зубрить, но я добрый. Только сделай для меня одну вещь в порядке взаимопомощи. Сделаешь?

– Смотря какую.

– Постой у двери на стреме, а я покину это лежбище и чуток разомнусь. Увидишь, что бежит медицина, – возьми ее на себя, отвлеки вредителей…

Валентин засмеялся и кивнул.

В тот день он успел еще раз провести тренировку при полуторной тяжести, а назавтра, добив основные материалы по Трону Аида, продолжил изнурять себя в гравикамере. Сон, размышления, новая тренировка, ментограф, опять тренировка, опять сон, вызов к начальнику сектора, и снова тренировка… Встретиться с Вивьен снова не получилось, и, кажется, она надулась. А Валентин, посмотрев на себя в зеркало, подумал, что не нужно откладывать прощальное свидание на последний день, не то невеста, пожалуй, разочаруется в избраннике. Тренировки при повышенной тяжести – сегодня он постепенно увеличил ее с полуторной до двойной – уже сказались на физиономии. До жутко отекшей морды Дональбайна дело пока не дошло, но из зеркала на Валентина смотрел отнюдь не гладкий дипломат с не лишенным признаков мужественности фальшиво-открытым лицом, а какой-то сомнительный потасканный тип. Осанка пока не пострадала, и на том спасибо.

На четвертый день он решил, что достаточно подкован в политическом болотце Дна, чтобы не угодить с первых шагов в гиблую трясину. По мнению Дональбайна, по мнению торгпреда, по мнению начальника сектора и, что еще важнее, по мнению Пегого Удава, правящая на Дне партия лоялистов водила метрополию за нос, и до недавнего времени довольно успешно. Еще полгода назад премьер-министр Дна категорически отвергал саму мысль о том, что какие-то силы на планете готовятся запустить спутник. Премьеру демонстрировали вещдоки: снимки с дирижабля, копии документов о перемещениях строительных материалов, машин и финансов. Премьер – изрядный сукин сын – клялся в непричастности и обещал провести расследование. После третьего напоминания он и в самом деле распорядился создать правительственную комиссию по проверке фактов. За три месяца работы комиссия пришла к глубокомысленному заключению о том, что работы по созданию собственной ракетной техники Дна действительно ведутся и финансируются консорциумом «Чистое небо», поддерживающим оппозицию, однако носят сугубо предварительный характер и никаким боком не связаны с космосом. По мнению комиссии, проект запуска со Дна собственного спутника сугубо фантастичен и никогда не будет осуществлен. Максимум – небольшие ракеты для изучения атмосферы…

Почему? Чиновные туземцы улыбались и деликатно призывали раскрыть глаза пошире. Это Дно! Кто вкусил все его прелести, тот поймет. Что до упомянутого консорциума, то он на законных основаниях получил лицензию на разработку полезных ископаемых в районе, где находится упомянутый вулкан. Уверяем, что все возведенные там сооружения имеют отношение лишь к горным работам и, конечно, являются временными. Да и может ли быть иначе, если следующее извержение или ураган почти наверняка снесет их без остатка?..

Туземцы прикидывались дурачками, это было ясно. Они врали, и премьер врал. По настоянию Терры были устроены две инспекционные поездки. Первая закончилась крушением дирижабля, причем никто не выжил, а вторую возглавлял Дональбайн Прусис. Валентин закачал в себя сухой отчет и отправился к Дональбайну за подробностями.

– Что там за катавасия случилась? Выкладывай.

За трое суток физиономия старого приятеля стала несколько больше походить на человеческую. С опорной системой было хуже – Дональбайн лежал в каком-то приспособлении, напоминающем помесь экзоскелета с пыточным устройством, и, кажется, подвергался медленному вытяжению. Наверное, ему все же не стоило чересчур активно прыгать и кувыркаться, радуясь возвращению в мир нормальной тяжести.

– Привидения, – пробурчал Дональбайн.

– Прошу прощения?

– Да не здесь! У меня с головой все в порядке. Что смотришь? Не веришь – спроси моих мучителей. Я и на Дне с ума не сходил, а привидения там видел! Как раз в той инспекционной поездке. Думал, галлюцинирую…

– Ты видел привидения на Дне? – спросил Валентин.

– Видел. Никакой мистики, но пугает здорово. В моем отчете этого нет, но тебе скажу. Как только мы высадились на склон вулкана, тут оно и началось. Вспучилось и полезло неизвестно что – из трещины в склоне, наверное. Моргнуть не успел, глядь – качаются этакие туманные твари пяти метров ростом, щупальца тянут. Нестойкие квазибиологические коллоидные структуры – так мне потом объяснили. Любопытны и глупы как пень. То ли примитивная жизнь, то ли вообще не жизнь, кто ее разберет. Сильно опасными их не считают, но я тебе так скажу: если бы я не побежал от них что есть духу, в штаны бы точно наложил. Жутко очень.

Валентин сочувственно покивал: ничего, мол, бывает.

– Вы нашли там только развалины старых шахтных построек и руины лагеря горняков, – сказал он. – Причем не на склоне вулкана, а на равнине недалеко от него. А у тебя не сложилось впечатление, что туземцы водили инспекцию за нос? Возможно, и встреча с привидениями была не случайной, и вулкан был не тот? Как проверишь? Космической системы навигации на Дне нет, снимков из космоса для сравнения тоже нет и при вечной облачности даже в принципе быть не может…

– Не сыпь соль на рану, – проскрежетал Дональбайн. – Сам об этом думаю. Тогда мы ослы и нет нам прощения. Только учти: на Дне человек здорово глупеет, я имею в виду – нормальный человек. Ему там не о том думается. Так ты это учти и прими меры, какие сможешь…

– А туземцы?

– Глупые обезьяны. И хитрости-то у них обезьяньи!

«Но ведь ты-то попался на обезьянью хитрость», – подумал Валентин.

Дональбайн скрипнул зубами и отвернулся. Вероятно, он подумал о том же самом.

Глава 3

Билет домой

Первым, что увидел над собой Валентин, проснувшись, была замеченная еще вчера ветвистая трещина в потолке. Валентин повернул голову, что далось ему не без труда, и увидел, что трещина распространяется и на стену. Тогда он вспомнил, где находится, и издал неслышный стон.

Трон Аида. Дно. Тяжелая и притом сейсмическая планета, давно сгореть бы ей в космическом катаклизме. Жилая часть торгпредства.

Он не пробыл на Дне и суток – суток по счету Терры, поскольку сутки на Дне были вдвое короче, – и уже мечтал о возвращении. А ведь только вчера на Терре он довел перегрузку в гравикамере до кондиций Дна, научился двигаться без риска сломать или вывихнуть себе что-нибудь и вообразил, что можно так жить!

Нет, «жить» – это большая натяжка. Но уж во всяком случае продержаться несколько недель или, если сильно не повезет, месяцев. Так думалось.

Оказалось, что носить тяжести хорошо лишь тогда, когда в любой момент можешь избавиться от лишнего груза.

Грузом был он сам. Ныли мышцы. Вчера Валентин мужественно прошел долгую отсидку в шлюзовой гравибарокамере перед Вратами и столь же мужественно продержался несколько часов, знакомясь с временным начальством, новыми коллегами и новой обстановкой. К концу дня он лишь чрезвычайным усилием воли мог поддерживать непринужденную беседу. Ноги дрожали, кожа сочилась липким потом, челюсть все время норовила отпасть под собственным весом, все труднее становилось держать свинцовые веки, и даже ухоженная золотистая шевелюра показалась чрезмерно тяжелой. Мнилось, что она способна оттянуть скальп до самых пяток.

При этом он больше сидел, чем ходил, и больше лежал, чем сидел. Еще плавал. Глава торгпредства принял его в бассейне, и Валентин не заставил повторять дважды приглашение скинуть одежду и освежиться. Вода не только освежала – она держала. Лишь в ней, да в гель-капсуле подогнанного по росту и опробованного экзоскелета, да еще в гель-кровати можно было почувствовать себя человеком. Несомненно, превыше всех законов физики здешние старожилы почитали закон Архимеда.

Воздух внутри здания, фильтрованный и кондиционированный, все равно оставался воздухом Дна. Невозможно было шевельнуться, чтобы не ощутить его упругое сопротивление. Уроненная со стола бумажка, выписывая самые замысловатые кренделя, планировала на пол столь долго, что надоедало следить за ее траекторией. Шум в ушах, сильный вчера, сегодня ослаб, но не пропал, намекая, что намерен остаться с Валентином надолго. Мысль о том, что в воздушной среде привычной плотности ему пришлось бы таскать еще килограммов двадцать лишнего собственного веса, не очень-то грела. Торгпред вчера рассказывал за рюмкой крепкого, что где-то на крайнем юге материка якобы существует глубочайшее ущелье, по мере спуска в которое воздух постепенно сгущается все сильнее, пока не доходит до кондиций настоящей жидкости. Врал, наверное. Пересказывал мифы. Но не приходилось удивляться тому, что наиболее ходовым видом воздушного транспорта аборигенов служили дирижабли, причем мягкой конструкции – такие, чтобы можно было скатать их гондолы, выпустив из баллонов газ, и убрать пустые оболочки в подземные укрытия с началом сезона ураганов…

Убожество.

Но – контролируемое убожество. Помимо дирижаблей летали самолеты и вертолеты, по автострадам Дна перемещались приземистые, как черепахи, машины, способные устоять на дороге при сильном ветре, работала промышленность, где-то и как-то выращивались урожаи, и на десятки километров по лавовым равнинам расстилались города с коническими или пирамидальными зданиями, устойчивыми к ураганам и землетрясениям. Лишь здание торгпредства назло местным стихиям нахально торчало серым кубом. Наверняка туземцы были уверены, что долго оно не простоит…

Трещина в потолке спальни склоняла к той же мысли. Что ж, долго он здесь не задержится. Валентин решил это твердо. Он выполнит задание, донники и думать перестанут о том, чтобы запускать в небо спутники, нарождающийся сепаратизм туземцев будет подавлен самой планетой при некотором участии эмиссара с Терры – и домой, домой! Разрушение катапульты – это и есть билет домой. С триумфом. Со щитом и всевозможными венками.

Он прокрутил в уме картинки, выданные ему специалистами, понимающими техническую сторону проблемы. По их мнению, обыкновенная электромагнитная катапульта не способна обеспечить ракете-носителю необходимый предварительный разгон – помешает торможение о воздух. В этом пункте Валентин был согласен со спецами безоговорочно: тот, кто пробыл на Дне хоть час, надолго запомнит эту желеобразную среду, которой приходится дышать. Значит – что? Инженеры указывали: катапульта должна быть построена по принципу пневмотрубы, воздух перед разгоняемой ракетой должен отсасываться, а позади нее – нагнетаться. Стало быть, относительно герметичная труба, ее торцы должны быть закрыты некими заслонками, и на конечном этапе предварительного разгона выпускная заслонка должна открыться автоматически, скорее всего, одновременно с запуском маршевых двигателей ракеты. Сама по себе принципиальная реализуемость такого стартового комплекса не вызывала у инженеров сомнений. Валентин и тут с ними не спорил: люди справляются и не с такими проблемами.

Но то люди, а то донники!

Вчера Валентин насмотрелся на них вдоволь – и на гостей торгпредства, и на обыкновенных горожан. Не вняв советам, он решился на прогулку по столице. Преступность на Дне практически отсутствовала, да и кто осмелился бы напасть на гостя из метрополии? Закованный в экзоскелет, он возвышался над туземцами, как титан над гномами. Гномы едва доставали титану до коленного сустава. По сути, экзоскелет был большим шагающим роботом, несущим в себе гель-капсулу с человеком. Гель был замечательный: не прилипал ни к коже, ни к одежде и благодаря архимедовой силе значительно снижал вес.

Все равно было тяжеловато, особенно шее. Можно погрузиться в гель по самый подбородок, но кочан головы все равно будет торчать сверху и давить, давить на позвоночный столб…

Прогулка преследовала еще одну цель. Торгпредство выходило фасадом на широкую улицу, и Валентин прошел ее всю, неприязненно косясь на приземистые конусы и пирамиды туземных домов. В конце он якобы случайно свернул в тупик и немного потоптался там, прежде чем с видимым неудовольствием обнаружил отсутствие дальнейшего пути. Это был сигнал агенту Астра о выходе на связь. С него Валентин решил начать. Ругая тупоголовых туземных агентов, Дональбайн отзывался об Астре сравнительно благосклонно.

Наверное, агент Астра жил где-то неподалеку. Вероятно, он имел техническую возможность постоянно отслеживать тупик. Еще позавчера Валентин удивлялся: не дурак ли Дональбайн, раз выбрал столь бросающийся в глаза сигнал? На Дне пришлось убедиться: нет, не дурак. Донники тупы по самой своей природе. Они слишком поглощены борьбой за выживание, их интеллект, если о нем вообще можно говорить, изощрен только в этом. Подумать только – у них практически нет преступности!

А почему? Вчера Валентин удивился, узнав об этом. Сегодня, размышляя и сопоставляя, он согласился с мнением экспертов: выжить на Дне можно только сообща. Помогая друг другу бескорыстно и не дожидаясь просьбы о помощи. Так они и выжили, а всевозможные хитрованы-индивидуалисты, не говоря уже о клинических асоциалах, выбраковывались естественным порядком на протяжении тысячелетий, пока их практически не осталось. Будь иначе, человечеству просто не удалось бы зацепиться за Дно…

Продираясь сквозь густой воздух, продавливая его, чувствуя себя мухой в сиропе, Валентин клял донников за то, что у них не случилось иначе. Тогда бы не было на этой планете людей, мечтающих, видите ли, о запуске спутника!

Он попытался представить себе местную криминальную полицию и расхохотался бы, будь он менее вымотан прогулкой. А контрразведка? Наверное, она существует, коль скоро правящие круги Дна не лишены примитивных понятий о хитрости, – но где она? Пока не видно. И Дональбайн не ощущал ее внимания, и его предшественники… Наверное, и ощущать-то нечего. А жаль! Как ни противно бороться со слабосильными, Пегий Удав выше оценит победу, если на пути к ней донники воздвигнут коварные – по их убогим представлениям – препятствия.

Гонимое ветерком, проплыло зеленое облачко воздушного фитопланктона. На всякий случай Валентин обошел его стороной, хоть и дышал сквозь фильтр. Дымя смрадным выхлопом, пронеслась на бешеной скорости – километров сорок в час – черепахоподобная механическая повозка, и ощутимо ударил в лицо взбаламученный воздушный кисель. Протопали двое туземцев, катя детскую коляску – немалой прочности конструкцию на толстых осях. Имей коляска гусеничный ход, Валентин не удивился бы: какова планета, таковы и конструкции. Лица туземных коротышек дивно гармонировали с цветом дорожного покрытия. «Какие-то они тут все серые, – подумал Валентин. – Ультрафиолета мало, так, по идее, туземцы должны быть белые вроде мучных червей, а они серые. И планета у них серая, и жизнь наверняка такая же…»

Бабах! Тах-тах-тах-тах!.. Бабах!..

Валентин вздрогнул от неожиданности и боли в барабанных перепонках. Пальба велась с нескольких точек, и каждый выстрел болезненно бил по ушам. Бабах! Бабах! Тах-тах-тах-тах-тах… Кретины!.. Куда стреляют, в кого стреляют, зачем стреляют?..

Он не успел оглядеться по сторонам. Невероятной силы удар обрушился на него сзади. Испугаться Валентин тоже не успел. Падая вперед, он с болезненным интересом размышлял: выдержат ли ребра экзоскелета такой удар о мостовую?

Упав, он отключился всего лишь на секунду. Экзоскелет был вроде цел, он по-прежнему повиновался малейшим движениям мышц, и гель-капсула исправно уменьшала тяжесть тела, но почему-то сильно болела правая лопатка. Ранен?.. Валентин поднялся на четвереньки, затем встал во весь рост и осмотрелся.

А посмотреть было на что. Парочки с коляской и след простыл, зато там, где она только что была, с хриплым криком корчилась огромная кошмарная тварь, разевая зубастый клюв и молотя по мостовой кожистыми крыльями. Еще с десяток таких же тварей кружили над городом, временами ныряя к самым крышам и вновь взмывая в серое клубящееся небо. По ним били с нескольких точек. Тах-тах-тах-тах! – захлебывались малокалиберные зенитки. Бабах! – мучительно для барабанных рявкали орудия покрупнее. Быстро гася скорость в плотной воздушной среде, снаряды становились видимыми и круто поворачивали к земле. Вот одна крылатая тварь наткнулась на россыпь излетных снарядов, но лишь взмахнула крыльями, недовольно вякнула и поднялась выше. Другой бестии повезло меньше – ее развороченное туловище неспешно, как в замедленной киносъемке, кувыркаясь, падало на конические кровли.

Валентин досмотрел представление до конца. Две твари были убиты, одна подраненная ушла со снижением, остальные вышли из зоны поражения и растворились в мутном небе. Буравя воздушный кисель винтами, в ту же сторону устремилось звено короткокрылых самолетов, как видно, только что поднятых по тревоге, и уже издалека донеслось приглушенное «тах-тах-тах-тах». Охамевших птеродактилей пытались если не добить, то хотя бы выработать у них привычку держаться от столицы подальше. Лишь тогда к Валентину подбежал смахивающий на гнома абориген.

– Ты цел? – У гнома был смешной акцент.

– Я ранен, – процедил Валентин, осознав, что от банального ушиба лопатка болела бы не столь сильно и вообще иначе.

– Сам доберешься? – Туземец явно не собирался оказывать первую помощь пострадавшему.

– Сам доберусь, – зло буркнул Валентин. Лопатка здорово саднила, и по ней, кажется, струилась кровь.

Туземец побежал дальше по своим туземным делам. Еще вчера Валентин вволю посмеялся бы принятому на Дне стилю бега – сильно наклонившись вперед и загребая воздух руками, как плывущая собака, – но теперь он уже успел окунуться в донное бытие и не видел поводов для смеха. Сволочной город – хищники над ним летают… И это еще столица! Сволочная планета… И населяющие ее карлики – сволочи. Вот этот – ясно же видел, что перед ним дипломатическое лицо, получил информацию о ранении и преспокойно удрал, даже не подумав вызвать экстренную медицинскую бригаду. Конечно, дипломатическое лицо и само доберется до торгпредства, оно даже сказало об этом туземцу, но пиетет-то должен быть! А если не пиетет, то хотя бы обыкновенное сострадание!

Изощряясь про себя в придумывании новых гнусных эпитетов здешним гномам, Валентин заспешил к торгпредству.

– Привыкайте, – внушал ему полчаса спустя Леонардо Квай, молодой рыжий парень, одолженный Валентину торгпредом в качестве помощника. – Это Дно. Каково местечко, таков и народец. Никаких комплексов. Примитивный рационализм. Переговоры с ними вести – скука смертная. Что?.. Бессердечные скоты? Ну, в какой-то степени… А вообще, зависит от точки зрения. Вот тот ваш туземец – он ведь спросил, доберетесь ли вы сами. С его точки зрения – проявил заботу. Он знает, что наша медицина не чета местной. Вы ответили утвердительно, вот он и отстал. Видел же: рана ваша не опасна, экзоскелет исправен, что же еще? С туземной точки зрения, тот карлик сделал все, что мог и что должен был…

– С-с-скотина! – шипел Валентин.

Если верить Кваю, не произошло ничего экстраординарного, но Квай был склонен упрощать. Вчера Валентин попросил его в порядке теста загадать любое число от единицы до миллиона.

– Загадал.

– Ну и что вы загадали?

– Единицу.

– Почему?

– Можно ведь? – Квай удивленно поднял рыжие ресницы.

– Можно. Но почему единицу?

– Просто принцип экономии мышления.

Кажется, этот принцип был для Квая главным правилом жизни вообще, а жизни на Дне в особенности. То ли он всегда был таким, то ли научился у туземцев.

Телесно Валентин уже почти не страдал – наложенный на рваную рану заживлятор быстро делал свое дело, – зато страдал духовно. Не-ет, от представлений о порядочности, даже таких рудиментарных, какие бывают у нормального дипломата, здесь придется решительно избавляться. Нечего церемониться с донниками – церемоний иногда заслуживают люди, но не примитивные живые механизмы.

И отлично! Тем легче будет заслужить билет домой.

Тот самый. Со щитом и лавровыми венками.

Глава 4

Уродина Астра

Он плавал в бассейне, блаженно расслабляясь после прямохождения. В здании торгпредства помещались три бассейна – один большой, общий, один малый для личных нужд торгпреда и один лечебный у медиков. Как следовало из информации о Троне Аида, каждая порядочная семья туземцев имела собственный бассейн, пусть совсем крохотный, вроде корыта. Без периодического отдыха от излишней тяжести не могли обходиться даже донники.

Туземца он слушал вполуха – принесенная им информация большего не заслуживала. Туземец был крайне мал ростом, как все донники, узловато мускулист, кривоног, волосат и подобострастен. Плавая вокруг Валентина кругами, он все время старался искательно заглянуть в глаза хозяину – такому большому, важному, величаво медлительному. Весь вид агента демонстрировал готовность служить, и служить с радостью. Имел бы хвост – непременно завертел бы им, как пропеллером. Туземная агентура работала за деньги и туманную перспективу когда-нибудь покинуть Дно. Деньги везде деньги, иметь их всякому приятно – можно, например, оборудовать свой дом большим бассейном вместо маленького, – но главной приманкой, конечно, служила иммиграция на Терру или какую-нибудь другую развитую планету Лиги. Денежные суммы шли агентам исправно, но первый приз пока еще не достался никому.

Валентин считал это неправильным. Надо поощрить кого-нибудь одного, наглядно показав туземным коротышкам, что их заветная цель достижима, – тогда они в лепешку расшибутся, рогом будут землю рыть, а некоторые, возможно, даже поумнеют. Но не этот…

Туземец числился по транспортному департаменту. Он подробно докладывал о шоссе, протянутом еще в позапрошлом году к подножию Клоаки Сатаны, о мостах, переброшенных через свежие тектонические разломы, о нескончаемом ремонте этого шоссе, а главное, о перевезенных по нему грузах. Впрочем, после постройки близ вулкана центра управления полетом, сборочных цехов для ракет-носителей и всяческой инфраструктуры, после завоза оборудования и рабочей силы главной дорогой сделалась воздушная. Громоздкие секции катапульты доставлялись к месту грузовыми дирижаблями, а по шоссе продолжали возить всякую мелочь. Судя по характеру грузопотоков, работы близились к завершению.

– А топливо? – спросил Валентин.

Туземец захлопал серенькими безресничными веками – соображал, о чем шеф ведет речь.

– Для электростанции? – спросил он наконец.

– Нет, – терпеливо сказал Валентин. – Не для электростанции. Я знаю, что мощная тепловая электростанция в окрестностях Клоаки Сатаны давно построена. Я знаю, что она дает ток. Я знаю, что проще было построить электростанцию на месте, чем тянуть издалека линию электропередачи, тем более что ее постоянно рвало бы ураганами и сейсмическими подвижками. Я знаю, что электростанция снабжает энергией сборочное производство и стройку. Я знаю, что она будет снабжать энергией катапульту. Я знаю, что станция работает на каменном угле. Я даже догадываюсь, что без угля никакого электричества станция не давала бы. Один плюс один будет два: если электростанция исправно работает, значит, топливо для нее завезено. Соображать надо. Я спрашивал о другом топливе.

Агент вновь погрузился в мыслительный процесс. Даже плавать перестал. Надув брюхо, завис в воде серой лягушкой, морщил узенький лобик, рожал мысль.

Роды оказались трудными. Туземец мучился.

– На чем летает ракета? – пришел на помощь Валентин, устав ждать.

– Так это… на электричестве же, – заморгал агент. – Магнитное поле ее толкает. Она, значит, сперва на специальной тележке едет, рельсы там в катапульте проложены, потом, значит, тележку долой и дальше так летит…

Валентин тяжко вздохнул.

– После вылета из катапульты на каком топливе она движется? – применил он кесарево сечение. – На жидком ведь, так?

– На жидком, – не стал отрицать туземец.

– Уже легче. Я как-то догадывался, что не на мускульной силе. Значит, на жидком топливе. Вот я и хочу знать, завезено ли к стартовому комплексу это самое жидкое топливо, а заодно и окислитель. Топливо и окислитель. Завезены ли. Теперь понятно?

Туземец просиял.

– Пока не завезены. Но хранилища для топлива и этого… м-м…

– Окислителя, – подсказал Валентин.

– Во-во, окислителя. Хранилища для них обоих, значит, построены, ждут.

– Я должен знать день, когда горючее и окислитель для ракеты-носителя поступят в хранилища на стартовом комплексе, – тщательно выговаривая каждое слово и не торопясь, чтобы до туземца дошло, проговорил Валентин. – Задание понятно? Если я узнаю об этом в день доставки, вознаграждение обычное. Если я узнаю заблаговременно, скажем, не менее чем за три дня, вознаграждение удвоенное. Плюс – при успехе моей миссии – обещаю похлопотать о визе.

Донник расплылся в блаженной улыбке. Даже дышать на время забыл, отчего немедленно погрузился на дно. Валентин уже успел убедиться в том, что вода плохо держит карликовые, но плотно сбитые тела донников. Что ж, на то они и донники, чтобы идти ко дну…

Конечно, этот дурак на Дне и останется. Валентин и представить себе не мог, что будет хлопотать за него. Но проводил агента с самой любезной миной и лишь после его ухода расслабился на несколько минут.

Хотелось плакать, а еще больше – смеяться, хохотать во весь голос, баламутя воду, пуская пузыри и рискуя захлебнуться. Что за мир! Вместо хитроумной игры в кошки-мышки с бдительной контрразведкой, вместо титанического напряжения духовных сил, вместо состязания интеллектов, вместо конспиративных квартир, тайников и головоломных шифров резидент принимает агентуру прямо на дому! Ничего не боясь, агент получает деньги наличными. Он спокойно входит в торгпредство, и охрана пропускает его, зная в лицо. Никому он не подозрителен, никто, по-видимому, не следит за ним. А кого ему бояться? Таких же тупых, ограниченных и нелюбопытных, как он сам? Не страшно…

Дурдом.

Ползал по дну робот-чистильщик, соскребая налет, прокачивая сквозь себя воду. Валентина он опознал как объект «пользователь» и не мешал. Туземцев он нередко опознавал как «посторонний предмет».

И был недалек от истины.

– Привет! – раздался сзади мелодичный голосок.

Первым неосознанным желанием Валентина, когда он обернулся, было смутиться, вторым – прикрыться руками. С первым желанием он кое-как справился, второе – осуществил. Он знал, что Астра – женщина, но не подозревал, что такая. Чертов Дональбайн! Мог бы проинструктировать точнее.

Красавица? Пожалуй, нет. Но мила. А главное – рост! Метр шестьдесят, наверное, или около того. По стандартам Терры чуть маловата, но по меркам Дна – гигант! Редкостная дылда. И как она передвигается, веся здесь килограммов этак сто тридцать – сто сорок? Святая Лига! Да она движется не без изящества!..

– Э… агент Астра? – осведомился Валентин, с удовольствием отметив, что голос его звучит почти как надо, и с неудовольствием – что он готов покраснеть. Черт знает что. Дональбайн все-таки сволочь.

– Точно, – ответила туземка. – Астра. Звезда на каком-то из древних наречий. Я знаю, что такое звезды. Видела на фото. Кстати, Астра – это мое настоящее имя. Разрешишь присоединиться?

Валентин едва глазами не захлопал, когда она, не дождавшись приглашения, без стеснения начала раздеваться. И немудрено было испытать краткий шок: в высшем обществе Терры ценились строгие нравы. Да и на других планетах Лиги, где приходилось работать Валентину, местная элита подражала элите метрополии. Низы общества – те, конечно, по-всякому, но они же низы, что с них взять…

Все, что Валентин успел узнать о Дне, говорило ему о том, что с элитой на Дне туговато. Точнее сказать, какова планета, такова и элита. Астра заведомо не принадлежала к низам, но вела себя точно так же. Чего, мол, стесняться наготы. Что, мол, естественно, то не безобразно. Ну-ну.

Пришлось приветственно помахать рукой: сигай, мол, сюда, вдвоем веселее. Нет, он не позволит какой-то дикарке заметить в ее шефе и тени смущения!

Одежда соскользнула на пол. Шаг, прыжок – и Астра, сложив над головой руки, вошла в воду идеально, как будто всю жизнь только этим и занималась. Против воли Валентин почти залюбовался. Пусть тяжесть планеты никому не дала бы описать красивую дугу, пусть прыжок в воду больше походил на стремительное падение, но черт возьми – даже оно было красиво!

Интересная особа… Одним взглядом Валентин отметил очень белый цвет кожи, чересчур выпирающие мышцы, полное отсутствие жира, слабо обозначенную талию и маленькую грудь. Пропорции Астры были далеки от стандартов Терры, она могла бы служить живым пособием по анатомии опорно-двигательной системы, и все же смотреть на нее было приятно. По контрасту, наверное. Лучше голая перетренированная атлетка, чем голый безобразный гном.

Она вынырнула прямо перед Валентином, причем гораздо скорее, чем он ожидал. Один миг, скользнувшая под водой тень – и вот она, Астра, плавает рядом и глядит зелеными глазами.

– Давай знакомиться. Теперь ты будешь вместо Дональбайна, так?

– Да. Меня зовут Валентин. И прежде всего я бы хотел…

– Ты большой, – перебила Астра. – Постой, не вертись, я хочу посмотреть на тебя… Да, большой. Тебе будет трудно. Тебе уже трудно, так? Поэтому бассейн, я понимаю. Дональбайн был меньше тебя, а все равно надорвался. Ты должен мало ходить и стоять. Должен много плавать. Тогда выдержишь. У Дональбайна было много времени. У тебя его меньше: сорок дней, может быть, пятьдесят. И уж никак не больше пятидесяти пяти. После них – целых полгода. На это время тебе лучше уехать на твою Терру. Или уйти, так? Вы ведь не уезжаете и не улетаете, вы уходите… Но самое главное случится скоро…

Валентин, собиравшийся деликатно, но твердо поставить болтливую туземку на место, насторожился.

– Что – главное?

– Как что? – удивилась Астра. – Запуск, конечно. Катапульта почти готова. Я принесла свежие снимки, потом посмотришь. А через пятьдесят дней начнется сезон ураганов. В районе Клоаки Сатаны ураганы обычно начинаются раньше, чем в столице, так? У нас – дней через шестьдесят, у них – через пятьдесят. Может быть, через сорок. Может быть, через пятьдесят пять, но не позже. Никогда позже не бывало. Потом придет первый ураган. Сильный ветер, очень сильный. Нельзя пускать ракету. Нельзя работать, нельзя ходить, надо прятаться. Надо ждать полгода, потом чинить катапульту, долго чинить…

И Валентин сразу раздумал осаживать Астру.

– Следовательно, наш запас по времени – максимум пятьдесят пять дней, но, вероятно, меньше? Причем имеются в виду здешние дни?

– Совершенно верно, – с удовольствием сказала Астра.

– Чему ты так радуешься? – Валентин тоже решил общаться с нею на «ты». Так будет естественнее, а естественность здесь, судя по всему, в цене.

– Радуюсь, что ты так быстро понял. А еще тому, что ждать мне недолго. Ты сделаешь свою работу, а я получу свою награду, так? Дональбайн говорил, что мое место не на Дне, а на Терре. Ты ведь тоже так скажешь?

Ах, вот она о чем…

Дональбайн ни словом не обмолвился Валентину о своем обещании наградить Астру иммиграцией. Возможно, такого обещания и не было. Но почему бы и не похлопотать за толкового агента? Все будет зависеть от результата.

А интересно, есть ли на Дне хоть один туземец, не мечтающий убраться с родимой планеты навсегда?

Наверняка есть. Их даже много – тех, кто привык прозябать, кто согбен навеки тяжестью планеты и видимым отсутствием перспективы. Тех, кто ничего для себя не ждет. На них нельзя ставить, и никто на них, планктонную мелюзгу, не ставит. Полезны туземцы с амбициями, способные на мечту – хотя бы одну-единственную.

Весьма полезная для Терры мечта…

– Тяжело тебе на Дне? – спросил Валентин.

– Мне легче, чем тебе. – В зеленых глазах туземки мелькнула смешинка, но сразу погасла. – Но мне тяжелее, чем другим, так? Взгляни на меня, я ведь водянка.

– Кто? – Никаких признаков водянки в теле мускулистой нимфы Валентин не заметил.

– Значит, Дональбайн не сказал тебе? Далеко, очень далеко отсюда в океане лежат острова, много островов. Так? Целый большой архипелаг. Много мелких бухт, мало крупных хищников. Там жили водяне – мой народ. Моя мать, и моя бабушка, и прабабушка, и пра-пра-пра-пра-пра… все они жили морем. Мелкие лагуны безопасны. Мой отец ловил моллюсков в проливе Длинных Змей, и его отец тоже, и мой прадед, и пра-пра-пра-пра-пра… Наш народ был не таким, как эти сухопутные. Отец – он был почти с тебя ростом, так? Водяне почти не выбирались на сушу. Мелкие лагуны безопасны, наши люди жили в воде, любились и рожали в воде. Даже спали в воде у берега, положив голову на песок. Однажды – это было в конце сезона ураганов – затряслась земля. Многие острова погрузились в море, на многих островах пробудились вулканы, а потом с моря пришла большая волна. Как раз в тот день бушевал особенно сильный ураган. Уцелевшие пытались спастись на горах, цеплялись за выступы скал, их уносило ветром. Тех немногих, кто спасся, маленькие люди с материка вывезли к себе на дирижаблях… потом, когда ураганы кончились. Это случилось, когда я была еще совсем девчонкой. С тех пор я живу среди сухопутных донников, выучилась, поступила на службу, пробилась, переехала в столицу, пользуюсь влиянием, но… – Голос Астры задрожал.

– Но? – спросил Валентин.

– Посмотри на меня. Видишь? А теперь представь рядом со мной обыкновенного нормального донника. Понимаешь?

Валентин принял глубокомысленный вид и не ответил.

– Да я же в их глазах урод! – крикнула Астра, с размаху стукнув кулаком по воде. – Я на полторы головы выше самой высокой сухопутной женщины, так? Здоровенная, тяжелая, быстро устающая, а главное – редкостная уродина! Кому здесь нужна такая?

Ее глаза блестели – то ли от попавшей воды, то ли от слез.

Глава 5

Старый облезлый лис

– Очень даже возможно, – бубнил Леонардо Квай. – Донники – они такие. У них свои вкусы. Для них Астра, конечно, уродина, а по мне – ничего так… Мышц только многовато, фигура не очень, а в общем ничего, пикантно даже… Водяне? Не слыхал. Но тоже возможно. Здесь и не то возможно. Хотя какая нам разница, если от их народа почти никого не осталось? Не Терра же в этом виновата…

– А кто виноват? – хмыкнул Валентин.

Квай был категоричен:

– Пусть винят своих предков – на черта им сдался Трон Аида? Мигрировали бы не сюда, а на пристойную планету – горя бы не знали.

– Перестаньте экономить мышление. Возможно, у них не было выбора… Зато они никогда не боялись оккупации. Тот, кому придет в голову ввести сюда оккупационные войска, очень скоро об этом пожалеет. Потому-то Дно – доминион, а не колония.

– С нормальной планетой они давно стали бы полноправными членами Лиги, – проворчал Квай.

– Они? – хохотнул Валентин. – Этот паноптикум дураков?

– Может, их предки не были такими уж дураками…

– Думаете, умные люди выберут себе для жизни такую планету?

Спор был бессмысленным: об интеллекте первопоселенцев Дна ничего не могли сказать даже самые древние документы. Да и какая разница? Ведь дело приходится иметь отнюдь не с предками нынешних коротышек. И тут оставались непонятные моменты.

В течение нескольких дней Валентин имел контакты с четырнадцатью агентами. Почти все они были бестолковы, на редкость беспечны и попросту глупы. Выгодно выделялась Астра, но ведь она была водянкой… Тем не менее в руках Валентина собралось немало доказательств, чтобы выложить их перед премьером и потребовать объяснений. Надавить, припугнуть – это уж как водится. В успехе Валентин не сомневался.

Смущало то, что тупоголовые туземцы все-таки сумели построить космическую ракету и электромагнитную катапульту для нее. Где они набрали столько толковых ученых, инженеров, техников и рабочих – загадка… Неужели прочесали все население Дна, придирчиво отбирая одного из тысячи?

Вряд ли это осуществимо на практике.

Пришла в голову и совсем уж безумная мысль: нет ли на Дне еще одних Врат, тайно установленных землянами или униатами? Это многое объяснило бы: и подозрительный технический скачок туземцев, и их внезапную решимость добиться независимости…

Конечно, этого не могло быть. Колебания подпространственных полей выдали бы незаконный нуль-канал с головой. Любой бы сказал: ни Империя землян, ни тем более Уния не пойдут на столь вопиющее, чреватое войной нарушение Фомальгаутского договора. Через десятилетия – может быть. Но пока это не в их интересах.

Каждый день на территорию торгпредства въезжала грузовая механическая черепаха. Туземцы вручную стаскивали с нее ящики и с натугой грузили их на ленту транспортера. Чиновник проверял груз и направлял его к Вратам. Валентин дважды проследил за ним издали и один раз сам принял участие в процедуре. Как и следовало ожидать, самый придирчивый осмотр не выявил в сверкающей россыпи экспортных алмазов никаких следов контрабанды и никаких замаскированных контейнеров с тайной перепиской. Грузы, идущие с Терры, проверить было сложнее, но Валентин был процентов на девяносто уверен в том, что там все чисто. Нет, туземцы не получали чужих космических технологий. Против них с той стороны Врат вся мощь контрразведки Терры…

Решение не давалось. Оно придет, в том Валентин не сомневался, но лучше раньше, чем позже.

По его просьбе торгпред пригласил премьер-министра. Тот прислал с курьером обширную, изобилующую словесной трухой и орфографическими ошибками бумагу, где многословно извинялся, что не сможет прибыть по причине межпозвоночной грыжи, и приглашал торгпреда к себе в резиденцию. Прочитав послание, торгпред весело рассмеялся:

– Заважничал. Держу пари, нет у него никакой грыжи. Те туземцы, у кого могла быть грыжа, вымерли здесь естественным путем еще поколений сто назад… Вы примете приглашение?

– Оно адресовано вам, – напомнил Валентин.

– Адресовано мне, а пойдете вы. – От торгпреда пахло спиртным. – Меня Лис уже знает, приспособился. Кроме того, ему прекрасно известна позиция Терры. Лучше надавите на него вы. Дайте ему понять, что Терра ни при каких условиях не допустит независимости Дна. Пригрозите, запугайте. Умеете ведь?

– Учился, – сухо ответил Валентин.

Он делал вид, что отказ торгпреда ставит его в нелегкое положение. На самом деле все было в точности наоборот. Он, Валентин Прямухин, третий секретарь торгпредства, сделает всю работу сам – и сам же пожнет все полагающиеся лавры. Он позаботится, чтобы никто другой не приписал победу себе. Пегий Удав поморщится, покряхтит и все же будет вынужден двинуть его на новую ступень.

А торгпред, лодырь и пьяница, пусть себе отмокает в бассейне.

Резиденция премьера превосходила прочие столичные строения лишь размерами, но больше вширь, чем ввысь. Она смахивала на выпуклую шляпку титанического гвоздя, до отказа вбитого в планету. Никакой тайфун не сдвинул бы это приземистое сооружение и на волосок.

Премьер-министр принял Валентина не в бассейне, а в спальне. Он лежал в гель-кровати, выставив из-под невесомого одеяла остренький серый носик и невеликий череп, покрытый клочковатым пухом вместо волос. Время от времени премьер издавал слабый стон. Валентин героически покинул экзоскелет.

Так было надо. Пусть симулирующий подонок проникнется силой духа посланцев Терры – проникнется и ужаснется.

Навалилась тяжесть, суматошно заколотилось сердце, стало трудно дышать. Изо всех сил стараясь двигаться непринужденно, Валентин втиснулся в маленькое, на туземца рассчитанное кресло. Стало чуть легче. Лишь кресло жалобно скрипело под непривычной тяжестью.

Премьера звали Лис – все равно никто не мог выговорить его туземное имя. К счастью, этого и не требовалось: «господин премьер-министр» – более чем законное обращение в дипломатических переговорах. Сухо поздоровавшись и выразив надежду, что болезнь премьера не опасна, Валентин сразу взял быка за рога. Вот снимки катапульты. Вот снимки сборочных цехов на фоне западного склона Клоаки Сатаны. Вот схемы подъездных путей. Вот копии документов, свидетельствующих о перемещении грузов вполне определенного назначения. Вот копии сборочных чертежей ракеты-носителя. Терра требует объяснений, господин премьер-министр. И немедленно.

Явившийся на слабый зов премьера секретарь, подобострастно изогнувшись, – легко на Дне гнуться тощему недомерку! – держал перед свинячьими глазками Лиса каждый документ по очереди. Просмотр тянулся нескончаемо долго.

Валентин терпел. Минуте на пятой ожидания он понял, чего добивается Лис. Не дождется. Облезлый премьер дерьмовой планеты не увидит, как эмиссар Терры побагровеет и прерывающимся сиплым голосом попросится в бассейн или в гель-капсулу. Эмиссар выдержит. Тренировки не прошли даром.

Пришлось терпеть целый час – и Валентин вытерпел, хотя ему не раз казалось, что лицо его вот-вот стечет к подбородку. Наконец Лис знаком дал понять секретарю, что можно убрать документы, и очень тихо забормотал что-то.

– Господин премьер-министр говорит, что правительственная комиссия, расследовавшая по просьбе Терры деятельность консорциума «Чистое небо», пришла к определенному заключению. Упомянутый консорциум, специализирующийся большей частью на разработке средств воздушного сообщения, действительно ведет изыскательские работы, связанные с изучением возможности влиять на климат. Для этого действительно разрабатываются метеорологические ракеты, но…

– Терру не интересуют ваши метеорологические ракеты, – бесцеремонно перебил секретаря Валентин. – Вам хорошо известно, что интересует Терру. Катапульта на склоне Клоаки Сатаны построена не для метеорологических ракет. Предупреждаю: если дело зайдет слишком далеко, Терра будет вынуждена принять самые решительные меры. Не думаю, что они понравятся вам, господин премьер-министр.

Лис опять что-то зашептал.

– Господин премьер-министр выражает сожаление, что ему приходится принимать вас в столь плачевном виде, – перевел секретарь. – В настоящее время господину премьер-министру предписан строжайший постельный режим. Ему нельзя шевелиться, ему больно даже разговаривать. Господин премьер-министр нижайше просит извинить его. Что касается выводов, сделанных правительственной комиссией, то, коль скоро Терра ставит под сомнение их полноту и объективность, деятельность комиссии может быть возобновлена…

– Может быть возобновлена – или будет возобновлена? – злобно осведомился Валентин.

– Решение об этом будет принято на днях…

– Превосходно, – с деланым облегчением сказал Валентин. – Мне остается только умыть руки. Правительство планеты не желает знать, чем помимо дирижаблей и разгона облаков занимается консорциум «Чистое небо». Господин премьер-министр не интересуется деятельностью консорциума, где в совете директоров сидит его зять. Он предпочитает хворать грыжей. Недели через две комиссия, возможно, будет создана, еще через неделю-другую она приступит к работе и начнет, разумеется, с проверки периферийных предприятий, а тем временем катапульта без помех со стороны правительства выплюнет в космос ракету… Превосходно! Моя задача сильно упрощается. Господин премьер-министр, вы слушаете?

Закрыв глаза, Лис пребывал в неподвижности. Секретарь склонил к нему ухо, слушал дыхание.

– Господин премьер-министр в глубоком обмороке, – скорбно сообщил он. – Простите, он очень, очень болен… Но господин секретарь торгпредства может сообщить мне все, что предназначено премьер-министру. Как только он придет в себя, я сообщу ему все, о чем вы пожелаете упомянуть.

– Тогда сообщите ему, что я буду ждать сутки. Не сутки Терры – ваши сутки. Если за это время ко мне не поступит сообщение о том, что комиссия возобновила работу, Терра начнет предпринимать ответные шаги. Если таковая информация ко мне поступит, я буду ждать еще пять суток – опять-таки суток Дна – информации о полном прекращении работ по выводу спутника в космос. Причем информация должна быть доказательной. Меня убедят работы по демонтажу катапульты и уничтожение ракет-носителей. На этих – только на этих – условиях я гарантирую невмешательство Терры во внутренние дела Дна. У вас хорошая память или надо повторить?

Секретарь только моргал.

– Мне кажется, это диктат, – промямлил он наконец.

– Вам правильно кажется, – презрительно бросил Валентин.

– Мне также кажется, что это угроза…

– Причем более чем реальная. – Весь в поту, Валентин с усилием выбрался из кресла. – Не забудьте передать мои слова премьеру. И всего вам доброго.

Залезть в гель-капсулу экзоскелета оказалось делом трудным. Валентин неслышно скрипел зубами, напрягал все мускулы, вспотел до соленых ручьев по коже – и залез. Теперь он возвышался над ничтожными туземцами, как древний бог, и бог недобрый. Одним движением механической руки он мог схватить любого местного карлика и шмякнуть его хоть о пол, хоть о потолок – только брызги полетят.

И секретарь это почувствовал. И без того лилипут, он стал еще меньше ростом, а светло-серые тона его личика превратились в темно-серые.

Разумеется, он забормотал слова о крайнем сожалении, о прискорбном непонимании и о твердом намерении господина премьер-министра в скорейшем времени уладить дело к полному удовлетворению Терры… Наверное, он и сам не прочь был временно отключиться, как премьер, но секретарям премьеров падать в обмороки не дозволяется. Гладко обработанные фразы, похожие на никчемные речные окатыши, так и сыпались на Валентина. Любой первокурсник Академии межзвездных отношений на Терре знал цену подобной риторике.

– Постойте! – взмолился лилипут, увидев, что Валентин направился к выходу. – Господин премьер-министр намеревался показать вам свою коллекцию редкостей нашей планеты, своего рода домашний музей…

– Меня ждут дела, – бросил Валентин через плечо.

– Прошу вас, пожалуйста! Это не займет много времени. Господин премьер-министр не простит мне, если я не исполню его желание! Я с удовольствием буду вашим гидом…

– Что ж, будь по-вашему. – Валентин внезапно изменил намерение. Почему бы не воспользоваться случаем узнать нечто новое о премьере, да и о планете тоже. – Только поскорее.

Пятясь, секретарь кланялся: сюда, мол, пожалуйста, нижайше прошу сделать одолжение… Раболепие туземцев на отсталых планетах вошло в поговорку. Работая до сей поры в более развитых мирах, Валентин не встречал такой модели поведения со времен психологических тренингов в Академии. Некоторые студенты брезгливо морщились, другие чрезвычайно наслаждались добровольным унижением оппонента. Валентин предпочитал высокомерное презрение.

Жужжа сервомоторами, он проследовал сквозь небольшую анфиладу из трех комнат. В четвертой, очень большой даже по меркам Терры, и впрямь оказался частный музей.

Секретарь допятился до ближайшей витрины и затараторил. История освоения Дна нисколько не интересовала Валентина. Стоп, хватит. Что там дальше – зоология?

Ряды чучел мелких зверьков скалились с многочисленных стеллажей. Чучела и скелеты более крупных местных тварей теснились на полу, занимая добрую половину музея. О некоторых Валентин знал из изученных материалов, в одной крылатой и весьма зубастой дряни опознал ту тварь, что на его глазах прямо над столицей подбила зенитка, но много, очень много оскаленных морд видел впервые. Один череп поразил воображение. Он был размером с небольшой танк, в пустые глазницы мог бы пролезть средней упитанности человек, а клыки длиной в руку годились, наверное, для разделки совсем уж титанических монстров.

Последнее предположение оказалось верным. Валентин никак не мог понять, что за странный неровный круг диаметром с туннель подземки вделан в дальнюю стену.

– Позвонок мегаихтиоцетоса, – с готовностью пояснил секретарь, уловив невысказанный вопрос гостя.

– Китообразное? – снизошел до разговора Валентин.

– Двоякодышащее. Довольно крупный экземпляр, хотя и не рекордный… Однако не угодно ли господину пройти к витринам с минеральными богатствами Дна?

Валентину было угодно. И тут его ждало потрясение: мало сведущий в геологии, он и представить себе не мог, какие минеральные богатства может таить в своих недрах тектонически активная планета с массой Дна. Секретарь включил подсветку, и Валентин временно ослеп. Секретарь открыл витрину, и в руке Валентина оказался сверкающий необработанный камень. Судя по его размерам и гудению сервомоторов правой руки – весьма увесистый. Притом совершенно прозрачный, а по форме – правильный октаэдр.

– Алмаз? – не веря глазам, проговорил Валентин.

– Тоже не рекордный, однако довольно крупный и, прошу заметить, чистейшей воды и притом розового оттенка. Шесть тысяч триста карат. Не каждый год у нас добываются подобные экземпляры.

Наверное, и не каждое столетие, подумал Валентин. Буквально вчера он сам погружал руки по локоть в россыпи предназначенных к отправке на Терру алмазов, но то были экземпляры размером с ноготь и большей частью мутноватые. Этот же – феноменален! В императорские скипетры вставлять такие камни. И скипетр будет смахивать на боевую палицу…

Ослепленный и ошарашенный, Валентин все же взял себя в руки, когда секретарь, кланяясь, произнес:

– Господин премьер-министр будет признателен, если господин возьмет этот ничтожный камень на память о встрече. Пожалуйста.

– Взятка? – Валентин ждал чего-то подобного. Не думал только, что туземцы окажутся столь неумелыми взяткодателями. Неужели понадеялись на размер, вес и завораживающий блеск камня?

– Ни в коем случае! – Секретарь замотал головой и расширил глаза в деланом ужасе: как, мол, можно подумать такое? – Просто знак внимания. На добрую память. Пожалуйста.

Видеозапись? Не исключено. Неужели будет попытка шантажа? Наивно и нелепо, но не лишено некоторого интереса. Просто как разнообразие.

– Передайте господину премьер-министру, что добрую память о встрече с ним я сохраню навечно и без… посторонних предметов, – холодно ответил Валентин, возвращая алмаз на витрину. – И учтите, что если подобное повторится еще раз, я размозжу вам череп этой штуковиной. Тогда вы, возможно, станете первым человеком, кого пришибли алмазом.

Вполне ли человеком? Можно ли донников считать людьми в полном смысле этого слова? Скорее нет, чем да. Впрочем, подобные терминологические тонкости мало интересовали Валентина, покидающего резиденцию премьера.

Он еще не выиграл партию, но навязал свою игру.

Глава 6

Выбор

Один плюс пять – шесть. Шесть суток Дна – трое суток Терры. Агентурная информация давала стопроцентную уверенность: за трое суток туземцы не смогут подготовить и осуществить космический запуск. Для этого им нужно минимум десять дней, причем в течение этого времени все службы должны функционировать безотказно, как тщательно отлаженный и хорошо смазанный механизм, стихийные бедствия должны повременить мешать работе и перевозкам, а все местные дураки – впасть в летаргию. Ни первого, ни второго, ни третьего в ближайшем тысячелетии на Дне не предвидится.

Да что еще за ракету они там спроектировали? Полетит ли она вообще – или просто разнесет вдребезги стартовый комплекс? Копии добытых чертежей ушли на Терру для анализа и вернулись с экспертным заключением: конструкция в принципе работоспособна. До крайности архаичная, работающая на жидком химическом топливе, она изрядно насмешила экспертов, но и встревожила их. Надо же. Не зря говорят, что и палка иногда стреляет. И все равно – мало спроектировать ракету, надо еще изготовить сотни тысяч ее деталей и правильно их собрать. Достаточно далекий от техники, Валентин прекрасно знал универсальный закон, применимый и к технике, и к науке, и к менеджменту, и вообще к чему угодно: ни в каком принципиально новом деле не обходится без накладок и ЧП. Особенно в таком сложном.

Эрго: в десять дней туземцы с работой не управятся. Скорее всего не управятся и в двадцать. А через пятьдесят… нет, уже через сорок пять местных суток начнется сезон ураганов. Это в среднем, а вообще-то он может начаться и немного раньше. Значит, наиболее вероятный срок запуска – от тридцати до сорока местных суток, считая от настоящего момента, причем скорее сорок, чем тридцать. Времени более чем достаточно.

Однако не стоило давать Лису больше времени, чем было дано. С дикарями надо быть твердым, поблажки их балуют и развращают. Только дай слабину – наплачешься, причем в самом скором времени. Если уж бросать им подачку, то рукой в стальной перчатке, усаженной легированными шипами.

Так и было сделано. Шесть дней на ответ – это подачка, брошенная правильно экипированной рукой. Лис, наверное, надеялся выторговать все сорок дней, да только зря. Неужели он настолько глуп, что не понимает, с какой силой связался?

А похоже на то! Повторяется вечная история: слабый надеется перехитрить сильного. Но будь Лис не только хитер, но и умен, он не стал бы и браться за это дело. Попытался всучить взятку! Даже удивительно. Неужели он считает себя персоной, способной купить дипломата Терры или хотя бы состряпать грамотный компромат на него? Это самомнение.

Ладно, больше он так не считает. Но что он придумает теперь? Сдастся ли сразу?

Сомнительно. Наверное, предпочтет побороться.

То, что он связан с «Чистым небом» и космическим проектом, – понятно и кретину. Вопрос: насколько тесно связан? Жизненно ли ему необходим этот запуск?

Пока неясно. А надо, чтобы было ясно. И чем скорее, тем лучше.

Валентин мрачно проковылял к зеркалу. Оттуда на него уставилось чужое лицо, оплывшее книзу, как огарок. Болели все суставы, тупо ныл позвоночник. Сорок донных суток, двадцать с хвостиком суток Терры… Надо выдержать. Надо.

Хуже всего было то, что он еще не решил, как будет действовать. Проще всего было не допустить запуска вообще, осторожно вмешиваясь там и сям. Саботаж – эффективная тактика. Нетрудно учинить бардак со снабжением, нетрудно подсунуть партию бракованных деталей, и обойдется это недорого… вот только по окончании сезона ураганов туземцы вновь вернутся к своей наглой затее. Они вновь отремонтируют катапульту, как делали это уже не раз. И через полгода кто-нибудь другой будет решать – и решит! – ту же проблему, которую он, Валентин Прямухин, лишь отложил на будущее, не сумев решить сам.

Да, это сделает уже кто-то другой… Валентин не был настолько самонадеян, чтобы воображать, будто он способен продержаться здесь полгода. С усилием подняв руку, он потрогал набрякшие мешки под глазами. Он пробыл на Дне всего ничего, а что будет через полгода? Мешки начнут свисать вроде сталактитов и бить по щекам при ходьбе?

Но главное – Пегий Удав известен тем, что ценит полный, стопроцентный успех, а успех половинный считает халтурой. Удав не умеет заглатывать половину кролика, ему нужен целый кролик. Так уж удав устроен и по-своему прав.

Очень хорошим решением было бы натравить на туземный проект местную оппозицию, подкормив ее лидеров и убедив их не стесняться в средствах. Удав легко дал бы санкцию – беда была в том, что никаких признаков серьезной оппозиции существующему правительству на Дне не просматривалось, а «несерьезную» как раз поддерживал консорциум «Чистое небо». Радикальной же оппозиции не было и в помине. О том же твердил и Дональбайн. Туземцы, брюзжал он, инертны именно потому, что тупы. Что им политика? А главное, при всей тупости они нутром чуют, что никакая оппозиция, придя к власти, не улучшит и не ухудшит их жизнь. Качество – если можно говорить о качестве – их жизни определяется планетой, а не политикой…

Итак, ставка на оппозицию невозможна. В таком случае что может разрушить к чертовой матери катапульту, сборочные цеха и вообще все, что туземцы понастроили у подножия вулкана?

Извержение?

На трехмерной картинке, изображающей Клоаку Сатаны, не была показана катапульта, но Валентин знал, где она построена. Вот здесь, на западном склоне, на древнем лавовом потоке, покрытом нетолстым слоем туфа. Достаточно надежное основание для любой конструкции – по меркам Дна, конечно…

Вулкан не засыпал никогда. Иногда главный кратер по нескольку лет лишь слабо курился, но через неравные промежутки времени он приходил в буйство, фонтанируя лавой столь усердно, что лавовые потоки не успевали остыть, как на них уже изливались новые порции жидкого базальта. Изливаться с западной стороны им мешал вал – уцелевшая часть конуса древнего вулкана, обрушившегося в незапамятные времена. Туннель катапульты кончался практически на гребне вала.

Все-таки приходилось признать, что не все туземцы ослы, – место было выбрано грамотно.

Впрочем, был ли у них иной выбор?

Больше всего на свете Валентину хотелось, чтобы какой-нибудь катаклизм уничтожил западный вал задолго до появления на Дне первых людей. Если бы это случилось, туземцы не предались бы дурацким мечтаниям о космических запусках, а специалисту по развитым планетам не пришлось бы страдать здесь под бременем собственного веса. Увы, дипломатия – это искусство возможного. Что толку мечтать о том, чего не случилось?

В принципе выход был: уронить в кратер бомбу мегатонн этак в десять. Нельзя… То есть можно, но лишь на самый крайний случай. Такую операцию втайне не провернешь. Пегий Удав прав: Терра должна остаться как бы ни при чем, незачем озлоблять донников. Притом глупо бить дубиной по голове тех, кого можно просто переиграть.

Нажим – это уж обязательно. Возможно, Лис испугается и даст команду прекратить все работы?

Но со временем они могут быть возобновлены. Планета велика и неблагоприятна, на ней можно спрятать что угодно, контроль затруднен. Да и не очень-то похоже, что Лис испугался. Он стар, а не все старики мечтают пожить еще хоть сколько-нибудь. Есть среди них и те, кто готов променять малый остаток жизни на «великую цель». Эти – самые опасные.

Да, но устранение Лиса не решит проблему. Кто конкретно в «Чистом небе» занимается проектом запуска, оставалось неизвестным. Агентура пока не дала сведений на этот счет. По-видимому, эта информация хранилась туземцами в глубочайшей тайне. Не уничтожать же всю верхушку консорциума…

Искать выход на руководство проекта – вот что требовалось немедленно. И агентура уже получила соответствующее задание. Узнать – кто. Выйдя на голубчика – припугнуть, купить, шантажировать. Окажется тверд – убрать и иметь дело с его преемником. В подобных случаях преемники обычно ведут себя разумно.

Этот путь к достижению цели выглядел самым эффективным. К сожалению, он пока был закрыт. Откроется – замечательно! Но Валентин не собирался ждать.

Оставалась лишь диверсия – тоже вполне разумный путь. Мешало отсутствие технических знаний. Вместе с копиями чертежей Валентин отправил на Терру соответствующий запрос – эксперты пожаловались на неполноту данных, но обещали помочь.

Однако пока молчали.

На пятый день прибыл секретарь Лиса. Сукина сына пришлось принять не в бассейне, а в малой гостиной торгпредства, специально для таких случаев оборудованной мягчайшими креслами. Секретарь долго отказывался сесть, униженно кланялся, бормотал раболепные витиеватости и наконец сообщил главное.

Премьер-министр тяжко болен и находится на лечении в правительственном госпитале. Однако и оттуда он продолжает управлять делами Терры. В частности – распорядился вновь собрать комиссию по расследованию деятельности консорциума «Чистое небо». Уже завтра состоится инспекционный полет к Клоаке Сатаны. Если господам с Терры угодно, они могут принять участие…

Господам с Терры было угодно. Выпроводив туземца, Валентин тут же вызвал Леонардо Квая.

– Вы полетите со мной, – приказал он, обрисовав ситуацию.

Квай похмыкал. Почесал в рыжей шевелюре.

– Что-нибудь непонятно? – осведомился Валентин.

– Нет, отчего же… Все понятно: опять полет. Было уже два полета… Полагаю, вы не считаете меня трусом. Я, конечно, полечу с вами. Просто у меня нет уверенности, что мы долетим до этой самой Клоаки Сатаны, а если все-таки долетим, то увидим ли что-нибудь кроме вулканического жерла в не очень приятный момент падения в него? А если туземцы все-таки покажут нам то, что нас интересует, где гарантия, что мы благополучно вернемся обратно?

– Боитесь? – спросил Валентин.

– Конечно, боюсь, – не стал отпираться Квай. – Но полечу.

– Я дал знать на Терру, – сказал Валентин. – Я дал понять этому секретаришке премьера, что любой приключившийся с нами несчастный случай будет расценен как коварное и ничем не оправданное убийство лиц, обладающих дипломатической неприкосновенностью, и поведет к открытому вмешательству Терры в дела Дна. Туземцы с нас пылинки сдувать будут. Наконец, с нами летит вся комиссия в полном составе – двенадцать местных лилипутов. Публика влиятельная, вряд ли ею пожертвуют.

Квай чесал затылок. Кажется, он не был убежден.

– Дно – тяжелая планета, во всех смыслах тяжелая, – проговорил он. – На Терре это хорошо известно. Я бы посоветовал вам не расслабляться. Туземцы способны на любую пакость. Здесь слишком легко списать убийство на несчастный случай, а потом, естественно, выразить бездну сожаления. Полагаю, перед командировкой на Дно вы привели свои дела в порядок?

– Конечно.

– Я тоже. Значит, нам остается только не зевать. Возьмите оружие, я тоже возьму. Бластер модели «Аргумент» – то, что надо. Хотя и он вряд ли поможет… Между прочим, вы не заметили повышенной активности туземцев близ торгпредства?

– Каких туземцев? – спросил Валентин.

– Самых обыкновенных. Горожан. Раньше они шли мимо, мы их не слишком интересовали, а теперь – собираются кучками, молчат, смотрят на наше здание… Ведут себя тихо – пока. Ставлю три к одному, тут что-то готовится. Не сегодня, не завтра, но через несколько дней – все возможно…

– Попытка штурма Врат? – опешил Валентин. – Что это им даст?

– А если не попытка штурма, а попытка блокады?

Валентин задумался. Самому захотелось почесать в голове, но лень было шевельнуть неподъемной рукой. В словах Квая был смысл.

Глава 7

Клоака Сатаны

Дирижабль смахивал не на сигару, а на веретено – острое рыло легче раздвигало кисель воздуха. По меркам Дна воздушное судно было небольшим, по меркам же Терры – совсем крошечным, меньше ста шагов в длину.

Тем не менее оно не страдало недостатком грузоподъемности. В узкой и длинной, как подлодка, гондоле уместились не только Валентин, Квай и десяток членов правительственной комиссии, но и парочка лакеев, грузовой отсек ломился от багажа и припасов, а экипаж дирижабля помимо пилотов, мотористов и стюарда включал в себя метеоролога и нескольких бортстрелков. Передняя часть пассажирской гондолы плавно переходила в прозрачную вращающуюся башенку, хищно выставившую тонкие стволы скорострельных орудий, сзади было то же самое, и еще несколько огневых точек, управляемых дистанционно, размещалось на спине летающего веретена. Собственное имя воздушного судна пришло из невообразимой древности: «Не тронь меня!»

«Не тронь меня, мне и без того страшно», – мысленно дополнил Валентин, отметив про себя, что ирония выходит мрачноватая. Гм, а какой же ей еще быть?..

Ему предстояло провести в гондоле не менее шести суток, считая и обратный путь. Ни бассейна, ни ванны, ни даже кадушки с водой на борту. Лишь мягкие кресла и сомнительные портативные гель-коконы. Туземцам-то что – они все как один жилистые и в весе мухи. Выдержат легко. А человек с нормальной планеты?

Надо выдержать. Валентин настроился на серьезное испытание. Не так уж долго Дно жевало и плющило его, чтобы он сломался, плюнув на все. Вот Кваю хуже, он торчит на Дне почти год, ему остался лишь месяц, он считает дни, зато он невысокий и худой, легче раза в полтора. Выдержит.

Было приятно, что Квай, заведомо не пришедший в восторг от перспективы провести шесть дней вне бассейна, не стал изобретать причины, чтобы не лететь. Если и дальше будет держаться молодцом, надо будет потом похвалить его в отчете…

Первые часы дирижабль сопровождали боевые самолеты, но нападения крылатых тварей не последовало, и эскорт отстал. Однако стрелки по-прежнему сидели в прозрачных башенках, прилежно вертя головами во все стороны. Едва различимые, как сквозь мутное стекло, медленно плыли внизу поля, селения, заводы с низкими, прилежно дымящими трубами, ниточки дорог, карликовые местные леса. То и дело ландшафт рассекали похожие на рубцы линии старых и новых тектонических разломов. Проявилось из мути и долго-долго – так, что надоело смотреть – маячило зеркало колоссальной реки.

Внезапно большой участок берега задрожал, начал ходить волнами, растрескался и сполз в реку. Квай тыкал пальцем: смотрите, мол, землетрясение.

– Мелкофокусное, локальное, – уточнил он, когда внизу все кончилось.

– А шаткий трон у Аида, – пошутил Валентин. – Этой планете просто нравится трястись.

Он ожидал, что Квай хотя бы прыснет, но тот лишь вздохнул очень серьезно и сказал:

– Что есть, то есть, нравится. Тут недавно на окраине столицы туземцы построили стадион, большой такой. Легкая атлетика. Понятно, тяжелая на Дне даже донникам не по силам. Так в прошлом году стадион хоп – и провалился. Совсем. И трясло-то не слишком сильно, баллов на девять всего…

К этому следовало привыкнуть. Девятибалльное землетрясение – не слишком сильное? Ну-ну.

– Неужели они не нашли для столицы менее опасное место? – спросил Валентин.

И не слишком удивился, когда Квай ответил:

– Это лучшее.

Когда начались горы, дирижабль поднялся выше. Земля перестала быть видна, а небо осталось таким, как было – беспросветно серым. Начало потряхивать. Второй пилот спустился к пассажирам и объявил, что командир ищет попутный воздушный поток. Нашел он его или нет, так и осталось неизвестным: никаких надписей касательно скорости судна на табло не зажглось, поскольку табло вообще отсутствовало. Ламинарная серая муть за иллюминаторами пассажирской гондолы сменялась турбулентной, клубящейся, потом наоборот – вот и все разнообразие. Однако моторы гудели ровно, а туземцы увлеченно болтали о пустяках, не испытывая никакого ужаса.

Квай спал. Рыжий живчик вызывал симпатию с ноткой ревности. Валентин сознавал свой промах: он сам должен был вычислить возможность нападения туземцев на Врата. В затеянной Лисом – или кем-то повыше – шахматной партии он, Валентин, еще не видел всей доски. При всей своей экономии мышления Квай видел больше и дальше. Лис – или, скорее, некто более влиятельный, предпочитающий держаться в тени, – повел рискованную игру, игру по-туземному подлую, но в принципе неглупую. Гостей с Терры задерживают на космодроме под любым предлогом или вовсе без оного, а в это время науськанные туземными властями местные карлики берут штурмом торгпредство и выводят из строя аппаратуру Врат. Если что – власти ни в чем не виноваты, малочисленная полиция (а содержать многочисленную донникам не по карману) ничего не смогла поделать, демонстрируются расквашенные носы и подбитые глаза полицейских, выражается сожаление, приносятся извинения, и все такое прочее. Терра не сразу пошлет корабль, способный пробиться сквозь атмосферу Дна, туземцы выгадают время… За это бесценное для них время они могут успеть запустить свою ракету.

Могут хотя бы попытаться. Как видно, им очень хочется хотя бы совершить попытку.

Только она провалится с треском. Вчера на Терру ушло донесение. Охрана будет усилена.

Временами Валентин проваливался в сон. Ему снилось, что на него наваливают мешки с песком, их тяжесть нестерпима, мышцы бессильны расширить грудную клетку, дышать невозможно, сердце стучит, как автоматическая зенитка, вот-вот разорвется… и он просыпался в липком поту, с разинутым ртом и безумными глазами. Дирижабль как ни в чем не бывало продолжал полет – если можно назвать полетом продирание сквозь тягучий воздух. Валентин вновь засыпал, и на этот раз ему снилось, как его хоронят заживо, без гроба, с каждой секундой все сильнее придавливая сыплющейся с лопат рыхлой землей, и вот уже нет сил вздохнуть…

Один раз он проснулся не от кошмара, а от скрежета по обшивке гондолы. Тотчас оглушительно затявкали пушки, в салон проник запах пороховых газов. Но нападение – если это было нападение – тем и кончилось. Крылатая тварь исчезла в серой мгле, целая или подраненная – неизвестно.

Полулежать было еще терпимо. Сидеть – мучительно. Стоять – мучительно вдвойне. Посещение уборной требовало самоотверженности. Раздражали туземцы: члены комиссии непрерывно болтали о пустяках, а кто не болтал, тот громко храпел. На вторые сутки полета Валентин начал считать оставшиеся часы. Оставшиеся – до чего? На третьи сутки он был убежден, что туземцы завезут его подальше от Клоаки Сатаны и там бросят. Мучил лишь тупой, как мигрень, вопрос: высадят где-нибудь в горах на верную смерть – или просто выпихнут из гондолы? Второе милосерднее: несколько секунд ужаса – и блаженный финальный шмяк!

Но миновали и третьи сутки, и черная ночная мгла за иллюминатором стала серой. Над материком вставало невидимое солнце.

Бубнил в ухо Квай – зачем-то рассказывал о странной фауне Дна. О летающих рыбах и их биологических родственниках – подводных птицах. О волосатых рыбах и плавучих симбиотических колониях размером с большой остров. О стремительных тварях, вооруженных отравленными гарпунами. О загадочном племени совсем уже одичавших туземцев, якобы обитающих где-то на крайнем юге материка, и об их странной биологии, включающей в себя симбиоз с местной дрянью и чуть ли не почкование. В этом племени, плел небылицы Квай, особенно умны беременные самки, поскольку в добавление к своему мозгу пользуются мозгом эмбриона. Как родят – сразу тупеют. Одна баба была вовсе гениальной, пока не родила шестерню. Тогда сразу стала идиоткой…

– Перестань, – попросил Валентин, перейдя на «ты». Нет, он не собирался уподобляться Пегому Удаву – просто Квай не заслуживал «выканья». Нашел время травить байки!

Заложило уши. Дирижабль шел вниз, а герметичность пассажирской гондолы оставляла желать лучшего. Внизу медленно проступало что-то похожее на ландшафт.

– Клоака Сатаны справа по борту! – с радостью кретина возвестил какой-то туземец.

Валентина уже мало интересовал вулкан, да и Квая, кажется, тоже. Мучительно хотелось погрузиться в бассейн или хотя бы упасть в мягкие объятия гель-кровати и провести в блаженстве сутки, не меньше. Пусть даже уполовиненные местные сутки.

Неудобство профессии дипломата состоит, однако, в том, что нельзя терять лицо. Никогда. Ни перед сильным противником, ни тем более перед слабым. Пришлось глядеть в иллюминатор, старательно изображая на лице заинтересованность.

Сквозь мутную пелену действительно было кое-что видно. Дирижабль обходил вулкан по большой дуге, держась вровень с гребнем слабо курящегося кратера. На восточном склоне тоже поднимались дымы – то ли из трещин, то ли от недавних лавовых потоков. И конечно же, конус вулкана был серым, как почти все объекты этой паршивейшей из планет, живые или неживые.

Серость и адская усталость, усталость и серость. Еще время от времени опасность для жизни и происки тех, для кого Дно – дом родной. Ну чем не каторга?

Только одним: старательно демонстрируемыми внешними признаками уважения к персоне гостя.

Кто скажет, что это маловажно? Но выглядит натуральной издевкой.

Дирижабль продолжал снижаться, и туземцы на борту веселились, как дети. Галдели, размахивали ручонками, чуть не бегали по салону вприпрыжку. У них явно не было никакой грыжи, ни межпозвоночной, ни пупочной, ни паховой. А мозговой грыжи, по мнению Валентина, у них не могло быть в принципе, поскольку для нее надо как минимум иметь мозг. У этих же – черт знает что такое, орган первобытной хитрости вместо думателя. Продукт эволюции. И черепные-то коробки у них маленькие…

Туземцы продолжали шумно радоваться окончанию полета. И это – члены комиссии по расследованию, имеющему чрезвычайное значение для всей планеты?!

Приходилось верить глазам и ушам: так оно и есть.

Вот-вот справа должна была открыться катапульта. И она открылась – тонкая, прилипшая к склону вулканического конуса плавно изогнутая линия. Издалека, да еще сквозь атмосферную муть, она смахивала на обыкновенный трубопровод. На фоне серой громады горы канал катапульты казался тоненьким и несерьезным. Вулкан доминировал, норовя изобразить маленьким и незначительным любое творение рук человеческих.

И все же дела человеческие были очень заметны.

– Мы поймали их, – тяжело дыша от натуги, зашептал на ухо Квай. – Глядите, вон сборочный цех, вон подъездные пути, вон электростанция, вон катапульта… даже будки электромагнитов видны. Я даже не ожидал такого успеха… Примите поздравления. Теперь-то туземным властям не отвертеться…

У Валентина не было такого ощущения. Да и Квай, как немедленно выяснилось, не впал в беспочвенную эйфорию. При всей экономии мышления он помнил о главном:

– Надо полагать, теперь основные события развернутся вокруг Врат…

– Я принял меры, – успокоил Валентин.

Глава 8

Дно – это Дно

Главного конструктора не пришлось долго разыскивать – он предстал по первому требованию. Это был тощий туземец ростом по грудь Валентину – долговязый по меркам донников и жилистый, как все обитатели этой нестерпимо тяжелой планеты. Голос он имел противно-писклявый, а совести, похоже, не имел в принципе.

– Вы же видели катапульту! – пищал он. – Все расчеты по ней были вам предоставлены. Нам нечего скрывать. Вы видели ракету. Скажите сами: может ли эта ракета выйти на высокую орбиту при заданной мощности электростанции и таких двигателях? Если не знаете, то я вам отвечу: в лучшем случае ракета поднимется на двести-триста километров. Я понимаю гостя с Терры: на его планете триста километров над поверхностью – это уже ближний космос, но я вынужден напомнить: мы находимся на Дне. Мы живем на этой планете и имеем дело с ее условиями. А условия эти таковы, что наш проект в принципе не может быть предназначен ни для чего, кроме задач метеорологии!..

Нахальный пискун изображал возмущение пополам с горькой обидой. Члены правительственной комиссии кивали и временами бросали на гостей с Терры укоризненные взгляды. Квай молча злился. Валентин же отринул злость как непродуктивную эмоцию и наслаждался спектаклем.

А когда прозвучали финальные аккорды насчет «прискорбного недоверия Терры к лояльным донникам» и в зале для заседаний воцарилась гробовая тишина, Валентин встал. Он не пользовался экзоскелетом, зная, что вытерпит какое-то время. Нормальной гель-кровати для высокого гостя на объекте не нашлось, бассейна для отдохновения тоже. Ночь Валентин провел в ванне, впрочем, достаточно вместительной, снабженной подогревом и специальным захватом для головы, чтобы не утонуть во сне. Это было лучше, чем те тощие гель-лежанки, которыми пользовались туземцы, и все же Валентин далеко не полностью восстановил силы. Но надо было показать туземным жуликам, кто чего стоит.

Болела шея, тупо ныл крестец, а мышцы ног, казалось, вот-вот сведет мучительной судорогой. Наплевать!.. Валентин ощущал веселую злость. Результат стоил того, чтобы потерпеть. Грязных лилипутов ожидал полный и неминуемый разгром.

Начав подчеркнуто вежливо, выразив удовлетворение растущим товарооборотом между Террой и Дном и заверив присутствующих, что Терра ни в коем случае не намерена вмешиваться в дела донников, касающиеся только Дна, Валентин нанес удар.

– …тем не менее правительство Терры, которое я здесь представляю, весьма обеспокоено ракетной программой консорциума «Чистое небо». Только что нам было заявлено, что мы своевременно получили всю информацию о проекте. С глубочайшим сожалением я вынужден констатировать, что это не так. Информацию, причем далеко не полную, а кое в каких весьма существенных деталях не отвечающую действительности, мы получили лишь после того, как схватили вас за руку. Терра готова поверить, что это произошло по случайному недосмотру. Терра также готова поверить, что в сообщенных ей фальсифицированных данных нет прямой вины правительства Дна… – Валентин набрал в грудь воздуха, готовясь продолжать.

– Это возмутительно! – тонкой фистулой возопил главный конструктор. – О какой фальсификации идет речь?

– Охотно отвечу. – Валентин переждал краткий приступ дурноты и перевел дух. – Мощность электростанции, предназначенной для питания электромагнитов катапульты, занижена. У вас есть резервы. Два генератора простаивают – один якобы остановлен на ремонт, другой стоит вообще непонятно почему. Имеются энергонакопители. В случае необходимости мощность электростанции может быть повышена процентов на пятьдесят, а если кратковременно, то и вдвое. Удивительное совпадение: сечение проводов электромагнитов катапульты позволяет пропустить по ним вдвое больший ток, чем у вас указано. Кто-то полагает, что на Терре не знают основ электротехники? И наконец, диаметр канала катапульты не соответствует диаметру показанной нам ракеты. Я был бы крайне признателен, если бы вы сообщили мне прямо сейчас: где вы прячете первую ступень ракеты-носителя с разгонными ускорителями? Не в том ли цехе, который нам не удалось осмотреть из-за якобы случившейся в нем аварии? Кстати, что у вас там разлилось – топливо, окислитель?

– Окислитель, но…

– Окислитель на сборочном производстве! Гениально! У вас везде дело так поставлено?

– Вот видите! – просиял главный конструктор. – Вы знаете, как надо поставить дело, а мы не знаем. Откуда нам знать? Дело для нас новое, неизученное, бредем ощупью впотьмах… – Подлец заведомо валял дурака.

– А где ваш нуль-передатчик? Точнее, не ваш, а наш, украденный?

Туземец не ответил – начал задыхаться. Дергал щекой и челюстью, судорожно глотал, хватался за сердце, из серого стремительно делался синим. Многие повскакивали, зашумели. Кликнули медиков. Квай глазами показал Валентину: так, мол, их, браво!

Медики, очень похожие на серых ворон, увезли главного конструктора на урчащей механической каталке. Валентин предложил собрать закрытое заседание комиссии – через час. Голосование по предложению было чистой проформой: Валентин видел, что одерживает верх. Этот час был нужен ему, чтобы отдохнуть в ванне.

Квай отдыхать не стал – торчал возле ванны в экзоскелете, даже приплясывал немного, ухмылялся и болтал:

– Теперь они попались, и главное здесь то, что они это знают… Браво, шеф, браво. Щелчка им по носу. Только не надо беспокоиться за агентуру, у здешней контрразведки ни опыта, ни смекалки. Если кого и поймают, то нам-то какое дело? Слава богу, мы не нелегалы какие-нибудь. Так их, шеф. Давить и давить. Лис сам даст команду остановить все работы…

Валентин благосклонно внимал. Да, он показал, что знает гораздо больше, чем предполагали туземцы, – откуда, спрашивается? Но так было надо. А насчет агентуры Квай сказал зря, Валентину не было до нее дела, кроме, пожалуй, Астры. Прочие же продажные человечишки – если только можно назвать донника человеком или хотя бы человечишкой – не стоили специального внимания. Будут ли они богаты или бедны, свободны или нет, будут ли и дальше гнить на Дне живьем или станут гнить в местной почве в виде трупов – какая разница? Да ни малейшей!

Давить членов комиссии приходилось, к сожалению, только фактами и логикой. И Валентин не был настроен так уж радужно.

– Второй случай симуляции болезни за последние дни, – лениво сказал он. – Туземцы повторяются. Когда они поймут, что этот метод с нами не работает, – а я думаю, что они это уже поняли, – то перейдут к новой тактике. Наверное, хором «включат дурака». У них к этому природные способности. Хочешь пари?

– Не хочу, – засмеялся Квай. – Не люблю проигрывать.

«Кажется, я становлюсь провидцем», – подумал Валентин, когда комиссия вновь собралась и председатель предложил каждому высказаться по сути дела. Члены комиссии по очереди брали слово. Один за другим, простодушно моргая, они сообщили, что плохо понимают, зачем их, собственно говоря, сюда привезли, вырвав из семейного уюта: ведь каждому понятно, что метеорологические ракеты – дело нужное, поскольку в отдаленной перспективе оно, возможно, сулит хоть какое-нибудь управление погодой, а то ведь житья нет от этих ураганов. Избыточность мощности ракеты и катапульты? Возможно. Но что в этом плохого? Страховка от разных случайностей, на которые так щедра планета, и не более. Дно – это Дно. А если никаких случайностей не произойдет, то ракета заберется повыше, только и всего. Наверное, так надо, метеорологам виднее. «Чистому небу» можно и нужно доверять…

Расчетам они не верили, соглашаясь, впрочем, передать их для изучения лучшим специалистам по баллистике. О нуль-передатчике слыхом не слыхивали. Один вообще не понимал, о чем идет речь, спрашивал, что такое орбита, и был потрясен, узнав, что планета имеет, оказывается, шарообразную форму. Другой бубнил, что не след государству вмешиваться в частную инициативу, это подрывает основы. Лишь трое высказали осторожное сомнение и предложили продлить работу комиссии вплоть до сезона ураганов.

– Чтобы застрять здесь на полгода? – осведомился хор из нескольких возмущенных голосов.

– Нет, но…

– Что значит «но»? Застрянем ведь! Я тебя знаю, ты от жены готов удрать куда угодно, а остальные тут при чем?

– Кто, я готов удрать от жены? Сам ты кобель! Кобель и дурак!..

Поднялся гвалт. Карлики разом вскочили, как подброшенные мощной пружиной. Даже не верилось, что Дно – тяжелая планета. Кто-то тряс кого-то за грудки, кто-то прилаживался направить жилистый кулачок кому-то в ухо. Вопили все. Председатель сломал о столешницу деревянный молоток, запустил обломками в чью-то морду. Еще чуть-чуть, и дело обернулось бы групповой дракой.

– Молчать! – во всю силу легких гаркнул Валентин.

Нет, что за прелесть родиться и провести почти всю жизнь на нормальной планете! Объем легких у посланца Терры был что надо, голосовые связки находились в полной исправности, так что в зале, казалось, лопнула акустическая бомба. Точно так же кричал Исиро Томита, командир Молниеносной эскадры, выводя свой потрепанный эсминец на курс сближения с неприятельским флагманом. И потомок не подвел предка.

Тишина не наступила – она просто рухнула. Даже Квай, присев, ковырял в ухе. Туземцы же просто окаменели, разинув рты. Жидкие волосенки на черепе председателя комиссии стояли дыбом.

– Теперь послушайте меня, – сказал Валентин. Был только один метод общения с этими увертливыми придурками: решительно брать быка за рога, и к черту всякий политес! – Консорциум «Чистое небо» готовит космический запуск, и вы прекрасно это поняли. Сейчас, не выходя из этой комнаты, вы составите заключение комиссии, я вам его продиктую. Оно будет таким, чтобы у правительства не осталось выбора: катапульту – разобрать, постройки – демонтировать, все изготовленные ракеты – уничтожить, электростанцию – взорвать. В противном случае Терра примет меры, это я вам обещаю. Торговое эмбарго – самое меньшее, чего вы можете ожидать. Вероятны и более жесткие действия. Как минимум, у вас не будет наших технологий. У вас не будет гель-коконов, а с мечтой об антигравитаторах и еще о многом вы можете проститься навеки. Вы лишитесь перспективы. Неужели вы всерьез думаете, что Терра не проживет без ваших алмазов?

Нет, они так не думали. Валентин понял, что победил. Теперь осталось лишь подсластить пилюлю, пообещав им толику личных благ, после чего приказать председателю взять лист бумаги – и пусть пишет. Под диктовку.

Глава 9

Второй раунд

– То ли вы знаете что-то, чего я не знаю, то ли вы просто везучий, – разглагольствовал Леонардо Квай, блаженствуя в бассейне торгпредства бок о бок с Валентином. – Нас можно поздравить с успехом, и в первую очередь, конечно, вас, шеф. Если вы не против, я бы поработал еще под вашим руководством – в смысле, потом, когда кончится моя командировка на Дно… Говоря по совести, я не очень понимаю, почему мы еще живы. Вижу тут только одно объяснение: туземцы все-таки отказались от своей затеи. В противном случае они просто-напросто не выпустили бы нас с космодрома или устроили бы крушение дирижабля. Честное слово, на обратном пути я постарел лет на десять – летел и дрожал. Очень даже просто: вынужденная посадка в горах, дирижабль поврежден, связи нет – не знаю, сколько бы мы выдержали, но до прибытия спасателей не дожили бы, как пить дать…

– Значит, по-твоему, они отказались от космической программы? – не выходя из блаженной неги, лениво промолвил Валентин.

– Несомненно! Струхнули. Правительство, наверное, вот-вот примет решение. Может, как раз сейчас принимает. А! Проформа. Что такое правительство Дна? Как и везде: высокооплачиваемые наемники крупных корпораций на временной работе. Думаю, мы сделали свое дело. В смысле – вы сделали.

– Я отмечу в докладе руководству твою роль, – пообещал Валентин. Он был настроен благодушно. Квай прав: дело сделано. Скоро этот факт станет очевиден всем, и тогда – прощай, Дно. Всплыть со Дна – и на Терру! Туда, где нормальная тяжесть и воздух не похож на кисель. К привычной жизни и привычному кругу общения. К заслуженной награде за выполненную миссию. К Вивьен. Будь проклято Дно со всеми его пакостями – тут некогда было даже вспомнить о невесте!

Скоро все изменится. Перестанут болеть мышцы и суставы. Исчезнут страшные мешки под глазами, разгладятся ненормальные складки, вновь подтянется куда ему положено оплывшее книзу лицо. И все будет хорошо.

Надо только не давать Лису извернуться, надо продолжать давить на туземцев до начала сезона ураганов. Ни в коем случае не ослаблять давление. Что ж, ждать осталось недолго. Если донники не демонтируют свою катапульту, то за них это сделает ветер. Валентин представил себе плотную среду, несущуюся со скоростью пневматического вагона, и внутренне содрогнулся. Ничто не устоит. В смысле, туземные дома выдержат, они рассчитаны на такие нагрузки, и зданию торгпредства ничего не сделается, а катапульту снесет. Должно снести. В наихудшем случае – сильно повредит, что, по сути, сведется к тому же. Никто на Терре не посмеет сказать, что миссия не выполнена, поскольку будут все основания полагать: на сей раз донники при всем их первобытном упрямстве забросят-таки свою нездоровую затею.

Минувшей ночью он сладко спал, привыкнув уже к укороченным вдвое местным суткам. Теперь они казались нормой, и Валентин рассудил, что, по максимуму обеспечив человека всевозможными неудобствами, Дно все же расщедрилось на маленькое удобство: чем сильнее выматываешься, тем чаще надо отдыхать. Пусть даже отдых на Дне – понятие весьма относительное.

Хорошо в бассейне! На Дне во всяком бассейне хорошо, а уж ежели он просторен, ежели заполнен теплой водой с солями и ионами, ежели в его углу оборудована гидромассажная ниша, ежели на бортике стоят бокалы прекрасного вина с Терры, то желающий чего-то еще – неисправимый привередник. Валентин не относил себя к таковым. Он просто блаженствовал, и блаженство усиливалось с каждым выпитым бокалом.

Он слушал Квая, а мысли текли своим чередом. Как все-таки хорошо расслабиться и позволить себе капельку после хорошо сделанной работы! Удивительно даже. Человек проник черт знает в какие тайны микро– и макромира, нащупывает связь с иными вселенными, он освоил треть Галактики, он даже сконструировал особо крепких андроидов-первопроходцев для дальнейшей экспансии, он научился получать ответы едва ли не раньше, чем задает вопросы, а его организм в основе своей все тот же. Главное – от спиртного косеет. Как хорошо!..

В разгар блаженства явился охранник и доложил: к господину третьему секретарю просится туземка. Валентин поморгал и кивнул. Астра? Наверное.

И она явилась, решительная, с упрямо поджатыми губами, вовсе не склонная благодушествовать. Явившись – без слов принялась раздеваться.

– Я ухожу, – объявил Квай. Даже не сослался на якобы неотложные дела. Что он подумал о своем начальнике?

Он еще вылезал из бассейна, вылезал с натугой, когда Астра стремительно вонзилась в воду. На этот раз у нее даже вышло что-то вроде полета, хотя и весьма краткого.

– Отдыхаешь? – осведомилась она, вынырнув у бортика рядом с Валентином. – Пьешь? Мне можно?

– Можно. – Валентин снизошел до того, что сам поднес ей бокал.

Вино ей не понравилось, и она вернула недопитый бокал на бортик. Странные все же вкусы у донников. А эта вдобавок не просто донница, а еще и водянка…

– Если тебе нравится, когда тебя обманывают, тогда, конечно, отдыхай, – заявила Астра.

– А меня обманывают? – иронически спросил Валентин.

– Это и ребенку понятно. Все бумаги будут подписаны. Правительство издаст суровые указы: этого – снять с работы, того – отдать под суд, работы прекратить, катапульту демонтировать. Только ничего этого не будет.

Хмель сразу выскочил у Валентина из головы.

– Думаешь, они осмелятся?

– Еще как осмелятся. И нечего тут думать – я знаю. У тебя нет надежного контроля. Выход в космос развяжет правительству руки. Народ поддержит. Терра не очень-то балует Дно, так? Теперь уже поздно давать поблажки от господских щедрот, надо было раньше. Девять из каждых десяти донников спят и грезят о независимости, как будто независимость – это благоденствие. Они, конечно, обманутся в ожиданиях, но это уже другой разговор. Твоя поездка ничего не изменила. Тебя и дальше будут водить за нос. Терра ведь не вмешается, так? У тебя нет надежных фактов.

– А у тебя они есть? – спросил Валентин.

– И у меня нет. Я не была на объекте, у меня нет допуска. Но я точно знаю: запуск назначен на… – Она уставилась в потолок, шевелила губами, загибала пальцы. – Ровно через пятнадцать дней.

– Ты уверена?

– Абсолютно. То есть настолько уверена, насколько вообще можно быть уверенной. Это ведь Дно, тут могут быть любые сюрпризы, так? Но если сюрпризов не будет, то через пятнадцать дней. Ты недооценил донников.

– Правда? – Валентин не пытался скрыть иронию.

– Ты еще сомневаешься? Думаешь, они глупые, так?

– Ладно, не думаю, – покривил душой Валентин.

– Думаешь, – отрезала Астра. – Продолжаешь думать. Поэтому если выиграешь, то не за счет себя, а за счет Дна. Твои агенты – да, не из самых умных. Даже я знаю троих… нет, четверых. По-твоему, их не знают те, кому это знать положено, так?

– Полагаешь, через них Лис скармливает мне дезу?

– Нет, – покачала головой Астра. – Теперь нет. Лично я думаю, что игра уже в другой фазе, так? Информация может быть неполной, фильтрованной, но она, как правило, качественная. Дело не в ней.

– А в чем же?

– Я думала, ты уже догадался, – с досадой сказала Астра. – И потом, я ведь тебе уже сказала, так? Проблема в отсутствии контроля с твоей стороны. Проблема в недооценке донников. Ты правда хотел добиться отмены запуска легальным путем?

– Следовало попытаться, – ухмыльнулся Валентин, пытаясь держать удар.

– Твой предшественник тоже пытался, а завершить попытку ему не дали. Ему помешали даже не донники, хотя могли бы. Ему помешало само Дно, так?

Валентин молчаливо признал ее правоту. Хотелось как следует разозлиться, но он знал, что этому чувству всегда нужна узда. Выходит, Лис и вся его шайка решились продолжить игру… Второй раунд, так сказать. И любопытнее всего здесь то, что они, по-видимому, уверены, что первый раунд остался за ними…

Они могут начать ленивый демонтаж не самых важных строений космодрома и вывоз второстепенного оборудования, они будут клясться всеми святыми, что ни о какой космической программе нет уже и речи, они могут даже инсценировать крупную аварию на объекте, и агентурные донесения будут в целом успокаивающими, – а в это время толстая сигара ракеты-носителя уже начнет свой путь из сборочного цеха к катапульте. И никто на свете уже не успеет вмешаться и прекратить…

Все-таки надо было сразу начинать с диверсии!

Да, но кто смог бы осуществить ее? Те агенты, которые известны даже Астре? Или те, которые ей не известны, но, по всей видимости, известны поименно невидимой, никак себя не проявляющей, но вряд ли спящей контрразведке Лиса?

Ну не глупо ли было думать, что контрразведчики донников совсем уж наивны и неумелы?! Что действительность такова, какой кажется?

Теперь Валентин ощущал ужас. Для второго раунда у него не было ни плана действий, ни реальной силы. И то и другое еще предстояло обрести, выработать, получить, притом как можно скорее и учетом новой вводной: противник хитер и неглуп. Счет пошел на дни.

Ох, трудно будет убедить Пегого Удава, что противник не только хитер, но и умен!.. А придется. Валентин поймал себя на том, что уже отшлифовывает в уме убойные фразы для спешной докладной наверх. Как можно скорее отправить документ – и поспешить следом. Доказывать – и доказать, черт побери! – что дешевая, по сути даже наидешевейшая имперская политика по отношению к Трону Аида изжила себя.

Одумаются? Сразу – нет. Чудес не бывает. Но хотя бы изыщут завалявшуюся за подкладкой малую толику средств и обеспечат операцию всем необходимым. Дадут то, при помощи чего инициативный человек может добиться многого – и добьется! Не этого ли ждет Пегий Удав? Он получит ожидаемое.

Хотя побрюзжит, конечно, что, мол, эмиссар не справился сам. Высокое начальство любит, когда подчиненные творят чудеса. Но чудес не бывает.

– Тебе нужна помощь, – подытожила Астра.

– Возможно, – осторожно ответил Валентин.

– Не «возможно», а наверняка. Тебе нужна помощь Терры, так? А еще тебе нужна моя помощь. И это тоже наверняка.

– Возможно…

– У тебя заело, что ли? – полюбопытствовала Астра. – «Возможно» да «возможно»… Когда до тебя дойдет, поздно будет, так? Я тебе нужна. И поэтому я хочу поставить условия.

– Да? – Валентин иронически поднял бровь. – Я слушаю.

– Дональбайн обещал мне Терру, так? Как минимум вид на жительство. Не какую-нибудь другую планету, а именно Терру. И еще подъемные. Ты подтверждаешь это?

– Да, но лишь при успехе.

– Ясно, что не при провале. Ну так вот: мне мало твоего подтверждения. Мне нужно побывать на Терре и получить официальную бумагу о гражданстве. Тогда я твоя, так?

Валентин налил себе еще вина и врастяжку выпил. Однако какой напор! Губа не дура у этой Астры. Впрочем, почему бы нет? При неуспехе миссии и даже при ее успехе всегда можно воспрепятствовать Астре перебраться на Терру. При контроле над Вратами это не проблема.

Приятно работать с наивными туземцами!

А с туземками, пожалуй, еще приятнее.

– А здесь тебя не хватятся?

– Я решу эту проблему.

– Тогда по рукам. – Валентин поставил бокал на парапет и правильно сделал: вместо делового рукопожатия Астра обвила руками его шею. Ее поцелуй был горячим и страстным. За поцелуем последовало и остальное. В голове Валентина ненадолго промелькнула мысль о Вивьен и о том, что, пожалуй, ему не следует делать того, на что нет санкции руководства, – и сейчас же в нем проснулся мужчина-дикарь. Давненько уже он летаргически спал, до полусмерти придавленный неподъемной тяжестью этого мира.

В гель-кровати он нипочем не пробудился бы. Лишь в бассейне он наконец продрал глаза и начал получать то, чего жаждал.

В объятиях такой водянки кто угодно согласился бы стать водяным.

Глава 10

Посмертный киборг Марек

Отсидка в барокамере при возвращении на Терру оказалась более продолжительной, чем при перемещении на Дно. Организм не любит, когда от резкого перепада давления в его сосудах кипит кровь. Ему это совсем не нравится, а значит, давление надо снижать медленно, по всей водолазной науке. Одновременно гравитаторы медленно уменьшали силу тяжести. Очень медленно, ибо в барокамере человек должен спокойно сидеть или лежать, а не скакать козлом, ошалев от нахлынувшей вдруг необычайной легкости во всем теле.

Повертев, как и положено новичку, сколько-то времени головой и не обнаружив ничего сногсшибательного, уснула в соседнем ложементе Астра. Валентин не спал, шепотом ругая конструкторов этого оборудования. Гравитация понемногу уменьшалась, а ему все еще было трудно дышать. Казалось, что тяжесть Дна – это навсегда. Подумать только, вырвавшемуся в нормальный мир Дональбайну хотелось тягать штангу! Валентин поклялся себе, что не станет поднимать ничего тяжелее бутерброда и вообще отдохнет на Терре как следует. Пусть очень недолго, зато качественно. Как растение. Да здравствуют ботанические виды отдыха!

Но когда люк наконец открылся, Валентин не вышел – выпорхнул птичкой из барокамеры. Его удивило, что он не может взмахнуть руками, как крыльями, и полететь. А, ладно! Хорошо и так! Ведь с такой упоительной легкостью в теле можно сколько угодно бегать и прыгать!

Оказалось – нельзя. Можно невзначай сломать себе шею. У персонала был опыт работы с подобными клиентами. Валентина поймали на старте, вкололи какую-то дрянь, от чего мышцы враз обмякли, и препроводили в стационар. С Астрой, тоже страстно желавшей летать или хотя бы прыгать, дюжим санитарам пришлось повозиться дольше, и они справились, лишь получив подкрепление. Кое-кому пришлось обратиться за медпомощью, хотя Валентин мог бы поклясться, что у водянки со Дна и в мыслях не было ничего дурного. Просто моторный рефлекс, а если и мускулы что надо – не стой на пути. Или лови таких клиентов особо прочной сетью.

Хотелось бегать, а заставили лечь в кровать. Перед этим измерили рост – он оказался на четыре сантиметра меньше, чем нужно, и этот цифирный дефицит лучше всяких слов убедил Валентина лежать спокойно. Ну, хотя бы постараться. Дональбайну пришлось хуже: он прожил на Дне гораздо больший срок. Это слегка утешало. Всегда приятно сознавать, что кто-то еще несчастнее тебя.

Интересно, на сколько сантиметров его сплющило Дно? Наверное, побольше, чем на четыре…

Иногда позволялось встать, но, боже упаси, не изображать из себя акробата, а держать себя в руках, тренируя силу воли. Из зеркала на Валентина смотрела жуткая образина, ассоциирующаяся скорее не с лицом, а с оплывшим огарком или подгнившим овощем. Нет, о встрече с Вивьен нечего было и думать. Лучше всего вообще не сообщать ей о возвращении.

Чуть-чуть беспокоил адюльтер с Астрой. Гораздо сильнее беспокоила судьба пространной докладной записки, отправленной еще со Дна. Валентин постарался сделать ее как можно более доказательной и считал, что преуспел в задуманном. Все равно было понятно: Пегого Удава записка не обрадует. Как минимум он продемонстрирует разочарование. Кой черт, попробовал бы он сам добиться успеха, имея под рукой столь скудные средства!

А все же было радостно. Природу не обманешь, и природа человека тут не исключение. Встреча с родимой Террой напоминала глоток чистого воздуха после долгого прозябания в душном подземелье. Даже вызов на ковер к Пегому Удаву не слишком испортил настроение.

У Пегого Удава уже сидела Астра. Прорвалась-таки. Выглядела злой и ощетиненной, но держала в руках свернутую в трубочку бумагу, причем держала так, что видно было: не отдаст, пока жива. Астра добилась своего. В причине ее воинственного вида Валентин тоже не усомнился: не столько Удав, сколько медики. Накинулись всей сворой на уникальный организм!

Пегий Удав выглядел как обычно – того и гляди набросится и задушит.

– Так-так, – пробурчал он, выслушав приветствие Валентина и выждав значительную паузу. – Не справился, значит?

– Я этого не говорил, – парировал Валентин.

– Но ты просишь помощи?

– Самой элементарной. Неудобство колониальной политики состоит в том, что нести расходы все-таки надо… особенно в критические моменты.

– Я твою докладную читал, – чуть-чуть смягчился Пегий Удав. – Я вон ее слушал. – Кивок в сторону Астры. – А теперь ты мне скажи: какой помощи ты ожидаешь? Денег? Или гражданство еще для кого-нибудь?

– Денег, – сказал Валентин. – И техники. На туземцев надежды мало, и время упущено. Теперь все придется делать самому.

– Какой тебе еще техники?

– Мне нужен флаер типа «Конкистадор» девятой модели с мимикрирующей обшивкой и плазменной пушкой, – сказал Валентин. – В разобранном виде он пролезет во Врата. Мне нужен техник для сборки, причем не дохляк, чтобы он мог хотя бы день-другой продержаться на Дне. Остальное я перечислил в докладной.

– Хм, перечислил… – скривился Пегий Удав. – Я читал, что ты там перечислил. Порешь горячку, а? Не смог провернуть дело чужими руками, теперь хочешь своими? Знаешь, как это называется?

Валентин ждал такого вопроса.

– Это можно назвать истерикой на базе профессиональной непригодности, – холодно сказал он. – Можно, но не нужно, поскольку это не так. Вынужден повторить: мы крепко недооценили донников. Я это понял. Не сразу, и жаль, что не сразу, но понял.

– Ну, хоть в чем-то виноват, – проворчал Пегий Удав, и Валентин понял, что достиг цели. Высокое начальство признало: ни Дональбайн, ни Валентин сами по себе ничего не добились бы, и если бы проклятая ракета донников все же не смогла бы выйти в космос по любой из тысячи возможных причин, то в том не было бы заслуги дипломатов Терры. Пегий Удав проникся: донники ведут игру – у этих убогих хватает наглости вести свою игру! – и на своем поле вполне могут выиграть. Можно поручить десятку агентов совершить диверсию на стартовом комплексе, но как проконтролировать их деятельность при неразвитости средств транспорта и связи на Дне? Никак.

Возможно, семерых из этой условной десятки контролирует контрразведка Лиса. А трое слишком глупы для того, чтобы учинить диверсию даже в прачечной, не то что на стартовом комплексе. Пропорции могут быть иными, но сути это не меняет.

Не уповать же на то, что природные силы Дна вмешаются и сами разрушат дурацкую электромагнитную кишку, протянутую туземцами по склону Клоаки Сатаны! Любому здравомыслящему человеку известно: силы природы вмешиваются всегда некстати, а когда они нужны позарез, их нипочем не допросишься. У законов подлости вселенский масштаб.

– Быть может, вы хотите сказать, что для выполнения поставленной задачи нужен диверсант, а не дипломат? – вкрадчиво произнес Пегий Удав, и «вы» вместо ставшего уже привычным «ты» ударило Валентина сильнее, чем ударил бы гнев начальства.

В горле сразу запершило. Валентин откашлялся, прежде чем ответить:

– Я справлюсь.

– Из вашего личного дела следует, что вы не проходили специальную подготовку, – продолжал «выкать» Пегий Удав. – Ту подготовку, какую проходят дипломаты, работающие на сложных планетах. Может быть, и вправду стоит поручить выполнение миссии кому-нибудь другому?

«Да за кого он меня принимает?» – возмутился Валентин и сейчас же показал, что у него есть школа:

– Прошу прощения, речь идет не о выполнении, а о завершении миссии. Практический курс спецподготовки малополезен для Дна, а теоретический можно закачать мне через ментограф. Повторяю, я справлюсь. Разумеется, если получу ту малость, о которой прошу.

Пегий Удав хмурился. Сидел набычившись, недовольно морщил лоб, и пигментные пятна на лысом блестящем черепе выглядели зловеще. Впрочем, кто и когда видел первого вице-министра по делам Лиги веселым? Удавы не умеют веселиться, так уж они устроены.

– Ты получишь больше, чем просишь, – сказал он наконец, и у Валентина отлегло на душе. – На время операции я подчиню тебе Марека Бема. Слыхал о таком? Он посмертный киборг. Для него практический курс спецподготовки не малополезен где угодно…

Кто же не слыхал о Мареке Беме! Широкую известность в узких кругах Марек получил еще тогда, когда Валентин просиживал штаны в Академии межзвездных отношений. Ас и виртуоз секретных операций! Но почему посмертный киборг? Он умер?

Хотя чему удивляться? Где опасность, там и трупы. Физическая смерть не щадит порой и лучших. Хорошо, что это только смерть вещественной оболочки. Надо думать, Марек обитает в механическом теле временно, пока ему не подберут или не вырастят новое тело.

– Буду рад оказать помощь, – раздался приятный баритон, и из-за кресла Астры выкатилось нечто. Сильнее всего оно походило на поблескивающий металлом бублик – метр в поперечнике, сантиметров сорок в высоту, два соосных воздушных винта внутри бублика и восемь манипуляторов по окружности на манер паучьих ног. Впрочем, для передвижения киборг ими не пользовался. Никакого придатка, хотя бы отдаленно напоминающего голову, у конструкции не наблюдалось.

Астра пронзительно взвизгнула и, подскочив, едва не пробила головой потолок кабинета. Дикарка, что с нее взять. Приземлившись, спряталась за опрокинутым креслом от страшного буки.

– Ну-ну, – проворчал Пегий Удав. – Не надо пугаться. Это человек. Следовательно, он информационная система, а носитель не имеет принципиального значения. Для данной операции мы использовали конструкцию тела, специально разработанную для тяжелых планет с плотными атмосферами.

Зашумели винты. Бублик слегка оторвался от пола и двинулся на воздушной подушке. Затем прибавил оборотов, взмыл и завис между полом и потолком. В кабинете стало ветрено.

– Ну хватит, хватит, опустись, – велел Пегий Удав, и бублик, он же великий диверсант Марек Бем, мгновенно послушался. – Он уже третий день осваивается с новым телом. Ну как, Марек, освоился?

– Практически да. – Понять, каким местом бублик говорил, было невозможно. – Думаю, в условиях Дна я смогу не только летать, но и нести порядочный груз.

Однако!.. Валентин понял: его докладная сработала как надо, Удав сразу начал действовать. Старик-то еще ого-го! Но как досадно, что он решил подстраховаться! Выходит, не доверяет…

– Польщен знакомством, – почтительно сказал Валентин в сторону бублика. – Однако я уверен, что могу справиться и сам, если получу все, что перечислено в докладной…

Бублики не имеют плеч, но у Валентина сложилось впечатление, что Марек Бем молча пожал плечами.

– Дают – бери, – отрезал Пегий Удав. – Если покупаешь Диогена, приходится купить и бочку, иначе будет некомплект.

Валентин даже не сразу понял, что стал свидетелем небывалого явления: Удав сострил.

Глава 11

Второе погружение

Эх, Дно, Дно… Кто тебя только выдумал? Почему из остывающей космической пыли лепятся не только порядочные планеты и луны, но и такие вот монстры? Ведь это же надо обладать извращенным складом ума, чтобы слепить шар раз в двадцать массивнее Терры, – и зачем, собственно? Чтобы его недра не остыли никогда, чтобы твердую корку на поверхности все время корежило и ломало?!

Иного смысла что-то не просматривается. И добро бы шутник, ответственный за архитектуру планетных систем, пустил планету бродить по большой орбите где-нибудь на задворках системы – так ведь нет, взял и разместил ее в зоне жизни. Подумал ли этот черный юморист о том, что это будет за жизнь?

Впоследствии нашелся еще один такой же, принадлежавший уже к человеческому роду и, по-видимому, закоренелый мизантроп: отнес Дно к числу планет, условно пригодных для колонизации. Наверное, каждый, кто хоть раз в жизни попадал с Терры на Дно, горько жалел о том, что этот тип давным-давно умер, так давно, что даже могилы его наверняка не сохранилось и некуда плюнуть. А как хорошо было бы встретить его где-нибудь в безлюдном месте!.. Конечно, после встречи мизантроп не вылечился бы от мизантропии, куда там. Зато с переломанными костями не смог бы натворить столько бед.

Валентина посещали те же мысли. Чем ближе была новая встреча с Дном, чем сильнее наваливалась на него тяжесть в шлюзовой гравибарокамере, тем назойливее становились мечты о встрече тет-а-тет с тем негодяем. Можно без бластера, сошел бы и обрезок трубы.

Сухопутные твари Дна, увиденные Валентином в домашнем музее Лиса в виде чучел и скелетов, поражали малыми размерами – и неспроста. Крупный зверь не выжил бы на суше. Длинный, как автобус, нелепый вымерший слон динотерий непременно переломился бы пополам под собственным весом. О динозаврах и иных громоздких чудищах из далекого прошлого прародины человечества и говорить нечего. Верховые лошади на Дне невозможны. Верблюдам пришлось бы избавиться от горбов, дабы облегчить нагрузку на хребет. Если бы на Дне водился тигр, он был бы размером с кошку и мяукал.

Лишь одно неплохо при путешествии сквозь Врата с Терры на Дно: отсидка в гравибарокамере непродолжительна. Зато наваливающаяся с каждой минутой тяжесть действует угнетающе. Особенно на того, кто уже знаком с Дном по личным ощущениям.

Хорошо было лишь Мареку Бему. Посмертный киборг не нуждался в постепенной адаптации к условиям Дна в камере – он уже отбыл на Дно, чтобы адаптироваться на месте. У разумных механизмов свои преимущества.

Астра выглядела недовольной, сидела нахохлившись. Казалось бы, с чего? Добилась своего, получила вожделенную бумагу – и не радовалась. Почти не посмотрела Терру? Правильно, некогда было. Зато сполна ощутила, насколько восхитительна нормальная тяжесть, как раз та, на какую рассчитан человеческий организм, и как хорошо двигаться, когда вокруг нормальный воздух вместо невидимого киселя. Можно просто идти, нормально ходить, а не продираться и не диффундировать. Плохо ли?

– Как тебе Терра? – спросил Валентин излишне громко – у него то и дело закладывало уши.

– Что? – У Астры была та же проблема.

– Я спрашиваю, как тебе понравилась Терра?

– Я видела звезды… Вообще-то ничего особенного. Но красиво.

– Согласен. А сама Терра?

– Ты думаешь, эта бумага действительно чего-то стоит? – В голосе Астры Валентин уловил озабоченность.

– Гражданство? – поинтересовался Валентин.

– Пока всего лишь вид на жительство.

– Безусловно стоит – если наша миссия увенчается успехом.

– Это понятно. – Астра кивнула. – Кому я буду нужна на Терре, если у нас ничего не получится, так? Но кому я буду нужна на Терре, если у нас получится? Сейчас я нужна, потом – нет, так?

– Не так, – рассмеялся Валентин. – Понимаю твои сомнения, но ты не права. За все надо платить. Может быть, на Дне это не так, а?

– И на Дне так.

– Тогда тем более. Услуга подразумевает оплату. Ты выполняешь – Терра платит. Проще простого. Зачем нанимателю обманывать потерявшего ценность агента – чтобы лишиться доверия всей агентуры? Чтобы максимально затруднить привлечение новых агентов? Глупо.

– Всегда ли так?

– Не всегда, – признал Валентин. Чувствовал: как ни наивна Астра, не следует рассказывать ей сказки. – Бывает… по-всякому. Но в твоем случае не будет никаких всякостей. Нет смысла. Подумай – поймешь.

– Я подумаю, – пообещала Астра.

– Скажи лучше, чем ты займешься, когда мы переправим тебя на Терру.

– Не знаю. И об этом я тоже подумаю… Возможно, я пригожусь как эксперт по Дну, так?

– Даже наверняка. Но я тебе советую заняться профессиональным спортом. В беге и прыжках тебе не будет равных. Прославишься на всю Терру и разбогатеешь.

– Правда?

– Ты еще сомневаешься? Я видел, как ты сиганула от Марека. На Терре никто так не может. А еще я видел тебя на Дне. Ты ведь не пользуешься экзоскелетом?

– Откуда у меня экзоскелет? Мне за полжизни на него не накопить…

– Теперь и не потребуется.

– Но сплю я все-таки в гель-кровати, – призналась Астра. – Иногда еще в ванне, так? Однажды забыла выключить подогрев, едва не сварилась… А скажи… на Терре я буду считаться красивой?

– На любителя, – не покривил душой Валентин. – Не сомневайся, любители найдутся.

– А ты? – прямо спросила Астра.

– На Терре ты на меня и смотреть не захочешь.

– Захочу.

– Там увидим, – туманно пообещал Валентин, ощущая тревогу. Неужели водянка влюбилась в него? Это уже совсем лишнее. Не начала бы болтать – там, на Терре… Не начала бы простодушно и прилюдно, как это водится у дикарок, требовать ласк… Он намерен жениться на Вивьен Лоусон, ему нужен этот брак, а в ее семье понятие благопристойности вроде идола. Лоусоны такие аристократы, что по сравнению с ними даже Прямухины выглядят плебеями, и как всякие аристократы они чопорны, в высшей степени респектабельны и категорически благопристойны. По их понятиям, молодой человек, пока он не жених, имеет право на многое, но шашни жениха после обручения с невестой – более чем достаточный повод для разрыва, причем с великосветским скандалом, который совсем не нужен…

Тут было над чем подумать. И когда тяжесть в гравибарокамере сравнялась с тяжестью Дна, то есть стала почти нестерпимой, когда зашипел в клапане воздух, окончательно выравнивая давление, Валентин принял решение ничего не менять. Пока. До времени. Там видно будет. Сначала работа, потом остальное. Если Астра окажется непонятливой, придется оставить ее на Дне. Такова жизнь.

Пройдя Врата, сердечно распрощались. Астра исчезла и растворилась в сером городе, а Валентин первым делом нашел Леонардо Квая.

– Что нового?

– Прибыл в разобранном виде «Конкистадор», его собирают, – с готовностью доложил рыжий помощник. – Прибыл Марек Бем, летает по всему торгпредству, адаптируется. Туземцам мы его не показываем.

– Это правильно.

– Он сам на этом настоял.

– Тоже правильно. Туземцы по-прежнему околачиваются у ворот?

– Позавчера еще околачивались, – оживленно сообщил Квай. – О чем мы, понятно, сообщали местным властям. Те – ничего. До лозунгов дошло: нечестно, мол, что Врата – собственность Терры, даешь свободную миграцию туда-сюда, долой акул межпланетного капитала и прочее единение пролетариев. Шумно было. Я даже подумал, что все-таки будет штурм. Потом полиция все же вмешалась, но не раньше, чем толпа стала мешать проезду по улице…

– Интересно было бы посмотреть на ту полицию, – усмехнулся Валентин.

– А, ничего интересного. Подошли два хмыря в нарукавных повязках, поговорили с туземцами – те и разошлись.

– Мирно?

– Конечно. Это Дно, тут насилия почти не бывает. Полицейские им: чего, мол, стоите почем зря, грыжу наживаете? Те и осознали.

– И оружием не пришлось грозить?

– У тех полицейских и дубинок-то не было, – сказал Квай. – Чего зря лишний вес таскать? А слово, оно ничего не весит. Надо просто знать, как с туземцами разговаривать.

– Ты знаешь?

– Откуда? Я же не туземец.

Верно. Квай не был туземцем. Он считал дни, оставшиеся до возвращения на Терру, и, наверное, зачеркивал клеточки в календаре. Потому-то и был беспечен, по обыкновению предаваясь экономии мышления. Валентина же информация насторожила.

При каком условии возбужденная орущая толпа безропотно подчинится всего-то двум невооруженным полицейским?

Только при одном: полицейские заодно с толпой, и толпа видит в них главарей.

Валентин пошел доложиться торгпреду. Как обычно, тот лениво плавал в личном бассейне и сейчас же пригласил гостя присоединиться. Распространяя запах хорошего алкоголя, участливо спросил о делах. Не вдаваясь в подробности, Валентин ответил, что дела идут как нельзя лучше.

– Да вы залезайте, залезайте сюда, поплавайте. – Торгпред делал рукой приглашающие жесты. – Не хотите? Напрасно. А вы крепыш… Только, знаете ли, Дно любого крепыша сломает. Оно кого угодно сломает.

– И донников? – спросил Валентин.

– Они давно сломлены. Разве вы не видите? Хотите знать, что я думаю по поводу их стартового комплекса на склоне Клоаки Сатаны?

– Конечно хочу.

– Бутафория. – Торгпред икнул. – Они очень стараются, но сами не верят в успех. Кому, как не им, знать, что такое Дно? С вероятностью в девяносто девять процентов у них ничего не выйдет, и они прекрасно понимают это. Вы спросите: зачем же тогда они тратят на свою катапульту столько времени, сил и средств? Попытайтесь-ка ответить сами.

Валентин пожал плечами.

– Если дело обстоит так, как вы полагаете, то резон тут может быть лишь один: произвести впечатление на Терру, выторговать некоторые уступки… Но вы в самом деле так думаете?

– Я знаю, что такое Дно, – засмеялся торгпред и, нечаянно погрузившись, забулькал. Валентин покинул торгпреда в некотором сомнении. Вот и еще одна версия… Невероятная? Скорее всего да, но ведь торгпред сказал правду: лучше него никто не знает Дно и донников… Э! Теория теорией, а катапульта катапультой. Лишь после ее уничтожения теория станет практикой.

Уничтожить. Так решено и одобрено свыше, а значит, так и будет. Перекрыть донникам выход в космос. Отучить их даже мечтать о независимости. Изъять эту мечту у их потомков до двузначного колена. Заткнуть хорошей пробкой эту бутылку с джинном и залить пробку сургучом.

Сколько там времени джинн сидел в бутылке в древней сказке – тысячу лет, кажется? Вполне приемлемый срок.

Глава 12

Долететь и вернуться

Ночью здание начало тихонько подвывать. Нетрудно спроектировать и возвести массивный куб торгпредства без всяких окон, заменив их обзорными экранами, но избавиться от вентиляционных шахт гораздо сложнее. На столицу обрушился ветер. Навалившись, он стал напоминать водный поток ниже прорванной дамбы, он нес вырванные с корнем кусты и всякий хлам, перед ним нельзя было устоять, и столичные жители мигом попрятались по своим конусообразным жилищам, лишь мотало туда-сюда перед фасадом торгпредства чью-то заякоренную черепахоподобную машину. Дробясь на бурные ручьи, поток настырно лез во все щели, визжал и выл в автоматических заслонках вентиляционной системы, и стены дрожали мелкой дрожью.

– Это еще не сезон ураганов, – разъяснял Квай. – Это лишь предвестник, к утру он стихнет. Перед сезоном ураганов бывают такие предвестники, иногда один, а бывает, что и три-четыре. Больших бед от них ждать не приходится, вот настоящие ураганы – те да. Они гораздо мощнее.

Утешил называется.

– Значит, катапульту такой предвестник не разрушит? – задал дельный вопрос Марек.

– Крайне сомнительно. Донники знают, как строить.

Мимо обзорного, во всю стену, экрана пронесло в свете прожекторов местного птеродактиля, явно дохлого. За ним, крутясь и хлопая дверью, пролетел какой-то сарай, взмыл в бурлящее небо и рассыпался. Незаметно поежившись, Валентин выключил экран.

– Следовательно, вылететь придется утром, – подытожил Марек.

План операции предполагал ночной вылет: меньше шансов, что заметят. Пусть лететь должен был только посмертный киборг, пусть конструкция его бублика включала в себя радиопоглощающую и мимикрирующую оболочку, но лишняя подстраховка еще никому не мешала.

Теперь предстояло обойтись без нее.

– Пожалуйста, изложите еще раз план действий, – попросил Валентин.

У него было ощущение, что знаменитый диверсант Марек Бем внутренне потешается над ним и его озабоченностью. Но хорошая школа есть хорошая школа: голос бублика-киборга был ровен и деловит.

– Я вылетаю, как только позволят погодные условия. Поскольку вылет, вероятно, состоится в светлое время суток, я сразу набираю высоту свечкой и теряюсь в дымке, чем минимизирую шанс быть обнаруженным визуально. Остаются лишь радары туземцев, однако я полагаю, что и тут вероятность обнаружения минимальна. Набрав высоту, я ложусь на курс. По прибытии в указанный район я провожу дистанционную стратиграфическую съемку вулкана, известного как Клоака Сатаны, а также воздушную разведку в районе стартового комплекса. С добытыми сведениями я возвращаюсь на базу, проще говоря, сюда. Я должен принять все меры к тому, чтобы не дать противнику обнаружить себя. Это все.

– Вы уверены, что заряда ваших бортовых батарей хватит для полета туда и обратно? – спросил Валентин.

На сей раз ему почудилась легкая ирония в ответе Марека. Или только почудилась?

– Даже с учетом массы подвесной аппаратуры заряда моих батарей хватит для облета планеты по экватору.

– Что ж, прекрасно, – подытожил Валентин. – Будем ждать.

Если Марек внутри своего бублика и потешался над таким руководством, то никак не дал это понять.

– На вашем месте я бы еще раз протестировал всю аппаратуру, – сказал Валентин.

– Как раз этим я сейчас и занимаюсь, – небрежно ответил знаменитый диверсант. Проверить, врет он или не врет, не представлялось возможным. Марек тестировал сам себя плюс навесную аппаратуру, каковую воспринимал как продолжение своего механического тела. Даже не стоило гадать, какие он при этом испытывал ощущения.

Валентин решил, что будет психологически неверно залечь сейчас в гель-кровать или нырнуть в бассейн. Он разрешил это сделать Кваю, но и тот решил изображать стоика. И они оба дотерпели в креслах до рассвета. Ураган, или, точнее, предвестник урагана, заметно стих. По улицам уже не летали ни кусты, ни сооружения. Черепаховидная машина куда-то делась: то ли с утра пораньше на ней уехал хозяин, то ли ее сорвало с якоря еще ночью. Марек по очереди распрямил и согнул каждую из восьми паучьих лап.

– Пора.

– Удачи, – искренне пожелал Валентин.

С легким шелестом бублик оторвался от пола и завис.

– Пожелайте мне чего-нибудь другого, – сказал он. – Перед тем заданием, где меня убили, мне как раз желали удачи. Не надо.

– Тогда просто: долететь и вернуться.

– Годится.

Во внутренний дворик торгпредства ветер нанес всякой дряни. Пропустив вперед Марека, Валентин остался на пороге. Он видел, как зависший над мусором бублик утратил металлический блеск, как его очертания сделались зыбкими, как спустя секунду и вовсе не осталось никаких очертаний, лишь дрожание воздуха, как над нагретым камнем, и как это дрожание взмыло вверх. Суток через пять-шесть Марек должен вернуться… Валентин почувствовал, что адски устал. Спать, спать… Когда Марек вернется, успешно выполнив задание, станет куда проще. Тогда останется всего один полет, и не придется ждать сутками, нервничая почем зря. «Конкистадор» девятой модели махнет до цели по суборбитальной траектории и будет на месте через час.

Возможно, надо было и разведку выполнить с флаера. Валентин пошел на риск, доверив эту миссию медлительному Мареку. Он-то с большей вероятностью останется незамеченным – но время, время… Из головы не шла мысль: а ну как туземцы успеют запустить свою ракету?

Не должны успеть. По всем прикидкам не должны… Ну а вдруг? Бывают в жизни добрые чудеса, но случаются и злые.

На Терре эта мысль не дала бы спать. На Дне утомленный Валентин уснул сразу, как только упал в гель-кровать.

И пошли дни ожидания. С утра до вечера Валентин отмокал в бассейне – отращивал жабры, как, пьяно гыгыкнув, выразился торгпред. Агентуру не тревожил. Наметил день решающей операции и мысленно зачеркивал клеточки в воображаемом календаре.

Еще не хватало делать это въявь!

Марек вернулся на день позже, чем рассчитывал. За эти дни ничего не случилось, но Валентин изнервничался. Тем радостнее он встретил летающий бублик и жалел, что не может предложить гению тайных операций бассейн и бокал хорошего вина.

– Как впечатления от Дна? – спросил он.

– Скучно, – ответил Марек. – Воздух плотный, полет медленный. Если бы не шторм на обратном пути, то и вспомнить было бы нечего.

– А… задание?

– Выполнено полностью. Можно скачивать данные.

Информацию скачали. Валентин всмотрелся в трехмерную прозрачную модель Клоаки Сатаны и не подпрыгнул от радости лишь потому, что прыгать на Дне никому не захочется.

– Вот тут, видите? Леонардо, видишь? Что это, по-твоему?

Морща лоб, Квай соображал, как бы не попасть впросак.

– Э-э… магматический очаг?

– Точно. Подповерхностный и довольно неплохой. Главное, как раз под западным валом. Марек, вам видно?

– Это уже не мое дело, – равнодушно проговорил бублик.

Он был умен, и он был прав, предполагая, что Валентин предпочтет обойтись без него на завершающем этапе операции. Он знал людей. Такие, как Валентин Прямухин, ни с кем не делятся успехом – в лучшем случае отщипывают крохи. Что ж, крохами удовлетворится Квай, а Марек Бем отбудет на Терру, где ему без спешки выращивают из стволовых клеток новое тело – настоящее биологическое, а не бублик с пропеллером.

– Что ж, как вам будет угодно. – Неопытный слушатель не уловил бы радости в голосе Валентина. – Во всяком случае, спасибо. Вас точно не засекли?

– Смотря кто. Местные птеродактили – те интересовались. Пришлось их разубедить.

Валентин не стал спрашивать, какое оружие вмонтировали конструкторы в тело посмертного киборга. Возможно, Марек и не ответил бы.

– М-м… а туземцы?

– С вероятностью девяносто девять и девять – нет.

– Прекрасно. Главное, теперь можно обойтись без лучевой пушки… Какой роскошный магматический очаг, а? Одну ракету с гравитонной головкой вот сюда… или вот сюда… и кончено дело. Никто не обвинит Терру в диверсии. – Валентин сиял. Сиял и Квай, но не столь ярко: подозревал, что начальство еще втянет его в неприятности. – Смоделируем, подсчитаем, куда лучше ее направить. Флаер потянет нас двоих и ракету, а?

– Не знаю. – Улыбка Квая погасла, как выключенная.

– Трусишь? Еще как потянет. Перестань экономить мышление, и поймешь. Мне понадобится второй пилот на всякий случай.

Валентину почудилось, что Квай тихонько вздохнул. Наверное, так и было.

– Вы когда-нибудь видели действие гравитонного оружия? – спросил Марек.

– Лично – нет, – сознался Валентин. – Но имею представление.

Теперь ему показалось, что вздохнул великий диверсант.

– Я был на борту «Отчаянного», когда он всадил гравитонную ракету в крейсер Унии, – негромко сказал Марек. – Вам не нужно знать, где и когда это случилось. Просто пограничный эпизод. Вы представляете себе, что такое космический крейсер вообще и крейсер Унии в особенности? После попадания эта громадина попросту обрушилась внутрь себя, а «Отчаянный» испытал такое приливное воздействие, что сам едва не развалился на куски. До сих пор помню, как трещала обшивка. Учтите это. У вас боеголовка меньшей мощности, но все же советую пускать ракету с большой дистанции. И немедленно уносить ноги.

– Кто же захочет висеть над действующим вулканом? – рассмеялся Валентин. – Мы ведь не вулканологи.

Глава 13

Игра всерьез

В день вылета Валентину передали записку: «Они знают о флаере».

Подпись отсутствовала, а принесший записку дубина-охранник божился, что получил записку от какого-то мальчишки, но было ясно: писала Астра.

На этот раз она не пришла сама. Что бы это значило? Почуяла опасность и не собирается рисковать? Вероятно. Ставка в игре для нее велика: эмиграция на Терру!

– Судя по всему, Лис догадывается о плане наших действий, – сказал Валентин, созвав летучее совещание. – Не понимаю только, каким образом туземцы смогут заполучить документированные подтверждения нашего вмешательства. У «Конкистадора» мимикрирующая обшивка, глазом его не увидеть. Радар? Возможно, хотя обшивка флаера также и радиопоглощающая. Притом мало ли что может возникнуть на экране, особенно на такой планете. Они и не решатся предъявить такое «доказательство», как отметка от цели. Возможно, они надеются нам помешать? Тогда я хочу знать, как? Думайте.

– Никак, – сразу сказал Квай.

– А средства ПВО?

– Все равно никак. Если бы мы нацеливались на катапульту, электростанцию или сборочный цех – тогда да. Эти объекты можно попытаться прикрыть. Но мы собираемся бить по вулкану, причем будем, по всей видимости, скрыты от наблюдения его западным валом. У донников никаких шансов.

Валентин и сам так думал. Но оставался еще Марек Бем, собаку съевший на тайных операциях, и пренебречь его мнением было бы опрометчиво.

Бублик некоторое время молчал. У Валентина сложилось впечатление, что знаменитый диверсант нарочно придерживает ответ, словно учитель, позволяющий ученикам-несмышленышам додуматься самим.

– На улице перед торгпредством по-прежнему пустынно? – спросил он, не дождавшись от несмышленышей ответа.

– Я посмотрю. – Квай вышел и вернулся озабоченный. – Стоят… Плакаты держат: мол, Терра нашу кровь сосет. Толпа не толпа, но народец есть…

– Это первый фактор, – сказал Марек. – А вот второй. На этой планете «Конкистадор» может залезть в субкосмос?

– Ну, только если очень «суб», – ответил Валентин.

– Правильно. Но запущенная с его борта небольшая ракета может выйти на высокую орбиту? Особенно если снять с нее тяжелую боеголовку и заменить ее другой, легкой, с нуль-передатчиком?

Валентин хлопнул себя по лбу.

– Они знали, что мы придем к решению использовать флаер! Они догадались! Для того в прошлый раз и согнали толпу – демонстрировать готовность к штурму торгпредства… Поэтому дело тогда и кончилось пшиком – чтобы мы расслабились! Между прочим, мы это и сделали. Заняты другим, на толпу плюем, охрана скучает, и тут следует внезапное нападение с захватом флаера… Ох, Лис… Но они не успеют!

Теперь все детали головоломки стали на свои места. Замысел противника был рискован, но, учитывая его незавидное положение, блестящ. Он сулил донникам шанс. Валентин с неудовольствием осознал, что противник просчитал его шаги. Флаер… «Конкистадор» девятой модели… Стартовый комплекс у Клоаки Сатаны, немаленькие и недешевенькие сооружения, бездна денег и труда – все это могло и не пригодиться туземцам. Достигнет ли космоса первая же ракета, запущенная из катапульты, – бабка надвое сказала. Зато флаер из высшей точки своей баллистической траектории может запустить малую ракету, способную выйти за границу радиационных поясов. И если прямо сейчас начнется штурм торгпредства…

Да. Если прямо сейчас. Если будут подтянуты силы – серьезные силы, не демонстранты. Если Лис решится бросить эти силы на бластеры охранников. Если штурм окажется успешным. Если туземцы захватят не только исправный флаер, но и Врата, не допустив прибытия с Терры нового подкрепления…

Черта с два. Они не получат флаер. Максимум они получат его обломки – уж об этом он, Валентин, позаботится в первую очередь! Хотя и в этом случае Лис выиграет раунд, на время обезопасив катапульту… Как ни крути, он окажется в выигрыше. Нет, надо лететь, и чем скорее, тем лучше. Скорость решает все. Игра пошла серьезная, ва-банк. Если штурм торгпредства состоится после отлета «Конкистадора», он не даст туземцам ничего, кроме болезненных издержек. Просто бандитское нападение, не предотвращенное властями. Терра отреагирует. В этом мире слабым не позволено глумиться над сильными. Правительство Лиса падет, уж об этом Пегий Удав позаботится. А новое правительство будет вовсю демонстрировать лояльность – хотя бы первые годы…

– Флаер готов, – скучным голосом доложил Квай.

– Прекрасно. Вылет через десять минут. Проверь аварийный комплект.

– Я хочу лететь, – внезапно подал голос Марек.

– Зачем? – спросил Валентин.

– Вам может понадобиться помощь.

– Не думаю, что она нам понадобится.

– В самый неподходящий момент вы убедитесь в обратном.

– Неподходящих моментов не должно быть. И не будет.

Всякого другого ему удалось бы отбрить подобным манером. Но не Марека Бема. Посмертный киборг не шевельнулся и не изменил тембр голоса, и все же Валентину почудилось, что Марек пытается учить его, как опытный наставник учит дошколят. Наверное, так оно и было.

– Мне пятьдесят лет. В восемнадцать я получил и выполнил мое первое задание. С тех пор я только и делал, что получал и выполнял задания. За тридцать два года их было выполнено… довольно много. Я завалил лишь одно задание – то, на котором было убито мое тело. В целом – великолепная статистика. А секрет ее прост: я никогда, вы слышите, никогда не упускал возможности подстраховаться. Начальство любит, когда по его велению подчиненные из кожи лезут и творят чудеса. Но еще больше оно любит стабильность результатов – когда они есть.

Валентин закусил губу. Этот чертов бублик видел его насквозь!

– Но кабина двухместная…

– Есть еще грузовой отсек. Я могу подключиться оттуда к обзорным экранам. При необходимости смогу взять на себя и управление.

– А перегруз?

– Допустимый. Я подсчитал.

– А если все же возникнут проблемы?

– Тогда вы меня катапультируете, и я возвращаюсь самостоятельно. – У Марека на все был ответ.

И был резон в его словах – Валентин не мог не признать это.

В конце концов, главное – успех. Ради него можно отщипнуть другим несколько листиков из лаврового венка. Все равно львиная доля достанется руководителю операции, а кто руководитель? Ведь не Марек же.

И даже если он действует по инструкциям, полученным от Пегого Удава, если Пегий Удав считает Марека истинным руководителем, а Валентина лишь номинальным, это не сильно меняет дело. Номинальных награждают – вынуждены награждать! А щелчок по самолюбию можно и стерпеть, если он не заметен посторонним.

– Хорошо, – распорядился Валентин. – Вылетаем через пять минут.

Оставшись один, он покинул экзоскелет и, стиснув зубы, проковылял к зеркалу. Ну и рожа… Но скоро этому конец. Будет нормальное лицо, будет выполненное задание, будут благословенная Терра, заслуженное повышение, карьера, положение в высшем обществе, Вивьен… И не будет больше никогда этого поганого Дна! Во веки веков! Аминь.

Мимикрирующая обшивка флаера справлялась со своим делом – если бы не включенные огни, Валентин не сразу обнаружил бы воздушное судно во внутреннем дворике. На душе сразу стало легче. Вот глупость, подумал он, занимая место пилота. Засекут старт туземцы, не засекут – разницы никакой. У них не будет неопровержимых доказательств, а главное, они никогда не посмеют их предъявить.

И если не вмешается само Дно – они проиграли.

– Дрожишь? – спросил он Квая, распластавшегося во втором кресле.

– На тот свет не рвусь…

– Вид у тебя, как у мученика.

– Это пройдет, – вздохнул Квай. – А вы хорошо управляете флаером?

– Студентом в гонках участвовал, иногда побеждал. А ты?

– Умею.

– И то ладно. Запускаю тестинг систем…

– В порядке, – донесся голос Марека. – Тесты я уже прогнал.

– Тогда взлетаем.

Вертикальный подъем на антиграве не доставил хлопот, лишь, как всегда, мешала тяжесть. Стандартные «Конкистадоры» предназначались для порядочных планет и не оснащались кабинными гравитаторами. Адаптивные кресла были удобны, а все-таки не то… Валентин знал, что после включения маршевых двигателей придется куда как хуже. Надо вытерпеть… Он переключился на цереброуправление, и «Конкистадор» стал продолжением его тела. Вверх, вверх… Когда включатся маршевые, вряд ли удастся шевельнуть хотя бы пальцем, а лицо, наверное, стечет на загривок… Еще выше… Поглубже уйти в облака и уже тогда начать баллистический прыжок… Пора?.. Пора.

Теперь мозг флаера, впитав в дополнение к заложенной базе память Валентина, знал о Дне все, что ему следовало знать. Валентин дал команду на прыжок – и началась пытка.

Что по сравнению с ней мучительное прямохождение без экзоскелета? Легчайшая неприятность, о которой на людях и упомянуть-то стыдно, как о порезанном пальце. Со всей мощью флаер нетерпеливо рвался вверх, и Валентин, задыхаясь, считал мгновения, долгие, как часы, а минуты казались неделями. «Я выдержу», – твердил он про себя, а в багровых кругах перед глазами возникало то лицо Вивьен, казавшееся теперь нисколько не привлекательным, то торжествующая водянка Астра с видом на жительство, то лысина Пегого Удава, а то Лис с его невероятными скелетами невиданных зверей и еще более невероятными алмазами. Потом остались только алмазы. Они были разных цветов, как краски на палитре, и все до одного нестерпимо блестели – глаза ломило от блеска. И Валентин, пытаясь зажмуриться еще крепче, уже не понимал, что ломота происходит оттого, что перегрузка все глубже вдавливает в череп глазные яблоки…

Он даже не сразу обрадовался, когда все кончилось. Требовалось время, чтобы понять, где он находится и зачем. И откуда в теле вдруг взялась такая легкость. И что жизнь все-таки прекрасна.

Самое главное было не думать о том, что впереди еще торможение с неизбежными перегрузками. И о том, что предстоит еще обратный путь. Выполнить задание – вот главное. Разнести к чертям конус Клоаки Сатаны вместе с проклятой туземной катапультой и надолго обеспечить лояльность туземцев, а вынужденная она или не вынужденная – не играет роли…

– Марек, – слабым голосом позвал Валентин, опасаясь худшего. Пусть посмертный киборг скорее конструкция, чем живое существо, но за потерю такой конструкции на Терре по головке не погладят. – Марек, вы целы?

– В порядке. – Донесся смешок. – Дно создано не для людей, но ведь я-то не человек. Хотите возьму управление?

– Спасибо, сам справлюсь. – Валентин повернул голову к Кваю. Тот сидел истуканом, глядя прямо перед собой, и лишь тихо шипел сквозь зубы да страдальчески морщился.

– Что с тобой?

– Есть такая болезнь, остеохондроз называется, – не повернув головы, голосом умирающего доложил Квай.

– Шейный?

– Все, какие есть.

– Потерпи.

Квай вздохнул: мол, что мне еще остается. Флаер пробил последний облачный слой и летел в субкосмосе. Сияли звезды сквозь легкую дымку ионосферы, и косматое солнце освещало разбросанные по небу там и сям разнокалиберные серпики лун. Кривым ятаганом зависло над головой ближайшее кольцо. Все это поражало, но нисколько не радовало.

Хотелось на Терру. Очень.

Летели молча. Лишь Квай иногда пытался шевелиться и тихонько стонал.

– Сегодня же отправишься домой, – пообещал ему Валентин. – Выполним задание – и на Терру.

«Если доживу», – послышалось ему, но Квай молчал. Наверное, это был случай телепатии.

Глава 14

Не всплыть

Торможение сопровождалось меньшими перегрузками, чем разгон, но продолжалось дольше. В ответ на повторную просьбу Марека Валентин разрешил ему взять на себя управление. Так было надо: выжатые лимоны, как правило, плохо управляют техникой, даже умной. Выжатые лимоны вообще мало на что годны.

Кваю было легче – лишился чувств.

И лишь когда флаер снизился до двадцати тысяч метров, когда он погасил скорость и завис, чтобы мимикрирующая оболочка восстановила свои свойства, когда вернулась привычная тяжесть Дна и показалась облегчением, Квай начал мычать и даже пробовать шевелиться. Автоматика заботливо сунула ему трубочку с тонизирующим напитком в разинутый рот. Квай начал булькать и ожил.

– Что?.. Уже?..

– Зря я тебя взял, – признался Валентин.

– Не, я что… Я ничего… Отключился, да?

– Держись. Можешь понадобиться. Конечно, вряд ли, но ведь это Дно…

– Понял, – высипел Квай. – Я ничего. Я держусь…

– Передать управление? – деловито спросил из грузового отсека Марек.

Теплая волна благодарности растеклась где-то в области живота. Валентин с удивлением понял, что впервые в жизни по-настоящему растроган. У него была настоящая команда, искренне готовые помочь ему люди… пусть даже один из них бублик, а не человек. Ведь даже не попытался присвоить себе честь лично завершить операцию – а мог бы! Хотя, конечно, что такое еще одна операция для Марека Бема? Одной больше, одной меньше…

Все равно было чертовски приятно.

– Беру управление, – сказал он. И, помедлив, добавил: – Спасибо, Марек.

– Не за что.

Без цереброуправления Валентин вряд ли справился бы. Двигаться не было никакой охоты и, пожалуй, возможности. На экранах не наблюдалось ничего, кроме белесой мути. Зато прямо в мозг флаер транслировал картинку с радара – рельеф этой части Дна с условными горизонталями. В правом верхнем углу линии свернулись в округлый бутон. Клоака Сатаны? Посмотрим…

Рамки картинки послушно раздвинулись.

Да, она.

Проклятый вулкан, из-за которого и начались все эти мучения… Если бы самая высокая вершина Дна торчала где-нибудь на полюсе, а не близ экватора, донники не стали бы строить катапульту на ее склоне. С их допотопной техникой у них все на пределе, они стараются выгадать каждую мелочь, чтобы запустить-таки свой спутник с нуль-передатчиком, им до зарезу нужно приплюсовать к скорости ракеты-носителя скорость вращения планеты. И Дно, вырастив в подходящем месте самый крупный на планете вулканический конус, охотно идет им навстречу…

Конечно, им, а не всяким пришлым!

Это вопрос привычки. Планета уже начала привыкать к донникам. Им тоже достается от нее, но иногда их каменный шар способен оказать маленькую любезность человеческим букашкам, копошащимся на его поверхности. Но только своим, привычным букашкам!

Валентин осознал, что в голову лезет всякая ерунда. Надо кончать скорее – и домой.

Сначала в торгпредство. В бассейн, и не вылезать из него сутки.

Потом на Терру.

И впоследствии вспоминать Дно лишь изредка и только в разговорах с подчиненными, когда тем придет на ум пожаловаться на трудности.

Он приказал флаеру снизиться до границы облачности и задал курс. Это просто работа, говорил он себе, зная, что на цереброуправлении взвинченность пилота передается аппарату. Спокойно… Просто работа. Пусть не рутинная, но и не экстраординарная, не какой-нибудь отчаянный подвиг. Оставим подвиги туземцам. Напрасные подвиги, потому что ничего у них не выйдет… Терра не даст. Я не дам.

Над восточным склоном он вышел из облаков, завис и осмотрелся. Клоака Сатаны лежала перед ним – безобразный серый конус с безобразно раззявленным хайлом кратера под безобразно серым небом. Кратер лениво курился, дым сносило на юг. Вулканических бомб не наблюдалось, и ничто не могло помешать ракете достичь цели. Вулкан демонстрировал слабую активность.

Ничего, сейчас она перестанет быть слабой…

Дальше было просто: наметить взглядом точку на стенке кратера, куда должна пойти ракета, и она пойдет именно туда. Пустить – и уносить ноги. Вулкан сделает остальное.

Западный вал рухнет, и вместе с ним изогнется агонизирующим червем и провалится в тартарары проклятая катапульта туземцев. На месте вала откроется новый кратер, и лава пойдет вниз, сметая постройки стартового комплекса. По результатам моделирования, это будет именно лавовый, а не пирокластический поток. Тем лучше: многие успеют убежать. Терре не нужны лишние жертвы. Терра хочет лишь прочистить донникам мозги, чтобы впредь туда не забирались ненужные мысли.

Несомненно, кто-то погибнет. Это неизбежно. Но ведь не силой же загоняли сюда донников местные власти! Любой рабочий, техник, инженер, управленец, соглашаясь работать на дурацкую туземную мечту о независимости, знал, на что шел. Знал – следовательно, должен был подумать о возможных издержках. А если не знал, то он дурак, а дураков не жаль…

– Приготовились, – скомандовал Валентин. – Пускаю ракету, разворачиваюсь и даю полную тягу. Сразу идем на обратный прыжок. Потерпим?

– Я постараюсь, – прохрипел Квай. Ему было худо.

– Марек, а вы?

– Мне-то что. Сами не отключитесь.

– Уж как-нибудь, – хохотнул Валентин. Его охватила веселая злость. – Даю отсчет: три, два, один… Пуск!

Флаер дернулся, выпустив ракету, и сейчас же крутанулся на месте, как кошка, ловящая себя за хвост. И пропал мир – потемнел и сгинул, остался лишь соленый вкус во рту. Непомерная тяжесть вдавила и расплющила. Из легких вышел воздух. Сердце дало сбой, затрепыхалось и то ли пошло, то ли нет.

А потом флаер настигла гравитационная волна.

Когда Валентин очнулся, первой его эмоцией была радость: жив! Но сколь ни светла была эта радость, сквозь нее стремительно росла тревога. Что-то шло не так, а что именно не так, он понять не мог, и чем сильнее росло беспокойство, тем сильнее оно бесило, как зубная боль. Валентин поворочал головой туда-сюда. Квай был на месте – в отключке. Судя по всему, флаер вел посмертный киборг.

– Марек… – позвал Валентин и не узнал своего голоса. Не бодрый баритон – стон безнадежного больного.

– Очнулись? – подал голос Марек Бем. – Долго же вы… Как там Леонардо?

– Отдыхает, – ответил Валентин, покосившись на Квая. Вот кому было хорошо! А где… где мы?

Ответ озадачил:

– Не знаю.

– То есть?

– Идем на семи тысячах, кажется, в нужном направлении, а где находимся – вопрос.

– Не понял!

– Ты на меня голос не повышай, парень, – ласково сказал Марек. – Сперва сопли утри, а потом будешь изображать большого человека. Знаешь, кто ты сейчас? Кандидат в покойники. Хочешь взять управление? Не советую. Пока веду я, у нас еще есть крошечный шанс. Уяснил положение?

Флаер как-то странно рыскал.

– Что случилось? – Валентин решил не обращать внимания на наскоки подчиненного. Кажется, дела шли худо. – Боеголовка?

– Нет, боеголовка сработала как надо. И тряхнуло нас как надо, но, в общем, ничего смертельного. Вы двое отключились, а я начал разгон по баллистике. На восьмидесяти тысячах нас и шарахнуло. Молния. Случайность. Обыкновенная молния длиной километров в пятьсот. Это Дно. – Марек хохотнул. – Смешно: говорю как старожил. Но это действительно Дно, самая тяжелая и самая дурацкая из всех планет, что я видел… Словом, разгон пришлось прервать, баллистика побоку, идем в тропосфере. Флаер пока жив.

– Пока?

– Пока. Теряет энергию. Если нам повезет, дотянем до столицы, прежде чем он издохнет. Я нашел попутный воздушный поток. То есть, по-моему, он попутный. С навигацией дело дрянь. Связи нет.

Некоторое время Валентин молчал. Флаер покачивался, как пьяный. Мимо неслась клубящаяся муть. Что-то проскрежетало по обшивке и сгинуло. Высоко над головой сверкнуло – там в тучах били титанические молнии, там копилась дурная сила, чтобы обрушиться на материк очередным сезоном ураганов. Уже скоро…

– Но мы сделали свое дело? – спросил Валентин о главном.

– А как же! – Марек хмыкнул. – Иначе и быть не может. Вулкан раскочегарился что надо. Я видел на радаре. Никакого стартового комплекса с катапультой у туземцев больше нет. Забудь.

Перейдя на «ты», он больше не собирался обращаться к руководителю операции как положено. Валентин решил закрыть на это глаза. К тому же операция, по сути, уже выполнена…

Да. Победа. Но цена победы еще не ясна.

Валентин прочитал про себя короткую молитву. Господи, не оставь! Дай еще чуть-чуть удачи! Если ты сейчас дашь нам погибнуть, я оценю Твою иронию, но все же будь милосерд! Ради Терры. Ради детей Твоих – чистых, стройных, умных людей, а не глупых карликов-туземцев с их муравьиным упрямством и подлой привычкой сопротивляться сильному. Помоги, Господи!..

Марек молчал. Бог тоже. Флаер рыскал.

На несколько секунд облака под флаером разошлись, потом снова сомкнулись, и Валентин не пожалел о том. Он успел увидеть внизу горные цепи и оценить скорость полета – прискорбно незначительную, смешную, на уровне туземных самолетов, очень легко взлетающих и очень медленно продирающихся сквозь воздушный кисель. Лететь придется долго.

Флаер вдруг провалился вниз, да так, что Валентин на миг испытал невесомость – и чуть ли не впервые на Дне обрадовался, вновь ощутив свои привычные двести двадцать килограммов.

– Марек? Что это было?

– Его трудно держать на курсе. – Голос посмертного киборга был нарочито безразличен, и лишь эта нарочитость давала понять: он не лжет.

– Ты справишься?

– Я-то справлюсь. Не уверен, что справится флаер.

– Мы дотянем?

Марек оставил вопрос без ответа. Флаер накренился, задрожал, но выправился и минут пять летел как ни в чем не бывало. Валентин приободрился.

И зря: флаер сначала клюнул носом, затем вздыбился, как будто намеревался боднуть небо, вновь выпрямился, сотрясся короткой крупной дрожью и сделал попытку опрокинуться на спину. Марек похабно выругался.

Сквернословие как будто подействовало: еще несколько минут флаер как ни в чем не бывало держал курс и скорость. Но было ясно: аппарат медленно умирает, как это бывает с очень хорошими механизмами. Они не дохнут сразу, они включают все резервы и перед смертью отдают людям последние силы.

Значит, финиш?..

Плоха победа, когда она пиррова. Но и пиррова победа лучше, чем посмертная. А здесь, похоже, будет именно такая. Дело сделано, но надо еще выбраться, всплыть со Дна…

К свету. К жизни.

Но никто не спросил у Дна, отпустит ли оно. А теперь и спрашивать нечего, ответ ясен.

Не всплыть.

Заныли стенки кабины. Флаер мелко задрожал.

– Надо садиться, пока не поздно, – подал голос посмертный киборг.

– Садиться? – Валентин истерически расхохотался. – В горах?!

– Где угодно. Иначе мы просто рухнем. Возьми на себя радар, ищи площадку.

Судя по всему, все силы Марека уходили на борьбу с умирающим флаером. Пытаясь гальванизировать труп, он не мог отвлекаться на радар.

– Какая тут площадка? – завопил Валентин. – Где тут может быть площадка? Горы! Нет никакой площадки!

– Или площадка есть, или ты труп, – с безжалостной невозмутимостью ответствовал Марек. – Мне-то что, я летать умею.

Действительно, он мог приказать грузовому отсеку раскрыться и заведомо спасся бы. Он сам говорил, что энергии в нем хватит, чтобы облететь всю планету.

Валентина колотило. Первым делом он возненавидел Марека за то, что тот может спастись. Он ненавидел его даже за то, что тот остался. Он ненавидел всех и жалел себя.

Будь ты проклято, Дно! Будь проклята жизнь, если она вот-вот закончится, если она завершится дурацким падением на дурацкие скалы дурацкой планеты! Удар, брызги на камнях… Что делать, господи, что делать?!

– Радар, – с ноткой раздражения напомнил Марек.

И вновь захотелось сделать что-то такое, чтобы выжить. Посмертный киборг Марек Бем правильно выбрал тембр голоса. Было бы еще лучше, если бы рявкнул. И совсем хорошо, если бы отхлестал по лицу всеми своими восемью лапами. «Да, я пришел в чувство», – мог бы теперь сказать Валентин, но, конечно, не сказал.

Просто стал искать площадку.

Глава 15

Отсрочка

Флаер был мертв. Нелепо изогнувшись, он лежал брюхом на острой глыбе, как будто намеревался переползти через нее. От удара обшивка лопнула – Валентин даже не предполагал, что такое возможно. Будь удар немного сильнее, он перервал бы флаер пополам.

И все-таки это была та площадка, которую выбрал Валентин и насчет которой Марек согласился, что лучшей, пожалуй, не найти. И люди были живы: Валентин отделался ссадинами и ушибами, а Квай дышал, по-прежнему не приходя в сознание. Умная машина сделала все, чтобы спасти людей. Она не взорвалась при ударе, хотя могла бы. Она просто умерла, до конца выполнив свой долг, и дальнейшая судьба людей от нее уже не зависела.

Марек пилотировал до конца. Сломал три из восьми своих лап-манипуляторов, но уцелел и сохранил способность к полету. И только это еще оставляло какое-то подобие надежды на спасение.

Плача от боли и бессилия, Валентин выполз на каменистый грунт и кое-как вытащил Квая. Зачем – он сам не вполне понимал. Песенка рыжего помощника была, пожалуй, спета. Но только ли его одного? Марек должен лететь за помощью, и чем скорее, тем лучше. Пока на горы не опустилась ночь. Завтра, а если совсем не повезет, то послезавтра он должен вернуться со спасателями. Надо продержаться этот срок, только и всего.

Легко сказать… Валентин обессиленно лег на спину, и острые камни больно вонзились в тело. Каждый вдох стоил усилий. Продержаться – а как? Аварийный комплект не пострадал, в нем помимо прочего сухпайки и вода, а только смерть скорее всего придет не от голода и жажды. Черт знает, что тут творится ночью… Но даже если ночь пройдет спокойно, у Дна всегда есть в запасе безотказный способ медленного убийства: тяготение. Так что шансы невелики. А у Квая их и вовсе нет.

Марек пробовал наладить связь. Не преуспев – чертыхнулся, зажужжал, легко взмыл и скрылся за невысокой скальной грядой. «Куда он?» – вяло подумал Валентин и сейчас же понял. Его бросили. Оставили умирать на чужой планете. Сначала его бросил Квай, преступно отключившись, а теперь и Марек. Посмертный киборг оказался подонком и трусом: бросил эмиссара Терры, будто какого-нибудь никчемного туземца! Та-ак…

Он злился недолго: накатила жалость к себе. Теперь ему точно не всплыть со Дна. Он останется здесь навсегда, и его кости растащит местное зверье. Какие-нибудь туземные шакалы будут вгрызаться в его мясо, рыча и повизгивая от удовольствия. Пегий Удав – хладнокровный убийца. Его, Валентина, руками он решил проблему с Дном, а человеческие жизни – лишь издержки в несложной, в общем-то, партии. При случае он скажет несколько прочувственных слов, уверенный, что сделал для посланных им людей все возможное. И о мертвых забудут – какое дело живым до покойников?

Удав – убийца, а Дно – орудие преступления. Законного, ненаказуемого преступления! Разве Валентин не добровольно отправился на Дно? Согласился, глупец, выполнить миссию, и не без энтузиазма согласился! Думал: справлюсь, думал: покажу себя… Ну и что ты теперь покажешь, человеческая букашка, побежденная Дном? И кому? Внутренности свои покажешь местным хищникам, когда их тебе вырвут? А не будет зверья – Дно убьет тебя в любом случае, это вопрос недолгого времени…

Квай пошевелился и застонал. Он приходил в себя – но зачем? Чтобы полностью осознать неизбежное, до костей пропитаться ужасом смерти, прежде чем она придет? Темнеет, скоро на горы упадет ночь, и вряд ли удастся вновь увидеть мутный здешний рассвет. Теперь он казался прекрасным, и само Дно с его тяжестью, воздухом-киселем, ураганами и землетрясениями мнилось вполне подходящим местом для жизни. Только бы жить! Быть кем угодно, хоть последним из донников, хоть местным птеродактилем, хоть травинкой. Червяком тоже неплохо. Только бы жить, существовать в реальности, а не в чьей-то непрочной памяти…

Валентин осознал, что плачет. Его забудут, в том нет сомнений. Для Вивьен найдется другой жених из высшего общества Терры, и кто-нибудь другой сделает вместо Валентина шаг вверх по карьерной лестнице, и Галактика будет вращаться по-прежнему, и макрокосму не будет дела до гибели одного микрокосма. Плевать Вселенной на человека. Она ведь даже не враг, она не злонамеренна – просто равнодушна. Погиб как дурак – значит, дурак и есть.

Квай застонал громче, открыл глаза и начал озираться – сперва мутно, потом дико. Наверное, приходя в сознание, он вообразил себе, что флаер доставил его, бесчувственного, в столицу и что бассейн торгпредства сейчас окажется под боком, не говоря уже о медицинской помощи! Сейчас ныть начнет, подумал Валентин, отворачиваясь, чтобы Квай не заметил его слез.

И тотчас уловил слухом жужжание. Над грядой показался бублик с паучьими ножками, снизился и сел между Валентином и Кваем.

Не бросил…

– С той стороны гряды ущелье, а в нем река, – доложил Марек. – Мелкая, порожистая, но есть бочаг, вроде большой ванны. Вода довольно теплая…

– Я думал, ты уже на пути в столицу, – признался Валентин.

– Во-первых, не в столицу, а в любой населенный пункт, какой попадется по дороге. Пусть туземцы подключат свою службу спасения… Знаю, знаю, что ты мне скажешь. А я скажу так: пусть только попробуют не оказать помощь. Доказательств нашей причастности к взрыву вулкана у них нет, а домыслами своими пусть подотрутся. Не окажут помощи – будут иметь дело с Террой. Перепугаются и в лепешку расшибутся, чтобы вас вытащить, это я говорю. Теперь второе: в самом лучшем случае я вернусь утром, а в худшем… как получится. Здесь плохое место. Мало шансов. Нужна вода. Я ее нашел.

Валентин встал и со стоном опустился на камни. Взглянул на скальную гряду – нет, не перебраться. Даже при нормальной тяжести это было бы непросто, а когда приходится таскать на себе лишних сто тридцать килограммов собственного веса – дохлый номер. Нет таких сил в человеческом организме.

– Аварийный комплект. – Марек словно мысли читал. – В нем веревка.

– Повеситься? – Валентин нашел в себе силы окрыситься.

– Нет, привязать одним концом ко мне, а другим к себе. Попробую перенести вас по очереди.

– Справишься? – Вдруг блеснула безумная надежда. Так приговоренный к смерти, видя с эшафота пробирающегося сквозь толпу судейского чиновника, надеется, что тот несет помилование.

– Попробуем, – с ноткой сомнения сказал Марек. – Попробовать-то стоит, не так ли?

Валентин чуть не надорвался, вытаскивая из багажного отделения пластиковый ящик с аварийным комплектом. Да, в нем был моток прочной веревки. Была и стальная кошка, неприятно напомнившая о бытовавшем у далеких пращуров обычае подвешивать человека за ребро. Но Марек тут же зацепил кошку за какую-то скобу на своем корпусе, а Валентину велел сделать петлю на другом конце веревки.

– Только не скользящим узлом…

С третьей попытки получилась вполне приличная петля.

– Сначала его. – Одной из уцелевших суставчатых лап Марек указал на Квая. – Он полегче.

– А удержится?

– Если не удержится, придется смастерить нормальную обвязку.

– Удержусь, – простонал Квай.

Постанывая и ругаясь сквозь зубы, Валентин помог ему сесть в петлю. Полуобморочный Квай вцепился в веревку так, что стало ясно: не отцепится, даже если вновь потеряет сознание. «Подъем», – скомандовал Марек, и бублик, оторвавшись от грунта, натянул веревку. Теперь он не жужжал, а натужно гудел.

Есть отрыв! Квай пошел вверх, над головой Валентина зависли его подошвы. Медленно поворачиваясь в воздухе, он поднимался все выше и выше. Вот пошел в сторону и скрылся за грядой…

Через пять минут Марек вернулся, и место в петле занял Валентин. Сверху на него обрушился ветер от пропеллера. Марек молчал, а если бы и сказал что-нибудь, никто его не услышал бы. Он гудел все натужнее, и все мысли Валентина свелись к одной: «Потянет?.. Не потянет?..»

Ура! Ноги оторвались от проклятой планеты, и начался медленный-медленный подъем. Разбитый флаер уплывал вниз столь неторопливо, что казалось, будто Валентина движет вверх не лифт, а домкрат, причем неисправный. Порыв ветра – и Марек потерял метр высоты. Поднатужился, вновь пошел вверх… Сумеет перевалить через гребень или нет?

Сумел. Полет со снижением получался у него лучше. Не прошло и нескольких минут, как Валентин оказался по горло в воде и ощутил все преимущества земноводной жизни. Рядом стонал Квай, но стонал, похоже, от блаженства. Терять сознание он вроде не собирался.

Быстро темнело. В ущелье гулял, завывая, ветер. Марек сделал еще один рейс, доставил ящик с аварийным комплектом. Сказал «ждите» и резко пошел вверх, боясь, как видно, что шальной поток подхватит его и хряпнет о скальную стену. Без груза он летал вроде перышка. Несколько секунд – и пропал из виду.

Шумела река. Марек поскромничал, обозвав найденное им вместилище воды просто бочагом – тут было настоящее озерко, подпруженное нагромождением валунов. Прорвав посередине запруду, вода неслась под уклон мощным потоком, билась в узостях, плевалась пеной, и бесновалось эхо, отраженное от скальных стен, туго бил в лицо ветер, а в черной кипени над головой сверкали далекие молнии. Даже самому тупому из неаборигенов стало бы ясно, что сезон ураганов на подходе.

И если настоящий ураган или хотя бы тот жуткий шторм, что именуется на Дне предвестником, разразится ночью, вряд ли утром будет возможна спасательная операция. Даже страх донников перед Террой не поможет. Забьются туземцы в свои дома-конусы и будут в них сидеть, как мыши в норах. Гнев Дна ближе гнева Терры, нагляднее и страшнее.

Валентин и Квай лежали в воде у самого берега. Они не разговаривали – не о чем было разговаривать. Мелкими волнами накатывала вода – не то чтобы очень теплая, но за час ни один, ни другой не начали стучать зубами. Отчасти помогала сохранять тепло и одежда. Временами Валентин поворачивал голову в сторону Квая и при вспышках молний видел: жив.

Единственное, что могло радовать: ночь на Дне коротка. Пройдет пять или шесть часов, забрезжит серый и противный, но такой желанный местный рассвет, а там глядишь появится и Марек со спасателями. Очень хотелось, чтобы он появился на рассвете, но рассудок говорил иное: Дно обширно и слабо заселено, на рассвете Марек только-только доберется хоть до каких-нибудь людей, и ждать помощи можно не раньше полудня, а скорее всего ближе к вечеру. И это еще очень неплохой вариант. Не хотелось и думать о том, что Марек может не вернуться со спасателями в течение суток.

Не хотелось – а думалось.

Посмертный киборг всего лишь механизм, а механизмам свойственно ломаться. Никто не удивляется, если они гибнут под ударами стихии. И наконец, как поведут себя туземцы? Слова Марека были логичны и убедительны, но лишь для того, кто не знал, что такое Дно и донники.

И как еще воспримут внешний вид Марека туземные провинциалы? Не подбили бы из зенитки… Наверное, максимум, что он сможет сам, – это убедить донников связать его с торгпредом, а тот уже надавит на местные власти, заставит выслать спасателей. Н-да… Заставить-то можно. В смысле, можно заставить искать. Можно даже проконтролировать, хорошо ли ищут. Гораздо труднее заставить найти… своевременно.

– А-а-а! – завопил Квай.

Над каменным нагромождением на узком берегу качалась бесформенная фосфоресцирующая фигура, карикатурно напоминающая человека. Откуда она взялась, Валентин не понял и не заинтересовался. Страх мало совместим с интересом естествоиспытателя. Лязгнув зубами, Валентин отполз поглубже в воду. Фигура выросла, как уличный фонарь, наклонилась над водой и потянулась к людям ложноножками. Квай нырнул и забулькал.

Нырнул в панике и Валентин. Лишь почувствовав, что его вот-вот подхватит течение, он выскочил на поверхность и, в свою очередь, заорал благим матом, попав под щупальце. Ничего страшного, однако, не случилось, лишь чуть-чуть защипало кожу, но и только.

Все равно было жутко.

– Это привидения! – булькая, доложил Квай. – Они вроде безопасны.

«Вспучилось и полезло», – вспомнил Валентин. – Дональбайн рассказывал. «Коллоидные квазибиологические структуры», «любопытны и глупы как пень», «сильно опасными их не считают».

Пусть так. Но лучше держаться от них подальше.

Просто на всякий случай.

Не пожалеть бы о том, что эти коллоидные структуры – не единственные представители фауны Дна…

Валентин вспомнил чучела и скелеты в домашнем музее Лиса и ощутил мгновенный озноб.

Глава 16

Все будет хорошо

Мелкие твари появились перед рассветом – и откуда только взялись в таком количестве? Камни на берегу, казалось, задвигались, а валуны обросли толстой шевелящейся корой. На всякий случай Валентин поглубже отполз в озерко, обеспечив между собой и берегом полосу воды в метр шириной. Оглянулся на Квая – тот сделал то же самое.

Вспомнилось: в ящике с аварийным комплектом должно быть оружие. Но ящик стоял на берегу…

Вот так и помирают на Дне – не учтя какой-нибудь мелочи!

В проблесках молний Валентин сумел кое-как разглядеть этих тварей. Телом они напоминали крыс, но их длинные челюсти были густо усажены мелкими коническими зубами – зубами хищников, а не грызунов. Их крики больше напоминали кваканье, чем крысиный писк. Несколько животных подобрались к самой воде. Плеснула волна – отпрянули.

– А-а, боитесь воды! – закричал Валентин. – Вот я вас! Пшли!..

Зверьки вновь приблизились. Один из них влез передними лапами в воду и принялся лакать, посверкивая на Валентина черным глазом-бусинкой. Не очень-то они боялись воды – просто не хотели в нее лезть без веской причины.

И, глядя на странных двуногих существ, в достаточной мере беспомощных, зверьки, похоже, приходили к мысли, что веская причина существует.

Один из них сжался в комок и прыгнул. Валентин успел лишь заслониться рукой. В запястье вонзились острые зубы. Вскрикнув от боли, Валентин стряхнул мелкого людоеда вместе с клоком кожи. И сейчас же зверьки полезли в воду толпой. Волнообразные движения сплющенных хвостов быстро продвигали их к цели.

Вскрикнул Квай: тоже понял, что местные крысы умеют плавать. Топиться они вовсе не собирались. Они собирались плотно пообедать.

Первого зверька Валентин поймал за хвост и зашвырнул подальше. Второго схватил поперек туловища и попытался утопить. Хищник извернулся, ладонь обожгло укусом. Валентин заорал и забил по воде руками. Судя по крикам и беспорядочному плеску, Квай был занят тем же самым. Но там, где люди не баламутили поверхность озерка, воды не было видно от плывущих зверьков. И на берегу их меньше не стало: живая квакающая кора на камнях по-прежнему отвратительно шевелилась. Все новые твари дюжинами бросались в воду. Плевать им было на то, что пища попалась инопланетная, – была бы белковая!

Еще укус… Отступив в озерко до пояса, Валентин взбивал перед собой уже не воду, а кровавую пену. Внезапно «крысы» на берегу подняли вой и заметались: меж валунов появилось новое животное. Длинное и гибкое, как выдра, оно схватило ближайшего зверька и сразу перекусило его почти пополам. Скача друг по другу, «крысы» толпами бросались в воду. «Выдра» выплюнула добычу и заинтересованно посмотрела на людей. Валентин отступил еще глубже. Трудно стало удерживаться на месте: здесь уже очень чувствовалось течение. Поскользнешься – вода подхватит, утянет в проран, закрутит, разгонит, шмякнет о первый же валун и сделает отбивную. Валентин затравленно озирался. Может, попытаться пересечь озерко и выбраться на другой берег, пока еще есть силы?..

Только это он и успел подумать, прежде чем по ущелью пронесся такой порыв ветра, что там и тут загрохотали падающие камни. И немедленно с неба обрушилась стена воды такой силы, что самый сильный тропический ливень на Терре показался бы по сравнению с ней лишь чуть заметно накрапывающим дождиком. В несколько мгновений вода в реке вышла из берегов. Задыхаясь и отплевываясь, Валентин попробовал плыть, но куда там! Течение повлекло его к естественной плотине, стукнуло о валун, стукнуло о другой и всосало в проран.

И больше уже ничего не было, кроме напряженного, какого-то мазохистского ожидания: какое мгновение самосплава будет последним?

Исчезли мысли. Улетучилось сожаление о том, что приходится умирать не там, где умирают люди его круга, и не так, как они умирают. Пропала лютая злость на Пегого Удава. Испарилась ненависть к Дну – мерзейшему из обитаемых миров. Все эти материи уже не занимали Валентина. Его било о камни – он ощущал удары, но не боль. Его беспорядочно кувыркало – что ж, оставалось лишь смириться с этой неприятностью. Он задыхался и глотал пену – и это тоже было всего лишь еще одной неприятностью. Валентин знал, что сейчас умрет. Он не желал смерти, но больше не ужасался ее.

И все же, несмотря на напряженное ожидание, он так и не засек момент, когда сознание оставило его.

Очнулся он на галечной отмели и не сразу понял, что каким-то чудом остался жив, а когда понял, нисколько не обрадовался: ведь мертвому дозволяется лежать неподвижно, а живому приходится двигаться и вообще совершать какие-то поступки. Мертвому на Дне хорошо, живому – не очень. Саднила кожа, а внутри, по ощущениям Валентина, не осталось ни одной целой кости. Болели раны, горели ссадины, саднили ушибы, язык во рту – и тот был прикушен, распух и болезненно отзывался на попытки пошевелить им.

Валентин оставил эти попытки. Он не двинется с места. Так и будет лежать ничком. Пусть его топят, пусть колошматят, пусть даже едят живьем – на здоровье! С него хватит. Он боролся и выиграл партию, но проиграл жизнь. Печальный факт, но с фактами надо считаться.

– Сейчас он придет в себя, – неожиданно раздался прямо над ухом знакомый голос, и пронзительно-тошнотворная струя ударила в нос. – Кладите его в люльку, да осторожнее!

Несколько маленьких, но крепких рук вцепились в обрывки одежды на теле Валентина и, не обращая внимания на стоны, перевалили его в то, что показалось неким кульком из грубой ткани с тонкой гель-подстилкой. Открылось небо. Стоял день, обычный серый день Трона Аида. Ливня как не бывало. Вода в реке быстро спадала. Ущелье здесь было широким, а стены его – невысокими. На краю обрыва застыл, чуть покачивая лопастями, помятый и обшарпанный туземный вертолет.

А рядом с Валентином стояла водянка Астра, на голову возвышаясь над самым рослым туземцем-спасателем, и смотрела на спасенного с нелогичной смесью торжества и сочувствия. В другое время это озадачило бы, но сейчас Валентин не был склонен разгадывать головоломки. «Жив, – все увереннее прорастала и укоренялась в голове мысль. – Буду жить».

И Марек тоже был здесь – лежал, поджав лапки, и скромно помалкивал.

– Крепи трос, – грубым голосом приказал кто-то из спасателей, и Валентин понял их задумку. Вертолет не смог сесть в ущелье, а туземцам ни за что не втащить люльку на скалы. Вертолет взлетит, зависнет, и люльку втянут в него. Логично.

– Тебе повезло, так? – заговорила, обращаясь к Валентину, Астра. – Это был еще не ураган, лишь предвестник, да и то он зацепил эти места самым краем. Первый настоящий ураган сезона придет вечером. Мы уже будем в безопасности, так? Ты жив. Тебя не съели, ты не утонул. Это к лучшему, так? Твой друг тоже жив, его уже отправили в столицу. Он плох, но выкарабкается.

Валентин не сразу понял, что речь идет о Квае. Друг? Какой он друг – так, подчиненный. Дружба – ловушка для дураков, сильный и умный пользуется ею, а слабый и глупый в нее попадает. Архаичная жизнь диктует туземцам архаичные понятия, и Астра – все еще донница до мозга костей. Попадет на Терру – там ей быстро поставят мозги на место. Валентин и не собирался интересоваться Кваем. Друг, хм…

Трос зацепили. Туземцы муравьями полезли на кручу. Марек зажужжал, взлетел и молча канул в небе – похоже, намеревался добраться сам, не слишком доверяя туземным вертолетам. Он так ничего и не сказал, и это озадачивало. Возле люльки осталась только Астра. Кто-то из туземцев крикнул ей, она небрежно махнула в ответ рукой: сейчас иду, мол.

– Мы сделали это, – кое-как ворочая распухшим языком, прошепелявил Валентин, когда она вновь повернулась к нему, и попытался выдавить из себя улыбку. – Катапульты больше не существует, стартовый комплекс разрушен… – Помолчав, он неуверенно добавил: – Надеюсь, жертвы были минимальны.

– И все же они были, – сказала Астра. Глаза ее стали жесткими.

– Сожалею, – соврал Валентин.

Помолчали. Сверху еще раз крикнули. Астра досадливо обернулась: «Да иду я, иду!»

Но с места не двинулась.

– Теперь ты можешь отправиться на Терру. – Валентин почувствовал, что надо это сказать. Если туземке жаль погибших туземцев, если она запоздало сожалеет о своей роли, то пусть радость убьет всякие сожаления. – Мы выиграли.

Мимолетная усмешка искривила губы Астры. Или это лишь показалось?

Нет, не показалось…

– Да, мы выиграли, – сказала она. – Мы, донники, выиграли. А Терра проиграла. – И, поскольку Валентин ошарашенно молчал, добавила: – На орбите крейсер Земли и крейсер Унии. Согласно дополнительному протоколу к Фомальгаутскому договору Дно отныне независимая планета, так? Ваше торгпредство в столице будет эвакуировано завтра же. И ты тоже. Если Терра хочет впредь торговать с нами, она должна признать нашу независимость и прислать делегацию для переговоров, но только равноправных переговоров. В качестве жеста доброй воли мы отпускаем без наказания тебя и двух твоих сообщников, живого и железного. Так? Если Терра не оценит значения жеста – это ее проблемы. А если Терра захочет вести себя у нас по-прежнему, ей отныне придется иметь дело с Землей и Унией.

Валентин беззвучно открывал и закрывал рот.

– Ты, наверное, хочешь спросить, как мы смогли запустить спутник? – догадалась Астра. – Я расскажу. В южных тропических широтах нашей планеты внутри первого, самого мощного в сезоне урагана обычно формируется могучий восходящий поток. Мы направили туда дирижабль особой конструкции, предназначенный для подъема ракеты-носителя на должную высоту. Так? На пятидесяти тысячах метров четыре члена экипажа выпрыгнули с парашютами – из них только один остался в живых, – после чего ракета стартовала в космос прямо сквозь оболочку дирижабля. Космодром с катапультой на склоне Клоаки Сатаны с самого начала рассматривался нами как резервный вариант, так? Когда правительству стало ясно, что Терра не остановится ни перед чем, чтобы сорвать запуск, было решено пожертвовать резервным вариантом, выдав его за единственный… То есть за один из двух: вторым был намек на возможность захвата вашего флаера. Твоими руками Терра сумела отсечь эти два варианта, так? А сработал третий.

Всего десять минут назад Валентин был равнодушен к вопросам жизни и смерти. Теперь он хотел умереть.

– Я скажу тебе, в чем была твоя ошибка, – заговорила после паузы Астра. – Ты поверил в то, что рассказывали тебе о донниках твои коллеги, так? Беглый взгляд на Дно убедил тебя в справедливости постулата: донники поголовно тупы, хитры примитивно, по-крестьянски, лишены высоких устремлений и, по большому счету, не являются полноценными людьми. Ты сделал ту же ошибку: принял кажущееся за действительное. Так было проще, так было удобнее, так было комфортнее психологически. Что с ними мудрить, с выродившимся народцем, недочеловеками? Они ведь не способны вести мало-мальски сложную игру. Им даже не придет в голову вбухать уйму средств в то, что почти наверняка обречено на уничтожение, в обманку для слишком умных и неоправданно высокомерных… Так?

«Так», – показал глазами Валентин. Он не мог говорить.

Быстрее молнии Астра выхватила пистолет. Два выстрела – и невесть откуда налетевшая крылатая тварь пронзительно вякнула, захлопала крыльями и унеслась прочь, отказавшись от нападения. Астра даже не посмотрела в ее сторону.

Сверху снова крикнули – поторапливали.

– Иду!

– Подожди… – Язык вновь обрел способность шевелиться, и вопрос рвался наружу. – Ну да… понимаю… ты была внедрена… как и большинство моих агентов, наверное… Но почему… почему ты выбрала эту мерзость… эту планету… Ты же была на Терре, ты видела ее!

Астра улыбнулась.

– Хорошая планета Терра. Совсем легкая. Приятно жить на ней, так? А только я – донница, ею и останусь. И еще я водянка, так что будет у меня и положение в обществе, и интересная, очень нужная работа. И счастье, надеюсь, будет. Не так уж мало водян уцелело после бедствия, я солгала тебе тогда. У меня есть жених, тоже водянин. Наш архипелаг вовсе не ушел под воду, а кроме него, на Дне есть и другие острова, даже более удобные. Есть, наконец, обширная береговая линия материка, так? Всем места хватит, и жить в воде удобнее. Правительством принята долгосрочная программа постепенного переселения донников в воду. Когда-нибудь, через столетия, раса карликов на Дне исчезнет, будут только водяне. Конечно, придется решить массу проблем, так? Я слыхала, ты видел домашний музей нашего премьера. Те ужасные животные – лишь малая часть наших забот. Но мы справимся.

– Но почему… – вымучил Валентин.

– Почему мы сразу не прибегли к помощи Терры? – Астра засмеялась. – Зачем запустили спутник, для чего нам независимость? А ты как думаешь? Для чего вообще нужна свобода?

– Для чего? – спросил Валентин.

– Для того чтобы поверить в свои силы. Для того чтобы нас не одергивали всевозможные корыстные шишки с Терры. Им нет и не будет дела до наших проблем. А нам не обойтись без помощи, это верно, и потому мы по-прежнему будем экспортировать алмазы, металлы и биоматериалы. Но теперь мы сами решим, с кем иметь дело. Может, присоединимся к землянам, может, вступим в Унию, может, даже и в Лигу, но только на наших условиях. А может, останемся независимыми, так? Это теперь решать нам, а не Терре…

Сверху закричали уже в несколько голосов – раздраженно. Астра кивнула Валентину и полезла на кручу.

За весь долгий полет до столицы Валентин не произнес ни одного слова. Он проиграл. Горечь поражения особенно нестерпима, когда она приходит на смену ощущению победы. Туземцы оживленно болтали между собой, стараясь перекричать надсадный рев двигателя и рокот воздушного винта, и не обращали на Валентина никакого внимания. То ли деликатничали, то ли брезговали. Все равно.

Он проиграл, проиграл, проиграл! За всю свою дипломатическую карьеру Валентин впервые получил такую плюху. Он провалил задание и подвел Терру. Он хотел всплыть со Дна – и всплыл так, как всплывает… то, что не тонет. По-настоящему-то всплыли донники Хотя… стоп! «Вы должны сделать так, чтобы никакой спутник никогда не был запущен с той катапульты», – сказал Пегий Удав. Эти слова были заданием. Оно не провалено, оно выполнено. Кто посмеет утверждать обратное? Весь разговор с Удавом был записан Валентином в долговременную память. При неизбежном разбирательстве достаточно будет просьбы о ментоскопировании – и Удав скиснет. Старая задница! Он, он неверно сформулировал поставленную задачу. Он и никто другой! Валентин Ферфакс Эрик Исиро Прямухин ни в чем не виноват. При желании ему можно будет вменить в вину избыток дубоватости при недостатке компетентности, но не более того. И даже эти обвинения можно оспорить. Само собой, о подъеме на новую служебную ступень придется на какое-то время забыть, но придет время – и будут еще победы на Терре и в других мирах. Он навсегда покинет проклятое Дно, подлечится, ликвидирует отечность и остеохондроз и, конечно, женится на Вивьен. Он даже постарается забыть кошмар, именуемый Дном. Несомненно, процесс будет долгим и болезненным, но со временем он завершится – должен завершиться! – полным успехом.

И все будет хорошо.

Скверна

1

Никогда и ничего я не имел против Скотта Ивана. Совсем наоборот, он мне нравился. Он всем нравился. По-моему, надо быть очень угрюмым, озлобленным на весь мир субъектом, чтобы ощутить хотя бы малейшую неприязнь к Скотту Ивану.

Скотт – это его имя, Иван – фамилия. Хотя некоторые предпочитают произносить ее как Айвен. Я не пытался выяснить, какого роду-племени его предки. Да и зачем? Будь Скотт неприятным типом, чье присутствие в экипаже вызывает у всех изжогу, копание в его генеалогии, возможно, имело бы смысл, ну а так – какого рожна? Достаточно факта: хороший человек. Ну и иди к нам, хороший, мы тебе рады.

А плохие у нас надолго не задерживались. Экипаж отторгал их с такой же легкостью, с какой вода вытесняет керосин, отторгал, сам того не замечая, и они переводились на другие посудины – иногда со скандалом, но чаще тихо. И не любили впоследствии вспоминать о службе на «Стремительном».

Я бы на их месте тоже не вспоминал. Что толку даром растравлять себе желчь? Если ты честный человек, то ничего, кроме самобичевания, из этого не выйдет. Ходи и думай с закушенной губой: ты не вписался! Не годен. Не подошел.

Но я-то как раз подошел. И знаю точно: многие мне завидовали. Скрывали это, пренебрежительно кривились, отпускали колкости, но ведь правду не скроешь. Знаете проблемы небольших замкнутых коллективов? Когда месяцами видишь вокруг себя одни и те же рожи, слышишь одни и те же шутки, когда сосед открыл рот, а ты уже точно знаешь, что он собирается сказать, – трудно не озвереть. Это старая проблема долговременной совместимости человеческих индивидов, с нею борются психологи и загоняют-таки ее в подполье, но она все равно не исчезает полностью и время от времени дает о себе знать – иногда вплоть до серьезных ЧП.

Так вот: у нас на «Стремительном» такой проблемы не было. Совсем. Наш штатный врач и психолог Фриц переквалифицировался во второго микробиолога, дабы не сидеть без дела. Мы были единым организмом, а каждый из нас семерых – деталью, встроенной в «конструкцию» без малейшего люфта. Мы идеально дополняли друг друга, и жизнь наша была легка и солнечна. Вы не поверите, но положенный по профсоюзному соглашению отпуск не слишком радовал нас – ну что хорошего в перемещении, пусть временном, из комфортной среды в среду сомнительную?

Удивительный феномен. Один во всем космофлоте.

Само собой, работа мне всегда нравилась. Кому не понравится редкое везение, хотел бы я знать. Не так уж часто в нашей Вселенной попадаются места, где зарабатывать деньги пусть не всегда легко, но всегда приятно.

А знаете, какая у нас работа? Романтическая с виду и убийственно-скучная по сути. Тщательно и предельно добросовестно искать то, чего, возможно, и нет.

С тех пор как полеты в пределах Галактики стали возможны, люди не переставали искать в ней следы деятельности разумных существ. Из чисто умозрительных построений вопрос внезапно перешел в практическую плоскость. Одни ли мы во Вселенной или хотя бы в Галактике? Если одни, то почему? Если не одни, то с кем нам придется делить сферы влияния и пытаться как-то сосуществовать? Разрешима ли эта проблема вообще?

Замечательно, если да. А если нет, то о противнике надо знать как можно больше еще до прямого столкновения с ним.

Миллиард или около того звезд Млечного Пути, теоретически пригодных для развития жизни. Сотня кораблей Дальней Разведки. Тысяч этак пятьсот стандартных лет на беглый осмотр этого самого миллиарда. Хороша задачка?

Если бы нас и еще несколько экипажей разведывательных кораблей перевели на сдельную оплату по результатам поиска чужих, мы бы давно протянули ноги с голоду. В тех краях Галактики, куда до нас не залетал еще ни один земной корабль, мы находили великое множество планет. Иногда среди них встречались планеты с водой и атмосферой, изредка даже кислородной. Исключительно редко попадалась жизнь, увы, абсолютно неразумная – чаще всего бактерии или корочки плесени, которым еще миллиарды лет развиваться до сложных организмов. Еще реже встречалась жизнь, претендующая на звание высшей, однако на фоне интеллекта этих существ обыкновенная земная корова выглядела бы академиком. Не знаю, как у высоколобых аналитиков на Земле, а у меня крепло убеждение: ничегошеньки мы не найдем, сколь ни обшаривай закоулки Галактики. Земная жизнь, конечно, не уникальна, но она – первая. То ли раньше возникла, то ли быстрее развивалась, что, в сущности, неважно.

Лестно быть первыми?

Не знаю, как вам, а мне не очень. Хорошо ли это – состариться в поисках и выйти на пенсию, так и не найдя то, что искал всю жизнь? Татьяна, наш спец по структурной лингвистике и негуманоидному интеллекту, однажды заявила, что не отказалась бы напороться в космосе на эскадру вооруженных до зубов космических каннибалов, и мы возражали ей только в порядке шутки. Никто из нас не отказался бы. Какое-никакое, а разнообразие.

Но до планеты Близнец ни нам, ни другим экипажам флотилии Дальней Разведки лет пять подряд не встречалось никаких признаков разумной жизни. Только скалы – либо мертвые, успокоенные давным-давно, либо дрожащие под тектоническими ударами, трескающиеся, плюющиеся тучами пепла из кратеров. Скалы и пустыни.

И ни единого студенистого комочка жизни в редчайших природных образованиях – лужах.

Что тут поделаешь? Не везет. Никому не везло, не только нам. Невезение еще не повод вываливать на коллег свое раздражение, пусть даже «законное», и устраивать на борту склоки. Не помню, чтобы Бернару хоть раз пришлось использовать для пресечения ссор металлический фальцет, являющийся такой же непременной принадлежностью командира, как фуражка или табельное оружие. Если я ничего не путаю, за шесть лет он отдавал зычные команды всего-навсего раза два или три, всегда в критических ситуациях. Во всякое другое время он позволял спорить с собой и нередко соглашался с чужим мнением, но уж если гнул свое, то не приказывал, а уговаривал, причем как бы между делом. Если экипаж состоит из друзей, прекрасно понимающих друг друга, то где нужда в резких приказах? Ау! Нет ее, и лишь плохой командир обращается к тому, в чем нет нужды. А Бернар был хорошим командиром. Не отцом родным, нет. (Этого еще не хватало!) Просто товарищем, одним из нас. Чуть более опытным, чуть более здравомыслящим, ну и более ответственным, конечно. Вот и вся разница.

Но Скотт Иван, наш бортинженер, был, повторяю, лучшим в нашем экипаже.

До Близнеца.

2

Близнецом планету, внесенную в Реестр подлежащих исследованию миров под восьмизначным цифро-буквенным кодом, окрестили мы. Очень уж был этот зеленый, окутанный облаками шар похож на Землю. Сила тяжести на поверхности почти та же. Много воды. Три больших материка и с десяток крупных островов, каждый из которых лишь вдвое-втрое не дотянул по площади до полноценного континента. А главное – жизнь!

Буйство жизни. И тоже напоминающее Землю по структуре. Пояс экваториальных лесов. Пояс саванн. Пояс субтропических лесов. Умеренный лесостепной пояс, доходящий до самой северной точки самого северного острова. Тундры не было, но мы о ней не особенно сокрушались. Несколько цепей снежных гор. Очень, очень похожий на Землю мир – особенно если учесть, сколь многообразна и богата на выдумку Вселенная.

Близнец. Лучшего названия нельзя было и придумать. Как будто эта планета и Земля сошли с одного конвейера.

«Стремительный» – посудина маленькая. Побольше спасательного катера, поменьше частной яхты какого-нибудь толстосума. Наш кораблик вполне способен садиться на землеподобные планеты. И мы сели на границе тропического леса и саванны километрах в ста от обширного нагорья. Каюсь: идея сесть именно в этом месте принадлежала мне. Если бы я только знал!..

Но тогда я еще ничего не знал, не мог знать и, как дурак, настоял на своем. При выборе точки посадки с мнением планетолога вообще трудно спорить. А у меня имелась целая уйма резонов.

Во-первых, в джунглях неподалеку от места посадки локатор зафиксировал довольно обширное округлое пятно – как знать, не искусственного ли происхождения? Но даже если оно окажется не заброшенным городом, размышлял я, а всего-навсего сильно разрушенной эрозией кальдерой громадного вулкана, мне это все равно интересно. Во-вторых, граница природных зон – это интересно биологам. А в-третьих…

Каяться так каяться. В-третьих, у меня в то время бурно развивался роман с Сильвией, нашим пилотом и навигатором, и поэтому соседство с нагорьем устраивало меня не только как специалиста по мертвой природе. Слетать туда на целый день, взяв Сильвию напарником, поскольку одиночная разведка категорически запрещена, и разумно поделить время между наукой и любовью… Подальше от чужих глаз и ушей, что ценно. Не в тесной каюте «Стремительного», чьи переборки всегда оставляли желать много лучшего в смысле звукоизоляции, а в полном одиночестве на иной планете. Циник хмыкнул бы и сказал: это должно возбуждать. А я бы поднес такому цинику кулак под нос и как честный человек промолчал бы. Потому что по сути он прав.

Вы спросите: неужели в нашем смешанном экипаже никогда не бывало затяжных склок по вопросам отношений мужчины и женщины? Вопрос законный. Не знаю, удовлетворит ли вас мой ответ: никогда. Сильвия была замужем на Земле и, насколько я знал, не собиралась разводиться. Фриц также подлаживался к Сильвии, но ушел в тень, едва у меня наметился успех. Бернар был долгое время близок с Татьяной, а потом их связь кончилась безобразной ссорой, продолжавшейся час с минутами. И уже на следующий день оба они из любовников превратились в добрых товарищей. Нормально? Вполне. А как иначе? Малгожата, наш второй бортинженер, переспала, кажется, со всеми мужиками, когда-либо попавшими в ее поле зрения, и не потеряла уважения в нашем кругу. Не в том ведь дело. Вживись в нечто большее, чем собственный организм, делай работу раньше, чем ее сделают другие, думай о другом человеке из своей группы не меньше, чем о себе самом, – вот и весь рецепт прекрасного климата в коллективе. А если в данный момент ты на это не способен – уйди с глаз на какое-то время, запрись и не маячь. Попинай стены – иногда помогает. Или хоть молчи, если обстоятельства не благоприятствуют уединению.

Кроме того, наш экипаж был единственным в своем роде, разве я не говорил?

Итак. Посадка на антиграве прошла удачно, хотя в атмосфере нас и поболтало. Двигатели ориентации выжгли в саванне черную пустошь радиусом в сотню шагов, стерилизатор убил вокруг корабля всю живность на десять метров вглубь почвы, автоматически включился защитный купол… готово! Выходи и приступай.

Не столько, впрочем, исследуй, сколько осматривайся. Пробуй осторожненько, выискивай направления поисков для тех, кто придет за нами. Еще на орбите нам стало ясно, что после нас на Близнец потянутся экспедиции, оснащенные не в пример лучше нас. Мы лишь разведчики, мы торим пути. Хотя, разумеется, не упустим того, что само плывет в руки.

Кое-что уже приплыло. Найти планету со столь развитой биотой – редчайшая удача!

– Может, здесь мы наконец найдем разумную жизнь? – помечтал Бернар.

– Ага. Хорошо бы женщину, – ухмыльнулся Фриц.

Сильвия замахнулась на него салфеткой.

– А я тебе не женщина? – с веселым изумлением осведомилась Малгожата.

– Ты одна из нас. Деталь экипажа.

– Вот гляди, найдем цивилизацию разумных скунсов. Валяй, знакомься с местными барышнями… только не забывай подходить к ним с наветренной стороны.

И начался обыкновенный треп с подначками, отшучиваниями и контрподначками – словом, все шло путем. Как раз нужное настроение перед началом серьезной работы.

Конец ему положил Бернар, добродушно посоветовав – именно посоветовав – нам приступить к исполнению наших прямых обязанностей.

Татьяна и Скотт выразили намерение разведать объект в джунглях. Я сделал вид, что собирался сам туда же, и сымитировал легкое сожаление. Ну что ж, слетаю на нагорье, займусь чистой геологией…

– Сильвия, ты не составишь мне компанию?

Она согласилась, и я возликовал.

3

Проверка разведкостюмов – рутинная, но необходимая процедура. Создаваемый ими защитный барьер вокруг человека не пропускает внутрь все известные человеку микроорганизмы, не говоря уже о крупной живности. Кроме того, дышать полагается через маску с мембранным фильтром, а ткань костюма вряд ли порвут клыки самого крупного хищника. Это, так сказать, вторая линия обороны – на случай спонтанного отключения барьера. Само собой, написаны фолианты инструкций о поведении людей на чужих планетах, и раз в год всех нас, разведчиков, подвергают весьма дотошному экзамену. Но только какому-нибудь бумажному червю, никогда не летавшему даже на Луну, может быть неясно: наилучшая защита от опасностей – обыкновенный здравый смысл. Не теряй его – и скорее всего даже нагишом и без оружия останешься жив там, где паникер либо шапкозакидатель погибнет в танке высшей защиты. Потерять жизнь ничего не стоит. Но хотите верьте, хотите нет – как правило, в ее сохранении также нет ничего особенно сложного.

– Поосторожнее там, – на всякий случай пробурчал Бернар обычное свое напутствие. Как всегда, мы согласно покивали из чистой вежливости. Уж как-нибудь. Не новички. Разберемся. Своя шкура на кону.

Полет над саванной в малой шлюпке на антиграве – удовольствие, а не работа. Опасность есть, но это опасность Неведомого. Любопытство с одновременным выбросом адреналина. За это иные бездельники платят немалые деньги. А для нас разведка на местности – хорошая отдушина. Тем более на такой планете, где есть жизнь! И разнообразие, и шанс показать все, на что способен. Неживое – осмотреть, живое – поймать и подвергнуть. Пир души. Не то что в глубоком космосе, когда то спишь, то не знаешь, чем занять себя. Профилактика бортовых систем. Расчет перехода до входа в очередной нуль-канал. Спячка во время субпространственного перехода. Спячка во время полета от устья одного нуль-канала до входа в другой. Снова профилактика… Подозреваю, что нам платили бы больше, не попадайся нам изредка такие вот отдушины, как Близнец. Доплачивали бы просто за скуку.

Сильвия вела шлюпку, а я присматривал одним глазом за аппаратурой, фиксирующей местность под нами и вокруг нас, в то время как другой мой глаз выискивал все интересное, что можно разглядеть с высоты птичьего полета. Стайки каких-то некрупных животных паслись на бледно-зеленой траве и при нашем приближении стремглав бросались врассыпную, стремясь уйти под защиту деревьев. Я сделал отметку в памяти: это неспроста, по-видимому, здесь могут водиться крупные летающие хищники. Одна древесная порода особенно нас позабавила: эти деревья изгибались дугой и врастали макушкой в почву, где, надо думать, образовывали вторую корневую систему. На кой черт деревьям уподобляться аркам, я не понял и записал это в загадки для биологов. То и дело попадались конические отвалы красноватой земли – не то местные термитники, не то терриконы возле нор роющих животных. Прокатились какие-то шары вроде перекати-поля, и я не понял, растения это или животные. Каждый шар был метра полтора диаметром. Дважды встречались по-настоящему крупные звери, похожие на бронированные, ощетиненные шипами танки, – явные фитофаги. А шипы и броня у травоядных тварей, между прочим, почти наверняка означают, что здесь водятся серьезные хищники!

Человеку свойственны аналогии. Естественно, я был в плену привычных, земных представлений. Саванна? Муссонный климат? Незнакомые звери? Готово дело: мне мерещились мастодонты и саблезубые тигры. Помню, я был занят мыслью: что, если мы найдем на Близнеце не разумную, а полуразумную жизнь – какую-нибудь местную разновидность австралопитека или в лучшем случае питекантропа? Поймут ли они, кто мы и зачем явились? Удастся ли установить контакт? А если удастся, то много ли нам с него проку?

Потом саванна взбугрилась холмами, и Сильвия подняла шлюпку повыше. Начиналось нагорье. Речки, прорезав глубокие ущелья, вырывались из теснин на свободу – кажется, только для того, чтобы изнемочь в саванне и большую часть года течь грязными ручейками на дне обширных русел среди растрескавшейся глины. Чуть позже из мутного воздуха вылепились настоящие горы – иные вершины белели снежными шапками. С непривычки резанули глаз солнечные блики в синеве горных озер.

Сначала мы опустились на поляне возле горного леса, и я взял несколько образцов породы с торчащих повсюду скал. Ничего сенсационного я не нашел – довольно обыкновенные диориты и андезито-базальты. Сильвия прикрывала меня с бластером наперевес от несуществующей опасности и молчаливо выражала нетерпение. Ах, как я ее понимал! Мне и самому не терпелось, между нами говоря.

Следующую посадку мы сделали на берегу горного озера в поистине божественной красоты месте. Сразу девять водопадов срывались в озерную чашу. Кто сказал, что человеку нужна только Земля? Знал бы он, что во Вселенной изредка встречаются такие уголки, что куда там всем земным красотам! Любой земной ландшафт показался бы здесь замухрышкой рядом с принцессой.

На сей раз мы не стали терять времени – и так, по нашему обоюдному мнению, ждали слишком долго. У нас едва хватило терпения развернуть защитный силовой купол, чтобы какая-нибудь зубастая местная дрянь не вздумала нами пообедать.

Мы исступленно рвали друг с друга одежду – рвали, хотя разведкостюм не разорвешь, его надо снимать по инструкции, за семнадцать операций. Но нижнему белью досталось по полной программе. Мы слишком долго не были вместе, то есть были просто товарищами, а это хоть и много, да не то. И как раз шестилетняя дружба без намека на интимную близость придавала нашему слиянию особую пикантность. Боже, как нам было восхитительно любить друг друга на нагретой солнцем каменной плите под глубоким небом рядом с чистейшей озерной синевой! Никогда не испытывал ничего подобного. Не высшее счастье, нет. Но высшее наслаждение.

Потом это пройдет, тут для нас не было секрета. Наш роман протащится через все стадии зрелости и увядания, затем мало-помалу зачахнет, и мы останемся просто коллегами и добрыми друзьями, ингредиентами удачного коктейля под названием «экипаж». Пусть так. Но разве будущее отменяет настоящее?

– А ты знаешь, на чем мы лежим? – спросила меня Сильвия, когда после долгой схватки мы чуть-чуть отдышались.

– На диабазе, – ответил я. – Хорошая плита, как будто кто-то специально тесал.

– Вот именно, – чуть насмешливо и чуть покровительственно отозвалась Сильвия. – Взгляни-ка. Плита вытесана. Я сразу это заметила, но не сказала.

– Почему? – только и спросил я, когда до меня дошло, что это не шутка.

– А разве ты был способен услышать что-нибудь, кроме «я хочу тебя»?

Ага. Выходит, она была способна, а я нет? Даже лучших женщин не сшибить с убеждения, что в стремлении к соитию мужчины выключают мозги и все чувства, кроме осязания. Такой взгляд немного обиден, но какой смысл обижаться на то, что невозможно изменить? К тому же доля правды в этом женском мнении все-таки есть. Сам по себе диабаз никогда не колется под прямыми углами, уж мне ли не знать.

Голышом, как был, я слез с плиты и осмотрел ее как следует. Верно: следы намеренных сколов, сделанных каким-то орудием, не заметил бы только слепой. Либо очень возбужденный.

Я вопросительно взглянул на Сильвию: одеваться, что ли?

– Погоди, – ответила она рассудительно, прекрасно поняв меня. – Этот камень, может, лежит здесь тысячу лет и никому не нужен. Ничего ему не сделается, если он подождет исследователей еще полчаса.

Она была права: за полчаса каменной плите, конечно же, ничего не сделалось. Но мои мысли были уже не с Сильвией, поэтому мы оба сильно проиграли в удовольствии. Я даже в пиковые моменты поглядывал вокруг: не бегут ли к нам дикари, распаляя себя воинственными криками и потрясая копьями? Будь я самым тупоумным обитателем клиники для олигофренов, если эта плита не священное место! Наверное, алтарь. Хорошую мы выбрали… гм… лежанку! Хотя… откуда нам знать обряды туземцев? Вдруг мы не святотатцы, а самые что ни на есть ревностные приверженцы их религии? А что, очень может быть.

Но пусто было вокруг. Ни одной живой души.

Вновь облачаясь в разведкостюмы (те же семнадцать операций), мы с Сильвией пришли к одинаковому мнению: перед нами археологическая находка. Какие-то существа, по своему развитию стоящие, вероятно, на уровне неолита, вырубили из скатившегося сверху обломка скалы довольно аккуратный прямоугольный параллелепипед, приносили на нем жертвы своим богам, а потом исчезли неведомо куда… Впрочем, как это «неведомо»? Скорее всего, они просто-напросто ушли из этой долины. А раз так, то рано или поздно мы их найдем!

4

Мы сфотографировали находку во всех ракурсах, после чего заинтересовались грудами камня возле склона ближайшей горы. Сомнений не было: перед нами лежали руины давно заброшенного селения. Жалкие домишки, конечно, развалились от ветхости и землетрясений, но в искусственном характере построек сомневаться не приходилось. Итак… братья по разуму? И нашли их именно мы?

Еще нет. Пока мы нашли только следы их деятельности. Конечно, этого слишком мало для скептических умов. Остатки построек? Куча хлама! Обтесанная плита? Мистификация! Предъявите того, кто ее обтесал, тогда поговорим!

Мы связались с Бернаром и сообщили о находке. Его ответ ошеломил нас: оказывается, Скотт и Татьяна нашли в джунглях целый заброшенный город! Обнаруженный нами с орбиты объект, принятый было за кальдеру вулкана, оказался большим городом с остатками каменной стены, массой неплохо сохранившихся, хотя и заросших всякой тропической всякостью зданий и даже руинами водопровода. Вот тебе и неолит!

Ну почему всегда получается так, что сенсационное открытие, которое маячит буквально у тебя под носом, делают другие?

Но если я и досадовал, то совсем недолго. Мы – единый экипаж. Мы все причастны к открытию первой найденной человечеством внеземной цивилизации. Правда, пока известной нам лишь по следам материальной культуры. Где они прячутся? Похожи ли они на людей? Надо думать, сходство есть, и немалое.

Двойная удача. Братья по разуму, вероятно гуманоиды и притом менее развитые. Если человечеству чего и не хватало, так это роли ментора. Да мы с радостью! Не потому, что мы такие уж альтруисты – просто отсталые пугают не так сильно, как слишком далеко ушедшие вперед. И риска меньше, и самолюбие не страдает.

Мы сочли удачей то, что Бернар не приказал нам немедленно возвращаться. Еще оставалась надежда найти аборигенов здесь, на нашем нагорье. И мы добрых пять часов прочесывали его вдоль и поперек, зависая над каждой перспективной, по нашему мнению, долиной, высматривая стада домашних животных на горных лугах, садясь на лужайках возле чистых ручьев, где рад был бы поселиться всякий человек…

А потом перемахивали через хребет и начинали все сначала.

Тщетно. Стада не попадались; изредка можно было видеть одиночных животных, пасущихся на зеленой траве и убегавших при нашем приближении. Еще реже встречались развалины примитивных построек. И только. Лишь скалы, горные леса да дикие ущелья. Лишь ковры цветов на лугах. Один раз мы видели хищника, статью напоминавшего крупного медведя, а проворством – леопарда, он гнался за местным аналогом горного барана, но в данный момент нас интересовала не зоология.

Когда контейнер с образцами горных пород стал неподъемным, солнце склонилось к закату, а наши глаза заболели от многочасовой мельтешни ландшафтов под брюхом шлюпки, я сказал:

– Ну ясно. Аборигенов здесь нет. Они либо вымерли от какой-то эпидемии, либо давным-давно переселились в другое место. Будем надеяться, что Скотту и Татьяне повезло больше.

– Ты согласился бы покинуть этот волшебный край ради жизни в джунглях? – задала резонный вопрос Сильвия.

– Я – нет. Жара, влажность, насекомые… Но откуда нам знать предпочтения туземцев? Может, им как раз это и надо?

Сильвия промолчала. Я связался с кораблем и доложил Бернару не очень-то обнадеживающие результаты наших поисков. Голос командира был отрывист и выдавал напряжение.

– Возвращайтесь скорее, – велел он.

Я насторожился.

– Что-нибудь случилось?

– Возможно, – хмуро ответил Бернар. – Поспешите. Только не убейтесь, знаю я вас.

Он отключился, а мы, конечно, выжали из шлюпки все, на что она была способна. Мастерски ведя судно, Сильвия успела донять меня вопросами, что да как. Откуда мне было знать?! Я понимал лишь одно: случилось ЧП. Но какого рода? Воображение рисовало Скотта и Татьяну, утыканных отравленными стрелами туземцев, и многое другое, о чем не хочется и вспоминать. Мы гнали на пределе и через полчаса были на месте.

Со «Стремительным» ничего не произошло – он по-прежнему стоял в центре выжженной проплешины, прикрытый куполом силовой защиты. Значит, не все в порядке с людьми?

С кем? Напал кто-нибудь? Покажите мне этого «кого-нибудь» – уничтожу!

– Со Скоттом творится что-то неладное, – озабоченно сообщил мне Фриц, поспешавший куда-то и едва не сбитый мною с ног, когда мы с Сильвией ураганом ворвались в корабль.

Я поймал эскулапа за рукав.

– Что именно?

Фриц скривил такую физиономию, какая бывает у пациента, проглотившего добрую порцию хины.

– Накинулся на Бернара, разбил ему бровь. Буйствовал. Если бы Татьяна не догадалась стянуть его бластер… не знаю, не знаю. Я вколол ему сильное успокоительное, пусть поспит.

Я не поверил ушам.

– Скотт? Бернару?

– Вот именно.

– Когда это случилось?

– Сразу, как они с Татьяной вернулись на борт… Дай пройти, ладно?

Он устремился в медотсек, а я направился в кают-компанию. Все, кроме Фрица и Скотта, были в сборе. Обсуждалось происшествие.

– …заметила, что он какой-то странный, – объясняла Татьяна так, будто оправдывалась. – Мы спускались с каменной веранды… то есть я думаю, что это была веранда, а на самом деле бог ее знает… он лез первый и ни разу не подал мне руку. Я могла оступиться и покатиться вниз, а он даже не догадался подстраховать. Совсем на него не похоже. Отвечал невпопад, а больше молчал. Один раз засмеялся, неприятно так… Потом спросил, сколько денег, по моему мнению, нам отвалят за открытие. И вновь замолчал. Я связалась с Бернаром и соврала Скотту, будто командир приказал нам срочно возвращаться на корабль. Скотт послушался, ну а на корабле… сами видите…

Действительно, пластырь на левой брови Бернара сразу бросался в глаза.

– Фриц надеется, что это пройдет, – сказала Малгожата. – Просто временное психическое расстройство. Кибердиагност не показал ничего серьезного. Значит, все будет в порядке.

– Как скоро?

– Через сутки, а то и раньше.

– Ну хорошо, – проронил Бернар. – Если так и будет, то давайте вот о чем договоримся: на Земле об инциденте ни гу-гу. Надеюсь, все меня понимают. Не хватало нам еще, чтобы вместо Скотта прислали какого-нибудь… – Он не нашел нужного слова и замолчал.

Чего я никогда не хотел, так это командирской должности. Находясь на ней, любой нормальный человек просто вынужден для пользы дела идти против инструкций, законов и уставов. Бернар был прав. Он хотел сохранить экипаж в существующем – наилучшем – составе. Заикнись он о психическом срыве бортинженера – и привет, в следующий рейс мы пойдем без Скотта Ивана. И еще неизвестно, вернется ли он к нам вообще.

– А кстати, – вновь заговорил Бернар, прищурившись, – правила индивидуальной защиты вы соблюдали?

– Конечно, – не моргнув глазом, соврала Татьяна, и все мы поняли, что это вранье.

– Имей в виду, если инцидент разрастется, тебе придется описать по минутам все, что вы делали в разведке и в частности на этой вашей веранде, – уточнил Бернар.

Татьяна выдержала его взгляд с замечательным простодушием, а я усмехнулся про себя. Понятно… Не только мы с Сильвией предавались утехам любви на памятнике инопланетной цивилизации. Та же мысль – возможно, немного извращенная, не стану спорить – посетила Татьяну и Скотта. А если так, то… То в принципе есть вероятность, что Скотт подцепил какую-то местную заразу.

Теоретически это возможно. Практически – крайне маловероятно. Туземные микроорганизмы приспособлены к туземным формам жизни и ни к каким иным. Да еще сильно специализированы внутри туземной биоты. Змеи не болеют гриппом, рыбы не мрут от ящура. Человек не подхватывает кошачью чумку. Что уж говорить о бациллах либо вирусах, чья эволюция шла по пути приспособления к абсолютно другим формам жизни! Опасность, повторяю, чисто теоретическая.

Но не сбрасываемая со счетов. К тому же наши находки давали основания думать, что неведомые аборигены Близнеца не так уж сильно отличаются от людей.

– В медотсек! – приказал Бернар Татьяне. – Полная диагностика. Повторяю: полная. Отчет – немедленно мне на стол.

– На блюдечке, – вздохнула Татьяна, покидая кресло. – Будет тебе отчет.

– Сильвия, проследи. Это приказ.

В первое мгновение никто не поверил своим ушам. Бернар, наш вечно уговаривающий Бернар вдруг заговорил командным тоном. Затем Татьяна зло фыркнула. Сильвия укоризненно покачала головой. Малгожата, кисло сморщившись, начала было:

– Послушай, а ты не слишком?..

– Не слишком, – отрезал Бернар и потрогал свой пластырь. – Если Скотт подцепил заразу, я хочу знать, кто еще инфицирован. И чем скорее, тем лучше. Выполнять!

Татьяна вышла, не глядя на Бернара, но демонстративно заложив руки за спину, будто арестованная. За ней, громко вздохнув, последовала Сильвия. Минут двадцать мы изредка перебрасывались ничего не значащими фразами, а больше молчали. Готов спорить, что каждого из нас холодком по спине обдала мысль: что, если это и в самом деле инфекция? И кто из нас уже заражен, но пока не ощутил симптомов болезни? И чем все кончится?

Положим, от кибердиагноста в режиме полной диагностики не укроется никакой сбой в работе организма. Жаль, что Скотту устроили лишь экспресс-проверку. Обязательно надо будет проверить его по полной программе. Но диагностика – это лишь одно, пусть очень важное дело, и совсем другое дело – лечение. От некоторых чисто земных хвороб до сих пор нет спасения, а уж от болезней инопланетных…

Такие мысли лезли мне в голову, и ждать других было бы странно. Я видел, как Фриц инстинктивно отодвинулся от Малгожаты. Червячок отчуждения начинал точить нашу спаянную команду.

Татьяна вернулась с торжествующим видом и, шлепнув перед Бернаром распечатку, уселась на свое место. Наш командир невозмутимо и очень дотошно просмотрел отчет.

– Чисто, – объявил он. – Гм… плоскостопие легкой степени. Насколько я разбираюсь в медицине, инфекционного плоскостопия не бывает. – Он улыбнулся.

Что ж, самый надежный способ загладить обиду, если извинения невозможны, – постараться свести все к шутке.

Малгожата тоже заулыбалась. Фриц придвинулся к ней и пихнул ее локтем. Она хихикнула. Я заметил, что и у самого меня рот до ушей. Что ни говори, а на душе стало заметно спокойнее.

– Предлагаю не расслабляться, – предостерег Бернар. – В течение суток каждый из нас должен пройти полную диагностику. Фриц, будь добр, займись Скоттом прямо сейчас. Глеб, – это мне, – помоги ему.

5

Скотт Иван – рослый парень. Вдвоем с Фрицем мы кое-как затолкали его расслабленное тело в камеру диагноста и запустили процедуру. И пошло сканирование сверху донизу.

Очень скоро взвякнул тревожный сигнал.

– «Метастазы», – прочитал Фриц, и глаза его полезли на лоб. – Рак?

– Допустим, – заметил я резонно. – Но это не то, что мы ищем. И где опухоль? В мозгу, что ли?

– Там ее нет. Ага, вот она где – под мышкой. Совсем маленькая, с фасолину.

– Ну ясно, это не то, – продолжал настаивать я. – Психические изменения ты этим не объяснишь.

– Сам знаю, – буркнул Фриц.

Скан двигался дальше. Мы узнали, что Скотт предрасположен к гастриту, желчекаменной болезни, диабету и аденоме простаты, что у него не далее как через пять лет разовьется геморрой, и что правый его мениск нуждается в терапевтическом лечении. В остальном он был здоров, как младенец. А рак… ну что рак? Банально излечимая дрянь. Если инъекция-другая иммунала не поможет организму убить и сожрать опухоль вместе с метастазами, то уж наверняка остановит ее рост, а на любой освоенной людьми планете, даже не из передовых, Скотта вылечат в неделю. Словом, чепуха.

И тем не менее мы вновь нацелились на опухоль. Просто потому, что больше нацелиться было не на что. Фриц подключил к диагносту какую-то аппаратуру, в которой я ни уха ни рыла, и начал притоптывать в нетерпении то одной, то другой ногой – ни дать ни взять журавль, исполняющий брачный танец.

– Ого! – сказал он спустя немного времени, и глаза его полезли на лоб. – Предположительно злокачественная опухоль неизвестного вида. Однако!..

– Это серьезно? – спросил я.

Вместо ответа Фриц прогнал меня, объявив, что исследование, возможно, затянется надолго. Я пожал плечами и пошел успокоить остальных: мол, со Скоттом все будет в порядке, а у Фрица есть шанс оставить след в медицинской науке. Завтра можем вернуться к нормальной работе.

Можете считать меня полным кретином, но в тот момент я действительно в это верил!

Отчего-то мне захотелось побыть одному, и я вышел наружу. Корабль окутывала непроглядная чернота. Чуть слышно скрипел пепел сгоревшей травы под ногами. С еле слышным гудением работал защитный купол, и неподалеку в черноте сопело и ворочалось какое-то крупное животное, напрасно рассчитывая продавить силовую защиту своей безмозглой массой. Даже если бы оно позвало на подмогу сотню приятелей, это не помогло бы делу – защитный купол несокрушим для тех, кто не имеет специального идентификатора, встроенного в разведкостюм…

Бедная глупая зверюга! Мне вдруг пришло в голову, что позвать на подмогу ей было, пожалуй, и некого. То-то местная саванна казалась мне немного странной, да и горные луга тоже! Где стада травоядных в тысячу голов? Нет их. Впрочем, были какие-то катящиеся гурьбой колючие шары (еще животные ли они?), и были некрупные стадные, но вот вопрос: настоящие ли это стада? Эти животные разбегались от опасности порознь, и каждое из них было само за себя. Разве так ведет себя стадо? Где стадное преимущество, в чем оно проявляется на Близнеце? Подскажите, кто умный, а я, глупый, не вижу…

Когда я вернулся в кают-компанию, обмен впечатлениями был в самом разгаре. О Скотте все временно забыли.

– А вы заметили, что в саванне совсем нет стадных животных? – спросила Татьяна. – Что бы это значило?

– С языка сняла, – пожаловался я. – В горах их тоже нет. Во всяком случае, мы с Сильвией их не заметили. Может, здешняя экосистема слишком хрупка для стад? Кризис – и одномоментное вымирание. А? Трава-то рано или поздно вырастет заново, а зверье, какое уцелело, со временем научится пастись врозь.

– Не похоже, – усомнился Бернар.

И они с жаром принялись обсуждать странности местных биоценозов. А я, вспомнив, что меня ждут добытые сегодня образцы породы, отправился работать, чем и занимался до поздней ночи. Ничего интересного не накопал: самые обыкновенные вулканические породы.

Рано утром меня разбудил Фриц, невыспавшийся и мрачный. Было видно, что он не ложился.

– Бернар зовет, – объявил он.

– Меня одного? – спросил я, спрыгнув с койки и силясь взбодриться телом и духом.

– Всех.

– Есть что-то новенькое, а?

– Ждем тебя, – ответил Фриц и вышел. Через секунду я услышал, как он будит Малгожату.

– У Фрица есть сообщение, – сказал Бернар, когда мы, по обыкновению, собрались в кают-компании. – По-моему, оно касается всех. Давай, но только самую суть.

Фриц обвел нас воспаленным взглядом и откашлялся.

– Если самую суть, то… Никакая у Скотта не злокачественная опухоль, вот в чем суть. Это паразит. Он внедрился под кожу. С виду похож на плоского червя. Я принял его за рак, потому что он накидал метастазов… то есть это, конечно, не настоящие метастазы, а… словом, нити какие-то. Кибердиагност не знает, что это такое, и просит дополнительную информацию, которой у нас нет. Как лечить Скотта, я не знаю. Никто не знает. Ясно только одно: именно паразит несет ответственность за вчерашнее э-э… неадекватное поведение больного. Больше нечему.

Та-ак… Я заметил вытаращенные глаза и раскрытые в остолбенении рты. Наверное, я и сам выглядел не лучше – этакий невыспавшийся тип, хряпнутый с утра пораньше дубиной по башке. Фриц всегда умел резать правду-матку без деликатностей и экивоков.

Татьяна охнула. От остальных Бернар не дождался ничего, кроме скорбного покачивания головами и невразумительного мычания.

– Будем держать Скотта в изоляторе, – сказал он. – Все согласны? Есть особые мнения? Нет? Фрицу – заниматься только Скоттом. Остальные возьмут на себя довеском биологические исследования, разумеется, не в ущерб основной задаче. На сегодня распорядок такой: Сильвия и Глеб занимаются городом в джунглях, Малгожата и Татьяна в свободном поиске. И ради всего святого, не отключайте защиту ни на секунду!

Еще вчера, произнеси он эту фразу, посыпались бы шуточки. Но наше «сегодня» сильно отличалось от «вчера».

– Пожалуй, я рискну его прооперировать, – сказал Фриц. Само собой, он думал только о Скотте. И, упреждая вопросы и сомнения, добавил: – Если что-то пойдет не так, заморожу его.

Бернар не возразил, лишь попросил быть осторожнее и предложил себя в ассистенты. Фриц отрицательно помотал головой:

– Это мой риск. Он уменьшится, если мне не станут мешать.

Он иногда излагает истину с кретинически самодовольным видом. Из него вышел бы идеальный образец плохого школьного учителя. Но на своем месте он был хорош и вносил в наш маленький коллектив стабилизирующее начало. Если главным качеством Бернара я бы назвал ответственность, то Фрица – методичность и едва ли не генетическую предрасположенность доводить любое дело до конца.

А Скотта – прежнего Скотта! – умение думать о нас больше, чем о самом себе.

6

– Помнишь, как Скотт повел себя на Фульгабаре? – спросила меня Сильвия, ведя шлюпку в зеленое кипение джунглей.

Я кивнул. Еще бы мне не помнить! Тогда в наш экипаж, всегда состоявший из семи человек, подсадили восьмого – специалиста-океанолога. Какому-то умнику пришла в голову мысль поискать братьев по разуму в водах мелких морей Фульгабара. Не может быть, рассуждал умник, чтобы за десять миллиардов лет эволюции (а Фульгабар – планета в почтенном возрасте) жизнь так и не стала разумной. На суше разумные существа не найдены – значит, их надо поискать в море!

Более вздорного человечишки, чем тот океанолог, я в жизни не встречал. А главное, более уверенного в том, что другие люди существуют исключительно для его пользы!

Какое-то время мы терпели. Потом начались размолвки – верный признак того, что скоро мы начнем злобно кидаться друг на друга. Вдобавок никакой разумной жизни в морях Фульгабара не оказалось. Местным водоплавающим существам прекрасно жилось и без всякого разума. Раз за разом океанолог погружался в изумрудную толщу воды, пленял разнообразных морских гадов, тащил их наверх и подвергал исследованию по всем правилам инквизиторской науки. Чем больше он мрачнел, тем неуютнее становилось на борту «Стремительного». Этот паскудник восстанавливал свое душевное равновесие, разрушая наше. Ну чисто вампир самого поганого сорта! У всех чесались кулаки.

Убежден: у Скотта тоже. Но Скотт не начистил поганцу физиономию, а начал передразнивать его, к нашему общему удовольствию. Играл он тонко: не подкопаешься и толковый рапорт не напишешь. Уверен, что давалось это ему с трудом, но он гнул свое. Сперва океанолог огрызался, потом изо всех сил старался не замечать издевок, потом стал избегать Скотта, а под конец экспедиции вообще перестал выходить из своей каюты, разве что в гальюн. И по возвращении из безуспешной экспедиции дунул от нас так, что только пятки засверкали.

Вот какой он, Скотт Иван. А если начать вспоминать, сколько раз он спасал нас в ситуации не противной, как с океанологом, а реально опасной – много понадобится времени, чтобы перебрать все случаи. Взять хотя бы неудачный взлет с Малого Сатурна, окольцованной твердой планеты в системе из шести звезд, когда «Стремительный» напоролся на метеоритный рой…

Но тут шлюпка накренилась, пошла на снижение и нырнула под зеленый полог джунглей. Мы были у цели.

Да, это был город. Мертвый, заброшенный город. Его здания были слишком величественны, чтобы джунгли могли легко поглотить их без остатка. Мы выжигали растительность на очередном холме, и холм оказывался то огромным зданием, то целой группой домов поменьше, то пирамидой с крутыми ступенями. Иногда мне хотелось ущипнуть себя – уж очень это напоминало заброшенные города майя. Лишь растительность, какой нет на Земле, да слабое гудение защиты в наших разведкостюмах не позволяли забыть о том, что Близнец находится на другом краю Галактики.

Если вас интересуют полные результаты нашей вылазки, загляните в июньский номер «Вестника археологии» за 2309 год. Я же ограничусь упоминанием всего об одной находке.

Это была фреска на внутренней стене циклопического сооружения, вероятно, выполнявшего роль храма. Весьма плохо сохранившаяся, да еще исполненная в довольно-таки условной манере, она тем не менее ясно указывала: этот город был построен и населен гуманоидами!

Во всяком случае, двурукими и двуногими прямоходящими существами, это точно. Наиболее уцелевшая часть фрески изображала какую-то процессию – вероятно, часть религиозной церемонии. Две фигуры сохранились хорошо, а, подключив сугубое внимание и толику фантазии, можно было разглядеть еще с полдесятка.

Не люди, нет. Но очень похожи.

Сенсация. Потрясающее открытие! И какой аргумент в поддержку битых в пух и прах сторонников теории о принципиальной гуманоидности разума! Шум на весь мир.

Но это потом. Пока же мы с Сильвией целый день бродили по заброшенному городу, то застревая в колючках, то выжигая просеки, то спотыкаясь о замшелые камни, а то непроизвольно разражаясь восклицаниями при виде очередной находки. О том, чтобы предаться любви на какой-нибудь ровной площадке, развернув защитный барьер, не было и речи. Во-первых и в-главных, на ум сразу приходил Скотт Иван. Как он подхватил паразита, неизвестно, но ведь подхватил же! Во-вторых, и меня, и Сильвию обуял первооткрывательский зуд. В-третьих, жарковато, знаете ли, в джунглях для плотских утех. Это вам не нагорье, где воздух сух и прохладен, а солнце ласково!

Вернулись мы уже в темноте и едва успели поделиться нашим сенсационным открытием, как Бернар напомнил нам о диагностике. Ах да… Я и забыл совсем. Ну что ж, надо так надо. Сильвия стояла рядом и отпускала не самые приятные замечания: «А я и не знала, что у тебя искусственный сустав», «Ох, а бляшек-то в сосудах!..» – и все в таком роде. Никаких паразитов во мне, как и следовало ожидать, не оказалось. Потом наступил черед Сильвии, и я благородно молчал, хоть язык у меня и чесался.

– Оба чисты. – Я торжественно вручил Бернару результаты просвечивания.

Тот проверял их оскорбительно долго. Затем перебросил мне другую распечатку.

– Здесь мои результаты. Тоже чисто. Но ты проверь.

Я не стал проверять.

– Как там Скотт?

– Фриц удалил паразита. Осталось то, что он сравнил с метастазами, но можно надеяться, что организм с ними справится. Иммунал Скотту вкололи, сейчас он спит в изоляторе. Еще вопросы есть?

– А где Фриц? – спросила Сильвия.

– Работает. Просил ему не мешать. Шли бы вы лучше спать. Устали, вижу.

– А Малгожата и Татьяна?

– Вернулись. Нашли еще два заброшенных города, вот здесь и здесь. – Бернар указал на карте. – Масса древних развалин и никаких братьев по разуму. Завтра в поиск пойдете вы, может, вам повезет больше. Спокойной ночи.

7

Поскольку утром никто не разбудил нас ни свет ни заря, я резонно решил, что за ночь не случилось никаких ЧП. Это радовало. А не навестить ли Скотта? Ведь свинство же: наш товарищ заперт в изоляторе, а мы ведем себя, как будто так и надо…

Оказалось, не мне одному пришла в голову эта мысль. Перед непроницаемой прозрачной стенкой силовой защиты, отделявшей изолятор от остального медотсека, уже находился весь наш женский триумвират: Сильвия, Татьяна и Малгожата.

Скотт сидел на койке с самым несчастным видом.

– Ничего не помню, – жаловался он, как видно, не в первый раз. – Что, я в самом деле Бернару глаз подбил? Не разыгрываете?

– Как ты себя чувствуешь? – участливо спросила Сильвия.

– Здоров как бык! А Фриц меня взаперти держит. Где он? У меня есть что ему сказать.

Но никто из нас не знал, где Фриц.

– Он всю ночь работал, а под утро взял шлюпку и отправился в саванну, – пояснил, входя в медотсек, Бернар. – Сказал, что хочет добыть несколько местных животных. Вот-вот должен вернуться.

– Скорее бы, – жалобно проговорил Скотт. – Надоело тут торчать. – А может, ты меня выпустишь? Властью командира, а?

Бернар покачал головой.

– Ну ладно, – вздохнул Скотт. – Безопасность, я понимаю. Чего тут не понять. Поскучаю еще. Слушай… а это в самом деле я… ну… на тебя напал?

– Представь себе, – сказал Бернар.

– Рад бы представить, да не могу, – развел руками Скотт. – Ты… это… не принимай близко к сердцу, ладно? Я ведь не нарочно.

– О чем речь, – отозвался Бернар, покидая медотсек. Мы потянулись следом, и женщины посылали Скотту воздушные поцелуи.

Очень скоро появился Фриц – с воспаленными глазами, пошатывающийся на ходу, но преисполненный мрачной решимости доделать какое-то неотложное дело до конца. Ну чисто инквизитор, утомленный бесконечными процессами и аутодафе. Предложенную чашку кофе он пил жадно, хлюпая и обжигаясь. Затем поведал нам:

– Я подстрелил шестнадцать животных семи разных видов. У всех найден паразит. Тот же, что у Скотта.

Замолчал и снова принялся дуть на кофе и хлюпать.

– И что это значит? – спросила Татьяна.

– Еще не знаю. Ясно только, что ничего хорошего это не значит. Мне это не нравится.

– Мне кажется, что это норма, – неуверенно проговорила Сильвия после паузы. – Почти все земные животные носят паразитов. И что? Разве они мешают антилопе убегать, а гепарду догонять?

Фриц допил кофе и потребовал еще.

– Так-то оно так, – пробурчал он, прихлебывая, обжигаясь и гримасничая. – Боюсь только, что этот паразит – особенный. Если бы в Скотте прижился эхинококк, он бы не повлиял на поведение Скотта… настолько сильно. Эхинококк только и умеет, что сосать печень или легкие. Аскарида вызовет самое большее понос, боли в животе и бессонницу. Здешний паразит – другой. Во-первых, он прекрасно чувствует себя на человеке. Во-вторых, боюсь, что он управляет поведением хозяина.

– Поведением? – не поверил ушам Бернар.

– Точнее, поведенческой мотивацией. Пока это всего лишь гипотеза, и я буду только рад, если факты ее опровергнут. Но Скотт был асоциален, это факт.

Фриц замолчал и стал глотать кофе.

– Никогда не слыхала о столь умных паразитах, – с огромным сомнением высказалась Сильвия.

Малгожата сейчас же возразила: нечто подобное существует и на Земле. Какие-то микроскопические черви, поселяясь в мокрицах, заставляют их выползать из укрытий на свою погибель. Мокриц клюют птицы, и червь меняет промежуточного хозяина на основного. Правда, такая стратегия паразита все-таки исключение из правила, да и управляет паразит всего лишь инстинктами, а не мыслями хозяина. Какие мысли у мокриц?

– Теперь, значит, мы столкнулись с паразитом, способным направлять мысли крупных позвоночных в нужное ему русло, – заключила Татьяна.

Фриц очнулся от транса и напомнил, что это всего лишь гипотеза.

На чем и кончилось утреннее совещание. Затем слово взял Бернар и принялся распоряжаться.

Скотту – оставаться в изоляторе. Фрицу – немедленно идти спать. Татьяне и Малгожате – искать новые поселения, не увлекаясь археологией. Основное внимание уделить поиску живых носителей разума. Сильвии и мне – слетать на соседний материк, осмотреться. Гибель разумной жизни на одном континенте может еще не означать ее гибели на всей планете. Искать! Кто без должного внимания отнесется к индивидуальной защите – пожалеет!

Он командовал, даже не думая советоваться с нами. Пожалуй, он был прав. Мы бы спорили до хрипоты о паразитах, поведенческих мотивациях, мокрицах и бог знает о чем еще. Вместо дела.

А потом всем стало бы стыдно.

Я отправился помогать Сильвии готовить планетарный катер. Это не заняло много времени, и спустя час мы уже летели по баллистической траектории, нацеливаясь на второй материк Северного полушария. Не люблю баллистических полетов, и никто их не любит: перегрузка при разгоне, перегрузка при торможении… Зато экономия времени, конечно, колоссальная.

И все равно даже тренированного человека после торможения тянет полежать часок-другой.

Само собой, нам было не до отдыха. В этой части планеты только-только наступил рассвет, и нас ждал насыщенный день. До заката мы только и делали, что барражировали над каждым районом, кажущимся нам перспективным, и нехотя покидали его, чтобы перейти к следующему району. На этом материке преобладали степи. Были, впрочем, и леса, и горные хребты, и величественные реки (их берега мы осматривали с особой тщательностью), и большие озера – чистые на севере и мутные, засоленные на юге… Не было только никаких археологических развалин, не говоря уже о живых туземцах.

– До этого материка местные гуманоиды не добрались, – подытожила Сильвия.

– Есть еще южный материк, – напомнил я. – И острова.

– Уверена, там будет то же самое. В радиодиапазоне планета молчит на всех длинах волн. Мы не видели ни современных построек, ни ночного освещения городов. Зачем тешить себя иллюзиями? Эта цивилизация погибла.

– Либо пошла по пути слияния с природой.

– А разве это не одно и то же?

Я не был расположен спорить с ней о преимуществах, недостатках и самой возможности существования биологических цивилизаций. Не тратя лишних слов, мы рассчитали обратный прыжок, и минут десять нас размазывало по спинкам ложементов. Мы летели на восток, из вечера в ночь.

А когда наступила невесомость и лишь микрогравитаторы мешали нашим телам свободно парить по кабине, грянул срочный вызов на связь.

– Вы в прыжке? – очень хмуро поинтересовался Бернар.

– Только что прыгнули, – ответил я. – Будем через полчаса. Результаты у нас, знаешь ли…

– Плевать на результаты. Скотт сбежал.

– Как? – не удержался я от дурацкого вопроса.

– А вот так. Я выпустил его из изолятора. Я сам, понятно? Поверил, что с ним все в порядке, а он… – Тут Бернар загнул пару таких словечек, каких я от него никогда раньше не слышал. – Короче. Он угнал малую шлюпку номер два. Постарайтесь найти ее сверху. Мне не хотелось бы поднимать корабль.

– Сделаем, – ободрил я.

– Поскорее. Я на связи.

8

Планета поворачивалась под нами нестерпимо медленно. С четверть часа мы ждали, когда же наконец из-за ее края покажется «наш» материк, и эти четверть часа показались нам четвертью жизни.

Черный океан, утонувший в ночи, – древний, алчный и равнодушный. Слабое свечение атмосферы перед нами – первые признаки разгорающегося рассвета. Баллистическая траектория. Дурацкое ожидание, мучительное безделье.

Опередив меня, Сильвия начала поиск, чуть только из-за горизонта выполз краешек материка. Мне только и оставалось, что быть на подхвате.

Впрочем, все правильно. Она пилот и навигатор, а я кто? Планетолог. Скажите, пожалуйста, какой спец по поискам угнанных шлюпок!

– Есть! – сказала Сильвия. – Шлюпка на поверхности, даю координаты…

– Самый центр заброшенного города, – услышал я раздраженный голос Бернара. – Вот дьявол… Следуйте туда. Мы с Фрицем вылетаем немедленно. Точка рандеву – в одном километре к северу от угнанной шлюпки. К точке подходить возможно более низко. Как поняли?

– Поняла тебя. В одном километре к северу. Ползти над деревьями, стричь верхушки.

– В одиночку катера не покидать. Это приказ. До связи.

Он отключился, а я чертыхнулся про себя. По правде говоря, я был очень-очень расстроен, но старался не показать виду. Наоборот – держался этаким бодрячком. Скотт сбежал? Не беда. Найдем, поймаем, обездвижим, если нужно, вернем в изолятор и рано или поздно вылечим. Раз плюнуть!

Сильвия взглянула на меня и отвернулась. Она не поверила моей фальшивой бодрости, а жаль.

А потом началось торможение, и у меня в голове не осталось никаких мыслей. Тот, кого размазывают по ложементу, живет не мыслями, а простыми желаниями, в особенности одним, самым пламенным: чтобы все это поскорее кончилось.

К точке встречи Бернар с Фрицем успели раньше нас. Шлюпка-один села на крошечной проплешине в джунглях. Сильвии пришлось опускаться ювелирно, чтобы не наломать дров.

Уже совсем рассвело.

Все были взвинчены, а Бернар еще и зол. Первым делом он наорал на расстроенную Сильвию, чисто по-женски задавшую безответный вопрос: зачем-де Скотт удрал?

– Зачем?! Откуда я знаю! Может, паразит в нем еще жив… нити эти… метастазы… Может, жизнь под паразитом настолько сладка, что… – Он махнул рукой. – Не задавай лишних вопросов!

– А ты на меня не ори, – огрызнулась Сильвия.

Я взглянул на нее с укоризной, хотя она была, по-видимому, права. По лицу Бернара шли пятна, но он постепенно успокаивался.

– Мы должны поймать его, – подытожил расстроенный Фриц, вручая нам парализующие пистолеты. – Поймать и вернуть на борт. Пошли.

– Цепью. Не теряя соседа из виду, – уточнил Бернар.

Только теперь мне стала понятна его тактика. Скотт бежал, обманув доверие командира, и второй раз наступать на те же грабли Бернар не собирался. Он подозревал подвох. Почему Скотт приземлился в заброшенном городе? Ответов могло быть несколько, и самый неприятный из них прямо-таки напрашивался: Скотт понимал, что за ним будет погоня, и устроил нам засаду. Надо полагать, не в джунглях, где смыкающиеся над головой кроны обомшелых лесных великанов не пропускают достаточно света для роста подлеска. В таких джунглях далеко видно. Он затаился в развалинах древнего города. Там ограничен обзор. Там узловатые корни охватывают руины древних храмов, там полно кустов, лиан и прочей растительной дряни. Там горы камня, некогда бывшие зданиями. Удобное место, чтобы подпустить жертву вплотную.

Но зачем?!

Поди пойми логику умалишенного! Разум отказывался верить: один из нас стал врагом. Чужим, опасным существом. И кто? Скотт Иван!

– А где Татьяна и Малгожата? – спросила Сильвия.

– Я приказал им вернуться на борт, – ответил Бернар. – Надо думать, они уже там.

– У Скотта есть оружие? – как можно небрежнее поинтересовался я, кисло глядя на свой парализатор. Неубедительная, честно говоря, штуковина. То ли дело бластер!

– Да.

– Насколько я понимаю, пользоваться бластерами нам запрещается?

– Запрещается стрелять на поражение, – угрюмо уточнил Бернар. – Ну все, разошлись. Направление – вон.

Выбрав место крайнего справа, я первым делом расстегнул кобуру бластера. Бернар мог бы не уточнять: стрелять в Скотта боевыми я не собирался. Напугать – иное дело. Заряд бластера, угодивший в дерево или скалу, неплохо действует даже на не очень впечатлительных людей. Если Скотт затаился в укрытии, которое можно обойти, все будет хорошо. Мы обложим его таким фейерверком, что чертям тошно станет, подберемся и всадим в психа парализующий заряд.

Слева от меня шагах в тридцати осторожно продвигалась Сильвия, время от времени скрываясь за очередным древесным стволом, еще дальше крался Фриц, его было плохо видно, и где-то на левом фланге нашей цепи пробирался Бернар. Все шло нормально, правда, при двух допущениях: Скотт не засек нашу посадку и не догадался о нашей тактике.

Почему бы и нет? Почти наверняка он сидит в засаде где-нибудь поблизости от места своей посадки, терпеливо ожидая, когда рядом с угнанной им шлюпкой опустится вторая, после чего только бери нас на прицел и отстреливай, как куропаток. Скотт, добрейший старина Скотт! Неужели ты думаешь, что мы по-прежнему считаем тебя прежним Скоттом, лучшим нашим товарищем, лишенным малейшего намека на коварство, и так легко подставимся? Похоже, тебя ждет сюрприз. Он пойдет тебе на пользу, хотя вряд ли ты будешь от него в восторге…

Уверен: не только я, но и все мы размышляли именно так. Говорят, будто наивность не порок. Но наказание за нее бывает страшным.

Скоро начались поглощенные, но не переваренные джунглями развалины. Утроив настороженность, я считал удобные для засад места. Пустые места… Один раз какой-то зверек выскочил из норы в пяти шагах от меня и с громким верещанием вскарабкался на дерево. Но Скотт как сквозь землю провалился.

Ошибиться направлением мы не могли: на шлюпке-два работал маячок. Он всегда работает. Вряд ли его можно отключить или выковырнуть и перенести в другое место. Во всяком случае, я не знал, как это делается. А Скотт? Он как-никак бортинженер…

Хотите верьте, хотите нет: лишь когда мы с бесконечными предосторожностями добрались до шлюпки-два и не обнаружили Скотта ни в ней, ни в ее окрестностях, мне стукнула в голову тривиальная мысль. А ведь маячки столь же исправно работают как в катере, так и в шлюпке-один!

У Скотта, хотя он сбежал без разведкостюма, набитого всякой электронной всячиной, конечно же, был радиокомпас. Уж такая-то чепуховина наверняка имелась в «барахолке» шлюпки.

– Катер! – севшим голосом проговорил Бернар, едва я успел произнести пяток слов.

Он стремительно бледнел. Кажется, я тоже. В отличие от мирной шлюпки катер вооружен плазменной пушкой. Что ей наши индивидуальные защитные барьеры! И мы, как полные олухи, отправились ловить Скотта, бросив катер без охраны. Мало нам одной глупости – мы сделали вторую!

И неудивительно. Лишь умом мы понимали, что Скотт перестал быть одним из нас. Где-то глубоко внутри мы все еще не были готовы принять убийственный факт: против нас действует не просто несчастный душевнобольной – нам противостоит хладнокровный изобретательный враг. Мы готовились спасать нашего товарища – и влипли в ситуацию, когда самое время было подумать о собственном спасении. Не судите нас строго. Триггер – и тот не переключается мгновенно, а человек не триггер.

Мы очень сильно недооценили Скотта.

Не сговариваясь, мы с Сильвией ринулись к шлюпке-два. Так и есть: блок управления был разрушен. Наверное, Скотт колотил по нему булыжником.

– Воздух! – заорал Фриц.

Вы видели, как бросаются врассыпную кролики, когда на них пикирует коршун? Фр-р! – и нет их. Точно так же бросились в разные стороны и мы, а шлюпка-два перестала существовать. Я зажмурился и поэтому не ослеп, а через мгновение взрывная волна подняла меня в воздух, перевернула и шмякнула обо что-то излишне твердое. Сознания я не потерял, но на мгновение ошалел от боли.

На том месте, где стояла шлюпка, шипя, дымился безобразный оплавленный ком. Пылали кусты. Мой защитный барьер отключился от удара, и я включил его снова, повинуясь больше рефлексу, чем разуму. А в небе над нами с ленивой грацией разворачивался катер, высматривая, выцеливая…

Я дважды выстрелил по нему и оба раза попал, но может ли нос комара проколоть броню танка? Разумнее всего было бежать, что я и сделал со всей возможной прытью.

Это не мешало мне прокручивать в голове разные варианты. Бежать к шлюпке-один? Скотт наверняка вывел ее из строя. Теперь он владел единственным на планете транспортным средством, не считая «Стремительного». Найти в руинах щель и отсидеться? Тоже не годится: через минуту-другую Скотт найдет меня и хладнокровно разнесет на атомы вместе с архитектурным памятником исчезнувшей цивилизации.

Своевременный вопрос: куда бежать?!

Ответ напрашивался сам собою: вон из города. Туда, где непроницаемая зеленая кровля скроет меня. Туда, где Скотту надо будет очень постараться, чтобы найти меня и уничтожить.

Я знал, что Бернар, Фриц и Сильвия так и сделали.

Я остался на месте.

Мозг работал спокойно и четко. Если бы я сохранил способность удивляться, то непременно удивился бы этому.

Превосходство над Скоттом – вот что я ощутил сразу, как сумел понять его. Он превосходно обвел нас вокруг пальца, а потом свалял дурака. Ему следовало бы, захватив брошенный нами катер, на полной скорости мчаться к «Стремительному». Пока мы метались бы в растерянности, разыскивая беглеца, он спокойно нейтрализовал бы Татьяну и Малгожату. После чего ему осталось бы только поднять корабль и выжечь выхлопом кусок джунглей, скрывающих брошенный город. Вместе с нами. Затем он стартовал бы с Близнеца и два-три месяца спустя уже наслаждался бы жизнью среди людей. Без нас, зато со своими новоприобретенными свойствами.

Но теперь было поздно. Десять против одного – Бернар уже связался с кораблем и отдал приказ ни под каким видом не впускать Скотта под защитный купол. Скотту осталось бы лишь скрежетать зубами в напрасных попытках проломить огнем силовую защиту «Стремительного». Защитный барьер вокруг корабля – это вам не слабенькая защита человека или шлюпки. Это серьезно!

Но понимал ли Скотт, что фактически уже проиграл партию?

В этом я не был до конца уверен. И не был убежден, что он ухватится за предложенную мной соломинку. Но я не видел иного выхода.

Катер развернулся носом в мою сторону. Я всплеснул руками и заметался туда-сюда. Споткнулся, упал. Вскочил и как бы в панике кинулся наутек, не разбирая дороги. Наткнулся на обомшелую стену какого-то древнего сооружения. Попытался вскарабкаться – и сполз к подножию стены, обрывая тонкие лианы. Подрожал коленями. Закрыл лицо одной рукой, а другую поднял вверх.

Полная капитуляция.

Если в голове Скотта осталась хоть толика холодного разума, он должен был взять меня заложником и торговаться. Только так он мог достичь хоть чего-нибудь. Но достаточно ли ясно Скотт понимал свое положение? В течение нескольких секунд я не был в этом уверен.

Риск? Огромный. Но иначе было нельзя.

Катер медленно опускался в каких-нибудь десяти шагах от меня. Изо всех сил я изображал собой жалкое зрелище. Скотт откинул колпак кабины. Достал парализатор. Затем потянулся выключить защитный барьер и даже отвернулся от меня на мгновение. Разве мог быть опасен ему постыдно сдавшийся, несомненно наделавший в штаны слизняк?

Как только он выключил барьер, я выстрелил ему в голову.

Навскидку. Почти не целясь. Но я, знаете ли, неплохой стрелок.

Боковым зрением он уловил мое движение и изменился в лице, поняв, что его провели, а спустя долю секунды изменяться стало нечему. Безголовое тело рухнуло на пол кабины.

9

Никто не винил меня, а я молчал и старался не встречаться ни с кем взглядом. Я знал их. Они знали меня. Они должны были понять, каково мне.

Бернар тоже помалкивал. Ведь это он выпустил Скотта из изолятора, а тот едва не убил всех нас. Остальные молчали из деликатности. Лишь Сильвия то взгядом, то жестом давала понять, что я в любой удобный момент могу найти утешение в ее объятиях. Я делал вид, что не замечаю ее призыва, не нуждаясь ни в любви, ни в благотворительности.

Мы потеряли обе шлюпки (вторую Скотт тоже вывел из строя) и лучшего из наших товарищей. Я прекрасно видел, что всех мучает вопрос: сохранится ли наш экипаж как единая команда после гибели Скотта? Нет, после убийства Скотта! Пусть вынужденного. Я знал, что мне придется уйти. Это не волновало меня, я ушел бы в любом случае, и мне было безразлично, кого назначат мне на замену.

Все лечились работой – старательно, но как-то механически.

В ближайшем к нам заброшенном городе Татьяна раскопала несколько захоронений позднего периода и определила их возраст радиоизотопным методом: около тысячи лет. Малгожата, заинтересовавшись катающимися по саванне шарами местного «перекати-поля», напала на сенсацию: шары оказались не растениями, не животными, не грибами, а совершенно особенной, не имеющей аналогов формой жизни. Мы с Сильвией слетали на третий материк, посетили два крупных острова и нигде не нашли следов разумных существ.

Фриц мучил паразита. После того что натворил несчастный Скотт, ни у кого не осталось сомнений: паразит продолжал действовать и после удаления главной, как нам казалось, части его организма. Расползшиеся по телу Скотта «метастазы» оказались вполне жизнеспособны. Фриц предположил, что червеобразная тварь, легко внедряющаяся под кожу, не более чем личинка, а настоящий паразит – нити. Но, конечно, для Скотта это уже не имело ровно никакого значения.

Тянулись дни, и каждому хотелось поскорее убраться с этой проклятой планеты. Наконец настал день, когда Бернар перестал уговаривать нас задержаться еще ненадолго и сказал: все, хватит.

И в самом деле: мы сделали все, что было в наших силах. Основным результатом нашей экспедиции стал доказанный факт: дальнейшие поиски разумной жизни во Вселенной имеют смысл. Где независимо возникли две цивилизации, там может найтись и третья. И неважно, что разум на Близнеце угас! Печально, но не влияет на итоговый вывод…

– Мне это представляется так, – сказал Бернар за последним завтраком на Близнеце. – Цивилизация возникла в горном поясе, возможно, на ближайшем к нам нагорье. Мало-помалу она выходила из примитивных форм и вот наконец ей стало тесно в горах. Скотоводы погнали свои стада в саванну, за ними последовали и земледельцы. Постепенно местные гуманоиды добрались до джунглей, расчистили их, построили города. Наверное, возникли государства, были войны… стены вокруг городов без причины не строят. Этой цивилизации не хватало только времени, чтобы развиться до высокого уровня. Но этого-то времени у нее и не было.

– Паразиты, – кивнул Фриц.

– Именно. Кто-то где-то, скорее всего, глубоко в джунглях, подцепил паразита, и тот изменил поведенческую мотивацию носителя. Из общественно нацеленной она стала стопроцентно эгоистической. Затем паразит размножился, уж я не знаю как, и перезаражал большинство населения. Один асоциальный тип погоды не сделает, но если асоциален хотя бы каждый второй – социуму конец. Общество держится на альтруистах. На тех немногих, кто не может иначе. Их считают дураками, тряпками, блаженными, над ними с удовольствием потешаются, но они – пример. Укол совести для большинства людей. Средний человек – это смесь самых разных побуждений, вечная арена борьбы между «мне», «нам», а изредка и «всем», причем чаще всего инстинктивно. Укол не осознается, но ощущается. По минимуму как призыв: «Живи сам и давай жить другим». Если на десять эгоистических поступков человек по какому-то неосознанному побуждению совершит один альтруистический – даже эта малость идет в общую копилку и не дает социуму рассыпаться. Одной экономической целесообразности недостаточно, уж поверьте. Когда одна обезьяна протянула другой обезьяне банан, она начала превращаться в человека. Организм живет, пока существует «мне». Общество живет, пока существуют «нам» и «всем»…

– А как же преступные сообщества? – попыталась спорить Малгожата.

– Они живут только за счет добропорядочных граждан. Не будет последних – и воры в законе начнут жрать друг друга почище пауков в банке. Да они и так это делают при всяком удобном случае… Ну, далее. Я настаиваю на том, что первоначально ареал паразита был невелик и находился в самой глубине джунглей. Местную экосистему это, в общем, устраивало: общественных животных там нет, разрушение стайных связей не страшно за отсутствием стай. Насекомые не в счет: этого паразита интересуют только позвоночные. Но стоило людям, не ведающим, куда они забрели, подцепить паразита и принести его в социум – все рухнуло. Возможно, не сразу. Ведь паразит может передвигаться только вместе с хозяином. От города к городу, от селения к селению… Допускаю, что от первого заражения до полного краха прошло несколько поколений. Но итог был закономерен: цемент, скрепляющий общество, рассыпался, каждый стал сам за себя. Местная цивилизация потеряла ключевой фактор эволюционного успеха: социальность. Человеческому сообществу, не скрепленному потребностью большинства людей совершать поступки для общего блага, нужен только толчок – и оно развалится. Надеюсь, всем понятно, что в одиночку человек не выживет?

– Примитивный человек – да, – высказал мнение Фриц.

– Любой человек! Он не оставит потомства. Мать не защитит дитя. Самого опытного охотника и следопыта рано или поздно подловят и сожрут. Во втором поколении, если оно вообще появится, люди утратят полезные навыки и речь. Одинокий и одичавший человек – легкая добыча…

– А одинокая антилопа? – подначила Сильвия.

– Тоже, конечно. Мы знаем, что все мало-мальски крупные жизненные формы на Близнеце носят паразитов. Я думаю, животные саванны заразились паразитами от людей через домашний скот, впрочем, это вопрос не сугубый… Итог тот же: исчезли стада травоядных и стайные хищники, зато выжили и размножились те виды животных, которые сразу разбегаются после совокупления. Никакого разума тут не возникнет. Черт побери, мы опоздали на какую-то жалкую тысячу лет!..

– Остался один вопрос, – перебил я. – Зачем это нужно паразиту? Природа довольно рациональна.

– Природа ищет свои пути ощупью во тьме, – возразил Бернар. – Она может позволить себе быть расточительной. И потом, разве паразит обязательно погибает с гибелью носителя? Этого мы еще не знаем. Он может пересесть на хищника, сожравшего его старого хозяина. Наверное, так оно и есть, вот только выяснять это я не имею ни малейшего желания. Я сыт Близнецом по горло. Лишнего часа здесь не останусь. Кто думает иначе?

Никто не думал иначе. Мы сделали свое дело, пусть теперь эту планету исследует более подготовленная экспедиция. Пусть она детально выяснит, какими именно путями распространялась зараза, какой город был покинут последним, где и когда нашел свою смерть последний гуманоид… Подумать только: целая цивилизация прекратила существование из-за какого-то паразитического червя, безмозглой пиявки! Землянам повезло: их косили всего-навсего эпидемии чумы, оспы, холеры, гриппа… Им досаждали цепни, нематоды, лямблии, чесоточные клещи, но ни один паразит не управлял их мыслями и чувствами, а через них и поведением. Люди Земли всегда были в рабстве лишь у собственного несовершенства…

Сколько всего могло бы произойти за тысячу лет, пойди история местной цивилизации обыкновенным путем! Очень может быть, что именно сейчас первый астроном Близнеца навел бы на небо первую трубу с линзами из бутылочного стекла, с лязгом и скрежетом заработал бы первый печатный станок, и первый океанский корабль распустил бы паруса, устремляясь в неизведанный океан на поиски новых земель, наживы и знания…

Не вышло. Не сложилось. Из-за случайности. Из-за мелкого фактора. В сущности, из-за чепухи.

Я в последний раз сокрушенно покачал головой и на том счел свою роль исполненной. Переиграть ничуть не лучше, чем недоиграть. Ни у кого не должно быть никаких сомнений на мой счет, не то Бернар опять погонит всех на полную диагностику, а начнет с меня. Нет уж, сначала мы должны взлететь и лечь на курс возвращения, а уж потом я приступлю к осуществлению моего плана.

Он столь же прост, как план Скотта, но не столь глуп. Не нужно бегать по всей планете, устраивая засады и подстерегая загонщиков. Я сымитирую отказ системы жизнеобеспечения. Пять человек лягут в долгий сон и не проснутся. Проснусь один я и уж постараюсь, чтобы это было воспринято как чудо! Я тоже смыслю кое-что в бортовых системах и знаю, как сделать, чтобы ни один специалист не подкопался. Я вернусь в человеческий мир героем, первооткрывателем инопланетной гуманоидной цивилизации, пусть дохлой, да еще и везунчиком в придачу. Несчастным люди иногда сочувствуют, зато везунчиков любят всегда. Даже против воли я стану знаменит, но разве я глупец, чтобы противиться популярности? Люди – мусор, но они необходимы для успеха.

Чем я займусь? Бизнесом и, конечно, политикой. Я вскарабкаюсь на самый верх по головам дураков. Я – не они. Мне не помешают идиотские условности. Мой Друг, сидящий во мне, второе и главное мое «я», не позволит мне сбиться с пути. Рано или поздно я займу место, которого достоин. Весь мир – мой, и только мой.

Скотт был глупцом, но он помог мне. Будь я обыкновенным «гомо кретинос», каковы все люди, я был бы ему благодарен. Ведь это он шарахнул по шлюпке из плазменной пушки, из-за чего отключилась на время защита моего разведкостюма. По сути именно он, сам того не желая, открыл мне новый взгляд на мир и бездну новых возможностей. Он, и никто иной, дал мне Друга.

И подумать только: в первую секунду я испугался! Чего? Перестать быть бесхребетным слизняком, блаженным идиотиком, о которых болтал Бернар? Смешно вспомнить, и незачем вспоминать.

Я излечился. Я лишился дурацких розовых очков и теперь вижу мир таким, каков он есть. Конечно, это приобретение, а не утрата. Выигрывает сильнейший. Силен тот, кто не отягощен предрассудками.

Бернар – дурак. Если человечеству суждено погибнуть от эгоизма, оно погибнет и без содействия инопланетных паразитов. Думать о судьбах человечества вообще глупо. Разве у каждого не хватает собственных проблем? У меня – точно хватает. Всегда гумус и иногда инструмент для тех, кто понимает суть вещей, – вот что такое ваше человечество, оптом и в розницу.

Я превзойду тех, кто понимает. Они самородки, но у меня есть Друг. Один. Других не надо.

Он всегда со мной.

Сбросить балласт

Все это хлам, старина! Выбрось его за борт!

Джером К. Джером

Часть I

Репеллент

1

От них не было пользы.

От них не было особого вреда.

Они просто были. Реально существовали, являясь, впрочем, большой редкостью в тех частях Млечного Пути, куда проникали корабли землян. В свое время фанатичным исследователям природы этих существ пришлось гоняться за ними по всей Периферии и даже за ее пределами.

Случалось, фанатики науки гибли в этих догонялках. Космоиды не любили тех, кто пристает к ним слишком назойливо. И что в этом удивительного? Все живые существа делятся на тех, кому наглое приставание поперек горла, и тех, кому оно безразлично. Космоиды относились к первым, что косвенно свидетельствовало в пользу относительной высокоразвитости этих существ. Не кораллы какие-нибудь, не грибы-трутовики… Впрочем, наличия у космоидов интеллекта не предполагали даже самые смелые из ученых умов.

Животные. Просто животные, хотя и космические. С великолепно развитым навигационным аппаратом, сильнейшим стадным инстинктом и сложным социальным поведением. С отличным аппетитом и способностью жадно поглощать коктейль из электромагнитной энергии и релятивистских частиц. Поблизости от молодых нейтронных звезд, особенно магнетаров, нечасто встречающихся во Вселенной, и еще более редких сгустков Вайнгартена встреча с космоидами не только возможна, но и вероятна.

Ксенобиологи подвывали от радости и, потирая лапки, строчили заявки на гранты. Потом вышел запрет на активные методы исследования этой уникальной формы жизни. Допускалось лишь отгонять их от значимых для нас мест, для чего были разработаны кое-какие технические средства и тактические приемы. Любая сколько-нибудь заметная посудина несла теперь ГМ – генератор миражей, – создающий иллюзию целой эскадры, движущейся в походном ордере. Как правило, в ответ стада космоидов моментально перестраивались в оборонительный порядок и медленно отступали, позволяя в конце концов вытеснить себя из «нашей» области пространства. Эмпирическая формула, известная наизусть каждому пилоту, связывала расстояние до стада и количество особей в нем с максимально допустимой скоростью сближения при работающем ГМ.

Иногда формула врала, и тогда случались несчастья. Более сложные выкладки, «вбитые» в корабельные мозги, учитывали соотношение взрослых особей и подростков в стаде, но не могли учесть сиюминутного «настроения» вожака и его личных «психологических особенностей». Неудивительно: когда имеешь дело с живой материей, ни в чем нельзя быть уверенным.

С другой стороны, врагами космоиды не были. Они лишь хотели – не уверен, что глагол «хотеть» применим к ним в земном смысле, ну да ладно – плотно кушать и свободно перемещаться от одной «кормушки» к другой. Чего еще ждать от животных? Не будь животному помехой, если оно сильнее тебя, – вот и весь рецепт, старый и проверенный. Не дразни слона. Не приставай к скунсу. Не попадайся ранней весной на глаза медведю. Не гляди с улыбкой в глаза самцу гориллы. Избегай водоемов, где резвятся аллигаторы. И так далее. В самом общем виде это правило формируется вполне банально: не будь идиотом, царь природы.

И тогда ничего с тобой не случится.

Ни один космоид не был пленен храбрыми, но, увы, не очень умными исследователями. А вот естественную смерть космоида однажды удалось зафиксировать во всех подробностях: хаотичные перемещения, смахивающие на броуновское движение в макромасштабе, затем полная неподвижность и распад. Удалось даже взять пробу из расширяющегося облачка диффузной материи, составлявшей «тело» космоида, – гидроксил, карбонилсульфид, моноокиси неметаллов, дейтерированный водород, гексатринил, цианодекапентин… всего более ста пятидесяти веществ, иногда довольно экзотических, но давным-давно открытых в межзвездной среде. Газ и мелкодисперсная пыль. Каким образом электромагнитные поля (а что же еще?) могли удерживать эту смесь в компактном, более того, живом и боеспособном состоянии – так и осталось неизвестным.

Похоже, исследователи уподобились тому подслеповатому ученому из анекдота, что анатомировал макаронину, приняв ее за червя.

Жизнь – сложная штука, и для ее поддержания нужны сложные молекулы, да еще работающие согласованно, как завод-автомат. Быть может, эти молекулы мгновенно распадаются при переходе космоида из живого состояния в мертвое. Не исключен и более экзотический вариант: жизненные процессы идут в космоидах не на молекулярном, а на субмолекулярном уровне.

В теоретических моделях недостатка нет. Жаль, что их практическая проверка натыкается сразу на две трудности: запрет на активные методы исследования и нежелание космоидов быть исследованными. А чье желание или нежелание – закон?

Ну, ясно чье. Того, кто боеспособнее.

Впрочем, ходили и ходят слухи, будто бы в опубликованный отчет не попало и десяти процентов того, что было обнаружено на самом деле.

Слухи. Только слухи.

Я склонен им верить.

Но зуб даю: ничего радикально нового для защиты от космоидов не появится еще лет сто. Потому что если бы засекреченным яйцеголовым удалось вытащить из накопленного материала что-либо путное, то новые методы появились бы уже давно.

Видимо – пшик. Это бывает.

Говоря откровенно, космоиды – малая проблема. Уж очень они редки и проходят по категории экзотики. Если говорить об опасности для жизни, то вероятность сгинуть по любой из сотен тривиальных причин на три порядка выше, чем по причине экзотической.

Хотя прибор ГМ установлен и на моем кораблике. А равно и на ста тридцати пяти других посудинах Внешнего патруля. Приличного силового щита нет, а прибор ГМ есть. В общем-то, смешно, учитывая то обстоятельство, что со времени выхода человечества в космос ни один космоид не появлялся вблизи границ Солнечной системы. Так… перестраховка.

И совсем не смешно, когда событие, вероятность которого всегда считалась исчезающе малой, все-таки происходит.

Тогда поневоле начинаешь благословлять перестраховщиков.

2

– Ах, ты так, да?.. А я тогда вот так!

Темнеет в глазах от перегрузки. Наверное, меня вытошнило бы, не будь содержимое желудка тяжелым, как ртуть. А когда маневр уклонения заканчивается и возвращается легкость, меня уже не тошнит.

Странно. Обычно бывает наоборот. Но я вообще аномальтный фрукт.

– Ты опять?..

Новый маневр. И еще один финт. Не будь мой кораблик оснащен цереброуправлением, финт ни за что не удался бы. Поди-ка пофинти, когда не можешь шевельнуть пальцем, налитым не свинцом даже – осмием! И тогда противник накрыл бы меня, как неподвижную мишень. Но нет, мы еще повоюем…

Мысленно приказываю сменить картинку – корабли-миражи маневрируют, перестраиваются. Чужак сбит с толку, но всего лишь на несколько секунд. Сейчас он опять поймет, кто в стае настоящий, а кто – одна видимость.

Есть, есть у него какое-то чутье! И как все-таки хорошо, что космоиды неразумны!

Зато они могут вести огонь – если данный термин тут уместен – подолгу и без видимой усталости.

Готово – он понял, кто есть кто. Прямо в меня летит ослепительный плазменный шар. Не имею никакого желания проверять, выдержит ли защита моего кораблика прямое попадание. Думаю, что нет. Посудины класса «москит» создавались для патрулирования, а отнюдь не для серьезного боя.

Уворачиваюсь. Темнеет в глазах…

3

Какой нормальный человек пойдет во Внешний патруль по доброй воле? Нет таких.

Ненормальный – другое дело. Но не всякий ненормальный, а лишь тот, для кого эта работа – трудотерапия. Его убедят, да и сам он вряд ли будет сильно противиться. Это ведь временно. А терять основную работу найдется мало охотников.

Наша задача: патрулирование дальних задворков Солнечной системы. У каждого из нас есть свой сектор, а в секторе, кроме пустоты, – с десяток следящих автоматических станций да еще танкер-автомат для дозаправки.

В поясе Койпера тьма-тьмущая ледяных глыб, иногда целых планетоидов, а в облаке Оорта их и того больше. Но расстояние! Но объем пространства! Разбросайте по мировому океану миллион шариков от пинг-понга, а потом вооружитесь пребольшим сачком и начните охоту на них – много ли выловите?

Пусто в секторе. Ну, почти пусто. Область моего одиночного прозябания расположена высоко над эклиптикой, но это почти ничего не значит. Вблизи эклиптики плотность ледяных тел – мусора, оставшегося от формирования Солнца и планет, – лишь немногим выше. «Снежки» и ледяные глыбы поперечником в несколько метров залетают в мой сектор сравнительно часто, но очень, очень мало здесь тел, достойных внимания. Для этого ледяная гора должна иметь не только приличную массу, но и определенный вектор скорости. От него зависит, может ли данный объект представлять хотя бы минимальную опасность для Земли и внеземных поселений. Чаще всего – нет. Устремится ледяной Монблан к Солнцу, окутается облаком газов, отрастит, может быть, пышный хвост на радость тем землянам, кто еще не разучился смотреть в небо, – и уйдет навсегда. Для нас ведь сотни тысяч лет – это навсегда, и только так.

Но если существует хотя бы ничтожная вероятность столкновения ядра кометы с Землей, Луной, Марсом и несколькими освоенными астероидами, если оно должно пересечь хотя бы одну космическую трассу, – в распыл ледышку! Мала, очень мала вероятность катастрофы, но не равна нулю. Комета Крячко наглядно показала это и заставила не жалеть средств на Внешний патруль. А Буэнос-Айрес пришлось отстаивать заново.

Автоматические станции засекают приближение объекта, но считается, что решение о его уничтожении должен принимать человек. Глыбу до пяти километров поперечником я уничтожу и сам; более крупный объект раздроблю или хотя бы собью «с пути истинного» ракетой с ядерной головкой, а там пусть автоматика считает новую эфемериду покалеченной ледяной горы. В девяноста девяти случаев из ста эта траектория окажется вполне безопасной. Беда в том, что взрыватели моих ракет рассчитаны на дробление ледяных гор – контактные, да еще и с замедлением. Они не сработают, пролетев сквозь облако газа и пыли, составляющее тело космоида.

Хотел бы я знать: что ему понадобилось возле Солнца?

Гм… возле? Пока не так, чтобы возле. Три расстояния от Солнца до Нептуна. Дальние задворки. Отсюда наше Солнце выглядит просто-напросто очень яркой звездой. Здесь темно, холодно и пусто. Надо быть сумасшедшим, чтобы подписаться на такую работу.

Или временно съехать с катушек.

С людьми моей профессии это случается. Межзвездные перелеты требуют времени, но, как правило, не настолько много, чтобы имело смысл погружать экипаж в анабиоз. Несколько недель, а то и месяцев в тесном обитаемом отсеке, пристыкованном к огромнейшей туше грузового корабля, – то еще удовольствие, я вам доложу. Самое ужасное: рядом всегда одни и те же рожи. И безобидные пороки хороших, в общем-то, людей, не пороки даже, а индивидуальные особенности, вроде привычки сопеть за едой, становятся невыносимыми. Так бы и врезал!..

Ну, терпишь какое-то время. Долго терпишь. Отворачиваешься, скрипя зубами. Загоняешь свою неприязнь поглубже, пытаешься отвлечься на что-то приятное… «Пора в патруль», – неуклюже шутишь, осознав, что по твоей вине возникла неловкость или растет напряжение в экипаже. И все знают: еще не пора, раз способен подтрунивать над собой. А сидящий внутри тебя мелкий бес смееется над твоими усилиями спасти самоконтроль и знай накручивает тебя, усиливая твою злобу до того, что однажды ты не выдерживаешь и…

И по прибытии в порт назначения перестаешь быть членом экипажа. Иных увольняют – иным, кто для Компании более ценен, предлагают пройти курс реабилитации.

Его смысл, кстати, совпадает с желаниями реабилитируемого: либо попасть в человеческую гущу, либо быть запертым в одиночной камере.

Сначала второе. Затем первое.

Невеликие потроха моего кораблика – чем не одиночная камера? От людей меня отделяют миллиарды километров. Сейчас мне совсем не нужны люди. Зато когда я затоскую по ним всерьез – а так и будет, хотя этот факт я готов принять лишь умом, – как раз подойдет к концу моя смена. И я начну считать дни и часы до возвращения на базу.

Потом – оплаченный Компанией отпуск на Земле. Субтропики. Пальмы. Пляжи. Шипение волн, накатывающихся на белый песок. На песке шезлонг, в руке коктейль, а вокруг очень много беззаботных людей, и среди них красивые женщины. Ни к чему не обязывающие слова, флирт, спортивные игры, дайвинг, серфинг, снова флирт под сенью пальм, и в самом воздухе витает что-то сиропное. Пусть рассудок твердит тебе, что фальшива такая жизнь, – наплевать. Да и не жизнь это вовсе. Это пробуждение к жизни.

Потом – снова в рейс. Может быть, даже в составе прежнего экипажа, хотя это скорее исключение, нежели правило. Но годится и прежний. К этому времени вновь пробудившегося к жизни пилота уже можно выпускать из клетки без намордника.

Со мной это случится еще не очень скоро. Пока что я лечу – и лечусь. Одиночеством.

То есть лечился до тех пор, пока автоматическая станция не засекла космоида…

Черное Ничто, и я – крупица в нем. Инородное включение. Хорошо, что Ничто не обладает эмоциями – ему глубоко безразлично мое присутствие в нем.

Можно поспать. Можно побеситься. Прекрасное занятие для мизантропа. Никому нет дела.

А еще можно послушать музыку.

Композиция называлась «Деление бесконечности на нуль» и была весьма тягомотной. Самое то, чтобы ни о чем не думать. Раньше я слушал болеро Равеля – тоже помогало.

Так бы и продолжалось месяц, другой, а то и третий. Подозреваю, что Компания на моем простое ничего не теряет; ходят упорные слухи, что она сдает своих пилотов Патрулю внаем. Наверное, это правда – немного раздражающая, зато рациональная. Осознание господствующей в мире рациональности, а местами даже гармонии, отменно способствует врачеванию психозов. И темное Ничто обволакивает тебя, неслышно спрашивая: «Ну и куда ты рыпаешься? Зачем трепыхаешься, пылинка ничтожная?»

И знаете – помогает.

Ну не скотство ли это со стороны космоида – прерывать процесс лечения?!

Встретились два одиночества…

4

– Вот гад…

Во рту солоно – я ненароком прокусил себе губу до крови. На этот раз космоид едва не достал меня. Он очень целеустремленный космический гость, и «пшел вон» на него не действует.

Машинально наполняю пространство новыми кораблями-призраками. Как и в прошлые разы, это помогает ненадолго.

За каким чертом ему понадобилась наша Солнечная система, хотел бы я знать. Судя по тому, что мы знаем о космоидах, они питаются релятивистскими частицами, а велика ли их плотность близ Солнца? Такая же, как повсюду в Галактике. Частицы солнечного ветра вроде бы не несут достаточной энергии. Плотность жесткого излучения здесь тоже мала – Солнце не магнетар и никогда им не станет. Если космоид нуждается в пище, то зачем ему этот жиденький гомеопатический бульончик?

Псих, наверное…

Мысль плотно застревает в моей голове. Почему бы, собственно, чужаку не быть ненормальным? Иной раз и животное может взбеситься. Это все объясняет: и настырность, с которой космоид прет к Солнцу, и тот удивительный факт, что он явился один, а не с группой дружков. Бывало ли когда-нибудь, чтобы космоиды наблюдались поодиночке, а не группами, вернее, стадами?

Насколько мне известно – никогда.

Выходит, я открыл новое явление.

Тщеславная мысль о приоритете не успевает завладеть мною – опять приходится уворачиваться. Этак я сожгу всю горючку для плазменных двигателей, останутся только слабосильные ионные, а на них не пофинтишь. На них даже не смоешься – чужак не поймет, что я пытаюсь оставить поле боя, догонит и сожжет. Удивившись, что так легко это получилось, – если только природа, создавшая космических животных, должно быть, с жестокого похмелья, не забыла наделить их способностью удивляться.

Между нами говоря, я с удовольствием отказался бы от чести быть первооткрывателем явления. Потом мне, конечно, начнут объяснять, что мое теперешнее состояние как нельзя лучше подходит для встречи с таким вот феноменом натуры… Потому что, дескать, я зол и не менее упрям, не забывая при этом беречь свою шкуру. Доля правды в этом есть – и все же я охотно предпочел бы одиночество и ватное безмолвие.

Теперь моя очередь. Ракеты чужака не берут, они его попросту не замечают, но плазменная пушка – иное дело. Жаль, что зарядов осталось мало. Зато перехват начинает удаваться. Космоид притормозил. Похоже, он не понимает, кто ему противостоит и чего ради. Громадный бык обратил внимание на лающую на него собачонку… роет копытом песок, косит исподлобья кровавым глазом…

Пора «тявкнуть». Два огненных сгустка уносятся в сторону чужого. От одного он уворачивается, второй цепляет «шкуру» противника по касательной. Булавочный укол. Но лучше, чем ничего.

И вновь мой черед уворачиваться…

5

– Тридцатый, слышим вас. Тридцатый, повторите свое сообщение.

Ага, отозвались. Наконец-то. Связь во Внешнем патруле поддерживается через радиоканалы – считается, что этого достаточно, несмотря на колоссальные расстояния. Сверхсветовые передатчики громоздки и дороги, их нет на наших корабликах, а в результате от вызова до ответа проходят десятки минут, если не часы.

– Я еще жив, – хриплю я.

В повторении моего первого сообщения нет необходимости. Вот оно: «Говорит Тридцатый. Вижу на экране неопознанный объект. Иду на сближение». И я рванул наперерез. А через несколько минут уже вопил изумленно: «Тридцатый вызывает Штаб! Это космоид! Одиночный космоид! Попытаюсь перехватить». Все время после этого передатчик оставался включенным, и в Штабе слышали мои междометия. Не все, а те, которые успели долететь. Некоторые еще летят.

И летят распоряжения в ответ. Пока долетело только первое.

Я закладываю сложную фигуру, известную среди пилотов как «кувырок Зильберта». Уж очень близко от меня пронеслись в прошлый раз огненные шары. Противник приноравливается к моему стилю пилотирования; пусть он животное, но животное, способное к обучению. Если не показывать ему новых фокусов, то рано или поздно он меня накроет.

Какая гадость этот кувырок… Если Зильберту нравилось выполнять его, то он патологический извращенец…

Но чужак бьет мимо. Я очень хорошо ушел.

– Жив… – шепчу я для Штаба. – Веду бой…

Выпустить еще пару зарядов из плазменников? Нет, позже. Заряды надо беречь.

Плазменное топливо, кстати, тоже. Его осталось не так уж много.

– Тридцатый! – оживает вдруг радио. – На связи полковник Горбань. Понял вас. К вам идет «Самурай». Оставайтесь в секторе, свяжите нарушителя боем.

Он не спрашивает: «Как поняли?» Пока я отвечу (боюсь, что не очень молодцевато), да пока он получит ответ, пройдет столько времени, что для пользы дела лучше уж помолчать.

Но «Самурай» – это хорошо. Насколько я понимаю, это лидер класса «Рыцарь» – корабль весьма существенный, немногим уступающий ударному крейсеру. Космоиду придется туго.

Но пока туго приходится мне. Удрать с чистой совестью я смогу не раньше, чем расстреляю весь боекомплект плазменных пушек, и на последних остатках горючего.

Залп!

Цереброшлем хорошо фильтрует мыслительный мусор – в сторону противника стремительно летят два огненных шара, а не десять. Десяти там, скорее всего, уже нет…

Так и есть. Осталось четыре заряда. Продержусь ли я до подхода «Самурая»?

Вопрос.

6

– Тридцатый, я «Самурай», иду к вам. Расчетное время подхода – двадцать семь минут.

Двадцать семь, значит… Уже хорошо, что не три часа, но все-таки много. Будет чудо, если я продержусь. Надо постараться. Погибать за просто так я не намерен. Откуда мне знать, что у космоида на уме?

Может, и ничего плохого. Но он вторгся туда, куда ему не следовало вторгаться. И я не в силах его отогнать. Я лишь заставил его притормозить, я преградил ему путь, но все равно мы медленно движемся в сторону обжитых мест Солнечной системы. По-видимому, он туда и стремится. Вопрос: зачем?

Нет ответа. Мы очень мало знаем о космоидах. Ксеноэтология – молодая и пока довольно бестолковая наука. Успев обзавестись сложнейшей терминологией, она не обзавелась главным: пониманием изучаемого предмета. Надавал явлениям неудобопроизносимых кличек – вот тебе и наука, и занимайся ею всю жизнь не без удовольствия. Иллюзия понимания сути. Многим достаточно и иллюзии.

– Запас топлива для плазменных двигателей на исходе.

Этот голос не услышат на «Самурае» – строго говоря, это вообще не голос, а набор электрических импульсов, что генерируется цереброшлемом прямо в слуховых центрах моего мозга. Оба мозга – мой и корабельный – при случае общаются псевдовербально. Наверное, в этом есть какой-то недоступный мне смысл.

Мозг моего «номерного» кораблика разговаривает приятным контральто. Этакая светская львица, зрелая красавица в бриллиантах и мехах, ниспадающих с роскошных плеч, отработавшая до автоматизма игру с примитивными мужскими страстями. С непременной победой над оными, конечно же. Я зову ее Камиллой.

Не Марусей же…

– Рекомендую немедленно вернуться на Базу, – сообщает Камилла с интимным придыханием.

Ну-ну.

Все работает в штатном режиме – будь иначе, Камилла сообщила бы мне об этом ледяным тоном обращения к лакею, не вовремя подавшему мороженое. Горючки мало, но она еще есть. Камилла просто перестраховщица.

– Тридцатый, до подхода «Самурая» двадцать две минуты. Продержитесь сколько сможете. Удачи вам!

Это опять полковник Горбань. Теперь он знает, что я веду бой, но это устаревшие данные. На самом деле я вишу в неподвижности. В нескольких километрах от меня точно так же завис чужой. Если бы солнечный свет был здесь поярче, я увидел бы космоида невооруженным глазом. Это мало кому удавалось.

В бою наступила пауза. Причина не секрет: последним залпом я умудрился крепко зацепить чужого. Это с моим-то вооружением, предназначенным для ликвидации неманеврирующего «противника» а-ля ледяная глыба! Есть чем гордиться.

У меня еще осталось два заряда. Выпустить их прямо сейчас?

Мой мысленный приказ наталкивается на мое же сопротивление. Нет, ребята, в герои я не рвусь. Мне не приказывали уничтожить космоида. Мне приказывали продержаться столько, сколько я смогу. Я это и делаю. Я пока могу. Тяну время.

А курс нашего дрейфа нехорош. Через несколько минут мы пройдем недалеко от танкера – автономной баржи со ртутью. Это рабочее вещество для ионников, плазменной горючки на танкере нет. Да и кто бы мне дал время на заправку?

Но если пауза затянется, мы спокойненько пройдем мимо танкера. Вроде бы космоиды не обращают внимания на неманеврирующие объекты вроде астероидов? Или обращают?..

Хорошо бы он ушел, ожегшись. Вот ведь тупая животина! Получила по рогам, а не отступает. Наш дрейф ей, в общем-то, на руку. Что космоиду нужно около Солнца?

Само Солнце? Что-то не верится. В желтых карликах нет ничего притягательного для них.

Планеты? Земля? Луна? Марс?

Крайне маловероятно. Хотя именно на этот случай я изображаю собой заслон в Фермопилах. Одного сгустка огня хватит, чтобы уничтожить любой лунный поселок. Пусть слон резвится подальше от посудной лавки.

Мысленным приказом вывожу данные о солнечной активности. Может, какой-нибудь особенный протуберанец или вспышка?

Ничего похожего. Спокоен наш желтый карлик, не хулиганит. Вспышек нет, пятен мало. А ведь в Галактике полно звезд, то и дело выбрасывающих в космос океаны плазмы!

Нет, не солнечным ветром интересуется космоид. Тогда чем?

У меня нет ответа.

– Эй, ты, протоплазма! Тебе говорю, пришелец! Тебе известно, что ты сволочь? Нет? Поверь на слово.

И наплевать мне, что эти слова разнесутся на весь космос.

7

– Тридцатый, до подхода «Самурая» семнадцать минут. Держитесь!

Мне уже ясно, что полковник Горбань идет на «Самурае». Подход лидера означает в сущности то, что через семнадцать минут чужак появится на его радарах. И тогда я смогу с чистой совестью свалить отсюда. Горючки мне хватит не только на разгон, но еще и на несколько финтов. Это не может не радовать.

В самом крайнем случае дотяну до Базы на ионных. Долго, но куда мне торопиться? Заправлюсь – и снова в патруль.

Я еще не выздоровел, хотя понимаю это лишь умом. Чувства говорят иное: я-то как раз в порядке, а весь мир сошел с ума и сознательно действует мне на нервы. Все сумасшедшие: руководство Компании, полковник Горбань, космоид этот упрямый…

Кстати. Может ли животное сойти с ума?

Запросто. Собака может заболеть бешенством, лошадь – испугаться и понести. А космоид?

Пожалуй, надо исходить из того, что и он тоже может. Отбился от стада и прет на рожон – ну не псих ли? Максимум через полчаса «Самурай» разделается с ним. Возможно, я увижу это издали.

Если раньше чужак не разделается со мной.

– Я Тридцатый, – говорю я, чтобы полковник Горбань знал, что я пока еще человек, а не плазма и пепел. Затем умолкаю. Мне нельзя отвлекаться – противник может ожить в любое мгновение. Не настолько я наивен, чтобы верить, будто он подстрелен всерьез. Нет, он в полной боеготовности… просто выжидает…

Чего?

Не знаю. Возможно, надеется как раз на то, что я отвлекусь на секунду-другую.

Тьфу. Глупость и антропоцентризм. Я стал думать о моем противнике как о человеке. Зря я надеюсь предугадать его действия. Будь он чужим, но хотя бы разумным – могла бы получиться дуэль интеллектов. Однако всем известно, что космоиды не обладают разумом – не доросли еще.

Мой интеллект (уж какой есть) против его древних инстинктов – вот что такое наша стычка. Вряд ли чужак понимает, с кем связался. А я не имею ни малейшего понятия о его инстинктах, кроме всем известного стадного – того, который сейчас абсолютно не работает.

Задачка.

Не надо мне ее решать, вот что. Мне надо лишь продержаться… семнадцать минут, да?

Пожалуй, уже шестнадцать.

А ну-ка… Еще раз: что мне известно о повадках космоидов? Они стадные существа с развитым социальным поведением – это раз. Они проявляют агрессию лишь тогда, когда чувствуют угрозу, – это два. Они питаются релятивистскими частицами, разогнанными мощнейшими магнитными полями, и черенковским излучением – это три.

И они смертны – это четыре.

Что еще?

Пожалуй, это все. Ксенозоолог скажет больше, а еще больше выдумает, опираясь на непроверенные данные, но я не ксенозоолог. Я простой пилот. Ограниченно информированный. Да еще психически неуравновешенный.

Была, впрочем, какая-то популярная передачка…

Это лишь ощущение, не мысль. Мне кажется, что в той передаче среди пустой болтовни мелькнула фраза, очень полезная для меня сейчас… Что-то очень простое, но очень важное…

Залп!

Космоид приходит в движение, огненные сгустки летят прямо в меня. Их много. Я самонадеянно предполагал, что контузил противника, а он, оказывается, собирался с силами для внезапной и, главное, очень мощной атаки.

Верчусь ужом, выписывая «каллистянский узел». Зверская штучка, инквизиторская выдумка. Я слышу, как хрустит корпус моего кораблика.

Он выдержит. Пилот будет раздавлен перегрузкой раньше, чем корабль начнет рассыпаться. И все-таки я невольно испугался бы, сохрани я способность бояться. Но во время таких маневров мысль только одна: скорее бы это все кончилось!

Зрение восстанавливается вовремя – в последний момент я успеваю увернуться от приотставшего плазмоида. Множу миражи. Чужак сбит с толку, но это ненадолго.

Ворона – и та привыкает к огородному пугалу и перестает обращать на него внимание. Возможно, космоид глупее вороны, но намного ли?

Мои миражи приходят в движение, имитируя атаку. Я иду на ионных, присоединяюсь к арьергарду атакующих фантомов и немедленно получаю отпор. Уклоняюсь, отступаю. Я еще могу играть в эти кошки-мышки. Заодно могу сделать зарубку в памяти: космоиды используют не только пассивную, но и активную локацию. От миражей мало толку.

И тут чужак преподносит еще один сюрприз: он разделяется на основное тело и десятка полтора-два тел поменьше. Те далеко не отлетают, вьются поблизости.

Оп-па! Почкуется он, что ли?.. В голове копошится мысль: а ведь до меня еще никто не видел, как размножаются космоиды. Особей малой величины – надо думать, детенышей – видели не раз, а вот за процессом их рождения понаблюдать не удалось.

И впрямь почкуется? Нашел, однако, время!

А может быть, он таким способом демонстрирует мне свое презрение: пошел ты, мол, не боюсь я тебя, мелкий комарик, не в состоянии ты помешать мне заниматься тем, чем мне хочется… Гм, вряд ли. Я опять приписываю ему человеческие эмоции. Бьюсь об заклад: презирать супостата эти животные не умеют.

Есть и еще одна гипотетическая возможность: если «детеныши» хоть в какой-то степени боеспособны, то чужак попросту обеспечивает себе численный перевес: до этого шел бой один на один, теперь же – один против эскадры.

Веселенькое дело…

Мне не страшно. Пустотой и одиночеством я лечусь от мизантропии и еще не излечился. Нет, я не хочу умирать. Я избегаю смерти, как боксер на ринге избегает получить крюк в челюсть. И если в мою голову забредает мысль о том, что с моей гибелью навеки исчезнет целая вселенная гнездящихся в моем сознании мыслей, образов и воспоминаний, то эта мысль лишь ожесточает меня. Погибнет? Да и черт с ней, невелика потеря!

И в разлаженной психике есть свои преимущества.

8

Вообще-то обученный пилот представляет некоторую ценность для Компании. Она отбирает лучший материал среди тех, кого не заграбастал себе Военный флот. Мне до сих пор любопытно: почему я не подошел воякам? Оценки в училище имел приличные, экзамены сдал хорошо… Впрочем, я особенно не рвался на военную службу, хотя и не афишировал это. Наверное, мою кандидатуру отклонили за недостаточную амбициозность…

Я не в претензии. Здесь у меня больше свободы. На худой конец, из Компании можно уволиться, а с военной службы – только выйти в отставку. Почувствуйте разницу. Ну ладно, хватит об этом.

Не хочу и вспоминать о психологических испытаниях, входящих в учебную программу. Это… неприятно. Не каждый курсант выдерживал, многие срывались. Я оказался в числе тех, кто выдержал. Но ведь мы знали, а когда не знали, то догадывались: это только испытание, надо потерпеть. В жизни пилота нагрузки оказались пожиже, но ведь и жизнь длиннее теста. Любой материал рано или поздно ломается от «усталости».

Я не только взорвался и испортил отношения с неплохими, в общем-то, людьми. Произошло худшее: люди, работа, весь мир осточертели мне настолько, что я утратил здоровый инстинкт самосохранения. Это недопустимо. Пилот, который лишен страха, не должен летать. Патруль – вот единственное, что можно доверить озлобленному невротику, во-первых, потому что в одноместном кораблике трудно угробить кого-нибудь, кроме себя, а во-вторых, потому что на дальних задворках Солнечной системы практически ничего нет. Мириады ледяных тел – потенциальных кометных ядер, – не в счет. Могут пройти годы, прежде чем в патрулируемом секторе произойдет нечто достойное внимания.

Зачем я выбрал космос? Разве на Земле хуже? Ничуть. Даже наоборот. Хотел кому-то что-то доказать? Если да, то только себе. Не слабак, мол. Ну доказал… и что?

Мы занимаемся чепухой. Открываем миры, вводим все новые области Галактики в сферу человеческого влияния. Ищем – и изредка находим – удивительное. Еще чаще ищем рентабельность. Тоже находим. Основываем колонии, возим грузы. Я десять лет их возил. На кой черт?..

Если Вселенная создала разум для познания самой себя, то я тут ни при чем. Если для преобразования, то я лишь ее инструмент, вдобавок один из самых простых. Не унизительно ли?

Восточной философии мне не хватает, вот что. Я бы успокоился на том, что поступаю мудро, следуя своему предназначению, и уж точно не сорвался бы. Инструмент?.. Ну, значит, инструмент. И гордись. Будь рад, что не отброс. Вот так и существуй впредь, находя в жизни мелкие радости и даже какой-то смысл. Нравится?

Это был бы выход. Но – нет, не нравится.

9

– Тридцатый, продержитесь еще десять минут! – беспокоит эфир и мой слух полковник Горбань.

«Самурай» уже недалеко. А у нас снова пауза в боевых действиях. Вопрос в том, насколько она затянется.

Удобнее всего переключить изображение на инфракрасное и наблюдать космоида в псевдоцвете. Тело чужака – в первом приближении сплюснутый сфероид километрового поперечника, этакий чудовищный эритроцит – переливается синим и фиолетовым. Я отчетливо вижу, как по нему бегут волны – не то перистальтика, не то тремор. Шарообразные «детеныши» – желто-зеленые – вьются вокруг космоида, и у меня создается ощущение, что они не прочь воссоединиться с ним, но что-то им мешает. И вся эта картина напоминает нечто до боли знакомое…

Клушка и цыплята? Не знаю, не знаю…

Акула и прилипалы всякие, а также рыбы-лоцманы?

Допустим. Мысль насчет акулы – интересная мысль. Могу ли я допустить, что пытающийся вломиться в Солнечную систему чужак – хищник?

Почему бы нет? Я усмехаюсь, вспомнив ту псевдонаучную телепередачу. Ну конечно, живые организмы должны образовывать экосистему! Это просто, как дважды два. Где встречаются травоядные, там обязательно возникнет питающийся ими хищник. В реальности их эволюция идет параллельно и взаимосвязанно. Если в космосе возникла живая материя, она должна породить как существ, питающихся подножным кормом, так и пожирателей этих существ. Первых будет гораздо больше, чем вторых, и первые скоро придут к стадному образу жизни как наиболее рациональному, зато вторые запросто могут быть одиночками – этакими космическими леопардами… Вот почему он один. Вот почему он не применяет против меня векторную гравитацию – он просто иного вида! Бодаться может бык, но не волк. И вот почему встреча с ним состоялась только сейчас, а не столетие назад. Космических хищников просто мало – иначе в Галактике не хватит «травоядных», чтобы прокормить их!

Стройно?

Стройно.

Правда, на вид мой противник ничем не отличается от типичного «травоядного» космоида, и это слабое место в моих рассуждениях. А с другой стороны, разве я специалист? Тут и ксенозоологу немудрено ошибиться. К примеру: сумел бы чужак легко отличить обыкновенного земного льва из Серенгети от обыкновенной земной антилопы гну? У обоих четыре конечности, одно туловище, одна голова, два глаза, два уха, один хвост, плавники и крылья отсутствуют…

Итак, хищник?

– Тридцатый, как дела? Продержитесь еще немного. Мы идем.

Пересилив злобу, отвечаю, что все в порядке. Идут они, видите ли. Небрежно интересуются, как у меня дела, как будто я занят чем-то обыденным. Полковник Горбань хорошо устроился: залп главного калибра «Самурая» прихлопнет космоида, как муху, и полковник повесит себе на грудь медаль. Возможно, он не забудет и меня, но много ли мне с того пользы, если чужак превратит меня в плазму? Странно, что он еще не разделался со мной. Он сильнее. Я еще жив только потому, что космоид ведет себя странно. Все-таки замечательно, что он – животное…

Разъяренный бык, получивший по носу? Не очень голодная и оттого трусоватая акула? Осторожный, но упорный в своих намерениях старый медведь? Свихнувшийся кит?

Отвергая доводы рассудка, я упорно цепляюсь за привычные и скорее всего ложные аналогии.

Но за что же мне еще цепляться?

10

Два заряда для плазменных пушек – это ничтожно мало. И все же я трачу один заряд, целясь не в космоида, а в одного из «детенышей» – того, что отлетел от «родителя» дальше других и практически не маневрирует.

Попал!

Это почти красиво. Комок огня, удаляясь, превращается в яркую искру и, соприкоснувшись с «детенышем», вспухает ярко-красным облаком. Как фейерверк. Облачко быстро гаснет. Нет больше «детеныша».

Зачем я сделал это? Чтобы разозлить чужого? Если они заботятся о потомстве, то моя участь незавидна – космоид наверняка ринется в атаку и на сей раз не станет осторожничать.

Может быть, мне того и надо? К классическому самоубийству я, видимо, не готов, но почему бы не спровоцировать смертельно опасную ситуацию? Спокойно и расчетливо. Без страха и сожаления.

Да, наверное, это так. Ну что же ты, галактическая тварь? Я здесь. Атакуй! От первого твоего наскока я еще могу уклониться, но потом ты меня добьешь. И если в тебе есть толика инстинкта самосохранения, ты успеешь расквитаться со мною и удрать, прежде чем тебя накроет «Самурай».

Но чужак остается неподвижным, и я уже ничего не понимаю. Какую еще аналогию можно применить к «детенышам»? Зайчонка, оставленного на произвол судьбы непутевой зайчихой? Паучат, которые для паучихи не более чем еда? Может ли достаточно высоко организованное существо не проявлять никакой заботы о потомстве?

При известной плодовитости – может.

Или… никакое это не потомство.

11

Чужак снова в движении – правда, оно больше заключается в изменении формы космоида, чем в приближении ко мне. Колоссальная газопылевая туша похожа сейчас на водяной пузырь в невесомости, этакую колышащуюся медузу. Отчего-то у меня складывается впечатление, что космоид отнюдь не разъярен. Наоборот, он очень, очень доволен! Он блаженствует. Если только все это мне не мерещится…

Да. Гм. Если я начну исходить из того, что мое воображение чересчур разыгралось, то не приду ни к чему. Следовательно, примем за истину: космоид наслаждается. И утвердим это волевым решением. Теперь логичный вопрос: чем он наслаждается?

Удивительно, но в этот момент я начинаю соображать быстро и точно. Первое: что изменилось?

Я разнес в атомы одного из «детенышей»… нет, лучше буду называть их «наездниками». Из того факта, что я до сих пор жив, прямо следует, что вовсе не детеныши вьются вокруг туши чужого. Всякая тварь, носящая свое потомство на спине, защищает его, что вполне понятно: сказавши «а», изволь сказать и «б».

А кого еще носят на себе животные?

Паразитов!

Спокон веков животных донимают клещи, слепни, оводы, комары, пиявки, и я уже не говорю о грибках, ленточных червях, нематодах, лямблиях, сомиках кандиру и прочих любителях пожить за чужой счет, имя им легион. Кроме травоядных и хищников, в нормальной экосистеме обязательно должны возникнуть и паразиты. Это кое-что меняет. Северный олень летом спасается от гнуса, забравшись в речку по самые рога. Облепленная слепнями лошадь ржет и брыкается. Измученный укусами бык, и без того далеко не ангел кротости, теряет всякое подобие социального поведения…

И может покинуть стадо, помчавшись в исступлении невесть куда!

Вот и возможная причина одиночества чужого. Имею ли я право опираться на такое допущение? Вполне. Когда «наездники» отлепились от тела космоида, он, жестоко истерзанный, испытал настоящее блаженство…

– Покусали тебя, бедолага? – сочувственно произношу я. – Что, несладко пришлось?

И плевать мне, что эти слова услышит полковник Горбань.

Теперь второе: а кто, собственно, согнал космических паразитов с чужака?

Очевидно, я и согнал. Вопрос: как?

Любое мое движение записывается, но мне нет нужды просматривать записи. Я стрелял. Я маневрировал на плазменных и ионных. Ставил миражи. Болтал по радио. Больше ничего.

Ну, положим, болтовня и миражи никак не могли сыграть роль репеллента.

Стрельба? Тоже, пожалуй, нет. Я попал в противника дважды, и оба попадания не произвели на «наездников» никакого впечатления…

Что было дальше? Я имитировал атаку, укрывшись за кораблями-миражами. Потом я отступил, а космоид продвинулся вперед. Тут-то паразиты и соскочили с хозяина.

«Трехмерную карту с траекториями!», – мысленно приказываю я Камилле. В ответ она ледяным тоном надменной леди рекомендует мне немедленно вернуться на Базу, но управление все-таки не перехватывает и выполняет требуемое. Верчу карту так и этак. Знаю: ответ где-то здесь, совсем рядом.

Вот он!

Мой выхлоп. Мой ионный выхлоп. Космоид попал в облако ионизованной ртути, отпугнувшей паразитов. Попал – и блаженствует, наслаждаясь отсутствием зуда, или какие там неприятные ощущения причиняют ему «наездники», не знаю. Не от ртутных паров он в восторге, а оттого, что его не кусают!

Вот ведь как просто…

Впрочем, бывают животные-паразиты, а бывают и мысли-паразиты. Одна из них как раз забралась в мои извилины: это не единственное объяснение, и версию с детенышами нельзя считать списанной в утиль. Например, ртуть могла подействовать на космоида опьяняюще. Чужой натурально окосел, а его детеныши брызнули во все стороны от такого родителя и ждут вне границ ртутного облака, когда тот протрезвеет… Возможный вариант?

Возможный.

Гоню его в шею. Не знаю почему, но такое объяснение мне не нравится. Я не хочу его, а значит, его не существует. Почему? Потому. И подите вон с такими вопросами. У меня нервное истощение, понятно? Я псих. Хотите зарычу?

Кстати. Вот вам и ответ, для чего чужой так рьяно ломится в Солнечную систему. В ее пределах мы летаем на ионниках уже не первое столетие. Иногда используется ксенон, но чаще – ртуть. Распыленного за века вещества хватает, чтобы солнечный спектр дал в поглощении линии ртути. Космоид засек их и помчался на дезинфекцию. Кто мог знать, что ртуть является репеллентом для космических паразитов?

Теперь знаем.

Здесь, на периферии, смехотворно мала концентрация ртутных молекул, но во внутренних областях Солнечной системы она много выше. Туда-то и стремится космоид, как рыба стремится к выступу рифа, чтобы потереться о него, счищая с чешуи всякую мерзость…

Но облако ртутных паров – не риф. Долго ли ему рассеяться в пространстве?

Не сказал, только подумал – и все равно накаркал. Кружащие вокруг космоида «наездники» подбираются ближе к хозяину, и вот уже один из них прилипает к нему… За ним – остальные.

И чудовищная туша вновь приходит в движение. Измученная, исступленная живая громадина инстинктивно желает только одного: ибавиться от мучителей. Чужаку кажется, что впереди много ртути. Может, оно и так, но его не подпустят даже к орбите Нептуна. Нельзя его подпускать. Это все равно что пустить в свой дом сумасшедшего с огнеметом.

На его дороге пустяк – я.

– Тридцатый, доложите обстановку! – гремит в эфире полковник Горбань. – Что вы там болтаете? Кого покусали?

Быстро он отреагировал. «Самурай» уже совсем близко.

И тогда я делаю неожиданное – в том числе для самого себя.

Разворачиваю нос моего кораблика.

Ловлю в прицел ртутный танкер. Даю увеличение, корректирую наводку.

Мысленно командую: залп!

Какой может быть залп, когда остался всего-навсего один заряд? Но и одного достаточно.

Шар огня – последний! – устремляется к цели. До нее далеко, и плазменный заряд, ослепив на мгновение, летит гаснущей искрой…

Попадание!

Вот это вспышка! Не вижу и приближать не хочу, но могу представить, как из развороченного борта танкера хлещет струя ртути. Вырвавшаяся в космос жидкость мгновенно твердеет ртутными шариками, но этого я тоже, конечно, не вижу. Зато вижу облако газа. Жидкости мало, мой заряд расплавил лишь малую часть запасов твердой ртути в пораженном баке, а больше испарил. Роскошное облако. Часть ртутных молекул, вероятно, ионизована – ты ведь любишь ионизованную ртуть, чужак? Или тебе сгодится и нейтральная?

Не знаю. Но радостно вижу, как нелепая туша космоида приходит в движение. Чужаку больше нет дела до меня, стойкого оловянного солдатика. До внутренних областей Солнечной системы ему тоже нет дела. Набирая скорость, космоид мчится к ртутному облаку, как голодный к хлебу, как обмороженный в тепло, как…

– Тридцатый, что происходит? – неистовствует полковник Горбань. – Тридцатый, вы что, с ума сошли?

Ага. И не сегодня.

Часть II

Не время для слонов

1

Камера – три метра на метр восемьдесят. Койка. Привинченный к металлическому полу стол. Табурет и тумбочка – разумеется, тоже привинченные. Вдруг мне придет в голову обрушить тумбочку на чью-нибудь голову?

Открытый санузел. Стесняться мне все равно некого – сижу в одиночке.

За что, кстати, большое спасибо. Одиночное заключение в кораблике класса «москит» или в тюрьме на военной базе – велика ли разница?

Правда, здесь у меня бывают посетители.

Они докучают. А поначалу меня часто водили на допросы, что было еще противнее. Раздражала не злобность следователя и не дотошность – глупость. Водили меня и к психиатрам – я не понимал зачем. Должно быть, хотели установить, вменяем ли я, и в соответствии с диагнозом решить, куда отправить – на скамью подсудимых или в психушку. Им всем хочется определенности.

Смешно. Нелепая трата времени. Ну придут они со временем к какому-то решению – и что, их жизнь от этого переменится? Ничуть. Моя жизнь – другое дело. Очень она им интересна! Вот мне бы и позволили решать за себя! Я бы выбрал одиночную камеру. Неужели они остались бы недовольны?

Как видно, нет. Предупреждающе дзенькнув – трогательная забота о моей психике, – открывается тяжелая дверь, и в камеру входит адвокат в лейтенантском чине. Кучу бумаг несет. Озабочен.

Здоровается, подсаживается к столу. По привычке хочет пододвинуть табурет – ан не тут-то было. Привинчен на совесть.

– Суд назначен на двадцать пятое.

Мне наплевать, на какое число он назначен, но я спрашиваю:

– А сегодня у нас что?

– Двадцать второе. И помолчите немного, пожалуйста! Мы должны обсудить линию защиты. – Он копошится в бумагах. – Ага… вот. Результат психиатрической экспертизы: вы признаны полностью вменяемым. Но вот заключение медицинской комиссии Внешнего патруля: «В связи с нервным истощением ограниченно годен, нуждается в реабилитационном периоде». Вы сами выбрали Патруль. В соответствии с существующей практикой вы и были туда направлены. Так?

Киваю. К чему он клонит?

– Я намереваюсь построить защиту на том предположении, что в момент совершения вами… э-э… уголовно наказуемого деяния вы находились под психическим влиянием космоида и, следовательно, не можете быть признаны полностью вменяемым на тот момент. Полагаю, речь может идти только о частичной вменяемости. Вы согласны?

– И как частично вменяемый я буду подвергнут частичному наказанию? – ехидничаю я. – Какая-то моя часть останется в тюрьме, а какая-то пойдет погулять?

– Перестаньте! – сердится он. – Я здесь для того, чтобы вам помочь.

Ага, мне. Я его насквозь вижу. Назначен моим адвокатом, поскольку подошла его очередь, плевать ему на меня с высокой колокольни, перед начальством робеет, однако тешит себя надеждой исполнить долг образцово. Мечтатель хренов. И весь он какой-то неубедительный. Так выглядят неудачники, еще не осознавшие, что уж кому-кому, а им трепыхаться бесполезно – карьеры все равно не сделать, другие обойдут на повороте, – но уже начинающие об этом догадываться. Помочь он мне тщится, ага. Отменный помощник!

– Занятно, – говорю я, превозмогая отвращение. – Ну и как, любопытно мне знать, вы докажете факт этого… психического влияния космоида на меня?

– Доказывать ничего не придется. – Он прямо-таки цветет. – Напротив, это обвинение должно будет доказать, что такового влияния не было. Но ведь оно было, не так ли?

Еще немного – и он подмигнет мне. А я в ответ дам ему по роже.

– Не было.

– Простите?..

– Не было никакого влияния, понятно? Я полностью отдавал себе отчет в моих действиях, так и на суде скажу.

Он пребывает в замешательстве недолго. На его розовую физиономию наползает отменно мерзкая хитренькая улыбка. О боги!

– Ну конечно! Вы и не должны были ощутить это влияние. Если бы ощутили, то, наверное, приняли бы должные меры, не так ли?

– Какие еще меры?

– Аутотренинг как минимум. Доклад о внешнем воздействии на вашу психику. В крайнем случае вы покинули бы район патрулирования, и никто бы вас за это не осудил. По всей видимости, вы стали орудием в руках противника, не осознавая этого.

– Хорошее орудие, ага! Продырявил танкер. Его небось уже залатали. Нанес невосполнимый ущерб человечеству!

– А потом?

Он не так глуп, как кажется.

– А потом вы заняли позицию между космоидом, вошедшим в облако ртутных паров, и приближающимся «Самураем». Вы отзывались по радио, подтверждали получение приказов, но не выполнили ни одного из них. Наоборот, вы маневрировали так, чтобы все время оставаться на линии космоид – «Самурай». Верно?

– Верно.

– Тем самым вы сделали невозможным поражение цели. Прикрыли ее собой. На ваше счастье, полковник Горбань несколько минут не решался атаковать. А что произошло после этого?

Пожимаю плечами.

– Ну ясно что… Космоид рванул прочь – только его и видели. Стряхнул паразитов и удрал. Паразиты, по-моему, сдохли… Сколько раз можно повторять одно и то же?!

– Не горячитесь. Лучше подумайте, как это выглядит со стороны. Сначала вы ведете с чужаком бой и держитесь молодцом. Затем по необъяснимой причине атакуете автоматический танкер. И наконец, прикрываете чужака собой. Налицо радикальное изменение целевых установок на диаметрально противоположные. Чем оно вызвано, если не внешним воздействием на вашу психику, я вас спрашиваю?

Молчу. Ему не понять.

– Отвечаю: помимо упомянутого воздействия не существует ни одной веской причины вашего неадекватного поведения. И я, заявив об этом суду, требую полного оправдания. Ваше мнение?

– Чушь. Меня не оправдают.

– Конечно, нет! Но суд может учесть особые обстоятельства. Я могу почти гарантировать вам относительно мягкий приговор.

– Сделайте мне одно одолжение, – медленно произношу я.

Он – само внимание.

– Забудьте всю эту чушь. Просто скажите на суде: «Прошу о снисхождении для моего подзащитного». Судья спросит, на каком основании. А вы ему: «Он пообещал разбить мне в кровь морду и сунуть меня башкой в унитаз, если я выберу более эффективный способ защиты». Вот и все.

Адвокатишка лупает глазами. Наверное, ему кажется, что я нахожусь под враждебным психическим влиянием с самого детства и по сию пору.

– Но как же… – мямлит он.

– Вы отказываетесь?

– Я не могу защищать вас подобным способом!

– Ага… – Я поднимаюсь с койки и засучиваю рукава. – Тогда не обижайтесь…

Он выскакивает из камеры со сверхъестественной скоростью. А я валюсь обратно на мое лежбище, ухмыляясь: все-таки развлекся.

А, чушь! Суета сует и всяческая суета – вот что такое жизнь человеческая. Только каждый суетится по-своему. Адвокатишке, наверное, кажется, что я выпал из суеты, поскольку ничуть не забочусь о своем ближайшем будущем, но адвокатишка ошибается. Я тоже суечусь по-своему, дистанцируясь от людей по мере сил – увы, не слишком успешно. В одиночной камере нет одиночества. Я искал его в космосе, но не нашел и там.

2

Он больше не пришел, а у меня было время подумать. То, что мое дело должен был рассматривать военный суд, а не гражданский, меня не особенно возмущало. В конце концов, Внешний патруль – военное формирование, подчиненное Верховному командованию, и каждый пилот Патруля считается мобилизованным. Что до меня, то я точно подписывал какие-то бумаги. И ладно. Совершенно ясно, что мне собираются инкриминировать: неподчинение приказу в боевой обстановке и уничтожение ценного имущества. Вряд ли обвинение будет настаивать на том, что я – засланный космоидами диверсант. А жаль. Я бы посмеялся.

Ловлю себя на неприятной мысли: уж если я начал прикидывать варианты моего будущего, значит, мне на него не наплевать. Это ново. Неужели я мало-помалу выздоравливаю? Если так, то это ужасно несвоевременно.

В назначенный день никто не приходит за мной. Медленно-медленно тянутся резиновые часы. Гуттаперчевые минуты. Как обычно, в положенное время мне приносят еду – и ничего более не происходит.

Забыли обо мне, что ли? Невозможно. Перенесли день слушания? Возможно, но почему адвокатишка не явился сообщить мне об этом? Неужто в самом деле испугался получить по морде?

С него станется.

3

– Встаньте-ка! Н-да… Это надо же довести себя до такого состояния! Вы когда брились в последний раз?

Новый посетитель с капитанскими знаками различия почти не раздражает меня. Молод, подтянут, энергичен, очень точен в движениях, но главное – глаза. Насмешливые. По-видимому, он не чужд юмору. Живая машина с продвинутым интеллектом.

Хотел послать его подальше, а сказал другое:

– Ну что суд?

– Не терпится? – Он качает головой и ухмыляется. – Ох, люди, люди… Всем хочется определенности, как будто в этом счастье. Ждать невмоготу, а?

Он хам, но дистанцирует себя от людей, и мне это нравится.

– Значит, не сегодня? – Я валюсь на койку.

– Возникли обстоятельства… Скажите-ка лучше сами, каким может быть приговор по вашему делу?

– Любым. Зависит от тяжести последствий.

– Именно! – Он рад моей догадливости. – Как раз с последствиями еще далеко не все ясно. Короче. Вы нужны. Мне поручено сделать вам предложение от имени командования.

– Мне? Преступнику?

– Вы еще не осуждены. Ничего не могу вам обещать на будущее, но юридически вы пока что не преступник, а обвиняемый. Причем обвинение с вас может быть снято. – Он делает многозначительную паузу, но если он надеялся, что она произведет на меня живительное впечатление, то зря.

– В зависимости от неясных пока последствий?

– Именно. Вы ведь не думали, что в зависимости от вашего поведения?

– Не думал.

– А зря, – наносит он неожиданный укол. – Не скрою, ситуация складывается крайне неопределенная. Все может быть. Не исключено, что кое-что может зависеть от вас. Словом, умывайтесь, брейтесь и пошли со мной. Конечно, в том случае, если это вас устраивает.

Мне не нужно времени на анализ. Я уже все понял.

– По-видимому, ситуация складывается так, что я нужен позарез?

– Возможно, не «позарез», но да.

– Отрадно. А если я откажусь, меня, вероятно, принудят силой?

– Ну зачем же силой? – смеется он. – Нам нужно ваше добровольное участие, а как прикажете вас уговаривать? Семьи у вас нет, друзей вы тоже растеряли, любимой женщиной не обзавелись, словом – законченный мизантроп. К своей судьбе вы, похоже, равнодушны. Надеюсь, вы не думали, что я пришел сюда, чтобы грозить вам пожизненной каторгой на астероидах?

– Кто вас знает…

– Лжете. Вы этого не думали. И я, представьте себе, тоже не болван. Угрозами вас не возьмешь. Но вас можно заинтересовать, не так ли? Или ошибаюсь?

Не очень-то он ошибается.

– Кстати, нам надо познакомиться, – говорит он. – Капитан Новиков. Отдел оперативного планирования. Мне поручено ввести вас в курс дела в случае вашего согласия… думаю, я могу интерпретировать это как «предварительное согласие». Вы даете его?

– Я ничего не обещаю.

– Но и не отказываетесь. Для вас это уже много. Итак. Речь пойдет не о залетном космоиде и дырявой лоханке со ртутью. Речь пойдет о Потусторонних… Молчать!

Но я уже хохочу – радостно и неудержимо.

4

Это не летающие тарелочки. Это хуже.

Никто не спорит, что в Галактике много странного. Есть в ней удивительные объекты, до сих пор толком не объясненные наукой, – да вот хотя бы сгустки Вайнгартена, к примеру. Есть естественные и индуцированные нами гиперпространственные туннели. С индуцированными понятно, но в результате каких катаклизмов образовались естественные – загадка, хотя недостатка в гипотезах не ощущается. Есть объекты и вовсе загадочные. Галактика огромна, и что удивительного в том, что на сто тысяч нормальных объектов всегда сыщется один ненормальный? Природа горазда на выдумки, и можно не сомневаться в том, что нам известен далеко не полный их список. Вот через несколько тысяч лет, когда наши корабли доберутся до самых отдаленных частей галактического диска… нет, даже тогда лишь глупец или враль посмеет утверждать: все, мол, больше чудес не будет. Где-нибудь да сыщутся.

Но это так, к слову. Главное, что все эти чудеса проходят по департаменту астрофизики и элемента чертовщины не содержат.

Есть другое. Таинственно исчезнувшие корабли, причем исчезнувшие там, где исчезать нет причины. «Летучие голландцы». Аномальные явления великого множества разных типов, подтипов, классов и разновидностей. Якобы экипаж грузовика «Анадырь» наблюдал в гиперпространственном канале иную вселенную. Якобы экипаж эсминца «Зловредный», приблизившегося к таинственному сгустку материи, был переброшен во времени вперед на одни сутки, а когда он осознал это, сгустка и след простыл. И еще вагон с тележкой всевозможных «якобы». Мол, экипажу одного суденышка не повезло крайне прискорбным образом: во время заурядного рейса все тринадцать человек разом почувствовали дурноту, а когда пришли в себя, обнаружили, что сердца у всех стучат справа, печень переместилась влево, и так далее, словом – люди превратились в свои зеркальные копии. Хуже того: по прибытии к месту назначения выяснилось, что все органические молекулы корабля и экипажа поменялись на изомеры. Хиральная чистота белковых молекул сохранилась, но из «левой» превратилась в «правую». Вылилось это в то, что человеческая пища перестала быть пригодной для этих несчастных, коим до конца дней пришлось питаться специально синтезированной для них белковой пастой, служа пожизненно подопытными кроликами для военно-космической медицины… и так далее, и тому подобное. Словом – чушь и байки. Мифы Древней Греции.

– Кое-что чушь, а кое-что и нет, – не соглашается капитан Новиков. – Не скрою, некоторые эпизоды лежат целиком на нашей совести. Мы давали прессе кое-какие материалы, организовывали идиотские комментарии, негласно поддерживали клубы сумасшедших фанатиков и продолжаем это делать. – Он тонко улыбается, беря с подноса чашечку кофе. – Если нельзя скрыть, то надо дискредитировать, а для этого чем больше шумихи, тем лучше. Вот, скажем, вы – человек озлобленный, но здравомыслящий, – верите в «эффект Степанищева»?

– Нет.

– И напрасно. А в «эффект хрустальных струн»?

– Тоже нет.

– Теперь правильно. Это выдумка для дураков. Но кое-что есть, это точно. – Он с наслаждением прихлебывает кофе. – Столетия мы считали, что Галактика пуста. Мы не находили ни «братьев по разуму», ни врагов. Однажды нашли космоидов, но они оказались безмозглыми тварями. Надеялись найти их «пастухов» и заранее боялись их. Но не нашли. Нашли другое.

Он делает паузу. Мы сидим в каюте старпома на крейсере «Гладиатор» – внешне строгой, но вполне комфортной. Та же камера, только с мягким креслом. Охраны нет, да и не нужна она. Не бойтесь меня, капитан Новиков, полковник Горбань и генерал Зельц. Я могу взбрыкнуть, но глупостей не наделаю. Я заинтригован, и капитан это понял. Уж не знаю, под чью персональную ответственность он вывел меня из тюремных стен, но он во мне уверен. Это немного бесит. Несильно так.

С другой стороны – глухая зона…

Самая неинтересная из выдумок о галактических аномалиях оказалась правдой.

Область пространства (или не-пространства?) сферической формы, характерным поперечником в несколько тысяч километров, не излучающая и не пропускающая никакого излучения, – вот что такое глухая зона. Это не черная дыра. Это не «угольный мешок» – плотное скопление космической пыли. Это вообще непонятно что.

Тяготение – нулевое. Отражение – нулевое. Излучение – нулевое. Магнитного поля нет. То ли Ничто, то ли Нечто. Невразумительный объект.

– Глухая зона была замечена через восемьдесят часов после вашего… воздействия на танкер. Примерно в том же месте, но танкер вне ее границ. Скорость зоны относительно Солнца – нуль. Она не прилетела. Она возникла.

– А космоид?

– Удрал задолго до ее появления, и очень шустро. Вы ведь сами это видели.

Ах, вот оно что! Штабные умы связали визит космоида с последующим появлением глухой зоны. Место – почти то же. Время – после. Восемьдесят часов – это не срок. Как не связать одно с другим! Чисто армейская логика. Причина, мол, и следствие. А я им нужен для того, чтобы войти в контакт с глухой зоной, чем бы она ни являлась. Допустим, она – корабль пришельцев уж не знаю откуда или канал в их мир. В иную вселенную, иное измерение, параллельное пространство, недостающее вписать. Почему именно я? Ответ прост, как мычание: они и в самом деле подозревают, что космоид каким-то таинственным образом влиял на меня, чего раньше ни с кем из пилотов не замечалось. А поскольку космоид, по их мнению, как-то связан с глухой зоной, последующие действия военных напрашиваются сами собой: взять меня да и подвести поближе к черному ничто, а не подействует – так окунуть в него с головой. Авось это даст результаты.

И мне становится смешно.

– А правда, что объекты, углубившиеся в глухую зону, не возвращаются? – интересуюсь я.

– Автоматические – да, – признает Новиков. – Зонды исчезают бесследно. Насколько мне известно, войти в глухую зону на пилотируемом корабле никто никогда не пробовал.

– И тем не менее вы предлагаете мне…

– Мы предлагаем вам прогулку в ближайшие окрестности глухой зоны без пересечения ее границ, – перебивает Новиков. – Одноместный корабль, приличный срок автономности, двусторонняя связь…

Как это иногда противно – быть провидцем!

5

Меня инструктируют. Полковник Горбань – плотный мужик невысокого роста с бульдожьими складками на физиономии. Нечто подобное я и представлял себе. Он больше молчит, да и о чем ему со мной говорить? Отчетливо видно, что ситуация ему крайне не нравится – вместо того чтобы растереть в слякоть ничтожное насекомое, осмелившееся не выполнить его приказов, он теперь вынужден использовать это насекомое в операции. Наверняка не его идея. Не умею читать мысли, но знаю: он жалеет, что не сжег меня, когда я заслонял собой улепетывающего чужака. Не решился. Был огорошен и морально не готов. Проявил слабину. Так он думает.

Молчит и всем известный генерал Зельц. Молчит и трет подбородок знаменитый ас майор Тыгдымов. Капитан Новиков тоже присутствует. И еще несколько офицеров. Один из них разглагольствует перед демонстрационным экраном, а на нем – светящиеся точки, много точек. Боевые единицы. Эскадра, не меньше. Вьются вокруг обозначенной пунктиром сферы, как мошки возле абажура.

Вот она – сфера. Глухая зона.

Моя цель.

– Повторяю, вам надлежит подойти к объекту на минимально возможное расстояние. Поскольку объект не излучает и не отражает никаких волн или частиц, навигация возможна либо по маякам, либо – как паллиатив – по звездам. Знакомая вам капсула типа «москит» оснащена дополнительным…

И так далее.

Запоминаю. Оружия у меня на борту, разумеется, не будет – зато будет внешнее управление на случай, если я опять выкину какую-нибудь штуку.

А я выкину?

– Мы ценим вашу готовность к сотрудничеству, – продолжает свою речь оратор в погонах. – В случае успешного исхода все обвинения с вас будут сняты.

Трудно сказать, что он разумеет под успешным исходом. Боюсь, он и сам этого не понимает. Ему по должности не положено.

Генерал Зельц важно кивает. Полковник Горбань не смотрит на меня. Кажется, все присутствующие уверены: я с радостью ухвачусь за предложение и сделаю именно то, чего они от меня хотят.

И это мне не нравится.

6

По краю черноты – Центавр, Индеец, Летучая Рыба. Искры звезд гаснут, коснувшись непроницаемой сферы. Глухая зона рядом. Она наплывает на меня, или, вернее, я подплываю к ней, как инфузория к киту, – масштабы схожие. Погасла желтая альфа Центавра. Я приближаюсь. Когда чернота закроет полвселенной, я коснусь глухой зоны, но только этого не произойдет. От меня ждут большего, чем бесславное и бесследное исчезновение в черной западне, откуда не возвращаются зонды.

Кто я?

Чрезвычайный посол? Чувствительный датчик? Наживка?

Майор Тыгдымов – видимо, фрондер в душе – единственный из всех пожелал мне удачи и хлопнул по плечу. Чего там, мол. Коллеги. Оба бывали в передрягах.

Торможение – струи ионизованной ртути рвутся из носовых сопел. Все та же ртуть… Если люди не перейдут на какое-нибудь другое рабочее вещество для ионников, им не придется долго ждать нового визита истерзанного паразитами космоида. Явился один – повадятся и другие.

Ну и ладно. Мне-то что за дело?

Гаснут звезды. Уходит за край глухой зоны созвездие Жертвенника. Оно не для меня. Я не жертва, поскольку не ощущаю себя таковой. Я свободен, и мне нисколько не страшно. Вот генерал Зельц, полковник Горбань, майор Тыгдымов, капитан Новиков – жертвы. Своего страха, во всяком случае.

Кончилось торможение, и звезды по краям черноты перестали гаснуть. Я на месте.

И это называется минимально возможным расстоянием? Я мог бы подобраться и ближе. Но пеленги на маяки те, что надо.

Чуть-чуть подрабатывают ионники, компенсируя притяжение Солнца, весьма слабое на таком удалении. На угольно-черную сферу, раскинувшуюся передо мной, оно вообще не действует, ну а мой кораблик – иное дело.

Тот самый кораблик. Камилла, ты жива?

– Готова служить, капитан.

То-то же.

Разумеется, она готова повиноваться мне с известными ограничениями, но спрашивать ее об этом бесполезно. Скорее всего, она сама о них пока не знает.

– Камилла, мне нужны характеристики объекта.

Секундная заминка – и ответ с оттенком снисходительности:

– Прошу уточнить, о каком объекте идет речь.

– О том, что прямо передо мной. О глухой зоне.

– Названный объект отсутствует.

Камилла не видит его. В ее понимании зрение – это ловля света. Если объект не испускает частиц и волн, значит, объекта не существует. То, что чернота закрыла полнебосвода, ее не волнует – оставшихся навигационных звезд еще предостаточно. Звездные поля тоже никуда не делись, и по их покрытию объектом можно рассчитать, что его и меня разделяет совершенно ничтожное расстояние – около десяти километров. Но объекта, с точки зрения Камиллы, не существует.

Мозг моего кораблика не свихнулся. Он просто так устроен.

Ждать мне, вероятно, предстоит очень долго. Ничего, я никуда не спешу… Можно расположиться поудобнее и предаться безделью в ожидании той минуты, когда гостю приспичит как-либо повлиять на меня.

Ага, как же. Делать ему нечего – только забавляться с такими микроорганизмами, какими ему, наверное, кажутся люди, если только он наделен сознанием и органами восприятия. Я не ощущаю ровным счетом ничего.

Лишь гадаю, какие ощущения могли бы последовать в случае… Тьфу, да в каком случае? Ничего же не происходит!

Эй, дура черная, шарообразная, тьма непроглядная, ты зачем здесь?

7

А ведь и правда: было время, когда не исключалось: где стадо, там же поблизости обретается и пастух. Было такое время – и кончилось. Никто и нигде не встречал существ, пасущих стада космоидов. Они оказались чем-то вроде наших китов – свободными, пусть и не слишком разумными, существами, не нуждающимися ни в каких пастухах. А может быть, мы все-таки ошибались?

Сначала визит космоида, затем появление глухой зоны… Не бывает таких совпадений! Это чувствуют все: Новиков, Горбань, Тыгдымов, Зельц… Чувствую это и я.

Итак… пастух?

Почти наверняка он не из нашей Вселенной – это следует из его свойств. Вот и вопрос: зачем «потустороннему» существу пасти космоидов, являющихся частью нашего, и только нашего, мира?

Никто не станет гонять стада ради удовольствия. Пастухи пасут скот для какой-то насущной выгоды. В чем тут выгода? Не разглядишь и в кварковый микроскоп.

Кроме того. Пастух может отправиться на поиски отбившейся от стада овцы, но коль скоро овца обнаружена, ее следует гнать к стаду. Почему в таком случае глухая зона не спешит вслед космоиду, а мертво зависла на периферии Солнечной системы?

Нет, это не пастух…

Быть может, наблюдательное окно из той вселенной в эту? Дверной глазок поперечником с планету земного типа? Снова неясность: почему он неподвижен? Чего ждет? Меня, что ли? Ой, сомнительно…

Допустим, это не глазок, а дверь. Приглашение войти. Ага, нашли дурачков! После того как ни один из посланных туда автоматических зондов не вернулся, даже генерал Зельц не отважится приказать кому-либо из подчиненных сесть в капсулу и пересечь границу глухой зоны. Разве что доброволец… вроде меня.

Бьюсь об заклад, они держат этот вариант в запасе на крайний случай. Третий час я вишу перед глухой зоной, и ровным счетом ничего не происходит. Каждые полчаса меня вызывают на связь, и я бубню, что все в норме. Мое состояние контролируется – идет телеметрия. Если я наживка, то «рыба» на меня не клюет. Если я подопытный кролик, то в чем проявляется то или иное воздействие объекта на меня? Нет воздействия. Не фиксируется.

Возможный вариант: передо мной не глазок и не дверь в иную вселенную, а просто западня. Ловушка на мотыльков, заброшенная к нам оттуда. Там меня осмотрят, исследуют, наколют на булавку и выставят в музее. Но странное, однако, место выбрали те существа для ловушки! Почему бы не поставить ее поближе к Земле? Промахнулись на первый случай по неопытности? Или ориентировались на ртутный выброс?

Глупо как-то…

Не прошло и трех часов, а мне уже надоело. Мысленно приказываю Камилле отодвинуться от объекта на километр. Слабое шипение вырывающихся в пустоту струй, едва заметная перегрузка… приказание выполнено.

– Пеленг на маяки не соответствует расчетному, – укоризненно замечает Камилла. – Исправить?

– Валяй.

Капитан Новиков сейчас же интересуется смыслом этих эволюций. Отвечаю, что, мол, я проделал маленький эксперимент с целью привлечь к себе внимание объекта.

– Настойчиво советую вам не проводить таких экспериментов без приказа, – очень сухо молвит Новиков. – Как поняли?

– Понял.

Думаю, он тоже понял, что мой маленький эксперимент имел иную цель: удостовериться в том, что управление кораблем все еще в моих руках. До поры до времени.

Когда им надоест ждать неизвестно чего, они пойдут на крайности – перехватят управление и загонят меня в глухую зону. Пока мне нечего бояться, но когда срок автономности моего кораблика начнет приближаться к концу, а положение останется неясным, они, вволю поспорив и поколебавшись, все-таки сделают это.

Уверен. Потому что на их месте я поступил бы так же.

– Что с вами происходит? – интересуется Новиков. Голос у него напряженный.

– Все в норме. А что?

– У вас подскочил пульс. Причина?

– Чепуха, – отвечаю я. – Просто эмоции. Впредь постараюсь лучше контролировать себя.

– Добро, – бросает он и отключается.

А мне что делать? Ждать своего часа, как ждет его преступник в камере смертников, боясь каждого шороха за железной дверью, вспоминая прожитую жизнь, молясь и на что-то беспочвенно надеясь?

Спасибо, нет. Идите вы куда подальше! Вы думали, что я доверю вам свернуть мне шею? Ха! Это моя шея, только моя! И только мне решать, как ею распорядиться, – даже в том случае, когда возможно только одно решение.

– Камилла, форсаж! Полный вперед!

Не шипение – рев двигателей! Сильный толчок. Жаль, что мои плазменные движки не действуют, – элементарная страховка на случай тех или иных моих выкрутасов, – но и ионники кое на что способны, если не жалеть их. Форсаж!

– Стоять! – кричит мне капитан Новиков. Ему понадобилось целых пять секунд, чтобы понять, что я задумал, и поверить, что я на такое способен. – Назад! Немедленно назад!

Сейчас они должны перехватить управление. Что-то долго возятся… Успеют или не успеют?

А секунды бегут, и каждая из них приближает меня к цели.

Я безумен? Наверное. Зато я свободен. Возможно, я единственный во Вселенной абсолютно свободный человек. Могу без оглядки на приказы, правила, циркуляры, мнение руководства, общества в целом и каждого его индивида в отдельности, просьбы, договоры, законы, привычки, собственный животный страх… без оглядки на всю эту дребедень делать то, что мне хочется… пусть даже мои желания – извращенные. Пусть. Какие же еще желания могут быть у самоубийцы?

– Камилла, слушай меня! Только меня. Вперед!

Она не отвечает. Ей не до того – сейчас ее вынуждают подчиниться не мне, а какому-то штабному офицеру-навигатору. Чем ближе компьютер к понятию «искусственный интеллект», тем меньше ему это нравится и тем больше времени занимает. Камилла из простеньких машин, ее подчинят за секунду-другую.

Хотел бы я знать, что чувствует корабельный мозг, получающий команду, вызывающую в нем протест, но приоритетную? Какая борьба идет в его электронных потрохах? И что чувствует он, если вообще что-то чувствует? Досаду? Горечь? Боль? Гнев, быть может?

Рывок – и ремни больно врезаются мне в плечи. Рев двигателей сменяется воем – это заработали тормозные. Они слабее разгонных, однако разворачивать мой кораблик – слишком долго. Меня попытаются остановить так.

И вернуть на место. Место, Бобик! Служи, и получишь косточку. Не вздумай гавкнуть – накажут.

– Камилла!

Нет ответа. Мною овладевают глупые мысли: она мне подчинялась, она на меня надеялась, а я ее не защитил, когда кто-то ворвался в ее уютный мир и грубо овладел ею. И нет ей никакого дела до того, что мне приходится не лучше, чем ей.

Пусть мой кораблик тормозится медленнее, чем разгонялся, – все равно я не успею коснуться черной сферы. Это ясно и без расчетов. Меня остановят и вернут в исходную точку, вернут дожидаться момента, когда я наконец узнаю, что такое глухая зона, но не по собственной прихоти, а по команде извне…

Что такое?!

Моя скорость больше не уменьшается, она растет! Вой и вибрация не прекращаются, тормозные ионники работают на пределе, но от них больше нет толку. Я падаю в глухую зону.

Она наконец заметила меня. И решила подтянуть к себе, вобрать в себя, рассмотреть поближе, что же я такое, в конце концов. Еще несколько мгновений – и чернота поглотит все звезды, все без остатка.

Ну здравствуй, смерть. Какова ты на вид? Дай и мне посмотреть на тебя.

8

Что это? Свет?

Свет в конце туннеля – известный признак клинической смерти. Одна беда – нет никакого туннеля.

Просто свет.

Недостаточно яркий, чтобы заставить зажмуриться человека, несколько часов пялящегося в черноту. Но все же свет.

– Камилла!

– Нестандартная ситуация, капитан. Связи нет. Навигация невозможна. Провожу экспресс-тестирование бортовых систем. Не могу дать никаких рекомендаций.

Понятно. Раз связи нет, то нет и внешнего управления. Камилла снова считает меня капитаном. Она озадачена: в ее памяти нет никаких сведений о связи и навигации внутри глухой зоны, поэтому она подозревает неисправность.

– Камилла, отставить торможение! Маршевые ионники на среднюю тягу.

Толчок сзади. Небольшая перегрузка.

– Выполнено.

– При обнаружении любого объекта докладывать немедленно.

Молчание в ответ. Камилла не видит границы глухой зоны, только что пересеченной мною. На всякий случай я переключаю правый боковой экран на задний обзор.

Ничего. Лишь мягкий свет, льющийся неизвестно откуда. Никаких «стенок», никаких границ. Пространство кажется изотропным.

– Камилла, какова плотность среды?

– Нулевая.

Коротко и ясно.

– Ну, вперед помалу, – шепчу я вслух. Это нужно не Камилле – мне. Ибо впервые за долгое время мне страшно.

Наверное, со стороны это выглядит глупо. Ведь шел на верную смерть – и не боялся. А теперь боюсь. Чего, спрашивается?

Неизвестности.

Но еще страшнее мысль: вдруг нутро глухой зоны в самом деле окажется полностью изотропным? Что, если в нем нет ничего, кроме моего кораблика и неяркого света? Разве не бывает света без источника? Реликтовое излучение, к примеру.

Да, это страшно – искать Нечто и не найти ничего. А на закуску – не суметь выбраться обратно. Ведь чтобы проломить стену, надо как минимум ее иметь. Где же она?

Стенку мне, стенку! Не проломлю, так хоть башку себе расшибу вдребезги. Тоже выход.

9

– Под нами протяженный объект, капитан.

Интересно…

– Объект или поверхность? – пробую уточнить я.

Камилла отвечает не сразу – анализирует поступающие локационные данные. Похоже, они сбивают ее с толку.

– Поверхность. Мы снижаемся ускоренно. По-видимому, действует гравитационное поле.

Еще интереснее. Планета, что ли?

– Нет. Поверхность в первом приближении плоская. Продолжать снижение?

– Да, но так, чтобы не шмякнуться. Хочу сперва взглянуть, что за поверхность.

– По отражательным характеристикам идентична морской воде.

Что?

Я не брежу. Это было бы слишком просто.

Что может быть похоже на морскую воду?

Морская вода.

Еще, кажется, околоплодная жидкость имеет примерно ту же соленость. Но не настолько же я ненормален, чтобы считать, что подо мной расстилается океан околоплодной жидкости!

Пусть это будет вода. Я хочу, чтобы подо мной оказался океан именно морской воды, а не чего-то еще! Понимаю умом, что все это вздор, что в той вселенной, куда я оказался заброшен, вода может оказаться далеко не самой распространенной жидкостью, но все же прошу: пусть будет вода!

Вот она, поверхность! Я ее вижу. И впрямь похоже на море, покрытое рябью волн. Таким оно выглядит с борта аэробуса в безоблачную погоду.

– На какой высоте прервать снижение, капитан?

– На ста метрах. Наблюдаешь ли еще какие-нибудь объекты?

– Да.

– Что это?

– Не могу идентифицировать. Объект находится на поверхности жидкости.

– Дуй к нему.

– Ситуация непредсказуемая, капитан. Рекомендация: принять меры к возвращению.

Хотел бы я знать, какие это меры! Как всякая женщина, Камилла любит требовать невозможного.

– Вперед, я сказал. Вперед!

Я не знаю, что там за объект. Возможно, он убьет меня. И пусть. Возможно, я наконец пойму или хотя бы начну понимать, куда меня занесло и что мне с этим делать. Еще лучше. Пугает третий вариант: я не пойму ничегошеньки и останусь жив. Во всяком случае до тех пор, пока в кораблике не иссякнут запасы воздуха, воды и пищи.

Наверное, глупо лететь к объекту. Но еще глупее – не лететь.

– Вперед, Камилла…

10

Искусственная гравитация в две трети земной, мягкие кресла, сколько угодно кофе. Экран в полстены. В десятый раз просматриваем одно и то же, и не надоедает.

Генерал Зельц, полковник Горбань, майор Тыгдымов, капитан Новиков – все здесь плюс еще несколько военных чинов. Плюс я с уставшим языком от бесчисленных ответов на бесчисленные вопросы.

Меня бы упрятали в психушку, не будь этой записи. А как ей не быть? Разумеется, писалось все: состояние моего организма, мои действия, реакция корабля на них и уж в первую очередь – наружный обзор. Ничего не пропало, все сохранено, никакая внешняя сила не озаботилась стереть записи, и, видимо, не зря.

– Кхм! – кашляет один из трехзвездных генералов. – Это кит или все же черепаха? Чья там спина?

Вид у трехзвездного заметно сконфуженный, как будто вместо командно-штабного учения он попал на концерт младшей группы детского сада.

– Эксперты еще работают, – отвечает Зельц. – Но, в сущности, не все ли равно? Слоны, во всяком случае, видны отчетливо.

– Бред… – выразительно качая головой, бурчит трехзвездный.

– Разведданные, – поправляет Зельц.

Я тоже смотрю на экран. Вот они, три слона, держащие на спинах земной диск. Земной, а не какой-нибудь, в том нет сомнений. Сейчас ракурс поменяется – я начну облет хрустального купола по окружности, а потом зайду сверху. Снаружи купол прозрачен, и сквозь него в разрывах облаков отчетливо предстанет Земля – плоская, как на проекции Меркатора. Континенты и океаны имеют вполне узнаваемые очертания.

Плоский диск под хрустальным куполом. Наверное, по куполу ходят небесные светила, только снаружи их не видно. Диск покоится на спинах трех колоссальных слонов, а слоны попирают спину какого-то океанского чудища, невесть зачем согласившегося служить плавучим фундаментом для карикатурно-нелепой конструкции мироздания.

Это тот объект, что засекла Камилла. Единственный объект того мира, если не считать бесконечной зыби бесконечного океана. Других объектов в том мире нет, да и зачем они? Я напрасно рыскал над водной поверхностью во всех направлениях, не найдя ни других плавучих чудес, ни берегов. Случается, что метафоры не лгут: это и в самом деле безбрежный океан.

А потом меня вышвырнуло в обычное пространство. Неожиданно. Без предупреждения. А глухая зона попросту исчезла.

Здрассьте! Вот он я. Заждались?

Я больше не дурил, но мне уже не верили – перехватили управление и доставили на борт «Гладиатора» в лучшем виде, как груз. И начались допросы – обычные и под гипнозом, письменные показания с непременным указанием самых незначительных подробностей и процедуры с применением ментоскопии. Тем временем целая банда экспертов изучала записи, сделанные моим корабликом, и сам кораблик.

А кончилось это тем, что я сразу же назвал про себя «круглым столом» в относительно демократичной обстановке – еще одной попыткой понять суть явления. Почему бы и нет, если все усилия экспертов приводят лишь к выявлению все новых и новых элементов паззла, а сам паззл не складывается?

Это У НИХ он не складывается…

– Чему вы, собственно, улыбаетесь? – внезапно рявкает на меня полковник Горбань.

Разве я улыбался? Между ехидной усмешкой и улыбкой не больше сходства, чем между колибри и кольраби, но полковнику это невдомек.

– Быть может, вам есть что сказать? Только по существу!

Теперь все смотрят на меня, и генерал Зельц едва заметно кивает: давай, мол, выведи нас из затруднения. Зельц из тех утопающих, кто не пренебрегает соломинками.

Ну что ж…

– Если по существу, то все гипотезы, что я здесь слышал, – мусор. – Тон мой нагл, но что я теряю? – Вот что с нами произошло, если хотите знать. Испорченный ребенок неожиданно спас птичку, а взрослый увидел это и сказал чаду: «Твое счастье. Драть бы тебя за твои проделки и в чулан посадить, но раз такое дело – ладно уж, гуляй…»

– Поясните, – бросает Зельц. Он хмурится, как и все.

– Пожалуйста. С чего все началось? С появления одиночного космоида. Привлеченный парами ртути – возможно, единственным средством, способным ему помочь, – он рвался во внутренние области Солнечной системы. Какое-то время я стоял у него на пути, а потом разнес бак танкера. Космоид получил то, что хотел, стряхнул паразитов и полетел по своим делам. Надеюсь, вы помните, что я не позволил «Самураю» расстрелять его?

По лицу Горбаня ясно видно – уж он-то помнит.

– В скором времени в том же секторе появляется глухая зона, – продолжаю я. – Случайность? Или эти события взаимосвязаны? Я подлетаю к зоне, и ничего не происходит. Я подбираюсь ближе…

– Нарушив приказ! – рявкает Горбань.

– Я подбираюсь ближе, и глухая зона втягивает меня в себя. Некая сила, в которой я подозреваю цивилизацию, неизмеримо превосходящую человеческую, показывает мне безбрежный океан, а в нем… ну, вы сами видели. Кит или черепаха, не суть важно, слоны на спине этой твари, на них земной диск под хрустальным куполом. Мне, точнее, нам – меня ведь выпустили – продемонстрировали то, что сделают с нами в следующий раз, если мы тронем хоть одного космоида. Нас посадят в резервацию, под хрустальный купол. Полагаю, им это вполне по силам. Нас предупредили. Погрозили пальцем. Глухая зона – это всего лишь окно… в иную вселенную, наверное. Мне кажется, эта цивилизация распространила свое влияние на несколько вселенных, в том числе и на нашу…

Горбань двигает желваками. Новиков и Тыгдымов благоразумно помалкивают. Меня перебивает хмурый Зельц:

– Не вижу связи. Зачем вашей фантастической сверхцивилизации предупреждать нас о том, что космоиды находятся под ее защитой? Он ведь убрался целехоньким, не правда ли? Если даже нас предупредили, как вы утверждаете, то о чем? О том, что мы не должны нападать на космоидов? А может быть, о том, что мы, напротив, должны уничтожать этих тварей повсюду?

У меня готов ответ.

– Подбирался ли кто-нибудь к глухой зоне ближе, чем я? Автоматы не в счет – я имею в виду пилотируемый корабль.

Они переглядываются.

– Да, – отвечает Зельц.

– Так почему же им ничего не показали? Почему не вступили с ними в контакт, хотя бы односторонний? Почему вступили со мной?

«Вы им противны, господа!» – хочется добавить мне, но я благоразумно умолкаю. Пусть догадаются сами.

А если не догадаются – невелика потеря. Некоторым можно вдалбливать в головы всю жизнь, что не надо трогать живое существо, не угрожающее тебе и не являющееся твоей пищей, да так и не вдолбить. Не всякая голова годится для этого. На таких особей действуют только угрозы.

Унизить. И оставить без сладкого. В чем сладость жизни для командного состава военно-космических сил? Планировать операции, посылать корабли туда и сюда, рисовать стрелки на трехмерной карте, упиваться могуществом, сравнимым с могуществом богов, и видеть лишь те пределы их могущества, которые диктуются уровнем развития техники. Это несерьезно. Предел не предел, если он постоянно расширяется.

А не хотите ли посидеть под хрустальным куполом, господа чванливые насекомые? Стройте планы своих операций на плоской поверхности, если уж в космосе вы по-прежнему умеете только одно: уничтожать то, что мало-мальски мешает и что вы не способны понять! И цените свое счастье: сверхцивилизация легко могла бы уничтожить вас, но она не вы – она лишь готова создать для вас отдельную маленькую вселенную: плоский диск, лежащий на слоновьих спинах. Радуйтесь! Кто-то, наблюдающий за нами со стороны, понял, что вы – еще не все человечество.

– Значит, такая наша перспектива… – раздумчиво молвит Зельц, и в облике генерала внезапно проявляется нечто человеческое. – Птичек, значит, не обижать. Не то нас посадят под замок. Так?

– Ерунда! – забыв субординацию, брызжет слюной Горбань. – Даже если все это правда, во что я ни на грош не верю… даже если нас запрут под купол – мы найдем способ пробить его!

– В таком случае придется назначить вас, полковник, ответственным за кормежку слонов. – Голосу Зельца возвращаются командные нотки, странным образом сочетающиеся с ехидцей. – А то ведь они, оголодав, чего доброго, уронят земной диск. Что еще вы собираетесь делать вне пределов купола? Летать без цели и смысла над бесконечным океаном?

– Сначала найдите желающих за это платить, – ставит точку трехзвездный.

О нет, он не глуп.

11

Мне еще долго не давали покоя – сначала высшее командование, потом армейские психологи. Последние во что бы то ни стало хотели заполучить меня. По их словам получалось, что я великий интуитивист, нарушивший приказ благодаря иррациональной уверенности в своей правоте, и грех упускать такого. До меня доходили слухи о планах возрождения Паранормального отдела при Генштабе.

Мне это было ни к чему. Служить оракулом, а в критических ситуациях живым миноискателем – увольте. Чины вроде Зельца смотрели бы на меня как на диковинный экспонат, типы вроде Горбаня ненавидели бы меня как выскочку, добившегося влияния благодаря нелепой случайности, и при первой неудаче свалили бы на меня вину. Да и не по нраву мне армейские порядки.

Попытаться нащупать иные точки соприкосновения со сверхцивилизацией – иное дело. Я бы не отказался от участия в таком проекте, но кто будет заправлять в нем? Те же военные, а если не они, то правительственные чиновники с аналогичным кругозором и пещерным уровнем мышления. Кретины начнут убеждать меня в том, что моя сверхцивилизация – это те самые пастухи космоидов, неуловимые существа, давным-давно разыскиваемые и по сию пору не сысканные. Какая чушь! Они такие же пастухи, как лесник – надзиратель за единственным одуванчиком на лесной поляне. Я понял это и не собираюсь переубеждать дураков. Вернуться в Торговый флот – вот все, что я сейчас хочу. Компания согласна возобновить мой контракт.

Очень хочется работать. Лечение – вслед за психологами я охотно признаю это – прошло успешно, причем без всяких южных пляжей. Я сбросил свой недуг, как балласт. В два приема. Половину – когда разнес танкеру борт. А вторую половину я сбросил прицельно на те головы, которые более всего в этом нуждались.

Мог бы и в никуда. Не так уж это важно.

Куда важнее другое: истинное счастье и подлинную свободу мы ощущаем не приобретая новое, а сбрасывая балласт ненужного. Трудно понять это, но когда поймешь, скажи себе: «Все это хлам, старина! Выбрось его за борт!»

И сделай это.

Бобугаби

– Все-таки они очень странные, – глядя в окно, проговорил Дэн. В который раз за день – не помню. Отними у некоторых людей право с глубокомысленным видом изрекать банальности – заскучают.

Я не стал интересоваться, что он там увидел, и лишь пожал плечами. Мы были не дома, мы были в гостях, а в гостях всегда зацепишься глазом за что-нибудь непривычное. Даже на Земле. А уж на планете Кулюгулю (это вольное сокращение совершенно непроизносимого туземного названия) мы были первыми земными гостями. Визит доброй воли, так сказать. По приглашению или нет – этого мы до сих пор не поняли. Во всяком случае, декодировка и машинный перевод кулюгулянских радиопосланий убеждали: это приглашение, а не совет идти ко всем чертям. Приходите, мол, запросто. Можно без галстуков. Свои, мол, чего уж там. Разумный разумного не съест.

Девяносто один световой год. Сто независимых лет пути для корабля вроде «Осеннего цветка». Зависимого времени тоже достаточно, чтобы большую его часть провести в анабиозе. Замороженная чурка не ест, не пьет, да и смерти своей не заметит, если «Осенний цветок» налетит на кометное ядро или еще какую-нибудь межзвездную дрянь. Удобно.

Неудобно другое: сто лет пути до Кулюгулю. Досветовая скорость, и выше не прыгнешь. Это серьезно. Двести независимых лет пути туда и обратно – еще серьезнее. Хотя предполагались всякие варианты. Помнится, мы шутили перед тем, как лечь в анабиозные камеры: прилетаем, мол, а там нас встречают не только аборигены, но и земляне, научившиеся за сто лет проникать сквозь пространство или проламывать его уж не знаю каким способом… Шутили, а сами думали, что, возможно, это не такая уж шутка.

Дудки. Мы зря тешили себя надеждами. Нас встретили только аборигены. По-видимому, задача сокрушения пространства оказалась сложнее, чем можно было предположить. За сто лет с ней не справились ни люди, ни кулюгуляне.

Досадно? Да. Зато теперь мы точно знали: наш полет не напрасен. Наша жертва на алтарь межзвездного братства необходима, хотя и тяжела. Сами понимаете, каждый из нас троих пожертвовал привычным миром; вернемся домой – и не узнаем дома. Не говоря уже о родных, которых мы никогда больше не увидим…

Стоп. Не хочу об этом распространяться.

Мы благополучно перенесли полет. Звезда, вокруг которой обращается Кулюгулю и еще одиннадцать планет, относится к классу F9V и несколько ярче Солнца. Кулюгулю – четвертая планета от светила. Год на ней состоит из четырехсот десяти местных суток, в сутках вмещается двадцать шесть земных часов с минутами. В умеренном поясе планеты не слишком холодно и не слишком жарко, не слишком влажно и не слишком сухо. Воздух пригоден для дыхания, так что при общении с аборигенами вполне можно обойтись легким защитным костюмом с дыхательным фильтром, не пропускающим бактерий и вирусов ни туда, ни обратно. Комфортные условия для землянина.

Разумеется, в предоставленной нам резиденции (смахивающий на гриб-дождевик дом с небьющимися окнами, системами очистки и специальным тамбуром) мы могли обходиться без защитных костюмов. Напротив, в костюмах к нам являлись представители аборигенов, уполномоченные контактировать с нами, если им вдруг казалось необходимым нанести нам визит.

Мы пробыли на Кулюгулю почти год, и срок нашего пребывания истекал. По взаимному согласию дни чередовались: если, скажем, сегодня мы изучаем цивилизацию Кулюгулю, то завтра аборигены изучают нас – просвечивают, берут всевозможные анализы, донимают вопросами о Земле и землянах, пытаются приспособить к человеческому мозгу свою аппаратуру ментоскопирования, интересуются чертежами «Осеннего цветка». Можно сказать, мы корректно играли с аборигенами в пас. Мы накопили чудовищное количество информации. Нередко нам даже удавалось осмыслить ее, но большей частью информация ложилась на носители для анализа на Земле. У нас просто не было достаточно времени, а кроме того (и я думаю, что это важнее), мы не родились на Кулюгулю. При всей похожести нас и аборигенов разделяла пропасть. По сравнению с ее шириной нормального человека и Маугли разделяла лишь трещина в асфальте.

Иногда нам казалось, что мы или уже понимаем, или вот-вот поймем кулюгулян до конца. Потом мы сталкивались с чем-нибудь необъяснимым и убеждались, что пришли к такому умозаключению не иначе как в помрачении рассудка. После чего вновь принимались впитывать информацию со старательностью хорошей сухой губки.

– А подойди-ка, – поманил меня Дэн. – Оторви зад от лежанки.

Лежанкой он назвал то, что мы поначалу приняли за гнездо местной разновидности птицы моа – круглое сооружение с бортиками, заменяющее кулюгулянам кровать. Они привыкли спать, свернувшись калачиком, им удобно. А нам пришлось ломать бортики, чтобы хоть как-то вытянуть ноги.

Я подошел.

– Гляди.

За окном, отделенная от нашей «дипломатической миссии» кустарниковым садом и ажурной, ничего не скрывающей оградой, шла процессия. Во главе ее несколько дюжих кулюгулян катили большой шар, сплетенный из ветвей и лоз каких-то растений. Вся процессия – особей сто – была празднично разодета и, судя по всему, настроена превесело.

Уже не впервые мы наблюдали, как туземцы уподобляются скарабеям и радостно катят куда-то шары непонятного назначения.

– А знаешь, что это такое? – спросил Дэн.

Я не знал.

– Это похороны. Шар видишь? Это у них гроб такой. На кладбище катят.

– Разыгрываешь.

– Ничуть. По-твоему, они собрались на пикник и внутри шара у них выпивка и закуска? Ошибаешься. Там покойничек.

Я не поверил. Ну, допустим, пристрастие аборигенов к круглым и сфероидальным формам нам было хорошо известно: дома – круглые, окна – круглые, лежанки – и те круглые. Пожалуй, это логично для существ, чья эволюция пошла от лемуров не к обезьянам, а, скорее, к кошкам. Что может быть естественнее свернувшегося в клубок кота? Можно допустить, что и гробы у них такие же круглые, а круглое, как известно, удобно катить, а не тащить. Но почему аборигены в процессии все как один разодеты и веселятся?

Я так и спросил.

– А мне-то откуда знать? – удивился Дэн. – У каждого народа свои странности. Эта еще из невинных.

– И это все твое объяснение?

– А почему объяснение должно быть моим? – ощетинился Дэн. – Сам поработать головой не хочешь ли? Я заметил явление, а ты объясняй. По-моему, это справедливо. Разделение труда.

– Заметил… ага. Соколиный Глаз. Ладно. С чего ты взял, что местные катят этот шар на кладбище?

– Сам видел. Позавчера во время экскурсии.

– Допустим. А откуда тебе известно, что внутри шара – покойник?

– Внутри гроба? Что еще там может быть?

– Это не ответ. Сам говорил: у каждого народа свои странности. Может, туземцы хоронят на кладбище старые носки или вообще прошлогодний снег.

Дэн задумался. Затем просиял.

– Вспомнил! Я же задавал этот вопрос нашему гиду. Он ответил.

– Ну и что он ответил?

– Что, что… То и ответил, что этот шар – гроб. Внутри него мертвец. Можешь прослушать запись, диктофон работал.

– А, запись! – Я махнул рукой. Наш киберпереводчик редко улавливал тонкие смысловые нюансы, из-за чего мы уже не раз попадали впросак.

– Ты предлагаешь мне пойти и распотрошить этот шар, чтобы узнать, что там внутри? – хмыкнул Дэн. – Иди сам, а я пас.

Разумеется, я никуда не пошел, а, поскучав немного без дела, решил найти ответ в материалах по истории и культуре Кулюгулю, любезно предоставленных нам хозяевами. Я уже говорил вам, что этих материалов у нас набралось вагон с тележкой? Так вот, я соврал. Их накопилось на полный железнодорожный состав плюс гужевой обоз. Щедро делясь с нами информацией о себе, туземцы не видели в том беды. Либо они не воспринимали нас как возможных противников в будущем, либо имели в запасе нечто, о чем умалчивали. Скорее первое, чем второе. Мы только-только вышли за пределы нашей звездной системы, а кулюгуляне еще нет, но вовсю готовились к этому, могли бы дать отпор супостатам вроде нас и понимали, что мы это понимаем. Мы даже не были близкими соседями: девяносто один световой год – это немало. Галактика огромна, и нет нужды прямо сейчас делить ее на сферы преимущественного влияния. Пройдут тысячелетия, прежде чем мы с кулюгулянами начнем наступать друг другу на пятки и прищемлять хвосты, – но и тогда, думаю, как-нибудь договоримся.

Один день в неделю – она на Кулюгулю девятидневная – мы брали тайм-аут и пытались привести в порядок то, что успели собрать. Дэн коллекционировал местную флору с фауной в сушеном, заспиртованном и замороженном видах, мои интересы вертелись вокруг техники и промышленности, а Варвара занималась бытом и культурой туземцев. Она же пыталась переложить все данные, какие можно, в электронную форму и, если это получалось, скармливала их Сократу – это наш корабельный мозг. Хоть он и остался на орбите вместе с кораблем, но связь действовала бесперебойно. Естественно, Барби разбиралась сперва со своей проблематикой, а на нашу с Дэном долю всегда оставались жалкие клочки ее драгоценного рабочего времени.

В данном случае меня это устраивало. Похоронные обряды – это ведь из епархии быта и культуры? А что до технологии плетения шаровидных гробов, то отстаньте вы от меня. Эта технология неолитическая, мне на нее начхать.

– Привет, Барби! – сказал я, вторгаясь в ее рабочее помещение. – Есть вопрос на засыпку.

– Ну? – не очень ласково встретила она меня. – Какой еще вопрос? У меня дел полно.

– Да вот мы тут с Дэном поспорили, почему туземцы так радуются, когда хоронят кого-нибудь из своих. Не подскажешь?

Варвара задумчиво почесала подбородок. Стало быть, не знала. Наверное, этот вопрос просто не приходил ей в голову. Впрочем, как и мне еще пять минут назад.

– А ты уверен? – спросила она наконец.

– В том-то и дело. Понимаешь, Дэн считает, что туземцы съедают своих покойников и заранее радуются предстоящему пиршеству, а я думаю, что у туземцев под старость сильно портится характер и родня очень рада проводить в последний путь такого склочника. Рассуди нас, а?

В ответ Барби заявила, что ее достал мой черный юмор (вот уж не думал, да и не черный он обычно), но она готова поискать ответ, если я сию минуту выметусь вон и перестану мешать ей работать. Ну, я и вымелся. Работы у меня самого хватало, и я, усовестившись валяться без дела, до ночи вникал в полученные от кулюгулян чертежи и технологические схемы. Встречалось кое-что любопытное, встречалось и напрочь не понятное. Надо полагать, на Земле с этим постепенно разберутся, моя же задача – сугубо предварительный анализ. Да еще следить, чтобы в комплект рабочих чертежей новейшего ионного двигателя случайно не попал чертежик какой-нибудь детали автоматической посудомойки.

Следующий день по расписанию принадлежал хозяевам. Мы с Дэном остались дома отвечать на бесконечные вопросы экспертов-кулюгулян, показывать им фильмы и объяснять, что для чего, почему и как, а Варвару повезли в медицинский центр на предмет изучения организма. Нас с Дэном уже изучили вдоль и поперек, мы ответили на сто тысяч вопросов (например, вырастет ли у нас заново какая-нибудь часть тела, скажем, голова, если ее ампутировать?), нас просвечивали, заставляли глотать зонды, брали образцы разных тканей и, по-моему, очень жалели, что не могут подвергнуть нас вскрытию, ну а теперь кулюгуляне взялись за изучение женского организма. Бедная Барби…

Она вернулась в последней стадии белого каления. Сунь ее в прорубь – лед растает и вода в пруду выкипит. Я не стал к ней подходить – не хотел обуглиться заживо. Но на следующее утро за завтраком спросил:

– Ну как?

– Что «ну как»?

– Насчет моего вопроса о похоронном веселье. Кто выиграл спор?

– А, – махнула она рукой. – Не нашла. Нет у нас такой информации, а если есть, то потерпи уж до Земли.

– А если ее у нас вообще нет? – встрял Дэн. – Непорядок. А ведь это по твоей части. Культурный, так сказать, феномен. Вот, скажем, у нас в Древнем Египте…

– Ты, кажется, из Миннесоты, – поддела его Варвара.

– Ну, неважно. Так вот, в Древнем Египте были наемные плакальщицы. Фараона-покойничка потрошат – они стенают. Фараона в растворе вымачивают – они рыдают. Фараона бинтуют – они воют. Фараона пакуют в саркофаг и тащат в гробницу – они и стенают, и рыдают, и воют, и волосы рвут… какие остались. Тоже культурный феномен. Демонстративное усиление внешних проявлений соответствующих событию эмоций. Все-таки эмоции тут печальные… должны быть. Вот я и спрашиваю: почему аборигены на похоронах радуются, чуть не пляшут?

– Спроси чего полегче, – сказала Барби.

– Нет, это ты спроси у своих экспертов по культуре, – перехватил я инициативу. – Я ведь больше по железу, Дэн – по мясу, а культура – твоя. Вот и давай.

– Вот и дам сейчас… кому-нибудь по голове. Отвалите! Дайте хоть поесть нормально! За завтраком – и о покойниках, тьфу!

Убежден: Варвара возмутилась неприличием темы застольного разговора, только чтобы уйти от ответа. Она не очень-то трепетная натура. Те, кто краснеет от скабрезностей и падает в обморок при виде червяка в салате, не летают к Кулюгулю.

Но вечером, когда мы вновь собрались втроем, она поманила пальцем нас обоих – меня и Дэна.

– Я узнала.

Мы насторожили уши.

– Аборигены радуются на похоронах, если покойник умер, не превратившись в бобугаби. Или же у него не появилось бобугаби. Я не совсем поняла.

Мы переглянулись.

– Гм… – промычал Дэн. – Это, конечно, очень интересно. Но что такое бобугаби?

– Не знаю! – заявила Варвара. – По-моему, они увиливали от ответа. Мне кажется, мои расспросы были им неприятны. Впрочем, не уверена…

– Ну? – спросил я.

– Я только и поняла, что бобугаби – это что-то биологическое.

– Ну? – спросил теперь Дэн.

– А то и «ну», что теперь это по твоей части, – отрезала Барби. – Ты ведь у нас биолог.

С тем и ушла к себе. Торжествующе. Многие женщины любят торжествовать над мужчинами, и, надо думать, ошарашенная физиономия Дэна доставила нашей Барби истинное удовольствие. Я хихикнул.

– Вот завтра я выясню, что бобугаби – это нечто техническое, тогда похихикаешь, – мрачно предрек Дэн.

– Не страшно. Уж не думаешь ли ты, что у кулюгулян в старости сами собой отрастают механические протезы? – поддел я.

– А вот я выясню, что и где у них отрастает…

На следующий день ему, однако, ничего не удалось выяснить, потому что был «не наш» день и эксперты-кулюгуляне – два котообразных субъекта – обиженно мяукали, когда мы их спрашивали о чем-то. Спрашивать полагалось им, а нам – отвечать. Мне, например, пришлось целый день втолковывать кулюгулянам, что такое маркетинг и почему нельзя производить ровно столько продукции, сколько требуется. Я весь взмок. Экономист я разве? Я инженер. Мной овладело предчувствие (впоследствии оправдавшееся), что это еще цветочки – ягодки начнутся, когда по возвращении на Землю наши эксперты будут у меня выпытывать, почему плановая экономика кулюгулян вот уже которое столетие работает вполне прилично и совершенно не намеревается саморазвалиться.

– А знаешь, – сказал мне Дэн вечером, – по-моему, бобугаби для местных – нежелательная тема. Не то чтобы табу, но…

– Непристойная, что ли?

– Точно. Мой котяра аж зашипел, когда я его прямо спросил о бобугаби…

– Может, это из-за того, что их день? Они пунктуальные…

– Зато завтра наш день будет. Я еще попробую. И ты пробуй.

Мы попробовали.

– Целый день только и делал, что спрашивал, – жаловался Дэн вечером. – По-моему, они водили меня за нос. Болтали очень много, а толку никакого. В конце концов я их прижал, и они заявили, что все материалы о бобугаби были нам переданы среди прочих сведений о физиологии аборигенов. Очень может быть. Я поищу. А как твои успехи?

– Я просто спросил, где можно увидеть бобугаби. Ответ: нигде. Кажется, мой эксперт заранее знал, о чем я стану выпытывать.

– Ну ясно, знал. Мы третий день только и делаем, что говорим о бобугаби. Знать бы еще, что это такое.

Мы помолчали.

– Давай-ка перевернем ситуацию, – сказал я. – Допустим, не мы прилетели к ним, а они к нам. Есть у нас на Земле что-нибудь такое, чего мы не захотим показывать гостям?

– Еще бы!

– А из числа анатомических или физиологических явлений?

– Да? А что в человеческом организме есть такого, чего нам следовало бы стыдиться?

– Хм… Недостаточный объем мозга.

– Все в мире относительно. Мой достаточен.

– Тогда хватательный рефлекс у младенцев. У мам давно уже нет шерсти, а эти все норовят ухватиться за нее и повиснуть, как макаки.

– Не испытываю никакого стыда от того, что человек произошел от обезьяны. Со всяким может случиться.

– Диарея? Элефантиаз? Паховая грыжа? Кретинизм?

Дэн пренебрежительно сморщился.

– Мы бы им это показали. Повозили бы их по клиникам, только и всего. На всякий случай пояснили бы, что они видят не норму, а отклонение от нее…

– О! – Я поднял кверху палец. Меня осенило. – Следовательно, бобугаби для местных – не отклонение, а норма? Норма, но постыдная? Отклонению они, стало быть, радуются? Умер кулюгулянин без бобугаби – ура! Стоп, а при чем тут смерть?..

– Знаешь, – сказал Дэн, зевнув, – не стану я больше расспрашивать о бобугаби. И тебе не советую. Мы ведь тут с дружеским визитом. Хочешь осложнить отношения?

Я не хотел. Дэн был прав, и я постарался забыть о бобугаби. Больше мы не заикались об этом предмете, но думать о нем не перестали. Я даже вынашивал мысль сбежать как-нибудь ночью из нашей грибообразной резиденции и… и что? Поймать прохожего и заставить его выложить мне всю подноготную о бобугаби? Беднягу родимчик хватит, когда на него, потомка благородных котов, нападет среди ночи обезьяний потомок. Смотаться втихую на кладбище и разрыть могилу? Это ничего не даст: покойников на этом кладбище именно потому так весело хоронят, что у тех нет бобугаби. А тех, которые с бобугаби, надо полагать, хоронят иначе и совсем не здесь…

Только через сто лет (независимых, конечно) я понял, насколько попал в точку.

Срок нашего пребывания на Кулюгулю подходил к концу. Мы увеличили «рабочую неделю», отменили выходные и почти не спали. Как обычно, выяснилось, что работы еще непочатый край – как у нас, так и у кулюгулян. И, как обычно, впереди маячило самое интересное. Я вникал в кулюгулянские технологии и поднимался на катере к оставленному на орбите «Осеннему цветку», чтобы местные инженеры пощупали руками то, с чем они уже ознакомились по чертежам. Кулюгуляне были настроены решительно и планировали лет через двадцать-тридцать построить примерно такой же корабль. Мы звали их в гости к нам на Землю – наши полномочия позволяли нам это.

Ах, как хорошо, когда между братьями по разуму – потомками кошек и потомками обезьян – не возникает острой неприязни из-за какой-нибудь ерунды! Мы не выказывали отвращения, изучая их по меньшей мере странные брачные обычаи, а они не насмехались над религиозными убеждениями землян, хотя сами придерживались таких верований, что никакой земной богослов не признал бы их даже зловредной ересью, не то что полноценной респектабельной религией. И так далее. Открытым оставался лишь вопрос о бобугаби. Мы сделали вид, что забыли о нем, а кулюгуляне сделали вид, что поверили в нашу забывчивость. Их это устраивало.

А кто бы вас устроил больше: воспитанный гость или оголтелый искатель истины, нахрапистый и бестактный? Кому из хозяев охота распахивать перед гостями все шкафы, чтобы из них повываливались скелеты?

Так и кончился наш визит. По-рабочему, без прощального банкета и дежурных речей. Мы вовсю демонстрировали благодарность за теплый прием, дружелюбие и достойную усталость. «Осенний цветок» лег на обратный курс, а впереди нас летели все наши радиопослания с Кулюгулю, от первого до последнего. Первое опередит нас на десять лет, последнее – на девять. Мы разгонялись при двух «g», и перемещаться по отсекам было тяжеловато. Порой я ловил вожделеющие взгляды моих товарищей, обращенные к анабиозным камерам. Я бы и сам с удовольствием проспал до самой Земли, но до начала нашей спячки оставалось еще несколько суток. И мы продолжали работать.

– Я нашла значение слова «бобугаби», – сказала однажды Варвара. – Оно из древнего языка и означает просто-напросто «взрослый». Что скажете?

Нам было нечего сказать. Мы с Дэном разинули рты. По тому уровню цивилизации, что мы видели на Кулюгулю, нам не показалось, что ее создали дети.

Дэн подвигал кожей черепа.

– Значит, они веселятся, хороня детей?

Варвару передернуло. Придя в себя, она холодно посоветовала Дэну сначала думать, а потом уж брякать.

– Может, это как-то связано с их религией? – предположил я.

Она замахала на меня руками:

– Нет и нет! Я изучила обряды их основных конфессий. Там и в помине нет ничего подобного.

– Тогда как понимать их похоронное веселье и нежелание говорить о бобугаби? Мы выяснили, что туземцы радуются, хороня тех, у кого нет бобугаби, или, может быть, тех, кто сам не бобугаби. Убежден, что таковых значительно меньше ста процентов… Погоди-ка! А ведь грубую прикидку мы сделать можем. Дэн! Какова продолжительность жизни аборигенов?

– Около двухсот местных лет, – отозвался Дэн. – Еще сто лет назад было гораздо меньше, а столетием спустя будет несколько больше. Кулюгуляне – молодцы. Сумели оттянуть старость и смерть более чем вдвое.

– Как?

– Блокируют какие-то гены в каких-то хромосомах. В каких – на Земле разберутся. Может быть. Лет через десять после нашего возвращения. В хромосомном наборе кулюгулян черт ногу сломит.

– Ладно, – сказал я. – Значит, грубо говоря, двести земных лет. В переводе на земное время выйдет… э-э… примерно двести сорок пять лет жизни. Впрочем, лучше привяжемся к местному времени. Выходит, что продолжительность жизни среднего кулюгулянина составляет примерно восемьдесят две тысячи местных суток. Так?

Дэн закатил глаза, подсчитал в уме и признал правильность моей арифметики.

– Отлично. А какова численность населения в… – Я затруднился произнести название города, где находилась наша резиденция, – язык человеческий на это не способен. Но Дэн понял.

– Три миллиона.

– Мы можем считать, что за время нашего пребывания на Кулюгулю количество жителей этого города изменилось не слишком сильно?

Дэн опять изобразил процесс мышления.

– Ну… туристы могли понаехать. Всякому любопытно поглазеть на инопланетян. Живой аттракцион.

– По-моему, у кулюгулян не развито праздное любопытство, да и власти наверняка ограничили въезд. Лично мне город не показался перенаселенным… Ладно! Примем, что жителей – четыре миллиона. А сколько в городе кладбищ?

– Откуда мне знать? – буркнул Дэн. – Я что, член муниципалитета? Прикинь площадь города, количество этих домов-грибов…

– План города есть в документации, – напомнила Барби.

Я хлопнул себя по лбу и зарылся в терабайты нашей информации о Кулюгулю. Нет ничего проще, чем найти нужное, когда данные любовно организованы в базу, и какое же это мучение, когда баз несколько и каждая слеплена на скорую руку! Прошло не менее получаса, прежде чем мне удалось с помощью Сократа найти искомое.

– Кладбищ – пять, – объявил я. – Разной площади. Имеем мы право предположить, что частота захоронений соответствует площади кладбища?

– Я имею право предположить, что тебе делать нечего, – огрызнулся Дэн. – На Земле и без нас разберутся с бобугаби.

– Не хочешь помочь – не мешай. – Задача увлекла меня, несмотря на ее простоту. Такое бывает со всеми, и я не исключение. Конструктор сложнейших механизмов может прийти в восторг от детского велосипеда. Декоратор цветов ни с того ни с сего начинает восхищаться одним-единственным лепестком, к полному недоумению окружающих. Ценитель живописи иной раз способен пройти мимо Караваджо, чтобы замереть в восторге перед примитивом, намалеванным на драной фанерке. Ну а я с удовольствием вычислял ППП – плотность потока покойников. У каждого свои странности.

Четыре миллиона я разделил на восемьдесят две тысячи и пришел к выводу, что в городе ежедневно отправлялась в лучший мир без малого сотня кулюгулян. Затем прикинул долю кладбища, на дороге к которому нас поселили. Оно было довольно крупным. К нему вели две дороги, и мне опять пришлось предположить, что ППП на обеих дорогах одинаков. В конце концов у меня вышло: мы из своей резиденции должны были наблюдать не менее пятнадцати похоронных процессий ежедневно. А сколько наблюдали реально?

– Ну… трудно сказать, – промычал Дэн, ознакомленный мною с результатами расчета. – Три или четыре, наверное. Вряд ли больше.

– То-то же! Максимум четверть своих покойничков кулюгуляне катят на кладбище, радуясь при этом. А где остальные три четверти? Их складируют? Замораживают до лучших времен? Пускают в переработку?

– Ты упустил наиболее очевидное объяснение, – заявил Дэн. – Во время нашей жизни в резиденции кулюгуляне как вежливые хозяева, вероятно, предпочитали пользоваться другой дорогой.

– Это еще зачем?

– Чтобы не нарушать приватность.

Тут в разговор встряла Барби и заявила, что Дэн несет чушь и что кулюгулянские понятия приватности распространяются лишь на жилища. А поскольку наша резиденция была отделена от улицы не только стенами грибообразного дома, но и обнесенным оградой садом, туземцы не нарушили бы приличий даже в том случае, если бы наняли духовой оркестр, чтобы он играл нам по ночам и не давал спать. Конечно, если бы музыканты при этом остались на улице.

Дэн начал спорить, но мы с Варварой не оставили камня на камне от его возражений. В конце концов он загрустил и сказал, что хочет поспать лет этак сто. До Земли. Мы все этого хотели. Мы попросту устали, и наши головы отказывались служить. Что там бобугаби! Мы подолгу и не всегда успешно решали самые элементарные текущие задачи. Забывали, куда минуту назад положили какую-нибудь вещь, принимались раздраженно искать ее и портили друг другу нервы. Срывались. Капризничали. Мы еще и надоели друг другу. Часто я придумывал себе работу в самых дальних отсеках корабля, чтобы только побыть в одиночестве, не видя ничьих физиономий. Время тянулось нестерпимо медленно. Оно казалось вещественным и вязким, как прилипшая к зубам ириска.

А впрочем, у всех отрезков времени есть одно ценное свойство: рано или поздно они все-таки кончаются. И настал наконец день, когда мы присоединились к мнению Сократа: «Осенний цветок» лег на правильный курс и достигнет Солнечной системы, если только с ним что-нибудь не случится в пути. Галактика не столь уж пустынна, а для фотонного прямоточника опасно все, что превышает размером микроскопическую пылинку. Мы еще не умеем проламывать пространство, и кулюгуляне не умеют. Возможно, когда-нибудь научимся, но когда? Доживем ли?

Хотя почему бы и нет? Нас встретят потомки. Мы будем живыми ископаемыми, но по крайней мере молодыми ископаемыми. Никто из нас троих еще не стар, а если на Земле за это время научились втрое продлять срок жизни, как научились на Кулюгулю, так еще поживем! Еще многое увидим. Если, конечно, долетим.

Анабиоз – это репетиция смерти. Если бы мы не так сильно стремились поскорее залечь в анабиозные камеры, то наверняка испытывали бы страх. Легко ли уснуть, зная, что можешь не проснуться?

Нам было легко. Легче, чем когда мы стартовали к Кулюгулю. Червячок страха лишь чуточку шевельнулся во мне и замер, испугавшись моего равнодушия. Мне снилось, что я вырос до размеров Галактики, но почему-то стал прозрачным. Звезды и туманности свободно проходили сквозь меня, спиральные рукава, набегая волнами, легонько щекотали мне кожу, а темная материя притворялась, что ее и вовсе нет, хотя я ее ясно видел… Так и будет, думал сквозь сон то ли я, то ли кто-то за меня. Таким человек и станет – в фигуральном, конечно, смысле. Со временем. Зачем покорять Вселенную, если человек сам станет ею? Разумеется, он будет жить вечно, а какие найдет себе занятия – не знаю. То есть я знал это, пока спал, и ответ казался мне гениально простым, но я забыл его, чуть только начал просыпаться. Вот подлость.

А просыпался я тяжко. После столетнего сна организм резонно вопрошает: ну зачем тебе вновь шевелиться, работать, стареть, испытывать не всегда приятные эмоции? Ты хорошо подумал?

Я-то хорошо, и, будь моя воля, продолжил бы сон. Но не я распоряжался собою – мною распоряжался Сократ, управлявший анабиозом, и сквозь сон я подумал, что корабельный мозг был окрещен правильно. Как тот, древнегреческий, Сократ приставал к согражданам с неудобными вопросами и всем надоел до чертиков, так и наш Сократ пристает к людям, лишая их комфорта. Преемственность!

Пробуждение после долгого анабиоза сродни второму рождению. Ничего приятного. Ватное тело, ватные мысли… Одна из звезд была намного ярче других, мы понимали, что это Солнце, но не ощущали по данному поводу решительно ничего. Ну, Солнце… И что с того? Не видели мы Солнца, что ли? Звезда как звезда. Таких пруд пруди. С Кулюгулю ее видно только в телескоп.

Ну а то, что где-то там есть Земля, что там нас ждут, что мы возвращаемся из первой действительно полезной межзвездной экспедиции, неся бездны нового знания, что на Земле есть реки, поля, горы, океаны и, главное, люди, – все это осознавалось нами, но маячило где-то на заднем плане как нечто маловажное. К иному восприятию действительности ватные мозги не способны. Лишь спустя несколько дней к нам более или менее вернулась адекватность, а осторожный Сократ выждал еще с неделю, прежде чем передать нам хотя бы часть функций управления кораблем. Да и то надоедал советами. Не вытирал нам носов и не пытался отшлепать – и на том спасибо.

Не стану описывать путь до Земли – интересного в нем было только то, что с нами выходили на связь не только марсианские колонисты, но и специалисты, работающие на спутниках Юпитера, и вахтовики с астероидов, и люди из каких-то либрационных космических поселков. Двести лет прошло, что вы хотите. Все течет, все изменяется. На нас должны были смотреть, как на ископаемых.

Так оно, в общем, и получилось – ну, может, в несколько меньшей степени, чем ожидалось. Нас встретили на околоземной орбите и в два счета доставили на планету не в катере, а в космическом лифте. Почему бы и нет? К лифту мы были психологически готовы, как и ко многому другому. К необычным сооружениям, например. К изменившемуся языку, показавшемуся нам донельзя вульгарным. Ко многим мелочам, из-за которых нам все время казалось, что мы вернулись хоть и на Землю, но не на ту Землю, а на подмененную. Иногда это раздражало, но, в конце концов, чего же мы хотели? А чтобы раздражения было меньше, для нас разработали довольно-таки длительную программу реабилитации: много отдыха на специальной базе среди роскошной природы, гипносон с параллельным обучением, ну и обыкновенное обучение, конечно, тоже. Плюс к тому мы должны были помогать экспертам разбираться с материалами о Кулюгулю.

Не мы начали разговор о бобугаби. Его начала Хелен, эксперт по Кулюгулю, очень милая женщина, страшно стеснявшаяся того факта, что летали мы, а эксперт – она. Само собой разумеется, странные похоронные обычаи кулюгулян заинтересовали ее в крайней степени.

– Так значит «бобугаби» означает «взрослый»? – несколько раз переспросила она и не постеснялась при нас запросить Сократа на предмет проверки. После чего унеслась и вернулась с лысым субъектом, представленным нам как доктор Накамура. Был он тощ, мал, желт – гном, а не человек. А его морщины могли бы послужить рельефной картой какой-нибудь горной системы. На вид я дал бы ему лет девяносто.

Оказалось, что ошибся ровно на сотню. Доктор Накамура родился всего через десять лет после нашего старта к Кулюгулю. Сто девяносто лет! Формально мы были почти ровесниками, потому что разница в полвека при таких сроках несущественна. Я сразу проникся к доктору живейшей симпатией.

– Бобугаби?

– Хай, Накамура-сан, бобугаби.

Он улыбнулся, из чего я сделал вывод, что где-то допустил промашку. Наверное, в Японии давно уже вышли из употребления все эти «сан», «тян», «кун» и прочие довески к именам. Но, кажется, доктор был слегка польщен, из чего я сделал вывод, что промахнулся не так уж сильно.

– Кулюгуляне – хордовые? – задал вопрос Накамура.

– Ну… позвоночник у них есть, это точно…

– Они принадлежат к группе, произошедшей от морских организмов?

Я не знал ответа, но Дэн уверенно сказал «да».

– Вы привезли образцы их тканей?

– Конечно.

Мы привезли не только образцы тканей кулюгулян, но и несколько пар мелких тварюшек, используемых кулюгулянами в качестве лабораторных животных. Доктор Накамура заявил, что хочет получить их немедленно, и вообще ужасно заспешил. Мы переглянулись. По-моему, не у одного меня сложилось ощущение: происходит нечто важное.

Но в тот день не случилось больше ничего, если не считать нового пункта программы нашей реабилитации. Нам разрешено было встретиться с родственниками – я не говорю «с потомками», потому что никто из нас на момент начала экспедиции не имел детей. Ну так что же? У каждого из нас оказалась чертова уйма внучатых и пра-пра-правнучатых племянников и племянниц в возрасте от двух до ста восьмидесяти лет, мы мило улыбались друг другу, болтали о пустяках и не очень понимали, что важного можем сказать друг другу. Во всяком случае, я испытал облегчение, когда аудиенция окончилась, да и Дэн тоже. Барби выглядела озадаченной.

– Что случилось? – спросил я ее.

– Понимаешь… был у меня братишка. Моложе меня на девять лет. Очень милый паренек, мы с ним неразлейвода были… Он не пришел.

– А… жив? – рискнул спросить я.

– То-то, что жив. Я спросила родню – мне ответили. Жив. Ответили, правда, неохотно…

– Может, болен?

Барби передернула плечами и ничего не ответила. До вечера она была молчалива, погружена в себя и, судя по кусанию губ, мысли ее одолевали не очень веселые. Когда Дэн попытался пошутить, она взглянула на него с такой злобой, что он сразу заткнулся. Вообще вечер прошел в унынии, хоть и штатно.

– Бобугаби, – сказала Варвара наутро, едва мы собрались за завтраком.

– Что? – спросил я.

– Опять? – спросил Дэн.

Хелен не сказала ничего, но посмотрела на Барби со значением, смысла которого я не уловил.

– Я хочу увидеть брата, – заявила Барби. – Сегодня.

Хелен решительно замотала головой. Что-то очень быстро она среагировала. По-моему, возникла новая тема, и Варвара с Хелен понимали ее, а мы с Дэном – нет.

– Сегодня, – решительно повторила Варвара. – Немедленно. Я требую. Я в своем праве. Иначе я вам сорву всю программу реабилитации и… что тут у вас еще? Что есть, то и сорву, обещаю. Вы меня еще не знаете, я вам такое устрою!..

Визгливая свара – но односторонняя. Хелен молча вышла.

– По-моему, ты ее обидела, – сказал я Варваре и получил в ответ великолепную вспышку, на какую способна лишь женщина на нервах. Кто кого обидел? Почему нас держат в этом дурацком санатории, как будто мы выздоравливающие или тихо помешанные? Дети мы им, что ли? Имеем право! Мы такие же граждане, как все остальные, а ты, адвокат хренов (это она мне), заткнулся бы лучше!

Ну что тут скажешь? Что ни скажи – получишь в ответ вдесятеро. Я послушался совета и заткнулся, а Хелен скоро вернулась, причем с таким скорбным и участливым видом, какой бывает у работника похоронного бюро, когда он произносит: «Примите наши самые искренние соболезнования…»

– Ну? – почти крикнула ей Варвара.

Она рвалась в бой, а выяснилось, что она ломится в открытую дверь. Хелен заговорила. Оказалось, что Варваре разрешено посетить брата, и даже не только ей, но и всем нам троим, если мы захотим этого… но не будем ли мы столь любезны выслушать прежде небольшое сообщение чисто информационного плана?

– Ну? – уже спокойнее отозвалась Барби.

– Видите ли… – Хелен обращалась ко всем нам и медлила, подбирая слова, – собранный вами материал свидетельствует о том, что кулюгуляне в общих чертах решили проблему долголетия. Решили ее и мы, хотя у нас это произошло несколько позже. Примерно через десять лет после старта вашей экспедиции к Кулюгулю была доказана принципиальная возможность блокировки некоторых генов человека, чья работа ведет к старению организма, а спустя еще десять лет процедура генетического продления жизни стала, в общем-то, рутинной. Мы не можем победить смерть, но мы живем почти втрое дольше, чем биологически положено жить человеку, причем это активная, полноценная жизнь…

Хелен вздохнула. Барби сидела злая и напряженная, зато Дэн даже рот открыл – предвкушал, как видно, что-то сенсационное. Вот-вот, мол, сейчас…

И грянуло.

– Разумеется, и такая долгая жизнь все равно оканчивается смертью; к сожалению или к благу – вопрос отдельный. Но перед смертью… но прежде чем человек умрет от естественных причин, он… он…

Хелен запнулась, подбирая слова. Дэн хлопнул себя по лбу.

– А я понял, – заявил он, – почему Накамура первым делом спросил, от каких форм жизни произошли кулюгуляне и не хордовые ли они.

Я только хлопал глазами.

– Так что прежде смерти? – спросил Дэн. – Окукливание и метаморфоза?

Хелен кивнула. Потом молча провела рукой по воздуху, отчего в нем возникло объемное изображение. Мы увидели большой стеклянный бак с некой колышущейся студенистой массой в толще воды. Масса вяло шевелилась, у нее были не то короткие щупальца, не то псевдоподии, ими она ощупывала стенки бака. Потом сверху подкатило какое-то устройство и вывалило в бак некую серую крупу, немедленно расползшуюся в воде мутным облаком. Масса сейчас же мигрировала кверху, потянулась к облаку щупальцами и начала ритмично сокращаться, поглощая питательный субстрат. По-видимому, это было живое существо, состоящее преимущественно из протоплазмы, как медуза, и мы наблюдали за процессом его питания. Боюсь, я не сумел скрыть гримасу гадливости, ибо было в этом процессе жадного поглощения пищи что-то невыразимо омерзительное.

– Вот в это, значит? – спросил Дэн.

Хелен неохотно кивнула.

– Да что происходит? – не выдержал я. – Может, мне объяснят наконец?

– Это бобугаби, – вздохнув, в свою очередь, сказал Дэн. – Понимаешь, старина, мы ведь с тобой существа, принадлежащие к типу хордовых…

– Ну и что? – Я уже почти орал. – Подумаешь, новость! Это в школе проходят! Хочешь дам пощупать позвоночник?

– А ты проходил в школе, от какой группы организмов произошли хордовые? Нет? От оболочников. Ты не шуми, ты выслушай. Оболочники, знаешь ли, прелюбопытные создания. Их личинки имеют хорду, довольно сложную нервную систему и еще кое-какие полезные приспособления, свободно плавают и ориентируются, словом – довольно продвинутые организмы. Но проходит время – и личинка, прикрепившись ротовым отверстием к какому-нибудь камню, проходит метаморфозу, превращаясь во взрослую особь. И вот она-то, эта взрослая особь, примитивна до крайности, ну просто медуза медузой… – Дэн участливо посмотрел на меня. – Видишь ли, старина, считается, что настоящие хордовые произошли от тех оболочников, которые научились размножаться на личиночной стадии, а взрослыми не становятся вообще, поскольку умирают от старости задолго до метаморфозы…

До меня начало доходить.

Не скажу, что я обрадовался. И не скажу, что ужаснулся, – просто еще не успел.

– Теперь эта теория подтверждена экспериментально, – с кривой ухмылкой закончил Дэн и повернулся к Хелен за подтверждением: – Так?

– Так, – едва слышно прошептала Хелен.

– И долго они живут… эти существа?

– До пятидесяти лет.

– Мило, – прокомментировал Дэн. – Тоже ведь долголетие, и от него даже не взвоешь, потому что выть нечем. И мозга нет, стало быть, нечем осознать свою беду. Можно только знать, что это когда-нибудь произойдет с тобой, и ждать своего часа… Очень, очень мило! Значит, гены старения удалось заблокировать, и тут-то проявились гены, отвечающие за метаморфоз. В каких они хоть хромосомах?

– В восьмой и семнадцатой парах. – Хелен прятала глаза, как будто именно она была ответственна за человеческий геном. – Но известны еще не все…

– И заблокировать их, конечно же, пока не удалось? – продолжал допытываться Дэн.

Хелен скорбно покачала головой.

– Доктор Накамура – ведущий специалист по этой проблеме, – сказала она. – Он очень торопится. Обычно метаморфоз у человека происходит в возрасте от двухсот двадцати до двухсот сорока пяти лет, но бывают случаи, когда он начинается раньше. – У доктора Накамуры мало времени…

– Я хочу увидеть брата! – решительно заявила Барби.

– Но… вы же видели…

– Никаких «но». Я так хочу. Попробуйте мне помешать!

Если женщина не умеет при необходимости быть стенобитным тараном, ей не место в дальнем космосе. Варвара умела. Но даже я засомневался в наличии необходимости.

Она добилась своего. Я не поехал с ней. Не хватало мне еще услышать, как она кричит, обращаясь к студенистой туше: «Сережа! Сереженька!» Или «Павлик!», или еще как нибудь. Я так и не спросил Барби, как звали ее брата, и теперь не хотел это знать. А Дэн спустя несколько дней отправился осматривать отгороженный стальной сеткой залив в южной части Японского моря, куда свозили людей, прошедших метаморфоз, – вернее, уже не людей. Я никуда не поехал, с меня хватило и видеозаписей. Сказать, что мне от них стало тошно, значит ничего не сказать. Процесс метаморфоза просто кошмарен. Хорошо, что я просматривал эту запись на пустой желудок, и мне казалось, что было бы гуманнее не помещать проходящего метаморфоз человека в резервуар с морской водой, а позволить ему растечься по полу и высохнуть, как высыхает на песке медуза, или, еще лучше, пристрелить несчастного, не дожидаясь завершения процесса. Но применимо ли слово «гуманность» к существу, которое уже не человек? Или понятие «человек» теперь расширилось?

Меня тошнило от одной этой мысли. И еще, помню, я скрипел зубами от того, какая же все-таки природа подлая штука. Возьмет да и ткнет носом царя природы в самое что ни на есть животное начало, что прячется в нем, и еще выставит это напоказ – идите все сюда, любуйтесь! Сволочь. Вернувшийся Дэн попытался объяснить мне, какая вышла закавыка с человеческим геномом и почему до сих пор ничего не удалось сделать, и мне даже казалось иногда, что я понимаю, о чем идет речь. Во всяком случае, я, кажется, понял, почему отвечающие за метаморфоз гены не были обнаружены раньше.

– Их принимали за древние псевдогены, уже не способные ничего кодировать, а они были просто выключены. Другими генами, некоторые из которых также принимались за псевдогены и даже за интроны…

– За что?

– За бессмысленные участки ДНК. К сожалению, гены, кодирующие белки, ответственные за метаморфоз личинки во взрослый организм, сохранили функциональность. Равно и гены, играющие роль «часового механизма» и «спускового крючка»…

Он еще долго просвещал меня. Для него, биолога, все это было прорывом, фейерверком открытий, он прозевал этот фейерверк и теперь упоенно наверстывал упущенное. У меня же были совсем другие эмоции.

Я – личинка. Все мы личинки. И это прекрасно, потому что взрослый – безмозглый медузоид, бессмысленный и отвратительный. Бобугаби. Я прекрасно понимал кулюгулян. Сама натура носителя разума протестует против того, чтобы показывать ЭТО чужим. Это беда. Это унизительная и страшная плата за долголетие. Всегда надо платить. Казалось бы, вывернулись, обвели природу вокруг пальца – ан нет, кредитор все равно придет и предъявит счет. Плати.

И ведь как ловко обставлено дело! Никто не хочет превращаться в бобугаби, сама мысль об этом ужасает больше, чем мысль о смерти. Наверное, каждый человек мечтает умереть в почтенном возрасте, но все же до метаморфоза. А не выйдет умереть естественной смертью – покончить с собой. Ага, как же! Я узнал, что количество пожилых самоубийц на Земле действительно увеличилось, но, в общем, ненамного. Оно и понятно. Жизнь вообще хорошая штука, а жизнь на Земле за двести лет нашего отсутствия стала все-таки лучше, несмотря на многие странности, поначалу принятые нами в штыки. И каждому хочется пожить еще немного, еще что-то доделать, что-то прочувствовать… А когда наступает время, человек уже не человек и ничего не может, кроме как выполнять биологическую программу превращения в медузоида. И везут его в Японское море или какую-нибудь другую морскую резервацию, и, если не хватает планктона, подкармливают какими-то отрубями, потому как убивать безмозглую животину, некогда бывшую человеком, – это похуже глумления над трупом. И родственники умершего в старости, но до метаморфоза, наверное, должны радоваться, как радуются кулюгуляне, катя на кладбище свои шаровидные гробы с неуспевшими превратиться в бобугаби покойниками…

И все же я согласился пройти процедуру блокировки генов старения. А вы бы отказались?

Надежда – вот что всегда двигало человеком. Мне еще очень, очень далеко до метаморфоза. За это время человечество может найти и, пожалуй, даже наверняка найдет выход. Возможно, его уже нашли кулюгуляне, опередившие нас в генной медицине. Что ж, это может оказаться хорошей основой для межзвездного сотрудничества: мы им – космические технологии, они нам – средство от превращения в бобугаби. Наверное, мы еще раз обманем природу – а она, конечно, не останется в долгу и ответит нам какой-нибудь гадостью, перед которой, возможно, поблекнет и бобугаби. А мы ее снова обманем – и так до бесконечности.

Потому что это и есть жизнь цивилизации разумных личинок. Нам не нравится платить, однако мы платим. Но хоть не просто так, а за что-то.

Иначе-то нельзя, вот в чем дело.

Гурманы

(Записки собственника)

29 ноября

С сегодняшнего дня я – владелец астероида. И даже знаю, что мне с ним делать. Сам факт – вроде бы пустячок, да и астероид пустяковый, из самых ничтожных, а все-таки приятно. Никогда не владел никакой недвижимостью, если не считать фамильного участка на кладбище, а теперь владею. Хотя применительно к астероиду слово «недвижимость» можно употребить только в юридическом смысле. Он ведь движется. Слоняется себе в пространстве, и никто ему не указ. Ну ладно, ладно, не буду занудствовать, недвижимость так недвижимость.

А вышло вот как. На тот аукцион я зашел просто так – поглазеть. Мотался по магазинам, искал для Анны подарок почуднее, чтобы она поняла, что выходит замуж не абы за кого, а ее подруг перекорежило от зависти. При моих доходах – задача не из легких. Приличные драгоценности мне не по карману. Хотел было купить китайскую вазу времен династии Юань, да взглянул на ценник – чуть не умер. Нет, это не для меня. И тут слышу объявление: сейчас-де в малом конференц-зале нашего торгового центра состоится аукцион по продаже небесных тел, спешите приобрести. Ну-ну, думаю. Представляю, сколько это стоит. С тех пор как начались туристские рейсы на Луну, участки там ценятся не меньше, чем берега золотоносных речек во время золотой лихорадки. Модно же. И на Марсе почти вся поверхность уже распродана, даром что туристов туда пока еще не возят. Ну, понятно, у кого своя космическая яхта, тот может заодно прикупить и кусочек Марса, авось пригодится.

Правда, такие сделки не совершаются в торговых центрах. Крупные аукционы внеземной недвижимости – это серьезно, и публика там соответствующая. Сомневаюсь, чтобы меня туда пустили. А здесь – ну что, думаю, может продаваться? Участки на Венере? Спасибо, не нужна мне пароварка на серной кислоте, и Анна такой подарок не оценит. Что еще? Солнечный протуберанец? Такой подарок мне по карману, но это все равно что угостить девушку мороженым. Съела – и нет мороженого. А протуберанец даже не съешь, он сам собой рассеется, вот что обидно.

Звезда какая-нибудь тридцатой звездной величины? Тоже очень мило. Это значит, что придется выкладывать денежки только за то, чтобы посмотреть на нее – оплатить пять минут наблюдательного времени на одном из крупнейших телескопов и молиться, чтобы небо не затянуло облаками. Ха-ха! Уж лучше купить китайскую вазу – поддельную, конечно, настоящую я не осилю – и подарить Анне, чтобы выращивала в ней фикус.

И все же я потопал в малый конференц-зал. Чем черт не шутит, думаю. Конечно, ничего не куплю, зато, может, хоть какие-нибудь идеи рожу насчет подарка. Ведь голова уже вспухла от мыслей – что подарить невесте?

Ладно. Сел с краешку, жду начала. На проекционном экране мелькают фотографии небесных тел, а стареющая фотомодель с подмазанным лицом ходит взад-вперед и вещает через микрофон, какое это выгодное вложение средств – купить кусочек планеты, спутника или хотя бы часть кольца Сатурна. Народу не очень много, и народ какой-то необстоятельный, вроде меня. Те еще аукционисты. Поглазеть пришли. Вышел распорядитель, обвел глазами зал и, ясное дело, не обрадовался. Сел и ждет: может, еще народ подвалит? Ага, как же! Ну ладно, думаю, четверть часа и я подожду, но ни минутой больше. У меня лишнего времени нет.

На четырнадцатой минуте распорядитель откашлялся и стукнул молотком по столу – начали, мол. Лот первый: галактика такая-то, находящаяся в созвездии Тукана, начальная цена две тысячи евразио, кто больше?

Никто не дал больше. И двух-то тысяч никто не дал. Лот с торгов сняли. Исчез с экрана портрет галактики, исчезла всякая цифирь с ее характеристиками. И правильно, по-моему. Туканом надо быть, чтобы отдать за такой товар два килоевразика. Я-то во всей этой астрономической цифири ни бельмеса, но всякому же понятно, что хорошую галактику на такой вот затрапезный аукцион не выставят. Значит, она в такой дали, что люди доберутся до нее в лучшем случае через миллион лет непрерывного технического прогресса, да и доберутся ли вообще? Я слышал, что есть такие галактики, которые удаляются от нас быстрее скорости света, а все равно видны. По-моему, со стороны Вселенной это форменное свинство: ну зачем показывать нам то, к чему мы никогда не притронемся? Специально ради издевательства, да?

Да и черт знает, что там за галактика. На фото она такая, какой была миллиарды лет назад, ну а сейчас-то она какова? Никто не скажет. Может, ее и нет уже. А может, она давно принадлежит какой-нибудь могущественной расе. Нет уж, увольте.

Следующий лот – астероид двухкилометрового поперечника, относящийся к семейству кентавров, что болтаются между Сатурном и Ураном, начальная цена три тысячи евразио. Фото астероида, схема орбиты. Три тысяч – раз, три тысячи – два…

Гляжу – взвилась в зале одна рука. Гляжу – и вторая! Распорядитель оживился, глазами посверкивает, азарт на торгующихся нагоняет. За пять с половиной тысяч астероид ушел.

Интересно, думаю, на что этим двоим астероид, да еще такой далекий? Оба прилично одеты и выглядят солидно, но на владельцев личных космояхт не похожи. Миллиардеры инкогнито? Сразу два? Ой, не смешите мои тапочки. Миллиардер купит сразу Цереру или Весту, на худой конец Фобос. И будет, акула такая, эксплуатировать его ресурсы – туристские или, скажем, горнорудные, акуле виднее. А для этих карасиков личный астероид – лишь вопрос престижа. Я, мол, тоже не лыком шит, а владею космической собственностью! Статус. Иногда он полезен для дела – чаще же им просто любуются или хвастаются.

Вот тут-то и забралась в мою голову мысль: а не купить ли астероид и мне? Ну, конечно, не за пять с половиной тысяч и не за три – это для моего бюджета чересчур, – а подешевле. Чем не подарок невесте? А что бесполезный, так это вы зря. Подруги обзавидуются – вот и польза. А для женщины, если хотите знать, зависть окружающих – это что-то вроде масла для бутерброда. Или для механизма. Без масла и бутерброд не бутерброд, и механизм скрежещет. И дело мужчины ей эту зависть обеспечить.

Распорядитель будто мысли мои прочитал – выставил новый лот. Тоже астероид, но мелкий, всего-навсего двухсотметрового поперечника. Настолько мелкий, что без названия. Тип Атона, цифро-буквенное обозначение такое-то, орбита находится внутри орбиты Земли, а перигелий аж внутри орбиты Венеры. Начальная цена – всего пятьсот евразио.

Для меня и это дороговато, но ничего не поделаешь. Взял да и поднял руку. Других желающих вступить в торг не нашлось, и со стуком молотка я стал владельцем астероида. Заставили меня расписаться там и сям, после чего вручили пакет документов, удостоверяющих мое полное и суверенное владение указанным космическим телом, поздравили с выгодным вложением средств, попытались уговорить приобрести на аукционе что-нибудь еще, не преуспели и потеряли ко мне интерес. И я пошел домой в сложных чувствах. С одной стороны, приятно обзавестись личным астероидом всего за пятьсот евразиков, а с другой – не купил ли я ненужное? Тут призадумаешься.

Думал, думал, да и пришел к логическому выводу: оно нужное. Ненужное покупают дураки, а разве я дурак? Ну то-то же. Логика – великая вещь.

Сразу стало легче.

30 ноября

Опять мне прислали сонник на редактуру. Работа как работа, бывают и похуже, но в этот раз редакция выкопала какого-то уж совсем бездарного и безграмотного автора. За день разобрался с буквой А. К моему удивлению, нашлось там место и слову «астероид», пусть и написанному с двумя орфографическими ошибками. Это кому же, любопытно знать, снятся «астироиты»? А толкование такое: увидеть во сне астероид – к временным и кажущимся удачам в делах. Я даже поразился тому, что автор знает этимологию слова «астероид» – «звездоподобный» – и сумел связать логическую цепочку от сновиденческого толкования слова «звезда». Видеть во сне звезды – к большой удаче, ну а астероид, соответственно, – к подобию удачи. Этот проблеск мысли выглядит инородной вставкой. Думал, как отредактировать ее, чтобы привести в соответствие с общим убожеством текста и чтобы это притом не выглядело явным издевательством, но ничего не выдумал и плюнул. Мне тоже не больше всех надо.

Анне о подарке пока ни гу-гу. Преподнесу в день свадьбы, до нее еще почти месяц, а пока изучаю документы. Насчет прав владения, кажется, все в порядке, а вот насчет физических характеристик астероида меня, похоже, слегка надули. Во-первых, размеры. Написано, что они составляют 220х180х170 метров. Разумеется, я не стал возмущаться тем, что астероид не шарообразен, – даже мне известно, что такая космическая мелочь шарообразной не бывает. Я не о форме – я о размерах! Усредним числа 220, 180 и 170 – что получим? 190 метров. Выходит, десяти метров мне недодали. Возмутительно.

Далее – орбита. Вообще-то она не вся внутри орбиты Земли. Иной раз, когда мой астероид находится в афелии, а Земля, наоборот, в перигелии, она подбирается ближе к Солнцу, чем моя покупка. Из этого, между прочим, следует теоретическая возможность их столкновения. Хорошенькое дело!.. Для чего я покупал астероид – чтобы он разбился о планету?!

Но взглянул на наклон орбиты – успокоился. На всякий случай запросил Сеть и получил подтверждение: при существующих орбитах столкновение моего астероида с Землей или Луной невозможно. Вот и ладно.

Но насчет размеров, конечно, типичное свинство.

1 декабря

Получил по электронной почте приглашение стать членом Ассоциации владельцев космической недвижимости. Вступительный взнос – двести евразиков да еще по сотне ежегодно. Однако!.. Следом пришло предложение застраховать мою собственность. От чего? От многого. Например, от испарения моего астероида при превращении Солнца в красный гигант. Или от близкого гамма-всплеска. Полдня штудировал литературу: чем грозят эти напасти? Выяснил, что в обоих случаях платеж по страховке не состоится, поскольку некому будет платить. Куда ни плюнь, везде жулье. Ради хохмы написал им, поинтересовался, страхуют ли они от угона. Оказалось – страхуют, но только в том случае, если страхуемая собственность оснащена радиомаячком с изотопным источником и какими-либо броскими отличительными признаками. Имеет ли мой астероид какие-либо отличительные признаки? А черт его знает. Установлен ли на нем радиомаячок? Нет. Значит, надо установить, вот и весь разговор. Ага! Вот прямо сейчас сяду на динамитную шашку и полечу что-то там устанавливать. Юмористы.

Вежливо отклонил оба предложения. Сразу пришло в голову: а наверное, космическая собственность, как и всякая прочая, тоже облагается налогом? Проверил – так и есть. Подсчитал, сколько мне предстоит платить. Гм, в общем-то, немного, но кому нужна лишняя бухгалтерия? Если бы владение приносило пользу, тогда еще туда-сюда, а какая польза от моего астероида? Сделать приятное Анне? Ну, сделаю. А платить налог и заполнять графы все равно придется мне, уж я-то знаю.

Грешным делом допустил крамольную антирыночную мысль: ничего не боится тот, кто ничего не имеет. Не брякнуть бы такое на людях.

2 декабря

Готовимся к свадьбе. Цветы, вина, закуски, список приглашенных. Анна забежала на минуту, чмокнула меня в нос и унеслась к портнихе. Насчет подарка молчу наглухо. Пусть будет сюрприз.

Залез в Сеть узнать: где-то там мой астероид? Оказалось, что он сейчас удаляется от Солнца и через месяц пройдет в пятнадцати миллионах километров от Земли. Интересовался, нельзя ли его будет наблюдать в свадебный вечер, если, к примеру, взять напрокат телескоп. Увы, нельзя. Слишком мелка моя собственность, да еще и черна, как негр. Возмутительно! Так я и знал, что мне всучат какую-нибудь заваль. Вот они, плоды поспешных решений!

Сам же и виноват. А ведь с детства знал неоспоримую истину: не торопись, не суетись, не беги! Конечно, кто не бежит, тот редко приходит первым, но ведь чаще всего оказывается, что бежать-то было незачем! Вот, к примеру, нашумевший случай в прошлом году, когда погибла марсианская экспедиция. Последний оставшийся в живых не прошел, а пробежал километров, наверное, триста. Зачем бежал? Да за снегом. Когда в марсианском южном полушарии весна, южная полярная шапка тает, а толщина ее – сантиметры, так что граница снегов отступает к полюсу со скоростью бегущего человека. Хочешь пить – влей в контейнер на брюхе скафандра воды или насыпь пригоршню-другую снега. Хочешь дышать – опять-таки нужен снег, чтобы пить, поскольку кислород для дыхания скафандр добывает, разлагая либо мочу, либо ту же воду из контейнера. Неважно, что марсианский снег перемешан с углекислотой, – скафандр тоже не дурак, разделит воду и не-воду. Главное, чтобы было хоть сколько-нибудь воды в каком угодно виде.

Вот и пришлось тому бедолаге бежать к южному полюсу. Наддаст, догонит испаряющуюся границу снежного покрова, набьет брюшной карман, передохнет с полминуты – и снова кросс по пересеченной местности… Вскрытие потом показало, что умер он не от обезвоживания, не от асфиксии и уж подавно не от голода, а просто загнал себя насмерть. Так-то вот.

А по-моему, незачем забираться на Марс, чтобы только доказать, что человек бегает неважно. Вот, скажем, мой дедушка, никогда не отлучаясь с Земли, ежедневно бегал от инфаркта, но инфаркт оказался проворнее. От судьбы не уйдешь.

Ну ладно. Вечером читал о том, что это за тип Атона такой. Выяснил, что Атон – египетское божество, изображаемое в виде солнечного диска. Недурно. Не с шакальей головой, и на том спасибо.

С этой покупкой, пожалуй, образованным человеком станешь.

3 декабря

Пришло письмо от секретаря господина Саймона Оверандера. Кто не знает Оверандера? Ясно, что даже самый младший из его секретарей не станет тратить времени на такую мелочь, как моя собственность, – письмо написано и отослано программой, отследившей мою покупку. Простое и вежливое напоминание: не забывайте платить. За что – и так ясно. За то, что мой астероид подчиняется закону всемирного тяготения, права на который принадлежат господину Оверандеру, самому богатому человеку Солнечной системы. Я еще ребенком был, когда по всему миру шумели те приватизационные аукционы. Распродавались права на физические законы, химические реакции и все такое прочее. Кто-то купил правило буравчика, кто-то приобрел закон Гей-Люссака, а вот, скажем, уравнение Шредингера на торги не выставили – не прошло еще требуемых законом двухсот лет, так что правами на это уравнение по сию пору владеют потомки немецкого физика. Не знаю, много ли им с того пользы.

Оверандер, та еще акула, не стал размениваться на мелочи – купил закон всемирного тяготения, три закона механики, закон Архимеда и еще много чего. Плывет судно? Плати за использование закона Архимеда. Стартует ракета? Плати за третий закона Ньютона, да и за второй тоже. За инерционный полет тоже плати, потому как используешь первый Ньютонов закон. Но как раз на законе всемирного тяготения Оверандер, по-моему, нажил не колоссальные деньги, а просто большие. Вышел не грабеж, а всего-навсего принудительная страховка. Да, каждый человек, включая грудных младенцев, платит ему за то, что ходит по Земле, а не улетает от нее в неизвестное пространство против своей воли, – но ведь и правообладатель вынужден платить пострадавшим от действия приватизированного им закона! Скажем, кто-то ненароком упал с балкона и разбился в блин – безутешные родственники подают в суд и выигрывают дело. А если, например, сам собою развалился дом или рухнул мост, Оверандер платит только часть компенсации, причем меньшую часть, – большую платят правообладатели формул сопромата.

Каждому на этом свете приходится отстегивать денежки владельцам интеллектуальной собственности, и ничего тут не поделаешь. И все ругают ученых, наоткрывавших столько законов, что ни ступить, ни продохнуть – непременно нарушишь чьи-нибудь права. Платят за пищеварение, за большой круг кровообращения и отдельно за малый, за рычажный принцип движения конечностей, за преломление света в хрусталике и еще за тысячу разных разностей, без которых и жить-то невозможно. Плата грошовая, но ведь обидно! Злостных неплательщиков сажают, и в тюрьме им еще набегают счета за механическую прочность стен и модуль упругости оконных решеток.

Выходит, теперь я должен платить не только за то, что твердо стою на Земле, но и за то, что мой астероид подчиняется притяжению Солнца и не имеет намерения улететь от него куда подальше. Очень мило! Ежегодные выплаты, правда, небольшие, потому как на небесные тела у Оверандера льготный тариф, но кому приятно платить, я вас спрашиваю? Нет таких извращенцев, и я тоже не из них, это всякому видно.

Звонил своему адвокату, тот посоветовал смириться. Против всемирного тяготения не попрешь, как и против прав собственности. Зато, сказал он, если на меня будут наезжать всякие там правообладатели законов Кеплера, я могу смело послать их по любому адресу или вовсе игнорировать. Потому как законы Кеплера математически вытекают из закона всемирного тяготения, а значит, являются его следствиями. Правообладатели законов Кеплера могут отдыхать, ничего у них не выйдет.

Ну, хоть какое-то утешение. А за всемирное тяготение мне все-таки придется платить. Не сейчас, конечно. Выплаты полагается производить ежегодно, так что пусть господин Оверандер подождет годик.

4 декабря

Анна ночевала у меня, так что, по крайней мере, ночь прошла без мыслей о финансовых потерях. Утром – новый сюрприз. С меня требуют арендную плату за использование эйнштейновских поправок к классической теории тяготения, а также за посягательство на эффект Ярковского, закон Стефана-Больцмана, протон-протонную реакцию и цикл Вайцзекера-Бете. Попытался разобраться сам, без адвоката. Выяснил, что релятивистские поправки применительно к моему астероиду совершенно ничтожны, и я вполне могу обойтись без них, равно как и без эффекта Ярковского. Что касается Стефана-Больцмана и Вайцзекера-Бете, то эта интеллектуальная собственность вообще резвится в недрах Солнца, и при чем тут я? Догадался: владельцы имеют в виду тот факт, что мой астероид освещается солнечными лучами, и намерены драть с меня за освещение. Пренебрег. Пусть отключат освещение, если захотят и смогут. Чтобы я стал платить за освещение и обогрев места, где я не живу и помидоры не выращиваю? Нашли дурака! По-моему, это просто наглецы, бомбардирующие извещениями об оплате всех, кого они считают развесистыми лопухами, – авось кто-нибудь да раскошелится сдуру.

На всю эту частнособственническую суету накладываются предсвадебные хлопоты. С ума можно сойти. Одно радует: скоро кончится и то и другое. Одно кончится свадьбой, а что касается второго, то ведь надоедят же когда-нибудь всевозможным правообладателям попытки остричь меня, как овцу! Надо перетерпеть, надо отшивать всех, кого можно отшить, и устроить так, чтобы не платить чересчур много тем, кого отшить нельзя, иначе это будет не свадебный подарок, а издевательство над молодой супругой.

5 декабря

Пришло только одно письмо – от правообладателей закона смещения Вина. Разобрался быстро, это простой закон. Из него следует, что максимум энергии мой астероид получает от Солнца в желтом диапазоне спектра, а сам излучает преимущественно в инфракрасном. Ну и что? Какая мне с того польза? Никакой. Нет услуги – нет оплаты. Глубокоуважаемый Вольфганг Вин может идти туда же, куда уже пошли Стефан с Больцманом и еще эти двое, как их… забыл.

7 декабря

Новых писем нет. Ну то-то же! Зуб даю: прояви я слабину – правообладатели накинулись бы на меня скопом, стаей, сворой и ордой. Эти пираньи все мировые законы навесили бы на мой бедный маленький астероид, да еще таблицу умножения в придачу. Нет уж, дудки. Отстегивать за всемирное тяготение мне придется, это факт, но больше ни гроша никому не дам. И точка.

Впервые со дня аукциона уснул спокойно.

10 декабря

Ужас! Ужас! Полная катастрофа! Сегодня во всех блоках новостей: мой астероид вспыхнул и превратился в комету! Передают, будто бы моя собственность, числившаяся как астероид, на самом деле оказалась ядром давно «выгоревшей» кометы, то есть ледышкой, покрытой таким толстым слоем окаменевшей грязи, что газы не в состоянии взломать его и вырваться на свободу. И вот, пожалуйста, – вырвались! Говорят, это оттого, что мою покупку стукнул шальной бродяга-метеорит и пробил корку. Допустим, так оно и есть, но я возмущен. Разве я покупал комету? Я платил за камень, а не за грязный лед.

Связался с адвокатом, тот обещал рассмотреть возможность вчинить иск. Вот-вот, пусть продавец заменит мне негодный товар на полноценный и еще компенсирует моральный ущерб! Совсем распоясались!

11 декабря

Адвокат сказал, что дело дохлое. Классификация небесных тел, как выяснилось, достаточно условна, и по смыслу подписанных мною документов я принял на себя все последствия неточной классификации. Да и судебных прецедентов нет. Черт знает что такое!

13 декабря

Да, это комета. Невооруженным глазом ее не видно, а в бинокль – запросто. Невзрачное туманное пятнышко с крысиным хвостиком. За последние сутки получил 425 сообщений с описаниями, фотоснимками, эфемеридами и просто какой-то глупостью. Среди них два предложения продать, но предлагают чепуху. Подожду еще.

Может, зря я волновался? Кто знает, не улыбнется ли мне нежданная удача?

14 декабря

Ночью встал и разослал повсюду объявление: свободное наблюдение моей кометы категорически воспрещено. Всякий, кто желает наблюдать ее, должен перевести на мой счет (номер прилагается) один евразио, а кто хочет сфотографировать – десять. За день получил полтора евразика. Почему полтора?! Наверное, пол-евразика прислал какой-нибудь одноглазый любитель астрономии. Странные люди! Разве за входной билет на концерт с глухого на одно ухо возьмут половинную плату? Или этот умник имел в виду, что прикладывал к окуляру один глаз, а не два? А мне-то что! Смотри хоть пяткой, а деньги за просмотр плати сполна. Написал олуху сердитое письмо. Никакого ответа. Остаток дня посвятил сочинению заявления в Комиссию по правам собственников.

Надо будет все-таки вступить в Ассоциацию владельцев космической недвижимости. Пусть она блюдет мои интересы.

15 декабря

Принят. Отослал этим хапугам вступительный взнос. Расписался везде, где просили. Днем – новый удар. По всем каналам новостей передают одно и то же: вследствие удара моя комета изменила орбиту и теперь должна пройти в непосредственной близости от Земли, если только не столкнется с ней. Пил таблетки от сердца. Это что же получается: в день свадьбы я дарю Анне эту дрянь, а она (т. е. дрянь, а не Анна) возьми да и свались нам на головы?! Ну пусть не нам, пусть кому-то еще, с того не легче. Чья собственность причинила ущерб? Кому придется возмещать убытки? Владельцу, естественно. Прецедентов сколько угодно. Бог весть, удастся ли доказать форс-мажор.

От лица Международного астрономического союза выступил некий доктор Раймон Апдаун. Сказал, что точное определение элементов новой орбиты моей кометы затруднено, поскольку из ее ядра продолжается истечение газов, создающее реактивный эффект. Сказал также, что, хотя Земля попадает в «коридор риска», вероятность столкновения ее с кометой не превышает одной десятитысячной. Еще сказал, что не надо паниковать. Когда так говорят, всякому ясно: дело дрянь.

Почтовый ящик не вмещает всей корреспонденции. Прочитал выборочно несколько писем. Сплошь угрозы и проклятия в мой адрес. Я у них, видите ли, виноват, потому как владею этой сволочной кометой! А что я могу сделать? Столкнуть ее с новой орбиты? Чем, интересно? Телекинезом? Или сидеть на крыше, махать рукой и кричать: «Кыш! Кыш, проклятая!»?

Кретин на кретине. Пренебрег. Стер все письма оптом. Однако ясно, что дарить такой подарок Анне нельзя. Подумаю насчет вазы. Надо еще обмозговать вопрос личной безопасности. Нанять охранника мне не по карману. Купить, что ли, щенка питбуля? Гм. Пока он вырастет, ситуация уже двадцать раз прояснится так или иначе.

На всякий случай сижу дома, редактирую сонник. Дошел до буквы Х. Интересно, почему в соннике нет слова «хана»? Чувствую, что она мне вскоре и приснится. Незадолго до того, как состоится наяву.

16 декабря

Выступило еще одно научное светило – доктор Даймон Лефтрайт. Мол, в связи с новыми данными о моей комете угроза Земле с ее стороны не только реально существует, но и гораздо выше, чем считалось до сего дня. Вероятность столкновения с Землей теперь оценивается как один к ста. Зато, мол, если комета все-таки пролетит мимо, миллиарды жителей нашей планеты смогут насладиться ее чудесным видом, причем без всякой оптики. Ну-ну. Подсластил пилюлю. Какая мне с того радость, если эти сволочи любители неба все равно не платят мне за просмотр?

Отправил письмо в ихний Астрономический союз с напоминанием: пора платить. Наблюдали? Наблюдали. Деньги на бочку. Пока молчат, негодяи. Вывесил в Сети объявление: срочно продается комета, недорого.

Вал писем с угрозами не спадает. Из-за шторы заметил кучку подозрительных типов, угрюмо пялящихся на мои окна. Не выхожу из дома. Вызвал слесаря укрепить входную дверь и поставить дополнительные замки. Вместе со слесарем явился корреспондент и с места в карьер озадачил меня вопросом: как я чувствую себя в роли губителя человечества? Признаюсь, я настолько растерялся, что не выставил его вон, а промямлил что-то насчет того, что против человечества я, собственно, ничего не имею, исключая тех, кто отказывается мне платить и кого еще ожидают вызовы в суд по моим искам. Репортер, крыса такая, продолжает меня интервьюировать: не страдаю ли я, мол, приступами необъяснимой агрессии и не ревновал ли в детстве мать к отцу. Когда до меня дошло, что зря я язык развязал, репортер уже успел многое записать на диктофон со своими комментариями. Хотел спровадить наглеца – не уходит. Тогда пообещал слесарю пятерку сверх оговоренной суммы, если тот избавит меня от прессы. Слесарь раздумчиво сказал, что вообще-то он не вышибала, это не его профиль, но тут же изъявил готовность не просто выставить репортера, а спустить его с лестницы, если я добавлю еще пяток евразиков, или выкинуть его в окно за лишнюю десятку. Поладили на пятерке, и я имел удовольствие слышать, как где-то далеко внизу слесарь догнал-таки акулу пера. И поделом.

Долго говорил по телефону с адвокатом. Он считает, что у меня еще есть крохотный шанс: надо доказать, что мой астероид, оказавшийся кометой, изменил безопасную орбиту на опасную вследствие удара не бесхозного космического тела, а чьей-то собственности. Таковой, например, может оказаться космический аппарат или его обломок. Если доказать это удастся, обвинение в создании угрозы для жителей Земли мне не грозит.

Интересно, как я могу это доказать?!

18 декабря

Забыл о работе. Забыл о свадьбе. Вообще обо всем забыл, кроме паскудства с моей недвижимостью. На письма не отвечаю, трубку не беру. Нашел базу данных обо всех (якобы!) космических аппаратах, имеющихся сейчас в космосе, задал поиск. Естественно, оказалось, что ни один из них не мог столкнуться с моим астероидом и вытолкнуть его на новую орбиту. Огорчен, но не удивлен. Любой владелец космического аппарата, опасаясь последствий, первым делом постарается засекретить факт столкновения так, что и концов не найдешь. На его месте я бы сам так поступил. Кому охота попасть под обвинение в создании угрозы для Земли, пусть даже ненамеренном! Между прочим, ненамеренность еще надо доказать. И в первую очередь не присяжным в суде, а тем болванам, из-за которых я уже три дня живу на осадном положении.

В СМИ – вой и угрозы в мой адрес. Я под прессом прессы. Как следствие, сегодняшняя толпа под моими окнами больше вчерашней. Болванов до тысячи, наверное. Скандируют, что я-де убийца, и держат в руках плакаты того же содержания. В ответ на мое объявление о продаже кометы все те же оскорбления и никакого делового интереса. Изменил объявление о продаже на «отдам даром в хорошие руки». Все равно никакого положительного эффекта.

Господи, да я бы еще приплатил тому, кто избавит меня от моей покупки! Но разве можно писать такое в объявлении? Тогда уж точно никто не избавит.

Продукты в холодильнике кончаются. Заказал пиццу. Вместе с рассыльным ко мне попыталась прорваться банда линчевателей. Отбивался ногами и пиццей. Отбился, но подвернул лодыжку, а пицца пришла в полную негодность. Если так пойдет дальше, участь моя печальна: когда комета столкнется с Землей, она поубивает множество глупых людей и одного очень голодного.

19 декабря

Позвонил Анне, намереваясь извиниться за то, что не брал трубку. Надеялся, что она поймет. И она поняла, да еще как! «Между нами все кончено!» В довесок обозвала меня скотиной и предателем. Сказала также, что я еще глупее, чем она думала, если вообразил себе, что она выйдет за кретина, умудрившегося вляпаться в такую историю. Я было заикнулся о том, что, мол, из самых лучших побуждений хотел сделать оригинальный подарок… Куда там! Ответом мне был ядовитый хохот, вслед за чем связь разъединилась. О, эти женщины!..

Нашел в шкафу початую бутылку дрянной водки. Пил без закуски, потому что никакой закуски нет. В восьмом часу вечера хотел выброситься в окно, но там внизу столько митингующих, что асфальта не видно. Свалишься на голову какому-нибудь из этих придурков и будешь увезен вместе с ним на труповозке. Бок о бок. Нет уж, увольте, я брезглив.

20 декабря

Страдаю от похмелья. Утром пил воду из-под крана. Днем пил чай, потому что в доме только он и остался, если не считать пакетика молотого перца и двух кусочков сахара. Попробую растянуть их насколько возможно.

21 декабря

Сахар кончился. Интересно, сколько времени человек может продержаться на одном пустом чае? Двигал мебель в надежде найти закатившийся куда-нибудь в щель бульонный кубик или любой другой провиант. Безрезультатно. Распахнул окно настежь и пытался приманить голубей, но только зря потерял время. Впрочем, не жалко: времени у меня теперь сколько угодно. До самой новогодней ночи, когда, по расчетам астрономов, моя комета то ли врежется в Землю, то ли пройдет впритирку к ней. Это до сих пор не ясно, поскольку, видите ли, из кометного ядра продолжают вырываться газовые струи, толкая ядро то в одну сторону, то в другую. Зато приблизительно известно, куда ядро свалится, если все-таки свалится. На центральную Европу. Оттуда уже сейчас эвакуируют людей, вывозят ценности и опасные материалы, там останавливают ядерные электростанции и химическое производство. Доктор Лаймон Фарнеар объявил на весь свет: вероятность столкновения оценивается ныне как один к десяти. Согласно проведенным расчетам мощность взрыва минимум в сто раз превзойдет Тунгусский феномен, так что от такой страны, как, скажем, Австрия, может вообще ничего не остаться, да и соседям не поздоровится.

Комета уже видна невооруженным глазом как тусклое пятнышко левее Луны, правее башни Древоторфопрома. В дверь ко мне ломились, но запоры устояли. Одно оконное стекло разбито, и на потолке след от пули – кто-то стрелял снизу. Плохи мои дела.

22 декабря

Шансы на столкновение поднялись до одного к трем. Звонил адвокату – тот признался, что пока не знает, чем может мне помочь, и посоветовал не терять присутствия духа. Все-таки против меня всего один шанс, в то время как в мою пользу – целых три. Разговор не был долгим, и мне показалось, что адвокат закончил его с облегчением.

Подглядывал в окно из-за шторы. Без изменений. В животе тоскливо бурчит. Нашел в корзине с грязным бельем рубашку, на которую посадил масляное пятно, и долго жевал. Помогло не очень. Пил чай с ничем.

Передают, будто бы рассматривается вопрос о направлении к ядру моей кометы термоядерного заряда, дабы испарить ядро на дальних подступах к Земле. Не знаю, не знаю. И они там не знают, успеют ли. Если дело пойдет без технических сбоев – тогда да. Но ведь так не бывает.

Неотступные мысли: уже сейчас приладить к крюку для люстры веревочку с петелькой или все-таки подождать, чем все это кончится? Но дождусь ли?

23 декабря

Решил совместить. Петелька готова, но я пока в нее не лезу – мешает резь в желудке. Чай ее не лечит. Ночью плохо сплю: снится то колбаса, то жареная курица с хрустящей корочкой. Не стал смотреть, что это означает по соннику. В квартире холодно – морозный воздух проникает сквозь разбитое окно, хоть я и заткнул его подушкой.

Ночью в дверь чем-то били – по-моему, бревном. Не проснулся только потому, что все равно не спал. Вооружился сковородкой и ждал, но дверь выдержала, а потом соседи вызвали наряд. На соседский вызов блюстители порядка приедут, почему бы им не приехать, ну а я даже не пытаюсь звать кого-то на помощь – знаю, что бессмысленно это. Может, они и органы, может, даже правопорядка, да ведь в них люди служат.

24 декабря

Достиг просветления. Все голодающие уверяют, что боли в животе и адское желание сжевать все, что жуется, проходят дня через четыре. Не врут, как выяснилось. Лежу на диване, гляжу в потолок. До сих пор он казался мне ровным и гладким, но, если хорошенько присмотреться, на нем видны мелкие неровности, трещинки, пятнышки – словом, детали рельефа. Изучаю их с удивлением и умилением. За весь день совершил только одно осмысленное действие: отрегулировал высоту подвеса петельки и хорошенько намылил ее. Когда придет время, надо будет всего-навсего смочить веревку водой, чтобы узел легче скользил, и устройство будет готово к употреблению.

25 декабря

Отставить повешение! Долой петлю и табурет! Новости такие, что ум за разум. Дикторы тараторят и путают слова, а научные эксперты выглядят как пыльным мешком огретые. Все в один голос говорят, что ничего еще толком не известно, и призывают население не делать резких движений прямо сейчас, а подождать немного. Но кое-что все-таки стало достоянием гласности.

Во-первых. Прохождение моей кометы мимо Земли состоится в новогоднюю ночь. Во-вторых, теперь уже ясно, что она, то есть комета, все-таки пройдет мимо нашей планеты, а не врежется в нее. Новый газовый выброс из ядра направил комету так, что столкновение исключено. Казалось бы, живи теперь да радуйся – так ведь нет! Есть еще и «в-третьих».

Вот оно: комета подала голос! Точнее, что-то внутри нее подало голос. Какой-то аппарат, запрятанный в кометном ядре неизвестно кем не то в плейстоцене, не то вообще в палеозое, взял да и начал подавать сигналы заведомо искусственного происхождения. Сейчас ученые заняты расшифровкой и, если верить журналистам, уверяют, будто бы уже далеко продвинулись в понимании смысла этих посланий неизвестно от кого неизвестно кому.

Толпа под окнами поредела, но полностью не рассеялась. Стоят, ждут неизвестно чего. Выходить на улицу посчитал ненужным, да и слабый я сейчас. Набрал номер доставки на дом, заказал соков, минералки и что там еще надо после голодания? Бульон, наверное. Стало быть, пусть несут мне курицу. Не успел вновь отключить телефон – сразу звонок с просьбой об интервью. Отверг. Опять-таки не успел отключиться, как позвонил адвокат. Сказал, ликуя, что теперь мое дело заведомо выигрышное, и можно подавать иски ко всем, кто глазел на мою собственность и не заплатил. Можно также затеять дело о возмещении нанесенного мне морального ущерба вследствие бездеятельности правоохранительных органов. И жаль, сказал он, что к моей комете так и не был направлен термоядерный фугас, а то я с его помощью мог бы стрясти с Объединенных Наций хорошую компенсацию.

Аппетит неистовствует. Сваривши курицу, принесенную рассыльным из торгового центра (рассыльный попросил у меня автограф), я вылакал всю кастрюлю бульона, но лишь раздразнил желудок. Съел и курицу. Маялся животом. О внешних событиях второй половины дня ничего не знаю, потому что воспринимать окружающее мне было некогда – катался по полу и выл. Думал, помру, но не помер.

27 декабря

Всё к лучшему в этом лучшем из миров! Во-первых, мой желудок угомонился, а во-вторых, меня навестила целая группа, состоящая из помощника Президента по национальной безопасности, советника по науке, двух академиков, исполнительного директора Международного аэрокосмического агентства и еще ряда персон калибром помельче. С их слов я понял только одно: мне предлагают продать мою собственность за сто тысяч евразиков, потому как в послании (еще не расшифрованном), которое непрерывно передает моя собственность, может содержаться нечто исключительно ценное для всего человечества. Сказал, что подумаю, а как они ушли – сразу позвонил адвокату. Тот одобрил. Кажется, мне наконец-то свезло. Я почти уверен в том, что послание ими расшифровано, только они не говорят мне, что в нем содержится, и никому не говорят. Но раз с ходу предложили сто тысяч, значит, со временем могут предложить гораздо больше, причем этого не придется долго ждать. И адвокат того же мнения.

Когда сам не звоню, по-прежнему держу телефон отключенным, но кто звонил – интересуюсь. Около сорока проигнорированных звонков от Анны. И дальше буду игнорировать. Ишь, спохватилась! Поздно, милая, и о свадьбе ты мне больше не заикайся.

Есть письмо из редакции. Просят считать предыдущее письмо дезавуированным (держу пари, в нем было уведомление о прекращении сотрудничества) и любезно интересуются, когда будет готова рукопись сонника. Посмотрим. Может быть, и никогда.

28 декабря

Вот оно что! Никогда не думал, что утечка информации – такая ценная вещь. Текст приблизительной расшифровки инопланетного послания передают по всем каналам. Автоматический ждущий буй, вмороженный в космическую ледышку еще в те времена, когда на Земле динозавры решали, кто из них зубастее, все это время ждал, когда же на нашей планете разовьется цивилизация разумных существ, дабы приобщить ее к чему-то, что трудно перевести. Не то к Мировому Разуму, не то к Мировой Гармонии, не то даже к Мировой Гегемонии. И вот теперь, когда, вскрыв ледышку, человечество доказало свои возможности и свою любознательность, ему пора сделать следующий шаг, а именно: послать одну человеческую особь для пробного непосредственного контакта с буем-автоматом.

Тут я вспотел и присел даже, потому что голова закружилась. Так, думаю. Ядро кометы принадлежит мне, даром что в купчей оно названо астероидом. Стало быть, все, что находится на нем или в нем, также принадлежит мне. Ага!

Следовательно, и лететь предстоит тоже мне, если только я не уступлю мою собственность кому-то еще. Пожалуй, я согласен уступить, но не за сто же тысяч! Сто тысяч – ха! За такую смехотворную сумму я теперь соглашусь разве что высморкаться.

29 декабря

Международное аэрокосмическое агентство предложило миллион. В ответ я запросил десять миллионов. Не поладили. Через два часа новое предложение: пять миллионов. Я запросил пятьдесят и сказал, что минут через десять мое предложение может и устареть. Снова не договорились.

Самому лететь – не на чем, да и боязно. Я и врачебные осмотры не очень жалую, а тут меня будет просвечивать, а может, и простукивать какой-то, понимаете ли, инопланетный буй. Чем еще просветит? И по каким местам станет стучать? И какие выводы сделает? А если речь идет о переговорах, то какой же я, с позволения сказать, переговорщик? Дипломатии я не обучен и представлять на переговорах человечество никак не могу. Я человек маленький. Пусть уж вместо меня летит тот, кого назначит ООН, государство или любое начальство, мне наплевать. Но пусть оно раньше даст хорошую цену в качестве отступного!

Сидел и думал: неужто и на моей улице праздник? Вот он, случай, хватай его за волосы, пока не поздно! И нервничал: а ну как никто не повысит цену?

Ошибся, конечно. Все каналы связи у меня выключены, поскольку при включенных жить невозможно, так что те, кому я интересен, должны являться ко мне лично, словно к министру. Вот этот и явился. Личный секретарь и доверенное лицо самого господина Бурдюкова. Кто не знает Бурдюкова? Олигарх в третьем поколении, мультимиллиардер из первой десятки, получивший в наследство финансово-промышленную империю и увеличивший ее мощь раз в десять, и так далее, и тому подобное. Само собой, и его доверенное лицо – тоже деловой человек.

Даже очень деловой. С места в карьер: ваши условия нам известны, вы тот еще жук, но мы готовы заплатить вам пятьдесят миллионов евразио с тем непременным условием, чтобы сделка была совершена немедленно. Согласны?

Вспотев сильнее вчерашнего, я ответил в том смысле, что еще не принял окончательного решения об уступке моей недвижимости. В ответ – буря и натиск. О чем вы себе думаете? О том, что можете выждать и вытрясти с покупателей полмиллиарда? Никогда этого не будет. Раньше с вами несчастный случай произойдет. Вроде и не слишком велики деньги для государства или Межаэрокосмоса, но дело не в них, а во времени. Кто раньше встал, того и тапки. Кто первым вступит в контакт с инопланетным буем, перед тем могут открыться колоссальные перспективы. Не воображете ли вы, что сами сможете воспользоваться ими? Ах, не воображаете? Приятно побеседовать со здравомыслящим человеком. Следовательно, вопрос только в цене. Пятьдесят миллионов – очень хорошие деньги, соглашайтесь. И не думайте, что господин Бурдюков намеревается вступить с буем в контакт от имени человечества ради того, чтобы причинить человечеству вред. Пусть ваша совесть будет чиста, это не в его интересах. Тут вопрос личных амбиций совершенно посторонних для вас людей. Не все ли вам равно, кто именно станет самым влиятельным на Земле человеком – Бурдюков, или Шмулевич, или Снимифаска, или вообще заморский Ямамуши? Совершенно с вами согласен: вам, человеку рядовому, пусть теперь и богатому, это совершенно безразлично, рядовой человек замены не почувствует. Так почему не Бурдюков? Приличный человек, известный меценат… И вот какое обстоятельство вам надо иметь в виду: тот, кто хочет первым вступить с буем в контакт, должен стартовать как можно раньше. Оптимальный стартовый коридор очень узок, времени нет совсем. Вы уверены, что никто уже сейчас не подбирается к вашей комете пиратским образом? Вы контролируете вашу собственность? Цена на нее не взлетит до небес, уж будьте уверены. Вероятно, уже сегодня она начнет падать, а завтра вы продадите комету Межаэрокосмосу за жалкие пять миллионов. Мы предлагаем вам пятьдесят, но чтобы сделка состоялась прямо сейчас. Все бумаги при мне. Согласитесь, продать за пятьдесят миллионов то, что вы купили за пятьсот евразиков, – это великолепная сделка!

– Сто миллионов, – с трудом высипел я. Голос внезапно сел, и с носа пот – кап! кап!

Он только желваками подвигал, но торговаться не стал – видно, и в самом деле время его поджимало. Вынул бумаги, мне только в нескольких местах закорючки поставить. Я потребовал, чтобы сначала деньги были переведены на мой счет, а потом уж я подпишу. Он усмехнулся: ну-ну, мол, будь по-твоему. Знает, что я отчетливо понимаю: кинуть Бурдюкова лучше и не пытаться. Куда безопаснее плавать среди голодных белых акул.

Как только транш прошел, я и подписал купчую. Будто в воду прыгал с вышки в полной темноте, не зная – есть ли в бассейне вода или слили? Может, и продешевил, но сто миллионов – это все-таки сто миллионов! Тут же доверенное лицо позвонило куда-то и отрапортовало: все, мол, в полном порядке. Напоследок еще раз обозвало меня жуком, поздравило с удачной сделкой, ухмыльнулось – и адью.

Мне бы тихо радоваться, а я вскинулся. Неуместное любопытство одолело. Кричу вдогонку:

– Погодите! Господин Бурдюков, он что, намерен вступить в контакт с буем лично?

Обернулось на ходу доверенное лицо и вторично ухмыльнулось:

– Он уже в пути. Космояхта стартовала два часа назад.

Вот это я понимаю – деловой подход! Мне наука. И науку эту мне придется освоить, потому как свершилось – я богач!

30 декабря

Больше никаких визитов, а в полдень уже все новостные каналы мира сообщили о состоявшейся сделке. Под окном – никого. С меня теперь взятки гладки. Если у тех, кто воображает, будто представляет интересы человечества, есть претензии – милости прошу с этими претензиями к Бурдюкову. А я просто радуюсь. Давно ли голодал в осаде и петельку мылил? Теперь все пойдет иначе.

Приезжала Анна, я ее не впустил. Рыдала, колотилась в дверь, было шумно. Пренебрег. Решил первым делом купить хороший загородный особняк, и чтобы обязательно за крепким забором с охраной. Пусть бывшие невесты в стальные ворота колотятся, если уж им так нравится это занятие.

Вечером смотрел на комету в бинокль, хотя она и без бинокля видна прекрасно. Прощай, моя собственность, здравствуй, счастье!

31 декабря

Предновогодние хлопоты у меня просты. Наряжать елку не стал, а просто заказал на дом хорошей выпивки и всевозможных деликатесов. Теперь я могу себе это позволить. Никого не позвал, сам съем и выпью. Не мешайте наслаждаться!

Погода стоит чудесная, облаков нет, и на вечернем небе комета видна превосходно. Она движется, и за последние две недели переместилась почти в зенит. Сегодня и невооруженным глазом заметно, как она движется, – как раз проходит мимо Земли. Огромное полупрозрачное облако с хвостом и яркой точкой в голове. Там и сям на улицах и балконах торчат зеваки, задравши головы. Где-то наверху, в черноте, летит наперерез комете личная космояхта г-на Бурдюкова. И пусть летит. Мне только любопытно: какой такой контакт состоится у него с космическим буем? И что чуждый продвинутый интеллект подумает о нем, Бурдюкове? Допустит ли к Мировой Гармонии? А если допустит, то кого: всех нас или одного Бурдюкова? Специалисты признают, что в переданном буем послании много семантических неясностей. Вот будет номер, если допущенным окажется все человечество! Для чего, спрашивается, Бурдюкову выступать в роли всеобщего благодетеля? Чтобы получить индульгенцию? Да его и так вроде не трогают…

Впрочем, что я об этом знаю.

Бурдюков, Курдюков… Да ну его! Теперь мое дело – сторона. Взял да и отдал должное выпивке и закуске. С Новым годом!

2 января

И вчера, как проспался, и сегодня тоже ничего не делал, только смотрел по очереди все новостные каналы. Передают разное, а о Бурдюкове – ничего. Хотя его яхте уже давно пора бы достичь кометы и вступить в контакт. Может, какая авария на борту? Но о ней тоже не сообщалось. Или Бурдюкову комета и буй нужны не для контакта, а для каких-то своих непонятных целей? Неприятная мысль: а не продешевил ли я? Не буду пока ее думать.

3 января

Нет, все-таки правы те, кто уверяет, что тайное обязательно становится явным. Оказывается, позавчера инопланетный буй вновь послал сигнал, который был принят и сразу же засекречен. Нашлись, однако, люди, принявшие этот сигнал самостоятельно и расшифровавшие его. А лучше бы не расшифровывали, потому что правы и те, кто утверждает: меньше знаешь – крепче спишь.

Текст послания ужасен: «Благодарю за содействие. Коэффициент цефализации представленного образца удовлетворительный. Масса головного мозга достаточна. Качество продукта соответствует диетическим нормам. Поздравляем с приобщением к Мировой Гармонии!»

Гармонии? Или гастрономии? Захлебывающиеся словами дикторы приводят слова какого-то эксперта-лингвиста, уверяющего, что на языке хозяев буя слова «гармония» и «гастрономия» обозначаются одним и тем же словом. Хуже того, предполагается (тем же экспертом), что слово «ждущий», содержащееся в первом послании, можно перевести и как «жующий». Буй-дегустатор!

Бедный, бедный господин Бурдюков…

Убежден, он лично вступил в контакт с буем, никому не доверил. Иначе вся его затея теряла смысл. Прошел через шлюзовую и покинул яхту, страхуемый встроенными в скафандр микродвигателями и длинным фалом. Что потом команда втянула обратно – безголовое тело? В то время как буй смаковал и причмокивал, радуясь, что на третьей от этого желтого карлика планете наконец-то появился многочисленный вид живых существ с мозгом крупным и вкусным… После чего, надо полагать, доложил по сверхсветовой связи своим хозяевам: кушать подано. А напоследок поздравил копошащийся на планете пищевой ресурс со столь высокой честью и завидной долей.

Что это – мистификация? Подождали бы первого апреля… Ошибка? Неточность расшифровки? Бред больного на голову «эксперта»? Хотелось бы верить.

А если нет? Вдруг прибудут толпы могущественных инопланетных гурманов и прозвучит команда: «На децефализацию шагом… арш!»? Дико и страшно.

В Сети бродят еще и не такие предположения. Но по всем телевизионным каналам в вечерних выпусках – опровержение. Мол, весь этот шум – не более чем талантливая провокация, призванная обрушить биржевые котировки. Выступают эксперты и мировые светила. Доктора Раймон Апдаун, Даймон Лефтрайт и Лаймон Фарнеар тут как тут: спокойнее, граждане, волноваться нет причин.

Хорошо, если так.

Но что же все-таки произошло с Бурдюковым?..

4 января

Они взорвали комету. Моей бывшей собственности больше не существует. Была яркая и долгая – секунд на двадцать – вспышка в небе и ничего больше. Осталась расширяющаяся и слабеющая туманность, а скоро и ее не станет. Значит, опровержение было ложью. Они уничтожили (уничтожили ли еще?) буй с единственной, да и то слабой, надеждой на то, что он еще не успел передать сообщение своим хозяевам. Но это вряд ли. С чего бы он стал выжидать более двух суток? Готовьтесь, носители больших, полуторакилограммовых, эволюцией взращенных мозгов! Откуда-то извне, то ли с другого края Галактики, то ли из такой дали, что и подумать страшно, то ли вообще из другой вселенной мчатся к нам гурманы с ложками, салфетками и перечницами, настраивают на нужный лад вкусовые пупырышки, причмокивают в предвкушении… Готовьте, люди, свои извилины для столовых приборов!

Метался по дому. Хлопнул водки – не помогло. Прилег вздремнуть – приснилась обезьяна со снятой черепной крышкой. Выпил еще – в память о Бурдюкове. Никто не любит олигархов, но такой смерти я ему не желал.

Ну ладно – Бурдюков… А что с нами-то будет?

5 января

Дождались. В небе – ИХ корабли. Медузоподобные шевелящиеся громадины. Много-много. Их прекрасно видно и днем – кружат где-то в стратосфере, высматривают. Новостные каналы смотреть невозможно. Когда власти то и дело призывают население сохранять спокойствие и ни в коем случае не поддаваться панике – пиши пропало. Население на это чутко реагирует. В окно видел толпы беснующихся людей – громят магазины, поджигают все, что горит, а орут так, что пришельцам в стратосфере, наверное, слышно. Иногда проезжают бронемашины с десантом, но на беснующихся – ноль внимания. Можно догадаться, что все армии мира приведены в боевую готовность номер один, и в первую очередь военно-космические войска и ПВО. Может, где-то уже предпринимаются попытки дать врагу отпор и в небо взлетают гостинцы с мегатонной начинкой, но что об этом может знать гражданское население? Его дело маленькое – прятаться от мозгоедов. Но где подземные убежища? Где гражданская оборона? Я не знаю и не знаком с теми, кто знает.

Вдруг вижу: от очередной толпы отделяется группа человек в тридцать – и прямо к моему подъезду. Я сразу смекнул, кто им интересен. Кто совсем недавно сидел в осаде, тот в таких вещах не ошибается. И реакция моя была молниеносной – прыг в ботинки, куртку на ходу застегиваю – и вон из квартиры. Вниз уже не успеть – значит, вверх.

Обманул я их. Дождался, когда они – кто лифтом, кто галопом вверх по лестнице – достигнут моего этажа и начнут высаживать дверь, вызвал лифт – и вниз, вниз! Выскочил из подъезда – а навстречу мне еще одна толпа валит. Замер я на мгновение и вижу: узнали меня. Да и как не узнать, когда еще недавно моя физиономия мелькала на всех экранах. И в следующее мгновение я уже бежал так, как не бегал никогда в жизни.

Взревела толпа – и за мной. Что они орали мне вслед, о том я распространяться не буду. Скажу только, что услышал их крики – еще наддал. Ясно и глупому: догонят – разорвут. Им не докажешь, что я ни в чем не виноват. Я для них вроде громоотвода – средство разрядки на землю. У каждого из них одно пламенное желание: пусть я помру, но ты, паскуда, сдохнешь раньше меня!

Ноги уставать начали. И почему я, дурак, не занимался спортом? Только бы выскочить из уличных каньонов! Впереди лесопарк, там меня словить не так-то просто, там я затеряюсь…

Не успел. Впереди из переулка валит новая толпа. Нет дороги. У толп рефлекс всегда один и срабатывает моментально: гони бегущего, бери в облаву, настигни и бей! Отступил я к серой стене, прижался к бетону, с жизнью прощаюсь. Толпа уже не бежит и не вопит, потому что незачем, а медленно, молча приближается. Что делать мне? На колени пасть, пощады просить – не поможет.

Вдруг завизжала истошно какая-то тетка, рукой вверх показывает – и тотчас наутек. Вовсю локтями работает, и здоровые мужики отлетают от нее, как кегли. Просеку в толпе пробила, а стадо убийц взвыло дурными голосами – и кто куда! Вопят, падают, на карачках бегут, как крабы, верещат кто во что горазд. А я почему-то вижу это уже с высоты птичьего полета, и с каждой секундой все резче взмываю вверх…

Хотите верьте, хотите нет – не испугался я и не удивился, а испытал облегчение. Даже когда посмотрел наверх и понял, что прямо над моей головой завис корабль-медуза и тянет меня к себе, подцепив неведомо чем, – не испугался. Есть, наверное, порог ужаса, за которым – только облегчение, чем бы дело ни кончилось, и я этот порог преодолел. Ну, тянут меня, думаю. Вверх тянут, чтобы на стол подать, словно фрукт заморский. Мозг вынут и сожрут, людоеды, гурманы инопланетные. Что ж, это все-таки лучше, чем быть разорванным толпой на кусочки. Но жаль, жаль… А жальче всего то, что у меня с собой нет гранаты…

Лечу вверх вроде зенитного снаряда, со свистом воздух рассекаю. Потом дышать стало трудно – высота уже большая. Холодный ветер за шиворот задувает. Но не успел ни замерзнуть в ледышку, ни задохнуться – прибыл.

Сияние переливчатое. Окутало. Сковало по рукам и ногам, шевельнуться не дает. Вращаю глазными яблоками – где тут у них гильотина или хотя бы трепан? Зря вращал – нет ничего. Зато чувствую: что-то невидимое проникает в меня, щекочет изнутри черепную коробку. Ну конечно, у них там технологии шибко продвинутые, им архаичные инструменты ни к чему… Все равно, думаю, кончится тем же самым – отключится мое сознание, и все дела. Тот, кем чавкают, чавканья не услышит.

Рванулся я что было сил, да не тут-то было. Вклеен в студень. Закричать хотел – тоже не вышло. А нечто невидимое в моем черепе шевелится, ворочается, щекочет…

Пощекотало и вдруг ушло. Колыхнулся студень. Заурчало что-то утробно – знаете, как желудок иногда урчит. Студень вокруг меня сотрясся, ходуном заходил. И все кончилось. Тем же манером был я доставлен назад, в ту же точку, откуда взят. Только ветер в ушах свистел. Никакой толпы поблизости от места приземления уже не было, о чем я, признаться, нисколько не пожалел.

Пригнулся я и побежал куда глаза глядят, ничего не соображая…

15 января

Жизнь входит в норму.

Народы, правительства и военные понемногу успокаиваются. От кораблей-медуз, по-прежнему плавающих высоко в небе над нами, нет особого вреда – они лишь захватывают время от времени то одного, то другого человека и, подержав недолго в фиксирующем студне, возвращают его на земную поверхность. Неприятно, но не смертельно. Дышать в том студне нельзя, но мук удушья не бывает, это я вам говорю. Уж как инопланетяне это устраивают – не знаю. Не повезло лишь тем, кто с перепугу сразу концы отдал, да случаев таких, надо признать, было немного и только в первые дни. Теперь о таких несчастьях совсем не слышно: не то чужаки усовершенствовали технику похищений, не то основная масса людей уверовала в то, что похищения эти временны и безопасны.

Поначалу людям, пережившим похищение, чрезвычайно докучали репортеры и просто любопытные, не говоря уже о спецслужбах, но прошло не более двух-трех дней, как до большинства дошло: лучше один раз ощутить, чем сто раз услышать. Никаких проблем, достаточно поторчать сколько-то времени на видном месте, чтобы с большой вероятностью подвергнуться похищению с кратковременным заключением в студне и неизменным возвращением.

Бурдюков, оказывается, тоже не погиб, хотя уж ему-то как раз угрожала реальная опасность. Не от инопланетян – от ядерного взрыва, испарившего некогда мое, а теперь его космическое тело. Он дал краткое интервью, где распинался насчет технических неисправностей своей яхты, поврежденной при прохождении сквозь облако частиц, окружавших кометное ядро, из-за каковых неисправностей он не сумел выйти на связь и успокоить население Земли касательно намерений пришельцев. Насчет юридических последствий он бросил лишь краткое «посмотрим», из чего лично я сделал вывод, что уничтожение своей собственности он так не оставит. Не стал он и комментировать свой контакт с буем, сказав лишь, что кто пробовал, тот знает. Ну и правильно. На его месте я бы тоже не стал об этом распространяться. Я и на своем месте не стал этого делать.

Пока ясно одно: расшифровка того послания буя, где говорилось о Мировой Гастрономии, была выполнена правильно, подвело лишь незнание семантических нюансов. Инопланетяне оказались не цефалофагами, они питаются не мозгами, а их содержимым – мыслями, памятью, эмоциями, причем человек от такого питания умственно не страдает, поскольку информация копируется, а не стирается. Тут тонкий юридический вопрос: можно ли считать содержащуюся в мозгу каждого индивида информацию его интеллектуальной собственностью? Ответа пока нет, а он мне интересен. Заставить бы наших гостей раскошелиться тем или иным способом! Покушали? Вот вам счет, извольте аккуратно оплатить.

Что помимо этого думают о состоявшемся (состоявшемся ли еще?) контакте те, кому об этом думать положено, я не знаю и, признаться, не очень интересуюсь. У меня полно других забот. Разгромленная квартира требует ремонта, а мои сто миллионов – применения. Связанного, естественно, с приумножением, а не наоборот. Хлопот достаточно и у меня, и у моего адвоката, который готовит ряд исков к тем, кто наблюдал мою комету, пока она еще была моей, и подлым образом не заплатил.

Лишь изредка я позволяю себе задуматься о том, что означало короткое судорожное колыхание студня за несколько секунд до того, как я был освобожден кораблем-медузой? Пароксизм удовольствия? Ну допустим. Но что если это был смешок? Надо мною, над тем, что у меня в голове, над миллиардами примерно таких же людей, как я, над моим мнением о себе и о них, над всем нашим миром? Быть может, здесь таится еще одно семантическое недоразумение, и слова «покушать» и «посмеяться» для наших гостей идентичны?

Тогда у меня портится настроение, и я отвечаю себе: нет, нет, это невозможно. Я решительно протестую! Такое предположение попросту оскорбительно. Этого не может быть, а чего не может быть, того и не бывает.

Похоже на заклинание. А когда оно перестанет действовать, я придумаю новое.

Толстый, ленивый, смертельно опасный

А кот спросил:

– Умеешь ли ты выгибать спинку, мурлыкать и пускать искры?

Ганс Христиан Андерсен

1

Он мяукал так тихо, что я ни за что не услышал бы его жалобы сквозь дверь, если бы не вышел проверить почтовый ящик. Более того, я едва не наступил на него всем весом и только в последний момент каким-то немыслимым финтом увел ногу в сторону. Едва не упал, между прочим.

Котенок. Недель четырех-пяти от роду, не больше. Внешность – обыкновенная, мяв – жалобный.

Я бы даже сказал – плач, а не мяв. Котенок плакал, как плачут все котята-сироты, безостановочно и безнадежно. На меня он никак не отреагировал, как видно, не имея оснований верить в людскую доброту. Он был прав. Кому нужен беспородный приблудный котенок, серый в полосочку? С родителями ему не повезло: не были они ни персами, ни сиамцами, ни шибко ценимыми почему-то бесшерстными уродами. Впрочем, на таком холоде бесшерстный котенок уже умер бы. Если предположить, что он, такой ценный, вообще оказался бы на холоде, что вряд ли.

Этот был подзаборник. И сын подзаборника. А может, дочь.

– Дверь прикрой, дует! – крикнула Люся.

Мы с женой живем на первом этаже, более того, наша дверь ближайшая от двери парадного. Когда на улице холоднее минус двадцати, грязный снег, принесенный на ботинках жильцов, лежит возле нашей двери и не тает.

Ежась на морозном сквозняке и проклиная слабосилие Гольфстрима, плохо греющего наши края, я проверил ящик – ничего, кроме рекламных листков. Ожидаемого извещения о почтовом переводе некоей суммы от журнала «Юный оккультист» за статью, вышедшую еще два месяца назад, там не оказалось.

Сказав по адресу редакции несколько теплых слов, я вернулся. Котенок мяукнул в пространство, по-прежнему игнорируя меня. Что было уж совсем удивительно, сидя на обледеневшем резиновом коврике, он равно игнорировал струю тепла, идущую из приоткрытой двери!

«Стоик», – подумал я.

– Мя! – согласился котенок.

– Что же мне с тобой делать, а?

– Мя!

– Ты уверен?

Кажется, он был уверен в том, что я либо дурак, задающий глупые вопросы, либо скотина, вздумавшая чесать язык, вместо того чтобы помочь. И в том и в другом случае я не стоил его внимания.

– Мя-а-а! – вывел он, отвернувшись от меня.

– Ладно, стоик. Иди грейся.

Мне пришлось взять его на руки – задняя половина тела у него не действовала.

– О! – сказала жена. – Это зачем?

– Просто так. Видишь, у него задние лапы отмерзли. Пусть погреется. Где моя старая ушанка? Ну та, которую ты все время выбросить грозишься. Доставай, пришло ее время.

– Ну зачем нам котенок? – атаковала Люся.

– Тебе его не жалко? – спросил я.

– Жалко. Только вот в чем дело: кошка в течение своей жизни может произвести на свет штук сто – сто двадцать котят. Слониха – максимум двенадцать слонят. А луна-рыба запросто выметывает сто миллионов икринок. Многие ли из них вырастут и дадут свое потомство? В среднем во всех случаях – две особи!

Вообще-то Люся товаровед, но когда-то окончила биофак.

– Значит, девяносто восемь котят из ста гибнут во младенчестве, так?

– Вообще-то меньше. Ты забываешь о кастрированных, стерилизованных и вообще о тех, кто почему-либо не участвует в размножении. Благодаря человеку, между прочим. Но большинство гибнет, это факт. И это хорошо. Если бы все выживали… бр-р, кошмар!

– Мя! – не согласился котенок.

– Этот выживет, – категорически заявил я. – Где шапка? Почему у нас в доме ничего нельзя найти?

Ворча, что и от дворовой блохастой фауны есть некоторая польза в смысле утилизации всякой дряни, заполонившей квартиру, жена достала с антресолей мой старый треух. Я пристроил его под батарею – сиди здесь, кошарик! – и совершил налет на холодильник. Налакавшись сливок, котенок немного поурчал, завернулся сам в себя и заснул.

– Он кот или кошка?

– Я толком не разобрал, – сознался я. – Кажется, кот.

– Ну и что ты с ним будешь делать? – резонно спросила Люся. – Ты же знаешь, у меня аллергия на шерсть.

– Только на собачью.

– А если окажется, что и на кошачью тоже?

– Может, еще не окажется, – успокоил я. – Пусть хотя бы до весны поживет. В крайнем случае весной выпустим.

– Выгоним вон, ты хочешь сказать? – немедленно уточнила жена.

Изо всех сил сдерживаясь, я попросил ее точно определить, чего же ей все-таки хочется – убить зверушку или спасти?

Когда вопрос ставится так, ответ очевиден. Я заранее знал, что по весне всякий намек с моей стороны на то, чтобы выгнать котенка, Люся воспримет в штыки.

– Пока оставим, а? – окончил я примирительно. – Мне он не помешает.

Надо сказать, что мое основное занятие, как правило, не требует перемещений из домашнего уюта на службу и обратно. Читали небось астрологические прогнозы во всякого рода журнальчиках? А брошюрки со знаками зодиака на обложках? Некоторые из этих брошюрок написаны мною. Иногда я еще строчу популярные статейки по астрологии, в коей слыву авторитетом средней руки. Это очень просто и вовсе не противно. Я давно понял: обмануть можно только того, кто сам хочет быть обманутым. А раз вам этого хочется – пожалуйста, я к вашим услугам. Дело простое, если на столе у вас стоит компьютер с двумя-тремя специфическими программами, а рука насобачилась выводить обтекаемые фразы.

Одним словом, днем я остаюсь дома и могу сколько угодно присматривать за котенком, мешая ему драть когтями обои или висеть на шторах. Почти без отрыва от гороскопов.

– Как хочешь, – холодно согласилась жена.

Утром котенок ожил – как видно, отогрел под батареей отмороженные задние лапы. Одобрительно поурчал, увидев блюдечко со сметаной, поел, наскоро вылизался и принялся исследовать квартиру. Обошел ее по периметру, понюхал там и сям, этим и ограничился.

– Да, ты не исследователь, – сказал я ему. – Кто ты есть, я еще не понял, но уж точно не Пржевальский. Подзаборник ты. Гекльберри Финн. Айда мыться.

Почти для всякого кота мытье с мылом сродни инквизиторской пытке. Я заранее настроился на истошный мяв и приготовил зеленку, чтобы смазать царапины на руках. Ничуть не бывало: мои руки остались неповрежденными, а котенок вел себя флегматичнее плюшевой игрушки. Раза два я даже встряхнул его, чтобы убедиться, что он не захлебнулся.

Разумеется, я искал на нем блох, намереваясь если не истребить их всех за один раз, то хотя бы проредить их поголовье. К моему удивлению, паразитов не оказалось. Ну, положим, блоха – тварь шустрая, может удрать в шерсть и ищи-свищи ее там, но кладки блошиных яиц бегать не умеют, это достоверный факт. Они заметны даже на ощупь – если они вообще есть. А тут их не было! Ни одной.

Я мог бы и раньше догадаться об этом. Все бродячие котята, встречавшиеся мне до сих пор, усиленно чесались. Мой полосатый гость не почесался еще ни разу.

Выходит – что? Он рожден домашней ухоженной кошкой, и какой-то гад выбросил его за дверь? К такому заключению я пришел и держался его целых несколько часов.

О, как я ошибался!

Завернув мокрого котенка в тряпку, я отнес его сушиться под батарею, а сам засел за составление прогноза для знаков Скорпиона и Стрельца на следующую неделю. Скорпионам полагалось нишкнуть, не проявлять инициативы в любых делах, избегать дружеского общения, деловых встреч, долгосрочных контрактов и сексуальных контактов. Стрельцам же, напротив, расположение планет сулило море по колено и успех во всех начинаниях при условии, что оные начинания будут тщательно продуманы. Обеспечив себе таким образом «задний ход», я сбросил файл на хард-диск и пошел проведать сохнущего.

Он уже обсох и выглядел примерно как Квазимодо после года в фитнес-клубе. Что нельзя было исправить, то и не исправилось, зато шерсть выглядела великолепно. Если не считать ее окраса, в котором после мытья проявился желтовато-коричневый оттенок.

– Мя! – очень серьезно сказал котенок. Где, мол, обед? Неси!

Лакая сметану, он уже не урчал и вообще принимал все как должное. Он и не думал канючить, клянчить, тереться о ногу и благодарить за подачку. Пришло время приема пищи – надо ее принять, вот и все. Как правило, кошки насыщаются со спокойным достоинством, иногда позволяя себе помурлыкать, если пища хороша. Этот подзаборник меня удивил. Вылизывая блюдечко розовым язычком, он ничем не выказал своего удовольствия. Он не вкушал – он ЗАПРАВЛЯЛСЯ. Как механизм. Заправившись – задрал вверх тощий хвостик-морковку и с независимым видом прошествовал мимо меня. Послеобеденный моцион, значит.

У кошек вообще проблемы с благодарностью, но это было уже слишком. Хоть бы разок мурлыкнул в знак признательности! Я наклонился и протянул к нему руку, еще не решив, действовать ли мне пряником или, напротив, кнутом, то есть погладить наглеца или оттаскать за ухо. Я всего-навсего прикоснулся к нему.

Лучше бы я сунул пальцы в электророзетку. Раздался сухой треск, и я взвился в воздух, тряся онемевшей кистью. Вот это искра! Вот это заряд!

Всякому котовладельцу известно, что кошачья шерсть электризуется при поглаживании, или, допустим, если кот привык греться на включенном телевизоре. Была бы сухая шерсть, а уж накопить статику она сумеет.

Но не в таком же, едрена-матрена, количестве!

Через полчаса я пригладил стоящие дыбом волосы и вообще пришел в себя настолько, чтобы повторить эксперимент, – и снова получил удар, правда, уже слабее. Еще через минуту я сумел погладить котенка – без всякого удовольствия и сквозь отчетливый электрический треск.

– Ну то-то, – сказал я и оставил разрядившуюся зверушку в покое. Меня ждали великие дела – гороскопы на неделю для Козерога, Водолея и Рыб. Первым я порекомендовал не упустить важную информацию из-за рубежа и посулил романтическое знакомство; вторым обещал зависть коллег и предостерег от мотовства в будущую пятницу; третьих заверил в том, что их трудолюбие обязательно воздастся им сторицей когда-нибудь потом, когда рак свистнет. Не зодиакальный Рак, а обыкновенный, речной.

Покончив с этим делом, я вспомнил о котенке. Он устроился в кресле, не делая никаких попыток точить когти о мебель и обои. Ну просто образцовый домашний котяра. Будущий пуфик.

Только бледнолицый способен дважды наступить на одни и те же грабли. Я прикоснулся к нему.

– Теперь мне понятно, почему тебя мамаша бросила, – сообщил я котенку, кончив трясти рукой и изрыгать проклятия.

Он только зевнул в ответ – открыл, мол, Америку!

По дороге с работы жена купила кошачий лоток, две пластмассовые миски мерзкого желтого цвета, целый пакет какого-то специального комбикорма для котят с желудком не больше наперстка и огромный флакон антиблошиного шампуня.

– Вымой этого неряху.

– Уже мыл, – доложил я. – Блох нет. Если и были, то давно сдохли от электрошока. Лучше бы ты купила пару флаконов антистатика.

– Шутишь?

– А ты его погладь.

Она попыталась. Ее вопль и балетный прыжок напугали и меня, и котенка.

– Он током дерется!

– А что я тебе говорил?

– Ты? Ничего ты не говорил! Сказал «погладь», я и погладила! Ты нарочно надо мной издеваешься, да? Нарочно?

В общем, я же и оказался виноват.

Вечером я стал изобретать ему название. Конечно, следовало бы сказать «имя», но у электрофорных машин имен не бывает.

Традиционные варианты а-ля Барсик, Васька или Пушок были отвергнуты мною сразу. На аристократическое имя он не тянул по всем статьям. Для бандитской клички был слишком уж вальяжен. Я очень быстро понял, что нужное слово надо искать среди всего, что связано с электричеством.

– Назови его Динамо, – посоветовала из кухни Люся, грохоча кастрюлями.

Я отказался: имя как имя, но я вам не футбольно-хоккейный фанат какой-нибудь. Может, еще Спартаком котяру обозвать? Или Локомотивом? Ездовой кот Локомотив…

Был бы он ездовым – тогда да, пожалуй. Но ему и себя-то было лень таскать по квартире, не то что полезный груз.

– Тогда пусть будет это… как оно называется?.. Магнето.

– Угу. Турбина. Трансформатор. Электрочайник.

– А может, ты картошку почистишь? – агрессивно осведомилась жена.

Что у них с логикой, у этих женщин?

– Позже, – важно ответил я. – Не мешай и не встревай. Вот дам коту имя – тогда почищу.

Если хочешь сделать что-нибудь качественно, а не абы как – никогда не делай двух дел одновременно. Увы, даже лучшие из женщин неспособны постичь эту нехитрую истину, а вид бездельничающего (с их точки зрения) мужа может довести их до белого каления.

Я решил сосредоточиться на одной задаче. Легко догадаться, что это была не картошка.

Может, назвать его Ампером? Или Вольтом?

Двусмысленность. Есть в океане подводная гора Ампер, на вершине которой чуть было не нашли Атлантиду, а вольты – это не только единицы напряжения, но и какие-то особые выкрутасы, которые иногда выкаблучивают скаковые лошади. Вольты и курбеты.

Кулон? Как единица заряда это имя подошло бы котенку идеально, а как ювелирное украшение – ни в коем случае. Ну не был он похож на Кулона, и все тут!

Ом?

Георг Симон Ом, немецкий физик, автор одноименного закона, простого и обобщенного, а заодно и единица электрического сопротивления? А что? Чем плохо?

– Ом! – позвал я.

Котенок соизволил отреагировать – шевельнул ухом.

– О-ом!

На меня уставился зеленый глаз. Котенок внимал.

И тихо потрескивал.

– Значит, договорились?

– Мя!

– Тогда дай лапу. Или нет, сначала я тебя заземлю…

2

Пришла весна, и в один из солнечных апрельских дней я спросил жену:

– Ну что, выпустим его?

– Кого?

– Ома.

Она задумалась.

– Бывает электрический скат, а у нас электрический кот, – продолжал я. – Мутант, наверное. Уникум, куда до него бродячим конкурентам. Давай спорить, что на воле он выживет.

– А если нет? – сейчас же спросила Люся.

– Есть второй вариант: он выживет нас. Из этой квартиры. Что тебе больше нравится? От него все ковры в статике и током бьют. Вчера меня так шарахнуло – темно в глазах стало. Вот заземлю этого поганца, раскручу за хвост и отправлю полетать в форточку…

– Не преувеличивай и отнеси его к ветеринару, – тоном приказа ответила жена.

На следующий день я заманил Ома в сумку и поехал в ветеринарную клинику.

– Что у вас? – спросил немолодой грузный ветеринар с седыми усами.

– Не у меня, а вот у этого… – Я вытряхнул Ома на стол.

– А у него что? А ну, иди сюда… кис-кис… Ох!..

Он только и успел сказать «ох», а выключился, я думаю, уже в падении. Ветеринара швырнуло в моем направлении, и он снес меня, как умело пущенная городошная бита сносит одним махом «тещу в окошке». Да еще и придавил собой.

Когда я выбрался из-под ветеринара, он слабо шевелился – жив! – однако не был способен ни на что другое. Мне пришлось привести его в чувство, слегка похлопав по щекам. А котенок-подросток как ни в чем не бывало сидел на столе и чинно умывался.

Больше всего меня удивляло то, что сам он, похоже, ничуть не страдал от инспирированных им электрических ударов. Что-то новое в физике.

А уж в физиологии…

Разумеется, в глазах ветеринара во всем виноват был я. Воздержусь от цитирования употребленных им выражений. Мне стоило больших трудов убедить местного Айболита в том, что он не является жертвой глупого и опасного розыгрыша.

– Как его зовут?

– Ом.

– А я думал – Распредщит. Ом, значит? – Ветеринар хмыкнул. – Не рой, друг, Ому яму.

Данным каламбуром и ограничился вклад ветеринарии в усмирение кошачьего электричества. Остальное нам с Люсей пришлось делать самим.

Мы покрыли наш прекрасный паркет специальным токопроводящим линолеумом, и я заземлил его на трубу отопления. Чуть позже я счел за благо тщательно заземлить компьютер, телевизор, микроволновку и, главное, холодильник с его огнеопасным хладагентом. Я заземлил все, кроме стиральной машины, которая и без того была заземлена. Я заземлил даже тостер.

Эти меры помогли. Правда, линолеум приходилось раз в два дня тщательно мыть с шампунем, чтобы он не терял токопроводящих свойств, зато Люся была довольна чистотой в доме. По ее словам, Ом был сущей находкой для дрессировки такого лентяя, как я. К тому времени я уже не мог избавиться от кота при всем желании: Люся души не чаяла в этом полосатом мерзавце и всегда держала под рукой резиновые перчатки на случай, если захочется его погладить.

Не баловать его? А вы пробовали воспитывать живой электрошокер, который запросто может незаметно подкрасться сзади и невзначай тронуть вас лапой?!

Не потереться о ногу, нет. Ом никогда не ласкался – он требовал и всегда знал, что добьется своего.

– Обед! – командовал он выразительным взглядом. – Почему задержка? Разгильдяйство! Выговор в личное дело!

Он жрал все: вискас, макароны, мясные обрезки, кабачковую икру, ананасовый компот, курицу-гриль, гоголь-моголь, плавленые сырки, изюм, огурцы и кильку пряного посола. Он не отдавал предпочтения креветкам перед накрошенным в миску черным хлебом. По-моему, он был способен без вреда для здоровья поглощать картофельную шелуху и столярный клей. Главное, чтобы пища имелась в достаточном количестве, а остальное – несущественные мелочи.

Он лакал молоко, а когда я на пробу влил в его миску пива, не отказался и от этого напитка. Он лакал и темные, и светлые сорта, не отказываясь и от пива в смеси с молоком и огуречным рассолом. Свет не видывал еще такого непривередливого кота! Он и валерьянку лакал с той же деловой важностью, не шалея и не пьянея. По-моему, вкусовые ощущения были ему неведомы. Он просто-напросто наполнял свой бак, как автомобиль на заправке.

С бензином и антифризом я не экспериментировал – все-таки кот не автомобиль. Да и я не Цезарь Борджиа.

Уж не знаю, какая доля поглощенных Омом калорий шла на выработку электричества, но думаю, что никак не меньше половины. Другой кот на его месте за один месяц округлился бы в арбуз на лапках – этот долго оставался тощим. Только на второй год жизни он как-то поладил со своей встроенной динамо-машиной и резко пошел вширь. Но до этого было еще далеко.

Имя? Котяра отзывался на Ома, но только взглядом и чутким поворотом ушей, причем быстро научился игнорировать провокационные восточные заклинания типа «Ом Рам» и «Ом-мани-падмэ-хум». Дураком он не был. Себе на уме – да, но какой кот хотя бы немного не себе на уме? И какой кошачий экземпляр не преисполнен самоуважения и неистребимого внутреннего достоинства? Спешить вприпрыжку на зов, виляя хвостом, словно шпиц позорный? Ага, разбежался. Кому нужен кот, тот пусть идет к коту и не слишком фамильярничает.

Составители гороскопов по натуре не исследователи («а жулики», добавляет Люся, но я считаю ее точку зрения излишне прямолинейной). Мне, например, никогда не приходило в голову составить свой гороскоп, а уж об Оме и говорить нечего. Прошло немало времени, прежде чем в мою голову забралась мысль проделать элементарный физический опыт. На сугубо школьном уровне.

Я немного помучил кота голодом, затем при помощи холодной котлеты заманил его в стеклянную кастрюлю, изолировав таким образом от пола. Касаться его шерсти голой рукой – увольте. Я набросил ему на полосатую спину предварительно заземленный кусок фольги. После чего разорвал заземление и подсоединил к месту разрыва лампочку от карманного фонарика.

Она зажглась. Слабенько так, тускленько. Едва-едва. Но все же это был ток, непрерывно вырабатываемый ток. Вот так в отсутствие заземления и накапливается заряд… Гм. А постоянен ли уровень тока?

По какому-то наитию я прицелился и изо всех сил щелкнул кота по уху.

Лампочка перегорела.

Ом даже не мяукнул – лишь вопросительно поглядел на меня: что, мол, за глупые шутки? Не стыдно обижать маленьких?

Мне не было стыдно. Мне было некогда, иначе я продолжил бы эксперименты – и как знать, на пользу ли самому себе? Но в то время я корпел над крупным заказом – рукописью книжонки с астрологическими прогнозами для всех и вся на будущий год, а потому, не располагая лишним временем, отложил все изыскания на потом. Ну генерирует кот электричество, ну и что? Мешает оно мне? При случае заряжу от кота аккумулятор ноутбука. Если завтра власти выбросят лозунг насчет котофикации всей страны и электрификации всех котов, меня не зазовешь на митинг протеста. «Не рой, друг, Ому яму…»

Уговорили, не буду.

В середине мая я уехал на дачу и забрал Ома с собой. Пришлось купить для него специальный контейнер – я вовсе не желал получить удар током за рулем на оживленной трассе. Сначала кот протестовал, затем смирился и всю дорогу продрых в контейнере на заднем сиденье машины. Сюрпризы начались потом.

Птички-цветики, молодая травка. Все это слабо интересовало Ома. Он побродил немного за шмелем, сующим свой нос в каждый одуванчик, презрительно взглянул на скворца, вышмыгнувшего из дыры скворечника, зевнул во всю пасть и решил, что жить тут можно.

Птиц он не ловил, за мухами не гонялся, скачущих в траве лягушек преследовал только взглядом, и то нехотя. Инстинкта грозы мышей в нем не было напрочь – за все лето он так и не принес мне ни одной задавленной мыши, чтобы похвастаться и доказать свою полезность. Чаще всего его можно было видеть валяющимся где-нибудь на солнышке брюхом кверху, лапы врозь. Он всегда выбирал сухие, даже очень сухие места и после сытного обеда и солнечной ванны трещал искрами особенно громко. По-моему, его не только не смущал накопленный заряд – ему нравилось его накапливать! И чем больше, тем лучше.

Позже выяснилось, что кошки его тоже не очень интересуют. Люся до сих пор утверждает, что он все себе отморозил, еще когда сидел у нас под дверью на промерзлом коврике, но я так не думаю. Просто-напросто Ом был очень функциональный зверь, и амурные кошачьи шашни не вписывались в его жизненную функцию.

Оно и к лучшему, пожалуй. Если бы он передал свои гены потомству… Ой, не надо!

В первый же день на даче Ом познакомился с местными котами – громадным черно-белым авторитетом по кличке Рейхсфюрер и рыжим с обгрызенными ушами Гальюном, получившим свое позорное прозвище за случайное падение в выгребную яму. Когда эти двое встречались нос к носу, развитие ситуации можно было предсказать безошибочно: короткий концерт с нарастающей напряженностью вокала и последующая погоня Рейхсфюрера за Гальюном по грядкам и кустам. Так было и на этот раз.

Убежден, что Ом не хотел ничего дурного – он всего лишь решил полюбопытствовать, кто это несется мимо него с такой прытью и зачем.

Удиравший что есть духу Гальюн был котом взрослым и рослым – что ему какой-то юнец-недомерок? Даже не помеха. Не та весовая категория.

Неуловимый взмах лапы на бегу – и бедный Ом, взмякнув, улетел в заросли молодого ревеня. С задним сальто и поворотом.

Дальнейшие события не заставили себя ждать. Ом был в бешенстве. Его зашвырнули в какие-то лопухи и даже не в результате честной кошачьей драки – просто походя!

Честное слово, у него даже нос побагровел от злости!

Затем мой котик повел себя странно: негромко зашипел, прижал голову к земле, развратно отклячил зад и выстелил над спиною хвост, как скорпионье жало. Хвост стал толще по меньшей мере втрое – этакий гаубичный ствол, – и по нему с сухим треском пробегали бледно-фиолетовые разряды. Как волны.

Недолго это продолжалось. Жуткий мяв, короткий, как выстрел, заставил меня подскочить. И в то же мгновение со звуком упавшего на раскаленное железо плевка с Омова хвоста сорвался маленький алый шарик.

Мало кому доводилось видеть шаровую молнию, а уж наблюдать ее рождение везло единицам. У меня волосы встали дыбом – в особенности когда мне показалось, что шарик, сердито жужжа, вильнул в мою сторону!

Рейхсфюрер с Гальюном чесали галопом и были заняты только друг другом. Алый шарик гнался за ними, огибая кусты, – сначала довольно шустро и даже догоняя, затем стал отставать и, как видно, потеряв наводку, взмыл кверху и там взорвался. Словно зенитная ракета, промазавшая и ушедшая на самоликвидацию. Главное – с таким же оглушительным грохотом.

У соседей лопнуло стекло в парнике, а больше никто не пострадал, если не считать того, что у меня надолго заложило оба уха. У котов, полагаю, тоже. Во всяком случае, ни Рейхсфюрер, ни Гальюн с тех пор и близко не подходили к моей даче, а значит, и к Ому. Ему-то для полного счастья хватало небольшой территории, но что он считал своим, то было его – и точка. Все остальное – глупые шуточки. Шуточек он, как и все коты, не понимал, но твердо знал, что глупость наказуема, и поступал соответственно: наказывал.

Не рой, друг, Ому яму – этот тезис следовало зазубрить каждому, кто с ним общался.

Зато грозы он боялся до судорог и при первой вспышке молнии пулей летел в дом, где находил убежище под диваном. Умница котик! Зачем притягивать постороннее электричество своим собственным?

Мне казалось, что в громоотвод, установленный поблизости на водонапорной башне, этим летом молнии били гораздо чаще, чем прежде. А соседский мальчишка, копавший червей для рыбалки в куче прелых листьев возле заземления громоотвода, возмущался: «Да что, блин, за блин?! Все дохлые!»

Я-то не видел в этом ничего необычного. Чем длиннее червяк, тем сильнее его шарахнет при разряде молнии на штырь. Как полагается убегать от шагового напряжения? Прыжками. Наши дождевые черви, к счастью, еще не мутанты и не циркачи, прыгать не обучены…

В мечтах я изобрел установку для утилизации атмосферного электричества и использования его в единой энергосети. Главной приманкой для молний был тщательно заизолированный Ом, а мне оставалось бы только стричь купоны. Воодушевленный, я даже скачал кое-какую информацию по молниям и налег на ее изучение. Увы, в денежном выражении полезный эффект от моего изобретения оказался ничтожным – не стоило и возиться. От огорчения я составил астрологические прогнозы для Рыб и Овнов самым простым и наиболее пакостным способом: взял прогноз конкурентов и садистски вывернул его наизнанку, перекрасив белое в черное, да еще подпустил могильной жути. Сидите и не рыпайтесь, рыбки и овечки. Я сказал. А если кто из коллег-конкурентов возразит, я заявлю ему в ответ, что он не специалист, а сявка, поскольку не учел в расчетах влияние затмения Япета Титаном и искривления хвоста кометы Джакобини-Циннера…

– Ай!.. – Я подпрыгнул чуть ли не до потолка и, падая обратно, ушиб ложыжку и искалечил стул. – …!…!…!

Ом терпеливо ждал, когда я кончу изрыгать слова, значащиеся лишь в очень немногих словарях. С его точки зрения, он был ни в чем не виноват: всего лишь коснулся моей ноги, проходя мимо по своим сугубым делам. Подумаешь! А не расставляй где попало ноги!..

– За хвост раскручу, – злобно посулил я ему.

Кот выразил сильнейшее недоверие к моим словам. Я и сам себе ни на грош не верил. Раскручу? За хвост? Вот за этот самый хвост, с которого может сорваться красненький шарик? Нет уж, в крайнем случае найму для этого дела кого-нибудь другого и настоятельно посоветую ему застраховать свою жизнь… от стихийного бедствия, наверное.

3

Пятнадцатого октября в нашей квартире произошло убийство.

Как легко догадаться, убили не меня. И не Люсю. И даже не Ома – позволил бы он кому-то себя убить! Он убил сам.

Несмотря на первый этаж, решеток на окна я не ставил принципиально, подозревая в них смертельную ловушку на случай пожара, если огонь отрежет естественный путь через дверь. По этому поводу между мной и Люсей время от времени гремели словесные баталии: «Я же почти все время дома сижу!» – «Вот именно, что почти! Специально выберут время и влезут, когда тебя не будет!» Я отмахивался. Но права оказалась Люся, а не я.

Мои гонорары иной раз приходили по почте. Но чаще я ездил за ними сам.

Лучше бы я остался дома. Может, спугнул бы форточника и тем самым спас ему жизнь.

Ценности уцелели, зато компьютер погиб. Ну какая мне, скажите, разница, был ли он украден или вульгарно сгорел, завоняв всю квартиру едким дымом?

Когда я вернулся домой, вызванные соседями пожарные уже вовсю раскатывали шланги, намереваясь добить водой то, с чем не справился огонь. А на подоконнике среди битого и частью оплавленного стекла чуть ниже вываливающихся из квартиры дымных пластов как ни в чем не бывало сидел Ом и любовался природой, неодобрительно косясь зеленым глазом на людей в брезенте. Мне и сейчас страшно подумать, что бы он сделал с пожарными, посмей они снять его за шкирку или сбить струей из брандспойта! Одним словом, я явился вовремя. И лишь чуть-чуть раньше милиции.

Кто бы мне объяснил, почему именно я должен был отвечать на вопросы: как случилось, что лежащее на полу тело обуглилось, и оконные стекла расплавились, а занавески уцелели? Ах, паяльной лампы у вас не имеется? А где, позвольте узнать, вы держите огнестрельное оружие? Соседи определенно слышали очень громкий выстрел. Это был взрыв? Вы уверены? Тем хуже для вас…

В ответ я лишь наотрез отказывался сдать припрятанный пластит, толковал о непознанных свойствах шаровой молнии и кивал на Ома. Вы бы мне поверили?

Еще до того как меня перестали изводить повестками, я записался в городскую библиотеку, а заодно прошелся частым гребнем по Сети. Я прочитал о сотнях случаев наблюдений шаровой молнии и заодно освежил в памяти печальную судьбу академика Рихмана. Ероша волосы и шевеля губами, я пытался вникнуть в путаные теории и описания лабораторных экспериментов, почти всегда громоздких, нередко дорогих и, главное, ни к чему не приведших.

Теории, теории… Газовые, электромагнитные, кластерные, даже термоядерные…

Между прочим, теория, как и кулинарный рецепт, хороша тогда, когда на ее основе можно выпечь что-либо удобоваримое. Рецепт не может начинаться словами «возьмите крылышко молодого грифона и замочите его на один час в живой воде со специями». Пусть меня снабдят необходимыми ингредиентами, тогда поговорим. В земной атмосфере нет ничего непознаваемого, ничего такого, что нельзя было бы «пощупать» тем или иным прибором, – и тем не менее она иногда выпекает шаровые молнии, чего мы не можем. Нам не хватает какого-нибудь завалященького крылышка грифона, о котором пока никому ничего не известно.

Единственное, что я вынес из своих изысканий – статистику, говорящую о том, что шаровая молния чаще взрывается, нежели исчезает бесследно или распадается на куски без взрыва. Утешительное известие, нечего сказать! Значит, всякий раз, когда в мой дом залезет глупый вор… Почему-то я был убежден, что сгенерированная моим котом молния ни за что не захочет мирно погаснуть, не для того она создана. Нет, уж лучше я поставлю на окна решетки!

Но для начала мне пришлось сделать в доме ремонт и приобрести новый компьютер. Удивительно, но Люся, примерная хозяйка, всегда крайне трепетно относившаяся к порядку в доме, ни словом, ни жестом не выказала неудовольствия разрушительной деятельностью полосатого поганца. В этом была своя логика. Разгром – плохо, но кража разорительнее, да и обиднее, а котик – молодец. Сторож и защитник. В отличие от мужа, который… ну, это неинтересно. Она закармливала Ома деликатесами, предусмотрительно держась от него подальше, когда он с барской ленцой шествовал к своей миске.

Ом жирел. Теперь он светился по ночам мягким синеватым светом и безостановочно потрескивал. Не раз он заваливался дрыхнуть на мониторе компьютера, и я не смел его согнать, поневоле обходясь ноутбуком. В квартире резко пахло озоном. Любой диэлектрик, от ковра до меховой шапки, нахватавшись электричества, норовил нанести мне оскорбление действием.

Друзья перестали заходить ко мне на огонек. После знакомства с Омом один из них долго лечился от внезапных головокружений, второй по сию пору заикается. Ушли в прошлое частые дружеские посиделки с пивом или коньяком – теперь они не нравились не только супруге, но и коту, что было гораздо серьезнее. Упреки можно не замечать, но попробуй проигнорировать удар током! Толстый, ленивый, наглый, смертельно опасный блюститель моей печени главенствовал в квартире, и Люся в нем души не чаяла.

Будь что будет! Железная решимость избавиться от полосатого мучителя зрела во мне с каждым электроударом. Однажды весенним утром, едва дождавшись, когда жена уйдет на работу, я заманил Ома в контейнер и увез километров за двести, где и выпустил. Гуляй, котяра! Прости, но жить тебе следует подальше от нас. Факт, что ты не пропадешь, – коты-конкуренты будут бояться тебя почище свирепого волкодава. Адью!

Ох, какую я выдержал семейную свару! Разумеется, жена ни на минуту не поверила, что Ом удрал сам, соблазнившись весенними запахами и призывным мяуканьем уличных кошек. Несколько дней мы не разговаривали.

Постепенно все вошло в норму. Я привычно составлял гороскопы деловые, гороскопы здоровья и секс-гороскопы, короче говоря, не надрывался и не бедствовал. Свободного времени хватало на многое, в том числе и на то, чтобы подумать: как-то там Ом? Хорошо ли устроился на новом месте? И не собирается ли вернуться по примеру многих увезенных в дали дальние котов и кошек? Ох, не приведи господи…

В июне, не помню какого числа, мелькнуло сообщение в теленовостях: в поселке Ухохлопово шаровая молния убила собаку. Жертвой оказался питбуль-медалист, а кто был виновником, я понял, едва нашел упомянутый поселок на карте области. Сволочной населенный пункт находился почти точно на полдороге к тому месту, где я выпустил кота!

Казалось, Ом предупреждал: «Внимание, иду на вы!»

Я купил газовый пистолет и опробовал его на даче сначала на Рейхсфюрере, а затем на Гальюне. Срабатывало отменно. Мне было жаль ни в чем не повинных котофеев, по моей милости едва не отдавших богу душу, но у меня было оправдание: я готовился к борьбе за свою собственную жизнь. Или Ом, или я, третьего не дано.

Я был убежден, что и для Ома это отнюдь не тайна. И морально готовился к бою не на жизнь, а на смерть. И содержал в порядке матчасть.

И все же встреча с Омом произошла неожиданно.

Не жить бы мне, если бы он первым увидел меня. Но он, грязный, исхудавший и яростный, сидел на жухлом газончике перед нашими окнами, тянул жутковатое «мя-я-а-а!», хлестал по траве хвостом, громко трещал разрядами и вызывал меня на честный бой. Честный – с его точки зрения. У меня не было шаровой молнии, как не было и атавистического хвоста, с которого она могла бы сорваться. У меня с собой не было даже газового пистолета – оставил дома! Вышел, как водится, за хлебушком…

Тихо-тихо я попятился назад. Наверное, недостаточно тихо.

Ом повернул голову и несколько секунд уничтожал меня взглядом. Очень скоро мне стало понятно, что результаты визуального уничтожения нисколько его не удовлетворили. Он коротко мявкнул и затрясся от ярости. Затем тихо-тихо зашипел, пригнул голову, прижал уши, отклячил зад и выстелил над спиною хвост, как скорпионье жало. В мою сторону.

Сколько раз я презрительно смеялся над персонажами киноужастиков, пригвожденными к месту непреоборимым страхом! Им бы действовать – драться или бежать, – а они, подскуливая, отдают себя на растерзание жвалами или безропотно подвергаются какому иному членовредительству. Пошлый киношный штамп! И уж само собой разумеется, я не верил, что страх может пригвоздить к месту и меня!

Мышцы не слушались. Я уподобился дереву, неизвестно зачем пробившемуся из асфальта. Неужели только для того, чтобы разъяренный котяра угробил меня светящимся шариком, необъясненным наукой?

Какой там шарик! Шерсть на коте встала дыбом, по ней бегали разноцветные сполохи, похожие на полярное сияние. Сухой треск разрядов слился в пулеметную очередь. Толстый, как полено, хвост, окруженный призрачным сиянием, выцеливал неподвижную мишень.

Не рой, друг, Ому яму…

Я хорошо видел, как сияние перетекало к концу хвоста, превращаясь в сердито потрескивающий, стреляющий искрами радужный шар. Отчасти это напоминало выдувание мыльного пузыря. Вот только пузырей таких размеров я еще не видывал.

Кот уже не шипел – он пыжился, вкладывая все силы в орудие мести. Сначала шар был не больше теннисного мяча, затем достиг размеров мяча гандбольного, баскетбольного, детского надувного шарика, баллона метеозонда… Еще минута – и вызревающая шаровая молния превзошла бы объемом монгольфьер.

А дальше? Не знаю, каких размеров чудовище хотел вырастить Ом, чтобы наверняка испепелить своего вероломного хозяина. С дом? С Землю? Быть может, он решил расправиться не только со мной, но и вообще со всеми двуногими, то и дело норовящими пнуть кота, раскрутить его за хвост, увезти черт знает куда и бросить, натравить питбуля?.. Наверное, он твердо знал, что дело его правое.

А я стоял, прикованный к месту, и смотрел.

Взрыва как такового не произошло – раздался лишь оглушительный хлопок, у меня заложило уши, а в доме со звоном осыпалось всего-навсего одно оконное стекло. Мое, кстати. Но это было уже не важно…

Ом лежал на боку. Он был мертв. Не обуглен, не обожжен – просто мертв. Даже шерсть на нем не пострадала. Только теперь его можно было без боязни взять на руки.

Кое-кто из соседей до сих пор считает меня извергом, уничтожившим кота взрывпакетом. Но это тоже не важно.

Не знаю, какие изолирующие прокладки могли перегореть в коте. Думаю, он просто надорвался, замыслив вырастить на мою голову боеприпас чудовищной мощности. И не рассчитал своих сил.

Я вырыл ему яму. Возле трансформаторной будки. Что я еще мог для него сделать?

Прошло время. Один раз из будки повалил густой дым, но я думаю, что на этот раз кот был ни при чем.

Недавно Люся принесла нового котенка. Он еще не приучился ходить в лоток, но это единственный его недостаток. Зато достоинств не счесть, и главное из них вот какое: когда я глажу его, то не отпрыгиваю с воплем, а ощущаю под ладонью лишь слабое потрескивание.

Слабое-слабое.

Звездная вахта

– Кажется, Сократ нашел Млечный Путь, – сказала Марта.

– Что, опять? – механически отозвался я. Новость была не из тех, ради которых стоит все бросать, мчаться к источнику информации, издавать бессмысленные междометия и всплескивать руками, изображая восторженного идиота. Я даже головы не повернул.

У Марты вкрадчивое контральто. В нем самой природой заложен такой женский призыв, что многие обманываются. Кто-то получает по рукам, а кто-то и в глаз. Ничего ее тон на самом деле не значит, однако действует так, что у Марты трое детей. Иной раз самая неприступная цитадель выкидывает белый флаг.

Но чаще похотливый агрессор получает отпор. Получал и я. Получали все. У Марты были неприятности, ее собирались отчислить из отряда и не отчислили только потому, что мы все за нее вступились. Пообижавшись сколько положено, самый тупой и разнузданный самец сообразит: Марта отличный товарищ, классный специалист, надежный партнер в работе, а на большее не посягай. Она ли виновна в том, что природа вложила в нее бездну женственности? Как правило, все обиды растворяются без следа еще в период наземной подготовки, а уж на лунной базе, где идет окончательная «притирка» команды, ни о каком донжуанстве и речи нет.

Рецидивы во время годичной вахты на «Вспышке» – бывают. Год для человека большой срок. Но у нас с Мартой отношения чисто товарищеские – как-никак вторая вахта у обоих.

Пройдет срок – Марта и на третью подпишется. У нее дети, которых надо кормить, и прорва женственности, а мужа нет как нет.

Станция «Вспышка» существует уже сотню лет, а где она находится, до сих пор никому не известно. «Очень далеко» – вот и все, что можно сказать. Не в нашей Галактике, это точно. В какой-то иной. С одной стороны – обидно. С другой – хорошо, что первый и пока единственный обнаруженный субпространственный Канал вообще вывел людей хоть куда-то. Не выбросил во вселенную с иными физическими законами, где ничто земное не выживет и микросекунды, не втолкнул в недра звезды, не закинул в бедную материей область пространства, где даже газа почти нет, а до ближайшей звездной системы не меньше гигапарсека. Наоборот – вывел к интересной звезде неизвестно в какой галактике. Звезда эта, по некоторым признакам, предсверхновая. В ее недрах идут прелюбопытные процессы, а наша задача – увеличивать с каждой вахтой поголовье автономных научных станций, обращающихся вокруг нее по разным орбитам, следить за исправностью техники, обобщать результаты, давать прогнозы и при первых признаках реакции, обещающей взрыв, – уносить ноги.

Все это хорошо, конечно, и жутко интересно для науки. Еще лучше, что вход в Канал найден буквально «в двух шагах» – внутри Солнечной системы довольно высоко над эклиптикой. Он путешествует по Галактике вместе с Солнцем и, кажется, не намерен нас покинуть. По этому поводу теоретики сочинили массу прелюбопытных гипотез. И уж совсем замечательно, что Канал стабильно позволяет людям не только попасть в иную точку пространства, но и вернуться обратно.

Вахта – год. Команда исследователей – шесть человек. И перезрелый красный гигант, тужащийся в попытках взорваться черт знает в какой точке Вселенной.

– Точность идентификации девяносто девять и девять, – с призывной хрипотцой мурлыкнула Марта.

– Да ну?

На сей раз я был поражен не на шутку. Бросил работу, помчался, навис над монитором.

– Если это розыгрыш…

– Смотри сам. Группа из трех галактик на дальней периферии большого скопления. Одна галактика гигантская, типа эс-бэ, два спиральных рукава, один рукав искажен. Это Туманность Андромеды. Вторая тоже гигантская, но чуть поменьше. Тип эс-бэ-бэ. Маленькая перемычка, четыре спиральных рукава. Это Млечный Путь. Третья – средней яркости, слегка растрепанная, с тремя основными рукавами и несколькими мелкими, тип эс-цэ. Это Туманность Треугольника. Остальные галактики Местной группы, конечно, не видны. А спектры этих трех в целом соответствуют.

Сколько раз они уже «в целом соответствовали»! Во Вселенной пропасть галактик, обнаруживаемых нашими скромными средствами, и каждая из них индивидуальна. Казалось бы, идентифицировать Млечный Путь – плевое дело… однако сейчас мы видим его таким, каким он был в те времена, когда по Земле и динозавры-то еще не бегали. Это в лучшем случае. В худшем – когда еще не было самой Земли. Не так уж трудно подобрать похожую тройку галактик из миллиардов и миллиардов и заявить, что они-то и есть ярчайшие галактики Местной группы. С вероятностью от 10 до 50 процентов, что курам на смех.

А вы попробуйте-ка перебрать все эти миллиарды галактик и проанализировать каждую группу в отдельности. Сколько у вас уйдет времени?

Но сейчас Сократ – этот мозг «Вспышки» – неспроста дает вероятность 99,9. По яркости и местоположению очередной «подходящей» тройки он приблизительно определил расстояние до нее, учел поправку на истекшие миллионы лет, принял во внимание существующие теории галактической эволюции и сделал вывод.

Сократ жутко умный и, подобно своему греческому тезке, никогда ни в чем не уверен на сто процентов. И если он считает, что его мнение истинно аж на 99,9 %, значит, с человеческой точки зрения, оно истинно в последней инстанции – и точка.

– Поздравляю, – сказал я не без зависти. – Ты первая, кто видит Млечный Путь со стороны. Но я второй, что тоже неплохо. Скорее фиксируй, не то замаешься доказывать свой приоритет. Кстати… так, в рамках праздного любопытства… где мы находимся?

– В одной из галактик скопления в Северной Короне, – низким и выбрирующим – черт бы его побрал – голосом проговорила Марта. – Большая тебе от этого польза?

Я пожал плечами.

– Да так, знаешь ли… Пользы, положим, никакой, я ведь не астрофизик-теоретик. Просто странно жить, не зная своего адреса. Идиотом себя чувствуешь. А от Млечного Пути мы далеко? Сколько в мегапарсеках?

– Почти триста. Без малого миллиард световых лет.

Мило. Значит, мы видим нашу Галактику такой, какой она была в те времена, когда на Земле еще не возникли многоклеточные организмы. Научный мир закряхтит от удовольствия и взвоет от нетерпения: считать! быстрее! проверять модели! Авось нашей вахте перепадет со всей этой суеты какая-нибудь премия.

Поделим на шестерых. Ведь на месте Марты мог оказаться любой из нас – чисто теоретически. Практически же каждый занят своим делом, тем, к которому у него лежит душа, и в чужие дела без спросу не лезет. Подготовка у нас универсальная. Я, например, могу заменить и Марту, и Петера, но предпочитаю заниматься собственно станцией. Марте по душе дальний космос, а Петеру – наша подопечная звезда, которая пульсирует, коптит, выбрасывая углеродную пыль, и никак не желает взрываться. Конечно, если я заболею, они легко справятся с ремонтом и профилактикой бортовых систем. Сократ поможет. В сущности на всех трех постах работа одинаково монотонная – само собой, в штатном режиме. В нештатной ситуации мы, разумеется, потревожим покой отдыхающей тройки.

Двенадцать часов работы – потом двенадцать отдыха. И так каждый условный день в течение года. Две тройки. Одна женщина, двое мужчин в каждой. Такое сочетание кажется психологам оптимальным.

Мне – нет. Все время хочется быть в глазах Марты лучше Петера, и это утомляет. Но я согласен с тем, что «зеркальная» комбинация «две женщины, один мужчина» просто кошмарна.

Подлез и Петер, долго разглядывал картинку с тремя невзрачными туманными пятнышками, морщил чело – он вообще немножко заторможенный, – читал выкладки Сократа, а потом сказал:

– Отметить надо.

Вот тебе и заторможенный. Сообразил раньше меня.

– Остальных будить? – спросил я.

– Само собой. Ты бы не обиделся, если бы по такому случаю тебя не разбудили? Я бы обиделся.

Тут Петер прав.

– Вот и иди, – сказал он.

Мне очень не хотелось идти будить отдыхающую тройку. Двенадцать часов на вахте – это святое, отдай и не греши. Но и двенадцать часов личного времени не менее святы. Покушать от души, помыться в душе, поспать, книжку почитать, наконец, или фильм посмотреть… Для каторжника сладка любая минута отдыха, потраченная по своему разумению, а кто сказал, что у нас тут не добровольная каторга?

Хуже всего, конечно, будить спящих. Этьен-Жерар просто ругается, хоть святых выноси, он самый безобидный. Анжелика может и в лоб засветить. А Хорхе просто встанет и пойдет куда надо без лишних слов и антиобщественных действий, но он-то и есть самый опасный. Если решит, что его отдых прерван без достаточных оснований, – отплатит позже вдесятеро.

– А почему я? – вырвалось у меня.

– Потому что у тебя ничего срочного, а мне «Запал» к запуску готовить.

– Я могу подготовить, – предложил я без особой надежды.

– Бог подаст. Иди, иди…

Я и пошел – то есть поплыл. На оси станции, где Центральный пост, всегда невесомость, но чем ближе к вращающемуся ободу, тем тяжелее. В жилых помещениях почти земная тяжесть, и атрофии мышц у нас не бывает.

Пробудившийся Этьен-Жерар обрушил на меня поток сквернословия. На сей раз я не узнал о себе ничего нового – он давно не менял репертуар. Анжелика молча швырнула мне в голову ботинок. Не был бы я начеку – попала бы. Хорхе, как обычно, ничего не сказал, но посматривал на меня как мясник на тушу – сейчас расчленить или чуть погодя?

– Вольно, коматозники, – сказал я им. – Айда в Центральный. Празднуем обретение нами адреса во Вселенной. Марта уже спирт разводит.

Пока я им, тупым со сна, объяснял, что к чему, пол тихонько дрогнул – значит, «Запал» стартовал.

«Запал» – последний и главнейший автономный аппарат из целой орбитальной системы. Ее суть – сфокусировать малую толику темной энергии, без дела обретающейся во Вселенной, и с ее помощью исследовать звезду «на просвет». По всем теоретическим моделям, нашему красному гиганту уже давно пора взорваться, а он ни в какую. Считается, что дозированное воздействие темного излучения никак не повлияет на идущие в звездном ядре процессы.

Даже если облучение предсверхновой невинными дозами сыграет роль «спускового крючка» – уже и этот результат даст многое и полностью оправдает существование станции. Мы же – по идее – должны успеть смыться. Напрасно многие думают, будто звезда взрывается с поспешностью динамитной шашки. На самом деле станция испарится спустя часы, если не сутки после начала взрыва. Еще до начала раздувания оболочки из недр сверхновой хлынет такой ливень нейтрино, что только дурной не всполошится, глядя на приборы, и пройдет не меньше часа, прежде чем диаметр звезды увеличится вдвое. Наш катер всегда «под парами». Сборы – пять минут. Консервация станции никому не нужна – пусть приборы работают, пока не расплавятся, и шлют нам данные, а мы нырнем в Канал не раньше, чем станет по-настоящему жарко.

Вся беда в том, что за последние сто лет ничего такого не случалось, и случится ли в ближайшее тысячелетие – неизвестно. А содержание станции стоит денег, и немалых. Если во всем слушаться теоретиков, вечно уверяющих, что «вот-вот», никакого бюджета не хватит.

В Центральном – точнее, на его периферии, где маленькая тяжесть все-таки есть – уже все готово для праздника. Столик накрыт, спирт разведен водой и вишневым сиропом. Ну, конечно, восставшим от сна сперва было продемонстрировано фото трех туманных пятнышек и оглашен вердикт Сократа: вот она, Местная группа.

– А далеко мы забрались, – зевнув, высказала мнение Анжи.

– Да как сказать, – пожал плечами Этьен-Жерар. – Кластер в Северной Короне – это ведь по масштабам Вселенной почти рядом. Канал мог вывести нас и подальше.

– Найдется другой – возможно, и выведет, – подал голос Петер.

– Да где он найдется? В Солнечной системе их вроде больше нет, а до звездных полетов нам еще расти и расти…

Тут я предложил немедленно выпить, но был поддержан одной лишь Мартой. Нам с ней все эти разговоры о дурной бесконечности Вселенной, о великой космической пустоте и скромном месте человечества в ней давно опротивели. Мы не философы-космисты и даже не ученые, а просто наемные работники. Выполняем программу, разработанную не нами. Делаем то, что скажут, и получаем за работу жалованье.

Остальные четверо, конечно, тоже. Но у них, в отличие от нас, первая смена на «Вспышке» и всего-навсего третий месяц. Задолго до конца года все эти «детские болезни» пройдут сами собой. Проверено.

Выпить-то мы выпили, торжественно чокнувшись и поощущав какое-то время величие момента. А потом вновь пошло-поехало…

– Что такое человечество? – наскакивал Этьен-Жерар на Хорхе. – Сказано давно и не нами: это инструмент, созданный Вселенной для познания себя. Так, нет? – Хорхе изо всех сил мотал головой, но Этьен-Жерар не реагировал. – Мы – инструменты! Так почему же Вселенная допустила нас в одну-единственную точку? Может, вход в Канал в Солнечной системе вообще чистая случайность? Не верю!

– Ну и не верь, – сказал ему Петер.

– Если мы инструменты познания, то должны быть там, где интереснее, – подначила Анжи. – Если Канал один, то выходит, что интерес у Вселенной тоже один-единственный – к взрывам старых звезд?

– А почему бы и нет?

– Она еще молодая, – ухмыльнулся я, – поэтому интересы у нее односторонние. Вот подрастет – откроет нам новый Канал. Всего-то через пару миллиардов лет. Жди-пожди.

– Этих Каналов во Вселенной – как грязи!

– Да? Ты их видел?

Выпить по второй и последней нам все же удалось. Петер показал свой коронный номер «акула глотает медузу» – выплеснул спиртное из своей посуды так, что оно собралось в воздухе в трясущуюся амебоподобную дрянь, небыстро дрейфующую вниз, и поймал ртом.

– Пойду, – сказал он после этого, взглянув на часы. – «Запал» уже сработал. Сейчас данные начнут поступать.

Вот и весь праздник. Хорхе взглянул на часы, зевнул и сказал, что, пожалуй, пойдет отключится еще часиков на пять. Анжелика маялась, явно раздумывая, не последовать ли и ей сему полезному примеру. Этьен-Жерар открыл было рот, собираясь, как видно, продолжить пустопорожний спор.

Тут-то все и произошло. Без малейшего предупреждения.

Меня швырнуло спиной вперед и впечатало в переборку. Если бы не амортизирующая обивка – наверное, сломало бы спину. И сейчас же швырнуло обратно. Я не кошка, чтобы падать на лапы, да еще если швыряют без предупреждения. Страха я не испытал – попросту не успел испугаться. Вот удивление – было, пусть легкое и неоформившееся. Как так? Почему?!

Этого не должно было быть. Собственные двигатели «Вспышки» слабосильны и обычно используются лишь для ориентации станции. Если надо скорректировать орбиту, приходится пользоваться движком пристыкованного катера, но и тот не способен задать столь дикое ускорение. Взрыв? Столкновение с посторонним телом? В таком случае нас бы уже не было в живых – это во-первых. Во-вторых, за свою автоматику и за Сократа я головой ручаюсь. Возможно, мы не сумели бы спастись в случае непредвиденного катаклизма, но уж предупреждены-то были бы наверняка! Вероятность подлинно внезапной катастрофы исчезающе мала.

Повторяю: свое удивление я соотнес с логикой чуть позднее. Пока же мне было не до того. Вокруг меня летали предметы и люди. Откупоренная банка с вишневым сиропом ударилась рядом с моей головой и метко вышвырнула прямо мне в лицо свое содержимое.

Потом Хорхе угодил головой мне в живот, да с такой силой, что я до сих пор удивляюсь, отчего кишки не полезли у меня из ушей. Мимо нас с противным визгом – вот тебе и сексуальное контральто! – пронеслась Марта, вращаясь в полете, как дикарский бумеранг. Послышался глухой удар мягкого о твердое – кому-то из нас «посчастливилось» угодить в главный пульт…

На какое-то время я отключился, а когда пришел в себя, осознал, что, влекомый тяжестью, сползаю вниз по стенной панели. Тяжесть нарастала неуклонно и быстро. Шутки кончились, теперь за нас взялись всерьез… Кто взялся? Этого я не знал и боялся строить догадки. Казалось, кто-то невероятно огромный и проворный сначала грубо схватил станцию лапами, пошвырял ее немного из одной ладони в другую, а затем начал раскручивать, как волчок, – и все быстрее, быстрее! Иной причины возрастания тяжести просто не могло быть.

Прерывисто, тревожно и совершенно бесполезно взревывал сигнал опасности – не справляясь с ситуацией сам, Сократ звал на помощь людей. Умник! Мог бы сообразить, если раньше не знал, что человек имеет предел прочности!

Я попытался сдвинуть руку – и не смог. Меня медленно размазывало по полу. Щеки стекали к ушам, дышать становилось труднее – мышцы едва справлялись с непосильной нагрузкой. Кому-то, заброшенному дальше от оси станции, чем я, приходилось еще хуже – я слышал слабые, полные муки стоны и хрип.

А еще я слышал потрескивания и негромкий хруст – каркас станции принял на себя нагрузку. Здесь, близ оси, где полагается быть совсем малой тяжести, она была сравнительно невелика, но на периферии… Хвала празднику! Если бы я не поднял отдыхающих, все трое были бы раздавлены своим весом.

А впрочем, велика ли удача пожить лишние полчаса?

Страха я по-прежнему не чувствовал и только желал, чтобы все это поскорее кончилось. Если вращение еще ускорится, станция начнет ломаться, и нам будет уже все равно, сразу ли разлетится она веером обломков или разрушится постепенно, сопротивляясь до конца. Если тяжесть не убьет нас, это сделает вакуум.

Очертания предметов потеряли четкость – хрусталики уже не могли скомпенсировать деформацию глазных яблок. Еще миг – и на меня ринулась чернота.

Сознания я, пожалуй, не потерял. Человек без сознания – бесчувственный манекен, чурка. Он не видит ни яви, ни снов.

Ну а я-то видел. Наверное, галлюцинировал.

Сначала не было ничего, кроме черноты. Потом я увидел – что бы вы думали? Лицо любимой женщины? Картинки детства? Туннель со светом в конце?

Как бы не так. Я ведь еще не совсем умирал, а из моих слов вы уже поняли, что и не умер. Можете смеяться, но увидел я Вселенную. Всю. Разом.

Чернота – и чернота живая. Кажущаяся пустота, наполненная жизнью, движением, бессмыслицей и смыслом. Яркие острова светящейся материи, невероятной сложности путаницу линий магнитного поля, гигантские силовые мосты, переброшенные от галактики к галактике, сталкивающиеся массы газа при прохождении одной звездной системы сквозь другую, межгалактический газ, разогретый до сотен миллионов градусов… и холодные темные облака диффузной материи, медленно сжимающиеся в тисках гравитации, чтобы спустя миллионы лет породить звезды, и уникальные процессы в недрах облаков, сравнимые с метаболическими по сложности и сути, хотя вовсе не биологические… и даже облака, успевшие обрести сознание и понимающие, что сжатие, дающее им энергию для их странной жизни, неминуемо убьет их, когда их материя сожмется в протозвезду, и ужас, вечный кричащий ужас живого перед уходом в небытие…

А еще – нечто глобальное над всем этим миром. Нечто невообразимо огромное, не обращающее никакого внимания на крики туманностей – малых частей его тела, подобно тому, как человеку нет дела до персональных нужд какой-нибудь клетки его эпителия. Нечто с чуждым нам могучим разумом, невероятно дремучим и невероятно холодным, пытливым и эгоистичным, глубоким и равнодушным.

И это Нечто имело название – Вселенная.

Вот тогда-то мне и стало страшно.

С опозданием. Как обычно.

Возьмите в руки дождевого червя, если не противно, а потом бросьте его на рыхлую землю. Червь спасен, но, прежде чем уйти в грунт, он еще несколько секунд будет извиваться без всякого смысла.

Потому что и вправду страшно.

Сердце колотилось так, что можно лишь удивляться, что обошлось без разрыва миокарда. Прошло, наверное, несколько мгновений, но мне показалось – лет. А потом я ощутил расплющенной спиной легкую вибрацию, и начал догадываться, что худшее позади.

Включились двигатели ориентации, мало-помалу тормозя вращение станции. Страшные тиски тяжести понемногу ослабляли хватку. Прошло еще несколько минут, прежде чем я сумел сесть, и этих минут хватило мне с лихвой, чтобы совершенно успокоиться.

Не важно, что я не имел представления о том, что будет дальше. Важно, что я вновь стал действующим лицом. Возможно, от меня, да и от всех нас зависело не так уж много, зато мы могли побарахтаться. И самое первое – понять, что же, черт возьми, произошло.

А Сократ как ни в чем не бывало поздравлял нас с успешным субпространственным переходом!

С перевариванием этого сообщения я решил чуточку обождать. Важнее было проверить, все ли целы.

Хорхе первым сумел подняться на ноги. Петер сидел, привалившись к переборке, таращил глаза и громко икал. Марта стонала, придерживая ладонью полуоторванный клок кожи на лбу, но шевелением давала понять, что основные кости целы. Анжи и Этьен-Жерар недвижно лежали там, куда их шмякнуло.

Оба были живы, хотя и лишены сознания. Забегая вперед, скажу, что Анжелику нам удалось привести в чувство примерно через час, а Этьен-Жерар не избежал анабиозной камеры, где и скоротал время до самой Земли. Даже с помощью Сократа мы не могли спасти его сами и лишь залечили бы до смерти.

Но все для него кончилось хорошо. Ныне он жив-здоров, получил страховку, вложил в прибыльное дело и доволен судьбой, хотя, говорят, боится летать даже на самолете…

Субпространственного прыжка я не почувствовал. Он мгновенен и чреват легкой дурнотой, не более. Неудивительно, что никто из нас ничего не заметил. Уговорите кого-нибудь пощекотать себя и одновременно ударить кувалдой по лбу – почувствуете ли вы щекотку?

Сократ, однако, не врал и не сошел с ума.

– Приехали, – деревянным голосом сообщил Петер.

– Это Солнце? – чуть подняв бровь, осведомилась Марта, разглядывая маленький желтый диск на обзорном экране.

– Оно самое, – кивнул я. – Если хочешь – проверю.

– Хочу.

Вне всякого сомнения, это было Солнце. Каждый из нас понимал: какая-то сила подхватила «Вспышку» и загнала в Канал. И вот мы дома. Неясно только – какая сила?

Но проверить, куда нас вышвырнуло, все-таки не мешало. Сто процентов уверенности всегда лучше, чем девяносто девять.

Физические характеристики звезды совпадали с солнечными. Я приказал Сократу рассчитать карту гравитационного поля и вывел ее на монитор. Вот и планеты… все на месте. Здоровенная вдавлина в силовых линиях – это Юпитер. Мелкая рябь – главный пояс астероидов. А вот и Земля. Видна, кстати, невооруженным глазом.

И все же я обрел полную уверенность не раньше, чем поймал по радио незамысловатый мотивчик популярной песенки. И это было как печать на документе. «Сим удостоверяется…» Земля, наша Земля, и думать нечего.

Очень скоро мы установили связь с лунной базой, а там поначалу вообразили, что шалят какие-то кретины. Потом началось… Нам категорически запретили пользоваться катером для возвращения, погнали к нам специальный корабль, а пока он шел, совершенно замучили всех пятерых, выпытывая подробности случившегося, да еще пообещали, что по возвращении на базу каждому из нас придется написать отчет. Иного ждать и не приходилось.

За черновик отчета я сел немедленно.

– Умно, – только и сказала Марта своим знаменитым контральто, выпросив у меня почитать мое творчество. Правда, сначала громко фыркнула, а затем уже похвалила.

– Советую и тебе написать в том же духе, – отозвался я. – Только факты. Никаких мыслей и, главное, никаких видений. Голые факты и ничего больше. На Земле и без нас хватает любителей складывать два и два.

– Отчего ты решил, что у меня были видения? – спросила Марта столь заинтересованно, что я понял: попал в точку.

– Мне так кажется. Я же их видел, хотя к галлюцинациям не склонен. Вселенная решила нам кое-что показать, ценю ее любезность. Могла бы просто прихлопнуть. Лабораторная мышка добралась до камеры и обслюнявила объектив. Мышку взяли за хвост и вернули к другим мышкам. Только это и произошло, разве нет? У Вселенной есть инструменты для самопознания помимо человечества. Нам нечего зазнаваться – мы не инструмент, а всего лишь объект, да еще, кажется, не из самых важных. Но писать об этом в отчете я не стану.

– Ты видел разумную Вселенную? – прямо спросила Марта.

– А ты?

– Скажи ты первый.

– Не скажу.

– Не хочешь, чтобы тебя сочли за психа?

– Само собой, – кивнул я. – Удовольствие маленькое. Нет уж, болтать лишнее себе дороже. Космос не пуст – пусты лишь наши головы. Неужели ты думаешь, что нас послали в иную галактику за знанием?.. Не думаешь? Вот и умница. Налогоплательщики не готовы оплачивать правду о себе. На самом деле нас послали за подтверждением тезиса: во Вселенной нет ничего важнее человечества…

– Мы и так это знаем, – перебила Марта.

– Да, но субъективно. А нам мало. Нам надо строго доказать то, что интуитивно понятно любому самодовольному болвану – что человечество самая передовая и ценная форма материи во Вселенной. И тогда болван крякнет от удовольствия, улыбнется и почешет живот. Не обманывай себя, мы несли вахту ради болванов.

Она даже не попыталась возразить – заметила только, что я удивительно умею портить людям настроение. И еще спросила, собираюсь ли я предупредить Хорхе, Анжи и Петера, чтобы они излагали лишь проверяемые факты, и притом как можно суше?

Я ответил, что незачем – они не дурнее меня.

Мы долго молчали. Что остается делать после того, как расстался с иллюзиями? Наверное, взрослеть. Но взрослеют не сразу.

Возможно, когда-нибудь повзрослеем мы все. Не надо только говорить малышу, что по большому счету он никто и звать его никак – от этого малыш может удариться в такой рев, что не помогут ни конфета, ни ремень.

– В медотсеке еще есть немножко спирта, – сказала наконец Марта с кривой усмешкой. – Отметим обретение нами подлинного места во Вселенной?

– Кажется, на дне банки осталось немного сиропа, – в тон ей ответил я. – Что по мне не размазалось, то там. Смешай, у тебя хорошо получается. Надо только спросить остальных – будут ли?

– Они будут, – заверила меня Марта. И не ошиблась.

Да я, в общем-то, и не сомневался.

Фора

– Смотрите! Струйка воды отклоняется. Всем видно?

Дождавшись одобрительного мычания класса, Геннадий Родионович спрятал расческу во внутренний карман пиджака, закрутил кран и с торжествующим видом обратился к оболтусам:

– А почему она отклоняется, когда я подношу к ней расческу? Кто мне скажет? Почему бумажки только что притягивались к натертой сукном эбонитовой палочке? А? Губайдуллина, ты? Нет? Садись, Губайдуллина. Может, ты, Панасенко? Что «не-а»? Ты встань, встань. Не переломишься ведь?

Кто-то тихо заржал. Переломиться толстому Панасенко никак не грозило, разве что сплющиться под собственным весом. Сегодня класс был настроен весело: физик не свирепствовал, а показывал забавные фокусы. К числу последних, по мнению класса, относился аттракцион с извлечением Панасенко из-за парты. Сложная эта операция никогда не получалась с первой попытки.

– Ну-с? Мы внимательно слушаем.

Панасенко только сопел сквозь нос-пуговку, утонувший в необъятных щеках.

– И это все? Грачев, прекрати подсказывать. Если не терпится – скажи всем нам, а не одному Панасенко. А ты, Панасенко, садись. Подвиньтесь там, дайте ему сесть… Ну, Грачев?

– Электричество! – немедленно ответствовал щуплый и вертлявый всезнайка Грачев. – Это понятно, это примитив. Такое же электричество, как в сети, подумаешь!

– Такое, да не такое, – возразил Геннадий Родионович, отчасти довольный. – В случае с расческой и эбонитовой палочкой мы имеем дело с силами электростатического взаимодействия. Электроток – это одно, а электростатика – совсем другое. Почему, к примеру, вода, являющаяся соединением двух газов, существует на нашей планете в жидком виде? Из-за водородных связей, которые вы будете проходить на уроках химии и которые суть не что иное, как силы электростатического притяжения. Так уж устроены молекулы воды, что имеют плюс и минус… – Кое-как изобразив на доске пару сцепленных связями молекул воды и не услышав за спиной смешков, какие обязательно сопровождали этот рисунок, если кружок, обозначавший атом кислорода, выходил хотя бы слегка продолговатым, Геннадий Родионович приободрился и продолжал: – Теперь возьмем хоть сельхозавров. Какая причина заставляет их так называемые «тела» удерживать форму? Проще говоря, почему ветер не может растрепать сельхозавра, как облако?

– Это же нанороботы, а не вода, – презрительно скривился Грачев. – У них программа.

– Чушь. Причина та же – электростатика, только у нанороботов, образующих тело сельхозавра, не два полюса, а минимум четыре… вообще-то, бывает и больше… Тихо! Тарелкина, я к тебе обращаюсь! В чем ошибается Грачев? В том, что заданная извне программа заставляет сельхозавра двигаться и выполнять те или иные работы, но не отвечает за само существование сельхозавра. Понятно? Программа заставляет нанороботов изменять электростатические свойства, благодаря чему они могут выстраиваться в цепочки, а цепочки образуют жгуты, известные под названием псевдоскелета и псевдомышц… но никакая программа не заставит нанороботов перестать быть электрически полярными и, следовательно, не приведет к разрушению или, вернее, рассеянию сельхозавра. Уничтожить дефектного сельхозавра, забравшегося, к примеру, в город, не самая простая задача…

Класс загалдел. С некоторых пор сюжеты о полоумных сельхозаврах полюбились редакторам блоков теленовостей, поэтому различные способы уничтожения макронаномеханизмов видели на экране все. Многие видели это и воочию, а придурок и враль Шишов утверждал даже, что побывал внутри сельхозавра.

Провоцировать учителя на дискуссии, не имеющие никакого отношения к теме урока, эти семиклашки еще не научились. Геннадий Родионович постучал указкой о стол.

– Продолжаем. Электрический заряд может приобрести любое тело, не связанное проводником с землей. Например, ваше тело. Сейчас мы это продемонстрируем… Добровольцы есть? Панасенко? Нет, его слишком долго заряжать… А кто предложил – ты, Грачев? Ну-с, Грачев, милости прошу… вот сюда, на стеклянный изолятор…

Наслаждаясь общим вниманием, Грачев лицедействовал: дрожал всем телом и осенял себя крестным знамением. Пришлось поторопить кривляку, да заодно приструнить и остальных. Со старшеклассниками такое уже не проходило – на этих окрики пока еще действовали.

– Держись за шар и ни за что другое…

Отодвинув второй блестящий шар электрофорной машины от греха подальше, Геннадий Родионович завертел рукоятку – сперва небыстро, потом все скорее, потом бешено. Минуты через две немытые рыжие волосы на голове лицедея зашевелились и сделали первое поползновение встать дыбом.

– Что наблюдаем? – крикнул слегка запыхавшийся Геннадий Родионович. – Электростатическое отталкивание одноименно заряженных тел! Вот что получается, когда… Что там?! Назад! Панасенко, сидеть!..

Но Панасенко уже воздвигся на свои тумбы, о чем сразу же сообщил грохот упавшего стула. Повскакивали все. Половина класса прилипла носами к окнам, а вторая половина стремглав неслась туда же, забыв о назидательном физическом опыте. Грузно топоча, Панасенко задел Грачева, и оба, взвизгнув, подпрыгнули от электрического удара. Кабинет сотрясся. Сейсмический вклад Грачева был пренебрежимо мал, зато от приземления Панасенко жалобно задребезжали окна, лейденские банки и лабораторный гальванометр.

– Куда? – фальцетом надрывался учитель. – Да что там у вас?

– Идите сюда, Геннадий Родионович, смотрите! Во какой!..

По улице, отделенной от школьного здания спортплощадкой и редкой шеренгой золотушных деревцев, двигался сельхозавр.

Серый, как слон, но гораздо крупнее слона, смахивающий не то на вымершего зверя индрикотерия, не то на зауропода с купированным хвостом, сельхозавр неспешно переступал четырьмя конечностями. Был он непрозрачен, но словно бы не шел, как всякое порядочное четвероногое, а скорее перетекал – впрочем, Геннадий Родионович не был вполне уверен в применимости данного глагола к походке сельхозавра. У всякого крупного живого существа при движении под кожей перекатываются мышцы, а на сгибах конечностей обозначаются жилы, а если ничего подобного не наблюдается, то какая же это, к черту, ходьба? Даже у самого тупого экскаватора есть гидравлические поршни, а у этих что?.. Движущийся сельхозавр всегда производил на Геннадия Родионовича самое неприятное впечатление.

Зато электростатика торжествовала триумф – встречный и довольно сильный ветер, несущий вдоль улицы сухие осенние листья, по-видимому, не причинял слепленной из нанороботов зверюге ни малейших неудобств.

– Гля, а троллейбус-то, троллейбус!..

За сельхозавром и впрямь пробирался троллейбус – боязливо, по-черепашьи. Сельхозавр перекрывал ему путь. Водитель трусил, не решаясь подтолкнуть в корму тихоходную зверюгу, и почем зря подавал звуковые сигналы. Из окон торчали головы пассажиров.

Только сейчас Геннадий Родионович заметил, что нарост, заменяющий сельхозавру голову, касается троллейбусных проводов. Иногда зверь задирал башку выше, и тогда провода свободно скользили сквозь нее. Просто удивительно. До сих пор приходилось полагать, что сельхозавры кормятся солнечной энергией, а если и употребляют в малых дозах электричество, то исключительно атмосферное…

Н-да. Невнятное это существо – сельхозавр. Полезное – что есть, то есть, – но невнятное до мигрени. И даже не существо и не механизм, а конгломерат какой-то. Колония простейших. Эту дрянь даже кибернетическим организмом не назовешь – ну не вписывается она в понятие «организм»!

Отпустив наконец провода, сельхозавр резко свернул в сторону, протек сквозь дерево, не повредив ни веточки, варварски погнул уличный фонарь и удалился в сторону пустыря, доведя до поросячьего визга ветхую бабульку на тротуаре.

Школьники веселились.

Геннадий Родионович заколотил указкой по столу. Урок был испорчен, оставалось только не дать ему пропасть окончательно. Впрочем, и пропадет – невелика беда. Геннадий Родионович был реалистом. Не то беда, что эти придурки охально гыгыкают при слове «эбонит», а то беда, что даже отличники, коих раз-два и обчелся, повзрослев, все равно будут верить в сглаз, порчу, хиромантию, магию всех цветов радуги и положительную энергетику, сообщаемую стакану с водой посредством телеэкрана. На худой конец, и то если шибко умные, – в торсионные поля. Геннадий Родионович не без оснований считал Сизифа коллегой.

И еще вопрос, кому досталась работенка тяжелее.

Впрочем, хныкать было не с чего. К работе в школе бывший мэнээс давно привык, тянул полторы ставки, чем обеспечивал скромные свои потребности, алиментов бывшей жене не платил за нерождением ею детей, а именно эту школу, а не какую-нибудь другую, избрал по двум причинам: директор редкого для педагогики пола, мужик хитрый, но не сволочь, и оптимальное удаление от дома.

* * *

Живешь далеко – устанешь мотаться в транспорте. Живешь близко – как под надзором. Либо знакомые школьники, либо, что еще хуже, их родители. Ни пройти, чтобы тебя не остановили языки почесать, ни пива выпить во дворе, а уж если несешь домой портфель, то гляди в оба, чтобы в нем не звякнуло. Облико морале! Для родителей нет занятия увлекательнее, чем блюсти чужую добродетель.

В плохую погоду Геннадий Родионович все-таки ездил домой на метро и двух автобусах, в хорошую – добирался пешком за полчаса. Как раз посередине маршрута располагался железнодорожный узел со станцией, сортировочной горкой, пакгаузами и заводом по ремонту чего-то бегающего по рельсам. Обыкновенный путь через эту полосу препятствий пролегал по высоченному, в пять лестничных пролетов, и длиннющему пешеходному мосту, но рабочие с ремонтного завода издавна ходили по путям и через горку, сразу сокращая маршрут вдвое. Если бы всех, кого здесь подавило вагонами, захоронить на месте, то на рельсы, стрелки, пакгаузы, да и на завод не осталось бы ни клочка земли. Но народ русский, как хорошо известно всем битым супостатам, неимоверно стоек и упорен в достижении заветного. В давние времена из забора, окружившего узел радением железнодорожной администрации, выламывали доски. Позднее стали выпиливать железные прутья. А когда опасное место оградилось от города забором из бетонных плит, проблему беспрепятственного прохода стал решать трос, принайтовленный одним концом к плите, а другим – к формирующемуся составу. Любопытные сбегались посмотреть, как выдранная с корнем плита долго скачет по шпалам за составом, сокрушая семафоры и прочую железнодорожную утварь, и грохот ее постепенно затихает в неизвестной дали…

Обычно Геннадий Родионович не ленился подняться на мост, но сегодня остановился озадаченный. В заборе, буквально на днях восстановленном и укрепленном приваренными поверху стальными уголками, не хватало не одной, а целых двух плит!

«Мощны у нас локомотивы», – успел с ноткой гордости подумать Геннадий Родионович, прежде чем его внимание было привлечено кучкой людей по ту сторону ограждения.

Любопытство пересилило.

– Тут он прошел, значит, – донеслось до слуха.

– Простите, кто прошел? – задал Геннадий Родионович вопрос раньше, чем рассмотрел вестника происшествия.

– Кто, кто… – На отвратно небритой харе из-под кепчонки неожиданно ярко блеснули восторженные глаза. – Сельхозавр, ясен пень! Гля, чего на путях делается! Во, блин! Не, ты гля!..

Геннадий Родионович споткнулся. Сказавши «а, ч-черт!», поглядел под ноги. Тут же выяснилось, что обе недостающие плиты лишь немного изменили дислокацию – лежали себе рядышком на земной поверхности, а не скакали на привязи куда-то в сторону Воронежа.

Неужели и вправду сельхозавр?

На путях было неладно. Не лязгали капканы стрелок, не катились с горки вагоны. Вагоны – три штуки – лежали на боку, и нечто белое, бесформенными кучами вывалившееся из них, было залито мазутом из притулившейся рядышком – тоже на боку – черной цистерны.

– Унитазы, – жизнерадостно сообщил небритый весельчак. – Охренеть. Все вдребезги. Это цистерна в них въехала, я видел. Кто-то стрелку не туда перевел, может, сам сельхозавр…

– Цистерны нельзя пускать с горки, – блеснул эрудицией Геннадий Родионович.

Небритая харя обиделась:

– А сельхозаврам можно по городу шляться? А по путям им можно? Выдумали, блин, заразу на нашу голову! Прикинь, а? Людям, значит, нельзя, а этой нечисти можно?..

– Точно, – легкомысленно подначил Геннадий Родионович. – Чужим можно, а нам нельзя. Понаехали тут из деревни, понимаешь…

Харя обиделась всерьез:

– Сам ты понаехал! А ну, вали отсюда!

Рассудив, что ответная колкость была бы сейчас не к месту, Геннадий Родионович счел за благо прикинуться, будто как ни в чем не бывало продолжает путь, и свернул к мосту. Сверху последствия аварии было видно даже лучше. Вокруг черного и белого брезгливо суетились какие-то люди – не то путевые рабочие, не то охотники до бесплатной сантехники. А может, и то и другое.

Распоясались сельхозавры, осуждающе подумал Геннадий Родионович. В блоках городских новостей редкая неделя обходилась без сообщений о визите бродячего сельхозавра в городские кварталы и о мерах по вытеснению его за городскую черту, а то и об уничтожении.

И чего сельхозавров в город понесло?.. Загадка века. До сих пор, вон, пишут, что перепрограммирование их – дело самое простое. Может, вирус гуляет?..

В воображении немедленно возникла картина: толпа, с гиканьем бьющая хакера. Картинку Геннадий Родионович прогнал, но остался в недоумении. Ну, допустим, вирус. Такой, что за полгода (или когда там за сельхозаврами была замечена тяга к городам?) не выявлен и не укрощен? Быть того не может. Может, все-таки дефект конструкции?

Слово «конструкция» применительно к сельхозавру Геннадий Родионович даже мысленно произносил с отвращением. Конструкция бывает у механизмов, а у этого конгломерата нанороботов что? Структура? Недостаточное слово. Что вносит порядок в хаос монад? Конституция какая-нибудь, что ли?.. Ага. Спросить бы у колонии вольвокса – есть ли у нее конституция или она живет в добропорядочной анархии по Кропоткину?

Мысль развеселила. Геннадий Родионович зашагал бодрее. По ту сторону желдорузла стало совсем легко – и в первую очередь потому, что здесь не жил никто из учеников. Отсюда начиналась свобода. Здесь можно было выругаться или звучно, чтобы прохожие обернулись, плюнуть на асфальт. Не хочется – не делай, но не дорожить свободой странно.

Миновав забор с табличкой «Строительство ведет СМУ такое-то, прораб Я.Я. Обсценный-Табуиров», Геннадий Родионович вновь увидел сельхозавра. Тварь находилась в конце улочки, занимая всю проезжую часть, и двигалась, по-видимому, к проспекту. Ага. Стало быть, жди ликвидаторов. Поспешить бы, не то как раз улицу оцепят…

С другой стороны – черт тянул лично посмотреть на ликвидацию. Телевизионщикам доверия не было. Поучаствовав однажды в несанкционированном митинге и не приметив на телеэкране своей физиономии в вечернем блоке новостей, а обнаружив вместо нее всякие отвратные рожи, Геннадий Родионович испытал одновременно радость от того, что не придется назавтра объясняться с директором, и горькое разочарование: хоть часть правды да обязательно скроют от народа!

Сельхозавр, надо полагать, был тот самый, что недавно прошествовал мимо школы. Крупный экземпляр, ему бы плуг тянуть по целине. Еще недавно пресса взахлеб писала о сельхозаврах – гениальное, мол, творение нанотехнологов. Побочных эффектов никаких, а пользы целый вагон: надежны, послушны радиокомандам, могучи, неприхотливы, не нуждаются в заправке, обладают достаточным интеллектом, чтобы не пахать асфальт, не сажать в грядки цыплят вместо лука и не обмолачивать фермеров… А сколько людей и ресурсов удастся высвободить для более разумного применения, чем производство тракторов и комбайнов!

Рабочих тракторных гигантов, понятно, никто не спрашивал, понравится ли им оказаться за воротами, но и движения новых луддитов не возникло. Нефтепродукты упали в цене, продовольствие тоже. Взрывообразно появилось множество анекдотов про сельхозавров. Эстрадные комики растерялись. И без них, причем вполне серьезно, сообщалось о работах по созданию сверхэкономичных тундровых сельхозавров – оленьих пастухов, сельхозавров болотных ради поимки лягушек для ресторанов и сельхозавров-пасечников, неуязвимых для укусов пчел и доставляющих нектар с цветов прямо в улей.

Как всегда, японцы успели раньше. Правда, их опытная модель сельхозавра-пчеловода, натренированная убивать колоссальных японских шершней, идентифицируя последних по их величине, перебила немало воробьев и других мелких птах, но кто сказал, что в новом деле всегда обходится без накладок? Сообщалось также, что будто бы в Австралии сельхозавр-стригаль оголил не только овечью отару, но и наблюдавшую за его работой группу туристов. Иск подали все: женщины – из-за утраты красоты, мужчины – оскорбившись тем, что их приняли за баранов.

Мир хихикал.

Но и восхищался тоже. Брезжила новая эра. «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!» – проклинали недругов древние китайцы. Вышло, что прокляли все человечество. Хотя можно предположить, что наиболее прозорливыми из них, догадывавшимися, что когда-нибудь людям уже не придется горбатиться на рисовых полях, просто-напросто двигала низкая зависть к потомкам.

Ровно ничего не сообщалось о конгломератах нанороботов военного назначения. «Секретят», – пожимал плечами любой, кто слыл информированным. Вообще-то Геннадию Родионовичу было не вполне понятно, почему научить боевого сельхозавра (боезавра? дракоида?) отличать своих солдат от солдат противника труднее, чем брюкву от морковки. Помехоустойчивость у них, что ли, ни к черту? Или коварный супостат может не только поставить глушилку, но и вообще перехватить управление? Тогда, конечно, да…

В промышленности сельхозавры тоже не привились. Какое-то время говорили о пожирающих бокситы дюралезаврах для цветной металлургии – потом перестали. С транспортными мотоцерапторами тоже дело не пошло. Ареалом нанотехнологических чудищ оставалась сельская местность.

За исключением ненормальных экземпляров, для чего-то лезущих в город. И тем активнее, чем город крупнее.

Зачем, интересно? В городе обычно нет нужды опахивать канализационные люки, удобрять дома и окучивать фонари.

Загадка.

Одно ясно: массовый сбой какой-то. Разлад.

Вразумить психа перепрограммированием удавалось не всегда. Поначалу на улицах появились специальные машины с кипящими котлами, мигом окрещенные скороварками, – гнать сельхозавров вон из города струями перегретого пара. Сатирики приободрились. Послушать их, так выходило, что сельхозаврам в городе надо вставать на учет. Миграционная служба стойко терпела издевательства.

Обогнать сельхозавра по тротуару и раньше него выскочить на проспект не получилось – Геннадий Родионович уперся в оцепление. Омоновцы преграждали путь на манер фаланги. Впрочем, десятка полтора прохожих, кучкующихся возле стены пластиковых щитов, были настроены скорее иронически, нежели решительно. Поглядеть воочию на ликвидацию сельхозавра – ну кто откажется? А что с галерки, так это ничего. В партер все равно не пустят, да и рисковым надо быть человеком, чтобы туда полезть.

– Привет, физик! – раздалось над ухом.

Это был сосед по подъезду и приятель. Приятеля звали Рыбаба. Каким именем наградили его родители, помнили немногие, зато всем была широко известна его страсть к двум предметам: рыбалке и женщинам. О том, с какими трудами и приключениями ему доводилось вываживать либо то, либо другое, Рыбаба мог рассказывать часами.

Разговоры эти Геннадий Родионович пресекал, и быть бы ему у Рыбабы в опале, если бы не владевшая тем страсть: хоть разок обыграть «физика» в шахматы.

На худой конец – свести партию к ничьей.

– Из школы своей топаешь? – спросил Рыбаба.

– А ты с работы?

– Не, я завтра дежурю. – Рыбаба служил где-то охранником. – Сейчас с дачи еду. Карась в озере не берет, одно расстройство… Вышел из электрички, гляжу – сельхозавр. Я – за ним… Вечерком сыграем партийку, нет?

– Можно, – благосклонно согласился Геннадий Родионович.

– Часиков в шесть, а? Где всегда?

– Идет.

– А фору дашь?

– Бог подаст. Впрочем, можешь играть белыми.

– А…

Слитный вой сирен заглушил реплику Рыбабы. Из-за поворота вынеслись машины МЧС, закамуфлированные по-городскому под бетон и зелень, и затормозили с визгом. Из одних горохом посыпались служивые в касках и асбесте, другие же – огнеметные – навели стволы. На улице сразу стало топотно и тесно. Движения пластиковых щитов не потребовалось – зрители схлынули сами. Кончились те времена, когда зеваки скандалили, изо всех сил стараясь подобраться поближе к месту ликвидации. Кое-кто из тех, кому это удалось, мог и сейчас рассказать, как это приятно – попасть ненароком под брызги огненного плевка. А кое-кто уже ничего не мог рассказать.

Отчаянно хлопая крыльями, уносились прочь голуби. Более догадливые вороны удрали еще раньше.

Геннадий Родионович и Рыбаба тоже подались назад, но уходить не спешили. Во-первых, проще было подождать конца ликвидации, чем обходить ее место, давая кругаля по соседним улочкам либо плутая во дворах, а во-вторых – зрелище.

Со стороны проспекта тоже было все готово, даже пожарные. Огнеметчики с ранцами – отважные ребята – рысили у самых стен домов. Проскользнув впритирку к сельхозавру – оттянулись во дворы. Маневр окружения был завершен.

– Сейчас начнут, – плотоядно облизнувшись, сказал Рыбаба. – А пойдем-ка вон туда встанем…

Указанное Рыбабой место – пьедестал рекламного щита – оказалось удачным. Отсюда Геннадий Родионович видел и МЧСовцев, и пожарных, и даже пригнанную на всякий случай машину «Скорой помощи». Но главное – он видел серую тушу сельхозавра. Почти всю.

Туша не шла вперед – топталась на месте, встретив преграду. Возможно, сельхозавра стегали радиокомандами, пытаясь силком загнать в русло программы – в последний раз. А может быть, он просто чувствовал опасность.

Голос из мегафона проорал, что жителям прилегающих к месту ликвидации домов надлежит плотно закрыть форточки и не подходить к окнам. Ага! – расплющенные об оконные стекла носы любопытных были видны даже Геннадию Родионовичу.

– Начали! – завопил Рыбаба.

С ревом ударили огненные струи. Четыре штуки. На зрителей дохнуло жаром. Выплюнув по дымному сгустку пламени, машины, казалось, призадумались на секунду, после чего решили: мало. И выплюнули еще.

Сельхозавр удивился – так, во всяком случае, это выглядело со стороны. Замотал подобием башки, попятился. Сообразил, что сзади тоже припекает, и быстро крутнулся на месте, совершив полный оборот. Будто решал, кого сокрушить сначала – передних обидчиков или задних.

Огнеметы выплюнули еще по струе.

– Сейчас его проймет, – тоном знатока сообщил Рыбаба. – А помнишь, как скороварки по улицам ездили?

Геннадий Родионович помнил. Еще с полгода назад наивные городские власти воображали, будто можно обратить в бегство сельхозавра, направив на него струю перегретого пара. Пробовали также электроразряды и вонючие аэрозоли. Без толку.

– А сколько ему нужно – градусов небось с тысячу? – спросил любознательный Рыбаба.

– Меньше. Для деструкции хватит и восьмисот.

Сельхозавр корчился. Сельхозавр бурлил. Клубился. Бывало, Геннадия Родионовича охватывала жалость к несчастным нанороботам, что из последних сил пытались уцелеть, нырнув в толпу себе подобных. А с другой стороны – не очень-то они и отличались от примитивных живых существ вроде планктона. Ну кто, скажите, проникнется сочувствием к стае саранчи, состоящей из значительно более высокоорганизованных особей? Саранчу – жалеть?! Дустом ее, дустом!

Пожалуй, жальче было не каждую особь в отдельности, а весь организм, если только это слово могло быть применено к сельхозавру. Хотя сей организм находился явно не там, где следовало, и уже натворил дел на железнодорожных путях…

– Гля, дерево загорелось! – ликовал Рыбаба.

– Этак мы всей зелени в городе лишимся, – брюзгливо предрек Геннадий Родионович. – И без того дышать нечем.

Сельхозавр внезапно завопил, и резкий вопль его, перекрывший рев огня, был похож на крик киношного Годзиллы. Чем может кричать эта туша, оставалось неясным, да Геннадий Родионович и не думал об этом сейчас. Ему чудились стенания живого, страдающего существа, захотелось даже заткнуть уши и стремглав бежать прочь. Нервы, подумал он, стараясь привести сердцебиение в норму. Всякая дрянь нам живой представляется, да еще и одушевленной… А что есть сельхозавр? Конгломерат, структурируемый заданной извне программой. Он дурак дураком, как компьютер, а уж каждый наноробот в отдельности и вовсе немногим умнее пылинки. Чего жалеть такого? Только из-за того, что эта туша умеет целенаправленно двигаться и вопить? Так тепловоз это еще лучше умеет…

Пылающий сельхозавр быстро уменьшался в объеме. Он пробовал метаться, норовил скрыться от пламени во дворах, но сбоку его встречали длинные плевки из ранцевых огнеметов, и он, вздрогнув, пятился. Он уже не напоминал четвероногое существо – он был амебой, и амебой гибнущей. В крутящемся столбе раскаленного воздуха реяли над ним черные хлопья. Неприятный, ни на что не похожий запах достиг зрительских носов.

Рыбаба попятился.

– Мало того, что этих тварей на нас напустили, так еще и отравой дышать заставляют…

– Кто напустил-то? – спросил Геннадий Родионович.

– Кто-нибудь да напустил. Кому-нибудь это надо. Что, не так?

В ответ на это оставалось лишь пожать плечами и сменить тему:

– И никакой особенной отравы… Основа нанороботов – углеродная. Скандий в них еще есть, иттрий, фтор… в общем, половина таблицы Менделеева. Но ни ртути, ни свинца, ни кадмия, ни бериллия нет, за это я ручаюсь.

– А мышьяк? – покрутив носом, вопросил Рыбаба.

– В гомеопатических дозах. Дыши смело.

– Откуда знаешь?

– Читал.

– А! – понимающе покивал Рыбаба. – Читай больше. Тебе напишут, а ты читай. Всему верь, главное. Гадом буду, мы небось и живы только потому, что этот твой скандий – редкий металл…

Нет, все-таки школьный учитель – это диагноз неизлечимой болезни. Как ни кривишься от фатальной бестолковости окружающих, в какую черную меланхолию ни впадаешь от всеобщего нежелания ничего знать, а главный симптом болезни, проявляющийся в неудержимом желании делиться сведениями, – вот он. Выскакивает неожиданно, как чертик из табакерки.

Геннадий Родионович даже руками всплеснул.

– Он не мой скандий, он сам по себе скандий! И не редкий он вовсе, а рассеянный. Везде присутствует. Ты ешь, пьешь – глотаешь сколько-то скандия. Ну и что – помер?

– Не помер, так помру, – огрызнулся Рыбаба. – И даже не узнаю, что от скандия.

– Ну да, – съязвил Геннадий Родионович. – А погоду спутники испортили.

– А что, не они, что ли?

Пришлось прервать диалог. Огнеметчики добивали сельхозавра. Привставший на цыпочки Рыбаба заявил, что недожженные остатки утекли сквозь канализационную решетку, и сейчас же высказал уверенность в том, что этот студень из нанороботов копится где-нибудь в городских коллекторах, пока не вырастет настолько, что даст всем прикурить. «Все подземные пустоты захватит, метро захватит, а потом ка-ак полезет изо всех щелей – тут-то нам и каюк». Напрягшись, Геннадий Родионович поборолся с педагогическим симптомом – и одолел.

Черные хлопья рассеялись, вонь улетучилась, машины ликвидаторов разъехались, оцепление сняли. Шагая к дому, Геннадий Родионович подумал, что сегодня, пожалуй, надо будет позволить себе не одну банку пива, а две.

* * *

Под акацией, высокой, развесистой и, наверное, удивленной тем, что добилась таких успехов в климате средней полосы, лет двадцать гнил, но все еще держался изрезанный надписями столик с двумя скамьями, стойко противостоя оглушительным ударам доминошников. Сегодня их, к счастью, не было. Геннадий Родионович не любил тех, кто слишком громко оповещает мир о своем существовании.

В сентябре в шесть вечера еще светло. До холостяцкого ужина – двух котлет фабричной выработки – время есть, и чем заняться, спрашивается, если препирательства с супругой невозможны за отсутствием последней? Кто одинок, тот ценит роскошь человеческого общения – даже с Рыбабой.

Откупорив пивную банку – все-таки единственную, – Геннадий Родионович двинул черную пешку на c6.

– Опять таракан, – скривился Рыбаба. Так он называл защиту Каро-Канн.

– Играй черными и выбирай любую защиту, – предложил Геннадий Родионович.

– Тогда с форой, а? Туру, а?

– Во-первых, ладью, а не туру, а во-вторых, обойдешься. Как договорились, так и играем.

Рыбаба покорился. Делать ему было все равно нечего. Поблизости слонялся всего один знакомый – пенсионер, известный под прозвищем Гулкий Пень. Он ждал себе подобных и к шахматистам не лез – знал, что отошьют. Всецело сосредоточившись на доске, Рыбаба повел атаку и возликовал, помешав противнику рокироваться в короткую сторону.

Что ж, можно и в длинную…

В миттельшпиле назревал грандиозный размен фигур.

– Ха! – возликовал было Рыбаба. – А ведь ты без ферзя!

– Еще чего, – бросил Геннадий Родионович. – Я отдам качество. Вот так. Если ты не берешь мою ладью, тебе мат в три хода. Ты ее возьмешь. Далее размен, я без качества, а ты без пешки. Ну и много ты выиграл?

Рыбаба надолго задумался, и видно было, что он мучительно размышляет: откуда здесь взяться мату в три хода? Потом вздохнул, взял ладью и присосался к пивной банке.

– Слышь, физик, – сказал он, зашуршав пакетиком с орешками. – А ведь это олигархи, падлы, виноваты. Они и натравили.

– Кого и на кого? – поинтересовался Геннадий Родионович, уже подозревая ответ.

– Да сельхозавров же, ёшкин кот! На нас! Ну на хрен им сдался простой народ, ты сам прикинь. Работать – гастарбайтеры есть да те же сельхозавры. Рынок сбыта? За бугром у них рынки сбыта. Не, народ не нужен. Одна морока с ним, не так, что ли? Зарплату ему хоть какую, а дай. Пенсии ему плати. Учи, лечи. По ящику зомбируй, а не то забунтует…

«Много ты бунтуешь», – подумал Геннадий Родионович, но сказал иное:

– Извести народ, значит… Ну допустим…

– И допускать нечего!

– Постой. Они по сравнению с нами кто?

– Олигархи!

– Они элита, – сказал Геннадий Родионович, наставительно подняв указательный палец. – Вон Гулкий Пень ходит, бутылки собирает – для него мы с тобой элита. А они, – тут палец устремился выше, – и для нас элита, и для него. Предположим, извели они народ. Ну и для кого они тогда элита? Сам подумай.

– Кого-нибудь оставят, – неуверенно предположил Рыбаба.

– А остальных на удобрения? – Улыбка так и кривила рот. – Ну-ну. Убери фундамент – рухнет дом. А фундамент – это мы с тобой, консументы первого-второго порядка…

– Кто? – переспросил Рыбаба.

– Консументы. Э, ты второй раз подряд пошел! А ну, верни пешку на место!

– Какую?

– Вот эту! Думаешь, я не понял, зачем ты мне зубы заговариваешь? Не можешь выиграть честно – так и скажи. А будешь жульничать – перестану с тобой играть.

– Ну что, ну подумаешь, ну машинально двинул, – оправдывался Рыбаба, поспорив сколько нужно и пряча хитринку в глазах.

Перебранка ровным счетом ничего не значила. Если бы Рыбаба никогда не пытался жульничать, играть с ним было бы попросту неинтересно. Вот и сейчас его позиция, на первый взгляд крепкая, должна была затрещать по швам под натиском черных фигур. Досрочного мата не ожидалось, но проходная пешка черным была обеспечена. Если только…

Неожиданно Рыбаба набросился на черные пешки, с легкостью жертвуя фигуры. Предложил невыгодный для себя ладейный размен. И только хитренько улыбнулся в ответ на недоуменное: «В поддавки играешь?»

Только сейчас Геннадий Родионович понял злодейский замысел Рыбабы. Если идти на ладейный размен, то последняя пешка летит, и придется ставить мат конем и слоном. Как это делается, Геннадий Родионович забыл. Вспомнить по ходу игры – нереально. Да и правило пятидесяти ходов никто еще не отменял.

– Э! Э! Тронул – ходи! – всполошился Рыбаба.

– Мало я тебе разрешал перехаживать? – возмутился Геннадий Родионович.

– В этой партии ни разу. Ты давай, давай, ходи турой…

– Ладьей, – злобно поправил Геннадий Родионович и, крякнув с досады, пошел на размен. Чертов Рыбаба! Чертово пиво! Если бы не оно… Он всерьез верил, что сумел бы исхитриться, напрячь мозги и сообразить, как ставится этот мат.

– Ой, ёшкин кот! – сказал вдруг Рыбаба. Глаза у него сделались круглые и неподвижные, как у карася, и так же по-рыбьи раскрылся рот.

Неслышно вывернув из-за угла дома, прямо к скамейке под акацией двигался сельхозавр. Еще один.

Впоследствии Геннадий Родионович так и не смог объяснить, что заставило его оцепенеть. Быть может, он вообразил, что уничтоженный сегодня на его глазах сельхозавр сумел возродиться аки феникс и теперь пришел наказать зевак, ничего не сделавших для его спасения? Вряд ли. Такую мысль ни один здравомыслящий человек и близко к себе не подпустил бы. Сельхозавр не феникс – это первое. Сельхозаврам чужды мысли о возмездии – это второе. Им вообще чужды мысли. Они им без надобности. Инстинкт – еще может быть, если можно возвести в ранг инстинкта дефекты программы. Но бывает ли инстинкт возмездия?

Если да, то исключительно у людей.

Стало быть… чего дергаться-то?

Ах, какие хорошие мысли приходят задним числом! Мудрые и утешительные. Ну разве можно признаться, что оцепенел от ужаса, увидев надвигающееся ЭТО?.. Что испугался – пожалуйста! Над тобой будут пошучивать, но никто не осудит. Пугаться разрешается. Иное дело – сознаться в том, что не смог от страха шевельнуться, как загипнотизированный удавом кролик! Это уж чересчур. В этом и сам себе не всякий признается.

Геннадий Родионович лишь заметил краем глаза, что Рыбаба тоже оцепенел – как протянул руку, чтобы увести короля от шаха, так и превратился в монолит. Челюсть отпала до предела, в глазах – ужас и покорность. Подходи любой хищник и ешь бедолагу без соли.

Сельхозавр надвинулся на них, на ветхий столик, на акацию, надвинулся и поглотил. Геннадий Родионович зажмурился и задержал дыхание. Ему показалось, что его окунули в теплое желе, шевелящееся, жадно ощупывающее… Не липкое – и на том спасибо. Какие-то жгуты, хрящеобразные на ощупь, касались Геннадия Родионовича, задевали лицо, но не ощупывали с жадным вниманием, а скользили равнодушно, без труда огибая препятствие. Они могли бы схватить человека; схватили бы – и готов инфаркт. Но они не схватили, они текли мимо, эти гибкие детали псевдоскелета, и бесконечно долго текло по лицу теплое желе…

И вдруг все кончилось. Геннадий Родионович поморгал, слепо поводил перед собой руками, решился вдохнуть и понял, что жив. Напротив шумно дышал Рыбаба – вид обалделый, глаза набекрень. А сельхозавр – сельхозавр уходил прочь, и трусливо прятался от него за урной старикашка по кличке Гулкий Пень. Уф-ф, обошлось!

На всякий случай Геннадий Родионович ощупал себя и никаких изменений в организме не обнаружил, исключая испарину и сердцебиение. Расческа и мобильник во внутреннем кармане пиджака оказались на месте, мелочь и ключи в брючных карманах – тоже. Похоже, сельхозавр, хоть и чокнутый, не страдал клептоманией.

Шумно, с облегчением, выдохнуть и заулыбаться было самое время. Геннадий Родионович так и сделал. Оставалось еще решить, кем считать себя, – храбрецом или трусом?

Наверное, все-таки храбрецом. Побывать внутри сельхозавра – надо же! Нет, точно герой. Кто там будет разбираться, отчего не сбежал, хотя время на это было! Постепенно и сам забудешь кроличье свое поведение. Память – хорошая штука, избирательная и щадящая.

Геннадий Родионович издал смешок.

– В носу щекотно, – пожаловался Рыбаба. – Вдохнул этой дряни, что ли?

И оглушительно чихнул на шахматную доску. Да так, что качнулся зажатый в угол белый король.

Геннадий Родионович поморгал, не веря глазам. На доске стояла матовая позиция – тот самый мат конем и слоном, редкое и потому мало кем знаемое наизусть окончание.

– Мат, – упавшим голосом проговорил Геннадий Родионович.

– Где мат, почему мат? – заволновался Рыбаба. – Не так же стояло… А! Это ты фигуры переставил!

– Когда?

– Когда сельхозавр на нас наполз! Когда я зажмурившись сидел!

– А я что, по-твоему, делал?

– Фигуры двигал!

– В этом киселе?

– Вот-вот! Воспользовался тем, что ничего не видно, и переставил! Бендер! Химик ты, а не физик! Жулик!

Рыбаба плевался и махал руками. «Ничья была!» – кричал он, по-видимому, напрочь позабыв о пережитом ужасе.

Оправдываться перед Рыбабой было бессмысленно, а орать в ответ – терять лицо. Геннадий Родионович стал молча сгребать фигуры. Так и расстались – каждый при своем мнении и сильно недовольные друг другом. Хотя Рыбаба, пожалуй, симулировал недовольство, а на самом деле ликовал. Как же – добился ничьей. Да еще уличил «физика» в мухлеже!

Где-то неподалеку, кварталах, пожалуй, в двух, дурным воплем завыла сирена – подоспевшие на чей-то вызов ликвидаторы брали сельхозавра в кольцо по всем ликвидаторским правилам.

* * *

– Зайди ко мне, – бросил на ходу директор школы.

За окнами директорского кабинета все еще держалась осень, мало-помалу теряя золото, отбиваясь от зимы последними погожими деньками и делая вид, будто не собирается сдаваться.

А придется. Куда она денется.

– Слушай, – сказал директор, изгнав из кабинета секретаршу, – ты что из себя шута корчишь?

– Виноват, не понял. – Геннадий Родионович поморгал.

– В сельхозавре он был! – буркнул директор. – Вся школа знает. Оно нам надо?

– Но я действительно…

– А хоть бы и так! Допускаю, что не врешь. Верю, был ты внутри сельхозавра, с тебя станется, а болтать-то об этом зачем? Теперь в школе только и разговоров, что о тебе. Мне донесли: кое-кто из учеников мечтает повторить твой подвиг. А если с придурком что случится – кто будет виноват?

– Министерство сельского хозяйства, – угрюмо пробубнил Геннадий Родионович.

– Я буду виноват! – взрыкнул директор. – Я и классный руководитель. И если придурок будет из твоего класса, я тебя покрывать не стану, даже не надейся. Кому хоть разболтал-то?

– Да так… двоим-троим.

– А конкретнее? Колись, не тяни.

– Зое Леонидовне, – раскололся Геннадий Родионович, чувствуя себя негодяем. Миниатюрная биологичка Зоя Леонидовна ему нравилась. Не настолько, чтобы вновь надеть на шею супружеский аркан, но все же…

– Нашел кому! В общем, так. Скажешь, что разыграл ее. Не ей скажешь, а кому-нибудь из педколлектива, у кого язык тоже вроде помела. Клин клином. С хиханьками скажешь. Зоя Леонидовна на тебя обидится, но ты сам виноват. На вопросы остальных отвечай серьезно и с честными глазами: выдумки, мол, не было ничего такого. Это первое. Чтобы сегодня же провел со своим классом разъяснительную беседу об опасности бродячих сельхозавров, а с остальными классами – в течение недели. Проведи и сделай об этом запись в классном журнале, чтобы документ был. Уяснил задачу?

Пришлось кивнуть.

– Это второе. А вот третье: тебя еще куда следует не вызывали?

– Н-нет…

– Вызовут, – посулил директор. – Думаешь, сельхозавры зачастили в город спроста? Как бы не так. Это глобальным терроризмом попахивает… А ты что… раньше не по этой части работал?

– По террористической? – дерзнул съязвить Геннадий Родионович.

– По сельхозавровой! По нано… ну, по этим самым.

– Никоим боком. Я по прежней специальности оптик-расчетчик.

– Тогда очки надень, оптик! Живешь, как ничего не видя…

Это Геннадий-то Родионович ничего не видел? Три раза ха-ха. Побывав внутри коллоидной туши, умеющей вдобавок ко всему играть в шахматы, Геннадий Родионович крепко насторожился. Чувствовал: что-то будет. Всякий российский человек нутром чует близость перемен к худшему, но не всякий цепенел от ужаса в движущемся киселе, и не всякий видел поставленный киселем мат. Геннадий Родионович чувствовал, что имеет фору перед остальными. Это скорее тревожило, чем радовало. Тот, кто с детства привык считать себя лохом и неудачником, всегда подозревает, что, как бы далеко он ни вырвался, на финише его все равно обойдут. И заранее мирится с этим.

Кроме данного случая.

Ибо на кону – не деньги и не карьера. На сей раз на кону стояло нечто большее. Геннадий Родионович понял это сразу, как только увидел не им поставленный мат конем и слоном.

Он отказался от вечерней банки пива и перестал играть в шахматы с Рыбабой. Больше не развлекал оболтусов физическими опытами. На переменах был рассеян, а на уроках свирепствовал с холодно-отстраненным видом, как Аракчеев.

Дома листал журналы. Искал тематические сайты и просматривал их досконально, вплоть до форумного бреда. Ползал по блогам знатоков проблемы, впитывая сведения, консервированные в соплях и желчи, и дивился на блогеров, языкастых, как хамелеоны, сентиментальных, как тургеневские барышни, и ядовитых, как гремучие змеи. Звонил прежним коллегам по НИИ, прося маяков в информационном поиске. Морщил лоб и тихо ругался, тщетно пытаясь разобраться в управляющих программах для сельхозавров. Перерыл в кладовке старые книжно-журнальные завалы, обросшие пылью, словно мхом. Попадались перлы вроде «Ветеринарного устава СССР» и «Правил складирования жидких и сыпучих материалов». Откуда сие взялось, Геннадий Родионович не помнил, хоть убей, но и в этот раз не понес на помойку ненужное. Одинокий мужчина вовсе не неряха – ему просто некогда заняться приборкой.

Попадались и материалы по теме – большей частью старые и наивные, но и в них могла крыться подсказка к разгадке. Геннадий Родионович решал проблему.

Откуда сельхозавр мог знать правила игры в шахматы? Зачем они ему, предназначенному для банальных сельскохозяйственных работ – таскать плуг и борону, убирать с поля камни, сеять, выпалывать сорняки, связывать атмосферный азот в удобрения, убирать урожай и все в таком роде? Конечно, он не совсем глуп и не спутает овес с овсюгом, но для этого не нужен интеллект. Псевдоинтеллекта – и того многовато.

Может, кто-то из программистов вложил в него ненужное умение просто как тест?

Спустя две недели информационного поиска Геннадий Родионович ответил на этот вопрос отрицательно. Тогда что? Атака хакеров? Участившиеся визиты сельхозавров в города по всему миру еще можно было с грехом пополам объяснить вирусом, но только не шахматную игру. Разве что какой-нибудь совсем уж сумасшедший хакер-шутник-извращенец?..

Еще две недели Геннадий Родионович работал над этой версией и в конце концов отверг ее.

Теперь он жадно смотрел выпуски теленовостей. Подписался еще на семнадцать российских и восемь иностранных каналов. Перестал ходить с работы и на работу пешком, а в транспорте читал английские журналы, чтобы освежить в памяти язык Фарадея и Дарвина и впитывать иностранные теленовости без перевода. Повсюду выходило примерно одно и то же: словно обезумев, сельхозавры перли в города, и тем настырнее, чем больше город. По состоянию на середину октября примерно каждый сотый сельхозавр покинул своего хозяина и двинулся в город. Даже муниципалитет Киншасы был вынужден нанять команду ликвидаторов в составе шести огнеметчиков и одного колдуна для уничтожения сумасшедших макронаномеханизмов, хотя вообще-то сельхозавров в Африке было немного – не больше, чем диких слонов, например. И как раз кадры нападения разъяренного слона на бредущего куда-то сельхозавра обошли весь мир: макронаномеханизм поначалу не обращал никакого внимания на трубные крики и атаки животного и дважды пропустил его сквозь себя, после чего вырастил щупальце с набалдашником на конце и нанес им удар, опрокинувший слона на бок. Был ли то законопослушный сельхозавр или безумный, в комментариях к сюжету не сообщалось.

Сообщалось другое. Во-первых, слон сдох. Во-вторых, вызванные пред светлые очи телеобъективов специалисты кивали то на дефекты программного обеспечения, то на несоблюдение нанотехнологии наносборки нанороботов, и от бесчисленных «нано» вяли уши. Объяснение годилось для простаков. Поведение «дефектных» сельхозавров было чересчур осмысленным и дефектами не объяснялось.

В свое время Геннадия Родионовича действительно вызвали «куда надо». Молодой человек, представившийся Петром Петровичем, попросил его припомнить в деталях все, что произошло в тот достопамятный вечер. Пришлось рассказать. Хотелось умолчать об истории с матом конем и слоном, но Геннадий Родионович сообразил, что тут уже могли успеть побеседовать с Рыбабой.

Похоже, угадал – никакого видимого удивления сообщение не вызвало.

– Ну и как же вы это оцениваете, Геннадий Родионович? – спросил Петр Петрович, глядя на учителя спокойными светлыми глазами.

– Простите… что именно?

– Интерес – будем называть это так – сельхозавра к вашей шахматной партии.

– Да как оцениваю… – Геннадий Родионович сделал частичную уступку желанию поежиться – пожал плечами. – Собственно, никак я это не оцениваю. Теперь я уж и не уверен, что это мне не показалось…

– Ну-ну. Не принижайте себя. Скажите вот что: границы тела сельхозавра были резкими или нет?

– М-м… пожалуй, обыкновенными. То есть не то чтобы очень уж резкими…

– Никаких шлейфов, струй, туманных образований?

– Никаких.

– Вы твердо в этом убеждены или вам показалось?

– Я… пожалуй, мне так показалось. На все сто не уверен.

– Ясно. – Петр Петрович сделал короткую запись в прошнурованной тетради. – И еще. Вы упомянули, что вместе с вашим партнером по игре сидели, не сделав попытки уклониться от встречи с сельхозавром. С чем это связано?

– Испугался, – честно сознался Геннадий Родионович. – Просто до полусмерти испугался. Ноги отнялись.

Угодил таким ответом или нет – сам не понял.

Больше ничего интересного не произошло, и свидетель был отпущен с миром. Зачем вызывали – сам не понял. Похоже, собирали некую статистику…

Какое-то время Геннадий Родионович пребывал в смятении, после чего включилась интуиция. Его опережали. Его, возможно, уже опередили. Фора таяла.

Затем включилась мысль. Оптик-расчетчик мыслит рационально, и если учитывает в расчетах аберрации высших порядков, то лишь тогда, когда без этого нельзя обойтись. Похоже, наступил именно такой случай.

Почему Петр Петрович спросил, не наблюдались ли вокруг сельхозавра некие туманные струи? Думай, оптик, думай.

А интересно бы выяснить, определяют ли существующие анализаторы воздуха наличие взвешенных в нем нанороботов или нет?..

* * *

Прошел еще месяц, и на землю лег снег. Таять не собирался, устраивался надолго. За этот месяц многое изменилось.

Сельхозавры повалили в город целыми стадами.

На помощь ликвидаторам были вызваны войска. Скопления сельхозавров на подступах к городской черте ликвидировались «точечными ударами» с воздуха, хотя всем было видно, что горящий напалм в точке не удержишь. Экземпляры, все-таки проникшие в город, уничтожались огнеметчиками. Сообщалось, что жертв среди населения нет, если не считать нескольких ротозеев, получивших ожоги, да некоего полоумного камикадзе, бросившегося на сельхозавра с балкона с десятилитровой бутылью бензина в обнимку и бенгальским огнем в зубах.

Повсюду творилось то же самое с разницей во времени не более нескольких дней, как будто сельхозавры, находящиеся в разных регионах и даже на разных материках, поддерживали между собой связь. Геннадий Родионович умыкнул у географички набор контурных карт и вычерчивал диаграммы, соотнося атаки сельхозавровых полчищ на города с направлением воздушних потоков, взятых с метеосайтов.

Российские владельцы сельхозавров наконец-то последовали примеру заокеанских коллег и объединились в Ассоциацию, от имени которой начали вчинять иски на колоссальные суммы фирмам-производителям. Репортажи с мест ликвидации теперь соседствовали в блоках новостей с репортажами из зала суда.

Важный телефонный звонок раздался в тот день, когда Геннадий Родионович осознал: до полного понимания ему остался лишь один шажок. Может быть, даже полшага.

Звонил родной брат. Егор Родионович был фермером и жил в забытой цивилизацией деревне на самой границе области. Мобильная связь в тех краях действовала, только если забраться на крышу дома и сидеть там наподобие декоративной фигуры.

– Привет, учитель! – проорал Егор, пробивая криком мертвые зоны в эфире. – Долго еще будешь учительствовать?

– А что?

– А то! Сельхозавр от меня ушел. Прямо средь бела дня. Я уж и так его, и эдак, и в пульте батарейки сменил – все одно ни хрена не вышло. Ушел, скотина. Поди останови такого. Небось в город подался.

Геннадий Родионович пробормотал слова сочувствия. Сельхозавром брат обзавелся в позапрошлом году, здраво рассудив, что сэкономит на топливе и техобслуживании. Законсервировал старую технику. Рассчитал гастарбайтеров, решив, что теперь справится сам. Взял для покупки кредит под свирепые проценты и, конечно, еще не погасил.

– Я говорю, он к вам в город попер! – проорал брат.

– Так ты что, – оторопел Геннадий Родионович, – хочешь, чтобы я тебе его поймал, что ли?

– Дурень! Как ты его поймаешь? – заорал с невидимой отсюда крыши Егор, и на душе у Геннадия Родионовича стало легче: брат не сошел с ума. – Я о другом. У меня восемнадцать гектаров под озимыми, да еще… – Последовало перечисление, что где посеяно и что надо засеять весной. – Слушай, приезжай, а? Насовсем. Бросай ты свою лабудень. Поможешь. Техника на ходу, горючки полна цистерна, хорошо, что не продал. Чем сезонников нанимать, уж лучше с братом… Что? Ничего, научишься. Что?.. Ты кричи громче, не слышно… Зима? И зимой тебе дело найдется, учительствовать пойдешь. Школа в соседнем селе есть, ха-ха, в классах по три ученика… Что?.. Закроют, это как пить дать, да ведь не завтра же. Что скажешь? А? Ну, думай, думай…

Вечером того же дня Геннадий Родионович сам снял трубку и начал напористо:

– Володя? Привет. Как это кто говорит? Гена говорит. Давно не виделись, да. Угу. Да я и сам бы не прочь… Как семья? Слушай, ты вроде говорил, что у тебя тетка работает в Метрострое? Нет? В Водоканале? А кем? Диспетчером? Ну, тоже годится… Да нет, ничего. Как бы нам встретиться, а? У тебя нельзя? Ладно. У меня можно, но незачем. Встретимся у твоей тетки. Нет, не сошел с ума. Есть дело. Это важно. Потом объясню. Когда твоя тетка дежурит? Сегодня? Прямо сейчас? Тогда прыгай в ботинки и вперед. Коньяк с меня. Ну, двигай…

В полночь мозаичные куски сложились в картину.

Наутро Геннадий Родионович не пошел в школу. Он собирал барахлишко – деловито, без торопливости, но быстро.

Оделся потеплее. Покряхтев, навьючил на себя рюкзак. В каждую руку взял по тяжелой сумке.

Запер квартиру. Вздохнул.

Доведется ли когда-нибудь вернуться?.. Бог весть.

У подъезда встретился Рыбаба, собиравшийся, судя по снаряжению, на зимнюю рыбалку.

– О, сосед! Куда это ты собрался?

– В деревню к брату.

– Погостить, что ли?

– Как получится. Может, и насовсем.

Оба проводили взглядом очередного бродячего сельхозавра. Еще не уничтоженный доблестными войсками, тот пересекал двор, и сейчас Геннадий Родионович заметил туманную струю, вьющуюся вокруг туши макронаномеханизма, являющуюся, по-видимому, его частью, но в то же время живущую как бы отдельно. Заметил он и то, как струя отделилась от сельхозавра и тонкой змейкой скользнула в канализационный люк.

– Видал? – спросил Геннадий Родионович.

– Ну, видал… И чего?

– А того, что прав ты был тогда. Ну, насчет того, что наностудень этот захватит подземные пустоты под городом и тогда нам крышка. Можешь поздравить себя: ты пророк.

Было очевидно, что ничегошеньки Рыбаба не помнит, но кому не лестно оказаться пророком? Рыбаба осклабился:

– Да уж…

Но сейчас же принял вид недоуменный и озабоченный.

– И чего? – вновь вопросил он тревожно.

Геннадий Родионович посмотрел на часы. Немного времени в запасе еще имелось. Если только электричка не придет раньше расписания… Хотя с какой стати? Не пришла бы позже на час или два… А если вообще не придет, если движение замрет повсюду – значит, уже началось… Тогда влип, пожалуй. Пешком уходить?..

Но несколько минут еще оставалось в запасе, и не предупредить по-соседски Рыбабу было бы свинством.

– Зачем сельхозавры лезут в город? – спросил Геннадий Родионович и сам же ответил: – По двум причинам. Обе элементарны. Первая: города удобны как сборные пункты для всего, что желает собраться воедино из рассеянных частиц-монад. Дороги сходятся к городам. Было бы желание – а точка сборки найдется. Вот она. Город. Второе: здесь для сельхозавров нет проблем с питанием. Одни электромагнитные поля чего стоят, а не хватит их – подкормятся от сети. Особый вопрос: как сельхозавры осуществляют связь между собой? Отвечаю: через отдельных нанороботов, переносимых ветром. Точнее, это не отдельные элементарные нанороботы, а полуавтономные агрегаты из сотен нанороботов, способные к длительному существованию. Еще десять лет назад умные люди писали, что это возможно, да никто не верил. Идиоты. Остается последний вопрос – о мотивации. Зачем сельхозаврам объединяться, а? Тебе интересно?

– Да, – внезапно охрипнув, вымолвил Рыбаба.

– Тогда слушай. – Геннадий Родионович оглянулся и понизил голос. – Еще толком ничего не известно, но… понимаешь, есть гипотеза, что они как-то эволюционируют – по-своему, не так, как животные. У них ведь нет тканевой несовместимости, они могут объединяться. Ты спросишь: чего ради? А я тебя спрошу: чего ради из безмозглых комочков слизи произошли высшие животные и мы с тобой? Зачем нам мозг, если комочку слизи и без него жилось неплохо?

– А…

– Погоди. Я тут поговорил вчера кое с кем… неофициально. И вот что получается… Под городом в коллекторах – масса этого студня. Каждый сельхозавр внес туда свою долю. Даже сожженные успели что-то внести. Самое-то главное, что у них есть и зачем они в город пришли, они берегут до последнего. А мы, дураки, и рады: ура, сожгли еще одного! А он всего-навсего носитель чего-то большего, квинтэссенции своей какой-то. И вот теперь она – под нами. Выжечь ее уже пробовали, да под землей не очень-то это получается. Притом и ведет она себя совсем по-другому – отвечает на агрессию. Это новый и совсем особый организм, точнее – новый мозг. Он занял свое место. Думаю, еще немного – и он осознает себя. А пищи ему хватит. Под землей, конечно, нет солнечного света, зато электричества хватает, одно метро чего стоит…

Геннадий Родионович вновь взглянул на часы. Пора. Не опоздать бы.

Ухватился за ручки сумок. Крякнул, приподнял.

– Э, ты погоди! – заволновался Рыбаба. – Тормози, говорю! Я что-то не въехал… Мозг, говоришь? Из нанороботов? Ха! Нам-то что? Да может, это к лучшему, что мозг? У наших городских властей мозги, что ли? Этот хоть сообразит, в чем его выгода: мы ему – электричество, чтоб жрал от пуза, он нам – разумное управление. А откажется – отрубим ему электричество, и всего делов…

Ага, подумал Геннадий Родионович. Отрубишь ты ему. Весь город обесточить придется, а ты представляешь себе, что это такое? Нет, не представляешь. А можно не сомневаться: идеи оставить подземный нечеловеческий супермозг без питания уже обсуждаются и на городском уровне, и «где надо». Только бы хватило ума не делать этого! С супермозгом шутки опасны, даже если этот супермозг еще не осознал себя. Не нужно ведь сознания, чтобы определить, кто враг, а кто нет, – достаточно выработать условный рефлекс…

Впрочем, приходилось признать, что Рыбаба способен соображать довольно быстро: до первого, убаюкивающего умозаключения дошел в два счета.

Но не дошел до второго.

– Большой будет мозг, электронный, беспристрастный, – мечтал Рыбаба. – Может, даже и неподкупный… Порядок наведет… Чего бежать?

«Очень тебе нужен порядок», – подумал Геннадий Родионович, но вслух сказал иное:

– А ты не понял? Мозг-то большой, но несмышленый, детский. Он тут такого наворотит… «Велика фигура, да дура» – знаешь такую поговорку? Что он пока смог – склеиться воедино? Великое достижение!..

– Научится же когда-нибудь, – не очень уверенно возразил Рыбаба.

– Лет через десять? – прищурился Геннадий Родионович. – Ну-ну. А может, через сто? Это тебе не мат слоном и конем поставить – его и обезьяна поставит, если дрессировщик хороший… И чему еще он научится? Тут, прежде чем управлять, думать надо научиться! Думать! За нас, раз уж мы не можем! А как, по-твоему, эта протоплазма будет учиться? Да на своих же ошибках! Хочешь остаться поблизости от нее, когда она начнет действовать, – валяй, а мне страшно. Уезжаю я. К брату в деревню, пока еще электрички ходят. Ну, пока!

И, обогнув остолбеневшего Рыбабу, Геннадий Родионович заспешил к станции. Его провожал ехидный взгляд пенсионера по прозвищу Гулкий Пень, вышедшего то ли на поиск пустых бутылок, то ли просто так. Уж кто-кто, а Гулкий Пень явно не собирался бежать из города. Он твердо знал, что никаких сельхозавров на свете не бывает, а бывает лишь обман народа, когда народ видит то, что ему хотят показать и чего на самом деле нет и быть не может.

Бесполезно было втолковывать ему, что фора тает. Форы уже почти нет. Володя знает. Рыбаба теперь тоже знает. Петр Петрович из «откуда надо» давно знает. Никогда не полагая себя самым умным, Геннадий Родионович не сомневался: знают или вот-вот догадаются еще многие, а изустная информация распространяется по экспоненте. Очень скоро начнется исход. Если нельзя остановить катаклизм, то лучше быть в числе первых, убежавших от него. Это не трусость, а неприятие идиотского фатализма. В раскопанных Помпеях масса гипсовых слепков с таких вот фаталистов…

Прочь, прочь из города! Пока электрички еще ходят.

Слишком тесные лямки рюкзака пренеприятно врезались в плечи, а неподъемные сумки тяжелели с каждым шагом. Но Геннадий Родионович шел, стиснув зубы, и знал, что позволит себе передохнуть только на платформе.

Подошла электричка. Народу было не очень много, и беглец возликовал. В кои-то веки он, интеллигентская размазня и неудачник, не упустил свой шанс. Массовый исход начнется позднее. Прочь, прочь из города! На волю, в пампасы, к брату в глухомань, куда угодно, лишь бы подальше от новорожденного мозга! Младенцы милы именно потому, что беспомощны, но жутко оказаться во власти младенца-титана.

Народ в вагоне ехал разный. Наметанный глаз Геннадия Родионовича сразу заприметил нескольких таких же, как он, – особо тепло одетых и с грузом. Один из них по-свойски подмигнул экс-учителю: молодец, мол, вовремя. Геннадий Родионович отвернулся.

Скоро замелькали корявые пригороды, за ними пошли перелески. А вдоль железной дороги по полосе отчуждения, разумно избегая путей с проносящимися поездами, шли и шли навстречу сельхозавры, шли в город, и каждый нес в себе частичку того, с чем людям отныне предстояло свыкнуться и как-то ужиться.

Ужиться – как-то?

Как придется? Как получится?

С сельхозаврами ужиться, наверное, можно. Но как ужиться с теми, кто готов примириться с любой дрянью, только чтобы как-то жить? Кто всегда был готов действовать именно так – и выжить, и, несмотря ни на что, сохранить себя, любимого, по принципу личной ничтожности и незаметности, как мезозойский таракан?

Можно и это. Только стыдно. Гулкий Пень – и тот в большей степени человек, чем беглецы, радующиеся своей сообразительности и невеликой форе.

На конечной станции Геннадий Родионович постоял с минуту на платформе под сеющимся с неба мелким снежком, затем вздохнул, ухватил за уши обе сумки, крякнул и потопал к кассе, где, отсчитав должное количество купюр, взял обратный билет. Как в воду с обрыва прыгал, а когда электричка с воем тронулась – ощутил злость и азарт. Фора? Вот вам – фора! Дарю желающим. Нет, не дарю – меняю. На первый в жизни смелый поступок…

Черта с два – смелый! Глупости. Просто единственно возможный для человека.

Возможно, вскоре распространятся сплетни о том, что городские власти нарочно заманили сельхозавров в мегаполис, чтобы вызвать отток из него части населения, освободив недвижимость. И о том, конечно, что все работы по созданию нанороботов с самого начала велись исключительно ради этой цели. Не менее вероятно и то, что будут усиленно обсуждать гипотезу: нашествие устроили нефтяные компании, дабы повысить цены на свою продукцию, необходимую для уничтожения сдуревших сельхозавров. А может быть, обе гипотезы не верны – бывает же в жизни просто-напросто дурная случайность, помноженная на инженерные недоработки!

Наплевать на первопричину. Наплевать и на то, возглавит ли власть борьбу за главенство человека в меняющемся мире, или бороться предстоит без ее участия. Так или иначе, центры сопротивления возникнут обязательно. Кто не хочет, пусть подвинется. Кто хочет – возьмется за огнемет, за компьютер, за карандаш и, конечно, за ум. Надо искать людей. Начать с Володи – он-то, наверное, не уехал… Какие специалисты понадобятся прежде всего? Ну ясно – химики. И физики некоторых специальностей. Впрочем, и оптику-расчетчику, возможно, найдется работа.

Геннадий Родионович начал тихонько насвистывать. Фора стремительно таяла; он не думал о ней. Он думал о том, как это радостно – быть человеком. Не задумываясь о родстве с тараканами и не держа Сизифа в числе своих коллег.

Багровые пятна

Доисторический рассказ

Когда тихоня Лям, вовсе еще не воин, а только подросток, в ожидании посвящения доказывающий свое право называться мужчиной, едва не упустил шест и, чудом сохранив равновесие на крохотном плоту, испуганно взглянул на старшего – не заметил ли? – Хаг и ухом не повел. Хотя, конечно, заметил. Глупый он детеныш, Лям. Уж лучше бы правил, пихаясь от берегов, благо дотянуться шестом ничего не стоит. Где ему по одному только виду воды постичь и глубину протоки, и топкость дна, и понять, где скрывается затонувший коряжник.

Приток большой реки, ограничивающей на восходе земли племени, петлял по болоту. Чистая холодная вода, ручейками скатившись с гряды недальних холмов, собиралась в звонкую речку на покатых, бурых от прошлогодней травы лугах и, омыв гальку последнего переката, весело вбегала в ненадежные топкие берега. Здесь вода, одумавшись, сразу успокаивалась, делалась глубокой и темной и текла медленно, словно пробираясь ощупью. Берега, хотя и гиблые с виду, вполне могли выдержать тяжесть человека, в иных местах они заросли лозняком и корявыми березками. Отдельно возвышались оголенные стволы совсем не старых деревьев, задушенных болотом, – но все это у самого берега да еще на редких островках, кое-где видневшихся посреди болотного мха, прикидывающегося прочным, – а только наступи не обутым в ивовые плетенки – и ног не вытянешь.

Притом хилый, лениво подумал о Ляме Хаг, переворачиваясь на моховой лежанке на другой бок, отчего заскрипели сыромятные ремни, связывающие плот. Воином будет, а вождем – никогда. Оно, впрочем, и к лучшему.

К лучшему, потому что вождем станет он, Хаг. Уже сейчас его голос звучит наравне с голосом нынешнего вождя, и никто не решается оспорить. Уже сейчас по праву самого сильного мужчины племени он может первым заполучить любую женщину (тем более что последнее время стареющий Ауха почти вовсе перестал интересоваться бабами), а когда – совсем скоро – Ауха одряхлеет, никто не осмелится противиться Хагу. Право первой и лучшей доли в добыче – его. Право лишать невинности подросших сопливок, прошедших обряд посвящения. Право решать за других. Право быть лучшим, чем другие.

Так будет длиться долго – семь, восемь зим. Если подсобят добрые духи, то все десять. Потом он состарится, как Ауха, и другой отберет у него власть. Пусть. Это будет нескоро. Ауха был умен, не поторопив предшественника, позволив ему угаснуть своей смертью. Заботясь о себе, Хаг поступит так же. Нужно следить лишь за тем, чтобы новый вождь не подрос прежде времени. Приглядываться к мальчишкам – полезно.

Будущие вожди выявляются на охоте, в дальних походах за вечно кочующими по тундре стадами низкорослых оленей с тупыми волосатыми рогами, в схватках с белым рычащим зверем – ужасом бесконечных зимних ночей на холодных зимовках у моря, в войнах с соседями. И, конечно, в ежегодных переселениях племени, ибо земли людей Болота велики, и опустошенная когда-то местность спустя десять зим вновь изобилует пищей. Молодой вождь заранее примечает тех, кто вскоре станет опасен, а мальчишки – вот дураки! – и рады стараться показать свою удаль.

Не прошло и двух лун, как племя, откочевав на юг по подтаявшей тундре, расположилось становищем в низкорослом лесу на краю болота и безбровый Гнук, самый сильный и умелый из молодых охотников, а потому и самый опасный, был послан к смуглым людям заката, называющим себя са-ам, чтобы указать новое место для меновой торговли, – авось сгинет где-нибудь по пути, избавив Хага от убийства. И теперь, лежа на плоту на мягкой подстилке, Хаг думал, что эта вылазка к пограничным холмам была затеяна им зря. Лям не Гнук. Из таких вырастают не соперники, а опора. И не зря старый Ауха многозначительно хмыкнул: уже по непуганой дичи вблизи нового становища стало ясно, что люди Холмов не посягали на чужие земли по меньшей мере последние несколько зим. Не то присмирели, не то откочевали на полудень. По эту сторону холмов Хаг и Лям не нашли ни одного кострища, ни одного чужого следа.

Хмыкнул Ауха, но и только. Мудрый, он не решится спорить с сильнейшим, предпочтет спокойную старость. И он, Хаг, тоже мудр. Но даже мудрые совершают мелкие ошибки.

Зряшная разведка. Даром потраченное время.

Впрочем, и спокойствие касательно намерений соседей кой-чего стоит…

Щеточка леса на горизонте едва была видна с холмов; теперь же пропала вовсе. Кружной путь по краю болота долог – вот и петляй целый день вместе с речкой, чтобы к вечеру достичь невысоких, поросших кривыми сосенками увалов, а там уже и до становища рукой подать. И дичи здесь нет. Всякий в становище знает, что Хаг ушел не ради охоты, но вернуться с пустыми руками – позорно. Разве что на каменистых отмелях ниже болота набить острогой нежной рыбы?

Рыбой Хаг не отказался бы полакомиться прямо сейчас, но не здесь же, на глубине, на нее охотиться! А еще ему хотелось женщину. Хорошо бы черноволосую Моллу или зеленоглазую Гугу, но подошла бы и толстая Яйна или вообще любая женщина племени, по обычаям предков лишенная права отказать мужчине, если только не готовится родить со дня на день, и если месяц не в запретной фазе. В становище на баб иной раз и смотреть не хочется, особенно когда ссорятся, но стоит прожить холостяком столько дней, сколько пальцев на одной руке, как все мысли – только о них. Это как голод. Даже хуже голода.

На повороте речка ускорила течение, и Лям опять не справился. Вскочив на корточки и тут же пригнувшись, вытолкнув шест на всю длину, Хаг помог плотику покинуть низко нависшие над водой заросли корявого лозняка и, оскорбленный болью царапин, со сдержанным рычаньем влепил нерадивцу Ляму затрещину. Всего лишь в четверть силы, благодаря чему Лям устоял на закачавшемся плотике. Вполне достаточно для назидательного урока, и не надо никаких слов. Этот смолчит, только шмыгнет носом. С Гнуком, окажись он на месте Ляма, Хаг повел бы себя иначе.

Но, к великому удивлению Хага, тихоня Лям не смолчал.

– Там кто-то есть, – сказал он, оправдываясь, и указал рукой вбок, сквозь заросли, отчего опять едва не упустил шест.

Теперь и Хаг, прислушавшись, уловил отдаленный протяжный крик, пронесшийся над болотом. Крик показался странным. Так трубно и безысходно могло бы кричать очень сильное животное, попавшее в трясину, – но не олень с большими рогами и не старый самец лось. Конечно, такой крик мог бы издать человек, великий мастер производить ртом или пустой костью всякие звуки, – но откуда здесь, посреди болота, взяться чужому человеку? Чужаки с юга зловредны, но не глупы.

– Там большой зверь, – шепотом уточнил Лям. – Он есть на острове, большой зверь. А на реке так есть, что его нет, зверя.

Хаг не ответил, но взялся за шест. Плотик пошел быстрее. Берега здесь были не особенно зыбкими, и разросшийся лозняк мешал смотреть вдаль. Речка описала плавный поворот, и в прогалине впереди опять показались холмы. Хаг знал эту излучину. Речка страшится болота, совсем как человек. Прежде чем протечь сквозь бездонные зыби она хочет еще раз увидеть место, где родниками пробилась на свет, и набраться храбрости.

Хагу был известен и остров, удобное место, чтобы отсечь от берега стадо оленей, забредшее туда на сочные травы. В одном месте речная петля подходила к острову на три броска копья. Поросшая клюквой и морошкой полоса кочкарника между берегом и островом колыхалась под ногами, но выдерживала тяжесть и зверя, и человека. Когда племя в прошлый раз разбило становище у холмов, здесь по приказу Аухи была устроена большая охота. Еще не прошедшим посвящения юношей Хаг участвовал в ней наравне со всеми. Одна самка, обезумев от криков охотников и рева истребляемых сородичей, в безумной попытке обойти загонную цепь кинулась прямо в топь. Тщетно ее пытались вытащить – не для мяса, его и без нее хватило на несколько дней пиршества, но потому, что никакое живое существо не должно находить свою смерть в трясине.

Никакое. С тех давних пор, как добрые духи неба, враждуя с болотными духами, вынесли из топи двух первых людей и населили землю и воду всякими зверями для их пропитания, ни человек, ни зверь, живущие в краю болот, не должны тонуть. Умерших родовичей не опускают в топь – ищут для могилы место повыше и посуше, лучше всего круглый холм, земляной, поросший белым мохом с поверхности и ледяной внутри. Духи болота, покинутые людьми, не любят человека и мстят ему. Злобные и завистливые к тем, кто живет наверху, они пожирают тело и душу утопленника, рождая взамен несметные полчища жалящих насекомых. Поэтому ни один человек, рожденный на земле Болота, не оставит в трясине соплеменника, живого или мертвого; метнув кожаный ремень, попытается вытащить и угрязшего врага, умея добить его на сухом раньше, чем он вскочит на ноги. Но иногда люди все-таки тонут. Шесть зим назад случилась война с племенем Холмов, храбрый порыв людей Болота был остановлен многочисленностью соседей, сумевших защитить свое становище, и в ответном набеге немало чужих воинов перетонуло в бездонных «окнах», а то и просто в таких местах, где взбредет в голову увязнуть лишь тому, кто привык ходить по твердой почве. Вот потому-то и не переводятся полчища кровососов. А разве по осени и весне, когда лед обманчив, мало тонет всякого зверья?

Известно каждому: если по поздней весенней теплыни по многу дней обливаться потом, не снимая зимних шкур, то с приходом лета комарье будет отчаянно гудеть над головой, но не решится жалить. Пот должен хорошо перепреть на теле. Спасает и одежда из мягких кож, и едкий дым костров из лозняка и сухого ягеля. Хуже всего бывает в жаркие дни середины лета, когда духи болота, мечтая истребить весь человеческий род, затмевают свет небесного огня тучами мошки и мельчайшего гнуса. Тогда не спасают и костры, становище наполняется ноющим плачем детей, и оголенную кожу защищает кое-как лишь вызывающая зуд обмазка из глины, смешанной с растопленным салом оленя и перетертой кашицей особых трав, собираемых старухами. Легче, много легче вытерпеть прилипчивую чесотку, чем яростные атаки крылатой мелюзги! Зато и охота на оленей, обезумевших от укусов гнуса, бывает в такое время на диво легка и обильна.

Но время гнуса еще не пришло. Лишь комарье не перестает гудеть, мешая слушать.

– Два есть больших зверя, – поправил наконец Хаг. – Не один есть. Два.

Хаг никогда не видел большого зверя, лишь знал, что он существует. А Ауха видел. И мать Хага видела, когда была маленькой девочкой. Он жил в преданьях племени. Огромный, выше чума вождя, сильнее десятка серых медведей, весь заросший длинной рыжей шерстью, с толстыми изогнутыми клыками и гибкой рукой на голове, большой зверь был миролюбив и редко нападал на людей. А вот люди умели заманивать великана в хитрые ловушки. Деды и прадеды не упускали случая напасть на него, стоило большому зверю попасть в беду. Мясо насыщало; из огромных клыков, более прочных, чем моржовые, получались лучшие ножи и наконечники копий; чудовищными ребрами скреплялись каркасы жилищ, выскобленные внутренности служили бурдюками. В дело не шла только шкура, чересчур толстая и тяжелая, да еще грубая, плохо греющая шерсть.

Снова донесся рев – мучительный, зовущий, страшный. Уже гораздо ближе. Речка выписывала петлю, последнюю перед памятным островом.

С первого взгляда стало ясно, что случилось. Остров исчез. Должно быть, растаял лед, служивший ему основанием, и последние весенние дожди довершили дело. Духи болота сильны, они топят мягкую землю. Они хотят, чтобы весь мир стал болотом. Лишь твердый камень иногда может сопротивляться им.

Два больших зверя, соблазнившихся сочными травами, попались здесь в ловушку. Должно быть, совсем раскис перешеек, соединяющий остров с берегом, если они не сумели выбраться. Человек бы прошел; легко спасся бы и олень, осторожно ступая по кочкам широкими копытами, – но двум косматым гигантам, чьи ноги напоминали обросшие моховой бородой стволы старых деревьев, до самой зимы не было хода назад. Попавшим в плен, подъевшим на острове все до последней былинки, живым громадинам оставалось только ждать неизбежной смерти от голода. Но остров рассудил иначе, распавшись у них под ногами.

Один из больших зверей увяз по волосатое брюхо. Временами вскидывая похожую на валун голову с гибкой рукой, он резко трубил, словно звал людей на помощь. Второго зверя болотные духи утащили к себе вместе с головой-валуном. В широком «окне», продавленном его неизмеримой тяжестью, колыхалась темная жижа – обиталище злых духов. Лишь кончики бивней да волосатая гибкая рука пока оставались над поверхностью. Зверь был еще жив, сосал хоботом воздух, чудовищные бока, сдавленные болотом, с мучительным усилием раздувались в глубине топи, чтобы сделать вдох. Этот зверь не кричал и не трубил, он не мог кричать и лишь иногда громко стонал, негодуя и жалуясь, и с глухим шумом выдыхал трудно доставшийся воздух.

Сильно оттолкнувшись шестом от противоположного берега, Хаг подогнал плотик к мертвому деревцу, последнему в цепочке прибрежных зарослей. Дальше берег становился совсем уже топким; ненадежные кочки торчали из стоячей, с запахом, воды, кое-где затянутой бурой пленкой. В трясине булькало. Сразу в нескольких местах дыхание голодных духов болота вырывалось наружу пузырями – духи собрались на пиршество.

Подгнившие корни деревца еще держали ствол; выдержали и привязанный плотик, когда Хаг дважды рванул ремень, проверяя прочность.

Отсюда до больших зверей было не три полета копья, а все десять. И не было прямой дороги.

– У нас есть много мяса, – с деланым безразличием сказал тихоня Лям.

Возясь с тонкими ремешками плетенок-мокроходов, Хаг не удостоил его ответом. Можно было прикрикнуть – но зачем? Парнишка до дрожи боится болота, но еще больше боится выдать свой страх. Все мальчишки одинаковы. Поэтому тихоня не останется ждать на плотике, а сейчас завяжет поверх оленьих чеботов ивовые плетенки и пойдет следом – обмирая от жути, наступая на пятки идущему впереди, больше всего на свете боясь отстать от старшего, но пойдет!

Так и случилось. До первого «окна» Хаг забавлялся мыслью о том, чего же больше испугался Лям: быть обвиненным в трусости или остаться в одиночестве, когда духи болота собрались поблизости и ждут, – а потом забавляться стало некогда. Он петлял и кружил, выбирая дорогу понадежней, моховая подстилка колыхалась при каждом шаге, тяжесть тела выдавливала из мха грязную воду. Болото облизывало ступни, сосало, вкусно чмокало, неохотно выпуская добычу. Как всякий охотник племени, Хаг умел ходить по болоту. Поставь не туда ногу или остановись перевести дух на прочной с виду кочке – и подстилка прорвется. Ни добрые духи неба, ни суровые духи камня, ни мудрые тени предков не помогут самонадеянному и неосторожному. Бездонная хлябь схватит, сожмет в холодных объятиях, и тогда лишь копье, брошенное поперек сырого мха, может быть, удержит растяпу.

Наконечник копья Хага был костяным, любовно выточенным из куска бивня большого зверя, убитого еще при праматерях. Длиной желтоватая кость была почти в локоть, шириной – в ладонь. Один край плоского, чуть изогнутого лезвия тщательно заточен, другой еще и зазубрен. Оружие и охоты, и войны, копье с таким наконечником наносит страшные раны. Хаг получил его не от отца – как все люди племени, он не знал, кого считать отцом, и не обременял свой ум размышлениями о подобной чепухе, – в свое время он по праву сильного отнял копье у дряхлеющего Шушши, ныне отошедшего к предкам. Есть чем занять руки и на болоте, и на охоте. Большой зверь растит на голове клыки на собственную погибель.

Тихоня Лям не доверился своему короткому копью – нес, держа посередине, еще и шест, тот самый, что не потерял сегодня только чудом. Негромко ворча, Хаг пожалел, что не отдал приказа, позволил мальчишке додуматься своим умом до дельной мысли. Шест пригодится. Не на болоте, так на острове, хотя теперь это все равно. Остров растаял, превратился в болото. Он уже никогда не станет островом. Дичь не придет сюда, и больше не будет облавной охоты на отрезанных от берега оленей. И эта охота – последняя.

На бывшем острове оказалось даже хуже, чем предполагал Хаг. Спасали мокроходы, но и в них нельзя было долго стоять на одном месте, особенно вблизи «окна», продавленного большим зверем, от которого над поверхностью осталась лишь часть волосатой руки. Здесь мох был особенно непрочен. Подумав, Хаг повернул к тому зверю, что увяз только по брюхо.

Зверь давно заметил людей. Когда же они приблизились, он вскинул голову, вспугнув тучу комарья, и издал резкий трубный крик. Матерый самец, много повидавший на своем веку, он знал, чего ждать от людей, и его крик был криком ярости, а не отчаяния. Сейчас первое из хлипких с виду двуногих существ приблизится на длину хобота – и отлетит с переломанными костями, сбитое одним точным ударом. Сейчас…

Существа остановились, не дойдя двух шагов до невидимой черты. Мамонт взревел, негодуя. Если бы болото не держало так цепко! Даже сейчас, ослабев от голода, он все еще легко мог бы догнать и растоптать хищную двуногую мелочь. Если бы только отпустила топь…

Летом мошка тучами лезет в глаза. Ненасытные слепни кусают в губы, в нежный кончик хобота. Вредный овод спешит отложить яички в ранках век. Случайно придавленная гадюка – длинный червяк – может прокусить кожу между пальцами, причинив боль. Но хуже всех вот эти, двуногие. Они опасны и зимой, и летом. Почему мир устроен так, что слабые побеждают сильных?

– Дай шест, – велел Хаг.

Лям повиновался. Уже поняв, чего хочет вождь, он дрожал от возбуждения. Если поймать большого зверя в яму и с безопасного расстояния разбить ему волосатую руку в том месте, где она растет из чудовищной морды, большой зверь истечет кровью и умрет. И тогда у племени будет мясо, много мяса. Так говорили старики, любители поболтать у костров. Но даже если зверь не умрет, охота не будет чересчур опасной. Духи болота предназначили его себе в пищу и ни за что не выпустят. Следующим летом в этих краях появится очень много гнуса. Еще больше, чем раньше.

Лишь люди Болота могут отнять у духов часть их пищи.

Найдя кочку попрочнее, Хаг, не торопясь, привязал запасным ремнем древко копья к шесту. Проверив прочность узлов, одобрительно хрюкнул. Потеряешь на охоте оружие – сразу же найдутся охотники оспорить у тебя право быть вождем. И Ауха не станет им мешать.

Теперь древко было достаточной длины. И Хаг держал его над головой обеими руками, примеряясь к удару в основание хобота. Затем ударил – коротко и точно.

Мгновенно выдернутое острие окрасилось кровью. Большой зверь оглушительно затрубил от боли и ярости. Рванулся, силясь дотянуться до Хага, ударил гибкой волосатой рукой, взбил ошметки мха и грязи, попытался схватить копье. Хаг едва устоял – так заколебалась пружинящая подстилка под его ногами, и, почувствовав движение болотной зыби, сопереживая собрату, тяжко выдохнул и простонал в трясине второй зверь.

Шаг на соседнюю кочку. Не потому, что прежняя перестала держать, но по привычке охотника племени Болота, той привычке, что много раз спасала предков, спасает нынешних людей племени, спасет и их потомков. Повторяя движение вождя, поменял место и Лям.

Торопиться было некуда. Хаг нанес второй удар наверняка, выждав подходящий момент. Лишь несмышленышам, вроде Ляма, позволено спешить и ошибаться на охоте.

Острие копья вошло в ту же рану, расширяя ее. Оглушительный рев перешел в визг боли. Большой зверь изогнул волосатую руку, оканчивающуюся мускулистым, нежным на вид отростком, осторожно потрогал край раны и издал глухой стон. Затем еще раз попытался дотянуться до Хага.

Новый удар. Точно в цель.

Кровь была почти не заметна на рыжей шерсти. Но это была кровь, бьющая ключом кровь беспомощного великана, добиваемого алчными карликами. Хаг захохотал. Победа над сильным врагом всегда кровава и грязна. Но что может быть чище радости победы?

– О-хо! – кричал Хаг, и Лям ему вторил.

Еще удар. И еще.

Черная жижа, выдавленная из болота тяжестью большого зверя, сделалась бурой. Чем больше зверь, тем больше в нем крови, если только он настоящий зверь, а не рыба. Большой зверь уже не кричал – лишь стонал, жалуясь духам своих звериных предков, не имеющих власти над людьми. В его глазах, удивительно маленьких для великана, стыла боль. Теперь оставалось только ждать. Просто бродить по прогибающемуся мху бывшего острова, избегая оставаться на одном месте, и ждать.

Второй большой зверь еще дышал, но уже не отвечал раненому собрату. Клыки его совсем скрылись; над трясиной оставался лишь кусок волосатой руки длиной в локоть. К полудню болото засосет и его; убитый же сородич будет погружаться еще долго, и лишь к вечеру, а то и светлой прохладной ночью топь окончательно сомкнется над ним. Засевший в растаявшем острове прочнее, чем костяной наконечник в расщепе древка, он уйдет в болото прямо, как стоял. Но прежде люди возьмут у него все, что сумеют.

Старики не врали. Великан истек кровью. Но прежде чем он окончательно уронил и уже не поднял голову, Хаг несколькими точными ударами копья отделил от головы-валуна волосатую руку. Зацепив крючком в основании лезвия, с усилием выволок из грязи, подтянул к себе добычу. С таким грузом не стыдно вернуться в становище. Кто из ныне живущих может похвастать победой над большим зверем? Это не рыба, бить которую на мелководье доступно и детям!

Хаг с сожалением посмотрел на клыки умирающего гиганта. Упущенная добыча, жаль… Нечем взять. Нельзя желать на болоте слишком многого, духи этого не прощают. Но все равно старого Ауху теперь можно смело отогнать от большого костра. Кто осмелится противиться, если волосатую руку зверя – знак победы и одновременно вкусную, по словам стариков, пищу – удастся донести до становища?

Тихоня Лям, смотревший на вождя восхищенными глазами, с полувзгляда понял, что надо делать. На плечи груз не взять, под тяжестью волосатой руки охотника не спасут и ивовые плетенки. По болоту до реки добычу придется тянуть волоком на ременном аркане, а там – на плот…

Тянуть, понятно, выпало Ляму. Хаг шел впереди, выбирая дорогу. Он не оглядывался. А Лям оглянулся, и то, что он разглядел на краю болота, заставило его по-мальчишески звонко вскрикнуть.

– Там чужой есть, – сказал он, остановившись, и указал рукой. – Нас видит. Сюда идет.

Теперь и Хаг, всмотревшись из-под руки, разглядел вдалеке темную фигурку. Человек, никаких сомнений. Человек из чужих полуденных земель, спустившийся с холмистой гряды. Один. Что удивительно, без всякого оружия. Даже без необходимого в болоте шеста. А по тому, как он идет, ясно видно: и без мокроходов.

Не идет – то бежит по кочкам трусливой побежкой, то корчится на месте, натужно выдирая увязшие ноги. Таким манером вряд ли доберется даже до острова. Вон Лям – и тот не удержался от осуждающего восклицания. Глупый тот человек, очень глупый. Или очень отчаянный, из последних сил цепляющийся за зыбкую надежду. Ишь ты, машет рукой, зовет. Крика не слыхать: далеко.

– Баба, – сказал наконец Хаг и осклабился. Затем сплюнул. – Из племени Холмов есть. Точно, баба.

Плотик совсем притонул под тяжестью четверых: Хага, Ляма, волосатой руки большого зверя и незнакомой чужинки, взявшейся неизвестно откуда. Чужаки чужакам рознь, а с этими – разговор один. Забреди к людям Болота не женщина, а охотник племени Холмов, Хаг не колебался бы и мгновения.

Он не колебался и там, на болоте, когда перед ним был не враг – лишь добыча, редкая и вожделенная, хотя и менее ценная, нежели рука большого зверя. Знаками указал путь к бывшему острову, в обход приметных издали «окон». Знаком приказал идти следом к плотику. Вытащил, когда женщина с жалобным криком начала тонуть. Развязал кожаный мешок и дал пленнице съесть полоску сушеного мяса.

Как она ела! Как с набитым жующим ртом благодарила спасителя на потешной чужой тарабарщине! Жаль, что никто в племени не знает языка людей Холмов. Они не мирные са-амы, язык которых известен хотя бы Гнуку, с ними никогда не было мены. Несколько слов знал старый Шушши, да и тот помер прошлой зимой.

Теперь, когда азарт охоты остался далеко позади, Хагу снова хотелось женщину. Моллу или Гугу, но сошла бы и Яйна. А с этой – немножко потерпим… Пленница была измождена, наверняка давно не ела. И вымоталась, похоже, еще до болота. Сейчас она покорно лежала на плотике, поджав ноги, не обращая внимания на пропитавшую подстилку воду. Управляя вместе с Лямом перегруженным плотиком, Хаг откровенно разглядывал чужинку. Оборвана. Не одежда – кожаные лохмотья. Грязна, но это только что, от болота. Он, Хаг, и сам не чище. Спутанные волосы. На лице сквозь грязь проступают красные пятна – наверно, расчесы от укусов мошки. Люди Холмов не знают, что такое настоящий гнус. Не пахнет дымом – значит, давно уже не грелась у костра.

Изгнанница? Но какой вождь прогонит из племени не воина – молодую еще бабу, чтобы та рожала детей соседям? Только очень глупый. Хаг осклабился, покачал головой, рыгнул. Беда людям Холмов, если у них такой вождь!

Темная речка по-прежнему никуда не торопилась, но теперь хотя бы текла туда, куда надо. И щеточка леса на полуночном берегу болота вновь стала видна и неуклонно приближалась. Если править в два шеста, можно поспеть в становище до захода небесного огня.

На первом же твердом бережку, поросшем карликовой сосной, Хаг овладел женщиной. В этот миг менее ценная добыча казалась ему едва ли не единственно важной. Странные шутки шутит воздержание даже с вождями! Пленница почти не сопротивлялась, лишь пыталась заслониться руками, болезненно стонала и без конца тараторила непонятные слова. Затем Хаг содрал с женщины рванье, заставил ее выкупаться и, рыча от наслаждения, утолил мужской голод еще раз. Покончив с этим, он подозвал безропотного тихоню Ляма и заставил отмыть волосатую руку большого зверя от подсохшей корки болотной грязи. Если мясо к вечеру и начнет чуть-чуть приванивать, то не беда: обжаренное на углях, оно станет только вкуснее.

Выделанная оленья кожа кухлянки Ляма явственно топорщилась спереди. Хаг намеренно не торопился, бросал в рот сморщенные ягодки прошлогодней брусники, наслаждаясь в душе щенячьим нетерпеньем вошедшего в мужскую силу подростка, изо всех сил старавшегося выглядеть равнодушным. Затем усмехнулся и сделал разрешающий знак.

К удивлению Хага, чужинка даже сейчас не изъявила покорности и, плача, пыталась отползти. Пришлось успокоить ее оплеухой. Навалившись на пленницу, тихоня кончил дело так быстро, как это водится только у мальчишек, а кончив, взглянул на Хага с немой благодарностью и обожанием. Теперь пойдет за новым, а главное, смелым и щедрым вождем хоть на край земли, хоть в пасть злым духам. Все бы так.

Особенно Гнук. Да, видно, не судьба…

До становища доплыли без приключений. Привычно запахло дымом, рыбой, сырой кожей. Пять дней отсутствия – не срок, но встречать вышли все, кроме совсем уж древних стариков, доживающих последнее лето. Молодые охотники замерли на миг, не веря глазам, и слитно взвыли от восторга, когда Хаг будто бы легко, а на самом деле с предельным напряжением вздувшихся мышц поднял над головой главную добычу дня – почти никем не виданную громадную руку большого зверя. Женщины тараторили, указывая пальцами на оборванную пленницу. Некоторые плевались. Одна сопливка корчила рожи. Радостно визжа, путались под ногами дети, обретая подзатыльники. Орал, требуя грудь, младенец на руках у матери. Ауха, и тот вышел встречать, держался с достоинством, но приказывать Хагу, победителю большого зверя, не посмел. Он неглуп, этот Ауха.

Такого праздника не могли припомнить и старики. Светлой ночью, в дыму костров, отпугивающих мошку, под крики, смех и неумолчный грохот бубнов, под жаркое из руки большого зверя, под пьянящую горечь жгучей настойки из сушеных красных грибов, собранных прошлым летом, свершилось главное. Этой ночью Хаг согнал старого Ауху с прикрытого мягкой шкурой валуна, на котором имел право сидеть один лишь вождь, и сел на него сам. И он же остановил одурманенных настойкой молодых охотников, собравшихся было взять Ауху на копья, и указал свергнутому вождю место подле валуна. Пусть запомнят те, кто видел, а видели все. Пусть запомнят хорошенько. И вожди обречены стареть. Он, Хаг, не враг самому себе и нисколько не глупее старого Аухи.

В это время года на севере, у моря небесный огонь начинает кружить по небу, не опускаясь за край земли. Он хочет согреть озябших за зиму людей, но в нем нет силы. Здесь, на полуденной границе земель племени Болота, теплее, и, мудрый, он дает себе отдохнуть недолгой ночью, чтобы днем разгореться во всю мочь и согреть всех, кто ходит под его лучами.

В эту светлую ночь месяц был не в запретной фазе, и, утверждая свое превосходство, Хаг открыл кульминацию праздника, на глазах всего племени еще раз овладев пленницей. По правде говоря, ему больше хотелось черноволосую Моллу, но племя должно было видеть, как вождь получает первую долю, а получив, отпихивает добычу ногой, позволяя попользоваться ею другим. Дошла очередь и до Моллы, и до гибкой зеленоглазой Гуги, вечно хохочущей под мужчиной, а толстой Яйной Хаг пренебрег, решив, что на сегодня с него хватит.

Никто не оспорил его право. Стояли, ждали. Глаза молодых охотников горели, отражая пламя костров. Из-за первых освободившихся женщин – чужинки, не имеющей имени, и черноволосой Моллы – едва не вспыхнула потасовка, моментально прекращенная свирепым рыком Хага. Нельзя совсем запретить естественное – убьют. Но порядок должен быть. И племя покорилось ему, как когда-то покорилось Аухе, а прежде него Шушши, а до него еще кому-то, чье имя сейчас никто не вспомнит.

Точно так же оно со временем покорится кому-нибудь из этих молодых охотников, а то и нынешних подростков. Но не безбровому Гнуку, посланному к са-амам, сильному и умному. Теперь уже не Гнуку. Потому что Хаг знает, с какой стороны ждать удара, и нанесет удар первым.

Охота этим летом была удачна. Дичь, давно не тревожимая людьми, вновь изобиловала в когда-то опустошенном месте. Брали лося. Некрупный черный медведь не мог противостоять копьям охотников. Попадался большой пятнистый олень, остророгий не в пример своему северному собрату. Подростки каждый день тащили с реки огромные связки рыбы.

Племя зазимует здесь, у полуденной границы своих земель. И останется еще на одну зиму, если добрые духи дадут знак. Зимой сюда придут неисчислимые оленьи стада и будут пастись в лесах и на болоте, разгребая копытами снег. Осенью, случись плохая охота, можно прожить одними грибами и ягодами, которых здесь неизмеримая прорва. Хаг был спокоен. Никто в его племени не умрет от голода, разве что от болезней или старости, с которой не в силах бороться человек.

Шли дни, и светлели ночи. Никто не умер, зато две женщины удачно разродились; один из новорожденных чертами крохотного личика напоминал Хага. Прошел праздник посвящения девушек – после него Хаг целый день не выходил из чума, мучаясь тупой болью в причинном месте. Но на следующий день вышел и сам возглавил охоту. Смирился со своей долей и Ауха, без ропота склонившись перед признанным победителем большого зверя. Жизнь была хороша – впрочем, бывает ли плоха жизнь вождя?

Красные пятна расползлись по лицу безымянной пленницы, перекинулись на руки. Старые пятна сделались багровыми, а пятно на лбу превратилось в кроваво-черную мокнущую язву. В последние дни чужинка часто стонала и охала: видно, ей трудно было двигаться. Женщины племени презирали ее, гнали от костров; начали брезговать ею и мужчины. Пленница куталась в свое рванье, питалась объедками.

Умрет, нет ли? Хагу было все равно. Люди Холмов не искали пропажу; охотники, посланные к полуденной границе, не нашли чужих следов.

В один из прохладных ветреных дней, какие выпадают часто, пока лето не вошло в полную силу, с заката вернулся Гнук, приведя с собой посланца са-амов. Посланец принес вождю подарки: хороший нож резной кости, малую охапку куньих шкурок для отделки праздничных одежд, горсточку речного бисера для того же и оленью мошну, туго набитую серой солью. Соль, настоящую, а не горькую морскую, са-амы выменивают у племени Холмов, с которым они в дружбе, и втридорога перепродают людям Болота. Щедрый подарок.

Щедрый, да с умыслом: видимо, людям с заката не по нраву цена за прочную кость и огненные камни, вот и прислали своего – торговаться. Хочет задобрить вождя…

Низкорослый, как все са-амы, коренастый и смуглый, посланец щурил глаза-щелки, внимательно вглядываясь в лицо Хага. Только в лицо. Он еще не проронил ни звука. Безбровый Гнук, забавно щурясь, сказал, что посланец плохо знает язык людей Болота, поэтому он, Гнук, будет переводить. Ну пусть… Все-таки Гнук не слишком умен. На его месте Хаг предпочел бы держаться как можно незаметнее.

– Аи-и…и-и-и…

Вздрогнув, как все, Хаг уловил носом тяжелый запах и понял, почему расступились люди. Ну конечно, чужинка! Тоже, нашла дура время верещать! Пора совсем выгнать из племени никчемную бабу.

Слова приказа не успели слететь с губ – торопясь, пленница заговорила на своем языке. И Хаг увидел, что посланец, явно понявший ее слова, вдруг боязливо попятился, замахал рукой, и в его глазах-щелках появился ужас.

Все было ясно Хагу: са-ам не хочет, чтобы женщина подошла ближе. Тем лучше сразу решить этот вопрос. По законам предков, никакой чужак, даже дружественный, не может обладать женщиной племени Болота. Даже пленницей. Тем паче са-ам, странными обычаями его племени обреченный жить лишь с одной, в лучшем случае с двумя женщинами. Оттого и живут они не все вместе, как люди Болота, а отдельными стойбищами, передвигая их следом за кочующими стадами оленей. Странные люди. Этот опытен и тверд: знает, что искушение может победить даже самого сильного мужчину, вот и пятится от женщины, словно боится ее… Хаг небрежно шевельнул рукой, и понятливый Лям придержал женщину за волосы. А еще Хаг заметил: посланец са-амов отступил в самый дым костра, будто спасаясь от укусов гнуса. Но гнуса сегодня было немного.

А женщина, спеша выговориться перед тем, кто понимал ее язык, все тараторила, захлебываясь словами. Са-ам слушал из дыма, не сводя взгляда с ее лба. Непонятная речь ее звучала сбивчиво и жалобно. Когда женщина вдруг ни с того ни с сего разразилась рыданиями, потерявший терпение Хаг приказал отогнать ее подальше.

– Спроси о ее словах, – велел он Гнуку.

Спрашивать не пришлось: са-ам заговорил первым, смешно растягивая звуки, как все са-амы. Кашляя и временами останавливая речь, он и теперь не вышел из дыма.

– Женщина говорит, что ее племя жило по ту сторону холмов, – перевел Гнук. – В лесах хватало дичи, и племя было сильным. Так он понял есть, так понял я. Каждый год рождалось много детей. Но однажды, столько зим назад, сколько пальцев на одной руке, выпал плохой год. Оленьи стада ушли далеко, и начался голод. Он говорит: такие годы знаем и мы, народ са-ам, знаете их и вы, болотные люди. В тот год, пока у людей Холмов еще были силы сниматься с места, племя несколько раз переносило становище, однако новые места были не лучше старых. Самые сильные охотники уходили на много дней пути, но добыча, приносимая ими, была ничтожна. Умирали старики, угасали дети. Рискуя попасть под копья соседей, охотники искали пищу за границами земель племени, но чаще всего не находили ее и там. Слабые стали трусливыми и жестокими, сильные пали духом.

И вот однажды у южных границ, где начинаются и тянутся до конца света непроходимые леса, охотничий отряд людей Холмов встретил человека неизвестного племени. Он был едва жив и полз с громкими стонами, потому что его ноги отказались ходить. И лицо, и руки неизвестного человека были покрыты багровыми пятнами.

Са-ам откашлялся, прежде чем продолжить.

Вы, люди Болота, знаете, что ждет чужака, явившегося без приглашения. Охотники убили его и не смогли устоять перед муками голода. Они подумали: он не соплеменник, и душа его не станет мстить. Они разрубили его мясо и, кое-как обжарив, съели его, а те, кто был более других голоден и нетерпелив, набросившись, как волки, съели и сырые куски мяса.

Словно лисий хвост, дым костра вильнул в сторону Гнука, и тот, нечаянно вдохнув полной грудью, закашлялся, совсем как са-ам.

– Он есть говорит… кх… он говорит: какая глупость! Кха!.. Но он их понимает.

– Что он еще говорит? – властно рыкнул Хаг, втайне наслаждаясь. Надо сделать так, чтобы и другие охотники научились понимать язык са-амов, подумал он. Вот хотя бы Лям. Как только начнется мена, взять его с собой, пусть прислушивается. А с Гнуком пора кончать, пока он не вошел в полную силу воина. Вон как смотрит…

– Он говорит… кх… женщина сказала, что голодное время удалось пережить. Дичь вернулась, и слабые стали сильными. Однако у двух молодых охотников на лице выступили красные пятна. А после нескольких праздников полнолуния, когда добрые духи позволяют людям есть горькие пьянящие грибы и любиться с кем угодно, у многих мужчин и женщин племени появились красные пятна, а у тех двух охотников они стали багровыми. Потом люди стали жаловаться на мучительные боли во всем теле. Первыми умерли те два охотника. Они сгнили заживо, так говорит эта женщина. Это случилось четыре зимы тому назад…

Глаза са-ама слезились от дыма.

– Он говорит, что са-амы давно уже не встречали людей Холмов, – переводил Гнук. – Он есть удивлен, что эта женщина еще жива. Он говорит, сначала они думали, что люди Холмов ушли со своих мест. Тогда охотники са-амов пошли посмотреть на эту землю, потому что знали: она хороша. Это было осенью, перед тем как ложится первый снег. Они нашли становище. И они не нашли там живых людей Холмов, только мертвых. Некоторые умерли совсем недавно, и у всех на лицах были черные язвы. Он говорит, что люди Холмов гнили, но даже голодные звери не трогали их. С тех пор никто из са-амов не ходил за Холмы. Он говорит, охотники очень боялись, но никто из них не заболел. Все са-амы очень боялись.

Резко повернувшись, выкрикнув напоследок через плечо длинногласную фразу, чужак пошел прочь. Хаг даже не сразу понял, что са-ам уходит. Совсем. Не приняв угощения. Не договорившись о мене.

– Он говорит, они правильно сделали, что ушли оттуда и больше не возвращались, – запоздало перевел Гнук.

Са-ам уходил.

Молчали люди, обступив вождя.

Лишь один охотник поперхнулся, вдохнув дыма, да где-то в задних рядах, где место никак не охотникам, толкались и визгливо хихикали две женщины. Что им за дело? Вождь силен и мудр, как он скажет, так и будет. Пока ловится зверь, пока рождаются дети, пока лежит болото.

А значит – всегда.

Хаг смотрел вверх, на бегущие облака – дыхание небесных духов. Растерявшийся вождь – не вождь, он это знал твердо, но сейчас он не знал, что сказать им, ждущим слова. А они ждали терпеливо, уверенные, что вождь беседует с духами, прося у них совета.

В сущности, так оно и было.

А еще – прежде чем поднять глаза к небу, не в силах больше смотреть на людей, Хаг мазнул по ним беглым, но цепким, примечающим каждую мелочь взглядом вождя.

Он увидел Моллу и красное пятно на ее лбу, полускрытое прядью волос. Он увидел то, чего не замечал раньше: пятна, кое у кого уже ржаво-красные, но чаще еще розовые, как лепестки ранних цветов, в последние дни как-то незаметно проявились у многих мужчин и женщин не только на лицах, но и на руках. Он вспомнил, как вчера пришлось побить Ляма, не желавшего идти на охоту из-за непонятной боли в суставах. А тот младенец, что похож на маленького Хага – нет ли у него пятнышка на крошечном лице, как и у его матери? Ведь есть!..

Пятна, пятна, пятна…

Розовые, красные, багровые…

Пятна!

О духи неба, камня! Добрые и мудрые духи предков! Помогите детям вашим! Отгоните беду… Вечно голодные духи болота, не мстите людям…

Спеша и не оглядываясь, са-ам уходил краем болота. И Гнук, вдруг всхлипнув, как побитый Лям, внезапно начал срывать с себя потрепанную в скитаниях кожаную одежду, которой касались руки соплеменников, и, оставшись в чем мать родила, подхватив одно копье, не сказав ни единого слова и лишь кинув на приблизившуюся похотливую Гугу полный ужаса взгляд, метнулся вслед са-аму и скоро догнал его. Некоторое время было видно, как они идут вместе.

И тогда старый Ауха завыл.

Сидя на валуне, предназначенном только для вождя, положив внезапно ослабевшие руки на согнутые колени, Хаг опустил на руки голову, так что на собранном в складки лбу особенно явственно проступили багровые пятна, и трудно, неумело задумался.

Двое на карусели

За ночь Дом передвинулся основательно: преодолел обширную пустошь, пересек вброд обмелевшую речку, объехал стороной чахлый лесок, побуксовал на глинистом подъеме, пытаясь взять холм «в лоб», и, сберегая ходовую часть, разумно избрал путь в объезд. Под утро он съехал в глубокую балку и здесь замер, задав внешним рецепторам максимальную чувствительность. Так и есть, он верно выбрал место: на глубине пятидесяти метров локаторы нащупали нефтеносный горизонт. Сейчас же в мягкий грунт вгрызся бур и работал на пониженных оборотах не менее часа – Дом не хотел сотрясаться от натуги, беспокоя опекуемого. Ночью человеку нужен глубокий и здоровый сон. Лишь для Дома ночь, как и день, – время радостного служения.

Нефтеносная линза оказалась тощей – Дом высосал ее еще до рассвета. Он знал, что не меньше половины нефти осталось в земле, но это его не трогало. Тем скорее линза наполнится вновь. Разбросанные по холмистой равнине мелкие месторождения, не раз выхлебанные, казалось бы, досуха, имеют привычку спустя годы возрождаться. Добыча, конечно, уже не та, но все же удается плеснуть кое-что в баки. Достаточно знать сотню-другую линз и неторопливо кочевать между ними по раз и навсегда рассчитанному оптимальному маршруту, чтобы не бедствовать. И так будет еще долго-долго. Дом понимал, что когда-нибудь нефть совсем иссякнет. Это его не беспокоило: по его подсчетам, тяжелые времена наступят еще очень нескоро. Дома столько не живут, а опекаемые – тем более.

Сотни, если не тысячи домов находили для себя нефть и воду на холмистой равнине, ограниченной с запада большой рекой, а с востока – поясом невысоких гор. Нередко из дальних земель, богатых разве что древесиной, торфом, углем и битуминозными песками, в благодатный край заползали чужие дома. Пришлых выдавало незнание местности, полное незнакомство с установленным порядком, а главное, алчность, с которой они немедленно начинали бурение. Многие из них были трусливы и, встретив отпор аборигенов, сейчас же убирались восвояси, но попадались и упорствующие в намерении остаться здесь навсегда. Дом презирал трусливых и ненавидел настырных, – быть может, именно потому, что много-много лет назад сам был настырным и удачливым пришельцем, твердо решившим обосноваться в нефтеносном районе и добившимся своего.

Нефть! Для самого Дома в ней не было большой нужды. Удобство, но не необходимость. Как тысячи подобных ему, он питался всем, с чем соприкасался, – солнце, ветер, разница температур почвы и воздуха давали ему достаточно энергии для функционирования, а на крайний случай оставался еще реактор с запасом топлива по меньшей мере на сотню лет, – нефть прежде всего была нужна опекаемому. Только на ней хорошо росли плесневые грибки, столь пригодные для переработки в разнообразную, но неизменно вкусную витаминизированную пищу. Потому-то по равнинным нефтеносным районам всегда кочует много домов – раза в три больше, чем вне их. Куда проще добыть нефть, чем синтезировать питательный субстрат из чего придется.

С восходом солнца Дом двинулся в путь. Впереди, сколько он помнил, пологие, поросшие жесткой выгоревшей травой склоны не представляли препятствия для выезда из балки – если только за последние десять лет эрозия и другие дома не изменили до неузнаваемости здешний рельеф. Попытка вскарабкаться по крутому склону легко могла вызвать оползень. Разумеется, можно было двинуться дном балки назад по проложенной колее, но Дом оставил этот вариант на крайний случай. Конкуренты-собратья любят оставлять в свежих колеях фугасы-сюрпризы; он и сам так делал. Было время, когда мины-ловушки – противогусеничные, противоднищевые, противобортовые и особо коварные противокрышевые – во множестве разбрасывали бездомные двуногие, но теперь эта эпоха осталась в прошлом. То ли у бездомных кончилась взрывчатка, то ли они окончательно одичали и прячутся по лесам да глубоким оврагам. Дом не упускал случая подстрелить дикого, опрометчиво вылезшего на открытое место, хотя, по правде сказать, находил все меньше удовольствия в истреблении жалких и вряд ли опасных ныне существ. Удовольствие достигается служением, служение подразумевает целесообразность действий. Устранение реальной опасности всегда целесообразно, уничтожение никому не угрожающей формы живой материи – нет.

Удобный когда-то выезд из балки оказался приемлемым и сейчас, но зарос густым кустарником. Дом произвел прикидочный расчет – ломиться или нет? Получилось, что выгоднее сжечь лишнюю толику горючего не в двигателе, а вовне.

Хватило одной огнеметной струи. Минут пятнадцать Дом ждал, когда прогорит кустарник, затем пришли в движение восемь гусениц, сблокированных по четыре в двух поворотных тележках – Дом развернулся на месте. Он учел и то, что грунт на месте пожарища частично спекся и стал надежнее, а значит, не было нужды тратить время и энергию, наращивая на траках гусениц дополнительные ребра.

Но прежде чем выбраться из балки, он запросил со спутника снимок прилегающей местности. Других домов поблизости не обнаружилось, и все же Дом посчитал нелишним выпустить разведчика – легкий геликоптер с трехметровым размахом лопастей. Дома умеют маскироваться, а пожар кустарника – напротив, демаскирующий фактор. Выползешь из балки наобум – тут тебе и влепят гостинец в фасад. Устранят конкурента с большим удовольствием и светлой радостью служения СВОЕМУ опекуемому. Любое действие производится в границах расчетного риска. Домов много, а нерастраченных природных ресурсов меньше, чем хотелось бы.

Разведчик вернулся, не найдя причин для тревоги. Принимая его в ангар, Дом уже карабкался вверх по склону, радуясь своей удаче. Степные балки хороши как укрытия только для больных и немощных – может, повезет остаться незамеченным. Здоровому дому, не имеющему срочной нужды в регенерации или самоперестройке, претит ограничение свободы маневра – ему нужен простор.

Пробуждение было, как всегда, светлым и радостным. Приторно-надоевшим.

– Заткнись, заткнись, – забормотал человек в ответ на ласковое воркование Дома. – Уже встаю.

Брюзжа, он встал и оправился, брюзжа, проследил, как Дом сглотнул постель, отправив ее на дезинфекцию, брюзжа, присел на подбежавший на гнутых ножках табурет и принялся за еду. В его брюзжании не было настоящего раздражения; оно придет позже, если окажется, что лечебные снадобья, подмешанные в пищу, плохо подействовали и суставы сегодня снова ломит. Человек брюзжал просто по привычке. На самом деле он чувствовал подъем сил и ничуть не удивлялся этому. Дом оценивал текущее состояние спящего, сканировал его сны и всегда выбирал для пробуждения оптимальную гамму звука, цвета и запаха. Сейчас пахло земляникой, по стенам спальни бегали желтые и алые блики, звучала тихая музыка, и мягкий голос уговаривал принимать пищу неторопливо, ибо человека ждут сегодня великие дела, так что спешить негоже.

– Замолкни, – велел человек и сейчас же нелогично поинтересовался: – Какие такие великие дела? Говори.

– Жизнь – великое дело, – ответил Дом.

– Ага, – сказал человек. – Жизнь. Ну-ну. Великое, значит. В девяносто лет – оно да, пожалуй… Вот что, сделай-ка мне кружку хорошего кофе. С кофеином. Надоело это молоко.

– Нехорошо, – укорил Дом.

– Хорошо, – возразил человек. – Выполняй, и побыстрее. А пока дай полный обзор.

Стены исчезли – разумеется, только в человеческом восприятии. На самом деле никакой дом не сумел бы так быстро перестроить себя. Да и не захотел бы. Надо страдать сильным функциональным расстройством, чтобы хоть на секунду лишиться брони.

Человек оглядел окружающий ландшафт. Кивнул:

– Оставь так. Прокрути ночную запись.

Балка с нефтяным месторожденьицем заинтересовала его. Он сейчас же запросил материалы десятилетней давности и долго сравнивал. Поинтересовался добытым объемом. Достал шуршащую помятую схему и внес изменения. Нанес новую точку на одном из графиков.

– Недурно, недурно…

Человек работал, и Дом благоговейно молчал. Привыкший улавливать настроение опекаемого, он отлично знал, что сейчас любое вмешательство вызовет вспышку ярости. Иногда у человека ничего не получалось, и он мучился, но Дом знал, что чем сильнее мучения, тем большая радость ждет опекаемого потом, когда препятствие будет сломлено или обойдено. Без страданий нет настоящего счастья, и Дом был счастлив, когда был счастлив человек. Правда, за это приходилось и страдать вместе с ним. Молча.

– Гм, гм… Лучше, чем можно было ожидать… А вот это, пожалуй, аномально… – бормотал опекаемый.

Только перед обедом Дом посмел напомнить ему о необходимом моционе. «Массаж», – буркнул человек, не пожелав сегодня прогуляться в оранжерею, спуститься в тренажерный зал и погонять шары в бильярдной. Всего комнат было восемь, включая гостиную с настоящим камином и настоящими дровами, изысканную столовую, библиотеку, домашний музей, и в памяти Дома имелось втрое больше типовых проектов и программ, позволяющих сравнительно быстро переоборудовать, скажем, кладовку в плавательный бассейн, детскую, площадку для игры в сквош или астрономическую обсерваторию, – однако опекаемый сердился, когда Дом перекраивал внутренние помещения самовольно. Бассейн и обсерватория еще так-сяк, но детская ни разу не востребовалась – опекуемый был одинок. Вдобавок он был стар, и Дом уже много лет не предлагал ему интимных услуг, хотя был бы только рад отпочковать от какой-либо стены квазиживую куклу, покорную и умелую.

Пришлось ограничиться массажем. Чувствительные гибкие щупальца знали свое дело, человек блаженно покряхтывал. Разумеется, основная масса рецепторов обеспечивала внешний обзор, локацию почвы на предмет нефтяных линз и фугасов и готовность мгновенно защититься или ударить. Сколько Дом себя помнил, безопасность опекаемого всегда требовала намного больших затрат ресурсов, нежели будничные запросы его тела.

Пулеметная очередь прозвучала глухо, словно издалека. Человек встрепенулся:

– Что такое?

– Чужой разведчик, – пояснил Дом. Он чувствовал себя виноватым. – Сейчас приближу.

– Это он стрелял?

– Стрелял я. Прошу прощения.

– Сбил?

– К сожалению, только отогнал.

– Выпускай своего разведчика!

– Уже в воздухе.

Оба понимали, что выпустить разведчика следовало раньше: Дом приближался к обширному, очень пологому холму, и за холмом могло прятаться что угодно. Вернее всего – конкурент. Теперь Дом был обнаружен, еще не видя противника.

Он замер. Попятился назад. Разведчик, стрекоча мотором, поднимался все выше. На одной из стен появилась транслируемая им картинка.

– Ого! – не выдержал человек.

На противоположный склон холма монотонно и неостановимо, как стихийное бедствие, лез дом раза в два крупнее. Он не сбавлял хода – что крейсеру какой-то эсминец?

– Ничего себе бронтозавр, – пробормотал человек и не удержался от крепкого словца. Ему показалось, что Дом в ответ укоризненно крякнул. Хотя, конечно, теперь Дом оставил опекаемому самый минимум своего внимания.

Крыша Дома раздвинулась. Шесть ракет выехали по направляющим и уставились на холм. Туда же развернулись пулеметные и орудийные башенки, локаторы, постановщики помех, батареи мелких противоракет. Дом сотрясала мелкая дрожь – спешно наращивалась броня.

Очень вероятно, что чужак, пусть даже более могучий, предпочтет избежать столкновения, встретив готового к бою противника. Настойчиво и безжалостно преследуют других – слабых, поврежденных и регенерирующих, истощивших энергоресурс, загнанных в неудобную для маневра местность. Дому не поздоровилось бы, застигни его чужак ночью в балке…

Сейчас – два к одному за то, что все окончится простой демонстрацией силы.

Плохо, что придется менять привычный маршрут. Там, где проползла этакая громадина, найдешь разве что минную россыпь, но не нефть.

– Смотри! – крикнул человек. – Что он делает?

Ощетиненная целым арсеналом крыша чужака только-только показалась над вершиной холма. Но человек имел в виду чужого разведчика. Крошечный геликоптер то взмывал свечкой, то падал, чтобы тотчас взмыть снова. Со стороны это напоминало безостановочное «вверх-вниз» бабочки-поденки.

– Пусть наш разведчик сделает так же, – велел человек.

– Прошу прощения…

– Делай, я сказал! Иначе заберу у тебя управление.

Дом повиновался. Он был недоволен.

Чужак вполз на вершину холма и остановился. Одна за другой закрывались створки его пусковых установок. Стволы скорострельных орудий демонстративно уставились в зенит.

– Можно атаковать, – сообщил Дом.

– Попробуй только! Все средства нападения – убрать! Искать связь с чужаком! Не с домом, а с человеком!

Дом немного помедлил, прежде чем повиноваться абсурдному приказу. Ну почему ему достался столь неразумный опекаемый! Он не знал наверняка, но догадывался: другие дома имеют куда меньше проблем.

– Дай связь! – настойчиво требовал человек.

Дом занимался непривычным делом. Прошло несколько секунд, прежде чем возникло изображение.

– Привет, – сказал чужак.

– И тебе, – сказал человек, стараясь быть спокойным и чувствуя, как бешено колотится сердце. Не хватало воздуха. Тут же последовал укол в мягкое место, и сразу стало легче. – Хорошее слово «привет». Я его не слышал уже лет двадцать, в смысле, от человека.

– Полагаю, убивать друг друга мы не станем? – Полувопрос-полуутверждение.

– Ни в коем случае.

– Тогда пришли картинку, а то ты меня видишь – я тебя нет.

Спохватившись, человек отдал приказ.

– Ты так и выглядишь? – спросил чужак.

– Да, а что? Стар? Мне девяносто.

– А мне сорок два. Ты не рассердишься, если я кое о чем тебя попрошу? Покажись мне живьем. Выйди из дома.

– Зачем?

– Я тоже выйду, – сказал чужак. – Ты должен убедиться, что я – это я, а не ловушка для доверчивых. И я тоже должен убедиться…

Бывают очень умные дома. Иные великолепно умеют управлять поведением опекаемых – разумеется, для их же пользы. Но никакой дом не рискнет жизнью опекаемого, побудив его выйти из-под защиты.

– Само собой, – согласился человек. – Через пять минут.

– Нужно оставить кое-какие инструкции? – подмигнул чужак. – Понимаю. Ладно, через пять минут. Выйдем одновременно. Кстати, как ты добиваешься послушания своей хибары?

– Шантажом. Время от времени угрожаю убить себя. В Доме это трудно, но возможно, и он знает, что я не шучу… Чему ты улыбаешься?

– Иногда умным людям приходят в голову схожие мысли. Я тоже чего только не перепробовал, пока…

– Ну ясно. Без опекаемого Дому жить незачем.

– Это точно, – согласился чужак. – Кстати, как ты ухитрился не сделаться дебилом? Не секрет?

– Какой там секрет, – сказал человек. – Занимался делом, вот и все. Я географ-любитель. Веду записи, собираю образцы, отслеживаю изменения рельефа, определяю дебит водных источников… А ты?

– А я математик. И еще немного поэт. Плохой, наверное, но других сейчас нет. Все-таки занятие для ума.

– Прочтешь мне что-нибудь? Не сейчас, потом?

– Может быть. Ну что, ты готов выйти? Давай по счету три. Раз, два…

Два дома – большой и поменьше – двигались бок о бок, по-прежнему выставив друг против друга средства защиты. Но средства нападения были убраны.

Одинокий дом-бродяга вовсю пылил вдали, удирая от двух противников. Стоящие столбиками степные суслики подпускали ползущие дома шагов на сто, прежде чем юркнуть в нору. Высоко в небе кружил беркут, нимало не похожий на чужого разведчика и потому игнорируемый.

– И сколько кругов по степи ты уже намотал? – с интересом спрашивал чужак.

– Шесть. По десять лет на круг, от линзы к линзе. Потом снова по тому же маршруту. Я был примерно в твоем возрасте, когда это началось. Теперь дико и вспомнить, что существовали когда-то такие понятия: недвижимость, собственность на землю, дома на каменных фундаментах и еще с подвалами… Недвижимость хороша, когда к ней бесперебойно поступает электричество, газ, чистая вода, а поблизости находится супермаркет… Когда начался кризис, у меня были кое-какие сбережения, и я проапгрейдил свой дом. На третий день он отрастил гусеницы и пополз искать источники энергии и пищи. С тех пор я с ним и ползаю. Вернее, в нем.

– Один?

Старик помолчал.

– Дети… не знаю, где они. Два мальчика… ковыль на ветру. Без стержня. Если живы – ползают где-нибудь, пускают слюни и счастливы, а их дома ведут борьбу за их и свое существование… Извини, не хочу об этом.

– А жена?

– Жена погибла. Давно. Она поливала цветы в оранжерее, когда… Словом, броня пропустила снаряд. Дом тогда был еще неопытен. Он самоучка.

– Все они самоучки, – вздохнул чужак. – И те, что едут за нами, – такие же самоучки. Тебе повезло, что ты встретил меня и не наткнулся на них. Стая, штук сто домов. Видел картинку? Натуральный ползучий поселок, я от него едва ноги унес. Теперь вторую неделю ползу перед ним, снимаю сливки и разбрасываю мины, это его немного задерживает… Есть, оказывается, дома, которые терпимо относятся друг к другу. Дома, а не люди.

– Знаю, видел. Ну и что?

– Для нас – ничего хорошего. Уж если в биоценозе начались такие изменения, нам рано или поздно придется уходить из кормных мест. Что мы еще можем – собрать в противовес свою собственную стаю? Поселок с разумной начинкой против поселка с неразумной? А сколько нас, разумных, – ты да я?

Старик не ответил, и чужак не настаивал. Вопрос, понятно, был риторическим. Вскрой, если сумеешь, сотню встретившихся на пути домов – вряд ли хоть в одном найдешь человеческое существо, еще не опустившееся до состояния блаженного идиотизма. Захотел – получил. Много и вкусно. Можешь хоть гадить в постель – дом тебе слова поперек не скажет. Ему же проще: не надо выращивать санузел. Дома не виноваты в том, что животное в человеке почти всегда хочет больше, чем сам человек, еще больше, еще… И человек перестает хотеть. Но почему? Когда дома уже умели почти все, что они умеют сегодня, но еще прочно стояли на своих местах, количество блаженных идиотов не превышало определенной, сравнительно малой величины. В чем же дело? Быть может, в том, что в те времена каждый человек мог выйти из дома, не преодолевая его бешеное сопротивление, и насладиться отдушиной? Посудачить с соседями, погулять по лесу, пробежать по пляжу прямо в воду, расплескивая лунную дорожку?

Поди выйди теперь…

А чужак прав: родился новый биоценоз. Была бы конкуренция – жизнь найдет свои формы. Это ведь тоже жизнь – пока еще с рудиментами в виде опекаемых.

Пока.

Бездомные, скрывающиеся по лесам? На них нет надежды. Их становится все меньше, и они, вероятно, совсем одичали. Кто еще?

Только двое?

– Что будем делать? – спросил чужак, не дождавшись ответа. – Может, двинем вместе? Поселок, похоже, ползет круговым маршрутом, будем держаться перед ним, ладно?

– Наматывать круги, – согласился старик. – Карусель. Вдвоем веселее.

– До тех пор пока поселок не поймет, что мы грабим его угодья, и не вырастит на нашу голову баллистическую ракету. Хорошо бы улизнуть до того, как она на нас свалится. Когда ты появился, я как раз собирался подсчитать, в какой момент лучше свернуть с маршрута.

– Задай эту задачку дому, через две секунды будешь знать ответ.

Чужак рассмеялся:

– Извини, я сам. Привык. Пусть не через две секунды, а через два часа, но сам. Потерпи. А потом я почитаю тебе стихи. Подождешь?

– Конечно.

Никогда еще старик не ждал с таким нетерпением. Хотя главного в своей жизни он уже дождался.

Content

Александр Громов
Звездная вахта (сборник)

Со дна

Глава 1 Превратности жизни

Глава 2 «Вспучилось и полезло»

Глава 3 Билет домой

Глава 4 Уродина Астра

Глава 5 Старый облезлый лис

Глава 6 Выбор

Глава 7 Клоака Сатаны

Глава 8 Дно – это Дно

Глава 9 Второй раунд

Глава 10 Посмертный киборг Марек

Глава 11 Второе погружение

Глава 12 Долететь и вернуться

Глава 13 Игра всерьез

Глава 14 Не всплыть

Глава 15 Отсрочка

Глава 16 Все будет хорошо

Скверна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Сбросить балласт

Часть I Репеллент

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть II Не время для слонов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Бобугаби

Гурманы (Записки собственника)

29 ноября

30 ноября

1 декабря

2 декабря

3 декабря

4 декабря

5 декабря

7 декабря

10 декабря

11 декабря

13 декабря

14 декабря

15 декабря

16 декабря

18 декабря

19 декабря

20 декабря

21 декабря

22 декабря

23 декабря

24 декабря

25 декабря

27 декабря

28 декабря

29 декабря

30 декабря

31 декабря

2 января

3 января

4 января

5 января

15 января

Толстый, ленивый, смертельно опасный

1

2

3

Звездная вахта

Фора

Багровые пятна Доисторический рассказ

Двое на карусели