Сивинских Александр Васильевич

Участь кобеля

Александр Сивинских

Участь кобеля

— Вот оно, логово, — сказала Марфа.

Строение и вправду сохранилось лучше прочих. Подумать, всего-то двенадцать лет, как объект покинули, а кажется, будто люди отсутствовали тут целый век.

— Точно? Чуешь машинное масло? — улыбнулась Василиса. Это была их традиционная шуточка “на удачу”. Марфе полагалось презрительно фыркнуть в ответ и ответить…

— Да здесь маслом все насквозь пропиталось. — Марфа брезгливо поморщилась. В ответ поморщилась и Василиса: не стоило бы нарушать ритуал. Марфа спохватилась: — Только пустоголовые считают, что андроиды — машины. Аммиак чую. Аммиак.

— Ты уверена что это не удобрения, собачка? — машинально проговорила Василиса, внутренне собираясь и настраиваясь на действие.

Однажды они несколько часов кряду обшаривали огромные, заросшие жуткими колючками ангары, пока Василисе не пришло в голову прочитать, что написано на обрывке мешка. Обрывки валялись повсюду. Это бил их первый и пока единственный прокол.

— А то! — Марфа поднялась на задние лапы, обнюхача панель замка и после секундного раздумья, пробормотав: “Так-так-так, говорит пулеметчик, так-так-так, говорит пулемет”, — уверенно отстучала носом некий ритм. Диод на пульте засветился. — Вот и не заперто больше. Входим?

— Запросто, — сказала Василиса, опуская забрало, — Во имя человека и зверя и всякой божьей твари…

— Аллилуйя! — пролаяла Марфа и метнулась вперед.

Логово покинули недавно и весьма спешно. Останки толстяка в “разделочном цехе” были совсем еще теплыми, даже кровь не начала свертываться. Василиса смотрела на то, что осталось от человеческого лица, и взахлеб материлась. Выглядело это, надо полагать, диковато. Стоящая столбом мосластая девица в камуфляже — короткие волосы всклокочены, в опущенной руке шлем, в другой страшенная “Ангара” с сорокамиллиметровым подствольником — изрыгает жуткую брань, неотрывно глядя на изрезанного в лоскуты мертвеца.

Хорошо, что девчонки не видят. Стыдоба.

Марфа хладнокровно изучала помещение. Вот уж кто никогда не сорвется. Она оставалась хладнокровной далее тогда, когда они вскрыли подземный гараж, с легкой руки Лелика Кокорина окрещенный позже “Детским приютом”. Василиса разбила рыло Кокорину прямо в редакции. Чтобы оплатить зубные протезы и косметический ремонт щекастого Леликова фасада, ей пришлось продать новенький “Сапсан”. Повторись подобная ситуация снова, она переломала бы ему все, что могла. Гоголь-моголь из мошонки взбила б! Может, тогда и бросил бы писать, оставил сумасшедшую идею, будто андроиды гуманнее любого из людей, что необходимо всего-навсего понять их.

И не валялся бы здесь, распотрошенный точно бройлерный цыпленок.

Нет. Ничто бы его не остановило. “Золотое перо”. “Журналист божьей милостью”… Кретин жирный!

— Здесь терминал, — пролаяла Марфа. — Целехонький.

Василиса накрыла труп Лелика расписанной виноградными кистями клеенкой (андроиды питали необъяснимую тягу к кухонной клеенке и покрывали ею в своих убежищах все, что только могли) и двинулась к напарнице.

Терминал поражал воображение. Мощная графическая станция, отличный голодисплей, устройство ввода с виртуальным интерфейсом. Ящики системы охлаждения, увешенные ячеистыми радиаторами, вентиляторами, толстыми гофрированными шлангами. И ничего нового в базах данных. Как всегда. Как обычно. Атлас “Анатомия человека”, самое последнее издание. “Философия. От античности до наших дней”. “Библиотека классической трагедии” и тому подобное.

Василиса тщательно примерилась и с маху двинула прикладом в самое нутро дисплея. Опалесцирующий куб мигом погас. “А смысл? — спросила она себя. — Да никакого. Просто душу отвести”. Впрочем, хотелось не бить, а стрелять. Нажать спусковой крючок, ощутить толчки отдачи, услышать ни на что не похожий клекот “Ангары”…

Василиса села на пол, спиною привалилась к стене. У нее вдруг страшно начал зудеть недавно приращенный (даже ноготь еще толком не отвердел) палец. Будто в насмешку — правый указательный. Она сунула палец в рот, почесала о зубы. Марфа остановилась поодаль и смотрела на нее, точно чего-то ожидая.

— Они изучили человека досконально. Для чего эти зверства? Скажи мне, собака? Вот ты тоже результат лабораторного производства. Ты хочешь посмотреть, что у меня внутри?

— Я отлично вижу, что у тебя внутри.

— Вредное животное! Я не об этом!

— Ты, самая независимая в мире амазонка, спрашиваешь совета у искусственно измененного существа? У овчарки с разумом семилетнего ребенка? У собачки, отзывающейся на свист?

— Сомневаюсь, чтобы семилетние малыши были способны на подобную язвительность.

— И тем не менее…

— Да, черт тебя раздери! Да! Спрашиваю!

— Изволь. Если бы у тебя были собственные дети…

— Мы уговорились не затрагивать…

Марфа ощерилась:

— Слушай ответ! Так вот, если бы у тебя были собственные дети, ты бы знала, что, сколько им ни рассказывай о внутреннем строении жучков и червячков, они все равно будут тайком расковыривать разных букашек, чтобы проверить, есть ли внутри скелетик. Какого цвета кровь? Сколько времени муха способна бегать без крылышек и летать без ножек? Им не слишком-то важно, что говорят взрослые. Они хотят сами!

— Андроиды — не дети. Они в каком-то смысле взрослей любого человеческого мудреца. — Василиса вдруг поймала себя на том, что говорит абсолютно по-кокорински, и замолчала.

— Да ведь и то, что лежит вон под той клеенкой, не таракашек.

— Ну и что они ищут? Какой, мать их, “скелетик”?

— Думаю, то, чего нет у них самих.

— Душу, что ли? — тоскливо спросила Василиса.

— Как вариант. — Марфа покачала башкой. — Как основной вариант.

— Блин! — сказала с бешенством Василиса. — Сопли, сплошные сопли. Не ожидала от тебя.

Она зажмурилась.

Марфа, еще до того, как ее подвергли модификации, провела полтора года, охраняя ясли. Василисе иногда казалось, что псина понимала людей гораздо лучше, чем она сама. Ну а уж андроидов-то — точно.

— Считаешь, они еще вернутся?

Марфа только тяжело вздохнула. Вопрос был риторическим. Василиса-амазонка и ее собака воплощали для андроидов само понятие смерти. Может быть, больше, чем все остальные истребительные службы, вместе взятые.

— Ладно, уходим. — Василиса принялась настраивать таймер катализатора. Пять килограммов “розового масла” за какой-нибудь час превратят логово в озерцо вспененной грязи. Через неделю в нее сползутся все окрестные черви, навозные жуки и прочая живность, а к осени будет готов превосходный чернозем. Несколько сотен квадратов плодороднейшей почвы. Заготовка для золотого сада. Только вот люди поблизости не живут. Жаль. Все зарастет дрянью.

Почему дрянь так живуча? Почему?

Звук послышался, когда Василиса приготовилась вскрыть мешок с “маслом”. Кто-то там был, за холодильными камерами.

Конечности парня были скованы крест-накрест, рука с ногой, а в рот засунут теннисный мяч. Извлечь его целиком не представлялось ни малейшего шанса. Василиса осторожно потрошила мяч ножом и выковыривала ошметки не прекращающим чесаться пальцем. Зато с наручниками возиться не пришлось. Керопластовые челюсти Марфы способны успешно решать и более сложные задачи.

Потом Василиса жестко, без малейшей бережности, разминала парню затекшие мышцы, а Марфа рыскала по логову в поисках каких-нибудь медикаментов. Тратить на найденыша медпакет напарницы сочли излишеством. Нашелся бинт в упаковке, початая настойка валерианы да термометр. Василиса смешала валерьянку с водой и спиртом из заветной фляжки, тонкой струйкой влила парню в рот. Температура у него оказалась в норме. Да и вообще — проблем со здоровьем явно не наблюдалось. Молодой, поджарый. На “разделке” часов пять протянул бы.

А сколько протянул Лелик?

Довольно скоро бывший пленник смог подняться на ноги и что-то пробормотать.

— Еще раз?! — прикрикнула Василиса. Нежданная обуза ее вовсе не радовала.

— Курить просит, — сообщила Марфа. — Имя лучше свое скажи, дядька.

— Вик-тор, — выдавил “дядька”. — Ку-рить дай-те.

— Перебьешься, — сказала Василиса.

— Нету у нас, — добавила Марфа миролюбиво. — Мы физкультурницы.

— Идти сможешь?

Виктор неуверенно кивнул.

— Тогда пойдем.

— “Пойдем со мною,’бежим со мною, летим со мной, летим! Рискни, приятель, пусть ворон каркал, черте ним!” — провыла Марфа и широко оскалилась, ожидая похвалы.

— Вот именно. Рискни, Витя. — Василиса запустила таймер.

Виктор оказался на удивление крепким парнем. К исходу первого часа он окончательно расшевелился и теперь мерно вышагивал, ничуть не отставая. Даже едва ли не насвистывал. Василиса скормила ему уже вторую шоколадку и подумывала теперь отправить Марфу на охоту. Еды для троих могло просто не хватить. Аппетит за время плена у парня отнюдь не пострадал.

— А почему пешком? — спросил он вдруг.

Василиса ухмыльнулась.

— Как ты попался?

— На рыбалке. Во сне скрутили.

— Ты рыболов-спортсмен? — проявила живейший интерес Марфа.

— Скорее браконьер. Хариуса промышлял. Оттого и забрался в глушь. Не хотел попасться рыбинспекции. Так почему вы не на транспорте?

— Ты ловишь рыбу, мы — андроидов. Если не ошибаюсь, хариус — очень осторожная рыба?

— Понял, — сказал Виктор. Помялся в нерешительности и наконец спросил: — А вы, наверное, и есть знаменитые Дикая Амазонка с Бурой Сукой? Я читал про вас. Круто!

Редкой все же сволочью был покойничек Кокорин! Василиса положила руку Виктору на плечо, остановила и почти без замаха ткнула кулаком в живот. Виктор, сдавленно охнув, осел.

— Ее зовут Марфа, — отчеканила Дикая Амазонка. — Меня — Василиса. А ты с этого момента и до тех пор, пока я не отменю распоряжение, получаешь партийную кличку Герасим.

— Это тургеневский персонаж, — оскалилась во всю пасть Марфа. — Глухонемой от рождения.

— Три минуты тебе на отдышку и оправку, — сказала Василиса. — Уложись в них.

На ужин пришлось размочить аж четыре пакета гречки с мясом. А хлеба какая прорва ухнула? Это ж авария полная! В спальник Василиса забралась сердитой, как мегера. И, само собой, долго не могла заснуть. А когда наконец задремала, Виктору приспичило поболтать с Марфой. По душам. Разбудили, понятно. Василиса совсем было собралась рявкнуть на них через три колена — заступать на утреннюю стражу не выспавшейся больно уж хреново, — но уловленный обрывок вопроса почему-то ее заинтересовал. Неужели потому что ее в первую очередь заинтересовал этот… браконьер? Да нет, фигня, сказала она себе.

И навострила ушки.

Голос собаки, пытающейся говорить шепотом, звучит странно. Если не выразиться сильней. Мурашки по коже. Василиса-то до сих пор не вполне привыкла, а каково Виктору? Крепкие у парня нервы, с неожиданным удовольствием отметила Василиса.

Парень с крепкими нервами допытывался у псины:

— Колись, хвостатая: правда, что амазонкам заказано общество мужчин?

— Как правило, — ответила Марфа. — Впрочем, нет, не так. Просто амазонка сама решает, когда и с кем ей быть. Сама.

— А если я вздумаю немного с ней пофлиртовать? Поухаживать, а?

— Ради бога. Главное, постарайся не переступить черты безобидного флирта. Ухаживания, ага?

— Ну а если вдруг переступлю? Случайно или по недомыслию. Скажем, ласково похлопаю где-нибудь. Она что, руку мне, положим, сломает?

— Не она, — отрезала Марфа. — Это сделаю я. Спокойной ночи, Виктор.

— Погоди! А вдруг с ней, не дай бог, что случится? Ранение, болезнь. Нога затечет, головка закружится. А я соберусь помочь. Искусственное дыхание, то-сё. Тоже бросишься?

— Буду точно знать, что ты доктор, — нет. Ты доктор?

Виктор, к медицине вплотную прикоснувшийся только однажды, на занятиях по оказанию первой помощи — тогда, тренируясь в выполнении массажа сердца, он вдрызг раздавил грудную клетку манекену, — печально вздохнул:

— Если бы…

— Тогда вешайся, — с очевидным удовольствием пролаяла Марфа. Через мгновение она уже вовсю топталась под боком у Василисы, устраиваясь.

— А как же охрана? — встревоженно спросил, подползая на коленках, Виктор. — Кто будет стеречь наш бивак открытый?

— Займись сам, если имеешь желание. — Собака обрушилась на землю с таким шумом, точно ее сбросили с ближайшего дерева. Почуяла, мерзавка, что хозяйка не спит.

— Не очкуй, Витя, — миролюбиво сказала Василиса. — Укладывайся спокойно. Первая смена за Марфой, вторая — за мной. Сильный пол от вахты освобождается. Как слабейший.

— Но вы же обе легли?

Напарницы тихонько засмеялись.

— Если ты не станешь чересчур громко храпеть…

— …или курить эти твои вонючие листья…

— …или пускать ветры…

— …мы и лежа услышим и учуем все, что следует.

— Очень остроумно, — без обиды пробурчал он.

Или была-таки некоторая?..

Выяснилось, что Виктор — спец не по одним только хариусам, а браконьер весьма разносторонний. Принесенного Марфой зайчонка он ободрал и выпотрошил буквально на ходу, практически не испачкавшись в крови и пухе. Затем так же на ходу нашпиговал тушку какими-то подозрительными ягодками, травками, натер солью, завернул в лист лопуха и сообщил, что подготовительные процедуры сооружения легендарного рагу по-охотничьи завершены. Дело за костром. И что дамы уже сейчас должны готовиться проглатывать от восторга языки, облизывать пальчики и тому подобное…

— Облизывать пальчики я готова, — сообщила Марфа. — А ты, Васка?

— Привал по графику через три часа. Не протухнет полуфабрикат?

— Протухнуть-то не протухнет, — расстроенно сказал Виктор, — но свежатинка, она ж всегда вкуснее. Подтверди, псина.

Марфа, вместо того чтоб облаять наглеца за “псину”, только одобрительно замотала башкой. Ну и куда было после этого деваться Василисе? Да и перспектива полакомиться горячей зайчатиной после скудного утреннего чая вприкуску с обезвоженными хлебцами… Между нами, девочками, говоря, такая перспектива вовсе не казалась ей отталкивающей.

— Уболтали, черти, — протянула она с показной неуступчивостью. — Как только обнаружим место посуше…

— Уже! — с энтузиазмом завопил Виктор. — Вон под теми пихтами! Вон гляди… — От избытка чувств он приобнял Василису за плечи. И тут же рухнул мордой в землю.

Сбившая его Марфа преобразилась в какое-то краткое мгновение — шерсть дыбом, клыки напоказ — и неотрывно смотрела в сторону “вон тех пихт”, тихонько рыча.

— Ты чего, лохматая? — попытался вывернуться из-под ее лап Виктор. — Я ж еще ничего такого…

— Заткнись, — приказала сквозь зубы Василиса. — Там андроиды. Лежать, не дергаться, бояться. Понял? Марфа?

— Двое. Мелочь. Чебурашки из игрушечной партии.

— Нас слышат?

— Пока нет. Спариваются. Гранату?

— Чебурашек гранатой? — удивилась Василиса. — Постереги Витю, перестраховщица.

Она в два экономных движения избавилась от амуниции, перехватила “Ангару” под мышку и крадучись пошла к пихтам.

Выстрел был только один. Даже не выстрел, короткая очередь: та-ат! И тут же где-то неподалеку зашуршало, захрустели ветки. Марфа азартно греготнула горлом и метнулась на звук. Вернулась скоро. Пасть окровавлена, глаза блестят.

— Детеныш прятался, — сообщила она вибрирующим от возбуждения голосом. И тут наконец заметила, с каким ужасом смотрит на нее Виктор. — Что? Что, милый? Зайчике! давлю — порядок, а этих — нет?

Виктор молчал.

— Ладно, забирай вещички, двигаем к Василисе.

Когда они подошли, Василиса деловито изучала пасти убитых зверьков. Впрочем, на зверьков они, даже мертвые, походили меньше всего. “Действительно, Чебурашки”, — подумал Виктор. В то недолгое время, когда завести для ребенка чебурашку считала обязательным каждая состоятельная семья, он находился в местах, где игрушки имели приличную скорострельность и калибр. А когда вернулся, малых андроидов уже объявили смертельно опасными — заодно с действительно опасными “большими” или “человеками” — и почти повсеместно уничтожили. Нашлись, конечно, сердобольные родители, которые клюнули на уговоры детишек и выпустили Чебурашек в леса. Кое-какие из этих мам и пап до сих пор мотали сроки. “Сед леке…”

Сейчас Виктор мог хорошенько рассмотреть “живую игрушку”. Полметра ростом, густая дымчато-шоколадная шерстка, нежные ручки с крохотными розовыми пальчиками. Только у самца вовсе не по-игрушечному торчал багровый корешок пениса, а самка… Дьявольщина! Глаза у нее были человеческими. Совершенно.

— Зачем их делали двуполыми? — спросил он.

— Во-первых, детям полезно иметь представление, каким манером продолжается жизнь на планете. Во-вторых, детеныши у них получаются настоящие лапочки. А в-третьих — такое производство гораздо дешевле.

— Они… разумны?

— Гораздо меньше, чем даже я, — сказала Марфа. — Закопаем?

— Сожжем, — решила Василиса. — Так быстрее. И без того уйму времени потеряли.

— Быстрее? — переспросил Виктор, имеющий кое-какое представление о том, с какой скоростью горят трупы.

— У меня имеется пирофор. Хочешь, заодно запечем зайца?

Диковато взглянув на нее, Виктор замотал головой.

— Прости, — сказала она.

…Виктор сидел к месту аутодафе спиной. Лишь иногда оборачивался: посмотреть, скоро ли конец. Палениной почему-то потянуло, когда пламя уже начало сходить на нет. И тогда он, хоть и давал себе зарок, что промолчит, не удержался, продекламировал нашумевшее:

Ревела толпа сквозь дым:

В петлю их, скотов! На кол!

И в брюхо вгоняли им

Беременный пулей ствол.

И каждый из них звал

Искусанным ртом смерть.

И каждый из них стал

Как воздух и как свет…[1]

Марфа как-то неуверенно, тоненько, по-щенячьи — не то осуждая, не то недоумевая — тявкнула на него и рысцой побежала к Василисе. Искательно заглянула в глаза. Неизвестно, что разглядела там собака, однако хвост ее ушел далеко под брюхо, а спина бессильно прогнулась.

А Василиса едва сдерживалась, чтобы не разреветься, как девчонка. Лелик Кокорин снова ее поимел. Стишатами этими сволочными. Лживыми, лживыми насквозь!.. и так похожими на правду…

Но даже не это было главным.

Чебурашки.

Зомбик и Килечка.

Ее чебурашечки.

Облава настигла их в пещере.

Уже под вечер как-то вдруг совершенно неожиданно налетел холоднющий ливень с пронизывающим ветром. А тут как по заказу возникла эта гигантская каменюга, похожая на эмблему “Макдоналдса” (а правильнее, на задницу), и лаз, ведущий под нее! Разве можно было удержаться от соблазна — и не укрыться внутри? А как они обрадовались, когда буквально в пяти шагах (“гусиных”, разумеется, шагах; на карачках) от “входа” обнаружился просторный сухой грот! Даже не то чтобы просторный, а — огромный, много больше, чем камень на поверхности. Виктор тут же сбросил мокрую куртку, выпросил у Василисы фонарь и устремился исследовать стены в поисках наскальных рисунков.

Почти сразу он наткнулся на второй лаз — гораздо более широкий, чем тот, что привел их сюда. Виктору показалось, что там кто-то таится, готовясь наброситься. Сердце немедленно заколотилось с бешеной скоростью. Он пожурил себя за “пещерную во всех смыслах трусость” и в целях преодоления себя полез навстречу воображаемой опасности.

То, что опасность совершенно очевидная, он понял даже прежде, чем Василиса закричала “Витька, вернись!”. Даже прежде, чем забубнила — и тут же смолкла — “Ангара”.

Сначала он отбивался фонарем. Когда фонарь вырвали — а может, он выронил его сам, — кулаками и зубами. Почему-то казалось, что нападающие берегут его. Меньше били, больше пытались облапить, повалить, придавить, скрутить. Как тогда, во сне.

И почему-то молчала, все еще молчала “Ангара”.

Уже после он понял, что Василиса попросту боялась срезать очередью в темноте и сутолоке его. Узнал, что андроиды не любят калечить, а тем более уничтожать тех, кого наметили как жертву для “разделочного цеха”. Что Василиса нарочно кружила и петляла по лесам, зная: обитатели разоренного логова следуют за ними, выжидая момента.

Но это все было потом. После того, как в шумы хриплого дыхания и шарканья подошв вклинился низкий собачий рык, а сквозь аммиачную вонь упоительно запахло мокрой псиной. После того, как прямо над ухом у Виктора влажно хрустнуло, и кто-то леденяще завыл, а по руке (он отпихивал чью-то харю) обильно потекло липкое и горячее…

— Ложись, идиот! — гаркнула Марфа.

Он повалился, увлекая за собой кого-то маленького, верткого, цепкого. Пробороздил по камню щекой, бровью, взвыл благим матом. В рот попал локоть маленького и цепкого. Он изо всех сил сжал челюсти. И руки. Под руками что-то подалось. И тут наконец-то забубнила “Ангара”.

— Не казнись, ясно тебе! Приказываю!

— Есть не казниться.

— Сколько штук? — спросила Василиса.

— Восемь, — ответила Марфа. — Как ты и предполагала.

— Кто-нибудь ушел?

— Нет.

— А флаер?

— А что флаер? Топливо они выжгли досуха. С полкилометра пешедралом топали.

— Жалко. Где Лелик?

— Виктор, Оленька. Мы спасли Виктора. Лелика — не успели.

— Какая разница? Где он?

— “Масло” разливает. Говорит, зарыть жмуров ни сил, ни времени не хватит. А бросать не по-человечески как-то.

— Гуманист хренов.

— Он одного — сам. Одну, вернее. Ангелочек, как с открыточки. Ты должна помнить ее… Бывшая пассия Кокорина.

— А-а! Своими, значит, руками сучку удавил. И то хлеб.

— Ты опять путаешь. Я говорю о Викторе.

— Плохо ему?

— Как сказать. То ревет, то матерится как сапожник. То все вместе.

— Трубе, говоришь, каюк?

— Ага. Вдребезги.

— Врешь, тварь, она ж военная. Специсполнение корпуса.

— Рикошетом, видно, зацепило. Да ты лежи, лежи, Василиса.

— Что — лежи? Что — лежи! Я ж сдохну тут без связи и транспорта, сука ты тупая! Не-ет, вы точно с Леликом сговорились! У меня полноги…

— С каким Леликом? Ты бредишь! Сейчас, сейчас, милая, увидишь, что это не Лелик… Витька, бросай ты там возиться, бегом сюда!

— Отставить лай, собака. Я в порядке. Слушай приказ. Не позволяй ему прикоснуться ко мне. Ясно? Выполнять.

— Что? Кому? Да ведь я сама не смогу… Василиса! Василиса! Эй, очнись! Ав-уууу, мать твою! Ав-уууу! Ав-уууу-Ууууу!!!

***

Дело выходило худое. Хуже некуда. Марфа не подпускала Виктора к раненой ближе, чем на два шага. Это было выше ее сил, выше всего. Не инстинкт, не клятва — блок. Василиса, отдав последний приказ, подписала как минимум один смертный приговор.

Как минимум.

Как помочь человеку, у которого открытый перелом бедра и, похоже, очень скверная рана внизу живота? Как, если здоровенная овчарка не позволяет не только срезать одежду — даже вколоть антибиотик или хотя бы обезболивающее? Ах если б он был врачом!

Виктор, надрываясь, тащил волокушу, а Марфа бежала рядом и выла, выла, выла. Ав-уууу! Ав-уууу! Ууууу!!!

— Ну что тебе стоит, — молил он. — Ну отойди ты на полчаса. По нужде отойди, а я все сделаю.

— Хочешь надругаться над ней? Не проведешь меня. Ав-уууу! Ууууу!!!

— Нет, ну ты скажи, почему не веришь, что я настоящий врач? Да, я фельдшер. С дипломом. Акушер, вот! Давай отойди. Я не собираюсь ее насиловать. Смотри, это всего-навсего трициллин… Вот, хорошая собач… Аааа! Ты, сука, ты охренела совсем?! Чего творишь, гадина? Она не доживет, ты понимаешь? Нам двое суток еще как минимум ползти! Дура! Скотина безмозглая!

— Прочь, загрызу. И хватит орать. Береги дыхание. Ав-уууу! Ууууу!!!

“Я пристрелю ее”, — сказал он наконец себе.

Интеллектуальная начинка превращала “Ангару” в бесполезную для любого, за исключением хозяйки, железяку. Но оставался еще стандартный армейский подствольник, прилаженный явно кустарным способом и — заряженный…

Виктор выбрал момент, когда Марфа остановилась, расставила задние лапы и, не прекращая подозрительно следить за ним, опустила зад к земле. В отличие от кобеля она не умела мочиться на ходу. Или не хотела. К счастью.

Хлопнуло. Браконьер и бывший солдат умел быть метким. Граната шла Марфе точно в бок. Да только и в модификацию овчарки деньги и силы вкладывали не зря. Она успела-таки отпрянуть в последний миг. Взрывом ее перевернуло, она вскочила, сделала несколько уменьшающихся раз от разу прыжков. Потом ее повело вбок, лапы подломились. Он завыла, мучительно извиваясь, проползла около полуметр и вдруг обмякла.

Когда Виктор осторожно подошел к испачканному землей и кровью собачьему телу, она приподняла морду и оскалилась. В горле у нее заклокотало.

— Ты молот… правиль… довези… е… ё.

— Довезу, — сказал он. — Теперь довезу. Клянусь.

Госпитальный садик выглядел небольшим только на первый взгляд. При внимательном изучении оказалось: центральная аллея просто-напросто загибается, а за повороте уходит в такую даль, что становится жутковато — есть ли у нее вообще конец? Впрочем, Виктору предстояло измерить протяженность аллеи собственными ногами. Сиделка сообщила, что Василиса бродит где-то там, в глубине. Что такой непоседливой пациентки свет не видывал. И что скорее бы от нее избавиться. А то амазонки эти, они ой-ой, и вообще мало ли чего…

Он заметил ее первым. Василиса медленно двигалась вокруг подстриженного бочкой пышного куста и вела пальчиками по его макушке. Виктор довольно долго не решался приблизиться, а потом сказал “Да какого черта!” и решительно двинулся к ней, старательно топая. Она оглянулась. Лицо ее вдруг приняло какое-то ребячье выражение — будто ока получила от Деда Мороза подарок, на какой не смела и надеяться. С этим светлым выражением Василиса пошла Виктору навстречу. Сделалось заметно, что она здорово прихрамывает.

Пушистый халатик едва прикрывал колени. Сквозь молочную мякоть протеза, не успевшего полностью утратил прозрачность, просвечивал голубоватый полимерный костя розовые и синеватые жилочки. Виктор торопливо перевел взгляд вверх, отметив, что грудь у нее очень даже ничего что называется, бурно вздымается.

Василиса улыбалась.

— Ну что, спаситель, решишься обнять-поцеловать?

— Я бы и не то еще с тобой сделал, — проговорил Виктор тоном записного сердцееда. — Только как на это посмотрит вон та скверная псина?..

— А она отвернется, — сказала Василиса. — Марфа?..

— Больно надо глядеть на вас, — фыркнула та высокомерно. — Лижитесь, сколько влезет. — И побрела по аллее, фальшиво напевая: “Пойдем со мною, бежим со мною, летим со мной, летим! Рискни приятель, пусть ворон каркал, черте ним…”

На загривке у нее беззащитно и трогательно топорщился беленький бантик повязки.

Примечания

1

В рассказе использованы стихи Дмитрия Ревякина (гр. “Калинов Мост”)

Content

Сивинских Александр Васильевич Участь кобеля

Александр Сивинских Участь кобеля

Примечания