Юрий Козлов

Ночная охота

Часть первая

ИНВАЛИДНЫЙ РАЙ

1

Наглость к зверю, как, впрочем, и к человеку, приходила по мере сытости. Теперь зверь средь бела дня рылся в земле и мусоре, не обращая внимания на Антона.

Некогда тут обитали люди. После них, как водится, остались развалины. Земля по весне закрашивала зеленой травой мерзость запустения. Зверь зачем-то возвращал утягиваемые неведомой силой вглубь земли предметы. Поверх мусора произрастала волосатая жалящая трава в липких прозрачных каплях яда, как в перманентной росе.

Археологические изыскания зверя не понравились Антону. На месте раскопок он пропорол ногу ржавой железкой. Рана долго не заживала, и каждый раз, меняя повязку, Антон думал о звере. Он решил перенести наказание на осень, когда зверь нагуляет мясо и шкуру. Мясо можно будет съесть, а из шкуры сделать рукавицы, если только радиоактивные ветры не сдуют со зверя мясо, не сбреют со шкуры шерсть. Антон взялся прикармливать зверя в надежде, что тот приведет других. Мысленно он уже видел себя не только в рукавицах, но и в шубе. Зверь, однако, предпочел кормиться в одиночку. Антон вспомнил, в школе объясняли, что они не только не делятся едой, но, напротив, при случае пожирают друг друга. В этом они мало чем отличались от людей.

Антон и представить себе не мог, что ему так повезет.

Оглушив в тамбуре охранника, он выпрыгнул на полном ходу из вагона, скатился по хрустящей, остро пахнущей мочой насыпи, ударился плечом о торчащий из земли пень. Рука, однако, шевелилась, стало быть, обошлось без перелома и даже без вывиха. День Антон отлеживался, поглаживая опухшее плечо, еще два брел, отбиваясь палкой от птиц, по заброшенным полям, влажным ядовитым перелескам, пока, наконец, не оказался в этом благословенном месте. Несколько раз он пересекал большие дороги, но они неизвестно почему были пусты: ни КПП, ни застав, ни бронированных машин с пулеметами на крышах, ни барражирующих вертолетов.

Близкое присутствие людей Антон определил по участившимся кучкам дерьма, трескучему жужжанию мух, рубчатым, впечатанным в глину следам колес, словно странные велосипедисты катались по лесу парами, причем строго параллельно.

Антон ненавидел неизвестность.

Вечером пошел на разведку.

Дерьмо и следы колес привели его к красному кирпичному строению, на первый взгляд разрушенному и нежилому. Однако в боковом, вдавившемся в землю, заросшем кустарником, замаскированном крыле определенно жили. Пара окон светилась мутным, едва различимым светом. Антон было подумал: отражается луна. Но тут луна втянулась в горло плотной, длинной, как кувшин, тучи. Окна продолжали светиться.

Антон подкрался к окнам. Он заранее знал, что вряд ли увидит что-нибудь пристойное. Так была устроена жизнь. Сколько ни заглядывал Антон в разные окна — нигде ничего пристойного.

Сначала сквозь пыльную муть, желтый дым он разглядел составленные в угол инвалидные коляски, потом — трехчетвертинки, половинки и даже четвертинки людей, хлебающие из общего черного, как бы отрастившего бороду, котла. Те, у кого имелись руки, кормили с ложки тех, у кого рук не было. При этом трехчетвертинки, половинки и четвертинки выглядели упитанными и не сильно унылыми.

Такого количества живых инвалидов Антону видеть не приходилось. Неоспоримый факт, что они ели и, судя по неторопливой сноровке, ели регулярно, в голове не укладывался.

Он бы незамедлительно предпринял что-нибудь во исправление вопиющего противоречия — пожилые инвалиды едят, в то время как молодой и физически полноценный человек облизывается снаружи, если бы не опасение, что у них кое-что предусмотрено на случай внезапного вторжения. Люди, пусть даже и инвалиды, весьма коварны и изобретательны, когда дело доходит до обороны котла с едой.

На следующий день Антон без особого труда установил, что самого главного инвалида зовут Гришей. Безногий, он деятельно перемещался по инвалидной территории, раздавая руководящие указания, в самой новой — никелированной и нескрипучей — коляске.

Антон сделал из молодого дерева гибкое удилище, приладил к нему проволочную петлю, как если бы вознамерился вылавливать из воды трупы.

Когда Гриша откатился в укромный уголок и, выбравшись из коляски, кряхтя, устроился между двух чурбаков справлять нужду, Антон, свистнув в утреннем воздухе удилищем, набросил петлю Грише на шею, слегка придушил. Затем, быстро превратив петлю в крюк, подцепил коляску, отволок подальше от временно обездвиженного инвалида.

Гриша вскоре пришел в себя, опытно покрутил шеей, проверяя сохранность позвонков, затем посмотрел на Антона с тем непередаваемым отвращением, с каким сытый во все века смотрит на покушающегося на него, но главным образом, конечно, на еду голодного.

— Дезертир? — прохрипел Гриша. — С трудфро или из армии? — И сам же ответил: — С трудфро. Хиловат для армии.

У Гриши были кривые, бугристые, как бы отлитые из чугуна, руки. Толстыми серыми пальцами он хищно перебирал воздух, ломал ему глотку. Но у воздуха были миллиарды глоток, он плевать хотел на злые пальцы инвалида. Антон подумал: попадись он в шевелящиеся волосатые тиски, и его — одной-единственной — глотке пришлось бы туго. Откормленный, успешно сопротивляющийся судьбе, инвалид вдруг сделался ему ненавистен. Антон подогнал коляску, велел Грише сесть и тут же заблокировал ее ход, косо просунув сквозь спицы обоих колес удилище. Дубину с торчащим на манер клюва сучком на конце он любовно вырезал из сырого дерева еще на рассвете.

— Что, падла? — Дубина очертила хищный круг над плешивой Гришиной головой. Торчащий клюв рвался в бой. Видимо, изголодался по свежей крови в прежней мирной древесной жизни. — Крепкий у тебя черепок? Считай, что вы все здесь через полчаса трупы!

— За что? — Гриша больше не перебирал пальцами воздух. Шансы его в неподвижной коляске были равны абсолютному нулю, о котором Антону рассказывали в школе. Скорее всего, этот нуль был смертью. Люди охотно умножали друг друга на абсолютный нуль. В математике были и иные действия, но люди отчего-то предпочитали простейшее и быстрейшее.

— За что? — Такой вопрос было впору задавать младенцу или невинной девушке, но никак не зажившемуся на белом свете инвалиду. — Да за то, что ты… — Антон мог сказать: «Ездишь на коляске, дышишь воздухом, смотришь по сторонам», но все это были второстепенные причины, вытекающие из основной.

— Где ты видел, чтобы кто-то с кем-то задарма делился жратвой? — без малейшего труда определил основную причину Гриша. — Скажи мне, я немедленно туда поползу.

— Ты и так там, — поиграл дубиной Антон. — А вдруг на том свете тоже кормят задарма?

— Думаешь, ты первый охотничек за нашей жратвой?

— Плохие, значит, раньше были охотнички, — Антону в своей жизни еще не доводилось осмысленно убивать живого человека. Но знающие толк в этом деле учили: дубиной надо бить в висок. Если височная кость хрустнет, а из ушей польется кровь — все в порядке. Почему-то Антон был уверен, что у него получится. Сама судьба послала ему на пробу безногого.

— Ладно, перебьешь нас, — постоянная сытость, похоже, научила Гришу ни при каких обстоятельствах не терять достоинства, — пожрешь месяц досыта. Что дальше? Ты не знаешь механизма, откуда поступают продукты. Плодоносящее древо можно срубить и нажраться плодов один раз. А можно оставить его плодоносить и кормиться постоянно, — сытость научила Гришу мыслить образами. Воистину сытость творила с людьми чудеса.

— Я буду вас охранять, — Антон избрал кратчайший путь к плодоносящему древу. — А вы будете меня за это кормить.

— Нам нужна к зиме новая печь, — Грише, похоже, наскучил разговор. А может, сравнение инвалидной жизни с плодоносящим древом разбудило в нем неизбывную грусть. — Или поймай бабу. За бабу месяц буду кормить.

Антон понял, что переоценил влияние сытости в исправлении неисправимого, а именно — человека.

— Есть жратва, а бабы нет? — Антон быстро посмотрел по сторонам, догадавшись, что Гриша заговаривает ему зубы. Антону показалось, со всех сторон к ним, как толстые черви, ползут инвалиды с ножами в зубах. Но вокруг было тихо. — Чего же не договоришься с бандой? Да они тебе за продукты приволокут хоть сто баб — белых, черных, желтых — каких хочешь!

— Вот ведь какое дело, воришка, — распахнул в зевке черный колодец рта Гриша, — не ходит к нам банда.

— Не зли меня, безногий! — потерял последнее терпение Антон. — Бабу за жратву не можете найти, банда к вам не ходит. Да за что еще дают бабы, как не за жратву? Куда еще ходят банды, как не за продуктами?

— Пошли, объясню, — Гриша как соломинку выдернул из спиц удилище, схватился страшными руками за колеса.

Антон едва поспевал за ним с сырой дубиной на плече.

— Вот он, красавец! — кивнул Гриша на черный столб посреди когда-то бетонированной, а теперь затянутой цветущим вьюнком, протараненной снизу стрелами одуванчиков вертолетной площадки. — Проходил в школе?

— Дозиметрический столб, — затосковал Антон. Не то чтобы он сильно дорожил своей жизнью, но чтобы вот так быстро, на третий день после побега… Теперь он понял, почему никто за ним не гнался, почему все дороги были пусты, почему здесь ни баб, ни банды.

— Гляди, воришка, — Гриша нажал кнопку.

На высветившемся экранчике замигали красный череп в перекрестье костей и надпись: «Радиация! Смертельно!»

2

Антон сложил печь за неделю. Помогало ему одноглазое, однорукое, полутороногое существо по имени Теллер. В основном советами, в которых Антон не нуждался. Да и не очень-то он понимал эти, даваемые на североевропейском — немецком, что ли, — диалекте советы. В школе Антона готовили к свободной жизни через трудфро — трудовой фронт. Он имел представление о том, как сложить печь.

Для начала пришлось разбить стену в разрушенном, заглатываемом дикой природой крыле, перевезти на тачке обломки кирпичей. Отыскалась у запасливых инвалидов и такая редчайшая по нынешним временам вещь, как цемент. Гриша выделил Антону целых три мешка. Печь получилась корявая, широкая, как присевшая по нужде баба, но добротная и крепкая. Когда ее затопили после просушки, труба загудела, поленья вспыхнули как порох, по комнате поползло тепло. Выдержала печь и испытание на угар — не было никакого угара.

Инвалиды вели животный образ жизни — ели, пили, спали, испражнялись. Антону было невыносимо унизительно работать на них. Он как будто наступал на горло закону природы, согласно которому сильному позволялось все, а слабому ничего. Но были и утешающие моменты: никто — инвалиды не в счет — не видел, что сильный Антон трудится на слабых; он был свободен от забот о хлебе насущном; ему представилась редкая, почти невозможная в его обстоятельствах, возможность оглядеться, освоиться в новых условиях. А уж потом действовать во имя торжества законов природы.

Антон довольно быстро догадался, что с дозиметрическим столбом какая-то туфта. Гриша — волосатый, упитанный, помышляющий о бабе — решительно не походил на радиационного доходягу. Не производили впечатления доходяг и остальные инвалиды. Один руками рвал проволоку, другой — безрукий — выдирал зубами из досок гвозди. Его так и звали — Клещенко.

Дозиметрические столбы были стопроцентно невосприимчивы к любому воздействию извне. Они изготавливались на неведомых заводах с запасом прочности на ядерный взрыв. Были даже такие поговорки: «Вечен, как дозиметрический столб» и: «Не врет только дозиметрический столб». Антон поинтересовался у Теллера, почему столб показывает «смертельно», когда определенно не смертельно. Тот пробормотал что-то на диалекте.

За все время трудового общения с Теллером Антону удалось лишь выяснить, что тут Южная Европа, но что до моря далеко. Не ведал Теллер и как называется ближайший крупный город. Хотя его симпатии к Антону росли по мере складывания печи. «Сколько лет ты здесь?» — поинтересовался Антон. «Цен», — Теллер для верности два раза выбросил пятерню. «И все цен лет на столбе… «мортлих»? — «Яа…» — подтвердил Теллер. Антон подумал, что если было бы действительно «мортлих» — или как там сказать на диалекте? — Теллер умер бы, по меньшей мере, хундерт раз. И окончательно успокоился насчет радиации. По всей видимости, он угодил в местечко, где законы природы ничего не значили, вернее, превращались в собственную противоположность.

В конце каждого дня работу проверял Гриша. Радио и телевизора у инвалидов не было, как, впрочем, не было и газет.

— Расскажи, воришка, что там делается? — С помощью Теллера Гриша выбирался из коляски, устраивался в виде буквы «Ф» на топчане.

— Где именно? — уточнял Антон.

— В стране и мире, — усмехался Гриша.

Антон понятия не имел. Хотя радио в школе горлопанило с утра до ночи. В последние дни оно горлопанило о мыле «Омега» — «Омега» моет чисто, «Омега» моет быстро, — об очередном переселении народов, о новой религии, когда обожествлялось оружие — от маленьких домашних божков-пистолетиков до солидных богов-громовержцев — танков и ракетоносителей. Новая религия набирала силу в Австралии и, кажется, в Африке. Радио пока лишь бесстрастно информировало о ней, однако в любой момент новая религия могла быть объявлена не имеющей места быть, а исповедующие ее — отступниками от фундаментальных ценностей бытия. Как недавно ими были объявлены поклонники отравляющих веществ и нервно-паралитических газов, уничтожившие население нескольких городов где-то в Калифорнии.

Вместо «в стране и мире» Антону послышалось «в стране и мыле».

— В мое время белые ехали в Аравию, а негры в Европу. Теперь, значит, индейцы в Китай, — задумчиво произнес Гриша. — Раньше почитали стиральные машины. «Доказательство бытия Божия в том, что грязное становится чистым». Оружие, оно, конечно, более логично.

Антон пытался вспомнить, о чем читал в газетах, но не мог. Говорили, что раньше, когда в газетах писали о реальных людях и действительных событиях, из них что-то можно было узнать. Сейчас, после разгадки кроссвордов и проверки номеров лотерейных билетов, газеты главным образом использовались в уборных.

Антону показалось обидным, что он — только что из мира — и Гриша, десять лет просидевший в вонючей, псевдорадиационной яме, знают о мире одинаково мало. Мир обнаруживал сходство с дозиметрическим столбом. Поколения людей летели вдоль него, как пыль, не оставляя следа.

— Я не воришка! — свирепел на мир и на Гришу Антон.

— Воришка, дезертир, какая разница? — добродушно возражал Гриша. — Документа нет — значит, труп. В лучшем случае тюрьма. Тюрьму-то еще не отменили? Есть у нас преступники?

— Очень мало, — ответил Антон. — Максимальный срок теперь — три года.

— Ну, тебе-то, — оценивающе посмотрел на него Гриша, — там и месяца не продержаться.

— Поможешь мне туда попасть? — подмигнул Антон.

В чем-чем, а в этом он не сомневался. Пока он не знал, как сносится Гриша с внешним миром. Но если сносится — вполне может выдать Антона властям. Не сейчас, а когда тот сделает работу. Что у самого Гриши, по всей видимости, рыло в пуху — было слабым утешением. Линии рыл в пуху и наказания тянулись в жизни параллельно, как следы инвалидных колясок, не обнаруживая склонности к пересечению. Конечно, им случалось пересекаться, но как большинству линий в мире — хаотично и бессмысленно. Антон пока не знал подлинного Гришиного места в мире, не знал, чего от него ждать. Это угнетало.

— Кто нынче нами правит, воришка? — продолжал забавляться Гриша.

— Народное правительство, — отвечал Антон, как в школе на экзамене. — Страной правит законно избранное народное правительство, членом которого может сделаться любой гражданин.

— В мое время, — вспоминал Гриша, — оно называлось великое народное правительство. И насчет любого гражданина не было.

— А теперь есть. Мы живем в условиях непрерывно совершенствующейся демократии, — опять как на уроке ответил Антон.

Едва ли в мире существовало что-то, что интересовало его меньше. Антону ни при каком раскладе не светило сделаться ни членом великого народного правительства, ни просто законно избранного народного правительства. Молиться пистолету, лучше, конечно, автомату, еще туда-сюда. Членом правительства — нет. Хотя, по слухам, там заседал пятнадцатилетний индеец из племени сиу.

Осмотрев печь, Гриша поманил Антона в зарешеченную комнатку, примыкающую к подвалу. Здесь билось продуктовое сердце инвалидного рая. Ключи от комнатки и подвала Гриша прятал под рубашкой в складках волосатого брюха.

— Молодец, воришка! — похвалил Гриша. — Может, и крышу починишь? Шифер есть.

— А если нет — сдашь властям?

В ответ Гриша продемонстрировал наивысшую степень доверия: бесшумно скользнул на колесах по специальным желобкам в подвал, вернулся с запыленной, по-старинному засургученной бутылью.

— Первый раз в жизни вижу, чтобы самогон пылился! — обрадовался Антон. Он уже успел заскучать от неестественно затянувшейся трезвой жизни. Последний раз Антон отмечал окончание школы вонючей свекольной брагой со структурированным химическим привкусом.

— Самогон, — ухмыльнулся Гриша, выказав себя человеком, которому нравится приятно удивлять. — Слыхал ли ты чего-нибудь про спирт, воришка? — Он зубами разгрыз сургуч, сплюнул на пол коричневую труху. — Грешен, — обеими ноздрями втянул ни с чем не сравнимый запах спирта, — но великому народному правительству покуда ни единой живой души не сдал.

— Чего же оно тогда так о тебе заботится, инвалид? — Антон зачарованно следил, как в серое дно оловянной кружки стучится прозрачная струя. Ему хотелось припасть к ней губами, чтобы ни один ее атом не выдохнулся.

— Знаешь про указ об инвалидах? — Гриша поднял кружку, глубочайшая морщина на лбу разгладилась, мрачность частично сошла с лица. Наверное, это был хороший указ. А может, выпивка на время примиряла Гришу с увечной жизнью.

Антон, впрочем, полагал, что если кому и роптать, то только не Грише и его укороченному воинству. Инвалиды здесь жили неизмеримо лучше, чем многие — с руками и ногами — в иных местах.

— Не знаю, — ответил Антон, — но думаю, это не про то, чтобы вам пить спирт.

— Указ обычный: в стране инвалидов нет! — Гриша ткнулся своей кружкой в кружку Антона, одним глотком, пока еще держался в воздухе глуховатый скорбный звяк, проглотил грамм сто, не меньше, горючего спирта.

— А ведь и впрямь нет, — Антон вдохнул содержимое кружки, как воздух. Его оказалось слишком много для одного глотка. Волшебный воздух стеснил грудь, пролетел огнем по гортани, затуманил глаза. Задыхаясь и плача, Антон заел мягкой перемороженной капустой, кружком кровяной колбасы. Колбаса была бы ничего, если бы в ней было поменьше костей, клочков кожи с шерстью. Антону стало тепло, пружины в натруженных печной работой мышцах ослабли. Он вдруг стопроцентно — как только что в диаметрально противоположное — уверовал, что Гриша не сдаст его властям. И еще пришла в голову дикая мысль, что, мол, хорошо вот так жить, пусть даже и без ног, — зачем они, когда есть еда? — зато со спиртом! — Ты спрашивал, что в мире? — посмотрел на Гришу Антон. — Я вспомнил: больных теперь тоже нет!

…Учеников, помнится, выстроили во внутреннем школьном дворе. Антон тогда работал в бригаде, ударно отделывающей директорский особняк. Запускали котел, налаживали

отопление. В котельной было, как в бане. Их сняли с объекта, велели немедленно идти на школьный двор — из жары в холод. Распаренный у котла, Антон поначалу не заметил ни ветра, ни вонзающегося в лицо колючего снега. Однако когда выстроились во дворе, голова закружилась, его начало знобить. В те позднеосенние дни народ косил вирус «Революция-9», пришедший из Океании. Единственным лекарством против него был прозерпин. Радио бубнило про прозерпин — «поднимающий с перин» — с утра до ночи.

Директор уже несколько лет харкал кровью. И все эти годы упорно строил трехэтажный особняк. Было непонятно: зачем? Ведь помрет. У директора не было семьи. По закону собственность госслужащих в случае их смерти отходила государству, которое продавало ее с аукционов.

Плюясь в платок, директор зачитал экстренное сообщение правительства, что сегодня в шесть часов утра специальным излучением на планете уничтожены все болезнетворные бактерии и микробы, включая злой океанский вирус «Революция-9». Следовательно, отныне никому нет нужды принимать этот самый прозерпин, «поднимающий с перин». Все аптеки, поликлиники, больницы и прочие медицинские учреждения в стране ликвидируются. Их помещения и имущество будут распроданы с аукционов. Местным властям вменялось следить за тем, чтобы помещения и имущество бывших медицинских учреждений попадали в руки деловых, предприимчивых людей — представителей экономической элиты, вот уже второе столетие ведущих общество по пути свободы и процветания. Врачам, медсестрам, фельдшерам, санитарам и ветеринарам предписывалось в двухдневный срок явиться в пункты трудоустройства. Ссылки на нездоровье, как на причину невыхода на работу, отныне не принимаются. Так называемые «больные» приравниваются к прогульщикам. Наиболее рьяные прогульщики будут направляться в исправительные учреждения. Тут на губах у директора выступила кровавая пена, он мешком свалился с трибуны. Митинг закончился.

Бригада вернулась в особняк. К вечеру у Антона поднялась температура. Он бы, вне всяких сомнений, умер, если бы устремился вместе с другими на холодные городские улицы. Но не было сил. Антон остался в жаркой котельной.

Всю следующую неделю никто в городе не учился и не работал: громили аптеки и больницы, убивали персонал, выбрасывали из окон больных. Особенно весело, как рассказывали, было выбрасывать переломанных — в гипсе. Они падали на тротуар, как бомбы, осколки гипса летели во все стороны. Их так и называли — «осколочные».

Друзья приволокли в котельную несколько ящиков лекарств, через несколько часов — молодую медсестру, готовую на все, лишь бы спрятаться, переждать недоброе время. Валяясь с температурой на тюфяке под горячим боком котла — проклятый прозерпин, «поднимающий с перин», был бессилен против океанского вируса «Революция-9», — Антон сам не знал, в бреду или наяву все это видит? Охотников до медсестры нашлось немало, она впадала в неистовство. Ее, как потом догадался Антон, частично притворное эпилептическое неистовство с выгибом спины, диким хрипом смущало очередников. Некоторые из них уходили, недовольно качая головами. Медсестра делала себе укол, забывалась на соседнем тюфяке. У нее были глубоко запавшие глаза, синие, искусанные губы. Антону казалось, ее глаза светятся в темноте. Быть может, от лекарств? По утрам медсестра выходила из своего угла какая-то желтая, в синих — трупных? — пятнах. Ею брезговали. Она давала Антону таблетки — не прозерпин, «поднимающий с перин», что-то другое, более действенное, разогревала еду. Вечером у народа чувство гармонии притуплялось, к медсестре выстраивалась очередь, не пугающаяся желтизны и трупных пятен. „

Через несколько дней Антон почувствовал себя лучше, хотя и не настолько, чтобы осведомиться: «Кто последний?» Отчего-то он был уверен, что сестричка пропустит его без очереди. В те полубеспамятные дни ему и довелось впервые в жизни отведать медицинского спирта, который, оказывается, лился рекой. Антон, как водится, поспел к шапочному разбору. В случае же с медсестрой не поспел вообще ни к чему.

Убийства пошли на убыль. Тут весьма кстати отравилась наркотиками девица из выпускного класса. Парни-выпускники накануне указа о здоровье нации были отправлены на трудфро. Девицы получили свободное распределение, но как было покинуть родную школу, когда пошло такое веселье?

Антон выменял в канцелярии за доставшиеся ему семь ампул наркотиков документы выпускницы-покойницы. Отдал их медсестре, а не рассчитавшую дозу выпускницу ночью отнес на плече в траншею неподалеку от директорского особняка. В траншее было тесновато, но покойники, как известно, в отличие от живых народ спокойный и не скандальный.

Отбыв последнюю повинность, медсестра, вдруг избавившаяся от желтизны и трупных пятен — с новым именем, — исчезла в снежной ночи.

На следующее утро в город вошли войска. Они прочесывали улицы и дома, реквизировали медикаменты. Что успели зарыть — отыскивали специально натренированные, добродушного вида собаки с длинными ушами.

Зачинщиков беспорядков расстреляли на центральной площади. Жизнь вернулась в нормальную колею, только уже без врачей и лекарств.

В день, когда в особняк завезли новенькую мебель, директор рухнул на школьном дворе. Изо рта у него ударил фонтан крови. Нечто подобное Антон видел на старинной гравюре — люди в шляпах с большими полями приканчивали баграми ископаемую рыбу под названием кит. Директора тут же подняли, но он уже умер.

.. От воспоминаний Антону сделалось холодно, как будто он только что вернулся из-под снега и ветра.

— Чтобы не болеть! — Плеснул спирта себе и Грише.

За окном давно стемнело. Влажный весенний ветер свистел в прозрачных — с еще не развернувшимися листьями — кустах. Сквозь решетку окна прутья кустов тоже напоминали решетку. И звезды в небе как будто сложились в решетку. Антон подумал, что все решетки в мире — его. Мысль была не нова, но всякий раз он как будто открывал ее для себя заново и почему-то с болью.

Гриша водрузил на стол изрыдавшуюся — с застывшими восковыми слезами — свечу. Из-за стены доносились царапающие металлические звуки — инвалиды завершали ужин, соскребали ложками со дна котла подгоревшую кашу.

Тишину вокруг инвалидного рая стерег дозиметрический столб, показывающий «смертельно». Вероятно, тому способствовал спирт, но давненько Антон не чувствовал себя столь хорошо и спокойно. В сущности, он и не мыслил себе лучшей жизни: днем работать, вечером отдыхать, ну, разве иногда выпивать. Желательно, конечно, спирта. В школе им не уставали объяснять, что главное в жизни — свобода, однако душа, как слепой червь в темную глубину земли, стремилась в покой. Антон, впрочем, сильно сомневался в прочности инвалидного рая. Люди были слишком подлы, чтобы слишком долго без проверки верить во что бы то ни было, будь то показания дозиметрического столба или сам Господь Бог. До сего дня жизнь загадывала Антону посильные для его разума загадки. Кто, как и зачем заставил врать дозиметрический столб, — за этой загадкой стояли другие миры, и нельзя сказать, чтобы Антон в них стремился. Ибо в них шансы быть умноженным на абсолютный нуль бесконечно возрастали. Антон давно догадался, что все усложненное, равно как и чрезмерно упрощенное, чревато смертью.

— Когда объявили, что правительство открыло способ сделать всех инвалидов полноценными, каждый пятый в стране был инвалидом, — сказал Гриша. — Я был председателем общества инвалидов, заседал в парламенте. Всем увечным и радиационным предписали в двухдневный срок явиться, на пункты восстановления.

Антон припомнил, он тогда ходил в первый класс. Инвалиды исчезли в одночасье, как если бы не было никогда никаких инвалидов. Возле школы стояла будка, где сапожничал добрейший безногий негр. В один прекрасный — не для негра — день Антон увидел, что будка перевернута, в пыли на солнце поблескивают рассыпанные гвозди, валяются разноцветные пучки шнурков, а до ближайшего канализационного люка тянется широкая кровавая полоса.

— Как же вы уцелели?

— Да случайно, — плеснул в. кружки спирта Гриша. — Я от общества инвалидов сидел в парламенте, рука-то есть, чтобы голосовать. — Гриша вдруг подбоченился, заросшее щетиной лицо его надменно вытянулось, как если бы он вдруг вернулся в парламент. Воспоминания о власти до сих пор тревожили Гришу. — Вызвал спикер, посоветовал застрелиться, сказал, что вопрос об инвалидах решен однозначно. Я дуло в пасть, вдруг отбой. Моя фамилия Мешков. Депутаты по алфавиту сидят. Рядом со мной Монтгомери — министр труда. Он все и переиграл. Погорячились, говорит, правительствующие молодые радикал-демократы. Больно быстро взялись исправлять инвалидов. За две недели почти всех исправили. В Европе из ста шестидесяти инвалидных спецдомов только один остался, да и тот в зараженной местности. А ему — Монтгомери — нужны были инвалиды для самых вредных производств, опытов по выживанию в условиях радиации. На это и средства в бюджете были выделены. А бюджет уже утвержден. Или, говорит, стреляйся и делу конец, или поезжай в последний спецдом старшим. Я по документам все проведу. Напишу, что вас в зараженной зоне двадцать пять тысяч. Подпишем соглашение — я от имени правительства, ты — от общества инвалидов. Жратву буду посылать человек на сто пятьдесят, расписываться будешь, как если бы на двадцать пять тысяч. Вот так, — закончил Гриша, — десять лет и живем. Расписываюсь, что получаю довольствие на двадцать пять тысяч, по факту — на сто, а нас здесь сорок девять.

— До сих пор присылают? — изумился Антон. — Неужели этот… министр все еще в правительстве?

— На документах факсимиле, — быстро ответил Гриша, и Антон понял, что его очень волнует этот вопрос. — В правительстве кто как. Кто год — и голову на плаху. Кто — пока своей смертью не умрет. Они там, — понизил голос, словно кто-то мог их подслушать за столом в забытой Богом глуши, — открыли способ, как до двухсот лет жить… Бюджет принимали на десять лет, — с тоской посмотрел на истаивающую свечу. — В этом году десять лет кончаются.

— Как же ты получаешь довольствие?

— На вертолетах привозят раз в месяц. Еще и с летчиками делюсь, мать твою… Они в скафандрах: «Чего никак не загнешься, безногий? На какую мразь продукты изводят!» Я: «Да тут, ребятки, секретный объект, упаси Господь нас обидеть, пойдете под трибунал…» Хорошо еще, каждый раз экипажи разные.

— За последних на земле инвалидов! — поднял кружку Антон.

На черной Гришиной щеке блеснула сентиментальная слеза.

— Кто поработал со столбом?

Гриша молчал, видимо пересчитывая в уме последних на земле инвалидов.

— Тут есть еще кто-нибудь, кроме вас?

— А? Старуха одна ходит. Умелая бабка, но куда ей… Я, парень, сам не знаю про столб. Там, — ткнул пальцем вверх, — такого средства точно нет.

— Старуха-инвалидка?

— Руки-ноги есть, — усмехнулся Гриша, — подробнее не рассматривал, больно дремучая, — голова его вдруг упала на плечо, изо рта капнула слюна. Гриша был укороченным человеком — чтобы опьянеть, ему требовалось меньше спирта.

— Раз к тебе прилетают на вертолете, значит, тебе нужны деньги, — растолкал его Антон. — У меня есть. Продай мне жратву!

— Какие у тебя деньги? Кара-рубли? — сонно хрюкнул Гриша. — Я с ними спиртом… За спирт не то что вертолет, мать родную…

— Новая рупия крепчает с каждым днем! — заверил Антон.

— Новая рупия? — Гриша как будто уже и протрезвел, и смотрел на Антона, как хитрый бухгалтер. — Не слышал я про такие деньги.

— Да ты что, самая надежная континентальная валюта! Не волнуйся, — похлопал старшину инвалидов по плечу Антон, — я тебе и крышу починю, и бабу поймаю.

— За бабу полцарства… — пробормотал Гриша, — а то, понимаешь, приходится… черт знает что… — и захрапел, оставив Антона додумывать, что именно приходится.

Под расстегнутой рубашкой на шнурке вместе с волосатым брюхом туда-сюда ходила связка ключей от подвала с припасами. Было искушение овладеть ключами, но Антону не понравились быстрые Гришины протрезвления. Он допил спирт, задул свечу и пошел спать.

3

Проще всего было пристукнуть да закопать эту неизвестно откуда взявшуюся старуху, чтобы не злиться, не ломать голову: кто она, что делает, зачем здесь ходит?

Антон бы остался у инвалидов, если бы вся их жизнь не сводилась к последовательной физиологии. За десять лет уединенного существования инвалиды сильно отдрейфовали от берега людей. Сытость резко упростила их разум. Идеалом жизни для них стал хлев. Бывший член парламента Гриша и мычащий на немецком диалекте Теллер были скорее исключением из правила.

Антон ничего не имел против инвалидов, пока не заметил, что сам начал облизывать после еды и совать за голенище ложку, поплевывать на пол, рыгать и ковырять в носу. При инвалидах ему, в общем-то, не о чем было думать, кроме работы. Работа в свою очередь была элементарна и не предполагала головоломок. Антон возмечтал об одиночестве, о работе, не выключающей, но бодрящей разум, то есть работе на себя.

Пока он клал печь, чинил крышу, Гриша исправно кормил его, угощал спиртом. Отремонтировав крышу, Антон сходил в лес, достал припрятанные деньги — сомнительные новые рупии, имеющие хождение в провинции, где находилась его школа.

Перед побегом он украл из купе сопровождающего толстый конверт с «выпускными-подъемными» для команды трудфро. По закону деньги им должны были выдать сразу по прибытии на новое место. Однако никто никогда никаких подъемных выпускникам не выдавал. Наоборот, выпускники неизменно оказывались в должниках у государства.

Антон не хотел бежать один, но все, кого он звал, даже лучший друг Бруно, отказались. «Спятил? Едем вниз, там тепло, там море! Мы не знаем этих мест. Тут же Европа — дикари!» Антон понял, что бежать придется одному и немедленно, пока сопровождающий — пьяный — спит, пока не хватился денег, пока на Антона не настучали.

«Все валите на меня», — отдал половину денег одноклассникам — иначе бы не отпустили, — вытащил из рюкзака железный прут, двинулся к тамбуру, где дежурил — тоже пьяный — вооруженный охранник. Сопровождающий и охранник начали пропивать их «подъемные» еще до того, как погрузились в поезд. Мимо окон в черных лесах, без единого огонька, проносилась забытая Богом неприветливая Европа.

Таким образом, помимо дезертирства, нападения на охранника в неведомых, но все пронизывающих, информационных компьютерных сетях за Антоном отныне значилось и ограбление общественной кассы, то есть присвоение чужой собственности, одно из самых серьезных по законам страны преступлений.

За половину новых рупий с изображением солнца на одной стороне и звездного неба на другой Антон приобрел у недоверчиво их ощупавшего Гриши пять ящиков мясных консервов, мешок муки, соль, три коробки каменного пресного печенья, брикет распухшего, революционно переросшего упаковку, отсыревшего чая. Гриша, естественно, навязал траченный товарец, но и Антону с его новыми рупиями было не до жиру.

Настало время подумать о жилище.

Гриша не хотел отпускать его, но Антон сказал, что, во-первых, он сделал все, что обещал, во-вторых, ему надо поохотиться на зверей, чтобы встретить холода в шубе, в-третьих, поймать для Гриши бабу, в-четвертых, ему крайне не понравились вертолетчики в противорадиационных скафандрах, пытавшие Гришу насчет заплат на крыше. Один так и вовсе снял шлем, расстегнул до пупа скафандр, демонстрируя тем самым неверие в здешнюю смертельную радиацию. В-пятых, он поселится где-нибудь поблизости, будет по-соседски захаживать к Грише.

— В-шестых, тебе не по душе, что мои ребята не пользуются салфетками и испражняются где попало, — проницательно продолжил Гриша. Он мрачно посмотрел на Антона, как бы сожалея, что упустил единственную возможность навсегда оставить его при себе, а именно — сделать полноценным инвалидом. Антон подумал, Бог, не иначе, уберег его.

Гриша сказал, что в двух километрах за оврагом — поселок, летние дачи. Во время последнего восстания держателей ценных бумаг все, естественно, было сожжено и разрушено, но под некоторыми дачами котельные, там вполне можно жить.

— Как только устроюсь, приду за провизией, — строго предупредил Антон Гришу, потушив в душе вспыхнувший было огонь сомнения. Деваться было некуда. Ходить с провизией по незнакомым местам он не мог — слишком тяжело. Не мог и спрятать в лесу — звери сожрали бы в мгновение ока.

До оврага Антон шел по асфальтированной, с обвалившимися краями дороге. По обе стороны росли пушистые одуванчики, устлавшие все вокруг мягким пухом. Они как будто смотрели на Антона, прикрыв глаза серыми ресницами. Порывы ветра взметывали пух, и словно сквозь липкую серую метель брел Антон. То справа, то слева возникали остовы деревянных строений, колонны потерявших крыши беседок, торчали фрагменты фундаментов и кирпичных кладок. Воздух был влажен и слоист, временами упоительно чист, временами зловонен.

На уроках биологии объясняли, что оставленные людьми пространства быстро зарастают «новым лесом» — непроходимой ядовитой порослью, бесконечно враждебной человеку. Если старые леса можно было легко свести, то новые состояли уже не из деревьев со стволами и кронами, а из чудовищного сплетения стеблистой, голенастой травы, гибких, как резиновые шланги, лиан, кустарника с невероятно цепкой, паучьей корневой системой. Свести новые леса не удавалось ни напалмом, ни бомбежками, ни ядохимикатами, ни молитвою. Новые леса были свободны от «старых» зверей и птиц. Там находили пристанище материализованные призраки, галлюцинации погибших в новых лесах людей. Меньше всего на свете Антону хотелось оказаться в таком лесу. Он представлял себе, сколь ужасны могут быть предсмертные видения человека.

Иногда же оставленные территории превращались в болота, подобие мокнущих, сочащихся химическим гноем язв на теле земли. Болота подступали к городам. В одних городах люди слепли, в других задыхались, в третьих, по слухам, умирали в каком-то страшном параличе. Да, природа восстанавливала свой суверенитет, но новый ее суверенитет был сродни новому лесу — абсолютно враждебен человеку. Homo sapiens, как биологическому виду, похоже, места на новой земле не предусматривалось.

На дне оврага смердело-пузырилось именно такое болото. Прыгая по кочкам, Антон едва не потерял сознание. «Никакого спирта не надо», — подумал, испуганно озираясь.

Он стоял на ветру на открытом пространстве. Овраг остался внизу. Свежий ветер возвращал способность мыслить. Впереди сквозь частично старый, частично новый лес тянулась разрушенная бетонная стена. По обе стороны стены лежала ровная земля, должно быть, раньше тут были поля. Еще дальше — у горизонта — угадывалась тонкая пунктирная линия. Она не могла быть не чем иным, кроме как колючей проволокой.

Отныне все расстояния Антон измерял относительно дозиметрического столба, который показал ему Гриша. Столбы стояли на земле на каждых двадцати пяти квадратных километрах. Антон отдалился от Гришиного — посреди вертолетной площадки — на семь-восемь. Стало быть, поля — граница, за которую лучше не соваться. Конечно же, псевдорадиоактивная зона обнесена красной колючей проволокой. Дальше — другой мир, зона действия другого столба.

Дозиметрические столбы были загадкой, о которую расшибало мозги не одно поколение. Промышленность почти не производила прочных, качественных вещей. Только эти черные, из неизвестного металла столбы радиационного контроля стояли несокрушимо и, похоже, вечно. Одни ученые склонялись к мысли, что они были сделаны в эпоху тоталитаризма. Но та эпоха была экономическим и политическим позором человечества. Она прославилась грубым атомным оружием, но никак не тонкими высокими технологиями. Да и сам тоталитаризм распространялся далеко не на всю планету. Столбы же стояли в шахматном порядке по всей территории. Другие ученые полагали их подарком внеземной цивилизации. Третьи возражали — с чего это внеземной цивилизации делать идущему дорогой свободы и демократии человечеству какие-то подарки. Свобода и подарки — вещи несовместные. Столбы изготовлены на секретных военных заводах страны.

…Когда после избиения врачей в город вошли войска, обезумевшие танкисты вздумали в упор расстрелять дозиметрический столб. Помнится, они еще надели на него белый халат: «Ну, б… негр, вылитый черный доктор!» Танкисты стреляли в упор, извели весь боезапас, в ближайших и дальних домах вылетели стекла. Столб стоял как вкопанный, снаряды не оставили на нем ни царапины. Водила попер на столб гусеницами. Танк перевернулся, загорелся. Пьянущий водила едва успел выползти…

Антон подумал, что слишком долго топчется на открытом пространстве. Вдруг почудилось, что за полями, за штрихом колючей проволоки, на едва различимой опушке леса вытянули дула зеленые, в накладных, отражающих снаряды брусках танки, трепещут на ветру коричневые, цвета запекшейся крови, палатки. У военных оптика, — конечно же, они его видят! Как и он их — через оптику страха. Оптику осторожности, слегка поправил себя Антон. Встречаться с военными не хотелось. У него нет документов, они расстреляют его на месте! Антон сам не заметил, как побежал. Он бежал до тех пор, пока оптика страха — или осторожности — не перестала искажать картину мира.

Гриша объяснил, что возле поваленной бетонной опоры через стену надо перелезть и идти вглубь — там центр поселка.

Антон посмотрел на солнце. Он шел на запад. Было время, существовали специальные приборчики — компасы — они безошибочно указывали направление. Но после принятия закона об унификации природных условий и климата компасы исчезли. Отныне разницы между Севером и Югом, Востоком и Западом не существовало. Помимо этих самых компасов, люди раньше ориентировались на местности при помощи географических карт. Учитель на уроке истории рассказал, что во время последней войны против тоталитаризма, когда народы перекатывались по лицу земли, как приливы и отливы, все карты в одну ночь были сожжены. Остались только у военных и гражданского начальства. Карты вносили в жизнь хаос и распад. Всякая сволочь узнавала, где большие богатые города, не тронутые войной, определяла по компасу направление и ломила туда, сметая кордоны. А после окончательной победы над тоталитаризмом, объяснил учитель, повсеместное утверждение в стране свободы и священного права частной собственности привело к невиданному взлету технической мысли. Были установлены дозиметрические столбы. Всякая необходимость в примитивных приборах и географических картах раз и навсегда отпала.

Антон подумал, что неплохо было бы ему составить подробнейшую карту инвалидной территории. Он уже считал ее своей священной частной собственностью.

Путь к центру поселка пролегал через самый настоящий лес. Поля, дороги, остатки строений пока еще сдерживали наступление нового, населенного обретшими плоть и кровь призраками, леса. На дереве сидела птица. Вне всяких сомнений, она видела Антона. Он поднял камень. Птица не бросилась на него, не попыталась пронзить острейшим клювом. «Наверное, отвыкла от людей», — подумал Антон. Сквозь разреженные зеленые кроны солнце просеивалось как сквозь сито. Антон снял ботинки, пошел по траве босиком. Он знал тишину опасности, естественно переходящую в тишину могилы, но доселе не ведал тишины покоя.

Не упуская из вида птицу, Антон опустился на траву, прислонил голову к теплому стволу. Он был в относительной безопасности, у него была еда, он был совершенно один. Всю жизнь ему не хватало одиночества. Всю жизнь он ходил среди себе подобных с напряженной спиной. Антон чувствовал себя значительно увереннее, когда спина была защищена — стеной, забором, в редком случае другой, дружественной спиной. Тогда в нее не могли внезапно всадить нож или любой другой заточенный предмет. Временами Антон уставал от собственной жизни, которую было необходимо постоянно защищать. «Настоящее одиночество, — подумал Антон, — это когда нет необходимости защищать собственную жизнь. Оно, увы, недостижимо. Им наслаждается один лишь Бог».

Трудностей с устройством в новой одинокой жизни пока не предвиделось. Антон мог поставить шалаш, вырыть землянку. Если ему покажется, что на земле небезопасно, он устроится на дереве в плетеном подобии гнезда, которое не протаранит острым клювом никакая птица. При наличии необходимых стройматериалов, которое обеспечивали развалины, ему было вполне по силам сложить подобие каменного дома. Антон не боялся работы, умел делать все необходимое: ловить зверей и птиц, свежевать и ощипывать тушки, солить и завяливать мясо, выделывать шкуры, шить одежду, выращивать овощи, гнать самогон, класть печи, чинить крышу, воровать и торговать. Чему-то его учили в школе, но многому он незаметно выучился сам.

Антон дважды на гибких бесшумных ногах обошел центр поселка, но следов бабули — вообще никаких следов — не обнаружил.

В поселке не осталось ни одного целого дома. Да если бы и остался, Антон не стал бы в нем жить. Нет ничего проще, чем взять человека в жалком домишке с дверями и окнами. Необходимы максимально возможное углубление в землю, крепкие стены, узкий, как горло, легко перекрываемый вход, один, а лучше два, запасных выхода. Главное же, жилище должно быть абсолютно невидимым как с земли, так и с воздуха.

Антон перебрал и отверг множество вариантов, прежде чем выбрал подходящий — в углу поселка. Отсюда в два прыжка можно было допрыгнуть до стены, от стены же легко уйти в овраг, где в ядовитых испарениях преследователи не смогут его догнать. Овраг был не самым безопасным местом, но больше Антону бежать было некуда.

Под домом обнаружилась невероятно захламленная, видимо, успевшая побыть бомбоубежищем, котельная. У нее было три неоспоримых достоинства. Она была под землей. В ней было сухо и тепло. А также наличествовало вентиляционное окошко, позволяющее просматривать узкий сегмент прилегающего пространства. Прорыть дополнительные экстренные выходы было делом времени.

Два дня Антон в поте лица чистил, просушивал котельную. На третий привез на тележке от инвалидов провизию, кое-какие инструменты, канистру с керосином.

Гриша, убедившись, что Антон окончательно отделяется, заломил за инструменты и керосин несусветную цену. «Я уже ходил к границе, поставил два капкана на баб», — с трудом убедил его слегка снизить цену Антон. Впрочем, он без большой жалости расстался с новенькими хрустящими рупиями.

Про великую созидательную миссию денег в обществе не уставали писать в газетах и говорить по радио. Наверное, в больших городах, в столицах провинций деньги и впрямь созидали. В мире, где существовал Антон, деньги оказывались ненужной помехой в отношениях между сильными и слабыми. Иногда за деньги можно было что-то купить. Но гораздо вернее было взять это с помощью оружия. Человека с оружием уважали. На человека с деньгами смотрели как на чудака, который вместо того, чтобы немедленно приобрести оружие, ходит с бумажками. «ДЕНЬГИ — НЕОТЪЕМЛЕМАЯ СОСТАВНАЯ ЧАСТЬ СВОБОДЫ», — вспомнил Антон лозунги в школьном вестибюле. «ЗАРАБАТЫВАЯ ДЕНЬГИ, ЧЕЛОВЕК ОБРЕТАЕТ СМЫСЛ ЖИЗНИ». И подпись: Мечислав Гроб. Другие изречения этого же автора, помнится, украшали стену в кабинете экономики: «ДЕНЬГИ ДЕЛАЮТ СВОБОДНЫМ. ДЕНЬГИ — УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ НАШЕЙ ЭПОХИ. ДЕНЬГИ ИЗБАВЛЯЮТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОТ РАБСКОГО НЕПРОИЗВОДИТЕЛЬНОГО ТРУДА». «Но не от гроба», — дописал кто-то. Антон пытался дознаться у учителя экономики, кто такой этот Мечислав Гроб? Учитель ответил, что Мечислав Гроб был главным казначеем страны во времена последнего торгового бума. «И что с ним стало?» — поинтересовался Антон, предчувствуя недоброе. «Враги рынка сожгли его живьем в железной бочке с акциями и ассигнациями, — ответил учитель. — Это был святой мученик во славу монетаризма и экономической свободы».

— Гриша, если я встречу эту старуху, что мне с ней делать? — спросил, уходя, Антон у старшины инвалидов.

Гриша, блеснув на солнце спицами, скользнул по наклонным желобкам в кладовку, вернулся с банкой консервов.

— Передай ей от меня! — бросил банку Антону.

Тот окончательно уверился, что Гриша спятил. Мало того, что отсылает неведомой старухе банку консервов, так еще надеется, что Антон передаст.

Побросав инструменты в мешок, Антон увидел Теллера, волочащего из леса длинную железную трубу. Труба пролежала в земле не один год, а потому сама была как земля — грязная, вонючая, в свисающих космах мха. Антон опустил мешок, подошел к Теллеру, помог донести трубу. Теллер не выразил ни малейшей благодарности, даже не пробормотал на диалекте «Данке шен».

Антон вскоре совершенно освоился в котельной, и единственное, о чем мечтал, — чтобы ничто не нарушало его счастливую жизнь. Он потерял счет дням. Пожалуй, впервые в жизни труд приносил что-то похожее на радость — на чужих развалинах он строил свой дом.

Антон обследовал поле за стеной. Осенью там вполне можно будет собрать по колоску треть мешка пшеницы. Агроном-ветер засевал брошенные поля злаками и плевелами, цветами и сорняками, корнеплодами и ягодами. Предстоял кропотливый поиск нужных для огорода семян. Пока что Антон приносил с широко раскинувшихся полей кое-какую твердо вставшую на путь одичания, но пока еще годную к употреблению зелень.

Возле одной из дач Антон обнаружил кустики табака, любовно взрыхлил под ними землю. Часть листьев положил сушиться на железной пластине в котельной. Позаботившись о куреве, Антон поставил бродить в очищенном от ржавчины чане брагу из одуванчиков. Она быстро принялась в тепле, бурно задышала под крышкой, замутилась плесенью.

Буквально из ничего Антон склепал самогонный аппарат. Осталось только решить проблему змеевика.

Обследуя развалины, он обнаружил немало книг с окаменевшими, заплесневевшими обложками, частично выдранными страницами. Книги определенно использовались для растопки печей и под самокрутки. В собственной котельной под дерюгой Антон наткнулся на целый ящик книг, разложенных по непонятной ему системе.

Все мало-мальски сохранившиеся книги он сложил в углу, но к систематическому чтению пока не приступил. Это было очень тяжелое занятие. Многих старых слов Антон не понимал. От чтения мелких строчек быстро уставали глаза, начинала болеть голова.

Теплыми летними вечерами Антон подолгу сидел на неизвестно как сохранившемся крыльце. Он мазал лицо и руки брагой, охочие до его крови комары не так досаждали. В небе появлялись звезды. Ночью отчетливо ощущалась невозможная космическая чистота воздуха, пронзительно контрастирующая со зловонным, населенным призраками болотом.

Антон смотрел на звезды и с изумлением чувствовал, что ему не хватает слов, чтобы разобраться в своих новых переживаниях. Для старых переживаний слов хватало — они, как и слова, были просты и конкретны. Звезды одновременно были близко — он их видел — и в то же время бесконечно далеко — он никогда не узнает, что там. Это вызывало смутную тоску, словно он был предназначен для чего-то большего, чем просто прожить короткую жизнь, защищая спину, и умереть в мгновение, когда про эту самую спину забудет. Содержание тоски не отливалось в форму слов. Так же, как и совершенно необъяснимое сожаление о людях вообще, хотя вряд ли кто-нибудь из этих людей, глядя вечером на звезды, пожалел бы самого Антона.

Книги были старые — с черточками, закорючками между словами. В тех, по которым учился Антон, остались только точки в конце предложений. Он наугад перелистывал страницы — там шла речь о временах и людях давно канувших. Это роднило то, о чем писалось в книгах, со звездами. Они одинаково существовали — не существовали. Чем дольше Антон над этим думал, тем очевиднее ему становилось, что он вне вечной — звезды, книги, наверное, чего-то еще — стороны существования. Ему хотелось переступить грань, но он не ведал пути. Это было вне известных и понятных ему слов и дел, это было вроде радиации — невидимой, но пронизывающей. Только в отличие от радиации настоящей, не убивающей тело, а тревожащей душу.

В одно из таких сидений он увидел вдали слабенький огонек. Взгляд Антона заметался между звездами и огоньком. В небесах было слишком величественно, безнадежно просторно для человека. На в общем-то тоже достаточно пустынной земле было тесно и неуютно от равнодушного, жестокого порядка. Антон легче легкого отпал от вечного, сам не заметил, как очутился в лесу на пути к огоньку. В руке — доведенная до ума дубина, конец которой он утяжелил свинцом, оснастил острыми шипами. По мере приближения Антон установил, что огонек — хитрый, гнутый, как сабелька, то есть костерок горел под прикрытием, увидеть его можно было только с земли, да и то под определенным углом.

Подкравшись еще ближе, Антон убедился, что костерок запалил великолепный мастер светомаскировки. С двух сторон греющегося, а быть может, помешивающего что-то в котелке мастера защищала сходящаяся прямым углом стена. Зайти спереди Антон не решился. Он бы в этом случае не увидел ничего. Зато мастер — все как на ладони. Если он с оружием — а с чего это ему быть без оружия, допустим, без арбалета, — ему проще пареной репы послать Антону в грудь каленую стрелу. Бессмысленно было и красться вдоль стены. Там сухие ветки, обязательно хрустнет под ногами. Оставался единственный путь — поверху, по стене.

Это был плохой путь.

Стена была узка, волниста, как зазубренное лезвие. Антон только начал движение, а уже сбил в кровь колени, разорвал единственные, не имеющие цены штаны. Висящая на поясе, доведенная до ума дубина цеплялась за стену, как якорь корабля за дно моря.

Антон чуть не задохнулся от ярости, когда, наконец, разглядел, ради чего порвал штаны, — дремучую старуху в разноцветных лохмотьях, мирно покуривающую у забранного в жестяные доспехи костерка. Лохмотья шевелились на ветру, старуха напоминала кучу сгребённых осенних листьев. Еще Антон успел рассмотреть, что старуха — белой расы, у нее прямой нос, довольно ровно подстриженные седые волосы, выцветшие голубые глаза, а на голове вязаный колпак.

Он вдруг понял, что вся его крадучая предосторожность тщетна. Старуха давно повернула жестяной козырек над огнем, свет сместился в сторону, тень скрючившегося на острой стене Антона четко легла на подсвеченную стену. Старуха смотрела на стену, как на экран. На экране Антон как будто скакал верхом на недавно исчезнувшем животном — лошади. Он был вынужден признаться себе, что всадник из него никакой.

— Спускайтесь, молодой человек, — услышал он довольно молодой и, как ни странно, насмешливый голос. — Могли бы подойти проще. Как-никак соседи, чего вы стесняетесь?

Антон попытался продвинуться вперед, потерял равновесие, чуть не свалился. Чтобы удержаться, пришлось перебросить дубину из одной руки в другую.

— А… понимаю, — покосилась на свистнувшую в ночном воздухе дубину старуха, — решаете вопрос из категории вечных: огреть меня или нет? Позвольте полюбопытствовать: за что?

Антон, затрещав штанами, не спрыгнул, а скорее рухнул со стены, едва не напоровшись на шипы доведенной до ума дубины.

По одной фразе, по тому, что старуха назвала его на «вы», он догадался, что она из культурных.

…В младших классах у него была такая учительница, только, естественно, моложе. С культурными было интересно и познавательно. Но они были очень слабые, не боролись за жизнь, а потому особенно не задерживались в ней. Антон не помнил, как звали его первую учительницу. Зато запомнил ее сожалеющий взгляд, когда он во время прогулки прибил палкой звереныша. «Он ведь совсем маленький, Антон, — сказала учительница, — он живой, а все живое хочет жить. Зачем ты его?» «А вот ты, — быстро подумал маленький Антон, — жить не хочешь!» И как в воду смотрел. Через год нервный старшеклассник всадил ей в горло заточенный напильник. В воспитательных целях — школа как субъект демократического права имела свой собственный суд — его повесили на школьном дворе. «Зачем ты, гад, это сделал?» — поинтересовался председатель суда, он же директор. «Такие, как она, не должны жить, — убежденно ответил смертник. — Я хотел уколоться, а она… так на меня посмотрела… Кто дал ей право так на меня смотреть? Я свободный гражданин в свободной стране, какого черта она посмотрела на меня, как будто я…» — «Что ты?» — уточнил директор. Он, казалось, должен был привыкнуть к таким вещам, но всякий раз — видимо, в воспитательных целях — изображал удивление и негодование. «Она сказала: «Несчастный ребенок…» — пробормотал старшеклассник, и как будто даже слезы появились у него на глазах. «Ты не несчастный ребенок, — подвел итог директор, — ты урод и преступник. Вешайте его, ребята!» — махнул рукой добровольцам экзекуторам. Те потащили приговоренного на школьный двор, повесили играючи, с первого раза. «Учились бы так, сволочи!» — покачал головой директор…

— Не знаю, улучшит ли это мою репутацию в ваших глазах, — сказала старуха задумавшемуся Антону, — но у меня почему-то желания огреть вас дубиной по голове не возникало.

— У тебя? Меня? — чуть не лишился дара речи от ее наглости Антон.

— Я засекла вас в первый же день, как вы пожаловали от инвалидов. Вы поселились в котельной под домом с колоннами.

— С колоннами?

— Когда-то он был с колоннами, — объяснила старуха. — Они давно рухнули. Вы к этому Tie имеете ни малейшего отношения. Местечко довольно сухое, теплое. Вы сделали неплохой выбор. Я держала там книги, свою, так сказать, библиотеку. Мне не жалко, пользуйтесь. Когда много лет читаешь и перечитываешь одно и то же, возникает ощущение, что ходишь по кругу, что все это с тобой уже было, и не раз. Deja vu, — добавила на бискайском, что ли, диалекте. Антон понял: что-то там уже она видела. — Даже когда читаешь Библию… Да, даже Библию. Ветхий Завет, Новый Завет… — покачала головой. — Вы хотите мне возразить?

Антону случалось заглядывать в Библию, но у него не возникло ощущения, что он что-то уже видел и ходит по кругу.

Вероятно, просто не успевало возникнуть, так быстро он захлопывал Библию.

— Замкнутые круги рано или поздно размыкаются, — заметил он. — Кроме разве лишь одного, — добавил значительно. Пусть старуха подумает над его словами.

— Вы совершенно правы, — внимательно посмотрела на него старуха. — Один раз Бог разомкнул круг, взяв на небо возлюбленного Сына, в другой — как-то странно разделил людей. Одним дал рай почти, что в преисподней. Другим устроил эту самую преисподнюю на живой земле, то есть почти, что в раю. Я стараюсь понять промысел Божий, но этот круг мне не разомкнуть.

Антон молчал. Слушать старуху было все равно что читать книги или смотреть на звезды.

— Кстати, с трубой вы поступили очень остроумно, — заметила старуха, выказав себя еще и практиком-домоустроителем.

— Ты… была у меня?

— Была, — кивнула головой старуха, — хотя, признаюсь, не очень-то это хорошо — приходить к человеку, когда он спит…

— Как ты вошла? — Антону редко доводилось встречать таких старых людей. А то, что старуха была культурной, то есть, по всей видимости, не держалась за жизнь, — вообще в голове не укладывалось. Как ей удалось дожить до таких лет, где она ходила?

— Вы имеете в виду смешные ловушечки на входе? — помешала кочергой дышащие угольки старуха.

Антон угрюмо промолчал. Он не считал свои ловушки смешными. Но то обстоятельство, что древняя куча мусора легко их преодолела, делало их именно таковыми.

— Вы скорбите о несовершенстве ловушек, — прочитала она его мысли, — но почему-то не любопытствуете, какова была цель моего посещения? Вы мыслите недостаточно функционально, молодой человек.

Антон едва сдержался, чтобы не надеть раскаленный жестяной доспех костерка старухе на башку. Пусть бы бежала с песней к воде. Но тут же припомнил, что утром пересчитывал банки с консервами — все были на месте. «Неужели отсыпала муки?» — стиснул кулаки Антон.

— Я приходила за книгой, — строго посмотрела на него старуха. — Вот, — извлекла из объемистого с бахромой, похожего на индейский, мешка возле ног заплесневевший том. — Собиралась на днях вам вернуть. Больше эта книга мне не понадобится. Единственная просьба: не употребляйте ее на курево или растопку.

— За книгой? — Антон с недоумением принял из скрюченных, как сучья, рук старухи светящийся том.

— Да-да, за книгой, — с достоинством подтвердила старуха, набила трубочку табаком из кисета, раскурила горящим прутиком.

Ноздри у Антона сделались как трубы. Он не мог ошибиться — это был настоящий табак, причем табак отличный.

— Я тоже сушу, — тихо сообщил он.

— Вы рвете листья у голубой дачи, — прищурилась на него сквозь дым старуха, — я сажала там табачок пять лет назад. Потом я вывела новый сорт, такой же крепкий, но более ароматный. Старый, должно быть, одичал. Не советую его курить, он дерет горло. Угощайтесь, — распустила веревку на кисете.

Антон просунул в кисет всю руку. За такую горсть в школе отдавали два пакета сухой каши. Вторая рука машинально раскрыла книгу, нащупала страницу.

— Мы же договаривались… — огорчилась старуха.

— У меня нет с собой бумаги.

Старуха, вздохнув, извлекла из мешка вторую трубку.

Антон с удовольствием закурил. Мысленно он примирился с пребыванием старухи на белом свете. В этом было даже что-то забавное. Табачок превзошел все его ожидания. Антон раскрыл заплесневевший светящийся том, ради которого старуха совершила опасное ночное путешествие. Ловушки могли переломать ей ноги. Проснись Антон, когда она шарила в темноте, он бы, не раздумывая, убил ее.

— «Дон Кихот», — произнес вслух решительно ничего не сообщающее ему название. В нем заключалась сухость, как в табачном листе, перед тем как его разотрут в порошок. Антон попытался хоть что-то прочитать в неверном свете костра. Строчки прыгали, витиеватые трудные слова тонули в странице вместе со смыслом. «Хорошо бы, — мелькнула мысль, — она допустила меня до своих табачных грядок». — Дон Кихот, — повторил он. — Это река?

— Река?

— Река, я проходил в школе.

— Была река Дон, — сказала старуха, — но она давно исчезла в песках. Дон Кихот — не река, это человек.

— Индеец? — предположил Антон.

— Почему индеец?

— Белые, черные, желтые — все мрут, — объяснил Антон, — только красные крепнут. Уже есть города, где одни индейцы. Радиация, химия, чума — им все нипочем. Другой состав крови.

— Дон Кихот не индеец, — сказала старуха.

Антон поднялся. В общем-то ему не было дела ни до реки, ни до индейцев, — по крайней мере, пока они здесь не появились, — ни до человека по имени Дон Кихот. Не индеец, и черт с ним!

— Спокойной ночи, — сказала старуха. Она по-прежнему сидела у костра, только теперь смотрела не на Антона, а в темноту.

— Гриша велел передать тебе банку консервов, — с болью выговорил Антон, — можешь завтра зайти взять.

— Благодарю, — она даже не пошевелилась, как будто консервы не представляли для нее ценности.

— Мы еще поговорим об этом… Доне… Старуха молчала.

Антон пожал плечами. Ресурс его дружелюбия иссяк. Ему казалось, она должна была обрадоваться. Он еще раз оглянулся, но вокруг была тьма. Старуха словно проструилась вместе с синим дымом от погасшего костра вверх по стволу дерева, растворилась в ночном небе. Она была не только мастером светомаскировки, но и мастером внезапного исчезновения.

4

Первые дни он брал воду в речке за стеной, затем кипятил. Вода была мутной, отдавала болотом. Старуха показала едва заметный, пульсирующий родник в лопухах. Вода растекалась под лопухами невидимой лужицей, и казалось, нет здесь никакой воды, лишь дрожат в воздухе два кирпича, но кирпичи-то как раз и дрожали в воде, обозначая родник.

В красно-коричневых лохмотьях старуха стояла над потайной водой, как осеннее дерево.

— Если я набью тебе зверей на шубу, что ты мне дашь? — спросил Антон.

— Хочешь, засолю мясо? — предложила старуха. Звериное мясо изначально представляло из себя свежую, если, конечно, она может быть свежей, падаль. Природа и здесь держала Homo sapiens в черном теле. Не сильно отличалось по своим достоинствам от звериного и синее волокнистое мясо птиц. Оно годилось в пищу только после многочасовой варки с непрерывным подливом воды.

Рано или поздно консервы закончатся, подумал Антон, придется переходить на то, что есть. Консервы делали из мяса свиней. Их разводили на фермах вблизи больших городов. По слухам, это были домашние животные, сплошь состоящие из мягкого розового мяса. Там, где жил Антон, никто отродясь не видел живых свиней.

— У меня есть хорошая бочка, — сказала старуха, — и специальные травы — они отбивают привкус.

— Логично, — согласился Антон. — За мной шкуры, за тобой мясо.

— Кооперация, — подмигнула старуха, — альфа и омега высокой производительности труда.

Антон забыл, что означает слово «кооперация», насчет «альфа и омега» знал из Священного Писания: «начало и конец». Там что-то было и про железных птиц. Антон подумал, что насчет птиц сбылось, а вот насчет высокой производительности труда не очень.

На заводе, где они два дня в неделю работали после дневных занятий, висел лозунг: «В РАЗДЕЛЕНИИ ТРУДА ЗАЛОГ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СВОБОДЫ И ЭФФЕКТИВНОГО ПРОИЗВОДСТВА!» Действительно, каждому поручали какую-нибудь одну операцию. Антон, к примеру, сверлил дырки в железных пластинах. Неужто дырки и были залогом экономической свободы и успешного труда? Проходя однажды мимо мусорных контейнеров, Антон увидел, что они переполнены пластинами с дырками.

Антон вернул старухе временно одолженную трубку, выдолбил себе собственную в два раза больше. Старуха показала место, где сушила табак. Антон смешивал ее табак с одичавшим ее же — смесь пробирала до судорог, от нее кружилась голова.

В подвальчике поспевала одуванчиковая брага. Самогонный аппарат был готов к работе. Отсутствовал только змеевик. Антон забеспокоился: брага была как невеста на выданье, жениха же — змеевика — не было как нет. Он обошел все дачи — ничего подходящего. Ничем не могла ему помочь и природа — она не производила огнеупорные змеевики естественным путем. Антон решил переговорить со старухой. Не могла же она все эти годы не пить. О том, что не могла, наглядно свидетельствовал се нос с фиолетовыми прожилками. Если у старухи нет змеевика — она точно из другой страны. Из той, где самогон гонят без змеевиков. Но Антон знал наверняка, что такой страны нет и быть не может.

— Когда человек воодушевлен, ему хочется действовать, — заявила Антону старуха. — Сначала на пользу себе, а там и ближнему. Но этой деятельности можно положить предел, отняв у человека идею.

«Змеевик», — предположил Антон. Он знал великое множество совершенно безыдейных способов положить предел воодушевленной деятельности отдельно взятого человека на пользу себе или ближнему.

— Человек один не может ничего! — воинственно продолжила старуха. — Когда человек изначально, всегда и везде — по закону — один, получается такая страна, как ваша.

Антон внимательно посмотрел на старуху. Ругать страну, правительство, экономику, законы и прочее не возбранялось никому. Покушение на свободу слова считалось преступлением.

В школе объясняли, что есть преступники, просто совершающие уголовные преступления, и есть — произносящие при этом разные, на первый взгляд не лишенные смысла слова, вроде того, что один человек не может ничего, что хорошо бы взять у каждого по способностям, а дать по потребностям, отменить деньги — пусть каждый берет что хочет и сколько хочет и т. д. и т. п. Они пытаются заинтересовать развесившего уши, объясняли в школе, и некоторые им верят, вместо того чтобы задуматься: что, собственно, могут предложить эти больные и ущербные люди мне, гражданину страны, где экономическая, личная, сексуальная и любая другая свобода — основной закон жизни? В годы тоталитаризма ими предводительствовал вождь, солдаты которого вырывали у своих жертв печень и съедали сырою, запивая тростниковым ромом. Поэтому каждый, кто хочет к ним идти, должен сначала проститься со своей печенью. В свободной стране каждый может идти куда хочет. Впрочем, выгрызание печени, так сказать, бытовой каннибализм — это их физический идеал. Они запрещают людям мыслить. Заставляют бесплатно трудиться. Они не верят в спасительно-созидательную миссию денег. Запрещают иметь и применять оружие. Если они кого и вытаскивают из-за колючей проволоки, то только для того, чтобы немедленно вырвать у него печень!

Иногда их называли коллективистами, иногда тоталитаристами, иногда еще как-то — Антон запамятовал. Если бы об этом писали в газетах, трубили по радио, он, может, и усомнился бы. Но не писали, не трубили. Как, впрочем, и не запрещали обсуждать эту тему. Пожалуйста, обсуждай. Да только как и с кем? Антон ни разу не видел живого тоталитариста-коллективиста. В новейшей истории страны, правда, был эпизод, когда несколько тоталитаристов-коллективистов пробрались в правительство и чуть было не парализовали промышленность, запретив выпускать какие-то очень важные акции. Ответом было восстание держателей ценных бумаг, переросшее в гражданскую войну, в результате которой «теневой тоталитаризм», так, кажется, его называли, потерпел сокрушительное поражение. Недобитым мерзавцам, впрочем, вскоре была объявлена амнистия.

«Неужели ей не дает покоя моя печень?» — покосился на старуху Антон. Она в общем-то не походила на злодейку. У нее уже была возможность придушить ночью Антона. Она же всего-навсего уволокла заплесневевшего «Дон Кихота», которого потом же и вернула.

— У меня созрела брага из одуванчиков, — как бы между делом заметил он, — надо перегнать. У тебя есть змеевик?

— Свобода, тоталитаризм — всего лишь термины, обозначающие некие идеи, — словно не расслышала его старуха. — Пока существует человечество, ни одна из них не может ни окончательно победить, ни окончательно сдаться. Разве только обе могут окончательно выродиться. Если слишком долго и всерьез насилуют — претворяют в жизнь — один лозунг, скажем «свобода», другой — противоположный не столько по смыслу, сколько по звучанию, — неизбежно превращается в сладкий сон. И наоборот.

— Ты хочешь сказать, сны возникают из воздуха, из ничего? Как ответ на претворение в жизнь каких-то идей?

— У меня есть настоящий стеклянный змеевик. Вот мой ответ на твое стремление претворить в жизнь идею одуванчикового самогона.

Благая весть о змеевике бесконечно обрадовала Антона.

— Я не очень понял насчет двух идей, — сказал он, посчитав бестактным немедленно заканчивать беседу, хотя Антону не терпелось пустить змеевик в дело. — На земле одна страна, люди живут по одним для всех законам. Неужели где-то есть идиоты, по своей воле отказывающиеся от свободы?

Старуха надолго задумалась. Антон не понимал, чего он такого сказал, чтобы так долго думать? Подул ветер. Старуха качнулась над родником, как самое настоящее дерево. Антону показалось, лохмотья зашуршали на ней, как листья.

— Когда две идеи сосуществуют в едином мире, — очнулась наконец старуха, — это в общем-то естественно. Это движение, развитие, борьба, взаимопроникновение и так далее. На этом стоит мир. Но Бог зачем-то непроницаемо разделил мир на две неравные части, химически очистил обе идеи от примесей, как бы заставил их вариться в несообщающихся сосудах — большом и малом, зеленом и белом. Сейчас белый позеленел, а зеленый, похоже, почернел, как ночь.

— Ты лучше скажи, в каком из сосудов больше жратвы и вещей — в позеленевшем белом или в почерневшем зеленом? — усмехнулся Антон.

— Жратвы и вещей всегда больше там, где меньше людей, — ответила старуха. — Чем больше у людей жратвы и вещей, тем почему-то им меньше хочется размножаться.

— Почему? — Антон почувствовал, что старуха права.

— Когда мало жратвы и вещей, люди ропщут на изначальное несовершенство Божьего мира. Когда жратвы и вещей достаточно, их начинает мучить страх от осознания собственного несовершенства. Они открывают ад в самих себе. Персональный, субъективный ад пронзительнее ада общественного, объективного.

— Да веруешь ли ты в Господа? — Антон вспомнил, что коллективисты — отъявленные безбожники. Нормальные свободные люди могли верить в Бога, могли не верить — это было личным делом каждого. Эти же воинственно не верили и, по слухам, распинали на крестах религиозных людей.

— Верую, — твердо сказала старуха. — Кстати, отчасти поэтому я здесь. Но вынуждена тебе признаться: с каждым из оставшихся мне дней верую все меньше.

— Почему? — спросил Антон.

— Он никогда не признает своих ошибок, — вздохнула старуха. — Следовательно, Он конечен. Он имитирует бесконечность, приписывая Своею волею правильные ответы к Им же Самим неверно составленным уравнениям. И наоборот. Это нечестно, — прошептала старуха.

Может быть, Антону показалось, что на глазах у нее появились слезы.

— Но зачем Он это делает? — Антону грех было жаловаться на Господа. Бог пока относился к нему неплохо. Однако в глубине души Антон не мог не согласиться со старухой. Свобода свободой, но свобода не хлеб, одной свободой сыт не будешь.

— Не знаю, — честно ответила старуха. — Я обязательно у него спрошу. Думаю, что скоро.

«Я все равно не узнаю, что Он тебе ответит», — подумал Антон. Странные старухины слова; дозиметрический столб, показывающий радиационное заражение там, где его нет; сытые инвалиды; чистый родник; настоящий лес — все требовало объяснений. Еще недавно Антону казалось: он сам творит свою жизнь. Сейчас открылось: он случайно угодил в некое междумирье, происхождение которого от него сокрыто. Старуха, вне всяких сомнений, знает, но захочет ли объяснить?

— Ты не могла бы говорить проще? — предложил Антон.

— Я говорю проще некуда, — пожала плечами старуха.

Антон встречал в своей жизни не очень много старух. И никогда не встречал старух, столь уверенно, если не сказать, дерзко разговаривающих с людьми, которые физически их сильнее. «Нет, она не из учителей, — подумал Антон, — учителя младших бьют, а старшеклассников боятся. Кто же она?»

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Елена, — с трудом произнесла старуха. — Я уже забыла, как звучит мое имя.

— Я бы не стал утверждать, что оно очень редкое, — заметил Антон. Он подумал, что все было бы гораздо проще, если бы тоталитаристы носили имена «Съем твою печень» или «Оторву тебе яйца». И еще подумал, что, наверное, их немало среди индейцев. Антон знал одну скво по имени «Прекрасная идея». У нее были татуированные ляжки, для нее не имело принципиальной разницы с кем и когда спать. И в классе с ним учился «Победитель свободы». На уроках только и говорили, какая хорошая штука — свобода, а тут на тебе — «Победитель свободы». И ничего, никто не требовал, чтобы он изменил имя.

— Теперь ты будешь слышать свое имя чаще. — Предстоящее получение змеевика сделало Антона вежливым и терпеливым.

Конечно, ему и раньше случалось всерьез задумываться о жизни. Наиболее предсказуемым следствием этих мыслей являлось неудержимое желание напиться, покурить конопли, нажраться таблеток, на худой конец дать кому-нибудь в морду. Размышлял Антон и об окружающих его людях, как было о них не размышлять? Тут обходилось без особого ущерба для здоровья. Несмотря на повсеместно торжествующую свободу слова, Антон взял за правило никогда никому не навязываться, никого ни о чем не расспрашивать и, в свою очередь, не распространяться о себе. Еще в детстве он решил, что рассказывать о себе — значит, терять силу. Хотя тогда было непонятно, какую такую силу терял маленький, как изработавшийся веник, Антон? Потом он догадался, что это сила одиночества. Все его должно было постоянно находиться при нем. Желательно в боевой готовности. Доверяясь кому-либо, он как бы разоружался, снимал доспехи, посвящал в технологию личного оружия, подставляя тем самым себя под возможные удары.

Меньше всего Антону хотелось, чтобы кто-то им управлял. Может быть, ему осталось недолго жить, но он прожил жизнь абсолютно свободным человеком, не знающим по имени ни одного члена правительства, так мало интересовало его это правительство. Единственная сила, пред которой он смирялся, — сила оружия, но это была естественная сила, такая, как голод, боль, сон или секс. Антон подумал, что если бы коллективисты вдруг подняли восстание, он бы до последней капли крови защищал свое право умереть, не признавая над собой авторитетов, право подчиняться одной лишь силе оружия и самому подчинять других силой оружия.

Старуха в изнеможении опустилась на траву. Антон испугался, что она отправится задавать Богу свой вопрос прямо сейчас и не видать ему змеевика как своих ушей.

— Елена, — спросил он, — выпьешь со мной вечерком?

— Если пригласишь, — равнодушно ответила Елена.

5

Змеевик давненько не был в деле. Антон тщательно промыл его родниковой водой. Стеклянный, он засверкал на солнце. На ладонях Антона задрожали многоцветные полосатые пятнышки. Они обещали большое веселье. Антон забавлялся, двигая ладонью, как бы заставляя их бегать по ладони. Светящаяся победительная яркость солнечных пятнышек находилась в возмутительном противоречии с суровой — ритуальной — сосредоточенностью Антона. То был порог между двумя мирами. Самогонное дело поднимало с одра умирающих, заставляло улыбаться мертвецов.

Пора было разжигать огонек, ставить чан с брагой, а Антон все не мог насмотреться на пятнышки, терял драгоценное время.

…Как и большинство граждан страны, он вырос в детском доме. В детские дома поступали младенцы от женщин, предпочитавших свободу семейным радостям, а также радостям одинокого материнства. Таким образом, первыми осмысленными воспоминаниями большинства граждан — и Антона в их числе — были: серое поле простыни, жесткие переворачивающие руки, решетка кровати, острый запах мочи, сосущее чувство голода.

В положенное время Антон поднялся на ноги, и мир значительно расширился. Он увидел нескончаемый барак, черные ряды клеток-кроватей, дощатый облупленный пол, белый потолок со свисающими на шнурах голыми лампочками. После каждого кормления звучала сирена. Тут же задергивались шторы. Надо было спать.

Однажды шторы на окне перед кроватью Антона задернули неплотно. Антон, как полагается, вытянул руки поверх одеяла, как вдруг что-то беспокояще-светлое опустилось на закрытые глаза. Антон пошевелился. Свет ушел, но на щеке как будто осталась большая сухая слеза. В отличие от настоящей слезы она не скатилась, а угрелась в уголке рта. Антон осторожно повернулся на бок, увидел радужный — не больше монеты — кружок на серой застиранной простыне. Он был невидимо связан с солнечным лучом, незаконно проторившим дорогу сквозь неплотно задвинутые шторы. Антон просунул ногу сквозь решетку, дотянулся до шторы, желая еще больше приоткрыть. Кружок превратился в овал, переместился с серой простыни на черную спинку кровати. Антон выпростал из-под одеяла ногу, овал пристроился на ноге. Антон впервые в жизни засмеялся. Тут же на кровать упала узкая, как от сточенного ножа, тень, жесткая рука больно шлепнула Антона, уложила как надо. Шторы задвинулись наглухо…

В темной котельной по змеевику побежали иные — огненные — блики. Змеевик был коридором, где происходило превращение вещества. Такие коридоры всегда взаимодействуют с огнем, они — преддверие ада. Антон знал, что такое ад, из старых книг. Ад был вечной смертью после смерти.

Антон не боялся смерти. Она давно стала частью его жизни, такой же, как работа, сон, секс или прием пищи. Когда он жил в бараке на черной решетчатой кровати, по утрам после сирены они обязательно должны были вставать и стоять, держась за спинку, пока их не осмотрят и не накормят. Антон поворачивался влево, вправо, видел вцепившиеся пары рук, серые шары голов над сплошной черной линией кроватных спинок. Но иногда среди голов случались пробелы. Над невставшим склонялись воспитатели. Кровать с грохотом укатывали по дощатому полу. Потом пустую возвращали на место. Вскоре на ней появлялся новый жилец.

И дальше — пока Антон учился в школе — жизнь и смерть шли рука об руку. Городишко был небольшой, но люди погибали в нем с механической последовательностью. Как поодиночке, так и массово — то инвалиды, то кочегары, оставившие среди зимы город без тепла, то медицинские работники. Это происходило независимо от воли людей. Внутри жизни как бы прорастал гнойник смерти, который вскрывался в назначенное ему время. Законы страны запрещали убивать. Каждый раз в город входили войска, наказывали виновных. Но все повторялось из года в год. Антон понял, что свобода, помимо всего прочего, еще и смерть, могущая выпасть кому угодно и когда угодно.

Антон вдосталь насмотрелся, как убивают и как умирают. Убивали с величайшим умением. Умирали, хоть и в мучениях, но скорее с досадой, нежели со священным трепетом. Никто не думал о предстоящем свидании с Господом.

Первая же капнувшая из змеевика капля первача разрешила все сомнения относительно одуванчиковой браги. Антон нацедил в плошку на донышко, поднес горящий прутик. Самогон обрадованно зашелся ровным фиолетовым пламенем. «Очередное превращение, — как если бы писал лабораторную работу, констатировал Антон. — Следующее — в моем сознании, когда выпью, и так далее, до бесконечности. Стало быть, змеевик вечен, он не кончается никогда».

Сняв пробу, Антон ощутил настоящее блаженство. Теперь оставалось лишь подкладывать дрова, наблюдать, как наполняется емкость, отслеживать, как вырабатывается брага, не допускать помутнения конечного продукта. Сколько раз доводилось Антону прежде гнать самогон, и всегда к концу процесса он или пребывал в беспамятстве, или непробудно спал.

Но сегодня все должно было быть иначе.

Антон с грустью посмотрел на ящик с консервами. Каждый день в нем появлялось очередное пустое гнездо. Антон пригласил Елену, — значит, угощать должен он.

Антон закончил с самогоном и сам не заметил, как в руках у него оказался проклятый «Дон Кихот». Когда он закончил главу, оконце в котельной было красным, как свежая опухоль. Солнце садилось. В последние дни книги сами прыгали Антону в руки. Он жалел, что не сжег их все сразу, как увидел. Книги, как бумажные мельницы, перемалывали его время. Антону приходилось жить по-разному. Но никогда не приходилось жить праздно. Размолотое время оседало пылью на привычных представлениях и понятиях. Они меняли очертания. Антону было не отделаться от ощущения, что книжно-временная пыль не то расслабляет его волю, не то направляет ее на некие новые, пока сокрытые в тумане, пространства.

Антон вышел на улицу. Облагороженные старым лесом развалины не выглядели омерзительными. По рваному серому бетону шла нескончаемая зеленая штопка. Воздух был прозрачен и свеж. Антон привык к тяжелому слоистому воздуху города. Он разрывал легкие, был насыщен запахами сожженного угля, помойки, химических отходов. Здесь же дышалось легко, воздух вообще не замечался. На открытых пространствах в красном закатном свете настоящие деревья отбрасывали длинные сиреневые тени.

Дальняя перспектива — с полями, линией леса, облаками, чем-то не очень ясным, может, небом, а может, рекой — порождала смутные чувства. Антону хотелось узнать, что там вдали. Но, к несчастью, он знал, что там вдали: забытая Богом Европа, санитарные кордоны, войска, колючая проволока, свобода. Непреложный факт, что случайный чистый мир, в котором он очутился, стопроцентно конечен во времени и пространстве, вызывал горечь и отчаянье. Антон прожил здесь не очень долго, но за это время привык к жизни сильнее, чем за предыдущие семнадцать лет. Он вдруг понял, что… боится смерти. Что ему будет жаль расстаться со своим новым жильем, родником, чистым воздухом, травой, деревьями, вечерним звездным небом, старухой Еленой, даже… нелепым Дон Кихотом, ворующим его время.

За спиной послышался шорох. Антон быстро упал на землю, успев выхватить нож. Он увидел серую шкуру, протащившийся по земле длинный голый хвост. Зверь не подозревал, что сегодняшний ужин — последний в его жизни.

6

Огненный солнечный полукруг, догорая, остужался в пограничной линии не то леса, не то реки. На прозрачную, очистившуюся сторону неба накатывалось бледное расплющенное колесо луны. С каждой минутой лунное колесо наливалось плотью. Сквозь густеющую плоть просматривались синие лунные суставы и вены.

Бутылка отменно остудилась в родниковой воде. Самогон обжег ледяным одуванчиковым огнем. Он как будто совместил в себе луну и солнце. Самогон был хорош, как все сделанное с душой. Его можно было употреблять, не запивая и не закусывая.

На самой высокой сосне Антон оборудовал наблюдательный пункт, соорудив в ветвях подобие дощатого настила. По желанию он мог стоять, сидеть, даже лежать в ветвях, оставаясь снизу невидимым.

Антон легко взобрался на сосну. Земля внизу и воздух вокруг слегка подрагивали. У него закружилась голова. Антон опустился на доски, некоторое время лежал лицом к небу, слушая тонкий свист ветра. Над инвалидным корпусом поднимался не то дым, не то туман. Над болотом стояла темнота. Светло было только над полями.

Со стороны света, не скрываясь, шла Елена, похожая сверху на самоходный, поставленный на попа ящик. Антон не сразу понял, что она несет на плечах раздвижной жестяной короб для маскировки огня. В видавшем виды закопченном железе культурная и безобидная Елена казалась Дон Кихотом этих мест.

Антон спустился с дерева.

Елена остановилась на холмике перед развалинами дачи. Травянистый, зачем-то вылезший из земли холмик-горб не давал Антону покоя, да только руки не доходили раскопать.

— Раскопай, — посоветовала ему Елена, — не пожалеешь. Правда, в хозяйстве не пригодится.

Поутру у родника Елена выглядела ветхой, истрепанной, как тряпка, о которую много лет вытирали ноги. Сейчас — под вечер — смотрела молодцом: на щеках румянец, в глазах огоньки. «Неужто так радуется пьянке? — удивился Антон. — Та, видать, еще старушонка…»

Елена сунула ему под нос банку, в которой что-то омерзительно и темно шевелилось.

— Гости должны приходить со своей закуской, — сказала Елена. — Свежие червячки с солеными речными водорослями. Не бойся, я их накопала в чистом месте.

— Я думал, это живое дерьмо, — усмехнулся Антон.

Несколько дней назад он соорудил из проволоки и мешковины пару ловушек, установил в пограничной реке. В одну попались сразу четыре ротана. В другую тоже попались, но прогрызли мешковину и ушли. Одного ротана Антон сварил, остальных повесил вялиться. На солнце ротаны как бы поджали хвосты, стремительно уменьшились в длине. Это была единственная, оставшаяся в земной воде рыба — страшная, как смерть, колючая, состоящая из огромной шишковатой головы мыслителя и короткого, тренированного тела-мышцы. У ротана была вечно разинутая, перманентно голодная пасть, готовая перемалывать хоть железо. Ротан уничтожал в воде все живое. Подъедал корни прибрежных деревьев, и целые куски суши обрушивались в реки. Поговаривали, что кое-где появились сухопутные ротаны, подстерегающие в прибрежных кустах людей, но Антон с такими пока не встречался.

— Хочешь, я принесу ротанов… — Антон с сомнением посмотрел на шевелящихся в водорослях, заживо засаливающихся червей. Не то чтобы он никогда их не ел — приходилось, — но лишь в крайних случаях. Если можно было обойтись без червей, Антон с удовольствием обходился.

— Это не от убожества или дурного вкуса, — объяснила Елена, — это деликатес. Живые черви и соленые водоросли — старинное тайское блюдо. Его подавали воинам. Сейчас подают только в ресторанах.

— Где здесь ближайший? — спросил Антон. — Я бы тебя пригласил.

— Думаю, до него не меньше десяти тысяч километров, — серьезно ответила Елена. — Я имею в виду настоящий ресторан, куда совершенно спокойно может зайти любой, чтобы поесть или выпить. А до ваших бандитских, где стреляют, конечно, значительно ближе. Я бы туда с тобой и не пошла.

«Да и меня бы туда не пустили», — подумал Антон. В городе, где он учился, был ресторан. Особым шиком считалось подкатить к нему на бронетранспортере. Два дня в неделю ресторан принадлежал бандитам. Два — государственным чиновникам, два — местным предпринимателям. Кому ресторан принадлежал в седьмой день недели, Антон не знал. Может быть, марсианам?

— Десять тысяч километров? — уточнил Антон. — Наверное, это в космосе.

Ему стало грустно, как будто он только что одолел очередную главу «Дон Кихота». Все стало на свои места. Елена — сумасшедшая.

— И какие же там рестораны?

— Каких только нет, — вздохнула Елена. — Дневные, вечерние, ночные, рыбные, вегетарианские, китайские, индийские, европейские, греческие, русские, винные, пивные, диетические, охотничьи…

— Расскажи, что тебе подавали в рыбном? — Антон подумал, что если черви — специфическое блюдо, то недовяленный ротан определенно из меню рыбного ресторана. — Или сначала выпьешь с дороги? Вообрази, что ты в самогонном ресторане… Где, кстати, был рыбный? В Америке? В Азии?

— На севере, на Земле Королевы Мод, — уточнила Елена. — Мне было девятнадцать лет, я училась в университете. Тогда шел… сто шестнадцатый, да, совершенно точно, сто шестнадцатый — в сто пятнадцатом был съезд — год. Ресторан стоял прямо посреди моря на разноцветных светящихся пластиковых сваях. Если поднимались волны, сваи тоже поднимались, ресторан как бы взлетал вверх. Это было очень красиво. Там вообще… — добавила после паузы, — все очень красиво, нечеловечески красиво… Я бы все отдала, чтобы еще раз увидеть белый дворец съездов… — закрыла глаза.

— Что тебе подавали? — Это было невероятно, но Антон не только верил ей, но как бы видел и себя — в белоснежном свитере, аккуратно подстриженного, белозубо улыбающегося девушкам, взлетающего вместе с неведомым рестораном на переливающихся огнями сваях.

— Мы не заказывали деликатесов, — покачала головой Елена. — Взяли салат из крабов, копченого угря, мидии, лобстера, немного белого вина…

— Елена, — спохватился Антон, — надо выпить, — налил в кружки. — Мы еще не пили с тобой за знакомство! — Проглотив самогон, потянулся было к выложенным на оловянную тарелку консервам, но не желая обижать безумную старуху, с полпути завернул руку с вилкой к банке с червями. Против ожидания он не рухнул со свай. Антон толком не разобрал — солона, кисла или сладка закуска, но, вне всяких сомнений, она оказалась лучше, чем он ожидал. Можно было не закрывать от ужаса глаза. Прежде, когда Антон заедал самогон хлебом или консервами, он испытывал ни с чем не сравнимую радость наполнения желудка. Сейчас… Антон не мог понять, что сейчас. Раньше единственной мыслью было снова выпить и снова закусить. Сейчас возникла необходимость в некоей паузе. В выпивке и еде открылось что-то помимо выпивки и еды.

— Елена, какой, к черту, сто шестнадцатый год? — спросил Антон, провожая взглядом красный, с каждой минутой сужающийся сегмент уходящего солнца. — На дворе две тысячи двести первый. Что ты там говорила про копченых угрей? Это все из учебников истории, Елена. На земле одна-единственная рыба — ротан. И я как раз завялил несколько штук. Не хочешь же ты сказать, что тебе сто с лишним лет, что ты застала довоенные рестораны?

Елена молчала, сосредоточенно заворачивая в испеченный Антоном на скорую руку блин консервы.

Солнце устало постреливало последними угасающими лучами. Луна в небе еще больше пожелтела и даже слегка сморщилась от прямого попадания лучей, как подвяленный ротан. Еще она напоминала хорошо просушенную страницу, скажем, из того же «Дон Кихота», если, конечно, бывают круглые страницы.

Антон и Елена устроились на крылечке. Антон насовал в жестяной короб сухих щепок для растопки. Каждый раз, когда надо было разжигать огонь, Антон испытывал раздражение. Гриша дал ему всего пять коробков спичек. У Антона была зажигалка. Но в ней стесался кремень, огонек занимался с третьего, а то и с четвертого раза. Был Антон весьма ограничен и в керосине. Сколько он ни смотрел под ноги, кремней не находил.

Однако вечерняя прохлада напоминала о себе даже сквозь самогонное внутреннее тепло. Более глазеть на сухие щепки было просто неприлично. Антон, вздохнув, достал зажигалку, кремень в которой был почти невиден.

— Возьми мою, — услышал голос Елены.

— Не откажусь, — Антон с изумлением рассматривал небольшую ярко-красную с кнопочками прямоугольную пластинку, новенькую, блестящую, словно вчера изготовленную. Она так удобно опустилась в ладонь, что захотелось немедленно стиснуть ладонь, чтобы никому и никогда не отдавать вещицу.

— Что это? — растерялся Антон.

— В данном случае зажигалка, — ответила Елена. — Нажми крайнюю кнопку.

Антон нажал. Вместе с легким щелчком из открывшегося в корпусе никелированного отверстия вырвалась тонкая, но сильная струйка пламени. Она торчала посреди хоть и легкого, но ветерка, как спица. Щепки загорелись моментально. Некоторое время Антон тупо рассматривал лежащий на ладони предмет. Он совсем не нагрелся. По гладкой красной поверхности шли старинные — белого цвета — буковки: «СЛАВА КПСС!» и старинные же граффити — символ давным-давно изгнанного с лица земли тоталитаризма — серп и молот в кружочке. Антон хотел спросить, куда здесь заливается керосин, но не спросил. Вонючий маслянистый керосин и эта победительно блистающая вещица были несовместны. Только при чем здесь «СЛАВА КПСС!» и серп и молот? Антон еще раз поднес зажигалку к глазам. «СЛАВА КПСС!» осталось, а вот серп с молотом, померцав искорками, растворился в красном пространстве.

— Он появляется, когда нажимаешь кнопки, — объяснила Елена.

— Здесь нет кремня? — пробормотал Антон.

— Совершенно верно, нет, — подтвердила Елена.

— А… как это работает?

— Кажется, на встроенных точечных солнечных аккумуляторах. Полежит часок на солнце — работает потом год.

— А кнопки?

— Кнопки? — С интересом посмотрела на зажигалку Елена. — Это часы, это рентген, это компас, это барометр, это измеритель давления, это… надо же, забыла. Долго не пользовалась. В общем, это что-то вроде ключа-отмычки ко всем электронным приборам, какие только существуют на свете, — зажигалка исчезла в лохмотьях, которые уже начали казаться Антону особенными, раз оттуда появлялись такие вещи. — Ну что я могу сказать? — вздохнув, подняла кружку Елена. — Как поется в одной нашей песне: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет!» Самогончик первый сорт! За молодость — время надежд!

Антон подумал, что самая сладкая отныне для него надежда — завладеть старухиной зажигалкой. Ему захотелось, чтобы это время пришло как можно скорее. Ему — зажигалка, а Елене пусть остается почет. Из всего виденного Антоном в этом мире зажигалку можно было сравнить разве лишь с дозиметрическим столбом.

Он вдруг ощутил в голове странную свистящую, как после хорошего шприца с наркотиком, вороночку. Некая неожиданная антимысль превратила все его предшествующие мысли и умозаключения в ничто, в пыль. Такое обычно происходило, когда факты вступали в абсолютное противоречие с его представлениями об этих самых фактах. Новая реальность всегда начиналась с ничто, расчистки фундамента, превращения прежней реальности в уносимую ветром пыль. «Почему она здесь? — посмотрел на Елену Антон. — Одна-одинешенька и в лохмотьях?»

Антон перевел дух. Давненько он так напряженно не думал. Наверное, на лбу у него вспухли жилы, а воздух над головой расплавился.

— Я ничего не понимаю, Елена, — честно признался он. — И, видимо, не пойму, пока ты мне не объяснишь. Поэтому я прекращаю думать. Давай выпьем! За старость — время мудрости, спокойствия и… — чуть было не сказал: «подарков». — Если ты когда-нибудь захочешь мне объяснить, я буду рад.

— Когда-нибудь, — Елена залихватски опрокинула кружку, закусила червями. — Скоро, — икнув, качнулась на крыльце.

Антон увидел, что она сильно пьяна. Но мгновение спустя Елена сидела прямо, смотрела ясными трезвыми глазами в огонь, беснующийся в тесном жестяном коробе. Самогон действовал на нее как-то пунктирно.

— Как успехи в охоте? — спросила Елена.

— Завтра утром замочу первого, — вместо охотничьего азарта Антон ощутил неурочную жалость к зверю, ставшему почти ручным. В том смысле, что зверь сжирал подкормку, не приводя сородичей. То есть решил, что Антон должен кормить его потому, что он такой любитель этих самых зверей. — А потом они у меня пойдут по графику.

— Когда-то эти животные назывались крысами-пасюками, — сказала Елена. — Они были раз в десять меньше нынешних.

Антон пожал плечами. Когда-то на земле было много разных зверей. Как, впрочем, и людей, говорящих на разных языках. Сейчас остался единственный вид. Как, впрочем, и разные люди превратились в единственный, говорящий на одном языке народ. Потому и называется: «зверь», что некого больше так называть. Кроме, конечно, человека. Крыса так крыса. Впрочем, говорили, что где-то сохранились и другие звери — не крысы. Кто-то где-то кого-то видел. Антон сам ни разу не видел, поэтому не верил.

— Я читал, раньше и мухи были другие, — заметил он. — Маленькие и не такие твердые. Ведь не убить гадину! Зимой они куда-то пропадали. Не то, что нынешние — жрут сквозь снег!

— Раньше это были два совершенно разных вида насекомых — мухи и тараканы. Они жили поблизости от людей, там, где грязь. После повышения уровня радиации они у вас соединились в один. Почему они не замерзают зимой, я не знаю. Нормальные тараканы погибают при четырех градусах тепла по Цельсию.

— Елена, — подлил ей в кружку Антон, — а там, где рестораны на светящихся сваях, звери и мухи разве не такие, как здесь?

— Нет, — покачала головой Елена, — там очень много разных. Особенно бабочек и певчих птиц.

— Что такое бабочки? — спросил Антон.

— У них большие красивые крылья, — объяснила Елена, — они похожи на цветы и живут среди цветов.

— И, как наши мухи, пьют кровь и едят дерьмо?

— Они питаются пыльцой, — поморщилась Елена. — Еще у нас сохранились пчелы, они делают мед.

Антон вспомнил: мед — это что-то вроде жидкого сахара. Если бы у них появились такие, как описывает Елена, бабочки, подумал он, их бы в один день переловили-перебили-перестреляли из всех подручных средств.

— Может, и птицы у вас не нападают на людей? — У него закралось подозрение, что Елена издевается над ним. «ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕКУ ДРУГ, ТОВАРИЩ И БРАТ», — ни к селу, ни к городу вдруг вспомнил он один из лозунгов коллективистов. Они иногда писали их — почему-то неизменно кроваво-красными буквами — на белых стенах домов. Антон не понимал людей, тратящих время и дефицитную краску на написание подобной галиматьи.

— Нет. С птицами, которые нападают на людей, я познакомилась здесь.

— Они не всегда нападают, — возразил Антон, — например, на меня за два месяца ни разу.

— Потому что выводят птенцов, — объяснила Елена, — зимой они не такие мирные.

— Это наша единственная птица, — с некоторой даже гордостью за опасное отродье произнес Антон. — Она не поет и не живет среди цветов.

— У нас она называется ворона, — скучным трезвым голосом произнесла Елена. Антон понял, что ей надоели его расспросы. Она не может вернуться туда, откуда пришла, и это ее злит. — Наша значительно меньше вашей и никогда не нападает на людей. Хотя меня там не было восемьдесят с лишним лет, может, теперь там все по-другому. — И без всякого перехода: — Я полагала, что главная задача вашей школы — атомизация сознания при помощи возведения индивидуализма в абсолют, когда он, в сущности, превращается в свою противоположность, так сказать, в антиидею. Я, видишь ли, специалист-обществовед, можно сказать, нахожусь здесь в научной командировке… — Помолчала. — Несколько, правда, затянувшейся… Но ты умеешь мыслить логически. Это вселяет определенные надежды. Давай выпьем по последней. Мне пора.

Антон попытался представить себе, какой была Елена восемьдесят с лишним лет назад. Наверное, очень красивой. Сколько же ей сейчас? Антон редко встречал людей старше пятидесяти. Он вдруг ощутил смутное — сродни хватательному рефлексу — беспокойство, суть которого осознал не сразу. А когда осознал, едва сдержался, чтобы не броситься на Елену, не придавить ей горло коленом, не выпытать: где это птицы не нападают на людей, а поют ангельскими голосами, где бродят стада мирных добрых зверей, где на светящихся сваях над океаном устроены рестораны, а над цветами летают эти, как их… бабочки? А выпытав, немедленно бежать туда, задрав последние штаны. Остановила мысль: чего же сама Елена не там? Есть ли туда дорога, если за восемьдесят с лишним лет она не сумела вернуться? «Молодым везде у нас дорога…» — вспомнил Антон слова из тоталитарной песни.

…Кажется, в восьмом классе их возили на экскурсию в большой город в музей. Обедали в городской столовой. Она напоминала огромный сарай с бесконечными рядами столов, лампионами на потолке, грязью на полу. Учитель раздал талоны. За талоны давали тарелку супа, кашу, хлеб и стакан горячей воды. У Антона в супе обнаружилась муха. Гадкая, коричневая, она шевелила волосатыми лапами, потрескивала крыльями и подкрылками, не в силах ни уползти, ни умереть.

Муха напоминала подбитый, вязнущий в болоте, но сражающийся за свою жизнь вертолет. Антон, прочитав лозунг на входе: «КАЖДЫЙ ГРАЖДАНИН ИМЕЕТ ПРАВО НА БЫСТРОЕ И КАЧЕСТВЕННОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ», направился к окошку, чтобы быстро заменить суп на более качественный — без мужественно сражающейся за свою жизнь мухи. «Пошел вон, сволочь, — отогнал его наливающий, — здесь тебе не ресторан!»

«Да, здесь определенно не ресторан, — подбросил дровишек в жестяной короб Антон, — но как попасть в ресторан?»

— Ты раньше охотился на крыс, пардон, зверей? — услышал Антон голос Елены.

Жестяной короб сделался малиновым и грел не хуже настоящего радиатора. Огромная луна, стряхнув с себя не только отблески заходящего солнца, но и звездную пыль, стояла прямо над ними, как некогда поразившая Антона невообразимыми размерами восковая голая женщина в витрине привокзального публичного дома. Развалины, деревья отбрасывали в восковом лунном свете четкие, похожие на чертежи, тени. Если бы не стена, выпивающих Антона и Елену вполне можно было бы засечь из дальнего пограничного леса, с противоположного пограничного берега, выпустить снаряд по движущимся вокруг неподвижного малинового пятна теням. И все. Прощай, ресторан. Антон судорожно придвинул короб поближе к стене.

— Не раз, — ответил он чистую правду.

— Мне тоже приходилось, — сказала Елена. — Когда их убиваешь, они кричат. Совсем как люди.

Антон подумал: вероятно, Елена убивает их как-то неловко. У него они и пасть открыть не успевали.

— Однажды зимой, — задумчиво продолжила Елена, — звери на моих глазах напали на инвалида. Он был хоть и однорукий, но сильный. Тянул санки с дровами. Они обложили его стаей, как волки.

— Кто?

— Волки. Настоящие хищные звери. На мысе Гуденаф на Земле Уилкса у нас есть волчий заповедник. Я все видела, но не могла помочь. Они бы и на меня напали. Я залезла на дерево. Потом налетели вороны, стали драться с крысами из-за мяса. Потом остался только красный снег. На снег наползли мухи, он сделался коричневым, трескучим, шевелящимся. Они грызли кровавый снег и друг друга. Раньше я жалела людей, зверей, птиц. Даже насекомых, хотя насекомые существуют по чуждым людям законам. Они на земле, как инопланетяне. Они вроде бы свободны ползти, прыгать или лететь куда им вздумается, но в действительности — запрограммированные и безжалостны. Человек, тянувший санки с дровами, исчез навсегда. Я поняла, что любая, пусть даже самая правильная мысль или идея бессильны, когда мир существует по законам насекомых. Это, видишь ли, как другая программа в компьютере. Насекомых можно уничтожить, но не перевоспитать. Люди ли опустились до насекомых? Насекомые ли поднялись до людей? В мире все стало едино. Суть мира — бессмысленная, механическая гимнастика для насекомых. Все прочее, похоже, навсегда обездвижено. Никто больше не тянет санки с дровами. Стало быть, жалость абсурдна. Я должна подтвердить, что ваш мир превратился в заповедник для насекомых, что он не подлежит исправлению, следовательно, нет никакого смысла… Но я… — голос ее звучал едва слышно, — все равно жалею… всех… даже насекомых, которые грызут кровавый снег и друг друга. Хотя мой голос, скорее, совещательный на чаше весов судьбы вашего мира, но все же…

«Идиотка, — подумал Антон, — жрать дерьмо восемьдесят с лишним лет здесь, вместо того чтобы вернуться туда!»

— Елена, — сказал он, — я всегда считал, что существует только одна страна, поэтому я не задумывался, какая она. Достаточно того, что она свободная, меня никто не убедит в обратном. Следовательно, ее несовершенства — мои несовершенства. Следовательно, все дело во мне — опять никто не убедит меня в обратном. Наверное, моя страна плохая, хуже не бывает. Но мне не с чем сравнивать, Елена. Только если я правильно тебя понял, на земле существует какая-то другая страна? Или… не на земле?

— На земле, — сказала Елена.

— Она лучше, чем эта? Ты была в ней свободна?

— Не знаю, — ответила Елена, — я забыла, какая она.

7

Елена объяснила Антону, что жаркое из свежего звериного мяса со специями и папоротником следует готовить на «длинном огне» с постоянным подливом воды. Вода уносила вонь. Хорошо прожаренное, проперченное мясо с узкими черными нарезанными листьями годилось в пищу.

Елена рекомендовала Антону съедать по утрам столовую ложку застывшего звериного жира. Это было серьезное испытание, но Антон внял совету многоопытной старухи. Жир и впрямь оказался целебным. Антон вскоре перестал кашлять. Колющая боль в груди притихла.

Елена жила своей жизнью: где-то бродила, собирала и сушила травы, возилась в огороде, в солнечные безветренные дни почитывала в раскладном кресле, водрузив на нос очки. Очки были столь древними, что она привязывала их к ушам веревками. В такие мгновения Елена напоминала покрытый листьями холмик, посверкивающий на солнце парой случайных стекляшек.

На следующее утро после самогонного вечера Антон честно вернул Елене змеевик, жадно осмотрел ее подвальчик, ожидая увидеть другие — вроде зажигалки — волшебные вещи. Но увидел лишь драную кушетку, тряпье, кухонно-хозяйственный скарб.

Случалось, Антон и Елена не виделись по нескольку дней.

Его душило желание узнать побольше. Конечно, старуху можно было связать, придушить, прижечь, но Антон, по крайней мере в отношении Елены, уже был на такое не способен. Иногда ему казалось, что старуха умрет, ничего не рассказав. Антон был близок к умопомешательству. Он оставался с каким-то новым, совершенно неприемлемым, но огнеупорным утешением: знать, такова ее воля. Антон терялся. Силой представало то, что прежде силой не казалось. В то же время то, что он полагал силой, вдруг представало несущественным. Антон понимал, что расслабился. Ему и прежде редко, но случалось расслабляться — кому-то довериться, кого-то пожалеть. Он уставал ходить, как каменно сжатый для удара кулак. Результат всегда был один — неприятности. Сейчас на природе Антон расслабился до такой степени, что следовало ожидать не неприятностей, но беды.

Ему полюбилось сидеть в укрытии на дереве, бездумно смотреть на брошенные поля, где по весне хозяйничал ветер-агроном, по осени же — ветер-хлебопашец, на пограничный лес, реку. В такие минуты Антон понимал, что мир красив, что предоставленный самому себе он имеет шанс очиститься от радиоактивной и химической скверны. Тогда мир выправится, зазеленеет, вероятно, появятся разные птицы и звери. Но только не Homo sapiens. He для того природа неустанно укорачивала перечень существующих видов. Потому и люди умрут, но не позволят земле очиститься… от людей, будут сопротивляться из последних сил. Как бы там ни было, Антону вряд ли удастся дожить до окончательной победы — людей или природы.

К этому времени Антон подробно исследовал территорию своего обитания. Двадцать пять квадратных километров были обнесены ярко-красной колючей проволокой в два человеческих роста, какой обычно обносятся все зараженные, запрещенные для жизни места. Преодолеть проволоку, естественно, не составляло ни малейшего труда. Ночью это можно было сделать в любом месте. Днем — лучше всего в лесу, где проволока была натянута прямо по деревьям. В одном месте — посреди брошенного поля — Антон увидел за проволокой въевшиеся в землю следы гусениц, вбитые колья от палаток. Здесь стояли войска. А однажды, спускаясь к реке, вдруг услышал голоса. Река в этом месте сужалась между лесистыми берегами. Антон упал в прибрежные кусты, в щеку ему больно впился острый сучок. Он считал лесное прибрежное местечко совершенно безопасным, ставил здесь ловушки на ротанов!

На противоположном берегу две женщины полоскали белье, спорили, можно ли есть собранные возле проволоки грибы. «Жри на здоровье, — раздраженно сказала одна, выхватывая из воды длинные черные штаны, — если жить надоело». — «Послушай, Лючия, — возразила вторая, сражающаяся с серой простыней, — моя мать всю жизнь брала здесь грибы. И ничего, дотянула до пятидесяти, в прошлом году похоронила. Кто не брал — раньше померли. Ела, ем и буду есть грибы!»

Разговор не понравился Антону. Но еще больше ему не понравился другой разговор. Вечером в лесу собирающий грибы Антон увидел за красной проволокой двоих. Едва успел влепиться в шершавый, сочащийся смолой ствол. Они были далеко, но двигались в его сторону. Оба в черных кожаных куртках, при оружии, с висящими на поясах арканами.

По всей стране бандиты одевались одинаково: черная кожа, сапоги, залитые свинцом перчатки, уснащенные наждачной полосой или острыми зубьями.

Банды кружили вокруг городов, контролировали дороги, не брезговали собирать дань и с нищих селян. Они постоянно воевали с армией и друг с другом.

Иногда штурмовали небольшие, не сильно охраняемые города. Антон пережил несколько штурмов. В первый штурм бандитам удалось захватить окраинный квартал. Однако, разграбив все, что можно, они не ушли — взялись расстреливать прохожих, врываться в квартиры, насиловать женщин, калечить детей. Это была их ошибка. Они обманули народ. Бандиты забыли, что в каждом доме имелось оружие. Народ привык сам под шумок грабить и убивать. Народу не понравилось, что бандиты стали грабить и убивать народ.

Расправа над бандой была столь страшной и изуверской, что даже прибывший в город вместе с войсками военный прокурор был вынужден приговорить к нескольким месяцам тюрьмы кое-кого из горожан.

Бандиты изменили тактику. Во время второго штурма они не тронули нищие окраинные кварталы, сразу обложили центр, где находились административные здания, особняки представителей власти и торгово-промышленной элиты. Центр по периметру охранялся армией. Каждый особняк являлся неприступной крепостью. Богатым людям, равно как и государственным чиновникам, в сущности, некуда было вкладывать средства, кроме как в охрану собственной жизни и недвижимости. У бандитов не было никаких шансов. Они пустили по волнующимся улицам агитаторов. Те кричали, что единственная цель бандитов — они, впрочем, уже назывались «армией справедливости» — заставить богатых поделиться богатством с народом. К ним примкнули многие из тех, кто в прошлый штурм казнил бандитов лютыми, превосходящими воображение казнями, охотился на них, как на зверей. Половина школьников перебежала к бандитам.

Вне всяких сомнений, центр был бы взят, если б не десантное армейское соединение, срочно высаженное с вертолетов в тылу атакующих. Все, застигнутые с оружием в руках, расстреливались на месте. Погибло едва ли не больше мирных обывателей, чем в первый раз. Бандиты подвели народ под ножи власти, но, странным образом, народ после этого не возненавидел бандитов.

Последний раз на памяти Антона банда просочилась в город, когда уничтожали медицинские учреждения. Бандиты делали то же самое, что все остальные, поэтому массовый их визит, можно сказать, остался незамеченным. Бандиты более не противопоставляли себя народу, а потому как бы сделались всего лишь его боевой, активной частицей.

…Тем временем двое в коже приблизились. Антон хорошо рассмотрел их. Один был огромен, бородат, звероват. Другой — с сумкой через плечо — тонок в талии, гибок, но широк в бедрах. Первый шагал крупно, тяжело, ломая сучья, второй — покачивая бедрами, вкрадчиво и бесшумно. Он стащил шапочку, тряхнул головой, на плечи пролились золотистые волосы. Они встретились с просунувшимся сквозь ветви закатным лучом. Антону показалось, что из головы второго, как из волшебной — с атавистическим лозунгом «СЛАВА КПСС!» — зажигалки Елены, выскочило пламя. Второй был девицей.

«Они остановились за красной проволокой в нескольких метрах от Антона. От огромного пахло потом, спиртом и табаком. Девица поставила сумку на усыпанную опавшими листьями землю. Огромный вдруг притиснул девицу к себе, стал стягивать с нее волосатыми ручищами куртку. — Спятил, Омар, сколько можно! — злобно прошипела девица.

Здоровый ловко расстегнул на ней кожаные штаны, рванул вниз. Девица едва успела выдернуть ногу из штанины, суетливо переступить, иначе бы упала. Ручища в перстнях перекрутила в самом узком месте — на бедре — трусы с явным намерением порвать их, как, скажем, веревку на коробке с тортом, когда не терпится сожрать этот самый торт.

— Да подожди ты, сволочь! — ударила по руке девица. — Что я, без трусов пойду? — Сняла сама, бережно повесила на сучок.

Приспустивший штаны волосатый соображал слабо. Толкнул девицу — она едва успела упереться руками в дерево. Он застонал, зарычал сзади. Раскаленная щека Антона приварилась к истекающему прозрачной смолой стволу. Лицо девицы было прямо перед ним. Сначала оно не выражало ничего, кроме досады и брезгливости. Однако по мере усердия здорового оно разгладилось, странно одухотворилось, досада и брезгливость ушли с лица. Девица прикрыла глаза, закусила губу. Всхрапнув, волосатый отвалился, как подрубленное дерево. У девицы тоже подкосились ноги, она упала лицом в мох. Здоровый подтянул штаны, застегнулся, а она все лежала, запустив пальцы в мох, как в одеяло. Наконец поднялась, сняла с сучка трусы. Из сумки девица извлекла нормальную — не бандитскую — одежду: платье, кофту, босоножки. Кожаную вместе с арканом и пистолетом спрятала в сумку.

Под деревом обнаружился притонувший во мху валун. Здоровый играючи сдвинул его. Из открывшейся дыры было извлечено побитое ведро. В него и положили сумку, после чего снова опустили в дыру, прикрыли валуном.

— Зола, ты уверена, что капиташка не обманет? — встревоженно спросил Омар.

— Капитан Ланкастер — сволочь, — убежденно произнесла Зола, — но какой резон ему обманывать? Я отдала ему часть старинных драгоценностей. Первое условие он выполнил — отодвинул от города войска. За второе я обещала ему еще две части. Вонючий город большего не стоит!

— Он знает, что мы взяли административное хранилище, — задумчиво посмотрел на Золу Омар. — Если он нас сдаст, ему по закону полагается треть. Это больше или меньше, чем ты ему предложила?

— Меньше, значительно меньше, — быстро ответила Зола. — Он взял. Ему теперь некуда деваться.

— Он должен поставить технику на регламентный ремонт! — крикнул Омар. — Чтобы ни один вертолет не мог взлететь, ни один танк поехать! Почему он отказался?

— Я же тебе объясняла, — поморщилась Зола. — Он сказал, что должен провести осенью учения. Сказал, чтобы мы не беспокоились, «учения для ограниченного десантного контингента», так он выразился. Один вертолет, один танк. Он скоро точно назовет число.

— Да какие такие… твою мать… учения? — заорал Омар. — Один вертолет, один танк? Ланкастер — падла! Сядет, сволочь, у нас в тылу, пожжет огнеметами. Пусть назовет день и час своих сраных учений! Мы проследим, чтобы он назавтра после них снял с техники аккумуляторы, и только тогда…

— Я говорила, он сказал, что сам не знает. Будет секретный приказ в пакете.

— Хорошо, — внезапно успокоился Омар. — Скажи ему, что, если не свинтит с техники аккумуляторы, я заложу его властям. Если он попрет на нас, мы разрежем к чертовой матери красную проволоку, уйдем в зараженную зону. Там подземные ходы, там можно год держать оборону. Я не верю, что зона заражена. Здесь что-то не так.

— Не веришь дозиметрическому столбу? — усмехнулась Зола.

— Не верю, — подтвердил Омар. — Мы здесь год крутимся, а никто не только не сдох, но даже не облысел.

— Я тоже не верю, — подозрительно быстро согласилась Зола. — Может, учения — операция по снятию зоны?

— Или по проверке. Говорят, что там… — Омар вдруг выхватил пистолет. Антон был уверен, что он выстрелил в него. Тяжелая серая птица с черными крыльями, ломая сухие ветки, рухнула вниз с соседнего дерева. Она упала на Антоновой стороне. Несколько мгновений он смотрел в ее светлеющие, очищающиеся от жизни глаза. — Через три дня здесь в это же время? — спросил Омар у Золы. — Постарайся с ним увидеться.

Та кивнула.

— Пойдем провожу до дороги. — Они пошли по лесу и вскоре скрылись из вида.

Антон с трудом отклеил щеку от дерева. Омар и Зола стояли перед глазами. Омар — стандартное кровожадное животное, не вызывал ничего, кроме ненависти. Насчет Золы Ан-

тон не сумел составить определенного мнения. Вне всяких сомнений, она была симпатична и умна. В ней угадывалась капелька негритянской крови. У Золы было тонкое лицо, но грубоватые, подвывернутые губы, широкие бедра и длинные сухие ноги, кожа была белая, но с пепельным оттенком. Когда кровь приливала к лицу, Зола не краснела, а темнела. Золотистый цвет распрямленных волос, таким образом, не был их естественным цветом. В чем-чем, а в этом Антон убедился воочию.

Ему крайне не понравилось то, что он услышал. Над его безмятежной сытой жизнью собирались тучи. Антон тупо посмотрел на убитую птицу. Она лежала на спине, уставив в небо очугуневшие когтистые лапы. «Какая неведомая страна? — горько усмехнулся Антон. — Успеть бы унести ноги!» Он никак не мог смириться, что все создающееся в долгих, тяжелых трудах рушится в мгновение ока и как бы само собой.

Антон подумал, что через три дня вполне может выполнить свое обещание инвалидам насчет бабы. Вытащить из-под валуна пистолет — застрелить Омара. Золу — Грише. Взять за нее у Гриши не продуктами или ненадежными рупиями, а золотишком. Антон был уверен, что у Гриши припрятано. Отнять у Елены зажигалку. Дойти до города. В городе обменять зажигалку на карточку личности. Ну а с карточкой личности он — свободный гражданин в свободной стране!

Ноги сами привели Антона к Елене, но ее не было в подвальчике. Антон догадывался, что у нее несколько жилищ. Елена не спешила открывать Антону все. А может, она собирала на болоте травы, которые было необходимо собирать именно на болоте и именно под ночь, когда выпадает роса. Антону не хотелось идти в холодное мокрое болото.

Он вернулся к себе, долго курил на крыльце рухнувшей дачи, глядя на выпирающий из земли, поросший травой холмик. Антон давно собирался раскопать его, но Елена, помнится, сказала, что в хозяйстве не пригодится. Теперь само хозяйство могло не пригодиться Антону. Он выпил для бодрости самогона, взял лопату и принялся копать.

8

Закончил он копать вечером следующего дня. Лопата начала биться о камень. Антон пошел в одну сторону, в другую — камень был везде. Обозначился каменный круг. Пришлось копать в центре круга и по бокам. Антон догадался, что раскапывает какую-то странную, неизвестного назначения чашу. Вскоре из земли показалась узкая ножка, внизу же был каменный куб. С кубом пришлось попотеть. На кубе и стояла чаша. Опасаясь, что железная лопата повредит чашу, Антон стал работать деревянной.

По мере высвобождения чаши из земли обнаружилось, что она состоит из лепестков. Это изрядно позабавило Антона. Была охота людям трудиться! Камень был серый и прочный. Трещин на чаше не обнаруживалось. Елена сказала истинную правду: в хозяйстве эта вещь пригодиться не могла. Разве что собирать дождевую воду.

Пока Антон размышлял, можно ли вымачивать в чаше шкуры, на небо наползли сине-черные тучи, по траве, по кустам ударили крупные прозрачные пулеметные капли. Антон вымок до нитки, пока добежал до котельной.

В котельной было темно. Антон посмотрел в узкое оконце, не увидел ничего, кроме отвесных нитей воды, трясущихся в водяном ознобе ветвей. Время от времени в дождевые серые нити вплетался яркий ломаный зигзаг молнии. Котельная сотрясалась от грома, как будто в нее били прямой наводкой из гаубицы.

Чтобы согреться, пришлось принять самогона.

Наверное, Антон принял больше, чем следовало. Захотелось есть. Еще недавно он бы осадил неурочное желание, а тут лихо вскрыл проникающим ударом ножа банку консервов. Чего экономить, если скоро уходить?

Мысли окончательно спутались. Антон думал о чаше, неизвестно зачем поставленной неизвестными людьми перед домом. Сквозь серые каменные лепестки вдруг проступило пепельное лицо Золы — тонкое, грустное, но с чувственными вывернутыми негритянскими губами. Как она ударила по руке этого Омара, какое отвращение было на ее лице! Антону стало смешно. Он видел Золу первый раз в жизни, а уже все за нее решил. Вернее, не все, а кое-что. Во всяком случае, насчет ее отношения к Омару. Это странное ощущение называлось ревностью. Антон читал о нем в «Дон Кихоте».

Он поднял глаза. В оконце воровато вплыл солнечный луч, пересек, как гипотенуза, котельную, уткнулся в стену, растекся на земляном полу светящейся лужицей. Пока Антон выпивал-закусывал, размышлял о Золе — гроза закончилась.

Он вышел из котельной. На ветках, на листьях, на тонких зеленых лезвиях травы, на широких, с белой подкладкой лопухах сверкали, дробились, вспыхивали капли воды. Они превращались в невидимый пар, поднимались в стремительно высыхающее синее небо. По небу пролегла радуга. Она брала начало в ядовитом болоте, где Елена собирала травы, уходила эллипсом в мир за красной проволокой, где сговаривались о нехорошем Омар, Зола и неведомый капитан Ланкастер, судя по всему, продажная военная тварь.

Антон даже зажмурился, так ярок был послегрозовой пейзаж. Что-то, впрочем, в нем изменилось. Из-за слепящего солнечно-водяного блеска Антон не мог понять, что именно. Но когда глаза привыкли, он увидел, что выкопанная из земли серая чаша с лепестками сделалась совершенно белой. Она как бы притягивала свет, светилась изнутри. Антон потрогал чашу руками. С внешней стороны камень был теплый, с внутренней же — прохладный, в каплях. На дне чаши высыхала песчаная лужица. Антон не знал, что это за камень. В городе все здания были из серого бетона.

Антон долго смотрел на очистившуюся чашу. Он вдруг представил себе, как здесь было раньше: чаша, дом с колоннами, зеленая трава, цветы. «Неужели они не боялись жить на открытых пространствах в домах с большими окнами?» — подумал Антон. Последующие его мысли были слепы, немы. Они больно ударялись друг о друга, разлетались в стороны, чтобы уже не встретиться. Не хватало слов, чтобы их выразить, разъяснить самому себе. Каким-то образом мысли были связаны с канувшей жизнью, с чашей, с Золой. Антону хотелось встретиться с Золой наедине, поговорить. Антон собирался говорить с ней, как если бы сам жил в доме с большими окнами на открытом пространстве в окружении светящихся белых чаш. Он обхватил голову руками, упал на траву. Прежде слов почти всегда хватало, чтобы с максимальной точностью выразить то, что он хотел. Сейчас нет. Антон подумал, что древний, закованный в железо дурак Дон Кихот без труда выражал неизмеримо больше, чем думал. Никак было не избавиться от мысли, что когда-то мир был белой чашей, а сейчас превратился в землю, сожравшую чашу, в лучшем случае — в песчаную лужицу на дне чаши. Произошел невосстановимый разрыв в ощущениях. Потому и нет слов. Как если бы раньше Антон был слеп, а тут вдруг увидел слепящий свет, но свет обернулся для него всего лишь разновидностью слепоты.

Антон провел руками по прозревшим глазам. Глаза были горячими, влажными. Кровь, гной? Слезы! Обычно они текли из глаз на сильном ветру или от ядовитых испарений. Сами по себе — никогда, точнее, крайне редко. Последний раз Антон плакал в детстве.

Антон сидел на сырой земле у подножия белой чаши и думал о Золе, как будто на ней свет сошелся клином.

Почему?

Антон не знал.

9

Двенадцатый зверь угодил в ловушку в неурочное время — под вечер. Проволочная петля захлестнула его не за лапу, как обычно, а за шею. Антон решил, что зверь готов, но как только ослабил петлю, в мутные мертвые глаза зверя вернулся злой живой блеск. Зверь полоснул воздух зубами-бритвами, Антон едва успел отдернуть руку.

Он снял с пояса дубину, рассчитано ударил зверя по серому шерстяному черепу. Череп хрустнул. В ноздрях вздулись и опали кровавые пузыри. Антон опустил теплую, бьющуюся в судороге тушу в мешок.

Антон давно привык жить, как хотел, делать то, что считал необходимым. Однако после подслушанного у красной проволоки разговора его действиями начали управлять события. Когда Антон принял окончательно решение дезертировать с трудфро, то все происходящее оценивал с единственной позиции — поможет это или помешает убежать? С одной стороны, Антон сделался сильнее. То есть в нужный момент был сильнее других, так как знал, чего хотел. С другой — как бы выпал из действительности. Намеченный план встал вокруг него высоким забором. Антон не видел из-за него мира. Предложи ему кто тогда документы, свободу, Антон бы отказался, продолжал бы осуществлять целиком и полностью захвативший его план. План, который по мере осуществления становился все более опасным для окружающих. Хотя на первый взгляд речь шла об одном Антоне.

После грозы трава буквально на глазах ожила. Еще вчера пожухшие сухие кончики налились густой зеленой жизнью. Антон подумал, что завтра будут грибы. Он поджарит немного себе на обед, остальные нанижет на тонкие прутья, поставит на печь сушиться. Но… зачем? Не побежит же он отсюда с мешком недосушенных грибов? Антон испытал приступ тяжелой безадресной ярости. Ярость растворилась в крови, до времени затаилась, чтобы дать о себе знать в, казалось бы, совершенно не дающей к тому оснований ситуации. Сколько раз в школе из-за пустяков вспыхивали жесточайшие драки! Антон попробовал думать о другом, но успокоился, только когда вспомнил о Золе. Пепельное полунегритянское лицо стояло перед его глазами до самого подвала Елены.

— Елена! — крикнул Антон в темную, воняющую тряпьем пустоту.

Ответа не было.

Он приоткрыл дверь, впустил в подвал низко ползущий закатный луч. В луче плавали пуховые семена.

Ответа не было.

Луч приступил к работе. Темные углы подвала постепенно прояснялись. На лежаке поверх и внутри тряпья лежала Елена. Седые космы железно поблескивали на черной засаленной подушке.

Антон приблизился.

— Елена, — осторожно, но уже с тоской в душе тронул ее за плечо.

В подвале стояла кладбищенская тишина. Тем не менее, Антон явственно услышал глухие мерные удары. Он подумал о волшебной зажигалке с нелепым атавистическим лозунгом «Слава КПСС!», но зажигалка малиново поблескивала со столика у печи. Там было тихо. Антон склонился над тряпьем. Сомнений быть не могло: то билось сердце Елены. Едва он успел подумать, что много раз видел, как умирают люди, но никогда не слышал, чтобы у них при этом мерно и мощно билось сердце, Елена открыла глаза. И вновь Антон затосковал: в последние дни его преследовали серые предсмертные взгляды.

— Я… — Антон хотел сказать, что принес очередного зверя, но сказал другое: — Пришел тебя навестить. Знаешь, я раскопал тот холмик. Там белая чаша. Только я не понял — из чего она и зачем?

— Из мрамора, — еле слышно отозвалась Елена. — Был когда-то на земле такой камень. В ней росли цветы. Вынеси-ка меня на воздух.

Антон легко поднял закутанное в тряпье тело, вынес из подвала на свет Божий. Елена даже не посмотрела на столик, где лежала волшебная зажигалка. Между деревьями висел истрепанный гамак. Антон с опаской опустил в него Елену. Гамак выдержал. Впрочем, он бы выдержал, будь даже из ниток, — так невесома была Елена.

В гамаке к ней вернулась жизнь. Елена глубоко вздохнула, на щеках появился румянец. Антон больше не слышал странного пугающего сердцебиения. Вернувшаяся жизнь, похоже, не обрадовала Елену. Лицо ее оставалось угрюмым, взгляд — сосредоточенно-мрачным. Антон подумал, что двенадцатым зверем придется заниматься самому. Когда человек молод — ему случается выздоравливать. Когда стар — никогда.

— Повесь на крюк, сделай надрезы, чтобы стекла кровь, — отгадала его мысли Елена. — Я еще поживу, хоть и не могу сказать, что мне этого сильно хочется.

— Поживешь, — не стал с ней спорить Антон, — да только не гулять нам с тобой в шубах, — коротко пересказал подслушанный у красной проволоки разговор.

— Каждые пять лет я меняла место, — сказала Елена, когда он закончил. — Везде одна и та же история. Здесь я задержалась на пятнадцать. Странно, что они догадались только сейчас. Наверное, здесь живут очень тупые люди…

— Единственное, чему еще люди верят — показаниям дозиметрических столбов, — пожал плечами Антон. — Столб показывает радиоактивное заражение территории. Это фиксируется всеми государственными службами. Информация идет по всей электронике на персональные браслеты. Участок обносится красной проволокой. Переходить проволоку смертельно для жизни. Этот порядок держится много лет, поэтому люди верят. Но здесь уже не верят. Хотя столб не может врать. Здесь нет радиации. Ты… знаешь, как менять показания дозиметрического столба?

— Конечно, — кивнула Елена, — иначе как бы я продержалась здесь столько лет? Только так я обеспечивала себе необходимое, скажем так, одиночество. Ты еще не бросил читать «Дон Кихота»? — вдруг поинтересовалась она.

— Нет, — удивился Антон, — но какое это сейчас имеет значение?

— Имеет, — серьезно ответила Елена, — в некотором смысле это смешное обстоятельство свидетельствует, что элементарные человеческие добродетели возможны даже в мире свободы, в мире, как мне представляется, абсолютно свободном от всех видов добродетели.

— Лучше скажи, — перебил Антон, — у нас есть шансы?

— Думаю, что нет, — равнодушно произнесла Елена. — Никакие столбы не заставят людей верить в радиацию, если ее на самом деле нет. Рано или поздно они прозревают. Это, кстати, свидетельствует о временности любых идей, даже, так сказать, научно обоснованных. Хотя нам от этого радости мало.

Антон в отчаянии стиснул кулаки. Тут она была права. Кем-кем, а кретинами Омара, Золу, неведомого капитана Ланкастера считать было трудно. Впрочем, насчет Омара Антон не был столь категоричен. Не то чтобы он обиделся на Елену, но как-то уж слишком легко она сдавалась, уходила с поля боя. Похоже, ей и впрямь надоело жить.

— Тебе нужен энергичный союзник, а не разваливающаяся старуха, — услышал Антон ее голос. — Я бы помогла тебе, да нет сил. Я не доживу до зимы. Единственное, что можно сделать — вовремя отсюда смыться. Но мне уже не смыться. Ты не расстраивайся. Зажигалка и эта… штука, чтобы менять показания дозиметрических столбов, — твои. Я научу, как пользоваться. Ты сможешь очищать для себя на какое-то время жизненное пространство. Только с каждым разом очищать его будет все труднее. За это тебе придется выполнить одну мою просьбу.

— Какую?

— Потом скажу. Это будет не очень трудно.

Антон подумал, что последнее время он в основном занимался тремя вещами: трудился, думал и читал. Вовлеченный в думы и чтение, человек начинает жить отдельной от мира жизнью. К примеру, Антон прочитал в «Дон Кихоте» про ревность. Он хотел поподробнее расспросить Елену про ревность, но раздумал. Ему открылось, что одни понятия исчезают во времени, другие во времени же возникают. К примеру, Антон только что открыл одно, неизвестное во времена Дон Кихота: предсмертное благодушие. Как сейчас себя вела, что говорила Елена — это было типичнейшим предсмертным благодушием.

— Поговори с девицей, выясни их намерения, — свесила с гамака ноги Елена. Она уже не казалась умирающей.

— Это само собой, — пробормотал Антон, — но мы должны что-то предпринять…

— Немедленно! — воскликнула Елена. — И я знаю, что именно мы предпримем…

— Что?

— Выпьем самогона! — Легко спрыгнула с гамака. Антон подумал, что она сошла с ума.

10

Антон присмотрел густую разлапистую сосну, с которой далеко просматривались обе ведущие к красной проволоке тропинки. Хоть он и был укрыт в ветвях, но помнил, как ловко проклятый Омар подстрелил птицу, от которой на данный момент под сосной остались лишь перья да синие обглоданные кости. Видимо, у Омара была дурная привычка посматривать наверх и стрелять без раздумий, если что-то шевелилось в ветвях.

Антон, всей душой стремясь слиться с деревом, стоял в ветвях сосны на чужой стороне.

На его груди под рубашкой висел подарок Елены — медальон, с помощью которого можно было менять показания дозиметрических столбов.

Антон, естественно, немедленно испытал его в деле. Положив на ладонь черный двухкнопочный кругляк, приблизился к столбу. Когда до столба оставалось несколько шагов, кругляк загудел, на нем вспыхнул экранчик. На экранчике высветилась точно такая же трехзначная цифра, обозначающая уровень радиации, как и на столбе. Антон нажал левую кнопку — на экранчике и на столбе уровень радиации уменьшился на единицу. Правую — вернулись прежние цифры. Еще раз правую — уровень увеличился на единицу. Все было невероятно просто.

Антон вернулся на поляну, где возле мраморной чаши его поджидала Елена.

— Знаешь, что такое завещание? — спросила она. Антон знал, но не очень.

— Это когда человек расписывает, кому что и при выполнении каких условий достанется из его имущества после того, как он умрет.

Антон не представлял, как такое может быть. Обычно человека лишали имущества еще до смерти. Если же его убивали неожиданно, то имуществом распоряжались те, кто убил. В любом случае предполагаемый покойник не мог ставить никаких условий.

— Я завещаю тебе зажигалку, — сказала Елена, — но только если ты…

— Да-да, я сделаю все, что ты попросишь, — Антон подумал, что если кому и хлопотать о завещании, то ему. Ему надо отписать Елене — кому еще? — консервы и прочее, пока его не прибил Омар. Вот только успеет ли она съесть консервы? Составляй не составляй завещание, подумал Антон, все достанется Омару. Существование таких людей, как Омар, лишало завещания всякого смысла. И еще Антон подумал: хорошо бы она отдала зажигалку прямо сейчас. Тогда у него появится шанс завещать ее Омару при жизни. И Омар, быть может, не станет превращать его в покойника… Антону надоело считать скупо отмеренные Гришей спички, жрать глазами превратившийся в песчинку кремень.

Рядом с чашей на траве стоял перевернутый ящик из-под консервов. На ящике — бутыль самогона, вскрытая банка консервов, овощи, замешанный на дрожжах из красных лопухов хлеб, деликатесные, на сей раз обжаренные в листах папоротника черви. Утром Антон вытащил из речной ловушки большого ротана. Зажаренный на вертеле, ротан пустил на неоструганную поверхность ящика золотистое пятно жира. Пили не из кружек, как обычно, а из тонких стеклянных стаканов. Елена сказала, что они пятнадцать лет пылились без пользы.

Антон осторожно грел в ладонях тонкое стекло. Последний раз он пил из стекла в школе во время медицинского погрома.

Из квартиры убитого врача, помимо всего прочего, принесли и стеклянную посуду. Под ногами потом долго хрустели осколки. Отчего-то пиры в жизни Антона всегда случались перед некоей подводящей чертой. Тогда пришла армия. Сейчас — бандит Омар.

Жить плодами собственного труда не представлялось возможным. Зато очень даже представлялось ураганно прожирать-пропивать украденное, награбленное, припасенное на черный день. Сейчас Антон грабил себя как чужого. «Какие такие завещания? — подумал он. — Единственный шанс выжить — быть нищим, не иметь ничего, что могли бы отнять!» Конечно, встречались люди, которым нравилось отнимать именно жизнь, но убежденных убийц все же было меньше, нежели обычных грабителей.

Антон не выдержал — наведался к столбу, увеличил на несколько единиц уровень радиации. Это была последняя отчаянная попытка спасти от вторжения заповедную территорию. Изменение уровня немедленно отозвалось на центральной радиологической станции страны, на местных станциях в близлежащих городах, на пультах в армейских частях, на личных браслетах всех находящихся в непосредственной близости от зараженной территории граждан. У кого, конечно, имелись эти самые браслеты.

У Антона браслета не было. Перед отъездом на трудфро сопровождающий, как это водится, специальным ключом снял с них браслеты, запер в несгораемом походном сейфе. Без браслетов с электронными кодами, содержащими информацию о личности, предупреждающим о радиации экранчиком они считались временно перемещенными лицами, им не рекомендовалось никуда отлучаться. Если человека останавливали для выяснения личности, то обычно патрульные довольствовались визуальной персональной карточкой. Если же человек вызывал подозрения, то информацию о нем считывали с браслета с помощью специального дешифратора. Если же у задержанного не оказывалось ни карточки, ни браслета — его трудно было считать жильцом на этом свете. На новом месте браслеты должны были перекодировать, то есть дополнить новыми сведениями.

Впрочем, нет худа без добра. Будь на Антоне браслет, он бы не решился перелезть под красной проволокой. Без браслета в ночи он и не разглядел проволоку, подумал, что это остатки каких-то старых заграждений.

Самогон из одуванчиков, как всегда, был хорош. Елена оживилась, разрумянилась. Она не ходила — летала, совершенно не походя на прощающегося с жизнью человека. Кажется, они говорили о будущем. Елена сказала, что ей говорить о будущем смешно — у нее будущего нет. Антон сказал, что у него — сразу три. Первое — окопаться на территории, сидеть здесь, если удастся, до самой смерти. Второе — пробраться в страну, где летают бабочки, где рестораны на сваях, где делают солнечные зажигалки. «Какое же третье?» — спросила Елена. «Третье, — ответил Антон, — то, которое будет на самом деле. Скорее всего, третье — смерть». «Зачем тебе тогда второе будущее?» — спросила Елена.

Антон задумался.

Он вдруг вспомнил, как во время погрома больниц увидел людей, расположившихся прямо на улице у картонной коробки с ампулами. Они жадно вытягивали грязными шприцами содержимое ампул, вкалывали себе безмерные дозы, тут же и падали. Один бился в агонии с розовой пеной на губах. Другой лежал лицом вниз с расколотым черепом, вокруг лица — черная лужа густой головной крови. «Все загнетесь!» — крикнул, пробегая мимо, Антон. «Плевать! — ответили ему. — Хоть раз в жизни хорошо!»

Еще Антон вспомнил, как подговаривал бежать с трудфро своего друга Бруно. Тот колебался до тех пор, пока не узнал, что на соляных разработках ежедневная норма выдачи спирта — двести граммов. «Я пас», — сказал Бруно. «Ты едешь на смерть», — возразил Антон. «Зато попью вволю, — ответил Бруно. — А тебя без карточки, без браслета расстреляет первый же патруль… И выпить не дадут», — добавил после паузы.

У Антона кружилась голова. Елена, напротив, была деятельна, бодра.

— Почему ты не пьянеешь? — спросил Антон.

— Видишь ли, у меня очень боевое сердце, — ответила Елена. — Оно так стремительно гоняет кровь, что алкоголь моментально выветривается.

Ответ не удовлетворил Антона.

— Мое желание убраться отсюда закономерно и объяснимо, — сказал он. — Но зачем ты здесь? Что ты здесь делала столько лет?

Ветер шевелил лохмотья, проволочные космы Елены. Рядом с блистающей на солнце мраморной чашей Елена казалась живой кучей мусора. Антон ощутил странный перепад в мыслях. Жизнь была беспощадна, убога, бессмысленна. Но какой-то вечно ускользающий смысл в ней, очевидно, присутствовал. Он заключался отчасти и в том, что Елена была здесь. А Антон стремился туда. Смысл был сродни неведомо где летающей бабочке. Угадать его было все равно, что поймать ночью в лесу эту самую бабочку.

— Я оказалась здесь из-за любви, — сказала Елена.

— Ну да, — не поверил Антон.

— Из-за любви… — повторила Елена, — к истине. Я вернулась, потому что хотела убедиться…

— В чем? — Антону стало невыносимо жаль себя. Конечно же, Омар убьет его! Он отвернулся, чтобы Елена не увидела слез.

— Кое в чем, — вздохнула Елена, — в частности, в преимуществах свободного развития свободы над насилием, претерпевшим насилие.

Антон подумал, что она льстит своему сердцу. Не так уж и моментально оно выгоняет из крови алкоголь.

— Убедилась?

— Да. После того как меня в сто одиннадцатый раз изнасиловали.

— Раненько ты сломалась, — усмехнулся Антон, — всего-то на сто одиннадцатом разе.

— Не то чтобы сломалась, — уточнила Елена, — перестала считать.

— Отчего же не вернулась обратно?

— Оказывается, можно только в один конец. Да и то совершенно случайно.

…Что такое любовь, ему наглядно объяснили, когда он учился в третьем классе.

Учитель биологии раскрыл журнал, загоготал: «У нас сегодня занятная тема — размножение людей. Вопрос совершенно ясный, однако дети вашего возраста отчего-то испытывают к нему нездоровый интерес. Сейчас я вам продемонстрирую; что никаких тайн в этом простом и добром деле нет!»

Он раздвинул стол, ослабил гайки на болтах, сделал его ниже. После чего с озабоченным видом удалился из класса. Вернулся через несколько минут вместе с упирающейся учительницей физкультуры. Она поступила в школу недавно. У нее было тренированное гибкое тело, она легко и как будто даже с радостью делала упражнения. Молодое, в ранних морщинках личико румянилось, белые кудряшки на голове подпрыгивали. Она нехотя скинула физкультурный костюм, встала совершенно обнаженная на край стола. Антон сидел за второй партой, до него донесся запах пота и внутренней секреции.

«Вот женщина — непременная участница процесса размножения, — произнес учитель, взяв указку. — Смотрите внимательно, здесь видно лучше, чем через заплеванное окошко в сортире». Быстро, буднично и профессионально рассказал о строении и функциях женских половых органов. Между делом сам разделся, забрался на стол, встал рядом с женщиной. Девочки захихикали.

Антон поморщился. Учитель был длиннорук, волосат, как зверь. «Зачем такому размножаться?» — подумал Антон.

«Мне понятен ваш смех, — добродушно ухмыльнулся учитель. — При спокойном и беспристрастном рассмотрении половые органы не могут вызвать ничего, кроме горького смеха, разочарования и естественного отвращения. Но в том-то и штука, ребята, что в момент соития особи находятся в состоянии неистовства, превращающего эти отвратительные органы в альфу и омегу мироздания, исток и исход, конечную цель бытия на данном, как правило, не сильно долгом — пять-семь минут — отрезке бытия. В противном случае, ребята, человеческий род давно бы угас!» — на этих словах он положил учительницу на стол.

Голос его сделался прерывистым, волосатые руки задвигались по телу учительницы. Та поначалу отзывалась механически-служебно, но вдруг по спине физкультурницы прошла судорога, она то ли всхлипнула, то ли всхрапнула.

«И наконец… завершение акта размножения — извержение семени, оплодотворение яйцеклетки… Вот так, ребята, возникает новая жизнь…»

Физкультурница оделась и ушла. Учитель до конца урока говорил уже не столько о размножении человека, сколько о способах избежать нежелательного размножения человека. Антон слушал невнимательно. Если он и испытывал раньше к этому нездоровый интерес, теперь интерес пропал…

Но в тринадцать лет появился опять.

Девчонку звали Кан. Она была желтая, раскосая, с черными блестящими, прямыми, как стрелы, волосами. В школе девчонок было больше, чем мальчишек. Желтой девчонке было трудно отыскать себе приличного парня. Однажды Антон получил записку: неизвестная приглашала его на свидание в лес. Антон отчего-то вообразил, что это одна красавица из их класса. У нее были длинные ноги, зеленые глаза и тонкое, как бы нарисованное лицо, которое не портил определенно бритвенный шрам на щеке. Ее держал при себе огромный выпускник-негр. На прошлой неделе он отбыл на трудфро. Антон столкнулся с красавицей нос к носу в школьной столовой. Лишь мгновение они смотрели в глаза друг другу, но у Антона пересохло во рту, ослабели ноги. Он как бы провалился в зеленый мешок ее глаз. В кармане у него лежали два неиспользованных талона на холодец. «Хочешь холодца?» — спросил Антон. Зеленые глаза красавицы брезгливо вспыхнули. «Спятил, идиот?» Отодвинув его плечом, она прошла мимо. С отбытия негра прошла неделя, но Антон сначала встретил ее с одним, потом с другим, с третьим. И все — негры. Надеяться было не на что, но он все равно надеялся. У него скопилось пять холодцовых талонов. Получив записку, Антон обменял их на печенье. Но по пути в лес половину съел.

Каково же было его огорчение, когда вместо ожидаемой разочаровавшейся в неграх красавицы из-за дерева выкатилась Кан — коротконогая, с лицом, как блин. Антон хотел тут же уйти, но Кан уговорила остаться, угостила таблетками, пообещала, что всему обучит Антона, что она умеет так, как никто в школе не умеет.

Кан и впрямь оказалась хорошей учительницей.

Они уединялись в лесу, в заброшенных домах, иногда на чердаке школы. В этом случае, впрочем, не вполне уединялись. На чердаке составляли в стоячие ряды отслужившие железные койки. Их возвращали в горизонтальное положение. Во всякое время суток две-три парочки оживляли тишину чердака мягким звоном панцирных сеток, шепотом, вздохами, сладкими стенаниями. Поначалу картины чужой страсти сковывали Антона. Но постепенно он приучился черпать в них силу и вдохновение. Кан это заметила и все чаще увлекала Антона на чердак, а не в лес.

Инициатива всегда была за Кан. Она назначала свидания, определяла подходящие места, приходила первая, жадно набрасывалась на Антона, буквально срывала с него штаны.

Иногда он уставал от этого механического однообразия. Однажды в лесу он отстранил требовательно льнущую к нему Кан: «Зачем тебе это? Так… много и так часто?» Черные, сузившиеся в нитку глаза Кан нехотя приоткрылись. «Ну… — Некоторое время она молчала. — Как тебе объяснить… Это все равно что голод. Всегда же хочется есть». — «А если бы на моем месте был другой?» — «Не знаю, — пожала плечами Кан. — Наверное, то же самое. Кому я потом буду нужна? Надо использовать любую возможность».

Кан не боялась забеременеть, потому что с рождения была бесплодной. Об этом свидетельствовал вытатуированный у нее на ляжке синий крестик, едва различимый на темноватой коже. Считалось, что носительница крестика — Кан — должна посвятить себя труду.

Кан родилась в столице. Там, по ее словам, облучали всех с косыми глазами. Кан завидовала девчонкам, которые могли рожать. Хотя некоторые к концу школы успевали родить и сдать в воспитательный дом по два-три ребенка. У них тем не менее оставался на будущее призрачный шанс завести полноценную семью.

Стоило разговору зайти о семье, о детях, Кан мрачнела, в глазах вставали слезы. Как-то она сказала, что лучше бы ей родиться не в столице, а в великой пустыне. Там сейчас прорывают канал, там Бог милостив к желтым. Они работают на строительстве, у них меньше глазных заболеваний, потому что глаза устроены таким образом, что ветер не засоряет песком.

Летом Антон, как и положено, отправился со своим классом на сельхозработы. Кан закончила школу, получила распределение на какой-то завод в Африке. В то лето шли сильные дожди, Антон задержался на сельхозработах. Когда в середине осени вернулся в школу, Кан уже уехала. Проститься им не удалось.

Сам Антон не испытывал ни малейшего желания завести семью. Не имел на этот счет иллюзий.

…Это произошло еще до знакомства с Кан и даже до урока, на котором было наглядно продемонстрировано, как делаются люди.

Антону было восемь лет, их класс впервые вывезли на летние сельхозработы. До обеда пропалывали грядки, после обеда плели из обрывков полиэтилена сумки. Однако материал подвозили не всякий день. Когда не подвозили, учитель, выпив самогона, уединялся с поварихой или же, опять-таки выпив самогона, заваливался спать. Ученики разбредались по полям — искали ягоды, пекли в кострах крохотную, выродившуюся на одичавших полях картошку.

Антон впервые в жизни оказался на природе. Место было не очень загаженным. Вода в ручье казалась прозрачной. Антон подолгу лежал на берегу, смотрел, свесив голову, на прочесывающих воду мальков ротана. Они деятельно грызли водоросли, проросшие в воду сквозь берег корни. Над ручьем выгибалось аркой обреченное дерево. Ротаны выпрыгивали из воды, кусали листья.

Антон ходил по лесу, по берегу ручья. На открытые пространства выходить опасался. В лесу птицы, как правило, не нападали. На открытых пространствах вытягивались в острую линию, набирали свистящую скорость, пробивали клювами головы. Антон носил с собой деревянную лопату.

Однажды он отошел дальше обычного, оказался на опушке леса, который, как выяснилось, имел предел. Предел лесу положило небольшое засеянное поле. В отличие от тех, которые они неустанно пропалывали, это выглядело каким-то аккуратным и чистеньким. Подул ветер. По полю побежала тугая зеленая волна.

Антон увидел дом. В доме определенно жили. Окна были распахнуты, в проемах вставало и опадало что-то легкое и белое. Антон глазам своим не поверил: занавески! В городах занавески были запрещены. Каждый гражданин имел право видеть, если кто-то целится в него из окна.

Огород перед домом был обнесен плетеной изгородью. Возле крыльца на шестки были надеты глиняные горшки, напоминающие вытянутые негритянские головы. Антон поднялся на цыпочки, снял один. Ему давно хотелось иметь собственную емкость под воду, надоело хлебать из горсти.

Вдруг он услышал смех за спиной. Первым порывом было бежать. За кражу могли убить. Но смех был добродушный. Антон осторожно вернул кувшин в исходное положение, протяжно загнусил: «Тетенька, не бей, я только посмотреть хотел…» Обернувшись, увидел не изготовившуюся бить тетеньку, а девчонку ненамного старше себя. На ней было серенькое тканое платьице. Светлые пушистые волосы перевязаны вокруг головы ленточкой.

«Ты чья?» — спросил Антон. Девчонка явно была не школьная. Школьные носили штаны, до третьего класса их, как и мальчишек, стригли наголо. Отличить девчонок можно было только по серьгам в ушах. Они прокалывали уши и вдевали в каждое по три-четыре серьги.

«Как это чья? — не поняла девчонка. — Мамина, папина, своя…» — «Где они?» — поинтересовался Антон. «В городе, вернутся вечером. Они поехали за мотоблоком». — «Ты одна дома?» — удивился Антон. Девчонка проворно скакнула за дверь, высунула из-за двери длинное черное дуло. «Видел? Я знаю, как защитить дом!» Антон чуть не рассмеялся. Да позови он пару друзей, от дома останутся рожки да ножки.

Антон знал, что не все дети живут в школах. Мама-папа — это все равно что два учителя на одного. Два учителя, странным образом сохранившие привязанность к зачатому существу на годы спустя момент зачатия. Антон никогда не думал о своих родителях. Единственное, в чем был уверен — в том, что они принадлежали к белой расе и были, по всей видимости, молодыми людьми. У Антона не было наследственных заболеваний. «Наверное, меня родила старшеклассница», — решил Антон.

Дети, которые жили с родителями, смотрели на школьных с презрением, были лучше одеты и, как правило, упитаннее. Особенно много встречалось их в охраняемом центре города, где жили бизнесмены, администраторы, самые важные бандиты.

«Где здесь вода?» — спросил Антон. «Хочешь, дам молока?» — с грохотом отставив ружье, радостно сбежала с крыльца девчонка. «Что это?» — удивился Антон. «Не знаешь, что такое молоко? Ты никогда не видел корову?» Она потащила Антона в пристроенный к дому сарай. Там чавкал, о чем-то горестно вздыхал огромный, неизвестный Антону зверь. Он был беззащитен и неповоротлив. Антон подумал, что его легко убить. «Это корова, — объяснила девчонка, — она дает молоко».

В доме было очень чисто. Антон знал чистоту, но другую. Накануне инспекций их заставляли скоблить полы и стены, ровнять кровати по натянутому шнурку. Но на следующий день — и до очередной инспекции — бардак, как правило, восстанавливался. В комнатах на стенах висели цветные картинки, на полу лежали коврики. В школе — в классах, в жилых помещениях — полы и стены были голыми. На стенах писали ругательства, рисовали мужские и женские половые органы.

«Это не фотографии», — констатировал Антон. «Мама сама рисовала», — сказала девчонка. Она поставила на стол кружку, принесла кувшин. Достала хлеб. «У нас вкусный, мы сами печем».

Молоко оказалось густой жирной белой водой, почему-то с запахом травы и мяса. Антон заел его превосходным хлебом, почувствовал себя сытым.

Было очень тихо. Антон наслаждался тишиной. В школе, на поле стоял сплошной ор. У Антона звенело в ушах. «Мне пора», — ему не хотелось уходить из опрятной сытной тишины в голодный ор, но перед сном проверка, если он опоздает, отправят чистить уборную или копать яму. «Не уходи, — попросила девчонка, — я покажу тебе книги». — «В другой раз, — пообещал Антон. — Когда не будет дома твоих уч… родителей?» — «Послезавтра. А у тебя нет родителей?» — «Конечно, нет, — ответил Антон. — Их ни у кого нет. Ты первая, кого я знаю».

Через день он пришел опять. Принес в подарок собственного изготовления полиэтиленовую сумку. Девчонка обрадовалась, как будто он принес, по меньшей мере, золотой браслет. Она показала Антону книги, разноцветный, вертящийся на шарнире старинный мяч с непонятными надписями. «Это глобус, — похвасталась девчонка. — Земной шар. Папа принес из музея. Знаешь, какой он древний? Хочешь, покажу, где мы живем?» Ткнула пальцем. «EUROPE», — Антон хоть и не был силен в диалекте, разобрал, мысленно провел линию до ближайшего океанского берега. Не очень близко. Почему-то ему очень хотелось добраться до берега моря, уплыть и не возвращаться на берег. «Наверное, неведомые родители зачали меня на берегу», — думал он уже потом. Несколько раз в своей жизни Антон приближался к морю, но неведомая сила неизменно отшвыривала его на континент. Вероятно, Бог опасался, что он утонет в волнах, тогда как ему было назначено улечься в землю.

Книги были с картинками. Антон таких еще не видел. Он засиделся у девчонки, опоздал на ужин. Учитель собрался было выпороть его ремнем, но то ли забыл, то ли передумал.

Антон ходил к девчонке все лето. Познакомился с ее родителями. Они встречали его без особой радости, но не прогоняли и не возражали, когда он иногда садился с ними за стол. Отец девчонки собирал в мастерской бронетранспортер, несколько раз в неделю ездил в город на толкучку за недостающими узлами. Он планировал завершить сборку к середине осени. А еще планировал заминировать все подходы к усадьбе. «Вот тогда и заживем», — с тоской добавлял он.

Девчонка подговаривала Антона убежать из школы, остаться у них. Антон ничего не говорил, но ему стали сниться сны, как он живет в деревянном доме среди лесов и полей. Возвращаясь, он острее ощущал окружающее несовершенство. Но это была его родная жизнь — он не знал другой. Вернее, уже знал, но ее надо было обносить минным поясом, выезжать и въезжать на бронетранспортере.

Объявили, что через несколько дней уезжают, а Антон не знал на что решиться.

…Еще издали он почуял едкий запах кострища. Он побежал быстрее — вместо дома и сарая увидел обрушившиеся черные прогоревшие бревна. Антону вдруг показалось, что они очень легкие, эти бревна, огонь забрал их тяжесть и тепло, оставил бессмысленную пачкающую оболочку. Антону было немного лет, он был груб душой, но почувствовал, как огненное исчезновение тяжести, тепла и жизни коснулось и его. И в нем вместо живого чистого дома — черная дымящаяся мерзость. Пол сарая, где стояла, тяжело вздыхая, корова, был залит кровью. Тут же валялся отрубленный коровий хвост.

У Антона закружилась голова, он отбежал в сторону к поваленному плетню. Яма, куда выбрасывали мусор, была прикрыта дерюгой. Антон отдернул край, увидел три трупа — девчонку, мать и отца, не успевшего довести до ума бронетранспортер, установить по периметру владений минные поля. Девчонка и мать были убиты удивительно точными выстрелами в сердце. Антона поразило, сколь аккуратны и малокровны пулевые отверстия. У отца было снесено полчерепа, раздробленные пальцы сжимали сломанный ружейный приклад. Шея, грудь, локти были обуглены. Должно быть, его еще живого бросили в огонь.

Чуть поодаль высился свеженасыпанный холмик. Поверх холмика — драная кожаная перчатка с железными зубьями. Антон доской разгреб мягкую сыпучую землю. В могиле друг на друге лежали четыре парня и девица-индианка с зеленым пятнышком на лбу. Эти были застрелены более прихотливо: один из парней точно в глаз, девица — в нижнюю часть живота. Верхнюю одежду с них стащили, они лежали в грязном, вонючем и окровавленном нижнем белье. Перчатка на разрытой Антоном могиле, татуировки, шрамы, выкрашенные волосы свидетельствовали, что это бандиты. Антон понял происхождение аккуратных и чистых сердечных выстрелов. Отец застрелил жену, дочь и — отбивался сколько мог, вероятно, сожалея о не до конца собранном бронетранспортере. Хорошо отбивался, рассеянно подумал Антон. Он видел этого отца в работе, иногда за обеденным столом или с книгой. Невысокий, молчаливый, он не производил впечатление бойца.

Антон полноценно разрыдался, только когда прибежал в школьный барак. Ему, естественно, не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел его плачущим. Сунулся в одну комнату — там больные на сдвинутых кроватях играли в карты. В другую — там храпела пьяная повариха. Антон задерживал дыхание — рыдания становились какими-то булькающими. Если бы не льющиеся из глаз слезы, можно было бы подумать, он икает или его тошнит.

С улицы донеслись орущие голоса. Класс возвращался с послеобеденной работы. Антон метнулся в незапертую дверь комнаты учителя, прислонился лбом к холодной неструганой двери. Плечи тряслись. Какая-то сила оторвала от двери, развернула. Антон оказался лицом к лицу с учителем. Он-то полагал, что его нет, а тот, оказывается, лежал на койке!

Антон подумал, сейчас учитель ударит его, выбросит пинком из комнаты, но учитель дошел до стола, налил в стакан воды, протянул Антону: «В чем дело, Энтони?»

Антон вдруг прижался к чужому прокуренному плечу: «Их там всех убили, а дом сожгли!» — «Наших? — Учитель быстро вытащил из-под подушки пистолет, сунул в карман вместе с запасной обоймой. — Где? Идем, покажешь!» — потащил Антона к двери.

Антон подумал, что, хоть учитель и пьет после обеда, спит с поварихой, мало интересуется учениками, в мужестве ему не откажешь. Учителя звали Дерек. У него было длинное лицо, светлые волосы, серые глаза, круглые очки, мягкий выговор, характерный для человека, говорившего в детстве на одном из европейских диалектов.

Дерек протащил Антона по коридору мимо примолкшего класса, отпустил только на лесной дороге, где никто не мог их увидеть. Он сделал это, чтобы Антона не заподозрили в доверительных с ним отношениях. Он знал, что за это бьют до полусмерти.

Дерек внимательно осмотрел пепелище. Отыскал в сарае лопату, засыпал землей раскопанную Антоном могилу. Потом молча начал копать другую — на холме под одиноким деревом.

«Мертвые люди не должны лежать в помойной яме, мертвых людей полагается хоронить. Желательно в гробах и на кладбище, но у нас нет времени. Там есть еще одна лопата — помогай».

Земля была мягкой — пополам с песком, — могила углублялась быстро.

«Как я понимаю, здесь жила семья, — вытер пот со лба Дерек, — Их убили бандиты».

«Почему?» — спросил Антон.

Дерек опустился на землю, достал из кармана папиросы. У Антона рот наполнился слюной — так сильно захотелось курить. Но Дерек не угостил.

«Видишь ли, Энтони, — сказал он, — их могли убить по тысяче причин. Может быть, они не заплатили в срок местной банде, может, заплатили мало или на них случайно наехала другая банда. Да мало ли что?»

«Почему тогда банда не напала на нас? Мы же рядом?»

«Мы под зашитой закона, Энтони, — ответил Дерек, — пока ты учишься в школе, твою жизнь охраняет закон. Ты и впредь будешь под защитой закона».

«А что же они?» — спросил Антон.

«Это называется свободный выбор, — ответил Дерек. — Каждый сам выбирает, что ему нравится. Этот парень решил, что сам сможет защитить свою семью. Выходит, ошибся. Конечно, — пожал плечами Дерек, — банда могла перебить и нас. Но тогда бы обязательно завели бы дело, прислали войска. А из-за них, — кивнул на трупы, — разве пришлют? Банда и семья, Энтони, — две стороны медали свободы. И там, и там человек сам выбирает способ существования и, следовательно, форму защиты. Мой тебе совет: заводи семью, когда будешь не под законом, не вне закона, а над законом. Когда сможешь окружить свой особняк танками, а на крышу поставить ракетную установку. Вот тогда смело заводи семью».

«Стало быть, для государства, — сказал Антон, — нет разницы: семья или банда?»

«Государство — всего лишь предложенные тебе условия существования, так сказать, рамки. Ты волен принимать защиту или отказываться от нее. Превыше всего твоя свободная воля. Он должен был это предвидеть. Их смерть на его совести», — Дерек размял в руке ком земли, бросил поверх фанеры, которой прикрыл тело мужчины. Женщину и девчонку он прикрыл большим корытом. У женщины выглядывали ноги, а девчонка поместилась в корыте вся без остатка.

Когда на корыто, на лежащую под ним девчонку — на ее серенькое тканое платьице, пушистые волосы, белые носочки, коленки с коричневыми зажившими ссадинами — упала первая земля, Антон не выдержал, снова заплакал. Сквозь слезы он увидел, что Дерек снял очки, потер ладонью щетинистую щеку. Сейчас Дерек не был похож на учителя. Он был похож на отца девчонки. У того тоже лицо становилось таким же несчастным, когда он смотрел на дорогу, прислушивался к лесному шуму.

«Семья — это любовь, Энтони, — вдруг услышал Антон голос учителя. — Любовь мужчины к женщине, женщины к мужчине, их обоих к детям, к земле, к труду, к свободе. Но вот беда, Энтони, если ты хочешь внутри всеобщей свободы выстроить персональную, скажем, для себя или для своей семьи, будь готов к смерти. Ты свободен в своей любви, Энтони, но и остальные не менее свободны в стремлении уничтожить тебя вместе с твоей семьей. Так уж устроены люди. Есть древние стихи: «Ты царь, живи один…» Нам пора, — Дерек смолк, словно подавился. — Мы сделали для них все, что могли. Забудь про них, Энтони!»

Антон и забыл. В первый раз вспомнил через несколько лет, когда узнал, что горячо любимая жена Дерека не только родила ему ребенка-негра, но и смертельно ранила ножом во время разборки. Во второй — сейчас, когда услышал от Елены слово «любовь».

В слове, как в спрессованном разноцветном крупяном брикете, уместились: слипшиеся на столе учитель биологии и физкультурница; бесплодная, ропщущая на Бога, тоскующая по детям Кан; предпринявшая невероятное путешествие, косматая, трясущаяся тоталитаристка Елена; пепельнокожая Зола, о которой Антон столько думал все это время; велеречивая галиматья из «Дон Кихота»… Что еще?

— Ты прожила столько лет, — сказал Антон, — и до сих пор не поняла, что любовь— это свобода, а свобода — это смерть?

— Для меня — неприлично растянувшаяся во времени, — усмехнулась Елена. — Конечно, поняла, но это такая штука, что в определенные моменты никакое знание ничего изменить не может. Ты сам в этом убедишься. Холодно, — пожаловалась она, — какой сильный ветер…

— Ветер? — Антону было жарко. Он как раз смотрел на ветку прямо перед собой. Ни один листик не шевелился.

11

Ранним утром, когда все было в росе, Антон перебрался через красную проволоку, вытащил из тайного места сумку, вытряхнул из нее пистолет, бандитскую одежду Золы. Одежда, как и положено одежде, пахла потом, табаком и… чем-то еще. Антон забыл, как это называется. Однажды Кан подсунула ему под нос свою грудь. Антон с трудом уловил слабый цветочный запах. «Девчонки уже десять раз разбавляли, — вздохнула Кан, — а представляешь, если не разбавлять». Одежда Золы пахла сильнее, нежели некогда грудь Кан, из чего Антон заключил, что Зола не разбавляет.

Он перепрятал одежду, забрал пистолет и обоймы, напихал в сумку веток, положил на место, привалил валуном. После чего торопливо удалился за проволоку и там — в относительной безопасности — внимательно рассмотрел оружие. Пистолет был старой модели. В армии на вооружении давно были другие. Он был грязен и нечищен. Когда Антон заглянул в дуло, ему показалось, что он смотрит в огромную, заросшую черным волосом ноздрю. Он вспомнил про людей, обожествлявших оружие, и подумал, что Зола, по всей видимости, к ним не относится. Иначе бы не допустила, чтобы у божества — была такая плохая ноздря. Или же у нее имеется другой, более современный и соответственно более милый ее сердцу пистолет. Не понравились Антону и зеленоватые не то отсыревшие, не то окислившиеся патроны. Да стреляет ли эта рухлядь, засомневался Антон. Он, как сумел, почистил дуло, выцарапал на стволе круг, прицелился.

Осечка.

Пистолет выстрелил со второго раза, удивив могучей отдачей. Он чуть не вырвался из руки. Пуля вошла в дерево высоко над кругом. С четырех выстрелов Антон пристрелял пистолет. Надо было брать значительно ниже центра мишени. Конечно, это была несерьезная пристрелка. Антон берег патроны. Он вдруг вспомнил, как чудовищный Омар, не целясь, подстрелил птицу, и его боевой дух затуманился.

Антон залез на дерево.

В колючей хвойной тишине он успокоился, рассудил, что, пожалуй, сумеет уложить Омара, если тот появится на тропинке. Кроме «Дон Кихота», Антон читал еще одну книжку без обложки — «Сказки народов мира». В одной из них речь шла о царевне-лягушке. Антон подумал, что крадет у Золы бандитскую одежду, как некогда Иван-царевич шкуру у неведомой лягушки, судя по всему, предшественницы нынешнего ротана.

План был бесконечно прост.

Зола достанет из тайника сумку, разденется. В момент, когда она обнаружит вместо бандитской одежды сосновые ветви, Антон спрыгнет с дерева, уведет ее под пистолетом за красную проволоку и там без помех поговорит. В самом деле, не прячет же она в трусах нож или другой пистолет! Если же первым придет Омар, его надо мочить, немедленно мочить. На выстрел, правда, могут прибежать. Хотя, когда Омар подстрелил птицу, никто не прибежал. Неурочный выстрел может спугнуть подходящую Золу. Значит, мочить Омара надо, когда Зола будет на месте?

Антон давно заметил: чем больше думаешь, тем меньше остается готовности действовать. Долгое думание — дыра, куда утекает решимость. За долгим думанием момент чистого действия становится неразличимым и каким-то не очень нужным. За долгим думанием можно пропустить жизнь и незаметно соскользнуть в смерть.

Антон решил, что в его теперешних обстоятельствах куда разумнее наслаждаться жизнью: теплом, утренним солнечным светом, хвойным шумом, возможностью обозревать с высоты окрестности. Тем более что все это может вскоре для него закончиться.

Антон вспомнил, как однажды спросил у своего школьного друга Бруно, чего тому больше всего в жизни хочется. «Лежать сытому брюхом вверх на солнце, — не задумываясь, ответил Бруно, — да чтобы самогона вволю, курева и баба рядом». Это, конечно, было неплохо, но Антон одним бы этим не удовлетворился. «А как же свобода, Бруно?» — спросил он. «В том и свобода, — ответил Бруно, — чтобы самогон, курево, жратва, бабы струились с неба, как солнечный свет».

Антон любил Бруно, но в глубине души знал, что тот откажется бежать с ним с поезда. В Бруно сосуществовали постоянное стремление к примитивным радостям жизни и столь же постоянное нежелание что-нибудь предпринять, пошевелить мозгами, потрудиться для достижения радостей более высокого порядка. Вернее, радостями более высокого порядка для него были радости еще более низменные и кровавые. В дни убийств и грабежей Бруно оживлялся, тогда как Антон, напротив, испытывал тоску и бессилие. Бруно вместе со всеми убивал, грабил, пил, жрал, кричал, что никому не позволит отнять у народа свободу-матушку, но как только устанавливался военный порядок, мгновенно тупел, снова превращался в свободное, жаждущее вместе с солнечным светом самогона, курева, жратвы и баб растение. Получалось, что свобода-матушка смотрела сразу в две стороны. В одну шел Бруно. В другую — Антон. Свободы-матушки доставало на всех.

Антон подумал: как бы там ни было, растительный Бруно пьет спирт на солеразработках; неравнодушный к собственной участи, почитывающий книжечки Антон стоит на дереве одной ногой в могиле.

И каждый из них свободен ровно настолько, насколько хочет. В этом заключались одновременно величие и изъян мира. Антон подумал, что, вероятно, мир можно насильственно улучшить, сделать же более справедливым — нет. Он ощутил привычную гордость за свою страну, всегда готовую отнять у него жизнь, но никогда — свободу.

Он попытался представить себе, как выглядела неведомая лягушка. Когда-то лягушки жили на болотах. Но с тех пор как на Земле не осталось неотравленных болот, в них обитали исключительно змеи — радиоактивно-электрические, светящиеся в темноте. Недавно среди ночи Антон забрался на холм перед болотом, посмотрел вниз. В ядовитом кристаллическом пару мерцали, перемещались, сплетались и расплетались зеленые, красные, золотистые, длинные и короткие светящиеся линии, кольца, зигзаги. Болотные змеи днем спали и только ночью выползали из нор и ям, треща электрическими разрядами.

Когда Антон учился в школе, кто-то притащил в спальню змею. Хотели сразу разрубить, облить керосином и сжечь, но понравилось исходящее от нее золотистое мерцание. Всю ночь змея освещала ровным светом темный угол. На следующую ночь свет стал слабее. Змее поставили воду и кашу, но она не притронулась, видать, питалась иной пищей, быть может, маленькими змейками. Она продержалась в темном загороженном углу неделю, потом сдохла, предсмертно вспыхнув, как перегоревшая лампочка. Три дня мертвую змею тыкали пальцами, она отзывалась довольно сильными ударами тока. Шкура ее оказалась грубее и жестче самой суровой наждачной бумаги. Когда электричество в ней иссякло, змею выкинули.

Антон так пристально всматривался в обе ведущие к красной проволоке тропинки, что на них стали мерещиться люди. Они продвигались подлыми перебежками, были отменно вооружены, все, как один, смотрели на сосну, в ветвях которой укрылся Антон. Похоже, они спорили: убить его сразу или взять живым? Антон сбился, считая их. Людей было больше, чем у него патронов. Похоже, его атаковала целая армия.

Тут кто-то отчетливо выругался под деревом. Антон увидел Золу, пытавшуюся отодвинуть притонувший во мху валун. Расставив ноги, упершись руками в валун, она стояла, как тогда у дерева. Только не было на сей раз сзади гнусного Омара, торопливо расстегивающего ширинку. У Антона закружилась голова — так стройна и прекрасна была Зола. Отчего же он ее не заметил?

Антон не заметил ее потому, что она пришла не по тропинке, а как он сам — со стороны обнесенной красной проволокой запретной зоны. Антон и прежде видел там примятую траву, но думал, что это звери. А это, оказывается, добрые люди срезали путь, плевать хотели на мнимую радиацию.

Зола наконец с урчанием отвалила камень, извлекла сумку. Если она ее сразу откроет, придется прыгать. Если сначала снимет городскую одежду, у Антона есть минутка в запасе.

Зола была в опрятном шерстяном платье, в черном пиджаке. Так одевались женщины, работающие в коммерческих конторах или в правительственных учреждениях. Она сняла пиджак, аккуратно свернула его, положила на мох. Завела руки за голову, стянула резинку с волос. Золотистые крашеные волосы рассыпались по плечам. Выгнув стан, Зола расстегнула пуговицы на платье, выскользнула из него, как змея из разорванного мешка. Теперь она была такой, какой ее хотел видеть Антон — в одних трусах, — длинная, гибкая, серокожая, с небольшими, однако явственно различимыми с дерева грудями. Пока Зола укладывала на земле платье, Антон пустился в опасный путь по качающейся ветке и теперь балансировал, изготавливаясь к прыжку, над самой крашеной головой Золы. Он удерживал равновесие из последних сил, вцепившись пальцами в какой-то подозрительно тонкий сучок. Порыв ветра, подумал Антон, и я, как осенний лист, лечу вниз.

Зола поставила неправдоподобно длинную ногу на камень, отлепила от бедра прикрепленный с помощью двух кусочков клейкой ленты стилет. Повертела задумчиво в руках, затем вдруг с дикой яростью почти без размаха всадила в ствол.

Антон вспомнил, как называется ароматическая жидкость, которую любят женщины, — духи. За время жизни на чистом воздухе у него необыкновенно обострилось обоняние. Он определил, что сегодня от Золы определенно пахнет другими духами.

Антон достал из кармана пистолет, снял с предохранителя. Чтобы приземлиться в намеченном месте — в непосредственной близости от Золы, — предстояло сделать несколько воздушных шагов по тонкой гнущейся ветке, ни за что не держась. Антон играючи сделал эти несколько шагов, пружинисто оттолкнулся от ветки. В это самое время Зола вдруг отступила в сторону, взялась руками за трусы. Антон понял, что свалится ей на голову, сломает шею. Ему пришлось уже на лету еще раз оттолкнуться от ветки ногой.

Это разрушило, уничтожило прыжок.

Антон больно, с хрустом ударился о землю ногами и почему-то локтем руки, в которой был зажат пистолет. Пистолет отлетел далеко в сторону. Антон вскочил, чтобы бежать за ним, но тут же упал на землю. Была сломана, в лучшем случае вывихнута стопа.

Зола, чиркнув в воздухе, как ножницами, серыми ногами, отскочила в сторону, моментально завладела пистолетом. В следующую секунду она стояла, расставив ноги, вжавшись спиной в ствол, твердо целилась Антону в лоб из им же вычищенного пистолета. Руки у Золы не дрожали, взгляд был безжалостен, как у змеи. Антон подумал, что целить ей надо ниже. Скорее всего, она промахнется. Но куда он денется со своей сломанной — вывихнутой? — стопой?

Антон посмотрел на застывшую в боевой позе Золу и… рассмеялся. Кретин, он помешал бедной девчонке справить малую нужду! Зола собиралась влепить ему пулю в лоб. Сквозь трусы по длинной пепельной ноге бежал ручеек, но она не замечала.

— Извини, я не хотел, — покачал головой Антон.

Зола озадаченно посмотрела на него, провела рукой по трусам.

— Бери ниже, — посоветовал Антон, — пистолет дрянь, еле пристрелял. Где хранишь патроны, в земле?

— Ниже, выше, какая разница? — сказала Зола. — Я не промахиваюсь с такого расстояния.

Антон зафиксировал на ее лице то особенное выражение убийцы, выбирающего на теле жертвы место для пули. Одним нравится, как пуля с треском входит в лоб. Другим, как расплывается на груди красное пятно. Третьим — как из простреленного горла взлетает тонкая, как плеть, струя крови. Антону стало весело. Какие были планы! И все сейчас отходило в ничто, в небытие. Из-за чего? Из-за того, что он не захотел ломать спину девчонке, присевшей справить малую нужду. Антон прямо-таки трясся от нервного смеха.

— Заткнись! Я не люблю, когда надо мной смеются, — Зола вырвала из ствола стилет. Теперь в одной руке у нее был пистолет. В другой — стилет. И мокрые трусы, отметил про себя Антон.

Новый приступ смеха.

— Я не над тобой, — с трудом выговорил он. — Над собой. Не захотел тебя калечить. Слава малой нужде! Ты в порядке. Зато я покалечился.

У Антона возникло ощущение, что он переместился в иную жизнь — короткую и легкую, как прыжок с сосны, когда в ушах свистит ветер. Ему захотелось прожить ее весело, со свистом.

— Я стоял вон на той ветке у тебя над головой, — сказал он, заметив на почерневшем от мыслительной работы лице Золы недоверие. — Прикинь сама: куда я должен был прыгать, чтобы не сломать тебе спину?

Зола быстро подняла голову, но тут же опустила. Она была опытным бойцом. Который, впрочем, почему-то не чистил оружие, хранил в сырости патроны. Антон подумал, что лицо ее почернело не от мыслительной работы, это неверно. Лицо ее просто сделалось таким, каким бывает пепел на папиросе, когда под ним тлеет сухой табак. Серо-красный, как бы дышащий. Это была не мыслительная работа — это была ненависть.

— Делай что хочешь, — поморщился от боли Антон. — У меня сломана нога, я не могу пошевелиться.

Не сводя с него глаз, Зола подтянула к себе сумку. Открыла. Безнадежный угол поворота Антоновой стопы относительно голени, видимо, успокоил ее. Она положила пистолет на траву.

— Где одежда? — спросила Зола, вытряхнув из сумки ветки. Она как будто не замечала собственной наготы. Знать, привыкла не стесняться. А может, уже считала Антона трупом. Чего стесняться трупа? — Где моя одежда? — повторила Зола.

«Недолго, — подумал Антон, — я владел лягушачьей шкурой». Он закопал бандитскую одежду Золы в куче листьев неподалеку.

— Не торопись, — подмигнул Золе. — Когда еще увижу? — Антон давненько не разговаривал ни с кем, кроме Елены. Он почувствовал, что стал говорить не так, как раньше, — свободнее, легче. Надо же, огорчился он, умереть, когда только научился разговаривать как культурный человек!

Зола подошла к нему поближе, остановилась, уперев руки в бока:

— Думаешь, есть на что смотреть?

— Ты бесподобна! — Антон подумал, что не зря читал «Дон Кихота». — Ты лучше всех, кого я видел. Если бы я… — попытался подтянуть ногу, скривился от боли. — Если бы я был в норме.

Зола подошла совсем близко, сунула ему в нос дуло. Оно пахло хвоей. После пристрелки Антон еще раз вычистил дуло сосновой веточкой.

— Хватит болтать, ублюдок! Да будь ты хоть трижды в норме… Чем ты бреешься? Неужели куском стекла?

— Сегодня я не успел побриться, — пробормотал Антон. Он действительно брился куском стекла. До сих пор ему казалось, что он это делает аккуратно и чисто.

— Где моя одежда?

Комплименты Антона оставили Золу равнодушной. Вопрос близкого знакомства на повестке дня определенно не стоял. Как, впрочем, и вопрос немедленного расстрела. Антон подумал, что, в сущности, все складывается не так уж плохо. Он пытался рассмотреть, есть ли у Золы на ляжке характерный крестик, но то ли Зола стояла не так, как надо, то ли от боли он стал хуже видеть — не мог рассмотреть.

Скрывать далее, где одежда, не имело смысла. Антон показал. Пока Зола одевалась, он осторожно ощупал ногу. Антон искал место перелома и не находил. «Неужели вывих?» — не верил он своему счастью. Ступня распухала прямо на глазах — это тоже свидетельствовало в пользу вывиха. Всего делов-то: дернуть с поворотом за ногу. Но сам себя дернуть за стопу он не мог. Нога же продолжала распухать. Через полчаса она распухнет и отвердеет так, что кость не встанет в сустав, сколько ни дергай.

Вправить Антону вывих могла только Зола.

— Я из-за тебя пострадал, — сказал Антон. — Сделай милость, вправь вывих, — вытянул ногу, уперся руками в землю, как будто Зола уже бежала и падала вправлять.

— Какая разница, с вывихом или без вывиха пристрелит тебя Омар? — В кожаных штанах, кожаной куртке поверх грубой серой рубашки, в наждачных перчатках с металлическими зубьями Зола обрела вид смерти. — Тебя послал Ланкастер?

— Кто? — Антон забыл, кто такой Ланкастер.

— Омар будет тебя пытать. Вывих очень кстати. Знаешь, как больно, когда вывих вправляют не в ту сторону.

— Могу себе представить… — До Антона вдруг дошло: он попал в руки бандитов, самых безжалостных людей в мире. Пробудить милосердие в Золе — все равно, что научить петь по утрам светящуюся радиоактивную болотную змею.

— А может, он медленно поджарит тебя на костре, — мечтательно продолжила Зола. — Омар балдеет от пыток. Пожалуй, это единственное, в чем он проявляет находчивость.

— Твой Омар — грязная тварь! — Антону было нечего терять. — Я видел, как он с тобой обращается. А ты такая же, как он. Надо было сломать тебе хребет — и никаких проблем! Я… забыл, что такое люди. — Антон смолк. Зачем он это, кому?

— Забыл? — удивилась Зола. — Я бы тоже хотела! Как тебе удалось?

— А все книжечки читал, идиот…

— Какие книжечки? — Зола спрятала пистолет и стилет. Стояла, покачиваясь на длинных ногах, совсем рядом. Можно было попробовать ухватить ее за ногу, повалить, придушить, изнасиловать (хоть это представлялось весьма сомнительным). Терять нечего. Но в вопросе Золы Антону почудился свет. Он не шевелился, боясь прервать, потерять, спугнуть, погасить невидимый, едва ли существующий свет. Как когда-то солнечную семицветную полоску на своей твердой детской кровати.

— «Дон Кихота», — небрежно ответил Антон. — Ты, конечно, про такого не слышала?

— Я даже помню, как звали его возлюбленную, — усмехнулась Зола. — Дульсинея Тобосская.

— А я не успел дочитать до конца, — признался Антон. — Старая орфография, много непонятных слов. Теперь, надо думать, не дочитаю. Может, вправишь вывих?

— Ты смешной человечек, — как показалось Антону, не с презрением, а с жалостью произнесла Зола. — Как будто сам из книжечки. Ну, пожалел меня, не сломал мне шею. Почему ты думаешь, что я в ответ пожалею тебя? Каждый сам планирует, как действовать. Если я тебя сейчас пожалею, мои планы нарушатся. Зачем мне нарушать планы, когда у меня все расписано? Зачем мне неизвестность?

— А я из-за тебя нарушил свои планы, — сказал Антон. Когда-то он считал самым умным человеком на свете себя. После знакомства с Еленой — Елену. Теперь вот встретил Золу. Почему-то оказывалось, что каждый новый человек оказывался умнее его. «Омар, вероятно, глупее», — подумал Антон.

Но это было слабым утешением. — Хотя у меня тоже было все расписано.

— Твое расписание изменилось, — усмехнулась Зола.

— Твое тоже изменится, — пообещал — что ему еще оставалось? — Антон. — Кто-нибудь тебя точно так же не пожалеет, как сейчас ты меня.

— Тебя послал Ланкастер? — пропустила мимо ушей его нравоучение Зола.

— Нет. Я сам по себе. Я оттуда, — Антон кивнул в сторону красной проволоки, показавшейся вдруг родной до слез.

— Я говорила этим идиотам, что там нет радиации, — сказала Зола. — Хотя… — посмотрела на браслет.

— Позавчера она увеличилась на несколько единиц! — До Антона вдруг дошло: из-за мнимого увеличения радиации Омар не хочет идти к красной проволоке! Иначе он давно был бы здесь. Антон почувствовал то особенное вдохновение, какое сообщает обреченному человеку надежда — быть может, призрачная — остаться в живых. — Это я увеличил показания, Зола, — быстро заговорил он. — Чем ты рискуешь? У тебя пистолет, стилет. Вправь мне ногу, пойдем, я покажу, как это делается. Я… много чего тебе покажу. Ты сможешь уточнить свое расписание. Я обещаю, что твой поезд пойдет быстрее!

— Откуда ты знаешь про Омара? — перебила Зола. — Почему следишь за нами? Зачем ты караулил меня на дереве? Чего ты хочешь? Тебя послал Ланкастер!

Антон пошевелил ногой. Стопа, как пушка, выстрелила в голову болью.

— Я один! — простонал он. — Кому я нужен? Вправь ногу, я тебе все объясню, покажу…

— Это в любом случае. — В словах Золы Антону почудилась некоторая растерянность. Он не врал. Когда один человек не врет, другой каким-то образом это чувствует. Время шло. Стопа распухала. Антон был близок к тому, чтобы рвануть на груди рубаху, показать Золе медальон Елены. — Почему ты прячешься? Ты вор, убийца?

— Дезертир с трудфро, — Антону показалось странным доказывать, что он не вор и не убийца… бандитке. Воистину чего-то он в жизни не понимал. — Я весной бежал с поезда. С тех пор живу здесь, за проволокой.

— В любом случае, парень, тебе не повезло, — вздохнула Зола. — В ненужное время ты оказался в ненужном месте.

— Не трать время, — послышался спокойный голос сзади. Антон не успел обернуться. Вонючая рука сграбастала его за волосы, ударила о дерево. Антон как бы на несколько мгновений задремал. — Он и впрямь оттуда. Его видели в бинокль.

Там инвалиды, сумасшедшая старуха да вот еще он. Ребята сказали, шустрый инвалид разбегался, а он, смотри-ка, при руках-ногах! — точно сквозь гул расслышал Антон.

Открыл глаза, прекрасно понимая, что лучше бы их не открывать. Увидел Омара.

Новый удар.

Сегодня Омар был побрит, одет не без некоторого шика. Как средней руки бизнесмен. Только вот руки почему-то воняли. В прошлый раз Антону было трудно разглядеть его сквозь ветви. Сейчас выяснилось, что у Омара приплюснутый перебитый нос, близко посаженные треугольные глазки. Нечего и говорить, что Антон не увидел в них ничего, кроме лютой злобы.

Одной рукой Омар оторвал Антона от дерева, другой — быстро превратил его лицо в сочащийся кровью блин. Единственное, что Антон успел сделать — закрыть глаза.

— Что ты там болтал про радиацию?

Глаза Антона заливала кровь. Все вокруг было красным, как на закате.

— Сейчас расскажешь! — Омар повесил на сук куртку, пояс с двумя пистолетами. — Про все расскажешь… — размял в воздухе пальцы, которым, видимо, предстояла серьезная работа.

Антону не захотелось отдавать Омару медальон Елены. Он сделал вид, что вытирает с ключицы кровь, рванул что есть силы веревку. Веревка порезала шею и пальцы.

Бог определенно сегодня отвернулся от Антона.

Омар вознамерился отходить его ногами.

Антон с неожиданным проворством завертелся вокруг дерева. Рядом рос куст. Антон ввинтился в него. Подошвы подбитых гвоздями чудовищных Омаровых сапог мелькали в воздухе, но куст мешал бить, смягчал удары. И все-таки Антон сплоховал. Гвозди ослепительно вспыхнули перед самыми глазами. Он потерял сознание.

Очнулся почему-то от боли в шее. «Голову, что ли, отрезает?» — тупо подумал Антон. Омар столь же неуспешно рвал с его груди медальон. Антон изловчился, вцепился зубами в волосатую, нестерпимо воняющую руку. Омар коротко взвыл, отскочил назад, выхватил пистолет. «Вот и славненько…» — подумал Антон.

Загремели выстрелы. Антон оглох от треска. Пули вошли в дерево, оконтурив его голову железным полукольцом. Антон помотал головой, вытащил из щеки длинную белую занозу.

— А теперь… — Омар с удовольствием прицелился ему между глаз. — Не смею более задерживать вас на этом свете…

— Он ничего не сказал, — подала голос Зола.

— Пачкаться неохота, — согнутый крючком палец Омара не отклеился от курка. — Грязный весь, в крови…

— А ты разведи костерок. Надо же поговорить с человечком.

Антон хотел было плюнуть ей в лицо, но рот был полон крови, получилось, что он просто выплюнул кровь.

— Можно, — согласился Омар, — только сначала прострелю ему ноги.

— Уже сломал, когда прыгал с дерева, — сказала Зола. — Прострелишь — изойдет кровью, потеряет сознание.

Как с того света Антон наблюдал за их приготовлениями.

Вот хищно защелкал огонь, Омар сунул в него ржавый железный прут. Антон заворожено наблюдал, как прут сначала почернел, как негр, потом покраснел, как индеец, потом побелел, как европеец. Антон сознавал, что осмысленной жизни в этом мире ему осталось всего ничего — до момента, когда его белая кожа зашипит под белым железом. После чего он превратится в мечтающий о смерти, воющий от боли, слепоглухонемой, переломанный, жжено-кровоточащий мясо-костяной мешок.

Омар вполне мог начинать веселый разговор, но его одолела похоть. Он начал прихватывать Золу. Та отбивалась; Омару сделалось тесно в штанах.

— Железка стынет, — сказала Зола.

— Моя тоже, — усмехнулся Омар.

— Твоя не остынет, — без улыбки ответила Зола.

— Через ширинку, то есть перчатку, жжет. — С белой железкой наперевес Омар приблизился к Антону.

Антон вжался гудящим, как колокол, затылком в ствол. Дальше дерево не пускало. Железка зависла в нескольких сантиметрах от его лица. Жар был нестерпим. Антону показалось, глаза закипели, а кровь в голове спеклась в кирпич. Тем не менее он увидел, как закрутилась в колечко, обмахрилась, обожгла лоб свисающая прядь волос. «Ну да, — подумал он, — давно не стригся…»

— Похоже, он не от Ланкастера, Зола, — не оборачиваясь, произнес Омар. — От Ланкастера был сегодня человек.

— Ланкастер мог послать двоих, — быстро ответила Зола, — и дать им совершенно разные задания.

— Ну давай, откуда ты здесь взялся? — Омар легонько мазнул раскаленным железом Антона по плечу. Тот едва закусил рвущийся наружу вопль. — Кстати, Зола, — все так же не оборачиваясь, продолжил Омар, — человек от Ланкастера сказал, что капитан не получил драгоценностей. Вот ведь незадача.

— Капитан врет!

— И я так думаю. Кто-то врет…

Омар вдруг злобно оскалился. Антон догадался: он хочет вонзить ему раскаленную железку в живот. Единственное, на что хватило сил — повалиться на бок. Огнедышащая железка уперлась в ствол. Бедному дереву досталось сегодня не меньше, чем Антону.

Омар опустился на колени, выронил железку, ткнулся носом в мох возле поджатых ног Антона. Щека его прижалась к железке. Запахло горелым мясом. Омар захрипел, вцепился пальцами в мох. На его спине сквозь рубашку проступило красное пятно. Оно быстро разрасталось, захватывая светлое пространство рубашки. Антон увидел покачивающуюся на длинных ногах Золу. В руке у нее был скорострельный, выхваченный из висящего на суку пояса пистолет Омара.

— Вот и остыла твоя железка, Омарчик, — медленно опустила пистолет Зола.

— Ну теперь-то, — взмолился Антон, — когда ты сделалась богатой и свободной, ты можешь дернуть меня за ногу?

— Так будет с каждым, кто захочет меня обидеть, — прицелилась ему в лоб Зола.

12

Зола оказалась опытным костоправом, из тех, что не боятся причинить страдающему от боли новую боль. Она с такой силой крутанула распухшую, стреляющую стопу, что Антон опять — в который раз за этот день? — потерял сознание. Зато когда очнулся, сразу встал на ноги. Каждый шаг причинял невероятные мучения, но сама возможность передвигаться после того, как простился с жизнью, казалась счастьем, ради которого можно вынести любые мучения. Антон попытался дружески улыбнуться Золе, но улыбка как бы затормозила, врылась в лицо. С губ сбежала струйка крови. Антон осторожно прошелся языком по зубам. Зубы хоть и шатались, но вроде бы были на месте.

Он доковылял до дерева, снял с сука пояс Омара. Теперь у него имелся отличный скорострельный пистолет, изрядное количество рожков с патронами, крутой бандитский нож.

— Возьми куртку, — подала голос Зола. — Не пропадать же.

Она устало опустилась на валун. У нее был вид хорошо поработавшего человека. Если, конечно, можно считать работой убийство другого человека. Впрочем, на сей счет Антон не испытывал сомнений: обдуманное еще как можно. Эту работу, как и всякую другую, можно сделать хорошо, можно — не очень. Зола свою сделала отменно. Она вытянула длинные ноги, достала сигареты, закурила. Антон жадно принюхался. В своей жизни он не часто курил сигареты. Запах сигарет Золы был приятнее табака Елены, который Антон полагал пределам табачного совершенства. Но к ароматному дыму вдруг примешался другой — тревожно-отвратительный — запах горящего в одежде человеческого тела. Это Омар лицом и грудью навалился на костер. Рубашка на нем истлела, кожа обуглилась. После смерти Омар странным образом получил то, что уготовил Антону.

Антон, припадая на вправленную стопу, как бревно, откатил труп в сторону, затоптал костер. Омар на ветерке быстренько остыл и затвердел. В пепле, в недогоревших ветках осталась ненужная, выглядевшая сейчас вполне мирно, железка. Антон подумал, что неплохо бы вложить Омару железку в руку, чтобы он предстал пред Господом как есть — убийцей и садистом.

— Если ты думаешь, что у нас много времени, ты ошибаешься, — услышал Антон голос Золы. — Его надо закопать, и желательно не здесь.

— Мне можно покурить? — Антона задело бесчувственно-механическое отношение Золы.

— Сигаретой должна тебя угостить я?

— Для богатой и свободной ты не очень-то щедра, — усмехнулся Антон.

— Что ты знаешь о богатстве и свободе? — поднялась с валуна Зола.

— О богатстве мало, — согласился Антон. — Самая большая сумма, которую я держал в руках, — тысяча рупий. Моя доля, после того как я ограбил в поезде школьную кассу. Ну а о свободе все знают одинаково.

— Если не хочешь, чтобы я пожалела, что тебя пожалела, — выпустила струйку дыма Зола, — забудь о моем богатстве. Пожалела — это одно. Пожалела о том, что пожалела, — совсем иное, — скользнула взглядом по подбитым гвоздями подошвам Омаровых сапог. Носки сапог смотрели в небо.

У Антона на поясе висел скорострельный пистолет. Зола, стало быть, находилась в его власти. В действительности же все обстояло по-другому. Если вообразить себе, что воля человека некий круг, внутри которого человек хозяин, то круг Антона целиком и полностью вместился в более обширный круг воли Золы. Антон подумал, что ему идти и идти до границы круга Золы. Это был круг, границы которого не уменьшались посредством применения оружия.

— Лови! — бросила ему сигарету Зола. Она пролетела по воздуху прихотливым легким белым зигзагом, приземлилась на мох. Антон поднял. «Эх, была бы у меня зажигалка Елены!» Он не сомневался — это добавило бы к нему уважения со стороны Золы.

Но пришлось долго и трудно добывать огонь из своей, почти утратившей кремень, воняющей керосином зажигалки.

Только сейчас, затянувшись сигаретой, Антон поверил, что он действительно жив. Но как измучен, избит! На лице словно не было кожи. Лицо болезненно отзывалось на едва заметный ветерок, на табачный дым. Саднили руки, ноги, плечи, ребра, грудь, отведавшие кованых сапог Омара.

Антон почувствовал, что засыпает. Он как-то враз отупел, размягчился, утратил чувство опасности. Так всегда случалось, когда все худшее, как казалось, оставалось позади. И еще, когда рядом оказывался кто-то более сильный и сведущий, кто брал на себя ответственность, решал, что делать дальше.

Сейчас решала Зола.

— Сюда придут, — сказала она, — здесь нельзя оставаться. В город я тебя не проведу — на пути две заставы, а ты, как я понимаю, без документов. В зоне действительно нет радиации?

— Ни малейшей! — заволновался Антон. Зола могла совершенно спокойно уйти, оставив его с трупом. — Потащили, радиации нет!

Зола поморщилась. Ей не понравилось слово «потащили». Она была не из тех, кто таскает трупы. До сего времени Антон имел дело с девицами попроще.

Тем не менее Зола деятельно принялась за работу — подвинула на место валун, затоптала, присыпала листьями красные пятна на земле, разула Омара, связала шнурки, перебросила шнурованные кованые сапоги через плечо.

— Чтобы не осталось следов, когда поволочем, — объяснила Антону.

Антон ухватил покойника под мышки. Зола взялась за пояс. Но у них ничего не вышло. Омар лежал неколебимо, как поверженный во время беспорядков чугунный памятник. «Раз на нем столько тяжелых грехов, — подумал Антон, — хорошо бы он сам ушел под землю, как под воду». Однако земля держала Омара на своей равнодушной ладони, как пушинку.

— Давай на счет, — предложил Антон. Во всем, что касалось физической работы, он соображал быстро. — Я считаю: раз-два, взяли! На «взяли» дергаем. — Он показал Золе, как надо встать— на широких ногах, чтобы был упор, чтобы ухватиться руками за ремень и так пятиться. — Раз-два, взяли! — привычно скомандовал Антон. Они сразу продвинулись почти на метр.

— Еще взяли! — У Антона перед глазами маячил обтянутый черными кожаными штанами круглый зад Золы. За все время, пока они тащили труп к красной проволоке, его посетила единственная внятная мыслишка: Зола на вид такая хрупкая и стройная, а между тем задница у нее… Его отношение к покойнику Омару немного изменилось. Во всяком случае, кое в чем он стал более понятен Антону.

Лишь однажды Зола нарушила сосредоточенное рабочее молчание:

— У тебя там можно согреть воду?

— Конечно. Я сам полью тебе из ковшичка… Зола никак не отреагировала на его предложение.

У проволоки они присели отдохнуть. Совместная работа по перемещению трупа сблизила их.

Антон и прежде догадывался, что жизнь непроста. Но сейчас подумал, что она бесконечно сложна. В спокойные времена можно жить, не ломая над этим голову. В критические же — выживешь или нет, зависит от того, каким простым решением положишь предел сложности. Простое решение можно сравнить с безопасной терраской на горном склоне во время камнепада. Можно сохранить башку, а можно и потерять. Антон решил довериться Золе. Возможно, это не лучший и, уж конечно не самый безопасный способ спасти от падающих камней голову, однако любые другие решения предполагали мучительные — на грани сумасшествия — сомнения, а Антон и так уже почти сошел с ума. Если Зола пожертвует им в неведомой игре — значит, такова его цена в этом мире. Если нет — будет какая-то другая жизнь. Чего о ней думать? Антон понятия не имеет, какая она. Он был стопроцентно уверен лишь в двух вещах. Что бы ни случилось, сам он никогда не обманет, не предаст Золу. Она же никогда не будет полностью ему доверять, как бы он ни стремился убедить ее в своей преданности. Так устроен мир. Поэтому Антон решил никогда и ни в чем не убеждать Золу.

Передохнув и перекурив, они протащили Омара под проволокой. Дальше путь был проще — под уклон. Половину его Омар проделал самостоятельно — катясь. Зола несколько раз предлагала остановиться, закопать, но Антон знал подходящую болотную яму, на дне которой пузырилась, булькала, посвечивала огоньками черная земля. Что только он туда не бросал — яма сжирала все. Должно быть, под землей она соединялась с болотом. Сама природа позаботилась о могиле для Омара.

На самом краю ямы Антон страстно возмечтал о самогоне. Что-то в нем противилось тому, чтобы сбросить туда, как падаль, Омара.

— Не могу, — отступил от края ямы Антон.

Омар лежал на краю, свесив голову в яму. Мертвые его глаза, должно быть, еще больше помертвели от открывшейся черной шевелящейся земли.

— Чего не можешь? — удивилась Зола.

— Не могу его… в яму, — Антон понимал, что смешон, но ничего поделать с собой не мог.

Зола пожала плечами, навалилась на Омара. Мелькнули рваные носки. Яма гадко чавкнула. Подземная болотная река жадно вобрала тяжелое тело. На секунду вылезло облепленное черной грязью лицо — и грязь сомкнулась, выдав очередь пузырей. То, что называлось Омаром, окончательно перестало существовать.

Антон мучительно всматривался в сомкнувшуюся грязь и думал, что, если Зола столкнет вниз и его, большой беды не случится. Это было странно — недавно он радовался чудесному спасению. Однако сейчас вернулся в нормальное состояние. Жить, конечно, хорошо. Однако и умереть не страшно.

— Он бы тебя не пожалел, — заметила Зола.

— Ты бы тоже, — сказал Антон, — если бы только он не…

— Наверное, — согласилась Зола, — но сейчас это уже не имеет никакого значения.

В серых глазах Золы блестели слезы. Антон попробовал улыбнуться сухими наждачными губами. Перед этими слезами все его умозаключения теряли смысл. Он опять стоял один против целого мира. А за его спиной — Зола. Антон не знал, сумеет ли ее защитить, знал только, что надо жить и действовать так, как будто да. Может быть, это смерть, но не самая худшая для мужчины. Антон приблизился к Золе, обхватил ее разбитыми, в кровоподтеках, руками. Золотистая голова Золы отстранилась. Но разбитые руки не отпускали. Антон, сломив короткое сопротивление, прижал золотистую благоухающую голову Золы к своей разорванной нечистой рубашке. Они качались, обнявшись, на краю болотной ямы, где исчез Омар.

13

Проснувшись, Антон немедленно сунул руку под рубашку. Перевел дух. Медальон был на месте. Зола отсутствовала. На ящике, однако, лежала ее одежда. Не могла же Зола уйти в чем мать родила?

Антон потянулся. Ноги, руки, ребра болели, но меньше. Он чувствовал себя вполне отдохнувшим. В узкое оконце котельной с трудом протискивалось солнце. Антон провел рукой по лицу. Лицо покрылось твердой коркой, хотя кое-где уцелела мягкая несодранная кожа.

Всю вчерашнюю ночь Антон не уставал изумляться.

Зола равнодушно отнеслась к волшебному медальону Елены.

«Ну и что? — зевнула она, посмотрев, как меняются цифры на дозиметрическом столбе при нажатии на кнопки медальона. — Зачем тебе это?»

«Как зачем! — воскликнул Антон. — Можно укрыться в глухом углу! Никто не сунется!»

«В глухом углу? — брезгливо пожала плечами Зола. — Что за радость сидеть в глухом углу?»

Антон растерялся. Он понял, что не сможет объяснить этого своей новой подруге.

«Ненавижу прятаться, — продолжила она. — По мне лучше совсем не жить, чем прятаться, как червяку. Я хочу, чтобы прятались от меня!»

За ужином они от души выпили самогона.

Потом Антон натаскал воды, нагрел котел. Помылся на крыльце,

Следом мылась Зола. Дверь на крыльцо осталась приоткрытой. Лежа на набитом сухой травой матрасе, Антон смотрел на гибкое, золотистое, как бы отрывающееся от земли в слабом неверном свете керосиновой лампы тело Золы. У Антона кружилась голова. Он то проваливался в мгновенный сон — видел зверскую рожу Омара, раскаленную добела железку, то просыпался — видел темную воздушную полосу в приоткрытой двери, звездную пыль в лунной сосновой кроне, змеиный льющийся свет керосинки, длинные пепельные ноги, широкие бедра, круглые груди Золы, медленно перемещающиеся вдоль границы света и темноты.

Ему бы окончательно отрубиться, да в котельной имелось всего одно спальное место. Золе придется спать с ним под одним одеялом. Антону казалось, что если он сейчас бездарно заснет, то не только потеряет во мнении Золы, но пропустит главную ночь своей жизни. В то же время каждое движение причиняло ему боль. Антон дрожал от ожидания и в то же время не был уверен, что окажется на высоте.

Это было странно.

Раньше подобные проблемы перед ним не возникали.

Будь на месте Золы Кан, любая другая девчонка, Антон давно бы спал, здраво рассудив, что для избитого тела предпочтительнее отдых, нежели новое, пусть даже и приятное, испытание.

А тут ждал. И ожидание как бы не имело отношения к телу. Вернее, имело, но не столько и не только к телу.

И все-таки он пропустил мгновение, когда она закрыла дверь на улицу, притушила керосиновую лампу. Очнулся, когда почувствовал рядом длинное прохладное тело. Зола не спешила прижиматься к нему, но как будто болеутоляющий компресс, порыв освежающего ветра унесли его боль, сомнения и сон. Антон забыл о теле.

Задыхаясь, он стиснул Золу, но вдруг понял, что лучше не спешить, как обычно он спешил с Кан, с другими девчонками. С ними Антон прежде всего думал о себе. С Золой — о Золе, о которой, в сущности, ничего не знал. А что знал, то определенно было не в пользу Золы.

Он ослабил хватку. Зола показалась ему хрупкой, слабой и беззащитной. Но это были особенные хрупкость, слабость и беззащитность. Они делали сильным измученного, избитого, неуверенного в себе Антона. Ему явилась неожиданная мысль, что Зола превосходит его во всех отношениях, что он пыль у ее ног, что умереть за нее — счастье. Антон раз и навсегда понял древнего придурка Дон Кихота. До сего времени он полагал, что отношения между мужчиной и женщиной исчерпываются уроком, который некогда преподали учитель биологии и физкультурница. Оказывается, нет. Там, где он видел конец, было начало. Но… чего?

…В котельной стало совсем светло. Антон слез с матраса, с тоской оглядел жилище, которое вскоре предстояло оставить. А он собирался здесь зимовать, заготавливал дрова! Антону часто виделось в мечтах, как он лежит в тепле, читает книгу, в печи беснуется огонь, а снаружи — снежный ветер. Он был убежден, что богатство, власть и сила не стоят уединенного тихого житья, когда миру нет дела до тебя, а тебе до мира, но объяснять это Золе было все равно что объяснять речному ротану преимущества воздушного или подземного образа жизни. «Впрочем, — думал Антон, — это не означает, что надо самому лезть в воду». Но он лез. У него не было другого выхода.

Ночью Зола кое-что ему рассказала. Большую часть утомленный и умиротворенный Антон проспал. Запомнил лишь, что Омар был главарем крупнейшей в провинции банды. Его смерть явилась для банды благом, так как Омар был туп и ограничен. Он мог только убивать, грабить, жить, как зверь. Не хотел слышать, чтобы взять в городе власть, убрать администрацию, быстро провести свободные демократические выборы. Так делают все нормальные бандиты. Пока их не уничтожат — не проведут новые свободные демократические выборы — другие бандиты. Собственно, об этом Зола и вела переговоры с капитаном Ланкастером — командующим местными вооруженными силами. Ланкастер соглашался перебить во время мнимого отражения нападения банды администрацию, но резонно полагал, что после выборов первым должен стать он, а Омар — вторым. Омар — безумец — не соглашался. У нее договоренность с Конявичусом — заместителем Омара. Омар что-то подозревал, все время порывался застрелить Конявичуса. Зола удерживала из последних сил. Теперь Омара нет. Конявичус должен стать главным в банде. Это не просто, потому что в банде много людей Омара — тупых, презренных скотов. Но это сложности Конявичуса. Он смотрит на вещи здраво. Надо окончательно договариваться с Ланкастером, брать власть в провинции. Конявичус согласится быть вторым. А там видно будет. Зола сказала, что утром уйдет, надо встретиться с Конявичусом, пусть Антон на закате ждет ее у красной проволоки, где она застрелила Омара.

Антон вышел на крыльцо.

На траве возле белой, сияющей на солнце, мраморной чаши Зола занималась гимнастикой. Антон залюбовался ее подвижным, не знающим затруднений в упражнениях телом. Приемы этой борьбы не являлись тайной, им обучали в школе на уроках физкультуры, в многочисленных частных спортзалах, однако истинного совершенства в технологии убийства человека голыми руками добивались единичные фанатики, готовые жертвовать ради занятий всем своим временем. Кровожадно вскрикнув, Зола выбросила вперед руку. Антон подумал: попади под руку, к примеру, его голова, Зола сломала бы переносицу, выбила глаза. Вот она неуловимым разворотом рассекла ногой всхлипнувший утренний воздух. Встреться сжатая в камень ступня с головой Антона — быть голове проломленной. Вот Зола поскакала, перекидываясь с рук на ноги, по траве, ударь ногами Антона в грудь — ключицы, ребра хрустнут как сухие ветки под гусеницами бронемашины.

Антон стоял на крыльце, щурился от света и не знал, как совместить открывшееся понимание отношения древнего Дон Кихота к своей возлюбленной с тем, что Зола, к которой Антон испытывал схожие чувства, — бандитка и убийца, что дела и помыслы ее преступны и позорны.

— Красивая штука, — кивнула на вазу Зола. — Когда перееду жить во дворец, возьму в свой сад. Ей лет двести.

Зола рассказывала ночью, что после школы работала продавщицей в магазине пластинок.

…В городе, где учился Антон, тоже был магазин пластинок. Антон иногда заглядывал туда. В магазине торговали не только музыкой, но и наборами пластинок: «Беседы о демократии», «Как стать рекламным агентом», «Женщина и свобода».

Антон отслеживал хит-парады, но занимающие первые места песни оставляли его равнодушным. Иногда это был монотонный плач — такие песни нравились парням в чалмах. Иногда — что-то среднее между скрипом двери и скрежетом металла по металлу — такую музыку уважала Кан. Глухое мелодичное постукивание в барабаны было по сердцу неграм, которые аж закрывали глаза от удовольствия.

Однажды Антон заглянул в магазин перед самым закрытием. Покупателей не было. За прилавком сонно покачивалась толстая индуска в сари и в наушниках. Антон встал прямо перед ней, и ей пришлось выйти из медидативного, а может, какого иного транса.

«Белый», — констатировала она.

Антон не возражал.

«Молодой», — продолжила индуска.

И с этим было трудно спорить.

«Умненький, — завершила краткий обзор личности Антона продавщица. — У меня есть для тебя старинная пластиночка».

«Старинная?» — расстроился Антон.

«Тебе понравится, — заверила девица. — Чего там у тебя?»

«Талоны на студень».

«Ладно, отдам сторожу», — ушла в подсобку, вернулась с черной старинной пластинкой. Современные пластинки были белого цвета и без дырки посередине.

Индуска поставила пластинку на проигрыватель.

«Этот город, — с невыразимой тоской пропел ломающийся юношеский, а может, хриплый женский голос, — звали Сан-Питер, там ездили разбитые «форды», там девки давали за сахар, там солнце ходило босое по стеклу небоскребов…»

Это было то, что надо. Антону хотелось, чтобы песня звучала вечно.

«Я знаю, что нравится молодым, белым и умным», — подмигнула продавщица, сняла пластинку с проигрывателя.

«Что случилось с этим Сан-Питером?» — спросил Антон.

«Не знаю, — пожала плечами индуска, — наверное, его затопило, как все портовые города, как Бомбей. Эта Антарктида, сколько еще лет она будет таять?»

И по сию пору Антон жил с занозой в сердце по неведомому Сан-Питеру, где ездили на разбитых «фордах», где девки давали за сахар, а солнце ходило босое по стеклу небоскребов. Ни раньше ни позже он не слышал песни лучше.

Магазин пластинок находился в центре города, в квартале особняков за высокими каменными заборами. Антон однажды, сам не зная зачем, залез на такой забор, да так и замер с разинутым ртом над ощетинившейся заостренными металлическими прутьями траншеей. Взгляду его открылся белый с колоннами дворец, идеально подстриженная зеленая трава, выстроившиеся по линейке деревья, продолговатые и круглые цветочные клумбы, дрожащая голубая вода во врытом в землю водоеме с мозаичным дном. На ступеньках стояла ослепительно красивая, стройная девчонка в махровом халате. Антона изумило выражение ее лица — на нем как бы отпечаталось горделивое достоинство, изначальное уверенное спокойствие. Их взгляды встретились. Лицо девчонки зажглось презрением и гневом. Она быстро поднялась по ступенькам. В следующее мгновение из невидимого динамика прямо в уши Антона проорало: «Вы нарушили границу частного владения. У вас три секунды, чтобы покинуть его пределы. В случае отказа…» Антон увидел бегущего вдоль траншеи охранника. Пуля ударила в бетон, брызнули осколки. Антон спрыгнул с забора, успев, впрочем, отметить, что трех секунд еще не прошло.

«Чей это дом?» — спросил он несколько месяцев спустя у учителя, когда они всем классом возвращались в школу после посещения музея истории демократии. «Председателя правления Бомбанка, — ответил учитель. — Был. Вчера его взорвали в машине вместе с семьей». — «Кто?» — «Выходит, есть люди, которым нравится взрывать банкиров, — объяснил учитель. — Это свобода, ребята. Банкир свободен распоряжаться деньгами, а кто-то, стало быть, свободен взрывать его в машине вместе с семьей».

…Глядя на рассекающую руками и ногами утренний воздух Золу, Антон подумал, что она замыслила невозможное. Путь к белому дворцу, зеленой траве, цветам, голубому бассейну за бетонным забором неимоверно труден. В общем-то его нет, этого пути. И в то же время он есть. Кто-то ведь живет в особняках. Путь есть для тех, кто верит, кто ставит жизнь на кон. Антон не верит — для него нет. Зола верит — для нее есть.

Больше всего на свете Антону хотелось исчезнуть, собрать котомку и уйти куда глаза глядят, хотя бы снова в работники к инвалидам. Ему ли не знать, чем заканчиваются бандитские штурмы городов? Шансов остаться в живых нет! Как, впрочем, не больно много их и если он, вор и дезертир, побредет с котомкой без денег и документов.

— Ваза твоя, — Антон подумал, что даже если бы он спрыгнул с сосны без вывиха, то вряд ли бы устоял против такого мастера борьбы, как Зола. — Во дворце ей в самый раз.

Зола вдруг незаметной подсечкой бросила его на траву. Антон поймал ее руку, взял вместе с шеей в «замок».

— Э… да мы сопротивляемся, — пробормотала Зола, высвободила руку, играючи ударила Антона по ребрам. Антон взвыл от боли. — Прости, забыла… — засмеялась Зола, упала на спину, раскинув руки.

— У тебя нет крестика на ноге, — сказал Антон. — Ты что, можешь рожать?

— Не думаю, — Зола только что закончила физические упражнения, но уже дышала ровно. — Я здесь десять лет живу, но не слышала, чтобы хоть одна родила. Дети есть, но их привозят.

— Все равно, ты не можешь знать точно, если нет крестика.

— Наверное, — согласилась Зола, — никто ничего не может знать точно.

Антон подумал: вполне возможно, она уже сегодня будет спать с Конявичусом — что за имя? — или с Ланкастером, да мало ли с кем? Это было так же очевидно, как то, что ему не усидеть на заповедной территории, не сшить на зиму шубу из звериного меха, не собрать урожай пшеницы и овощей, не насушить впрок табака. В мире, как и прежде, не было ничего постоянного. Ничего нельзя было взять с собой в следующий день, кроме собственного — хорошо, если одетого и живого, — тела.

— Ты сможешь сделать мне документы? — спросил Антон.

— Если мы победим — у тебя будет все, — ответила Зола. — Если нет — документы тебе не понадобятся. Мне пора. Встречаемся на закате у красной проволоки.

14

Антон шел к Елене, недоумевая, почему Зола не проявила интереса к загадочной старушке. Ему казалось, он делится с ней важной тайной, Зола же откровенно скучала.

— Не веришь? — спросил Антон.

— Почему? Верю, — зевнула Зола, — да только что мне до этого?

— Нет дела до страны, где люди живут не так, как мы? — удивился Антон.

— Эти люди сознательно отказались от свободы и демократии, — ответила Зола, — они там ходят по гудку на работу, молятся на своих вождей, спят под одним одеялом, растапливают льды пламенными задницами. Раньше, говорят, Антарктида была белая — стала красная от их знамен с двадцатью бородатыми дураками. Там у них хуже, чем у нас в борделе. Пошли они!

— А если там у них лучше, чем у нас в борделе? — Антон по молодости лет и недостатку средств еще ни разу не был в свободном демократическом борделе, но сомневался, что в борделе очень хорошо.

— Твоя старуха — сумасшедшая. Она все врет. Там никто не был. Они боятся пускать к себе свободных людей. Ты бы согласился жить в стране, где вместо свободы эта… как ее… осознанная необходимость? Я не хочу, чтобы кто-то что-то за меня необходимо осознавал!

Антон подумал: так мог бы ответить его друг Бруно, который в отличие от Золы не читал «Дон Кихота». Еще недавно Антону казалось, что книги, как редкие звезды, плавают в океане темных голов. Отдельные головы зажигаются от книг, как лампочки. Пусть и на ограниченном пространстве, но тьма убывает. Антон печалился, что в свободнейшем и справедливейшем из миров мало книг и много тьмы. От Елены он узнал, что в другой стране с книгами проблем нет. Книги там абсолютно доступны и бесплатны, как, впрочем, и многое другое. Родная — свободная — страна, таким образом, представала темным кладбищем. Чужая — тоталитарная — залитым светом читальным залом. Антон подумал, что, должно быть, там читают другие — тоталитарные, исповедующие коллективизм и коммунизм, сочиненные этими самыми двадцатью бородачами — книги. Но Елена сказала, нет, те же самые, что и здесь. Все написанные когда-либо жившими авторами книги. «Если, конечно, у вас еще пишут и издают книги», — добавила она. Еще Елена сказала, что раньше, когда в стране Антона существовали писатели, их произведения передавали по радио. Они у себя в Антарктиде записывали через космические спутники эти произведения и немедленно их издавали. «Они становились бестселлерами, — говорила Елена, — в них было то, чего не было у наших писателей». — «Что же это?» — спросил Антон. «Ощущение смерти, — ответила Елена, — у нас большой спрос на такую литературу». Антон подумал, что с удовольствием поделился бы с кем-нибудь собственным ощущением смерти. Да только с кем? В стране определенно наблюдался избыток этого товара. «Все люди смертны», — заметил он. «Да, но лучшие умы человечества во все века считали это величайшей несправедливостью, — возразила Елена. — В партийной программе так и записано: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение людей будет жить в новом мире по законам справедливости».

Антон подумал, что не всегда книги — свет. Существует тьма, которую не победить никакими книгами. От книг она становится еще непрогляднее. Пример подобной тьмы являла Зола, прочитавшая книг больше, чем Антон. Зола стремилась изменить мир на доступном ей пространстве. У нее было свое понимание законов справедливости. Посреди несправедливого — старого — мира она хотела справедливости и соответственно нового мира — для себя. Зола была сама себе партией, сама себе торжественно провозглашала. «Но чего можно торжественно провозглашать, если мир уже устроен по законам справедливости? — вдруг подумал Антон. — Вот только кем?» По залитой светом стране читальных залов пробежала тень. Антон утвердился в мысли, что мир — не важно, старый или новый, несправедливый или справедливый — безнадежен.

Он испугался, что Елена, пока они не виделись, умерла, что теперь ему не узнать ничего нового про страну, попасть в которую хотелось больше всего на свете. Пробегая мимо ловушки, Антон заметил, что петля захлестнула зверя не до смерти. Антон остановился, хоть и спешил. Зверь должен был рвануться в сторону и тем самым лишить себя жизни, но он стоял прямо перед Антоном, не двигаясь, осознанно не желая помогать охотнику. Зверь в общем-то был не нужен Антону. Доставая нож, чтобы перерезать веревку, Антон вспомнил рассказ Елены, как звери зимой сожрали тянущего санки с дровами инвалида. Рука дрогнула, но перерезала веревку. У зверя не оставалось сил, чтобы полоснуть Антона зубами по руке. Хрипя и кашляя, он потащился прочь.

— Считай, что сегодня мир существует по законам справедливости, — сказал, глядя на удаляющуюся серую спину, Антон.

Дверь в подвальчик Елены была приоткрыта. И вновь Антон услышал странное тиканье, словно под тряпьем на лежанке скрывались большие часы. Но под тряпьем скрывалась маленькая, высохшая Елена, и тикать, следовательно, там было нечему. Антон разгреб тряпье. Глаза у Елены были закрыты, рот открыт, лицо покрыто красными пятнами, руки мелко дрожали. Он потрогал ее руки. Они были холодны, как металл на морозе. На синих ногтях как будто выступил иней. Антон пожалел, что не захватил с собой самогон. В прошлый раз одуванчиковый огонь быстро растопил иней. Елена открыла глаза.

— Мы с тобой еще попьем самогона, — сказал Антон. Елена с трудом приподнялась. Антон насовал ей под спину тряпья.

Несколько кирпичей наверху было выставлено. В дыру носом вниз спускался солнечный конус. Он опускался точно на нарисованный на дощечке размеченный круг — солнечные часы. Сейчас было около десяти часов утра. На круге, заряжаясь от солнца, лежала зажигалка «Слава КПСС!». «Бог с ней, с зажигалкой, — подумал Антон. — Пусть старуха живет».

— Можешь взять, — сказала Елена, — она мне больше не понадобится.

Антон мечтал об этом, но сейчас зажигалка была ему не нужна.

— Очень прочная вещица, — продолжила Елена. — Однажды я колола дрова, ударила по ней топором — ни царапины. Потом потеряла ее… лет на пять. Нашла на грядке — ей ничего не сделалось.

— Из тебя бы получился отличный рекламный агент, — сказал Антон.

— Если только на том свете, — усмехнулась Елена. — И очень скоро.

— Человеку не дано знать! — Антон вдруг оглох, собственный голос звучал как чужой и как будто издалека.

— Мне дано.

— Да, но с таким сердцем… — пробормотал Антон.

— В сердце-то и дело, — сварливым и, как показалось Антону, совершенно здоровым голосом произнесла Елена. — Сердечко, видишь ли, надо остановить.

— Остановить? — растерялся Антон. — Каким образом? — Он знал способ — ударить ножом в сердце. При всех остальных способах сердце, конечно, тоже останавливалось, но это уже являлось следствием, а не причиной. Бить ножом беззащитную старуху, когда он только что пожалел ненужного зверя? — Ты не поверишь, Елена, — сказал Антон, — но я до сих пор по своей воле не убил ни одного человека. И как ни странно, совершенно к этому не стремлюсь.

— Значит, у тебя все впереди, — задумчиво посмотрела на него Елена.

— Я не тороплюсь, — пожал плечами Антон.

— А морду тебе вчера, смотрю, начистили.

— Еще как начистили, — согласился Антон, — но это… я тебе обязательно расскажу.

— Я тебе тоже расскажу.

Еще недавно он полагал, что старуха отдаст зажигалку, расскажет все, что знает, про неведомую страну только под угрозой смерти. Сейчас она отдавала, собиралась рассказать под угрозой… жизни? Антон мог взять зажигалку, уйти, предоставив Елену собственной судьбе. Но это было, как если бы он раньше взял зажигалку и ушел, убив старуху.

— Сделай одолжение, вынеси меня на свет Божий, — попросила Елена. — Как здесь воняет!

И в самом деле воняло. Антон от волнения не замечал. Он легко поднял Елену на руки и вынес, словно живой тикающий будильник, на улицу. Усадил на пригретом солнцем месте на пригорке. Ветер немедленно разлохматил железностружечные космы Елены. Антону не хотелось говорить о смерти в такой хороший солнечный день.

Елена прислонила голову к дереву. Взгляд ее остановился, как во что-то уперся. А между тем упираться было не во что. С пригорка были видны спуск к болоту, лес на другом берегу оврага, небо над лесом. Антон явственно расслышал, как Елена выдохнула, но не расслышал, как вдохнула. Только тиканье будильника. Но вот она дернулась, словно ее ударило током, задышала торопливо, судорожно.

— Я должна была умереть уже раз сто, — сказала Елена. — Как тяжело возвращаться, чтобы… снова и снова. Мне кажется, я уже искупила все свои грехи.

Антон молчал, не вполне понимая, о чем она.

— Знаешь, почему воняет в комнате? — спросила Елена. — Не потому, что я делаю под себя. Там в мешке шкуры. Не успела высушить. Пошел дождь, я убрала, чтоб не мокли, и… забыла.

— Потом досушишь. Хочешь, вынесу? — предложил Антон,

— Не досушу, — покачала головой Елена.

— Почему?

— Потому что я туда, — кивнула на дверь подвальчика, — не вернусь.

— Останешься здесь? — усмехнулся Антон. — На свежем воздухе?

— Не совсем здесь, — сказала Елена. — Там, за деревом…

Антон посмотрел, куда она показывала, увидел небольшую аккуратную яму. Дело шло к осени, дно ямы было выстлано желтыми и красными листьями. Красных было больше. Антон вспомнил, что красный — любимый цвет тоталитаристов-коллективистов, растапливающих, по мнению Золы, пламенными задницами льды Антарктиды.

— Моя могилка, — объяснила Елена, хотя можно было не объяснять. — Давно присмотрела. Местечко сухое и высокое. Весной не зальет. Прости, не успела закончить. Отсюда, значит, пойду… — Замолчала.

— Куда? — вздохнул Антон.

— Как тебе объяснить… Был такой ученый-философ Федоров, один из профилей на нашем знамени — его. Суть его учения в том, что рано или поздно все мертвые воскреснут…

«То-то живые обрадуются! — подумал Антон. — Особенно когда воскресшие мертвые захотят жрать!»

— Все воскресшие и живые коммунисты соберутся на последний съезд КПСС. Интересно, какой он будет по счету?

— И больше съездов не будет?

— Зачем? Воскрешение мертвых — последний и завершающий этап восстановления справедливости. Только в зал делегатов меня не пустят… — Может, это только показалось Антону, но в глазах Елены блеснули слезы. — Ничего, — всхлипнула она, — посижу в зале для гостей!

— Это какой зал нужен, чтобы поместились все воскресшие и живые коммунисты… — усомнился Антон.

— Он уже строится на Южном полюсе во льдах, — сказала Елена.

«А где, интересно, соберутся воскресшие поборники свободы и демократии? — подумал Антон. — На дне морском?»

— Чьи еще профили на вашем знамени? — вспомнил о двадцати бородачах Антон.

— Их шесть. Про Федорова я сказала. Трое не представляют большого интереса. Последний — Кунгурцев. Его заставили отрастить бороду, чтобы он как подобает смотрелся на знамени.

— Чем же он обессмертил свое имя? — полюбопытствовал Антон.

— Он научно доказал, что повышенное стремление к свободе и демократии есть всего лишь психическое отклонение, что чем сильнее в человеке психическая, сексуальная, да какая угодно патология, тем неудержимее в нем тяга к свободе и демократии, вернее, к тому, что он под этим понимает. Многие люди одержимы комплексом разрушения. Отстаивание идеалов демократии для них — возможность реализовать свой комплекс. У других людей преобладает комплекс созидания. Эти люди не дают окончательно пропасть миру. Открытие Кунгурцева заключалось в том, что демократия — это не болезнь общества, как считали раньше, но массовое психическое расстройство людей. Что-то вроде социального бешенства. Но его не за это поместили на знамя. Он разработал универсальный метод лечения, создал вакцину, вызывающую иммунитет… Мы теряем время, — губы у Елены сделались синими, черты лица заострились, заледенели. — Вот сейчас опять… Неужели ты не понимаешь, каждый приступ — моя смерть, но проклятое сердце не дает… умереть. Это скучно, а главное, очень больно… Его надо остановить. Оно у меня неживое — искусственное, с микроскопическим ядерным реактором. Ты слышал, чтобы живое сердце стучало, как часы? Антон не слышал, но поверить не мог.

— У меня было очень больное сердце, — продолжила Елена, — мне поставили искусственное. У нас лечат любые болезни. Люди должны жить вечно. Смерть — несправедливость. Так у нас считают. Разрежешь вот здесь, — показала место на груди, — на сердце две кнопки — белая и красная, их надо нажать одновременно. Ядерный реактор будет заблокирован, в кровь вольется аварийный запас лекарств, через час сердце остановится, я умру спокойно и без мучений, как засну… — На лице Елены сквозь страдание проступило блаженство. — Этот час я буду в полном разуме. У тебя есть острый нож?

При Антоне был чудовищный — с зазубринами, чтобы вырывать кишки, — тесак Омара.

— Им можно рубить дрова и копать землю. В человеке нет такого запаса жизни, — поморщилась Елена. — Он хоть острый?

«Не скажи. В тебе есть», — Антон провел пальцем по лезвию, отдернул палец. Тесаком можно было бриться.

Елена торопливо разгребла на себе лохмотья. Антон увидел сухую сморщенную кожу на месте груди. Ему стало противно. Он вспомнил тугую пепельную грудь Золы. Зола чисто вымылась ночью на крыльце в неверном свете керосиновой лампы. Когда Антон провел пальцем по прохладной гладкой ее груди, кожа заскрипела.

Впрочем, сейчас эти воспоминания были неуместны.

Антон испугался дерзости неведомого бородача со знамени коммунистов — Федорова. Мертвых было неизмеримо больше, нежели живых. Страсти, страхи, сомнения живых были смехотворны в сравнении с тысячелетним безмолвием мертвых. Елена любила повторять, что все в мире от Бога. Раньше от мертвых оставались книги. Теперь — ничего. Мертвые в свободной стране Антона сделались еще мертвее. Живые приблизились к ним, как только можно приблизиться к мертвым, будучи живыми. Антон подумал, что, если бы в его стране имелось знамя, его вполне мог бы украсить профиль человека, поставившего задачу не воскресить всех мертвых, но умертвить всех живых. Отчего-то Антону казалось, что он должен быть абсолютно лысым. Наличие бороды, по мнению Антона, свидетельствовало об участливом интересе к людям. Безволосый бритый череп — о полнейшем его отсутствии.

Какая разница, как умрет истомленная, больная старуха, когда большинство людей бесплодны, когда каждую минуту погибают полные сил молодые?

— Кто самый первый на вашем знамени? — Антона посетила странная, почти невозможная мысль,

— Он, — ответила Елена. — Наш Господь Иисус Христос…

Антон увидел, что вся ее грудь в шрамах и струпьях. Наискось тянулся совсем недавний — глубокий — разрез. Старуха мучила себя. Антону стало стыдно.

— Живого места нет. Попробую вот здесь, — он провел пальцем по узенькой полоске живой, незатронутой прежними неуспешными попытками пробиться к сердцу кожи. — Вдруг задену артерию?

— Ты уж доберись до него, нажми кнопки, — Елена закрыла глаза.

Антон было решился, но опустил тесак:

— Надо продезинфицировать. Сбегаю за самогоном.

— Не надо, — простонала Елена, — при всем желании я не успею умереть от заражения крови! Хорошо, у меня под лежаком есть. Возьми.

Антон тщательно протер тесак, провел смоченной самогоном тряпицей по месту предполагаемого разреза.

— Если что не так — извиняй! — Зажмурившись, полоснул.

Тесак легко рассек старушечью кожу. Крови почти не было. Но каждую секунду она могла хлынуть. Антон сделал два коротких параллельных надреза, отогнул кожу, раздвинул красную — в белых прожилках — ткань. Вместо аорты увидел прозрачную, изогнутую в виде восьмерки, трубочку, в которой билась, пенилась кровь. Антон невольно засмотрелся, так удивительно и по-своему красиво это было. Трубочка соединялась с серебристо-черным — комбинированного металла — яйцевидным прибором, абсолютно чистым и гладким, кровь скатывалась с него, как красная ртуть. На приборе действительно обнаружились две кнопки — белая и красная, — которые Антон и нажал одновременно, как того требовала Елена. Прибор резко изменил цвет, фиолетово засветился, как если бы вокруг него образовалось электромагнитное поле.

Раздалось несколько мерных щелчков, после чего прибор начал светлеть и сделался как из чистого серебра. Теперь он напоминал только что вытащенного из воды чешуйчатого ротана. Сделанный Антоном разрез начал на глазах затягиваться. Зажили и давние струпья. Это было невозможно, но Антону показалось, грудь у Елены налилась. Она поспешно прикрыла ее тряпьем. Серовато-водянистые ее глаза стали пронзительно-синими. Старуха помолодела лет на сорок. Сейчас ее можно было использовать для демонстрации ученикам известного процесса. Антон успел подумать, что это плохие мысли.

— Блистательно, — довольно произнесла Елена, — во мне дремлет талант рекламного агента, а в тебе хирурга. Я ничего не почувствовала.

Антона обрадовала ее похвала. Всякое, пусть и не самое приятное, дело он стремился делать как можно лучше. Но его никто никогда за это не хвалил. Антон решил, что настало время выпить, сильно отхлебнул из бутылки. Это был выдержанный лечебный напиток. Антон слышал, что гнать самогон из папоротника чрезвычайно трудно.

— Выпьешь? — протянул пыльную бутылку Елене.

— С удовольствием, — неожиданно крепко ухватила она бутылку за горлышко. — Кто откажется погулять на собственных поминках? Выпивка — единственное, что скрашивало мне жизнь последние годы. Подумать только, провела здесь столько лет, но нечего вспомнить, кроме выпивки и ста с лишним изнасилований… Лопата на дне ямы. Закопай хорошенько, чтобы крысы, то есть… звери не разрыли.

Антон не верил Елене. Она помолодела не для того, чтобы умереть. На старинных рисунках смерть всегда изображали в виде скелета или старухи с косой, но никогда — в виде энергичной дамы с румяными щеками, синими глазами, налитыми грудями и с бутылью папоротникового самогона под мышкой. Такая смерть веселее жизни!

— Я хоть раз тебя обманывала? — разгадала его мысли Елена. — Неужели ты хочешь, чтобы весь этот час я скорбно рыдала? Я не буду рыдать, потому что смерть для меня избавление. Нагнал тоску… — вздохнула. — Я хотела умереть как в Древнем Риме… Это было общество с весьма высокой культурой смерти.

— Где этот Древний Рим? Я тоже хочу туда.

— Опоздал, дружок, — с недоверием посмотрела на него Елена. — Ты должен был проходить Древний Рим в школе!

Антон пожал плечами. Основной движущей силой истории являлось стремление людей к свободе и частному предпринимательству. По всей видимости, в Древнем Риме к свободе и частному предпринимательству стремились не в полную силу. Поэтому Древний Рим выпал из истории. Из древней истории Антон знал войну за ссудный процент между Вавилоном и Персидским царством, восстание ростовщиков в Финикии, поход держателей векселей на Синцзян, ошибку Господа, когда Он отобрал лицензию на торговлю в храмах у лучших и достойнейших людей эпохи. Учитель объяснил, что если бы Господь тогда сделал правильный выбор, возглавил бы движение коммерсантов, коммунистическая чернь не посмела бы Его распять, свобода и демократия соответственно восторжествовали бы в мире значительно раньше.

— Ладно, я не знаю про Древний Рим, — сказал Антон, — а ты знаешь про ошибку Господа?

— Явление ангела Господня на командном пункте советских ракетных войск в ночь с 17 на 18 ноября 1952 года, когда Сталин отдал приказ об атомной бомбардировке Америки? — как на уроке оттараторила Елена.

Антон понял, что история, которую изучал он, и история, которую изучала она, не пересекаются, как две параллельные прямые линии. И в то же время история одна-единственная — третья.

— За… нашего и вашего Господа! — Антон торжественно поднял тяжелую бутыль. Это за ним водилось: чуть-чуть выпивал — и чувствовал себя бесконечно мудрым. Трезвый — путался бы в частностях: кто такой Сталин, что за приказ он отдал? А тут как заноза: страна Елены, вне всяких сомнений, идеальна, да только хорошо ли… вернуть на час человеку радость жизни, чтобы потом отобрать саму жизнь? Это все равно что напоследок рассмеяться в лицо смерти. Да только сопоставимые ли величины отдельная смеющаяся человеко-единица и смерть, которая правит всем? Через час Елена будет остывать в земле. Кто будет смеяться? Кто кого пересмеет? Антон этого не понимал точно так же, как и зачем Елена покинула свою страну, на что потратила столько лет в его стране? Сто с лишним изнасилований и цистерна выпитого самогона — конечно, итог, но тот ли, к которому она стремилась?

— Мне всегда казалось, — Антон с трудом подбирал слова, потому что сам не вполне понимал, что хочет сказать, — что хорошее — это слабое, а плохое — сильное. У нас все плохо, но не потому, что кто-то нас заставляет так жить, а потому, что мы сами такие. Дело в нас. Нам нравится быть такими. Но вы… Если вы делаете такие приборы, если вы пересилили смерть, почему вы… — Антон хотел спросить: «Не поможете нам?», но вдруг спросил: — Как вы размножаетесь, Елена?

— По-разному, — как-то смазано улыбнулась Елена. В программе партии записано: «В человеке должно быть все прекрасно — и лицо, и тело, и душа, и мысли».

— Что значит «по-разному»?

— С помощью таблиц Кунгурцева для каждого конкретного случая рассчитывается формула… Тебя интересует технология или… физиология? — растерянно посмотрела на Антона Елена, отхлебнула из бутылки.

Антон с тоской подумал, что она сейчас напьется и ничего-то он не узнает.

— Я сам не знаю, что меня интересует, — честно признался он.

— Значит, тебя интересует все, — глубокомысленно подняла вверх палец Елена. — Странно, — бессмысленно уставилась на Антона. — Я все знала и понимала, по крайней мере, мне так казалось, пока жила, а сейчас за… — посмотрела на солнце, — пятьдесят минут до смерти я твердо знаю, что ничего не знаю и не понимаю. Не помнишь, кто так сказал?

— Считай, что я, — усмехнулся Антон, — только, может, не за пятьдесят минут до смерти. В любом случае я тебя быстро догоню.

— Я родилась здесь на самом южном острове, когда-то он назывался Тасмания, — сказала Елена. — Там по морю проходит граница — стометровая полоса смертельного излучения. Антарктида как бы в кольце. Все живое, включая бактерии, погибает. Но корабли туда-сюда ходят. В Тасмании большой порт. Наши команды в специальных защитных костюмах доводили корабли до границы, переходили на катера. Дальше — в Антарктиду — корабли шли сами на автоматике. И из Антарктиды через границу — на автоматике. Наши пересаживались с катеров на пришедшие корабли, гнали их в порт.

— Корабли без людей? — удивился Антон.

— Это называется внешняя торговля. Она стара как мир, — объяснила Елена.

Антон подумал, что единожды ошибившись, Господь взял сторону коммерсантов, если разрешал им торговать сквозь стометровую полосу смертельного излучения.

— Чем, интересно, торговали? — приложился к бутыли Антон. Папоротниковый самогон был невероятной крепости. Антон подумал, что, если в его организме и были какие-то бактерии, папоротниковый самогон уничтожил их примерно

так же, как смертоносное пограничное кольцо все живое вокруг Антарктиды.

— От нас к ним — радиоактивная руда, — произнесла Елена, ревниво отслеживая убывание самогона в бутыли. — От них к нам — ядерные отходы и высокие технологии.

Антон сам об этом думал. Значительные территории страны были заражены, отравлены, между тем могучей, загрязняющей окружающую среду промышленности нигде не наблюдалось. В школе говорили: расплата за прошлое. Однако из книг явствовало, что прошлое — до окончательной победы свободы и демократии — было отнюдь не столь печально и безнадежно.

— Ты родилась здесь, — сказал Антон, — жила там, умрешь тоже здесь. Как ты туда попала? И зачем вернулась сюда?

— Я сама не знаю, — жалобно ответила Елена, — то есть, конечно, знаю, но не уверена, что наверняка. Я, видишь ли… отупела за эти десятилетия. Ничего не осталось, только вот эта бутыль и могила. Хотя смысл должен быть. Неужели он только в том, что я встретилась здесь с тобой?

— Мы отвлекаемся, — вздохнул Антон.

— Мой отец был матросом, — обрадовалась возможности не отвлекаться и тем самым не упираться в вопросы, на которые невозможно ответить, Елена. — Тасмания — последний большой остров перед границей, бежать некуда — на сотни миль вокруг вода. Кстати, в смысле продуктов там жилось прилично, лучше, чем в Австралии или Африке. Конечно, если не обращать внимания на радиацию. Но пока живешь, ее не замечаешь, а как заметишь — глядишь, уже и помер. У нас жили до сорока пяти — пятидесяти. Отец гонял к полосе самоходные баржи с рудой, пригонял от полосы — с ядерными отходами или с компьютерами. Никто не задумывался, почему так — так было всегда. Кое-что про ту страну, конечно, знали. Они говорили на атлантическом и европейских диалектах, но был в ходу и главный язык. Там была другая — непонятная, не укладывающаяся в голове жизнь. Слова «свобода» и «демократия» были у них хуже ругательств. Всем заправляла КПСС — чудовищная, объявленная у нас вне закона, террористическая тоталитарная коммунистическая организация. Они должны были околеть от холода в Антарктиде вместе со своими красными знаменами, но сумели установить в центре материка огромный ядерный реактор, который растопил льды. Страна покрылась садами и лесами. Теперь там круглый год лето.

— Как им удалось построить во льдах ядерный реактор? — удивился Антон. — Кто им помог?

— В Антарктиде студенты до сих пор пишут на эту тему рефераты, — усмехнулась Елена. — Существует несколько версий. Первая — государственная: это произошло потому, что коммунистическая идея самая правильная в мире. В нужный момент она мобилизует народ на научные и трудовые подвиги. Вторая — религиозная: Бог помог, потому что Бог — коммунист. Не случайно же Иисусу Христу выписан партийный билет номер один. Третья — уфологическая: реактор построили космические пришельцы, прилетевшие с планеты, где давно и навечно утвердился коммунистический строй.

— А на самом деле? — спросил Антон.

— Не знаю, — посмотрела на него честными синими глазами Елена. — Знаю только, что кто-то построил реактор. Иногда — то ли излучение слабело, то ли Земля так поворачивалась вокруг своей оси — на острове принимали их радиопередачи, телевизионные программы. Там у них был рай — все цвело, всего завались, все молодые и здоровые. У них не было нищих, больных и несчастных. Они купались в море, играли в теннис и летали на планерах. У них ходили деньги, но кто хотел, мог вполне обходиться без денег. В каждом втором магазине товары отпускались даром. Это были те же самые товары, что и за деньги, только на магазине висела вывеска: «Каждому — по потребностям». Иногда, конечно, мелькали красные знамена, но в основном передавали рекламу разных товаров, каждый день новых. Казалось, люди там рождаются, чтобы получить спортивный разряд, вступить в КПСС, походить под знаменами, задарма попользоваться всеми мыслимыми и немыслимыми товарами, поселиться во дворце, где, извини меня, в сортире дерьмо смывает не вода, а шампанское, дожить, не старея, до тысячи лет. На острове никто не верил, что так может быть на самом деле, считали, что они специально дурят нас — свободных граждан великой демократической страны, — потому что завидуют. Люди ведь как устроены? Хотят знать истину. Стали — через матросов — отправлять туда записки. Кто-то просил отыскать родственников, кто-то — прислать лекарство, кто-то интересовался: почему это вы там так хорошо живете под властью извергов и убийц из КПСС, а мы со своей свободой и демократическими выборами сидим в нищей заднице? Те отвечали, присылали в контейнерах умопомрачительные вещи, ну… как моя, извиняюсь, твоя зажигалка. Выходит, не врала реклама. Тоже просили отыскать родственников, переслать на другие материки письма. Чего не пьешь? — Елена строго посмотрела на Антона, застывшего с бутылью в руках.

— Красиво рассказываешь, боюсь пропустить словечко, — Антон вспомнил, что ему вечером у красной проволоки встречать Золу. В два дня мир чудовищно расширился и все продолжал, продолжал расширяться. Антон ощущал себя ничтожной, гонимой ветром — в смертоносную полосу? — песчинкой.

— Бойся пропустить звоночек, — сказала Елена. — Ровно за семь минут до смерти будет звоночек, после чего я начну… — сладко зевнула. — Сколько времени прошло?

Установили по солнцу, что прошло никак не больше получаса.

— Почему звонок? — неизвестно у кого спросила Елена. — Неужели смерть — спектакль, о начале которого следует возвещать звонком?

— А нельзя было в защитном скафандре через границу? — поинтересовался Антон.

— Пробовали, — сказала Елена, — загибались еще до полосы. Это особенное — абсолютно смертельное — излучение. Оно превращает все живое в мертвое, а мертвое оставляет в целости и сохранности. Собственно, для этого оно и придумано.

— Кем?

— Та же история, что и с реактором, растопившим льды. Или коммунистами, или Господом Богом, или инопланетянами.

— Ас той стороны? Как они проходят сквозь полосу? Ты же прошла!

— Наверное, как-то проходят, — задумчиво ответила Елена. — Если им надо. Говорят, что на летающих тарелках. Но я точно не знаю. Я пошла другим путем. Я — исключение из правил.

— Мы здесь подыхаем, — возмутился Антон, — а они там лопаются от жира, травят нас радиоактивными отходами!

— Стало быть, таков наш свободный выбор, — отхлебнула из бутылки Елена.

— Я не выбирал! — крикнул Антон.

Если уподобить разговор мосту, по которому с одного берега на другой бегают слова и мысли, то сейчас Антоновы слова и мысли не добегали до берега Елены, проваливались в какие-то невидимые прорехи, а может, погибали, как те несчастные люди в защитных скафандрах на кораблях под смертоносным излучением. Антон догадался: его наивные вопросы не то чтобы неприятны, но в высшей степени неинтересны Елене. Она знала что-то такое, чего Антон не только не знал, но вообще не сумел бы понять, даже если бы она и сказала. Антон подумал: ей не нравится, что он едва только постигнет что-то своим жалким умишком, и сразу дает волю эмоциям. «Она расскажет мне только то, что посчитает нужным, — вдруг отчетливо осознал Антон. — Мне надо не спорить, не возмущаться, а молчать и слушать!»

— Прости, Елена, не буду больше перебивать, — Антону показалось, что прошло не полчаса, а гораздо больше. Сейчас прозвенит звонок, и…

— Ты прав, — согласилась Елена, — мы не успеем рассмотреть вопрос в историческом, нравственном, политическом, экономическом и философском аспектах. А если и успеем, то вряд ли придем к единому мнению. Со временем мужчин на острове стало не хватать. Разрешили плавать женщинам. Отец и мать теперь работали в одной команде. В одиннадцать лет я закончила школу — на острове была только начальная. Тогда меня в первый раз изнасиловали солдаты с материка.

— Елена, — не удержался Антон, — а в Антарктиде…

— Ни разу, — ответила Елена, — там это не принято. В Антарктиде практикуется спортивный образ жизни, веселый, здоровый секс.

— А как большое одеяло, под которым массово совокупляются коммунисты и коммунистки? — Антон вспомнил, что ему говорила Зола.

— Оно в музее, — сказала Елена, — под ним спали первые люди, которых выбросили с кораблей на лед Антарктиды. Не думаю, что под этим одеялом происходили массовые совокупления. На острове было много старых книг. К двенадцати годам я перечитала все, у меня появился паренек, мне казалось, что мы любим друг друга, как… Ромео и Джульетта. Слыхал про таких?

Антон не слыхал.

— Неважно, — вздохнула Елена, — одним словом, я решила, что помимо физической близости меня с пареньком связывает что-то еще. Что наши частые совокупления под одним одеялом — это еще не все. Ты меня понял?

Антон понял. Точно так же он думал про себя и Золу. Но не был до конца уверен.

— Вот так я и жила, — продолжила Елена. — Мать и отец подгоняли к полосе баржи с рудой, пригоняли в порт с ядерными отходами, приторговывали контрабандой, на хлеб хватало. Меня призвали на трудфро, к счастью, неподалеку от дома — рыли канал, чтобы повернуть вспять последнюю на острове речку. И все бы ничего. Так бы и жила. Вышла бы замуж за паренька, мы бы со временем заменили родителей в судовой команде, глядишь, дотянули бы лет до сорока. Одним словом, все как у людей. Детей, конечно, я рожать не могла — из-за радиации. Но вбила себе в голову, что обязательно должна… Мне очень хотелось родить сына или дочку. В общем, нормальная, свободная жизнь в демократической стране. Тут с той стороны пригнали баржу с какой-то особенно ядовитой дрянью — самый большой счетчик на воротах порта зашкалило. Его, конечно, быстро откорректировали, но все поняли. Да еще наши идиоты, доставая контрабанду, по ошибке вскрыли вакуумный контейнер, на котором десять черепов и сто надписей: «Не вскрывать! Смертельно!» Содержимое контейнера вступило в реакцию с воздухом — случился выброс в атмосферу. Остров накрыло облаком таллиевой радиации. Эта радиация — в зависимости от дозы — убивала человека постепенно. Кому много досталось — за неделю. Кому поменьше — за месяц, два, полгода. Кто был на корабле, померли почти сразу. У остальных начались сложности с сердцебиением. Таллиевая радиация известкует сердечную мышцу — она теряет гибкость, перестает сокращаться. Человек умирает от острой сердечной недостаточности. Начиналось это так: сердце куда-то проваливалось, уши закладывало, накатывала сладкая такая наркотическая истома — люди валились, где стояли, как ватные. Сначала даже смеялись: надо же, стоял-стоял, и на тебе — упал! Приступы примерно раз в две недели, потом чаще, чаще. Но раз началось — уже не отстанет. Отец быстро помер. Мать жила, но с ней все было ясно. Она у меня все время спрашивала: началось? У меня началось, но я ей говорила, что нет. Паренек мой умер. Мы с ним были на пляже. Увидел красивый камешек, нагнулся, чтобы поднять и мне, значит, подарить, и… носом в воду. А у меня и сил нет, чтобы его из воды вытащить. И тогда мать — сама была чуть живая — решилась… Наверное, по пьянке. — Елена замолчала. Антон протянул ей бутылку. Она покачала головой. — Тогда все запили, как с цепи сорвались. Из Антарктиды шла контрабандная, фантастически очищенная выпивка — водка «Мавзолей», коньяк «Октябрьский», ром «Сталинград». Мол, спиртное продлевает жизнь. Детей заставляли пить.

Антон выпил сам. Самогона осталось на донышке. Ближе ко дну папоротниковый дух усилился. Антон как будто выпил папоротника и закусил папоротником. Определенно это была не водка «Мавзолей», не коньяк «Октябрьский», не ром «Сталинград». Антон уже слышал подобное. В раскинувшейся на четырех материках и бесчисленном множестве островов стране было немало мест, где погибали люди. Некоторые обязательно спасались, рассказывали другим леденящие душу истории. Окружающие, впрочем, не сильно смущались: такое могло начаться в любой день в любом месте.

Елена по-прежнему непродуктивно изводила драгоценные секунды на молчание. Антон не выдержал:

— На что решилась твоя мать?

— А может, она решилась, когда узнала, что остров будет закрыт на дезинфекцию, — задумчиво продолжила Елена. — У нее подруга работала шифровальщицей в отделе правительственной связи. Она приняла секретную депешу на имя президента Тасманской республики: в двухмесячный срок подготовить материальное достояние республики к эвакуации. В день Икс остров будет продезинфицирован с моря и с воздуха. Президенту-то что? Он с администрацией, с банкирами, с главными бандитами с самого дня выброса засел в подземном городе. Там чистый воздух, магазины, бассейны, солярии и все прочее. Цены на подземное жилье сразу взлетели в тысячи раз. Квадратный метр шел за сто граммов золота или миллион франков. Билет на теплоход до Австралии — десять миллионов. Зарплата у матери была, как сейчас помню, шестьдесят шесть франков в месяц. Нечего и думать было ни о подземном городе, ни об Австралии.

— Рупий, — поправил Антон.

— Франков, — уточнила Елена, — тогда во всех провинциях ниже экватора были франки. Там еще был такой зализанный с орденом в белом парике… Как червяк.

— Робеспьер, — Антон вспомнил, что видел старые франки в музее истории демократии. — На обратной стороне — приспособление… Ну, падает косой нож, и голова в корзину! А в провинции, где я учился, — новые рупии. На одной стороне — солнце. На другой — ночные звезды. А вообще-то сейчас в каждой провинции свои собственные деньги.

— Сегодня любой подходи к дозиметрическому столбу, у всех персональные браслеты, а тогда замеры делали с воздуха, только администрация знала уровень радиации. Мать была хоть и простая, но наблюдательная тасманская женщина. Однажды, когда они принимали танкер с ядерными отходами, она спустилась в трюм и увидела… живую мышь.

— Мышь?

— Крохотный зверек, грызун, родственник вашего нынешнего зверя. Но дело не в этом. Мышь каким-то образом проскочила живой сквозь полосу смертельного излучения! Мать никому ничего не сказала. Она сразу поняла, что это призрачный, но шанс. Только напарнице своей рассказала. Та находилась на палубе, видела то, что мать не могла видеть.

Оказывается, два танкера — туда и оттуда — прошли борт о борт, что по инструкции строжайше запрещено. Напарница сказала, что, когда танкеры поравнялись, над ними возникло странное желтое свечение, воздух затрещал от электричества. В свечении, стало быть, в электрическом, а может, и не электрическом треске, заключался шанс проскочить через границу живым. Так они установили первое условие: необходимо, чтобы танкер туда и танкер оттуда шли борт к борту. Во время очередного рейса они упоили рулевого, провели танкер туда вплотную к танкеру оттуда — никакого свечения! До них дошло: надо знать, какая именно руда на танкере туда и какие отходы на танкере оттуда. Вот второе — главное! — условие. Но как это узнать простым, не сильно грамотным свободным тасманским женщинам, стоящим одной ногой в могиле? Кое-как установили, что с нашей стороны был танкер с необогащенным рубидием. А оттуда? Считалось, что никаких чужих отходов нет и быть не может. А что все вокруг отравлено, так это наследие тоталитаристов-коммунистов, которые хоть и потерпели историческое поражение, успели загадить землю, воду и воздух. Демократическая же власть только и делает, что чистит окружающую среду после коммунистического кошмара. За два ящика контрабандного рома «Сталинград» и десять тысяч франков мать узнала у шифровальщицы, что такой-то танкер из Антарктиды такого-то числа был с контейнерами отработанного ниобия, — это новый, созданный уже в Антарктиде элемент периодической системы — в природе не встречается. Значит, надо дожидаться, чтобы с нашей стороны — танкер с рубидием, с их — с отработанным ниобием и чтобы борт в борт. Ясно, что не дождаться. А вокруг сплошная смерть. В командах некомплект, некому водить танкеры и баржи. Появились уполномоченные из центра по эвакуации населения. Они придумали такую штуку: кто отработает подряд десять смен, того на материк за счет правительства. И ведь поверили. Отработали по десять смен. Кто остался в живых — повезли с вещами в аэропорт. Через неделю в город вернулся один из увезенных, рассказал, что было. В аэропорту объявили, что нелетная погода, стало быть, эвакуируют морем. И действительно, погрузили на баржу. Только отплыли от берега, команда стала пересаживаться на катер. Попытались задержать, команда за автоматы: нас наняли на один рейс, сказали, что баржа в порядке, а в трюме пробоины и двигатель не фурычит. Плывите дальше как хотите, свободные граждане демократической страны! Одним словом, подыхайте сегодня, а мы завтра. Через несколько часов баржа разбилась о камни, только этот один и спасся. Самое удивительное, когда начали вербовать новых, — на десять рейсов, чтобы потом, значит, на материк, опять пошли! Хотя уже все было ясно. Выходит, люди не могут без надежды. Знают, что их обманут, а все равно верят. Мать уже еле ходила. Каждые три дня приступы. У меня пореже. Однажды ночью она меня разбудила: «Пришел факс — от них идет танкер с ниобием. А с рубидием я уже три дня держу на девятом причале. Собирайся!» Ну а дальше… Что дальше? — вздохнула Елена. — Другая история.

— Матери тоже удалось? — спросил Антон.

— Она умерла на следующий день, — покачала головой Елена, — на той стороне. После полосы. Увидела перед смертью берег Антарктиды. Там летали большие белые птицы и было очень много разноцветных парусов. Она сказала, что, если у меня когда-нибудь родится дочка, я должна назвать дочку ее именем. Чтобы помнить о ней в счастливой стране. Она была уверена, что у меня будет долгая и красивая жизнь…

— Ты… родила? — Антон подумал, что задает глупый вопрос. Какое ему дело: родила, не родила?

— Нет, — помолчав, ответила Елена. — Моя формула не соответствовала требованиям таблиц Кунгурцева. Мне было предложено изменить формулу. Но я решила, что моя, пусть даже несовершенная, формула мне дороже.

— И ты решила вернуться… сюда? — изумился Антон.

— Второй раз мне предложили изменить формулу, когда я подала заявление в партию, — словно не расслышала его Елена.

— Зачем? — удивился Антон. — Чтобы ходить в магазины «Каждому по потребностям»?

— В магазинах не спрашивают партбилетов, — усмехнулась Елена, — заходи, бери сколько хочешь любой.

— Тогда зачем тебе было в партию?

— Не помню, — посмотрела на него Елена. Антон подумал, что никогда еще не видел таких синих глаз. — Да, наверное, это уже не имеет значения. Я подумала, что чего-то не поняла насчет свободы и демократии.

— Как звали твою мать? — задал Антон еще один глупый вопрос.

— Лайт, — ответила Елена, — на атлантическом диалекте это означает «свет». Когда я потеряла сознание на танкере, вплывающем в смертельную полосу, мне показалось, что мать смотрит на меня из желтого свечения и сама… светится. Она почему-то смотрела на меня с большой грустью. Хотя, конечно, этого не было.

— Лайт, — зачем-то повторил Антон. — Лайт…

В этот момент в груди Елены раздался мелодичный звонок. Елена быстро допила остатки папоротникового самогона, отбросила в сторону бутылку. Она спружинила о сухой куст, покатилась по склону.

— Ну, будь здоров! — подмигнула Антону Елена. — Сделай все, как договаривались.

— Елена! — крикнул Антон. — Ты мне ничего не рассказала!

— Почему?.. — замедленно улыбнулась Елена. — Я тебе все рассказала. Неужели ты не понял?

— Чего не понял?

— Во-первых, не заводи детей. Во-вторых, никогда не вступай ни в какую партию. И в первом и во втором случае тебя ожидают большие разочарования.

Антон понял, что она специально ему ничего не сказала. Но почему? Как бы там ни было, больше он ничего не узнает. Антону показалось, что он прожил за этот час короткую, но очень напряженную жизнь. И вот она оборвалась на самом интересном, и он вернулся в свою — безысходную и опасную — жизнь. Антон сидел под деревом на траве рядом с умирающей старухой, а до загадочной страны были тысячи и тысячи километров.

— Не беспокойся, Елена, — пробормотал Антон, — я похороню тебя как надо, звери не разроют. Но я так и не понял, зачем ты…

Она стиснула его руку. Антон замолчал. Елена дышала ровно, как во сне, но глаза ее оставались открытыми.

В этот момент сзади послышался то ли стон, то ли хрип. Антон прыгнул за дерево, выхватил пистолет. Но тут же отпустил. По тропинке на карачках полз окровавленный, изувеченный инвалид по имени Теллер и что-то мычал на диалекте. Антон сразу понял, что Теллер не жилец. У него были прострелены обе — нога и культя — нижние конечности, единственная рука висела как плеть. Рубашка на Теллере была разорвана. Под ключицей Антон разглядел аккуратное пулевое отверстие. Вокруг дырки шипела, пузырилась розовая пена. Теллер мог умереть в любое мгновение. Антон не представлял, как у него хватило сил приползти сюда. За Теллером, как ковровая дорожка, тянулся широкий кровавый след. По следу могли прийти те, кто не добил его! Антон пробежал по тропинке до оврага. Склон был чист. Когда он вернулся, Теллер лежал лицом вниз у ног Елены.

— Кто убил его? — Антон схватил Елену за плечо. На ее лице застывала блаженная улыбка. Елена открыла глаза.

— Он сказал, что за ним не гонятся, — неожиданно отчетливо и громко произнесла она. — Он прыгнул в реку, его принесло сюда течением.

— Wer? Wofur? — на европейском диалекте говорил школьный друг Антона Бруно. Антон кое-что помнил.

У Теллера пошла горлом кровь. Слова как бы выплывали из горла вместе с кровью. Антон разобрал лишь «Fliegen» и «Maschinen». Этого было, впрочем, достаточно. Теллера убили прилетевшие на самолете или вертолете.

— Они убили всех, — подтвердила Елена. — Их трое. Они приземлились прямо перед инвалидным домом. Его прислал Гриша. Они распилили Гришу живого пилой. Теллер видел. Он лежал в мастерской, они думали, что он мертвый. Теллер хочет предупредить нас. Инвалиды никому не делали зла.

Антону стало жалко старуху. Она хотела умереть спокойно. Но жизнь напомнила о себе. Кровью и смертью. Вдруг сделалось оглушительно тихо. Антон услышал, как наверху плачет или смеется ветер, как пышное облако с трудом протискивается сквозь холодный, синий, как глаза Елены, воздух. Ему стало не по себе. Он шагнул в сторону. Что-то тяжелое и острое сильно ударило его в плечо, опрокинуло на траву. Плечо мгновенно сделалось горячим, мягким и влажным. Антон знал эту горячую мягкую влажность — по плечу струилась кровь. Он прокатился по траве, укрылся за лежащим Теллером, перебросил скорострельный пистолет Омара в стреляющую правую руку, установил упор на изувеченном теле еще живого инвалида, выпустил пять пуль во что-то серо-черное, предсмертно кричащее, нелепо прыгающее по земле.

Это была огромная гладкая птица с длинным, острым, как стилет, костяным клювом. Она растянула на земле крылья, словно задалась целью покрыть как можно большее пространство. Пять пуль — ей выдалась царская смерть. Ветер шевелил невесомый серый пух на шее птицы. Давненько Антон не имел дела с птицами. Наверное, они уже вывели птенцов, у них появилось много свободного времени. Если бы Антон не шагнул в сторону, птица ударила бы его клювом-стилетом точно в шею. И лежать бы здесь не двум, а трем трупам. Птица потеряла голову от вида дымящейся крови и мяса. Живой Антон мешал ей. Птица знала нелепый обычай живых — зарывать мясо в землю.

Рана, к счастью, оказалась неглубокой. Антон был в кожаной куртке Омара. В куртку были вшиты металлические пластины. Птица пробила клювом пластину насквозь. Антон сорвал лист подорожника, прилепил к ране и забыл о ней.

Елена и Теллер успели в эти минуты умереть. Странно, но у Елены, умершей блаженной смертью, и у Теллера, умершего от ран, были одинаково спокойные, просветленные лица. Антон всегда думал, что Теллер — животное, но тут вдруг увидел, что у него умное, доброе лицо. Сходство лиц навело Антона на мысль похоронить их в одной могиле. «Для Теллера это честь, — подумал он, — и Елена будет не в обиде. Коммунисты-тоталитаристы любят массовость, общие одеяла. Пусть даже одеяло из земли».

За час Антон, не обращая внимания на добавившуюся ко всем его повреждениям боль в плече, выкопал достаточно глубокую и широкую яму, выстелил низ ямы прутьями. Завернул Елену и Теллера в тряпки, уложил на дно ямы, на прутья. Подумав, поставил между ними невысокую фанерную перегородку. «Хоть и одно одеяло, — решил Антон, — но могилы как бы разные». Елена была легкая, как ребенок. Теллер, напротив, оказался на редкость тяжел. Антон едва дотащил его.

Он забросал яму землей, слой за слоем утаптывая ее. Потом выложил верх земляного одеяла дерном, чтобы черная заплата не выделялась посреди травы. Принес на дерн несколько охапок опавших листьев. Спустился с пригорка, посмотрел вверх. Догадаться, что здесь могила, было невозможно.

Ничто в мире отныне не напоминало о недавнем существовании двух людей — Елены и Теллера.

15

Антон вступил во владение имуществом Елены. Набив табаком ее выдолбленную из корня трубку, он вытер со лба пот, присел на пенек. Антон и помыслить не смел противостоять трем вооруженным убийцам. Что ему до инвалидов? Мало сильных, здоровых людей погибали у него на глазах? Да и не чувствовал Антон в себе решимости — в бой. Во-первых, после вчерашнего и сегодняшнего все болело. Во-вторых, если он не смог совладать с одной Золой, не говоря об Омаре, где ему справиться с тремя во всех отношениях превосходящими его профессионалами?

Но почему-то стояли перед глазами: израненный Теллер — с простреленными ногами он предпринял путешествие по реке, потом долго полз по склонам, оставляя за собой широкий кровавый след; Елена — засыпая, умирая, она нашла в себе силы четко произнести: «Инвалиды никому не делали зла».

О том, какую смерть принял Гриша, Антон предпочитал не думать. Он слышал, что некоторое время после смерти мертвых волнуют земные дела. Они как бы находятся рядом с живыми, которых просили о чем-то перед смертью, помогают им в меру своих сил. Никто, правда, не знает точной меры этих сил. Антон испуганно посмотрел по сторонам. Елена, Теллер — они где-то здесь рядом — ждут, смотрят на него.

Чего ждут?

И остальные инвалиды, должно быть, сейчас ковыляют по склонам — через овраг, мимо дачного поселка, вдоль реки. Им нелегко дойти… Или после смерти они не испытывают затруднений в передвижении? Антон в последний раз затянулся, выколотил трубку, обреченно поднялся с пенька.

У него было два скорострельных пистолета, достаточное количество патронов и страшный тесак Омара. На его стороне был фактор внезапности. Прилетевшие труженики смерти вряд ли ожидают нападения. Антон в последний раз оглянулся на могилу. Вернется ли он когда-нибудь сюда?

Поначалу Антон не испытывал ничего, кроме усталости и отупения. Так с ним случалось и прежде: сознание отключалось, иначе можно было сойти с ума. Миром управляло зло. Противиться злу было все равно что противиться смерчу, землетрясению, волне-цунами, проникающей радиации. К примеру, законы страны запрещали убивать школьников. Каждый случай расследовался. Но это была ненадежная защита. При встрече с вооруженными, да и невооруженными людьми Антон обычно опускал глаза. Встречаться взглядами с себе подобными было опасно. Он и сейчас шел по тропинке опустив глаза.

Куда?

Но мучить — зачем они прострелили Теллеру ноги? — распиливать живьем беззащитных инвалидов… Антон почувствовал, как в нем поднимается тяжелая ярость, как отрывается от тропинки взгляд. Он обнаружил, что тяжелый, полный свинцового недоумения его взгляд устремлен… в небо. Антон забыл, что несколько месяцев назад, когда он только попал сюда, мысль перебить инвалидов и завладеть их имуществом не казалась ему дикой.

Он вдруг понял, что нет, в сущности, более острого ощущения, нежели охота человека на человека. Раньше он всегда ощущал себя преследуемой или потенциальной жертвой, охотником — никогда. Он и сейчас выходил на охоту не по доброй воле. Он шел охотиться на вооруженных охотников, которые в свою очередь всласть поохотились на невооруженных и беззащитных инвалидов. Антон подивился странной закономерности: охотники с удовольствием охотятся на неохотников; затем на самих охотников без всякого удовольствия выходит случайный, но неотвратимый неохотник.

Как сейчас он.

У Антона закружилась голова. Жизнь спуталась, затянулась в нераспутываемый узел. Инвалиды могли запросто убить его, но вместо этого дали работу, помогли. Елена тоже могла убить его, но — подарила волшебную электронику, рассказала много интересного. Зола не только не убила его, но спасла от смерти, убив другого. Мир сделался угрюмым, темным и тесным, как переполненный, неизвестно куда несущийся поезд. В какую бы сторону ни сквозила мысль Антона — нигде не было ей простора и перспективы.

Антон вдруг обнаружил, что бежит бегом, — так не терпится ему приступить к делу… Узел распутался, торчащие во все стороны хвосты соединились в прямую линию, мысль обнаружила четкую и долгую, или недолгую — сколько ему осталось жить? — перспективу: он накажет убийц — сделает это, а дальше пусть будет то, что будет.

Антон вышел к оврагу, за которым начиналось болото, где по ночам светились змеи. В землянке на склоне оврага Елена отдыхала после походов за травами. Антон зашел в землянку — промыть и перевязать рану на плече, привести в порядок оружие.

16

Из болотного оврага к инвалидам было два пути. Один — вдоль стены по холмам. Антон подумал, что если солдаты пытали инвалидов, а они не могли не пытать их на предмет припрятанных ценностей, — существовал неписаный экономический закон, согласно которому лишаемый жизни должен был отдать все свое имущество убийце, — то вполне могли узнать, что где-то здесь шляются молодой дезертир и сумасшедшая старуха. Стало быть, могли и ждать у стены. А могли, и не ждать — старуха и дезертир не представляли для солдат большого экономического интереса. Второй путь — через болото — Антону показала Елена. Он был опасен: можно было провалиться в трясину, потерять сознание от ядовитых наркотических испарений. Елена шла впереди с шестом. Антон следом, замотав, как и она, лицо пропитанной самогоном тряпицей, оставив лишь щелочку для глаз. Антон не был уверен, что запомнил, как идти. Впрочем, это не имело значения. Деваться некуда. Болотный путь выводил в инвалидные тылы.

Антон вырезал из молодого гибкого дерева шест, замотал лицо сухой — самогона в землянке не было — тряпицей, ступил на сомнительную тропку, едва заметную в пузырящейся черной зелени. Елена говорила, что разметила путь вешками, но никаких вешек Антон не обнаружил. Только радиоактивные змеи, отдыхающие на широких красных болотных лопухах, как на кроватях, тупо и сонно смотрели на него, постреливая электричеством.

Вскоре Антон почувствовал себя, как если бы только что снялся с иглы после хорошей дозы очищенного наркотика, когда нет гнусного жжения в крови, свидетельствующего, что качество наркотика оставляет желать лучшего. Шест шел сам по себе. Антон сам по себе. Вокруг простиралась топкая мразь. Прежде в подобном состоянии Антон давно бы залег где-нибудь в укромном местечке. Нынче же шел, причем не по прямой дороге — по болоту, где шаг в сторону — и… «Хорошо хоть без мучений и быстро…» — Антон совершенно утратил контроль над собой, однако шест странным образом все еще втыкался в болото, ноги — прыгали по кочкам.

Сознание Антона раздвоилось, как крутящийся язычок светящейся, постреливающей электричеством змеи. Он двигался по болоту, различал красные лопухи, сухую траву на кочках, ощущал непередаваемую вонь от шеста, когда вытаскивал его из топи. И в то же время находился в другом мире. Там тоже присутствовало болото, но этот мир был составлен из непонятных прозрачных арок, сводов, акведуков и виадуков. Антон долго не мог уяснить: что это? Потом догадался: вода и воздух! В параллельном мире законы пространства и времени действовали иначе. Новый открывшийся Антону мир был бесконечен и одновременно состоял из крохотных кубиков-картинок. Каждый кубик-картинка, впрочем, если приглядеться, тоже был бесконечен, то есть как бы являлся миром в мире.

Антон обнаружил, что и сам каким-то образом присутствует в малых кубиках-картинках. Чем пристальнее он старался рассмотреть, что там, тем стремительнее разрастался в объеме кубик. В абсолютном приближении — проникновении внутрь — Антону открылось, что водно-воздушные арки, своды, акведуки и виадуки в кубике разрушены и отравлены. Они радиоактивно мерцали, на глазах распадались, соединялись в некий чудовищный, пронизываемый мертвым черным ветром лабиринт. Лишь изредка в лабиринте отыскивались чистые прозрачные закоулки. Антон пытался в них отдышаться, но они истаивали, как миражи, и ему приходилось двигаться дальше не дыша.

Антон вдруг почувствовал, что ноги сделались ватными и как будто короткими. В следующее мгновение шест, который он держал на весу, неудержимо поплыл вверх и в сторону. Черная болотная земля встала вертикально, открыла навстречу, как крылья, объятия.

«Прибалдел, дружок?» Какая-то сила выровняла шест. Болото вернулось в горизонтальное положение. Антон с трудом выдернул ногу из черного клея. В напоминающем дверь, дробящемся, смещающемся голубом прямоугольнике он увидел Елену.

Она совершенно не изменилась с тех пор, как он, завернув в тряпки, похоронил ее. Хотя и времени минуло всего ничего. Если, конечно, не считать, что они находились в разных мирах. Не изменился и голос Елены. «Боже мой, какая грязь! — сварливо и недовольно проговорила она. — Еще пять лет — и Земли не будет. Не спи, дружок! Тебе осталось… тьфу!»

Елена вдруг исчезла, но в мерцающем радиоактивном лабиринте открылся небольшой голубой проем. Антон задержал дыхание, едва успел добежать. Перевел дух. Когда-то он уже видел эту худую небритую рожу в круглых железных очках. Это же Дерек, учитель, вместе с которым он хоронил… Девчонка тоже была здесь. На ней было серенькое тканое платьице и белые носочки, в руках она держала… Антон с трудом вспомнил: глобус — старинное учебное изображение Земли, которой, если верить Елене, оставалось существовать ровно пять лет. Девчонка бежала лицом к Антону, спиной вперед. Она как будто летела над болотом, ей не было нужды нащупывать шестом топкий конечный путь. «Энтони, не спи! Ты дойдешь, не бойся, иди за мной. Ты помнишь, Энтони, это глобус, я показывала его тебе, когда ты к нам приходил? Хочешь, покажу, где страна Елены? Смотри, белый материк внизу, это там, только сейчас там нет льда. Они прорыли под землей туннели, и ядерный реактор гоняет по туннелям теплых: воздух… Осторожно, Энтони, обопрись на глобус!»

«Дерек! — крикнул Антон. — Кто там прячется за тобой?»

Дерек посторонился. Антон увидел Бруно и Кан.

«Ты идиот, Бруно, — покачал головой Антон. — Почему не захотел бежать со мной? Прыгали бы сейчас по болоту вместе».

Бруно торопливо заговорил на диалекте. Антон с трудом разобрал, что на соляных разработках он часто вспоминал Антона, иногда жалел, что не спрыгнул с поезда, но врать не будет, на трудфро жилось не хило: хоть и работали по четырнадцать часов, зато спирт — каждый день строго по норме, жратвы от пуза, в соседнем бараке — бабы-фасовщицы, ляжки, как бревна. А загнулся по глупости. Нацедили из цистерны канистру спирта, а спирт не питьевой, а этилово-мышьячный. Ну, все семеро и того… Не дотянули до лицензии на предпринимательство. Семью бизнесменами в стране меньше. «Этот негр, — Бруно встревоженно перешел на основной язык, — ты увидишь его в Гришиной каморке. Ни в коем случае не буди, не разговаривай с ним. Сразу стреляй в лоб! Иначе конец. Тут еще не решено… Не буди, сразу стреляй, понял!»

«Прости меня, Кан, — сказал Антон, — я даже не попрощался с тобой».

«Со мной все просто, — ответила Кан. Антон ощутил исходящий от нее слабый цветочный запах. Ему захотелось обнять Кан. — Прирезал возле общаги малолетний придурок. Тон! — Кан всегда так называла Антона в моменты волнения. — Не буди негра! Если ты его разбудишь…»

Антон увидел, что болото кончается, но кончается страшно — всепожирающей чавкающей ямой. Яма, в которой навеки исчез Омар, была в сравнении с этой все равно что отдельно взятое облако в сравнении с небом. Раньше ямы здесь не было. Антон посмотрел вниз. Ему показалось, что под землей он видит облепленные грязью плечи и руки Омара, изо всех сил раздвигающего яму. От кочки, на которой из последних сил балансировал Антон, до конца болота твердой земли было, наверное, метров семь. Уткнуть шест было совершенно не во что. Разве что в крохотный обглоданный пенек, торчащий из ямы. Но, во-первых, поди попади в него шестом. Во-вторых, Антону показалось, что это не пенек, а скрюченный палец чудовищно выросшего под землей Омара. Он только и ждет, чтобы Антон уткнул шест ему в палец. «Неужели Омар так и остался в болоте?» — подумал Антон.

Он точно знал, что назад пути нет. Через яму тоже не перепрыгнуть. В светящихся над ямой геометрических конструкциях не было ни единого голубого проблеска. Антон почувствовал, что задыхается, оглянулся на истаивающую позади, уже почти не отличимую от воздуха голубую дверь.

Там стояли все те же и кто-то новый, совершенно точно незнакомый Антону — на голову выше остальных, слепяще-железный, с длиннейшим, уставленным в небо копьем в ощетинившейся шипами железной же деснице.

«Чего задумался, дружок? — послышался сварливый голос Елены. — Честно говоря, у меня много дел, и если бы не твои друзья… Они тебя любят, хоть я и не очень понимаю за что… — Елена определенно была за главного в странной компании. — Да подожди ты! — рассердилась, заметив, что Антон собирается прыгать. Шест в его ослабевших руках трясся как тонкое деревце на сильнейшем ветру. — Прошу вас, идальго!» — обернулась к стоявшему позади слепяще-железному чудовищу. Тот шагнул вперед, крепко встал, расставив ноги, стал вытягивать в сторону Антона копье, которое по мере вытягивания все увеличивалось и увеличивалось в размерах. Наконец, оно уткнулось в твердую землю на другом берегу ямы. Антон побежал по копью, изумляясь гибкой его трясучести, опасаясь, что из трясины его перехватит рука Омара. «Muchas gracias», — донеслись до него последние слова Елены.

Антон рухнул на траву. Болотная яма за спиной разочарованно чавкнула. Идти дальше сил не было. Но и здесь — на открытом, просматриваемом месте — оставаться было нельзя. Да и близость болота не способствовала выходу из наркотического расстройства.

Антон пополз. Чем дальше отползал он от болота, тем чище становился воздух, тем неудержимее хотелось спать. Антон устроился за кустами на пригорке. Пригорок продувался ветром. Ветер должен был навести порядок в голове Антона. Укладываясь, он уже почти не помнил недавнего бреда, как пробежал над ямой по копью Дон Кихота. Но почему-то не забывал про негра — какого негра? — которого ни в коем случае нельзя будить.

17

Проснулся он, если верить цифрам на солнечной электронной зажигалке Елены, через полтора часа. По мере приближения к месту действия Антон все меньше думал о справедливости и наказании, все больше его одолевал охотничий азарт. Весьма кстати припомнилась клятва на верность демократии, которую они всем классом торжественно принимали в школе: «Я убью моим словом, моим действием, моим голосом на ассамблее, моей рукой, если я смогу, каждого, кто свергнет демократию. И если кто-то другой убьет преступника против демократии, я буду считать убийцу чистым перед богами и божественными силами, поскольку убит будет враг народа!» Антон шел убивать своей рукой убийц, свергнувших демократию инвалидов, и сам же объявлял себя чистым перед богами и божественными силами, поскольку собирался убить врагов народа инвалидов. «Пусть кто-нибудь докажет мне, что инвалиды не демократический народ, а те, кто их убил, не преступники против демократии и не враги народа!» — подумал Антон.

Его охватило возбуждение сродни тому, какое охватывало его, когда он шел на свидание. Вот только риск сейчас был неизмеримо больше. Вполне могло статься, что не ходить ему больше на свидания.

Антон вдруг понял, что всю жизнь, начиная с первых шагов по земле, с детства ненавидел вооруженную сволочь, безнаказанно и со страстью убивающую людей. Когда им противостояли вооруженные противники, к примеру бандиты, — они действовали трусливо, оглядчиво. Вызывали авиацию, и авиация делала дело за них, уничтожая вместе с бандитами — если те, конечно, не успевали убежать, — целые кварталы. Зато как безжалостны, победительно-глумливы были они к безоружным! Проводя облавы, прочесывая разрушенные кварталы частым гребнем, они сгоняли имевших несчастье попасться либо на стадион, либо на площадь, либо на какой-нибудь пустырь. Окаменевшие от ярости и ужаса, потерявшие близких, люди обносились колючей проволокой. Начиналась тотальная проверка, или, как это называлось в народе, «экзамен на демократию». Во время проверки могли убить любого. Сколько раз исподлобья, чтобы упаси Господь не встретиться с ними взглядами, Антон из-за проволоки смотрел на них, расхаживающих или стоящих по другую сторону с автоматами на плече или от живота, с пальцами на спусковых крючках. Сколько раз на его памяти они вытаскивали из-за проволоки чем-то не понравившегося им человека — расстреливали, отрезали голову, забивали прикладами или ногами. Понравившуюся женщину — раздевали, насиловали, избивали. Иногда голую опять пихали за проволоку. Иногда же заставляли бежать, а потом догоняли страшной газовой струей из огнемета, и она сначала превращалась в бегущий живой факел, а затем в зловонный, спекшийся, сочащийся черной влагой мешок с торчащими костями. Антон подумал, что его охотничий азарт на порядок выше их азарта. Он пусть и вооруженный, но шел на троих, вооруженных значительно лучше. Они охотились на безоружных.

Антон внимательно смотрел под ноги. Когда солдаты проводили операции в лесах, то имели обыкновение рассовывать повсюду тонкие проволочные прутья-антенны, совершенно неразличимые в высокой траве. Задень Антон прут-антенну — на пульте будет сигнал. Впрочем, здесь они, похоже, не поставили. Скорее всего, побрезговали. Слишком много дерьма вокруг. Гриша так и не удосужился построить нормальную уборную — с дверью и ямой. Но как бы там ни было, убивать за это инвалидов — слишком жестоко.

Антон вспомнил старинные стихи из школьной хрестоматии: «Дерьмо каменеет как главы соборов. Как башни мечетей дерьмо каменеет. Дерьмо каменеет как Будда сидящий…» Дальше Антон не помнил. Он подумал: интересно, долетело это стихотворение по радиоволнам до Антарктиды? И если долетело, обнаружили антарктические ценители поэзии в нем «ощущение смерти»?

Антон залег в дерьме за кустом, увидел свесивший лопасти вертолет, троих в серебристых защитных комбинезонах, но без шлемов. Значит, не верили в повышенную радиацию, которую он установил с помощью медальона Елены. Те были заняты привычным, надо думать, делом — сбрасывали в овраг трупы. По тому, каким широким веером расхлестались вокруг канавы несчастные инвалиды, не составляло труда догадаться, что здесь произошло. Солдаты загнали инвалидов в канаву, но отчего-то их там не прикончили. Инвалиды побежали, поползли, заковыляли в разные стороны, и вот тут-то они их и покосили. Даже Антон, не сильно сведущий в технологии массовых убийств, понял, что был допущен брак. Словно в подтверждение, один из троих сказал: «Какого хрена, Коля, этим гранатам больше века! Они были выпущены в год войны против компьютерных игр!» «В ящике все гвозди проржавели, — добавил второй. — Скорее дерьмо взорвется, — с отвращением вытер о траву подошву, — чем эти гранаты! Ты что, не мог посмотреть год? Теперь возись!» Поволок, как повел, за единственную руку к канаве очередной труп.

Первый солдат был белый, такой же, как Антон. Второй — обративший внимание на проржавевшие гвозди в ящике с гранатами — темно-кирпичного цвета, с грубыми, как бы вырубленными топором, чертами лица, с густыми, толстыми, точно смазанными жиром волосами, опускающимися на бугристый лоб. Вне всяких сомнений, это был индеец, но — «новый индеец». «Новые индейцы» отличались от «старых» свирепостью, быстротой реакции и умением разбираться в сложной электронной технике. Сержант — Коля — оказался огромным, бритым наголо, иссиня-черным негром. Могучие его мышцы и не менее могучее брюхо, казалось, рвались прочь из серебристого комбинезона. В данный момент Коля сидел, свесив ноги из вертолетного проема, курил толстый — в один цвет с собой — окурок. После некоторого раздумья Антон припомнил, что эта штука называется сигарой, что сигары, как правило, курят состоятельные люди. На рукаве комбинезона у Коли красовались авиационные кресты-винты. Он был пилотом вертолета. Коля сидел в вертолетном проеме, как скала. Белый и красный, хоть и пошатывались, держались на ногах достаточно крепко. «Не буди негра, — усмехнулся про себя Антон. — Он и не думает спать!»

— Что там болтал под пилой этот… короткий на тележке? — пропустил мимо ушей упреки насчет некачественных гранат Коля.

Антон прикинул, что красного и белого он может достать из пистолета прямо сейчас. Колю достать будет посложнее. Он немедленно уйдет в вертолет, взлетит, превратит Антона из пулемета в фарш.

— Короткий молчал, как дерьмо, — отведал белый. — Слепой без жопы пискнул про какую-то старуху и дезертира, да только этот, — кивнул в сторону красного, — сначала вышиб из него мозги, а потом: «Простите, что вы сказали?»

Все заржали.

— Чего с них взять, — спросил красный, — со старухи и с дезертира? Я сам однажды чуть не стал дезертиром…

Коля молчал, выражая всем своим видом крайнее неодобрение.

— Привести сюда? — вздохнул красный. — Прямо сейчас?

— Успеешь. Точно не помню, но, по-моему, проходило что-то в сводках про дезертира, — Коля бросил окурок точно в мертвый открытый глаз ближайшего инвалида.

— Из армии или из спецназа? — поинтересовался белый.

— С трудфро, — Коля спрыгнул с вертолета, пнул ногой труп, нелепо раскинувший на траве руки, словно бежал навстречу Коле обняться, да вот беда, споткнулся.

— С трудфро? — не поверил красный. — Они засирают сводки такой мелочевкой?

Теперь Антон мог достать Колю, но под прикрытием вертолета оказались красный и белый. Они тут же упадут в овраг, разыграют Антона, как в карты. Один будет палить, чтобы он головы не мог поднять, другой — зайдет в тыл, сделает в упор. Прошло немало времени, но они ни разу не оказались все трое на открытом пространстве. Стоило одному сделать шаг, другие меняли местоположение автоматически. Антон понял, что погорячился.

Убить их будет непросто.

Как, впрочем, и уползти восвояси.

Чем дольше наблюдал за ними Антон, тем большее, хоть и противоестественное, уважение к ним испытывал. Худые, хлипкие трупы они оставляли на краю ямы. Плотные, костистые укладывали на дно «елочкой». «Ну да, — подумал Антон, — плотные костистые дают устойчивый огонь».

Белый принес из вертолета канистру с бензином, огнемет. Да, ребята не могли не вызывать уважения. В глухом безлюдном углу они работали как на виду у начальства в центре города. Они сожгут трупы, засыпят дно оврага землей, улетят, и все здесь останется как было, даже лучше и чище, чем было, потому что без людей. Вне всяких сомнений, работать с таким тщанием, зная, что никто не проверит, не похвалит, вообще не увидит, могли только суперсознательные профессионалы. Воистину свобода и демократия утвердились в стране навечно, если их защищали такие бойцы.

Антон вспомнил, как во время осмотра в школе на предмет отбора в воздушно-десантное училище они с Бруно мечтали, чтобы пьяный, длинный и гибкий, как удилище, есаул выбрал их. Но он не выбрал. Бруно не сумел отжаться от пола двести раз, не ответил ни на один вопрос. «Много водочки пьешь, мало читаешь», — заметил есаул. Антон сумел отжаться, ответил на все вопросы. «Мало водочки пьешь, много читаешь, — покачал головой десантный есаул. — Высшее не может происходить из низшего, — посмотрел на Бруно, — поскольку из меньшего невозможно получить большее, а из минуса плюс. Низшее может происходить из высшего, — перевел взгляд на Антона, — из большего возможно получить меньшее, из плюса нет проблем сделать минус. Да только зачем, если вокруг море низшего, меньшего и выше крыши минусов?» Антон и Бруно решили, что есаул — сумасшедший. «А если бы он меня взял в училище, — подумал Антон, — я бы тоже сейчас работал с трупами». Он часто видел солдат в деле. Ни разу у него не возникло чувства, что это нормальные живые люди. Это были жестокие механические убийцы, сделанные из иного, нежели остальные люди, материала. Сейчас Антон уже не думал, что десантный есаул — сумасшедший. Есаул знал о жизни что-то такое, чего не знали Антон и Бруно.

Он стиснул рукоятку пистолета. Время шло, а он по-прежнему, как дерьмо, лежал среди дерьма в кустах.

Время от времени белый и красный стреляли в подававших признаки жизни инвалидов. Поначалу Коля, занятый, как догадался Антон, подробнейшей ревизией Гришиной кладовки, выглядывал из помещения на выстрелы, потом перестал.

Это навело Антона на мысль. Он знал, что овраг тянется издалека, чуть ли не от самого болота. Ближе к болоту овраг был совершенно непроходим — со светящимися змеями на дне, — в лесу же был относительно сух, по нему вполне можно было проползти до места, где труженики смерти готовили костер. Антон вознамерился укрыться среди мертвых инвалидов и оттуда — как можно ожидать нападения из оврага с трупами? — прикончить убийц. То обстоятельство, что он будет стрелять им не в спину, а в лицо, преисполнило Антона мрачной радостью.

Не дыша он выполз из кустов, устремился в глубь леса, где вился-извивался овраг.

Антон затаился в овраге среди жестких зеленых папоротников и вылезших из земли корней. Папоротники кололи его рыжими, похожими на щупальца, усами. Антон много лет ходил среди папоротников, но понятия не имел, что у них такие противные усы. Он не видел, что происходило наверху, пытался на слух определить момент, когда можно будет кинуться в немытые, окровавленные тела. Должно быть, души инвалидов плотно стояли над оврагом — никакие звуки сверху сюда не проникали.

Антон выглянул из оврага, рискуя получить пулю между глаз. Но обошлось. Белый и красный разливали по походным стаканчикам трофейный Гришин спирт. Потом белый подбросил бутылку в воздух. «Новый индеец» совершенно невероятно расстрелял ее — одним выстрелом отстрелил горлышко, другим смешал с небом саму бутылку.

Антон, как змея, прополз по остывающим трупам, устроился в углу оврага. Ноги он прикрыл чьим-то задубевшим от крови синим халатом. Руку с пистолетом сунул под бок лежащему рядом слепцу с разбитой головой. Слепец уставился на Антона белыми глазами, как бы винясь за вынужденное предательство.

Антон откинул голову, прикрыл глаза, оставив незаметный просвет в ресницах.

К краю ямы приблизился белый. Лицо его сразу сделалось настороженным — Антон нарушил порядок тел. Белый волок за ногу труп, дуло висящего на ремне под мышкой автомата смотрело вниз. Белый замер. Антон открыл глаза, подмигнул ему. Белый отпустил ногу трупа, рванул автомат. Антон дважды выстрелил ему в сердце. На лице белого навеки застыло выражение искреннего, можно даже сказать, обиженного недоумения. «Твою мать!» Он рухнул в яму носом вниз. Переворачивая его на спину, чтобы снять автомат, Антон подивился, какое у парня хорошее, открытое лицо. Оно как бы существовало отдельно от дела, которым занимался парень. Впрочем, Антон не успел овладеть автоматом, додумать до конца мысль о несоответствии лица и дела.

— Ларс! — Антон четко расслышал характерный щелчок, свидетельствующий, что «новый индеец» вставил в автомат рожок с патронами. — Ты где?

Антон высвободил руку. Непостижимым образом красный, хотя был достаточно далеко от ямы, среагировал, причем не просто среагировал, а как если бы уже знал, что произошло. Слепой, которым прикрывался Антон, вдруг затрясся, принимая в разбитую голову пули и тем самым уже окончательно искупая грех вынужденного предательства. Кровь и мозги залепили Антону глаза. Он выстрелил наугад, не целясь.

Пуля вошла красному в горло. Антон протер глаза. Красный захрипел, схватился за горло, однако кровавый фонтан было не унять. Антон подумал, что в человеке не может быть такого количества крови, чтобы она била из горла таким фонтаном, что только с залепленными глазами он мог выстрелить в ту сторону — красный находился совсем не там, куда бы стрелял Антон, не будь его глаза залеплены.

Если белый умер в обиженном неведении, то красный — в жестокой неутоленной ненависти. Он, конечно же, вычислил Антона стеклянеющими глазами и крайне неохотно отдавал Богу душу в лютой тоске, бесконечно досадуя на случайную — в горло — пулю. Оросив землю кровью, красный упал лицом в кусты да так и остался полустоять, тормозимый упругими ветвями, как бы что-то высматривая в корнях.

Пока Антон оттаскивал его в яму, снимал с убитых автоматы и пояса с патронами, в яму ворвался ветер. То отомщенные души инвалидов стремительно покинули проклятое место. У Ларса на голове трогательно шевельнулась светлая прядь. Тяжелые черные волосы «нового индейца» проигнорировали ветер.

В лесу Антон перевел дух. «Не буди негра!» Естественно, он не будет его будить — застрелит, и все. Но для этого надо войти в помещение… Негр может проснуться и сам. Если, конечно, спит. Что там говорил Бруно насчет того, что еще не решено? Что не решено?

Солнце шло на закат. Ему бы сейчас у красной проволоки встречать Золу. С чем-то она придет? Если, конечно, придет. Инвалидный корпус вырезал на траве темную косую, как топор, тень. Под топором тени пятнистый, свесивший лопасти вертолет был почти невидим.

Оружия у Антона было даже больше, чем нужно. Хотелось взять все, но это было глупо. Он оставил при себе один — счастливый — скорострельный пистолет, повесил на всякий случай под мышку автомат «нового индейца», ломаным зигзагом преодолел расстояние до вертолета. Если бы он умел им управлять! Еще одна кривая, как старая кочерга, перебежка — и он у входа в инвалидный корпус.

Внутреннее расположение помещений было досконально известно Антону. Вглубь вел длинный коридор. Справа находилась спальная комната, слева — столовая, где инвалиды в добрые времена выскребали из прокопченных котлов кашу.

Там негру делать было нечего. Он мог быть или в Гришиной каморке, или на складе. Попасть на склад можно было только из каморки. Антон подумал, что белый и красный совершенно справедливо сетовали Коле на некачественность гранат. Гранаты существенно облегчали дело.

Вжавшись спиной в засаленную стену коридора, он не дыша добрался до двери. Инвалиды недавно перебрали пол. Скрепили половицы хоть и грубо — они все делали грубо, — но надежно — они все делали надежно. Ни одна не скрипнула.

Дверь была чуть приоткрыта. Это насторожило Антона. Он вспомнил, как они, пребывая в совершеннейшей уверенности относительно собственной безопасности, таскали трупы таким образом, что кто-то непременно оказывался под прикрытием. Дверь приоткрыта именно на случай нежелательного прихода! Убийцы, похоже, не доверяли даже воздуху, которым дышали. У Антона не осталось сомнений — за дверью ловушка!

«Не буди негра!»

Антон неслышно скользнул через коридор к противоположной стене, напрягая в темноте глаза, сантиметр за сантиметром просеял снизу доверху узкое воздушное вертикальное пространство в приоткрытой двери. Так и есть! От самого низа двери в глубь комнаты тянулась почти неразличимая железная нить. Антон сам не понимал, как рассмотрел ее.

Перевел дух. Оставалось единственное: залечь с автоматом в коридоре, а когда негр выйдет — когда-нибудь же он выйдет! — расстрелять в упор.

Антон знал, как это изматывающе-мучительно — лежать (стоять, сидеть) в засаде. Нервы на пределе, руки дрожат, в любой момент можно сойти с ума. Две засады за два дня — это слишком. К тому же открыт тыл. Вдруг прилетит второй вертолет?

Антон вспомнил, что, впервые оказавшись в Гришиной каморке, он прикидывал, как пробраться на склад. Они тогда хорошо приняли спирта. Гриша задремал, пустив слюну. Антон посмотрел наверх, увидел узенькое запыленное окошко под потолком. Помнится, он очень огорчился — сквозь него не пролез бы и ребенок. Ребенок — да, но не дуло автомата!

Положив руки на шершавую кирпичную стену, Антон шагнул в глухие потемки. Гришина каморка была выгорожена на спуске в коридоре. Между стенами инвалиды держали садовый инвентарь. Еще там была лестница-стремянка. Антон ощупью определил лестницу. Теперь предстояло неслышно установить ее, подняться, заглянуть в окошко.

Он делал все бесшумно, но казалось, вот-вот оглохнет от грохота. Найти окошко удалось не сразу. Оно было совершенно непроглядно. Антон протер со своей стороны глазок, точно сквозь сон разглядел горящую керосиновую лампу на столе, выломанную дверь склада, аккуратно составленные ящики, пустую бутылку на столе, чудовищные, похожие на столбы ноги в подкованных, с шипами, ботинках. Последнее, что уступила тьма, — воротник комбинезона. Мерцающее, в серебристом комбинезоне тело негра высвечивалось постепенно. Как будто огромная железная ложка лежала между столом и инвалидной коляской. Коля спал в Гришиной коляске, положив ноги на стол. Антон различил два автомата на столе, руку негра, к большому пальцу которой была привязана металлическая нить. Да, войти в каморку, не разбудив при этом Колю, было невозможно.

«Не буди негра!»

Антон подумал, что не ошибся, прихватив с собой автомат. Пистолет в стрельбе сквозь стекло, конечно же, был не так эффективен. Хотелось разбудить негра. Дать очередь по столу, чтобы оба Колиных автомата улетели к чертовой матери! Хотелось отвести Колю под дулом на край ямы. Личность Антона странно раздвоилась. Он сам — прежний, томящийся за проволокой в ожидании проверки — умолял себя сегодняшнего: разбуди негра!

Ну, допустим, он снесет очередью автоматы. Так ведь и керосиновую лампу снесет. В темноте у черного, как ночь, Коли появятся неплохие шансы. Вздохнув, Антон выпустил в смутно мерцающую в каморке серебристую ложку бесконечную, пока не загремел пустой рожок, очередь.

Потом спустился вниз, вошел в каморку. Система оповещения сработала превосходно. Металлическая нить напряглась до предела, потом тихо ослабела, сняв с кости, как чулок с ноги, черный с красной подкладкой Колин палец. Но Коля не проснулся. Очередь косо разрезала негра от правого плеча до левого бедра.

Антон отодвинул стол, покатил коляску с Колей по коридору. Вдруг подумал: если тащить Колю за ногу, он будет потяжелее Омара. По полу следом тянулся кровавый точечный пунктир. Мухи с треском падали на пол, опускали в кровь черные хоботки.

Антон сбросил коляску с Колей в овраг. Закапывать огромную могилу сил не было. Он и так опаздывал на встречу с Золой. Антон порадовался, что не придется идти по болоту.

На возвышенности, где начиналась разрушенная бетонная стена, ему открылся горизонт. Опускающееся солнце сочилось кровью и садилось в кровавую лужу.

18

Антон не таясь перебрался через красную проволоку. Он был так вооружен, что вполне мог дать в лесу бой всей банде.

Вскоре появилась Зола. Она словно летела над тропинкой, так энергично-спортивны были ее движения. На пепельных щеках играл темный румянец, глаза косили. И вновь у Антона защемило сердце: так прекрасна, легка и желанна была его подруга. Наверное, Зола взяла неплохую дозу тонизирующих таблеток. Их было трудно достать, но Кан несколько раз приносила. Каждый раз после этих таблеток их охватывала неуемная похоть. Мысль, что и Зола с кем-то — с неведомым Конявичусом? — всласть порезвилась, показалась Антону непереносимой.

Он не понимал, в чем тут дело. Случалось же Кан быть с другими. Однажды — на школьном чердаке — прямо на его глазах. Антон опоздал, а когда поднялся, увидел ее на одной из кроватей с курчавым арабом. Якобы она приняла того в темноте за Антона. Хотя араб был в два раза толще и волосы у него на голове завивались как проволока.

Антону хотелось, чтобы Зола принадлежала одному ему. Но добиться этого можно было, только… убив ее. Антон подумал, что вечерние его фантазии мрачноваты. «Но ведь пришла, не бросила!»— бодрился он, однако это было все равно что пить вместо самогона воду, убеждая себя при этом, что пьянеешь. Или махать в воздухе пустой ложкой, убеждая себя, что лакомишься наваристым супчиком.

— Продолжаешь вооружаться? — спросила Зола. — Откуда автоматы?

Антон решил, что глаза у нее не косят — смотрят прямо и честно. При чем здесь неведомый Конявичус?

— Ты хоть соскучилась по мне? — Они шагали вдоль стены. Антон боялся, что скоро совсем стемнеет и он ничего не успеет показать Золе.

— Соскучилась? — удивилась Зола. — Еще бы. Раз пришла.

— Как дела у… Конявичуса? — Антон едва выговорил трудное имя.

— Нормально. Кто за Омара — откололись, засели в поселке. Конь их окружил. Если до утра не сдадутся — будет штурмовать. Им не выстоять.

«Коню точно было не до любви!» — повеселел Антон.

…Откатив негра в канаву, он заглянул в вертолет. Должно быть, Антон был тогда невменяем, потому что ему показалось: он сумеет взлететь! Была кнопка — пуск двигателя. Была педаль, регулирующая, как догадался Антон, скорость полета. Был руль — полуштурвал-полурычаг, ходящий вверх-вниз, вправо-влево. Была приборная доска, на которой Антон отметил две важные шкалы: наличие горючего и указатель высоты. Он бы посадил в вертолет Золу и они бы улетели прочь от Ланкастера, бандитов, могил, стрельбы, убийств и радиации. Жаль только, горючего не хватит, чтобы улететь далеко. Да и Зола вряд ли полетит с ним неизвестно куда…

Антон в двух словах рассказал ей о случившемся.

— Это связано с выделением средств из бюджета, — быстро вычислила Зола. — Бюджет — живые деньги плюс гарантированное снабжение. Ланкастер перерегистрирует в министерстве финансов счет, проведет средства как на инвалидов, а сам будет крутить через банк. Продукты сбросит в ресторан. Странно, что он столько лет терпел этих инвалидов. А ты, пока они их мочили, под шумок упер автоматы?

— Не совсем. Я, видишь ли, их убил. — Антон подумал, что совершенно точно сумеет поднять вертолет в воздух.

— Кого убил?

— Прилетевших на вертолете.

— На вертолете?

— Я могу теперь торговать оружием. Есть еще ящик с гранатами. Правда, давнишними. Ты не знаешь, что это была за война против компьютерных игр?

— Знаю, — рассеянно ответила Зола, — Компьютерные игры начали убивать людей.

— Каким образом?

— Наверное, излучением. Но люди, в особенности у кого погибли дети, решили, что это делают монстры из игр, которых в свою очередь специально на это программируют. Ну и началась война. Одни защищали компьютеры и убивали тех, кто крушил и жег компьютеры. Другие крушили и жгли компьютеры и соответственно убивали тех, кому это не нравилось. Ты хочешь сказать, что захватил вертолет?

— Да. Он там.

— Зачем ты это сделал?

— Что именно?

— Убил команду.

— Нельзя уничтожать безоружных и беззащитных. Разве за это не надо наказывать? — Антон ответил чистую правду, но она прозвучала, как если бы он издевался над Золой. А если не издевался, то был полным кретином. Это открытие преисполнило Антона грустью. Мир, как и прежде, был изначально враждебен ему. Не важно, говорил он чистую правду или грязную ложь. Он торчал у мира в глотке, как нелепая кость. Мир харкал, стремясь его выплюнуть.

— Ланкастер не поверит. Он подумает, что это мы! Ты умеешь управлять вертолетом?

«Почему бы и нет?» — равнодушно подумал Антон. Ему захотелось так застрять у проклятого мира в глотке, чтобы он подавился!

— Конечно, — легко соврал он, как если бы сказал чистую правду. Если они разобьются — не будет иметь никакого значения, умеет или не умеет он управлять вертолетом. Если долетят — научится, как если бы всегда умел.

Они спускались с горы. Осталось пересечь овраг и немного пройти по лесу.

У Золы оказались крепкие нервы.

— Чего это он в кресле? — единственно уточнила она насчет негра, не пожелавшего расставаться с Гришиной коляской и в общей могиле. Коля лежал на боку, вплетясь в коляску, словно неведомая сила завязала огромную металлическую ложку в узел.

— Я его посадил, — Антон небрежно обнял Золу. Ему было нечего терять. Он был совершенно свободен. В новую жизнь — если она, конечно, будет — ему хотелось войти сильным и уверенным в себе.

Истекшее кровью солнце в небе сменила холодная, белая, как марля, луна. Хоть и стемнело, воздух оставался ясным и светлым. При таком свете вполне можно было читать «Дон Кихота». Но Антона ожидали другие дела. «Какой вертолет? — ужаснулся он. — Я врежусь в первое же дерево!»

Он попытался расстегнуть на Золе штаны.

— Мне кажется, сейчас не время, — мягко уклонилась Зола.

Антон отметил: она разговаривает с ним значительно вежливее, чем недавно у красной проволоки с Омаром. «Интересно, как она разговаривает с Конявичусом?» — подумал Антон.

— Вдруг пристрелят? — усмехнулся он. — Я не знаю, как с этим делом на том свете.

— Тем более надо беречь силы, — Антон почувствовал, как воля Золы начинает гнуть его волю в требуемом ей, Золе, направлении. — Не надо торопиться на тот свет. — Глаза Золы одновременно косили и горели. Она быстро думала и уже знала, что делать дальше. «Тем сильнее будет разочарование», — мрачно усмехнулся про себя Антон. — Ланкастер не простит, что убили его людей. Он может прислать сюда второй вертолет. Летим! Они не ждут ночной атаки с воздуха! — Зола схватила Антона за руку; Ему показалось, ее пальцы шипят, как головешки, на его ледяном запястье.

— Куда? — высвободил ледяное запястье Антон.

— Я люблю тебя, — тихо произнесла Зола. — Я буду с тобой, что бы ни случилось, обещаю. Летим!

— Куда?

— Я покажу, я буду твоим штурманом!

— Кто будет стрелять?

— Я буду твоим ночным стрелком! — Один глаз Золы смотрел на вертолет, другой — на луну. Похоже, Зола была готова изрешетить несчастную луну из пулемета. Действие тонизирующих таблеток достигло пика. «Вдруг она сейчас заснет?» — испугался Антон.

— Вперед! — Усадил косящую Золу на место стрелка за пулемет, расправил тянувшуюся из темного салона ленту с тяжелыми литыми пулями. Лента почему-то была теплой, как если бы медные остроголовые пули уже успели насосаться обильно пролитой сегодня кровью. Или просто нагрелись на солнце. Что было более вероятно. Еще у них имелся ящик безнадежно просроченных гранат времен войны против компьютерных игр. Внимание Антона привлекла торчащая возле кресла рукоятка с красной кнопкой. Он вспомнил, что к вертолетному брюху прикреплены небольшие зеленые ракеты.

Всего этого было достаточно, чтобы ночная атака прошла успешно.

Если бы Антон умел управлять вертолетом.

Среди ночи он собирался кого-то атаковать, не умея управлять вертолетом.

«От соединения несоединимого получается смерть, — подумал Антон. — В редких случаях — смех. Или умрем, или посмеемся. А может, умрем, посмеявшись. Или — посмеявшись, умрем». Решительно нажал кнопку «Пуск дв.».

Вертолет вздрогнул, как будто чихнул. Винт обнаружил признаки жизни, вспорол вечерний воздух. Антон сильно надавил ногой на педаль. Винт взревел. Антон испугался, что винт улетит без вертолета. Вертолет затрясся, не желая расставаться с винтом. На одном засветившемся экранчике вспыхнуло решительно ничего не сообщающее Антону словосочетание «Длинная трансмиссия», на другом «Турбо. ре.». Некоторое время он тупо смотрел на приборную доску, на которой вспыхивали, гасли, бегали огоньки. Антон прошелся по тумблерам, включая все, что только можно было включить. Приборная доска засветилась ярче звездного неба. Мысль, что он сумеет поднять машину в воздух, показалась Антону нелепой и дикой. Он подумал, что хотеть жить — значит изо дня в день раз и навсегда прощаться с жизнью.

Простившись с жизнью, Антон зажмурился, потянул на себя руль-штурвал.

Часть вторая

МИНИСТР КУЛЬТУРЫ

19

…В следующее мгновение темные кроны, ребристая шиферная с плесенью крыша инвалидного корпуса, овраг с трупами, из которой огромными разбитыми градусниками мерцали три серебристых комбинезона, желтая, как лысина, с редкими кустиками по краям площадка перед корпусом — все рухнуло вниз, вертолет косо и надменно, как нос идиота, вздернулся в темно-белый лунный воздух, не то задев, не то срубив винтом верхушку ближайшего дерева. Антон окаменел, как будто кровь превратилась в застывший цемент — нога на педали, руки на штурвале. О том, чтобы как-то управлять машиной, он не помышлял. Пока что спасение заключалось в том, что вокруг не было ничего, кроме воздуха.

«Если все время держать курс на Луну, — подумал Антон, — я бы, пожалуй, долетел».

Еще он подумал, что каменеть не самое подходящее для данной ситуации. Но перестать каменеть можно было, только победив собственное тело. Более или менее правильно строить отношения с телом помогала воля. Воля, впрочем, каждый раз обнаруживала склонность уходить в никуда, представать не имеющей места быть. Отношения Антона и тела были в высшей степени недружественными и мстительными. Антон цинично предавал тело, хлебая с вечера отвратительную свекольную брагу, прекрасно зная, что с утра будет маяться животом, язык распухнет, слизистая во рту покроется болезненными мерзкими волдырями. Оскорблял его, вкалывая в вену чужим кровавым шприцем неизвестный состав, отчетливо представляя, что по прошествии времени суставы сделаются деревянными, каждое движение будет причинять неимоверную боль. Тело возвращало Антону «отложенный ужас», когда учитель гнул его к столу, чтобы наказать ремнем или плеткой. Когда старшеклассники ловили его в темном углу, протыкали щеку иголкой, размышляли — прижечь ему морду спичкой или отпустить. Совсем недавно, когда Омар поднес раскаленный железный прут, тело в очередной раз растоптало Антона страхом перед болью, превратило в трепещущее ничто.

Он отлично знал, как это происходит: испытываемая, а иной раз ожидаемая боль заполняет Вселенную. Вся жизнь, весь мир — прошлое, настоящее, будущее — все превращается в боль и страх. Где-то в глубине, в крохотном случайном просвете между бессчетными свинцовыми слоями боли и страха, колотится сухой горошиной глухонемая, утратившая способность сопротивляться душонка.

«Человек предпочитает медленно убивать свое тело сам, — подумал Антон. — Ему не нравится, когда другие хотят сделать это быстро».

Нечто схожее он испытывал сейчас. Прежде душа и тело слитно растворялись в страхе и ужасе. В данный момент они слитно растворились во враждебной металлической, гремящей, машущей винтом машине. Антон воплотился в машину, чтобы погибнуть вместе с ней. Окаменевшие руки на штурвале по чистой случайности удерживали вертолет в относительном равновесии. Антон ничего не видел и не слышал. Сейчас он бросит штурвал и…

Антон вдруг покрылся потом, как будто побывал под дождем.

Почему он все время летит вверх? Земля исчезла внизу в ночной дымке, как будто не было никакой земли. Неимоверным усилием воли Антон вернул себе способность переставлять конечности. Бросил взгляд на приборы. Ожившие, они шевелили стрелками, как мухи лапками. Топлива в баке было на три четверти. Высота — два с половиной километра.

Пытаясь выровнять машину, Антон навалился на штурвал, двинул ногой педаль. Вертолет клюнул носом, скорость резко увеличилась, как если бы Антон вознамеривался спикировать на голову невидимым врагам. Испугавшись, он совершенно отпустил педаль, машина камнем ухнула вниз. Антон чудом поймал равновесие. Сочетать управление педалью и штурвалом было неимоверно трудно.

Антон вспомнил, как однажды Кан пришла к нему на свидание с подружкой. Управиться с ними двумя было гораздо проще, не говоря о том, что несказанно приятнее. Подружка оказалась не такая раскосая, как Кан, но с более темной кожей. На лбу у нее было нарисовано зеленое пятнышко. Антон, помнится, попытался слизнуть его, однако пятнышко оказалось стойким.

Постепенно, по атому Антон отвоевывал свою бессмертную душу у «отложенного ужаса», выкристаллизовывал волю из противоестественного душеметаллического раствора, побеждал необоримое желание бросить штурвал, зажмуриться, зажать уши руками и ждать, ждать, когда все закончится! Это была новая — по ту сторону ничтожества — жизнь, как если бы он мужественно вытерпел чудовищную боль, победил тело.

Антон освоился, управление машиной даже стало доставлять некоторое извращенное удовольствие. Он подумал: хорошо бы Бруно и Кан сейчас увидели его. Скорее всего, они и видели. И надо думать, восхищались его лихостью. Если, конечно, мыслили прежними категориями. Елена решительно не изменилась, когда стояла в голубом проеме в обществе его друзей и Дон Кихота. Бруно же и Кан казались пришибленными, не то чтобы обиженными, но разочарованными. Антон ощутил запоздалую горькую тоску, что их больше нет. «Нельзя быть абсолютно уверенным, что кто-то умер, если не знаешь этого наверняка!» — строго сказал себе Антон. Но он знал, что это не так. Можно, еще как можно.

Раздражало большое количество неизвестных кнопок, рычажков, качающихся и неподвижных стрелок. К чему они, если он так хорошо обходится без них? И еще холодила мысль о предстоящем приземлении. Хотелось верить, что оно произойдет само собой.

Антон спохватился, что не следит за направлением полета, взглянул на Золу — впервые, как сели в вертолет. То, чем занималась Зола, бесконечно изумило его. Она красила красной, как кровь, помадой губы, глядясь в крохотное круглое зеркальце. Неужели он так хорошо управляет вертолетом, что она не чувствует болтанки? Неужели она так уверена в нем, что единственное, что ее сейчас волнует, — губы?

Антон посмотрел вниз. Ночная дымка сменялась туманом. Сквозь темноту изгибисто тянулась узкая белая лента. В ее клубящемся чреве подрагивали редкие огоньки. Это была река. Она первая оделась туманом, но скоро он встанет над болотами, полями, лесами — везде, где есть трава и листья, а на них вечерняя роса. Антон подумал, что надо вернуться вдоль реки к огромному сухому полю. Оно уйдет под туман последним. На поле-то он сумеет посадить вертолет.

Антон резко повел штурвал вправо, не без лихости развернулся. Чем решительнее, бесцеремоннее он обращался с машиной, тем подчиненнее, податливее она становилась. Антону показалось, он открыл некий закон: миром правила наглая некомпетентность. Когда наглая некомпетентность превращалась в умеренную компетентность, то немедленно уступала дорогу очередной, еще более наглой некомпетентности. Ему хотелось, чтобы внизу — Антон не сомневался, что множество ненавидящих глаз-ушей вглядываются-вслушиваются в небо, — думали, что за штурвалом профессиональный пилот, выполняющий неведомое задание. Промелькнули какие-то крыши. Антон пожалел, что не успел снизиться, пройти над ними впритирку. Слишком долго он от всех прятался! Пусть знают!

Антону казалось, он заново учится ходить. По воздуху? Он не помнил, как впервые пошел по земле. Зато отлично помнил, как впервые поплыл, то есть пошел по воде.

…Несколько раз учитель показывал на берегу, как надо двигать руками и ногами, потом отправлял их в реку, советуя сразу же плыть на глубину. Они весело плескались у берега, не особенно стремясь на глубину. Чего там делать, когда не умеешь плавать? Пришел день, учитель посадил их в длинную лодку. Лодка опустилась в воду почти до бортов. Отплыли от берега. Учитель оставил весла, с неизъяснимой легкостью пошвырял их, визжащих от страха, в воду. Антон вылетел из лодки первым. Водяной круг сомкнулся над ним. Берег был близко, но он был недоступен из-за внезапно открывшейся глубины воды. Поверхность водяного круга была белой. Многочисленные руки и ноги вокруг взбивали воду в пену. Но пена не превращалась в земную твердь. Голова Антона провалилась в воду. Потом вдруг оказалась на поверхности, он увидел небо, солнце, чей-то разинутый орущий рот, близкий облупленный борт лодки. Рука сама вцепилась. Что-то стало больно давить. Антон увидел на пальцах башмак учителя. «Вперед, Энтони! Ты же мужчина!» Учитель надавил сильнее. Антон с воем отдернул руку, успев увидеть, как учитель отпихнул еще кого-то от лодки веслом. Водяной круг снова сдвинулся над Антоном, голову словно стянуло резиной. Когда он вынырнул, в него вцепился негритенок, тоже, видимо, не сильно преуспевший в держании за лодку. Негритенок был длинный и гибкий, руки-ноги у него были как липкие канаты. Антон укусил его за руку, но тот не отпустил, не ослабил хватку. Антон попытался укусить его за нос, но негритенок наклонил голову, Антон вцепился зубами в жесткие, как швабра, и почему-то совершенно сухие волосы. Вода скатывалась с них большими круглыми каплями. Если бы негритенок весь состоял из волос, то давно бы уже дошел до берега пешком. Он считался одним из самых сильных в классе. Сегодня за завтраком отнял у Антона хлеб. Все утро Антон думал, как отомстить. На земле не вышло — вышло в реке. Он изо всех сил ударил негритенка коленом в пах. Вода смягчила удар. Негритенок выпучил глаза, вцепился ногтями Антону в щеку. Антон замолотил руками и ногами как взлетающая птица лапами и крыльями. Птицы не очень любили плавать, но иногда им случалось нырять за ротанами. Оба ушли под воду, но и там, в пронизанной солнцем тяжелой, кипящей пузырьками зелени, Антон пытался достать верткую черную ногу с желтой подошвой. Они разминулись в воде. Антон завертелся, высматривая ненавистную курчавую голову, с которой скатывалась вода. И только тут до него дошло: он держится на воде! Антон быстро поплыл к берегу. Негритенок уже был там. Добравшиеся до берега стучали зубами, непрерывно бегали в кусты писать, злобно хихикали, наблюдая, как учитель отпихивает других от лодки. Над рекой стоял стон.

Потом учитель пересчитал их по головам. «Гляди-ка ты, никто не утонул! В конце недели экзамен по плаванию. Кто сегодня убежал — пеняйте на себя!»…

Но почему Антон решил, что научится управлять вертолетом?

Они по-прежнему летели вдоль белой дымящейся реки. До сухого поля, по расчетам Антона, оставалось всего ничего. Он стал снижаться. Машину начало трясти. Круглое зеркальце выскочило из рук Золы, зазвенело на продавленном коваными солдатскими ботинками клёпаном полу. Крашеные губы Золы как будто растеклись по лицу.

— В нас стреляют? — Зола посмотрела на Антона так, как обычно смотрят на ботинок, наступивший на дерьмо.

«Если бы, — подумал Антон. — Если бы в нас стреляли, я бы отправил тебя за пулемет и ты бы убедилась, легко ли Делать незнакомое дело!»

— Нас трясет, — пробормотал он.

Казалось, вертолет сейчас развалится. Винт вращался горизонтально — иначе он просто не мог, — кабина же, как люлька, качалась вверх-вниз, то есть как бы независимо от винта. Антон менял высоту и скорость, рыскал из стороны в сторону — тряска не прекращалась.

Он всегда знал, что техника изначально враждебна человеку — обязательно подводит в критический момент. Люди верили в демонов, вселяющихся в моторы. Некоторые даже видели их в мгновения катастроф — серебрящихся в электромагнитном излучении, дико хохочущих, ломающих, как карандаши, рулевые тяги, жадно, как алкаши, выпивающих из цилиндров тормозную жидкость. Вся техника в стране была старой, битой, отслужившей свой срок, выработавшей моторесурс. Как будто сначала техника поступала в распоряжение демонов и только потом — людей. Антон с ненавистью посмотрел на гнутую, словно по ней колотили кулаками, — хотя почему бы и нет? — приборную доску. Некоторые надписи на ней были на диалекте. Внезапно обострившимся зрением Антон углядел в углу доски полупритопленную от частого нажатия неприметную кнопку «STAB» — дальше буквы стерлись. «Стабилизатор!» Антон судорожно надавил. Тряска прекратилась. Вертолет поплыл как на подушках.

Зола тоже не оставила без внимания приборную доску. Щелкнула каким-то рычажком — вниз упал конус света. Антон увидел поле, кусты, блестящую шерсть обеспокоенного светом зверя. Зверь задрал голову, глаза сверкнули враждебно и злобно. Зола выключила прожектор.

— Надо помочь Конявичусу — ударить ракетами по этим гнидам, засевшим в поселке!

Антон молчал. Летели прямо. Вокруг был темный ночной воздух. Вверху — звезды. Внизу — земля. Антону нравилось управлять гремящей железной кастрюлей с винтом. «Слишком многого она от меня хочет, — подумал он. — Едва научился шевелить штурвалом, сразу надо ударять ракетами по засевшим в поселке гнидам».

— Вдруг уже все закончилось? — спросил Антон.

— Ничего не закончилось! — возразила Зола. — Когда одни вооруженные люди противостоят другим вооруженным людям, все заканчивается только после того, как одни убьют других.

— Допустим, — Антон никак не мог решиться изменить курс, — но как твой Конявичус догадается, что мы хотим ему помочь? Возьмет и пустит ракету нам в брюхо.

— У Конявичуса есть странности, — пожала плечами Зола, — он повсюду ищет представителей неведомого народа, к которому якобы сам принадлежит. Но он не идиот. Он поймет, что мы хотим ему помочь.

— Неведомого народа? — Антон живо припомнил широкоскулого кирпичнокожего убийцу, которому он чудом угодил пулей в горло. — Он… красный, свирепый? «Новый индеец»? — Меньше всего на свете Антону хотелось оказаться в банде «новых индейцев».

— Да нет, — засмеялась Зола, — белый, как… ты.

«Как мы» — не выговорилось. В кабине было темно. В слабом свете от приборной доски, в проникающем в кабину лунном свете негритянские черты лица Золы, почти неприметные днем, проступили отчетливо и явственно. Ночью Зола была большей негритянкой, нежели днем. Очевидно, она это знала. Потому и красила с такой яростью губы.

Антон подумал, что, если его поймают и убьют за то, что он сам — никто его не заставлял! — расстрелял вертолетную команду, это в общем-то не сильно его удивит. Это будет справедливо. Пустить же ракету в дом, где засели совершенно неизвестные люди, означало ворваться в дело, начала и середины которого он не знал. Ворваться как ветер: одним в паруса, другим — на оверкиль. Дон Кихот после этого уже не выручит, не протянет над зловонной болотной пропастью копье, чтобы он пробежал по копью аки посуху. Антон не знал, как сформулировать мысль, но суть заключалась в следующем: посылая ракету в людей, пусть даже и плохих, но лично ему ничего плохого не сделавших, он сам как бы становится под ракету от иных, совершенно неизвестных ему людей.

Жизни не было и до ракеты. После ракеты не будет не только жизни, но чего-то большего. Раньше Антон отвечал только за себя. Теперь… за что? «Больше не будет на все моей свободной воли, — догадался Антон. — Где борьба за власть — там нет свободной воли».

Антон посмотрел вниз. В отсутствии его свободной воли над миром простерлась неизбывная общая мертвость, которая решительно не оживала оттого, что одни люди ради каких-то своих целей деятельно истребляли других. Антон подумал, что общая мертвость давно сделалась жизнью для свободных граждан свободной страны. Раньше он двигался по самому урезу мертвости, захватывая краешки жизни, теперь же ему жить в мертвости, как в куче дерьма.

— У меня другое предложение, — твердо положил руки на штурвал Антон. — Захватим склад с горючим, загрузим в салон бочки с керосином — ив Антарктиду!

— Разворачивайся, снижайся, — не услышала его Зола.

Антон стиснул зубы, круто переложил штурвал. Машина завалилась набок, как бы замерла на мгновение в воздухе. Но каким-то образом выровнялась, развернулась.

— Вдоль реки, — скомандовала Зола. — Я покажу дом. Пустишь ракету — и сразу на разворот. Я почешу их из пулемета. Сделаешь все как надо — вертолет твой, керосин твой, лети куда хочешь!

Все-таки она его услышала. Но Антон не верил Золе.

По мере приближения к цели его новая подруга становилась все более нервной и кровожадной.

Антону сделалось не то чтобы просто грустно, но обвально грустно. Как если бы он остался последним живым на земле человеком. Как если бы мир с головой накрылся одеялом смерти, а он бы зачем-то одиноко копошился под этим одеялом.

Последний раз Антон испытал схожее чувство на так называемых санитарных работах. Помнится, на вокзал прибыли составы с беженцами или переселенцами. По пути их то ли обстреляли, то ли отравили газом — одним словом, прибыли трупы. Их отвезли на окраину города. Школьники были самой дешевой муниципальной рабочей силой — их, как водится, бросили на санитарные работы. Копали долго. Экскаваторщик трудился в поте лица своего, а вот бульдозерист нажрался самогона, заснул в кабине. Старший велел Антону сесть в бульдозер. Они как раз проходили по программе строительные машины, Антон сдал экзамен на «отлично». Бульдозер был мят, избит, под содранной металлической кожей опасно стучал, плевался раскаленной соляркой мотор. По левой стороне вольно гуляло электричество. Видимо, в бульдозере доживал опустившийся, уже и не таящийся от посторонних глаз демон-алкаш. Антон взялся за гнутые, словно кто-то пытался завязать их узлами, рычаги и, как ни странно, легко освоился: сгребал и сгребал в вырытую экскаватором яму трупы, засыпал и засыпал землей. Каждый новый слой как кремом прокладывался негашеной известью. Такой вот «пирог» пекли они на окраине города. Антон ни о чем не думал, просто тупо смотрел из кабины на падающие в яму мужские, женские, детские тела, белую известь, черную землю, на суетящихся с лопатами, на дождевые капли, стекающие по треснувшему лобовому стеклу. Безнадежная грусть не то чтобы вступала в противоречие с его свободной волей, но сама свободная воля теряла всякий смысл. Антон поднимался на новый, видимо, высший и последний уровень свободы — когда нет разницы между жизнью и смертью и соответственно — между живыми и мертвыми.

Что-то похожее испытывал он и сейчас, ведя среди ночи вертолет над распухающей в тумане белой, как негашеная известь, рекой.

Он подумал, что знал в своей жизни немало девчонок, но что Зола определенно среди них самая жестокая.

— Сколько тебе лет? Когда ты закончила школу? — Антон подумал, что, когда они выйдут из вертолета — если, конечно, выйдут, — она вообще не станет с ним разговаривать.

— Школу? — растерялась Зола. — Пять лет назад. А что?

— Была на трудфро? Где?

— Бери левее, — Зола склонилась к окну, сделала вид, что выверяет маршрут. Но его нечего было выверять. Как летели, так и летели вдоль белой реки. — Ну, не училась я в школе, не была на трудфро!

— Жила с родителями? — изумился Антон.

— Какими там родителями, — махнула рукой Зола. — Девка какая-нибудь прижила от мулата и сдала в детский дом. Все как положено.

— Не скажи, — возразил Антон.

— Я была на воспитании, — вздохнула Зола.

Антон подумал, что скоро река сольется с другой рекой, а там и до города недалеко. Елена говорила, что город стоит на берегу большой реки.

— Левее, — напомнила Зола.

Антон взял левее. Интересно, что это за поселок? Не там ли живут женщины — одну зовут Лючия — собирательницы грибов, чей разговор Антон подслушал у красной проволоки? Не в дом ли несчастной Лючии он ударит ракетой?

…В каждой школе самых красивых девчонок забирали на воспитание. Процедура была окутана таинственностью, как река туманом, но все знали, в чем дело. Девчонкам, взятым на воспитание, завидовали. Но их же и ненавидели, как всех, перескочивших из нищеты и лишений, что было уделом большинства, в достаток и относительный покой, что было уделом очень немногих. Ненавидели за сытую, вольготную жизнь, а отнюдь не за цену, которую они за это платили. Эту цену охотно были готовы платить все без исключения девчонки. Жить, пусть и со стариком, но за крепкими стенами было предпочтительнее, чем с кем попало и неизвестно где. Антон вспомнил, как однажды в центре города Кан кивнула на огромную серую машину, подрулившую к супермаркету. Из машины выскочил слуга-шофер, скрылся в стеклянных вертящихся дверях. «Смотри, Ленка!» — шепнула Кан. Антон посмотрел: в выглянувшей из темной бархатной глубины машины гладкой брезгливой физиономии с трудом угадывалась недавняя худенькая одноклассница со смешными косичками. «Стрельни хоть сигарет», — посоветовал Антон. «Ну да, — усмехнулась Кан, — как же, жди! Скажет шоферу, чтобы задавил!» — «Посмотрим!» Антон шагнул к машине и… замер. Он вдруг увидел — или ему показалось? — что у Ленки нет… ног. Во всяком случае, одной ноги выше колена не было точно. Культю в черном чулке венчала странная кружевная подвязка. Тут как раз из стеклянных дверей вышел шофер, как ротан в чешуе, в полиэтиленовых пакетах с деликатесами. Антон и Кан отошли от машины. Кан рассказала, как отбирают на воспитание. Объявляют медосмотр. Девчонки раздеваются, проходят в комнату. Там сидят какие-то незнакомые в белых халатах. Они и решают. «А иногда, — Кан, помнится, смутилась, покраснела, хотя смущалась и краснела крайне редко, — просят… ну… Это когда специальный заказ». Антон не стал уточнять. «Меня уже два года не зовут, — с сожалением вздохнула Кан. — Кому нужна косоглазая? Да и старая я уже». Ей тогда было пятнадцать.

Как бы там ни было, подумал Антон, Золе удалось сохранить тело в целости и сохранности.

— Я не виновата, — сказала Зола. — Так получилось.

— Сколько тебе было лет, когда взяли? — спросил Антон.

— Восемь.

— Восемь? — удивился Антон.

— А дедушке семьдесят два, — засмеялась Зола, — я была его последней, девятой, самой любимой женой. Какие он мне покупал куклы!

«Она настоящий специалист в своем деле, — косо взглянул на Золу Антон, — с восьми-то лет…»

— Мой старичок был главным в региональном продовольственном банке, — продолжила Зола. — Бюджетные дотации, кредиты, закупки, цены — все через него. Только считалось, что главный — глава администрации. Главным был мой!

— Где же он сейчас? — поинтересовался Антон.

— Его звали Монтгомери, — словно не расслышала Зола. Антон подумал, что слышал это имя, но не сумел вспомнить, когда и где.

— Старикан недавно умер, — зевнула Зола. В голосе ее не было ни радости, ни сожаления — вообще никаких чувств. Антону не понравилось, как она это сказала. Можно по-разному относиться к смерти близких людей, но только не с таким равнодушием.

— Старикану Монтгомери остается только позавидовать, — сказал Антон. — Всю жизнь при власти, при деньгах. Безутешная молодая красавица закрывает ему очи на смертном одре.

— Наверное, — после некоторого раздумья согласилась Зола. — Но лучше не завидовать.

— Почему?

— Потому что, видишь ли, перед тем как закрыть очи, я его придушила!

Антон инстинктивно подал штурвал на себя — вертолет ушел вверх.

— Зачем? — Долго объяснять, — Антон не видел в темноте Золы. Видел только блестящие глаза да шевелящиеся губы. Помада запеклась на губах, как кровь. — Его кремировали. А потом эта сволочь Ланкастер не только не признал меня законной наследницей, но открыл уголовное дело, взял с меня подписку о невыезде!

Прежде чем Антон успел что-либо сообразить, она врубила прожектор, вцепилась безжалостной рукой убийцы в штурвал, швырнула машину вниз. Антон увидел стремительно несущиеся на них крыши, вдруг выставившуюся навстречу из темноты кирпичную руку-стену большого дома, выбегающих |из дверей, выпрыгивающих из окон одетых и не очень людей, услышал частые хлопки. Железный пол под ногами странно задергался, запищал, захихикал.

— Стреляй! — завопила кровавыми губами в ухо Антону Зола. — Стреляй… твою мать… собьют!

Машина, казалось, таранила винтом кирпичную стену. Их руки совместно упали на рукоять — на красную кнопку «FIRE RASTER». В следующее мгновение стена бесшумно разлетелась, обнаружив внутри себя воздух и вертикальные столбы, крыша над зданием захлопнулась, как книга, провалилась внутрь, взметнув облако пыли. Антон резко взял штурвал на себя. Вертолет рванулся вверх, едва не врезавшись в соседний дом.

— Разворачивайся! — крикнула Зола. — Я все-таки почешу эту сволочь из пулемета!

20

Пока Антон разворачивался для нового захода, его подруга перебралась на место стрелка, пристегнулась карабином к железной перекладине, чтобы не выпасть, раздвинула бронированные двери салона, просунула наружу тяжелое дырчатое дуло пулемета. В кабине засвистел ветер, сделалось холодно. Зола палила во все, что имело несчастье угодить в световой круг прожектора. Антону в спину летели горячие стреляные гильзы. Одна скакнула за воротник. Антон понял, что испытывают грешники в аду, когда черти рвут им спину раскаленными клещами.

Он боялся напороться на дерево, все время вздергивал машину вверх. Свет смещался на убогие огороды, канавы, сараи, бездарно задирался в небо. Зола с неостывающим жаром — как гильза, приварившаяся к спине Антона, — строчила в темноту, отвечая на вспыхивающие там и здесь редкие огоньки ответных выстрелов. При этом отнюдь не молчала. Такой чудовищной, изощренной, насыщенной ругани Антон доселе не слыхивал. Полный перечень ругательств на основном языке Зола обогащала раскатистыми и шипящими ругательствами сразу на нескольких диалектах. Антон вспомнил, как в детстве Бруно рассказывал ему про древних бессмертных дев-воительниц — валькирий, — забиравших на небеса погибших в битвах героев. Казалось, за спиной у него орудует валькирия. «Только древние, наверное, так не матерились, — подумал Антон, — и не прелюбодействовали со старцами». Еще он подумал, что, кроме совместной жизни со старцем, у Золы была и другая жизнь — бандитки и убийцы. То человеческое, что открылось ему в Золе, когда они обнимались и разговаривали в котельной на узкой лежанке, — обман. Она жестока и коварна, как светящаяся радиоактивная болотная змея.

Когда пошли на кирпичные развалины в пятый или шестой раз, в прожекторном круге возникли недвижные, как вбитые в землю столбы, фигуры. Они держали над головами разноцветные флажки, трепещущие на ветру, словно огоньки над темными свечами.

— Наши, — с грохотом отодвинула пулемет Зола. — Это флажки Конявичуса. — Садимся!

Антон послушно подал штурвал вниз, отпустил педаль и только тут — во внезапной тишине — испытал настоящий страх. Кто эти люди? Почему они должны оставить его в живых? Превыше демона в моторе вертолета; враждебного, присыпанного звездной пылью, ночного воздуха; круглого лезвия Луны; широко раскинувшейся внизу могилы-земли он боялся людей, ибо не было в мире ничего страшнее и непредсказуемее людей.

Антон рванул на себя штурвал, вырубил прожектор, бессильно взвился над развалинами.

— Сядем за рекой. Ты иди к своим, а я… как-нибудь.

— Тебя никто не тронет! — обхватила его сзади за шею Зола. Антон едва не потерял сознание. Еще чуть-чуть, понял он, и хрустнут шейные позвонки. — У Коня есть недостатки, но он никогда не был неблагодарной сволочью! — Хватка ослабла. Зола сама толкала штурвал вниз. — Надо ковать железо, пока горячо, — задумчиво добавила она. — У нас много дел сегодня ночью.

По тому, с какой озабоченностью она это произнесла, Антон догадался, что это вовсе не то железо, которое они ковали вчера в котельной.

— Каких дел? — как утопающий, схватился за соломинку Антон. Воистину Зола и ее дела были его соломинкой — соломинкой, плавающей в крови.

— Штурм правительственного квартала, — ответила Зола. — Именно сегодня, ночью, с земли и с воздуха, когда Ланкастер ни сном ни духом. Это единственный шанс. Завтра он нас уничтожит!

— Там зенитная артиллерия, мы не пробьемся, — Антон вспомнил, как щетинились зенитными стволами особняки правительственного квартала в городе, где он жил раньше. Почему в другом городе должно быть иначе?

— Чего загадывать? — усмехнулась Зола.

— Мало топлива.

— Конь заправит.

— Вдруг у них там, — кивнул вниз Антон, — есть настоящий пилот?

— Там нет пилота, — сказала Зола, — но даже если… Полетишь ты!

Вертолет коснулся полозьями земли да тут же и подпрыгнул вверх. Так повторилось несколько раз, пока Антон не сообразил нажать на пульсирующую изнутри красным, как бы умоляющую обратить на нее внимание кнопку. «Полечу ли?» — усомнился он. Надеяться можно было только на Золу, на скорострельные пистолеты Омара, на добрую волю неведомого Конявичуса.

21

Сделалось очень тихо. Наверное, он так свирепо и неуклюже сажал вертолет, что все разбежались. Антон посмотрел в окно, но не увидел ничего, кроме смутных крадущихся — по его душу, не иначе! — теней, желтой, выкатившейся из ночного облака луны. Еще можно было выскочить из вертолета, броситься в ближайший овраг, добежать до леса. Антон вздохнул: такая ли ценность жизнь, чтобы тратить последние свои силы на ее сохранение? Он резиново и равнодушно улыбнулся Золе. Та курила, откинувшись на спинку, поставив согнутую в колене ногу на сиденье. Даже в сложенном положении нога оказалась выше крашеной золотистой головы. «Дед балдел!» — подумал Антон.

— Я вся твоя, — по-своему истолковала его улыбку Зола. — Потерпи немного, — затянувшись, передала Антону дорогую сигарету. — Во дворце нам будет лучше, чем в котельной! — Весело ему подмигнула.

— В вертолете тоже было бы неплохо, — потянулся к ее длинной ноге Антон. В этот момент в салон просунулось уснащенное старинным штыком винтовочное дуло. На штыке болтался трехцветный — желто-зелено-красный — флажок. «Они ограбили исторический музей», — подумал Антон.

— Где Конь? — небрежно отпихнула штык ногой Зола.

— В поселке. Те сдались. — В проеме возникла раскосая серая физиономия с волосами, схваченными вертикально над головой в стоячий жесткий пучок. Угрюмым — как-то вниз — разрезом глаз, навечно утвердившейся на лице дикостью этот бандитский воин не был похож на виденных ранее Антоном азиатов. «Каких только людей не создает мать-природа», — с опаской покосился на пришельца Антон. Выходило, «новые индейцы» отнюдь не являлись последним словом.

— Откуда ты такой? — вежливо поинтересовался Антон.

— Из питомника, — коротко ответил пришелец.

— Что бы вы, ублюдки, делали без нас? — Выпрыгнула из вертолета, с удовольствием прошлась по твердой земле Зола.

— Они круто сидели в поселке, — бесстрастно подтвердил серолицый. — Все подходы простреливались. Без вас мы бы их не вышибли. — Угрюмый, ненавидящий взгляд питомца остановился на Антоне. Антон почувствовал себя, как если бы питомец уже в него прицелился. Чтобы так себя не чувствовать, до судорог в пальцах захотелось всадить питомцу пулю между глаз. Но тот был в более выгодной позиции. Пока Антон будет выхватывать пистолет, он приколет его старинным штыком к креслу, как змею к земле. Похоже, у человека из питомника дела с логическим мышлением обстояли не лучшим образом. Ему бы радостно приветствовать союзника Антона, он же почему-то хотел его убить.

— Это не заложник, — разрядила возникшее напряжение Зола. — Это наш человек, пилот. Конь знает.

Питомец нехотя отодвинул штык, но так, что чуть не отрезал Антону нос. Один пистолет висел у Антона на поясе, другой лежал в кармане. Антон опустил руку в карман, снял пистолет с предохранителя. За время уединенной жизни он расслабился, отвык от нормальных человеческих отношений. Теперь надо было держать ухо востро.

— Пустишь кого-нибудь в вертолет, убью! — Антон лихо выпрыгнул из вертолета, оттолкнул плечом серолицего, хозяйски обошел машину. Глаза питомца сделались треугольными и блестящими, за щеками как будто заворочались камни.

Антон не представлял, какое место займет в банде неведомого Конявичуса, — если, конечно, вообще займет хоть какое-нибудь, — но решил с самого начала вести себя так, как если бы место было высоким. Во всяком случае, выше, чем у штыкового зверя с жестким стоячим пучком на голове.

Губы зверя искривила нехорошая улыбка. «Пора бы появиться Конявичусу», — встревоженно подумал Антон. Его беспокоила затянувшаяся разборка с пленными. Антон хорошо помнил со школы: шли всемером бить троих — в результате девять били одного, причем до смерти, причем именно того, кто сам собирался всех бить.

Тишина сделалась невыносимой. Антон на всякий случай снял с предохранителя второй пистолет. Тут в темноте грянул залп, потом беспорядочно захлопали одиночные выстрелы. Разборка, стало быть, завершилась. Серолицый посмотрел на Антона, как на пустое место. «Может, он хотел принять участие в расстреле? — подумал Антон. — Или среди тех, кого расстреляли, у него друзья?»

В темноте замельтешили лучики фонариков, послышались возбужденные веселые голоса. В следующее мгновение вертолет, Антон, Зола, питомец со стоящим на голове, подобно штыку, пучком волос оказались в средоточии пляшущего света. Светили прямо в лицо. Антон жмурился, закрывался рукой.

Постепенно глаза привыкли. Из темноты выступил высокий русый парень. На вид ему было лет двадцать. Впрочем, Антон мог ошибаться. Определить возраст человека в темноте, как, впрочем, и при свете дня, было довольно трудно. Днем двадцатилетние тянули на сорок. Отсутствие света, вероятно, заставляло людей выглядеть моложе. И уж совсем было непонятно, как определять возраст новых людей — индейцев или питомцев. Они были вне возраста и днем и ночью.

— Зола! — широко распахнул объятия парень. Зола проворно в них скользнула. — Откуда вертолет?

— Он добыл, — кивнула в сторону Антона Зола.

Это было удивительно, но Конявичус смотрел на Антона без ненависти, скорее, с доброжелательным интересом. Антон попытался улыбнуться, но вместо этого свирепо оскалился. Жизнь не располагала к улыбчивости, мышцы лица отвыкли, одеревенели. У Антона стянуло щеки. Конявичус был вторым человеком в его жизни, который при знакомстве смотрел на него без ненависти. Первым была Елена.

Подошедшие обступили вертолет. По тому, с каким простодушным любопытством они заглядывали в кабину, Антон заключил, что пилотов среди них нет и быть не может.

— Это он прятался за красной проволокой? — спросил у Золы Конявичус. — Дезертир из летного училища? — повернулся к Антону.

— С трудфро. — Отчего-то Антон почувствовал к Конявичусу доверие. «Как мало надо, — усмехнулся про себя, — всего-то, чтобы не пристрелили на месте!»

— Впервые вижу дезертира с трудфро на вертолете, — заявил Конявичус.

Треугольные глаза штыкового питомца повеселели.

— Все чисто, Конь, — пришла на выручку Зола. — Он уничтожил команду. Я свидетель.

Штыковой недоверчиво покачал волосяным штыком на голове.

— Ты ненадежный свидетель, — усмехнулся Конявичус.

Зола пожала плечами. Сейчас она казалась ласковой и беззащитной. Невозможно было представить себе недавнюю — стреляющую в Божий свет, как в копеечку, матерящуюся сразу на всех диалектах Золу. Антон подумал, что если она захочет, то обманет кого угодно. Хотя, конечно, вряд ли это можно было считать большим открытием.

— Ну, допустим, — зевнул Конявичус, и Антон понял, что ему в общем-то наплевать, а выясняет он, главным образом, потому, что иначе окружающие не поймут, — уничтожил команду. Но где ты научился управлять вертолетом? На трудфро?

— Дело в том… — облизал сухие губы Антон. Он подумал, что, если сейчас скажет, что научился управлять вертолетом… в воздухе, Конявичус — при самом добром к нему отношении — рассмеется и прикажет его расстрелять. И будет прав. Антон поступил бы на его месте точно так же. Только сейчас он сумел как следует рассмотреть Конявичуса. Он был выше ростом и определенно старше Антона. У него были зеленые глаза, твердый подбородок с ямочкой, ровный, чистый — без экземы и ритуальных шрамов — овал лица. На скулах кудрявилась мягкая светлая борода, почти незаметная в темноте. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Антону показалось, что Конявичус понял все. А если и не все, то главное — что Антон не врет. В то же время и он как бы что-то узнал про Конявичуса. Антон не мог однозначно сформулировать, что именно. Но мнимое узнанное изрядно его озадачило.

Антон отвел взгляд первым. Конявичус, вне всяких сомнений, был умным и проницательным человеком. Вот только блестящие зеленые, ровно смотрящие его глаза показались Антону глазами… идиота. Ему стало стыдно. Как можно считать идиотом человека, который, имея власть и силу, не пристрелил тебя на месте, как лазутчика, который в неясной ситуации, когда они среди ночи атаковали с неба поселок, действовал решительно и храбро, который пока не произнес ни единой глупости. Единственный недостаток которого заключается, быть может, лишь в том, что он добр… «Добр-то добр, — спохватился Антон, — а пленных порешил». Он опять встретился взглядом с Конявичусом. На него смотрели совершенно нормальные, умные, спокойные глаза.

— Я здесь никого не знаю, — пробормотал Антон, — у меня нет документов, мне ничего не надо, разве только документы, берите вертолет, а я пойду…

— Поговорим об этом завтра, — Конявичусу понравилось, что Антон просит мало. — Сегодня ты мой гость. Сейчас мы отметим победу, а потом…

— Конь, нет времени, — требовательно прозвенел голос Золы. — Завтра мы все — трупы. Он убил людей Ланкастера. Ланкастер начнет искать, пришлет вертолеты, разнесет нас в клочья. Капитану нельзя верить! Мы для него — всего лишь повод, чтобы взять власть! Вы что, ребята? Хотите вечно гнить в болотах? Надо брать город! У нас вертолет, пять ракет. Мы расстреляем с воздуха казармы, резиденцию главы администрации. Они не ждут нападения! Вы возьмете город еще до рассвета! В конце недели проведем всеобщие свободные выборы — и все, власть наша! Или Ланкастер завтра пожжет вас напалмом, отрапортует в центр, что очистил область от преступности, и сам сядет главой администрации! Хотите сдохнуть — идите празднуйте победу. Кто, кстати, принес вам эту победу на блюдечке? Хотите жить во дворцах — вперед! В этой жизни везет только смелым! У нас нет времени!

Конявичус вытащил из нагрудного кармана папиросу, закурил. Горячая речь Золы, похоже, не произвела на него ни малейшего впечатления. Конявичусу было все равно где жить — в болоте или во дворце. Ему хотелось выпить, а не кидаться марш-броском в ночь с оружием. Антон проникся к нему еще большей симпатией.

— Выходит, ты уничтожил команду, захватил вертолет, прилетел сюда, попал ракетой в дом, где сидели люди Омара, приземлился — и все это, не обучаясь вертолетному делу? — спросил Конявичус.

Возникла тягостная пауза. Антон не видел смысла в повторении сказанного. Он всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда не понимал, чего еще, кроме правды, хочет от него собеседник? Особенно собеседник, в чьих руках его жизнь.

— Вместе с ней, — посмотрел на Золу Антон. — Она была моим штурманом и стрелком.

— Или ты врешь, — продолжил Конявичус, — но я это быстро выясню, или ты… как и я, литовец! — Широко шагнул к Антону, обнял, прижавшись бородой, произнес несколько слов на совершенно незнакомом диалекте.

— Литовец? — растерялся Антон.

Он знал белых. Большинство из них разговаривало на основном языке. Некоторые на диалектах. Но так как в школах и институтах обучали по таблицам основного языка, он все-таки преобладал. Знал негров — синих, черных, серых, чигройдов. Азиатов любых разрезов глаз, всех цветов и оттенков. У них тоже были свои диалекты, многие из них рисовали странные, похожие на домики буквы не буквы, слова не слова — они называли их иероглифами. Еще Антону были известны индейцы и «новые индейцы». Да с сегодняшнего дня — серолицые питомцы. Кто же такие литовцы? Антон знал из истории, что последнее по времени преследование по расовому признаку имело место полтора, что ли, века назад. Тогда по всему или почти по всему миру преследовались так называемые арийцы — белые, светловолосые, голубоглазые. Их еще называли представителями нордической расы, а иногда — гиперборейцами. Эти представители нордической расы, или гиперборейцы, как доказали тогдашние ученые, являлись — на генетическом уровне — носителями идей тоталитаризма, пещерного коммунизма, садизма, милитаризма, традиционализма, патернализма, расового превосходства, экономической уравниловки, религиозной нетерпимости и прочих мерзостей. В школе показывали старинные художественные фильмы, где положительным героем обязательно был негр, азиат или латин. Если белый — то с непременной примесью какой-нибудь южной или восточной крови. Убийцей же, насильником, потрошителем, скотоложцем, патологическим ублюдком каждый раз оказывался стопроцентный ариец, которого в конце фильма с наслаждением убивали. В учебниках писали, что истребление арийцев, в результате которого негры, азиаты и арабы заселили север Европы, явилось последним в истории цивилизации актом расового возмездия. Потом этих самых арийцев-гиперборейцев уравняли в правах с прочими гражданами. Но, видимо, поголовье их сильно уменьшилось. Люди со светлыми волосами и голубыми глазами стали в стране большой редкостью. «Наверное, литовцы — недобитые гиперборейцы», — решил Антон.

— Воспитывался в школе? — спросил Конявичус.

Антон кивнул.

— Тогда ты не можешь точно знать свою национальность, — вздохнул Конявичус. — Но сдается мне, ты литовец. Только литовец мог вот так сразу вскочить в вертолет и полететь! Если ты меня не обманул — ты литовец. Если обманул — придется тебя расстрелять. Литовцы никогда не обманывают! У тебя есть фамилия?

— Фамилия?

Едва только они научились читать и писать, им раздали именные таблицы, где были столбцами напечатаны всевозможные фамилии — на основном языке и диалектах. Не возбранялось, впрочем, и самому придумать себе фамилию, лишь бы она без труда прочитывалась и выговаривалась, то есть гласные и согласные звуки находились бы в правильной пропорции. Антон составил себе из разных букв очень красивую, как ему тогда казалось, певучую фамилию, что-то вроде Мельхисиади, а может, Ксениритакис или Жемчужиани. Но проходил с ней недолго. Началась очередная унификация документов. Удостоверяющие личность пластиковые электронные карточки стали в половину прежнего размера. Два слова — имя и фамилия — на них не помещались. Надо было оставить себе что-то одно. Антон выбрал имя.

И снова ему подумалось, что Конявичус — идиот, если тратит время на поиски литовцев. Да, были немцы — Бруно, китайцы — Кан. Антону иногда встречались странные типы, называющие себя туркменами, французами, русскими или итальянцами. Елена говорила про тасманцев и новозеландцев. Но преобладали люди, понятия не имеющие, какой они национальности. Такие, как Антон. И нигде Антон не встречал одних только немцев или китайцев, туркменов или французов. Люди рождались в одном месте, воспитывались до школы в другом, учились в третьем, вкалывали на трудфро в четвертом, жили в пятом. Из песка, цемента и воды можно сделать бетон. Из бетона воду, песок и цемент назад не вернуть. Бетон можно разрушить, но от обломков будет мало проку. «НАШ МИР — ПОДОБИЕ БОЖИЕ» — с такой заставки начиналось и ею же заканчивалось телевизионное вещание. «НЕСТЬ НИ ЭЛЛИНА, НИ ИУДЕЯ», — вспомнил Антон подчеркнутую черную строчку в правом верхнем углу всех газет. Получалось, что, собирая под свое крыло неведомых литовцев, Конявичус противоречил Господу, не разделяющему людей по нацпризнаку. Антон подумал, что людишки определенно скорректировали его земное изображение. Раньше он изображался белым, длинноволосым и с бородкой. Потом в его облике стали появляться азиатские и африканские черты. Иногда на голове у него возникала то чалма, то какая-то приплюснутая папаха. Случалось, он сидел с задумчивым видом, скрестив ноги, как Будда. Теперь никакой человек в стране, разве что за исключением «новых индейцев» и питомцев, не мог утверждать, что Господь на него не похож. Господь был похож на "каждого в отдельности и всех сразу.

— Конь, — осторожно тронула за рукав Конявичуса Зола. — Здесь будет твоя страна, твоя… Литовия. Я первая почту за счастье стать… литовинкой.

— Тебе очень хочется, чтобы мы немедленно начали штурм. — Идиотизм из широко открытых зеленых глаз Конявичуса как ветром выдуло. — Почему ты настаиваешь?

— Потому что завтра здесь будут вертолеты капитана Ланкастера!

— Мой друг Ланкастер обрадуется, если я верну ему пропавшую машину, выдам убийцу его людей, — усмехнулся Конявичус.

Антон уже забыл про питомца, а тот вдруг выступил из темноты, сунул ему под нос трехгранный с желобом штык. Неужто предполагалось всаживать этот штык в живое тело, да и держать там, поворачивая, наблюдая, как бежит по желобу кровь? И еще Антона сильно заинтересовала твердость волосяного штыка на голове питомца. Вдруг он может поражать волосяным штыком точно так же, как железным?

— Твой друг Ланкастер посадит тебя в железную клетку, повесит табличку «Последний бандит», выставит клетку на всеобщее обозрение на центральной площади. Потом отрапортует в центр, что очистил область от бандформирований, восстановил конституционный порядок, объявит всеобщие выборы главы администрации и правительства. Он будет править провинцией, а тебе палач отрубит голову. Выдай своему другу меня, Конь. Это я заставила его лететь сюда, раздолбать поселок, чтобы ты смог взять власть. Ты прав, Конь, за добро надо платить. Так, наверное, поступают все литовцы!

Сделалось тихо. Ночной ветер обдирал деревья. Летящие листья, пересекая, колеблющийся свет фонариков, отбрасывали непомерные — как будто не листья падали, а сами деревья — тени. Конявичус задрал вверх голову, долго смотрел на звезды. Вне всяких сомнений, так мог смотреть на звезды только идиот. Антон, правда, сам любил смотреть на звезды с крыльца разрушенной дачи. Но ему тогда не надо было принимать важных решений.

— Прошу за мной, — Конявичус приглашающе повел рукой в сторону темноты, откуда дул ветер. — Обсудим ситуацию.

Зола, Антон и Конявичус пошли вперед. Остальные, за исключением оставленного охранять вертолет штыкового, на некотором расстоянии следом. У Конявичуса был авторитет, но какой-то непрочный. Антон подумал, что звероподобный Омар был более близок к народу, нежели поглядывающий на звезды, ищущий неведомых литовцев Конявичус.

— Ты спятила, — тихо сказал он Золе. — Против регулярных войск у нас нет шансов! Речь шла о том, что Ланкастер выведет из города войска, а мы пограбим. А потом поделимся. Какая власть? Какие выборы? Центр нас никогда не признает!

— Он хочет заманить вас в ловушку! — как змея прошипела Зола.

— Капитан взял драгоценности, — заметил Конявичус.

— Это его не удержит! Его надо убить!

Конявичус вдруг громко рассмеялся. Его смех звучал странно среди ночного, продуваемого ветром поля.

— Я тебя насмешила, Конь?

— Ты не передала ему драгоценности, — перевел дух Конявичус. — Вот и наговариваешь на честного капитана.

— Конечно, не передала, — не стала спорить Зола. — Зачем, если я уверена, что он обманет? Но дело не в драгоценностях, Конь.

— Наверное, — равнодушно согласился Конявичус. — Меня не интересуют драгоценности. И то, в чем дело, меня тоже не интересует.

— Это не может тебя не интересовать, потому что дело в тебе, Конь! — сильно толкнула Антона в бок Зола. — Ты не Омар, ты не будешь у них главным. Они понимают только силу и жестокость. Ты сильный, но твоя сила другая, Конь! Тебе пристало командовать страной, на худой конец провинцией, но не какой-то жалкой бандой! — Приглушенный голос Золы дрожал от волнения. В нем было столько тревожной нежной искренности, что Антон вдруг поверил: если Зола кого и любит на этом свете, так это одного Конявичуса. Единственно, чтобы спасти его от неминуемой гибели, подсказать правильное решение, они прилетели сюда, а скоро полетят расстреливать ракетами казармы и правительственный квартал. — А я? — горько всхлипнула Зола. — Разве я бандитка, Конь? Нам необходимо сменить сущности. Ты будешь править провинцией, я буду рядом. Неужели ты не хочешь жить со мной во дворце, принимать мудрые решения, серьезно заниматься наукой, читать старинные книги, наконец, отыскать следы этих… как их… черт! литовцев?

«Она же хотела со мной во дворце…» — тупо подумал Антон. Зола стиснула в темноте его руку.

Конявичус никак не выразил своего отношения к предложению Золы жить с ним во дворце.

— Можешь звать меня Бернатас, — повернулся он к Антону. — Конявичус — это фамилия.

— Я свою уже никогда не вспомню, — развел руками Антон.

— Ты слышал о Боге, парень? — спросил Конявичус. Вопрос был поставлен широко и неконкретно. Видимо, тему предполагалось продолжить.

— Приходилось, — коротко ответил Антон.

— А про Святую Деву Марию?

— Меньше.

Ее часто поминали в «Дон Кихоте», но Антон, честно говоря, не уяснил, кто она такая. Еще была такая компьютерная игра «Дева Мария». Она ходила там, крепкогрудая, в ремнях, стреляла от пуза из автомата в преследующих се краснозвездных тоталитаристов-коммунистов. Они выскакивали из-за камней, из-за каких-то старинных городских ворот.

— Литовцы были очень набожным народом, — заявил Конявичус, — они уважали Деву Марию — матерь Господа Христа.

— Она была матерью Христа? — Антон вспомнил, что и впрямь у компьютерной девы Марии было за спиной что-то похожее на рюкзак, в котором носят младенцев. Антон думал, это ранец огнемета, а там, оказывается, сидел младенец Иисус. — Что ж, Ему можно только позавидовать. — Антон не знал других матерей, с такой отвагой защищающих своих детей от коммунистов ли, от бандитов, от других напастей.

Конявичус поморщился. Ему не понравилась простота, с какой Антон рассуждал о Христе и Его Матери.

— Так ты веруешь в Бога? — уточнил Конявичус.

Зола дергала Антона за пальцы, понуждая к быстрым и исчерпывающим ответам.

— Я верю, Конь, вот те крест! — быстро перекрестилась она. Конявичуса мало взволновала ее мнимая богобоязненность.

Антон вспомнил переход через болото: Елену, Бруно, Кан, Дерека, девчонку с глобусом — он забыл ее имя, Дон Кихота с длинным черным копьем. Вне всяких сомнений, Бог существовал. Иначе ничего этого не было бы. Но мир был столь несовершенен и чудовищен, что воспринимался как очередное — какое по счету? — оскорбление и издевательство над своим Создателем.

— Я знаю, что Бог есть, — сказал Антон, — но я боюсь в Него верить.

— Какой Бог? — вцепилась в полу кожаной куртки Конявичуса Зола. — Вы оба сошли с ума!

— В нашем споре больше смысла, чем в том, к чему ты нас склоняешь, — похлопал ее по спине Конявичус. — Мы ищем истину, а ты зовешь нас на смерть.

— Можно подумать, я собираюсь прятаться за вашими спинами! Вы не мужчины! Вы… — Основной язык был беден, чтобы передать разочарование Золы. — Merdissimo! — ошарашила новым незнакомым ругательством.

Поле кончилось. Они вышли на окраину поселка. Из облаков вылезла луна. Антон увидел скверно отштукатуренную длинную стену то ли склада, то ли амбара. У стены — десятка два трупов. Они лежали со зверскими несмирившимися лицами примерно на одной линии, но в разных позах. «А он о Боге…» — опасливо покосился на Конявичуса Антон. Ему хотелось спросить у Конявичуса: а как он сам — верует в Господа? Но поостерегся. Не время было и уж совершенно точно не место.

От стены отделилось несколько вооруженных фигур с лопатами. Конявичус сказал, чтобы они поторапливались. Антон подумал, что вопрос о Боге отчего-то сильнее беспокоит тех, у кого власть и сила, кто карает и милует, нежели таких, как он, у кого — ничего, свободных и ничтожных.

— Подниметесь в воздух через сорок минут, — круто развернулся Конявичус. — Вертолет заправят. Установят рацию. Ракетами только по казармам. Дальше — по обстановке, сверху увидите.

— Вот подробный план центра, Конь, — Зола торопливо вытащила из кармана сложенную бумагу. — Надо сразу взять гаражи и ангар, чтобы они не смогли воспользоваться техникой. Лучше снять часовых по-тихому. Если капитан посадит солдат на бронетранспортеры — нам хана.

— Это моя забота, — даже не взглянул на бумажку Конявичус. — Ваша — казармы. Сейчас у нас… — посмотрел на электронный браслет.

— Три пятьдесят семь, — сверилась со своим браслетом Зола.

Антону не с чем было сверяться. Его браслет уехал в ящике-сейфе на трудфро к теплому морю. Показывать Конявичусу зажигалку Елены не хотелось.

— Если все пойдем нормально, мы будем в центре около шести. Казармы должны быть уничтожены. Связь — по рации. Машину, быстро! — рявкнул в темноту.

Безмолвные, как бы материализовавшиеся из ночного воздуха фигуры бросились к соседнему строению. Заскрипели ворота, заработал мотор, ударил ослепительный свет фар. Дисциплина в банде пока еще была на высоте.

Конявичус сам уселся за руль, естественно, сильно побитого, открытого — с пулеметом — джипа. Золя рядом. Антон сзади у пулемета.

Машина запрыгала по полю. Антон вцепился в железную перекладину. За штурвалом вертолета было спокойнее.

— Богу угодно, чтобы я взял власть в провинции, исправил зло, заставил всю эту сволочь жить по закону Божьему! — Зеленые глаза Конявичуса фосфоресцировали в темноте, как глаза зверя. — Я возьму, я исправлю, я заставлю! Только посмей промазать по казармам — расстреляю перед строем как изменника!

У Антона не осталось ни малейших сомнений: Конявичус — сумасшедший.

22

Город начался уродливыми скопищами дощатых бараков на перекопанных склонах, натянутыми веревками, на которых болталось серое в дырах, как будто расстрелянное или снятое с расстрелянных, белье, гигантскими кучами мусора, которые, собственно, уже и не были кучами, а являлись самой что ни на есть землей окраин. Втекая в город, река не туманилась — пронзительно светилась из глубины зеленым, как будто там была включена длинная, как сама река, лампа. Берега были мертвы.

Вертолет заправили под завязку.

— Я видела, как горят в воздухе вертолеты, — заметила Зола. — Это впечатляет.

Перед самым городом поднялись повыше. Антон решил сделать круг, осмотреться. Он был уверен, что в прошлый раз случайно попал ракетой в стену. Больше так не получится. Хотелось хоть одним глазком взглянуть на злополучные казармы. Сначала Антон не обратил внимания на предупреждение Конявичуса: «Только посмей промазать по казармам — расстреляю перед строем как изменника!» Потом, увидев растянувшуюся по дороге, мигающую фарами, рычащую моторами, ощетинившуюся пулеметами, механизированную змею, изумился: экую силищу собрал — унаследовал от Омара? — Конявичус. Как согласно и четко выполняет она его волю! То была не банда — настоящая армия. Прежде виденные Антоном банды с этой в сравнение не шли. «И ведь расстреляет!» — не сомневался теперь Антон. «Откуда столько?» — спросил он у Золы. «Добровольцы, — ответила она. — Тут у каждого под подушкой гранатомет. Но ты прав, людишек много. Кто ж откажется пограбить?»

Антону не понравилось, как эти добровольцы стремительно и по-деловому организовались. С проселочных дорог в колонну вливались все новые и новые бойцы. Некоторые — в черных с прорезями чулках на голове. Притаившийся за деревом жилистый старик в чалме хитрейшим ударом уложил здоровенного — ему не надо было надевать на голову черный чулок с прорезями — негра с гранатометом. «Отдавай шайтан-труба!» — сорвал с плеча медленно падающего негра гранатомет и сумку, подобрал полы длинного халата, присоединился к поспешавшим за БТРом небритым юношам в больших, как противотанковые мины, кепках. С одной стороны, все это свидетельствовало о неукротимом свободолюбии местных жителей. С другой — что они плевать хотели на Конституцию, законы и права человека. С трудом верилось, что, свергнув одну администрацию, они подчинятся другой.

Окраины кончились. Внизу возникли серые приземистые и высокие блочные дома с прогнившими крышами. Ближе к центру появились асфальтированные улицы. Асфальт был в выбоинах и ямах. Мертвая река, светясь, текла сквозь город. По берегам торчали трубы заводов, большей частью обрушившиеся, сгнившие, как старые больные зубы. От серых блочных домов к заводам и рыночной площади поодиночке и группами тянулись микроскопические люди. Налегке — на работу. С большими сумками на колесах — на рыночную площадь. Как будто ветер гнал темную крупу или пыль. В ларьках вовсю торговали водкой и пивом. Антон так засмотрелся на привычную, но подзабытую городскую жизнь, что чуть не врезался в вознесенный над городом рекламный щит: «БОГ И АДМИНИСТРАЦИЯ ЕДИНЫ! ПРИОБРЕТАЙТЕ АКЦИИ ПРОМЫШЛЕННО-ФИНАНСОВОЙ ГРУППЫ «БОГАД»! НАШИ ПРОЦЕНТЫ САМЫЕ ВЫСОКИЕ В РЕГИОНЕ! КУПИШЬ АКЦИИ «БОГАД», СТАНЕШЬ САМ КАК БОГ БОГАТ!»

Над центром было тихо. Центр мирно спал, отгороженный от остального города постами, КПП и шлагбаумами.

Таков был мир, который Конявичус вознамерился очистить от зла, заставить жить по закону Божьему. Антон подумал, что очистить мир от зла значительно легче, чем отремонтировать крыши и дороги, восстановить заводы, привести в нормальное состояние землю и воду. Очистить мир от зла — значит очистить мир от людей. Надо думать, Конявичус сегодня сделает мир намного чище.

— Казармы! — ткнула вниз перевернутым большим пальцем Зола.

Приземистое двухэтажное здание опоясывало площадь полукругом. Сразу за ним начиналась лужайка, посреди которой стоял невысокий с колоннами белоснежный дом — типовая резиденция главы региональной администрации. В центре не наблюдалось прогнивших крыш. Высокие заборы делили территорию на аккуратные участки. Каждый участок включал в себя дом, сад, лужайку, бассейн. Вода в бассейнах была голубой, как и положено воде. Этот мир был чист, но именно сюда двигалась механизированная вооруженная толпа незваных чистильщиков.

Антон подумал, что подлететь к казармам со стороны площади — значит оказаться на открытом пространстве перед сотней окон, из которых опытному стрелку не составит ни малейшего труда расстрелять такую большую мишень, как висящий в воздухе вертолет. Гораздо безопаснее было зависнуть над лужайкой позади казарм и без малейших помех выпустить пять ракет в слепую стену по периметру здания.

— Вызови командира, — велел Антон Золе. — Мы пойдем другим путем.

Стрелок-радист Зола схватилась за рацию, но та была глуха и нема, как она ее ни трясла, на какие кнопки ни нажимала, какими рычажками ни щелкала. Зола оказалась отменным стрелком и никаким радистом.

— Мокрая, болотом воняет, — пробормотала она, понюхав рацию. — Где они ее держали, сволочи?

Между тем всякое промедление казалось Антону опасным. В любую минуту могли помешать. Антон решил начать с ближнего к гаражам и ангару угла казарм.

Раздосадованная Зола от души харкнула в микрофон. Странным образом это взбодрило болотную рацию. Она захрипела, из микрофона, как из трясины, донесся искаженный голос Конявичуса:

— X… молчишь… твою мать! Мы в зашкаленном диапазоне, радиоперехват невозможен!

— Я тебя слышу, Конь! — завопила Зола, передала рацию с застрявшим плевком Антону.

— Бернатас, — произнес Антон прямо в плевок, — когда ты будешь на площади?

— Ползем, как… — недовольно отозвался Конявичус. — Заводской народ ликует.

Антон знал, как нищие окраины встречают идущие на город банды. Наверное, уже доломали последние станки, а сейчас грабят ларьки и магазины.

— Всю власть депутатской фракции партии труда и демократического порядка! — донесся до Антона дикий, сопровождаемый стрельбой вопль. — Да здравствуют права человека и досрочные всеобщие парламентские выборы!

— А ты думал, — усмехнулся Конявичус— Мы только что зарегистрировали нашу партию. Шествуем мирным маршем заявить о своих требованиях главе администрации… — Конявичус пропал. На сей раз стреляли не иначе как из крупнокалиберного пулемета. И похоже, не в воздух. — Регистрационное свидетельство номер… — зашуршал бумагой Конявичус, — три тысячи восемьдесят семь… Неужели, — продолжил с сомнением в голосе, — в этом сраном городе так много общественных организаций?

— Конь, ты получил в муниципалитете разрешение на проведение мирного шествия и митинга? — встревоженно спросила Зола.

— А то нет, — отозвался Конявичус. — Новый префект не возражал.

— Старый возражал? — поинтересовался Антон.

— Старого партийные активисты вышвырнули из окна, — объяснил Конявичус — У него в сейфе нашли яд, которым этот мерзавец хотел отравить городской водопровод. Ты уже над целью?

Антон в двух словах рассказал, как будет действовать.

— Годится, — одобрил Конявичус — Они уже зашевелились?

— Сверху не видно, — сказал Антон. — Если и зашевелились, то внутри.

— Очень много вооруженных с заводов, — произнес после паузы Конявичус— Такое впечатление, что единственное, что они тут производят, — оружие. Я погоню их на площадь, как прикрытие перед техникой. Долбай казармы! Потом садись. Пулемет на гаражи. Чтобы никто ни туда, ни оттуда! Выпустишь технику — убью! Действуй!

Антон бросил вертолет вниз, свирепо завис, ревя винтом, над зеленой площадкой и, перемещаясь вдоль здания, выпустил в него все пять ракет. Каждый раз отраженная взрывная волна встряхивала вертолет. В моторе нарастал, мерзкий металлический стук. Вероятно, нельзя было стрелять со столь близкого расстояния. У Антона заложило уши. Он ничего не слышал. Да и не видел. Над казармами встало непроницаемое облако пыли. Из облака в полнейшей тишине, как бы сами по себе, вылетали кирпичи, выпрастывались бревна и бетонные балки. Точно огромная серая страница внутри облака перевернулся то ли пол, то ли потолок. Антон разинул рот, искусственно зевнул. В ушах щелкнуло. Слух вернулся, но ничего, кроме торжествующего — ультразвукового, не иначе — вопля Золы, он не услышал.

Когда облако рассеялось, Антон увидел, что казарм больше нет. От длинного крепкого здания остался угол, как единственный уцелевший зуб в разбитой челюсти. Если в казармах и были живые солдаты, то теперь определенно их можно было в расчет не принимать. Антон поставил вертолет пулеметом наружу под прикрытие зуба-угла. Отсюда хорошо просматривались подходы к гаражам. Приблизиться к вертолету можно было только со стороны резиденции главы администрации. Но зеленая лужайка простреливалась насквозь, укрыться там было негде. Антон на всякий случай положил перед собой автоматы.

— Мы свое дело сделали, — сказал он Золе. — Самое время подкрепиться.

23

Антон был вынужден признать, что Зола негодная хозяйка. Банку тушенки вскрыла кое-как, хлеб порезала криво, луковицу не очистила, а ободрала. Один бок у луковицы был белый, другой остался в кожуре, как в небрежно наброшенной на плечо телогрейке. К тому же Зола забыла соль. Зато не забыла большую флягу со спиртом. Антон не представлял, сколько времени им здесь сидеть, поэтому предпочел бы иметь две фляги с водой. Но Зола рассудила иначе: одна с водой, другая со спиртом. Она и начала свой завтрак с доброго глотка спирта.

— Я думал, ты решила, что мы не доживем до завтрака, поэтому не взяла соль, — с неодобрением посмотрел Антон на своего стрелка-радиста.

— Соль не поможет, — возразила Зола, — эта тушенка такое дерьмо…

«Что же тогда не дерьмо?» — подумал Антон, который не ел ничего вкуснее тушенки.

— Скоро у нас будет нормальная еда, — брезгливо откусила от луковицы Зола.

— Когда? — уточнил Антон.

— К вечеру, — потянулась к спирту Зола.

— А если нет? — отодвинул флягу Антон.

— Тогда нас самих превратят в нормальную еду для червей, — усмехнулась Зола.

Антон подумал, что, пожалуй, она права. Стояла странная тишина. Рухнули казармы, а правительственный квартал словно бы и не проснулся. Не пустое ли здание он снес? Но развалины были местами окрашены кровью. Из-под одной стены натекла целая лужа, причем кровь все прибывала. Заживо погребенные раненые вышли из состояния болевого шока — из развалин доносились вопли и стоны. Слушать их было невыносимо. Бутерброд с красной несоленой тушенкой не лез в горло. Антону казалось, он ест сырое человечье мясо. «Она знает что делать», — Антон жадно отхлебнул из фляги со спиртом.

Поднявшееся в голову тепло приглушило стоны несчастных. Зола, широко раздвинув ноги, уселась за пулемет. У Антона потемнело в глазах от похоти.

Зола подмигнула ему, похабно провела руками по телу снизу вверх.

— Это все твое, мой повелитель… Сегодня ночью ты будешь нежиться среди фонтанов рая, пастись между лилий… Ты даже не представляешь, как я умею!

— Дедушка научил? — Антон вспоминал про задушенного, смотрел на окрашенные кровью развалины, и Зола становилась еще желаннее. «Они там, — думал Антон, расстегивая штаны, про мертвых и умирающих, — а я здесь. Но скоро буду там. Надо успеть понежиться среди фонтанов рая, попастись между лилий».

— О, мой повелитель, у меня было много учителей, — пьяно расхохоталась Зола. — Гораздо больше, чем мне хотелось, — добавила мрачно и трезво.

— Стрелок-радист! — завопил изнемогающий Антон. — Ко мне! Шагом марш! Равнение на…

На площади внезапно появились изможденные, нетрезвые люди, обвешанные оружием, — авангард мирного шествия. Следом двигались машины с пулеметами и БТРы.

— Да здравствует партия труда и демократического порядка! Долой продажных олигархов! Власть конституционному собранию! Все на досрочные парламентские выборы! — хором прокричала в видеокамеру невооруженная массовка. После чего в окружении женщин, детей, перепуганных депутатов законодательного собрания провинции перед камерой возник переодевшийся в цивильный костюм, побритый и причесанный Конявичус с мегафоном в руке.

— Господа! — разнесся над площадью его хриплый от бесконечного количества отданных сегодня команд голос. — Цель мирного шествия активистов партии труда и демократического порядка — мирный диалог с властями.

Применение насилия совершенно недопустимо! Прошу не поддаваться на возможные провокации. Все вопросы должны разрешаться не силовыми, а сугубо политическими методами. Да здравствует переговорный процесс!

Тут протягивающая Конявичусу цветы женщина стала медленно оседать на землю.

— На провокации не поддаваться! — подхватил на руки раненую Конявичус.

— Снайперы на крыше белого дома! — закричали сразу сто глоток. — Они стреляют в женщин и детей!

После чего оператор зачехлил камеру, а нападавшие профессионально рассыпались по правительственному кварталу, поливая высокие заборы особняков свинцом.

В особняках, впрочем, не обнаруживалось ни малейшего смятения. Особняки строились в расчете на долговременную оборону. Из-за заборов дружно ударили пулеметы. Дерн на лужайке перед белой с колоннами резиденцией главы администрации вдруг начал весело подпрыгивать вместе с черной землей, как будто из глубины вырывались воздушные фонтанчики. Это заработали минометы. Осколки быстро выкосили добрую половину нападавших.

Они покатились назад, уже пылая лютой ненавистью к бандитам, бросившим их под пули и мины.

Конявичус, предвидя подобное, немедленно привел активистов вновь зарегистрированной партии в чувство несколькими пулеметными очередями. Обезумевшая нетрезвая шпана — народ провинции, который Конявичус намеревался заставить жить по закону Божьему, с воем устремился на новый штурм.

За спиной у народа бандиты занимали позиции в расчете на длительное противостояние, пристреливали пулеметы, подкатывали легкие противопехотные пушки и гаубицы.

Белая резиденция главы администрации стала еще белее и неприступнее на солнце. К ней не могли приблизиться из-за совершенно невероятной плотности ответного огня. К тому же поднимающееся солнце светило в глаза нападающим.

Голова у Антона налилась свинцом. Держать ее прямо, не говоря о том, чтобы смотреть по сторонам, было нелегко. Под веки словно насыпали раскаленного песка. Хотелось прикрыть глаза, тогда песок остывал, но прикрыть глаза означало заснуть. Зола уже спала, положив голову на пулемет. Золотистые крашеные волосы были в один цвет с выглядывающими из длинной ленты острыми литыми пулями. Волосы и пули блестели на солнце.

Перестрелка длилась больше часа, но ни одна из сторон ничего не добилась. Площадь была усеяна трупами. Но кто, где и когда считал трупы? Так можно было перестреливаться день, ночь, неделю. Пока не кончатся боеприпасы. Или люди. У нападавших было больше шансов кончиться раньше.

Антона насторожило необъяснимое равнодушие обороняющихся к гаражам и ангару. Они должны были из кожи вон лезть, чтобы вернуть себе контроль над бронетранспортерами и вертолетами, дремлющими в темных прохладных глубинах. Это победа. Но никто не прорывался туда ни короткими, ни длинными перебежками. Хотя пространство перед резиденцией главы администрации было совершенно очищено от нападающих. Самое время было двинуться к технике. Но не двигались. Бандитам овладеть гаражами и ангаром представлялось более затруднительным. Над дальним углом площади господствовал особняк, над бетонным забором которого было черно от стволов и минометных труб. Едва только Конявичус послал в этом направлении пару БТРов, минометы выбросили в воздух, наверное, сотню мин. Асфальт в углу площади превратился в застывшие морские волны.

Антон обратил внимание, что все это время рация работала в режиме передачи. Она передавала в эфир бульканье спирта, скреб ножа по дну консервной банки, глупые разговоры Антона и Золы, прочие, не имеющие отношения к военной операции, звуки. В данный момент рация транслировала в эфир сонное— со стонами — сопение Золы. Вряд ли это было именно то, что хотел слышать Конявичус. Антон переставил рычажок на «прием».

— Сколько раз ты уже ее трахнул? — тут же услышал голос командира.

— Сегодня ни разу, — честно ответил Антон.

— Что там у тебя?

Антону хотелось сказать командиру, что солнце сегодня светит совсем по-летнему, хороший денек, летают паутинки, в лесу сейчас рай, полно грибов. Он был бы самым счастливым человеком, если бы сидел за красной проволокой на крыльце разрушенной дачи, читал «Дон Кихота». «Меня скоро убьют, — подумал Антон. — Я так и не узнаю, чем кончилась книга».

— Тихо, — вздохнул Антон. — Они не идут к гаражам.

— Вижу, — сказал Конявичус. — Но почему?

— Бернатас, ты не помнишь, чем кончился «Дон Кихот»? — спросил Антон.

— «Дон Кихот»? — переспросил Конявичус. — Это который сидел на необитаемом острове?

— Разве он сидел на необитаемом острове? — удивился Антон.

— Неважно, — ответил Конявичус. — С ним все в порядке. Он победил врагов, стал главой администрации, у него было много девок и море вина. Остаток жизни он посвятил Богу.

— Этот город, — вспомнил Антон любимую песню, — звали Сан-Питер, там ездили разбитые «форды»…

— Там девки давали за сахар, — подхватил Конявичус.

— Там солнце ходило босое по стеклу небоскребов… — чисто и звонко, как не во сне, пропела, не просыпаясь, Зола.

— Бернатас… — Антону хотелось сказать командиру, что смерть — чепуха в сравнении… с чем? — Антон не знал, с чем именно, но был склонен полагать, что хотя бы вот с этой песней.

— Густо бьют, — откликнулся Конявичус. — Еще раз пощупаем гаражи. Прикрой. Потом предложу им сдаться. Не сдадутся — выкачу гаубицы, буду бить прямой наводкой.

Антон растолкал Золу, велел стрелять длинными очередями по-над забором господствующего над дальним углом площади особняка, ощетинившегося немыслимым количеством стволов и минометных труб.

Три бойца Конявичуса, петляя, падая, то бегом, то по-пластунски, изредка отстреливаясь, укрываясь за трупами, рванулись к гаражам по превращенному в застывшие волны асфальту. Сидящие за забором, похоже, решили развлечься стрельбой по живым мишеням. Первого подстрелили на половине пути. Двое почти добежали. Когда до дверей ангара оставалось всего ничего, грянул минометный залп. В воздух взлетели куски асфальта, части тел. Куски асфальта вернулись на площадь, а части тел взрывная волна унесла на лужайку перед резиденцией главы администрации. Трава сделалась красной, как будто ее полили вином.

— Глухо, — вздохнул Конявичус. — Тут у них все пристреляно. Жаль технику. Придется разносить прямой наводкой, чтобы никому не досталась.

— Бернатас, — Антон сам не знал, зачем это говорит. — Мне отсюда близко, они не ждут. Я попробую. Если накроют — долби из пушек.

Сделалось тихо. Антон услышал, как шипит-потрескивает рация, как носится в воздухе ветер, а внутри ветра — еще быстрее — пули.

— Что ты сделаешь один? — спросил Конявичус.

— Выясню, в чем дело, — ответил Антон. — Не люблю, когда меня держат за кретина.

— Если техника там, мы пойдем на штурм, — сказал Конявичус. — Если нет… — замолчал.

— Тогда немедленно отходите, — закончил Антон.

— Мы-то отойдем, — спокойно ответил Конявичус. — А ты?

— Если я остаюсь в гараже — значит, техника там, — сказал Антон. — Если ее там нет — возвращаюсь в вертолет.

Пауза.

— Зачем тебе это? — поинтересовался Конявичус.

— Не знаю, — вздохнул Антон. — Тоска.

— Ты мне нравишься, Антонис, — сказал Конявичус. — Людям, которые мне нравятся, я не могу приказывать. Поступай как знаешь.

— Тебя убьют! — Зола вдруг задвинула ногой люк, выхватила — из трусов, что ли? — пистолет, прицелилась Антону в лоб.

— И я не сумею понежиться среди фонтанов рая, попастись между лилий? — потрепал ее по крашеным волосам Антон. — Я вернусь, потому что мне есть что терять.

Он повесил под мышку автомат, в другую руку взял пистолет. Добежать до гаражей полдела. Как сбить огромный висячий замок с ближайшей двери? Лучше всего расстрелять замок из пистолета.

Антон выпрыгнул из вертолета, побежал не по простреливаемой асфальтовой прямой, а по синусоиде, с заходом на зеленый пружинящий дерн. Ему было назначено погибнуть, потому что он отчетливо видел себя со стороны, как если бы висел в воздухе сам у себя над головой — задыхающегося, выпучившего глаза, рвущего подошвами траву, стреляющего на бегу в замок из пистолета. При этом третьим — слепым? — зрением видел — знал? — как за забором господствующего над углом площади особняка в трубу миномета опускается мина, как стрелок, спеша выстрелить, сдвигает коленом трубу, и мина, свистя в воздухе осколочным оперением, летит мимо. Но тут же из другого миномета вылетает другая мина. И эта летит точно.

Антон успел четыре раза выстрелить в ненавистную железную рожу замка. Она сделалась расплющенной, живо напомнила ему серое лицо штыкового питомца. Замок держался, злобно отплевываясь снопами искр. Антон ясно слышал свист настигающей его мины, видел сверху уже не только себя, но весь оплетенный пулевой свинцовой сетью правительственный квартал. Казалось, он опять сидит в вертолете. Но на сей раз не пилотом, а пассажиром. Вертолет летит строго вверх отнюдь не Антоном заданным маршрутом. Антон выстрелил в пятый раз — точно в черную пасть замка. Пасть лязгнула, замок повис. Антон — лицом вниз — выпал из вертолета, чуть не врезался в как будто бегущую ему навстречу дверь гаража. Он едва успел одной рукой вырвать замок, другой рвануть на себя дверь, покатиться внутрь по холодному бетонному полу, как земля сзади вздрогнула, обитая железом дверь затряслась, завизжала, принимая в себя осколки. Один осколок проскользнул в гараж, прочертил вдоль стены воющую огненную линию.

Антон вскочил на ноги. В глазах было темно, но то, что требовалось, он уже увидел: гараж был пуст!

Антон бросился к двери. Дверь вылетела ему навстречу — он едва успел упасть, — пролетела над головой сказочным ковром-самолетом. Следующая мина взорвалась на крыше, пустив сквозь крышу солнечный свет. «Легкие мины, — перевел дух Антон. — Сейчас они завалят на меня крышу тяжелыми…»

Не дожидаясь тяжелых мин, он выскочил из дверного пролома, побежал к вертолету. Теперь он несся по кратчайшей прямой, перепрыгивая через вздыбленный асфальт. Солнце светило прямо в стекла вертолета, казалось, в кабине бушует пламя. Странно, но почему-то в Антона не стреляли.

Антон успел удивиться каменному лицу Золы, ужасу в ее глазах. «Чего она, дура? — подумал он. — Ведь жив, ни царапины! Где фонтаны рая, пастбища лилий?»

Ввалился в кабину, плюхнулся в кресло.

В шею Антону твердо уперлось холодное дуло. «Одно движение — и ты труп!» Он скосил глаза. Зола тоже сидела под дулом.

24

Ощутив на шее холодный, но быстро теплеющий кружок, Антон, как ни странно, успокоился. Он не испытывал ни малейшего страха перед смертью. Мертвых было неизмеримо больше, чем живых. Смерть представлялась помещенным в центр мироздания магнитом, вокруг которого вращалась так называемая жизнь. Только безумным коммунистам могла явиться мысль оживить всех мертвых. Оживить мертвых значило уничтожить мир Божий. Антон подумал, что идеи свободы и демократии вечны и непобедимы именно потому, что в их основе лежит разделение людей на живых и мертвых. Чем условнее, воздушнее грань, чем меньше отличается жизнь от смерти, тем прочнее и незыблемее в мире демократия и свобода. Высшая и последняя ступень свободы предполагала перманентную готовность к внезапному — в любое мгновение — переходу из жизни в смерть. Ясное яростное осознание этого факта превращало людей в несгибаемых демократов.

Жизнь никогда не оторвется от смерти. Умереть — это всего лишь воссоединиться с основным человечеством. Заговорить на основном языке. Антон вспомнил, что, скрываясь за красной проволокой, мало думал о смерти, то есть жил ненормальной, неполноценной жизнью. Он почувствовал неодолимое притяжение магнитного центра мироздания. Сейчас он бросится вперед и вниз, ну а выстрел настигнет его уже там — Среди иных фонтанов и лилий. Никогда еще в своей жизни Антон не ощущал столь полной, всеобъемлющей свободы, как сейчас — за мгновение до выстрела в затылок.

Он почувствовал, как льются из глаз горячие слезы счастья.

Однако едва он бросился вперед и вниз, чьи-то могучие руки — руки жизни? — поймали за штаны, как брюкву из земли, вытащили из кресла пилота, проволокли, как мешок — с брюквой? — над потолком, швырнули на гулкое железное днище салона.

Антон уткнулся носом в нескончаемую, как жизнь, клепаную строчку. Голова закружилась от хорошо знакомого, но несколько подзабытого запаха, который нельзя было спутать ни с каким иным, потому что он был единственным в своем роде. То был запах пола, где бьют ногами. Запах мочи, лимфы и крови. Запашок был подвыветрившимся. Антон понял, что придется его подновить. Кровь — это быстро, человек перенасыщен кровью. Лимфа — если будут не только бить, но и резать. Чтобы пустить мочу — надо несколько раз ударить по почкам и мочевому пузырю. Это сложнее. Мочи в человеческом организме меньше, чем крови. Но для специалиста большой трудности не представляет. Антон вклеился в клепаный овал — место встречи пола и стены салона, подтянул ноги, сцепил на спине, прикрывая почки, руки. Превратившееся в студень, трепещущее в ожидании первого удара тело праздновало очередную победу над отсутствующей душой.

Удар заставлял себя ждать.

Антон осторожно пустил взгляд вперед и немного вверх — перпендикулярно продольным клепаным строчкам. Взгляд притормозил, наехав на две пары высоких черных, с окованными железом носами ботинок. Ботинки, впрочем, вели себя вполне мирно. Крайний мерно постукивал по железному полу. Антон поднял взгляд выше. На откидной лавочке сидели два спецназовца с автоматами на коленях, смотрели на Антона с некоторым интересом, но без зла, как если бы он уже был трупом. Третий, как догадался Антон, переместился в кресло пилота.

— …твою мать! — выругался он. — У них рация зашкалена в третьем дециметре! Потому и не могли засечь. По их рации я не могу связаться с нашими!

— Свяжись по Колиной, — посоветовал постукивающий ботинком по железному полу спецназовец.

Антон затосковал. Он успел забыть про черного Колю в серебристом комбинезоне, оставшегося лежать во рву, как огромный разбитый градусник. Антону было известно, как наемники-спецназовцы мстят за своих: сдирают заживо кожу; прибивают гвоздями к деревянному полу; связывают, обливают бензином, поджигают, и человек превращается в живой, подпрыгивающий костер.

— Колина в ремонте, — буркнул третий. — Говорил ему, куда без рации? Полетел! На веселое, отвечает, дельце летим, ефрейтор!

Окованный нос уперся Антону в ребра:

— Где команда? Как ты попал в машину, урод?

Антон молчал. Ответить на эти вопросы было не так-то просто. Он не знал, что сказала по этому поводу Зола. Они ведь наверняка спросили. Не молча же любовались они все это время ее длинными ногами?

Железный нос вошел в ребра внезапно и без размаха. Послышался глухой внутренний хруст. Ребра вспыхнули, как облитые бензином дрова в печке, и одновременно по ним, как по проводам, пропустили ток. Антон заорал так, что завибрировали стены салона. Полыхнув, боль стихла, но Антон не умолкал, чувствуя, как освобождается от страха в нечеловеческом, диком крике.

— Заткнись! — Зажав уши руками, один из спецназовцев вскочил с намерением запечатать ему рот ботинком.

— Сядь! — крикнул ефрейтор. — Разве ты не видишь, он хочет, чтобы мы его прикончили!

Спецназовец нехотя вернул непривыкший к таким возвращениям ботинок на железный пол под лавочку.

— Воздействие жертвы на психику палача, — заметил второй. — Старо как мир. Каждый раз, когда ты вознамеришься врезать ему по харе, у тебя в башке будет звенеть от его крика. Он хочет закрепить это в твоем сознании на уровне временного рефлекса.

— Пусть хочет, — усмехнулся первый, вытащил из кармана куртки изрядно траченное кольцо липкой ленты. — Но я откреплю! Залеплю ему пасть!

— Дилемма Ван-Винкля, — сказал второй. — Азы технологии допроса. Ты хочешь насладиться его страданиями или услышать содержательные ответы на свои вопросы?

— Попробую совместить, — весело подмигнул Антону первый, подбросил в воздух кольцо клейкой ленты.

— Не тот психологический тип, — возразил второй. — Ты видел, как он держал голову во время бега. Типичный интраверт с извращенным комплексом мужественного служения. Он не расколется от прямого физического воздействия. Тут нужен электростол, игра напряжения… На худой конец инъекция плимазола.

Антон отметил про себя высокий интеллектуальный уровень наемников. Вероятно, это были выпускники университета с факультета защиты демократии, проходившие в спецназе преддипломную практику.

— Я видел, как он держал голову во время бега, — со злобой ответил первый, предпочитавший, судя по всему, хоть и простейшие, однако отменно зарекомендовавшие себя в веках методы допроса. — Но я не знаю, как он попал в вертолет? Где Коля с ребятами?

— Спроси у дамы, — посоветовал интеллектуал.

— Я буду говорить только с капитаном Ланкастером, — услышал Антон голос своего стрелка-радиста. — Если вы меня тронете хоть пальцем, вам не жить!

Спецназовцы рассмеялись.

— Ты полагаешь, — ради беседы с Золой ефрейтор переместился из кресла пилота в салон, — твоя жизнь имеет такую ценность?

— Спроси об этом у капитана! — отрезала Зола. Ефрейтор приставил пистолет к ее виску. Расстегнул ширинку на своих штанах.

— Парень, если бы ты знал, как ты рискуешь! — И под пистолетным дулом темные щеки Золы пылали гневом.

Раздался грохот. По корпусу вертолета простучал короткий каменный дождь. Антон хоть и не видел, но сообразил: снаряд попал в остов стены, за которым укрывался вертолет.

— Я бы с охотой взялся доказать тебе обратное насчет твоей жизни и моего риска, — задумчиво произнес ефрейтор, — если бы не три обстоятельства. Первое: чтобы это доказать, надо всего лишь спустить курок, что, согласись, сделать в нашей ситуации очень просто. Второе, крайне огорчительное для меня, обстоятельство: после того как я вложу тебе в башку мое доказательство, ты никоим образом не сможешь засвидетельствовать мою правоту, как, впрочем, и неправоту. Вообще ничего не сможешь засвидетельствовать. И наконец, третье: я столько всего доказал разным людям подобным образом, что собственная правота не то чтобы перестала доставлять мне удовольствие, но, скажем так, прискучила. Нет новизны.

— Чего ждем, командир? — спросил первый. — Сейчас они уберут стену, и…

— Рация была на приеме, когда мы взяли вертолет, — добавил второй. — Они все слышали. Надо улетать!

— Как думаешь, — с сожалением застегнув ширинку, спросил ефрейтор у Золы, — кто более ценит твою жизнь — Ланкастер или этот… как его… Конян?

Очередной залп чисто, как бритвой, срезал остаток стены. Красный обломок кирпича с такой силой ударил в пуленепробиваемое стекло кабины, что стекло помутнело на месте удара, пустило во все стороны трещины.

Теперь вертолет открыто стоял на зеленой лужайке. Ничто не загораживало его от пушек Конявичуса.

Антон по-прежнему лежал на железном полу, обхватив голову руками. От прямого попадания снаряда это, конечно, уберечь не могло. Вне всяких сомнений, ефрейтор был сумасшедшим. Воздух, казалось, был полон сумасшествия. Все, кто дышал им, были сумасшедшими. Не дышали воздухом и, следовательно, не были сумасшедшими только мертвые. Они спокойно лежали на траве — никого не били, никуда не спешили, никому ничего не стремились доказать. «Лучшие люди — мертвые люди», — подумал Антон.

Пушки Конявичуса молчали.

— Ты не была бесконечно неправа, утверждая, что твоя жизнь представляет для них некоторую ценность, — ефрейтор ткнул пальцем в сторону боевых порядков Конявичуса. — Они оценивают тебя в один вертолет.

— Там меня оценивают выше, — указала в противоположную сторону Зола.

— В два вертолета? — уточнил ефрейтор.

— Командир, — перебил спецназовец-интеллектуал, — это достаточно редкий случай, когда срабатывает так называемый магический эффект б…ва.

— Магический? — покачав головой, ефрейтор легко перебросил тренированное тело в кресло пилота. — Честно говоря, я пока не вижу здесь никакой магии.

— Он срабатывает с максимальным эффектом, когда б… как образ жизни и мысли является реализацией духовной сути, то есть натуры. Такие б… надмирны и бессмертны, командир. Если их за что и могут наказать, так только за отступление от их правил. Скажем, за непредательство вместо предательства.

В следующее мгновение заработал винт. Вертолет затрясся. Антон, как бревно, покатился под окованные черные ботинки вцепившихся в бортовые ременные петли спецназовцев. Ботинки встретили его как положено — Антон отлетел в угол салона. Вертолет накренился, и он снова, ломая ногти о заклепки на полу, покатился на ботинки. Игра продолжалась до тех пор, пока он не влип пальцами в какую-то ускользающую, словно намазанную жиром, скобу.

— Он нам нужен, командир? — с трудом расслышал Антон сквозь шум винта вопрос спецназовца.

Зато ответ расслышал ясно:

— Мне нет!

Ботинки загрохотали по железному полу. Антон ухватился за рукоятку, не давая спецназовцам раздвинуть люк. Жизнь, только что казавшаяся ему нелепым, растянувшимся во времени и пространстве издевательством, вдруг предстала чем-то таким, расстаться с чем решительно невозможно. Антон устал от странных перепадов, но ничего не мог с собой поделать. Солдаты, смеясь, били его по рукам, оттаскивали от рукоятки за ноги. Все, конечно, можно было сделать проще — прикладом по черепу — и вперед! Но какой интерес сбрасывать с высоты бессловесную ватную куклу? Кукла должна быть в полном сознании, должна переживать священный ужас и падать с веселящим палачей криком. А может, им запомнилось, как возопил Антон от безобиднейшего удара в ребра. Как-то он заорет в воздухе?

Они наконец оторвали Антона от рукоятки, врубив прикладом по пальцам. Антон откатился в хвост. Люк уже был приглашающе распахнут. Навалившийся на Антона спецназовец медленно, но верно — как поршень воздух — пропихивал его к синему свистящему проему, отвлекаясь только на то, чтобы хлестнуть Антона тыльной костлявой стороной ладони по разбитому лицу.

— Надо было ноги связать, — заметил интеллектуал, вставший у люка.

Антон из последних сил корячился в проеме, цеплялся руками за железный пол, извивался под ботинками, как радиоактивная болотная змея, разве только не светился. Впрочем, все это были мелкие тактические успехи. Вставший у раскрытого люка интеллектуал, улучив момент сначала наступил Антону на одну ладонь, затем на другую. Второй спецназовец за ноги развернул тело Антона параллельно проему. Ладони под коваными подошвами болели нестерпимо. Волосы на голове встали дыбом от ветра. То было какое-то странное полураспятие на летящем в небе железном кресте.

— На три! — скомандовал интеллектуал.

Его товарищ, врезав Антону по коленным чашечкам, чтобы не сучил ногами, изготовился.

— Раз! Два! — Голова интеллектуала неожиданно качнулась, взгляд утратил сфокусированность. Он медленно опустился на четвереньки.

— Сука! — заколотился в кресле пилота ефрейтор. Его взлетевшая вверх рука встретилась в воздухе с предвидевшей подобное развитие событий рукой Золы. Раздался костяной хруст. Зола длинно взвыла от боли. — Назад! — наставил на нее автомат оставшийся на ногах спецназовец.

Антон пополз было в хвост, но спецназовцу надоело с ним церемониться. Он ударил Антона ботинком в челюсть. Мир сместился в угол, съежился до величины железной же, но более светлой заплатки на полу салона. Антон ухватился руками за пытавшегося подняться интеллектуала. В это самое время пол под ними словно провалился. Вертолет ухнул в воздушную яму — по всей видимости, снаряд повредил винт, — накренился, качнулся, как кастрюля. Антон и нокаутированный Золой, тонко разобравшийся — как выяснилось, впрочем, не до конца — в магическом эффекте интеллектуал, как ненужная накипь, выплеснулись вон.

Уже в воздухе Антон с изумлением обнаружил, что земля близко. Вертолет, оказывается, успел снизиться из-за попадания снаряда в винт. Винт крутился как-то криво и замедленно, заставляя вращаться машину вокруг своей оси. Они падали, как если бы спрыгнули с высоты трехэтажного дома. Единственное, что успел сделать Антон — развернуться в воздухе, чтобы упасть не на землю, но на падающего вместе с ним спецназовца-интеллектуала.

Они ударились о чудовищно жесткую, как показалось Антону, траву. Солдат внизу крупно вздрогнул, во рту у него забулькала, словно закипела, кровь. Она ровно и мощно стекала по подбородку, как будто у спецназовца выросла окладистая красная — в пузырьках — борода.

Антон потерял сознание.

25

Очнувшись, он увидел над собой чистое синее небо, встревоженное, распухшее с одной стороны — неужели магический эффект дал осечку? — лицо Золы. Она шлепала его по щекам, приводя в чувство. Кожа на ее ладонях была светлее, чем на тыльной стороне. Антон подумал, что это открытие вряд ли когда-нибудь ему пригодится, закрыл разбегающиеся в разные стороны глаза. Когда открыл, интеллектуала-спецназовца успели оттащить. Он теперь лежал чуть поодаль. Поза его не оставляла сомнений — первооткрыватель магического эффекта был мертв. «Сколько знаний пропало!» — без малейшего сожаления подумал Антон, скосил глаза в другую сторону. Возле вертолета с деформированным, как бы завязанным в узел винтом стояли второй спецназовец и ефрейтор. Их безмятежное спокойствие не оставляло надежд — они мысленно состязались, кто изобретет Антону казнь лютее.

Антон с трудом сел. Колени сделались в три раза больше, превратились в какие-то кровавые гири посреди негнущихся ног. Частично сломанные, частично выбитые из суставов пальцы были более неспособны ни нажимать на курок, ни держать штурвал. Антон обратил внимание на торчавшую из мизинца белую занозу. «Отвоевался!» — с мрачным удовольствием подумал он. Заноза при более внимательном рассмотрении оказалась костью. С каждым вздохом ребра словно протыкала насквозь раскаленная игла.

Антону надоело свое изувеченное, уже как бы ему не принадлежащее тело. Он посмотрел вперед. На ступеньках особняка стоял мужчина в рыжих кожаных — генеральских, не иначе — галифе, в белоснежной рубашке. Спасти, стало быть, Антона мог только он. Но это было маловероятно. Взгляд гибкого смуглого белорубашечника был не то чтобы пуст, но непрочитываем. С таким же успехом Антон мог интересоваться судьбой, заглядывая в дуло пистолета. Письмена смерти не прочитываются, не истолковываются, а сразу пишутся набело поверх последней страницы души. Антон подумал, что в его случае придется писать на обороте обложки — все страницы исписаны, белорубашечнику остается только поставить последнюю красивую точку. И еще Антон подумал: лучше бы ему не приходить в сознание.

— Хватит рассказывать сказки, — услышал Антон голос мужчины. — Чтобы жалкий дезертиришка, в глаза не видевший вертолета, натворил столько дел?

— Клянусь, я говорю чистую правду, капитан Ланкастер! — почтительно, но с достоинством возразила Зола.

— Капитан, — подал голос ефрейтор, судя по всему, изрядно утомленный похабно торжествующим не только в воздухе, но и на твердой земле магическим эффектом, — из-за этой сволочи только что погиб Милош. Мы не знаем, где Коля, Ларе и Летящий камень. Это он проверял гаражи. Теперь они знают, что техника выведена. Это очень хитрая и коварная сволочь, капитан! Каждая лишняя минута его жизни приносит нам беду!

— Не беспокойтесь, парни, он ваш, — ответил капитан, — только кое-что уточним. Если ты говоришь правду, — повернулся к Золе, — моя теория верна.

— Какая теория? — спросила Зола.

— Материала собрал на целую монографию, — вздохнул капитан, — все некогда обобщить, оформить. Я ведь по основной специальности радиосоциолог. Да-да, имею степень магистра… — Взгляд капитана выражал искреннее сожаление, что вместо милых его сердцу научных исследований ему приходится вести войну с бандформированиями. Теперь он смотрел на Антона со сдержанным дружелюбием, как на пока еще живое подопытное существо — гипотетическое подтверждение правильности своей теории. — В провинции находятся крупные захоронения радиоактивных отходов, — продолжил капитан голосом лектора, — в основном это выработанные танталово-урановые стержни из-под ядерных мини- и миди-реакторов. По моим подсчетам, период полураспада термически обработанного танталово-уранового сплава продолжается не сто двадцать, как принято считать, а семьдесят семь лет. Девять лет назад полураспад вступил в критическую — максимально интенсивную в смысле излучения в атмосферу — фазу. Я специально выселял на места захоронений бомжей, проституток, мелких уголовников, безработных, брошенных детей. Они там жили в пещерах, то есть непосредственно под излучением. Сначала у них наблюдалась очевидная физическая и умственная деградация — они опустились на четвереньки, кто облысел, кто, наоборот, зарос, жрали с земли, совокуплялись без поправок на пол, возраст, родственные связи. Однако недавно, а именно полгода назад, началась спонтанная корреляция процесса в обратном направлении. Вот, смотрите! — Капитан вытащил из кармана как бы тлеющих на солнце кожаных галифе сложенный вчетверо листок.

— Что это? — не выдержал Антон, которому если и следовало о чем-то думать, то вовсе не об этой загадке природы.

— Обращение их местного комитета самоуправления к главе администрации провинции, — развернул листок капитан. — Они просят выделить им компьютеры, факсы, сотовые телефонные станции и прочую оргтехнику для… — поднес листок к глазам, — «проведения цивилизованной учетно-регистрационной работы в условиях развернувшегося в муниципальном округе «Танталово-Ураново» массового партийного строительства». Подпись, печать, все как полагается, — спрятал бумажку в карман галифе, как сжег, капитан.

— Кто подписал? — поинтересовалась Зола.

— Супрефект Ло, — развел руками капитан.

— Что значит «Ло»? — спросила Зола.

— Не знаю. Написано — Ло, — ответил капитан. — Суть моей теории заключается в том, что в данной фазе полураспада рассеянная танталово-урановая радиация не только активизирует деятельность головного мозга находящегося под ее воздействием Homo sapiens, но и способствует резкому развитию в нем демократических социальных инстинктов. Ты только подумай — они просят гуманитарной помощи, они сразу утверждают у себя основу демократии — многопартийность! В этом смысле наша провинция — уникальный полигон радиодемократии. Как тебе лозунг: «Танталово-урановое радиоактивное излучение — прямая дорога в демократию!» Ты посмотри на этих ребят, — кивнул капитан на ефрейтора и рядового, — их же хоть завтра в законодательное собрание председателями палат. А этот, — показал рукой на лежащего на траве Милоша, — готовый глава администрации провинции! Был бы… — Капитан вспомнил, что Милош мертв. — Поэтому нет ничего удивительного, что мальчишка — неуч и дезертир, то есть асоциальный элемент, ничтожество, маргинал — первый раз в жизни садится за штурвал вертолета и летит. Что ты — заурядная потаскуха с примесью негритянской крови — составляешь и претворяешь в жизнь планы, которые сделали бы честь Макиавелли. Демократическая танталово-урановая радиация преображает личность! Но, как видишь, я тебя перехитрил, — буднично закончил капитан. — Техника выведена. Она в надежном месте. Я могу в любой момент намотать вас на гусеницы, смешать с землей. Ты проиграла, Зола. Тебя ждет суд по обвинению в преднамеренном убийстве члена правления регионального продовольственного банка Монтгомери, в бандитизме, в причастности к организации массовых беспорядков, а также в действиях, направленных на свержение конституционного строя. Не думаю, что адвокаты смогут тебе помочь. Где старинные драгоценности, Зола? — тихо поинтересовался капитан Ланкастер.

Антон понял, что его смерть опять откладывается, посмотрел по сторонам, прикидывая свои шансы на спасение.

Они были нулевыми. По крайней мере, десяток стволов из разных мест отслеживали каждое его движение.

Прежде такие — за высокими охраняемыми заборами — особняки Антон видел лишь издали. Однажды, когда он залез на похожий забор, его чуть не застрелили. Аккуратно подстриженная трава пружинила. Сколько времени Антон провалялся на ней — никакого следа. Вдали виднелся бассейн. Антон вдруг почувствовал, как он покалечен, измучен, окровавлен и грязен. Вода в бассейне казалась такой прозрачной и чистой, что сама Антонова мысль омыться в ней оскверняла воду. Возле крыльца, на котором в данный момент стоял капитан Ланкастер, обнаружился белый круглый столик с бутылками и пустыми длинными стаканами. В вазе посверкивали кубики льда. Антон не понимал, для чего лед, пока капитан не плеснул в стаканы из бутылки тягучей маслянистой жидкости, не бросил в каждый специальной металлической хваталкой по нескольку кубиков льда. Один стакан капитан взял себе, другой протянул Золе.

— Мне снится ожерелье несчастной Марии-Антуанетты, — задумчиво произнес капитан. — Это была гордость нашего музея. Тебе не жить, Зола. Вы свободны, ребята, — повернулся к ефрейтору и рядовому. — Похороните Милоша с воинскими почестями. Он заслужил.

— Да, но… вы сказали, он наш? — дрожащим от ненависти и нетерпения голосом уточнил ефрейтор.

— Ваш, — подтвердил капитан, — после того, как я его допрошу.

— Капитан, спросите его, где Коля, Ларе и Летящий камень, — не сдвинулся с места ефрейтор.

— Обязательно.

— Спросите его об этом сейчас, капитан. Он убил их. Эта сволочь по горло в нашей крови!

— Я это выясню.

Антону показалось, взгляд капитана Ланкастера задержался на лице ефрейтора чуть дольше, чем того требовал ответ. Только что отчужденные, холодные, как кубики льда в вазе, глаза капитана сделались приветливыми, почти ласковыми.

Капитан определенно походил бы на латино-южно-американца, если бы не светлые глаза. Иной была и его смуглость — не природная, а как бы специально приобретенная. Скорее всего, на солнце вот у этого самого бассейна — гладкая, равномерная. Ланкастер был человеком из мира богатства и власти, где все не так, как в жизни.

— Но есть одна закавыка, — огорченно развел руками капитан, когда ефрейтор и рядовой, подняв с травы тело, двинулись к воротам. — Да, люди под воздействием танталово-урановой радиации становятся умнее и демократичнее, но вот беда, отнюдь не добродетельнее. Развитие умственных способностей, социальной демократической самоорганизации, оказывается, не есть гарантия добродетели. Я долго размышлял над тем, как люди приходят к добродетели, и пришел к выводу, что ум, равно как и приверженность к демократии, здесь ни при чем.

Антон вспомнил несчастных инвалидов, подумал, что у капитана Ланкастера весьма типичные, можно сказать, классические представления о добродетели. Подобные проявления добродетели сопровождали Антона всю его жизнь. Самым удивительным было то, что он до сих пор ходил по земле.

— Ланкастер, ты — радиосоциолог, попробуй опытным путем установить, какая именно радиация пробуждает в Homo sapiens добродетель, — посоветовала Зола.

— Не хватит жизни, — быстро ответил капитан. Похоже, он над этим думал.

— Источники радиоактивного заражения в стране — захоронения ядерных отходов, — подал голос Антон. Слова после долгого молчания царапали горло, как наждак. — Под воздействием отходов крепнут ум и стремление к демократии, но добродетель не может проистекать от отходов. Добродетель может проистекать только от свободного прикосновения к Богу.

— Да только Бог не желает привести людей к добродетели, держит формулу нужного излучения в тайне! — охотно подхватил сомнительную мысль капитан. — Почему? Мир можно было бы исправить посредством одного-единственного радиоактивного выброса в атмосферу!

— С каких пор ты стал интересоваться добродетелью, капитан? — спросила Зола.

— С тех самых пор, когда я стал думать над тем, что есть власть, — задумчиво произнес капитан. — Злодею, видишь ли, нет никакого интереса управлять злодеями. Это все равно что управлять самим собой, но во многих лицах. Сладость власти в том, чтобы управлять честными, законопослушными и добродетельными. Власть не приносит радости, когда вокруг озверевшее дерьмо. Как сейчас, — добавил с неизбывной грустью капитан.

— Не торопишься ли ты, капитан? — осторожно поинтересовалась Зола. — Конявичус взял город. Ты окружен.

— Не смеши. Я подниму ночью вертолеты, пущу БТРы и… Неужели сомневаешься?

По хмурому лицу Золы Антон догадался, что она не сомневается. Единственное, на что ей оставалось уповать — на мифический эффект да на припрятанные драгоценности.

Антону уповать было не на что. У него был шанс уцелеть, если победит Конявичус. Если Ланкастер — нет. Тот совершенно в нем не нуждался. Странно, что он вообще до сих пор разрешал Антону дышать одним с собой воздухом.

Вероятно, под воздействием здешнего радиоактивного излучения люди становились не только демократичнее и умнее, но и начинали читать мысли других людей.

— Я не убил тебя только потому, — повернулся к Антону Ланкастер, — что мне было жаль убивать дилетанта, уничтожившего мой лучший экипаж. Ребята были настоящими профессионалами. Если бы кто-нибудь из них остался в живых, он давно был бы здесь, им ничего не стоит пройти сквозь десяток таких линий, — презрительно кивнул в сторону, откуда стреляли бойцы Конявичуса. — Но никто не пришел. Значит, они мертвы. Видишь, я и так все знаю, у меня нет необходимости тебя допрашивать. Сначала я подумал: случайность. Бывает, человек впервые берет в руки винтовку и выигрывает соревнования по стрельбе. Но когда ты, выпав из вертолета, подстелил в воздухе несчастного Милоша, я догадался, что что-то тут не так. Человек не смеет так долго оставаться в живых. А ты еще, говорят, сбегал к гаражам и вернулся обратно, хотя у нас там все пристреляно. Наверное, — Ланкастер понизил голос, внимательно посмотрел по сторонам, хотя вокруг не было решительно никого, кого бы ему следовало бояться, — Бог уберегает тебя от смерти! Другого объяснения нет. И это очень странно, потому что других Бог… как бы это выразиться поточнее… массово не уберегает. Бог до сих пор не удосужился представить мне, капитану Ланкастеру, ни единого стопроцентного доказательства своего существования. Сейчас у меня есть редчайшая возможность это доказательство получить. Я был бы полным кретином, если бы ею не воспользовался. Бог не хочет твоей смерти. Я в общем-то тоже. Но я убью тебя! Бог может помешать мне, если захочет! — Ланкастер поднял вверх пистолет с лазерным прицелом.

Эти находящие тонким красным лучом мишень пистолеты промаха не давали. Красное пятнышко остановилось на лбу Антона. Жизнь обещала закончиться красивой точкой. Антон вспомнил девушку с пятнышком на лбу, которую когда-то привела с собой на чердак Кан. Перед смертью всегда вспоминается какая-нибудь чушь. У него был опыт — он много раз умирал и никак не мог умереть. Пуля со смещенным центром тяжести — лазерные пистолеты стреляли именно такими страшными пулями — должна была ввинтиться точно в красное пятнышко.

— У Бога нет оружия, чтобы помешать тебе, Ланкастер, — отхлебнула из длинного стакана со льдом Зола. — Вы с ним в неравном положении. Ты собираешься убить Антона за добродетель, которую сам же ищешь в людях. Разве это не добродетель — отомстить убийцам беззащитных инвалидов? Разве ты не говорил, что хочешь власти над справедливыми и честными? — Я воспитал тебя вместе со стариком Монти, — тепло взглянул на нее капитан. — Мы хотели послать тебя в столицу в университет, а ты… — огорченно махнул рукой, — связалась с бандитами. Добродетель добродетели — рознь. Я веду речь о социальной, если угодно, государственной добродетели, главными составляющими которой должны являться смирение и бессилие. Ты же подсовываешь мне какого-то бешеного воина. Я сам бешеный воин, Зола. Зачем мне оставлять такого мужественного в живых? Оставлять в живых мужественных противников все равно что зарывать в землю радиоактивный хлам, излучение от которого будет плохо влиять на окружающих. Ты ошибаешься, Зола, у Бога есть оружие, — Ланкастер широко провел рукой по воздуху. — Его оружие — весь мир! Его оружие — все сущее! — Красное пятнышко, поползав по лбу, приклеилось к переносице Антона. Видимо, Ланкастер задался целью прострелить ему голову насквозь.

Антон подумал, что получить пулю в лоб здоровее и чище. В переносице сходились-соединялись точеные изящные носовые и глазные кости, хрящи и нервы. Все, что тонко и эластично, где сходится-соединяется разная по химическому составу начинка, наводит на мысль о дополнительных острых страданиях, в случае с Антоном, впрочем, чисто умозрительных. Антон подумал, что лоб — простой крепкий парень — честно треснет и пропустит сквозь круглую дырку пулю в мозг. Переносица — нежная, капризная девица, пуля пойдет сквозь мягкие ткани, волоча за собой к затылку, как намокший подол, глаза, нервы и все, что там есть.

— Нет, — опустил пистолет, покачал головой Ланкастер, — труп на лужайке, которую я сам подстригаю…

Антон посмотрел под ноги. Трава действительно была хороша. Труп на ней смотрелся бы скверно.

— Иди к забору, сынок, — распорядился капитан. Антон пошел. Нестерпимо хотелось спать. В сущности, то, что должно было произойти, обещало бесконечный сон. Антон почувствовал облегчение оттого, что Ланкастер будет стрелять в затылок. Он решил не оборачиваться. Тогда у капитана не будет другого выхода. На лице Антона появилась освобожденная улыбка перехитрившего судьбу покойника.

— Стой!

Антон остановился. Ему было все равно.

— Видишь лестницу? — спросил Ланкастер. — Давай по ней вверх на забор.

Антон взялся руками за сделанную из арматуры лестницу. План Ланкастера был чрезвычайно гигиеничен. Антон поднимется на забор. Ланкастер выстрелит ему в затылок. Антон свалится в бетонированный, уснащенный огромными острыми шипами ров, откуда его потом выволокут крючьями мусорщики. Когда стреляют в затылок, человек почему-то всегда падает вперед.

Голова Антона поднялась над забором. Наверное, Конявичус увидел его в бинокль, потому что с той стороны сразу перестали стрелять. Глазам Антона открылся красивый пейзаж: трава, парк, огороженные особняки, белый с колоннами дом главы администрации провинции. Из-за каждой стены в сторону нападавших черными каплями летели мины. Конявичус отвечал редкими выстрелами из гаубиц, которые в некоторых случаях разрушали стены заборов, но не причиняли большого вреда особнякам. Дело шло к вечеру. За день Конявичус не продвинулся ни на метр. Положение обороняющихся выглядело несравненно более предпочтительным. У капитана Ланкастера имелись все основания не сомневаться в победе. Единственное, о чем оставалось мечтать Антону — это упасть по внутреннюю сторону забора, хоть на миг испортить настроение капитану. Или прыгнуть вниз на торчащие внизу заточенные металлические штыри и тем самым лишить возможности капитана выстрелить ему в затылок.

Красное лазерное пятнышко скользнуло по щеке Антона и пропало. Должно быть, угнездилось на затылке.

Теперь один шаг — и он на стене. Антон никак не решался отлепить разбитые, окровавленные руки от лестницы. Шершавая грубая арматура казалась мягкой и нежной, как пепельная кожа Золы. Печально было уходить с ясным осознанием неуспеха дела, в которое ввязался, впрочем, еще печальнее было бы уходить в момент победы.

Антон шагнул на стену.

Но вместо ватного толчка в затылок услышал удар двери, голос неизвестного — выбежавшего на крыльцо особняка — человека:

— Капитан! По АТС-ноль вас срочно вызывает генеральный секретарь партии труда и демократического порядка господин Бернатас Конявичус!

— Как он вышел на АТС-ноль? — злобно закричал Ланкастер.

«Злись на Бога, ублюдок!» — перевел дух Антон, любуясь малиновым, тяжело, с неохотой опускающимся в отравленную реку солнцем. Нельзя было утверждать, что малиновое, словно насосавшееся трупной крови солнце, пронизанная радиацией — фиолетовая на закате — река, кучи мусора вдоль мертвых берегов были красивы. Но это был мир, в котором Антон прожил всю свою — не такую уже и короткую — жизнь. Другого он не знал. Мир был прекрасен. — Дай трубку. Хотя нет. Скажи ему, что разговор может идти только о безоговорочной капитуляции, немедленной сдаче оружия и огромной компенсации. Я знаю, в каких банках они держат деньги, какой владеют недвижимостью! Скажи, то, если они не сдадутся в течение часа, я поднимаю в воздух вертолеты, пускаю танки и БТРы! Все! Видишь, — обратился капитан Ланкастер к Антону совершенно другим — задушевным — голосом, — Бог любит тебя, хочет меня отвлечь, но я настороже! Можешь обернуться, попрощаться с нашей подругой. Не хочу гневить Господа.

Антон не знал, что сильнее. Страх схлопотать в переносицу пулю — почему-то он был уверен, что Ланкастер знает, что в переносицу ему не хочется, — или желание в последний раз увидеть пепельное губастое лицо Золы. Пересилило второе. Антон обернулся, и в то же мгновение красное лазерное пятно спланировало ему точно на переносицу.

— Почему тебе так не хочется, чтобы я сюда выстрелил? — рассмеялся Ланкастер.

Зола попыталась улыбнуться Антону, но у нее не получилось. Она закрыла лицо руками.

Антон подумал, что, хоть Зола и не пожелала учиться в университете, к чему ее призывали старик Монтгомери и капитан Ланкастер, она все равно намного умнее его. Тоже закрыл переносицу рукой. Пусть капитан стреляет в руку. В сломанных, вывихнутых пальцах остался крохотный просвет. Туда настойчиво протискивалось лазерное пятно. Антон вспомнил давнее многоцветное солнечное пятно, перемещавшееся по его детдомовской кровати. Два пятна слились в одно. Антон слегка разжимал пальцы — красный лучик светил в глаза, сжимал — растекался по пальцам. Он улыбнулся.

— Капитан! — не отрывая от уха радиотелефон, произнес связист. — Ни в коем случае не делайте этого!

— Что-о? — взревел Ланкастер. Красное пятно прыгнуло в небо. Прогремел выстрел. Еще, еще. — Где ты? Покажись! За что ты мучаешь меня? В чем дело, Грегори? — выхватил второй пистолет капитан, прицелился радисту в лоб. — Если ты ошибся, Грегори, я убью тебя! Эта жертва угодна Богу, я ничего не могу поделать!

— Не думаю, что я ошибся, капитан, — спокойно ответил связист. — Конявичус сказал, что если вы обидите девицу и вот этого, — кивнул на Антона, — он взорвет на реке шлюз и затопит правительственный квартал.

— Взорвет шлюз? — изумился Ланкастер. — Это невозможно!

— Он утверждает, что возможно, капитан. Им удалось взять шлюз штурмом. Здесь они только изображали сражение. Да вон, над башней их флаг!

— Я всегда знал, что нельзя ставить правительственный квартал под шлюзом в низине, — сказал Ланкастер, — но, видит Бог, я думал, что знаю это один.

— Ты не учел воздействия танталово-уранового излучения на широкие народные массы, — развела руками Зола.

— Капитан, — продолжил связист, — они заложили в основание шлюза пластиковую взрывчатку, включили электронику. Вы должны немедленно показать им девицу. Тогда они, может быть, остановят электронику, согласятся на переговоры. Они взорвут шлюз и в том случае, если взлетит хоть один вертолет, тронется хоть один БТР. На все про все у нас… — взглянул на браслет, — две минуты. Так они говорят. Если, конечно, мы принимаем их всерьез…

— Боюсь, что придется. Он предоставил мне доказательство Своего существования, — вздохнул Ланкастер. — Он смотрит на меня. Чего Ему надо? Он послал тебя, — сказал Антону, — чтобы спасти меня от неминуемой смерти. Пристрели я тебя минуту назад, сейчас здесь бы плескались библейские волны. Хотя, конечно, доказательство Его существования не отменяет моей свободной воли. В общем-то козыри в этой колоде — смерть. Его козырь старше. Что ж, я согласен. Стоит ли цепляться за жизнь? Какие для меня в ней остались тайны? Я сделаю, как считаю нужным, и тем самым встану с ним вровень!

Антон равнодушно следил за нервно и потерянно ползающим по его груди лазерным пятнышком.

— Тебя прикончат твои же люди, идиот! — одними губами прошелестела Зола и продолжила нормальным голосом: — Ты сам установил правила игры. Он их принял и выиграл. Что же касается тайн, то самая последняя и самая сладкая из них — тайна власти.

— Вероятно, — ответил Ланкастер, — но эта тайна меня не прельщает.

— Почему?

— Потому что это не тайна, а арифметическое действие — сложение подобного. Не скрою, действие рискованное. Власть плюс власть равняется власть. Но даже этот риск надоедает. Сколько можно складывать, Зола?

— Солдаты — это не власть, это всего лишь каркас, поддерживающий власть. Всякий каркас примитивен, тверд и невиден. Твоя ошибка в том, что ты решил довольствоваться малым, одной стороной сущности. Ты слишком велик для малого. Нет тайны в том, чтобы казнить, капитан. Власть над душой народа — вот истинная сущность тайны, разгадывать которую не стыдно до конца жизни. Только что было знамение. Он хочет, чтобы ты взял власть. Так возьми ее и приведи народ провинции к добродетели, как только что привел тебя к ней своей властью Он! Ты же хотел встать с Ним вровень, капитан!

— Но почему ты думаешь, что затопитель не заберет всю власть себе?

— Капитан, минута прошла, — весело напомнил связист. Одна его рука держала телефонную трубку, другая была в кармане. Судя по голосу, связист отнюдь не собирался погибать в библейских волнах.

— Все в твоих руках, — сказала Зола. — Основные коммуникации, материальные ценности, центры управления провинцией сосредоточены в правительственном квартале. Затопив квартал, он получит воду и нищету. Кому нужна власть над водой и нищетой, капитан? Я позабочусь, чтобы вам не было тесно в провинции.

— Иди на стену, — велел Ланкастер Золе. На Антона даже не взглянул. Антон интересовал его как аргумент в доказательстве бытия Божия, но, похоже, совершенно не интересовал как живой человек. — Дай телефон, — взял трубку у связиста. — Приказываю немедленно заминировать все здания правительственного квартала. Пульт дистанционного управления сюда! Чем можно ответить на библейские волны? — спросил шепотом и неизвестно у кого. — Только библейскими развалинами!

Зола встала на стену рядом с Антоном, поцеловала его в грязную окровавленную щеку.

— Махни рукой, — посоветовала Зола. — Конь смотрит на тебя.

— А я смотрю на… — с трудом пошевелил в теплом воздухе разбитой рукой Антон.

— Меня, — подсказала Зола.

— Есть здесь кто-нибудь, кто на тебя не смотрит? Где-то ходит такой человек? — Это было смешно: Антон остался в живых, чтобы ревновать Золу?

— Ты будешь первым в ряду смотрящих на меня, — пообещала Зола. — Первосмотрящим.

Арматурная лестница больно царапала ладони. Капитан Ланкастер, помнится, не пожелал, чтобы на подстриженной траве валялся труп Антона. Антон с удовольствием пошел по траве, хотя вполне мог идти и по дорожке.

На крыльцо из дома вышел капитан с радиотелефоном у уха.

— Забудем об этом, Бернатас, — его голос звучал бодро и приветливо, как будто не было для капитана занятия приятнее, чем разговаривать по телефону с Конявичусом, которого он всеми силами души хотел уничтожить. — Какие проблемы между друзьями? Могу хоть сейчас их отправить к тебе — хочешь пешком, хочешь на вертолете… Это ваше внутреннее дело, Бернатас, я не был в курсе. Ты даже не попытался связаться со мной. С Омаром у меня была другая договоренность. Что? — с изумлением посмотрел на Антона. — Хорошо, ему окажут помощь, — пожал плечами. — Что? — Во взгляде капитана появилась растерянность, мгновенно, впрочем, превратившаяся в ярость. — Я не знаю, есть ли среди моих людей литовцы! Негры есть, это совершенно точно. Вот как? А я думал, литовцы это такие синие негры… Бернатас, ты спросишь их об этом сам. Да, Бернатас. Естественно, я буду без охраны, я тебе верю, как себе. В квадрате семь, в том самом месте. Через час. До встречи!

Мир перед глазами Антона вдруг смазался, сместился. Ноги сделались мягкими, как будто кто-то мгновенно и не больно вытащил из них кости. Антон опускался на траву и думал о двух людях. Ланкастер хотел убить его, но не убил. Конявичус потребовал оставить его, в живых, хотя мог и не требовать. Ланкастер оставил, хотя мог и не оставлять. Антон как бы увидел себя, распятого между Ланкастером и Конявичусом. И был еще некто третий, смотревший сверху вниз с огорчением, печалью и… любовью. Хотя происходящее внизу могло вызывать какие угодно чувства, за исключением единственного, а именно — любви.

— Я отдохну… на травке… — Антон закрыл глаза, провалился в небытие — пустое, серое, никакое.

26

Что-то холодное и узкое скользнуло по груди. Антон в ужасе осознал, что беззащитен. Страх вернулся быстрее, чем память.

Над ним склонились Ланкастер и человек, в котором Антон сразу признал врача, вернее, помощника пострадавшим — так стали называть врачей после победы государства над болезнетворными микробами. Помощник в данный момент как раз пытался длинными ножницами разрезать задубевшую от крови, латаную-перелатаную, с мутными, как бельма, полиэтиленовыми вставками рубашку пострадавшего Антона. Врач смотрел на Антона без малейшего сострадания. Должно быть, помог немалому числу пострадавших отправиться на тот свет.

— Недостойно звания человека ходить в такой рубашке. — Смуглое лицо капитана Ланкастера было бы почти неразличимым в сумерках, если бы не улыбка, не клин белоснежной рубашки из-под защитного цвета куртки.

Над городом стояла тишина. Возле ступеней особняка горел единственный фонарь. Звездам было тесно в небе. Они толкались плечами, соскальзывали вниз светящимися росчерками. Глядя в небо, Антон забыл про капитана и врача.

— Мы тут спорили, что с тобой — обморок или болевой шок? — напомнил о себе капитан легким прикосновением сапога.

Антон не верил Ланкастеру. Он видел капитана в гневе, видел в отчаянье, но по-прежнему был далек от того, чтобы распознать его истинные намерения. Ланкастер вполне мог приказать врачу снять с Антона рубашку вместе с кожей.

— Три ребра, — равнодушно произнес врач, — два пальца на левой руке, ушибы внутренних органов, но, похоже, не очень тяжелые. Думаю, есть небольшое внутреннее кровоизлияние. Естественно, сотрясение мозга. Ну и ссадины, синяки, царапины. В общем, легко отделался.

— Сделай, чтобы он сам ходил, — попросил Ланкастер.

— Попытаюсь, — брезгливо помог подняться Антону врач, стараясь не дышать с ним одним воздухом. — Сумеешь помыться?

Антон пожал плечами. Помыться сумеет и труп.

На крыльце остановились. Врач все-таки разрезал на Антоне рубашку, но она присохла к телу, и получилось, что врач не столько ее разрезал, сколько открыл дорогу сквозь рубашку прохладному вечернему воздуху.

— В такой рубашке в дом нельзя, — сказал врач.

Антон попробовал — ни одна половина не поддалась. Стиснув зубы, он рванул сначала одну, потом другую. Боль была пронзительной и, казалось, превосходила меру терпения. Антон давно знал, что кожа — вместилище боли. На тело в свете фонаря у крыльца было страшно смотреть. Сорванные присохшие места кровоточили. Антон напоминал труп, полежавший в земле, но по какой-то причине выбравшийся в сумерках из могилы.

— Штаны тоже, — заметил врач, — тебе дадут другую одежду.

Антону не хотелось расставаться с отвердевшими, промасленными, хорошо послужившими ему штанами. Они были его второй кожей, которая в отличие от первой не являлась вместилищем боли. Однажды притворившийся мертвым зверь, когда Антон вытаскивал его из проволочной петли-душилки, со всей предсмертной тоской вцепился в штаны, но не сумел прокусить.

Антон расстегнул штаны. Они и не подумали спадать. Он опустился на ступени, вытянул ноги. Врач брезгливо потянул за раструбы. Казалось, он тащит не штаны, а керамические трубы, какие использовались для слива в реки ядовитых отходов. Железные — после недолгого сопротивлений — растворялись и утекали вместе с этими самыми отходами. Даже оставшись пустыми, штаны продолжали держать форму, как будто в них лежал невидимый человек.

Голый, как в час появления на свет, в кровь избитый, с переломанными ребрами и пальцами, перешагнул Антон порог дома капитана Ланкастера.

Ноги тотчас утонули в мягком. На полу шевелились… водоросли! Антон замер с поднятой ногой. Точно такие же — лилово-синие — водоросли шевелились в реке, где он ловил ротанов. От них потом на руках появлялись нарывы.

— Это называется ковер, — с отвращением посмотрел на Антона врач. — Его стелят на пол, по нему можно ходить.

Антон знал дощатые, оставляющие в пятках занозы полы. Знал каменные и земляные — зимой они были холодны как лед. Про ковры — мягкие, красивые, безопасные для ног — он слышал, но до сих пор по ним не ходил.

По обе стороны коврового пространства открывались комнаты — темные и залитые светом, — вверх вела лакированная деревянная лестница. Но им не надо было наверх. Один раз Антон отразился в зеркале. Верхняя часть тела представляла собой багровый сочащийся кровоподтек. На нижнюю лучше было не смотреть. Антону не иначе как приснилось, что в его жизни были Кан, Зола, другие девчонки.

Они свернули в коридор. У одной из дверей врач остановился, щелкнул выключателем. Комната оказалась ослепительно белой с узорчатым каменным полом. В пол были вделаны дырчатые пластинки. Антон догадался, что это маленькая баня. Он знал огромную городскую баню с черными скользкими скамейками. Как только место на скамейке освобождалось, на нем тут же расплющивалась-растекалась чья-нибудь задница. Из серой шершавой бетонной стены, как жерла пушек, торчали трубы. Из них хлестала горячая — мутная с осадком — вода. Казалось, бане не было предела. Антон, помнится, вставал на скамейку, смотрел поверх, зачарованный медленным, подчиненным некоему внутреннему ритму круговращению белых, желтых, коричневых, красных, черных мужских и женских тел между тремя точками притяжения — трубами с горячей водой, помывочными скамейками, входами-выходами из бани.

Тут вместо труб были разнообразные никелированные краны, разноцветные кнопки.

— Красные — горячая вода, синие — холодная, зеленые — гидромассаж. Мыло, губка в шкафу, полотенце на полке — объяснил врач и ушел, оставив Антона одного в белой блестящей комнате.

До сих пор горячая вода — если до нее удавалось дорваться — была всего лишь средством очиститься от грязи. Это приходилось делать быстро, сзади торопили, воды всегда не хватало. Сейчас Антон оказался наедине с горячей водой. Никто не торопил, не стоял над душой.

Он отворачивал все новые и новые краны, регулируя кнопками напор и температуру исполняющей все его желания воды. Со стен, с потолка, даже с пола ударяли чистые, свежие, без малейших запахов и примесей струи. В прежней жизни Антона вода была капризна и непокорна. Антон имел дело с медно-зелеными, скупо сочащимися нитяными струйками школьными кранами; с широкогорлыми, не поддающимися регулировке, промышленными водоводами. Из первых было не напиться. Под вторыми — не помыться: толстый водяной жгут валил с ног. Здесь, в белой блестящей комнате, струи — одиночные и разделенные на тонкие пряди, как волосы у некоторых негритянок, — были мягкими, почти не причиняли боли избитому, измученному телу, сломанным пальцам и ребрам. Вскоре комнату заволокло чистым белым паром. Антон забылся, потерялся в мире теплой воды. Он чувствовал, как к нему возвращаются силы, которые, казалось, ушли навсегда.

Антон опустился на пол, словно на твердую кровать под теплой шумящей водяной простыней. Физическое его состояние улучшилось, моральное едва ли. Он по-прежнему был в мире один. Конца одиночеству не предвиделось. Между двумя половинами мира, как между двумя половинами разрезанной на больном теле рубашки, пролегала материальная пропасть — пропасть боли, — но люди по обе стороны пропасти были одинаковыми. Одни зверели, потому что им было нечего терять. Другие — потому что было. Чтобы установить это, не стоило, многократно рискуя жизнью, прыгать через пропасть.

Он, наверное, заснул, потому что контуры и цвет падающей воды вдруг изменились. Только что струи были прямыми, прозрачными, как стрелы в белом паровом оперении. Сделались же косыми, поглощающими свет.

Антон открыл глаза. Над ним стояла Зола. Капли почему-то не скатывались с ее пепельной кожи. Зола как бы была в водяной капельной чешуе, если бы не была абсолютно обнаженной. Чем дольше Антон смотрел на нее, стоящую над ним, тем очевиднее убеждался, что в нем еще осталось немного жизни.

Зола приложила палец к губам:

— У нас мало времени. Я обещала — я пришла. Даже скорее, чем ты ждал.

Антон подумал, что не так уж, чтобы очень ждал. Если честно, совсем не ждал.

— Да, но… — поднял вверх руку с распухшими сломанными пальцами. Недоговорил. «Да» пересиливало «но».

— Остальное-то у тебя не сломано… — скользнул по нему бесстыжий взгляд Золы.

Антон охнул, прижал ее к сломанным ребрам. Когда-то Кан спросила его, что такое любовь. Он не сумел ответить. Сейчас бы ответил: это когда, простившись с жизнью, воскресаешь в бане — в пару, среди льющейся отовсюду горячей воды, — воскресаешь вопреки всему посреди одиночества и смерти. Вероятно, Кан подобный ответ бы расстроил. С ней у Антона никогда так не получалось.

Время растворилось в воде.

— Я люблю тебя, — вдруг сказала Зола. — Ты единственный, кого я ни разу не предала даже в мыслях.

Антон отвалился на белый горячий пол. Ребра, пальцы, голова — все, что он мгновение назад не чувствовал, — вдруг разболелись нестерпимо. Ему показалось, что дверь в блестящую водяную комнату открыта, что на пороге стоит капитан Ланкастер и смотрит на них. Антон всмотрелся пристальнее: дверь была закрыта. Но и сквозь дверь он видел капитана, а за ним каких-то других людей без лиц и без числа.

Антон закрыл глаза. Единственное, что было у него в новом мире — Зола. Это было очень ненадежно. В жизни не было ничего надежного. Только воля Бога. Она вела Антона сквозь безнадежность.

Куда?

27

Зола исчезла так же незаметно, как появилась, — улетела вместе с белым паром, а может, ее смыло чистой горячей водой.

Разум оставил Антона. Он плохо помнил, как врач стянул ему ребра зверским шершавым пластырем. Антону показалось, его живьем заглатывает огромная змея. Негры рассказывали, что в Африке такие змей охотятся на людей. Врач составил сломанные пальцы, наложил шины, туго обмотал их уже другим, как-то вдруг окаменевшим пластырем. Вместо руки у Антона образовался плавник, как у ротана. Только в отличие от ротана Антон мог своим плавником убить.

Его вдруг прошиб пот. Несколько раз врач прерывался, чтобы обтереть его полотенцем. Антона начала бить дрожь. Он услышал дробный костяной звук, — оказывается, стучали зубы.

Врач покачал головой, вышел, вернулся со шприцем. На сгибе локтя вены Антона были девственно чисты. «Давненько не баловался?» — не поверил врач, вколол инъекцию. Пот высох. Дрожь унялась. Стук зубов прекратился. Антон ощутил глубочайшее спокойствие, полнейшее равнодушие ко всему на свете. Так, должно быть, чувствовала себя Елена после того, как он нажал кнопки на ее бессмертном электронном сердце. «Не спи, — сказал врач, — тебе предстоит путешествие».

Антон чувствовал себя хорошо. Разум как бы залег на дно. Движения несколько замедлились. Тем не менее ему удалось натянуть на себя просторные штаны и куртку зеленого цвета. Антон вспомнил, в такой одежде ходит прислуга возле частных особняков и шикарных отелей типа «Hilton», «Pullman» и «Penta». Это ему не понравилось. Капитан Ланкастер издевался, одевая его как слугу, а не как солдата. Но потребовать себе камуфляж сил не было. Медленно переставляя ноги, Антон пересек ковровый холл, вышел на ступени.

Ночь. Над белой с колоннами резиденцией главы администрации провинции время от времени вспыхивали осветительные ракеты. В их меркнущем свете сквозь пролом в стене можно было разглядеть лужайку, лежащие на траве трупы. Они успели закоченеть на осенней земле под падающими звездами. Один почему-то указывал рукой на луну. Другой как-то непонятно скрестил в воздухе ноги.

Посреди лужайки стоял вертолет. Ланкастер, Зола, другие суетящиеся вокруг вертолета люди показались Антону тенями.

— Не перекачал? — с сомнением посмотрел на шатающегося на крыльце Антона капитан.

— У него был возвратный шок, — объяснил врач, — сейчас он в норме, — подтолкнул Антона к вертолету.

Антон пошел. Ему было все равно куда идти.

Из особняка принесли продолговатую электронную пластинку, прикрепили к куртке Ланкастера. «Пульт дистанционного управления», — подумал Антон, но штучка оказалась хитрее. Над крыльцом включили прожектор. Ланкастер сел на ступеньку, запрокинул голову. Антон увидел в руках врача длинную медицинскую иглу. Такой иглой можно было проколоть человека насквозь. Врач смазал иглу какой-то жидкостью, вогнал Ланкастеру под кожу на виске. Смуглое лицо капитана оставалось безмятежным. Врач вытащил иглу, вживил в проторенный туннельчик тонкую, как волос, металлическую антенну. Другую — точно таким же образом — под кожу другого виска. По пульту побежал пульсирующий огонек. Капитан посмотрел на многосложную, как бы составленную из всех мыслимых и немыслимых геометрических фигур антенну-локатор над крышей особняка.

— Молите Бога, чтобы он меня не убил, — рассмеялся капитан.

Антон догадался: если биотоки из головы Ланкастера перестанут транслироваться через пульт на антенну-локатор, центр города немедленно взлетит на воздух. Врач осторожно залепил проколы в висках кусочками пластыря. Ланкастер сделался похожим на сатану с замаскированными рогами.

В вертолете Антон заснул. Он не помнил, как летели, как приземлились, как он вышел из вертолета. Очнулся на берегу светящейся, как будто все звезды с неба упали именно в нее, радиоактивной реки. Конявичус обнимал его и хлопал по плечу.

— Я выполнил твою просьбу, Бернатас, — сказал Ланкастер, — хотя мне очень хотелось его убить.

Конявичус и Ланкастер встретились как друзья, словно и не воевали. Они пошли по берегу вперед. Зола и засыпающий на ходу Антон потащились следом. Зола вытянулась в струну, тугие уши ее, казалось, трепещут в ночном воздухе, вылавливая произносимые слова. Антону не было дела до слов. Он только успел подумать, что всякая власть мертва, как радиоактивная река, как заваленный мусором берег. Слишком много смерти там, где власть. Смерть как бы очерчивает вокруг власти круг, и власть обреченно правит внутри этого круга.

Вышли к брезентовой, одиноко и странно вставшей на берегу палатке. Внутри палатки тускло светилась забранная в металлическую сетку угольная лампа. Конявичус поставил на стол бутылку, походные стаканчики.

— Настойка «Свобода». Горькая, крепкая, — поднес бутылку к угольному свету Ланкастер. — Последний раз пил на банкете по случаю защиты диссертации. Думал, ее уже не делают.

Антон проглотил горькую крепкую, как воду. Голова сделалась одновременно легкой и тяжелой. Рвалась, как воздушный шарик, вверх, клонилась, как гиря, вниз. Антон заснул.

— …знает, как технически оформить перемену власти… — донесся до него голос Золы. — Если Центризбирком не утвердит результаты выборов, они двинут войска, уничтожат нас!

— Я залью водой правительственный квартал, уйду в леса, — возразил Конявичус— Зачем им присылать войска?

— Центр не пугают разрушения и жертвы, — ответил Ланкастер. — Никто не знает, как принимаются решения. Бывает вообще ничего не происходит, а они посылают танки, устраивают ковровые бомбометания. Для них нет правил игры. Для нас есть, и мы должны их соблюдать неукоснительно. Может пронесет. Ты не знаешь этих правил. Я знаю. Вот и все Бернатас.

— Соглашайся, Конь, — посоветовала Зола. — Пока Центризбирком не утвердит результаты выборов, вам нечего делить

— Да, но глава администрации жив-здоров, сидит в резиденции, — усмехнулся Конявичус.

— Это не имеет значения, — поморщился Ланкастер. — У него нет связи с центральным правительством, я отключил линию. Бывает, главу администрации избирают всеобщим тайным голосованием, бывает — на совместном заседании двух палат местного законодательного собрания, иногда — назначают из центра. Твоих данных нет в компьютере, Бернатас ты не входишь в «Who is who?» провинциальной номенклатуры и бизнес-элиты. Я вхожу. Теоретически меня могут утвердить или назначить главой администрации и премьер-министром провинции. Я сразу же делаю тебя вице-премьером v главнокомандующим. Ты получаешь чистые документы, входишь в совет директоров «Богад-банка», становишься миллионером и государственным человеком, Бернатас!

Антон подумал, что невозможно отыскать более государственных людей, нежели сидящие сейчас за столом в палатке при тусклом свете зарешеченной угольной лампы предатель и государственный преступник Ланкастер; главарь банды Конявичус; проститутка и душительница Зола; наконец, он — дезертир, вор и убийца. Вместе с тем не было сейчас у Антона людей ближе и роднее, нежели Зола, Конявичус и Ланкастер. Антон присутствовал при решении судеб мира — вернее, одной из его частиц, имеющей все признаки целого, — а не избавиться было от ощущения, что он вернулся в детство и, затаив дыхание, следит за карточной игрой старшеклассников. Те обычно играли на пищевые талоны. Помнится, однажды один из выигравших от избытка щедрости харкнул на талон да и прилепил ко лбу восхищенно смотревшего на него Антона. Это был талон на студень. Антон подумал, что все в жизни повторяется.

Задумавшись, он пропустил часть разговора. А разговор между тем продолжался.

— Секретная служба должна остаться за мной, — произнес Ланкастер. — Войска — твои. Это гарантия власти, Бернатас. Ты сам будешь назначать сержантов и офицеров. Секретная служба — рутина, море информации и капли смысла. У тебя нет опыта оперативного руководства секретной службой. Я не хочу, чтобы через неделю нас убили, Бернатас. Соглашайся. У нас мало времени. Ты полагаешь, нашу долгую беседу оставят без внимания? Я уверен, в центр уже идут подробнейшие шифрограммы обо всем, что здесь происходит.

— Соглашайся, Конь, — повторила Зола.

— Встретимся завтра, уточним детали? — предложил Конявичус.

— Бернатас, — рассмеялся капитан, — нам предстоит большая подготовительная работа, прежде чем мы начнем уточнять детали. Скажем, глава администрации. Хоть и без связи с центром, но пока жив — с гаремом, с преданной охраной. Он ни за что не согласится на досрочные выборы. Его надо убрать цинично, грубо и зримо, чтобы все видели. Это отменно дисциплинирует народ в канун волеизъявления.

— Я был бы очень признателен, капитан, — ответил после продолжительного молчания Конявичус, — если бы ты взял это на себя. — У меня нет опыта, как дисциплинировать народ в канун волеизъявления. Понимаю, что это смешно, — недобро улыбнулся одними губами, — но обдуманное убийство всякий раз вызывает во мне внутренний протест.

— Нам ли принимать во внимание внутренние протесты, Бернатас? — еще злее улыбнулся Ланкастер. — Прикажи ему, в нем пропадает большой талант по этой части! — ткнул пальцем в Антона.

Антон, как щитом, заслонился превращенной шинами в плавник ротана рукой.

— Мы должны разделить работу, Бернатас, — продолжил Ланкастер, с отвращением отвернувшись от Актона. — Утром я подам главе администрации транспортный вертолет, чтобы эвакуировать его с охраной и гаремом в загородную резиденцию. Залью керосином под завязку. Он взлетит ровно в девять. Твоим стрелкам останется всего лишь сбить его. Стреляйте по бензобакам. Его непременно надо сбить над рекой, чтобы вертолет упал в реку. Народ любит зрелища. Потом надо будет организовать бесплатную раздачу водки. Это за мной.

— У нас нет ни одной зенитной пушки, — сказал Конявичус. — Из пулемета можно не достать.

— Отчего бы твоим храбрым воинам не захватить пушку и снаряды сегодня ночью… вот здесь? — Ланкастер извлек из кармана карту, развернул на столе.

Зола тем временем разлила по стаканам остатки горькой крепкой настойки «Свобода». Антон рассмотрел этикетку. Дама с обнаженной грудью влекла за собой вооруженный народ. «Пить настойку?» — подумал Антон. Он представил себе на месте старинной дамы Золу. В сущности, они были разделенными во времени и пространстве сестрами.

«Почему он не вспоминает про литовцев? — подумал про Конявичуса Антон. — Значит, не сумасшедший. Точнее, такой же сумасшедший, как все!»

— И последний принципиальный вопрос, Бернатас, — Ланкастер закурил сигарету. Острым нищенским обонянием Антон определил, что сигареты капитана лучше, чем сигареты Золы. У Антона закружилась голова — так захотелось курить. Но Ланкастер предложил только Конявичусу. Тот, впрочем, отказался. — Не скрою, мне всегда доставляет удовольствие решать этот вопрос. Как будто смотришь в глаза Господу. Это вопрос допущения в круг власти, Бернатас. Власть — величина тем большая, чем на меньшее количество частей делится. Необходимо резко сократить число победителей, Бернатас, я имею в виду тех, кто сознательно рассчитывает что-то поиметь в случае победы. Поверь мне, Бернатас, это очень опасные и ненадежные людишки. Если все они придут за своими кусками, от пирога ничего не останется. Мы развернем с утра ожесточеннейшее сражение. Выдвигай вперед тех, кому не веришь, от кого ждешь неприятностей. Материальное имущество портить не надо, потому что нам же его и восстанавливать. Ты погорячился с казармами, Бернатас. Я думаю, самое подходящее место для сражения — берег реки.

Они перешли к обсуждению деталей: где, как, в какое время и кто должен атаковать, чтобы понести максимальные потери. Чтобы понесшая потери сторона не впала в уныние или, что еще хуже, не заподозрила предательства, предполагалось немедленно взбодрить ее удачной операцией, в результате которой противная сторона понесет еще более впечатляющие потери. Договорились бросить людей Конявичуса на минное поле. Окружить у шлюзов и уничтожить верную главе администрации роту внутренних войск.

Решили, что Золе и Антону денек-другой лучше не высовываться. Ланкастер не то чтобы утратил к Антону интерес, но стал относиться к нему как человек, у которого богатство, сила и власть, к слабому и неимущему брату во Христе, то есть никак. Капитан знал, что самый верный способ лишить человека Божьей избранности — вернуть его туда, откуда он вышел — в безвестность и ничтожество.

Антон вспомнил мягкий ковер на полу, белизну ванной комнаты, обитые кожей диваны, мимо которых он проходил. А главное, тишину… У него опять закружилась голова.

— Из грязи в князи? — подмигнул ему Ланкастер.

— Бернатас, я останусь с тобой, — сказал Антон. — Пошел он…

В палатке стало тихо, как в могиле. Антон вернул себе ненависть капитана. Вероятно, с капитаном никто так в провинции не разговаривал.

— Антонис, со сломанными ребрами и пальцами ты мне в эти дни не помощник. Отдохни. Потом у нас будет много дел.

Антону все больше нравился литовец. В нем было много человеческого. Следовательно, он не мог уважать Ланкастера. Сила Конявичуса была черной — происходила из бандитских лесов, звериной жизни, первобытного хлебания из общего котла, спанья вповалку. Сила капитана Ланкастера была белой — он жил отдельно от народа в особняке за бетонной стеной, сладко ел-пил со скатерти, плавал в бассейне, ходил в генеральских кожаных галифе, летал над головами людей на сеющем смерть вертолете. И хотя цвета силы-власти не меняли ее сущности, сердцу народа черная сила-власть была неизменно милее белой, так как большинство людей происходило из черноты и всю жизнь проводило в черноте. Антон подумал, что единственно возможные изменения внутри власти — это вытеснение белого черным. Потом черное само становится белым и его в свою очередь вытесняет новое черное. Антон посмотрел на Золу. Свет от угольной лампы падал так, что пепельная Зола вдруг показалась совершенно белой, как снег или сахар.

— Капитан, не обижайся на него, он просто слишком молод, — Конявичус легко выскользнул из палатки, исчез в светящейся тьме.

Когда вернулись в город, освободившийся от антенн в висках Ланкастер указал Антону на сарай возле забора в углу участка. Там хранился садовый инвентарь, стояла старая мебель.

Сарай показался Антону райским местом. Он забаррикадировал дверь в крохотной комнатке садовника, улегся на продавленную лежанку. Ребра, пальцы внутри ротанового плавника, ушибы ныли, но это была сладкая, уходящая боль, из тех, что излечивается покоем.

Утром Антон вышел на лужайку. Рядом с сараем находилась смотровая вышка. Антон увидел, как с вертолетной площадки возле резиденции главы администрации поднялся в воздух большой транспортный вертолет, долетел до середины реки и рухнул в воду, объятый пламенем и дымом.

Второй раз Антон вышел из домика днем. На смотровой вышке находился капитан Ланкастер, на сей раз с лазерной винтовкой. Он резко обернулся. Вновь красное пятнышко оказалось у Антона на переносице. Ланкастер убрал винтовку, однако два телохранителя продолжали целиться в Антона из коротких автоматов. Антону, впрочем, было плевать, он привык постоянно находиться под прицелом. Капитан махнул рукой, телохранители опустили автоматы.

— Поднимись, — сказал Ланкастер.

— Где сортир? — спросил Антон.

— Делаешь успехи, — усмехнулся капитан, — культура начинается с поиска сортира.

«И заканчивается поиском, кого бы убить», — покосился Антон на винтовку Ланкастера. Почему-то он был уверен, что не просто так стоит капитан на смотровой вышке с лазерной винтовкой.

— Иди по этой дорожке, — сказал Ланкастер, — увидишь домик возле бассейна. Кстати, можешь принять там душ.

Антон растянул это дело, надеясь, что капитан уйдет, но когда подошел к сараю, Ланкастер все еще был на вышке.

— Поднимись, — повторил он. Антон поднялся.

— Стрелял когда-нибудь с оптическим лазером? — спросил капитан.

— Никогда, — ответил Антон, и это было истинной правдой.

— Возьми мой бинокль, — сказал Ланкастер. — Смотри.

Антон приставил к глазам окуляры. Прорезиненная оболочка мягко облепила лоб и переносицу, как бы вобрала в себя глаза Антона. Смотреть в такой бинокль ему еще не доводилось, как и стрелять с оптическим лазером. Внизу по разноцветной мигающей линейке бежали какие-то цифры. В какую бы сторону Антон ни поворачивал бинокль, изображение было удивительно приближенным и четким, как если бы он не смотрел ни в какой бинокль, а просто находился рядом.

— Гляди, какой косматырь! — воскликнул капитан. — Ну и отродье!

Антон рассмотрел черные с желтыми точками прыщи на безлобом лице косматыря, многочисленные, рассыпавшиеся вокруг головы заплетенные косички. Косматырь как будто выглядывал из шалаша. Со злобной энергией, умело и быстро он налаживал ржавый крупнокалиберный пулемет. Вряд ли это существо сделало в жизни хоть одно доброе дело. Ланкастер нажал курок. Вместо выстрела Антон услышал тихий мелодичный свист. Косматырь дернулся, замер, из виска фонтаном ударила… оранжевая кровь. Антону до сих пор не приходилось видеть людей с оранжевой кровью. Капитану, наверное, приходилось, потому что он ничего не сказал. К пулемету тотчас подбежал другой бандит, но у него была такая глупая, лопоухая физиономия, он так бездарно торчал на открытом пространстве, как бы приглашая себя убить, что Ланкастер разочарованно опустил винтовку. Такая дичь его не устраивала. «Он, конечно, преступник, — объяснил капитан, — но, мне кажется, у него есть шансы исправиться, превратиться в законопослушного гражданина и честного налогоплательщика».

Капитан, впрочем, быстро повеселел, завидев отлично экипированного, зигзагообразно и стремительно перебегающего от пушки к пушке косоглазого азиата с зажатым в зубах ножом. Ланкастер положил его только с третьего выстрела. После чего велел Антону смотреть в другую сторону. Обороняющиеся тоже несли потери. Но в их действиях было больше порядка. Вне всяких сомнений, если бы не угроза затопления, Ланкастер одержал бы победу.

Антон чуть не выронил бинокль. Возле вертолета стояли, покуривая, захватившие их с Золой ефрейтор и рядовой. У них были хмурые озабоченные лица. Судя по всему, происходившее им решительно не нравилось.

Ланкастер дружески толкнул Антона локтем в бок, протянул винтовку. Антону хотелось пристрелить их, но он пересилил себя, покачал головой. Невозможно было принять их смерть из рук капитана Ланкастера.

— Они выкинули тебя из вертолета, сломали тебе ребра и пальцы, — удивленно посмотрел на него Ланкастер.

Антон молчал, скользя по тонкой, ломкой грани: почему можно внезапно убить Колю и его команду, а этих нет?

— Ты не спортсмен, — разочарованно произнес капитан, — и не охотник, — быстро вскинул винтовку. Раздались два коротких свистка. Антон влепился в бинокль. Ефрейтор еще нес к губам дымящуюся сигарету, однако на месте сердца по камуфляжу расплывалось темное пятно. Солдат, не меняя выражения лица, медленно падал навзничь. Пуля вошла ему точно по центру лба. — Хамье… — пробормотал Ланкастер, — я расторгаю с вами контракт…

Антон понял, что все его надежды остаться в живых — смехотворны. Капитан никогда не простит.

— Ты не спортсмен и не охотник, — со вздохом повторил Ланкастер. — Но и не предатель. — И отвернулся, забыв про Антона.

На следующее утро Антон проснулся от лая громкоговорителей. В провинции объявлялись всеобщие свободные выборы. Город был залеплен предвыборными плакатами и листовками. На всех углах бесплатно раздавали водку.

28

Антон и Зола поселились в небольшом особняке в дальнем углу правительственного квартала, где начинался центральный городской парк. Небольшим особняк был в сравнении с другими особняками. В нем было шесть комнат — три внизу, три наверху. Антону особняк казался огромным.

Под утро Антону приснился странный сон, будто он на груженной камнями лодке вплыл в полосу ярчайшего света. Антон открыл глаза. Сквозь просвет в занавесках полумрак спальни проколол солнечный луч, доставший до его закрытых глаз. Крохотный семицветный овал перекатился с подушки на пепельный лоб Золы. Антон испугался. Бог играл с его подругой, как недавно капитан Ланкастер с Антоном, гоняя по переносице красную лазерную прицельную точку. Антон поднялся, задвинул занавески.

Он уже мог свободно шевелить под шинами пальцами. Ребра, похоже, тоже срослись. У Антона немного кружилась голова. Каждый вечер они с Золой выпивали. Но не столько, чтобы утром мучиться с похмелья. В новой жизни было и немало других радостей. Скажем, неизвестный ранее Антону коричневый напиток — кофе, — сообщающий поутру приятную бодрость. Плавание в бассейне. Облепивший ребра пластырь не беспокоил Антона, на плавник он натягивал резиновую перчатку. Всякий раз, выбираясь из бассейна, Антон думал, что родился заново. Потом, облачившись в мягкий

халат, долго сидел, вытянув ноги в шезлонге, бессмысленно глядя на траву, деревья, начинающийся за забором парк, небо, облака, солнце.

Место было сухим и теплым, но границы провинции, как выяснил Антон, не доходили до моря. «Низменность-VI, Pannonia» — так называлась эта провинция, входящая в свою очередь в более крупную — «Урал-Дунай 4». Километрах в трехстах вниз находилось когда-то огромное, но сейчас почти пересохшее озеро, в илистом дне которого добывали саламандр.

В провинции, где была школа Антона, в это время года уже начинались заморозки. Когда они шли утром на уроки, белая земля скрипела под ногами, как разбитая тарелка. Черный холодный воздух-наждак терзал легкие. Здесь же, в «Низменности-VI, Pannonia», трава и листья желтели медленно, как бы с неохотой. В воздухе носились прозрачные нити. На клумбе возле бассейна цвели крапчатые мохнатые цветы. Зола сказала, что это астры — последние осенние цветы.

Впервые в жизни у Антона было много свободного времени и мало дел.

Меньше всего на свете ему хотелось оказаться за забором, где гремели выстрелы, ревели, призывая граждан на свободные демократические выборы, громкоговорители, а на центральной, изрытой снарядами площади на специальных помостах под одобрительные крики толпы рубили головы проворовавшимся, обманывавшим народ чиновникам и бизнесменам. Посаженного на цепь голого председателя местного союза предпринимателей и банкиров заставляли грызть пластиковые акции трастового муниципального займа, по которым, естественно, никто не сумел получить обещанных дивидендов. Видимо, председатель готовился к крутому повороту судьбы, потому что буквально накануне выборов вставил себе искрящиеся титановые самодвижущиеся челюсти, которыми сейчас и щелкал пластиковые акции, как семечки. Будь его воля, он бы запросто перегрыз и цепь, на которой сидел. По законам провинции за мошенничество на фондовом рынке предусматривалось именно такое — съедение эмитентом необеспеченных реальными активами ценных бумаг — наказание. У негодяя были все шансы легко отделаться — поток пластиковых акций иссякал, титановые же челюсти не знали усталости. Такого шанса не было у недвижно застывшего в корыте с бетоном президента городской биржи недвижимости, занимавшегося, как выяснилось, махинациями с муниципальными квартирами. О том, что президент все еще жив, свидетельствовал его исполненный нечеловеческой тоски, устремленный в небо взгляд. Наверное, президент считал мгновения до переселения из бесконечно тесной бетонной квартиры-корыта в бесконечно просторную квартиру-небо.

Пусть другие школьники идут ранним утром на уроки труда. Другие люди отоваривают в очередях талоны на студень и свекольное рагу. Другие рабочие клепают в отравленных, задымленных цехах пистолеты и пулеметы, и обменивают их на хлеб и водку в коммерческих ларьках. Антон отныне не желал иметь к этому ни малейшего отношения.

Конечно, убивали и в пределах, ограниченных бетонными заборами. У Антона до сих пор стоял перед глазами падающий в реку транспортный вертолет, объятый пламенем и дымом. Однако некоторые «внутризаборцы», если их не душили в постелях малолетние или уже не столь малолетние «воспитанницы», доживали до весьма преклонного возраста.

В основном за забор смерть приходила из-за забора. Подобно радиоактивному излучению, смерть плевать хотела на заборы. Жизнь за забором была перенасыщена смертью. Антон ненавидел жизнь за забором за то, что она выплескивала сюда смерть. Как раньше ненавидел жизнь внутри заборов, искренне полагая, что смерть выплескивается оттуда. Сейчас он не знал, откуда она выплескивается. Людей было легче заставить перестать дышать, нежели ненавидеть друг друга. В основе жизни лежала идея смерти. В основе смерти лежала идея ненависти. Страну можно было уподобить огромным развалившимся часам. Смерть и ненависть — не знающему усталости и преград в виде высоких бетонных заборов — маятнику. Все в мире имело свой конец и начало, кроме раскачивающегося маятника. Часам, стало быть, несмотря на мыслимые и немыслимые разрушения, износу не было.

Антон часто думал об Антарктиде. Там — внутри стометрового круга смертельного излучения — жили по другим часам. Иногда Антону казалось, что принцип мироустройства, в сущности, один. Антарктида — тот же особняк (правительственный квартал), только за куда более непреодолимым — стометровым — забором. Но как тогда быть с идеями — воскрешения всех мертвых и каждому по потребностям? Неужели точно так же, как с идеями свободы, демократии и частного предпринимательства? В особняках элитного квартала столичного города провинции «Низменность-У1, Pannonia» никто всерьез не говорил о свободе, демократии и частном предпринимательстве. В Антарктиде, если верить Елене, возводили на Южном полюсе дворец для последнего в истории КПСС съезда воскрешенных и живых коммунистов, отпускали в супермаркетах товары без денег. «Но ведь и у нас, — подумал Антон, — каждый свободен делать что хочет, избирать и быть избранным в органы власти, покупать и продавать акции, то есть непосредственно участвовать в экономическом процессе».

Что-то тут было не так. Отсутствовало некое важное звено, без которого разрозненные умозаключения не сковывались в единую цепь. Антон не сомневался, что вдохнуть жизнь в ту или иную идею может один лишь Бог. Помещаемые на знамена и банкноты профили и лица реально существовавших людей здесь ни при чем. Как будто стояло две свечи: свободы и коммунизма. Отчего-то одна была погашена могучим ветром, другая — бережно вставлена в белый ледяной подсвечник. Антон склонялся к мысли, что Господь ошибся. И еще склонялся к мысли, что Он хочет исправить ошибку.

От Золы он узнал, что в городе имеется библиотека, где хранятся книги.

— Сколько там? — спросил Антон.

— Охранников? — спросила Зола.

— Книг!

— В зале не очень много, — ответила Зола. — В подвалах тысячи. Я однажды спускалась туда со старичком Монти.

— Так много? — растерялся Антон. Ему потребовалось два с половиной месяца, чтобы дочитать «Дон Кихота» до середины. Что же делать, если книг тысячи? Антону было трудно вообразить себе человека, сочиняющего книги. Наверное, сочинители книг были похожи на мифических «электронных людей», появляющихся, по слухам, во время грозы возле компьютерных центров, ядерных электростанций, линий электропередачи, одним словом, возле сильных источников энергии. Чего-то они там искали, эти не касающиеся земли люди, как бы нарисованные в воздухе светящимися фломастерами, без труда проникающие сквозь бетонные и металлические стены. Они не питали враждебных чувств к обычным — живым — людям, но иногда, когда что-то сильно их пугало, электронные люди кидались прочь, не разбирая дороги, и тогда им случалось пролетать сквозь живых людей, которые сначала падали без чувств, а затем тихо сходили с ума. Антон не знал ни одной книги, где бы описывалась современная жизнь. Откуда же тысячи? — Меня туда пустят? — спросил он.

— В зал, скорее всего, пустят, — предположила Зола, — а чтобы попасть в подвал, надо иметь разрешение из центра. Сначала направляешь туда анкету-запрос. Потом они присылают специальную карточку с твоими магнитными отпечатками пальцев. В подвале электронный — шестого уровня секретности — замок. Зачем тебе в эту пыль? — сладко потянулась Зола.

Антон подумал, что там, где отпечатки пальцев, ему не светит ничего, кроме тюрьмы.

— А Монти зачем?

— Монти! — хмыкнула Зола. — Мы там одну такую книжечку углядели… Вся обложка в драгоценных камнях, как небо в звездах. Чего ей там пропадать?

— Значит, у Монти был пропуск? — спросил Антон.

— Значит, был, — ответила Зола.

— Как он получил? Ведь он, если я не ошибаюсь, занимался продовольствием?

— А черт его знает!

— Вспомни, — попросил Антон.

— Разве вспомнишь? — вздохнула Зола. — Когда это было… Я уже забыла, — прикоснулась щекой к плечу Антона, — какой он, этот старый хрыч Монти…

Они сидели, свесив ноги, на краю бассейна. В воде ноги как бы преломлялись, меняли угол — изящные точеные пепельные ноги Золы и белые в синяках, шрамах и кровоподтеках ноги Антона. Ноги пошевеливались в воде. Пепельные искали случая прикоснуться к белым. Белые вели себя индифферентно. Антону казалось: существуют две Золы. Одна рядом — много спящая, сладко пьющая и жирно едящая, на глазах толстеющая и тупеющая от горизонтальной жизни. Другая — умная, отважная, ловкая, гибкая, сильная, читающая и много знающая — как бы скрывалась под пеплом первой. Антон хотел разгрести пепел, добраться до милой его сердцу сущности подруги. Иногда, впрочем, он вспоминал, что есть и третья Зола — задушившая Монти, застрелившая Омара, укравшая драгоценности, любовница Конявичуса, капитана и Бог знает кого еще.

— Вспомнила, — вдруг спокойно произнесла Зола. — Монти получил пропуск-молнию. Он объяснил, что хочет попасть в хранилище, чтобы… уничтожить книги.

— Все? — удивился Антон.

— Нет, только по истории бухгалтерского учета.

— Книги Луки Пачоли? — не поверил Антон. Портреты Луки Пачоли висели в каждой школе. Он считался одним из позднейших продолжателей родоначальника великого дела экономической свободы древнеегипетского бога Сета, объяснившего людям, что есть вексель. — Зачем нужно было уничтожать книги Луки Пачоли?

— Не знаю, — пожала плечами Зола. — Монти сказал, что это верняк.

Антон соскользнул в воду, поплыл. На середине бассейна перевернулся на спину, увидел, как слуга — седой стриженый старик в зеленом комбинезоне — накрывает под деревьями стол. Антон не знал, как разговаривать со слугой. Все распоряжения делала Зола.

— Эй! — догнал его по воде ее встревоженный голос. — Ты напрасно думаешь, что с помощью книг можно что-то изменить. Не трать на них время. Они еще никому не помогли.

Зола была неправа. Антон вспомнил длинное копье Дон Кихота. Впрочем, если бы он рассказал Золе, она бы ответила: «Я не Дон Кихот, но спасла тебя от смерти, по меньшей мере, три раза». И была бы совершенно права.

«Если Монти усомнился в идеях Луки Пачоли, — подумал Антон, — отчего бы мне не усомниться в идеях… Адама Смита? — Антон вспомнил светящиеся бегущие строчки, которые постоянно встречал в банках и почему-то… на вокзалах: «Свобода человека — это свобода торговли» и: «Экономическая свобода, реализующаяся в ничем не ограниченном товарно-денежном обмене и рынке, достижима исключительно путем снятия всех внеэкономических влияний на поведение человека». — Ах, Монти, — мысленно восхитился Антон, — высшая степень свободы — сомнение в первоисточниках свободы. Но высочайшая — уничтожение самих первоисточников во имя свободы! Принесение в жертву мало кому видимой за облаками вершины во имя прочности попираемого миллионами ног подножия!»

…Пока Антон решал, вернуться в постель или отправиться в бассейн, в соседней комнате зазвонил телефон. Всякий раз, перед тем как снять трубку, Антон испытывал страх. Раз звонят, значит, он кому-то нужен. Для чего? Антону хотелось, чтобы о нем забыли, Снимая трубку, он прорабатывал план бегства из особняка. И никак не мог заставить себя ответить первым.

— Я здесь, — выдавил Антон после долгого мучительного молчания.

— Чем ты занимаешься, Антонис, — услышал в трубку бодрый голос Конявичуса, — пьянствуешь, трахаешься или плаваешь в бассейне?

— Всем понемногу, Бернатас, — Антон подумал, что Конявичус определил основные его занятия в общем-то верно.

— Ты ни в чем не нуждаешься?

— Абсолютно. И я бы солгал, если бы сказал, что мне это не нравится.

Конявичус засмеялся, ему понравился ответ.

29

Антон вернулся в спальню. Зола еще не проснулась. Ее щека расплющилась о подушку, рот сделался квадратным. Лицо спящей подруги показалось Антону темным и грубым. Он ощутил внутренний протест, что отныне все свои дела и поступки вынужден соотносить с много спящей, непрерывно едящей, на глазах толстеющей полуафриканской девицей. Но тут же устыдился. От Золы не отказывались Ланкастер и Конявичус — лучшие люди провинции. Она же предпочла жить с ним. Еще неизвестно, какая у него физиономия, когда он спит.

— Пока ты болел, — продолжил он, — наша партия одержала убедительную победу на выборах. Мы уже почти сформировали правительство. Боюсь, все заботы об этой несчастной провинции опустились на наши плечи, Антонис.

— Бернатас, мои жалкие плечи и зажившие ребра в полном твоем распоряжении. Что я должен делать?

— Понятия не имею, — рассмеялся Конявичус, — но ребята-литовцы намекают, что дело найдется.

— Литовцы? — загрустил Антон. — Их много?

— У меня создается впечатление, что все вокруг литовцы, — ответил Конявичус. — Плюнь — обязательно попадешь в литовца. Но мы-то с тобой знаем… — выдержал паузу, — что на самом деле нас двое.

Антон подумал, что сумасшествие Конявичуса носит какой-то волнообразный характер.

— Ты один, Бернатас, — сказал Антон. — Остальные примазываются, чтобы войти к тебе в доверие. И ты это знаешь.

— Сегодня вечером Ланкастер собирает всех в белом доме, — сухо объявил Конявичус. — Ну, как водится, назовет членов правительства, толкнет речугу. Ты должен быть. Пропуск привезут.

— Зачем? — Антон понял, что его надеждам на тихую жизнь пришел конец.

— Вероятно, чтобы получить назначение, — ответил Конявичус — Должен же ты что-то делать, чтобы оправдать доверие избирателей и окупить деньги налогоплательщиков. Раз уж поселился в особняке.

— Что я должен делать?

— Понятия не имею, — рассмеялся Конявичус и повесил трубку.

— Вставай, — ухватил Антон подругу за горячую пепельную ногу, — проспишь свое счастье.

Золу озаботили два вопроса, на первый взгляд показавшиеся Антону несущественными: в чем он пойдет и пришлют ли за ним машину? Антону было плевать — до белого дома идти две минуты, но постепенно ему передалась суетливая неуверенность подруги.

Зеленая холуйская одежда отпадала. Зола отрядила куда-то слугу. Тот принес серые штаны, которые оказались чрезмерно просторными для Антона, и синий пиджачок, который, напротив, плотно вцепился в плечи. Решили, что на первый раз, если расстегнуть, сгодится.

Так одевались презираемые, средней руки, бизнесменишки, каких, впрочем, в стране было большинство. Один такой — в излишне просторных штанах и тесном пиджачке — частенько наведывался на разбитой машине в школу, где учился Антон. Он арендовал хозяйственные постройки на школьном дворе и заодно поставлял оргалит для строящегося директорского особняка. Видать, поставлял плохо или не тот оргалит, потому что директор пускал его к себе не сразу, заставлял подолгу топтаться во дворе. Бизнесменишка, впрочем, стоически сносил любые унижения, потому что приезжал не только и не столько к директору. Из окон в бизнесменишку бросали разной дрянью, но он не уходил. В конце концов директор выдергивал из карцера какую-нибудь нахулиганившую старшеклассницу. Та — кому охота сидеть в карцере? — соглашалась. Бизнесменишка уединялся с ней в пустом классе. Как сейчас догадывался Антон, это происходило в случае, если стоимость поставленного оргалита не покрывалась платой за аренду школьных складских помещений. Девицы жаловались, что бизнесменишка расплачивался за услуги исключительно билетами социального продовольственного займа. Теоретически их можно было, отстояв многочасовую очередь, обменять в фондовом магазине на свекольное рагу, холодец или крупу. Но гораздо вернее было в этом фондовом магазине получить по морде и… еще билетов на дивиденды.

Посмотрев на себя в зеркало, Антон подумал, что лучше в лес, чем заниматься мелким бизнесом. Почему-то он был уверен, что его заставят отоваривать талоны на студень или распространять акции тысячепроцентного государственного займа «Свобода». А может, вылущивать из муниципальных квартир злостных неплательщиков за коммунальные услуги — это был весьма распространенный в городах бизнес.

Опасения отчасти развеял доставивший пропуска в белый дом курьер. Он почтительно осведомился, угодно ли господину Антону оставить машину за собой или же подослать ее за ним к определенному часу. Антон выбрал второе. «Ни в коем случае не соглашайся на бизнес-лицензию, — сказала Зола, когда курьер ушел, — только на госслужбу».

…В назначенный час Антон и Зола переступили порог резиденции главы администрации. Под белыми колоннами недвижно стояли, положив руки на короткие автоматы, спецназовцы в камуфляже. Сержант проверил пропуск. В углу пластиковой карточки значился цифровой индекс. Видимо, внешний вид Антона не вполне соответствовал индексу. Сержант удивленно козырнул, вернул пропуск.

В зал заседаний вела широкая, застланная ковром лестница. Поднимаясь, Антон с горечью отметил, что одет хуже всех. Таких позорных штанов не было ни на ком. Зато Зола великолепно смотрелась в черных галифе, заправленных в высокие шнурованные ботинки, в пятнистом приталенном френче с заплетенной в металлическую сетку золотистой крашеной косой. Мужчин здесь было гораздо больше, чем женщин. Некоторые раскланивались с Золой, однако близко не подходили, видимо, находясь во власти более сильных и важных чувств.

У входа в зал пропуск проверили еще раз. Теперь два паренька в штатском, которые как бы невзначай пробежались растопыренными ладонями по одежде. — Оружия не было. «Пожалуйста, во второй ряд. Ваши места справа». Последний раз Антон слышал «пожалуйста» от Елены. Потом — как отрезало.

Зал быстро наполнялся людьми. Антона удивило отсутствие улыбок. Казалось бы, собравшимся победителям самое время улыбаться, веселиться и шутить. Но нет, лица были встревоженно-мрачны. Антон искал глазами Ланкастера и Конявичуса, Но их в зале не было.

— Они в президиуме, — шепнула Зола.

— Где? — Антон не знал этого слова. Зола раздраженно стиснула его ладонь.

Все вдруг дружно встали, начали аплодировать. Антон обнаружил, что один в зале сидит, в то время как все стоят и аплодируют неизвестно чему. Чувствуя себя полным идиотом, Антон поднялся. Лица аплодирующих были сосредоточенны и торжественны. Они как будто призывали аплодисментами некую высшую силу и одновременно боялись этой силы. Только в розовом, как у младенца, лице ближайшего к Антону старика между сосредоточенностью и торжественностью сыскалось местечко для ненависти. Старик посмотрел сначала на ботинки, потом на штаны, потом на пиджак Антона. Нижняя его губа дрогнула.

— Ты… почему в этом ряду? Тебе кто разрешил, сволочь? — простонал старик. Руки его между тем продолжали аплодировать, как будто существовали отдельно.

Воспользовавшись этим странным обстоятельством, Антон прищемил розовую упругую щеку старика пальцами. Сильно не получилось — пальцы съехали. «Какие же продукты надо жрать, чтобы была такая гладкая кожа?» — подумал Антон, захватывая и крутя пальцами против часовой стрелки резко суженный в целях эффективности воздействия сегмент щеки. Старик открыл рот. Антон испугался, что он сейчас заорет, прихлопнул другой рукой слюнявую пасть.

— Прекрати! — оттащила его от старика Зола.

Хам между тем сделался багровым, как свекольное рагу. Теперь не только нижняя губа, а все его лицо тряслось, как холодец.

Зола показала глазами наверх, на потолок. Антон тут же забыл про злого старика, который больно пнул его ногой. Потолок в полутьме раздвинулся. В проеме возникло медленно опускающееся деревянное днище, оклеенное… газетами? Присмотревшись, Антон увидел, что не газетами, но акциями, облигациями, векселями, сертификатами и прочими ценными бумагами, включая банкноты, среди которых, впрочем, не было новых — с солнцем на одной стороне и звездами на другой — рупий. Теперь все не просто аплодировали, но кричали: «Фондовому рынку — слава!», «Ура коммерческим банкам-эмитентам!», «Народ и предприниматели едины!», «Да здравствует рыночная экономика!», «Все на рынок ценных бумаг!», «Бизнесмены, вперед!» Днище постепенно превратилось в короб, в подобие лодки. В лодке торчали головы, все, как одна, в идиотских шапках с урезанными козырьками. Антон узнал головы Ланкастера и Конявичуса.

— Они… в чем? — спросил у Золы.

— Это шапочки брокеров, так положено, — шепотом ответила Зола.

Короб наконец опустился на сцену. Аплодисменты и крики достигли высшей точки неистовства. Вдруг вспыхнули прожекторы, и короб как будто взорвался сверкающими осколками. Оказывается, борта короба-лодки были инкрустированы монетами. Антону приходилось держать в руках монеты, но никогда — такие новенькие и яркие. «Свободной монетарной экономике слава-слава-слава!» — яростно проревел зал.

— Это и есть президиум? — кивнул на спустившееся с потолка сооружение Антон. — Зачем они там сидят?

Зола не ответила. Она аплодировала. Президиум стоял на сцене прямо напротив. Задняя его — высокая — стенка была особенно густо уснащена монетами. Антон обратил внимание, что монетки по этой высокой задней стенке президиума как бы двигаются, более того, ощутил в их движении некий, подавляющий волю и мысли, ритм. Антон забыл про все на свете, неотрывно следя за бегущими, сливающимися в ослепительно яркую точку монетками. Это было совершенно невозможно, но ему вдруг показалось, что ослепительная точка разрастается, превращается в подобие «электронного человека», только не человека, а — зверя — толстого, подвижного, с рогами и кривой, нагло ухмыляющейся мордой. Антон с трудом прогнал наваждение. Он приветственно махнул рукой Конявичусу, но тот никак не отреагировал. Если Зола спящим взглядом смотрела в президиум, Конявичус не менее спящим взглядом смотрел в зал. Коллективный сон начал надоедать Антону.

Но вот Ланкастер поднял руку вверх. Крики и аплодисменты смолкли. По рядам монет пробежала последняя, как дрожь, искра, президиум как бы выпалил в зал трассирующими пулями, после чего потускнел. Все опустились. На лица вернулась прежняя серьезная неулыбчивость.

— Господа! — произнес Ланкастер. — Мы собрались в знаменательный день, чтобы обсудить, как нам жить и работать дальше.

Видит Бог, в этой фразе не было ничего примечательного, однако вновь вспыхнули аплодисменты, едва ли не более яростные, чем когда рассыпающая огни лодка президиума сплывала с темного потолка. «Великому Ланкастеру — защитнику свободы, слава!» — понеслось по рядам. На сей раз капитану пришлось успокаивать зал гораздо дольше.

— Необходимо радикально ускорить процесс проведения реформ, господа!

И вновь оглушительная, опустошающая сознание овация.

Ланкастер молчал ровно столько, сколько она длилась. Смотрел в зал приветливо и доброжелательно. Точно так же он недавно смотрел на Антона, гоняя по его переносице красное лазерное пятнышко.

— Господа, — задушевно продолжил капитан, когда овация вынужденно иссякла. — Если вы не перестанете аплодировать каждому моему слову, мне придется вас расстрелять через одного, господа.

На мгновение в зале установилась полная тишина. По рядам побежал неуверенный смех. Хотя первоначально на лицах возник ужас. Внутренне эти люди были готовы принять и такую участь. Смех окреп. Расстрелять через одного за несмолкающие аплодисменты — это действительно смешно! Отчего-то Антону показалось, что если бы Ланкастер вздумал осуществить свою угрозу, оставшиеся в живых, не говоря о мертвых, нисколько бы на него не обиделись. Впрочем, аплодировать перестали, словно ладони у всех в одночасье покрылись язвами и гнойниками.

Ланкастер без помех закончил выступление, но что он хотел сказать, Антон не понял. В выступлении капитана не было ни слова о смерти предыдущего главы администрации, о двухдневных кровопролитных боях, о том, что по правую руку от него сидит вождь бандитов. Происшедшее уложилось в нейтральные определения, вроде «народное волеизъявление», «торжество свободы», «укрепление демократии», «продолжение политики реформ».

— За работу, господа! — завершил выступление Ланкастер. — Только добросовестной, самоотверженной работой на ниве свободы, демократии и рынка мы сможем оправдать оказанное нам доверие народа. Перед нами стоят ответственнейшие задачи, и мы должны их успешно решить!

«Кто может оказать доверие Ланкастеру, кроме самого Ланкастера? — подумал Антон. — Какую самоотверженную работу будет делать розовый старик? — покосился на временно притихшего соседа. — Какие такие ответственнейшие задачи должны решать эти сволочи в зале? О чем он? — Антону показалось, что потусторонний болотный мир, откуда он выбрался по копью Дон Кихота, более реален, чем этот — с аплодисментами, золотым президиумом, непонятными речами.

— Не обращай внимания, — не укрылась его растерянность от Золы. — Сейчас они поменяют шапки!

И действительно, сидящие в президиуме вдруг оказались в старинных военных фуражках с серебристыми кокардами: надменного вида носатая птица одной когтистой лапой попирала пятиконечную звезду — символ коммунизма и тоталитаризма, другой — толстенную книжку под названием — Антон сумел разглядеть со своего второго ряда — «Талмуд-Капитал».

В президиуме встал Конявичус. Его встретили стремительно взлетевшими и тут же опавшими аплодисментами. Зал принял к сведению предупреждение капитана. Конявичус внимательно оглядел сидящих. Фуражка определенно была ему велика. Голова Конявичуса под фуражкой двигалась быстрее, чем сама фуражка. Антон подумал, что если бы у носатой птицы была третья лапа, она бы непременно вцепилась в волосы Конявичуса. Еще он подумал, что если Конявичус задаст вопрос: есть ли тут литовцы? — зал хором ответит: «Мы тут все литовцы, Конь, если, конечно, капитан Ланкастер не возражает. Если же возражает, не обессудь, Конь, мы будем тем, чем прикажет капитан Ланкастер».

Но Конявичус не стал задавать никаких вопросов.

— Дамы и господа, предприниматели и госслужащие, армейцы и спецназовцы, законодатели и товарищи! — зычно пролаял Конявичус — Доблестные вооруженные силы, воспитанные одним из величайших героев современности, защитником свободы, демократии и рыночной экономики капитаном Ланкастером, клянутся и впредь надежно охранять труд и покой граждан провинции. Окруженная любовью-заботой народа и государства, армия и впредь будет оставаться несокрушимым гарантом свободы, демократии, рынка и закона. Работайте и спите спокойно, дамы и господа, ваши труд и сон под надежной защитой и охраной! — Конявичус скосил из-под фуражки глаза. Конечно же, он читал по бумажке. — Почему это дальше на диалекте? — недовольно спросил он.

В зале зашелестели смешки. Конявичус, не таясь, поднес бумажку к самым глазам:

— Армия и народ едины! Армия и правительство едины! Армия и демократия едины! Армия и свобода едины! Армия и рыночная экономика едины! — перевел дух. — Да здравствует один из величайших героев современности капитан Ланкастер!

Конявичус плюхнулся было на место, но при упоминании Ланкастера зал встал. Пришлось вставать и Конявичусу. Съехавшая с ушей фуражка упала ему на нос. Антон с трудом представлял себе голову, соответствующую окружности этой фуражки. «Неужели раньше у людей были такие большие головы?» — подумал он.

— Прежний глава администрации тоже был величайшим героем? — спросил у Золы.

— Он был освободителем труда, — ответила Зола.

— Как это? — Антону всегда казалось, что труд в стране бесконечно свободен.

— Он провел через законодательное собрание закон, разрешающий принимать на любую работу любых людей, независимо от пола, возраста и разных прочих обстоятельств.

Выступавшие следом клялись в верности свободе, демократии, рыночной экономике и реформам, славили одного из величайших героев современности капитана Ланкастера. Суть выступлений сводилась к тому, что и раньше дела в провинции в общем-то шли неплохо. Однако же все это время, оказывается, в обществе накапливались некие внутренние резервы, чтобы дела, значит, шли еще лучше. При освободителе труда им не удавалось высвободиться. При одном же из величайших героев современности они уже почти что высвободились. Между делом учредили «Капитан-банк» и акционерное общество закрытого типа «Ланкастер-лимитед», с ходу утвердили и проспект немыслимой эмиссии. Выступавших переполнял энтузиазм. Один звук имени капитана Ланкастера обещал рай на земле.

Антон углядел парня и девицу, увлеченно сдвинувших головы в предпоследнем ряду. В руках парня белесо мигнул шприц. Он вколол девице, потом себе. После чего оба блаженно откинулись в креслах. Антон, вынужденный выслушивать выступления в ясном разуме, искренне им позавидовал. Впрочем, не он один. По проходу между рядами в их сторону по-пластунски поползло странное существо в коротеньком, как у Антона, пиджачке, но с длиннющими раздвоенными, как сложенные на спине у сидящей мухи крылья, полами.

— Министр культуры, — сказала Зола. — Провалялся где-то две недели, не знал, что прошли выборы. Он должен был сочинить стихи, организовать оркестр, провести пресс-конференцию… — махнула рукой. — Все провалил.

Не преуспел, как оказалось, министр культуры и в добывании наркотика. Уколотая девица посмотрела на него круглыми блестящими глазами, рассмеялась стеклянным смехом, толкнула его обутой в острую туфлю ногой в лицо. Министр культуры закрыл — от стыда? — лицо руками, остался лежать в проходе. Плечи его обиженно вздрагивали.

— Вообще-то он хороший, — неожиданно пожалела министра культуры Зола.

В президиуме поднялся Ланкастер. Установилась тишина, нарушаемая лишь всхлипами министра культуры. Ланкастер видел распластанного, но, похоже, как и Зола, жалел этого хорошего человека.

— Все записавшиеся выступили, — объявил капитан, — собрание прошло на высоком демократическом рыночном уровне. Нам предстоит избрать и утвердить новый состав правительства. Прошу всех приготовить пропуска. Сейчас я буду зачитывать индексы. Кому в этом туре не повезет — для тех будет проведена дополнительная лотерея. Смею надеяться, что выигрыши вас не разочаруют.

Все, включая уколотую парочку, напряженно уставились в пластиковые карточки. Лицо резинового старика-соседа от волнения побелело. Антон легонько шлепнул его по гладкому черепу. Старик не заметил. Только два человека в зале оставались совершенно спокойными. Антон: он точно знал, что ни в какое правительство не попадет, в лучшем случае, в распространители тысячепроцентного государственного займа «Свобода». И министр культуры. Тот или был уверен, что наверняка будет в правительстве, или же ему было плевать — как лежал, так и продолжал лежать, зарывшись лицом в ковер.

Ланкастер начал зачитывать номера, дублировавшиеся на двух огромных экранах по краям зала.

Дождавшись своего номера, старик-сосед завопил, вцепился мягкими пальцами в горло Антона. «Сгною… твою мать…» — вместе с брызгами слюны вылетело из гадкого рта старика. Антон размахнулся здоровой рукой, чтобы успокоить старика ударом в висок, но тут на шее у него повисла мокрая от слез Зола. «Мы… и ты и… я… в правительстве!» — заикаясь от счастья, прорыдала она. Старик вырвал из ее рук карточки, сверил индексы. Тут же и вернул: «Я понимаю, демократия — это молодость мира и ее, как говорится, возводить молодым, однако прошу вас соблюдать правила приличия!»

— Кто за то, чтобы утвердить предложенный состав правительства, прошу проголосовать! — сказал Ланкастер. В воздух взметнулись все руки. Старик поднял сразу две. Даже министр культуры — с пола — поднял вверх дрожащую ладонь. — Кто против? — В ответ смех. — Кто воздержался? — Никто не воздержался. — В таком случае, — объявил Ланкастер, — прошу членов правительства остаться. Остальные могут покинуть зал. В фойе состоится второй тур нашей лотереи.

Антон остался. Он был членом правительства.

30

Зал опустел так быстро, словно время правительства было для присутствующих дороже собственного. А может, не попавшие в члены правительства надеялись крупно выиграть в обещанную лотерею в фойе. Уплыл вверх, спрятался в потолке — как его и не было — президиум. Ланкастер и Конявичус дружески переместились со сцены в ряды. Капитан сделал знак, и спецназовцы, стоящие у дверей, вышли вон, плотно прикрыв за собой двери.

Антон терялся в догадках. Зачем капитану, намеревавшемуся править в провинции, как Бог, какое-то смехотворное правительство, серьезные разговоры? Он ожидал, что Ланкастер устроит пьянку, на худой конец перестреляет новоявленное правительство из лазерной винтовки. Бросающему вызов Богу капитану не о чем разговаривать с простыми смертными, пусть и назначенными им членами правительства. А между тем определенно шло к этому. Члены правительства были трезвы, подчеркнуто деловиты. Одни извлекли блокноты, другие раскрыли на коленях портативные компьютеры «Notebook», чтобы, значит, фиксировать мудрые мысли капитана.

— Рядовой налогоплательщик, человек из народа, подданный, одним словом, тот, кто внизу, — начал Ланкастер, — почти всегда убежден, что основной побудительный мотив деятельности любого правителя, не важно, тирана или пришедшего к власти в результате демократической процедуры свободных всеобщих выборов, как, к примеру, я, — сделать его жизнь невыносимой, проще говоря, погубить его, сжить со свету. Между тем редкий правитель, — огорченно вздохнул капитан, — сознательно желает зла своим подданным, стремится извести их. Однако независимо от того, что думают и чем руководствуются подданные и правители — подданные делают все, чтобы не подчиниться правителю, похоронить любые, прежде всего наиболее разумные, его начинания; правитель, в свою очередь, делает все от него зависящее, чтобы довести подданных до отчаянья, лишить надежд на лучшее, в конечном итоге — уничтожить. Почему так происходит? Самый простой и глупый ответ: народ и власть — изначально враждебные друг другу, несочетаемые стихии. Так было до нас, так остается при нас, так будет после нас. Сейчас мы с вами власть, мы наверху. Но ведь когда-то были народом, то есть были внизу. Отчего же мы, вышедшие из народа, будем сводить народ на нет? Где прервалась нить нашей сущности? В какой момент каждый из нас превратился в свою противоположность — из человека, терпящего страдания, в человека, заставляющего страдать другого человека? — Ланкастер внимательно обвел взглядом присутствующих. Пожалуй, только Антон и Конявичус слушали его с интересом. Остальные просто тупо записывали, бегали пальцами по клавишам «Nolebook'oв». Зола не слушала и не записывала — улыбалась чему-то своему, должно быть, мысленно переезжала в другой особняк. Тот, в котором они жили сейчас, казался ей слишком скромным.

— Мне кажется, капитан, — подал голос Конявичус, — дело не в наших намерениях, а в некоем, существующим помимо нас, законе природы. Так раньше хищные звери уничтожали травоядных. Зачем они это делали? В силу своего понимания жизни. Таков порядок вещей. Если бы хищные звери вознамерились питаться травой, они бы погибли. Схема проста, как плевок, капитан. Власть — хищный зверь. Народ — стадо. Власть жрет народ. Народ иногда теряет управление, растаптывает власть копытами.

— В твоих рассуждениях, главнокомандующий, есть логика, — согласился капитан. — А как считаешь ты, Гвидо?

Гвидо — резиновый старик, с которым недавно единоборствовал Антон, — выпучил водянистые, в красных прожилках глаза, ткнул коротким толстым пальцем в сторону Антона:

— Я считаю, гражданин, пардон, господин капитан, что он слишком молод, чтобы быть в правительстве! Будь моя воля, я бы расстрелял этого подонка!

Антон не сомневался, что Гвидо не одинок в своем стремлении.

— О каждом члене правительства, Гвидо, — назидательно произнес Ланкастер, — мы будем судить по его делам. Вполне может статься, что придется его расстрелять. Но вдруг придется расстрелять тебя, Гвидо?

Гвидо нагло ухмыльнулся, но тут же напустил на себя вид оскорбленной покорности несправедливой судьбе.

— Как хищные звери были бессильны перестать убивать травоядных, — продолжил Ланкастер, — как змеи бессильны перестать жалить, мухи кусать, а птицы клевать, так и любая власть бессильна перестать истязать народ, я правильно тебя понял, Бернатас?

Конявичус кивнул.

— В живой природе подобный порядок имеет, по крайней мере раньше имел, определенную цель, — возразил Ланкастер, — а именно — поддержание равновесия. Хищники уничтожали в первую голову слабых и больных травоядных, то есть улучшали им породу, держали в бодрости, регулировали численность, чтобы всем доставало травы. Мухи кормились падалью, птицы мухами, звери птицами, и так далее. Да, каждый отдельный вид был бессилен изменить свое поведение, но сама окружающая среда, как совокупность живых организмов, функционировала довольно успешно. И это не было бессилием — это было гармонией. Был такой парень, его звали Чарльз Дарвин, он называл это естественным отбором.

Никто не возражал. Капитан говорил довольно известные вещи. Только скрипели ручки по бумаге да посвечивали экранами «Notebook'n».

— Вероятно, — сказал Ланкастер, — когда много лет назад после победы над коммунизмом-тоталитаризмом в обществе окончательно и навсегда утвердились свобода и демократия, Бог тоже имел в виду гармонию. И она, по всей видимости, какое-то время существовала. Система функционировала. Однако сейчас мы вошли в полосу двойного, я бы сказал, гибельного в квадрате бессилия. Мы бессильны отказаться от свободы и демократии как высших ценностей человеческого общества, но система, основанная на свободе и демократии, бессильна функционировать, то есть воспроизводить живую жизнь. В системе случился сбой. И чем больше я над этим размышляю, тем меньше понимаю, какие именно причины — внешние или внутренние — привели к сбою? В общем-то я всю жизнь учу народ свободе и демократии, — доверительно сообщил Ланкастер. — Но однажды я понял: свобода и демократия эффективны лишь в том случае, когда надо взять нечто, что рождено вне свободы и демократии, будь то широко раскинувшаяся земля, плоды труда, да хотя бы сама человеческая жизнь. Сами по себе, как принципы мироустройства, свобода и демократия бессильны и бесплодны, подобно живущим на ядерных свалках мужикам и бабам. Впрочем, брать, что вне нас, — это сравнительно мягкая форма демократии. Мы берем то, что вопреки нам, то есть действуем как последовательные, сильные, жесткие демократы. Мы одновременно жадно высасываем живую жизнь и всеми доступными нам средствами препятствуем ее возрождению. То есть пьем и при этом изо всех сил засыпаем песком источник, из которого пьем. Сейчас мы стоим на рубеже, за которым жизнь практически не воспроизводится. Источник засыпан. Это значит — мы погибнем. Вопрос стоит так: ослабить демократию или погибнуть. Хотя, конечно, ослабить демократию — отнюдь не значит выкарабкаться. Вполне может статься, то, во что мы хотим вдохнуть живую жизнь, — по своей сути омерзительно, безнадежно и ни в коем случае недостойно существовать и развиваться по высшим законам бытия — законам свободы и демократии. Боюсь, беда заключается в том, что грязная, подлая жизнь в очередной раз заляпала дерьмом чистую, светлую идею. Чтобы наглядно вам это продемонстрировать, я решил показать небольшой документальный фильм из повседневной жизни одной вымышленной провинции.

Два боковых экрана поехали навстречу друг другу, съехались посреди сцены в один большой.

Свет в зале погас. Экран вспыхнул.

Взгляду членов правительства предстал укромный уголок грязного, задымленного цеха. Пара горбатых изможденных рабочих возилась у полуразвалившегося станка. Они вытачивали из железа какие-то кольца, со звоном швыряли их в ящик. Появились мастер в синем халате и молодой человек в длинном зеленом пальто и в белоснежном шарфе, по всей видимости, держатель контрольного пакета акций предприятия. Мастер посмотрел в ящик, сказал, что мало. Рабочие ответили, что станок барахлит. Молодой человек сказал, что новые станки появятся, только когда рабочие рассчитаются по прошлогоднему кредитному займу. Как только мастер и молодой человек ушли, горбатые рабочие достали спрятанный недоделанный пулемет, энергично занялись им. В цех, особенно не таясь, пробрался человек в цепях, в черной коже на «молниях», с татуированным лицом. Личность его не оставляла ни малейших сомнений — бандит. Он достал из мешка самогон, продукты. Унес пулемет. Рабочие тут же выпили, закусили, повалились под станок. Экран мигнул. Собрание в цехе. Начальник объявил, что производительность труда и производство готовой продукции в этом месяце были ниже всякой критики, зарплаты, следовательно, не будет. Рабочие бросились крушить последние станки, устроили в цехе костер из акций. Начальник позвонил молодому человеку. Молодой человек вызвал спецназ. Рабочие забаррикадировались на заводском дворе, открыли огонь по машинам спецназа. Спецназовцы взяли завод штурмом. Экран мигнул. Похоронная команда бросает трупы рабочих в огромную яму. Экран мигнул. На завод привели школьников, причем даже не старшеклассников, а пятый или шестой класс.

У Антона защемило сердце.

Экран погас и вспыхнул.

Длинный, перегороженный на клети барак. На потолке и столах керосиновые лампы. Люди в ватниках у «буржуек». Дети, нары. Из окошка видно колючую проволоку, вышки. Время от времени на вышках вспыхивают прожекторы, во тьму за проволокой летят трассирующие пули. Обиталище фермеров или, как их еще называют, земляных рабочих. Городские рабочие могли свободно ходить куда им вздумается. Фермеры, или земляные рабочие, были вынуждены жить в специальных укрепрайонах под охраной войск, которые только и могли защитить их от прочесывающих леса, поля и болота бандформирований. Экран мигнул. Фермеры ранним утром идут на поля. Экран мигнул. Два фермера стоят перед грядкой на картофельном поле. Убедившись, что вокруг никого нет, они специальным серпом мгновенно срезают ботву, набивают мешки комьями земли, сверху маскируют клубнями, после чего затаптывают грядку, достают самогон, пьют из горла, заваливаются спать в ближайший стог.

Экран погас и вспыхнул.

Семейный дом. В комнате чистота, топится печь, на полках продукты, в углу на стеллаже — книги. Глава семьи дремлет за столом положив голову на автомат. Чудовищный стук в дверь. Вскакивают перепуганные жена и дети. Мужчина смотрит в специальный смотровой глазок. «Кто?» — шепотом спрашивает женщина. «Бандиты», — отвечает мужчина. «Ты же расплатился с ними до весны!» — «Этот считает, что нет», — пожимает плечами муж. «Их много?» — спрашивает жена. «Похоже, один», — муж выразительно смотрит на жену. Та в страхе кусает носовой платок. Муж становится с автоматом наперевес у противоположной стены. Жена резко распахивает дверь. Вваливается пьянущий бандит с гранатометом. Муж дает очередь. Бандит падает. Муж и жена волокут труп в лес. Экран мигнул. Снова ночной стук в дверь. «Кто?» — шепчет жена. «Солдаты, много», — безнадежно машет рукой муж, открывает дверь. Солдаты ходят по дому, берут продукты и все, что им нравится. Сержант спрашивает у мужчины, где ночует банда. Тот отвечает, что не знает. «Ты им платишь, — морщится сержант, — раз до сих пор жив. Знаешь!» Мужчина объясняет, что, если скажет, его семью вырежут, сержант должен понимать, это недемократично — узнавать таким образом. Сержанту надоедает беспредметный разговор. Солдаты бросают на стол женщину, на глазах и мужа и детей насилуют ее. «Не скажешь?» Мужчина молчит. Солдаты ловят за платье старшую девочку. Мужчина объясняет, где банда. Солдаты уходят. Экран мигнул. Запряженные в тележки со скарбом, с автоматами на груди мужчина, женщина, дети тянутся по болоту на новое место. Позади горит дом.

Экран погас и вспыхнул.

Школьная спальная комната. Ночь. Топот в коридоре. В комнату врывается перепуганный учитель: «Подъем!» Экран мигнул. Школьники построены в коридоре. Напротив спецназовцы. Вдоль строя медленно идет молодой человек в длинном зеленом пальто и в белоснежном шарфе. Следом — недовольный директор. «Вы нарушаете шестнадцатую статью Конституции, в которой говорится, что школьники по достижению совершеннолетия находятся под защитой нашего свободного демократического государства!» — «У меня некому работать в доках, — не оборачиваясь, отвечает молодой человек, — не отремонтирую до ледостава катера, они пригонят на рейд крейсер, разнесут к чертовой матери город! Сдохнешь со своими школьниками под развалинами!» — «Но это же дети! — кричит директор. — Они не смогут работать в доках!» — «Еще как смогут, — усмехается молодой человек, — разве ты не знаешь, идиот, что наша провинция вступила в эру освобожденного труда? Законы провинции, — поднял вверх палец, — по законодательству провинции… имеют приоритет над Конституцией!»

Экран погас и вспыхнул.

Шикарный не то банковский, не то какой-то еще офис. За огромным письменным столом управляющий — президент, председатель совета директоров? — смотрит на электронные часы. Ночь. Банковский охранник вводит в офис человека в шляпе и широком плаще. Человек снимает плащ. Это бандит. Но не рядовой. В ранге Конявичуса, а может, и Омара. Охранник выходит. Бандит устраивается в крутящемся кожаном кресле напротив управляющего, закуривает, нагло выпускает дым управляющему в лицо. «Ну?» — «Акции Сельхозбанка», — потерянно говорит управляющий. «Сколько?» — «Новая эмиссия». — «Это невозможно, — качает головой бандит, — народ разорен, у него нет свободных денег». — «Тогда война, — собирается с духом управляющий, — я могу списать невыполнение встречного плана по продаже акций новой эмиссии только на финансирование операции по ликвидации в уезде бандформирований. И ты это знаешь». Оба долго молчат. «Карту», — наконец произносит бандит. Управляющий достает из сейфа. «Вот эти два района», — тычет пальцем в карту бандит. «Спятил! — возмущается управляющий. — Там две лесопилки! Это золотое дно!» — «Решай, — пожимает плечами бандит, — меня войной не испугать. Война, сам знаешь, лотерея». — «Там моя дача», — хватается за голову управляющий. «Дачу не трону, — обещает бандит, — но чтобы на всей моей земле до октября ни одного солдата. Привози акции». Ударяют по рукам. «Да, — оборачивается, уходя, бандит, — организуй из Азии пару эшелонов гастарбайтеров для строительных работ. Некому, понимаешь, крутить бетономешалки». — «Семейных не жги, — бормочет управляющий, — они… хорошо берут акции». — «Семейные в такую нынче глушь прячутся, — смеется бандит, — не достанешь, кроме как с вертолета!»

Экран погас и вспыхнул.

Заседание кабинета министров вымышленной провинции. «Сельское хозяйство?» — спрашивает глава администрации.

«Хуже, чем в прошлом году, но лучше, чем в будущем, — отвечает министр сельского хозяйства и продовольствия. — С голоду не сдохнем». — «Промышленность?» — «Падение производства по сравнению с прошлым годом составило шестьдесят процентов, — вздыхает министр экономики. — Плана не будет». — «А если проведем денежную реформу, пересчитаем в новых ценах?» — предлагает глава. «Нет бумаги с водяными знаками». — «Что у нас на депозитах? Сможем перечислить в бюджет хотя бы процентов десять от непроизведенки?» — «Наши активы с прошлого года на картотеке, — отвечает министр финансов. — Живых денег нет». — «Тряхнем коммерческие банки?» — «Они не резервируются в нашем региональном отделении Центрального государственного банка», — разводит руками министр финансов. «Тогда зачем ты здесь сидишь, сволочь?» — выхватывает из ящика стола пистолет глава администрации, прицеливается ему в лоб. «Чтобы перевести твои сраные миллиарды в бриллианты и золото!» — орет в ответ министр финансов. «Выход? — устало спрашивает глава администрации. — С такими показателями мы будем в лучшем случае расстреляны, в худшем — изжарены на электрическом стуле. Вы что, ребята? Мы все попадаем под указ об антигосударственной деятельности». — «Сверхнормативный землеотвод под захоронение радиоактивных отходов?» — предлагает распорядитель земельного фонда. «Треть территории под отходами, — возражает министр сельского хозяйства и продовольствия, — резерв исчерпан». — «В соседней провинции на том берегу в прошлом месяце запустили неучтенный завод, — задумчиво произносит министр экономики. — Клепают начинку для спутников космической связи. Дали три землеотвода под захоронения — сразу получили льготные кредиты, оборудование, годичную отсрочку выплат в бюджет. Я говорил с их министром. Они могут оплатить тридцать процентов от нашей непроизведенки, но только в обмен на людей. Просят две тысячи от двенадцати до сорока лет». — «Две тысячи мужиков!» — воскликнул глава администрации. «От баб тоже не откажутся. Думаю, сговоримся на тысяче». — «Значит, падение составит тридцать процентов, — прикидывает глава администрации. — Это уже кое-что… Где взять тысячу-то? У нас людишек… тьфу!» — «Комендантский час в день Икс, — поднимается главнокомандующий. — Двести человек гарантирую. Утром пришла шифровка от соседей — сверху, с севера на нашу территорию вытеснено крупное бандформирование. Они хотят стать у нас на зимние квартиры, платят векселями Центрального государственного банка. Сначала возьмем векселя, потом их самих. Полагаю, живых будет человек сто. Рейд по болотам вдоль нижних границ — еще сотня. Облава в трущобах — сотня. Амнистия — еще сотня. Ну и заодно почешем нашу родную банду, надоел мне этот… как его… Нечипоренко! Вот вам и тысяча!» — «Жду всех завтра с подробными разработками. За утечку информации — смерть. Все свободны», — с облегчением откидывается на спинку кресла глава администрации. Экран погас, но больше не вспыхнул. Вспыхнул свет в зале. Просмотр закончился. — Ситуация исчерпана до дна, — произнес капитан Ланкастер. — Где раньше была вода, остался сырой песок. Конечно, в нем содержится определенный процент влаги, но жажду сырым песком не утолишь. Ситуацию необходимо в корне переиначить. Сегодня к вечеру информационное сообщение о состоявшихся в провинции выборах главы администрации, законодательного собрания, формировании нового многопартийного правительства будет передано по специальному каналу связи в Центризбирком. Если результаты выборов не утвердят, наша деятельность на нынешних постах вряд ли будет иметь смысл. Будем спасаться кто как может. Если все пройдет гладко, за дело следует приниматься немедленно. Послезавтра жду вас всех с конкретными предложениями, — сам того не замечая — или специально? — Ланкастер копировал экранного главу администрации. — Гвидо, ты готов предложить нечто конструктивное прямо сейчас? — с изумлением посмотрел на резинового старика, воинственно выпятившего губу.

— Да, капитан, — с достоинством ответил Гвидо. — Хоть демократия и молодость мира, от имени поколения отцов, испытанных борцов за торжество демократии, свободы, многопартийности и рынка я требую удаления из правительства преступного юнца! — грозно выставился на Антона. — Кто он? Откуда на нас свалился? Из-за таких, как он, врагов демократии, свободы, многопартийности и рынка, мы оказались сегодня в столь сложном положении!

Медленно поднялся и другой — костистый, в разбойничьих шрамах — старик в твидовом пиджаке. Если Гвидо был в общем-то смешон, этот, судя по всему, еще не растерял своей силы, без труда управлялся с любым оружием. Во взгляде Гвидо ненависть горела искристо и быстро, как порох. Во взгляде костистого — тлела как стекловата в металлическом контейнере. Такую ненависть не погасить подручными средствами. К счастью, Ланкастер не дал слова второму старику.

— Мы уходим от сути обсуждаемой проблемы, — заявил он. — Николай, вспомни, каким сам был в молодости, — подмигнул костистому разбойнику.

Воспоминания о чудовищной молодости отвлекли старика.

Ланкастер мрачно посмотрел на Антона. Капитан не любил, когда ему перечили. Антон вспомнил пленивших их с Золой в вертолете ефрейтора и рядового. Покойники и живые пока перечили Ланкастеру из-за Антона. Капитану не могла не явиться мысль, что не худо бы устранить усложняющую жизнь причину.

— Прикинем, кто чем будет заниматься, — снял тяжелый, как булыжник и одновременно скользящий, как точка лазерного прицела, взгляд с лица Антона капитан.

Гвидо и Николай, как понял Антон, остались при прежних занятиях. Гвидо отвечал за снабжение и свободу торговли. Николай — за производство промышленной продукции. Золу назначили уполномоченной по свободе и правам человека. Антона — министром культуры.

— Что я должен делать? — шепотом спросил Антон у Золы.

— Для начала дочитать «Дон Кихота», — ответила Зола.

— Я серьезно, — обиделся Антон.

— Будешь заниматься газетой.

— Газетой? — помрачнел Антон.

Больше всего на свете простые люди ненавидели власть. Потом — бизнесменов и предпринимателей. Потом — газеты, телевидение и радио. Стенды, лозунги, плакаты и в мирные времена уродовали и сжигали средь бела дня. Поэтому рекламные и прочие стенды улетали на воздушных шарах в небо. Но и там их доставали специальными патронами с краской. Антон вспомнил, как в городе, где он учился, восставшие шахтеры взяли штурмом телецентр. Пожилого плешивого телеруководителя со складчатым лицом казнили на площади странной казнью: поставили перед ним телевизор — как раз передавали рекламу спортивных тренажеров, — обложили кипами газет, вбили в задницу говорящий микрорепродуктор, подожгли газеты.

Покончив с официальной частью, Ланкастер пригласил присутствующих в соседнюю комнату, где их ждал стол с выпивкой и закуской. Гвидо, Николай и прочие выпивали хоть и часто, но по маленькой, со смаком закусывали. Привыкший есть и пить, пока не отняли, Антон с ходу осушил два стакана золотистого — слабее, чем спирт и самогон, но без малейшей сивушной отдачи, — неизъяснимо приятного напитка. Кровь в венах как будто превратилась в расплавленное солнце. Антон наполнил третий стакан.

— Коньяк пьют глотками, — отодвинула от него стакан Зола, — и не из таких стаканов.

— Коньяк, — старательно повторил Антон. — Коньяк. Я запомнил. Министр культуры должен знать, что такое коньяк.

— Что толку, что ты запомнил? — обронил проходивший мимо резиновый Гвидо. — В твоем продовольственном сертификате коньяк не значится!

Антон попытался ухватить его за удаляющееся плечо, но рука ухватила воздух. Да вовсе и не резиновый Гвидо это был а прямо ступающий каменный Николай. Антон понял, что напился. Но ему очень не хотелось отвечать за культуру, не хотелось гореть обложенному газетами со вбитым в задницу говорящим микрорепродуктором, наблюдая по ящику рекламу спортивных тренажеров. Поэтому он выпил еще.

— Капитан! — Антон удивился неожиданному простору вокруг, начальственной мощи своего летающего голоса. — Я не желаю быть министром культуры, капитан! Прошу определить меня чистить сортиры!

В зале не было ни души.

Антон вышел из зала, проследовал по ковровому коридору, спустился вниз по широкой белой лестнице. Пиджачок теснил плечи. Штаны, напротив, вольно крутились вокруг ног. Часовой на выходе с равнодушной почтительностью распахнул перед Антоном дверь.

Площадь, парк, газон перед белым домом были пусты. Ветер гнал сквозь побитое пулями, минами и снарядами каменное безлюдье желтые ломкие листья. Какая-то невыразимая мысль таилась в наполненной свистом ветра, скребущим шелестом листьев пустоте. Антон вдруг ясно осознал, что обречен. Это его не испугало. Обреченность порождала особенную, независимую от неминуемой предстоящей смерти свободу, которая была выше инстинкта самосохранения. Обреченные люди во все времена были милы Богу. Антон подумал, что подобная — не ограничиваемая страхом смерти — свобода есть смирение пред волей Бога. В ночной осенний час, стоя в одиночестве на ступеньках резиденции главы администрации провинции «Низменность-VI, Pannonia», Антон понял, что смирение пред волей Бога есть движение встречь сквозь гнилостный ветер власти и мерзкий свинец жизни к едва ли существующему в земной реальности иному. Что-то он провидел сквозь ветер и свинец, вставали перед глазами растворившиеся во времени образы Кан, Дерека, Елены, чьи-то еще случайные лица. «Если иного в земной реальности нет, — подумал Антон, — зачем Он мучает меня, иссушает душу? Чего ему от меня надо?»

На бетонной площадке возле здания стояла одна-единственная машина. Антон спустился по ступенькам. Заработал мотор, зажглись фары. Антон уселся на заднее сиденье. Шофер бесстрастно смотрел в ветровое стекло. «Домой», — сказал Антон.

Доехали быстро.

Дом был пуст.

Зола предала его.

…Среди ночи Антон проснулся. В спальне горел свет. Зола кружилась, заведя руки за голову. Длинное серебристое платье — Антон впервые видел его на ней — стекало с ее длинного гибкого тела и никак не могло стечь. Наконец оно пролилось на ковер серебристой лужицей. Под платьем оказалось белое пенное белье, которое недавно с нее срывали чужие руки. Зола казалась человеком, чьи желания если и не окончательно исполнились, то начали исполняться, то есть была пьяной, счастливой и доброй.

— Как провела время? — спросил Антон, с тоской ожидая злого, грубого ответа.

Зола перестала кружиться, опустилась рядом с ним на кровать. Ее глаза по-прежнему блестели, однако лицо сделалось задумчивым, каким только задумчивым может сделаться лицо у девушки, задумавшейся то ли о цене исполнения желаний, то ли о неожиданных помехах на пути исполнения желаний.

— Жизнь коротка, — вздохнула Зола, — в ней мало счастья и совсем нет правил. Зачем переживать по пустякам? Меня хватит на всех, Антон! Но я буду с тобой, если не прогонишь…

Антон не знал, что ей ответить. А когда придумал, его подруга уже спала, припечатав горячей щекой его руку к подушке.

Антону не спалось. Отчего-то казалось, что той Золы, которая ему нужна, больше нет. Та же Зола, которой хватит на всех, не очень его интересовала.

Антон мягко высвободил руку из-под горячей щеки подруги, оделся, вышел из дома.

Над парком стояла луна. Вода в бассейне бритвенно светилась. Дальний угол бассейна был в листьях, как в коросте. Короста покачивалась на легком ветру. Антон заглянул в гараж. Шофер вскочил, словно и не спал.

— Господин министр?

— Поехали, — сказал Антон. Ему хотелось скорости, свиста ветра, живого урчания пожирающего бензин мотора.

Но езда оказалась недолгой — до первого поста на выезде из правительственного квартала.

— Сожалею, министр, — вернул Антону пластиковую карточку сержант, — приказ главнокомандующего: до утра из квартала выезда нет.

— Почему? — поинтересовался Антон.

— Там еще дня два чистить, — удивленно посмотрел на него сержант. — Не могут опомниться после выборов.

В предрассветном сумраке лицо сержанта было бесцветным, каким-то смазанно-общечеловеческим. Антон не сумел определить: белый он, черный или желтый?

Труженики похоронной команды между тем занимались обычным после выборов делом: сбрасывали в ров под железнодорожной насыпью свозимые с окрестных улиц трупы, дезинфицировали их из огнеметов, после чего присыпали коричневые шипящие и смердящие лохмотья известью, а уж затем натягивали поверх тонкое земляное одеяло.

Антон подумал, что капитан Ланкастер вполне мог включить в свой фильм и эту сцену. «Да остались ли там люди?» — посмотрел на город Антон. На ближайшем доме, как набедренная повязка на пьяном дикаре, криво и низко болтался плакат: «КТО НЕ ВЫБИРАЕТ, ТОТ НЕ ПЬЕТ!» Антон нащупал в кармане пистолет. Он мог без труда застрелить сержанта, двух спецназовцев и шофера, самому сесть за руль и… Но кому он нужен, кто ждет его в озверевшем городе? Его путь — до первого вооруженного человека. И в правительственном квартале недолго будут горевать по пропавшему министру культуры.

Антон не знал, где сейчас его мир, но совершенно точно знал: не в озверевшем городе и не в оцепленном правительственном квартале. «Домой, — подумал Антон, — домой, немедленно выпить и заснуть! Хорошо бы не проснуться…»

.. Звонок разбудил, как будто Антон и не ложился. Каждое утро слуга чистил бассейн и менял в нем воду, завершая это дело в без одной минуты восемь утра. Стало быть, восьми еще не было. Антон со школьной поры, опасаясь схлопотать во сне заточку между ребер, спал чутко. Проспать водяное шуршание он никак не мог. Антон поднял трубку, услышал гудок. Звонок не прекратился. «Вторая правительственная связь, АТС-один, — сонно пробормотала Зола, — белый аппарат». Антон поднял трубку белого, с золотым гербом свободы на диске — плодоносным, обвитым змеем, древом и топчущейся тут же широкозадой обнаженной бабой — аппарата.

— Шеф, — услышал незнакомый развязный голос, — беспокоит редактор газеты «Демократия». Сегодня возобновляем печатание. Приказ капитана. Номерок в принципе сложился, но неплохо бы вам глянуть. Мне подъехать к вам или вы сами заскочите в редакцию?

— А телевидение, радио? — пересохшим спросонья голосом испуганно прохрипел Антон.

— Восстанавливают антенну, — ответил редактор. — Эти сволочи били по башне прямой наводкой. Эфир будет только к концу недели, не раньше.

— Приеду в редакцию через час, — сказал Антон.

31

Переступив порог редакции, Антон впервые в жизни встретился с собственными подчиненными. До сих пор Антон сам подчинялся. Если же кто и подчинялся ему, то только под угрозой оружия. Люди в редакции подчинялись ему по долгу службы.

По пути в редакцию Антон жалел их, заклинал себя быть добрым и справедливым начальником, однако увидев подчиненных, понял, что был наивен. Во-первых, они выглядели гладкими и сытыми. Во-вторых, были хорошо одеты. Антон в широких — с чужой задницы — штанах, в куцем пиджачке, изможденный и красноглазый выглядел рядом с ними человеком из народа, пролетарием, рядовым держателем векселей и акций, одним из тех, на кого труженики из похоронных команд натягивали под насыпью сначала огненную простынь, затем земляное одеяло. В-третьих, люди в редакции были веселы. Поднимаясь по ступенькам, Антон услышал раскаты смеха. Это было в высшей степени странно. Антон не мог припомнить, чтобы люди где-нибудь — с утра! — так вольно и жизнерадостно смеялись. «Неужели, — удивился Антон, — делать газету так весело?»

Он прекрасно понимал: сотрудники редакции при его появлении скорее всего перестанут смеяться. Вслух. Но будут продолжать смеяться про себя. Надо думать, они перевидали немало начальников. Положение Антона было изначально ложным. Он не мог серьезно относиться к такому дурацкому делу, как издание газеты. Но не мог и прямо об этом заявить.

Антон попробовал улыбнуться. Мышцы лица свело от напряжения. Ему предстояло научиться легко и неискренне улыбаться, как младенцу ходить. Он знал, как пресечь скрытый хохот хорошо одетых, сытых людей, создающих никому не нужную газету.

Должно быть, знание отразилось на его разведенном в неестественной улыбке лице, потому что едва он закрыл за собой дверь, в комнате установилась полнейшая тишина.

— Примите наши поздравления с назначением на должность, шеф, — спохватился кругленький, как мяч, с остатками черных блестящих волос вокруг лысины над ушами. — Сейчас принесут полосы. Или… сначала представить сотрудников?

— Я плохо запоминаю имена, — сказал Антон. — Познакомимся в процессе работы. Пока мне хватит одного имени — редактора.

— Меня зовут Луи, — озадаченно посмотрел на него кругленький.

— Мне известно только название вашей… теперь, стало быть, нашей газеты, — продолжил Антон. — «Демократия». Не сказать, что оно очень оригинальное. Но не будем судить по названию. Я ведь ее в глаза не видел. Туда, где я находился, — снова растянул сопротивляющееся лицо в улыбке Антон, — газеты не доходили. Но я читал другие газеты в других местах…

Антон обратил внимание на ухоженную, не первой молодости, однако очень симпатичную женщину у окна. У женщины были красивые, ровно подстриженные волосы, тонкие, чистые, не знающие работы руки. В одной руке она держала дорогую сигарету. Женщина смотрела на Антона с ужасом. Ну да, подумал он, считает дикарем. Еще он подумал, с кем бы ее сравнить, но не с кем было ее сравнивать. В городских трущобах, на лесных и сельских разбойных просторах такие женщины не водились. Трудно было сравнить ее и с Золой, хотя обе обитали в привилегированном квартале. Зола владела приятными манерами, однако в глубине души оставалась бандиткой, ценила человеческую жизнь дешевле мусора, как Ланкастер, Конявичус, да, пожалуй, и сам Антон. Зола, конечно, могла сыграть трепетную и беззащитную, но была в жестоком мире стопроцентно своя. Женщина воистину была трепетно-беззащитной и стопроцентно чужой в жестоком мире. И уж наверняка не умела убивать голыми руками, как Зола. Антон прочитал в ее красивом, начинающем увядать лице страдальческую печаль и неизбывную жалость к миру.

…Он вспомнил, как однажды в детстве, голодный, слонялся возле большого — в летающих воздушных шарах, в игральных автоматах и живых рекламных экранах — продуктового супермаркета. Охранников поблизости не было, поэтому Антон подходил к тому, у кого лицо подобрее, просил.

Никто, естественно, не давал. Одышливый, нагруженный коробками со сладостями, розовокожий старик, похожий на Гвидо, попытался выхватить пистолет. С трудом высвобожденная рука утонула в жирном брюхе, как в подушке, упустила кобуру. Антон убежал. Он отчаялся что-нибудь выпросить, как вдруг из супермаркета вышла женщина с небольшой коробкой в руке. Она тогда показалась Антону старухой, хотя вряд ли ей было больше тридцати. Женщина остановилась. Их взгляды встретились. Антон не очень понял, что там было во взгляде женщины, зато очень понял насчет себя. Твердо подошел, как если бы то, что он единоразово понял, давало ему право. Он знал на что. Это было как выиграть в лотерею или у игрального автомата, то есть раз в жизни и без всяких обобщений. Антон молча протянул руку. Женщина открыла коробку: «Бери… мальчик». Антон мог взять все, но почему-то взял только два сухаря. «Спаси… бо», — произнес странное слово, в котором как бы сосуществовали два других — «спасение» и «Бог». Лишь мгновение Антон и женщина смотрели в глаза друг другу, но именно в это мгновение Антон утвердился в мысли, что существует иной — неизвестный — мир, иногда приоткрывающийся для неожиданного выпадения двух сухарей, если кто-то — в данном случае любящий сладости толстяк — не успевал вовремя выхватить пистолет.

Антон, конечно, вскоре забыл про нетипичный случай с сухарями. Вспомнил, когда Бруно, вернувшийся с очередного погрома, рассказал, что в укромной чистенькой квартирке, дверь которой он выбил ногой с первого удара, ему встретилась диковинная баба: не сопротивлялась, не кричала, не умоляла, ничего не просила, только смотрела с тоской да еще как будто его же, Бруно, и жалела. «Такой взгляд… — поежился Бруно. — Трахнул, конечно, сначала, потом убил, молча умерла, как спичка погасла. Я потом подумал, может, зря? Уютно так в квартирке, цветочки, книжечки… Ничего не нашел».

И сейчас, глядя на стоящую у окна газетную женщину, Антон почему-то вспомнил двух других — которая дала ему два сухаря и которую сначала трахнул, потом убил, а потом пожалел Бруно. «Надо было мне одеться поприличнее, — подумал Антон, — да и побриться бы не мешало… Все-таки министр культуры!»

— Я хочу, — заявил Антон, — чтобы наша газета отличалась в лучшую сторону от тысяч других газет под названием «Демократия», издающихся на широко раскинувшихся пространствах нашей справедливой, прекрасной и чистой страны.

Слушали молча и, как показалось Антону, с изумлением.

— Чем отличалась, спросите вы? — сказал Антон. Никто не спросил.

— А тем, — ответил, как если бы спросили, Антон, — что начиная с этого номера наша газета будет печатать… — сурово обвел глазами присутствующих, — прогноз погоды! — Антон был очень доволен собой. Начиная тронную речь, он понятия не имел ни о чем будет говорить, ни о прогнозе погоды. «Вдруг они уже его печатают?» — испугался Антон. — Несите полосы! — повернулся к Луи.

— Шеф, — сдавленно, как будто его душили, произнес редактор, — это ваше личное решение или… такова новая информационная политика правительства?

— Пока что мое личное, — сказал Антон. Зола объясняла ему, что такое информационная политика, но он забыл. Помнил только, что Зола строго-настрого наказала ничего в газете не менять. «О положении дел в провинциях в центре судят по газетам, — объяснила она. — Если ничего нового — значит, в провинции порядок. Был случай, поменяли название «Демократия» на «Свобода и демократия», так ночью на резиденцию главы администрации сбросили десант!» Впрочем, все это не имело значения. Истинная власть всегда начиналась с наступления на что-то. Отступи сейчас Антон — разве станут эти люди относиться к нему всерьез? — Изменения в политике, в том числе в информационной, — глубокомысленно произнес он, — неизменно начинаются с чьего-то личного решения, ведь так?

Луи тем временем принес газетные полосы, разложил на столе перед Антоном.

«Задача правительства — счастье народа» — называлась статья на первой полосе. В ней рассказывалось о первом заседании новоназначенного коалиционного правительства, на котором якобы обсуждался проект строительства благоустроенных домов для жителей города. Наглее трудно было соврать. На заседании правительства капитан Ланкастер между делом заметил, что последний в провинции завод строительных материалов магрибские террористы взорвали пять лет назад. Осталась крохотная шарашка, у которой едва доставало сил ремонтировать особняки в правительственном квартале. В конце статьи сообщалось о жилищных опционах «Особняк-2210» — ценных бумагах, «обеспеченных всем достоянием провинции», которые желающие могли приобретать в филиалах и отделениях «Богад-банка». Первый розыгрыш вновь построенных особняков планировалось провести накануне нового года. Жилищные опционы «Особняк-2210» предлагалось приобретать пакетами в миллион форинтов каждый. Кто купит десять миллионных пакетов — тот и въедет в особняк в 2210 году.

«Значит, здесь не франки, не рупии, а… форинты», — запомнил Антон.

В другой статье — «Народ и армия едины» — речь шла о том, как спецназ помогает фермерам убирать несказанно богатый урожай. На самом деле Конявичус в глубочайшей тайне готовил рейд по сельской местности, так как, воспользовавшись смутой в городе и ослаблением контроля со стороны бандитов, фермеры — земляные рабочие — мгновенно спрятали, растащили по сусекам скудный урожай.

Еще одна статья на первой полосе — «Рядовые акционеры пришли на помощь президенту акционерного общества» — рассказывала, как эти самые рядовые акционеры, когда акционерное общество, в которые они вложили трудовые форинты, «стало испытывать временные финансовые трудности», не только не потребовали обещанных дивидендов, но, напротив, продали все свое имущество — квартиры, одежду, технику, а вырученные средства передали президенту АО, который с благодарностью, «низким земным поклоном» принял вырученные средства.

Всю вторую полосу занимал «рассказ-быль» под названием «Случай на берегу реки По». «Рассказ-быль» с первых же слов так удивил Антона, что он прочитал его до конца. Молодой глава администрации, в прошлом офицер — «бесстрашный хранитель мирного труда провинции», а ныне «один из величайших героев современности» — в вечерний час сидел с удочкой на берегу реки, думая не столько о том, как поймать ротана — зачем Ланкастеру жесткий, как химволокно, с огромной пастью ротан? — подумал Антон, — сколько о том, как сделать жизнь людей в провинции еще более счастливой и зажиточной. Антон представил себе капитана не с лазерной винтовкой, а с удочкой в вечерний час на берегу отравленной реки и подумал, что сочинителю «рассказа-были» не откажешь в высшем — Дон Кихотовом — юморе. В момент, когда молодой глава администрации задумался о благе подданных так глубоко, что утратил возможность что-либо замечать, на что-либо реагировать, из прибрежных кустов неожиданно выбрался… лев (Антон с трудом вспомнил, что это вымерший хищный зверь, из тех, которые питались мирными травоядными животными, тем самым улучшая им породу и содержа их в бодрости) и стал ползком подкрадываться к погруженному в важные мысли главе администрации. В этот самый момент на берегу показался отлучившийся новый главнокомандующий — друг и соратник главы администрации. Он увидел льва и в ужасе замер. Окликнуть главу администрации значило спугнуть льва. Лев мог запросто броситься на главу. Но и не окликнуть было совершенно невозможно. Лев подкрадется незамеченным, растерзает «одного из величайших героев современности»! Оружие главнокомандующий, как на грех, оставил в машине. К чему оно в тихой, мирной провинции на берегу «хрустально-чистой» реки? Тут вдруг лев обернулся, увидел главнокомандующего. Обернулся и глава администрации, увидел льва. Взгляды главы администрации и льва скрестились. Главнокомандующий закрыл глаза. А когда открыл, обнаружил, что лев, припадая на задние лапы, отступает к кустам. Минуя главнокомандующего, лев издал негромкий, но строгий рык, как бы наказывая тому бдительно охранять главу администрации, заботиться о нем, а заодно иметь в виду разные нештатные ситуации. Под «рассказом-былью» стояла подпись: Бабострас Дон. Все прочие статьи были подписаны двумя авторами: Джонсоном и Полидевком.

— Кто такой Бабострас Дон? — поинтересовался Антон.

— Видите ли, шеф, — откашлялся Луи, — Бабострас Дон, Джонсон и Полидевк — авторы, скажем так, традиционные для нашего издания. Закон о печати был принят почти сто пятьдесят лет назад. Согласно закону, провинциальная газета должна выходить не более чем на четырех полосах и иметь никак не более трех авторов. В остальном, естественно, — рекламе, кроссвордах, частных объявлениях — мы совершенно свободны. Сто пятьдесят лет назад авторами были: Бабострас Дон, Джонсон и Полидевк. Сейчас, конечно, пишут другие люди, но мы сохранили эти имена, чтобы читатель ощущал незыблемость, преемственность и вечность фундаментальных ценностей истории и бытия — свободы, демократии, рынка.

— Но как быть со львом? — спросил Антон. — Насколько мне известно, львов на земле не осталось.

— Вы совершенно правы, шеф, — развел руками Луи. — Львов не осталось. Но поскольку ценности свободы, демократии и рынка непреходящи и вечны, соответственно вечны и люди, претворяющие их в жизнь, в нашем случае руководящие работники администрации провинции. Читатели должны понимать, что раз демократия вечна, вечен и правитель, демократически управляющий провинцией. В «рассказе-были», по всей видимости, речь идет о юных годах правителя. Я хочу сказать, шеф, что в пространственно-временном континиуме свободы и демократии, как в волшебном зеркале, возможны любые превращения. Демократия — вечная игра, шеф. Газета — всего лишь бледное отражение величественной игры.

Антон внимательно посмотрел на Луи. Он понял, почему эта сволочь весела, толста и добротно одета. Луи принадлежал к числу немногих людей, сводящих с ума многих людей. Такие во все времена хорошо оплачиваются, жрут от пуза, живут, не жалуясь на жизнь.

— Но ведь читателям доподлинно известно, — возразил Антон, — что львы давно вымерли, а главы администрации так же смертны, как и все остальные жители провинции, я бы сказал, повышенно смертны…

Может быть, Антону показалось, но отчаянье в глазах женщины у окна сменилось интересом. Антон примерно представлял, чего она ждет от него. Антон был в одночасье поставлен главным над газетой, традиционно существующей поверх лжи и правды. Он сам точно не представлял, чего хочет от напичканного кроссвордами и рекламными объявлениями идиотского и никому не нужного листка под набившим оскомину названием «Демократия». Но смутно чувствовал, что и женщина у окна хочет того же. Антон вновь задумался о странности Божьего мира, когда в душе люди стремятся к одному, повседневными же своими делами — как увядающая газетная женщина у окна — способствуют утверждению совершенно противоположного.

— Ваши замечания, шеф, — между тем подал голос Луи, — бесспорно точны, как говорится, не в бровь, а в глаз, но как быть с законом о примате законов демократии над законами и демократией? Действительность, демократия, законы могут быть какими угодно. Мы должны отражать только и исключительно законы демократии!

Что будет, подумал Антон, если он пристрелит Луи на месте? Конявичус поможет выкрутиться? Женщина с красивым увядающим лицом, по всей видимости, упадет в обморок, дальнейшие отношения между ними станут проблематичными. Надо же, посмотрел Антон на женщину, тяготится порядком вещей, а главную сволочь не убей…

— В жизни не существует ничего вечного, — задумчиво, потому что сам не был в этом уверен, произнес Антон. — За исключением Бога и температуры воздуха. Как вы думаете, какая будет завтра погода?

— Наверное, жарко, — пожал плечами Луи.

— Сократите на несколько строчек великолепный «рассказ-быль», — Антон решил, что его дело не убеждать подчиненных, а приказывать подчиненным, — сообщите читателям, что завтра будет жарко. Ну а в следующем номере…

— Это невозможно, шеф! — воскликнул Луи.

Антон и раньше знал, что человека гораздо легче заставить совершить злодеяние, чем какое-нибудь благое, да просто нейтральное дело.

— И все-таки, — ласково, как некогда на него самого капитан Ланкастер, посмотрел Антон на трясущегося не то от страха, не то от несогласия Луи, — вы сделаете это.

— Я не могу, шеф, — как раненый, простонал Луи, и Антон чуть было искренне его не пожалел. — Это противоречит… демократии… всему! Я требую письменного распоряжения!

Антон взял ручку, лист бумаги: «Приказываю напечатать, что завтра будет жарко», размашисто расписался. Последний раз он расписывался накануне отправки на трудфро в получении браслета и суточных, которых, впрочем, так и не увидел.

— Благодарю, шеф, — озабоченно вытянул губы в трубочку Луи, — теперь необходимо, чтобы на ваше распоряжение наложил резолюцию глава администрации. Поскольку газета должна печататься немедленно, я полагаю, что этот номер можно оставить без изменений, ну а со следующего… После того, разумеется, как глава администрации даст добро, мы…

Антон догадался, что Луи трясся вовсе не от страха или несогласия — от смеха. Улыбаясь, он приблизился к Луи, уточнил: визировать ли Ланкастеру на этом листке или необходима бумага на бланке с гербом свободы и печатью? Как только Луи открыл рот, Антон одной рукой обхватил его за шею, другой выхватил пистолет.

— К окну! — крикнул редакционным людям, подмигнул широко распахнувшей глаза увядающей женщине, уткнул дуло Луи в висок. Жирный его подбородок, как тесто, трясся у Антона на локте. — У меня нет времени разговаривать с тобой, ублюдок! — дико заорал Антон, вдавил дуло в висок Луи. Вдруг и впрямь захотелось выстрелить, чтобы никогда больше его не видеть и не слышать. Луи понял это и затих. Тесто на локте у Антона похолодело. — Выполняй немедленно!

Дрожащей рукой Луи вычеркнул из «рассказа-были» описание гривы льва, «приветственно вставшей при виде главы администрации», вписал: «Погода на завтра. Будет жарко», проштампелевал все четыре полосы жирным фиолетовым штемпелем «В печать», поставил число и время, расписался.

— Где типография? Ты! — Антон обратился к женщине, так и не успевшей зажечь сигарету.

— Внизу, — голос ее звучал, как и ожидал Антон, словно она готовилась к смерти.

— Сколько времени печатается газета?

— Час, — ответила женщина, — мы обычно печатаем пять тысяч экземпляров.

— Отнеси в типографию, — велел Антон Луи, для острастки выстрелив в потолок.

Тот выбежал на лестницу, как бы унеся на животе дверь.

— Все свободны, — повернулся Антон к редакционным людям. — Вы останьтесь, — нашел взглядом женщину — сейчас, впрочем, она отнюдь не увядала. — Мне скучно одному, — притворил за вышедшими дверь.

Чем пристальнее Антон смотрел на женщину, тем больше она ему нравилась. Она как бы состояла из нематериального: тоски, неких смутных идей, разочарования, горечи, усталости, прочитанных и читаемых книг. Это приближало ее к Богу. Но при этом она была вполне земной: ела-пила, добывала одежду, устраивала быт, с кем-то спала, а главное, как и все смертные, стремилась выжить. Тут был излом, слабое место. Антон ощутил желание немедленно завалить ее на стол. В противоречивом соединении нематериального — духовного — и телесного открывалась очередная правда о человеке, и она, как и все предыдущие, оказывалась малоутешительной. Соединение нематериального и телесного предстало своего рода эластичной переносицей — местом, где Бог постоянно держал красное пятнышко лазерного прицела. Антон, быть может, безо всяких на то оснований, подумал, что женщина стоит к совершенству много ближе прочих, доселе виденных им людей. Еще Антон подумал, что, решись он завалить женщину на стол, вряд ли бы она оказала ему действенное сопротивление. Таким образом идея совершенства изначально заключала в себе бессилие и слабость, так как всякий мог в удобный момент над ней надругаться. Завалить, как пришло в голову Антону применительно к данным обстоятельствам, на стол. Распять, как пришло в голову другим применительно к другим обстоятельствам, на кресте. И уж совсем нелепая мысль посетила Антона, что сущность Бога — бесконечность, и нет разницы, вечно ли куда-то идти, каменно ли стоять на одном месте, — и в первом и во втором случае узнаешь о Боге одинаково мало. Впрочем, то было чисто умозрительное заключение, которое расслабляло волю, уводило в сторону от конкретных дел, которых Антону сегодня предстояло переделать немало.

— Поверьте, — сказал Антон женщине, — я знал многих, кому жилось гораздо хуже, чем вам. Вы — Бабострас Дон! Я смотрел на лица присутствующих. Только вы можете так прихотливо фантазировать!

— Я — Бабострас Дон лишь в той мере, в какой можно смириться с хлебом, который ешь, — возразила женщина. — Я устала проклинать себя за то, что не могу питаться, скажем, землей или воздухом.

— Проклинать себя за хлеб — все равно что проклинать себя за то, что родился на свет, — возразил Антон.

— Скорее, за то, что нет сил расстаться с жизнью на этом свете, — добавила женщина.

Пол под ногами загудел. Антон догадался: заработала печатная машина.

— Принесите мне номер, — попросил Антон. — Народ мечтает узнать, какая будет завтра погода.

Женщина вышла. Вернулась с газетой.

— Будет жарко, — задумчиво сказала она.

— Если этот… вздумает перепечатать газету без прогноза, я его расстреляю! — громко прокричал Антон, так как не сомневался — сальное волосатое ухо Луи расплющено о дверь. — Мне бы не хотелось звать вас Бабострасом Доном, — произнес тише. — У вас ведь есть другое имя?

— Познакомимся в процессе работы, — припомнила женщина Антону его же Антоновы слова. И совершенно неожиданно: — Знаете, как бы я поступила на месте Бабостраса Дона?

— Как?

— Я бы все завалила завтра снегом.

— Значит, завтра в бесконечно волнующий человечество вопрос будет внесена исчерпывающая ясность, — усмехнулся Антон. — Мне кажется, — посмотрел на женщину, — мы с вами еще встретимся сегодня.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Это предопределено.

— До встречи! — Антон пошел к двери, твердо зная, что ближайшие час-два — сколько потребуется! — посвятит поиску приличных штанов.

— Меня зовут Слеза, — сказала ему в спину женщина.

32

Из редакции Антон поехал к Конявичусу. В приемной у главнокомандующего толпились посетители, из-за двери кабинета, как с другого берега реки, доносились не то чтобы возбужденные голоса, а как бы эхо возбужденных голосов. Антон с трудом пробился в кабинет. Секретарша — Антону до сих пор не доводилось видеть женщин со столь могучей грудью — долго не подпускала его к двери.

Кабинет главнокомандующего размерами напоминал зал. Конявичус сидел за столом где-то вдали, словно в другом измерении. Вокруг стояли люди, как по команде повернувшиеся и недружественно уставившиеся на Антона.

Антон долго шел по зеленому ковру. За спиной у Конявичуса на стене под незакрытыми шторами висел подробнейший план провинции, рядом гордо торчало старинное трехцветное — желто-зелено-красное — знамя с кистями и большими, решительно ничего не сообщающими Антону, золотыми буквами L.T.S.R. Он обратил внимание, что у преданно обступивших сидящего за столом Конявичуса людей на рукавах такие же трёхцветные нашивки. Вероятно, это были литовцы.

— Лаба дэнэ! — свирепо гаркнул огромный, до боли похожий на покойного Колю негр с самой широкой нашивкой на рукаве.

Антон подумал, что на такой хамский окрик лучше всего ответить из пистолета, но тут собрались профессионалы, с ними бы этот номер не прошел.

Он молча подошел к столу. Литовцы нехотя расступились.

— Нбоку поздоровался с тобой по-литовски. Ты не ответил, Антонис… — укорил Конявичус. — Пора тебе браться за язык предков.

Нбоку строго покачал головой, как, мол, не стыдно Антонису, он, Нбоку, уже, можно сказать, говорит на языке предков, как на родном.

Конявичус был побрит, подстрижен, в свежей рубашке. Антон не мог разглядеть, какие на нем штаны, но был готов поклясться, что хорошие. На всех были хорошие штаны, один Антон ходил как нищий, хоть и являлся членом правительства!

— Бернатас, — объявил Антон, — у меня государственное дело, я хочу говорить наедине.

Дружелюбия в глазах литовцев от этих слов определенно не прибавилось.

— Друзья, — поднялся из-за стола Конявичус. На нем были не просто хорошие — великолепные! — штаны. — Оперативное совещание состоится, как условились, в пятнадцать ноль-ноль. Все свободны.

Литовцы нехотя покинули зал. Тотчас зашла, нет, медленно влетела, как большой воздушный шар, в свою очередь составленный из малых воздушных шаров, секретарша:

— Записалось тридцать девять человек. Сколько сегодня

примете?

— Десять, — вздохнул Конявичус, — больше не осилить. Но сейчас прошу никого не пускать.

— Хочешь выпить? — спросил Конявичус, когда секретарша с трудом протиснулась за дверь.

Антон не возражал.

Конявичус подвел его к резному шкафчику. В шкафчике бутылки стояли, как солдаты в сомкнутом строю.

— Что будешь?

— Коньяк, — сказал Антон.

Конявичус налил в тонкие чистые стаканы.

«А у меня, — подумал Антон, — ни штанов, ни коньяка. Как сказал этот… Гвидо? В твоем продовольственном сертификате коньяк не значится! Почему не значится?»

— Надоели посетители, — пожаловался Конявичус, — боюсь, придется поступить, как некогда Ланкастер.

— Как поступил Ланкастер? — Коньяк согрел душу, примирил с действительностью. Жизнь, в сущности, была лучше, чем могла оказаться. Антон не сомневался, что Ланкастер поступил плохо.

— Однажды взял да расстрелял всех столпившихся в приемной! С тех пор ни одного посетителя!

— Надо ли повторяться? — покачал головой Антон.

— Не надо, — согласился Конявичус — Я их повешу на площади!

В военном ведомстве царил кладбищенский юмор.

— Разрабатываю сразу две операции, — похвастал Конявичус. — Против мятежников в городе и против мятежников в сельской местности.

— Каких мятежников? — удивился Антон.

— Понятия не имею, — развел руками главнокомандующий. — Разведка доносит: есть мятежники. Наверное, пьянь, которая не знает, что состоялись выборы и, стало быть, всего, за что бились — добились.

— Отмени, — посоветовал Антон.

— Ну да, отмени, — усмехнулся Конявичус. — Личный состав год как не получает зарплату. Эти проклятые неплатежи подкосили военные статьи в бюджете. У меня снайперы сидят на сдельщине. Вынь да положь каждому по пятьдесят голов! Под ликвидацию мятежников, может, хоть что-то удастся выцарапать. Антонис, это замкнутый круг, не вырваться.

Антон подумал, что картины, представленные Ланкастером на заседании правительства, можно множить бесконечно.

— Сколько лет существует этот круг, Конь, — сказал он. — Сколько лет не вырваться. Почему круг не размыкается?

— Загадка, — согласился главнокомандующий. — Что не должно существовать — существует вечно. Я думал над этим, — отхлебнул из своего стакана, — и пришел к выводу, что наши атеисты не так уж и не правы. Если Бога нет, Антонис, — зеленые его глаза вдруг сделались выпуклыми и заблестели. Антон затосковал. Главнокомандующий переживал очередной приступ сумасшествия. — Стало быть, и дьявола, вечного Его антипода, тоже нет!

— А кто тогда есть? — растерялся Антон. — Дева Мария?

— Дева Мария? — Глаза Конявичуса наполнились слезами. — Женщин всегда обманывают, Антонис. Нет, есть третий, подменивший двух прежних! Ну, вроде как мы — старое правительство провинции!

— Откуда взялся третий? — Антон подумал, что в рассуждениях главнокомандующего присутствует определенная логика, как в общем-то она в той или иной степени присутствует в любой пришедшей человеку в голову мысли.

— Чтобы понять, откуда взялся третий, — глубокомысленно произнес Конявичус, — надо для начала уяснить, куда делся второй, то есть антипод.

— Куда же он делся?

— Полагаю, что после того, как первый отступился от людей, после того, как ему стало нечего делать на земле, второй был прощен, Он вернулся туда, откуда был некогда изгнан — в чертоги рая. Какое милое словосочетание — чертоги рая! — да, Антонис?

— Почему первому стало нечего делать на земле? — по инерции спросил Антон, хотя знал почему.

— А потому, что все уже сделано и построено! Если это столько лет не меняется, значит, это единственно возможное и правильное! Другой вопрос, Антонис, — хорошее или плохое это единственно возможное и правильное? Третий… — понизил голос главнокомандующий, — это не первый и не второй. Это… новый. Он… одинок и несчастен, Антонис, как каждый из нас! Он — воплощенное обобщение всех нас! Это объясняет все, снимает все вопросы! — Глаза Конявичуса полыхнули, почти что выскочили из орбит, но тут же погасли, сделались серыми и впалыми.

Приступ минул.

— Но тогда, — тихо произнес Антон, — у нас нет никаких шансов.

— И он — третий — знает это, сволочь! — подтвердил Конявичус.

Антон вспомнил, что пришел к главнокомандующему не столько за тем, чтобы искать истину, сколько за тем, чтобы узнать насчет штанов. Но переход — с небес к штанам — следовало осуществлять постепенно. Он протянул Конявичусу газету.

— Что это? — Главнокомандующий с отвращением взял ее за уголок, как змею за хвост.

— Газета под названием «Демократия», — сказал Антон. — Неужели раньше не читал?

— Никогда! — гордо признался Конявичус. — А сколько телевизоров расстрелял… — покачал головой, видимо искренне изумляясь количеству расстрелянных телевизоров.

— Смотри: завтра ожидается жара.

— Ну и что?:— спросил Конявичус.

— В следующем номере напишем, что необходимо вырваться из замкнутого круга, иначе погибнем, что все рушится, что…

— Кому это интересно, Антонис? — перебил главнокомандующий.

— Как кому? — растерялся Антон. — Всем. Это правда.

— Так ведь ее и так все знают, Антонис, — рассмеялся Конявичус. — Ты ломишься даже не в открытую дверь, а… там вообще нет ни дверей, ни стен — там пустой воздух, Антонис!

— В открытую? — усомнился Антон. — Зачем же ты расстреливал телевизоры?

— Это так, — согласился Конявичус, — но дело в том, что окончательной правды не существует точно так же, как Бога и Его антипода. Существует нечто третье, производное от утвердившегося наверху третьего, что не нуждается ни в определении, ни в осмыслении, поскольку изменено быть не может. А если и может, то лишь внутри себя, то есть путем внутреннего переживания, как меняется человек.

Антон знал, что Конявичус, когда не сумасшедший, то очень умный. Но не знал, что до такой степени умный. «Так мы никогда не доберемся до штанов», — загрустил Антон.

— В том, что ты говоришь, Конь, безусловно, есть резон, — вздохнул он. — Но нет ответа: зачем жить?

— Неужели ты до сих пор не понял, что жить незачем? — удивился главнокомандующий. — Живи как считаешь нужным. Все предопределено.

«Предопределено». Антон дважды за короткое время слышал это слово. Но не знал, как совместить обещающее «предопределено», услышанное от женщины по имени Слеза, с решительно ничего не обещающим «предопределено», услышанным от главнокомандующего.

— Мы конченые люди, Антонис, — подвел итог философскому спору Конявичус. — Что ты делаешь сегодня вечером?

— Конченые, — согласился Антон, — но лишь в том случае, если Бога нет и правды нет, а есть… это… третье. А ну как Бог и правда есть?

Конявичус не ответил.

Говорить вдруг стало не о чем. Возникло ощущение пустоты, какое возникает, когда тема исчерпана. Не сама по себе — исчерпанных тем не существует, — а между обменивающимися мнениями людьми. «Самое время перейти к штанам», — решил Антон.

— Бернатас, — сказал он, — где ты раздобыл такие замечательные штаны?

— Что в них замечательного? Штаны как штаны, — польщено похлопал себя по карманам главнокомандующий.

— Взгляни на мои, — сказал Антон, — и ты поймешь.

— Широковаты, — согласился Конявичус, подошел к столу, нажал кнопку.

Вошел адъютант.

— Шарунас, — обратился к нему Конявичус, — посмотри, в каких штанах ходит министр культуры. Литовская пословица гласит: каковы штаны, такова и культура. Беда, Шарунас, если у нас в провинции будет такая культура. Принеси ему штаны. Хотя бы вот такие, — показал на свои.

— Пусть он подаст заявление в отдел обеспечения членов правительства, — вовсе не бросился исполнять сломя голову поручение адъютант. — Неужели Гвидо не найдет для него штанов?

Антон понял, что в стране окончательно и бесповоротно победившей демократии вопрос штанов — далеко не простой вопрос. Он-то по наивности полагал, что штаны явятся к нему своим ходом.

Ланкастер после таких слов, скорее всего, застрелил бы адъютанта. Конявичус же пустился в подробные объяснения:

— Видишь ли, Шарунас, Антонис — литовец, к тому же мой друг. Это я обратил внимание на его штаны. У тебя десять минут, Шарунас.

Адъютант выбежал, бросив на Антона недобрый взгляд.

— Спасибо, Конь, — сказал Антон.

Конявичус, наконец, соизволил взять в руки газету.

— Может быть, завтра действительно будет жарко, — вздохнул он. — А ну как выпадет снег?

«Дался им этот снег!» — подумал Антон.

Дно исчерпанной темы скрылось под… снегом?

— Мы конченые люди, Бернатас, — тихо произнес он. — Я хочу найти правду, которой нет. Ты — народ, которого нет. Но при этом мы понимаем друг друга, разве не так, Бернатас? Я думаю, это главное.

— Ты хочешь сказать, — горько усмехнулся Конявичус, — что в мире нет ни правды, ни литовцев?

— Только надежда, Бернатас.

— Я видел в бинокль, как Ланкастер держал тебя на стене под лазерным прицелом, — сказал после паузы Конявичус. — Мне почему-то очень захотелось, чтобы ты остался в живых. Я рад, что получилось по-моему, Антонис.

Лопата беседы вновь заскребла по, казалось бы, занесенному снегом дну темы.

Тут истекли отпущенные главнокомандующим десять минут. Вошел адъютант со штанами. Антон быстро переоделся, отойдя за старинное трехцветное знамя с кистями и когда-то что-то обозначавшими буквами L.T.S.R. Старые штаны свернул, сунул под мышку. Адъютант посмотрел на него с отвращением. Антон понял, что ведет себя для министра культуры несолидно. Но утешился: рухнувший в зале на пол экс-министр культуры вел себя еще менее солидно.

— Я иду в библиотеку, Бернатас, — заметил Антон, — теперь это мое ведомство. Если найду что-нибудь про литовцев, дам тебе знать.

— Неужели тебя никогда не занимало, Антонис, к какому ты принадлежишь народу?

Антон подумал, что нет. Он был доволен, что не негр, не желтый, не «новый индеец» и не штыковой из питомника.

— Решай сам, Бернатас, — сказал Антон. — Я не возражаю быть литовцем.

— Куда подевались народы? — задал Конявичус странный вопрос. — Что надо было сделать с ними, чтобы они перестали осознавать себя?

Антон стоял у двери и молчал. И он и главнокомандующий знали ответ: надо было сделать их бесконечно несчастными. Тогда множество разноплеменных людей сливается в один народ,

— Народы — это мысли Бога, — сказал Конявичус. — Ты полагаешь, у Бога осталась одна-единственная неделимая мысль?

— Но мы попробуем разделить, верно, Конь? Нам нечего терять и приобретать, кроме… штанов? — спросил Антон.

— Так точно, — Конявичус разлил по стаканам остатки коньяка. — Разделим Бога и дьявола, правду и ложь, как этот коньяк.

— Но штаны оставим в целости и сохранности! — Штаны — наше все! — усмехнулся главнокомандующий.

Выпили. Антон пошел к двери, ощущая приятную шумящую легкость в голове. Но не мог избавиться от мысли, что было сказано больше, чем сказано, и от сомнений — правильно ли сказано?

33

…Его удивило, что такое важное учреждение, как библиотека, помещалось на самой окраине правительственного квартала в обшарпанном, разваливающемся здании, в подвале. Железо, которым была обита дверь, проржавело настолько, что дверь казалась одетой в рыжее, с грязными подтеками пальто. Тропинка к двери заросла травой и лопухами. «Непохоже, что сюда ломится самый читающий народ в мире», — подумал Антон.

Стучать пришлось долго. Дверь открыл не то пьяный, не то только что разбуженный, а скорее всего, пьяный и только что разбуженный красноглазый дед с рыже-ржавой, под стать двери, клочкастой бородой. Борода от продолжительного лежания на боку сместилась на одну сторону, отчего дед как будто стоял на ветродуе, хотя никакого ветродуя не было. Документ, который Антон сунул ему в скошенную бороду, не произвел на деда ни малейшего впечатления. Антон был готов поклясться, что дед не только не знает, что означает слово «культура», но вообще не умеет читать.

Отодвинув плечом моргающую ржавую рухлядь, Антон вошел в библиотеку.

Она представляла собой небольшую комнату с двумя зарешеченными окнами. Посередине стоял стол, на котором топорщилась тощая подшивка «Демократии». У стены — шкаф, дедова продавленная лежанка. Под окнами — три жестяных чана. Идущий от них дух не оставлял сомнений: дед выстаивал в чанах бражку. Была, впрочем, еще одна, ведущая, как догадался Антон, непосредственно в книгохранилище, дверь — под сложнейшим электронным замком, — но до того пыльная, что подходить к ней не хотелось. Антон подумал: в чем-чем, а в стремлении проникнуть куда не положено деда упрекнуть нельзя.

— Так-то, гад, несешь службу? — Антон сшиб крышку с ближайшего чана. В нос ударил запах, непереносимый после благородного коньяка. «Как старик сказал? В твоем продовольственном аттестате коньяк не значится!» У Антона потемнело в глазах от ярости. — Где книги, газеты, старый хрыч? — Определенно ему все больше и больше нравилось быть начальником.

— Какеи такеи книги-газеты? — вылупил бесстыжие глаза дед, сунулся к шкафу, вытащил вплавленное в пластик старинное «Положение о печатной продукции», напечатанное с черточками, закорючками между словами — давным-давно отмененными знаками препинания.

«Цензура печатной продукции не допускается, — прочитал Антон первый параграф. — Виновные в нарушении свободы печати привлекаются к суду». Во втором параграфе «Положения» утверждалось, что «Ограничение доступа к печатной продукции является нарушением Конституции».

— Ну! — крикнул Антон.

— Что «ну»? — Дед ткнул кривым пальцем в нижние, набранные мельчайшим, почти неразличимым шрифтом строчки. Там говорилось, что обязательными к хранению считаются лишь три последние по времени номера любой периодической печатной продукции. Остальные, по мере поступления очередных, рекомендовалось уничтожать «посредством сжигания» для поддержания в стране «стабильной экологической обстановки», а также в соответствии с указом о мусоре. — Тут скоко? — быстренько сбегал к столу и обратно дед. — Три и есть три! Я службу блюду! Как принесут новенький — сразу один в печку. Чтобы, значит, это, посредством сжигания… А книг у нас в провинции сто лет как не издают.

В две тысячи сто четырнадцатом напечатали «Настольный календарь демократа», и как отрезало. Бражкой угостишься, начальник?

— Сам пей! — надменно отказался Антон. А давно ли хлопотал над одуванчиковой брагой в еще более позорном чане?

— Зря кобенишься, начальник, бражка первый сорт! — Дед выхватил из-под лежанки черпак, лихо зачерпнул из чана, причем так, что в черпак не попало ни миллиметра пены, сильно отпил, каркнул, как птица, вытаращился на Антона. На скошенной бороде повисли как будто тоже уносимые отсутствующим ветродуем мутные капли.

— Больно ты храбрый, дед, — заметил Антон. — Неужто жизнь не дорога?

— Да как сказать, начальник. — Глаза у ржавого деда прояснились. Похоже, он был рад представившемуся случаю поговорить. — Бражку, самогон, оно, конечно, пить приятно. Жаль перестать. С другой стороны, чего жалеть-держаться за жизнь, когда вся она — три газетки, одна в печку? Ну а злым людям мою жизнь за три газетки, одна в печку скучно отымать. Так вот и живу, не тужу. Сам не знаю зачем, — добавил дед с совершенно искренней грустью,

— Три газетки, — усмехнулся Антон. — У скольких просто так отнимают.

— Отнимают, — кивнул дед, — еще как отнимают. Да только я-то при государственной службе да за запертой дверью. Мое дело маленькое. На тот свет не тороплюсь.

Антон прикинул: из трех огромных чанов должно было получиться никак не менее ста пятидесяти литров самогона. Деду за год не выпить. Он торговал самогоном. По всей видимости, дед не скучал. И вообще, хотел казаться проще, чем есть.

— Самогонный аппарат там? — показал Антон на пыльную дверь. — Гонишь по электронной схеме?

— Аппарат под крыльцом, чтобы, значит, это… в комнате была стабильная экологическая обстановка, — вздохнул дед. — Там пункт.

— Какой пункт?

— Пункт допуска в основное хранилище, — наверное, от скуки дед заговорил правильно, грамотно.

— Что еще за пункт, если, — уткнулся в пластиковое «Положение» Антон, — «Ограничение доступа к печатной продукции является нарушением Конституции»?

— «В целях борьбы с магрибским (коммунистическим, тоталитарным) терроризмом, — немедленно зачитал дед другой параграф из как бы на глазах увеличивающегося в размерах пластикового «Положения», — а также во имя сохранения народного достояния правительствам провинций обеспечить надежное хранение печатной продукции в специальных хранилищах (см. указ о хранилищах), недопущение в хранилища подозрительных личностей без специального разрешения, в соответствии с требованиями указа о подозрительных личностях».

— А ты мне про какие-то три газетки, одна в печку, — сказал Антон. — Не потому ты зажился на этом свете, дед, не потому… Сколько годочков жрешь тут самогон?

— Да уж, почитай, годочков с полета, — с достоинством ответил дед. Лицо его сделалось угрюмым и замкнутым.

— Судьба отдельного подчиненного, — продолжил Антон, — в данном случае тебя, дед, меня мало интересует. Живи как хочешь. Меня интересует другое. Я хочу попасть в хранилище.

— Не моего ума дело, — с вежливым сожалением ответил дед. — Мое дело — подшивочка. К хранилищу касательства не имею.

— Врешь, дед! — Антон рукавом смахнул пыль с электронного замка. Открылись клавиши, кнопки с цифрами. Панель замка была из черного матового металла. Точно из такого же металла были дозиметрические столбы, свалить которые было невозможно танками. Антон не сомневался: несокрушимый металл делали далеко, очень далеко отсюда.

— Когда поставили замок? — спросил Антон. — Или тоже, скажешь, не твое дело?

— Пятьдесят лет назад точно был, — медленно выбирая и обдумывая каждое слово, произнес дед. — Предшественник мой — покойник — говорил, что был и сто лет назад. Кто поставил — не знаю. Предшественник тоже не знал. Но поставили давненько.

— А кто был предшественник? — с подозрением посмотрел на деда Антон.

— Кто-кто, — пробормотал дед. — Тебе-то что? Батька мой, вот кто!

— Да у вас тут трудовая династия! — Антон понял, что почему-то понравился деду. Иначе тот бы не сказал. За сто лет трудовая Династия самогонщиков должна была победить любой замок, открыть любую дверь. — Никто, значит, туда не совался? — Антон знал, что это не так. Совались хотя бы Зола и неведомый Монтгомери. Но ему хотелось проверить деда. Если дед соврет, значит, он в нем обманулся, дед — обычный представитель единого народа, такой, как все. «Неужели, пятьдесят лет спокойной, сосредоточенной жизни… ничто? — огорченно подумал он. — Если так — у человечества нет шансов!» Судьба человечества, таким образом, оказалась в прямой зависимости от того, удалось ли трудовой династии алкашей разгадать секрет электронного замка.

— Врать не буду, совались, — дед снова отхлебнул бражки, но сделался не пьянее, а трезвее. — Но мое-то дело опять какое? Кликнуть оператора и покинуть помещение.

— Оператора? — удивился Антон.

— Там за дверью такой компьютерище, — объяснил дед, — простой человек умрет, не разберется. Опять же коды, шифры… Без оператора никак.

— Ну так зови, зови оператора! — начал терять терпение Антон.

— Дело нехитрое, — насупившись, дед надавил клавишу на замке. На клавише тотчас вспыхнуло слово «Call». — Есть ли нынче оператор? — усомнился дед.

— Куда же он делся?

— Так ведь неделю стреляли! Сколько народу полегло. Оператор, он хоть и государственный служащий, да бандиты и стрелки разве будут разбирать? Школьников бьют как мух! — огорченно махнул рукой дед.

— Ты не знаешь, кто оператор?

— Нового не знаю. Последнего семь лет назад вызывал. Того знал, только он уже тогда еле ноги таскал — кровью плевался. Точно помер.

— Значит, сам не знаешь, кого вызываешь? — с опаской посмотрел Антон на светящуюся клавишу.

— Ты, начальник, вызываешь, не я! — ухмыльнулся дед. — Кого Бог пришлет. Нажали здесь кнопочку — у оператора на браслете пищит, на пульте пищит.

— Где? На каком пульте?

— На каком, на каком, — передразнил дед, — у тех, кто назначает оператора! Дело-то государственное!

— А кто назначает оператора?

— Кто вот тебя министром культуры поставил, если таких вещей не знаешь! — Дед в сердцах снова скользнул черпаком в чан, зачерпнул без пены, как будто не было в чане пены, а между тем пена еще как была. — Служба безопасности ставит операторов, кто еще!

«Служба безопасности обеспечивает безопасность государства от внешних и внутренних врагов (магрибские террористы, коммунисты, тоталитаристы, религиозные фанатики, полтергейст, аномальные явления, НЛО и т. д.), защиту жизни и достоинства граждан, — вспомнил Антон заученную в школе белиберду. — Вмешательство службы безопасности в личную жизнь граждан, ограничение свобод и демократических прав граждан карается законом».

Значит, сейчас где-то на тайном пульте в службе безопасности — где, кстати, она помещается? — вспыхнула кнопка вызова оператора. Это не понравилось Антону. Не то чтобы он испугался, но было неприятно, что кто-то, помимо его желания, как бы изначально в курсе его намерений. Если верить Золе, а у Антона не было никаких оснований ей не верить, попасть в основное хранилище можно было только по разрешению из центра. Антон хотел всего лишь посмотреть что и как, но сразу напоролся на службу безопасности.

— Да осталась ли еще в стране служба безопасности, дед? — спросил Антон.

Дед странно посмотрел на Антона, пожал плечами. Мол, как хочешь, так и думай, начальник.

До сего времени Бог хранил Антона от встреч со службой безопасности. Антон, честно говоря, мало думал, как она «обеспечивает безопасность государства», потому что ему, как и большинству граждан страны, ежедневно, ежечасно самому приходилось обеспечивать собственную безопасность.

…Когда убивали портных, громили ателье и химчистки, в школе, как из воздуха, материализовался маленький быстроговорящий человечек без возраста, с незапоминающейся внешностью, якобы пятилетней давности выпускник. Он истошно завопил, что в таком-то доме прямо сейчас двух учениц из младших классов портные прошивают насквозь огромными иглами. Портные и прежде ловили школьников, прошивали их иглами, выкалывали глаза, протыкали уши и еще кое-какие места булавками, только вот разоблачили их недавно. Бросились в указанный дом, перебили всех, однако портные, как объяснил тот же человечек, ушли подземной магистралью. Оказывается, они прострочили на манер внутренних швов землю под городом, уйти для них плевое дело.

Антон забыл про быстроговорящего, но каждый раз, когда в городе начинались беспорядки, в школе неизменно появлялся человек, которому странным образом было доподлинно известно — куда именно идти и кого именно убивать. Очевидным, впрочем, это становилось уже после, когда хотелось спрятаться и про все забыть.

Антон поделился сомнениями с Бруно. «Ты что, с ветки слез? — удивился Бруно. — Это ребята из службы безопасности. Кто тебе позволит убивать по собственному желанию? Чего захотел!» Были вещи, которые Бруно, с огромным трудом выучившийся читать, но так и не выучившийся писать, понимал лучше Антона.

Иногда вдруг кто-то неожиданно исчезал, якобы уезжал, а куда уезжал, когда нет ни поездов, ни бензина? Кого-то находили убитым средь бела дня в месте, где обычно средь бела дня не убивали скажем, на ступеньках костела перед началом мессы. Служба безопасности казалась Антону невидимой ротановой пастью, произвольно выхватывающей из толпы человека и пожирающей его с костями и потрохами. Жизнь как бы шла своим чередом. Ротановая пасть то надолго скрывалась в гнилой воде, то выползала на сушу. Впрочем, особенного страха перед ротановой пастью Антон, да и — насколько он мог судить — окружающие не испытывали. Слишком много охотников убивать было в обыденной жизни. Любой гражданин страны, независимо от пола, возраста и общественного положения, мог убить другого гражданина, равно как и сам быть убитым другим гражданином. Смертью приходилось дышать, воздухом, поэтому бояться смерти было нечего. Ротановая пасть мельчала, терялась в океане смерти, как иголка в стоге сена. Боялись не смерти, но жизни.

— Плевать я хотел на службу безопасности! — сказал дед Антон.

— Воля твоя, начальник, — вздохнул дед, — да только без нее туда, — кивнул на дверь, — не попадешь.

…Антон вспомнил, как однажды сидел с Еленой под деревом среди развалин. В небе над ними послышался шум вертолета. Антон хотел спрятаться, но Елена махнула рукой: «Брось. Думаешь, они не знают, что мы здесь? Знают, просто им пока дела нет». — «Откуда же знают? — удивился Антон. — Местность считается зараженной, это первый вертолет за месяц». — «Когда-то я написала на эту тему статью, — задумчиво проводила взглядом вертолет Елена. — Казалось бы, нет ничего более отзывчивого, плодоносящего, нежели земля. Одно брошенное зерно она превращает в двадцать. Однако земля лежит в небрежении и запустении, чего никак не скажешь про службу безопасности. Все в стране разрушено до основания, идет хаотичная война молекул. Функционирует только служба безопасности. Почему она одна-единственная сохраняет эффективность в условиях перманентного распада? Перманентный распад есть невольное следствие ее эффективности? Или ее функции заключаются в управлении и координации процессами перманентного распада? Но тогда в чьих интересах? Кто заказывает музыку? — посмотрела на Антона, перебиравшего разложенные на дерюге семена. К семенам салата и дикой моркови так и липли семена отвратительного африканского репейника, портили заказанную музыку. — Университетский партком провел экспертизу моей статьи, — вздохнула Елена, — они пришли к выводу, что статья не представляет научной ценности, что это всего лишь одна из бесчисленных вариаций в рамках в корне ошибочной теории заговора…» Антон спросил у нее, что такое партком. Елена ответила, что партком — это место, где знают истину в конечной инстанции. Но ведь истину в конечной инстанции знает только Бог, возразил Антон.

Тогда рассуждения Елены показались Антону необязательными и неуместными. Какая служба безопасности, когда на километры вокруг ни души? Где она, на небе?

— Когда придет оператор? — спросил Антон у деда.

— Подожди, недолго осталось, — успокоил дед. — Придет, коли жив.

Антон сам не заметил, как принял из хитрых дедовых рук полнющий черпак, осушил его единым духом. Бражка показалась прохладной, освежающей и совсем не хмельной. Но это впечатление было обманчивым. Антон подумал: если хочешь чего-то добиться в жизни, вернее, чего-то выбить из жизни, нельзя начинать день со стакана коньяка и черпака бражки. В железную дверь постучали. Антон пнул ногой черпак. Тот, как — действительно ли существующий? — сухопутный ротан, упрыгал на хвосте под лежанку. Впервые в жизни Антону предстояло увидеть сотрудника службы безопасности, про которого он знал наверняка, что это сотрудник службы безопасности. У него двоилось в глазах… «Малый из СБ подумает, что я алкаш», — расстроился Антон.

— Имеет пропуск, — прилепился к смотровому глазку в двери дед. — Пустить? Ишь ты… — изобразил пальцами что-то игривое, как бы быстро и легко перебирающее ножками.

Антон громко икнул:

— Ты из чего брагу… гад?

— С табачным листочком, чтобы, значит, стопку принял и весь день пьяный! — хохотнул дед, не отрываясь от смотрового глазка.

— Пу-сти! — в два присеста с перерывом на икоту прохрипел Антон.

Дед распахнул дверь.

В библиотеку вошла Слеза.

— Я говорила, что наша встреча предопределена, — спокойно произнесла она, — только не думала, что это случится так быстро. Хотите попасть в основное хранилище? Будьте добры ваш документ.

Антон протянул.

Слеза, сверяясь с цифрами на документе, набрала комбинацию на замке. Замок запищал, на дисплее высветился жирный минус-отказ.

— Вход запрещен, — сказала Слеза.

— По-чему? — икнул Антон, незаметно подкрадываясь к деду, который так же незаметно от него ускользал. — Кто же настаивает брагу на табачном листе? — свистяще прошептал Антон.

— Пятьдесят лет настаиваю, все хвалят, ты один пожаловался, — так же свистяще прошептал в ответ дед.

Пальцы Слезы забегали по кнопкам и клавишам. Антон вперился в двоящийся дисплей, но ничего не сумел разобрать в мигающем хаосе цифр и букв. Понял только, что вход «Verboten», то есть запрещен.

— Ваше назначение не утверждено центром, — объяснила Слеза, — поэтому персональный цифровой код на допуске пока недействителен. Как только назначение утвердят, информация по модему-ноль будет передана на компьютер. Вы сможете проходить в хранилище по своему документу.

— Значит, ты… — Антон наконец перестал икать, — работаешь в службе безопасности? Как же тебе… не стыдно? — Вероятно, это были не те слова, которые начальник должен был говорить подчиненной, к тому же дед путался под ногами, тряс бородой, слушал во все уши, ходил молодцом, стараясь произвести впечатление на Слезу, но Антону было мало дела.

— Стыдно? Мне стыдно? А чего ты хотел? — тоже перешла на «ты» Слеза. — Чтобы я в свои тридцать шесть была старухой и инвалидом? Чтобы гнула спину на поле, корячилась на металлическом заводе, пухла с голоду в бидон-виле? Для меня места в банке не нашлось!

Антон подумал, что все слова имеют порядковые номера. За словом «женщина» неизменно и неотвратимо следует слово «разочарование». У него возникло ощущение, что он в очередной раз набрал кодовую комбинацию на невидимом компьютере и ему в очередной раз вышел жирный минус «Verboten». Конечно же, он не имел ни малейшего права корить Слезу, которой не нашлось места в банке, зато нашлось в службе безопасности и в газете под названием «Демократия».

— Просто у тебя слишком много талантов для одного человека, — сказал он. — В банке тебе было бы тесно.

— Я техник, обслуживающий электронные системы связи, — уточнила Слеза. — В провинциях нет высококлассных специалистов этого профиля. Я приехала из столицы, работаю здесь по контракту. Кто-то должен делать эту работу?

— А заодно сочинять для газеты «рассказы-были» за подписью Бабострас Дон, — добавил Антон.

— Электроника, она… над людьми и вне людей, — пожала плечами Слеза, — в ней нет добра и зла. Это всего лишь очень тонкая технология.

— Ну да, нечто третье, я знаю, — сказал Антон. — Завтра будет жарко, ведь так? Пусти меня туда! — показал на дверь.

— Завтра пойдет снег, — возразила Слеза, — это предопределено.

Дед вертел башкой, стремясь понять, о чем они, и злился, что не понимает. Антон теперь не сомневался: дед тоже работает в службе безопасности. Дед махнул рукой, вытащил из-под лежанки черпак, зачерпнул табачной бражки, выпил залпом. «Или не работает?» — засомневался Антон.

Запястье под спецбраслетом вдруг пронзил чувствительный разряд. Антон затряс рукой. Ему пришло в голову, что так можно убить. Ну его к дьяволу, этот спецбраслет, подумал он. На браслете мигал красный огонек.

— Срочный вызов к главе администрации, — объяснила Слеза. — Надо ехать немедленно.

34

В белом доме Антон был через пятнадцать минут. Все это время огонек на браслете горел, электрические разряды периодически покалывали запястье. По мере приближения к резиденции главы администрации они становились слабее. Как только водитель остановил машину и Антон побежал по широким ступенькам вверх к колоннам, они вовсе прекратились, погас и огонек.

Антон предъявил в холле документы охраннику, тот пропустил, зверски лязгнув окованными каблуками. Но лишь Антон пересек ковровое пространство холла, поднялся по внутренней лестнице, свернул в коридор, ведущий в зал заседаний, в спину ему пристроился другой охранник — как бы выстиранный до полиэтиленовой прозрачности альбинос с красными пуговицами глаз на наглом лице и с белоснежной в голубых венах рукой на расстегнутой кобуре.

Третий охранник мгновенно, но тщательно обыскал Антона при входе в зал. Антон знал, что туда с оружием нельзя, оставил пистолет в машине. Он был готов поклясться, что толстого круглого Гвидо в переливающемся перламутровом костюме, вкатившегося как огромная жемчужина в зал секундой ранее, охранник вообще не обыскивал! «Если они меня сегодня не убьют, — подумал Антон, — заявлю протест уполномоченному по правам человека!»

Жизнь, как помойная яма радиоактивным мусором, наполнялась, привычным — смертельно опасным — содержанием. Антон подумал, что жизнь везде одинакова.

В зале за длинным столом расположились члены правительства с блокнотами и «Notebook'aм». Ланкастер сидел во главе стола. Загорелый, светловолосый, с лучащимися непонятным весельем глазами, в бело-синем полосатом свитере, капитан как будто только что прилетел с другой планеты, а может, приплыл из Антарктиды, получив поощрение в… парткоме. Если, конечно, это входило в его потребности. В провинции «Низменность-VI, Pannonia», входящей, в свою очередь, в другую — более крупную — провинцию «Урал-Дунай 4», люди не смели так одеваться, выглядеть такими веселыми и здоровыми. Но, оказывается, смели. Антон вспомнил, что точно так же лучились радостью глаза капитана Ланкастера, когда он гонял по его переносице красное лазерное пятнышко, когда стрелял из винтовки в интеллектуалов-спецназовцев, не сумевших, на свою беду, добить Антона в вертолете.

Место Антона за столом оказалось между Гвидо и Николаем. Оба с отвращением отвернулись, словно не знали, кто он такой. Конявичус расположился по правую руку от Ланкастера. Он что-то деятельно писал, отрываясь от изучения других бумаг. Антон поймал встревоженный взгляд бывшего своего стрелка-радиста, а ныне уполномоченного по правам человека — Золы. Кроме известных Антону лиц, присутствовали и неизвестные, видимо, предполагалось расширенное заседание правительства. Напротив Антона устроился экс-министр культуры. У него было распухшее и капризное, как у только что переставшего рыдать ребенка, лицо. Если бы, конечно, не длинные седые патлы, свисающие на воротник. Экс-министр смотрел на Антона с изумлением и ненавистью. «Что ему до меня? Что он здесь делает?» — удивился Антон.

— Ну-с, приступим, — обвел глазами членов правительства и приглашенных капитан Ланкастер.

Присутствующие подтянулись, пододвинулись поближе к столу. Лица сделались значительными, взгляды сосредоточенными. Антона восхитило, как ловко, а главное, естественно это у них получилось — у вора Гвидо, старого бандита Николая, обезумевшего пьяницы и наркомана экс-министра культуры, проститутки и душительницы Золы, у остальных, кого Антон не имел чести знать.

— Ничего утешительного сообщить не могу, — объявил Ланкастер. — Центризбирком пока не утвердил результаты выборов. Соответственно до окончательного решения Центризбиркома все бюджетные и кредитные линии провинции, авизо и платежные поручения «Богад-банка» заморожены. Правительство провинции на данный момент не может считать себя вполне легитимным. Я связывался по ВЧ с комитетом по делам провинций. Их интересуют наши виды на урожай, а также, сумеет ли новое правительство удержать темпы роста спада производства на прошлогоднем уровне. Я был вынужден гарантировать оплату централизованных продовольственных поставок из наших внутренних резервов, обещать не просто удержание темпов роста спада на прошлогоднем уровне, но трехпроцентный рост производства! Короче говоря, чтобы нас утвердили, мы должны до конца месяца перечислить на расчетный счет Центризбиркома триллион форинтов! Они требовали полтора, но мне удалось сбавить. Ситуация критическая. Где взять деньги? Прошу высказываться.

Первым слово взял экс-министр культуры, назначенный, как выяснилось, вице-премьером без портфеля по чрезвычайным ситуациям. Антон шепотом поинтересовался у Золы, что такое — вице-премьер без портфеля, тем более что экс-министр культуры как бы в насмешку заявился на заседание правительства с огромным, неизвестно чем набитым портфелем, который вызывающе поставил возле своего стула. Зола ответила, что вице-премьер без портфеля — это примерно то же самое, что птица без крыльев, зверь без зубов, человек без… То есть ничто. «Ничто, которое ничтожит», — странно уточнила Зола.

Вице-премьер без портфеля — или все-таки с портфелем? — между тем заявил, что работа правительства может быть успешной лишь в том случае, если между всеми без исключения членами правительства устанавливаются дружеские, доверительные отношения. Тогда можно собрать и один, и два, и три, и четыре триллиона форинтов.

— Культура и чрезвычайные ситуации, — продолжил он, — это… — сделал паузу, — позвольте мне употребить старинное словосочетание, близнецы-братья. Но как повел себя новый министр культуры? Он даже не пожелал встретиться со мной, своим коллегой, чтобы обсудить животрепещущие вопросы, наконец, принять громадье дел! Двое суток не смыкая глаз я просидел у себя в кабинете возле телефона, ожидая звонка, но он не соизволил позвонить! До тех пор пока на ответственные посты будут назначаться подобные люди, — торжествующе под одобрительный гул присутствующих закончил вице-премьер без портфеля, — нам нечего надеяться на успех! — после чего поднял с пола портфель, зачем-то водрузил его на стол.

— Хочу внести небольшое, но существенное уточнение, — поднялась Зола. — Все это время я сама пыталась связаться с уважаемым вице-премьером, чтобы обсудить известные мне вопиющие факты нарушений прав человека. Я покинула его приемную, — посмотрела на часы, — пятнадцать с половиной минут назад. Готова поклясться на священной книге нашего государства: последние двое суток уважаемый вице-премьер на своем рабочем месте не появлялся.

— Как временно исполняющий обязанности министра внутренних дел, — оторвался от изучения бумаг и писанины Конявичус, — считаю необходимым уведомить уважаемых членов правительства о том, что вице-премьер все это время находился в следственном изоляторе управления внутренних дел провинции, куда был доставлен вследствие задержания при попытке совершить обмен старинного фарфорового столового блюда с изображением семи трубящих ангелов, предположительно незаконно изъятого из музея, на сильнодействующие наркотики с гражданкой Петреску, работающей в главном аптечном управлении при правительстве провинции. Чистосердечное признание Петреску приобщено к делу. Блюдо с изображением семи трубящих ангелов находится на экспертизе у искусствоведов.

Антон полагал, что после этого с темой его недружелюбия и недоверительности будет покончено, но ошибся. Сообщения Золы и Конявичуса были встречены гробовым молчанием.

— Больной человек отдает все силы работе! — поднялся Гвидо. — Как не стыдно… Вместо того чтобы пожалеть… Восхититься его мужеством! Что такое блюдо в сравнении… со светлой душой народного избранника! Не о том говорим, господа! Молодой министр культуры, — продолжил Гвидо совершенно другим голосом, — не только впал в непомерную гордыню, но начал свою так называемую деятельность на вверенном ему посту с прямого вредительства! Прошу ознакомиться, господа! — выхватил из кармана мятый экземпляр газеты «Демократия», с треском расправил на столе, пустил по кругу.

Прогноз погоды был подчеркнут жирной красной линией.

— Неслыханно! — взвизгнул вице-премьер без портфеля. Должно быть, постнаркотическая ломка сделалась совершенно нестерпимой. Трясущиеся его руки так и тянулись к портфелю, в котором, как догадался Антон, находилось все необходимое для жизнеобеспечения вице-премьера.

— Почему не согласовано с правительством?

— Как он посмел?

— Завтра пойдет снег!

— Куда смотрит уполномоченный по правам человека? Ведь если завтра пойдет снег, права человека, поверившего в прогноз, будут грубейшим образом нарушены!

— Позволь подвести итоги, капитан, — небрежно передал газету Ланкастеру костистый, с лицом в шрамах Николай.

— Конечно, Николай, — дружелюбно кивнул капитан, — только ты забыл про одну существенную мелочь: итоги здесь подвожу я!

— Вредительство, — словно не расслышал его Николай, — слишком мягкое определение для поступка этого… — не смог заставить себя выговорить имя Антона. — Это обдуманная и тщательно спланированная акция убежденного врага провинции. Что значит объявить на всю провинцию о хорошей погоде? Дать дополнительный день фермерам для укрытия урожая. Дать день новой, наверняка уже сколотившейся, — косо посмотрел на Конявичуса, — банде на рытье окопов, возведение заграждений, дабы отрезать город от укрепсельхозрайонов. Наконец, это может быть сигналом преступным элементам, занявшим оборону в домах на окраинах, что правительство начинает завтра операцию по ликвидации вооруженных бандформирований. Мы помним, помним историю… — как штыком, вонзился в Антона немигающим взглядом Николай. — Над всей «Низменностью-VI, Pannonia» безоблачное небо?! Это может быть зашифрованным посланием! Такого в нашем правительстве еще не было. Вот почему я от имени и по поручению…

— Посмотри на небо, Николай, — кротко возразил капитан. — Неужели хорошая погода тебя не радует?

— Радует, — усмехнулся, показав зубы, как укусил эту самую хорошую погоду, Николай. — Я требую смертной казни для изменника и предателя! Если отказываешься прислушаться к мнению большинства, капитан, прошу немедленно поставить вопрос на голосование. Мы живем в свободной демократической стране с рыночной экономикой! Никто не вправе попирать записанные на скрижалях истории священные права личности! Почему безмолвствует уполномоченный по правам человека? Где Верховный суд? Я закончил. — Длинное рубленое лицо Николая покраснело от гнева. Только шрамы оставались белыми, отчего лицо как бы оказалось в тесной авоське.

— Твое предложение нельзя назвать конструктивным, Николай, — с грустью произнес Ланкастер. — Впрочем, я согласен вернуться к этому вопросу, но только после того, как мы определимся в главном: где взять триллион форинтов?

— Казнить немедленно, — пробормотал Николай. — Сорок лет в правительстве, каждый год такая хреновина, выпутаемся. С меня сто лимонов налом… Хоть сейчас. А его… казнить!

Вице-премьер без портфеля, застонав, раскрыл портфель, нырнул в него носом. Вынырнул с белым носом в кокаине, как в муке. После чего перевернул портфель в воздухе над столом. Из портфеля на стол посыпались припорошенные пачки купюр в фирменной упаковке «Богад-банка».

— Десять лимонов, — прохрипел, теряя сознание, вице-премьер без портфеля. — Моя доля в уставном капитале. Отдай его нам, капитан, — вытянул в сторону Антона скрюченные пальцы, — и делай… — счастливо улыбнулся, — что хочешь… — добавил шепотом, — и пусть будет… — начал медленно сползать со стула, — что будет…

— Триллион! — повторил Ланкастер. — До конца месяца. Минус сто десять лимонов. Я жду.

Пауза затянулась.

В тревожной тишине вдруг отчетливо послышался стук подкованных солдатских ботинок по коридору. У двери в зал стук стих. Раздался звук, который с чем-то спутать было невозможно — звук снимаемых с предохранителя затворов. Следующим по очередности мог стать поющий звук летящих пуль.

— Капитан Ланкастер — не один из величайших, а самый величайший герой современности абсолютно прав: нам нужны не казни, а новые идеи! Слава генералиссимусу Ланкастеру!

— Необходимо коренным образом пересмотреть внешнюю и внутреннюю политику правительства!

— Пора, господа, давно пора работать по-новому!

— Да здравствует главнокомандующий, господин Конявичус!

Легкие, суетливые, как листья на ветру, голоса придавил тяжелый, как камень, голос Николая:

— Не дело, капитан, — рублено произнес он, — отворачиваться от старых верных друзей. Пусть даже они не в состоянии в одночасье собрать для тебя триллион форинтов. Новые люди силой заставили тебя поделиться властью. Но это не означает, что они вечно будут сильны, капитан! Не плюй в колодец, капитан! Не забывай, кто сделал тебя!

— Я весьма ценю твой бесценный опыт многолетней работы в правительстве, Николай, — тихо произнес Ланкастер, — и очень уважаю старых верных друзей. Но вы заблуждаетесь, если полагаете, что я… Не ты меня сделал, Николай! — рявкнул Ланкастер так, что седые патлы отключившегося вице-премьера без портфеля встали дыбом. — Меня сделал пьяный неизвестный солдат, а девчонка-мать сдала завернутого в полиэтиленовый мешок из-под химудобрений в приют в Ботсване, который четырежды горел и трижды тонул в наводнении, пока меня не выпихнули из него в школу. Счастливый случай, а не вы, старые верные друзья, позволил мне выжить в школе, в солдатах, в училище, в сержантах и, наконец, в офицерах. Мои родители — свобода и демократия, Николай, кроме них, у меня ничего нет, я буду защищать их до последней капли крови — от врагов, от старых верных друзей, от тебя, Николай, от Господа Бога, если он пойдет против свободы и демократии! Управлять провинцией по-старому, ничего не меняя, не получится, Николай! Мы должны сделать так, чтобы триллионы рождались сами! Ты полагаешь, Николай, что на твой век достанет старой жизни. Но y меня, Николай, достанет сил сломать хребет всем, в том числе и тебе, Николай, кто попытается мне мешать. И ты это знаешь, Николай! Все время, пока Ланкастер говорил, незнакомое слово вертелось в голове Антона, как вертолет в пустом небе. Но вот капитан смолк, и слово, как вертолет, приземлилось. Антон смог рассмотреть его внимательно. Он не знал, существует ли такое слово в едином языке или на диалектах. Слово было наукообразным, чем-то напоминало слова «культура» и «демократия» и вместе с тем было в высшей степени земным, как входящее в больную плоть гибкое хирургическое врачующее лезвие. «Реинсталляция» — вот что это было за слово. Оно означало возвращение к здоровым основам жизни и одновременно дозированное внедрение этих основ в нынешнюю — больную — жизнь. Слово вмещало в себя гораздо больше, чем мог объяснить Антон.

— Реинсталляция, — Антон сам не заметил, как произнес его вслух.

Члены правительства с недоумением, но большинство с ненавистью уставились на него — покойника, в очередной раз ускользающего на каникулы.

— Реинсталляция, — твердо повторил Антон. — Возвращение к первоосновам свободы, демократии и рынка. Очищение священных понятий от наносной скверны времени и человеческого несовершенства.

— Это как-то связано с прогнозом погоды? — уточнил Ланкастер.

— Нет, только что пришло мне в голову.

— Здешняя радиация до того обострила умственные способности членов правительства, что ты можешь не тратить время на объяснения общего порядка. Суть нам ясна. Что ты предлагаешь конкретно?

— Амнистию всем, кто до сих пор не сложил оружие, естественно, в случае их отказа от продолжения вооруженной борьбы, — заговорил Антон как по писаному, хотя еще несколько мгновений назад не думал ни о чем конкретном. — Объявить фермерам и всем, кто трудится на земле, что определенная часть выращенной сельхозпродукции не подлежит изъятию, остается в их распоряжении. Разрешить рабочим изготавливать после смены из сэкономленного сырья товары народного потребления, чтобы они могли ими свободно, а главное, без посредников торговать. Гарантировать населению защиту от бандитизма. Очистить от рекламы телевидение, радио и газету, превратить их в настоящие источники правдивой информации. Провести реформу народного образования, детских и школьных учреждений, а также армии, соцобеспечения и общепита. Ну и так далее. Это не может не дать быстрых результатов, потому что у народа провинции, как и у нас, нет выбора. И правительство, и народ на краю пропасти. Если упадем, то вместе. И спасемся тоже вместе. Я убежден, у нас будет не триллион, а… гораздо больше. — Антон вдруг вспомнил, что про триллионы форинтов только что говорил вице-премьер без портфеля. Он чувствовал, что его слова ложатся на благодатную почву. Члены правительства были живыми людьми. Им был присущ инстинкт самосохранения. В данный момент он заключался в том, чтобы уйти от ответственности, от необходимости отстегивать триллион. Ответственность — триллион, — как отсрочку казни, брал на себя Антон. Даже у Николая оттаял ледяной взгляд. Николай отлично понимал: Антон кладет голову под топор, который упадет точно. Все молчали.

— Он предлагает немыслимые вещи, — прохрипел Гвидо, — раньше за такие слова сжигали живьем на площадях. Я помню, газета — коллективный агитатор и пропагандист! Он хочет вернуть нас к временам, когда писатели пописывали, а читатели почитывали! — посмотрел на Конявичуса. — Он — коммунист, преступник против свободы, демократии и рынка!

— Триллион, Гвидо, — напомнил капитан Ланкастер. — Или у тебя есть иное предложение? Кроме того, чтобы убить его, — кивнул на Антона, — немедленно.

— Есть, — зловеще произнес Гвидо. — Я его обязательно выскажу… Чуть позже.

— Я уже принял решение по твоему, предложению, — ответил Ланкастер. — Ты его обязательно узнаешь… Чуть позже.

35

До реинсталляции Антон жил относительно просто. Ел, пил, спал, посещал заседания правительства, занимался любовью с Золой, когда приходила его очередь. Параллельно с жизнью, как водится, тянулась смерть. Иногда она приближалась вплотную, тем самым урезывая параллельность. Иногда — несколько отдалялась, превращая параллельность в трапециевидность.

Антон привык к одновременности жизни и смерти, был готов к тому, что рано или поздно — скорее всего, рано — линии пересекутся и он заскользит по невидимой косой, которая не есть земная жизнь, — жизнь заканчивается после встречи со смертью, но и не есть смерть — земная смерть тоже заканчивается после встречи с жизнью. Стало быть, невидимая косая что-то третье — Богово. Отлынивать от нее у человека нет никаких оснований.

Так было прежде.

До тех пор, пока между двумя линиями не воткнулась на манер распорки захватившая Антона идея реинсталляции. Как и большинство идей, она не была непосредственно связана с категориями жизни или смерти. Однако произошло странное: под воздействием — излучением? — идеи сами жизнь и смерть превратились для Антона в нечто чисто умозрительное, годное лишь на то, чтобы быть приведенным в полное или неполное, что хуже, соответствие с захватившей его идеей.

Отныне Антон не ведал страха ни за собственную, ни за любую другую жизнь. Собственная смерть отныне казалась всего лишь досадной помехой в процессе осуществления реинсталляции. Единственно было жаль, что после его смерти идея попадет в чужие руки. Отчего-то Антон был уверен, что лучше других знает, как приводить жизнь в соответствие с идеей. Отныне не жизнь и смерть тянулись параллельно, но жизнь и проводимая Антоном в жизнь идея — программа — реинсталляции. Смерти как бы вообще не стало.

«Реинсталляция — победа над смертью!» — такой лозунг распорядился поднять Антон над городом на воздушном шаре. Каждое утро, выходя на лужайку перед особняком, плавая на спине в бассейне, Антон смотрел на висящий над городом воздушный шар, сообщавший народу провинции благую весть.

Когда однажды во время совещания, которое он проводил — Антон теперь часто проводил различные совещания, круг его подчиненных стремительно расширялся, — молодые финансисты в белоснежных сорочках и в лаковых штиблетах вздумали посмеяться над термином «реинсталляция», Антон вдруг выхватил пистолет, и только молниеносное проворство привыкших к неожиданностям финансистов, да еще то, что руки у Антона тряслись от ярости, спасло смехачей от верной гибели. Пули ушли в стену, одна — в телевизор. Антон подумал, что пошел по стопам Конявичуса.

Это было совершенно необъяснимо: будучи одержимым идеей, Антон промахнулся в ситуации, где раньше попал бы в цель с завязанными глазами. Больше в его присутствии над реинсталляцией не смеялись.

«Смотри, сам того… не… реинсталлируйся!» — заметила Антону Зола после ночного совещания, на которое он вызвал ее в качестве уполномоченного по правам человека, прямо из теплой постели.

После разговора в библиотеке Антон не искал встреч со Слезой. Его отношения с людьми зависели отныне от отношения людей к реинсталляции. Антон доподлинно не знал, как относится Слеза к реинсталляции, но подозревал, что не одобряет. Антон вообще смутно представлял себе, что одобряет, а что не одобряет СБ.

На него не произвели впечатления слова Конявичуса, что всякие идеологические — от слова «идея» — противопоставления сейчас бессмысленны.

— Что такое кризис? — спросил Конявичус. И сам же ответил: — Это когда внутри системы, ориентированной на одно, в нашем случае — свободу, демократию и рынок, множество ответственных исполнителей думают и поступают по-другому.

— Ты говоришь о классическом, то есть естественном кризисе, — возразил Антон. — Всякий естественный кризис конечен во времени. Наш кризис — бесконечен. О чем это свидетельствует?

— О чем же это свидетельствует? — с удивлением посмотрел на него главнокомандующий.

— Если кризис бесконечен во времени, — поднял в воздух палец Антон. В последнее время он часто выступал перед различными аудиториями и знал, что поднятый в воздух палец концентрирует внимание слушателей. — Это не классический, не закономерный, не естественный кризис — это вообще не кризис! Свободе, демократии, рынку альтернативы нет, потому что это вечные, внекризисные категории!

— Не горячись, я слышу, не глухой, — похлопал Антона по плечу Конявичус. — Просто хочу сказать, что иногда можешь встретить союзников там, где не рассчитываешь.

— А ты, Конь, — впрямую спросил Антон, — ты союзник? Ты веришь в реинсталляцию?

— Не знаю, — ответил после паузы главнокомандующий. — Мне известна одна истина, Антонис: хочешь лучшего — стремись к худшему. И наоборот. Ты, Антонис, хочешь добиться справедливых целей справедливыми средствами. Такого в истории человечества не бывало. Будь я главой администрации, я бы объявил тебя государственным преступником. От всей души желаю тебе успеха.

— Стало быть, ты не веришь в свободу и демократию, Конь? — ужаснулся Антон.

— Ни единой секунды, — усмехнулся главнокомандующий, — я не знаю, что это такое. Когда не знаешь, во что верить, лучше ни во что не верить, чем верить в то, что не знаешь, — закончил Конявичус как типичный сумасшедший.

Антон понял, что ждать от главнокомандующего поддержки не приходится. Пошел прочь из кабинета, где рябило в глазах от литовских — зеленого, желтого, красного — цветов. «Две идеи в одной голове не помещаются», — с грустью подумал Антон.

У самой двери Конявичус догнал:

— Антонис, можешь рассчитывать на вертолет по первому слову. Как бы ни разворачивались события. Чем бы мне это ни грозило.

Не так уж мало, подумал Антон, вовремя унести ноги, иногда это очень даже много, можно сказать, все!

Антон долго думал о бесконечности кризиса свободы и демократии и, как ему показалось, нашел еще одну причину, почему кризис бесконечен вопреки временной конечности всего, за исключением, быть может, Господа Бога и дозиметрических столбов.

Дело заключалось в столбах.

Государство давно бы рухнуло, если бы его не подпирали дозиметрические — разметившие и разделившие землю — столбы; всевозможные электронные системы; совершенное — способное убивать само — оружие на любую руку; прочая, сокрытая от глаз, техника.

Откуда?

Провозгласившее высшими ценностями бытия свободу, демократию и рынок, государство не могло изготовить все это само. Могло лишь с величайшим напряжением и издержками использовать, чтобы сохраниться.

Но кто и зачем помогал ему сохраниться?

Антон знал кто.

Но не знал зачем.

Он попытался выведать военную тайну у главнокомандующего.

— Мы в тысячах километрах от той страны, — сказал Конявичус. — Не знаю как тебе, а мне там не бывать. Да и есть ли она? Что-то слышал, доказательств не видел.

Антон вспомнил про медальон у себя на груди, про подаренную уполномоченному по правам человека волшебную зажигалку, про не желавшее останавливаться электронное сердце Елены. Все это, конечно же, доказательствами для главнокомандующего не являлось.

«Наш свободный, демократический, рыночный, многопартийный мир, — четко, как прочитал на небе огромными буквами, подумал Антон, — в сущности, та же умирающая старуха с электронным сердцем, которое не дает ей окончательно умереть, вернее, изменить, исправить свою сущность. Надо остановить сердце, тогда появится шанс… Но как?»

— Конь, — спросил Антон, — хочешь, я докажу?

— Зачем, Антонис? — спокойно осведомился главнокомандующий. — Что это изменит? Вот если бы… — замолчал.

— Что? — поинтересовался Антон.

— Если бы там жили литовцы… — Глаза Конявичуса сделались выпуклыми и блестящими.

— Там живут литовцы! — Антон понял, что теряет время.

— Доказательства существования предмета, — возразил главнокомандующий, — не могут интересовать того, кого не интересует сам предмет. А кто верит в существование предмета, того не интересуют доказательства. Не приставай больше ко мне с этим, Антонис!

Отчаявшись найти понимание у главнокомандующего, Антон посетил главу администрации.

В вечерний сумеречный час капитан плавал в бассейне. Его длинное коричневое тело скользило в чистой воде, как в масле — беззвучно, стремительно и беспенно.

— Как успехи реинсталляции, министр? — издевательски осведомился из воды капитан. — Фермеры жнут на мирных нивах? Рабочие перевыполняют производственные планы и не требуют повышения зарплаты? Бандиты добровольно и массово сдают оружие? Банкиры инвестируют деньги в промышленность? Акционеры точно и в срок получают причитающиеся дивиденды? Что еще?

Антон молчал. Программа была одобрена законодательным собранием провинции большинством в один голос. Несколько дней назад Ланкастер подписал указ о реинсталляции справедливости в жизнь, который, чтобы не пугать народ, решили называть просто указом о справедливости. Он вступал в силу завтра с шести утра.

— Ожидать немедленного успеха, — осторожно начал Антон, — все равно что надеяться, что приговоренные к расстрелу околеют в ночь накануне приведения в исполнение и не придется расходовать пули. Успех приходит не тогда, когда его ждут, а когда его совершенно не ждут, капитан. Успех — почти всегда результат странных, нелогичных действий, предпринятых прежде. Ты ждешь хлеба, капитан, но мы еще не приступали к севу.

— По твоей логике, министр, сев надо проводить с бомбардировщиков. Бросать на поля бомбы вместо семян. Так дело не пойдет, — решительно и твердо прозвучало из воды. Капитан с силой оттолкнулся ногами от стенки бассейна, бесшумно проплыл мимо Антона, как большой преследующий малого ротан. — Где столь подробное искривленное умственное обоснование, там дело изначально загублено. А впрочем, — с отвращением и глубочайшим равнодушием закончил капитан, — какая, в сущности, разница…

Антон понял, что более подходящий момент для разговора по душам вряд ли когда-нибудь представится.

Было прохладно. Светили звезды. Их было очень много, они были яркие, но помимо звезд в небе что-то еще туманилось, мерцало, переливалось. Ежесекундно светящиеся точки чертили вниз светящиеся линии. Антон вспомнил, как однажды они с Бруно шли ночью по какому-то полю точно под таким же богатейшим небом. «Надо загадать желание», — показал Бруно на падающую звезду. Пять или десять звезд Антон тупо пропустил. А потом вдруг: «Хочу… бутылку спирта!» Ему стало до боли обидно — сколь жалок, ничтожен он со своим желанием под вечным небом! Антон шел по полю, по щекам катились слезы.

Столько лет прошло. Что теперь загадать? «Хочу… понять!» И снова Антон чуть не заплакал от бессилия. Он сам не знал, что именно понять? Оскорбленное небо словно перевернулось набок. В нем не стало звезд. Зато осталось то, что туманилось, мерцало, переливалось.

Антон огляделся. Капитан по-прежнему размеренно пересекал бассейн. Вокруг была темнота, только вокруг бассейна горели матовые светильники. Вода, небо, свет внутри темноты, черная зелень кустов, белоснежные дрожащие стенки бассейна — все как бы выносило уголок капитанского сада за пределы мироздания. Предметы обретали смысл, очищенный от человеческого восприятия, как небо от звезд, то есть становились бессмысленными. Антон понял, почему не смог ясно объяснить, что хочет понять. Смертному человеку не дано понять Бога! Но смертный человек обречен на необъяснимое и нелепое: хочу понять!

— Капитан, — нарушил водяную тишину Антон, — я пришел говорить о другом.

— О другом? — удивленно переспросил Ланкастер. — О чем? О Боге?

Похоже, в этой жизни для капитана не осталось других интересующих его тем.

— О Боге? — уточнил Антон. — Ну… если согласиться, что все от Бога, тогда, конечно, о Боге…

Ланкастер ухватился за поручни и как бы вытек из бассейна, если можно вытечь не вниз, а вверх. Выступивший из темноты ординарец тотчас завернул его в мохнатую белую простынь. Капитан прошелся вдоль бассейна. Его лицо, руки, ноги по причине загара были неразличимы в темноте. В белой простыне капитан казался бесплотным, парящим над землей призраком.

— Так что ты хотел сказать мне о Боге, министр? — надменно прозвучало из простыни.

— Бог — это власть, — произнес Антон первое, что пришло в голову.

— Над чем? — Капитан приблизился к столику под матовым светильником, плеснул из бутылки в два стакана.

Действительно, над чем, подумал Антон. Сейчас у него была власть, но что он мог? Смотреть на звезды и ничего не понимать? Бог — это власть. Власть — это исполнение желаний. Исполнение желаний — это бутылка спирта. Когда-то Антон загадал желание. Оно сбылось. Стало быть, Бог существует, подумал Антон, только вот не всегда совпадает с человеком во времени и пространстве.

— Наверное, над жизнью и смертью людей, — предположил Антон. — Над чем еще?

— Над жизнью нет, — возразил Ланкастер, — ни одна сучонка не спрашивала моего разрешения: зачинать или не зачинать?

Разговор заворачивал не туда. Антон собирался задать конкретный вопрос, ему же предлагалось рассуждать о вещах в высшей степени абстрактных. Антон отпил из стакана. Да, это было неизмеримо приятнее, нежели спирт, о котором он когда-то мечтал, идя ночью по широкому полю под звездным небом.

— Сомневаюсь, что и над смертью, — между тем продолжил Ланкастер. — Жизнь до того безрадостна, что многие стремятся к смерти. Что за радость отнимать то, чем не дорожат? Власть есть ограничение вопреки стремлению и воле, вот что такое власть! Как бы я ни усердствовал, что бы ни предпринимал, мне не вырваться за пределы провинции! Свинцовые, перегораживающие пространство перегородки — вот что такое власть. Да и в провинции, боюсь, не удержаться… — вдруг широко зевнул капитан.

— Давай взорвем всю эту электронику, уничтожим линии связи, поднимем народ и пойдем на соседние провинции. Сломаем свинцовые перегородки! Бог даст, дойдем до столицы. А там…

— Это называется государственным преступлением против Конституции, свободы и демократии, — блеснули из темноты над белой простыней глаза капитана. — За это полагается расстреливать на месте.

Антон молчал. «Осталось ли что-то, за что не полагается расстреливать на месте?» — подумал он.

— Увы, то, что ты предлагаешь, не ново, — вздохнул капитан. — Каждый год восстают десятки провинций. Пока никто не преуспел. Зачем до срока пополнять общую могилу? Бог предусмотрел и это.

— Не Бог, — твердо проговорил Антон.

— Кто тогда? — равнодушно осведомился Ланкастер, вновь наполнил стаканы. Он проделал эту операцию весьма тщательно. Казалось, ему гораздо важнее налить в темноте стаканы поровну, нежели узнать одну из тайн бытия.

— Страна на дне Земли, которую когда-то изображали на глобусах и географических картах белой, — ответил Антон. — Страна, спрятавшаяся от нас за смертоносным излучением. Она устанавливает здесь электронику. Им почему-то выгодно, чтобы мы жили так, как мы живем. Почему?

— На моей памяти, — произнес капитан, — из столицы дважды прилетали проверять электронику и системы связи. Обычные люди, министр, совсем простые, такие, как мы с тобой, министр.

— Откуда ты знаешь?

— Мне, видишь ли, — улыбнулся капитан, — оба раза приходил из центра приказ их ликвидировать.

— Ты не веришь, что Антарктида существует?

— На этот вопрос так же трудно ответить, как и верю ли я в Бога, — капитан опустился в плетеное кресло у столика. — Лето кончилось, — пожаловался он, — я не люблю зиму.

— Я знал человека, который там жил!

— А я знал человека, который видел Господа Бога! Антон даже растерялся от столь постыдного равнодушия к истине.

— Дело не в том, существует или не существует та страна, — объяснил капитан, — а в том, что если и существует, то очень далеко. Нам до нее так же, как до… — поднял голову, — звезд небесных. Мы не можем взять урожай у собственных фермеров, а ты про краснознаменную Антарктиду!

— В ней корень нашего зла! — крикнул Антон.

— Что нам до корня, когда мы сами зло! — рассмеялся Ланкастер.

— Капитан, — спросил Антон, — ты не будешь возражать, если я помещу в «Демократии» сообщение: пусть все, кто что-то знает об Антарктиде, придет и расскажет?

— Министр, ты молод, — капитан плотнее завернулся в белую простыню, раскурил сигару, — Тебе, как я полагаю, не приходилось серьезно заниматься историей. Мне по долгу службы приходилось. В прошлом — в голодные, кровавые годы — люди по всему миру сбивались в многотысячные толпы, шли туда, сметая кордоны, устилая дорогу трупами. Эти фанатики называли ее страной Белого Креста. Они думали, что там лучше. Не такое плохое, значит, было времечко, — рассмеялся капитан, — если у людей не только доставало сил думать, что где-то может быть лучше, но и идти туда! Они шли, отстреливаясь. Пока у них были боеприпасы. Самые удачливые добирались до Южной Африки. Там их счищали специальными бульдозерами со скал в море. Но случались и походы одних детей, стариков, женщин. Те вообще не защищались, их косили как траву. Был даже поход слепых. Этих прямо в Руре сбросили в шахты, завалили коксующимся углем. Ну а потом… Жизнь сделалась настолько свободной и демократичной, что стало как-то не до страны Белого Креста. Сменилось несколько поколений — они у нас быстро меняются, — про Антарктиду забыли. Есть она, нет — какая разница? Ты опоздал, министр. Лучше спроси меня про Сириус. — Капитан легко поднялся, растворился в темноте.

Антон остался у освещенного бассейна один. Правительственный квартал спал, окруженный постами. Вероятно, спал и город, спали укрепсельхозрайоны. Спали все, кто не разбойничал. Где-то за многими землями, водами, полями, лесами, пустынями, степями и льдами за стометровой полосой смертельного излучения лежала в неге и сытости коммунистическая тоталитарная краснознаменная страна, казавшаяся Антону вгрызшимся в землю, искристо-героиновым корнем зла.

Антон подумал, что, в сущности, всегда был одинок. Но прежде он и в мыслях не держал указывать другим, тем более целым провинциям, как им жить. Поэтому его в общем-то любили, часто приходили на помощь. Сейчас он был одинок, как никогда в жизни. Реинсталляция встала невидимой стеной между ним и остальными людьми.

«Тебя бросили на культуру, потому что на самом деле никакой культуры нет, — объяснила Антону Зола. — Ты не жилец, у тебя на лбу цифра один, в том смысле, что убьют первым». Антон не стал спорить. Зола не могла понять его. В ее душе не было места для реинсталляции, как не было для нее места в тесных душах Николая, Гвидо, вице-премьера без портфеля и прочих. Ланкастер решил сыграть в реинсталляцию, как в рулетку. Как игрок, которому нечего проигрывать. Конявичус считал реинсталляцию блажью, но терпел, потому что сам блажил, разыскивая неведомых литовцев.

Антона могли бы понять Елена и Слеза. Но Елене он сам остановил электронное сердце. Слеза оказалась сотрудницей СБ, посланницей неведомого центра. В ее кажущейся эластичности, податливости угадывался жесткий каркас, как стальной стержень внутри резиновой дубинки спецназовца. Культурная, утонченная, все понимающая, Слеза была более серьезным противником, нежели дуболомы Гвидо и Николай. Она не поможет Антону пробраться в библиотеку!

…Антон один сидел возле светильника у бассейна в саду капитана. Его не прогоняли. Это означало, что капитан, по крайней мере сегодня вечером, не считал Антона пропащим человеком. Зола говорила Антону, что если глава администрации пять раз кряду откажет в аудиенции какому-нибудь министру или банкиру — это верный знак, что отказнику не жить.

Звезды падали ежесекундно. Небо казалось невообразимой величины ротаном, вздумавшим метать икру. Антон подумал, что приближается наивысшая точка его одиночества, та самая, когда у человека не остается никого, кроме Бога.

— Расскажи-ка, сынок, что вычитал в библиотеке? — сказала однажды утром Антону Зола.

Было редкое утро, когда они проснулись вместе. Антон хоть сейчас был готов к делам, чувствовал себя исполненным бодрости и энергии, как и всегда в последнее время. С началом реинсталляции он потерял интерес к алкоголю и наркотикам. Реинсталляция действовала на него сильнее, нежели алкоголь или наркотики.

Про Золу сказать этого было нельзя. Она проснулась с опухшим лицом, со слипшимися от косметики глазами. Ей требовалось время, чтобы привести себя в порядок.

Чтобы не кричать сквозь воду и дверь, Зола имела обыкновение принимать душ с дверью нараспашку. Антон обратил внимание, что тело Золы, еще недавно стройное и литое, изменилось не в лучшую сторону. У уполномоченного по правам человека появился живот, бедра утяжелились, сделались похожими на устремленные носами вниз утюги. Теперь Антон ни за что не спутал бы ее с мальчишкой, как когда впервые увидел, идущую с Омаром по лесной тропинке. Зола перестала делать гимнастику. Антон, напротив, каждое утро до изнеможения. Он смотрел на топчущуюся под душем, расплывшуюся, серую с похмелья Золу и думал, сколь вместительно и не вполне чистоплотно странное понятие «любовь». Он любил прежнюю — тонкую, решительную, отважную — Золу и все еще продолжал любить нынешнюю — открыто спящую со множеством людей, толстеющую, опускающуюся, превращающуюся в неряшливую тетю Салли.

Если бы словами можно было что-то изменить, Антон бы произносил их неустанно. Но Зола плевать хотела на слова. У нее были свои собственные представления о жизни, и она не собиралась их менять.

И все же Антон пытался.

«Брось, — ответила ему Зола. — Я положила жизнь, чтобы жить так, как сейчас. Зачем мне себя ограничивать? Сколько мне осталось? Пять лет? Кому я потом буду нужна — толстая, черная старуха? Я совершенно счастлива, Антон! Мне ничего не надо! — Вдруг зарыдала: — Я хочу родить тебе ребеночка, Антон, только он будет немного негритеночек, не побрезгуешь? Давай поженимся? — И в голос, с диким каким-то подвывом: — У меня нет креста на ляжке, захочу и рожу, понял! А-а-а!»

Антон обнимал Золу, гладил по крашеным, жестким, как проволока, золотистым волосам, забывал про дела, про Антарктиду, про все на свете.

Только не про Слезу.

Это еще раз подтверждало, сколь вместительно и не вполне чистоплотно понятие «любовь». Особенно когда в одном случае к нему примешивается жалость, в другом — сомнение и страх.

— Так что ты вычитал в библиотеке, сынок? — повторила Зола. — Расскажи. Я когда-то тоже любила читать. А сейчас люблю, когда читают другие, а мне рассказывают…

— Ничего, — ответил Антон.

Указ вступил в действие. По радио с утра до ночи говорили о реинсталляции. Тираж «Демократии» расходился до последнего экземпляра. Уже был учрежден «Рекульт-банк» с уставным капиталом в миллиард форинтов, вице-президентом которого был избран Антон. Акционерное общество открытого типа «Инстал», в совете директоров которого опять-таки заседал Антон, планировало выпуск акций и облигаций на многие миллиарды форинтов.

Вопреки ожиданиям Антона, фермеры не спешили везти на городские рынки овощи и фрукты, продавать их за крепчающие благодаря реинсталляции, как уверяли Антона финансисты, форинты провинции «Низменность-VI, Раnnоnia». В городе было голодновато.

В правительственном квартале действовала система особого снабжения. Антон не понимал, откуда берутся качественные продукты и напитки, получаемые им и Золой по продовольственным аттестатам членов правительства. Таких не было даже в центральном супермаркете, где покупали продукты предприниматели и бандиты.

«Если их делают в провинции, — сказал Антон, — разве нельзя запустить рыночный механизм, увеличить производительность труда, чтобы продукты и напитки были во всех магазинах города?»

«Дурак, — ответила Зола, — в провинции всего три продовольственных спеццеха, они и так еле дышат. Остальное нам присылают из центра. Каждый месяц приходит бронированный поезд. Гвидо составляет заказ, передает через компьютерную сеть или по ВЧ, Вообще-то твоя подчиненная может объяснить лучше. Она отвечает здесь за электронику. Второй человек после капитана. А может, и первый. Ты с ней поласковее, Антоша, чтобы она не настучала на нас в центр за эту твою… реинсталляцию».

Прямолинейным, грубым, но ясным умом Зола верно схватывала суть.

Антон промолчал.

Неладное творилось и на заводах. Вместо того чтобы в поте лица производить сверхплановую продукцию, без посредников реализовывать ее за твердеющие форинты, рабочие взялись выставлять бесконечные, совершенно невыполнимые требования. Они собирались в цехах толпами, избирали какие-то «комитеты прямого действия» — компряды — скандировали: «Вся власть компрядам!», грозились двинуться мирным шествием на правительственный квартал, чтобы вытряхнуть из нагретых кресел зажравшихся гос- и партаппаратчиков, кровопийц-банкиров и бандитов-мафиози.

Правительство ставило против них войска, однако применять оружие пока запрещалось. Солдаты не верили своим ушам, открыто поговаривали об измене в высших эшелонах власти. Солдаты всегда жили тем, что грабили убитых, торговали заложниками, тащили что можно из квартир и домов, когда проводились масштабные акции по вытеснению бандформирований из городов и укрепсельхозрайонов. В ответ на запрещение стрелять солдаты потребовали погасить задолженность по зарплате. Естественно, денег на это в бюджете провинции не было.

Одним из пунктов указа о справедливости существенно облегчался доступ в черту города. Туда стала просачиваться разрозненная вооруженная шпана, прежде отсиживающаяся в глухих лесах, промышлявшая случайными грабежами и охотой на радиоактивных змей. Средь бела дня загремели выстрелы, запылали коммерческие ларьки. Особенно худо пришлось так называемым «ходячим ларькам», то есть людям, надевавшим на себя деревянный короб с товаром и отправлявшимся с торчащей из короба головой в железной каске на поиски потенциальных покупателей. Этих постоянно находили в разграбленных коробах, как в гробах. Хоронить их было хорошо и просто, поэтому никто особого шума не поднимал.

Антон, однако, уверял себя и членов правительства, что временные минусы политики реинсталляции с лихвой искупаются плюсами, а именно — пробуждением в народе интереса к жизни.

Интерес к жизни в народе просыпался столь интенсивно, что в редакцию газеты «Демократия» пришло письмо от читателя. «Кто придумал этот рестоляций, — писал назвавшийся Владеяром читатель, — того мало за яйца прибить гвоздями к забору!» Никто из сотрудников редакции не помнил, чтобы читатели присылали письма. Луи попросил у Антона прибавки к жалованью, поскольку теперь ему в дополнение к своим многочисленным обязанностям придется заниматься еще и письмами.

Докладывая на заседании кабинета министров, Антон заверил присутствовавших, что грязная пена скоро схлынет, начнется не просто улучшение, а сказочное преображение жизни провинции. Конявичус поинтересовался, из чего платить солдатам? Николай высказал соображение, что таким славным ребятам, как литовцы, жалованье ни к чему, сладкий воздух реинсталляции должен быть им милее презренных форинтов.

С того заседания минула неделя, однако грязная кровавая пена не только не схлынула, но стала еще пенистее, грязнее, кровавее.

— Как же так, ничего не вычитал? — удивилась Зола. — Там столько разных книг.

— Где столько разных книг? — разозлился Антон.

— В библиотеке.

— Я не могу туда попасть! — закричал Антон. — У меня нет допуска в компьютер! Только если придет разрешение из центра!

— Что же твоя подружка? Ей пальцем пошевелить, и…

— Не шевелит, — сказал Антон. — Я давно ее не видел.

— Значит, ты плохо шевелишь своим… пальцем, — усмехнулась Зола.

«Неужели… ревнует?» — с трудом вспомнил редкое слово Антон.

Зола уже вышла из-под душа, сидела перед зеркалом, пытаясь расчесать поднявшиеся от горячей воды, как от взрыва, волосы.

«Нет, не ревнует», — решил Антон. Слишком уж озабоченным было пепельное лицо подруги.

— Там был старик! — положила на столик перед зеркалом расческу Зола. — Как же я забыла? Сторож — рыжий старик с бельмом, пьянчуга!

— С бельмом? — удивился Антон. Бельма он не приметил.

Неслышно вошел слуга с подносом. Зола, как только поселились в особняке, предупредила Антона, что все слуги следят за хозяевами, доверять им нельзя. «Следят? — удивился Антон. — Зачем?» — «Сообщают», — сказала Зола. «Кому? Капитану?» Антон подумал, что вряд ли слуга сможет сообщить капитану Ланкастеру об Антоне и Золе что-то такое, чего капитан если и не знает, то не предполагает. «Не капитану», — ответила Зола. «Тогда кому?» — «Туда», — Зола посмотрела в окно на небо. «Богу?» — шепотом поинтересовался Антон. «Не знаю куда! — рявкнула Зола. — Понимаешь, мы все, включая капитана, здесь как на ладони, как рассыпанные крошки, а они нас клюют… Мы ничего не знаем про тех… в центре, а они про нас все! Откуда?»

Несколько раз Антон пытался заговорить со слугой на подозрительные, как ему представлялось, темы, но тот молчал. Это противоречило утверждению Золы, что слуга подслушивает и вынюхивает. Антон перестал обращать на него внимание.

Получив от Золы указания насчет обеда, слуга вышел.

— Я вспомнила, — отслеживая взглядом удаляющуюся спину слуги, шепотом продолжила Зола, — у Монти тоже все время был отказ да отказ, потом он подружился со сторожем, и получилось. Я тогда маленькая была, не поняла, а сейчас сопоставила, — схватила Антона за руку. — У Монти не было официального разрешения, он все придумал! Но ведь… попал же туда!

Антон подумал, что все предположения Золы проверяются с большим сопротивлением. Как убедиться в том, что слуга доносчик, когда он как черт от ладана бежит от разговоров, где Антон был бы рад дать ему повод донести на себя, чтобы потом пристрелить. Как уличить в знании электроники деда, у которого с бороды капает самогон, который ничего в жизни не знает, кроме трех газет, одна в печку да забубённого пьянства?

Но еще Антон знал, что самые правильные идеи как раз те, которые вызывают наибольшее сопротивление, против которых восстает не только здравый смысл, но целые народы и государства. Такой была идея реинсталляции, терпящая сокрушительный крах.

— Я знаю этого деда. Его голыми руками не возьмешь…

— Нет такого человека, которого нельзя было бы взять голыми руками, — возразила Зола. — Просто это требует времени и ласки. Подумай, сынок, у тебя получится.

Антон, впрочем, совершенно не был уверен, что получится… «Какой еще ласки?» — с отвращением подумал он.

Антон вспомнил, что сегодня очередное заседание правительства. Настроение сразу испортилось. Он ходил на эти заседания как на казнь, и если чему и удивлялся, так это что до сих пор возвращается домой живым.

Он знал, как все будет происходить. Николай доложит, что промышленность стоит, рабочие выдвигают невыполнимые требования, тащат с заводов все, что только можно. Гвидо вскользь заметит, что в провинции назревает самый настоящий голодный бунт. Потом Конявичус скажет, что не хватает людей, чтобы убирать с улиц трупы. «Если раньше разбойничали в основном организованные и управляемые банды, — со знанием дела объяснит главнокомандующий, — то теперь все кому не лень. Преступность переживает самый настоящий бум, социальный взрыв. Еще недавно департамент полиции мог гарантировать относительную безопасность гражданам в пределах правительственного квартала. Теперь не может». Вице-премьер без портфеля добавит, что нравы в провинции упали ниже некуда. Бессмысленный вандализм сделался практически повсеместным, улицы города превратились в отхожие места, в капища чудовищных массовых совокуплений под открытым небом на глазах у детей и прохожих. Раньше такого не было! Затем примерно в том же духе выступят еще несколько человек. После чего Ланкастер предложит всем разойтись. Или на этот раз не предложит?

Антон устал от ощущения, что капитан играет его жизнью, почему-то уберегает от расправы, хотя мог бы и не уберегать. А иногда Антону казалось, что капитан — единственная его защита во враждебном мире. Антон был счастлив принять любую его волю, в том числе и неопределенность. Антон любил капитана и… верил ему. Ланкастер заменил ему Бога. Что-то противоестественное заключалось в одновременной преданности садисту-капитану и идее справедливости. Но Антон давно привык к противоречиям. Он понял: его удел — нестись над землей в вертолете, не зная, как им управлять, не ведая, где приземлиться.

…Он вспомнил, как, сменив респектабельную одежду министра культуры — тесноватый пиджачок и штаны Конявичуса — на лохмотья, пошел на площадь, где собрался народ. То были первые дни после объявления указа о справедливости. Все пришло в движение. Антону хотелось почувствовать, чем дышит, чего ждет от власти народ. Едва ступив на тысячегорло орущую площадь, Антон понял, что и в лохмотьях он здесь отнюдь не в безопасности. Понятие «безопасность» представало на площади не имеющим место быть. Над толпой, как птица со стальными когтями и отточенным носом-стилетом, носился вопль «Бей!». И били. То там, то здесь взлетали в воздух окровавленные тела. Сначала не повезло человеку, в котором опознали продавца векселей «Жизнь-2210». Антон и не знал, что были выпущены векселя, гарантирующие, как он установил по нечленораздельным выкрикам, их обладателям жизнь до 2210 года. Судя по всему, кто-то из держателей векселей не дожил до указанного года. За что только что и наказали предполагаемого продавца-обманщика. Потом над площадью раздалось: «Смерть хачикам!» Антон понятия не имел, кто такие «хачики», однако поостерегся спрашивать, чтобы его самого не приняли за «хачика».

Вместо радости от реинсталляции справедливости в жизнь, состязания конструктивных идей Антон увидел в народе вырождение, кровь и ярость. Было очень много одурманенных, пьяных. К мучительно размышляющему, кто такие «хачики» и чем они не угодили народу, Антону приблизилась худая, изможденная женщина с синими, насквозь проколотыми руками, с комком седой пакли на голове вместо волос. В одной руке она сжимала шприц, на другой сидел крохотный ребенок, тем не менее глядящий по сторонам вполне осмысленно. Наконец, ей удалось всадить шприц в руку, на которой сидел несчастный ребенок. Женщина заметила Антона еще издали, несколько раз он ловил на себе ее злобные взгляды. Антон чувствовал, что надо уходить. Но почему-то стоял как парализованный, словно женщина не себе, а ему всадила ломовую дозу чудовищного — до Антона долетел запах — наркотика керосин-икс. Этот наркотик почти ничего не стоил, но и те, кто его употреблял, жили недолго.

«Ты кто? — Женщина вытаращила на Антона блестящие прыгающие глаза. — Наемный с керамического?» «Нет, я…» — растерялся Антон. «Из третьего укрепсельхоза?» «Не совсем, я…» «Значит, из компряда или… бандит!» — констатировала женщина. «Я их сам ненавижу!»

Достаточно было дуре крикнуть: «Бандит!», с него бы тут же содрали кожу. Она бы, вне всяких сомнений, крикнула, если бы вдруг не зашлась сухим, разрывающим остатки легких кашлем.

«Я тебя раньше здесь не видела, — проплевалась женщина, — ты работаешь в муниципалитете! Это ты выселил нас из квартиры в землянку на кладбище!»

«Я не работаю в муниципалитете! — в отчаянье, потому что к ним стали присматриваться неровно стриженные люди с выбитыми зубами и короткими ломиками в руках, крикнул Антон. — Я дезертир с трудфро! Спрыгнул с поезда. На заставах сейчас почему-то пропускают, я случайно здесь. Что у вас происходит?»

«Что происходит? — сонно взглянула на него женщина. Антон перевел дух. Теперь у нее не будет сил кричать. — Убить хотят, вот что!»

«Кто хочет? — искренне удивился Антон. — Я читал вашу газету. У вас теперь справедливость, эта… как ее… реинсталляция. Еще немного, и — каждому по потребностям, от каждого по способностям. Вы счастливые люди! Вам жить и жить! Радоваться надо! Брать все в свои руки. А вы…»

«Убьют, всех убьют… — монотонно бубнила женщина. Но вот взгляд ее вновь прояснился. — Ты сказал, дезертир? Дальше побежишь, здесь не останешься?»

«Не знаю, — ответил Антон. — Может, останусь, у вас… интересно».

«Не останешься, — убежденно произнесла женщина, — а останешься, так сдохнешь с голоду. — Подбросила на слабеющей руке крохотного ребенка. — Ты же не хочешь сдохнуть с голоду?»

«Нет, — пожал плечами Антон. — Кто же хочет?»

«Возьми девчонку! — Женщина вдруг протянула ему ребенка. — Возьми, мне не выкормить. Ей четыре года, а смотри какая маленькая. Возьми, она мало ест».

Антон изумленно молчал. Женщина истолковала его молчание, как колебания.

«Может, дойдешь где получше, сдашь в детский дом. А нет, так… возьми на мясо. Я много не прошу, сто тысяч форинтов. Это тьфу! Три порции керосина-икс! Где ты найдешь жратву? Возьми!» Изо рта у нее запахло керосином, на губах появилась желтая пена.

Антон в ужасе отшатнулся. Ребенок смотрел на него голодными умными глазами…

36

…Вернувшись домой, Антон напился. Его мучила мысль, что люди хуже зверей, что он опоздал со своей идеей лет эдак на двести. Возможно, реинсталляция могла бы помочь следующему поколению — крохотным голодным детям с умными глазами, но у них не было шансов дожить. Идея справедливости не может осуществляться в злобной, враждебной пустоте. Столпившийся на площади народ как раз и являлся злобной, враждебной пустотой. Антон подумал, что терять, в сущности, нечего. С людьми можно было делать что угодно, так как давным-давно не осталось ничего, чего бы они сами с собой не сделали.

«Ты не политик, — не так давно заявила Антону Зола. — Твоя реинсталляцигя — параша, глушняк. Тебе хана, если ты не придумаешь конфетку, не сунешь ее под нос кабинету министров. Ты потек в разные стороны, а надо выбрать одну точку и бить, бить туда, пока всем тошно не станет! Тогда они отстанут, забудут про тебя».

Недавно Антону удалось нащупать именно такую точку. Несколько дней тому назад к нему на прием пробились два свирепых, заросших щетиной человека в дорогих твидовых пальто, с серьгами в ушах, в высоких с бриллиантовыми шпорами сапогах. Внешний вид, физиономии и повадки не оставляли сомнений — бандиты, сделавшиеся бизнесменами, или, наоборот, бизнесмены, сделавшиеся бандитами. Антон, впрочем, внутренне был готов к тому, что его новшество в первую голову всколыхнет наиболее активных, предприимчивых людей. Кто самые предприимчивые и активные в стране? Бандиты и бизнесмены. Отчего же не выслушать, вдруг предложат стоящее?

«Много душ загубили?» — поинтересовался Антон, когда они, обысканные и разоруженные, расположились на кожаном диване в его кабинете.

«Э, начальник, кто считал, дело прошлое, мы пришли о деле», — не смутились пришедшие. У них были странные имена: Виги и Флориан.

«Случайно не литовцы?» — спросил Антон. «Э, нет, начальник, тут мы чистые», — недоуменно переглянулись бизнесмены. Судя по всему, они появились в провинции недавно.

А вдруг они и есть… хачики? — пришла Антону в голову странная мысль. Сколько он ни старался выяснить, кто такие хачики, — не удавалось. Даже Зола не знала. «Наверное, они прорыли к нам туннели из соседней провинции, — предположила уполномоченная по правам человека. — А может, ветер принес их сюда на дельтапланах».

Виги и Флориан предложили следующее. Неизвестно, заявили бизнесмены, пойдут ли фермеры торговать продуктами на городские рынки. Скорее всего, не пойдут. Во-первых, не верят администрации провинции. Во-вторых, город нищ, гол и разрушен, следовательно, вырученные форинты будут мертвы, их негде отоварить. Между тем у них, Виги и Флориана, на складах хранятся значительные запасы продовольствия: зерна, овощей, консервов, круп, есть даже племенное стадо свиней — мясных, ныне почти забытых животных. У Виги и Флориана был договор с правительством соседней провинции «Mons, Osterreich-Italiana II», но те не выставили вовремя предоплату и вообще, как выяснили Виги и Флориан, собирались их элементарнейшим образом кинуть. Так что у них море незадействованного продовольствия, они готовы пустить его в дело. Можно, конечно, просто взять и продать все на рынке, а можно открыть в городе несколько огромных столовых для народа, специальных помещений для питания — помпитов. В помпитах каждый за трудовые форинты сможет в любое время дня и ночи получить свою тарелку супа и кусок мяса с кашей или брюквой.

Антон был готов расцеловать убийц. Но вида не подавал. Виги и Флориан не были похожи на доброхотов.

«Начальник, сам понимаешь, к зиме у нас будут тонны ваших форинтов…»

«Ну и?»

«Куда их девать, начальник? У форинта из Паннонии очень низкий курс. В рейтинге валют он во второй полусотне».

«А на первом месте?» — поинтересовался Антон.

«На первом? — удивленно посмотрели на него бизнесмены. — На первом вот уже десять лет каракалпакский рубль. Один кара-рубль, — быстро сверился с пейджером Флориан, — идет с сегодняшнего утра за пять с половиной тысяч паннонских форинтов. Но у вас здесь нет обмена. Счета «Богад-банка» арестованы. Нам некуда девать форинты, начальник. Какой нам в них интерес?»

«Какой?» — тупо уточнил Антон. Он был согласен на все.

«А вот какой, начальник. В Паннонии есть нетронутый музей. Мы точно знаем. Там были старинные драгоценности. Деньги обменяем на них. Все будет по-честному. Денег будет выше любой твоей цены. Как, начальник?»

Антон молчал. Если он сразу согласится; бандиты насторожатся. Если испросит время подумать — уйдут, ищи-свищи их по лесам. Реинсталляция накрывается. Он на ниточке. Капитан может в любое мгновение щелкнуть ножницами. Но где он возьмет драгоценности?

«Драгоценности у твоей бабы, — словно прочитали его мысли бандиты. — Баба за тебя в огонь и в воду. Отнимешь у нее побрякушки, и рассчитаемся».

«Вы не простые ребята», — рассмеялся Антон.

«Простые, начальник, в земле лежат».

«Расчет зимой», — твердо произнес Антон, абсолютно уверенный, что кто-нибудь из участников соглашения не доживет до зимы: он сам, Виги и Флориан, а скорее всего, программа реинсталляции.

«Идет, — согласились Виги и Флориан, — только не шути, начальник, нас нельзя обмануть. И убежать нельзя. Достанем хоть в Нукусе».

«Где?» — удивился Антон.

«В столице, — объяснили бандиты. — Столица страны сейчас находится в городе Нукусе».

«Когда пустите первый помпит?»

«На следующей неделе. У нас все готово. Можешь дать рекламу в газете».

Антон, впрочем, не осмелился. Слишком уж все это было похоже на сказку.

Поделился новостью с одним лишь Конявичусом.

— Как их зовут? — спросил главнокомандующий. — Откуда у них свиньи? Где они их прячут?

Антон повторил.

— Скорее всего, прибыли в провинцию нелегально, — констатировал главнокомандующий. — К нам лезут, чтобы украсть, а эти пригнали с собой свиней, привезли продовольствие? Ха-ха-ха, не верю! Все равно соглашайся. Пусть открывают помпиты. Чего ты теряешь?

— Так ведь придется рассчитываться, — заметил Антон.

— О драгоценностях забудь, — сразу предупредил главнокомандующий. — Ланкастер ни за что не отдаст. Они все еще у Золы? — быстро посмотрел на Антона.

— Понятия не имею, — честно ответил Антон. — Чем же тогда рассчитываться?

— Как чем? — усмехнулся главнокомандующий. — Известно чем. Другими драгоценностями — пулями! Знаешь, какие это драгоценности? От них никто и никогда не отказывался! А самое главное, — понизил голос, — их, как правило, хватает на всех… Никто не обижается.

— Я так не могу, — покачал головой Антон.

— Мне непонятна их игра, — задумчиво произнес Конявичус, — но я постараюсь понять…

Тем разговор и кончился.

— Сдается мне, — сказала Зола, — ты теряешь время. Деду сто лет в обед. Помрет — тогда совсем плохо.

— Да-да, — поднялся Антон. — Еду.

Судьба реинеталляции оказалась в руках двух бандитов, будто бы возжелавших накормить голодный народ, и пьяницы деда, будто бы разбирающегося в компьютерах.

37

Антон ударом ноги распахнул дверь, миновал холл, вышел в сад. Слуга сачком вылавливал из бассейна опавшие листья. Антон, памятуя о том, что слуга доносчик, хотел наказать его дверью в ухо. Все логические и прочие цепи были разорваны. Оставалось надеяться только на собственную интуицию. Она не подсказывала Антону, что слуга доносчик, как, впрочем, и не особенно в этом разубеждала.

Антон был совершенно согласен с Золой, что к деду в библиотеку надо ехать немедленно. Но понимал: мало что изменится, если он сначала наведается в город, посмотрит, выполнили ли свое обещание открыть помпит Виги и Флориан.

Неподалеку от площади, где совсем недавно озверевшая толпа била продавцов векселей «Жизнь-2210» и хачиков, — никто, включая главу администрации капитана Ланкастера и главнокомандующего Конявичуса, не мог ответить, кто такие хачики, — Антон увидел огромный фанерный щит, на котором была изображена вцепившаяся зубами в жареный кусок мяса небритая усатая физиономия в огромной кепке: «Приглашаем вас в помпит! Цена приятно удивит!»

Обычно Антон старался не ездить по городу на машине с правительственными номерами. Прохожие смотрели с ненавистью, из подворотен летели камни. Щитки, металлические сетки на фарах не выручали — стекла машины были в трещинах, бока во вмятинах. Однако сегодня на улице, ведущей к площади, было непривычно пустынно и тихо. Улица, перед тем как влиться в площадь, делала широкий изгиб. Водитель вдруг дал по тормозам. Машина чуть не врубилась утяжеленным для преодоления легких баррикад носом в хвост огромной плотной очереди, тянущейся в сторону площади. Антон не сомневался: сейчас очередь поднимет машину в воздух и шмякнет о выщербленный асфальт. Но обошлось. Антон, стараясь не привлекать к себе внимания, выбрался из машины, пошел дальше пешком.

Его поразили спокойствие и организованность очереди. Примерно через каждые двадцать метров стоял вооруженный человек с мегафоном, наблюдавший за порядком. Пробираясь к площади, Антон насчитал их три десятка. Да, Виги и Флориан были серьезными ребятами. Антон вспомнил про драгоценности и затосковал. Еще неизвестно, кто с кем будет рассчитываться литыми и разрывными пулями.

На площади очередь разветвлялась на десять, наверное, ручейков, каждый из которых тек к определенному окошечку в гигантском деревянном павильоне. Неделю назад его не было и в помине. Силами муниципалитета или правительства такой павильон было не построить и за месяц. Внутри павильона рядами тянулись длинные столы со скамейками, за которыми сосредоточенно хлебали суп, ели мясо голодные люди. Многие пришли с детьми. Их умные тоскливые большие глаза в сеточках морщин жгли Антона. Он удивился: площадь была полна детей, но ни один не плакал. Это было новое поколение, с рождения приученное к смерти. Жизнь, должно быть, казалась им всего лишь нелепой мучительной отсрочкой на пути к неизбежному. «Детям в первый день бесплатно!» — свирепо неслось из всех мегафонов. Подходившие к окошкам получали еду на детей и тут же пригибали им головы, перепихивали к тем, кто стоял позади, чтобы и тем досталась бесплатная порция. Сноровистые — все, как один, в кепках с надписью на козырьках «Помпит» — раздавалыцики и раздавалыцицы видели это, но не препятствовали. Только брезгливо усмехались.

— Вкусно? — сунулся Антон к едоку с черным от копоти лицом. Тот только что покончил с супом, приступил к мясу.

— Отлезь, падла! — мотнул головой едок, сжал в руке вилку. Но убедившись, что Антон не покушается на мясо, задумался: — Как ты сказал, падла? Вкусно? Помню такое слово… Жрать можно!

Антон увидел Виги. А может, Флориана. Бандиты-бизнесмены были похожи. Антон пока не научился их различать. Нет, все-таки Виги. Когда они были у него на приеме, Антон обратил внимание, что на волосатом, как земляной радиоактивный червь, пальце Виги сидел старинный перстень с огромным изумрудом.

Сегодня Виги был побрит. Толстые черные волосы были забраны на затылке в пучок. Виги был в белоснежной сорочке и в аспидно-черном, как бы переливающемся на солнце костюме. Он стоял, окруженный охранниками, припечатав задницу к дверце лакового, длинного, как вагон, цвета венозной крови, автомобиля, за тонированными стеклами которого тускло мерцала золотая фурнитура. Такого автомобиля не было даже у главы администрации провинции капитана Ланкастера. Капитан ездил на сером — вполовину короче — «опеле» с весьма скромной внутренней отделкой. С пальца Виги, как сварка, резал воздух, слепил глаза изумруд. Антон подумал, что так не стыдно выглядеть президенту страны, до сих пор отмалчивающемуся у себя в Нукусе по поводу событий в провинции «Низменность-VI, Pannonia». Виги смотрел на сквозившую, как живой ветер сквозь помпит, толпу, именно как на ветер, то есть никак.

— Виги! — шагнул к нему Антон. — Я не верил, что получится. Как вам удалось?

Лицо Виги исказилось судорогой, он отшатнулся, но судорога тут же обернулась холодной улыбкой. Виги осторожно пожал протянутую руку.

— Зря не верил, начальник, — остро взглянул на Антона. — У нас денег не так чтобы очень, но кое-что можем. Впусти нас в бюджет — превратим провинцию в цветущий сад.

«От кого-то я уже слышал про цветущий сад», — подумал Антон.

— Я поговорю с капитаном, — пообещал он.

— Поговори, — как-то странно передернулся Виги. «Наверное, парня трясет после дозы, — решил Антон, — или от усталости. Такую провернуть работу…»

Полюбовавшись жующими людьми, — он отродясь не видел, чтобы сразу стольким людям было что жевать, а детям жевать бесплатно, — Антон двинулся обратно к машине.

— Эй, мужик! — дернуло его за руку неопределенного возраста существо с седой прядью и тонким голосом. — Без очереди хочешь пожрать?

— Допустим. — Остановившись, Антон с изумлением рассматривал существо. Может быть, ему показалось, но у существа во рту как будто было два ряда зубов.

— Пять штук сверху! — не предполагающим возражений тоном произнесло существо. — Стой здесь, мужик, через две минуты вернусь с котлетой! — Существо рванулось было к помпиту, но Антон ухватил за длинный рукав.

— Жрать не хочу. Но пять штук дам, — достал из кармана бумажник с форинтами. — Если ответишь на один вопрос.

— Не хочешь жрать? — удивленно поинтересовалось существо.

— Не хочу, — подтвердил Антон.

— Богато живешь, сука, — почти миролюбиво констатировало существо.

— Возможно, — не стал спорить Антон.

— Давай пять штук. — Маленькая рука проворно сгребла форинты. И опять Антону показалось: что-то больно много пальцев на этой руке. — Теперь вопрос, только быстро, я спешу.

— Ты парень или девка? — спросил Антон.

— А само не знаю! — без большой, впрочем, печали ответило существо.

— То есть как? — удивился Антон.

— А так! Кто говорит парень, кто — девка. Давай еще пять штук — я тебе покажу! Слышь, мужик, ты такого еще не видел! Ну?

Антон поспешно прыгнул в машину, велел водителю гнать к библиотеке.

Вдруг напомнил о себе тихим звонком соседствовавший с пистолетом во внутреннем кармане пиджака пейджер.

— Я здесь! — тупо уставился в серый, транслирующий звук экран Антон.

— Молодец! — не стал тратить лишних слов капитан Ланкастер. — Но ответь: зачем им это нужно?

Как всегда, капитан смотрел в корень и даже глубже.

— Они ведь за деньги… — смешался Антон. — Предприниматели. Свобода. Демократия. Рынок.

— Предприниматели? — спросил капитан. — Кому нужны наши деньги?

— Форинты не кара-рубли, — решил продемонстрировать свою осведомленность в финансовых вопросах Антон. — Но других-то нет.

— Других нет, — мгновенно согласился капитан, — форинты не кара-рубли. Зачем им форинты?

— Реинсталляция, — собрался с мыслями Антон, — это автоматическое оживление всего и сразу. Всякое оживление начинается с еды. Появится возможность тратить деньги на еду — возникнет необходимость их зарабатывать. Мы запускаем рыночный механизм, капитан. Он изрядно заржавел, но его еще можно запустить. Рабочие неизбежно вернутся на заводы. Захотят кормить себя и детей — придется хорошо работать, производить нужную провинции продукцию. Тогда и фермерам будет что покупать в городе. Помпиты подстегнут фермеров. Они начнут создавать конкурирующие помпиты.

— Антон, — Ланкастер впервые в жизни назвал его по имени.

— Да, капитан? — Антон замер от восторга. Как будто Господь Бог опустил на него с неба солнечный луч, как руку.

— С каких это пор бандиты начали кормить народ?

— Бандиты и бизнесмены — близнецы-братья, — возразил Антон. — С тех самых пор, капитан, как этим занялось правительство, то есть ты, капитан! Это твоя заслуга, Ланкастер!

— Мне нравится, как ты работаешь, министр, — вздохнул капитан, — но я вынужден дать тебе совет: никогда ни с кем ни о чем не договаривайся за моей спиной.

— Капитан!

— Я здесь, Антон.

— Как только что-то покажется мне выходящим за рамки моего понимания, моих возможностей держать ситуацию под контролем, я немедленно проинформирую тебя. Я слишком ценю твое время, чтобы отнимать его у тебя по пустякам.

— Надеюсь, это так, Антон.

— И последнее, капитан.

— Последнее?

— Я никогда ни о чем не просил, капитан, это впервые!

— Слушаю тебя.

— Разреши мне сегодня не присутствовать на заседании правительства.

— Хорошо, — согласился Ланкастер. И добавил после паузы — Ты заслужил. Я люблю тебя, как сына, Антон,

Антон отпустил водителя, пошел в библиотеку пешком и кружным путем. Благо, город был пуст. Шансы быть убитым, ограбленным, получить камнем по башке были минимальны. Если я не верю слуге, решил Антон, почему я должен верить водителю? И еще подумал, что уже второй раз за несколько минут обманывает капитана. Антон клялся ему в преданности вполне искренне. И столь же искренне стремился за спиной капитана пробраться в библиотеку. Странным образом одно совершенно не исключало другого. Понятие «верность», как убедился Антон, мало чем отличалось в смысле чистоплотности и широты от понятия «любовь».

В загаженном скверике неподалеку от библиотеки Антон устроил наблюдательный пункт. Возле ржавой в паутине двери было тихо. Настолько тихо, что Антону показалось, деда нет.

Он постучал.

Дверь открылась. Дед был бодр и вроде бы трезв. Насколько возможно алкашу быть трезвым на винном производстве.

— Чего не спрашиваешь пропуск? — строго поинтересовался Антон.

— А по мне пусть любой приходит, — махнул рукой дед. — Какая разница? Зажился, пора и честь знать, начальник.

Антону вдруг показалось, что все это уже с ним было. Именно эти слова он говорил деду, и именно этими словами дед ему отвечал. Точно такой же вид имела комната. Но при этом Антон не мог предсказать, что будет дальше. То есть повторение проистекало из будущего, которого он не помнил. Бог как бы водил его, спящего, по кругу. Впрочем, недобрых предчувствий не было. Стало быть, в неизвестном прошлом-будущем, а может, во сне наяву все закончилось для Антона относительно благополучно.

— Нам ли жить в печали? — Антон извлек из кармана заранее припасенную плоскую бутылку со сладким напитком — ликером, позаимствованную у Золы. Сам он к ликеру не пристрастился, не постиг, зачем смешивать две вполне самостоятельные категории — сахар и алкоголь? Глотнул из бутылки, передал деду. Почему-то Антон был уверен, что дед любит сладкое.

— Годится, — одобрил дед, меланхолично закусил чем-то сушеным, извлеченным из необъятного кармана. — Говори, зачем пожаловал, начальник?

— Так ведь знаешь зачем, — оставив ликер деду, зачерпнул браги Антон. Брага за время отсутствия Антона прояснилась, набрала отменный градус. «Надо ли ее перегонять?» — засомневался Антон.

Дед молча жевал сушеное, остро поглядывал на Антона. Глаза у него заблестели, борода распушилась. Меньше всего дед был похож на человека, которому надоело жить.

— Зачем тебе туда, сынок? — спросил он.

Сынком Антона частенько называла Зола. Полчаса назад назвал капитан Ланкастер. Теперь вот дед. Антон подумал, что у них получается неплохая семейка.

— Мне ничего не надо, дед, как и тебе, — ответил Антон. — Просто хочу понять.

Дед молчал.

— Сегодня в городе кормят народ, — продолжил Антон. — Пока пустили один помпит, но их будет много. Это сделал я, дед. Разве я сделал это для себя? Я даже не попробовал, что там они едят.

— Может, оно и к лучшему, сынок, — приложился к ликеру дед.

— Почему? — не понял Антон.

— Был один, который в одночасье накормил всех голодных, — сказал дед, — ты слышал о нем. Это Иисус Христос. Те, которые кормят сейчас, похожи на него?

— Так ведь и время нынче не Иисусово, — возразил Антон. — Спасибо, что хоть как-то кормят. Ты слышал про справедливость, дед?

— Слыхал по радио, — подтвердил дед, — читал в «Демократии».

Он менялся прямо на глазах. Раньше дед казался Антону законченным алкашом, с бороды которого сочится даже не самогон, а гнусная свекольная брага. Сейчас — учителем, мудрецом, уставшим от мыслей и знаний. Превращение свершилось незаметно и естественно. Антон как бы снова соскользнул в известное-неизвестное ему прошлое-будущее, сон наяву. Даже бутылку с ликером дед подносил к губам с невыразимым достоинством. Времена, когда Антон покрикивал на деда, стыдил за плохую службу, стращал понижением в должности, а тот валял дурака, лебезил перед начальником, показались Антону никогда не существовавшими, то есть оставшимися в том прошлом, которого как бы не было. В новом времени он мог лишь почтительно просить деда, внимать ему, мобилизуя все свои обостренные здешними радиоактивными излучениями умственные способности.

— И что скажешь? — Антон подумал, что нельзя все время: дед да дед. У деда есть имя. А он до сих пор не удосужился узнать.

— Кормить людей — хорошо, — сказал дед.

— Как тебя звать? — наконец-то спросил Антон.

— Фокей, — ответил дед.

— Я бреду в потемках, Фокей, — Антон вспомнил, что в школе у них был парень по имени Никей. Он был родом с теплых островов, говорил, что там не бывает зимы, и еще, что там много старинных белых развалин. — Нынешний мир полумертв, Фокей, он смердит. Не знаешь, с какой стороны подойти. Ключ — в прошлом, Фокей, подскажи, где искать. Ты же не хочешь, чтобы все закончилось на нашем веку, Фокей?

— Как бражка? — ухмыльнулся дед, вдруг превратившись в прежнего юродивого алкаша.

— Божественна, — ответил истинную правду Антон. — Но при чем здесь бражка? Я залью тебя… коньяками и ликерами!

— Пятьдесят лет на одном месте, — покачал головой дед, — без единого выговора и взыскания… Где медаль «За трудовые заслуги»? Где прибавки к пенсии? Где почетное звание «Ветеран демократии»?

— Меня не беспокоили месяц, — сказал Антон, — я прочитал почти всего «Дон Кихота». Представляю, сколько можно прочитать за пятьдесят-то лет!

— Сынок, ты мне напоминаешь меня самого в юности, — задумчиво отхлебнул из бутылки — видать, ликер ему крепко понравился — Фокей. — Только я был… — покосился на Антона, — трусоват. Ты вот поднялся, а я… — махнул рукой. — А мог бы… — подбоченился, выпятил грудь. — Глава администрации провинции — капитан Ланкастер — говно!

— Сам Бог свел нас, Фокей, мы с тобой горы свернем! — «От кого-то я уже слышал про горы, — подумал Антон. — Почему эти несчастные горы надо обязательно сворачивать, зачем?»

Говорить о несовершенстве мира и людей было легко и приятно. Тема была бесконечно близка всем, начиная от последнего керосинового наркомана в рубище, кончая главой администрации провинции «Низменность-VI, Pannonia» капитаном Ланкастером. Только Гвидо и Николай не желали ее обсуждать. Но у Гвидо в голове была резина. У Николая — окостеневшая известь. Полумертвый мир подпирала стена из резины и окостеневшей извести. Антон лихо отхлебнул божественной бражки, ощутил странную, граничащую со слабоумием, легкость в теле и мыслях. Сейчас они с дедом столкуются, навалятся и опрокинут постылый мир к чертовой матери! Вдруг показалось, что уже почти опрокинули, самая малость осталась, сейчас приналягут и… Только сначала выпьют по маленькой. А если потом еще выпьют… «Не за тем же нас свел Бог, — спохватился Антон, — чтобы мы нажрались!»

Швырнул ковшик на пол. Ковшик, как показалось Антону, не сильно на это обиделся.

— Фокей, мне кажется, в свои годы я выпил больше, чем требуется нормальному человеку за целую жизнь. — «Хотя, конечно, не столько, сколько ты», — хотел добавить Антон, но промолчал.

— Сколько тебе, сынок? — спросил дед. — Тридцать пять? Самое питейное времечко.

«О Боже, мне ведь нет двадцати!» Антон редко смотрелся в зеркало. А если и смотрелся, то не больно себя рассматривал. Глаза видят? Нос, уши на месте? И ладно. Сейчас он, можно сказать, жил по-царски, следил за своим здоровьем. Спал в тепле, делал гимнастику, плавал в бассейне, не кололся, нормально питался. Но прежняя жизнь, background, как говорила Зола, успела наложить на Антона неизгладимый отпечаток. Не было половины, наверное, зубов. Еще в детстве были отбиты почки, и сейчас Антон нет-нет да мочился розовым, что забавно смотрелось на снегу. Временами кусок не лез в горло — пищевод превращался в нарывную раскаленную трубу-кость, кувалдой вбитую в горло. Даже пустой глоток отзывался дикой болью. Ну, еще такие мелочи, как многократно сломанные и самостоятельно — не всегда правильно — сросшиеся конечности, троекратно пробитая голова, поврежденный позвоночник… Впрочем, всего этого в зеркале не разглядишь. Единственное, на что обратил внимание Антон — что волосы сделались совершенно седыми. Антон, помнится, посмотрел и забыл. А сейчас душа отмякла от браги, дед напомнил. Антон чуть не заплакал, так вдруг стало жалко себя, а вместе с собой других молодых, да и старых, неизвестно зачем приходящих в жизнь, уходящих в никуда, не оставляя после себя ничего.

— Мне восемнадцать, — Антон едва сдержался, чтобы не добавить: «И я не прятался от жизни, не спасал шкуру за толстыми стенами библиотеки, как некоторые!»

Бутылка ликера между тем опустела. Дед предстал в третьей ипостаси — в причудливом смешении высоких и низких черт. Взгляд по-прежнему светился достоинством, в рыжей же бороде затаилась холуйски-издевательская улыбочка. «Не допускать гада до браги!» — решил Антон.

— Стало быть, кому винишко на пользу, кому — во вред, — сощурился Фокей. — Ты в восемнадцать развалина, я в семьдесят хоть куда! А если б не пил… — махнул рукой. — Давно бы загнулся от радиации!

— Открой замок, дед, — сказал Антон.

— Все эти годы я ждал помощника, — Фокей словно не расслышал его. — Почему ты не пришел тридцать лет назад?

— Я здесь, — тронул его за плечо Антон. — Вперед, дед!

— Пятьдесят лет… — снова, как в пустую бочку, проговорил Фокей. Антон забеспокоился: чего он заладил? — Что может человек за полвека, начальник?

Уже не сынок, отметил Антон, сказал уклончиво:

— Тебе виднее, Фокей.

— Я вошел внутрь через год, — спокойно проговорил Фокей. — Стало быть, на все прочее у меня было сорок девять лет. Это много, начальник. Даже самогон не выдерживает такого срока — превращается в бессильную гадкую водичку.

— О чем ты, дед?

— В одной из книг я прочитал, — продолжил Фокей, — что если энное число обезьян — были такие похожие на людей звери с пятью пальцами на руках, раньше думали, что люди произошли от них, а не от Бога, — посадить за пишущие машинки, то они за миллион лет в силу закона больших чисел напечатают все сочиненные людьми за всю историю книги, включая, — понизил голос, — Библию. Это обезьяны, начальник, которым Бог не дал разума.

Антон слушал не перебивая. Хотя главное уже услышал. На радостях захотелось выпить. Но он сдержался — решил не уподобляться мифической обезьяне, дорвавшейся до пишущей машинки. Чушь какая-то, подумал Антон, как могут обезьяны напечатать на пишущих машинках… Библию?

— Я вошел в их электронику, сынок, — буднично, как если бы речь шла о рецепте самогона, сказал Фокей. — Узнал, как устроен, на чем держится, каким образом управляется и контролируется наш мир. Я пробрался в святая святых — в нервную систему — к двум встречным потокам информации — из провинции в центр и из центра в провинцию. Я научился их расшифровывать. Я знаю, как входить в их программы, как незаметно подменять информацию, знаю, как управлять… всем. Я мог бы стать богом, сынок, но я…

— Что ты? — У Антона аж дух захватило.

— Я ни разу не воспользовался своим умением. Откладывал, хотел сделать как лучше и… сам не заметил, как самогон выдохся.

— Почему откладывал? — не поверил своим ушам Антон.

— Сначала не был уверен, что сделаю правильно. Компьютерная реальность — штука хрупкая. Есть такое понятие — артефакт. То есть погрешность, которая меняет сущность компьютерной реальности. Вдруг новая сущность окажется еще хуже прежней? Мне не хотелось умножать страдания, сынок. Потом я придумал, как исключить саму возможность погрешности, но решил, что одному — без помощника — не потянуть. Трудновато одновременно быть программистом и оператором. Потом вдруг спохватился, что за столько-то лет сидения взаперти забыл, какая жизнь, что, собственно, в ней происходит? Откуда мне знать, что с ней делать? Ну и конечно… — вздохнул Фокей, — боялся, что вычислят, найдут, ворвутся, начнут пытать, потом как-нибудь зверски казнят… А я столько всего знаю, столько книг прочитал! Если бы ты знал, сынок, как это невыносимо горько — читать и знать, что прочитанное умрет вместе с тобой, что никому ничего не расскажешь, никого ничему не научишь…

— Я пришел, рассказывай мне, учи меня, дед!

— Пятьдесят лет… — опустил голову Фокей. — Я… забыл.

— Не хочешь же ты сказать, что все эти годы квасил брагу? — ужаснулся Антон.

— Именно так, сынок, — кивнул Фокей. — Последний раз я ходил туда, дай Бог памяти… Не помню.

Наступила такая тишина, что можно было расслышать жизнь томящейся в чанах браги. Брага, сожалея о чем-то, вздохнула, повернулась в дальнем чане.

— Бог вложил в твои руки меч, дед, — нарушил тишину Антон. — Ты просрал его, сгноил в вонючем чане, растворил в самогоне и выжрал, не закусывая.

— Ни от Бога, ни от людей я не видел в своей жизни ничего хорошего, — возразил Фокей. — Ради чего я должен был рисковать, класть голову на плаху?

До сего момента у них был один разговор. Теперь пошел другой. Антон всегда остро чувствовал неискренность. Он не был уверен, что дед сознательно обманывает его. Нет, дед всего лишь взялся судить о случившемся под углом собственного оправдания. Этот угол всегда неправилен, всегда искажает истину.

— Неужели за все пятьдесят лет никто никогда не просил, чтобы ты пропустил его в библиотеку? Этого не может быть!

— Без соответствующего документа, в отсутствие оператора никто никогда! — Дед так пристально и ясно посмотрел на Антона, что тот усомнился в воспоминаниях Золы. Фокей был готов выдерживать его испытующий взгляд сколько угодно долго. «Да видит ли он меня, подлец? — Антон вспомнил про бельмо, но сколько ни смотрел в немигающие дедовы зрачки, никакого бельма не обнаружил. — Может, это другой дед?» — подумал Антон. Но только стоило тому отвести взгляд, Антон опамятовался: это Зола навела его на деда, разве могло ему самому прийти в голову, что жалкий алкаш… Хрен с ним, с бельмом!

Антон затосковал: со столь многоопытным лжецом каши не сваришь! Он вспомнил про пистолет во внутреннем кармане. Раз ты такой трусливый, раз так цепляешься за жизнь… Антон выхватил из кармана… пейджер.

— Никто никогда не просил, — повторил дед. — Меня, видишь ли, один раз принудили силой.

Антон опять сунул руку во внутренний карман, вытащил… чистую сложенную клетчатую тряпочку. Тряпочка называлась платком. Зола следила, чтобы у Антона всегда имелись платки, но он пока к ним не привык.

— Был такой человек в правительстве — Монтгомери. — Тщательно протер пейджер — зачем? — платком Антон. — Он ходил в библиотеку вместе с одной малолеткой.

— Она рассказала? — поинтересовался Фокей.

— Она, — не стал скрытничать Антон.

— Не такая уж была и малолетка, — усмехнулся Фокей. — Корма… иная взрослая позавидует. Монти содрал обложку со старинного Евангелия. Кованая была — в золоте, в рубинах. Красивая книга, — загрустил дед, — святая…

Антон вдруг вспомнил, как однажды поджидал возле ловушки зверя. Зверь издевался. Подходил к петле и… подло удалялся. Делал круг, подходил еще ближе, заносил над петлей лапу и… снова удалялся. Антон до того извелся, что, когда зверь наконец попался, не испытал радости — одну лишь усталость.

— Не томи, дед, — попросил он, — у нас нет впереди пятидесяти лет.

— Я не знаю, откуда он узнал про Евангелие, — продолжил Фокей. — Сначала хотел войти в библиотеку легально, через оператора. Вышел на центр, дал, как полагается, обоснование. Из центра отказ. Он другое обоснование — опять отказ. Десятое — отказ. Монти понял, что законным путем в библиотеку не войти. А я уже тогда ходил как хотел. Он, сволочь, догадался, что нет двери, в которую бы не ходили. В общем, элементарно меня подловил. Поставил на дверь электронный волос. Я в библиотеку, у него зазвенело, он сюда. Или лютая казнь, или я его впускаю… — Фокей рассеянно повертел в руках пустую бутылку, как бы недоумевая, куда же это подевался ликер?

— Ну и? — Антону было не избавиться от чувства, что прошли следующие пятьдесят лет, а он все топчется у двери.

— Знаешь, что их губит? — вдруг спросил Фокей.

— Кого? — не понял Антон.

— Ну, эту сволочь, захватившую власть?

— Что их губит? — Антон подумал, что в представлении Фокея он тоже — «сволочь, захватившая власть». Единственным оправданием ему было, что его губит — все.

— Они считают людей за пыль, а между тем вынуждены использовать их, так как нет в мире иных инструментов для людей, кроме людей. Даже компьютеры не могут существовать сами по себе. Разве можно ненавидеть воздух, которым дышишь, хлеб, который ешь?

— О чем ты?

— Почему он решил, что я сделаю то, что он приказывает, зная, что он расплатится за это со мною смертью?

«А я? — подумал Антон. — Почему я занимаюсь реинсталляцией, прекрасно зная, что наградой мне будет смерть?»

Было два ответа, и оба неутешительные. Первый: человек, как правило, предпочитает любое, пусть даже позорное, но хоть чуточку отодвигающее смерть действие самой смерти. Человеку свойственно надеяться на чудо. Второй: что бы ни делал человек, что бы ни думал, как бы ни жил, конечной наградой ему все равно всегда будет смерть.

— Не знаю, — ответил Антон, — честное слово, не знаю.

— Беда в том, сынок, — вздохнул Фокей, — что прав-то как раз он, а не я. Он знал, что я пыль, что меня можно даже не топтать, а… сдуть, стереть тряпкой. Вышло по его, сынок. Можно ли сметь, сынок, менять компьютерную ли, какую иную реальность, когда нет мужества поменять реальность внутри себя? Вот ведь в чем дело, сынок… Я пыль!

Антон подошел к Фокею, обнял за плечи, почти что силой подтолкнул к электронному замку.

— Мы славно поговорили, дед, но я не могу больше ждать. Открывай!

— Год, — пробормотал Фокей, — целый год я смотрел на этот проклятый замок и думал, как бы так его открыть, чтобы на контроле и на пульте СБ не было сигнала тревоги. А ты приходишь и хочешь забрать мою тайну за минуту… Похоже, ты не боишься менять реальности, сынок? Если ты не пыль, ты дурак, сынок!

— Что ты придумал, дед?

— Не поверишь, — усмехнулся Фокей, — но чтобы заставить малый компьютер работать, надо сделать вот что… — снял с бражного чана цинковую крышку и что было силы плашмя ударил ею по замку. «Свихнулся! — ужаснулся Антон. — А я его слушал, терял время!»

Дисплей замка ожил, на нем замелькали цифры и символы, потом прочно утвердился допуск — жирный плюс. Внутри компьютера раздался щелчок, тяжелая, как танк, бронированная дверь-сейф мягко выдвинулась вперед.

— Цинк, — объяснил Фокей. — Входной код — формула цинка. Случайно додумался. Год смотрел на проклятый замок, все глаза проглядел, а раз как-то выпил да и… по нему цинковой крышкой. Представляешь, угадал! Он, подлец, считывает формулу хоть с дисплея, хоть с самого цинка!

Антон поднял с пола не обидевшийся, дождавшийся прощения ковшик-черпак, зачерпнул из чана браги. Хотелось просто пить, но не было времени и сил искать воду.

— Веди, дед, — сказал Антон.

38

…То было причудливое ощущение, прежде часто испытываемое, а ныне почти забытое. Среди ночи Антон вдруг широко открывал глаза и не знал: он уже проснулся или еще не заснул? Так причудливо переплетались две реальности — действительная и мнимая. Никто не может рассказать о пережитой смерти, думал Антон, отчего не предположить, что она — всего лишь растянувшееся мгновение между «уже проснулся» и «еще не заснул»?

Нечто схожее прежде ему доводилось испытывать после отменной дозы, если зелье оказывалось очищенным и не было побочных неприятных явлений вроде липкой пены на губах или огненной, растекающейся по венам боли. То было насильственное внедрение в сознание частиц смерти посредством химических препаратов. Кислоты сжигали клетки мозга. Умирая, мозг одаривал видениями. Осознанное саморазрушение всегда представлялось Антону неотъемлемой и нормальной частью жизни. Еще давно он понял, что жизнь коротка и бесполезна. Но тогда же и принял решение не торопиться расстаться с ней. Торопиться было все равно что уйти из кино, не досмотрев фильм. Или рвануться грудью навстречу ножу, хотя вполне может статься, нож еще и повременит — вонзится в другую грудь.

Прежде Антон, как паралитик, трясся над шприцем со ржавой от чужой крови иглой, с неведомым, как правило, составом в затуманенном, со стершимися делениями стекле, над пригоршней захватанных, в черной пыли, как в сыпи, таблеток. Всегда не хватало, всегда желающих было больше, чем нужно, всегда приходилось скрупулезно делить. Разделенное, влившись в вену, проскочив по пищеводу в желудок, отрывало Антона от постылой жизни, приближало к смерти, вернее, к некоему ее предбаннику, где не было ничего, но что-то было. Это что-то длилось некоторое время. Очнувшись, Антон не мог вспомнить, что это было, как, собственно, и положено после смерти.

Сейчас по его венам струилась свободная от химии кровь, память была ясна, однако ощущение нереальности происходящего многократно усилилось. Если прежде в мгновения редких прояснений Антон как бы видел со стороны одного лишь себя — бессильного, беспомощного, распластанного на грязном полу, то теперь в нескончаемом прояснении лицезрел земной шар, как если бы тот был огромной головой, которой сделали трепанацию черепа — вскрыли по окружности, засыпали внутрь многие тонны сильнейшего наркотика, так что насыпная гора встала колпаком, да и с трудом скрепили худыми скрепами расходящиеся половины отныне и навсегда безумной головы.

Что означал одинокий — в ясном разуме — путь Антона среди океанов и материков безумия? Да будь он хоть в трижды защитном костюме, от безумия, как от проникающей радиации, не уберечься. Не через вену, не через глотку, так через вдыхаемый воздух, через пищу, воду, через кожу и слизистую безумие мира внедрялось в Антона, лишало надежд.

Не с кем было поделиться добытыми знаниями.

Рядом крутился Фокей, но он уже закончил путешествие сквозь пустыню бесплодного знания. Сейчас Фокей щедро увлажнял пустыню спиртным. Антон рылся в книгах, пыльных газетных и журнальных подшивках. Фокей безмятежно почивал на продавленной кушетке.

— Страшно не то, что не с кем поделиться, — объявил он однажды ошалевшему, выползшему среди ночи из библиотеки

Антону, — а что это твое знание ничего, слышишь, ровным счетом ничего не изменит! Антон не ответил.

— Еще не понял, — махнул рукой Фокей. — Скоро поймешь. Если, конечно, раньше не пристукнут.

Единственно, с кем перемолвился Антон на эту тему — с Золой.

— Где ты ходишь? — спросила Зола, когда он, притащившись домой, тупо стал на пороге спальни. — Резвишься со своей старушкой?

Почему-то Зола ревновала его к Слезе, наводила о ней справки. Между тем если Антону и следовало кого-то опасаться, так это именно Слезы — компьютерной связной, штатной сотрудницы таинственной СБ.

— Ты ведь знаешь, что нет, — ответил Антон.

— Может, и знаю, — потянулась Зола, — но я провижу будущее. У тебя с ней много общего. Во всяком случае, больше, чем со мной.

— Что может у меня быть общего с сотрудницей СБ? — обиженно поинтересовался Антон.

— А любите ходить чистенькими, — охотно объяснила Зола, — а как прижмет… на все готовы.

— Это ты говоришь… мне? — изумился Антон.

— Я не хочу сказать, что ты трус или сильно держишься за жизнь, — сокрушенно вздохнула Зола. — Тут… другое. И ты знаешь, что я права.

Антон не ожидал от проснувшейся — или еще не заснувшей? — Золы такого полемического задора. Она несла чушь. Он подумал, что опровергать чушь — не уважать себя.

— Я хоть и читала «Дон Кихота», — между тем продолжила Зола, — но живу чувствами, сигнальной системой, как земляной радиоактивный червь. Не скрою, зачастую весьма низменными чувствами. Я простая, Антон. Если сигнальная система сигнализирует мне, что чего-то нельзя, я сдохну, но не сделаю. А ты и она живете идеями. Где идея — там нет ничего, что могло бы остановить. Сигнальная система не действует.

— Чего же ты «сдохнешь, но не сделаешь»? — полюбопытствовал Антон, не ожидавший, что уполномоченный по правам человека вздумает читать ему мораль.

— Сдохну, но не возьмусь решать за остальных, как им жить, — ответила Зола.

— Хорошо, я верю в реинсталляцию, — возразил Антон, — во что, по-твоему, верит Слеза?

— В необходимость сохранения в неизменном виде того, что ты хочешь изменить, — засмеялась Зола. — Вы с ней еще сойдетесь на узенькой дорожке. Когда один во что бы то ни стало хочет разрушить, а другой во что бы то ни стало сохранить, часто возникает нечто третье, одинаково неожиданное для обоих неистовцев. Вот тут-то — если, конечно, один из них прежде не замочит другого — между ними начинается соглашательство, приводящее к странным результатам.

— Соглашательство… в чем? — удивился Антон.

— Теоретически чувство сменяет чувство, — продолжила Зола. — Неистовую веру во что бы то ни было, как правило, сменяет абсолютная пустота. Где абсолютная, так сказать, постидейная пустота, там соглашательство… с чем угодно, в особенности с тем, что неизмеримо хуже, чем то, что было раньше. Вы с ней — опасные люди. Вас надо расстрелять, — со странной серьезностью рассмеялась Зола, — и немедленно.

Разговор зашел в тупик. Продолжать его дальше смысла не имело. Антон держался из последних сил, чтобы не рухнуть на кровать в одежде. Зола, напротив, была бодра, полна жизни.

— Но ведь в библиотеке, — шепотом произнесла она, — не осталось ничего ценного. Монти…

— Там история, там… все! — прошипел Антон, косясь то на дверь, то на телефонные аппараты.

— Бумага, — презрительно скривилась Зола, — никому не нужная макулатура. Монти хотел сжечь, я еле отговорила.

— Монти хотел сжечь историю? — нервно засмеялся Антон. — А я, — перевел дух, — хочу отменить земное притяжение!

— А ты его почти и отменил этой своей… как ее… — поднялась с кровати Зола.

Она, как обычно, спала в чем мать родила. Или Антон давно не видел живого женского тела, или же Зола снова взялась за себя — ни живота, ни складок. Она перестала быть толстой и неопрятной тетей Салли, а Антон и не заметил. Он обратил внимание, что его подруга сегодня трезва и сосредоточенна, как никогда.

— Ничего я не отменил, — опустился в кресло, словно провалился в обморочную пустоту. — Иду по краю в тумане, жду смерти…

— Я бы могла пойти с тобой, — остановилась рядом, погладила его по голове Зола, — но я не понимаю и, стало быть, не вижу твоего краешка. А когда человек не понимает и не видит, ему не удержаться на чужом краешке. Что ты там вычитал, в этой библиотеке?

— Я? — С трудом вырвался из обморочного сна Антон. — Все, что хотел. В общих, конечно, чертах. За исключением последних ста лет. Но думаю, за сто лет мало что изменилось.

— Сто лет — это три поколения, — заметила Зола.

— У меня есть ключ! — громче, чем собирался, произнес Антон.

— К чему? — спросила Зола.

— Ко всему, — Антон почувствовал, что засыпает, вязнет в кресле, как в болоте. — К ничему…

Очнулся спустя какое-то время в кровати — раздетый. Зола сидела в кресле, смотрела на него.

— Ты знаешь, что такое развитой социализм? — спросил Антон.

— Понятия не имею, — ответила Зола, — но боюсь, скоро вспомню, что такое онанизм. Ты совсем не обращаешь на меня внимания.

— Почему ты не спишь? — В последнюю неделю время в голове у Антона спуталось, но за шторами сейчас было непроглядно, следовательно, ночь еще не закончилась.

— Я всегда плохо сплю, если с вечера не выпью свой, так сказать, night cap. Уже две недели подряд не могу заснуть.

— Две недели не пьешь? — не поверил Антон. — С какой такой радости?

— С величайшей в жизни женщины, — серьезно ответила Зола, — я, видишь ли, беременна. Бог даст, сынок, рожу тебе сынка.

39

— Дед, — спросил однажды Антон, — есть места, где люди читают свободно — что хотят и когда хотят?

— В Антарктиде, — широко зевнул Фокей, — наверное, у нас в столице. Правда, я там не был. А вообще, везде, где остались книги, там и читают. Думаешь, их прячут в библиотеки, чтобы не читали? Хрен! Чтобы не изорвали, не извели! Вон ведь чего пишут, — понизил голос дед, — раньше на улицах стояли… телефоны-автоматы!

— Так ведь и сейчас стоят банкоматы, — возразил Антон.

— Стоять-то стоят, — покачал головой дед, — да только если без магнитной карточки возле него задержишься больше чем на двадцать секунд, он же, гад, стреляет!

Фокей перестал нравиться Антону. Похоже, старик держался, пока некому было передать тайну — последнее время Антон, впрочем, начал сомневаться: тайну ли? — а как только передал, начал стареть, разлагаться на глазах. Дед пьянел с полковша браги, засыпал посреди разговора, ходил, еле волоча ноги, хотя недавно еще прыгал как мальчишка. Вероятно, с точки зрения психологии это было объяснимо, но Антон опасался, что старик помрет, а у него самого вряд ли будет пятьдесят спокойных лет, чтобы разобраться в компьютерной реальности.

Дело в том, что сами по себе знания истории ничего не решали и не давали. Только рвали душу да усугубляли ощущение бессилия. Единственным — невидимым — рычагом, воздействующим на действительность, Антону отныне казался безликий поток закодированной в цифры информации, текущий по неведомым каналам в столицу и обратно. То была настоящая река власти. Хотя Антон и не понимал, какая такая информация непрерывным потоком льется из провинции в столицу и из столицы в провинцию. Кто ее собирает, отправляет, принимает, обрабатывает и анализирует? Кому вообще нужна эта сложная информация, когда жизнь вокруг безнадежно проста и убога? Почему компьютеры находятся в каком-то пыльном подземелье, а не в просторных залах белого дома?

— Ну да, поставь там, — разъяснил Фокей, — в первую же перестрелку разнесут.

В загадочную реку и вознамерился, не зная броду, сунуться Антон, чтобы изменить ее течение, сделать справедливость необратимой не только в провинции, но и во всех провинциях страны, включая столицу — неведомый город Нукус, где ходила самая стабильная валюта государства, кара-рубли. Фокей утверждал, что когда-то держал в руках банкноту в сто кара-рублей. «С одной стороны то ли твердая бумажка, то ли мягкий пластик, — поведал Фокей, — с другой… черный завитой волос!» — «Да банкнота ли это была, дед?» — рассмеялся Антон. «Не хочешь, не верь!» — обиделся дед.

Антон не сомневался, что компьютерные рычаги эффективно действуют до сих пор. Надо только уяснить, как ими пользоваться. Река власти течет в автоматическом, некогда заданном, независимом от воли и желания людей режиме. Иначе давно бы растеклась болотом, пересохла со всеми своими газетами под названием «Демократия», грозными Центризбиркомами. Должно быть, компьютерная река власти была материализованной высшей волей. Под ней самоукреплялись непонятные структуры, вроде газет под названием «Демократия», грозных Центризбиркомов. «Клин клином вышибают», — вспомнил древнюю пословицу Антон. Точно так же — отряхнув со своих ног пыль логики и разума — как компьютерная реальность в реку власти, река власти в жизнь — собирался он вонзиться в святая святых машины мирозданья, в самое электронное сердце свободы, демократии и рынка. Только тогда появлялся призрачный шанс…

На что?

Но без Фокея это было невозможно.

Машина мирозданья, похоже, не воспроизводила ничего, кроме двух встречных потоков — информации и власти. Но кто держался за рычаги? «Неужели власть это всего лишь… информация?» — думал Антон. Нет, тогда все было бы слишком просто. Что толку, что сейчас Антон владеет исключительной, как ему представляется, информацией? В лучшем случае его с интересом выслушают, но — что гораздо вероятнее — пошлют подальше. Даже если его информация превратится в ходящую меж людей легенду, она будет иметь весьма относительное отношение к действительности. И уж никоим образом не приведет его к власти. К власти ведет другая — закодированная, тайная, недоступная ничьему пониманию — информация. Может, и не информация вовсе? — сомневался Антон. Но тогда что?

От Фокея Антон знал, что за пятьдесят лет программы ни разу не обновлялись. Фокей был совершенно уверен, что система функционирует как бы в саркофаге, в мертвом костяном режиме.

— Не хочешь же ты сказать, что нами управляют компьютеры? — помнится, воскликнул Антон. — Что они самостоятельно принимают решения?

— Самостоятельно» не самостоятельно — не знаю, — зевнул Фокей. — Знаю только, что на дне компьютерной реальности три камня — свобода, демократия, рынок. Все решения, следовательно, принимаются так, чтобы над камнями никакого водяного шевеления, никакой тревоги. Потому-то у нас всегда и навечно — самая свободная, самая демократическая, самая рыночная страна! Мы просто не можем свернуть с этого пути! Нам, — нехорошо засмеялся Фокей, — некуда сворачивать.

Антон понял, что надо спешить, пока Фокей жив и в относительном разуме.

— Мы составим новую программу, дед, — сказал он, — введем в компьютер и… — не договорил, заметив, что дед блаженно дремлет, пустив слюну.

Антону показалось, что он опять в гремящем, несущемся сквозь пространство вертолете, только на сей раз без штурвала и компаса. Вместо штурвала и компаса — непроглядная черная дыра, откуда свищет ветер и пахнет смертью.

40

Чувство опасности, скорого конца не оставляло Антона. Он как будто ходил под огромным убивающим глазом, который все видел, но пока почему-то щадил его. И сейчас в осенней южной ночи огороженного правительственного квартала он ощущал над собой скорбный нависший взгляд. Только непонятно было: мужской или женский? Если Антон думал о Слезе — сотруднице СБ, курирующей местную компьютерную реальность, — взгляд казался женским. В нем как будто мелькало сострадание, влажно поблескивала слезинка. Если о Гвидо, Николае, в меньшей степени капитане Ланкастере — взгляд представлялся мужским: пустым, злым, ненавидящим. Иногда же взгляд был неизвестно каким — как смерть — вне земной жизни и, следовательно, вне пола.

Антон подумал, что великое множество людей давным-давно усвоило, что единственный в мире бог — смерть. Это вносило в жизнь стопроцентную ясность, делало жизнь тем более богоугодной, тем сильнее она была приближена к смерти. Антон и сам был склонен принять эту веру.

Но что-то удерживало.

Быть может, то, что ночной воздух был сух, не по сезону тепел и не сильно отравлен. На легком ветру шумели деревья, ломкие листья ползли по бетону и асфальту. Над всем этим стояло бездонное прозрачное звездное небо, неподвластное богу-смерти.

Или случайно увиденная на улице парочка. Совсем молоденькие парень с девушкой стояли лицом друг к другу, взявшись за руки, не замечая окружающей жизни. Их лица были светлы. Они думали не о наркотиках, не где бы побыстрее трахнуться — о другом, что, наверное, и сами не смогли бы объяснить. Антон, впрочем, доподлинно не был в этом уверен, но заставлял себя думать именно так.

Или кормящая младенца грудью мать в очереди в помпит. Изможденная, с колтунами в волосах, она смотрела широко открытыми глазами на сморщенное чмокающее существо, не замечая ни влезших перед ней в очередь раскрашенно-бритоголовых ублюдков, ни очевидных черт вырождения в младенце — косого низкого лба, въехавшего в глубь лица деформированного носа, таращившихся вразнобой разноцветных глаз.

Или невиданное количество книг в библиотеке. Антон и представить себе не мог, что может быть столько книг. В каждой, вероятно, высказывались некие идеи и мысли. Неоспоримый факт, что в мире существует такое количество идей и мыслей, пусть даже половина из них неправильные, также мешал преклонить колени пред богом-смертью.

И наконец, лежащая на дне земли за частоколом смертоносных лучей краснознаменная страна Белого Креста, где люди, похоже, не знали страха, жили как хотели и сколько хотели, заменяя износившиеся внутренние органы. Эта страна, замыслившая оживить всех коммунистов, была прямым вызовом богу-смерти. Или каким-то иным — более совершенным — его творением. Там все было не так, как здесь. При этом богу почему-то хотелось, чтобы там было именно так, а здесь именно так и чтобы между двумя странами-творениями стоял пограничник-смерть.

Антон подумал, что окончательно разгадать Божий промысел можно, только побывав в счастливой стране бессмертия и неведомых парткомов. Побывать же там можно, только оставшись в живых.

Правительственный квартал лежал во тьме. Если бы не звезды в небе, Антон давно бы переломал ноги. Откликаясь на реинсталляцию справедливости, супрефект правительственного квартала отменил ночное освещение. «Пусть в квартале, где живут предприниматели и госчиновники, будет так же темно, как в городе, где живут все остальные!» — объявил он под ликующие вопли толпы на митинге. Но в этот же день распорядился протянуть по периметру бетонного ограждения колючую проволоку, пустить по ней электричество.

В первую же ночь на проволоке погибли восемь бомжей и странное существо — матово-белое, абсолютно безволосое, с длинным овальным, похожим на турнепс, черепом и большими, как лампочки, голубыми глазами без век. Если тела бомжей под воздействием электричества спеклись, как в гриле, матово-белое тело странного существа превратилось в подобие желе. «Наверное, хачики — это инопланетяне», — решил Антон. Законодательное собрание провинции немедленно приняло решение, запрещающее инопланетянам въезд — влет? — в провинцию, их прописку и прием на работу. Было также запрещено продавать им акции и прочие ценные бумаги. Тем не менее, по слухам, инопланетян охотно принимали на низкооплачиваемую, грязную работу, какой брезговали не только «новые индейцы», но и штыковые серые питомцы. Агентам СБ удалось пристрелить на месте инопланетянина, пытавшегося получить дивиденды по акциям «Богад-банка?.

Народ быстро понял, что ночью в правительственный квартал, пусть и неосвещенный, лучше не соваться. И все равно каждую ночь кто-нибудь обязательно заканчивал свою жизнь на проволоке.

Тела забирало образовавшееся в городе похоронное бюро «Сон». Вообще трупы на улицах сделались редкостью, воздух стал заметно чище. Пока что за реинсталляцией значилось два неоспоримых достижения: Виги с Флорианом кормили народ в помпитах; любой гражданин отныне мог совершенно спокойно умереть прямо на улице, не беспокоясь за свой труп — приберут, похоронят.

Антон спросил у директора похоронного бюро: в чем их выгода? Тот, потупясь, ответил, что они работают не из выгоды, а из любви к свободе, демократии, рынку и… людям. Слова были хорошими, но Антон не поверил. Больно зверская рожа была у директора похоронного бюро. Он напомнил Антону Луи в азиатском варианте.

Луи теперь ничего не боялся. Напротив, корил Антона за осторожность, рвался поднимать в газете немыслимые прежде темы. Скажем, о деятельности СБ. «В чем она проявляется? — горячился Луи. — Вечером на улицу не выйти! Так-то они охраняют безопасность граждан?» Или о местной компьютерной реальности. Зачем она, как работает, кто ею управляет, почему спрятана от народа?

Антон пришел к выводу, что идеи, в особенности радикальные, входят в головы людей неизмеримо легче, нежели в саму жизнь. Пока в жизни и в головах примерно одно и то же — все как-то устраивается. Когда в жизни одно, а в головах другое — начинается необратимый развал. Антон не видел выхода. Ему казалось, он понял сущность революций. Легко сыскать охотников делать работу по части крови, но крайне трудно — по части всего остального. Чтобы научить человека работать, нужны десятилетия. Разучить можно в месяц. Что справедливость без труда? Ничто. Но как вернуть труду смысл в давным-давно разучившемся работать, перенасыщенном насилием и смертью — кстати, тоже освобождающей от труда, — вырождающемся мире?

Антон не знал.

Он поделился сомнениями с дремлющим пьяненьким Фокеем.

— Пока, сынок, душа мертва, — неожиданно быстро отозвался Фокей, — все без толку. Как душа оживет, все само… само…

— Сдурел, Фокеюшка? — усмехнулся Антон. — Когда же она оживет? Это сколько ждать-то? У меня нет времени, дед!

— Говно! Сволочь правительственная! — вдруг отчетливо произнес Фокей.

— Что-что? — Антон подумал, что ослышался.

— У всех у вас нет времени, как дело о душе, говнюки! — уточнил дед. — И реинсталляция твоя — говно! Ничего у тебя не выйдет, только еще больше нагадишь!

Антон не знал, как быть. Пристрелить Фокея на месте — значит так и не войти в компьютерную реальность, похерить весь план. Дать по морде — вышибить остатки разума, за который, впрочем, Фокей не сильно-то и держался. Промолчать — стерпеть унижение. Тогда проклятый алкаш и вовсе сядет на шею, свесит ножки.

— Ты прав, дед, насчет души, — с трудом произнес Антон. — Только времени все равно нет. Начнем на мертвой душе. А там, глядишь, и оживет наша душенька… — ласково, как на опасного, но, к сожалению, необходимого идиота посмотрел на Фокея.

Антон сам не знал, зачем вспоминает нелепый разговор с дедом, идя ночью по ненавистному правительственному кварталу, который уже стал как бы и родным.

Воистину за программой Антона не значилось иных достижений, кроме открывшихся в городе помпитов, незаконно прилетевших инопланетян да моментальной уборки с улиц трупов похоронным бюро.

Заводы по-прежнему стояли. Если на одних пытались начать работу, другие не поставляли вовремя сырье и комплектующие. Железная дорога не давала вагонов. У Антона закралось подозрение, что в провинции нет никакой железной дороги, так фатально не хватало этих самых вагонов. Хотя рельсы вроде бы куда-то тянулись, блестя на солнце, но куда? Антон предложил Конявичусу отправить вдоль рельсов научную экспедицию, чтобы наконец убедиться. Главнокомандующий ответил, что рельсы совершенно точно тянутся до границы с соседней провинцией «Mons Osterreich-Italiana II», а дальше горы, туннели — стреляют, гады, из зениток по вертолетам.

Помимо ларечников, сносно ощущали себя в новой — реинсталляционной — реальности пуговичники, зажигалочники, пряжечники, оружейники и прочие кустари. Наверное, они изготавливали нужные вещи, но от их торговли на камнях и досках несло разрухой, кризисом промышленности, концом света, который всегда маячил на горизонте, но тут как-то уж совсем приблизился.

Собранный урожай был спрятан. Несобранный гнил на корню в полях или в буртах, на ссыпных пунктах, в ямах, кучах под дождями на прихватываемой ночными заморозками земле. Прежде спецназ устраивал в городах облавы, гнал отловленных в укрепсельхозрайоны на принудительную уборку.

Собранное под охраной танков и БТРов привозили в город. Нынче не привозили ничего.

Из конца в конец провинции, как помои, перекатывались бросившие дом, работу, семью, а может, никогда этого не имевшие толпы, все более напоминающие то ли банды, то ли прежних организованных путешественников в страну Белого Креста, которых в Южной Африке счищали со скал в океан бульдозерами. Соседние провинции держали границы на замке, но лишь с одной — внешней— стороны. Со своей же территории охотно выпускали возбужденный слухами о реинсталляции, агрессивный сброд. Особенно недружественно вело себя правительство провинции «Mons Osterreich-Italiana II», не только отдавшее приказ стрелять по приближающимся вертолетам Конявичуса, но разработавшее целую систему хищения железнодорожных вагонов из «Низменности-VI, Pannonia». Капитан Ланкастер поговаривал о том, что «господам вагонным ворам» необходимо преподать серьезнейший урок.

Конявичус, однако, заявил, что армия не вполне контролирует положение. Не получающие жалованья военнослужащие отказываются повиноваться приказам командиров. «Пусть грабят ползущую к нам через границы мразь, пусть… возвращают в провинцию вагоны из «Mons Osterreich-Italiana II»!»— воскликнул глава администрации. «Это совершенно невозможно, капитан, — возразил Конявичус. — У тех, кто к нам лезет через границы, нет ничего, совсем ничего, они еще беднее нас. Что же касается «Mons Osterreich-Italiana II», то тамошние азиаты возвели вдоль границы непреодолимые фортификационные сооружения. Они воруют наши вагоны не для того, чтобы их возвращать».

Ко всему перечисленному можно было добавить, что ни результаты состоявшихся выборов, ни состав нового коалиционного правительства не были утверждены в столице. Грозный Центризбирком молчал, как камень. «Если до конца месяца ответа не будет, — сказал капитан, — следует ожидать худшего». — «Предлагаю создать народное ополчение, — поднялся Антон, — отбить вторжение, если таковое будет иметь место, двинуть на наших победоносных штыках реинсталляцию в другие провинции! Да здравствует перманентная справедливость!» — «Народ не идет за нами, когда мы пытаемся сделать его жизнь хоть сколько-нибудь сносной, — резонно возразил капитан, — отчего же он пойдет за нами на прямую смерть? В случае вторжения народу вряд ли будет намного хуже, чем сейчас, а вот мы потеряем все. Тех, кто теряет все, некому защищать, кроме них самих. Сейчас у нас даже нет вагонов, чтобы быстро перебросить войска к границе…»

— Дед, — в ту же ночь поднял Антон с промятой лежанки хмельного Фокея, — главные пункты программы следующие: Центризбирком утверждает результаты выборов и состав правительства провинции за исключением Гвидо, Николая и вице-премьера без портфеля; политика реинсталляции справедливости в жизнь одобряется целиком и полностью; под нее из государственного бюджета для провинции «Низменность-VI, Pannonia» выделяется кредит в десять триллионов… кара-рублей; центр обязывает соседние провинции вести себя по отношению к нам дружественно, незамедлительно вернуть все украденные вагоны… Так. Что еще?

— Чтобы Господь Бог спустился с неба и сбацал тебе на гитаре! — злобно выставился на Антона Фокей. — Тут мне на месяц работы! Я… забыл программирование!

— Фокеюшка, — ласково обнял деда за плечи Антон, с трудом сдержавшись, чтобы не скривиться от скверного дыхания старого алкаша. Воняло так, словно дед пил не брагу и самогон, а болотную гниль, — мы, можно сказать, приступаем к оживлению души, а ты… в кусты… — перевел дух Антон. — Программирование — тьфу в сравнении с оживающей душой! — смачно сплюнул.

И начали.

Работа отвлекала от тяжелых мыслей. Превращать понятия и мысли в цифровые коды, математические символы было одновременно интересно и утомительно. Синтезирующая информацию и власть компьютерная реальность представлялась Антону бесконечной во времени химической реакцией, которой никто из живых людей не управлял, но которой вполне можно было управлять. Все было предельно просто. Требовалось всего лишь рассчитать формулу нужного реактива да переиначить с его помощью реакцию на собственный лад, чтобы получить необходимый результат. При этом Антон чувствовал, что каждый шаг к искомой формуле — это и шаг к пропасти. Все — природа, люди, грозный Центризбирком, правительство «Mons Osterreich-Italiana II», инопланетяне — затаилось. Нарастало некое накопление взрывчатости, длился отсчет времени до взрыва. Правильно составить программу-оборотень, чтобы она пришла из столицы как приказ, означало удачным плевком погасить бегущий по бикфордову шнуру к накапливающейся взрывчатости огонек. Сделать это было так же трудно, как найти иголку в стоге сена, определить в ночном небе, какая из звезд упадет следующей, заставить грозный Центризбирком признать результаты выборов, отучить инопланетян ходить за дивидендами по акциям «Богад-банка».

Антон поторапливал Фокея.

…Он спохватился, что не знает, куда идет среди ночи по неосвещенному правительственному кварталу. Во всяком случае, не домой. Зола утром отбыла в командировку. Антон удивился, что правительство провинции еще оплачивает какие-то командировки.

— Никто не освобождал меня от обязанностей члена правительства, уполномоченного по правам человека! — огрызнулась Зола.

— Что же это за обязанности? — поинтересовался Антон. — Я знаю только одну твою обязанность, но ты ее исполняешь, насколько я могу судить, совершенно добровольно. Для ее исполнения, кстати, не обязательно ездить в командировки.

— Буду отбирать в школах малолеток на воспитание, — вздохнула Зола. — Кстати, ты в списке. Каких предпочитаешь?

— Пепельных, крашеных, беременных… уполномоченных по правам человека, — подмигнул подруге Антон.

Он вдруг вспомнил, как когда-то давно во время беспорядков прятался в канализации. Там находился свежий мужской труп. Сколько Антон ни пытался его пропихнуть, труп не слушался. Видимо, ему хотелось побыть с Антоном. Пришлось вынужденно соседствовать. С вечера лицо трупа было бритым. Утром солнечная полоска, пробравшаяся сквозь решетку люка, высветила на щеке трупа густую черную щетину. Разлагаясь, труп как бы продолжал существовать, вернее, физиологически функционировать. «Так и правительство провинции», — подумал Антон, посоветовал Золе послать их подальше.

— Не могу, — вздохнула Зола, — ты не знаешь этих похотливых старых подонков!

— Но ведь ты уполномоченный по правам человека! — воскликнул Антон,

— Вот именно, — подтвердила Зола, — я должна обеспечивать права членов правительства всеми доступными и недоступными мне средствами.

И уехала.

…Неурочный теплый ветер нежно коснулся лица Антона, ненавязчиво напоминая, что и он будет трупом и у него — мертвого — вырастет щетина. Антон подумал, что Бог, вопреки всем законам природы, длит и длит эту осень, потому что хочет…

Чего?

Антон вдруг ясно осознал, что вся их с дедом компьютерная возня закончится бедой. И очень скоро, еще до конца теплой, как лето, растянувшейся во времени и пространстве Божьей осени.

В тихом ветре, в свете звезд, в шелесте невидимых ветвей Антону открылась площадь правительственного квартала. Она охранялась. Бронетранспортеры угрюмо сдвинули рыла возле единственного ведущего к площади проезда.

Окна во всех госучреждениях по периметру площади непроницаемо чернели. Только одно — в кабинете главнокомандующего — было как бы в желтом оперении. Это свет обтекал края небрежно сдвинутых штор. «Ну чем не тема для Бабостраса Дона?» — подумал Антон, направился в сторону министерства обороны провинции «Низменность-VI, Раnnonia».

Увидев собственную длинную, похожую на сточенное лезвие тень, нацелившуюся на здание, Антон подумал, что грех снайперам не поупражняться в ночной стрельбе по столь нелепой и ясной мишени.

Но, видно, и снайперы спали в эту теплую тихую ночь.

Часовые-литовцы равнодушно пропустили его к главнокомандующему, едва взглянув на пропуск. Трехцветные флажки у них на рукавах поблекли и засалились.

Так же легко Антон миновал приемную, где вместо валькирии-секретарши в кресле дремал, положив ноги на стол, немалых размеров негр в, камуфляже, с автоматом на животе.

Конявичус стоял спиной к окну со стаканом в руке. Антон сразу определил, что в стакане коньяк. Подлец Гвидо держал обещание — коньяк по-прежнему не значился в продовольственном аттестате Антона. Антон ощутил недовольство и зависть. Это было странно: рушился мир, а он завидовал, что Конявичус пьет коньяк, а он нет. «Не сильно и хочется», — обиженно подумал Антон.

— Возьми стакан, — разгадал его мысли Конявичус, — налей до краев. Ты знаешь, где у меня хранится коньяк.

— Спасибо, Конь, — поблагодарил Антон, — да только я пришел не за этим.

— Не за этим? — изумился главнокомандующий. — Не за тем, чтобы выпить со мной? Зачем еще можно прийти ко мне среди ночи?

Антон обратил внимание, что Конявичус как-то не очень твердо стоит на ногах. Немало, видать, принял этого самого, недоступного для Антона, коньяка. Впрочем, это не имело никакого значения — пьяный, как грязь, трезвый, как стекло, Конявичус мыслил одинаково.

— Я пришел рассказать тебе, Конь, — произнес Антон, — как исчезли с лица земли литовцы, — помолчав, добавил — И все другие народы — мысли Бога.

«Мне больше некому это рассказать, Конь!» — хотелось крикнуть Антону, но он сдержался. Тогда главнокомандующий выставил бы его вон. Истина, которую некому рассказать, по его мнению, таковой не являлась.

41

— Сначала выпьем, — главнокомандующий подчеркнуто твердым шагом дошел до высокого резного шкафчика; достал бутылку и стакан. — Потом скажешь, почему, собственно, ты решил, что меня интересует, куда исчезли народы — мысли Бога?

Антон не удивился словам главнокомандующего. Он давно знал, что удивление — чувство в жизни лишнее, а главное, лишенное оснований. Удивляться чему-то можно было, имея под ногами огромный массив неудивительного, на чем, как на фундаменте, стояла жизнь. Фундамент отсутствовал. Стало быть, удивительным — не удивительным? — в жизни было все и, следовательно, нечему было удивляться — не удивляться?

— Я решил, что это тебя интересует, — отхлебнув из стакана, ответил Антон, — потому что… — он хотел сказать «нормального», но не посмел до такой степени унизить истину, — живого человека не может не интересовать то, что произошло с человечеством, отчего смешались мысли Бога.

— Во второй раз после падения Вавилонской башни, — важно уточнил Конявичус.

Антон затосковал: Вавилонская башня как-то не вписывалась в его теорию развития человечества, торчала в ней ненужным похабным кукишем.

— Именно. Но это второй раз — не первый, — как бы одновременно согласился и не согласился с уточнением главнокомандующего Антон.

После чего выдержал паузу, побуждающую главнокомандующего спуститься с библейских, в данном случае неуместных, высот на грешную землю провинции «Низменность-VI, Pannonia».

— Тогда такой вопрос, — Конявичус завис на половине пути. — Ты уверен, что я живой человек?

На этот вопрос ответить было легче легкого.

— Я не вполне уверен, что сам живой, — усмехнулся Антон.

— Если тебя интересует прошлое, — вылупил на Антона блестящие зеленые — плохой признак! — глаза главнокомандующий, — значит, ты живой… — погрозил ему пальцем, как бы полагая это обстоятельство некоей шалостью.

— А тебя, значит, прошлое не интересует? — Антона стал раздражать бессмысленный разговор. Ради чего он бессонными ночами глотал пыль в библиотеке?

— Не только прошлое, — ответил Конявичус. — Меня, видишь ли, не интересует настоящее и будущее

— То есть все знаешь наперед? — Антон решил, что главнокомандующий издевается над ним.

Конявичус внимательно посмотрел на Антона и ничего не ответил.

Антону было не избавиться от чувства, что жизнь волокниста и жилиста. Но какое волокно-жилу ни начнешь выбирать, желая дойти до средоточия жизни — таинственной точки Божественной реальности, где жизнь соединяется с душой, — все волокна-жилы истончены, источены, все рвутся. Даже самые крепкие на вид, как, к примеру, Конявичус. Сам факт существования Божественной реальности в отличие от реальности компьютерной, таким образом, вызывал определенные сомнения.

Стихию распада было не преодолеть, не пробежать по-над ней хотя бы и по бесконечно длинному копью Дон Кихота. Антон подумал, что до сих пор жив не потому, что такой умный и сильный, а потому, что вокруг — живые мертвецы. И рады бы сожрать, да нет ни сил, ни воли. Количество переходит в качество, вспомнил читаное Антон. В какое качество может перейти безмерное количество пролитой крови? «Неужели лишь в то, что мне есть дело до прошлого, настоящего и будущего, а остальным нет?» — подумал Антон.

За необязательными рассуждениями, за коньяком, который мгновенно иссякал, как испарялся, как будто у стакана было раскаленное дно, так что постоянно приходилось наполнять, Антон почти забыл, зачем пожаловал к главнокомандующему.

Конявичус, набросив на плечи защитную куртку с трехцветным литовским флажком на рукаве, стоял у двери, пошатываясь, улыбаясь чему-то своему. Он пребывал в другом мире, вероятно, не менее значимом и интересном, нежели мир Антона. Но — всецело и исключительно для самого Конявичуса. Антону мир Конявичуса был неинтересен, как Конявичусу был неинтересен мир Антона. В несочетаемости миров разрушалась Божественная реальность, коренилась неизбывная печаль. Антон в очередной раз изумился собственному одиночеству.

— Поехали, — сказал Конявичус.

— Куда? — растерялся Антон. Глаза непроизвольно и подло скосились в сторону недопитой бутылки.

— Возьмем с собой, пусть прокатится, — рассмеялся Конявичус.

Остановив движением руки зашевелившегося было негра с автоматом на брюхе, главнокомандующий, печатая шаг, вышел в коридор. Антон следом. Спустились по скупо освещенной широкой лестнице.

— Машину, — приказал Конявичус часовым у входа. — Открытую, сегодня тепло. Без охраны. Если что — сами отобьемся.

Исполнили мгновенно и равнодушно. Точно так же, как пропустили, не обыскав, в министерство обороны Антона. Машину подали старую — с пулеметом на раме, по всей видимости, из тех, на которых воинство Конявичуса ворвалось в город.

Конявичус уселся за руль. Антон рядом. Пулемет отбрасывал в лунном свете тень, как будто у машины был кривой, воинственно задранный на звезды хвост.

Тьма быстро проглотила рванувшуюся вперед с выключенными фарами боевую заслуженную машину.

— В общем-то это не имеет значения, — произнес во тьме Конявичус, — но все кабинеты в правительственных учреждениях прослушиваются.

— И библиотека? — Антон не то чтобы испугался, но как-то вдруг отупел, потерял интерес к происходящему.

— Насчет библиотеки не уверен, — ответил Конявичус. — Кого там слушать? Деда-самогонщика? Смотри-ка, — усмехнулся, — выходит, его-то и надо было слушать.

Антону не понравилось, как он это сказал.

— Если все прослушивается, — возразил Антон, — значит, все докладывается. Почему капитан не предпринимает мер?

— Кому докладывается? — Конявичус хоть и вглядывался в несущуюся навстречу тьму, но не очень пристально. Не так, как человек, которому дорога жизнь. Не только своя, но и чужая. Сунься кто под колеса — раздавил бы и не обратил внимания. — Каких мер? Против нас? С кем он тогда останется? Что-то случилось, — произнес Конявичус. — Ход вещей нарушен. Никто не знает, что именно надо прослушивать, кому докладывать, что предпринимать. Только не думай, что это из-за этой твоей… как ее… реинсталляции. Это началось значительно раньше. Ты не причина — ты следствие нарушения хода вещей.

— И что из этого следует? — Антону не улыбалось вот так ни с того ни с сего закончить жизнь в бессмысленной ночной автокатастрофе посреди пустого города, но Конявичус, похоже, вел дело к этому.

— Конец, — коротко ответил главнокомандующий. — Из всего этого следует конец.

Он вдруг дал по тормозам. Машина стала посреди парка. Над ними сияло неправдоподобное небо. Вокруг стеной стояли деревья. Земля как бы отсутствовала. Земли не было. Антону показалось, что он умер и предстал пред Богом. Почему-то подумалось, что первый и, по всей видимости, единственный разговор с Богом должен состояться, если, конечно, должен, именно при таких декорациях. Антон помотал головой, прогоняя наваждение. Земля была. Машина впечаталась в нее всеми четырьмя рублеными протекторами. Небо вдруг странным образом вознеслось и потускнело. Вместо Божьего лика Антон увидел прямо перед собой опухшую от пьянства и недосыпа физиономию Конявичуса. «Господи, на что я трачу свое время?» — опечалился Антон.

— Так ли уж конец, Конь? — все же усомнился он, подумав про реинсталляцию.

— Конец, — сурово, как военно-полевой прокурор, подтвердил главнокомандующий. — Хотя бы потому, что я — второй человек в провинции — совершенно не стремлюсь сделаться первым. Это конец!

Антон промолчал. То была какая-то неожиданная, но, видимо, имеющая право на существование точка отсчета начала конца.

— Жить не хочу, — пожаловался, сильно отхлебнув из бутылки, главнокомандующий. — Разве это не конец?

«Для меня-то точно», — подумал Антон. Новый главнокомандующий не станет с ним церемониться — расстреляет без суда и следствия в первый же день. Антон вдруг осознал, сколь дорог ему Конявичус, не единожды спасавший его от верной смерти.

— Не горюй, Конь, — растерянно приложился к бутылке Антон. — Мы еще поживем!

— Может быть, — равнодушно отозвался главнокомандующий. — А может, нет. Что ты хотел мне рассказать?

— Все, — сказал Антон.

— Все? — пожал плечами Конявичус. — Это несерьезно. Мы не знаем собственных родителей, а ты говоришь «все».

…Сухой воздух в подземных залах библиотеки был стерилен, но дышалось трудно, как будто воздух состоял из невидимо пронзающих легкие игл. То была превратившаяся в воздух мельчайшая пыль, вставшая над кладбищем бумаги. Бумага сжималась, усыхала, как труп в пустыне. С нее испарялись буквы, заголовки, слова, обесцвеченные фотографии, знаки препинания. В ней растворялось содержание — кровь, смерть, выжигающее жизнь излучение, взорванные компьютерные производства, фиолетовое — в газовой гангрене — небо, несчастные, ищущие и не находящие спасения люди, другие, не менее несчастные, люди, отстреливающие их, как зверей, сгоняющие, как скот, в загоны, лишающие их имущества, расселяющие по неудобицам, наконец, вывозящие лишенцев на баржах в океан, высаживающие немногих уцелевших на белый антарктический берег, где тем предстояла медленная холодная смерть.

В библиотечном воздухе не хватало кислорода. Однажды у Антона начались галлюцинации, он потерял сознание. Спасибо, Фокей выволок наружу. Впоследствии Антон принял меры — доставил в библиотеку кислородный баллон. Однако дышать библиотечным воздухом было все равно трудно — душил астматический кашель. «Что ты хочешь, начальник, — сказал Фокей, — бумажная ржа что хошь прожрет».

Антон обратил внимание, что в стены вмонтированы металлические пластины с прорезями на манер ротановых жабр. Подумал, что кондиционеры, но из железных жабр — ни дуновения. «Ага, кондиционеры, — усмехнулся Фокей, — электронные печи не хошь! Чтоб, значит, по сигналу из центра тут одни угольки!» — «Чего же так припозднились с сигналом?» — удивился Антон. «Дак я сразу, как врубился в компьютерную реальность, заблокировал общий «Delete», — объяснил Фокей. — Библиотечка у них, поди, уж давно значится как уничтоженная». — «Неужели сожгли бы вместе с компьютерами?» — спросил Антон. «А то нет, — ответил Фокей, — думаешь, в провинции только один центр управления реальностью? Наверняка есть запасные!»

Поначалу Антону казалось, что он не разберется в многочисленных, одновременно похожих и непохожих на единый языках. Сейчас подобия этих языков назывались диалектами единого. Единый состоял как бы сразу из всех языков, но напоминал при этом скелет без мяса, мышц и кожи. Многие слова, выражения, понятия, обозначения и термины в нем попросту отсутствовали. Тем не менее единый был отмычкой, которая грубо, со скрежетом влезала в любой языковый замок, проворачивалась там, круша тонкие винтики и пружинки, не открывала, а скорее взламывала замок. Читая старинные тексты, Антон выхватывал суть, минуя нюансы, продирался к смыслу сквозь кружева вспомогательных мыслей. Зачастую смысл погибал, растворялся в многочисленных отступлениях. Люди той поры казались Антону изнеженными, слабыми и неконкретными. Они видели свою погибель, но шли ей навстречу как зачарованные.

В давние годы планета тоже была разделена на провинции, только они назывались независимыми государствами и не подчинялись общему для всех центральному правительству. Никакого центрального правительства, не говоря о грозном Центризбиркоме, вообще не существовало. Три группы стран пассивно противостояли друг другу. До прямой войны дело не доходило, так, щипали друг друга по окраинам. В первой группе люди жили богато, примерно так, как сейчас члены правительства провинции «Низменность-VI, Pannonia». Это были страны, населенные в основном людьми белой расы. Определяя свое общественное устройство, они использовали термины: «свободный мир», «демократия», «рыночная экономика», то есть были как бы предшественниками нынешней, простирающейся на всех — исключая Антарктиду — континентах, омываемой всеми океанами страны, названия которой Антон не знал. Они владели наиболее современными по тем временам технологиями, пользовались природными ресурсами других стран, которые те были вынуждены уступать им почти даром. Во второй группе стран жили, в сравнении с первой, бедновато, недемократично и несвободно. Там держали граждан за штаны, не пускали через границы, случалось, сажали в лагеря и тюрьмы, расстреливали. В этих государствах заправляли коммунисты-тоталитаристы. Им постоянно не хватало продовольствия и товаров, но свободные демократические страны охотно продавали им и то и другое в обмен на нефть и лес. И наконец, третья группа стран — негры, латины и азиаты — жили в совершеннейшей нищете и перманентных войнах, торгуя сырьем и произрастающими у них фруктами под названием бананы. Эти крутились между первыми двумя, как проститутки.

…В библиотеке Антон терял представление о реальности. Не верилось, что наверху — на воздухе — продолжается жизнь: заседает кабинет министров, тянутся очереди в помпиты, резиновый Гвидо и костистый Николай готовят ему погибель, голодные дети не спят, смотрят в темноту сухими взрослыми глазами, белые, как матовые светильники, инопланетяне крадутся к пунктам выдачи дивидендов по акциям «Богад-банка».

Сейчас Антону казалось, что ночи, проведенные в библиотеке — лучшее, что было в его жизни. Пусть даже это сопровождалось аллергией и кашлем. Антон постиг болезненное, ни с чем не сравнимое очарование умственной жизни, пришел к нелепому выводу, что если и есть в мире бесконечность, то она не в Боге и не в страданиях, а именно в умственной жизни, когда каждое прибавление в знании подобно глотку коньяка, продлевающему удовольствие опьянения, которое в принципе может длиться до самой смерти без малейшего похмелья.

А может, он просто сошел с ума?

Антон вспомнил эпизод из детства, как на его глазах вели расстреливать изувеченного, в разбитых очках, с кроваво-седым запекшимся рогом-колтуном на темени, запряженного в нагруженную книгами повозку. Его толкали в спину прикладами, а он почему-то улыбался черной дырой рта. Вдруг со странной легкостью для качества нанесенных ему повреждений нагнулся, подхватил с земли вырванный книжный лист да так и читал на ходу мятый истоптанный лист, задумчиво покачивая головой, до самого расстрела у ближайшей стены, пока свинцовые буквы-пули, вылетевшие из автомата-книги, не стукнули в грудь. Антон тогда попросил Бога уберечь его от такой вот юродивой смерти. И Бог берег. Пока Антон сам не передумал.

Мысли эти пронеслись быстро. Антон и Конявичус едва успели по разу передать друг другу бутылку.

— Люди раньше жили не так, как мы сейчас, Конь, — сказал Антон. Глаза привыкли к темноте. Ему вдруг показалось, что машину крадучись обступают люди со стволами наперевес. Антон чуть не покатился во тьму, судорожно стреляя по призрачным теням. Но это всего лишь деревья шевелились на ветру. Соответственно шевелились и тени. Антон перевел дух, сунул руку в карман, бесшумно — через платок — снял пистолет с предохранителя.

— Это и есть твое «все»? — презрительно осведомился главнокомандующий.

— Да нет, Конь, — заторопился Антон. Он не знал, с чего начать, что главное. — Там были две системы. Одна вроде нашей, только богаче, и убивали не так часто. Жили… у каждого этот… холодильник. Летали на Луну, на Марс. Другая система — коммунистическая, тоталитарная. Эти — победнее, но тоже без голодных, у всех крыша над головой и… холодильники, — Антон замолчал. Он говорил что-то не то. Вернее, то, но как-то неинтересно говорил, не так, как было надо.

— Ну и что дальше? — поторопил Конявичус. — Они передрались, выясняя, у кого больше холодильников?

— Нет, Конь, наши становились все богаче и богаче на дармовых-то ресурсах, а которые строили коммунизм, те вдруг раздумали строить, решили, что свобода, демократия, рыночная экономика и богатство — это как бы одно и то же. Если объявить у себя одно, так сразу само собой появится и другое. И они в общем-то сами себя развалили, добровольно отдали власть бандитам. Это был первый в истории человечества случай самоуничтожения огромного государства. Они предали… — Антон замолчал.

— Кого предали? — вдруг икнул главнокомандующий.

— Бога, — ответил Антон. — Потому что коммунизм — это Бог, Конь.

— Вот как? — внимательно посмотрел на него Конявичус. Антону показалось, что главнокомандующий из последних сил крепится, чтобы опять не икнуть. — И демократия — Бог, и коммунизм — Бог? Что же тогда не Бог?

— А все остальное, Конь, — сказал Антон, — за вычетом демократии и коммунизма. Бандиты — не Бог. То, что было дальше и что сейчас — не Бог.

— Что же было дальше? — задумчиво почесал короткую бороду главнокомандующий.

— Коммунисты, которые сами себя разрушили во имя свободы, демократии и рынка, покатились в пропасть. Они почему-то надеялись, что если отдадут все богатства страны бандитам, те превратят страну в рай. Бандиты же начали убивать всех подряд, как и положено бандитам. В результате — нищета, хаос, страх. Заводы стали. Земля перестала родить. Народы там озверели, Конь, началась резня.

— А у нас?

— Что у нас?

— У нас заводы работали, земля родила?

— Да, Конь, на наших заводах и землях работали люди из других стран — гастарбайтеры. Коммунисты сидели на богатой недрами земле, Конь. Бандиты сразу запродали недра нам. Тогда был самый пик нашего богатства, Конь.

— Странно, — пожал плечами главнокомандующий, — если они впали в нищету и хаос, а мы были такими богатыми и сильными, почему мы стерли их с лица земли, не забрали себе их землю и недра?

— Я сам сначала не понимал, — ответил Антон, — потом почитал, разобрался. Четыре причины, Конь. Во-первых, психология. Богатство, в особенности широко размазанное по народу, мягчит и дурит. Мозги заплывают жиром. Боязнь получить отпор сильнее воли принять решение. Во-вторых, опасались резких движений, чтобы не напугать так называемое «мировое сообщество», то есть самих себя, а также негров, латинов и азиатов. В-третьих, нефть-то и прочие ресурсы все равно шли к нам. Ну, а в-четвертых… опоздали. Те как-то незаметно разочаровались в свободе, демократии и рынке. У них случился переворот. В одну ночь без суда и следствия расстреляли полмиллиона бандитов, а вместе с ними агитаторов, которые вопили о свободе и рынке, закрутили гайки, намертво закрыли границы, взялись по новой строить коммунизм. Но уже не так расслабленно, как раньше.

— Почему наши сразу не ударили? — наконец-то проявил неподдельный интерес к истории Конявичус. — Как только у них случился переворот?

— Растерялись, — уверенно предположил Антон. — У тех еще оставалось несколько ядерных ракет, которые они успели перенацелить на наши города. Специалисты-футурологи рассчитали, что при том, как развиваются события, нового коммунизма хватит от силы лет на тридцать. Главное — не вмешиваться, не лезть через закрытые границы ни с гуманитарной помощью, ни с криками, что нарушаются права человека. За тридцать лет все там должно было благополучно сгнить. Через тридцать лет можно было спокойно приходить, выкуривать последних из пещер, начинать мероприятия по обеззараживанию земли. Драться уже было бы не с кем.

— И что помешало осуществить замечательный план? Опять в последний момент передумали?

— У коммунистов стало совсем худо, Конь. Народ потек через границы. Наши обнесли их по периметру колючей проволокой, пустили ток. Брали к себе только красивых баб, детей и квалифицированных специалистов. В общем, мы прервали все отношениях тем миром.

— А коммунисты опомнились да врезали по нам последними ядерными ракетами?

— Уже не могли. У них началась гражданская война, которая длилась двадцать два года. Чтобы никто не мог воспользоваться ядерным оружием, они ликвидировали все пусковые коды. А стрелковым много не навоюешь. Их спас научно-технический прогресс, Конь.

— Иди ты, — не поверил главнокомандующий. — Что же они такое изобрели?

— Они и раньше сильно отставали, Конь. А за годы отгороженности и войны совсем одичали. Пока у них было стрелковое оружие и кремниевые компьютеры, как-то держались. А как пошли компьютеры девятого поколения, ну, эти… объемного изображения, сканирующие через шлем мысли, — все! Они проморгали Великую мартовскую компьютерную революцию, Конь, проморгали геобиореволюцию, то есть возможность гормонального переструктурирования почвы. Они сами себя обрекли на отсталость и голод. Китайцы на песчаных островах собирали по сто центнеров пшеницы с гектара, коммунисты на черноземах — не больше десяти. У нас электроника планировала производство — сколько, куда, чего. Они если что и производили, то разворовывали или гноили. Ни себе, ни людям.

— Не томи, — Конявичус в последний раз глотнул из бутылки, с сожалением отшвырнул ее, пустую, в темные шевелящиеся кусты на обочине. — Коммунисты не могли победить, это совершенно исключено! Мир не может существовать по законам агонии. Или… может? — Мутно посмотрел вслед бутылке.

— Они тогда и не победили, Конь.

— Значит, нам помог Бог, — спокойно констатировал Конявичус. — Бог всегда помогает достойнейшим, тем, кто любит свободу, демократию и рынок. Если ты у нас такой знаток истории, скажи, где были мои бедные литовцы — на стороне свободного мира или вместе с коммунистами?

— Посередине, Конь, — ответил Антон. — Когда этот… развитой социализм ослабел, разжал пасть, они выскочили, образовали независимую провинцию, но счастливо пожить не успели. Демократические страны их не очень-то приняли, коммунистические — не очень-то отпустили. Когда там началась гражданская война, им не дали закрыть границу. К ним хлынули беженцы из Европы и Азии, остатки разбитых армий, бандиты. У них началась инфляция, потом эпидемии… Там был бардак, Конь.

— И здесь не повезло, — вздохнул главнокомандующий.

— Все казалось ясным как день, Конь, — продолжил Антон. — У коммунистов уже не было телевидения, перестали выходить газеты и книги, промышленность, сельское хозяйство были разрушены гражданской войной до основания. А мы лопались от жира, на нас трудился весь оставшийся мир. Но вот дальше все пошло непредсказуемо, Конь.

— Мне это напоминает сказку, — произнес после долгого молчания Конявичус, — как добрый Бог во второй раз спустился на землю, и сразу же с лица земли исчезли все злые, а все добрые стали писать кипятком от счастья. Хотя, может, там, где ты жил, — подозрительно покосился на Антона, — рассказывали другую сказку?

— Ту же самую, Бернатас, — Антон вспомнил, что рассказывали ее всегда почему-то ночью, по очереди, перебивая друг друга, сбившись в кучу, греясь общим теплом. После сказки сладко спалось. Верилось, что с утра начнется новая жизнь. Но утром неотвратимо продолжалась прежняя. — Ту же самую, — повторил Антон, — но то, что я сейчас рассказываю, — это не сказка.

— Продолжай, — не стал спорить Конявичус, — жаль только, выпить нечего. Знал бы, что будет так интересно, взял бы еще одну бутылку.

— Нас погубили таллиевые компьютеры последнего, десятого поколения. Пока были кремниевые объемного изображения, сканирующие через шлем мысли, — все в общем-то шло нормально. Но таллиевые обещали тысячекратное убыстрение операций, космическое расширение объемов программ, считывание мыслей на расстоянии до тысячи километров. Это был своего рода ядерный синтез в электронике. Таллиевые компьютеры должны были решить все проблемы человечества, точнее, лучшей его части: управления производственными процессами, единой — в масштабах планеты — системы связи, полетов на Луну и на Марс. С их помощью можно было произвести полную инвентаризацию полезных ископаемых в недрах земли, рассчитать их рациональное использование, более того, появлялась возможность синтеза редкоземельных металлов.

— Золота?

— Про золото не знаю, — честно признался Антон.

— Стало быть, наши предки владели секретом философского камня, — многозначительно произнес главнокомандующий.

— Что такое философский камень? — удивился Антон.

— Способ превращать другие металлы в золото, — объяснил Конявичус. — Над этим бились лучшие умы человечества.

— Представляешь, Конь, какое они испытывали наслаждение: у них было все, в то время как другая половина человечества истребляла себя в бессмысленном кровопролитии, в голоде и холоде, не зная иных материальных благ, кроме ватника, селедки, махорки, керосина, соли да хлеба пополам с отрубями. Я думаю, это была гордыня, Конь. Бог не прощает гордыню.

— Свобода, демократия, рыночная экономика — гордыня? — с сомнением переспросил главнокомандующий.

— Боюсь, что да, Конь. Наши предки вплотную приблизились к Богу, и это ему не понравилось.

— Что именно не понравилось?

— Наверное, что они не спешили протянуть руку помощи загибающемуся ближнему.

— Таллий, — пробормотал Конявичус, — я что-то читал…

— Смертоносное излучение, которое сто с лишним лет назад выжгло полпланеты, а потом внезапно рассеялось, словно его и не было. А между тем ученые предостерегали, — продолжил Антон, — что таллий, вступая во взаимодействие с атмосферой, ионизируется, образует эдакие неподвижные линзы, на манер озоновых дыр, как бы наведенные на землю. Собственно, ничего страшного нет, но в случае приближения к Земле кометы со шлейфом или метеоритного потока, насыщенного частицами обогащенного урана, эти линзы становятся смертельно опасными, потому что не только пропускают сквозь себя радиацию, но многократно ее усиливают, так сказать, революционно ретранслируют. Радиация, таким образом, мгновенно достигает поверхности планеты, уничтожает все живое. Все это было рассчитано на самом первом таллиевом компьютере. Но тут же было рассчитано, что вероятность приближения к Земле кометы со шлейфом или метеоритного потока с частицами обогащенного урана — один к миллиону. И хотя некоторые ученые протестовали, началось повсеместное производство компьютеров на таллиевых кристаллах. За десять лет ими заменили все прежние.

— Естественно, — сказал Конявичус, — это называется техническим прогрессом.

— А коммунисты тем временем дошли до ручки. Гражданская война, правда, у них закончилась. Она бы продолжалась, да некому стало воевать. Победили не самые худшие — их называли «мирокоммунистами». Они выступали за мир и сотрудничество систем. Ради спасения погибающего народа они были готовы капитулировать на любых условиях. Мирокоммунисты умоляли принять их в мировое сообщество, оказать помощь.

— И их приняли?

— Не приняли. Их общественное устройство не соответствовало ни одному из стандартов свободного демократического мира. Их предоставили собственной судьбе.

— Вместо того чтобы перебить?

— Как знать. Перебили бы — обязательно понатыкали бы там новых компьютеров. Значит, и на просторах Евразии не было бы спасения.

— Не томи, — сказал Конявичус. — Что было дальше? Я чую, конец близок.

— Дальше? — Антон вдруг заметил, что между землей и небом вклинилась узкая красная полоса. Это был восход. Начинался новый день. — Дальше все перевернулось с ног на голову, покатилось в обратную сторону.

— Ну ладно, излучение, паника — это все понятно, — сказал Конявичус — Но ведь не повсеместно же! Неужели не могли быстро определить чистые территории, организованно на них переместиться?

— Все началось внезапно, — ответил Антон. — В одну ночь большинство крупных городов превратились в кладбища. Естественно, шок. Люди столько лет жили как у Христа за пазухой, забыли, что такое нищета, страдания и войны, а тут вдруг массовая неурочная смерть. Ну и неизбежный вопрос: кто виноват? Решили, что виноваты мирокоммунисты. Народ поверил. Во-первых, все знали, что там, за границей, за колючей проволокой, живут опасные вырожденцы, готовые обменять на пачку сигарет собственных детей, за банку консервов грызть зубами скалы, убивающие друг друга ради построения мифического коммунизма. Во-вторых, территория мирокоммунистов не пострадала от страшного излучения, там можно было жить. В-третьих, кто еще, кроме мирокоммунистов, мог совершить эту диверсию? Кому мешал свободный демократический мир? Одним словом, мы ударили по ним, Конь, ударили по чертовым мирокоммунистам всей своей оставшейся мощью.

— А почему излучение встало как вкопанное только над свободными и демократическими странами? — спросил Конявичус. — Отчего оно, как богатство, не размазалось равномерно по всей атмосфере?

— Первый удар выжег большие города, где было больше всего компьютеров. Потом спохватились, стали их уничтожать, но складов было очень много. Это очень тяжелое, насыщенное излучение, Конь. И крайне ограниченное в перемещении, так как закреплено на манер столба между таллиевым источником на земле и линзой в атмосфере.

— Но ведь многие и уцелели?

— Многие, Конь. Они шли вслед за армией на очищенные от мирокоммунистов, но разоренные территории. Война систем длилась несколько лет. В конце концов мы победили, провели свободные выборы, объявили все разновидности коммунизма — мирокоммунизм, мини-коммунизм, пром- и сель-коммунизм, православкоммунизм, индокоммунизм, велокоммунизм, вексельный коммунизм и так далее — вне закона.

— Куда же делись коммунисты?

— Когда наше правительство обнаружило, что свободных земель для коммунистов нет, как, впрочем, нет и продовольствия, их стали грузить на баржи, корабли, буксиры, на все подручные плавсредства, и свозить на берег Антарктиды, где летом температура в лучшем случае ноль градусов, зимой — минус семьдесят.

— И они там подыхали, — мрачно констатировал Конявичус.

— Так точно, — подтвердил Антон. — И что очень ценно, успевали сами себя хоронить во льдах и айсбергах.

Рассветный воздух был чист. Антон вдруг ощутил, сколь нечисто его собственное торопливое дыхание, подумал, что, если бы люди в течение всего своего пребывания на несчастной Земле ничего не делали, а просто дышали, — уже было бы скверно. А между тем то, что они дышали, было самым безобидным из всего, что они делали.

— Что же нарушило идиллию? — поинтересовался главнокомандующий.

— Первые несколько лет ничего не нарушало. Туда возили уже не только коммунистов, но и своих, которые участвовали в беспорядках. Что-то разладилось в механизме свободы и рынка, Конь. Оказалось, что нельзя войти два раза в одну и ту же реку. Уже никто толком не знал, где коммунисты, где некоммунисты, где антикоммунисты. Общество утратило способность к самоорганизации. Начался голод. Народ стал уставать от повсеместного неустройства. В разных углах новой страны начались восстания. Но армия была сильна. Правительство тратило на нее большие деньги. Зачинщиков беспорядков — их называли преступниками против демократии — расстреливали на месте. Остальных — семьями, деревнями, целыми городами — в Антарктиду. Это называлось «командировкой на рынок». Кому-то в правительстве явилась гениальная мысль — перетасовать народы, как колоду карт. Чтобы потенциальные бунтовщики изначально не доверяли друг другу. Пусть-ка попробуют быстро сговориться, допустим, негры с китайцами… в горах! Или литовцы с индусами в пустыне! Это называлось упорядочением национального вопроса. Наше правительство кое-чему научилось у коммунистов. Пока упорядочивали национальный вопрос, поослабло излучение. Поток с урановыми частицами, видать, миновал Землю. За возвращением на прежние территории стало как-то не до Антарктиды. Надо же было по новой расселить людишек, провести административное деление. В общем, с тех пор наша страна не сильно изменилась, Конь.

— А Антарктида?

— Каким-то образом эти доходяги, выброшенные на мороз, на погибель, сумели ее разморозить.

— Разморозить? — изумился главнокомандующий. — Место, где зимой минус семьдесят?

— Да, Бернатас, когда наши однажды снарядили туда баржу со смертниками, то обнаружили вместо льда… зелень. Зеленые луга, деревья, пляжи, небоскребы. Они своим глазам не поверили. Конечно же, вскоре был снаряжен флот, задействованы все способные нести оружие посудины. Об этом писали в наших газетах. Свободная демократическая общественность более не намерена терпеть бесчинства антарктических коммунистов! Бешеная сволочь, обманом захватившая чужую землю, должна быть уничтожена! Энтузиазм на призывных пунктах. За один день в стране добровольцами записалось десять миллионов человек.

— Ну и?

— И все. На следующий день в газетах: «По приказу верховного главнокомандующего объединенных штабов коммунистическое отродье стерто с лица земли новейшим секретным оружием», «На месте змеиного красно-коричневого гнезда — возмездие и волны». С тех пор об Антарктиде ни строчки, как будто ее нет.

— А на самом деле есть?

— В стометровом кольце смертоносного таллиевого излучения, уничтожающего все живое. Они там построили коммунизм, Конь, воплотили в жизнь все свои идеи.

— Кто может это доказать? — спросил главнокомандующий.

— Кто может это опровергнуть? — возразил Антон.

— Стало быть, — усмехнулся Конявичус, — нет нужды ни доказывать, ни опровергать. Я слышал, — добавил после паузы, — что коммунисты захватили космический корабль и улетели на Сириус… — вдруг ткнулся носом в руль, как будто ему выстрелили в затылок.

Антон попытался растолкать главнокомандующего, но тот был совершенно пьян.

— Бог их отгородил, — вдруг пробормотал Конявичус сквозь сон, — чтобы спасти от… нас и от самих себя…

— Кого? — на всякий случай уточнил Антон.

— Кого-кого, — не открывая глаз, ответил главнокомандующий, — литовцев… — после чего захрапел так, что все дальнейшие разговоры сделались совершенно невозможными.

42

Вероятно, Антон и сам заснул, потому что, когда открыл глаза, в парке было светло. Воздух над парком был наполнен диким ревом. Антон с трудом усидел в машине. Прежде, когда он слышал или видел вертолет — всегда бежал.

Вертолет, обдав запахом бензина и разогретого железа, опустился впереди. Это могло означать что угодно.

— Экстренное совещание кабинета министров! — объявил Антону и с трудом разлепившему глаза главнокомандующему выпрыгнувший из машины сержант. — Вы находитесь за пределами вызова через браслет. Приказано оповестить всех членов правительства.

— Когда совещание? — спросил Конявичус.

— Через полчаса, — ответил сержант.

— Успеем, — завел машину главнокомандующий.

Когда выезжали из парка, Антон оглянулся. Вертолет легко и аккуратно поднялся, разогнав по кругу опавшие листья и мусор. «Профессионал!» — позавидовал Антон. С недавних пор он испытывал к пилотам вертолетов что-то вроде ревности. Бронзовея в рассветном солнце, вертолет устремился по широкой дуге куда-то за город. Должно быть, на дачу к Гвидо. Говорили, что с одного угла здешнее озеро не высохло. Там-то и находилась самая любимая дача Гвидо — «озерный домик», где не было, как хвастался Гвидо, ни телефонов, ни телевизоров, ни радио, ни пейджеров.

— Думаешь, по нашу душу? — усмехнулся главнокомандующий.

Это было невероятно, но они одни неслись по пустому рассветному городу. Их никто не преследовал. Антон вдруг ощутил безвариантную гибельность любых собственных действий — сбежит ли он, явится ли точно в назначенный срок на заседание правительства, улетит ли к чертовой матери на вертолете. Не в нем дело. Все было предопределено.

— Притормози у библиотеки, — тронул за плечо главнокомандующего. — Я на пять минут, не больше.

— Хоть на час, — легко согласился Конявичус. — Спешащий на собственную казнь смешон, не правда ли?

— Ты главнокомандующий, Бернатас, — с тревогой посмотрел на него Антон. — За тобой армия. Одно твое слово, и… О чем ты говоришь?

— Был он знаток старинного вздора, — странно ответил Конявичус, — вздором и то называл он, чему рукоплещет толпа. Ведь не дано человеку жизнь понимать в совершенстве. То, что пленяет тебя, смехом встречает другой… Я устал, — резко затормозил у библиотеки. Антон чуть не продолжил движение лбом в пробитое пулями в былых боях ветровое стекло.

— Голову под топор? Ты сдурел, Конь! Зачем тогда все? — выпрыгнул из машины Антон.

— Что «все»? — надменно уточнил главнокомандующий, неудержимо клонясь головой к рулю.

Антон открыл своим ключом дверь, растолкал Фокея, мирно спавшего на продавленной лежанке.

— Вставай, дед, нет времени!

— Чего? Кто? Ты… — вытаращился Фокей, дыхнул так, что Антон чуть не упал.

Сонный полумертвый старик с могильным дыханием был единственной и последней надеждой Антона в этой жизни.

На главнокомандующего в данный момент было трудно рассчитывать. Антон знал этот подлый накат — внезапную утрату воли к жизни, паралич сознания, видел, как многие сдавались без борьбы, словно во сне, хотя вполне могли не только бороться, но и победить. Это ощущение, вероятно, происходившее от осознания повсеместных тщеты и неустройства, незаметно, но неустанно точило каждую отдельно взятую волю. А может, Конявичус просто был пьян и сам не знал, что говорил?

Как бы там ни было, если чье дело и представлялось сейчас безнадежным, так это Антоново.

Но он не сдавался.

— Запускай программу, дед! — заорал Антон. — Нас засекли! Запускай и сматывайся! У нас нет времени!

— Так не просчитана, не отформатирована, — засуетился, забегал, задевая чаны с брагой, Фокей. — Куды запускать? Повремени до завтра, начальник.

— Не доживем до завтра, дед, — застонал Антон. — Сегодня прикончат, может, уже идут сюда!

— Ах ты, Господи! — Фокей огрел цинковой крышкой электронный замок. Компьютер привычно считал формулу, бронированная дверь выдвинулась вперед. — Так-так… Вот ведь незадача… — забормотал Фокей, щелкая рычажками, соединяя и разъединяя провода, раскладывая на столе дискеты, какие-то обгрызенные, непонятно и нетвердо исписанные листки. — Попробуем… Куды же мне потом? — вздохнув, побежал по клавиатуре кривыми, но проворными пальцами.

— Запустишь программу и… — широко обвел рукой пространство Антон, как бы отдавая его Фокею, как будто тот был птицей и мог свободно лететь в любую сторону. — Может, отсюда есть запасной выход?

По тому, как воровски блеснули глазки у Фокея, он понял, что запасной выход есть. Мелькнула мыслишка: зачем ему на заседание правительства? Задвинуть бронированную дверь в библиотеку и… А потом, когда центр откликнется, если, конечно, откликнется… Антон вспомнил про Конявичуса. А что Конявичус? Не он придумал реинсталляцию, не он влез в компьютерную реальность…

Антон не мог бросить главнокомандующего уже хотя бы потому, что тот слушал его полночи. Это было нелепо, глупо, непонятно, но так.

— Буду жив, вернусь через два часа, — сказал Антон Фокею. — Нет, уходи через запасной выход.

Позади вдруг послышались шаги.

— Иду, Бернатас, — обернулся Антон. — Все нормально, мы успеваем.

Это был не Бернатас.

Спиной к бронированной двери стояла Слеза, к которой без малейших к тому оснований ревновала Антона Зола. В руках у Слезы был лазерный пистолет. Антон видел такой у капитана Ланкастера. Тот сказал, что это последняя, присланная из столицы, модель с многоцелевым самоустанавливающимся наведением. «В нем четыреста двадцать семь программ, — объяснил капитан, наведя пистолет на сидевшую на стене муху. — Ставлю программу номер триста девять — уничтожение взлетающих насекомых…» — махнул рукой, муха взлетела, исчезнув в свисте пули. На стене появилась аккуратная круглая дырка. Сейчас одно красное пятно приклеилось ко лбу Антона. Другое — к уху обернувшегося Фокея. Почему-то Слеза — или сам пистолет? — изготовилась стрелять деду в мятое неухоженное ухо. Третье — украсило клавиатуру, а именно клавишу под ничего не сообщающим Антону символом «Sys Rq».

— Медленно подними руки, повернись лицом к стене! — велела Антону Слеза. — Только очень медленно, ты знаешь, как стреляет эта машина. И ты, дед, не торопись. Руки на колени, не лапай клавиатуру!

Фокей осторожно развернулся на легко крутящемся, недавно смазанном Антоном, чтобы не скрипел, стуле на железной ноге. Но для лазерного пистолета это было слишком быстро. Несколько раз пятно на лбу Фокея наливалось ярчайшим красным светом, что свидетельствовало о неминуемом выстреле, и только то, что Слеза нехотя убирала палец с курка, удерживало пистолет. Воистину это было хоть и прямолинейно, но надежно мыслящее оружие.

— Как ты вошла? — Антон не знал, понравится ли пистолету, что он шевелит губами? Не хотелось получить пулю в глотку. — Где главнокомандующий?

— Он сюда не войдет, — ответила Слеза. — Я заперла обе двери. Думаю, он подождет тебя еще минут пять и поедет на заседание правительства. А вот я ждала тебя… — взглянула на браслет, — три часа без одной минуты.

— Где же ты пряталась, красавица? — с совершенно неуместной игривостью полюбопытствевал припечатавший руки к коленям Фокей.

— У тебя под лежанкой, — ответила Слеза. — Ты так нажрался, что забыл запереть изнутри дверь, даже не заметил, как я вошла.

— Сволочь! Алкаш проклятый! — Антон подумал, что, пожалуй, зря Слеза убрала палец с курка, когда Фокей слишком быстро, по мнению пистолета, повернулся на крутящемся стульчике.

— Поговорим? — спросила Слеза.

— Я заставил ждать даму три часа, — сказал Антон. — Это первый случай в моей жизни. И поговорим, и… все что хочешь.

43

Должно быть, Антон задремал, прислонившись лбом к стене со сцепленными на затылке руками. Сказались бессонные ночи. Время обрело тягучую наркотическую замедленность, превратилось в прозрачную, залившую пространство, резину, внутри которой сделалось совершенно невозможным любое движение. Антон испытывал чувство какого-то оглушающего отупения. Все, чем он жил, в очередной раз рушилось. Позади, впереди, кругом — сплошная тьма. «Ничто, — вспомнил Антон присловье Золы, — которое ничтожит». «Тьма, — подумал сейчас, — которая темнит».

Во тьме тем не менее происходили неясные шевеления.

Они свидетельствовали, что жизнь продолжается.

До невозможности скосив глаза, Антон увидел угол стола, на котором в данный момент находилось все, что опытная сотрудница СБ Слеза выгребла из его и Фокея карманов. «Вот тебе и тихая, — мысленно посмеялся Антон над своими прежними умозаключениями, — вот тебе и бессловесная в смерти… В чужой смерти!» Воистину в его голове постоянно присутствовала тьма, которая темнила. Мысли застывали в прозрачной липкой резине. На столе лежали: два пистолета, нож, браслет члена правительства, пейджер, ключи, миллион форинтов в фирменной упаковке «Богад-банка», зажигалка Елены. Фокеевы карманы оказались менее представительными. Из них Слезе удалось извлечь тряпичный узелок с табаком, кривой гвоздь и последний номер газеты «Демократия», определенно предназначенный для самокруток.

— Откуда вещица? — поинтересовалась Слеза, вертя в руке зажигалку. Буквы «Слава КПСС!» белели на красном поле, как будто были из чистого антарктического снега.

— Нашел на улице, — пожал плечами Антон.

Антон и Фокей стояли у стены рядом. Лазерный пистолет лежал позади на столе. Он был поставлен на автоматику. Если Антон или Фокей резко шевельнутся — два выстрела мгновенно разнесут им черепа.

— Можете разговаривать, если хотите, — сказала им Слеза, — я не ставлю пистолет на звук голоса.

Антон подумал, что этому пистолету нашлась бы работа на заседании правительства.

За спиной было тихо. Но вот один из вспомогательных компьютеров коротко и сдавленно пискнул. Это означало, что Слеза ввела в него длинную и прозрачную, как пробирка или ледяная сосулька, дискету на жидких кристаллах, на которой была записана их программа. «Программа переустройства Вселенной» — так они ее называли, хватанув самогона и запив его брагой. Антон знал последовательность операций: вспомогательный компьютер следовало подсоединить с помощью магнитного кабеля к основному и нажатием на клавишу «F99» пустить по экстренной линии связи программу в центр. Вероятно, Слезе как специалисту было интересно познакомиться с программой переустройства Вселенной, оценить уровень компьютерной грамотности Антона и Фокея. «Она уже сообщила о нашем задержании в СБ? — подумал Антон. — Когда за нами приедут?»

То, что намеревались осуществить Антон и Фокей, являлось тягчайшим государственным преступлением в стране, где людей неустанно убивали ни за что. Антон подумал, что капитан Ланкастер — шеф СБ — будет сильно озадачен выбором для них адекватной преступлению казни. Нет такой казни. Все мыслимые мучения ничтожны в сравнении с глубиной неосуществленного преступления. Антон подумал, что отныне вся его надежда на болевой шок, всякий раз позволяющий как бы ненадолго — до очередного насильственного приведения в сознание — ускользать в забытье. Наверное, вздохнул Антон, применят средство, препятствующее потере сознания от болевого шока. Вне всяких сомнений, такое есть. Не может не быть. Если появились лазерные пистолеты, которым не нравятся взлетающие мухи и говорящие люди. Антон подумал, что у этих пистолетов большое будущее.

Антон не поверил, что Слеза три часа лежала в пыли под провонявшей мочой и брагой лежанкой Фокея. Конечно же, она вошла через дверь, предварительно застрелив Конявичуса как соучастника предполагаемого преступления. Никакая другая сила, кроме смерти, не могла удерживать главнокомандующего снаружи. Убедившись, что дверь заперта, он бы немедленно вызвал саперов, они бы подорвали ржавую дверь. Если только Конявичус не решил, что Антон вознамерился уйти через библиотеку.

Да, Антон недооценил свою подчиненную — Слезу.

«У меня просто не было времени ее оценить, — запоздало оправдался он перед самим собой. — Реинсталляция. Помпиты. Компьютеры. Мне было не до баб…»

Он вдруг вспомнил про Золу, якобы ожидающую — от кого? — ребенка. Антон слышал, что если сейчас бабы и могут от кого рожать, то только от «новых индейцев» и серых штыковых питомцев. По слухам, от них рожали даже старые проститутки. «Неужели она ходила к «новым индейцам»?» — подумал Антон. А если все-таки ребенок от него, Антона? Он попытался сосредоточиться на ощущении предстоящего отцовства, но не почувствовал ничего, кроме пустоты, тупого и злобного равнодушия.

Рождающиеся дети вызывали у него отвращение и жалость. «Зачем? — хотелось ему спросить. — Зачем вы появляетесь на свет? Лучше бы вам не появляться. А уж если появились — уходите как можно быстрее!» Антон был уверен, что дети — желтые, безгубые в кадмиевых долинах Тибета; синеволосые, едва различающие глазами солнечный свет среди ртутных испарений Скандинавии; чешуйчатые, с сочащимися кровью и гноем, незаживающими ранами вблизи ванадиевой реки Замбези; на дне Евразии среди вычерпанных молибденовых пропастей — двухголовые, зачем-то сохраняемые безумными матерями, — если бы могли думать, согласились бы с ним. И его — если, конечно, его — ребенок вряд ли явится тут исключением. Хорошо, если не родится двухголовым. Антон подумал, что единственным утешением ему может служить то, что он никогда не увидит мифического ребенка, не доживет до его появления на свет Божий.

Постепенно время как бы выбиралось из прозрачной тягучей резины, убыстрялось. Антон приходил в себя. И не просто приходил, но обнаруживал в себе способности, о каких прежде не подозревал. К примеру, видеть по кривой дуге скошенным, вывернутым к затылку глазом.

Слеза сидела перед компьютером, изучая программу Фокея, на коленях у нее лежал — для страховки? — второй пистолет. В глазах была — или это только показалось смотрящему вывернутым глазом Антону? — тоска. «Неужели еще не вызвала агентов СБ?» Антон почувствовал, как руки-ноги, еще недавно бескостные, как бы сделанные из дрянной бумаги, на которой печаталась газета «Демократия», наливаются силой. То, что Слеза страховала себя вторым пистолетом, свидетельствовало о том, что достоинства лазерного мыслящего чудовища несколько преувеличены. Антон знал, что техника, в особенности сложная, всегда враждебна человеку. Она как будто читает его мысли и в решающий момент… гадит. Вдруг стало жарко, кровь прилила к лицу. Антон подумал, что его уши стали в один цвет с красной лазерной точкой. Интересно, реагирует ли чудо-пистолет на цвет? Тоска — это жизнь, это шанс. Тоска — это неизмеримо лучше, нежели холодная жестокость, фанатизм, нерассуждающая, герметичная ненависть.

Но как быть с двумя ее пистолетами — лазерным на столе и обычным на коленях?

«Отчего, — подумал Антон, — все мои бабы с пистолетами? — И сам же ответил: — Да как им не быть с пистолетами, когда каждая баба, можно сказать, со дня рождения — вожделенный объект сексуального или несексуального — но с неизбежным смертельным исходом — преступления?»

Правительство и государство убивали людей без различия возраста и пола массово — отравленной средой обитания, карательными экспедициями, нелепыми законами и т. д. Убивали, видимо, в силу самого факта своего существования. Спецназовцы, бандиты, охранники убивали граждан не так массово, но ежедневно и регулярно, потому что жили исключительно коммерцией и грабежом. Простые граждане единично убивали друг друга из ярости, от бессилия изменить жизнь к лучшему, по пьянке, во время беспорядков, в наркотических затмениях. Но кого прикажете убивать самим убиваемым, то есть презреннейшим из презренных? Да только их — девочек, девушек, женщин, — так как нет в мире никого более беззащитного.

Как же им себя не защищать?

Антон обнаружил некоторую противоестественную приятность в долгом стоянии лицом к стене. Он как бы освободился от ответственности за собственную жизнь. За него сейчас думала и решала сотрудница СБ Слеза. Он же ничего не решал, думал, о чем хотел, о чем не успевал думать, когда решал за себя сам.

Антон стал вспоминать, был ли пистолет у Кан? Да, был. Кан прикрепляла его пластырем к пояснице. «Когда заваливают, — объясняла она, — хватают за грудь, а руки стараются завернуть за спину. Где ж еще быть пистолету?» Впрочем, пистолет был для нее не основным, а вспомогательным средством защиты. Кан в совершенстве владела иным — наверное, сугубо местным, Антон больше нигде такого не встречал, — оружием: тончайшей, остро заточенной, свернутой, в крохотное пружинное колечко металлической пластиной с треугольным, застревающим в плоти, на манер гарпуна, наконечником. Каким-то образом девчонки помещали «обручальное колечко», так они его называли, под языком, и когда кто-нибудь хотел убить или изнасиловать, выстреливали обидчику страшным звенящим лезвием в глаз, горло, ухо, рот, куда считали нужным. «Хоть в сердце, — утверждала Кан, — вот те крест, пробьет!» Антон, помнится, высказал соображение, что это все-таки оружие одноразового действия. «Ну да, — удивилась Кан, — выдерешь вместе с глазом, почистишь, прокипятишь и опять ходи. Больно жирно после каждого раза новое заводить». Антон поинтересовался, а не может колечко того… само… по ошибке во время поцелуя? «Ишь ты какой, — засмеялась Кан, — хочешь, чтобы совсем без риска? Так не бывает!»

Действительно, Антон хотел слишком многого.

Сейчас ему казалось, что Слеза, которой он не сделал ничего плохого, применила против него внезапное оружие. Гарпунное лезвие уже вонзилось. Осталось вырвать его вместе с глазом, почистить, прокипятить и спрятать до следующего употребления.

Антон не хотел расставаться с глазом. Он и сейчас не хотел слишком многого.

Единственной невооруженной женщиной на его пути была Елена. Она говорила, что после смерти какое-то время еще сохраняются незримые нити между душой и земным миром. Но с каждым мгновением нити истончаются. Пройдя испытание Божьим судом, душа становится беспамятной, очищается от земных представлений, отлетает в назначенный ей космический предел, где распадается на атомы — строительное вещество Вселенной, — из которых составляется что-то совершенно новое. Один раз Елена уже помогла ему — вытащила с помощью копья Дон Кихота из черного болота. Отнять у сотрудницы СБ Слезы лазерный пистолет ей не под силу. Душа Елены, должно быть, уже прошла испытание Божьим судом и сейчас очистилась от земных представлений. «Как же мертвые коммунисты соберутся на свой последний партийный съезд в Антарктиде? — подумал Антон. — Кто вернет их беспамятным, распавшимся на атомы, превратившимся в строительное вещество Вселенной душам память?» Антон не сомневался: если это случится — Вселенная рухнет, как здание, из которого таинственным образом изъяли скрепляющий кирпичи и блоки цемент — атомы цемента? И после окончания земных сроков, выходит, коммунисты шли войной на мироздание. Впрочем, в самое ближайшее время Антону предстояло самому проверить, правильно ли говорила Елена. Слеза по-прежнему таинственно помалкивала за спиной, знакомясь с их программой. Антон подумал, что, если еще раз попытается скосить глаз на затылок, глаз сам вылезет, его можно и не гарпунить.

— Послушай, — низким и хриплым после выпитого с Конявичусом коньяка и долгого молчания голосом произнес он, — ты следила за нами все это время?

— Нет, — неожиданно быстро отозвалась Слеза. — Мой браслет настроен на головной компьютер провинции. Вчера вы входили в него через вспомогательный. Я считала с браслета, что кто-то пытается продвинуть свою программу по основным компьютерным линиям страны. Это недопустимо, — произнесла она с некоторой растерянностью.

Антон понял: что-то у нее не заладилось. «Ход вещей нарушен», — вдруг вспомнил он слова Конявичуса. Вероятно, нарушение хода вещей препятствовало сотруднице СБ Слезе действовать в отношении двух государственных преступников так, как того требовала программа СБ.

«Ну почему я ее не трахнул? — заскрипел зубами Антон. — Как же я ее не трахнул?» Ему ли не знать, что для женщины, пусть даже сотрудницы СБ, нет испытания тяжелее и горше, чем нарушение хода вещей, сбой в программе раз и навсегда расписанных действий. В эти мгновения тот, кто ее трахает, приобретает над ней почти мистическую власть. «А может, — мелькнула безумная мысль, — еще… не поздно?»

— Слеза, — скорбным голосом произнес Антон, — посмотри на деда. Его уже ноги не держат. Пожалей старого человека!

Фокей между тем бодро перетаптывался у стены, бормоча, что не худо бы перекурить и выпить.

— Что-что? — удивилась Слеза. — Ты хочешь, чтобы я его… застрелила?

— Застрелила? Почему? — Антон понял, что в СБ милосердие понимают нетрадиционно, не так, как завещал Господь.

— Как, интересно, я могу его пожалеть?

Антон подумал: она из тех, кто мягко стелит, да только вот спать тому, кому она мягко стелит, ох как жестко.

— Ты полагаешь, что старый, измученный человек с больными ногами, не сделавший лично тебе ничего плохого, не заслуживает снисхождения? — Антон недовольно покосился на стоявшего рядом с воинственно задранной вверх бороденкой Фокея, в данный момент решительно не походящего на заслуживающего снисхождения «старого, измученного человека с больными ногами». Если чего и заслуживал нашкодивший Фокей, так это хорошего пинка под тощий зад.

— Полагаю, что нет, — просто ответила Слеза — Полагаю, что и ты, и этот позорный алкаш заслуживаете расстрела на месте преступления. Единственно, почему задерживаю вас, — хочу кое-что уточнить насчет вашей программы. Вы работали в «aenigme», а… заключительная часть… в чем?

«Такую траханьем не подчинишь, — подумал Антон. — Такую трахнуть все равно что… лазерный пистолет».

— «Summus»? — хмыкнул Фокей. — «Summus», доченька, в «арег». Новый компьютерный язык! Переводится со старинного как «вепрь», то есть дикий кабан, я сам его придумал, ни в жисть не разгадаешь!

— Ты лжешь, дед, — сказала Слеза. — Такого языка нет и быть не может.

— Мне кажется, — задумчиво посмотрел Антон на грязную в пыли, как в шерсти, стену перед собой, — мы совершили подвиг.

— Какой подвиг? — услышал голос Слезы.

— Разве открыть электронные замки, раскопать библиотеку, войти в компьютерную реальность — не подвиг? — с пафосом произнес Антон и зачем-то добавил: — Подвиг, достойный пера Бабостраса Дона. — Его душил нервный смех.

Фокей одобрительно закивал. Он просидел в подвале пятьдесят лет и соскучился по добрым словам в свой адрес. Со стороны казалось, что вместо усов и задранной вверх бороденки в зубах у него зверь, точнее, маленький звереныш. Антон вспомнил: Елена называла их крысами. Он прямо-таки затрясся от смеха, ему вдруг захотелось, чтобы лазерный пистолет выстрелил. Вот только хорошо ли, засомневался Антон, такому неестественно веселому на Божий суд?

— Ты, доченька, это… не злобись, — подал голос Фокей. — Устали мы, столько ночей без сна.

— Мне кажется, ребята, — усмехнулась Слеза, — вы не вполне представляете, в каком вы положении.

— Вызовешь агентов СБ, увезете нас в застенки, будете пытать? — Антон ощутил смутный прилив сил. Вдруг подумалось, что не все потеряно. Если Конь жив, он обязательно вызовет саперов, они взорвут дверь, ворвутся сюда! И тогда…

Примерно с такими же шансами на успех можно было надеяться, что сейчас начнется землетрясение. На Слезу обрушится стена, а вот Антон с Фокеем останутся целыми и

невредимыми. «Тянуть время, — подумал Антон, — тянуть время, а там…»

— Да нет, ребята, — даже с какой-то обидой произнесла Слеза, — вы ошибаетесь. Будет не так. Зачем застенки, какие-то пытки? Сейчас вот досмотрю вашу программу — это избавляет меня от необходимости задавать вопросы. В общем-то я уже поняла, что вы хотели сделать. В уголовном кодексе это называется «попыткой изменения государственного общественного строя посредством компьютерной реальности». Статья пятьдесят восемь, раздел три, пункт шесть. Наказание — штраф в размере пятидесяти минимальных ежемесячных окладов и тюремное заключение от шести месяцев до двух лет. Сами знаете, что это такое. Потерпите, недолго осталось. Можете разговаривать, мне это не мешает, — гибкие ухоженные пальцы Слезы проворно бегали по клавиатуре. — Потом, к сожалению, я буду вынуждена вас пристрелить, вернуть основной компьютер в нормальный режим и… уйти через запасной выход. План помещения у меня имеется. Вот, собственно, и все. Чисто, быстро, гуманно, как и должно быть в свободной, демократической, рыночной стране.

— Оставишь нас здесь… разлагаться? — с неохотой выговорил скверное слово Антон.

— Зачем? — отозвалась Слеза. — Вдруг мне понадобится прийти в библиотеку? Будете там, где… брага. Это так естественно — два алкаша перепились и застрелили друг друга, не поделив последний ковш. Обещаю некролог в газете «Демократия». Никакого следствия не будет, не до этого.

«Ну да, — ухватился за ее слова Антон, — ход вещей нарушен!»

— Доченька, — прокашлялся Фокей, — раз уж ты все решила, так хоть… дай нам напоследок, а? Не поверишь, красавица моя, лет двадцать уж как и думать забыл, а тут… Ты смотри, как он у меня… штаны оттягивает! Ну что ты будешь делать? Да и молодому-то начальнику, поди, охота перед смертью, а? — подмигнул Антону. — Не обидь, красавица…

— Дед, ты о чем? — изумилась Слеза.

— О чем, о чем, — недовольно проворчал Фокей, — знаешь о чем! Уважь старика, столько лет обходился, а как сегодня увидел тебя…

— Ты… серьезно?

— Да уж куда серьезней. Ты не смотри, что старый. Не мелочись, красавица, ты образованная, читала, поди, про царицу египетскую Клеопатру?

— Не приходилось, — призналась Слеза, — я все больше про компьютеры.

— Добрая была царица, — вздохнул Фокей. — Сначала давала людям, потом казнила. А ты хочешь казнить и не дать.

— Вот о чем писать Бабострасу Дону, — подал голос Антон, — а то все про главу администрации и льва.

— Главе-то администрации, верно, сразу бы дала, — насупился Фокей, — а кто он такой, глава администрации? Тьфу! Я должен быть главой администрации! Эх, да если бы я… — махнул рукой.

— Простите, парни, — произнесла после долгого молчания Слеза, — не получится. При всем моем, так сказать, и так далее. Вас придется снимать с прицела, а это, согласитесь, с моей стороны не очень дальновидно.

— Если желание сторон обоюдно, — сказал Антон, — все спорные вопросы устраняются посредством мирного договорного процесса. Безвыходных ситуаций здесь не бывает. Жизнь не знает случая, когда сторонам хотелось, но не сумелось.

— Каким сторонам? — перебила Слеза.

— Одна сторона — мы, другая — ты. Хочется нам и тебе. Разве не так? Остается определить порядок и очередность. Если спешишь, можно по укороченной формуле — два плюс одна.

— Что вы — одна сторона, допускаю. Насчет себя — не уверена.

— Да брось ты, красавица, — хихикнул Фокей. — Поди, уж зачесалось, а?

— Что ты мелешь, дед? — возмутилась Слеза.

— Не могло не возникнуть в тебе ответного желания, раз уж нам перед смертью приспичило. Последнее желание приговоренных к смерти священно!

— Не возникло, — призналась Слеза.

— Не обманывай… Я чую…

— Дед, на мне комбинезон. Кожаный.

— Всех нас Господь одевает при рождении в кожаный комбинезон…

— Тянете время, — задумчиво проговорила Слеза, — на что-то надеетесь? На что?

— Это ты тянешь время, — возразил Антон. — Зачем снимать с прицела двоих? Свяжи деду руки за спиной, снимай с прицела его одного. Что он тебе сделает — старая развалина со связанными руками?

— Это кто здесь старая развалина? — еще круче задрал вверх бороду Фокей.

Слеза молчала, поэтому Антон продолжил:

— Можешь и ноги связать.

— Ноги не надо, — забеспокоился Фокей, — как я скину штаны?

— Сама с тебя штаны скинет! — решил Антон.

— А как я буду…

— А на спине полежишь. Она сверху. Не все ли тебе равно?

— Тьфу, черт, сглазил! — огорченно произнес Фокей. — Что ты болтаешь: руки связать, ноги связать… Доболтался, гад! Ладно, иди первым, я посмотрю… Может, это… поможешь потом, а, красавица? Не боись, доченька, не подведу! Ты только начни!

— Вы правы, ребята, — вздохнула Слеза, — мы тянем время. Кто составлял программу?

— Кто-кто… Я! — приосанился, насколько это было возможно, стоя у стены с поднятыми вверх руками, Фокей.

— Вместе составляли, — Антону не хотелось, чтобы его с помощью лазерного думающего пистолета сбросили с корабля современности как ненужный балласт.

— Как вам удалось пройти через три входных пароля? Они идут подряд с интервалом в семь и девять секунд, и каждый последующий рассчитывается в реальности предыдущего. Вы физически не могли рассчитать их за семь и девять секунд, это абсолютно исключено.

— А вот и смогли! — победительно рявкнул Фокей.

— Ну, допустим, — продолжила Слеза, — определяли по одному. Но для этого необходимо заблокировать основную систему страны. Она работает в автоматическом режиме, у нее девятнадцать степеней защиты, ее не может остановить ни война, ни землетрясение. Вы не могли заблокировать ее с периферии!

— Э, доченька… — оживился Фокей, — так-то оно так, да не совсем так. Времечко-то, секунды эти, они…

— Будем говорить, только если снимешь с прицела! — перебил Антон, понятия не имевший, о чем идет речь. — В конце концов, есть же пределы…

— Пределов нет, — спокойно ответила Слеза.

— Я знаю, — согласился Антон, — но я просто так никого не убивал.

Возникла неловкая пауза, какая возникает всегда, когда кто-то из участников игры нарушает правила. Игра подразумевала смерть. Антон усомнился в правильности правил. Это было все равно что попросить стакан воды, когда тебя обливают соляркой, чтобы сжечь заживо.

— Ребята, вы ставите меня в трудное положение, — произнесла после долгого молчания Слеза. — Если не будете говорить, боюсь, я ничем не смогу вам помочь.

— А если будем? — спросил Антон. — Чем поможешь?

— Он, прав, доченька, — подтвердил Фокей. — Я тебе — последнюю компьютерную тайну современности, ты мне — несколько минут жизни у стены раком с поднятыми руками? Неравноценно получается.

— Раком? — удивилась Слеза.

— А был такой водяной зверек, дочка, — охотно объяснил Фокей, — ползал задницей вперед. Что-то вроде нашего ротана, только в панцире, с клешнями и усами.

— Все-то ты знаешь, дед.

— Пятьдесят лет в библиотеке да у компьютера, доченька, согласись, это немало, — вдруг произнес Фокей совершенно другим — спокойным, уверенным — голосом. — Я много чего знаю. Знаю, как входить в центральные программы, как вводить в информационные потоки другие данные, как менять сущность компьютерной реальности, по новой кодировать приказы. Хочешь, сделаю приказ из центрального правительства, чтобы тебя отозвали в столицу с повышением? А хочешь… — остро покосился на Слезу, — миллиард кара-рублей? Виноват, входил, подлец, в платежную линию Госцентробанка, уводил то по миллиону, то по пять. Деньги на моем счету в нукусском отделении Сбербанка. Я дам тебе шифр. Ты перебросишь деньги на свой счет, и мы в расчете. Идет, доченька?

— То, что ты говоришь, невозможно, — сказала Слеза. — По сути. Это вопреки всем законам электроники. Ты сумасшедший, дед!

— Еще как возможно, доченька, — возразил Фокей, — если умеешь различать два времени — электронное, то есть время компьютера, и биологическое — время человека. Какое первично, а какое вторично? Боюсь, что биологическое первично, потому что все-таки человек придумал компьютер, а не наоборот. Таким образом, электронное время существует внутри биологического. Человек может отличить секунду от часа, так как существует в определенном, заданном Господом Богом, биологическом ритме. Машина — не отличит, если ее на понятном ей языке убедить, что минута это, допустим, час. Что такое электронное время? Всего лишь набор цифр, имитирующий протяженность того или иного компьютерного действия. Достаточно изменить последовательность цифр — и компьютерное время растягивается для тебя до бесконечности, в то время как для всех остальных летит по-прежнему. Я бы мог сделаться президентом страны, самым богатым человеком… Кто такой глава администрации? Тьфу! Да что говорить! — махнул рукой Фокей. — Выбирай, дочка. Бери миллиард кара-рублей, получай повышение по службе, а мы… уж как-нибудь сами. С Божьей помощью.

— Как ты это делаешь, дед?

— Проще, чем ты думаешь. Могу объяснить принцип, чтобы ты не думала, что я вру. Если, конечно, пустишь к компьютеру.

Некоторое время за спиной было тихо. «Если сейчас не согласится, — подумал Антон, — значит, вообще не согласится. Все зря. Обидно».

— Дед, то, что ты несешь, — бред! — похоже, приняла окончательное решение Слеза.

Антон услышал ее шаги. На затылок словно кто-то надавил горячим пальцем. Это означало, что Слеза взяла пистолет.

— Стреляй, идиотка! — не выдержал Антон. — Оставайся гнить в этой сраной провинции у высохшего озера! Стереги компьютеры, пиши в газетенку, как лев дружит с главой администрации! Во имя чего ты хочешь нас застрелить? Какую такую идею защищаешь? Дура, ты защищаешь компьютеры, мертвые злые машины! Ты сама превратилась в машину, в тебя вложили программу убивать всех, кто приближается к другим машинам! Это ты сумасшедшая! Ты служишь силе, которая давно сгнила, превратила страну в океан крови, которая уже давно ничем не управляет. Ты… боишься узнать правду, твоя электроника — дерьмо, ротан, который способен лишь пожирать вокруг себя все живое! Ты… — Антон кричал и кричал, уже не вполне сознавая, что именно кричит, в чем обвиняет Слезу, ощущая усиливающееся жжение в затылке, торопя в неестественном предсмертном экстазе пулю. А когда решил, что пуля слишком уж задерживается, дернул головой, как бы стряхивая с затылка раздражающую горячую точку, то есть сам позвал пулю.

Но пуля не прилетела.

Антон замолчал, как подавился.

Распрямился, потянулся, оглянулся.

Слеза по-прежнему держала их под прицелом, но теперь они, по крайней мере, могли шевелиться.

Это было лучше, чем стоять у стены, но, впрочем, ненамного. Кашляющий, трясущийся то ли от усталости, то ли от волнами накатывающей на него похоти, Фокей был неважным помощником в смертельной секундной борьбе со Слезой и думающим лазерным пистолетом. К тому же Слеза, судя по всему, не собиралась дарить им эту секунду.

— Не кричи, начальник! — Она вдруг трижды выстрелила Антону в лицо. Пули обожгли голову. Запахло паленым. Антон провел рукой по голове. На темени и висках образовались жесткие волосяные струпья. — Я достану тебя везде, начальник, — сказала Слеза, — поэтому не суетись, не беспокойся.

Антону как-то враз расхотелось суетиться и беспокоиться. Слеза была настоящим профессионалом. Таким же, как уполномоченный по правам человека Зола, главнокомандующий Конявичус, глава администрации капитан Ланкастер, чудовищный негр Коля и его команда. Антон подумал, что встречал в своей жизни немало профессионалов, но только каких-то однообразных, отменно усвоивших единственную профессию — убивать людей. Других профессионалов Антон почему-то не встречал. По тому, как Слеза разместила их у компьютера: Фокея за столом, Антона — со сцепленными на затылке руками — рядом, чтобы опять оба были на мушке, Антон понял, что она не хуже его просчитала возможные варианты. В общем-то надеяться было не на что.

— Не спеши, дед… — одними губами прошептал Антон.

Взгляд его упал на столик. По левую руку от Слезы лежали извлеченные из карманов Антона и Фокея вещицы. Пистолеты Слеза, как истинный профессионал, разрядила. Обоймы сунула себе в карман, не оставила без внимания и пули в стволах. Не пистолеты, следовательно, не ножи — что ножи против думающего лазера? — привлекли внимание Антона, а давний подарок Елены — зажигалка с атавистическим лозунгом «Слава КПСС!», которая одновременно являлась часами, будильником, микрокомпьютером, фонариком, радиоприемником, могла, наверное, много чем еще являться, да только не было этому применения в свободном и демократическом, не склонном к излишествам рыночном мире. Помнится, Антон попробовал использовать ее как транзистор. Поймал лишь радио провинции «Низменность-VI, Pannonia». Передавали рекламную поэму о сухих галетах со странным названием «Диета Христа». Остальные диапазоны были пусты. Эфир напоминал кладбище. Антон хотел выключить, как вдруг поймал на длинных волнах короткий, едва слышный разговор. «Ты что, м…, ох…? — произнес один голос. — Нас засекут. Куда мы тогда с этими «КамАЗами»? — «Ни х… не засекут, — возразил другой, — тут на пятьсот кэмэ вокруг ни одного пеленга». И голоса ушли, растворились в черном ночном воздухе. Больше Антон, сколько ни старался, никаких голосов в эфире не слышал. Собственно, он и сейчас не рассчитывал завладеть зажигалкой на время, достаточное, чтобы выйти на частоту Конявичуса, проорать: «Спаси нас, Конь!»

Дело было в другом.

Когда-то он поставил будильник на восемь часов утра. С тех пор будильник весело пиликал каждое утро ровно в указанное время, хотя не было случая, чтобы он и впрямь разбудил Антона. Антону приходилось спать и просыпаться в любое время суток, но только почему-то не в восемь утра. В восемь утра он был фатально на ногах. Или уже встал. Или еще не лег. Ему хотелось переставить будильник на более подходящее — какое? — время, но он немедленно забывал про это, как только нажатием кнопки прекращал неуместное пиликанье. Антон посмотрел на часы: семь пятьдесят семь. Тут же отвел взгляд. Через три минуты в сухой библиотечной, насыщенной книжной пылью и компьютерным излучением тишине раздадутся сигналы. Слеза не сможет не посмотреть налево. Пистолет у нее в правой руке. Она, как говорят профессионалы, раскоординируется. Следовательно, у Антона секунда, от силы две.

Что он должен сделать за эти одну-две секунды?

За одну-две секунды он должен: развернуться, добежать до Слезы, выбить из ее руки думающий лазерный пистолет, ударить ее или повалить на пол. Это совершенно нереально. Она наверняка успеет выстрелить. Значит, ему придется проделать все перечисленное плюс уклониться от выстрела. Как уклониться от выстрела на столь ограниченной площади? Хорошо. Допустим, он точно рассчитает время, за секунду до сигнала крикнет: «Ложись!» Она не успеет выстрелить, тут заверещит будильник, она обернется, таким образом, он выигрывает секунду. У него три секунды. Три. Развернуться, добежать, выбить пистолет, уклониться от выстрела, ударить. Уклониться будет трудно, так как он будет бежать прямо на нее, то есть конусовидно перед ней увеличиваться, урезая пространство. Тут и слепой дебил не промахнется. Спасти его может только чудо. Или если она слишком уж растеряется, замешкается. Антон не видел Слезу в деле, но оснований полагать, что она растеряется, замешкается, не было.

Оглянувшись, Антон с улыбкой посмотрел на свою подчиненную. Влепленная в кожаный комбинезон, как в пластилин, Слеза стояла у них за спиной, расставив ноги, сжимая пистолет обеими руками. Даже если Антон полетит на нее, как ветер, ногой вперед, она вполне сумеет уклониться от удара, расстреляет его из мыслящего пистолета в упор. Волосы Слезы, прежде так трогательно и беззащитно рассыпанные по плечам, были собраны в тугой пучок на затылке. Глаза, еще недавно казавшиеся Антону грустными, всё понимающими и добрыми, смотрели холодно и жестоко. Они и сейчас все понимали, но то было понимание не жизни, а смерти. Слеза как будто была вморожена в антарктический айсберг. Лицо Слезы, обычно утомленное и скорбное, сейчас выглядело гладким, острым, как лезвие, почти юным. Работа со смертью молодила сотрудницу СБ. Увядающее тело, предназначенное, как недавно представлялось Антону, для изысканной, изощренной любви, запредельной неги, мягких покрывал, было напряжено, как сжатая пружина, состояло исключительно из тренированных мышц, гибких суставов и твердых костей. И вместе с тем Слеза была женственной, как только может быть женственной женщина, изготовившаяся убивать. «Она всегда прекрасна, — неуместно подумал Антон. — Она была прекрасна, когда печально ходила с сигаретой в зубах по редакции газеты «Демократия», роняя пепел. Прекрасна и сейчас, когда собирается разнести мне череп. Что с того, что она состарилась и ожесточилась? Это состарился и ожесточился наш мир. Принять смерть от женщины, олицетворяющей мир свободы, демократии и рыночной экономики, — счастье!» Особенную остроту происходящему сообщало обстоятельство, что Антон наверняка не знал, какое обличье Слезы истинное. До полной ясности оставалось две с половиной минуты.

Антон опять улыбнулся. Он безнадежно опоздал на экстренное заседание правительства. Странно, но он лишь сейчас об этом подумал. Хотя, когда неслись с Конявичусом в видавшей виды машине по утреннему городу, его мысли были заняты исключительно предстоящим заседанием. Крыша мироздания над Антоном сменилась в мгновение ока. Вероятно, и нынешняя, падающая на голову, крыша не являлась истинной и последней. Какая истинная и последняя крыша похоронит его под собой, знает один лишь Бог. Антон вдруг совершенно успокоился. Он был готов действовать. «В конце концов я министр культуры или не министр культуры?» — подумал он.

— Не искушай судьбу, — словно прочитала его мысли Слеза, — я не промахнусь.

— Можно повернуться? — спросил Антон. — В лицо стрелять веселее, чем в спину.

— Я не садистка, — ответила Слеза, — мне не обязательно видеть твое лицо, сынок.

«Вторая мама!»— усмехнулся про себя Антон.

— Повернись, — разрешила Слеза.

Антон подчеркнуто вяло повернулся, привалился спиной к пыльной стене. Оттолкнувшись от стены, он получит ускорение, достанет Слезу в два прыжка. Невероятно, но он приобрел еще секунду. Неужели Слеза так уверена в себе?

— Тебе идет этот костюм, — с удовольствием оглядел свою подчиненную Антон. — Жаль, что не видел тебя в нем раньше.

— А если бы увидел, тогда что?

— Тогда я бы назначил тебя редактором газеты «Демократия» вместо Луи.

— Спасибо за комплимент, — усмехнулась Слеза, — но не думай, что это тебе поможет.

— Слышь, доченька, — между тем изготовился к работе на компьютере Фокей, — я сейчас тебе покажу, как это делается в принципе. Но главное-то все равно вот здесь! — гулко постучал себя пальцем по лбу, как по пустому ковшу. — Что потом-то? Тебе миллиард кара-рублей и отзыв в столицу с повышением по службе, а… нам? Не обманешь?

— Посмотрим, — сказала Слеза, — поторапливайся, дед! — Она еще крепче сжала в руках мыслящий пистолет, еще шире расставила ноги, еще сильнее выгнула спину. Антон получил возможность убедиться, что его подчиненная состоит не только из тренированных мышц, мускулов, гибких суставов и твердых костей. Есть еще немалых размеров грудь, теснящая кожаный комбинезон. «С кем она живет? — подумал Антон. — Неужели с этим подонком Луи?» В редакции они трудились в одной комнате. Антон частенько заставал их мило беседующими. «Почему бы и нет? Такая подлая сука способна на все!»

Осталась ровно одна минута. Антон начал отсчитывать секунды.

— Не зли меня, дед, — покачала головой Слеза.

Фокей со вздохом склонился над клавиатурой вспомогательного компьютера. Дискету на жидких кристаллах с программой переустройства Вселенной Слеза предусмотрительно извлекла из компьютера.

— Без дискеточки никак, — развел руками Фокей.

Слеза вытащила из кармана комбинезона чистую дискету-пробирку, на всякий случай быстро скопировала на нее программу.

— Значит, так, доченька, — вставил дискету в компьютер Фокей. — Допустим, ты хочешь, чтобы во всей компьютерной реальности время как бы остановилось, но не для всех, а только для тебя, чтобы ты, значит, смогла через любую защиту пройти куда угодно, как невидимка, сделать все, что ты хочешь — увести из банка миллиард, отдать приказ о ядерной бомбардировке Бостона, присвоить себе звание полковника, — а потом уйти, стерев за собой время, чтобы никто тебя не засек. Так?

«Идиот! — сжал кулаки Антон. — В таком темпе он уложится в двадцать секунд!» В идеале Фокей должен был только к исходу минуты только приступить к самому интересному. Внимание Слезы должно быть максимально отвлечено.

Тридцать секунд.

— Где бы нам взять секундочку, чтобы было наглядно? — забарабанил пальцами по столу Фокей. — Только, доченька, с основного, он в режиме компьютерного времени, вспомогательный — нет.

— С основного? — усмехнулась Слеза. — С программой во вспомогательном? Дед, неужели я кажусь такой глупой?

Антон уже не слышал, что говорит Фокей. Зато услышал ток крови в собственных венах. «Господи, — вспомнил про незримо присутствующего здесь Бога, — дай силы, помоги, ведь Твоя на то воля, Твой промысел…»

Двадцать секунд.

Антон расслабил на затылке руки, чуть присел, уперся одной ногой в стену.

Пять.

Одна.

— Слеза! Справа! Взрыв! — заорал Антон, оттолкнулся от стены, полетел вперед, наклоняя голову, как бы подныривая под неизбежный выстрел в упор.

Как Фокей тормозил компьютерную реальность, растягивая секунду в час, так и Бог остановил для Антона земную реальность, а может, опережая события, высвободил его душу, и душа, как ей и положено в подобные мгновения, наблюдательно зависла над происходящим, готовая, если не повезет, уже и не возвращаться в изнуренное мужское безоружное тело, стремительно летящее навстречу бодрому вооруженному женскому телу.

Сначала Антон увидел пролетевший вдоль его глаз пучок волос на затылке Слезы, затем круглое черное дуло мыслящего пистолета, под которое он, как ему показалось, весьма удачно поднырнул. Затем услышал выстрел. В ноги, живот, лицо — к счастью, не в глаза — впились осколки и иглы. Это Слеза мастерски расстреляла бесценную зажигалку, которая невероятным образом продолжала подавать мелодичные сигналы, свидетельствующие, что пора вставать. Затем круглое черное дуло вдруг оказалось перед самыми глазами Антона. Это была смерть. Он продолжил бессмысленное падение на дуло, вытянув вперед руки, как будто руками можно было поймать или отогнать, как муху, пулю. Но в последний момент дуло вдруг ушло в сторону, на его месте оказалась прямая и твердая, обутая в спортивный ботинок, нога Слезы. Ботинок врезался ему в лицо, разбив в кровь нос, губы и подбородок.

Слеза пожалела Антона.

Однако выставленные вперед его руки действовали автоматически. Отлетая к стене, Антон успел ухватить и что есть силы крутануть негостеприимно встретившую его ногу Слезы.

Он продолжил обратный — мимо компьютера, за которым сидел обалдевший Фокей, — полет. Но и Слезе пришлось оторваться от пола, сделать в воздухе подобие сальто, не сильно удачно приземлиться на пол.

В момент приземления на ноги и на руки пистолет вылетел из ее рук.

Тем не менее мыслящая стреляющая сволочь оказалась на полу неизмеримо ближе к Слезе, нежели к Антону.

Они поднялись на ноги почти одновременно.

Достать пистолет у Антона шансов не было.

И тогда он предпринял нечто совершенно неожиданное, о чем не думал не гадал. Не дожидаясь, пока Слеза завладеет пистолетом, он плечом выбил успевшего под шумок воткнуть в дисковод сосульку-дискету с их программой Фокеюшку из-за компьютера, с ходу соединил через магнитный кабель вспомогательный компьютер с основным, который тут же и загрузил через аварийную мигающую кнопку, и под вой опаздывающей к пистолету Слезы с яростью опустил обе ладони на широкую клавишу «F99», в момент покрыв дисплей основного компьютера тысячами реактивно сменяющими друг друга цифр непроверенной программы переустройства Вселенной, сочиненной министром культуры провинции «Низменность-VI, Pannonia» Антоном и компьютерным, как выяснилось, хулиганов и вором-миллиардером престарелым Фокеем.

В библиотеке установилась тишина.

Теперь все находящиеся здесь были в одинаковом положении преступников, предпринявших попытку изменить общественный государственный строй посредством компьютерной реальности. «Где я возьму пятьдесят минимальных окладов?» — подумал Антон.

44

Пауза затянулась.

Антон огляделся.

Слеза сидела на полу, отбросив пистолет, закрыв от ужаса лицо руками. Фокей, выбитый из креслица, тоже находился на полу, осторожно ощупывая слипшуюся бороденку, как будто если что и могло пострадать в момент падения, так это паршивая его бороденка. Похоже, Фокей не очень-то понимал, что произошло.

Антон с трудом держался на ногах. Голова кружилась, казалась пустой и легкой. Вместо мыслей в ней свистел воздух.

Это было странное, но знакомое ощущение. К тому же подташнивало. «Сотрясение мозга», — тупо подумал Антон.

— Поздравляю вас, господа предприниматели, — растянул он в кретинской улыбке распухшие кровоточащие губы. — Только что мы предприняли попытку изменить мир к лучшему.

— Боже мой, — произнесла Слеза, — зачем? Ну зачем?

— Что зачем? — надменно поинтересовался, прислушиваясь к ветру в голове, Антон.

— Зачем я пожалела тебя?

Антон вспомнил. Действительно, вместо того чтобы пристрелить, она всего лишь врезала ему ногой в голову.

— Тебе виднее, — пожал плечами. — Наверное, не поднялась рука на начальника.

Зашелся кашлем, словно выталкивая застрявший в горле голос, Фокей:

— Что сделано, то сделано, не воротишь, так, красавица? Хотя, конечно, над программкой-то надо было еще поработать. Дальше-то как?

Слеза махнула рукой, вдруг зарыдала в голос.

— О чем плачешь? — Рыдания подчиненной начали действовать Антону на нервы.

— О своей погубленной жизни, — неожиданно ясно сформулировала Слеза. — Какая-никакая, но она у меня была, а теперь я ничто — государственная преступница и стопроцентная смертница!

Антон повернулся к Фокею, призывая к совместному негодованию, но компьютерный хулиган и вор-миллиардер предательски опустил самогонные глазки:

— Можно понять, сынок. Она же поставлена стеречь электронное хозяйство, а мы влезли, напакостили, а теперь… это… А ну как не проскочит наша программа?

— Напакостили? Не проскочит? — злобно сощурился Антон. — Зачем держала нас под лазером? По-человечески не могла поговорить?

— Ну, это… ладно, чего ругаться-то? — кряхтя, поднялся с пола Фокей. — Прикинем-ка, доченька, чего ждать?

— А ничего не ждать, — подошла к компьютеру Слеза. — Ваша программа — полный абсурд. Она будет задержана на первом же фильтре. Там не идиоты, они сразу установят, что это диверсия. Я думаю, что через час поступит приказ закрыть границы провинции.

— А если нет? — спросил Фокей. — Программка-то шустрая…

— Сквозь девятнадцать фильтров? — поморщилась Слеза. — Исключено.

— Поживем — увидим, — остался при своем Фокей. — Еще бы недельку над ней потрудиться…

— Ты сама меня вынудила! — не выдержал Антон. Ветер вылетел из головы, как его и не было. Теперь голова была залита свинцом. Антон не слышал собственного голоса, поэтому, наверное, говорил грубо, громко, тяжело — свинцово. — Зачем держала нас у стены? — Он осекся, заметив, что они с Фокеем по-прежнему не вооружены, Слеза же как-то незаметно успела подобрать с пола лазерное чудовище и теперь задумчиво на них смотрит. — А вообще-то плевать, — Антон свинцово пошел прямо на нее, расстегивая на ходу рубашку. — Стреляй! — Он собирался неожиданно вырвать у Слезы пистолет, но в пути отчего-то передумал, честно уперся грудью в дуло. — Можешь прямо сейчас исправить ошибку, — странно, но Антон предлагал Слезе исправить ошибку вполне искренне.

Она это почувствовала. Положила пистолет на стол. Явила себя в роли командира, отказавшегося предоставить солдату увольнительную.

— Хотела бы — раньше убила, — вздохнула Слеза.

— Я должен быть на экстренном заседании кабинета министров, — вдруг вспомнил про свои обязанности Антон.

— Значит, разбегаемся? — подал голос Фокей. — Или как? Вместе-то оно веселее. Я знаю, как уйти через туннель. Ты, красавица, — секретный агент по компьютерам. У начальника власть, транспорт, пропуска. Бог даст, выберемся, если… что.

— Секретный агент по компьютерам — это приговор, дед, — горько усмехнулась Слеза. — Вечером моя фотография будет на всех постах. Вам со мной нельзя!

Антон хотел поинтересоваться у Фокея: он-то, старая развалина, куда собрался? Но решил не обижать.

— Когда мы точно узнаем, прошла программа или нет? — спросил Антон у Слезы.

— Узнаем, — пожала плечами Слеза, — когда выбросят сюда десант. Это в лучшем случае.

— А в худшем?

— Атомная бомбардировка, — сказала Слеза. — Что им какая-то второстепенная провинция?

— Сынок, зачем тебе на экстренное заседание? — Известие об атомной бомбардировке огорчило Фокея. — У тебя есть вертолет? Тут до «Mons Osterreich-Italiana II» полтора часа лета. Там горы, негры, китайцы — кто нас будет искать? Отсидимся, купим дом в Вене. Денег-то море!

— Наверное, незачем, — Антон не поверил Слезе. Войска — да, но атомная бомбардировка? Тогда бы вся страна давно лежала в развалинах. — Но я пойду. Иначе они поднимут тревогу. Тогда всем крышка. А так у вас будет время уйти… В любом случае я постараюсь вернуться.

Лучше было не связывать себя обязательствами. Отчего-то вспомнился Дон Кихот. Антон дочитал в библиотеке эту книгу. Дон Кихот в аналогичных обстоятельствах наверняка связал бы себя самыми гибельными обязательствами. Только что они были готовы перегрызть друг другу глотки. Теперь состязались в благородстве: министр культуры и сотрудница СБ. А между ними путался старый алкаш, компьютерный хулиган и вор-миллиардер, самогонщик Фокей.

Чтобы спустя какое-то время опять вцепиться друг другу в глотки?

Антон подумал, что биологический вид Homo sapiens небезнадежен, хоть и раскачивается, подобно маятнику, между абсолютным злом и краткосрочной и ненадежной, как кредит «Богад-банка», добродетелью.

Дон Кихот хотел уцепиться сам и удержать Homo sapiens в одной из крайних позиций маятника. Но это вопреки закону гравитации. Чем сильнее отводится маятник в одну, тем соответственно сильнее и неудержимее его самоотлет в другую позицию. Не следует побуждать людей быть слишком благородными, забывать про свои интересы, это чревато, подумал Антон.

— Если все будет спокойно, встречаемся здесь в девять вечера, — подвел он черту под кратким военным советом. — Если что-то произойдет, спасайтесь как знаете.

Они вышли из компьютерного зала библиотеки. Фокей притворил бронированную дверь, включил электронный замок. В самогонном предбаннике скверно пахло. Антон, задержав дыхание, двинулся к выходу, но сзади послышалась какая-то возня. Хулиган Фокей пытался завалить Слезу на продавленную, воняющую брагой и мочой лежанку.

— Не поверишь, начальник, — кривлялся и ликовал Фокей. — Могу! Опять могу! Второй раз за час! Красавица, уважь! Дам сто кара-рублей!

Слеза схватила деда длинными пальцами за шею, надавила на сонную артерию. Фокей стал вырываться, она надавила сильнее. Фокей позорно затих. Слезе ничего не стоило придушить его. Он это понял.

— Вот так нарушаются права человека, — пробормотал он, теряя сознание, — я буду жаловаться уполномоченному… в трибунал… в Гааге…

— Поспи дед, охолони, — убрала пальцы Слеза. Фокей, продолжая бормотать, рухнул на лежанку.

— Иди, я следом, — сказала Слеза Антону. — Нас не должны видеть вместе.

Антон чуть открыл дверь, протиснулся в нее, как сквозь дыру в заборе в чужой сад.

На улице было светло. В сквере перед библиотекой по-прежнему стояла видавшая виды машина с пулеметом на раме. За рулем спал Конявичус. — Проснись, Конь! — толкнул его Антон.

— Ну ты… — выругался главнокомандующий, поднес к лицу Антона пищащий браслет. — Ты был там почти час!

— А ты проспал целую жизнь, — уселся рядом Антон.

— Чего же не разбудил? — усмехнулся Конявичус. — Жизнь проспать… не поле перейти.

— Какое поле? — удивился Антон.

— Старинная литовская пословица, — объяснил главнокомандующий. — Чем ты там занимаешься с… дедом? — задержал взгляд на губах Антона.

— Ударился о… книгу, — достал платок Антон.

Через минуту они уже бежали мимо часовых по ступенькам белого дома — резиденции главы администрации провинции «Низменность-VI, Pannonia».

45

— Расстреляют? — спросил Антон у Конявичуса перед самой дверью. — За такое опоздание?

Главнокомандующий угрюмо пожал плечами. Сон явно пошел ему не на пользу. Конявичус или мучился с похмелья, или напряженно размышлял об истории человечества.

Неприветливость главнокомандующего огорчила Антона.

Отравленная среда обитания, наркотики, радиоактивные и прочие излучения давно сделали людей непредсказуемыми в мыслях и в обыденной жизни, причудливо перемешали в них человеческие чувства и животные инстинкты, ум и безумие, стыд и бездушие. По слухам, на Земле Франца-Иосифа прямо под озоновыми колодцами в ослепительных небесах люди жили максимум до тридцати лет, не больно-то были и похожи на людей — в язвах, без малейших признаков волос, с тонкими, почти прозрачными черепами. Зато могли обходиться без слов — читали мысли друг друга, в случае крайней необходимости летали, правда, не очень высоко, взглядами перемещали в пространстве предметы. И размножались как-то иначе. Будто бы в летнее солнцестояние они терлись друг о друга ушами, после чего самки три месяца носили плод в голове.

Этот вопрос очень занимал Антона, но никто не мог разъяснить его недоумение. Путешествия не по казенной надобности в стране в силу объективных причин были затруднены. Не помог Антону и ученый-радиосоциолог, глава администрации провинции капитан Ланкастер. «Будь проще, министр, — заметил капитан Антону на теннисном корте, — не спрашивай про уродов далекой Земли Франца-Иосифа, когда их полным-полно вокруг».

Антон подумал: хорошо бы главнокомандующий подтвердил свое благородное намерение предоставить в случае чего вертолет. Но Конявичус молчал, как камень. С таким лицом пристало разоблачать государственных преступников на заседании правительства, но никак не предоставлять этим самым преступникам вертолеты. А он еще хотел посвятить Конявичуса в компьютерные библиотечные дела!

Но деваться было некуда. Антон и окаменевший главнокомандующий, распространяя сильнейший запах перегара, вошли в зал заседаний правительства. Антон уже не знал, может ли положиться на Конявичуса. Странно, но почему-то всякий раз, входя в этот зал, он совершенно точно знал, что ни на кого не может положиться, кроме… капитана Ланкастера. Одна звезда сияла в его небесах — капитан! К нему летели все помыслы Антона. Капитан был его Богом среди людей, однако не сказать, чтобы Антон слишком уж его боготворил. Занимался за спиной капитана весьма неблаговидными делами.

Антон твердо шагал по красной ковровой дорожке в глубь зала, чувствуя, как пусто и гулко стучит сердце, как глаза становятся квадратными от счастья, что видят капитана Ланкастера.

Все это было ненормально. Похоже, именно в зале заседаний правительства радиоактивное излучение было особенно мощным.

Присутствующие, как один, обернулись на звук шагов. На их лицах не было естественных для такого случая ненависти и злорадства. На лице вице-премьера без портфеля так даже определенно мелькнуло сочувствие. Глаза членов правительства были странно отсутствующими. Все смотрели на Антона как на пустое место, идущий по красному ковру призрак.

— Мой капитан… — Голос призрака-Антона верноподданно поплыл к единственной зажженной на столе лампе. Над лампой в сумраке скрывалось лицо главы администрации. Антон не мог его видеть. Правильно. Нельзя открыто читать по лицу божества. Что случится, если все начнут открыто читать по лицу бога? Бардак. Антон видел лишь загорелые, сильные руки капитана, спокойно лежащие в овале света на столе, как в медальоне. И это правильно, ибо в руках капитана-бога жизнь подданных, в особенности таких, временно оставленных в живых, как министр культуры.

Тишина в зале сделалась нестерпимой. Смуглая рука капитана покинула овальный медальон света, указала Конявичусу на место справа от себя. Главнокомандующий сел и сразу бесконечно отдалился от призрака-Антона, оставшегося на красном ковре.

«Слишком много вокруг компьютерных и прочих реальностей, — подумал Антон. — Они входят в ничтожную мою жизнь, как патроны в обойму, чтобы выстрелить в… меня же. Какая выстрелит первой?» Судя по зловещей тишине, первой должна была выстрелить текущая — заседания кабинета министров провинции «Низменность-VI, Pannonia» — реальность. А уж затем ее накроет парашютами летящих из чрева транспортного самолета десантников, а то и атомной бомбардировкой последующая — компьютерная. Но он, похоже, не доживет, не увидит. Разве только любопытствующая душа зависнет над дымящимися развалинами, если Бог немедленно не потянет на Суд.

— Я опоздал, капитан, — Антону надоело свирепое многозначительное молчание, — по самой неуважительной и прозаической причине — проспал.

— Так-то он относится к обязанностям члена правительства, — немедленно покатил навстречу Антону, как резиновые мячики, чтобы он, значит, разозлился, наступил и упал, слова Гвидо. — Проспал. Был сильно занят ночью. Чем?

— Вероятно, составлением планов по дальнейшему расширению и углублению программы реинсталляции справедливости в жизнь, — мрачно, как не смазанные клещи, проскрипел Николай. Рубленое его лицо казалось застывшим, как у трупа. Как будто Николай пожаловал на заседание кабинета министров прямиком из могилы. Только глаза светились неугасимой ненавистью. Антону показалось — застрели он сейчас Николая, закопай по новой в землю, ненависть в глазах не потухнет, расплавит землю, встанет в воздухе двумя иглами-лучами.

— Тебе нечем жить, старик, — ответил ему Антон. — Ты способен только ненавидеть и пить кровь. Это скучно и непродуктивно.

— Допустим, — подобие улыбки косо прорезало рот Николая, — насчет ненависти ты прав — ненависти к врагам свободы, демократии и акционерного капитала. Насчет того, что мне нечем жить — не буду спорить, это к делу не относится. Частная жизнь граждан священна и неприкосновенна, она охраняется Конституцией. Но вот насчет крови — нет! Пьешь кровь, ешь человеческое мясо — ты, реинсталлятор! Ладно бы ел и пил один — в этом случае тебя бы отдали под суд как преступника, нарушающего права человека. Твое преступление куда более ужасно и масштабно — ты превратил в людоедов население целого города! Рабочие, женщины, дети, нищие, бомжи и акционеры — все они отныне людоеды! Вот единственный и неоспоримый итог твоей проклятой реинсталляции! Не справедливость ты реинсталлировал в общественную жизнь, но массовое людоедство!

— Ты бредишь, старик! — Голос Антона звучал искренне и возмущенно, однако край сознания был задет. Картина понимания разворачивалась быстро и страшно, подобно отравлению, ядовитому химическому затемнению в атмосфере, когда солнце исчезает так, что, кажется, и не было никогда никакого солнца. Лицо Антона еще хранило гордое презрение, но чудовищная истина, как танки в город, уже входила в его сознание, окончательно уничтожая это самое сознание.

Старый разбойник Николай был прав. Недостающая деталь как бы нарядила неясные подозрения и опасения в одежды истины. Виги и Флориан могли кормить толпы голодных, озверевших людей только… человечьим же мясом! «Подобное усугубляется подобным», — вспомнил Антон прочитанное в библиотеке. Он был слишком занят, слишком стремился проникнуть в компьютерную реальность, иначе не упустил бы из виду реальность помпитов.

Это было кощунственно, чудовищно, но Антон испытал чувство… облегчения. Он и раньше был готов принять смерть, но сейчас персональная его смерть, похоже, обрела черты какой-то высшей логики и законченности. Его вина абсолютна и всеобъемлюща. Смерть — слишком легкое искупление.

Зато его не будут пытать. Зачем его пытать? Он легко, как во сне, как от передозировки, соскользнет в небытие с умиротворяющим осознанием справедливости и одновременной ничтожности в сравнении с содеянным приговора. Лицо Антона вдруг сделалось горячим. По нему текли слезы — слезы долгожданной свободы.

— Если это так, — произнес Антон, — мне не может быть ни оправдания, ни снисхождения. Я достоин смерти. Прошу вас, господа члены правительства, отдать приказ о моей казни немедленно. Я готов принять любую смерть.

— Тем более, капитан, — довольно добавил круглый резиновый Гвидо, — ты сам говорил, что приговор ему вынесен, только отсрочен. Теперь можно с чистой совестью привести в исполнение.

— Как всегда спешишь, многоуважаемый Гвидо, — бесстрастно возразил Ланкастер. — Случай представляется мне крайне интересным и нетипичным. Как можно казнить человека, тем более министра культуры, даже не объяснив ему сути проступка, не выяснив всех обстоятельств дела, наконец, не выслушав его комментариев?

— Если старик сказал правду, мне нечего комментировать, — быстро отозвался Антон. Отсрочка его не устраивала.

— Правду, — подтвердил капитан. — К сожалению. А может, — вдруг расхохотался, — и не к сожалению… — Безумный хохот гремел в тишине зала, как прелюдия к чему-то еще более безумному.

— Что ты имеешь в виду? — прокаркал Николай. Его тоже не устраивала отсрочка. Но по иной причине. Антон хотел скорее умереть. Николаю не терпелось самолично привести приговор в исполнение. Утолить ненависть — Антон был уверен, что ненависть Николая утоляется только со смертью того, кого он ненавидит, — чтобы тут же обратить ее на другого. Антон подумал, что следующим будет Конявичус. Затем — капитан. Если сдаст Антона и Конявичуса. Если не сдаст — передвинется на первое место, потеснит Антона. У капитана, таким образом, не было выхода. В душе Николая простиралась настоящая пустыня ненависти. Странно, подумал Антон, что капитан до сих пор не уничтожил этого Николая. Сосуществовать с Николаем — все равно что носить в кармане бритвенно заточенный нож лезвием вверх и без чехла.

— Объясню позже, — закончил смеяться капитан. — Давайте-ка повторим для нашего опоздавшего коллеги фильм. Кстати, и нам не помешает посмотреть по второму разу. Некоторые детали необходимо уточнить. Начинайте! — повелительно махнул рукой в темноту у себя за спиной.

Из темноты выдвинулся экран. Николай откашлялся. Экран засветился. Возник вид города сверху: обшарпанные, частично провалившиеся крыши, серые дома с заколоченными фанерой окнами, изредка — со стеклами, проклеенными крест-накрест полосками бумаги для прочности. Потом город кончился, пошли поля, укрепсельхозрайоны, леса, болота, речные поймы. Съемки производились с вертолета — по земле бежала его хвостатая тупорылая тень.

— Как известно достопочтенным членам правительства, — словно нехотя начал — по второму разу? — Николай, — я являюсь министром экономики провинции, отвечаю за состояние дел в промышленности и сельском хозяйстве. Помимо этого, мне подчиняются налоговая полиция, а также служба борьбы с хищениями демократической собственности — СБХДС. Две эти организации, естественно, располагают обширной сетью осведомителей, а также специальными техническими средствами для выявления злостных неплательщиков налогов и расхитителей демократической собственности, — голос Николая постепенно становился все более заинтересованным, чувствовалось, что он гордится отменно проделанной работой и не понимает сдержанности присутствующих министров. — Во время одного из рутинных облетов территории провинции, — продолжил Николай, — сотрудники налоговой полиции обнаружили вот эти… — на экране мелькнули и пропали какие-то жерди, — явно незаконно отчужденные от укрепсельхозрайона «Свободный» поля, а неподалеку от них… — по экрану пронеслась как бы вспученная пузырями земля, — систему подземных коммуникаций. Сотрудники налоговой полиции были изумлены масштабами хозяйственной деятельности и соответственно масштабами укрываемых доходов. Видите сколько землянок? — Действительно, землянок было много. — А дальше в устье реки опять огороженные поля по обоим берегам. Вывод напрашивался сам: бюджет провинции недосчитывается, по меньшей мере, нескольких десятков миллиардов форинтов в год. Однако когда сотрудники налоговой полиции силами примерно взвода попытались проникнуть на таинственную территорию, они были встречены плотным огнем, понесли большие потери и были вынуждены с боями отступить. Я прошу, — голос Николая задрожал, — почтить память павших героев минутой молчания!

Заскрипели отодвигаемые стулья. Встали все, кроме капитана Ланкастера.

— Наградим посмертно медалью «За проявленное мужество в сборе налогов», — неуместно зевнул он. — Продолжай, Николай.

— По данному факту прокуратурой провинции было возбуждено уголовное дело. Все дальнейшие мероприятия проводились совместно сотрудниками прокуратуры, СБХДС и налоговой полиции, — внимательно посмотрел на главу администрации Николай. — Не принес успеха и ночной десант речной пехоты. Два катера были потоплены. Таким образом, внутри провинции образовалось что-то вроде независимого государства, точнее, безналогово хозяйствующего субъекта со своей армией, а мы, руководители провинции, не имели даже приблизительного представления, что, собственно, там происходит! Пришлось сменить тактику. Перейти к визуальному, электронно-оптическому слежению за объектом, поиску дополнительных источников информации, кропотливой обработке агентурных данных.

На экране появились фигуры в лохмотьях, омерзительные небритые рожи.

— Был установлен контакт с одним из частных охранников… — Камера уперлась в подлейшую кровожадную физиономию, мелькнула рука, опускающая в лохмотья толстую пачку форинтов в фирменной упаковке «Богад-банка». — Этот симпатичный человек, назовем его мистер Икс, рассказал, что каждую ночь сюда приходят крытые грузовые «КамАЗы» с… чем? Он точно не знает.

Пошли кадры, снятые камерой ночного видения: клочья белого тумана над полями, размазанный свет фар ползущих проселочной дорогой грузовиков, колышущиеся тени, разгружающие… что?

— По отпечаткам протекторов, — продолжил Николай, — мы установили в городе три адреса, откуда отправляются машины: похоронное бюро «Сон», медицинский центр оздоровления нации, межзаводская коммерческая биржа труда. В городе, как вы сами понимаете, действовать нам было значительно легче. Мы не только сумели внедрить своих агентов в эти три организации, но даже установить там скрытые видеокамеры. Начнем с похоронного бюро «Сон».

На экране возник ночной город: серебристая в лунном свете улица, урчащий раздолбанный грузовик с откинутыми бортами, идущие рядом люди в резиновых фартуках с лицами под марлей с длинными железными крючьями в руках.

— Сборщики трупов, — объяснил Николай, хоть это и так было понятно.

Сборщики трупов тем временем выволокли из канализации лысый красноголовый труп с явными признаками разложения. «Куда его? — спросил один. — Недельный. Не пойдет, воняет». — «Еще как пойдет, — возразил другой, по всей видимости старший, — не сильно воняет. Нутро вычистят, и пойдет как миленький!» Третий сборщик, почти неразличимый в темноте желтоглазый негр, подтащил к грузовику за ногу тело, определенно подающее признаки жизни. Это был не то избитый, не то опившийся, а может, не рассчитавший дозу паренек с преждевременно состарившимся, морщинистым, каким-то шерстяным личиком. «Никак, живой?» — ткнул крюком первый. «И хорошо, — ухмыльнулся под маской старший, — а то сегодня одни тухляки. Джонни, — повернулся к негру, — законсервируй, чтобы, падла, не ожил, но и до времени не задубел. На тепленьких они накидывают по сто тысяч форинтов». Джонни, примерившись, коротко ударил паренька в висок спецназовской резиновой, с залитым внутрь свинцом дубиной. «Well done, Johny!» — похвалил старший. Раздолбанный грузовик, сборщики с крючьями скрылись за поворотом.

Камера зафиксировала надпись над дверью: «Похоронное бюро «Сон».

— Они свозят тела сюда, — объяснил Николай.

В помещении стояли железные столы. На столах лежали трупы. Антон увидел разложившегося лысого красноголового. На соседнем столе — паренька с пробитым виском, который все еще дышал, судорожно дергая челюстью. Открылась дверь. В покойницкую вошли двое. Прилично одетый раскосый азиат и некто в комбинезоне. «Не густо сегодня, — заметил азиат. — По весу как?» — «Еще бы трех-четырех, господин Сон, — вздохнул комбинезон, — недовес никак не меньше центнера. Что это? — брезгливо покосился на столы. — Гниль! Кожа да кости, а этот, — кивнул на разложившегося, — уже и не кожа. М-да, обмелел народец». — «Гляди, молоденький дышит! — обрадованно воскликнул господин Сон. — Не надо чистить, пойдет с ливером». — «Да в нем ливера с дерьмом полкило, господин Сон!» — возразил комбинезон. «Что в ловушках?» — спросил Сон. «Шестнадцать штук», — ответил комбинезон. «Значит, так, — достал из кармана калькулятор Сон, — даю семь мешков зерна… Добавляй что хочешь! Чтобы до девятнадцати ноль-ноль, — посмотрел на часы, — бесперебойно шли тефтели!» — «Семь мешков. Да побойтесь Бога, господин Сон! — запротестовал комбинезон. — Минимум десять!» — «Не побоюсь, — усмехнулся господин Сон. — Чтобы фарш был через полчаса!»

Комбинезон подождал, пока Сон вышел, выругался, засучил рукава, достал из шкафа разделочный нож, похожий на старинный меч. Приступил к разделке. Особенно ловко — с одного удара — он отделял головы. Лысая красная голова как будто отделилась сама.

Появился помощник, волокущий за хвосты зверей, которые когда-то назывались крысами и на которых когда-то охотился Антон. «Шкуры снимать?» — спросил помощник. «Надо бы, — вздохнул комбинезон, — да не успеешь. Опали шерсть и — в мясорубку».

После чего на экране возник огромный круг работающей мясорубки, из которой в корыто падал синий фарш.

Затем — голодная волнующаяся очередь в один из окраинных помпитов с неоновой рекламой над крышей: «Будешь кушать наш тефтель — брюхом не пролезешь в дверь!»

— Теперь, полагаю, уважаемым членам правительства понятно, какими продуктами угощают народ в так называемых помпитах? — спросил Николай.

Антон с трудом сдерживал тошноту. Хорошо, подумал он, что я два дня не ел.

— Впрочем, это только милая прелюдия к главному, — обещающе произнес Николай.

— Неужели может быть что-то еще? — против воли вырвалось у Антона.

— Может, — радостно подтвердил, словно ожидал этого вопроса, Николай, — еще как может. Сейчас господин реинсталлятор в этом убедится…

Камера воровато — с угла — подобралась к подвалу под вывеской «Медицинский центр оздоровления нации». Антон знал этот подвал. Много раз, проезжая мимо, радовался, что при столь сложной и несовершенной жизни кто-то находит время и силы заниматься оздоровлением нации. Поднимающиеся над тротуаром горбушки зарешеченных окон подвала светились ровным добрым светом до поздней ночи. Дверь всегда была нараспашку. Сама открытость заведения, казалось, исключала всякое зло. Антон полагал деятельность неведомого медицинского центра оздоровления нации прямым следствием проводимой политики реинсталляции.

И как выяснилось, не ошибся.

Камера скользнула в довольно чистенькую комнатку с белыми стенами. На стене гигантский плакат: счастливая белая женщина отдает изможденного ребенка в руки ласковых приветливых людей, одетых в голубые куртки с надписью на груди: «Медицинский центр оздоровления нации». Внизу: «Мать! Если хочешь видеть через год своего ребенка здоровым и сильным — сдавай его в наш центр!» Другой плакат изображал не менее счастливую женщину, на сей раз азиатку, приведшую в центр престарелых родителей. «Дочь! Если хочешь сохранить здоровье старикам родителям, а также оставить за собой их жилплощадь, сдавай стариков родителей в наш центр!» Антона охватила тупая апатия. Если люди верят таким плакатам, сдают детей и стариков в такие центры, у человечества нет шансов. Странно, подумал Антон, зачем они сдают? Почему сами не убивают, не засаливают, не варят, не жарят, не коптят — не сжирают? Антон знал ответ. Он умещался в одном-единственном слове из древней черной книги под названием «Библия». Фарисейство. Стало быть, фарисейство, подумал Антон, сильнее любви человека к своим близким. Фарисейство, то есть любовь ко лжи, — последнее и самое сильное человеческое чувство на земле.

— Конечно же, — услышал Антон голос Николая, — они сдавали детей и стариков не просто так, не задарма — за форинты, продуктовые векселя, талоны в помпиты…

На экране мелькнуло здание биржи ценных бумаг, люди, судорожно покупающие и продающие тысячефоринтовые акции «Медценозднац-Pannonia».

— Цены на акции колебались, — продолжил Николай, — когда дети и старики шли косяком — падали, когда нет — взлетали. Народ придерживал детей и стариков, ждал повышения курса акций. Брокеры считают, что сейчас акция «Медценозднац-Pannonia» — наиболее популярная и ликвидная ценная бумага провинции. Я прошу отнестись к этим кадрам со вниманием. Они стоили нам больших усилий…

На экране появилась роскошно обставленная комната в коврах. За столом: Виги, Флориан, какой-то неизвестный Антону острый, как гвоздь, человечек.

— Директор школы третьего укрепсельхоза, — объяснил Николай, — продал нашим кормильцам учеников оптом. Нам удалось заснять, как это происходило.

Камера заметалась по спящей ночной школе. Спецназовцы прикладами сбивали детей с кроватей, выгоняли на улицу, загоняли в машины. Машины уехали. Школу облили бензином, подожгли.

— Ну а теперь главное, — произнес Николай.

Антон окончательно пал духом. Если превращение трупов в тефтели, продажа детей и стариков на мясо — не главное, а есть что-то еще более главное и гнусное, жизнь воистину бесконечна в своем падении. «Жизнь есть способ существования белковых тел», — вдруг припомнил Антон. Припомнил и имя древнего мудреца — Энгельс. «Способ существования белковых тел, — развил и дополнил мысль Энгельса Антон, — пожирающих другие белковые тела. И ничего более!» Сознание спасительно отключилось. Все последующее Антон воспринимал как нечто отвлеченное, к нему лично отношения не имеющее.

— Что касается полей, — продолжил Николай, — то нас удивило, что на них выращивали не какую-нибудь скороспелую кормовую культуру, а… лопухи, обычные наши черные речные лопухи.

По краям поля стояли охранники с автоматами. На поле шатающиеся люди в лохмотьях — по всей видимости, бомжи или незадачливые акционеры — рубили длинными ножами черные, как ночь, лопухи, складывали в мешки, оттаскивали мешки к землянкам.

— На межзаводской коммерческой бирже труда мы не делали съемок, — сказал Николай. — Там всего лишь формировался вспомогательный контингент. Вот эти самые рубщики, сборщики, носильщики. Как? Да очень просто. Хватали ночами на улицах, отбирали документы, избивали, свозили на биржу. С биржи — кого на поля, кого в цеха. Работа на износ. Загнулся — на мясо. Я думаю, — добавил после паузы Николай, — есть все основания говорить о вопиющих нарушениях прав человека.

— Увы! — горестно подтвердил из темноты вице-премьер без портфеля.

— Мы долго не могли ухватить суть их преступного безналогового производства, — сказал Николай, — пока они сами не помогли. Они решили, так сказать, спрямить технологическую цепочку, убрать лишнее звено. Этим звеном оказались заготовители лопухов.

Оборванных, грязных, заросших, в язвах и ранах их вывели на открытое пространство, велели раздеться, постреляли из автоматов, тела навалом побросали в грузовик.

— На кухню, — удовлетворенно констатировал Николай. Четкие, продуманные действия мерзавцев, похоже, доставляли ему удовольствие. Он бы и сам на их месте действовал точно так же. — А сейчас внимание!

На экране появилось поле в мясистых черных лопухах. Некоторые цвели странными ярко-красными цветами. Антон и не подозревал, что черные лопухи растут и цветут до поздней осени.

— Суть спрямления технологической цепочки заключалась в переводе… не знаю как их назвать… со стойлового на пастбищное содержание. Прошу извинить за плохое качество съемки. Они принимали чрезвычайные меры предосторожности. Съемка проводилась специальным лазерным электронным объективом с довольно значительного расстояния.

Антон увидел на экране смутное шевеление возле землянок. Какие-то серые шары покатились протоптанными дорожками к лопуховому полю. Поле словно ожило — Шары перекатывались по нему, истребляя лопухи, взрыхляя землю.

— Стригут под гребенку, — сказал Николай. — Потом засевают поле по новой, через неделю запускают очередное стадо на откорм. Непрерывный цикл.

Чем пристальнее всматривался Антон в размытые серые силуэты, тем очевиднее ему становился подлый обман Николая. Негодяй! Виги и Флориан разводили свиней! Люди, тем более старики и дети, мгновенно отощали бы от подобного корма, еле таскали бы ноги, эти же существа были круглы, резвы и проворны. Конечно, то, чем Виги и Флориан занимались в городе, было чудовищно, но в сельской-то местности они действительно разводили свиней! Хоть и уклонялись при этом от налогов.

— Ты лжешь, Николай! — крикнул Антон. — Это не люди. Ты пользуешься тем, что все забыли, как выглядят мясные животные — свиньи. Поэтому и приказал снимать издалека. Это не люди!

— Я знал, что возникнут сомнения, — усмехнулся Николай, — поэтому… ценой жизни лучшего оператора налоговой полиции снял их вблизи! Смотри, министр!

Антон отпрянул от экрана. Уставившееся в камеру мутными маленькими глазками существо было… человеком. Но странным. Как бы состоящим из огромного живота и крохотных скрюченных конечностей. Лишь мгновение держался в объективе камеры взгляд существа, но этого мгновения было достаточно, чтобы уяснить: у существа нет разума. Позже Антон сформулировал точнее: разум есть, но в стадии активного исчезновения, то есть ускользающий, уходящий, улетающий, тонущий, утекающий, как вода в песок, разум. Лицо существа — круглое, с крохотными оттопыренными ушами — выражало умиротворение в момент жевания лопуха и тревожное тупое беспокойство — в остальное время. Существа были абсолютно безволосыми. Серыми же казались от въевшейся в кожу земли. Они с одинаковым проворством передвигались на двух и на четырех конечностях.

Камера вдруг прыгнула вверх — мелькнули желтые натриевые облака, потом вниз — замельтешили обутые в кованые сапоги, в шипастые ботинки ноги. Возникло орущее, залитое кровью лицо, которое буквально растерли по земле кованые сапоги и шипастые ботинки.

— Нам удалось за тридцать миллионов форинтов выкупить у подонков камеру и кассету. Есть еще одна пленка, где подробно заснята технология мясного производства, начиная с забоя, кончая готовым продуктом — фасованным мясом, которое они, опять-таки в обход налоговых и таможенных пошлин, сбывают китайцам в «Mons Osterreich-Italiana II». Но я хочу пощадить ваши чувства. Скажу только, что забивают они этих… — Николай замялся, подбирая слово, да так и не подобрал, — ударами свинцовых прутьев по затылку.

В зале заседаний правительства было тихо, как на кладбище.

— Николай, — подал голос сизовыбритый, седовласый вице-премьер без портфеля, — ты настаиваешь на том, что это люди? Может, это действительно новая, неизвестная нам порода свиней, которую бандиты завезли из других мест? Бог создал людей по своему образу и подобию. Но это… Немыслимо! — Вице-премьер без портфеля, видать, получил устойчивый доступ к наркотикам, без труда набивал ими свой верный потертый портфель, с которым не расставался даже на заседании кабинета министров. Говорил громко, ясно, живо, логично. Зрачки вице-премьера без портфеля были расширены, движения — размашисты и вольны, какими и должны быть у занимающего ответственный пост наркомана со стажем.

Николай поморщился. Ему хотелось, чтобы этот вопрос задал кто-нибудь поважнее.

— Как известно, все гениальное просто, — ответил Николай, — но эти ублюдки не похожи на гениев. Нам удалось восстановить канву событий. Сначала они всего лишь собирались откармливать детей и стариков в землянках до определенной кондиции, потом пускать в дело. Но немедленно столкнулись с жесточайшей нехваткой кормов. А какие корма им удалось достать, те, естественно, оказались несбалансированными по белку. У них начался падеж людей — от болезней, поноса, истощения. Они уже почти было решили сворачивать дело, делать ноги, как вдруг охранники приволокли из леса такого вот толстого тупого урода. Им оказался старик, сбежавший неделю назад из землянки. Он еще мог разговаривать, отвечать на вопросы. Он-то и сообщил им, что питался исключительно черными лопухами, росшими на окраине полей. Терять им было нечего, они стали кормить лопухами всех, кто еще у них оставался. И вскоре получили эту… новую породу. Остальное — дело техники.

— Чьей техники? — спросил капитан Ланкастер.

— Мы исследовали пробы земли, взятые с полей, — объяснил Николай. — В этой части провинции огромнейшие документально незаактированные, то есть контрабандные, захоронения красно-коричневой ртути пятидесятилетней примерно давности. Под воздействием красно-коричневой ртути изменилась структура почвы. Черные лопухи поднимаются на полях практически за несколько дней. Мы провели лабораторное исследование лопухов. В них содержится вещество, изменяющее генную структуру человека. С одной стороны — подавляет в нем разум, с другой — способствует бурному росту в организме белковых клеток. Организм сам как бы превращается в огромную белковую клетку. Господа, вы не поверите, за неделю они раскармливали истощенного тридцатипятилетнего старика до двухсот килограммов!

— Они пытались скрещивать особей мужского и женского пола, получать потомство? — поднялся из-за стола капитан Ланкастер.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Николай, — у этих… субъектов довольно быстро атрофируются половые признаки.

— Какая жалость, — рассмеялся капитан, — что они не могут размножаться.

— Неужели? — внимательно посмотрел на главу администрации резиновый Гвидо.

— Один вопрос к уважаемому Николаю, — поднялся Антон, — во сколько миллионов форинтов обошлась бюджету провинции эта беспримерная операция налоговой полиции, СБХДС и прокуратуры?

— Во много миллионов форинтов, — с ненавистью посмотрел на него Николай. — Но министру должно быть известно: когда речь идет о защите прав человека, мы не считаем форинтов!

То, что правительство провинции в лице подчиняющихся Николаю налоговой полиции и СБХДС оказалось способным проявить столь недюжинную энергию, свидетельствовало о странной жизнестойкости государственных структур. Впрочем, Антон давно понял: единственное, чему не следует доверять ни при каких обстоятельствах — это человеческий разум, вернее, то, как развиваются, во что превращаются оказавшиеся в его магнитном — биологическом? — поле идеи. Реинсталляция справедливости в жизнь, задумывавшаяся как доброе дело, обернулась людоедством. Личная ненависть Николая к Антону явилась единственной силой, способной мобилизовать государственную машину на выявление и — как надеялся Антон — последующее разрушение внезапно возникшей системы людоедства, самым непосредственным образом попирающей священные права человека.

По тому, как задумчиво и сосредоточенно смотрел поверх голов ученый-радиосоциолог, глава администрации провинции «Низменность-VI, Pannonia» капитан Ланкастер, как напряженно следили за путешествующим в неведомых пределах взглядом капитана члены кабинета министров, Антон понял, что его смерть ходит близко, но, пожалуй, дальше, чем ему хочется.

Определить, о чем думает капитан, было так же трудно, как отгадать, как отзовется столица на вторжение Антона и Фокея в компьютерную реальность. Антон в последнее время сомневался едва ли не во всем. Зола заметила это. «Если не можешь представить себе, что будет дальше, сынок, — сказала она однажды, — предполагай самое худшее и еще хуже — не ошибешься». Антон вдруг почти физически ощутил, как из черных отравленных атомов — стихии распада — составляется некая потусторонняя мысль капитана. Антон понял, откуда в нем мистический трепет перед капитаном. Капитан олицетворял собой изнанку, прореху, черную дыру высшей, управляющей миром силы. Ланкастер еще ничего не сказал, а Антон уже знал: его смерть будет отсрочена словами капитана; отсрочившие его смерть, слова капитана тем не менее как бы покусятся на саму основу нормальной — не изнаночной — человеческой жизни; капитан этими своими словами подписывает себе приговор, потому что все в мире рано или поздно исчерпывается, в том числе и терпение Господа, который, в конце концов, надевает на нос очки, вдевает в иглу нить и чинит прореху, зашивает черную дыру, возвращает выпятившуюся изнанку бытия в положенное изнанке бытия место — где ее никто не видит.

Но даже для исполненного горестными предчувствиями Антона речь капитана прозвучала несколько неожиданно.

— Подводя итоги нашему заседанию, хочу отметить, — сказал капитан, — что мы вплотную приблизились к решению главнейшей и труднейшей проблемы человеческой цивилизации, а именно: проблемы голода. Единственное, что нам необходимо сделать — отозвать лицензию на производство мяса у нарушителей налогового законодательства. Думаю, мы с этим справимся. Вероятно, мы будем первой провинцией в стране, окончательно и бесповоротно решившей проблему продовольствия. Мы немедленно учредим пищевое АО, будем сами экспортировать мясо в другие провинции, а может, даже и в столицу страны город Нукус. Наконец-то нам удастся сформировать бездефицитный бюджет. Мы сможем закупать все необходимые нам товары, в срок расплачиваться по кредитам, вернуть былую крепость нашей валюте — форинту. Господа, благодаря целиком и полностью оправдавшей себя политике справедливости, перед нами открываются блистательные перспективы! Промышленное производство мяса — вот то звено, ухватившись за которое мы вытащим всю нашу экономическую цепь. Что касается автора и разработчика программы реинсталляции, многоуважаемого министра культуры, то я сегодня же снесусь по ВЧ со столицей, представлю его к высшей награде страны — «Золотой звезде героя демократии». Николай, тебя я представляю к ордену «Невидимой руки рынка» за блистательно проведенную под твоим руководством операцию по выявлению нарушений налоговой дисциплины. К ордену «Прав человека» будет представлен главнокомандующий вооруженными силами провинции, как только я получу сообщение, что бандиты арестованы, а мясные плантации соответственно перешли под контроль администрации. И последний вопрос повестки сегодняшнего заседания кабинета министров — кадровый. У меня очень много работы. Мне необходим еще один заместитель. Предлагаю назначить моим заместителем в ранге первого вице-премьера правительства провинции «Низменность-VI, Pannonia» министра культуры. Все свободны, господа!

«С портфелем или без портфеля?» — подумал Антон.

46

Выехав за пределы города, колонна военной техники растянулась по ухабистой грунтовой дороге. Сидя рядом с Конявичусом в командирском джипе, прихлёбывая из металлической фляжки коньяк, Антон смотрел по сторонам, искренне дивился, сколь еще прекрасна искалеченная отравленная земля. Воздух был прозрачен. Вдали виднелись леса. И только кучи мусора по обе стороны дороги несколько портили впечатление. Впрочем, это легко исправлялось лишним глотком. Иногда кучи начинали шевелиться, и тогда можно было разглядеть копошащиеся внутри них фигуры в лохмотьях.

— Среди них могут быть шпионы, — главнокомандующий вскинул автомат, короткой очередью срезал шевелящийся верх у возвысившегося шевелением мусорного холмика. — Не жалей их, вице-премьер, — посоветовал Конявичус поморщившемуся Антону, — они жрут радиоактивное тряпье, ничего не соображают. Смерть для них как игра.

Пожиратели радиоактивного тряпья, впрочем, слаженными действиями немедленно опровергли Конявичуса насчет мнимого своего несоображения — как по команде, залегли, растворились в мусоре. Предложенная главнокомандующим игра не вызвала у них ни малейшего энтузиазма.

Впервые под рукой у Антона собралась такая сила. Глава администрации капитан Ланкастер приказал немедленно ликвидировать нарушителей налоговой дисциплины, ответственными за операцию назначил первого вице-премьера, то есть Антона, и главнокомандующего вооруженными силами Конявичуса. Конявичус отвечал за техническую сторону операции. Антон осуществлял общее руководство. То есть главнокомандующий как бы подчинялся первому вице-премьеру.

У Антона кружилась голова от коньяка и власти. Единственное, он так и не выяснил наверняка: с портфелем он вице-премьер или без портфеля? И если с портфелем, кто вручит ему портфель? Во всем этом заключалась какая-то тайна. Экс-министр культуры был вице-премьером без портфеля, но почему-то все время носил с собой портфель. Антон льстил себя надеждой, что он — полноценный вице-премьер с портфелем. Но его портфель почему-то был нематериальным, тогда как отсутствовавший портфель экс-министра культуры был самым что ни на есть материальным и даже весьма объемистым. Тот носил в нем наркотики и пачки форинтов.

«Теперь жди», — сказал главнокомандующий, когда заседание правительства закончилось и они с Антоном вышли на площадь. «Чего?» — удивился Антон. Конявичус показал глазами на Николая и Гвидо. Антон хотел возразить, что не успеют, но вспомнил, что главнокомандующий не в курсе компьютерных событий. Антон не знал — посвящать его или нет?

Он не сомневался, что Бог оставил его в живых по единственной причине — чтобы он отомстил Виги и Флориану. И хотя Антон с самого начала не собирался выполнять секретный пункт договора — отдавать Виги и Флориану драгоценности, он готовился отомстить им с чистой душой, потому что они пошли против неписаного, но всегда существующего договора смертного человека и Бога. С другой стороны, выступивший на заседании правительства председатель Конституционного суда провинции заявил, что в общем-то Виги и Флориан ни в каких документах точно не оговаривали, откуда будут брать мясо, так что если их и можно привлекать к ответственности, то только за нарушения прав человека и уклонение от уплаты налогов. Конституцию они не нарушили.

Колонна по-прежнему двигалась в глубь провинции. Антон подумал, что вряд ли Виги и Флориан сидят сейчас сложа руки, поджидают, когда подъедет Антон и всадит им в лоб по пуле. Не тот народ.

Эти сомнения Антон и разрешал коньячком, которого у Конявичуса по-прежнему было хоть залейся, а у него — вот уже несколько часов как второго человека в провинции — не было совсем. А главное, не было ни малейших надежд на то, что Гвидо наконец-то пересмотрит его продовольственный аттестат.

И все равно Антону нравилось, прихлебывая коньяк, катить в центре военной колонны, сознавать, что любая встреченная, настигнутая жизнь — в его власти. Сознавать это было тем более сладко и странно, что несколько часов назад Антон был сам готов расстаться на любых условиях с собственной жизнью.

Этим, вероятно, и был крепок порядок мироздания. Антон, не таясь, наслаждался коньяком и порядком, так как всему этому — порядку мироздания и коньяку — шли последние дни, если не часы. Собственно, в сравнении с тем, что должно было произойти, не имело большого значения, успеют они отомстить Виги и Флориану или нет.

Антон вдруг вспомнил про Золу, Слезу и Фокея. У Антона не было возможности сообщить им, что он жив и даже получил повышение по службе. Если бы Антон хоть на шаг отошел от Конявичуса, его бы пристрелили прямо на ступеньках белого дома. Люди Николая шли за ним по пятам, как будто это он, а не Виги и Флориан уклонялся от уплаты налогов.

«Надо все рассказать Коню, — внезапно протрезвев, подумал Антон, — чтобы, если меня убьют — а меня точно убьют! — он позаботился о беременной Золе, Слезе и Фокее…» Так раньше уходящие на неминуемую погибель просили о семье, о близких. Странная у меня семья, усмехнулся Антон: Зола и Слеза, не испытывающие друг к другу ни малейших симпатий, да зажившийся на свете Фокей. У Антона не было стопроцентной уверенности, что Зола и Слеза нуждаются в покровительстве главнокомандующего. Наверняка в запасе у них имелись собственные, достаточно эффективные варианты. Кому Конь мог помочь, так это Фокею. Да только захочет ли дед выползать из библиотеки? Не вернее ли им всем — Антону, Коню, Слезе и Золе — самим за бронированную дверь к Фокею?

Да, подумал Антон, но у главнокомандующего… вертолеты. Больше всего на свете Антону сейчас хотелось лететь отсюда прочь на вертолете. Но еще больше не хотелось бросать в беде друзей. И еще хотелось пристрелить Виги и Флориана. А потом Николая за то, что послал по следу Антона людей из налоговой полиции. Гвидо — за то, что упорно не дает Антону коньяку. Желаний было много. Только Бог, следовательно, мог расставить их по степени значимости, установить последовательность их осуществления или неосуществления. Антон закрыл глаза, откинулся на сиденье, вверяя себя Божьей воле.

Словно подтверждая недавние его мысли, над головой послышался гул, пролетели, опустив носы, два вертолета.

— Разведают местность, — сказал Конявичус, — если неплательщики налогов начнут рыпаться, помогут нам с воздуха. Я думаю, двух вертолетов хватит на эту сволочь.

Антон согласно кивнул.

— Я и забыл, — рассмеялся Конявичус, — что командуешь операцией ты!

:— Это не имеет никакого значения, Конь, — сказал Антон.

— Почему же? — вежливо поинтересовался главнокомандующий.

— Потому что… — Антон осекся, так как даже приблизительно не представлял реакции Конявичуса. Как радиация, въевшаяся в кровь и в кости, привычка никому не верить превратила язык в свинцовый слиток. — Потому что, — повторил Антон, широко обвел рукой окружающий мир, — всего этого скоро не будет. Точнее, для нас не будет. А если еще точнее, что-то, может, и будет, но нас точно не будет, — решил на всякий случай смазать картину действительности, разветвить ответную мысль главнокомандующего.

— Вот как? — не выказал ни большого удивления, ни большого сожаления по случаю поэтапного собственного и Антонова исчезновения из жизни главнокомандующий. — Куда же мы денемся?

— Не догадываешься? — усмехнулся Антон.

— Кого ты имеешь в виду под словом «нас»? — спросил Конявичус.

— Я имею в виду нас… — У Антона начало двоиться в глазах. Еще один глоток, понял он, и…

— В принципе я не возражаю, — разъяснил свою позицию Конявичус, — но не в момент проведения ответственной военной операции. Всякая работа должна быть сделана как можно лучше и как можно с меньшими потерями. Ведь так, вице-премьер? Если ты знаешь что-то такое, чего не знаю я, скажи. Зачем рисковать жизнью людей? Неужели бандиты так сильны? Вызвать еще пару вертолетов? А я сказал ребятам: все, что найдете — ваше. Они мечтают о трофеях.

— Конь, — джип тряхнуло на ухабе, и Антон чуть не вывалился. — У тебя осталось в жизни, чего бы ты хотел достигнуть?

Некоторое время главнокомандующий смотрел выпуклыми зелеными глазами в бронированную каску сидящего впереди водителя. Антон подумал: не расслышал. А если и расслышал, то не понял. Но Конявичус расслышал и понял.

— Нет, не осталось, — спокойно ответил он.

— Не может быть, — не поверил Антон.

— Всю жизнь, — бессмысленно выставился на него блестящими бутылочными глазами главнокомандующий, — я стремился к двум вещам: чтобы число людей, которым приказываю я, превосходило число людей, которые приказывают мне, и чтобы мне всегда было что есть-пить, вернее, пить-есть. Остальное, как правило, прилагалось само. Я достиг чего хотел. Больше мне ничего не надо, Антонис. Я радуюсь каждому прожитому дню, никого не боюсь, мне не надо заботиться о жратве и выпивке, мне вообще не надо думать. Все прочее — воздух, Антонис, отравленный воздух. Я им дышу, но я не пытаюсь изменить его химическую формулу. Я готов умереть в любое мгновение, но я не тяну за собой других.

— А я, по-твоему, пытаюсь изменить формулу, тяну за собой других?

— Да, Антонис. И воздух становится еще более отравленным, а люди умирают раньше назначенного срока.

Антон не решился возразить. Подумал только: «Знал бы ты про последнее отравление — компьютерной реальности!»

— Наверное, ты прав, Конь. Но я действительно хочу очистить воздух. Я не тяну в могилу людей. Я не знаю, почему, вместо того чтобы очищаться, воздух отравляется, а люди умирают раньше назначенного срока. Значит, так угодно Богу.

— Если вообразить, что люди — тело Господне, Он решил накормить нас своим телом, — сказал Конявичус.

Антон подумал, что главнокомандующий или сильно пьян, или же гораздо умнее Антона. Все, что говорит Антон, кажется ему смешным. Каждый раз глубинная суть главнокомандующего вооруженными силами провинции «Низменность-VI, Pannonia» Бернатаса Конявичуса ускользала от понимания Антона. Ему оставалось утешаться тем, что за все время их знакомства Конявичус не сделал ему ничего плохого, напротив, много раз спасал. Следовательно, Антон должен был ему доверять. Это было все равно что шагнуть с берега в ручей с прозрачной водой. Вот оно, дно, переходи на другой берег, однако же прозрачность скрадывает пространство — как бы не уйти в воду с головой, да и твердое ли под водой дно?

— Как же Литва и литовский народ, Бернатас? — спросил Антон. — Неужели отступишься?

— В стране, где люди пожирают людей, — серьезно ответил Конявичус, — нет места Литве и литовцам. Ты играл в реинсталляцию, я — в Литву. Моя игра была безобиднее. Литвы нет, Антонис, и никогда не было, — Конявичус просунул палец под трехцветный флажок, пришитый к рукаву куртки, с треском оторвал и выбросил вон.

Говорить более было не о чем. Все доводы были исчерпаны. Прежде Антон как-то не задумывался над этим, а сейчас вдруг ясно осознал, что бесконечно туп, что не в силах ни в чем убедить, равно как, впрочем, и разубедить Конявичуса. Да и кого угодно. Единственным утешением могло быть, что убеждающему-разубеждающему всегда труднее, нежели убеждаемому-разубеждаемому, поскольку делается это не столько из любви к истине, сколько в конкретных интересах первого, а второй, конечно же, это понимает, поэтому он попросту обречен быть умнее. Но это было слабым утешением.

— В таком случае… — Антон уже сам толком не знал, чего хочет от главнокомандующего. — Ты прав, Конь! Жизнь прекрасна! Дай-ка хлебнуть!

Колонна бронетехники миновала мусорные и естественные холмы, с которых ее могли расстрелять прямой наводкой, вырвалась на оперативный, во все стороны просматриваемый простор. По обе стороны дороги теперь тянулись то ли убранные, то ли неубранные, то ли вспаханные, то ли невспаханные, одним словом, страшные поля.

— Антонис, — протянул металлическую фляжку с коньяком главнокомандующий, — для человека, за которым послано шесть убийц, ты слишком много пьешь, слишком много говоришь и слишком сильно на что-то надеешься. Неизвестно, правда, на что, — зевнул так, словно хотел проглотить свою бороду.

«На Бога», — подумал Антон, но промолчал, не желая выдавать Конявичусу эту тайну.

— Сразу шесть? — радостно отхлебнул из фляжки Антон. — Почему так много? Откуда ты знаешь? — Прямая дорога шарахалась перед глазами из стороны в сторону. Антон подумал, что неуемным своим пьянством сильно упрощает задачу шестерым сборщикам налогов, вернее, жизней.

— Я взял на операцию взвод спецназа, — объяснил Конявичус, — а шестеро в предпоследней машине — не спецназовцы. Это люди Николая из налоговой полиции. Между тем насчет них со мной никто не договаривался. И едут они в машине спецназа. Они думают, что у меня в войсках бардак! Или им очень важно убить тебя, или же… — главнокомандующий зловеще смолк.

— Что? — Антон дал себе клятву: этот глоток последний!

— Или они и по мою душу тоже! — Зеленые бутылочные глаза Конявичуса потемнели от гнева. — Мне ли не знать… — вдруг опять замолчал.

Антона не на шутку встревожили внезапные выключения главнокомандующего. Они свидетельствовали, что и он изрядно пьян. Антон обратил внимание, что водитель дремлет за рулем, джип трется колесом о насыпной рант обочины. Антон ударил водителя по бронированной каске. Каска загудела, как пустой котел. Водитель недовольно оглянулся, сделал вид, что и не думал спать. Пьяным, видимо, был весь взвод.

— Они могут убить нас в любую минуту, — произнес главнокомандующий. — У них в машине миномет. Я сам видел. Одно точное попадание — и нас нет.

Антон подумал, что налоговые убийцы тоже пьяны. Другого объяснения не было.

— Так ведь, Бернатас, они и сейчас могут шарахнуть, — сказал Антон.

— Что? А… Да-да, — словно впервые увидел его Конявичус. — И не успеем завтра похмелиться… — Схватился за рацию: — Взвод, я первый, слушай мою команду! Только что с вертолета получено донесение: впереди артиллерия! Приказываю немедленно уйти с дороги, разбить колонну, двигаться по полю ломаным рассыпным строем. Хвост колонны выдвигается вперед! Приказ ясен? — Отключил рацию, подмигнул Антону: — Сейчас увидишь, как засуетятся эти ублюдки.

Джип главнокомандующего резко затормозил. Двигавшиеся следом машины и БТРы выдвинулись вперед. Антон увидел растерянные лица старавшихся не глядеть в их сторону людей Николая, вынужденных выполнить приказ. Теперь их машина оказалась впереди.

— Но ведь трубу миномета можно развернуть, — предположил Антон.

— Конечно, — согласился Конявичус. — Для важных переговоров мы используем специальный диапазон. Они не могут знать. Включил рацию: — Всем произвести настройку! — Тут же выключил. — Это сигнал, — объяснил Антону. — Сейчас я буду говорить только со своими. — Опять включил: — Ребята, у нас незваные гости. В машине «NX-2244» — наемные убийцы, посланные убить вашего главнокомандующего. Что будем делать? Предлагаю…

— Бернатас! — перебил Конявичуса молодой лихой голос. — Больно новенькая у них машина, жаль портить. У меня с собой трофейная азотная граната, ну, эта… которая меняет атмосферное давление. Дозволь испытать? — И предупреждая возможные возражения: — Не взорвется, я их из автомата, у меня маленький на пузе.

— Давай, Петро, машина твоя, — согласился Конявичус, — шестой и третий, прикройте Петро!

Две машины поравнялись. В одной — простоволосый, гибкий, с пляшущим на лбу чубом, в ладной курточке вдруг встал во весь рост, приветливо помахал рукой несущимся в другой параллельным курсом. «Принимай гостинец, станичники!» — бросил им в окно азотную, уничтожающую все живое, но щадящую мертвое, твердое, гранату. После чего рухнул, зашедшись разбойным свистом, на сиденье, дал по тормозам. Кому-нибудь из шестерых налоговых полицейских мгновенно бы вышвырнуть гранату из машины да попытаться уйти, благо машина новая, а впереди простор, но задергались все разом и не вышвырнули. Антон услышал негромкий хлопок. Машина словно кашлянула красным из всех окон, а как чуть развеялось, уже не сидели там люди, а струилась по бортам кровь.

Антон воровато вытащил из кармана пистолет, снял с предохранителя, нагнулся якобы к ботинку, судорожно уткнул дуло в висок и… врезался головой в железную дверь джипа. «Боже мой, как просто!» — успел подумать Антон. Пистолет вылетел из рук. Искры из глаз.

— Ах ты, хитрюга! — Антон увидел медленно уплывающий ботинок Конявичуса. — Есть, есть еще у меня реакция! — Главнокомандующий смеялся, как будто только что обыграл Антона в карты.

Антон угрюмо молчал. Он был близок к окончательному и бесповоротному выигрышу, но шулер Конявичус обманно вырвал у него козырного туза.

Машины спецназа стали вокруг остановленной — мясной — кругом.

— Не будем терять время, — распорядился главнокомандующий, — надо успеть к людоедам до темноты. Возьмем машину на обратном пути.

Двинулись дальше.

— Конь, — сказал Антон, когда мясная машина осталась позади, — ты мудро придумал с диапазоном для своих. Но ведь и те…

— …сносились с городом! — воскликнул главнокомандующий, схватил рацию. — Радист! У них была рация, немедленно пройдись по всем диапазонам. Как поймаешь — переключай на меня! — Повесил рацию на шею. — Вот что значит первый вице-премьер, — уважительно посмотрел на Антона, — вот что значит настоящий руководитель!

Некоторое время ехали в тишине. Только включенная рация шипела и потрескивала на шее у Конявичуса, просеивая безмолвные диапазоны. Антон почувствовал, что голова клонится книзу, и сам провалился в безмолвный диапазон. Пошли вторые сутки без сна.

Однако полноценно заснуть не удалось.

— Автандыл! — вдруг раздался из рации мерзкий воровской голос. — Как слышишь мэна? Дэло сдэлано. У вас пять минут, начинайте. В пятнадцать десять слушайте по радио официальное сообщение. Как понял, Автандыл?

— Нормалны! — прорычал, скребя микрофон пальцами, Конявичус.

— Помехи, Автандыл, — откликнулся мерзкий голос, — я ухожу со связи, до встречы!

— В лучшем из миров, — выключил рацию главнокомандующий. — В пятнадцать десять, — повернулся к Антону. — Значит, они ждали сигнала.

— Подождем и мы, — посмотрел на часы Антон, — недолго осталось.

— Ты хотел дезертировать, вице-премьер, — осуждающе покачал головой главнокомандующий, — а между тем начинается самое интересное.

— Плохой из меня дезертир, — вздохнул Антон.

— Ну почему же, — возразил Конявичус, — ты удачно сбежал с трудфро.

— Только потому, что там не было тебя, — усмехнулся Антон. — Включи радио, Конь, осталось три минуты.

По радио передавали старинные песни вперемешку с рекламой акций и векселей «Богад-банка». Транслировать по радио музыку и старинные песни придумал Луи. «Это настоящая революция в реинсталляции, — заявил он, — музыка изгоняет из человека бесов демократии. Слушая музыку и хорошие песни, нельзя совершить убийство или пойти и купить какие-нибудь дерьмовые акции». Антон подумал, что как раз очень даже можно. Музыка заглушает стоны жертвы. Что же касается приобретения акций, то в помещениях банков и брокерских контор тихо звучала странная, исполняемая исключительно на цинковых и стеклянных музыкальных инструментах музыка «новых индейцев» и серых питомцев. Не только нормальные люди зачарованно шли к окошкам, где продавались акции, но даже инопланетяне. Антон, впрочем, не стал спорить. Луи был самым талантливым его сотрудником, возглавлял местный комсправд — комитет справедливости. Луи яростно проклинал позорное демократическое, рыночное прошлое и настоящее, призывал граждан создавать боевые отряды «воинствующих реинсталляторов», вылавливать и примерно наказывать «врагов реинсталляции», демонстративно обращался к сослуживцам: «Товарищи!» Встречаясь с деятельным, полным идей и планов Луи, Антон сомневался в самом себе — истинный ли он реинсталлятор? Это было тем более странно, что еще недавно Луи писал на Антона доносы капитану Ланкастеру, обвиняя в «покушении на святыни свободы». Антон не был уверен, что он не продолжает их писать и сейчас — уже как на «врага реинсталляции». Но как бы там ни было, он ценил энергию Луи, поддержал его идею насчет музыки и старинных песен.

С песнями слушатели в общем-то смирились. С классической музыкой — нет. Забытые звуки старинных музыкальных инструментов, особенно когда играли сразу на многих, вызывали спазмы сосудов, дикую головную боль. Под музыку совершались убийства, самоубийства и прочие неистовства. На площади перед зданием Провтелерадио собралась толпа с плакатами: «Мы за реинсталляцию, помпиты, цинковую музыку, но против старинных симфоний!», «Долой оркестры!», «Прекратить симфоническую казнь!» Пришлось перейти, главным образом, на песни. Народ полюбил старинные — с короткими ритмичными словами. И хотя смысл песен был далеко не всегда понятен, никто не жаловался, не протестовал. Когда передавали старинные песни — в городе наблюдался скачок потребления электроэнергии, «повышенная запитка потребителя», как говорили специалисты-энергетики. Вот и сейчас по радио звучала незамысловатая старинная песенка на редком восточноевропейском диалекте: «С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде. Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель погибших людей…» Но ровно в пятнадцать десять песня оборвалась, послышалась музыкальная заставка, обычно предваряющая экстренные сообщения. Скажем, об открытии нового помпита или захвате спецназовцами банды инопланетян, пытавшихся прорыть туннель под пункт выдачи дивидендов по акциям «Богад-банка».

«Внимание, господа радиослушатели! — с оттягом пророкотал густой и уверенный, как стынущий битум, голос, в котором Антон с изумлением узнал голос Луи — своего лучшего сотрудника. — Передаем экстренное сообщение службы новостей правительства провинции «Низменность-VI, Pannonia». Упорные слухи о том, что бывший глава администрации провинции капитан Ланкастер фальсифицировал результаты последних всеобщих парламентских выборов в обе палаты законодательного собрания, получили дополнительные косвенные подтверждения. Центризбирком не утвердил результаты состоявшихся недавно в провинции выборов и тем самым не подтвердил легитимности пребывания у власти бывшего главы администрации провинции. Сегодня в четырнадцать ноль-ноль, то есть ровно один час и десять минут назад, неизвестный террорист расстрелял из самодельного пистолета-автомата капитана Ланкастера на ступеньках резиденции главы администрации. Охрана капитана открыла ответный огонь на поражение, в результате чего неизвестный террорист — при нем не было обнаружено никаких документов — скончался, не приходя в сознание. На внеочередном заседании правительства был сформирован Временный комитет управления провинцией — Врекомупр, который принял на себя ответственность за положение дел в провинции, а также обязательство провести в ближайшее время новые парламентские выборы в присутствии представителей из Центризбиркома и независимых наблюдателей от политических партий и общественных движений страны. По данным Врекомупра, незадолго до смерти бывший глава администрации отдал приказ об уничтожении двух влиятельных и пользующихся авторитетом членов правительства: главнокомандующего вооруженными силами провинции Бернатаса Конявичуса и только что назначенного первым вице-премьером Антона Ло. Врекомупр призывает граждан сохранять достоинство и спокойствие. Причин для паники нет. Перебоев в обеспечении населения продовольствием не ожидается. Все помпиты работают в нормальном режиме. Курс форинта остается стабильным. Температура воздуха — плюс одиннадцать градусов. Председателем Врекомупра единогласно избран сохраняющий за собой пост министра по вопросам обеспечения Гвидо Бонетти. В состав Врекомупра также вошли: министр экономики провинции Николай Лядов, снискавшие уважение и симпатию граждан молодые предприниматели-теневики Виги Сулейман и Флориан Флоря. Мы передавали экстренное сообщение службы новостей провинции «Низменность-VI, Pannonia». Приобретайте акции «Богад-банка»! Обедайте в новом ресторане-помпите на площади свободной Паннонии! Оставайтесь с нами на волнах радио «Pannonia плюс VI»! Весь вечер с вами Луи Бонапарт!»

— Почему Ло? — изумился Антон. — Я никогда не был Ло!

— Мертвому, а также назначенному на ответственную должность полагается иметь фамилию, — объяснил Конявичус. — Не это сейчас главное. Будешь Ло.

— Ладно, буду Ло, — усмехнулся Антон. — Что сейчас главное?

— Первое, — главнокомандующий как и не пил — смотрел ясно, говорил быстро, — надо уходить с полей, могут накрыть сверху вертолетами. Второе: если людоеды в этом… Вупре, мы не найдем их там, куда идем. Надо поворачивать на город. Третье: они ничего не сказали про вооруженные силы. Мне необходимо срочно связаться со штабом и казармами. Четвертое: все, что они заявили — бред. Они думают, что нас уже нет в живых. Ты — Антон Ло — первый вице-премьер правительства провинции. Второй по старшинству чиновник после погибшего от рук террориста главы администрации. Следовательно, с этой минуты ты — единственный легитимный правитель провинции. — Да здравствует Антон Ло! — рявкнул Конявичус в рацию. — Наши товарищи блокированы в казармах! Освободим наших товарищей! Капитан Ланкастер убит подонками и мерзавцами! Отомстим за смерть капитана!

— Дазд… Лоо… мстим… питана! — многоголосо заревела в ответ рация.

— Командуйте, господин Ло! — повернулся к Антону главнокомандующий.

47

До вечера прятались в лощине между лесом и болотом. Движение на город пришлось приостановить, так как по радио сообщили, что вооруженные силы провинции целиком и полностью поддержали Врекомупр, не только в одночасье погасивший и проиндексировавший задолженность по зарплате военнослужащим, не только повысивший эту самую невыпла-чиваемую ранее зарплату сразу в девятнадцать раз, но и принявший решение начислять половину неслыханной зарплаты в… кара-рублях по льготному курсу.

— Это существенно снижает наши шансы, — вздохнул Конявичус, — сокращает наши ряды. Им известно, что мы живы.

Поросший синим кустарником верх лощины был узок. Низ — широк. Поместились, как в длинном мешке вместе с БТРами и двумя вертолетами. Оба подхода к лощине отлично просматривались. Сверху ничего разглядеть было невозможно. Они были в безопасности. Но с таким же успехом могли стоять в чистом поле. Людоедскому Врекомупру, похоже, пока что было не до них.

С утра Антон не чаял где голову приклонить, а тут на свежем воздухе, на походном надувном матрасе, под теплым одеялом после сытного обеда не мог заснуть, тупо смотрел в оплетенное синими прутьями кустарника небо.

Идти на город решили ночью.

Собственно, планы главнокомандующего не сильно интересовали Антона, хоть и приходилось делать вид, что интересуют, даже принимать участие в военных советах.

— В сущности, — странно завершил последний военный совет Конявичус, — мне плевать, кто правит провинцией. Единственно, не могу простить людоедов. Простить их — так лучше совсем не жить. Кто со мной не согласен — не держу. Вон как они там повысили зарплату. Только я не очень им верю. Оружие, техника — ваши. Все свободны.

Некоторое время спецназовцы тихо совещались в сторонке. Затем один приблизился к Конявичусу.

— Мы с тобой еще со времени Омара, Конь, — откашлялся он, — и мы на тебя не в обиде. Нам тоже не нравятся людоеды, Конь, и мы готовы наказать их. На той стороне платят кара-рублями, Конь…

— Говорят, что платят, — перебил главнокомандующий.

— Говорят, что платят. Нам не нужны людоедские кара-рубли. Моральный повод для риска у нас есть. Необходим еще и материальный.

— Ребята, — усмехнулся главнокомандующий, — я не ясновидящий, не знаю, чем закончится наше предприятие. Может, они нас повесят на столбах. Естественно, имущество людоедов и всех, кто сотрудничает с людоедами, — ваше, ребята.

— Все наше добро, Конь, осталось в городе, — вздохнул спецназовец, — его уж, поди, и нет, нашего добра. Мы сами будем вычислять людоедов, Конь, у нас верный глаз. Ну, а если все пройдет тип-топ — посадим тебя с господином Ло на провинцию — то… как обычно, Конь. Хоть в академиях не учились, а управлять провинцией сможем! — Спецназовец отошел, дав понять, что какие бы то ни было возражения со стороны главнокомандующего и первого вице-премьера нежелательны.

Их и не последовало.

— Бедный народ, — вздохнул Антон, — его кормили человечиной, сейчас без счету убивают, а ночью в город ворвемся мы, чтобы спасти от людоедов, и тоже будем грабить и убивать.

— Ничего не поделаешь, — бодро отозвался главнокомандующий, — Бог карает их за то, что жрали человечину.

— Одного не могу понять, — сказал Антон, — почему не покарает сразу за все раз и навсегда?

— Растягивает удовольствие, — усмехнулся Конявичус. — Когда остается мало — почему-то начинаешь пить маленькими глотками.

Антон подумал, что главнокомандующий прав. К чему без конца варьировать одну и ту же сущность, а именно бесконечное движение из ниоткуда в никуда? Конявичус уже был главарем банды, уже ходил на город. И Антон ходил, вернее, летал на вертолете вместе с ним.

Зачем же по новой?

А затем, догадался Антон, что раньше он был нищ и гол, зато жизнь была полна иллюзий, была в радость. На то Бог и взял его, как ротана, на крюк. Сейчас жизнь определенно была не в радость и не осталось иллюзий. Но дело уже заключалось как бы не в самом Антоне. В беременной Золе, которую он любил. В Слезе, которая его пожалела. В Фокее, который ему поверил. Они где-то были, и Антон должен был туда за ними отправиться, чтобы никого из них не спасти.

Антон по-прежнему лежал на матрасе. Синие ветви над головой сплелись в клубок. Клубок сделался плотным, начал кружиться. Антон не мог уяснить: легок или тяжел клубок? Летит вверх или падает вниз? Но прежде чем окончательно провалиться в сон, в небытие, он ясно понял, что на сей раз вышла ошибка. В жизни не осталось крюка, на который его можно было бы взять, как ротана. Душа Антона была абсолютно — вакуумно — пуста. Одна теплилась мечта: заснуть и не проснуться. Ему были в высшей степени безразличны: Зола, Слеза, Фокей, Конявичус, все люди на земле. Он шел в город с бандой спецназовцев не затем, чтобы кому-то отомстить или кого-то спасти, а потому, что было все равно.

48

Выпала первая по-настоящему холодная ночь. Антон проснулся от звуков, сопровождающих снятие вооруженных людей с места: ругани, металлического стука, моторного гула. Земля была белой от инея. Там, где инея не было, стоял густой туман по колено, но как только образовывался иней, туман исчезал, воздух прояснялся. Трава, кусты, деревья — все было как обсахарено. Антон в детстве почти не видел сахара. В особняке, где они жили с Золой, сахар не переводился. Но это уже в прошлом. Отныне Антону, судя по всему, предстояло лицезреть исключительно такой — природный — иней-сахар. От мороза земля сделалась твердой и гулкой. Кованые ботинки стучали по ней как по железу.

— Поедем на джипе, — решил Конявичус, — вертолеты пустим в облет. Надо будет — пересядем. Есть возражения, мистер Ло?

— Одно, но принципиальное, месье главнокомандующий, — Антону захотелось выйти из воли Господа. — На хрена нам все это? Не лучше ли сесть в вертолет да улететь отсюда к… матери?

— Предложение интересное, но некорректное, — ответил Конявичус. — Неужели вам, господин вице-премьер, не жаль оставшихся в городе людей, детишек, которых эти звери сначала превратят в дебилов, а затем сожрут?

— Кого можно — уже сожрали, — пожал плечами Антон.

— Ошибаетесь, господин Ло, — покачал головой Конявичус, — они еще не начинали по-настоящему жрать. На человечьем мясе вскормится новейшая порода людей почище «новых индейцев» или питомцев. Отчего-то она мне заранее не симпатична. Я хочу помешать нашим селекционерам. Вы не поверите, господин вице-премьер, но мне кажется, что впервые в жизни моя жизнь обрела некоторый смысл жизни. Прошу прощения за каламбур.

Интересно, вдруг подумал Антон, капитан Ланкастер все еще лежит на ступеньках белого дома, открытый для всеобщего обозрения, как о том сообщило радио в последнем выпуске известий? Пустая, гулкая, как земля под инеем, Антонова душа ожила, исполнилась ненавистью. Капитан Ланкастер — царь и бог провинции «Низменность-VI, Pannonia» — лежит расстрелянный на ступеньках белого дома! Капитан, в чьей власти было убить их всех! Кто одобрил и поддержал реинсталляцию. Кто возвысил Антона из ничтожества, дал ему все. Один из двух, чью волю над собой Антон безоговорочно признавал и не пытался оспорить. И вот он… на ступеньках белого дома… открытый для всеобщего обозрения… Щеки Антона сделались горячими. Но не равномерно, а словно полоски огня расчертили холодную кожу. Это слезы текли по щекам.

— Отомстим за нашего капитана, Конь… — еле выговорил он.

— Нашего? — удивился Конявичус.

— Он… лежит на ступеньках белого дома, открытый… для всеобщего обозрения, — Антон с трудом сдерживал рыдания.

— Если только они его не сожрали, — возразил Конявичус, — мясцо-то — первый сорт!

— Конь, ты несправедлив к капитану! — заявил Антон.

— Наверное, — не стал спорить Конявичус. — Он мертв, я жив. А могло быть наоборот. Тогда он бы был несправедлив ко мне.

Вертолеты между тем успели взлететь и исчезнуть в холодном звездном воздухе. Колонна вытянулась в цепочку на выезде из лощины. Иней на земле был некрепок. Колеса оставляли черные рубчатые следы.

— Нехорошо, — поморщился главнокомандующий. — Видно кто, куда и откуда. Ну, да нам терять нечего. Вперед, ребята! Смерть людоедам! Да здравствует… Что да здравствует-то, а?

Антон задремал в джипе, а когда открыл глаза, небо было четко разделено на две плоскости. Нижняя — красная — постоянно расширялась. Верхняя — синяя со звездами — обреченно уходила вверх, светлея и теряя звезды. Иней повсеместно превращался в прозрачные водяные капли, которые сверкали и высыхали на солнце как рассыпанные драгоценности. Антон подумал, что не так-то просто и Золе будет сохранить присвоенные драгоценности. Ему хотелось верить, что Зола с драгоценностями далеко и в безопасности, но он знал, что это не так.

Конявичус распорядился прослушивать все диапазоны, но эфир был странно пуст. Передавали только выпуски новостей, рекламу и песни.

— Идем на Провтелерадио, — сказал Конявичус. — Вам придется обратиться к народу, господин первый вице-премьер, призвать его к восстанию против людоедов. А там видно будет.

— Поищи на коротких волнах, — предложил Антон.

— Зачем? — удивился главнокомандующий. — Сколько себя помню, ничего не ловил на коротких волнах. Это раньше на коротких были передачи сразу для всей страны.

Рацию все же переключил.

На коротких волнах было тихо, как на кладбище. Просторы огромной страны — ее континенты, океаны, поля, леса, города, поселки, деревни были немы. Автопоиск щелчками исключал диапазон за диапазоном.

— Увы, мистер Ло, — вздохнул Конявичус, — глухо, как у глухого в… — но не успел объяснить, где именно.

Диапазон взорвался диким и мощным многоголосьем. Разобрать хоть слово было совершенно невозможно. Слова сопровождались четырехкратным, по меньшей мере, многомерным эхом, превращаясь в непотребную смесь дребезжания и воя.

Некоторое время изумленно молчали.

— Где это? — первым очнулся Антон. — Пусть сделают пеленг.

Главнокомандующий отдал распоряжение радисту.

— Почему ничего не разобрать? — поинтересовался Антон.

— Специальное устройство, — объяснил Конявичус, — используется для маскировки сверхнасыщенного радиообмена.

— Что значит сверхнасыщенного?

— Когда движутся большие массы войск, — внимательно посмотрел на Антона главнокомандующий.

Он мог не продолжать. «Ответ на мое вторжение в компьютерную реальность», — понял Антон. Но еще теплилась надежда.

— Надо произвести несколько пеленгов с разницей во времени, определить, в какую сторону движутся войска. Может быть, это нас вообще не касается…

— Конь, — вышел на связь радист, — я вытряс душу из пеленга, за точность не ручаюсь. Это примерно в двух тысячах километров к востоку от нас. Связь типа земля-земля, земля-воздух, воздух-земля, воздух-воздух. Я думаю, на марше две, а то и три дивизии.

— Куда они движутся? — заорал Конявичус.

— Трудно сказать точно. Расстояние довольно значительное, — помолчав, произнес радист, — но похоже, на нас, Конь, на «Низменность-VI, Pannonia».

— Господин первый вице-премьер, — резко обернулся главнокомандующий к Антону. — Вы готовы прокомментировать это известие?

— Мне кажется, да, сеньор главнокомандующий, — взял под отсутствующий козырек Антон, — готов.

49

Конявичус рассчитал мудро. Атаковать город можно было только ночью. Для дневной атаки сил на первый взгляд было маловато.

Но выбились из графика.

Первый раз колонна стала на рассвете.

— Сволочи! — посмотрел на часы главнокомандующий. — Неужели заминировали дорогу?

К ним подбежали солдаты.

— Конь! Там… — смолкли, не в силах объяснить.

— Принесли ключи от города?

— Нет, там…

— Воскрес капитан Ланкастер?

— Там труп! — наконец нашелся один.

— Смотри-ка ты, какая редкость! — ехидно воскликнул главнокомандующий. — Особенно для наших мест. Лично я последний труп видел десять лет назад. Почему мы остановились?

— Он живой, Конь, — подал голос второй Спецназовец, — и он не совсем труп. У него отрублены рука и нога.

— Ну и что? — спросил Конявичус. — Наверное, мутант со свалки. Почему стоим?

— Он… говорит, но мы не можем понять.

— На неизвестном языке? Ну ясно — мутант!

— Не можем понять. Ты бы взглянул, Конь.

— Если настаиваете, — пожал плечами главнокомандующий. — Пойдемте, господин Ло!

Но когда приблизились — несчастный умер.

— Это не мутант со свалки, — заметил Антон, вглядываясь в искаженные страданием, застывающие черты, — и не жертва несчастного случая. Смотри, рука и нога перевязаны. И одет прилично… Костюм… галстук! Откуда он здесь?

Действительно, вокруг было совершенно пусто. Солдаты тем временем разжали ему зубы. У несчастного был вырван язык.

— Откуда-то приполз, — предположил Конявичус, — могли бы проследить по кровавому следу, но, видишь, культи перевязаны. Наверное, шел себе человек, а на него набросились мутанты со свалки…

— Оторвали руку и ногу, наложили повязки, а потом на всякий случай вырвали язык, чтобы не болтал, — закончил Антон.

— Ты прав, — нехотя согласился Конявичус, — мутанты не стали бы перевязывать.

Поехали дальше.

И снова колонна остановилась.

На сей раз на земле лежали двое — один без обеих рук, другой всего лишь без ноги. Безрукий, похоже, был в агонии. Одноногий держался молодцом, бодро грыз вырванную из земли брюкву.

— Привет, болезные! — зычно поздоровался Конявичус. — Куда путь держим? Или… тоже без языков?

— Никак, главнокомандующий? — удивился безногий. — По радио передавали, что тебя убили.

— Почему в таком виде? — строго поинтересовался Конявичус, как будто встретил одетых не по форме военнослужащих.

— Вывезли из города, выгрузили, — безногий попытался сесть поудобнее, скривился от боли. — Ему легче, — кивнул на безрукого товарища. — Отмучился. Не одолжишь на время пистолет, начальник?

— Зачем тебе пистолет? — спросил Конявичус. — Без ноги жить можно. Без рук, действительно, трудно, а без ноги одно удовольствие. Тебе, парень, можно сказать, повезло!

— Повезло? — с сомнением переспросил одноногий.

— Поедешь с нами, — решил Конявичус, — мы как раз возвращаемся в город. В машине расскажешь. Я дам тебе пистолет. Лучше всадить пулю в того, кто тебя искалечил, чем в себя. Ребята, — повернулся к солдатам, — помогите ему!

— А он? — показал на безрукого безногий, когда солдаты поставили его на оставшуюся ногу.

— Этому тоже помогите, — вздохнул Конявичус. Солдат тотчас выстрелил безрукому в голову. Поехали дальше.

— Больше не останавливаться, — приказал по рации главнокомандующий.

В джипе одноногий взялся есть консервы прямо из банки, которую для него вскрыл ножом Антон. Ел шумно, порезал о край банки рот, по подбородку потекли кровь и жир. Антон подивился, сколь жадна в искалеченном организме победившая жизнь. Кровь в повязке на культе запеклась черным камнем. В машине пахло трупом. И еще — потом, мочой, мясной консервной отрыжкой, нечистым дыханием. Конявичус угостил одноногого спиртом. Тот выпил со стоном сразу полфляги. Процесс возвращения к жизни был в высшей степени примитивен и неэстетичен. «Потому-то в нашей стране так любят убивать, — подумал Антон. — Нет человека — нет вони. Вот только трупы не успевают убирать…»

— Подкрепился, служивый? — спросил у одноногого Конявичус.

Тот, не в силах расстаться с едой, вылизывал пустую консервную банку. Главнокомандующий взял двумя пальцами банку за крышку, вышвырнул вон.

— Скажи-ка, парень, почему, когда другим рубят по две конечности, тебе — одну?

— Откупился, — проводил катящуюся по обочине пустую банку горящим взглядом одноногий. — Кольцо с бриллиантом отдал, от бабки осталось. А так бы… — махнул рукой.

— И… многих так? — спросил Антон.

— А всех, — коротко ответил одноногий.

— Всех? — опешил Антон.

— Кто пришел на площадь, — уточнил одноногий. — Они объявили, что будут бесплатно кормить, все и пришли. На площади действительно столы! — Он отвечал с военной лаконичностью. Антон давненько не общался с простыми людьми, отвык от их речи. Люди изъяснялись исключительно кратко, обходились немногими словами. В жизни оставалось все меньше такого, что требовало долгих разговоров.

— Пришли на площадь. Столы. Дальше? — Конявичус в отличие от Антона связи с простым народом не порывал.

— Дальше? Думали, жрать сядем за столы, а они давай валить на столы, рубить руки-ноги.

— Вырывать языки, — подсказал Антон.

— Кто очень уж громко орал. Народ ломанулся, а вокруг оцепление. Кто прорвался — за теми следом. Меня возле дома свалили. Самую малость не добежал. Если бы кольцо не вырвал из-за подкладки — голову бы отрубили. Они с теми, кто убегал, не церемонились.

— Зачем они это сделали? — поинтересовался главнокомандующий.

— Зачем? — Лоб одноногого прорезала глубокая морщина. Антон понял, что он над этим не задумывался. — Кто его знает, зачем, — равнодушно ответил он. — Сказали: распоряжение Центризбиркома.

— Что потом? — спросил Антон.

— Покидали в машину и из города. Отъехали — сгрузили на поля.

— А капитан? — не выдержал Антон. — Неужели оставили на ступеньках белого дома для всеобщего обозрения?

— Капитан? — с недоумением посмотрел на него одноногий. Антон понял, что одинок в своей симпатии к свергнутому главе администрации. — Привязали к БТРу, таскали по улицам. Потом, кажись, «новые индейцы» и питомцы съели сырым.

— Ты, паренек, смышленый, — похлопал по плечу одноногого Конявичус. — Какой был в этом смысл? Не окорока же они собирались коптить?

— Какой-то смысл был, — внимательно посмотрел на главнокомандующего одноногий. — Без смысла такое не делается. Если ты объявишь, что не будешь рубить конечности, народ пойдет за тобой. Если, конечно, будет на чем идти.

Между тем ползущих по направлению к городу калек встречалось все больше. Они выползали на обочины, на дорогу, протягивали к машинам руки — если у них имелись руки. Сердобольные спецназовцы отталкивали калек прикладами. Но всех не успевали. Некоторые хрустели под тяжелыми литыми рубчатыми колесами. Накатывающиеся следом машины разглаживали, трамбовали тела, и словно в длинные темные лохматые лужи одевалась дорога.

Вскоре над ней появился вертолет. Он летел как-то боком, скачками, словно пилот был пьян или ранен.

— Необученная сволочь, — определил Конявичус, почему-то посмотрев на Антона. — Неужели всех моих уже перебили?

Вертолет попытался обстрелять колонну. Это у него не очень получилось. Ракета улетела далеко в поля, очередь из крупнокалиберного пулемета пришлась в аккурат по калекам, именно на этом отрезке обочины вставшим горестным биваком. Конявичус вызвал по рации свои вертолеты, велел стрелять по нападающему из всех имеющихся в наличия стволов. Плотная стена огня напугала пилота, он резко взял вверх, скрылся из глаз. Бегство, похоже, было у него единственным хорошо отработанным маневром.

— Если у них есть пилоты поприличнее, — сказал Конявичус, — через пятнадцать минут они нас накроют.

Антон посмотрел по сторонам. Укрыться было решительно негде. Взгляд, не встречая сопротивления, свободно бежал в поля, которые фатально не могли прокормить не столь уж и значительное число людей. Далеко впереди, где фосфоресцирующая как будто, а может, и впрямь сиренево-льдистая река плавно загибалась, угадывались в дымке промышленные постройки — начинались пригороды.

Сделалось тихо. Только гудели моторы да стонали на обочине умирающие калеки.

«Самое время вздремнуть», — подумал Антон.

50

Может быть, Антон и молился о чем-то во сне, но Господь не внял его молитвам. Антон проснулся от близкого разрыва мины. Машину встряхнуло, завизжали, разрезая корпус, как недавно Антон ножом консервную банку, осколки.

— Нам не взять город, — сказал, как и не спал, Антон, — а если возьмем — ничего не успеем. Где сейчас те войска?

— Те? — подчеркнуто спокойно уточнил главнокомандующий. — В соседних провинциях. Мы граничим с четырьмя провинциями, — развернул на сиденье карту, — и со всех сторон на нас движутся федеральные войска под знаменами Центризбиркома.

— Значит, конец? — спросил Антон.

— Я полагаю, — усмехнулся главнокомандующий, — скоро каждый будет решать этот вопрос в индивидуальном порядке. Кстати, мои литовцы в курсе событий. У литовцев нет друг от друга тайн!

— И они до сих пор здесь? — удивился Антон.

— А мы с тобой, между прочим, до сих пор живы, — со значением посмотрел на Антона Конявичус— Вы плохо думаете о литовцах, господин первый вице-премьер без продовольственного аттестата! — Главнокомандующий, поблескивая зелеными выпуклыми глазами, определенно вернулся в свое привычное безумие.

Мины вокруг ложились, густо. Раскаленные осколки чертили воздух светящимися зигзагами. Один осколок опалил волосы на виске у Антона, но вошел в грудь спящего рядом на сиденье одноногого. Тот умер не проснувшись. Некоторое время осколок шипел в его груди, как на сковородке, бьющая из перерезанной артерии кровь кипела. Затем Конявичус открыл дверь, и тело одноногого как бы само выпрыгнуло из машины.

— Конь, — пригибаясь, подбежали к джипу два литовца, — только что сделали еще один пеленг. Они стягивают кольцо, Конь!

«Славные литовцы пришли убить нас, — подумал Антон. — Кто-то же должен ответить за все их беды». Но не испытал ничего, кроме удивления, надо же, бежали под осколками, рисковали жизнью, чтобы… убить.

Минный обстрел вдруг прекратился. В вечернем небе барражировали вертолеты Врекомупра, но не было от них никакого беспокойства.

— Чего вы предлагаете, ребята? — спросил главнокомандующий.

— Боеприпасы на исходе, — произнес один из литовцев, — продовольствия нет. Скоро здесь будут федеральные войска Центризбиркома. Против них у нас шансов нет. Но мы можем, как это обычно делается, выкупить у них свою жизнь, уйти в леса, пересидеть, а там видно будет. Сейчас нам нечего им предложить, Конь. Все наше имущество в городе. Кто нас вывел из города? Из города нас вывел ты!

— И тем самым спас от смерти, — добавил главнокомандующий. — Прыгали бы сейчас без рук, без ног? Или ты думаешь, Казимир… — вдруг расхохотался, — без рук, без ног на бабу скок? Есть такая старинная литовская пословица. Ошибаешься… месяц точно не скок! Продолжайте, ребята, я вас слушаю.

— Ты нас вывел из города, — упрямо продолжил литовец названный Конявичусом Казимиром, — ты нас туда и вернешь. В городе мы сами о себе позаботимся. Разойдемся по-доброму, Конь. Если кто из ребят захочет остаться с тобой — ради Бога. Страна большая, Конь, ты парень хваткий, не пропадешь. А пропадешь, так ведь все рано или поздно пропадем.

— Как ты думаешь, Казимир, — спросил Конявичус, — Врекомупр знает про наступающие федеральные войска?

— Вряд ли, — ответил Казимир, — если, конечно, тоже не сделали пеленг.

— Против кого посланы войска? — не отставал главнокомандующий.

— Не знаю, — удивленно посмотрел на него Казимир. — Какая разница?

— Ты хочешь командовать, Казимир, — улыбнулся Конявичус, — поэтому должен знать: федеральные войска всегда против всех! Они тут камня на камне не оставят. Каждый из нас хоть раз в жизни, да видел их в деле. Зачем им ваш выкуп, когда они могут перебить всех и взять себе все? Надо идти им навстречу, Казимир, пока они на марше и фронт растянут. Это единственный шанс прорваться, уйти в леса, отсидеться.

— Может, ты и прав, Конь, но и я прав, — ответил Казимир. — Выкуп вечен. Так же как и военная сила, которая берет выкуп. Мы хотим идти на город. Мы не хотим прорываться куда-то с голой задницей, Конь.

— Ребята, вы делаете большую ошибку, — сказал Конявичус, — но Бог нас рассудит.

— Бог всех рассудит, — согласился Казимир. Конявичус включил рацию, но ответом было молчание.

— Ты с этой минуты не командуешь, Конь, — объяснил Казимир. — Приказы теперь отдаю я. Так решили ребята. Я — командир, избранный в результате свободного тайного голосования!

— Тогда прибавь к поданным за тебя и мой голос, — не обиделся Конявичус, — вызови мне вертолет. Со мной полетит господин первый вице-премьер. Мы атакуем ракетами позиции Врекомупра у шарикоподшипникового завода. Вы разделитесь на две колонны. Одна войдет в город со стороны завода сразу после нашей атаки. Другая — в обход со стороны реки. Казимир, у нас с господином вице-премьером не будет времени искать бензин. Распорядись залить баки полностью и дай нам с собой несколько бочек.

— Это опасно, — возразил Казимир, — одно случайное попадание и…

— В том случае, если мы полетим не в ту сторону, — усмехнулся Конявичус. — Вы успеете позаботиться об этом попадании. По-моему, все справедливо, Казимир. Я вам город, вы мне — вертолет.

— Твой план хорош, Конь, — сказал Казимир, — я бы так быстро не додумался.

— У тебя все впереди, — похлопал его по плечу Конявичус. Казимир отдал по рации приказ, и через несколько минут возле них на поле приземлился вертолет.

— Не передумал насчет бензина, Конь? — спросил Казимир.

Конь не передумал, и в вертолет закатили бочки.

— Как думаете, господин Ло, — поинтересовался, усаживаясь за штурвал, Конявичус, — хватит, чтобы долететь?

— Куда? — расправил Антон пулеметную ленту.

— До Господа нашего Бога, — ответил Конявичус..

— Не знаю, — сказал Антон. — Он сам решит.

— Решит, — согласился бывший главнокомандующий, — еще как решит.

В следующее мгновение вертолет оторвался от поля. Фигурки солдат, машины, БТРы, гаубицы сделались маленькими и какими-то несущественными в сравнении с… чем? Закатное небо распахнуло навстречу вертолету необъятные сине-красные объятия. Антон так засмотрелся на летящее навстречу сине-красное небо, что прозевал нажать вовремя кнопку «FIRE MASTER». Пришлось нажать Конявичусу. Три ракеты — больше не было — разнесли в пыль смехотворные укрепления Врекомупра. Конявичус сделал круг. Антон успел полить из пулемета разбегающихся в разные стороны руко- и ногорубов.

Путь на город был открыт.

Сумеречный, он лежал внизу в развалинах. Впрочем, город всегда лежал в развалинах. Недолгие недавние военные действия мало что изменили в его облике. Антон неотрывно смотрел вниз — на провалившиеся крыши, облысевшие по осени редкие деревья, полуобрушившиеся мосты, чудовищные, в провалах, как в шрамах, мостовые, облезлые до кирпичных, а чаще бетонных скелетов жилые и брошенные дома, светящиеся рекламы — и думал, что это он сам внизу, его, приносящее людям несчастья, «я» лежит в развалинах под великолепным небом и бессмертными звездами… И еще подумал, что в отличие от давно смирившегося с немотой города его проклятое «я» мычит, пытаясь выразить…

Что?

51

Антон понял это в библиотеке, когда наверху рвались бомбы и мины, а по бетонному потолку змеились трещины.

Компьютер тем не менее работал. На дисплее вовсю сменяли друг друга цифры, слова и символы.

Перед компьютером сидела Слеза, не заметившая прихода Антона.

— А… это ты. Откуда? — наконец поинтересовалась она, не отрывая взгляда от дисплея.

Антон подумал, что она, по всей видимости, вколола себе отменную дозу. Однако движения Слезы были четкими, да и не было поблизости ни шприца, ни ампул. Происходившее на дисплее пьянило Слезу сильнее наркотиков.

— Оттуда, — уязвлено показал пальцем Антон на бронированную дверь. — Мне стоило больших трудов сюда добраться.

— Как же ты добрался, сынок? — поинтересовалась Слеза.

— На вертолете с Конявичусом, — ответил Антон.

— Значит, вас не убили, — констатировала Слеза.

— Похоже, это тебя не сильно радует? — спросил Антон, но Слеза схватила его за руку, и он понял, что разговор она ведет автоматически, главное для нее — на дисплее.

Слеза осунулась и похудела за эти дни. Антон тупо стоял посреди душной подземной комнаты и не понимал, что ему в этой женщине? Почему он здесь, а не ищет уполномоченного по правам человека — Золу? Разумного объяснения не было. Как и тому, что среди хаоса и смерти, которые являл собой мир, в бетонном подвале кощунственно функционировал компьютер, как бы воинственно и похабно свидетельствуя, что мир управляется. Так же, как и люди. Подобно тому, как невидимые компьютеры отдавали и принимали к исполнению приказы, так же люди летели на вертолетах не туда, куда хотели, находили среди развалин не тех, кого хотели, делали не то, что собирались. В основном, впрочем, массово погибали.

Антона посетило дурное предчувствие. Уж он-то знал, как Он обходится с теми, кто Ему неинтересен. Неинтересными Ему по какой-то причине становились все, к кому Антон испытывал привязанность. Он и сейчас продолжал Испытывать привязанность к некоторым. Только не к Слезе. Из чего Антон заключил, что именно с ней ему предстоит проделать очередной отрезок пути. Если, конечно, не закончен путь.

Он попросил Слезу отойти подальше, после чего выпустил в компьютер семь пуль. Тот умер в визге, искрах, фиолетовых электрических зигзагах.

— Зачем? — спросила Слеза. — Это уже не имеет значения.

Антон возразил, что имеет. Мир чудовищен. Связи в нем кровавы и непотребны. Следовательно, уничтожение хотя одной из них — благо.

— Они восстановят через несколько часов, — заметила Слеза.

— Откуда такая уверенность? — поинтересовался Антон. Слеза ответила, что только что расшифровала сообщение, адресованное новому секретному техническому агенту. Стало быть, он на подходе. А с ним — целая компьютерная служба с аппаратурой и всем необходимым. Так положено. Они вес мгновенно исправят и наладят.

— Что они передали? — спросил Антон.

— Чудовищные вещи, — ответила Слеза.

— Чудовищные? — изумился Антон. — Неужели есть что-то более чудовищное, нежели приказ рубить здоровым людям руки-ноги?

— Они такого приказа не отдавали.

— Кто же отдал?

— Ты.

— Я? — изумился Антон. — Каким образом?

— Забыл, как играл с компьютером? Забыл, как решил восстановить в масштабах страны справедливость? — усмехнулась Слеза.

Тон ее был язвителен. Антон с грустью подумал, что его появление оставило ее равнодушной. Хотя почему, собственно, должно быть иначе? Ведь именно он разрушил ее мир, подвел ее под смерть. Тем нелепее было его топтание возле расстрелянного компьютера. Когда Зола… беременная… И у него не потеряна призрачная надежда ее найти!

— Помню, — сказал Антон, — но как это…

— А вот так! — перебила Слеза. — Центральный компьютер растащил твой бред по группам понятий, ответ пришел такой: из столицы выезжает комиссия инспектировать инвалидные санатории. Потому что всякая справедливость начинается с защиты социальных прав неимущих, убогих, униженных и оскорбленных. Когда-то тут были инвалидные санатории, в которых жили двадцать пять тысяч инвалидов. На них, оказывается, исправно отпускалось продовольствие из госрезервов, переводились деньги из бюджета. Комиссия и должна была установить, насколько справедливо расходовались средства, не нарушались ли, случаем, права инвалидов, одним словом, как живут-здравствуют эти самые инвалиды. И если плохо живут-здравствуют, восстановить в отношении их справедливость. Ты понял, что ты наделал, идиот?

— При чем здесь я? — спросил Антон. — Действительно, этих инвалидов убили при мне, но их было не двадцать пять тысяч, а… хорошо, если человек пятьдесят. Кстати, я отомстил за них.

— Да какое имеет значение, что их кто-то когда-то убил, а ты за них отомстил? — закричала Слеза. — Они решили сделать новых! Понимаешь? Двадцать пять тысяч новых инвалидов!

— Врекомупр?

— Не знаю. Ланкастер отпустил охрану. Тут они его и убили. Приказали рубить руки-ноги. А когда узнали, что Центризбирком объявил их преступниками против человечества, заочно приговорил к смертной казни, решили свалить на него. Мол, он распорядился. Но поздно. Врекомупр уже был провозглашен тоталитарной, враждебной свободе и демократии организацией, все госслужащие провинции «Низменность-VI, Pannonia» объявлены вне закона как пособники геноцида в отношении собственного народа.

У Антона возникло чувство, что он теряет время. Он устал играть в эти игры. Гвидо, Николай, капитан Ланкастер — это были живые и мертвые тени. Ему уже не было до них дела.

— Ты знаешь, что на город со всех сторон движутся войска? — спросил Антон.

— Я даже знаю, какой им отдан приказ и что будет дальше, — кивнула на расстрелянный компьютер Слеза.

В этот момент грохот наверху усилился, по бетонному потолку зазмеились новые трещины. Антон явственно расслышал то, к чему был готов и во что одновременно не верил: рев вертолетных винтов — сначала громкий, потом затухающий. Это означало, что к машине на крыше библиотеки пристрелялись, и Конявичусу пришлось улететь. Никаких претензий к бывшему главнокомандующему у Антона не было. Они не договаривались, что тот будет ждать.

— Ты уверен, что тебе туда надо? — спросил Конявичус, когда Антон попросил высадить его у библиотеки.

— Уверен, — твердо ответил Антон.

— И ты уверен, что не хочешь, чтобы я подождал?

— Не хочу.

— Я все же немного подожду. Антон пожал плечами.

— А если не дождусь, — продолжил Конявичус, — тогда до встречи.

— Где? — удивился Антон.

— В лучшем из миров, — усмехнулся Конявичус.

— Я предлагаю тебе туда, — сказал Антон. — Ты не хочешь.

— Антарктида для меня — не лучший из миров, — возразил Конявичус. — Туда иногда прорывались парни вроде меня, которым нечего было терять. Эти подонки устраивали над ними показательные процессы, приговаривали к смерти за преступления против человечества. Но кто из нас не совершал преступлений против человечества? Вся наша жизнь — сплошное преступление против человечества.

— Этого не может быть! — усомнился Антон.

— Вот и проверь, — сказал Конявичус, — а в лучшем из миров расскажешь мне.

На том и расстались.

— Так какой приказ отдан войскам? Что будет дальше? — спросил Антон у Слезы.

— Приказ? Какой приказ? — Она словно проснулась. — А… Приказ такой: уничтожить всех, проживающих на территории провинции, независимо от возраста, пола, профессии и занимаемого в обществе положения. Никакие исключения не допускаются. За неисполнение — расстрел на месте.

— Уничтожить… всех жителей? — не поверил Антон, настолько это было бездарно.

— До единого, — подтвердила Слеза.

— Какой смысл? Кто-то же должен работать?

— Стране не нужны работники, развращенные преступными правителями — врагами свободы, демократии и рыночной экономики, работники, запятнавшие себя участием в геноциде, презирающие священные права человека, — объяснила Слеза. — В провинции «Сянь-МСХ» сорок лет назад взорвался молибденовый реактор. С тех пор женщины рожают там два раза в год и сразу по три-четыре младенца. Что удивительно, смертность среди них почти нулевая, потому что они употребляют в пищу желтую землю долины реки Янцзы. Чем радиоактивнее земля, тем для них лучше. «Низменность-VI, Pannonia» подходит им во всех отношениях.

— Ты их видела? Это люди?

— Пока нет, — ответила Слеза, — но, может статься, перед смертью увижу. Их гонят сюда вслед за войсками. Они тут будут жить. Я бы еще чего-нибудь узнала, — вздохнула Слеза, — но ты зачем-то выстрелил в компьютер.

Антон посмотрел на Слезу. У нее были тонкие руки, длинные ноги, увядающее, но красивое лицо, запавшие, блестящие от усталости глаза, светлые густые волосы. Она могла убить его сто раз, но не убила. Ей хотелось жить, она считала Антона виновником своей — хорошо, если только своей, — предстоящей смерти, но не убила.

Она была человеком.

И Антон был человеком.

Потому что вспомнил о ней, прилетел к ней, хотя вряд ли мог ее спасти.

Каким-то образом это сделалось очевидным им обоим. Должно быть, им показалось, что они… инопланетяне с необъяснимым упрямством, преодолевающие все препятствия на пути к пунктам выдачи дивидендов по акциям «Богад-банка».

Они и повели себя как инопланетяне.

— Что бы ни случилось, — обнял Антон Слезу, — мы люди, мы вместе, у нас достанет сил… — сбился, подбирая слова поуместнее.

— Прикончить друг друга, когда они войдут сюда, — Слеза не оттолкнула его. Но не больше. Она стояла, бессильно опустив руки, прикрыв блестящие глаза ресницами.

Антон подумал, что странно ожидать страсти от измученной женщины, уверенной, что жить осталось недолго. В помещении, где горит свет, где нет воды, где пол в осколках и единственное подходящее для любви место — стол, который предварительно необходимо очистить от все тех же осколков. Когда в любую секунду могут войти и убить. Странно при таких обстоятельствах ожидать страсти.

Но он ошибся.

…Потом Антон, по всей видимости, заснул на узком столе, на перепутанной одежде рядом со Слезой, которая каким-то чудом тоже поместилась на столе, хотя Антон был уверен, что, кроме как в одном-единственном положении, это совершенно невозможно.

Он опять ошибся.

Вероятно, Антон и Слеза сильно похудели за эти дни или же сделались бесплотными, соответственно и их страсть была не телесного, не земного происхождения.

Антон лежал рядом со Слезой, и больше всего на свете ему хотелось, чтобы вошли и застрелили прямо сейчас — на столе. Пока не вернулась способность ощущать боль и страх за бессмысленную, ненужную собственную жизнь. Легко и приятно было уйти в гром, вспышку выстрела, в холодный огонь входящей в воздушную плоть трассирующей пули.

Но выстрела не было. Боль и страх возвращались. Антон ощутил тесноту, запах тел. Незамеченный, спрятавшийся под одеждой осколок свирепо впился ему в зад и с каждым шевелением впивался все сильнее и сильнее.

Антон попробовал встать, чуть не заорал от боли. Сполз со стола как-то боком, обдирая ребра. Возникли сложности с ходьбой. Антон стоял перед столом, на котором лежала Слеза. По ноге лилась горячая кровь. Смехотворность ситуации заключалась в том, что самостоятельно вытащить осколок он не мог. Как и бесконечно долго стоять голым болваном перед Слезой, которая уже и так посматривала на него с удивлением. Он не придумал ничего лучшего, как прикрыть рукой стыд. Но с места не сдвинулся.

— В этом заключен какой-то смысл? — села на столе, обхватив колени руками, Слеза.

— В чем?

— Что ты так стоишь…

— Да нет, — убрал руку Антон. — Просто я… — вышло совсем глупо. Опять прикрылся.

— Может, теперь так положено, а я не знаю, — стала быстро одеваться Слеза. — Отстала от жизни. Кровь… — изумленно посмотрела на свою руку, потом на стол. — Откуда?

— Это моя кровь, собственно, потому я так и стою, — Антон, осторожно переступая с пятки на пятку, повернулся к Слезе задом.

— О Господи! — воскликнула она.

— Ранение, которое не красит мужчину, — вздохнул Антон. — Мы плохо убрали со стола.

— Ложись, — Слеза с грохотом пододвинула стол. Антону не хотелось ложиться на подлый стол.

— Ложись, — повторила Слеза, — когда-то меня учили вытаскивать осколки.

— Из задниц?

— Из задниц? — растерялась она. — Ты прав, из задниц не учили. Но придется. Боюсь, просто нет другого выхода.

Некоторое время она осторожно ощупывала его раненую ягодицу. Прикосновение прохладных пальцев одновременно приносило облегчение и тревожило. Антону приходилось в школьные годы иметь дело с врачами. Каждый раз они причиняли ему чудовищную боль. Поэтому когда народное правительство объявило о повсеместном уничтожении болезнетворных бактерий и народ бросился убивать ненужных отныне врачей, Антон их не больно-то жалел. И сейчас не ждал ничего хорошего. И не ошибся. Как будто раскаленный гвоздь пронзил ягодицу. Антон едва сдержал рвущийся вопль. Вдруг прошиб пот. «Врач — это боль!», «Врач — это смерть!» — встали перед глазами плакаты давней поры. «Что вы хотите? — вспомнился полурастерзанный, окровавленный, добиваемый толпой главврач городской клинической больницы. — У нас нет инструментов! Нет лекарств! Они говорят, что при рыночной экономике производство лекарств и медтехники невыгодно. Мы делаем операции столовыми ножами! Огонь — единственный наш антисептик! Как тут без боли? Они специально это делают, они…» Ему не дали договорить, затоптали…

— Так не выйдет, — услышал Антон над собой огорченный голос Слезы. — Ты боишься, сжимаешься. Этот чертов осколок и щипцами не вытащить!

— Извини, — ему стало стыдно. — Тащи, не обращай внимания!

Он и не подозревал, что задница — настоящее вместилище крови. Осколок словно блокировал какой-то клапан. Слеза вытащила осколок, и кровь полилась неостановимо. Антон лежал на столе, голова кружилась, подниматься не хотелось.

— Кровь должна остановиться, — сказала Слеза, — но дырка глубокая, надо продезинфицировать. Только чем?

— Сбегай к Фокею, — посоветовал Антон, — попроси самогона.

— Фокей спрятался, — ответила Слеза, — свернул производство. Но я поищу, может, не все спрятал. — Вскоре вернулась. — Действительно, не все.

— Это страшнее огня, — простонал Антон, — это не самогон, это серная кислота!

— Лечение окончено, — объявила Слеза. — Можешь вставать.

— Только после того, как выпью, — пробормотал Антон.

52

Если Бог вздумал закалить его, как стальное лезвие, то перезакалил, превратил в железный хрусталь, готовый рассыпаться от дуновения ветра.

Стрельба и стон стояли над городом, когда Антон и Слеза вышли из библиотеки. Стреляли в центре. На всех улицах стонали новоявленные инвалиды. Тем не менее стрельба и стоны все же являлись проявлениями жизни, в то время как со всех сторон на город надвигалась сплошная смерть, о чем не могли знать стреляющие и стонущие. Знали Антон со Слезой, но что они могли изменить?

Когда уходили из библиотеки, Антона посетила простая и ясная, как огонь, мысль: библиотеку надо сжечь, зачем оставлять ее движущимся сюда землеедам?

— Сжечь? Но ведь это история, — сказала Слеза.

— Кому нужна такая история? — возразил Антон. — Уже приходил приказ уничтожить, но Фокей блокировал.

— Тем более, — сказала Слеза, — зачем делать за них работу?

— Мне кажется, они не просто сожгут библиотеку, — нехорошо засмеялся Антон, — сначала загонят недорубленных людей, а уж потом сожгут.

— Вполне возможно, — пожала плечами Слеза, — но если мы сожжем библиотеку, они загонят людей в другое помещение и сожгут там. А так, может быть, хоть что-то уцелеет. Люди имеют склонность воспроизводить себя. Книги, к сожалению, нет.

— Кто будет читать? Эти… радиоактивные землееды? — От потери крови, от холодной звенящей пустоты в голове Антон говорил отрывисто и примитивно. — Ты меня не убедила.

— Фокей? — вспомнила Слеза. — Ты подожжешь, а он не успеет выскочить? Не жалко?

Библиотека была спасена.

И Антон и Слеза знали: путь их лежит в столицу — они проделают его вместе. На этом знание обрывалось, из чего Антон заключал, что в столице общий их путь раздвоится. Совместное устремление в неведомый город Нукус, где, по утверждению компьютерного хулигана и миллиардера Фокея, расплачивались черными, мохнатыми с одной стороны кара-рублями, было тем более странным, что добраться туда представлялось абсолютно невозможным. С таким же успехом Антон и Слеза могли хотеть на Сириус. Сначала надо было выбраться из города, прорваться сквозь быстро меняющиеся порядки литовцев и врекомупровцев, затем каким-то образом обойти асфальтовый каток федеральных войск Центризбиркома, избежать зубов гонимых следом землеедов, пересечь границы бесчисленных больших и малых провинций.

Разумнее всего сейчас было немедленно бежать из города, затаиться в лесах или на болотах, в глухом укрепсельхозе, переждать там восстановление в «Низменности-VI, Pannonia» конституционного порядка.

Антон же, схватив за руку Слезу, прижимаясь к стенам, двинулся в сторону центральной площади, в самую гущу беспорядочной стрельбы. Воздух вдруг сделался сумрачным, жестким. Солнце, только что добродушно согревавшее кровоточащие улицы, в момент прибрало тепло, подернулось ослепительным инеем.

В следующее мгновение рядом с ними разорвалась мина. Осколки просвистели над головами и у ног, вгрызлись и без того в изгрызенную стену дома.

Чем ближе к центру, тем меньше Антон понимал: зачем ему туда?

— Хочешь найти свою бабу, эту, как ее… Золу? — спросила Слеза.

Антона удивила ненависть в ее голосе. Ненависть тем более странная, что Слезу только что могло убить осколком мины. Пережитый страх смерти, как правило, делает людей добрее. Видимо, Слеза была исключением из этого правила.

— Двинемся дальше дружной кодлой? — не отставала она.

— На тот свет, — усмехнулся Антон. — Я тебя не держу. Иди куда хочешь.

Слеза обиженно замолчала.

Антон был искушенным человеком в том, что касалось стрельбы. Он сразу определил, что ни у одной из сторон перевеса нет. Как и то, что сражающиеся в общем-то не ставят перед собой цели во что бы то ни стало победить.

Грабеж.

Литовцы выбивали врекомупровцев из особняков, врывались внутрь, тащили что только можно, складывали в грузовики. Четыре грузовика стояли полные доверху, но аппетит, как известно, приходит во время еды. Тщета их усилий была очевидна. Шансы литовцев успеть попользоваться награбленным представлялись сомнительными. Впрочем, люди следуют далеко не лучшим своим инстинктам даже в преддверии смерти, до последнего мгновения пребывая в странном заблуждении, что темный инстинкт сильнее смерти.

Литовцы обманывали сами себя.

Похоже, это понимал один Конявичус, залегший с бутылкой и оптической винтовкой на крыше контрольной будки у въезда в правительственный квартал. Специальный козырек защищал бывшего главнокомандующего от ответного огня. Коню, должно быть, казалось, что он в тире. Иногда он ревел что-то в мегафон литовцам, храбро идущим на приступ очередного особняка. Конявичус был опытным командиром. Литовцы по-прежнему его слушались. И в то же время он уже не был командиром. Будку никто не охранял. Достаточно было кому-нибудь из врекомупровцев обойти площадь кругом, подняться по пожарной лестнице, как только что Антон и Слеза, — и с пьяным, кричащим в мегафон снайпером было бы покончено.

— Бог в помощь, Конь, — приветствовал бывшего главнокомандующего Антон. — Внизу никого нет. Шел бы ты отсюда, пока не подстрелили.

— Воистину в помощь, — пробормотал, не отрываясь от прицела, Конявичус. — Двенадцать! Антонис, я не могу бросить моих бедных литовцев. В этом доме Николай, тоже не хочу его пропустить, — приник к прицелу, — но ты говори, я слушаю…

— Я все сказал, Конь, бежим отсюда!

— А я думал, ты пришел поздравить меня с… тринадцатым! — спустил курок. — Антонис, не уходи, ты приносишь охотничье счастье.

Антон понял, что будет говорить с бывшим главнокомандующим о… вертолете.

— Дай стрельнуть, — сразу о вертолете показалось ему бестактным.

— Федеральным войскам отдан приказ уничтожить всех без исключения жителей провинции, — с недоумением посмотрела на Конявичуса Слеза. — Территория будет заселена новыми людьми-землеедами. Надо отсюда сматываться, господин Конявичус, и как можно скорее.

— Куда? — поинтересовался бывший главнокомандующий.

— Где вертолет? — спросила Слеза.

— Мне здесь нравится, — приложился к бутылке Конявичус.

— Коньяк? — ревниво поинтересовался Антон.

— Он самый, — подтвердил бывший главнокомандующий.

— Если появится Гвидо, стреляю я! — заявил Антон. — Кстати, Конь, ты, случайно, не видел Золу? Она должна была вчера вернуться из командировки. Я звонил и по АТС-один, и по пейджеру. Не отвечает.

— Мне кажется, она там, — кивнул в сторону особняков Конявичус, — но я не уверен. Четырнадцать!

— Даже если их будет сто четырнадцать, — сказал Антон, — ты ничего не изменишь. Нас всех убьют, если мы отсюда не выберемся. -

— Вероятно, — не стал спорить Конявичус, — но пока у тебя в руках винтовка, этот процесс можно не только растянуть во времени, но и извлечь из него некоторое удовольствие. Была такая старинная тоталитарная песня, — вдруг вспомнил он, — сейчас ее, наверное, распевают хором в Антарктиде: «В руках у нас винтовка!»

Слеза зашла Конявичусу в тыл, мрачно встала там в удобном для стрельбы положении. Антону не понравился злой нетерпеливый блеск в ее глазах. «Она сотрудница СБ, — подумал Антон, — пристрелит и не чихнет!»

— Так нельзя, Бернатас, — заторопился Антон, — какое, к черту, удовольствие? Это удовольствие не идет в сравнение с удовольствием остаться в живых.

— Для тебя, Антонис, главное удовольствие в движении, я знаю, — сказал Конявичус. — Ты — классический и законченный тип дезертира! Пятнадцать!

Глаза у Слезы мало того что блестели, они еще и сузились — она напомнила Антону Кан. Слеза терпела из последних сил. Антон подумал, что, если он немедленно не договорится с Конявичусом, дело плохо.

— Мы теряем время, Конь! — в отчаянье прошептал Антон.

— Теряешь время ты, Антонис, — скосился на него от прицела Конявичус. — Он за будкой у стены. Лети.

— Вот как? — удивился Антон. — А мы не видели.

— Мы подошли с другой стороны, — подобрела Слеза.

— А ты, Конь? — спросил Антон.

— Шестнадцать! Ах ты… Промазал? Нет, ранил! Нет, мимо… Антонис, ты перестал приносить охотничье счастье, — положил винтовку Конявичус. — Что бы я тебе сейчас ни сказал, Антонис, все это уже кто-то кому-то когда-то говорил. Я полагаю, в мире в общем-то не осталось ничего не сказанного. Поэтому я буду краток, Антонис: прощай, я остаюсь.

Слеза обрадованно шагнула к лестнице.

— Почему, Конь? — спросил Антон.

— Антонис! — заорал бывший главнокомандующий. — Ты занимаешься умножением слов без необходимости! Убирайся, или я пристрелю тебя! — Зеленые выпуклые глаза Конявичуса вдруг сделались белыми и впалыми, как если бы он уже умер и проплавал некоторое время в реке.

— Счастливо, Конь, — Антону хотелось обнять друга. Он не сомневался, что они больше не увидятся. Но кричащий белоглазый, жаждущий смерти Конь был безумен. Или, напротив, нормален. Наверное, безумен был Антон, цепляющийся за жизнь. — До встречи, Бернатас!

— В лучшем из миров, — неожиданно спокойно закончил Конявичус, как бы на мгновение исцелившись от безумия.

Спускаясь, Антон услышал его торжествующий вопль: «Шестнадцать!»

53

…Как ни странно, взлететь удалось довольно легко. Никто не мешал, не стрелял, не дырявил вертолет. Только неизвестно откуда взявшийся размахивающий руками литовец, а может, врекомупровец возник внизу, но мгновенно уменьшился в размерах, потерял всякое значение, как, собственно, все, что осталось внизу.

Некоторое время Антон не вполне понимал, как и куда летит вертолет. Но постепенно, двигая штурвалом вправо-влево, вверх-вниз, уяснил.

— Посмотри пулемет, — велел Слезе, — наверное, придется стрелять.

— С превеликим удовольствием, — она деятельно занялась пулеметом, жадно уставясь вниз, явно высматривая цель.

Но цели не было.

Антон бросил вертолет в боковое пике, так что застонали ржавые болты в фюзеляже. Перед самым выщербленным асфальтом, когда Слеза в ужасе закрыла глаза, выровнял машину, с ревом пустил по дуге, а потом снова вверх.

— Летаешь, как птица, — перевела дух Слеза. — Я, конечно, стреляю не так хорошо. Видишь трубу?

— Трубу? — удивился Антон.

Действительно, на крыше одного из дальних домов виднелась кирпичная труба. Попасть в нее из пулемета представлялось задачей трудновыполнимой. Но прежде чем он успел высказать эту мысль Слезе, она схватилась за пулемет и… разнесла трубу в оранжевую пыль. Крыша сделалась ровной, как тарелка.

— Мы с тобой лучший экипаж в вооруженных силах провинции «Низменность-VI, Pannonia», — сказал Антон.

— Бери выше, в федеральных войсках Центризбиркома! — усмехнулась Слеза.

Между тем неведомая сила завернула вертолет на второй круг над площадью. Антон вдруг понял, что никогда больше не увидит этого города: проваленных крыш, трущоб, радиоактивной светящейся реки, гигантских реклам «Богад-банка», особняков с бассейнами в правительственном квартале, где ему так сладко жилось, да, знать, не судьба. Не увидит не потому, что улетает, а потому, что ничего этого скоро не будет.

Вне всяких сомнений, мир был плох. Однако нельзя было вот так взять его и уничтожить, переписать как страницу, населить новыми людьми, а прежних убить, сжечь, закопать в землю, как если бы их никогда и не было. «Все существующее, — тупо подумал Антон, — имеет право на существование. Никто не имеет права уничтожать живое». Это была в высшей степени спорная мысль, в сущности, оправдывающая уродство и зло. Она была подобна замкнутому кругу: делала Антона бесконечно слабым в настоящем времени и — сильным в каком-то неопределенном смысле, во времени, которое никогда не наступит. Замкнутый круг был достаточно мал и крепок, чтобы ломать посредством сжатия отдельно взятые черепа и в то же время вселенски, звездно велик, чтобы разглядеть его концы и начала. Это и был мир Божий: трещащие в круге мироздания черепа. Душа, разум как бы выхватывали из непознаваемого круга законы, вернее, то, что казалось законами. Однако всякая попытка внести те законы в круг трещащих черепов оборачивалась для этих самых черепов чем-то неизмеримо более ужасным. Слабость была налицо, слабость представала злом. В то время как сила, к которой ежечасно, ежеминутно возносили свои молитвы миллионы несчастных, была воинствующе-умозрительна, как свет космической звезды, которая неизвестно — жива или давно угасла?

Мир был бесконечно гнусен, но слезы по миру застилали глаза.

Взгляд Антона упал вниз — на выщербленную центральную площадь. Он увидел Конявичуса, в гордом одиночестве бегущего по асфальту с оптической винтовкой наперевес. Он бежал к бетонному забору ближайшего к нему особняка и что-то кричал. Занимавшие особняк врекомупровцы поднялись на забор и в изумлении смотрели на обезумевшего бывшего главнокомандующего.

— Пережрал таблеток, — сказала Слеза. — Или кровь вступила в голову.

— Какая кровь? — Антон снизился как только мог. Конявичус не мог не слышать вертолетный рев над головой. Но продолжал бежать на особняк, раздирая рот в бессмысленном крике. Антон разглядел клочья пены на его губах.

— Сколько он уложил? Шестнадцать? Их кровь, — объяснила Слеза.

На заборе, расставив ноги, уже стоял хохочущий жлоб, уперев в бронежилет пулемет.

— Стреляй! — крикнул Антон Слезе, бросил вертолет прямо на хохочущего жлоба.

Слеза срезала его с забора, как садовник цветок. Но скорость была велика, в следующее мгновение забор, вышки, стреляющие вверх фигурки, ломаная линия крыши особняка остались позади. Антон повел машину на разворот.

— Они застрелили его, я видела, — сказала Слеза. — Он сам хотел.

Бывший главнокомандующий вооруженными силами провинции «Низменность-VI, Pannonia» Бернатас Конявичус лежал на асфальте лицом вниз в луже крови. Врекомупровцы выкатывали на лужайку зенитное орудие. Антон бросил вертолет в сторону. Можно было не мстить за Коня. За него отомстят наступающие федеральные войска Центризбиркома, неведомые люди-землееды.

Вертолет как будто сам решал куда лететь. Вскоре они оказались над библиотекой. Возле железной проржавевшей двери стоял Фокей — рыжебородый, мятый, пьяный, — смотрел из-под ладони на вертолет. Миллиардер и компьютерный хулиган не мог разглядеть снизу Антона и Слезу, но чудесным образом разглядел, махнул прощально рукой.

Антон решил садиться. Фокей протестующе скрестил над головой руки. Он был в каких-то лохмотьях. Своим новым видом кара-рублевый миллиардер Фокей напоминал фиолетовых пожирателей радиоактивного тряпья на пригородных помойках, в стрельбе по которым еще недавно упражнялся Конявичус. Хоть и пьяный, Фокей вдруг резко припустил прочь от двери, лихо перескочил через невысокий заборчик сквера и — дальше, дальше по пустырю, только лохмотья развевались на ветру, словно пух и перья у бегущей по земле птицы. Бег Фокея был непонятен Антону, но он утешился тем, что дед не орал и на губах у него не было пены.

Антону и прежде казалось, что Homo sapiens покуда еще не нашел своего окончательного облика. Многочисленные свидетельства о все новых и новых людях, хотя бы гонимых нынче сюда войсками, подтверждали это. Где появлялись новые люди, старые, такие, к примеру, как Антон, Слеза, Зола, Конявичус, даже и капитан Ланкастер, Николай, Гвидо, — бесследно исчезали. Каждый раз, когда Антон думал о человеке будущего, перед глазами вставала одна и та же картина: некто светящийся в лохмотьях скачет по пустырю, а Антон почему-то взирает на него сверху. Потом Антон почему-то камнем падает вниз, ударяется о землю, остается живым, но недвижным. Тут-то над ним и нависает харя нового человека. Антон не мог припомнить харю в подробностях. Каждый раз она была неописуемо ужасная, но обязательно разная.

Пока он предавался этим бессмысленным рассуждениям, Фокей… пропал среди пустыря, растворился в воздухе, провалился под землю.

— У него тут лаз, соединенный под землей с библиотекой, — объяснила Слеза. — За него можно не волноваться.

— Да-да, конечно, — Антону хотелось верить, что хоть за кого-то в этой жизни можно не волноваться.

Он вдруг подумал, что скачущий по пустырю в фиолетовых лохмотьях Фокей был похож на… струйку дыма над библиотекой. Дым ел глаза. Антону приходилось отворачиваться от Слезы, чтобы она не увидела слезы в его глазах.

Впрочем, Слезу не сильно интересовали его слезы.

Антон снова повел машину на правительственный квартал.

— Ты что, женат на ней? — спросила Слеза.

— Хуже, — ответил Антон.

— Что может быть хуже, — с ненавистью посмотрела на него Слеза, — чем вести вертолет под зенитный огонь из-за бабы, которая шляется неизвестно где?

— Она беременна, — сказал Антон.

— От кого? — воскликнула Слеза. — Она спала со всем правительством!

Антон махнул рукой. Ему не хотелось сильно бить Слезу, но удар пришелся костяшками пальцев ей по носу. Голова Слезы влипла в кресло. Из носа хлынула кровь.

— Ну почему я тебя сразу не застрелила? — тихо спросила Слеза. Она вертелась змеей, едва не выворачивалась из своего комбинезона. Антону стоило немалых трудов одновременно вести машину и не допускать Слезу к лицу. Отчасти отомщенной Слеза посчитала себя только после того, как расцарапала ему щеку и выдрала клок седых волос.

— Нельзя быть такой агрессивной, — протянул ей Антон в знак примирения какую-то тряпку.

— А спать со всем правительством можно? — крикнула Слеза.

— Даже если это так, — возразил Антон, — это должно волновать меня, а не тебя, ты не находишь?

— Конечно, — неожиданно легко согласилась Слеза, — но не до такой степени, чтобы рисковать из-за нее всем. Даже если ты ее отыщешь, боюсь, мы не поместимся в вертолете.

— Почему? — удивился Антон. — Места много.

— Мало! — запрокинула голову, чтобы остановилась кровь из носа, Слеза.

Вертолет сильно встряхнуло. Синяя с четкими очертаниями туча прикрыла солнце. Деревья внизу, как по команде, склонились влево. Скрытое солнце оплавило края тучи, вставило ее в светящуюся золотую раму. Некая укоризна почудилась Антону в нахмурившихся небесах, внезапном сильном боковом ветре. Антону показалось странным, что судьба так строга к нему и к его женщинам. Пока Антон размышлял над этим, небо прояснилось, быстрые ноги ветра увязли в листьях и кустах. Антон был свободен в выборе. Но он знал, что все уже решено без него.

54

Дом Антона и Золы был разграблен. В бассейне плавали обломки неизвестно зачем разбитой мебели. Стекла и двери в доме отсутствовали.

— Идиот, ох идиот… — простонала Слеза, когда Антон лихо посадил вертолет на лужайке перед особняком. — Да будь там хоть один с гранатометом…

— Тебе же меньше проблем, — Антон спрыгнул на землю, двинулся к выбитой двери.

Слеза застыла за пулеметом. Антон визуально, как будто на затылке был глаз, ощутил, как она прицелилась ему в спину. Подняла мушку к затылку. Опустила и снова провела мушкой вдоль позвоночника. У нее еще болел разбитый нос. Пальцы, должно быть, белели на курке от желания нажать.

Слеза в очередной раз пожалела его.

Внутри было, как и должно быть в разграбленном доме. Все, что можно было сорвать, опрокинуть, разбить — сорвано, опрокинуто, разбито. Кровати перевернуты, матрасы вспороты, стены зачем-то изрешечены пулями. Наибольшему и подробнейшему разграблению подверглась кухня. Унесено было все съестное, включая соль. Продуктовый шкаф разнесен в щепы. Вероятно, сначала здесь побывали врекомупровцы, затем литовцы. Или наоборот.

Золы не было.

Антон уже собрался уходить, но обратил внимание на капельную кровавую дорожку, почти незаметную на затоптанном крашеном полу коридора. Дорожка вела ко второму выходу. Чем ближе к выходу, тем чаще, свежее становились капли. Под невыбитой по странному недосмотру дверью и вовсе натекла лужица. Если бы кто-то из грабителей находился в доме, он бы давно застрелил Антона. Он так вольно и открыто бродил по дому, что это было сделать под силу и смертельно раненному. Следовательно, раненый за дверью или уже был не в силах стрелять, то есть мертв, или не хотел. Некоторое время Антон молча смотрел на красную лужицу под ногами. За время, что он смотрел, она увеличилась в размерах. Стало быть, Антона и неведомого раненого разделяла всего лишь дверь. Можно было, конечно, обойти дом, посмотреть в окно из-за угла, но было лень. Можно было просто вышибить дверь ногой, но это неизбежно бы травмировало неведомого страдальца. Вдруг там Зола? Да, но зачем ей ползти ко второму выходу по коридору, прятаться за дверью? Зола предвидела все, в спальне под полом у нее был оборудован тайник с лекарствами. А если она ранена в голову? В таком состоянии человек не сознает зачем и куда он ползет. Но если в голову — такая лужа крови не натечет. В голове мало крови. Рассуждать на эту тему можно было бесконечно. Антон сделал самое глупое из всего возможного — тихо постучал в дверь. Из-за двери донесся стон, затем она чуть приоткрылась.

На ступеньках лежал, закрыв ладонями простреленную грудь, слуга — человек, которого Антон когда-то подозревал в том, что он следит за ними, о существовании которого совершенно забыл и которого меньше всего ожидал увидеть за дверью.

— Ты… здесь? — Антон не мог вспомнить его имя, как ни старался. В глазах слуги стояла знакомая Антону предсмертная тоска. — Где хозяйка? — Он похлопал его по щекам. Щеки были как холодное тесто. Подернутые мутью, глаза вроде бы смотрели на Антона, но вряд ли слуга что-то понимал. — Она жива? — громко спросил Антон. — Хозяйка жива?

Он кивнул. Голова свесилась на грудь да так и не поднялась. Поднимать пришлось Антону.

— Они увезли ее? Кто? Куда? Давно? — В общем-то Антон понимал, что теряет время.

Но взгляд раненого неожиданно прояснился. Его хватило даже на то, чтобы отнять руку от чудовищной раны, ткнуть красной, как в перчатке, ладонью в пистолет, который держал в руке Антон.

— Я помогу тебе, — сказал Антон. — Только скажи… Или не говори, как хочешь. Все равно помогу.

— Она жива, — выдохнул раненый. — На машине… туда, — повернул голову в сторону ворот. — Они за ней. Догонят, — на губах появились красные пузыри. — У них машина мощнее…

— Кто именно? Сколько их? — склонился над слугой Антон. Но несчастный уже не мог отвечать, так густо пошла изо рта кровавая пена. Антон надеялся, что он умрет, пока он медленно поднимает руку с пистолетом, но он все не умирал, торопя угасающим взглядом медленную руку Антона.

Антон выстрелил не глядя, в висок, переступил через осевший труп, быстро пошел к вертолету.

У него не было ни малейших сомнений, что Слезе вполне по силам поднять вертолет и улететь, однако она ждала Антона, положив руки на пулемет.

— Плохие новости? — спросила Слеза, не снимая рук с пулемета.

— Не знаю, — сказал Антон, — надо сматываться.

— Сядем в лесу, я знаю место, — оживилась Слеза, — а ночью попробуем прорваться сквозь федеральные войска. Там река, лес, крутой склон, они нас не засекут. Оттуда до границы десять минут лета. А в «Mons Osterreich-Italiana II» я знаю людей, продадим вертолет, поживем в Вене, пока нам не сделают документы…

— Вперед, — сказал Антон, — и будь я проклят, если мы не долетим до леса!

Не долетели.

Когда город кончился, за рекой, где поля сходили на нет, а леса только начинались, внизу возникли два прыгающих по колдобинам джипа — открытый и закрытый, убегающий и догоняющий. В открытом убегающем сидела, пригнувшись к рулю, Зола. Кто в закрытом догоняющем было не разглядеть. Из догоняющего — бронированного — стреляли в Золу и по колесам. Но в скрючившуюся за рулем Золу трудно было попасть, в тяжелые же литые рубчатые колеса стрелять было бесполезно. Зола не видела вертолета, потому что смотрела вперед. Догоняющие — потому что смотрели вслед Золе.

— Сумеешь? — Антон снизился как только мог, сбросил скорость, повесил вертолет, как гирю, прямо над крышей догоняющей машины.

— Суметь-то сумею, — отозвалась Слеза, — да будет ли толк? Крыша бронированная, это не машина — танк! Надо ракетой!

— Ракет нет!

— Уйди вперед, — посоветовала Слеза, — развернись и иди в лоб. В лоб я их достану.

Антон увел вертолет в сторону, развернул по широкой дуге с запасом, чтобы Слеза — его новый стрелок-радист — имела возможность прицелиться, пошел на джипы. Те стали рыскать, пошли зигзагами, расстояние между ними уменьшилось. Слеза стреляла точно — бронированный джип оделся сиреневыми огнями — отскакивали пули. Но некоторые пробивали броню: лобовое стекло сделалось сетчато-матовым, на дверях появились рваные дыры.

Бронированный джип резко затормозил. Вертолет прошел над ним. Надо было снова разворачиваться. В бронированном джипе сообразили, что лучше всего держаться вплотную к открытому джипу Золы — в нее не стреляли, — и они пошли бампер в бампер.

Это осложняло задачу.

— Ты только развернись, — сказала Слеза, — я их достану. На сей раз Антон развернулся быстро. Слеза начала стрелять. Бронированный джип потерял управление, им пришлось открывать на ходу дверь, выталкивать убитого водителя, и все это время Слеза поливала джип огненным пулеметным дождем. Он уже и задымился, проклятый джип, но продолжал двигаться.

Они опять прошли над машинами.

— Развернуться? — спросил Антон.

— Не надо, я возьму их сзади, если полетишь пониже, — приникла к прицелу Слеза.

Антон снизился настолько, что сумел рассмотреть лицо убитого и выброшенного из джипа водителя. Это был Виги. Его оскалившаяся небритая рожа смотрела в небо стеклянными глазами. Стало быть, там был и Флориан. «Отлично, — подумал Антон, — рассчитаемся за продовольствие».

Никаких сомнений, что расчет последний и окончательный, быть не могло. Бронированное тупоносое чудовище припало на передние колеса, встало на нос, предъявив миру ржавое, заросшее грязью брюхо. Это-то ржавое брюхо Слеза и прошила очередями крест-накрест, после чего джип опрокинулся на крышу, опять встал на нос, упал на колеса да так и остановился, дымя. Слеза продолжала выпускать в него пулю за пулей.

Антон так засмотрелся на расстрел бронированного зверя, что не сразу понял, откуда перед лобовым стеклом возникли деревья. Чтобы не врубиться в них, он резко взял вверх, и в этот самый момент услышал пронзительный крик стреляющей из пулемета Слезы. Верхушки деревьев еще цепляли полозья, скребли по брюху вертолета, еще звенел в ушах пронзительный крик Слезы, а Антон уже знал, что случилось непоправимое и что он тому виной.

— Я не хотела, — сказала Слеза, когда ввинтились в чистое синее небо. — Ты должен был смотреть куда летишь.

Антон вдруг сообразил, что незачем им в чистое синее небо. Развернулся, снизился, посадил вертолет возле заглохшего, прошитого пулями джипа Золы.

Она была еще жива, и это было в высшей степени странно — большая пулеметная пуля сидела у нее под лопаткой. Единственным объяснением могло быть, что это не прямое попадание, а рикошет от железа. Прямое попадание разорвало бы бедную подругу Антона в клочья.

Ее лицо всегда было пепельным. Но если прежде это был пепел, под которым прятался красный огонь жизни, сейчас — остывающий без огня пепел, пепельный до белизны, до серой белизны праха после многократного сожжения.

Антон стоял перед умирающей Золой, и ему было нечего сказать ей.

— Ты не виноват, — у Золы достало сил взять своей холодной рукой его живую теплую руку. Антону стало стыдно, что у него живая теплая рука. — Там были деревья, я видела. Вы бы врезались. Мне надо было уйти в сторону, но я не сообразила. Ты с кем?

— Что? — подлейшим образом злоупотребил ее истекающим временем Антон.

— Ты с кем? — повторила Зола. Рука ее сделалась еще холоднее.

— С Конявичусом, — ответил Антон. — Он стрелял в другую машину. Я виноват. Я не заметил деревья. Мы искали тебя…

— Я думала, ты с этой… из газеты, — отпустила его руку Зола. — Если бы ты был с ней, я бы…

— Позвать Коня? — спросил Антон.

— Он не успеет, — одними губами улыбнулась Зола. — Похорони нас… поглубже. Я не хочу, чтобы нас съели… люди или звери.

— Нас? Ах да… — Антон вспомнил, что Зола беременна. — Конечно. Прости меня.

— Сними с меня пояс… Там драгоценности. Те самые. И посмотри у тех… Они бежали не с пустыми руками.

— Они хотели отнять у тебя драгоценности? Почему ты не бросила им пояс?

Зола не ответила. То ли солнце так светило, то ли по какой другой причине, но когда Антон склонился над ней, то увидел собственное отражение в ее зрачках. Крохотный, он поместился там во весь рост, а вокруг было чистое синее небо. Антон понял, что Зола умерла, провел теплой живой дрожащей ладонью по ее холодным глазам, опустил веки.

Он вытащил мертвую Золу из джипа, опустил на землю. Пошел к вертолету за лопатой.

— Все? — спросила Слеза.

— Да, — ответил Антон. — У нее драгоценности в поясе, посмотри.

Начал копать.

— Музейные драгоценности! — воскликнула Слеза. — Да с таким богатством мы… Господи, да мы теперь… В Вене…

— Посмотри в другой машине, — сказал Антон, — она говорила, что и те не пустые.

Земля была твердая, сухая. Она стекала с лопаты, как вода с зеркала.

— Здесь золото и камни. Этому нет цены, — бросила к его ногам Слеза тяжелую кожаную сумку. — Чем ты занят, сынок?

— Как ты думаешь? — спросил Антон.

— Думаю, ты копаешь могилу, — невозмутимо ответила Слеза.

— Ты права, — сказал Антон. — Кто в машине?

— Гвидо, Николай и этот… второй владелец помпитов…

— Флориан.

— Надо сжечь их машину.

— Я не верю, что они пустились в дальний путь без коньяка, — сказал Антон.

— Уже достала, — удивленно посмотрела на него Слеза. — Ящик коньяку, ящик продуктов, ящик патронов. Ты хочешь рыть лопатой?

— Ну не х… же! — Присутствие Слезы начало раздражать Антона.

— Когда нет времени, могилы роются вот так! — Слеза вытащила из-за пояса гранату, размахнулась, бросила.

Обхватив головы руками, они упали на землю.

— Чем плоха могила? — придирчиво осмотрела воронку Слеза.

— Она просила глубокую могилу.

— Тогда истрать еще одну гранату, — пожала плечами Слеза, — хотя лично меня, будь я на ее месте, устроила бы и такая.

Антон вспомнил, что душа покойника присутствует при собственных похоронах. Стало быть, его обман уже сделался очевидным Золе. Но он утешил себя тем, что там — наверху, в чистом небе — уже другая Зола.

Она простит.

— Ты не поверишь, — сказал Антон Слезе, — но она читала «Дон Кихота».

— Ты не поверишь, — пожала плечами Слеза, — но я тоже читала.

— Чем там все кончилось?

— Чем кончилось? — удивилась Слеза. — Не помню. Наверное, чем-то кончилось. Впрочем, — добавила после паузы, — могу предположить, чем именно.

— Чем?

— Дон Кихот умер, — посмотрела на него Слеза. — Это так просто.

После второй гранаты воронку не стыдно было использовать и под братскую могилу. Антон стоял с Золой на руках на осыпающемся краю, но что-то мешало ему опустить ее на дно воронки, засыпать землей. «Что-то» могло быть одним-единственным — волею Золы. Антон ощутил тяжесть, тьму, удушье, непонятное птичье биение — чего: взгляда, мысли? — в спрессованном, просверленном корнями и червями суглинке. Зола не хотела под землю. Вернее, хотела, но — отдельно от земли.

— У нас есть длинный ящик из-под пулеметной ленты, — угадала Слеза. — Принести?

Длинный железный ящик пришелся впору бедной подруге Антона. Он положил ее на дно, на промасленную бумагу, закрыл крышку. Защелкивать боковые замки не стал, как бы оставляя новый подземный дом Золы открытым. Теперь она была в земле отдельно от земли.

Слеза помогла ему засыпать воронку землей. Постепенно они засыпали всю, и поверхность земли снова сделалась ровной. Только темное влажное, как кровоподтек, пятно свидетельствовало о чем-то. Но оно быстро высыхало, сливалось с окружающей землей, как и должно сливаться все схожее: земля с землей, вода с водой, человек с человеком.

Content

Юрий Козлов
Ночная охота

Часть первая ИНВАЛИДНЫЙ РАЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая МИНИСТР КУЛЬТУРЫ

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54