Александр Чернобровкин

Морской лорд

Второй роман из цикла «Вечный капитан»

Том 1

1

Холод сковывает не только тело, но и мозги. Я привык думать в любой ситуации, даже тогда, когда и не следовало бы. А сейчас не получается. Любая попытка подумать обрывается жестяным словом «холодно». Я, обхватив обломок утлегаря, как любимую женщину, дрейфую вместе с ним среди высоких волн. Они плавно, заботливо понимают и опускают меня, поднимают и опускают. От их убаюкивания хочется заснуть. Я гоню сон, пытаясь подумать о чем-нибудь теплом. Попытка сразу пресекается словом «холодно». Как ни странно, холод я чувствую только ушами, носом, щеками, губами. Последние свело так, что не смог бы позвать на помощь. Остальные части головы не мерзнут. Может, потому, что привык зимой ходить без головного убора. И тело не мерзнет. Даже та часть его, которая над водой. Я пытаюсь делать так, чтобы как можно большая часть тела была над водой. В воде кажется теплее, но на самом деле она интенсивнее высасывает тепло. Статистика кораблекрушений показывает, что чаще выживают те, кто менее погружен в воду. И кто борется до конца. Я еще борюсь, даже не смотря на то, что не могу думать.

Сперва я решил, что мне показалось. Но нет, это был берег. Низкий и серый, он был похож на нижнюю кромку темных туч, которые уплывали вдаль. А он приближался. Сравнительно быстро. Значит, меня несло приливное течение. Надо успеть добраться до берега до окончания прилива, иначе меня понесет в обратную сторону. Я погрузился в воду, разогнув ноги. До этого был в позе эмбриона, чтобы сохранять тепло. Ноги мои не достали до дна. Придется подождать, когда течение снесет меня ближе к берегу. Если этого не случится до высшей точки прилива, тогда разденусь и поплыву. Пока раздеваться не хотелось.

Я опять опустил ноги вниз, дна не достал. Хотел сжаться в комок, а потом решил помочь течению. Любая работа, конечно, повышает расход тепла, но берег казался таким близким. И я забултыхал ногами, а когда они размялись, стали послушнее, начал отталкиваться ими, как при плавании брасом. Устав, опускал их, меряя глубину. Отдохнув, вновь помогал течению. Опустив ноги в очередной раз, коснулся ими мягкого илистого грунта. И сразу одернул, испугавшись непонятно чего. Коснулся во второй раз. Мои сапоги по косточки погрузились в ил. Не отпуская обломок утлегаря, я побрел к берегу. Приливное течение подталкивало меня. То ли из-за вязкого дна, то ли из-за усталости, но я еле передвигал ноги. И утлегарь боялся отпустить. Добрел с ним до глубины, на которой, даже стоя на четвереньках, я мог держать голову над водой. В таком положении и выбрался на сушу. Сил хватило на то, чтобы преодолеть еще метров десять. Там я упал ниц на холодную и сырую землю. От нее пахло водорослями и еще каким-то странным запахом, который казался знакомым, но я никак не мог вспомнить, где сталкивался с ним раньше. И тут меня начало колотить. Даже губы, которыми я всего несколько минут назад не мог пошевелить, теперь тряслись, как у параноика. Надо вставать и идти, искать людей, их жилье, где можно будет согреться. Только вот силенок не хватало.

Человеческий голос я сперва принял за галлюцинацию. Открыв глаза, повернул голову влево, откуда он послышался. И увидел маленькие ступни, испачканные илом. Над ними, чуть выше сустава, заканчивался подол рубахи из грубого холста, не новой и не свежей. Сантиметров на пять ниже коленей заканчивался подол какой-то верхней одежды из шерсти. Что там выше – не видел, не мог повернуть голову. Но это явно девушка или молодая женщина.

Она опять что-то сказала и подошла ближе. Язык незнакомый, хотя отдельные слова напоминали латынь. Хотел ответить, но губы тряслись так, что слова застряли. Собрав все силы, я перевернулся на правый бок. Передо мной стояла девушка лет шестнадцати-семнадцати. Среднего роста и сложения. Густые темно-каштановые волосы заплетены в две длинные и толстые косы, перекинутые на грудь. Глаза голубые. Мордашка красивая и, я бы даже сказал, интеллигентная, если бы не бедная одежда и корзина, прижатая левой рукой к боку.

– Помоги встать, – на латыни попросил девушку дрожащим голосом, протянув к ней руку.

Поняла она мои слова или догадалась по жесту, но поставила корзину на землю, схватила мою руку двумя своими и потянула на себя. Я сел, продолжая дрожать. На колени встал сам, но во весь рост – с помощью девушки. И, если бы она не поддержала меня, упал бы. Я обхватил ее за плечи и сказал:

– Помоги, и я тебе щедро заплачу, – и, чтобы было понятнее, добавил: – Золото. Солид. Номисма.

Она кивнула головой и, обернувшись, что-то крикнула. Метрах в ста от нас стояла с такой же корзиной девушка на год-два моложе и похожая на мою помощницу. Наверное, сестра. Мы со старшей пошли сначала вдоль берега моря. Младшая забрала корзину сестры, вставила одну в другую и последовала за нами. Впереди, в зоне прибывающего прилива, покачивались на волнах две лодки, четырехвесельные, с бортами, обшитыми внахлест. Каждая из лодок была привязана между двумя вбитыми в дно столбами. Таких пар столбов было еще с десятка полтора. Наверное, остальные лодки пока не вернулись с лова. На берегу, вне зоны прилива, лежал перевернутый вверх килем баркас длинной метров десять и шириной метра три. Корпус, тоже собранный внахлест, рассохся. Корма острая, руля нет. Возле баркаса мы повернули и пошли вверх по пологому склону.

Примерно в полукилометре от берега находилась деревня, обнесенная валом высотой метров пять с частоколом поверху. Вал порос молодой зеленой травой, а бревна частокола были темно-серого цвета. В валу был разрыв шириной метра три, к который вел к открытым воротам. Над воротами располагалась деревянная надстройка. С натяжкой ее можно было бы назвать башней. Там под навесом стоял парень лет пятнадцати с длинным луком, похожим на гуннский. Он что-то крикнул кому-то в деревне.

Когда мы с девушкой вошли на территорию деревни, у ворот нас встретили трое взрослых мужчин, двое с составными луками, которые были длиннее их роста, а один с копьем, которое держал двумя руками, потому что на правой отсутствовали указательный и средний пальцы. Все трое ростом не больше метр шестьдесят пять сантиметров, в простой одежде – рубаха, порты длиной чуть ниже колена, накидка, закрепленная на левом плече, и невысокий колпак, скорее всего, из войлока. Лица с короткими бородами и усами. У одного из лучников, лет тридцати пяти, рослого и светловолосого, на поясе висел короткий меч в деревянных ножнах. Второму было явно под семьдесят, седой и хромой на правую ногу: перелом ниже колена сросся неправильно. Он что-то спросил мою помощницу. Как догадываюсь, кто я такой и откуда взялся? Язык похож на валлийский.

Девушка заговорила быстро и настойчиво. Было заметно, что она боится, что с ней не согласятся. Я хотел и им сказать, что заплачу, но подумал, что ради денег меня и грохнут сразу. Если смогут. На ремне у меня висел кинжал. Он стал настолько привычен, что я никогда не отцеплял кинжал от ремня. Много с ним не повоюешь, однако отучу кого-нибудь из этих нападать на человека в беде. Если, конечно, смогу вытянуть кинжал из ножен трясущимися руками. Видимо, моя тряска и слова девушки произвела впечатление на мужчин, потому что они опустили оружие.

Хромой спросил меня:

– Норманн?

Я помотал отрицательно головой.

– Сакс? – спросил он.

– Рус, – ответил я.

Мужчины переглянулись.

– Византия, ромей, – сказал я.

Надеюсь, римляне здесь набедокурили не так сильно, что обиды не забылись за век с лишним, как они убрались из этих мест.

Видимо, к римлянам здесь относились неплохо, потому что мужчины обменялись несколькими фразами, в которых повторялись слова «Византия» и «ромей», после чего разрешили нам с девушкой идти дальше. Караульному приказали закрыть ворота, чем он сразу и занялся. Видимо, уже вечер. Пасмурное небо делало все вокруг таким серым, что трудно определить, какая сейчас часть суток.

Деревня была неправильной круглой формы. Домов тридцать, расположенных двумя кольцами. Каждый был П-образной формы, причем боковые стороны раза в два короче средней. Все постройки из дерева, щели замазаны глиной, крыши соломенные. Ни ворот, ни заборов. Деревню делила на две равные части главная улица, которая вела к противоположным воротам, точно таким же. Пока мы шли по улице, из каждого дома выходили люди и молча смотрели на нас. Женщины и дети. Мужчин больше ни одного не видел, только подростки, причем самые старшие такого же возраста, как караульный. В центре деревни была площадь, а на ней колодец с «журавлем» – подъемным устройство в виде длинной жерди с противовесом из камней. Мы пересекли площадь, зашли во двор, который, как мне показалось, был пошире остальных. Там нас встретила женщина лет сорока с небольшим. Когда-то она была красива. Въевшиеся в ее лицо суровость и ожидание от жизни только подлян, делали женщину похожей на русских деревенских баб. Чуть позади нее стояла девочка лет четырнадцати, наверное, младшая дочка. Женщина, ничего не сказав, зашла в дом. За ней – мы с моей помощницей. Следом вошли средняя и младшая дочери. Корзины остались на улице.

Дом оказался просторнее, чем выглядел снаружи. В середине, ближе к противоположной от двери стене был сложен из камней очаг высотой с метр, в котором горели дрова. Трубы не было, дым выходил через дыру в крыше, направленную не вверх, а вбок, чтобы дождь по попадал в дом. Поэтому большая часть дыма оставалась внутри. Я даже закашлялся. Пол глиняный, утрамбованный. Слева и справа от очага на стене полки, на которых посуда, глиняная и деревянная, простой работы и мало. Небольшой стол на козлах, видимо, разборной. Возле него две лавки. Рядом с очагом – три низенькие скамеечки. На таких же я сидел в детстве, когда приходил в гости к деду по матери. По обе стороны от очага у стены – две лежанки с соломой вместо матрацев, накрытой коротко остриженными овчинами. Свет проникал только через небольшое прямоугольное отверстие справа от двери, да еще пламя очага подсвечивало, поэтому в доме был полумрак. Я вдруг вспомнил, что видел похожие жилища у тавров. Может, они дальние родственники валлийцев?

Женщина что-то сказала мне и жестом показала, чтобы разделся. Трясущимися руками я еле справился с застежками. Снял все, кроме шелковых длинных трусов или, поскольку в шестом веке не насилии нижнего белья, штанов. Потом снял и их. Оставил при себе только ремень с кинжалом и тубус с картой. Как ни странно, она не намокла. В отличие от десяти золотых солидов, которые именно на такой случай лежали в потайном кармане внутри ремня, но им это не страшно. Доставать их не стал: незачем вводить людей во искушение. Женщина показала мне, чтобы ложился на лежанку, ближнюю к очагу. Я лег на овчину, постеленную поверх соломы. Подушка была перьевая и очень длинная, я бы сказал, трехместная. Меня укрыли старым шерстяным одеялом, от которого пахло дымом, сверху – какой-то тряпкой и двумя другими овчинами, которые еще не растеряли мощный запах животного. Весь этот ворох затрясся вместе со мной.

Женщина, как догадался, спросила, не хочу ли есть?

Я отрицательно помотал головой и произнес:

– Аква (лат: вода).

Она налила в деревянную чашку что-то из стоявшего на краю очага горшка, дала мне. Я взял чашку двумя руками, но она так тряслась в моих руках, что стучала по губам и зубам. Женщина забрала чашку и стала поить меня. Напиток был горячий и горьковатый. Я чувствовал, как после каждого глотка внутри меня прокатывался огненный комок, который взрывался в желудке и быстро охлаждался. Допив, кивком поблагодарил женщину. Она кивнула в ответ и отошла к очагу. Что там делала – не знаю, потому что накрылся с головой, чтобы согреться. Наверное, ужинала с семьей. Мне было не до них и не до еды. Продолжал колотился от холода.

Я было подумал, что поправляют мои одеяла, однако оказалось, что рядом со мной легла старшая дочь. В доме было уже темно: дырку в стене заткнули, а очаг погас, поэтому не столько увидел, сколько почувствовал, что это именно она. Абсолютно голая. Я знал, что лучшее средство от переохлаждения – лечь в постель с представителем противоположного пола. Видимо, знала и девушка. Я обнял ее и прижал к себе. Трястись не перестал, но все равно приятно было чувствовать прикосновения ее упругих грудок, живота, бедер. Я поглаживал девушку по спине. Кожа шелковистая, гладенькая. Мои пальцы еле касались ее, выискивая эрогенные зоны, при поглаживании которых девушка расслаблялась. От нее исходили волны чувственности и наслаждения. Я переместил руку на низ ее живота. Лобок не бритый. Густые волосы были мягкими. Значит, характер добрый. Она покорно раздвинула ноги. Сжала их только тогда, когда слишком сильно надавил на клитор. Я стал действовать нежнее, и она опять раздвинула ноги и принялась легонько царапать мое плечо. Благо в эту эпоху маникюр был не в моде. Девушка задышала чаще и глубже. Я вдруг понял, что больше не трясусь. Мало того – что готов углубить отношения. Совесть моя была спокойна, потому что решил увезти девушку в Византию. Надеюсь, она уживется с Аленой.

Валлийка даже не пыталась изобразить сопротивление. Она хотела этого больше меня, что не вязалось с полным отсутствием сексуального опыта. Вначале тихонько пискнула, потом лежала тихо, наверное, пыталась определиться с эмоциями, а в конце начала входить во вкус, но не успела попасть в рай. Что не помешало ей благодарно прижаться ко мне, нежно целуя в волосатую грудь.

Мне было уже не холодно, а очень даже наоборот. Я освободился из рук девушки, подошел к двери. Она была не заперта. Ветер стих, и на небе появились звезды. Они были не такие яркие, как над Крымом. Я отошел к постройке, которую принял за хлев, и начал расставаться с морской водой, которой нахлебался вволю, и с горьковатым напитком, который так и не согрел меня. Отливал долго. К моей ноге у колена прикоснулось что-то холодное и влажное.

– Что, Гарик? – спросил я собаку, приняв ее за своего питомца.

Потом вспомнил, что Гарик охраняет мой дом в Херсоне, а эта собака меня не знает. Она бесшумно отошла, приняв меня в свою стаю.

Я вернулся в дом и вновь занялся девушкой. Теперь уже старался больше для нее. Результат, судя последовавшим затем ее ласкам, превзошел ожидания девушки. Точнее, теперь уже молодой женщины.

2

Привык в шестом веке просыпаться с восходом солнца, однако на этот раз проспал дольше. В доме я был один. Через открытое «окно» внутрь падал яркий луч света, в котором медленно планировали к полу пылинки. Пахло торфяным дымом, овцами, вареной рыбой и печеным хлебом. Похожий запах был в доме моей бабушки по отцу. Она жила в деревне под Путивлем в деревянном срубе-пятистенке с соломенной стрехой. Только вместо очага у бабушки была русская печь, которую топили дровами и торфом.

Итак, что мы имеем? Меня выкинуло на берег где-то, судя по языку, в Уэльсе. Надо добраться до ближайшего порта и сесть на корабль, который идет на Средиземное море или хотя бы до Корнуолла, а там пересесть. Денег должно хватить. В крайнем случае, продам кинжал. Если попадется византийский купец, тогда все решится намного проще, меня довезут в кредит. Поможет ссылка на известных константинопольских купцов, с которыми я имел дело. Старшую дочь хозяйки дома заберу с собой. Чтобы жена Алена не скучала.

Легкая на помине, старшая дочь тихо зашла в дом. Одета в новую чистую рубаху. Заметив, что я не сплю, заулыбалась и подошла ко мне.

– Доброе утро! – поприветствовала она по-валлийски.

– Доброе утро! – повторил я.

Наверное, произнес с жутким акцентом, потому что она хихикнула. Я взял ее за руку и потянул к постели. Старшая дочь кивнула головой, высвободила руку и быстро стянула через голову рубаху. Ноги длинные, стройные, таз пока не слишком широкий, живот упругий, ни грамма жира, внизу треугольник густых курчавых волос, груди среднего размера, немного в стороны. Женщина ни капли не стеснялась своей наготы. Действительно, в человеческом теле нет ничего вульгарного; вульгарными бывают только наши мысли о нем. Аккуратно сложив рубаху на скамеечку, на которой лежали мои шелковые рубашка и трусы, она легла рядом со мной. На поцелуй отозвалась страстно. Стонала тихо, сквозь зубы. Наверное, здесь не принято проявлять эмоции открыто. Впрочем, у многих англичанок даже в продвинутом двадцать первом веке проблемы с вагинальным оргазмом. Кровь разжижена дождями. Вот и порицают тех, кому больше повезло. Потом валлийка легла на бок рядом со мной и начала тихо посмеиваться. Я пощекотал ее, чтобы более бурно выплескивала эмоции. Она засмеялась громко, счастливо. Разрядившись, затихла в том блаженном оцепенении, когда время и пространство соединяются и растворяются друг в друге.

Я взял ее указательный палец, уткнул его в свою грудь и представился:

– Александр.

Затем прикоснулся этим пальцем к ее груди.

– Фион, – ответила девушка.

– Рус, – ткнув в себя пальцем, сообщил свою национальность.

– Кимр, – сказала Фион.

Интересно, не родственники ли валлийцы киммерийцам, когда-то населявшим Крым? Зато англичан родственниками не считают. Даже в двадцать первом веке жители Уэльса всячески подчеркивали, что они не англичане, а кельты. (Чтобы не путаться, далее буду называть их валлийцами). Мне попадались в Кардифе двуязычные указатели, многие жители говорили на двух языках – в общем, упорно не хотели растворяться в англосаксах.

– Хочу есть, – сказал я на латыни.

Я в двадцать первом веке общался с валлийцами, но тогда знал латынь только в виде крылатых фраз и не мог заметить, что многие их слова заимствованы из нее. Вчера, трясясь под овчинами, слышал разговор матери с дочерьми и с удивлением заметил, что понимаю некоторые слова и, следовательно, смысл фраз. Кстати, мать упрекала дочек, что привели меня. Мол, самим нечего есть.

Фион поняла меня. Сразу выпрыгнула из постели, натянула рубаху и начала суетиться у очага.

Я надел шелковую рубашку и штаны, вышел во двор. День был солнечный и теплый. Такие в Британии редкость. Во дворе никого не было. Так и не обнаружив уборную, справил нужду на кучу овечьих катышек, которая была возле открытой двери хлева. Одинокий петух, рывшийся в ней, отбежал и обиженно прокукарекал. Никто на его зов не явился. В большом хлеву было пусто. Ночью слышал блеянье овец внутри, значит, отправили пастись. Посреди двора в тени на досках были расстелены для просушки мои шерстяные рубаха, штаны и кафтан, а рядом стояли сапоги. Возле кафтана лежала собака с длинным и лохматым, как у длинношерстной таксы, телом, но чуть крупнее, лапы малость длиннее и голова шире и напоминающая колли. Если бы встретил такую в двадцать первом веке, решил бы, что это уродливая помесь таксы и колли. Ближе к выходу из двора, перевернутая вверх дном, лежала лодка. Вчера не заметил ее, не до того было. Скорее всего, четырехвесельная, на трех рыбаков: к месту лова двое гребут, а третий рулит, а потом один работает на веслах, пока другие ставят или трусят сеть. Лодка навела меня на мысль, что в шестом веке путешествовать по морю безопаснее, чем по суше, даже с учетом штормов.

Возле входа в дом на деревянном штыре висел на веревке щербатый глиняный кувшин. Судя по подсохшей луже под ним, кувшин служил умывальником. Из дома вышла Фион с куском холста, наверное, полотенцем. Я скорее по привычке провел рукой по отросшей щетине – не брился с начала шторма, но Фион понимающе кивнула головой и опять зашла в дом, позабыв оставить мне полотенце. Вернулась она с бронзовым зеркальцем, опасной бритвой и кожаным ремнем для правки. Мыло, конечно, им не по карману. Бритва была узким и тонким кусочком стали на костяной рукоятке. Пока правил ее, водя по натянутому кожаному ремню, полюбовался собой в бронзовом зеркальце. Оно было овальной формы с короткой рукояткой. Изображение давало, конечно, то ещё, но это не помешало разглядеть, что выгляжу намного моложе своих лет. Попав в шестой век, я помолодел лет на десять, прожил в Крыму примерно столько же, вернувшись к своему полтиннику с хвостом, а теперь вдруг выглядел лет на тридцать. И лысина восстановила естественный покров. Я ее не стеснялся. Убедился, что женщины ценят меня за другие качества. Но сильно полысел я после сорока. Следовательно…

– Какой сейчас год? – спросил Фион.

Она пожала плечами. Я уже привык к такому безалаберному отношению к времени у людей шестого века. Для них единицами измерения времени были день и ночь и лето и зима. Ну, еще священники говорили им, когда какой праздник. Здесь ни церкви, ни священников не заметил.

Я соскреб щетину, проклиная привычку бриться. В нескольких местах порезался. Из таких порезов кровь хлещет ручьем, как из серьезной раны. Кожа сразу воспалилась. Такое впечатление, что ее содрали. Фион слила мне из кувшина, потому что умываться одной рукой, а второй наклонять его я не умел.

В доме на столе стояла глиняная глубокая тарелка, в которой лежали два куска вареной рыбы, если не ошибаюсь, трески, и пятнистая лепешка. Такое впечатление, что в муку добавили глину и водоросли. В чашку была налита пахта или, как называли в русской деревне, обрат – жидкость, оставшаяся после сепарации молока. Треска вкусна только в первый день после вылова. Пролежит больше суток – трава травой. Эта была приготовлена с какой-то приправой, отчего имела приятный привкус. По вкусу лепешки определил, что была испечена из смеси, большую часть которой составлял овсяная мука грубого помола. Когда лечил язву желудка, по совету врачей каждой утро начинал с овсяной каши. Вначале ел овсянку по принуждению, потом привык. Даже приказывал Вале подавать ее на стол со словами «Овсянка, сэр!». Эта фраза возвращала меня в киношное будущее. Или прошлое? Я ведь до сих пор иногда, не полностью проснувшись, шарю рукой в поисках пульта от телевизора. Правда, во сне телевизор не смотрел ни разу. А было бы интересно!

Увидев, с какой стремительностью я слопал всё, Фион помрачнела. Поняла, что я не наелся, но, видимо, предложить больше нечего. Я поблагодарил ее, надел ремень, предварительно достав из него один солид. Положил его на ладонь Фион. Девушка смотрела на монету сперва с благоговением, затем с тем отчаянным безрассудством, которое появляется у женщин при входе в магазин дорогой модной одежды. Мне показалось, что она держит золотую монету первый раз в жизни. А возможно, и видит.

– Купи хорошей еды, – сказал я, возвращая Фион на землю, и еще жестами показал, потому что она продолжала в мечтах тратить деньги на что-то более важное, чем пища.

– Да, – молвила она и зажала монету в руке.

Я вышел во двор. Сапоги были сырыми, пришлось гулять босиком. Я прошелся по деревне, говоря всем «Доброе утро!». У деревенских мои слова вызывали улыбку, но все отвечали мне с приязнью. Это были женщины, причем много молодых и, судя по их ожидающим взглядам, одиноких, и дети от четырех-пяти лет и до пятнадцати. Мужчин старше пятнадцати лет и детей моложе четырех не видел. Может быть, мужчины где-нибудь на промысле или на войне, что тоже вид промысла, только более опасный. Зато отсутствие детей моложе четырех лет вызвало у меня подозрение, что деревня года три-четыре назад попала под зачистку.

Из одного двора, расположенного на внешнем круге, доносился звон молотка по железу. Я пошел на этот звук. Не знаю, можно ли здесь заходить во двор без приглашения хозяина, но кузница все-таки общественное место. Она была небольшая, пахла дымом и окалиной. Горн с мехами, возле которого свалена куча древесного угля, наковальня, бочка с водой для закалки, стол из толстых досок, на котором лежали инструменты – большие клещи, два зубила, два напильника, три пробойника, маленький молоточек и кувалда – и возле которого стояли две колоды вместо стульев. В горне горели угли, уже покрывшиеся темно-серым налетом. Седой хромой старик, встречавший меня вчера на входе в деревню, молотком среднего размера ковал заготовку для ножа, которую держал клещами.

Я поздоровался. Он кивнул в ответ, но работу не прекратил. Тогда я присел на колоду, стал ждать. Старик, казалось, не замечал меня. Спешить мне было некуда, поэтому спокойно наблюдал за ним. Говорят, что можно бесконечно долго смотреть на текущую воду, горящий огонь и работающего человека. А уж если два эти пункта соединяются…

Кузнец закончил ковать, сунул заготовку в горящие угли, немного поработал мехами, раздувая огонь. Только после этого он сел на вторую колоду лицом ко мне.

– Мне нужен порт, куда заходят иноземные корабли, – медленно произнося слова, чтобы легче было меня понять, сказал я.

– Тебе надо в Честер, – сообщил старик, медленно подбирая греческие и латинские слова.

В порту Честер я не бывал, но знал, что есть такой футбольный клуб и сигареты «Честерфилд».

– Далеко отсюда? – поинтересовался я.

– День или полтора, – ответил он. – Смотря, как будешь идти.

– В какую сторону надо идти? – спросил я.

– На юго-восток. На Пятидесятницу там ярмарка будет, обоз туда пойдет из Беркенхеда. Тебе лучше с ними отправиться. На дорогах сейчас неспокойно, бандитов много развелось, – рассказал кузнец.

Пятидесятница – это пятидесятый день после Пасхи. В Византии Пасху отмечали в первое воскресенье после первого новолуния после весеннего равноденствия. Пасха в этом году была ранняя, значит, Пятидесятница будет недели через три.

Я поэтому познакомился со стариком. Звали его Йоро.

– Где ногу сломал? – спросил я.

– Во время осады Иерусалима, – ответил он.

– Иерусалима? – не поверил я. – А когда вы его осаждали?

– Я еще молодым был, – ответил кузнец. – Пошел вызволять Святую Землю от сарацин. Служил рыцарю Максену. Погиб он во время штурма, а я стал калекой, но гроб Господень освободили. – Он перекрестился.

Теперь понятно, откуда он знает греческий язык.

– Помолился я над гробом, попросил у бога долгую жизнь. – Старик тяжело вздохнул. – А надо было другое просить…

– Это был первый Крестовый поход? – уточнил я.

– Не знаю, – ответил он.

– До вас ходили рыцари освобождать Святую Землю? – спросил я.

– Может, и ходили, но освободили ее мы, – гордо ответил старик и закивал головой, вспомнив, наверное, молодость.

Вот так-так! Насколько я помню, Первый Крестовый поход был в конце одиннадцатого века. Значит, сейчас двенадцатый. Что ж, прощай, Алена, прощай налаженная, богатая жизнь! Вот так всегда – только выскочишь на автостраду и разгонишься, как судьба говорит: «Приехали!». Интересно, кто у нас с Аленой родился четвертым? Впрочем, кто бы ни родился, он уже давно мертв. Возвращаться мне туда больше не к кому и незачем. А жаль! Что ж, придется начинать сначала…

– Какое это графство? – спросил я.

– Чешир, – ответил Йоро.

Это название у меня ассоциировалось только с Чеширским котом и чеширским сыром. Причем, второе, по моему глубокому убеждению, тоже вымысел.

– Кто у вас сейчас правит страной? – задал я вопрос.

– В Лондоне – король Стефан, а наш граф (Йоро назвал его эрлом), говорят, перешел на сторону императрицы Матильды и или Мод, как ее называют, – ответил кузнец. – Из-за этого и порядка нигде нет.

– А кто такая императрица Мод и почему она воюет с вашим королем? – продолжил я спрашивать.

– Она – дочка умершего короля Генриха. При его жизни все поклялись, что передадут власть ее сыну, тоже Генриху, которому сейчас лет шесть. Стефан, племянник короля, младший сын его сестры, тоже поклялся. А когда король Генрих умер, Стефан отказался от клятвы и захватил корону. Теперь бог наказывает его и всех нас, – рассказал Йоро.

Ни кто такой Стефан, ни кто такая императрица Мтильда я понятия не имел. Зато сообразил, что воины сейчас в цене. Знать бы, кто из них победит, и присоединится к нему. Но первым делом надо раздобыть оружие, обмундирование и коня. В эпоху рыцарей воин без коня – прислуга. Эта роль не по мне. Что ж, начнем с оружия.

– Сможешь выковать мне лук из стали, только из хорошей, пружинистой, чтобы долго прослужил? – спросил я.

– Лук? – удивился Йоро.

– Да, – ответил я. – И кое-какие части к нему.

– Из дерева тебе лучше сделают. Большой лук, из которого на двести шагов пробьешь любой доспех, – предложил он.

– Я не умею стрелять из такого, а учиться уже поздно, – оказался я. – Мне нужен маленький, но стальной. Сделаешь?

– Могу, – ответил он. – Но сталь стоит дорого.

– Сколько, если золотом? – спросил я.

Он пожал плечами, явно не зная, что ответить.

Я достал их потайного кармана в ремне золотой солид, дал кузнецу:

– Хватит?

Этого было явно мало, но я хотел по его реакции определить, насколько.

Старик повертел монету в руке, заулыбался, вспомнив, наверное, молодость.

– Ромейская номисма! – произнес он восхищенно. – Давай еще одну, и я выкую тебе лук из своего старого меча.

Цены здесь намного ниже, чем были в Византии. Или золото ценится выше. В Британии его, вроде бы, не добывали, по крайней мере, в промышленных масштабах. Я дал ему еще две монеты и расширил задание:

– Лук, две вкладки, гайку с прорезью сверху и отверстием в центре, муфту, спусковой механизм, запорные пластины и винты для их крепления, рычаг и три десятка наконечников для болтов.

– Арбалет будешь делать? – догадался кузнец.

– Да, – ответил я и начертил ему размеры углем на двух досках, которые старик принес со двора.

– Дней за пять сделаю, – пообещал он.

– А деревянное ложе сможешь? – поинтересовался я.

– Могу, – ответил он, – но у Гетена лучше получится. Он хороший мастер по дереву.

– Кто такой Гетен? – спросил я.

– Ты вчера его видел. У которого пальцев не хватает на правой руке, – ответил кузнец.

– Тоже потерял при осаде Иерусалима? – поинтересовался я.

– Тогда его еще на свете не было, – усмехнувшись, ответил старик. – Норманны отрезали, когда нашу деревню захватили. Он болел, в горячке лежал, в сражении не участвовал, поэтому его не убили, только пальцы отрезали, чтобы из лука не мог стрелять.

– Почему они вас захватывали?! – удивился я. – Ты говорил, у вас ведь граф есть.

– Раньше наша деревня, которую мы называем Морской, и соседняя Лесная, принадлежали графу, платили ему оброк деньгами. Наверное, мало, поэтому он отдал нас сначала одному рыцарю, потом другому, потом третьему. Только все они исчезали в наших лесах, – рассказал Йоро.

– А потом пришел четвертый с большим отрядом… – продолжил я.

– Пятый, – уточнил кузнец. – Рыцарь Джошуа.

– Где его замок? – поинтересовался я.

– Не было у него замка, хотя, может, и построил уже. Говорят, король Стефан всем разрешает строить замки, – рассказал Йоро. – Главный манор рыцаря Джошуа на полпути от Честера, справа от римской дороги. К нам он приходит только после сбора урожая с большим отрядом и обдирает до нитки.

– А третий, кто меня встречал, почему жив и здоров? – поинтересовался я.

– Вилли – сакс, – ответил кузнец. – Они с норманнами больше не воюют, покорились. Поэтому его и не тронули.

Следовательно, валлийцы еще не покорились.

– Где живет Гетен? – спросил я.

– Он сейчас в море, сети трусит. Скоро должен вернуться, – ответил Йоро.

3

В дальней от моря надворотной башне нес караул подросток лет пятнадцати. На шее у него висел сигнальный рог. Лук длиной метра полтора, если не больше, был прислонен к ограждению смотровой площадки. Насколько я помню, здесь в римском гарнизоне служили аланы. Они, наверное, и привезли сюда гуннский лук. Потом научили своих детей от браков с валлийками делать такие и стрелять из них. Дети научили своих детей – так и прижился немного измененный, удлиненный гуннский лук у валлийцев, а затем под названием «длинный» распространится по всей Британии.

С этой стороны к деревне примыкали огороды, на которых я узнал невысокие ростки капусту, лука, огурцов. Проросло там еще что-то, но пока моему опознанию не поддалось. Дальше шли поля, треть которых «отдыхала», отведенная под пар, а остальные покрылись зеленой шерсткой каких-то зерновых. Скорее всего, мой любимый овес. Дальше шел лес. Он охватывал деревню с трех сторон. С левой, если смотреть от моря, тоже находились огороды, потом небольшой луг, а за ним до леса тянулось болотце. На лужке две девочки лет десяти пасли гусей, около сотни. Справа после огородов располагалось поле, засеянное, если не ошибся, коноплей. На склоне, спускающемся к морю, находилось пастбище. Тропинка, ведущая к лодкам, разделяла луг на две части. Левая была общипана, только несколько репейников гордо возвышались там и сям. Скот сейчас пасли на правой. Около сотни овец, серых и черных, и четыре серо-песочные с белым коровы. Маловато на такую деревню. Пасли их два мальчика лет двенадцати-тринадцати и пара собак, похожих на ту, что во дворе у Фион. В деревне собаки словно бы не замечали меня, а здесь облаяли, но без особой злости, скорее, сигнализируя мальчикам обо мне. Те стреляли из детских луков по мишеням из соломы, прикрепленным к столбам. Столбов было пять. Они стояли на небольшом удалении ото рва. При промахе стрелы воткнутся в насыпь. На дне рва вода, там квакают лягушки. Так что придется делать петлю – идти к воротам и оттуда по насыпи, чтобы подобрать стрелы. Наверное, так учили не промахиваться.

Обе лодки уже вернулись, стояли привязанные между столбами. Мачт и парусов не было. Значит, ставят сети где-то неподалеку. На берегу две женщины, скорее всего, жены рыбаков, ждали, когда выгрузят улов. Из одной лодки Вилли и его сын лет пятнадцати принесли корзину полную рыбы, крупной трески, шесть или семь штук, поставили у ног женщины лет тридцати с небольшим, взяли у нее пустую корзину. В это время второй его сын, как две капли воды похожий на первого, занимался веслами. Из другой лодки Гетен перенес на берег мелкую сеть, а его сын лет четырнадцати – корзину, в которой лежало десятка два селедок. Селедка весит грамм триста-четыреста, а треска – килограмма три-четыре, попадается и до десяти. Вилли с сыном наполняют треской вторую корзину. Жена Гетена понесла с сыном корзину с уловом, а он сам остался на берегу, дожидаясь Вилли. Два весла поставил лопастями на землю, мокрую и вязкую, еще недавно покрытую морем, которое отступало из-за отлива.

Поздоровавшись, я сразу перешел к делу, используя валлийские слова, подсказанные Йоро:

– Мне нужно ложе для арбалета. Сделаешь?

– Сделаю, – сразу согласился Гетен.

– Я заплачу тебе рыбой, – показав на треску в корзине Вилли и десять пальцев, добавил: – Десять рыбин. Согласен?

– А где ты возьмешь ее? – насмешливо спросил Гетен.

– В море, – ответил я с улыбкой. – Или куплю у Вилли.

Гетен не поверил, что я смогу поймать треску в море. А зря. Одно время я работал на линии Архангельск-Калининград, возил лес на целлюлозно-бумажные комбинаты. Маршрут пролегал по Белому морю до Беломорска, дальше по внутренним водным путям до Ленинграда (позже Санкт-Петербург), а потом по Балтийскому морю. Из Питера выходили рано утром и примерно через сутки оказывались возле острова Сааремаа. Там ложились в дрейф над песчаной банкой и начинали ловить треску. Орудием лова был десятисантиметровый отрезок оцинкованной трубки диаметром пара сантиметров. Такие трубки раньше были на спинках кроватей. Ее заливали свинцом, чтобы стала тяжелее, быстрее погружалась, к нижнему концу крепили большущий крючок-тройник, а к верхнему – толстую леску. Когда я первый раз увидел эту «блесну», не поверил, что на нее хоть что-то поймается, кроме утонувшего башмака. Я жестоко ошибался. Опускаешь эту штукенцию на дно, потом дергаешь вверх два-три раза – и вытаскиваешь поймавшуюся треску. У этой рыбы голова занимает треть ее, а пасть такая широкая, что кулак пролезает свободно. За пару часов человек семь рыбаков натаскивали трески столько, что вся кормовая палуба была покрыта ее. После рыбалки указательный палец на правой руке, по которому скользила леска во время лова, долго зудел. Если в экипаже были питерцы, они забирали печень и консервировали ее в стеклянных банках, а карелы и вепсы солили выпотрошенную треску в бочках и на обратном пути отвозили домой. Первый день весь экипаж ел треску в неограниченном количестве. На второй она становилась невкусной.

Мы ударили с Гетеном по рукам в прямом и переносном смысле слова, и я начертил прутиком в двух проекциях в масштабе один к одному, что мне надо.

– Для арбалета? – просил по-валлийски Вилли.

– Да, – ответил я на английском.

Вилли меня понял, спросил удивленно:

– Откуда ты знаешь наш язык?

– Купец-сакс научил, – ответил я.

– А зачем тебе арбалет? – спросил Вилли.

– Охотиться буду, – нашелся я.

– Если поймают в лесу во время охоты, выколют глаза, – предупредил сакс.

Теперь понятно, почему валлийцы недолюбливают англосаксов.

– А кто поймает? – насмешливо спросил я.

Гетену мой ответ понравился.

– Дня за три сделаю, – сказал он, сняв прутиками разной длины размеры с моего чертежа на земле.

– Мне еще потребуются древки для болтов, три десятка, – сказал я и нарисовал, какой они должны быть длины, как утолщаться к хвосту, какой должен быть хвостовик под гайку.

– Еще дня два работы, – подумав, сказал Гетен.

– И еще пять рыб, – предложил я.

Мы опять ударили по рукам, и я пошел в кузницу.

Йоро работал мехами, раздувая пламя в горне. Там среди кусков древесного угля нагревался клинок от меча длиной около метра и шириной сантиметров десять.

– Не жалко? – поинтересовался я.

– Мне он больше не нужен: ни сыновей, ни внуков не осталось, – ответил Йоро. – Здесь его никто не купит, а в город отвезти некому.

– Ты не сделаешь мне прямо сейчас два крючка-тройника? – спросил я. – За каждый получишь по две трески.

– Сделаю, – усмехнувшись, согласился кузнец.

Мне кажется, я становлюсь для него забавным развлечением. В его монотонной жизни появилось разнообразие, причем доходное. Я нарисовал, что мне нужно. Размер уменьшил, чтобы железо сэкономить. Он взял кусок уже готовой проволоки и примерно за час сделал то, что я заказал. Пока Йоро работал, я раздувал меха, чтобы сталь не остыла. С перерывами. Кузнец бросал взгляд на металл в горне и говорил, чтобы я остановился. Через несколько минут предлагал возобновить. Закалив крючки, он спросил:

– Отпускать будем?

Изделие надо еще раз нагреть и дать ему медленно остыть, чтобы снять внутреннее напряжение.

– Конечно, – ответил я. – Завтра зайду и заберу.

Вернувшись домой (быстро я обжился!), застал Фион во дворе. Она рубила на дубовой колоде хворост, большая охапка которого лежала возле сарая. Как понимаю, хворост принесли из леса ее мать и сестры, поэтому их и не было дома. Увидев меня, Фион сразу вытерла пот со лба и поправила волосы. Я забрал у нее топор. Был он маловат, наверное, сделан для женщин, но рубил хорошо. Впрочем, на сухие нетолстые ветки чего-то супер хорошего и не надо. Я заканчивал работу, когда из дома вышла теща и что-то сказала своей старшей дочери. Если не ошибаюсь, позвала обедать. Что и подтвердила Фион жестами. Я попросил ее несколько раз произнести фразу «Иди кушать». Эту фразу в любом языке надо вызубривать в первую очередь. И еще слово «дай».

На столе стояла глубокая миска с чем-то напоминающим гуляш, только вместо мяса была рыба. Подозреваю, что треска. Рядом лежала большая лепешка, еще теплая, и стояла чашка с простоквашей. Ни ложки, ни вилки не было. Пришлось вместо ложки использовать куски лепешки. Женщин за стол не приглашал. Не поймут: им по уставу пока не положено есть вместе с мужчинами. Любезность им можно оказать, только поев быстро, пока они слюной не захлебнулись.

После обеда я первым делом изготовил деревянную ложку. Получилась она у меня не ахти, но в любом случае будет лучше кусков лепешки. Потом занялся шлюпкой. Она рассохлась. Надо законопатить и просмолить. И потребуются две жерди на мачту и гик, материя на парус и метра четыре прочной веревки.

Из дома вышла сытая и улыбающаяся Фион. Я показал ей, что мне нужны смола, пенька и киянка – деревянный молоток. Она закивала головой: мол, всё это есть. Вскоре вынесла из сарая большой пук серо-коричневой кудели, большой глиняный щербатый горшок со смолой, киянку и деревянное долото. Видимо, в сарае она потеряла улыбку и хорошее настроение, потому что смотрела на меня испуганно. Я кивком головы спросил: в чем дело? Фион сразу потупилась и, ничего не сказав, убежала в дом. Испугалась, что утону? Наверное, буду не первым, кого в их семье постигла такая участь.

Часа два или больше я конопатил щели. Последний раз занимался этим в мореходке. Был у нас блатной наряд – дежурство на лодочной станции. Вдвоем уходили туда на сутки, взяв сухой паек. Обычно прихватывали с камбуза еще килограмм пять картошки и покупали в магазине пару пузырей портвейна «Приморский» – по курсантской классификации «ПП (Пэ-Пэ)» или «Пал Палыч». Приходили на лодочную станцию вечером, принимали ее на ночь у боцмана и, когда он уходил, закрывали ворота за висячий замок. В спокойно обстановке, вдалеке от проверяющих, жарили картошку и уплетали ее под дешевое вино, перемежая процесс разговорами за жизнь. Утром боцман будил нас и поручал какую-нибудь работу. Один раз мне пришлось конопатить шестнадцативесельный ял. От форштевня и до конца наряда.

Закончив конопатить, пошел искупаться в море. Я не морж, но люблю окунуться в холодную воду. Самый приятный момент – когда выходишь из нее. Может, благодаря закаливанию, а не только Фион, не загнулся от переохлаждения. Хотя ученее утверждают, что стойкость к переохлаждению – качество очень индивидуальное. Закаленный человек при нулевой температуре воды умирает через несколько минут, а незакаленный немецкий летчик, сбитый над Баренцевым морем, пробултыхался в такой полтора часа и остался жив. Кстати, морская вода, благодаря своей солености, замерзает при температурах ниже нуля градусов.

На стрельбище пятеро подростков пятнадцати лет практиковались в стрельбе из луков, еще пятеро ждали своей очереди, а четверо, разбившись на две пары, бились на деревянных мечах. Довольно неумело. Зато лучники работали отлично, стреляли быстро и метко. За минуту каждая мишень превратилась в дикобраза. Стрелы торчали рядышком одна возле другой. Пока первая пятерка выдергивала свои стрелы из мишени, вторая вышла на исходную, приготовилась к стрельбе. Ближний ко мне лучник, подмигнув своим товарищам, предложил мне жестом пострелять из его лука. Я, улыбнувшись, показал жестами, что не умею. Зато готов сразиться на мечах. Я попросил у самого слабого на вид паренька его деревянный меч, а остальным троим предложил сразиться со мной.

– Трое на одного? – уточнили они.

– Да, – подтвердил я.

Они заулыбались, предвкушая победу, и разошлись, чтобы атаковать меня с разных сторон. Весело загомонили и их товарищи, ожидая забавное зрелище. Я стоял на месте, держал меч параллельно земле на уровне живота. Начал движение вперед только в тот момент, когда эти трое по команде одного из них бросились на меня. Двумя быстрыми движениями выбил оружие из рук тех, кто оказался передо мной, а потом развернулся, отбил удар заднего и приставил острие своего меча к его груди. Пацаны сразу замолчали. Как догадываюсь, их поразило не то, что я справился с тремя, а легкость, быстрота, с которой проделал это. Я отдал меч хозяину и пошел к морю. Говорить они начали, когда я успел удалиться метров на тридцать. Мы всегда недооцениваем то, в чем сильны, и переоцениваем то, в чем слабы.

4

На следующее утро я велел Фион разогреть смолу, а сам пошел с топором в лес. Мне нужны были на мачту и гик два еловых ствола: один сантиметров пять-семь в диаметре и высотой метра два, а второй потоньше и покороче. Как ни странно, труднее оказалось найти короткий. Лес был смешанный и густой, даже более дикий, чем возле моей деревни в России. Пройдет несколько веков – и англичане сделают свою страну более цивилизованной. И не возрадуются. На опушке видел землянику. Через недели две-три она должна созреть.

До обеда смолил лодку. Фион вертелась рядом и учила меня валлийскому языку. Я уже запомнил несколько основных глаголов и слов, но пока скорее догадывался, что мне говорят, чем понимал. Ничего, через месяц-два в голове у меня раздастся щелчок, который ученые называют пересечением языкового барьера, и я начну понимать.

На обед опять был гуляш из рыбы и каких-то овощей, то ли свеклы, то ли репы, то ли того и другого и еще чего-то. По моей просьбе Фион приобрела мед. Днем во двор приходили соседки и отдавали ей что-то в корзинках и кувшинах. Денег она им не платила. Наверное, будут ждать, когда разменяет золотой. Сомневаюсь, что у кого-то из деревенских есть сдача с него. Вряд ли и у всей деревни наберется. Нищета тут, конечно, жуткая. При этом не бездельники и не пьяницы. Значит, являются неэффективными собственниками, не имеют желания или возможности защитить своё.

Я так соскучился по сладкому, что начал зачерпывать мед ложкой из кувшинчика, в котором его принесли. Проглотил ложек пять, когда заметил взгляд младшей дочки. Мать и старшие занимались делами, чтобы не провожать взглядами мою ложку, а этой дела не нашлось. Я жестом подозвал ее к столу и угостил полной ложкой меда. Девочка сильно смутилась, даже покраснела, но устоять не смогла. Кстати, звали ее Эйра, среднюю сестру – Краген, а мать – Дона.

– Доедайте мед, – сказал я, вставая из-за стола, – я больше не буду.

После обеда еще пару часов побился над лодкой, а потом пошел к кузнецу за крючками. Йоро ковал мне лук. На этот раз ждать не пришлось. Кузнец отдал мне крючки и, увидев, что я не спешу уходить, сунул заготовку в горн, качнул меха пару раз и встал передо мной, сидящим. Мне было неудобно так разговаривать, поэтому показал ему, чтобы сел. Йоро устроился на второй колоде и спросил:

– Ты купец или воин?

– Воин, – ответил я и, играя роль руса, добавил: – Боярин. По вашему – лорд.

– Лорд? – переспросил кузнец.

– Да, – подтвердил я.

Насколько я знаю, лордами в Средние века называли держателей земель непосредственно от короля, в отличие от рыцарей, которые получали лен от королевских вассалов. Следовательно, лорды бывали разные, богатые и не очень. Всё равно никто не сможет проверить, а по одежде и наличию золота я легко тяну на лорда.

Теперь стало понятно изменение отношения ко мне со стороны деревенских, подмеченное мною сегодня утром. Я сразу почувствовал дистанцию. Причем они не отдалялись от меня, а боялись оскорбить панибратством. Даже Фион начала посматривать на меня как на что-то, что ей явно не по карману. В Великобритании и в двадцать первом веке общество очень четко разделено на классы, причем не законами, а внутренним, впитанным с молоком матери и необсуждаемым осознанием своего места. Сейчас, в двенадцатом, как я предполагаю, веке деление это еще более строгое. Ученые, проведя опыты с обезьянами, доказали, что сообщества приматов делятся на работяг, попрошаек и грабителей. В Средневековье они назывались работающими, молящимися и воюющими. Внутри каждого из этих сословий есть своя иерархия, но по отношению к другим выступают единым фронтом. Выражаясь научным языком, переход из одного сословия в другое связан с повышенными затратами энергии, поэтому большинство предпочитает сидеть и не дергаться. Видимо, сперва крестьяне приняли меня за купца, то есть работающего, тем более, потерпевшего кораблекрушение и, значит, обедневшего. Но рыцарь, даже обедневший, все равно остается воюющим. Он – знать, элита, в которую практически невозможно пробиться их крестьян.

– Что ты можешь рассказать о вашем графе? – задал я вопрос.

– А что я могу о нем рассказать?! – развел руками Йоро. – Я ни разу в жизни не видел его. Знаю только то, что люди о нем рассказывают.

– Вот и перескажи, – попросил я.

– Зовут его Ранульф де Жернон. Ему лет сорок. Родился, когда я из Крестового похода вернулся. Правит нами больше десяти лет, как отец его умер. Все никак не женится. Говорят, хочет в жены принцессу, – рассказал кузнец.

– А достоин он принцессы? – спросил я.

– Кто знает?! – ответил кузней. – Говорят, он самый богатый после короля.

– Не из-за этого он против короля? – поинтересовался я.

– Нет, – уверенно ответил кузнец. – Вроде бы король Стефан отдал шотландскому королю Давиду город Карлайл, который раньше принадлежали отцу нашего графа.

– А какие у вас отношения с шотландцами? – поинтересовался я.

Насколько помню, шотландцы все время воевали с англичанами. Даже в двадцать первом веке шотландец считал оскорблением, если его обзывали англичанином.

– Нападают они постоянно. Но недавно шотландцам хорошенько задали! Говорят, победили их ополченцы, а не рыцари, – рассказал кузнец и закинул удочку: – Вот бы наших ребят кто-нибудь научил владеть мечом и копьем. Из луков они хорошо стреляют, а другим оружием почти не владеют. Мы смогли им передать только то, что сами умеем.

Почему бы и нет?! У меня будет возможность присмотреться к пацанам и отобрать себе пару оруженосцев.

– Хорошо, – согласился я. – Пусть в конце дня приходят на стрельбище.

Пришло тридцать четыре человека в возрасте от тринадцати до пятнадцати. Издали за нами наблюдала детвора и женщины. Гетен тоже смотрел, стоя на посту на башне ближних ворот, а Вилли дежурил на дальних. У всех пацанов были деревянные мечи.

С этого я и начал, вспомнив уроки Сафрака.

– Завтра каждый из вас сделает себе из дуба меч той же длины, но более тяжелый, чем настоящий, фунтов семь-восемь (около трех килограммов). Чтобы утяжелить, прикрепите к лезвию вдоль него или у рукоятки дополнительный груз. Лучше всего подойдет свинец. Если нет, добавляйте, что найдете. Главное, чтобы лезвие не было острым, и ваш груз не наносил повреждений, – и перефразировал Александра Суворова: – Чем тяжелее будет ваш меч во время обучения, тем легче он покажется вам в боя.

Я показал им, какие бывают стойки и удары. Сначала тренировал в группе, потом разбил на пары, подобрав их по весу и комплекции. Что мне понравилось – никто не возникал, что это они и сами знают, давай сразу сложное. В конце тренировки дал им домашнее задание – упражнения на развитие кисти.

– Делайте их при любой возможности, с любым тяжелым предметом и обеими руками по очереди и вместе. Меч не должен вылетать из ваших рук при первом же ударе, – напомнил им для стимула вчерашний поединок, а затем подсказал способ отработать сегодняшний урок: – Завтра утром самые крепкие человек десять придете ко мне, поможете перенести лодку на берег.

– Обязательно придем! – хором пообещали пацаны.

Ночью, после занятий любовью, Фион плакала. Это нормально для женщин. После оргазма мужчина обессиливает, а женщина набирается эмоций, которые требуют выхода в смехе или слезах. Ее мать и сестры тоже не спали. Я уже привык, что они в курсе наших развлечений, по крайней мере, полностью улавливают звуковой ряд. Спят они втроем на одной кровати, так что разрядиться не имеют возможности, из-за чего не высыпаются и днем ходят полусонные. Зато у меня со сном все в порядке.

Я здесь разучился просыпаться с петухами. Никто меня не будит, сплю, сколько хочу. Но сегодня должны прийти пацаны, поэтому не стал, как обычно, расслабленно обдумывать, чем заниматься целый день, а быстро оделся.

Возле птичника Фион возилась с двумя десятками цыплят, желтых и черно-желтых, вокруг которых суетилась кудахтающая, пестрая наседка. В птичнике сидела на яйцах еще одна, но ее, как сообщила Фион, приневолили на неделю позже. Наверное, чтобы не передрались из-за цыплят: попробуй их различи! Петух обозревал свое потомство с навозной кучи. Теперь ему будет, кем командовать и кого топтать.

Тут я заметил, что нет лодки. У меня появилось нехорошее предчувствие.

– А где лодка? – спросил я.

– На берегу, – ответила Фион.

Ну, вот, зря вставал, можно было побалдеть. Я побрился, как всегда порезавшись. Пока не куплю мыла, решил бриться через два дня. С ним тоже будет не очень приятно, однако и не так жестоко. А то начинаю чувствовать себя мазохистом. Умывшись, зашел в дом. На столе меня ждали два вареные куриные яйца, кусочек копченого мяса и лепешка из овса и еще чего-то коричневатого. Что за мясо – так и не понял. Фион сказала название животного, но оно мне ничего не говорило.

Проходя по деревне, обратил внимание, что почти в каждом дворе пацаны или выстругивали новый деревянный меч, или вертели что-нибудь в руках, разрабатывая кисти. Со мной они все здоровались без былого хихиканья. Даже часовой над воротами не столько следил за морем и окрестностями, сколько махал деревяшкой.

Был прилив, приближался к высшей точке. Вроде бы деревня недалеко от моря, а все равно здесь запах другой, гуще, что ли. Проходя через мои ноздри, этот запах делает меня умиротвореннее. Даже начинаю думать, что жизнь не так уж и паскудна. Море казалось серым из-за туч, которые заволокли небо. Скоро польет. Два последних дня дождя не было, что по британским меркам почти сенсация.

Я вырубил в передней банке отверстие для мачты, вставил в него ошкуренный и обструганный до нужного диаметра в нижней части шест и с помощью четырех брусков закрепил нижний конец на днище. Вместо гвоздей использовал дубовые нагеля. Сильный ветер мачта не выдержит, завалится, но я в штормовую погоду выходить на ней не собираюсь. Заимев мачту, лодка стала ялом.

С промысла вернулся Гетен. У него опять селедки, десятка два. Ячейки в сети слишком маленькие на треску. Фион предложила и мне такую сеть, когда я занялся лодкой. Метров пятнадцать длинной, с грузиками из обожженной глины и поплавками из дерева. Она была без дырок, но очень старая. Ей не пользовались несколько лет, даже пахла не морем, а тлением.

Валлиец посмотрел на мачту и спросил:

– Куда плыть собираешься?

– Треску ловить, чтобы рассчитаться со тобой, – ответил я.

– Чего за ней плыть куда-то?! Ее здесь рядом хватает, – произнес Гетен.

Я не стал с ним спорить. Начался мелкий, нудный дождь, и я заспешил домой.

Фион шила парус для яла из кусков шкур и лоскутов грубой материи. Первые должны быть на углах, а вторые – в середине. Размер треугольного паруса я начертил прямо на полу возле нашей кровати. Когда я вошел, Фион как раз прикидывала, куда пришить очередной лоскут. Я шлепнул ее по заднице и сказал, что хочу есть. Фион, радостно хихикнув, пошла накрывать на стол. Житейский совет: если ваша дама обижается на такой шлепок, значит, недорабатываете ночью или кто-то работает вместо вас.

Когда я обедал, пришли Дона, Краген и Эйра. Они опять ходили за дровами, чтобы не делать это в дождь, но сегодня им немного не повезло. Доев уже ставший традиционным «рыбный гуляш», я взял с полки у очага оловянную глубокую тарелку. Ей никогда не пользовались. Наверное, берегли для особых случаев.

– Я куплю новую в городе, – пообещал Доне.

Ей было так жалко тарелки, что отвернулась, чтобы не сорваться. Мне сочувствовал Доне, но ничего более подходящего на блесну в доме не было. Разрубил топором тарелку на две части, каждую из которых склепал в подобие цилиндра. На концах сделал по отверстию. К нижним прикрепил по тройнику. Через верхнее отверстие одной блесны пропустил пеньковую веревку, закрепил ее. Лески здесь нет, придется использовать обычную веревку.

Дождь не прекращался, и я был уверен, что тренировки сегодня не будет. Пацаны так не думали. Им дождь мешает стрелять из луков, а не махать мечами. Фион дала мне выцветший красный плед, в который я и закутался, выходя из дома. Потом, по ходу тренировки, разгорячившись, скинул его. Я делал упражнения вместе с мальчишками, стоя перед ними. Приходилось учитывать, что они поворачивают не в ту сторону, что я, а отзеркаливают. Поэтому, когда надо было, чтобы они повернули налево, я поворачивал направо, и наоборот. Погонял их от души. И сам размялся на славу. После тренировки почувствовал себя бодрее. В последнее время стал закисать без разминок с Эллисом. Бедный перс не умел плавать. Наверное, сразу пошел ко дну. С другой стороны, может, шхуна и не утонула, а только я один переместился в другую эпоху и потому потерял ее из вида.

5

На следующее утро я надел поверх шелковой одежды еще и шерстяные рубаху и штаны и накинул на плечи красный плед. Всё-таки со всех сторон у меня будет вода: дождь продолжал моросить. Женщины сидели дома, шили. Только Фион прогулялась со мной к морю. Я нес два весла, гик с намотанным на него парусом и несколько веревок на фалы и шкоты, а Фион – сеть и старую кожаную сумку на длинном ремне через плечо, в которой были орудия лова, лепешка и кувшинчик с водой, заткнутый скрученной тряпкой. На улицах было пусто. Только в башне над воротами один из моих учеников упражнялся с мечом. Он делал красивые выпады, толпами поражая противников. В настоящем бою всё окажется совсем не так, как мечтается. Так мечты мстят самим себе, ведь войны начинаются из-за них.

Прилив недавно начался, однако ял уже покачивался на волнах. В Ирландском море приливы полусуточные. На британском берегу высота их в некоторых местах бывает выше десяти метров, а на ирландском ниже, метра три-четыре. Поэтому приходится под них подстраиваться. При отливе дно обнажается, и лодка оказывается лежащей на мягком, илистом грунте. При приливе, особенно в середине его, когда скорость течения самая большая, трудно выйти в море, приходится ждать верхней его точки. Тогда уже нет приливного течения и еще нет отливного. Обычно в это время заводят в порт суда с большой осадкой.

Глубина возле яла была чуть ниже колена, поэтому Фион осталась на берегу. Я погрузил в лодку сперва свое, потом сходил за тем, что несла она.

Фион хотела что-то сказать, но не решалась. Она стояла в серовато-белой рубахе и длинном темно-сером шерстяном плаще с капюшоном, на краю которого, над ее лбом, повисло несколько капель.

– Постараюсь не утонуть, – улыбнувшись, заверил ее.

Она тоже улыбнулась, но одними губами. Голубые глаза, глядевшие из-под капюшона, потемнели, стали черными от подступивших слез. Пока она не разревелась, я пошел к ялу. Отвязав его, сел на весла. Греб, сидя лицом к берегу. Фион стояла на том же месте, смотрела на меня. Мне стало грустно, будто вижу ее в последний раз. Чтобы отогнать мрачные мысли, занялся постановкой паруса. Нижнюю шкаторину я еще вчера прикрепил к гику. Осталось присоединить его к мачте, а потом к нему – гика-шкот, а к верхнему углу паруса – фал. Ветер был норд-ост, балла четыре. Он помог преодолеть сильное приливное течение. На одних веслах я бы долго корячился.

Я выплыл в открытое море, чтобы определить, где нахожусь. На западе был высокий, гористый уэльский берег, его не перепутаешь. Значит, я на берегу Ливерпульского залива, на северо-западной оконечности полуострова Уиррэл. От Уэльса полуостров отделяет залив, который называют устьем реки Ди, хотя оно здесь шириной в несколько миль. На берегу реки Ди, но не залива, находится Честер. С противоположной стороны полуостров отделяет от материка залив, называемый устьем реки Мерси, которое даже в самом узком месте шириной около мили. На противоположном берегу этого залива есть или когда-нибудь будет построен порт Ливерпуль. В далеком будущем к заливу пророют еще и Манчестерский канал, по которому морские суда будут добираться в порт Манчестер. Оба порта я посещал, так что места знакомые.

В Ирландском море много банок. Обычно над ними кружатся или плавают чайки. Я нашел банку, удаленную от берега настолько, что меня не было видно из деревни. Незачем им знать, где и на что я ловлю рыбу. Глубина над банкой была метров шесть-семь, хватило длины веревки, к которой была привязана блесна. Опускалась она медленно. Олово – не сталь со свинцом. Зато треска взяла на втором моем рывке. Она дергает резко, а потом ослабляет сопротивление, пока не вытащишь из воды. Я быстро перебирал мокрую пеньковую веревку. Когда крупная голова с приоткрытой большой пастью приблизилась к поверхности воды, рывком перекинул треску в лодку. Рыбина, изгибаясь, громко застучала по дну лодки. Крупная, килограмм на пять. Спина бурая, в мелкую коричневую крапинку и с тремя плавниками, а брюхо белое и с двумя. Под подбородком мясистый ус. У нее печень на зависть алкоголику – почти в треть веса трески. Я сделал ей надрез ножом снизу, где голова переходит в тело, чтобы стекла кровь. Этому меня научили норвежцы. Я подсмеивался над ними, что едят кошерную рыбу. Не знаю, становится ли рыба без крови вкуснее, но, думаю, норвеги в этом лучше разбираются. Вот уж кто самые трескоедные трескоеды. Как только норвеги над ней не издеваются в кулинарном плане! Даже есть блюдо из языков трески. Вырезанием языков занимаются подростки и неплохо для своего возраста на этом зарабатывают.

Следующая треска была меньше. Зато третья тянула килограмм на десять. Ну, может, чуть меньше. Я боялся, как бы она не оборвала блесну. Чем крупнее треска, тем легче из нее выковыривать тройник. Заглатывает его глубоко, приходится почти всю кисть засовывать в пасть и помогать ножом. Благо пасть у трески широкая.

Через час лодка была полна рыбы. Я с трудом раздвинул ее ногами, пробираясь к мачте и поднимая парус. Чтобы не пропустить деревню, сразу подошел к берегу, а потом повел ял воль него на удаление пару кабельтовых (примерно 370 метров). Часовой, увидев мою лодку, протрубил один раз в рог. Звук был, скажем так, туалетный. Пока я боролся с отливом, на берег прибежала Фион. Она забрела в воду, которая доходила Фион до коленей. Подол ее рубахи всплыл. Не обращая на это внимание, она взяла носовой фал и умело привязала его к столбу морским узлом. Я привязал кормовой к другому столбу, спустил парус, намотав его на гик, который отсоединил от мачты. Спрыгнув с лодки, наконец-то заметил, что Фион стоит у переднего столба и беззвучно плачет, счастливо улыбаясь. Тут до меня дошло, что она боялась, что уплыву навсегда. Это без пасхального-то кафтана?!

Я обнял ее и сказал по-русски:

– Дура.

Она поняла и заплакала навзрыд.

Одни рождены любить, другие – быть любимыми. Я отношусь ко вторым. Мать не долюбила меня в детстве. В душе моей остался вакуум, который и втягивает любовь женщин. Наверное, это не очень хорошо, однако лучше, чем вырасти перелюбленным матерью, что случается с единственным сыном, выросшим без отца. Таких другие женщины не любят и таким не разрешают любить себя, потому что этот удел считают своим и только своим.

– Никуда я от тебя не уеду, можешь не бояться, – пообещал я.

Потому что уезжать мне некуда. В двенадцатом веке меня никто нигде не ждет. Да и в двадцать первом тоже. А как вернуться в шестой век, я не знал.

На берегу начали собираться зеваки, в основном детвора. Но пришли и Гетен с Вилли. Наверное, чтобы снисходительно улыбнуться. Надо было видеть их физиономии, когда они заглянули в лодку. Вилли даже присвистнул. А Гетен потрогал сухую сеть, как будто и так не понятно, что ее не ставили. Поскольку никаких других орудий лова не увидели, физиономии у них вытянулись еще больше.

– Чем ты ловил? – спросил Гетен.

– Я нашел место, где треска сама запрыгивают в лодку, – пошутил я.

Мне, конечно, не поверили, но больше ничего не спрашивали. Не хотели выглядеть дураками.

– Если ложе и древки для болтов готовы, то неси корзины, – сказал я Гетену.

– Ложе готово, а древки еще не все, – сообщил он.

– Уверен, что ты не обманешь, – сказал я, – поэтому сразу за все заплачу.

Гетен пошел за тарой, а я выбрал самую крупную треску, дал ее Фион, которая перестала реветь, и приказал:

– Отдай матери, пусть сварит ее всю.

Фион счастливая побежала с рыбой домой, а я перенес на берег гик с парусом, весла, сеть, сумку с блеснами и нетронутой лепешкой и водой в кувшине. Потом отобрал три рыбины покрупнее для кузнеца Йоро. Договаривались на две, но рыцарь должен быть щедрым. При таком улове это не сложно. Я поймал не меньше трех десятков, а по весу – больше центнера. Пришел Гетен с корзинами, и я предложил ему самому отобрать пятнадцать штук. Он долго перебирал треску своей беспалой рукой, выискивая самую крупную. Мелочными мы становимся именно в мелочах. Я ему не мешал. Когда Гетен закончил, попросил его сделать пять ложек деревянных. Та, что сделал я, была слишком далека от идеала. Гетен пообещал сделать, за что получил возможность взять еще одну треску. Эту он выбирал до тех пор, пока я не сказал насмешливо:

– Так ты никогда не выберешь. Разрешаю взять две, но с закрытыми глазами.

Гетен смутился и взял одну, первую попавшуюся.

Пришли Фион, Дона и Краген с корзинами из ивовых прутьев. Эйру, как самую маленькую, оставили возиться с треской.

– Что с рыбой делать? – спросила Фион.

Я пожал плечами:

– Ты хозяйка, ты и решай.

Взяв парус, сумку и сеть, в которую уложил три трески, я пошел в деревню. По пути заглянул к кузнецу, отдал ему рыбу. Йоро возился с рычагом.

– Завтра после полудня всё будет готово, – заверил кузнец.

– Сделай мне еще и нож небольшой, – попросил я.

Негоже кинжалом из дамасской стали расправляться с треской. Как бы он не обиделся.

– Возьми готовый, – предложил кузнец. – Я себе другой сделаю.

Сошлись на двух рыбинах. Нож был сантиметров двенадцать длиной, обоюдоострый, с деревянной рукояткой на трех заклепках.

Я занес парус в сарай, а сумку в дом. Там Эйра в двух больших горшках варила треску. Еще несколько кусков и голова дожидались своей участи на столе.

Девочка сказала мне шепотом, словно кто-то мог подслушать:

– Фион говорит, ты много рыбы поймал. Поменяй одну на мёд. Хоть самую маленькую.

– Обязательно, – заверил ее и пошел помогать переносить рыбу.

Возле лодки стояли несколько женщин и что-то громко обговаривали с Доной. Наверное, теща возвращала долги, не желая расставаться с золотым. Когда я подошел, все затихли.

– Что еще надо отнести домой? – взяв весла, спросил я Фион.

Она показала на полную корзину. Понесли ее вдвоем.

Дона и Краген продолжили распределять оставшуюся треску.

– Обменяй пару рыб на мед, – сказал я Фион.

Мёд явно не входил в планы ее матери, из-за чего Фион смутилась, не зная, как это мягче объяснить.

– Если будет хорошая погода, завтра еще поймаю, – пообещал я.

6

На следующий день погода была хорошая. Задул свежий западный ветер, самый частый в этих краях. На это раз я сперва пошел вдоль берега до мыса, возле которого повернул вчера к деревне. Теперь повернул от берега и пошел галсами против ветра. Банку нашел быстро. Треска и в этот день ловилась отменно. Когда сматывал снасть, заметил вдалеке судно, которое шло под прямым парусом с почти попутным ветром в устье реки Ди. Наверное, в Честер. Судно имело в длину метров двадцать или чуть больше и заостренную корму. Борта низкие. Наверное, и на веслах ходит. Грузоподъемность тонн пятьдесят. Интересно, сколько человек команды на нем? Впрочем, с моими пацанами его вряд ли захватишь.

Вернулся в деревню в самом начале отлива. Фион, Дона и Краген уже ждали меня с корзинами. Я отобрал трех рыбин для кузнеца, а по поводу остального улова высказал пожелание:

– Выменяйте пару головок сыра.

На берег уже стекались женщины из деревни. Сейчас будет маленький валлийский базар. Подозреваю, что женщины собираются на берегу не столько ради рыбы, сколько растратить большую часть из двадцати тысяч слов, которые, по утверждению ученых, природа выделяет им на день. Мужчинам достается в три раза меньше.

Йоро закончил изготовление лука, вкладышей, спускового механизма, рычага и наконечников для болтов. Сделал не хуже маститых византийских умельцев, о чем я и сказал ему.

– Ты был в Византии? – удивился кузнец.

– Приходилось, – ответил я. – Воевал на их стороне.

– С кем? – спросил он.

– В основном с кочевниками, – ответил я.

С какими – уточнять не стал, потому что не помнил, кто их них сейчас шляется в степях Приднепровья и Крыма. Для монголов еще рано. Наверное, печенеги или половцы.

– Константинополь – большой город и очень богатый, – улыбнувшись своим воспоминаниям, сообщил Йоро.

Мне показалось, что он не зря произнес эту фразу.

– Да, самый большой город в Европе, – согласился я. – В храме Святой Софии был? Видел алтарь из чистого золота? А купол какой высокий, с круглыми окнами! Чудо, правда?!

– Воистину дело рук не человеческих, а божьих! – воскликнул он, перекрестился и посмотрел на меня уже без еле уловимой подозрительности.

Я решил развить тему, повысить свой, так сказать, рейтинг.

– Командовал отрядом катафрактов в триста человек. Получал каждый день по золотой монете, – достал из ножен кинжал и показал его кузнецу. – В Константинополе купил. Отдал за него столько золота, сколько он весит.

Йоро хватило одного взгляда, чтобы опознать уникальную сталь.

– Дамаск! – произнес он восхищенно. – Я видел меч из такой стали у Роберта Нормандского, мне его слуга показывал. Говорили, что тоже заплатил золотом по весу.

– Зимой научу тебя делать такие, – пообещал я.

– Ты умеешь делать дамаск?! – не поверил Йоро.

– Делать не умею, но знаю, как. Мне выдал секрет кузнец-христианин из Дамаска, которого я вызволил из плена и помог добраться домой, – на ходу сочинил я.

Действительно, теоретически я знал, как сделать дамаск – многократно сварить и проковать твердую высокоуглеродистую сталь и мягкое железо, а также рафинированную сталь – из однородной стали выжечь все вредные примеси и равномерно распределить в ней углерод и литой булат – очень медленно охладить расплавленную высокоуглеродистую сталь или мелко ее нарубить, смешать с чугуном, а потом нагреть в тигле, пока не расплавится чугун, и резко опустить в воду со льдом, охладив до температуры восемьсот градусов, благодаря чему образуются карбидные матрицы со структурой алмаза.

– Если он меня не обманул, – на всякий случай подстраховался я: между теорией и практикой слишком много ошибок.

– Так давай проверим, – предложил кузнец.

– Зимой надо делать, – сказал я, решив начать с литого булата, как наиболее простого. Чтобы переменить тему, спросил: – А почему у тебя помощника нет? Опыт свой в могилу заберешь?

– Не лежит у нынешней молодежи душа к кузнечному делу. Все хотят быть воинами, – тяжело вздохнув, признался Йоро. – Мой внук теперь только о тебе и говорит, не до кузницы ему.

– Ты ведь тоже начинал, как воин. Может, и он со временем пойдет по твоим стопам, – сказал я.

– Я так долго не проживу! – пошутил старик.

Дома меня ждала полная тарелка вареной трески. Наверное, по меркам деревенских, так выглядит изобилие, но меня уже воротило от рыбы. На столе была и чашка с медом. Пока не было матери и сестер, мы с Эйрой уплели его весь, зачерпывая кусками лепешки.

– Скажешь, что я всё съел, – предупредил ее.

– Угу, – промычала Эйра, облизывая испачканные медом пальцы.

Я отнес лук, вставки, спусковой механизм и наконечники Гетену. Он закончил делать ложе, занялся изготовлением ложек. Объяснил ему, что, где и как присоединить, чтобы получился арбалет. Заказал и три рабочие тетивы и одну вспомогательную. Даже без двух пальцев на правой руке, Гетен ловко управлялся, по крайней мере, лучше меня.

– Пальцы тебе хоть за дело отрезали? – шутливо спросил я.

– За дело, – ответил Гетен, скривив губы в жестокой, мстительной улыбке. – Только в тот раз мои стрелы четверых отправили в ад.

Мы договорились об оплате треской, и я пошел домой, чтобы отдохнуть перед тренировкой с пацанами. Учу их самому простому – блокировать и наносить удары на разных уровнях и с разных направлений. Более сложное им вряд ли пригодится: фехтовать здесь пока не с кем.

Во дворе мать с дочками солили и укладывали треску в бочки. Одна бочка была уже полна, хватит и на вторую. Дона что-то тихо сказала Фион. Когда я зашел в дом, чтобы переодеться для тренировки в шерстяные штаны и рубаху, Фион поставила передо мной пару ношеной обуви, напоминающей наши армейские берцы, только более легкие, из тонкой кожи и с немного загнутыми кверху, острыми носками. Вчера я пожаловался, что не привык ходить босиком, а в сапогах тяжело. Намек мой поняли. Берцы были сделаны на кого-то с меньшей ногой, но с запасом, под шерстяной носок. Без носков они были мне как раз впору. Пока обувал их, Фион принесла еще кое-что. Это был меч длиной сантиметров восемьдесят и шириной четыре, обоюдоострый, с выемками посередине от рукоятки и на треть не доходя до острия. Наточенный и ни пятнышка ржавчины, хотя, уверен, несколько лет пролежал без дела. Крестовина чуть загнута вперед. Рукоятка обмотана медной проволокой. Навершие из кости в виде раскрытого веера. Весит около полутора килограмм. Ножны деревянные, обклеены тонкой кожей, а на конце медная вставка.

– Это меч моего отца, – гордо сказала Фион. – Он был вождем.

– Я тоже буду вождем, – заверил ее и поцеловал в лоб, по-отцовски.

Значит, меня приняли в семью. И не только. Уверен, что вручение меча согласовано с местной «элитой». Фион мне рассказывала, что у них в деревне, как и у остальных валлийцев, что-то типа парламентской республики. Все важные вопросы решают на общем собрании, в том числе выборы президента и премьер-министра. Президент, он же военный вождь, отвечает за оборону, внешнюю политику и соблюдение законов. До сегодняшнего дня им был Йоро. Премьер-министр Вилли занимается хозяйственной деятельностью деревни. Он самый богатый. Вилли принадлежит единственная пара волов, на которой пашет вся деревня. Само собой, не бесплатно. Еще Вилли ловит рыбу и приторговывает по мелочи с соседними деревнями. Им возит рыбу, а сюда зерно, древесный уголь для кузницы и кто что закажет. Если бы не появился я, деревня легла бы под него. Видимо, предпочитают лечь под меня. Не любят люди, когда кто-то такой же, как они, знакомый с детства, вдруг поднимается высоко. Такое легче простить чужаку. Тем более, лорду. Вывод: у меня появился враг. Насколько Вилли опасен – покажет время.

7

На следующий день я успел вытащить десятка два рыбин, когда очередная треска оборвала блесну. Я решил, что это знак судьбы, не стал цеплять вторую, а поплыл в деревню. На берегу меня встретили моя новая семья и Гетен. Он сказал, что все готово, и взял плату за работу, на этот раз выбрав быстро. Дона огорчилась, что сегодня улов скромнее, и еще больше опечалилась, когда я сказал, что в ближайшие дни рыбачить не буду.

После обеда я пришел на стрельбище, чтобы опробовать арбалет. Само собой, все деревенские пацаны собрались, чтобы посмотреть, чего он стоит. С двадцати метров можно было стрелять в «яблочко». С большей дистанции надо было брать выше. Я выпустил две стрелы метров с пятидесяти и по три с сотни и полутораста, определив величину поправки на каждую дистанцию.

– Из лука намного быстрее! – насмешливо сказал одни из сыновей-близнецов Вилли.

– Конечно, быстрее, – согласился я. – Но из арбалета можно стрелять из укрытия. И пробивная сила у него больше.

– Не может быть! – не поверил парень.

– Неси доску, проверим, – предложил я.

Двое самых младших сбегали за доской толщиной сантиметров пять. Стреляли в нее с дистанции метров семьдесят, что меня устраивало. У арбалета болт тяжелее стрелы, быстрее теряет пробивную силу. Выстрелили по два раза каждый. Сын Вилли, разумеется, проделал это намного быстрее меня. Зато я всадил по болту под каждой его стрелой, чтобы было легче сравнивать, а заодно продемонстрировал меткость. Наконечники стрел вылезли с другой стороны доски сантиметров на пять, а болты – на все пятнадцать.

– Ну и что! – фыркнул сын Вилли. – Этого хватит, чтобы стрела пробила щит и кольчугу.

– Хватит, если поверх кольчуги не будет брони, – опять согласился я. – В меня стреляли из такого лука. Стрела пробила броню и кольчугу, но застряла в стеганке. А если бы успел закрыться металлическим щитом, то и броню не пробила бы.

– Разве щиты бывают цельнометаллические?! – не поверили пацаны.

– Бывают. И не только щиты. Есть такая крепкая броня, которую и мой арбалет пробьет с трудом, – рассказал я.

После испытания я зашел в кузницу, поблагодарил Йоро за работу:

– Арбалет получился на славу!

– Пусть он тебе поможет в бою! – пожелал кузнец.

– Бои в ближайшее время не предвидятся, а вот на охоту я бы сходил. Где здесь можно подстрелить оленя? – поинтересовался я.

Валлиец не стал предупреждать, какое наказание ждет меня за охоту в королевском лесу.

– На опушках леса или возле реки, когда утром на водопой придут, – ответил Йоро.

– Не подскажешь такое место? – попросил я.

– Подскажу, – согласился кузнец. – Пойдешь по дороге до речки. Называется она Беркет, в том месте не очень глубокая, по пояс всего. Потом иди вдоль берега вниз по течению. Увидишь на опушке дубовой рощи круг из больших камней. Это святилище наших предков. Там они поклонялись богам леса и воды. Дальше будет широкий плес. На другой берег рано утром, до восхода солнца, приходят косули и олени на водопой.

– Что ж, придется отменить сегодняшнюю тренировку, – решил я. – Иначе не успею дойти туда до темноты.

– Не успеешь, – согласился Йоро. – Я предупрежу мальчишек, что сегодня у них отдых.

– Почему отдых?! – возразил я. – Пусть тренируются без меня, отрабатывают вчерашние упражнения. Старшим назначаю Умфру.

Так звали моего самого лучшего ученика. Был он среднего роста, худ и коренаст. Глядел исподлобья, очень внимательно. Говорил мало и всегда по делу.

– Его отец был хорошим воином, – хмыкнув, сообщил Йоро.

Наверное, подивился тому, как быстро я определил лучшего. Люди этой эпохи верили, что не только физические, но и духовные данные обязательно передаются по наследству. Впрочем, соглашались и с тем, что в семье не без урода.

8

Над рекой висел толстым белым одеялом туман. Он не густой, но воды не видно. Противоположный берег пологий, туман захватил только нижнюю часть его. Там, метрах в сорока от меня, к берегу выходит из подлеска звериная тропа. Обнаружил ее вчера, когда уже темнело. Наломав еловых веток, сделал ложе, на которое постелил выцветший красный плед. На одну половину его лег, другой укрылся. Все равно ночью было холодно, сыро. Так толком и не поспал. Если бы не хотел так сильно мяса, то ушел бы в деревню. Впрочем, там тоже пришлось бы ждать до утра. Меня предупредили, что ночью ворота не открывают никому. Когда начало светать, решил больше не мучиться. Плед своим цветом мог выдать засаду, потому им нельзя было укрыться. Постелив плед под дубом, сел на него, натянул тетиву арбалета, зарядил болт. Вот еще два преимущество арбалета: долго может быть в заряженном положении и стрелять из него можно сидя.

Я не спускал глаз со звериной тропы. В лесу необычно тихо, лишь еле слышно журчание воды в реке. Животное появилось бесшумно. Раз – и на тропе, словно бы из неоткуда, появилась косуля. Она замерла на границе тумана, как бы боясь потревожить его. Это самец с рогами длиной сантиметров двадцать пять, на каждом по три отростка: одни направлен вперед, а два – вверх. Уши немного короче рогов, овальные, заостренные сверху. На морде шерсть серая, на подбородке – белая, а на теле – рыжая. Передние ноги короче, отчего спина наклонена вперед. Были в нем изящество, грациозность, из-за чего даже самец казался женственным. Недаром в русском языке косуля – женского рода. Самец пошевелил ноздрями, принюхиваясь. Не учуяв ничего подозрительного, шагнул в туман, наклонил голову к воде. Я медленно поднял арбалет. Прицелился чуть ниже хребта косули и нажал на спусковую пластину. Тетива щелкнула тихо, но косуля все равно услышала. Самец вскинул голову, заметил, наверное, летящий болт, но отпрыгнул поздно. Болт прошил его насквозь. Самца немного откинуло ударом. Он развернулся, прыгнул вперед, но передние ноги подломились. Самец тяжело встал на согнутые передние, попробовал их выпрямить – и опять упал на бок.

Поняв, что косуля ранена тяжело, далеко не уйдет, я начал стягивать берцы и штаны, чтобы перебраться через реку. Арбалет оставил под дубом. Вода холодная, но мне было пофиг. Меня прямо пёрло от охотничьего азарта. Река оказалась глубже, чем мне показалось вчера вечером, местами доходила до шеи, и обе мои рубахи промокли. Я не замечал этого, смотрел, как косуля, собрав последние силы, пошатываясь, исчезает в кустах. Нашел ее на тропинке метрах в двадцати от реки. Из раны текла алая кровь, делая темной рыжую шерсть на боку и рыжевато-белую на животе. Я толкнул косулю ногой в крестец, в том месте, где торчал клок зимней шерсти, более длинной и темной. Тело еще теплое, но жизни в нем уже нет. Я взял косулю за задние ноги над парами верхних роговых отростков и потащил волоком к реке. На берегу оставил тушу, начал искать болт. С этой стороны реки не совсем было понятно, куда он улетел. Я нашел мокрые следы, где упала после первого прыжка косуля, прошелся к реке, где она пила воду, провел мысленно линию от дуба к тому месту и дальше до склона. Болта там не было. Несколько раз прочесал там местность. Уже собирался плюнуть на него, когда наступил босой ногой. Болт был покрыт кровью, которая липла к подошве. Я отмыл его в реке. Взвалив тушу на плечи, переправился на противоположный. Возле дуба выкрутил обе рубашки, шелковую и шерстяную, надел две пары штанов и обулся.

Дорога назад показалась раза в два длиннее. Косуля весила килограмм тридцать. Нес ее на плечах, поверх накинутого на них пледа, закинув ноги себе на грудь и придерживая их руками. А заодно и арбалет, который свисал на грудь на кожаном ремне, прикрепленном на манер ружейного к ложу. Первые метров двести косуля кажется легкой. Потом начинаешь постепенно сгибаться вперед под ее тяжестью. Примерно через километр я сбрасывал ее на землю, с трудом разгибался и садился отдохнуть. Зато быстро согрелся. До деревни добирался часа два. На подходе к ней меня прихватил дождик.

Односельчане встретили меня радостными возгласами. Им наверняка достанется часть добычи. Натуральный обмен здесь поставлен на широкую ногу. Фион встретила на входе во двор. От радости она аж взвизгнула. Я повесил косулю за задние ноги к брусу, выпирающему из-под крыши сарая. Рогами самец доставал до земли. Дальше и без меня справятся.

Я дал указания Фион:

– Приготовишь на обед печень, а на ужин мясо с хребта. Одну заднюю ногу отнесешь Йоро, вторую закопти. Шкура пойдет мне на плащ, сухожилия пригодятся на арбалет, остальное – на твое усмотрение, – и пошел в дом.

На столе меня дожидалась тарелка с вареной треской, лепешка, немного меда в чашке и еще одна чашка с коровьим молоком. На вареную рыбу я даже смотреть не мог. Намазал лепешку медом и съел с молоком. Потом улегся в постель, накрылся одеялом и овчиной. И пусть только какая-нибудь падла меня разбудит!

9

После обеда дождь прекратился, и я пошел купаться в море. Был отлив, самое начало. Я поплыл брасом. Отлив буквально вынес меня в море. Обратно плыл кролем, но продвигался вперед медленнее, чем брасом. На берегу стояли мальчишки, наблюдали, как я сражаюсь с течением. Так хорошо плавать, как я, они не умели, хотя выросли на берегу моря. Да и шибко тут не поплаваешь. Даже сейчас, в июне, температура воды, как в Сочи зимой, – градусов десять-двенадцать. Я добрался до мелководья и дальше пошел, потому что руки устали грести. Пацаны ждали, когда я вытрусь и оденусь. Их, как и людей шестого века, очень заинтересовали татуировка и шрам на животе.

– Что там нарисовано? – спросил самый смелый или любопытный.

– «Роза ветров», – ответил я на английском.

Это им ничего не говорило.

– Герб моего рода, – добавил я на смеси латыни и валлийского и показал гемму на своем перстне-печатке.

Теперь было понятно. Про шрам не спросили. Наверное, слышали о нем. Мои бабы должны были рассказать о шраме всей деревне еще в первый день. У них тут так мало интересных новостей.

Вечером провел очередную тренировку. Когда они работали парами, заметил, что играют в поддавки – бьют по подставленному мечу. Не специально. В мозг въелось, что своего бить нельзя, вот рука и направляется туда, где не заденешь тело приятеля. Да и самому не хочется получить от него в ответ. Только в бою будет враг, а не приятель, там поддавки кончатся смертью.

Я остановил тренировку. Объяснил им эту ошибку и приказал подходить по одному и биться со мной. Мало кто парировал больше двух моих ударов. И получал по плечу так, что ронял меч.

– В бою остались бы без руки, а потом и без головы. Там вас жалеть не будут. Так что, если вам дорога жизнь напарника, не жалейте его, и он пусть не жалеет вас, – объяснил я им.

Дело сразу пошло веселее. То тут, то там кто-то вскрикивал от боли или ронял меч. Но никто не ревел и не сдавался. Я переходил от пары к паре, брал сначала одного за руку с мечом, став сзади него, и фехтовал вместе с ним, чтобы почувствовал, как надо наносить и блокировать удары, а потом то же проделывал с его напарником. Так меня самого научили косить. Теоретически я знал, как надо махать косой, но она почему-то все время встревала в землю. Видя, как я уродуюсь с одолженной у него косой, мой сосед по деревне Саша Шинкоренко, потомственный крестьянин, поскольку не потомственных крестьян не бывает, просто некоторые не знают свою родословную, встал сзади меня и моими руками прокосил пару метров. И я сразу научился.

Наевшись мяса и на ужин, я половину ночи радовал Фион. Наверное, она пожалела, что много мяса отдала соседям. Теперь она после занятий любовью только смеялась. И болтала. Я уже понимал многое из того, что она говорила, но сам говорил пока с трудом. В валлийском языке, как и в любом другом, есть свои тараканы. Некоторые звуки, которые не встречаются в других языках; несколько согласных подряд, что бывает и в других; ударение, которое почти всегда на предпоследний слог (во французском всегда на последний); прилагательные, которые следуют за определяемым существительным, что возможно и в русском. Кстати, валлийский показался мне ближе к русскому, чем английский. Может, потому, что легче давался. Впрочем, если бы меня и английскому учили в постели после занятий любовью, наверное, и он показался бы намного легче.

Через день опять пошел на охоту. И ради мяса, и ради шкуры. Мне позарез нужны были кожаный плащ и штаны. В сыром британском климате без них тяжело. На этот раз вышел пораньше, чтобы устроить засаду ниже по реке. Был уверен, что на то место, где убил косулю, другие не скоро придут. В полукилометре ниже по течению увидел на противоположном берегу хорошо протоптанную тропу. Выбрал место для засады и лег спать. На этот раз прихватил с собой и одеяло. Поэтому плед сложил вдвое, постелил на наломанные еловые ветки и лег на него, а одеялом укрылся. Было немного теплее, но все равно замерзал. Хоть на охоту не ходи. Или надо организовать загонную охоту. Только собаки здесь не похожи на гончих. С такими короткими лапами они вряд ли догонят косулю. Да и учить их этому надо, а я не умею.

Утром я занял место в засаде, приготовил арбалет. Сидел на пледе, а одеялом укрылся, поскольку оно было серое, сливалось с местностью. Здесь даже зелень кажется серой. Вскоре этот цвет станет национальным для англичан. В двадцатом веке шерстяная костюмная ткань серого цвета будет делиться на оттенки для аристократов и для плебса. Только в двадцать первом начнут одеваться одинаково – все станут аристократами. Или плебсом.

На этот раз я услышал шум на тропинке. Чему удивился. Подумал, что идет медведь, которому боятся некого. С одного выстрела я его вряд ли завалю, а добивать кинжалом рискованно. Поэтому лег, чтобы стать незаметнее.

К реке вышел мужчина лет тридцати с закопченным котлом литров на семь. Без шапки, волосы рыжие, длинные, на правой щеке, обращенной ко мне, кривой шрам, красный, недавно заживший. Шрам немного прикрывала редкая рыжая бороденка. Замотан, как в тогу, в длинный плед, похожий нм мой, только темно-коричневый. На местных жителей не похож. Может, шотландец?

Я отвел взгляд, потому что некоторые люди чувствуют его. Слышал, как человек зачерпнул котелком воду, чертыхнулся на языке, напоминающем ирландский. Впрочем, я знаком с ирландским двадцать первого века, когда он уже сильно «обангличанился». Мужчина громко зашлепал мокрыми босыми ногами по тропинке. Я подождал, когда его шаги затихнут, сгреб наломанные ветки по елку, где они будут не так заметны, и тихо ушел. Кто этот человек – не знаю, но лучше, если он не узнает о моем визите. Пошел через лес напрямую. Вышел к небольшому болоту, через которое была протоптана широкая тропа. Такие делают кабаны.

Возвращаться с пустыми руками не хотелось, поэтому залез на ракиту, росшую рядом с тропой. Читал, что на кабанов раньше охотились с копьем и рогатиной. У меня не было ни того, ни другого. Да и желания рисковать. Я теперь не в двадцать первом веке, когда приключения надо искать. В двенадцатом они сами тебя найдут, причем в избыточном количестве. Ветка была толстая. На ней можно и сидеть, и стоя перезаряжать арбалет. Плед постелил под задницу, а одеялом укрылся. Выглянуло солнышко, и совсем стало хорошо. Меня даже разморило немного. Если бы не хотел есть, то заснул бы. Мой дед по матери, заядлый охотник, часто повторял, что на охоту надо ходить голодным. Стараюсь следовать его совету. Не знаю, правда, помогает это или нет. Иногда и сытым я охотился неплохо.

Кабан появился на противоположном краю болота. Молодой: клыки еле выглядывают из пасти. Уши торчком, а не висят, как у домашних свиней. Щетина длинная, темно-бурая, а на брюхе черная, но, наверное, от грязи. Он попер по болоту, как трактор.

Я знал, что кабана надо бить в сердце. У матерого надо разбить туловище в высоту на три части, и сердце будет на границе второй и третьей. Это из-за того, что он высокую холку наедает. У молодого сердце должно быть чуть выше. Я выстрелил в кабана, когда он подходил к краю болота и был ко мне почти боком. Попал ниже намеченного. Кабан завалился на бок и громко взвизгнул. Он вскочил на ноги, повернулся влево, вправо, продолжая визжать. Так и не обнаружив врага, который причинил ему боль, бросился назад по тропе. Грязь полетела во все стороны. Я успел перезарядить арбалет и выстрелить в кабана еще раз. Попал под острым углом в левую заднюю ляжку. Кабан подпрыгнул невысоко и побежал дальше, сильно прихрамывая.

Я спрыгнул с дерева, зарядил арбалет и пошел в обход болота. Во-первых, не хотелось пачкаться; во-вторых, вдруг кабан залег на той стороне возле болота? Зря я опасался, возле болота его не было. Следы грязи и крови вели по звериной тропе вглубь леса. Шел по следу предельно осторожно. Знакомый охотник предупреждал меня, что от кабана нельзя убегать, догонит. Надо стоять на месте, а в последний момент отпрыгнуть в сторону. Кабан пронесется мимо и не вернется. Наверное, потому, что при его скоростях надо слишком много места для разворота, теряешь цель.

Место, где залег кабан, мне подсказала сорока. Она прямо таки распиналась на дереве неподалеку от него. Я пригнулся и пошел еще осторожнее, стараясь ступать бесшумно. Сорока вдруг заткнулась. Замер и я. Тропа немного извивалась, поэтому я не сразу заметил кабана, собрался уже идти дальше, поднял ногу, чтобы шагнуть и… медленно опустил ее.

Кабан лежал рядом с тропой, задом ко мне, метрах в пятнадцати. Он тяжело дышал. Я понимал, что успею сделать всего один выстрел, поэтому ждал. Мне показалось, что кабан, учуяв меня, тоже ждет. Время работало на меня, потому что у него две раны, из которых течет кровь. Я ее не видел, поскольку вокруг кабана растекалась грязь. А может, это и была кровь. Вот он встал на три короткие лапы, начал неуклюже поворачиваться ко мне. Я выстрелил в третий раз, опять в сердце. Болт попал левее первой раны и сбил кабана, который упал на бок и завизжал громко и протяжно. Я еще раз зарядил арбалет и выстрелил кабану в живот. Этот болт привел к обратному результату. Кабан вскочил и как-то враскарячку побежал по тропе от меня. Я опять зарядил арбалет и пошел за ним следом. Теперь сорока сигнализировала всему лесу обо мне. Кабан сумел пробежать метров пятьдесят. Он лежал на боку поперек тропы и вроде бы не дышал. Я подождал немного, а потом осторожно подошел к кабану и буцнул его. Туша чуть колыхнулась – и всё. Узкая открытая пасть с белыми зубами и клыками так и осталась открытой. Из ляжки торчал конец болта, весь в грязи. Он выскальзывал из руки. Я еле выдернул болт. Два других торчали из туловища. Возле одного, выстрелянного первым, из раны выглядывал белый обломок ребра. Оба болта были липкими от крови и тоже выскальзывали. Я всё-таки вытащил их. Все три обтер травой и спрятал в колчан.

Оставалось решить, как дотащить такую тушу до деревни. По моим прикидкам, до нее оставалось километра три-четыре. Тащить на горбу килограмм шестьдесят или больше – не самое приятное развлечение. И за помощью не пойдешь, потому что назад дорогу не найду. Слишком плохо знаю этот лес. Я срезал два тонких деревца, связал ремнем их нижние концы и плед так, чтобы верхние концы расходились под углом, а плед был между ними. На плед перекантовал кабана, а потом поднял верхние концы стволов и непривязанный край пледа, обмотав его углы вокруг стволов и придерживая руками, потащил всё это, волоча нижний конец по земле и оставляя за собой неглубокую борозду. Сориентировавшись по солнцу, пошел к деревне кратчайшим путем, насколько позволял лес. Любое поваленное дерево было для мня непреодолимым препятствием. Приходилось делать большие петли. Через полчаса я был в мыле. Еще через полчаса проклинал тот миг, когда решил поохотиться на кабана. Еще через полчаса я вышел к дороге примерно в километре от деревни. Тащить дальше кабана у меня не было сил, поэтому оставил его в кустах и пошел налегке.

Увидев меня без добычи, деревенские сделали вид, что ничего страшного не случилось. Фион улыбнулась, подбадривая, и сказала:

– Идем, позавтракаешь.

– Попозже – отказался я. – Дай топорик и две веревки короткие.

Пока она ходила за тем и другим, напился воды прямо из деревянного ведра, которое стояло на лавке у входа в дом. Выхлебал литра два. За водой ходят только женщины. Мне ни разу даже не намекнули, чтобы помог. Носят ведра в руках. Коромысло здесь еще не изобрели. Впрочем, от дома до колодца всего метров двадцать. Взяв у Фион топорик и веревки, отдал ей грязное одеяло и пошел к Гетену.

Валлиец делал ложки. Не для меня. Я заставил своих женщин есть ложками. В первый раз они поупирались, а во второй взяли уже без понукания. Потом, видимо, поделились впечатлениями с соседками – и ложки вошли в моду.

– Пойдем, поможешь мне, – сказал я.

Не задавая вопросов, Гетен отложил недоделанную ложку и пошел за мной. Мне было интересно, когда любопытство пробьет его, поэтому не говорил, где и какая помощь потребуется. Валлиец так и не спросил. Увидев в кустах кабана на пледе, присвистнул то ли удивленно, то ли восхищенно:

– Из арбалета убил?

– Да, – ответил я. – Тремя болтами.

– Иногда с пятью стрелами уходят, – сказал он.

Я срубил березку нужной толщины, укоротил ее до нужной длины. Мы связали попарно передние и задние ноги кабана над березкой, чтобы он повис под ней. Потом подняли шест за противоположные концы и понесли, положив их на плечо. Грязный кабан покачивался между нами из стороны в сторону. Перед моими глазами находились его раздвоенные копыта, промежутки между которыми были забиты грязью.

Через пару минут после того, как мы принесли кабана, во дворе собралась вся деревня. Его положили на доски и принялись обмывать холодной водой. Потом надо опалить волосы горящей соломой, еще раз обмыть горячей водой и разрезать и разрубить на части: голова и ноги в одну кучку, сало в другую, печень, сердце, почки в третью, кишки в четвертую, а мясо еще на несколько. Моя помощь не требовалась.

Отправляясь спать, сказал Фион:

– Дай мяса Гетену за то, что помог донести. Окорока закопти. На обед и ужин приготовь мясо.

Судя по ее сексуальной улыбке, последнее можно было не говорить.

10

Через день, придя в себя после транспортировки кабана, я сказал, что поплыву на рыбалку, но на другое место, вернусь не скоро. На самом деле решил провести разведку. Небо было в тучах, изредка западный ветер приносил дождевую морось. Задувал он хорошо. Мой ял ходко шел по невысоким волнам на северо-восток. У меня с собой был плед, закутавшись в который я сидел на кормовой банке и рулил веслом. Второй рукой держал шкот, пропустив его одним шлагом через банку, чтобы рука не сильно уставала. Если налетит шквал, надо быстро потравить шкот, иначе ял может перевернуться.

На северном углу полуострова располагалась небольшая валлийская деревня под названием Брайтан. Почему-то жители моей деревни старались не общаться с жителями Брайтана. Кузнец о ней сказал мне вскользь, как о чем-то не достойном внимания. Брайтан принадлежит графу Честерскому. Я миновал устье реки Мерси. Как мне сказал Йоро, на нашем берегу устья находится большая и богатая деревня Беркенхед, тоже принадлежащая Ранульфу де Жернону. Название, наверное, получила от протекающей возле нашей деревни реки Беркет, потому что расположена в устье ее. Через залив от Беркенхеда и немного восточнее есть валлийская рыбацкая деревушка под названием Темные Воды, на месте которой, наверное, и возникнет Ливерпуль. Кстати, темными водами валлийцы называют Атлантический океан. В двадцать первом веке движение здесь будет очень оживленное, а пока не видать ни судна, ни рыбацкой лодки.

Я развернул ял и пошел в обратном направлении. По пути сделал остановку на банке и натаскал трески. Я люблю рыбалку, как процесс. Однако наполнение лодки треской приносит удовольствие только первые минут пятнадцать. Потом азарт проходит, остается тупая добыча пропитания. Трескоед – это, конечно, звучит, но не сказал бы, что гордо.

На берегу, кроме моих женщин, меня встречал Гетен. Лица у всех были озабоченные. Валлиец подождал, пока я дам женщинам указания, наполню рыбой одну корзину, вынесу ее на берег, а потом заберу с лодки парус и весла. Я собирался нести корзину с Фион, но она сразу отошла, а за вторую ручку взялся левой рукой Гетен.

– Что случилось? – спросил я по пути к деревне.

– Вилли убили, – ответил он.

– Кто? – спросил я.

– Разбойники, – ответил валлиец. – Он с младшим сыном поехал на волах в Беркенхед продать рыбу, а после перепутья на него напали пять человек. Мальчишка убежал, а Вилли убили. Арбу с рыбой увели в лес. Там остались следы от колес, можно по ним найти.

Дорога от нашей деревни идет сперва на юго-восток. Километрах в четырех, на той стороне реки, есть развилка. Пойдешь направо – окажешься на дороге в Честер, идущей вдоль берега устья реки Ди. На этой дороге располагаются несколько валлийских рыбачьих деревень. Пойдешь прямо – попадешь в деревню Лесная, такую же нищую, как наша, и из мужчин только три старика. Они так же сеют овес и разводят овец, но, поскольку находятся далеко от моря, подрабатывают производством древесного угля, смолы, дегтя. Пойдешь налево – доберешься до богатой деревни Беркенхед. Она наполовину валлийская, наполовину англосакская. Туда и направлялся Вилли. О нем в нашей деревне сильно горевать не будут. Как догадываюсь, недолюбливали его. И не только по национальному признаку. А вот потеря волов грозит деревне голодной смертью.

– Четыре дня назад пропал купец из Беркенхеда, – продолжил Гетен. – Помнишь, приезжал к нам за шерстью?

Я проспал этот визит, но заметил, что из дома исчез ворох вычесанной овечьей шерсти.

– Поехал домой – и как воду канул, – ответил он сам себе.

– Разве его свои не искали? – спросил я.

– Думали, он у нас заночевал. Кинулись только на третий день, когда следы дождь смыл. И скот у них начал пропадать. Вчера к нам приходили, спрашивали, – рассказал Гетен.

Я помнил двух вооруженных мужчин. Как раз занимался с подростками, когда они вышли из ворот. Постояли, посмотрели на нас и ушли.

– Кто это? – спросил я тогда ребят.

– Из Беркенхеда, – ответили мне.

Поскольку к визиту этих двоих деревенские отнеслись, как к чему-то обычному, я тоже сразу забыл о них.

Мы занесли ко мне во двор рыбу, весла и парус, а затем пошли в дом Вилли.

Он лежал на столе, облаченный в новую рубаху и штаны. Голова закрыта куском материи. Наверное, разрублена. В доме сидели и стояли несколько женщин и детей, в том числе старшие сыновья-близнецы. Никто не плакал. В эту эпоху насильственная смерть – дело обычное. Гетен говорил, что завтра утром Вилли похоронят. Собравшиеся в доме ждали от меня чего-то.

Ни их обрядов, ни валлийских слов утешения я не знал, поэтому спросил:

– Кто с ним ездил?

– Я, – ответил мальчик дет двенадцати, белобрысый и конопатый.

Он старался бодриться, но было видно, что еще в шоке.

– Сколько их было? – задал я следующий вопрос.

Мальчик показал мне пять пальцев.

– Какие они из себя? Во что одеты? Какое оружие? – продолжил я допрос.

Сын Вилли начал с последнего вопроса:

– У них топоры, большие. А у одного копье. Они все взрослые, с бородами. И в пледах.

– Один был рыжий? – спросил я и показал на своей левой щеке, хотя делать это не рекомендуют народные приметы: – И свежий шрам вот здесь.

– Да, – подтвердил мальчик.

Поскольку все уставились на меня, рассказал:

– Видел его в лесу. Думал, охотник.

Я вышел из дома. Следом за мной – Гетен и сыновья-близнецы.

– Я пометил то место, где они заехали в лес. Возьмем ребят, которые хорошо стреляют из лука, и, если поспешим, до темноты найдем их, – предложил Гетен.

– Они наверняка будут нас ждать, нападут из засады. От луков в лесу мало проку, так что порубят пацанов зазря, – отклонил я его предложение.

– Тогда пойдем вдвоем, – решил Гетен.

– Нет, – отрезал я.

– Тогда мы сами пойдем, – заявил один из близнецов.

– Нет, – повторил я и напомнил то, что вбивал в их головы на тренировках: – Мои приказы не обсуждаются, а выполняются.

Во дворе моего дома Дона, Фион и Краген, пересыпая солью, складывали треску в бочку. Они хотели о многом расспросить меня, но не осмелились. Теперь буду знать, что женщины способны справиться с любопытством. В двадцать первом веке у меня таких примеров не было. Фион зашла со мной в дом, чтобы накрыть на стол. На обед было мясо с душком, пока не сильным. Кабанятина и так имеет специфический привкус. Чтобы его не было, самца надо кастрировать до убоя, причем, не меньше, чем за два месяца. С диким такой номер не проскочит.

– Раздай мясо соседям, пока не протухло, – сказал я.

– Хорошо, – согласилась она.

Фион прямо распирало от желания спросить о чем-то или что-то рассказать. Наверное, как должен вести себя вождь деревни в такой ситуации. А то я не знаю!

– Два куска вареного мяса положи мне в сумку. И кусок сыра, пару лепешек и кувшинчик для воды, – приказал я.

У Фион сразу пропало желание что-то мне объяснять. Но все-таки не удержалась от вопроса:

– А кто с тобой пойдет?

Я сделал вид, что не слышал его, потому что у меня возникло впечатление, что именно так и должен вести себя вождь валлийской деревни. Это сработало, как классическая фраза двадцать первого века «заткнись, дура».

В лес было еще рано идти, но я понимал, что спокойно отдохнуть здесь не дадут. К ремню присоединил сшитую Фион из кожи портупею, надеваемую через правое плечо, прицепил к нему слева меч, справа кинжал. Одеяло, свернув, положил на плечи. Красный плед решил не брать. На левое плечо – арбалет, а через левое плечо на правый бок, немного назад, сумку и колчан с болтами.

Возле ворот меня поджидали Гетен с копьем и мечом и близнецы с луками и мечами. Упреждая их просьбы, приказал:

– Гетен, закроешь за мной ворота и проследишь, чтобы все были на тренировке.

Он молча кивнул головой, прислонил копье к столбу и взялся за створку ворот, закрывая ее за мной.

11

Я сидел в засаде у реки рядом с тем местом, где видел рыжего, но теперь на одном с ним берегу. Я прошел вдоль реки ниже метров на триста, там переплыл ее. Плыть пришлось всего метра два, в остальных местах глубина была меньше. Потом вернулся назад, к холму высотой метров десять-пятнадцать, на каменистой макушке которого торчали всего две невысокие сосны. На склонах кое-где росли кусты и только ближе к воде – еще и несколько лиственных деревьев. Там я и устроил логово. Отсюда до тропы было метров пятьдесят, и я находился немного сзади того, кто будет набирать воду. Если будет. Уже рассвело, а к реке никто не выходил. Может, они перебрались в другое место? Решил подождать до полудня, а затем пойти на поиски. Я жевал вареную кабанятину с лепешкой и запивал водой, набранной в кувшинчик из реки. Сыр решил съесть позже. Он не протухнет в отличие от мяса, которое к утру стало еще хуже. Так и не доев кусок, выбросил протухшее мясо. Решил сыр разделить на две части. Когда разрезал его, услышал негромкий свист. Кто-то шел по тропе, насвистывая задорную мелодию, которая напоминала мне слышанную в двадцать первом веке, только никак не мог вспомнить, что это была за песня.

К реке вышел с котлом в руке рослый парень лет двадцати с небольшим. Волосы у него были темно-каштановые. Они обрамляли симпатичное лицо. Наверное, девки по нему сохнут. Одет в короткий панцирь из толстой кожи поверх рубахи и короткие штаны. Разбойник зашел в реку почти по колено, зачерпнул котлом воду. Когда он распрямился и начал разворачиваться, я выстрелил. Болт угодил в правую часть груди, в район сердца, прошил тело насквозь. Панцирь не помог. Дальше у меня было два плана действий, в зависимости от того, закричит пришедший за водой или нет. Парень выронил котел, прижал обе руки к ране и безмолвно упал навзничь. Всплеск был громкий, но разбойник не закричал.

Зарядив арбалет и оставив в засаде одеяло и сумку, я быстро и, стараясь быть бесшумным, начал менять позицию. Уходил от берега реки в лес, в ту сторону, где по моим предположениям должен быть лагерь разбойников. Помог мне человеческий голос: кто-то окликнул, как догадываюсь, убитого мною парня один раз, потом второй. Ответа он не услышал. Зато я теперь точно знал, куда мне надо идти.

Они вырыли, точнее, расширили пещеру в склоне невысокого холма. Была она метра три шириной, полтора высотой и два глубиной. Дно выслали еловыми ветками и накрыли воловьей шкурой. Рядом стоял возок с бортами, сплетенными из ивовых прутьев. Возок был нагружен шестью, которую, как догадываюсь, раньше накрывала воловья шкура. Вряд ли ее принесли с собой. Возле возка расположили арбу покойного Вилли. Ни лошади, ни волов не было видно. Неподалеку от пещеры человек с головой в форме огурца, покрытой черными редкими волосами, завернутый в темно-коричневый плед, стоя на коленях, раздувал огонь в сложенном из сухих веток костре. Я попал ему в переносицу. Разбойник, громко захрипев, ткнулся головой в костер, над которым начал подниматься тонкий синеватый дымок. Я зарядило арбалет и сместился ближе к пещере. От реки послышалась громкая брань. Судя по топоту, все трое побежали по тропе к своему лагерю. Первым, как ни странно, бежал мужчина с длинным телом и короткими, непропорционально мускулистыми ногами. На нем была кольчуга с длинными рукавами и капюшоном, изнутри подбитым материей. В руках держал двуручный топор с длинным, сантиметров сорок, лезвием. Коротконогий увидел меня в момент выстрела. Я целил в шею, но он начал наклонять голову, поэтому болт попал в нижнюю челюсть и пригвоздил ее к шее. Разбойник сделал три шага, потом выронил топор, шагнул еще раз и упал ниц.

За ним бежали двое – рыжий с таким же двуручным топором и тщедушный мужичонка с двухметровым копьем. Оба в толстых коротких кожаных доспехах под пледами. Разбойники остановились было, но, поняв, что арбалет зарядить не успею, бросились на меня. Я прислонил арбалет к толстому стволу сосны, от которого сильно пахло живицей, достал из ножен меч. Рыжий на бегу замахнулся топором. Видимо, шрам на щеке ничему не научил его. Я отшагнул влево, за его правую руку, ударом меча по рукоятке отбивая топор вправо, а затем рубанул рыжего по шее. По инерции он пролетел вперед, упав где-то позади меня. Мое внимание было сосредоточено на мужичонке. Несмотря на тщедушность, копьем он орудовал умело. Бил сверху, из-за плеча, целил в грудь. Три раза пугнул и только на четвертый ударил. Я успел отскочить и рубануть по древку. Копье было простенькое, с коротким наконечником в форме лепестка, тонким древком. Тонким, но крепким, разрубить его до конца я не смог. Мужичонка отскочил и быстро перехватил копье двумя руками, чтобы наносить удары от пояса снизу вверх. Так любил биться Сафрак. Он говорил, что удары в грудь копьем, мечом или ножом лучше наносить снизу вверх: ребра не помешают. Во второй раз мужичонка ударил после десятка ложных выпадов. Я чуть поспешил, рванувшись вперед, чтобы приблизиться на дистанцию удара мечом. Спасло меня то, что копье сломалось во время удара. Острие только скользнуло по моему боку. Зато я со злости на свою поспешность снес мужичонке верхнюю половину черепа, обнажив серовато-розовые мозги.

Рана оказалась пустяшной, всего лишь кожу содрало. Острие копья пробило шерстяную рубаху, но шелковая выдержала удар. Правда, кровь текла, как из серьезной раны. Пусть течет, меньше шансов заразиться. Я вытер меч о рубаху мужичонки, зарядил на всякий случай арбалет и начал собирать и укладывать на арбу трофеи. Забирал всё до последней окровавленной тряпки. На арбе, кстати, стояли две бочки с рыбой. Предполагаю, что в них есть треска, пойманная мною. Парня, упавшего в реку, я раздел и отбуксировал на глубину. Болт, убивший его, не нашел. Мокрую одежду сложил в котелок и закинул на арбу. Остальные трупы затолкал в пещеру, из которой предварительно забрал воловью шкуру.

Волов и игреневую – рыжую с белыми гривой и хвостом – кобылу в компании серой с белыми животом коровы я нашел по другую сторону холма. Там была большая поляна, на которой они паслись со спутанными ногами. Я впряг волов в арбу. Воловья упряжь с шестого века не изменилась. Лошадиная тоже, хотя вроде бы должны уже хомут изобрести. Наверное, новинка не добралась еще до этой глухомани. Надо будет ускорить здесь прогресс. Я впряг лошадь в возок и привязал вожжи к задку арбы. Еще одну веревку привязал одним концом к рогам коровы, а другим – к задку возка. Будем перемещаться «паровозиком», потому что у меня нет желания возвращаться сюда.

Я сходил за одеялом и сумкой. Заодно решил посмотреть, нельзя ли срезать путь? За что мне нравятся сосны – у них в нижней части ствола много сучков остается. По ним, как по лестнице, легко забираешься наверх, к живым веткам, толстым и упругим. Обзор сверху был великолепен. Увидел сразу все четыре деревни: свою, Лесную, Беркенхед и Брайтан. До моей и Лесной по прямой было километра три-четыре, до Беркенхеда – около пяти, а до Брайтана – шесть или больше. Лучше выехать на дорогу, и по ней добраться до своей деревни. Так путь будет длиннее, зато легче. Одно из правил судовождения гласит: кратчайший путь не всегда самый быстрый и безопасный.

12

Волы, лошадь, корова, арба, возок и груз на них теперь принадлежали мне. Пришли из Беркенхеда хозяева лошади и коровы, опознали, но выкупать отказались, не по карману стало. Боевые топоры отдал Йоро на перековку в двуручную пилу, рабочий топор нормального размера, подковы для лошади, кое-какие детали для телеги и наконечник для копья, длинный, трехгранный, с защитными полосками полуметровой длины, чтобы трудно было перерубить древко, новое, ясеневое, два с половиной метра длинной, которое сделал Гетен. Заодно он приделал деревянные борта и задок, превратив возок в телегу. Кольчуга оказалась коротковата, особенно рукава. Разрезов внизу спереди и сзади или по бокам не было, видимо, предназначена для пешего бойца. Но это лучше, чем ничего. Я настолько привык в шестом веке носить кольчугу, что без нее чувствовал себя раздетым. Кожаные доспехи решил продать. Фион сообщила, что в конце следующей недели из Беркенхеда пойдет обоз в Честер. Можно к нему присоединиться. Решил отвезти туда еще и трофейную шерсть, и одну свою и две Виллины бочки с соленой рыбой. В городе надо будет много чего купить. Моих золотых монет явно не хватит. На боевого коня уж точно.

Сидя у Йоро в кузнице, когда он ковал для меня пилы, спросил:

– Чей это баркас лежит на берегу?

Йоро теперь деревенский премьер-министр, поскольку у Гетена полностью отсутствуют административные способности и желание решать вопросы. Эти два качества редко сочетаются в одном человеке. Те, кто любит решать вопросы, не умеет это делать и наоборот.

– Общий, – ответил Йоро. – Раньше на нем плавали за добычей.

– Куда? – поинтересовался я.

– Когда как, – ответил кузнец. – Самую богатую добычу брали или в южных графствах, или в Ирландии.

– Я хочу купить его, – сказал я.

– Можешь даром забрать, – сказал Йоро. – Все равно им некому пользоваться.

– Нет, я заплачу за него по две трески на каждый дом, – предложил я. – Хватит?

– Люди не откажутся, – произнес кузнец и предупредил: – Баркасом давно не пользовались, ремонтировать надо.

– Заметил, – произнес я.

Дни до отъезда в Честер я потратил на лов рыбы, чтобы расплатиться за баркас, изготовление пилы, топора, копья, а также хомута, дуги и оглобель, сделанных по моим чертежам Гетеном. Хомутину сделали из шкуры косули. Я собирался пошить из нее плащ, но придется отложить до лучших времен. Я объяснил Гетену, что, где и как надо закрепить на телеге, чтобы оглобли легко поворачивались. Потом надели на лошадь хомут, запрягли ее. Как учил меня мой сосед Шинкоренко, хомут должен плотно прилегать к шее, но при этом между хомутиной и горлом должен быть зазор, чтоб пролезала ладонь плашмя, а между хомутом и гребнем – два пальца. Сделали пробную поездку, подправили недостатки. Гетен с присущей крестьянину сметкой лучше меня понимал, что и как должно быть. Исполнитель он был превосходный.

– С такой упряжью она сможет намного больше груза везти! – восхитился валлиец.

– Раза в три-четыре, – сообщил я.

– Значит, ее можно и в плуг запрячь? – сразу сообразил он.

– Конечно, – ответил я. – Две лошади легко потянут тяжелый плуг. И намного быстрее волов.

– Эх, нам бы еще одну лошадь! – с намеком произнес Гетен.

– Чем скорее отремонтируем баркас, тем раньше появится вторая лошадь, – пообещал я.

Сказал это к тому, что попросил Гетена, чтобы, пока я буду в городе, вместе с пацанами срубил и привез на берег к баркасу несколько деревьев: помеченные мною дуб, ель и несколько сосен. На баркасе надо поменять несколько досок обшивки. Еще я решил нарастить киль, борта, сделать палубу, чтобы трюм был закрытый, и румпельный руль и установить мачту. В результате баркас превратится в шлюп. Осталось найти людей, которые способны претворить мои планы в жизнь. Гетен такое не потянет, даже с помощью пацанов.

Моя армия теперь разве что в рот мне не смотрит. Поэтому я немного увеличил время тренировок и видоизменил их. Теперь учу не только на мечах биться, но и работать копьем, а также ходить в ногу, строиться и перестраиваться. В мореходке я под любым предлогом увиливал от строевых занятий. Мальчишки не ропщут. Если я сказал, что это надо знать и уметь, значит, так оно и есть. Иначе я бы не смог один справиться с пятерыми разбойниками в броне, отделавшись одной раной. Она, кстати, выглядит впечатляюще, да и крови из нее натекло порядочно. Рубашка на боку была вся в крови, когда добрался до деревни. Отказавшись от помощи деревенской знахарки, я искупался в море. Морская вода – лучший антисептик и «заживитель» ран. Вечером я, как ни в чем ни бывало, провел тренировку. У меня уже есть на примете десяток парней, с которыми можно поискать счастья в чужих краях.

В конце следующей недели я запряг в телегу лошадь, получившую кличку Скотт, что значит Шотландка. Это здесь самая распространенное имя рабочих кобыл. В телегу были погружены три бочки соленой трески, щиты, кожаные доспехи и овечья шерсть. Всё это было накрыто воловьей шкурой и обтянуто веревками. В итоге телега с грузом была выше человеческого роста, но не тяжелая. Лошадь, не особо напрягаясь, везла ее, даже когда мы с Фион подсаживались на телегу. Я по большей части шел, вновь привыкая к тяжести кольчуги. А вот капюшон не накидывал на голову, потому что не привык к нему, мешал он мне, хотя Фион сшила кожаную шапочку под него. Меч висел у меня на поясе, а арбалет с натянутой тетивой и вставленной стрелой лежал за сиденьем.

До Беркенхеда добрались без происшествий. Лежал он в стороне от пути на Честер, но в одиночку путешествовать в двенадцатом веке так же опасно, как и в шестом. Деревня была большая, с пристанью на реке. Правда, самое большое судно – баркас метров десять длиной. С одной стороны деревню защищает река, а с трех – ров шириной метров пять. Далее окружена валом с частоколом поверху. Трое ворот. Главная улица вымощена камнем. В центре деревянная церковь. Следовательно, по русской классификации это уже не деревня, а село. Англичане называют такие таун, что можно перевести, как местечко или городок. В двадцать первом веке Беркенхед будет соединен тоннелем с Ливерпулем, но у меня тогда не было времени да и желания навещать его.

Переночевали у младшей сестры Доны, неунывающей женщины по имени Шусан, больше похожей по характеру на племянницу Фион, чем на старшую сестру, вечно хмурую. Ее муж тоже погиб, успев наплодить пятерых детей, двух дочек и трех сыновей. Мальчишки были четырнадцати, тринадцати и десяти лет. Старшего звали Нудд, среднего – Рис, а младшего – Ллейшон. Мы привезли им в подарок три больших трески, которых я поймал утром. Две тут же были приготовлены на ужин. Как догадался, семья впервые за долгое время наелась досыта.

– Мне нужны помощники по хозяйству. Не отдашь нам на время своих старших сыновей? – спросил я Шусан.

– Конечно, отдам! – согласилась она с радостью.

– Мы будем тебе за это рыбу присылать, – пообещал я.

– Можете ничего не присылать. Троих детей мне будет легче прокормить, чем пятерых, – призналась она.

– У нас с едой проблем нет, – заверил я.

– Когда муж был жив, и у нас не было, – печально призналась Шусан и сразу опять заулыбалась. – Вы меня здорово выручите, если возьмете их!

– На обратном пути заберем, – пообещал я.

Утром тронулись в путь. Мне предложили возглавить колонну, но я отказался, сославшись на незнание дороги. Я помнил, что больше всего в обозе при нападении достается первой и последней телеге. Всего набралось четыре арбы, запряженные парами волов, и три телеги, включая нашу, запряженные лошадьми. Беркенхедцы везли в город рыбу, шкуры, древесный уголь, смолу, деготь, пеньку. Их телеги тащили по две лошади, но справлялись намного хуже моей кобылы. Двигались мы очень медленно, поэтому до ночи не успели добраться до Честера. Когда остановились на ночевку возле большой англосакской деревни, хозяева двух этих телег подошли ко мне, чтобы рассмотреть хомут и упряжь. Я показал и рассказал им, как сделать хомут и дышло, чтобы впрягать сразу две лошади. На холме возле этой деревни я увидел первый замок, хотя у меня язык не поворачивался так назвать. Это был окруженный рвом холм с деревянным частоколом. На маковке холма располагался донжон, который был метра четыре на три и высотой в шесть-семь. Снизу пару метров из камня, а все остальное деревянное. Раньше нам попадались только маноры – жилища рыцарей – двухэтажные дома с глухим, без дверей, первым этажом, и жилым вторым, на который вела узкая деревянная лестница. Второй этаж был раза в полтора выше первого. По бокам двор ограждали примыкающие к дому, одноэтажные, хозяйственные постройки, а с четвертой стороны был высокий забор с воротами. Видимо, на полуострове, особенно дальше от моря, жизнь была спокойнее. Не имело смысла тратить деньги на замок. Или денег было маловато. Деревни около маноров не походили на богатые.

13

Честер расположился у излучины реки. Четырехугольной формы, с закругленными углами – в виде игральной карты, как любили строить римляне, которые его основали. Там, где его не защищала река, был ров шириной метров десять. По всему периметру города был вал высотой метров шесть-семь с четырехметровым деревянным частоколом поверху и двумя десятками деревянных башен, которые были на пару метров выше. Внутрь вели четверо ворот. В общем, типичная для этих мест система защитных укреплений. До каменных стен и башен они еще не доросли, хотя уже побывали в Византии, Азии, увидели, какие укрепления можно построить при желании. Честер по меркам Византии – большая деревня. С одной стороны к городу примыкало предместье, где жили и работали ремесленники, а с другой – луг, на котором проводились ярмарки. Как мне сказали, они проходят еженедельно по субботам и воскресеньям, но мы приехали на ежегодную, которая продлится целую неделю. Арбы, телеги, тележки и вьючные лошади с товаром занимали почти все пространство луга, мы с трудом нашли свободные места. У берега реки стояло несколько торговых судов, с которых выгружали на берег бочки с вином, тюки с тканями, мешки со специи, связки оружия и доспехов.

Пока я развязывал веревки и готовил товар к продаже, Фион прошлась по рядам и узнала цены. Покупателей было мало, поэтому оставил ее торговать, а сам отвел лошадь на пастбище, где за небольшую плату она будет до нашего отъезда пастись под присмотром местных пастухов. Затем прогулялся к реке, чтобы рассмотреть суда получше. Они стояли ошвартованные к деревянной пристани. Часть судов была похожа на византийские нефы, двухмачтовые, с латинскими парусами. Длина метров двадцать пять, ширина – около семи. Высокий нос загибается назад. Корма трапециевидная. С каждого борта по рулевому веслу. Фок высотой метров десять, грот пониже метра на два, и обе мачты немного наклонены вперед. Реи из двух брусков и длиннее мачт. На корме – надпалубная рубка, но бака нет. Обшивка корпуса встык. Надводный борт высотой метра четыре. Парусники в чистом виде. Пришли они со Средиземного моря, из Генуи. Вторую часть составляли похожие на то одномачтовое судно с прямым парусом, которое я видел в море. Может быть, одно из них и было им. Пришли они из портов Северной Европы. Эти были покороче и поуже на пару метров. Мачту спереди и сзади удерживали две группы из трех вант, прикрепленные к верхнему поясу обшивки на внешней стороне. До выбленок – веревочных скрепов на вантах, служащих ступеньками – еще не додумались. Обшивка встык. Надводный борт в грузу будет всего метра два. Я прикинул, что северян будет легче захватывать. Третью часть составляли местные баркасы типа того, каким я теперь владел. Они использовались в каботаже, поэтому не интересовали меня. Пока не собирался напрягать отношения с местными властями. Не знал, как они отнесутся к морскому разбою.

Заодно присмотрел себе стеганку на хлопке. Ее не было в моем списке обязательных покупок, но, увидев, сразу решил приобрести. На собственной безопасности не стоит экономить. Стеганка была темно-синего цвета и прошита вдоль и поперек желтыми нитками. Желтые строчки делили ее на темно-синие прямоугольники. Сделана в форме запашного халата, причем каждая пола закрывала всю грудь, то есть, спереди стеганка получалась двухслойной. Застегивалась на левом боку на четыре белые костяные пуговицы. На плечах – втрое толще. Туда бьют чаще всего. Когда мерил стеганку, будто в шестой век вернулся. Торговец, плутоватый генуэзец, запросил за нее шесть шиллингов. Я смотрю, цены сильно упали за шестьсот лет. То ли драгоценные металлы подорожали, то ли товары подешевели. Попутчики по дороге в Честер рассказали мне, что здесь в ходу серебряные монеты. Один фунт (примерно триста пятьдесят граммов) серебра равнялся двадцати шиллингам или двести сорока пенсам, которые чаще называли пенни. Еще была марка, но не монета, а так называли сумму в две трети фунта. Я прикинул, что пенни весит, как византийская серебряная силиква, которых в золотой номисме было двадцать четыре. Следовательно, шесть британских шиллингов равны трем золотым номисмам. Если, конечно, за шестьсот лет не изменились цены серебра и золота. У меня с собой были все десять золотых. Два дала Фион, чтобы разменял (второй она получила от жены Йоро с просьбой купить кое-что), а еще два вручил мне сам кузнец, чтобы приобрел ему железа.

– Она сделана из пуха птицы, которая живет в непроходимых лесах в жарких странах, – начал заливать мне генуэзец на латыни, которая за шесть веков почти не изменилась.

– Это пух собирают в поле с растений, – сказал я ему на латыни.

– Откуда ты знаешь? – удивился купец.

– Я бывал в тех краях, где его выращивают, – ответил я.

– Не может быть! – не поверил он. – Туда надо добираться почти год, сперва по морю, а потом по суше!

– Это если через Средиземное море, а если через Русь, то намного быстрее, – рассказал я.

– Ты – рус? – догадался генуэзец. – А как здесь оказался?

– Корабль мой утонул, я один спасся, – сообщил ему.

– Если покажешь мне короткий путь в Персию, отвезу тебя домой и хорошо заплачу, – пообещал купец.

– Я пока не хочу возвращаться домой, но, если передумаю, дам тебе знать, – сказал я. – Ты здесь часто бываешь?

– Каждую весну на ярмарку приплываю, – ответил купец и сам спросил: – А ты чем торгуешь?

– Да так, мелочью, – уклонился я от ответа и показал ему монеты, которые достал из потайного кармана ремня. – Дам тебе за стеганку три византийские золотые номисмы.

– Покажи, – попросил генуэзец.

Он долго рассматривал монеты, пробовал на зуб, сгибал.

– Никогда не видел таких, – сообщил купец.

– Полновесная номисма императора Тиберия Второго. Мой предок служил у него в армии, привез много таких. Кое-что досталось и мне, – рассказал я. – Можешь разрезать, проверить.

– Ты не похож на обманщика, – сказал генуэзец, пряча монету, которую так долго проверял.

– А кто сейчас император Византии? – спросил я на всякий случай.

– Иоанн Красивый, – ответил купец.

– Давно он правит? – поинтересовался я.

– Давно, лет двадцать, – ответил генуэзец и сам спросил: – У тебя еще есть византийские золотые монеты?

– Есть, – ответил я и показал остальные семь.

– Могу обменять на местные серебряные монеты, – предложил он и мотивировал свой поступок: – Золото меньше места занимает.

А мне нужны более мелкие монеты, потому что с золотого редко у кого есть сдача. Сошлись на двадцати четырех пенни за золотой. Поскольку генуэзец явно радовался, подозреваю, что я продешевил.

К моему возвращению Фион продала полбочки трески. С сияющим от счастья лицом она отдала мне вырученные пенни.

– Половину монеты я отдала за право торговать, – сообщила она.

Медных денег здесь не было, поэтому, как и в Византии, когда требовалась мелочь, монеты разрубали на половинки и четвертинки.

– Все наши так сделали, – добавила она, поглядывая на меня с вопросом: правильно ли сделала?

Фион впервые оказалась дальше Беркенхеда. Всю дорогу она перечисляла мне наставления, полученные от матери и других деревенских женщин, когда-либо бывавших на ярмарке в Честере. И всё равно боялась сделать что-нибудь не так, а еще больше – остаться здесь одной.

– Ты далеко не отходи, – попросила она, – а то я одна могу не усмотреть, что-нибудь украдут.

Я просидел с ней до вечера. За это время допродали треску из открытой бочки. Монеты складывал в кожаный мешочек, сшитый для такого случая Фион. Теперь их было много. Ночевали под своей телегой на воловьей шкуре, подложив под голову пучки шерсти и укрывшись пледами. Неподалеку от нас горели костры и несколько компаний, в том числе и наши попутчики, отмечали удачный торговый день. Суда привезли с территорий будущей Франции и Испании много недорогого и хорошего вина. Сквозь сон я слышал, как несколько раз выясняли спорные вопросы на кулаках. Угомонились только к середине ночи.

На следующий день торговля пошла бойчее. Ближе к обеду подошел городской чиновник в сопровождении двух солдат и взял с нас еще полпенни за право торговать. Затем я продал компании мутных вооруженных мужиков, скорее всего, бандитов, кожаные панцири. Достались они мне относительно легко, поэтому цену не заламывал, сторговавшись быстро. Заминка получилась, когда они не смогли сосчитать, сколько всего надо заплатить? Предложил им заплатить за каждый панцирь отдельно – и сделка завершилась. Вскоре ушла вторая бочка трески. Когда открывал третью, к телеге подошли двое заезжих купцов. Лицами и манерой поведения – нарочитой открытостью – они напоминали голландцев двадцать первого века. Интересовала их шерсть. Я назвал цену.

– Дорого. Скинь, и мы заберем всю, – предложили они.

– Я вам сказал оптовую цену. Дешевле не найдете, – сказал я.

– Найдем, – заверили купцы.

– Но, если не найдете, здесь она уже будет стоить дороже, – предупредил я, усмехнувшись.

Они переглянулись, усмехнулись в ответ и заплатили, сколько я запросил.

К вечеру весь наш товар был продан, и я сам, без помощи лошади, выкатил телегу за пределы ярмарки, чтобы на следующий день не платить за право торговать. Расположились на берегу реки, рядом с водяными мельницами. Фион помыла бочки в реке, и я поставил их на телегу сушиться. Вторая ночь прошла спокойнее, потому что возле нас пока было мало народа. Правда, спать пришлось без подушек из шерсти.

На третий день я попросил соседей присмотреть за нашей телегой, а сам с Фион пошел делать покупки. Сначала решили приобрести то, что надо ей и что заказали ее родственники и соседи. Она ходила между рядами, спрашивала цену, торговалась, но ничего не покупала. Я догадался, что, следуя инструкции, она должна обойти всю ярмарку, найти нужный товар по самой низкой цене, а потом вернуться и купить. Поэтому я тупо ходил за ней, пока не увидел, что продают мыло. Оно было темно-коричневое, мягкое и сильно воняло. Производство его явно деградировало с шестого века. Зато и цена сильно упала. Я купил два куска. Расплатившись и спрятав мыло в сумку, которая висела у меня через левое плечо, пошел догонять Фион. Она торговалась с продавцом поросят.

Мимо Фион проходили трое пьяных молодых мужчин в кожаных шлемах и доспехах и с мечами на поясах. Похожие на них солдаты вчера сопровождали городского чиновника. Наверное, тоже из городской стражи. Судя по языку, на котором разговаривали, это англосаксы. Пьяные остановились рядом с Фион, и тот, что был ближе, шлепнул ее по заднице. Фион хотела сказать ему что-то соответствующее моменту, но я опередил. От моего удара в шнобель пьяный хулиган отлетел метра на три. Сперва он тупо уставился на меня, а потом выхватил меч. Я тоже. Его товарищи решили не вмешиваться, отшагнули в сторону. Все остальные, кто находился поблизости, быстро удалились на безопасное расстояние, причем без крика и визга. Видимо, подобные мероприятия здесь не в диковинку.

Я не знаю местного уголовного права, но, как догадываюсь, если бы стражники напали на меня втроем, это было бы убийство, а когда один на один – это нормальный мужской разговор, не смотря на последствия. Увидев, что я достал меч и что на мне кольчуга, а значит, воин, может быть, рыцарь, стражник заколебался.

Но тут один из его пьяных приятелей подзадорил:

– Задай ему жару!

И стражник бросился на меня.

Мои пацаны и то уже умеют лучше сражаться. Я отбил его меч, шагнул вперед и за правую его руку и приставил свой снизу к его подбородку и надавил несильно. В таком положении ему трудно ударить меня, а мне легко разделаться с ним. Острие меча прорезало кожу, выступила кровь. Стражник побледнел, трезвея прямо на глазах. От него сильно завоняло потом. Страх имеет не только цвет, но и запах.

– Выбрось меч, – приказал я.

Стражник уронил меч на землю.

– А теперь попроси у леди прощения, – предложил я.

Он что-то невнятно пробормотал.

– Скажи громко и ясно, – потребовал я и надавил мечом сильнее.

Острие было наточено хорошо, по нему сразу потекла алая кровь.

– Простите, леди! – громко и почти внятно произнес стражник.

Я вытер меч о рукав его рубахи и спрятал в ножны. Почувствовав спиной взгляд, обернулся. Сзади меня на крупном, боевом коне сидел пожилой мужчина в кольчуге и шлеме. Лицо вытянутое, костистое, брови кустистые, глаза под ними бледно-голубые и холодные, рыбьи, длинные русые усы и борода с проседью, губы тонкие, плотно сжатые. Взгляд спокойный, оценивающий. Видимо, я не укладывался ни в какой известный ему шаблон. Веду себя, как рыцарь, но не очень похож. С ним были два всадника, облаченные в кожаные доспехи, наверное, оруженосцы или слуги. Я посмотрел на него так же спокойно и как равный на равного. Он это понял.

– Пойдем, – позвал я Фион.

И увидел ее глазами стражников. Смазливая валлийская крестьянка – как же с ней иначе обращаться! Фион, вроде бы, почувствовала это, потому что сильно покраснела. Я положил ей руку на плечо, чтобы подбодрить. Фион остановилась и потерлась щекой о мою руку, ни мало не смущаясь окружающих.

Обойдя всю ярмарку, мы пошли по второму кругу, но уже делая покупки. Фион накупила всякой всячины для себя и других обитателей деревни. Два раза мне приходилось относить покупки на нашу телегу. Напоследок купила трех поросят, черных с белыми пятнами, очень похожих на диких: самца у торговца, возле которого я воспитывал стражника, и по одной самке у двух других. Наверное, кабанятина понравилась. Двух поросят пришлось нести мне. Занятие оказалось очень веселым. Смеялись все, кроме меня. Я отпустил поросят в телегу, высокие борта которой не давали им убежать, оставил Фион охранять наше добро и пошел за покупками сам.

Мне нужно было железо, из которого Йоро выкует много нужных для шлюпа вещей. Крицы железа напоминали караваи хлеба, только весили намного больше. Это продукт первичной переработки железной руды, в нем много шлака, примесей. Его сперва надо будет поковать, очистить, а потом уже изготавливать что-то. Я купил Йоро и себе, каждому на сорок восемь пенсов. Старик-торговец с лицом в черных точках, который продавал их, игрался намагниченным кусочком железа, прикладывая его к крицам. Магнит с щелчком прилипал. Это, видимо, помогало скрасить время ожидания покупателей.

– Продай мне и его, – попросил я.

Старик приложил магнит к купленной мною крице:

– Забирай так, ты много у меня купил. – Он усмехнулся, отчего лицо сразу помолодело, и черные точки стали не так заметны, и сказал: – А то, как дитя малое, играюсь с ним, а выбросить жалко!

Я отнес железо на свою телегу и опять вернулся на ярмарку. Купил свинец на блесны. Плавленый свинец блестит и тонет лучше олова. Осталось узнать, что по этому поводу думает треска. Приобрел тарелку оловянную, как обещал теще. А то она до сих пор тяжело вздыхает, когда я растягиваю в доме на просушку свою рыболовную снасть. И, самое главное, сторговал большую сковороду с высокими бортами. Надоело мне все вареное. Напоследок купил два отреза дорогой материи – белой льняной и красной шерстяной. Первая пойдет Фион на рубаху, а вторая – на блио, верхнее платье. Так ходят здесь богатые женщины, которых никакому стражнику не придет в голову шлепнуть по заднице. К тканям добавил кисейную накидку на голову и длинный, витой, красно-зелено-желтый, льняной шнур, который местные женщины используют, как пояс. Первый оборот завязывают вокруг талии с узлом на пояснице, второй – на высоте бедер с узлом над нижней частью живота, а концы пояса обязательно должны быть одной длины и свисать чуть ли не до земли.

Затем сходил на верфь из двух стапелей, которая располагалась ниже по реке. Запах стружки напомнил мне херсонские верфи, постройку моей первой шхуны. Здесь всё было намного скромнее: стапеля маленькие и строили на них рыбацкие баркасы. Обшивка бортов внахлест, корма острая, соотношение ширины и длины – примерно один к трем с половиной. Ближний ко мне баркас уже заканчивали, а второй сделали примерно на треть. Я подошел к первому и спросил четырех плотников, которые на нем работали:

– Не подскажите, где мне найти пару плотников, чтобы переделать баркас?

– А что именно надо переделать? – спросил один из них, лет сорока, с открытым лицом и большими руками.

– Нарастить борта, настелить палубу, установить и закрепить мачту, – ответил я.

– Если сделать выше, он перевернется! – насмешливо заявил плотник.

– Не перевернется, – уверенно заявил я. – Но вы в любом случае отвечать не будете. Сделаете то, что я скажу, получите деньги, а дальнейшая судьба баркаса – не ваша забота.

– Сколько будешь платить? – поинтересовался плотник.

– По два пенни в день. Без дороги, – ответил я.

Как я узнал, квалифицированному рабочему здесь платили самое большее полтора пенса в день.

– Далеко идти? – спросил мужчина.

– Один день. Неподалеку от Беркенхеда, – рассказал я.

Плотник почесал небритую щеку, переглянулся с молодым мужчиной, похожим на него, наверное, сыном.

– Работы на неделю. Туда довезу на телеге, обратно сами пойдете. Рыбы и молока будете есть, сколько пожелаете, а с мясом похуже, – добавил я.

Хорошая кормежка оказалась сильным аргументом.

– Когда поедем? – спросил плотник.

– Как ярмарка закончится, – ответил я. – Или чуть раньше. Где вас найти?

– Здесь, – ответил он. – У нас еще работы дня на два.

Я объяснил на всякий случай, где найти меня, и пошагал назад. Сюда шел, обходя город, чтобы осмотреть его со всех сторон, а обратный путь проложил мимо замка, который располагался между верфью и городом. Замок построили у самой реки на высоком холме, скорее всего, искусственном. Его окружал ров шириной метров двенадцать, заполненный водой, затем шел вал, верхняя кромка которого была немного выше башен городской стены. Поверх вала шел частокол с семью каменно-деревянными башнями. Внутри возвышался прямоугольный каменный донжон – довольно большое здание высотой метров двадцать с четырьмя башнями на углах. На самом верху одной башни под навесом ходили часовые. Подъемный мост соединял замок с городской башней, в которой были ворота. То есть, из замка можно было выехать только через город. С двух сторон замок защищала река, с третьей – город и только с одной на него можно было напасть сразу. С этой стороны находились три башни, выступающие вперед, чтобы можно было вести фланговый обстрел нападающих.

Я зашел в город через открытые ворота из толстых дубовых досок усиленных железными полосами. Располагались они в каменной башне. Из просвета сверху выглядывали железные штыри – нижняя часть поднятой решетки, которую опускают перед воротами. Такая же имелась и перед вторыми открытыми воротами. Сейчас она была тоже поднята.

Город основан на каменной почве, поэтому улицы просто очистили от верхнего слоя грунта. Они были сильно побиты колесами. Вдоль домов с обеих сторон пролегали сточные канавы открытого типа, как догадываюсь, оставшиеся от закрытой канализации римлян, в которые теперь выплескивали всё ненужное прямо из окон, поэтому прохожие старались держаться посередине улицы. Вонища была покруче, чем в Херсоне Византийском, хотя здесь гарум не изготовляли и рыбу почти никто не солил. Была у меня мысль поселиться в городе и заняться торговлей, но теперь ее разъели городские миазмы. На окраине были одноэтажные деревянные дома с соломенными крышами. В некоторых располагались ремесленные мастерские: ткачи, скорняки, дубильщики, сапожники, седельщики, кузнецы… Чем ближе к центру, тем чаще попадались двухэтажные дома с каменным первым и деревянным вторым. Первый этаж, видимо, используется под склад, потому что глухой, без дверей, а на второй этаж вела деревянная лестница. То ли это подражание рыцарским манорам, то ли в камне подвал трудно вырубать, а без него никак. В некоторых домах на втором этаже располагались торговые лавки и мастерские.

В центре города, где пересекались улицы, соединяющие противоположные ворота, была прямоугольная площадь, на которой располагался квадратный помост с толстым столбом в центре. Наверное, место проведения реалти-шоу «Попался!». С одной стороны площадь ограждала каменная церковь довольно примитивной архитектуры, хмурое и тяжеловесное здание, а с другой – трехэтажное, более изящное, с высоким первым этажом, возле которого стояли четверо стражников и что-то весело обсуждали. Я бы подумал, что это мэрия, но такого заведения в двенадцатом веке вроде бы не было.

В церкви был прохладный полумрак и стоял легкий запах ладана и свечей. Производила она впечатление бедной. Может, потому, что привык к сиянию золота в византийских. Я решил было, что, кроме меня, здесь никого нет, но услышал за спиной обращение на вульгарной латыни с примесью, как мне показалось, готских слов. Наверное, это норманнский язык. Сзади меня стоял священник в темной рясе почти до пола, подпоясанной красным витым шнурком, – мужчина лет тридцати пяти с тонзурой, окруженной темно-русыми волосами, и выбритым узким лицом.

– Давай поговорим на латыни, – предложил я.

– С удовольствием! – согласился священник. – Здесь редко встретишь человека, говорящего на этом божественном языке! Особенно воина.

– Я долго жил среди ромеев, – сообщил ему.

– А что тебя привело сюда, сын мой? Хочешь исповедаться, причаститься? – поинтересовался он.

– Хочу узнать, какой сейчас год от рождества Христова, – ответил я.

– Тысяча сто тридцать девятый, – посчитав в уме, ответил удивленный священник.

Как догадываюсь, они еще пользуются летоисчислением от сотворения мира.

– А зачем тебе, воину, это знать? – спросил он.

– Да поспорил я с одним рыцарем, – ушел я от ответа.

– И кто оказался прав? – насмешливо поинтересовался священник.

– Угадай с двух раз, – ответил я с улыбкой.

Священник хихикнул и удовлетворенно закивал головой.

– Ты не норманн, не сакс, не валлиец, – пришел он к выводу. – Византиец?

– Нет, – ответил я.

– А кто? – спросил священник и с улыбкой добавил: – С двух раз не угадаю!

– Рус, – признался я.

– Насколько я знаю, твои земли далеко отсюда, – поделился священник знанием географии.

– Очень далеко, – согласился я. – Так что теперь я живу здесь.

– Русы, как я знаю, принадлежат к греческой церкви, – дипломатично сказал священник.

Его коллеги при разделении церквей лет сто назад, заявили, что православные такие язычники, что от них даже бога тошнит. Мне, атеисту, было плевать на обряды.

– Я давно уже здесь и принадлежу римской церкви, – сказал я и перекрестился слева направо. – Хотя богу, как мне кажется, это безразлично.

Священник перекрестился вслед за мной, однако развивать тему не стал.

– Кому служишь? – спросил он.

– Уже никому. Ищу нового сеньора, – ответил я.

– Графу Честерскому нужны смелые рыцари, – сообщил священник.

– Граф еще не знает, что я смелый, – пошутил я.

– Всё в руках божьих, – произнес священник, снова перекрестился и посмотрел в сторону ризницы, давая понять, что у него есть дела поважнее. – Чем еще тебе может помочь наша церковь Святого Иоанна?

И тут меня осенила блестящая идея:

– В грехе живу, святой отец. Не мог бы обвенчать нас?

– Не только могу, но и должен, сын мой! – воскликнул священник.

– Сколько будет стоить? – спросил я.

– Сколько не жалко пожертвовать богу, – ответил он.

– Могу позволить себе пожертвовать один пенни, – произнес я. – У меня сейчас не лучшие времена.

– Каждое подаяние будет принято и каждая молитва услышана, если идет от чистого сердца! – сказал священник.

Я понял его слова, как согласие:

– Когда можно прийти?

– В любое удобное время, – ответил он.

– Тогда я схожу за невестой, – сказал я. – На одну греховную ночь будет меньше.

– Правильно, сын мой! – согласился священник.

Когда он закончил обряд, невеста разрыдалась. Мне кажется, до этого момента Фион не верила, что я останусь с ней. Просто хотела, чтобы пробыл рядом подольше. Из церкви Фион вышла другой женщиной, уверенной в себе, приосанившейся. Даже в своей простенькой одежде она больше не выглядела валлийской крестьянкой. Впрочем, дорогой наряд ей тоже не помешает.

14

Старшего плотника звали Билл, а его сына – Тони. Я нанял им в помощь Гетена и трех своих учеников – Умфру и сыновей Вилли, близнецов Джона и Джека. Умфра был самым толковым, а близнецы самыми старшими. Они напилили сосновых досок на обшивку бортов и палубы. Первые согнули с помощью колышков, вбитых в землю под навесом, и оставили сушиться. Сами тем временем занялись удлинением киля, изготовлением руля, наращиванием шпангоутов. Я каждый день контролировал их работу, рассказывал и показывал, как и что делать. Билл слушал очень внимательно, особенно, когда я объяснял теорию кораблестроения. Началось с того, что плотник усомнился в необходимости балласта в виде камней на дне баркаса, между которыми засыпали мелкую гальку, чтобы они не катались во время шторма. Билл был практиком. Его научили строить рыбацкие баркасы, показали, что и как надо делать. Он никогда не подвергал сомнению опыт старших. Даже мысль о подобном ему казалась раньше кощунственной. А я вырос в России, где сомнений не вызывают только криминальные авторитеты. Я рассказал ему, что такое метацентрическая высота, остойчивость, продольная и поперечная жесткость и еще много чего. Билл и особенно его сын Тони оказались неглупыми малыми, много чего усвоили.

Оставлял работы над шлюпом без присмотра я только дважды: ночью сходил на охоту, на место первой засады, где взял еще одну косулю, а потом отсыпался до обеда; и на полдня – в море, где убедился, что треска относится к свинцовой блесне не хуже, чем к оловянной. Я бы удивился, если бы оказалось иначе. В Керченском проливе в двадцатом веке ловил подростком бычков на желтый фильтр от окурка, который на сленге тоже назывался бычком, или на кусочек красного пластика, нацепленный на крючок. С тех пор (или до тех пор?!) морская рыба умнее не стала.

В это время мои женщины шили паруса. Материю купил в Беркенхеде на обратном пути. И еще веревок, пеньки и смолы. Все это привезли мне на следующий день, потому что свободного места на моей телеге не было. Перед отъездом я купил муки, смесь пшеничной и ржаной. Надоел мне хлеб из овсяной. Наполнил ею две наши бочки. В третью сложили тряпки и ценные, по мнению Фион, вещи. Остальное вместе с железом и инструментами плотников уложили под бочки и возле них, накрыли воловьей шкурой и надежно обвязали. Поросят везли в мешке. Стоило зазеваться – и приходилось долго бегать за ними. Как ни странно, по пути ничего и никого не потеряли.

С переделкой баркаса в шлюп уложились в восемь дней. Теперь у него был румпельный руль и трюм метра полтора высотой. На дне трюма, над балластом, выстелена палуба, на которой можно будет спать при переходе без груза. Мачта имела в высоту пять с половиной метров – немного меньше, чем рекомендовано. Были у меня сомнения по поводу ее устойчивости, ведь стоячий такелаж пришлось набивать руками, потому что Йоро не сумел сделать талрепа. К мачте прикрепили гик триселя и бегущий такелаж. Возле бортов располагались банки для гребцов, по семь с каждого. В высоком фальшборте проделаны отверстия для весел с железными уключинами, которые выковал по моему заказу Йоро и которые были здесь в диковинку. Впереди мачты палуба между банками гребцов была свободна. Там была приготовлена многострадальная воловья шкура, отбитая у разбойников, которую можно будет натянуть, как тент, чтобы прятаться под ней от дождя. Люк трюма располагался от мачты к корме, был метра два в длины и чуть больше метра в ширину и огражден полуметровым комингсом. От его кормовой оконечности до банки рулевого было в середине тоже свободное пространство, причем последние метра два – от борта до борта, потому что там не было банок гребцов. Над местом рулевого сделали навес от дождя, наклоненный к корме. Нок гика, при перекладке его, проходил перед самым навесом.

Я расплатился с плотниками и отвез их в Беркенхед. Оттуда на следующий день должен был пойти обоз на Честер. Билл рассказал, где его найти, если надумаю еще что-нибудь построить. Я попросил его подобрать человек пять-шесть хороших плотников, потому что следующий мой корабль будет намного больше.

Нижняя часть корпуса к тому времени уже была законопачена и просмолена, поэтому занялись верхней. Я припахал всех своих учеников. Чтобы отнеслись к работе со всей ответственностью, предупредил:

– Вам на нем плыть. Сделаете плохо – сами пожалеете.

Куда собираюсь плыть с ними – пока не говорил. Впрочем, выбор был небогатый. Графство Честер, то есть юг и юго-восток, сразу отпадали. На востоке, севере и юго-западе жила такая же нищета, как и мы. Оставался запад, Ирландия, которая в то время была намного богаче нашей части Британии.

На двенадцатый день при низшей точке отлива перетащили шлюп к двум новым столбам, вбитым в дно дальше, чем для привязывания лодок. Я с волнением ждал, когда прилив поднимет нас. Пацаны волновались еще больше. Они сидели на банках для гребцов, на комингсе открытого трюма и смотрели на надвигающееся море так, будто из него должно появиться что-то невероятное. Ничего не появилось. Прилив медленно поднял нас. Когда шлюп первый раз качнулся на волнах, мои ученики заорали так, словно выиграли самую важную битву в жизни. Я подождал немного и спустился в трюм. Течи пока не было. Когда море подняло нас настолько, что можно было безопасно маневрировать, я приказал моим матросам садиться на весла и грести. Удалившись от берега, поставили трисель и стаксель. Получилось у них не хуже, чем во время тренировок на берегу. Западный ветер был свежий, шлюп быстро набрал ход и со скоростью узлов шесть-семь понес нас сначала в сторону устья реки Мерси, на траверзе которого мы развернулись, а потом обратно. Я сидел на руле, отдавал команды и делал замечания. К деревне вернулся экипаж, состоящий сплошь из старых морских волков. Кстати, в английском языке это выражение звучит как «морская собака». Мы ошвартовались к столбам. Я еще раз слазил в трюм, убедился в отсутствии течи. На берег перебрались на лодке. Что ж, корабль грузоподъемность тонн пятнадцать к бою и походу готов.

15

У меня есть оружие и средство передвижения, осталось сколотить «бригаду». Любая империя, политическая или экономическая, начинается с маленькой шайки. После вечерней тренировки построил своих учеников и сказал им:

– Завтра утром я поплыву в Ирландию, поищу там счастья. Мне нужны помощники. Пока десять человек. Половина добычи достанется мне, вторая половина будет разделена поровну между ними. За невыполнение моего приказа, сон на посту, трусость, воровство, в том числе сокрытие добычи, убью. Кому не нравятся мои условия, кто не хочет рисковать или сомневается в себе, может уйти.

С таким же успехом можно было сказать, что уйти должен тот, кто считает себя чмошником. Поэтому никто даже не пошевелился.

– Я сейчас отберу десятерых, но в дальнейшем буду менять, чтобы все поучаствовали, приобрели боевой опыт.

Поскольку все они хорошо стреляли из лука, отобрал самых старших и сильных. Это были Умфра, близнецы Джон и Джек и еще семеро. Остальных я распустил, а этим десятерым объяснил, что они должны завтра взять с собой: лук и полсотни стрел, меч, нож, доспехи, если есть (ни у кого не было), одеяло, плед и запас еды на пять дней. И одеться потеплее. То, что ночью на море очень холодно, они знали не хуже меня.

– У кого-нибудь есть большой котел? – спросил я.

– У нас есть, – ответил Джон или Джек.

Я пока не различал, кто из них кто. В свое время я увлекался соционикой и попробовал воспользоваться ею. Поскольку они близнецы, значит, дуальная пара, полные противоположности. Этик должен быть мягче. Но у обоих лица были твердые.

– Захватите его, – приказал я. – Утром придете ко мне. Надо будет наполнить водой две бочки и отвезти их на шлюп.

Слово «шлюп» ребята произносили на валлийский манер – первые две буквы, как сдвоенное «л».

Бочки были емкость литров по пятьдесят. Две с водой, а в третью я сложил сухари, изготовленные из привезенной муки, и вяленое мясо. Вместе с ними погрузили на телегу два котла – захваченный мной у разбойников и принесенный близнецами, которые я наполнил вареной и копченой треской. Все это отвезли на берег. Там перегрузили на лодку, с которой и подняли на борт шлюпа после того, как я научил своих матросов вязать бочечный узел. Поставили бочки и котлы в кормовую часть трюма и надежно принайтовили. Сухари, мясо и рыбу взял из расчета на весь экипаж на четверо суток. Матросы, конечно, захватят продуктов на пять дней, но, кроме близнецов, вряд ли это будет что-то лучше лепешек. В самом конце прилива мы отдали швартовы, развернулись на веслах и пошли в открытое море.

На берегу стояли Фион, Йоро, Гетен, мои ученики, женщины, дети. Никто не махал рукой на прощанье, не желал удачи. Боялись сглазить. Вот если вернемся с добычей…

Ветер дул с юго-запада, балла три. Легли на курс крутой бейдевинд и поставили паруса. Поскольку ход был не больше трех узлов, я приказал матросам грести. Во-первых, занятые делом, не будут дурачиться; во-вторых, устанут и ночью крепче будут спать, несмотря на холод; в-третьих, скорее доберемся. Сам сидел на руле. Возле меня на специальном съемном шесте, вставленном в пазы в планшире, покачивался подвешенный на веревке компас. Сделал его из оловянной чашки, в которую налил воду и опустил картушку – тонкий деревянный кружок с нанесенными на нем румбами и привязанным к нему магнитным железом. Точность у него будет не ахти, но для меня плюс-минус десять градусов роли не играли.

По моим прикидкам от Уиррэла до Ирландии напрямую миль сто. Я решил не соваться к Дублину, где можно нарваться на большой корабль и превратиться из охотника в жертву. Прошвырнемся севернее, посмотрим, что там творится. Если не повезет, спустимся южнее.

Пообедали и поужинали вареной треской. На ночь спустили паруса и бросили в воду плавучий якорь. Это треугольная деревянная рама с сачком из кожи. Одна из сторон рамы утяжелена грузом, чтобы погружалась в воду. К раме привязан трос длиной метров двадцать. Ее бросают в море, а трос крепят на баке к бушприту. Погрузившись в воду, рама набирает в сачок воду и тормозит перемещение судна, удерживая нос против ветра. Дрейф, конечно, будет, зато судно всегда носом к ветру и волне. Оставив на палубе вахтенного, экипаж отправился спать в трюме. Я лег в кормовой части, где было узко, с трудом поместился там один. Подстелил под себя одеяло и накрылся пледом. Все равно было жестко и холодно. Ребята легли по несколько человек в ряд, тесно прижавшись друг к другу. Сразу под люком расположились двое подвахтенных. Мои матросы привыкли охранять деревню. Ночь делили на три части. Время пересменки определяли по звездам. Если звезды были не видны, то полагались на внутренние часы. В итоге третья вахта оказывалась самой продолжительной, но стоять ее приходилось всем по очереди, так что никто не роптал.

Я долго не мог заснуть. Думал, может, действительно заняться торговлей? Но в двенадцатом веке купцы в Англии не в почете. Это тебе не Византия. Здесь купцов грабил всякий, кто имел силу, поскольку закон ее не имел. Следовательно, надо самому стать силой и жить по своим законам.

Под утро я задубел, поэтому с радостью встал, когда вахтенный крикнул «Подъем!». На палубе сделал зарядку, размялся. Потом умылся морской водой, зачерпнутой кожаным коническим ведром на лине, изготовленным Фион. Она, как положено жене лорда, теперь занимается только рукоделием. По крайней мере, в моем присутствии. Подозреваю, что сейчас опять взялась за старое. От дурных привычек трудно отвыкать. Позавтракали копченой треской. Потом я подал пример, как пользоваться гальюном. Рассказал им еще вчера, как это делали на парусных судах, но пока никто не решался быть первым, терпели. Надо сесть с подветренного борта на две короткие доски, прикрепленные к бушприту с обеих его сторон, и сделать дело. Потом вытягиваешь трос, один конец которого привязан к бушприту, а другой опущен в воду сантиметров на двадцать, до узла. После узла он расплетен на тонкие каболки, имеет вид мочалки. Берешься за узел, используешь мокрую мочалку, как туалетную бумагу, бросаешь ее в воду, чтобы очистилась, и уступаешь место другому. Самое интригующее в этом процессе – что сидишь лицом к зрителям и можешь наблюдать их реакцию на свои действия. Я помню, как мне было непривычно первое время пользоваться туалетом в мореходке. В роте было всего четыре разделенных стенками, но открытых спереди толчка – отверстия в полу – на сто двадцать человек, и утром к каждому выстраивалась очередь, которая торопила, комментировала, советовала, подкалывала, издевалась. Через несколько дней перестал обращать на них внимание, сосредоточившись только на себе и своем здоровье. Мои матросы и вообще понятие не имели о закрывающихся туалетных кабинках, только никогда не пробовали делать это на покачивающемся судне. Вслед за мной попробовали. И даже посмеялись, когда высокая волна подмывала неудачнику не только задницу, но и другие части тела.

Выбрав плавучий якорь и подняв паруса, пошли дальше. Ветер не поменялся, но принес дождь, мелкий и противный. Матросы опять гребли, а я рулил. Они быстро согрелись, а я, закутанный в плед и одеяло, замерз. Время от времени закреплял руль, вставал и разминался под улыбками команды, которая использовала пледы только для защиты от дождя.

Ирландский берег увидели к вечеру. Был он в этом месте холмистый и поросший лесом, очень густым. Вскоре ирландцы не хуже англичан поиздеваются над своим островом. Уже в двадцатом веке он будет голым, превратиться в огромное поле для гольфа. Я направил шлюп в бухточку. Прилив подгонял нас к берегу. Матросы налегли на весла, и мы с разгона выскочили на мель. С кормы бросили якорь – большой камень на тросе. По сходне, которая в рейсе лежала на крышке трюма, спустились со шлюпа. Глубина возле носа было чуть выше колена. Трос, закрепленный к концу бушприта, отнесли на берег, где привязали к вколоченному в землю колу. Уже начинало темнеть, но успели набрать хвороста и разжечь костер. Увидеть огонь костров можно было только с моря, а там мы никого не встретили за два дня плавания. Поужинали вяленым мясом и завалились спать. На берегу было немного теплее. Благодаря кострам, наверное. Вахтенные поддерживали огонь всю ночь.

16

Утром обследовали местность, нашли ручей. Я загнал одно человека на дерево, чтобы следил за морем, остальным приказал наполнить бочки водой и заготовить хвороста на всю ночь, а сам с Умфрой пошел обследовать местность. Лес был не таким густым, каким казался с моря. Мы поднялись на вершину холма, и я сказал Умфре, чтобы залез на сосну и осмотрел округу. Он отдал мне свой лук и пояс с мечом и ножом, быстро вскарабкался почти до верхушки дерева. Юноша повертел головой, а потом уставился в одну точку.

– Что ты там увидел? – спросил я.

– Вроде бы дорога, – ответил он.

– Далеко? – спросил я.

– Не очень, – ответил Умфра, слезая с дерева.

«Не очень» оказалось не меньше трех километров. Действительно, там была грунтовая дорога. Судя по высокой траве между колеями, пользовались ей не очень часто. Дублин был налево, поэтому мы пошли направо. Передвигались по самому краю дороги, чтобы сразу спрятаться в лесу, но никто не попадался нам навстречу. На обочине росла земляника, и я несколько раз останавливался, чтобы нарвать ее. Умфра воспринимал это, как причуду. За земляникой не стоило плыть так далеко, ее и дома хватает. Опять пошел дождь. Мне стало грустно, появилось огромное желание плюнуть на всё и вернуться на шлюп, а потом и домой.

Умфра, видимо, почувствовал мое настроение, потому что посмотрел на меня с тревогой.

– Ничего страшного, – успокоил его. – Родные места вспомнил, грусть накатила.

Километра через два мы заметили, что слева от дороги начинается луг. Пошли туда по лесу. Луг был большой. На нем паслось сотни четыре овец под наблюдением троих пастухов, вооруженных копьями, и трех собак, мастью и статью похожих на колли, но с более короткой шерстью. От нас до отары было метров двести. Собаки пока не учуяли чужих, потому что ветер дул в нашу сторону. С трех сторон луг обступал лес. Мои односельчане тоже сейчас гоняют овец на лесные поляны, потому что возле деревни трава вся объедена.

– Большая должна быть деревня, – сказал я.

– Как Беркенхед, – согласился Умфра.

Подозреваю, что, до этого похода, он дальше Беркенхеда не бывал.

– Отходим, – приказал я.

Мы вернулись к дороге, где я нашел земляничное место и приказал:

– Беги к нашим, веди всех сюда. Только осторожно.

К тому времени, когда он вернулся с командой, я успел наесться земляники до оскомины и, пользуясь тем, что дождь сделал перерыв, даже немного подремать. Они шли цепочкой по краю дороги. Умфра – первым. Он догадывался, что уже возле цели, внимательно всматривался в лес на моей стороне дороги. Я вышел из-за деревьев. Ребята сразу приободрились.

Мы осторожно подкрались к тому месту, откуда раньше наблюдали за отарой. Овцы переместилась дальше. Пастухов я увидел не сразу. Они, пользуясь прекращением дождя, обедали на дальнем от нас склоне холмика, который располагался примерно посередине луга. Над холмиком возвышались только их головы. Собаки стояли рядом и, как положено, внимательно следили, как исчезает полагающаяся им еда. Мы подкрались еще ближе. С нового места до пастухов было метров сто пятьдесят. Не сомневаюсь, что мои лучники и отсюда попадут в головы пастухов, но решил не рисковать. Я не знаю, как далеко отсюда деревня. Вдруг кто-то наклонит голову не вовремя, а потом поднимет крик.

– Умфра, Джон и Джек, углубитесь в лес, пройдите вдоль луга, а потом вернитесь к нему там, где пастухи будут видны полностью. Выстрелите одновременно каждый в своего. Первую стрелу в грудь, а вторую в голову, – вспомнив тактику киллеров двадцатого века, приказал я. – А мы вас отсюда подстрахуем.

Умфра и близнецы ушли. Я отобрал еще троих, распределил между ними пастухов. Они должны были выстрелить по моей команде, если что-то пойдет не так. И потянулось ожидание. Вдруг одна собака насторожилась и повернула голову в ту сторону, где должны были находиться мои ребята.

– Приготовиться, – приказал я троим, которые стояли возле меня.

Они плавно натянули до уха составные луки, сделанные из кусков вяза, тика, роговых пластин и сухожилий. Была в этих луках грозная, но чарующая сила. Чтобы держать их долго в натянутом состоянии, надо неслабое здоровье. От натуги пальцы у парней побелели.

Я не заметил полет стрел, потому что мое внимание было сосредоточено на пастухах. Три головы дернулись. Кто-то из пастухов вскрикнул негромко. Две головы начали медленно опускаться, а третья – быстро подниматься. Все три пробили следующие стрелы, выпущенные с двух сторон. Собаки громко залаяли в сторону леса, но отходить от тел пастухов не решились.

– По собакам, – приказал я трем лучникам.

Псы оказались более верткими и живучими, на каждого пришлось израсходовать по несколько стрел.

Мы пошли к холмику. Умфра и близнецы тоже направились к нему.

Один пастух лежал с раскинутыми руками, будто хотел обнять нас. Первая стрела попала ему в район сердца, а вторая – ниже носа, вывернув два верхних зуба, отчего они, залитые кровью, торчали вперед. Другому вторая стрела угодила в переносицу, и кровь залила глазные впадины. Третьему, который пытался встать, первая стрела попала в середину груди, а вторая в шею.

– Он поворачиваться начал, а потом вставать, – перехватив мой взгляд, сказал один из близнецов, судя по эмоциональному выражению лица, этик.

– Ты Джон или Джек? – спросил я.

– Джек, – ответил он.

– Молодец, Джек, ты справился с заданием, – похвалил я.

Незачем огорчать ребят после первого дела.

– Заберите стрелы и их вещи, – приказал я.

Пусть привыкают к трупам. Чтобы они действовали смелее, взял недоеденный пастухами кусочек сыра. На вкус такой же, как и на другом берегу моря.

Пока Умфра и близнецы собирали трофеи, трех человек выслал на дорогу в дозор, а остальным приказал отбить от отары штук сто овец и гнать их к судну. Возле одной из мертвых собак скулили два щенка. Оба кобельки. Я приказал близнецам взять их с собой. Одежду убитых ребята связали в узлы и повесили на копья, которые несли на плече. На дороге я отослал дозор в авангард, заняв их место вместе с Умфрой и близнецами. Постоянно то одна, то другая овца отставала от отары. Мои матросы возвращали их в отару, но через каждые метров двести оставляли по одной на дороге. По нашему следу пойдет погоня. Покажем ей, куда надо идти. Я чуть было не прошел то место, где мы выбрались на дорогу.

– Мы здесь вышли, – подсказал Умфра.

– Пройдем чуть вперед, пусть там следов больше останется, а потом вернемся назад, – вывернулся я.

Так мы и сделали. И еще я приказал двоим матросам отогнать трех овец метров на пятьсот дальше и шугануть их там. Пусть погоня думает, что отару увели в ту сторону. А погоня обязательно будет. Надеюсь, что кинутся не скоро.

Пока добрались до моря, растеряли половину захваченных овец. Прилив только начался, можно было не спешить. Я оставил одного человека на вершине холма в дозоре. Двоим поручил зарезать барана, освежевать и сварить его мясо в двух котлах… Благо дров наготовили много. Валлийцы редко режут овец, держат их на шерсть и молоко, из которого делают сыр. Я показал им, как надо резать барана, как привязывать его, чтобы удобно было свежевать. В котлы сказал класть только мясо без костей. Что не влезет, запечем или выбросим. Оба повара, услышав такое святотатство, удивленно переглянулись. Они крошки лепешки не выбрасывают, а уж мясо… Остальные матросы в это время занимались погрузкой скота. С борта шлюпа спустили сходню, по которой загоняли упирающихся овец на борт. Там их двое человек хватали за шерсть на спине и бросали в трюм. Высота трюма всего метра полтора, так что не покалечатся. К шлюпу надо было добираться по илистому дну. Овцы упорно не желали лезть в грязь. Вскоре те матросы, которые занимались доставкой их на борт, были грязными по уши. В трюм набили четырнадцать овец. Восемь взяли «палубным» грузом. Можно было погрузить на палубу еще столько же, если не больше, но тогда бы экипажу ночью негде было бы лечь. Да и количество это подходило для задуманного мной раздела добычи. На берегу оставалось с десяток взрослых овец и все ягнята. Я боялся, что ягнята не переживут переход морем.

Отправив «грузчиков» мыться в ручье, а потом собирать траву и ветки для овец, я отнес свежую баранью шкуру на шлюп, постелил ее на банку рулевого. По пути сюда я здорово отсидел задницу. Вернувшись к кострам, помешал мясо. Вода в котлах уже закипела. Сверху плавали серые комья накипи. Попытался их удалить палкой, но получалось плохо. В следующий раз надо будет захватить ложку. Повара щедро подкидывали дрова в костер и пытались поджарить на огне голову и то, что осталось на костях, отчего воняло горелым мясом.

– Две охапки в трюм, одну на палубу, – подсказал я матросам, которые несли овцам траву.

Как только мясо сварилось, я приказал грузиться на борт. Выдернули кол и вместе с тросом закинули на борт, занесли котлы с мясом, после чего убрали сходню и подняли кормовой якорь. Носовая часть судна еще держалась за грунт, поэтому шесть человек, стоя в воде, уперлись в форштевень и носовые скулы шлюпа, а четверо на борту налегли на весла – и сдвинули его с мели. На борт эти шестеро поднимались по двум канатам с мусингами – завязанными через определенные промежутки узлами, благодаря чему руки не скользят по канату. Довольно таки резво забрались. Впрочем, в их возрасте я действовал не хуже. Они, растолкав овец, заняли места на банках для гребцов и тоже налегли на весла, чтобы преодолеть приливное течение. В кабельтове от берега развернулись кормой к берегу и подняли паруса. Теперь, на курсе бакштаг, шлюп начал резво набирать скорость, легко преодолевая течение.

– Пора нам пообедать, – решил я. – Тащите сюда первый котел.

Мясо накалывали ножами, вынимали из бульона и ели. Я показал, как надо ножом обрезать у губ кусочки, чтобы было легче жевать. Большинство из моих матросов, наверное, не помнили, когда в последний раз ели баранину да и вообще свежее мясо. Поэтому уплетали быстро и жадно. В котле его было килограмм десять, которые улетели за несколько минут. Потом ребята допивали бульон, прикладываясь по очереди к закопченному краю котла. Я отказался. Встал и посмотрел на берег, чтобы запомнить бухту.

В это время на берег выехали пятеро всадников. Двое в кольчугах и шлемах. Наверное, рыцари. Остальные в кожаных куртках и на рабочих лошадях. Следом за ними из леса вышли человек десять пеших воинов. Точнее, вооруженных крестьян. Мы были примерно в миле от берега, поэтому я не расслышал, что они кричали. Наверное, желали счастливого пути.

– Вовремя мы уплыли, – сказал один из близнецов, кажется Джон.

Шлюп делал узлов семь, грести было бестолку, трюм тоже был занят, поэтому моя команда сидела на банках гребцов, не зная, чем заняться. Дразнили овец, которые привыкли к людям, перестали испуганно шарахаться. Они ели траву и при сильном крене судна жалобно блеяли. Их поддерживали те, что были в трюме. Вопреки рекомендациям, записанным во все учебники по управлению судном, я оставил трюм открытым, чтобы овцы там не задохнулись. Когда берег скрылся за горизонтом, начал обучать своих матросов вести судно по компасу. Для них это было новое интересное развлечение. Если я позволял шлюпу вилять, то они старались вести его ровненько.

Вечером напоили овец, напились сами, израсходовав почти всю воду. Обе бочки подняли на палубу и закрепили возле мачты, чтобы овцам в трюме стало посвободнее. На ужин съели мясо из второго котла. Теперь ели спокойнее, не так жадно.

Когда стемнело и стало невозможно различить румбы на картушке компаса, я хотел лечь в дрейф, но к вечеру небо прояснилось, на нем появились звезды, поэтому решил не терять время. Нам главное добраться до берега. Ошибка в несколько миль не страшна. Да и ветер заполощет парусами, если сильно сойду с курса. Ребята устроились спать. Кто сидя, кто свернувшись чуть ли не в клубок.

В их возрасте я тоже мог спать, где угодно и когда угодно. Помню, пришел на выпускной государственный экзамен по навигации после бурной ночи. В соседней аудитории делали ремонт, оттуда в коридор вынесли парты. На эти парты мои однокурсники сложили свои бушлаты, на которые я завалился, попросив ребят разбудить меня, перед приходом приемной комиссии, и сразу вырубился. Они меня разбудили, но не до, а после. Открыв глаза, я увидел преподавателя по навигации и двух капитанов-наставников из Черноморского пароходства. Они стояли возле парты, на которой я лежал, и смотрели на меня, как проститутки на монаха.

Выход из положения нашел преподаватель, сострив:

– Так может спать только человек, который знает всё!

Капитаны-наставники ухмыльнулись многообещающе и зашли в аудиторию.

Преподаватель был близок к истине. Я первым зашел сдавать экзамен. Взяв билет, заявил, что буду отвечать без подготовки. Меня такой сушняк мучил, что надо было срочно выпить пару кружек пива. Преподавателя такой вариант не устраивал. Тогда бы пришлось остальным курсантам сократить время подготовки: не будет же комиссия делать перерыв после моего ответа! В общем, уговорил он меня. Следом вошел старшина группы Володя Волик. Он поступил в училище после армии и благодаря ей. Володя потому и пошел вторым, что надеялся на мою помощь. Я ему продиктовал ответы на вопросы билета. Записывал Волик медленно (сказывалась фамилия), так что закончили как раз к тому моменту, когда меня пригласили отвечать. Я быстро отбарабанил ответы на билет. Капитаны-наставники переглянулись злорадно и тот, что сидел в центре, начал произносить условия задачи. Довольно простенькой. В ней все строилось на том, что возле экватора одна минута дуги меридиана равняется одной морской миле. Подозреваю, что более сложные капитан-наставник уже не помнил. Когда он назвал исходную цифру, я не дал ему закончить, произнес ответ. Капитан-наставник на автомате продолжил говорить, потом запнулся, в уме закончил фразу и сам решил задачу, убедился, что ответы совпадают, и гмыкнул. Тогда слово взял второй. Этому капитану-наставнику его задача казалась сложнее предыдущей, но и ему не удалось договорить до конца. Он тоже гмыкнул. Они посмотрели на преподавателя. Тот развил коридорную шутку:

– Можешь идти досыпать.

Я мужественно вел шлюп всю ночь. Смотрел на звезды, которые здесь не такие яркие, как на юге, и слушал блеянье овец. Запах от них нельзя назвать неприятным, но в больших дозах утомляет. Рядом со мной на овчине спали щенки. Они наелись мяса и забыли о потери матери. Каждый раз, когда я вставал, чтобы размять ноги, они просыпались и быстро опять засыпали. Всю ночь ветер дул в одном направлении, так что я отстоял вахту без особых напрягов. Едва начало светать и стала различима картушка, разбудил Умфру и вручил ему румпель руля:

– Поднимешь меня, когда появится берег или переменится ветер. Завтракайте сами.

И завалился на его место, согнувшись в три погибели. Вырубился так же быстро, как перед экзаменом по навигации.

Я чувствовал, как меня толкают в плечо, пытаясь разбудить, но убеждал себя, что это мне снится. Я ведь помнил, что уже закончил мореходку, хотя часто снилось, что все еще учусь. Обычно этот сон предвещал телефонный звонок из крюинга с предложением хорошего контракта. Если перед звонком такой сон мне не снился, я отказывался от работы, даже от очень заманчивой. Обещания крюингов часто не совпадают с реальными условиями, в которые вляпываешься. Толчки не прекращались, поэтому открыл глаза. На этот раз надо мной склонился один из близнецов.

– Берег появился! – сообщил он радостно.

Значит, это Джек. Логик не стал бы проявлять эмоции по случаю такого логичного события. Они тут привыкли плавать вдоль берега, поэтому в открытом море чувствуют себя не очень уютно. А сколько чудных открытий преподнесет им шторм в открытом море!

Берег был низкий. Значит, мы вышли севернее Уэльса, который покрыт горами. Я повернул судно вправо, чтобы идти под острым углом к берегу. Теперь шли полным бейдевиндом, и скорость упала узлов до трех-четырех. Благо часа через два увидели устье реки Мерси, а потом и свою деревню. К сожалению, был отлив, и несколько часов нам пришлось дрейфовать. Когда, наконец-то, ошвартовались, на берегу собралась вся деревня. Радостными криками они приветствовали каждую овцу, которую перегружали со шлюпа на лодку и отвозили на берег. Овцы, почувствовав землю под ногами, возрадовались не меньше.

Вечером на деревенской площади расставили столы для пира. Вся деревня угощалась вареной бараниной. Мы привезли двадцать две овцы. Десять забрал я, по одной досталось матросам, а оставшиеся две оказались на праздничном столе, разложенные кусками по большим оловянным и деревянным блюдам. К ним подали какую-то местную сладковатую бражку, скорее всего, эль, и разную зелень, в которой доминирующее положение занимал лук-порей. Валлийцы его ко всем блюдам подают, кроме меда. Хотя, может, я чего-то еще не знаю. В своем дорогом кафтане, украшенном золотой парчой, сидел я во главе стола. Слева от меня – Фион в белом кисейном покрывале, белой льняной рубахе, красном шерстяном блио, перевязанным дважды витым красно-зелено-желтым шнурком. Всё новое и дорогое. Теперь она была похожа леди. Фион впервые появилась на людях в таком наряде – и всем стало понятно, что она уже не крестьянка. Пусть теперь попробует заниматься черной работой! Ее не поймут даже односельчане. Она была единственной женщиной за «мужским» столом, длинным, составленным из нескольких, принесенных из разных домов. Справа от меня расположился Йоро, а за ним – Гетен. Дальше по обе стороны стола сидели сперва те десять, кто участвовал в походе, а потом мои ученики. Женщины заняли места за другим столом. Точнее, сидело человек десять, потому что стол был коротким, а остальные подходили, брали кусочек мяса, отходили в сторону и там ели стоя.

Мои матросы обсуждали нашу вылазку. Оказывается, во время похода много чего произошло, что как-то ускользнуло от моего внимания. В основном что-то смешное, забавное. Я провозгласил тост за удачный поход, выпил немного эля, которым, по моему мнению, надо угощать только врагов, поел мяса. Насытившись, посмотрел на Фион. Она уже давно наелась, слушала треп моей команды.

– Всю ночь не спал, устал сильно, – сказал я Йоро. – Садись на мое место, и продолжайте без меня.

Пусть народ расслабится. В моем присутствии они вели себя немного скованно, несмотря на эль. Впрочем, он был слабее советского пива и также плох.

Я положил праву руку Фион на мою согнутую левую.

– Так должна идти леди рядом с лордом.

И мы под ручку пошли к дому. Видимо, зрелище было слишком непривычным, потому что голоса за нашими спинами стихли. В доме мы оказались одни, поэтому я помог леди. Она, не ведающая о только нарождающейся в этих краях куртуазности, прямо млела. За что по полной отблагодарила в постели.

17

Следующую неделю, вычистив шлюп от овечьих катышков, мои матросы занимались заготовкой сена. Его косили на дальних лесных полянах, куда не гоняют пастись овец. Заготавливают не очень много. Во-первых, как мне объяснил Йоро, у каждой семьи всего по две-три овцы и несколько ягнят, и осенью одна овца с ягненком пойдут на уплату оброка рыцарю Джошуа. Во-вторых, как и в двадцать первом веке, зимы здесь теплые, снег редко и недолго лежит толстым слоем, можно пасти скот круглый год. К тому же, валлийцы жнут серпами зерновые на полях, срезая только колосья, а стебли оставляют скоту, который будут там пасти зимой. Заодно овцы и коровы удобрят поля. Поскольку у меня были два вола, лошадь (надеюсь, не последняя) и шестнадцать овец – десять захваченных и две с парой ягнят у каждой Донины, – запас сена мне потребуется большой. О чем и сказал Фион. Она посмотрела на меня удивленно. Оказывается, сеном меня обеспечат за то, что пользовались моим волами и лошадью для его перевозки.

Эйра очень обрадовалась щенкам. Наша собака тоже ощенилась, то ее щенков утопили за ненадобностью. Я посоветовал Эйре искупать нашу собаку, потом помыть в этой воде щенков, и она примет их за своих. Девочка так и сделала. Теперь у щенков появилась мамаша, которая защищала их от соседских собак. Те, видимо, нутром почуяли, что привезенные мной щенки скоро станут раза в два крупнее местных собак и начнут их строить.

По вечерам я тренировал ребят. Сперва научил их всех считать. Бился с ними целый вечер. Ничего у меня не получалось. Они внимательно слушали мои объяснения, но в итоге продолжали знать только три цифра: один, много и очень много. Тогда я заявил:

– Кто через день не будет уметь считать до десяти, пусть на тренировку не приходит и забудет о походах.

Не знаю, кто и как их учил, но через день все бойко считали до десяти.

С того дня я перешел к практическим занятиям в лесу. Двое приглашенных мальчишек водили туда-сюда по лесной дороге телегу, запряженную лошадью, и арбу, запряженную волами, на которых ехали чучела из соломы. По моей команде расставленные по обе стороны дороги и замаскированные лучники вставали и поражали цели. Каждый должен был попасть в свою: первый – в первую, второй – во вторую… Теперь они поняли, зачем надо уметь считать. На третий день стали попадать без ошибок. Еще день, разбив их на пятерки, заставил поражать десять целей, потом пятнадцать, выбивая именно своих: первую-шестую-одиннадцатую, вторую-седьмую-двенадцатую… Это им далось уже легче.

Я дважды сплавал за треской. В первый раз сразу после возвращения. Половину этого улова закоптили. Второй раз за день до выхода в следующий поход. Часть этого улова отварили и сложили в котлы. Утром в шлюп были погружены оба эти котла, две бочки с водой, корзина с копченой рыбой и несколько охапок сена, которым выстелили дно трюма. По пути в Ирландию на нем будет мягче и теплее спать, а на обратном сено пойдет на корм добыче, ежели таковая случится.

На этот раз дул норд-ост балла четыре. Шлюп курсом бакштаг делал не меньше восьми узлов. К ночи мы были у той самой бухты. Прилив только начался, поэтому дрейфовали у берега, ждали его высшей точки. Ночь была хотя и пасмурная, но светлая. Я оставил вахту следить за течением, а сам с большей частью команды спустился в трюм, где покемарил несколько часов. На сене, действительно, было и мягче и теплее. Или я привыкать уже начал.

В предрассветных сумерках, в самом начале отлива, подвели шлюп к берегу. Отдали якорь и завели на берег швартов такой длины, чтобы шлюп лег на грунт там, где его поднимут три четверти высоты следующего прилива. На берегу развели костер, разогрели привезенную рыбу и позавтракали. Потом я распределил личный состав на заготовку хвороста для костра, травы для трофейного скота и пополнение запасов воды, а сам придавил еще пару часиков, потому что до нужной нам фазы прилива надо ждать не меньше трети суток. Лучше подождать сейчас, чем потом. Не известно, как всё обернется.

Путь через лес к грунтовой дороге был натоптан так, что не собьешься. Представляю, как материла нас погоня, собирая по лесу разбежавшихся овец. Наверное, больше, чем за украденных.

На лугу отары не было. Нашли ее на следующем. Пасли ее теперь пять человек, все с копьями и мечами. Но крестьянин с копьем и мечом всё равно остается крестьянином. Разве что бегает медленнее. Я не стал прятаться, стрелять по ним. Мой отряд вышел из леса цепью с приготовленными для стрельбы луками. Мне надо было, чтобы сбежали пастухи, но остались овцы. Так и случилось. Увидев нас, первые вместе с собаками ломанулись через лес. К своей деревне, наверное. Отара пошла по грунтовой дороге в другую сторону.

– Сейчас погоня будет, – как бы между прочим, опасливо сказал Джек.

Я сделал вид, что не слышал его слова. Дойдя до луга, на котором взяли добычу в прошлый раз, по моему приказу загнали отару в дальний его конец, а сами вернулись метров на сто назад. Здесь дорога немного изгибалась. Я занял позицию на изгибе. Погоня будет двигаться прямо на меня. Отпадет надобность учитывать боковое смещение. Лучников расставил с одной стороны дороги так, чтобы били в правый бок, не прикрытый щитом.

Ждать пришлось не долго. Впереди скакали на вороных жеребцах два рыцаря в шлемах и кольчугах, с длинными копьями и большими щитами. На шлемах спереди защита в виде креста с широкой поперечной пластиной, закрывающей лицо от носа до подбородка. Первый рыцарь постарше, лет сорока, второй лет двадцати, наверное, сын. Уверен, что и лошади под ними состоят в таких же родственных отношениях. Третьим ехал на рыжей кобыле парень лет восемнадцати в кожаном доспехе, но вооруженный длинным копьем и щитом. Наверняка, младший сын. За ними скакали на гнедых кобылах двое немолодых солдат в кожаных доспехах. Уверен, что эти солдаты побывали с рыцарем во многих переделках. Иначе бы бежали следом вместе с десятком крестьян, вооруженных копьями и топорами. Рыцари скакали не очень быстро, чтобы не отставали пешие. Они понимали, что с овцами мы будем двигаться намного медленнее, и желали иметь численное превосходство в сражении.

Я подпустил рыцаря-отца метров на тридцать. Болт попал ему в середину груди. Рыцарь издал звук, напоминающий отрыжку. Тут же из леса полетели стрелы. Одна попала старшему сыну в бок. Я посоветовал моим лучникам бить в печень. Если попадут точно, жертва сразу вырубится от болевого шока и не долго промучается. Куда попала младшему и солдатам, не видел. Главное, что попали и убили. На дороге остались стоять пять лошадей и валяться одиннадцать трупов. Человек пять крестьян улепетывали во всю прыть в деревню. Их я приказал не трогать. Добычи с крестьян с гулькин нос. Пусть создают добавочный продукт, за которым мы приплывем в другой раз.

Я вышел на дорогу и приказал:

– Собрать трофеи!

Коню старшего рыцаря было лет десять, второму вороному – около пяти. Я выбрал второго, который еще не набрался дурных привычек. Жеребец сначала шарахнулся от меня и оскалил зубы, но я уже был не тем неопытным наездником, которого такое испугало бы. Взял его под узду крепкой рукой и подержал немного, пока конь успокоился. Удила мундштучные. Ремни узды и поводья очень широкие, с густо наклепанными на них металлическими бляхами, которые служили, как понимаю, для дополнительной защиты от рубящих ударов меча. На жеребце был глубокий чепрак – войлочная накидка на спину – с длинным, имеющим отверстия, нижним концом и надетый на седло, для переднего и заднего выступов которого имелись прорези. Подпруга проходила поверх чепрака. Стремена треугольные, а не полукруглые, к каким я привык в Византии. Я вскочил на коня, который возмущенно всхрапнул, а потом встал на дыбы. Убедившись, что от меня так просто не отделаешься, жеребец признал мое право скакать на нем.

Мои матросы быстро раздели крестьян и долго повозились с рыцарями. Добыча была связана в узлы, приторочена вместе с оружием и щитами к седлам. Только копья держали в руках. Умфра, близнецы и еще один матрос сели на лошадей. Мы с Умфрой остались в аръергарде, а остальных конных послал в авангард. Шестеро пеших гнали овец, часть отары, с полсотни голов. До поворота в лес двигались быстро, а потом я приказал снизить темп. Вряд ли в ближайшее время за нами будет погоня. Если вообще будет. Не думаю, что соседний рыцарь родня нашему, что захочет рисковать головой из-за чужих баранов.

Прилив только начался. Наш шлюп лежал в мягком иле, погрузившись в него на полметра, если не больше. На него поднялись двое матросов, спустились в трюм и сгребли сено к бортам. Еще двое занялись свежеванием барана и варкой мяса. Остальные погрузили в трюм четырнадцать овец. Затем завели на палубу перед мачтой двух вороных жеребцов. Там спутали им передние ноги и привязали поводья к мачте, возле которой свалили всю заготовленную утром траву. Чтобы лошади не шарахались в стороны, натянули по бокам два каната на высоте их туловища. На всякий случай я приказал никому не приближаться к жеребцам без крайней надобности. Между трюмом и банкой рулевого, сложили трофеи. Когда сварилось мясо, перенесли котлы на шлюп, отдали швартов, подняли якорь и сели обедать. На этот раз моя команда ела медленнее. Привыкают к хорошей жизни.

Затем я осмотрел трофеи. Копья у конных были немного меньше трех метров в длину и весили килограмма два с половиной. Такими можно бить, держа над плечом. Наконечники листовидные, сантиметров пятнадцать длиной, с ребром жесткости посередине. На выкрашенном в черный цвет древке сразу за острием прикреплен прямоугольный белый флажок с тремя зубцами и нарисованным черным кельтским крестом. В том месте, где его держишь, было углубление, обтянутое кожей. Заканчивалось копье еще одним наконечником, совсем коротким, чтобы втыкать его в землю. Крестьянские толще и тяжелее, скорее, пики. Мечи у рыцаря и его сыновей длиннее моего, но уже, поэтому весили столько же, примерно килограмма полтора. Напоминали спаты шестого века. Такими лучше биться на коне. Навершия в виде диска, крестовины прямые, но у отца концы крестовин загнуты под прямым углом вперед. Рукоятки туго обмотаны переплетенными накрест тонкими полосками кожи, чтобы не скользили в потной руке. Ножны изготовлены из дерева, покрытого кожей. На их оконечности ажурная металлическая защита, состоящая из U-образной полосы, защищающей край верхними концами, соединенными при помощи полосы в форме шеврона. Топоры рабочие. Все пять щитов были одинаковые: миндалевидной формы, из склеенных деревянных планок, вроде бы липовых, причем волокна следующего слоя были перпендикулярны предыдущему. Снаружи обтянуты кожей и оббиты покрашенными в черный цвет железными пластинами по краю и накрест и с большим железным умбоном в центре, отчего напоминали кельтский крест – крест с кольцом вокруг пересечения. Ирландцы ведь тоже кельты. Внутри щитов были натянуты ремешки, расположенные в виде четырехугольника, одна сторона которого служила для хвата рукой, а через противоположную продеваешь предплечье. Между ремнями и щитом была закреплена прямоугольная подушка, набитая конским волосом. Был еще ремень, который здесь называют гайдж, чтобы подвешивать щит через шею на левое плечо во время боя или забрасывать на спину, когда потребуются обе руки, а также после боя. Шлемы у отца и старшего сына одинаковые: без швов, выкованные из одного пластины, задняя часть длиннее, прикрывает затылок. Боковые и нижний концы крестовидной защитной пластины немного загнуты назад. У каждого шлема по ремешку, как у касок двадцать первого века, и еще по несколько, которыми привязывали, продевая через кольца, к капюшону. У младшего сына и солдат – кожаные двухслойные шлемы, набитые конским волосом, и похожие на шапки-ушанки. Кольчуга отца была длиннее моей и покрыта тусклой черной краской или лаком, с подстежкой капюшона из меха кролика, разрезами внизу спереди и сзади, чтобы удобно было сидеть в седле, и длинными рукавами, которые заканчивались варежками. На запястье рукава перевязывались кожаными ремешками, чтобы варежки не сползали. На ладонях варежек имелись отверстия, в которые можно высунуть руку, когда нужда в них пройдет. Весила кольчуга килограмм двенадцать. У старшего сына была похожа на мою – старая, короткая, без разрезов и варежек. Единственное отличие – отсутствие пятен ржавчины, потому что тоже покрашена. Под кольчугами у обоих были обычные рубахи из грубой парусины поверх шерстяных. С рыцаря сняли также кольчужные чулки – шоссы, которые подвязывались на бедрах кожаными ремешками. На младшем сыне и солдатах были кожаные доспехи – куртки из толстой вареной бычьей кожи. Еще меня заинтересовали подшлемные стеганные шапочки рыцарей, набитые пенькой, перевязи, выполненные в виде широких ремней, которые с двух сторон удерживали ножны с мечом и шпоры – простые длинные конические стержни на дужках, благодаря которым и еще кожаным ремешкам крепились к сапогам. Я решил взять из добычи четырех овец, обоих коней, пятеро копий всадников, оба седла, меча, щита, шлема и подшлемника, кольчугу отца, отдав взамен свою, шоссы и две перевязи и пары шпор. Поскольку две кольчуги дороже двух коней, моя доля будет даже меньше причитающейся мне половины. А если даже больше – льва делает львиная доля.

Прилив оторвал шлюп от грунта, и мы отправились в обратный путь. Ветер зашел против часовой стрелки, сменился на северный. Теперь он дул нам в левый борт – курс галфвинд. Шли со скоростью пять-шесть узлов. Лошади немного понервничали из-за качки, но вскоре привыкли к ней и успокоились, принялись есть траву. Я решил, что, если начнут буянить, убьем их и выкинем за борт. Видимо, почувствовали это и стали вести себя спокойно. Поскольку подходить к лошадям я запретил, вся команда собралась в кормовой части судна. Сидели на банках для гребцов и делились впечатлениями. Семеро из них впервые убили человека. Следующих они, скорее всего, позабудут, но первый останется в памяти на всю жизнь. Я тоже помню первого – тавра-разбойника. Хотя ярче застрял в памяти тот, из тела которого впервые вытаскивал болт.

Ночью лежали в дрейфе, потому что пошел дождь, небо заволокло тучами. Дождь прибил волну, шлюп стало меньше качать. Я спал, сидя под навесом. Рядом со мной на палубе в ряд лежали мои матросы. Трое на овчинах: две от овец, которых съели на пиру, а одна – сегодняшняя. Четвертая лежала под моим задом на банке рулевого. Ничего, скоро у каждого будет по отдельной.

За ночь ветер сменился на северо-западный и начал крепчать. Мы поставили паруса и полетели со скоростью не меньше восьми узлов. Позавтракали копченой рыбой, напоили лошадей. Один матрос спустился в трюм и отобрал у овец часть сена, которое они сильно затоптали. Овцы потерпят. Лошади обрадовались и такому сену. Ели они, однако, немало!

После полудня подошли у деревне. С час пришлось ждать, когда прилив даст подойти к месту швартовки. Потом перевезли на берег трофеи и овец. Лошадей выгрузим во время отлива, когда шлюп ляжет на грунт. На берегу сели в круг, посреди которого лежали трофеи. Рядом с нами стояли овцы. Они уже оправились от морского путешествия, принялись щипать короткую, объеденную до них, траву. Жители деревни, поприветствовав нас радостными криками, сразу отошли, чтобы не мешать. Я объявил, что хочу взять и дать взамен. Никто не возражал. Поскольку кольчуги были слишком ценными, не делились на десятерых, предложил продать их в городе. Ребята согласились, отдав мне кольчуги на хранение.

Когда кони оказались на берег, оседлал младшего. По привычке назвал жеребца Буцефалом. Второго повел на поводу. Вот я и экипирован, как рыцарь. Что бы дальше ни случилось, у меня теперь есть запасной вариант.

18

С утра я тренируюсь на коне. Учусь работать копьем и мечом и учу этому Умфру. На нем теперь кожаные шлем, доспех и сапоги со шпорами, которые принадлежали младшему сыну рыцаря, и вооружен его копьем, мечом и щитом. Все это по моему приказу было выделено ему из трофеев. Перебор возместит после продажи кольчуг. Делаю из Умфры оруженосца. Он это понимает и очень гордится. Пока остальные работают в поле, он вместе со мной на скаку колет копьем соломенные чучела и рубит лозу. На чучела нацеплены лохмотья, чтобы напоминали людей, и поставлены они плотным строем. Кони должны не бояться врезаться в толпу. После каждой нашей атаки ребятня возвращает чучела в вертикальное положение. Хотя к моему появлению здесь в деревне не осталось ни одной лошади, раньше они были. Старшие ребята уверенно скачут, когда я разрешаю прокатиться на жеребцах. Младшие не умеют. Им разрешается проехать на кобыле, поучиться.

Как мне рассказал Йоро, захваченные нами у рыцарей копья – самые распространенные. Более длинные копья, которые держат под мышкой и только направляют на цель, пока не применяются. Турниры уже проводятся, но сражаются на них отряд на отряд и бьются деревянными молотами или дубинами. Кузнец присутствовал в позапрошлом году на турнире в Честере. По его словам, восемь рыцарей унесли с поля боя на щитах, остальные отделались легкими ранами и ушибами. Поединков конных рыцарей один на один на копьях еще нет. Йоро даже не слышал о таких. Да, рыцари иногда используют копья, как таран, чтобы прорвать строй пехоты, но могут с этой же целью и метнуть его. На поединках чести обычно бьются пешими на мечах или топорах. Что ж, это упрощало мое обучение.

Первым делом я починил кольчугу рыцаря, продырявленную моим болтом. Йоро легко справился с этой задачей. Потом он подковал жеребцов. Как ни странно, оба были не подкованы. Следующие задания были потруднее: переделать шпоры, удлинив шейку и приделав к ней колесико с восемью большими зубцами, которое не травмировало бы коня, и стремена, сделав их по образу и подобию тех, какими я пользовался в двадцать первом веке. Ну, а выковать цепочку для крепления меча к поясу оказалось для него сущей ерундой. Цепочка нужна на тот случай, если на скаку выронишь меч.

Через две недели, когда перестал лить дождь и выглянуло солнце, мы отправились в следующий поход. Похищать овец мне было не интересно. Хорошую добычу можно взять в окрестностях Дублина, но не хотелось соваться в Дублинской залив, поскольку там полно отмелей, которые имеют дурную привычки перемещаться. Даже в двадцать первом веке там то и дело кто-нибудь сидел на мели. Поэтому я решил навестить порт Дроэда. В двадцать первом веке он располагался на берегу реки Бойн в полусотне километрах севернее Дублина. Одно время часть города принадлежала графству Лаут, а часть – графству Мит. Потом стал принадлежать только Лауту. В конце двадцатого века опять часть его досталась Миту. В общем, жителям Дроэды нравилось быть оригиналами. Лоцман, местный житель, взахлеб рассказывал мне историю города, когда я первый раз посетил их в бытность капитаном «костера» – небольшого судна, работающего в каботаже, благодаря которому побывал во многих местных дырах. В ответ я ему рассказал о деревне, часть которой находится в России, а часть – на Украине, и одна семья каждый день нелегально пересекает границу, чтобы сходить в свой сортир, не говоря уже о менее оскорбительных действиях на вражеской территории. Когда была основана Дроэда, я не помнил. Но места там хорошие, наверняка, были какие-нибудь поселения и в двенадцатом веке.

Вечером следующего дня, во время прилива, пристали к берегу в бухточке неподалеку от устья реки Бойн. Ночью отдыхали. На всякий случай костер не разжигали, ужинали и завтракали холодной копченой рыбой с сухарями. Утром был такой туман, что в паре метров ничего не видно. Постепенно юго-восточный ветер разогнал его, и я разослал три пары разведчиков в трех направлениях. Остальные занимались заготовкой дров и травы. Я тем временем искупался, а потом лег загорать. К моим купаниям в холодном море команда уже привыкла, а вот лежание на солнце показалось им странным. Но поскольку я был чужеземцем да еще и лордом, то имел право на необычные поступки. Главное, что я помогал им реализовать мечты. Моя пацаны теперь пользуется повышенным вниманием у девушек и не только из нашей деревни. Они ведь по местным меркам богатые женихи: две овцы, доля в двух кольчугах, каждая из которых стоит около полусотни овец, плюс всякие мелочи.

Разведка, посланная в сторону реки, вернулась первой с сообщением, что видела на ней двух рыбаков на лодке. Те, что пошли на юго-запад, вернулись ни с чем. Зато к полудню вернулись посланные на запад и сообщили, что километрах в десяти («как от нашей деревни до Лесной и обратно») наткнулись на дорогу. Пока наблюдали за ней, проехали две крестьянские арбы и проскакал небольшой отряд – рыцарь и шесть солдат. Поскольку я приказал вернуться к полудню, разведывать местность дальше не стали.

– Правильно сделали, – похвалили я ребят. – Завтра пойдем туда все вместе.

Во второй половине дня позанимался с ними. Учил в основном способам уклонения от ударов мечом. Лучше, конечно, принимать удар на щит, для этого он и предназначен. Если отбивать лезвием, будет весь в зазубринах, а чтобы отбивать плашмя, надо иметь подготовку получше, уметь фехтовать полусогнутой рукой. А вот для уклонов, отпрыгивания, финтов хватит быть ловким и выносливым.

Утром опять был туман. Не стали дожидаться, пока он рассеется, пошли к дороге. В лесу туман был высотой метра полтора, и казалось, что перемещаются только головы на шеях. Постепенно он выпал росой, отчего обувь моя быстро промокла. Дальше шел в чавкающих башмаках. Однако надо бы приобрести обувь получше. Говорят, в Беркенхеде есть хорошие сапожники.

Дорога была хорошо наезжена. Видимо, соединяла Дублин с другим крупным городом. С обеих сторон деревья вырубили метров на пятьдесят. Сухие стволы лежали кострами, мешая быстро выйти на дорогу. Между ними уже выросли кусты, в основном малина. Я выбрал место, где можно будет с наименьшими потерями в энергии и времени добраться до дороги. В обе стороны было не меньше сотни метров прямых участков. Будет время оценить, по зубам ли добыча, и провести дополнительный инструктаж личного состава. Там и устроил засаду, расставив лучников и объяснив, кому в кого стрелять.

День был солнечный, теплый. В воздухе жужжало много всякой дряни, которая так и норовила поживиться моей кровью. Метрах в пяти от меня густо росла малина, уже созревшая. Рот у меня заполнился слюной, когда вспомнил ее кисло-сладкий вкус. Кстати, здесь она такая же вкусная, как в России в двадцать первом веке, но в то время в Англии и Ирландии ее не видел. Извели вместе с лесами. Если когда-нибудь вернусь в двадцать первый век, расскажу им, как много потеряли.

С севера из-за поворота показались две крестьянские арбы, запряженные волами. В каждой сидело по два крестьянина. Ехали спокойно, без страха. Видать, у них тут есть кому поддерживать порядок. Обе арбы пустые. Значит, возвращаются домой. Когда они скрылись за поворотом, время опять потекло медленно и лениво.

Мои лучники расставлены от меня на юг, метрах в десяти друг от друга, что не мешает им тихо переговариваться. Вспоминают, что делали в деревне перед походом. В основном хвастают, кто, кого, где и сколько раз тискал. Вернувшись, будут рассказывать своим девицам, сколько раз и в кого попали. В обоих случаях количество будет совпадать: «Очень много!».

С юга, куда уехала арба, появились два всадника. Шлемы железные, но доспехи кожаные. Судя по отсутствию гонора, не рыцари. Я уже собирался расслабиться и пропустить их, когда увидел выезжающую из-за поворота кибитку, крытую войлоком и запряженную парой лошадей. Правил телегой мужчина в кожаном шлеме и доспехе, а рядом шли двое в железных шлемах, кожаных доспехах и с заряженными арбалетами, которые несли на плече. За кибиткой ехал всадник на холеном коне. Одет в железный шлем и короткую кольчугу, но что-то мне подсказывало, что это не рыцарь, а купец. За ним ехали еще две кибитки с возницами и по паре человек охраны, арбалетчиков и копейщиков, а замыкали шествие двое всадников.

– Купец мой, а вы начинаете отсчет с первой кибитки. Всадников в последнюю очередь, – передал я по цепочке.

Передние всадники уже проехали меня. Я подождал, когда приблизится первая кибитка и купец, следовавший за ней. Старый уже, борода седая. Мне показалось, что он дремлет. Я ошибался. Когда мой болт полетел в его сторону, купец заметил и попытался закрыться щитом. Болт попал ему в грудь и влез полностью. Тут же стрелы прошили пеших охранников и возниц. Одному арбалетчику достались сразу две стрелы. Я учил ребят, что арбалетчики и лучники – первые цели. Всадники – вторые. И только потом надо бить копейщиков и мечников. К тому времени, когда я перезарядил арбалет, все охранники, включая всадников, валялись на дороге, проткнутые стрелами.

– Быстро на дорогу! – приказал я и побежал первым.

Купец был еще жив. Он смотрел на меня пустыми бледно-голубыми глазами и медленно шевелил побелевшими губами, будто хотел что-то сказать. Кольчуга на медленно подымающейся груди пропиталась кровью. Я ударил мечом по шее, чтобы прекратить страдания. И тут услышал крик боли и возгласы моих ребят у третьей кибитки. Они рубили мечами арбалетчика со стрелой в груди, рядом с которым корчился на дороге один из моих лучников. Болт вошел в живот и вышел через спину немного выше. Кровь стекала на дорогу из обеих ран. Не жилец. Пацану было очень больно. Чтобы не кричать, он сжал зубы так сильно, что выступили слезы. Его товарищи еще не доросли до удара милосердия, не простят мне. Поэтому приказал:

– Перевяжите его и погрузите в кибитку.

Они все бросились к нему.

– Вы двое, – показал я на ближних, – занимайтесь им, а остальные грузите трупы в кибитки. И побыстрее!

Я вернулся к купцу и с помощью Умфры затащил его в первую кибитку. Она была полна, груз накрыт чехлом из шкуры. Пришлось Умфре залезть на груз и, стоя на четвереньках, затянуть наверх купца, возничего, двух арбалетчиков и двух всадников, которых подтаскивали близнецы. Пока мы возились с этими трупами, остальные были погружены в другие две кибитки.

Я взял под узду купеческого коня, серого в яблоках жеребца, и повел в лес, приказав близнецам:

– Замаскируйте лужи крови пылью, землей, чем угодно, и догоняйте нас.

На краю леса я остановился, пропустил кибитки и подождал близнецов. Одному из них, Джеку, было явно не по себе. Наверное, не только ему. Увидеть в первый раз смерть друга – это круче, чем убить первого врага.

Отъехав от дороги примерно на километр, остановились, скинули трупы, раздев их, в выемку под упавшей толстой сосной. Сверху закидали ветками. Всё это время из кибитки доносились стоны раненого и тихое бормотание. Наверное, бредит. Ребята старались не смотреть в его сторону. Умфра передал мне кожаный мешочек, затянутый шнурком, найденный на купце. Внутри были шиллинги и пенсы, не меньше полкило серебра.

– Если меня так ранят, добейте, чтобы не мучился, – сказал я Умфре. – Вот здесь, – показал я на шее то место, где проходила сонная артерия, – перережешь – и я засну. Это называется «удар милосердия».

Он расскажет об этом остальным. Следующему тяжелораненому не придется долго страдать.

Добирались до берега часа три. К тому времени раненый затих. Как оказалось, умер. Отнесли его метров на сто от лагеря и там закопали в углубленной яме, образовавшейся при падении дерева. Ребята хотели его раздеть, но я запретил:

– Пусть лежит одетый. Не так холодно будет.

Заканчивался отлив, поэтому мы занялись перегрузкой товаров из кибиток на шлюп. В первой сверху были шерстяные ткани, а внизу мечи в ножных и двуручные топоры с длинными лезвиями – датские, как их здесь называли. На второй сверху тоже ткани, льняные и шелковые. Под ними – покрытая черным лаком кольчуга двойного плетения с капюшоном и рукавицами, покрытая черным лаком во всех местах, кроме надраенных до блеска бронзовых пластин на плечах и локтях и набранных из бронзовых колец креста на груди и каемок по горловине и подолу. К ней прилагались шоссы с бронзовыми пластинами на коленях и каемками по низу из бронзовых колец. На самом дне лежала посуда из бронзы и олова. В третьей кибитке везли три больших бочки вина. Сперва мы погрузили бочки, поставив в кормовой части трюма. Потом сняли с кибиток колеса и положили их на дно трюма. Колеса в телегах – самое ценное. На них постелили войлок с кибиток, на который сложили доспехи, одежду и обувь убитых, их оружие и то, что везли на продажу, седла и упряжь лошадей, а сверху ткани дешевые, ткани дорогие, кольчугу с шоссами и кольчугу купца. Последними завели на шлюп серого в яблоках жеребца и самую лучшую гнедую кобылу. Я все-таки следовал совету скифов и предпочитал гнедых лошадей. Остальных лошадей отвели на большую лесную поляну, где, спутав передние ноги, отпустили пастись. Травы там должно хватить на несколько дней. Уверен, что мы обернемся быстрее.

В кибитках был еще и запас еды: копченый свиной окорок, сыр, вареные куриные яйца и хлеб. Я показал экипажу, как на костре обжаривать кусочки хлеба и окорока, нанизанные поочередно. Сало таяло и пропитывало хлеб, который становился намного вкуснее. Умяли все за милую душу. Хотя вид у ребят был не очень веселый. На них как бы падала тень погибшего товарища.

Вскоре прилив оторвал шлюп от грунта, и мы отправились домой. Добрались через сутки. Ошвартовавшись, начали выгружаться. На берегу, как обычно, собралась вся деревня. Им было интересно посмотреть, что мы на этот раз привезли.

– Кто из них мать убитого? – спросил я Умфру.

– Вон та, рядом с которой два мальчишки, – показал он.

Эти мальчишки поднимали чучела во время наших учений. Я пару раз угощал из за это хлебом с медом. Они смотрели на меня, ожидая чего-то приятного. Только мать сразу поняла, почему я подошел. Своего старшего сына она не увидела среди тех, кто разгружал шлюп. Поэтому прижала к себе младшего и опустила глаза, словно это поможет избежать черную весть.

– Он погиб в бою, – сказал я тихо.

Она кивнула головой и сильнее прижала к себе младшего. Ни слез, ни криков. Наверное, будет и то, и другое, когда она вернется домой. Видимо, так мать и решила сделать, но я остановил:

– Тебе причитается его доля. Сейчас разгрузим и поделим.

Я взял обоих коней, все шелковые ткани и половину льняных и шерстяных, половину посуды, конскую упряжь и два лучших седла, войлок и колеса кибиток и плащ купца, подбитый беличьим мехом, без рукавов, но с разрезами для рук. Экипаж поделил остальные ткани, посуду, мечи и топоры, седла, вещи убитых. Кольчугу купца, кольчугу с крестом и шоссы оценили в стоимость четырех боевых или восьми рабочих коней и решили продать, а деньги поделить. Вино оставили для празднования удачных походов. Первую бочку решили открыть сегодня. Напоследок я высыпал из кошелька деньги. Деревенские редко видели так много серебра. Я пересчитал монеты, складывая в столбик по десять. Получилось без малого сорок семь шиллингов. Двадцать вместе с кошельком забрал себе, еще двадцать раскидал по два каждому лучнику, а оставшееся пододвинул к матери погибшего. Никто не возражал. Мне показалось, что женщина при виде такого количества серебра позабыла о смерти старшего сына. Он не зря погиб: теперь ей будет на что поднимать остальных детей.

Вечером отмечали успешный поход за столами на площади. На этот раз было мало еды, зато много вина. Хорошего вина, явно привезенного с материка. Помянули погибшего – и быстро о нем забыли. В двенадцатом веке со смертью встречались так часто, что не придавали ей большого значения. На этот раз она тебя миновала, а когда не минет, тебе будет уже все равно.

Я опять ушел с Фион раньше, предупредив, что завтра в Ирландию за оставленными там лошадями пойдут двое новых, указал кто. Один из них – вместо Джека, который тяжелее всех перенес смерть товарища. Не было у меня больше уверенности в нем, но вслух сказал, что это та самая ротация кадров, о которой я предупреждал. Джек не огорчился. Он пошел в отца, имевшего жидковатую кровь. Зато его брат Джон – в мать валлийку, из него получится хороший боец, тем более, что он высокого роста и крепкого сложения.

19

На следующий день задул западный ветер, принес дождь. Пришлось идти против галсами, отклоняясь от генерального курса то влево, то вправо. Скорость под парусами была от силы узла три, поэтому весь день команда гребла, добавляя еще пару узлов. Жаль, нет часов, а то можно было бы измерить скорость именно с помощью линя с узлами. Чего мне здесь не хватало, так это GPSа, который постоянно показывает не только точные координаты, но и скорость. Впрочем, мне здесь много чего не хватало. Я до сих пор иногда думаю, что надо бы позвонить Фион по мобильному телефону. Ночью мы легли в дрейф, опустив плавучий якорь. Трюм был выстелен сеном, так что спалось нормально. Я уже стад привыкать к тому, что верхняя одежда у меня почти все время сырая.

На следующий день увидели ирландский берег. Вышли к нему миль на десять южнее нужного места. Поджались к берегу и пошли вдоль него только под парусами на север. Если нас ждет засада, они будут высматривать нас на востоке. Следов мы оставили много. Выйти по ним к берегу и понять, куда мы делись, не составит труда. Вопрос только в том, будут искать обоз или нет? Ждали ли в тот день приезда купца? А может, были свидетели нашего нападения? Если ты никого не видел, это не значит, что и тебя никто не заметил. Как-то два моих пьяных однокурсника по мореходке убегали от наряда милиции. Один спрятался за толстый ствол платана, прижавшись в него лицом, а второй уткнулся в спину товарища. Они милиционеров не видели и надеялись на взаимность. Наряд хохотал минут пять. Потом отпустили обоих курсантов. В Одессе ценят юмористов.

Высадились в бухточке в милях трех от предыдущего места. С севера нас закрывал высокий мыс, так что, если там и были наблюдатели, вряд ли нас заметили. На всякий случай выставил два караула по два человека в каждом, а остальным приказал далеко не отходить. В разведку послал Умфру и Джона. Без луков, налегке. Посоветовал им сделать крюк, зайти со стороны дороги. Дождь разошелся не на шутку. Ребята сделали навес из веток и травы. Пол навесом развели небольшой костерок из сырых веток, который громко шипел и потрескивал. На нем разогрели копченую треску и перекусили. Даже треска кажется приятной пищей, если обзавелась запахом костра. С навеса падали крупные капли, которые выбивали лунки земле. Скучно и грустно.

К вечеру вернулись разведчики. Оба мокрые с головы до ног. Я посадил их возле костра и дал по лепешке и куску копченой трески. Есть они очень хотели, но и рассказать об увиденном тоже. Поэтому говорили набитыми ртами, дополняя друг друга.

– Есть засада, расположились между поляной с лошадьми и берегом, – начал Умфра.

– Один рыцарь и девятнадцать копейщиков и лучников в лагере и один в дозоре на берегу, – продолжил Джон.

– Когда отлив набрал силу, дозорного сняли, – добавил Умфра.

– Они живут в пяти шалашах, – рассказал Джон. – Рыцарь – в самом большом…

– … который самый дальний от берега, – закончил Умфра.

Значит, ночью на берегу дозора тоже не будет, незачем. Переведут охранять лагерь. Я показывал своим ученикам, как надо резать спящих. Вот только опыта у них нет. Да и у меня он небольшой. С другой стороны, еще никто не научился ездить на велосипеде, пока не сел на него.

Вышли примерно за час до темноты. Вспомнив фильмы о войне, заставил ребят попрыгать на месте, чтобы убедиться, что ничего не звенит. Потом понял, что у них железного – меч и нож. Луки и стрелы я приказал оставить под навесом. Ключи или мелочь они в карманах не носят хотя бы потому, что не имеют ни того, ни другого, ни во что их положить. Только у меня есть, чему звенеть. Перед отправкой в этот рейс я сказал Фион, чтобы сшила шерстяное сюрко – безрукавку, которую надевают поверх кольчуги. Будет предохранять от дождя и приглушать стук ножен по кольчуге.

Седлав крюк по лесу, подошли к засаде со стороны дороги. Примерно в километре от нее остановились. Я сел на корточки под толстым и раскидистым дубом, прислонившись спиной к его стволу. Ребята расположились рядом, тесно прижавшись друг к другу. Уже стало темно, но не так, как на юге. Летом ночи здесь темно-серые. В лесу было тихо. Только дождь шелестел монотонно и беспрерывно. У меня появилось подозрение, что англичане стали самыми крупными колонизаторами потому, что хотели сбежать от любимой погоды. Время тянулось медленно. На войне оно становится резиновым: то растягивается до бесконечности, то сжимается до мгновения.

Ребят задремали. Они все «жаворонки», а я «сова». Поэтому думал, что дальше делать? Пора приобретать какой-то социальный статус. Пока я – никто, несмотря на наличие шлюпа, коней, оружия. Деревня принадлежит рыцарю Джошуа. В любой момент меня могут попросить из нее. Надо становиться рыцарем, идти на службу к какому-нибудь сеньору и выбивать из него манор или купцом и перебираться в город. Решил попробовать в Чешире первый вариант. Если не получится, переберусь в какое-нибудь южное графство, где теплее и суше, и стану купцом. У меня начали слипаться глаза. Значит, сейчас у «жаворонков» самый крепкий сон. Пора нам идти на дело.

Шли цепочкой. Впереди Умфра, за ним Джон, потом я, а следом все остальные. Вышли к большому шалашу. Он был сложен из еловых веток. Между ним и остальными шалашами стоял навес, под которым у затухающего костра сидел спиной к нам и сгорбившись часовой, закутанный в темный плед. Я показал рукой, чтобы все остановились и подождали. Если поднимется шум, должны сразу отступить в лес.

Часовой дремал. Голова его медленно клонилась, пока подбородок не упирался в грудь. Тогда часовой рывком поднимал ее, пару минут держал прямо, а потом она опять начинала клониться. Плед он накинул и на голову, что усложняло мою задачу. Я бесшумно подошел к навесу, согнувшись проник под него. В тот момент, когда часовой в очередной раз вскинул голову, я левой рукой зажал ему рот, а кинжалом в правой ударил в шею, как учил Сафрак. Голова дернулась. Из-под моей ладони раздался сдавленный, глухой, еле слышный звук. Нижняя челюсть задвигалась, сквозь губы выплеснулась то ли кровь, то ли слюна. Тело обмякло и начал оседать. Я помог ему бесшумно опуститься на землю, а затем потер о мокрую кожу доспеха левую ладонь. Никаких эмоций, даже брезгливости, не почувствовал.

Я обернулся к ребятам и махнул рукой, чтобы приступали к работе. Серые тени парами разошлись по лагерю, каждая к заранее намеченному шалашу. К большому, где спали пятеро, подошли Умфра и Джон. Все знали, что сперва надо резать крайних, потом перемещаться к центру. В случае тревоги убегать в лес. Я вынул меч и приготовился прикрыть их, если такое произойдет. Сначала все шло хорошо. Из одного шалаша послышался тихий стон, но никого не разбудил. Вдруг в большом раздался шум, кто-то вскрикнул. Из шалаша с громким воплем выскочил человек с ножом в руке. Он оказался в двух шагах от меня, наверное, приняв за своего. Увидев меч, ирландец попробовал уклониться, но не успел. Я перерубил ему плечо у шеи. И сразу развернулся, ожидая нападения врагов из других шалашей. Но там все были мертвы.

Ко мне подошел Умфра, прижимающий к животу правой ладонью левую, согнутую в кулак.

– Ранен? – спросил я шепотом, хотя понимал, что все враги мертвы.

– Не сильно, – ответил юноша и показал окровавленную левую ладонь. – Он посередине спал. Мы разбудили его, когда резали соседей. Протянул к нему руку, а он ударил ножом и вскочил.

А ребята растерялись от неожиданности. Но хорошо то, что хорошо закончилось.

– Разожгите костер поярче, – приказал я и дал одному шлем: – Принеси морской воды.

Под навесом возле костра промыл морской водой рану Умфры. Нож пробил ладонь насквозь. Кровь продолжала течь. Рану перевязали смоченной в морской воде лентой из льняной ткани. Несколько таких я теперь всегда беру в поход, ношу в кармане. Хотел сказать юноше, что до свадьбы заживет, но забыл, как по-валлийски свадьба.

До рассвета сидели под навесом, грелись у костра. Хотя опасаться было уже некого, разговаривали все тихо. Потом собрали трофеи. Кольчуга была только у рыцаря. Без капюшона, но с разрезами внизу. У остальных – кожаные доспехи. Зато все носили металлические шлемы наподобие моего. Луки были раза в два меньше, чем валлийские, а стрелы короче. Ребята посматривали на них с презрением. Копья около двух метров длиной. И мечи были короткие, всего сантиметров шестьдесят. Для ближнего боя такие лучше.

– Подберите себе по доспеху, шлему и мечу, – приказал я. – В следующий раз воевать будете в них.

– В доспехе стрелять хуже, – со знанием дела сказал Умфра.

– Плохому бегуну яйца мешают, – перефразировал я для них русскую поговорку, потому что не знал, как по-валлийски танцор.

Аргумент был встречен дружным смехом. Все с шуточками начали примерять доспехи. Кроме раненого Умфры, которому подобрал Джон. Они были одинакового сложения.

Коней стало на два больше. Видимо, к ним добавились жеребцы рыцаря и еще кого-то. Навьючили на лошадей добычу, пошли к шлюпу. Дождь все еще моросил, но теперь работал на нас – смывал следы.

Поскольку трюм был практически пуст, и экипаж мог разместиться там, погрузили на палубу шесть лошадей. Ветер все еще дул западный, но поутих до двух баллов. Теперь он был попутный и гнал нас к дому со скоростью узла четыре. Через сутки с небольшим ошвартовались у своей деревни.

Я взял из трофеев оставшиеся шлемы, доспехи и мечи и раздал их самым старшим и рослым своим ученикам, которые еще не бывали в походах, с указанием тренироваться только в них. Из лошадей мне достались три жеребца и кобыла, остальные две кобылы и кольчуга – ребятам. Кольчуга отдали мне на хранение.

На следующий день отправились за оставшимися лошадьми. Вместо Умфры взял новенького. Ветер не менял направление, поэтому до Ирландии добирались двое суток. Высадились немного южнее места последней стоянки. Засады не было, поэтому во время отлива погрузили оставшихся пятерых лошадей – жеребца и четырех кобыл – и с приливом отправились в обратную сторону. К ночи дождь перестал, ветер начал крепчать, и небо прояснилось, стали видны звезды. Я решил не ложиться в дрейф, всю ночь рулил. На рассвете мы увидели на горизонте полуостров Уиррэл. К тому времени ветер начал переходить в штормовой. Поскольку груз был на палубе, а не в трюме, шлюп начало медленно перекладываться в борта на борт. Казалось, еще чуть-чуть – и черпнем фальшбортом воду. Лошади испуганно ржали, громко стуча копытами по палубе. Гнедой жеребец, стоявший в носовой части между двух кобыл, сумел оторваться и, когда шлюп лег на левый борт, сиганул в море. Он долго плыл за нами и громко ржал. Кобылы отвечали, но повторять его подвиг не решались. Что ж, теперь было легче разделить добычу. В итоге у меня стало семь жеребцов и четыре кобылы. Даже больше, чем мне надо.

20

Пока море штормило, я сходил на охоту, подстрелил косулю. Теперь не надо было тащить ее на горбу, для этого имелся конь. В воскресенье съездил в Беркенхед на рынок. Меня сопровождали на жеребцах пятеро оруженосцев в железных шлемах и кожаных доспехах и Нудд, Рис и мать погибшего моего матроса на кибитке, запряженной двумя кобылами. Кибитку изготовили Йоро и Гетен, использовав трофейные колеса и войлок. Кузены Нудд и Рис у нас отъелись и подросли, мать не сразу узнала их. Передал Шусан от старшей сестры копченый окорок косули, три соленые трески, головку сыра и отрез льняной ткани.

Рынок был бедноват. Я собирался продать на нем кольчугу, но покупателей на такой товар здесь не было. Купил по просьбе тещи гусака и двух гусынь, потому что своих у нее не было, а валлийский двор без гуся – это не двор, три новые большие бочки для засолки трески и десять мешков зерна нового урожая, смесь пшеницы с ячменем. На продажу был выставлен всего один мешок зерна, за остальными пришлось ехать домой к продавцу, богатому крестьянину, у которого дом выглядел получше, чем маноры у некоторых рыцарей, что попадались мне по пути в Честер. Часть зерна пересыпали в три купленные бочки, остальное погрузили в мешках. Договорились, что мешки мой человек вернет завтра. Затем я заехал к порекомендованному мне сапожнику – худому мужчине с впалыми щеками, наверное, туберкулезнику, и заказал две пары ботинок. Сапожник внимательно осмотрел мои стопы, снял мерки и пообещал сделать за неделю. Мать погибшего купила корову, заплатив за нее деньгами и доставшейся при разделе бронзовой посудой. Договорилась, видимо, заранее, потому что забирали мы корову со двора, торга не было, только передача оплаты и товара.

К следующей пятнице шторм стих, и мы после полудня отправились на шлюпе продавать кольчуги и другие трофеи, в том числе одного жеребца, купеческого, серой в яблоках масти. Был он слишком норовист и драчлив. Избаловал коня купец. Йоро утверждает, что эта масть у местных рыцарей ценится выше остальных, за такую лошадь дают цену десяти быков. Интересно, что бы сказали скифы и аланы по поводу такого выбора?! Такого коня можно держать только для понтов. Впрочем, понты и стоят дороже всего.

В реку Ди мы вошли во время отлива. Течение было быстрое, пришлось ребятам поработать веслами. Левый берег реки лесистый, а правый – болотистый почти до самого города. В прилив его, наверное, затапливает. К вечеру добрались до Честера. Возле пристани стояло всего одно одномачтовое судно из Северной Европы и пара баркасов. Едва мы ошвартовались, как подошел чиновник – сутулый малый с таким выражением лица, словно у него болят зубы, и потребовал два пенса в день, а если заплачу сразу за неделю, то шиллинг. Я не знал, сколько мы простоим, поэтому договорились, что буду платить каждый день, и дал ему две монетки.

Утром к пристани повалили покупатели. Я сперва выложил на продажу две кольчуги, самые плохие и, соответственно, дешевые. Они ушли сразу. Купил их купец. Скорее всего, на перепродажу. Третья, бывшая купеческая, досталась аббату – толстому, с красными тонзурой и лицом и полными, презрительно искривленными губами. Явно брал не себе, потому что на него не налезет. Четвертая кольчуга, принадлежавшая рыцарю, который ждал нас в засаде, и стоившая еще дороже, пролежала до полудня воскресенья, когда ее купил молодой рыцарь – парнишка лет шестнадцати. Он пришел вместе с человеком, каких в Киевской Руси называли дядьками – старым опытным солдатом, который воспитал и обучил ратному делу сына своего господина. Дядька осмотрел кольчугу, спросил цену, и они пошли дальше. Потом вернулись, и заговорил молодой рыцарь. Вместо того, чтобы поторговаться, он долго перечислял, чем она плоха.

– Если у тебя не хватает на нее денег, отойди и не мешай другим, – предложил я, хотя других покупателей как раз и не было.

Видимо, попал в цель, потому что молокосос покраснел.

– Если бы ты был рыцарем, ты бы ответил за свои слова! – надменно произнес он.

Дядька пытался урезонить молодого петушка, но не успел. Из того слова вылетали быстрее, чем думал.

– Я – рыцарь, – спокойно возразил ему, – и всегда отвечаю за свои слова.

Наступила пауза. Как понимаю, ему даже не в чем было драться со мной. Разве что дядьку вместо себя выставит.

– Сколько у тебя денег? – спросил я.

Он посмотрел на меня, ожидая издевки. Дядька, стараясь, чтобы никто не увидел, толкнул его: говори! Теперь молодой рыцарь прислушался к совету учителя, тихо назвал сумму. Не хватало пять шиллингов. Мы вряд ли дождемся покупателя на эту кольчугу, а моей команде надо было много чего купить по заявкам многочисленной родни.

– Забирай, – сказал я. – Пять шиллингов отдашь, когда будут.

– Спасибо, сеньор! Клянусь честью, я верну долг! – отдавая серебро и забирая кольчугу, воскликнул он с юношеским задором. – Ты – настоящий рыцарь!

Самую дорогую кольчугу с бронзовым крестом на груди и шоссы я решил на выставлять на продажу. За оставшиеся полдня покупатель на нее вряд ли найдется.

Новые мечи, датские топоры и особенно ирландские арбалеты и малые луки разлетелись быстро. Луки и арбалеты покупали горожане. Как подозреваю, для браконьерской охоты. А вот с лошадью вышла заминка. К ней много кто подходил, приценивался. Услышав, сколько она стоит, соглашались с ценой, но не покупали. Пока не приехала кавалькада из трех рыцарей и десятка сопровождающих. Одним из рыцарей был тот самый, который наблюдал мой поединок на рынке. Он был не на главных ролях. Заправлял грузный мужчина лет сорока пяти с толстым и длинным носом в синих прожилках, как у алкаша, густыми усами и короткой бородкой. Увидев жеребца, он сказал, ни к кому не обращаясь:

– Да, действительно, красивый жеребец.

Мужчина слез с коня. Поводья сразу подхватил спешившийся слуга. Тяжело переставляя ноги, как человек, не привыкший ходить пешком, рыцарь подошел к жеребцу, по-хозяйски взялся за узду, которую держал Джон. Юноша посмотрел на меня, не зная, как поступить. Я кивнул головой: отдай, пусть смотрит. Джон отошел. Жеребец сразу занервничал, попытался укусить рыцаря, что очень понравилось последнему.

– Какой молодец! – похвалил он и приказал: – Оседлайте.

Тут же двое, сопровождавших его, спешились, сняли с одного из своих коней седло и начали седлать серого в яблоках жеребца.

Носатый рыцарь, чтобы заполнить паузу, окинул меня взглядом. Я был без головного убора, но в кольчуге, поверх которой надел новое сюрко темно-синего цвета и с белой «розой ветров» на груди и спине. Поскольку нарисовать ее в деревне никто не умел, вырезали из белой материи и нашили. На поясе меч и кинжал. Рыцарь понял, что я не купец, поэтому спросил на вульгарной латыни:

– Где ты его взял?

– В бою, – коротко ответил я.

– А почему продаешь? – спросил он.

– Еще добуду, – ответил я. – У меня их еще шесть. Зачем столько одному?!

– Может, возьмешь меня с собой?! – шутливо спросил он.

– Ты большую долю потребуешь, – польстил я.

– Это верно! – согласился рыцарь.

Жеребца запрягли. Рыцарь вскочил на него. Конь встал на дыбы, задергал головой, желая укусить. Норовистость коня понравилась рыцарю. Он заулыбался, как ребенок, получивший долгожданную игрушку. Быстро усмирив жеребца, погнал по краю рыночной площади, а затем по полю.

Сопровождавший его рыцарь, с которым я встречался раньше, наконец-то узнал меня. Видимо, я сильно отличался от того бедного, в короткой кольчуге и в сопровождении сожительницы-крестьянки.

– Это ты дрался на ярмарке? – на всякий случай спросил он.

– Разминался, – уточнил я.

Рыцарь кивнул головой, то ли соглашаясь с моей формулировкой поединка, то ли с тем, что я тот самый. Он внимательно посмотрел на мой отряд. Экипированы хорошо, но не походили на старых, закаленных бойцов, с которыми добывают такие богатые трофеи. И всё же добыли. Он опять внимательно посмотрел на меня и еще раз кивнул головой. Наверное, согласился, что с таким матерым вожаком, как я, даже щенки становятся силой.

– Кто это? – спросил я, кивнув в сторону рыцаря, который скакал на моей лошади.

– Вильгельм де Румар, лорд Болингброк – ответил он так, будто всё остальное мне должно быть известно.

Поскольку известно мне не было, задал наивный вопрос:

– Он богат?

– Он единоутробный брат графа Честерского, – ответил рыцарь.

– Твой сеньор? – спросил я.

– Мой сеньор – граф Ранульф, – ответил рыцарь с таким видом, словно даже сама мысль, что он служит кому-то другому, оскорбительна.

– Графу нужны рыцари? – намекнул я.

– Хорошие рыцари всем нужны, – уклончиво ответил он.

А, собственно, что еще он мог ответить?! Как он может порекомендовать меня графу?! Этот малый лихо расправился с плохо обученным стражником и где-то украл дорогого коня?! Или скажет: «Возьми его. Я уверен, что он классный боец!» Этого наверняка окажется мало.

Вернулся Вильгельм де Румар. Он был счастлив, как может быть счастлив человек, живущий одним днем.

– Сколько ты хочешь за коня? – спросил брат графа, не слезая с седла.

Я назвал цену, которую, не сомневаюсь, он уже знал. Ведь не случайно здесь оказался, дошли до него слухи о коне.

– Заплати, – приказал лорд одному из сопровождающих, наверное, казначею или управляющему.

Казначей имел такой же длинный и толстый нос, как и его сеньор, только без прожилок. У меня появилось подозрение, что они единокровные братья. Хотя обычно бастарда делают рыцарем. Может быть, отец не успел, а его законная жена не сочла нужным продвигать внебрачных детей мужа. Казначей отвязал от седла сумку, подошел ко мне и начал доставать кожаные мешочки с монетами и класть на чашу весов, которые были одни на всю деревню и которые сейчас держал мой матрос. В каждом мешочке был ровно фунт серебра. Я не стал придираться к тому, что пустые мешочки тоже что-то весят, что мне кожа обходится по весу серебра. Только сочувственно улыбнулся казначею, как бы соглашаясь, что обидно оказаться на его месте. Он, видимо, привык к насмешкам, но, не заметив в моем взгляде презрения, удивился. Не было во мне кастового гонора. Да и какой я рыцарь?! Разве что убивать и грабить научился не хуже.

21

Из Честера мы привезли трех телок и бычка-двухлетка, шесть коз, десяток подсвинков и много всякой всячины, которую не могут изготовить в деревне. В том числе я купил для Йоро кричное железо и чугун, который пригодится нам зимой, когда попробуем изготовить булатную сталь. Грузы и мелкий скот везли в трюме, а телок и бычка на палубе. Весь недолгий путь из трюма доносился такой истошный визг и блеянье, что я боялся, что по приходу будем выгружать трупы. Зря беспокоился. Все добрались живыми и здоровыми, разве что трюм загадили так, что пришлось день отмывать, а потом долго сушить, потому что опять зарядили дожди.

Одну телку и я привез для себя. Бычка тоже купил себе, но пользоваться им будут все. Раньше односельчане, чтобы оплодотворить корову, гоняли ее в Беркенхед. Теперь у деревни было большое стадо коров под предводительством быка, пусть молодого, но крупного. Вместе с ними гоняли коз. А свиней пасли отдельно, в лесу. Здесь на принято держать их в хлеву и приносить им еду. Свинья должна сама о себе позаботиться, причем круглый год. Зимой пасут недалеко от деревни, потому что волки могут напасть. Я пока не видел ни одного, но, говорят, их здесь много. Надо будет поохотиться на волков. Говорят, у них мех очень теплый.

Сыновья Вилли выкупили у меня отцовских волов с арбой. Понадобились они Джеку, который решил по примеру отца заняться торговлей. Многие купили рыболовецкие сети. Ставят их почти каждый день. В деревне даже появились излишки рыбы. Я тоже пару раз смотался на рыбалку. Теперь ловил больше для удовольствия.

По вечерам обучал ребят маневрам в составе отряда: стрелять под защитой копейщиков, отступать, прикрывая друг друга, строиться в каре и клин. Доводил до автоматизма их обращение с мечом и копьем. В бою часто не бывает времени на принятие решения. Ты сперва делаешь движение, а потом только понимаешь, почему именно это, а не другое. Или, если ошибся, ничего больше не понимаешь.

Задул северо-восточный ветер, и я решил, что пора отправляться в поход. На этот раз вернул в экипаж Умфру, у которого зажила рука. Вышли ближе к полудню и ночью не легли в дрейф, поэтому ранним утром увидели ирландский берег. Казался он приветливым и безопасным. Вот только на одном высоком мысу, милях в семи от нас, загорелся костер. Дым был густой и белый, какой дают сырые ветки. Видимо, это современный телеграф.

– Ложимся на обратный курс, – приказал я.

Ребята удивились, но приказ выполнили без вопросов и комментариев. Обратно пришлось идти курсом бейдевинд, скорость шлюпа сразу упала. Ирландский берег был еще виден, когда со стороны устья реки Бойн показалось судно, похожее на торговые суда с севера материка. На таком может поместиться десятка три-четыре бойцов. Оно шло под прямым парусом и веслами, довольно быстро, потому что резало нам курс. Ветер был им почти попутный. Видимо, мы насыпали кому-то соли на самые неожиданные места.

– Всем на весла! – приказал я.

По мере приближения к нам, судно вынуждено было подворачивать к ветру. Идти под таким острым углом к нему, как мы, с прямым парусом нельзя. Его спустили, скорость упала. Было понятно, что нас не догонят. Они понапрягались с час и легли на обратный курс.

Да, поспешил дозорный с костром. Если бы он подождал, когда мы высадимся на берег, пришлось бы нам бросать шлюп и прорываться по берегу к проливу святого Георга, воровать там лодку и добираться на ней до Уэльса. Не многим бы удалось вернуться. Значит, надо менять район вылазок.

На берегу, как повелось, нас встречала вся деревня. Поскольку мы вернулись слишком быстро, народ догадался, что поход получился неудачным. Обрадовались, что никто не погиб.

Я зашел в кузницу к Йоро, у которого теперь было много работы. На этот раз он ковал кому-то серп. На днях будут жать овес.

– Куда еще можно за добычей сплавать? – спросил я.

– В южные графства наши плавали. Там народ побогаче живет. Только вот с маленьким отрядом в пролив лучше не соваться. Ирландцы могут напасть да и валлийцы тоже, – рассказал кузнец.

– На большой корабль у меня пока денег не хватает, – посетовал я.

– Можно и на суше поживиться, – подсказал Йоро.

– Где? – поинтересовался я.

– Скоро к нам рыцарь Джошуа пожалует за оброком, – сообщил Йоро и, хитро посмотрев на меня, продолжил: – Должны ему дать с деревни деньгами или скотом и продуктами двенадцать фунтов серебра. И Лесная еще восемь. Мы бы, пожалуй, заплатили треть, если он не дойдет до нас.

– А если граф пришлет сюда карательный отряд? – задал я вопрос.

– Не до нас ему. В Уэльсе наши теснят его и других баронов. Все силы графа там, – ответил кузнец, махнув в сторону Уэльса. – Да и откуда он узнает, что мы причастны?! От Лесной до следующей деревни полдня пути. Там часто отряды из Уэльса засады делают. Поэтому мы в Честер кружной дорогой ездим, через Беркенхед, вдоль устья Мерси.

– Когда вы ждете рыцаря Джошуа? – спросил я.

– В прошлом году он приперся через неделю после того, как собрали овес. Боялся, что успеем продать или спрятать. Подождал, пока обмолотим, и выгреб почти весь. Еще и должны ему остались, – пожаловался Йоро.

– Думаешь, следующий сеньор будет лучше? – спросил я.

– Это вряд ли, – согласился кузнец, – но хотя бы год отдохнем, покрепче на ноги встанем и силенок наберемся.

Я решил рискнуть. Даже если заподозрят меня, уплыву искать счастье во Францию. Говорят, Шампань – большой торговый город с крепкими стенами. Будут деньги – и там не пропаду.

– Семь фунтов мне – и вы больше никогда не увидите рыцаря Джошуа, – предложил я.

– Договорились, – сказал кузнец Йоро.

22

Отряд рыцаря Джошуа состоял из двух рыцарей и тридцати пехотинцев. Последние шли или ехали на семи телегах, в каждую из которых запряжены по две лошади. До хомута они еще не доросли. Рыцари скачут впереди обоза. Оба на каурых – рыжеватых с более темными гривой и хвостом и красно-рыжим «ремнем» – жеребцах. На Джошуа высокий шлем, похожий на заостренную половинку яйца, кольчуга и алый плащ. Ему немного за тридцать. Темно-русые борода и усы, которые на концах закручены, что вижу здесь впервые. Копье положил на спину лошади перед собой, направив вперед и влево. Большой миндалевидный щит висит с левой стороны на шейном ремне. Второй рыцарь – ровесник Джошуа – едет слева от него, отставая на полкорпуса. Шлем обычный, плащ коричневый, щит такой же, как у сеньора. Рыцарь тоже правой рукой придерживает копье, которое лежит перед ним на спине лошади. Большая часть пехоты одета в кожаные доспехи, но у некоторых нет даже таких. Вооружены копьями, короткими луками, мечами и топорами, большими, датскими. Несут топоры на плече. Все передвигается неторопливо и расслабленно, потому что по обеим сторонам дороги болото, открытое пространство, и потому что три года без проблем ходили сюда за оброком, знают, что в деревнях некому оказать достойное сопротивление.

Когда до леса остается метров двадцать, рыцарь Джошуа оглядывается, чтобы убедиться, что никто не отстал. Второй рыцарь тоже. В этом момент я и стреляю. Как только мой болт прошивает Джошуа, стреляют и мои лучники. С этой стороны болота их двадцать человек. Еще десять ждут на противоположной. Рыцарь Джошуа поворачивается ко мне, причем сразу находит мои глаза. Ему уже больно, но еще не понимает, что скоро умрет. Или не хочет в это поверить. Рука его медленно – или мне так кажется? – тянется к мечу. В этот момент ему в лицо, под глаз, попадает стрела и влезает наполовину. Джошуа откидывается назад, а потом начинает заливаться набок. Его конь испуганно шарахается. Рыцарь падает на землю, а левая нога остается торчать в стремени. Какое-то время каурый жеребец волочет мертвого хозяина по земле в нашу строну, затем останавливается и испуганно всхрапывает, кося глаз на труп. Я успеваю перезарядить арбалет и убить пехотинца, спрятавшегося за телегу так, что вижу его только я. Несколько человек убегают по дороге. Одного догоняет стрела, и он, уронив топор, падает ниц. Остальных встречает дружное приветствие десяти лучников, спрятавшихся в лесу на той стороне болота. Вот и всё. Пять минут боя после пяти дней тренировки. Зато без потерь. Пока без потерь.

Я с щитом и копьем в руках выхожу на дорогу. За мной идет только Умфра, вооруженный также. С той стороны шагает с щитом и копьем Джон. Я пропускаю труп Джошуа, потому что не сомневаюсь в его смерти. Зато тыкаю копьем в затылок второго рыцаря. Тоже мертв. Иду слева от обоза и проверяю остальных. По правой орудует Умфра. Нахожу двух раненых. Один совсем молодой, лет шестнадцать. Рыжеватые волосы и конопатое лицо. В него попали две стрелы, причем одна в грудь, а вторая в спину. Он с закрытыми глазами лежит на боку и дышит с тихим сипением. Из уголка рта стекает кровь. Кто он – наемник или слуга Джошуа? Теперь уже неважно. Он шел грабить, и всё, что получил, теперь его. Я избавил юношу от мук. В конце обоза встречаемся с Джоном, и я машу рукой, чтобы остальные приступали к работе.

С двух сторон выходят из леса на дорогу мои ученики. Сегодня в деле были все, даже Джек. Это и боевое крещение отряда, и круговая порука. Они знают, что делать дальше. Оружие и доспехи складывают в одну телегу, трупы, не снимая одежды, в остальные шесть. Я приказал, чтобы не брали ни одной грязной тряпки, только ценные вещи, которые можно увезти и продать. Затем проезжаем по дороге метров пятьсот и сворачиваем в лес. Там, метрах в трехстах от дороги, вырыта глубокая и широкая яма. В нее сбрасывают тридцать два трупа и засыпают землей. Сверху могильный холм обкладывают дерном, чтобы скорее зарос травой.

Я не спеша скачу впереди на Буцефале. За мной следуют мои оруженосцы Умфра и Джон на моих жеребцах и ведут на поводу коней рыцарей. Следом на телегах едут остальные ребята. Им весело. То и дело слышу сзади громкий хохот. Это выплескиваются былой страх и напряжение.

В деревне мы грузим на шлюп трофейное оружие, доспехи, конскую упряжь и колеса от телег. Кузова сегодня будут порублены и в ближайшие дни сожжены. Часть оружия, малоценные топоры, я отдаю кузнецу, чтобы перековал в куски железа, из которого потом сделает что-нибудь нужное мне.

На следующее утро грузим на шлюп пять коней. Им и людям было тесно, но терпеть не долго. По совету Йоро пошли в порт Бангор, который расположен на берегу пролива, отделяющего Уэльс от острова Англси. Переход занял световой день. Городок маленький, чуть больше Беркенхеда. Овальной формы, с традиционными рвом, только сухим, валом и частоколом, но башни из дикого камня. В Бангоре был собственный собор, очень древний, один из первых в Британии. По утверждению моих односельчан, собор помогает валлийцам бороться за независимость. Если с собором что-нибудь случится, Уэльс покорят. Я здесь не был в двадцать первом веке, поэтому не знаю судьбу собора. Если правда то, что говорят валлийцы, скоро с ним что-нибудь случится. А пока это было средних размеров, немного больше церкви в Честере, деревянное здание на фундаменте из дикого камня. Внутрь не заглядывал, некогда было, но мои ребята по очереди посетили собор и помолились в нем. Впервые увидел их такими набожными. В церковь Честера или Беркенхеда их палкой не загонишь.

Рынок здесь маленький. Шлемы, щиты и копья рыцарей, мечи, топоры, копья и кожаные доспехи простолюдинов разобрали быстро, потому что война на востоке Уэльса с норманнскими баронами еще продолжается. Да и цену я установил низкую. Допустим, средняя цена на кожаный доспех – три шиллинга, а я отдавал за два, поскольку они были дырявые. Так же быстро ушли колеса. Малые луки вообще никого не заинтересовали. Мечи, кольчуги рыцарей и кони, боевые и рабочие, интересовали многих, но никто не покупал. Пока не прискакал на белом коне колоритный местный вождь. Он был коренастый, завернутый в алый плед, без головного убора и с обнаженными мускулистыми волосатыми ногами, обутыми в ботинки наподобие тех, которые мне дала Фион. Его длинные густые каштановые волосы торчали во все стороны, отчего голова казалась раза в два больше. Борода не очень длинная и тоже растрепанная. На шее висит ожерелье из маленьких золотых бляшек. На боку – меч в ножнах с бронзовой вставкой, надраенной до золотого блеска. Вождя сопровождали десяток пеших в таких же алых пледах, только босые и вооружены, кроме коротких мечей, длинными луками.

– Откуда у тебя всё это? – спросил он на плохой латыни, оглядев коней и рыцарские кольчуги и мечи.

– Подарили норманнские рыцари, – улыбнувшись, ответил я на валлийском.

Вождь удивленно воскликнул. Наверное, я не похож на человека, который должен знать валлийский. Затем ухмыльнулся, понимающе, и спросил:

– Действительно, подарили?!

– Конечно, – ответил я и пояснил: – Мертвым уже ничего не надо.

– Ты воюешь с норманнами? – спросил вождь.

– Я не воюю с валлийцами, потому что моя жена – дочь валлийского вождя, – уклончиво ответил на его вопрос.

Я пока не определился, на чьей стороне буду воевать.

– Как его зовут? – спросил вождь.

Я не смог вспомнить имя, которое мне как-то назвала Фион, посмотрел на Умфру.

– Эфниссьен, – подсказал юноша.

На него, как и на остальных моих матросов, вождь произвел неизгладимое впечатление. Так, по их мнению, должен выглядеть отважный воин.

Это имя ничего не говорило вождю.

– Он погиб в войне с норманнами, – сообщил я.

– Сколько ты хочешь за жеребцов, кольчуги и мечи? – спросил вождь.

Я назвал очень привлекательную цену и добавил, что в цену входят и седла, которые на лошадях.

Вождь опять удивленно воскликнул и посмотрел на меня подозрительно.

– Я еще добуду, – объяснил я такую низкую цену.

– Где? – поинтересовался вождь.

– Где найду, – ответил я.

– Мы можем вместе поискать, – предложил валлиец.

– Почему нет?! – согласился я. – Мне могут понадобиться лучники. Сколько ты в силах привлечь?

– Сколько скажешь: хоть сотню, хоть тысячу! – хвастливо заявил он.

– Только у меня порядок жесткий – убиваю за невыполнения приказа, – предупредил я.

Вождю и его ватаге это явно не понравилось.

– Зато трофеи богатые и потерь почти нет, – добавил я и посмотрел на Умфру, приглашая в свидетели: валлиец быстрее поверит валлийцу.

Юноша кивнул головой.

Это явно меняло дело.

– Если добыча будет стоящая, – высказал свое условие вождь.

– Само собой, – согласился я. – В этом году уже вряд ли получится, а на следующий постараюсь организовать что-нибудь интересное.

Мы условились, где и как его найти, и вождь, заплатив серебром в слитках, на вес, уехал с покупками в сопровождении своей ватаги.

Рабочих лошадей никто не покупал. Потому что, как догадался, у желающих не было денег. Тогда я предложил:

– Могу на овец поменять.

Дело сразу пошло. Сошлись на двадцати пяти овцах за лошадь. Обменяли всех троих. Но сразу возник другой вопрос: что делать с овцами? Оказывается, продавать их здесь было некому, разве что совсем по дешевке. На шлюп затолкали всего тридцать четыре. Да и то придется плыть в обнимку с овцами. Хорошо, переход короткий. Но на кого оставить еще сорок одну?

Ответ подсказал Умфра:

– У меня здесь родственники есть. Можно с ними договориться.

Договорились. Когда я сказал, что буду платить по овце за два дня, все родственники-мужчины согласились пасти их. На следующее утро мы перевезли тридцать четыре овцы в свою деревню. Через день вернулись в Бангор еще с пятью лошадьми, которых тоже обменяли на овец, часть которых отвезли в деревню. Третьей и четвертой ходками перевезли оставшихся кобыл, обменяли их, а затем несколько дней занимались вывозом овец. Если погода позволяла, ночью шли на Бангор, а днем возвращались с грузом домой, а если нет, то ночевали на берегу.

23

Раньше в нашей деревне овец было меньше, чем жителей, а теперь ситуация поменялась на противоположную. Оказалось, что у богатства есть недостатки. Не так-то просто найти корм для четырех с лишним сотен овец да еще коров, лошадей и коз. Их выпасом теперь занималось большая часть населения деревни. Часть продали или обменяли в Беркенхеде и Лесной.

В моем доме баранина была на столе каждый день. Причем ела ее не только моя новая семья, но и работники, шестеро плотников и двое мастеров по кладке каминов, которых нанял в Беркенхеде. Я решил надстроить второй этаж и заменить курной очаг на камины, по одному на этаж. Мастера собирались вывести трубы камина в стену. Сказали, что они так всегда делают. Я настоял на том, чтобы труба выходила через крышу и была одна на два камина. Чтобы в трубу не попадал дождь, над ней надо было сложить козырек из обожженной глины на тонких каменных опорах. Теща попыталась пускать пузыри, что в камине еда будет невкусной.

– Значит, будешь готовить во дворе. Очаг перенесут туда и сделают над ним навес, – предложил я.

Дона подумала и решила, что пока не надо, попробует готовить в камине.

Мы с ней не ссоримся. В двенадцатом веке у валлийцев баба имеет голос только в том случае, если в доме нет мужчины. Но, чем реже я вижу Дону, тем больше получаю удовольствия от жизни. Да и достали меня дым, теснота и невозможность побыть одному. К тому же, надо позаботиться о будущем ребенке. Живот у Фион все больше. Она ходит со счастливой улыбкой и почти всё время жует. И не одна такая. Мои ребята научились не только убивать, но и восполнять население планеты.

В ближайшую пятницу погнали две сотни овец в Честер на продажу. Двигались короткой дорогой, вдоль устья реки Ди. Я ехал впереди на Буцефале. За мной – Умфра и Джон на жеребцах. Они теперь мои оруженосцы. Следом за ними и замыкающей ехали по кибитке, изготовленные для меня Гетеном с использованием трофейных колес и войлока. Купеческие кибитки были с бортами, сплетенными из лозы, а я рассказал, как надо сделать из дерева, с возможностью разобрать их при надобности. Боковые и задний борта были высокие, а последний еще и открывающийся. В кибитках везли на продажу соленую треску в бочках. Между кибитками брела отара овец, за которой присматривают шесть человек и четыре собаки, такие же коротконогие и с вытянутым туловищем, как и живущая в моем дворе. Привезенные из Ирландии щенки уже переросли мачеху, но еще не повзрослели. Двигались мы почти без задержек. Останавливаться не было желания, потому что лил нудный и холодный осенний дождь. Несколько раз я пересаживался в кибитку, а на моем коне скакал кто-нибудь из погонщиков овец. Как они гордились! Добраться до Честера успели до наступления темноты. Кибитки поставили под стенами города на рыночной площади, неподалеку от северных ворот, а овец на ночь отогнали на пастбище на правом берегу возле болот.

Хотя суббота была не ярмарочная, продавцов и покупателей хватало. Овец разбирали, как горячие пирожки. Я даже немного поднял цену. Треска тоже неплохо продавалась. Все готовились к войне. По слухам, несколько дней назад на английский берег высадились императрица Матильда и ее сводный брат Роберт Глостерский, внебрачный сын короля Генриха. Сейчас находятся в Эранделе. До этого война шла в Нормандии. Король Стефан там проиграл и отступил в Англию. Победители последовали за ним.

Я выставил на продажу и кольчугу с крестом и шоссы. Они висели под войлочным тентом в задней части кибитки, повернутой к покупателям. Почти все останавливались, долго любовались ею. Самые смелые даже трогали, убеждаясь, что плетение двойное. Обязательно спрашивали цену. Наверное, чтобы рассказать знакомым, какую дорогую вещь продавали на рынке. Я хотел было написать ценник, но вспомнил, что большая часть населения не умеет ни читать, ни считать. Поэтому оставил Умфру отвечать на этот вопрос и заодно продавать треску, а сам пошел на край рынка, где Джон руководил реализацией овец. Их подгоняли партиями, по мере надобности. Спрос был такой, что я приказал пригнать сразу всех. Оставалось продать десятка два, когда прибежал посыльный от Умфры с сообщением, что появился покупатель, которого не смутила цена на кольчугу.

Это был мой старый знакомый рыцарь, вассал графа. Он приехал на коне в сопровождении двух слуг. Увидев меня, поздоровался и сказал:

– Я так и подумал, что это ты продаешь.

– А что, другие не привозят в Честер такой хороший товар? – удивился я.

– Привозят, но продают не на рынке, а сразу несут в замок, – сообщил он.

– Прости, пока не знаю все ваши правила! – шутливо произнес я.

– Граф хочет посмотреть на кольчугу, – сообщил рыцарь.

– Желание графа – закон для бедного рыцаря! – согласился я и приказал Умфре: – Приведи двух лошадей, поедем в замок.

Пока он ходил, я достал из кибитки плащ, подбитый белкой, надел его, скрепив на плече круглой серебряной фибулой. Во-первых, накрапывал дождь; а во-вторых, встречают здесь по одежке. Под плащом поверх кольчуги было сюрко. Новые штаны заканчивались носками – такая здесь мода. Я заказал портному из Беркенхеда штаны, сказав, что буду носить их под высокие сапоги, даже не подозревая, что возможен такой забавный вариант. Впрочем, они не хуже штанов и носков по отдельности. Разве что стирать придется чаще. Так ведь не мне. Сапоги были из тонкой кожи с тисненым орнаментом, византийские. Здесь такие еще не умеют делать.

Затем представился рыцарю:

– Меня зовут Александр.

– Рауль, – ответил он после заминки, как будто не сразу вспомнил свое имя.

– Если я делаю что-то не так или не то спрашиваю, то только по незнанию местных порядков, – сказал я. – Буду благодарен, если ты меня поправишь.

– Пока нечего поправлять, – произнес он таким тоном, будто хотел извиниться за свой хмурый вид и тон.

– Я слышал, императрица Мод приплыла в Англию, – сменил я тему разговора. – Это правда?

– Да, – ответил он.

– И воде бы граф Честерский поддерживает ее, – продолжил я.

– Граф никого не поддерживает, – сказал Рауль и уточнил: – Пока никого.

– Императрице нужны рыцари? – поинтересовался я.

– Думаю, что да, – ответил он.

– Сколько она платит? – спросил я.

– Как обычно: рыцарю – шесть пенсов день, сержанту – три, пехотинцу – полтора, – сообщил рыцарь Рауль. – Обещает наградить отличившихся манорами, которые отберет у изменников.

В это время приехал Умфра, ведя на поводу Буцефала. Рыцарь Рауль внимательно осмотрел моих коней. Оба жеребца были что надо. Не такие, конечно, дорогие, как серый в яблоках, но тоже стоили немалых денег. Я передал кольчугу и шоссы, завернутые в ткань, своему оруженосцу и сел на коня. Слуги Рауля пропустили меня, чтобы ехал рядом с рыцарем, но Умфру отжали. Пришлось ему плестись в хвосте.

– Хороший конь, – сказал Рауль.

Я догадался, что он хотел бы узнать, где я взял такого, поэтому сообщил:

– В Ирландии их отбил. И серого в яблоках тоже.

– В Ирландии попадаются приличные кони, – произнес рыцарь.

Дождь помыл город, поэтому на улицах не так сильно воняло. Горожане жались к домам, уступая нам дорогу. Мастера на вторых этажах приостанавливали работу и провожали нас взглядом.

Подъемный мост, соединяющий замок с городом, имел наклон в сторону последнего. Подкованные копыта моих коней громко застучали по дубовым доскам. У коня рыцаря Рауля были подкованы только задние копыта, а лошади его слуг были лишены такой привилегии. Ограждение по бокам моста имелось, но довольно низкое, не более полуметра. А лететь вниз метров десять, если не больше. Дорога через надворотную башню тоже была наклонная. Ворот в башне двое, а между ними железная решетка.

Рядом с донжоном располагалось три каменно-деревянных двухэтажных здания. На первом этаже одного, самого длинного, находилась конюшня, хлев и курятник, а на втором сеновал. Во втором здании на первом этаже была большая кузница, в которой работали человек шесть. Второй этаж, видимо, был жилой. В третьем здании первый этаж вроде бы использовался под склад, а на втором жили или работали люди. По двору слонялись несколько солдат.

Донжон был, как я подумал, шестиэтажный. Стены отвесные, никаких украшений. Первый этаж глухой и высотой метра четыре. На втором этаже имелись окна, закругленные сверху, но узкие, больше похожие на бойницы. На верхних этажах окна были широкие. Слева к донжону примыкала пристройка в виде башни высотой в два этажа. В башне была дверь. К двери вела широкая каменная лестница из семи ступенек, на которых сидели трое солдат, положив рядом с собой короткие копья, а напротив них, спиной к воротам, стояли двое с такими же копьями в руках. На всех железные шлемы, но доспехи кожаные. Заметив нас, быстро встали и расступились.

Мы слезли с коней. Слуги, сопровождавшие рыцаря Рауля, повели его коня в конюшню. Умфра привязал моего и своего к деревянной коновязи, которая располагалась справа от лестницы, а потом со свертком в руке поднялся вместе с нами по каменной лестнице с щербатыми ступеньками.

Дверь в донжон была мощная, из дубовых досок толщиной сантиметров пятнадцать и с внешней стороны оббита железом. Решетка, которая опускалась перед ней, сейчас была в поднятом положении. За дверью караульное помещение с деревянными двухъярусными нарами и винтовая каменная лестница. Мы поднялись по ней на второй этаж, открыли еще толстую дубовую дверь, обитую железом, и попали в высокий, метров шесть, холл второго этажа, который был размером метров двенадцать на десять. Сразу бросался в глаза большой камин, возле которого лежали метровые, не расколотые чурки, а несколько таких горело в топке. В конце холла были еще два камина, поменьше, в которых варили и жарили, судя по запаху, мясо, и оттуда доносился аромат печеного хлеба. Там использовались чурки покороче и расколотые на четыре части. По обе стороны от большого камина и точно такие же напротив, зеркально, были арки, ведущие в ниши с окнами без стекол или какого-либо другого просвечивающегося материала. На полу под окнами стоял деревянные щитки, которыми, наверное, закрывали эти окна. По холлу гулял сквозняк. Впрочем, благодаря жару из камина, холодно не было. По обе стороны каждого окна сделаны скамейки. Перед нишами был поворот в темные комнаты, завешенные плотной материей. То, что я принял снаружи за два этажа, оказалось одним, просто внутри холла на высоте метра три проходила деревянная галерея. Она шла вдоль таких же арок, как внизу, которые вели к нишам с окнами и темным комнатам. Из мебели были только четыре стола на козлах, составленные в линию, восемь лавок возле них, большой сундук у стены напротив камина и много колышков, вбитых в стену над ним на разной высоте. На нескольких колышках висели мечи в ножнах и два щита. Рядом стояли прислоненные к стене короткие копья. За ближним столом сидели несколько солдат. Двое играли в кости, а остальные давали правильные советы. Рядом с ними на столе валялись объедки, а от столешницы воняло прокисшим вином. Пол выстелен тростником, грязным и размочаленным. Возле камина лежали две собаки среднего размера, похожие на обычных дворняг двадцать первого века. Играющие и их советчики не обратили на нас никакого внимания. Зато на галерею вышел плотный усатый мужчина в кольчуге, посмотрел на Рауля и меня и крикнул солдатам:

– Эй, лодыри, делом займитесь!

Солдаты оторвались от игры и взяли у Рауля меч, который тот отстегнул от ремня. Мы с Умфрой тоже отдали свои. Про кинжал никто ничего не сказал. Один солдат проверил, что в свертке. Затем наши мечи были повешены на колышки рядом с другими.

Рауль повел нас в угол, расположенный по диагонали от входной двери, где находилась другая винтовая лестница, ведущая и вверх, и вниз, наверное, в цокольный, глухой этаж.

Выше располагался точно такой же холл с галереей. Значит, этажей в донжоне всего четыре. Здесь было почище, не так воняло, а окна застеклены маленькими кусочками разноцветного стекла. Хотя сквознячок присутствовал. Пол выстелен соломенными циновками. Столы и лавки стояли у стен. На лавках сидели несколько рыцарей и о чем-то лениво болтали. В центре холла, напротив камина, на стульях с высокими резными спинками сидели перед шахматной доской на высоких козлах двое – Вильгельм де Румар, лорд Болингброк, и спиной к нам – мужчина с выбритым на готский манер затылком, одетый в красное с золотом парчовое блио. Рауль остановился метрах в двух от играющих. Я тоже, только сместился немного в сторону, чтобы видеть доску. Она была белая, расчерченная красными линиями на квадраты. Фигурки белого и красного цвета сделаны из слоновой кости. У них тут свое отношение к цветам. Самым крутым считается красный, а белый – это отсутствие цвета. Поэтому и противопоставляют красный белому. Сделаны фигурки в виде воинов. Король – самая высокая, сантиметров десять. Конь – рыцарь на коне. Пешки – солдаты-копейщики. Некоторые фигуры ходили не так, как в двадцать первом веке: ферзь, копирующий внешним видом короля, но ниже и без короны, двигался только по диагонали и всего на одну клетку, превратившись из самой грозной фигуры в еще одну, «кривую», пешку, а слон в образе вооруженного епископа (нонсенс для двадцать первого века!) прыгал по диагонали через другие фигуры, но всего на две клетки через две. Король мог в любом месте сделать рокировку с ладьей, которая представляла из себя поединок двух рыцарей. Вильгельм ходил быстро, не думая, и почти каждый ход, свой и противника, сопровождал возгласом, радостным или огорченным. Его единоутробный брат долго думал и передвигал фигуры осторожно, будто все еще сомневался в правильности выбранного хода. Он и выиграл.

– Тебе опять повезло! – пренебрежительно сказал лорд Болингброк, встал и крикнул: – Вина!

Затем уставился на меня, вспоминая, наверное, где раньше видел.

– Серый в яблоках конь не разонравился? – помог я.

– А-а! – вспомнил он и сказал единоутробному брату: – Это у него я купил коня, с которого свалился позавчера на охоте.

Ранульф де Жернон, граф Честерский, встал и повернулся к нам лицом. Был он среднего роста и сложения. Лицо чисто выбритое, невыразительное, я бы даже сказал, с усталостью от власти. Глаза голубые и немного прищуренные. Не удивлюсь, если у него близорукость. Он тоже окинул меня оценивающим взглядом, обратив внимание на подбитый мехом плащ, сюрко из дорогой материи, рукоятку кинжала из слоновой кости, золотой перстень с александритом, сапоги из тонкой кожи.

– Это он продает кольчугу, – сказал рыцарь Руль.

– Покажи, – произнес граф Честерский.

Я кивком головы показал Умфре на стол рядом с нами. Юноша положил на него сверток, развернул, взял кольчугу и показал ее. Надраенный до золотого блеска крест на черном фоне произвел впечатление.

– Вот это да! – воскликнул Вильгельм де Румар.

– Крест и каемки из бронзовых колец, плетение двойное, – прорекламировал я.

Граф Ранульф подошел к Умфре, осторожно дотронулся до креста. Видимо, сильно верующий человек, хотя на фанатика не похож.

– Новая, ее везли в подарок или на продажу, – добавил я.

– Если тебе не нравится, я ее возьму, – сказал лорд Болингброк графу Честерскому.

– Нравится. – произнес тот и спросил меня: – Сколько ты за нее хочешь?

Я добавил к рыночной цене еще десять процентов, чтобы графу не досталась дешевая вещь, и уверил:

– Больше ни у кого такой не будет.

– Надеюсь, – вяло произнес Ранульф де Жернон и кивнул появившемуся словно из неоткуда тому самому эконому, который расплачивался со мной в прошлый раз.

Эконом ушел в дальний угол холла, где начиналась винтовая лестница на галерею.

– Где ты достаешь такие красивые вещи?! – поинтересовался де Румар.

– В Ирландии, – ответил я.

– Надо было мне отправиться с тобой в поход! – шутливо произнес лорд Болингброк.

– Большой у тебя отряд? – спросил граф Честерский.

– Десять лучников, – ответил я и, увидев его удивленный взгляд, придумал афоризм: – Маленькими бывают полководцы, а не армии.

Ранульф де Жернон оценил легкой улыбкой мои слова и поинтересовался:

– Откуда ты родом?

– Из Киевской Руси, но предок мой был викингом, норманном Рюриком, – присочинил я, потому что уверен, что норманны считают настоящими воинами только норманнов, а поскольку являюсь сероглазым блондином, в эту версию нетрудно поверить.

– А как здесь оказался? – поинтересовался граф Честерский.

– Жена умерла, дети выросли, князь мой ни с кем не воевал. Мне стало скучно. Решил поискать счастья на чужбине. Наверное, норманнские крови взыграли. Разделил феод между сыновьями и отправился с тремя своими рыцарями, старыми друзьями, на службу в Византию. Но корабль попал в шторм, и я один спасся, выплыл на берег неподалеку отсюда. Видимо, богу угодно, чтобы я искал счастье здесь, – закончил я полуправдивое сочинение и перекрестился на католический манер, чтобы произвести благоприятное впечатление на верующего человека.

Надеюсь, они не сильны в географии, не знают, что берег Чешира не совсем по пути.

– Большой был феод? – задал вопрос Вильгельм де Румар.

– Я должен был по зову князя прибыть с одиннадцатью рыцарями, – ответил я. – Если не ошибаюсь, по вашему это двенадцать маноров.

– Точно, – подтвердил лорд Болингброк.

В это время подошел слуга с кувшином из зеленого стекла, в котором было вино, и второй с бокалами из такого же стекла. Бокалы были в виде прямого рожка, без ножки или подставки, вместимостью грамм триста… Слуга с кувшином наполнял бокалы, которые держал второй. Один бокал с вином достался графу, второй – его брату Раулю и последний – мне.

– За то, чтобы бог не покидал нас в беде! – произнес тост граф Ранульф.

Вино было хорошее, напомнило мне испанский херес. Я отпил всего четверть, и увидел, что остальные выпили залпом. Как бы не обидеть! Я залпом допил остальное, что было кощунственно по отношению к такому прекрасному напитку.

– Хорошее вино, – похвалили я. Испании, наверное, еще нет, но Кастилия вроде бы должна быть. – Из Кастилии?

– Да, – ответил граф Честерский, удивленный моей осведомленностью.

– Часто пил его, когда служил в Византии, – объяснил я.

– Ты служил в Византии?! – удивился лорд Болингброк.

– Полтора года в гарнизоне города Херсона Боспорского. Это на северо-востоке Византии, на границе со степью. Командовал отрядом из трехсот катафрактов, воевал с кочевниками, – рассказал я.

– Хорошие они воины? – спросил граф Ранульф.

– Как сказать. Они избегают прямого столкновения. Подскакали, обстреляли из луков, а когда нападешь на них, рассыпаются в разные стороны, – ответил я.

Граф переглянулся с братом. Видимо, они слышали рассказы крестоносцев о подобной тактике турок и арабов.

– Да, сражаться с ними трудно, – произнес Ранульф де Жернон.

– Нет, если знать их слабые стороны, – возразил я.

– Какие? – поинтересовался Вильгельм де Румар.

– Стрелы у них легкие, летят, конечно, далеко, но чешуйчатый доспех пробивают только на близком расстоянии. Поэтому мы ставили впереди конницы лучников и арбалетчиков, оставляя им проходы для отступления. Они били по лошадям, которых кочевники ценят выше, чем людей. Затем в бой вступала наша конница. После короткой стычки кочевники обращались в бегство, а мы легко расправлялись с пешими, которые без лошади не бойцы. И за свое стойбище они будут биться. Главное – найти его. Я со своим отрядом два стойбища разгромил. В одном взяли две сотни лошадей, около тысячи овец и трех сотен баб и детей, которых продали в рабство, – рассказал я.

– Нам тут такая добыча и не снится! – с горечью произнес Вильгельм де Румар.

Видимо, мой рассказ прозвучал правдоподобно, потому что граф Честерский спросил:

– Поплывешь опять служить в Византию?

– Бог дал мне знак, что это ему не угодно, что я должен остаться в лоне римской церкви, – ответил я и еще раз перекрестился. – Я уже здесь жену молодую нашел, дочку валлийского вождя. Но не нравится мне у них, порядка там нет.

– Да, – согласился граф Ранульф, – законы они не любят.

– Поэтому я купил и переделал рыбацкий баркас, нанял и обучил лучников и отправился с ними в море на промысел. Был лендлордом, а стал морским лордом, – сообщил я.

– У тебя владения больше, чем у любого короля! – пошутил граф Честерский.

– Если бы они еще и доход такой же большой приносили, – улыбнулся я в ответ.

– Все равно доход у тебя побольше, чем у некоторых рыцарей с манора, – сказал лорд Болингброк.

– Не помешает и манор: будет, где скучать зимними вечерами, – шутливо молвил я и продолжил серьезным тоном: – Я слышал, императрице Мод нужны рыцари, обещает наградить землями.

– Верно, – подтвердил Вильгельм де Румар. – Через три дня я отправляюсь ей на помощь. Можешь присоединиться к моему отряду.

– Сочту за честь воевать с таким, как мне говорили, отважным воином, – подкрался я незаметно и лизнул.

Вильгельма де Румара прямо расперло от самодовольства.

– Вина! – крикнул он, а когда слуги наполнили наши бокалы, провозгласил: – За победу императрицы Матильды и ее сына – истинного наследника престола!

Мне показалось, что графу не понравилась такая откровенность брата. Судя по тому, как осторожно Ранульф де Жернон играл в шахматы, не хочет он вмешиваться в конфликт, пока не определится победитель.

24

Идет дождь, нудный и холодный. Лесная дорога превратилась в кашу, в которой вязнут колеса кибитки. Комья грязи прилипают к ободу, поднимаются вместе с ним, а потом нехотя отпадают. Кибитка запряжена двумя кобылами и управляется Нуддом. Сзади к ней привязаны два запасные жеребца: Буцефал и гнедой по кличке Гнедко. У последнего шерсть промокла и потемнела, так что почти не отличается от идущего рядом вороного. Я еду за ними на вороном отце Буцефала. На каждом привале пересаживаюсь на другого жеребца, равномерно распределяя между ними тяготы перехода. Капюшон моего плаща опущен низко, чтобы капли не попадали в лицо, поэтому вижу только то, что не выше уровня моих глаз. Я замерз, ноги одеревенели от холода. Выезжаю на обочину дороги, где она не раздолбана идущими впереди возами, слезаю и иду пешком, ведя коня на поводу, чтобы размяться. Так же поступают мои оруженосцы Умфра и Джон и несколько рыцарей, ехавшие сзади. Мои оруженосцы идут по противоположной обочине, чтобы не отставать от кибитки.

Седьмой день пути. Мы движемся из Честера в Бристоль. На шлюпе я бы добрался туда дня за два. Впереди скачет Вильгельм де Румар со своими рыцарями. Затем едут десять возов с его снаряжением, начиная с шатра и заканчивая шахматами. Моя кибитка – одиннадцатая и последняя. У рыцарей, которые едут за мной, в лучшем случае есть вьючная лошадь, которую ведет на поводу слуга. Это в основном младшие сыновья, которым дали старые шлем, кольчугу, щит, копье, меч, коня и слугу и отправили добывать для себя лен. Или погибнуть. Среди них едет и мой должник – юный рыцарь по имени Томас. Он еще не научился не узнавать своих кредиторов и не только поздоровался со мной, но и попытался завести знакомство. Он первый раз едет на войну, ему все интересно. Томас внимательно слушал мои рассказы об утигурах, уверенный, что они до сих пор живут в причерноморских степях. Может, их потомки и живут, но теперь называют себя по другому. Он пытался пообщаться с моими оруженосцами, его ровесниками, но помешал языковой барьер.

Сейчас он догоняет меня, едет рядом. Следом за ним скачет его дядька на рабочей кобыле, к седлу которой приторочены сумки с провизией, тент, одеяла. Ездить верхом на кобыле – западло по местным понятиям, но у бедности свои привилегии – она делает человека более толстокожим. Копья разрешил им положить в мою кибитку.

– Я собирался воевать с валлийцами, а теперь еду вместе с ними! – произнес Томас с таким видом, словно это самое забавное происшествие в его жизни.

– Воевать надо не против кого-то, а за себя, своего сеньора, – советую я. – И будь милосерден к врагам, потому что завтра они могут стать твоими союзниками.

– Постараюсь, – обещает он и с юношеским легкомыслием тут же забывает свое обещание. – Как ты думаешь, быстро мы расправимся с узурпатором Стефаном?

– Чем дольше будет тянуться эта война, тем лучше для нас с тобой, – отвечаю я. – В мирное время рыцари не нужны.

– Когда настанет мир, я отправлюсь на Святую землю, буду воевать с неверными, – обещает он.

Я ему рассказываю, какой климат там, как Томас будет себя чувствовать при повышенной влажности в раскаленных солнцем кольчуге и шлеме. Услышанное не отбивает у него охоту повидать чудесные заморские страны. После крестового похода у них тут у всех головы забиты небылицами о Ближнем Востоке. Уверены, что там – рай на земле. Если считать раем отсутствие затяжных дождей, то они правы. А вообще-то рай – это внутренне состояние, мало зависящее от места, в котором находишься.

– Сарацины – сильные воины? – интересуется Томас.

– Разные, как и наши, – отвечаю я.

По обозу от головы к хвосту передают, что виден Бристоль. Передние всадники уже выезжают из леса в поля, окружающие город. Я сажусь на лошадь и скачу вперед. Молодой рыцарь устремляется за мной. Его конь староват и не так резв, но Томас изо всей силы подгоняет бедного жеребца длинными шпорами.

Я несколько раз бывал в Бристоле. В двадцать первом веке это будет один из крупных портов Англии, расположенный на обоих берегах реки Эйвон и имеющий несколько искусственных гаваней. Названный в честь города Бристольский залив известен еще и высокими приливами – максимальный почти пятнадцать метров, второе место в мире после канадского залива Фанди, где на три метра выше. То, что я обнаружил сейчас, было совсем не похоже на то, что видел раньше. Даже река показалась другой, точнее, их тут две, Эйвон и Фром. Кстати, «эйвон» по-кельтски значит «река». В этих местах чуть ли не половина рек носит такое название. Река под названием Река. При слиянии Эйвон и Фром и находился нынешний Бристоль, который, к тому же, назывался сейчас Брикстоу – «место у моста». Мост пока что деревянный. В девятнадцатом веке неподалеку от нынешнего построят висячий железный, вроде бы первый такой в мире. Бристоль намного больше Честера. Говорят, он второй или третий город в Англии после Лондона. Стены каменные и высотой метров шесть-семь. Башни не только прямоугольные, но и круглые. На восток от города, между реками и возле моста через Эйвон, расположился мощный каменный замок. Впервые вижу здесь такой большой и крепкий. От города на юго-восток уходила мощеная дорога – наследие римлян. Подозреваю, что и замок – тоже их рук дело, по крайней мере, фундамент. На полях и лугах перед городом образовался большой лагерь из нескольких баронских шатров и множества шалашей, навесов, возов, кибиток для всех остальных. Чадят под дождем костры, возле которых пытаются согреться рыцари, сержанты, пехотинцы, оруженосцы, слуги. По лагерю ходят несколько женщин. Наверное, маркитантки, или проститутки, или, как любит выражаться реклама, две в одном флаконе. Ближе к лесу пасутся лошади без охраны.

Обоз сворачивает к свободному участку поля, на котором объедена еще не вся высокая стерня. После нашего ухода хозяину поля вряд ли удастся попасти на нем свой скот. Зато удобрим на славу. Английский военный лагерь сильно отличался от византийского. Ни защитных укреплений, ни шатров на всех солдат, ни сортирных ям. Каждый располагается, где хочет и как хочет. Поскольку мы считаемся отрядом де Румара, то устраиваемся вместе. Слуги лорда уже устанавливают его шатер, хотя, уверен, Вильгельм де Румар будет ночевать в замке или в городе. Лорд сразу поехал к городским воротам в сопровождении двух рыцарей и оруженосца с его гонфалоном или хоругвью – знаменем квадратной формы с гербом и тремя вымпелами, которые отличают баронов от обычных рыцарей. Баронами надо называть тех, у кого больше двадцати ленов, но обычно величают всех, владеющих землей от короля (герцогов, маркизов, графов…) или имеющих отряд рыцарей-вассалов и замок. Но в Англии последнее условие не всегда соблюдалось, потому что Вильгельм Завоеватель, намаявшись со своими баронами в Нормандии, запретил без его разрешения строить замки. Только при короле Стефане стало легко получить такое разрешение, а после начала гражданской войны, как мне рассказали, все принялись строить замки, никого не спрашивая.

Я показываю, где поставить кибитку – ближе к реке: и вода будет рядом, и соседей поменьше, и с этой стороны на нас вряд ли нападут. Томас располагается рядом. Догадываюсь, что дядька, человек опытный, посоветовал ему держаться меня. Мои ребята распрягают и расседлывают коней. Стреножив, отпускают пастись. Пока корм для них есть рядом с нами, смогу и я присмотреть, поэтому отправляю всех в лес за дровами, еловыми ветками на постели и навес, под которым разведем костер. Мы с Нуддом спим в кибитке на соломе. Умфра и Джон – под ней на еловых ветках, накрытых воловьей шкурой. Томас и его дядька – на еловых ветках под наклоненным тентом, который натягивают, прикрепив один край к борту кибитки, а второй – к двум вбитым в землю кольям. Дядька идет в лес за кольями.

Сделав навес, мои ребята разжигают костер, чтобы приготовить ужин. Он будет состоять из овсянки с порезанным на маленькие кусочки свиным, копченым окороком и стакана вина, разбавленного напополам водой. Мы хоть и считаемся в отряде лорда, но его рыцарями не являемся. Он кормит и поит только своих. Остальные – вольные рыцари, которые отправились на войну на свой страх и риск. Если мы присягнем графу Глостерскому, он и будет нас содержать и платить нам. Рыцари нашего отряда сошлись во мнении, что наниматься надо на два месяца – столько в год должен служить рыцарь своему сеньору, а там посмотрим. Подозреваю, что, если король Стефан предложит лучшие условия, большая часть этих рыцарей следующие два месяца поклянутся служить ему. Но клятву в обоих случаях не нарушат. Иначе больше никто их не наймет.

Чтобы согреться, поучил юного рыцаря биться на мечах. Вместо них используем две палки. Томас фехтует намного лучше моих ребят. Он быстр, ловок и кое-что умеет. Его учили биться разным оружием с семи лет. Просто уровень фехтования здесь очень низкий.

В очередной раз получив по правой кисти и выронив меч, Томас признается:

– Я остался без правой руки и не могу дальше сражаться.

– Почему не можешь?! – возражаю я. – Бери меч в левую руку и продолжай.

– Я не умею левой, – говорит Томас. – А ты умеешь?

– Конечно, – отвечаю я и беру палку в левую руку. – Бери в правую и нападай.

И левой я справляюсь с ним относительно легко. Потом, работая на публику, показал, как биться двумя мечами. Это здесь кое-кто умеет, правда, не настолько хорошо. Наследство римских гладиаторов до них не дожило или еще не добралось.

За нами наблюдают рыцари из нашего отряда. Подмечают, что и как я делаю. Во время первой нашей тренировки, на второй день пути, один из них по имени Гилберт – лет двадцати, высокий, стройный, с приятным, но простоватым лицом и очень бедный – предложил сразиться с ним. Бился он намного лучше Томаса. Непонятно было, как такой хороший боец остается нищим. Если с Томасом я сражался вполсилы, то с Гилбертом – в полную. Провели три раунда, и в каждом он успевал махнуть мечом не больше двух раз. После этого остальные рыцари стали относиться ко мне с уважением. Мне сразу простили оба недостатка: что чужеземец и богаче их.

На следующее утро приехал граф Глостерский, расположился в шатре Вильгельма де Румара и начал принимать присягу верности. Первыми принесли ее рыцари лорда, затем вошел я, безоружный и без головного убора. Граф Роберт по прозвищу Консул был лет пятидесяти, худощав, узколиц, с длинными русыми волосами, завитыми на концах, а над высоким лбом подстриженными коротко и ровно, усами и округлой бородкой. Лицо умное, я бы даже сказал, интеллигентное. На нем был красный плащ, подбитый горностаем, алое сюрко поверх луженой кольчуги, штаны из тонкой кожи и высокие сапоги. Его шлем, посеребренный и с плюмажем из черных страусиных перьев, держал один из рыцарей, приехавших с ним. Рядом за низким столиком сидел чиновник и что-то писал вроде бы грифелем на длинном и узком пергаменте.

Я поздоровался. Роберт, граф Глостерский, кивнул в ответ и протянул ко мне согнутые в локтях руки ладонями вверх. Я, встав на левое колено, положил на них свои ладони. Руки у него были теплые и сухие.

– Сир, становлюсь твоим человеком на шестьдесят дней, если будешь кормить и поить, – произнес я клятву.

Пока я говорил, граф рассматривал мой перстень. Александриты такого цвета редко встречаются в природе. Да и геммы на перстнях в этих краях тоже большая редкость. Как и простые рыцари с такими дорогими перстнями. Роберт Глостерский еще раз кивнул головой.

– Имя? – спросил чиновник.

– Александр, – представился я.

Чиновник посмотрел на меня с интересом, поскольку, как догадываюсь, впервые встречал живого Александра. Он записал мое имя и уставился на меня, ожидая еще чего-то.

– С двумя оруженосцами, – сказал я.

– Второе имя есть? – спросил он.

Я вспомнил, что лорды здесь второе имя получают в честь замка, в котором родились.

– Де Путивль, – ответил я.

– Де Пути… – начал писать он и запнулся.

– Давай напишу, – предложил я и протянул руку к грифелю.

От удивления чиновник отдал мне грифель. Я быстро дописал, опустив мягкий знак, название города, в котором родился и который в 1139 году был крепостью, и вернул грифель. Если бы заговорил пергамент, чиновник бы меньше удивился: рыцарь, умеющий писать, в двенадцатом веке был большой редкостью.

– Человек, не лишенный образования, – улыбнувшись, сказал граф Глостерский на латыни.

– Знание – сила, – улыбнувшись, произнес на латыни и я.

Как я заметил, все остальные, включая чиновника, не понимали нас.

Граф в третий раз кивнул головой, соглашаясь со мной и давая понять, что пора бы зайти следующему.

Вскоре после его отъезда приехал возок, запряженный лошадью, и нам выдали на день на человека по караваю хлеба, три куска мяса, куску сыра и литру вина. Раздачу контролировал рыцарь Рауль, который вместе с остальными рыцарями Вильгельма де Румара жил в его шатре. Сам лорд гостил в замке графа Глостерского. Я получил питание на двоих, поскольку второго оруженосца и слугу Нудда придется содержать самому. Точнее, получили на нас Джон и Умфра, которых Рауль знал, как моих оруженосцев.

25

Под знамя графа Глостерского собралось около семисот рыцарей и тысячи две сержантов и пехотинцев. Через пять дней, после молебна, устроенного прямо в поле, которое проводил, судя по тиаре, епископ, вся эта толпа двинулась на север, откуда мы пришли. Цель – город Вустер, который принадлежал фавориту короля Стефана старшему из братьев-близнецов (интересно, на сколько минут он старше?!) Галерану де Бомону, графу Вустеру и графу де Мёлан, и остальные владения этого типа в графстве Вустер. Галеран получил титул графа и собственность в Вустершире в приданное за дочкой короля Стефана, с которой обручился, но не успел пожениться, потому что через год девочка умерла в возрасте шести лет. И еще рассказывают, что именно из-за братьев де Бомон и началась гражданская война. Не очень умело они вертели королем. Или слишком часто. Это они натравили короля на епископа Роджера Солсберийского, после чего Стефан потерял поддержку церкви и началась гражданская война.

Отряд Вильгельма де Румара, и я в том числе, в первый день следовал в авангарде. Потом нас оставили в покое. Мы тащились вместе со своим обозом где-то в середине. Опять шел дождь. Дорогу разбили окончательно. Колеса кибитки утопали в грязи сантиметров на двадцать. Кобылы сильно уставали, а за ночь не успевали отдохнуть и наесться, потому что лошадей было слишком много, а корма слишком мало. Я подкармливал своих лошадей овсом, два мешка которого купил еще в Честере. Движемся очень медленно, в день проходим не более двадцати пяти километров. К счастью, на третий день мы въехали на территорию Вустершира – и началась другая жизнь.

Обоз под охраной пехоты продолжил двигаться на Вустер, а наш отряд, следуя примеру других, свернул на дорогу, уходящую вбок. Вела она к деревне, огражденной невысоким тыном. От деревни к лесу убегали крестьяне. На холме рядом с ней находился манор – каменно-деревянное двухэтажное здание с деревянными одноэтажными служебными помещениями. Ворота были закрыты. Укрепленное здание никого не интересовало. Все рванули к деревне. Принадлежала ли она Галерану де Бомону или его вассалам или нет – это никого не интересовало. Ворота в тыне были нараспашку. Наверное, чтобы потом их не ремонтировать. В деревне было две улицы, десятка четыре домов. Умфра и Джон ворвались в нее раньше меня и заняли дом, который посчитали богатым. Маленькая деревянная лачуга с соломенной крышей. Во дворе пусто, хотя в курятнике кто-то кудахчет. Из дома вышла женщина лет сорока пяти. Выражение лица отсутствующее. Она словно бы не видит, как Умфра выносит из курятника петуха и пяток кур со свернутыми головами, а Джон выкатывает из дома бочку с ячменем. Часть зерна оруженосец отсыпает в деревянное ведро и ставит перед Буцефалом, который начинает с громким хрустом есть ячмень. По несколько горстей зерна Джон высыпает прямо на землю перед своим конем и Умфры, который привязывает мертвых кур за лапы к седлу. Я этому не учил своих оруженосцев. Скорее всего, их проинструктировал дядька Томаса. Они сейчас грабят другой дом. Джон наполняет зерном мешок и крепит его на своем жеребце позади седла. Из дома выходит Умфра, выносит топор, отрез грубой ткани, кусок свиного окорока и зеленовато-оранжевую тыкву. Следом за ним из дома выходят мальчик и девочка лет пяти и трех, одетые только в грязные и помятые рубашонки. Девочка сосет палец и с интересом смотрит, как Умфра пытается завязать добычу в отрез ткани, но она все время развязывается. Наверное, это внуки женщины. Их мать прячется в лесу вместе с мужем и старшими детьми. И, уверен, зерно мы забрали не последнее. Деревенские узнали, что идет войско, и припрятали самое ценное. А может, успокаиваю свою совесть. Хотя все равно их бы ограбили, причем похлеще. В соседнем дворе рыдает женщина. Если бы насиловали, орала по-другому. Значит, кого-то убили. Джон высыпает зерно, которое не влезло в мешок, перед лошадьми и идет в хлев. Во двор слетелись воробьи. Они осторожно воруют зерно у лошадей.

– Дай мне окорок, – говорю я Умфре.

Оруженосец дает мне кость, на которой еще осталось с килограмм копченого мяса. После этого ему наконец-то удается завязать добычу в узел. Крепит его к седлу.

Я отрезаю кусок окорока. Он не жирный и приятный на вкус, даже без хлеба идет хорошо. Отрезаю еще два куска и жестом подзываю детей. Они боятся отходить от бабушки. Женщина догадалась, зачем я подзываю, и подтолкнула мальчика ко мне. Тот прошлепал грязными босыми ногами по мокрой земле, остановился рядом с лошадью, смотрит на нее внимательно. Кажется, что Буцефал его интересует больше, чем еда. Но, получив кусок окорока, сразу впивается в него зубами и бегом возвращается к бабушке. Та подталкивает ко мне внучку. Девочка, получив еду, сперва возвращается к бабушке и только потом начинает есть.

Из хлева выходит Джон с большой охапкой сена, связанной веревкой. Крепят ее вдвоем на круп жеребца Умфры. Они собираются еще что-нибудь найти, но я даю им окорок и говорю:

– Хватит. Оставьте что-нибудь на следующий раз.

Лошади успевают съесть почти все зерно, когда по деревне разносится приказ возвращаться. Мы выезжаем со двора, и я успеваю заметить, как женщина становится на колени и начинает собирать зерна, недоеденные лошадьми и воробьями.

26

Вустер стоит на берегу реки Северн. Размером с Честер. Защищен широким рвом с водой и валом с частоколом поверху и несколькими башнями. Каменные только надворотные башни. Поражала степень деградации защитных сооружений за пятьсот с лишним лет. В шестом веке в Византии город такого размера был бы окружен каменной стеной метров восемь высотой и метров пять шириной. Каждая башня была бы надежнее, чем все сооружения этого города. Впрочем, нападающие тоже не отличались широким набором осадных орудий. Я не видел вообще никаких. Правда, стоило нам обосноваться, как со всех сторон послышался стук топоров. Я тоже отправил своих оруженосцев в лес, чтобы нарубили деревьев на лестницу.

На следующий день пехота начала засыпать ров в нескольких местах. Сперва бросали ветки, небольшие деревца и камни. Во рву было течение, которое уносило большую часть брошенного. Затем начали носить корзины, сплетенные из ивовых прутьев и натрамбованные землей, причем бросали сразу по несколько штук в одно место. Из-за частокола по пехоте постреливали лучники, но не очень активно. Видимо, берегли стрелы, чтобы достойно встретить штурм. Или не верили, что штурм будет. Вчера с ними пытались договориться. Пока отказываются сдаваться.

– Не могут они сразу сдаться! Зачем, тогда, спрашивается, граф Галеран их содержит?! – ехидным тоном произнес Вильгельм де Румар, когда я после обеда зашел к нему по его приглашению. В шатре стояли две железные жаровни, благодаря которым внутри чуть теплее, чем снаружи. – Они посопротивляются для приличия недельку-две, а потом сдадутся.

– А есть у нас две недели? – спросил я.

– Может, и есть, а может, и нет, – ответил лорд Болингброк, потирая руки над ближней жаровней, которая на высоких ножках, ему не надо наклоняться. Вторая, на низких, стоит рядом со столиком, столешница которого является шахматной доской. – Поэтому граф Роберт и собирается штурмовать Вустер, как только засыплем ров в двух-трех местах.

– А не проще ли сделать мостки? – задаю я вопрос.

– Какие мостки? – спрашивает де Румар.

– Типа лестницы, только перекладины потолще и почаще, чтобы идти по ним было удобно. Делаете ее длиннее рва, ставите на его краю и опускаете на веревках или просто бросаете, а потом перебегаете по ней, – объясняю я.

– Интересно! – говорит лорд. – Завтра расскажу графу. – Он отходит от жаровни, замечает шахматную доску и спрашивает: – Ты в шахматы умеешь играть?

– Немного, – отвечаю я. – Только у нас некоторые фигуры ходили не так, боюсь ошибиться.

– Я поправлю, – говорит он, садясь на раскладной стул возле шахматной доски и жестом предлагает мне занять второй. – В моем отряде больше никто не умеет, а граф сейчас занят, письма пишет. Хочет поднять всех баронов страны против узурпатора.

Мне достались белые. Здесь не они ходят первыми. Я не большой шахматист. Внимания не хватает на всю игру. В одиннадцать лет, находясь в пионерском лагере, выиграл соревнования среди младших отрядов. Мне даже вручили грамоту за победу в турнире по… шашкам. Как это меня тогда обидело!

Мой нынешний противник играл примерно на том же уровне, что и тогдашние мои соперники-пионеры. Делал ходы быстро, казалось, не думаю, но иногда вполне удачные. И постоянно подгонял меня:

– Ты такой же медлительный, как мой брат!

– Не медлительный, а осторожный, – возражаю я и, поторопившись, хожу ферзем на несколько клеточек по прямой.

– Нельзя так! – радостно кричит Вильгельм де Румар.

Жаль! Я так много поставил на этот ход! В итоге проигрываю партию. За что лорд угощает меня подогретым вином. Судя по вкусу, из запасов брата. И кольчуга на нем та самая, с крестом.

– Что, графу Ранульфу не понравилась кольчуга? – интересуюсь я, расставляю фигурки для следующей партии.

– Понравилась. Но мне – больше! – Вильгельм де Румар весело смеется. – Он себе еще купит. У него денег много.

– Ты тоже не бедный, – говорю я.

– Но и не богатый, потому что щедрый, – произносит он.

И щедро приносит мне в жертву ладью, потому что я делаю «вилку»:

– Шах!

– Надо говорить «Король!», – поправляет лорд Болингброк, убирает короля из-под удара, а потом, когда я «съедаю» его ладью, бьет кулаком правой руки по левой ладони: – Поймал меня! – и тут же, хотя партия еще не совсем проиграна, предлагает: – Давай сначала.

Третью партию я тоже выигрываю, после чего у Вильгельма де Румара пропадает желание продолжать. Он угощает меня вином и разрешает удалиться.

Возле кибитки меня ждут мои валлийцы. Они с дядькой Томаса и еще несколькими оруженосцами прометнулись по окрестностям и вернулись с двумя гусями. Одна птица уже доваривается в котле, а вторую дощипывает Умфра. Он отдельно сложил перья, чтобы использовать их при изготовлении стрел, а пух собирает в мешочек, который захватил в деревне, наверное, на подушку. Граф Глостерский выдает нам продукты, но еды лишней не бывает. Тем более, когда целый день на свежем воздухе, сыром и холодном.

На четвертый день ров засыпали напротив трех ворот. Туда же подкатили и три тарана – обычные дубовые стволы, не очень длинные и толстые, с закругленной ударной частью, подвешенные в конструкциях на тележных колесах и защищенные двускатными навесами из сырых бычьих шкур. Стадо быков гнали в обозе. Их мясом нас и кормили. Теперь быки послужат во второй раз.

Штурм начался утром пятого дня, когда лил дождь. Расчет был на то, что в такую погоду тетивы луков отсыревают и слабеют и поджечь тараны будет трудно Возле шатра графа затрубили в рога. Три больших отряда копейщиков с лестницами побежали к стенам. За ними три маленьких отряда медленно катили тараны к воротам. Рыцари в штурме не участвовали. Граф Глостерский берег нас для главных сражений, был уверен, что с городом справится и пехота.

Пехотинцы, потеряв по пути несколько человек, добрались до вала, начали подниматься по нему. Вал был крутой и мокрый. Пехота часто падала, съезжала к его подножию. А сверху летели стрелы и камни. Причем защитникам приходилось высовываться из-за частокола, чтобы выстрелить или кинуть. И башни не были предназначены для фронтального огня. Я пожалел, что здесь нет всех моих тридцати учеников с длинными валлийскими луками.

Послышались глухие удары таранов в ворота. Продолжались они не долго. С башен скинули на навесы большие валуны. Кожаные крыши не выдержали. Следом не выдержали и те, кто раскачивал тараны, убежали на безопасное расстояние. Командиры вернули их, заставили откатить сломанные тараны.

Начали отступать и те, кто пытался взобраться на стены. Погибло их не меньше сотни, но почти никто так и не сумел добраться до верха частокола. Им не хватало командиров, которые бы повели за собой. Видимо, Роберт, граф Глостерский, понял это и приказал трубить отступление.

Вечером нас собрал возле своего шатра Вильгельм де Румар и сообщил, что через день на штурм пойдут все. Нам было приказано изготовить по одной лестнице на десять человек. У меня такая лестница уже была. Осталось набрать десятку. Пятеро имелись: я, Умфра, Джон, Томас и его дядька. Я предложил присоединиться Гилберту и еще трем рыцарям, один из которых имел опытного оруженосца. Этот штурм был шансом засветиться. Я не хотел упустить его. На следующий день провел тренировку, собрав вместе рыцарей и оруженосцев. Объяснил, как собираюсь штурмовать, что должен делать каждый из них. Пару раз пробежались с лестницей до леса и установили ее к высокой сосне. Я ожидал от рыцарей распальцовки, фраз типа «и сами с усами», но, видимо, мои навыки в фехтовании убедили их отказаться от красивых жестов. Да и знали они уже, что я командовал в Византии отрядом в триста человек. Чувство субординации тут у всех врожденное, а Византия для них – супердержава, где всё длиннее на несколько сантиметров.

На следующий день было седьмое ноября. В двадцатом веке эта дата окажется удачной для штурма Зимнего дворца. Надеюсь, и в двенадцатом веке она не подведет. По крайней мере, с погодой нам повезло – дождь прекратился. Неприятно умирать в дождь. Да и валлийские луки в сухую погоду стреляют лучше.

Как только, протрубив в рога, дали команду наступать, Умфра и Джон первыми вышли на позицию. Выбранная мною для них располагалась метрах в ста от вала, на одинаковом расстоянии от башен. Остальные восемь человек, включая меня, взяли правой рукой лестницу и, прикрываясь щитами, которые были в левой, побежали вместе с остальными рыцарями, сержантами и солдатами к переходу через ров. Я бежал первым, Томас – последним их рыцарей, а его дядька и еще один оруженосцами – замыкающими. Щит я держал перед собой наклоненным, чтобы защищал от выстрелов спереди сверху. Видел только несколько метров пути впереди. Перед воротами повернул направо и закрыл щитом голову и левый бок. Бежали по нижней части склона, пока не оказались напротив валлийцев, которые помогали нам выстрелами из луков. Там мы положили лестницу, и оба оруженосца, вооруженные топорами, быстро вырубили в земле ровную площадку на крутом склоне вала. Остальные прикрывали их щитами. Сверху на нас ничего не падало. Мои валлийцы не давали защитникам города нос высунуть.

– Ставим лестницу, – приказал я.

Главное было не перепутать верх с низом, потому что лестница изготовлена без гвоздей, перекладины вставлены так, чтобы под тяжестью человека вдавливаться в шесты.

Ввосьмером подняли лестницу, поставили нижний ее конец на площадку, а верхний уперли в частокол примерно на полметра ниже его верхнего края. Я перекинул щит на спину и быстро стал подниматься по лестнице. Главное – скорость. Только схватившись левой рукой за самую верхнюю ступеньку, правой достал меч из ножен. Следом за мной взбирался Гилберт. Я осторожно глянул в просвет между заостренными зубьями частокола. Там было пусто. Тогда я быстро встал на верхнюю ступеньку, оперся двумя руками на заостренные концы бревен частокола и перебросил через него свое тело. В полете заметил на деревянной галерее, которая изнутри приделана к частоколу, несколько трупов с длинными валлийскими стрелами в голове, и несколько человек живых, которые стояли левее и правее того места, где я перелезал. Мое появление застало их врасплох. Я побежал к тем, что были слева. Гилберт нападет на тех, что справа, и будет прикрывать подступы к лестнице, пока не залезет следующий член нашего отряда. Тогда Гилберт побежит мне на помощь, а вновь прибывший будет прикрывать подъем следующего, и так далее. А я, на бегу вдевая руку в ремни щита, напал на лучника и несколько копейщиков. Они все были без щитов. Галерея шириной метра полтора, на двух человек в ряд, причем будут немного мешать друг другу. Мне же никто не мешал. Я срубил лучника, затем отбил копье и отсек руку, которая его держала. Затем принял на щит удар топора и раскроил голову его владельцу. Топор так и остался торчать в щите, отчего тот заметно потяжелел. Видимо, вид у меня был жуткий, потому что остальные защитники побежали к башне и дальше.

В переходе башни на уровне галереи стояли три лучника, стреляли через узкие бойницы в тех, кто толкал таран к воротам. Ближний принял меня за своего. Следующий попытался выстрелить в меня, но не успел, а третьего срубил подоспевший Гилберт. По деревянной лестнице поднялись на верхнюю площадку башни. Там были одиннадцать человек. Семеро выцеливали из луков, а остальные готовились сбросить на таран большой валун, синевато-серый, килограмм тридцать весом. Я рубанул ближнего лучника и еще одного. Только тогда защитники поняли, что до них добрался враг.

– А-а-а!.. – дико завопил один из тех, кто собирался скинуть валун, молодой мужик с выпученными глазами, одетый в блио и шерстяные штаны, как будто вышел на прогулку, а не воевать.

Он потянулся к короткому копью, которое было прислонено к ограждению, но я ударом сверху вниз налево снес его голову вместе с правой верхней часть туловища, потом тремя быстрыми ударами зарубил трех лучников, которые забились в угол площадки и пытались отбиваться луками. Гилберт посек мечом остальных защитников города. Они почти не сопротивлялись. Только один перемахнул через ограждение и спрыгнул на галерею. Через несколько минут на верхней площадке башни были пять человек. Один остался лежать на галерее, убитый арбалетной стрелой. Откуда она прилетела – поди теперь разберись. Два оруженосца стояли у лестницы и ждали, когда поднимутся Умфра и Джон. Вслед за валлийцами взбирались пехотинцы, которые перед этим толкали таран. Их отправляли направо, к другой башне.

Я разрезал на одном из убитых одежду, сорвал с него сероватую, запачканную кровь рубаху, проколол ее коротким копьем, чтобы получился белый флаг, который и закрепил на переднем зубце башни – нападающие должны узнать, что башня захвачена. Внизу громко и радостно заорали. Их крик расходился в обе стороны. Все больше воинов из нашей армии видели мое «знамя» и понимали, что город практически захвачен, поэтому и орали от радости, что победили и остались живы. Увидели мое «знамя» и горожане. Я заметил, как по улице побежали люди с детьми и узлами в дальний конец города, к замку. Вслед за ними мчались городские солдаты, несколько минут назад защищавшие частокол и башни. Нападающие теперь без помех забирались по лестницам в город.

Когда на площадку башни прибыли все четверо оруженосцев, мы спустились вниз, на улицу у ворот. Здесь уже не было ни одного вустерца.

– Ну, что, пора приступать к грабежу?! – произнес я, улыбаясь.

Тело мое наполняла радостная легкость. Хотелось заорать во всю глотку. Вместо меня это сделал Томас. Остальные посмотрели на него со снисходительной улыбкой.

А потом мы дружно побежали по пустой улице, выискивая самый богатый дом. Мы миновали центральную площадь, и я наметанным глазом определил купеческий дом, у которого были на втором этаже два окна из кусков разноцветного стекла.

– Берем этот, – решил я.

Никто не возражал. Да и времени перебирать не было. За нами по улице бежала толпа осаждавших, которые тоже хотели получить добычу пожирнее.

Мы вышибли дверь во двор, дубовую, окованную железом. Умфра и Джон убили двух крупных псов, похожих на лаек и остались охранять вход от других любителей наживы. Дом был двухэтажный, П-образной формы. Первый этаж занимали два складских помещения. В одном лежали слитки олова, свинца и бронза и отрезы шерстяного сукна, видимо, местного производства. Во втором стояли десятка два бочек с вином. Дальше шел амбар с деревянными ларями, полными зерна и муки. Потом была кладовка с висевшими на крюках копчеными окороками и корзинами, заполненными разными фруктами и овощами. С ней соседствовала конюшня, в которой стояли жеребец и три кобылы. Следующими были хлев с коровой и двумя свиньями и птичник с курами и гусями. На второй этаж вела деревянная лестница. На требование открыть никто не отозвался, поэтому и эту дверь вышибли. Попали в большой холл, в котором напротив входной двери у стены был высокий камин. Свет в помещение попадал через узкое окно, закругленное вверху, со свинцовой рамой, в которую были вставлены куски разноцветного стекла, красного, желтого, зеленого, синего и бесцветного. В холле стояли два стула с высокими резными спинами, отчего я сразу вспомнил замок Ранульфа де Жернона, два стола на козлах, четыре лавки и три больших ларя. В первом лежала посуда, серебряная, бронзовая и стеклянная. Во втором – одежда и обувь, мужская и женская. В третьей – меха лисы, куницы и бобра и большая медвежья шкура. Хозяев в доме не оказалось.

К левому и правому концу холла примыкали по комнате. В той, что имела окно с разноцветными стеклами, находилась большая кровать под балдахином из темно-красной материи. По обе стороны окна стояли по короткой скамейке с резными спинками, а между ними – маленький столик с круглой столешницей. На столе находилась лакированная, темно-красная шкатулка с нитками разных цветов, иголками, костяными крючками и спицами. В углу стоял резной сундучок, покрытый золотистым лаком, в котором лежала в шелковом чехле Библия с обложкой из толстой кожи и страницами из тонкого пергамента. Текст написан красными чернилами на латыни и без пробелов. Буквицы большие, с замысловатым узором. Имелось несколько иллюстраций, в основном кровавых. Ужастики всегда в моде. В другой комнате были две широкие деревянные кровати, накрытые дешевыми одеялами. Возле кроватей стояли две служанки, пожилые женщины, одетые бедненько. Одна что-то бормотала, наверное, молилась. Брать в этой комнате было нечего, поэтому в нее даже не заходили.

Всё имущество, за исключением вина и металлов, было сложено в середину холла. Оставшиеся в живых пять рыцарей сели за стол, налили вина в оловянные стаканы и принялись оценивать имущество. К моему удивлению, оценили и Библию, причем по цене полутора кобыл. Каждый рыцарь получал один пай, оруженосец – половину. Итого выходило семь паев. Основным призом для рыцарей считался жеребец, которого оценили в две кобылы. Такая у них была единица измерения. Меня жеребец не интересовал, потому что был он скорее парадным, чем боевым. Дешевле всего оценили металлы, которые мне были нужны. Начали с жеребца. Рыцари посмотрели на меня, предлагая, как командиру, взять лучшее.

– Я тяжеловат для жеребца. Да и вы тоже. Разве что Томаса выдержит. Пусть юный рыцарь и возьмет, если хочет, – предложил я.

– Конечно, хочу! – радостно крикнул Томас.

– Тогда больше тебе ничего не достанется, – предупредил Гилберт.

– А мне больше ничего и не надо! – согласился Томас.

Рыцари взяли по кобыле, а я металлы и медвежью шкуру. Потом один взял за своего оруженосца часть мехов, а я за Умфру и Джона – остальные. Далее за полтора пая отдали Библии, а оставшуюся посуду, меха, ткани, одежду и обувь поделили на пять с половиной паев.

– У нас еще есть вино, – напомнил я. – Надолго мы здесь не задержимся, так что бочки две-три нам на всех хватит. Что с остальным делать?

– Можно продать нашим маркитантам, – предложил рыцарь по имени Тибо и прозвищу Кривой, потому что через лоб и левую щеку проходил шрам от удара мечом, отчего левый глаз казался прищуренным.

– Поговори с ними, – предложил я.

– Сейчас схожу за своим конем и заодно поговорю, – согласился он.

Вместе с рыцарем Тибо я отправил и Джона, чтобы привез сюда кибитку с Нуддом и привел наших лошадей. Пошел с ими и дядька Томаса.

Оставшийся оруженосец зарезал свинью. Служанки принялись готовить для нас праздничный обед. Они заканчивали, когда приехали Джон и Нудд. Оруженосцы распрягли лошадей и задали им зерна от души. Следом приехал рыцарь Тибо с маркитантом, флегматичным фламандцем, который торговался до последнего пенса. Рыцари бы уступили ему за бесценок, но я имел дело с его земляками в двадцать первом веке, поэтому, называя свою цену, быстро вслух перемножал ее на количество бочек и говорил сумму. Фламандец не умел считать да и соображать так быстро. После третьего моего подсчета он сдался. На каждый пай вышло по шесть шиллингов. Тибо привел также коня погибшего, его доспехи и оружия, которые приторочил к седлу. Они были друзьями.

– Он жил с вдовой, свободной крестьянкой, – рассказал Кривой о своем друге. – Сын у него растет. Может, решит рыцарем стать.

К тому времени поспел обед, и мы все вместе, рыцари и оруженосцы, воссели за одним столом и начали праздновать победу, которая сделал нас немного богаче. Я, как командир, – во главе стола. Первый тост провозгласил, как положено, за победу и хорошую добычу.

– Выехал на одном коне, а вернусь на двух! – выпив вина, радостно произнес Гилберт. – А прошлым летом отправился в Нормандию на двух жеребцах, а вернулся на старой кляче.

– Еще пара таких штурмов – и будет с чем встретить старость, – поддержал его рыцарь Тибо.

Ему было лет тридцать пять, считал, наверное, себя самым старшим из рыцарей за столом. Если бы он знал, сколько лет прожил я!

В холл зашел Нудд и доложил:

– Там два рыцаря пришли, кого-то ищут.

– Пригласи их, – приказал я.

Рыцари были в сюрко с гербом графа Глостерского. Видимо, из тех, что приплыли с ним из Анжу. Одеты не только богаче, но и ярче большинства англичан, а в манерах больше снобизма и куртуазности. Английские рыцари выглядят на их фоне крестьянами в кольчугах. За что тихо ненавидят анжуйцев и завидуют им. Правда, не все.

– Присаживайтесь, выпейте с нами вина, – пригласил я.

Им неудобно было отказываться, но и не хотелось пить, как они думали, местную кислятину.

– Нам некогда, – отказался один из них, более молодой, с холеными тонкими и длинными усиками и завитыми, как у графа Глостерского локонами. – Ищем рыцаря, который захватил башню.

– Уже нашли, и придется подождать, пока мой слуга оседлает коня – сказал я. – А вино из Бордо, не местная гадость.

Они переглянулись, улыбнувшись снисходительно, и сели за стол. Видимо, давно меня ищут, потому что налегли на жареную свинину с такой же жадностью, как и английские. С той лишь разницей, что забыли помыть руки.

Роберт, граф Глостерский, разместился со своей свитой в холле большого дома на центральной площади. Мы правильно сделали, когда пробежали мимо этого дома, хотя Гилберт предлагал захватить именно его. Поживиться здесь особо было нечем. Да и попросили бы нас отсюда. Граф играл в шахматы с Вильгельмом де Румаром. Когда я с анжуйцами зашел в холл, граф Роберт как раз поставил мат лорду Болингброку.

– Вы с Ранульфом очень долго думаете, поэтому я вам и проигрываю! – как всегда эмоционально оправдал свое поражение лорд и, заметив меня, гордо заявил: – Я же говорил, что это рыцарь из моего отряда!

– Вот он наш герой! – сказал граф Роберт, обняв меня несильно и похлопав по спине. – Ты не лишен и отваги! – добавил он, перейдя на латынь.

– У хорошего полководца хорошие солдаты, – отблагодарил я на латыни.

– Чувствуется византийский стиль, – сказал он, довольно улыбаясь, и перешел на норманнский: – Лорд рассказывал, что ты служил у византийского императора.

– Я ни разу не видел императора, – честно признался я. – Служил на границе, воевал с кочевниками. Моим командиром был дукс стратилат Евпатерий. Это военно-административный руководитель территории с большое графство.

– Приходилось раньше штурмовать города? – спросил граф Глостерский.

– Да, – ответил я. – За неделю взяли Боспор Таврический. Он раз в десять больше Вустера, стены каменные, метров двенадцать высотой, башни еще выше.

– К счастью, у наших врагов таких пока нет, – сказал граф. – Благодаря твоему опыту и отваге мы захватили город. Если бы сегодняшний штурм не удался, пришлось бы снять осаду.

– Замок еще не сдался, – напомнил я.

– Замок мне не очень нужен, – отмахнулся Роберт Глостерский.

Так понимаю, важнее было насолить фавориту короля, подорвать его материальную базу.

– Пообещал им приемлемые условия капитуляции и предупредил, что иначе потеряют всё, – сообщил граф. – Дал им сутки на размышление.

– Надеюсь, они разумные люди, – добавил лорд Вильгельм.

– А если неразумные, у нас добычи будет больше, – сказал я. – Все самое ценное, что было в городе, сейчас в замке.

– Он твой вассал? – спросил граф Роберт.

– Не совсем, – ответил уклончиво де Румар.

Граф Глостерский понял его слова так, что я – вассал графа Честерского, который пока не воюет с королем Стефаном, и нахожусь здесь без ведома и разрешения своего сеньора.

– Он заслуживает награды, – сказал граф Роберт.

– Мой брат собирается дать ему лен, – выдал Вильгельм де Румар и подмигнул мне, предлагая не разоблачать его.

Я не стал. Если граф Честерский не прислушается к совету своего сводного брата, пожадничает, надеюсь, у меня будет возможность приехать к графу Глостерскому, напомнить о былой заслуге и пожаловаться на неблагодарность другого сеньора.

27

На следующий день замок сдался. В дом, который мы занимали, вернулись хозяева – мужчина в возрасте немного за тридцать, его жена лет двадцати и две девочки четырех и двух лет. Мы уступили им их спальню и мягкую кровать под балдахином, на которой спали впятером, улегшись не вдоль, а поперек. Это мне напомнило курсантские годы, кубрик на девяносто человек с двухъярусными койками, сдвинутые парами вплотную, благодаря чему чувствуешь дыхание соседа. При всем при том, это была ночь в теплом и сухом месте. Наша одежда впервые за несколько дней высохла полностью. Хозяйка заикнулась о пропавших вещах. Особенно ее возмутила пропажа обоих окон с цветными стеклами, которые к тому времени уже лежали в кибитке, упакованные в сено. На нее посмотрели так, будто произнесла несусветную чушь. Ладно бы была благородной дамой, а то ведь купчиха.

К ее и не только счастью, через день мы покинули город Вустер. Теперь наша армия двигалась на юг, во владения второго королевского фаворита Роберта де Бомона, графа Лестерского, по кличке Горбун, якобы родившегося на несколько минут позже Галерана. Подозреваю, что младшим сыном его объявили из-за физического недостатка. Говорят, он очень образован и хороший управленец. Это благодаря ему у короля Стефана нет проблем с деньгами, несмотря на склонность к расточительству.

Моя кибитка следует сразу за обозом Вильгельма де Румара. Она нагружена добычей и продуктами. В том числе везем недопитую бочку вина. Граф Глостерский выдает каждый день по литру вина, но два литра – это в два раза лучше. Места для ночлега в кибитке не осталось, поэтому мы с Нуддом спим под ней, а Умфра и Джон – рядом под таким же навесом, как рыцарь Томас со своим дядькой, только с другой стороны. Юноша теперь едет на молодом жеребце, дядька – на его старом, а кобыла, как положено, везет их припасы. У Томаса появилось несколько шиллингов – доля от продажи вина, и он, несмотря на уговоры дядьки, порывается потратить их на что-нибудь. Или кого-нибудь. Прошлым вечером на привале к нему подошла маркитантка, разбитная бабенка лет двадцати пяти, и, взяв Томаса за то место, которым в его возрасте думают, поинтересовалась, не хочет ли рыцарь чего-нибудь сладенького? Благородный рыцарь покраснел. Хотя хвастался, что затрепал пару девок из деревни своего отца. Дядька отогнал маркитантку. Томас сегодня целый день высматривал ее. Наверное, высмотрел, потому что после ужина исчез. Надолго ли – не знаю, поскольку был приглашен в шатер Вильгельма де Румара на партию в шахматы.

В доме, где я вырос, в одной из квартир жил дед Лущенко. Он воевал разведчиком во Вторую мировую, был человеком открытым, жизнерадостным, эмоциональным и очень любил играть в шахматы. Дед вышел на пенсию, а я приезжал в отпуск. Днем мы коротали время за игрой. Лущенко очень переживал, когда проигрывал, а врачи говорили, что у него слабое сердце. Поэтому его жена просила меня выигрывать не каждый раз. Что я и делал, поскольку дед Лущенко был хорошим человеком. Кстати, умер он в санатории, куда ему дали бесплатную путевку, как ветерану войны, в тихом и спокойном месте, где играть в шахматы, волноваться категорически запрещалось. Ровно через год в том же санатории умерла его жена, которая в шахматы играть не умела и вообще редко волновалась. Получается, что санатории опаснее шахмат.

Точно также я играю в шахматы с Вильгельмом де Румаром – выигрываю две партии из трех, но делаю это по другой причине. Если буду все время выигрывать, он меня возненавидит, а если проигрывать, перестанет уважать.

– Где бы ты хотел иметь манор? – спросил лорд, делая ход слоном, быстрый, необдуманный.

Я могу сделать конем «вилку» и сожрать его, но упускаю возможность. Мне надо, чтобы у лорда остался приятный осадок от этого разговора.

– На берегу моря, где-нибудь в тех краях, где Беркенхед, чтобы было ближе добираться до Ирландии, – отвечаю я.

Беркенхед бы меня полностью устроил. Модернизировать пристань, которая есть в устье реки – и лучшей базы для моего будущего судна не придумаешь.

– Сплавать с тобой, что ли, как-нибудь? – говорит лорд и делает хитрый ход, который грозит мне матом.

Я «не замечаю», продолжаю лезть в ловушку.

– На мое судно не влезет и половина твоего обоза, – отвечаю ему.

Вильгельм де Румар делает следующий ход и орет истошно:

– Ты проиграл!

– Черт, прозевал! – сконфуженно произношу я.

– Бывает! – благодушно произносит лорд и добавляет: – Передам брату твое пожелание. Уверен, он удовлетворит. Ему нужны отважные рыцари и хорошие командиры. Я бы сам дал тебе лен, но у меня все заняты.

– Не забудь свои слова, когда императрица сядет на престол и наградит своего верного вассала новыми владениями и графским титулом, – говорю я.

– Клянусь, если получу графский титул, тебе лен на выбор! – восклицает он.

– Клянусь, что приму его без колебаний! – шутливо восклицаю и я.

Мы с лордом смеемся, а потом расставляем фигурки для новой партии. Ее выигрываю я.

На следующей день мы подъезжаем к реке Темзе и следуем вдоль ее правого берега, пока не добираемся до городка Виндзор. Тот же ров, вал и частокол, как у Вустера, только башни деревянные и замок стоит отдельно. Виндзорский замок состоит из двух частей – обнесенного частоколом хозяйственного двора и расположенного рядом на более высоком холме и обнесенного частоколом донжона неправильной круглой формы. Двор и донжон соединяет подъемный мост. Такие замки называют мотт и бейли. Взять его не сложнее, чем Вустер.

О чем я и сказал рыцарям, которые после Вустера как бы встали под мое командование. Это были почти все бедные рыцари, приехавшие с Вильгельмом де Румаром. Они увидели, какую добычу увезли из города те, кто был со мной, сравнили с тем, чем поделился с ними лорд, и сделали правильные, по моему мнению, выводы.

– В городе мы уж точно что-нибудь возьмем, особенно, если ворвемся первыми, – закончил я свою речь.

– Тут главное – опередить анжуйцев, – согласился со мной Тибо Кривой.

Анжуйцами в нашей армии называли всех нормандских сторонников императрицы, потому что ее муж был Жоффруа Красивый, граф Анжуйский. Императрицей величали ее льстецы, пользуясь тем, что в первом браке была женой Генриха Пятого, императора Священной Римской империи. Сторонники короля Стефана анжуйцами называли вообще всех, кто встал под ее знамена, в том числе Тибо и меня.

– По Нормандии знаю: в атаку они пойдут последними, а при разделе добычи будут первыми, – добавил рыцарь Гилберт. Несмотря на кажущуюся простоватость, он довольно хорошо соображал и был на удивление практичным.

Большая часть нашей армии расположилась между городом и замком, возле деревянного моста. Горожанам предложили щадящие условия сдачи и дали сутки на размышление, которые требовались на засыпку рвов, городского и замкового, соединенных широкой протокой. В обоих была вода из Темзы, довольно чистая. Последний раз я любовался Темзой в районе лондонского порта в двадцать первом веке. Тогда она была намного грязнее. А может, и сейчас она в Лондоне не чище. Здесь все-таки поменьше людей и вокруг густые леса – охотничьи угодья короля. Говорят, что этот замок Вильгельм Завоеватель построил, как охотничий. В двадцать первом веке замок весь будет каменным и сильно расширится. Видел его на фотографиях, которые висят почти в каждом английском пабе, причем частенько – на внутренней стороне дверцы в гальюне. Замок превратится в летнюю резиденцию королевы. Охотиться к тому времени здесь уже будет не на кого.

Утром второго дня, когда лестницы и трап были готовы, жители Виндзора согласились, что императрица Мод имеет больше прав на английскую корону. Думаю, им было по барабану, кто будет править страной, лишь бы их не грабили. Их и не тронули. Из-за чего армия сильно огорчилась. Нам понравилось грабить города.

Вечером угостил рыцарей вином, захваченным в Вустере. Ничто так не сближает вояк, как общий облом. За чаркой вина предались воспоминаниям. У меня большое подозрение, что многие воюют именно из-за возможности похвастать своими подвигами. Я рассказал об особенностях войны со степняками, они – о сражениях в Нормандии. При этом часть рыцарей сражалась на стороне короля Стефана, а часть – на стороне Жоффруа Анжуйского. Что не мешало им спокойно относиться к рассказам воевавших на противной стороне о своих подвигах. Они были профессиональными военными, которые служили тому, кто платил, и других таких же рыцарей старались не убивать, а захватывать в плен, чтобы получить выкуп.

– Прошлым летом некоторые анжуйцы применяли более длинные, толстые и тяжелые копья. Его направляют на цель и держат, крепко прижимая к боку, поэтому острие торчит слева от головы коня, – рассказал Гилберт. – Такое пробивает любой щит и кольчугу.

– И легко ломается? – спросил я.

– Нет, – ответил Гилберт.

– Если не ломается, то застрянет в теле врага. Придется срочно избавляться от него, иначе сам вылетишь из седла, – произнес я.

– Ты воевал такими? – спросил Гилберт.

– Сарматы воевали, – ответил я.

Рыцари не знали, кто такие сарматы, а я не стал рассказывать, что в то время стремена были веревочные, поэтому копье держали двумя руками и направляли, как справа, так и слева от головы коня.

– А турниры, используя такие копья, проводили? – поинтересовался я.

– Не видел, – ответил Гилберт.

– Я слышал, что такое было один раз в Бордо, – сказал Тибо Кривой. – Отряд на отряд сражались. Двоих убили и с десяток ранили тяжело. Больше в таких турнирах никто не участвовал.

– Когда-нибудь и сюда придет, и будут сражаться одни на одни, – заверил я.

– Баловство одно тогда будет, – уверенно произнес Тибо Кривой и объяснил, почему: – В сражении один на один не посражаешься. Там такая свалка…

Я не стал разубеждать его. К тому времени, когда турниры с применением длинных копий войдут в моду, рыцари уже выйдут из употребления, точнее, перестанут быть главной силой на поле боя. Их место займет тяжелая пехота с длинными пиками и глефами и лучники с длинными луками и арбалетчики, а после – артиллерия.

28

Мы получили известие, что один из наших отрядов под командованием Миля Глостерского захватил королевский замок Гросмонт в Монмутшире. Видимо, это подтолкнуло графа Глостерского выделить еще один отряд и оправить его на разорение владений Роберта Лестерского в графстве Дорсет, в частности отбить Уарем, недавно захваченный королем Стефаном и отданный Горбуну. Это небольшой порт на берегу реки, впадающей в Ла-Манш. Через него граф Глостерский собирается восстановить связь с Нормандией, которую сейчас отбирает у короля Стефана муж императрицы Мод граф Анжуйский. Командовать этим отрядом назначили Вильгельма де Румара. Уарем меньше и слабее Вустера и Виндзора, поэтому граф Глостерский выделил лорду Болингброку всего около пятисот пехотинцев. А вот с рыцарями вышла заминка, потому что сам Роберт Глостерский собирался захватить Винчестер – большой город, который когда-то был столицей Англии, а сейчас в нем хранилась казна королевства. Все рыцари горели бескорыстным желанием освободить казну от власти узурпатора. Кроме меня.

– Нам из этой казны вряд ли что перепадет, – озвучил я свои сомнения перед теми рыцарями, которые собрались под мое командование. – А Уарем – портовый город. Там должна быть неплохая добыча. Тем более, что рыцарей будет мало, так что захватим самое лучшее. И с Вильгельмом де Румаром можно договориться, чтобы не требовал свою долю.

Треть добычи надо отдавать командиру. Этого никто не придерживается, отдают только то, что самим не очень нужно. Граф Глостерский тоже не требовал свою долю, чтобы удержать рыцарей. Но имел право.

– На счет казны – это верно, ничего нам не светит, – поддержал меня Тибо Кривой. – Скажут, что не добыча, а собственность императрицы – и гуляйте, рыцари! Так что поговори с лордом.

Вильгельму де Румару рыцари нужны были позарез, потому что, кроме его собственных, никто больше не хотел присоединяться к отряду. По мне так и одной пехоты хватило бы для штурма города, но лорду Болингброку даже в голову не приходило, что кто-то где-то может оказаться лучше, чем рыцарь.

– Оставляйте себе эту треть, – сразу согласился лорд Вильгельм, когда я передал ему пожелание моих рыцарей. – Мне важнее захватить город.

– Захватим, – пообещал я.

Город Уарем вытянулся вдоль реки. Вал, деревянный частокол и башни ниже вустерских, а ров уже. Его недавно засыпали войска короля Стефана, а жители не удосужились расчистить. Основная часть нашего отряда сосредоточилась вдоль длинной стороны города. Вильгельм де Румар разъезжает там на коне перед горожанами и обещает им все муки ада, если не сдадутся. Горожане в ответ обещают утопить его, когда им на помощь придет король Стефан, который запретил их грабить, чем и завоевал любовь и преданность.

Мой отряд расположился у короткой стены города, которая под прямым углом упирается в речной берег ниже по течению. Мы разместились почти у берега реки, чтобы напасть между двумя ближними к ней башнями. Здесь меньше всего нападающих, а потому и меньше защитников. Ров с этой стороны засыпают между третьей и четвертой башнями, там и будет острие атаки. В собравшемся под мое командование отряде восемнадцать рыцарей и десять оруженосцев. Восьмерых оруженосцев я заставил рубить деревья и делать трап, по которому пересечем ров, и две лестницы, благодаря которым преодолеем частокол. Умфру и Джона послал обстреливать горожан в башнях. Валлийцам жалко тратить стрелы. Наконечники и перья берут с английских, коротких, а вот древки приходится делать самим: достать такие здесь негде. Все время стоянки в Вустере именно этим они и занимались большую часть времени. Я объяснил Умфре и Джону, что они должны убить несколько защитников, чтобы при их появлении остальные прятались в укрытиях. Нам потребуется время на преодоление рва и установку лестниц. Ночью мы незаметно перенесли трап и лестницы ближе ко рву и замаскировали их.

На следующее утро начался штурм. В атаку на город пошли пехотинцы. С нашей стороны города мы были единственными рыцарями. Подошли к частоколу на безопасное расстояние и изобразили зевак. Только Умфра и Джон заняли позицию на дистанции выстрела из своих луков, которые намного превышали дальнобойность коротких. Защитники между угловой и второй от реки башен попрятались от валлийских лучников. Надеюсь, часть их пошла помогать своим отбивать атаку пехотинцев. Мы постояли немного, чтобы те уаремцы, которые остались на своих постах и изредка выглядывали из укрытий, убедились, что нападать не собираемся.

Когда они в очередной раз уверились в наших мирных намерениях, я приказал:

– Оруженосцы, вперед!

Восемь человек подхватили трап, перенесли ко рву, где с помощью веревок аккуратно положили через него. Затем перебежали по трапу к валу, поднялись по нему на указанную мной высоту, где быстро вырубили две площадки для лестниц. В это время две девятки рыцарей с двумя лестницами на плечах подошли к ним и установили лестницы. Я поднимался первым по той, что была ближе к угловой башне. Нас заметили, когда я был на середине лестницы. Одна стрела пролетела возле моего лица. Я даже вздрогнул: слишком неожиданно появилась. Больше никто по мне не стрелял. Как догадываюсь, благодаря валлийским лучникам. Зато наверху ждали. Но и лестницы на этот раз были выше, с верхней ступеньки я мог без помощи рук перепрыгнуть через острия частокола на внутреннюю галерею. Что я и сделал, отбив копье, которым норовил проткнуть меня солдат в железном шлеме, склепанным из четырех сегментов и покрытым пятнами ржавчины. Спрыгнул рядом с этим воякой, поэтому он не смог использовать копье. Уаремец хотел отшагнуть, чтобы ударить меня, но не успел. Дальше были еще двое с копьями, с которыми я справился с помощью щита и меча. На башне держали оборону трое, но они решили не расставаться с жизнью ради интересов короля Стефана, побежали по галерее в сторону следующей башни, а потом вместе с ее защитниками и дальше. Как я заметил, городская стража – это те, кто, как вскоре полиция, воюет только в промежутках между боями и против безоружных или толпой на одного вооруженного.

Я же пошел ко второй от реки башни. Она была зачищена от противника. Тибо Кривой и еще три рыцаря пробивались по галерее к третьей башне. Гилберт согласно моему приказу охранял вторую башню. Поскольку противник оказался малодушнее, охранять ее было не от кого.

– Собирай здесь наших, – приказал я ему и поспешил на помощь к Тибо.

Четыре рыцаря теснили горожан, которые зачем-то отчаянно защищали третью башню. Дрались они отчаянно, однако вояками были никудышными. Я успел ранить одного в правое плечо. Теперь он не мог держать оружие, зато сумел забиться в угол башни и закрыться щитом. Может, и спасется.

Галерея до следующей башни была свободна. На нее перебирались наши пехотинцы и бежали к четвертой башне.

– Дальше и без нас справятся, – сказал я Тибо Кривому и рыцарям, что были с ним.

Мы всем отрядом спустились по лестнице в башне в город и, разделившись на две группы и выстроившись двумя цепочками, как действует в фильмах спецназ двадцать первого века, пошли каждая по своей стороне улицы. Умфра шел за мной, готовый поразить любого, кто решит выстрелить в нас из дома, а Джон – за Тибо, который командовал второй цепочкой. Остальные оруженосцы шли в хвосте. Из домов никто по нам не стрелял. Иногда впереди появлялись уаремцы, но, заметив нас, сразу убегали. Мы повернули к центру, нашли три дома, стоявшие рядом, разбились на три отряда и приступили к самой важной части штурма.

Дом для своего отряда я выбрал по запаху. Когда-то ведь сам торговал специями и благовониями, хорошо знал, что они пахнут большими деньгами. На первом этаже была лавка с узкой дубовой дверью. Трогать ее не стали, вошли через двор, выбив широкую и высокую дубовую дверь. Во дворе были аж три собаки, но не очень крупные. К сожалению, пришлось их убить. Двор оказался уже, чем казалось с улицы. В него выходили четыре двери из хозяйственной пристройки и одна из дома. Первая дверь пристройки вела в конюшню, в которой стояли игреневые – бурые с дымчатыми гривой и хвостом – жеребец и кобыла, видимо, его мать. Вторая – в хлев с тремя черно-белыми свиньями с длинными, обвисшими ушами. Третья – в кладовую, забитую припасами. В том числе там стояли початые бочки вина и эля. Четвертая привела в склад, где стоял на деревянном полу большой сундук с перцем и лежали несколько мешков с лавровым листом, а на полках расположились три сундука среднего размера с ладаном, миром и сандалом и два мешочка с ванилью и мускатным орехом. Рыцари, не привычные к этим запахам да еще в такой концентрации, начали чихать.

– Когда узнаете, сколько это все стоит, сразу перестанете полюбите эти ароматы, – сказал им.

Они и сами догадывались, что не зря пришли штурмовать Уарем.

Войдя в дом, мы попали в тамбур, откуда еще одна дверь вела в лавку, а лестница – на второй этаж. В лавке лежало тоже, что и на складе, только в меньшем количестве, и еще свечи в деревянных ящиках шириной в длину свечи и длиной в двадцать свечей, а высотой в пять диаметров свечи – то есть, рассчитанные на сотню. Одиннадцать ящиков были полные, а в двенадцатом не хватало примерно половины. На втором этаже сперва шла кухня с камином и полками, заставленными посудой из олова, меди, бронзы. Дальше, за тонкой деревянной перегородкой, находилась конура для слуг с одной кроватью, которая была шириной от стены до стены. Затем был холл с камином, в котором горела целая поленница дров. На приделанных к стене у камина полках стояла стеклянная посуда, причем самая нижняя полка была пуста. Традиционный набор мебели – стол, лавки и один стул. Обитатели дома стояли перед камином. Купцу и его жене было под сорок. Одеты в шелка и дорогую шерсть, причем ярких цветов. Сказывалось общение с южанами. Возле них стояли четверо помоложе, трое мужчин и одна женщина, которых я сперва принял за детей, а затем по одежде из грубой ткани догадался, что это слуги. Все шестеро были бледны от испуга. Ни намека на сопротивление. Дальше была спальня хозяев с широкой кроватью без балдахина. В комнате стояли два большущих сундука, наполненные одеждой, дорогими и не очень тканями, обувью, мехами. На стене висел ковер с изображением людей. Наверное, какой-нибудь сюжет из Библии, я в сказках не силен. Только вот металл, из-за которого гибнут люди, нигде не наблюдался.

– Где серебро и золото? – спросил я купца.

– Вот все, – отдал он мне трясущейся рукой мешочек с серебряными пенсами, который тянул от силы на полфунта.

– Мы сейчас сами поищем, а если не найдем, начнем спрашивать у тебя, твоей жены, слуг, – сказал я. – А пока снимайте драгоценности.

Купец отдал золотой перстень-печатку, а его жена – золотые сережки с изумрудами. Видимо, в суматохе забыла их снять и спрятать.

Я выставил Умфру у входа во двор, а Джона у двери в лавку. Еще одному оруженосцу приказал зарезать свинью, а последний вместо со слугами принялся перетаскивать добычу из склада и лавки в холл, чтобы пересчитать и поделить. Рыцари занялись благородным делом – простукиванием стен и пола в поисках тайников. Сам я сел на стул у дальней стены холла. Якобы отдыхал, но незаметно наблюдал за хозяевами. Купец равнодушно смотрел, как заносят в холл специи, благовония, свечи, бочки с вином и элем, как простукивают стены. То ли смирился с потерей всего, что имел, то ли эта потеря была не критичной. Я был уверен, что здесь второй случай. В чем меня убедило и то, что купец не сильно расстроился, когда опытный Тибо нашел в стене тайник, в котором лежали три перстня – два к рубинами и один с изумрудами – и золотая цепочка с кулоном из большой жемчужины. Заплакала его жена, для которой эта потеря была велика. Муж что-то сказал ей, успокаивая, наверное, пообещал купить другие, и подкинул в камин еще пару поленьев. Наверное, чтобы нервы успокоить. А может, и по другой причине.

В доме, где я вырос, этажом ниже жил Толик Деликатный. Фамилия у него была такая. Впрочем, и человеком он был очень деликатным, что не мешало ему заниматься радиохулиганством. С помощью одной радиолампы и нескольких деталей он склепал передатчик, называемый в народе «шарманкой». Присоединил этот нехитрый прибор к обычному в то время ламповому приемнику, Толик передавал в эфир на средних волнах музыку и песни записанные на бобины катушечного магнитофона. Поскольку легальные радиостанции все были государственными и передавали только то, что было полезно слушать строителям коммунизма, а не то, что хотели слушать шабашники, Толина радиостанция пользовалась популярностью в радиусе устойчивого приема – километров десять. Поскольку его действия подрывали идеологические устои режима, к Деликатному в один прекрасный день постучала милиция. Толя открыл им через несколько минут. Милиция деликатничать не стала, сразу приступила к обыску. Они перерыли всю его однокомнатную квартиру, нашли бутылку самогона, которую прятала от Толика его мать, по несколько раз каждый дотронулся до теплого радиоприемника (он сильно нагревался во время работы), но орудие преступления – передатчик – так и не нашли. Это при том, что под балконом и окнами его квартиры стоял милиционер, который заверил, что ничего из нее не выбрасывали. Милиционеры убрались ни с чем, а Толя деликатно вынул «шарманку» из кастрюли с борщом, который доходил на медленном огне на печке, и возобновил противоправные действия, пожелав мусорам счастливого пути..

– Отойдите от камина, – попросил я купеческую чету, а их слуге приказал: – Принеси воды и залей огонь.

Вот теперь купец занервничал. Местные жители в каминных трубах коптят мясо, рыбу. Для этого там иногда вбивают крюки. Был крюк и в этой трубе. А рядом с ним, прикрытая железным листом, находилась ниша, в которой стоял котел, наполненный серебром: тарелками, ранее, наверное, стоявшими на нижней полке у камина, стаканами, ложками, слитками серебра и монетами. Серебро зачем-то было залито водой. Наверное, чтобы не подгорело. Вот теперь муж и жена заплакали вместе.

Казавшийся мне до сих пор невозмутимым Тибо Кривой завопил от радости так громко, что сбежались все, решив, что идет бой, а затем произнес торжественно:

– Не зря я взял Библию! Бог услышал мои молитвы!

Серебро взвесили на безмене. Было его двадцать два фунта с небольшим, то есть по три и еще чуть на каждый из семи паев. Уверен, что за специи и благовония мы получим больше, но это было серебро, которое примут в любом месте и в любом количестве. Самым спорным имуществом опять оказались лошади. Мне они были не нужны. Томас получил в предыдущий раз, поэтому Тибо, Гилберт и еще один рыцарь кинули жребий. Жеребец достался Гилберту, а кобыла – Тибо. Поскольку жеребец стоил, как две кобылы, Гилберт получил из оставшегося имущества только немного лаврового листа. Тибо достался не только лавровый лист, но и немного перца. Остальное всё было поделено между мной, Томасом, еще одним рыцарем и четырьмя оруженосцами. Они хотели получить серебро или одежду, обувь. Меня же больше интересовали золото, ковер, один ящик свечей и особенно специи и благовония, поскольку их оценили в половину стоимости. Они были легкими, места много не занимали, кроме лаврового листа, которого я взял только свою и валлийские доли. Остальной лавровый лист и свечи оптом продали маркитанту, а деньги поделили. Томас вернул мне пять шиллингов за кольчугу, о которых я уже забыл. Парень еще не расстался с рыцарскими идеалами.

После сытного обеда с хорошим вином, я поехал с валлийцами навестить лорда Болингброка. Он расположился в самом большом, но не самом богатом доме на центральной площади… Вильгельм де Румар тоже недавно пообедал. Теперь решал, чем бы дальше заняться. Увидев меня, обрадовался:

– Ты – единственный человек, которого я хочу сейчас видеть! – Он обнял меня и похлопал по плечу так же, как граф Глостерский после захвата Вустера. – Ты, смотрю, специалист по штурму городов!

– И не только, – сказал я.

– Догадываюсь, – произнес лорд Вильгельм и крикнул своему слуге: – Вина!

Я подарил ему по мешочку перца и лаврового листа:

– Захватили в городе.

– Значит, вечером пир будет острым! – хохотнул лорд.

– Что будем дальше делать? – просил я.

Насколько знаю, граф Глостерский предполагал, что захват Уарема займет не меньше недели. Можно было прогуляться по владениям графа Лестерского и собрать на бедность рыцарям.

– Как что?! – наигранно удивился Вильгельм де Румар. – Утром поспешим в Винчестер, поможем захватить и поделить казну!

– Если успеем, – возразил я.

– Успеем! – уверенно сказал он, принимая у слуги рог с вином.

Я взял второй рог.

– Такой крепкий город они без нас с тобой не захватят! – произнес он, уверенный, что приподнимает меня до своего уровня.

29

На следующий день мы быстрым маршем пошли в сторону Винчестера. Впервые за все время похода никто не отставал, хотя погода была мерзопакостнейшая. Мало того, что все время лил дождь, так еще и ветер дул сильный и холодный. По ночам я так замерзал, что стал закутываться в трофейный ковер. Добравшись до Винчестера, узнали, что оба оказались не правы: город уже взяли, он сдался, выторговав условие не грабить жителей, а замок с казной еще держался.

Город был по местным меркам большой, с населением тысяч пять, если не больше. Стены и башни каменные. Замок, тоже каменный и крепкий на вид, располагался у реки. В центре Винчестера находились очень большой и высокий собор и богатый дворец епископа Генриха Блуаского, младшего брата короля Стефана, который и был инициатором сдачи города. Король Стефан недавно наехал на другого епископа, Роджера Солсберийского, который решил, что ему все дозволено, отгрохал два мощных замка и повел себя, как «новый русский», потому что выбился в люди из приходских священников. Поэтому с ним поступили по понятиям. Это не понравилась попам, в том числе и младшему брату короля. Не знал Стефан, что с этими ребятами надо расправляться руками их паствы, но ни в коем случае собственными.

Я разместился со своими оруженосцами и слугами в бедном доме на окраине, поскольку все хорошие доима были давно заняты. Стены сложены из дикого камня и обмазаны глиной. Крыша соломенная. Одна радость – камин с трубой. Нам не придется дышать дымом. Хозяева, столяр, его жена и шестеро детей спали на одной широкой кровати, которая занимала примерно треть единственной комнаты. С другой стороны комнаты была деревянная отгородка, за которой ночевали две козы. Нам оставалось пространство перед камином между козами и кроватью хозяев. Что ж, здесь хотя бы было сухо.

Утром я пошел к Вильгельму де Румару, лорду Болингброку, чтобы узнать, когда будем штурмовать замок и будем ли? Я не заметил, чтобы кто-то рвался штурмовать высокие каменные стены. Мне тоже не хотелось. Лорд Вильгельм жил в замке епископа, но на этаже для прислуги.

– Садись, сыграем в шахматы, – сразу предложил он.

– А город сегодня не будем штурмовать?! – шутливо произнес я.

– Они уже попытались один раз, потеряли два десятка рыцарей и сотни две остальных, – сказал лорд Болингброк, расставляя красные фигуры. – Решили брать измором.

– У нас для этого есть пара лет, в течение которых король Стефан им не придет на помощь, – сказал я, расставляя белые.

– А что нам остается делать?! – произнес огорченно Вильгельм де Румар. – Им пообещали вознаграждение, если отстоят королевскую казну.

– Предложите им больше, – посоветовал я.

– Зачем?! – удивился де Румар. – Мы захватим замок, и нам достанется всё.

– Если захватите, – возразил я, – а если заплатите им, выиграете темп и этих рыцарей сделаете своими наипреданнейшими союзниками. Король никогда не простит им сдачу казны.

– Интересная мысль! – согласился лорд Вильгельм. – Надо будет сказать графу. Сейчас доиграем, схожу к нему.

Доиграли быстро, потому что Вильгельм де Румар мысленно уже был в гостях у графа Глостерского.

Вскоре защитники замка сдались. Сколько заплатили им – не знаю, а нам – и тем, кто штурмовал замок, и тем, кто захватил Уарем, – выдали по десять шиллингов на рыцаря, пять на сержанта и три с половиной на солдата, к которому приравнивался и оруженосец. В Уареме каждый из моего отряда отхватил раз в десять больше. А с учетом того, что я выручу от продажи специй и благовоний, то у меня получится почти в двадцать.

Наша армия собиралась двинуться дальше на восток, но прибыли послы короля Стефана. Около недели шли переговоры, в результате которых было подписано перемирие до Пасхи, то есть до начала следующего года, который начинался в этот день по местному летоисчислению. Король Стефан снял осаду с замка Эрандель и предоставил императрице Матильде королевский эскорт, который сопровождал ее до Бристоля.

Мы плелись следом. К прибытию в Бристоль закончится срок нашего «контракта». Грабить теперь нельзя, поэтому питаемся только тем, что дает граф Глостерский или покупаем в деревнях и городах. Мои рыцари обсуждают, чем им дальше заняться. Те, кто постарше, считают, что надо пересидеть зиму в теплом месте. По весне перемирие закончится, и для них найдется работа. Молодые рвутся Нормандию, чтобы повоевать там под знаменем графа Анжуйского. Я пока не знаю, куда податься. Многое зависит от того, выполнит граф Честерский обещание, данное его сводным братом или нет. Для этого надо, как минимум, чтобы Вильгельм де Румар рассказал брату об этом обещание. Поэтому на последнем привале перед Бристолем я оказался в шатре лорда, чтобы сыграть в шахматы.

– Говорят, граф Анжуйский зовет наших рыцарей в Нормандию, чтобы там воевать с королем Стефаном, – закидываю я удочку.

– Ему нужны люди, чтобы захватить для себя Нормандию, – говорит Вильгельм де Румар.

– Есть смысл служить у него? – интересуюсь я.

– Смотря кому. Баронам – да, а простым рыцарям – скорее, нет, – отвечает де Румар. – Он в первую очередь награждает своих анжуйцев.

– Каждый бы так поступал, – говорю я.

– Не скажи, – возражает лорд. – Тогда тебя окружат хорошие друзья, а не хорошие воины.

– Ты сам не собираешься туда плыть? – спросил я.

– Я стараюсь плавать только в случае крайней необходимости, – ответил он.

– Страдаешь морской болезнью? – спросил я.

– Нет, – ответил лорд Вильгельм и после паузы произнес: – Наверное, ты не знаешь, но я должен был плыть на «Белом корабле».

– А чем он прославился? – поинтересовался я.

– Он утонул вместе со всеми, кто на нем был – сто сорок рыцарей и восемнадцать дам, – ответил лорд Болингброк.

Видимо, «Титаник» двенадцатого века.

– Среди них был сын и наследник короля Генриха. Если бы «Белый корабль» не затонул, не было бы этой войны, – рассказал Вильгельм де Румар. – Я сошел с корабля в последний момент вместе – ты не поверишь! – со Стефаном, нынешним королем. Мы сказали, что заболели поносной болезнью, а на самом деле из-за того, что нам выделили места хуже, чем прихлебателям принца.

– Судьба тебя хранит. Наверное, ты должен сделать еще что-то важное, – польстил я.

– Самое важное у меня уже позади, – огорченно говорит лорд. – Когда-то я был юстициаром (верховным судьей) Нормандии. Получил этот пост после того, как воевал против короля Генриха из-за владений моей матери, которые он отнял. И знаешь, кто тогда сражался вместе со мной?

– Откуда я могу знать?! – воскликнул я, подыгрывая лорду.

– Галеран де Бомон! – со злорадным торжеством произносит Вильгельм де Румар и ждет моей реакции.

Я изображаю столько удивления, сколько может поместиться на моем лице.

– Представляю, как он разозлился, что я принимал участие в захвате Вустера! – продолжает Вильгельм де Румар.

– Как бы он в ответ не напал на твои земли, – предупреждаю я.

– Пусть нападает! У меня хватит рыцарей, чтобы устроить ему достойную встречу! – грозится лорд Вильгельм и смотрит на меня.

– Всегда готов помочь тебе, – говорю я, – но не уверен, что буду в этих краях, когда нападет Галеран де Бомон. Сам понимаешь, мне надо прочно встать на ноги.

– На счет этого не волнуйся. Приедем в Честер, я поговорю с Ранульфом, и он даст тебе лен, – обещает Вильгельм де Румар. – У моря, как ты хочешь.

– Что ж, тогда я не забуду твою помощь, – обещаю в ответ.

В Бристоле Роберт, граф Глостерский, заплатил за службу и отпустил большую часть своей армии на, так сказать, зимние квартиры. После Пасхи нам было предложено прибыть опять. Императрицу мне так и не довелось увидеть. Вокруг нее вертелось столько подхалимов, что я не сумел протиснуться между ними даже для того, чтобы удовлетворить здоровое любопытство. Ни разу не видел живую императрицу, хотя бы бывшую, ни в двадцать первом веке, ни в шестом, ни в двенадцатом.

Отряд Вильгельма де Румара почти в полном составе отправился в Честер. В Бристоле остались Томас и еще пара молодых рыцарей, которые думали, что воевать зимой приятнее, чем сидеть у горящего камина. Дорога домой всегда короче. Да и с погодой повезло: дождь через день делал передышку.

30

Граф Ранульф устроил пир по случаю нашего возвращения, на который были приглашены все рыцари, участвовавшие в походе. В верхнем холле был накрыт стол буквой П. Точнее, ничем он накрыт не был. На деревянных столешницах лежали лепешки и стояли кое-где солонки – деревянные маленькие чашки, наполненные грязной солью. Такую варили летом в валлийской деревне. Нас посадили за внешние стороны стола. Внутри никто не сидел, чтобы не мешать слугам подносить кушанья. Места заняли по значимости. К моему удивлению, лорд посадил меня через два рыцаря от себя. Эти двое были его старыми соратниками. Сперва слуги подали десерт: разнообразную выпечку на меду, орехи, фрукты. Мы выпили за победу императрицы Матильды. Потом слуги принесли мясо, свинину и говядину. Слуга с полным подносом сперва подходил к графу, потом к лорду, потом к остальным рыцарям. Когда он останавливался передо мной, я говорил, какой кусок хочу, и слуга рукой клал выбранное мясо на кусок лепешки и отдавал мне. Вино тоже наливали слуги, которые ходили с кувшинами между столами, раздав сперва нам по бокалу из толстого стекла в виде рога. Влезало в бокал грамм сто пятьдесят. Перед графом и лордом поставили серебряные кубки на подставках и большей емкости. Вино было с материка. Пили только в промежутках между сменой блюд.

После третьего тоста Вильгельм де Румар, лорд Болингброк, сказал Ранульфу де Жернону, графу Честерскому, показав на меня:

– Помнишь Александра?

Граф кивнул головой, подтверждая. Как мне показалось, сделал он это скорее из вежливости.

– Он первый взобрался на стены Вустера и захватил башню, а потом тоже самое проделал в Уареме, – продолжил Вильгельм де Румар. – Граф Глостерский хотел дать ему манор и сделать своим вассалом, но я решил, что такой рыцарь пригодится тебе, сказал, что он будет твоим вассалом.

Граф Честерский не горел желанием давать мне манор.

– Поговорим об этом завтра, – сказал он. – А сейчас давай выпьем за то, чтобы императрице и дальше помогал бог.

Пир продолжался до поздней ночи. Перед нами выступали музыканты, игравшие на рожках и арфах, жонглеры, очень ловкие ребята, похожий на цыгана мужик с медведем. А может, из-за медведя он казался мне цыганом. Медведь был молодой и без клыков. Он по команде хозяина катался по полу, танцевал на задних лапах, а потом с шапкой прошелся вдоль столов, прося денег. В шапку накидали костей. Медведь не обиделся.

Граф Ранульф ушел первым, поднялся в свои покои, расположенные этажом выше, а лорд Вильгельм сидел до последнего. Напившись, он вспоминал, как в битве при каком-то Бремюле сражался против французского короля Людовика и порывался прямо в холле показать, как он насадил одного рыцаря на копье. Кое-кто из гостей упился так, что заснул за или под столом. Один заснул в гальюне, который представлял из себя продуваемую ветрами комнату в противоположном от винтовой лестницы конце холла. Это были три дырки в полу, от которых отходили наклонные желоба. Туалеты такого типа я видел в двадцатом веке в городке Устюжна Вологодской области. На втором этаже была комната с дыркой в полу, только вместо желоба была поставленная под наклоном доска, по которой все и стекало на дно деревянного колодца, углубленного на полметра в землю. Туалетную бумагу заменяли солома и вода. Я нашел в холле боковую комнату, в которой за занавеской стояла широкая кровать. На ней уже кто-то спал на одном краю, одетый и обутый. Я разулся и лег на другом краю одетый, потому что в комнате было холодно, и сразу вырубился.

Утром не сразу понял, где нахожусь. В комнате был полумрак. Узкая полоса тусклого света падала сбоку на другую сторону кровати. На ней, кроме меня, спали еще пятеро. В комнате стоял такой густой запах перегара и немытых тел, что трудно было дышать. Непонятно только, как я делал это всю ночь. Я обулся и вышел в холл.

Столы не убрали, только сгребли с ним кости и прочие объедки и протерли. Во главе стола сидел граф Честерский, ел крылышко, скорее всего, гусиное, запивая вином из серебряного кубка. На нижнем конце стола завтракали Тибо, Гилберт и еще два рыцаря из моего отряда. Я поздоровался и пошел в гальюн. Когда вышел, ко мне приблизился слуга – белобрысый юноша лет четырнадцати – с медным тазом с чистой водой и полотенцем на плече. Я умылся, вытерся и по привычке поблагодарил слугу, чем удивил его безмерно. Хотел сесть рядом с рыцарями, но граф показал рукой, чтобы я занял место, на котором сидел во время пира один из соратников лорда.

Мне сразу подали чистый бокал, который тут же наполнили вином и предложили мясо гуся. Я выбрал ножку. Слуга положил ее на лепешку и подал мне. Я опять по привычке поблагодарил, чем удивил не только слугу, но и графа. От дурных привычек избавляешься не скоро. В Штатах я так и не научился не пропускать вперед женщин, что там воспринимается, как проявление сексизма. Помню, один раз, ожидая лифт, задумался. Рядом стояла женщина – типичная бизнес-леди, то есть, лесбиянка. Я таких в упор не вижу. Приехала кабинка, открылась. Я жду, когда зайдет дама. И она чего-то ждет. Тогда я спросил:

– Вы будете заходить?

Услышав мой акцент, она поняла, что имеет дело не с янки, а это по ее мнению являлось оправданием варварской привычки уступать даме дорогу, и зашла в кабинку первая. Пока поднимались, я сказал:

– От хорошего воспитания даже Америка не может отучить.

Она хмыкнула в ответ и собралась высказаться на тему «что такое хорошо и что такое плохо», но кабинка остановилась на нужном мне этаже, и я вышел.

Граф Ранульф подождал, когда я расправлюсь с ножкой, и произнес:

– Вильгельм сказал, что ты хорошо играешь в шахматы.

– Для него хорошо играет любой, кто умеет в них играть, – пошутил я.

Ранульф де Жернон улыбнулся, а потом сказал:

– Сыграем партию, пока он не проснулся.

– Не возражаю, – согласился я.

Я так понял, что здесь сеньор всегда играет красными и ходит первым. Что ж, белый мне нравится больше, чем красный, который здесь считают супер цветом. Граф Честерский играл осторожно и медленно. Это меня устраивало. Я иногда зеваю, особенно, когда противник играет быстро. Теперь у меня было время подумать, внимательнее оценить обстановку. Я уже привык к местным правилам игры и понял, как к ней можно применить те навыки, которые приобрел в двадцать первом веке.

– Трудным был поход? – спросил Ранульф де Жернон, когда я обдумывал ход.

Специально он это сделал или нет? Я еще раз внимательно оценил обстановку. Вроде бы ничего опасного.

– Если не считать паршивую погоду, то я бы сказал, что легкий. Серьезных противников не было. Городская стража и ополченцы – это не рыцари. А уж для грабежа деревень смелость не нужна вообще, – подробно ответил я. – И добычу взяли неплохую.

– Да, мне Вильгельм говорил, что вы хорошо поживились в Виндзоре, – сказал граф Честерский.

– У Роберта Глостерского теперь будет на что воевать в следующем году, – предположил я.

– Думаешь, война затянется надолго? – поинтересовался граф Ранульф.

– Поскольку обе стороны избегают генерального сражения, значит, скоро не закончится, – сделал я вывод.

– Я тоже так думаю, – согласился Ранульф де Жернон и сожрал мою пешку.

Он не знает, что бесплатный сыр только в мышеловке, поскольку это орудие убийства животных еще не изобрели, по крайней мере, не видел здесь ни одной. Я делаю ход конем и предупреждаю, как учил лорд Вильгельм:

– Король!

Граф Честерский хмыкает, поняв, что сейчас потеряет ладью. И тут же бросается в атаку. Я забираю ладью, отбиваю атаку, а потом делаю еще одну «вилку», в результате которой обмениваю коня на вторую ладью. Оставшись без тяжелых фигур, Ранульф де Жернон продолжает сопротивляться, но надолго его не хватает. Поняв, что через два хода получит мат, сдается.

– На этот раз Вильгельм был прав, – говорит граф.

– При всей кажущейся необдуманности его поступков, Вильгельм де Румар часто делает очень верные ходы, – добавляю я.

Видимо, граф Ранульф и сам так считал, но его поразило, что и я верно просчитал его сводного брата.

– В конце лета пропал вместе с отрядом один из моих вассалов, – медленно произнес граф Честерский, глядя мне в глаза.

Я решил, что он меня проверяет, поэтому максимально расслабился, чтобы не выдать свою причастность к исчезновению рыцаря Джошуа.

– Недавно его коня видели у валлийцев, – продолжил Ранульф де Жернон. – Они давно имели на рыцаря зуб.

Я про себя вздохнул облегченно.

– Наследников у него нет, поэтому его маноры вернулись ко мне. Ты ведь хочешь манор у моря? – спросил граф Ранульф.

– Да, – ответил я и объяснил: – Мне нравится быть еще и морским лордом.

– Погибшему рыцарю принадлежали две деревни неподалеку от Беркенхеда. Раньше это были полтора «кольчужных» лена, а теперь, после подавления восстания валлийцев, всего один, – рассказал граф Честерский.

Я слушал его внимательно, будто не знал, о чем он говорит. Граф думал, что втюхивает мне клад Нибеллунгов. Не хотел он брать меня в вассалы. Если меня убьют валлийцы, как предыдущих рыцарей, получивших эти деревни, Ранульф не Жернон не сильно расстроится; а если останусь жив, не сильно обрадуется. В любом случае не проиграет.

– Вполне возможно, что валлийцы нападут снова и не один раз, – все-таки предупредил меня граф Честерский.

Я это запомню и в будущем прощу ему один грех.

– Меня это не пугает, – говорю я.

– Тогда получишь эти маноры, – решил граф Честерский. – За них должен будешь служить шестьдесят дней в году в военное время и сорок в мирное и принимать участие в моем суде и моих совещаниях.

– Я знаю обязанности вассала, – заверил его. – Если вдруг меня не окажется на месте, заплачу щитовые деньги.

– В военное время мне нужны не столько деньги, сколько рыцари, – возразил он.

– Если я не смогу, выставлю другого рыцаря. Но постараюсь прибыть сам, – сказал я и, улыбнувшись, добавил: – Одного лена мне мало. Хочу заслужить еще несколько.

– Похвальное желание! – произнес граф Честерский, а по его лицу было видно, что не видать мне второго манора, как своих ушей.

Мы сыграли еще две партии, одну из которых я проиграл по привычке. К тому времени проснулись Вильгельм де Румар и остальные рыцари. Они позавтракали, а затем понаблюдали церемонию оммажа.

Я, безоружный и простоволосый, встал на левое колено, положил сложенные ладони на холодные руки Ранульфа де Жернона, графа Честерского, и произнес:

– Сир, я становлюсь твоим человеком.

Потом произнес клятву верности, в которой оговорил свои права и обязанности, обычные, ничего не прибавляя и не убавляя, закончив словами:

– Я клянусь честью быть отныне верным графу Ранульфу и безукоризненно блюсти по отношению ко всем и против всех оммаж, который ему принес по доброй воле и без обмана.

После этого встал, и Ранульф де Жернон поцеловал меня в губы, что меня слегка покоробило, затем дал мне палочку – знак принятия в семью и сказал долгожданное:

– Даю тебе в держание феод – деревни Морская и Лесная со всеми их землями и доходами.

Большинство присутствующих на церемонии рыцарей мечтали о собственном маноре всю свою сознательную жизнь, а тут появился какой-то выскочка и за два месяца заслужил его. Впрочем, кое-кто из рыцарей, бывших со мной в походе, не удивились, отнеслись к увиденному с пониманием. Они еще не забыли, благодаря кому стали немного богаче.

Днем я сходил в город, продал почти все благовония и специи, цены на которые здесь были выше, чем в Бристоле. Потом заказал кое-какие металлические детали для будущего судна, которые не мог изготовить кузнец Йоро, в то числе бронзовые талрепа и нагеля. Напоследок купил железа, чугуна, свинца и кое-какие вещи, которые мне пригодятся в деревне.

Вечером опять был пир, последний, после которого рыцарям следовало разъехаться. Если имели, куда ехать. Остальным – перебраться в город на съемное жилье. Поскольку мне нужен был рыцарь на подмену, я подошел к Гилберту и спросил:

– Не хочешь пойти служить ко мне?

– На каких условиях? – спросил он.

– Буду кормить и поить и по возможности снаряжать, а ты взамен будешь охранять мой манор, когда я уйду в поход, или пойдешь вместо меня, если по какой-то причине не смогу, – ответил я.

– А что у тебя за манор? – все еще колебался он.

– Приедешь и посмотришь, – ответил я. – Понравится, осуществишь оммаж, не понравится – поедешь, куда хочешь. До моего манора всего день пути.

– Хорошо, – согласился Гилберт.

Я не сомневался, что он станет моим вассалом. Уезжать из деревни он не захочет хотя бы по той простой причине, что некуда. Его нигде не ждут, больше никто не зовет на службу и шансов выслужить манор почти никаких. Он хороший воин, но не более того. А так появится место, куда всегда можно вернуться.

31

Дом мой был уже перестроен. Благодаря второму этажу и новой стрехе, он сильно выделялся. Теперь у любого вновь прибывшего не будет сомнений, где живет глава деревни. Гилберта я разместил на первом этаже вместе с Доной, Краген, Нуддом и Рисом. Эйру забрал на второй этаж, чтобы помогала старшей сестре, которая в конце зимы должна родить. Наверху по обе стороны холла были отгорожены тонкими деревянными стенками два темные комнатушки, в которых стояли кровати. Мы с Фион спали в одной комнате, Эйра – в другой. В нашей спальне на стене висел ковер, привезенный мной из Виндзора, предохранял от холода. Фион считала, что в первую очередь он защищает от нечисти. В окно, немного расширив проем, вставили одну из трофейных рам с цветными стеклами. По обе стороны от камина были сделаны полки, на которых заняла места посуда, бронзовая, медная и стеклянная. Часть посуды, более дешевая, осталась на первом этажу, куда мы спускались кушать. В камине на втором этаже ничего не готовили, использовали его только для обогрева помещения. В мое отсутствие в холле побывали почти все жители деревни. Если тебе не завидуют, богатство теряет смысл.

Я беспокоился, что Гилберту не понравятся условия проживания. Зря. Если он и вырос в доме получше, то не намного. А про питание он сказал, что и дома так хорошего не ел. Хотя, возможно, подлизывался к Доне, потому что едоком оказался отменным, а готовила и, что важнее, накладывала пищу она. Я все никак не приучу их есть из отдельных тарелок. Только Фион и Эйра делают, как я. Им нравится чувствовать себя знатными дамами. Гилберт стал моим вассалом. Следовательно, я теперь шатлэн – вассал сеньора, имеющий вассалов рыцарей.

У Гилберта отношения с Доной и Краген складываются лучше, чем у меня. Хоть он тоже рыцарь, к тому же потомок норманнов, но более понятен и предсказуем. Я иногда тренировался с ним. Бились на деревянных мечах. Я ему показал кое-что из того, что умею, а он мне – как работать с двуручным топором. По мне топор – слишком вульгарное оружие, но лишних знаний и умений не бывает. Их может только не хватать. И вместе поучились воевать более длинными и тяжелыми копьями, которые изготовил Гетен по моему заказу. В остальное время Гилберт тренировал вместо меня деревенских парней, наших и из Лесной, которым приходилось для этого прошагать километров пять в один конец. Поскольку зимой работы намного меньше, ребята тренировались всю вторую половину дня. Сперва стреляли из луков, потом учились владеть мечами, копьями и топорами. Я приказал каждому изготовить по две обоюдоострые жерди, которые перед началом стрельбы надо было вкопать перед собой для защиты от атаки конницы. Наверное, это кому-то из них не понравилось, поскольку валлиец должен быть отчаянным, но мне нужны не только смелые лучники, но и живые. Умфра и Джон следили за беспрекословным исполнением моих приказов. После возвращения из похода они стали первыми парнями на деревне. Мне кажется, слушались их даже лучше, чем меня. Для солдата сержант всегда важнее генерала.

Я обговорил с кузнецом Йоро условия нашего сосуществования. Деревенские очень обрадовались, когда узнали, что теперь я – хозяин манора.

– Лучшего вам вряд ли удастся получить, – сказал я. – Но и отказываться от полагающегося мне по праву я не собираюсь. Граф мне сказал, что ваша деревня должна давать двадцать фунтов, а Лесная – десять. Еще два года будете платить по старому, пока не окрепнете, потом три года вы – пятнадцать, они – девять, а дальше – по полной.

Кузнец вздохнул тяжело, но согласился:

– Что нам остается…

– Не прибедняйся. Ребята со мной за лето заработали неплохо, а в следующем году я буду брать в поход десятка по два-три человек, и добыча, надеюсь, будет побогаче. За один поход они могут привезти годовую выплату, – сказал я.

– Но не все, – возразил Йоро.

– Остальные отработают, как ты и твои подмастерья, – решил я.

Теперь у него были два помощника, дальние родственники из Лесной, одному лет пятнадцать, второму чуть меньше. Оба невысокого роста, но плечистые, кряжистые. Я загрузил их всех троих работой. Привез с собой купленное в Честере метеоритное железо, которое кузнец расковал на три одинаковые пластины, добавил две пластины такого же размера из мягкого железа. Все пять пластин он складывал, чередуя, а потом сковывал в одну, которую разрубал на пять частей, расковывал их до пластин, складывал и опять сковывал, получая многослойное железо. Я знал, что делать это надо много раз, пока твердая сталь не перемешается с мягким железом настолько, что станет гнуться, не ломаясь, и рубить, не тупясь. Мне нужен был однолезвийный палаш из такой стали. Метеорного железа было на два, так что у кузнеца Йоро есть две попытки.

Сам большую часть дня занимался постройкой шхуны. Из города со мной пришли плотники – Билл с сыном Тони и еще четверо. Поскольку работы у них не было, сторговались на полтора пенса в день каждому. Расселил их по соседям, чтобы помогли решать демографическую проблему. В деревне много невостребованных молодых женщин и девушек возраста Фион и старше, которые казались старыми моим бойцам. Сперва плотники сделали стапель на берегу моря. Большой, поскольку шхуна будет двадцать пять метров длиной и чуть меньше пяти шириной. Сделаю улучшенный вариант своего последнего византийского «Альбатроса» и назову его так же. Дубов, сосен и тисов в лесу было много. Второстепенный лес брали возле деревни, чтобы расширить пастбище. Это свиней и коз пасут в лесу, а лошадям, коровам и овцам нужны луга. Плотники внимательно выслушивали мои инструкции и делали, как сказал. Как много они не знали! А ведь Византия, где многое из показанного мной сейчас применяют, не так уж и далеко. Мне кажется, знания – не инфекционная болезнь, не передаются всем подряд. Этнос должен до них дорасти.

Когда ударили морозы, слабенькие по российским меркам, Йоро закончил делать второй палаш. Этот получился немного лучше, хотя и первый был ничего. Длиной сантиметров восемьдесят, легче и уже меча. Острие заточили, так что палашом можно было колоть. Я взял второй палаш, а первый отдал Гилберту. Рыцарь сперва поморщился, но, помахав новым оружием, быстро оценил его преимущества. Тем более, что палаш разрубал то, что мечу было не по зубам, и медленнее тупился.

Когда кузнец и его помощники набрали в бочку с водой, в которой закаляли заготовки, достаточное количество льда, я показал им, как делать вторую разновидность булата. Они нарубили очень мелко сталь и раздробили чугун, а затем смешали их. Эту смесь нагревали в тигле до тех пор, пока не расплавится чугун. У него температура плавления ниже. Затем опускали «суп» со стальными клецками в воду со льдом. В результате получался настолько крепкий металл, что его практически невозможно наточить. Зато из него получается отличная броня. Такую даже стрела, выпущенная из валлийского лука пробивает только на очень близком расстоянии. А если пластину согнуть, то стрела обязательно срикошетит. Мы наделали такого металла столько, насколько хватило сырья.

С получившимся металлом надо было работать, нагревая не выше восемьсот пятьдесят градусов – до цвета сырого мяса. Иначе он потеряет свою сверхтвердость. То есть, кузнец успевал совершить всего несколько ударов и опять нагревал металл. Трудиться приходилось по ночам, чтобы лучше различать оттенки красного цвета. С большими пластинами Йоро работать не умел, поэтому я решил сделать доспех из изогнутых прямоугольных пластин, переднюю и заднюю части отдельно. На каждую ушло по три пластины в высоту, внахлест снизу вверх, и три в ширину, внахлест от середины к бокам. Теперь удары противника будут уходить вбок или вверх. Задняя часть доспеха заходила под переднюю и крепилась. На плечах получался двойной слой. Чтобы предохранить металл от дождей и чтобы Йоро было удобнее работать, сперва вырезали такой же кожаный панцирь. К нему Йоро и прикреплял изнутри заклепками пластины. В итоге получился вариант бригантины. Доспех оказался прочным и имеющим некоторую гибкость. Потом занялись шлемом. Поскольку Йоро не мог сделать цельный, модернизировали старый. Усилили его полосами, нарастили назатыльник, сделали наносник короче, уже и толще, добавили нащечники и опускающееся забрало. Последнее получилось не совсем таким, какие я видел в музее, но закрывало лицо от глаз и до середины горла. К шлему снизу и по бокам приклепали кольчужную бармицу, которая свисала на плечи и закрывала шею. Спереди она крепилась справа и, пройдя под забралом, застегивалась с левой стороны, свисая на грудь. Затем кузнец изготовил мне набедренники, которые закрывали только внешнюю сторону бедра и крепились кожаными ремешками, обернутыми вокруг него; наколенники, охватывающие коленную чашечку; поножи, закрывающие голени; и сабатоны – защиту для ступней из перекрывающихся узких пластин, напоминающих тело осы. Для предохранения рук сделали нижние наручи, закрывающие предплечье, и верхние – от локтя и выше. Налокотник я решил не делать, он мешал бы. Хватит кольчужной защиты. Вместе с кольчугой мои доспехи теперь тянули килограмм на двадцать пять или немного больше. Поскольку вес был распределен по всему телу, я не сильно чувствовал его: свободно двигался, поворачивался, работал палашом и щитом, на лошадь забирался сам. Да, долго бегать с таким грузом я бы не смог, но ведь и не надо. Меня будет возить жеребец, которому сшили доспех из бычьей шкуры, усиленный на груди пластинами из обычного железа. Вот кому я бы не позавидовал!

Из оставшегося прочного металла кузнец Йоро вковал для щита умбон и окантовку. Щит был немного выгнутый, с прямым верхом, напоминал по форме штыковую лопату. Деревянную основу выстругал и согнул Гетен. Сверху щит оббили кожей, потом закрепили умбон и окантовку. От умбона к краям расходились восемь лучей в виде «розы ветров». Кожу покрыли грунтом и покрасили в синий цвет, а умбон и лучи – в белый. Так что получился мой герб. Новый щит был легче тех, что достались мне, как трофеи. Такой же щит сделали и Гилберту, но умбон и окантовка были из простого железа. Все это заняло несколько месяцев. Закончили кузнец и его подмастерья только в начале мая.

В конце февраля, перед началом поста, Фион стала матерью в первый раз, а я отцом вроде бы в пятый. Отцовство – очень сомнительный статус. По статистике в двадцатом веке каждый третий мужчина воспитывал чужого ребенка. У нас родился сын, которого назвали Ричардом. Фион называла его на валлийский манер Ришарт. Перед родами она как бы по секрету сообщила мне, что Гилберту нравится Краген. А мне показалось, что наоборот. Я хоть и был занят с утра до вечера на стапеле или в кузнице, но и сам заметил, что у этих двоих при моем появлении лица становятся чересчур равнодушными. Да и чего стоило ожидать, когда молодой мужик и баба ночуют под одной крышей?! Не знал, насколько далеко зашли их отношения, но во время очередной тренировки, я спросил рыцаря, собирается ли он поступить по-рыцарски? Гилберт подтвердил серьезность своих намерений. В конце первой недели жизни Роберта, мы свозили его в церковь в Беркенхеде и крестили, а заодно поженили Гилберта и Краген. Обе процедуры проходили быстро и просто, без той торжественности, какая их ждет в будущем. По такому случаю я устроил пир. На улице было холодно и сыро, а в дом все не помещались, поэтому гости праздновали по очереди, мужчины на втором этаже, женщины на первом. По случаю рождения первого сына деревенские преподнесли полагающийся подарок: из Морской – три шиллинга, из Лесной – два. На пир я потратил намного больше.

В начале мая была достроена шхуна. Ее просмолили и спустили на воду. Деревенские женщины сшили паруса, основные и запасные, наплели из пеньки канатов. Поскольку все эти работы шли в зачет оброка, от желающих не было отбоя. Изготовили быстро, до наступления сева.

Я сходил на шлюпе в Честер, отвез на продажу овечью шерсть, состриженную в начале весны с нашей большой отары, и доставил домой пятерых плотников. Тони с благословения отца остался в деревне, поскольку ему приглянулась одна девица. Да и работа была для него: несколько моих матросов разбогатели прошлым летом настолько, что решили обзавестись лодками и сетями, чтобы ловить рыбу в свободное от походов время. Я забрал в Честере заказанные детали и инструменты из бронзы, в том числе чашу для компаса и детали квадранта. Ранульфа де Жернона, графа Честерского, в замке не было. Он уехал в свои владения в Средней Англии. Его сводный брат Вильгельм де Румар тоже отсутствовал, причем никто не знал, где именно. Подозреваю, что делал набег на владения сторонников короля Стефана. Так что я купил еще кое-какие мелочи для оснащения шхуны, а также муку, зерно и несколько поросят по просьбе Доны и односельчан, и сразу отправился домой. По прибытию сдал шлюп в аренду Джеку. У парня была купеческая жилка. Он наладил торговлю между нашими деревнями и Беркенхедом, перевозя товары на арбе, запряженной волами. Я предложил ему возить от нас прямо в Честер. Так и цены выше и есть что привезти сюда на продажу. Со шлюпом он управляться умел. Джек сразу согласился. Денег на раскрутку дал ему Джон, разбогатевший под знаменами графа Глостерского.

В конце мая «Альбатрос» покачивался на волнах, готовый к бою и походу. Экипаж из двадцати шести матросов, двух юнг, Нудда и его брата Риса, и двух старшин, Умфры и Джона, прошел начальную подготовку по работе с парусами, стоянию на руле и стрельбе из лука с качающейся палубы по качающимся на воде предметам. Часть экипажа была из Лесной, чтобы помогли своей деревне приподняться. Я выдвинул условие: треть добычи забираю, как капитан, треть – как судовладелец, а оставшаяся треть пойдет им. Старшины получат по полторы доли, матросы по одной, а юнги по половине. Никто не возражал. Да и кто мог предложить им что-нибудь лучше?!

32

Дует привычный западный ветер, довольно свежий. Мы идем курсом галфвинд по проливу Святого Георгия со скоростью семь-восемь узлов. Я не могу точно измерить скорость, прикидываю на глазок, но думаю, что не сильно ошибаюсь. Все-таки тридцать с лишним лет практики. Чем хороши для парусников северные моря – в них почти не бывает штилей.

Море кажется серым и безжизненным из-за низкой облачности. Недавно закончился дождь. Скоро пойдем следующий. В этом тоже есть плюс – постоянно пополняем запас воды, поэтому расходуем ее столько, сколько хотим. Мой экипаж, разбитый на две вахты под командованием старшин, втягивается в работу с парусами. Они уже думают, что знают не хуже меня, где и как крепить паруса при смене галса. В «вороньем гнезде» на верхушке грот-мачты сидит сейчас юнга Нудд. Все ждут, когда он закричит: «Вижу корабль!». Он уже один раз кричал, заметив рыбацкий баркас, который успел удрать от нас на мелководье у ирландского берега. Могли бы и там достать, но с рыбаков добычи слишком мало. Получилось, что потренировались, поучил экипаж играть в догонялки. Пиратство – довольно скучное занятие. Долго ищешь цель, затем несколько часов или даже дней гонишься за ней, и только потом начинается кое-что интересное. Если, конечно, догонишь.

С бака иногда доносится запах дыма и вареной рыбы. Ночью мы лежали в дрейфе и ставили сети. Теперь варим улов – селедок и треску. Мои матросы не бывали на других судах, не знают, что там горячее экипаж видит только на берегу. Им пока все нравится. Я их понимаю. Большинство никогда не было дальше Беркенхеда, а теперь видят новые земли, пусть издалека, но когда-нибудь сойдут и на берег.

Рис несет мне обед на деревянном подносе – вареную рыбу, хлеб, луковицу и большую бронзовую чашку вина. Остальные получат тоже, разве что вино будет разведено водой напополам. Лук и вино – лучшее средство от цинги, но и спаивать ребят не хочу. Едят они вместе. Моя любовь к одиночеству кажется им отличительной чертой лорда. Рис пообедает с ними и полезет в «гнездо», чтобы сменить брата. Сменившаяся вахта сразу залезет в кубрик или трюм, где суше и теплей, чем на палубе. Первый день они торчали на палубе с утра до ночи. Теперь чистый горизонт им неинтересен.

Я спускаюсь в каюту, где на столе мой обед. Каюта у меня размером три на два метра. Двухъярусная кровать с высокими бортами, чтобы не вывалился при качке. Верхняя кровать в два раза уже. Ей никто не пользуется, потому что живу один. Через переборку еще одна каюта, полтора на два метра, с широкой двухъярусной кроватью, в которой живут старшины и юнги. Первые спят на нижнем ярусе, вторые – на верхнем. Поскольку на вахте стоят по очереди, спать по двое им приходится только в порту. Остальные расположились в носовом кубрике или трюме, который сейчас пустует, если не считать бочек с водой и провизией.

Между дверьми в каюты находится место рулевого, перед которым стоит нактоуз – надежно закрепленный, деревянный брус, на котором магнитный компас установлен так, что остается в горизонтальном положении при качке, как бортовой, так и килевой. Разве что наклонимся более, чем на двадцать градусов. Возле компаса, за стеклянным, защищающим от ветра экраном можно закрепить масляный светильник или свечу, чтобы идти ночью. Рулевой поворачивает румпель, изменяя курс немного влево, и я слышу как над моей головой, в промежутке между подволоком каюты и ахтеркастлем, дерево трется о дерево. Сперва на руле стояли только старшины, но вскоре научились и остальные матросы. Так что теперь Умфра и Джон – вахтенные офицеры, контролируют выполнение моих приказов.

После обеда я ложусь на кровать и думаю, не изменить ли курс? Мы уже четвертый день бороздим пролив, но пока безрезультатно. Можно выйти в Ла-Манш и поискать добычу там. С другой стороны, не хотелось бы надолго отрываться от базы, потому что не знаю, какие планы у Ранульфа же Жернона на это лето и когда я ему потребуюсь. Есть, конечно, Гилберт, который меня подменит, но не хотелось бы так начинать службу.

– Вижу корабль! – доносится с мачты взволнованный, срывающийся голос Риса.

Я выхожу на палубу и кричу юнге:

– Большой?

Он не знает, что ответить. Потом показывает большим и указательным пальцем что-то величиной со спичечный коробок. Я нашел у кого спрашивать…

– Где он? – задаю второй вопрос.

– Там, – показывает Рис на юго-восток, в сторону Бристольского залива.

Это может быть одно из судов, обслуживающих графа Глостерского, с которым мне пока нет смысла ссориться. Ладно, не захватим, так хоть согреемся.

– Лево на борт, ложимся на курс зюйд-ост! – приказываю я, подхожу к нактоузу и показываю рулевому стрелочку, над острием которой написано «SO».

Шхуна сразу увеличивает скорость на узел или даже полтора. Примерно через час я с полубака могу разглядеть судно. Оно идет на веслах и под прямым парусом на запад. Длиной метров пятнадцать или немного больше. Это типичное для этих мест судно с прямым парусом на невысокой мачте и веслами, в данном случае по восемь с каждого борта. Наверное, у них есть какое-то название, но я его не знал. Скорее всего, это модернизированный норманнский драккар. Так и буду их называть. Я видел такие в Бристоле. Они привозили туда на продажу бычков, свиней и баранов. Армии нужно много мяса. Вроде бы и сейчас граф Глостерский воюет с королем Стефаном. Мы должны были заметить это судно раньше. Видимо, у Нудда замылился глаз к концу вахты. Когда долго смотришь на одно и тоже, перестаешь видеть.

Догоняем драккар часа через два. Когда дистанция сокращается метров до ста пятидесяти, становятся видны некоторые гребцы, особенно, если волна поднимает нас, а они в ложбине. Гребцы сидят лицом к нам, но делают вид, что не замечают. Я стреляю из арбалета. Болт попадает в плечо гребцу, сидящему по левому борту, который сразу роняет весло. Об это весло цепляются соседние, гребцы левого борта сбиваются с ритма. Их судно рыскает влево. Соседи вытаскивают весло из воды и снова начинают грести. Никто не хочет умирать.

– Стреляйте, – приказываю я трем лучникам, которые стоят позади меня, и отшагиваю в сторону, чтобы не мешать им.

Теперь уже три гребца по левому борту роняют весла и падают мертвые. Ирландское судно разворачивается левым бортом к нам. Команда попряталась за фальшборт, больше не гребет.

Я командую спустить грот и фок, а потом и остальные паруса. Мы, сбавляя ход, медленно подходим правым бортом к левому ирландского судна. Моя команда заняла места согласно боевого расписания. Все в доспехах и держат луки, приготовленные к стрельбе. У Джон и Умфры в руках по «кошке» – небольшому якорю-тройнику, привязанному к длинному линю. Когда мы начинаем проходить вдоль борта ирландского судна, старшины бросают «кошки», которые цепляются за фальшборт драккара. Кто-то из ирландцев пытается отцепить «кошку», дергает ее рукой.

– Если не будете сопротивляться, останетесь живы! – кричу я на валлийском, а потом повторяю на норманнском и латыни.

Кажется, мне поверили, по крайней мере, рука исчезла. А что им остается делать?!

Мы подтягиваем драккар к борту шхуны. У него есть палуба, закрывающая трюм, в который влезет тонн десять-пятнадцать груза. Шкипер стар, с обветренным, красным лицом и длинными седыми волосами под шерстяной шапкой. Я ему показываю жестом, чтобы поднялся на борт шхуны, для чего юнги снаряжают штормтрап. Шкипер впервые видит такую лестницу, дергает ее, проверяя надежность, затем поднимается к нам. Умфра его обыскивает и отдает мне нож с широким лезвием в кожаных ножнах и мешочек с восемью шиллингами.

– Что везешь? – спрашиваю я по-норманнски.

– Скот. Овцы и свиньи, – отвечает он и не сдерживается, приняв меня за норманна, – для норманнских свиней.

– Я их отвезу норманнам и передам твои слова, – говорю ему. – Чем быстрее перегрузим, тем быстрее окажетесь на свободе.

Шкипер мне не верит. По роже видно, что за свою долгую жизнь неоднократно захватывал более мелкие суда и никого не оставлял живыми. Он не понимает, что в моих действиях есть дальний прицел: он расскажет обо мне другим шкиперам, и те не будут сопротивляться. Одно дело – потерять жизнь, а другое – только товар.

Пока ирландцы передают на шхуну оружие и щиты, мои матросы спускают на воду восьмивесельный ял, который стоит на рострах и крышках большого люка в трюм между мачтами. Есть еще два малых люка, перед фок-мачтой и после грот-мачты. Затем матросы вооружают обе грузовые стрелы, по одной на мачту, и начинают перевалку груза. На палубу ирландского судна опускаются стрелой сетка, сплетенная из толстых тросов. На нее ирландцы загоняют по две овцы или свиньи, которых подают из трюма. Мои матросы поднимают стрелой сетку. Овцы и свиньи повисают в ней, оказавшись лапами в крупных ячейках. Визга и блеянья много, но вреда никакого. Мои матросы весело ржут. Я прикрикиваю на них, чтобы не расслаблялись. Все-таки ирландцев не намного меньше, и это взрослые мужчины, пусть и безоружные и без главаря. Шкипера сидит на корточках в углу у моей каюты и провожает взглядом каждый подъем грузовых стрел.

Вскоре в трюме шхуны оказываются все тридцать голов скота. Мой матрос спускается к ирландцам, убеждается, что их трюм пуст, забирает с палубы корзину с пятью головками сыра и возвращается на шхуну. Я жестом предлагаю шкиперу вернуться на свое судно. Он не верит мне, ждет подляны. Даже на борту своего судна все еще готовится получить стрелу в спину. Только когда шхуна удаляется метров на сто, что-то кричит вслед. Наверное, желает счастливого пути.

Мы ложимся на курс ост-зюйд-ост и следуем в Бристольский залив. Приходим под утро, незадолго до прилива. Дождавшись его, поднимаемся вместе с мутной морской водой, которая подгоняет шхуну, вверх по реке Эйвон до порта Бристоль. На лугах возле города опять стоят шатры и палатки. Видимо, граф Глостерский собирается в очередной поход.

Как только мы ошвартовались к деревянной пристани на правом берегу реки рядом с замком и мостом, где уже разгружалось большое одномачтовое судно с зерном, как подошел чиновник, судя по яркой одежде, анжуец.

– Какой у тебя груз? – спросил он.

– Овцы и свиньи, – ответил я.

– Граф Глостерский покупает их, – сообщил чиновник, даже не поинтересовавшись моими намерениями. Он внимательно посмотрел на меня, видимо узнав, но на всякий случай спросил: – Ты купец?

– Ты не ошибся, я рыцарь, осенью был в походе, – сказал я. – Это не товар, а добыча.

– Тогда понятно, – произнес чиновник и поинтересовался: – Собираешься присоединиться к походу?

– Нет, – ответил я. – Грабить деревни – не по мне, на море больше добуду.

Мы сговорились на два шиллинга за овцу и три за свинью, после чего чиновник ушел, пообещав подойти к концу разгрузки и заплатить. Вскоре пришел чиновник рангом пониже, круглолицый и самодовольный, с пастухами, которые принимали выгружаемый скот и не давали ему разбежаться. Овцы покорно ждали своей участи, а вот свинья пытались наесться перед смертью. Даже обгрызли кору с деревца, которое росло рядом с пристанью.

Когда выгружали последних двух овец, на пристань вернулся первый чиновник в сопровождении двух рыцарей, молодых анжуйцев, которых явно утомляла их нынешняя обязанность. Скорее всего, потому, что надо ходить пешком. Он уточнил у младшего чиновника число выгруженных овец и свиней, после чего расплатился со мной, удержав один шиллинг портовых сборов.

– Граф Роберт хочет поговорить с тобой, – сказал мне чиновник напоследок. – Рыцари проводят тебя.

От такого предложения трудно отказаться.

Перед широким рвом, заполненным водой, через который был перекинут подъемный мост, стоял барбакан – каменная прямоугольная башня с проходом в середине, закрываемым воротами и железной решеткой. Ее охраняли человек двадцать пехотинцев. Нас пропустили без вопросов. Мы прошли по деревянному подъемному мосту, у которого были лишь невысокие бортики. Видимо, перила еще не изобрели, или они будут мешать поднимать мост. В замок вели ворота, которые были шире моста, хотя, по идее, должно быть наоборот. Они располагались в башне высотой метров десять, являвшуюся частью крепостной стены, которая была на два-три метра ниже и толщиной метров пять. Двор разделен на две части двухэтажным зданием, сложенным из красно-коричневого кирпича, с арочным проходом в середине, закрываемым дубовыми воротами, оббитыми железными полосами. В передней части находились хозяйственные постройки – конюшня, хлев, кузница, сеновал, амбар… Во второй стоял прямоугольный донжон наподобие честерского, но чуть выше. Подозреваю, то Ранульф де Жернон или кто-то из его предков скопировал этот, но сделал свой немного слабее. У входа в донжон стояли еще с десяток пехотинцев. Примерно столько же было в караульном помещении в пристройке, а на втором, караульном этаже, не меньше полусотни. Интересно, кого в своем замке опасается граф Глостерский? Убийцу-смертника? Но ассасины, камикадзе – это не для рационального западноевропейского менталитета. Местные наемные убийцы, называющие себя рыцарями, умирать не желают.

Холл на третьем этаже был красивее и богаче, чем у графа Честерского. На стенах висели ковры, а промежутки оббиты яркими тканями. Стулья были из красного дерева, только одно из черного и с подлокотниками из желтовато-белой слоновой кости. На нем сидел Роберт, граф Глостерский. Одет он был в шелковую красную тунику и блио из золотой парчи. Рядом стоял Миль Глостерский. Вообще-то он Миль Фиц-Вальтер (сын Вальтера), лорд Брекнок. Глостерским его называют потому, что является юстициаром графства Глостер. При прежнем короле он был констеблем (ответственным за организацию и руководство королевской армией) Англии. Осенью участвовал в штурме Вустера. Ему за сорок. Выражение лица воинственное, но не глупое. Граф Роберт что-то сказал ему, Миль кивнул головой и пошел на выход.

– А, Византиец! – узнал он меня, проходя мимо. – Решил помочь нам?

– А вы без меня не справитесь?! – изобразил я наигранное удивление.

– Попробуем как-нибудь! – улыбнувшись, подыграл Миль Глостерский.

У меня появилось прозвище, значит, выделили из толпы. Это хорошо, если выделили со знаком плюс.

Обменявшись приветствиями, граф Роберт, не вставая и не предлагая мне сесть, произнес:

– Мне доложили, что ты приплыл на большом корабле.

– Не очень большом, но быстром, – уточнил я.

– Ты его хозяин? – спросил граф Роберт.

– Да, – ответил я.

– За сколько дней можно доплыть на нем до Кана? – спросил граф.

Я не помнил, сколько точно миль от Бристоля до Кана, но не думаю, что больше четырехсот, поэтому ответил:

– За четыре. Плюс-минус один день в зависимости от направления ветра.

– Всего лишь?! – не поверил Роберт Глостерский.

– Я же сказал, у меня быстрое судно. На медленном в море много не добудешь, – сказал я.

– Не силен я в морских делах, – признался граф и пообещал: – Если, действительно, доберешься за четыре дня, заплачу вдвойне.

Мы, правда, еще не договорились, сколько будет составлять одинарный тариф. Спросить я постеснялся: рыцарю вроде бы не подобает быть мелочным.

– Могу отплыть завтра утром, после верхней точки прилива, – сказал я.

– Это было бы хорошо, – согласился граф Глостерский..

– Надо отвезти сообщение? – поинтересовался я.

После паузы граф Роберт сказал:

– Надо отвезти несколько рыцарей и их багаж.

– Сколько человек, лошадей? – спросил я и объяснил: – Мне надо знать, сколько и каких запасов брать.

– Будет десять лошадей и около сорока рыцарей. Припасы они возьмут сами, – ответил Роберт Глостерский.

– На каждую лошадь потребуется по бочке воды и сено или солома, – подсказал я.

– Да-да, – подтвердил Роберт Глостерский.

– И было бы хорошо погрузить лошадей сегодня, – предупредил я.

– Так и сделаем, – согласился граф.

– Обратно надо будет кого-нибудь привезти? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил он, – но тебе заплатят за оба конца.

– Буду рад помочь! – произнес я.

К вечеру на пристань слуги привели десять крупных жеребцов. Я бы не отказался от таких. С помощью грузовой стрелы грот-мачты, которая обслуживала более широкий люк в трюм, и специального бандажа, пошитого по моему заказу из бычьей шкуры, лошадей подняли над землей, осторожно перенесли на шхуну и опустили в трюм. Лошади в воздухе перебирали ногами, будто скачут, и громко ржали. Крупное животное, а такое трусливое! Слуги внимательно наблюдали за процессом. На другие суда лошадей заводят и спускают в трюм по сходням. Лошадей поставили в носовой части трюма, там же положили и сено, а бочки с водой и припасами поставили в кормовую часть твиндека.

Рыцари прибыли рано утром. Все с жуткого бодуна. Главным среди них был Брайен де Инсула, лорд Уоллингфордский, по прозвищу Фиц-Каунт (сын графа), потому что был незаконнорожденным сыном Алана Четвертого, герцога Бретани и графа Нанта. Видимо, потому Фиц-Каунт и дружил с графом Глостерским, незаконнорожденным сыном короля Генриха. Это был мужчина лет под сорок, с узким лицом, настороженным взглядом глубоко посаженных глаз, тонким носом и губами, почти всегда плотно сжатыми. На его лице было написано столько недоверия, сколько хватило бы трем контролерам московской электрички. Он единственный не снимал на судне кольчугу, только освободился от чешуйчатого доспеха – большой редкости в этих краях Как мне сказали, Брайен де Инсула – фаворит императрицы. Я предложил ему на выбор поселиться со мной или занять каюту моих офицеров. Он выбрал второй вариант. У лорда Брайена был большой сундук, окованный железом. Несли его двое слуг, держась за рукоятки, приделанные по бокам. Видимо, в сундуке находилось что-то ценное, потому что по трое рыцарей, сменяясь, днем и ночью, в любую погоду, находились у входа в каюту, где вместе с Фиц-Каунтом ночевали четверо слуг. Я переселил старшин и юнг в свою каюту, заняв верхнюю полку, а им отдав нижнюю, которая шире. Остальным рыцарям предложил располагаться в трюме вместе с лошадьми. К счастью, на большее они и не рассчитывали.

С погодой нам повезло. В кои веки выглянуло солнце. Рыцари большую часть дня проводили на палубе, мешая работать моим матросам. Они очень удивились, увидев, что на печке, сделанной из камней и чугунной плиты с круглым отверстием, варится в котле обед для команды. Рыцари у меня на довольствии не стояли, ели свое. Угостил только Брайена де Инсулу, пригласив в каюту на обед.

Нам подали вареное мясо зарезанной вчера вечером свиньи, копченую треску, сыр, лепешки и вино из Бордо. Хорошая еда сделала лорда менее подозрительным.

– Я слышал, ты отличился в Вустере, – начал он с комплимента.

Теперь понятно, почему он фаворит императрицы. Мне говорили, что она очень склочная баба, страдающая манией величия и самодурством.

– Повезло, – сказал я.

Ему это понравилось.

– Обычно молодые люди превозносят свои подвиги, – сказал Брайен Фиц-Каунт.

Знал бы он, насколько я старше его!

– К сожалению, я уже не так молод, чтобы страдать хвастовством, – произнес я.

– Ты – вассал графа Честерского? – сменил он тему разговора.

– Получил от него манор, – ответил я.

– Это мало кому удается, – осторожно говорит лорд.

– Я получил манор, в котором валлийцы убили шестерых предыдущих владельцев, – объяснил я щедрость графа Честерского.

– И как тебе получается отбиваться от них? – поинтересовался лорд Уоллингфордский.

Видимо, не знает, что я владею манором всего полгода, поэтому сказал:

– Я их нанял на службу.

– Интересное решения, – пришел к выводу лорд Брайен и покивал головой, одобряя, наверное.

Столовался он у меня в течении всего рейса. За это время перестал смотреть слишком настороженно. Но и другом не стал. Брайен де Инсула не подчеркивал разницу в нашем социальном положении, он ее всегда подразумевал. Даже, когда слушал меня. Сам Фиц-Каунт говорил очень мало, в основном открывал рот, чтобы задать вопрос. И мне показалось, что чего-то ждал от меня. Наверное, вопрос о содержимом сундука. Я не дал ему повод хмыкнуть злорадно: и этот туда же!

В полдень следующего дня мы проходили мыс со скромным названием Лендс-Энд, которое можно вольно перевести, как «край света» – самую юго-западную точку Англии. Я вышел на палубу с квадрантом и самодельными солнечными часами. С их помощью измерил высоту солнца в полдень, которая равна географической широте. Когда я это делал, все, кто был на палубе, замолчали. На меня смотрели, как на колдуна, который сейчас у всех на глазах украдет солнце. Я зашел в каюту и записал на карте, попавшей сюда со мной из Византии шестого века, широту мыса. На ней параллели были нанесены через шесть градусов, и обозначающая сорок восемь градусов проходила ниже мыса, который по моим измерениям находился на пятидесятой.

Следом за мной в каюту вошел Брайен де Инсула. Я впервые видел его, переполненным любопытством. У него даже губы не были плотно сжаты.

– Что ты сейчас делал? – спросил он.

Я объяснил, что такое высота солнца и географическая широта, показал карту и на ней мыс, мимо которого мы проходили.

– Если окажусь вдали от берега, буду знать, что миновал этот мыс.

Лорд впервые посмотрел на меня почти как на равного.

– В Византии люди образованнее, – произнес он.

Византия, которая в двенадцатом веке переживала «золотую осень», была для латинского суперэтноса, переживавшего акматическую фазу этногенеза, землей обетованной, то есть, занимала место Соединенных Штатов начала двадцать первого века. Глядя на блеск этого «золота», не приходит в голову, что бурная молодость, полная потрясений, но и сил, лучше умудренной и обеспеченной старости.

В Кан мы пришли через трое суток с небольшим. Город располагался на реке Орн. При Вильгельме завоевателе здесь была столица герцогства Нормандия. Стены и башни каменные. На высоком холме большой каменный замок с высоким донжоном. Таких больших, мощных замков в Англии я пока не видел. Здесь всё было продвинутее, чем по ту сторону Ла-Манша. Даже пристань каменная и с каменными кнехтами. Это известняк, который здесь повсюду. Говорят, его возят в Англию, чтобы строить донжоны.

На пристань сразу прибыли около полусотни рыцарей и втрое больше слуг и пехотинцев. Сундук был перегружен в крытый возок, который окружило кольцо охраны. После выгрузки лошадей Брайен де Инсула зашел ко мне в каюту.

– Благодарю за доставку! Я передам графу Глостерскому, что ты оказался надежным человеком (видимо, самый лучший комплимент из его неисчерпаемых запасов) и перевез нас быстрее, чем договаривались, – сказал он и положил на стол два кожаных мешочка, в каждом из которых было по три фунта серебряных пенсов.

Видимо, в случае опоздания получил бы всего один. Столько я и ожидал, но отказываться от второго постеснялся.

– Буду рад снова видеть на борту своей шхуны такого интересного попутчика! – произнес я в ответ, чуть не ляпнув «разговорчивого» вместо «интересного».

Брайена де Инсулу мои слова почему-то очень польстили. Наверное, ему никто и никогда не радовался даже на словах.

33

Мы крейсируем в районе устья Соммы. В этой части пролива Ла-Манш на обоих берегах живут враги или, по крайней мере, не союзники императрицы Мод и графов Глостерского и Честерского. По большому счету мне плевать на интересы этой дамы и этих господ. Я им нужен для решения их проблем, за что мне и платят. Если со мной что-нибудь случится, никто из них палец о палец не ударит, чтобы помочь мне или моей семье. Наоборот, как бы не отобрали данное раньше. Но пока наши интересы совпадают, поэтому не хочу давать повод для недоразумений.

Сейчас мы преследуем одномачтовое парусно-весельное судно. Оно вышло из устья реки Соммы и направилось на северо-восток, в сторону Дувра. И вскоре обнаружило по левому, наветренному борту корабль, который устремился к нему на полным парусах с попутным западным ветром. Они сперва подвернули вправо, чтобы использовать на полную силу свой прямой парус, но вскоре поняли, что убежать не смогут, и повернули на юг, надеясь добраться до берега. Не успеют, потому что на горизонте только вырисовалась серая полоса низкого берега, а мы уже метрах в трехстах. На полубаке стоят лучшие пять лучников, ждут команду. Вот становятся видны гребцы, и я приказываю:

– Выстрел!

Пятеро гребцов получают по стреле в голову и заваливаются назад, по инерции, потому что в этот момент заканчивали гребок. Их весла обвисают, опущенные в воду, разворачивают судно влево и мешают грусти другим. Впрочем, никто больше не гребет. И парус полощется. Судно медленно теряет ход.

– Опустить паруса! – командую я.

По инерции мы приближаемся в судну. Оно длиной метров тридцать, имеет по шестнадцать весел с каждого борта и палубу, но без надстроек. Команда спряталась от нас за фальшбортом и под щитами, которые держат над головами. Готовятся к рукопашной схватке.

– Бейте через борт, – говорю я своей команде, которая в полном составе теперь стоит вдоль борта, на полубаке, ахтеркастле и люках трюма.

С расстояния двадцать метров тяжелые стрелы легко прошибают фальшборт. Какое-то время команда судна не верит в происходящее, а потом оставшиеся в живых убирается подальше от фальшборта, закрываясь щитами. Они тоже не спасают. Через несколько минут палуба устелена лежащими телами, утыканными стрелами. Мы «кошками» подтягиваем судно к борту шхуны, швартуем лагом, нос к носу. Умфра и Джон с копьями перебираются на судно, проверяют, кто мертв, а кто нет, и добивают раненых. Затем туда отправляется половина команды и начинает выдергивать стрелы и раздевать трупы, которые выбрасывают за борт. Возле нас сразу появляется несколько чаек, хотя им ничего не достается, потому что мертвые тела сразу идут на дно. Трофейное оружие складывают на палубе шхуны передо мной, а одежду относят на бак, чтобы потом поделить. Меня окровавленные тряпки не интересуют. Взял себе только относительно новый, кожаный плащ с капюшоном. Наверное, принадлежал капитану и, скорее всего, хозяину судна. Вместе с плащом мне отдают серебряный перстень с печатью в виде рыбы и сундучок, в котором лежали деревянное распятие высотой сантиметров двадцать, захватанное внизу, и кожаный кошелек, потертый, засаленный, с полуфунтом серебряных монет того же веса, что и пенни, только с другими символами, наверное, французские.

В трюме стояли бочки с вином. Мы начинаем их перегружать на шхуну. Матросы уже умеют вязать бочечные узлы, так что дело продвигается быстро. К вечеру заполняем твиндек, начинаем грузить в трюм. С наступлением сумерек я останавливаю грузовые работы. Матросы закрывают оба трюма, мы берем судно на буксир – толстый канат длиной метров сто. Его и еще два таких для якорей изготовили для меня в Честере. Ни в Морской, ни в Беркенхеде за такие канаты браться отказывались, потому что никогда не делали.

Подняв паруса, ночью идем на северо-запад, в знакомый мне по двадцать первому веку порт Дартмут, который расположен на западном берегу реки Дарт, у ее устья. У порта очень удобная гавань для парусных судов, потому там ежегодно проводилась Королевская регата. До него при встречном ветре будем идти не меньше суток. Утром мы ложимся в дрейф, подтягиваем захваченное судно и перегружаем с него на шхуну остававшиеся там бочки с вином. После чего продолжаем буксировку.

К Дартмуту пришли утром. Подождали прилива и поднялись по реке в порт. На пристани шла работа, ее удлиняли. Четыре человека вбивали с дно сваи круглой каменной «бабой», еще четверо меняли гнилые доски на старой части пристани. Сюда удобно переправлять войска и грузы из Нормандии для войск императрицы, следовательно, дела у местных жителей идут все лучше и лучше. Они даже меняли деревянные башни городской стены на каменные.

Я встал на два якоря чуть выше пристани. Трофейное судно подтянули поближе, укоротив буксир метров до двадцати. Матросы спустили ялё на котором я добрался до берега. На пристани меня ждал городской чиновник – тщедушный мужчина с кривыми ногами. Увидев, что я рыцарь, а не купец, он сразу скис: деньгами не пахло, а разве что неприятностями.

– Хочу продать второе судно. Прошу тридцать фунтов. Если найдешь покупателя за три дня, один фунт – тебе, – обрадовал я его.

Чиновник сразу подвоспрял:

– Оно в хорошем состоянии?

– Оснащено полностью, течет в меру, – ответил я.

– Надо бы посмотреть, – сказал чиновник.

– Смотри в любое время, – разрешил я.

В первый день на судне побывали две группы потенциальных покупателей. В первой, кроме чиновника, было два человека, во второй – три. И те, и другие тщательно обследовали судно изнутри и снаружи, о чем-то поспорили, яростно жестикулируя. На второй день, ближе к обеду, на шхуну пожаловала вторая компания. Все трое с лицами крестьян, но одеты получше многих рыцарей. Их сопровождали трое слуг с кожаными сумками через плечо. Значит, приехали покупать.

Я пригласил купцов и чиновника в каюту, угостил трофейным вином из бронзовых кубков на круглых подножках. Они удивленно осматривали каюту. На местных судах если и было жилье для капитана, то в лучшем случае узкая конура, в которой помещался лишь сундук, он же кровать. Выпив вина, они переглянулись, собираясь поторговаться.

– Вам здорово повезло, – опередил я их, усмехнувшись. – Такое судно стоит не меньше сорока фунтов. Только дурак-рыцарь может продавать его так дешево.

Они переглянулись еще раз, пытаясь определить, кто проболтался, а потом втроем уставились на чиновника, который попытался изобразить на лице полную невиновность.

– Ничего он мне не говорил, – спас я чиновника. – Меня прозвали Византийцем. Я долго жил там, кое-чему научился.

– Тогда понятно, – сказал один из купцов.

Я достал безмен:

– Зовите слуг с деньгами.

Слуги заходили по одному и выкладывали из сумок по десять фунтов серебра в монетах и слитках, которые я, взвесив, высыпал в трофейный сундучок. Видимо, судно покупали в складчину на троих. У одного немного не хватало, и он докинул на весы несколько пенни.

Затем я еще раз угостил их вином и сказал:

– В начале отлива я ухожу, так что поторопитесь.

И они заспешили на берег. Только чиновник задержался в каюте. Я дал ему засаленный кошелек бывшего владельца судна, в котором лежали двести сорок пенсов. Он собирался пересчитать, но, зная уровень их образования, я выпроводил его:

– Тебя ждут купцы. На берегу проверишь. Если что не так, вернешься.

Примерно через час на проданное судно прибыли два десятка гребцов, которые погнали его куда-то выше по реке.

34

К мысу Уирэлл подошли в пятницу днем, поэтому я не стал подходить к деревне, повернул в устье реки Ди, чтобы поучаствовать в еженедельной ярмарке. Вечером, с приливом, поднялись по реке и ошвартовались у пристани Честера, по соседству с собственным шлюпом, на котором Джек привез на продажу соленую треску и соль, и парой баркасов, на которых валлийцы доставили овец, по дюжине на каждом. С валлийцами я сразу сговорился, забрал у них всех баранов оптом, потому что попросили мои матросы из Лесной. На подходе к Честеру они спросили, не дам ли их долю, чтобы могли купить здесь овец – основное богатство каждой валлийской семьи? Я выдал всем матросам по пять шиллингов авансом, а старшинам по семь с половиной. Юнги получили один шиллинг на сладости. Остальное отдам их матери. Утром я организовал торговлю вином, которое расходилось очень хорошо, потому что цену установил божескую, и, оставив за старшего Джона, умевшего считать лучше всех, пошел в замок.

Ранульф де Жернон, граф Честерский, играл в шахматы со сводным братом Вильгельмом де Румаром, лордом Болингброком. Мне пришлось подождать, пока он выиграет.

– Скучно с тобой играть! Я бы с другим за это время три партии сыграл! – рассерженно заявляет лорд Болингброк, вставая из-за шахматного столика. Увидев меня, радостно произносит: – Привет, Александр! Иди обыграй моего брата!

– Ты хочешь поссорить меня с моим сеньором?! – с шутливой обиженностью спрашиваю я.

Вильгельм де Румар относится к моим словам серьезно:

– Как ты мог такое подумать?! Просто мне надоело, что он все время меня обыгрывает.

– Садись, – показывает мне Ранульф де Жернон на место напротив себя.

Я опускаюсь на теплый стул, нагретый лордом, начинаю расставлять фигуры.

– Ты в Честере по какому-то делу или просто так? – спрашивает Вильгельм де Румар после того, как его брат делает первый ход.

– Привез добычу на продажу, – отвечаю я, делая ответный.

– Что за добыча? – интересуется лорд Болингброк.

– Вино с материка, – отвечаю я.

– Хорошее? – спрашивает он.

– На мой вкус – да, – отвечаю я и увожу слона от «вилки», которую следующим ходом собирался сделать граф Ранульф. Он хороший ученик. – Пришлю тебе бочку, скажешь мне свое мнение.

– А где ты его захватил? – даже не поблагодарив за вино, спрашивает лорд Вильгельм.

– Граф Глостерский нанял мое судно отвезти в Кан Брайена де Инсула с большим и тяжелым сундуком, а на обратном пути попалось торговое судно с вином, – как бы между прочим сообщаю о своих тесных отношениях с Робертом, графом Глостерским.

Братья переглядываются. После этого Ранульф де Жернон начинает что-то усиленно обдумывать – и попадется на мою «вилку».

– Так его! – радостно подзадоривает меня лорд Болингброк.

Граф Честерский спокойно переживает потерю ладьи. Сделав следующий ход, он спрашивает как бы между прочим:

– А что бы ты сделал, если бы у тебя отняли владения?

– Я в чем-то провинился? – спрашиваю в ответ.

– Нет, конечно! – искренне отвечает Ранульф де Жернон. – Я чисто теоретически спрашиваю. Допустим, тот, кто забрал, сильнее тебя, ты не можешь на него напасть.

– Если бы он был слабее, не посмел бы забрать, – говорю я шутливо, а потом, понимая, что спросили меня не просто так, говорю серьезно: – У каждого человека, даже самого сильного, есть слабые стороны, есть что-то, что ему дороже захваченных владений.

– Например? – слушая меня очень внимательно, спрашивает граф Честерский.

– Например, дети, – отвечаю я, вспомнив будущие проделки американских потомков англо-норманнского графа. – Особенно наследник. Если его захватить, отец вернет всё и даже больше.

Братья опять переглядываются, и Вильгельм де Румар еле заметно кивает головой.

– Только потом будет война, беспощадная, – предупреждаю я.

– Она в любом случае будет беспощадной, – небрежно говорит лорд Болингброк.

Граф Честерский, видимо, так не считает.

– Если условия будут приемлемыми, войны не должно быть, – медленно произносит он и совсем забывает о шахматах.

Я забираю его ладью, а затем две пешки.

– Я проиграл, – признается граф Ранульф спокойно. Видимо, ему надоело играть.

– Я же тебе говорил, что Византиец – умный игрок, – говорит Вильгельм де Румар сводному брату, явно имея в виду не шахматы.

Интересно, где и когда он пересекся с Милем Глостерским? Наверное, во время недавних набегов на земли сторонников короля Стефана. Они были похожи характерами, боевитостью.

– Пожалуй, – соглашается Ранульф де Жернон, вставая из-за шахматного столика.

– Я буду нужен в ближайшее время? – спрашиваю графа Честерского. – А то хотелось бы, пока тепло, выпотрошить еще одного купца.

– Ты мне потребуешься после сбора урожая, в конце лета, – отвечает граф Честерский и уходит.

Это значит, осенью. У них тут пока два времени года – лето и зима.

А я тихо говорю Вильгельму де Румару:

– Когда решите захватить шотландского принца, позовите меня. Помогу разработать и осуществить план.

У лорда Вильгельма даже голова дергается от удивления.

– Надеюсь, граф даст мне за это Беркенхед, – продолжаю я.

Вильгельм де Румар натужно смеется и хлопает меня по плечу:

– Ох, и умный же ты!

Но во взгляде настороженность. Не доверяет он мне. Я для него чужой, непонятный.

– Я на твоей стороне, Вильгельм, – говорю ему, глядя в глаза. – Ты помог мне, а я помогу тебе, – и шутливо добавляю: – Тем более, что ты должен дать мне манор, когда станешь графом!

Он тоже улыбается, теперь уже облегченно, но очень серьезно обещает:

– Ты получишь манор.

– А пока скажи своим людям, пусть съездят со мной на пристань, заберут твой бочонок вина, – предлагаю я.

– Выпьем его вместе вечером. Приходи на пир, – приглашает лорд Вильгельм.

– Не могу, – отказываюсь я. – В конце прилива уплыву. Меня ждут.

Лучше убраться отсюда побыстрее и подальше: слишком много я знаю. За такое могут и ядом угостить.

– Граф Глостерский? – с пониманием произносит лорд Болингброк, не ожидая ответ.

Я и не отвечаю.

Уже в сумерках мы отшвартовались и спустились в устье реки Ди, где легли в дрейф. На рассвете подняли паруса и через несколько часов подошли к своей деревне. Выгрузили вино, которое я оставил для себя, часть трофейного оружия, которое было низкого качества, но состояло из железа, которое кузнец Йоро перекует во что-нибудь стоящее, и честерские покупки.

Я раздал остаток причитавшейся экипажу части добычи: матросам еще по шесть шиллингам, а старшинам – по девять. Шесть шиллингов – это большая горсть пенни, семьдесят две монеты. Многие мои матросы за всю жизнь не только не имели, но и не видели столько. Они были уверены, что в Честере получили всё, а теперь их распирало от счастья и собственной значимости. Они стали мужчинами, добытчиками. Юнги получили пять овец на двоих, которые при оказии отгонят их матери в Беркенхед. Пусть и она почувствует себя богатой валлийкой. В следующий рейс не взял братьев, поручил Гилберту готовить из них рыцарей. Если получится с шотландским принцем и стану собственником Беркенхеда, мне надо будет выставлять за него двух рыцарей. Первое время буду нанимать, но лучше иметь рыцарями родственников, которые будут защищать тебя не только за деньги. Линьяж – большой коллектив, связанный кровными, брачными узами, – не зря тут так распространен. Нудд и Рис сперва приуныли, но, когда узнали, что будут каждый день ездить на лошадях, сразу повеселели. Заодно я произвел ротацию матросов, чтобы и другие прошли боевое крещение и заработали.

35

Мы опять крейсируем неподалеку от устья реки Соммы. За это время успели захватить небольшое парусно-гребное судно тонн на десять, которое везло в Англию зерно нового урожая, кажется, пшеницу. Они пытались убежать, но, после того, как стрела убила шкипера, команда бросила весла. Матросы помогли нам перегрузить зерно в твиндек шхуны и отправились в обратный путь. Теперь я жалею, что отпустил их. Наверное, рассказали о нас другим судам, потому что два следующие дня не видели никого.

Утром третьего дня заметили парус на северо-востоке. Кто-то шел из Англии с попутным ветром. Я приказал отвернуть на северо-запад. Пусть думают, что не хотим с ними встречаться. Примерно через час, когда парус исчез за горизонтом, повернули на восток, а потом на юго-восток. Снова увидели этот парус уже с подветренной стороны. Тогда и легли на курс вест-зюйд-вест и пошли на сближение вплотную. Сначала на судне не обращали на нас внимания, наверное, считали попутчиками, но, разглядев необычные паруса, засуетились. Это был двадцати четырех весельный драккар. На корме у него имелась небольшая надстройка. Мы быстро догоняли судно. Гребут они, как догадываюсь, с утра, устали. Ветер крепчал, что больше помогало нам, чем им. Когда приблизились метров на триста, я приказал немного подвернуть, чтобы в итоге оказаться бортом к борту. Если подходить с кормы, надстройка закроет гребцов.

На надстройке драккара, огражденной невысоким фальшбортом, появились два человека в железных шлемах и с арбалетами. Привыкшие, что средний лук стреляет метров на сто-сто пятьдесят, чувствовали себя в безопасности. Но для большого лука триста метров – это рабочая дистанция. Что и подтвердили мои лучники. Каждый арбалетчик получил по стреле и упал. Больше на надстройке никто не появлялся. Мы догнали драккар, убили трех гребцов – и дальше он пошел только под парусом, постепенно поворачиваясь бортом к ветру, потому что и на рулевых веслах никто не работал. Мы подтянули его «кошками» к своему борту. Команда лежала на палубе, не собираясь сопротивляться. Пять моих матросов спустились на драккар, обыскали их, забрав все оружие вплоть до ножей. Арбалеты оказались примитивными, натягивались двумя руками. Зато шлемы у арбалетчиков были неплохие. Из конуры в надстройке вытащили купца, мужчину лет двадцати трех, пикардийца, одетого в добротное блио из тонкой шерсти. Следом вынесли бочонок, который служил ему сундуком, потому что там лежали счеты с четырьмя проволочными струнами и дюжиной белых костяшек на каждой, рог в медной оправе, маленькая красная шапочка и вырезанный из дерева и покрашенный в черный цвет рыцарь с занесенным для удара мечом. Так как на самом купце денег не нашли, мои матросы еще раз перерыли конуру и принесли мешочек с почти двумя фунтами серебра. Купец скривился так, будто сейчас заплачет. Но сдержался.

Трюм была забит овечьей шерстью. Перегружали ее вручную. Команда драккара стала в три цепочки, доставая охапки шерсти из трюма и передавая на шхуну, где ее принимали мои матросы и швыряли в трюм. Внутри пара матросов расталкивала ее к краям. Я вернул шхуну на курс зюйд-вест-зюйд, чтобы волна не мешала работать. Ветер уже был баллов шесть, а волна подросла до полутора метров. Казалось бы Ла-Манш – узкая лужа, но иногда здесь бывает не скучно.

Мы уже заканчивали перевалку, когда на юге появилось судно, большая галера, весел сорок, если не больше, которая шла прямо на нас. На полубаке и полуюте стояли солдаты. Явно военный корабль. Я подождал немного, чтобы убедиться, что именно мы ему нужны. Да, по наши души.

Я приказал забрать у драккара парус и весла, надеясь, что галера останется помогать им. Мы отдали швартовы и легли на курс норд-вест. Теперь ветер дул нам в правый борт. Шхуна накренилась на левый и довольно резво побежала по волнам. Галера на остановилась помочь драккару. Она гналась за нами, но уже не так быстро. Теперь им пришлось идти бортом к волне. Поскольку галеры сидят низко и осадка у них маленькая, бортовая волна им противопоказана. Галера начала сильно крениться с борта на борт. Полутораметровые волны время от времени захлестывали внутрь нее. Это, видимо, остудило пыл вояк. Они поняли, что до темноты не догонят нас, а вот воды скоро наберут много.

Галера развернулась и пошла к драккару, а мы – в сторону порта Кан. Теперь шли курсом бакштаг, делая не меньше девяти узлов. Оторвавшись от галеры, я приказал убрать фок, поставить малый стаксель, а на гроте взять рифы – уменьшить площадь паруса. Во-первых, ветер усилился баллов до семи; во-вторых, нам незачем спешить. Надо подойти к Кану на рассвете, когда начнется прилив.

В Кане простояли два дня. Я нашел покупателя на шерсть быстро, а выгружали ее медленно. Купил ее богатый суконщик. Забирал двумя возками. Погрузка возка занимала намного меньше времени, чем ему требовалось, чтобы отвезти ее на склад и вернуться. Зерно решил отвезти в деревню. Его там всегда не хватает. К тому времени штормовой северо-восточный ветер сменился на умеренный западный, принесший дождь, который быстро прибил волны.

На входе в пролив Святого Георга захватили еще одного ирландского скотовоза. Этот был побольше, перевозил пятьдесят двух овец. Он, само собой, попытался убежать. Не подумав, рванул в сторону Бристольского залива, куда дул ветер. Но моя шхуна по ветру шла намного быстрее. Догнали «ирландца» часа за три. Когда приблизились метров на двести, я приказал Умфре выстрелить в мачту на уровне голов гребцов. Попал валлиец точно. Удивляюсь их меткости. Понимаю, я точно бью из арбалета, потому что у меня есть возможность хорошо прицелиться. А стрелять с руки, делая поправку на то, что смотришь на цель немного сбоку… Хотя, если бы стрелял из лука с детства, наверное, тоже бил бы точно.

На «ирландце» поняли намек, перестали грести и спустили парус. За это я не стал их обыскивать и забирать оружие. Только предупредил, чтобы не делали глупостей. Двумя грузовыми стрелами, поднимая по две овцы за раз, мы быстро перегрузили их в трюм шхуны. Я пожелал ирландцам счастливого возвращения домой, и сам отправился в свой манор, хотя черт так и подзуживал заскочить к графу Глостерскому.

36

Большую часть овец я отдал парням из Лесной в счет их доли в добыче. У матросов из Морской баранов хватает, уже начинают их продавать. Часть пшеницы отдал Йоро с условием, что посадят озимые. Они тут раньше только ячмень выращивали. Остальную перемололи на муку, напекли хлеба и наделали сухарей, которые сложили в бочки. Возьмем их в следующий рейс. От графа Честерского никто в манор не приезжал. Значит, мне или в меня поверили. Я отдохнул недельку, сплавал на яле на рыбалку, натягал трески. Мои матросы тоже почти все обзавелись лодками и сетями, наловили рыбы своим семьям. Деревня заметно преобразилась за год с небольшим. Уже не кажется нищей и обреченной, много женщин с грудными детьми, на улицах часто слышен смех. По вечерам молодежь устраивает на площади что-то типа танцев под дудку и арфу странного вида, которые издают еще более странные звуки. Теперь я знаю, откуда пошли модернистские течения в музыке двадцать первого века. Все плохое новое – хорошо забытое плохое старое. А Фион музыка нравится. Ничего лучше она ведь не слышала. Только ей, замужней женщине, туда хода нет. Она теперь возится с Ричардом и вроде бы собирается стать матерью во второй раз.

Задул свежий норд-ост – и меня потянуло в море. На этот раз решил пройтись вдоль побережья Бретани, посмотреть, что там сейчас делается. Мы прошли, никого не повстречав, проливом Святого Георга, пересекли Кельтское море и вышли в Атлантический океан. Курс я проложил на остров Уэссан – самую западную точку будущей Франции, а ныне герцогства Бретань. Все суда, идущие с юга в Ла-Манш, проходят мимо него. У острова зловещая репутация из-за сильных приливо-отливных течений, расположенных неподалеку рифов и скал и частых туманов. В двадцать первом веке моряки старались держаться от Уэссана подальше. В двенадцатом, когда плавают «держась за берег», приходится проходить рядом с ним. Недалеко от острова Уэссан, в северной части Брестской бухты, расположен порт Брест. В двадцать первом веке я бывал в Бресте.

С запада, со стороны Америки, шла высокая зыбь. Шхуна хорошо держится на высоких волнах, несмотря на то, что в балласте. Мои матросы впервые видели такую волну. Они старались показать, что им не страшно. Особенно боязно юнгам. Я взял двух мальчишек лет двенадцати, одного из Морской, второго из Лесной. Они по очереди сидят в «вороньем гнезде». Когда шхуна сильно кренится на борт, юнга забывает о своих обязанностях, судорожно цепляется за ограждение. Ничего, привыкнут.

А у меня душа прямо поет от счастья. Нравится мне, когда светит жаркое солнце, ветер умеренный, волна не буйная. По всему горизонту только голубая вода, а время словно застыло…

Нет, появился еще кто-то. Мой наметанный глаз выхватывает точку на юго-востоке. И это не остров или береговой мыс.

– Юнга, что ты там видишь? – кричу я, показывая в сторону цели.

– Вижу корабль! – кричит он.

Вся команда на палубе, потому что в трюме душно. Они смотрят на меня так, будто сражение начнется сразу после первого моего приказа. А я приказываю всего лишь немного изменить курс, чтобы встретиться с судном, находясь у него с наветренной стороны. Время начинает тянуться еще медленнее. Чтобы матросы не нервничали, предлагаю им приготовить оружие и доспехи. Защита есть не у всех. Я никак не внушу им, что доспех необходим. Им с детства вдалбливают, что валлиец не должен бояться ран и смерти в бою. Поэтому и проигрывают англосаксам и норманнам. Я выношу из каюты шлем, кольчугу, бригантину, стеганку, щит, меч, копье, арбалет и колчан с болтами.

Встречное судно больше нашего. Это средиземноморский неф, двухмачтовый, с большими латинскими парусами, которые сшиты из чередующихся, вертикальных, белых и красных полос. Они заметили нас и не испугались. Наоборот, приняли за добычу, пытаются отрезать шхуне путь к берегу. Они решили, что я убегаю. Похвальная глупость.

– Приготовить щиты! – приказываю я.

У нас есть дубовые щиты толщиной сантиметров пять, которые устанавливаются в пазы в фальшбортах и образуют защитную стену вдоль борта с узкими промежутками между ними, чтобы можно было стрелять из лука. Набор щитов у нас на один борт, а пока не ясно, с какого будем вести стрельбу. Их складываю на крышках трюма.

– Арбалетчиков и лучников бить в первую очередь, – напоминаю я.

Скорее всего, на нефе будут арбалетчики. Южные европейцы с луками не сильно дружат. Да и на судне удобнее пользоваться арбалетом, есть возможность стрелять из укрытия. Я тоже готовлю арбалет: натягиваю тетиву, кладу на цевье болт. Мои матросы с усмешкой поглядывают на арбалет, как мотоциклист на автомобиль, который ползет в пробке. Доспехи надевать рано, упарюсь в них.

Еще не менее получаса уходит на сближение. Юнги помогли мне облачиться в доспехи. Матросы выставили щиты с левого борта, хотя неф сейчас с правого.

– Пол борта право! – командую я рулевому.

Шхуна делает поворот фордевинд – корма пересекает линию ветра. Теперь неф оказывается у нас с левого, защищенного борта. Матросы закачивают крепить паруса, и я отдаю следующий приказ:

– Приготовиться к бою по левому борту!

Чтобы не было ссор, кому стрелять из лука, а кому работать с парусами, каждый вахта имеет свой борт: вахта Умфры – левый, вахта Джона – правый. Еще шесть человек, самых лучшие стрелки, по три от каждой вахты, всегда присоединяются к воюющим.

На нефе, видимо, почувствовали опасность, потому что начали отворачивать. Но уже поздно, мы несемся к ним со скоростью узлов шесть, дистанция быстро сокращается. Когда до нефа остается метров триста, а командую:

– Начали!

На высоком полубаке, точнее, форкастле нефа стояло несколько человек. Большая часть, увидев стрелы, пригнулась, а двое, стоявшие сзади, не успели. Неф к нам поворачивается в полборта, и я целюсь в рулевых. Их двое, и они с силой налегает на длинное и тяжелое рулевое весло правого борта. Только поймал цель и решил нажать на спуск, как вижу, что гребец валится, продырявленный стрелой. Стреляю во второго у попадаю ему ниже шеи. Гребец бросает весло и оседает, закрыв рану двумя руками. Кто-то из моих матросов вскрикивает. Болт попал ему в правое плечо, пригвоздил руку к туловище. Парень осел у фальшборта, в горячке дергает болт за торчащую снаружи небольшую часть хвостовика. Из раны хлещет кровь, и пальцы скользят, не могут удержать его. Я перезаряжаю арбалет и ищу арбалетчика. Вон он, на высоком ахтеркастле. Голова в железном шлеме выглядывает из-за фальшборта. Я стреляю первым. Мой болт продырявил шлем. Арбалетчик упал на палубу, а его арбалет полетел в воду. Только я отклоняюсь от щели между щитами, чтобы зарядить арбалет, как через нее пролетает болт. Повезло! Перезарядив, осторожно выглядываю через щель между щитами, отыскивая вражеского арбалетчика. На палубе нефа никого не видно. Мы обгоняем его, и я приказываю матросам опустить грот, а рулевому взять левее, чтобы поджаться к нефу. Все-таки мы проскакиваем его, убираем и фок и ждем, когда вражеское судно догонит нас. Это не военный корабль, а агрессивный купец, решивший воспользоваться случаем. И попался: его палуба устелена трупами.

Неф, потеряв скорость, ложится бортом к ветру. Он кренится на волнах, показывая, распростертые на палубе тела. Мы поворачиваем к нему, поднимаем фок и курсом крутой бейдевинд режем ему нос, проходя метрах в двадцати. Нам становятся видны спрятавшиеся за дальний фальшборт люди. Летит несколько стрел – и на палубе теперь одни трупы. Делаем поворот оверштаг и приближаемся к нефу, спуская паруса. Медленно, по инерции, начинаем продвигаться вдоль его борта. Летят «кошки», матросы хватаются за привязанные к ним лини и подтягивают нас к нефу или его к нам. Кое-кто из них видел такие суда в Честере, но для большинства неф в диковинку, особенно мачты с длинными реями, наклоненные к дальнему от нас борту.

– Не расслабляться! – приказываю я.

Четверо человек устанавливают сходню. Неф сидит чуть ниже. Я, вынув из ножен палаш, перехожу по сходне на борт нефа. Следом идут Умфра и Джон с копьями наготове. Остальные стоят с луками, готовые поразить любого, кто пошевелится. Сейчас самый ответственный момент. Если есть кому защищаться, то должны броситься в атаку.

На палубе нефа лежит десятка два тел. Еще по несколько на фор– и ахтеркастелях. И когда мы успели столько намолотить?! Возле каждого трупа растекается кровь. У одного большеголового брюнета с головы слетел шлем, который перекатывается к фальшборту, а когда судно кренится на другой борт, возвращается к бывшему хозяину. Но тому больше ничего не надо. Он уже получил сполна: из спины защищенной кольчугой, торчит острие стрелы с окровавленным наконечником и древком.

Полуют у нефа двухдечный. Дверь с палубы вела в двухсекционную каюту, разделенную тонкой перегородкой на большую часть левого борта и меньшую правого. В левой на широкой кровати, застеленной простыней, что в этих краях было редкостью, и с двумя подушками с льняных наволочках, лежал наискось иудей с длинными кучерявыми или завитыми волосами, толстым носом и вывороченными губами. Конический шлем с красной метелочкой, приделанной к острию, лежал рядом. На иудее был чешуйчатый доспех поверх кольчуги с короткими рукавами. Поэтому до сих пор живой. Стрела попала в грудь чуть выше сердца. Насколько глубоко вошла в тело – не могу сказать, потому что обломана, но, видимо, не очень. Или иудей очень живучий. Кольчуга длинная, ниже коленей, перепоясана широким ремнем с золотыми ромбовидными бляхами, вытянутыми в ширину. На ремне висели на золотых или, скорее, позолоченных цепочках ножны из дерева, покрытого вишневым лаком и с золоченым наконечником и верхним ободом. На голенях сварные поножи, обут в туфли с загнутыми вверх носками из украшенной золотистой вышивкой кожи. Иудей смотрел вроде бы на меня, но, кажется, не видел никого. Его вывороченные губы медленно зашевелились. Наверное, репетировал речь перед богом.

Рядом с кроватью на палубе лежала сабля с рукояткой из слоновой кости, золоченой гардой и загнутым лезвием с долом и обоюдоострым пером. Она была длинной сантиметров восемьдесят, как мой палаш, но легче. Никудышные воины имеют непреодолимую тягу к дорогому и красивому оружие. Возле кровати стоял большой сундук, в котором лежало много дорогих вещей: кожаный мешочек с драгоценными камнями – пять мелких алмазов, по десятку изумрудов и рубинов чуть крупнее и с полсотни других камней, более дешевых; мешочек побольше с золотыми «безантами», как здесь называли византийские монеты; еще больший с серебряными монетами разных стран и несколькими кусками серебра, явно отрубленными; стеклянный флакончик с духами или одеколоном; серебряное зеркало с длинной рукояткой в оправе из черного дерева; одежда из дорогих тканей, в основном шелковых, в том числе короткий плащ, подбитый куньим мехом; завернутые в грубую ткань сапоги из тонкой кожи, украшенные по бокам золотистой вышивкой; толстая книга в дорогом кожаном переплете, страницы которой были исписанная ровными столбцами незнакомых мне букв, без гравюр, буквиц и прочих украшений. Скорее всего, это Талмуд на идише.

В правом отсеке тоже была застеленная, широкая кровать, а рядом стояли три сундука, в которых была одежда поплоще и небольшие мешки с перцем, наверное, на продажу. Товар легкий, места занимает мало, а пользуется повышенным спросом, стоит дорого и приносит хорошую прибыль. На второй палубе жили, судя по валявшемуся на палубе болту, арбалетчики. В их сундучках была дешевая одежда и мешочки с перцем на продажу. Полубак тоже был двухдечным. Внизу располагались что-то типа подшкиперской – кладовые с запасными парусами, тросами, досками, пенькой и рабочими инструментами. На верхней палубе находился кубрик, в котором прятались восемь человек, живых и невредимых. Судя по одежде, матросы. Они были напуганы, старались не смотреть на убитых товарищей.

Я спросил на латыни самого старшего из них, долговязого, с седой курчавой головой:

– Откуда идете?

– Из Иерусалима, – ответил он.

– А куда направлялись? – спросил я.

– В Англию, – ответил матрос.

– Я доставлю груз за вас, – заверил его. – Что везете?

– Разное: ткани, слоновую кость, специи, благовония, стекло и стеклянную посуду, мыло, оружие, доспехи… – перечислил он.

– А где оружие и доспехи лежат? – перебил я.

– Там, – показал он в кормовой часть трюма.

– Если будете хорошо работать и вести себя, в порту отпущу вас, – пообещал им.

Пленные закивали головами. А кто бы не закивал?!

Мы ошвартовались к нефу понадежнее, подняли паруса, чтобы держаться скулой к ветру, и начали перевалку груза. Неф был без твиндека. За шестьсот лет позабыли опыт предков. Сперва матросы докопались до оружия. Это были мечи-спаты, какие нравятся рыцарям, двуручные топоры с большими и замысловато изогнутыми лезвиями, шипастые железные булавы на метровых рукоятках из твердого темно-коричневого дерева, кинжалы, длинные острия для копий. Следом достали доспехи – конические шлемы типа того, что лежал рядом с иудеем, длинные кольчуги с капюшонами и варежками в конце длинных рукавов, причем пять штук были луженые, наручи и поножи. Одну булаву, пять луженых кольчуг, наручи и поножи отнесли ко мне в каюту, а остальное уложили в твиндек. Потом занялись остальными грузами. Брали самое ценное и занимающее меньше места или легкое. Неф брал груза в половину больше, чем поместится в шхуну.

Пока большая часть матросов занималась перевалкой, осмотрел раненого матроса. Его положили на нижнюю кровать в старшинской. Болт пробил руку насквозь и прошел вскользь по ребрам, продырявив шкуру и немного мяса. Кости и крупные кровеносные сосуды вроде бы не повредил. Рану промыли морской водой и перевязали бинтами, нарезанными заранее из льняного полотна. Я дал парню, побледневшему от потери крови, литра полтора красного вина, которое он выдул за два захода. Алкоголя они мало потребляют, поэтому скоро его развезет, боль притупится.

Часть матросов раздевала трупы и выбрасывала их за борт. На запах крови собрались акулы чуть ли со всей Атлантики. Они темными тенями бесшумно скользили в воде возле судов. Я вспомнил о своем любимом лекарстве – акульем жире. Быстро соорудили из «кошки» орудие лова, нацепили на два крюка из трех кусок соленой трески и бросили за борт. «Клюнуло» сразу. Акула потянула бечеву с такой силой, что та, выскальзывая, обожгла мне руки. Я закрепил ее, дал акуле подергаться, выбиться из сил. Вытаскивали ее втроем. Была она длиной метра два. Мои матросы знали, что такое акула, хотя, наверное, сами никогда не ловили, поэтому держались на приличном расстоянии, пока я не отрубил ей голову трофейной саблей. Она выкована из обычной стали, но легко рассекла туловище.

Я ударил с оттягом, как меня научили в детстве. Мне было лет шесть, когда родители подарили мне игрушечную саблю в ножнах. Первое время я везде носил ее с собой на перекинутом через правое плечо ремешке. Она била по левой ноге, но мне это не мешало. Точнее, радость обладания таким клеевым оружием компенсировала мелкие неприятности. Взял ее с собой и на 9 Мая, День Победы, когда родители прихватили меня с собой на загородный пикник. Вокруг водохранилища, которое называлось Кордон (граница), разместилось множество компаний, подобных нашей. Пока родители жарили шашлыки и принимали на грудь, я с помощью сабли сражался с грозными врагами, растущими рядом. Некоторых, особо стойких, срубал только после второй или третьей попытки. Ко мне подошел дед с густыми и длинными, буденовскими, усами и двумя рядами орденов и медалей на пиджаке и сказал:

– Неправильно рубишь, внучек! Надо с оттягом, вот так, – взял он меня за руку и показал, как надо. Он не просто рубил, а немного протягивал лезвие сабли на себя. Срезав несколько толстых репейников, спросил: – Понял?

– Да, – ответил я и повторил уже самостоятельно. «Враги» падали после первого удара.

– Вот видишь! Старый кавалерист плохому не научит! – гордо заявил дед, сходил к своему «столу» – расстеленному на траве покрывалу и принес мне три конфеты «Мишка косолапый», мои самые любимые и в то время самые дорогие.

– Спасибо! – поблагодарил я за конфеты, оставив без благодарности переданные мне знания.

Теперь сразу вспомнил их, действовал саблей так, будто много лет прослужил кавалеристом у Буденного. Спасибо, незнакомый дед! Ты, наверное, уже умер или еще не родился.

Печень у акул очень большая, потому что многим служит вместо воздушного пузыря, создает положительную плавучесть. Я отдал ее матросу по имени Моркант, который оказался хорошим коком. Сперва готовили по очереди. Я заметил, что у Морканта получается намного лучше, чем у остальных, и назначил его коком. Парень не хотел каждый день возится на камбузе, но я сказал ему, что будет участвовать во всех рейсах, а во время боя сражаться вместе со всеми. Объяснил Морканту, как вытапливать жир и для чего он нужен, а сам вернулся к акуле.

Ее выпотрошили и в желудке нашли кусок откушенной человеческой руки. Моих матросов это позабавили. Хотели насадить ее на крюк и поймать еще одну акулу. Я приказал выбросить за борт вместе с кишками. Их тут же порвали другие акулы. А с пойманной содрали шкуру, из которой получается хороший абразивный материал или попросту наждачная бумага, но работающая только при движении в одном направлении, «против шерсти». Выбили и зубы. Говорят, из них получаются хорошие наконечники для стрел. Мясо порубили, чтобы сварить и съесть. Меня поражал утилитаризм людей средневековья и более ранних периодов. Каждое лыко в строку, нет ничего ненужного. Интересно, что бы они подумали, попав на свалку мегаполиса двадцать первого века? Наверное, на свалке и остались бы жить вместе с бомжами. А может, бомжи, обитающие на свалках, – это те, кто не растерял память предков?!

Ночью лежали в дрейфе. Раненый матрос стонал в горячке. Я разбудил его и дал еще вина. Парень затих. Утром он спал. Я приказал не беспокоить его.

Во второй половине дня забили трюм шхуны до отказа. На нефе остались слоновые бивни, красное и черное дерево, часть стеклянной посуды, бочки с припасами. Я оставил на нем десять матросов под командованием Джона и пленных. Они подняли латинские паруса и пошли за нами в сторону Брестской бухты. Хотя шхуна была в полном грузу и несла только трисели, все равно мы обгоняли неф. Пришлось взять на гроте рифы.

Ночью опять дрейфовали. Раненый больше не стонал. Перед сном раны смазали акульим жиром и перебинтовали по-новой. Старые бинты не воняли, что внушало оптимизм. Я дал ему вместо снотворного литр вина, и парень отключился до утра.

В Брест пришли часа за два до полудня. Город расположился на холмах на северном берегу бухты. Большой каменный замок был виден издали. Правда, совсем не похож на тот, что будет здесь в двадцать первом веке. Впрочем, и город тоже не похож. Скорее, это один из районов будущего города. И порт маленький. В будущем марина для яхт будет занимать больше места. Но причалы каменные, с деревянными кнехтами и грузовыми стрелами с противовесами – прадедушками подъемных кранов.

Шхуну я поставил на якорь на рейде, а к причалу ошвартовал неф. Здесь налоговая система была построже, чем по ту сторону Ла-Манша. Брали портовый сбор и пять процентов с торговых операций. Покупать я ничего не собирался, только продавать. Весь груз, включая припасы ушли быстро, потому что цена была низкая. На неф тоже нашелся покупатель. Им оказался иудей с такими же вывороченными губами и толстым носом, однако вместо шлема носил желтую шапочку. Видимо, иудеи уже в то время монополизировали международную торговлю. По моим прикидкам неф стоил не меньше ста фунтов. Я запросил пятьдесят.

– Пятьдесят за такое дырявое корыто?! – искренне возмутился иудей. – Откуда ты взял такую цену, рыцарь?! Понимаю, ты не купец, не знаешь и не должен знать истинную цену товару. Я тебе подскажу. Эта развалюха стоит не больше двадцати фунтов. Я тебе дам двадцать пять. Договорились?

– Может быть, я хуже тебя разбираюсь в ценах, но моя шхуна обошлась мне фунтов в шестьдесят, а она вполовину меньше, – соврал я, потому что иудей вряд ли определит ее грузоподъемность на глаз. – Поэтому ты заплатишь мне за неф шестьдесят фунтов.

– Ты говорил пятьдесят! – возмутился купец.

– Пока ты не сказал двадцать пять. Не люблю, когда меня держат за дурака, – произнес я.

– За такую цену ты не продашь его, – возразил иудей.

– Не продам здесь, пойду в Кан, Руан, Амьен. Брест – не единственный порт на земле, а ты не единственный купец, – сообщил я.

– Вот и иди туда! – злорадно пожелал мне иудей и ушел сам.

В то время я продал лишь слоновую кость другому его единоверцу. Это оказался умнее или опытнее, попробовал немного сбить цены, но, когда я сказал, что и так отдаю за полцены, прекратил торговаться, забрал товар. Дерево, красное и черное, купил богатый бретонский краснодеревщик, а продукты – лавочник, снабжающий суда. Часть оплаты по договоренности он произвел фруктами и овощами, причем сделал скидку.

Иудей вернулся, когда заканчивали выгружать бочки с припасами.

– Ну, что, так и не продал? – ехидно спросил он.

А ведь считает себя умным! И я применил прием, придуманный его предками или потомками:

– Шестьдесят пять.

– Что – шестьдесят пять? – не понял он.

– Новая цена на неф, – ответил я.

– Да ты с ума сошел! – завопил купец. – Я не дам за него и тридцать! – и тут же дал: – Самое большее – тридцать пять!

– Утром с отливом я ухожу, – сообщил я. – Если придешь в третий раз, будет стоить семьдесят.

– Ты рыцарь? – спросил он, разглядывая меня внимательнее.

– Я образованный рыцарь. Учился в Византии, – ответил я.

– Надо было сразу сказать, – уже без воплей молвил иудей.

– Надо было сразу спросить, – посоветовал я.

– Хорошо, получишь ты свои шестьдесят фунтов, – снизошел он.

– Шестьдесят два с половиной, – снизошел и я.

– Что творится с этим миром?! – воскликнул купец. – Рыцари торгуются лучше купцов!

– А дальше будет еще хуже, – предупредил я.

– Да, с каждым годом становится всё хуже и хуже, – пожаловался он.

Наверное, ему надо было привыкнуть к мысли, что придется заплатить мою цену. Я не торопил. Мне не хотелось плыть в Кан или Руан, даже если заработаю там лишние фунтов десять.

– Сейчас принесу твои шестьдесят фунтов, – сказал иудей.

– Шестьдесят два с половиной, – поправил я и предупредил: – Еще раз скажешь шестьдесят, станет семьдесят.

– Нет-нет-нет! – замахал он руками. – Просто застряло на языке, никак не избавлюсь.

Он пришел со своим безменом, который должен был сэкономить ему фунтов пять. Побухтел немного, но согласился с показаниями моего. Более двадцати килограмм серебра перекочевали в мой сундук, в котором уже лежали деньги, вырученные за товары, и вместе с ним на мой ял.

– Оставляю тебе бесплатно восемь опытных матросов, – сказал я напоследок.

– Каких матросов? – спросил купец.

– Вот этих, – показал я на восьмерых, захваченных нами в плен. – Они работали на предыдущего хозяина судна, твоего единоверца.

Как только добрались на яле до шхуны, я, не дожидаясь конца прилива, приказал сниматься с якоря. На баке сооружен примитивный шпиль с вымбовками, но слабенький, приходится помогать ему руками. Ребята работали дружно. Они спешили домой, чтобы поскорее получить свою долю из сундука, который с трудом подняли с яла на шхуну и отнесли в мою каюту два человека.

37

Графа Глостерского не было в Бристоле. Он разорял владения своих противников. Те в свою очередь разоряли владения его сторонников. Сражений не было, только иногда, как понимаю, из-за географического дебилизма, случались стычки между небольшими отрядами. О каждой такой стычке чуть ли не эпосы слагали. У многих рыцарей, благодаря грабежам, появились деньги и желание украсить свою жизнь. Поэтому почти половину товаров я продал в Бристоле по хорошей цене. Ушли все мечи, топоры, шлемы. Как обычно, хорошо брали перец и другие специи. Церковники покупали благовония. Один аббат попытался раскрутить меня:

– Сын мой, надо пожертвовать на церковь.

– Судя по твоему сытому лицу, отец мой, она и без моих пожертвований живет неплохо, – сказал я.

Слушавшие наш разговор миряне заулыбались. Аббат решил не вступать в спор с таким отпетым богохульником, ушел, ничего не купив. Через некоторое время появился монах с не менее толстой рожей, о которую котят можно бить, и купил то, что собирался взять на халяву аббат.

Про котят я не зря вспомнил. Ни в моей деревне, ни в Беркенхеде я не видел кошек. В Честере попадались изредка. Видимо, у валлийцев не сложились отношения с этим домашним животным. Зато в Бристоле кошек было валом. Я поймал двух котят от разных родителей, самца и самку, решил поселить их у себя в доме. Слишком много мышей в нем развелось. Наверное, перестроенный дом им понравился больше, чем старый, одноэтажный.

С Умфрой и шестью матросами я пошел в субботу на лошадиный рынок, который проводился ежегодно в конце лета на лугу возле города. Хотел купить несколько крупных кобыл на племя. Византийское прошлое не давало покоя. Лошадей на рынке продавали много. Я был уверен, что по случаю войны их станет здесь меньше, но, видимо, как раз война и притягивала сюда продавцов. Коней привезли из Ирландии, Бретани, Пуату, Фландрии, Фризии. Из последней местности лошади были самые крупные. Я купил фризского темно-гнедых жеребца и трех кобыл. Лошадей гнедой масти продавали здесь дешевле других. Не модная масть. У фризцев и вообще ценились только вороные, а гнедые считались браком. Я предпочитал верить мнению скифов, что самые лучшие лошади – гнедые. Мне нужны не понты, а конь, который сможет долго нести меня в полном доспехе и с оружием. Еще купил жеребца-иноходца, серебристо-гнедого – корпус гнедой, грива светло-коричневая, хвост почти белый, а ноги черные. Иноходь – лошадь одновременно поднимает обе ноги какой-либо стороны – удобнее для верховой езды. Этот конь будет парадно-выездным. Больше никто мне не приглянулся.

Пока ходил между продавцами, наткнулся на Томаса с его дядькой, которого звали Жак. Они продавали свою кобылу. Просили за нее слишком много, поэтому никто не покупал. Вид у рыцаря был неважнецкий.

– Что случилось, Томас? – спросил я.

– Ничего не случилось, – гордо ответил он. – Кобыла не нужна стала, вот и продаю.

– Жеребцов мы потеряли, – признался вместо него дядька Жак.

– Как? – поинтересовался я.

– Встретились с отрядом Вильгельма Ипрского, – сообщил Томас и обиженно добавил: – Их было намного больше нас!

Вильгельм Ипрский был внебрачным сыном фламандского графа де Ло, командовал в Англии отрядом наемников. В отличие от остальных участников гражданской войны, сражался за деньги, причем все время на стороне короля Стефана, хотя, как я слышал, сторонники императрицы делали ему заманчивые предложения. Был он человеком безжалостным, а его отморозки грабили и убивали всех подряд. Рыцари, которые, как они утверждали, воевали не за деньги, но при этом перебегали из одного лагеря в другой и грабили и убивали не меньше, презирали Вильгельма Ипрского. Он сумел сколотить отряд человек в триста, собрав со всей Европы самых лучших и самых беспринципных, которые подчинялись только ему. По моему мнению, этот отряд был самым боеспособным подразделением в Северной Европе. В том числе и потому, что был самым, как это ни странно звучит, дисциплинированным.

– Разве граф Глостерский не оплатил ремонт лошадей? – спросил я.

Осенью Вильгельм де Румар за весь свой отряд оговорил, что граф Глостерский оплачивает потерю в бою или лечение раненого коня.

– Я забыл сказать, – признался Томас.

Ему не терпелось повоевать, поэтому забыл оговорить условия найма.

– Твой договор закончился? – спросил я.

– Полторы недели назад, – ответил юноша. – Продам кобылу, куплю жеребца и на этот раз обязательно оговорю его потерю.

– За эту цену кобылу ты не продашь, а если и продашь, на жеребца все равно не хватит, – сказал я.

– Хватит! – уверенно произнес он, потом, подумав, добавил: – Займу у кого-нибудь, – и посмотрел на меня.

– У меня есть предложение получше, – произнес я. – Иди ко мне служить.

– К тебе?! – не поверил своим ушам Томас.

– Ко мне, – повторил я. – У меня теперь есть манор и есть лошади и для тебя, и для Жака.

Когда выдавал замуж Краген, Эйра попросила меня:

– Найди и мне мужа-рыцаря.

Я сказал ей, что постараюсь. Заодно получу второго, нужного мне рыцаря для Беркенхеда.

Томас обдумывал мои слова, а дядька опять шпынял его в бок, стараясь делать это незаметно.

– Поплыли ко мне, посмотришь на месте. Если не понравится, добавлю тебе в долг на жеребца, – предложил я.

– Ну, давай, – сделал он мне одолжение.

Мы вышли из рыночной толчеи, ведя за собой их кобылу, к тому месту, где меня ждали мои люди с купленными лошадьми. Когда Томас увидел их, присвистнул от удивления.

– Это твои?

– Да, – ответил я. – Фризских купил на племя, а иноходца для себя.

– Они же стоят кучу денег! – восхищенно произнес молодой рыцарь.

– Будешь служить у меня, и у тебя будет куча денег, – пообещал ему.

38

Я высадил Томаса и Жака в деревне, а также выгрузил лошадей, кроме иноходца, часть груза, которую собирался оставить себе, и котят. Дядьку разместил на первом этаже, а рыцаря на втором.

– Рыцарь Томас погостит у нас. Если ему понравится, будет служить у меня, – сказал я Эйре, представляя гостя.

Она девочка сообразительная, сразу понимает, что к чему. Я с рейда предупредил ее и Фион, что будет гость. Обе принарядились. Уверен, что мать и сестры Томаса на их фоне выглядели бы нищенками. Девушка произвела на юного рыцаря впечатление. Наверное, так в его мечтах выглядела «прекрасная дама». Во время пира, который я устроил по случаю успешного завершения рейса, Томас не сводил с Эйры глаз. Она делала вид, что у нее таких – вагон и маленькая тележка.

Утром я отправился на шхуне в Честер, чтобы продать оставшуюся добычу. Ошвартовались под вечер, потому что пришлось подождать, когда прилив наберет силу. На пристань выгрузили моего нового иноходца, и я поскакал на нем в замок в сопровождении четырех пеших лучников. Меня так и подмывало захватить небольшой презент для графа и его сводного брата, но здесь не принято, чтобы вассал делал подарки сеньору без уважительной причины, каждая из которых строго оговорена: посвящение старшего сына в рыцари, замужество старшей дочери… Это сеньор должен одаривать своих вассалов без всякой причины.

Ранульф де Жернон, граф Честерский, и его сводный брат Вильгельм де Румар, лорд Болингброк, были в замке. У лорда Вильгельма есть замок Болингброк в Линкольншире. Говорят, это типичный мотт и бейли с каменно-деревянным донжоном. Видимо, донжон слишком маленький, или неуютный, или в нем слишком скучно, поэтому Вильгельм де Румар большую часть года гостит у брата. На этот раз они не играли в шахматы, а сидели в ожидании ужина у горящего камина, из которого исходил приятный запах горящих сосновых дров. Во второй половине дня пошел дождь и похолодало.

Вильгельм де Румар обрадовался мне:

– Только подумал, что пора бы тебе объявиться – и вот он ты!

– Надо было раньше подумать, а то я никак не мог вернуться, – пошутил я.

– Попал в передрягу? – поинтересовался лорд Болингброк.

– Наоборот, взял хорошую добычу, привез ее продавать, – ответил я.

О том, что большая часть добычи уже продана, промолчал. Слишком богатый вассал – это обидно и опасно. Причем опасно для обоих.

– Что за добыча? – спросил де Румар.

– Специй, благовония, дорогие ткани, стеклянная посуда, мыло, – ответил на его вопрос и добавил: – Всего понемногу.

– Я утром пришлю эконома. Мне нужны специи и благовония. Может, и ткани куплю, – сказал граф Честерский.

– Буду ждать его утром, – сказал я.

– Переночуешь здесь, и утром с ним поедешь, – решил за меня лорд Болингброк. – Сейчас ужин подадут.

За столом он выделил мне место рядом с собой. Его собственные вассалы, особенно те, кто раньше сидел выше меня, насупились, но выпендриваться не стали. А вот Ранульф де Жернон, как мне рассказывали, когда ему три года назад на Рождество предложили занять за королевским столом место ниже Генриха, принца Шотландского, покинул дворец. В итоге потерял Карлайл, который король Стефан отдал принцу Генриху. Трапеза была обильна, но незамысловата. Мясо, мясо, мясо… Рыцари так громко чавкали, что свиньи позавидовали бы. Многие даже ножом не пользовались, рвали мясо руками. Правда, граф ел более аккуратно. Видимо, культура распространяется по вертикали, а не по горизонтали. Не было ни жонглеров, ни музыкантов. Рядовой ужин, за которым присутствовали всего лишь два десятка рыцарей.

Граф Ранульф насытился, помыл руки и пошел в часовню, которая располагалась на галерее. Я к тому времени тоже наелся и собрался выйти из-за стола, но Вильгельм де Румар буркнул мне набитым ртом:

– Подожди.

Он еще минут десять обгладывал говяжий мосол, запивая большими дозами вина. После того, как мы помыли руки в медном тазу, который держал слуга, лорд Болингброк тихо сказал:

– Иди за мной.

Он пошел к лестнице, ведущей на галерею. Я думал, что придется изображать из себя истового католика, но перед часовней, в которой на коленях стоял граф, лорд Вильгельм повернул налево и пошел дальше. Он завел меня в одну из боковых комнат, проход в которую был завешен двумя узкими коврами, на которых были вытканы распятый Христос и Дева Мария. Краски яркие, преобладали красный, желтый и зеленый. Узкое и закругленное сверху окно с разноцветным витражом делило комнату на две половины. В левой располагалась кровать графа под высоким балдахином из плотной материи темно-красного цвета. В правой был маленький камин, в котором горел огонь. Поленья были маленькие, а не те куски бревен, которые заталкивают в камины в холлах. Дрова недавно подкинули, огонь только начал облизывать их. Возле камина полукругом стояли три стула с низкими спинками и подлокотниками. Лорд Болингброк занял крайнее слева, мне указал на крайнее справа. Сев, он протяжно зевнул.

– Старею, наверное: как поем, так сразу спать тянет, – сказал он.

– Значит, я родился стариком, – сделал я вывод из его слов.

Вильгельм де Румар понял не сразу, но все-таки понял. Смеялся он громко и открыто. Ничто так верное не характеризует человека, как его смех, и ничто так сильно не влияет на определение нашего отношения к данной особи. Не нравится смех – вам не по пути. Меня смех лорда Болингброка устраивал. Графа Честерского, видимо, тоже. Он неслышно вошел, остановился возле третьего стула и с мягкой улыбкой посмотрел на сводного брата. Вильгельм – старший брат, от предыдущего брака их матери. Отец Ранульфа уступил королю владения жены в обмен на графство Честер, тем самым ограбив пасынка, которому пришлось отвоевывать их у короля. И все-таки они остались друзьями. Дуальная пара, дополняли друг друга. Граф занял средний стул и посмотрел на брата, предлагая ему начать разговор.

– Через пару недель один человек поедет… с юга на север, в свои владения. С большой свитой. Я бы даже сказал, с очень важной свитой, – произнес Вильгельм де Румар.

– С которой мы не хотели бы вступать в бой? – уточнил я.

– Так было бы лучше, – сказал лорд Болингброк и посмотрел на брата.

Тот пялился на огонь в камине и вроде бы не участвовал в разговоре.

– Сколько миль в день они будут проходить? – спросил я.

– Они будут идти с обозом, значит, не больше двадцати пяти (примерно сорок километров), – ответил лорд Вильгельм.

– Ночевать будут в поле или замках? – продолжил я допрос.

– Обычно останавливаются в своих замках или городских, – продолжил отвечать Вильгельм де Румар.

– Если по пути небольшой город, в котором они обязательно остановятся и который недалеко от нас? – поинтересовался я.

– Линкольн, – на этот раз ответил граф Честерский.

Видимо, он уже обдумал и составил свой план, захотел сравнить с моим.

– Надо захватить Линкольн и встретить там этого человека и его свиту, – предложил я. – На узких городских улицах тяжелая конница потеряет свою силу, а копейщики и особенно лучники заставят их… вести разговор на наших условиях.

– Как захватить Линкольн? – спросил Ранульф де Жернон.

– В город может проникнуть небольшой отряд и ночью открыть ворота, – ответил я.

– Это и дураку понятно! – вмешался Вильгельм де Румар. – Только в Линкольне не дураки живут. Как только появится наш отряд, с него глаз спускать не будут.

– С отряда не будут, а на купца с охраной особого внимания не обратят, – сказал я, потому что тоже обдумал и составил свой план.

– На какого купца? – спросил лорд Болингброк.

– Византийского, – ответил я.

– Где мы его возьмем?! – поинтересовался лорд Вильгельм. – Придумай что-нибудь получше…

– Подожди! – перебил его граф Ранульф, который соображал быстрее. – Ну, и?

– Приедет купец с тремя-четырьмя возами заморских товаров и будет там торговать несколько дней, пока какой-нибудь проезжий рыцарь не скажет ему, что завтра или послезавтра прибудет нужная нам персона, – продолжил я. – Купец со своими людьми захватит городские ворота и откроет их. Отряд зайдет в город и перекроет все выходы, чтобы никто из горожан не предупредил нужного нам человека.

– Потребуется сотни три рыцарей, – сразу подсчитал Вильгельм де Румар.

– Хватит тех, что сидели за столом, – возразил я. – Чем их будет больше, тем хуже. А так граф со своей немногочисленной свитой и полусотней копейщиков едет, не вызывая подозрений, в одно из своих владений по соседству. Другим путем в то же место пробирается отряд валлийских лучников и легковооруженных всадников. Наверное, грабить деревни идут. Валлийцам еще тем хороши, что им плевать на обеих важных персон.

– Это верно, – согласился Вильгельм де Румар. – Только, где их взять?

– Три пенса лучнику, шесть всаднику, шиллинг командиру – и через три дня доставлю в Честер две сотни валлийцев, – пообещал я.

– Три сотни, – решил Ранульф де Жернон. – Если выйдет, как задумали, получат вдвойне.

– Им нужен будет проводник и припасы, – добавил я.

– Дам и то, и другое, – заверил граф Честерский. – Когда ты сможешь отправиться за ними?

– Дня через три, когда отберу товар для Линкольна и продам остальное.

– Я покупаю весь твой товар, – сказал граф. – Завтра выгрузишь и отберешь, что тебе понадобится. И сразу отправляйся к валлийцам.

Вот это деловой разговор! Ранульф де Жернон, граф Честерский, оказался не таким жмотом, каким я счел его ранее.

39

Из Честера мы вышли через день. Поскольку время терпело, заскочили в свою деревню. Я распорядился приготовить три кибитки и моего иноходца и перегнать их в Честер в сопровождении всех имеющихся в двух деревнях лучников. Заодно выдал участвовавшим в походе их долю. Во дворе возле дома поставили стол и стул, а рядом – сундук с серебром. Я сел за стол и принялся отмерять на пай немного более полутора фунтов. Зрелище было еще то! Даже малолетние юнги получили столько серебра, что уносили его в шапках. У бедного рыцаря Томаса челюсть отвисла. Теперь дядьке Жаку не надо будет шпынять его втихаря, заставляя иди ко мне на службу. За пределами двора стояли женщины и дети и изумленно смотрели на рыцаря, который раздает крестьянам деньги. Очень большие деньги. Предыдущие рыцари только отбирали. Когда очередной матрос с шапкой, полной серебра, выходил со двора, его окружала родня и провожала до дома. Последним подошел раненый. Бинты уже сняли, но рука плохо слушалась. Я добавил ему на лечение.

Примерно через час после окончания раздачи пришел кузнец Йоро и заплатил оброк за деревню.

– Из Лесной завтра принесут, – сказал он.

– Утром я уплыву в Уэльс, – сообщил ему. – Возьмешь у них и отдашь мне, когда вернусь.

– Хорошо, мой лорд, – сказал кузнец.

Вот меня и начали называть лордом! Но пока я морской лорд, держу феод от бога Нептуна, которому совершил оммаж, поступив в мореходку.

В Бангоре шел дождь. Говорят, что в Уэльсе выпадает самое большое количество осадков в Британии. А я-то был уверен, что нет места дождливее графства Честер. Представляю, как грустно здесь живется. Валлийский вождь по имени Осуаллт обитал в большом деревянном двухэтажном доме, обнесенном рвом, заполненным наполовину дождевой водой, и валом с поросшими зеленой травой склонами и темным, мокрым частоколом поверху. Башня была только над воротами. Во дворе еще имелись четыре хозяйственные постройки – конюшня, кошара, сеновал и амбар. Внутри дома был очаг наподобие того, с каким не хотела расставаться Дона, низкий длинный стол, две длинные и широкие лавки, которые, наверное, служили и кроватями, и две широкие – пятиспальные – кровати, выстеленные сеном. На стенах висели три меча, топора и щита, два длинных лука, шлема и кожаных доспеха и одна кольчуга. В углу стояли пять коротких копий со светлыми, недавно изготовленными древками. Чтобы не пить эль, который мне упорно не нравился, я подарил Осуаллту бурдюк с вином.

– Нужны полсотни всадников и две сотни пехотинцев, – сказал ему и сообщил условия оплаты.

– За кого будем воевать и против кого? – поинтересовался вождь.

– Какая тебе разница?! – удивился я. – Мы будем помогать одним норманнам против других. До боя, надеюсь, дело не дойдет. Прогуляетесь недели две-три по Англии и получите деньги, которых хватит, чтобы сытно провести зиму.

– Кому хватит, а кому и нет! – заявил Осуаллт. – Добычу еще возьмем.

– Насчет добычи не обещаю. Скорее всего, ее не будет, – разочаровал я валлийца и предупредил: – Ни в коем случае нельзя будет убивать без приказа. Даже если увидишь смертельного врага. Иначе никакой оплаты, и домой будете возвращаться, как сумеете, и если сумеете.

– Жаль! – сказал валлиец. – Я бы с удовольствием помог норманнам убивать норманнов!

– Не спеши, и до них дойдет дело, – заверил его. – У них сейчас гражданская война, всем нужна помощь. Чем убивать их просто так, подожди, когда за это будут платить.

– Верно говоришь! – согласился Осуаллт. – Я сейчас пошлю гонцов. Завтра к обеду соберутся конные и пешие, и сразу выступим.

– Выступишь с конными, а пеших я отвезу на шхуне. Так быстрее получится.

– Можно и так, – согласился вождь.

Вечером следующего дня я высадил в Честере две сотни пехотинцев. К ним при соединились мои три десятка юных лучников. Еще с двадцатью на трех кибитках и возке, одолженным у графа, я повез в Линкольн на продажу заморские товары. Десять рыцарей провожали нас почти до самого города, отстав в дневном переходе от него.

Город Линкольн расположился на высоком берегу реки Уитем. Поскольку его основали римляне, имел прямоугольную форму и, несмотря на большие по местным меркам размеры, каменные стены и башни. Мне сказали, что в нем проживает около десяти тысяч жителей. В городе через двенадцать дней будет ежегодная ярмарка, так что мой приезд никого не удивил и не насторожил. Больше внимания привлек мой иноходец. Я ехал на нем впереди обоза. Жеребец бежал красиво и плавно, ехать на нем в радость. Западные ворота арочного типа, через которые мы въехали в горд, остались, видимо, от римлян. Такую кладку из тонких плинф (кирпичей) и толстого слоя извести между ними я часто видел в Византии. Мы остановились на постоялом дворе рядом с воротами. Двор не сильно отличался от тех, которые встречал в Херсоне Византийском. Назначение определяет вид построек. Хозяином был молодой мужчина немного за двадцать, но уже имел важный вид. Я бы не удивился, если бы жена была старше его. Но нет, моложе года на два. Она заправляла всем. Поэтому ее муж и надувал щеки. Только ничтожество хочет казаться значительным. Детей у них не было. Я арендовал два помещения под товары и для своих работников и комнату для себя. Лошадей можно было отправить на пастбище, но я решил держать их рядом, поэтому договорился, что их будут кормить овсом.

Лавка на городском рынке стоила недешево. Этим я и оправдывал высокую цену на свои товары. На самом деле не спешил их продавать. Поскольку торговля шла вяло, много времени гулял по городу. Разбит он на прямоугольные кварталы. Улицы мощеные. По обеим сторонам сточные канавы с естественным наклоном, по которым отходы жизнедеятельности стекали в реку. Дома в центре каменные, двухэтажные. Сложены из серовато-желтого камня или красно-коричневого кирпича, который делали недалеко от города. Мы проезжали мимо нескольких печей для обжига. На первом этаже только входная дверь в лавку или мастерскую и одна или две узкие бойницы, чтобы свет попадал внутрь, на ночь зарываемые ставнями изнутри. На втором этаже жилые помещения. На окраинах дома в основном деревянные и одноэтажные, крытые соломой или тростником. Большая часть жителей занималась изготовлением шерстяных тканей разного качества, но всего двух цветов – красного и зеленого. Замок находился в юго-западном углу, скорее всего, на месте римской цитадели. Типичный норманнский мотт и бейли: на одном холме, южном, располагались обнесенные частоколом хозяйственные постройки, которые использовали для защиты часть городской стены; на втором, западном, более высоком, был донжон, снизу каменный, а сверху деревянный, и тоже обнесенный частоколом, но с каменной надворотной башней. Вал западной части был насыпан поверх городской стены, похоронив эту ее часть под собой. Холмы соединялись подъемным мостом. В городе имелся большой собор, тоже наполовину каменный, наполовину деревянный, а рядом с ним – укрепленный дом, напоминающий донжон, в котором жил епископ. Не бедный городок, но и не сравнить с теми, что на материке. Поразило обилие иудеев. Ну, эти везде, где есть деньги.

Во время прогулок последил за караульной службой. Она была типична для всех норманнских городов по обе стороны Ла-Манша. Днем возле каждых ворот стояли по десять стражников. С наступлением сумерек ворота закрывали, и караул перебирался внутрь башни. Ночью два человека стояли на верхней площадке, еще две двойки курсировали по стене от ворот в разные стороны до угловых башен. Улицы патрулировали пять человек, которые ходили с факелом. Наверное, чтобы воры и грабители случайно не напали на них. Хозяин постоялого двора не держал сторожа, но на ночь спускал двух собак. Каждую ночь я кормил их мясом. Начиная со второй псы охраняли дверь в мою комнату, а не двор.

На седьмой день на рынке появился рыцарь на саврасом – бледно-рыжим корпусом с более светлым животом, черными гривой, хвостом и нижними частями ног и черно-бурым «ремнем» по хребту, – жеребце и со слугой на рыжей кобыле. Он был немолод, с усталыми глазами на морщинистом лице. Смотрел мой товар долго, пока не отошли другие покупатели, затем спросил:

– Почем перец?

– Благородному рыцарю отдам за полцены, – ответил я.

– Тогда я завтра утром куплю, – пообещал рыцарь и сразу уехал вместе со слугой в ту сторону, откуда прибыл.

Я резко снизил цену и к вечеру распродал почти весь свой товар. Большую часть отдал оптом двумя местным лавочникам.

Ночью в последний раз накормил псов. На мне была бригантина поверх кольчуги, наручи и поножи. Остальную броню не брал с собой. Все-таки придется биться пешим. Зато взял арбалет. Собаки проводили меня и моих людей до ворот двора, даже не подумав загавкать. Шел дождь из тех, которые кажутся бесконечными. Улицы были пусты. В такую погоду даже воры предпочитают спать в теплой и сухой постели. Мы подошли к куртине между воротами и башней справа от них. Двери, ведущие в башни, закрыты, а на стену можно подняться только через башню. Или с помощью «кошки». Она, тихо звякнув, зацепилась за выступ наверху. Десять челочек быстро поднялись по веревкам с мусингами на стену. Я не полез. В молодости любил лазать по канатам, мог на одних руках подняться. Но теперь вешу почти девяносто килограмм, плюс броня и оружие еще на двадцать пять потянут. Подтянуться пару раз смогу, а вот взобраться на пятиметровую стену – слабо. Поэтому пошел с оставшимися десятью человеками к надворотной башне.

Остановился от нее метрах в пяти, ожидая, когда изнутри откроется дверь. В башне послышался шум, кто-то негромко вскрикнул. Затем наступила тишина. Через несколько минут тяжелая толстая дубовая дверь, тихо скрипнув, открылась. Она была на уровне второго яруса, к ней вела каменная лестница. Деревянная рукоятка двери была мокрой и холодной. Внутри башни горел масляный светильник. Судя по запаху, использовали буковое масло. Его давят из буковых «орешков». Здесь было караульное помещение. На двух широких кроватях и на полу рядом с ними лежали четыре трупа. Еще шесть – на верхней площадке и стене рядом с ней. Я оставил наверху двух караульных, остальным разрешил погреться внизу. Умфра зажег принесенный нами факел и стал водить им из стороны в сторону перед бойницей. Видеть огонь в ней могли только с дороги, ведущей на юг. Огонь этот то появлялся, то пропадал. Караульное помещение наполнилось запахом горящей смолы. По его стенам перемещались из стороны в сторону тени. Мои ребята стянули трупы с кроватей, раздели их и сложили штабелем у стены рядом с дверью. Они разделили на всех найденные хлеб и сыр и быстро съели. Еще растут, им надо много пищи. Мне есть не хотелось. Не скажу, чтобы волновался, просто стараюсь не есть по ночам, а то кошмары снятся. Впрочем, они снятся и на голодный желудок.

Догорел факел, зажгли новый и поменяли караульных. Где-то через полчаса снизу тихо свистнули, подражая какой-то птице, но не соловью. Джон, сменивший у амбразуры Умфру, свистнул в ответ. Мои люди спустили со стены веревки. Вскоре в караульное помещение начали заходить по одному валлийцы. Когда их набиралось десять, они уходили по стене: один десяток налево, второй – направо.

Небо начало сереть. Дождь все еще лил. Сквозь струи дождя можно было видеть метров на триста, не больше. На дороге появились всадники. Укутавшись в красные пледы, они молча сидели на мокрых лошадях, которые так устали, что еле переставляли ноги. У рва валлийцы остановились, ожидая, когда опустят подъемный мост и откроют ворота. Мост опускался с помощью большого ворота с деревянными рукоятками. Крутили его четыре человека. Он скрипел так громко, что мне казалось, проснется весь город. Еще шесть человек открывали внутренние ворота. Они были закрыты на два длинных и толстых дубовых запора, которые продевались в металлические скобы и с одной стороны входили в выемку в каменной стене. Оставшиеся десять человек стояли наверху с луками наготове. В дождь тетива слабеет, но на ближней дистанции хватит и такой. На улицах все еще было пусто и тихо. Только когда начали поднимать металлическую решетку, которая защищала внешние ворота, я увидел пятерых стражников, которые спешили к нам. Я стоял у ворот, держа за спиной правую руку, в которой был палаш.

– Кто разрешил открывать ворота?! – крикнул, приближаясь ко мне, старший караула, одетый в железный шлем и кольчугу с короткими рукавами. В руке он держал короткое копье, но не решался напасть на рыцаря.

– Я разрешил, – ответил ему и поднял левую руку.

По две стрелы пронзили каждого стражника. Не разучились считать мои ребята!

– Ты… кто?! – успел прохрипеть удивленный старший стражник, из груди которого торчали два хвостовика стрел, и, будто только сейчас почувствовав боль, застонал и упал ниц, выронив копье.

Громко звякая, защитная решетка продолжила поползти вверх. Мои ребята распахнули наружу внешние ворота. Стуча неподкованными копытами по деревянному подъемному мосту, в город начали въезжать конные валлийцы. Они группами по десять человек разъезжались по улицам, которые начали просыпаться. Следом за ними вошли пешие воины. Где-то заколотили в било, но звук вскоре смолк. Стало так тихо, что я услышал, как капли дождя стучат по моему шлему. Или это я стал лучше слышать. С моим слухом в боевой обстановке происходят странные вещи: то я ничего не слышу вообще, то слышу всё и необычно громко, то лишь отдельные звуки, причем не самые нужные.

Рыцари, их оруженосцы и обоз въехали в город последними. Ранульф де Жернон, граф Честерский, и его сводный брат Вильгельм де Румар, лорд Болингброк, остановились рядом со мной. На обоих были длинные плащи, подбитый горностаевым мехом у графа и беличьим – у лорда. Они смотрели на меня из-под низко опущенных, мокрых капюшонов так, словно я не должен был остаться в живых.

– Я не верил, что все получится, пока не увидел открытые ворота, – признался граф Честерский.

Мне показалось, что он хотел сказать: «Пока не увидел, что здесь нет засады».

– А я в нем не сомневался, – искренне произнес лорд Болингброк.

– Еще ничего не получилось, – сказал я.

– Это не важно, – молвил Ранульф де Жернон. – Теперь пути назад нет.

Думаю, он имел в виду, что кончился его нейтралитет, теперь принадлежит к лагерю императрицы Мод.

Сдав охрану ворот копейщикам графа, я пошел со своими людьми на постоялый двор, чтобы выспаться. Вечером будет основная работа.

Хозяин постоялого двора, увидев меня в доспехах, потерял дар речи. Он несколько раз открывал рот, намериваясь что-то сказать, но так и не решился. Всю его спесь как ветром сдуло.

– Не бойся, грабить не будем, – пообещал я. – Приготовь мясо на всех.

Обычно я ел один у себя в комнате, изображая богатого купца. Теперь сел за стол в холле вместе со своими солдатами. Они меня не подвели. Не зря учил. Правда, ел я из отдельной тарелки, но так и полагалось рыцарю, тем более, лорду. Хотя номинально я еще не ленд-лорд, поскольку держу землю от вассала короля. Хозяин и хозяйка обслуживали нас вдвоем.

– Рут сразу догадалась, что ты не купец, – сообщил хозяин.

Рут – это имя его жены. Она благоразумно не спешила хвастаться. На мужа глянула, сдержав вздох огорчения: ну, какой же ты дурак!

– Сказала, слишком ты благородный и не жадный, – продолжал хозяин. – Купцы – они такие жадины!

– А ты что сказал? – спросил я.

– Что ты византиец, а они другие, – ответил он.

– Купцы везде одинаковые, – произнес я, – как и хозяева постоялых дворов и их умные жены.

Жене хозяина мои слова понравились, а он всего не понял, потому и счастливый человек.

40

Весь день город работал только на вход. Конные патрули следили, чтобы никто не выбрался за его пределы. Жители не понимали, что происходит, но поскольку их не грабили, терпели молча. Не все, правда. Кое-кто пытался скандалить у ворот. Там стояли валлийцы, которые в большинстве своем просто не понимали, что им говорят англосаксы. Когда крикун надоедал, его били древком копья. Кое-кто знал лазейки, благодаря которым можно незаметно выбраться из города. Двоих поймали конные валлийцы, основательно избили и, протащив по улицам, бросили на центральной площади в назидание другим. Граф Честерский что-то пообещал засевшим в крепости, и они сидели тихо, не дергались. Сам он расположился в доме епископа, своего старого знакомого. Его солдаты нарубили деревьев и наделали из них рогаток – препятствий из наклоненных колов, которые попрятали во дворах на улице, ведущей к замку.

Когда солнце присело на горизонт, в город прискакали трое рыцарей. Они направились прямо к графу. Поскольку прибыли с юга, значит, с вестью о приближении жертв. И сразу все задвигались. Караул валлийцев у южных ворот сменили копейщики графа, более похожие на местных стражников. Они даже взяли копья убитых.

Я расположился вместе со своим отрядом в надворотной башне. Восемь человек стояли у ворота, чтобы быстро поднять мост, двое – возле заградительной решетки, а остальные прятались в караульном помещении, чтобы потом занять места на стене. Вместе с нами был тот самый «благородный» рыцарь с усталыми глазами. Он знал принца Шотландского в лицо.

– Давно служишь графу? – спросил его.

– Почти всю жизнь, – сказал он с грустной улыбкой.

– Есть манор? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил он.

Тему эту он не стал развивать, а я не напрягал. Может, его устраивала жизнь на всем готовом и без лишних хлопот. Мне рассказывали, что некоторые рыцари отказывались от земель. При сеньоре жизнь спокойнее и веселее. В маноре, особенно зимой, волком завоешь от скуки.

Кстати, прошлой зимой мне пришлось устроить загонную охоту на волков. Они зарезали четырех овец. В отместку одним прекрасным днем, когда в кои-то веки выглянуло солнышко, жители Морской и Лесной охватив полукругом места, где водились волки, пошли по лесу, звеня посудой, крича и трубя в рога. Гнали зверей на широкую поляну, расположенную с подветренной стороны, по бокам которой стояли лучники и я с арбалетом. Первыми на поляну выскочили зайцы. За ними последовали олени и кабаны. Волки появились последними. Стая из двух десятков особей бежала цепочкой, след в след, хотя снега почти не было. Передвигались быстро, но неторопливо. Впереди шел седой волчара. Он напомнил мне мультфильмовского Аккелу. Даже жалко стало его убивать. Но все-таки я выстрелил в него из арбалета. Волк в последний момент заметил или почувствовал приближающийся болт и отпрыгнул вбок, поэтому болт попал ему не в грудь, а в заднюю часть тела, немного откинув и пригнув к земле. Волк сразу выпрямился, попытался прыгнуть вперед, но получил стрелу в бок, которая сбила его с ног. Он все-таки встал и, пошатываясь, пошкандыбал к лесу, до которого оставалось метров тридцать. Второй мой болт опять сбил его с ног. Он был еще жив, когда мы подошли, тяжело дышал, показывал желтоватые острые зубы. И глаза были желтоватые и с выражением холодной жестокости, как у старых солдат. Гилберт добил его копьем. Из всей стаи ушло только два первогодка, бежавшие последними. С волков сняли шкуры на пошив одежды или подстилки, а туши отдали свиньям и курам. Мой конь, когда к нему подошли с волчьей шкурой, прямо-таки забесился, а у ирландских псов, которые оставались во дворе, шерсть стала дыбом от одного только волчьего запаха. Оба пса подросли, стали раза в два выше своей мачехи и навели порядок в деревне, объяснив остальным кобелям, кто теперь самый крутой.

На южной дороге появились три всадника. У переднего был на копье баннер короля Стефана, как объяснил мне рыцари с усталыми глазами. Это гонцы, которые должны предупредить, что едет король. Они без остановки проскакали в ворота и помчались к замку. Там ворота были закрыты, а мост поднят. Гонцов окружили копейщики. Что им сказали, я не слышал, но оба рыцаря спешились и пошли под конвоем к дому епископа. Вскоре из леса выехала основная колона. Впереди скакал отряд из сотни рыцарей. За ним второй, поменьше, но с хоругвями. Далее, отставая метров на пятьдесят, ехал обоз из груженых возков. Последним шел, не соблюдая строй, отряд пехоты, сотен пять.

Передовой отряд въехал в город, повернул в сторону крепости. Никто из них не обратил внимание на то, что на улицах нет жителей, только стража у ворот. И то, что в замке поднят мост и закрыты ворота их тоже насторожило не сразу. Так же беспечно заехали и король Стефан и Генрих, принц Шотландский со своими свитами. Венценосец меня не впечатлил. Длинные темные волосы, лицо выбритое, маленький узкий подбородок. Не было в его лице ни особого интеллекта, ни даже благородства. Граф Глостерский больше походил на короля, чем Стефан. Да и Генрих, принц Шотландский, граф Хантингдон и граф Нортумбрии, выглядел величественнее, несмотря на свои двадцать шесть лет. Как только последний всадник свиты проехал в арке ворот, я скомандовал ребятам у ворота:

– Поднимайте.

Они закрутили ворот, налегая на рукоятки всем телом. В это время стража, стоявшая снаружи, закрыла внешние ворота. Тут же с грохотом упала защитная решетка. Рыцарь с усталыми глазами затрубил в рог.

Ехавшие последними рыцари свиты обернулись на шум и увидели, как, будто из ниоткуда, появляются пехотинцы с рогатками, которыми перекрывают улицу. А передние уперлись в другие рогатки, которые не давали им проехать к замку или свернуть на другую улицу. Сразу же в окнах домов на вторых этажах и на крышах появились валлийские лунники. Ловушка захлопнулась. Король и его свита не сразу поверили в это. Они стояли на месте, словно ожидали, что сейчас кто-нибудь скажет, что их разыграли.

К ним с другой стороны рогаток подъехали Ранульф де Жернон, граф Честерский, и Вильгельм де Румар, лорд Болингброк, со своими свитами. Рыцари короля расступились, и он сам подъехал к рогаткам на переговоры. Беседа длилась с полчаса. Видимо, переговоры закончились успешно, потому что рогатки раздвинули, и король Стефан без свиты поехал с графом Честерским и его сводным братом к собору. Уверен, что там его заставят поклясться. Но нас это не касалось. Сражения не будет – и на том спасибо! Хотя могли бы взять неплохие трофеи.

Король переночевал в доме епископа, а принц Шотландский и их свиты – в замке. Одни из рыцарей короля крикнул со стены, чтобы обоз и пехота располагались на ночь на лугу у города. Что те и сделали. Валлийцы всю ночь охраняли ворота. Попыток проникнуть в город или убежать из него никто не предпринимал.

Утром король Стефан, принц Шотландский, их свиты, обоз и охрана поехали дальше. Ранульф де Жернон и Вильгельм де Румар проводили их до начала леса, а потом вернулись в город. Оба выглядели очень довольными. На обратном пути граф Честерский сделал мне знак головой, чтобы присоединился к его свите. Я уже успел снять бригантину, наручи и поножи, оставался только кольчуге и шлеме. Ехал на своем иноходце, который сильно выделялся на фоне невзрачных коней остальных рыцарей. Лучше жеребцы были только у графа и лорда. Направились мы в замок, подъемный мост которого был опущен, а ворота открыты. Стража приветствовала графа, как хозяина. По пути мне рассказали, что Ранульф де Жернон в возмещение за потерю города Карлайла получил от короля Стефана Линкольн, Дерби и полномочия шерифа в Линкольншире, а Вильгельм де Румар стал обладателем титула графа Линкольнского и владений в этом графстве. Братья не зря рисковали. За всё это им пришлось всего лишь поклясться, что не будут воевать на стороне императрицы Матильды, но не обязаны воевать и против нее.

Донжон замка был спланирован также, как и многие другие, которые я здесь видел, с той лишь разницей, что третий и четвертый этажи деревянные, но все четыре угловые башни до самого верха были каменные. В холле на третьем этаже сдвигали столы для пира. Граф, лорд и я поднялись на галерею по деревянной лестнице. Там были покои бывшего владельца замка Вильяма д’Обиньи, графа Арундела и со вчерашнего дня бывшего графа Линкольна. Обставлены они были шикарнее, чем у графа Ранульфа в Честере. Стены полностью завешаны коврами, на которых были романтические сюжеты с дамами и рыцарями. Наверное, по мотивам какого-то произведения, только я не знал, какого. Окно было шире, со свинцовой рамой и прозрачным стеклом, которое здесь встречается реже, чем цветное. И из него не дуло, как в честерском донжоне. Стульев было всего два, поэтому мне пришлось стоять. Оба сеньора сидели ко мне полубоком.

– План удался, – начал граф Честерский, – хотя у меня были большие сомнения.

– А у меня не было! – весело перебил де Румар.

– Ты помог захватить город и достоин награды, – продолжил Ранульф де Жернон.

Только за захват города?! У меня появилось нехорошее предчувствие.

– Деньги, полученные от продажи товаров, останутся тебе…

Он надолго замолчал. Я уже подумал, что больше ничего не получу, когда граф добавил:

– …и даю тебе во владение деревню Брайтан. Доход от нее всего десять фунтов, поэтому не будешь выставлять рыцаря.

Уверен, что брат сказал ему, что я хочу получить Беркенхед. Видимо, поэтому он и выбрал деревню на «б». После долгого сражения со своей жадность. Наверное, и эту деревню не хотел давать. Что ж, в следующий раз буду оговаривать всё, до последнего пенни. А пока попробуем выбить из графа Честерского то, что ему ничего не будет стоить.

– Я хотел бы построить на своих землях замок, чтобы было, где отбиваться от нападений валлийцев.

– Замок?! – не поверил своим ушам граф Честерский.

– Не такой большой, как Честерский или этот, – успокоил его. – Всего лишь укрепленный каменный дом, обнесенный рвом и стеной с башенками. В обычном маноре от валлийцев не отобьешься.

– Это точно, – поддержал меня граф Линкольнский.

Ему было неудобно передо мной за своего сводного брата. Получалось, будто Вильгельм де Румар не передал мое пожелание графу Честерскому.

– Хорошо, строй, – разрешил граф и пошутил: – Только чтобы донжон был не выше моего!

– Донжон будет намного ниже, – заверил я, поскольку не собирался его строить вообще.

– Я тебе обещал, что дам лен на выбор, когда получу титул графа, – взял слово граф Линкольнский.

– От императрицы Мод, – уточнил я, чтобы потом не было недоразумений.

– Не важно, – небрежно отмахнулся Вильгельм де Румар. – Такой рыцарь, как ты, мне позарез нужен. Так что выбирай. Мой эконом покажет тебе список тех, которые я получил.

– Меня бы устроил тот, что поближе к городу, – произнес я. – Чтобы недалеко было ездить к тебе в гости, граф.

Де Румар еще не привык к новому титулу, ему очень понравилось.

– Подойди к моему эконому и скажи, что я даю тебе самый ближний к городу лен, – распорядился Вильгельм де Румар. – Потом скажешь мне его название, и я отдам его тебе во владение.

– Хорошо, граф Линкольнский, – молвил я и пошел на поиски эконома.

Как мне сказали, это был еще один его сводный брат, но единокровный, которому не повезло стать рыцарем или не захотел. Он не производил впечатление здорового и воинственного человека, хотя был облачен в кольчугу и носил на поясе меч. Распоряжение новоиспеченного графа его не удивило.

– Какой именно ты хочешь взять лен? – спросил эконом.

Я почувствовал, что он относится ко мне с симпатией. Может быть, потому, что я не презирал его, а может, потому, что я был не так глуп, как его сводный брат.

– Жить здесь я пока не собираюсь, поэтому хотел бы получить такой, с которого без проблем буду получать денежный оброк, – ответил я.

– Здесь почти все крестьяне свободные, поэтому не отрабатывают, платят деньгами, – проинформировал эконом.

– Какой бы ты мне посоветовал? – спросил я.

Видимо, я был первый, кто обратился к нему за советом, поэтому, потеплев лицом, эконом сказал:

– Манор Баултхем. Он рядом с городом и приносит двадцать пять фунтов в год.

– Беру его, – решил я и поблагодарил: – Спасибо за помощь!

Моя благодарность еще больше смутила его.

– Всегда рад помочь хорошему человеку, – произнес эконом.

– У меня осталось немного непроданных благовоний, пришлю их тебе, – добил я его.

Жизнь научила меня, что решение важных вопросов часто зависит от неприметного клерка, которому сеньор доверяет больше, чем следовало бы. И мнение сеньора о человеке часто совпадает с мнением клерка, хотя первый думает, что инициатива исходит от него.

Перед началом пира я во второй раз в жизни встал на левое колено, объявил себя человеком Вильгельма де Румара, графа Линкольнского, поклялся служить ему верой и правдой, но только не против Ранульфа де Жернона, графа Честерского, и получил в ленное владение манор Баултхем.

41

На том месте, где я убил разбойников, теперь вырубали лес. Я нанял полсотни лесорубов в Честере, Беркенхеде и своих деревнях. Они обходились мне в полтора пенса в сутки каждый. Лесорубы должны расчистить территорию в радиусе пятьсот метров от холма, где будет построен замок, и прорубить просеку к дороге, которая соединяет Морскую и Лесную с Беркенхедом и Брайтаном. Со всех сторон доносился стук топоров и время от времени раздавались крики: «Берегись!», а потом шумно падало срубленное дерево. Еще одна группа рабочих делает ровной вершину холма. Состоит он из известняка, который служит хорошим строительным материалом, поэтому осколки удаленной верхушки собирают в кучу, чтобы потом использовать.

Я поручил Гилберту руководить подготовительными работами, а сам отправился на промысел. Решил использовать последние теплые дни. Курс взяли на Бретань. Мореходы этой эпохи предпочитают плавать вдоль берега. Ни на одном из захваченных судов я не видел компас. А ведь им умели пользоваться в Византии шестого века и, как утверждают ученые, финикийцы за тысячу лет до того. Видимо, прогресс развивается не линейно и даже не по спирали, а прерывисто. Что-то по несколько раз открывают, как, допустим, то, что Земля круглая. Граф Честерский – образованный по местным меркам человек – уверен, что она плоская. Я не стал его переубеждать. Нет ничего более неприятного, чем слишком умный и образованный вассал.

Атлантический океан встретил нас небольшим штормом. Валлийцы называют его Темными водами. Наверное потому, что севернее Ирландии океан, действительно, выглядит мрачноватым. Возле берегов Франции он намного симпатичнее. Есть, правда, здесь такое место, как Бискайский залив, где постоянно штормит, но мы туда пока соваться не будем.

Через два дня шторм поутих, и мы поджались к берегу графства Бретань. Ветер дул северо-западный, поэтому шли мористее, взяв рифы на парусах. Море еще не полностью успокоилось, верхушки волн были седыми. Шхуна немного брала воду, но успевали ее вычерпывать кожаным ведром, таким же, каким я пользовался в Византии. Мои парни становятся настоящими матросами. Они уже ходят вразвалку, как старые морские волки. Скоро грудь обрастет водорослями, а задницы – ракушками.

– Вижу корабль! – кричит из «вороньего гнезда» юнга.

Это было одномачтовое судно типа нефа длиной не более двадцати метров с косым латинским парусом. Оно медленно шло курсом бейдевинд нам навстречу. Я приказал поставить все паруса и отдать рифы, не смотря на то, что ветер был довольно свежий. Паруса мгновенно наполнились ветром, и шхуна как бы рванулась вперед. С попутным ветром мы помчались к добыче со скоростью не менее десяти узлов. Нас заметили, и быстро развернулись, чтобы удрать с попутным ветром. Только вот скоростёнки им не хватало. Слишком широкое судно для такой длины. Оно хорошо держалось в шторм, но больше пяти узлов вряд ли могло развить даже при попутном ветре.

Догнали их быстро. Когда до судна оставалось метров пятьдесят, я вышел на бак и несколько раз крикнул на латыни и норманнском:

– Сдавайтесь, и останетесь живы!

Экипаж на судне был из девяти человек. Все черноволосые и чернобородые, со смуглой кожей. Они сперва прятались за фальшбортом, готовясь отбиваться копьями и топорами. Когда мы подошли вплотную, и они увидели готовых к бою лучников, встал один, видимо, хозяин судна, в странной шапке, похожей на треуголку, которые будут в моде лет через пятьсот, поднял пустые руки на уровень плеч и крикнул:

– Мы сдаемся!

Мои матросы зацепили судно «кошками» и подтянули в борту шхуны. Оно имело палубу только на корме, возле мачты, переходные мостики вдоль бортов и на носу. Никаких надстроек, непонятно, где экипаж укрывался в плохую погоду. Разве что между бочками, которые они везли. В середине судна, по обе стороны от мачты, верхние бочки примерно наполовину возвышались над мостиками. Безоружный экипаж стоял у дальнего от нас борта, ждал своей участи. Все невысокого роста, худые, но крепкие. Взгляды насупленные, исподлобья. Несмотря на сложность ситуации, с интересом осматривали шхуну. Такого они еще не видели. Да и скорость, на которой мы догнали их, наверное, произвела впечатление. На трофейное судно перебрались два моих матроса, собрали их копья и топоры, передали на шхуну. Я жестом подозвал хозяина судна. Он перешел на корму своего судна, внимательно посмотрел на корму шхуны, руль и румпель. Его судно управлялось рулевым веслом, расположенным по правому борту.

– Откуда вы? – спросил я.

– Сантандер, – ответил хозяин.

Бывал я разок в этом испанском порту в двадцатом веке. Приятное место. Там много красивых, улыбчивых девушек, болтающих без умолку.

– Какой груз везешь? – задал я вопрос.

– Вино и оливковое масло, – ответил испанец.

Не самый ценный груз. Но и время года уже не то, когда в море много судов. Я приказал хозяину судна перебраться ан шхуну, чтобы не вздумал что-нибудь выкинуть, и разрешил поближе посмотреть рулевое устройства и парусное вооружение судна. Будем считать, что я взял с него плату за обучение морскому делу.

– Чем быстрее перегрузите бочки на мое судно, тем быстрее поплывете домой, – сказал я его матросам.

Они мне не шибко поверили, но работали хорошо. Видимо, чтобы заглушить страх. Мои матросы показали испанцам, как завязывать бочечный узел. Каждая стрела за подъем брала две бочки. Я повернул шхуну с ошвартованным к ее борту трофеем так, чтобы волна била в левую скулу и бортовая качка была минимальная. Мы подняли фок и стаксель и медленно двинулись на север.

Бочки заняли твиндек и один ярус и еще немного места в трюме. Верхние я приказал закрепить веревками. Нет ничего более опасного, чем катающийся по трюму груз. Потом разрешил испанцу вернуться на свое судно. Осенью такую лоханку только по дешевке купят. Не стоит тратить на нее время.

– В балласте с попутным ветром ты быстро доберешься домой, – пожелал ему.

Хозяин судна и его экипаж молча смотрели, как мы поднимаем паруса и, набирая скорость, удаляемся. Наверное, никак не могли поверить, что им сохранили жизнь. Только когда мы удалились на милю, если не больше, на судне подняли латинский парус и пошли в сторону Пиренейского полуострова.

А мы медленно продвигались курсом бейдевинд в сторону порта Дартмут, собираясь продать там трофейный груз и отправиться на промысел в пролив Па-де-Кале. Там самое узкое место между Британией и материком. Между Дувром и Кале, как мне говорили, судоходство не прекращается даже зимой, только интенсивность сильно падает. Но ветер начал заходить по часовой стрелке, сменился на северо-восточный и усилился баллов до восьми. Я решил отложить посещение Дартмута до лучших ветров, повернул в сторону Кельтского моря, намериваясь продать груз в Честере, а потом поохотиться в проливе Святого Георгия на ирландских скотовозов. Моих лесорубов и кирпичников надо было чем-то кормить.

Кельтское море в двенадцатом веке так не называлось. Оно вообще никак не называлось, а было частью Атлантического океана. Когда мы вошли в него, ветер начал меняться в другую сторону и слабеть, пока не стал западным, принесшим нудный дождь, который быстро прибил волну. Я принял решение продать вино и оливковое масло в Бристоле, а потом уже подорвать экономику ирландских баронов.

В Бристоле было многолюдно. Армия императрицы Мод вернулась на зимние квартиры, хотя до зимы еще далеко. Ближние владения союзников короля Стефана они разорили, а те в свою очередь разграбили ближние владения сторонников императрицы. В глубь вражеской территории соваться в плохую погоду, видимо, не желали ин те, ни другие. А может, дело не в погоде, а в том, что добычей были в основном скот и зерно, которые быстро не вывезешь. Могут догнать и отбить и даже убить. Зная уже местные порядки, я первым делом предложил трофейный груз Роберту, графу Глостерскому.

– Хорошее вино? – спросил граф.

Несмотря на то, что в холле было натоплено, в камине горели полутораметровые бревна, граф кутался в плащ, подбитый горностаями – королевским мехом. Ему дозволено: сын короля, хоть и внебрачный.

– Из Испании, приятное и крепкое, – ответил ему и показал небольшой мех, наполненный вином. – Я принес на пробу.

Граф Роберт слабо кивнул рукой слуге – молодому малому, довольно опрятно одетому, с курчавыми то ли от природы, то ли завитыми черными волосами и очень белой кожей, отчего в его облике было что-то демоническое. Я бы такого не подпустил к своей еде и питью. Слуга взял у меня мех, а затем снял с полки два надраенных, бронзовых бокала граммов на триста каждый, к коротким ножкам которых были приделаны широкие круглый подставки, и начал наливать в них вино. Тут только я заметил, что граф болен. Простудился, наверное, грабя в сырую и холодную погоду. Совсем не жалеет себя, бедолага!

Подошел слуга с двумя бокалами вина и дал один мне. Я взял. Слуга, вместо того, чтобы отдать второй бокал графу, продолжал стоять возле меня. Я не понимал, почему он медлит, но чувствовал, как нагнетается напряжение в холле. Вдруг до меня дошло, что боятся яда.

Я усмехнулся, сказал шутливо:

– Слишком примитивно для меня. Я мог бы придумать что-нибудь поумнее, – и залпом выпил вино и перевернул пустой бокал, с которого на деревянный пол, устеленный циновками из соломы, упали последние капли.

– У меня слишком много врагов, – извиняющимся тоном произнес Роберт Глостерский и отпил вина из второго бокала, который подал ему слуга.

– Мы чего-то стоим, пока у нас есть враги, – поделился я жизненным опытом.

Граф кивком головы согласился со мной.

– Хорошее вино, – подтвердил он.

– Если в него добавить немного перца, станет не таким приятным на вкус, но поможет вылечиться, – сообщил я.

– Действительно? – не поверил граф.

– Мне помогает, – произнес я и протянул свой бокал слуге: – Еще налей.

– И принеси перец, – приказал граф Роберт.

Я показал, сколько надо добавить на бокал, приказал сделать и себе. Вино с перцем поднимут температуру тела, которая поможет организму справиться с болезнью. Мне будет профилактикой, а графу может помочь. Второй бокал я пил не спеша.

– Говорят, ты помог захватить Линкольн, – сказал Роберт, граф Глостерский.

– Это было несложно. Нападения не ждали, – ответил я.

– Но все же… – не согласился он. – Как все было?

Я рассказал, как захватили башню и впустили в город отряд.

– Скоро буду в Линкольне, посмотрю на месте, – сообщил он. – Выдаю дочь Матильду за твоего сеньора.

– Это очень выгодный брак для обеих сторон, – решил я.

– А граф Ранульф, видимо, так не считал, долго не мог решиться, – с усмешкой произнес граф Глостерский. Видимо, нерешительность графа Честерского уязвила его.

– Мне кажется, он просто боялся жениться, – выдвинул я версию. – И зря. Сократ утверждал: «Если попадется хорошая жена, будешь счастливым, а если плохая, станешь философом», – поделился я и закончил шутливо: – Сократ стал философом, великим философом.

– Ты читал Платона?! – удивился граф Роберт.

– И не только, – ответил я и на ходу сочинил легенду: – Я был четвертым сыном. Меня готовили в священники. В детстве несколько лет прожил в монастыре, получил хорошее образование. Потом погибли два старшие брата, и отец забрал меня из монастыря, стал готовить в воины. После первой моей битвы я сразу стал и рыцарем, и единственным наследником. Через неделю меня женили. Невесту, дочь барона-соседа, я впервые увидел в церкви во время венчания. – И закончил шутливо: – Философом не стал.

– Я тоже воспитывался в аббатстве и получил хорошее образование, – сообщил граф и тоже шутливо закончил: – И философом не стал, хотя желание было.

Мы поговорили с ним о Аристотеле и Платоне. Граф Роберт знал их труды лучше меня, хотя я читал в оригинале в Византии, а он в переводе на латынь. Кстати, между тем, что я читал в Византии в шестом веке, и тем, что изучал в институте в двадцатом, были, как говорят в Одессе, две большие разницы и четыре маленькие.

– Я поддерживаю несколько ученых, – признался граф Глостерский. – В частности, Гальфрида из Монмута и Вильяма из Мальсбери. Не читал их труды?

– Увы! – сознался я.

– Я пришлю тебе их рукописи, – пообещал граф и вытер капельки пота, выступившие на лбу.

– Тебе надо сейчас лечь в теплую постель и обильно пропотеть, – посоветовал я. – Тогда к утру выздоровеешь.

– Да, что-то я себя совсем плохо чувствую, пора мне прилечь, – произнес граф, вставая. Уже сделав несколько шагов, он обернулся и сказал: – Я покупаю весь твой груз. Утром пришлю своего эконома.

На следующий день на пристань прибыли арбы, запряженные волами. Их сопровождали эконом верхом на темно-гнедом коне и несколько вооруженных пеших слуг. Эконом был худым, длинным, отчего постоянно сутулился, будто проходит в низкий дверной проем, и очень дотошным. Он простучал чуть ли не все бочки, убеждаясь, что полные. Хотя, если бы они были пустыми, слуги определили бы по весу и сказали ему. Три бочки оливкового масла и пять бочек вина я оставил для себя. Выгрузку закончили к вечеру и я поехал с экономом в замок за деньгами.

Роберт, граф Глостерский, выглядел намного лучше, чем вчера. Он все еще кутался в плащ, но лихорадочный румянец и блеск в глазах исчезли.

– Твое вино с перцем вылечили меня! – радостно сообщил он.

– Я рад! – от души произнес я.

– А то уже думал отложить свадьбу дочери, – рассказал он. – Представляю, как бы обиделся граф Ранульф!

– Где будет свадьба? – спросил я.

– В Линкольне, – ответил граф Глостерский.

– Не близкий путь, – пришел я к выводу. – Особенно для больного человека.

– А что делать?! Граф Ранульф не хочет покидать свою новую крепость. Боится, что отберут, – сообщил Роберт Глостерский.

– Если король решил отобрать, то присутствие в замке граф Честерский ему не помешает. Только это был бы не самый умный поступок, – высказал я свое мнение.

– Король Стефан имеет склонность к таким поступкам, – поделился граф.

– Я видел его мельком, может быть, ошибаюсь, но у меня сложилось мнение, что он нуждается в хороших советниках. То ли он не слушает их, то ли слушает слишком многих, – поделился я.

Граф Роберт улыбнулся:

– Скорее второе, – и добавил с ноткой горечи: – Причем умные советники ему быстро надоедают.

– Боится, что умные займут его место, – сделал вывод я.

– И зря, – произнес граф Глостерский и переменил тему разговора: – Насколько помню, у тебя быстрое судно.

– Да, – согласился я, – но его скорость зависит от направления и силы ветра.

– Как быстро ты сможешь добраться до Честера? – спросил граф Роберт.

– При западном ветре, как сегодня, за двое с половиной суток, – ответил ему.

– Брайен Фиц-Каунт говорил мне, что у тебя довольно сносные условия на судне, – сказал граф Роберт.

– Только для нескольких человек, – предупредил я.

– Этого вполне хватит, – сказал граф Глостерский. – Я решил с дочерью и женой добраться на твоем судне до Честера. К тому времени, надеюсь, окончательно выздоровею. Или, что скорее, не заболею еще больше. Возьму с собой часть рыцарей. Остальные с обозом доберутся по суше. А уже от Честера поедем на лошадях.

– Да, так будет удобнее, – осталось согласится мне. Мое мнение никто ведь не спрашивал.

Графу, его жене Мабель, грузной женщине с грубым и простоватым, я бы даже сказал, крестьянским, лицом, и их дочери Матильде, пошедшей в маму, но еще не располневшей, я уступил свою каюту. Сам перебрался в старшинскую на нижнюю кровать. Умфра и Джон делили верхнюю, а юнги отправились в кубрик на бак. Пять лошадей и три десятка рыцарей плыли в трюме. И не жаловались. Там было сухо, что, по словам одного из них, было редкостью на норманнских судах.

Первый день дли галсами против ветра. Граф Глостерский по моему совету не покидал каюту. Зато его дочь торчала на палубе целый день. Ей нравилось внимание мужчин. Точнее, ей не хватало их внимания. Не многие бы оглянулись ей вслед, не будь она дочерью графа Глостерского. Бедный Ранульф де Жернон! С другой стороны он будет защищен, если императрица Матильда захватит престол. Она не посмеет тронуть зятя своего главного военачальника. И Роберт, граф Глостерский, не все потеряет в случае победы короля Стефана. Поэтому оба и спешили с браком.

Вечером легли на крутой бейдевинд, направляясь в пролив Святого Георгия. Я всю ночь был на палубе, боялся, как бы не выскочили на берег. Впередсмотрящих менял примерно через час. Я купил в Бристоле песочные часы, которые были «на треть свечи». Время горения свечи составляло местный «час», а поскольку таких «часов» в сутках было восемь, то каждый получался равным трем часам двадцать первого века. Впрочем, свечи были не одинаковые. Будем в солнечных краях, проверю между двумя полуднями, сколько раз придется переворачивать мои песочные часы.

На рассвете я убедился, что находимся в проливе, положил судно на курс норд. При устойчивом и свежем западном ветре, дующим в левый борт, побежали со скорость узлов семь. Около полудня увидели небольшое ирландское судно. Наверное, везет скот в Бристоль или Глостер. К сожалению, гоняться за ним некогда. Тем более, что увидев нас, ирландцы сразу повернули к своему берегу. На следующее утро прошли остров Ангсли и взяли курс на устье реки Ди.

– Здесь начинается земли вашего будущего зятя, там и мой манор, – показал я графу Глостерскому на оконечность мыса Уиррэл.

– Большой манор? – поинтересовалась его дочь, которая стояла рядом и пыталась меня очаровать.

– Три деревни, но доход всего тридцать фунтов, – ответил я. – Еще одна деревня возле Линкольна, приносящая двадцать пять фунтов, у меня от вашего будущего родственника Вильгельма де Румара.

– Так мало?! – удивилась Матильда, которая видела обстановку в моей каюте да и одет я не в пример некоторым рыцарям, сопровождавшим их.

– Главный мой лен – вот он, – показал я на море. – Он приносит мне больше, чем все деревни вместе взятые.

Вечером мы ошвартовались к пристани Честера. Меня пригласили переночевать в замке, но я отказался, сославшись на то, что отлив начнется рано утром, с ним уйду. Мне надо успеть добраться до деревни, разгрузить и разоружить судно и вытащить его на берег на зиму. Проверить, как продвигаются работы по подготовке к строительству замка. Потом сесть на коня и прискакать в Честер, чтобы вместе с добравшимися по суше рыцарями и обозом сопроводить невесту и ее родителей к жениху, своему сеньору. Заодно отвезти ему подарок на свадьбу – фунт серебра с каждого лена, дающего доход в двадцать фунтов. То есть, с меня причиталось полтора фунта.

42

На свадьбу Ранульфа де Жернона, графа Честерского, и Матильды, дочери Роберта, графа Глостерского, съехались рыцари со всей Англии. Поскольку он придерживался нейтралитета в гражданской войне, поздравить его приехали представители обеих враждующих сторон. Среди них почти не было бедных рыцарей. Если какой и попадался, то это наверняка вассал графа Честерского, приехавший засвидетельствовать почтение своему сеньору и отдать подарок. В замке места на всех не хватало, а большинство жителей отказывалось впускать на постой задаром, поэтому многие ночевали в мужском монастыре неподалеку от города. Я остановился в своем маноре в доме старосты, сорокапятилетнего мужчины с плешью на грушевидной голове и умением никогда не отвечать «да» или «нет».

Когда я в первый раз, сразу после получения манора, заехал в деревню, он попробовал развести меня, снизить оброк. Мол, погода была плохая, урожай не удался, чужой скот потравил поля и так далее. Я выслушал его, а потом сказал насмешливо:

– Если снижу в этом году, в следующем таких бед будет еще больше. Я не могу допустить, чтобы вы так страдали. Поэтому заплатите полностью.

Оброк они платили на День всех святых, который здесь отмечался первого ноября. Я не стал нарушать традицию, пообещал приехать к этому дню.

Деревни здесь другие. Дома не вплотную, двор к двору, а на некотором удалении друг от друга. Поэтому и не имеют никакой защиты, если не считать забор во дворе. Зато поля огорожены жердями, в три ряда закрепленными горизонтально на столбах. Участки земли большие, четко размежеванные, и работают на них семьей, а не всей деревней, как валлийцы. Земли здесь плодороднее. Урожаи зерновых в полтора-два раза выше.

Приехал я на свадьбу на двух кибитках и с охраной в лице рыцаря Томаса, который все-таки решил стать моим вассалом, Умфры и Джона и четверых своих матросов, чтобы забрать часть оброка натурой. Гилберта оставил в деревне присматривать за работами по строительству замка и заботиться о жене, которая недавно родила ему сына. Мы с Томасом спали в доме старосты, остальные во дворе на кибитках или на сеновале. Местные крестьяне косили зерновые под корень и солому складывали во дворе. Впервые взял с собой своих псов. Обоих, чтобы не путаться, потому что были очень похожи, звал Гариками. Они были крупнее собак, попадавшихся нам в деревнях по пути. Оба отвели душу, гоняя шавок. Нужны псы будут на обратном пути, когда поедем одни, без большого отряда рыцарей и обоза.

В церковь, где венчали молодых, я не пошел. Там и без меня хватало народа. Уверен, что граф Честерский не заметил мое отсутствие. Но на пир мы с Томасом приехали. Лошадей оставили на постоялом дворе. Сомневаюсь, что за ними будет надлежащий присмотр в замке, где лошадей и без наших слишком много. Мне указали место в конце стола, но на третьем этаже, где сидели рыцари, владеющие землей. Так как у меня было два с половиной манора, мне хватило места за этим столом. Я бы с удовольствием пировал этажом ниже, где сидел Томас и другие безземельные или малоземельные рыцари. Оттуда легче уйти по-английски. Что мне польстило – это то, что меня начали выделять из толпы.

– Вон он, Византиец, – услышал я тихий голос за спиной, когда шел по двору возле донжона между рыцарями, ожидавшими приглашения на пир.

Тут же во дворе на кострах жарили целые туши, нанизанные на толстые жерди: говяжьи, оленьи, свиные, бараньи. Всё это потом отнесли сначала на третий этаж, а то, что осталось, на второй. Чем дольше шел пир, тем больше доставалось бедным рыцарям. Попойка была мрачноватая. Хотя пили, как положено, только при перемене блюд, то есть, перед тем, как начинали раздавать куски от новой туши, все равно застолье набиралось как-то слишком быстро. По обе стороны от меня сидели два пожилых рыцаря. Старость сделала их похожими. Оба вассалы графа Честерского из его ланкаширских владений. Один стоил три манора, другой – два. Раньше я их не встречал. А они уже слышали обо мне.

– Ловко ты захватил город, – сказал сидевший выше меня обладатель трех маноров.

– Говорят, граф дал тебе за него два лена, – сообщил сидевший ниже меня.

Как хорошо было бы, если бы действительность соответствовала слухам!

– Пол-лена и деньги, – уточнил я.

– Я один лен выслуживал почти двадцать лет. Второй мне достался от отца, – поделился сидевший ниже, жадно обгладывая говяжий мосол.

– А я все три получил еще от его отца, – признался сидевший выше.

– Выпьем за то, чтобы графы были щедрее! – предложил я.

К этому тосту присоединились и другие рыцари.

На четвертый день, когда дождь решил сделать перерыв, на лугу у города провели турнир. На склоне холма сколотили несколько рядов деревянных лавок, расположенных амфитеатром. В центре сделали большую кабину на полсотни человек – ВИП-ложу, которую закрыли сверху и по бокам красным холстом. В первом ряду там стояли стулья с высокими спинками. От ристалища трибуны отделяла изгородь из толстых жердей. ВИП-ложу заняли жених и невеста и почетные гости. На лавках расселись дамы и рыцари. Причем и здесь строго соблюдалась иерархия, но в обратном порядке: те, кто побогаче, сидели ниже, кто победнее – выше, дальше от поля сражения. Простолюдины смотрели стоя. Все зрители были с одной стороны, с другой ристалище ограждал ручей, выезд за который рассматривался, как сдача в плен, а по бокам расположились турнирные бойцы. Рыцари разделились на два отряды по двадцать человек. В каждом были как сторонники королевы Мод, так и сторонники короля Стефана. Отряды формировались по территориям и знакомству, а не по тому, за кого перед этим воевал. Вооружены были деревянными молотами, дубинками или просто дрынами. У одних к шлемам были прикреплены зеленые ленточки, у других – красные.

– А ты почему не участвуешь? – спросил меня сосед по столу, сидевший там выше, а здесь рядом со мной.

– Никогда не трачу благосклонность судьбы на развлечения. Может не хватить на настоящий бой, – ответил я.

Запретил и Томасу, хотя юноша рвался показать удаль. Будет у него свой конь, тогда пусть поступает, как вздумается, а моим рисковать не позволю. Тем более, что он до сих пор не озвучил свои намерения в отношении Эйры. Вроде бы она нравится Томасу. Не пойму, чего он ждет. Некоторые крутые пацаны бывают удивительно робкими с бабами.

Оба отряда, растянувшись в линию, поскакали друг на друга, но не очень быстро. Из-под копыт летели комья грязи. Сблизившись, каждый начал молотить своего противника, пока тот не падал с лошади. Было много криков, шума от ударов дубинок по шлемам и щитам, ржания лошадей. И зрители орали так, будто сами бьются. Женский визг преобладал. Не знаю, как они отличали один отряд от другого. Рассмотреть ленточки можно было только на тех, кто бился рядом с холмом. Одни рыцарь с большим молотом довольно лихо сбивал своих противников, троих положил. Потом его самого по-рыцарски сзади ударили дубинкой по шлему и свалили с коня. В итоге на лошадях остались два рыцаря из «зеленого» отряда, который и был объявлен победителем. Семь человек, вывалянных в грязи, унесли с поля на щитах, но погибших не было. Обычное мочилово, никакой эстетики. Гладиаторские бои были намного красивее. Там люди шли сражаться за свою жизнь и действовали настолько хорошо, насколько были способны. После этого рыцари долго разбирались, кто кого «взял в плен» и кто кому должен заплатить выкуп за коня и доспехи. Поскольку кое-кто, пока не упал сам, успевал свалить кого-то, добавлялись взаимозачеты. Во время этой процедуры крика и шума было больше, чем во время сражения. Свежеиспеченная графиня Честерская пожаловала победителям пять фунтов серебра, то есть по пять шиллингов на брата.

На следующий день сражение повторилось. Я не пошел на него. Пир будет продолжаться еще несколько дней, но бедным рыцарям дали понять, что можно разъезжаться, пора и честь знать. Я поехал в манор, чтобы проверить, как погрузят и закрепят зерно, и какой скот пригнали в оплату оброка. Завтра поедем домой. Староста пытался втюхать зерно и бычков по той цене, по которой продают в городе в розницу. У меня сложилось впечатление, что крестьяне считают рыцарей дураками, которых сам бог велел надуть. Впрочем, большинство рыцарей не умели ни считать, ни писать, ни торговать, зато великолепно грабили, в том числе и собственных крестьян. Разрешали себя обмануть, а потом отбирали столько, сколько хотели. То есть, и тем, и другим важен был не конечный финансовый результат, а возможность реализовать свои лучшие моральные качества.

43

Работы по подготовке к строительству замка шли полным ходом. Гилберт оказался толковым управленцем. Лес на указанной мной территории был повален. Сейчас обрубали сучья, распиливали стволы на бренна, которые складывали в штабеля неподалеку от холма, и выкорчевывали пни. Вершину холма срезали, сделав ровную площадь трапециевидной формы: от стороны, обращенной к реке, и к противоположной параллельной и более длинной отходили примерно под прямым углом правая сторона и под большим углом – левая. Теперь холм был высотой метров двенадцать. Склоны пока пологие, но летом их сделают отвесными. В дальнейшем собираюсь облицевать их кирпичной кладкой и сделать кирпичный скос от замковых стен к ним. Мастера по изготовлению кирпичей придут в конце весны. Оказывается, сырые надо сперва высушить, а потом уже обжигать. Сушат на солнце, потому что сушилки делать пока не научились. Мастера должны изготовить и черепицу. Крыть свинцом, как это делают некоторые богатые горожане, мне пока не по карману. Да и тяжеловатая будет крыша. Глиняная черепица дешевле и, как сказали бы в двадцать первом веке, экологичнее.

Рядом с холмом закончили большой барак для рабочих и кухню с кладовой для припасов. В бараке два камина для отопления. Теперь рабочие спят в тепле и едят горячую пищу. Большая часть лесорубов перепрофилировались в камнерезов. Под руководством двух опытных мастеров режут километрах в трех от холма известняк на блоки, большие, средние и малые, и доставляет их на телегах и арбе к месту будущего строительства. Труд тяжелый, но они знают, за что работают: по возвращению из Линкольна я рассчитался со всеми за предыдущий период. В Англии этой эпохи не так уж и много мест, где есть работа, за которую хорошо и, главное, исправно платят.

Перед Рождеством я распустил рабочих по домам до марта. У меня появилось больше свободного времени, поэтому занялся обучением своей маленькой армии. С утра вместе с Гилбертом, Томасом, Жаком, Умфрой, Джоном, Нуддом и Рисом тренировались воевать верхом в строю клин – рыцари в первой линии, оруженосцы во второй – или линия и поодиночке. Последние пятеро в легкой броне, как положено оруженосцам, но кое-что у Умфры и Джона, не говоря уже про Жака, получается не хуже, чем у Томаса, что нервирует последнего. Он ведь потомственный норманнский рыцарь, а не какой-то там валлийский лучник. Это при том, что мать и бабка у него англосаксы. Во второй половине дня я или Гилберт занимаемся с молодежью из нашей деревне, а Умфра и Джон заменяют нас в Лесной и Брайтане. Жак возится в нашей деревне с подростками. Он умеет найти к ним подход. В двадцать первом веке из него получился бы хороший учитель физкультуры или тренер детской футбольной команды. В случае опасности я теперь могу выставить не меньше сотни обученных пехотинцев, более половины которых имеют боевой опыт. И с каждым годом мой отряд становится больше, потому что подрастает молодежь.

В начале января нашу тихую, размеренную жизнь нарушил рыцарь Рауль, прискакавший под вечер в сопровождении двух оруженосцев. Поскольку я был последним пунктом назначения, рыцарь остался ночевать у меня. За ужином, накрытым на втором этаже, он рассказал мне и моим рыцарям, что страсти сильнее разума:

– Граф Ранульф начал наводить порядок в Линкольне. Горожане совсем распоясалась, решили, что они имеют не меньше власти, чем их сеньор.

Ведал бы Рауль, как знаю я, что города скоро не только графу, но и королям покажут, что имеют больше силы и власти!

– Им не понравились строгости графа, снюхались с королем Стефаном и в Рождественскую ночь открыли ему ворота. Поучилось почти, как у тебя! – с горькой улыбкой сообщил рыцарь. – Почти да не так! В замок они ворваться не смогли, стража была наша. Убили несколько человек и осадили замок. Граф оставил там семью и сильный отряд с Вильгельмом де Румаром, а сам со мной и еще пятью рыцарями прискакал в Честер. Послали гонцов в Бристоль к графу Глостерскому, и собираем наших рыцарей. Чем больше приведешь бойцов, тем лучше.

Интересно, какой доброжелатель надоумил короля Стефана сделать своим врагом самого сильного сеньора Англии?! Наверное, ему пообещали, что получится также гладко, как у нас. Наверное, были уверены, что попавший в ловушку Ранульф де Жернон, граф Честерский, отдаст все выбитое из короля в Линкольне и после этого останется его верным вассалом. Или собирались посадить его в темницу до окончания войны, как государственного преступника? Скорее, последнее. Только забыли, что в одну ловушку два раза попадают только те, кто из первого раза не сделал выводы. Граф Честерский не настолько глуп.

– Передаешь графу Ранульфу, что я прибуду с двумя рыцарями, – пообещал я и оговорил условие: – Поскольку рыцарей будет трое, прослужу двадцать дней вместо шестидесяти. Еще двадцать – его брату Вильгельму. Если потребуюсь больше, за отдельную плату.

– Само собой, – заверил меня рыцарь Рауль, которому показалось странным, что я могу по этому вопросу предполагать иные варианты.

Своих пехотинцев брать зимой в поход я не захотел. Наверняка всё опять ограничится грабежом деревень. Ради этого не стоит их морозить. Если же будет что-то серьезное, то их заберут у меня и поставят вместе с наемниками-пехотинцами в самое опасное место. Чего жалеть чужих солдат?! А мне они не чужие – они моя сила. Не собираюсь расходовать ее на графа. Отдам только то, что обязан.

Возле Честера собралось около тысячи воинов. Рыцарей было сотни три. Пехота в основном состояла из валлийцев, которых привел граф Глостерский и которых нанял граф Честерский. Среди них оказался и отряд мое старого знакомого Осуаллта. Видимо, в прошлый раз договорились за моей спиной, хотя валлиец утверждал, что будет воевать только под моим командованием. Кстати, обратно из Честера они добирались по суше и грабили попадавшихся по пути вассалов графа.

Со мной прибыли рыцари Гилберт и Томас, оруженосцы Жак, Умфра, Джон и Нудд и слуга Рис, пока молодой, чтобы участвовать в бою. Томасу и оруженосцам я выделил по жеребцу, а Рис управлял кибиткой, в которую были впряжены две кобылы. Кибитка везла наши копья, припасы, одеяла и прочие мелочи, а ночью служила ложем мне и Гилберту. Остальные спали под ней или рядом. За кибиткой на поводу шел Буцефал. Я ехал на иноходце, которому за покладистый характер дал кличку Инок. Остальным сменных коней не хватило. Нас сопровождали оба Гарика. Им понравилось путешествовать. По дороге в Честер они бежали впереди, так что я не боялся попасть в засаду. Все мои люди и я сам носили поверх доспехов синие сюрко с моим гербом – белой «розой ветров». На этот раз она была нарисована, каждый луч имел одну белую грань, а вторую синюю, что придавало рисунку рельефность.

– Теперь нас точно свои не перепутают в бою, – объяснил я отряду, зачем так нарядил их.

Сюрко с гербами пока не вошли в моду, видел только у некоторых богатых анжуйцев. Сейчас рыцарей с материка почти не было. Отряд Роберта Глостерского состоял из рыцарей, у которых король Стефан отнял лены за поддержку императрицы Мод. Этим ребятам было за что сражаться, поэтому я старался держаться поближе к ним, а не к вассалам Ранульфа Честерского, которые прибыли отбывать положенные шестьдесят дней в году.

Утром перед отправлением в путь все войско собралось у стен города. Какой-то священник, судя по головному убору, епископ, благословил нас. Вроде бы это был епископ Честерский, с которым мы все никак не познакомимся. Мне это знакомство ни к чему, епископу, видимо, тоже. Он что-то говорил про справедливую войну, которая карает за несправедливость, но я стоял в заднем ряду и не слишком прислушивался. Меня не надо агитировать. В Линкольнском замке сидит в осаде мой сеньор и приятель Вильгельм де Румар. С удовольствием помогу ему.

Вперед поскакал авангард, состоящий из валлийцев, за ним двинулись рыцари, следом – обоз и в арьергарде – пехотинцы. Я ехал позади рыцарей и впереди своей кибитки, которая возглавляла обоз. Она была меньше всех нагружена и тянули ее сытые, отдохнувшие кобылы, поэтому постоянно вырывалась вперед. Сзади кричали, чтобы мы сбавили ход. Рис придерживал кобыл. Ехавшие впереди рыцари – своих жеребцов. Хвост вилял собакой.

Переход был тяжелым. Днем шел снег, а по ночам подмораживало. Я ложился спать одетым, укрывался двумя одеялами и плащом, подбитым мехом, но все равно замерзал. Не знаю, как спали оруженосцы на ложах из еловых веток и попон, закутанные в пледы и укрытые одним одеялом. Они плотно прижимались друг к другу, а возле крайних ложились собаки. Как ни странно, никто не заболел. Даже у меня сопли текли не обильнее, чем дома перед походом.

К Линкольну подошли к вечеру, когда начинало темнеть. Я устал чертовски. Представляю, как себя чувствуют пехотинцы. Остановились примерно в полутора километрах от города на подмерзшей болотистой почве, ровной и открытой, где на нас не могли напасть внезапно. Ночью караулы были усилены, хотя люди от усталости и холода валились с ног. Зато войско короля Стефана, как доложила наша разведка, спало в теплых домах, защищенное городскими стенами.

44

Я – «сова», если встану рано, не высплюсь, потом хожу разбитый целый день. Во время перехода, несмотря на то, что мерз по ночам, а может, благодаря этому, спал мало, но высыпался хорошо. Я выбрался из кибитки, стараясь не разбудить Гилберта. Впрочем, рыцарь не спал, лежал с закрытыми глазами, не желая покидать относительно теплое ложа. День выдался не самый неприятный. Небо серое, но ветра нет. Снегопада, скорее всего, не будет. Он прекратился в начале ночи. Земля была припорошена тонким слоем, белым, чистым. Под утро ударил небольшой морозец, поэтому снег стал сухим и мягким. К полудню потеплеет, снег подтает и превратится в кашу. Клин клином надо вышибать, решил я и по русской привычке разделся по пояс, размялся, сделав комплекс упражнений минут на десять, а затем обтерся снегом. Остальные воины смотрели на меня и зябко ежились. Пальцем по виску никто не постучал, но яркие мысли по поводу такого развлечения со снегом были написаны огромными буквами на лицах. Они не понимают, что резкое охлаждение кожи – лучшее лекарство от простуды и других болезней. Мне сразу стало теплее.

Я оделся и подошел к костру, который разжег Жак. Он всегда встает первым и сразу начинает делать нашу жизнь легче. Над огнем висел котелок с водой. Мы разбавим теплой водой вино и запьем им то, что выделит нам на завтрак интендант графа Честерского, и то, что я добавлю из своих запасов. Нудд и Рис уже пошли за нашим пайком. Умфра и Джон подошли к кибитке, из которой выбрался Гилберт, начали набирать в кожаные торбы овес, чтобы накормить лошадей. Торбу надевают на морду лошади, которая будет есть, ничего не просыпав.

Весь лагерь проснулся. Отовсюду поднимаются дымы костров. В центре стоят два серовато-белых шатра, в которых разместились графы и их свиты. Рыцари и слуги постоянно заходят в шатры и выходят из них. Все-таки быть графом – это напряжно. Я пока не готов. Впрочем, никто мне и не предлагает. И так повезло, что попал в эпоху, когда умение владеть мечом главнее родословной. Через век или два они все здесь станут англичанами, и чужестранцам будет практически невозможно пробиться наверх. Их по определению будут подозревать во всех смертных грехах. В английской литературе отрицательный герой – обязательно иностранец или потомок иностранцев, хотя сами они – тоже потомки иностранцев. Нудд и Рис принесли большой кусок копченого свиного окорока, пять хлебов и десять пинт (примерно пять литров) вина. Оруженосцам полагалась половина рыцарской порции, а слуге вообще ничего. Рис порезал на куски хлеб и окорок, нанизал на длинные бронзовые шампура, изготовленные в Честере по моему заказу, положил над углями, чтобы немного обжарить. Свинина при нагревании отдает жир, который впитывается в хлеб, который тоже немного обжаривается, превращается почти в гренку. Получается довольно вкусно. Другие воины сперва смотрели на нас, как на чудаков, потом попробовали и начали сами делать также, только используют обычные обструганные палочки. Жак вылил в котелок с подогретой водой половину принесенного вина и пустил его по кругу. Завтрак для любителей экстремального туризма.

Мы уже доедали, когда подошел рыцарь Рауль. У него от мороза или вина кончик носа был ярко-красным.

– Граф зовет, – сказал он и сразу пошел дальше, выискивая еще кого-то.

Следовательно, будет военный совет, много пустой болтовни, так что можно не спешить. Я медленно доел свой «шашлык», запил вином и отправился засвидетельствовать свое почтение господам графам.

В шатре Ранульфа де Жернона, графа Честерского, собралось десятка три рыцарей. Приятно сознавать, что входишь в «топ-тридцать» значительного куска королевства Англия. Оба графа сидели на низких трехногих табуретках, а остальные стояли, благодаря чему смотрели на своих сеньоров сверху вниз. Графы потягивали вино из кубков, изготовленных из зеленого стекла в виде рога. Роберт Глостерский узнал меня, показал свой кубок и сказал, улыбнувшись:

– С перцем!

Он допил вино и спросил своего зятя:

– Начнем?

– Да, – ответил Ранульф де Жернон.

– Мы собрали вас, чтобы послушать совет, как будем воевать с королем Стефаном, – начал граф Глостерский. – Он в городе с войском, которое больше нашего примерно на треть. Замок они еще не взяли. Там отряд под командованием графа Линкольнского. Он может нам помочь, ударить с тыла.

– Если ему дадут это сделать, – добавил граф Честерский.

– Скорее всего, не дадут, – согласился с ним тесть, – но часть войска оставят для этого. У кого есть какие предложения?

Все молчали, наверное, из скромности, поэтому я поделился своими соображениями:

– Нам надо заставить его выйти из города.

– Как? – задал вопрос граф Глостерский.

– С этой стороны мы в низине, а они будут наверху, так что лучше не соваться. Зайдем с юга, где замок. Там один фланг будет прикрыт рекой, на втором поставим всю конницу и пойдем к городу, – ответил я. – Королю придется или дать бой или снять осаду.

Графы переглянулись. Как понял по их лицам, они и сами собирались так поступить.

– Мы тоже пришли к такому выводу, – произнес граф Глостерский. – Только конницу решили разделить на два фланга.

– Я бы не стал так делать, – возразил я.

Граф Глостерский, привыкший, что с ним все всегда соглашаются, даже немного опешил:

– Почему?

– Потому что разбить два маленьких отряда легче, чем один большой. Поскольку главный удар обычно наносят правым флангом, соберем всех рыцарей на нашем левом, а на правом поставим впереди валлийских лучников и копейщиков, а за ними конников. Пусть думают, что мы тоже разделили тяжелую конницу, но придерживаем ее для обходного маневра вдоль берега, будут ждать там нападения, – ответил я.

– А если они не будут ждать, и сами нападут? Они быстро сомнут этот фланг и зайдут нам в тыл, – прокаркал граф Честерский.

– Мне говорили, что валлийцы бегут не сразу. Валлийские лучники охладят пыл рыцарей, а против их пехоты валлийская, надеюсь, продержатся до тех пор, пока мы не сомнем фланг врага и ударим ему в тыл, – возразил я.

– Какие есть еще мнения? – спросил граф Глостерский.

– Может, лучше здесь построить лагерь, закрепиться и подождать, когда они сами нападут? – предложил один из рыцарей, которого я впервые увидел только в этом походе.

– Если бы сейчас было лето, я бы не возражал, – сказал граф Роберт.

В шатер вбежал рыцарь и сразу крикнул:

– Они выходят из города!

Граф Глостерский сразу заулыбался и произнес на латыни:

– Кого бог хочет погубить, того он прежде всего лишает разума! – Встав, он приказал: – Ранульф, твой центр, справа поставим валлийцев, а я буду командовать левым флангом, где соберем всех рыцарей. – Потом добавил: – И передайте своим солдатам: чем быстрее мы победим, тем быстрее окажемся в теплых домах.

– На три дня город будет ваш, делайте с горожанами, что хотите, – добавил еще один стимул граф Честерский.

Видимо, они здорово ему насолили. Я даже догадываюсь, кто там исподтишка воду мутил. Домутятся, как обычно, на свою голову.

Войско короля Стефана выходило из города. Отряды спускались в низину и там выстраивались метрах в семистах от нас. Король Стефан в очередной раз поступал, как благородный рыцарь. Даже сев на престол, он так и остался всего лишь рыцарем. Если бы он не пропустил императрицу Матильду из осажденного замка в Бристоль, гражданская война давно бы кончилась. Теперь Англия отдувается за его благородство. Впрочем, сейчас оно нам на руку.

– Поил коней? – спросил я Умфру, вернувшись к кибитке.

– Нет еще, они доедают овес.

– Очень хорошо, – похвалил я. – Принеси неполную торбу воды.

Умфра снял торбу с морды Буцефала, сходил к ручью, берега которого обзавелись ледяной кромкой, набрал воды. Я долил в торбу грамм триста вина и дал выпить коню. Он сперва фыркал, почуяв вино, однако жажда взяла свое.

– Тоже самое дашь и жеребцам Гилберта и Томаса, – приказал я и пошел в кибитке.

Шелковые рубаха и штаны, стеганка, кожаные штаны, кольчуга и подшлемная шапка были уже на мне. Рис помог надеть бригантину, нижние и верхние наручи, набедренники, наколенники, поножи и сабатоны. Он надел на меня сюрко и поверх него – пояс с палашом и кинжалом в ножнах. Рукоятку палаша соединяла с поясом длинная цепочка на тот случай, если выроню его. Я надел кольчужный подшлемник, повертел головой, чтобы убедиться, что нигде не трет. Рис подал шлем и расправил и застегнул бармицу. Джон подвел Буцефала. У коня на лбу был наголовник, грудь защищали пять пластин внахлест от середины к бокам, а шею закрывала кольчужная накидка поверх кожаного покрывала. Бока прикрывала длинная и широкая попона. Я с трудом, но без посторонней помощи, забрался в высокое и глубокое седло, к которому справа была прикреплена булава в петле. Рис подал мне щит, а затем принес копье. Оно было длиннее и толще тех, которыми обычно вооружались рыцари. Этим не потычешь во врага. Можешь только направить на врага. Поскольку держишь копье, прижимая согнутой в локте правой рукой к телу, которое, к сожалению или к счастью, не прямоугольное, острие оказывается направленным влево от головы лошади. Вот я и готов к бою. Осталось раздать ценные указания.

Гилберт и Томас пока не обзавелись такой хорошее броней, поэтому приготовились намного быстрее меня. Томас часто шмыгал носом и вытирал его рукой. Это его первое серьезное сражение. Гилберт выглядел спокойнее. Он уже побывал в нескольких стычках, правда, не такого масштаба. Оруженосцы тоже были в седлах и при оружии.

– Гилберт и Томас, встанете в середине строя, в первые ряды не лезьте, у вас броня слабовата. Не расставайтесь, помните, что в первую очередь надо помочь товарищу, – начал я. – Оруженосцы, следуйте за рыцарями на безопасном расстоянии, чтобы помочь в случае необходимости или забрать пленного рыцаря. Жак – старший, слушайте его. Рис, находишься на кибитке, готовый в любой момент начать движение. Если победим, едешь к оруженосцам и вместе с ними в город. Займите постоялый двор, где мы жили. Если он будет занят, тогда любой другой с большим двором, чтобы поместились лошади и кибитка. На воротах сразу повесьте сюрко. – Закончил я менее оптимистично: – Если нам не повезет, быстро скачите к моему манору. Тебя это касается в первую очередь, Рис. Ждите там до вечера. Если не дождетесь меня, окольными путями пробирайтесь в деревню.

Гилберт и Томас знают, что, если окажутся в плену, должны сказать, что служат мне за деньги, и передать мне через торговцев, где их держат. Попробую освободить рыцарей без выкупа, а не получится, заплачу.

Из города все еще выходили отряды короля Стефана. Когда войска идут, их кажется больше, чем когда построятся. Зато в строю выглядят более грозными. Наше войско тоже строилось. Пехота в центре и на правом фланге уже была на месте. Валлийские конники разминали своих лошадей позади строя. На левом фланге рыцари только начали съезжаться. Занимать места в первом ряду, никто не спешил. Я думал, уступают место графу Глостерскому и его свите. Вот граф подъехал и встал впереди. На нем был золоченый чешуйчатый доспех. Последний раз я видел такой в Византии. Кроме того, Роберт Глостерский имел наплечи, наручи, набедренники и поножи. Кольчуга двойного плетения и луженая. Шлем с султаном из черного страусиного пера, крестообразным наносником, какой был у моего шлема раньше, и низким назатыльником. Конь «горностаевой» – светло-серый с черными гривой и хвостом – масти. Справа заняли места сопровождавшие его рыцари. Сзади графа стал рыцарь с его хоругвью. Видимо, места слева предназначались для людей графа Честерского, по старшинству. Но в бой – не на пир, поэтому доказывать свое высокое положение никто не спешил.

Я остановился слева от графа Глостерского и шутливо и громко, потому что в шлеме слышишь хуже, на латыни приветствие гладиаторов:

– Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

Роберт Глостерский в ответ улыбнулся и кивнул головой. Он внимательно осмотрел мои доспехи. Видимо, разглядел и выглядывающей из под сюрко кожаный верх бригантины и догадался, что это такое.

– Неплохо для рыцаря, имеющего всего два манора, – с усмешкой похвалил он. – Ах, да, еще и морской!

– Сегодня у меня будет возможность сгладить дисбаланс, – шутливо произнес я и добавил серьезно: – Будем надеяться, что в лучшую сторону.

Места рядом со мной заняли бывшие соседи по столу, пожилые рыцари. Видимо, решили, что выше их никого больше нет. Потом подъехали еще два немолодых рыцаря. После них попытались стать в первую шеренгу несколько молодых рыцарей, в том числе и Томас, но их шуганули более опытные. За построением следил мордастый рыцарь с седыми усами бородой, которого я видел в свите графа Глостерского. Он прикинул, сколько места занимает конница справа от графа, столько же отвел и для тех, кто стал слева. Остальные расположились во второй и последующих шеренгах. Мордастый рыцарь вернулся к графу Глостерскому, занял место справа от него.

Наш противник тоже выстраивался очень медленно. Такое впечатление, что обе стороны дают время другой передумать и покинуть поле боя. Одно дело мелкие стычки, которые ничего не решают и могут происходить практически бесконечно, а генеральное сражение – это пан или пропал, это конец всей компании или важной части ее. Тем более, что многим рыцарям война была нужнее, чем победа в ней. Правда, в наших рядах находилось много рыцарей, которых война оставила без ленов. Им и нужна была победа. Да еще королю Стефану и графам Глостерскому и Честерскому.

– Хоругвь короля в центре, среди пехоты, – сказал ни к кому не обращаясь граф Роберт. – Решил сражаться пешим.

В хоругвях я пока не разбирался, поэтому спросил:

– А на левом фланге кто?

Там была всего две хоругви, в отличие от правого, где я насчитал пять.

– Два Вильгельма, Ипрский и Омальский, – ответил граф.

Значит, наемникам-валлийцам придется поближе познакомиться с наемниками-фламандцами.

– А на правом фланге графы Ричмондский, Норфолкский, Вустерский, Нортгемптонский и Суррейский, – продолжил граф Роберт.

У них было больше пехоты, у нас – конницы, если считать и легкую валлийскую.

Я смотрел на белое поле, разделяющее две армии. Ровное, без ям. Будет обидно упасть на таком и оказаться растоптанным своими. А ведь с кем-нибудь это обязательно случится. Может быть, со мной. Мысли такие появились потому, что ожидание становилось томительным. Скорее бы началось и как-нибудь закончилось. У меня уже замерзли руки и ноги. Хотелось слезть, размяться и заодно отлить. Но кони стоят близко друг к другу, не протиснешься. Я ногами иногда касаюсь ног своих соседей. Становится неловко, будто сделал это специально. Я быстро отвожу ногу. Наверное, это и есть то самое «чувство локтя».

Буцефалу вставило вино, и он решил выяснить, уважают его жеребцы-соседи или нет. Особенно ему не понравился конь графа. Буцефал попытался укусить его, но я не позволил.

– Тихо, Буцефал, – ласково пошлепал я коня по шее.

– Ах, да, ты ведь тоже Александр! – услышав имя моего коня, произнес граф с наигранной веселостью.

Ему, как и мне, страшно. Граф Роберт не замечает, что часто и быстро облизывает бледно-розовым кончиком языка пересохшие и побелевшие, тонкие губы. Противник уже построился, но обе стороны не решаются начать сражение. Мы пришли снимать осаду, значит, граф Глостерский сегодня играет красными, должен делать первый ход.

Этот ход сделали валлийские всадники. Вопреки приказу они выехали перед лучниками и начали кричать оскорбления солдатам противника. Среди всадников я заметил и Осуаллта, который не только кричал, но и вертел меч над головой. Поскольку противник не реагировал, валлийцы постепенно приближались к нему все ближе и ближе. Им и в голову не приходило, что мешают валлийским лучникам, на которых я возлагал большие надежды. И никто не мог остановить их. Обидно будет проиграть сражение из-за горстки хвастливых и недисциплинированных недоумков.

Случилось то, чего я опасался: Вильгельм Ипрский понял ошибку валлийцев и повел своих всадников в атаку. Рыцарей у него было мало, большую часть составляли сержанты, облаченные в железные шлемы и короткие кольчуги или кожаную броню. Они скакали кучно, не соблюдая строй. Валлийский всадников хватило на пару минут боя, и они дали драла, сперва поскакав к своим, потом поняли, что не прорвутся через строй, и ушли влево, открыв лучникам своих преследователей. Но было уже поздно. Лучники успели убить несколько передних лошадей и их наездников, когда остальные ворвались в их строй и начали рубить бездоспешных валлийцев налево и направо. Те пытались сопротивляться, но ясно было, что надолго их не хватит.

Пехота короля Стефана медленно пошла вперед.

– Пора, – сказал я графу, который тоже смотрел в ту сторону, – или проиграем.

Он повернул ко мне побледневшее лицо, словно не понял, что я сказал. Наверное, у меня лицо тоже не очень воинственное.

– Пора, – повторил я.

Пора, повторил в третий раз про себя. От страха у меня защемило в яйцах, по телу пошел расслабляющий жар, а к горлу подкатила тошнота. Я сжал ноги, чтобы избавиться от этих ощущений, и легонько ударил шпорами Буцефала. Ударил – и только потом понял, что сделал. Застоявшийся жеребец сделал шаг, второй, вырываясь из тесноты, которая напрягала его. И мне сразу стало легче. Я не видел, но чувствовал, что стоявшие справа и слева от меня кони тоже пошли вперед. Срабатывал стадный инстинкт: пусть впереди опасность, лишь бы не остаться одному. Я еще пришпорил коня, который пошел быстрым шагом. Справа и слева от меня появились лошадиные морды, которые поравнялись с головой Буцефала. Вперед никто не вырвался. Пройдя половину расстояния, отделяющего нас от противника, я сильнее пришпорил коня, переводя на рысь. Соседние кони сразу догнали его, а жеребец графа даже попытался обогнать. Этого Буцефал не мог допустить, перешел на галоп. Строй нарушился, но это уже было не важно. Чем быстрее мы скакали, тем безопаснее я себя чувствовал. Пока скачу, со мной ничего не случится. Гул сотен копыт наливал уверенностью, превращал в часть большого и грозного целого, которое сметет всё на своем пути.

Атака большого отряда тяжелой кавалерии – апофеоз средневекового сражения. Мне говорили, что такое бывает очень редко. Не всем рыцарям удавалось за всю их жизнь поучаствовать в такой атаке, и только единицам – два и более раз. Примерно сто пятьдесят тонн, закованные в броню, неслись на столкновение с другой такой же бронированной массой. Нам осталось только разбиться о нее, уничтожив, но и погибнув. Рыцари умирать не хотят, поэтому редко так атакуют.

Со стороны мы, уверен, смотрелись красиво. Настолько красиво, насколько это слово применимо к разрушению. Пехота короля Стефана замерла. Казалось, они залюбовались нами. И сам король Стефан тоже должен смотреть на нас с чувством сожаления, что не один из нас. Он – рыцарь и, говорят, не трусливый, как и большинство не очень умных людей.

Я крепче прижал локтем копье к телу. Ни в кого определенно не целился, потому что не мог никого вычленить. Они стоят плотно, в кого-нибудь да попаду. На скорости километров двадцать в час полтонны веса – сколько там получится этих самых, единиц измерения силы, которые выскочили из моей головы?

Оставалось метров сто, когда я вдруг заметил, что стена впереди заколыхалась, начала растекаться в стороны. Остановить нас можно было только ценой собственной жизни. Рыцари короля Стефана решили, что лучше быть живыми шакалами, чем мертвыми львами. Их кони тоже спешили убраться с пути скачущего табуна. Лошади – не бараны, лбами не сталкиваются. Они существа пугливые, дерутся только, когда не могут убежать. А если начали убегать от опасности, их уже не остановишь. Как и людей. Судьбу большей части сражений решают первые несколько минут. Одна сторона не выдерживает натиска, оказывается слабее морально. А стоит побежать нескольким человекам – и всё, остальные ломанутся следом.

Впереди меня рыцарь на вороном коне пытался развернуться, но мешали соседи. У него был большой щит, которым рыцарь попытался закрыться от моего копья. Острие попало выше умбона и легко пробило щит и самого рыцаря, одетого в кольчугу. Древко сильно надавило на мой бок и руку, выворачиваясь влево, пока не сломалось, громко хрустнув. Вместе с этим звуком я услышал и другие: лошадиной ржание, истошные вопли людей, звон железа о железо. Буцефал, подталкиваемый сзади, втиснулся между двумя лошадьми, которые пытались увезти своих рыцарей. Я сгоряча ударил правого рыцаря обломком копья раз, другой. Он даже не оглянулся. Тогда до меня дошло, что бью не тем, чем надо, отбросил обломок и достал булаву, потому что она была ближе. Мой удар пришелся по нижнему краю задней части шлема с черным страусиным пером и низким назатыльником. Я еще подумал, не граф ли это Глостерский? Нет, лошадь была тоже серая, но в яблоках – одна из любимых мастей у английских рыцарей. Рыцарь сразу наклонился вперед, к шее лошади, и больше не выпрямлялся, но и не падал, глубокое седло не давало. Его жеребец продолжал двигаться вперед, на свободное пространство. Я поскакал следом, догнал еще одного рыцаря, тоже не бедного, и дал и ему по затылку. Это сразу завалился на бок, а потом упал с лошади. Правая нога осталась в стремени. Конь немного проволок своего хозяина по снегу, потом остановился.

Впереди меня теперь были только сматывающиеся рыцари, а сзади наш отряд развернулся вправо и врезался в пехоту. Рыцари кололи ее копьями, рубили мечами. Пехотинцы начинали разбегаться. Причем левый фланг пехоты тоже драпанул вслед за рыцарями, не дожидаясь, когда до него доберутся. Только центр, где была хоругвь короля Стефана, еще держался. Валлийская пехота под командованием графа Честерского бежала на них, сейчас навалятся. Только на нашем правом фланге отступали валлийцы-лучники, которых гнали солдаты Вильгельма Ипрского. К нам скакали наши оруженосцы. Я поднял руку с булавой, подзывая своих. Первым подскакал Умфра.

– Вяжите этих двоих, везите к кибитке, – приказал я ему и поспешил к вражеским рыцарям, которые отступили в тыл королевского отряда.

Их было десятка два. Они пытались остановить разбегающуюся пехоту. К ним уже скакали рыцари нашего отряда. Поняв, что сражение проиграно, они оставили свою пехоту в покое и дали деру. Я погнался за ними. Рубить пехотинцев и без меня найдется кому, а за пленного рыцаря полагается выкуп. Гнался долго. Рыцари сперва скакали к городу, потом увидели выходивший оттуда отряд графа Линкольнского и повернули на юг. Я раньше понял, что им в город дороги нет, и срезал угол, благодаря чему и догнал. Убегающие не обратили на меня внимания, видимо, приняли за своего. Я заехал справа, поравнялся с задним и двинул его булавой. Этот тоже наклонился к шее лошади и падать не стал. Тут только скакавший впереди него рыцарь что-то крикнул остальным. Вместо того, чтобы напасть на меня скопом, рыцари пришпорили коней. Я не стал гнаться за ними. И так слишком далеко оторвался от своих. Как бы рыцари не передумали, и не напали на меня. Я повесил булаву в петлю, остановил коня вырубленного рыцаря, схватив за повод. Сперва подумал, что жеребец вороной, но потом заметил, что у шерсти каштановый отлив. Таких называют пепельно-вороными. Я снял с головы рыцаря шлем и стянул кольчужный капюшон. Под ним были рыжеватые кучерявые волосы. Крови на затылке не было. Лицо молодое и симпатичное.

Я забрал у рыцаря ремень с мечом. Глубокое седло не давало вырубленному наезднику упасть, но я на всякий случай прихватил его руки ремнем к луке седла. Коня повел рядом со своим, чтобы подхватить рыцаря, если вздумает упасть. Поехал сразу к городу, куда входили войска победивших графов Глостерского и Честерского. Мимо меня, держась подальше, пробегали поодиночке или маленькими группами пехотинцы короля Стефана. Нападать они не собирались, поэтому и я их не трогал.

Вскоре мне попался большой отряд, который скакал от поля боя к дороге на юг, по которой ехал я. Между нами было метров двести. Они пересекут мой курс у меня по корме примерно на такой же дистанции, если мы не изменим курсы и скорости. Впереди, судя по хоругви, которую везли следом, скакал Вильгельм Ипрский. Лицо жесткое, костистое, но не лишенное интеллекта. Оно выражало склонность к холодному анализу. Он заметил меня, оценил ситуацию. Меня они вряд ли захватят, ускачу. Но добычу брошу. Задерживаться, рисковать ради освобождения из плена незнакомого рыцаря Вильгельм Ипрский не счел нужным, поскакал прежним курсом.

Проехав еще метров сто, я почувствовал его взгляд и обернулся. Вильгельм Ипрский, остановившись и повернув коня в мою сторону, смотрел на меня. Его отряд продолжал следовать прежним курсом. Я тоже остановился и повернул коня боком к нему. Теперь они меня не догонят, даже добычу не надо будет бросать. Мы смотрели друг другу в глаза. Мне показалось, что он слышал обо мне что-то, что не сразу вспомнил, а теперь жалеет, что не напал раньше. И еще я понял, что мы встретимся на поле боя и, может, не один раз. Вильгельм Ипрский развернулся и поскакал догонять свой отряд.

Я повернул коня в сторону Линкольна и увидел, что ко мне скачет отряд всадников. Это был мой сеньор Вильгельм де Румар, граф Линкольнский. Его сопровождали два десятка рыцарей и столько же сержантов. Он мне обрадовался:

– Ты живой! А мне сказали, погиб. Значит, долго будешь жить. – Графа прямо распирало от радости. – Как мы их, а?! Самого короля Стефана взяли в плен!

– Жаль! Теперь воевать будет не с кем, – шутливо сказал я.

– Не бойся, воевать всегда найдется с кем! – заверил меня Вильгельм де Румар, а потом вспомнил, зачем он скакал в эту сторону: – Что это за отряд, с которым ты разминулся?

– Вильгельм Ипрский. У него сотни две бойцов, не меньше, – предупредил я.

– Опять ускользнул, сукин сын! – ругнулся граф Линкольнский и утешился: – Без короля он все равно ничто, уберется со своими наемниками к себе во Фландрию. – Тут только он заметил моего пленника: – Кто такой?

– Еще не знаю, – ответил я. – Он все никак не очухается после моего удара.

– Это Генри из Стикнея, – подсказал рыцарь из свиты графа.

– Сын того старого дурака, который получил стрелу в глаз? – спросил Вильгельм де Румар.

– Он самый, – подтвердил рыцарь и сообщил мне: – Так что парень теперь владелец двух маноров, Стикнея и Сибсея, сможешь получить за него хороший выкуп.

– Не откажусь! – заверил я.

Рыцари засмеялись, и мы вместе поехали в город Линкольн.

45

Мои вассалы ждали меня на постоялом дворе, посреди которого валялись два собачьих трупа и один человеческий – иудея в черном блио поверх красной рубахи. Ему разрубили желтую шапку вместе с головой. Все знали, что на три дня город наш. Каждый старался в меру сил. Рядом с человеческим трупом Джон и Нудд разделывали хозяйскую свинью, бело-черную и длиннотелую. Уши ее, действительно, были похожи на уши некоторых, не буду показывать пальцем на труп.

– Зачем собак убили? – поинтересовался я.

– Это не мы, – ответил Джон. – Сюда первыми пехотинцы пришли, рыцарь Гилберт прогнал их.

– Как закончите со свиньей, вывезите трупы за город, – приказал я.

Мой пленник очнулся, когда до города оставалось метров сто. Генри не сразу понял, что с ним произошло. Ему даже показалось, что король Стефан выиграл сражение, что вызвало задорный смех сопровождавших нас рыцарей. Сейчас Генри без посторонней помощи слез с коня, которого вместе с моим расседлали и отвели в конюшню Джон и Нудд. Седла и упряжь положили в кибитку, которая стояла у стены, закрывая проход к дверям в складские помещения.

Сверху спустились Гилберт, Жак, и Рис. У оруженосца лицо было печальное.

– Что случилось? – спросил я.

– Томас погиб, – ответил упавшим голосом Жак.

Теперь понятно, с кем меня спутали. Он ведь был в сюрко с моим гербом.

– Не углядел я за ним. Топором жеребцу голову снесли, а потом и Томаса… – Жак чуть не всхлипнул. – Там могилу роют, я его оставил рядом. Сейчас пойду, присмотрю.

– Возьми коня, – сказал я.

– Спасибо! – поблагодарил Жак. – Я упряжь и седло с его жеребца снял, в кибитке лежат, а взамен другого захватил, правда, похуже будет.

– Собирался женить его на Эйре, – сказал я.

– И он собирался после сражения попросить ее в жены, – рассказал Жак.

– Значит, не судьба, – вымолвил я. – А где Умфра?

– Наверху пленных сторожит, – ответил Гилберт. – Твоих, и я одного взял. Твои – знатные птицы: граф Ричмондский и его племянник.

Я даже присвистнул от радости: теперь деньги на замок будут!

– А тебе кто достался? – поинтересовался я.

– Вассал Галерана де Бомона, владелец манора, – ответил Гилберт и задал вопрос, который должен был прояснить наши с ним отношения: – Что будем с ним делать?

Поскольку Гилберт – мой рыцарь и живет у меня, его трофеи – мои трофеи. Но у меня своих хватает.

– Он твой. Делай, что хочешь, – и шутливо посоветовал: – Только большой выкуп не требуй, чтобы он долго не гостил у нас.

– Хорошо, – пообещал Гилберт и повел рыцаря Генри в комнату, где были остальные пленные.

– Что в складских помещениях? – спросил я Джона.

Не даром же они кибитку там поставили.

– Ткани шерстяные, – ответил оруженосец.

– Много? – спросил я.

– Много, – ответил он. – В нашу кибитку все не влезет.

Это ерунда для серьезного купца. Несерьезный не стал бы здесь поселяться на зиму.

– Купца обыскивали? – спросил я.

– Солдаты все забрали, когда мы во двор заходили, – ответил Джон. – Нашли у него перстень золотой и кошелек, в котором было с полфунта серебра.

Маловато для серьезного купца. Я поднялся на второй этаж, в холл, где Рут что-то варила в закопченном, медном котле, который висел над огнем в камине, а ее глупый муж прикладывал мокрую тряпку к подбитому левому глазу. Оба были сильно напуганы, но, увидев меня, расслабились.

– Я же тебе говорил, что это его люди! Споришь со мной! – бросил хозяин жене. – Господин рыцарь нас в обиду не даст! Мы ведь столько для него сделали!

– Не дам при условии, что вернете деньги, которые оставил вам на хранение купец, – выдвинул я условие.

Я не был уверен, что он так сделал. Но где он мог спрятать в чужом доме? Купец понимал, что его и склад уж точно обыщут и все выгребут. Мог, конечно, отнести к единоверцу, но времени у него на это не было. Они ведь не сомневались, что король Стефан победит. Короли всегда побеждают. Или перестают быть королями. По невинности, какую попытался придать своему лицу хозяин, и по тому, как медленнее стала помешивать варево хозяйка, догадался, что попал в цель.

– Какие деньги?! – очень искренне удивился хозяин.

– Тебе за что глаз набили? – в ответ спросил я.

Это всегда сбивает неопытных с толку.

– Рут защищал от тех, что первыми ворвались.

– Если не вернешь чужое, Рут защищать будет некому. Граф дал нам Линкольн на три дня, – сообщил я. – Представляешь, что будет с твоей вдовой через три дня?

Не знаю, что его ужаснуло больше – то, что она станет вдовой, или то, что с ней три дня будут развлекаться другие, но хозяин сломался. Он глянул на жену, которая готова была понаслаждаться три дня, но стать богаче, поэтому не смотрела на него, и тихо сказал:

– Сейчас принесу.

Жена наконец-то перестала помешивать варево в котле. И не посмотрела в ту сторону, куда ушел муж. В ближайшие ночи он останется без сладкого.

В завязанной, кожаной сумке, которую принес хозяин было почти десять фунтов серебра. Это мой трофей, весь пойдет на постройку замка. Я отнес сумку в ту комнату, которую занимал в прошлый раз. Наверх поднялся Рис и помог мне снять доспехи. Шелковое нательное белье было мокрое от пота. И я сразу вспомнил, что перед боем хотел отлить. Теперь желание пропало.

Переодевшись в свой византийский кафтан, пошел знакомиться с пленниками. Их закрыли в угловой комнате, большой и с двумя узкими бойницами, которые закрывались ставнями изнутри. Одна ставня приоткрыта, чтобы попадал свет. Камина не было, поэтому в комнате холодновато. Нам в походе было холоднее, когда они здесь спали в теплых постелях. Граф Ричмондский был лет тридцати с небольшим. Брюнет. Наверное, поэтому и имеет прозвище Алан Черный. Среднего роста и жидковатого сложения. В доспехах он выглядел грозным, а сейчас, в одной стеганке и шерстяных штанах с носками, не впечатлял. Его племяннику Гилберту де Ганду было лет двадцать. Этот был темно-русым и немного покрепче. У обоих вид предельно заносчивый, высокомерный.

– Я предлагаю за себя тысячу шиллингов, а за племянника – пятьсот. Доставишь нас в мой замок и сразу получишь деньги. Выезжаем завтра утром, – сразу поставил меня в известность граф Ричмондский.

– Сколько вы мне заплатите и когда выедем – это я буду решать, – поставил и я в известность графа.

Сам еще не решил, что с них взять, деньги или землю, и сколько. Надо расспросить у Вильгельма де Румара, почем нынче пленные графы. Он должен хорошо знать расценки.

– Не забывай, что разговариваешь с графом! – напомнил Алан Черный.

– Я разговариваю с трусом, который убегал с поля боя, – урезонил его.

Спесь с моих пленников как ветром сдуло. Рыцарь трусом не бывает, даже когда удирает.

– Если хотите содержаться в лучших условиях, поклянитесь, что не попытаетесь убежать, – предложил я.

Генри и пленник Гилберта поклялись первыми. Граф и его племянник последовали их примеру, немного понадував щеки. Я смотрел на эти два надутых ничтожества и понимал всю глупость передачи управления большим регионом по наследству, а не по способностям.

– Со двора не выходить, это в ваших интересах, – предупредил я. – И помните, что бог наказывает клятвопреступников, как это случилось с вашим королем.

Стефан поклялся королю Генриху, что признает его дочь Матильду наследницей престола, а потом захватил власть. И моим сеньорам поклялся, что не нападет на них в отместку. Напоминание подействовало на рыцарей. Они верили в наказание за тяжкие грехи, в которым относится и клятвопреступление.

Мы вместе пообедали вареной свининой, которую приготовила Рут. Она никак не могла пережить потерю купеческого серебра. Или возможности избавиться от глуповатого и трусливого мужа. Пленники сидели за столом, закутанные в одеяла, ели руками, громко чавкали, но посматривали с презрением на меня и моих рыцарей, которых я приучил есть с закрытым ртом и почаще пользоваться ножом.

После обеда я собрался в замок. Наверняка там сейчас готовятся к пиру в честь победы. Хотя я и не люблю эти шумные и беспощадные застолья, но не прийти было бы неразумно.

– Зайди в дом эпископа и скажи, чтобы доставили нашу одежду, – попросил граф Ричмондский и, как выяснилось во время обеда, еще и граф Корнуоллский.

– Зайду, – пообещал я.

Мне показалось, что в замке собралось раза в два больше рыцарей, чем участвовало в сражении. У победы всегда много родителей. Это поражение круглая сирота. Все три графа были на третьем этаже. Они сидели у горящего камина, а за их спинами толпились рыцари, желающие получить обратно пропорционально вкладу в победу. Ни короля Стефана, ни других знатных пленников в холле не было. Я был уверен, что к венценосным особам, даже пленным, относятся с большим почтением.

– Мы уже успели похоронить тебя! – сказал шутливо Роберт, граф Глостерский, увидев меня.

– Не дождетесь! – в тон ему произнес я.

– Это была самая лучшая атака в моей жизни, – признался он.

– Ты вовремя ее произвел, – сказал я.

Мне нужны хорошие отношения с ним, а не лавры полководца. Тем более, что не встречал свое имя в учебниках истории в двадцатом и двадцать первом веках. Граф меня понял и кивнул головой, соглашаясь, что так будет лучше для нас обоих.

– Говорят, ты захватил в плен рыцаря? – переменил граф Глостерский тему разговора.

– Даже троих.

– Когда ты успел?! – удивился Вильгельм де Румар, граф Линкольнский.

– Я же скакал в первом ряду, – произнес я и перефразировал латинскую поговорку: – А кто приходит на пир первым, тому достаются лучшие куски.

– И какой кусок тебе достался? – поинтересовался граф Роберт.

– Алан Черный, – ответил я.

– Граф Ричмондский?! – Ранульф де Жернон даже вскочил со стула, на котором сидел.

– Он самый, – подтвердил я.

– Удачный у нас сегодня день! – счастливо улыбаясь, произнес Роберт Глостерский. – Самый удачный день в моей жизни!

– Сколько ты хочешь получить за него? – деловым тоном спросил граф Ранульф.

– Как раз по этому вопросу я и хотел с вами посоветоваться, – ответил я. – Вы, как графы, лучше знаете, сколько не жалко заплатить за свою свободу.

– Я бы отдал всё, что имел! – то ли в шутку, то ли всерьез сказал граф Роберт.

– Ты хотел получить Беркенхед, – вспомнил граф Честерский. – Он стоит двух ленов. Готов обменять его на Алана Черного.

Надо было отдать Беркенхед за захват Линкольна. Но ты пожадничал. Так что теперь заплатишь за два раза.

– Граф Ричмондский предложил мне за свое освобождение пять ленов, – сказал я. – Думаю, даст и больше.

– Я дам Беркенхед и еще три лена и двадцать фунтов серебром, – повысил ставку граф Честерский.

Уверен, что он заплатит и больше, но тогда затаит на меня зло.

– Эти три манора должны быть рядом с Беркенхедом, чтобы мне удобно было их защищать, – выдвинул я последнее условие.

Это была сущая ерунда для графа Честерского.

– Все будут рядом, – заверил он.

– Договорились, – произнес я.

– Мои люди сейчас поедут с тобой и, как только доставят его сюда, сразу получишь лены и деньги, – сказал Ранульф де Жернон.

– Не возражаю, – сказал я, – но мне хотелось бы узнать по поводу еще одного пленника, графского племянника Гилберта де Ганда.

– Да у тебя день даже удачней, чем у меня! – весело воскликнул граф Глостерский.

– У него основные владения здесь, на юге графства, возле замка Фолкингем. Довольно большие. Он даже претендовал на мой титул, – рассказал Вильгельм де Румар, граф Линкольнский. – Самый завидный жених в графстве.

Де Румар знал всех завидных женихов, поскольку имел незамужнюю дочь Хавису, которой уже не меньше двадцати лет. Засиделась в девках. Если она пошла лицом в папу, то не удивительно. И тут меня осенило.

– Если он женится на твоей дочери, всё графство будет ваше, – подсказал я.

Видимо, такой вариант уже рассматривался, и жених не заинтересовался, чем нанес оскорбление девушке и ее родителям. Такое не прощают.

– Думаю, завидный жених потянет на три лена рядом с моим Баултхемом, – предложил я.

Готов был уступить и за два.

– Потянет! – быстро и радостно согласился Вильгельм де Румар.

Месть – самое сладкое блюдо, даже когда остынет.

Вечером я стал обладателем еще восьми ленов. На пиру меня посадили рядом с графом Глостерским. По его просьбе. Мы мило побеседовали о науке и искусстве. Граф даже знал, что Земля круглая, хотя имел сомнения на этот счет. А вот в то, что она вертится вокруг своей оси и Солнца, не поверил.

– Она вертится на восток, поэтому западные берега рек всегда выше восточных. Сила вращения действует на реки, они смещаются на запад, пока не упираются в высокий берег, – привел я неоспоримый аргумент.

– Обязательно проверю это, – пообещал граф и перевел разговор на тему, которая волновала его больше: – Ты участвовал раньше в таких сражениях?:

– Я трижды водил в атаку рыцарей строем «клин», и был единственным в первом ряду, – ответил ему и добавил то, что он хотел услышать: – Каждый раз было страшно, как в первый.

Граф сразу расслабился внутренне. Наверное, ему было стыдно за свой страх перед атакой. Здесь принято заявлять, что рыцарь ничего не боится. Ситуация, как с мастурбацией: все занимаются, но никто не признается. Боятся тоже все, но смелые могут пересилить свой страх. Мы с графом Глостерским видели страх друг друга, и видели, как смогли преодолеть его. Это сближает сильнее, чем взаимные пиршества, развлечения или разговоры об общем хобби.

Утром я выбрался из штабеля бесчувственных тел, попадавших в конце пира на ворох соломы в углу холла. От переедания и кислого вина мне было так погано, что даже похмеляться не стал. Выпил воды, взял с блюда кусок подсохшей, жареной говядины, чтобы заесть противный вкус во рту, и пошел на постоялый двор. На пустых улицах валялись трупы: мужчины, женщины, дети. Девчушка лет пятнадцати валялась совершенно голая, с изуродованным лицом, неестественно вывернутыми ногами и распоротым животом. Кто-то выплеснул на нее все хорошее, что получил от других женщин. Несколько домов сгорели, от руин еще воняло гарью и жареным мясом. Наверное, горели вместе с хозяевами, живыми или мертвыми. К горлу подкатила тошнота, и я выплюнул недожеванную говядину. Жители Линкольна, кто останется живым, надолго сохранят добрую память о Ранульфе де Жерноне, графе Честерском.

На воротах постоялого двора все еще висел запачканный кровью сюрко покойного рыцаря Томаса с моим гербом, останавливая мародеров. В помощь ему у ворот нес караул Нудд, вооруженный коротким копьем.

– Поздравляю, мой лорд! – лизнул дальний родственник.

Интересно, кто его научил основам холуяжа?!

Мои люди тоже хорошо отметили победу. В холле постоялого двора стоял жуткий перегар, а хозяин спал на полу рядом с Жаком. С кем спала хозяйка – не знаю, но впервые видел ее такой довольной. Она уже готовила завтрак. Я растолкал собутыльников и отослал во двор приходить в чувство.

– Теперь тебе положена гонфалон (хоругвь), как барону, – предположил Гилберт, когда мы с ним доели яичницу с салом, приготовленную Рут.

Ему положила больше, чем мне, и несколько раз, как бы случайно дотрагивалась до Гилберта.

– Пока обойдемся без него, – решил я. – Что мне, действительно, надо, так это еще, как минимум, четыре рыцаря, чтобы шестерых выставлять на службу графу Честерскому, а потом четверых – графу Линкольнскому.

– Можно будет нанимать, – сказал Гилберт.

– Можно, – согласился я, – но лучше иметь своих, преданных. Позови-ка сюда Жака, Умфру и Джона.

Гилберт вышел на галерею и позвал троих оруженосцев, перегружавших ткани убитого купца в кибитку и телегу, которую по моему приказу вместе с двумя кобылами обменяли на захваченного Жаком жеребца и часть тканей.

– Останешься у меня служить? – спросил я Жака.

Ответ и так знал. Деваться ему больше некуда. Семья его умерла от мора, когда он с отцом Томаса был в походе.

– Если не прогонишь, – произнес старый оруженосец.

– Не только не прогоню, а даже повышу, – сказал я, доставая из ножен палаш. – Становитесь все трое на левое колено.

Умфра и Джон сразу встали, потому что не ведали, что дальше последует, а Жак знал, поэтому посмотрел на меня с вопросом: ты понимаешь, что собираешься сделать? Я кивнул головой, подтверждая, что нахожусь в здравом уме и светлой памяти. Старый оруженосец опустился на левое колено. Каждый рыцарь имеет право посвятить в рыцари любого, кого сочтет достойным. Поскольку я не настоящий рыцарь, то и посвящение мое будет ненастоящим. Но никто ведь этого не знает. Мы – те, кем нас считают, а не кем являемся на самом деле. Стоявшие передо мной на левом колене три человека более достойны быть рыцарями, чем многие из тех, кто мне здесь встречался.

Я палашом плашмя ударил Жака по правому плечу и сказал:

– Встань, рыцарь!

Он встал, не веря в произошедшее.

– Встань, рыцарь! – ударил я по плечу Умфру.

Юноша вставал не сразу, ожидая, наверное, что я скажу: «Пошутили – и хватит!»

Я ударил палашом Джона по плечу и повторил ритуальную фразу.

Потом они по очереди опять встали на левое колено, совершили оммаж и поклялись служить мне верой и правдой, причем без единой оговорки. Первым произносил Жак, который хорошо знал, что и как надо говорить. Он преднамеренно опустил оговорки. Умфра и Джон повторили за ним слово в слово, потому что не знали тонкостей. Впрочем, я не собирался злоупотреблять их неосведомленностью.

46

Наш обоз движется к Честеру по разбитой дороге, в которой снег смешался с грязью. Снежинки падают крупные, лохматые. Предыдущие два дня было тепло, снег растаял, а сегодня резко похолодало. Я, как обычно, еду на Иноке впереди обоза, который возглавляют моя кибитка и телега с трофеями. Доспехи и жеребцов графа Ричмондского и его племянника выкупил важный холуй первого, такой же заносчивый. За это я содрал с него двойную цену. Холуй попробовал припугнуть меня, благодаря чему я заработал еще на десять процентов больше. Интересно, какую сумму он объявит графу и сколько отщипнет себе? Сам Алан Черный сидит в темнице, закованный в цепи… Видимо, выкуп, который запросил граф Ранульф, пока кажется ему чрезмерным. Уверен, что он скоро передумает: в темноте и железе быстро умнеешь. Гилберта де Ганда выкуп устроил. Готовится к свадьбе, пьянствуя с будущим тестем. Она состоится, когда невеста доберется из Честера до Линкольна. Мы вчера разминулись с ее обозом. Доспехи Генри и пленника, захваченного Гилбертом, везем в кибитке. К задку кибитки принайтован Буцефал. За ним и перед телегой едут на своих лошадях два пленных рыцаря, закутанные в отобранные у хозяина постоялого двора плед и плащ.

Впереди меня скачет отряд рыцарей из графства Честер, человек пятьдесят. Они с тыла охраняют крытый возок, в котором везут короля Стефана. Впереди возка едет еще около полусотни рыцарей из Глостершира. Говорят, король дрался до последнего. Когда согнулся меч, взял датский топор. Отбивался, пока не сломалась рукоятка топора. По распоряжению Ранульфа де Жернона, графа Честерского, король Стефан в кандалах, ручных и ножных. Он, шмыгая покрасневшим носом, лежит на соломе, укрытый своим алым плащом, подбитым горностаями, и двумя одеялами, которые дал я. По собственной инициативе. Догадался, что он простудился, и пожалел. Король Стефан понял мой жест по-своему, посмотрел с надеждой.

– Я вассал графа Честерского, и не продаюсь, – упредил его предложение, – но и с пленными не воюю.

– Всё правильно, – согласился король Стефан. Он внимательно посмотрел на мое сюрко и спросил: – Ты участвовал в атаке?

Я был прав: он любовался нами.

– Да, – ответил я. – В первом ряду, рядом с графом Глостерским.

– Я хотел повести своих рыцарей в атаку, но меня уговорили руководить центром. Теперь жалею, что послушал их, – признался король.

– На Ранульфа де Жернона тоже они посоветовали напасть? – спросил я.

Король Стефан не ответил.

– У тебя были плохие советчики, – сделал я вывод.

Он это и без меня уже понял. Поэтому закрыл глаза, заканчивая аудиенцию. Пока довезут до Бристоля, у него будет время многое переосмыслить. Что с ним дальше сделают, не знаю. Но бывшие короли долго не живут.

Я отъехал на обочину, чтобы вернуться к своей кибитке.

В это время к возку подъехал мордатый рыцарь с седыми усами и бородкой, который руководил нашим обозом. Звали его Тибо Круглый. Наверное, за форму лица. Увидев одеяла, Тибо спросил раздраженно:

– Кто ему дал одеяла?!

Казалось, он сейчас порвет в клочья нарушителя приказа.

– Я, – ответил ему.

Неофициально, как самый состоятельный из честерских рыцарей, я был их командиром, следовательно, вторым человеком в обозе. Графы остались в Линкольне на свадьбу дочери де Румара, догонят нас в Честере через несколько дней. Им теперь некуда спешить.

Мордатый рыцарь Тибо Круглый ничего мне не сказал. В предательстве меня трудно заподозрить. Уж он-то знал, кто начал атаку, и как мне доверяют графы.

На следующий день мы добрались до Честера. Короля поместили в подвале донжона. Поскольку графы прибудут сюда не раньше, чем через неделю, я повел свой отряд в деревню. По закону подлости начало теплеть. Как только появляется возможность переночевать в доме, так и погода сразу налаживается. Пленных рыцарей я поселил на первом этаже, вместе с Жаком, Нуддом и Рисом. Гилберт с женой и сыном перебрались на второй. Предлагал и теще, но она решила, что я не достоин такой чести, осталась внизу. Ткани сложили в доме у Джона. Я решил продать их в Бресте. Это общий трофей, так что все заинтересованы получить за них побольше. Серебро убитого купца, выкуп за коней и доспехи, плату за убитого вместе с Томасом коня и за графа Ричмондского сложил в сундук. Фион, когда увидела, сколько его там стало, чуть не родила от счастья. Она донашивает последние недели, а может, и дни.

Эйра поплакала немного по поводу смерти кандидата на ее руку и сердце, а потом решила, что Генри более достоин такого приза, и стала охмурять его. Этот оказался не умнее Томаса, повелся, как котенок на бантик на нитке. Впрочем, от безделья кем только не займешься! Выходить с территории поселка ему нельзя, а внутри него делать больше нечего.

Мы же устроили загонную охоту. Выдался морозный солнечный день, и жители Морской и Лесной по моему призыву, наполнили лес криками и звоном разных металлических предметов. Опять гнали на поляну, где засели лучшие лучники из моей маленькой армии. Только нас на этот раз интересовали не волки. Когда вслед за зайцами на поляну выскочили олени, я посла болт в крупного самца с длинными рогами, который бежал первым. Опережение взял чуть больше, чем надо, поэтому попал туда, где левое переднее бедро переходит в туловище. Олень на мгновение припал на подогнувшуюся ногу и сразу побежал дальше, прихрамывая. На краю поляны в него попали две стрелы, посланные с противоположных сторон. Всего убили семь самцов и по ошибке одну крупную самку. Четыре туши забрал я, по две отправились в деревни Морская и Лесная. Окорока закоптили, чтобы взять с собой в поход, а остальное мясо съели.

Я достал из загашника пять луженых кольчуг, которые собирался продать. Теперь острой нужды в деньгах не было. На замок пока не хватает, но я ведь летом не собираюсь сидеть без дела. Зимой отслужу обоим своим сеньорам и до следующего года буду заниматься своими делами. Одну кольчугу взял себе, остальные раздал своим рыцарям. Заодно выдал вновь испеченным рыцарям шлемы. Теперь Жак, Умфра и Джон выглядели, как заправские рыцари, причем не из бедных. Луженую кольчугу мало кто мог позволить себе. Кузнец Йоро и Гетен изготовил нам по новому копью и несколько про запас.

Я проехал со своими рыцарями по новым ленам и обрадовал их крестьян известием о смене сеньора. Кроме Беркенхеда, граф выделил мне две деревни возле устья реки Мерси, в которых проживало смешанное валлийско-англосакское население, с преобладанием последних, и две валлийские деревни на берегу устья реки Ди, которые шли за один манор. Валлийцы смене владельца обрадовались. Теперь у них появится шанс поучаствовать со мной в походах. У Умфры и здесь были родственники. Мне кажется, у него родственники во всех валлийских деревнях. Я объявил своим новым вассалам, что весной они смогут отработать оброк на постройке замка. Известие пришлось им по душе. Больше здесь негде подзаработать, а обе эти деревни были примерно на том же уровне нищеты, что и Морская, когда я в нее попал. Граф не жаловал своих валлийских поданных.

Через неделю поехали в Честер, поскольку числились на службе. Нас сопровождали пять оруженосцев, в том числе Нудд, а также кибитка с припасами, копьями и одеялами, которой правил Рис и за которой шел на поводу Буцефал. Пленных рыцарей, их коней и доспехи оставили в деревне. Обычно за рыцаря берут выкуп в половину суммы, которую дают его владения, плюс по пять фунтов серебра за кольчугу и коня, если решит их выкупить. С Гилбертова пленника причиталось четыреста шиллингов за всё, а с Генри, как владельца двух маноров, шестьсот. Они уже сообщили своим родным. Теперь будут ждать, когда привезут деньги. Мне сказали, что процесс этот не скорый. Может растянуться до поздней осени, когда соберут урожай. При этом все вассалы обязаны скидываться на выкуп своего сеньора.

Графы прибыли через четыре дня после нашего возвращения. Я бы не возражал, если бы они подольше задержались, пока не кончится зима и не наступит более теплая погода. Хорошей погоды здесь не бывает в любое время года. К тому же, солдат спит, а служба идет. За старый манор я уже отслужил графу Честерскому в этом году, теперь тяну за новые пять.

От Честера до Бристоля везли короля Стефана под усиленной охраной. У его сторонников было время прийти в себя и собраться, чтобы отбить своего лидера. Лучше всего напасть, когда мы будем проезжать мимо Вустершира. Там наших ненавидят со страшной силой. Бедное графство грабили большие армии и маленькие отряды. Выгребли из него все, что там было. Вот только у меня большие сомнения, что остался хоть кто-нибудь, кто рискнет спасти короля Стефана. К нам толпами перебегают бывшие его сторонники. Беспринципность рыцарей поражает меня. Есть особо одаренные, которые умудрились за полтора года несколько раз перелинять.

До Бристоля мы добрались без происшествий. Там собралась большая армия, в основном перевертыши. Они уже праздновали победу. Я со своим отрядом расположился неподалеку от замка, чтобы не сразу забыли. Действительно, не забыли: всего на четвертый день пригласили на пир. Посадили меня не в самом конце и с правой стороны, с которой сидел и Ранульф де Жернон, граф Честерский. Но он сидел во главе стола, рядом с императрицей Матильдой. Это была женщина лет сорока. Рыжеватые волосы, полное лицо, которое в молодости, наверное, было намного уже. Поражало выражение надменности. Оно меня сначала оттолкнуло, затем понял, что так Мод скрывает неуверенность в себе, застенчивость, женскую невостребованность. В семь лет ее обручили с императором Священной Римской империи, который был на шестнадцать лет старше, а в двенадцать выдали за него замуж. Большую часть их совместной жизни он или воевал с папами римскими и своими баронами, или болел, так и не успев сделать ребенка. В двадцать три она стала вдовой. В двадцать шесть вторично вышла замуж за четырнадцатилетнего мальчишку, Жоффруа, графа Анжуйского по прозвищу Плантагенет за привычку носить на шапке дрок (плант – дрок с французского) – по моему мнению, довольно невзрачный желтый цветочек с колючками. Нравиться дрок может разве что за колючки. К исполнению своих супружеских обязанностей муж приступил только через три года. Поговаривают, что исполнял он их только для зачатия наследников. Остальное тратил на фавориток. Подозреваю, что лицо императрицы выражало обычный бабий недотрах. На Матильде или, как ее чаще называли, Мод была черная с золотом туника, поверх которой алое с золотом блио. На голове белая сетчатая накидка, прихваченная тонким золотым обручем. Никаких корон, золотых цепей и прочей ерунды, которая появится позже. Только два перстня на левой руке и один на правой. Руки маленькие, тонкие, холеные. Она ими не брала еду, а накалывала тонким ножичком типа маленького стилета. Пила мало, но опьянела быстро и начала кокетничать с сидевшим наискось Брайеном де Инсулой, лордом Уоллингфордским, моим бывшим пассажиром. Надменность сразу исчезла. Почувствовав мой внимательный взгляд, резко повернула голову и с вызовом посмотрела мне в глаза. Я не сконфузился, глаз не опустил. Я с бабами никогда не проигрываю в «гляделки». Потому что сильнее их физически и духовно. Она резко отвернулась и что-то спросила своего единокровного брата Роберта, графа Глостерского. Обо мне, потому что он сразу посмотрел на меня. Не знаю, что он ей сказал, лукаво улыбаясь, но императрица смутилась. Чтобы скрыть смущение, надулась, но вскоре опять начала охмурять лорда Брайена. Он у Мод типа мальчика для битья или комнатной собачонки, которой разрешено лизать ступни, но не выше. Иногда, как бы обводя взглядом все сидевших за столом справа, поглядывала и на меня. Интересно, что обо мне сказал ей братец? Наверняка, что-то интересное ей.

Наблюдая за императрицей, подумал, что хоть и случайно, но вроде бы оказался на нужной стороне. Я точно помню, что Плантагенеты были королями Англии. А вот кто из них и когда – забыл.

47

Мы проторчали под Бристолем до начала марта. Каждый день нам говорили, что завтра-послезавтра отправимся в поход. То мы ждали, когда на нашу сторону перейдет еще больше рыцарей. Казалось бы, куда больше, если к нам перебежал даже один из Бомонов, Рожер, двоюродный брат Галерана и Роберта?! То ждали, пока Давид, король Шотландии, придет на помощь. Зачем нужна была его помощь и против кого – понятия не имею. Король Стефан сидит в темнице, закованный в цепи, а другого лидера, имеющего права на престол, у противной стороны нет. У меня было большое подозрение, что императрице не хотелось отправляться в путь в плохую погоду, ждала, когда потеплеет. Она ведь большую часть жизни провела на материке, привыкла к более приятному климату. В конце концов, мы все-таки отправились в путь.

Шли на Винчестер. Во-первых, там казна королевства; во-вторых, там живет Генрих, епископ Винчестера и папский легат, младший брат короля Стефана. Говорят, он заботится о своей касте попрошаек больше, чем о родном брате из касты грабителей. Поскольку он – папский легат, утверждение им нового короля равнозначно утверждению Папой Римским. По местным обычаям это очень круто. Я уже слышал версию, что битва при Линкольне была своего рода ордалиями, судебным поединком, на котором бог помог одержать победу правому.

Города нам сдавались без боя. Им, как понимаю, пофигу, кто будет сидеть на троне, лишь бы не грабили. Сдавалось и большинство замков, кроме тех, которые принадлежали фаворитам короля и вряд ли могли рассчитывать на милость победителей. Их владения обирались с особой тщательность, потому что все понимали, что грабежи скоро закончатся. Мы обзавелись двумя кобылами, коровой и прочими нужными в хозяйстве мелочами. Кони, отощавшие на скудном пайке под Бристолем, отъелись на трофейном зерне.

Винчестер тоже не собирался защищаться. Приехали представители епископа Генриха, переговорили с императрицей Матильдой. После этого наша армия стала лагерем возле города, а императрица и ее ближайшее окружение поселились у епископа. Несколько дней шли переговоры. Торг, видимо, был жарким. Я не стал ждать его окончания. Срок моей службы Ранульфу де Жернону, графу Честерскому, в этом году был закончен. О чем я и сообщил ему. Граф подтвердил, что больше не задерживает меня. Оставалось отслужить его единоутробному брату Вильгельму де Румару, графу Линкольнскому за четыре лена. Для этого я оставил в армии под командованием Гилберта своих новоиспеченных рыцарей, которые всё больше входили во вкус своего нового статуса и очень не хотели возвращаться домой. Дал им двух трофейных кобыл для перевозки поклажи и четырех оруженосцев в помощь. Остальные вместе с кибиткой и коровой пошли со мной в деревню. Вместе с нами шли и два десятка каменщиков под руководством мастера или, как будут говорить позже, архитектора Шарля. Они прибыли в Винчестер из Руана для строительства монастыря, но запоздали, и заказ перехватила другая артель. Я переговорил с архитектором, объяснил, что собираюсь построить. Заказ был нетипичным. Именно поэтому и понравился Шарлю. А может, потому, что не хотелось возвращаться домой ни с чем. Как я понял, на материке сейчас мало строили. Мы договорились об оплате и питании и отправились в путь.

На дорогах теперь было намного спокойнее. Сторонники короля старались не привлекать к себе лишнее внимание, а сторонники императрицы вились вокруг нее, надеясь получить незаслуженное. В Честере я купил четыре десятка бычков, чтобы было, чем кормить рабочих. Артель каменщиков по договору имела всего два «рыбных» дня в неделю. Прямо, как в Советском Союзе в последние годы его существования! По памяти тех лет я и сейчас «рыбными» сделал вторник и четверг.

Дома меня ждало пополнение семейства в виде дочери. Фион чувствовала себя нормально, хотя и пожаловалась, что роды прошли трудно. Однако останавливаться на двух детях не желала. Девочке при крещении дали валлийское имя Керис, аналог русского Любовь.

Приведенные мной аквитанские каменщики занимались только кладкой. Все подсобные работы, заготовку камней и других стройматериалов выполняли местные жители из всех принадлежащих мне деревень, расположенных на полуострове. Этим я не платил, а вычитал из оброка. Вскоре прибыли мастера кирпичники из Линкольншира, построили три печи для обжига и занялись выпуском продукции. В первую очередь кирпичи пойдут на печи и дымоходы. Я решил сделать на первом этаже основного корпуса кухню с плитами, на которых можно жарить в сковородках и варить в кастрюлях с плоским дном, и духовками, в которых можно печь хлеб, а также кочегарку, которая бы с помощью изогнутых дымоходов отапливала всё здание. Будут, конечно, и камины на других этажах, но в качестве вспомогательных средств обогрева. Затем постепенно облицую кирпичами холм с боков и внешние стороны стен и башен. Мне сказали, что кирпич лучше держит удары стенобитных орудий.

Стены делали быстро. Внешнюю и внутреннюю стороны выкладывали из известняковых блоков, а в середину наваливали небольшие «дикие» камни, твердые, необработанные, и заливали раствор наподобие цемента. Стены будут шириной три метра и высотой семь с половиной. По углам выступающие круглые башни, чтобы из них можно было вести фланговый обстрел осаждающих. Еще одна, но прямоугольная, – над воротами, которые выходят к реке. В ней будет камера для подъемной кованной железной решетки, над которой сейчас трудится кузнец Йоро. Проход закроют две двери из толстых дубовых досок, оббитых железом. В потолке над проходом сделаем дыры-убийцы для поражения осаждающих сверху. Все винтовые лестницы будут закручены по часовой стрелке, чтобы атакующий, поднимающийся по ней, с трудом мог использовать оружие в правой руке. Через реку перебросим подвесной мост к барбакану – отдельно стоящей башне на противоположном ее берегу. Две угловые башни, что на концах прибережной стены, будут самыми высокими. Здесь наиболее опасное направление. С других трех сторон я собираюсь вырыть возле холма глубокий и очень широкий, метров сто, ров. Даже не ров, а озеро. Затем на время отведу в вырытый котлован реку и углублю и расширю ее русло возле ворот. Но все равно длина подвесного моста будет регламентировать ширину реки. От барбакана будет идти наклонная дорога по насыпи. Ниже по реке построю водяную мельницу и подниму уровень воды вокруг замка. На стенах и башнях будут делать машикули – навесные бойницы. Они позволят обстреливать и поливать кипятком и расплавленной смолой находящихся прямо под стенами, которых нельзя поразить через бойницы. До машикулей пока не додумались. По крайней мере, архитектор никогда их не делал и не видел нигде. Сверху над стенами и башнями сделаем черепичные крыши. В башнях оборудуем караульные помещения и казармы или отдельные комнаты для рыцарей. Вдоль боковых стен внутри собираюсь расположить в три этажа хозяйственные и жилые помещения. На первом этаже будут конюшня, хлев, кошара, птичник, кузница, амбар. На втором – сеновал, всевозможные кладовые и казармы. На третьем – жилье для гостей, семей солдат, прислуги и беженцев. Возле дальней стены будет главный корпус, в подвале которого разместятся большой погреб, продуктовый и винный, камеры для лучших врагов и ход наружу, благодаря которому можно будет пройти к небольшой лодке, спрятанной за выступом стены. На первом этаже, как уже говорил, оборудуем кухню, кочегарку и баню. Мне надоело мыться в деревянной бадье. На втором – холл для приемов и мой рабочий кабинет. Кухню и холл будет соединять кроме лестницы еще и примитивный лифт. На третьем – жилые помещения для семьи и лучших гостей.

Архитектора удивило, что я не собираюсь строить донжон. А зачем он нужен? Вряд ли замок будут штурмовать серьезные силы, а против остальных хватит и того, что построим. Мне он нужен в первую очередь для более-менее комфортной жизни. И окна, начиная со второго этажа, будут широкие, чтобы внутрь попадало достаточно света, и с двойными рамами, чтобы не было сквозняков. Стекла для них я раздобуду.

Работа прямо кипела. Я с утра до позднего вечера мотался от замка к каменоломням, потом в кузницу, оттуда в Беркенхед, чтобы заказать купцам зерно и скот, или в другие деревни договориться о закупках рыбы. Деньги утекали стремительно. Сундук пустел с катастрофической быстротой. Фион понимала, куда уходят деньги, но каждый раз тяжело вздыхала, когда я выгребал серебряные монеты. За суетой не заметил, как пролетели два месяца и вернулись мои рыцари.

По их рассказам, императрица Матильда договорилась с «попрошайками», и ее избрали королевой. Недели две шли торжества по этому поводу, а затем она медленно двинулась к Лондону, останавливаясь в каждом городе, чтобы принять поздравления и заверения в любви и верности. Мои рыцари не добрались вместе с ней до столицы, потому что закончился срок службы. Граф Линкольнский поблагодарил их и отпустил, передав мне привет.

К тому времени прибыла жена плененного Гилбертом рыцаря и привезла за него выкуп. Коня и доспехи он пообещал выкупить осенью. Родственники Генри не спешили расставаться с деньгами. Как я понял, у его младшего брата большое желание самому заправлять в манорах. Поскольку Генри с Эйрой наладили хорошие отношения, предложил рыцарю:

– Если женишься на Эйре и пообещаешь помогать мне при защите моих маноров в Линкольншире, отпущу без выкупа.

– Я с радостью женюсь на ней! – заверил меня рыцарь.

Породниться с состоятельным шатленом и при этом сохранить тридцать фунтов серебра – неплохой повод для радости. Если учесть, что еще и невеста смазливая – так и вовсе повезло. В пятницу он поклялся мне защищать мои лены в Линкольншире, как свои, а потом мы отправились в церковь, где сбылась мечта Эйры выйти замуж за рыцаря. Субботу и воскресенье я сделал для всех выходными, устроил небольшую попойку. В понедельник молодожены под охраной трех рыцарей и шести оруженосцев отправились на двух кибитках во владения жениха. Обратно, в возмещение части расходов на свадьбу, было привезено зерно и пригнаны пять бычков.

После свадьбы я поручил Гилберту руководить строительством, а сам занялся подготовкой шхуны к выходу в море. Мы ее заново законопатили и просмолили. Занимались этим мои рыцари и подростки, потому что остальные взрослые вкалывали на строительстве замка. Через неделю шхуна была спущена на воду.

48

Дул привычный западный ветер и накрапывал мелкий дождь. Шхуна под всеми парусами шла курсом галфвинд со скоростью узлов шесть на юг по проливу Святого Георга. Море казалось серым и унылым. Горы Уэльса прятались в низких облаках. Даже летом пейзажи здесь довольно скучные.

– Вижу судно! – прокричал из «вороньего гнезда» юнга и показал на юго-восток, в сторону бристольского залива.

– Ложимся на курс зюйд-ост! – крикнул я рулевому.

Вахта под руководством Джона начала работать с парусами. После поворота пошли курсом бейдевинд. Шхуна прибавила пару узлов, понеслась быстрее, радостнее, словно ей передалось настроение команды. Всего второй день в море – и уже первая удача.

Погоня продолжалась часа четыре. Это был ирландский парусно-гребной драккар длинной метров двенадцать. Команда из пятнадцати человек, поняв, что не убегут, взялась за оружие и собралась с левого борта, к которому приближались мы.

– Если сдадитесь, отпущу живыми, – предложил им, когда между судами оставалось метров пятьдесят. – Мне нужен только скот.

Ирландцы видели моих лучников, готовых начать стрельбу, понимали, что шансов у них нет. Не оказалось и желания умереть, но не сдаться. Они что-то обговорили, кивая на мои паруса, а потом толстый рыжебородый мужчина, засунув меч в ножны, крикнул:

– Только скот, нас не тронете?

– Клянусь! – подняв правую руку, пообещал я.

– Тогда мы сдаемся, – согласился рыжебородый.

Его команда попрятала оружие и, когда мы подошли к их борту, приняли швартов и помогли ошвартоваться лагом. Везли они свиней, тридцать пять штук. Не очень крупных, с длинными рылами. Мои матросы опускали двумя грузовыми стрелами две сетки на драккар, ирландцы грузили в каждую по три свиньи. Визгу было, как при катание на «русских горках». На драккаре грузовыми работами руководил рыжебородый толстяк, наверное, хозяин судна. Опускали свиней в трюм. Твиндек я решил не открывать. Груз легкий и необъемный, хватит места и в трюме. Перевалка груза заняла часа два. После чего мы отдали швартовы, помахали ирландцам ручкой и легли на курс бейдевинд, чтобы проследовать в свою деревню. Там свежее мясо ждут две сотни людей, задействованных мною на строительстве замка.

Дома не задержались. Помылись, переночевали, пополнили запасы воды и еды и вновь отправились в рейс. Всех свиней я забрал себе, пообещав выплатить долю экипажу из следующего груза.

На этот раз в проливе нам никто не попался, и я повел шхуну к берегам Бретани. Там судоходство сейчас интенсивнее, да и погода получше. По закону подлости задул юго-восточный ветер, из-за которого шли со скоростью узла четыре, если не меньше. Зато он был сухим и горячим, быстро высушив паруса, мачты и надводную часть судна. Я даже приказал открыть и проветрить трюм и твиндек. А сам завалился загорать на ахтеркастле. Мои белокожие, быстро сгорающие матросы втихаря посмеивались над этой моей причудой.

На подходе к полуострову Бретань заметили конвой из трех больших нефов. Они шли на восток-северо-восток, в пролив Ла-Манш. Мы сделали поворот оверштаг и сменили бейдевинд левого борта на бейдевинд правого, чтобы перерезать им курс. Скорости у нас были примерно одинаковые, так что погоня затянется. Вскоре стемнело, и я приказал зажечь лампу и поставить у компаса, чтобы ночью идти по нему. Небо было закрыто облаками, звезд не видно, поэтому я был уверен, что нефы ночью лягут в дрейф. А мы продолжали идти. Ветер поутих, скорость шхуны упала до двух-двух с половиной узлов. Простоял на вахте часов до двух ночи, потом толкнул Умфру.

– Как только рассветет, разбуди меня, – приказал ему.

Каюта за день нагрелась, поэтому я впервые за долгое время разделся до трусов и лег спать. Меня раздражала необходимость спать в верхней одежде. Особенно это неприятно, когда она сырая, липнет к телу. А такова она в Англии почти круглый год.

Проспал я часа три-четыре, а чувствовал себя хорошо отдохнувшим. В море сон у меня более интенсивный. На палубе было сыро. Шхуна с обвисшими парусами дрейфовала в тумане. В следующий раз буду уточнять, что в случае тумана меня не будить. Приказал спустить паруса, умылся морской водой, а потом размялся с Умфрой на деревянных мечах. Мой рыцарь с каждым днем дрался все лучше. Несмотря на молодость, он теперь не уступал многим английским рыцарям, а в умении парировать удары даже превосходил их.

К концу тренировки задул юго-восточный ветерок. Он начал медленно разгонять туман. Я загнал юнгу на мачту. Он долго всматривался вперед, потом удосужился оглянуться и завопил:

– Вон они!

Караван нефов был у нас по корме. Ночью, как я и предполагал, мы обогнали их. Теперь они были у нас с подветренного борта. Я отдал команды, экипаж быстро выполнил их. Шхуна медленно пошла на сближение с нефами. Я не решил, какой именно буду атаковать и буду ли атаковать вообще? Если они собьются в кучу, лучше к ним не соваться. Подойдем поближе, разберемся.

Нефы не собирались сбиваться в кучу и не убегали. Они продолжали следовать прежним курсом, будто моей шхуны не существует. Их уверенность в себе настораживала. Может, они сами вышли на охоту? Вроде бы нет, сидят глубоко, значит, груженые. На всякий случай я решил атаковать судно, идущее в конвое замыкающим. Оно было чуть меньше остальных, метра двадцать два длиной и около семи шириной. Две мачты с латинскими парусами. Сидит глубже двух других, потому и отстает немного.

– Приготовить щиты по левому борту! – приказал я, хотя сейчас цель была с правого борта.

Матросы быстро нарастили фальшборт с левого борта деревянными щитами из толстых дубовых досок. Между щитами были щели для стрельбы. Мои ребята уже видели, что может наделать болт из арбалета, поэтому больше не подставлялись.

Когда до нефа оставалось примерно полтора кабельтова, я приказал поворачивать вправо и убирать грот и грота-стаксель. Скорость шхуны сразу упала. Теперь мы шли наперерез курсу нефа, теряя ход. Там наконец-то засуетились. Мне кажется, они до последнего не верили, что на них осмелятся напасть.

– Бейте по возможности! – приказал я лучникам.

Они сразу начали обстреливать неф, до которого теперь было метров триста и дистанция быстро сокращалась. Там собирались, видимо, поменять курс и перенести парус. Рулевые весла они переложили, зато с парусами работать было больше некому, потому что лучники убили несколько матросов, а остальные попрятались. Неф начал заваливаться влево, паруса залопотали. На его форкастле и ахтеркастле появились арбалетчики. Двое сразу поплатились за свою самоуверенность, получив по стреле. Остальные решили не высовываться.

Неф дрейфовал, потеряв скорость, а шхуна медленно приближалась к нему. Я несколько раз прокричал обещание жизни тем, кто сдастся. Никто не откликнулся. Наверное, они ждали помощь от других нефов, но те сохраняли курс и скорость. Как будут говорить англичане лет через шестьсот-семьсот, каждый несет свой чемодан. Когда приблизились метров на двадцать, к нефу полетели две «кошки». Те, кто их бросил, сразу присели за фальшборт. И вовремя, потому что над их головами пролетели болты, пущенные из щелей в фальшборте. В ответ полетели стрелы. Мои матросы, сидя на палубе, тянули лини «кошек», подтаскивая шхуну к нефу. Шхуна была выше, поэтому, чем ближе оказывались суда, тем меньше оставалось преимуществ у арбалетчиков. Вскоре они стали видны, как на ладони, лучники быстро их перебили. Меня поражала скорость и точность, с какой валлийцы посылали стрелы. Суда соединил трап, по которому на неф перебрались я, Умфра, Джон и еще пять человек с мечами и копьями. Когда мы подошли к кормовой надстройке, из капитанской каюты послушался испуганный голос:

– Мы сдаемся! Мы тоже христиане, не убивайте нас!

Мне вообще-то по барабану, христиане они или нет. Я не убиваю тех, кто сдается, не зависимо от национальности и конфессии.

– Бросайте оружие и выходите! – приказал я.

Из каюты вышел генуэзец с черной кучерявой шевелюрой, макушку которой прикрывала маленькая круглая розовая шапочка, короткой холеной бородкой на ухоженном лице, покрытом загаром. Карие глаза его быстро бегали из стороны в сторону. В правом ухе висела золотая серьга с розовой жемчужиной. На генуэзце была розовая шелковая туника длиной ниже коленей, а сверху что-то типа кафтана к короткими рукавами, черного, с золотым узором по подолу. Ремень с золотой или позолоченной застежкой, а на нем висят пустые ножны с золоченым наконечником. На ногах кожаные сандалии, порядком разношенные. Видимо, не ждал гостей, не успел переобуться.

– Я заплачу выкуп! – сразу сообщил он.

– Сколько? – поинтересовался я.

– Сколько скажешь, – заверил генуэзец, сразу обретая уверенность.

Я не знал, сколько стоит генуэзский купец. По аналогии с рыцарем, половину его владений. Но каковы они? Неф с грузом стоит, наверное, не меньше сотни. Но ведь это не все, иначе бы не было из чего заплатить выкуп.

– Сто фунтов серебра, – заломил я.

Сумма не смутила купца.

– Это слишком много! У меня столько нет! – запричитал он, но я заметил, что делает это по привычке торговаться.

– А я думаю, что мало… – медленно произнес я.

– Сто так сто, договорились! – быстро произнес генуэзец.

– А где ты их возьмешь?! – поинтересовался я.

– Зайдем в порт и, если там будут любой генуэзский купец, я сразу заплачу, – пообещал он.

– В каком порту они точно будут – Бресте или Кане? – спросил я.

– Лучше в Брест, – ответил купец.

– Какой груз везешь? – спросил я.

– Разный, – ответил он.

– Стекло есть для окон или витражей? – спросил я.

– Нет. Его очень трудно везти, бьется, – объяснил купец.

– Да уж, – согласился я.

– Готов выкупить свой груз еще за… двадцать фунтов, – предложил купец.

Значит, груза этого по местным ценам фунтов на сто. Ладно, не будем обирать его до нитки.

– Пятьдесят за груз и еще пятьдесят за судно. Всего двести, – подсчитал я.

– Откуда у меня столько денег?! – завопил купец.

– Тогда судно и груз останутся мне, заплатишь только за себя, – решил я.

В душе генуэзца жадность быстро договорилась с расчетливостью.

– Но ты больше ничего у нас не будешь брать, – добавил он условие.

– Согласен, – произнес я, хотя очень хотелось отнять у него серьгу с жемчужиной. Никогда не видел такую большую и красивую.

Купца я прихватил на шхуну, поселил в теперь уже рыцарской каюте вместе с Умфрой и Джоном. Оставшиеся в живых члены экипажа нефа развернули его на юго-запад и повели вслед за нами.

Вечером я пригласил на ужин генуэзца. Юнга принес нам две тарелки с вареным мясом, которое еще парило, свежий лук и хлеб. Генуэзец очень удивился, увидев вареное мясо на столе.

– Не боишься пожара? – спросил он, запивая мясо вином, бочонок которого передали на шхуну вместе с ним. Купец старался выглядеть веселым, но видно было, что опасается за свою жизнь.

– Больше боюсь испортить желудок, питаясь всухомятку, – ответил ему, тоже запив мясо приятным, легким вином. – Какое хорошее!

– Подарю тебе бочонок, – пообещал польщенный генуэзец.

– Почему другие два нефа не помогли тебе? Разве вы не доваривались отбиваться вместе? – поинтересовался я.

– Договаривались помогать друг другу, но теперь они продадут свои товары дороже, потому что предложение будет меньше, – ответил купец и улыбнулся, предвкушая месть.

– А где можно купить прозрачное стекло для окон? – поинтересовался я. – Хочу застеклить окна в своем замке: надоели сквозняки.

– Да, погода у вас здесь не самая лучшая, – произнес он и только потом ответил на вопрос: – У мавров. Цветные стекла и наши мастера умеют делать, но самое лучшее прозрачное – у нехристей, – и добавил шутливо: – Дьявол отдал им секрет в обмен на их души!

– На западном побережье Иберии есть христианские порты? – спросил я.

– На самом севере есть Корунья королевства Кастилия, а южнее ее – Опорто, который входит в бывшее графство, а с позапрошлого года королевство Португальское. Правит там Афонсу, сын Генриха Бургундского.

Опорто – это, видимо, будущий Порту.

– Сильное королевство? – задал я вопрос.

– Откуда им быть сильными?! – снисходительно произнес генуэзец. – Земли у них бедные, мастера плохие. Наши покупают у них шерсть, мед, воск. Иногда лошадей. Попадаются у них хорошие арабские скакуны, отбитые у мавров.

– А Лиссабон чей? – поинтересовался я.

– Мавров, – ответил он.

– Большой город? – спросил я.

– Не знаю, никогда не был. Говорят, побольше Опорто, – сказал генуэзец.

На ночь легли в дрейф. Я усилили караул, но происшествий не было. Видимо, купец не много потеряет, заплатив двести фунтов серебра.

К вечеру следующего дня оба судна встали на рейде порта Брест. Генуэзца на моем яле отвезли на берег. Вернулся он с тем самым иудеем, которому я продал неф в прошлом году. Он не сильно удивился, увидев меня. Заходя со мной в каюту, попросил генуэзца подождать на палубе.

– Узнал твое судно. Очень отличается от других, – сказал он, выпив генуэзского вина, которым я его угостил.

– Построено по моему проекту, – похвастался я.

– Не продашь мне его? – спросил он. – Заплачу хорошо.

– Нет, – отрезал я.

– Как хочешь, – решил не настаивать иудей. – На сколько вы с ним договорились?

– Двести фунтов серебра, – ответил я.

– Что будет после того, как он тебе заплатит? – продолжил он допрос.

– Генуэзец отправится на свое судно и сможет катиться, куда захочет, а я снимусь с якоря и уйду искать новую добычу, – сообщил я.

– Не нападешь на него во второй раз? – спросил он.

– Я – барон, мое слово дорого стоит! – сказал я с наигранным возмущением.

– Я не хотел обидеть! – заискивающе глядя мне в глаза, заверил иудей. – Боюсь потерять из-за него такие большие деньги.

– Не потеряешь, – заверил я. – Он на обратном пути обещает расплатиться или вексель выпишет?

Векселями пользовались византийские купцы. Переняли ли их опыт генуэзцы?

– Мы еще не решили, – увернулся от ответа иудей.

Значит, векселя уже ходят. Запомню, может, пригодится.

– Завтра утром заплачу за него, – сказал он. – Не обижайся барон, но сделаю это только на причале, где будет городская стража.

– Не возражаю, только не вздумай учинить какую-нибудь пакость. Ты умрешь первым, – предупредил его.

– Я – деловой человек, мое слово дорого стоит! – с заискивающей улыбкой перефразировал он меня.

На следующий день на причале я принял от него по весу двести фунтов серебра. Оно было в четырех кожаных мешках, по пятьдесят фунтов в каждом. Привезли его в возке, запряженном понурым мулом с длинными ушами. Он постоянно прял ими, отгоняя мух, которые тучами вились над ним. Охраняли возок десять городских стражников, вооруженных короткими копьями и мечами. Все в возрасте за сорок, медлительные и расслабленные. Не знаю, от кого они смогут защитить. Со мной на яле приплыли шесть лучников, которые за пару минут расправятся с ними. Передав серебро на ял, я подтолкнул купца к иудею и пошутил:

– Теперь твой черед стричь его!

Иудей не смог скрыть радостную улыбку.

Прибыв на борт шхуны, я сразу приказал сниматься с якоря. Выйдя из бухты, повел шхуну на юго-запад. Пойдем посмотрим, что там творится в двенадцатом веке на Пиренейском полуострове.

49

Эта бухта находилась южнее Лиссабона. В нее впадала небольшая речушка, достаточно глубокая, чтобы во время отлива шхуна не садилась на мель. Берега ее заросли лесом, деревьев в котором вроде бы было меньше, чем в британских или ирландских, но пробираться было труднее из-за обилия кустарников, большая часть из которых была с колючками. Поэтому ранним утром, пока было не очень жарко, оставив на шхуне охрану, мы прошли на яле несколько километров вверх по реке до того места, где она разливалась, становясь шире, но мельче. Здесь ее можно было перейти в брод. С обеих сторон к броду подходила дорога. Почва здесь каменистая, трудно определить, часто пользуются дорогой или нет. Понаблюдаем – узнаем. Мы замаскировали ял метрах в ста ниже по течению и заняли позицию по обе стороны от дороги.

Солнце начало припекать. Середина лета – не самое приятное время года на Пиренейском полуострове, если ты не лежишь на пляже или у бассейна. Мои матросы, не привыкшие к такой жаре, совсем расклеились. Они разделись до рубах, но все равно мокрые от пота. Кожа почти у всех белая, из тех, что не темнеет при загорании, а краснеет, обгорает.

Прошло больше часа, когда с юга послышался цокот копыт. Скакал отряд в два десятка всадников. Трое в белых чалмах, стеганных, зеленых халатах и с круглыми, средних размеров щитами и длинными копьями ехали метрах в пятидесяти впереди. Лица смуглые, с черными усами и у одного еще и короткая бородка. У христиан усы без бороды считаются вызовом общественному мнению или моде. За этими тремя ехали по двое в ряд шесть всадников в белых чалмах, намотанных на железные остроконечный шлемы, и бурнусах, под которыми скрываются, как догадываюсь, кольчуги. У них были луки длиной чуть более метра и маленькие щиты, которые висели на спинах. Потом ехал на красивом белом иноходце их командир, тоже весь в белом, но без копья или лука, только с круглым щитом среднего размера, покрашенного в зеленый цвет и с белой арабской вязью по кругу. По-арабски читать не умею, но готов поклясться головой Пророка, что написано что-нибудь из Корана. За командиром по двое в ряд следовали конные копейщики, похожие на тех, что ехали впереди.

Я, как обычно, выстрелил в командира. Был от него слева, поэтому болт попал в грудь над щитом. Мавр сперва отшатнулся назад, затем попробовал податься вперед, но вместо этого завалился вправо, упал с коня. Его отряд тоже продержался недолго. Первыми убили лучников, затем перещелкали копейщиков. Только один из ехавших позади командира успел развернуться и проскакать метров тридцать, пока его не догнали две стрелы. У мавров седла низкие, в них в бессознательном состоянии не удержишься.

На командире под чалмой был стальной шлем с золотыми узором в виде замысловатых линий. Волосы темно-русые. Лицо показалось мне славянским с примесью тюркских кровей. Такие часто попадаются среди болгар. На руках пять золотых перстней, два с бриллиантами, а остальные с рубинами. Под бурнусом, как я и предполагал, была кольчуга с рукавами до середины предплечий, изготовленная из очень маленьких и плоских колец. Весила она от силы килограмма четыре, а по прочности не уступала английским, а может, и превосходила, потому что болт, выйдя из спины, не пробил ее с другой стороны. На широком кожаном ремне с приклепанными овальными золотыми бляшками, на которых было что-то написано красивой, витиеватой, арабской вязью, на каждой другой текст, висел, как я подумал, меч. На самом деле в ножнах из черного дерева и с золотыми вставками хранилась сабля с лезвием из дамасской стали, имеющим дол и елмань, позолоченной гардой, рукояткой, обмотанной тонкой золотой проволокой, и вставленным в круглый набалдашник алмазом. После палаша сабля показалась мне необычайно легкой. Воздух рассекала со свистом. О такой сабле я мечтал еще в шестом веке. Под кольчугой была шелковая рубаха, а на ногах – широкие шаровары или что-то похожее на них. Обут в сапоги с закругленными носками, стачанными из тонкой кожи. В седельной сумке командир вез кожаный кошель, полный золотых арабских монет и серебряных, в основном христианских, четки из черных камней, наверное, агатов, и плоскую серебряную флягу емкостью примерно в пол-литра и заполненную крепким вино. Был бы я верующим, сказал бы, что мавр пострадал за несоблюдение законов шариата. Однако живут они богато. Не многие английские бароны возят при себе на мелкие расходы столько денег. Я уже не говорю о сабле, ремне, перстнях…

Пока отряд собирал трофеи, я приказал четырем матросам облачиться в бурнусы и чалмы, сесть на коней и проехаться по дороге, одной паре на север, а другой на юг, и посмотреть, нет ли там чего-нибудь интересного. Трупы отправили вниз по реке. Оставшиеся охранять шхуну поймут, что у нас все в порядке и что им светит доля в добыче. Лошадей завели в лес. Пусть отдохнут в тени деревьев, пощиплют травку. Правда, травы здесь маловато, в основном кусты растут.

Первыми вернулись разведчики, посланные на юг. Они сообщили, что милях в трех от реки находится замок, а дальше – большая деревня. Посланные на север доложили по возвращению, что милях в четырех тоже деревня, но небольшая. Я поехал со всеми четырьмя на юг, чтобы посмотреть на замок.

Он стоял на плоском холме. Шестиугольный – в виде конверта, у которого обрезали острый угол и расположили в этой самой короткой стороне ворота в прямоугольной надворотной башней. Ворота были закрыты, а мост поднят. Замок окружал ров, скорее всего, сухой, и серо-желтые каменные стены высотой метров шесть с круглыми башнями по четырем углам, которые были выше метра на три. В центре замка – каменное здание одной высоты с башнями. На донжон не похоже. Окна верхнего этажа большие и закрытые вроде бы деревянными ставнями. Деревня располагалась примерно в километре от замка. Обнесена стеной метра три высотой, сложенной из такого же серо-желтого камня. Из-за стен выглядывали дома с плоскими крышами. Между ней и замком находились светло-желтые, скошенные поля. Что там за деревней – не было видно. И замок, и деревня казалась вымершими, хотя до начала сиесты еще пара часов.

Мы вернулись к реке, где все трофеи уже были собраны и погружены в ял. Я отправил часть экипажа на яле к шхуне, чтобы разгрузили трофеи, а вместе с остальными спустился на лошадях по берегу реки метров на двести ниже и там устроил привал. Три человека остались у дороги вести наблюдение. Примерно через час прибежал один из них и доложил, что от деревни к реке движутся две груженые арбы, запряженные волами. Значит, нас не заметили ни в замке, ни в деревне. Я приказал не трогать крестьян и сообщать мне, если появится кто-нибудь побогаче. К сожалению, до вечера мимо нас ездили и ходили только бедняки.

Вернулся выгруженный ял. На нем привезли три «кошки». Ял опять замаскировали в кустах, рядом оставили пастись стреноженных лошадей с двумя караульными, а остальные с наступлением темноты выдвинулись к дороге.

На юге ночи темнее и звезды кажутся ярче и ближе. Звуки здесь тоже слышатся четче и громче. Стук копят разбудит не только обитателей замка, но и жителей деревни, поэтому я повел отряд пешком. По обе стороны дороги рос лес. В нем постоянно что-то шуршало, трещало, скрипело, ухало, пищало. Многие звуки были незнакомы валлицам. Мы часто спотыкались в темноте. Преодолев половину пути до замка, я сделал привал. Южане высыпаются во время сиесты, и многие первую часть ночи бодрствуют, ждут, когда земля отдаст накопленное за день тепло, и только потом ложатся спать.

Вскоре на небе появилась молодая луна. Она тоже казалась ярче и ближе. Всё вокруг словно посеребрили. Такое впечатление, будто смотрю старый черно-белый фильм в темном кинотеатре. Рядом сидели или лежали другие зрители. Большинство смотрели на небо и прислушивались к непривычным ночным звукам. И, само собой, к гудению комаров, которые слетелись к нам, как мне показалось, со всего полуострова, чтобы подхарчиться заморской кровкой.

К замку подкрались с дальней от ворот стороны. Я опасался собак, но то ли их вообще не держали, то ли слишком хорошо накормили на ночь. Ров был глубиной всего метра три, сухой и с обсыпавшимися, пологими склонами. Видимо, давно не приводили в порядок. Кое-где в дно рва были воткнуты заостренные колья, но большая их часть упала. Все три «кошки» зацепились за стену с первой попытки. Мне каждый раз чудится, что они производят столько шума, что обязательно должны разбудить охрану. Поэтому с нетерпением жду, когда на стену поднимутся первые мои матросы. Или их там ждут, или охрану ждут неприятности. В этот раз пошло по второму варианту. Следом поднялся я с двумя своими рыцарями. Подождали третью тройку, после чего одну Умфра повел по стене налево, а вторую Джон – направо. Я остался ждать, когда поднимутся все члены отряда. Трех человек оставил возле «кошек», а остальных повел по стене к правой башне, потому что луна освещала ее внешнюю сторону, а внутренняя была затемнена. Верхнюю площадку башни должны были зачистить люди Джона, если там был кто-нибудь, в чем я сомневался. Вниз вела винтовая каменная лестница. Она привела нас в высокое душное помещение, заполненное чужими, непривычными запахами. Я долго стоял, привыкая к темноте, слушал дыхание спящих людей. Их было четверо, спали по двое на низких помостах. Я положил руку на плечо стоявшего за мной матроса и повернул его к ближнему помосту и легонько подтолкнул. Сам пошел к дальнему. От спящего там тучного человека исходил жар. Даже через рубаху тело его казалось горячим. Он никак не хотел просыпаться, что-то бормотал во сне. Я подумал, что разбудил его, и резанул толстую шею. Мавр издал звук, похожий на вскрик и хрипение одновременно, и разбудил соседа. Тот что-то спросил. Я не понял, но ответил на арабском:

– Ляа (Нет).

Сосед еще что-то спросил уже более тревожным голосом. Наверное, почувствовал запах крови.

– Ляа, – тихо повторил я, закрыл его рот рукой и перерезал глотку.

Мавр успел издать несколько негромких звуков, однако разбудить никого не смог, потому что все на этом этаже были уже мертвы.

Уровнем ниже спали мужчина и женщина. Наверное, перед сном позанимались сексом: спали, как убитые. К ним подошли двое матросов. Первой убили женщину, потому что они обычно спят более чутко, а вторым – мужчину. Ниже был выход во двор. Здесь располагался небольшой садик с круглым фонтаном в центре. Я попил воды и помыл руки. Попили воды и остальные. Я разослал три тройки в остальные круглые башни. Сам с четырьмя матросами подошел к зданию. Оно было четырехэтажным, с большими окнами на всех этажах, закрытыми деревянными ставнями-жалюзи. Дверь была на первом этаже. Закрытая изнутри. Так понимаю, это не донжон, а жилой дом. С другой стороны была еще одна дверь, более широкая и с навесом над ней, тоже закрытая. В этой, большей, части двора вдоль крепостных стен располагались двухэтажные пристройки, скорее всего, хозяйственного назначения. На наше счастье, собак здесь не жаловали. Зато кур держали. Петух прокукарекал так неожиданно и громко, что я испуганно вздрогнул и схватился за рукоять сабли, которую нацепил на ремень вместо палаша. Ему ответил второй, а потом еле слышно отозвались несколько петухов в той стороне, где деревня.

Вскоре к зданию начали тихо подходить отряды и докладывать, что порученную им территорию зачистили. Последними бесшумно вынырнули из темноты Умфра и Джон со своими подчиненными.

– Только один человек был на стене, остальные спали, – шепотом доложил Умфра.

Видимо, жизнь у них тут была слишком сытая и спокойная.

– С той стороны фонтан, пойдите попейте, умойтесь, а потом ты, Джон, разместишь своих людей на стенах, чтобы держали под прицелом этот двор, а ты, Умфра, будешь ждать у двери, что с той стороны здания, – шепотом сказал я.

Нам ни к чему лишний шум. Подождем, когда проснутся обитатели здания и сами откроют нам двери. Скоро уже рассветет. Мы присели у стены здания по обе стороны от двери. Стена была шершавая и теплая. Откуда-то доносился аромат роз, который с трудом пробивался через ядреный запах навоза. Я вдруг почувствовал, что устал. Дрема накатила и накрыла меня.

Проснулся от звука шагов. Кто-то, шаркая, приближался к двери изнутри. Дверь была широкая, полукруглая, с двумя надраенными, бронзовыми, поперечными полосами, открывалась наружу. Открыла ее старуха с маленькой головой, покрытой густыми волнистыми седыми волосами, одетая в серо-белую, помятую рубаху длиной почти до земли. Старуха оторопела, увидев меня. Я зажал ей рот и втащил внутрь здания. Мимо нас бесшумно вскользнули мои матросы. Старуха обмякла. От нее завоняло мочой. Наверное, в сортир спешила. Я открыл ближнюю дверь. Там лежали два больших тюка. Затолкнул туда старуху и закрыл дверь на запор.

С другой стороны в здание вошел отряд Умфры. На первом этаже находились комнаты слуг-мужчин. Их не стали будить. Двое матросов остались охранять их сон и покой. На втором находились две большие комнаты, устланные толстыми и красивыми коврами с разбросанными по ним разноцветными подушками. В левой, более нарядной, лежали на тахте двое толстых мужчин с безволосыми лицами, одетые и с кривыми кинжалами на поясах. Подозреваю, что это евнухи. Они уже были с перерезанными глотками. В правой на стенах висело оружие. В основном, европейское, трофейное: мечи, топоры, булавы, кинжалы, щиты. Отдельно висела хоругвь с вставшим на дыбы белым единорогом на красном поле. В углу возле длинного дивана с мягким сиденьем и деревянной спинкой стоял закрытый на замок большой сундук, в котором лежали мешочки с золотыми и серебряными монетами, золото и серебро в слитках, две золотые тарелки и пять серебряных, несколько кубков и много мелких вещиц из драгоценных металлов. Теперь мне хватит на замок. И даже останется. На третьем этаже располагался гарем. К моему приходу там уже успели проснуться и повизжать. Ставни были открыты, поэтому мог полюбоваться тремя десятками женщин, девушек и девочек в возрасте от лет трех до тридцати с небольшим. Одна девушка привлекла мое внимание красотой и особенно голубыми глазами. Судя по драгоценностям, любимая жена или дочь хозяина замка. Скорее, последнее, потому что похожа на убитого у реки командира отряда. Кто из остальных жены, кто наложницы, кто дочери – я не стал выяснять. Приказал со всех снять драгоценности, а затем загнать на четвертый этаж, где жили слуги-женщины, чтобы не мешали нам. Восемь мальчиков не старше семи лет, которые жили в гареме, отправил вместе с ними. Окна на втором и третьем этажах были вверху с разноцветными стеклами, а внизу с прозрачными. На первом и четвертом закрывались только ставнями.

Во дворе у конюшни стояли две арбы и два возка. В хлеву нашлись две пары волов, а в конюшне – шесть кобыл, причем две с жеребятами, и два взрослых жеребца. Арбы и возки нагрузили самыми ценными трофеями, в первую очередь оконными стеклами, которые были вынуты с рамами, обвязаны подушками и обмотаны коврами. Половина отряда повезла их к реке, где должны будут часть перегрузить на ял, а остальное сложить на берегу, и потом вернуться в замок, где слуги готовили завтрак и помогали упаковать понравившиеся нам вещи. Среди них оказалось девять христиан, три мужчины и шесть женщин, которым я пообещал, что заберу их собой, отвезу в Опорто. Эти помогали нам с удвоенной силой.

Пока матросы занимались делом, я отвел понравившуюся мне девушку на второй этаж, в мужскую половину, откуда уже выгребли стекла, сундук, оружие и ковры, но оставили диван и подушки. На девушке была тонкая рубашка из белой, просвечивающейся ткани, сквозь которую были вины темные маленькие соски, и золотистые шаровары до середины щиколотки. Она была немного испугана, но в глазах больше любопытства, чем страха. Я снял пояс с саблей и кинжалом, положил подальше от дивана. Разулся и снял все остальное. Девушка, как понимаю, впервые видели голого мужчину. Она потупила глаза, но любопытство брало вверх. Из-под ресниц она пялилась на то, с чем предстоит познакомиться поближе. Я подошел к девушке, нежно поцеловал в губы. Она не ответила. Не потому, что сопротивлялась, а просто не умела целоваться. Я снял с нее рубашку и шаровары. Соски уже набухли, и по гладенькому плоскому животу пробегали еле заметные судороги. Лобок не выбрит, хотя я слышал, что мусульманские женщины выбривают до последнего волоска, а потом еще и обкуривают дымом можжевельника. Наверное, прокопченное вкуснее. Может быть, это касается только замужних женщин. Девушка сразу отозвалась на мои ласки. Мне кажется, она уже засиделась в девках. Негромко вскрикнула от боли, потом затихла, а дальше начала входить во вкус. Я кончил раньше и довел ее рукой. Новое удовольствие очень ей понравилось. После отдыха мы повторили, и на этот раз она кончила не только раньше меня, но успела сделать это дважды.

К тому времени вернулся обоз. Пока загружали арбы и возки и навьючивали лошадей, я разрешил своим матросам по очереди развлечь жен и наложниц мавра. Самых привлекательных отвели на третий этаж и дали им жару. Я в это время завтракал со своей милашкой по имени Латифа и слушал, как наверху женщины наконец-то получили столько, сколько мечтали. Ел я, а Латифа пыталась в своей душе разложить по полочкам новые яркие эмоции. Потом вернул ей украшения. Она их заслужила теми слезами, которые пролила при расставании. Даже если они были неискренними.

Обоз во второй раз поехал в сторону реки. Вместе с ним уходили и мы, а также бывшие рабы-христиане. Я разрешил им прихватить то, что не заинтересовало моих матросов. Дальше задерживаться не имело смысла. В деревне наверняка уже поняли, что замок захвачен, и послали за подмогой. На мосту, который остался без цепей, снятых по моему приказу, я обернулся и помахал рукой своей красавице. Она, закутанная в шаль, стояла у окна и размазывала по щекам слезы.

50

Я никогда раньше не был в Порту или Опорто, как его называли в двенадцатом веке. Город расположен на невысоких холмах в устье реки Дору. Одного взгляда на крепостные стены и башни хватит, чтобы понять, что римляне долго хозяйничали здесь. Об этом говорили и планировка улиц, и закрытая канализация и, к сожалению, четкая система сбора налогов. Пришлось заплатить, потому что дальше везти всех лошадей не было возможности. Я оставил на шхуне только двух арабских жеребцов и двух кобыл с жеребятами, самых ценных, остальных продали здесь сравнительно дешево, потому что не хотел надолго задерживаться.

Заодно продал и хоругвь. За символическую серебряную монетку, потому что ее не хотели брать даром. Ко мне в каюту зашел чиновник, собиравший налоги, и увидел ее.

– Откуда она у тебя? – спросил он.

– Отбил у мавров, – ответил я, – вместе с лошадьми.

– Она принадлежала Луису де Аламейда, который погиб в сражении с маврами пять лет назад, – рассказал чиновник.

– Готов вернуть хоругвь наследникам, – предложил я.

– Я им передам, – пообещал чиновник.

Часа через три после его ухода, когда я продал лошадей и собрался отшвартоваться, на судно прибыл богато одетый рыцарь на вороном коне в сопровождении четверых слуг. Шлем его украшали сразу три белых страусиных пера, но в остальном чувство меры сработало. Звали его Педру де Аламейда, приходился старшим сыном погибшему. Я пригласил в каюту, угостил вином, сразу положив хоругвь на стол перед ним.

– Сколько ты за нее хочешь? – спросил Педру де Аламейда прежде, чем пригубил вино.

– Нисколько, – ответил я.

– Я не могу взять даром, – заупрямился португалец.

– Хорошо, дай мне за него мелкую монету, – предложил я.

– Этого будет мало, – возразил он.

– Я не купец, чтобы за такое брать много, – в свою очередь заупрямился я.

Поскольку Педру де Аламейда уже знал, что я – английский барон. Он не решился настаивать, чтобы не оскорбить, достал из толстого кожаного кошелька серебряную монету в один динейро, который равнялся одному пенсу, положил на стол рядом с хоругвью.

– Надеюсь, у меня будет возможность отблагодарить, – произнес он тост и выпил вино.

Я тоже выпил и сказал:

– Если окажешься в Англии.

– Разве ты не на службе у короля Афонсу? – удивился он.

– Я на службе у своего сеньора графа Честерского, а он в свою очередь служит Матильде, королеве Англии, – ответил я.

– А как ты добыл хоругвь? – поинтересовался он.

– Захватил маврский замок южнее Лиссабона, а там на стене висела она, – рассказал я.

– У тебя большой отряд? – поинтересовался он.

– Тридцать человек, – ответил я.

– С тридцатью человеками ты захватил замок?! – не поверил Педру де Аламейда.

– Днем устроил засаду на отряд владельца замка, перебил его, а ночью захватил и сам замок, – ответил я. – Можешь спросить у христиан, которых я там освободил из рабства. Они недавно сошли на берег.

– Нет-нет, я тебе верю, – быстро произнес он, хотя видно было, что не очень-то и верит, но все-таки спросил: – Ты не хочешь послужить моему королю?

– А чем привлекательна служба у него? – задал я встречный вопрос.

– Он платит рыцарю по восемь динейро в день и отличившихся в бою награждает землей, отбитой у сарацинов – ответил Педру ди Аламейда.

– Что ж, это интересно, – сказал я, хотя земля в Португалии меня пока абсолютно не интересовала. – Я сейчас строю новый замок. Когда закончу, приплыву сюда на зиму. Вы зимой воюете?

– Мы стараемся не воевать летом, когда слишком жарко, – ответил он, улыбаясь.

– Где мне тогда найти короля? – спросил я.

– Король, если не в походе, большую часть года находится в столице Коимбре, – ответил португалец. – Но тебе хватит сообщить мне о прибытии. Остальное я сделаю сам.

Я проводил его на берег и приказал отдавать швартовы. Пора возвращаться в более прохладный климат. Отвык я от жары за последние два года.

До Британии добирались почти две недели. Во-первых, дул сильный северо-западный ветер. Во-вторых, я не рискнул идти напрямую, потому что могло не хватить воды людям и лошадям. Поэтому сперва пошли на северо-восток, к берегам будущей Франции. Через неделю оказались у южной части Бретани. Там зашли в какую-то реку, довольно широкую и глубокую, и набрали полные бочки воды и нарвали травы лошадям. Дальше пошли галсами на северо-запад, а потом, миновав широту мыса Лендс-Энд, стали держать на север. Здесь нас встретили западный ветер и привычные нудные дожди, благодаря которым наполнили опустевшие бочки, вволю напились сами и напоили лошадей. Животные тяжело переносили переход. Для одной кобылы пришлось сделать помочи, которые держали ее на весу, не давали лечь. Видимо, от долгого стояния на одном месте у нее отказывали ноги.

Все жители деревни вышли на берег встречать нас. Так долго мы еще ни разу не отсутствовали, и кое-кто уже начал высказывать мрачные предположения. Зато радости было больше обычного. Мои матросы расхаживали так богато одетыми, что им завидовал рыцарь Гилберт. Кузнец Йоро пожаловался мне на него. Рыцарь слишком не уважал всех, кто не принадлежал к его касте. В деревне стали недолюбливать Гилберта.

– Мало ли что может случиться… – неопределенно сказал кузнец.

То есть, на охоте случайно получит стрелу. Здесь это распространенный способ убирать неугодных. Даже с королями так иногда поступают.

– Он мне очень нужен, пока не построю замок, – сказал я и пообещал: – А потом что-нибудь придумаем.

– Да нам чего, потерпим, – произнес старик.

Стены замка и башни до их уровня были уже возведены. Заканчивали и последний этаж главного здания. До холодов, конечно, все не сделают, но зимовать в нем уже можно будет. Я с головой ушел в строительство. Не знаю, как без меня справлялся Гилберт, но мне явно не хватало светового дня. Уставал больше, чем во время зимнего перехода в Линкольн.

В конце сентября решил немного отдохнуть – сходить в Честер, продать часть трофеев и купить бычков и свиней на питание рабочим, потому что Джек не успевал подвозить.

Ранульф де Жернон, граф Честерский, и Вильгельм де Румар, граф Линкольнский находились в Честере проездом из Бристоля. Они мне рассказали много новостей, причем неприятных. Начала императрица Мод правильно – раздала земли всем, кто убедил ее, что помог ей победить, и даже придумала шесть новых графских титулов. Потом какой-то доброжелатель посоветовал ей подзаработать немного – обложить Лондон тальей – налогом, отмененным королем Стефаном, что очень не понравилось горожанам. В придачу она попыталась восстановить светскую инвеституру епископов – право назначать их, отмененное королем Генрихом Первым, в следствие чего стала врагом церкви. То есть, она решила купить грабителей, но обобрать попрошаек и работяг. Только грабители оказались слишком продажными. Многие сразу перебежали на сторону другой Матильды, жены Стефана, которая пообещала щедро заплатить. А попрошайки и работяги – слишком решительными. Когда небольшая армия сторонников Стефана по командованием Вильгельма Ипрского подошла к столице, горожане взбунтовались. Императрице Мод пришлось бежать. Она решила отомстить папскому легату, осадила его замок в Винчестере. Там ее и прихватила армия под командованием Вильгельма Ипрского. Императрица струсила и приказала отступать. Вильгельм Ипрский ударил им в тыл – и отступление превратилось в паническое бегство. Только Роберт, граф Глостерский попытался задержать наступавших и попал в плен. Опять свершился божий суд и наказал неправого.

– И что теперь будет? – поинтересовался я.

– Ведут переговоры об обмене графа Роберта на короля Стефана, – ответил Ранульф де Жернон.

– Война продолжается? – произнес я.

– Это значит, что война проиграна! – резко бросил граф Честерский. – Говорил ей, не цацкаться с ним!.. – начал он и заткнулся, чтобы не сболтнуть лишнего.

Видимо, предлагал убить короля Стефана, а императрица Мод побоялась.

Я купил скот и нанял еще людей на строительство замка. В итоге к заморозкам закончили главное здание, которое обзавелось стеклянными окнами, и башни, вырыли озеро вокруг холма, сделали отводной канал, чтобы в него текла река Беркет, углубили пересохшее русло перед воротами и перекрыли его мельничной плотиной ниже замка. Оставалось закончить здания подсобных помещений и казарм и достроить барбакан. Чем и занимались оставшиеся на зиму каменщики и два десятка разнорабочих.

Еще до наступления заморозков я перебрался в замок. Комнаты на третьем этаже выстелили привезенными коврами и заполнили сделанной на заказ по моим чертежам мебелью. На второй этаже мебель тоже была непривычная для этой эпохи. Там ковер был только в моем кабинете. В холле пол застилали соломенными циновками. Кухню заполнили посудой, захваченной у мавров. Заработала кочегарка. Не знаю, как будет в сильные морозы, которые здесь большущая редкость, но пока кочегарка отапливала замок лучше, чем камины. И можно было помыться в бане в любой день.

Вместе со мной в замок перебрались и мои рыцари с семьями. Я с удивлением узнал, что у Умфры и Джона есть жены и по ребенку: у первого сын, у второго дочка. Им выделил помещения в башнях возле главного здания. Гилберт, как родственник, жил на третьем этаже. Как догадываюсь, деревня обрадовалась его переезду. Жак поселился в башне у ворот. Там, поближе к солдатам, он лучше себя чувствовал. В замке несли службу двенадцать человек, младших сыновей, которым нечего не светило в деревне, а их жены стали служанками. Перебралась в замок и Шусан, тетка Фион, которую я зазвал вместе с остальными тремя ее детьми. Рис со следующего года будет оруженосцем. Его место слуги займет самый младший брат, которого звали Ллейшон. Жак всех троих сыновей Шусан готовил в рыцари. Теща не захотела покидать свой дом, осталась жить в деревне. Я не сильно огорчился. В конюшне разместили лошадей, которых с учетом жеребят стало больше двух десятков. В хлеву стояли коровы. В кошаре – овцы. По двору бегали две собаки, два Гарика, и две кошки. Амбар был полон зерна, кладовые – овощей и фруктов, а в сундуке еще осталось немного золотишка, серебра и драгоценных камней.

Раньше у меня уходило года два на то, чтобы свыкнуться с мыслью, что приобретенное мною жилье – моё. Умом понимал, но чувство собственности приходило не сразу. С замком получилось иначе. Я сразу проникся, что он мой и только мой. Опять у меня есть собственное жилье, причем не самое плохое.

© 2012

Content

Александр Чернобровкин
Морской лорд
Второй роман из цикла «Вечный капитан»
Том 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50