Александр Чернобровкин

Морской лорд

Второй роман из цикла «Вечный капитан»

Том 2

1

Под Рождество до нас добралась новость, что король Стефан был обменян на графа Глостерского, и в Вестминстере синод вновь признал его королем Англии. Тем, кто будет воевать на стороне императрицы Матильды, пригрозили отлучением от церкви. Я не мог понять, радоваться мне этой новости или нет. Я – мелкая сошка, церковь меня особо преследовать не будет, даже если решу повоевать на стороне императрицы. Делать ведь это буду по приказу своего сеньора. С него и спрос. А Ранульф де Жернон, граф Честерский, – тот еще гусь. На него где сядешь, там и слезешь. Впрочем, зимой никто ни с кем не воевал. Король Стефан болел. Темница и кандалы плохо влияют на здоровье. Императрица Матильда и ее брат Роберт Глостерский тоже в драку не рвались, не хотели быть еще раз побитыми Вильгельмом Ипрским, которого король Стефан в награду за освобождение из плена сделал графом Кентским.

Весной продолжились, точнее, были доведены до конца работы по постройке замка. Осталось обложить холм кирпичом, но это сделают и местные. Я рассчитался с «архитектором» и каменщиками и отпустил их. Крестьяне вспахали очищенную от леса землю возле замка по левому берегу реки. Посеяли там ячмень, овес, посадили овощи и возле мельницы развели сад. Целина давалась тяжело, большой железный плуг тянули три пары лошадей, запряженных цугом. На правом берегу, где стоял барбакан и где проходила дорога к замку, вырубку превратили в пастбище.

В начале мая приехали мастера по изготовлению кирпичей. Староста Баултхема передал через них, что на деревню напал рыцарь Медар, хозяин соседнего манора, и увел три десятка овец. Видимо, местные пацаны решили проверить меня на слабо́. Я поблагодарил кирпичников, подтвердил прошлогодние расценки на их продукцию, распорядился предоставить им жилье и питание в замке. На следующий день вместе со своими рыцарями Гилбертом, Умфрой и Джоном, четырьмя конными оруженосцами, в том числе Нуддом и Рисом, двумя десятками пеших лучников и Ллейшон в роли слуги и возницы кибитки я отправился, как выразились бы в двадцать первом веке, наводить конституционный порядок.

Ехал я на привезенном с Пиренейского полуострова, белом, арабском жеребце-иноходце, который когда-то принадлежал маврскому командиру. Конь оказался очень драчливым, но слабоват был против моих тяжеловозов. Я дал ему покрыть трех местных кобыл, которые были поменьше. Крупными кобылами занимались мои тяжеловозы. Я и здесь решил вывести породу крупных и выносливых лошадей, способных долго носить собственную броню и рыцаря в броне и с оружием. Уже росли два жеребенка новой породы. В этом году, надеюсь, будут еще. Отец первых двух, Буцефал, шел, как обычно, за кибиткой, чтобы был свежим в случае боя. Рядом с ним шагал новый боевой конь Гилберта. Его бывший хозяин, пленный рыцарь, до осени не нашел денег, чтобы выкупить коня и доспехи, поэтому, по договору, и то, и другое переходило в собственность пленившего. Вторых коней Умфры и Джона, которых, как и первых, дал им я, вели на поводу их оруженосцы. Жак был оставлен охранять замок.

Добрались быстро. Дождь лил всего один день, да и то не весь. Завидев нас, большая часть встречных пряталась в лесу, а если не могла, готовилась к худшему. Мы никого не трогали, хотя, уверен, попадались люди Рожера де Бомона, который опять на стороне короля Стефана.

Староста, почесывая плешь на своей грушевидной голове, рассказал, как было дело:

– Овцы паслись возле межи. Он заявил, что они потравили его посевы, и забрал всех.

Уверен, что потрава таки была. На восполнение убытка хватило бы двух овец, ну, трех, если рыцарь слишком борзый. А тридцать – это уже борзометр зашкалил. Не накажу его – завтра оброк с моих маноров будут собирать другие.

Я съездил и посмотрел на его манор. Типичный, двухэтажный, каменный, с соломенной крышей и деревянными пристройками и частоколом. Ворота были заперты. Знает уже, что я прибыл с отрядом, готовится к обороне. Точнее, разрешает грабить его крестьян. У местных рыцарей это способ поправить материальное положение: он грабит моих крестьян, а я – его. Создается впечатление, что так получается больше, чем оброк со своей деревни. В первый раз – да. Я решил штурмовать его утром. Пусть не поспит ночь, понервничает.

На рассвете мы выдвинулись в манору рыцаря Медара. По словам старосты деревни Баултхем, рыцарь молод, лет восемнадцати. Недавно похоронил отца, который был тяжело ранен в битве при Линкольне и взят в плен. Наверное, за него заплатили выкуп, и в итоге сын остался без коня или кольчуги. А пришло время отслужить шестьдесят дней своему сеньору Гилберту де Ганду или заплатить так называемые щитовые деньги – полтора фунта серебра в военное время или фунт в мирное. Вот он и наехал на бывшего врага, не смутившись, что мой сеньор теперь тесть его сеньора.

В низине был туман, но на холме ничто не ухудшало видимость. Нас заметили, закрыли на засов ворота, а потом и дверь в холл на втором этаже. Сделал это человек в кольчуге. Значит, деньги потребовались на коня. Мы принесли с собой лестницу. По ней взобрался один из лучников:

– Во дворе никого, – доложил он и спрыгнул внутрь.

На вершину лестницы сразу поднялся второй и приготовился к стрельбе, если кто-то решит помешать первому открывать ворота. Они были закрыты всего на один засов. Видимо, Медар не ожидал, что я нападу на его двор.

Мы вошли внутрь, и я крикнул:

– Медар, если вернешь моих овец и заплатишь за оскорбление три фунта серебра (столько стоили украденные овцы), не трону тебя.

Рыцарь молчал.

– Ты слышишь меня? – спросил я и язвительно поддел: – Или так испугался, что даже говорить не можешь?!

Наверху открылось окно – из дыры в стене вынули деревянную заслонку – и раздался задиристы молодой голос:

– Ничего не получишь!

– Это бабушка надвое сказала, – перевел я на норманнский русскую поговорку и приказал своим лучникам: – Умфра, возьми троих и идите на ту сторону дома. Всех, кто будет вылезать через крышу, убивайте. Остальные обыщите двор. Выгребайте все, что найдете.

В пристройках и в кладовой на первом этаже нашли только старую кобылу, полтора десятка кур и разный сельскохозяйственный инвентарь типа деревянных грабель и вил. Все вместе не тянуло даже на стоимость овец, не говоря уже о штрафе.

– Снимайте с пристроек солому, несите в кладовую, – приказал я.

Валлийцы быстро сгребли с крыш потемневшую сверху солому, отнесли ее на первый этаж дома. Когда там набралась порядочная куча, я отдал следующий приказ:

– Поджигайте.

Солома сверху была сырая от росы, давала много белого густого дыма. Он заполнил кладовую, выбрался наружу и толстым щупальцем полез вверх по стене. Вскоре огонь разгорелся сильнее, и дымом заволокло весь дом. Мы отступили подальше. Рыцарь Медар выходить не хотел и даже голос не подавал. Солома вскоре сгорела, но внутри что-то потрескивало. Наверное, горели балки потолка. Когда дым осел, увидели, что окно отрыто, а дверь по-прежнему закрыта. Внутри загрохотали, падая, балки. Следом загорелась крыша дома, потом огонь перекинулся на пристройки. Вряд ли в доме остался хоть кто-нибудь живой.

– Уходим, – решил я. – Позовите наших с той стороны дома.

Умфра догнал меня и доложил:

– Он пытался вылезти через крышу. Мы его убили.

– Один? – спросил я.

– Да, – ответил Умфра.

Уверен, что Медар был в доме не один. Почему остальные не захотели выходить? Задохнулись раньше? Что ж, они сами выбрали свою смерть.

Я подъехал к ближнему дому его деревни. Крестьяне сбежали в лес и наверняка попрятали все ценное. В доме был седой старик с трясущейся головой.

– Ваш хозяин украл у меня тридцать овец. Возвращать краденное не захотел, предпочел умереть, – сказал я. – Сегодня до вечера вы пригоните в Баултхем столько же овец. Если нет, завтра я приеду сюда и сожгу всю деревню. Ты меня понял?

– Понял, сеньор, – тряся головой, подтвердил старик.

Вечером овцы были возвращены хозяевам. Мы переночевали в деревне, а утром я со своими рыцарями и оруженосцами поехал в Линкольн. Надо было обсудить происшествие с Вильгельмом де Румаром, графом Линкольнским. Его братец все-таки числится шерифом здесь. Пока что числится. Я не собирался убивать молодого засранца, поэтому не поинтересовался, как к этому отнесутся власти.

На обочине дороги метрах в ста от городских ворот стояли пять виселиц. Три были заняты. У одного на плече сидела черная ворона и обклевывала мясо с лица. От трупов с обклеванными до кости головами сильно воняло. Обычно висельников-воров снимают на третий день. Эти, видимо, были «политическими» – требовали урезонить графов.

Когда мы въехали во двор замка, со всех сторон собрались рыцари, оруженосцы, слуги, чтобы полюбоваться моим жеребцом. Здесь арабские скакуны – большая редкость. Я перевел жеребца на пассаж – тихую рысь, при которой передние ноги медленно и красиво поднимаются вверх, а задние сильно подведены под корпус, погарцевал перед донжоном. Я не знал, что он умеет такое, пока конь однажды сам не показал. Наверное, он еще много чего умеет, но мне все это не надо было. Попонтовался в порядке исключения.

В окне третьего этажа донжона появился граф Вильгельм. Он поздоровался со мной, а потом спросил с наигранным удивлением:

– Где ты достаешь таких красавцев?!

– Отбил по случаю, – признался я.

– Я хочу проехаться на нем! – заявил граф.

– Не возражаю, – сказал я, слезая с коня.

Вильгельм де Румар вышел из донжона вместе со своим зятем Гилбертом де Гандом. Походка у графа стала еще тяжелее, а его зять смотрел все также спесиво. А может, только мне демонстрировал. Все-таки не много на земле людей, от которых он получал булавой по голове, пусть и защищенной шлемом. Нет бы поблагодарить меня за красавицу-жену! Она, кстати, выглядывала из того же окна, в которое раньше смотрел ее отец. Беременность немного сгладила ее мужские черты.

Граф заставил коня сделать пиаффе – пассаж на одном месте, затем прогнал иноходью по двору. Этого ему показалось мало, поэтому выехал из замка на городскую улицу, чуть не сбив какого-то раззяву, полетел по ней к воротам. Я остался ждать его у входа в донжон вместе с Гилбертом де Гандом, который всем своим видом показывал, что в упор не видит меня. Мне стало скучно, поэтому решил подразнить своего бывшего пленника.

– Как самочувствие короля? – спросил его.

Графскому зятьку не хотелось со мной разговаривать, но не ответить на вопрос о здоровье короля ему не позволяло монархическое воспитание.

– Уже лучше. К лету должен поправиться, – ответил он и не удержался от шпильки: – И наказать всех преступников…

– Здоровья ему и долгих лет жизни! – пожелал я.

Гилберт де Ганд посмотрел на меня подозрительно, пытаясь понять, подшучиваю я или собираюсь переметнуться?

– Чем дольше он проживет, тем дольше будет продолжаться война, тем нужнее обеим сторонам будут рыцари, тем лучше нас будут одаривать, – объяснил я.

– Насколько я знаю, ты неплохо уже нажился на этой войне, – высокомерно заявил он.

– Воюю хорошо, – сказал я, усмехнувшись.

У зятька порозовели щеки, хотя я не назвал прямо его плохим воином. Он скосил глаза, проверяя, не слышал ли наш разговор кто-нибудь из рыцарей? Они смотрели в конец городской улице, где появился граф на коне. Значит, мои слова можно оставить без внимания. А если бы и слышали, ничего бы не изменилось. Вызвать меня на поединок не осмелится, потому что знает, что не ему со мной тягаться.

Граф вернулся счастливый, как ребенок, которому подарили новую игрушку. Редко встретишь человека, который бы так умел радоваться жизни. Спрыгнув с арабского жеребца, он заявил:

– Не конь, а мечта! Летит, как птица! – и спросил: – Продаешь?

– Пока нет, но возможны варианты, – ответил я.

– Какие? – поинтересовался граф Линкольнский.

– Да тут вассал твоего зятя Медар напал на мой лен. Я в ответ осадил его. Сдаваться он не пожелал, сгорел в доме, – рассказал я.

– Ты правильно сделал, – сразу согласился Вильгельм де Румар. – На меня нападать безнаказанно никому не позволено!

Я и забыл, что являюсь собственностью графа Линкольнского!

– Надо было подать иск в суд! – возразил Гилберт де Ганд. – Никому не позволено убивать моих вассалов!

Если рыцарь в такой ситуации обращается в суд, то объявляет себя трусом.

– Вот и подай на него в суд, Гилберт, – подзадорил, ухмыляясь, граф Линкольнский.

Зять побагровел. Наверное, потому, что за какие-то четверть часа его уже дважды, пусть и косвенно, обвинили в трусости, или потому, что в суде графа Честерского ему ничего не светило. Граф Линкольнский, видимо, понял, что перегнул палку, дружески обнял зятя за плечи:

– Чего ты переживаешь из-за какого-то рыцаря?! Хочешь, я заберу этот манор, а тебе взамен дам свой?

– Какой именно? – сразу заинтересовался зять.

– Тот, который ты хотел, – как он там называется?! – никак не мог вспомнить граф Вильнельм.

– Не возражаю, – сразу согласился Гилберт де Ганд.

– Сильно сгорел двор? – спросил меня Вильгельм де Румар.

– День был сухой, – ответил я.

– Вот и будешь сам его отстраивать, – решил граф Линкольнский. – Меняю его на этого коня.

– Не возражаю, – повторил я мудрые слова его зятя.

Все трое остались довольны нашей встречей. Гилберт де Ганд даже соизволил посмотреть на меня не очень спесиво.

Четвертым довольным стал рыцарь Гилберт, когда я сказал:

– Мне надо, чтобы кто-то присматривал за моими владениями здесь. Согласишься, если поучишь этот манор?

– Да, – не думая, ответил рыцарь Гилберт и покраснел, как и его тезка недавно, но только от счастья.

Наверное, представил, как приедет к своим старшим братьям и сообщит, что стал землевладельцем. Процедура оммажа заняла несколько минут. Было оговорено, что рыцарь Гилберт обязуется охранять мои четыре манора, расположенные рядом с его, кроме того времени, когда будет находится на службе. Я отдал ему трофейную кобылу, но кур мы к тому времени уже всех съели. Рыцарь Гилберт великодушно простил нас. Он сразу поскакал в мой замок, чтобы забрать свою семью и пожитки, и перебраться на новое место жительства, которое еще надо успеть восстановить до холодов. Самое главное – каменные стены сохранились, а сгоревшие деревянные элементы легко заменить. Леса здесь много, и деньги у рыцаря есть. На службе у меня он накопил немного.

Я договорился с графом Линкольнским, что Гилберт отслужит ему за свой манор в конце лета, когда обустроится. Вильгельм де Румар не возражал, поскольку ему сейчас нужен был я со своим отрядом для набега на Роберта де Бомона, графа Лестерского, который повадился грабить владения своих лепших врагов, графов Линкольнского и Честерского. Мы договорились, что четверо солдат пойдут за одного рыцаря в плане срока вассальной службы. То есть мои двадцать лучников тянули на пятерых рыцарей, плюс я с Умфрой и Джоном – итого восемь «рыцаре-дней». За четыре лена мне полагалось в таком составе отслужить тридцать дней. Потом буду тянуть сорок дней за шесть ленов графу Честерскому.

2

Это был обычный грабительский налет. Рано утром мы подъезжали к какой-нибудь деревне Роберта де Бомона, графа Лестерского, и целый день обирали ее до нитки. Утром поджигали дома и ехали к следующей. Так продолжалось несколько дней, пока обоз не стал слишком громоздким. После этого вернулись в Линкольншир, чтобы продать трофеи.

На обратном пути нам попались несколько сожженных деревень Вильгельма де Румара. Это была работа наемников Вильгельма Ипрского, графа Кентского. Сотню их нанял Роберт де Бомон. Они сейчас сидели без дела, поэтому быстро согласились. Узнав о нашем прибытии, сразу отступили. У нас отряд побольше, одних только рыцарей два десятка, а всего сотни полторы бойцов.

– Так они скоро все твои маноры сожгут, а потом и до моих доберутся, – высказал я графу Линкольнскому свои мрачные догадки.

– На то она и война, – философски изрек Вильгельм де Румар. – Сегодня мы их, завтра они нас.

– Надо бы их урезонить, – предложил я.

– Они с нами не будут сражаться, – уверенно произнес граф Линкольнский.

– А я с ними буду, – решил я.

– Ну, если хочешь… – произнес граф Вильгельм.

– Вы двигайтесь дальше. Пусть они узнают, что отряд ушел, а мы здесь задержимся на несколько дней, – предложил я.

– За свою долю добычи не беспокойся, получишь сполна, – заверил меня Вильгельм де Румар и пожелал: – Удачи тебе!

Во время остановки на обед мой отряд отделился от обоза и скрылся в лесу. Там мы подождали до ночи. На следующий день вернулись к сожженной деревне и в лесу возле нее соорудили временный лагерь: поставили шалаши, сделали засеки на атакоопасных направлениях. Обоих моих псов привязали в разных концах, чтобы не дурковали, а службу несли. Через эту деревню проходила кратчайшая дорога во владения графа Линкольнского. Люди ленивы. Даже ради собственной безопасности стараются не делать лишнего. Тем более, что не пуганы, до сих пор грабили безнаказанно.

На следующий день по дороге проехали два всадника. Оба в железных шлемах и коротких кольчугах, с большими щитами и не очень длинными копьями. Жеребцы у них были из тех, что считаются чуть лучше кобылы. На таких ездят бедные рыцари и слуги богатых. Скакали уверенно, не боясь нападения. Минуя деревню, посмотрели в сторону сгоревших домов, обменялись парой фраз и весело заржали. Теперь я не сомневался, что это сторонники Роберта де Бомона. Скорее всего, люди графа Кентского. Через несколько часов они проскакали в обратную сторону. Уверен, что несут приятную весть: отряд графа Линкольнского убрался восвояси.

Ночью пошел дождь. Поскольку я запретил днем разводить огонь, сутки прожили без горячего. Мои ребята не роптали. Им пока все было интересно. Особенно тем шести человекам из моих новых валлийских деревень, которые впервые в боевом походе.

Продолжался дождь и днем. Я лежал в сооруженном для меня высоком и широком шалаше, крытом еловыми ветками, слушал, как капли разбиваются о хвою. Спать не хотелось, а заняться нечем. Пришел к выводу, что прогресс – это создание еще большего количества устройств, помогающих убить время.

Отряд появился в конце дня. Девяносто шесть человек. Все на лошадях. Почти у всех кольчуги. Они ехали, накинув на головы капюшоны темно-серых плащей. Строй не соблюдали. Кто командир – не поймешь. Но должен быть. Я слышал, что Вильгельм Ипрский – сторонник строжайшей дисциплины. Правда, понимает ее по-своему. Уверен, что они заночуют где-нибудь неподалеку от цели, чтобы рано утром, когда все крестьяне и скот в деревне, окружить ее и напасть. Что будет дальше, можно судить по обгоревшим скелетам на пожарище неподалеку от нашего лагеря.

На следующий день дождь закончился, и я разрешил развести костры. Отряд наемников сейчас грабит какую-то деревню, им не до нас. На завтрак, обед и ужин поели горячей овсянки с копченым окороком Показалось чуть вкуснее, чем этот же окорок с хлебом, как питались в предыдущие дни.

Обратно наемники передвигались намного медленнее. Опять толпой, ни авангарда, ни арьергарда. Четыре арбы, запряженные парами волов, были нагружены с верхом. За ними гнали двух навьюченных кобыл и стадо из коров, коз, овец, свиней. Живность норовила разбежаться в разные стороны, но всадники ловко сгоняли их в кучу. Не самую бедную деревню грабанули.

Я подождал, когда весь отряд наемников окажется на открытом месте. Мы были метрах в ста от них, слышали, как они подгоняли скот. Кто был командиром – я так и не смог определить, поэтому выбрал ехавшего первым. Это был мужчина лет сорока с очень длинной темной бородой, какие здесь редко встретишь. Подождал, когда он оглянется, и послал болт в нижнюю часть бороды. Наемник вздрогнул от удара. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но вдруг сник и начал заваливаться на бок. Я быстро перезарядил арбалет и послал болт вдогонку другому наемнику, который поскакал вперед, надеясь вырваться из ловушки. Попал, судя по тому, как наездник слишком низко припал в шее лошади, а она стала замедлять бег. Зарядил и в третий раз, но стрелять больше не в кого было. Остальных перебили мои лучники.

Мы вышли из леса. Половина лучников остановилась метрах в двадцати от обоза, готовая выстрелить в любого, кто окажет сопротивление, а остальные подошли и проверили, все ли мертвы. Из под арбы вытащили одного живого. Ему было немного за тридцать, но зубов впереди не осталось ни одного. Видать, драться любит. Впрочем, Вильгельм Ипрский других и не держит. На наемнике была короткая кольчуга без разрезов внизу. Такие обычно носят пехотинцы. Наверное, и был копейщиком или арбалетчиком, а во время налетов разжился лошадью, сейчас привязанной сзади к арбе, из-под которой его выковыряли.

– Кому служишь? – спросил я.

– Вильгельму, графу Кентскому, – с вызовом сообщил он, надеясь, наверное, что это имя приведет меня в трепет.

– Передашь ему, что я не советую нападать на моих сеньоров, графов Честерского и Линкольнского, – сказал я.

– От кого передать? – спросил наемник.

– От Александра Византийца, барона Беркетского, – ответил я и приказал своим солдатам: – Снимите с него кольчугу и все ценное, отрубите большие пальцы на обеих руках – и пусть катится к своему сеньору.

– Сир, я все сделаю, как вы сказали! – жалобно залепетал наемник. Видимо, наделся, что останется безнаказанным. – Не надо отрубать пальцы!

– Надо, Федя, надо, – произнес я фразу из комедии Гайдая, которая в Европе двенадцатого века никому ничего не говорила.

Без больших пальцев рук он не сможет крепко держать оружие. Придется ему менять профессию. Правда, не знаю, на какую. В других тоже надо что-нибудь крепко держать. Разве что в попрошайки подастся: на паперть собирать милостыню или в монахи. Наемник тихо вскрикнул, когда отрубали первый палец. К потере второго отнесся спокойнее. Он прижал истекающие кровью руки к грязной рубахе и внимательно посмотрел на меня, запоминая на всю жизнь.

– Александр Византиец, – напомнил ему.

– Я не забуду, – пообещал наемник.

Я бы удивился, если бы оказалось наоборот.

Мои лучники собрали трофеи, завязали оружие, доспехи, одежду и обувь в плащи, которые погрузили на лошадей, потому что на арбы больше ничего не помещалось. Затем согнали к дороге разбежавшееся стадо. Двигались мы медленнее, чем наемники, потому что людей было меньше, а скота, включая трофейных лошадей, – больше. В каждой попадавшейся по пути неразграбленной деревне продавали часть скота. В первую очередь – свиней и коз, как самых непослушных и востребованных. По свинье в день съедали сами. Мои солдаты так зажрались, что позволяли себе швырнуть собаке необглоданную кость. Оставшийся скот, арбы с волами и большую часть барахла, которое они везли, я распределил по льготной цене между своими четырьмя ленами с условием оплаты осенью, вместе с оброком. Староста, который отхватил себе кобылу, корову и пять овец, долго чесал свою плешь, не веря в такое счастье, а потом впервые за время нашего знакомства ответил на мой вопрос «да». Спросил я, возьмут ли еще, если пригоню?

Трофейных коней с оружием, доспехами и одеждой наемников погнали в Линкольн. Там который уже день пировали, празднуя удачный налет и пропивая награбленное. Вильгельм де Румар, граф Линкольнский, очень обрадовался, узнав, что я разбил отряд Вильгельма Ипрского. Ненавидел он своего тезку. Еще больше графа порадовали трофеи. Он, в отличие от единоутробного брата Ранульфа не Жернона, не отказался от своей трети. Графу Линкольнскому больше нравилось то, что можно сразу продать и прогулять, а графу Честерскому – земля, которая долго будет приносить доход.

Мы продали в Линкольне нашу долю, оставив каждому моему лучнику по железному шлему, короткой кольчуге и коню. Они не хотели носить кольчуги. Мол, стесняют движения, мешают стрелять из лука. Но я поставил их в известность, что в кольчугах будут получать в два раза больше, как сержанты, – и возражения сразу прекратились.

Оставшееся время службы графу Линкольнскому мы провели в пирах. Еще в шахматы играли. С Вильгельмом де Румаром сражался по принципу две выиграл, одну проиграл, а вот его зятю, который ждал здесь, когда жена разрешится от бремени, я надрал задницу по полной. Как этому радовался граф Вильгельм!

– Он мне говорил, что во всем королевстве нет среди рыцарей игрока, равного ему! – рассказал мне граф Линкольнский, торжествуя так, будто сам выиграл у зятя три партии подряд. – Только епископы могут его обыграть!

– Он слишком расчетливый, «правильный» игрок, а шахматы любят непредсказуемых, – поделился я.

– И война тоже, – добавил Вильгельм де Румар.

Трудно было с ним не согласиться. В отличие от графа, я знал намного больше примеров из мировой истории, когда безумная отвага сметала все самые верные расчеты. Я рассказал ему о трехстах спартанцах, которые задержали на три дня полумиллионную армию.

– Вот бы мне такой отряд! – сказал он мечтательно. – Где живут эти спартанцы? Их можно нанять?

– Этот народ вымер тысячу лет назад, – сообщил я.

– Ну, да, такие смелые долго не живут, – согласился Вильгельм де Румар.

3

Ранульф де Жернон, граф Честерский, тоже порадовался, узнав, что я со своим отрядом перебил людей Вильгельма Ипрского.

– Уже начали поговаривать, что его отряд непобедим! – язвительно заметил граф. – В следующий раз приведи мне несколько пленных. Я буду возить этих «непобедимых» по ярмаркам и показывать дуракам, которые верят в такие байки.

– Постараюсь, – ответил я.

Мы с графом сидели у камина в его Честерском замке. Несмотря на то, что наступило лето, в камине горели толстые сосновые бревна. Ранульф де Жернон любил, чтобы в холле было тепло и пахло сосной. Он вынужден находиться здесь, чтобы отражать атаки Роберта де Бомона, графа Лестерского, который основные свои силы направил на запад. Пока перевес был на стороне противника.

– Ты привел с собой сержантов, участвовавших в этой засаде? – спросил граф Ранульф.

– Да, – ответил я. – Их двадцать человек. Если считать по два за рыцаря, то мне с еще двумя рыцарями надо будет отслужить всего двадцать дней.

– Не возражаю, если отобьешь у Роберта де Бомона охоту нападать на мои владения, – сказал Ранульф де Жернон.

– У него большой отряд? – поинтересовался я.

– Рыцарей около полусотни, – ответил граф Честерский.

– А остальных?

– Пара сотен сержантов и сотен пять копейщиков и арбалетчиков, но может набрать еще столько же и даже больше, – рассказал граф.

– Мне потребуются лучники, десятка три-четыре, – выдвинул я условие.

– Нанимай, я им заплачу по два пенса в день, – согласился Ранульф де Жернон.

– Что на счет трофеев? – задал я вопрос, чтобы потом не попасть в непонятное, как с оплатой за взятие Линкольна.

– Мне они не нужны, – ответил граф и добавил вроде бы шутливо: – Разве что Роберта де Бомона захватишь!

Алена Черного, графа Ричмондского, он заковал в кандалы и продержал в темнице до тех пор, пока не захватил несколько его северо-английских замков и других владений, заставил отказаться в свою пользу от титула графа Корнуоллского и принести себе оммаж. Так что мой бывший пленник такой же, как и я, вассал графа Честерского, а теперь еще и Корнуоллского.

Через два дня четыре десятка лучников-валлийцев из моих новых деревень пришли в Честер, чтобы присоединиться к отряду. Они уже знали, что досталось тем, кто ходил со мной служить графу Линкольнскому, что получали те, кто отправлялся со мной в море, и сами мечтали поиметь не меньше. Молодые парни, не старше двадцати лет, в большинстве своем бедно одетые и голодные. Они смотрели на меня, как на единственный в жизни шанс выкарабкаться из нищеты. Я гарантированно пообещал им два пенса в день, а остальное – как получится. Они не сомневались, что получится. Им нельзя было проиграть.

Рано утром мы вышли из города. Вперед умчалась разведка из трех сержантов. Затем еще десять скакали в авангарде. Дальше гарцевали я на приведенном из замка Иноке, Умфра с Джоном и наши оруженосцы. За нами ехали три кибитки, наполненные продуктами и вином, которые нам выделил граф Честерский из расчета на двадцать дней, и инвентарь – пилы, лопаты, топоры. Следом шли пешие лучники. В арьергарде двигались остальные сержанты. Погода в последние дни немного наладилась, то есть, не было продолжительных дождей и иногда выглядывало солнце. Самое приятное время года в этих краях. Не жарко и не холодно. Только воюй.

Вскоре мы добрались до места боевых действий. Его не трудно было определить по сожженным деревням и потравленным полям. Мне здорово повезло, что получил маноры в другом конце Честерской марки. Там только по рассказам знают, что идет гражданская война. Лагерь разбили на высоком холме, откуда хорошо обозревалась пограничная с владениями графа Лестерского долина. В ней еще осталась пара не тронутых деревень графа Честерского. Оборудовали лагерь почти по всем канонам римской армии: ров, вал, частокол, двое ворот. Только вместо палаток сделали навесы от дождя. На краю холма оборудовали наблюдательную вышку, скрытую между деревьями.

Ранульф де Жернон сообщил мне, что две недели назад враг базировался возле большой деревне Эшби в типичном деревянном мотт и бейли – замке на двух высоких насыпных холмах, окруженных рвами: на одном, более низком, располагались обнесенные частоколом хозяйственные постройки, а на втором, соединенным с первым подъемным мостом, – обнесенный частоколом донжон. Я послал туда патруль из трех человек. Еще две тройки поскакали в других направлениях. Я хотел знать, где и сколько противника находится на этой территории? Патрули должны были только наблюдать, стараясь оставаться незамеченными. Тот, что был послан в Эшби, вернулся самым первым и доложил, что в замке стоит отряд. Больше, чем наш, конные и пешие. Более точные данные они не могли сообщить, поскольку умели считать только до десяти. Второй патруль, посланный на северо-восток, вернулся с известием, что там больших отрядов нет, только мелкие группы местных рыцарей.

Посланные на юго-запад не вернулись. Я прождал три дня, потом послал в том направление Умфру с четырьмя сержантами и одним из псов. Еще пять человек отправил к деревне Эшби, чтобы наблюдали за расположенным там отрядом и ежедневно докладывали мне.

Вскоре прискакал курьер, который сообщил, что примерно половина отряда пошла в сторону владений графа Честерского. Мы тоже пошли к деревне, которая, скорее всего, была их целью. Поскольку им надо было идти два с половиной дня, а нам всего полдня, успели выбрать место для засады – узкую долину между двумя поросшими лесом холмами. Раньше по обе стороны дороги было пастбище, но теперь некого и некому было пасти, потому что деревню, которой оно принадлежало, разграбили и сожгли. На пепелище только пес одичавший бродил, который, увидев нас, убежал в лес. Гражданская война становилась более жестокой. Рациональнее было бы грабить деревни время от времени, а не уничтожать их. Видимо, эмоции опять возобладали над разумом.

Отряд состоял из полутора десятков рыцарей, их оруженосцев, полсотни сержантов и около сотни пехотинцев. Последние шли в хвосте. Авангард состоял их двух сержантов, и те ехали всего метрах в тридцати впереди. Обоза не было. Видимо, больших трофеев не ждали, потому что урожай еще не собран. Рыцари в простых кольчугах и шлемах и на посредственных лошадях. Только у командира был интересный конь, не столько статью, сколько мастью – темно-буланый в яблоках: как будто поверх золотистого фона наброшена контрастно-тёмная сетка. Жаркая погода разморила рыцаря, клевал носом. Не молодой уже, явно за сорок перевалило. И не сиделось ему дома?! Мог бы сына послать. А может, и сын здесь, и не один, чтобы побольше хапнуть.

Он «проклевал» полет болта. Умереть во сне – разве пожелаешь доблестному рыцарю лучшую смерть?! Следующими попадали с лошадей, пронзенные стрелами, остальные рыцари и большая часть сержантов. Я не стал перезаряжать арбалет, решил, что без меня управятся. Однако пехотинцы оказались более стойкими, чем я ожидал. Примерно половина их сбилась в кучу, присела и закрылась щитами. Стрелы пробивали щиты, но часто застревали в них, не поражали пехотинцев. Вооруженные арбалетами начали отстреливаться, высовываясь из-за щитов. Этих, правда, перебили быстро. Остальных тоже убьем. Вопрос времени.

Поняли это и за щитами.

– Не стреляйте, мы сдаемся! – прокричали оттуда громко и немного истерично.

– Прекратить обстрел! – приказал я своим, а врагам крикнул: – Бросьте оружие и щиты и встаньте с поднятыми вверх руками!

Стена из щитов упала на землю. Пехотинцы, бросая копья и снимая ремни с мечами, встали. Освободившись от оружия, они подняли руки вверх, но не на уровне плеч, а над головами. Не видели они голливудские фильмы, не знают, как надо держать руки, сдаваясь.

– Пройдите вперед! – приказал я. Когда они отошли от кучи из оружия и щитов, скомандовал: – Стой!

Мы вышли из леса. Пленным, двадцати девяти человекам, которых обыскали и освободили от шлемов, кожаных доспехов, башмаков и ценных вещей, если имели, я распорядился стать на колени и положить руки на шею. Судя по фильмам, из такой позы трудно напасть на охрану или броситься бежать. Пятерых бойцов назначил охранять их. Остальные занялись сбором трофеев и оказанием помощи двум лучникам, которых ранили арбалетчики. Одного убили. Все трое были из новых моих деревень, не имели опыта перестрелок с арбалетчиками. Теперь приобрели.

– Один рыцарь живой, – доложил Нудд.

Этим рыцарем оказался никто иной, как Тибо Кривой. Стрела попала ему в грудь слева у плеча. Рана не смертельная. Видимо, опыт подсказал старому солдату свалиться с лошади и затаиться. Теперь он сидел на земле без шлема и смотрел на торчавшую в теле стрелу. Мокрые от пота пряди редких темно-русых волос прилипли ко лбу. Одна прядь закрывала старый шрам почти до рассеченной брови.

– Ты как оказался в этом отряде? – поинтересовался я.

– Да как всегда: деньги нужны были, – признался он, попытавшись улыбнуться. – Вот и получил!

– Да уж, досталось тебе, – согласился я. – Будем вытаскивать или помирать решил?

– Давай попробуем вытащить, – кривя губы то ли в улыбке, то ли от боли, предложил Тибо. Кстати, кривили он их в другую сторону, чем шел шрам, отчего зрелище было забавным.

Я обрезал наконечник стрелы и выдернул древко из тела Кривого. Он тихо вскрикнул и сразу обмяк, потеряв сознание. Его вытряхнули из кольчуги, положили на постеленный на землю плащ, который был приторочен к седлу ближней лошади, дезинфицировали рану акульим жиром и перебинтовали. Когда завязывали бинты, рыцарь очнулся. Лицо побледнело, а из как бы прищуренного левого глаза вытекла слеза. Тибо Кривой вытер ее правой рукой и тихо произнес:

– Невезучая у меня левая сторона: всё время ранят в нее.

– На коне сможешь ехать? – спросил его.

– Вряд ли, – ответил он.

– Сделайте и ему носилки, – приказал я бойцам.

Между двумя палками привязывают длинный плащ из грубой толстой ткани. Потом концы этих палок крепят к седлам двух лошадей, чтобы плащ с раненым висел между ними. Придется раненому перемещаться не в очень удобной позе и покачиваясь, зато не своим ходом.

Пленные перетащили трупы убитых в ложбину, которая находилась чуть дальше нашей засады, закидали их камнями и ветками. Даже крест соорудили из двух палок.

– Джон, возьми двадцать человек на лошадях и отведи их в замок, – приказал я своему рыцарю.

Замок – тоже деревянный мотт и бейли – принадлежала графу Честерскому и располагалась примерно в дне пути отсюда. Там нес службу отряд из двух рыцарей и двух десятков пехотинцев, основной задачей которых было сообщать графу, какую еще его деревню разграбили люди Роберта де Бомона.

– Предупреди их, что эти солдаты нужны мне живыми и здоровыми, заберу недели через две, расходы на питание компенсирую, – проинструктировал Джона.

4

Мой отряд теперь весь был конный, и мы могли намного быстрее перемещаться в нужное место. Тибо Кривой рассказал мне, что их отрядом, собранным из наемников и вассалов графа Лестерского, командует рыцарь Бодуэн из Фландрии, приятель Вильгельма Ипрского, графа Кентского. В отряде было около пятисот человек, но все вместе никогда не нападали. Часть отряда, примерно полторы сотни, где-то южнее грабят владения графа Глостерского или его сторонников.

– Там в основном фламандцы, – сообщил он. – Наши здесь остались, чтобы, если ситуация изменится, без проблем перейти на сторону графа Глостерского. Он пригрозил, что не будет нанимать тех, кто воевал против него.

– Тогда ему скоро не с кем будет воевать! – произнес я.

– Да, – согласился Тибо, – всем стало наплевать, кто король по праву, а кто нет, лишь бы хапануть побольше, пока война не кончилась. – Он тяжело вздохнул. – Сам надеялся разбогатеть, а потом купить домик в крепком городе и дожить последние годы спокойно.

– Рана заживает хорошо, может, еще успеешь, – утешил я. – У меня большое подозрение, что война не скоро закончится.

– Кому я нужен без коня и доспеха?! – резонно заметил рыцарь.

– Выздоравливай, а там подумаем на счет коня и доспеха, – сказал я.

Тибо Кривой сразу приободрился:

– Я слышал, Гилберт у тебя служит.

– Да. Женился на сестре моей жены, и я дал ему манор в Линкольншире, – рассказал ему.

– Повезло парню! – с завистью воскликнул Тибо и как бы шутливо спросил: – А больше сестер на выданье нет?

– Увы! – ответил я. – Но и для тебя что-нибудь придумаем. Главное, выздоравливай.

– Теперь должен выздороветь! – произнес он повеселевшим голосом и посмотрел на меня, как ребенок на Деда Мороза, принесшего подарки.

Людям двенадцатого века, жестокого, безжалостного, мои проявления человечности кажутся удивительными. Через восемь с небольшим веков в Западной Европе таких, как я сейчас, будут считать извергами. Помню, на курсах английского на Мальте со мной в группе занимались студенты из Испании. Им правительство оплачивает три недели обучения. Они были уверены, что у верблюда в горбу вода. Я рассказал, что мой приятель тоже так думал. Воюя в Афганистане, он решил проверить и прострелил горб. Оттуда потекла кровь. Закончив рассказ, почувствовал, как изменилось отношение ко мне: от меня все как бы внутренне отодвинулись. Они почему-то решили, что я тоже воевал, а значит, убийца.

Вернулся Умфра со всей своей группой. В последнее время он начал вживаться в роль рыцаря, покрикивать на подчиненных – в общем, пальцы растопыривать. Сейчас он был притихший, будто зарождавшуюся спесь солнцем припалило.

– Чуть не попались, – сообщил Умфра. – Следили за их отрядом, который базируется в деревянном замке на холме возле деревни, и не заметили, что нас окружают. Хорошо, пес залаял. Через лес ускакали.

Видимо, первая группа тоже не заметила.

– Как они узнали, что вы за ними следите? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответил Умфра.

– Хорошенько подумай, – потребовал я.

– Близко мы к ним не приближались, – начал вспоминать он. – Костер жгли только ночью и в ложбинах…

– А зачем жгли? – перебил его.

– Мясо жарили, – ответил Умфра. – Ягненка подстрелили, он от стада отбился.

– Из-за ягненка вы чуть и не погибли, – пришел я к выводу.

– Нас никто не видел! – заверил Джон.

– Это не важно. Они поняли, что в округе появились воры, и выследили вас, как и предыдущих, – объяснил ему.

Я оставил в лагере десять человек охранять трофеи и раненых, а с остальными поскакал рассчитаться с отрядом фламандцев. К нашему прибытию отряда на месте не оказалось. По моему приказу взяли «языка» – крестьянина из деревни. Он сообщил, что за день до этого отряд ушел на запад, где находились земли графа Глостерского. Мы захватили крестьянина с собой, пообещав отпустить живым и невредимым, если не соврал, и наоборот. Ехал он на крупе коня позади одного из лучников. Вечером ходил враскарячку и жаловался, что растер бедра до крови. Я отпустил его утром. Теперь не успеет нам помешать: до дома ему добираться не меньше двух дней.

Время уже близилось к вечеру. Закапал дождь, и я подумывал, не вернуться ли нам к сожженной деревне, которую недавно проехали? Но приискала высланная вперед разведка и доложила, что навстречу движется отряд с обозом и скотом. Кроме фламандцев, больше здесь ходить вроде бы некому.

– Они видели вас? – спросил я.

– Нет, – заверил разведчик.

А если и заметили, вряд ли испугались трех всадников. Наверняка думают, что в окрестностях промышляет небольшая шайка валлийцев. Кстати, фламандцы относятся к валлийцам без того остервенения, с каким англосаксы и норманны.

Мы свернули с дороги в лес, отъехали подальше, чтобы жеребцы не учуяли какую-нибудь кобылу и не заржали призывно. Это с ними постоянно случается. Долгое пребывание в компании одних только жеребцов повышает в них тягу к прекрасному полу.

Как я и предполагал, отряд фламандцев прошел мимо нас и остановился на нескошенном и потравленном поле рядом с сожженной, скорее всего, ими же деревней. Верховых коней и награбленный скот пустили пастись на поле, а сами отгородились от дороги четырьмя арбами с награбленным и легли спать под ними или рядом, выставив караул из двух человек. Эти двое, надвинув капюшоны почти до глаз, сидели у еле тлевшего под мелким дождем костра. Лишь иногда и ненадолго появлялись узкие язычки огня. В одном я ошибся – был уверен, что спать будут в лесу под деревьями, где меньше заливает дождем. Видимо, фламандцы уже вырубили у себя леса, поэтому и не любят их. Или привыкли к дождям.

Мы были в лесу метрах в пятистах от них. Лошадей оставили там, где прятались от отряда. И луки тоже. Дождливой ночью от луков мало проку. Поработаем ножами, если получится. Я разбил свой отряд на тройки, в которых у одного был опыт резанья спящих. Остальных показали, как надо делать. По себе знаю, что все мои наставления вылетят из их голов, когда дотронутся до спящего человека и поднесут к его горлу нож. А пока сидели под деревьями и ждали, когда у фламандцев наступит глубокий сон. Я тоже накинул на голову капюшон плаща, обычного, из грубой материи. Плащ уже промок, но даже мокрая шерсть хорошо греет, то есть, не дает уходить теплу тела.

Я смачно зевнул. Мне, «сове», захотелось спать, значит, у «жаворонков» сейчас самый сон. Я снял плащ и молча толкнул сидящих рядом со мной. Они передали сигнал по цепочке. Я встал и вышел из леса. Дождь воде бы закончился. В лесу это не заметил, потому что с деревьев еще капало. Отряд собрался позади меня. Ночи здесь не такие темные, как на юге, но все равно едва различимы были только силуэты арб. Костер часовых потух.

Я положил руки на плечи Умфры и Джона, которые стояли у меня по бокам и подтолкнул обоих вперед. Если у них не получится снять без шума часовых, остальные вернутся в лес и последуют к нашим лошадям. Нападем в другое время и в другом месте.

Чтобы не думать о том, как медленно в таких случаях тянется время, вспомнил, как работал в каботаже старшим помощником одного старого капитана. Нас было двое судоводителей, так что стояли вахту шесть часов через шесть. По уставу штурман должен приходить на мостик за десять минут до начала вахты, чтобы оценить обстановку, а ночью еще и адаптироваться к темноте. Обычно приходят минут за пять, если не меньше. Капитан требовал, чтобы я строго соблюдал устав. Когда я без десяти поднимался на мостик, капитан сразу убегал. У него к тому времени уже стояла на карте точка, где мы будем через десять минут, и сделаны все записи в судовой журнал, в том числе о сдаче вахты ровно в срок. Сам он ни разу не прибыл на вахту раньше, чем закончилась моя. Позже – частенько. Для него сокращение вахты на несколько минут были чуть ли не смыслом жизни.

Умфра и Джон возникли из темноты. Они ничего не сказали, значит, все в порядке. Я повернулся к отряду и еле слышно прошептал:

– Вперед.

Мои бойцы обогнули меня с двух сторон и бесшумно направились к лагерю фламандцев. Умфра и Джон остались рядом со мной. Мы будем прикрывать отступление в случае неудачного исхода этого мероприятия. Я бесшумно вынул из ножен саблю. Умфра и Джон достали палаши, выкованные для них кузнецом Йоро по моему заказу и моей технологии. Мы остановились метрах в десяти от арб.

Опять закапал дождь. Капли стекали по шлему на бармицу и через нее просачивались к шее и дальше под кольчугу, напитывая стеганку. Скоро она станет сырой. Потом долго будет сохнуть, а высохнув, хранить запах половых тряпок, которыми мы в мореходке мыли гектары ротных помещений.

Вдалеке коротко заржал конь. Я вздрогнул. Что-то пугливым становлюсь. Чтобы отогнать неприятные мысли, подошел ближе к арбам. Тех, кто спал под ними, уже должны упокоить. Мне показалось, что учуял запах крови. Кстати, очень энергетический продукт. Я в молодости пил теплую свиную кровь. Она настолько сытная, что от этого меня даже немного подташнивало. А потенция потом была! Впрочем, в молодости она и так не слабая.

Ребята управились где-то за полчаса. Я залез под арбу, вытянув оттуда трупы фламандцев, и заснул. Разбудили меня, когда собрали трофеи, запрягли в арбы волов, привели наших лошадей и сварили на завтрак двух козлов. Я не пью козье молоко, потому что у него «одеколонный» привкус, и козлов недолюбливаю, потому что воняют слишком сильно. Запах от них не сказал бы, что неприятный, но такой ядреный, что через несколько минут у меня начинает болеть голова. Зато козлиное мясо вкусное. После завтрака собрали стадо и сняли путы с трофейных верховых лошадей и погнали всех вместе к нашему лагерю на холме.

5

Последняя треть отряда рыцаря Бодуэна не желала далеко отходить от замка. Наверное, ждали возвращения своих товарищей. Или еще чего-то. Я подумывал, не штурмануть ли замок, но слишком много там народа, причем не городской стражи, а профессиональных вояк. Подумав немного, пришел к выводу: если враг не идет в засаду, засада идет к врагу. Я отобрал три десятка валлийцев, которые выглядели постарше, и послал их по командованием Умфры и Джона напасть на деревню Шеллбрук, которая расположена рядом Эшби. Первый должен был руководить конфискацией имущества, а второй следить за временем. Я дал ему песочные часы, которые отмеряли примерно час. По прибытию в деревню Джон должен был начать отсчет. Между деревнями километров пять. Крестьянин пробежит эту дистанцию самое быстрое за полчаса. Пока объяснит, что на них напали, пока примут решение, пока отряд соберется, пройдет еще полчаса. Плюс на дорогу минут сорок, потому что с оружием и доспехами пехота много не побегает, а без нее всадники не нападут на отряд непонятно какой численности и из кого состоящий. Вот когда они узнают, что нападавших всего три десятка, и это легковооруженные валлийцы, которые медленно уводят награбленный скот… Надеюсь, рыцарь Бодуэн примет смелое решение.

Засаду устроили километрах в четырех от деревни. Здесь дорога поворачивала, а потом метров пятьсот проходила по открытому участку. Отряд валлийцев умудрился за час изрядно прибарахлиться. Не знаю, что они отнимали у бедных крестьян, но к каждому седлу было притачано по паре больших узлов. Они знают, что я всякое говно не беру, только ценные вещи, поэтому что-то стоящее берут в последнюю очередь, хотя им достанется доля побольше, чем со всего остального. То, чем не надо делиться, кажется дороже. Они привязали коней в лесу и заняли позиции. Долго ждать не пришлось.

Рыцарь Бодуэн скакал первым. На нем был шлем с плюмажем из ярких фазаньих перьев, которые местные рыцари не жалуют. На плечах бордовый плащ. Одет в бордовое сюрко, на котором изображено золотом какое-то странное животное, «то ли буйвол, то ли бык, то ли тур». Слева висел щит с бордовым полем, на котором было нарисовано тоже, что и на сюрко. Конь у него был редкой в этих местах изабелловой масти – шерсть цвета топленого молока, а кожа на всем теле розовая. У таких лошадей глаза должны быть голубые. После боя проверю. Метрах в семидесяти от засады возле дороги, слева, паслась телка. Ее специально там оставили, чтобы изображала отбившуюся от стада. Рыцарь Бодуэн обернулся к своим, показал на копьем, которое держал в правой руке, и что-то сказал. Поэтому и не увидел полет болта. Попал я ему в верхнюю правую часть груди. Бодуэн вздрогнул, но не потерял сознание и не упал.

– Засада! – крикнул он и начал разворачивать коня вправо.

Одна стрела пробила его щит, а вторая попала в глаз. Остальные стрелы посбивали всех шестнадцать рыцарей и большую часть из полусотни сержантов, которые скакали за ним. Я перезарядил арбалет и успел послать болт вдогонку улепетывающему сержанту. Вроде бы попал. Ему в спину сразу прилетело еще штук пять стрел, поэтому трудно определить, кто свалил его. Этот был последним. Никто не ушел, значит, продолжаем операцию.

– Вперед! – крикнул я и побежал к дороге, а потом по ней – навстречу отряду пехотинцев.

Им полагалась индивидуальная засада, метрах в трехстах от открытого пространства, до поворота дороги, где не будет видно, что случилось впереди. Десять лучников остались добить раненых и поймать лошадей.

Пехотинцы шли быстрых шагов. Впереди шагал пожилой вояка с багровым лицом, которое украшали длинные густые усы, которые были шире лица, острые кончики торчали, как у таракана. Обычно в Англии лицо или полностью бреют, или отращивают усы и бороду. Скорее всего, обладатель одних только усов был брабантцем. Он обернулся и что-то крикнул на языке, похожем на немецкий. Наверное, подгонял своих. Не пойму, как он увидел мой болт и успел отскочить. Наверное, интуиция и опыт помогли. Плохие наемники так долго не живут. Мой болт все равно попал в шедшего сзади копейщика, но неприятный осадок у меня остался. Усача завалили мои лучники, которые были с другой стороны засады. Я научил парней стрелять не в тех, кто ближе, а в тех, кто спиной к ним. Всех пехотинцев перебить не успели. Они сперва ломанулись по дороге, а затем – в лес, где не страшны были стрелы. Десятка два ускользнуло. Пусть бегут. Роберт де Бомон, граф Лестерский должен знать, куда подевался посланный им отряд.

На рыцаре Бодуэне было что-то типа бригантины, которую я принял за сюрко. Пластин было четыре – две спереди и две сзади. И там, и там они располагались встык, но по бокам между ними было незащищенное пространство. Пластины трапециевидные, со скошенными верхними сторонами. К толстой материи крепились проволокой, продетой через тонкие дырочки по краям пластин. Оказалось, что на бригантине и щите был нарисован золотой краской длиннолапый медведь, высунувший длинный и извивающийся язык. Шел справа налево, что по закону рекламы значило движение назад, в прошлое. У многих баронов на гербе разные звери идут в прошлое, высунув такие же длинные и извивающиеся языки. У Ранульфа де Жернона это золотой лев на алом поле. Мой болт пробил бригантину и кольчугу, но влез в тело рыцаря всего сантиметров на пять. Поэтому Бодуэн и прожил на несколько мгновений дольше, пока не получил стрелу в глаз. Глаза у его коня, действительно, были голубые.

Граф Честерский очень обрадовался, узнав, что, по крайней мере, один крупный отряд больше не будет разорять его владения. По такому случаю он выдал наградные – три фунта серебра мне и еще три – моим лучникам. И купил голубоглазого жеребца рыцаря Бодуэна, заплатив щедро.

– Если когда-нибудь доведется вести переговоры с Робертом де Бомоном, обязательно приеду на этой кобыле! – злорадно улыбаясь, пообещал Ранульф де Жернон.

Я вдруг понял, что главное его чувство, после жадности к земельной собственности, – это мстительность. Алена Черного он держал в кандалах не только из-за титула и замков, но еще и мстя за что-то. Граф Честерский одно время был в фаворе у короля Стефана, а потом вдруг фаворитами стали граф Ричмондский и братья де Бомоны. Постараюсь не перебегать дорогу Ранульфу де Жернону, графу Честерскому и своему сеньору. По крайней мере, до тех пор, пока он мой сеньор.

– Я собираюсь построить монастырь бенедиктинцев рядом с Беркенхедом, – сообщил он.

Его отец дал деньги на строительство рядом с Честером бенедиктинского аббатства, посвященное Святой Вербурге. Видимо, тоже сильно нагрешил. Я заметил, что церковь заинтересована в том, чтобы люди почаще грешили. Не даром придумали поговорку «не согрешишь – не покаешься», то есть не заплатишь церкви.

– Помогу по мере сил, – сказал я вполне искренне.

Монастыри испокон веку служили отстойниками для людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Иногда туда попадали фанатики, но обычно ненадолго. В двадцатом веке одна моя знакомая, кандидат наук, разочаровавшись к тридцати пяти годам в мужчинах, решила посвятить себя богу. Сделала три попытки. Из всех монастырей сбегала потому, что лесбиянки доставали.

Дома меня ждали две радостные новости. Привожу их по степени важности. Первая – теща уехала вместе с дочкой Краген и зятем Гилбертом на новое место жительства. Дом свой продала Джеку, который в последнее время неплохо заработал с помощью арендованного у меня шлюпа. Вторая – у меня теперь два сына. Роды были тяжелые, Фион еле выжила. Сказал ей, что на этом ее участие в приросте населения планеты заканчивается, будем предохраняться. Не хочу, чтобы дети росли сиротами. Она вроде бы отнеслась с пониманием. Здесь женщины реализуются в материнстве: чем больше детей, тем она круче. Принято иметь не меньше пяти. Три – самая нижняя планка. Сына назвал Робертом в честь графа Глостерского. Поскольку он родился в замке Беркет, имя будет носить Роберт де Беркет. Его старший брат Ричард, хоть и родился в окрестностях замка, а не в нем самом, тоже будет де Беркет. Крестили младшего сына в Беркенхеде, который стремительно разрастается, превращается в город. В окружающих Беркенхед валлийских деревнях появилось много денег. Как следствие, вырос спрос на товары, открылись новые мастерские, которые их производят, подтянулся народ из других деревень и городов.

Пленных солдат я разместил на постой в деревнях Морской и Лесной, где не хватало взрослых мужиков. Они должны были проложить дорогу вдоль берега реки Беркет, чтобы можно было таскать лошадьми плоскодонную баржу из Беркенхеда к замку. Обратно она самосплавом доберется. И пристань в Беркенхеде. Там буду швартовать шхуну для перегрузки на баржу трофеев и постановки на зимовку. Несерьезно каждую осень вытаскивать ее на берег, а весной спускать на воду. Да и место у Морской слишком незащищенное. Пока я туда доскачу по тревоге, шхуну успеют сжечь. Под стенами Беркенхеда она будет в большей безопасности. Пообещал пленным, что отпущу с наступлением холодов и заплачу по одному пенсу в день, если будут хорошо работать. По моему, они согласны были вкалывать за одну только сытную кормежку. Рыцарь Бодуэн их не жаловал, держал в черном теле. По рассказам пленных, только во время налетов они ели хорошо, но хуже, чем мы их кормили на переходе. Кстати, очень удивились, что я ем в походе тоже и столько же, что и мои солдаты.

Руководителем дорожных работ я назначил рыцаря Тибо Кривого. Рана у него еще побаливала, но уверенно шел на поправку. Он совершил оммаж мне, после чего получил коня и кольчугу получше тех, что имел. Я собирался выделить ему и оруженосца, но Тибо попросил:

– Хочу взять сына моего друга, который погиб при штурме Вустера. Помнишь его?

– Конечно, – ответил я, хотя не мог даже вспомнить лицо погибшего.

– Малец просился со мной в этот поход, но я отказал. Чуяло мое сердце, что ничем хорошим не кончится, – рассказал Кривой.

– Ты считаешь, что для тебя он плохо закончился?! – шутливо спрашиваю я.

Рыцарь Тибо, смущенно кривит лицо:

– Для меня-то хорошо, но он мог погибнуть.

– Путь воина – это путь к смерти, – выдал ему из философии самураев.

– Постараюсь, чтобы у мальчишки он не был коротким, – пообещал Тибо Кривой.

Большую часть трофейных лошадей мы продали в Честере. У каждого моего лучника теперь были собственный конь, металлический шлем и короткая кольчуга или кожаный панцирь, что переводило их в сержанты. Оруженосцы Нудд и Рис так и вовсе щеголяли в длинных рыцарских кольчугах с капюшонами и рукавицами. Скоро по закону жанра должны начать презрительно фыркать на тех, с кем когда-то бегали без штанов по лугу за околицей деревни.

6

Шхуна идет курсом бакштаг в сторону Бристольского залива со скоростью узлом семь-восемь. Дует свежий северо-западный ветер. Обычно ветры западных румбов приносят дожди, но этот, видимо, то самое исключение, которое подтверждает правило. Небо ясное, облаков почти нет, а воздух прозрачный и прохладный. Идет вторая половина дня. Впередсмотрящий заметил на горизонте парус, и мы спешим к нему, в надежде догнать до захода солнца. Несколько матросов торчат на полубаке, высматривают добычу. Она пока не видна с полубака, даже когда поднимаемся на волну. Вместе с ними там торчит и Моркант, наш кок. Про котел на плите он уже забыл.

– Моркант! – окликнул я. – Ты решил отменить ужин?

– Нет, – виновато произносит он и возвращается к котлу, в котором закипает мясо, снимает накипь.

В плите съемные кольца. Вынув нужное их количество, в отверстие можно вставить котел размером от маленького до не очень большого. Нижняя часть котла окажется в топке, где огонь будет облизывать его закругленное днище. Делать кастрюли или котлы с плоским дном здесь еще не научились. Только сковородки так отливают, причем с низкими бортиками.

Парусов оказалось три. Это были драккары, скорее всего, ирландские скотовозы. Увидев шхуну, они не засуетились, как обычно. Плохой признак.

– Приготовиться к бою! – приказал я. – Рис, ко мне.

Я зашел в каюту, где при помощи оруженосца облачился в бригантину и наручи, опоясался ремнем с саблей и кинжалом. Затем взял арбалет и вернулся на палубу. Мои матросы тоже надели доспехи и приготовили луки и стрелы. Им аж не терпелось пострелять по живым мишеням!

До драккаров оставалось около мили, когда они спустили паруса и начали разворачиваться в нашу сторону, помогая рулю веслами. На одном драккаре был слишком большой экипаж. Видимо, надоело ирландцам, что я их граблю, решили проучить. Ну, что ж, пусть попробуют.

– Право на борт! – приказал я.

Мы сделали поворот фордевинд и пошли курсом бейдевинд на запад. Драккары плыли за нами. Сперва они приближались очень быстро. Дистанциями между нами сократилась кабельтовых до трех, когда шхуна наконец-то набрала ход. Теперь скорость была почти одинаковой, мы даже немного опережали погоню. Мне это не надо было.

– Убрать грота-стаксель! – приказал я.

Шхуна немного сбавила ход. Теперь драккары не отставали от нас, а один, на котором был усиленный экипаж, даже понемногу догонял. Они шли на веслах, паруса убрали, потому что с прямыми не могут идти курсом крутой бейдевинд – это когда угол между направлением ветра и направлением движения судна составляет более ста двадцати градусов.

Когда дистанция между шхуной и ближним драккаром сократилась примерно до полутора кабельтовых, я приказал:

– Поднять грота-стаксель!

Дистанция начала увеличиваться. На драккарах налегли на весла. Как они не пыхтели, но догнать нас не могли. Когда дистанция увеличилась где-то до двух с половиной кабельтовых, я приказал убрать грота-стаксель. Вот так и играл с ними в кошки-мышки. Два драккара постепенно отстали, а потом и вовсе развернулись. Но одни настырно гнался за нами. Наверное, ему пообещали хорошую награду за нас. Да и за шхуну немало получат. Уверен, что уже есть желающие купить ее. Так быстро и круто к ветру здесь пока никто не умеет ходить. А на то, чтобы научиться управлять косыми парусами, много ума не надо. Я же не хотел с ним связываться. Трофеев будет всего-ничего, а могу потерять несколько человек. Я их не для того обучал, чтобы разбазаривать за гроши. Зато пацаны рвались в бой. Они посматривали на меня, ожидая приказа развернуться к драккару и намять ему холку. Так и не дождались.

Драккар прекратил погоню, когда начало темнеть. Наконец-то до них дошло, что не догонят. Или устали грести. Я приказал лечь сперва на курс зюйд-вест, чтобы быстрее оторваться от преследователя, а потом, когда темнота поглотила настырный драккар, повел шхуну на запад, к тому месту, где остались два других. В отличие от них, мы могли идти по компасу и ночью, а им придется лечь в дрейф, потому что ориентируются по солнцу или берегу. Впрочем, хороша была видна Полярная звезда. Может, по ней будут ориентироваться?

Я положил шхуну в дрейф примерно в том месте, где по моим расчетам должны быть два отставших драккара. Оставил на палубе усиленную вахту, а остальным приказал отдыхать. Сам тоже лег. Заснуть никак не мог. Всё ли правильно сделал? Что, если утром окажемся рядом сразу с тремя драккарами?

Разбудили меня, как приказал, с наступлением предрассветных сумерек. На море лег плотный туман. Я загнал юнгу в «воронье гнездо», но и оттуда ничего не было видно. Поэтому, заложив руки за спину, с видом старого морского волка расхаживал по влажной палубе от борта к борту. На теплоходах тоже так расхаживал по ходовому мостику большую часть вахты. Включу на компьютере аудиопроигрыватель и под музыку отмеряю километры. Чем-то же надо заниматься четыре часа?! Судно идет на авторулевом, на мостике я один, работает локатор, на котором установлена сигнализация, предупреждающая, если возникнет ситуация сближения вплотную с другим судном. Так научным языком называется вульгарное столкновение. Но с кем сталкиваться в океане?! Иногда за вахту увидишь всего одно судно да и то на экране радара, разойдешься с ним в нескольких милях. Обычно, когда первый раз приходишь в российскую крюинговую компанию, занимающуюся вербовкой экипажей, там устраивают экзамен по английскому. Принимает его чаще всего цивильный преподаватель. Сразу задает вопрос:

– Расскажите, что вы делаете на ходовой вахте?

Экзаменуемый, чтобы блеснуть знаниями, начинает тарабанить вызубренный текст, в котором подробно и многословно перечисляется, что он якобы делает. Причем большую часть перечисленного он не имеет права делать на ходовой вахте. Однажды мне это надоело и я честно признался:

– Ничего.

– Как ничего?! – удивилась школьная училка, которую время от времени привлекают для экзаменовки.

– Никак, – ответил я. – Слушаю музыку, пью чай, хожу туда-сюда – в общем, убиваю четыре часа, как умею.

– Хорошая у вас работа! – с издевкой сказала училка, решив, видимо, что я издеваюсь над ней или являюсь профессиональным выродком.

Я не стал ей рассказывать, что некоторые читают романы, или смотрят фильмы, или играют в компьютерные игры, а то и вовсе ложатся спать, причем в своей каюте. Вместо этого предложил:

– Давайте поменяемся.

Она отказалась и объявила мои знания неудовлетворительными. Быть честным – это оскорбительный вызов обществу.

– Вон они! – заорал сверху юнга, хотя я приказывал ему доложить тихо, если кого-нибудь обнаружит.

– Сколько их? – тяжело вздохнув, спросил я.

– Два.

– Далеко?

– Не очень, – ответил юнга и показал на восток: – Там они.

Значит, они часть ночи шли под парусом по звездам, а в тумане легли в дрейф. Догнали их быстро. Я приказал расстрелять весь экипаж сперва одного драккара, а потом второго. Только после этого начали сбор трофеев и перегрузку скота на шхуну. В одном, поменьше, везли на продажу овец, а в другом – бычков и свиней. Первых поместили в твиндек шхуны, а вторых – в трюме. Люк в трюм и твиндек я решил не закрывать, чтобы животные не задохнулись, хотя это и противоречит хорошей морской практике. Больший драккар взяли на буксир и пошли в сторону устья реки Эйвон, чтобы подняться по ней к Бристолю. По моим подсчетам должны успеть к первой трети прилива.

Только набрали скорость, как сверху раздался голос юнги:

– Вижу парус!

– Где он? – спросил я.

Юнга показал на запад, где по моим расчетам должен быть третий драккар.

– Следи за ним, – приказал я.

Не думаю, что погонятся за нами. Они при встречном ветре не смогли нас догнать, а при попутном – и подавно. Возьмут на буксир второй драккар, отвезут трупы членов его экипажа родным и близким и расскажут, как лоханулись.

7

На поля и лугах вокруг Бристоля не было больше шатров и шалашей. Императрица Матильда со своим войском сидела в Оксфорде, грабила сторонников короля Стефана, пользуясь тем, что он болеет. На городских улицах попадались рыцари, сержанты и пехотинцы, но уже не в том количестве, что год назад. Крысы начали сбегать с тонущего корабля. А я не собирался. Нисколько не жалел, что оказался не на той стороне. Был уверен, что такой прохиндей, как Ранульф де Жернон, граф Честерский, сумеет вовремя перелинять и договориться с королем. Тому тоже нет смысла враждовать с самым богатым своим вассалом. В любом случае, до моих владений на полуострове Уиррэл гражданская война не скоро докатится, а к своим линкольнширским владениям я относился, как к приятному, но не самому важному дополнению. Мне хватит и того, что есть возле замка. Остальное добуду в море. Все-таки в первую очередь я – морской лорд.

Роберт, граф Глостерский был в замке. Принял он меня с радостью, хотя по осунувшемуся лицу было заметно, что дела у него идут неважно.

– Что у тебя нового? – спросил он, присев со мной за столик в нише у окна.

Слуга принес серебряные бокалы, на стенках которых были изображены грифоны с рубинами или какими-то другими красными камнями вместо глаз, и кувшин из толстого темно-синего стекла с красным вином, налил нам. Вино было из Франции, но не из Бордо. Более терпкое.

– Сын у меня родился, назвал Робертом, – ответил я и спросил с улыбкой: – Угадай, в честь кого?

Ему это польстило. Все-таки англичане очень падки на лесть, потому что, как и русские, чаще говорят друг другу гадости, чем комплименты. То ли дело французы. Эти умеют так незаметно подкрасться и лизнуть, что скорее удивятся тончайшему комплименту в свой адрес, чем поведутся на него.

– А до меня дошли слухи, что ты перебил отряды Вильгельма Ипрского и Роберта де Бомона, – сказал Роберт Глостерский.

– Это разве новость?! – с шутливой наглостью произнес я.

– Уже не новость! – согласился граф Глостерский. – Я жалею, что не наградил тебя за Вустер, не сделал своим вассалом. Тогда бы ты точно не оказался на стороне моих врагов.

– Я и так не окажусь, – поняв, что он имел в виду, пообещал я. – Не привык перебегать с одной стороны на другую, даже если это очень выгодно.

– Можно оказаться в ситуации, когда долг заставит, – возразил Роберт Глостерский.

Видимо, он не был уверен в своем зяте. Если Ранульф де Жернон перейдет на сторону короля Стефана, я, как его вассал, буду обязан воевать с его врагами.

– Будем надеяться, что это не случится, – произнес я.

Но мы оба понимали, что, если дела у императрицы Матильды и дальше пойдут также плохо, то обязательно случится.

– В любом случае всегда можно заплатить щитовые деньги и не принимать участие в нападении на друзей, – добавил я.

– Рыцари предпочитают получать деньги, а не платить, – резонно заметил граф Глостерский.

Ему была непонятна психология верности. В его обществе на первом месте стоит выгода. Постараюсь объяснить свою верность понятным ему языком.

– Я – не такой, как все. Мне море приносит больше, чем самый удачный сухопутный поход. Поэтому могу выбирать, в какой пойти, а в какой нет, – сказал я. – К тому же, не люблю подчиняться… не слишком умным людям.

Граф Глостерский понял, что я намекаю на короля Стефана.

– С противником нам повезло, – ухмыльнувшись, сказал Роберт Глостерский.

– Как сказать, – возразил я. – Если война затягивается, значит, силы, в том числе и силы ума, одинаковы.

– У него умные советчики, – сообщил граф Роберт.

– Нам бы они тоже не помешали… – произнес я.

Роберт, граф Глостерский не хотел обсуждать действия императрицы Мод, поэтому сменил тему разговора:

– С какой целью пришел сюда?

– Захватил два ирландские судна со скотом. Думал, продать на нужды армии, но, как заметил, ряды ее сильно поредели.

– Я куплю этот скот. Даже поредевшую армию надо кормить, – заявил граф Роберт. – А армия скоро увеличится. Собираюсь отправиться в Анжу, попросить помощи у Жоффруа, мужа Матильды.

– Я слышал, он успешно воюет в Нормандии, – поделился я слухом.

– Да, – согласился Роберт Глостерский, – если так и дальше пойдет, через пару лет вся Нормандия будет его.

– Бог ему в помощь! – пожелал я и добавил шутливо: – Вдруг у нас тут станет совсем плохо, попросимся к нему на службу.

– Я замолвлю за тебя словечко, – также шутливо произнес он.

– Буду признателен! – произнес я.

– Слушай, а почему бы тебе не отвезти меня в Анжу? – пришло в голову графу Глостерскому. – Мне понравилось твое судно. Идет намного быстрее, устроено удобнее. – Не дожидаясь ответа, он решил: – Я тебя нанимаю.

– Рад помочь! – осталось мне привычно произнести.

В Бискайском заливе нас маленько потрепало. Это еще одно веселое место на планете, где если не шторм, так зыбь высокая. У меня было подозрение, что Атлантический океан сгоняет в угол, образованный выступающим северным берегом Пиренейского полуострова, все временно ненужные волны и ветра́. Бискайский залив для него – что-то типа кладовки.

В устье Луары взяли лоцмана – сухощавого мужчину лет сорока пяти с морщинистым, обветренным лицом и почти бесцветными глазами, отчего казался слепым. Он сомневался, что без помощи весел сумеем добраться до Анжера. Груза у нас не было, только пассажиры и вода и провиант для них, сидели неглубоко, поэтому важнее был ветер, чем течение. Днем дул свежий юго-восточный ветер, особенно ближе к полудню, который на ночь стих. Мы встали на якорь, а утром, когда ветер опять задул, отправились дальше. На второй день после полудня добрались до Анжера, который располагался на реке Мен, левом притоке Луары.

Город был обнесен каменными стенами высотой метров восемь с круглыми и прямоугольными башнями. Особенно впечатлял замок. У него ров был шириной метров пятнадцать, а стены поднимались метров на десять. Башни круглые, с бойницами в виде креста, чтобы одновременно могли стрелять и лучник в вертикальную просвет и арбалетчики в горизонтальные по бокам от него. Двор был разделен на три части, каждая из которых была автономным оборонным сооружением. Донжон возвышался метров на двадцать и еще метров по пять – четыре башни по его углам. В холле на стенах висели обои из ткани с библейскими сюжетами, потолок расписан под небо, одновременно и ночное и дневное – Солнце соседствовало с Луной, планетами, Млечным путем, зодиакальными созвездиями, а пол был вымощен мозаикой, изображавшей карту Земли плоскую и заканчивающуюся на востоке Кавказскими горами и Персидским заливом. На окраинах были изображены фантастические чудовища. Они были сделаны более реалистично, чем сама карта. Мебели в холле было намного больше, чем в у графов Глостерского или Честерского. Чувствовалось более сильное римское влияние. Точнее, здесь его не так сильно забыли, как в Англии.

Жоффруа, имеющий прозвища Плантагенет и Красивый, граф Анжу, Мена и де Мортен, был привлекательным мужчиной среднего роста в возрасте под тридцать, с рыжеватыми волосами до плеч, короткой бородкой и усами, голубыми глазами. На нем была синяя шапка типа высокой пилотки с вышитыми по бокам золотыми львами, которые как бы подняли в начале прыжка передние лапы и отталкиваются полусогнутыми задними, причем хвосты были наклонены вперед, к головам. Нижняя туника длиной почти до ступней, тоже синяя и с золотыми горизонтальными широкими полосами, а верхнее блио – зеленое и с такими же золотыми полосами, между которыми были золотые ромбы с вытянутыми углами, отчего напоминали кресты. Подпоясан сплетенным из золотого шнура ремнем, на котором висел небольшой кинжал с рукояткой из слоновой кости и в золотых ножнах. Туфли зеленые, с черными, острыми, но не загнутыми вверх, носками. Окружала его не менее нарядная свита. Разве что я богатством наряда мог потягаться с ними, потому что нацепил на себя все блестящие предметы, которые только имел под рукой.

Жоффруа Плантагенет обнял и расцеловал Роберта, графа Глостерского. Злые языки утверждают, что к брату своей жены он относился лучше, чем к ней самой. Они сразу ушли в одну из боковых комнат, оставив свои свиты посреди холла. Хозяева опросили, кто мы такие. Я представился Александром, бароном Беркет. Среди свиты графа Анжуйского оказалось три барона, все не старше своего сеньора. Поскольку я оказался единственным бароном из свиты графа Глостерского, эти трое сразу пригласили меня в дальний конец холла, где стояли три скамьи из красного дерева, рассчитанные каждая на четырех человек, на которых лежали синие с золотым шитьем подушки. Едва мы сели на них, как нам принесли кубки из зеленоватого стекла, в котором застыли пузырьки воздуха, и налили белого вина. Остальным рыцарям ничего не предложили, они так и остались стоять в центре холла. Бароны расспросили, кто я, сколько имею земли. Рассказали, сколько стоят сами. В общем, померились членами. Мой оказался самым коротким. Анжуйцы снисходительно простили мне это.

Вечером был пир. Он ничем не отличался от попоек на английской земле, разве что столы покрывали чистые скатерти из зеленой плотной ткани и графам и баронам поставили по отдельной керамической тарелке с незамысловатым узором из волнистых белых линий. Остальным досталось по одной деревянной тарелке на двоих. И вино преобладало белое, а не красное, хотя ели в основном мясо. Зато программа развлечений была интереснее. Музыканты, акробаты, мимы, шуты, в том числе карлики, и обязательный ручной медведь, который пил вино похлеще людей. Зверь быстро набрался, завалился между столами и громко захрапел. Хозяин медведя, смуглолицый цыган, попытался разбудить его, но, как мне показалось, не очень усердствовал. Граф Анжуйский приказал не беспокоить зверя. Хозяину велели идти на кухню и там ждать, когда медведь проспится.

Я сидел рядом с графом Глостерским. Он меня представил Жоффруа Плантагенету, графу Анжуйскому и т. д., назвав Византийцем, рассказал о некоторых моих подвигах, закончив:

– В Линкольнском сражении мы скакали впереди, бок о бок.

Граф Анжуйский посмотрел на меня с интересом.

– Я слышал, что византийцы не самые лучшие воины. Приятно встретить исключение!

– Я всего лишь служил в Византии, а на самом деле потомок норманнов из Руси, – сообщил я.

– Тогда понятно! – обрадовался граф Жоффруа подтверждению своей теории. – Мне всегда нужны смелые и, что главное, еще и умные рыцари. Я умею щедро их награждать. Когда мы выгоним из Нормандии сторонников короля Стефана, освободится много земель.

– Готов послужить отважному и щедрому сеньору, – заявил я.

– Только не сейчас! – возразил вроде бы шутливо граф Глостерский. – Я приплыл просить у тебя помощи, а ты моих рыцарей переманиваешь.

– Всё-всё, больше не буду! – шутливо произнес граф Анжуйский, но посмотрел на меня взглядом сообщника.

Я подумал, что во Франции климат получше. Да и ситуация в Англии может измениться к худшему. Хотя, насколько я помню, во Франции вскоре будет Столетняя война – такой бардак, что земли эти буквально опустеют. Так что отказываться от владений здесь не буду, но и сильно напрягаться тоже не стану.

8

Мы провели в Анжере почти три недели. Жоффруа Плантагенет вел с Робертом Глостерским продолжительные беседы, но рыцарей не давал, ссылаясь на то, что ему самому нужны для «освобождения Нормандии от узурпатора». Граф Глостерский в свою очередь не собирался уезжать без военной помощи. Без армии ему нечего было делать в Англии. Не знаю, как долго продолжались бы эти бессмысленные переговоры, если бы не пришло известие, что войска короля Стефана захватили порт Уарем, через который анжуйцы переплавляли войска в Англию. Вопрос о помощи стал неактуален.

Через день мы отправились в обратный путь. Вместо целой армии рыцарей везли с собой лишь два десятка их, как свиту девятилетнего наследника графа Анжуйского по имени Генрих и прозвищу Плантагенет – невысокого, но плотного, склонного к полноте мальчика с рыжеватыми волосами, четырехугольным лицом, голубыми глазами на выкате и кривыми, кавалерийскими ногами. Виконт Генрих числился оруженосцем Роберта Глостерского. Он должен был стать флагом, под которым объединятся противники короля Стефана. Мальчик был чрезмерно суетлив, непоседлив и любопытен. Он сунул нос во все дыры на шхуне и даже вопреки запрету своего наставника, спокойного тучного монаха по имени Марциал, слазил в «воронье гнездо». Добился он этого, зайдясь в припадке ярости. Монах спокойно переждал припадок, а потом разрешил подняться на мачту, но при условии, что это будет первый и последний раз. Он не уточнил, что за весь переход. Поэтому виконт Генрих лазил на мачту первый и последний раз каждый день.

Я не собирался набиваться ему в холуи. Их и без меня хватало. За исключением Роберта Глостерского и моих людей, все остальные обхаживали виконта, понимая, что этот мальчик скоро станет влиятельным сеньором, который сможет осчастливить любого бедного рыцаря. И не бедного тоже. Однажды утром граф Роберт решил поучить своего оруженосца умению владеть оружием. К моему удивлению, мальчик неплохо для своего возраста махал деревянным мечом. В его непоседливости был плюс – хорошая физическая форма и быстрая реакция. Техника, правда, хромала. Граф Глостерский легко справлялся с ним. Мальчишку это рассердило. Привык, что все играют с ним в поддавки.

– Мой учитель Филипп все равно сильнее тебя! – проиграв в очередной раз, заявил Генрих.

– Не может быть! – насмешливо произнес Роберт, граф Глостерский.

– Филипп, победи его! – приказал виконт Генрих своему учителю – хмурому мужчине лет сорока, с вытянутым, лошадиным лицом, лишенным каких-либо эмоций, долговязому и длиннорукому.

Тот оказался в неловкой ситуации. С одной стороны нельзя было не выполнить приказ своего сеньора, а с другой – кто он такой, чтобы сражаться с королевским сыном?! Графу Глостерскому тоже нельзя было просто так отказаться от поединка, потерять лицо, но и сражаться было не в масть, грозило потерей репутации.

Я выручил его, заявив:

– Графу не пристало сражаться с заведомо слабым противником. Для этого у него есть вассалы, владеющие мечом немного хуже.

Роберт Глостерский сразу ухватился за мою идею, произнес с милой улыбкой:

– Да, пусть твой учитель сперва справится с моим бароном.

Филипп, из-за высокого роста и длинных рук, был неудобным противником, благодаря чему и выигрывал. Он привык сражаться на дальней дистанции, а я умело рвал ее, заходя за правую руку. Первый пропущенный удар он отнес за счет неожиданности. Второй пришлось признать. В третьем раунде я в придачу взял меч в левую руку, чем окончательно вогнал его в тоску. Я парировал удары деревянным клинком, не боясь затупить его, и сразу заходил за руку и сокращал дистанцию. Филиппу, наученному горьким опытом, приходилось быстро отпрыгивать вправо. Приучив его к этому типу атаки, я отбил очередной удар и переместился не влево, как раньше, а вправо, куда он заранее отпрыгнул и налетел на острие моего меча.

– Твоему учителю, виконт, рано еще сражаться с графом Робертом, – подвел я итог.

Генрих и сам это понял.

– Ты будешь моим учителем! – заявил он.

Поскольку я не являюсь его вассалом, согласился с оговорками:

– Только на время перехода. И ты будешь беспрекословно выполняешь мои наставления.

– Я согласен, – быстро произнес виконт.

Никто так не мечтал побыстрее добраться до Бристоля, как я с того момента. У меня просто не осталось свободного времени. Я должен был заниматься с этим непоседливым мальчишкой с утра до вечера. Чего у Генриха не отнимешь – занимался он усердно и не ныл, когда получал по рукам и другим частым тела.

– Мастерство приходит только с болью и потом, – повторял я, когда он кривился, схлопотав в очередной раз.

– Я знаю, – соглашался он. – Давай еще раз.

За несколько дней мастером виконт Генрих, конечно, не стал, но кое-чему я его научил. И Филиппа тоже. Учитель сперва ревниво относился к нашим занятиям, боялся потерять теплое местечко, но когда понял, что я на это место не претендую, успокоился и начал внимательно следить за нашими занятиями, перенимать опыт.

– Не знал, что ты такой хороший фехтовальщик, – сказал граф Роберт, когда мы добрались до Бристоля.

– У меня много скрытых талантов, – признался я.

– Не хочешь их проявить, сражаясь на моей стороне? – задал он вопрос. – Хотя бы пару месяцев, до наступления холодов.

– Почему нет?! – согласился я. – Могу привести отряд сержантов-валлийцев.

– Они не помешают, – решил Роберт, граф Глостерский.

Он старался набрать побольше солдат, чтобы снять осаду с Оксфорда, в котором король Стефан осадил императрицу Мод. Говорили, что король привел туда большую армию. Сидение в темнице в кандалах научило его уму-разуму. Больше он вряд ли будет изображать рыцаря и пропускать императрицу в Бристоль в сопровождении своей охраны. А ведь мог решить вопрос три года назад. Думаю, что Жоффруа Плантагенет только поблагодарил бы за смерть своей жены.

На этот раз я оставил шхуну у пристани на реке Беркет возле Беркенхеда. Пристань состояла из вбитых в грунт деревянных свай, между которыми засыпали и утрамбовали гравий с глиной, а сверху настелили доски. Наняв сторожей из жителей Беркенхеда, я отправился в замок. Дорогу вдоль берега реки еще не закончили. По заверению Тибо Кривого работы осталось примерно на месяц.

Дома я хорошенько отмылся впервые с момента ухода в рейс. Три дня посвятил семье и делам в замке. Фион уже оклемалась после родов, начала поговаривать, что еще один ребенок не помешает. Я отреагировал по старой восточной поговорке: послушай, что говорит женщина, и сделай наоборот.

На четвертое утро на поле возле замка собрались шестьдесят конных валлийцев. Я выехал к ним вместе с Умфрой и Джоном, тремя оруженосцами, Нуддом, Рисом и Жаном – воспитанником Тибо Кривого, немногословным, старательным юношей четырнадцати лет, – и тремя кибитками с припасами, за которыми шли на поводу три боевых коня рыцарей. У Джона и Умфры есть собственные бригантины, наручи, набедренники и поножи, сделанные кузнецом Йоро. Валлийцам не нравится тяжелая броня, делающая их менее подвижными, ловкими, но очень хочется быть настоящими рыцарями. Поэтому полдня едут в полной броне, чтобы привыкнуть к ней. Направились мы в Бристоль, на помощь графу Глостерскому и за заработком. Ребятам ведь платить мне оброк скоро, а три пенни в день – это немалые деньги, на полуострове Уиррэл нигде столько не заработаешь.

9

Более двух недель мы проторчали в Бристоле. Роберт, граф Глостерский, ждал, когда соберутся рыцари, его вассалы и желающие подзаработать. Первые в большинстве своем откупились или успели отслужить раньше и больше не захотели рисковать, а вторых оказалось слишком мало. Не набиралось и сотни рыцарей. Основную часть армии графа Глостерского составляли валлийские наемники. Среди них был и мой знакомый Оссуаллт. Ему понравилось грабить норманнов и англосаксов и получать за это деньги. Правда, после трепки, полученной под Линкольном, он стал прислушиваться к приказам командиров, не лезть бестолку на рожон. В сражении он был ранен копьем в руку и потерял почти половину своего отряда, а вторая половина осталась без трофеев, потому что слишком быстро убегала. Когда вернулись в Линкольн, там уже все было поделено.

– Теперь буду тебя придерживаться, – поставил он меня в известность.

Я не стал отказываться. Валлийцев легче приучить к дисциплине, чем рыцарей, потому что воспринимают себя не как отдельную личность, а как часть рода, отряда, команды.

– Тогда начнем учиться побеждать, – предложил я. – Завтра с утра будем до обеда отрабатывать совместные действия конницы, копейщиков и лучников.

Я начал учить их разным видам построения: линия, клин, каре. Ставил копейщиков в две шеренги и по команде заставлял первую встать на одно колено, закрывшись щитом и выставив вперед копье на высоту груди лошади, а вторая должна была направить копье во всадника. Задний конец копья упирался к землю и придерживался стопой. В таком положении они становились труднопреодолимым препятствием для конницы. Или в первую ставил копейщиков, а во вторую – лучников. По команде копейщики вставали на колено и выставляли копья, а лучники начинали обстрел атакующих. Когда валлийцы хорошо усвоили такой строй, ввел в тренировки конницу. Она нападала на противника, а затем обращалась в бегство, выводя погоню на лучников, защищенных копейщиками. Потом опять разворачивалась и преследовала убегающего противника. На учениях получалось неплохо.

Мой отряд расположился на скошенном поле под городом, а я жил в замке. Большая часть дня проходила в тренировках, разговорах, игре в шахматы. Виконт Генрих вынужден был остаться в Бристоле, а я – продолжать заниматься с ним. Делал это во второй половине дня, потому что первая была посвящена валлийцам. Генриху было скучно в замке, частенько по утрам отправлялся со мной. Занятия с пехотой не впечатляли его.

– Разве это войско! – фыркнул он как-то. – Вот рыцари – это да!

– С этим отрядом я разобью такой же отряд рыцарей, – сказал я.

– Не может быть! – не поверил Генрих.

– Один тяжелый кавалерист сильнее одного пехотинца, но отряд рыцарей слабее отряда копейщиков и лучников. Потому что рыцари каждый сам по себе. Удар легким кулаком получится сильнее, чем тяжелой рукой с растопыренными пальцами. – И уверенно закончил, поскольку знал, как будет дальше развиваться военное дело: – Будущее за дисциплинированными отрядами, причем пехота будет преобладать. Армии станут регулярными, профессиональными, готовыми в любой момент выступить по приказу своего командира, а не шестьдесят дней в году, как сейчас рыцари.

Виконт Генрих выслушал меня очень внимательно, затем посмотрел на своего учителя Филиппа, который не скрывал пренебрежения к услышанному, и тоже улыбнулся снисходительно. Я не стал спорить, доказывать. Придет время, и жизнь заставит их поверить в мои слова.

Перед выходом в поход собрались на военный совет. Присутствовали граф Роберт, виконт Генрих со своим учителем Филиппом, Миль Глостерский, я и десяток возрастных рыцарей. Сидели в холле за тем же столом, что и пировали, только народа на это раз было намного меньше.

– У нас семьдесят два рыцаря, полторы сотни сержантов и четыре сотни пехотинцев. Сержанты и пехота в основном валлийские наемники, со всеми их недостатками, – начал совет граф Глостерский. – У короля Стефана и рыцарей, и остальных больше в пять-шесть раз. Они захватили Оксфорд, но замок пока держится. Штурмовать его вряд ли решатся, а запасов в нем, как минимум, на год. Все-таки было бы лучше заставить короля снять осаду. Для нападения войск у нас мало. Какие будут предложения?

– Начнем нападать на их мелкие отряды и владения сторонников короля, – предложил Миль Глостерский. – Что мы еще можем сделать с такой маленькой армией?!

– Еще можем по ночам нападать на лагерь осаждающих, – сказал я.

– Это работа для валлийцев, но не для рыцарей, – отрезал Миль Глостерский.

– На них сильно не понападаешь ночью, потому что большая часть армии разместилась в городе, – заметил граф Роберт. – Еще есть предложения?

Больше не нашлось. Решили подойти к Оксфорду на расстояние одного дневного перехода и начать нападения на мелкие отряды в надежде, что у короля Стефана не выдержат нервы, он снимет осаду и попробует напасть на нас. Мы будет отступать, увлекая его за собой. Впрочем, никто не верил, что король Стефан поведется на такую дешевую уловку.

Мы расположились в деревне Волфорд, возле которой был недавно построенный, деревянный замок на двух насыпных холмах типа мотт и бейли. Пока сидели в Бристоле, дождей почти не было, как только перебрались сюда, сразу полило и похолодало. Отсюда и начали атаки на отряды короля Стефана, которые повадились разорять сторонников императрицы Мод. В таких отрядах насчитывалось не больше сотни человек, поэтому главное было вовремя узнать, на какую деревню они напали, а потом догнать и отбить у них скот и прочие трофеи. Обычно обходилось без жертв, потому что захватчики бросали награбленное и разбегались в разные стороны. Через пару недель они перестали ходить за добычей в нашу сторону. Тогда мы сами начали разорять сторонников короля Стефана. Меня поражала осведомленность наших рыцарей, кто на чьей стороне в данный момент, какую деревню можно грабить, а какую нет. Большую часть добычи составлял скот и зерно. Граф Глостерский требовал полагавшуюся ему треть продуктовых трофеев, а потом свою долю расходовал на наше питание. Остальное его не интересовало. Меня же эти операции вообще не интересовали. Я посылал свой отряд под командованием Умфры, а сам оставался в лагере. Играл в шахматы с графом Робертом, беседовал с ним о науке, поражая своей эрудицией, занимался фехтованием с виконтом Генрихом. Так продолжалось еще недели две, пока отряд под командованием Миля Глостерского не вернулся порядком пощипанный. Они нарвались на Вильгельма Ипрского, графа Кентского.

– Их было сотни три, половина конные. Напали на нас из засады. Мы еле ноги унесли, – рассказал Миль Глостерский. – Граф Вильгельм командовал, я видел его хоругвь.

Вот это уже было интересно.

– Утром отправлюсь со своими и отрядом Осуаллта на встречу с графом Кентским, – сообщил я графу Глостерскому во время ужина.

Мы сидели за грубо сколоченными столами в холле донжона. В большом камине горело несколько толстых и коротких бревен, но сквозняк был такой, что тепло сразу выдувалось. Отблески пламени в камине и от факелов играли на лицах сидевших за столом, делая их более грозными. Даже девятилетний виконт Генрих воспринимался, как воин.

– Возьми больше воинов, – предложил граф Роберт.

– Нет, – отклонил я и объяснил, почему: – Тогда мы отпугнем его, сразу отступит. А когда увидит, что нас меньше, наверняка нападет.

– Второй отряд может идти позади милях в трех, – предложил граф.

– Справлюсь и без второго отряда, – отклонил я и произнес шутливо: – Да и трофеями не надо будет с ними делиться!

– Все трофеи будут ваши, – сделал щедрый жест граф Глостерский.

– Я поеду с тобой! – громко заявил виконт Генрих.

Я посмотрел на Роберта, графа Глостерского, предлагая ему урезонить своего оруженосца.

– Полководец не должен участвовать в мелких стычках, – изрек граф Глостерский.

Виконта это не впечатлило:

– Крупных стычек все равно не будет. – И добавил обижено: – Я так никогда не стану рыцарем, если буду сидеть в замке!

Граф Глостерский очень серьезно отнесся с последней фразе виконта. Он посмотрел на меня, предлагая самому решить.

– При условии, что будешь делать только то, что я скажу, – выдвинул я условие. – Если нарушишь приказ, будет наказан рыцарь Филипп.

– А почему он?! – удивился Генрих.

– У меня в отряде очень строгая дисциплина. За невыполнение приказа в бою я солдат вешаю, а рыцарям отсекаю голову, – сказал я серьезным тоном. – Не могу же я убить сына императрицы Мод, помочь нашим врагам?!

Мои слова произвели на него впечатление. И не только на него. Пара рыцарей потерли свои шеи.

– Я клянусь, что рыцаря Филиппа не придется наказывать! – торжественно произнес виконт Генрих.

Утром мы пошли в том направлении, где граф Кентский устроил засаду на отряд Миля Глостерского. Место это находилось километрах в пятнадцати от нашего лагеря. Я выслал вперед несколько разведывательных отрядов с приказом тщательно осматривать все места, где можно устроить засаду. Такие места они знали по личному опыту. Половина моих сержантов ехала в авангарде, а вторая – в арьергарде. Отряд Осуаллта тоже был разбит на две части, которые шли впереди и позади обоза из трех кибиток и пяти возков. Последние принадлежали валлийцам Осуаллта и предназначались для богатых трофеев. Он сам вместе с рыцарями скакал рядом с обозом. Рыцарей, считая таковым Осуаллта, было всего девять человек. Следом за нами ехали оруженосцы. Виконт Генрих считался оруженосцем своего учителя рыцаря Филиппа, но гарцевал впереди него. С оруженосцами ему было скучно. Валлийцы не понимали норманнский, а он не говорил ни на валлийском, ни на английском. Кстати, его мать, побывавшая королевой Англии, тоже не понимала язык своих поданных и не собиралась его учить. По-норманнски очень плохо говорил только Жан – парень настолько неразговорчивый, что Генрих быстро от него отстал. Остальные четыре рыцаря и их оруженосцы скакали за последней кибиткой и перед возками. Их приставили охранять виконта, но он не должен был об этом догадаться.

В концу второго часа пути вернулся разведчик и доложил, что отряд Вильгельма Ипрского обнаружили. Они ограбили деревню и теперь медленно двигаются с трофеями в сторону Оксфорда. По пути тщательно осматривают места, где может быть засада. Что ж, граф Кентский быстро учится на ошибках своих наемников. Мы поспешили наперерез его отряду.

В этом месте дорога выходила в долину длиной километра полтора и шириной метров пятьсот. С боков ее ограждали холмы, поросшие лесом. Сама долина была ухоженным пастбищем, которым с весны, наверное, не пользовались. Видимо, ее владельцы не вовремя примкнули к одной из противоборствующих сторон. Дождь прекратился, и даже выглянуло солнышко. Я решил, что это хорошая примета. Мы оставили обоз и лишних лошадей в лесу, а сами приготовились к бою.

Отряд Вильгельма Ипрского, графа Кентского, вышел из леса на противоположной стороне дороги. Метрах в пятистах впереди скакал авангард из десяти сержантов. Они уже были метрах в трехстах от нас, когда я приказал своим выходить из леса. Вражеский авангард сразу развернулся и поскакал к своей колонне, которая уже вся выползла в долину.

В середине моего войска стояли в два шеренги пехотинцы: впереди копейщики, сзади лучники. По тридцать конных сержантов заняли позиции на флангах. Теми, что на правом фланге, командовал Умфра, теми, что на левом, – Джон. Я вместе с рыцарями и Осуаллтом стояли метрах в двадцати позади и по центру пехоты.

Колонна Вильгельма Ипрского остановилась. Поставив перед собой возки с награбленным и приготовившись защищаться, они ждали, когда появится наше подкрепление. Нас было меньше, но мы предлагали сразиться. Это настораживало. Два группы по пять человек поскакали к правому и левому краям долины, чтобы проверить, нет ли там засады? Я предупредил, чтобы их не трогали. Мы прождали минут сорок, пока граф Кентский убедился, что сражаться придется только с теми, кто стоит перед ним, больше никого нет. А сражаться придется, потому что мы перекрыли дорогу к Оксфорду.

И он отдал приказ строиться к бою. Пехоты у него было меньше примерно на четверть, зато всадников – вдвое больше. Он тоже поставил пехоту в центре, а на флангах разместил кавалерию. Всех рыцарей собрал на правом.

Расстояние между отрядами было метров шестьсот.

– Покачай хоругвь, – приказал я Нудду, который держал ее, стоя позади меня.

Это был приказ сержантам завязывать бой. Они выскочили вперед с воплями и размахивая мечами и копьями, как делали валлийцы во время сражения под Линкольном. Я посмотрел на Осуаллта. Валлийский вождь сделал непроницаемое лицо. Не нравилось ему напоминание о прошлой глупости.

Вильгельм Ипрский, граф Кентский, решил, что история повторяется, и отдал приказ своему левому флангу атаковать валлийцев. Его сержанты сперва держали строй, скакали тупым клином. Увидев их, валлийцы правого фланга развернулись и трусливо рванули с поля боя. На этот раз они скакали не на свою пехоту, а огибая ее. Правый фланг Вильгельма Ипрского то ли решил, что сражение выиграно и могут не поучаствовать, то ли инстинктивно рванулись за убегающими, но, не дожидаясь приказа и развалив строй, они поскакали на валлийцев левого фланга. Те тоже дали драла.

– Труби, – приказал я сигнальщику из отряда Осуаллта, который стоял рядом со своим вождем.

Протяжно и низко взвыл рог. Копейщики опустились на одно колено, выставили копья и закрылись щитами. Лучники сразу начали стрелять. Одна половина стреляла по тем, что скакали на нас справа, вторая – по тем, что слева. Били по лошадям. Несколько животных упали, на них налетели задние, началась свалка. А лучники выпускали одну стрелу за другой. Вражеских сержантов перебили почти всех, только пара всадников улизнула. Второму их отряду повезло больше – унесло ноги человек десять.

Я глянул на лицо виконта Генриха, который как завороженный смотрел, как расстреляли отряд рыцарей. Он никак не мог поверить, что с непобедимыми, по его мнению, воинами расправились так быстро и легко.

– Труби, – приказал я сигнальщику во второй раз.

Рог прогудел дважды. Передняя шеренга пехотинцев встала, и обе пошли на врага. Сержанты на флангах построились в клин. Я подъехал в правому флангу и занял место впереди. Наш клин будет острым, начнется с одного человека. Убедившись, что все заняли свои места, тронул коня. Скорость набирал постепенно, но перейти в галоп не позволил, чтобы не рассыпался строй. Вел не на пехоту противника, которая еще держала строй, а заходя ей в тыл, чтобы сначала ударить по графу Кентскому и его свите, к которой присоединились уцелевшие всадники. На правом нашем фланге также обходил пехоту второй конный клин, возглавляемый Умфрой. Между нами двигались пехотинцы. Они перешли на бег, и заорали так, будто уже выиграли сражение.

А ведь выиграли. Вильгельм Ипрский, граф Кентский, понял, что ничего ему не светит, кроме плена, развернул коня и вместе со свитой дал деру. Это увидели его пехотинцы и тоже ломанулись с поля боя. Я перевел коня в галоп, разрушая строй. Мой клин рассыпался вширь и начал колоть и рубить убегающих пехотинцев. Я проткнул одного копьем, которое сразу выронил, а остальных порубил саблей. Догоняешь человека, конская голова уже впереди него, а он, бросив щит и копье, ломится по прямой, ничего не видя и не слыша. Только удар сабли по шее между шлемом и доспехом останавливает его. Я срубил человек пять, пока не уперся в лес. Между деревьями преследовать не стал, как и гнаться по дороге. Такой же приказ был дан и остальным всадникам, но кто-то не удержался, продолжил преследовать по дороге.

Долина была устелена трупами. Порубленные и поколотые люди валялись по одиночке. Убитые стрелами лежали плотнее, двумя широкими полосами. Мы потеряли всего двух сержантов, которые зазевались при отступлении. Тринадцать человек взяли в плен. Пятеро оказались рыцарями: трое фламандцев и двое бретонцев. Я отпустил одного пленного сержанта, чтобы передал графу Кентскому, что я жду выкуп за рыцарей по десять фунтов, за сержантов – по пять. Итого – девяносто фунтов серебра. До вечера собирали и пересчитывали трофеи, в том числе захваченные отрядом противника. Мне досталась третья часть, которую взял лошадьми и доспехами. Остальное поделили из расчета одна доля пехотинцу, две – сержанту и оруженосцу, три – рыцарю.

Кое-что досталось и виконту Генриху. Хотя трофеи его не интересовали. Виконт прямо сиял от счастья: он участвовал в настоящем сражении! На самом деле он только помогал вязать пленных, но теперь знает вкус победы. Бойцовому псу обязательно надо выиграть первый бой. Тогда он не будет бояться драки.

– Так кто сильнее – толпа рыцарей или дисциплинированный отряд лучников и копейщиков? – задал я ему вопрос.

– Конечно, отряд лучников! – даже не глянув в сторону своего учителя рыцаря Филиппа, воскликнул Генрих. – Как они здорово стреляли! Когда вырасту, обязательно заведу себе большой-большой отряд лучников!

– Правильное решение, – согласился я.

Мы поужинали, забив несколько трофейных коз. Ночь провели посреди долины, хотя опасаться было некого. Уцелевшие только поздно вечером доберутся до Оксфорда. Не думаю, что король Стефан разрешит взять большой отряд и погнать его в потемках для наказания пары сотен валлийцев. Утром ускоренным шагом двинулись к своему лагерю.

10

Зима в этом году началась рано. В начале декабря пошел снег, который не растаял, как обычно, через пару дней. Наоборот, ударили морозы. Затрудняюсь сказать, сколько было градусов, но снег почти не скрипел, значит, было меньше минус десяти. По русским меркам это даже не морозы, а так, небольшое похолодание, но для Англии оказались почти бедствием. Роберт, граф Глостерский, приказал возвращаться в Бристоль. У многих рыцарей закончились контракты, в том числе и у меня. Продлевать их никто не собирался. Даже грабить зимой тяжковато. Приятнее сидеть у горящего камина и планировать летнюю кампанию. Тем более, что король Стефан не обратил на нашу армию никакого внимания, продолжил осаждать Оксфордский замок, в котором сидела императрица Матильда, мать виконта Генриха. Парнишка не сильно по ней тосковал. Ему больше нравилась суета военного лагеря. После участия в стычке с Вильгельмом Ипрским виконт стал опытным воякой. Я случайно услышал, как уверенно Генрих обсуждал с другими оруженосцами, что бы он сделал с армией короля Стефана, если бы ему дали покомандовать. В девять лет мы все – Александры Македонские.

В Бристоле граф Глостерский справедливо рассчитался со всеми наемниками, в том числе и с валлийцами. Мне и Осуаллту выдал наградные за отряд графа Кентского. Я переуступил графу Роберту пленных рыцарей и сержантов, которые нужны были ему для обмена на своих, разделил деньги между участниками сражения. Пара монет досталась и виконту Генриху. Не думаю, что у него были проблемы с деньгами, но монетам Генрих очень обрадовался. Наверное, оставит на память о первом своем бое. Я продал в городе большую часть своих трофеев, оставив только пару крепких жеребцов, четыре кольчуги хорошего качества и к ним по шлему, мечу, щиту и копью. Теперь у меня доспехов больше, чем ленов. Осталось набрать для них рыцарей.

Я уже собирался отправиться домой, когда в Бристольский замок прибыл Брайен де Инсула, лорд Уоллингфордский, по прозвищу Фиц-Каунт, мой бывший пассажир. На его узком лице недоверия стало еще больше. Лорд Уоллингфордский очень удивился, узнав, что я в фаворе у графа Глостерского. Наверное, он был единственным среди сторонников императрицы Матильды, который ничего не слышал о моих последних подвигах. Мы сидели втроем в «кабинете» графа Роберта, как я называл комнату, смежную с его спальней, куда меня вызвали, буквально сняв с седла.

– Так ты и есть тот самый вассал графа Честерского, о котором так много говорят? – спросил меня Брайен де Инсула.

– У Ранульфа де Жернона много вассалов, – ответил я.

– Тот самый, – заверил граф Глостерский. – Если есть человек, способный решить проблему, то это он.

– А что за проблема? – поинтересовался я.

Фиц-Каунт пошевелил тонкими губами, словно пытался их разлепить, но так и не смог, поэтому ничего и не сказал. А ведь мы с ним расстались в Кане чуть ли не друзьями.

– Если мне не доверяют, на этом и закончим разговор, – предложил я, вставая.

– Подожди, – требовательно произнес Роберт Глостерский и потянул меня за рукав, заставляя сесть. Раньше он никогда не позволял себе такие вольности в обращении со мной. Видимо, впустил меня в свой ближний круг. – Брайен получил сообщение от императрицы Мод. Она в отчаянии. Самое большее через месяц ей придется сдаться. Понимаешь, чем ей это грозит?

– Уверен, что король Стефан приказал выковать для нее персональные кандалы с ее именем на каждом звене цепи, – решился я пошутить.

Граф Глостерский усмехнулся, а лорд Уоллингфордский насупился еще больше.

– Снять осаду до весны мы не сможем, не с кем идти в поход, – продолжил граф Роберт. – Остается вызволить ее одну. Ударить в условленном месте, прорваться к замку, взять Мод, которую спустят со стены, и увезти в замок Уоллингфорд. Брайен утверждает, что его замок выдержит трехлетнюю осаду.

– И даже больше, – уточнил Фиц-Каунт.

– На счет замка Уоллингфорд ничего не могу сказать, не видел его, а вот по поводу того, что сумеем довезти до него императрицу, у меня большие сомнения. Слишком много людей погубим, – пришел я к выводу и закончил: – Человек в здравом уме вряд ли согласится участвовать в таком мероприятии.

– Я щедро заплачу, – наконец-то разжал губы Брайен де Инсула.

– Сколько? – поинтересовался я, чтобы узнать размер его щедрости.

– По фунту каждому рыцарю и полфунта сержанту, – сообщил лорд Уоллингфордский.

Если учесть, что в такой операции придется задействовать не меньше сотни рыцарей и сотни две сержантов, Фиц-Каунт, действительно, не жлоб.

– Командир получит от меня лен здесь, в Беркшире, – добавил он.

Если учесть, что графство разграблено, награда будет не очень большой. И тут мне пришла в голову одна идея.

– Три лена и больше никаких выплат, – потребовал я.

– Не понял, – произнес Брайен де Инсула.

– Я доставляю императрицу Мод в замок Уоллингфорд и получаю за это три лена и больше ничего, – объяснил я.

– А остальные участники нападения что получат? – спросил лорд Брайен.

– Я с ними сам рассчитаюсь, – ответил я.

– У тебя хватит денег? – не поверил Фиц-Каунт.

– Хватит, – усмехнувшись, заверил граф Глостерский.

– Хорошо, я согласен, – произнес лорд Уоллингфордский.

Я знал, что у него нет наследников, потому что оба сына умерли от проказы. Почему-то был уверен, что проказа – болезнь жарких стран. Оказывается, и в Англии встречается частенько, видел несколько лепрозориев. После смерти лорда его земли перейдут или к дальнему родственнику жены, если таковой имеется, или, что скорее, вернутся к королю. Так что трястись над ленами ему нет смысла. В прошлом году он уступил, не знаю, правда, на каких условиях, свои валлийские владения Абергавенни и Гросмонт Вальтеру Фиц-Милю, сыну Миля Глостерского. Может быть, чтобы избавиться от головной боли, потому что в последнее время валлийцы сильно активизировались, пользуясь тем, что норманны сражаются между собой.

– Поскольку лены находятся в зоне боевых действий и, скорее всего, разорены, служить за них начну только после окончания этой войны, – выставил я дополнительное условие.

– Конечно, – не стал спорить Брайен де Инсула.

– Мне нужно письмо или какой-нибудь предмет, чтобы императрица поняла, от кого я прибыл, – потребовал я.

– Зачем письмо?! – не понял лорд Уоллингфордский. – Я буду участвовать со своим отрядом.

Только этого мне и не хватало!

– Я попробую справиться своими силами, – отказался от его помощи. – Жди меня и императрицу в своем замке. И никто не должен знать о нашем договоре.

Последнее можно было бы и не произносить, но так хотелось уколоть недоверчивого лорда! Он опять пожевал губами, решив оставить свои мысли и эмоции при себе, а потом долго крутил перстень на среднем пальце левой руки, пока не снял его. Палец к тому времени стал красным. Перстень был золотой, с крупным бриллиантом овальной формы. Такой пристало носить женщине. Наверное, она раньше и носила, а потом отблагодарила за что-то верного великовозрастного пажа. Отдать сразу лорд Брайен не решился.

– Могу оставить в залог свой, – произнес я насмешливо, показав свою печатку, – стоит не меньше.

Вроде бы мои слова смутили Брайена де Инсулу. Он быстро положил перстень на стол передо мной и произнес:

– Я не потому…

Почему – не договорил.

Я спрятал перстень в потайной кармашек на поясе и сказал:

– Будет хорошо, если завтра утром вы уедете в свой замок очень расстроенным, потому что не нашли способ вызволить императрицу. О нашем договоре никто и ничего не должен знать, – предложил я и добавил: – Замок не покидайте, чтобы нам с императрицей не пришлось долго стоять у ворот и просить, чтобы нас впустили.

Лорд Уоллингфордский опять не оценил мою шутку. Он даже посмотрел на графа Глостерского, как бы спрашивая: тому ли человеку я доверился? Граф Роберт, улыбаясь, кивнул головой: тому.

11

Я взял с собой Умфру, Джона и четырех сержантов. Запасную лошадь захватил только одну, для императрицы Мод. Не знаю, умеет ли она скакать на мужском седле? Дамские седла все равно еще не изобрели, по крайней мере, я здесь не встречал. Мы объехали Оксфорд с юга и остановились километрах в десяти от него, в деревне, расположенной на берегу Темзы, как и оба нужные нам замка. Принадлежала деревня церкви, поэтому ее не трогала ни одна из враждующих сторон. Мы поселились у старосты – рассудительного деда с длинной седой, библейской бородой и умными, прищуренными глазами. Я сказал ему, что проживем в деревне несколько дней. По ночам, скорее всего, будем отсутствовать. Заплатим по полшиллинга за день – большие деньги для крестьянина. Поэтому он не стал задавать глупые вопросы. Церковь пригрозила всем сторонникам императрицы Мод отлучением, но я пока не слышал, чтобы к кому-нибудь применили санкции. На всякий случай попрошайки предпочитали сохранять нейтралитет. Староста деревни тоже. Мы ведь не назвались сторонниками императрицы, значит, совесть его чиста.

На следующий день повалил снег. Падал крупными хлопьями. Подозреваю, что морозы закончились, грядет потепление. Ближе к вечеру мы спустились на лед Темзы. Он был прочным. Хотя река и петляла, трудно было сбиться с пути. Из-за снегопада видимость была метров сто, не больше. Примерно на полпути до Оксфорда я заметил мыс, который прикрывал от северо-западного ветра. Там и разделились. Мы с Умфрой и Джоном пошли дальше пешком, а сержанты с лошадьми остались ждать нас. Если мы не вернемся до рассвета, они поедут в деревню, поспят, а вечером вернутся сюда. И так три ночи. Потом должны ехать в Бристоль и ждать печальную новость.

Хотя русло и меняло направление, по большей части ветер гнал снежинки нам в лицо. На нас были белые длинные маскировочные халаты с капюшонами, отчего мы напоминали куклуксклановцев. По приказу графа Глостерского пошили их за день. Три для нас и один для императрицы Мод. И еще две белые котомки, в которых Умфра и Джон несли четвертый маскхалат, «кошку» с веревкой с мусингами и небольшой запас провизии и вина. Все трое были в шлемах, дополнительно обтянутых белой материей, и луженых кольчугах. Из оружия взяли только саблю, два палаша и три кинжала.

Про моим подсчетам идти до Оксфорда нам оставалось час-полтора, но добирались не меньше двух. Каменный замок располагался в западной части города. Его омывали воды реки Темза, участок которой возле своего города оксфордцы почему-то называли Исис. Между замком и городом был вырыт широкий ров, по которому тоже текла речная вода. С городом его соединяли два подъемных моста, между которыми на острове располагался каменный трапециевидный барбакан. Неподалеку от второго моста находились городские Западные ворота. Со стороны города стены замка усиливали пять прямоугольных башен. Одна из них была надворотной. Со стороны реки – круглая башня и прямоугольная, метров девять на девять, сужающаяся кверху, которая называлась башней Святого Георга. Меня предупредили, что в ней располагаются церковь и монастырь. Противоположная от ворот стена замка шла по крутому холму высотой метров восемнадцать, на вершине которого находился двадцатиметровый десятигранный каменный донжон.

Напротив замка, на другом берегу реки Темзы или Исис, солдаты короля Стефана насыпали два высоких холма и укрепили частоколом. Обстреливали с них замок из осадных орудий. Один холм назывался Еврейским, второй – Пелхема. В честь кого они были так названы, Брайен де Инсула мне не сказал. На обоих холмах темнели присыпанные сверху снегом то ли шалаши, то ли крыши землянок, то ли осадные орудия. Людей я не видел, хотя иногда слышал приглушенные голоса. На речном льду уж точно никого не было. Мы цепочкой прошли между холмами и замком. В этом «ущелье» ветер усиливался и швырял нам в лицо липкий снег, который слепил. Мы миновали донжон и остановились только перед башней Святого Георга. Эту башню не обстреливали. Король Стефан не хотел больше ссориться со своим младшим братом Генрихом, епископом Винчестерским и папским легатом.

Умфра достал из котомки «кошку» раскрутил ее и ловко закинул на стену замка. Мы не слышали, как она стукнулась о камень, но зацепилась крепко. Валлиец подергал веревку с мусингами, проверяя, а затем быстро поднялся по ней. Вторым полез Джон. Я поднимался последним. Мне помогали оба моих рыцаря.

Ни на стене возле башни, ни в ней самой охраны не было. Меня поражала недисциплинированность и безалаберность защитников замков и городов. Порядок соблюдался первые несколько дней осады. Потом защитники привыкают к ритму нападающих и начинают расслабляться. Большинство крепостей захватывают, не благодаря отчаянному штурму осаждающих, а из-за расхлябанности или трусости защитников. Мы спустились по винтовой лестнице на уровень ниже. Там горел камин, а вдоль стен стояли две широкие двухъярусные кровати. Возле камина, боком к нему, стоял на коленях монах с тонзурой на темечке, одетый в темную рясу, подпоясанную серой веревкой. Он, покачиваясь вперед-назад, что-то бубнил с закрытыми глазами, наверное, молился, и перебирал тонкими белыми пальцами темно-коричневые деревянные четки. Услышав шаги, повернул в мою сторону голову и испуганно дернулся, приняв, видимо, нас за привидения. Лицо его стало таким же белым, как наши маскхалаты.

– Господи, спаси и сохрани! – взмолился монах, истово крестясь.

– Не надейся, не сгину, – сказал я, снимая с головы капюшон.

То ли моя речь подействовала, то ли без капюшона я выглядел более человечным, но монах успокоился и перестал креститься.

– Императрица Мод в этой башне или в донжоне? – спросил я.

– Здесь ей нельзя находиться, – ответил монах.

– Понятно, – сказал я, прошел мимо монаха и начал спускаться по лестнице на следующий уровень.

Там тоже был камин, в котором тлели угли, и три двухъярусные кровати. На каждом ярусе спало по два, а то и по три человека. Мы бесшумно прошли через помещение, никого не разбудив, потому что никто испуганно не завопил. На нижнем уровне была пустая церковь, довольно вместительная, потому что к башне сделали пристройку.

Внутренний двор был узкий и безлюдный. Пока шли к донжону, никто нас не остановил, не окликнул. Даже собаки не облаяли. Только когда я постучал в дверь караульного помещения, изнутри спросили:

– Кого там нечистая сила носит?

– Рыцарь Александр от графа Глостерского, – ответил я.

– Кто-кто? – послышалось изнутри.

Там забряцало оружие. Наверное, готовятся к бою.

– Открывай дверь, узнаешь! – рявкнул я.

Щелкнул засов и дверь медленно приоткрылась наружу. В щель осторожно просунулась голова и, увидев нас, сразу исчезла, захлопнув дверь.

– Там ангелы! – послышался испуганный голос внутри караульного помещения.

– Какие ангелы, придурок?! Это мы в белую материю закутались, чтобы не снегу незаметными были! – крикнул я.

Дверь опять отворилась. На этот раз в щель сперва просунули факел и только потом выглянул человек, судя по шлему и кольчуге, рыцарь. Он посмотрел на нас, окинул взглядом двор.

– Как вы здесь оказались? – спросил он.

– С неба упали, – ответил я. – Удивляюсь, как вас здесь до сих пор не захватили!

– Ты кто такой? – обиженно спросил рыцарь.

– Александр Византиец, барон Беркет, – ответил я. – Слышал о таком?

Рыцарь ненадолго задумался.

– Что-то вроде бы слышал, – неуверенно произнес он, отступая внутрь караульного помещения и давая нам войти.

– Я от графа Глостерского и лорда Уоллингфорда, проведи меня к императрице Мод, – приказал я, зайдя внутрь вместе с ним.

– Так она спит, – сообщил рыцарь.

– Придется разбудить ее, – сказал я.

Мы поднялись по лестнице в холл на втором этаже. Он был непривычной формы, имел слишком много углов. Шум внизу разбудил несколько человек, спавших прямо на полу. Кто-то зажег факел и осветил нас. С галереи спустился пожилой рыцарь с седой головой, которую пересекал почти посередине, как пробор, широкий старым шрам. При ударе кость, наверное, была сломана, потому что осталась неглубокая впадина. Как он выжил с такой раной?! Хотя я видел по телику человека, которому лазер насквозь прожег голову, и тип этот не умер и даже, судя по участию в шоу, не стал умнее.

– От графа Глостерского, – доложил ему о нас рыцарь из караульного помещения.

– Кто вас впустил в замок? – строго спросил рыцарь со шрамом.

– Никто, – ответил я. – Твоих дозорных надо повесить, чтобы остальные исправно службу несли.

– Если начну их вешать, защищать замок будет некому, – возразил он.

– Как хочешь, – не стал я спорить. – Буди императрицу, у меня к ней срочное дело.

– Какое дело? – спросил он.

– Об этом я буду говорить только с ней, – отрезал я. – Поспеши, у меня мало времени, до рассвета надо уйти.

– Сейчас пойду узнаю, – произнес он. – А вы сперва снимите эти ваши… плащи и оружие отдайте.

Я снял шлем, маскировочный халат и ремень с мечом и кинжалом, сложил все на стол, на котором отсутствовали кости и объедки – обязательные атрибуты столов в нижнем холле. Видать, с едой у них тут образовался напряг.

И почувствовал взгляд. То ли у меня чувства обострились, то ли смотревший был на эмоциональном взводе. Разглядывала меня императрица Мод. Она стояла в дальнем конце холла на предпоследней ступеньке винтовой лестницы, закутанная в плащ, подбитый темным мехом. В левой руке держала наполовину сгоревшую свечу в низком подсвечнике, кажется, бронзовом.

– Пропусти его, – тихо сказала императрица рыцарю со шрамом, развернулась и начала подниматься на третий этаж.

Я догнал ее на лестнице. На сложенную из плохо обработанного камня стену падала тень, высокая и грозная, совсем не похожая на ссутулившуюся женщину, которая тяжело поднималась по ступенькам впереди меня.

Весь пол в холле был занят телами спящих людей. В основном это была прислуга императрицы. Мы прошли по узкому проходу между ними к большому камину, в котором догорали несколько бревнышек и возле которого была выгорожена двумя коврами комнатушка для императрицы Мод. Там стояла узкая деревянная кровать с двумя подушками и несколькими одеялами. Императрица их откинула, когда вставала, чтобы спуститься вниз. Простыня была несвежая. Как догадываюсь, Мод спала на ней одетой. Возле кровати стоял круглый столик на трех гнутых ножках. На нем была большая шкатулка, стеклянный красноватый кувшин, серебряный стаканчик и маленький кинжал с золотой рукояткой и в золотых ножнах. Императрица поставила рядом с кувшином подсвечник. Пламя свечи заиграло в стекле, как бы пытаясь скрасить мрачную обстановку в этом закутке.

– Как ты сюда попал? – тихо спросила императрица Матильда, садясь на кровать и плотнее закутываясь в плащ.

При тусклом свете лицо ее казалось более старым. А может, дело не в освещении. Трудно выдерживать скрытую злость окружающих тебя людей, которые страдают из-за тебя.

– Перелез через стену, – признался я. – Удивляюсь, как люди короля Стефана до сих пор не сдали этого. Наверное, ленятся, знают, что и так захватят.

– Не захватят, – попыталась она произнести твердо, но поняла, что я не поверил. Да и сама уже не верила, поэтому сменила тему разговора: – После смерти Роберта де Оайлая его челядь совсем распустилась. Охрану несут только мои рыцари.

– Меня прислали твой брат Роберт и Брайен де Инсула, – сообщил я и положил на столик перстень, данный мне Фиц-Каунтом.

Императрица взяла его, повертела между пальцами, улыбнувшись какому-то приятному воспоминанию. Женщины имеют привычку привязывать яркие эмоции, как положительные, так и отрицательные, к предметам. Дотронулась до него – и снова почувствовала тоже самое, пусть и не так ярко, как в первый раз. Причем «отрицательные» предметы обсасывают не реже, чем «положительные».

– Они хотят, чтобы ты перебралась в Уоллингфорд, – продолжил я.

– Я тоже хочу в Уоллингфорд, – произнесла императрица Мод, положив перстень на столик. – Когда они нападут на Стефана?

– Вряд ли раньше весны, – ответил я. – Поэтому придется обойтись без их помощи. Собирайся, и пойдем.

– Куда? – не поняла она.

– В Уоллингфорд, – ответил я. – В трех милях отсюда нас ждут лошади.

– Ты хочешь сказать, что мне позволят выйти из замка и добраться до лошадей?! – с издевкой произнесла императрица.

– Мы не будем спрашивать ни у кого позволения. Спустимся со стены и пойдем, – объяснил я. – До рассвета еще часа четыре, должны успеть.

– Как только я выйду из замка, меня сразу схватят! – заявила она со всей ядовитостью, на которую только была способна.

– Тебя обязательно схватят, если останешься здесь. Самое большее через месяц тебя сдадут твои же солдаты, – напророчил я. – Стефан уже отковал для тебя тяжелые и короткие кандалы и приготовил самую сырую камеру с крысами, в которой ты сойдешь с ума раньше, чем умрешь от болезни.

– Он – рыцарь! Он не посмеет сделать такое! – побелев от страха, воскликнула Матильда.

– Он поступит с тобой также по-рыцарски, как и ты с ним, – сказал я насмешливо.

– Нет! – упрямо произнесла она и повторила тише и не так уверенно: – Нет.

– У меня нет времени гадать, как он поступит с тобой, – сообщил я. – Или ты быстро собираешься, и мы уходим вместе, или я отправлюсь один. Пока темно и идет снег, надо успеть собраться до лошадей.

– Я запрещаю тебе уходить! – капризно воскликнула она.

Я тяжело вздохнул, подумав, что другую такую дуру трудно найти. Черт с ними – с тремя ленами! Пора уносить отсюда ноги. Здесь неприятностей может оказаться больше, чем за стенами замка.

Возгласы императрицы кого-то разбудили.

– Можно зайти, сеньора? – послышался из-за куска плотного полотна, закрывающего вход, мальчишеский голос.

– Да, Обри, – разрешила Мод.

Зашел худой мальчишка дет двенадцати с заспанным лицом и всклокоченными темно-русыми волосами до плеч. Мордашка смазливая. Буль он в другой одежде, принял бы за девочку.

– Этот рыцарь обидел тебя, моя императрица? – спросил он со всей серьезностью.

– Ну, что ты, Обри! – с наигранной веселостью произнесла Матильда. – Разве кто-то посмеет меня обидеть, когда рядом со мной мой верный паж?!

– Просто я услышал твой голос… – смутившись, начал объяснять мальчишка.

– Это Обри де Вер, граф Оксфордский, лорд-камергер королевского двора, – представила она мне мальчишку. – А это Александр Византиец… – начал представлять меня ему и запнулась, потому что больше ничего обо мне не знала.

– …барон Беркет, – закончил я.

– Я слышал о тебе, – сказал мальчишка, глядя на меня с уважением.

– Что именно? – поинтересовалась императрица Мод.

– Он самый хитрый, поэтому побеждает тех, кто сильнее его, – ответил Обри де Вер.

Даже не знаю, комплимент это или повод для драки? Впрочем, женщины из таких фраз выхватывают лишь слово «самый». Что и подтвердила императрица, посмотрев на меня с большим интересом.

– Это правда, что ты в Линкольнском сражении взял в плен Алана Черного? – спросил юный граф Оксфордский.

– Да, – подтвердил я. – И его племянника де Ганда, и еще одного незнатного рыцаря.

– Здорово! – воскликнул мальчишка. – Жаль, что меня там не было!

Видимо, для императрицы Матильды это было новостью. Как и большинство, она была уверена, что графа Алана захватил граф Ранульф.

– Александр предлагает мне бежать ночью из замка, – сообщила она своему пажу.

– Ух, ты! – воскликнул он. – А можно мне с вами?

– У нас нет лишней лошади, – возразил я. – Чем меньше отряд, тем незаметней.

– Ну, да… – согласился он огорченно, а потом весело сказал Матильде: – Представляю, какая будет рожа у короля Стефана, когда узнает, что тебя здесь нет!

Эти слова и заставили императрицу решиться. Она, наверное, тоже представила эту рожу и решила, что ради такого стоит рискнуть.

– Надо разбудить моих служанок, чтобы помогли собраться, – произнесла императрица Мод, вставая с кровати.

– Не надо никого будить, – сказал я, забирая со столика перстень Брайена де Инсулы. – Оденься потеплее, с учетом того, что придется скакать верхом, и возьми с собой только самое ценное. Утром будешь в Уоллингфорде, там все есть. И давай побыстрее. Чем раньше выйдем, тем больше шансов на успех.

Она одевалась и собиралась всего минут пятнадцать. Вышла из закутка вроде бы в той же самой одежде. В одной руке держала шкатулку, которая стояла на столе, а в другой – свечу. Я взял шкатулку, ее паж, успевший накинуть длинный плащ, подбитый мехом, – свечу, и мы пошли на второй этаж. Там я и мои рыцари забрали свое оружие. Потом все четверо облачились в белые маскировочные халаты.

– Так нас не заметят на снегу, – объяснил я императрице.

– Пусть один рыцарь останется, а я вместо него пойду, – предложил Обри де Вер.

Я сделал вид, что не слышал его. Обратился к рыцарю со шрамом на голове:

– Не этим, а следующим утром начните переговоры о сдаче. Ему нужна только императрица, поэтому оговаривайте себе самые почетные условия сдачи, а на нее вам, мол, наплевать. Потяните переговоры пару дней. Как только он пообещает устраивающие вас условия, сообщите ему, что Матильды в замке нет. Но не раньше.

– Да понятно, – молвил он.

Со стены нас спустили на толстых веревках. На всякий случай я посоветовал рыцарю подождать на стене до рассвета: вдруг не сумеет пройти? Тогда попробуем следующей ночью.

Снег все еще падал. Причем мне показалось, что даже усилился. Только теперь он дул нам почти в спину. Шли цепочкой, след в след: Умфра, я, императрица, Джон. Уже миновали второй холм, насыпанный напротив замка солдатами Стефана, когда Умфра остановился. Впереди кто-то двигался. Сквозь пелену снега я видел только темные силуэты. Шли параллельным курсом, но немного левее. Я положил руку на плечо Умфры, заставляя его присесть. Затем положил левую руку на плечо императрицы Мод и заставил ее опуститься. Руку с ее плеча не снял, чтобы чувствовала поддержку, иначе решит, что одна против врагов. А сам бесшумно вытянул из ножен кинжал. В ближнее бою он удобнее. Джон тоже присел, превратившись в невысокий сугробчик.

Их было пятеро. Шли кучкой. В руках короткие копья и щиты, которыми прикрывались от ветра. Они должны были пройти не больше, чем в двух метрах от нас. По мере того, как они приближались, я чувствовал, как напрягается императрица. От нее исходили волны страха, и каждая следующая была мощнее. Я переместил левую руку на ее рот, закрыл его и заставил повернуть лицо ко мне, чтобы с перепугу не заорала. Она прижалась лицом к моей груди и затихла. Страх не прошел, но больше не нарастал.

Солдаты шли так близко, что я слышал, как тихо скрипит снег под их ногами. Казалось странным, что они нас не замечают. Мы же их видим! Но я был уверен, что не заметят. Главное, не шевелится. На неподвижные цели люди обычно не обращаем внимание. Это я усвоил еще в детстве, когда лазил по чужим садам. Однажды мы полезли за виноградом. Этот сорт мы называли «дамские пальчики», потому что ягоды были похожи на длинный узкий ноготь. Наверное, имелось какое-то научное название, но мы его не знали. Для нас важно было, что кисти почти по килограмму весом, а ягоды сладкие, вкусные. Мы настолько увлеклись сбором урожая, что не заметили, как подкрался хозяин. Мои кореша увидели его раньше и рванули через забор. Я понял, что не успею, поэтому лег под виноградную лозу. Хозяин ее остановился рядом со мной. Я видел его ноги, обутые в черные галоши, которые отражали яркий лунный свет. Сложенный за пазуху виноград подавился и прилип к моему животу, но я лежал и не дышал. Мужик стоял возле меня минут пять и матерился в адрес моих корешей. Затем ушел в дом, по пути пёрнув в мою сторону.

– Мне показалось, будто что-то здесь шевелилось, – произнес один солдат.

– Из-за этого снега мне целый день так кажется! – сказал второй и хохотнул.

Мы ждали, пока их силуэты полностью не растворятся в темноте. Я убрал обслюнявленную ладонь со рта императрицы Матильды, помог ей встать. Опять пошли цепочкой. По пути я разогрелся, даже жарко стало. Только императрица шла все медленнее. Я потянул Умфру за полу халата, чтобы сбавил скорость. Мы уже порядком отошли от Оксфорда, так что можно немного притормозить. Снег продолжал падать. К утру наши следы основательно засыплет.

Мы шли уже часа два, а мыса, за которым нас ждут лошади, всё не было. Вроде бы шли строго по руслу Темзы, никуда не сворачивали. Да и ветер дует в спину, по нему и ориентировались. Если только он не поменялся…

– Где лошади?! Я больше не могу идти! – капризно произнесла императрица Мод и села на снег.

– Можешь, – сказал я и поднял ее, взяв за шиворот.

Я вырос в Союзе Советских Социалистических Республик, где все были равны и никто не верил в белую кость, голубую кровь и божественное происхождение. Для меня она была просто капризной бабой, которую мало пороли в детстве. Интересно, в королевских семьях порют детей? И кто это делает? Неужели сам отец семейства, расслабляясь после решения государственных дел? Надо будет спросить у Роберта Глостерского.

– Всё, я дальше не пойду! – пройдя еще метров пятьдесят, заявила императрица Мод и села на снег.

– В темнице не надо будет ходить. Там места мало, будешь сидеть на одном месте, а крысы будут тебя обнюхивать, – сообщил ей, поднимая за шиворот.

Крысы заставили пройти ее еще метров тридцать. Потом она села молча. Это значит, что окончательно сдохла. Я поднял ее на руки и понес.

– Не надо, – тихо пискнула она, но дергаться не стала.

Весила она килограмм пятьдесят. Через несколько минут я пришел к выводу, что намного больше. Когда руки стали отваливаться, остановился, передохнул немного, а потом взвалил императрицу на плечо. Теперь верхняя часть ее туловища свисала сзади меня, а ноги спереди. Императрице Мод так будет менее удобно во всех отношениях, зато мне легче идти. Сколько так шел – не знаю. Двигался на автомате, видел перед собой только спину Умфры и ничего не слышал. Если бы на нас напали, я бы узнал об этом последним.

Мы проходили обрывистый берег, куда не задувал ветер. Я решил, что с меня хватит, сгрузил императрицу и объявил:

– Привал, – и плюхнулся, обессиленный, на задницу.

Я думал, что Умфра и Джон устали меньше меня, но и они тут же рухнули на снег. Мы сели рядком, тесно прижавшись друг к другу. Умфра достал из котомки мою серебряную флягу с вином, пустили ее по кругу. Императрица Мод пила, как заправский солдат.

– Кто-нибудь хочет есть? – спросил я.

Мне не хотелось, но мы все разные. Никто не ответил на мой вопрос.

– Кажется, мы заблудились, – пришел я к выводу. – Посидим здесь до рассвета, потом сориентируемся и пойдем дальше. Если увидите, что я засыпаю, сразу будите. На морозе засыпают один раз.

12

Манор так занесло снегом, что я не сразу понял, что это жилье. Он стоял на холме рядом с рекой. Обычный, двухэтажный, с высоким деревянным забором. Из-за падающих снежинок казалось, что он слегка покачивается. Или это я покачивался от усталости. Прошло с час после того, как рассвело и мы продолжили движение, но у меня было впечатление, будто и не отдыхали вовсе. Я посмотрел на императрицу Мод, которая еле передвигала ноги, и решил, что пора нам обзавестись транспортом. Попробуем купить или одолжить хотя бы кобылу с возком.

– Снимаем халаты, – приказал я.

Сложили их к котомку Умфры, наполнив так, что еле завязали ее.

– Ты – моя жена, – сказал я императрице, а своим рыцарям: – а вы – мои сыновья. Если там люди короля, ждите моего сигнала. Не расслабляйтесь, даже если сядем с ними за стол.

Валлийцы кивнули утвердительно.

– Будет лучше, если не произнесешь ни слова, пока я к тебе не обращусь, – посоветовал императрице Матильде.

Она так устала, что не нашла сил даже на кивок.

Ворота были из толстых дубовых досок. Я постучал по ним кулаком. Звук был слишком глухой. Так меня не услышат.

– Посвистите, ребята, – попросил я своих рыцарей.

Не умею громко свистеть, не далась мне эта мальчишеская обязанность. Точнее, далась частично: среднюю громкость выдать могу, но здесь этого будет мало.

Умфра вставил два пальца в рот и выдал такую громкую и залихватскую трель, что я хмыкнул восхищенно. Он повторил ее еще трижды, пока за воротами не послышался сиплый мужской голос:

– Кого там принесло?

– Рыцарь с женой. Мы заблудились.

– Не мудрено в такую погоду, – ответил обладатель сиплого голоса и начал открывать ворота. – Только если что задумали, учтите, нас здесь целый отряд.

– Не бойся, мы на вас нападать не собираемся, – заверил его.

Это был сержант лет тридцати с туповатым и жестоким лицом. Он был в кожаном доспехе и высоких сапогах, но без головного убора. Пряди редких светло-русых волос прилипли к черепу. На лице щетина пятидневная, не меньше. Он немного приоткрывал ворота левой рукой, держа в правой меч. Увидев в щель, что с нами женщина, распахнул их шире и спрятал меч в ножны:

– Заходите.

Мы вошли во двор, направились к лестнице, ведущей на второй этаж.

Сержант, закрывая ворота, спросил:

– А где ваши лошади?

– Остановились на привал, только слезли с них, а тут волки завыли. Кони испугались и разбежались. Где их найдешь в метель?! – слету сочинил я и, увидев, что двор истоптан копытами, спросил: – Вам, случайно, не попадались?

– Волки, говоришь? – вместо ответа произнес сержант сиплым голосом.

Я понял, что он не верит, но все равно повторил:

– Волки.

В холл я зашел первым. За столом рядом с камином сидели шесть человек: два сержанта по эту сторону и четверо рыцарей по ту. Ближний к камину рыцарь наливал в рог с медной каемкой вина из почти пустого бурдюка. На столе лежала половина копченого окорока и половина каравая хлеба из плохой, серой муки. Пожилая женщина, судя по всему, служанка, положила горячую, вареную курицу на деревянное блюдо, которое стояло в центре стола. Возле дальней стены на широкой кровати сидела худая женщина лет тридцати, с болезненным, невзрачным лицом, мальчишка лет десяти, не похожий на мать, розовощекий и крепкий, и девочка лет трех, сосавшая узелок из тряпки, в котором, скорее всего, завернут хлебный мякиш. Рыцари и сержанты держались за рукоятки мечей, когда мы зашли. Увидев замерзшего рыцаря с женой и двумя сыновьями, сразу расслабились.

– На чьей стороне воюете? – спросил рыцарь, наполнив рог и передав его своему соседу.

– На своей, – ответил я.

– Самая верная позиция! – согласился он со мной и взял второй рог.

– А вы за кого? – в свою очередь поинтересовался я.

– За того, у кого сила – за короля Стефана! – огласил рыцарь.

– Тоже неплохо, – сказал я и направился к камину, якобы чтобы отогреться, но на самом деле, чтобы быть поближе к этому рыцарю. Он у них главный, а рыбу зачищают с головы. Умфра и Джон толково зашли за спины сидевшим за столом сержантам. Матильда потопала за мной, на ходу снимая капюшон.

Рыцарь, наливавший вино, уставился на нее. Он никак не мог вспомнить, где раньше видел эту женщину. Вино наполнило рог и начало переливаться через край. Рыцарь перестал наливать – и вспомнил:

– Это же…

Закончить не успел, потому что я всадил ему в горло кинжал, выхваченный из ножен левой рукой. Лезвие легко пробило шею насквозь. Я выдернул его, и на руки мне брызнула алая кровь, показавшаяся с мороза горячей. А по столу полилось красное вино из упавшего рога. Я правой достал из ножен саблю. Оба мои валлийца выхватили мечи. Ближний к двери Джон напал на сержанта с сиплым голосом, который зашел последним. Не поверив мне, он ожидал подвох, потому и меч выхватил быстро и отбил первый удар валлийца. Умфра сразу снес голову ближнему сержанту из сидевших за столом. А я рубил рыцарей, сидевших по другую сторону стола. Сверху вниз под углом по незащищенным головам. Бил сильно, но не глубоко, чтобы мозгами все не заляпали. И углублялся в проход между столом и стеной. Четвертый успел выскочить из-за стола и выхватить меч. Он ударил сбоку на уровне живота. Такой удар трудно парировать, а уклоняться некуда, места мало. Я рубанул саблей сверху по мечу. Сталь звонко врубилась в сталь – и половинка меча упала на пол. В следующее мгновение я прыгнул вперед и ударил рыцаря кинжалом в правую сторону живота, в район печени. Даже если не пробью кольчугу, болевой шок будет таким, что рыцарю станет не до махания обрубком меча. Но я пробил ее. Дамаск – он и есть дамаск. Тем более, тонкий и острый. Я повернул кинжал в ране. Рыцарь глухо застонал, а лицо его сразу обмякло и посерело. Казалось, что волосинки многодневной щетины на его лице встали дыбом. Я медленно высунул кинжал из раны, чтобы меня не забрызгала кровь и толкнул рыцаря в грудь. Уронив обломок меча, труп упал назад, ударившись головой о край кровати.

Джон и Умфра, разделавшись с сержантами, вытирали мечи. Императрица Матильда стояла у камина с приоткрытым ртом и круглыми от испуга глазами. Причем мне показалось, что испугалась она только тогда, когда все уже закончилось, не раньше. Рядом с ней стояла служанка с таким видом, будто прикидывала, много ли крови ей придется подтирать? Женщина на кровати прижала девочку лицом к своей груди, чтобы та ничего не видела. Мальчик сидел с открытым, как у императрицы ртом, но смотрел восхищенно.

– Кто из них твой муж? – спросил я женщину.

– Мой муж погиб в прошлом году под Винчестером, – ответила она.

– Он вместе с графом Глостерским прикрывал отход императрицы! – гордо заявил мальчик.

– Твой отец погиб, как настоящий рыцарь, – сказал я.

– Ты там тоже был? – спросил он.

– В то время я воевал в другом месте, – ответил ему и повернулся к валлийцам: – Вывезите трупы на речной лед.

Умфра и Джон отволокли убитых сперва к двери, где начали стягивать с них броню и одежду. Они до сих пор не выкидывают ни одной окровавленной тряпки. Я не могу и не хочу осуждать их за это.

– Садись, – показал я императрицу Мод на место, где сидели сержанты, трупы которых уже убрали от стола.

Она покорно опустилась на лавку.

Я взял рог и налил в него остатки вина. Набралось чуть больше половины.

– Пей, – приказал я, дав ей рог с вином.

Она все еще была под впечатлением смерти, случившейся на ее глазах. Догадываюсь, что впервые убивали так близко от нее. Подчиняясь моему властному взгляду, Матильда через силу отпила глоток.

– Порежь курицу, – приказал я служанке.

Тем временем отрезал по три куска хлеба и окорока. Один бутерброд положил перед императрицей Матильдой. Прослойка мяса у окорока была красноватая, наверняка напоминала рубленые раны. Поэтому не удивился, что Мод не стала его кушать. Второй отдал мальчику, который жадно схватил бутерброд и сразу начал есть, позабыв поблагодарить. Видимо, предыдущие гости не сочли нужным покормить хозяев. Я откусил почти половину своего бутерброда и, когда зубы впились в сало, почувствовал, как сильно хочу есть. Впрочем, пить хотел еще сильнее. Пережевав, спросил у хозяйки:

– Есть еще вино? Я заплачу.

Она отрицательно помотала головой.

– У них есть, – сказала служанка и показала на сложенные у стены седла и седельные сумки: – Вон там.

В бурдюке, который подала служанка, было литра три вина. Я взял лежавший на столе второй рог с такой же медной каемкой, наполнил его вином и выпил залпом. Потом отдал бурдюк и рог валлийцам, которые ради вина отвлеклись ненадолго от мародерства. Я принялся доедать бутерброд, наблюдая за императрицей. Она вино отпивала маленькими глотками и тупо смотрела в столешницу. После каждого глотка лицо Мод становилось немного розовее, а в глазах усиливался блеск. Быстро ее вставляет. Я вспомнил, что посоветовал ей молчать, поэтому задал вопрос, который давно меня мучил:

– Что тебе сказал брат, когда ты спросила, кто я такой?

Она ответила не сразу. Я уже подумал, что не помнит тот пир в Бристоле почти двухгодичной давности.

– Он сказал, что ты хорошо втыкаешь копье, – произнесла она с вызовом, с каким неуверенная в себе женщина набивается понравившемуся мужчине.

– Он не лишен чувства юмора, – пришел я к выводу.

– Еще он сказал, что ты очень образованный человек, – сообщила императрица Мод.

Образованность – величина переменная, зависит от эпохи и места. В Одессе двадцатого века образованным считали того, кто мог отличить Бебеля от Бабеля и кобеля от кабеля. В Западной Европе двенадцатого века образованный человек должен уметь написать свое имя и посчитать до десяти, при условии, что первый процесс занимает меньше времени, чем второй. Но везде и во все времена женщина считает таковым того, кто умеет сказать стихами, что она красива. Я решил блеснуть эрудицией и процитировал на латыни:

«Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!

Как были груди полны – только б их страстно сжимать!».

– Это ты сочинил? – порозовев от смущения или удовольствия, спросила императрица Мод.

– Увы! До меня это сделал на тысячу лет раньше римский поэт Овидий, – ответил ей.

Книгу его стихов я купил в Константинополе. Учил по ней Алену читать.

– Не слышала о таком, – призналась Мод.

– Не удивительно: у него не складывались отношения с императорами. – Я отрезал скибку хлеба, положил на него кусок курицы, дал ей. – Ешь, нам еще долго добираться.

Она взяла, оторвала несколько волокон белого мяса, пожевала их нехотя.

– Не хочу есть, хочу спать, – капризно произнесла императрица Матильда.

Уверен, что обиделась за перевод разговора с поэзии на хлеб насущный.

– Далеко отсюда до замка Уоллингфорд? – спросил я хозяйку.

– Мой муж верхом успевал за полдня съездить туда и обратно, – ответила она.

– Моей жене надо поспать немного, – сказал я.

– Пусть ложится, – предложила хозяйка, вставая с кровати.

Императрица легла одетая, только сапожки сняла с помощью служанки, которая укрыла Мод одеялом. Засыпая, императрица Мод посмотрела на своего рыцаря и впервые за все время, что я ее видел, улыбнулась мягко, по-детски.

А рыцарь принялся наминать курицу, запивая ее вином. Отломил себе треть. Остальное доедят мои рыцари. Они закончили раздевать убитых врагов, начали вытаскивать голые трупы на крыльцо и оттуда скидывать вниз. Потом привяжут их за ноги к седлу и отбуксируют лошадьми на речной лед. Когда он растает, трупы поплывут к своему королю Стефану в Лондон.

– Отложите один комплект молодому рыцарю, – приказал я.

Умфра посмотрел на мальчика, кивнул головой, соглашаясь, что из пацаненка получится рыцарь и отложил для него шлем, кольчугу, меч, щит и седло.

– Или ты не собираешься становиться воином? – спросил я на всякий случай.

– Я обязательно стану рыцарем! – пообещал мальчик.

– Становиться надо не просто рыцарем, а хорошим рыцарем. Иначе будешь, как эти… – кивнул я в сторону двери, через которую вытащили трупы. – А для этого надо учиться, много и долго.

– Я буду учиться! – искренне пообещал он.

– У матери? – насмешливо спросил я.

Мальчик смутился. Здесь его, действительно, некому учить.

– Летом отвезешь его в замок Уоллингфорд оруженосцем к лорду Брайену. Скажешь, прислал барон Александр, – сказал его матери. – Я предупрежу лорда.

– Спасибо! – радостно поблагодарила она.

Когда вернулись валлийцы, сказал им:

– Я прилягу. Толкнете, когда поедите.

Сняв сапоги, лег рядом с императрицей. Она во сне прижалась ко мне. Засыпая, слышал ее спокойное тихое дыхание.

Мне показалось, что вырубился всего на минуту, когда почувствовал, что меня тормошат за плечо, пытаясь разбудить. Глаза слиплись, не хотели открываться. Я заставил себя сесть и попросил:

– Вино осталось? Налейте немного, – и только после этого открыл глаза.

Хозяйка, служанка и дети сидели за столом, доедали курицу. Я о них не подумал, а мои рыцари оставили им. Если бы не хотел так спать, мне бы стало стыдно.

Джон подал рог, наполненный на две трети. Я медленно выцедил кислое, дешевое вино. Раньше оно казалось мне намного лучше.

– Лошадей запрягли? – спросил я.

– Да, – ответил Умфра.

– Сколько их? – задал я второй вопрос.

– Шесть. Седьмую ты сказал, оставить, – ответил он. – Или нет?

– Всё правильно, – подтвердил я. – Юному рыцарю потребуется конь.

– Я умею ездить верхом! – похвастался мальчишка.

– Молодец! – похвалил я, натягивая сапоги, и попросил служанку: – Обуй мою жену.

Императрица Мод не собиралась просыпаться. Ее не смогла разбудить служанка, обувая, ни я, когда взял на руки и вынес во двор. Только когда там поставил ее на ноги, открыла глаза и уставилась на меня снизу вверх, не сразу поняв, кто я такой и где она находится? На лице появилась капризная гримаска, но быстро исчезла. Мод уже поняла, что со мной не покапризничаешь.

– В седле сможешь сидеть? – спросил ее.

– Да, – тихо ответила она.

Я поднял ее и посадил в седло спокойного старого гнедого жеребца. Сам сел на вороного. Выехал с двора первым. Мод ехала за мной. Валлийцы – сзади, ведя на поводу по лошади, которые были нагружены трофеями.

Замок Уоллингфорд расположился на правом, высоком, берегу Темзы, немного выше моста и брода. Его защищали каменные стены высотой метров восемь-девять с прямоугольными башнями. Каменный донжон был вообще метров двадцать пять высотой и располагался на пятнадцатиметровом холме. Пожалуй, Брайен де Инсула не врал, когда говорил, что продержится в замке несколько лет. Это был самый мощный замок из всех, что я видел в Англии. Правда, я еще не был в Лондоне и многих других местах.

– Что тебе пообещал Брайен за мое спасение? – спросила повеселевшая императрица Мод, когда мы подъехали в замку.

– Я это делал не ради его награды, – ответил ей.

Собрался было объяснить, что сделал это для ее брата Роберта Глостерского, но увидел, как счастливо она заулыбалась, и решил не разочаровывать. Каждая женщина имеет право на Рыцаря. Пусть даже мнимого.

13

По возвращению в замок я произвел в рыцари Нудда и Риса. Снаряжения и коней мне на них хватало, а боевой опыт наберут в сражениях. Впрочем, для грабежа деревень опыта у них предостаточно. Мне же с большим количеством рыцарей легче будет отслужить своим сеньорам. Теперь, оставив на хозяйстве в замке Жака, я мог выставить пять рыцарей. Сам был шестым. Скоро подрастут еще два кандидата в рыцари – Жан и Ллейшон. Последний теперь стал моим оруженосцем. Лены раздавать рыцарям не собирался, потому что знал, что так потеряю эти земли. Рыцари шибко и не стремились получить их. Я случайно подслушал разговор Тибо Кривого и его оруженосца Жана.

– Лучше сильному барону служить. Всегда сыт, при коне, доспехе и оружии. Ни о чем голова не болит. Попадешь в плен – выкупит, – сказал Тибо.

– В своем маноре ты сам себе хозяин, – возразил Жан.

– Как ваш сосед-рыцарь, который сам землю пахал?! – насмешливо спросил Тибо Кривой. – А урожай другие собрали и дом его сожгли. Нет уж, лучше хорошему барону служить.

Видимо, я – хороший барон.

В марте съездил со своими рыцарями и оруженосцами в Линкольншир, собрал оброк за предыдущий год. Заехал к Гилберту. Он отремонтировал дом, даже лучше сделал. Краген родила ему на новом месте сына. Я пообещал взять его в оруженосцы, когда подрастет. Теща заправляла в доме, чего была лишена, когда жила со мной. Она мне даже обрадовалась. Я почти искренне изобразил такое же чувство. Самое главное, что мы с ней никогда не ссорились. Просто не нравились друг другу – и всё. Наверное, так происходит потому, что дочь выбирает тип мужчин противоположный тому, каким был ее отец, который нравился матери. Потомство в таком случае будет лучше.

Обратно приехал с мастерами по изготовлению кирпичей, которыми уже обложили холм с боков до основания стен. Теперь надо сделать скосы, а потом и сами стены усилить. На этот раз мастера ехали со своими семьями и скарбом, перебираясь в Беркенхед на постоянное место жительства. Работы им хватит и у меня, и на строящемся аббатстве. Его возводят не так быстро, как мой замок. Граф Честерский выделяет деньги на строительство малыми порциями, чтобы попрошайки почаще лизали руку дающую.

По приезду собирался прогуляться по морям и океанам, но пришло сообщение от графа Ранульфа, чтобы ждал его сигнала. Граф в свою очередь ждал, что предпримет король Стефан. Вторая половина апреля, май и первая половина июня – самый, так сказать, боевой период. Рыцари соскучились за зиму в своих замках или манорах. Все истории о летних приключениях пересказаны по несколько раз, охота надоела, жена достала. Пора стряхнуть ржавчину с кольчуги, повоевать, в смысле, пограбить.

В итоге я застрял в замке на неопределенное время, которое посвятил благоустройству своих владений. В Беркенхеде нанял рабочих, чтобы вымостили дороги между замком и моими деревнями на полуострове. Разбил их на несколько артелей, каждой из которых определил участок работ от замка до какой-либо деревни или от одной деревни до другой. Оплату установил сдельную. Пусть работают, когда хотят и сколько хотят. Предупредил, что принимать буду строго.

Граф Честерский позвал меня в последних числах мая. В этом был свой плюс: летом погода намного лучше и корма коням хватает. Ранульф де Жернон попросил привести с собой как можно больше солдат. Я не стал снимать с дорожных работ людей, среди которых было много моих лучников, взял только, кроме оруженосцев и слуг, шестьдесят конных сержантов, которых тренировал зимой в меру сил и согласуясь с погодой. В пешем строю с луками у них пока лучше получалось. Со мной отправились нести службу и все мои рыцари, кроме Жака, который остался присматривать за замком и прокладкой дорог. Последняя обязанность была чисто формальной, потому что я предупредил рабочих, что по приезду лично буду принимать объекты и расплачиваться за них.

В Честерском замке присутствовали оба моих сеньора – Ранульф де Жернон, граф Честерский, и Вильгельм де Румар, граф Линкольнский. Они подробно расспросили меня, как спасал императрицу Мод.

– Говорят, король Стефан приказал повесить всех, кто нес караул в ту ночь, – сообщил Вильгельм де Румар. – И еще сказал, что, если бы ты привел императрицу Мод ему, то получил бы в десять раз больше.

– Предательство – дело доходное, но одноразовое. За преданность в итоге больше получишь: она многоразовая, – поделился я своими соображениями.

– Если так и дальше будет продолжаться, ты скоро станешь богаче меня, – как бы в шутку произнес граф Честерский.

Нет ничего более опасного, чем зависть человека, от которого ты зависишь.

– Для этого мне придется спасти всех императриц, королев и даже принцесс на земле! – пошутил я в ответ.

Графа Ранульфа моя шутка польстила и расслабила.

Мы договорились, что с учетом приведенного мною войска я прослужу на обоих сорок дней. Мог бы и меньше, но за остальных согласился получить деньгами. Этого срока должно хватить на рейд по вражеским тылам. На большее оба графа не замахивались. Было бы, конечно, хорошо захватить какой-нибудь город или замок, но по-быстрому это не получится, а длительную осаду не позволит король Стефан. Мериться с ним силами еще раз никто не хотел. Да и король, как я понял, тоже не собирался ставить на кон свою судьбу. Видимо, кандалы – действенное орудие по повышению интеллектуального уровня. Правда, за счет храбрости.

Под Бристолем собралась более внушительная армия, чем была осенью. Многие сочли побег императрицы Мод из Оксфордского замка божьим промыслом. Народ здесь до крайности суеверен, во всем ищут предзнаменования. Это легче, чем думать и принимать решение. Зато отсутствовал Миль Глостерский. Погиб на охоте в лесу Дин. Как повелось здесь, в него «случайно» попала стрела.

– Я забыл, когда последний раз ездил на охоту, – признался Роберт, граф Глостерский. – Это было до прибытия Мод.

– А я с тех пор, как стал графом, – грустно улыбнувшись, сообщил Ранульф де Жернон, граф Честерский.

– Лучше стрелу на охоте, чем долго умирать от болезни, как мой отец, – не согласился с ними Вильгельм де Румар, граф Линкольнский.

Мы сидели в кабинете графа Глостерского, разрабатывали план предстоящей компании. В камине горел огонь, хотя день был сухой и теплый. Роберт Глостерский рассказал нам последние разведданные:

– Король Стефан сейчас строит крепость в Уилтоне. С ним большая армия. Слишком важна для него эта крепость. Она перекроет нам движение на восток.

– Значит, мы можем спокойно разорять его владения в других местах, – пришел к выводу граф Честерский.

– Можем, – согласился Роберт Глостерский, – но это будет последнее такое лето. В следующем году он построит еще пару замков, и мы окажемся запертыми в своих западных владениях.

– Предлагаешь напасть на него? – спросил в лоб Вильгельм де Румар.

– У нас мало сил, – ответил Ранульф де Жернон вместо графа Глостерского.

– Да, сил у нас маловато, – согласился граф Роберт. – Жоффруа прислал письмо, что не сможет помочь. Он собирается в этом году завоевать всю Нормандию.

– Если не в этом, то в следующем – точно. Королю Стефану сейчас не до Нормандии, – сказал граф Честерский. – Мне кажется, Жоффруа именно для этого и отправил Мод в Англию.

– Он готов был отправить ее куда угодно, но не повезло Англии, – шутливо произнес граф Глостерский и продолжил уже с горькой иронией: – Это же надо – упустить корону в самый последний момент! Стоило оставить Мод на несколько дней без присмотра, как она умудрилась рассориться с церковью и лондонским быдлом. Не могла потерпеть несколько дней!

– Императрице не пристало быть королевой, – утешительно произнес граф Ранульф.

– Как сказать! – не согласился с ним граф Роберт. – Лучше быть действующей королевой, чем бывшей императрицей, женой графа. С Жоффруа она тоже рассорилась, поэтому он и не хочет нам помогать.

– Да, характер у нее не сладкий, – тяжело вздохнув, произнес граф Вильгельм. Судя по тому, сколько времени он проводит вдали от жены, ему тоже не повезло.

– При этом все у нее плохие! – продолжил злиться на сестру Роберт Глостерский. – Нет, вру! – произнес он и с усмешкой посмотрел на меня: – Ей нравится ее паж Обри и наш Александр. Она посвятила тебе половину письма, присланного мне. Пишет, что ты от Оксфорда до Уоллингфорда нес ее на руках.

– К сожалению, бог не дал мне столько сил, – отказался я от такой славы, – но придумано красиво.

– Да, она всегда пыталась жить в выдуманном мире, – с теплой улыбкой сказал граф Роберт о своей сестре.

Он был вторым человеком, из известных мне, с кем она не капризничала. Наверное, они любили друг друга, как брат и сестра, хотя были всего лишь единокровными.

– Ладно, вернемся к нашим военным планам, – стряхнув с себя эмоции, произнес граф Глостерский. – Я предлагаю отбить Оксфорд. Там у нас много сочувствующих, помогут взять город. Может, осада Оксфордского замка заставит Стефана бросить строительство Уилтона и поспешить на помощь. Что скажите?

– Оттуда можно будет совершать набеги в сторону Лондона, – пришел к выводу граф Линкольнский.

– Неплохой план, – решил и граф Честерский.

– Пока никому ни слова о том, куда мы собираемся идти, – предупредил Роберт Глостерский. – В городе много лазутчиков короля.

– Наоборот, пусть все «случайно» узнают о нашем плане, – посоветовал я. – И потяните с выходом несколько дней.

– Зачем? – спросил Роберт, граф Глостерский.

– Мы сразу узнаем, насколько дорог Оксфорд королю Стефану, – ответил я. – Если он поспешил защитить его, нападем на Уилтон. Если нет, будем спокойно осаждать Оксфорд.

– Ты что-то придумал? – поинтересовался граф Глостерский.

– Нет, – признался я. – Не хватает информации. Хочу съездить на стройку и посмотреть, как там у них идут дела.

– Я собираюсь выступить через четыре дня, – проинформировал граф Роберт. – Уложишься?

– Постараюсь, – пообещал я.

14

Город Уилтон располагался в углу, образованном слиянием двух рек. Как они назывались, спросить было не у кого, потому что мы старательно прятались от всех. Впрочем, не все время. Обогнув город с юга, мы добрались до римской дороги, соединяющей город, скорее всего, с Лондоном, и под видом сторонников короля Стефана спокойно поехали по ней к цели своего путешествия. Рыцарь-отец в сопровождении двух рыцарей-сыновей и трех оруженосцев скачут к королю – кто нас в чем заподозрит?! Только у самого города свернули лес и оттуда посмотрели, как и что там делается.

Город был защищен валом с частоколом и деревянными башнями. И большая часть домов была деревянная. Через обе реки были перекинуты деревянные мосты. Рядом с городом, на берегу реки рядом с дальним от нас мостом, находилось аббатство, тоже почти все построенное из дерева. Видимо, с камнем здесь напряженка. Напротив аббатства, на берегу другой реки и рядом с ближним от нас мостом, король Стефан и строил замок. Уже заканчивали насыпать оба холма, более высокий для донжона и пониже для хозяйственного двора. Рабочие свозили к холмам дикий камень, видимо, на фундамент, и бревна. Большая часть армии расположилась на лугу в междуречье. Как ни странно, там стояли не только шалаши и навесы, но и несколько баронских шатров. Я понял почему, когда увидел, что перед самым большим шатром на шесте развивается хоругвь короля Стефана. С запада и севера лагерь защищал вал, а с востока, со стороны Лондона, неприятностей не ждали. Даже патрулей не было. Или я их не заметил.

Узнав все, что хотел, я поскакал по римской дороге сперва на восток, а потом свернул на юг, обогнул город Уилтон и заспешил в Бристоль. Там уже готовились на следующее утро выйти на захват Оксфорда.

Три графа внимательно выслушали мой доклад о лагере короля Стефана и о строительстве замка. А вот когда я предложил свой план действий, Ранульф де Жернон, граф Честерский, воскликнул:

– Да ты с ума сошел!

– Фортуна приветствует дерзких, – сказал я на латыни.

Понял меня только Роберт, граф Глостерский.

– Ты понимаешь, чем может закончиться для нас твое мероприятие? – задал он вопрос.

– Выиграете много или почти ничего не проиграете, – ответил я. – Никто из вас участвовать не будет. Пойдут только незнатные рыцари и сержанты, три-четыре сотни человек. Если не повезет, это будет неудача одного из ваших вассалов, который с маленьким отрядом нарвался на армию короля Стефана. Погибнет от силы сотня-две человек, что для вас решающего значения не имеет. Ну, а если повезет…

Что будет, если моя авантюра проскочит, им не надо было объяснять.

– Потом можно будет осадить Шерборн. Захватим его – и опять откроется дорога к проливу, к быстрой связи с Нормандией, – помечтал граф Глостерский.

– И сможем еще раз разорить владения Роберта де Бомона, – произнес граф Честерский.

Кому что, а курке – просо. Дался ему этот Роберт де Бомон!

– Тогда мы повоюем! – заранее потирая руки, произнес граф Линкольнский.

Этого больше интересовал сам процесс, чем политические, моральные или материальные дивиденды.

– Ты уверен, что получится? – спросил Роберт Глостерский.

– Нет, – честно признался я, – но другой такой шанс вряд ли подвернется в ближайшее время. Если вообще когда-нибудь подвернется.

– Что ж, бери рыцарей и сержантов – и с богом! – пожелал он.

– Мы сперва поскачем в сторону Оксфорда. Пусть все в Бристоле узнают, что мы поскакали налегке, чтобы внезапно напасть и захватить побольше скота, который потребуется на время осады города, – предложил я. – А вы на следующий день начинайте движение в сторону Бата. Якобы для того, чтобы король Стефан подумал, что вы идете на него, а на самом деле направитесь в Оксфорд.

– Как бы не перемудрить, – предупредил Ранульф де Жернон. – Он возьмет да и пойдет на нас.

– Не думаю, – сказал Вильгельм де Румар. – Ему выгоднее дождаться нас на укрепленной позиции.

На следующее утро отряд из девяноста рыцарей, такого же количества оруженосцев и двух с половиной сотен конных сержантов, налегке, только с одной запасной лошадью на каждого рыцаря, отправились из Бристоля на северо-восток, в сторону Оксфорда. До обеда мы скакали в этом направлении, а потом повернули на юг. Дороги мною были разведаны, так что передвигались быстро.

К вечеру мы уже были южнее Уилтона. Англия – это не Россия с ее бесконечными расстояниями. Здесь все близко. На большом лугу вдали от человеческого жилья сделал привал. Я рассказал своему отряду, куда и зачем мы скачем.

– Если получится, нас ждет слава и богатые трофеи, – пообещал я и предложил: – Кто не хочет участвовать в нападении, может вернуться в Бристоль. Остальным, кроме караула, можно перекусить и поспать, пока не выйдет луна. Костры не разводить.

Никто не уехал. И заснуть никто не смог. Я тоже. Сидел под деревом на краю луга, смотрел на темные силуэты людей, которые, собравшись в небольшие группы, что-то тихо обговаривали. Я опасался, как бы они не договорились и не свалили большой группой.

Рядом со мной сел Тибо Кривой, который ходил пообщаться со старыми приятелями.

– Тут кое-кто спрашивает, нельзя ли к тебе на службу попасть? – сообщил он.

Хорошая новость. Если бы сомневались в будущем мероприятии, спрашивали бы о другом.

– Ты давно их знаешь? – спросил я.

– Кого давно, кого не очень, – признался он.

– Нам с ними придется идти в бой и жить под одной крышей. Так что подумай, на кого можно будет положиться, а на кого не очень, – приказал я. – К концу компании и решим, нужен ли нам кто-нибудь из них?

Тибо довольно хмыкнул, польщенный доверием. Ему, видимо, никогда раньше не приходилось решать судьбу своих товарищей. Да и командовать другими рыцарями начал только, попав ко мне на службу.

Вышла луна. Она была почти круглая – приближалось полнолуние. Светила ярко, видно было почти, как днем. Я приказал трогаться в путь. Теперь уже ехали медленно, шагом. Спешить нам некуда. Вскоре выбрались на римскую дорогу. Скакать по ней было намного приятнее. Да и пропало опасение сбиться с пути.

Километрах в трех от города Уилтона я остановился и тихо окликнул авангард из пяти сержантов, которые скакали впереди. Рыцари сменили коней, надели дополнительную броню, у кого была, взяли у оруженосцев копья и заняли места впереди колонны. Теперь за ними будут ехать сержанты, а не оруженосцы, которые с запасными лошадьми переместятся в хвост.

Мы постояли на месте, ожидая, когда зайдет луна и начнутся утренние сумерки. Сразу почувствовал легкий ветерок, который «холодил былые раны». Мне он холодил только лицо, отчего немного ныла сломанная в драке в двадцатом веке лицевая кость. Сломают ее, если не ошибаюсь, через восемьсот сорок девять лет. Тогда я победил, пропустив в самом начале драки всего один удар. О том, что сломана кость, узнал через три недели, когда спала опухоль и стала заметна выемка на скуле. Пошел к врачу. В поликлинике сделали рентген и сообщили приятную новость.

Небо начало медленно сереть. Над землей стелился редкий туманец. Значит, выпадет роса. Кому-то придется лежать на сырой траве, а потом в сырой земле. Я тряхнул головой, отгоняя грустные мысли.

– Поехали, – тихо сказал сам себе и тронул Буцефала.

Давно он уже не носил меня в полном комплекте доспехов и в придачу еще и свои. Я, правда, не подгонял жеребца, берег его силы для боя. Возможно, нам придется улепетывать настолько быстро, насколько сумеем.

Лагерь короля Стефана уже начал просыпаться, когда мы выехали из леса. Они без опасения смотрели на всадников, которые спокойно, походной колонной выезжали из леса. Им в голову не приходило, что мы – враги.

Я поднял копье вверх и покачал им из стороны в сторону. Рыцари, ехавшие за мной, начали разъезжаться в стороны, перестраиваясь с лаву и ускоряя ход. Я тоже пришпорил коня. Нам оставалось проскакать с километр. В лагере смотрели на нас пока что с недоумением. Но скоро поднимут тревогу. И я ударил Буцефала шпорами со всей силы. При быстрой скачке легче справиться со страхом, потому что внимание сосредотачивается на управлении лошадью.

Быстрый и гулкий перестук копыт справа, слева и сзади создавал иллюзию, что я часть неудержимого, непобедимого целого, которое возникает при конной атаке. Набирая скорость, мы неслись на лагерь короля Стефана. Там уже поняли, что на них напали. Из шалашей и шатров выскакивали люди. На мгновение замирали, глядя на несущуюся конную лавину, а потом быстро принимали решение. Кто-то бежал к лошадям, которые паслись по ту сторону заградительного вала, кто-то – в город или аббатство, кто-то перебирался через реку, благо она не очень глубокая, и лишь малая часть готовился дать отпор.

Сколько раз ни пытался вспомнить потом весь бой, ничего не получалось. Запоминались только отдельные эпизоды. Вот передо мной длинный пеший рыцарь с двуручным топором. Он замахнулся, намериваясь отрубит коню голову. Мое копье длиннее, оно протыкает рыцаря насквозь и опрокидывает его. Рукоятка топора ударяется о древко копья. Отбросив застрявшее в теле убитого оружие, я достал саблю и поскакал к шатру короля Стефана – самому главному призу этого сражения. По пути сбил двух копейщиков, которые пытались ранить Буцефала. Одному врезал по лицу, снес нижнюю челюсть, обнажив верхние зубы, сразу покрывшиеся кровью. Второй ударил меня копьем в грудь, но острие соскользнуло по бригантине, порвав кожу и ушло под мою левую руку. Я сперва отсек ему ближнюю руку, кажется, левую, а потом снес голову, непокрытую, с всклокоченными, длинными, светло-русыми волосами.

Эта задержка помешала мне подскакать к королевскому шатру вовремя. От него уже разбегались люди, одетые кто во что горазд. Только один был в шлеме со страусиным пером наподобие того, что я видел на Вильгельме Ипрском. Насколько я помню, граф Честерский мечтал повидаться с графом Кентским. Рыцарь убегал в сторону вала, ограждающего лагерь с севера. Бежал резво, но отставал от основной группы Я догнал рыцаря и ударил саблей плашмя по шлему.

– Сдавайся! – предложил ему, загораживая конем дорогу.

Рыцарь пригнул голову, ожидая следующий удар, и только потом понял смысл моего предложения и очень громко – или мне показалось? – крикнул:

– Сдаюсь!

Он повернулся ко мне лицом. Это был не Вильгельм Ипрский и не король Стефан. Жаль…

– Поклянись, что не сбежишь! – потребовал я.

– Клянусь! – немного тише крикнул он.

– Иди к королевскому шатру, – приказал я.

Собирался погнаться за остальными, но они уже взобрались на вал и начали спускаться на противоположную сторону. Склоны у вала слишком крутые для лошади, придется слезать и тащить ее за собой. Пока буду преодолевать вал, беглецы доберутся до своих коней. Ладно, не будем жадничать. Я развернулся и поскакал к королевскому шатру, на подходе к которому мой пленник что-то объяснял конному рыцарю из моего отряда, показывая в мою сторону. Я помахал саблей, давая знать рыцарю, что пленник мой. Тот понял и поскакал ловить других.

По всему лагерю носились рыцари и сержанты из моего отряда, убивая тех, кто не хотел сдаваться, и захватывая в плен остальных. Поскольку многие враги были без доспехов, трудно было определить, кто попался – рыцарь или слуга. Ко мне подскакал Ллейшон с моим иноходцем на поводу. У пацана глаза горели от восторга. В левой руке он держал повод, а в правой – короткий меч, по которому стекал алые капли крови.

– Я его убил! – радостно сообщил мне Ллейшон.

– Молодец! Из тебя получится рыцарь! – похвалил я – А сейчас слазь с коня и охраняй этого рыцаря и никого не пускай в шатер. Говори всем, что это моя добыча, – приказал ему.

– Слушаюсь, сир! – звонко произнес мой оруженосец.

Я его такому обращению не учил. Видимо, у всех жителей Британии врожденное чувство субординации.

В одном месте несколько солдат продолжали сопротивление. Они спрятались за грудой бревен и отбивались копьями. Никто из моих не хотел лезть на рожон, а противник почему-то отказывался сдаться.

– Валлийцы с луками, ко мне! – громко позвал я.

Сразу подскакали двое моих сержантов. Луки у них были приторочены к седлам.

– Спешивайтесь и разберитесь с этими копейщиками, – приказал я.

Хватило двух стрел, каждая из которых нашла свою жертву.

– Не стреляйте, мы сдаемся! – послышалось из-за бревен.

– Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками! – крикнул им.

Из-за бревен вышли восемь человек. Один были в кольчугах, кто в длинных, кто в коротких. Судя по акценту, наемники с материка. Местные называют их «кольчужниками» или «брабантцами» – по названию бедных окраин Фландрии.

– Кто из вас рыцарь? – спросил я.

– Мы все рыцари, – ответил тот, что был в короткой, не по росту, кольчуге.

– Из отряда Вильгельма Ипрского? – поинтересовался я.

– Вроде того, – произнес он, глядя на меня исподлобья.

Наемников графа Кентского обычно в плен не брали. Поэтому они и отбивались так долго.

– Отведите их к королевскому шатру, но внутрь не пускайте, – приказал я лучникам.

Победа была полной. Мы перебили сотен семь, в основном солдат, строительных рабочих и слуг, и взяли в плен около сотни рыцарей. Король Стефан и бароны из его свиты смылись. Только мне достался знатный пленник – королевский кравчий Вильям по прозвищу Мартел. Кравчий отвечает за снабжение вином и его хранение, а также является чем-то вроде тамады, приятного собеседника, парламентера – человека для решения важных вопросов в неофициальной обстановке. Он оказался худым мужчиной лет сорока пяти с угодливым, бабьим лицом и короткими черными волосами с проседью на висках. Карие глаза его бегали из стороны в сторону, не в силах задержаться хоть на чем-то дольше, чем на секунду.

– Король заплатит за меня хороший выкуп, – пообещал Вильям Мартел.

– Будем надеяться, – сказал я. – Иначе сгниешь в темнице.

– Заплатит-заплатит, я слишком нужен ему, – заверил кравчий.

Разговаривали мы в королевском шатре. Там стояли два стола, большой прямоугольный, сколоченный из плохо оструганных досок, и маленький, на четырех тонких ножках, на котором лежали два свернутых трубкой пергамента. На пергаментах были записаны выплаты рыцарям. На большом столе стояло несколько серебряных тарелок и кубков. Рядом с ним – четыре стула с высокими резными спинками и один с низкой, но позолоченной. Скорее всего, последний принадлежал королю Стефану. Четыре широкие кровати с тюфяками и подушками были накрыты скомканными, медвежьими шкурами. Те, кто на них спал, явно спешили встать. Возле каждой кровати стола крестовина, на которых висели доспехи: луженые кольчуги, шоссы и бригантины, а на верхушки двух были надеты шлемы со страусиными перьями. Третий шлем был на моем пленнике, а четвертый успел убежать. Один из шлемов был покрыт черным блестящим лаком и имел золотые вставки. Уверен, что королевский. Бригантины состояли из шести пластин, соединенных встык и приклепанных на плотную материю типа бархата. Между двумя кроватями стоял высокий, резной, покрытый красным лаком сундук с толстыми бронзовыми рукоятками по бокам, закрытый на висячий замок.

– Что в сундуке? – спросил я Мартеля.

– Документы, разная денежная отчетность и казна, – ответил он.

– Много денег? – захотел я узнать.

– Не помню точно, – произнес королевский кравчий.

– Сейчас пересчитаем, – сказал я и достал из ножен кинжал, собираясь сбить замок.

– Не надо, у меня есть ключ, – сказал королевский кравчий.

В сундуке, действительно, сверху лежали свернутые пергаменты. А под ними кожаные мешочки с серебром. На глаз – килограмм семьдесят-восемьдесят. Пересчитывать их придется слишком долго. Заберу без счета. Ведь ни с кем не надо будет делиться. Граф Глостерский отказался от своей доли в поражении, но и в трофеях тоже. Только не в победе. Пора его уведомить, что он выиграл важное сражение.

Я бросил в сундук пергаменты со столика и приказал:

– Закрывай. Ключ – мне.

– Я уверен, что король выкупит эти пергаменты, не уничтожай их, – сказал Вильям Мартел.

– Не буду, – пообещал я, забрал ключ и вышел из шатра.

Я приказал снять с шеста королевскую хоругвь и положить ее на сундук. Повешу в холле замка на самом видном месте. Не каждому удается захватить такой трофей! Вильяма Мартеля приказал оставить в королевском шатре, а остальных отвели к сложенным в кучу камням, где стояли и другие пленные. Вскочив на иноходца, поехал в сторону города.

По лагерю бродили рыцари и сержанты из моего отряда, собирали трофеи. В основном это были брошенные доспехи и оружие. Тибо Кривой захватил шатер, стоявший неподалеку от королевского. Там стояло много сундуков.

– Думал, в них сокровища, а там одни пергаменты и таблички! Никогда мне не везет с трофеями! – пожаловался он.

– Отнеси эти сундуки в королевский шатер, – приказал я. – Попробую превратить их в благородный металл.

Возле кухни – нескольких печей по навесом – рыцари и сержанты нашли бочки с вином и хорошо приложились. Увидев меня, рыцарь с красным круглым лицом, то ли покрытым потом, то ли облитым вином, заорал:

– Мы победили! Я в жизни не брал столько добычи!

– Это вам не бедных крестьян шмонать, – согласился я.

Городские ворота были заперты, мост поднят. На стенах стояли вооруженные люди и молча наблюдали, как мы грабим королевский лагерь. Среди них были и вояки из королевской армии. Видимо, самые смелые, потому что успели добежать до города. Они ждали штурма. Пусть ждут. Сегодня нападать на них не будем, подождем, когда подойдут основные силы.

Я расставил караулы возле города, приказал натаскать бревен и камней и соорудить защитный вал. Вдруг осажденным вздумается прорваться или напасть на нас? Послал в разные стороны патрули, чтобы на нас не напали также неожиданно. Трех человек отправил к графу Глостерскому с сообщением о победе и предложением поспешить к нам, чтобы совместными усилиями захватить Уилтон.

15

На это раз я не стал обменивать знатного пленника на пять маноров. На примере Алана Черного знал, какой можно получить выкуп. А пленник мне достался явно очень ценный.

Граф Глостерский, когда зашел в королевский шатер, сразу признал его и произнес насмешливо:

– Мартел, неужели это ты?!

– Да, сеньор граф, – с угодливой улыбкой ответил королевский кравчий.

– Как же король Стефан будет обходиться без тебя?! – продолжал иронизировать Роберт Глостерский.

– Другого такого ему трудно будет найти! – поддержал своего тестя Ранульф де Жернон, граф Честерский.

– Даже не знаю, – развел руками Вильям Мартел.

– Отдашь мне его? – сразу спросил граф Честерский.

– На этот раз сам попробую получить выкуп, – отказался я и предложил взамен: – Могу уступить этот королевский шатер. Для меня он великоват.

– Пожалуй, я возьму его, – усмехнувшись какой-то своей мысли, согласился граф Ранульф.

Наверное, представил, как когда-нибудь пригласит в этот шатер короля Стефана.

Всю обстановку королевского шатра перенесли в тот, что захватил Тибо Кривой. Сундуки опять вернулись на свои места, только их стало на один больше. Это шатер был ниже, но шире, как раз на шестерых рыцарей и их оруженосцев, которые спали на сундуках.

Вечером собрались на совет в королевском шатре. Теперь здесь стояла обстановка графа Честерского. В походе его сопровождали пять возов со всяким барахлом, без которого он не мог воевать. Еще столько же возов везли снаряжение и снабжение для его отряда, состоявшего из полусотни рыцарей и их оруженосцев и слуг. Стол был из гладко оструганных и покрашенных досок. Стульев – шесть, все без спинок, трехногие, но к каждому по мягкой подушке на сиденье. Посуда, как и королевская, исключительно серебряная. Вино подавали испанское. Кроме трех графов и меня на совете присутствовали Рауль, выполняющий роль военного министра при графе Честерском, и Тибо Круглый, выполняющий такую же роль при графе Глостерском.

– Торчать здесь долго нам нет смысла. Разрушим то, что они успели построить, сожжем запасенные бревна – и можно уходить. Уилтон – не тот город, из-за которого стоит терять людей. Хотя, конечно, стоило бы его наказать за помощь королю, – произнес Роберт, граф Глостерский.

– Можно и город сжечь, – предложил Тибо Круглый, пригладив большим и указательными пальцами левой руки свои седые усы. – Сколько уже дней стоит жара, все сухое, только подкинь огня. Обстреляем горящими стрелами – и от города останется одно пепелище.

– А что, хорошая идея! – радостно согласился граф Глостерский.

На этом и закрыли военный совет, перешли к пиру. У Роберта Глостерского был хороший повар и отличное испанское вино. За стол был приглашен и Вильям Мартел, который рассказал, что король Стефан убегал так быстро, что кравчий потерял его из вида.

– Ему очень не хотелось возвращаться в темницу, – произнес граф Глостерский тоном человека, на личном опыте знающего тяготы неволи. Он просидел меньше короля Стефана, но тоже стал предельно осторожным.

Утром обстреляли город горящими стрелами. Возле острия привязывали пучок кудели, поджигали ее и отправляли стрелу за городские стены. Я ожидал, что зрелище будет впечатляющим, что-то типа фейерверка, но все было как-то блекло. Слегка дымящаяся стрела летела по дуге, быстро исчезая из вида. Большая часть домов в городе была с соломенными стрехами. Они хорошо просохли за три недели сухой и жаркой погоды, загораясь, буквально, как порох. Свежий юго-восточный ветер раздувал пламя. Вскоре заполыхало сразу в нескольких местах. Над городом повисли клубы белого дыма. Наши солдаты подожгли и бревна, заготовленные для строительства замка. Они лежали возле аббатства, с наветренной его стороны. Солдаты не подумали, что пламя может перекинуться на соседние деревянные здания. Или, что скорее, им было плевать. Не перетаскивать же такую кучу бревен!

– Видит бог, я этого не хотел! – скорбно произнес граф Глостерский, глядя, как монахи пытаются потушить загоревшееся аббатство, но не разрешил солдатам помогать им. – Клянусь построить новое каменное аббатство в своем графстве!

16

Город Шерборн располагался на берегу реки Ео, на краю долины Блэкмор. Городские стены и башни, а также большая часть домов в нем, были сложены из коричневатого камня. Создавалось впечатление, что они немного поржавели. Жители не имели желания участвовать в гражданской войне, поэтому быстро выторговали приемлемые условия сдачи и открыли ворота перед армией графа Глостерского.

Замок Шерборн был построен рядом с городом на высоком холме из такого же коричневатого камня, как и город. Сделал это несколько лет назад Роджер, епископ Солсберийским и канцлер Англии, как сказали бы в двадцать первом веке, с учетом последних научно-технических достижений. Стены, башни и особенно донжон внушали уважение. Этот замок был даже покруче Уоллингфордовского.

В один прекрасный день король Стефан решил, что епископ начал борзеть, и посадил его в тюрьму, конфисковав все имущество. Потом, правда, отпустил Роджера умереть на воле, но Шерборн оставил себе. За это на короля и взъелись церковники. По странному стечению обстоятельств именно через пару месяцев после ареста Роджера в Англии высадилась императрица Мод и началась гражданская война. Когда и императрица не достаточно корректно обошлась с попрошайками, Стефан опять стал королем. Угадайте с трех раз, кто правит Англией?

Брать такой мощный замок штурмом было глупо. Да, он занимал важное стратегическое положение и, если бы был включен в линию таких же замков, протянувшуюся до берега Ирландского моря, затруднял бы сообщение с Нормандией и Анжу. Но такой линии не существовало. По крайней мере, в конце прошлого года виконт Генрих благополучно был переправлен к отцу на материк. Да и к нам почта от Жоффруа прибывает без задержек и происшествий. На военном совете мы решили осаждать замок, пользуясь тем, что король Стефан остался без большей части своей армии и вряд ли в ближайшее время нападет. Его поражение при Уилтоне сочли решением божьего суда, особенно с учетом того, что его армия в несколько раз превосходила по количеству отряд графа Глостерского. Победа, самом собой, была зачислена на счет графа Глостерского. За нее он мне наконец-то выделил пять маноров неподалеку от Бристоля, чтобы было, где остановиться по прибытию в это славный город.

– Давно собирался сделать тебя своим вассалом, но не хотел вмешиваться в твои отношения с графом Ранульфом, – объяснил он свою медлительность. – А теперь ты еще и вассал Фиц-Каунта, так что зять не сможет меня упрекнуть, что сманиваю его лучшего командира.

– Не стесняйся, граф, сманивай и дальше! – шутливо произнес я.

– Надеюсь, у меня будет повод для этого, и не один! – в тон мне сказал Роберт Глостерский.

Мне была поручена разведка и охрана нашего лагеря, чтобы король Стефан не нанес нам ответный удар. Мои сержанты по очереди патрулировали все дороги, ведущие к замку Шерборн, даже со стороны Ирландского моря.

Параллельно я вел переговоры к королем Стефаном о выкупе пленных. По поводу всех рыцарей-наемников, попавших в плен ко мне и другим рыцарям из моего отряда, договорились быстро, сойдясь на стандартной цене десять фунтов серебра за голову. Встретились с посредниками на нейтральной территории, произвели обмен людей на серебро. От посредников мне поступило предложение лично прибыть к королю Стефану и обговорить сумму выкупа Уильяма Мартеля. Король клялся, что не причинит мне вреда.

– Стоит мне ехать? – спросил я Роберта, графа Глостерского.

– Думаю, да, – ответил он. – У нас в руках его кравчий, которым Стефан не станет рисковать.

– Да и не такая уж я важная птица, чтобы становиться из-за меня клятвопреступником, – высказал я свои соображения.

– Ну, это как сказать… – хмыкнул граф Глостерский. – Были случаи, когда короли нарушали клятву и из-за менее важных птиц. А ты ему насолил достаточно, чтобы он захотел устранить тебя… или переманить на свою сторону. – Роберт Глостерский посмотрел мне в глаза.

Я выдержал его взгляд.

– Не думаю, что он сделает мне предложение, от которого я не смогу отказаться, но если такое все же случится, оговорю, что против своих сеньоров воевать не буду, – сказал я.

– Поступай, как сочтешь нужным, – произнес граф Роберт, которого вырастили на приоритете материальных ценностей над моральными.

К королю Стефану поехал с Умфрой, Джоном и семью оруженосцами, один из которых скакал впереди с моей хоругвью. Тибо Кривого с Нуддом и Рисом оставил осаждать Шерборн, проинструктировав, как поступить в случае моего пленения или более печальных вариантов. Ехали с попутным, западным ветром, который принес дожди. Жара уже начала меня доставать. Она в Англии более влажная, паркая, чем на материке, целый день ходишь мокрый от пота. Особенно тяжело, когда ты в доспехах. По спине ручьями течет пот, а не можешь даже почесать ее. Под дождем уже стало как-то привычнее. Тоже мокрый, но хотя бы не чешешься постоянно, как блохастая собака. Направлялись мы в знакомый город Винчестер, где в данный момент расположился король Стефан. Видимо, решил охранять государственную казну.

В стане врага я не заметил особого уныния. Жизнь в городе Винчестере, расположенного в Гемпшире, неподалеку от порта Саутгемптон, в котором я бывал неоднократно, текла своим чередом, как будто и не было войны. Да она и проходила в основном на территории Оксфордшира, Беркшира, Уилтшира и Глостершира, изредка захватывая окраины соседних с ними графств. Лишь солдаты, которые прогуливались по улицам города, увидев мою хоругвь, останавливались и провожали взглядом, кто злобным, а кто любопытным. Вот они издержки и плюсы популярности!

Охрана замка тоже меня признала. Никто ничего не спросил, просто старший караула пошел впереди, показывая дорогу, а сзади потопали десяток копейщиков. Наверное, на всякий случай. Все мои люди проинструктированы не оказывать никакого сопротивления в случае нападения. Умфра и Джон снабжены некоторыми тщательно спрятанными предметами, которые могут пригодиться для побега из тюремной камеры. Я тоже кое-чем зарядил свою одежду. Главное, чтобы нас не раздели догола.

Возле донжона начальник караула надворотной башни передал меня начальнику караула донжона, одному из тех рыцарей, которые недавно были у меня в плену. Поскольку там с ними обращались хорошо, он тоже вел себя вполне прилично. Впрочем, рыцарь не позволял себе обращаться некорректно с другим рыцарем, потому что вскоре могли поменяться местами или оказаться в одном отряде, или за одни столом. Он похвалил моего арабского иноходца, а затем проводил меня, Умфру и Джона на второй этаж, где мы оставили оружие. Оттуда меня повел на третий этаж другой рыцарь – мужчина лет тридцати, с черными кучерявыми волосами, карими глазами и тем живым, очень подвижным лицом, которое будет присуще французам двадцать первого века, особенно выходцам из южных регионов. Только кожа у него была светлая.

– Я уехал из-под Уилтона за два дня до твоего нападения, – сообщил он, когда мы поднимались по винтовой лестнице.

– Жаль! – сказал я. – Тогда бы мы познакомились раньше.

Он засмеялся весело и без злости.

– Нет уж, предпочитаю встречаться с тобой в мирной обстановке, – заявил он, скаля зубы, покрытые коричневатым налетом, как у заядлого курильщика.

Странно, Америку еще не открыли, табак сюда не завезли. Может, он побывал на Ближнем Востоке и приобщился к радостям марихуаны?

Король Стефан был одет в алую рубаху длиной ниже колен и более короткое, темно-красное блио с золотой оторочкой по подолу. Из-под рубахи выглядывали чулки в черно-белую горизонтальную полоску, будто сшитые из тельняшки. Туфли черные, с округлым носком и без каблука. Он сидел на стуле с низкой спинкой, а по бокам от него, образуя крылья полукруга, разместились на таких же стульях его свита. Справа я опознал Вильгельма Ипрского, графа Кентского, Алена Черного, графа Ричмондского, Вильгельма, графа Омальского, а слева – по горбу – Роберта де Бомона, графа Лестерского. Первым слева от короля сидел епископ – тщедушный мужчина, который выглядел старше короля Стефана. У него на шее на золотой цепи, толстой, выдержит и теленка, висел килограммовый золотой крест с пятью рубинами: одни, самый большой, в центре и четыре, поменьше, на концах. Новые русские отдыхают! Скорее всего, это Генрих, младший брат короля, епископ Винчестерский и папский легат.

Я произнес общее приветствие. Ответил мне только король Стефан. Сесть не предложил, поэтому я продолжал стоять. Они все вместе снизу вверх рассматривали меня и мой византийский кафтан шестого века. Наверное, думают, что это сейчас в моде в Константинополе. Под ним у меня шелковая синяя рубаха и черные шелковые штаны. Сапоги из мягкой кожи и с вышивкой золотой нитью в растительном стиле. Еще на мне пояс кожаный с золотыми бляхами. Головные уборы, кроме шлема, здесь не в почете, а свой я оставил этажом ниже.

– Я же говорил, что он не побоится приехать! – заявил король Стефан.

– Чего ему бояться?! – произнес Алан Черный. – У них в руках Уильям.

– Я бы приехал в любом случае. Мне достаточно слова короля. Он рыцарь, и с рыцарями ведет себя соответственно, – сказал я, глядя насмешливо на Алана Черного.

Тот сразу стушевался.

– Хочешь сказать, что граф Алан – не рыцарь?! – задиристо спросил сидевший на той же стороне, что и граф Ричмондский, рыцарь лет двадцати трех, рыжеватый, курносый, конопатый, с ярким румянцем на щеках, широкоплечий и явно ростом выше среднего и меня тоже.

– Наша предыдущая встреча с графом была слишком коротка, поэтому ничего не могу сказать о нем, – ответил я. – А вот о тебе уже могу сказать определенно: настоящий рыцарь себя так не ведет.

– Ты мне ответишь за эти слова! – Он вскочил со стула с сжатыми кулаками.

– Сядь, Эд! – прикрикнул на него король Стефан.

Конопатый скрипнул зубами и сел. Судя по отсутствию элементарного воспитания, он не знатный рыцарь, а по отсутствию терпения, не талантливый полководец. Но его зачем-то пригласили сюда. Значит, хороший индивидуальный боец. Победа над таким повысит мой рейтинг, а о гибели простого рыцаря никто не будет слишком горевать.

– Ну, почему же?! – пожал я плечами. – Если он хочет сразиться, я не против. Спустимся во двор и выясним, кто из нас рыцарь. Наглых щенков надо учить, пока они не стали наглыми псами.

Такую оскорбуху здесь принято смывать кровью. Эд посмотрел на короля умоляющим взглядом.

– Я не могу допустить поединок, – сказал король. – Меня обвинят в нарушении клятвы.

– Не обвинят, – молвил я. – Мои рыцари передадут, что это я вызвал его на поединок.

– Ты, действительно, хочешь биться с ним? – спросил король Стефан.

– Конечно, – ответил я и выдвинул условие: – Я приехал на иноходце, не предназначенном для сражения, поэтому будем биться пешими.

Обычно на поединках чести дрались пешими, но в последнее время все чаще стали сражаться конными. Я не так силен на копьях, как на мечах. Да и доспехи тяжелые с собой не взял, чтобы зря не таскать их туда-сюда и чтобы не конфисковали в случае ареста. Поэтому и выдвинул условие, сославшись на отсутствия коня.

– Можно и пешими, – согласился Эд. – Я покажу тебе, как оскорблять рыцарей.

– Это бабушка надвое сказала, – познакомил я его с русской поговоркой, которую здесь не оценили. Видимо, перевел неясно.

– Мы можем перенести поединок на другое время и место, когда у обоих будут надлежащие кони, – сказал король Стефан, предлагая мне путь к отступлению.

– Не будем откладывать, – отказался я от сомнительного выхода из положения.

Теперь я шел первым. В холле на втором этаже забрал свое оружие и шлем и в сопровождении Умфры и Джона спустился во двор. Там уже знали, что предстоит поединок. Видимо, акустика в донжоне очень хорошая. Двор был вымощен камнем. Их намочил недавно закончившийся дождь. Мои сапоги, к счастью, не скользили.

Когда во двор вышли все заинтересованные лица, я громко и внятно сказал своим рыцарям и сержантам:

– Это я вызвал рыцаря Эда на поединок. Король предлагал мне отказаться, но я не согласился.

Теперь их точно выпустят отсюда живыми и здоровыми. Я взял у Ллейшона свой щит. Он был в виде пятиугольника, вытянутого в высоту, с прямыми верхней и боковыми сторонами и пятым углом внизу. Его усиливали железные полосы: одна продольная по середине, две поперечные, между которыми находился овальный умбон, и окантовка по краям из особо прочной стали, причем верхний и правый края, куда приходится большая часть ударов, усиленные. На выкрашенном в синий цвет поле была нарисована белая «роза ветров» с более длинной стрелкой, указывающей на юг, вниз. В высоту щит был всего сантиметров семьдесят и сравнительно легкий.

На рыцаре Эде была длинная луженая кольчуга с капюшоном и рукавицами. На голове округлый, яйцевидный, высокий шлем с длинными нащечниками и наносником, который доходил почти до подбородка. Меч он имел франкский – из сварочного дамаска, который здесь тоже умели делать из трех частей твердой стали и двух частей мягкого железа, – сантиметров девяносто длинной и четыре-пять шириной. Щит каплевидный, больше метра высотой и тяжелее моего. От умбона отходят восемь стальных, изогнутых лучей, закрученных по часовой стрелке. Сапоги на нем из толстой кожи, тяжелые. У меня все легче: и кольчуга маврская, и сабля, кстати, тоже маврская, и щит, и даже сапоги. Может быть, шлемы весят одинаково. Кафтан я снял, чтобы не стеснял движения.

Эд напал первым. Я принял его удар на щит. Удар шел сверху вниз, в надежде разрубить мой щит и задеть меня. Только верхняя кромка у меня, как я называю, «наалмаженная», выдержит и не такой удар. На мече Эда осталась глубокая зазубрина. Рыцарь этому удивился. Привык, видимо, раскалывать щиты первым или вторым ударом. Я замахнулся саблей, но понял, что он успеет закрыться щитом, и не стал бить. Зато зашагнул за правую руку рыцаря, как учил меня гепид Сафрак. Эд ударил во второй раз сверху вниз и слева направо. Я отбил удар щитом, оставив на мече еще одну зазубрину, замахнулся в ответ, чтобы рубануть сверху. Как только Эд приподнял щит, закрываясь, перенес удар вниз и, чуть присев, ударил его по ноге ниже кольчуги. Задел концом сабли, разрезав сапог и ранив ногу, правда, судя по малому количеству выступившей крови, не сильно. У Сафрака такие удары получались лучше. И тут же, закрывшись щитом, отшагнул назад. Закрылся вовремя – на щит обрушился очень сильный удар. Я выпрямился и зашагнул за правую руку. Все-таки попал я по ноге неплохо: рыцарь начал прихрамывать. Отбив щитом следующий удар, опять зашагнул за правую руку, причем сделал аж три шага, заставляя врага побегать.

Из толпы послышалось улюлюканье и свист, пока не очень дружные. Эти звуки подбодрили рыцаря Эда. Он, прихрамывая, быстро догнал меня и опять тупо рубанул сверху вниз и слева направо. Я опять отбил удар щитом, ушел влево на несколько шагов. Теперь улюлюканье и свист стали дружнее и громче. Даже кто-то крикнул что-то остроумное, отчего послышался гогот. Странно, обычно я во время боя почти ничего не слышу, а на этот раз воспринимал все звуки обостренно. Рыцарь Эд догнал меня и ударил еще раз. Он поверил, что я струсил, и решил побыстрее закончить бой, пока не истек кровью. Я шагнул за его вооруженную руку, замахнулся саблей, якобы, как в прошлый раз, собираясь продемонстрировать удар сверху, а потом поразить ногу. Щит Эда сперва дернулся вверх, а потом быстро пошел вниз, закрывая ногу, которая была вся в крови. Наверное, в сапоге уже хлюпает лужа крови. Я не стал бить по ноге, а с коротким замахом и оттягом рубанул по открывшемуся плечу у шеи, тоже сверху вниз и слева направо. Эд понял свою ошибку, но не успел быстро поднять тяжелый щит. Моя сабля легко рассекла кольчугу, а затем и тело рыцаря Эда наискось к подмышке, пока не стукнулась о кромку его щита. Голова Эда вместе с шеей и верхней левой часть туловища с левой рукой, как бы откинулась, увлекаемая тяжелым щитом, открыв окровавленное мясо и разрубленные кости. В глазах Эда не было боли. Скорее, удивление. Мозг еще жил и не понимал, почему тело перестало слушаться его. Голова вместе со щитом повисла на недорубленной кольчуге, перевесила – и безголовое туловище начало валиться влево, причем правая рука так и не выронила меч. Я стряхнул капли крови с лезвия сабли и засунул ее в ножны.

Больше никто не улюлюкал, не свистел и не острил. Они смотрели на рассеченного рыцаря Эда, вокруг которого все шире растекалась по темно-серой после дождя брусчатке лужа алой крови. Это были профессиональные рубаки, которые знали, какой тяжести должен быть меч, как им надо размахнуться и какую силу надо приложить, чтобы получить такой результат. Меч у меня легкий, замах сделал короткий, значит, сила в удар была вложена чудовищная. Сабля для них в диковинку, не знают, что, благодаря изгибу клинка и оттягу при ударе, верхняя ее часть движется намного быстрее, чем нижняя, и что сила – это произведение массы на скорость в квадрате. Теперь ко мне цепляться будут только полные отморозки, каковых среди знатных рыцарей трудно найти: им есть, что терять.

– Бог на стороне правого! – произнес Генрих, епископ Винчестерский, и перекрестился.

Его примеру последовали все присутствующие, в том числе и я.

Теперь в холле на третьем этаже освободился стул, который король Стефан предложил занять мне. Я поставил стул посередине, напротив королевского, чтобы видеть всех присутствующих. Разговор предполагался нелегкий.

– Сколько у тебя было людей при нападении в Уилтоне? – первым делом спросил король Стефан.

– Девяносто рыцарей и две с половиной сотни сержантов, – ответил я.

Они переглянулись, причем лицо короля выражало торжество, как будто сражение под Уилтоном выиграл он.

– Я же вам говорил, что это весь отряд, а не авангард! – воскликнул король Стефан. – Надо было биться!

Слова его в первую очередь относились к графам Кентскому и Ричмондскому. Первый смотрел на меня очень внимательно. Наши судьбы чем-то похожи. Мы оба оказались в чужой стае и добились чего-то, только благодаря умению воевать и преданности; мы оба – сторонники жесткой дисциплины и не очень уважительно относимся к тяжелой коннице. К сожалению, судьба развела нас по разные стороны баррикады, и порой удача одного оказывается неудачей другого.

– После драки кулаками не машут, – примирительно сказал я.

– Но теперь мы будем знать, как бороться с тобой, – заявил король Стефан.

– Я никогда не повторяюсь, – возразил ему. – Всегда исхожу из того, что противник не глупее меня, умеет делать правильные выводы из предыдущих ошибок.

– Похвальное качество, – согласился король и резко сменил тему разговора: – Переходить на мою сторону не собираешься?

– Когда кончится эта война, с удовольствием перейду, – ответил я и, усмехнувшись, добавил: – Но слишком многие заинтересованы в том, чтобы она не кончалась.

– Кто именно? – спросил король.

Было видно, что ему очень хочется найти источник зла. Не понимает, что он сам, точнее, королевская власть, и есть этот источник.

– Пожалуй, кроме короля Стефана и императрицы Мод, она нужна всем, в том числе и мне, – ответил ему.

Еще война не нужна была крестьянам тех территорий, где проходили боевые действия, но их мнение здесь не учитывалось.

– Пока идет война, мы все, – показал я двумя руками на сидевших по обе стороны от короля, – нужны, следовательно, нам надо платить деньгами, землями, титулами, привилегиями. То же самое и в противоположном лагере.

Король Стефан тяжело вздохнул. Война ему надоело. Так часто бывает после проигрыша.

– А чего хочешь ты? – спросил он меня.

– Привилегии и титулы меня не интересуют, деньги, – я улыбнулся королю, – тоже пока есть, так что остаются земли. Где-нибудь в Ланкашире, на северном берегу реки Мерси, неподалеку от моего замка.

– У тебя есть замок? – удивился король Стефан.

– Построил с разрешения графа Честерского, – ответил я. – Все-таки в соседях у меня валлийцы, а они порой бывают очень назойливыми.

Шутку мою оценили, хотя у большинства не было владений по соседству с Уэльсом.

– Не такой большой и неприступный, конечно, – показал я на стены холла, подразумевая весь Винчестерский замок, – но и не обычный манор. Скажем так: каменный дом с каменными стенами и башнями, огораживающими двор, расположенный на холме, который окружен рвом.

– Сколько у тебя земли сейчас? – спросил король Стефан.

– Девятнадцать «кольчужных» ленов, – ответил я. «Кольчужными» называли лены, за которые надо было выставлять на службу рыцаря. – Хотелось бы, чтобы их стало тридцать. Уильям Мартел божился, что за него дадут десять и еще один – за сундуки со свитками.

– Но тогда ты станешь моим вассалом, – с усмешкой произнес король Стефан.

– А я и не отказываюсь быть вассалом такого смелого рыцаря, – лизнул я. Судя по поступкам Стефана, в первую очередь он считает себя рыцарем, а королем – во вторую. – Только после того, как будет заключен мир с императрицей Мод. Тогда я принесу королю тесный оммаж (высший по отношению к другим сеньорам) и буду служить ему, не нарушая клятвы, данной ранее другим сеньорам. Но до этого буду сражаться на их стороне и платить щитовые деньги за маноры от короля.

– Так будет справедливо, – вдруг поддержал меня епископ Генрих.

Мне показалось, что поединок произвел на него неизгладимое впечатление. Видимо, не так уж часто и кроваво убивают на его глазах в честном поединке. Большой физической силы ему бог не дал, а в детстве, видать, мечтал стать рыцарем, как и старший брат. Теперь, наверное, представляет себя на моем месте.

– Пусть так и будет, – решил король Стефан.

Вскоре я обрел еще одного сеньора, короля Стефана, и стал лордом сеньории Чейлдвол, расположенной в графстве Ланкастер, на правом берегу устья реки Мерси. В сеньорию входил Чейлдвол, тянувший на три лена, и восемь деревень, в том числе и Лиуерпул, которому предстоит превратиться в Ливерпуль. Теперь я с полным правом мог называться бароном, потому что имею более двадцати ленов.

После совершения оммажа я был приглашен на пир. Обслуживали нас монахи. Они приносили блюда из кухни расположенной во дворе. Это уже были не просто куски зажаренного на вертеле мяса, а, скажем так, переходный вариант к будущей французской кухне. Подали даже острый соус темно-коричневого цвета. Единственным достоинством соуса была его острота.

Я сидел рядом с епископом Генрихом, который попросил Роберта де Бомона уступить мне это место на один вечер. Братья не рискнули ссориться с ним. Папскому легату хотелось расспросить меня о Византии. Я исправно отвечал на его вопросы, хотя мало что мог рассказать. Ведь по легенде я служил в пограничной провинции, а не в Константинополе. Рассказывая о крещении кочевников (не стал говорить, что аланов), не нашел подходящего слова и употребил греческое. Епископ понял меня. Мы поговорили на греческом, затем перешли на латынь, которую понимал кое-кто из сидящих за столом. Только не король Стефан, поэтому, по моему предложению, вернулись на норманнский.

Короля удивило, что я держу вилку в левой руке. Точнее, это была бабушка вилки – двузубый предмет с рукояткой из черного дерева. Такую подали только епископу Генриху.

– А для меня такой не найдется? – спросил я.

– Принесите и ему, – приказал епископ толстому монаху с круглым лоснящимся лицом.

Тот поклонился, показав капельки пота на гладко выбритой тонзуре, и засеменил в угол у камина, где стояло подобие буфета. Бабушка вилки была со стальными зубьями, круглыми и очень острыми. Подозреваю, что прототипом послужили крестьянские вилы. Я взял ее в левую руку, нож – в правую и начал быстро разрезать и поглощать мясо, макая его в соус, отлитый из золотого судка в форме гуся на край моей серебряной тарелки, мелкой, но большой. У епископа, который держал вилку в правой руке не получалось так ловко, как у меня левой. Остальные вообще ели руками.

– Ты левша? – спросил король Стефан.

– Нет, – ответил я, – но меня научили биться и левой рукой. Просто нож сейчас выполняет более важную работу, поэтому держу его в правой.

Епископ Генрих взял вилку в левую руку, но получалось плохо.

– Всё дело в тренировке, – поделился я опытом. – Через несколько дней будет получаться не хуже, чем у меня.

– Начну тренироваться с завтрашнего дня, – решил епископ и пошутил: – а то сегодня останусь голодным.

Все засмеялись, кроме короля. Во-первых, ему незачем было подлизываться к брату; а во-вторых, шутки он понимал с трудом. Зато был отменным едоком. Я не съел и половины того, что умолотил он. Наевшись, король Стефан завел разговор о Нормандии. Дела там у него шли неважно. Жоффруа Красивый отхватывал один кусок за другим с завидной скоростью.

– Что бы ты сделал на моем месте? – спросил меня король Стефан.

– Если потеряешь Нормандию, все равно останешься королем. Если потеряешь Англию, то и герцогом Нормандии пробудешь не долго, – ответил я.

– Это я и сам понимаю, – немного раздраженно произнес король.

– Жизнь устроена так, что мы не можем всегда быть сильными, – продолжил я. – Это касается и наших врагов. Хороший полководец умеет дождаться момента, когда он силен, а враг слаб.

– Ты командовал большими армиями? – просил король.

– Нет, – ответил я. – Самое большее – тремя тысячами.

– Разве это маленькая армия?! – удивился Вильгельм Ипрский, граф Кентский.

– По византийским меркам – да, – ответил я.

– Вильгельм Завоеватель с пятью тысячами рыцарей захватил Англию, – вставил епископ Генрих.

– Он напал вовремя, когда враг был слаб, – произнес я.

– Так ты предлагаешь подождать, когда Жоффруа захватит всю Нормандию и ослабеет? – вернулся король Стефан к интересующему его вопросу.

– А есть выбор? – спросил я в ответ. – Если все пути ведут к проигрышу, то минимальный проигрыш – это выигрыш. Не стоит менять Лондон на Руан.

– Вот и они мне тоже самое говорят, – кивнул король на сидевших слева от него графов Кентского и Ричмондского.

– Советники иногда дают хорошие советы, – шутливо произнес я.

Значит, король Стефан в Нормандию не сунется в ближайшее время. По крайней мере, пока не избавится от армии Роберта, графа Глостерского.

17

Что я и рассказал графу Роберту через два дня, когда вернулся к Шерборну.

– Сегодня же отправлю сообщение графу Жоффруа, – решил граф Глостерский. – Чем быстрее он захватит Нормандию, тем быстрее поможет нам.

– Как бы не пришлось нам помогать ему захватить Англию, – предположил я.

Точно помню, что Плантагенеты будут править Англией. Может, придется стать участником этого перехода власти от одной династии к другой?!

– Он убеждал меня, что Англия ему не нужна, – рассказал Роберт Глостерский.

– Аппетит приходит во время еды, – поделился я на латыни древней мудростью.

– Ну, что ж, я не удивлюсь, – сказал граф. – Только вряд ли его здесь ждет теплая встреча. Как бы большая часть наших сторонников не перешла сразу на строну Стефана. Жоффруа ведь в первую очередь будет награждать анжуйских рыцарей.

И тех, кто примкнет к нему в самом начале. Надо бы мне познакомиться с графом Жоффруа поближе. Мне понравилось получать землю в собственность. Может, потому, что в двадцать первом веке ее не имел, не считая приусадебного участка в деревне.

Срок моей ежегодной службы подходил к концу, в том числе и на графа Глостерского за его пять ленов, но отпустят меня не раньше, чем возьмем Шерборн. Не хотелось мне сидеть под его высокими стенами и ждать, когда осажденные решат, что достаточно настрадались, чтобы сдаться без потери чести. Замком командовал рыцарь Генрих де Феррарс. Говорят, усердный и упрямый служака, не очень умный и поэтому, видимо, не продажный. Несколько дней я ездил вокруг замка, выискивал слабые места. Их не было. Разве что со стороны реки будут меньше всего ожидать нападение.

Мои парни раздобыли две лодки, спрятали их неподалеку от замка. Я договорился с графом Глостерским о поддержке, и ночью с частью своего отряда отправился к замку Шерборн. На лодках мы перебрались из реки в ров, а потом на холм под стеной. С этой стороны было всего две башни, расположенные по углам. У нас были две «кошки», которые удачно закинули на стены. Первая и вторая пары забрались удачно. А вот когда начали подниматься мы с Умфрой, во дворе залаяла собака. Не просто тявкнула пару раз и смолкла, а прямо таки захлебывалась от злости или страха, учуяв чужих. Ее поддержала вторая, третья, четвертая… Видимо, в замке держали целую свору. Тут же послышались встревоженные, человеческие голоса. Я как можно скорее поднялся наверх. Едва мои руки уцепились за каменный зубец, шершавый, крошащийся, как меня подхватили две пары рук и помогли подняться на стену. Еще двое стояли с луками наготове, потому что на стену поднимались по лестнице солдаты с факелами. Два отряда шли с двух сторон. В каждом не меньше десяти человек. А во двор выбегают из донжона еще.

– Стреляйте по ним, пока мы не спустимся, и сразу за нами, – приказал я.

Мы с Умфрой начали спускаться первыми. Добравшись до земли, я потряс веревку, давая сигнал, что можно спускаться следующему. Третья пара задержалась. Мне даже пришлось прикрикнуть:

– Спускайтесь!

Мы сели в лодки и поплыли к городу.

На стенах замка появилось много людей с факелами. Огоньки быстро перемещались в разные стороны, пока не собрались в том месте, где остались висеть две «кошки».

– Много убили? – спросил я парней, которые слезали последними.

– Много, – ответил один из них.

Значит, больше десяти. Не плохая плата за две «кошки».

Роберт Глостерский не спал, ждал моего возвращения.

– Увы, судьба решила, что я в этом году получил уже достаточно земли! – шутливо сказал я графу. – И теперь они будут еще лучше нести службу, врасплох не застанешь.

– Зато быстрее измотаются, – утешил меня граф Роберт.

Я решил уже, что придется сидеть под стенами замка до конца лета, то есть до зимы, когда защитники начали переговоры. Оказывается, мои ребята ранили славного рыцаря Генриха де Феррарса, который на четвертый день отдал богу душу. Остальным незачем было умирать за короля Стефана. Условия им предложили самые что ни на есть прекрасные: уйти со своими семьями, лошадьми, доспехами, оружием и ручной кладью. Граф Глостерский назначил в Шерборн своего кастеляна – коменданта крепости, оставив ему сильный отряд. Остальная армия двинулась грабить деревни сторонников короля Стефана. Я же со своим отрядом и тремя рыцарями, порекомендованными Тибо Кривым, отправился домой.

Там отмылся и отдохнул пару дней, заплатил рабочим за сделанные участки дороги, а затем переправился на правый берег устья реки Мерси, чтобы поставить в известность обитателей одиннадцати ленов о том, что у них новый сеньор.

Прибережные деревни, в том числе и будущий Ливерпуль, были валлийские. Там знали, кто я такой, поэтому первым делом спросили, когда пойдут со мной в поход?

– Когда пройдете обучение под руководством моих сержантов, – ответил я и оставил в каждой по одному опытному бойцу, чтобы научил их всему, что умеет сам.

Деревни вдали от реки Мерси были англосакские. Там не обрадовались смене собственника, но и роптать не стали. Я объяснил, что будут платить денежный оброк и привлекаться только на строительство дороги от деревни к Лиуерпулю, которая пригодится и им самим. Собираюсь испросить у графа разрешение проводить в Беркенхеде еженедельную ярмарку и завести паром, соединяющий оба берега реки Мерси, чтобы увеличить товарооборот. Три дальних манора, которые прикрывали мои остальные восемь с севера и востока, отдал во владения трем рыцарям, приятелям Тибо Кривого. С юга и запада их прикрывала река Мерси, которую буду контролировать я. Сам Тибо не захотел становиться владельцем манора.

– Были бы у меня дети, тогда другое дело, – сказал он. – В замке мне спокойнее.

И мне спокойнее, когда он командует гарнизоном замка в мое отсутствие и наблюдает за работами. Я подождал, когда мои бойцы соберут урожай овса и большей части овощей, и, взяв шестьдесят человек и по паре верховых лошадей для себя, Умфры, Джона, Нудда и Риса и тягловых для трех кибиток, отправился в Нормандию.

18

В проливе Святого Георга, под проливным дождем, который вымыл из нас жару летних месяцев, мы повстречали ирландский драккар, который шел со свиньями в сторону Англии. Догнали его быстро. Они и сами решили не тратить зря силы, когда поняли, что не смогут убежать. Убрали весла, спустили парус и принялись спокойно ждать, когда я ошвартуюсь к их борту. Ни намека на сопротивление, даже оружие попрятали. Видимо, у меня уже есть своеобразная репутация, а мое судно узнают по парусам. Второго такого здесь точно нет.

Я не стал искать их оружие, приказал заняться перегрузкой скота. Взяли всего двенадцать свиней, потому что в трюме было мало места, а разводить бардак на палубе я не хотел. Когда сказал, что хватит, больше не будем брать, шкипер не поверил своим ушам. Мы оставили ему большую часть груза. Только корм для свиней – траву, уже подсохшую, – забрали всю.

Резали по две свиньи в день. Сало солили и складывали в бочку, а мясо варили. Повару Морканту приходилось стоять у печи с утра до вечера, потому что в котел вся свинья, даже порубленная на куски, не влезала, приходилось варить по частям. С утра и до полудня – одну, после полудня и до вечера – вторую. Ребята быстро отъелись, перестали с нетерпением ждать, когда будет следующая кормежка.

Даже оба мои пса не бросались жадно на каждую брошенную им кость. Подойдут нехотя, обнюхают и, если на ней много осталось мяса, обгрызут, а если нет, возьмут в зубы и пойдут искать место, куда ее закопать. Поскольку на судне таких мест нет, собаки долго ходят с костью в зубах. Оба Гарика заматерели. Они теперь отцы семейства и вожаки замковой стаи. Их дети и жены оставлены охранять мою крепость. Я сделал некоторые выводы из собственных нападений на другие замки и заставил на ночь на каждой башне привязывать по собаке. Еще во дворе на ночь оставляем гусей. Они, кстати, используются вместо сторожевых собак во всех валлийских деревнях и, говорят, даже в замках. Гусь – не собака, сколько его не корми, все равно подаст голос, когда будешь приближаться к нему. И отравить его труднее. Это я к тому, что сделали мне яд для устранения сторожевых собак в замках. Я объяснил кузнецу Йоро, что и зачем мне надо. Валлийцы иногда использовали отравленные приманки для истребления волков. Вскоре в замок пришла старая валлийка с глиняным кувшинчиком, оплетенным лозой и заткнутым деревянной пробкой, обмотанной материей. Это напомнило мне дешевое вино, которое советские моряки покупали в испанских портах. Оно продавалось в трех-пяти литровых стеклянных бутылях с узким горлышком, оплетенных лозой, и стоило сущие гроши. Советские моряки валюты получали очень мало, а выпить были не дураки.

– Взболтнешь и окунешь в него кусочек мяса, только не весь, самую малость. Если попадет на руки, сразу помой их хорошо, – проинструктировала старуха, улыбаясь многозначительно, будто принесла мне любовный напиток. – Человек от него умирает долго и пятнами покрывается, сразу поймут, что отравлен, – на всякий случай предупредила она.

– Людей я убиваю оружием, – сказал ей, заплатив серебряный шиллинг. – Так быстрее и надежнее.

По имеющимся у меня сведениям, граф Жоффруа Анжуйский должен сейчас осаждать город Шербур на полуострове Котантен. К «Шербурским зонтикам» этот город вроде бы не имеет никакого отношения. В двадцать первом веке здесь будет небольшой порт. Я в нем не бывал, но несколько раз проходил мимо, имел возможность рассмотреть в бинокль. И в двенадцатом веке проходил, но, так как бинокля не имел, ничего толком не увидел. На этот раз подошли к городу близко, поэтому и невооруженным глазом было видно, что осажден он вооруженными людьми. Как ни странно, в гавани безбоязненно сновали рыбацкие баркасы и лодки.

Я поставил шхуну на якорь на приличном расстоянии от берега, потому что сизигийские приливы здесь разгоняются до семи узлов. НЕ успеешь оглянуться, как окажешься выброшенным на берег. Матросы спустили ял, на котором я отправился на берег. Меня сопровождали Умфра и Джон. Отлив только начался, поэтому догребли быстро. На берегу сразу собралось с полсотни солдат. По ним было заметно, что воюют с наступления тепла: на лицах усталость, через которую прорывалась только раздражительность. Нас встретили не очень приветливо, но, узнав, кто я и зачем прибыл, сразу подобрели и даже проводили к шатру графа Жоффруа.

Шатер был из толстого холста, когда-то, наверное, желтовато-белого, а теперь коричневато-серого. Возле входа стояли в карауле шесть копейщиков. Меня они остановили шагов за десять до шатра. Только после того, как обо мне доложили графу и тот разрешил впустить, мне предложили отдать оружие и войти в шатер. Хорошо, хоть не обыскивали!

Внутри прямо на земле были постелены два ковра, больших, края которых у стенок шатра загибались вверх. Посередине стоял прямоугольный стол на четыре ножках, покрытый скатертью из того же, как мне показалось, материала, что и шатер, только почище. Вдоль длинных его сторон стояло по лавке, а у дальней короткой – стул с очень высокой, сантиметров на тридцать выше головы сидящего на нем человека, спинкой в форме стрельчатой арки. На стуле сидел Жоффруа, граф Анжуйский. На лавках – несколько его рыцарей, в том числе и Филипп, который не знал, как разместить на столе перед собой свои длинные руки. Его подопечный, который не мог усидеть на одном месте больше пары минут, позади отца играл к котенком, грязным и худым. Наверное, естественный цвет шерсти животного был белый, но сейчас казался серым. Не пойму, почему здесь все становится серым, ведь земля коричневая?!

– А-а, Византиец! – радостно закричал виконт Генрих, сразу позабыв о котенке. – Теперь ты будешь заниматься со мной!

– Боюсь, что у меня не останется на это время, – попытался я уклониться от этой обязанности.

– Все равно тут делать нечего. Мы ждем, когда они сдадутся. Это будет долго тянутся, – сообщил Генрих и добавил тоном бывалого солдата: —Мы с тобой воевали интереснее.

Вместе со мной улыбнулись все сидевшие за столом.

– Генрих рассказывал нам, как вы с ним чуть не захватили в плен Вильгельма Ипрского, – шутливо произнес граф Анжуйский.

– Нам лень было гоняться за ним, – в тон графу сказал я.

– Ты с посланием или хочешь повоевать? – серьезным тоном спросил граф Жоффруа.

– Повоевать, – ответил я. – У нас там затишье, все занимаются грабежом деревень друг друга. Это не так интересно, как у вас, – закончил я, с улыбкой посмотрев на виконта Генриха.

– Сколько у тебя людей? – поинтересовался Жоффруа Анжуйский.

– Четыре рыцаря и шестьдесят лучников, – ответил я.

– Ты ведь на своем корабле приплыл? – задал вопрос граф.

– Да, – подтвердил я.

– Для тебя и твоего корабля есть задание. Надо перекрыть снабжение города продовольствием. Местные рыбаки подвозят морем еду осажденным, – рассказал граф Жоффруа.

– Это несложно, – согласился я. – Только хотелось бы высадить на берег наших лошадей.

– Не проблема, – заверил граф Анжуйский. – Будут пастись вместе с моими.

Мы обговорили оплату экипажа и корабля и снабжение нас едой и вином. Условия были стандартные, поэтому договорились быстро, и я поклялся графу воевать на его стороне шестьдесят дней. С возможным продлением. Еще узнал новость, что император Византии Иоанн Комнин был ранен во время охоты и вскоре умер, оставив трон младшему сыну Мануилу в обход старшего Исаака. Охота для важных персон опаснее войны.

Остаток дня заняла высадка лошадей на берег и погрузка на судна еды и вина для экипажа. К тому времени закончился отлив и начался прилив. Когда он начал набирать силу, я приказал сниматься с якоря. К гавани с востока подбиралась целая флотилия рыбацких лодок и баркасов. Собирались ночью выгрузиться в порту, продать груз осажденным. Видимо, цены на продукты в городе сильно подросли, поэтому рыбаки из соседних деревень позабыли о ловле рыбы и стали перекупщиками. Мы встретили их на походе к городу. Я не цацкался с этими новоявленными купцами. Мои матросы расстреливали всех, кто стоял или сидел в лодках и баркасах, разрешалось только лежать, ожидая, когда мы возьмем на абордаж. Успели захватить два баркаса и две большие лодки. Остальные быстро оценили соотношение сил и дали деру.

В баркасах и лодках было зерно в мешках или бочках, свежие овощи в корзинах и вяленая рыба. Продукты перегрузили в трюм, а баркасы и лодки повели на буксире к месту нашей якорной стоянки.

Утром передали пленных и трофейные плавсредства людям графа Анжуйского, чтобы сами могли нападать на снабженцев. Те, правда, больше не приближались к городу. На следующий день повертелись на приличном расстоянии и ушли ставить сети. Рыбалка – занятие менее прибыльное, зато больше шансов остаться живым и сохранить лодку. Снабжение города с моря мы перекрыли наглухо.

Полтора месяца понадобилось жителям города, чтобы понять бесперспективность дальнейшей обороны. Затем начались переговоры. Торг был долгим и эмоциональным. Как я понял, торговались ради самого процесса. Графу Жоффруа не было смысла отдавать на разграбление город, который станет его собственностью, а горожанам хотелось хоть как-то скрасить горечь поражения. В конечном итоге они открыли ворота.

Как мне рассказали позже, Жоффруа, граф Анжуйский, въехал в город только со своей свитой. На городской площади у собора жители города поклялись служить ему верой и правдой и исправно платить налоги. Граф Жоффруа подтвердил их самоуправление и еще какие-то привилегии, данные предыдущими правителями. После чего был пир для избранных и народные гуляния для остальных. Мы в это время стояли на якоре на рейде, подсчитывая, сколько денег заработали, ничего не делая.

19

После трех дней отдыха (интересно, от чего это они отдыхали?!), армия отправилась в сторону Руана. По пути нам попадались небольшие крепости, которые сдавались через три дня плюс минус пара дней. Я сопровождал армию по морю. Когда она находилось недалеко от берега, перебирался на сушу и вместе со своими рыцарями принимал участие в грабеже деревень несговорчивых сеньоров. Боевых действия не было, если не считать болтов из арбалета в спину зазевавшемуся солдату. Это крестьяне благодарили за грабежи.

К Рождеству добрались до самого Руана. Я бывал в этом порту в двадцать первом веке. Помню, что высота прилива здесь всего метра два, а вот в Гавре, который расположен возле впадения Сены в пролив Ла-Манш – семь с половиной. Сена в то время превратилась в безжизненную сточную канаву, в которой не водились ни рыба, ни лягушки, ни пьяных русских туристов, а Руан – в столицу заштатной провинции. О былых временах напоминал лишь кафедральный собор Нотр-Дам – впечатляющий образец готики. В свое время он послужил натурой для Клода Моне. Как я понял со слов экскурсовода – пахнущей фиалками, пожилой дамы, внучки белоэмигрантов, – именно для этого собор и был построен.

Интересно складывается судьба у разных город. На месте столицы огромного государства остаются одни руины, а на месте зачуханной деревеньки появляется столица. Кто в двенадцатом веке знал о существовании Москвы? Разве что боярин, которому она принадлежала. А сколько человек за пределами Франции в двадцать первом веке знают о существовании Руана? Я имею в виду не само слово «Руан», а что из себя представляет этот город. Наверное, через несколько веков и Москва превратится в провинциальный городишко. Земля не может долго переносить такое скопление мерзости в одном месте.

В двенадцатом веке Руан – столица герцогства Нормандия, один из крупнейших городов Европы, по крайней мере, северной ее части. И Сена полна рыбы. Мы ставили сети, и каждый день ловили столько рыбы, что сами объедались, угощали графа Анжуйского и часть меняли у маркитантов на вино. Располагался город на правом берегу Сены, там, где в нее впадала небольшая речушка. Он вытянулся вдоль берега. Чуть выше города река делала поворот влево, и в том месте образовались два острова: верхний – узкий и более длинный, нижний – короче и шире. Городские стены были каменные, сложенные из песчаника, высотой метров десять, с круглыми и прямоугольными башнями, которые были выше метров на пять. Говорят, стены толщиной метров пять, так что баллистам графа Анжуйского здесь нечего делать, а требуше пока не изобрели или я их просто не видел. Еще у графа Жоффруа были «инженеры» с отрядами землекопов, которые должны были сделать подкопы. На эти подкопы и делалась основная ставка.

Я поставил шхуну на якорь ниже островов, чтобы контролировать сообщение между городом и левым берегом. Для этого у нас был ял и пара трофейных баркасов, которые мы притащили с собой.

Армия начала осадные работы: вырыли ров и насыпали вал там, где город не защищала река, чтобы осажденные не могли напасть внезапно, и такой же вал для защиты от нападения с тыла. Две команды землекопов под руководством «инженеров» делали подкопы. Как я понял, пока неудачно, потому что мешали грунтовые воды. Работы продолжались с утра до вечера и велись в спокойном, размеренном темпе, словно занимались не осадой, а прокладкой дорог и канализации. Горожане тоже не проявляли особой воинственности. Видимо, обе стороны понимали, что рано или поздно город падет. Может быть, горожане надеялись, что холодная зима заставит нас снять осаду. Но зима, назло им, была теплая.

Больше всего воинственности проявил Галеран де Бомон, граф де Мёлан. Большая часть его владений находилась в Нормандии и Иль-де-Франсе. Как только старший из братьев де Бомонов узнал, что его владение захватил Жоффруа Анжуйский, сразу перешел на сторону императрицы Мод. Галеран де Бомон принёс ей присягу верности и вернулся в Нормандию, где получил обратно свои земли, а также Эльбёф, бывшее владение его матери. Чтобы укрепить свои позиции в Нормандии, он женился на Агнессе де Монфор, дочери Амори де Монфора, графа д’Эврё. В самом начале осады Галеран де Бомон захватил и сжёг руанский пригород Эмандревиль и церковь Святого Севе́ра, в которой погибло множество людей. Они были уверены, что их противники – христиане, не тронут церковь. Ха-ха! Когда запертые в горящей церкви люди начали кричать, призывая во имя бога спасти их, Галеран де Бомон произнес насмешливо:

– Неужели они думают, что бога интересуют такие ничтожные людишки?!

Когда мой контракт закончился, граф Жоффруа попросил остаться до захвата Руана, и я согласился. Мы вроде бы выполняли очень важную работу, но при этом ничего не делали, ничем не рисковали. За это нам обещали заплатить столько же, сколько и тем, кто воевал. Плюс немалая надбавка за шхуну. Только вот в последнее время возникли проблемы с оплатой. Подозреваю, что графу Анжуйскому надо как можно скорее захватить столицу и особенно казну герцогства, чтобы расплатиться со своей армией и с нами в том числе. Это одна из причин, почему я решил остаться. Уходить, не получив деньги, глупо, а ссориться с графом Анжуйским – еще глупее. Он ведь без пяти минут герцог Нормандский.

Прошло Рождество и Новый год. Второй праздник здесь пока не отмечают. Точнее, год у них начинается после Пасхи. Только я в гордом одиночестве в полночь по русской привычке выпил и закусил при свете свечи. Загадывать ничего не стал, потому что не мог определить, чего я хочу в эту эпоху. Вроде бы у меня есть всё, чтобы достойно встретить старость. Точно знаю, чего я пока не хочу – возвращаться в двадцать первый век. Отвык я от чиновничьего беспредела, суеты технического прогресса и химизации природы и общества. В Европе двенадцатого века я дышу чистым воздухом, ем натуральные продукты, и не надо никаких паспортов, виз, лицензий, справок. Да, войны здесь случаются чаще, но они не такие беспощадные и бессмысленные, как войны «цивилизованных людей». Нации пока не сформировались, и всем до задницы, кто я по национальности. Важно, что ты за человек: подонок или не очень, боец или нет, лидер или исполнитель. По заслугам и награда. Есть, конечно, элемент случайности, но не так высок, как будет через несколько веков, когда ты мог ничего не добиться в жизни только потому, что родился не в той стране. Я помню, как моя мечта стать капитаном дальнего плавания разбивалась о нежелание кагэбэшников выпускать меня заграницу. Боялись, что не вернусь в родную навозную кучу. А ведь не вернулся бы…

Потом мне стало скучно осаждать Руан. Где-то годам к сорока в моей будущей жизни я пришел к выводу, что в основе русского менталитета лежит фраза одного из героев Пушкина: «Мне скучно, бес». Видимо, классик основывался на традиционной русской отговорке «бес попутал». Хотя я уверен, что страдающей стороной был всё-таки бес. В общем, решил я ускорить взятие столицы Нормандии. Заметил, что во время прилива, когда река затапливала берег до самых стен, стража с приречных куртин уходила отдыхать. Этим я и решил воспользоваться. Днем высадился на берег, чтобы обговорить детали с графом Жоффруа.

– А как ты на стены заберешься? – недоверчиво спросил граф Анжуйский.

– С божьей помощью, – ответил ему. – Главное, чтобы на рассвете подмога пришла.

– Это я тебе гарантирую, – пообещал граф. – Выделю самых лучших своих бойцов.

При этом он смотрел на меня так, будто ждал, что я заявлю, что пошутил. Я не заявил. Взамен спросил, зная на горьком опыте, что по таким вопросам надо договариваться заранее:

– Какая награда ждет меня в случае успеха?

Только после этого вопроса он поверил, что я не шучу.

– Сеньорию из десяти «кольчужных» ленов с замком и сто фунтов серебра, – быстро ответил Жоффруа, граф Анжуйский.

Я ожидал получить вдвое меньше. То ли недооцениваю себя, то ли Руан нужен графу позарез.

– Где-нибудь рядом с морем, чтобы я мог на шхуне приплывать.

– Неподалеку отсюда, чуть ниже по реке, тебя устроит? – спросил он.

– Вполне, – согласился я.

Ночью, в конце прилива, мы на яле и двух баркасах подошли к стене. Дул сырой и холодный ветер. Руки у меня были в кожаных перчатках, но все равно быстро замерзали. Не понимаю, как мои матросы не мерзли? Перчатки они не признавали. Пока часть команды удерживала шестами на месте ял и баркасы, остальные, закинув на стену «кошки», начали подниматься наверх. Я, Умфра, Джон, Нудд и Рис были в бригантинах, наручах и поножах, в которых по канату не полазаешь, поэтому нас подняли, обвязав веревками. Я пару раз стукнулся о стену с таким звоном, что должен был разбудить все население города Руан. Однако этого не случилось. Даже караул не услышал.

Наверх поднялись тридцать лучников и пять рыцарей. Стена была, действительно, шириной метров пять. Зубцы делали проход по верху ее метра на полтора уже. Мы пошли к угловой прямоугольной башне, которая располагалась выше по течению реки. Впереди двигались три человека, которые лучше всех орудовали ножами. Они сперва сняли двух дозорных наверху башни, а потом зачистили внутренние помещения. Внутри башни было три яруса. На верхнем, освещаемым почти догоревшей лучиной, стояли двухъярусные деревянные койки для солдат, на которых теперь лежали семь трупов с перерезанными глотками. В центре стоял стол на козлах, рядом с которым валялся восьмой труп – пожилой, седой мужчина с открытым, беззубым ртом. На лбу и щеке еще не сошли вмятины, потому что заснул за столом, положив голову на руки. Во сне и умер. На среднем уровне, обогреваемом и заодно освещаемом камином, лежали на широкой кровати два командира. На обоих длинные кольчуги, но я был уверен, что они не рыцари. Округлые шлемы и мечи лежали на столе. Рыцарь разместил бы меч рядом с кроватью, под рукой. На нижнем ярусе была кладовая с запасами продовольствия, дров, булыжников, кольев и большим, законченным, бронзовым котлом, который предназначался для горячей встречи нападающих. Дверь из кладовой выходила на каменную лестницу, которая вела внутрь города. Нам пока туда не надо.

– Джон, возьми пять человек и забаррикадируй надежно дверь, заставь ее бочками и заложи камнями, – приказал я. – Здесь и будете держать оборону. Если будет совсем туго, сообщишь мне.

Еще один отряд под командованием Умфры оставил защищать башню наверху. Они должны были вытащить трупы и мебель на стену и сделать завал, чтобы легче было отбиваться.

Со второй половиной десанта пошел к следующей башне. Там уже поработали мои ребята, зачистили территорию. Башня была круглая, поменьше, в ней несли службу восемь солдат и один командир. Тоже не рыцарь. На его ярусе стоял такой тяжелый перегар, будто здесь выпили и потом заснули не меньше сотни человек. А нашли всего один пустой мех емкостью литра на три. Нудда с пятью человеками я оставил охранять нижнюю дверь, а сам с Рисом поднялся наверх, где мои матросы делали на стене перед башней баррикаду из трупов, кроватей, стола. Затем я расставил людей, чтобы могли обстреливать все походы к башне. Теперь осталось дождаться рассвет и реакцию жителей города на непрошенных гостей.

Зимой время тянется медленнее. Наверное, тоже замерзает и с трудом передвигается. Я спустился вниз, к горящему камину. Труп командиры-пьяницы унесли, благодаря чему почти полностью исчез запах перегара. Остались только его кольчуга, шлем, меч, одежда и сапоги. В привычке раздевать врага догола кроется, наверное, не только жажда наживы, но и желание унизить.

Не успел я прилечь и закрыть глаза, как появился Нудд и доложил:

– Светает.

Я поднялся с ним на самый верх башни и приказал вывесить «флаг» – сюрко с моим гербом на шесте. Его повесили так, чтобы виден был только осаждающим город. Тоже самое сделали и на угловой башне.

Ко рву между захваченными нами башнями сразу побежали солдаты графа Анжуйского. Они несли длинные доски, чтобы сделать мостки для преодоления рва, и лестницы, чтобы взобраться на стену. Бежали, как им приказано, молча.

Их заметили с соседней башни, но тревогу подняли не сразу. Наверное, ждали, что мы сделаем это. Только когда через ров были наведены мостки и первую лестницу перенесли через него и начали устанавливать к стене, на соседней башне затрубили в рог, громко и протяжно. Из нее вышли пять человек с короткими копьями и сразу остановились. Наверное, только что заметили сделанную нами баррикаду. А ведь между башнями всего метров пятьдесят.

– Убрать их! – приказал я.

Стражники успели закрыться щитами от летящих стрел. Только не учли, что эти стрелы легко пробивают щиты.

Внутри города вдоль стены к захваченным башням бежали с двух сторон по отряду солдат, в каждом с полсотни копий. Возглавляли из рыцари. Того, что возглавлял ближний ко мне отряд, я убил выстрелом из арбалета. Следом полегла под стрелами третья часть его отряда. Остальные сразу развернулись и побежали в обратную сторону. Из зоны обстрела унесли ноги всего человек пять. Похожий результат был и со вторым отрядом, который обстреляли люди Умфры.

А на стену по лестницам поднимались солдаты графа Жоффруа. Когда набралось человек двадцать, я послал их к следующей башне. Следующую двадцатку послал в противоположную сторону. Остальные потом сразу бежали на помощь своим товарищам, одни налево, другие направо. Мои ребята только показывали им направление. Уходить с захваченных нами башен я им запретил. Мы свое дело уже сделали. Дальше пусть другие рискуют и зарабатывают награды.

Впрочем, никому рисковать не пришлось. Над надворотной башней, через которую шел кратчайший путь к шатру графа Анжуйского, появилась хоругвь командира городского гарнизона. Ее, под рев нескольких рогов, опустили вниз и начали водить из стороны в сторону, сообщая о прекращении сопротивления. Тут же трубы Жоффруа, графа Анжуйского, известили о приостановке боевых действий. Солдаты продолжали подниматься на стену, но дальше не шли. Грабить город ведь не разрешили. Граф Жоффруа умнее супруги, императрицы Мод, не хочет сразу напрягать отношения с жителями своей новой столицы.

20

Хотя было завоевано еще не всё герцогство, Жоффруа, граф Анжуйский, не стал откладывать дело в долгий ящик и на следующий день после захвата Руана провозгласил себя герцогом. Точнее, сделал это архиепископ в Руанском соборе, а также все благородные и просто благодарные жители столицы. А что им оставалось делать?! Людям было плевать с высокой колокольни, кто ими правит, лишь бы установился порядок. Раз Жоффруа Анжуйский оказался сильнее, значит, крикнем ему: «Да здравствует герцог!». Победит Стефан, крикнем еще раз. В собор я не сумел протиснуться. Анжуйцы показали, что в придворных маневрах они будут посильнее, чем на поле боя. Главное, что граф Анжуйский видел меня у входа в собор, а во время церемонии ему будет не до мелких вассалов.

Зато за пиршеским столом оттеснить меня не смогли, потому что места там расписаны четко. Ближе к новоиспеченному герцогу сидели самые богатые бароны, потом – средней руки, в том числе и я. Дальше – мелочь пузатая. Рыцари-вассалы баронов пировали этажом ниже. Мне и сидевшему ниже меня нормандскому барону досталось по отдельной тарелке, медной, а вот дальше одну тарелку давали на двоих. Как мне позже рассказали мои рыцари-валлийцы, им вообще дали одно деревянное блюдо на четверых. Правда, очень большое. Холл, в котором мы сидели, был украшен обоями из тканей, на которых изображалось, как Вильгельм Завоеватель захватывает Англию. Примерно такое же я видел в музее на ковре из Байо. Кто из них у кого содрал – не знаю. Впрочем, это могли быть две самостоятельные версии.

Начался пир со сладкой выпечки и легкого вина, белого и красного вперемешку. Затем пошло мясо: говядина, свинина, баранина. Дальше начали приносить разнообразную жареную птицу, включая лебедя, к подрумяненной тушке которого приделали белые крылья. «Дичь жареная, не улетит». К птице начали подавать крепленое вино. Если не ошибаюсь, испанское. Музыканты здесь были получше. Да и певцы ничего. Они уже сложили две баллады о том, как герцог Жоффруа захватил Руан. Это, видимо, будущие трубадуры. Или, судя по уровню подхалимажа, уже настоящие?!

Герцог Нормандский не долго сидел за столом. С небольшой группой приближенных он поднялся на этаж выше, где находились его личные покои. Я тоже ушел. Отправился ночевать в дом богатого купца, где меня разместили на постой, потому что не хотел проснуться утром рядом с незнакомым человеком, который будет дышать мне в лицо застоявшимся перегаром. Мои рыцари ушли со мной. По пути они орали песни на валлийском языке.

Застолье продолжилось и на следующий день. И на третий. Мы приходили к столам примерно в полдень и уползали поздно вечером. Кое-кто отказывался ползать, ночевал неподалеку от стола и даже под ним. Только на четвертый день перед началом пира меня пригласили к герцогу Нормандскому на беседу. Герцог сидел в дальнем от лестницы конце холла на широком стуле, рассчитанном на двоих, с очень высокой спинкой, причем не украшенной резьбой. Зато стоял стул на помосте, отчего голова сидящего герцога Жоффруа была на одном уровне с моей, хотя я стоял. Рядом за двумя низкими столиками сидели два писца. На стульях и скамьях по обе сторону от герцога расположилась его свита, в том числе и виконт, а нет, теперь уже маркиз Генрих со своим новым учителем Гильомом Конхезием, который называл себя философом. Гильом умел красиво болтать обо всем, включая то, о чем понятия не имеет. На этом и заканчивалась его ученость. Если исходить из того, что философия шляется там, куда пока не добралась наука, то Гильом Конхезий был истинным философом. Видимо, у юноши сейчас был урок ведения государственных дел. В роли преподавателя выступал отец. Юный наследник явно предпочел бы помахать мечом или хотя бы побегать по двору.

Жоффруа, герцог Нормандии, взял у сидевшего справа от него писца пергамент и зачитал, какие владения передаются мне в собственность за отвагу и доблесть при захвате Руана. За них я должен буду выставлять каждый год десять рыцарей в полном снаряжении на сорок дней в мирное время и шестьдесят во время войны. Я совершил оммаж и поклялся на серебряном ковчеге, в котором, скорее всего, были кости какого-то бедолаги, выдаваемые за мощи святого, что буду служить верой и правдой и так далее. Количество сеньоров, которым я должен служить верой и правдой, не смотря на принадлежность их к враждебным лагерям, начинало вызывать у меня неконтролируемые приступы смеха.

– Теперь по поводу денежного вознаграждения, – перешел герцог Жоффруа к более важному для него моменту. – Все причитающееся тебе и твоим людям за службу получишь прямо сейчас, а вот по поводу ста фунтов серебра придется подождать. Ты их получишь в начале лета, – сообщил он и сразу уточнил: – Или чуть позже.

– А может, учтем их, как щитовые деньги за десять лет службы десяти рыцарей? – предложил я. Получалось за каждого рыцаря по фунту в год, то есть, как за службу в мирное время. – Здесь у вас скоро все закончится, а мне эти десять дет нежелательно было бы уезжать из Англии часто и надолго. Там у нас еще долго будет продолжаться война.

– Я не против, – облегченно вздохнув, произнес герцог Нормандский.

Наверное, ему не хотелось обострять отношения со мной, не было желания прослыть правителем, который не сдержал обещание, но и денег тоже не было. А так я со скидкой откупался на десять лет от службы ему, а он оставался при своих ста фунтах серебра, которые пойдут на уплату другим солдатам.

– Мне говорили, что ты можешь найти выход из безвыходного положения, но я думал, что это касается только войны, – расслабленно улыбаясь, сказал герцог Жоффруа. – Теперь буду знать, что это относится ко всему.

– Рад, что помог такому умному правителю! – отдарил я комплимент.

– Мне может понадобиться твоя помощь и в будущем, – теперь уже улыбаясь самодовольно, молвил герцог Нормандский.

– Если я не буду нести службу другим своим сеньорам, с удовольствием прибуду в Нормандию, – сказал я.

Даже если у него опять не будет денег, поделится землями. Он конфисковал много чего, что принадлежало сторонникам короля Стефана, а захвачена еще не вся Нормандия.

Поскольку попировать я смогу и дома, спросил:

– Герцог не обидится, если я завтра уплыву в Англию? Мне надо собрать оброк со своих владений.

– Конечно, плыви, – разрешил Жоффруа Нормандский. – До лета мы воевать не будем.

– А как же я?! – не удержавшись, произнес обиженным тоном маркиз Генрих. – Ты должен был меня тренировать!

– Сын мой, – вмешался Гильом Конхезий, – для тебя важнее учиться, как управлять подданными.

– Не горюй, маркиз! – утешил и я. – У нас с тобой еще будет время потренироваться.

– Вот так всегда! – произнес мальчик обиженно и убежал в один из закутков, примыкающих к холлу.

Гильом Конхезий пошел за ним.

– Для моего сына ты даже важнее, чем для меня! – шутливо произнес герцог.

– Ему надо научиться у отца выдержки, – серьезно сказал я.

– Научится, – так же серьезно заверил меня Жоффруа, герцог Нормандский и граф Анжуйский.

Утром я спустился ниже по течению Сены и встал на якорь напротив того места, где располагались мои новые владения. Часть судового экипажа на лошадях следовала по берегу. Мы добрались быстрее, подождали их. Джона я оставил на шхуне за старшего, а с Умфрой, Нуддом, Рисом и двумя десятками лучников отправился в замок.

Это был мотт и бейли. На обнесенном рвом холме высотой метров пять за деревянным частоколом находился хозяйственный двор с кузницей, конюшней, хлевом, птичником, сеновалом и амбаром. Подъемным мостом, наклон которого был градусов двадцать, он соединялся со вторым холмом высотой метров семь. На мосту были перекладины, как на морском трапе, чтобы ноги не скользили, и перила с обеих сторон. Второй холм тоже окружал ров шириной метров пять. Наверху был деревянный частокол, который ограждал каменный донжон метров шесть на шесть и высотой метров восемь.

Подъемный мост, по которому можно было попасть через ров в хозяйственный двор, был приподнят. Нас давно заметили и приготовились к встрече. Я остановил коня перед рвом. Стенки его обсыпались сверху. Уверен, что ров уже много лет не чистили. Темная, мутная вода имела тонкую и узкую прозрачную ледяную корочку у стенок. В бойницу деревянной надворотной башни выглянуло голова в полукруглом шлеме. Лицо с седой бородой, но еще темными усами. На теле кольчуга, дешевая, из крупных колец.

– Кто такие? – спросила голова.

– Александр, барон Беркет, твой новый сеньор, – ответил я.

– Мой сеньор – Роберт де Бомон, граф Лестерский, – возразила голова.

– Жоффруа, герцог Нормандский, конфисковал все земли Роберта де Бомона и раздал их своим вассалам, – сообщил я. – И ты это знаешь не хуже меня. Так что не дури, опускай мост и открывай ворота.

Голова помолчала пару минут, а затем обернулась и что-то тихо сказала стоявшим позади него. Еще через пару минут заскрипел ворот и мост начал опускаться. Висел он на двух канатах толщиной в руку, изрядно измочаленных. На шхуне я бы такой пустил на кудель для конопатки. Мост тоже требовал ремонта. Только ворота выглядели надежно. Возле них стоял рыцарь, которому принадлежала голова в шлеме, выглядывавшая в бойницу, и у которого правая нога была короче сантиметров на пять, отчего его перекосило вправо. Левой рукой он придерживал ножны меча, чтобы в случае чего быстро выхватить его. Позади рыцаря стояли десять солдат в таких же шлемах, кожаных доспехах, с короткими копьями и большими каплевидными щитами. Все пожилые, наверняка, вояки-инвалиды. В глазах смесь отчаяния и злости. Мой приезд не предвещал им ничего хорошего. Старый гарнизон обычно меняли, а идти им было некуда.

– Как тебя зовут? – спросил я рыцаря.

– Фулберт, – ответил он.

– Показывай вверенное тебе хозяйство, Фулберт, – приказал я.

Он пошел впереди меня по двору, объясняя, какое строение для чего служит и что в нем находится. В кузнице работали пожилой кузнец и подмастерье – юноша лет семнадцати, который с завистью посмотрел на моих лучников, своих ровесников. В конюшне стояли старый жеребец и две клячи. В хлеву – две коровы и пять коз. Возле птичника копошились полтора десятка кур. В амбаре зерна хранилось только на зиму для гарнизона.

– Остальное продали по приказу графа, деньги отправили ему в самом начале зимы вместе с оброком, – рассказал Фулберт.

Роберт де Бомон догадывался, что скоро его владения захватят, поэтому выжал из них все, что мог.

Полным был только сеновал. Из него принесли сено нашим лошадям, которых я оставил на хозяйственном дворе вместе с лучниками и солдатами замка. Вместе с Умфрой, Нуддом и Рисом поднялись вслед за хромающим Фулбертом по крутому мосту к донжону.

Сложен он был из местного песчаника. Первый этаж глухой. Там обычно располагают кладовые с припасами и колодец. На второй вел приставной трап с перилами, который в случае опасности затягивали внутрь донжона. На этом этаже находился высокий холл с большим камином, в котором горели дрова и возле которого лежали метровые бревнышки, расколотые вдоль. Посреди холла стояли два сдвинутых стола на козлах, рядом с которыми – четыре лавки с затертыми до блеска сиденьями. В стены вбиты колышки, на которых висели два щита и короткий лук, вызвавший снисходительные улыбки у моих валлийцев. В холле, не смотря на сквозняки, сильно воняло дымом и той смесью запахов, которую придают любому жилью его обитатели. И ведь для кого-то это самое лучшее место на земле… На третьем этаже, более низком, по обе стороны от камина располагались две очень широкие кровати, рассчитанные человек на пять каждая. Рядом с «окном» – узкой бойницы, закрытой ставней, – стояли две трехногие табуретки. Была еще и широкая лавка у дальней стены. На ней сидели четыре женщины, все пожилые. Еще пару женских лиц я видел в жилом надстройке над конюшней и хлевом, выглядывали осторожно в узкие окошка – дыры в стенах.

– Моя жена и служанки, – представил Фулберт их, а потом мальчика лет десяти, который стоял рядом со скамьей, – и мой внук Симон.

– Пойдешь ко мне служить оруженосцем? – спросил я мальчишку.

– Да, сеньор, – без раздумий и колебаний ответил Симон.

Дед и баба открыли от удивления рты, но ничего не сказали. Что они могли предложить мальчишке в этой дыре? А мне нужен был заложник, поскольку менять гарнизон не собирался. Фулберт сразу понял это и немного расслабился, что говорило в его пользу. Мне не нужен в кастеляны тупой солдафон.

– Пусть приготовят обед на всех моих людей, – приказал я Фулберту в присутствии его жены. – Поедим и уедем.

Уверен, что руководит хозяйством она. Теперь знает, что их не выгонят, так что накормить нас должна на славу.

Мы с Фулбертом спустились на второй этаж, где я ему рассказал, какие теперь земли будут под его управлением, как и когда буду забирать оброк.

– В начале лета заставишь почистить и углубить ров, починить мост, частокол и что еще надо – думаю, ты лучше меня знаешь, – приказал ему.

– У нас вилланы на денежном оброке, – сообщил он. – Работают бесплатно только во время посевной, сенокоса и сбора урожая.

– В счет оброка и отремонтируешь, – сказал я. – Только не швыряйся деньгами.

Имелось в виду – не воруй.

– Как скажешь, сеньор, – судя по потупленному взгляду, правильно понял рыцарь Фулберт.

– Заведи две пары хороших кобыл, еще одну корову, свиней, гусей и заполни амбар зерном доверху.

– Сделаю, сеньор, – заверил он повеселевшим голосом.

Видимо, надоело жить в нищете.

– Видел когда-нибудь кибитки? – спросил я.

– Приходилось, – ответил он.

– Сделаешь две. И сарай для них, – приказал я. – Чтобы не возить их из Англии, когда воевать здесь придется.

– Кибитка в походе – дело хорошее, – согласился старый вояка.

Я испугался, что сейчас он начнет вспоминать свои походы, поэтому предложил:

– Проедем по деревням, посмотрим, что там и как.

Народ здесь жил покультурнее, что ли. Я бы сказал, что сохранилось больше остатков былого римского влияния. Дома ухоженнее, многие крыты черепицей. На улицах чище. Люди одеты не богаче, но аккуратнее, чем валлийцы и англосаксы. И не такие прямолинейно грубые, потоньше, более податливы, услужливы. Старосты деревень чуть ли не умоляли меня зайти к ним в дом и выпить местного вина. Кстати, не очень хорошего. Как и в двадцать первом веке, нормандские вина в двенадцатом особой популярностью не пользовались. Зато скоро здесь научатся делать хороший кальвадос. Угощаться мне некогда было, поэтому нигде не задерживался. Заметил, что крестьяне смотрят на Фулберта без особой злости и радости. Значит, давит на них в меру. Ехал он на жеребце, которого по моему приказу дал ему на время Рис, оставленный в замке. На своем старом жеребце Фулберт не объехал бы мои владения и за два дня. А так управились часа за три.

В замке нас ждал обед из козлиного мяса и овощей. Во время еды обговорили с Фулбертом возникшие во время объезда вопросы. Читать и писать он не умел, но память имел отличную. Рыцарь уже понял, что в его жизни начались перемены в лучшую сторону, поэтому приободрился и даже начал покрикивать на служанок и жену.

Долго не рассиживались, сразу после обеда отправились в обратную дорогу. Я хотел до темноты выйти в море.

Бабы поплакали, провожая Симона. Зато пацана так и распирало от предчувствия новой, более интересной жизни. Первые интересные впечатления он получил в Кельтском море, где нас прихватил небольшой шторм. Непривычный к качке, Симон позеленел и, перегнувшись через фальшборт подветренного борта, на который кренилась шхуна, принялся блевать так, что чуть не свалился в море. Жизнь умеет подгорчить сладкую конфету.

21

Каждый человеческий коллектив имеет собственные, неповторимые черты. Интересы многих людей сплетаются в тесный клубок, накладываются друг на друга, усиливаясь или взаимоуничтожаясь, и в итоге получается самобытная фигура, порой красивая, порой уродливая, а чаще – пятнистая. Для того, чтобы ее переделать, надо поменять большую часть людей, причем несколько раз, потому что вновь прибывшие сразу перенимают старые правила игры, лишь немного меняя их. Такой самобытный коллектив сложился и в моем замке. Все его обитатели уже знают лучше меня, что мне надо и как я должен поступить в той или иной ситуации. Мне иногда даже хочется спросить: «Я правильно делаю?» Они приняли все мои нововведения, научились ими пользоваться, но остались на том же уровне развития общества. Например, вору надо отрубить руку, даже если это голодный подросток, укравший еду. Если я помиловал его, значит, у меня было хорошее настроение. На то я и лорд, чтобы по прихоти нарушать законы. А вот остальным нельзя. Даже моей жене. Зато Фион можно иметь прихоти при ведении замкового хозяйства, а мне – нет. Положено во время поста есть рыбу – все едят рыбу. Мне, конечно, принесут мясо, если потребую, но назовут его рыбой. Моя жена уже вошла в роль леди. Походка стала вальяжной, голос – уверенным и не предполагающим возражения. Она научилась одеваться со вкусом, а не просто богато. Не поверишь, что всего пять лет назад ходила босиком по берегу моря и собирала всякую полусъедобную живность, чтобы не умереть с голоду.

Деревни, ставшие моими, тоже изменились. В них появилось больше скота, следовательно, больше продуктов питания и удобрений, благодаря чему выросли урожаи на полях. Да и поля расширились значительно. Крестьяне вырубают леса, выкорчевывают пни и пускают эту землю под пашни и луга. Часть мужского населения деревень ходит со мной в походы и привозит домой деньги. Иногда немалые. Им хочется эти деньги потратить. Есть спрос – будет и предложение. Беркенхед растет буквально на глазах. Я уже собираю с него оброк, как с трех с половиной ленов. Сперва в нем осталась часть военнопленных, которые строили для меня пристань и дорогу вдоль реки. Потом стали приезжать переселенцы из охваченных войной графств. Я, точнее, Тибо Кривой по моему приказу, выделяет им участок леса под пашню и на обустройство. Переселенцы, выражаясь языком двадцать первого века, получают налоговые льготы на два-три года, а иногда еще и товарный кредит: лошадей, коров, овец, коз, свиней. Мы время от времени пригоняем из походов столько скота, что, если продавать его, цены обрушим.

Особая моя гордость – племенные лошади. Я вывожу крупных тяжеловозов на роль боевых коней и красивых иноходцев для понтов. Этой весной первому поколению жеребят, сыновьям Буцефала, пойдет четвертый год, будем объезжать их и обучать. Но основные результаты племенной работы появятся только года через два-три. Лошадьми занимается Жак. Он в них души не чает, и кони отвечают ему взаимностью. За это Жаку дали в замке прозвище Лошадиный рыцарь. Жак не обижается. Он не сумел или не захотел стать настоящим рыцарем, в отличие от Умфры и Джона, которые уже ведут себя так, будто носят кольчугу в десятом поколении.

В мои обязанности входит быть судьей на подвластных территориях. Поскольку мне никогда не нравилось судить кого бы то ни было (да не судим буду!), занимается этим Тибо Кривой. Он сошелся с Шусан, так что почти родственник мне. У Тибо просто-таки дар разбирать, кто прав, кто виноват. Что главное, мои вассалы тоже считают, что он хороший судья, хотя иногда, по моему мнению, принимает наиглупейшие решения. Я их отменяю или заменяю на более мягкие. За что меня тоже считают хорошим лордом, справедливым, но добрым.

Зимой я организовал облаву на волков и две – на оленей. Волков убивали для пользы дела, а оленей – для забавы. Мяса в замке и без них хватало. Просто скучно было сидеть без дела. Когда был в Нормандии, рвался домой, а приехал в замок – и через неделю подумал, что можно было бы и повоевать еще.

В начале марта переправился с небольшим отрядом на противоположный берег устья реки Мерси, где собрал оброк со своих маноров. Заодно договорился, кто, куда и какую должен проложить дорогу. Жителям будущего Ливерпуля придется еще и пристань построить. Пообещал прислать им в помощь мастеров и рабочих, знающих, как ее делать. Местным рыбакам пристань была ни к чему. Они по дедовской привычке привязывали лодки к сваям, вбитым в дно, или вытаскивали на берегу за зону прилива.

Зимой в валлийских деревнях жили мои сержанты, обучали местную молодежь тому, чему я научил их самих. Доложили, что есть кого взять в поход. Среди желающих была не только молодежь, но и мужчины за тридцать.

В середине апреля я собирался отправить посыльных к графам Честерскому, Линкольнскому и Глостерскому, чтобы узнать, когда каждому из них отслужить положенное за лены и сколько взять с собой людей? Не успел, потому что прискакал посыльный. В Линкольне оказались в осаде двое из моих сеньоров – Ранульф де Жернон, граф Честерский, и Вильгельм де Румар, граф Линкольнский. Им понравилось зимовать в Линкольне. Климат там получше, город побольше и «поцивильнее» да и замок понадежнее. Осадил их король Стефан. Не мог он простить графам захват Линкольна. Хороший политик уже и забыл бы о Линкольне или даже добавил что-нибудь к нему, чтобы переманить самого богатого барона в свой лагерь. Но Стефана, видимо, перемкнуло. Он так и не сумел сделать правильные выводу из своей первой осады этого города. А ведь времени всё обдумать у него в бристольской темнице было предостаточно.

Я вызвал с правого берега Мерси трех вассалов-рыцарей и четыре десятка валлийских лучников. На полуострове Уиррэл набрал еще шесть десятков конных сержантов. Также взял с собой всех замковых рыцарей и оруженосцев, оставив только Жака на хозяйстве. В таком составе, при трех кибитках, нагруженных съестными припасами и запасными копьями и стрелами, ускоренным шагом двинулись в Линкольн.

Почти всю дорогу шел дождь, мелкий и всепроникающий. Благодаря ему быстрее росла трава, которая была необходима нашим лошадям. Больше ничего хорошего о дожде не могу сказать. Я уже начал пересматривать свое отрицательное отношение к прошлогоднему жаркому, сухому лету. Мне не угодишь…

На постой расположились в деревне Баултхем. Староста, почесывая плешь на грушевидной голове, привычно пожаловался, что в прошлом году из-за засухи урожай был не очень. Знал, что не сбавлю оброк, как бы для очистки совести говорил. Я для очистки совести посочувствовал, но не более того. Гилберт, который присоединился к нам утром, рассказал, что в его деревне дела идут нормально, прошлое жаркое лето снизило урожай зерновых, зато овощи удались на славу. Свояк раздобрел и обзавелся начальственным видом. Я сразу представил, как он разъезжает по своему манору, а крестьяне кланяются ему. Краген родила еще двух детей, девочек, о чем Гилберт сообщил вскользь, как о событиях малозначительных.

Прибыли мы вовремя. Высланные вперед дозоры доложили, что к деревне идет отряд конных и пеших, примерно полсотни человек. Встретили из на открытом участке возле деревни. Часть моей засады расположилась в лесу, из которого отряд вышел, а остальные – между деревенскими домами. Для меня было важно, чтобы никто не ушел. Рано королю Стефану знать, что здесь находится вражеский отряд.

На этот раз я не стал стрелять из арбалета. И так по полврага на каждого моего лучника. Люди короля выскакали и выбежали из леса, разделившись на три группы. Одна двигалась по дороге, а две другие собирались взять деревню в клещи, чтобы никто не убежал.

Я в сопровождении рыцарей и оруженосцев, одетых в сюрко с моим гербом, расположился за первым домом. Когда все три вражеские отряда достаточно удалились от леса, выехал из-за дома на дорогу. Медленно, спокойно. На дороге остановился. Мне показалось, что кони скакавших к деревне грабителей затормозили сразу всеми четырьмя копытами. Они уже знали, во что для них обернется встреча со мной. Я не обманул их ожидания, махнул рукой, давая команду начать расстрел.

Некоторым досталось сразу по несколько стрел. Считать валлийцы так и не научились. Зато стреляли быстро. Не прошло и трех минут, как не осталось ни одного стоячего врага. Поскольку я приказал пленных не брать, раненых добили. Этим занимались в том числе и оруженосцы. Пусть привыкают к крови и смерти. Симону достался молодой парень, раненый стрелой в грудь. Пацан ударил его облегченным, укороченным копьем в лицо один раз, второй, третий. Последние два удара явно достались трупу. Ко мне Симон вернулся, держа копье так, чтобы я увидел кровь на острие. Из пацана получится рыцарь: его хвастливость равна только его жестокости. Сразу вспомнил, как после боя с гуннами я также демонстрировал окровавленное копье.

Убитых обобрали и свалили в овраг, который крестьяне засыпали землей и камнями. Работали они с огоньком. Наконец-то поняли, за что столько лет платили оброк.

Вернулась разведка и доложили обстановку возле Линкольна. Город обложили с трех сторон. С четвертого была река. С юга расположился отряд лондонцев, человек около пятисот. Они насыпали вал между своим лагерем и городом. Особенно высоким вал был напротив замка. Службу лондонцы несли безалаберно, собак не имели. С запада осаждал король Стефан. Здесь вал был пониже, зато имелся и второй, прикрывающий лагерь с тыла. В лагере расположились человек семьсот, в основном рыцари. На севере находился Вильгельм Ипрский, графа Кентский, со своими наемниками в количестве чуть меньшем, чем лондонцев. Там тоже защитились валами с двух сторон. Получается, что лондонцев поставили на самый опасный участок. Наверное, они самые незаинтересованные в возвращении императрицы Мод на престол Англии.

Ночью мы наведались к ним в гости. Я больше не принимал участия в резне. Остался вместе со свитой из рыцарей и оруженосцев метрах в пятистах от лагеря лондонцев. Мы должны были прикрыть отступление, если лондонцы поднимут тревогу. Моросил дождик, довольно холодный. Или мне так показалось, потому что сидел без движения.

Тревогу никто не поднял. Лондонцы слишком рано возомнили себя матерыми вояками. Им еще надо долго и многому учиться, чтобы стать хорошими солдатами. В первую очередь – дисциплине. А также не вмешиваться в разборки рыцарей, сражаться только за свои привилегии.

Мне доложили, что путь свободен, и я со свитой поехал к замку. Из-за дождя было темно и паскудно. Я не видел трупы, но мой конь не наступил ни на одного. Вряд ли он видел в темноте лучше меня. Наверное, ориентировался по запахам. По лагерю лондонцев сновали мои люди, собирали трофеи. Понимали, что много не смогут унести, поэтому выбирали самое ценное.

Я заехал на вершину вала напротив замка. Стен его не было видно, чему я порадовался. Значит, и меня не увидят и не пульнут с перепугу из арбалета.

– Эй, в замке, – негромко позвал я.

После паузы ответили:

– Чего тебе?

– Позови графа Вильгельма.

– А кто ты такой? – спросили из темноты.

– Византиец, – ответил я.

– Точно Византиец? – спросил тот же голос.

– Можешь подойти и проверить, – сказал я. – Только поспеши, мне некогда ждать.

– Сейчас позовут, – послышалось со стороны замка.

Ждал я минут пятнадцать-двадцать. Замерз окончательно. Даже пожалел, что пришел на помощь таким тормознутым.

– Александр, ты здесь? – послышался со стороны замка бодрый голос Вильгельма де Румара, графа Линкольнского.

– Здесь, – ответил ему.

– Быстро ты добрался, – сказал граф Линкольнский. – Мы ждали тебя дня через два.

– Боялся, что всех врагов без меня перебьете, – шутливо произнес я.

– Не бойся, на твою долю хватит! – весело заверил Вильгельм де Румар. – Сколько у тебя людей?

– Девять рыцарей и сотня сержантов и лучников.

– Маловато, – огорчено произнес граф Вильгельм. – Подожжем, когда подойдет граф Глостерский, тогда и нападем все вместе.

– Пока граф Глостерский подойдет, здесь уже не с кем будет воевать, – предположил я.

– Как это не с кем?! А куда они денутся?! – удивленно поинтересовался граф Линкольнский.

– Когда рассветет, увидишь, – ответил я. – Было бы неплохо, если бы ты утром прошел через лагерь лондонцев и напал с фланга на королевский.

– Да я не против, – произнес Вильгельм де Румар, – только ведь не дадут они пройти без боя.

– Мне дали и тебе дадут, – сказал я.

– А как ты прошел к нам? – наконец-то спросил граф.

– Утром увидишь, – повторил я и посоветовал: – А пока подготовься к вылазке.

– Ты тоже нападешь? – спросил он.

– Я нападу в другое время и в другом месте, – ответил ему. – Увидимся, когда снимут осаду.

22

Ее сняли в полдень. Как мне доложили мои разведчики, на рассвете Вильгельм де Румар, граф Линкольнский, с сотней рыцарей и сержантов сделал налет на лагерь короля Стефана. Они тихо проехали через лагерь лондонцев и напали на людей короля, которые только проснулись. Убили не многих, но шороху навели достаточно. Король на этот раз удирать не стал, организовал оборону. Его особо не атаковали. Люди графа Линкольнского перебили тех, кто трусливо убегал, а заодно порубили баллисты и катапульты, и вернулись в город. К полудню войско короля Стефана закончило похороны и сборы и направилось на юг, в сторону столицы.

Я не был уверен, что они так быстро передумают осаждать Линкольн и пойдут именно на юг. Просто нам в эту сторону было удобнее отступать. Сперва расположились в лесу у римской дороги на дневку, чтобы выспаться и приготовиться к следующей ночной вылазке. Когда разведка доложила, что король Стефан понял, что Линкольн для него – роковое место, в третий раз влип, я сразу приготовил засаду. Места здесь были не очень удобные для таких мероприятий. Метров на сто пятьдесят по обе стороны дороги деревья вырубили. Исходили из дальнобойности обычного лука. Стрела, пущенная из длинного лука, на такой дистанции пробьет любой доспех. Только надо ли мне окончание войны?! Ведется она не на моих землях, за исключением ленов под Уоллингфордом. Участие в ней меня пока не напрягает. Наоборот, делает все богаче. Да и отряд короля Стефана может не струсить, поскакать на лучников. А в лесу и всадники, и лучники окажутся в не самых лучших условиях для боя. Причем у первых будет небольшое преимущество. Поэтому решил не нападать на основные силы короля Стефана.

Король ехал метрах в двухстах позади авангарда из сотни конных сержантов. Вид у него был печальный. Люди двенадцатого века крепко верили в божий суд, а король был истинным сыном своей эпохи. Он в Линкольне дал клятву Ранульфу де Жернону, графу Честерскому. Дважды нарушал эту клятву и дважды был наказан. Сегодня он отделался легким испугом. Уверен, что за гибель лондонцев совесть его не мучила. Следом за королем двигался его личный обоз. Затем скакали рыцари Вильгельма Ипрского, графа Кентского. Их командир тоже был не весел. Обычно он не отходил от короля, как верный пес, ожидающий подачки, а сейчас, видимо, не хотел лишний раз попадать на глаза, чтобы не нарваться на пинок, заслуженный или нет. Следом, отстав метров на двести, топала пехота. Строй не соблюдали. Многие поснимали шлемы, потому что дождь прекратился, пригрело солнце и стало парко. За ними ехали возки, запряженные одной лошадью, которые везли провиант и прочие запасы. Замыкали этот обоз три специально сделанные телеги, в которые были впряжены по две лошади и на которых везли по баллисте. Эти телеги отстали от возков метров на сто. В авангарде, отстав еще на сотню метров, шагали около двухсот копейщиков, судя по бравому и ободранному виду, наемники из Фландрии. Командовали ими три рыцаря, которые скакали на вороных лошадях. Я было подумал, что кони фризские. Нет, мелковаты.

– Нападете на телеги с баллистами и приведете их сюда, – приказал я оруженосцам. – А мы вас прикроем, если что, – добавил я и махнул рукой лучникам: начинайте.

С обеих сторон в пехотинцев полетели стрелы. Кто-то успел их увидеть и закрылся щитом или упал на землю, кто-то нет и упал мертвым или раненным. Кони под всеми тремя рыцарями были убиты. Один из них, экипированный получше, наверное, командир, успел соскочить с падающего жеребца и попытался организовать контрудар, но его никто не слушал. Копейщики, как стадо испуганных баранов сперва ломанулись назад, потом побежали вперед, но строй их быстро редел, пока последние несколько человек не упали одновременно, получив в спину по несколько стрел. На дороге остались стоять трое рыцарей. Они образовали треугольник, прикрывшись щитами и приготовив мечи. Выглядели грозно. Особенно, если учесть, что стрела из длинного лука прошибет насквозь и щит и того, кто его держит. Метрах в ста пятидесяти впереди них наши оруженосцы разворачивали телеги с баллистами. Двое возниц валялись мертвыми, а третий улепетывал по дороге. За ним гнался на коне Симон. Да, из мальчишки получится рыцарь: достаточно глуп. Если доживет до посвящения. Впрочем, никто не собирался его атаковать. Ехавшие впереди возки резко ускорили ход. Кнуты так и хлестали по лошадиным крупам.

Я вместе с девятью своими рыцарями выехал на дорогу. Направился к трем, стоявшим на дороге врагам. Оружие мы не доставали. «Кольчужники» очень трепетно относятся к своим жизням, зря ими не рискуют. Увидев рыцарей, они, догадываюсь, облегчено вздохнули и сразу сдались в плен.

– Кто старший? – спросил я, глядя на того, которого принял за командира.

Это был мужчина лет двадцати семи с густой темно-русой бородой, которую на левой щеке наискось разделял красный шрам шириной не меньше сантиметра и длиной три-четыре. Шлем у него был маленький, без наушников и нащечников, зато кольчуга длинная и с рукавицами, а на ногах шоссы. Каплевидный щит был недавно перекрашен. Не знаю, какой был раньше фон и какой нанесли сверху, но получился серо-буро-малиновый. От умбона расходились перекладины креста, которые, как догадываюсь, должны были быть золотыми, но получились цвета детской неожиданности.

– Я старший, – ответил он и представился: – Рыцарь Марк. – Поглядев на мой сюрко, спросил: – А ты Византиец?

– Угадал, – ответил я с усмешкой.

– Граф Вильгельм так и сказал утром, что без тебя там не обошлось, – попытался польстить мне рыцарь Марк.

– Граф Кентский – умный человек, – согласился я. – Сколько он за вас заплатит?

– Не знаю, – ответил Марк. – Фунтов тридцать за троих.

– А пятьдесят? – спросил я.

– Это вряд ли, – уверенно ответил рыцарь.

Что ж, тогда попробуем получить с короля Стефана.

– Тибо, возьми Жана и Ллейшона и скачи к королю, – приказал я. – Скажешь, что у меня в плену три рыцаря, и я готов обменять каждого на щитовые деньги за королевские лены за год. Итого получится три года.

Тибо Кривой в сопровождении двух оруженосцев поскакал выполнять мой приказ, а мы остались наблюдать, как мои лучники шмонают жмуриков и добивают раненных. Человек двадцать оказались живыми. Их разоружили и раздели до штанов и рубах и заставили перетаскивать трупы в ложбину неподалеку от дороги. У меня странная любовь наводить чистоту и порядок на поле боя. У трех рыцарей тоже забрали оружие и доспехи. Они стояли рядом с нами и без эмоций смотрели на бывших своих подчиненных, живых и мертвых. Такова война: кто-то побеждает и забирает добычу, кому-то уже ничего не надо, а кому-то придется начинать сначала.

– Граф, тебе не нужны рыцари? – спросил Марк.

– Я всего лишь барон, – ответил ему, – и предпочитаю нанимать только тех, кого знаю хорошо, или тех, кого порекомендуют мне люди, которым я верю.

– Все правильно, – сказал он, – но если вдруг…

– Всякое может быть, – согласился я. – Где тебя найти?

– Даже и не знаю, где и когда буду, – ответил он. – Кинешь клич, что нужны рыцари, и мы сами тебя найдем. Говорят, удача поцеловала тебя в темечко.

Я впервые слышал такое выражение. Не знаю точно, что значит поцелуй удачи именно в темечко, но, скорее всего, что-то связанное с умом, сообразительностью, а может, хитростью. Ведь монахи, у которых выбрито темя, числятся здесь жуткими пройдохами.

Со стороны Линкольна появился отряд из десяти всадников. Наверное, разведка. Они остановились, увидев моих людей, а потом заметили меня. Во главе отряда скакал Вильгельм де Румар, граф Линкольнский. Он был в купленной у меня кольчуге с крестом на груди и на купленном у меня арабском жеребце. Конь этот не предназначен для боя. Зато удирать на нем хорошо. Вряд ли кто догонит.

– Опять ты опередил меня! – шутливо обиделся граф Линкольнский. – Я собирался ударить в хвост королю Стефану, а хвоста-то и нет больше!

– Еще туловище осталось, – подначил я.

– На туловище у меня силенок маловато, – честно признался Вильгельм де Румар. – Далеко они ушли?

– Вроде бы далеко, – ответил я. – Послал разведку, скоро узнаем.

– Опять мы ему надрали задницу! – не удержавшись, радостно похвастался граф Линкольнский. Он заметил баллисты и спросил: – Ты кому сейчас служил – мне или Ранульфу?

От моего ответа зависело, кто получит треть трофеев.

– Мне без разницы, – ответил я.

– Если мне, то можешь считать, что отслужил всё, – предложил граф Вильгельм.

– Согласен, – без колебаний сказал я.

– Мне как раз нужна большая баллиста, – признался он. – Давно хотел поставить на замковой башне, чтобы боялись ко мне близко подойти.

А я давно хотел поставить на каждую башню по небольшой баллисте. Ладно, ограничимся двумя башнями, которые на берегу реки Беркет.

– И оружие не помешает, – продолжил граф. – Вы в лагере лондонцев много взяли?

– Не очень, – ответил я. – Мы же в темноте работали, много чего упустили.

– Мои там собрали неплохо, – признался Вильгельм де Румар. – Ладно, будет считать, что за лагерь лондонцев мы квиты. Отдашь треть из захваченного здесь.

Он посмотрел и на трех пленных рыцарей. С них доля сеньору не полагалась, все шло захватившему. Если бы были знатные, мог бы выкупить или обменять. Но эти явно не были достойны графского внимания.

Тибо вернулся с согласием короля Стефана на обмен. Кто бы сомневался?! Короли жутко не любят раздавать наличные, зато легко расстаются с будущими налогами, пошлинами и прочей собственностью, в данный момент виртуальной. Сопроводить пленных к королю я послал десяток сержантов.

Оруженосцам Жану и Ллейшону сказал:

– Вы хорошо проявили себя сегодня. Станьте на левое колено. – Я достал саблю из ножен, ударил клинком плашмя по плечу сперва Жана, потом Ллейшона, произнося долгожданную для них фразу: – Встань, рыцарь!

При этом меня абсолютно не мучила совесть, что сам я рыцарем не являюсь, поскольку не был посвящен. Впрочем, те, кто ввел этот обряд, тоже ведь сами не проходили обряд посвящения.

23

Ранульфу де Жернону, графу Честерскому, я пока был не нужен. Он отвалил нам наградные: пятьдесят фунтов – мне и сто – моему отряду. И разрешил проводить еженедельную ярмарку в Беркенхеде. Вообще-то, давать такое разрешение может только король, но Честерская марка – территория с особым статусом, поскольку является приграничной, где почти постоянно идет война. Граф Честерский теоретически подчиняется королю, а на практике является полновластным правителем. Тем более, во время войны с королем. Насколько я знаю, Ранульф де Жернон не отдает королю Стефану налоги, собранные в марке от лица королевской власти, и пользуется королевскими лесами, как своими собственными.

Я отправился отслуживать Роберту, графу Глостерскому. По пути заехали в замок, оставили трофеи. Валлийцев с правого берега Мерси я отправил по домам, оставил только конных сержантов. Новобранцы показали себя с хорошей стороны, пообещал взять их в следующий поход, когда потребуется много лучников. Пока пусть занимаются хозяйством и хвастают трофеями перед односельчанами. Я отпустил домой Гилберта и оставил в замке Тибо Кривого. Когда замковая стража под его командованием, мне спокойней спится.

Возле Бристоля собралась внушительная армия. Здесь уже знали, что король Стефан удрал с позором из-под Линкольна. Пошли разговоры, что бог отвернулся от него, что правда на стороне императрицы Мод. Она все еще сидела в замке Уоллингфорд. Видимо, оттуда королевский трон казался ближе, чем из Бристоля. Те, кто привык держать нос по ветру, а таких среди рыцарей было большинство, в очередной раз клялись графу Глостерскому, что будут служить ему верой и правдой. Он делал вид, что верит им. А мне за партией в шахматы, признался:

– Странно, что тебе, чужеземцу, я верю больше, чем людям, которых знаю с детства.

– Может, и мне бы не верил, если бы знал с детства, – отшутился я.

– Кто знает… – философски молвил он, делая неверный ход.

Партию он проиграл, но не расстроился.

– Что-то мне подсказывает, что в этом году не будет активных боевых действий, – поделился граф Роберт своими мыслями. – Ты отбил у короля охоту нападать, а у меня не хватает сил, чтобы осадить Лондон. Поскорее бы Жоффруа захватил всю Нормандию!

– Не думаю, что это случится скоро: у него проблемы с деньгами, – высказал я свое мнение.

– Это проблема всех правителей, – отмахнулся граф Глостерский. – Что ж, займемся пополнением казны, чтобы было на что воевать в следующем году.

Пополняли казну мы набегами на деревни сторонников короля Стефана. Эта работа очень нравилась моему отряду. Добычи не много, зато и риска никакого. За месяц, который я должен был с девятью рыцарями отслужить графу за пять ленов, мы набрали большое стадо разного скота и набили всяким барахлом три кибитки и несколько захваченных возков. Со всем этим скарбом медленно и долго добирались домой.

После трехдневной пирушки я отпустил рыцарей с правого берега Мерси по домам. Заодно переправил туда часть трофейного скота, раздал в долг крестьянам своих новых деревень. Пусть богатеют. Будет что с них состригать в будущем. Заодно проверил, как идет строительство дорог и пристани в Ливерпуле. С дорогами пока было неважно, а вот пристань уже заканчивали. Приятно было осознавать, что закладываешь один из крупнейших портов Великобритании. Жаль, что в двадцать первом веке я не знал, что приложил руку к созданию Ливерпуля. Наверное, не плюнул бы лишний раз на тротуар.

Жители Беркенхеда очень обрадовались, что у них теперь будет еженедельная ярмарка. И мне достанется часть доходов от нее. Я отдал эти доходы на три года на откуп самому крупному беркенхедскому купцу. Смысл откупа в том, что купец платит мне оговоренную сумму, а сколько он соберет – это его дело. Главное, чтобы действовал по закону. На счет этого можно было не сомневаться: донесут мне сразу же. Да и честным путем неплохо должен заработать. Городишко растет не по дням, а по часам.

Как и монастырь бенедиктинцев, который там строится на деньги графа Честерского. Сооружение будет основательное. В том числе и в военном плане. Бенедиктинцы, в отличие от других монашеских орденов, занимаются не только молитвами, но и переписывают рукописи, то есть, распространяют знания. Еще монастыри бенедиктинцев, как и других монашеских орденов, выполняли функции гостиниц, госпиталей, библиотек, школ. Я решил, что это нужное заведение, и, не смотря на свои атеистические взгляды, выделил монастырю десять фунтов серебра на расширение школы. Я хотел, чтобы жители моих деревень были грамотными людьми. Хотя бы умели сосчитать, сколько человек во вражеском отряде. Будущий аббат монастыря Гамон де Маскай, контролирующий строительство, обозвал меня истинным христианином. Я договорился с ним, что монахи перепишут для меня несколько рукописей: Гомера, Аристотеля, Платона, Геродота, Тацита, Вергилия, Овидия и т. д. Не бесплатно, конечно. Аббат не знал и половины имен, которые я перечислил, но обещал расспросить о них более, как он выразился, сведущих монахов. Еще больше удивило Гамона де Маская, когда я попросил переписать авторов-греков как на латыни, так и на греческом. В его глазах читалось: куда катится мир, если рыцари знают латынь и греческий?!

Не успели мы отдохнуть после похода, как прискакал курьер от Ранульфа де Жернона, графа Честерского. У графа появился настырный противник Роберт Мармиум. Этот тип называл себя рыцарем, но действовал, как обыкновенный бандит. Он захватил монастырь возле Ковентри, выгнал оттуда монахов, ограбил церковь, а затем принялся методично разорять деревни графа Честерского. Не знаю, когда, сколько и на какое место насыпал ему соли Ранульф де Жернон, однако точно могу сказать, что место и количество были выбраны удачно. В действиях Роберта Мармиума чувствовались не столько естественная в эту эпоху жажда наживы, сколько желание досадить как можно больнее. Он не просто грабил и сжигал деревни. Он зверски убивал людей и развешивал изуродованные трупы на деревьях, передавая таким образом привет графу Ранульфу. В его отряде было не больше сотни человек. Только вот засели они в укрепленном монастыре. Графу Честерскому с его четырьмя сотнями солдат и рыцарей не хватало силенок на штурм. Или смелости.

– Я предлагал ему сразиться равными отрядами. Он выехал с дюжиной своих. Когда столько же моих рыцарей поскакали на него, то попали в ловушку – яму с кольями, – рассказал мне Ранульф де Жернон. В заключение сообщил невероятную по его мнению подробность: – Они добили раненых рыцарей.

– Значит, и мы с ним церемониться не будем, – предложил я.

– Делай с ним, что хочешь, – разрешил граф Честерский. – Как только убьешь его, считай, что отслужил мне в этом году. И получишь сто фунтов серебра.

Четыре дня я наблюдал за Робертом Мармиумом. Это был плотный мужчина с широким круглым лицом, заросшим густой рыжей бородой. На нем кроме кольчуги было подобие бригантины. Конь, правда, мелковатый и серой масти. За это время Роберт Мармиум дважды выезжал из монастыря в сопровождении десятка всадников. Открывались ворота монастыря, из них резво выскакивал отряд во главе со своим вожаком. Они отъезжали метров на двести, потом поворачивали и скакали вокруг монастыря. Как только к ним устремлялись наши рыцари, сразу отступали под стены, на которых стояли наготове арбалетчики. Вообще-то несколько лет назад церковь осудила арбалеты, как варварское оружие. Болты ведь пробивали любую броню, не щадили рыцарей, а на войне должны погибать только крестьяне. Людям Мармиума было плевать на церковь и рыцарей. Впрочем, погоня останавливалась вне зоны действия арбалетов еще и потому, что боялись попасть в ямы-ловушки. Где они и сколько их – никто не знал. Зато Роберт Мармиум знал и умело этим пользовался. Ему доставляло удовольствие дразнить Ранульфа де Жернона. Завидев графа, он останавливался и начинал орать оскорбления, перемежая их зычным гоготом. Обычно непрошибаемо спокойный граф Честерский сразу разворачивал коня и уезжал к своему шатру.

Я догадался, что существуют метки, по которым Роберт Мармиум определяет, где находятся ловушки. Вот только никак не мог понять, что именно служит ими. Трава везде была одинакового цвета. Нигде не торчали ветки или колышки, не трепетали на ветру лоскутки, привязанные к кустикам. Не думаю, что использовалась система створов: слишком сложно для отморозков, не знакомых с геометрией. Этими мыслями я и поделился с Умфрой и Джоном.

– Но ведь как-то обозначил, – закончил я. – Как?

– Ветками, – ответил после паузы Умфра.

Я считал его поумнее, поэтому и спросил ехидно:

– И где же они?! Покажи.

– Лежат на земле, – ответил Умфра. – Мы так обозначаем, где находится схрон.

Поскольку на вересковых пустошах трудно спрятаться, валлийцы научились делать подземные убежища. Когда враг оккупировал их территорию, они отсиживались днем в убежище, а ночью выходили на дело. Увидев такой схрон, я понял, у кого в будущем научатся спецназовцы. Сперва вырезали толстый слой дерна в форме квадрата. Потом выкапывали вертикальную шахту, которая вверху была уже вырезанного квадрата, чтобы он лег на края и выдержал вес человека. На глубине человеческого роста шахта уходила вбок и расширялась. Оттуда выводили на поверхность вентиляционное отверстие, которое маскировали камнем или колючим кустом.

Ночь выдалась лунной, и я послал несколько валлийцев под стены монастыря, чтобы нашли метки и переложили их. Передвигаться ползком я их научил. С заданием они справились быстро.

На следующее утро я попросил Ранульфа де Жернона, графа Честерского, появиться возле монастыря в сопровождении внушительной свиты. Он должен был делать вид, что решает, где удобнее напасть. Граф Ранульф отнесся к своей роли очень ответственно. Я скакал рядом с ним. Если бы не знал, то подумал бы, что он, действительно, собирается штурмовать монастырь. Граф Честерский останавливался, обсуждал с рыцарями сильные и слабые места монастыря. Кроме нас двоих никто не знал, что это игра, поэтому другие рыцари давали дельные и не очень советы.

Открылись ворота, и выехал Роберт Мармиум со своей свитой из десятка всадников, чтобы отвести душу, оскорбляя графа, или заманить его в ловушку. Все шло, как в предыдущие разы. Роберт Мармиум выпендривался, следуя за нами на удалении. Он не сразу заметил, что с тыла к нему приближается другой отряд рыцарей. Тут еще мы повернули и поскакали на него. Роберт Мармиум помахал графу рукой, пожелал Ранульфу де Жернону поиметь кое-что кое-куда и поскакал под стены монастыря, заманивая нас в ловушку.

Его конь свалился в яму первым. Со стороны это было забавное зрелище. Серый конь как бы нырнул. Всадник даже не успел сообразить, что происходит. Следом упали еще двое. Видимо, мои ребята положили метки на самый край ямы, поэтому большая часть отряда миновала ловушку, добралась до стен. Там они не стали задерживаться, сразу поскакали к воротам.

Мои лучники приблизились к яме метров на сто пятьдесят. Они были вне хоны поражения арбалетчиков, зато сами могли свободно поразить тех, кто оказался в ловушке. Оттуда попытался вылезти рыцарь из свиты Мармиума. Сразу получил три стрелы в спину и скрылся из вида. Роберт Мармиум не появлялся. То ли не мог выбраться, то ли решил отсидеться до темноты.

Мне не хотелось давать ему шанс улизнуть, поэтому приказал моим лучникам обстреливать арбалетчиков. Арбалетчики могли стрелять из укрытия, но лучники били дальше. Вскоре они зацепили пару арбалетчиков, и у тех пропало желание участвовать в перестрелке, ушли со стены.

Я слез с коня и, прикрываясь щитом и держа в руке саблю, пошел к яме. В меня выстрелили всего один раз. Болт летит не так быстро, как пуля, поэтому его можно заметить и уклониться или подставить щит под углом, чтобы получился рикошет.

Роберт Мармиум сидел на дне ямы. Шлем слетел с головы, сполз и кольчужный капюшон. Волосы на голове были не такими рыжими, как борода, и с сединой. Рядом с ним бился серый конь, налетевший брюхом на острый кол, вбитый в землю. Еще один конь, гнедой, нарвавшись на такой же кол грудью, сразу умер. Он напоминал бабочку, приколотую иголкой. Третий, тоже гнедой, стоял в яме вроде бы живой и здоровый. Рядом с ним лежал ниц его всадник. Судя по неестественно вывернутой правой руке, мертвый. Убитый стрелами валялся у дальней стены ловушки.

– Вылезай, – приказал ему. – Граф Честерский хочет пообщаться с тобой.

– Мне и здесь неплохо, – сообщил Роберт Мармиум.

– Если не вылезешь, лучники расстреляют тебя прямо в яме, – сообщил я.

– А какая мне разница, где сдохнуть?! – произнес он, но в глазах жила надежда, что и на этот раз сумеет выкрутиться.

Я передумал прыгать в яму и повторил:

– Вылезай.

– Помоги мне, – требовательно произнес Роберт Мармиум.

– Подойди к краю, – сказал я.

– Не могу, у меня нога сломана, – сообщил он.

– А ты через «не могу», – посоветовал я, поглядывая на стены монастыря, чтобы не прозевать болт.

Роберт Мармиум, кряхтя, переместился на заднице до стены ямы возле того места, где стоял я. Видимо, у него, действительно, сломана нога. Что ж, мучиться ему не долго осталось. Придерживаясь руками за обсыпавшуюся стену ямы, Роберт Мармиум встал. Пальцы рук были короткими и толстыми, а тыльные стороны ладоней – в веснушках.

Теперь я мог достать до него саблей. Поскольку он не рыцарь, а пес бешеный, поступил с ним надлежащим образом – рубанул по шее коротко и сильно. Голова сразу отлетела, упала на дно ямы и перекатилась, замерев на правом ухе. Туловище стояло несколько мгновений. Из перерубленной шеи толчками выплескивалась густая кровь. Затем ноги подкосились, руки опали. Туловище прислонилось к стенке ямы и сползло по ней вбок, оставляя за собой темную, влажную полосу на сухой желтоватой глине.

Отступал к своим я спиной, боясь пропустить выстрел из арбалета. Никто в меня не выстрелил. Наверное, не нашлось желающих отомстить за смерть командира. Если человек подонок, то он такой со всеми, в том числе и со своей командой.

Ранульф де Жернон сразу рассчитался со мной. В отличие от сводного брата, граф Честерский всегда возил с собой приличные суммы наличными. После этого он свернул лагерь и отправился в сторону Линкольна.

Я со своим отрядом поехал следом. Когда монастырь скрылся из вида, мы повернули в лес, обогнули его и устроили засаду на дороге, ведущей в другую сторону. Я решил, что банда Роберта Мармиума не поедет туда же, куда граф Честерский, а мимо монастыря проходила всего одна дорога.

Они появились рано утром. Десяток всадников и человек восемьдесят пехоты, арбалетчиков и копейщиков. У всадников к седлам приторочены большие узлы с награбленным, а пехота несла свою долю в заплечных мешках Они двигались быстро и пока одним отрядом, хотя всадники уже были как бы сами по себе. Как только выберутся туда, где еще не знают об их «подвигах» и где им ничего не угрожает, сразу рассыплются в разные стороны.

Мы им не дали это сделать. Всадников перебили первым же залпом. Пехота продержалась чуть дольше. Пленных не брали. Не скажу, что мои ребята такие уж истовые христиане, но церкви старались не грабить и святотатцев наказывали. Среди трофеев оказалось много вещей из монастыря. Хозяйственную утварь из серебра и бронзы мы поделили, а все предметы культа решили отдать в беркенхедский монастырь.

24

До следующего года я был свободен, поэтому решил отправиться в рейс. Не столько за добычей, сколько пошляться по свету. У меня начинается зуд в самых неожиданных местах, когда долго сижу на берегу. Шхуну вытащили на берег, проконопатили и просмолили, заменив несколько подгнивших досок. Она растеряла новизну, как бы заматерела, отчего казалась прочнее, надежнее. И пахла теперь больше морем, чем берегом. Затем спустили ее на воду и загрузили припасами и водой.

Почти весь экипаж составляли те, кто не участвовал в сухопутных походах, а треть вообще были новички. Я давал им возможность приобрести морской и боевой опыт и немного подзаработать. Из рыцарей взял только Умфру, Джона, Нудда и Риса. Тибо Кривой остался охранять мои владения и вершить праведный суд, а Жак – обучать новых рыцарей Жана и Ллейшона, а также оруженосца Симона.

Первым делом мы запаслись мясом в проливе Святого Георга. Ирландцы уже не боятся меня, а принимают, скорее, за стихийное бедствие. Ну, не повезло, попались на моем пути, отдали часть товара. Потерю четырех бычков и десятка свиней в итоге возместят покупатели. На этот раз мы запаслись сеном, поэтому резали скот без спешки, по мере необходимости.

Из Кельтского моря я проложил курс сразу на северо-западную оконечность Пиренейского полуострова. Атлантический океан встретил нас приветливо. Дул сперва западный ветер, который приносил дожди и пополнял наши запасы пресной воды, затем сменился на северо-западный, довольно свежий. Наша скорость подросла узлов до шести-семи. Постепенно становилось все теплее, пока не стало совсем жарко.

На четвертые сутки в полдень я определил широту. Мы были почти на одной широте с северной оконечностью Пиренейского полуострова. Я приказал взять левее, чтобы «зацепиться» за берег. Что и случилось к вечеру. Убедившись, что вышли правильно, взял мористее, чтобы ночью не выскочить на берег.

Утром ветер сменился на северо-восточный, балла четыре, и мы пошли на юг со скоростью узлов пять. Шли на таком расстоянии от гористого берега, чтобы он был виден тонкой линией на горизонте. Возле Порту берег стал понижаться, поэтому поджались ближе. Нам не попалось ни одного купца. Только мелкие рыбацкие суденышки, которые меня не интересовали. Что с них возьмешь?! Свежую рыбу? Проще было бы в Ирландском море наловить.

Миновав Порту, взяли чуть западнее. Здесь тоже было пусто. До широты мыса Рока – самой западной точки Европы – видели только рыбаков на коротких и широких лодках с высокими бортами и большим латинским парусом на невысокой мачте. Первое торговое судно заметили, когда проходили мимо бухты Мар-да-Палья, на западном берегу которой находится Лиссабон. Он пока что маврский город, и даже не догадывается, что скоро станет столицей католической Португалии. «Торгаш» вышел из бухты и собрался отправиться на юг, но, заметив нас, лег на обратный курс. Я не рискнул гнаться за ним. Кто его знает, сколько и какие суда есть еще в бухте? Не мудрено и влипнуть.

Я приказал взять мористее, там убавили паруса, переночевали, а поутру поджались к берегу. Он здесь пониже, покрыт лесами, отчего сливается с сине-зеленой океанской водой. Мы медленно, делая узла два, не больше, спускались на юг. Команда драила палубу, чтобы не скучали. Я учил своих рыцарей навыкам навигации, работе с картой. Понимали меня с трудом. Связать плоские рисунки на карте с гористыми берегами у них никак не получалось. Немного лучше разбирался Джон, а при работе с парусами я теперь полностью полагался на него. Получится из полувалийца-полуанглосакса капитан. Его братец-близнец Джек, кстати, выкупил у меня шлюп. Ему уже тесновато в Морской, собирается перебраться в Беркенхед и завести второе судно, которым будет управлять младший брат, которого так напугало убийство отца, что ни в какую не соглашался идти в оруженосцы к Джону. Видимо, в нем, как и в Джеке, течет жидкая англосакская кровь.

– Вижу судно! – донеслось из «вороньего гнезда».

Юнга показывал на юго-юго-восток. Я пока не видел, что это за судно, однако приказал поднять все паруса. Мы шли курсом бакштаг, и противник находился на подветренном борту – неплохая позиции для преследования.

Судно оказалось галерой весел на сорок и с двумя мачтами, на которых не было парусов, потому что шли круто к ветру. Длина – метров тридцать, ширина – около шести. Грот-мачта находилась почти на корме и была намного ниже фока. На баке и корме по жилой надстройке. Весла располагались парами в один ярус, опираясь на утлегарь, который шел вдоль борта. Впереди на уровне ватерлинии выступал таран – толстое, заостренное бревно. Такие арабские галеры, как мне рассказал в Порту один купец, называются шеланди.

Шла она быстро, так что мы сближались стремительно. Уклоняться от боя неверные не собирались. Они как бы не замечали нас, продолжали следовать прежним курсом. На настройках появились лучники, которые выстроились вдоль борта. Луки у них были короткие, а стрелы легкие. Летели они далеко, но сильно отклонялись ветром. Такая стрела пробьет кольчугу только на очень близком расстоянии. Поскольку мои матросы были в кожаных доспехах или вообще без них, я предупредил, чтобы не подставлялись. Сам к тому времени облачился в кольчугу и бригантину и взял щит и все оружие: арбалет, копье, саблю и кинжал.

Мавры первыми, метров за пятьсот, начали стрелять из луков. Большая часть стрел не долетала или попадала мимо. Когда дистанция сократилась метров до четырехсот, принялись за дело мои матросы. Их тяжелые стрелы попадали точнее и легко пробивали кожаную броню, которая была на лучниках врага. Палубы на обеих настройках сразу опустели. Те, кто остался жив, спрятались. Зато капитан повел шеланди на таран. Зная, что галера более маневренна, может развернуться буквально на пятачке, я заранее начал уклоняться от нее и приказал матросам бить по кормчим. Их было четверо – по паре на тяжелое длинное весло с каждого борта. Они пытались спрятаться за фальшборт, но ахтерштевень у нас был выше. Сперва ухлопали кормчих с правого борта галеры, дальнего от нас, затем с левого. Следом перебили всех, кто находился на переходном мостике, с которого командовали гребцами. В это время весла с левого борта подняли, а с правого – гребли, разворачивая шеланди в нашу сторону. В итоге разворот затянулся. Нос шеланди прошел дальше влево, развернув ее на курс, параллельный нашему. Я приказал сближаться вплотную.

Весла с правого борта не успели убрать, потому что некому было подать команду. Мы сломали с десяток весел, пока шхуна не остановилась. К тому времени на шхуне убрали все паруса, а шеланди зацепили тремя «кошками» и начали подтягивать. Мы были немного выше. Четверо моих матросов уже подтаскивали трап, но большая часть готовилась перепрыгнуть с планширя на планширь. Их не смущало то, что из-за утлегаря расстояние между судами оставалось около метра. От шеланди шла такая сильная вонь, что общественные советские туалеты отдыхали.

Я, вооруженный мечом и кинжалом и со щитом, первым перешел на вражеское судно. На верхних палубах не осталось ни одного живого человека. Везде валялись трупы в белых тюрбанах, намотанных поверх железных шлемов, серовато-белых стеганках, наверное, набитых хлопком, и красных, зеленых или синих шароварах. Босые все, кроме одного, у которого были кожаные туфли с узким загнутым носком и без задника. Одет он был тоже получше остальных, даже имел короткую кольчугу под белой накидкой. Рядом с ним валялся длинный бич, сплетенный из ремней, обтрепанных на концах. Внизу, вдоль бортов, на скамьях, расположенных под углом к борту и отклоненных в сторону кормы, сидело по два человека, голых и грязных, с длинными волосами и бородами. Каждый держал свое весло. Одна нога, ближняя к борту, прикована к скамье короткой, сантиметров тридцать, цепью. Нужду справляли под себя, поэтому и вонища такая. Люди разных национальностей и рас, они казались братьями-близнецами. Увидев меня и опознав во мне христианина, заорали все, как один. Это был вопль радости, избавления. Я приказал Умфре и Джону идти к носовой надстройке, а сам с Нуддом и Рисом направился к кормовой.

Там была одна дверь, расположенная прямо напротив переходного мостика. Открывалась она внутрь. Хватило одного удара ногой, чтобы распахнуть ее. Внутри стоял юноша лет девятнадцати, вооруженный саблей и кинжалом. На голове шлем, обмотанный белой материей, а тело защищала кольчуга с короткими рукавами, надетая поверх стеганки. Узкое, выбритое лицо со смуглой кожей, тонким длинным горбатым носом, напоминающим кливер, и тонкими черными усиками выражало решимость умереть, но не сдаться. Своим носом мавр напомнил мне однокурсника Альберта Гена. Того каждый уважающий себя пацан норовил двинуть по шнобелю. Альбертик не отличался ни комплекцией, ни драчливостью, поэтому получал постоянно. Доходило до того, что даже перед выпуском, когда круче нас в училище никого не было, пара салаг, пробегая вечером мимо него по плацу, двинула по носу Гена, не смутившись четырьмя лычками на его рукаве.

Я прислонил щит к переборке и достал кинжал. В тесной каюте от него больше пользы, чем от громоздкого и тяжелого щита. Мавр подождал, когда я приготовлюсь, и ударил саблей. Я принял ее на кинжал и рубанул своей, пытаясь перерубить его саблю. Не получилось. Она была изготовлена не из дамаска, но не сломалась. Мы обменялись еще парой ударов, а потом я сделал выпад саблей и, когда мавра попробовал блокировать ее своей, крутанул так, как учил гепид Сафрак. Сабля выпала из руки мавра, повисла на темляке. Я приставил острие своей к его шее под подбородком и надавил вверх. С задранной головой трудно наносить точные удары. По шее потекла тонкая струйка темной крови. Я кинжалом показал мавру, чтобы уронил оружие. Что он и сделал. Его кинжал встрял в палубу у левой ноги, а с саблей мавру пришлось немного повозиться, высвобождая руку из темляка. Она ткнулась в палубу острием, но сразу упала. Ножны у его оружия с золотыми вставками да и одежда явно не бедная. Сохраним ему жизнь. Я показал мавру, чтобы вышел из каюты. Возле входа в нее стояли два моих рыцаря, которые наблюдали наш поединок. Они мечтают научиться владеть мечом, как я.

– Обыщите и отведите его на шхуну, в трюм, – приказал я и вернулся в каюты.

Она занимала всего треть надстройки. Вдоль трех переборок шел невысокий помост, накрытый узкими коврами, на которых лежали разноцветные подушки. В четвертой переборке была дверь, возле которой в углу стоял большой сундук с выгнутой крышкой, украшенной бронзовой чеканкой в виде растительного узора. По бокам две массивные бронзовые ручки. Внутри сундука лежала восточная одежда из шелка и льна, под которой находились аккуратно обернутые белой материей астролябия и три книги с исписанными арабской вязью листами пергамента. По-арабски читать не умею, поэтому не могу сказать, что в них написано.

Дверь в соседнее помещение была не заперта. Там находилась каюта, в которой стоял сытный запах марихуаны, хотя дыма не было. Напротив двери у переборки сидел на покрытом ковром помосте, поджав под себя босые ноги с потрескавшимися, толстыми ногтями, обложенный разноцветными подушками, тучный мужчина лет пятидесяти. Голова его была выбрита наголо. На круглом, жирном лице длинные седые усы и нос, как у молодого, недавно побежденного мною. Наверное, это отец юноши. Глаза с расширенными, заторможенными зрачками, как у обкуренного гашишем. Влажные губы искривлены кумарной ухмылкой. Видимо, собрался умирать в прекрасном расположении духа. Одет в шелковый темно-зеленый халат и черные шаровары. В руках он держал пиалу, судя по цвету, с чаем. Па палубе перед ним находился надраенный, бронзовый поднос, на котором стояли такие же надраенные чаша с финиками и узкий длинный кувшин. Слева от мужчины, в самом углу, испуганно замерли две девушки лет пятнадцати-шестнадцати, тоненькие, с повязанными на головах платками из почти прозрачной материи, которая закрывала и лица по глаза. На обеих топики из золотистой материи, оставлявшие открытыми плоские животы со смуглой кожей, и темно-красные шаровары. Ступни маленькие, тонкие и с педикюром коричневого цвета. На дочерей не похожи. Наверное, наложницы. Возле кормовой переборки стояли два больших сундука и один поменьше. Первый большой был доверху набит шмотками и обувью, все дорогое и не старое. Во втором, заполненном наполовину, лежали в одном, большем, отделении специи, а в другом стояли два вместительных и плотно закрытых тубуса из черного дерева с чаем и гашишем. В меньшем сундуке сверху лежали книга в зеленом сафьяновом чехле, скорее всего, Коран, большая шкатулка с перламутровыми вставками, наполненная жемчужинами, которых было не меньше пары сотен, а снизу – деньги, золото и серебро, в основном с мусульманской символикой, хотя попадались и с христианской.

– Выходите, – сказал я на арабском.

Девицы посмотрели на своего господина. Тот смотрел на меня, то ли не понимая услышанное, то ли не желая выполнять приказ.

– Выходите! – прикрикнул я и показал саблей на дверь.

Девицы сразу выскочили, а мужчина, поставив пиалу на помост рядом с собой, с трудом поднялся на ноги, покачнулся и медленно пошлепал к двери.

– Девиц в мою каюту, а этого обыщи – и в трюм, – приказал я Нудду, а Рису сказал: – Проследи, чтобы перенесли в мою каюту все сундуки и подушки. Ковры сложите в свою (они жили по соседству со мной вместе с Умфрой и Джоном), а если не поместятся – в кубрик команды.

Посередине шеланди от кормы до бака стояли бочки и лежали тюки с грузом, а под каютой находились кладовые с припасами и бочками с водой..

Когда я шел к надстройке на баке, со всех сторон на разных вариантах вульгарной латыни доносились просьбы помочь своим, христианам.

– Освободим, не беспокойтесь, – заверил я.

В носовой надстройке находились кубрик охранников, в котором валялись в лужах крови семь трупов лучников, порубленных Умфрой и Джоном, и кладовые со шкиперским имуществом: запасными парусами, тросами, веслами.

– Трупы за борт, – приказал я Джону. – Потом возьмешь десять человек и будешь управлять галерой. Поменяй сломанные весла. Гребцов корми хорошо, но не освобождай никого, иначе сойдут с ума от свободы и наделают дел.

– Не наделают, – пообещал Джон.

Мы обговорили сигналы, которыми будем обмениваться на переходе. Затем я вышел на середину шеланди и громко объявил рабам:

– Мы идем в Опорто. Там вас всех раскуем и отпустим. Возиться с вам здесь у нас нет времени. Так что гребите изо всех сил.

Ответом был дружный радостный вопль.

25

До Порту добирались почти шестеро суток. Теперь шли курсом крутой бейдевинд со скоростью узла четыре. Галера в одиночку добралась бы намного быстрее, но на ночь ложились в дрейф, чтобы не потеряться. Да и гребцы сильно уставали за день.

Я поставил шхуну на якорь на реке Дору чуть ниже пристани. К правому борту ошвартовалась шеланди. По пути выяснили, что она везла в Лиссабон хлопок, пальмовое масло, финики. Я решил, что эти товары в Англии будут пользоваться спросом, поэтому начали перегружать их в трюм шхуны. Заодно забрали большую часть канатов, сплетенных из копры, потому что они немного прочнее пеньковых, и запасные паруса с красными горизонтальными полосами шириной сантиметров двадцать. По ходу дела освобождали гребцов. Я нанял на берегу двух кузнецов для этой работы. Освободившиеся рабы с трудом передвигали ноги. Те, кто долго пробыл гребцом, почти разучились ходить. Ноги у них подгибались, не держали вес тела. Зато мышцы туловища были переразвиты, проступали, как тугие канаты, под пожухшей от недоедания кожей. На многих заросших бородами, диких и грязных лицах я видел слезы. Гребцы пытались помочь нам с грузовыми работами, но толка от них было мало. Мы сразу отвозили их на берег. Там местные жители помогали бедолагам, чем могли. На пристани собралось много народа, в основном родственники попавших в плен к маврам. Они называли имена, спрашивали, нет ли таковых среди освобожденных нами? К сожалению, не оказалось ни одного. Тогда они помогали чужим людям, в том числе и неграм. Наверное, в надежде, что точно также помогут и их близким.

На шеланди сразу нашлись покупатели, несколько иудеев. Они, видимо, договорились изображать конкурентов, чтобы купить по дешевке. Меня такими примитивными приемами не возьмешь, поэтому посоветовал им поискать лохов в другом месте. Цену назвал разумную.

– За такую цену у тебя ее никто не купит, она здесь больше никому не нужна, – уверенно заявил один из них.

– Разве?! – наигранно удивился я и прогнал свою дезинформацию: – Педру де Аламейда заверял меня, что королю Альфонсу нужны корабли. Это, конечно, займет больше времени, но я готов подождать.

Имя моего знакомого произвело на иудеев сильное впечатление. Не знаю, кем он тут является, но иудеи из боязни перейти ему дорогу чуть не отказались от покупки.

– Но если заплатите мою цену, уступлю вам, – отработал я немного назад. – Не хотелось бы ждать. За это время смогу захватить еще один корабль.

Они все-таки добились скидки на пять процентов. В итоге довольны остались обе стороны. Деньги иудеи пообещали привезти на следующее утро.

Ближе к вечеру на шхуну приплыл на восьмивесельной лодке Педру де Аламейда в своем шлеме с тремя белыми страусиными перьями и в сопровождении четырех слуг-охранников, вооруженных короткими копьями и длинными мечами. Оказывается, он алькальд Опорто – что-то типа градоначальника.

– Мне доложили, что на рейде встало судно с захваченной у мавров галерой, но я думал, что это купцам повезло, – сказал он, приветливо улыбаясь. – Затем мне сообщили, что капитан – рыцарь и знает меня. У меня много знакомых рыцарей и капитанов, но только один является одновременно и тем, и другим. Рад видеть тебя снова в Опорто!

– А я рад, что у тебя только один такой знакомый, иначе бы не встретились! – сказал я.

– Встретились бы рано или поздно, – уверенно произнес он. – Я знал, что ты вернешься к нам. Это благословенная земля, она притягивает к себе сильных и смелых воинов.

– Теперь понятно, почему ты здесь живешь, – шутливо произнес я, помня, что в каждой шутке есть доля шутки.

– Я приглашаю тебя с твоими рыцарями в свой дом, – церемонно произнес Педру де Аламейда.

– Я принимаю твое приглашение, – сказал я, – но сперва помоги мне разобраться с моим пленником. Он плыл на галере, однако не купец. Мой арабский слишком беден, понял только, что он вроде бы визирь эмира таифа Бадахос Абена Хашама. Что такое таиф Бадахос?

– По размеру территории вроде нашего графства или даже герцогства. До недавнего времени были под контролем альморавидского халифа Тешуфина, но эмир Абен Хашама недавно отвоевал независимость. Это в битве с бадахосцами погиб мой отец, – рассказал Педру де Аламейда.

– Какой выкуп можно получить за этого визиря? – поинтересовался я.

– Давай я с ним поговорю, узнаю, – предложил португальский рыцарь.

Визиря вытащили из трюма, обвязав веревкой, потому что сам по трапу подняться он не мог. За несколько дней сидения на диете мавр похудел, отчего щеки обвисли, как у бульдога. Или это припухлость спала с лица. Он щурил темно-карие глаза, рассматривая сперва нас с Педру, затем город Опорто. Наверное, пытался понять, где очутился.

Португалец бегло заговорил с ним на арабском. Задал сразу несколько вопросов. На арабском знаю только, как я называю, «туристический набор»: здравствуйте, до свиданья, спасибо, пожалуйста, сколько стоит, как пройти, я тебя люблю, пошел ты… Этого оказалось мало, чтобы понять их беседу. Догадывался интуитивно, по мимике и жестам. Жестикулировали оба, причем быстрее, чем говорили. Шел интенсивный торг. Визирь, судя по жестам, явно хитрил. Португальский рыцарь тоже был не лыком шит.

– Он говорит, что за него дадут три фунта, но я уверен, что и пять будет мало, – коротко перевел Педру де Аламейда их продолжительный диалог.

– Всего пять фунтов серебра?! – удивился я.

– Золота, – уточнил он. – У нас выкуп принято платить золотом. Оно занимает меньше места.

– Меня устраивает любой из этих благородных металлов, – сообщил я.

– Еще визиря можно обменять на нашего знатного пленника, сенешаля (типа военного министра) короля, который в плену у эмира Абена Хашама. За него требуют десять фунтов золота. У короля Афонсу сейчас нет столько свободных денег, – продолжил рыцарь Педру.

– Я готов получать эту сумму по частям в течение нескольких лет, – предложил я.

Все равно ведь буду наведываться в эти края, чтобы попиратствовать. Мне здесь больше нравится грабить, чем на севере, где добыча пожиже.

– Утром пошлю гонца к королю с этим известием, – пообещал он, – а сейчас прошу ко мне в гости.

Со мной поехали мои четыре рыцаря и пять оруженосцев. Во все эпохи короля и не только делает свита. На берегу нас ждали три верховые лошади. Еще две уступили слуги-охранники Педру де Аламейда. Рыцарю не положено ходить пешком. Зато оруженосцам пришлось топать на своих двоих на холм по кривой улице между двухэтажными домами с плоскими крышами. Окна в домах были только на втором этаже, узкие, скорее, бойницы. Закрывались они деревянными решетками, в которых планки были прибиты наискось, образуя маленькие ромбовидные отверстия. Двор огораживал каменный забор высотой метра три или проход был в самом здании, тоннельного типа. По краям улицы шла канализация закрытого типа, оставшаяся, как догадываюсь, от римлян. Из нее пованивало, но не так сильно, как, допустим, на улицах Честера и других английских городов.

Жилище Педру де Аламейда находилось на самой вершине холма. Оно скорее напоминало каменный форт. Двухэтажное прямоугольное здание, с очень высоким первым этажом и плоской крышей, имело на каждом углу по башне с навесом из досок над смотровой площадкой. В каждой нес караул солдат. Перед входными воротами из толстых досок, оббитых широкими железными полосами, несли службу еще трое. Во двор вел тоннель арочного типа длинной метров шесть-семь и высотой метра три. В нем гулял легкий сквознячок, приятно охладивший нас. И тоннель, и двор были выложены каменными плитами. Посреди двора находился фонтан высотой метра полтора в виде небольших чаш, расположенных каскадом. Струя еле заметно поднималась в середине верхней чаши, а потом стекала в нижние. Непонятно было, откуда поступает вода под давлением. На нижнем этаже дома располагались хозяйственные постройки: конюшня, сеновал, кладовые. Кузницу, хлев, кошару или птичник я не обнаружил. Это все-таки не замок. Слуги взяли у нас лошадей и отвели в конюшню.

Вслед за хозяином мы подошли к фонтану, умылись и помыли руки. Слуги подали каждому рыцарю отдельное полотенце из хлопка, белое и с красной вышивкой по краям. Я сперва подумал, что вышиты красные петухи, как на украинских рушниках, но оказалось, что это замысловатые кресты.

Хозяйка дома по имени Бланка встретила нас на верхней площадке лестницы, ведущей на второй этаж. Мне показалось, что она намного старше мужа. Впрочем, южанки созревают и стареют быстрее северянок. Волосы иссиня-черные, лицо белое, даже бледное, с суровым выражением. Над верхней губой усики. В ушах длинные и тяжелые золотые серьги в виде трех шариков разного размера, отчего напоминали маленькую снежную бабу. Одета она была в белую рубаху с широкими рукавами с красно-золотой каймой и что-то черное типа блио с золотым ожерельем. На голове – черная кружевная накидка. Ее трудно было назвать даже симпатичной. Подозреваю, что брак был заключен по расчету. Судя по тому, что супруги понимали друг друга с полуслова, расчет был сделан правильно. Бланка поздоровалась с нами и величаво повела в большую комнату. Это был не привычный нам холл, а скорее обеденный зал. Свет падал через широкие, застекленные окна, выходящие во двор. Стены оббиты яркой разноцветной материей. На белом потолке нанесены по краю красивые и явно восточные узоры из замысловато переплетающихся красных, золотых и зеленых линий. Камин отсутствовал. Мебель была легче, изящнее. Никаких лавок, только стулья. И стол не на козлах, а на резных ножках, и накрыт серовато-белой скатертью.

Каждому гостю поставили бокал из толстого красного стекла и отдельное бронзовое блюдо, на которое положили нож с рукояткой из красного дерева, а рядом – маленькое полотенце из хлопка на роль салфетки. Я его сразу постелил на колени, потому что ем быстро и имею дурную привычку ронять пищу на штаны. Остальные, в том числе и португальская чета, посмотрели на меня с удивлением. Они использовали эти полотенца только для того, чтобы вытирать руки. Если что-то упадет на одежду – не беда, слуги постирают. Вино и яства разносили смуглокожие слуги, скорее всего, арабы или берберы. Они разговаривали вроде бы на арабском языке, но понимал я его с трудом. Здесь тоже основным блюдом было мясо, но и рыбы подавали много, разных сортов и приготовленную по разному. Поражало обилие специй и вина. В Англии в лучшем случае на пиру подавали два вида – красное и белое. А здесь только красных вин было три, разной крепости, причем подавали их как к мясу, так и к рыбе. Белые принесли к десерту, сплошь восточному: халва, нуга, пахлава. Назывались они, правда, по другому, но от этого не становились менее сладкими. Мои рыцари, впервые пробовавшие их, не смогли скрыть восхищения.

– Не доводилось раньше есть? – спросил рыцарь Педру.

– Им – нет, в Англии такое подают разве что за королевским столом, – ответил я за своих рыцарей, потому что они плохо понимали тот вариант латыни, на котором говорил португалец. – Это мне довелось повоевать в Византии, поэтому была возможность попробовать раньше.

– Ты воевал в Византии? – с уважением спросил Педру де Аламейда.

Я рассказал и ему легенду о своей службе в Херсонесе.

– Теперь понятно, почему ты так удачлив в своих походах, – произнес он таким тоном, будто разгадал мой главный секрет.

Видимо, здесь тоже с благоговением относятся к Византии.

– До нас дошли известия, что новый император Мануил Комнин разбил турок во Фракисии, – сообщил алькальд Педру.

– Турок не трудно разбить, если знать их слабые места и иметь пусть небольшой, но хорошо организованный отряд, – поделился я своим мнением.

– У тебя такой отряд был? – поинтересовался он.

– В Византии я бил турок несколько раз, – ответил ему. – И сейчас у меня есть такой отряд.

– Мое предложение о службе королю Альфонсу остается в силе, – напомнил Педру де Аламейда.

– Я помню о нем. Но сейчас в Англии идет война, не могу надолго отлучаться оттуда. – сообщил я.

– Нам нужна и кратковременная помощь, – сказал рыцарь Педру и переменил тему: – Наш король теперь вассал Папы Римского.

– Мудрое решение, – согласился я. – Теперь королю Испании будет труднее покушаться на вашу независимость.

Всего несколько лет назад Португалия была всего лишь одним из графств недавно созданной империи Испания, которую образовали, объединившись, королевства Кастилия и Леон.

– Боюсь, что это не остановит его, – с печальной улыбкой произнес Педру.

– Значит, остановят мечи храбрых воинов, – подсказал я.

Бланка посмотрела на меня так, будто раньше я молчал, и только теперь хоть что-то сказал. Она ела мало, скорее ковырялась маленьким тонким ножичком с рукояткой из слоновой кости в маленьких кусочках мяса и рыбы, которые ей клали на серебряную тарелку. Только дыня ее действительно заинтересовала: съела аж три тоненькие дольки. На большинство людей дыня действует, как слабительное. У меня появилось подозрение, что благородная дама страдает запорами.

Ночевать меня разместили в отдельной комнате, а моих рыцарей, всех четверых, в соседней. Окно было плотно закрыто, но в комнате летало много комаров и в нее проникал с улицы сладковатый запах цветов.

Утром я съездил на пристань, где получил деньги за шеланди. Иудеи увидели, что я приехал на лошадях Педру де Аламейды и с в сопровождении его слуг, и решили, что провернули хорошую сделку. Я увидел тяжелый кожаный мешок серебра и пришел к такому же выводу. Деньги отправил на шхуну, а сам вернулся к гостеприимных хозяевам.

До обеда играл с Педру в шахматы на террасе. Мы сидели на низких стульях перед низкой доской, также расчерченной на красные и белые клетки, но фигурки были из красного и черного дерева. Черные были маврами. Играл ими я, хотя хозяин предлагал мне красные. Мне было без разницы, какими его обыгрывать. Я позволил ему выиграть всего одну партия из пяти и только потому, что я у него в гостях. Заодно поболтали о всяком-разном. Его дом расположен в городе, но в нем также скучно, как и в замке, стоящем на отшибе. Новый человек в эту эпоху – что-то вроде выпуска новостей по телевизору в двадцать первом веке, в которых показывают только диктора, но можно задавать вопросы.

Мои рыцари в это время махали мечами во дворе, в той его части, что была в тени. Всё они делали правильно, только не было легкости, полета, которые отличают первоклассного бойца. Он не бьется на мечах, он играет мечом известную только ему мелодию. Враг услышит заключительный ее аккорд.

– Они мне сказали, что ты лучший боец на мечах во всей Англии, – сообщил рыцарь Педру, перехватив мой взгляд.

– Они не видели всех бойцов Англии, – возразил я и добавил шутливо: – Как только решишь, что ты – лучший, в следующем же бою узнаешь, что это не так. Но будет уже поздно.

Перед самым обедом вернулся гонец. Вороная лошадь была в мыле, ее долго выводили, чтобы не запалилась. Он взбежал к нам на террасу и остановился сбоку и немного позади Педру де Аламейды.

– Говори, – приказал ему Педру, не отрывая взгляда от шахматной доски.

– Король согласен, деньги привезут вечером, – сообщил гонец. – Он будет выплачивать по два фунта золота каждый год. Спросил, какие проценты устроят?

Педру де Аламейда посмотрел на меня.

– Никаких процентов, – ответил я, помня, что ростовщик – это антипод рыцаря, причем даже более неприятный, чем маврский солдат. Тот, хоть и неверный, но все-таки воин. Знали бы они, что в двадцать первом веке самой большой оскорбухой для всеми уважаемого банкира будет, если его примут за презренного солдафона. – Я – рыцарь, а не ростовщик.

Рыцарь Педру уважительно кивнул головой. Он услышал то, что ожидал.

Вечером привезли два фунта золота в маврских монетах. Мы на славу отметили это событие, а утром я передал Педру де Аламейде пленного визиря, его сына и обеих наложниц. С девицами мне хотелось расставаться меньше всего. Да и им со мной тоже. Мы втроем неплохо провели время в моей каюте во время перехода в Опорто. Я надолго запомню их плоские животы и другие не менее соблазнительные части тела. Надеюсь, что и они не забудут кое-что мое.

26

На обратном пути заглянули в мои норманнские владения. Герцог Жоффруа добивал своих последних противников, слабых и малочисленных. В моей помощи он не нуждался. Впрочем, зная его финансовые трудности, я не собирался ее предлагать. Собрал оброк, проверил, как Фулберт выполнил мои распоряжения. Замок был приведен в более-менее приличное состояние. Количество скота и птицы увеличилось. Амбар заполнен зерном, а сеновал – сеном. В гарнизоне появился молодой солдат.

– Вместо кого взял? – спросил я Фулберта.

– Петер зимой умер, – ответил кастелян. – Мы с ним ровесники были.

– Надеюсь, ты не собираешься умереть следующей зимой? – шутливо спросил я.

– Как бог даст, – ответил Фулберт и спросил в свою очередь: – Как там Симон?

– Уже поучаствовал в паре стычек и убил несколько человек, – рассказал я – В море его не беру, потому что укачивается сильно.

– Его отец тоже море не переносил, – вздохнув, произнес кастелян.

Долю от добычи экипажу я выдал серебром. Им так даже удобнее. Золотые монеты в Англии – редкость, относятся к ним с подозрением, особенно, если расплачивается простой солдат. Для золота я завел отдельный сундук. После того, как показал его содержимое Фион, у нее походка и осанка стали еще благороднее. Ночью, после того, как позанимались любовью, она призналась:

– Когда впервые увидела тебя, сразу поняла, что буду с тобой счастливой. Мама меня отговаривала, но я сделала по-своему.

Зиму я провел в замке. Он уже полностью достроен, стены снаружи обложены кирпичом. На двух приречных башнях установлены трофейные баллисты. Теперь из замка меня может выковырять только очень сильная армия, вооруженная осадными орудиями. Такую имеют только короли – английский, шотландский, французский, но им до меня нет дела. На охоту ездил редко. Не потому, что боялся покушения. Своим не за что меня убивать, а чужие здесь не ходят. Мне жалко животных. Они же не люди, пусть живут.

Но своим рыцарям не запрещал охотиться. Они во главе с Тибо Кривым рано утром выезжали из замка в сопровождении оруженосцев, слуг и своры собак. Вся дворня суетилась так, точно они отправляются в боевой поход. Во второй половине дня охотники возвращались с добычей. Оленей разделывали, жарили и варили, а потом весь замок объедался мясом, будто в остальные дни их плохо кормили. Добытое на охоте мясо было не просто едой, а чем-то типа подарка судьбы.

В конце марта прискакал гонец от Ранульфа де Жернона, графа Честерского, с приказом после Пасхи выставить десять рыцарей для службы за лены его и Вильгельма де Румара, графа Линкольнского. Служить придется два месяца. Сержанты и пехотинцы в зачет не пойдут, но сколько бы я их не привел, всем заплатят положенную ставку.

– А что случилось? – спросил я.

– Валлийцы готовят нападение на нас, – ответил гонец. – Вам придется защищать владения графа на севере Уэльса.

Вот этого-то мне и не хотелось делать. Во-первых, почти весь мой отряд – валлийцы. Они, конечно, будут воевать с любым, на кого я укажу, но все же… Во-вторых, у меня с живущими на севере Уэльса валлийцами неофициальный нейтралитет: я не нападаю на их земли, они – на мои. В-третьих, воевать придется с теми, с кем я ходил в походы. Мне такое не нравится в принципе. Да и вдруг еще раз понадобится из помощь? Я уже не смогу положиться на них. Поэтому я решил наведаться в гости к своим валлийским знакомым.

Дул свежий западный ветер и моросил дождь. Море, покрытое белесой пеной, казалось уставшим, не отошедшим от зимы, которая была самой холодной из всех, что я здесь пережил. Мы поставили сети на банке, где я когда-то ловил треску на блесну, а сами пошли в Бангор.

Оссуаллт был в своем, как я его называл, укрепрайоне. Готовился к войне, хотя при моем приближении все подготовительные работы были сразу же прекращены. Меня встретил у ворот, как старого друга, пригласил в дом.

– Когда собираетесь напасть? – задал я вопрос, когда шли к дому.

– На кого? – сделал он удивленное лицо.

Сыграл настолько правдоподобно, что у меня возникла мысль: не ошибся ли я? Тогда зачем во дворе столько повозок? На купеческие они были не похожи.

– Осуаллт, если хочешь, чтоб я уважал тебя, не считай меня дураком, – сказал я. – Договорились?

– Договорились, – хитро ухмыльнувшись, произнес он и начал подниматься на второй этаж по крутой деревянной лестнице.

В холле за столом с отполированной руками и локтями столешницей на лавках сидели полтора десятка воинов, не молодых и привыкших командовать. Так понимаю, это командиры отрядов. У всех золотые побрякушки на шее, разное только количество и вес. У меня всегда вызывали недоверие мужчины, которые любят носить блестящие и позвякивающие предметы на разных частях тела. Бедные валлийцы производят впечатление вполне вменяемых людей, но стоит им чуть приподняться, как превращаются в сорок.

– Это тот самый Византиец, – представил меня вождь и предложил воину с обожженной левой половиной лица, сидевшему справа от него, подвинуться по лавке, уступить мне место.

То ли по закону гостеприимства, то ли из уважения лично ко мне, воин уступил место без возражений. Вместе с ним передвинулись и остальные, сидевшие справа. Я отдал принесенный бурдюк с вином, чтобы не травиться элем, к которому, наверное, уже никогда не привыкну, Взамен мне дали ломоть пятнистого хлеба и большой кусок горячего жареного мяса. Я принялся жевать горячее мясо, которое обжигало язык и нёбо. Не люблю есть горячую пищу, но законы дипломатии рекомендовали проявить завидный аппетит. Мне подали рог с вином, который я быстро осушил. Рогов было всего пять, пили из них по очереди. Никто ничего не спрашивал. Такое впечатление, что мы собрались всего лишь перекусить. Насытившись, я подождал, пока доедят другие, а потом, выпив еще одни рог вина, сказал:

– До сих пор мы жили в мире. Вы не нападали на меня, я – на вас. Даже иногда воевали вместе. Мне бы хотелось, чтобы так и дальше было.

– Нам тоже, – сказал Осуаллт, который пока не понимал, куда я клоню.

– Это хорошо, – произнес я. – А то мне после Пасхи придется со своим отрядом два месяца служить графу Честерскому неподалеку отсюда. Не хотелось бы убить кого-нибудь, с кем сейчас делю хлеб и мясо.

– Два месяца? – задал вопрос Осуаллт.

– Да, всего два, – ответил ему. – Столько я поклялся отслужить графу в год за полученные от него земли. Потом поеду на юг служить графу Глостерскому. Там буду воевать с королем Стефаном.

Валлийцы переглянулись.

– Я не знаком с королем Гвинеда Оуайном ап Грифидом. Слышал, он хороший правитель и смелый рыцарь. Не хотелось бы мне стать его врагом, – продолжил я. – Нельзя ли передать ему о моем затруднительном положении?

– А тебе обязательно отслужить два месяца именно здесь? – спроси Осуаллт.

– Граф Честерский так считает. Он ведь теперь не самый главный мой сеньор. От короля Стефана и герцога Нормандского я имею больше земель, – рассказал я. – Вот он и решил поставить меня на самый сложный участок. Сдержу ваше нападение – хорошо, погибну – тоже неплохо. Он станет опекуном моих владений, пока старший мой сын не достигнет совершеннолетия. Чем закончится это опекунство – угадайте сами.

– Да, тебе не позавидуешь, – согласился Осуаллт.

– Я не очень расстроен. Воевать еще не разучился, надеюсь, что не погибну, – сказал я и вкинул дезинформацию: – Граф Честерский обещает отдать под мое командование все силы, что расположены вдоль устья реки Ди. С таким войском я не только продержусь два месяца, но и сумею контратаковать и увеличить владения графа.

Валлийцы еще раз переглянулись.

– Я передам твои слова Оуайну ап Грифиду, – пообещал Осуаллт. – Мой опыт мне подсказывает, что, пока ты будешь служить графу Честерскому, на севере будет спокойно. Два месяца – не большой срок. Правильно я говорю? – обратился он к остальным командирам.

– Правильно! – единодушно согласились они.

Утром мы отправились домой. По пути сняли сети, выбрали из них улов – треску и селедку. По прибытию домой устроили пир по случаю удачной рыбалки.

27

После Пасхи я привел к Честеру отряд из девяти рыцарей и их оруженосцев и слуг и полутора сотен конных сержантов и пеших лучников с обоих берегов реки Мерси. Сержантов и лучников взял всех, кто был способен носить оружие. Пусть граф Честерский поможет ребятам заработать несколько шиллингов. Тибо Кривой и Жак остались охранять замок, а Гилберта я не стал беспокоить, потому что и без него хватало людей. Он поедет со мной служить графу Глостерскому. Ранульф де Жернон, граф Честерский, лично проверил мой отряд. Мы обговорили район, который придется охранять. Основной моей заботой должна была стать Уотлинг-стрит – старая римская дорога, соединяющая Честер с островом Англси, которая проходила по северо-западной части Уэльса. На острове Англси находилась резиденция Оуайна ап Грифида, правителя Гвинеда. Граф заплатил нам вперед за два месяца, а мне еще и премию.

– Твоя главная задача – не дать им прорваться вглубь графства, – приказал Ранульф де Жернон, граф Честерский. – Можешь пограбить их, но брать там особо нечего.

– Тогда и не буду дразнить их зря, – сказал я.

– Решай сам, – разрешил граф Ранульф. – А я постараюсь за эти два месяца разобраться с Робертом де Бомоном.

Уложиться в два месяца ему не удалось. Более того, Роберт де Бомон, граф Лестерский, сумел захватить стратегически важный замок Маунтсоррель, перекрыв графу Честерскому короткий путь для нападений на свои владения.

А я со своим отрядом пересек известный Вал Оффы. Оффа был королем Мерсии в восьмом веке. Он прорыл ров и насыпал высокий вал, чтобы огородить свое королевство от англосаксов и прочих любителей наживы. В двадцать первом веке мне говорили, что остатки этого сооружения еще сохранились и что, пересекая их, каждый уважающий себя валлиец говорит: «Теперь я на чужбине». Два месяца я гостил в разных замках, знакомился с лордами Валлийской марки, пировал и охотился. Не забывал, конечно, наблюдать за действиями предполагаемого противника. Каждый день в разные стороны направлялись конные разъезды, которые доносили, что у валлийцев на этом участке тихо и спокойно. К удивлению лордов Валлийской марки, которые говорили, что перед моим приездом там черт знает что творилось, ни дня покоя. Приписывали это моей популярности. Мол, валлийцы испугались меня и начали нападать юго-западнее. Я не стал переубеждать их. Лорды подзуживали меня напасть на валлийцев, пока они воюют в другом месте, но я ссылался на приказ графа Честерского не дразнить Оуайна Гвинедского, пока Ранульф де Жернон не прибудет сюда с основными силами.

Заодно лорды показали мне своих дочерей и сыновей. Я ведь побогаче многих из них. Тем более, что основные мои земли находятся в более спокойных и плодородных местах и стабильно приносят доход. Так что мои дети, особенно старший сын, завидная пара. Здесь принято заключать браки между детьми. Обычно молодую жену отправляют в дом мужа, чтобы они там вместе играли в куклы и привыкали друг к другу. Я, как обычно, не сказал ни да, ни нет. Как-то в моем сознании пока не укладываются браки по расчету между маленькими детьми.

Ровно через два месяца я пересек Вал Оффы в обратную сторону. Трех рыцарей с правобережья Мерси и пеших лучников отпустил домой. С остальными рыцарями и полусотней конных сержантов отправился в Бристоль. На походе к городу нас догнал рыцарь Гилберт, который рассказал, что через два дня после моего ухода валлийцы перешли в нападение на северо-востоке Валлийской марки. Графу Честерскому пришлось оставить в покое графа Лестерского и срочно поспешить туда.

Роберт, граф Глостерский, пребывал в хорошем настроении. Он принял меня в своем кабинете рядом со спальней. Как обычно, сидел у растопленного камина и кутался в темно-красный плащ, подбитый горностаями, не смотря на то, что было лето. Впрочем, погода сейчас была, как обычно здесь, мерзопакостнейшая. Третий день поливало и сильно похолодало. Мне кажется, в помещении граф Роберт мерз сильнее, чем на открытом воздухе, особенно в походах.

– Поздно ты пришел, – сказал он. – Мы тут немного повоевали с валлийцами. Твоя бы помощь не помешала.

– Не проще ли нанимать их для нападений на короля Стефана? – поинтересовался я.

– Так я и делаю, – ответил он. – Но на этот раз валлийцы напали на валлийцев, моих союзников. У них тоже междоусобица.

– На ваше счастье, – решил я. – Иначе бы они воспользовались гражданской войной, напали на вас все вместе и вернули бы назад свои земли.

– Может быть, тогда бы у нас гражданская война сразу закончилась, – предположил Роберт Глостерский. – Пока этого не случилось, мне хотелось бы, чтобы ты напал на владения союзников короля Стефана в Уилтшире, особенно в южных районах графства, и Гемпшире. Наделай там побольше шума. Пусть король думает, что в этом году мы собираемся воевать именно там.

– А на самом деле, где будет главный удар? – спросил я.

– Нигде, – ответил граф Глостерский. – Нет у нас сил для удара. Будет возводит защитную линию. Собираюсь построить крепость в Фаррингдоне. Тогда мы будем контролировать подступы к своим владениям и иметь возможность наносить удары вглубь территории противника.

– Что ж, готов заняться грабежом сторонников короля Стефана, – согласился я.

– Давай, пока не поздно, – пожелал граф Роберт.

– А когда будет поздно? – задал я вопрос.

– Ты, наверное, не слышал. В конце прошлого года мосульский эмир Имад-ад-дин Занги захватил Эдессу, воспользовавшись отъездом графа Жослена. Поговаривают о втором крестовом походе, – сообщил Роберт, граф Глостерский. – Нападать на владения ушедших освобождать Святую землю нельзя.

– Я слышал, что это правило не сильно соблюдают, – возразил я.

– Не буду говорить за других, но я соблюдаю, – сказал граф Глостерский.

Я не стал переубеждать его. Подумал, не отправиться ли и мне в крестовый поход? Потом вспомнил, какая там жара и влажность, и решил, что английская прохладная сырость, несмотря на все ее мерзость, легче переносится.

– Не нравится мне пассивность короля, – поделился граф Роберт. – Войск и денег у него больше, а не нападает. Это настораживает.

– Может, заболел опять? – спросил я.

– Нет, чувствует себя хорошо, на охоту часто ездит, – ответил Роберт Глостерский. – Что-то он замышляет. А вот что?

– Разве нет информаторов в его окружении? – поинтересовался я.

– Есть, но ничего интересного не сообщают. Он теперь совещается только с узким кругом, да и тем говорит не всё, – рассказал граф Глостерский.

– Как быстро он поумнел! – насмешливо произнес я.

– Вот это меня и пугает, – молвил граф Роберт.

Поскольку рыцарей у меня было больше, чем обязан был привести, договорились, что отслужу всего сорок дней. Отправились на следующее утро. Ехали по старой римской дороге. Умели строить римляне. Жаль, что они не захватывали территорию будущей России. Одной бедой там было бы меньше.

Мы прошли рейдом по деревням Роберта де Бомона и более мелких сторонников короля Стефана. Нагрузившись добычей, вернулись в Бристоль, где быстро и дешево распродали награбленное. Только лошадей, быков и коров оставляли для себя. Крестьяне моих ленов под Бристолем с удовольствием брались пасти этот скотё пока у нас не закончится срок службы. Часть захваченного скота я раздал им в кредит на льготных условиях. Пусть богатеют: у богатых подданных сеньор бедным не будет.

Затем мы отправились во второй рейд. Теперь идти было дальше, зато добычи брали больше. Эти места война коснулась только в самом начале, пять дет назад. За это время крестьяне успели восполнить утраченное, заново отстроить сожженное. Мы, правда, не жгли деревни. И на замки, и укрепленные маноры не нападали. Мстить мне здесь был некому. На нас никто не нападал, хотя в некоторых городах и замках находились отряды побольше моего.

– Боятся попасть в засаду, – сообщил мне одни из наших сторонников, который возвращался в Бристоль из Винчестера, где решал какие-то вопросы с папским легатом. Как я понял из обмолвок, церковь пыталась отобрать у него манор. – Все уже знают, что ты просто так не ездишь, а заманиваешь в ловушку.

До конца службы успели сделать и третий рейд. Король так и не принял наши рейды всерьез, никого не направил, чтобы разгромить мой отряд. То ли опять моя слава мастера засад сработала, то ли наши набеги не сочли опасными. На этот раз мы постарались набрать побольше. Немного перестарались. Скота нахапали столько, что мои сержанты не смогли за ним уследить, часть растеряли по пути. Еще часть продали эконому графа Глостерского, который отправил купленных животных в Фаррингдон, где по его словам полным ходом шло строительство большой и надежной крепости. Остальной скот, вместе с захваченным ранее, погнали в Чешир. Скоро крестьяне моих деревень будут питаться лучше, чем некоторые рыцари в других графствах.

28

Граф Честерский воевал с валлийцами. Крупных сражений не было, ограничивались набегами. Но в валлийских деревнях добычи было намного меньше, чем в тех, что принадлежали Ранульфу де Жернону и его вассалам, и приходилось держать по всей границе большие отряды, чтобы не пустить врага вглубь графства. Честерский эконом графа купил у нас почти весь скот, чтобы снабжать его армию. Представляю, во что выльется Ранульфу де Жернону летняя военная компания!

Отдохнув в замке, я сплавал на правый берег Мерси. Возле будущего Ливерпуля теперь был причал. Там даже грузился шерстью баркас честерского купца. Мы ошвартовались рядом. На конях проехали по моим деревням, проверили, как идет строительство дорог. Почти все закончили. Это были, конечно, не вечные, построенные римлянами, но уже и не обычные грунтовки с колдобинами и без мостов через реки. По пути встретили несколько возков, которые везли в Ливерпуль товары на продажу. У крестьян появились излишки – хороший признак. Ко мне уже привыкли, здоровались без былой опаски.

Вернувшись в замок, подождал, когда соберут овес, и начал готовиться в рейс. На шхуну перевезли бочки с солониной, соленой рыбой, сухарями и свежими овощами. Особенно много я брал лука и чеснока. Переходы у нас, конечно, короткие, но лучше подстраховаться от цинги. Со стоматологами здесь напряженка. Зубы рвут бронзовыми клещами на рыночной площади Беркенхеда. Человек садится на табуретку у столба, к которому его привязывают, чтобы не дергался и не бил врача. Помощник – крепкий малый – придерживает голову больного двумя грязными волосатыми руками. Стоматолог орудует грубо и безжалостно. Вокруг обязательно собирается толпа зевак. Зрелищ здесь мало. Мне кажется, зевакам даже интереснее наблюдать удаление зубов, чем головы.

На этой же площади и казнят. Недавно отрубили головы двум разбойникам, вырезавшим ночью семью с пятью детьми, чтобы разжиться старыми тряпками и десятком пенни. Судит и приговаривает Тибо Кривой, но смертную казнь приводят в исполнение только после моего утверждения. Мне очень не хочется, чтобы казнили кого-нибудь по ошибке. Этих отморозков – двух молодых солдат-наемников – взяли с поличным. Они пришли в Беркенхед, чтобы наняться ко мне на службу. Поскольку мне сейчас своих хватает, предложил им послужить графу Честерскому. Они, видимо, решили компенсировать расходы на дорогу и перебили тех, кто пустил их на ночлег. Я утвердил приговор.

В рейс взял четыре десятка лучников и четверых рыцарей – Умфру, Джона, Нудда и Риса. Двух младших, Жана и Ллейшона оставил под руководством Жака тренироваться бою в конном строю. В проливе Святого Георга нам никто не повстречался. Я решил, что это плохая примета, останемся без добычи. Всё равно надо было посетить Португалию и забрать следующую часть выкупа за бадахосского визиря. Поэтому из пролива сразу проложил курс на северо-западную оконечность Пиренейского полуострова.

В океане нас прихватил шторм баллов на девять. Он нас неплохо потрепал, порвав в клочья два штормовых паруса. В экипаже было несколько новичков, которые пришли к выводу, что наступил их смертный час, и принялись молиться. Я заставил их сшивать лохмотья порванных парусов. Толку от этой работы никакого, но не останется времени думать об опасности. На третий день шторм стих. В память о нем осталась мертвая зыбь – высокие округлые волны при почти безветренной погоде. В итоге вместо пяти-шести дней мы добирались почти две недели до траверза мыса Рока, не встретив по пути ни единого судна.

Южнее Лиссабона я приказал убавить паруса. Со скоростью один-два узла мы шли вдоль берега на удалении миль пять от него. Попадались нам только рыбацкие баркасы, о которых я приказал не докладывать, если только не поплывут в нашу сторону. Добычу заметили на шестой день. Это была галера с не менее, чем двадцатью пятью веслами с каждого борта. Три мачты, причем фок вынесен далеко на нос и несет прямой парус. На гроте и бизани – латинские паруса. Она была длинной метров тридцать пять и шириной метров восемь. Наверное, торговая. Галера шла курсом бакштаг правого галса. Мы – крутым бейдевиндом левого да еще и находились с подветренной стороны.

Я направил шхуну так, чтобы оказаться по носу у галеры. Наш маневр заметили и пошли на сближение. У галеры спереди торчало толстое заостренное бревно, выступавшее перед форштевнем метра на три-четыре. Это был не таран для потопления противника, потому что располагался примерно на метр-полтора над водой. Если такой воткнется нам в борт, сцепимся крепко. Наверное, предназначен для взятия на абордаж. На баке у галеры имелся широкий помост, на котором собрались десятка два лучников. На корме надстройка была двухпалубной и имела полотняный белый навес. Под навесом стояли еще десятка два воинов.

Я приказал развернуться. Пусть думают, что мы испугались, удираем. Даже при попутном ветре галера догоняла нас. Я позвал на ахтеркастель лучников. Когда дистанция сократилась метров до четырехсот, обе стороны начали обмен любезностями. Мои лучники стреляли лучше. Вскоре баковая площадка галеры опустела: примерно половина была убита, а остальные спрятались. К тому времени дистанция между судами сократилась метров до двухсот пятидесяти. Баковая площадка закрывала моим лучникам кормовую, поэтому мы начали лавировать. Теперь уже стреляли все мои лучники, которые стояли не только на ахтеркастле, но и вдоль бортов и на форкастле. Они согнали всех и с кормовой площадки. Но галера продолжала преследовать нас. Я заметил, что она теперь с запозданием реагирует на наши маневры. Видать, наблюдатели спрятались там, откуда нас плохо видно. Они еще не расстались с мыслью проткнуть нас своим «бивнем», а потом взять на абордаж.

Я подождал, когда галера приблизится метров на сто, и приказал сделать поворот фордевинд. Нос шхуны быстро пошел влево. Матросы сноровисто убрали большую часть парусов, а остальные перенесли на другой борт. Шхуна легла на обратный курс, пошла на сближение с преследователем. На галере заметили наш маневр слишком поздно. Нос шхуны уже миновал «бивень». Мы продолжали сближаться с галерой. На ней раздались громкие отрывистые команды. Весла ближнего к нам левого борта замерли, погруженные в воду. Что делают весла на правом я не видел. Наверное, гребут вперед, чтобы развернуть нос галеры на нас. Поздно, батенька! Теперь нам ваш «бивень» не страшен. Форштевень шхуны ударился под острым углом о левый борт галеры, отклонился немного вправо и пошел вдоль него, ломая весла. Мои лучники на полубаке быстро обстреливали вражеских. Два валлийца лежали на палубе, проткнутые стрелами. Еще один получил стрелу в грудь и присел.

Нос шхуны приблизился к кормовой надстройке галеры и я приказал:

– «Кошки» вперед! Убрать паруса!

Три «кошки» острыми когтями зацепились за фальшборт галеры. Мои матросы подобрали слабину и накинули тросы на деревянные кнехты, которые представляли из себя два закрепленных рядом, вертикальных бревнышка, соединенных горизонтальным так, что его концы выступали по бокам сантиметров на двадцать. Остававшиеся к тому времени паруса быстро упали на палубу. Шхуна потеряла инерцию, прижалась к галере. Мои матросы опять выбрали слабину, прочно пришвартовав шхуну к галере. На нас пахнуло густой вонью человеческих испражнений и навоза. Оба судна продолжали вертеться на месте. Наверное, весла правого борта еще гребут.

– Стоп грести! – крикнул я на норманнском, а потом повторил на латыни.

Кружение судов постепенно прекратилось. Мои лучники больше не стреляли. На полубаке лежали двое убитых и сидели трое раненых. У двоих раны оказались в грудь, у третьего – в руку. Еще один убитый лежал на палубе, а рядом вынимали стрелу из плеча у раненого. Эта галера досталась мне дороговато.

Матросы перекинули мостки на нее, и мы, пятеро рыцарей, перешли на галеру первыми. За нами последовали два десятка лучников. Они сразу, как я учил, заняли позиции вдоль борта галеры, готовые поразить любого, кто окажет сопротивление. Остальные подстраховывали с ахтеркастля шхуны.

Галера везла лошадей. Даже быстро взгляда на груз хватило, чтобы понять, что это не дешевые клячи. Гребцы, грязные, с длинными волосами и бородами, сидели по двое на скамьях, которые располагались под углом к борту. На этот раз они встретили нас молчанием. Наверное, сомневались в успешном для нас исходе сражения. Это меня насторожило.

– Идем все вместе, – приказал я рыцарям. – Строй – клин.

Я стал посередине и чуть впереди. Умфра – слева от меня, Джон – справа. Ширина переходного мостика с перилами, расположенного по диаметральной плоскости галеры, была рассчитана на троих бойцов. Нудд и Рис подстраховывали сзади, готовые заменить того, кто будет убит или ранен. Прикрывшись щитами, мы медленно пошли к кормовой надстройке. Там нас поджидали десятка два воинов, вооруженных копьями и саблями. Раздалась громкая команда на арабском, и они одновременно выскочили их всех щелей. Поскольку нападать могли только трое, их количество сыграло с ними злую шутку. Остальным пришлось ждать своей очереди под обстрелом моих лучников. Они поразили многих, но только не тех, кого мы от них закрывали. Боялись попасть в нас.

Нам пришлось помахать саблей и палашами. Меня несколько раз пытались проткнуть копьем, покарябали щит и порвали кожу бригантины на правом боку. Причем в пылу боя я не заметил, кто именно, чем и сколько раз туда ударил. Скорее, все-таки саблей, а не копьем. Все мавры были ниже меня, поэтому, прикрываясь щитом, наносил удары сверху вниз. Моя сабля легко раскалывала их шлемы и разрубала шиты. Впрочем, по щитам старался не бить, чтобы не застряла в них. Частенько щиты делают из вяза. Вскоре завалил плотного мавра в большом шлеме, обмотанном зеленой материей, луженой кольчуге с наплечами, поверх которой была накинута белая накидка с зеленым растительным орнаментом по краю. У него был большой круглый зеленый щит, разрисованный золотой арабской вязью, наверное, выражениями из Корана, и золоченым умбоном. Первый раз ударил его по шлему чуть выше правого уха. Как ни странно, моя дамасская сабля не рассекла его, но и не застряла. Удар, видимо, оглушил мавра, потому что щит опустился немного. Второй раз я не рубанул, а уколол острием сабли в зажмуренный глаз через просвет в шлеме. Щит опустился еще ниже, и Джон добил мавра, вогнав острие палаша в другой глаз. После смерти этого мавра, остальные рассыпались по шхерам. В этот момент гребцы и заорали все вместе от радости.

Педру де Аламейда научил меня нескольким важным для военного фразам на арабском. Одну из них я и произнес:

– Всем, кто сдастся, сохраню жизнь!

Повторил ее еще два раза, пока из кают и прочих помещений не начали выходить безоружные мавры. Причем не только на корме, но и на баке, куда мы пока не добрались. В живых осталось одиннадцать человек. Были и раненые, но их вместе с убитыми раздели и отправили за борт. На запах крови собрались акулы. Мои матросы, особенно новички, наблюдали за пиршеством хищников с интересом. Меня подобные зрелища не привлекали, поэтому обошел помещения галеры. Она была намного беднее предыдущей. Только в каюте купца, расположенной на нижней палубе кормовой надстройки, нашелся сундук с двумя мешочками серебра и одним золота, приличный ковер и серебряный чайник с закопченной нижней частью. На чем его разогревали – я так и не обнаружил. В остальных каютах нашли только мелкие серебряные монеты и сменную одежду.

Зато лошади были очень хорошие. Две трети – крупные жеребцы для тяжеловооруженных рыцарей, а остальные – изящные арабские иноходцы и племенные кобылы. По паре иноходцев и кобыл я решил отвезти в Англию.

– Есть среди вас кузнец? – спросил я гребцов.

– Есть, – ответил темно-русый мужчина с темными руками, как будто в них въелась копоть. Он сидел на первой от кормы скамье с правого борта. – Только меня самого сперва надо расковать.

– Сейчас раскуем, – пообещал я. – Но только тебя одного. Остальным придется подождать, пока не придем в Опорто. Там вы все будете отпущены на свободу.

Гребцы заорали еще раз, громче и продолжительней.

Кузнец рассказал, где лежат инструменты. Пара моих матросов нашла их и расковала его. После этого он принялся приковывать к скамьям на свободные места пленных мавров.

– Только не убивайте их, – попросил я. – Быстрее доберетесь до Опорто и окажитесь на воле.

Гребцы ничего не сказали.

Я оставил на галере Джона с командой из десяти человек. Они поменяли сломанные весла, после чего шхуна отошла от галеры, и мы отправились в Опорто. Держались подальше от берега, милях в восьми-десяти от него. Теперь нам не нужны были встречи с другими судами. Ветер был почти попутный, делали не меньше шести узлов. Галера шла сзади, подняв все паруса. Веслами гребла медленно, чтобы не перегонять шхуну.

Убитых валлийцев похоронили по морскому обычаю. Их зашили в парусину, положив в ноги балластный камень, взятый с галеры, и опустили в океан, когда поблизости не было акул. Почему-то быть разорванным акулами даже мертвым очень страшило моих смелых матросов. Во время перехода умер один из раненых в грудь. Он попросил, чтобы его похоронили в земле. Поскольку до порта оставался один дневной переход, его труп положили в носу галеры, где и так вонь была непереносимая.

29

Педру де Аламейда первым прибыл на шхуну, когда мы встали на якорь на реке Дору возле города. Он был в хорошем настроение, что обещало мне получение следующей части долга без проблем.

– О тебе уже весь город говорит, – сообщил он шутливо. – Ты каждый раз приходишь с богатой добычей. У меня постоянно спрашивают, нельзя ли наняться к тебе на службу? Раньше все стремились служить только королю!

– А почему бы королю Афонсу не захватить больше добычи?! Тогда все будут рваться на службу к нему, – шутливо произнес и я.

– Он так и делает, – сказал серьезно рыцарь Педру. – Только сил у нас маловато. Король хочет встретиться с тобой, отдать вторую часть долга и познакомиться поближе.

Нетрудно было догадаться, зачем король хочет познакомиться с тем, кто захватывает хорошую добычу. В любом случае я ничего не потеряю, если послушаю его предложение. Тем более, что климат Португалии мне больше нравится, особенно в зимние месяцы.

– Я не против встретиться с ним, – решил я. – Только надо сперва продать галеру и пристроить куда-нибудь лошадей на время моего отсутствия.

Я решил пока не продать лошадей. Послушаем, что скажет Афонсу. Вдруг они пригодятся?!

– Галеру у тебя купят завтра, я пришлю купцов, – пообещал Педру де Аламейда. – А лошадей можешь оставить на моих пастбищах. Они будут под надежной охраной.

Остаток дня мои люди занимались похоронами умершего от раны и освобождением гребцов. На этот раз среди них оказались и два жителя Порту, рыбаки, попавшие в плен к пиратам и проданные на галеру. Пиратами были испанцы и португальцы. Город ликовал. Такое впечатление, что я освободил из плена их всех. Они с почестями похоронили умершего валлийца возле церкви, расположенной рядом с пристанью.

Утром прибыли те же самые купцы-иудеи, что купили предыдущую галеру. Не знаю, что пообещал им Педру де Аламейда или чем пригрозил, что скорее, но купили они галеру почти не торгуясь. Правда, цену я не заламывал, а судно было в хорошем состоянии и вместе с ним продавались и пленные мавры в роли гребцов. Из одиннадцати остались в живых всего семь. Четверым, как догадываюсь, припомнили старые грехи.

В столицу Португалии Коимбру я отправился в сопровождении Умфры, Джона, шести оруженосцев и десяти лучников. Все ехали верхом на трофейных лошадях. Педру де Аламейду сопровождал отряд из тридцати человек. Кто из них слуги, а кто воины – не поймешь, потому что вооружены и одеты одинаково – одинаково бедно, без брони, только стеганки, набитые хлопком. Мои лучники в кожаных доспехах на их фоне выглядели рыцарями.

Была середина сентября. Стояла солнечная, но не жаркая погода. С океана дул прохладный ветер, наполненный запахом йода. Мы продвигались между полями и виноградниками, с которых собрали урожай. Сельскохозяйственных земель было не много, но все хорошо обработаны.

До столицы Португалии Коимбры мы не спеша добирались три дня. Ночевали в монастырях. Они здесь тоже выполняют заодно и роль гостиниц. Рыцарей селили по двое-трое в комнате, а остальных воинов – в общей спальне с двухъярусными деревянными кроватями, рассчитанной на сотню человек, если не больше. Монахи здесь были не такие самоуверенные и самодовольные, как в Англии. Сказывалась конкуренция со стороны мусульман и иудеев.

Коимбра располагалась на холме на берегу реки Мондегу. Построили ее лет тридцать пять назад, поэтому каменные стены и башни возвели с учетом современных достижений в фортификации. Впрочем, Руан, построенный намного раньше, выглядел неприступнее. На более широких, чем в Опорто, улицах собрались зеваки. Из-за «розы ветров» на сюрко нас принимали за крестоносцев. Мужчины крестились сами, а женщины крестили нас и желали удачи в святом деле.

Королевский дворец больше напоминал хорошо укрепленный трехэтажный дом. Если бы не большое количество вооруженных людей во дворе, я бы подумал, что это жилище епископа. На нас воины смотрели с интересом. Наверное, гадали, кто мы такие? По внешнему виду понятно, что северяне. Но лошади арабские и дорогие, таких на севере редко встретишь. Моя хоругвь им тоже ничего не говорила.

Вход в здание был на первом этаже. Внутри нам предложили оставить оружие. Мои саблю и кинжал положили отдельно, потому что ножны и рукоятки стоили, наверное, дороже, чем все остальное оружие, взятое в этот день на хранение. Португальцы явно не утопали в роскоши. И это имея таких богатых соседей, как мавры! Ленятся ребята…

Король Афонсу принял нас на втором этаже. Чтобы попасть к нему, пришлось пересечь три сквозные комнаты, в каждой из которых стояло или сидело по несколько рыцарей. У большинства из них были дешевые кольчуги с короткими рукавами, без капюшонов и рукавиц. Возможно, имелись у них и получше для боя, но верилось в это с трудом. Комнаты были с большими окнами, закрытыми изнутри деревянными решетками, отчего в помещениях стоял полумрак и создалось впечатление, что в них прохладнее, чем во дворе. Меблировка бедненькая. Матерчатые обои имелись только в приемной короля. Темно-зеленые, однотонные. Не удивлюсь, если они окажутся трофейными. Афонсу устроился на громоздком резном черном стуле с подлокотниками и высокой, заостренной спинкой, стоявшем на помосте, накрытом толстым красным ковром с желто-зелено-синим маврским узором. Помост был выше того, на котором восседал Жоффруа, герцог Нормандский. Чем южнее, тем больше имперских замашек. Рядом сидели за длинным низким столом на низкой скамье пятеро писцов, трое из которых что-то старательно выводили тонкими кисточками на кусках пергамента, четвертый внимательно рассматривал свою кисточку, а пятый затачивал стило, чтобы писать на вощеных табличках, которые стопкой лежали перед ним.

Королю Афонсу было тридцать шесть лет. Волосы черные и густые, челка короткая, а сзади опускались почти до плеч. Лицо вытянутое, с длинным и тонким носом, который напоминал по форме трисель. Зато уши и губы мясистые. Глаза карие. Густые черные усы и борода, закругленная снизу, средней длины. Одет в белую льняную рубаху и пурпурное блио, простенькие, без окантовки, перехваченные широким кожаным ремнем с бляшками, покрытыми черным лаком. Простота в убранстве и одежде говорили, что здесь еще не зажрались, а значит, не разучились воевать. Трудно идти утром в бой, если ночью спал на шелковых простынях. Я слышал, что Афонсу одержал несколько побед, в том числе и над маврами, но он не произвел на меня впечатление воинственного человека. Скорее, упрямого. Видимо, у него есть неглупые и воинственные советники, которые ставят ему ясные и достижимые цели, а король добивается их не мытьем, так катаньем. Наверное, я ему и понадобился для решения одной из таких задач.

– Жаль, что мой сенешаль, не зная о твоем прибытии, уехал по делу и не смог лично отблагодарить тебя за спасение из плена! – начал король Афонсу после обмена приветствиями.

– Надеюсь, у него будут для этого другие возможности, – любезно произнес я.

– Я тоже надеюсь, – сказал король. – Мне сообщили, что ты захватил еще одну галеру мавров. Там не оказалось знатных заложников? Мне надо освободить из плена несколько моих рыцарей.

– Увы! Там был всего один знатный мавр и тот предпочел погибнуть от моей сабли, – рассказал я.

– Будем надеяться, что в следующий раз тебе повезет больше, – произнес король Афонсу. – А теперь давай поговорим и моем долги. Завтра тебе отдадут еще два фунта золота. Но не хотел бы ты взамен остальной части получить земли?

– Смотря какие, сколько и где, – ответил я.

– Мы отбили у мавров большую территорию от левого берега реки Мондегу до замка Лейрия, – рассказал король. – Деревни там, конечно, пострадали во время войны, но виноградники и поля – нет. Если раздать их в аренду, будут приносить хороший доход.

– А есть кому раздавать? – поинтересовался я, потому что знал, что случается с крестьянами во время набегов.

– С этим, конечно, проблема, – согласился король. – Мне сильно не хватает людей, начиная от рыцарей и заканчивая крестьянами. Зато эти земли я освобождаю от налогов на пять лет.

– Служить за них все равно придется, – сказал я. – Ведь рыцарей не хватает в первую очередь.

– Да, не хватает, – согласился король Афонсу. – Но если ты привлечешь мне на службу рыцарей, они будут служить вместо тебя. Хотя ты мне тоже очень нужен. Говорят, ты умеешь брать крепости и города, что Руан взяли благодаря тебе.

– Руан пал бы рано или поздно, я только ускорил его сдачу, – признался я.

– Ускорь падение нескольких сарацинских городов, и я отблагодарю тебя по-королевски! – пообещал Афонсу.

Чем?! Землями, на которых нет крестьян?! Впрочем, крестьян можно привезти из других мест, из той же Фландрии, а климат здешний мне нравится.

– Мне бы хотелось иметь земли неподалеку от океана, чтобы мог отправляться на своем корабле в набеги, и разрешение на строительство замка, – высказал я пожелание. – С высоких крепостных стен легче отражать нападение сарацинов.

И не только их. В Испании еще не забыли, что Португалия была их графством. Да и с королем Афонсу отношения могут испортиться.

– Земли получишь на берегу Мондегу неподалеку от того места, где она впадает в океан, а замок можешь строить такой, на какой хватит денег, – сказал король.

Мы договорились, что утром со мной отравится один из королевских чиновников, который покажет мне земли. Я смогу выбрать на шесть фунтов золота, считая по цене необработанной земли, хотя в большинстве случаев это будет не так.

Вечером был пир. Меня посадили слева вторым от короля. Выше меня сидел только архиепископ Паю Мендиш – бойкий, воинственный старикашка с седой козлиной бородкой. Он был учителем короля, а теперь советником. Судя по результату, неплохим. Король Португалии, чтобы добиться независимости, признал себя вассалом Папы Римского и обязался платить четыре унции (около 120 грамм) золота ежегодно. Плата, конечно, символическая, главное, вассальная зависимость. Теперь он был в тени самого Папы Римского. Тот принял такой щедрый подарок, но, не желая ссориться с бывшим владыкой Португалии, императором Испании, пока называл Афонсу не королем, а герцогом.

Моих рыцарей разместили в конце стола. Они были моложе своих соседей, но одеты богаче. Особенно выделялись Умфра, Нудд и Рис, которые, по примеру Осуаллта, обзавелись золотыми побрякушками на шею. Джон в этом плане был скромнее. У него имелся только золотой перстень-печатка, похожий на мой. Он во многом старался подражать мне. Даже носовым платочком пользуется, чему не могу научить остальных. Сморкаться с помощью пальцев им сподручнее. В архиепископе Паю Мендише воинственности оказалось больше, чем набожности. Он был уверен, что лучшая служба богу – убивать неверных.

– А как же «не убий»?! – подковырнул я.

– Это относится только к христианам, – отрезал архиепископ.

Интересно, что он скажет, когда застукаю его во время убийства христианина?!

Еду здесь подавали более вкусную, чем в Англии. Бедность бедностью, но питаться надо хорошо. Многие блюда заимствованы у неверных. Не удивлюсь, если поварами окажутся мавры или христиане, пожившие среди мусульман и приявшие их религию, а теперь вернувшиеся в лоно католической церкви. Христиан, принявших ислам, здесь называют мувалладами, а тех, кто перебежал в обратном направлении, – морисками. Названия тем, кто переметнулся туда и обратно, еще не придумали. Уверен, что таких не мало.

Утром мне выдали два фунта золота монетами, которые здесь назывались мараведи. Есть золотые мараведи, есть серебряные. На монетах изображены король Афонсу на коне и герб Португалии виде креста из пяти щитов и написано на латыни «Монета господина Алфонси короля португальцев». Вообще-то, имя короля Альфонсо. Но есть еще одни Альфонсо, который называет себя императором Испании и считает короля Португалии своим вассалом, графом Португалии. Поэтому португальцы своего Альфонсо зовут на местный манер Афонсу, заодно подчеркивая, что у него нет ничего общего с испанским. С этими деньгами и в сопровождении своей свиты и королевского чиновника с двумя вооруженными слугами я отправился смотреть, что мне предлагает португальский король. Чиновника звали Жуан. Он был низкого роста, толстенький, с черными курчавыми волосами и круглым лицом, выражающим то простоту на грани беспросветной глупости, то замысловато закрученную плутоватость. Я подозревал, что второй лик более соответствует действительности, иначе бы Жуан не был чиновником. Ему двадцать семь, но выглядит на все тридцать пять. Наверное, из-за седины в бороде. В остальных местах ее не было заметно. Жуан был словоохотлив. Уже через час пути я знал его родословную, всё о его родственниках, близких и дальних, кто на ком женился, кто чем болел, кто из-за чего поругался и прочие важные для меня сведения. Жуан скакал на муле, который тряс его, как мешок картошки, но португалец не умолкал ни на минуту. Его не страшила даже опасность прикусить язык.

К вечеру добрались до места назначения. Остановились на ночь в деревне, в бывшем особняке ее хозяина мавра – уменьшенной копии дома Педру де Аламейда. Жуан называл дом на португальский манер кинтаной. Там проживали четверо слуг, трое мужчин и женщина, всем под пятьдесят. Они опять были католиками. Мне показалось, что обрадовались нашему приезду. То ли здесь гости бывают редко, то ли часто бывают непрошенные. Подозреваю, что второе. Поэтому на ночь выставил усиленный караул.

На рассвете проехали по землям, принадлежащим короне. Неплохие земли по местным меркам: поля, виноградники, каштановые и оливковые рощи, фруктовые сады. Хотя мусульманам и запрещено употреблять спиртное, большое количество виноградников наводило на мысль, что не все было просто с соблюдением законов, особенно вдалеке от религиозных центров. Всё это было местами в запущенном состоянии, но можно быстро привести в порядок. Я приглядел холм на берегу реки Мондегу, который прямо таки просился стать основанием для замка. До холма доходил океанский прилив, но уже ослабленный, поднимал уровень воды в реке где-то на метр. От холма и начали плясать. Неподалеку располагались четыре деревни, когда-то большие, каждая тянула бы в Англии на два-три «кольчужных» лена. Теперь в них жила примерно треть того населения, что раньше. За деревнями шла гряда холмов, которые могли бы послужить хорошими пастбищами для лошадей. Эти земли я и запросил.

– Нет, это слишком много за шесть фунтов золота, – сразу заупрямился чиновник.

– В самый раз с учетом того, какую пользу я принесу королю Афонсу в будущем, – сказал я.

Жуан продолжал упрямиться, но как-то так, не шибко твердо. Я вспомнил, что слово «чиновник» происходит от слова «взятка». Или наоборот? Ну, не важно. Пять мараведи сделали чиновника Жуана моим лучшим другом. Мы объехали выбранную мною территорию, и он записал приметные пограничные ориентиры типа «от левого берега реки Мондегу до южного склона холмов». Как объяснил мне Жуан, все это будет вписано в договор и в дальнейшем послужит юридическим документом в случае возникновения имущественных споров. Как у них тут всё сложно! То ли дело в Англии, где леса между ленами являются нейтральной территорией, которую можно осваивать, пока не упрешься в земли соседа.

Переночевали в той же кинтане. Она находилось в одной из моих будущих деревень. Я поговорил со старшим из слуг. Попросил его передать разбежавшимся арендаторам, что мне по барабану, какой они веры, если будут исправно платить. Как утверждают китайцы, не важно, какого цвета кошка, если она ловит мышей. Пусть поспешат, иначе я привезу сюда новых арендаторов и раздам им пустующие земли.

Король Афонсу без колебаний подписал купчую или, как он объявил, дарственную в благодарность за помощь в выкупе его сенешаля. При этом его долг автоматически погашался. Я совершил оммаж королю, узнав, что усы и борода у Афонсу колючие. Поскольку деревень было четыре, договорились, что буду выставлять четырех рыцарей. Начну со следующей зимы. На самом деле купленная мною земля, если ее привести в надлежащий вид, тянула на десять-двенадцать «кольчужных» ленов, смотря как считать. Видимо, португальскому королю очень нужны рыцари и деньги, и я подсуетился вовремя.

30

Нормандия встретила нас дождем. Все вокруг стало серым, английским. Впрочем, до Англии из Руана рукой подать. Вильгельм Завоеватель это доказал. Вся Нормандия была уже завоевана герцогом Жоффруа. Ходили слухи, что он тоже собирается «подать рукой» до английского трона.

В Руане мне нужен был архитектор Шарль с его артелью каменщиков. Я не был уверен, что застану его. Во время осады города Шарля здесь не было, строил в Бретани монастырь, как сказала мне тогда его жена, довольно молодая и приятная дама. Я даже сперва принял ее за дочку архитектора. Глазами она стреляла так, что я захотел подарить ее мужу лобзик для спиливания рогов. К счастью, на этот раз архитектор оказался дома. Искал новый заказ. Я и помог найти.

– Нужно построить примерно такой же замок, какой ты сделал для меня, только чуть больше и выше, – порадовал я Шарля.

– В нормандских владениях, которые ты получил от герцога Жоффруа? – спросил архитектор. Судя по взглядам, которые Шарль бросал на жену, ему не хотелось уезжать от нее далеко и надолго.

– Увы! – огорчил я. – В Португалии. Я и от короля Афонсу получил владения.

– Хорошо, начнем, когда потеплеет, – быстро согласился он.

– Начинать надо сейчас. Там погода теплая, зимы практически нет.

Шарлю очень не хотелось ехать в Португалию прямо сейчас. А мне очень не хотелось искать другую артель и объяснять все другому архитектору.

– Заплачу серебром или золотом, как скажешь, – подкинул я наживку.

У жены при слове золото загорелись глаза.

– Ты говорил, что барон щедро заплатил в прошлый раз, – напомнила она мужу.

– Ну, да, – согласился он.

– У него ты сможешь заработать много золота! – радостно произнесла она. На ее лице было написано, что замену мужу найти легче, чем деньгам.

Шарль читать на лицах не умел или не хотел, поэтому сдался:

– Если надо, значит, начнем сейчас. Несколько дней уйдет, пока я соберу свою артель.

– Бери как можно больше людей, в том числе и камнетесов, – посоветовал я. – В Португалии не будет столько помощников, сколько ты имел при постройке первого замка.

– Там что, война идет? – спросил он, надеясь, что появился уважительный повод отказаться.

– Нет, война там закончилась, но недавно, поэтому и не хватает людей, – ответил я. – Попробую привезти их отсюда и из других мест.

– Ладно, через неделю я буду готов, – согласился Шарль.

Эту неделю я потратил на посещение своего нормандского замка. Там забрал оброк и три кибитки. Судя по всему, здесь они не скоро понадобятся. В Нормандии больше не с кем воевать, а в Англии у меня есть другие. Заодно навербовал крестьян в свои португальские владения. Здесь хватало младших сыновей, которые работали на старших братьев, но хотели бы стать самостоятельными арендаторами. Брал только молодые семейные пары. Благодаря чему случилось несколько быстрых браков. Новоиспеченные супруги прямо из церкви шли сперва ко мне наниматься, а потом уже праздновать.

Через неделю отплыли в Португалию, имея на борту артель строителей из тридцати пяти человек и двадцать семейных пар. Впервые на моей шхуне было тесно. Люди разместились даже в твиндеке, в кибитках, которые там стояли. В Бискайском заливе нас прихватил небольшой штормик, после которого из трюма еще долго поднималась вонь от рвоты. Зато ветер почти все время был попутный и довольно свежий, благодаря чему добрались до реки Мондегу сравнительно быстро.

Я высадил строителей и арендаторов. Поселил их всех в ближней от холма деревне, чтобы и те, и другие принимали участие в стройке. Арендаторам разрешил выбирать дома и участки, а строителей поселил в оставшиеся свободными помещения. Арендаторы сразу были наняты подсобными рабочими на стройку до начала посевной, а строители занялись заготовкой камня. Я съездил в Коимбру и нанял и там рабочих с гужевым транспортом. Поскольку зимой работы мало, желающих строить замок оказалось много. Купил в Коимбре скот, часть которого раздал в кредит своим новым крестьянам, а остальное пошло на прокорм строителей.

Побывал и в Опорто. Там высадил Умфру с десятью лучниками, чтобы перегнали на мои земли захваченных на галере лошадей, которые паслись у Педру де Аламейды. Вместо валлийцев на борт поднялись желающие стать моими арендаторами и отара баранов для строителей. Отвез их на реку Мондегу. Кстати, замок решил назвать в честь этой реки.

За этими хлопотами я и не заметил, как началась весна. В конце марта, когда строительство замка было налажено, оставил Джона с десятью лучниками руководить работами и охранять строителей, а сам с остальными отправился в Англию отбывать службу своим сеньорам.

По пути заглянул в Бристоль, чтобы узнать у Роберта, графа Глостерского, когда я ему понадоблюсь? Граф был в довольно мрачном настроении. В его кабинете, как обычно, ярко горел огонь в камине, но на этот раз граф Роберт не кутался в плащ. Видимо, припекло не только в переносном, но и в прямом смысле слова.

– Не успел построить замок Фаррингдон, как король Стефан отбил его. Кастелян Брайен де Солис, которому я так доверял, сдал его через четыре дня осады! Вокруг одни предатели! – гневно произнес граф Глостерский, расхаживая перед камином.

– Потеря одного замка не самая страшная беда, – попробовал успокоить его.

– Если бы одного! – воскликнул Роберт Глостерский и сразу продолжил спокойным тоном: – Мой зять и твой сеньор граф Честерский перешел на сторону короля.

– Ни фига себе! – искренне удивился я.

Почему-то был уверен, что король Стефан никогда не простит Ранульфу де Жернону захват Линкольна. Уж больно настойчиво король пытался вернуть себе этот город, поплатившись за это дважды.

– Стефан пообещал вернуть ему Камберленд и Ланкашира и оставить во владении Линкольн, пока не получит назад норманнские владения, которые сразу конфисковал Жоффруа, герцог Нормандский, – спокойно продолжил граф Роберт. – Да что там граф Ранульф! Мой младший сын Филипп предал меня. Он сдал королю замки Криклейд и Чиренчестер, кастеляном которых был. Теперь мы отрезаны от Уоллингфорда. Более того, Глостер и Бристоль под постоянной угрозой нападения. Боюсь, что скоро придется просить перемирия у короля Стефана.

– Теперь понятна пассивность короля прошлым летом, – сказал я. – Ему кто-то подсказал, что осел, нагруженный золотом, откроет ворота любой крепости.

– Скорее всего, Роберт де Бомон, – предположил граф Глостерский. – Он самый умный из шайки, которая окружает короля.

– Так вот почему герцог Жоффруа отдал мне его земли! – дошло до меня.

– Не думаю, что Роберт Лестерский знает об этом, – скептично произнес Роберт Глостерский. – Разве что граф Ранульф ему подскажет. На всякий случай будь с ними поосторожнее.

– На всякий случай я стал вассалом короля Португалии, где они меня вряд ли достанут, – сообщил я.

– Как знать, как знать… – ироничным тоном произнес граф Глостерский и вернулся к наболевшему: – Нас может спасти только чудо. Или Крестовый поход. Мне тоже прислали призыв святого Бернарда помочь отстоять Святую Землю. Так хочется плюнуть на всё, что твориться здесь, и отправиться туда, совершить богоугодное дело, очиститься!

– Как бы там еще больше не замараться, – возразил я.

– Почему ты так думаешь? – с неподдельным интересом спросил граф.

Я не стал рассказывать, что все Крестовые походы, кроме первого, закончатся неудачно. Имею в виду главную цель – религиозную. Зато грабануть там кое-кому удастся, особенно, когда Константинополь захватят. Только не помню, в каком по счету походе это случится.

– Потому что благими намерениями вымощена дорога в ад, – ответил я.

– Ты – единственный, кто отговаривает меня от похода! – весело сказал граф Роберт.

– И один из немногих, кто не предал, – добавил я.

– Если не единственный, – грустно улыбаясь, сказал Роберт Глостерский. В его взгляде читалось: на долго ли хватит твоей верности?

31

Дома нас заждались. Впервые меня не было всю зиму. Фион первые дни осторожно выспрашивала, не завел ли я там любовницу? Если ты ведешь себя не так, как обычно, значит, по мнению жены, замешана другая женщина. Это у них от скромной оценки своего пола. Разве мужчин может интересовать что-нибудь, кроме них?! Их же самих ничего, кроме мужчин, не интересует! Я рассказал Фион о владениях в Португалии и строительстве замка. Заикнулся о том, что неплохо было бы перебраться туда на жительство. Баронесса прореагировала без энтузиазма. Она, конечно, поедет со мной хоть на край света, но будет лучше, если этот край разместится где-нибудь неподалеку от ее родных мест.

Появление в замке учителя для детей больше порадовало Фион. Это был молодой юрист по имени Этьен – двадцатидвухлетний мужчина плотного, но не спортивного сложения, с внимательным и мягким взглядом близоруких синих глаз. Познакомился с ним у графа Глостерского. Этьен знал не только юриспруденцию и латынь и хорошо умел считать, но и отваживался возражать графу, когда тот в хозяйственном споре хотел немного прогнуть закон под себя. Роберта Глостерского, не глупого человека и не самодура, почему-то это злило. Дело было, скорее всего, не в законах, а в несовместимости этих двух человек. Поэтому я и предложил Этьену перейти на службу ко мне юристом и заодно учителем моих детей. Он с радостью согласился, только потребовал, чтобы ему предоставили две комнаты: одну для семьи, а вторую для работы. Меня эта просьба сперва удивила, потому что не представлял юриста без отдельного кабинета, а потом вспомнил, в каком веке и месте нахожусь. Здесь человек, любящий одиночество, вызывает подозрение. Такое разрешается лишь монахам-отшельникам. Юрист был далеко не монах. Он уже наплодил четверых детей и, судя по выпирающему животу жены, довольно властной дамочки, останавливаться на достигнутом не собирался.

Посмотрев на ее живот, Фион сказала мне:

– Пора моих кузенов и Жана женить.

– Пусть женятся, – разрешил я.

– Ты нашел им жен? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Пусть сами ищут. Откуда я знаю, кто им нравится, а кто нет?!

– Тибо сказал, что они не могут жениться без твоего разрешения, – уведомила меня жена. – Они ведь твои рыцари.

Вот уж не знал, что в обязанности сеньора входят и обязанности свахи!

– На простолюдинках они не могут жениться. Им надо подобрать дочерей рыцарей, с которыми ты бы хотел поддерживать дружеские отношения, – просветила меня Фион.

– И где же их взять, этих дочек? – поинтересовался я.

– У тебя есть рыцари на том берегу Мерси. У двоих есть дочка на выданье, им уже тринадцатый пошел. Как раз для Нудда и Риса. У третьего девятилетняя, ее можно за Ллейшона. Поживет у нас, пока подрастет, – сообщила мне жена.

Откуда она всё это знала – понятия не имею, ведь не видела семьи этих рыцарей. Правда, она как-то мне говорила, что жены рыцарей ночевали в замке, когда приезжали в Беркенхед на ярмарку. Скорее всего, инициатива исходила от другой стороны. Породниться с бароном – гарантия, что не лишишься манора.

– А с Жаном что будем делать? – спросил я, уверенный, что и его судьба уже решена.

– Выдадим за Моргуэн. Шусан с Тибо не против, – ответила Фион.

Моргуэн – старшая дочь Шусан. Она на год старше Жана, мнение которого никого не интересовало.

– А Гуануин – за Симона, – продолжила жена.

Гуануин – младшая дочь Шусан. Она тоже на год старше своего будущего мужа. Видимо, тетушка решила побыстрее пристроить своих дочек. Они не красавицы и не уродки, серединка на половинку. За крестьян или торговцев их теперь не выдашь замуж, а женихов рыцарей в наших краях не много.

– Ллейшона и Симона пока оставим в покое, – решил я, – а с остальными поговорю.

Разговор оказался намного легче, чем я думал. У меня сложилось впечатление, что пацанам до задницы, на ком жениться, лишь бы это случилось побыстрее. Видимо, деревенские девки перестали им давать, поняв, что все равно не женятся. Поэтому через день я отправился на правый берег Мерси, чтобы собрать там оброк, проверить состояние причала и дорог и посмотреть вместе с Нуддом и Рисом невест.

Все три моих вассала обзавелись с помощью крестьян и неплохой военной добычи крепкими каменными манорами. Их жены были счастливы. Выходили они замуж за бедных рыцарей, долго мотались с ними по разным местам, имея в лучшем случае небольшую комнатенку на все семейство, из которой их вскоре выпроваживали, а теперь обзавелись надежным пристанищем. Чем-то они мне напоминали жен советских лейтенантов, которые подолгу шлялись с мужьями по гарнизонам, только к старости получали от государства квартиру в каком-нибудь Глухоманьске и считали, что им здорово повезло в жизни. А уж если породнятся с командиром полка…

Дочки у обоих были покрасивее моих племянниц. Я глядел на наряженных девочек, совсем юных, и не понимал, жалеть их или радоваться. Им бы еще в куклы играть. Представлю, как много им открытий чудных готовит первая брачная ночь. Я предложил Нудду и Рису поменяться невестами, чтобы лучше подходили по психотипу. Женихи были не против. Родители невест – и тем более.

В замок вернулись целым табором. С нами приехали обе невесты и их родители. Все три свадьбы сыграли в один день, сразу после Пасхи. Для этого пригласили беркенхедского священника в замок. Процедура оказалась намного короче, чем будет лет через восемьсот. Никаких свадебных платьев, бросаний венков и прочей ерунды. Все три пары священник обвенчал скопом минут за десять. Из них девять ушло на общую молитву. Дальше последовала пятидневная попойка. Она бы продолжалась и дольше, если бы не прискакал курьер от графа Честерского.

Ранульф де Жернон уведомил, что он и Вильгельмом де Румаром ждут меня на службу в конце апреля. Опять на два месяца и в Валлийской марке. Я должен выставить одиннадцать рыцарей и набрать как можно больше конных сержантов и пехотинцев, которые будут оплачены отдельно.

Родители невест были перевезены на правый берег Мерси готовиться к походу, а я отправился в Бангор. Там меня уже ждали. Осуаллт встретил мою шхуну на причале. Он был в сопровождении небольшой свиты и одет скромнее, чем обычно. Хотя золотой ошейник был на нем.

– Король Оуайн хочет познакомиться с тобой, – обменявшись приветствиями, сразу сообщил мне Осуаллт.

Приглашение звучало, как приказ. Я, конечно, мог послать этого местечкового короля. На международной арене он не котировался. В Англии Оуайна ап Грифида (Оуайна сына Грифида или на русский манер Оуайна Грифидовича) называли не королем, а правителем, поскольку под его властью находился Гвинед – территория на севере Уэльса по размеру с маленькое графство, а по доходам всего со среднюю сеньорию. Имя королевства доживет до двадцать первого века, благодаря писателям в жанре фэнтези. Эта мрачная, суровая, дождливая земля, видимо, способствовала полету фантазии. Правда, правитель Гвинеда мог выставить большое по количеству, но плохо вооруженное и организованное войско, которое служило ему по зову сердца и за долю в добыче. Его обычно называли Оуайн Гвинедский, чтобы не путать с другим Оуайном ап Грифидом, правителем Поуиса, которого величали Оуайном Кивейлиогом. Оуайн Гвинедский был известен еще и тем, что имел более двадцати детей от разных женщин. Поскольку у валлийцев не существует понятия внебрачный ребенок, все они считались его официальными детьми. Церковь, правда, имела собственное мнение по этому вопросу.

Я взял на борт Осуаллта и его свиту и лошадей, среди которых были и взятые для меня и двух моих людей, и мы пересекли на шхуне пролив Менай, который отделял Бангор от острова Англси. В самом узком месте ширина пролива метров двести. Быстрые приливно-отливные течения делают его похожим на реку. Остров являлся житницей Уэльса. Раньше друиды считали его святым местом. Валлийцы до сих пор верят в предсказание друидов, что тот, кто владеет Англси, владеет и Уэльсом. Сейчас им владел Оуайн Гвинедский, чем и пользовался частенько.

На Англси мы пересели на лошадей и поскакали в глубь острова. Меня сопровождали Умфра и Нудд. По обеим сторонам дороги были поля, недавно засеянные или с зеленой порослью озимых. Почти на каждом перекрестке стоял каменный валлийский крест – с вырезанным, растительным орнаментом и кольцом, в центре которого находилось перекрестье. Привела она нас то ли к высокому каменному дому, то ли к донжону, который окружали ров и вал с частоколом поверху. В общем, назвать это сооружение крепостью у меня язык не поворачивался. Если бы не ров и вал, я бы решил, что это обычный манор зажиточного рыцаря.

Заметив выражение моего лица, Осуаллт сообщил:

– У короля есть мощные замки. Отсюда ему удобнее следить за сбором войск.

– Крепость сильна не стенами, а смелостью защитников, – сказал я римскую поговорку.

Осуаллту она понравилась. Валлиец простил мне мой насмешливый взгляд на жилище его короля.

Внутри огороженной территории, кроме дома, были одноэтажные хозяйственные постройки, сложенные из плохо обработанных камней и крытые почерневшей от времени соломой. В большой кузнице было сразу два горна и две наковальни, на которых работало по кузнецу с подмастерьем. Ковали они топоры. Мечи у валлийцев похуже, чем у англичан, поэтому предпочитают трофейные. Зато топоры, похожие на датские, брали свои. Может быть потому, что в топоре не так важны, как в мече, соотношение веса, прочности и остроты. Возле дома и конюшни стояли две группы вооруженных людей в кожаных доспехах. Валлийцы – люди скромные, страдают любовью к уравниловке, поэтому, чтобы никого не обидеть, считают друг друга рыцарями, а их вождь – это первый рыцарь среди равных.

Наши свиты остались во дворе, а мы с Осуаллтом вошли в дом. Поскольку вход был на первом этаже, я думаю, это все-таки был дом. Он тоже сложен из больших и плохо обтесанных камней. Окна узкие, скорее, бойницы, причем одинаковые на всех трех этажах. На первом находилась кухня с огромным камином, в котором горели расколотые напополам, метровые отрезки стволов сосны, и еще какое-то помещение, вход в которое был завешан бычьей шкурой. Здесь стоял запах подпаленного мяса и гниющего дерева. На кухне возились четыре женщины, причем одна ворочала вертел, на который был нанизан кабан средних размеров. Никто не забрал у нас оружие. Видимо, чужие здесь не ходят. На втором этаже, почти во всю его длину, располагался холл, посреди которого, тоже почти во всю длину, стоял грубо сколоченный стол, составленный из нескольких. Вдоль него располагались лавки, отполированные задами. За ним, в дальнем конце, сидели всего трое: один во главе, а двое – справа от него. Возле них стоял глиняный кувшин, в котором обычно подают эль и стояли три блюда: одно с жареным мясом, второе с пятнистым хлебом, третье с луком-пореем. Возле большого камина, в котором горел огонь, возилась пожилая женщина. Здесь тоже пахло гниющим деревом, но не так сильно. Может быть, из-за сильного сквозняка.

Мы с Осуаллтом подошли к столу слева. Во главе, как я догадался, сидел сам Оуайн Гвинедский – лет сорок пять, темно-русые волосы до плеч и наполовину седые, лицо морщинистое, не глупое и не воинственное, с длинными и тоже наполовину седыми усами, подбородок закругленный. На отважного воина или мудрого правителя он не был похож, что, обычно, говорит об обратном. На нем была коричневая кожаная безрукавка поверх белой льняной рубахи с красной вышивкой по вороту и краям рукавов.

Правитель ответил на наше приветствие и предложил мне сесть рядом с ним, а Осуаллту – ниже. Валлийский вождь отнесся к этому спокойно. Валлийцы не страдают местничеством. У них в ходу принцип «кто первый встал, тому и тапки». Женщина поставила перед нами по бронзовому кубку, налила в них эль и сразу отошла. Мы все выпили, закусили мясом с хлебом и луком.

– Я был уверен, что и в этом году тебе поручат защищать земли графа Честерского, – сказал Оуайн Гвинедский.

– Я же так мужественно отбивал ваши атаки в прошлом году, – иронично произнес я.

– Да, после твоего ухода дела у нормандских рыцаре пошли намного хуже, – усмехнувшись, согласился правитель Гвинеда. – А я тебя не таким представлял.

– Я и сам иногда с удивлением смотрюсь в зеркало, – пошутил я.

– Я тоже, – покивав утвердительно головой, сообщил Оуайн Гвинедский. – Ты приплыл договориться о … – он запнулся, подбирая слово, – … о перемирии на два месяца?

– Да мы вроде бы и не воевали, к счастью, но можно и так назвать, – ответил ему.

– Я слышал, ты служишь не только графу Честерскому, – сказал Оуайн Гвинедский.

Я перечислил всех своих сеньоров.

– Нет желания приобрести еще одного? – поинтересовался правитель Гвинеда.

– Желание есть, но нет возможности, – ответил я. – Начнется конфликт интересов.

– Я могу дать тебе большие владения, чем ты имеешь у графа Честерского, – предложил он.

И что станет с этими владениями, когда англичане захватят Уэльс?! А я-то знаю, что захватят. Не помню, правда, будут они обращаться с валлийцами также жестоко, как с шотландцами или нет? Вряд ли лучше. Попробую перевести эту информацию на дипломатический язык.

– Как бы сильны и смелы не были валлийцы, ваших врагов намного больше и они лучше организованы. У вас нет могущественных союзников, вы недостаточно богаты, чтобы нанимать большие армии. В конце концов норманны и англосаксы покорят вас. Вы станете одним народом с ними, – предсказал я.

Правителя Гвинеда мои слова не обидели.

– И друиды так говорят, – огорченно гмыкнув, сообщил Оуайн Гвинедский. – Но они утверждают, что чем мужественнее мы будем сражаться, тем лучше к нам будут относиться.

– Возможно, – согласился я. – Но это не моя родная земля, которую я бы защищал, как вы, ценой своей жизни. Поэтому предпочитаю оставаться на стороне победителя. Правда, и Англия тоже не моя родная земля. Поэтому предпочитаю не ссориться со своими соседями.

– Разумное решение, – согласился правитель Гвинеда. – А временно послужить не хочешь? Мне нужен человек, который умеет захватывать замки.

– Мне не хочется тебе отказывать, но и нет желания светиться в твоих рядах. Предлагаю такой вариант: после окончания службы на графа Честерского, я отправлюсь к графу Глостерскому, а к тебе приедет один из моих рыцарей с небольшим отрядом, который поможет захватить замок. Не смотря на молодость, он брал города и замки вместе со мной неоднократно. Если он не сможет, то и у меня не получится, – предложил я.

– Договорились! – произнес Оуайн Гвинедский, после чего мы выпили за наше боевое содружество.

Травануться элем – не самая большая плата за хорошие отношения с беспокойным соседом.

32

В Честере мой отряд встретил Вильгельм де Румар, граф Линкольнский. Он убедился, что я привел десять рыцарей, и посмотрел на конных сержантов и лучников и копейщиков, пересчитывать которых не стал, поверив мне на слово. Я привел собой всех, кто в моих владениях мог носить оружие – около трех сотен. Знал, что боестолкновений не предвидится, и давал своим людям заработать оброк мне и немного сверху. Все равно у них сейчас нет важных работ дома. Посевная закончилась, а к сенокосу вернутся домой. С остальным справятся их жены. Сержанты, лучники и копейщики разместились на ночь на лугу возле города, а рыцари были приглашены в замок.

Пока шла подготовка к пиру, мы пообщались с графом Линкольнским наедине в «кабинете» его единоутробного брата.

– Когда ты будешь воевать с валлийцами, мы с Ранульфом присоединимся к королевской армии. Стефан пообещал, что вернет Ранульфу его земли, отданные шотландскому королю Давиду и оставит за ним Линкольн, пока не освободят его земли в Нормандии. Герцог Жоффруа конфисковал их, – рассказал Вильгельм де Румар то, что я уже и так знал.

– Стоило ли делать такой размен?! – удивился я.

Норманнские бароны земли в Нормандии ценили намного дороже, чем в Англии. Они были плодороднее и шотландцы и валлийцы там не нападали.

– Ранульфу виднее, – ответил граф Линкольнский.

Он не отличался дипломатическими способностями, поэтому следовал советам брата. Видимо, им обоим позарез нужен был Линкольн. Ранульфу де Жернону нравилось жить в этом городе, а Вильгельму де Румару – быть графом Линкольнским. Они решили, что императрица Мод не выиграет войну и, получив от короля заманчивое предложение, приняли его. Теперь будут отрабатывать прошлые грехи.

– Где будете воевать? – поинтересовался я.

– Вроде бы собираются отбить замки Бедфорд и Уоллингфорд, – ответил граф Вильгельм.

– Уоллингфорд вы вряд ли захватите, – сказал я. – Разве что чудо поможет.

– В последнее время король Стефан захватил несколько не менее сильных замков, – сообщил он.

– С Уоллингфордом другая ситуация. Брайен Фиц-Каунт не сдаст замок ни за какие деньги или обещания. Он служит императрице Мод сердцем, а не умом, наследников не имеет, так что предательства от него не дождетесь, – высказал я свои соображения.

– В жизни всякое бывает… – философски произнес Вильгельм де Румар. – Но я особо выслуживаться перед королем Стефаном не собираюсь.

А я – перед графами Честерским и Линкольнским. Прибыв на место несения службы, установил график патрулирования пограничных районов и занялся посещением замков лордов Валлийской марки. Теперь я с большим интересом относился к детям лордов. Раз тут заведено богатым жениться только по расчету, надо все рассчитать правильно. Не хотелось бы, чтобы мои дети всю жизнь проклинали выбор отца. В итоге наметил пару смазливых девочек для старшего сына и одного не слишком страшного и неотесанного мальчика для дочери. Браки заключать отказался, сославшись на возраст детей, но пообещал держать их на примете.

Ровно через два месяца, потраченных только на обучение личного состава, мы покинули Северный Уэльс. Умфра с десятью конными сержантами был отправлен в распоряжение Оуайна Гвинедского. Они сдали мне сюрко с моим гербом, чтобы те, кому не надо, не догадались, чьи это вассалы. Я проинструктировал Умфру, как ему действовать в разных ситуациях. Рыцарь должен помнить, что его сеньор отвечает за его поступки. С остальными вернулся к Честеру. Заплачено мне было вперед, поэтому раздал деньги и отпустил по домам Гилберта и, как я их называл, замерсийских рыцарей, а также всех лучников и пехотинцев, оставив только около семидесяти конных сержантов. С этим отрядом отправился в Бристоль.

Сколько раз я уже проезжал по этой дороге! Сперва, как один из многих. Теперь, как первый. Скоро буду знать каждый ее поворот. В двадцатом веке, женившись, я собрался было завязать с флотом. Моя умнейшая половина настояла. Поступил в институт. Заработанные на флоте деньги быстро закончились. Пришлось искать приработок. Капитаны на берегу спросом не пользуются, поэтому прикупил к своим водительским правам на легковушку категории «С» и «Е», которые позволяют управлять грузовиком с прицепом, и устроился работать шофером. Маршрут был один – возил панели на стройку, поэтому через месяц я помнил все колдобины на дороге. Они мне даже ночью стали сниться. Будто не успел объехать. Мне кажется, я до сих пор помню эту дорогу. У капитанов сны более интересные. Часто снится, что рулишь по узкому ручью, и судно почему-то не садится на мель и не встревает в берег. Я решил вернуться к более интересным снам. После чего стала сниться жена, к тому времени уже бывшая.

Роберт, граф Глостерский, пребывал в унынии. Он, кутаясь в бордовый плащ, подбитый куньим мехом, сидел возле камина, в котором весело плясало пламя, и, наверное, пытался перенять вместе с теплом хотя бы частичку этой веселости.

– Партейку в шахматы? – предложил я.

Человек может или чувствовать, или думать. Шахматы заставляют думать.

Граф дважды хлопнул в ладони, подзывая слугу. Тот принес нам шахматный столик и легкое красное вино, привезенное с юга Франции. Роберт Глостерский начал расставлять красные фигуры. Ему даже в голову не приходило кинуть жребий, кому какие. Кто более знатный, тот и ходит первым.

– Знаешь уже, что Бедфорд захватили? – спросил граф Глостерский, делая ход.

– Теперь знаю, – ответил я.

– Сейчас осаждают Уоллингфорд, – продолжил он. – Стефан пообещал его Ранульфу де Жернону, если захватят.

– Пусть осаждают. Не захватят, так согреются, – сказал я.

Граф весело хмыкнул, а затем произнес печально:

– Я ничем не могу помочь осажденным. У Стефана слишком большая армия. Он сделал выводы после бегства из-под Уилтона – укрепился с обеих сторон, внезапно не нападешь.

– Значит, и они на нас не нападут, – сделал я вывод. – Можно спокойно заниматься грабежом вассалов короля.

– Вот это вряд ли, – возразил граф Роберт. – Стефан выслал несколько больших отрядов для грабежа моих сторонников. В основном это лондонцы – городская шваль. Как воины они – ничто, поэтому избегают открытых сражений, нападают из засад. Два моих отряда сильно потрепали.

– Сейчас доиграем партию, и я займусь ими, – шутливо пообещал я.

Граф Глостерский отнесся к моей шутке очень серьезно:

– Займись. Я выделю тебе в помощь столько людей, сколько скажешь.

– Попробую обойтись без помощи, – сказал я. – Мои воины не любят делиться.

– Все не любят, – согласился он и отказался от своей доли: – Вся добыча ваша.

В благодарность за широкий жест я проиграл ему партию. У Роберта Глостерского сразу поднялось настроение.

– Нам надо переждать этот год, – сказал он. – Многие собираются в Крестовый поход. К концу года армия Стефана сильно поредеет.

– Наша тоже, – сказал я.

– К сожалению, да, – согласился граф Глостерский. – Поэтому и ему, и нам нужно будет перемирие.

Так понимаю, гражданская война приближается к концу. Что ж, я поимел немало, благодаря ей. С наступлением мира смогу восстановить свои беркширские владения. Да и служить придется меньше. Можно будет откупаться щитовыми деньгами, которые в мирное время составляют всего фунт серебра с «кольчужного» лена. Для воинских развлечений у меня останутся Португалия и пиратство. Впрочем, в эту эпоху все время кто-нибудь с кем-нибудь воюет, и обеим сторонам нужны воины. Следовательно, надо подтолкнуть короля Стефана к перемирию – ослабить его армию и уверенность в победе.

33

Первым делом выслал разведку из нескольких конных разъездов по пять человек в каждом. Они должны были выяснить, сколько отрядов занимаются грабежами, сколько бойцов в каждом, как вооружены, из кого состоят, кто командует? Валлийцы плохо умеют считать, зато хорошо подмечают детали, имеют фотографическую память. Если заменить ничего не значащие для них цифры на предметы, допустим, камешки, то не умеющий считать валлиец расположит их на столе так, как в лагере врага стояли шатры или возки.

Через три дня я знал, что в нашем направлении действуют три отряда. Самый южный состоял примерно из трехсот лондонцев, вооруженных чем попало. Командовал ими не рыцарь.

– Почему ты думаешь, что не рыцарь? – спросил я разведчика, который докладывал мне об этом отряде.

– Потому что не рыцарь, – ответил он.

На его лице было написано, что любой дурак отличит рыцаря от не рыцаря. Я не стал выяснять, к какой категории дураков отношусь, спросил:

– Что еще скажешь?

– Собак у них много, – ответил разведчик.

– Крупных? – задал я вопрос. До сих пор не встречал здесь боевых псов, но вполне возможно, что они имеются.

– Всяких, – ответил он. – Из-за них не могли подобраться к лагерю поближе.

Значит, не боевые, а сторожевые. Сделали правильные выводы после Линкольна. Много собак было и во втором отряде, который я обозначил для себя, как центральный. В нем, кроме лондонцы, были и брабантцы. В третьем, северном, отряде в основном были наемники. Собаки у них тоже имелись, но мало.

Я решил начать с южного отряда, потому что он двигался в сторону моих владений. Уже научился местному практицизму. Западноевропейские рыцари очень любят давать клятвы и соблюдать их до наступления форс-мажорных обстоятельств. Таким обстоятельством, то есть непреодолимой силой, может стать материальная выгода. Если выгодно нарушить клятву, ее в большинстве случаев обязательно нарушат. Тех, кто все-таки не нарушит, называют черными овцами. Это аналог русских белых ворон.

Южный отряд перемещался от деревни к деревне, грабил и сжигал их. Обычно они «осваивали» три-четыре деревни, а потом возвращались к своей армии, где отдавали королю Стефану его долю – то, что они считали третью добычи, а остальное делили и продавали. Мои разведчики застали этот отряд за грабежом первой деревни. Сейчас они разделываются со второй. Я решил встретить их на подходе к третьей. Деревня, кстати, принадлежала графу Глостерскому.

Вперед был посланы два всадника с котомкой, в которой лежало жареное мясо и горшочек с ядом, изготовленным для меня валлийской знахаркой или, как чаще ее называли, колдуньей. Парням приходилось травить волков, так что они знали, как надо обращаться с ядом. Следовало, начиная от деревни, которую грабили лондонцы, разбрасывать по несколько кусочков мяса на обочинах дороги, ведущей к третьей деревне. На подходе к этой деревне мы и устроили засаду.

Первыми появились эти два всадника.

– Всех собак потравили, – доложили они. – Лондонцы идут за нами. Впереди скачет отряд человек из тридцати.

Этот отряд должен окружить деревню, чтобы крестьяне со скотом и скарбом не сбежали в лес. Крестьяне уже знают об этом отряде. В деревне остались одни старики. Приглядывают за домами. Вдруг пронесет? Лондонцы тоже не дураки. Заняв деревню, они отправляют небольшие отряды в лес и ловят тех, кто там прячется со скотом и ценными вещами.

Мы пропустили всадников. Пусть погарцуют еще немного. Большинство ехало на рабочих лошадях, часть – на кобылах. Впереди скакал на приличном жеребце мужчина лет сорока в металлическом овальном шлеме и кольчуге с рукавами до локтя. На левом плече у него висел круглый щит, а в правой руке держал короткое копье. Таким копьем обычно сражаются пехотинцы. Может быть, под влиянием слов разведчика, а может, я не хуже любого дурака, но сразу понял, что это не рыцарь. Наверное, по выражению лица. Это тип был горд собой так, как посвященный в рыцари оруженосец первые пару месяцев.

Основной отряд, разбившись на несколько групп, растянулся метров на триста. Это не считая небольшого стада, которое гнали в хвосте, отставая метров на сто. Я подождал, когда голова отряда поравняется с моей позицией, и свалил из арбалета ближнего солдата. Из-за деревьев по обе стороны вышли валлийцы с луками в руках и начали расстреливать лондонцев. С расстояния в двадцать-тридцать метров трудно промахнуться. Хорошо обученный, имеющий боевой опыт отряд сейчас бы разделился на две половины и напал на лучников. Спасение было там, в лесу, где между деревьями лучники сами превращались в легкую мишень. Лондонцы сперва ломанулись в ту сторону, откуда пришли, а затем, когда поняли, что стрела летит быстрее, попадали, прикрыв головы щитами. Удрать удалось только тем, кто гнал стадо. Животные прикрыли их от наших стрел.

– Прекратить обстрел! – приказал я. Подождав, когда перестанут стрелять по лежавшим на дороге врагам, дал команду последним: – Кто хочет жить, встать без оружия и с поднятыми руками!

Команду пришлось повторить еще раз. Вот встал один лондонец с поднятыми руками, второй, третий… В живых, считая легкораненых, осталось около сотни. Их, обыскав и забрав все ценное, построили на дороге в колонну по пять человек. Стоять им пришлось на коленях и с руками на затылке. Насмотрелся я киношек в свое время. Тяжелораненых добили, чтобы не мучились.

Пока мои солдаты собирали трофеи, я произнес перед поенными назидательную речь:

– Бог создал вас работающими. Вы не послушались его, пошли в воюющие. Решили, что грабить легче, чем трудиться в поте лица. Вы не учли, что солдатом надо родиться, и забыли, что на войне убивают и калечат. Бог наказал вас за это – прислал меня, Александра Византийца, вернуть заблудших овец на их пастбище. Работать вы уже разучились, так что станете молящимися. Вы достаточно нагрешили, есть, что замаливать, – и приказал десятерым валлийцам, стоявшим позади пленных: – Начинайте.

Валлийцы брали задний ряд, подводили пятерых лондонцев к поваленному дереву, где отрубывали им большие пальцы на обеих руках и отпускали на все четыре стороны. Наказанные отходили на несколько шагов, а потом останавливались, прижимая окровавленные руки к грязным рубахам. Поняв, что добивать их не будут, медленно уходили по дороге туда, откуда пришли. Без этих пальцев не повоюешь и не поработаешь. Останется только молиться. Если, конечно, какой-нибудь монастырь согласится их принять в монахи. Там ведь сачковать имеет право только руководители. Благодаря такому наказанию, мы не брали лишнего греха на душу, но сокращали армию противника. И еще я подумал, что если в Лондоне узнают о гибели отряда, то погорюют и забудут. А вот беспалые будут каждый день перед глазами. Они заставят многих хорошенько подумать, прежде чем вступить в такой вот отряд.

Всадники, которых мы пропустили, уже хозяйничали в деревне. Они настолько увлеклись грабежом, что слишком поздно заметили мой отряд. Несколько человек пытались прорваться, но были убиты стрелами. По предводителем убили лошадь. Я приказал взять его живым. Его привели в центр деревни вместе со сдавшимися в плен лондонцами. Подтянулись на площадь и несколько дедов, оставленных присматривать за домами. Они молча стояли в стороне, внимательно наблюдая за нами. Кто мы такие и чего от нас ждать – они не знали. Как бы, расправившись с грабителями, мы сами не начали грабить.

– Ты – рыцарь? – спросил я предводителя лондонцев, который, расставшись с кольчугой и конем, перестал гордиться собой, превратился в перепуганного горшечника.

– Нет, – ответил он тихо.

– Тогда почему надел кольчугу? – продолжил я допрос.

– Мне разрешили, – почти шепотом произнес лондонец.

– Кто? Неужели сам король Стефан?! – насмешливо поинтересовался я. – Тогда почему он не произвел тебя в рыцари?! Тебя – такого отважного грабителя крестьян!

Лондонец ничего не ответил.

– Повесить высоко и кротко, – приказал я своим сержантам.

Рыцарю, приговоренному к казни за преступление, отрубывают голову. Вешают простолюдинов. На краю площади рос толстый дуб. Под ним, видимо, проходили деревенские сходки, а на его толстой нижней ветке уже не раз приводили в исполнение приговоры. Предводителю связали руки, засунули в рот подол его же рубахи. Это чтобы не выкрикнул проклятие палачам. Люди этой эпохи верили в силу слова, сказанного перед смертью. На шею надели петлю, а другой конец веревки перекинули через ветку дуба и привязали к седлу лошади. Всадник подогнал ее шпорами. Лошадь проехала вперед, пока предводитель лондонцев не задергал ногами в воздухе. Мучился он не долго, вытянувшись во весь рост и обоссавшись и обосравшись. У висельников происходит самопроизвольное опорожнение всех внутренних емкостей, поэтому такая смерть считается позорной. Так и висел минут пятнадцать, пока мои сержанты отрубывали остальным пленным большие пальцы.

– Я – вассал графа Глостерского, – сказал деревенским старикам. – Не бойтесь, больше вас никто не тронет.

Они мне не поверили. Только когда мой отряд покинул деревню, двое стариков побрели в сторону леса, чтобы сообщить своим, что беда миновала.

34

На центральный отряд мы напали, когда они возвращались к Уоллингфорду, нагруженные добычей. Собак опять потравили. На ночлег отряд остановился на поле рядом с деревней, которую недавно ограбили и сожгли. Их не насторожила смерть собак. Богатая добыча притупила инстинкт самосохранения. В центре поля поставили небольшой шатер, в котором расположились рыцари. Было их четверо. Скорее всего, брабантцы. Вряд ли люди Ранульфа де Жернона пошли бы грабить его тестя. Впрочем, выгода – форс-мажорное обстоятельство и в отношениях между родственниками. Солдаты расположились под возками или просто на земле.

Ночь была светлая. Полнолуние совпало с приближением спутника Земли к ней на кратчайшее расстояние. Луна казалось большой, как Солнце. Мои люди работали привычно, без шума и суеты. Сказывался опыт. Легко сняли прикорнувших часовых, а затем принялись за остальных солдат. Я наблюдал издалека, сидя на лошади. Подъезжать не хотел, чтобы мой жеребец не заржал и не разбудил кого-нибудь. Он уже почуял запах крови, начал нервничать. Столько лет участвует в боевых походах, а все никак не привыкнет к запаху крови. Что значит – травоядное.

Тех, кто ночевал в шатре, не трогали. Рыцари – ценный товар, за них можно получить выкуп. Десять моих сержантов заняли позиции вокруг шатра, а остальные принялись собирать трофеи и складывать на возки, наполненные награбленным в деревнях. Чего там только не было! На один возок были погружены два мельничных колеса. А ведь найдется и на них покупатель.

Когда начало светать, приказал приготовить нам завтрак. Расположились напротив выхода из шатров. Нудд и Жан сидели по правую руку от меня, Рис и Ллейшон – по левую. Оруженосцы, включая Симона, обслуживали нас, наливая вино и нарезая хлеб, сыр и сваренное вчера вечером мясо. Поскольку холодная говядина – не самая вкусная еда, приправили ее перцем. Мне показалось, что в двенадцатом веке перец острее, чем в двадцать первом. Или это один из признаков старости. Интересно, сколько мне сейчас лет, если сложить все три жизни? Получалось около семидесяти, хотя сейчас чувствовал себя лет на сорок с хвостиком.

Из шатра первым вышел брабантец Марк, мой старый знакомый. Он, почесывая старый шрам на левой щеке, тупо уставился на завтракающих рыцарей. Затем, наверное, вспомнил, что я – вассал графа Честерского, который перешел на сторону короля Стефана, и заулыбался, словно одобряя мою шутку. Дальше он увидел раздетый труп с перерезанным горлом и сразу загрустил.

– Привет, Марк! – поздоровался я.

– Привет, Александр! – мрачно произнес он.

– Зови своих товарищей, подсаживайтесь, позавтракаем вместе, – пригласил я. – Только кольчуги снимите.

– Клянусь шляпой господа, только вчера вспоминали тебя! – произнес, криво усмехнувшись, рыцарь Марк. – Мол, хорошо, что ты с валлийцами воюешь, пограбим спокойно.

– Не поминай черта всуе! – напомнил ему церковную заповедь.

– Да уж, накаркали… – тяжело вздохнув, согласился он и зашел в шатер, чтобы снять кольчугу, разбудить своих товарищей и сообщить им об изменении их жизненных планов.

Они отнеслись к пленению спокойно. Проиграли – с кем не бывает?! Добычу и оружие и доспехи точно также можно было и в кости продуть. Убивать их не будут, подержат в плену до получения выкупа, а потом отпустят. Они подсели к нам и с аппетитом отзавтракали.

– Вильгельм Кентский заплатит за вас? – не столько спросил, сколько предположил я, когда закончили трапезу.

– Вряд ли, – подтвердил Марк.

– Что ж, предложим вас королю, – решил я и шутливо сказал Марку: – Как бы он не подумал, что мы с тобой в сговоре.

– Знал бы, что так получится, сговорились бы, – поддержал шутку рыцарь.

– Пора вам менять сеньора, – посоветовал я пленным рыцарям.

– Мы бы рады. Да кому нужны рыцари без хороших доспехов и лошадей?! – огорченно произнес один из пленных, у которого был толстый, набрякший, красный нос, напоминающий помидор. – Разве что в Крестовый поход отправиться.

– Зачем так далеко?! Знаю место поближе и получше, – сказал я. – Королю Португалии позарез нужны рыцари. Он сейчас отвоевывает земли у мавров и раздает отличившимся.

– Когда нас сюда звали, тоже обещали в награду земли сторонников императрицы Мод, – сообщил Марк.

– Я уже получил землю от португальского короля. Ленов на десять. Но там сейчас мало крестьян, поэтому считаются, как четыре, – рассказал я.

– У нас во Фландрии крестьян безземельных – толпы, – сообщил «помидороносый» рыцарь. – Надо только перегнать их в эту самую Португалию. Далеко она?

– На корабле неделю или две плыть, – ответил я. – Скоро туда отправлюсь. Мне не помешает сотня или две рыцарей. Можно и пеших. Коней там добудем.

Пленные переглянулись.

Сказал за всех Марк:

– Мы готовы с тобой хоть куда. А когда поплывешь? Нам надо будет кольчугами и оружием разжиться.

– Отправлюсь в октябре. – ответил я. – А кольчуги и оружие могу вам ваши вернуть. В Португалии за них заплатите трофеями. Если, конечно, поклянетесь служить мне.

– За этим дело не постоит! – радостно заверил Марк.

– Только учтите: клятвопреступников я вешаю, – предупредил их.

– А как же иначе?! – озвучил их общее мнение рыцарь с красным носом.

Третий, северный, отряд услышал обо мне и быстренько ретировался под крыло короля Стефана, к замку Уоллингфорд. Я отправил туда Нудда с предложением обменять четырех пленных рыцарей на выплату за четыре года щитовых денег за мои владения, которые держал от короля. Стефан согласился. Пленные были отправлены к нему в доспехах и при оружии, но без коней. Мы договорились, что в октябре они прибудут в порт Плимут с другими наемниками, готовыми послужить под моим командованием королю Португалии. Оттуда я их отвезу на Пиренейский полуостров. С Марком мы договорились встретиться раньше и в порту Кале, куда он должен привести молодые семейные пары, желающие получить в аренду земельные участки в Португалии. За это с него будет списан долг за кольчугу и оружие.

В Бристоле нас встретили, как героев. К тому времени в город набилось много крестьян, сбежавший со скарбом и скотом из своих деревень. Теперь они могли возвратиться домой. Роберт Глостерский предложил мне послужить ему до конца августа. Одного моего присутствия под его знаменем хватало, чтобы избавить подданных графа от нападений сторонников короля Стефана. За это он наградил меня тремя «кольчужными» ленами. А может, и не за то, а боясь, что и я переметнусь на сторону короля, как его сын. Заодно я прикупил у собравшихся в Крестовый поход рыцарей еще четыре лена. Они были разорены сторонниками короля Стефана, так что достались мне дешево. Часть захваченного скота я отдал в кредит крестьянам новых ленов, потому что жили они не ахти. Роберт Глостерский давил из них все, что мог. Война – дорогое удовольствие для проигрывающей стороны.

– Мне сообщают, что армия Стефана быстро редеет. Поняли, что Уоллингфорд не возьмут с наскока, а ждать несколько месяцев никто не хочет. Часть рыцарей отправляется в Крестовый поход. Другие отслужили свое и вернулись по домам. Лондонцы просто так ушли, не смотря на то, что король повысил им плату, – рассказал граф Роберт.

– Не совсем просто так, – возразил я. – Мне пришлось напомнить им, кто они такие и чем должны заниматься.

Я рассказал, как именно провел с ними разъяснительную работу.

– Давно пора было наказать! – поддержал граф Глостерский. – Городская чернь с каждым годом становится все наглее!

Граф еще не знает, что эта чернь выкинет в будущем. Пройдет пять веков, и она так обнаглеет, что отрубит голову собственному королю.

– Мой зять Ранульф тоже собирается уйти из-под Уоллингфорда, – продолжил Роберт Глостерский. – Валлийцы усилили натиск на его земли и его валлийских союзников. Оуайн Гвинедский захватил замок Молде, а Каделл Дехейбартский – Кармартен и начал осаду Лланстефана.

Не сомневаюсь, что к захвату Молде приложил руку Умфра. На счет остальных замков не знаю. Вернется Умфра, расскажет.

В конце августа король Стефан снял осаду Уоллингфорда и ушел в Нортгемптон в гости к своему верному вассалу Симону де Санлису, графу Нортгемптонскому. К тому времени граф Честерский уже воевал с валлийцами, которые сумели захватить замок Лланстефан. Говорят, что король Стефан расстался с ним холодно, что именно из-за ухода Ранульфа де Жернона и пришлось снять осаду Уоллингфорда. Тот, кто не нравится, всегда в чем-нибудь виноват.

Узнав об этом, я попрощался с графом Глостерским и отправился в свой замок. Там нас ждал Умфра. Как я и подозревал, он приложил руку к захвату всех трех замков. Способный у меня ученик!

35

Урожай собрали без нас. Был он необычайно большим. Поэтому я приказал набить овсом твиндек шхуны. Надо же чем-то кормить строителей замка в Португалии. Сержантов отпустил по домам, а взамен нанял лучников. Вместе с экипажем их было шесть десятков. Взял на борт и десять семейных пар из англосакских деревень. Валлийцы лучше воюют, но англосаксы более трудолюбивы. У валлийцев, как и у русских, большую часть работы делают женщины, а у англосаксов наоборот.

Добрались до устья реки Мондегу быстро. Там на берегу океана несколько отличных пляжей. В двенадцатом веке, правда, никто не загорал на них, только стайку ребятишек видел. На берегу реки находилось село или небольшой городок под названием Фигейра-да-Фош, обнесенный невысокой каменной стеной. Дома и особенно церковь были намного выше этой стены. Когда я в двадцать первом веке стоял в порту Лиссабон, к нам на судно приезжали зазывалы, предлагали бесплатно отвезти на микроавтобусе в Фигейра-да-Фош в самое большое на Пиренейском полуострове казино. Никто из наших не поехал. В рейс идут не для того, чтобы вернуться домой с пустыми карманами.

С приливом поднялись до холма, на котором строился мой замок. Уже выросли стены метров на пять и закончилось строительство надворотной башни. Возле замка в первую очередь соорудили пристань для шхуны. Мы к ней ошвартовались, выгрузили сперва переселенцев, а потом овес. Англосаксам я разрешил выбрать лучшие дома и участки в деревнях. Северяне с удивлением смотрели на каменные дома с плоскими крышами, виноградники, каштановые и оливковые рощи. Ничего, местные помогут им освоиться, поделятся опытом. Переселенцы из Нормандии уже собрали первый урожай, недавно отметили праздник молодого вина. Впрочем, англосаксы предпочли участки с полями под зерновые. Попросили привезти им пшеницу на семена. Остались здесь и сорок лучников. До нашего возвращения будут помогать строить замок.

Шхуна пошла на северо-восток, в порт Кале. По пути нам попался караван из пяти больших нефов, которые следовали попутным курсом. Я не рискнул нападать, потому что в случае потери части экипажа некому будет работать с парусами. В Ла-Манше повстречали боевую галеру. К счастью, ей было не до нас.

Порт Кале, расположенный в самом узком месте пролива Па-де-Кале, отделяющем Англию от Европы, и в двенадцатом веке был забит паромами самой разной конструкции. По меркам этой эпохи Кале – город средних размеров. С каменными стенами и чем-то вроде цитадели в прибережной его части. Я по нему не гулял, некогда было. Быстро погрузили набранных Марком переселенцев. Их оказалось на пять пар больше. Брабантец перестраховался на всякий случай, предложив мне отсеять непонравившихся. Я взял всех. Также наполнили водой бочки и купили пшеницы на семена. Правда, взяли ее немного, чтобы людям было где поместиться.

На обратном пути возле Бреста повстречали небольшой судно, которое шло со стороны Кастилии. Наверное, с вином. На шхуне свободного места не было, а тащить судно на буксире – слишком хлопотно, много времени отнимет. Как нет возможности или смысла нападать, так добыча встречается чуть ли не на каждом шагу.

Этим переселенцам достались уже не самые лучшие куски. И получали не то, что хотели, а что досталось по жребию. Я пронумеровал пятьдесят пять палочек, ссыпал в мешок и предложил переселенцам тянуть их. На каждый номер шел дом с участком. Что принадлежало старым хозяевам, то доставалось и новым. А чтобы было на что пережить зиму и засеять участки, всех желающих нанял на строительство замка.

Следующий рейс был на Плимут. Захватил Марка, чтобы помог отобрать добровольцев. Я объяснил ему, каким требованиям должен отвечать рыцарь, сражающийся под моей хоругвью. Он знал многих наемников, что гарантировало хотя бы частичный отсев не подходивших мне. На этот раз за весь рейс видели только несколько рыбацких лодок.

– Может, нападем на них? – предложил Марк.

– Слишком мелко для меня, – ответил ему. – Не спеши, будет тебе настоящая добыча. Мавры живут в такой роскоши, которая нашим рыцарям и не снилась.

Он мне поверил, потому что наслушался рассказов о богатствах, которые захватили участники Первого Крестового похода. Даже простые рыцари в Иерусалиме награбили столько золота, сколько в Европе не видели за всю свою жизнь.

В Плимуте встали на якорь на рейде. Гавань очень удобная, безопасная при ветрах всех направлений. Город располагался на холме, который был высотой метров сто пятьдесят, между реками Плим и Тамар. Огражден частоколом с деревянными башнями. В северо-восточном углу что-то типа цитадели. Сходить на берег я не стал. Город принадлежит королю Стефану. Мало ли что придет в голову его вассалам, желающим выслужиться?! Обычно рыцаря, не участвующего в данный момент в боевых действиях, не трогают, но исключения – украшения правил. Да и нечего мне там было делать. Воду мы набрали в рейсе, попав пол проливной дождь на подходе к Англии, продуктами запаслись на оба конца. На берег был отправлен только Марк, который вернулся с первой партией рыцарей и известием, что в Плимуте собралось около двух сотен безлошадных рыцарей и пехотинцев, желающих поучаствовать в освобождении Пиренейского полуострова от мавров.

Этой ходкой я забрал только рыцарей, около сотни. За пехотинцами вернулся через две недели и взял их чуть больше сотни. В начале ноября у меня в Португалии был отряд почти из трех сотен человек.

С ними я и отправился в Коимбру, чтобы встать на довольствие короля Афонсу. Самому кормить такую ораву, в придачу к строителям замка, мне было тяжковато. Я и мои рыцари – Умфра, Джон, Нудд, Рис, Жан и Ллейшон – и Марк ехали на захваченных на галере лошадях. Еще три пары кобыл были впряжены в кибитки. Остальные рыцари шли пешком. Никто не роптал. Им уже рассказали, какую добычу мы взяли в маврском замке и на захваченных галерах.

Вечером были на месте. Расположились под стенами города. Я со своими рыцарями – в шатре, привезенном из Англии. Меня приглашали переночевать в городе, но я решил, что в шатре будет меньше клопов.

Утром прибыл король Афонсу со свитой. Сопровождал его и сенешаль Родригу де Коста – мужчина лет сорока, низкого роста, с черными волосами и бородой, как у короля. Одет непривычно ярко для этих мест: бордовая шапочка, разделенная на треугольные сектора золотыми лучами, алое с золотом блио, зеленая рубаха с красными манжетами и золотым ожерельем. Португальцы предпочитают черный и белый цвет, изредка добавляют красный, зеленый или синий. Так ярко, как сенешаль, обычно одеваются аквитанцы, анжуйцы и некоторые нормандцы. Взгляд у Родригу де Коста более властный, чем у сюзерена. Сенешаль внимательно посмотрел на меня – своего освободителя. Мне показалось, что он не рад, что я до сих пор жив.

Король Афонсу проехал вдоль кривого строя рыцарей и пехотинцев, полюбовался мордами, лишенными жалости и сострадания. Видимо, именно такие он и желал увидеть, потому что настроение у Афонсу сразу улучшилось. Король зашел в мой шатер, где я от имени всего отряда поклялся служить ему верой и правдой шестьдесят дней с возмещением ущерба за убитых или раненых лошадей и обычной оплатой, которую можно будет заменить земельными участками. Треть добычи должны были отдавать королю, треть шла мне, а остальное делилось между бойцами из расчета три доли рыцарю, полторы – сержанту, если таковые появятся, и оруженосцу, одна – пехотинцу. Затем король Афонсу объявил отряду, что с этого дня они состоят на его довольствии, и поехал в город. Я отправился вместе с ним.

Во дворце (язык мой с трудом поворачивается, называя это здание дворцом!) я был приглашен в четвертую комнату, которая шла за тронным залом. Там стояла высокая деревянная королевская кровать с темно-красным балдахином и золотыми шнурами с кистями на концах. Как ни странно, она не была застелена. Казалось, что король выбрался из нее минут десять назад. В дальнем правом углу стоял стул со спинкой и овальным отверстием в сиденье. Под отверстием стоял простой, не расписанный, глиняный сосуд с широким горлышком и ручкой на боку. В ближнем левом углу находился квадратный деревянный стол, покрытый блестящим лаком, и четыре стула с резными спинками. Столешница была из светлых и темных квадратов в шахматном порядке, четыре в длину, четыре в ширину. На сиденьях стульев лежали двухцветные подушки – одна сторона черная, другая темно-красная. За стол сели втроем – король Афонсу, сенешаль Родригу де Коста и я. Слуга принес надраенный до золотого блеска, бронзовый кувшин с вином, три бокала из почти прозрачного стекла – большая редкость в эту эпоху, особенно на севере, – и деревянную чашу с фруктами, в том числе крупным и сладким виноградом. Я люблю виноград больше, чем вино. Что и доказал, съев почти весь. Вино оказалось крепким. Это еще не портвейн, который станет символом Португалии, но уже близко.

– У меня сейчас мало войск для фоссато – крупной наступательной компании, – начал король Афонсу. – Я хотел бы, чтобы ты со своим отрядом совершил несколько рейдов на территорию сарацинов, отбил у них пограничные земли. Сумеешь захватить какой-нибудь замок или городок – тоже хорошо.

– У меня не было возможности привезти сюда лошадей. Многим моим рыцарям приходится воевать пешими, что делает их вполовину слабее, – сообщил я. – Для начала хотелось бы отбить лошадей. Где их много?

– Для этого надо углубиться на территорию сарацинов дня на два-три, – сказал сенешаль.

– Дадите мне проводников? – спросил я.

– Проводников дадим, не проблема. Наши альмогавары – легкая конница – часто совершают налеты на те места, – ответил Родригу де Коста. – Только оттуда приходится очень быстро уходить. Сарацины обязательно вышлют в погоню большой отряд всадников. С табуном лошадей или обозом от них не уйдешь.

Он старался не обидеть меня, но весь вид сенешаля говорил, что сомневается в моих полководческих способностях.

Мило улыбнувшись, я спросил его:

– Я не похож на хорошего командира?

– Я этого не говорил, – начал Родригу де Коста, посмотрев на короля с извиняющимся видом.

Скорее всего, сенешаль уже высказал королю сомнения на мой счет. Тот попросил не отвадить меня раньше времени. Выбора у них сейчас не было.

– А если бы и сказал, я бы не обиделся, – успокоил его. – Многие мои враги поплатились за то, что думали так.

– Будем надеяться, что и сарацины поплатятся, – примирительно произнес король Афонсу.

– Я дам проводников, – решился Родригу де Коста. – Сегодня вечером будут в твоем лагере.

– Выделите продуктов дней на шесть, и мы завтра выступим, – сказал я.

Вечером в наш лагерь прискакали два десятка альмогаваров. Это были всадники на маленьких сухощавых лошадях. Казалось, эти лошади должны вот-вот свалиться от недоедания и усталости, но они довольно бодро, хоть и не очень быстро, покрывали большие расстояния, везя в довольно низких седлах с короткими стременами таких же сухощавых людей. Удила были специальной формы, которые позволяли быстро разворачивать коня. Как рассказал Родригу де Коста, альмогавары, как и горцы в других странах, налетали на вражеские деревни, хватали добычу и быстро улепетывали, избегая стычек. Одеты были в кожаные невысокие шапки, у некоторых защищенные стальной сеткой, кожаную куртку поверх холщовой рубахи, кожаные гетры и сандалии. На спине висел кожаный заплечный мешок для провизии. Мешок для добычи был приторочен к седлу. Вооружены коротким мечом, ножом, двумя-тремя дротиками чуть более метра длиной и небольшим круглым щитом из кожи, натянутой на ивовые прутья. Командовал ими Блашку – мужчина лет тридцати с черными и немного вьющимися волосами, которые торчали из-под шапки, напоминая пену, узким лицом, туго обтянутым тонкой загорелой кожей, короткой бородкой и тонкими усами. У него не хватало передних зубов, двух вверху и трех внизу, отчего говорил с присвистом.

– Когда выходим, сеньор? – спросил он с той вежливость, за которой прячут насмешку.

– Утром, – ответил я.

– Тогда я вышлю своих людей вперед, на разведку, – предложил он.

– Высылай, – разрешил я. – Мне хотелось бы, чтобы человек пять скакали метрах в пятистах позади моего отряда, а ты был под рукой, чтобы мог ответить на мои вопросы.

– Как скажешь, – уже не скрывая насмешки, произнес он и поскакал к своему отряду.

Они привыкли к быстрой, маневренной войне. Мой отряд, состоящий из пеших воинов, кажется им неповоротливым, слабым. Наверное, утешают себя мыслью, что успеют унести ноги, пока мавры будут разделываться с нами. В том, что альмогавары не собираются положить за нас свои голову, я не сомневался.

36

Утром, ясным и солнечным, но не жарким, вышли в поход. Альмогаваров, ускакавших вечером, я не видел, но Блашку заверил, что они ведут разведку. Если заметят противника, сразу сообщат. Впереди отряда шли копейщики. За ними ехал я со своей свитой из конных рыцарей. Подо мной белый арабский иноходец. Оруженосец Симон ведет на поводу боевого коня, серого с белой мордой, который чуть покрупнее иноходца, но тоже не совсем то, что надо. Позади нас – Блашку с парой своих помощников. За ним следовали три кибитками, которые везли бочки с вином и седла и копья рыцарей. Поскольку здесь глубокие седла мало кто умеет делать, я посоветовал брабантцам захватить свои, у кого были. Следом шагали десяток мулов с провизией. Пешие рыцари замыкали колонну. В арьергарде должны быть пять альмогаваров. Их я тоже не видел. Приходилось надеяться на сознательность Блашку.

Дорога пролегала по предгорьям, поросшим лесом. За два дня пути нам не попалось ни одной деревни. Наверное, они там были, но мы их обходили. По словам Блашку, в этих деревнях всё уже взяли до нас. Жили в них мосарабы – христиане, перенявшие быт и язык захватчиков. К вечеру второго для вышли к реке Зезири, правому притоку Тежу, возле устья которой находится Лиссабон.

Тут к нам впервые присоединились высланные вперед разведчики. Они, быстро жестикулируя, что-то доложили своему командиру. Затем, судя по жестам, что-то обсудили и приняли коллективное решение.

Блашку подъехал ко мне и изложил его:

– Впереди богатая деревня. Воинского отряда в ней не заметили. Если сейчас нападем, успеем до ночи отойти в лес. Там пересидим до утра и двинемся назад.

– До ночи мы не успеем добычу собрать, – возразил я.

– Что успеем, то и возьмем, – сказал альмогавар, – коней, скот, пленных.

– Мне этого мало, – сообщил я. – Нападем рано утром и заберем все ценное, что там есть.

Блашку ухмыльнулся и пожал плечами: мы-то смоемся, а ты будешь отдуваться за свою глупость; меня попросили привести вас сюда – я привел; не захотели слушать мои советы – пеняйте на себя.

Я не стал переубеждать его, рассказывать свой план. Не эта деревня цель моего похода. Мне нужно много хороших боевых жеребцов. Они есть у маврских воинов, а не у крестьян. Поэтому мы расположились на ночь. К вечеру задул сырой ветер. На всякий случай я лег спать под кибитку, однако дождь так и не пошел.

Встали рано утром, еще до рассвета. Альмогаваров я послал объехать деревню и перекрыть пути к отступлению. Остальных воинов разбил на три отряда. Я с одним отрядом наступал на деревню в лоб, Марк со вторым – слева, а Умфра с третьим – справа. Деревня была неправильной прямоугольной формы. Огорожена глинобитной стеной высотой метра два. На каждую сторону выходили ворота. Охраны возле них не было. Только собака загавкала, когда мы были уже метрах в ста от ворот. Мне сказали, что собак в деревнях мало. У мусульман собака считается нечистым животным, поэтому держали их только христиане. Ворота оказались деревянными и довольно хлипкими. Они затрещали после второго удара бревном, которое использовали в роли тарана пехотинцы из моего отряда, раскачивая его на веревках, обвязанных вокруг ствола. После шестого или седьмого удара ворота распахнулись.

Брабантцы первыми ломанулись в деревню. Они разбились на группы по три-четыре человека и начали шмонать дома. Знают, что добычу придется делить, но, видимо, надеются найти небольшие ценные вещи, которые можно будет закрысить. Жители деревни выскакивали из своих домов на улицу, а потом быстро забегали назад, чтобы спрятать все ценное. Отовсюду раздались гортанные мужские крики. Женщины пока молчали. Я оставил у ворот пятерых лучников, а с остальными поехал в центр деревни. Дома по обе стороны улицы были огорожены дувалами, напоминающими городские стены, только поуже. В дувале арка с деревянной дверью, ведущей во двор. Обычно справа или слева располагался жилой одноэтажный дом из камня или самана с плоской крышей и двумя дверями. Ближняя вела на мужскую половину, дальняя – на женскую. К дому под прямым углом примыкали хозяйственные пристройки, набор которых был разный, зависел от достатка семьи. С третьей стороны находилась глухая стена соседнего дома. Возле нее находились очаг и колодец. Последний был не во всех дворах.

По периметру деревенской площади находились дома побогаче, что выражалось в большем размере жилого дома и количестве хозяйственных помещений. Присутствовала и мечеть, но без минаретов. Обычный дом, только из одной большой комнаты и маленькой каморки при ней. В каморке была деревянная низкая кушетка, рядом с которой стояли кожаные тапки с узкими носками, немного загнутыми вверх, и без задников. Мулла жил в соседней доме. Он был самым богатым жителем деревни. Пообщаться я с ним не успел, потому что кто-то из ретивых христиан снес мулле голову, испачкав кровью новый темно-зеленый халат.

Добычу сносили на деревенскую площадь, где грузили на конфискованные арбы, запряженные волами, или на возки, запряженные лошадьми или лошаками, мулами, ослами. Лошак – это когда папа осел, а мама лошадь, а у мула наоборот. Но и те и другие потомства не имеют, хотя самцы очень любят похвастаться своим достоинством. Если встретятся, обязательно остановятся и померяются. Пока не сделают это, никакой кнут их с места не сдвинет. Освобожденные из рабства христиане помогали солдатам. Они же и за скотом приглядывали, который собрали со всей деревни: лошадей, коров, овец, коз. Захватили и одного верблюда, но лошади испуганно шарахались от него, поэтому одногорбое животное пустили на мясо. Я никогда раньше не ел верблюжатины, решив попробовать. Варили в котлах прямо на деревенской площади. Одновременно на вертелах жарили кур и гусей.

Ко мне подъехал Блашку в сопровождении двух воинов. Остальные альмогавары продолжали следить, чтобы никто из деревенских не убежал за помощью.

– Пора уходить, – сказал он.

– Думаешь, кто-то ускользнул, вызовет подмогу? – спросил я.

– Кто его знает?! Мои люди задержали всех, кто выбежал из деревни, но кто-то мог проскочить, – ответил альмогавар. – Они лучше нас знают тропинки.

– Зови своих людей, – разрешил я. – Сейчас закончим грузиться, пообедаем и отправимся в Коимбру.

Сам поехал к дому кузнеца. Его семье и семье гончара приказал собирать вещи. Поедут со мной. Мне нужны будут в замке и тот, и другой. Оставил по лучнику-валлийцу охранять их. Возле дома кузнеца намечалась заваруха. Двое брабантцев собирались попользоваться дочерью кузнеца – девочкой, судя по лицу, довольно красивому, лет двенадцати, а по сформировавшейся фигуре – не менее шестнадцати, с дюжиной тонких косичек, одетой в широкую серовато-белую рубаху до колен и полосатые, красно-желтые шаровары длиной почти до босых маленьких ступней. Увещевания валлийца на них не действовали, потому что не понимали, что он говорит. Паренек был из замерсийской деревни, в этом году впервые участвовал в боевом походе, кроме валлийского языка никаких других не знал.

– Это моя добыча, – поставил я в известность брабантцев.

– Так бы и сказал! – раздраженно кинул один из них лучнику, и оба пошли в соседний двор, в котором громко голосила женщина.

Я не пошел узнавать, из-за чего она плачет. Захочется заступиться, а в двенадцатом веке неверно истолкуют правила хорошего поведения двадцать первого. Кузнец – мужчина лет двадцати семи с тонкими усиками на смуглом лице – посмотрел на меня благодарным взглядом и засобирался быстрее, загружая на возок, запряженный мулом, свой скарб и инструменты. Мне кажется, он пришел к выводу, что лучше служить сильному и богатому рыцарю, который сумеет защитить. Ему помогала жена, голову которой и лицо по глаза закрывал платок. Местные деревенские женщины редко закрывают лицо. Эта, видимо, из хорошей семьи. Глаза у женщины темно-карие и большие. Наверное, в молодости была такая же смазливая, как старшая дочка. Рядом с ней вертелись еще одна девочка лет десяти и четверо мальчишек мал-мала-меньше.

После обеда, во время которого верблюжатина не произвела на меня впечатление, тронулись в обратный путь. Теперь большая часть альмогаваров скакала в арьергарде, копейщики шли позади обоза, стада скота и пленных мавров, в основном молодых девушек, а рыцари – впереди. Управляли арбами и возками с добычей освобожденные из рабства христиане. Они же присматривали за скотом и пленными. Забавно было наблюдать, как они отыгрываются на маврах за унижения и побои во время рабства. Освободившийся раб может стать только надзирателем. Брабантцы были довольны добычей. В английских деревнях они брали намного меньше. Валлийцы относились спокойнее. Они видели и побольше. Что думали альмогавары, я не мог понять. Скорее всего, что добычу все равно потеряем, так что не важно, хороша или плоха.

К полудню следующего дня мы добрались до одного из тех мест, которые я наметил по пути к деревне. Это была долина метров сто шириной, и метров семьсот длиной, поросшая травой и низким редким кустарником. Мы выехали на нее из леса. Дальше она плавно шла на подъем до склона холма, захватывала нижнюю его треть. Выше начиналась стена леса и густого кустарника, через которые, извиваясь, пролегала узкая дорога.

– Обоз, скот, пленных и освобожденных на ту сторону холма, а мы станем на дневку на этой стороне, – приказал я. – Зарежьте десяток коз и приготовьте обед.

С козами было больше всего мороки. Они постоянно уходили с дороги, чтобы пощипать траву или листья с кустов. Многих мы уже не досчитались.

Ко мне сразу подъехал Блашку.

– Какая дневка?! За нами погоня идет! – яростно жестикулируя, эмоционально проинформировал он.

– Вот мы и подождем ее здесь, – спокойно произнес я.

Альмогавар собирался сказать еще много чего, но наткнулся на мой насмешливый взгляд и заткнулся. Он развернул своего поджарого конька, отъехал от меня метров на десять, громко сплюнул. Плевать ближе, чем в четырех шагах, считалось здесь нанесением оскорбления. Моим рыцарям и солдатам такое пока прощали, но настоятельно рекомендовали не делать так.

Мы доедали вареную козлятину, когда прискакали двое альмогаваров и доложили своему командиру о погоне. На этот раз не жестикулировали и ничего не обсуждали.

– Сарацины догоняют, – коротко доложил мне Блашку.

Португальцы предпочитали называть мусульман сарацинами, а не маврами.

– Много? – задал я вопрос, обгладывая ребрышко.

– Больше нас, – ответил он.

– Это хорошо, – сказал я.

Блашку посмотрел на меня, стараясь понять, шучу или нет? А я посмотрел на него с такой же насмешкой, как он на меня в начале похода. Он задвигал желваками, собираясь сказать что-то чрезмерно любезное, типа послать.

– Можешь забирать своих людей и уезжать. Дальше и без вас доберемся, – опередил я. – Только долю из добычи не получите.

Вот тут с него и слетела вся самоуверенность, чувство превосходства. Блашку чего-то не понимал. Он посмотрел на моих рыцарей, которые слышали наш разговор. Они ели также спокойно, как и я. То, что нас догоняет превосходящий по численности противник, никого из них не испугало. Догадываюсь, что раньше он считал нас кучей кретинов. Теперь у него, видимо, появились сомнения: не конченные ли мы дебилы?! Вроде не похожи. Тогда в чем дело?!

– Мне приказали сопровождать твой отряд, – пытаясь выглядеть надменным, произнес Блашку.

Это значило, что сбежит он не сразу, сперва полюбуется, как с нами расправятся мавры.

Я приказал лучникам становиться в линию на границе кустарников и деревьев. Первая и вторая будут ниже, не помешают стрелять. В первую линию, края которой загнул внутрь, поставил копейщиков. Они уперли тупые концы копий в землю, а острые выставили вперед и вверх, на уровень груди коня. Большие щиты пока поставили у ног, чтобы при приближении противника спрятаться за ними. Во второй линии стояли рыцари, у которых копья были кавалерийские, более длинные. Их тоже уперли в землю тупым концом, а острый направили вперед и вверх, на уровень груди всадника. Щиты у рыцарей были поменьше, но и основной удар принимать не им. Лучникам я приказал пока опустить луки, чтобы противник их не видел. Альмогаваров расположил на правом фланге, где, как сказал им, кусты казались легче преодолимыми. Заросли этих вечнозеленых кустов местные называли маквисами. Издалека они выглядят привлекательно, однако в них лучше не соваться, особенно на лошадях. В сражении альмогавары не будут участвовать. Пусть стоят там и думают, что герои. Судя по выражению лиц, альмогавары пока не понимали, как мы собираемся отбиться от мавров. Они еще не видели в деле длинный валлийский лук. Я с конными рыцарями и оруженосцами занял позицию на дороге позади лучников, примерно по центру линий. Мы все облачились к бою. На мне и моих рыцарях были полные комплекты доспехов, включая большие шлемы с бармицами, бригантины, налокотники, наручи, набедренники, наколенники и поножи. Копья чуть длиннее, чем у брабантских рыцарей. Только Марк был в шлеме и кольчуге. Он с завистью смотрел на моих рыцарей.

Ждать пришлось часа два. Первым появился разведывательный отряд мавров, человек десять. Увидев нас, они остановились на краю леса. Двое развернулись и поскакали назад, чтобы проинформировать своего командира. Он прискакал на крупном темно-гнедом жеребце в сопровождении двух десятков воинов. На их лошадях были кожаные доспехи, а у некоторых на груди еще и железные пластины.

– Стрелять только по всадникам! – напомнил я лучникам.

Вскоре на противоположной стороне узкой долины собрался весь отряд мавров. Их было около тысячи. В белых чалмах на шлемах и накидках поверх брони. Что под накидками, кожа или кольчуги, – не поймешь. Вооружены копьями длиной метра два с половиной, саблями и луками. Только конница, причем вперемешку и тяжелая, и средняя, и легкая. Дисциплины никакой. Каждый сам знает, как победить. Они развернулись лавой, растеклись во всю ширину долины.

По мере того, как мавров становилось все больше, брабантцы, как пехотинцы, так и рыцари, все чаще поглядывали на меня. Они знали, как я разделался с конницей Вильгельма Ипрского. Однако мавров было намного больше.

– Сколько добычи к нам приехало! – шутливо и громко произнес я.

Ближние воины улыбнулись, кто-то нервно хихикнул. Мои слова передали тем, кто стоял дальше. Напряженность в отряде сразу снизилась.

И командир мавров повернулся к отряду и что-то прокричал, размахивая саблей. Слишком картинно у него получалось. Арабы любят красивые жесты. Причем настолько увлекаются ими, что забывают, для чего предназначались.

Закончив пламенную речь, командир повернулся к нам, громко свистнул и поскакал первым. Его тут же догнали, а некоторые даже вырвались вперед. Они скакали изогнутой стеной, свистя, улюлюкая, вопя.

Зрелище не для слабонервных. Несколько брабантцев оглянулись, проверяя, не пора ли сматываться вслед за мной? Альмогавары вообще развернули коней мордами к дороге, а к нападающим боком, чтобы быстро слинять.

Когда до передних мавров оставалось метров двести пятьдесят, я громко скомандовал:

– Лучники!

Валлийцы быстро подняли длинные луки, натянули тугие тетивы.

Дистанция сократилась до двухсот метров.

– Выстрел! – приказал я.

Шесть десятков стрел полетели навстречу маврам. Сперва казалось, что они не нанесли вреда. Мавры продолжали скакать. Только передние лошади вдруг снизили скорость. Вот свалился один всадник, второй, третий… Дальше стрелы полетели вразнобой, но быстро и метко. Лава двигалась все медленнее. Передние кони без всадников скакали только потому, что на них давили задние. Давление стремительно ослабевало. До линии копейщиков оставалось метров пятьдесят, когда лава остановилась. Несколько коней вырвались вперед, а потом повернули вправо или влево, чтобы не налететь на людей и острые копья. Из лавы вылетело несколько стрел, коротких и легких. Они в кого-то попали, потому что один из копейщиков упал, а другой присел. Навстречу им продолжали лететь валлийские, длинные и тяжелые, пробивающие на таком расстоянии любую броню.

Задняя часть лавы вдруг развернулась и стремительно понеслась в обратном направлении. Мавры закинули на спину небольшие круглые щиты наподобие тех, что были у альмогаваров, чтобы прикрыться от стрел. Защита не помогала. Стрелы пробивали щит и влезали в него почти по оперение. Убраться на безопасное расстояние смогла примерно половина маврского отряда. Не останавливаясь, они устремились по дороге в глубь леса.

Несколько минут назад долина была покрыта высокой пожелтевшей травой и кустами с мелкими зелеными листьями. Теперь по ней были разбросаны человеческие тела, между которыми, испуганно всхрапывая от запаха крови, щипали траву оседланные кони. Несколько жеребцов были ранены, один бился на земле, пытаясь встать. Его предсмертное ржание было единственными звуками, которые нарушали тишину, упавшую на долину. После топота тысяч копыт и воплей и свиста мавров эта тишина казалась неестественной. Брабантцы и альмогавары тупо смотрели на лошадей и трупы мавров, не в силах поверить в победу.

– Блашку! – громко позвал я. – Отправь человек пять на разведку. Пусть посмотрят, далеко ли ускакали сарацины? А с остальными добей раненых и займись лошадьми. Перегоните их на ту сторону холма. Трупы разденем потом. Они не разбегутся.

Брабантцы заржали так, будто услышали что-то удивительно смешное. Это выходил страх, который накапливался при виде скачущей в атаку конной лавы. Альмогавары тоже улыбнулись. Насколько они раньше презирали нас за незнание местных правил ведения войны, настолько теперь зауважали. Наши правила оказались намного круче.

Оказалось, что отделались легким испугом. Всего двое погибших, копейщик и рыцарь. Обоим стрелы попали в лицо. Скорее всего, любопытство сгубило – выглядывали поверх щитов. Еще нескольким пехотинцам стрелы попали в правую ногу или руку, которыми удерживали копье.

Альмогавары собрали в долине коней и перегнали их на противоположную сторону склона, где уже знали о нашей победе. Наверное, кто-то ослушался мой приказ и понаблюдал за сражением. Взяли мы около четырех сотен лошадей. Еще около полусотни, включая вьючных, нагруженных съестными припасами, пригнали разведчики. Они доложили, что сарацинов и след простыл.

Тогда я разрешил копейщикам и лучникам заняться сбором трофеев и стрел. Рыцари отправились выбирать себе жеребцов. Галдеж они устроили такой, будто с цыганами торговались, хотя хороший лошадей было больше, чем рыцарей. Два десятка самых лучших сразу отошли мне. Я приказал мое глубокое седло перенести на лошадь командира мавров. Серый с белой мордой теперь будет запасным. Отдали мне и оружие и доспехи командира. Сабля была обычная, в смысле, не дамасская, с рукояткой, обмотанной толстой золотой проволокой, и рубином в навершии. Шлем склепан из двух половин, похож на купол. Из острия свисала метелочка из красных волокон. Зато кольчуга была луженая, двойного плетения из плоских колец и немного легче норманнских одинарного плетения. Ее пробили две стрелы. Ремень тоже был хорош: широкий и толстый, с золотой застежкой и ромбовидными золотыми бляшками, в центр которых был вставлен топаз розового, зеленого, коричневого, фиолетового, желтого, голубого или красного цвета. После того, как рыцари выбрали себе коней и оседлали их, наступил черед лучников. Они теперь будут сержантами. Поскольку основной вклад в победу делают они, значит, и получать должны больше, чем обычные пехотинцы. Из остальных лошадей я разрешил альмогаварам взять по одной. Потом опять наступил черед рыцарей. Им разрешалось взять еще по одной лошади для оруженосца. Ни у кого из них пока оруженосцев не было. Раньше не позволяло отсутствие средств, сами были безлошадными. Оставшиеся лошади пойдут на королевскую и мою доли.

37

Король Афонсу и его сенешаль Родригу де Коста надеялись, что мы захватим кое-какую добычу. Они даже собирались отказаться от королевской доли, чтобы простимулировать нас. Увидев, сколько мы привезли и привели, решили, что королю негоже раскидываться таким богатством. Афонсу забрал всех пленников и причитавшихся ему лошадей. Хотя воевали и погибали в основном мужчины, здесь не хватало молодых женщин. Он мерли во время и после родов. В Англии, кстати, было тоже самое. Пленных король взял в счет своей доли в скоте, оружии, доспехах и одежде. Я забрал в счет своей и моих рыцарей и лучников доли оставшихся лошадей, лошаков, мулов, ослов, коров, быков, волов, коз и овец. Отдам в долг моим крестьянам. Остальное было поделено между участниками похода. Кому-то, в основном рыцарям, досталось больше. В следующем походе получат меньше.

Альмогавары рассказали сенешалю, что они видели. Теперь Родригу де Коста смотрел на меня без былого вопроса в глазах. Похож я на хорошего воина или нет – не важно, если есть результат. И не помешает перенять у меня опыт. Поэтому сразу нашлось достаточное количество подростков их рыцарских семей, которые согласились послужить оруженосцами рыцарей-брабантцев.

Теперь у меня не было нужды в лошадях. Я испросил разрешения проводить рейды вдоль берега моря, рядом со своими владениями. Летом мавры совершили налет на моих соседей. Хотелось бы их отучить от этой привычки.

– Мы собираемся отправиться в поход после Рождества, – сообщил мне сенешаль Родригу де Коста. – Пока можете понападать на сарацинов, где хотите.

– Там есть несколько небольших замков. Если захватите, большая часть земель вокруг них будут розданы тебе и твоим рыцарям, – сделал король Афонсу заманчивое предложение и улучшил его, добавив: – Добычи там будет мало, так что все ваше.

– Попробуем, – сказал я. – А почему в поход только после Рождества? Не холодно будет воевать зимой?

Зимы здесь теплые, отрицательных температур почти не бывает. Мой отряд привык к холодам, ему такая погода не помешает. А вот как португальцы?

– Холодновато, конечно, – согласился сенешаль Родригу де Коста, – но у нас сейчас мало рыцарей. После Рождества обещает подойти отряд наемников из Галисии.

– А почему бы вам не привлечь рыцарей, которые отправляются в Крестовый поход? Какая им разница, где воевать с неверными?! – предложил я. – Они будут проплывать мимо Португалии, зайдут в Опорто за водой и продуктами. Пообещайте им хорошую добычу, привлеките на свою сторону.

– Они ведь собрались защищать Святую Землю, – возразил король.

– Они, наслушавшись сказок о богатствах Святой Земли, собрались быстро разбогатеть, – сказал я.

– И добыча у нас может оказаться не очень богатой, – выдвинул еще один аргумент король Афонсу.

– Мои воины считают, что взяли неплохо, – сообщил я. – Если крестоносцам покажется мало, поплывут дальше.

– Что ж, надо попробовать, – согласился наконец король Афонсу. – Поговорю по этому поводу с архиепископом Паю Мендищем. Пусть убедит крестоносцев, что здесь они тоже будут служить святому делу.

Мы перегнали захваченный во время набега скот в мои владения. Часть скота пошла на мясо для строителей замка, а лучший отдал в кредит своим крестьянам. Теперь им будет, на чем пахать поля и возить урожай, кого доить и делать сыр, кого стричь. Приезжие постепенно обживаются. Уже начали ссориться из-за спорных участков и драться друг с другом. Приходится быть судьей. Стараюсь наказать обоих, чтобы в будущем было меньше работы.

Отдохнув три дня, отправились в очередной поход. Мне на постоянной основе выделили проводников-альмогаваров под командованием Блашку. Теперь их было три десятка. Мог бы и больше набрать, но мне ни к чему слишком много разведчиков, легкой конницы. Я не высокого мнения об альмогаварах. Они боятся прямых стычек, потому что проигрывают хорошо вооруженным и защищенным маврам.

На этот раз пошли ближе к морю. Деревни тут богаче. Местность менее холмистая, с множеством равнин, пригодных для земледелия. Альмогавары наведывались сюда редко. Они живут в горах, от которых не любят отрываться далеко и надолго. Рыцари уже знали, что отвоеванные земли раздадут им в собственность, поэтому грабежей почти не было. Забирали хороших коней, продукты питания и разоряли дом хозяина деревни, если таковой имелся. Деревни были разные, рассчитанные на то количество жителей, которые может прокормить данная долина. Население смешанное: мусульмане, которых теперь будут называть мудехарами, а если примут христианство, морисками; муваллады – бывшие христиане, принявшие ислам и поимевшие возможность перелинять вторично; мосарабы – христиане, не принявшие ислам, которые теперь будут просто католиками. Они говорили на смеси вульгарной латыни и арабского, который назывался мосарабским языком. Поскольку я знал оба языка, латынь лучше, а арабский хуже, быстро научился понимать их. Крестьянин – он при любой религии крестьянин. По большому счету ему плевать, кто правит. Лишь бы не мешали спокойно жить и работать и обирали не до нитки. Я объявлял крестьянам, что отныне они подданные Афонсу, королю Португалии. Поскольку мы особо не бесчинствовали, меня выслушивали молча и расходились по домам. Даже христиане не шибко радовались освобождении от маврского ига. Перемены в их жизни чаще всего были только к худшему. Тем более, что непонятно было, надолго ли мы освободили их? Слишком мал отряд.

Сперва нам никто не мешал. То ли решили, что это обычный налет, то ли силы собирали. Затем мои разведчики начали натыкаться на разъезды мавров. Впереди был небольшой городок или большая деревня с крепостью, который альмогавары называли Алкобаса. Как нам рассказали местные христиане, там находился наместник бадахосского эмира, который правил этим районом. Он ждал подмоги от Сидрея, нового правителя тайфы Бадахос. Но тому, видимо, было не до жалкого приграничного района. С севера на его столицу напирали войска Альфонсо, который называл себя императором Испании и зазывал под свои знамена наемников со всех концов Европы, даже с Апеннинского полуострова.

Когда мы подошли слишком близко к Алкобасе, наместник этого района решил расправиться с нами собственными силами. Альмогавары вовремя предупредили о приближении противника. Сообщили, что отряд мавров примерно в половину меньше того, с которым сражались в предгорье. В основном всадники и немного пехоты, которая сопровождает обоз. У меня было время выбрать место для сражения. На этот раз узкой долины поблизости не оказалось. Пришлось остановить выбор на широкой. Мы встали на склоне холма. На флангах, где не было леса или зарослей кустарника, сделали завалы из срубленных деревьев или заграждения из вкопанных в землю, заостренных кольев, чтобы нас не обошли и не ударили с тыла. Брабантцы предлагали вырыть ямки-ловушки для коней, но я решил, что животные со сломанными ногами нам ни к чему. Перед нами примерно на полкилометра по размытому ручьями, пологому склону простиралось пастбище с общипанной травой и невысокими одиночными кустами с облетевшими листьями, а дальше, до небольшой деревеньки, шли поля, огражденные сложенными из серо-коричневого дикого камня стенками примерно метровой высоты. Эти стенки напомнили мне Херсон Византийский. Римляне переняли опыт у греков и разнесли по всему Средиземноморью.

Мой отряд опять был построен в три линии: в первой пехотинцы, во второй спешенные рыцари, в третьей лучники. Бить тяжелой кавалерией по рассыпающемуся строю легкой и средней – глупо. Под нами перестреляют коней, а затем перебьют спешенных. Кони под присмотром оруженосцев стояли выше по склону. За третьей линией расположился я со своими рыцарями и альмогавары. Мы должны были закрыть брешь, если такая появится.

Мавры появились только на второй день. Чего они ждали – не знаю. Может, думали, что мы пойдем дальше, хотели заманить нас в засаду. Сперва появилась разведка. Десяток всадников повертелся там, где заканчивались поля и начиналось пастбище. Половина поскакала с докладом, а остальные отступили на одно из полей. Оно было не пахано, покрыто коротким жнивьем. Здесь зерновые косят под корень. Соломой подкармливают скот, который здесь пасется практически круглый год, или используют ее на изготовление шляп, циновок и прочих нужных в хозяйстве вещей. Крыши здесь плоские, соломой их не кроют за редким исключением. Поступают так, скорее всего, выходцы из более северных районов. Остальные летом стелют солому на крышах, чтобы спать на ней ночью. В домах летом слишком жарко и душно даже ночью.

На пастбище прибыли только мавры-всадники. Обоз, наверное, оставили в деревне. По моим подсчетам мавров было чуть более шести сотен. Опять разношерстная толпа. Кто-то, таких было десятка три, имели хорошие доспехи, в том числе и на лошадях; у кого-то, таких набралось сотни две, хватило средств только на шлем и кольчугу; остальные, больше половины, были облачены в железные или кожаные шлемы и кожаные доспехи. Вооружены копьями или дротиками, саблями и луками. Топоров или булав не видел ни у кого. А может, просто не заметил. Мавры растеклись по краю пастбища. Хотя в глубину лава была человека в три, все равно оказалась двое длинней нашего строя. Охватить наши фланги не смогут, если останемся на месте, так что такой строй не давал им никакого существенного преимущества. Я предупредил своих воинов, чтобы ни в коем случае не бросались преследовать убегающего противника, который таким способом будет заманивать в ловушку. Наша позиция – наша сила. Брабантцы уже приучились подчинять мне беспрекословно. Этому сильно способствовали малые потери в их рядах.

День выдался на удивление хороший. С утра светило солнце и с океана дул приятный, легкий ветер. Небо чистое, очень голубое. Градусник еще не изобрели, точную температуру сказать не могу, но где-то чуть ниже двадцати градусов тепла. Для последних дней осени – прекрасная погода.

От маврского отряда отделился всадник на гнедом жеребце с черным хвостом. Большая часть коня была скрыта под кожаной броней на боках и крупе и кольчужной – на груди и шее. Шлем на всаднике остроконечный, обмотанный белой материей так, что концы ее падают на плечи, и сверху выглядывает позолоченное острие. Тело закрыто белой накидкой. Под ней, скорее всего, кольчуга, а может, и пластинчатая броня. Левой рукой он держал круглый щит зеленого цвета с золотым полумесяцем, нарисованным на умбоне, а в правой – саблю, на лезвии которой играли солнечные лучи. На правой руке, которую накидка закрывала до локтя, наручь. Скорее всего, на левой – второй, но щит закрывал ее. Всадник проехал в нашу сторону метров двести, потом загарцевал на месте, что-то громко крикнул на арабском и замахал саблей, подзывая к себе. Видимо, вызывает на поединок.

В эту эпоху командир отряда – это не только стратег, как будет через век-два, но и боец. Многие короли, герцоги и графы сражались конными или пешими плечом к плечу со своими солдатами. Чему пример король Стефан. Командир может быть не самым лучшим бойцом, но хорошим и смелым – обязательно. И еще он должен поднимать дух своих подчиненных. Разными способами.

– Блашку, – обратился я к командиру альмогаваров, – сразишься с ним?

Блашку уставился на меня, не желая ни отправиться на верную гибель, ни показать себя трусом. Брабантцы, которые услышали мои слова, посмотрели на нас обоих с интересом. Они проинформированы, что я хороший боец, но не видели меня в деле. Им было ясно, что мавр не по зубам альмогавару. Не понимали, зачем я хочу его подставить? Рыцарь Марк даже подался вперед, собираясь выдвинуть свою кандидатуру. Только мои рыцари сразу поняли, что я разыгрываю.

– Или разрешишь мне? – продолжил я, улыбнувшись.

Брабантцы поняли, что я шучу, весело засмеялись. Этого я и добивался. Улыбнулся и Блашку.

Я отдал копье Симону, достал из ножен саблю и приказал:

– Дайте проехать!

Мавр к тому времени начал выкрикивать длинные фразы. Судя по мимике альмогаваров, что-то очень оскорбительное. Голову даю на отсечение, что обзывал нас трусливыми собаками. У кого какие собаки, тот так и обзывает.

Я ехал не спеша. Пусть подождет, понервничает. Мавр производит впечатление вспыльчивого человека. Такие быстро загораются и быстро перегорают. Он не выдержал, поскакал мне навстречу. Наездник хороший. Посмотрим, как владеет оружием. Мавр подлетел и, привстав на стременах и не замедляя ход, рубанул саблей, намериваясь отсечь мне голову. Я отбил наручем, ударив им сбоку по лезвию. Развернув коня, подождал, когда мавр вернется. Сделал он это быстро. Умеют они разворачивать коня на скаку. Я такому пока не научился. Впрочем, для тяжелой кавалерии эта способность и не нужна. Теперь мавр скакал медленно, покачивая саблей из стороны в сторону, будто сообщал: нет-нет-нет! Зачем он это делал – не знаю. Мне такой отвлекающий маневр никто не показывал. Может, пытается сбить с толку, а может, просто нервничает. Он поравнялся со мной и ударил вновь по моему правому плечу. Перед тем, как его клинок коснулся моего наплеча, мой перерубил его наручь и отсек руку. Мавр был уверен, что наручь выдержит, поэтому и не испугался моего клинка, который шел навстречу его руке. Скорость его удара наложилась на скорость моего – и дамаск легко преодолел две металлические пластины, мясо и кость. Сабля мавра не ударила, а ударилась о мое плечо и вместе с кровоточащей частью руки, кисть которой была вдета в темляк, упала на землю. Лицо мавра было закрыто бармицей, я видел только, что он зажмурил глаза. Наверное, ему очень больно. Я ударил второй раз, по боку, ниже кровоточащего обрубка руки. Под накидкой была чешуйчатая броня внахлест, снизу вверх. Она не спасла. Острие моего клинка разрубило броню и, скорее всего, достало до печени, потому что мавр проехал всего метра три-четыре и свалился с коня влево. От удара шлем слетел с головы, которая была выбрита наголо.

Мои солдаты заорали так громко, что им бы позавидовали фанаты любого футбольного клуба в двадцать первом веке.

Я подъехал к маврскому коню, взял его за повод и повел к своему отряду. На поле боя жеребец будет мешать. В отличие от своего хозяина. Пропустив меня, солдаты сомкнули строй. Симон забрал трофейного жеребца и вернул мне копье.

Мы вновь ждали нападения. Мавры тоже чего-то ждали. Я уже подумывал, не скачет ли в обход второй их отряд? Альмогавары утверждали, что на поле боя все, кто отправился сражаться с нами, за исключением пехотинцев с обозом. Трудно начинать бой, особенно, если лучший боец так быстро проиграл единоборство. Никто не хочет умирать, получать раны, увечья. Нужен эмоциональный порыв.

– Блашку, крикни им что-нибудь оскорбительное, – попросил я.

Альмогавар подъехал поближе к лучникам и прокричал несколько фраз. Ругательства всех народов начинаются и заканчиваются ниже пояса. Дополняются примерно одинаковыми жестами. Воинов к тому же обязательно обвиняют в трусости и показывают, что и в какой позе настоящий мужчина делает со слабаком. Португальский вариант был эмоциональней норманнского и даже валлийского.

И мавры пошли в атаку. Видимо, до них еще не дошли сведения о моих лучниках. Летели прямо на нас, сужая лаву, потому что фланги поджимались к центру. Ломиться через кусты или завалы никто не хотел. История повторилась. Стрелы быстро погасили порыв мавров, выкосив середину лавы. Только те, кто был на флангах, добрались до первой линии, но сразу развернулись и поскакали в обратную сторону. Удрать сумели немного больше сотни мавров. В основном легкая, более быстрая, кавалерия.

Альмогавары, а вслед за ними и мои рыцари с оруженосцами, а затем и брабантские, которым оруженосцы привели лошадей, поскакали в деревню, чтобы захватить обоз. Ускакал и Симон, оставив захваченного мною коня на попечение оруженосца какого-то брабантца. Пехотинцы принялись добивать раненых и собирать трофеи. Обычно все присматривают за сбором, чтобы кто-нибудь не ныкнул что-нибудь ценное, но на этот раз трофеев было слишком много.

38

Маврский городишко Алкобаса был обнесен двухметровой стеной, сложенной из камня. Несколько ударов тараном – и она развалится. Ни рва, ни вала. Такое впечатление, что построили стену не для обороны, а чтобы волки не забредали. Городок имел форму неправильной трапеции. Самая длинная сторона проходила по берегу речки, которая сейчас была узка и мелководна, по колено. Судя по следам, иногда разливается в ширину еще метров на пять-шесть в каждую сторону. Со стороны реки было двое ворот, с других трех – по одним. Дома с плоскими крышами, одноэтажные, за исключением четырех двухэтажных в центре. Все ворота были заперты. Поверх стен выглядывали крестьяне, вооруженные чем попало.

Крепость находилась на другом берегу речки. Прямоугольная, с каменными стенами высотой метров шесть, прямоугольной надворотной башней и четырьмя круглыми угловыми. Камни плохо обтесаны, как будто крепость делали на скорую руку, собираясь пересидеть в ней несколько месяцев, а потом поленились разрушить. Ее окружал ров шириной метров пять и глубиной метра полтора, сейчас сухой. Ближе к реке возвышалось здание этажа на три—четыре. Видна была только плоская крыша с круглой дозорной башней высотой метров пять, расположенной примерно по центру. Здание шло от стены до стены и делило крепостной двор на две неравные части – большую со стороны ворот и меньшую со стороны речки. Скорее всего, в большей находится хозяйственный двор, а в меньшей – внутренний, семейный дворик. Сказывалась привычка мусульман делить любое жилье на мужскую половину и женскую. Мужская половина всегда больше, а женская – красивее. По моим подсчетам, в крепости не более полусотни воинов и примерно столько же слуг и жителей городишка, которым разрешили там укрыться. Догадываюсь, что это хозяева четырех двухэтажных домов и их приспешники.

Я приказал пехоте вырыть ров и насыпать вал с трех сторон замка, оставив только по одному проходу к каждой куртине. Когда закончат, точно такой же ров и вал будут рыть позади наших позиций, чтобы защитить на случай внезапного подхода помощи. Надеюсь, что высланные во все стороны разъезды альмогаваров предупредят нас заранее. Со стороны реки выставил патрули из лучников, приказав им пресекать любое сообщение городка с крепостью. Никаких подготовок для штурма не делали: ни таранов, ни лестниц. Пусть защитник думают, что будет брать их измором. Они поверили. Позволяют себе добавлять разные слова и жесты в наш адрес, сообщая, что выдержат в осаде несколько лет.

Блашку был послан на переговоры с жителями Алкобаса.

– Передай им, чтобы до конца осады не выходили за ворота. Каждый день они должны давать нам по быку или равное количество мяса другими животными. Если будут помогать крепости, захватим сперва город и вырежем всех. Если не будут, все их имущество останется в целости и сохранности, только поменяют сеньора. Какому богу они молятся – мне плевать, – сказал я.

Жители, выслушав альмогавара, посовещались часа два, а затем приоткрылись ближние к моей ставке ворота и из них вышел бык. Приятно иметь дело с разумными людьми.

Мы с Умфрой и Джоном объехали крепость, внимательно осмотрели стены. По ним можно было забраться даже без «кошек». Решили, что лучше всего напасть с боков, рядом с тем местом, где было здание. Со стороны ворот нападения ждут в первую очередь, поэтому там усиленные караулы днем и ночью. Со стороны реки тоже всю ночь будут бдительны, потому что, не смотря на объявленный нейтралитет, ночью жители Алкобаса наверняка будут общаться с защитниками крепости. Зато по бокам нападения не ждут. Эти куртины охраняются хуже всего.

На четвертую ночь, темную, безлунную, когда был вырыт ров и насыпан вал вокруг крепости и начали копать второе кольцо обороны, когда защитник крепости убедились, что нападать на них не собираются, два отряда по тридцать валлийцев в каждом с двух сторон забрались на крепостные стены. Одним отрядом командовал Умфра, вторым – Джон. Я не полез. Без меня справятся. Ждать оказалось тяжелее, чем действовать самому. Я стоял напротив крепостным ворот в окружении рыцарей и внимательно прислушивался к звукам. Особенно в самом начале операции. Если благополучно поднимутся на стены и снимут караул, дальше будет легче. Ночь была тихая, безветренная. Костры в нашем лагере потухли. Я не видел, а чувствовал три сотни человек, включая оруженосцев, которые стояли за моей спиной в ожидании приказа, изредка обмениваясь шепотом короткими фразами. Со стороны крепости я ничего не услышал, что говорило об успешном протекании операции.

– Чего мы ждем? – шепотом спросил рыцарь Марк.

Брабантцы, как рыцари, так и пехотинцы, были тихо разбужены среди ночи. Им сказали, что будет штурм. Поскольку не было даже лестниц, никто из брабантцев не понимал, как я собираюсь штурмовать крепость. Заметили отсутствие валлийских лучников, но, кроме караула, никто не знал, куда они делись. Судя по услышанным мною обрывкам фраз, предполагали, что лучники должны принести спрятанные где-то лестницы.

– Когда откроют ворота, – ответил я.

– Подкупил кого-то из мавров? – предположил Марк.

– Я приехал сюда добывать деньги, а не раздавать, – сообщил ему.

В самом конце ночи послышался окрик караульного, затем ответ, и передо мной из темноты возник Ллейшон. Он был в отряде Умфры.

– Все в порядке, – доложил он. – Как начнет светать, откроют.

По рядам брабантцев прошелестел шепот – передавали подслушанное известие. Затем началось обсуждение, кто откроет ворота и почему и как много защитников крепости придется еще уничтожить? О том, что всю работу за них уже проделали валлийцы, никто не догадывался.

Когда начало светать, я приказал Симону оседлать и привести моего иноходца. Это вызвало новую серию предположений. Если я поеду на иноходце, значит, сражения не будет. А как же штурм?!

Сперва заскрипел барабан, опускающий подъемный мост. Только в этот момент брабантцы поверили, что штурм все-таки будет. Точнее, что они ворвутся в крепость. Рыцари подошли поближе ко рву, ожидая, когда откроются ворота. Слышно было, что уже поднимают железную решетку. Внутри крепости послышались крики на арабском. И быстро смолкли. Тяжелые дубовые ворота, оббитые железными полосами, распахнулись наружу. Их открыли валлийские лучники.

– Убрать оружие! – приказал я. – Заходим спокойно! Всем оставаться во дворе и ничего не трогать!.

Это тоже было в диковинку брабантцам. Привыкли врываться в крепость, убивать всех и грабить, а тут как будто в гости пришли. Они следовали за мной, готовые в любой миг укокошить любого, кто окажет сопротивление. Вот только оказывать его было некому, потому что на стенах стояли валлийские лучники, которые уже перебили всех, кто оказывал или мог оказать сопротивление.

Возле ворот лежало двое мавров с перерезанными глотками. Еще несколько человек, пронзенные стрелами, валялись по всему двору. Пятеро – возле входа в четырехэтажное здание, дверь в которое была закрыта. Рядом с входом стояли Умфра, Джон, Нудд и Рис. По бокам возле стен в здании были проходы тоннельного типа с открытыми воротами.

Я показал на них и приказал Марку, которого я перевел в командиры брабантских рыцарей и назначил ему пять долей от добычи:

– Отправь в каждые по десять человек. Пусть ничего и никого там не трогают, если не будут сопротивляться.

Остановившись перед входом в здание, я подозвал Блашку. Десяток альмогавар ехали на лошадях следом за брабантцами. Их не будили ночью, но альмогавары сами встали и тихо оседлали лошадей. Они были больше брабантцев удивлены, как легко мы захватили крепость. Предполагали сидеть под ее стенами несколько месяцев, а тут на тебе…

– Скажи сарацинам, что, если сдадутся, всем сохраню жизнь, – приказал я командиру альмогаваров.

Блашку произнес мое обещание на мосарабском. Какое-то время в здании было тихо, затем открылся ставень-решетка на окне на третьем этаже. В нем появилась голова мужчины лет сорока, круглолицее, заплывшее жирком, с широкими и густыми усами. На голове был шлем, не обмотанный, как обычно, чалмой. Мужчина произнес длинную, витиеватую фразу. Я понял только начало ее – восхищение моим полководческим талантом. Что хотел, то и понял.

Блашку опустил эту часть речи мавра, перевел только ее суть:

– Требует, чтобы ты поклялся, что сохранишь жизнь ему и его семье.

– Скажи, что мне проще убить того, кто сомневается в моей честности, – выдал я. – Если он – знатный человек и может заплатить выкуп за себя и семью, то мне нет смысла разделываться с ним.

Блашку перевел. Мавр помолчал какое-то время, жуя кончик левого уса, затем произнес короткую фразу, которую я понял без перевода: «Хорошо, я сдаюсь».

Дверь открыл слуга – мальчишка лет восьми, белобрысый и конопатый, явно с севера Европы. Одет он был в старые и грязные рубаху и штаны из желтовато-белой грубой ткани.

– Ты как здесь оказался? – спросил я на нормандском.

Мальчишка не понял меня, переспросил на арабском. Видимо, попал в рабство совсем маленьким.

Внутрь, кроме меня, вошли только Умфра, Джон, Нудд, Рис и Марк. Последний был приглашен, чтобы брабантцы не заподозрили, что собираюсь скрыть от них какие-нибудь ценности. На первом этаже были кладовые с самыми разными запасами, комнаты рабов и слуг мужчин и семейных пар с детьми. В основном это были мосарабы. Я разрешил им покинуть крепость, взяв только свои вещи. Впрочем, какие вещи могут быть у раба, кроме одежды?!

На втором, устланном коврами, стояли низкие диваны и кушетки, на которых лежали яркие, разноцветные полушки, и несколько столиков с лакированными столешницами, покрытыми абстрактным узором. На одном стояла дивная ваза с золотым узором по лазоревому полю. У португальцев посуда глиняная, грубая и примитивная. Красивую делают только арабы. На стенах висели семь щитов, круглых и овальных, под каждым по две сабли накрест. Все сабли были из хорошей, но не дамасской стали. Справа от входа стояли в специальном держателе с десяток копий. Большая часть длиной метра два, а остальные – около трех. Наконечники длинные, ланцевидные, с ребром жесткости посередине. Возле дальней стены стояли пять сундуков, в которых была сложена посуда, золотая, серебряная, бронзовая, стеклянная, глиняная. Причем последняя была такой высококлассной работы, что по цене не сильно уступала той, что из бронзы.

Мужчина с недожеванными усами встретил нас на третьем этаже, в гареме, тоже выстланном коврами и заставленном диванами и кушетками. Сундуков там стояло больше. Все набиты одеждой и рулонами тканей, в том числе и шелковых. Хозяин крепости уже снял шлем, сменив его на маленькую зеленую шапочку с золотой кисточкой, которая свисала к правому уху. Не было на нем и кольчуги. Только перехваченные широким черным матерчатым поясом накидка типа сюрко из алой тонкой ткани и белая рубаха с широкими рукавами, по краям которых была темно-красная окантовка, а также темно-коричневые шаровары и туфли из темно-коричневой кожи, вышитые золотыми нитками и с загнутыми вверх носаками и без задников. Позади него стояли, прикрывая лица прозрачной кисейной материей, три женщины примерно тридцати пяти, тридцати и двадцати семи лет, одетые в рубахи и шаровары из шелка и обвешанные золотыми украшениями, как новогодние елки. Это, видимо, жены. За ними стояли их дети – полтора десятка девочек и мальчиков в возрасте от двух до десяти-одиннадцати лет, тоже одетые богато. Под самой стеной – семь женщин помоложе и покрасивее, но одетые беднее. Скорее всего, наложницы. Одна европейка, голубоглазая блондинка, довольно симпатичная. Может быть, мать мальчишки, который открыл дверь.

На третьем этаже была еще одна комната, детская, судя по игрушкам – деревянным куклам и саблям. Туда и согнали все семейство мавра, предварительно обыскав и забрав драгоценности. Оставили только европейку.

– Ты откуда родом? – спросил ее на нормандском.

– Из Пикардии, – ответила она, с трудом подбирая слова, потому что отвыкла говорить на родном языке.

– А как сюда попала? – поинтересовался я.

– Нас продали в рабство иудеям за долги отца, – ответила она.

– Где продали? – не понял я. – В Пикардии?

– Да. – ответила женщина.

– Ты христианка? – спросил я.

– Тогда была, – призналась она в смене веры.

Женщина верит в то, во что верит мужчина, если верит ему самому.

– Как же тебя могли продать в рабство иудею?! – удивился я.

– Такое у нас часто бывает, – просветил меня Марк. – В трудную минуту берут в долг у ростовщиков, а потом не могут расплатиться и продают своих детей. Епископ наш выкупает, кого может, но все равно каждый год по несколько судов увозят христиан на продажу сарацинам.

Иудей не может без рабства. Не станет традиционного, придумает коммунизм.

– В этом году, когда объявили Крестовый поход, у нас и в других городах всех иудеев перебили, – продолжил брабантский рыцарь.

Что ж, остальные народы защищаются от рабства, как умеют.

Марку очень понравилась женщина. Она это поняла и вся подобралась. Готовится в очередной раз сменить веру. Здесь преобладают кареглазые брюнетки, которые не по нраву большинству брабантцев. Впрочем, и брюнеток они насилуют с удовольствием.

– Теперь ты свободна, – сказал ей. – Хочешь, здесь оставайся, хочешь весной поплывешь с нами в Руан, а оттуда домой доберешься.

– Дома я никому не нужна, – сказала она печально.

– Тогда оставайся в крепости, выдадим тебя за кого-нибудь замуж, – предложил я. – Вот хотя бы за Марка. Хороший рыцарь. Скоро получит от короля землю и станет богатым.

Они оба смутились от моей прямолинейности, но не обиделись.

На четвертом этаже, очень низком, находились спальни рабынь и мастерские по плетению ковров. На рамах были натянуты шесть ковров разной степени готовности, а рядом стояли корзины с мотками разноцветных шерстяных нитей. Восемь рабынь разных возрастов, но все как одна страшненькие, сидели на низких скамеечках рядом со станками и ждали своей участи.

– Вы свободны, – сообщил им. – Можете идти, куда хотите, или продолжать плести ковры.

К моему удивлению, они выбрали ковры.

Все, кто жил в угловых башнях, кроме детей, погибли во сне. Среди них оказался мулла и, судя по одежде и кошелям с золотыми и серебряными монетами, несколько богатых горожан. Жены богатеев, на их счастье, как не самая нужная и ценная вещь, были оставлены в городке.

На дозорной башне подняли мою хоругвь. Жители Алкобаса поняли, что произошло, и ко мне прибыла делегация из трех человек. Я принял их на втором этаже, сидя на диване перед столиком, на котором стояла серебряная ваза с фруктами, расписной кувшин с вином и шесть стеклянных емкостей, уменьшенные копии пивных бокалов. Рядом занимали места рыцари, вошедшие со мной в здание. Обслуживал нас сын освобожденной наложницы.

– Поздравляем тебя с великой победой, сеньор! – начал на вульгарной латыни самый старый из них – седой мужчина, одетый, как араб, но с демонстративно висевшим поверх одежды медным крестиком на льняном гайтане.

– Спасибо! – поблагодарил я. – Но уверен, что тебя прислали не для того, чтобы поздравить меня. Так что перейдем к делу. Теперь вы – подданные короля Португалии. Может, он отдаст вас мне, а может, нет. В любом случае вас не тронут, живите, как раньше. Короля и меня не интересует, какая вера у того, кто исправно платит оброк и налоги.

– Благодарим тебя, сеньор! Будем молить бога, чтобы великий и могущественный португальский король отдал наш город тебе, славному и великому воину! – выдал мосараб.

– Моего расположения добиваются делами, а не пустыми похвалами, – сказал ему. – Так что оставь лесть для молодых девиц, если они тебя еще интересуют. Иди и передай мои слова горожанам.

– Я так и сделаю, мой сеньор, – хитро улыбнувшись, заверил мосараб.

Все трое поклонились и попятились до лестницы и только там повернулись ко мне задом и пошли нормально.

За следующие пять дней мы проехали по деревням и хуторам, которые раньше находились под властью хозяина крепости, и сообщили крестьянам о смене власти. Часть населения, наверное, религиозные фанатики, ушла вместе с местной знатью, которую мы лишали земельных владений.

За это время альмогавары отвезли мое письмо королю Афонсу с сообщением о том, что его королевство приросло еще одним районом, и захваченного наместника с семьей для обмена на пленных рыцарей. Вернулись они с чиновником Жуаном, который объехал отвоеванные территории, составляя довольно примитивную карту. По приказу короля треть захваченных земель отходила короне, треть – мне, а остальное – рыцарям и солдатам, в том числе и моим сержантам и оруженосцам. Из королевской трети значительная часть была отдана отряду за плененного наместника. Мне была пожалована в награду сверх моей доли крепость и доходы от городка. Доходам обрадовался, хотя, как оказалось позже, были они незначительны, а крепость мне была не нужна. Слишком она неуютная. Замок, строящийся на берегу Мондегу будет намного лучше, хотя и меньше по размеру. Знал бы, не строил его, а переделал эту. Но дареной крепости зубья не смотрят. Еще мне не без помощи Жуана отошли лучшие земли вокруг Алкобаса. Только часть их, причем немалая, принадлежавшая раньше мулле, подлежала разделу. Я договорился с Жуаном, что они достанутся моим рыцарям, которые переуступили земли мне. Брабантские рыцари получили свои доли в деревнях этого округа. Это были несколько земельных наделов, каждый из которых обрабатывала крестьянская семья. На одну деревню приходилось по несколько рыцарей-собственников. Доход с этих долей был далек от того, что приносит «кольчужный» лен, но позволял жить за чужой счет. Теперь брабантским рыцарям было, где встретить старость.

– Я несколько лет воевал в Англии и не получил ни клочка земли, а здесь за пару месяцев разбогател, – выскакал мне их общее мнение рыцарь Марк. – Давно надо было перейти в твой отряд. Когда попал к тебе в плен, думал, что не повезло. Теперь понял, что это бог услышал мои молитвы и указал верный путь.

Ему на пять долей достались не только земли, но и дом муллы в Алкобасе. Там он поселил свою новую жену – бывшую наложницу хозяина крепости, – ее сына и пару служанок, освобожденных рабынь-христианок.

Сержантам, альмогаварам, пехотинцам и оруженосцам-валлийцам достались участки в деревнях или отдельно стоящие хутора. Я предложил выкупить участки у тех, кому не нужны. Предложение приняли только несколько валлийцев. Я почему-то был уверен, что все мои лучники и оруженосцы хотят поскорее вернуться в родные края. Оказалось, что недвижимая собственность – и есть родина. Альмогавары тоже не собирались расставаться с землей. Нищая жизнь в горах им надоела. Теперь у них были по паре запасных коней, кое-какие деньги от проданных трофеев и место, где все это хранить. Они отпросились на неделю, чтобы перевезти сюда семьи. Но больше всего радовались брабантские пехотинцы. В Англии им вообще ничего не светило, кроме платы пара пенни в день во время боевых действий, места в монастыре в случае тяжелого ранения или квадратного метра земли в случае гибели. Теперь они стали собственниками земельного участка, который могли обрабатывать сами или сдавать в аренду. Я подумал, что после этого у брабантцев пропадет желание воевать дальше. Они сообщили мне, что не прочь отвоевать еще несколько таких же участков. Желающие остаться в гарнизоне крепости нашлись только после того, как им пообещали половину доли пехотинца в отвоеванных землях.

39

Ни до Рождества, ни сразу после от короля Афонсу не поступил приказ присоединиться к его войску. Наемники из Галисии не прибыли. Заходили в Опорто за водой и провизией суда крестоносцев, но никого не сумели уговорить остаться воевать с неверными в Португалии. Дошел слух, что на севере Пиренейского полуострова на берег выкинуло несколько судов в крестоносцами. Архиепископ Пью Мендиш поехал туда, чтобы объяснить потерпевшим кораблекрушение, что это перст божий указывает им, где надо воевать с неверными. Пока сведений от него не было.

К тому времени закончился срок нашей службы, и я от имени всего отряда продлил его еще на два месяца на прежних условиях. Мы продолжали движение на юг. Отряд теперь был очень мобилен, потому что все, включая пехотинцев, ехали на собственных лошадях. Сопротивления нам почти не оказывали. Было только несколько стычек между альмогаварами и отрядом мавров. В этом отряде было около трехсот сабель. Составляли его местные состоятельные землевладельцы, которых мы оставляли без средств к существованию. Они избегали прямого столкновения, нападали из засад на мелкие отряды, пользуясь лучшим знанием местности. Часть населения, мусульмане, помогала им, сообщая о наших передвижениях, поэтому никак не могли захватить маврский отряд врасплох. Типичная партизанская война. Я уже потерял пять альмогаваров, двух пехотинцев и одного рыцаря, не считая раненых. Было понятно, что, пока не уничтожим этот отряд, покоя здесь не будет, и дальше двигаться нельзя.

В самой большой из захваченных нами деревень была мечеть, в которой служил мулла – угрюмый старик с длинной седой бородой. Мне доложили, что он непримиримый фанатик и непререкаемый авторитет в этих краях. Я не сомневался, что мулла – идеолог местного сопротивления, но не трогал его, чтобы не обострять отношения с населением. Сдерживала привычка не связываться с менеджерами любой религии. Не потому, что боюсь их. Кучу говна обходят стороной, чтобы не испачкаться. Со временем понял, что надо было действовать жестче. Однажды утром я приказал разрушить мечеть, а муллу арестовать, во всеуслышание заявив, что на следующий день он будет отправлен в Коимбру, где его повесят, как собаку, и что повезут его два десятка альмогаваров.

– На нас обязательно нападут и отобьют его, – просветил меня встревоженный Блашку.

– Обязательно нападут, – сказал я. – И даже знаю место, где это случится.

Километрах в пяти от деревни дорога, ведущая в сторону Коимбры, проходила по ложбине между двумя холмами, поросшими лесом и густым кустарником. Это участок был длиной почти с километр. Если перекрыть его с двух сторон, то те, кто въехал в ложбину, не смогут убежать. На месте мавров, именно там я бы и устроил засаду. О чем и рассказал Блашку, пояснив ему, что и как он должен делать. Пару дней назад мы уже побывали там и подготовили проходы к ложбине по склону одного из холмов.

Утром мой отряд вышел из деревни в одну сторону, а альмогавары неспешно поскакали в другую, везя связанного муллу на лошади. Удалившись от деревни, я разделил отряд на четыре части. Лучники во главе с Умфрой и Джоном быстро поскакали в одну сторону. Половина рыцарей под командованием Марка – еще быстрее в другую. Вторая половина под моим чутким руководством после получасового перекура, то есть отдыха, поскакала в обратную сторону, через деревню и дальше в сторону Коимбры. Пехотинцы же оцепили деревню. Им было приказано никого не выпускать из нее и убивать любого, кто не подчинится этому приказу.

Как потом рассказал Блашку, погоня за ними началась, когда они подъезжали к ложбине. Отряд из полутора сотен мавров выскочил из засады позади них, погнал в ложбину. Следуя моему приказу, альмогавары доскакали до условленного места и там остановились. В том месте ложбина немного расширялась и имела свободный от деревьев и кустарника участок склона холма. Альмогавары заняли на нем оборону, спрятавшись за лошадей и изображая готовность биться насмерть. С двух сторон по ложбине к ним прискакали обе половины маврского отряда. Объединившись, мусульмане собрались атаковать альмогаваров. И тут в мавров полетели стрелы валлийских лучников.

Нападение было настолько неожиданным, что мавры не сразу поняли, что сами попали в засаду. Теряя бойцов, отряд сначала поскакал в сторону деревни. Мы их встретили возле выхода из ложбины. Отряд тяжелой конницы, построенный колонной во всю ширину дороги и выставивший длинные копья, понесся им навстречу. Мавры не выдержали атаки, помчались в обратную сторону, вновь попав под обстрел валлийских лучников. Оставшиеся в живых поскакали дальше и нарвались на отряд рыцарей под командованием Марка. В плен никого не брали. Богатых среди них уже не было, а с остальными у нас нет времени возиться. Погиб и мулла «при попытке к бегству». Его тело закопали вдали от ложбины в укромном месте. Мне не нужен святой мученик. Пусть местные мусульмане думают, что он сбежал, оставив их на произвол христиан.

Вернулись мы в деревню, подгоняя табун почти из трех сотен лошадей, нагруженных оружием, доспехами и одеждой убитых. Деревня встретила нас настороженно, ожидая, видимо, расправу. Мы никого не тронули. Мои воины вообще в последнее время стали чуть ли не солдатами двадцать первого века: грабежи сведены к минимуму. Брали только съестное. Исходили из того, что ограбленный хутор или дом может достаться тебе в собственность. Постепенно к нам начали подходить осмелевшие мосарабы и сообщать, кто агрессивно настроен против нас. Мы выгнали из деревни, обобрав до нитки, только самых отъявленных. Остальным разрешили даже похоронить погибших в ложбине. У некоторых в деревне остались родственники, а по мусульманскому обряду покойника надо похоронить до захода солнца.

Теперь можно было двигаться дальше на юг. Сопротивления больше не было. Те, кому была не по душе власть христианского короля, уходили в город Сантарен, стоявший на берегу реки Тежу, которую испанцы называли Тахо. Альмогавары говорили, что город по местным меркам большой и хорошо укрепленный. Нечего и думать захватить такой нашим отрядом. Поэтому я решил остановиться на берегу другой реки, небольшой и не широкой, которая была границей между двумя территориальными единицами эмирата.

На северном, нашем, берегу реки стоял на холме замок не замок, а скорее, как сказали бы в Англии, укрепленный манор. Это было сооружение в виде правильной трапеции, короткая сторона которой выходила к дороге возле брода через реку и представляла из себя широкую надворотную башню. От башни отходили под углом две стены высотой метра три с половиной к четвертой стене. Там на углах стояли две прямоугольные башни, которые были всего метра на два выше стен. Вокруг холма выкопан ров шириной метров шесть-семь, заполненный мутной водой из реки. Через ров был перекинут деревянный мост без перил, который не потрудились убрать при нашем приближении.

Я послал к манору разведку из пяти пехотинцев. Когда они прошли по крутому склону половину расстояния от рва к воротам, те открылись. Из ворот вышли двое стариков в рваной одежде.

– Не стреляйте, здесь больше никого нет! – крикнул один из них.

В маноре, действительно, больше никого не было. И ничего ценного. Хозяева выгребли все и уехали в Лиссабон три дня назад, как рассказали нам старики, которые раньше были рабами. Их оставили, как ненужные вещи. Мы расположились в маноре. Я написал королю Афонсу об увеличении его королевства и предложил обменять часть захваченных нами лошадей на землю. Продавать боевых коней здесь некому, разве что врагам, а пасти такой большой табун негде. Приходится каждый день выделять до полусотни человек в пастухи, чтобы отогнали подальше, где еще есть трава.

Альмогавары, посланные к королю, вернулись с Жуаном. Чиновник рассказал, что архиепископу Паю Мендешу не удалось уговорить крестоносцев, потерпевших кораблекрушение, повоевать за правое дело на Пиренейском полуострове. Они по суше отправились в сторону Святой Земли. Уверен, что подоспеют как раз к окончанию похода. Король Афонсу решил опереться на собственные силы и созвал ополчение. Мне было приказано ждать подхода короля с большим войском. Дальше буду воевать под его командованием.

Жуан опять объехал захваченные нами территории, нанес их на карту, разделил на три части: королевскую, мою и остальным членам отряда. Затем из королевской была вычтена цена двух сотен лошадей, которые понадобятся армии Афонсу. Мне всего за одну лошадь, подаренную Жуану, достались самые жирные куски. Как премиальные, получил укрепленный манор. Остальное было поделено между рыцарями, сержантами, пехотинцами и оруженосцами. Поскольку на долю выпадало чуть больше, чем при предыдущем разделе, начался обмен. Каждый хотел иметь не два маленьких участка в разных местах, а один большой, поэтому земли возле Алкобаса обменивали на полученные здесь. Земли на этой территории котировались чуть дешевле, чем на предыдущей, потому что были ближе к врагу. Я-то знал, что будет входить в территорию Португалии, поэтому воспользовался разницей в цене. Не для себя, а для своих родственников. Нудд, Рис, которого я назначил кастеляном Алкобаса, и Жан говорили мне, что хотели бы остаться в Португалии. В Англии первые чувствовали себя неполноценными рыцарями. Сказывалось детство, проведенное в нищете. А здесь никто не знал об их происхождении. Принимали за типичных, грубых и невоспитанных рыцарей. Жан все время мечтал иметь свой манор. Теперь мечта реализовалась. Ллейшон тоже собирался остаться в Португалии, но я знал, что он любимец матери, поэтому отказал наотрез.

Укрепленный манор мне был не нужен. Как защитное сооружение или жилой дом он не представлял ценности. Придется бестолку тратиться на его содержание. Поэтому решил избавиться от него, а заодно наградить за службу.

Я предложил Нудду:

– Берите вместе с Рисом земли здесь. И Ллейшонову долю тоже, а ему отдадите деньгами. Я дам тебе во владение этот укрепленный манор. Будешь из него присматривать за вашими и моими землями.

– Жен надо бы привезти сюда, – высказал он единственное пожелание.

– Привезу осенью, – пообещал я.

Нудд согласился стать собственником укрепленного манора, и прямо на глазах начал надуваться от важности. Видимо, наконец-то почувствовал себя настоящим рыцарем.

Вообще-то, манор надо бы отдать Умфре или Джону, но оба не хотели жить здесь. Я пообещал им взамен по валлийской деревне на берегу устья реки Ди. Каждая была меньше по размеру, но по доходам тянула теперь на «кольчужный» лён, что было намного больше того, что они имели бы с португальских земель.

По местному закону количество земли, с которой собственник обязан выставлять по зову короля вооруженного всадника, был намного меньше «кольчужного» лена. Но и всадник мог иметь не кольчугу, а кожаную броню. Он все равно считался рыцарем, поскольку португальское слово «кавалейру» обозначало и того, кого принято называть в Англии сержантом, и рыцаря в кольчуге. Только кавалейру считался бедным рыцарем, не благородным. Ему желательно быть рыцарем по рождению, но никто особо не копался в родословных. Больше внимания уделяли богатству. Так что кавалейру стали и солдаты, и альмогавары из моего отряда, не говоря уже о сержантах, которые получили в полтора раза больше. Благородными, фидалгу, считались те, у кого имелись доходы, позволяющие хорошо жить не только на жалованье наемника и долю в награбленном в походе. Таковыми теперь стали брабантские рыцари, потому что у них земель в три раза больше, чем у солдат. Я относился к высшей категории – рико омбре (богатые люди). Таких, как я, в Португалии называли графами не зависимо от того, имели они титул или нет. Титулом было богатство. Поэтому графов в Португалии было слишком много. Это напоминало ситуацию в дореволюционной Грузии, где каждый, у кого был верховой конь и три барана, называл себя князем, а если что-то одно, то просто благородным человеком.

Две недели до прихода королевского войска мы провели в набегах на южный берег реки. Приводили оттуда скот, освобожденных из рабства христиан и молодых женщин и девушек. Часть скота съедали, часть отдавали в кредит своим арендаторам, которыми делали в том числе и бывших рабов. Красивые женщины и девушки становились женами моих рыцарей и солдат, а некрасивые доставались арендаторам.

40

Город Сантарен назван так принявшими христианство аланами в честь Святой Ирины. Когда-то давно это был лузитанский город, потом римский, потом аланский, потом стал маврским. Мы пришли вернуть его в лоно католической церкви, вассалами которой являлись. Город стоял на высоком правом берегу Тежу рядом с бродом и был окружен широким рвом, по которому быстро текла мутная речная вода. Последние несколько дней шли дожди и в горах таял снег, так что река разлилась вширь, стала полноводной и бурной. Говорят, что летом она мелеет так, что покрывается желтовато-серыми длинными и широкими плешинами песочно-глиняных островов. Тогда ее может перейти даже ребенок. Сейчас в это верилось с трудом. Город напоминал полуовал, который ровной, точнее, не сильно изогнутой, стороной примыкал к реке. Стены высотой метров семь-восемь, сложены из хорошо обработанного камня. В выпуклой части трое ворот с высокими надворотными башнями, между которыми по одной прямоугольной башне. Еще две башни там, где стены упирались в реку. Со стороны реки тоже были ворота с надворотной башней и двумя башнями по бокам от них. По местным меркам город был, действительно, не маленький. Но только по местным.

Поскольку уровень воды в реке был высокий, король Афонсу решил, что штурмовать с той стороны нет смысла. Приведенное им войско, состоявшее по большей части из плохо вооруженных и обученных ополченцев, занялось подготовкой к штурму города с других трех сторон. По моему совету начали рыть ров и насыпать вал около Сантарена, чтобы предотвратить вылазки горожан, и засыпать городской ров. Это была работа как раз для ополченцев. Причем выкопать новый ров им оказалось легче, чем засыпать городской. Еще они делала лестницы, тараны, большие щиты, готовясь к штурму. Осадных орудий не было. Король Афонсу приглашал мастеров по изготовлению их, но все ушли с крестоносцами.

Мои бойцы к работам не привлекались. Мы вместе с небольшим отрядом португальских рыцарей находились в постоянной готовности отбить вылазку горожан. Альмогавары, которых здесь было не меньше пяти сотен, тоже не работали. Они несли дозорную службу на обеих берегах реки Тежу и добывали для нас провиант, разоряя маврские деревни.

– Успеем захватить его за два месяца? – спросил меня король Афонсу, когда мы подошли к Сантарену.

Через два месяца ему придется отпустить большую часть ополченцев. У меня тоже закончился договор. По просьбе короля и благодаря обещанию наградить землей в случае захвата города, я решил задержаться, но максимум до начала апреля. В конце апреле мне надо быть в Англии, чтобы отслужить своим сеньорам за полученные земли, а по пути еще и в Нормандию заскочить, забрать оброк.

– Попробуем за день уложиться, – сказал я.

Король знал, что крепость Алкобаса я захватил за четыре дня. Как это сделал – ему никто толком не смог рассказать. Ворота крепости почему-то открылись. Все склонялись к тому, что я подкупил кого-то из защитников крепости, но кого и когда – никто не знал.

– Если нужны будут деньги на подкуп… – начал король Афонсу.

– Не понадобятся, – перебил я. – Хватит земель на награду тех, кто проделает основную работу.

– На счет награды можешь не сомневаться, – заверил он. – Сколько их будет? Весь твой отряд?

– Основную работу сделают человек восемьдесят.

– Всего?! – удивился король Афонсу.

– Нет, конечно, – ответил я серьезно и добавил, улыбнувшись: – И еще их командир.

– Командир будет награжден отдельно, – сообщил он, внимательно глядя на меня, пытаясь понять, шучу про восемьдесят человек или нет?

Я не стал говорить ему, что будет еще меньше, что несколько человек, а именно Нудд, Рис и оруженосцы моих рыцарей, будут включены в список награжденных, хотя участия в штурме не примут.

Чтобы немного успокоить короля, добавил:

– Остальные бойцы отряда тоже поучаствуют, но их роль будет не столь значительна.

– Они тоже будут награждены, – заверил король Афонсу.

Мы с Умфрой и Джоном уже определили место для нападения. Это будет куртина между самой верхней по течению угловой береговой башней и следующей. Там нас не ждут. По моему совету король приказал не беспокоить горожан со стороны реки, не смотря даже на то, что по реке сновали лодки, которые привозили в Сантарен продукты и увозили из него людей. Мои лучники быстро отвадили лодочников. Одну лодку прибило к берегу ниже по течению. Ее на руках и в обход, на приличном расстоянии от Сантарена, чтобы горожане не увидели, перенесли на берег Тежу выше по течению. Это была плоскодонка, рассчитанная самое большее на десять человек. Я потренировал своих лучников грести на ней веслами, обмотанными тряпками, чтобы меньше шумели. Можно было бы напасть на город через несколько дней, но я решил воспользоваться новолунием, темной ночью, и тем, что горожане еще не привыкли к осаде, не настроились на нее. Они стояли на городских стенах, пялились на ополченцев, которые рыли один ров и засыпали в нескольких местах другой, и обсуждали увиденное. Пока им все казалось не очень опасным. Надеялись отсидеться за высокими стенами. Да и уважать меня будут больше, если захватим Сантарен быстро.

Я попросил короля Афонсу сообщить войскам, что в ближайшие дни будет штурм, и каждый должен быть готов рано утром по приказу броситься к стенам с лестницами. Когда наступит этот день, король пока не решил, им сообщат в нужное время.

На плоскодонке поплыли Умфра, Джон и восемь лучших моих матросов-лучников. Они должны в кромешной тьме догрести до куртины между башнями, высадиться там, забраться с помощью двух «кошек» на стену, зачистить угловую башню и следующую на выпуклой стороне города и дать мне сигнал. Тогда на стену у угловой башни с помощью лестниц поднимусь я и остальные валлийцы.

Я отсчитал про себя десять минут, необходимые, чтобы доплыть до стены, еще десять будут залезать на стену, потом минут тридцать на зачистку. Считал скорее для того, чтобы скрасить ожидание. Мне легче сделать самому, чем вот так ждать. Наверное, не стал пока я настоящим командиром, который полностью доверяет своим подчиненным. Прошло около часа, а сигнала все не было. Но и шума на городских стенах не слышали. Не могли моих ребят перебить тихо.

Когда в бойнице угловой башни появился огонь, я не сразу понял, что это сигнал. Огонь исчезал и вновь появлялся – зажженным факелом махали в башне перед бойницей.

– Сигнал, – тихо сказал Ллейшон, который стоял рядом со мной.

– Вижу, – произнес я и приказал: – Идем к башне.

По лестнице я поднимался первым. Одни. Приказал дождаться, пока я буду наверху, и только тогда лезть следующему. Почему-то мне страшит мысль, что лестница сломается, я брякнусь с нее и сломаю ногу. Наверное, потому, что один раз уже ломал ногу. Правда, упал не с лестницы, а спрыгнул с карниза. В профилактории Ялтинского морского порта, который располагался в Алупке на берегу моря и в котором мы, курсанты, жили во время практики, по карнизу можно было дойти до соседней комнаты, а из нее спуститься по дереву на пляж, оставшись незамеченным начальником практики. В тот день дул сильный ветер. Он отжимал от стены. Я понял, что вот-вот упаду. Сразу под стеной были большие валуны, падение на которые грозило тяжелыми последствиями. Было темно, и я их не видел, отчего казались еще опаснее. Дальше шла мелкая галька. Поэтому я прыгнул сам, чтобы отлететь от стены подальше. Прыгнул задом. Большие валуны перелетел. Левой ногой добрался до гальки, а правой попал на небольшой валун. Осколочный перелом пяточной кости, два месяца в гипсе и полгода с тросточкой. Благодаря этому перелому меня не отчислили из училища, потому что за полгода практики в Ялтинском портофлоте я оставил о себе много ярких воспоминаний.

На стене меня поджидали Умфра и Джон.

– Обе башни зачистили. Пока тихо, – доложил Умфра.

– Сейчас поднимутся остальные валлийцы, и начинайте зачищать надворотную башню и следующую за ней, – приказал я.

Сам отошел к угловой башне. На данный момент она для нас самая важная. Даже если не сумеем захватить надворотную башню, но до рассвета удержим эту, город будет захвачен. Только с большими потерями. В башне горел факел. Огонь освещал два трупа с перерезанными глотками на низком топчане, сколоченным из досок и покрытым соломой. А не спи в карауле! Я подошел к бойнице, которая была в сторону города. Там было темно, тихо и спокойно. Собак здесь почти не держат. За этот предрассудок мусульманам придется дорого заплатить.

Сантаренцы еще не знают, что жизнь кое-кого из них уже круто изменилась. Король Афонсу запретил грабить и убивать горожан, пообещав заплатить землей и долей из конфискованного у неугодных новому режиму. Ему нужны поданные, которые будут работать и платить налоги. Только неугодные – собственники земли и муллы – станут утром бедными, а возможно и мертвыми. Или их обменяют на пленных рыцарей, или отпустят за выкуп. Нас это не касалось.

Пришел Джон и доложил:

– Надворотная и следующая башни наши.

– Это хорошо, – произнес я, взял из крепления факел и помахал им перед бойницей, которая смотрела на поле перед городом, где брабантские рыцари и бывшие пехотинцы, а теперь кавалейру, ждали мой сигнал.

Они поднялись на стену и разошлись по башням. Каждый знал свое место и свои обязанности. Кто-то должен был защищать захваченные башни наверху, а кто-то внизу отбивать подходы к надворотной башне или открывать ворота в ней. Обычно проход в башне заваливали камнями, бревнами, землей, чтобы трудней было открыть ворота. Вот этот мусор и надо будет убрать. Осталось дождаться рассвета, когда станет видно, что именно убирать, и придет помощь ополченцев. Гнать их нас стены ночью я не решился. Наверняка разбудят весь город.

Я перешел в надворотную башню. Здесь трупов было больше. Два лежали возле бойниц, где несли службу. Наверное, приняли валлийцев за своих. Трое валялись рядом со столом, за которым их застали. И здесь, скорее всего, сработал эффект неожиданности. Остальных порезали спящими.

– Вытащите трупы на стену, – приказал я.

Шестеро лучников быстро выполнили мой приказ.

Я прилег на освободившийся топчан. Ногами туда, где были головы убитых, чтобы не испачкать кровью мое сюрко. Валлийские рыцари, лучники и оруженосцы тоже теперь надели сюрко с моим гербом, чтобы их не перепутали с врагами. Неопытные бойцы бывают страшнее для своих, чем для врагов, потому что бьют всех подряд, кто окажется перед ними. Мои воины всю дорогу к Сантарену ехали в сюрко. Надеюсь, португальские ополченцы запомнили мой герб.

Когда рассвело настолько, что можно было различить отдельные камни, пехотинцы внизу начали тихо расчищать завал перед воротами. На угловой башне вывесили в сторону поля мою хоругвь, сообщая, что она захвачена. Я вышел на стену возле надворотной башни, стал так, чтобы меня видели осаждающие. Что это именно я, вряд ли разглядят, но белую «розу ветров» на синем фоне заметят издалека.

Король Афонсу ждал этот сигнал. К башне сразу устремились несколько отрядов с лестницами. Бежали быстро и молча. Их заметили с незахваченных нами башен, но тревогу подняли не сразу. А когда подняли, было уже поздно. На стены поднимались португальские рыцари, ополченцы, альмогавары. Одни бежали по стенам к занятым врагами башням, другие спускались в город, чтобы помочь открыть ворота, третьи готовились отбить атаку горожан. К надворотной башне по улице устремился отряд пехотинцев численность с сотню. Возглавлял их конный мавр в шлеме и кольчуге и без накидки. Наверное, впопыхах забыл надеть. Его поразили сразу четыре стрелы. Остальные стрелы полетели в его отряд. Несколько минут – и всего половина отряда побежала в обратном направлении. Конь, испуганный их топотом, рванулся в нашу сторону, а затем остановился, побоявшись людей, вооруженных длинными копьями. Он стоял посреди улицы, всхрапывая, пока какой-то брабантец не подошел к нему и не отвел к башне.

По всему городу теперь стоял крик. Люди выбегали из домов, носились по улицам, а потом возвращались в свои дома, поняв, что убегать некуда. Впрочем, кто-то открыл ворота, ведущие к реке и попробовал переплыть ее. Мои лучники, которые стояли у угловой башни, расстреливали таких.

Король Афонсу въехал в Сантарен на вороном коне через открытые нами ворота. Впереди скакал рыцарь с хоругвью, на которой на серебряном поле были пять синих щитов в виде креста. За ним двигался отряд из сотни конных рыцарей. Потом скакал сам король в сопровождении сенешаля Родригу де Коста и десятка графов. Замыкали шествие пехотинцы с длинными копьями.

Я встретил короля Португалии возле крайних домов. Поскольку грабить запретили, мой отряд не принимал участие в уличных боях, ждал у ворот. Валлийцы и брабантцы стояли по обе стороны улицы и громко и радостно приветствовали:

– Король Афонсу! Король Афонсу!..

Наверное, надеялись, что за эти крики им дадут немного больше земли. Вполне возможно, что не ошибаются. Короля распирало от гордости, торжественности момента. Насколько я знаю, Сантарен – самый крупный город, отбитый им у мавров. Пять лет назад они пытались захватить Лиссабон, но ушли из-под его стен ни с чем. Теперь Афонсу смотрел на орущих солдат и наслаждался тем, что легко, быстро и почти без потерь захватил такой важный для него город. Сантарен считается ключом к Лиссабону. Не знаю, правда, почему. Разве что потому, что тоже находится на реке Тежу.

Король Афонсу остановился передо мной. Он долго смотрел на меня сверху вниз, точно пытался понять секрет моих успехов, а потом улыбнулся и произнес:

– Ты оправдал мои надежды, граф Сантаренский.

– Благодарю, мой король! – улыбнувшись в ответ, сказал я.

Король со свитой разместился в доме наместника – единственным в городе трехэтажном здании. Остальные дома были в два или один этаж. Я со своими рыцарями занял дом муллы, стоявший рядом. Хозяина и его семейство увели португальские ополченцы, закрыли в мечети вместе с остальными важными пленниками. Красивый дом, с внутренним двориком, садом с фонтаном и беседкой, обвитой виноградной лозой. Несколько деревьев были покрыты цветами. Я зашел на женскую половину, устланную коврами, разделся и завалился спать на мягкой кушетке, укрывшись толстым стеганным зеленым одеялом и пожелав себе:

– Спокойного сна, граф Сантаренский!

41

Король Афонсу щедро наградил землями всех, кто внес вклад в захват Сантарена. Валлийские лучники, как наиболее отличившиеся, получили в два раза больше, чем брабантские рыцари, а валлийские рыцари – в три раза. В итоге мои рыцари теперь имели земель на два «кольчужных» лена. Вот только не хватало тех, кто будет обрабатывать эти земли. Поэтому доход от них не дотягивал и на один лён. Все равно большая часть валлийцев не захотела продавать свои доли. Да и мне покупать их было, в общем-то, ни к чему. Я и так богат. Кроме земель, в число которых вошла и деревня, разграбленная нами в первом походе, мне достался и сам Сантарен. Городу был выдан форал с перечислением обязанностей и прав, кстати, превышающих те, что имели английские города, а почти весь доход от него шел мне. Взамен я обязан был следить за порядком в Сантарене и защищать его.

Для исполнения этих обязанностей мне было пожаловано жилье наместника – комплекс в центре города из двух двухэтажных зданий и трехэтажного, огражденных каменным забором четырехметровой высоты с широкими дубовыми воротами, в левой створке которых была маленькая дверь. В одном двухэтажном здании, расположенном слева от ворот, находилось что-то типа канцелярии и приемной; во втором, расположенном справа, были конюшня, склад и караульное помещение; а трехэтажное, которое соединяло предыдущие и втроем они образовывали широкий двор, – жилое. Первый этаж жилого здания со стороны двора имел четыре узких окна-бойницы, забранных узорными железными решетками, напоминающими сеть с ячейками на не очень крупную рыбу. Справа, возле конюшни, находилась оббитая железными полосами дверь с зарешеченным окошком вверху. Над дверью был широкий деревянный козырек, дающий тень для охранников, которых пока не было. На втором и третьем этажах с этой стороны окон не имелось. Войдя в дверь, попадаешь в кухню, к которой примыкала темная комната – жилье для слуг-мужчин, которых не осталось ни одного, а потом – в большой холл, выполнявший функции зала совещаний и банкетного. Я приказал убрать из него большую часть диванов и ковров и поставить вместо них столы, стулья, сундуки и шкафы. Последние были изготовлены по моим эскизам, потому что до такого предмета мебели здесь пока не додумались. В конце холла были две двери. Одна вела в баню с двумя мраморными полками, маленьким – метр на полтора – бассейном и комнатой отдыха. Арабы более чистоплотные, чем романо-германцы. В городе видел несколько общественных бань, напоминающих византийские. Вторая дверь вела в сад с фонтаном и беседкой, обвитой виноградной лозой. И то, и другое было больше, чем у муллы. В саду росло несколько фруктовых деревьев, кустов роз и еще каких-то цветов, название которых я не знал. С этой стороны не было окон на первом этаже. На втором их было четыре. Застекленные прозрачным стеклом и с деревянными ставнями-решетами, они выходили на террасу, попасть на которую можно было по деревянной лестнице. Начиналась лестница возле двери в холл и заканчивалась возле двери в помещения второго этажа. Там были три комнаты: маленькая и большая спальни и детская комната. Они были застелены коврами и заставлены диванами и кушетками. Сундуки исчезли, хотя остались следы в тех местах, где они стояли. Наверное, там было что-то очень нужное королю. Здесь я приказал оставить все, как есть, только изготовить и поставить новые сундуки. На третий этаж вела внутренняя, очень крутая деревянная лестница. В ней было две комнаты – спальня для слуг-женщин и мастерская по изготовлению ковров, в которой остались пять недоделанных изделий. Окна здесь были узкие, не застекленные, закрытые наглухо деревянными решетками. Служанки тоже все исчезли.

Я выпросил у короля чиновника Жуана, которого назначил главой городской администрации. Этот пройдоха сумеет собрать налоги так, что хватит королю, мне и ему самому. Алькальдом назначил Нудда. Нечего ему сидеть в обобранном маноре. Поскольку Нудд был включен в список особо отличившихся, ему достались земли и под Сантареном. Так что пусть поживет в доме наместника и позащищает свои и наши земли. Выделил ему для жительства первый этаж, приказав нанять служанок и поддерживать чистоту и порядок во всем здании.

Для охраны города оставили сотню ополченцев, как самых слабых солдат. Король Афонсу заверил меня, что с городами на левом берегу Тежу у него заключен мирный договор. У них тут тоже феодальная раздробленность. Города на обоих берегах реки вроде бы являются собственностью эмира Бадахоса, а фактически в каждом сидит царек, который ведет свою международную политику. Так что напасть могут только со стороны Лиссабона, куда мы отправились, отдохнув в Сантарене неделю.

Двигались по старой римской дороге. Она все еще была в хорошем состоянии. Молодцы, римляне! Они, конечно, были оккупантами, но поднимали цивилизационный уровень покоренных народов. За одни только дороги по всей Европе честь им и хвала!

Часть населения деревень, мимо которых мы проходили, в основном, богатеи, убегала от нашей армии вместе со скотом и другим движимым имуществом. На месте оставались только беднота, которой нечего было терять, и мосарабы, которые не очень-то и радовались освобождению от мусульманского гнета. Не смотря на обилие религиозных лозунгов, у меня складывалось впечатление, что война все-таки ведется для решения чисто экономических задач. Королю Португалии требовалось как можно больше земель и подданных, чтобы стать сильнее, суметь отстоять свою независимость. Нападения императора Испании и его вассалов Афонсу боялся больше, чем мавров. Поэтому он закрывал глаза на религию своих подданных. Да, мечети переоборудовались в церкви, мулл изгоняли, но тем, кто работал и исправно платил налоги, разрешали молиться любому богу. Кстати, кроме мусульман здесь было еще и много иудеев. Их называли сефардами, а тех, кто перешел в христианство, – марранами. Они, как обычно, занимались торговлей и спокойно относились к смене власти, если эта власть не мешала им наживаться.

Вместе с королем двигалась целая орава чиновников, которая составляла карты захваченных территорий, измеряла их, пересчитывала количество земельных участков, определяя их качество и возможный доход, и новых подданных и их имущество. Особо никого мы не грабили. Каждый солдат понимал, что ограбленный участок может достаться ему. Брали только продукты питания и фураж. Коней у нас было много, а пастбищ попадалось мало. Я опасался, как бы лошади не ослабели настолько, что окажутся негодны для сражения. О чем и сказал королю Афонсу.

– Может, нам разделиться на несколько колонн? Так и снабжаться будет легче и захватывать земли будем быстрее, – предложил я.

– А если нападут сарацины?! – произнес король Португалии.

– Не думаю, что наша разведка пропустит передвижение большой армии, а с маленьким отрядом каждая колонна справится сама, – сказал я.

– Пожалуй, ты прав, – согласился король Афонсу.

На следующий день он разбил нашу армию на три колонны. Я со своим отрядом, приданной мне сотней альмогаваров под командованием Блашку и десятком чиновников должен был двигаться южнее всех, вдоль берега Тежу. Король со второй колонной шел посередине. Третья колонна под командованием сенешаля Родригу де Коста – севернее, в направлении мыса Карвуэйру. Ближе всего к Лиссабону был мой отряд. Я не возражал. Если сумеем отбить атаку мавров, получим наградные, как пообещал король Афонсу. К сожалению, мавры не напали. Разведчики-альмогавары докладывали, что видели разъезды сарацинов, которые избегали стычек.

Мы дошли до устья реки Тежу, где, согласно приказу, и остановились. Разбили лагерь, который по примеру римлян обнесли рвом и валом. Там спокойно прождали почти неделю, когда две другие колонны дойдут до берега океана, а потом последуют на соединение с нами. Справа от устья Тежу оставался незахваченный или неосвобожденный небольшой участок суши, на котором располагались несколько мелких населенных пунктов и большой город Лиссабон, будущая столица Португалии. Правда, король Португалии об этом будущем пока ничего не знает. Он уверен, что Коимбра, которая находится подальше от мавров, лучше подходит на роль столицы.

Я проинформировал короля Афонсу, что вынужден отплыть в Англию для выполнения вассальных обязательств.

– Все равно в ближайшее время боевые действия не предвидятся, – сказал я в заключение.

– Да, на Лиссабон у меня пока не хватает силенок, – согласился король Афонсу и добавил как бы в шутку: – Разве что ты захватишь его за один день!

– Могу захватить несколько куртин и башен, но вот удержать с таким маленьким отрядом вряд ли получится. Слышал, что Лиссабон – очень большой город, не чета Сантарену, – сказал я в оправдание.

Хоть убей, не помню, кто и когда отобьет Лиссабон у мавров. Вроде бы в этом поучаствовали крестоносцы. Только какого по счету Крестового похода? Но сейчас город явно не по зубам ополченцам короля Афонсу. Даже усиленных моим отрядом. С ними можно грабить деревни, а не захватывать крупные города. Полечь вместе с ополченцами под стенами Лиссабона у меня не было желания. И у короля Португалии, видимо, тоже.

– Дождитесь следующего каравана судов крестоносцев и уговорите их помочь с захватом Лиссабона, – посоветовал я. – В ближайшие месяцы много их поплывет на Святую Землю.

– Не хотят они помогать нам, – пожаловался король Португалии. – Архиепископ Паю как только не уговаривал крестоносцев. Никто не согласился. Сражаться на Святой Земле для них важнее.

– Значит, неправильно уговаривал, – пришел я к выводу. – Для них важнее разбогатеть.

– А ты знаешь, как надо? – спросил король Афонсу. – Задержись еще ненадолго и помоги их нанять. Я щедро вознагражу.

– Я тоже не смогу их уговорить, – отказался я.

– Почему? – поинтересовался он.

– Потому что большую часть крестоносцев составляют бедные рыцари, которые к моим словам отнесутся с прохладцей. Они знают, что командиры обязательно будут награждены, а вот получат ли что-нибудь простые рыцари – большой вопрос, – ответил я. – Пошли на переговоры с крестоносцами рыцаря Марка и несколько брабантцев. Они где только не воевали, их знают многие. Пусть брабантцы расскажут крестоносцам, как приплыли сюда полгода назад с голыми задницами, а теперь имеет земель на пару «кольчужных» лёнов. Пообещай каждому еще по одному «лёну» в случае успеха, и они убедят крестоносцев остаться здесь.

– В твоих словах есть резон, – согласился король Афонсу. – Когда ты вернешься в Португалию?

– Точно не могу сказать, – ответил я. – Скорее всего, в конце сентября или начале октября.

– Привези с собой побольше рыцарей, – попросил он. – У мавров можно отбить еще много земель, хватит всем.

– Постараюсь, – пообещал я.

Большую часть своих лучников-валлийцев, которые решили остаться в Португалии, я отправил служить в Сантарен. На них я больше надеялся, чем на ополченцев. Остальных – в крепость Алкобаса на смену брабантцам. Так у парней будет постоянный заработок в придачу к доходам от земельных участков. Мой отряд был временно распущен по домам. При короле остались только Марк и еще трое рыцарей, самые языкатые, как он выразился. Они в сопровождении двух чиновников отправятся в Опорто, где будут обрабатывать крестоносцев, если те зайдут в порт, чтобы запастись водой и продуктами.

– Это ты посоветовал меня королю? – спросил Марк.

– Я подумал, что тебе не помешает еще одни лён, – ответил я.

– Еще как не помешает! – согласился рыцарь и спросил: – В Англии опять будешь с королем воевать?

– Скорее всего. Если там еще кто-то с ним воюет! – сказал я с горькой усмешкой.

Жаль будет, если и граф Глостерский перейдет на сторону короля Стефана. Я никогда не любил перебежчиков.

– Давно хотел тебе рассказать, – после небольшой заминки начал рыцарь Марк. – Я случайно услышал, когда стоял в карауле. Вильгельм Ипрский готовит тебе ловушку. Точные детали не знаю, но приманкой будет отряд лондонцев. Пока ты будешь их убивать, тебя окружат со всех сторон и расстреляют из арбалетов. Граф для этого нанял сотню арбалетчиков.

– Спасибо, Марк! – поблагодарил я. – Вполне возможно, что твое предупреждение спасет мне жизнь!

– Да чего там! – отмахнулся он. – Без тебя и мы здесь не много навоюем.

42

Работы по строительству замка на берегу реки Мондегу шли полным ходом. Я уже пожалел, что потратил на него столько сил и средств. Знал бы, что мне достанется крепость в Алкобасе и город Сантарен, построил бы здесь всего лишь укрепленный манор с большим складом и пристань. Это была бы моя военно-морская база, из которой совершал рейсы вдоль побережья Португалии, нападал на купцов. Сантарен и Алкобаса на эту роль не годились, потому что стояли на мелких для шхуны реках. Но раз начал, надо довести строительство до конца, сделать его как можно более неприступным, но при этом и максимально удобным для жизни. Жилое здание было уже закончили, расписав стены и потолки на восточный манер. Сделал это местный художник, полукровка. На шее у него висел крест, но рисовать людей и животных отказывался, будто правоверный мусульманин. В жилом здании я разместил захваченные в других местах ковры, диваны, кушетки и добавил к ним столы, стулья, сундуки, полки и шкафы, которые заказал еще осенью и в которых расположил некоторые трофеи.

Большую часть награбленного погрузили на шхуну. Сейчас ее конопатили и смолили. Шхуной не пользовались полгода. Она немного рассохлась и кое-где подгнила, поэтому нуждалась в небольшом ремонте. В трюме по моему приказу делали стойла для лошадей. Обычно использовали временные перегородки, но на этот раз я решил сделать основательные, потому что собрался отвезти в Англию шесть арабских лошадей, жеребцов и кобыл, а взамен доставить в Португалию несколько тяжеловозов, отпрысков моего Буцефала. Здесь редко встречаются крупные кони, способные нести больший груз, но не очень быстрые. Местные предпочитали резвых, легких лошадей. Но я-то знал, что вскоре всей Европе потребуются тяжеловозы, способные тащить на себе рыцаря, облаченного в тяжелые латы.

Среди арабских скакунов, которых я собирался отвезти в Англию, был захваченный в Алкобасе, дивный, объезженный четырехлетка вороной, довольно редкой для его породы, масти с белой «звездочкой» на лбу. Это было пятно вытянутой овальной формы, которое начиналось выше глаз, возле них расширялось, отчего глаза казались как бы его продолжением, а потом сужалось, заостряясь. Издали пятно вместе с глазами напоминало крест. Уверен, что английские христиане сочтут это пятно божьей меткой, отчего стоимость жеребца многократно возрастет. Да и на племя он был хорош. У меня в Англии уже небольшой табун арабских коней, которые там очень ценятся. Некоторые жеребцы тянут на годовой доход с манора, а то и на сам манор, как было в случае с Вильгельмом де Румаром, графом Линкольнским.

Пока мои люди занимались этим, я заплатил строителям за уже сделанное. Ничто так не повышает производительность труда, как долго ожидаемая зарплата. Я разрешил архитектору Шарлю нанимать рабочих в том количестве, какое потребуется. Как ни странно, здесь преобладали специалисты, а не разнорабочие, как в Англии. Очень много было хороших каменотесов и каменщиков. Хотя руководил работами романец и делался замок по тому же проекту, что и Беркет, в нем все больше появлялось восточных черт. В чем это выражалось, сказать не могу, но при сильной внешней схожести обоих замков, португальский выглядел «арабизированным», что ли.

Затем я проехался по своим владениям, посмотрел, как живут переселенцы. Вроде бы прижились. Первое время население деревень как бы делилось на две группы – старожилов и новоселов. Теперь перемешались. Поля и огороды были засеяны, виноградники, сады, оливковые и каштановые рощи ухожены. Земли здесь не самые плодородные, зато участки больше, чем на севере Европы. Если не лениться, хватит рассчитаться со мной и королем и прокормить свою семью.

Свободное время проводил с Фатимой. Так зовут дочку кузнеца Абдаллы, приведенного мною из первого похода. Как только я приехал в замок, Фатима стала попадаться мне на глаза всякий раз, когда выходил во двор. Ее отец работал в замковой кузнице, которая была уже построена, а мать помогала на кухне. Дочку же решили пристроить парой этажей выше. Мать Фатимы, которую звали Гхада, была дочерью альморавидского воина, выросла в достатке. Отец погиб в бою, когда ей исполнилось одиннадцать лет, и ее мать быстро распихала дочек за тех, кто соглашался их взять. Гхада сперва злилась на меня, что забрал их из деревни. Потом увидела, какой возвожу замок, и решила устроить судьбу дочери. Наверное, считала, что лучше быть наложницей богача, чем женой кузнеца. Я ведь был без жены. А если бы и была жена, это не помешало бы. Мусульмане практикуют многоженство. Сколько можешь содержать жен, столько и заводи. В этом вопросе преобладала материальная сторона. Португальцам, в том числе и христианам, эта часть ислама очень даже нравилась. Жену, конечно, можно было иметь всего одну, зато наложниц заводили по уровню достатка. Жены относились к этому довольно спокойно. Со временем португалки сильно переменятся в худшую сторону. Или сильно снизится достаток их мужей. Я не стал отказываться от Фатимы. Тем более, что девчонка симпатичная, вполне созревшая, хотя и не мой типаж. Южанки быстрее взрослеют и стареют. Еще их отличает отсутствие головных болей. Когда ты не единственная жена, не до выпендрежа. Я надарил ей шмоток и побрякушек из награбленного, приставил пару служанок, чтобы не скучала, и выделил ее семье две комнаты над кузницей. Именно об этом Фатима и мечтала. Да и игры под одеялом ей очень понравились. Точнее, под простыней, а чаще и без нее. С каждым днем здесь становилось всё жарче. Продолжались эти игры всего несколько дней. Как только шхуна была отремонтирована, в нее погрузили коней, корм для них, воду и продукты для экипажа и пассажиров, рано утром, с началом отлива, мы вышли в океан.

Со мной в Англию отправились Умфра, Джон, Ллейшон, Жан, наши оруженосцы, одиннадцать лучников, которые не захотели становиться португальскими землевладельцами, предпочли получить свою долю деньгами, и десятка два брабантских рыцарей и бывших пехотинцев, у которых в разных местах на севере Европы остались жены и дети. Брабантцы собирались перевезти в Португалию свои семьи. Мы договорились, что высажу их под Руаном, а, начиная с сентября, они должны будут ждать меня в Бресте вместе с добровольцами в мой отряд и переселенцами.

На подходе к порту заметили небольшое судно с латинским парусом и двумя десятками весел. Я сперва принял его за купца-каботажника. Король Афонсу поощрял торговлю, запрещал грабить купцов. Нельзя было даже взимать с них плату за проезд по дорогам и мостам в частных владениях, что считалось законным правом каждого крупного и не очень землевладельца на севере. Поэтому я решил не напрягать отношения с королем из-за мелкого купчишки. Каково же было мое удивление, когда это судно поплыло наперерез шхуне. Видимо, солнце напекло голову капитана.

– Экипаж к бою! – приказал я и пошел в свою каюту облачаться в доспехи.

До абордажа вряд ли дойдет, но надо быть готовым к любому повороту событий. Когда вышел на палубу в доспехах и с оружием, там уже все, включая брабантцев, были готовы к бою. Дул свежий северо-восточный ветер. Мы шли курсом крутой бейдевинд примерно со скоростью узла четыре. Судно-агрессор следовало курсом галфвинд, более попутным, со скоростью не меньше пяти узлов, но капитан неправильно выбрал угол упреждения, поэтому они должны были пройти по корме у нас, а затем подвернуть круче к ветру и налечь на весла.

Мне некогда было играть с ними в догонялки, поэтому приказал:

– Взять рифы!

Площадь парусов уменьшилась и скорость шхуны немного упала. Пиратов наши действия не насторожили. Дистанция до их судна теперь была кабельтова три, и я смог разглядеть, что на нас собираются напасть человек тридцать, судя по чалмам, мусульмане. Двое, вооруженные луками, уже стояли на баке, готовясь начать обстрел шхуны. Мне непонятна была их самоуверенность. То ли они вообще ничего не боялись, то ли привыкли иметь дело со слабыми противниками, которые не защищаются. Это ведь не двадцать первый век, когда экипажу плевать на судно и груз. Пираты ничего им не сделают. Подержат в плену до получения выкупа, а затем отпустят вместе с судном. Судовладелец выдаст им зарплату за отдых в плену, а страховая компания возместит все убытки. В двенадцатом веке нападение пиратов в лучшем случае заканчивается для экипажа продажей в рабство. Поскольку отступать некуда, отбиваются обычно до последнего.

Я подпустил пиратов на дистанцию один кабельтов (185 метров). Теперь они не смогут удрать, даже если сильно постараются. Я стоял на ахтеркастле вместе с Джоном и пятью лучниками. Остальные лучники и брабантцы расположились на палубе и форкастле. Командовал ими Умфра. Это уже был не тот необученный мальчишка, для которого пределом мечтаний было похитить барана. Он любит и, что главное, умеет командовать. Научился у меня многому, хотя писать и считать толком не умеет. Может, и не пригодятся такие умения. Ему вряд ли придется заседать в Счетной палате. Пора отпускать его на вольные хлеба. Из Джона тоже получился хороший рыцарь. Но этот лучше чувствует себя в тени. Он великолепный заместитель, толковый, исполнительный, может дать дельный совет, но не любит принимать решение.

– Начинайте, – сказал я лучникам таким тоном, словно будут стрелять по мишеням, а матросам крикнул: – Приготовиться к повороту оверштаг!

Валлийские лучники на ахтеркастле подняли свои длинные луки, натянули тетивы и, не сговариваясь, выстрелили одновременно. Долгими тренировками с раннего детства у них выработался определенный ритм стрельбы, примерно одинаковый у всех. Стоявшие на баке пираты с луками получили по стреле и упали одни за борт, а второй на сидевших позади него гребцов. Еще три стрелы поразили кормчего и двух гребцов, сидевших у дальнего борта ближе к корме. Гребцы правого борта сбились с ритма, остановились, а с левого продолжали грести. Поскольку кормчий, выронив рулевое весло, согнулся вперед, будто хотел повнимательнее рассмотреть свои ступни, пиратское судно начало разворачиваться вправо. Парус заполоскал на ветру, а затем и вовсе надулся в обратную сторону, останавливая судно.

– Право на борт! – приказал я своему рулевому.

Матросы на палубе шхуны занялись переноской парусов.

В это время лучники на ахтеркастле продолжали обстреливать противника. Борта у их судна были не очень высокие. Не знаю, как они собирались карабкаться на шхуну, которая была выше метра на два. Пираты перестали грести, пригнулись, кто как смог. Все равно стрелы доставали их. Иногда и наступающим некуда отступать.

Мы развернулись в сторону пиратского судна. Скорость на повороте потеряли не всю, поэтому я приказал:

– Убрать паруса! И больше не стрелять, будет брать живыми!

По инерции подошли к горе-пиратам. Сколько их осталось в живых – не разберешь. Они лежали на дне, прикрываясь телами убитых товарищей. Судно было чем-то типа удлиненного рыбацкого баркаса, без палубы, с короткими скамьями вдоль бортов и местом для груза посередине. Вместо груза там плескалась вода. Наверное, лень было вычерпывать ее. Может быть, надеялись, что пленные сделают за них. Скорее всего, раньше это было каботажное купеческое судно, которое сновало между Лиссабоном и каким-нибудь соседним портом, перевозя в одну сторону продукцию ремесленников, а в другую – сырье и продукты питания. Каким-то образом оно стало пиратским. Может быть, наследник купца решил, что морской разбой выгоднее торговли. Конечно, выгоднее, но имеет свои недостатки – иногда сильно сокращает жизнь или меняет ее в худшую сторону. Мы зацепили пиратское судно «кошками», подтащили к своему борту. Оно еще больше развернулось вправо, и парус опять заполоскал.

– Опустите парус! – крикнул я на арабском.

Никто из пиратов не пошевелился.

– Если сейчас же не опустите парус, перебьем всех! – крикнул я.

Из под трупов выбрался пират с головой, обмотанной куском замусоленной материи, причем того темно-серого цвета, который появляется, если о светлую материю долго вытирать грязные мокрые руки. Одет пират был в грязную рубаху и короткие штаны из сероватой грубой материи, которые, как ни странно, были немного чище, чем чалма. Если не считать свежие пятна крови, накапавшие с убитых и раненных. Только на заднице было темное пятно, появившееся от ерзанья по скамье во время гребли. Затем поднялся второй пират, облаченный точно также, третий, четвертый…

Всего остались в живых восьмеро. Они небрежно опустили парус, скомкав его. Я приказал свернуть парус как надо и уложить посередине судна, чтобы не вывалился за борта при качке. Пираты сделали это, двигаясь заторможено, точно их разморило на солнце. А ведь несколько минут назад гребли довольно резво. Мои матросы оборудовали штормтрап, по которому пленные перебрались на борт шхуны. Они выстраивались у фальшборта и с неподдельным интересом рассматривали шхуну. Казалось, что пиратов абсолютно не интересовало, что с ними будет дальше. Налюбуются диковинным судном, а дальше хоть трава не расти!

Один из пиратов оказался романского происхождения, но мусульманином. Тех из них, кто еще и воюет против бывших своих, христиан, называют здесь ренегатами. Слово это благополучно доживет до двадцать первого века, только обозначать им будут предателей всех мастей. Впрочем, наш перевертыш воевал и против христиан, и против мусульман. Кто попадется, тому и рады. Зрачки его темно-карих глаз были остекленевшими, пялились не мигая, будто гипнотизировали. Не смотря на то, что оказался в полной заднице, на губах играла пофигистская ухмылка. Такую русские наркоманы называют кумарной. Не знаю, каким способом и в каком виде пираты употребляли марихуану, но вставило их хорошо. Поэтому и перли на нас без колебаний, буром. По моему глубокому убеждению, войны между христианами и мусульманами – это войны между алкоголиками и наркоманами. Чаще побеждают алкоголики. Наркотики лучше притупляют страх и боль, но при этом расслабляют. Алкоголь же делает человека агрессивным, безжалостным.

Пиратов обыскали и закрыли в кубрике экипажа, которым на переходе не пользовались, потому что в нем жарко и душно. Команда спала на палубе, прячась днем от солнца под тентом из старого паруса.

На суденышко спустились четверо брабантцев, добили раненых, собрали трофеи, среди которых оказался и кожаный мешочек с первоклассным гашишем. Я оставил его себе на всякий случай. Все-таки это хорошие обезболивающее и средство для выхода из тяжелого стресса. Трупы отправили за борт. Возле нас сразу собралась стая акул. Они рвали трупы на части. В радиусе сотни метров от судов голубая океанская вода приобрела светло-коричневый оттенок. Брабантцы, бывалые вояки, которые насмотрелись разных ужасов войны, но впервые увидели акулью трапезу, малехо побледнели.

– Лучше умереть на земле! – с наигранной шутливостью произнес один из них.

В это время матросы достали из шкиперской буксирный трос. Один его конец закрепили на корме шхуны, а другой – на носу пиратского суденышка. Трос оказался коротковат, не погружался в воду во время буксировки, что грозило обрывом его. Ведь натяжение между судами не постоянное, а рывками. Я приказал повесть на трос на петле кормовой якорь, который свободно скользил, оказываясь с точке наибольшего прогиба. Своим весом якорь притопил буксирный трос. Теперь во время рывка вода гасила его силу, притопленная часть троса только поднимался чуть выше, а потом снова углублялась.

До ночи мы добрались к устью реки Дору. На рассвете вместе с приливом поднялись по ней к Опорто, где встали на якорь среди нескольких судов с крестоносцами. Это были рыцари Священной римской империи, в основном с территорий, которые в дальнейшем станут Германией. Грубые и неотесанные брабантцы в сравнении с ними казались пай-мальчиками. Как рассказал купец-иудей, который купил у меня пиратское суденышко, пленных, их оружие и окровавленные шмотки, крестоносцев обхаживал, выполняя приказ короля, епископ Опорто. Пока у него получалось плохо. Немчура пила, ела и портила местных девок, но воевать за короля Афонсу не собиралась, ссылаясь на призыв Папы Римского отвоевать Святую Землю. Впрочем, и дальше плыть тоже не спешила. Видимо, дело было в цене.

Я не стал задерживаться в Опорто. Наполнили опустевшие бочки пресной водой, дали лошадям свежей травы и следующим утром с отливом ушли. Деньги, полученные за суденышко и пиратов, поделил, забрав положенные мне две три, между экипажем и пассажирами, потому что и они принимали участие в захвате – шмонали трупы, а потом выбрасывали за борт.

В Бискайском заливе нас прихватил жестокий шторм. Сильный северо-западный ветер налетал с такой силой, что казалось, что вот-вот согнутся и сломаются мачты. Шхуна несла только зарифленный штормовой парус, чтобы не развернуться бортом к волне и не перевернуться. От ударов волн она вздрагивала и жутко скрипела. Они били в левую скулу, легко переваливались через фальшборт и обрушивались на палубу с таким шумом, что создавалось впечатление, будто доски не выдержали и потрескались. Вода не успевала уходить через шпинаты до прихода следующей волны, гуляла от борта до борта. Но шхуна держалась неплохо, почти не брала воду. Я стоял на ахтеркастле, всем своим видом показывая матросам и пассажирам, что ничего особенного не происходит. В каких только штормах я не побывал! Этот не самый страшный. Только большую часть предыдущих я встречал на железных судах длиной до двухсот метров, которые не заливало водой от бака до надстройки. Впрочем, на таких судах были свои впечатляющие моменты. Допустим, было жутковато наблюдать, как «играет» железная палуба, сгибаясь и разгибаясь на волнах, проходивших под длинным корпусом. Казалось, сейчас корпус хрустнет и разломается на две или больше частей, а такое время от времени случалось, и через несколько секунд ты вместе с обломками будешь утянут на дно океана, километра на три-четыре. Выплыть не сможешь, потому что образуется воронка, которая засасывает все, что окажется поблизости.

Матросы и пассажиры шхуны крестились и молились, кто про себя, кто вслух. Португальцы о таких опасных ситуациях говорят: «С символом веры на устах». Если выживут, поверят в бога еще сильнее. Поэтому атеистов всегда меньше.

У меня появилось предчувствие, что заканчивается моя жизнь в эту эпоху, поэтому надел ремень с потайным карманом, в который спрятал два десятка золотых мараведи и несколько драгоценных камней. Справа на ремне висел кинжал из дамасской стали. Кто его знает, куда меня занесет в следующий раз?! Золото и драгоценности везде в цене, а кинжал поможет постоять за себя. Не помешало бы надеть кольчугу и взять саблю, но побоялся, что с таким грузом не выплыву. Вряд ли на этот раз под руку подвернется обломок утлегаря. А ведь в Португалии столько пробковых дубов, из которых можно было бы изготовить отличный спасательный жилет. Местные жители используют их только на поплавки для сетей. Пробки пока никому не нужны. Их время придет, когда начнут использовать стеклянные бутылки. Если выкарабкаюсь, обязательно сделаю пробковый спасательный жилет. И останусь атеистом.

Я смотрел, как перед судном вздымается очередная волна и думал, будет она последней для меня или нет? Потом мне надоело это глупое занятие. Я просто смотрел на бушующий океан, поражаясь его силе, которая растрачивалась так бессмысленно. Впрочем, и люди большую часть своей силы, ума, знаний и способностей растрачивают также бессмысленно. Даже если эта жизнь не первая.

© 2012

Content

Александр Чернобровкин
Морской лорд
Второй роман из цикла «Вечный капитан»
Том 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42