Анна Шехова

Трудно быть ангелом

Ангелом быть трудно. Но еще труднее не быть им, когда ты рождена с неизбывной верой в то, что все к лучшему, и неистребимым жизнелюбием.

Впервые Ангелом меня назвал мой первый мужчина, а точнее – восемнадцатилетний мальчик, писавший мрачные, но талантливые стихи. «Ангел мой светлый, – говорил он, – у тебя удивительные глаза. Они смотрят в ожидании хорошего». А как еще могли смотреть глаза четырнадцатилетнего ребенка, выросшего за городом, среди раскидистых черемух и дощатых заборов, ребенка, чье детство пахло донником, крапивой и маленькой поселковой библиотекой?

С того времени в моей жизни произошло достаточно событий, и было прочитано великое множество книг, чьи сюжеты отражали ту самую реальность без прикрас, которую буддисты называют колесом сансары, аскеты – юдолью страданий, а люди, не читавшие Ошо, жизнью как она есть. Положа руку на сердце, а еще лучше – просто положа на все эти мнения, я могла бы сказать, что у меня было не меньше, чем у других, поводов, чтобы утратить свой библиотечный оптимизм.

Любому человеку, причащавшемуся современной литературы, известно, что оптимизм нынче не в моде. Современное общество не поощряет жизнелюбие и, тем паче, идеализм, который был отправлен на свалку истории вместе с красными галстуками и портретами великих вождей. Идеализм стал уделом никогда не взрослеющих мальчиков, чьей доблести не хватает даже на то, чтобы сменить опостылевшую работу.

Я – идеалистка.

Вера в лучшее разрослась в моем сознании множеством цветущих сорняков, которые обычно именуют мечтами. Впрочем, такой засоренностью головы страдают многие. Мое отличие в том, что я искренне полагаю: только самые дерзкие мечты заслуживают, чтобы стать целями.

Говорить о счастье в наше время – дурной тон: рискуешь нарваться на обвинения в бесчувственности и механистичности. При этом модно ругать общество за излишний меркантилизм и ронять слезы в мохито, сожалея об утраченной духовности. Модно играть в декадентов, заниматься йогой и брать кредиты. Не модно – отказываться от повышения зарплаты ради свободного времени, цитировать Иешуа и доверять людям.

Я – немодный человек.

Каждый сам ставит планку своим возможностям в этом мире. Я предпочитаю не ставить планок.

Я слишком много всего люблю в этой жизни, чтобы не любить жизнь.

Я – счастливый человек. Я могу это сказать даже сейчас, когда мне почти не хочется жить…

Начало, которое почти конец

Главная беда Ангелов в том, что они верят в несуществующие истины. Например, в то, что с Ангелами и хорошими девочками не может случиться ничего плохого. Поэтому, когда плохое все-таки случается, Ангел становится страусом: погружает голову в песок и выжидает, пока гроза пройдет.

Но иногда она не проходит, и мокрый дрожащий Ангел продолжает сидеть на песке, не понимая – за что природа обрушилась на него. А вопрос не в том – за что? Вопрос в том – для чего? Ангелам тоже приходится взрослеть.

Если быть хорошей девочкой, то жизнь, как справедливый учитель, поставит тебе в дневник пятерку. Если долго быть хорошей девочкой, то на шею тебе повесят золотую медаль и вручат диплом за примерное поведение.

Я была хорошей девочкой и счастливой женщиной в одном лице. При этом искренне заблуждалась, считая, что заслужила свое право на счастье. Будь я чуть внимательнее к окружающему миру, можно было бы легко заметить, что счастье не относится к той же категории, что надбавка к зарплате, или воинское звание, или красный диплом.

Я вышла замуж пять лет назад, и за это время мне ни разу не приходила в голову мысль о том, что это когда-нибудь закончится.

Наша жизнь с Тимом началась так, как это бывает только в кино и подростковых фантазиях.

Я училась на третьем курсе и преодолевала то, что называется экватором студенческой жизни. Был канун Нового года и разгар сессии, которую я пыталась сдавать досрочно. Декабрь выдал нам череду леденящих темных дней: по утрам, когда я смотрела на термометр за окном, мне казалось, что столбик ртути примерз к отметке минус тридцать пять и именно поэтому морозы не отступают. Ангелам всегда свойственно путать причину и следствие. Окна в трамваях и троллейбусах были покрыты похожим на известку слоем изморози, на котором добрые шутники выскребали ногтями надписи: «Держитесь, люди! Скоро лето!». Жила я в пригороде и была перманентно простужена от долгих ожиданий на остановках и перронах – не спасали ни длинная дубленка, ни меховые сапоги. Сессия давалась сложно, предэкзаменационная соковыжималка доводила до состояния лимонной корки, которой уже ничего не надо, кроме как засохнуть в углу под теплой батареей. В довершение всего у меня на губе выскочил огромный герпес – штука крайне неприятная и уродующая лицо. На себя в зеркало в те дни я смотрела с тем же чувством, что и на немытую посуду в раковине – жуткая гадость, но придется оставить, ибо нет времени что-либо делать с этим.

В один из таких дней я ехала со своей окраины мира на экзамен и размышляла о том, что в жизни все до скуки закономерно и предсказуемо. С тех пор, как дети перестают верить в Деда Мороза, оставляющего им подарки под елкой, в их жизни не случается ничего невероятного или по-настоящему чудесного. Все, даже самое приятное, происходит по давно известным сценариям. Вот, скажем, романтические приключения затеваются, как правило, весной или летом, или в начале осени, но никак не в разгар морозов. И, разумеется, не с девушками, у которых под глазами фиолетовые полукруги, а на губе герпес.

Я знала, что мне грех жаловаться на внешность: многие мужчины и фотографии говорили о том, что я бываю красивой. Но этой зимой бледная немочь в зеркале показывала обратное. Вот если бы сейчас, а не тогда, когда я порхаю по городу в летнем сарафанчике с распущенными волосами и июльским блеском в глазах, если бы сейчас ко мне, заморенной и страшной, подошел добрый рыцарь познакомиться – тогда бы я поверила и в свою красоту, и в чудеса. Но чудес не бывает, а рыцари не ездят в пригородных электричках: их здесь слишком легко спутать с кем-нибудь в толпе.

Вечером того же дня я ехала на вокзал в битком набитом трамвае, как обычно бывают набиты трамваи в час пик после пятнадцатиминутного перерыва. Стиснутая между дубленками и шубами, я пыталась удержаться на верхней ступеньке рядом с однокурсником. И наткнулась на взгляд такой откровенно восхищенный, что сочла его за насмешку. Молодой человек, припечатанный к дверям спиной, в куртке и шляпе – в разгар декабря, на минуточку, – смотрел на меня и улыбался. Обнаружив, что я заметила его, он не отвел взгляд как нормальный закомплексованный горожанин, а продолжал лить на меня свой улыбчивый восторг. Через две остановки я уже поняла, что он выйдет вместе со мной.

На вокзале молодой человек выскочил и, сняв перчатку, подал мне руку, а я, стесняясь саму себя, опустила ему в ладонь свою огромную толстую варежку.

– Вы, должно быть, учитесь на историческом или филологическом? – спросил он.

– Вы видели, где я садилась? – ответила вопросом я.

Наш разговор длился всего минут десять – столько времени оставалось до моей электрички. Этих десяти минут Тимофею хватило, чтобы перейти на «ты», рассказать мне, какая я красивая и записать мой номер телефона.

– Я обязательно позвоню, чтобы поздравить тебя с Новым годом.

Но я знала, что он не позвонит. Это было знакомство не для романа, а для того, чтобы спасти мою веру в чудо.

Тогда, возвращаясь домой в электричке, пахнущей табаком и влажной шерстью, я вообще не была уверена, что он – человек, несмотря на всю прозаичность имени и банальность его комплиментов. Я и тогда, и сейчас верю, что наши Ангелы-Хранители регулярно навещают нас в человеческом облике, только мы не всегда к ним прислушиваемся.

Версию про то, что Тимофеем в шляпе был ни кто иной, как мой Ангел-Хранитель, подтвердил еще один эпизод два года спустя. Я возвращалась домой на позднем автобусе с не слишком удачного свидания. На мне была чудесная шляпка песочного цвета и элегантное серое пальто, но я чувствовала острое желание переодеться в невзрачную джинсовую куртку и отправиться бродить под дождем. Мои тогдашние отношения с чиновником из городской администрации начали утомлять меня – как чтение книги о хороших манерах. Все было очень культурно, по всем правилам прописного романа: розы в хрустящей упаковке, билеты в театр, кафе и кофейни, где я стеснялась заказывать дорогие пирожные. И никакой эйфории, никакого трепета, никаких ожиданий, предвкушений, волнений.

Я сидела в полудреме, такой же невнятной, как осенние сумерки за окнами. Внезапно кто-то тронул меня за рукав:

– Держите, это вам.

В моих руках оказался листок бумаги. И, подняв голову, я едва успела заметить выскочившего на остановке человека: темная куртка, шляпа, брошенный в мою сторону лукавый взгляд. Мой Ангел-Хранитель по имени Тимофей оставил меня с коротким стихотворением, написанным, очевидно, тут же, в автобусе. Листок потом потерялся, но одна строчка все-таки осела в моей памяти: «Слов оказалось так мало. На язык просилась гроза».

А еще год спустя осенью, под пологом последней сентябрьской ночи, я возвращалась домой хмельная от обуявшего меня ощущения свободы, с шальными глазами и осенним ветром в голове. Вместе с подругой забилась в переполненную последнюю маршрутку, где всю дорогу играла в гляделки с абсолютно незнакомым, но симпатичным молодым человеком. Странный светлый взгляд – насмешливый, но не вызывающий, сдержанная улыбка, узел формальности – галстук – едва заметен под воротом неформальной ветровки, кожаная папка под мышкой… Я не сразу узнала его без шляпы.

– Вы не уроните вашу папку? Может, мне ее у вас взять?

– А может, лучше мне кое-что у вас взять? Например, номер телефона?

Он пришел ко мне домой впервые – в косухе и шляпе, с пачкой зеленого императорского чая, и мой отец, заметив его с крыши бани, спросил: «Что за ковбои в нашем околотке?» Через две недели, когда осень окончательно осыпалась на городские тротуары, он сделал мне предложение.

Мы поженились в разгар января и в день свадьбы едва не опоздали в ЗАГС на собственную регистрацию, потому что с утра гуляли в лесу и валялись в сугробах под березами. Мы лежали в снегу среди деревьев, а из неба, перечеркнутого тонкими кружевами березовых веток, сыпался мягкий белый пух. Сыпался на лица, и я ничего не видела и не чувствовала, кроме этих касаний и теплых пальцев Тима в моей руке.

Мы очень мало знали друг о друге, когда поженились: наше знакомство происходило параллельно совместной жизни.

Он показывал мне фотографии своих бывших девушек, и я с удовольствием отмечала, что они все – красавицы. Мне это льстило, как и то, что вокруг Тима всегда было много женщин. Он с опытом виртуоза умел нравиться женщинам и работодателям. Однако сохранять отношения и с теми и с другими ему удавалось не столь успешно. Впрочем, меня это ничуть не пугало.

За первый год совместной жизни мы ни разу не поссорились и даже не были близки к этому. Однажды мы повздорили из-за какого-то пустяка и разбежались по разным комнатам. Но уже через пару минут столкнулись нос к носу в коридоре со словами: «Прости, пожалуйста!»

Мы жили в большой, но не обустроенной квартире Тима, на ремонт которой денег так и не накопили. Наша спальня была единственной уютной комнатой: роль кровати здесь выполнял матрас, расстеленный на полу. Вокруг него Тим расставлял свечи в бумажных абажурах, и первые месяцы мы всегда занимались любовью при свечах.

С другими комнатами мы постоянно экспериментировали: в одной наклеивали на старые обои коллажи из неудачных фотоснимков (Тим тогда как раз увлекся фотографией, и таких черновиков у него было хоть отбавляй), в другой завешивали стены географическим картами, утыканными красными флажками в тех местах, куда нам хочется поехать.

Я с самого начала знала, что наш брак – особенный. Начиная с его поспешности, удивившей всех, и заканчивая глубокой уверенностью в том, что это – на всю жизнь, и варианты не обсуждаются.

– Все влюбленные думают так же, – заметила в ответ на это моя подруга Ольга, отличающаяся повышенной ехидностью в крови.

– Дело даже не в любви, – ответила я с типично ангельским пафосом. – Есть такая штука – предназначение. Связь, которая существует еще до того, как люди увидят друг друга.

Я действительно ощущала эту связь: несмотря на всю разницу наших вкусов, режимов и привычек, разный стиль мышления и образ жизни, нас притянуло друг к другу и не отпускало. Мы могли часами спорить о религии, политике, этике – совпадали мы по взглядам куда реже, чем сходились, но эти споры сплавляли нас друг с другом еще крепче.

У нас было очень мало денег и очень много планов. А еще больше – оптимизма. Тим готовил мне овсянку с шоколадом и макароны с заправкой из тушеного лука, а я делала по выходным торты из дешевого печенья и сгущенного молока.

Первые два года мы почти не расставались. Когда впервые Тим уехал в командировку, мне пришлось пережить несколько мучительных ночей – постель без него казалась огромной, пустой и неуютной.

Когда же я как-то уехала в другой город в гости на неделю, он встретил меня в аэропорту, стиснул в руках, прижал и не отпускал несколько минут. А потом, выдохнув, прошептал на ухо: «Никогда больше не уезжай так надолго!»

Тим с первых дней учил меня, что все мои представления о своих возможностях и невозможностях – не более чем рамки, нарисованные в воздухе: «Какую сама установишь – такая и будет определять твою жизнь». Я, как послушный падаван, кивала.

А через три года после свадьбы мы, в соответствии со своими планами и желаниями, продали квартиру и перебрались в Москву.

Сначала мы снимали маленькую однокомнатную квартиру далеко от метро, но зато с роскошным видом на Москву-реку. В нашем первом московском доме было много солнца и растений в горшках. А на кухне почти всегда стояла раскладушка для гостей, бывающих проездом из других городов.

В тот первый год мы знакомились с городом – гуляли по улицам, определяя любимые маршруты, исследовали парки, усадьбы, дворцы, отслеживали все фотовыставки, к которым оба питали пристрастие. Мы обошли почти все музеи и обрели новую привычку – ходить по воскресеньям в «Иллюзион» на старые фильмы, а по дороге обязательно заглядывать в замечательную чебуречную на Солянке, чтобы купить два жирных, сочащихся соком, горячих чебурека с мясом и сыром.

Когда у нас обоих появилась стабильная работа, мы позволили себе взять кредит и купить однокомнатную квартиру в уютном зеленом Измайлове. Мы оклеили стены персиковыми обоями и поставили вдоль стен книжные стеллажи, а одну стену отвели под зеркальный шкаф. От метро до дома нужно было идти по бульвару, по аллее старых кленов, роняющих по осени листья на головы прохожим – как небесное благословение. Ветер закручивал их под ногами в шелестящий золотистый вихрь. И каждый раз, возвращаясь домой, я думала, насколько же мне повезло – жить в любимом городе, в любимом районе, с любимым человеком. Да еще и возвращаться домой под пологом из кленовых листьев. Не каждому выпадает такое счастье.

Я была счастлива. Даже в самые трудные периоды нашей жизни, когда настроение Тима или мое либидо падали на дно и не поднимались неделями, я знала, что это все временно, преходящие пустяки. И что мой брак продлится если не вечность, то, как минимум, до окончания моего ангельского века.

Наверное, о том, что с нашими отношениями не все в порядке, мне стоило догадаться еще той странной сырой зимой, когда Тим впервые ничего не подарил мне на день рождения. Подарок я, признаться, ждала, и даже пыталась угадать, что это будет. Зная, что мой любимый не отличается тонкостью интуиции, я в течение предыдущего месяца неоднократно рассуждала вслух о чудесных дамских рюкзачках, которые видела в продаже, или о том, как давно мне хочется заполучить альбом Климта в свою библиотеку, а также о прелестях масел для ванн.

Подарка не было. На следующий день после праздника я лежала в ванной, сдобренной солью и грейпфрутовым маслом, и размышляла, стоит ли затевать разговор об этом. В системе жизненных ценностей Тима подарки стояли где-то в хвосте очереди: необходимость выбора презента на день рождения или свадьбу друзей ввергала его в паническое состояние. Подарки самому себе он тоже принимал довольно равнодушно – даже штатив, о котором страдал, начиная с летнего отпуска.

Это я, как маньячка, за полгода составляла списки презентов для всех близких, записывала случайно услышанные желания и потом носилась по магазинам, разыскивая именно эти вещи. Удачно угаданное желание доставляло мне едва ли не больше удовольствия, чем получателю. Но где та скрижаль, где написано, что нужно действовать именно так?

К тому времени, как вода в ванной начала остывать, я пришла к выводу, что эпизод не стоит ни обиды, ни обсуждения. И ошиблась.

Первый сигнал об ошибке в программе поступил на следующий день. Я разговаривала по телефону с Анечкой Киверьяновой – обладательницей двух высших образований, роскошного бюста и едкого языка. Когда она мимоходом спросила меня о подарке от Тима, я замялась. В ответ на мое «ничего» Анечкин голос взвился сигнальной ракетой:

– И ты это проглотила?!

– Ну, я не придаю большого значения этим формальностям… – промямлила я, почувствовав себя не очень хорошо.

– Это, мать моя, уже не формальности! Это только начало…

Она оказалась права.

Ангел в треугольнике

Я не первая и не последняя женщина, муж которой обзаводится любовницей. Но я принадлежу к немногочисленной когорте тех «счастливиц», которые узнают об этой новости непосредственно от супруга.

Когда-то еще на первом году брака, обсуждая тему измен, мы оба пришли к выводу, что первейшая и самая существенная измена – это ложь. И тогда же пообещали друг другу, что если маловероятное станет возможным и кто-то из нас увлечется человеком на стороне, то держаться под крышкой молчания сей факт не будет.

Тим повел себя в лучших традициях джентльменства и сдержал слово.

Он приехал со своих страйкбольных соревнований в семь утра, и я уже была на ногах, ожидая его. В духовке зрела его любимая творожная запеканка: сладкий дух расползался по квартире.

Тим вошел в дверь, сбросил рюкзак и тут же, не снимая куртки, стиснул меня в объятьях. Его прохладные руки забрались под мой короткий красный халатик: я намеренно надела этот, а не длинный и пушистый – более подходящий для ноября, но меньше – для возвращения любимого мужа.

– Соскучилась? – прошептал он.

Я только кивнула, утыкаясь носом в его кашемировое плечо и прижимаясь еще крепче. В такие минуты мне хотелось врасти в него всем телом.

После завтрака мы сидели на диване в обнимку, но Тим все медлил, не снимая с меня халат. Он перебирал мои волосы, целовал лицо, но внутри его бродили, вызревая, какие-то свои мысли. Я видела это и ждала. Наконец он собрался:

– Мне нужно кое-что тебе сказать…

О, эту фразу хорошо знают все, кому приходилось грызть локти и подушки от досады! Отфильтрованные в нейтральном тоне слова – как сигнал аварии, выставленный на дороге.

Фраза, однозначно не сулящая ничего хорошего, предвещающая крах, бурю, грозу. Несмотря на кажущуюся мирность, это «кое-что» всегда прячет за собой длинный хвост.

Я только кивнула.

– Я занимался сексом с другой женщиной, – без обиняков признался он.

– Я почти догадалась, – ответила я. – Девица из твоей команды?

Я жадно надеялась, что он скажет «нет», и тогда это означало бы лишь короткий неприятный эпизод, интрижку выходного дня, о которой со временем можно будет забыть.

– Из моей.

Это грозило худшим. Несмотря на то что в груди уже начало саднить от впившейся занозы, мой разум быстро и четко просчитывал вероятности. То, что Тим не спешил просить прощения, говорило о готовящемся продолжении.

– И что же теперь? – спросила я, стараясь дышать ровнее.

Тим не сразу нашел слова, и я видела этот поиск на его лице: он, бедолага, пытался быть честным и не причинять боль, что априори невозможно.

– Мы много говорили с ней в поезде на обратном пути. Она боится как продолжения, так и окончания. А я… мне она очень дорога, по-своему. Она – чудесный добрый человечек, абсолютно не заслуживший боли.

«А я?! Я заслужила?!» – чуть не выкрикнула я, но вместо этого спросила:

– А чего же хочешь ты сам?

Ответ на этот вопрос дался ему не менее трудно.

– Пока не знаю.

Это был худший ответ из возможных. Не догадываясь об этом, он замолчал. Его лицо перекосила мучительная гримаса – ему было по-настоящему плохо, как человеку, зажатому в тиски между выбором и нежеланием выбирать. Мне стало по-настоящему жаль его, и от этой жалости собственные обида и боль притупились. Я провела ладонью по его влажным после душа волосам.

– Ты хотел бы продолжать с ней отношения, да?

– Не знаю… правда, не знаю… Да, пожалуй, если честно – хотел бы. Но я не хочу мучить тебя!

Он схватил мою руку и прижался к ней щекой.

– Как ты скажешь – так и будет, любимая.

Это было почти так же трудно, как дышать сквозь боль. Необходимость решения легла на меня неподъемной плитой, придавив к полу. И никого нет рядом, кто помог бы приподнять ее, дал подсказку. Бывают такие моменты, когда не видишь ничего, кроме темноты. А в эту темноту предстоит делать шаг, зная, что где-то рядом с дверью подстерегает яма: оступишься – и будешь всю жизнь собирать собственные кости.

Запретить ему встречаться с ней? Но я никогда не верила в силу запретов. Разве что в обратную – в то, что они только разжигают страсть к запретному плоду. Не было бы знака «нельзя» над деревом добра и зла, змею нечем было бы прельщать Еву.

Тим не оставит команду, и они будут продолжать видеться. Игра на нервах, взаимное вытягивание жил, неутоленное желание, которое с каждым днем становится все сильнее – мне хорошо знакомы эти сценарии. Они всегда заканчиваются тем, что плотину запрета прорывает.

– Я не хочу тебя ни в чем ограничивать, – сказала я. – Это твой выбор, а не мой.

– Я не могу отказаться от нее прямо сейчас, – пробормотал он.

– Понимаю.

Это была ложь. Я не понимала. Но сделала типичную ошибку всех Ангелов – промолчала.

– Я ей сразу сказал, что никогда не уйду от тебя, – проговорил Тим, держа меня за руку.

– И как она отреагировала?

– Она готова принять это.

«Еще бы ей было не принять!» – я тогда чуть не сорвалась. Каждая влюбленная женщина, столкнувшись с дилеммой «быть или не быть», решит ее быстрее любого заскорузлого Гамлета с двумя высшими. С чем бы ни приходилось мириться – наличием жены, бультерьера, привычки грызть ногти и неспособностью отличить Моцарта от Стравинского, – все это оказывается незначительным и неважным на фоне угрожающего «не быть», от которого на расстоянии несет плесенью и холодом пещеры под названием «одиночество». Быть – выбор любой женщины, чей возраст неумолимо приближается к коварной границе тридцати.

Тим ничего не просил – ни прощения, ни развода – и ни на чем не настаивал.

– А чего ты хочешь от наших отношений? – спросила я, стараясь быть спокойной, как и полагается Ангелу.

– Я бы хотел сохранить все, как есть, – сказал он.

Я понимала, что значит «все, как есть». Это включало в себя теперь не только наш брак, но и неизвестную мне девицу из его команды. За несколько дней она уже вросла в его жизнь, и операция по ее удалению была бы не из легких.

Я не знала ее, но хорошо представляла тот тип женщин, которые влюблялись в Тима: пылкая, хрупкая, большеглазая, склонная к повышенным эмоциям и испытывающая неодолимую тягу к эгоистам и наглецам. Наверняка смотрит на любимого человека глазами древней идолопоклонницы. Мало кто может отказаться от такого соблазна. Вот что означало «все, как есть».

От осеннего окна тянуло холодом. Почему-то именно в этот момент я вспомнила о том, что Тим так и не заделал монтажной пеной щель под балконной дверью, хотя обещал мне это еще прошлой зимой.

Измена – страшное слово, в котором есть ощущение необратимости. Оно даже звучит как звук разбивающейся посуды.

Но у меня к изменам отношение сложилось двоякое.

Как-то в пору радикальной юности я жаловалась подруге Ольге на любимого мужчину, который заявил, что «любовь ко мне у него странным образом сочетается с любовью к другой женщине».

– Как это так? – возмущалась влюбленная максималистка, которой я была тогда. – Двухкомнатных сердец не бывает. Не представляю!

– Но если ты чего-то не представляешь, это же не означает, что такого не может быть, – мудро заметила Ольга, остудив мой гнев.

Эта ее фраза стала для меня чем-то вроде волшебного оружия против собственного раздражения и гнева. Я не раз пускала ее в ход, когда они поднимались во мне, злобно щерясь в ответ на чьи-то слова. «Так не бывает! Чушь! Ерунда!» – и другие обвинения, готовые сорваться с моего языка, эта фраза тормозила, как набранная в рот вода. Я не Бог, я всего лишь Ангел, и конечный замысел Творца мне неведом.

Рассудительности за пять лет брака во мне созрело столько, что ее можно было бы фасовать и раздавать всем нуждающимся вместо надежды.

– Что мы будем делать? – спросила я Тима, хотя было очевидно, что он ждал ответа на этот вопрос от меня.

– Не знаю… – Его лицо исказила болезненная гримаса. – Вариантов немного. Я, конечно, могу сейчас оборвать эти отношения, пока она не слишком сильно привязалась ко мне…

Он смолк, ожидая моего хода. И я его сделала.

– Думаешь, она еще не привязалась слишком сильно? Сомневаюсь… Ты, дорогой, влюбляешь в себя женщин быстрее, чем укладываешь их в постель. Я-то знаю, о чем говорю.

– Я не хочу никому причинять боль, – простонал он, – понимаешь?

– Это не всегда зависит от нас.

Я видела, что он мучается. Но видела и то, что его сомнения вслух – не более чем жертва во имя справедливости. Прежде чем принять судьбоносное решение, людям полагается несколько пострадать и поколебаться. Хотя он знал, как поступлю я. И я тоже это знала.

– В конце концов, ты же не виноват, что нравишься женщинам.

Тим был из тех мужчин, которые никогда не бывают одни, но всегда кажутся немного одинокими. И это одно из тех сочетаний, которые убийственны для чувствительного женского сердца.

– Для меня главное сейчас одно, – сказала я. – Только честно. Ты меня любишь?

– Да! Я тебя очень люблю! – Тим сжал мою руку и посмотрел на меня так, что я не смогла не заплакать.

– Это главное, – прошептала я.

Я знаю, как на моем месте поступила бы любая нормальная женщина. Но я-то была Ангелом. И решила им оставаться до конца – либо терпения, либо жизни. Хотя, как справедливо заметила моя близкая подруга, были все основания полагать, что жизнь закончится раньше.

Осеннее между

Ангелом быть трудно. Если люди страдают, как правило, из-за других людей (или, по крайней мере, так думают), то Ангелы всегда страдают из-за самих себя. Поверьте мне как бывалому создателю индивидуального ада, идеально пригнанного по всем меркам моей души.

Чему удивляться?

Все мужчины в моей жизни становились локомотивами личностного роста, даже когда я об этом совсем не просила. Иногда меня бы абсолютно устроило, чтобы меня любили, нежили и баловали, но… Моим мужчинам всегда хотелось сделать из меня нечто лучшее, чем есть. И я почти привыкла к тому, что с каждым новым возлюбленным начинается очередная «подгонка» под идеал. У других женщин, с которыми я общалась, такой проблемы не возникало. Я не раз с удивлением замечала, что девушки могут дуть губы, капризничать, выкаблучиваться, высмеивать мужские привычки, причем им это не просто сходит с рук, а добавляет очарования. У меня же сформировалось четкое убеждение, которое, как скала, бросало гигантскую тень на всю личную жизнь: чтобы тебя любили, ты должна быть идеальной. Хотя бы для одного-единственного человека.

В начале наших отношений с Тимом мы много говорили о важности свободы, про самодостаточность и индивидуальность, про отвратительность любых трафаретов. Я была убеждена, что наконец нашла мужчину, оценившего меня такой, какая я есть. Он не требовал изучать историю политических партий, чтобы поддерживать разговоры о недостатках демократии, не тащил меня с собой на футбол, не настаивал на том, чтобы я прекратила пользоваться косметикой – ибо это нарушает естественность, не критиковал меня за то, что Баху я всегда предпочту Моцарта, а скрипку – органу.

Но эта странная осень разделила мою жизнь на две половины – прошлое и будущее, между которыми я осталась висеть, не дотягиваясь уже ни до того берега, ни до другого. Вместо моста осталось только терпение.

На улице тянулся бесконечный ноябрь: сырой, темный и пропитанный запахом гниющих листьев. Я ненавидела этот запах, как и жидкую грязь разлагающегося лета под ногами: сколько ни чисти обувь – она моментально становится еще гаже.

Вечно грязные сапоги стали для меня символом того ноября, в котором опять пришлось вспомнить, что «есть, дочка, такая работа – лепить из себя идеал». А идеальная женщина не устраивает скандалов, не поднимает голос до истеричных высот, не жалуется на то, что ей больно и одиноко. Она мудра и терпелива в своих ожиданиях.

Сам факт, что любимый мужчина может заниматься сексом с другой женщиной, меня не слишком трогал. Моя ревность была вырвана с корнем еще на первом курсе института, в пору влюбленности в однокурсника-гитариста с замашками Казановы. Антон носил длинные волосы, играл в команде КВН и не особо часто бывал на лекциях, в результате чего вылетел с факультета после третьего курса. Когда мы познакомились, мою крышу просто снесло вместе со стропилами. Выбор был прост. Либо встречаться с ним, наслаждаться близостью, смотреть на него из зала, вздыхая от счастья – мой мужчина! – и закрывать глаза на его похождения, которых он, к своей чести, не скрывал. Либо – не быть с ним. Я выбрала первый вариант и довольно быстро адаптировалась к такому стилю: обнаружилось, что наличие других любовниц никак не влияет на наши с ним отношения. Разве что способствует дополнительному уважению с его стороны: я была единственной женщиной, которой он мог жаловаться на других.

Но на этот раз все было не так просто.

Те отношения с Антоном, в которых был опробован полигамный стиль жизни, не длились долго, и я изначально не рассчитывала на серьезное продолжение. Несмотря на влюбленность, я слишком трезво мыслила, чтобы заблуждаться на этот счет. Своим здоровым нутром, не тронутым страстью, знала – пройдет. Рано или поздно моя влюбленность уйдет, и я смогу оставить этого человека всем прочим женщинам, готовым в него вцепиться.

Так и случилось.

Но с Тимом принять новый уклад нашей семейной жизни оказалось куда проще на словах, чем на деле.

Рыжеволосая смешливая Настасья из страйкбольной команды стала частью жизни Тима, а значит, и моей. Тим старался не упоминать о ней при мне, однако существование другой женщины – как присутствие покойника в соседней комнате: можно сколько угодно делать вид, что мы одни, но дрожь все равно пробирает.

Тем более сама Настасья, будучи девушкой эмоциональной и влюбленной, не давала забыть о себе. Я угадывала ее звонки еще до того, как Тим тянулся к трубке, и на его лицо набегала виновато-смущенная улыбка. Он брал телефон и уходил на кухню, а я беспомощно грызла ногти, думая – может, отобрать и разбить об стену эту чертову трубку? Или лучше сразу свою голову?

Невозможно запретить людям желать друг друга – рассуждала я. Мой выбор прост: я хочу сохранить наши отношения с Тимом и нужно потерпеть. Немного потерпеть, – и все будет хорошо. «Все непременно будет хорошо», – твердила я себе, стараясь не ловить интонации Тима, когда он отвечал на звонок. «Все будет хорошо», – уговаривала я себя, собирая посуду со стола после одинокого ужина. «Все будет хорошо, не такой уж я скверный Ангел, чтобы меня наказывать», – думала я, не глядя на часы, бесстрастно показывающие полночь.

«Все будет…» Я как мантру повторяла эти слова про себя и вслух перед Тимом, вымученно улыбаясь ему. Иногда мне хотелось крикнуть через стол: «Пожалей меня! Неужели ты не видишь, что каждый твой разговор с ней для меня пытка! Не делай этого хотя бы при мне!» Но я молчала, потому что выбор был сделан.

Иногда, когда Тим нежно гладил меня, лежа рядом в постели, мне хотелось вскочить и ударить его – отхлестать по щекам, оттолкнуть, выпихнуть из своей жизни. Его ласка в такие моменты не утешала, а только вызывала ярость, – как если бы плачущему из-за предстоящей разлуки ребенку вручили в утешение леденец.

Мне не нужны были леденцы. Я хотела быть счастливой, как раньше.

Каждый вечер, отданный Тимом Настасье, я проживала как украденный у меня кусок жизни. Хотя, как правило, в такие дни я не сидела дома, а сама встречалась с кем-то из знакомых, или засиживалась допоздна на работе, или глубоко дышала на йоге. То есть, следуя логике, я не должна была чувствовать себя ущемленной. Однако, несмотря на все потуги моего разума, логика отступала перед жгучим желанием расплакаться и пожаловаться на жизнь.

Но я предпочитала молчать, уповая на то, что страсть Тима не продлится долго. Не дольше нескольких месяцев – уговаривала я себя. Страсть – не любовь, она не может жить слишком долго.

Мужчина предпочитает хоронить свои проблемы под слоями молчания и бесподобно лживых слов вроде «у меня все в порядке» – стеклянный саркофаг, сквозь который все отлично видно, но сквозь который невозможно пробиться. Женщина горстями рассыпает свои проблемы перед любым внимательным слушателем, очищая свое внутреннее пространство. Поэтому у нас в канун депрессий обостряется инстинкт объединения.

Ничего удивительного, что именно в этот период моей жизни, в начале стылого бесснежного декабря, дали о себе знать сразу две мои потерявшиеся подруги.

После нескольких недель молчания позвонила Анечка Киверьянова, с которой мы пересеклись, когда я только начинала карьеру московского журналиста в одной общественно-политической газете. Демократия в нашей стране уже была жидкой как постный кисель, но тем не менее некоторые газеты по-прежнему позволяли себе словесные вольности в адрес политической и бизнес-элиты. Дабы эти колкости не стали предметом судебных разбирательств, юристы своим опытным взглядом вычитывали каждую нашу строчку. Именно этим и занималась Анечка.

У нее были глаза восточной гурии и роскошные темные волосы, в распущенном состоянии ниспадающие ниже плеч. Она была из тех женщин, которые распространяют флюиды секса вне зависимости от того, во что они одеты – в вечернее платье с декольте или джинсы с футболкой. Анечка гораздо больше доверяла своим глазам, чем ушам, и при этом легко читала по лицам. Словом, в Средние века ее непременно бы сожгли на костре как заправскую ведьму.

Наше знакомство началось с того, что мы оказались за одним столиком в столовой и выяснили, что обе работаем в редакции всего неделю. За полчаса, которые ушли на очередь и еду, я узнала, что у Анечки живет пять кошек, подобранных на улице, что ее муж работает репортером-криминалистом, что она родом из Тюмени, снимает квартиру в Балашихе и мечтает танцевать танго. Недавние провинциалки и новички, мы сразу притянулись друг к другу и с тех пор регулярно вместе обедали. Анечка работала не каждый день, но заканчивала только к десяти часам, когда газету увозили в типографию. Я тоже иногда задерживалась, делая работу впрок, и тогда мы вместе шли пить кофе, а потом ловить такси.

Через полгода я ушла из той газеты, и мы с Анечкой стали видеться куда реже. Хотя каждый раз встреча сопровождалась бурной радостью и заканчивалась безоблачной уверенностью в том, что повторение не за горами.

Последний раз мы виделись почти полгода назад, и с тех пор наши отношения сохранялись только на телефонных линиях и на экранчике «аськи». И вот в начале декабря Анечка постучалась среди бела дня и написала: «Привет, дорогая! Что-то давно не стыковались в реале! Как бы нам так?»

В тот же день на мою почту пришло письмо еще от одной старой приятельницы, с которой мы не виделись еще больше, хотя изредка и писали друг другу. Это была Инопланетянка – так прозвал ее наш тренер. Мы вместе учились в одном тренинг-центре, когда я попала под магию слов «личностный рост», а она хотела преодолеть какие-то внутренние барьеры, не очевидные с первого взгляда. В первый же день Инопланетянка поразила меня тем, как легко начинала разговор с незнакомыми людьми. Невысокая девушка с лицом сказочного пажа – я сразу представила ее в расшитом берете с пером. Крепкое тело, тонкие пальцы маленьких рук, чуть миндалевидные глаза. Возможно, дело было в глазах, возможно, в удивительном журчащем голосе или в манере запросто подойти и взять тебя за руку, но я была очарована ей. Инопланетянка говорила одновременно и словами, и телом: ее руки никогда не висели неловкими плетьми и не теребили друг друга, как мои. Она практически всегда прикасалась к собеседнику, и если это был приятный ей человек, то пальцы нежно скользили по его плечам и предплечьям, как кисточки, рисующие невидимый узор. И хотя Инопланетянка постоянно жила в долгах и одевалась преимущественно в секонд-хендах, после каждой нашей встречи я ощущала в душе что-то очень похожее на зависть.

Две встречи состоялись одна за другой.

С Анечкой мы традиционно состыковались в одной из центральных «Шоколадниц», и я воспользовалась случаем съесть чизкейк и выпить горячий шоколад, нарушив все заповеди правильного питания. Анечка не отстала от меня, заказав яблочный штрудель и клубнику со сливками.

– Ну, рассказывай – что у тебя творится? – Моя юристка не стала играть в дипломатию. – Есть подозрение, что ты ходишь где-то на грани депрессии.

Я рассказала. Старалась говорить спокойно и даже с юмором, подшучивая над нашим семейным укладом: «Чувствую, что он и насчет новогоднего подарка для Настасьи будет со мной советоваться». Однако Анечка не улыбалась.

– И ты посоветуешь?

– Выскажу свое мнение. А почему нет? Молчание отделяет куда сильнее, чем измена.

– Подавлять ревность – опасное занятие, – заметила Анечка, когда я изложила ей этот концепт. – Дороже выйдет.

– Да я ничего и не подавляю, – возразила я. – У меня нет ревности. И вообще. Измена – это в первую очередь ложь.

– Не знаю, не знаю… – качала головой Анечка. – Я бы не смогла.

– Их отношения – всего лишь вопрос времени. Я точно знаю, поэтому не напрягаюсь. Это проходит, ну как грипп.

На самом деле я лукавила. Когда я знала, что Тим с Настасьей, мне стоило большого труда сосредоточиться на чем-либо, кроме разглядывания своей унылой физиономии в зеркале. Но, чувствуя страсть Тима, я боялась, что если сейчас вмешаюсь, то наши отношения дадут слишком ощутимую трещину. Прервать увлечение в самом разгаре – как оторвать любовников друг от друга за мгновение до оргазма.

Но мне не хотелось признаваться в этом даже ближайшей подруге. Одна мысль, что меня буду жалеть как брошенную жену, вызывала омерзение – примерно такое же, какое я испытывала к нищим, выставляющим напоказ свои язвы, чтобы собрать побольше милостыни.

– Твоему терпению можно только позавидовать, – заметила Анечка, хотя в ее голосе слышалось больше сожаления, чем зависти. – Надеюсь, Тим понимает, как ему повезло.

– И я надеюсь, – кисло отозвалась я.

Потом мы перешли к Анечкиным делам. У нее тоже в семейной жизни все складывалось не ахти. За пять лет брака Вадим изрядно поднабрал вес и растерял ту живость, которая была ему присуща тогда, когда он зазвал Анечку в отпуск в Сочи и там представил ее матери как свою невесту. Его жизнь протекала теперь на работе и диване, на котором он часами мог читать, или слушать музыку из своей меломанской коллекции, или смотреть новости – по очереди по всем каналам. При этом других важных для Анечки действий на этом диване практически не происходило.

– Уже не помню, когда мы последний раз занимались сексом, – выдала она с привычной прямотой. – Пожалуй, месяца три назад.

– Да ты что? – Я совершенно искренне вытаращила глаза. Секс был единственной сферой наших отношений с Тимом, где мне было не на что пожаловаться. – И… как ты?

– Иногда плачу, иногда скандалю. Только толку-то?

– Даже вообразить сложно. – Я искренне недоумевала. – Мужчина три месяца не хочет? Такое бывает?

– Бывает. Если не следить за весом и здоровьем, – хмыкнула Анечка. – Вадим, конечно, отрицает, что это взаимосвязанные вещи, но я-то вижу… Он даже на третий этаж поднимается с одышкой. Какой уж тут секс?

– А ты пробовала говорить об этом?

– Минимум раз в неделю, – угрюмо заявила Анечка. – И про то, что иногда на стены лезть хочется. И про то, что я вообще-то детей хочу иметь, а при отсутствии секса завести ребенка затруднительно.

– И что?

– Беременность пока не предвидится, – отрезала она.

Мы обе помолчали: я – осмысливая сказанное, Анечка – пытаясь удержать слезы.

– Иногда мне кажется, что лень сродни алкоголизму, – сказала она наконец, промакивая глаза салфеткой. – Это болезнь, которая сильнее любви.

– Но если тебе в браке не хватает только секса, то, может, добирать это на стороне? – неуверенно предложила я. – Понимаю, что не лучший выход, но…

– Исключено. – Губы Анечки приняли форму скептичной скобки. – Вадим никогда не примет такой расклад. А обманывать его я не смогу. Мне проще сразу уйти.

– Ты уже думала об этом?

– Да, но…

Она подняла голову, и мы посмотрели друг другу в глаза. Непроизнесенное слово «развод» висело над нашими головами словно колокол, который ни одна из нас не решается потревожить.

– Ради этого разрушать все остальное? Тот мир, который мы строили пять лет?

Я знала, о чем она говорит. Этот маленький мир был невыносимо уютным – как постель в тот момент, когда звонит будильник, требуя ее покинуть. В нем было столько хороших привычных вещей, что их перечисление заняло не меньше пятнадцати минут. Они проплывали передо мной как набор картинок, заботливо вывешенных в длинном коридоре. Горячий ужин, который всегда ждет Анечку с ее поздней работы: Вадим виртуозно готовит. Теплое плечо, в которое так приятно уткнуться после рабочего дня. Массаж пяток перед сном, превращенный в веселый ритуал. Экскурсии по ночной Москве, которые Вадим устраивал для нее в первый год знакомства. Душистые вечера в Сочи, полные нежности.

– Он с самого начала меня поддерживал, как никто до этого. Даже когда мы были просто друзьями. Я долго не могла найти работу в Москве, а он давал деньги и отказывался брать обратно. А когда у меня истерики из-за диссертации были, успокаивал, гладил по голове, конфеты таскал коробками, чтобы хоть как-то подсластить жизнь. – Анечка от волнения заговорила шепотом. – И, знаешь, у нас с ним иногда бывают такие хорошие дни, когда все мои претензии мне самой кажутся следствием ПМС. Может, я и правда зациклилась на пустой половине стакана, вместо того, чтобы смотреть на полную?

Я понимала ее очень хорошо – лучше, чем саму себя. Байка о стакане, который может быть одновременно и наполовину пустым, и наполовину полным (все зависит от того, как оценивать), мне самой всегда приходила на ум, когда на язык ползли жалобы.

– Я боюсь того, что если сейчас поддамся порыву и разведусь, то потом горько пожалею, – призналась Анечка.

Для страха были основания. Ее собственная матушка, вузовская дама с реализованными амбициями, ушла от мужа, когда ребенку было три года. Как она позже объясняла своей дочери – ушла с надеждой, что тот поедет за ней и уговорит вернуться. Но Анечкин отец рассудил иначе и не погнался за ушедшей благоверной. С тех пор они не виделись, а мать Анечки всю жизнь сожалела о своем решении. Другой мужчина, который мог бы заменить бывшего мужа, ей так и не встретился. Все случавшиеся романы были не слишком долгими и недостаточно серьезными, чтобы претендовать на постоянство. Анечкина матушка моталась из общежития в общежитие, перетаскивая с собой библиотеку юридической литературы, черноглазого ребенка и тяжелое, как весь остальной скарб, чувство вины.

– А не пожалею ли я? – вопрос, который как мигрень: сколько ни успокаивай ее лекарствами, возвращается каждый раз, когда грядут трудные решения.

Отпускать любимого человека к другой женщине – больно и трудно. Но стократ труднее самой уходить от любимого человека, когда тебя никто не гонит… Никто, кроме странной назревшей потребности «иного».

Я очень хорошо понимала Анечку и именно поэтому ничего не могла сказать ей в утешение. Могла только угостить ее остатками своего горячего шоколада. Что я и сделала.

Инопланетянка приехала ко мне домой – у нее не было денег на кафе, как обычно. Она вошла, стряхивая снежинки с огромного помпона своей смешной вязаной шапки.

– Боже, какая еще женщина под тридцать носит шапки с клоунским помпоном? – Я встретила ее укоризненной миной. – Ты же полгода назад вроде бы собиралась менять стиль?

– Да, и даже купила одну облегающую водолазку. – Она улыбнулась мне навстречу, одновременно протягивая руки для объятий.

Я крепко обняла хрупкую маленькую фигурку в допотопном черном пуховичке, замотанную ярким шарфом.

– Боюсь, ты неисправима!

– Не поверишь, но я тоже этого боюсь. – Она покачала головой, разматывая шарф.

Каштановые неровно постриженные волосы лохматились из-под шапки, и отдельные тонкие пряди перечеркивали скулы и лоб, оставляя открытыми маленькие, чуть заостренные уши. Глядя на эти ушки, я испытала прилив нежности.

– Как дела, как что? – спросила я ее, когда мы уселись на полу, друг напротив друга, с чашками чая, сдобренного сливками.

– Дела как что, – протянула она распевно, передразнивая меня. – Как черти что, если быть точнее.

Когда-то давно, в пору ангельской юности и увлечения нетрадиционной медициной, я ходила на популярный тренинг по самооздоровлению. Тренер – улыбчивый мужчина с телом каратиста на первом же занятии рассказал про закон «подобное к подобному» и пояснил, что даже одинаковые болезни служат почвой для взаимного подсознательного притяжения людей друг к другу. А для примера тренер попросил в зале поднять руки тех, кто страдает заболеваниями желудка, кишечника и системы пищеварения. Обнаружилось, что все эти люди сосредоточены примерно в одном краю помещения. Потом попросили обозначиться тех, кто мучается с почками. И опять – большая часть рук поднялась где-то рядом.

Но даже если бы те примеры не поубавили в моем сознании скептицизма, встреча с Инопланетянкой нанесла бы ему непоправимый урон. Две семейные драмы, наслоившиеся на мою собственную, – это было уже чересчур для простого совпадения.

Инка закатала рукава рубашки, и мне в глаза бросились фиолетовые и синие пятна, покрывающие предплечья. Заметив мой взгляд, она усмехнулась, приблизила лицо к лампе, демонстрируя тщательно замазанный синяк на скуле.

– Димке не нравится мое увлечение тренингами, – саркастически сказала она. – Говорит, это секта, норбековщина и бессмысленная трата денег.

– Ты же не его деньги тратишь…

– Неважно. Он – человек прямой, как доска, с которой прыгают в море.

– И такой же надежный, я полагаю?

– Угу… Он порвал и выбросил все мои тетради с тренингов.

– Настоящий брутальный мужик! Кажется, ты мечтала именно о таком? Сильное плечо, суровая молчаливость и прочие достоинства супергероя из комиксов?

Я знала Димку немного, но достаточно. Он был из тех мужчин, которые никогда не плачут и еще умудряются гордиться этим. Если бы у него был щит, то на нем можно было написать что-то вроде: «Если ездить – то на джипе, если трахать – то всю ночь». Невзирая на то, хочется ли этого женщине. По счастью, мужчины такой породы никогда не обзаводятся щитами.

Улыбка стекала с лица Инопланетянки вместе с первыми слезами и капала прямо в чай.

– И откуда берутся такие мужики! – в сердцах сказала я, вспомнив еще и Анечкиного мужа.

– Оттуда же, откуда все остальные. Из наших женских рук, – буркнула Инка.

Мы помолчали. Инка рисовала пальцем на ковре невидимые иероглифы и рассматривала мое лицо. Я пыталась решить, имеют ли – с ангельской точки зрения – право на жизнь такие мужчины, как Димка.

– Я бы не смогла терпеть такое! – произнесла вслух. И тут же осеклась. Поскольку вспомнила, что вчера примерно те же слова сказала мне Анечка в ответ на лекцию о спокойном восприятии измены.

Инка убрала челку с глаз и недоверчиво прищурилась.

– Можешь не верить, но главная проблема в том, что я люблю его. И нам бывает очень хорошо вместе. Когда он не зол, не раздражен и не пытается играть в сексуального гиганта.

Она не лгала. Ее родителям тоже иногда бывало хорошо вместе, раз уж они умудрились родить троих детей и прожить в браке без малого тридцать пять лет. И при этом отец не раз поднимал на мать руку, будучи нетрезв. А нетрезвым он бывал чаще, чем выспавшимся.

Есть вещи, которые привычны с детства, и поэтому при всей их кошмарности воспринимаются сознанием как норма. Хотя Инопланетянка никогда не желала себе судьбы девочки для битья, она не испытывала шока от факта, что любимый мужчина наставил ей синяков. Я же впадала в ступор от ее нехитрых рассказов и думала о том, что при встрече не смогу даже посмотреть на Димку без приступа гнева – так, чтобы не запустить в него самым тяжелым предметом, который окажется под рукой.

Но, похоже, Анечку в подобный ступор ввергали мои рассказы про Тима и Настасью…

– О чем думаешь? – спросила Инка, проведя ладонью над огнем свечи.

– О том, откуда берутся такие женщины, как мы. Странные создания, не обделенные ни красотой, ни сексуальностью, ни умом, но при этом лишенные одной душевной косточки, без которой весь этот набор ничего не стоит…

– Какой?

– Представления о собственной ценности. Или – еще проще – любви к себе. Иначе почему мы воспринимаем наших мужчин как главную награду в жизни? Да еще тех мужчин, которые нас унижают? Почему наш язык не поворачивается сказать, что мы достойны лучшего? Почему мы видим себя замарашками с кухни, которых взяли во дворец, а не наоборот? Откуда мы беремся?

– Дорогая, это знает любой Ангел. Несчастные женщины берутся из девочек, которых мало хвалили в детстве…

Точка отсчета

У Ангелов тоже есть нервы, и это особенно заметно в начале зимы – теплой, слякотной и сырой, когда мир за окнами расплывается в серых разводах. Мертвое небо похоже на грязный полиэтилен, который натянули как преграду против солнца. Такой декабрь словно создан для того, чтобы напоминать людям об их грехах – за все прожитые жизни сразу.

В один из дней этого декабря я, очевидно, проснулась совершенно зря. Все с самого утра складывалось не так.

Три часа рабочего времени ушли на то, чтобы сделать два более-менее результативных звонка. Сотрудники региональных агентств недвижимости, у которых я пыталась добыть информацию о местных рынках, просили отправить им факс вместо электронных писем. Мне называли стоимость каких-то абстрактных квартир, и никто не мог дать вразумительной аналитики.

Отсутствие результата выматывает и внушает мысль о бесполезности любых действий. Поэтому последующий час я тупо бродила в Интернете, не чувствуя ни желания, ни сил делать что-то более осмысленное и полезное. При этом с каждой потраченной зря минутой чувство вины гудело и холодило все больше – эдакий внутренний вентилятор.

В довершение всей грустной бессмысленности я обнаружила стрелку на колготках и рекламу новой книги одного из виртуальных знакомых. Очередная волна самокритики накрыла меня с головой.

Люди женятся, гляжу… то есть книги выпускают, а ты дохлую статью который день извлечь из головы не можешь. А ведь казалось, что не самая глупая голова. Впрочем, кому это казалось? Разве только отдаленным знакомым. Я-то знаю: она набита всяким бесполезным мусором вроде сожалений и никому не нужных воспоминаний, а также узкими и странными мечтами о Климте и красных платьях. На моей голове нет шикарных блондинистых кудрей, и она даже не способна работать каждый раз, когда велю! Уволить к черту!

Однако даже на волне самокритики вернуться на больнично-белый экран и написать первую строчку я была не в состоянии.

Зависть – это мое проклятье. Видимо, доставшееся в наследство от того поколения Ангелов, из которых вышел Сатана. Я в свое время с удивлением узнала, что импульсом, побудившим его восстать против Бога, была именно зависть. Надо сказать, падшего Ангела я очень хорошо понимаю. Нет ничего более разрушительного для меня, чем наткнуться на чье-то достижение из моей же сферы в те моменты, когда работа не идет. Вот тогда и начинается настоящая свистопляска: зависть поднимает темно-зеленой волной тошноты, вслед за ней тут же ползет чувство вины за то, что позволила себе завидовать, – затем темным вихрем взметается злость на себя и весь мир. А потом все накрывается медным тазом в виде приступа хандры и бессилия.

Вот и сейчас – надо же было этой рекламе вынырнуть не в тот день, когда я успешно сдаю очередной аналитический труд, а именно сейчас – на пике тупости. И, конечно, тут же перед моим взором поплыли все незаконченные книги, которые словно горсти разнокалиберных бусин лежали в разных карманах компьютерной памяти. Недописанные повести, оборванные романы, слепленные наскоро рассказы…

В столь удручающих размышлениях прошел очередной отрезок времени.

В конце концов, я решила поднять настроение наиболее верным для меня способом: сделать себе подарок – найти какую-нибудь приятность, которая скрасит гадкий день.

В поисках приятного зашла на сайт моего любимого маленького театра и обнаружила, что завтрашним вечером у них идет спектакль «Калигула», на который мы давно собирались сходить. Почти не надеясь на удачу, позвонила и спросила насчет билетов.

– Да, есть два билета, – обрадовала меня кассир, – сбоку, правда… Но зато – второй ряд.

– Отлично! Мне два и нужно! Бронируйте.

У меня с души отлегло: судьба наконец подсластила этот день доброй ложкой меда. Не откладывая, набрала Тима.

– У меня сюрприз! – объявила я.

– Звучит заманчиво. Сюрпризы, правда, бывают разные, но, судя по твоему тону…

– Приятный сюрприз! Я тут, пребывая в злостном унынии, подумала, что мы с тобой давно не были в театре. Как ты смотришь на то, чтобы сходить? Не откладывая в долгий ящик.

– Можно, – протянул он. – А куда и на что?

– В наш любимый, на «Калигулу». Мы же давно собирались.

– А, да, это хорошо! – Тим оживился. – На «Калигулу» – с удовольствием.

– Отлично! Тогда танцуй, я уже забронировала билеты!

– На когда?

– На завтра. Как раз пятница – удобнее не придумаешь. Боковые места, правда, но зато второй ряд. Сегодня после работы поеду выкупать… – затараторила я и остановилась, настороженная его молчанием.

– На завтра? – переспросил он, хотя все прекрасно слышал.

– Да, – повторила я, уже предчувствуя неладное.

– Черт! А ты не могла сначала посоветоваться со мной? Я не могу завтра!

– Почему? Ты не говорил, что у тебя какие-то планы, – пролепетала я.

– Я обещал завтра пойти на концерт с Настей.

– Что? – на этот раз в роли глухонемого выступила я.

– Я давно обещал, и она купила билеты на эту пятницу.

На несколько секунд я испытала облегчение: эти два мероприятия выглядели несопоставимыми по значимости. Я не сомневалась, что, позлившись немного, Тим перезвонит Насте и отменит встречу. По-другому быть просто не могло. Хотя, конечно, ситуация для него получилась малоприятная.

– Ну и что ты планируешь? – как можно более мягко спросила я.

– А что можно планировать? – раздраженно спросил он. – Я же сказал: не могу завтра. Давай перенесем на другой день.

– Подожди, – недоуменно начала я, – ты разве не собираешься отменить концерт? Ты хочешь посвятить вечер Настасье, когда я планировала провести его с тобой?

– Я же сказал – прежде чем бронировать, надо было посоветоваться!

– Что значит посоветоваться? Это ты, дорогой, должен был предупредить меня о своих планах! Если ты не говорил, что вечер занят, я вполне логично считаю его свободным.

– Я забыл сказать. Мы с ней давно это обсудили, и я только сейчас посмотрел в ежедневник и вспомнил.

Мне все еще не верилось в происходящее.

– Тим, давай успокоимся и обсудим. Мне кажется, ты ведешь себя несправедливо по отношению ко мне. Ты же не раз говорил, что ваши отношения с Настасьей не должны идти в ущерб нашим отношениям…

– Не надо манипулировать! – взорвался он. – Это не имеет никакого отношения к Насте! Я точно так же мог запланировать провести этот вечер с кем угодно из знакомых. Это мое время, и я вправе распоряжаться им! И я не обязан каждый раз звонить тебе и ставить в известность о малейших сдвигах в моих планах!

Мое сердце нервно ухало, как филин в чаще. Я чувствовала недоумение, боль, страх – словно шла по знакомой тропинке и вдруг оказалась на краю пропасти. Кажется, это ощущение называется «земля уходит из-под ног»?

– Тим, я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватым и поэтому говоришь агрессивно. – Я с трудом сдерживалась, чтобы не зареветь. – Мы же не обсуждаем, как это могло быть. Но сейчас, в этой ситуации, ты выбираешь между ее интересами и моими, понимаешь? И ты предпочтешь ее?

– Она купила билеты две недели назад, и я обещал! Ничего страшного, если мы отложим театр. И не надо манипулировать, напирая на чувство вины! Да, я агрессивен, потому что чувствую твою обиду и претензию. Хотя ты и пытаешься говорить ровно, они прорезаются в каждом слове. А я не считаю, что чем-то их заслужил.

– Так у меня нет причин для обиды?! – Я не выдержала, всхлипнула и сбросила звонок.

Мир, казавшийся до этой минуты незыблемым, треснул по швам.

Женщина с размазанной тушью под глазами – зрелище отвратное. И только это соображение заставило меня несколько унять слезы и пойти в туалет умываться. Хорошо, что мои коллеги, все как один, страдают политкорректностью и не лезут с расспросами, пока к ним не обратились. Меня проводили два-три озадаченных взгляда из-за мониторов, но не больше.

А потом мой телефон потревожил еще один звонок, который и стал отправной точкой для всех последующих событий.

Как всегда бывает в сказках и женских романах, в ту минуту, когда герой находится на краю пропасти и думает, что он один в целом мире, появляется добрая фея. Она может прийти в обличье бабы-яги, или хед-хантера, или менеджера по продажам из соседнего отдела – милейшей женщины, которая оказывается преподавателем йоги.

Для нас троих – меня, Анечки и Инопланетянки – феей стала Ася Селева.

Ася с виду – совершенно обычная женщина лет тридцати-тридцати пяти, невысокая и хрупкая. Но впечатление сразу меняется, когда узнаешь ее реальный возраст. На самом деле Асе далеко за сорок. Угадать это по ее внешнему виду абсолютно невозможно. Когда мы познакомились, она сказала, что ей тридцать пять, и эта цифра показалась мне довольно большой по сравнению с ее молодым лицом.

У Аси светлые глаза, высокие скулы и легкая походка. Куртка цвета хаки, джинсовые бриджи и две собаки на поводке – так Ася появляется на родном Сиреневом бульваре.

Второй шок, связанный с Асей, я пережила, когда узнала, что каждый ее день, включая выходные, начинается с пяти утра. К семи часам она ездила на тренировки по тай-цзы, а до выхода из дома ей нужно было выгулять собак, приготовить завтрак мужу и дочери, а также полчаса посидеть в позе лотосе, медитируя.

Если кто-то из моих знакомых и годился на роль доброй феи – так это она. Хотя Ася не добрая. В своих суждениях она справедлива как сама жизнь.

Ася умеет сопереживать, но редко кого жалеет. Вообще, она из тех фей, что дарят только путеводные клубки, но никогда – волшебные палочки.

– Привет! – услышав в трубке ее чуть хрипловатый голос, я безумно обрадовалась. Если и есть человек, которого я рада видеть в любом настроении, так это Ася.

У нее удивительное свойство: мы редко видимся – не чаще нескольких раз в год, но она всегда проявляться в те моменты, когда больше всего нужна.

– Как твои дела? – спросила она тоном, в котором, как обычно, звучало затаенное веселье. – Надеюсь, не хуже, чем было?

– Хуже, – выдохнула я.

– Вот как? Творческая пробка? Очередной приступ жажды перемен? Или обострение рефлексии? – Ася перечисляла стандартные ангельские проблемы.

– Нет, все банальнее…

– Трещины пошли по личной жизни?

– Примерно так…

– Последнее, о чем бы я подумала, – призналась Ася. – Вы с Тимом всегда казались редкой парой, где оба умеют и говорить, и слушать.

– Оказалось, что это не универсальное лекарство от проблем, – выдавила я. – И теперь в кои-то веки не могу понять, как мне быть и что делать.

– О, тогда это действительно уникальный случай. Обычно ты всегда знаешь, что делать. Или, по крайней мере, тебе кажется, что знаешь.

– Вот-вот. А сейчас даже не представляю… Голова пухнет, каждый шаг делаю наугад.

– Ты опять слишком много думаешь, – заметила Ася. – Давно пора бросить это бесперспективное занятие.

– Ну не такое уж бесперспективное. Иногда очень даже полезное.

– Вот именно что иногда, – усмехнулась Ася. – Ладно, приходи в гости, обсудим. Сейчас можешь?

Несмотря на то что Ася жила недалеко – всего в одной остановке на метро, в любой другой день я бы отказалась от визита. Времени было почти половина десятого, а на мне висела недописанная статья и будильник стоял на семь утра. Но Тима до сих пор не было дома, и мне не надо было гадать, где он. Вместо статьи на экран просились нервные закорючки жалоб. Я знала, что если останусь сейчас дома, то до полуночи все равно ничего не напишу, поскольку буду каждые пять минут смотреть на часы, войдя в тупую роль Ждущей Женщины.

– Опять думаешь? – насмешливо спросила Ася.

– Да, – призналась я. – Взвешиваю свои возможности.

– Ты же знаешь, что сомнения – лучший способ бесполезно убить время. На самом деле тебе нужно ответить на один-единственный вопрос: хочешь ли ты прийти?

– Да! – сказала я.

В тот вечер в квартире Аси Селевой – мудрой феи с молодыми глазами, – поедая фантастически вкусный Асин пирог и отгоняя льнущих собак, я рассказала ей и о том, что происходит со мной, и про то, как после перерыва возникли и притянулись в мое пространство Анечка и Инопланетянка.

Помолчав, она сказала:

– Все закономерно. Вместе вам будет проще пережить этот период. Похожие проблемы – они, знаешь ли, объединяют.

– Создать очередной женский клуб? Клуб несчастных жен?

– Фу! Не притягивай дурную карму! Несчастная жена – это выдумка феминисток. Жена может быть либо счастливой, либо разведенной. Если женщина сохраняет брак, значит, даже в таком виде он ее устраивает больше, чем свобода.

– Ты нарочно употребила слово «свобода» вместо «одиночество»?

– Нет. Если ты уходишь из того места, где тебе было плохо, ты всегда уходишь на свободу. А одиночество – оно всегда с нами, даже когда мы настолько счастливы, что не замечаем его.

– Какой же клуб ты предлагаешь создать?

– А ты собери своих девочек у меня на выходных, тогда и подумаем.

– Идея, конечно, хорошая. Мне только одно непонятно, Ася. Зачем это нужно тебе? Зачем тебе нужно с нами… возиться?

– Ну, потому что однажды… так возились со мной, – усмехнулась она. – Это цепочка, девочки. Нам передают свою силу одни люди, а мы передаем ее другим. Кругооборот силы в природе. Кроме того, мне нравится, когда счастливых женщин вокруг становится больше. И, в конце концов, мне нравитесь вы!

– До выходных еще далеко… Что мне сейчас-то делать?! – простонала я, откидываясь в кресле.

– Я думаю, надо начать с чулок, – глубокомысленно заметила Ася.

– Что?!!

– Тебе нужно купить чулки. Роскошные черные или телесные чулки на кружевной резинке, – буднично сказала Ася, словно речь шла о покупке котлет на ужин.

– Зачем?!

– Потому что женщина в чулках ощущает себя совершенно иначе, чем женщина в банальных колготках. Колготки – это всего лишь одежда, предмет туалета. Чулки – это символ. Когда ты идешь по улице в чулках и чувствуешь, как юбка касается обнаженной кожи бедер, в тебе волной поднимается сексуальная энергия. Даже если ты уже несколько месяцев спишь в обнимку исключительно с подушкой и лет десять не надевала мини-юбку.

Чулки, девочка, это не просто элемент одежды. Это волшебный предмет, преобразующий жизнь – наподобие крылатых сандалий Персея. Чулки – это абсолютно непрактично, дорого, да еще и не заметно большинству глаз! То есть это исключительный вариант роскоши, предназначенный для свиданий, праздников и прочих редких торжеств. Поэтому стоит перейти с колготок на чулки в повседневной жизни – и ты делаешь шаг за пределы ординарности, обычности. Ты выходишь из дома, словно назначив свидание новому дню. Чулки – это альтернатива бальному платью. Они не изменят тот факт, что ты так и не научилась ходить на шпильках, и не добавят тебе ловкости как визажисту. Они не улучшат твоей прически и цвета кожи, но они добавят тебе ту каплю самолюбования – как воспоминание о тайном свидании, – которой подчас и не хватает, чтобы почувствовать себя королевой.

Выбрось все колготки, которые у тебя есть, и накупи чулок. Введи это в привычку, сделай ношение чулок и пополнение их запаса своим кредо, принципом, который не меняется вне зависимости от любых перипетий в вашей жизни – смены работы, понижения доходов, долгов, проблем с мужем, конфликтов с начальством. Оставь себе эту неприкосновенную роскошь – носить чулки. И ты почувствуешь, что все с этого момента пойдет иначе. Не сразу, но иначе. Носи чулки, девочка. Носи чулки – и позволь себе быть счастливой. Никто, кроме тебя, это тебе не позволит.

Первая встреча клуба

Ни Инопланетянка, ни Анечка не отказались от приглашения Аси. И через пять дней, в один из тех вечеров, в которые не мечтается ни о чем, кроме горячей ванны, мы вчетвером собрались в Асиной квартире на Сиреневом бульваре.

Наступающая ночь перетекала из окон в комнату и оседала в углах, за шкафами и между книжными томами на стеллажах. Теплый свет бумажного торшера сглаживал морщинки у глаз и губ и делал нас всех чуть-чуть моложе.

В самой нашей идее создать клуб, безусловно, не было ничего оригинального. Большинство людей, если это не рафинированные козероги или замшелые циники, в трудные минуты тянутся к себе подобным. Мы руководствовались тем же самым инстинктом, что и члены психологических групп поддержки, общества анонимных алкоголиков, творческих кружков для начинающих поэтов и т. п.

Создать клубные правила предложила Ася, а их необходимость обосновала Анечка. По словам нашей юристки, выходило, что без общего кодекса или его подобия мы не продвинемся дальше кухонного бабьего трепа. А если мы стремимся хотя бы маленькими шажками, но топать к пресловутому и туманному счастью – которое, безусловно, где-то есть, хотя никто его давно не видел, – то нам необходимы заранее заданные правила движения. Они же – каркас, на котором в случае падений будут повисать жалкие остатки нашей воли и самоуважения.

Иными словами, без правил нет дороги. А отсутствие правил – тоже правило.

После того как устав был написан, Ася вышла из комнаты, заявив, что у нее есть для нас два сюрприза. Через минуту она вернулась, неся стопку коробочек, на которых призывно изгибались длинноногие девицы – в чем-то настолько кружевном, что у меня от одного взгляда по коже побежали мурашки.

– Я приготовила каждой из вас по паре отличных чулок! – заявила Ася и метнула нам коробки.

– Господи, сколько же эта прелесть стоит? – Анечка первая освободила от упаковки пару дымчатых чулок с широкой кружевной резинкой. – Сколько мы тебе должны?

– Это подарок. Вы мне за него ничего не должны. Но с условием. – Ася скрестила руки на груди и обвела нас интригующим взглядом. – Каждая из вас сейчас наденет эти чулки и произнесет текст клятвы, которую мы только что написали.

– Но я в штанах! – пискнула Инопланетянка.

– Сними! – не дрогнула Ася. – Девушка в чулках и свитере – на редкость пикантное зрелище. Уверена, многие из твоих знакомых дорого отдали бы за него!

Скулы Инопланетянки порозовели, но, похоже, сама мысль ее вдохновила. Мы же с Анечкой уже стягивали свои банальные колготки.

– Ася, как ты угадала размер?! – воскликнула Анечка, примерив первый чулок и любуясь своей очень соблазнительной ножкой.

Ася в ответ только пожала плечами. Как любая настоящая фея, она не выдавала своих секретов.

За чулками последовала коробка с косметикой. Ася высыпала на диван кучу самых разных предметов, предназначенных для обмана мужчин. Карандаши для глаз, подводка для губ, тушь объемная и удлиняющая, маскировочный карандаш, румяна, пудра, тени нескольких видов, гель для бровей, помады… Я мало чем из этого добра умела пользоваться, но Ася настояла на макияже, и через пять минут мы уже сидели с зеркальцами и с усердием дебютанток покрывали лица слоем тонального крема.

Наши приготовления к клятве заняли добрых полчаса. Пока мы завивали ресницы и всячески маскировали следы неурядиц в личной жизни, Ася распечатала текст. Когда мы, на ее взгляд, оказались готовы, она выключила свет во всей квартире и зажгла свечи, поставленные на металлический поднос. Огонь отражался в поверхности металла, и казалось, что мы стоим перед маленьким озерцом, над которым блуждают те самые огни, что заманивают доверчивые сердца в лесную чащу.

Мы встали вокруг этого озерца – маленького ведьминского символа – и по очереди произнесли нашу клятву.

– Стоя здесь и сейчас в самых дорогих чулках, которые я осмеливалась когда-либо надеть в своей жизни, перед лицом моих подруг, в присутствии всех богов, в которых кто-либо когда-то верил, я вступаю в наш священный женский орден и клятвенно обещаю…

– Жить ради себя: своего тела и своей души.

– Никогда не отказывать себе в том, что можно себе позволить.

– Не ждать, что потом будет лучше, чем сегодня. Помнить – любое «потом» начинается уже сейчас.

– Не предпринимать никаких кардинальных действий, не посоветовавшись с соратницами по ордену.

– Не отказываться от помощи и ухаживания.

– Различать желания и прихоти. Следовать желаниям, но иногда позволять и прихоти.

– На вопрос: «Зачем тебе это?» – отвечать честно: «Потому что мне так хочется», ибо все остальные ответы – от лукавого.

– Позволять себе ныть и плакать столько, сколько этого требует душа.

– Без зазрения совести брать деньги у бывших и нынешних мужей и любовников. Не в долг.

– Заботиться о своем теле: холить, нежить и лелеять его с не меньшим рвением, чем любимую кошку.

– Не вербовать новых членов ордена, поскольку те, кому надо, придут сами.

– Никогда не ложиться в постель с мужчиной, которого не уважаю.

– Раз в три месяца перебирать свой гардероб и безжалостно избавляться от всех вещей, которые не нравятся или не идут.

– Когда ничего не хочется делать – позволять себе ничего не делать.

– Не реже раза в неделю устраивать себе свидания с самой собой. Выводить себя – дорогую и любимую – на прогулку в парк, в любимые кафе, магазины, музеи, кино.

– Принимать на веру то, что Вселенная лучше меня знает, что сделать для моего счастья. Указывать Вселенной пути того, как сделать меня счастливой, – то же самое, что рисовать на воде.

– Принимать на веру то, что все происходящее с нами сейчас – это урок, а не наказание.

– Не пытаться объяснять каждому встречному, что жизнь прекрасна. Пусть это останется нашей тайной.

– Раз в месяц встречать в одиночестве рассвет.

– Как можно реже общаться с людьми, которые меня критикуют, и как можно чаще – с теми, кто меня поощряет.

– Любить себя такой, какая я есть.

– Есть – когда хочется есть. Спать – когда хочется спать.

– Не молчать, когда испытываю боль.

– Тренировать свое тело любым приятным мне видом спорта, но не реже двух раз в неделю.

– Выбирая между творчеством для себя и домашними делами, выбирать творчество.

– Верить, что в этом мире есть все, что нужно для моего счастья.

– Осознавать каждый день и час, что я достойна всего самого лучшего.

– Не торопиться. Особенно с решениями и выводами.

Мы сидели прямо на полу вокруг подноса со свечами и молчали, ошеломленные произнесенной клятвой и доверием.

Такое молчание объединяет лучше любых разговоров: после него каждое слово оказывается бусиной в ожерелье, которое мы собираем вместе. Я смотрела на свечу и чувствовала, как еще одна свеча загорается там, где у обычных людей находится сердце, а у йогов – третья чакра. Можно было сидеть так бесконечно, даже Анечка с ее непреходящей говорливостью погрузилась в себя, и теперь ее глаза мерцали почти потусторонним блеском. Инопланетянка совсем притихла и стала почти тенью.

Не знаю, какие еще преображения могли бы случиться с нами в эту ночь, но Ася решила вернуть нас в реальность.

– А сейчас еще один сюрприз, – негромко, но внятно сказала она и вышла из комнаты.

– Надеюсь, на этот раз будут комплекты нижнего белья, – заметила Анечка.

– А еще лучше – систры и бубны для ночных плясок под луной! – подхватила Инопланетянка.

– Или шоколадные конфеты бельгийского производства, – вздохнула я.

Но, разумеется, намерения Фей знают только сами Феи. Ася вернулась с толстой книгой в изрядно тертом кожаном переплете, на котором теснились золотые контуры замковых башен, как на старинных гравюрах. Когда она положила книгу на пол, стало видно, что это, скорее, толстая тетрадь или альбом, поскольку не было ни заглавия, ни каких-либо других надписей.

– О какое чудо! – Инка охнула и протянула руки к тетради. – Можно?

– Можно. Только не открывай пока.

– Это твой семейный альбом или блокнот с телефонами бывших любовников? – поинтересовалась Анечка, пока Инка бережно гладила обложку.

Обрезы тоже оказались покрыты золотом и в свете свечей поблескивали как металлические полоски.

– Ты почти угадала в обеих версиях, – Ася улыбнулась уголками губ. – Это золотая тетрадь моей бабушки, перешедшая ко мне по наследству.

– Ага, то есть это блокнот с телефонами ее любовников?

– Я понимаю, что список «мужских телефонов» тебя вдохновил бы больше. Но, к сожалению, это всего-навсего тетрадь, исполняющая желания, которые в нее записаны.

– Волшебная тетрадь? – усмехаясь, спросила Анечка.

– Можно и так сказать, – согласилась Ася. – На самом деле я не уверена, что она сама волшебная. Скорее, она выступает неким проводником волшебства, присущего Вселенной. Мы же не часто обращаемся со своими желаниями непосредственно наверх – в небесную канцелярию, простите мой жаргон. А тетрадь предоставляет такую возможность.

После этих слов я почувствовала неловкость, словно после неудачной шутки старого друга, на которую не знаешь как реагировать. Похоже, Анечка и Инка тоже испытали нечто подобное.

– Продолжаем играть в ведьм? – Анечка подмигнула.

– Предлагаю исписать страницы тезисами в духе «Мир во всем мире»! – хмыкнула я.

– А лучше сделать из них журавликов и пустить как письма счастья из окна! – вдохновилась Инка.

– Ну вот, теперь вы будете изо всех сил изображать из себя взрослых солидных женщин с чувством юмора. – Ася закатила глаза. – Бог мой, почему же главные глупости в своей жизни мы совершаем именно тогда, когда напускаем на себя такой солидный вид?

– Ася, не дуйся! – Я дернула ее за большой палец ноги. – Мы еще не волшебницы, мы только учимся.

– А я вам не предлагаю ничего, требующего особых знаний и умений.

– Ты предлагаешь во время собраний клуба коллективно загадывать желания?

– Зачем коллективно? Исключительно индивидуально. Вы же и так этим занимаетесь все время между сном и новым сном. Я просто предлагаю теперь записывать ваши желания в эту тетрадь.

– А зачем?

– Затем, чтобы спустя месяц я могла вас ткнуть в эту запись носом и напомнить, что именно вы желали! – отрезала Ася.

Мы помолчали. Затем Анечка проявила природную воинственность и сказала:

– Но какой в этом смысл? Мы и так слишком часто и слишком много желаем. И по большей части – недоступных нам вещей. Зачем еще вести их запись? Чтобы лишний раз получать подтверждение своей неудачливости?

– И совместно глотать слюни над пирогом, который не можем укусить, – подхватила Инка.

Ася смерила нас тем самым взглядом, под которым я сразу сбрасывала два десятка лет и чувствовала себя младшеклассницей.

– Только не надо меня уверять, что вы ни разу в своей жизни не пытались углядеть падающую звезду. Или не пытались найти пятилепестковый цветок сирени. И, конечно, ни одна из вас под бой часов в новогоднюю ночь не глотала шампанское с пеплом от записки с желанием! – Асина ирония была безмерна. – Вы в своей жизни постоянно творите кучу бестолковых и бесполезных ритуалов с одной-единственной целью – достучаться до небес. Преподнести им ваше желание на блюдечке. А теперь, когда я предлагаю вам еще одну игру, но несколько отличающуюся от привычных, вы сразу встаете на дыбы. Вы же так боитесь, что вас – не дай бог! – заподозрят в вере в чудеса! Какие же вы смешные и суеверные, мои девочки!

Ася попала в точку. Ни одной встречи Нового года не проходило без того, чтобы Анечка не писала записку с желанием и торопливо не жгла ее в пламени свечи, пока не начали бить часы. А я редко упускала возможность подержаться за плечи двух коллег с одинаковым именем. Инка же каждую весну рылась в сирени в поисках того самого заветного цветка с пятью лепестками. И мы все до сих пор бы надували щеки, пытаясь загасить все свечи на торте, если бы не стеснялись ставить такое количество свечей. И все это мы проделывали, конечно же, со снисходительной усмешкой, в глубине души надеясь, что никто и никогда не узнает, с какой жаждой мы уповаем на силу этих детских ритуалов.

– Ну и перед кем вы сейчас пытаетесь соблюсти лицо? – спросила Ася.

– Не все так просто, – буркнула Анечка. – Когда ты тетка с тридцатилетним багажом, очень трудно снова стать ребенком.

– Ты пытаешься сказать, что взрослые не имеют права на игры?

– Вот из таких ворчливых теток, как мы, и получаются мамаши, которые отрывают своих детей от игр! Из зависти! – Инка развеселилась.

– Позвольте себе хотя бы раз в жизни поиграть от души – без оглядки на то, насколько эта игра соответствует количеству прожитых вами лет! – Ася устало махнула рукой и оперлась спиной о стену, словно ее прямой позвоночник стал сгибаться под тяжестью нашей мнительности и трусливости. – Даже лежа в канаве, вы пытаетесь вести себя так, как якобы полагается приличным дамам! Сморкаетесь исключительно в носовой платочек, хотя от него воняет хуже, чем от прошлогодних носков!

– Ты права! – решительно кивнула я. – Почему бы и не поиграть? И к черту все правила поведения!

Анечка пожала плечами:

– Эта игра ничем не безумнее, чем поход к психоаналитику. Я согласна поиграть.

– Если вы не верите в чудеса, то они с вами и не происходят, – пробормотала Инка, подводя черту.

Ася удовлетворенно кивнула и раскрыла тетрадь.

– Для того чтобы желание сбылось, нужно записать его на чистом листе четко, разборчиво, понятно. И подписаться, – сказала она, бережно перелистывая страницы.

– Я вижу, там изрядная часть страниц уж исписана, – заметила Анечка.

– Разумеется. Здесь желала моя бабушка. А потом я.

– И как – сбывалось? – Я не скрыла иронии в голосе.

– Сбывалось, – странным тоном ответила Ася. – И у вас будет сбываться. А потом мне придется показывать вам ваши записи, чтобы вы вспомнили, что сами хотели этого.

Эта фраза меня насторожила.

– Ты хочешь сказать, что в этом есть какой-то подвох?

– Нет, никакого подвоха. Все честно. Просто люди слишком часто желают то, чего не знают. И не знают, чего желать.

– Ну, к нам это не относится, – уверенно заметила Анечка.

– Посмотрим. – Ася пожала плечами. – Правила игры вам понятны?

Разумеется, понятно нам было еще меньше, чем раньше. Но ни одна не решилась в этом признаться. Мы задали Асе несколько вопросов, основная суть которых сводилась к тому, что нам дозволено желать, а какие пожелания тетрадь не потерпит. На это Ася отвечала, что наши вопросы из азбучной серии «Что такое хорошо, а что такое плохо?». Мол, эти понятия существуют исключительно в личном измерении каждого человека.

– Ну как же так? – недоумевала Инка. – Хочешь сказать, что господа в небесной канцелярии позволяют желать зло другому человеку?

– Во-первых, не тебе судить о последствиях. То, что нам сегодня кажется злом, завтра может оказаться благом. Во-вторых, думай лучше о себе, – посоветовала Ася.

Золотая тетрадь пошла по кругу: не знаю, умышленно или нет, но первой Ася вручила ее мне. Анечка с Инкой следили за движениями моей руки, как за манипуляциями иллюзиониста, в пальцах которого карандаш через секунду превратится в гадюку. В космических Инкиных глазах читался почти суеверный страх. Я даже подумала, что она отпрянет, когда я протянула тетрадь ей.

– А можно озвучивать то, что написали? – спросила Инка, когда тетрадь вернулась в руки хозяйки.

– Правилами игры это не возбраняется. – Ася пожала плечами. – Если хотите – прочитаем.

– Да, – кивнула я. Анечка засомневалась, но потом тоже махнула рукой – читайте, мол.

– Да, пожалуй, это имеет смысл, – Ася усмехнулась и одну за другой зачитала наши заявки в небесную канцелярию.

Первой строчкой на волшебной странице Анечка желала привнести в свою жизнь флирта и секса. Привыкшая, как бывалый юрист, к точности формулировок, она не забыла внести пояснение для небесных служащих о том, что: секс ей необходим как минимум раз в неделю, а флирт был бы желателен ежедневно.

Я скептически фыркнула:

– Ты считаешь это конкретным желанием?

– Бог не прокурор – ему не нужны подробности, – отозвалась Анечка. – Да и что может быть конкретнее? Пожелать улучшения отношений с мужем? Пришлось бы долго и нудно расписывать техзадание: где и что требуется улучшать, а где оставить, как есть. А мне и так очевидно, что основная причина всех наших семейных склок – отсутствие нормального секса. Без секса я зверею и начинаю пилить Вадима за неубранную посуду, за сломанную полку, которую он месяц не может починить, за избыточную полноту. Будет хороший секс – все остальное приложится.

Второе ее желание было еще более простым и кратким и состояло всего из одного слова: «Похудеть».

Мечты Инопланетянки, как и свойственно космическим существам, были обширными и романтичными. Она желала встретить человека, схожего с ней по характеру и образу мышления, и обрести с ним взаимную любовь.

Именно в таких словах.

– Для этого тебе надо, как минимум, уйти от твоего нынешнего садиста, – заметила Ася.

– Да, я уже приняла это решение, – кивнула она.

– Когда успела?!

– Пока читала клятву. – Инка молитвенно сложила руки у груди и картинно подняла глаза к небу, превратившись в ангелочка с открытки.

– Ого! Похоже, мы можем гордиться первыми результатами совместной деятельности, – подняла брови Анечка.

Мы с Асей активно закивали.

– Похоже на то! Собрать клуб стоило хотя бы ради этого!

Вторым желание Инопланетянки было начать вести свои тренинги по контактной импровизации.

Мои желания были однотипными: «Побольше терпения и спокойствия» и «Сохранить брак с Тимом».

– Ты действительно этого хочешь, мой Ангел? – спросила Ася. – Конечно, поздно спрашивать, но все-таки…

– Больше всего на свете, – нехотя призналась я. – Можно сказать, у меня сейчас нет других желаний.

– К сожалению, – покачала головой Ася. – А как же наш кодекс?

– Кодекс – само собой. Но разве его нельзя выполнять, сохраняя семью?

– Можно. Но в твоем случае это довольно сложно.

– Я попробую. Сложные задачи – хобби всех Ангелов, ты же знаешь.

– Иными словами, ваше хобби – усложнять себе жизнь, – резюмировала Ася.

С того момента, заручившись через чудодейственную тетрадь поддержкой Вселенной, я начала игру – или, честнее сказать, борьбу – за сохранение своей семьи.

Декабрь без прикрас

На самом деле я несколько лукавила, когда говорила Асе, что у меня нет иных желаний, кроме как сохранить брак с Тимом. Мои профессиональные и писательские амбиции, по счастью, никуда не исчезли. Я по-прежнему стремилась продолжать карьеру в журналистике, писать неформатные книги, оттачивать слог и умение выражать мысли посредством букв. Кроме того, минувшей осенью я начала заниматься йогой, и теперь список моих целей пополнился такими конкретными пунктами, как «сесть в лотос» и «научиться делать майюр-асану». Эти асаны тогда находились за пределом моих физических возможностей, и на занятиях мне оставалось только с завистью смотреть на преподавателя и наиболее продвинутых учеников, которые непринужденно и легко завязывали свои тела в немыслимые узлы.

Все эти желания пульсировали во мне, но казались слишком незначительными, чтобы по их поводу беспокоить Вселенную. К тому же, если говорить честно, они напрямую зависели от моих собственных усилий. Чтобы рождались книги – нужно их писать, невзирая на перепады настроения, приступы лени и разочарования в себе. Чтобы сесть в лотос – нужно ежедневно делать упражнения на растяжку. Опять же невзирая на соблазн поваляться в ванне. Достижение подобных мелких целей было всего лишь вопросом времени и усердия.

Про отношения с Тимом я так сказать не могла. В этой ситуации были переплетены желания троих людей, и, что очевидно, мои и Настасьины стремления находились на разных чашах вселенских весов. Тима больше всего устроило бы равновесие, но такой вещи, как «равновесие», в природе не существует. По крайне мере, дольше нескольких секунд.

На моей стороне были любовь, доверие и понимание, сложившееся за пять лет нашего брака. На ее – страсть и гибкость, умение и готовность подстраиваться под любимого мужчину. Я любила Тима таким, какой он есть. Она считала его лучшим из всех мужчин. В нашем браке всегда царило равенство мнений, в их отношениях основные решения принимал он. Я не была настолько глупым Ангелом, чтобы не понимать последствий такого расклада.

Все, что мне оставалось, – это набраться терпения и ждать. А поскольку запасы даже ангельского терпения всегда конечны, я уповала, что Вселенная в трудную минуту подкинет мне галлон-другой из своих резервуаров.

Страсть Тима была в самом разгаре. И хотя он виделся с Настасьей всего дважды или трижды в неделю, мне казалось, что ее дух прочно поселился в нашей квартире и прячется за каждой дверью. Редко какой вечерний разговор обходился без обсуждения этой темы; впрочем, роли были давно распределены и вызубрены наизусть. Тим, заваривая невыносимо горький матэ и глядя сквозь меня, говорил о том, что он чувствует себя между мной и Настасьей как между двумя жерновами. На его месте я бы употребила более изысканную метафору – как между Сциллой и Харибдой, поскольку это сравнение ближе к истине: каждая из нас по-своему старалась поглотить его. Я же, как обычно, исполняла роль Ангела. Разумеется, не бескорыстно. Жертвы – чем бы мы ни жертвовали – редко бывают бескорыстными: даже Авраам, поднимая нож над Исааком, рассчитывал заслужить этим любовь Господа. Царевич Сидхартха пожертвовал семьей и короной, надеясь этим выкупить для себя истину. Я знаю только одного парня, чья корысть при самопожертвовании весьма сомнительна или, во всяком случае, не сопоставима с муками. Но и тот, всходя на крест, выполнял волю небесного Отца.

Я жертвовала своими желаниями как пешками в тонкой женской игре «крестики-нолики», где полем выступало сердце любимого мужчины. Ах, Настасья устроила ему очередную истерику? Ну что же, мы обойдемся без истерик. Она ревнует? О какая глупость! Нам, Ангелам, она не свойственна. Ему с ней бывает трудно? Не будем добавлять сложностей. Он не может говорить с ней откровенно? Зато может со мной.

Я прикладывала все усилия, чтобы наша жизнь текла так же, как раньше. И упорно делала вид, что это возможно.

Ночью мы засыпали в обнимку, и я прижимала руку Тима к своему животу. Он целовал мою шею, и, пока мы молчали, все казалось прежним. Утром я, как обычно, вставала на полчаса раньше, чтобы успеть сделать гимнастику, принять душ и поставить кофе. Потом будила его, стягивая одеяло и щекоча пятки. Он отбрыкивался и мычал во сне, уже проснувшись, но не открывая глаз.

– Ну что за манера будить сонных животных! – бурчал он. – Нет чтобы поцеловать, почесать за ухом, принести кофе…

– Поцеловать?! Это ты зря сказал! – Я срывала одеяло и набрасывалась на Тима с поцелуями.

Я любила смотреть на него по утрам в момент пробуждения. Еще без наведенного глянца, без тщательно подобранного выражения лица, без своих винтажных жилеток и шляп, взгляд из-под которых смутил ни одно женское воображение, сонно моргающий, растрепанный, с надутыми губами, он вызывал у меня приступы такой нежности, от которой щемило внутри, как от воспоминаний.

– Как же я тебя люблю! – шептала я, присаживаясь на край кровати и касаясь пальцами его лица.

– Как? – Он отвечал мне лукавым взглядом.

– Сильно-сильно!

– Ага, и все равно сейчас начнешь торопиться на работу, – с нарочитой досадой тянул он.

Мы завтракали, не одеваясь, и, как и раньше, я клала ноги к нему на колени. Потом он застегивал мои ботинки и провожал меня на работу. Тим был первый мужчина, кто приучил меня к этой роскоши: другие ограничивались только тем, что подавали пальто.

Он крепко целовал меня на прощание, дверь закрывалась, скрывая его, обнаженного и такого же невыносимо красивого, как и пять лет назад.

И, пока я спускалась по лестнице и под прикрытием кленов брела по бульвару к метро, мне даже удавалось поверить, что ничего страшного не случилось и все самое главное в наших отношениях по-прежнему живо.

Эта вера блекла в течение дня и теряла силу к вечеру, особенно если я знала, что сегодня мне придется ужинать наедине с монитором.

Пока я мучилась от нехватки ясности, Анечка по-прежнему страдала от дефицита секса. Интимная жизнь в ее браке все больше напоминала трагикомедию. Хотя для самой Анечки трагичного было куда больше, чем смешного. Вадим, как и любой мужчина со стеклянным самолюбием, никогда бы не сознался в том, что у него проблемы с потенцией. Поэтому свое нежелание заниматься сексом с любимой женщиной он мотивировал то усталостью, то плохим самочувствием, то просто отсутствием настроения. Постепенно близость в их отношениях стала событием, которое по редкости можно сравнить с календарным праздником. «И то, знаешь, праздники теперь случаются чаще», – заметила как-то Анечка в ответ на это сравнение. Но если ее мужа подобный расклад вполне устраивал, то саму Анечку – ни в малейшей степени.

Я ее вполне понимала: на мой взгляд, отношения, в которых нет секса, вряд ли заслуживают названия брака – даже если паспорта обоих людей аккуратно проштампованы в ЗАГСе.

– Ну, конечно, если ты решила остаток жизни посвятить усмирению плоти и подвижничеству – то это вполне подходящее начало. Но при чем здесь брак? – спросила я Анечку при очередной встрече под запах кофе.

Анечка только вздохнула:

– А что делать? Заводить любовника? Но ты же знаешь: при всем желании лгать у меня получается хуже, чем вышивать крестиком. А вышивку я последний раз практиковала в пятом классе.

– А для развода ты еще не созрела?

– И не думаю, что созрею. Кроме секса, в браке есть и другие удовольствия.

– О да, мы это проходили! Попытки забить на свои желания – самый короткий путь в ад! Вот скажи честно: ты готова так прожить всю жизнь?

Анечка не ответила, но ее лицо отразило такую гамму эмоций, словно она надкусила пирог, начиненный тараканами.

– Ломать – не строить, – выдала она наконец. – Мне уже тридцать.

– В двадцать пять ты сказала бы то же самое, – поморщилась я.

Сколько бы лет не было русской женщине, она говорит о своем возрасте исключительно с приставкой «уже».

Тем временем Инопланетянка воплотила в жизнь принятое при свечах решение и ушла от Димки, забрав с собой, в лучших хипповских традициях, только рюкзак с одеждой и две любимые книги Ошо. Димка долго не мог поверить в этот факт, звонил ей по нескольку раз на дню – то уговаривая, то угрожая. А когда она сменила номер, стал пробивать пространство нам с Анечкой, задавая один и тот же вопрос: «Когда она вернется?»

Постоянного жилья в Москве у Инопланетянки не было, как и денег, чтобы его снять. Прикинув свои финансовые возможности, что вылилось лишь в подсчет долгов и дыр в карманах, она созвонилась с друзьями в Одессе. Когда-то вместе со старшим братом она прожила там больше года и перезнакомилась с кучей людей своей же породы – не отягощенных ни стабильным доходом, ни глобальными карьерными планами, но чьи квартиры всегда были открыты для «вписки» и музыки.

Один из таких давних приятелей по одесским кухням в телефонном разговоре поинтересовался – занимается ли Инка по-прежнему контактной импровизацией?

Аренда предложенного ей зала в местном ДК составляла пятьдесят долларов в месяц. Набрать группу предложил тот же инициативный приятель, который жаждал переубедить свою сестру в том, что она не умеет танцевать.

Организовать тренинг в Одессе оказалось куда проще, чем в Москве, где Инка долго и робко пыталась предложить свои услуги среди изобилия танцевальных клубов и тренинг-центров. Маленькая провинциальная Одесса оказалась абсолютно неизбалованной в этом смысле.

Сработала ли Золотая тетрадь или за решением уйти от Димки протянулась цепочка совпадений, в любом случае через неделю мы провожали Инку на поезд Москва – Одесса.

– Весь секрет чуда – вовремя посмотреть в нужную сторону, – заметила Ася, когда поезд тронулся.

Письмо Инопланетянки

«Дорогая моя, мне так много хочется сказать тебе, что я, наверное, опять ничего не скажу.

Мне невероятно трудно даются письма, потому что каждое слово отстает от мысли на десяток миль.

Здесь теплая и влажная зима, и земля дышит почти мартовской свежестью.

Я живу на квартире у матери моего старого друга и даю уроки контактной импровизации в одном из ДК, пытаясь поймать за хвост давнюю мечту.

Но поймать за хвост мечту совсем не сложно. Куда труднее удержать ее – хитрую вертихвостку. Об этом я и не подозревала раньше, когда сама ходила на занятия по КИ и танцевала. Мне казалось, что танец – это высшая концентрация творчества: это и язык, и движение, и бесконечная спонтанность. И каждый шаг чреват новым открытием. Думала, что начну вести эти занятия и моя жизнь сразу наполнится радостью: я стану сама как воздушный шар, который не только парит в небе, но еще и тащит за собой целую связку других людей.

Знаешь, дорогая, все не так просто.

Я веду группы дважды в неделю; собирается от семи до десяти человек.

От моего дома до ДК – две остановки на трамвае, и я обычно прохожу их пешком. ДК с виду очень похож на старые советские кинотеатры в провинциальных городках, и мне иногда кажется, что его фасаду остро не хватает афиш, приглашающих посмотреть кино про красноармейца Сухова и Черного Абдуллу. Там прохладный холл, в котором пахнет линолеумом. А на вахте всегда сидит суровая старушка с вязанием и провожает меня взглядом советского контрразведчика. Ее роль абсолютно бессмысленна, поскольку в ДК нет пропускной системы. Поэтому я воспринимаю нашу вахтершу как живой манекен, призванный сохранить антураж этого места.

В танцевальном зале – паркет, станки и много зеркал, которые расщепляют меня на множество мелких инопланетянок, у каждой из которых неаккуратная стрижка и испуганный взгляд. Меня гораздо легче принять не за преподавателя, а за еще одну ученицу. Скажу по секрету: бессменная бабушка-вахтерша так и думает.

После первой недели занятий как-то вечером, когда я сдавала ей ключ от зала, она приняла его и что-то пробормотала себе под нос.

– Что-что? – переспросила я, так как мне послышалось, что обращаются ко мне.

– И скажи вашей учительнице, чтобы сама приходила за ключом, а не гоняла девчонок. Или ты ее сестренка?

– Дочка, – ответила я, чтобы снять подозрения с себя самой.

Мои ученики – чудесные ребята, которые абсолютно не умеют двигаться, но не подозревают об этом, как и все. Труднее всего приходится с бывшими бальниками – у меня их двое. Тела профессиональных танцоров заточены под движения определенного рода, и сломать эти шаблоны труднее, чем объяснить квартирной хозяйке причину просрочки квартплаты. Я призываю их фантазировать с движениями, а они, едва услышав вальс, выполняют стойку гончей и идут наматывать круги. «У меня рефлекс! – оправдывалась девочка. – Слышу эту музыку и не могу двигаться иначе». Правда, один раз мне удалось сбить их с этой схемы, продемонстрировав, что даже вальс можно танцевать по-разному. Я нагнулась к ногам, взялась руками за щиколотки и в виде такого кренделя начала выписать вальсовые круги. Эта несложная при известной гибкости демонстрация их впечатлила. На том занятии мы совместно изобрели десяток новых способов танцевать вальс. Пожалуй, это был пик моей преподавательской карьеры.

Мы танцевали вальсы, а потом вместе сидели кружком на полу и говорили о шагах, шажках и прыжках в неизвестность. Я им говорила, что стоит только сделать шаг в сторону от рефлекторной схемы, и рамки любых привычек довольно легко расширяются. Что же будет, если отбросить саму рамку? Это уже вопрос к тебе, моя дорогая. Я на него до сих пор не ответила. Да, я умею танцевать вальс десятью разными способами. Но вальс – это тоже рамка, привычка. Впрочем, я уже не о танцах.

Я думала, что изрядно раздвигаю свои рамки, разрешив себе стать преподавателем. Но я ошибалась. Моя основная рамка осталась на месте, прибитая намертво ко лбу. И я постоянно смотрю на мир сквозь нее, и даже чувствую, как прилипает к ней мокрая от пота челка.

Каждый раз, входя в зал, я чувствую, как внутри меня просыпается страх. Он словно змея, свернувшаяся в клубок, поднимает голову и шипит из глубины живота – мол, какой из тебя преподаватель? Окстись, девочка, у тебя нет ни жилья, ни денег, ни семьи, ты носишь джинсы из секонд-хенда – и хочешь учить людей прекрасному? Ты пытаешься побудить их слушать собственное тело? А кого приведешь им в качестве образца? Себя? Девочку с невыщипанными бровями?

Вот что говорит мой страх изо дня в день. Можешь себе представить, каких усилий мне стоит заткнуть его за пояс и начать занятие.

А он тем временем непременно найдет среди моих учеников девушку с идеальным маникюром, чей спортивный костюм в три раза дороже моего, и начнет ревностно наблюдать за ней. Нет, не думай, что, потерпев неудачу с мужчинами, я переключилась на женщин. Но мой взгляд! Какая бы роскошная стерва из меня вышла при чуть большей дозе злословия… В моем взгляде сконцентрирована сила десяти луп: он беспрестанно измеряет и сравнивает. Кого сравнивает? Меня, дорогая. И, разумеется, всегда не в мою пользу.

Нелепая привычка сравнивать себя с окружающими, тщательно взращенная при содействии родителей и школы. Бесконечное соревнование, в котором ты априори не можешь выиграть. Потому что всегда находится кто-то, превосходящий тебя если не в математике, то в английском, если не в цвете лица, то в длине ног.

Я всю жизнь живу с линейкой за пазухой, которая выскакивает наружу при каждом удобном случае.

О, ты знаешь эти истории! «Посмотри на Машу, она ездит на городские олимпиады по математике! И на Васю, он играет на скрипке»… Как себя должен чувствовать ребенок, у которого нет ни музыкального слуха, ни способностей к математике?

Я не виню родителей. Они были советскими людьми, воспитанными без излишней деликатности: личностный рост они измеряли исключительно в сантиметрах, а слово «самоопределение» всплывало только при выборе института. На этом самоопределение заканчивалось, и процесс шел по заранее определенной колее: диплом, аспирантура или распределение, работа по специальности, разряд за разрядом или что там есть у геологов? Поэтому для них стало шоком, что их непутевая дочь, закончив с отличием экономический вуз, отказалась работать экономистом. А я к тому времени уже поняла, что никакие пятерки и дипломы с отличием не избавят меня от линейки в кармане.

Она и сейчас высовывается каждый раз, когда в поле зрения появляется новый персонаж моей зависти.

Вести уроки танца не трудно. Гораздо труднее вести их так, чтобы вдохновлять людей на новые и новые встречи. Преподаватель должен излучать уверенность и радость. А твоя подруга в оранжевой кофте и рваных джинсах слишком смахивает на подростка, который просто дважды в неделю собирает компанию потанцевать. Это мне сказал Костя.

Да, Костя – это еще одно сбывшееся желание. Когда Надежда Ивановна – милая дама, у которой я живу, увидела нас вместе, она сказала: «О, двое инопланетян нашли друг друга!»

Он совсем рыжий во всех смыслах этого слова. У него всегда есть деньги, хотя он не прикладывает никаких усилий, чтобы их заработать. Мой Костя – ах, как приятно тает на языке слово «мой»! – занимается исключительно тем, что ему нравится, и очень редко думает о будущем. Когда в Одессе снимают кино, он работает звукооператором. Но если бы за это не платили, Костя занялся бы любительской съемкой, поскольку получает удовольствие от процесса создания фильма. У него роскошный баритон, и он поет в хоре, который зимой гастролирует по Европе. Летом Костя катается на яхте друзей и водит группы в походы по Крыму. У него веснушчатый нос и много оранжевых футболок.

И он всегда открытый – как форточка в моем доме.

Я была на гитарном вечере у подруги, которая поет в том же хоре, сидела в уголке, жевала крекеры и тихо завидовала голосам людей. Рыжий Костя подсел ко мне, забрал миску с крекерами и сказал:

– Хватит дуться на жизнь. Пойдем гулять.

Мы гуляли с ним ночью, держась за руки, в холодном парке под звездами, примерзшими к зимнему небу. Я цитировала ему Ошо и Перлза, а он сказал, что я чересчур много читаю.

– У каждого человека есть природная мудрость. Но чем больше ты напитываешься чужой мудрость, тем реже слышишь свою.

Он очень наблюдателен, как и любой, кто никогда не спешит. Когда моя танцевальная группа начала таять, Костя – лишь однажды посетив занятие – заметил, что ученики не воспринимают меня как преподавателя.

Что я тебе могу сказать? Трюк с вальсами лишь отсрочил угасание моего авторитета.

Я лезла из кожи вон, стараясь провести урок как можно интереснее, но моя старательность бросалась в глаза. Тот, кто по-настоящему знает свое дело, никогда не старается. Он всего лишь делает то, что дóлжно. А я выеживалась, оригинальничала, заигрывала с людьми, которые просто хотели учиться двигаться.

Моя группа редела, и через месяц ко мне на урок пришла одна-единственная девочка – та самая бывшая бальница. Она взяла ключ и ждала меня в пустом зале. Мы вместе сделали растяжку, подождав еще четверть часа. Мое сердце стучало так, будто подхватило икоту. Но я сделала вид, что не происходит ничего особенного, и начала урок.

Мой страх заморозился: терять было уже нечего, оставалось только получать удовольствие от движений.

Это был один из лучших моих уроков. Но, прощаясь с девочкой и ловя ее ускользающий взгляд, я поняла, что она больше не придет.

Следующий урок был через три дня. Я пришла без пяти семь, взяла на вахте ключ и почувствовала, что вахтерша проводила меня уже другим взглядом. Словно контрразведчик получил все необходимые сведения и теперь удивлен их незначительностью.

Я вошла в пустой зал. Зеркала встретили меня обычным размноженным поклоном.

Кроме меня и компании отражений на паркете не было ни души. Я, отражения и музыка, запертая в магнитофоне.

Это был провал.

Провал в самом абсолютном и чистом значении этого слова. У меня не осталось учеников.

Можно было немедленно пойти домой и найти утешение в постели с Костей. Но я решила иначе. Пожалуй, впервые в моей жизни я решила не отступать перед провалом. Я сказала себе: «Дорогая, ты же все время жалуешься, что тебе не хватает физической нагрузки. У тебя сейчас прекрасный шанс позаниматься для себя лично. Сделать себе подарок – час контактной импровизации».

Я включила музыку и начала двигаться.

А потом я лежала на полу и смотрела, как мерцают лампы – бледный неуверенный свет, то меркнущий, то набирающий силу.

Так что, дорогая, мои мечты сбылись, но, похоже, не все из них оказались мне по росту».

Рассказ Анечки за поеданием чизкейков

– Он был прекрасен. Именно такой, какого я могла вообразить после двух бокалов шампанского и трех месяцев без секса. Я только увидела его сквозь стекла нашего юридического «аквариума» и сразу поняла, что вот оно – мое несбывшееся желание. Он, несомненно, не был случайным гостем в нашем газетном бардаке. Видя, как этот юноша уверенно лавирует между столами, компьютерами, корзинами для бумаг, проводами, принтерами и неровными стопками бумаги, сжимая в руках сразу два мобильника, я могла бы дать сто очков за то, что он перешел к нам из такой же ежедневки. У тех ребят, которые, на свою голову, переходили сюда из журналов, в первые дни с лица не сходило напряженное выражение подступающей паники. На адаптацию уходило несколько недель, и потом уже человек плавал по офису как рыбка по знакомому аквариуму: с полузакрытыми глазами, не отрываясь от телефона, выруливал между столами, забывшись, начинал курить прямо на рабочем месте, оставлял свою кружку с недопитым кофе на ксероксе. Словом, усваивал правила выживания в ежедневном информационном потоке.

Этот явно был не из журнальных. Судя по его внешнему виду, он давно приспособился к такому ритму, и работа не мешала ему посещать тренажерный зал и парикмахерскую. Меня несколько смутила его розовая рубашка: блондины в розовом вызывают у меня некоторое подозрение. С другой стороны, встретить симпатичного мужчину с хорошим вкусом в наше время и в нашей стране сложнее, чем мужчину, умеющего фехтовать и слагать мадригалы.

Я наблюдала за ним сквозь стекло, прикидывая, сколько еще времени пройдет, прежде чем мы столкнемся с ним нос к носу. Неожиданно он повернулся, и я не успела отвести взгляд. Заметив, что я на него смотрю, он улыбнулся и тут же без каких-либо куртуазных колебаний шагнул к двери нашего «аквариума».

– А здесь у нас, как я понимаю, живут юристы? – спросил этот пижон в розовой рубашке.

– Я бы сказала, что не живут, а выживают, – заметила моя начальница Ольга, не отрывая взгляда от монитора.

– И кого же вы выживаете? – спросил он, состроив сочувственную физиономию.

Я едва удержалась от восклицания: «Боже! У этого мужчина есть чувство юмора». Но вслух ехидно поддержала правила игры:

– В первую очередь незваных гостей!

– Уф, как хорошо, что я не ваш гость. – Он изобразил видимое облегчение.

После этого даже работоголичка Ольга оторвалась от монитора, чтобы взглянуть на пришедшего. Завладев вниманием всей аудитории, он поклонился.

– Рад представиться. Меня зовут Михаил. Можно Миша, если при этом ласково смотреть. Я – тот человек, который закрыл собой брешь в отделе финансовых рынков.

– Надеюсь, вы не доставите нам много судебных хлопот, Миша. – Ольга насмешливо, но вполне благожелательно кивнула.

– О, политика – не мой конек! – Миша беспечно махнул рукой и присел на край моего стола.

– Вы мне мешаете, – заметила я, сочтя, что это чересчур.

– Да? Простите. Я думал, вы нарочно молчите, чтобы я задержался подольше и наговорил всяких глупостей.

Это был мужчина, просто созданный для флирта.

В следующие дни Миша регулярно заглядывал в наш «аквариум»: иногда просто на минутку, чтобы поздороваться и сказать, как мне идет новая кофточка. Я старалась не обольщаться, прекрасно зная, что мужчины такого типа самым естественным образом одаривают вниманием всех женщин, оказавшихся в их поле зрения. Тем не менее первая часть моего желания сбылась в полной мере: теперь предвкушение флирта волновало мою кровь каждый раз по дороге на работу.

Я начала совершать все те традиционные глупости, которые делают увлеченные женщины: обновила запас нижнего белья, стала на четверть часа дольше проводить за макияжем, сходила, наконец, к косметологу и мастеру по бровям.

И старалась не думать, к чему этот флирт может привести.

Но ты же знаешь – когда стараешься прогнать какие-то мысли, они проявляют особенное упорство.

Оставляя свой росчерк в Золотой тетради, я не желала секса с другим мужчиной, кроме Вадима. Мне казалось, что на стороне я вполне могу удовлетвориться флиртом – игрой, напоминающей мне, что я все-таки молодая черноглазая женщина с третьим размером груди и уже потом – жена, юрист, психолог.

Но, глядя на Мишу, особенно в те дни, когда он не надевал ничего розового, я чувствовала, что оставаться в пределах невинного флирта мне становится все сложнее.

Между тем Вадим с чуткостью ленивого мужчины начал ощущать, что со мной происходит нечто, ускользающее от него. Но он счел, что тревожить меня откровенными разговорами пока рано, и выбрал другую тактику.

В конце рабочего дня на мой телефон падал вопрос – что бы мне хотелось сегодня на ужин? И когда я после дежурства приходила домой, в квартире уже витали запахи грибного рагу, или курицы на гриле, или яблочных оладий – того, что я особенно люблю. А Вадим – чего не было с первого года брака! – кидался ко мне, чтобы снять с меня пальто и сапоги. За последнюю неделю он дважды заводил со мной разговор о диете – просил составить ему рацион и даже попытался устроить себе разгрузочный день на кефире. Правда, выдержал только до четырех часов дня, а потом пошел делать куриные рулеты.

А однажды вечером вообще растрогал меня до слез.

Я вернулась с работы, взбудораженная очередной порцией Мишиных комплиментов, и от меня, должно быть, исходили те флюиды влюбленности, на которые мужчины реагируют не хуже, чем на феромоны. Вадим усадил меня за стол и с упорством еврейской мамочки начал кормить своим очередным кулинарным шедевром – фаршированными перцами под болгарским соусом. Я попыталась съесть один, но почувствовала, что еда не лезет в горло: ее запах словно перебивал сладкий вкус недавнего кокетства. Совершенно определенно есть мне не хотелось. Вадим тотчас насупился.

– Ты же обычно приезжаешь голодная, – подозрительно буркнул он.

– Да. А сегодня нет.

– Если тебе не нравятся перцы, так и скажи. Я могу приготовить что-нибудь другое.

– Да нет, перцы очень аппетитные. Я их с удовольствием поем завтра.

– Завтра они и близко не будут такими, как сейчас. Ты же знаешь, что разогретая пища – это уже не еда, а «Макдоналдс».

– Лучше испортить еду, чем желудок! – Я начала заводиться.

– Ты что, решила худеть?

– А если и так? Совершенно не лишнее!

– Ерундой маешься! Кто тебе забил голову этими похуданиями? Твоя Ангелина? Или Оксана? Или еще какая-нибудь безголовая шлюшка?

Словом, мы поругались как обычно – громко и со вкусом. После чего я с видом скорбящей богоматери встала из-за стола и отправилась в комнату к компьютеру. Компьютерный стол стоит таким образом, что работать за ним приходится сидя спиной к дверям, и через минуту я услышала, как через минуту вошел Вадим. Шумно и обиженно дыша, он прошелся по комнате, а потом начал возиться в углу возле балконной двери. Краем глаза я наблюдала за ним, пытаясь понять, что он делает.

Вадим извлек из-под шторы две мои гимнастические гантели, давно лежавшие там в качестве пассивного оружия против лишнего веса. Одна из моих знакомых как-то пошутила, что они, скорее, пригодятся мне как оружие против воров, если те неожиданно вломятся в квартиру.

Вадим извлек эти гантели и, встав таким образом, чтобы его движения были если не видны, то слышны мне, начал делать упражнения. Жим вверх, жим в стороны, жим вверх, жим в стороны… Уже через пять минут он покраснел до малинового цвета, а его дыханием можно было разгонять мух. Сделав короткую паузу, Вадим терпеливо продолжил. А я заплакала: эта картинка была настолько же комичной, насколько трогательной. Я знала, что его спортивного рвения хватит в лучшем случае на неделю. Но он делал это, пытаясь удержать меня. Пытался показать, что не все безнадежно с его физической формой. И я почувствовала себя редкостной сукой.

Похоже, пора с чем-либо завязывать – или с надеждой на улучшение брака, или с флиртом.

Крах

Мой мир рухнул в то время, когда для всех остальных жителей нашего часового пояса начался Новый год. Наступивший год был високосным, а значит, сулил перемен больше, чем может представить отощавшее воображение современного горожанина.

Помимо прочего, для меня этот год должен был стать особенным еще по одной причине. Моя коллега Ирина, чей стаж как астролога превышал годы учебы в университете и аспирантуре, вместе взятые, еще осенью предупредила меня:

– В этом году у тебя начинается возвращение Сатурна. Это означает череду испытаний и масштабную переоценку ценностей. Закладываются основания для следующих семи лет. Так что, готовься. Год будет нелегкий.

– А как-то смягчить проживание этого года можно? – поинтересовалась я из спортивного интереса.

– Да. – Ирина серьезно посмотрела на меня поверх толстых очков. Она никогда не бывала серьезнее, чем во время астрологических прогнозов. – Да. Набраться терпения.

– Хороший совет, – кивнула я. – Главное – универсальный.

Впрочем, слова Ирины меня встревожили не больше, чем прогноз дождей на следующее лето. С астрологией я соприкасалась исключительно тогда, когда в маршрутке или такси по радио вдруг начинали зачитывать гороскоп для всех знаков зодиака на следующий день. В совместимость и несовместимость разных знаков я тоже не верила, поскольку видела достаточно Козерогов, которых принимали за Водолеев, и Рыб, которых принимали за Скорпионов, а также много другой нестандартной нечисти.

Поэтому все сказанное Ириной я благополучно забыла.

Пока не настал тот самый день.

Новый год мы с Тимом встречали в огромной компании на квартире давней знакомой, в одном из тех районов Москвы, которые почему-то принято считать центральными, хотя добираться туда менее удобно, чем до моего любимого Измайлова.

То, что ночь предстоит неординарная, я знала заранее. Еще месяц назад вопрос о встрече Нового года встал ребром – выяснилось, что Настасья собирается встречать его в том же кругу. Эта тема все последние недели висела над нами, как недозревшее яблоко над Ньютоном, угрожая в любой момент сорваться и набить шишку.

Я, не выходя за рамки роли Ангела, заявила, что ни вижу ничего трагичного, если мы пересечемся в одной компании.

– В конце концов, там будет больше двадцати человек.

– Ты не понимаешь! – страдальчески говорил Тим. – Для нее это просто немыслимо! Находиться рядом и не иметь возможности даже подойти ко мне… Она изведется!

– Ну зачем все доводить до абсурда! – вздыхала я. – Ей совершенно не обязательно играть в невидимку. Я не собираюсь устраивать ревнивых сцен, если увижу вас рядом.

– Она очень эмоциональна, и ей трудно контролировать свои действия в моем присутствии, – угрюмо говорил Тим.

– Но не будете же вы там сексом прилюдно заниматься! – восклицала я.

Тим метался, не зная, что делать. Настасья, по его словам, тоже металась, склоняясь к мысли вообще не идти на вечеринку. Чего Тим, а точнее, его чувство вины позволить не могло. Я же уперлась, что, если одну ночь мы трое проведем в одной компании, ничего трагичного не стрясется.

В итоге на этом и остановились.

То, что я совершила одну из самых крупных ошибок в своей жизни, я начала понимать уже часам к двум ночи.

Новогодняя ночь протекала шумно, хмельно и, должно быть, весело – если судить по лицам окружающих. Сама я очень скоро утратила способность адекватно воспринимать происходящее вокруг: наблюдала за всем словно из стеклянной банки, которая приглушает даже звуки. Мне запомнилось хоровое пение старого советского гимна сразу после боя часов с нарочитым пафосом: в компании было несколько роскошных мужских басов. Потом ночь сотрясалась от фейерверков и хохота…

Настасья выглядела прекрасно, я не могла это не признать. Тонкая, хрупкая, в черно-белом облегающем платье, с роскошными рыжими волосами, ниспадающими на узкую спину. Зеркало пыталось доказать, что я выгляжу не хуже, и платье янтарного цвета, обнажающее плечи, очень мне идет. Но его увещевания были тщетны: я все равно чувствовала себя неуклюжей великаншей с развившимися кудрями.

Поначалу Настасья осторожничала и то подходила к Тиму, то удалялась от него, смешиваясь с подругами. Причем она умудрялась скользить в толпе таким образом, что оставалась единственным человеком, с которым я так и не встретилась взглядом. Однако мое спокойствие и выпитое шампанское придали ей смелости, и, начиная с часа ночи, я видела их только вдвоем: моего любимого, пусть и неверного мужа и его рыжую любовницу.

С каждым истекшим часом Настасья смелела. Она липла к Тиму, не скрывая своей радости, садилась рядом, продев руку под его локоть, клала голову ему на плечо. Словом, вела себя как нормальная влюбленная женщина.

А я вела себя как обычный глупый Ангел, сам загнавший себя в ловушку.

Внутри груди разрасталась боль.

Чувствуя себя растерянной и брошенной, как сломанная кукла, я сидела на полу напротив них и пыталась понять – что происходит? Что случилось с моим любимым и честным мужем? Неужели он не видит, что я сижу как на раскаленных угольях, что мне невыносимо больно смотреть на них?

Одиночество – ледяное и жгучее – накрыло меня с головой.

Я ли это? И если я – что делаю в этом кошмаре, почему никакой воли не хватает, чтобы проснуться?

Я чувствовала себя зверьком в клетке, который инстинктивно пытается вырыть в бетонном полу нору и не понимает, почему у него это не выходит. Ведь всегда получалось, всю сознательную жизнь. А теперь – из носа течет кровь, и когти содраны, а в этой странной твердой земле – ни одного углубления…

Все мысли крутились в тупике, как загнанные белки, которым никогда не выбежать из своего колеса. Что делать? Встать и позвать Тима? У всех на глазах это будет равнозначно скандалу, и от одной этой картины горло сжималось в спазме. Нет, я не буду устраивать публичных разборок своему мужу.

Я чувствовала на себе озадаченные взгляды некоторых знакомых, и от них становилось еще более скверно. К боли прибавился стыд – словно меня голой выставили на всеобщее обозрение.

В какой-то момент моя приятельница Алла подсела ко мне на пол и, взяв за руку, прошептала:

– Прости, если лезу не в свое дело, но со стороны Тима – это полное свинство! Как ты это терпишь?

Я пожала плечами, не глядя ей в глаза. Мне не хотелось выслушивать соболезнований.

Я бы встала и уехала домой, но об этом невозможно было и мечтать до утра: еще не ходил никакой транспорт, и почти не было шансов поймать машину в этом районе.

Что мне делать? И в этот момент откуда-то – сверху, или снизу, или изнутри меня – кто-то сказал: «Дыши». И я вспомнила уроки нашего тренера. Есть много способов, которыми вы можете давать поддержку самим себе, и первый из них – дыхание.

Я расслабила тело и сделала несколько глубоких вздохов. Надо вдыхать глубоко и медленно, а выдыхать еще медленнее. Вдох на один счет, выдох – на три. Тогда уходят судорожное напряжение рук и головная боль. Вдох-выдох, вдох-выдох… Когда больше ничего не можешь для себя сделать – дыши. Дыши, девочка, вдыхай этот воздух, пахнущий апельсинами. Тебе нужно продержаться еще несколько часов…

Эти несколько часов тянулись дольше, чем любое другое время в моей жизни. Судя по лицам окружающих, они дивились моему спокойствию. Я могла бы гордиться своей выдержкой, если бы возможность ее продемонстрировать не стоила мне так дорого.

Я сидела на полу, опершись спиной о шкаф и скрестив ноги. Одна моя рука играла оранжевым шелковым шарфом – подарком Тима. Другая покоилась на двухлитровой бутылке кока-колы. Изредка я поднимала бутыль и делала глоток отвратительно-сладкой шипучей жидкости. Мне дико хотелось пить, но воды не было: только спиртное и кока-кола. Поэтому я с отвращением пила этот жидкий наркотик, давясь и ничуть не утоляя жажды.

А вечеринка все тянулась и тянулась. Кто-то разговаривал со мной. Малознакомая дама с лицом художницы предлагала вместе сходить на каток – оказалось, что мы живем в одном районе. Народ обсуждал, на какой фильм пойти завтра днем. Потом появилась и пошла по кругу неизбежная куртизанка – гитара, которую любят все, но никто долго не удерживает.

Тим был растерян: похоже, поведение Настасьи стало для него таким же сюрпризом, как и для меня. И, судя по всему, он мучился тем же вопросом: «Что делать?!» Что делать в этой нелепой ситуации, когда он, как орех между дверью и косяком, зажат между любовью и обидой двух женщин. Оттолкнуть ту, что льнет, – оскорбить ее, указав, как собачке на место. Не оттолкнуть – причинить боль другой.

Глядя на его лицо, я прекрасно понимала все эти мутные сомнения.

Думаю, что выбор был сделан не в мою пользу по одной простой причине: зная нас обеих, Тим счел, что я сильнее, а значит, справлюсь с эмоциями в отличие от Настасьи.

Он ошибся только в одном. Подавить эмоции и справиться с ними – как говорится, две большие разницы.

Я пыталась не смотреть, но даже когда отворачивалась, цепляясь взглядом за что-то другое, перед моими глазами так и стоял их двойной, почти слившийся силуэт. Тонкая фигурка девушки в черно-белом платье, прильнувшая к моему мужу, пряди ее рыжих волос на фоне его белой рубашки…

В комнате собралось больше двадцати человек, стало душно, и кто-то открыл балконную дверь. Повеяло ледяным духом зимней ночи: холод полз по полу, забираясь под ткань платья, но это было приятнее, чем ловить ртом остатки кислорода. Однако через некоторое время кое-кто из девушек, сидящих, как и я, на полу, начали ежиться от холода. Я сама подумывала встать и сходить за палантином.

В этот момент Настасья поднялась и вышла из комнаты. Но едва я, решив воспользоваться моментом, хотела подойти и сказать Тиму: «Не надо, не могу больше!» – как она вернулась. На ее плечах был накинут песочный пиджак Тима. Песочный пиджак – в цвет моего платья и шарфа. Лежал на ее открытых узеньких плечиках, оберегая их от сквозняка, тянущегося из открытой балконной двери.

Вторая встреча клуба

Вторая встреча нашего клуба состоялась в январе, после зимних каникул, в течение которых я чувствовала себя героиней «Кошмара на улице Вязов», что все время трет глаза в попытках проснуться.

С детства меня время от времени мучают однотипные сны. Мнится, что я уже проснулась, усилием воли разлепила веки и даже нашла в себе силы подняться с кровати. Во сне я, пошатываясь, бреду в ванную, чищу зубы, втираю крем в кожу, завариваю чай, ставлю тосты… Словом, занимаюсь привычным набором утренних ритуалов. Но все это я делаю сквозь глубокую сонливость, которая туманит глаза и тяжелит голову. Я тру веки, плещу холодной водой в лицо, пытаясь взбодриться. Бесполезно – предметы погружаются в туман, тело становится вялым и непослушным. Я передвигаюсь как сомнамбула, пытаясь хоть немного оживиться, но все попытки заканчиваются безрезультатно. Я мучаюсь до тех пор, пока не просыпаюсь по-настоящему. И, ощутив сквозь веки прикосновение света, облегченно вздыхаю. Вот оно – пробуждение.

Как правило, эти сны приходят ко мне в периоды глобальной усталости, которая висит на плечах, как старая тяжелая дубленка. Такая усталость поселяется не только в теле, но и в голове, заполняя собой сознание. Мозг лихорадочно работает, а тело начинает упорно сопротивляться его командам. И тогда начинается нашествие мучительных снов как выражение конфликта между разумом и телом.

Зимние каникулы были подобны такому сонному кошмару. Начиная с утра, проступающего золотыми квадратами на стене моей комнаты, и заканчивая поздним вечером, весь день я жила с желанием проснуться. Временами я включалась в разговоры с кем-то из старых знакомых, заглянувших в гости на каникулах. Но большую часть времени я воевала с болью, сидящей в груди. Мои мысли, словно нитка на катушку, наматывались на воспоминания о новогодней ночи.

Тим был очень нежен и заботлив эти дни: покупал мои любимые лакомства, водил гулять в заснеженный парк, устраивал домашние киносеансы с теми фильмами, которые мы давно хотели посмотреть. Он даже раздобыл полную коллекцию Куросавы и купил билеты в Питер, чтобы съездить и погулять по Эрмитажу вдвоем. Но мне все равно время от времени хотелось сбросить свою ангельскую шкурку и крикнуть ему в лицо что-нибудь гадкое – что-нибудь вроде: «Как ты мог?!» Я проглатывала это желание и молчала дальше, как и подобает Ангелу. К тому же, чем больше я думала про новогоднюю ночь, тем больше винила себя. Настасья всего лишь вела себя как влюбленная женщина – делала то, что требовало ее сердце. Что касается Тима… мало кто из мужчин смог бы корректно вырулить из этой ситуации, не отдавив никому ноги. Мое спокойствие – а у Ангелов, как и у англичан, это самое типичное выражение на физиономии – действовало успокаивающе на всех.

– Я догадывался, что тебе больно, но даже не подозревал – насколько! – в ужасе говорил Тим, унимая мои рыдания первого января, когда мы добрались наконец домой.

– Больно! Да, я думала, что не доживу до утра! Готова была сбежать оттуда уже после боя курантов!

– Ты же знаешь, что я не умею угадывать мысли! По тебе ничего не было видно! Могла бы, в конце концов, подойти ко мне и хоть что-нибудь сказать!

– И как бы я подошла, если вы все время сидели в обнимку? – зло рявкала я. – Вот была бы сцена – загляденье! Ревнивая жена просит мужа не обниматься при ней с любовницей!

Такие разговоры повторялись и повторялись, но не снимали мое напряжение. А вскоре просто начали раздражать Тима.

Чувство вины многие почему-то принимают за муки совести. Хотя между этими явлениями столь же мало общего, как между булимией и хорошим аппетитом.

Я тоже нередко путала эти вещи, но сейчас видела, что Тим борется именно с чувством вины. Он использовал наиболее частое противоядие – ответные нападения. Мне не оставалось ничего другого, как принять его сторону в этой борьбе.

– Стоп! – На этом месте моего рассказа Анечка округлила глаза и стукнула чашкой о стол так, что чай расплескался. – Как это – не оставалось ничего другого?

– Если человек делает все, чтобы не чувствовать себя виноватым, то попытки вызывать у него чувство вины приведут только к лишним конфликтам. Поймите, я хочу сохранить отношения, а не доказать свою правоту. Думаю, спустя некоторое время Тим сам придет к этому. Но сейчас подталкивать его к осознанию вины – то же самое, что предъявить ультиматум: «Я или она».

– Идея, не лишенная смысла! – заметила Инка.

– Мне она тоже весьма симпатична, – кивнула Анечка. – Прости за откровенность, но, по-моему, Тим уже перешел все границы. Не считаешь, что пора поставить вопрос ребром?

– Не считаю, – угрюмо откликнулась я, чувствуя себя зверем в западне. – Я принципиально против любых ультиматумов. Выбор, сделанный под давлением, лишен какой-либо ценности. По крайней мере, для меня.

– Ты написала желание «сохранить семью»? – в разговор вступила молчавшая Ася. – По-моему, ты успешно справляешься с этой задачей. От такой идеальной жены ни один нормальный мужчина не уйдет. Тим отнюдь не глупый юнец: он прекрасно понимает, что Настасья – если он сойдется с ней – не предоставит ему такой же вольницы.

Я кивнула, но что-то во взгляде и голосе Аси меня насторожило. Она говорила вроде бы серьезно и ровно, но задним фоном мне все равно мерещилась ирония.

Она была права: все шло по-загаданному. Терпения мне хватило с лихвой на то, что я и представить себе не могла. Тим не собирался уходить, даже стал более нежен и заботлив. Но… почему же день от дня я чувствовала себя все несчастней?

– Может, тебе пожелать в тетради, чтобы Тим расстался со своей пассией? – предложила практичная Анечка. – Охладел, как двигатель в застоявшейся машине?

– Зачем желать то, что и так сбудется? – Я испустила один из тех вздохов, которые Анечка терпеть не могла и называла псевдохристианскими стенаниями. – Я тебе без всяких оракулов скажу, что их отношения едва ли продлятся дольше года. Их отношения растут из взаимной страсти, а это, как показывает мой ангельский опыт, весьма непрочная основа. Любая страсть рано или поздно перегорает…

– Так-то оно так, – хмыкнула Ася, – но вопрос в том, кто протянет дольше – ты или их страсть?

Вечер был густой и холодный, словно воздух пещеры. На улице стоял вполне январский морозец, и впервые за несколько недель выпавший снег не таял. Он лежал, серебрясь в свете голубых электрических глаз города, и от этого ночь казалась светлее. Такой вечер больше всего похож на настоящую новогоднюю ночь, как ее рисуют в мультфильмах и на иллюстрациях к сказкам. Снег был до того белый, что я, как в детстве, испытала желание слизнуть его языком с подоконника, как белковый крем. Была почти уверена, что он сладкий на вкус.

Первый спокойный для меня вечер мы праздновали распитием глинтвейна. Ася варила его на газовой плите и как настоящая фея бросала в терпкое вино цвета перезрелого винограда одну за другой нужные приправы.

– Какие еще успехи в исполнении желаний? – спросила Ася, разливая глинтвейн по высоким стаканам, покрытым белым налетом словно изморозью.

– У меня все сбылось по полной программе, – проворковала Инка, не отрывая взгляда от своего бокала. – И теперь я начинаю с нуля. Мы с Костей решили перебраться в Москву на постоянное место жительства.

– Подожди, ты что – решила бросить свою тренинговую практику? – Анечка нахмурилась.

– Нет, это моя тренинговая практика решила бросить меня, – улыбнулась Инка, тоскливо глядя в глинтвейн. – Вселенная постаралась на славу. Добрые друзья нашли мне помещение, дали рекламу, набрали группу. Я сама не сделала практически ничего: приехала на все готовое. Но оказалась не готова сама. Мечта была не по размеру.

– Как такое бывает? – спросила я у Аси как у главного спеца по чудесам и желаниям.

– Если человеку подарить хорошую машину, это еще не означает, что он в мгновение ока станет отличным водителем.

Инопланетянка совсем сникла: согнулась над своим бокалом, стоящим на полу.

– Я пока не готова, – сказала она, не поднимая головы. – Я слишком не уверена в себе, чтобы быть учителем. Гашу себя постоянными сравнениями.

– Твою мать! – не выдержала Анечка. – И что ты думаешь с этим делать?

– Наращивать уверенность. – Инка подняла голову. – Уповаю на Золотую тетрадь и московскую мясорубку. Здесь иначе не выжить.

Мы еще некоторое время обсуждали перспективы наращивания уверенности в суровом московском климате. Безусловно, он не способствует долгим и вальяжным размышлениям о смысле жизни и вечных ценностях, зато прекрасно прививает навыки выживания. По крайней мере, если речь идет о таком виде местного населения, как «понаехавшие».

Ситуация Инки осложнялась тем, что их было двое, а Костя, судя по всему, был не ее парнем, а потерянным в младенчестве братом-близнецом. Во всяком случае, степень его пофигизма равнялась беспечности Инопланетянки, возведенной в третью степень. Он никогда не рвался искать работу, предпочитая, чтобы работа сама находила его. А до момента этой радостной встречи жил за счет денег, которые, по его мнению, посылала судьба. Правда, судьба, как правило, принимала вид родителей и друзей, но его это не смущало. Костя не читал Библию, но любил цитировать слова Христа о небесных птицах, которые не пашут и не сеют, но всегда имеют пищу. За это в кругу своих одесских друзей он слыл рьяным нонконформистом, достойным уважения и материальной поддержки. Инка рассказывала о нем с такой гордостью, что я не стала выпаливать то, что подумала по этому поводу. А думала я, что в наше время – когда общество регулярно приходит в экстаз от собственного уродства – быть нонконформистом куда выгоднее, чем конформистом. Современное общество – мир офисного планктона и людей, начиненных рекламой, – обожает уродов, панков и фриков, компенсируя этой любовью нехватку яркости на своих мониторах. Хотя регулярно находятся писатели, готовые объявить вслух о мировой бездуховности, на деле настоящего нонконформизма у нас давно не существует. Настоящий современный нонконформист – тот, кого нисколько не заботит, на сколько градусов его ценности расходятся или сходятся с общественными.

Но говорить о недостатках возлюбленного влюбленной женщине – занятие столь же бессмысленное, как травить тараканов на чужой кухне. Вместо этого я обратилась к Анечке:

– А как твои успехи? Судя по всему, флирт близится к логическому продолжению?

– Нет.

Анечка вдруг насупилась и из гурии превратилась в шахидку, забывшую надеть хиджаб.

– Я решила с этим покончить. Хватит с меня этих игр.

– Подожди, но у тебя вроде все шло прекрасно? Ты нашла фактически идеального мужчину – и теперь отступаешь?!

– Вадим все чувствует, – Анечка вздохнула. – Он такой интуит, что нам, девочки, до него бежать, как до горы святого Моисея. Поверите или нет, но стоит Мише появиться в моем кабинете, как звонит телефон. Как вы думаете, кто на проводе? Вадим Григорьевич. А вчера ночью, когда я с работы приехала в растрепанных чувствах, он так прямо и спросил – влюбилась? Я тут же разревелась. Он побледнел и кинулся собирать чемодан… Вещи из ящиков высыпал, носки с трусами вперемешку, диски, ручки, бритва – все в кучу швырнул. Руки трясутся, на меня не смотрит, как будто один в комнате. А на меня столбняк напал: стою и реву. Потом ожила, кинулась его уговаривать. Еле удержала…

– Зачем? – сорвалось с языка Инопланетянки, и она тут же хлопнула себя по губам.

– Нет, девочки. – Анечка покачала головой, и в ее глазах сверкнули первые слезинки. – Я не могу его обмануть. Не могу и не хочу. Мне проще уж сразу уйти…

– Так в чем же дело? – спросила Ася, подавая ей салфетку вместо носового платка.

– Ха, променять семью на краткое удовольствие без каких-либо гарантий продолжения? – Анечка фыркнула. – Ася, мне уже тридцать. В двадцать я бы даже не думала. Но я хочу семью и детей, понимаешь? И я сейчас не вижу мужчины, от которого была бы готова родить.

– Так все-таки – чем тебя разочаровал Миша? – не утерпела Инопланетянка. – Ты же была от него в полном восторге! Я поняла, он для тебя стал просто воплощением идеала.

– Вот то-то и оно, – мрачно кивнула Анечка. – Сбылось по полной программе. Все без обмана. Знаете, когда мне было четырнадцать лет, я именно так и рисовала себе идеального мужчину – симпатичный, легкий, говорливый, остроумный. Этакий вечно юный Тиль Уленшпигель в подкованных башмаках…

За пять лет брака Анечкин идеал только укреплялся – как это свойственно идеалам, не прошедшим проверку реальностью. Вадим был малоподвижным и не особо любознательным человеком, если речь шла не о политике и не о музыке. Его меломанская коллекция насчитывала сотни дисков, и раз в месяц он собирался со своими приятелями, чтобы послушать что-нибудь из классики рока под хорошее пиво. В остальное время он либо работал, либо отдыхал – в классическом толковании этого слова, где присутствуют диван, пульт и телевизор. Анечку он любил трепетно и не мог долго обходиться без нее. С большим трудом наперекор обиженному ворчанию Вадима ей удавалось выкраивать время для вечерних посиделок в городе. Но если она при этом не выключала звук на телефоне, часов с восьми трубка начинала с завидной регулярностью преподносить нам тревогу Вадима Григорьевича. Так что в скором времени начинало казаться, что и он сам незримо присутствует за нашим столиком.

Анечка, будучи воплощением Карлсона и Мэри Поппинс в одном лице, при таком образе жизни начинала задыхаться. Она обожала путешествия, танцы, долгие прогулки в парках, катание на лодке, езду верхом, театр, кино. Но вытащить Вадима в путешествие или на долгую прогулку было сложнее, чем выиграть суд у олигарха. Ибо суды Анечке выигрывать приходилось.

Понятно, что за годы брака ее мечта об энергичном, легком на подъем мужчине разрослась как не прореженный вовремя укроп. И вот, когда в лице Миши эта мечта заявилась к ней прямо на работу, Анечка решила захлопнуть дверь прямо перед носом. Мы, как добрые подруги и соратницы по клубу, тут же принялись убеждать ее, что она делает глобальную ошибку. Я имею в виду – мы с Инкой, потому что Ася с загадочным видом сохраняла нейтралитет. Но в ответ на все наши увещевания Анечка только качала головой:

– Нет, девочки, вы не понимаете!

– Что мы должны еще понимать?! – кипятились мы. – Да ты всю жизнь потом жалеть будешь!

– Нет, не буду. Ведь я мечтала совсем не о том, что мне надо на самом деле.

– В смысле?.. – Это заявление оказалось неожиданным и несколько усмирило нашу ярость.

Анечка смотрела на нас с той же снисходительностью, с которой наши редакторы смотрят на практикантов с факультета журналистики МГУ.

– Девочки, я поняла, что моя мечта – полная лажа.

– Почему?!

– Да не нужен мне на самом деле такой мужчина. И если бы я ушла к нему от мужа, то поменяла бы шило на мыло. С той лишь разницей, что Вадим, по крайней мере, умеет готовить.

– Поясни, – потребовала Инопланетянка.

Анечка пояснила:

– Мой опыт показывает, что те мужчины, которые становятся идеальными героями романа, редко так же хороши в роли мужей. Такой мужчина – вечный актер. Он прекрасен во время кризисов и бурь: подвиг записан каждой второй строчкой его расписания. Но обычная земная жизнь, покупка туалетной бумаги и поклейка обоев – не его удел. Разве только если все обои нужно будет поклеить за один час и с закрытыми глазами.

Ася посмотрела на нее таким пристальным взглядом, от которого не могла укрыться ни одна новая морщинка:

– И как же, красавица, тебя осенила эта мысль?

– Ну, это долгая цепочка умозаключений… Мы уже месяц общаемся, как-никак, – нехотя проговорила Анечка. – В какой-то момент поймала себя на мысли, что подобный упоенный флирт уже был в моей жизни. И не раз. Проходили, знаем… Встречаешь романтического героя, закручиваешь с ним восхитительный роман: сначала вкусный флирт, потом – неплохой секс. А потом… Знаете, что бывает потом? Потом выясняется, что этот герой жаждет общества многих женщин и цепляется за свою свободу как за мамину юбку. И начинается круговерть – измены, муки совести, героические попытки быть честным, трагические признания в собственном несовершенстве. Я любила встречаться с такими мужчинами в ранней юности, когда в любой момент могла показать им на дверь. Что-то не нравится, милый? Выход вон там! А сейчас… Зачем мне это сейчас? Чтобы вспомнить веселую юность? Но я пока не дожила до старческого маразма и провалов в памяти. И, знаете, девочки, я поняла одну странную штуку. Когда появляется желание родить ребенка, взгляд на мир вообще и на мужчин в частности существенно меняется. Можно, конечно, развестись с мужем и крутить романы до бесконечности, но ради чего? Чтобы потом остаться матерью-одиночкой? Повторить судьбу моей собственной матушки? Меня такая перспектива не прельщает. В общем, Ася была права. Прежде чем желать – нужно понять, чего ты желаешь.

На этом месте Анечка прервала свой монолог, и в комнате повисла озадаченная пауза. Мы все, как было понятно по лицам, размышляли насчет последней фразе. Все, кроме Аси, которая тихонько поднялась и ушла за новой порцией глинтвейна. Да, подумалось мне, от экстаза до приступа мигрени – всего один шаг.

– Во всяком случае, твое второе желание сбылось без оговорок, – заметила Инка, окидывая подругу долгим взглядом. – Ты похудела килограммов на пять, не меньше.

– Еще бы! – фыркнула Анечка. – Из-за этой нервотрепки у меня напрочь пропал аппетит!

– Главное результат, не так ли?

– Пережив приступ гастрита, я бы так не сказала, – мрачно заметила Анечка.

Инка присвистнула:

– Может, проще вообще ничего не желать, если каждое желание – как яблоко, в котором непредсказуемым образом оказывается червяк?

Ответом на ее вопрос было появление Аси, которая несла в одной руке кувшин с глинтвейном, а в другой – Золотую тетрадь.

– Часы показывают полночь, и значит, пора заканчивать дозволенные речи, – подражая Шахерезаде, пропела Ася, и ее глаза осияли нас лукавством. – Вам предстоит вторая попытка разговора с Вселенной.

– Долой эксперименты! – Как полководец, нимало не смущенный отсутствием полка, Анечка махнула рукой в сторону незримых небес.

В тетради она оставила запись: «Хочу, чтобы муж пошел навстречу моим пожеланиям», «Хочу найти время, чтобы заняться фотографией».

О своем желании фотографировать Анечка говорила уже больше года. Она с упоением читала сайты по фотоделу, ходила на фотовыставки и жаловалась на ограниченные возможности своей старенькой «мыльницы». Пару раз она даже начинала откладывать деньги на профессиональную камеру, но каждый раз они уходили на более срочные нужды – операцию кошке, кухонный шкаф, новый монитор. Кроме того, у Анечки, живущей между двумя офисами, супермаркетом и диваном мужа в Подмосковье, было не слишком много возможностей втиснуть в свое расписание еще одно хобби.

Инка, почесав ручкой кончик носа, коротко вывела: «Деньги на съем квартиры в Москве», «Работа».

– Не хочешь уточнить – какая именно работа тебе нужна? – спросила Ася.

– Я не особо представляю, чем мне хочется заниматься, кроме танцев, – пожала плечами Инопланетянка. – Поэтому выбирать не приходится.

Я же, памятуя о прошлом опыте, решила быть конкретнее в желаниях. Вывела: «Хочу, чтобы Тим снова относился ко мне как в первый год брака» и «Хочу получить заказ на книгу от крупного издательства». Последнее желание было выписано как лекарство для самолюбия: на фоне ухудшающихся отношений с Тимом моя самооценка стремительно падала. Необходимы были кризисные меры для ее спасения.

Ответ Вселенной номер два

Первой Золотая тетрадь откликнулась на желание Инопланетянки. Она позвонила мне на следующее же утро, по счастливой случайности оказавшееся субботним.

– Привет, дорогая. Представь себе, работает! – с ходу выпалила Инка.

– Что работает? Прости, я еще не проснулась, и мои способности к телепатии несколько притуплены.

– Асина тетрадь работает!

– А за предыдущий месяц ты не убедилась в этом?

– Ну, те события слишком легко было списать на совпадение, – усмехнулась Инка.

– Все чудеса, происходящие в этом мире, можно легко списать на совпадение, – пафосно изрекла я. – Каждый получает по своей вере. Но что тебя все-таки убедило?

Инка давно дожидалась этого вопроса и жарко заговорила в трубку. Голос у нее, как и руки, был всегда танцующий, выделывающий па на тонах и полутонах.

– Я сегодня утром проснулась с отвратительным настроением, голова забита одной мыслью – где взять деньги? Просто как пропеллер Карлсона в ухе: пытаюсь чем-нибудь заняться, зарядку сделать, принять душ, а в голове все равно неотвязно жужжит – деньжат-нет, деньжат-нет, деньжжжат нет и не будет… И квартирный вопрос встал для нас ребром. Те добрые люди, у которых мы жили с приезда в Москву, вчера попросили меня поскорее найти другую квартиру. Их не упрекнешь: квадратные метры понадобились для их собственных нужд. Но когда тебе излагают такую просьбу, ты за несколько секунд понимаешь, что значит быть бездомным. Две недели на то, чтобы найти новое жилье и переехать… Боже мой, Ангел, ты не представляешь, как я ненавижу переезды! Коробки, пакеты, распотрошенные шкафы, куча хлама, в котором, помимо накопившейся ерунды, непременно пропадет что-нибудь важное и дорогое. Но, впрочем, дело даже не в этом. Главная проблема, от которой меня тошнило, как от гамбургера, – деньги. Ты же знаешь, чтобы найти сейчас квартиру – даже самый дешевый вариант, – требуется в один миг выложить шестьдесят штук рублей!

Я хорошо понимала панику Инопланетянки. Аренда жилья в Москве, даже если речь идет о самой захудалой «хрущевке» в спальном районе, – это всегда роскошь. Ее не каждый работающий человек может себе позволить, не говоря уже о двух безработных. Впрочем, проблема не только в высокой стоимости самого жилья, но и в том, что за один раз нужно выложить тройную сумму: оплата за первый месяц, залог и комиссионные риелтору. У Инопланетянки таких денег никогда не водилось. А тем более сейчас, она же прибыла из Одессы вообще без гроша в кармане.

– У меня совершенно не было сил, – продолжала Инка. – Попыталась поговорить с Костей, но ты же его знаешь. Он никогда не думает о таких вещах…

– Да, поскольку за него всегда думают другие.

– Не в этом дело. – Инопланетянка проигнорировала мой намек на несовершенство ее мужчины. – Он – настоящий даос. Когда я начинаю делиться с ним своими страхами – что нас вот-вот выселят, и нам некуда будет пойти, – он только отмахивается. Мол, относись к этому легче, и деньги придут… У него всегда так и происходит.

– Деньги не ходят сами по себе. Полагаю, их кто-нибудь приносит.

Второй намек Инка тоже пропустила мимо ушей.

– Но он оказался прав!

– Да ну?

– Да! Представь себе – я изводилась всю неделю, думала об этих несчастных шестидесяти тысячах, вчера записала это желание в тетрадь, потому что оно было самым актуальным. Сегодня утром встала, попыталась заняться уборкой и плюнула в итоге. Чувствовала себя стаканом с трещиной. Сколько бы ни налили воды – вся вытекает. Лежала на диване и не плакала только потому, что слезы закончились еще ночью. И в это время зазвонил телефон. Я еле заставила себя подняться и доползти до трубки. «Да?» – сказала таким тоном, чтобы отпугнуть любого нормального человека. «Добрый день! – бодро заговорила трубка женским голосом. – Вам звонят из Ситибанка. Мы бы хотели предложить вам оформить у нас кредит. Оценив вашу платежеспособность, мы можем выдать вам двухлетний заем в размере шестидесяти тысяч рублей. Скажите, вам же наверняка есть куда потратить эти деньги?»

Инопланетянка замолчала, давая мне возможность оценить услышанное.

– А ты подавала заявление на кредит?

– В том-то и дело, что нет! Просто Сити-банк обслуживает ту контору, где я работала до отъезда в Одессу. Очевидно, они выбрали меня из своей старой базы и даже не удосужились проверить, работаю ли я там дальше.

– Не слышала, чтобы банки были настолько беспечны, – заметила я.

– Вот поэтому я и поверила в чудо. Видишь, Костя оказался прав. Деньги пришли… хотя, признаюсь, и не совсем так, как я хотела.

– Ты рассчитывала получить их в подарок?

– Да…

– Но, Инка, ты же не отметила это в тетради. Ты написала «хочу денег», и Вселенная дала их тебе. А то, что хочешь их даром, – надо было уточнять. Ты же помнишь, что говорила Ася? Тетрадь исполняет желания буквально.

– Да, – Инка вздохнула.

– Так ты будешь брать кредит?

– А у меня есть выбор? Конечно, буду. И, очевидно, мне придется срочным образом искать работу, чтобы расплачиваться с банком.

– А как же Костя?

– Костя ищет себя, – неуверенно сказала она. – Он не может заниматься нелюбимым делом только ради денег.

Я издала звук, который был чем-то средним между скептическим хмыком и сожалеющим вздохом.

– А ты можешь?

– Пока все опыты были неудачными, но я попробую еще раз.

Таким образом, в течение недели Инопланетянка получила деньги и возможность снять отдельную квартиру для обустройства гнезда. А еще через две недели она нашла вакансию референта в небольшой фирме, занимающейся производством отделочных материалов. Должность обещала скучную, разграфленную, но стабильную работу, в полном соответствии с давним пожеланием Инкиных родителей. Похоже, тетрадь перевыполнила свой план.

В методах, избранных для реализации Анечкиных желаний, Золотая тетрадь тоже не особо церемонилась. Через пару дней после встречи клуба, когда Анечка пришла на одну из своих двух работ – в фонд защиты авторских прав, где она числилась штатным юристом, ее вызвал к себе руководитель фонда. Мучаясь и подбирая слова со всей неловкостью интеллигента в сложной ситуации, он сообщил ей, что фонд упраздняется. Три года контора безбедно существовала на деньги, полученные по западным грантам. Однако контракт не продлили. Для западных меценатов авторские права в России стали менее актуальны, чем права человека в Китае, а может, субсидирование библиотек в Нигерии. В любом случае фонд остался без финансовой поддержки зарубежных человеколюбцев, а на помощь отечественных рассчитывать не приходилось. Авторские права в России – категория настолько же трудно уловимая, насколько никому не нужная, кроме самих авторов. И то лишь пока речь идет об их собственных правах.

Таким образом, Анечка оказалась без второго источника доходов, зато с неожиданной лавиной свободного времени. Вторая работа – вычитка газеты на предмет юридических казусов – отнимала у нее только несколько вечеров в неделю. Таким образом, остальные дни оказались пустыми и свободными для каких угодно творческих экспериментов. Хоть для фотографии, хоть для танго, хоть для бесцельных прогулок по городу, на нехватку которых Анечка тоже не раз жаловалась в ушедшем году.

– Иногда мне кажется, что наша человеческая недальновидность – это и есть то проклятие, с которым Господь изгнал из рая Адама и Еву. Сколько ни ломай мозги, сколько ни пытайся взвесить все «за» и «против» – результат получится в лучших традициях черной комедии, – поделилась со мной Анечка впечатлениями по телефону после того, как забрала трудовую книжку.

– Ладно, не бери в голову. Скоро найдешь еще что-нибудь, и твое счастливое вольное время закончится, – попыталась успокоить я ее.

– Не с моей специализацией! – фыркнула Анечка. – Думаешь, в нашей столице так много компаний, озабоченных защитой авторских прав?

В этом с ней было трудно поспорить. Впрочем, Анечка не относилась к той категории женщин, которые при отсутствии горящей избы идут искать скачущего коня, чтобы приложить к нему невостребованную силу.

Первые дни после разговора с начальством ее действительно лихорадило от волнения. Лишиться разом половины своего дохода – не такая уж мелкая потеря, особенно при сложившихся привычках. Это влекло за собой значительный пересмотр семейного бюджета и урезание ряда сложившихся традиций, вроде покупки белья в любимых бутиках или заказа суши на дом по выходным. Мелочи, с потерей которых трудно смириться, занимали Анечку всю первую неделю. А потом она догадалась набрать номер Аси:

– А можно воспользоваться тетрадью досрочно?

– Ты же знаешь, что нет, – мягко отказала та.

– Что же мне делать? – Анечка задала тот же самый традиционный вопрос, который Ася уже слышала от меня.

– Гулять, – ответила фея.

Надо отдать должное мудрости Киверьяновой: она не приняла совет за иронию.

Теперь, после окончания своего дежурства в газете, прежде чем спуститься в метро, Анечка отправлялась бродить по центральным улицам Москвы – благо офис был возле «Белорусской». Анечка брела сквозь талую серую зиму, обволакивающую долгим ожиданием – весны, новизны, солнца, страсти – чего угодно, что разрушает единообразие дней. Она заходила в любимые кофейни и заказывала латте с яблочным штруделем или капучино с фруктовым пирогом. В магазинчиках, попадающихся на пути, Анечка покупала себе маленькие подарки: ароматические свечи винного цвета, натуральное мыло с запахом корицы и лимона, смешные носки, красочные салфетки. Она заходила в книжные и долго бродила между стеллажами, перебирая книги с незнакомыми названиями и нюхая их как духи.

Потом снова выходила на улицу, в испещренную огнями ночь Москвы, и, поставив телефон на беззвучный режим, ходила, пока ноги не начинали гудеть. Иногда Анечка опаздывала на последнюю маршрутку и брала такси, не испытывая ни малейшего чувства вины по этому поводу. Хотя раньше за подобные траты она бы съела собственный палец еще до того, как добралась бы домой.

В голове Анечки бродили странные зимние мысли: она впервые не бежала по уже накатанной колее с расставленными по бокам флажками.

– Знаешь, кажется, Золотая тетрадь оказала мне куда большую услугу, чем я думала, – сказала она как-то, набрав мой номер. – У меня впервые есть выбор и время подумать над ним.

До этого момента жизнь Анечки шла по давно определенному графику. После школы мать убедила ее поступить на юридический. После института уже не мать, а собственная совесть заставили искать работу в срочном порядке – сколько можно сидеть на шее у матери-одиночки? Дальнейший переезд в Москву и необходимость снимать жилье тоже не оставили особого времени на раздумья. Потом… одна работа приходила на смену другой, и пауз между ними не хватало даже для полноценного отпуска.

У Анечки еще никогда не было так много времени, чтобы оценить свой выбор и подумать в сослагательном наклонении. Золотая тетрадь дала ей и то и другое. Двух недель блужданий оказалось явно недостаточно, чтобы определиться с тем, насколько совпали желания и реальность. Но их хватило хотя бы для одного взвешенного решения. Когда я в следующий раз услышала голос Киверьяновой в телефоне, она заявила:

– Я решила покупать профессиональный фотоаппарат. Не знаешь, с кем можно посоветоваться насчет выбора?

Решение было неожиданным: признаться честно, я ожидала, что практичность Анечки перевесит мечту. А покупать дорогую фототехнику сразу после увольнения – даже для меня было смелым шагом.

Естественно, подобная дерзость вызвала бурные овации всего клуба: Инка на радостях даже устроила нам китайскую чайную церемонию.

Оставался вопрос с выбором, поскольку ни одна из нас ничего не понимала в фотоделе и не держала в руках техники сложнее «мыльницы».

Однако Вселенная, очевидно, идет навстречу тем, кто сам не стоит на месте. В конце января в гости к Анечке как снег на голову свалилась старая знакомая – блондинка в лучшем смысле этого слова.

Истинным блондинкам всегда известно, как решить проблему выбора – передоверить ее мужчине. Поэтому, сочувственно выслушав сетования Анечки, Оксана тут же написала ей телефон своего бывшего молодого человека, фотографа-любителя. Созвонившись с ним, Анечка прослушала обширную лекцию, сопоставимую по объему информации с лучшими фото-сайтами, и предложение о совместном походе за камерой.

Так что в первые же февральские выходные она обзавелась одновременно и полным набором фототехники, и наставником по фотоделу.

Ни тот, ни другой факт не привели в восторг Вадима Григорьевича. Но с некоторых пор он стал гораздо лояльнее относиться к причудам сумасбродной жены. Похоже, Вадим смирился с тем, что Анечка еще не перешагнула тот возрастной рубеж, после которого работа оставляет силы только для просмотра телевизора и критики властей.

Они стали чаще разговаривать, и разговоры уже не всегда заканчивались ссорами.

Вадим искренне пытался пойти навстречу любимой жене: он доброжелательно принимал ее стремление проводить выходные на фотосъемке городских пейзажей, а не за просмотром кино в обнимку с ним. Он почти не тревожил ее звонками, когда она задерживалась в городе, гуляя или распивая кофе в моей компании. Вадим даже попытался воскресить такую сферу семейного общения, как секс.

Несколько раз за этот месяц, почти как в первый год брака, он, к Анечкиному восторгу, затаскивал ее в постель. Правда, не всегда за этим следовало столь же приятное продолжение. Проблемы со здоровьем и лишним весом давали о себе знать: одного желания доставить удовольствие жене оказалось недостаточно, чтобы воскресить задавленное либидо. Но Анечка не отчаивалась, полагая, что это – вопрос времени.

Тем более теперь в ее жизни появилась если не альтернатива сексу, то, во всяком случае, приятная отдушина в виде фотоуроков «дяди Славы», как в шутку она называла своего наставника.

На самом деле «дядя Слава» был старше самой Анечки всего на семь лет, что после тридцати уже не играет особой роли. Но «дядей» она начала его поддразнивать с первой встречи, на которой он держался с подчеркнутой солидностью и обращался к Анечке исключительно на «вы».

– Вы, Аня, даже не сомневайтесь – получится у вас или нет. Это все фигня, простите за выражение. Дело техники и опыта.

Кроме того, дядя Слава был выше и шире Анечки раза в полтора, и рядом с его объемной фигурой в зимней куртке она выглядела почти миниатюрной женщиной. Ни на прозвище, ни на другие Анечкины подколки он не обижался и только добродушно ухмылялся: «Ну-ну, чем бы дитя не тешилось».

К фотоаппарату дядя Слава относился одновременно и нежно, и пренебрежительно. Технику свою лелеял, но считал фотографию низким жанром.

– Это не живопись и не скульптура. Там, чтобы выделиться, талант нужен. А фотографии каждый дурак научиться может.

Тем не менее на фотовыставках, где они бывали вдвоем с Анечкой, очень мало что удостаивалось его одобрительного хмыканья.

Мы пытались подшучивать над Анечкой, спрашивая, не заменил ли дядя Слава романтичного блондина Мишу? Та в ответ только отмахивалась:

– Да вы что? Он же мне почти как отец! Флирт с ним – развлечение почти на грани инцеста!

Так что Анечкина жизнь стремительно укладывалась в рамки придуманной мечты. В отличие от моей.

То ли волшебная сила Золотой тетради не была рассчитана на одновременное исполнение всех желаний, то ли мои просьбы оказались наиболее заковыристыми, но для меня ничего не менялось. Я продолжала ютиться в щели между двумя минутами – прошедшей и следующей, стараясь не заглядывать дальше. Тим по-прежнему дважды в неделю уезжал к Настасье, и я чувствовала, что мы отдаляемся. Трещина в наших отношениях становилась все более очевидной, хотя каждый из нас делал вид, что ее нет. Я – боясь усугубить ситуацию, он – желая сохранить статус-кво.

Я перестала чувствовать Тима.

У случайных Ангелов вроде меня свои знаки любви, которые мы читаем в воздухе как огненные надписи. Я могу не видеть любимого человека неделями, не получать от него ни подарков, ни помощи, но все равно ощущать себя нужной и любимой. Это как общий фон отношений, тепло, разлитое в воздухе: я чувствую его всей кожей, и мне не нужны другие свидетельства. Но когда оно исчезает, я испытываю панику и начинаю, как любая другая женщина, требовать подтверждений любви. Тех, которыми уже нечего подтверждать.

В феврале я почти перестала ощущать фон любви в наших отношениях с Тимом.

И это не могли изменить ни ужины при свечах, ни воскресные прогулки в парке, ни просмотры нашего любимого Куросавы в обнимку на диване. Формы оставались, но суть исчезала: кувшин в мгновение ока становился пустым.

Чтобы оставалось поменьше времени на мысли и чувства, я отравляла себя работой в увеличенных дозах. Тем более что ситуация этому благоприятствовала.

Золотая тетрадь исправно исполнила мое второе желание. В начале февраля я получила письмо из крупного издательства деловой литературы, в котором мне предложили не очень выгодный, но лестный заказ – написать пару книг об инвестициях в недвижимость.

– «Пусть вас не пугает слово “книга”», – процитировала я фразу из письма Анечке, рассказывая о новостях.

– Ха, они разве не знают, что ты – писательница?

– Полагаю, нет.

Слово «книга» меня, разумеется, не пугало, а прельщало. Правда, записывая желание в Золотую тетрадь, я забыла уточнить, что хотела бы получить заказ на художественную книгу. Написание литературы об инвестициях на практике мало отличалось от моей журналистской работы. С другой стороны, как заметила мудрая Киверьянова, писать романы на заказ – та же работа, а не свободное творчество.

– По-моему, Золотая тетрадь отнеслась к твоей глупости милосердно, – заметила моя юридически подкованная подруга. – Представь, заказали бы тебе сейчас писать какую-нибудь мыльную оперу про страдания юной секретарши, влюбленной в босса! Ты действительно хочешь такой писательской карьеры?

– Нет, – уныло сказала я. – Мне просто нужен ощутимый пинок, чтобы снова заняться писательством и не погрязнуть окончательно в аналитике.

– Мать, ты городишь чушь! – безапелляционно заявила Анечка. – Сама же все прекрасно понимаешь.

Конечно, я знала этот азбучный набор творческих истин: нельзя творить из-под палки – даже из-под собственной, невозможно вытащить идею из пустого кармана, не имеет смысла портить творческую карму чужими концепциями. Но история знает примеры романов, написанных на спор и ставших шедеврами. А без элемента принуждения иногда невозможно написать ни строчки. На это я и уповала, желая получить мотивацию в виде заказа. Творческий тупик, в который я уткнулась носом несколько месяцев назад, никак не выпускал меня на волю. Я как слепой котенок тыкалась в стены, пытаясь найти хоть одну щель, откуда потянет свежим воздухом. Но без толку, – только пыль оседала на усах.

Впервые в жизни у меня не было ни одной новой идеи. Раньше образы и концепции новых книжек лежали россыпями вокруг: не успеваешь закончить один сюжет, как в двери стучится следующий, требуя внимания. Теперь же все старые идеи казались тухлыми, как залежавшиеся овощи, и не вызывали у меня ни малейшего аппетита. А новых не было. Мне хотелось писать, однако любые строчки очень быстро превращались лишь в очередной сумбурный выплеск боли.

Поэтому я сочла, что Вселенная сделала мне хороший намек: заниматься делом, а не муками творчества. Я взялась за предложенный заказ и таким образом заполнила до отказа все свои выходные на ближайшие два-три месяца.

К концу зимы я превратилась в женщину, которая без грима могла сниматься в фильме про ужасы Второй мировой. Я похудела на несколько килограммов, и это меня отнюдь не красило: любимые джинсы висели мешком, на боках отчетливо проступали ребра. Под одеждой худоба была не очень заметна, но ни одежда, ни косметика не могли скрыть землистой кожи, впалых щек и фиолетовых теней под глазами. Мне казалось, что моя внешняя оболочка истончается и ветшает на глазах.

Разумеется, подобные перемены не укрылись от моих соратниц по клубу. Поэтому очередное его заседание на границе между зимой и весной проходило под девизом «Что делать с Ангелом?»

– Сколько можно так над собой издеваться? – Анечка кипела от возмущения, словно чайник на огне. – Какого черта ты ему это позволяешь?

– А что можно сделать? – вяло отмахивалась я. – Не вижу сейчас адекватных вариантов выхода.

– Послушай, дорогая, может, вам какое-то время пожить отдельно?

– А смысл? Мы и так почти половину ночей проводим врозь…

Я оборвала себя и почувствовала, что задыхаюсь. Когда в глубине груди занозой сидят самые главные слова – так и не сказанные вслух, – они разрастаются, поднимаются вверх и начинают мешать дышать.

– Ангел, ты очень хороший человек. Но есть у тебя один страшный недостаток, – сказала Ася, наблюдая за мной.

– И какой же?

– Ты считаешь себя круче всех.

– Что? – Мне словно плеснули в лицо холодной водой. – Неправда!

– Правда, – спокойно подтвердила Ася. – Ты считаешь себя круче всех, сильнее всех, лучше всех.

– Я так не считаю! – От незаслуженной обиды захотелось расплакаться. – И ты это знаешь! Какого черта ты меня дразнишь? Что тебе надо от меня?!

– Сядь и успокойся. – Ася спокойно выдержала этот натиск, не изменившись в лице: выдержка мастера тай-цзы давала себя знать. – Послушай меня.

Я опустилась на край стола, стиснув пальцы и перекрестив ноги: коротая вспышка гнева опустошила меня, и сейчас по телу разливалась апатия.

– Ты никогда не просишь помощи. Готова поспорить, что не только у нас, но и у кого бы то ни было.

– Просто не люблю перекладывать свои проблемы на других. Я и сама могу справиться. А у вас своих «радостей жизни» хватает, зачем еще догружать?

– О, как мне была знакома эта песня советской девочки-пионерки! – протянула Анечка.

– Истинная дочь советского офицера! – иронично поддакнула Инопланетянка.

Она попала в точку. Я была дочерью офицера, который полагал двумя основными принципами воспитания дисциплину и самостоятельность. Ни мне, ни моему брату никто не помогал делать уроки, не напоминал о том, что канун экзаменов – не время для прогулок, не заставлял носить шапку в морозы. Я всегда и все делала сама, за исключением пришивания пуговиц: настолько не любила это кропотливое дело, что всегда предпочитала поручить его кому-нибудь другому – маме, мужу, подруге.

Так что принцип «не перекладывай на других свои проблемы» появился в моей жизни одновременно с первыми мыслями. Только вот таким, как я и мой брат – самостоятельным мальчикам и девочкам, никто не объяснял разницу между «перекладывать проблемы» и «делиться чувствами». В итоге и проблемы, и боль оказываются закупоренными, как джинн в бутылке под печатью большого и тяжелого «нельзя». Но в один прекрасный момент джинн вырывается на волю, и тогда от бутылки остаются одни осколки…

Любая нормальная женщина знает, как заявить о своих чувствах: тарелки, разлетающиеся по комнате фарфоровыми брызгами, сотовый телефон, разбитый о стену, немного крика, немного валерьянки, демонстративно накапанной в стаканчик трясущейся рукой, слезы, обильно орошающие ковры, подушки и воротник кофточки, – все эти стихийные бедствия возникают с одной-единственной целью: показать мужчине, что женщина расстроена.

Я тоже знала все эти способы и презирала их с гордостью весталки, взирающей на ряженых словоохотливых блудниц.

– Как часто ты обращалась к нам за помощью? – спросила Ася.

– Примерно с той же частотой, с которой в наших широтах можно увидеть жирафа на улице, – ответила за меня Инка.

– И каждый раз просьба окружается таким количеством реверансов, словно ты просишь об услуге по меньшей мере папу римского, – добавила Анечка.

– Женщина, которая не умеет просить о помощи, рано или поздно либо становится мужчиной, либо – сверхновой, взорвавшейся в самый неподходящий момент. И я не знаю, какой вариант безопаснее, – задумчиво проговорила Ася.

Мне это было известно. Но одно дело – знать, а другое – перестроить свое сознание на новый лад.

– Ты ведешь себя так, словно ты богачка и можешь щедро разбрасываться своими богатствами, а все остальные вокруг тебя – нищие и убогие, и им нечего тебе дать, – Инка не поскупилась на метафоры. – К слову, раз в сто лет и бурундук может спасти жизнь медведя.

И она была права.

Я закрыла лицо руками, но слезы сочилась сквозь пальцы – неизбежные как роса в преддверье рассвета. Я опустилась на пол, отгородившись от всего мира коленями, но девочки сползли вслед за мной. И было еще пятнадцать минут молчания, связавшего нас крепкой невидимой нитью, которую некоторые называют душевным родством или другими ненужно-пафосными словами. За окном пологом на город спускались дымчатые облака, подсвеченные изнутри закатом, как домашней лампой. Небо цвета тающего сердолика застилало окна.

– Что же мне делать, девочки? – наконец спросила я, открыв этим вопросом новый раздел своей истории.

– Мы думаем, тебе пора отдохнуть, – ответила за всех Ася.

Мы ничего не записали в Золотую тетрадь, оставив это дело до моего возвращения из короткого внепланового отпуска.

Стамбульские каникулы

Внеплановый отдых – страх всех трудоголиков. Поступок, невозможный по определению. Выход за грань разумного и осязаемого мира, сопоставимый с прыжком в астрал.

Внезапно, без видимых причин, скатать в трубочку длинный список неотложных дел и убрать его в дальний ящик, договориться об отгулах с редактором, купить с ходу билеты на самолет – эти деяния для меня уже были равносильны подвигу. Сама, как завзятый трудоголик, я бы на него не решилась до тех пор, пока мое тело не развалилось бы прямо в рабочем кресле. Но после разговора о неумении просить помощь в моем сознании щелкнул некий тумблер: ракурс взгляда на себя и свое болотце внезапно изменился. Уже несколько месяцев я пыталась решить дилемму с Тимом своими силами. Но они истощились, не принеся желаемого разрешения ситуации. Не пора ли, Ангел, воспользоваться чужими?

Этот вопрос стал ключом, которым девочки вскрыли броню моей заржавевшей самостоятельности.

По их совокупному мнению, мне необходимо было несколько дней отдохнуть – от Москвы, работы, выяснения отношений с Тимом, от себя самой, в конце концов.

Но грядущий отдых таил в себе еще одну задачу.

– Есть у меня ощущение, что тебе не помешает побыть наедине с собой, – сказала Ася.

– Это случается с завидной регулярностью. Так что собственная компания мне уже изрядно надоела.

– Ну-ну, только мне не стоит пускать пыль в глаза. – Асин взгляд в очередной раз пронзил меня насквозь. – Здесь ты постоянно убегаешь от себя. Прячешься в работу или в разборки с Тимом, ныряешь с головой в монитор или телефонную трубку. Если видишь вещи такими, какие они есть, ты ни на минуту не остаешься наедине с собой. Твоя аура поблекла, Ангел. В этой борьбе ты почти утратила саму себя. Каждый новый день ты проживаешь как схватку с жизнью, разве нет? Ты без конца борешься. За свой брак, за любовь Тима, за репутацию профессионала, за самолюбие, за уважение коллег… Ты вся целиком – от кончиков крыльев до пяток – погружена в эту борьбу. Где здесь место для тебя не воинственной? Где живет Ангел, опустивший меч? Чем дышит его сердце? Чем заняты его мысли вне войны? Почему ты плачешь? Да, понимаю. Я развеяла твой миф о собственном миролюбии. Но так часто бывает и не только с Ангелами. То, что кажется мирной жизнью, на деле – военная тактика. Для кого-то цель – просто выживание, для другого – карьера, для третьего – замужество, для четвертого – самоутверждение… И время уходит на борьбу с жизнью, окружающими и собой. Вместо того чтобы ловить течение и слушать шепот ветра, готового подхватить нашу лодку, мы рвемся против них. Мы сами отворачиваемся от маяков, а потом жалуемся на непреходящую темноту.

Где ты здесь, Ангел? Ты ездишь по замкнутым в кольцо рельсам, даже не замечая своей несвободы. И еще, Ангел, признайся: ты ужасно боишься одиночества…

Признание это далось мне не легко. Несколько лет подряд как до замужества, так и после оного я проповедовала философию самодостаточности «по Ошо» с таким же воодушевлением, с каким свидетели Иеговы суют в руки прохожим свои душеспасительные брошюры.

На деле, когда одиночество дохнуло холодом в мою сторону, выстудив нашу квартиру, я оказалась против него беззащитна. Я впервые признала этот страх в тот вечер, когда мы сгрудились вокруг свечей на полу, в уютных домашних сумерках, время от времени проливая на ковер то вино, то чай.

– Я не боюсь самого одиночества. Возможно, потому, что знаю, что никогда не буду одна… Но я боюсь вновь пережить это дурное до тошноты чувство отверженности… Иногда, когда я одна дома, а за окном гудит заполночный ветер – сильный ветер всегда ввергает меня в состояние, близкое к панике! – мне достаточно закрыть глаза, и я чувствую себя ребенком, стоящим посреди пустыни. А точнее, девочкой, бредущей по школьному стадиону и протыкающей палкой сугробы…

– Геля, почему ты опять одна? – так некстати задают вопрос эти взрослые.

– А мне нравится! – гордо отвечаю, уходя со своей палкой.

И не скажешь, не объяснишь, что одна – потому что не с кем. Потому что друзья-мальчишки так неудачно и быстро взрослеют и предают – теперь им стыдно играть с девчонкой, даже той, которая любому из них даст фору по количеству синяков. А девчонки… с девчонками каши не сваришь, ракету не построишь.

И я бреду по сугробам, ломая тонкую ледяную корочку, которой снег покрыт как глазурью.

Как можно считать себя нужной, с завидным постоянством чувствуя себя отвергнутой? Эти два ощущения плохо уживаются рядом. Трудно долго поддерживать веру в собственный профессионализм, переживая одно увольнение за другим. Именно поэтому я точно знаю, что я – хороший специалист, и совершенно ничего не знаю о том, что я – красивая женщина….

Первый приступ паники я испытала в Стамбульском аэропорту, взяв в руки карту города. Я не любила карты, испытывая к ним патологическое недоверие, потому что всегда с трудом соотносила реальные улицы, дома и перекрестки с подписанными линиями на листе бумаги. Это Тим обожал карты, и в наших поездках, куда бы мы ни забредали, всегда безошибочно выходил к месту назначения.

На первый взгляд это могло показаться парадоксом: сильный и самостоятельный Ангел боится путешествовать в одиночку. Но до замужества я почти никогда не бывала за границей: не позволяли финансы. Пределом возможностей были семейные вылазки на море. А после замужества я путешествовала много, но всегда вдвоем с Тимом. Мы заранее выбирали страну, скрупулезно разрабатывали маршрут, собирали информацию о малоизвестных уголках. Поэтому любая поездка в моем сознании была связана с Тимом: его присутствием, умением быстро и точно ориентироваться в незнакомых городах, превосходной способностью читать карты и той легкостью, с которой он вступал в контакт с жителями любой страны – будь это хоть индусы, хоть арабы.

Я не обладала этими умениями и, если быть честной, никогда не пыталась их развить. До недавнего времени мне и в голову не могло прийти, что однажды я окажусь в незнакомой стране в одиночестве.

Стамбул был выбран, поскольку для визита в Турцию не требовалось визы и много денег. К тому же я давно хотела там побывать, посмотреть на останки древнего Царьграда.

В гостевом доме, куда я вписалась по Интернету, меня поселили в маленькой комнате с огромной кроватью, размеры которой никак не позволяли говорить о том, что номер рассчитан на одного человека. Кровать занимала почти все пространство комнатушки, оставляя лишь узенький проход, где умещался крошечный столик и стул. Платяной шкаф заменяли крючки на стене, зато стены были обшиты фанерой, изображавшей каменную кладку, а вместо бордюра по стыкам стен и углам тянулся настоящий толстый канат. Этот нарочито грубый дизайн меня порадовал. Как и столовая, находящаяся на террасе на крыше дома, откуда открывался прекрасный вид на Босфор и крыши старых кварталов.

В Стамбул я приехала чуть позже полудня. Оставив вещи в комнате, бросила в рюкзак палантин, фотоаппарат и бутылку воды и отправилась на свою первую одинокую прогулку по Старому Городу.

Стамбул сразу покорил меня своими узенькими мощеными улочками, рядами разноцветных невысоких домишек, многие из которых были шириной в одно окно. Извилистые переулки, которых не было ни на одной из приобретенных карт, пугали и одновременно заманивали блудного Ангела. Непредсказуемые повороты, минареты, пронзающие небо своими непристойно фаллическими силуэтами, – я представила себе ужас мусульман при такой аллегории.

Площадь Султан-Ахмет была донельзя забита достопримечательностями, машинами и туристами. Напротив роскошной Голубой Мечети высилась Святая София – словно два величайших порождения антагонистических культур сошлись сюда для вечного то ли противостояния, то ли дружеского соседства.

От площади тянулась центральная улица, прошитая рельсами скоростного трамвая. Ее с двух сторон окаймляли бесконечные кондитерские лавки, где в витринах громоздились горы золотистой, коричневатой и бледно-зеленой – фисташковой – пахлавы, кубики обсыпанного сахарной пудрой или просто желейно-прозрачного лукума, мозаичные козинаки из всех возможных орехов, похожие на сладкие сосульки гранатовые и виноградные полоски чурчхелы. Если на первом этаже не было кондитерской, то там располагались кафе, или кофейня, или сувенирная лавка, предлагающая в изобилии фонарики из цветного стекла, керамическую посуду, дешевые побрякушки, коврики, платки, палантины, сумки, посуду из раскрашенного стекла, кальяны, металлические блюда и еще тысячи абсолютно никчемных, но увлекательных вещей.

Стамбул – город, где современные здания, сверкающие стеклянными поверхностями, по которым стекает солнце, соседствуют с лачугами, ничем не отличающимися от тех, что стояли там столетия назад. Современные дорогие авто протискиваются по узким грязным улочкам без тротуаров, и пешеходам, чтобы пропустить машину, приходится прижиматься к стенам домов. Город шикарных дворцов и парков с цветущими розами и голых каменных переулков, где дети играют прямо на дороге, между стенами, закрывающими их от всего мира.

Плутовской, бесконечный, петляющий город – паутина переулков, пронизанная шумными туристическими магистралями.

Он был сродни моей собственной судьбе на тот момент: хитросплетения, из которых не выбраться даже с картой. Соединение на одном пространстве давно сгнившего, почти отмершего прошлого и странной, еще не понятной новизны. Двух религий, двух культур – старой веры в незыблемость брака и новой веры – в себя.

Дурманный город – город наргиле, яблочного чая и неспешной праздности, где будний день ничем не отличается от выходного. Город, где у одной из мечетей рослый старик с аккуратной седой бородкой продает ароматические масла в кристальных флаконах, а на кладбищах цветут розы.

Знакомство со святынями Стамбула я начала со Святой Софии. После ее посещения я больше получаса сидела на площади, уминая купленный здесь же бублик с кунжутом и приходя в себя после первого соприкосновения с вечностью. Даже гигантские кожаные щиты с арабской каллиграфией не смогли привнести в Святую Софию ничего мусульманского. Когда-то роскошные, а теперь сбитые и изувеченные фрески придавали храму великомученический ореол. Подобное ощущение вечной силы я до этого испытывала лишь единожды, в Нотр-Даме: тогда впервые я почувствовала себя песчинкой, случайно, на долю секунды приставшей к боку скалы.

Придя в себя, я решила, что святости на мою душу пока хватит. Следующим намеченным пунктом был дворец Топкапы.

И вот здесь, когда вечер лег золотыми отблесками на павильоны, колоннады и мозаичные стены, я впервые испытала приступ того страха, от которого так долго бегала в Москве. Одиночество накрыло меня холодным сумеречным одеялом, гасящим все цвета и звуки.

До какого-то момента я была слишком поглощена своими ощущениями от Города, Храма и Дворца, чтобы думать о чем-то еще. Но приблизился вечер, и неожиданно для себя я почувствовала дыхание сумерек.

Часы показывали всего-навсего половину шестого. Но, как и любой восточный город, Стамбул живет в ином ритме, чем западные цивилизации. Большая часть музеев закрывается уже в пять часов, а кое-что и в четыре. Топкапы – редкий случай – был открыт до шести. Но вдруг обнаружилось, что в просторном внутреннем дворе дворца, где еще два часа назад толпились туристы и школьники, я нахожусь одна. Закатное свечение неба, чуть смягченное облаками, залило двор одновременно с тишиной. Странная тишина, непривычная уху городского человека, – застывший воздух, где слышен только шелест листьев и редкие дальние крики ворон. Закатная тишина, теплая, но какая-то неживая… или, возможно, она казалась неживой в этой замкнутой пустоте дворца – между галереями, между роскошными павильонами, оставленными как дорогие игрушки. Я сидела на скамейке под огромным деревом, ровесником дворца, и чувствовала, как эта тишина обступает меня плотной вязкой массой, затягивает как трясина. Мне стало страшно неуютно в этом мертвом воздухе, где не слышно человеческого голоса. Казалось, меня закупорили в кувшин с прозрачными стенами. Мир вокруг стал недоступным и почти несуществующим. Исчез и волшебный город Стамбул, раскинувший сети улиц вокруг дворца, и волны Босфора, и соблазнительная пахлава в кондитерских лавках, и аромат из наргиле, тянущийся по улицам. Существовал только маленький кусочек пространства – деревянная скамейка, на которой сидела я в своем одиночестве. И не было никакой разницы, где находится эта скамейка – в Москве, Стамбуле или на Лысой горе.

Я попыталась пробудить себя, напомнив, что сбылась моя давняя мечта. Как же так?! Вот я сижу в центре одного из самых удивительных городов мира, где куда стремилась. Я пережила сегодня такие впечатления, о которых тысячи людей могут только мечтать. Я ежеминутно соприкасалась с древностью – не это ли моя вечная страсть? Я сижу во дворе настоящего восточного дворца, и нет никого, кто помешал бы мне наслаждаться красотой этого брошенного мира. И при этом я чувствую себя брошенной и одинокой? Абсурд! Ерунда!

Я попыталась изгнать из себя это слабое, но так неприятно зудящее чувство, объясняла, что здесь, в великолепном Царьграде, страх одиночества абсолютно неуместен… но от этих лживых утешений – как от дрожжей – тоска только пухла и увеличивалась в размерах.

Я попробовала убедить себя в том, что счастлива, но это было непросто сделать, ведь чувствовала я себя абсолютно несчастной. Сделать вид, что не нуждаюсь сейчас ни в ком, так же сложно, как не замечать острое чувство голода.

Сильный независимый Ангел достал из рюкзака палантин, завернулся в него, как в детстве закутываются в одеяло, прячась от ночных страхов, и заплакал.

– Когда страх невозможно подавить, надо сделать его своим союзником.

Эту фразу сказала Ася на одной из последних встреч. И посмотрела при этом на меня. Всю жизнь до этих слов, всплывших в вечернем воздухе Стамбула, я знала только один метод взаимодействия со страхом и слабостью – активная и беспощадная борьба. Я воспитывала свою волю соблюдением православных постов, побеждала страх высоты, прыгая с «тарзанки», выкорчевывала пристрастие к сладкому при помощи жесткой фитнес-диеты – абсолютно не нужной при моей комплекции.

Я всегда считала страх и слабость главными ограничителями моей свободы. А значит, главными врагами.

«То есть ты считаешь себя своим главным врагом? Вместо того чтобы стать своим главным помощником?» – насмешливо спросил из воздуха голос невидимой Аси.

«Легко тебе говорить!» – Я высунула нос из-под палантина и угрюмо посмотрела вверх, словно Ася была там.

«Говорить всегда легко, – согласилась невидимая, но от этого не менее ехидная Ася. – Но ты же любишь устраивать себе тренинги на пустом месте. Вот и тренируйся. Разве не помнишь основные принципы любой тренировки? И это называется Девушка-в-чулках! Девушка с десятилетним фитнес-стажем!»

Я знала основные принципы. Чтобы тренировки давали результат, следовало работать на пределе возможности. Столько, сколько можешь, и чуть больше. Чем труднее упражнение, тем больший эффект оно дает. Если после привычного числа подходов не устал, прибавь утяжеление. Мышцам должно быть трудно: им необходимо сопротивляться нагрузке, переживать боль. Точно так же и на йоге. Прежде чем научишься легко стоять в асане, сначала нужно научиться стоять через небольшую боль. Пусть немного, пусть всего на несколько мгновений, но придать телу необходимую форму, сесть в лотос. Боль становится союзником: проживая ее, обретаешь силу.

Меня осенило.

Здесь действовал тот же самый принцип. Душа, не привыкшая к одиночеству, от первых опытов мучилась болью. И это было естественно – как и боль в мышцах после первой тренировки. Не имело смысла глушить ее.

Что же оставалось?

Жить. Чувствовать боль, но не менять из-за нее свои планы. Чувствовать боль – и быть с ней. Не пытаться делать вид, что все хорошо, и налопаться сластей в ближайшей лавке, чтобы заглушить вкус тоски. Признать честно свою боль и взять ее с собой на вечернюю прогулку. А там… там будет видно.

Я брела по дальней стороне площади Султан-Ахмед, там, где высились останки древних украшений ипподрома. Большинство этих древностей были довольно неприглядными. Кроме возраста, ничего в них не заслуживало внимания, решила я, обойдя обелиск и уродливый обрубок колонны, некогда изображавшей трех свившихся змей. Головы тварям давно отрубили неизвестные богатыри, и теперь про змеиную природу колонны можно было догадаться только по сопутствующей надписи. Слегка разочаровавшись, я уже повернула было в сторону центральной улицы, но здесь меня нагнал мужской голос:

– Miss, where are you from?

Я сделала вид, что не слышу, но через минуту рядом со мной оказался и обладатель голоса – высокий молодой турок, весьма уверенно улыбающийся. На хорошем английском он начал выспрашивать мою национальную принадлежность. Поскольку я отмалчивалась, турок, ничуть не смутившись, принялся угадывать.

– Вы немка, признайтесь?

– Нет.

– Тогда англичанка?

– Нет.

– Француженка? Датчанка? Шведка?

– Нет.

– Итальянка? Американка? Гречанка?

– Нет.

Молодой человек перебрал практически все европейские государства и перешел на другие части света:

– Австралия? Новая Зеландия? ЮАР?

– Нет. – Я невольно начала посмеиваться.

Молодой человек входил все в больший азарт. Когда запас его географических знаний иссяк, он заявил.

– Нет, все-таки вы меня обманываете. Признайтесь, вы немка?

– Нет. – Я усмехнулась, поняв вдруг, что первоначальное раздражение куда-то испарилось. К тому времени я успела разглядеть, что турок попался довольно приятный. Черты лица были, скорее, неправильными, но очень живыми. Улыбался он так, что почти невозможно было не улыбнуться в ответ. Высокий, худощавый, спортивный – того телосложения, которое всегда мне нравилось. Стильная легкая куртка и темные джинсы. Хитрые глаза умного шута.

– Тогда скажите, откуда вы! – шутливо потребовал он.

– Я из России.

– Не может быть! – похоже, он совершенно искренне удивился. – Но вы абсолютно не похожи на русскую.

Я пожала плечами, не считая нужным как-то комментировать это утверждение. Между тем удивление турка было недолгим. Последовал следующий закономерный вопрос:

– Как вас зовут?

Я стушевалась. Мне совсем не хотелось продолжать знакомство, но как оборвать его без грубости, я не представляла. Это вечная ангельская проблема: не умея сказать «нет» сразу, Ангел тянет резину и отнекивается так, что любой уверенный в себе мужчина принимает это за благосклонное кокетство. И, естественно, продолжает настаивать с удвоенной настойчивостью. В итоге, когда я наконец набиралась мужества для ясного и прямого отказа, то обижала мужчин гораздо сильнее, чем они того заслуживали.

– Как вас зовут? – повторил турок, широко улыбаясь.

– Ангелина, – наконец выдала я, ругая себя за то, что даже соврать в такой ситуации не могу.

– А меня зовут Синан.

– Как архитектора? – Я не удержалась, чтобы не блеснуть знаниями, почерпнутыми из путеводителя.

– Точно! – обрадовался он. – А вы уже видели шедевры Синана?

– Нет, я здесь первый день…

– О, тогда вам непременно надо увидеть Сулеймание! А в Голубой Мечети вы уже были? Правда, ее построил не Синан, а один из его учеников. А знаете, почему в этой мечети никогда не заводятся пауки?

Синан говорил по-английски так быстро, что я со своим посредственным уровнем не все понимала. Похоже, он был большим любителем поболтать: занимательные истории следовали одна за другой. Пока мы прогуливались по площади, он рассказал мне и про историю исчезновения змеиных голов, и про то, что в раствор, скрепляющий камни Голубой Мечети, добавляли страусовые яйца, и про ипподром, некогда бывший здесь.

Между историями города он успевал рассказывать и про себя. Обладатель красивого прославленного имени оказался по образованию историком. Но, похоже, в Турции эта профессия была не более прибыльна, чем в России. Поэтому сейчас Синан зарабатывал на жизнь тем, что содержал небольшую чайную и магазин ковров. И то и другое было в одном помещении, здесь, на углу площади, под сенью Голубой Мечети.

После очередного круга вокруг обелиска он предложил зайти к нему в кафе и выпить по чашечке яблочного чая. Моя недоверчивость, утихшая за разговорами, вспыхнула с новой силой.

– Не хочу, – заявила я. – Лучше пойду прогуляюсь.

– Да не бойтесь вы, я вас не съем, – фыркнул он, – я вегетарианец!

Как ни крути, Синан был на редкость обаятелен. Его нельзя было назвать красавцем, но зачем мужчине быть красивым, если он высок, строен и остроумен? К тому же – надо признаться – у меня всегда была слабость к смуглым брюнетам, а он являл один из лучших образчиков этого вида. Я вдруг поняла, что совсем не против выпить яблочного чая, хотя и понятия не имею, что это за напиток.

– Пойдемте? Буквально на пять минут. Я вас не задержу долго.

– Нет. – Я вспомнила о своей задаче. Сколь ни велик соблазн скрасить вечер в обществе привлекательного турка, одна из целей моего приезда в город – научиться быть одной. Тем более Ася права – раньше я всеми силами избегала этого состояния. Когда одиночество подступало к носкам моих туфель, я срочно бежала прочь, в общество какого-нибудь мужчины – старого любовника, нового знакомого или просто одного из тех приятелей, знакомство с которыми поддерживается благодаря всемогущему Интернету. И никогда не пыталась пойти иным путем – остаться с одиночеством, позволить ему наполнить меня, прочувствовать его каждой клеткой своей души и посмотреть, как оно влияет на ангельскую сущность. Надо сделать это хоть раз в жизни.

– Очень жаль, – сказал Синан, впрочем, продолжая улыбаться. – Но если вы захотите выпить чашечку чая в другой раз, обязательно заходите. По вечерам у нас в кафе играет живая музыка. Вот моя визитка, звоните в любое время.

«Ну вот и плюшка от судьбы, – подумала я, удаляясь от бывшего ипподрома, обелиска и улыбчивого Синана. – Если завтра станет совсем невмоготу от тоски и одиночества – позвоню».

Засыпала я с чувством горечи от пустоты обширной кровати, застеленной свежими простынями. Но проснулась, чувствуя себя отлично выспавшейся и довольной.

Завтрак накрывали на террасе, откуда прекрасно был виден Босфор и косые крыши старых кварталов, где дома словно подталкивали друг друга вниз, к берегу. Здесь стояло всего два стола, один из которых занимало веселое семейство японцев: солидный папа в очках, хрупкая тонконогая мамочка в узких черных джинсах, серьезная девочка лет одиннадцати и мальчуган лет шести – такой же непоседливый и шумный, как мальчишки любой другой национальности в этом возрасте. Я поздоровалась с ними по-английски и заняла пустой столик. Объемная турчанка, хозяйничавшая здесь, ни слова не говорила по-английски, но это не мешало ей понимать желания постояльцев. Она предложила мне на выбор – чай или кофе. Я выбрала чай, получила чашку крепкого свежезаваренного напитка и завертела головой в поисках чего-либо напоминающего молочник. Углядев на соседнем столе пакетик сухих сливок, указала на него хозяйке:

– Крим, плиз.

Та посмотрела на сливки, потом снова на меня, уточняя – правильно ли она поняла.

– Крим?

– Крим, – подтвердила я. – Фо май ти.

И чтобы было понятно, приподняла чашку с чаем.

Взгляд хозяйки стал растерянным. Она еще раз посмотрела на пакетик сливок и затем показала на чашку. В ее взгляде снова отразился вопрос.

– Да-да, – подтвердила я. – Именно так.

Хозяйка принесла пакетик, нерешительно подала его мне и с ошеломленным видом наблюдала, как странная туристка одну за другой высыпала в чай три ложки с горкой.

– Спасибо! – я вернула сливки и принялась смаковать чай.

Когда на террасу поднялся один из владельцев гостевого дома – круглолицый, похожий на Винни-Пуха мусульманина, хозяйка тут же затараторила, демонстрируя початый пакетик сливок. Мехмед флегматично поднял брови и подошел к моему столику:

– Вы пьете чай или кофе?

– Чай.

– Чай со сливками?

– Да.

– Надо же, как интересно! Это у вас в России так принято?

– Так принято у нас в Сибири, – откликнулась я, сообразив наконец причину изумления хозяйки.

Мехмед кивнул, принимая этот удивительный факт в копилку своего опыта. Я вспомнила, что подобную реакцию мы с Тимом наблюдали и в Иране. Когда Тим попросил в ресторане чай с молоком, ему принесли полный до верха стакан чая и такой же полный стакана молока. Когда же он их смешал, у официанта стало такое лицо, как будто мы при нем начали мазать на хлеб сапожный крем.

Было приятно, что я хоть чем-то могу удивить людей даже в таком смешавшем не одну культуру городе, как Стамбул.

На завтрак подавали свежевыпеченный хлеб, кислый сыр, маринованные оливки, масло, джем, огурцы и помидоры, вареные яйца, йогурт. С аппетитом позавтракав, я достала карту и стала планировать дневной маршрут. За этим делом мне вспомнился Синан. Позвонить или нет? Я прислушалась к себе. Внутри царила спокойная тишина, как в вестибюле старого дома в летний день, когда большинство жителей отбыли на дачу.

Тогда я представила себе день с Синаном и без него. Конечно, он будет весел и остроумен. Возможно, расскажет множество интересных историй, которых нет в путеводителе. Скорее всего, заплатит за меня в кафе, куда мы зайдем перекусить после прогулок: Турция еще не поражена флюидами феминизма. Мне не придется ломать голову над картой, заплутав между тремя мечетями. Я буду смеяться, кокетничать и упиваться чувством собственной привлекательности как подслащенным кофе.

Но разве смогу я в обществе малознакомого мужчины погрузиться в те ощущения, которые нахлынули на меня вчера в Святой Софии? Соприкоснуться с воспоминаниями прожитых жизней, поднимающимися со дна души как забытые сны? Смогу ли наслаждаться старыми фресками столько, сколько мне захочется, или буду чувствовать на себе нетерпеливый мужской взгляд? Буду ли я, наконец, сама собой? Не блестящей женщиной, покачивающей туфельку ногой в ожидании рисового пудинга, а испуганной и в очередной раз брошенной девочкой, которая снова учится дышать без пуповины своей любви?

Не надоело ли тебе все время быть с мужчинами, Ангел? Может, хоть недолго побудешь сама собой? На этом вопросе решение было принято, и я отправилась осматривать стамбульские мечети в одиночку.

К Сулеймание, которая в путеводителе была названа «принцессой среди всех стамбульских мечетей», я добралась, изрядно попетляв по Фатиху – одному из старейших районов Стамбула. Это напомнило мне первый год жизни в Москве, когда я без конца путалась в кривых улочках центра: абсолютно невозможно было предугадать, куда какая выведет. Я и полюбила Москву в свое время за непредсказуемость, которая поддерживает веру в чудо. Но Стамбул по запутанности своих переулков мог дать Москве изрядную фору. Пытаться не заблудиться было бесполезно. Спасало то, что англоязычные люди попадались не так уж редко, а вблизи главных достопримечательностей стояли указатели.

Сулеймание выплыла передо мной на выходе из очередного переулка – внушительная громада серого камня, как и большинство стамбульских мечетей. Каскадом крутобоких куполов и высоких стен она возвышалась над мавзолеем, кладбищем, поросшим розами, и рядами ресторанчиков – верным признаком популярности этого места.

Мне не повезло. Когда я вошла во двор мечети, над головами и крышами потянулось пронзительное, усиленное динамиками пение муэдзина, созывающего правоверных на дневную молитву. Во время намаза вход в мечети для неправоверных был закрыт.

Я немного постояла во дворе, глядя, как поток верующих сбрасывает обувь и затекает под большой кожаный занавес, скрывающий дверь. Затем развернулась и пошла назад, раздумывая, чем занять ближайшие полчаса. Краем глаза заметила, что какой-то мужчина в деловом костюме спешит вслед за мной по дорожке.

– Извините, вы хотели попасть в мечеть?

Я остановилась и посмотрела на спрашивающего. Довольно приятный молодой человек лет тридцати, одетый в строгий темно-синий костюм с галстуком.

– Да.

– Сейчас время молитвы, но если вы подождете полчаса, то вход снова откроют для всех желающих.

– Спасибо. – Я решила не разочаровывать нового знакомого тем, что информация не представляет для меня интереса.

Мне сразу стало ясно, что любезное пояснение было лишь предлогом для знакомства. Этот турок был не столь обаятелен, как Синан, но так же вежлив и, судя по всему, свободно говорил по-английски. Примерно одного со мной роста, с грустными карими глазами и небольшими усиками, придававшими ему вид неудачливого актера.

– Откуда вы? – поинтересовался он.

– Из России. – Мне больше не хотелось играть в прятки.

– О, я часто там бываю! – обрадовался он. – И даже немного говорю по-русски. Я работаю на «Турецких авиалиниях». Знаете?

– Да, конечно.

– Меня зовут Берек, – он вытащил визитку. – Кстати, я буду в Москве двенадцатого и тринадцатого мая. А как вас зовут?

– Ангелина.

– Не хотите выпить кофе?

– Нет, я предпочла бы просто прогуляться по окрестностям.

Пока мы гуляли, Берек расспрашивал, что я уже посмотрела в Стамбуле, рассказывал об окрестных улочках и о своей работе. У мечети он оказался случайно: шел в университет, где у него в час была назначена встреча с научным руководителем. Он писал диссертацию по энергетике и даже попытался пересказать мне основные тезисы. Я в это время размышляла о том, что мог бы означать этот очередной кульбит судьбы. Второй день в новом городе – и второе знакомство. Молодой привлекательный турок, работающий в авиакомпании, без пяти минут кандидат наук, да еще и говорящий по-русски. Все условия для необременительного, но приятного романа. В отличие от Синана он был более робок, но меня это даже радовало.

Прогулку мы закончили через полчаса, когда мечеть уже открылась, а научный руководитель, очевидно, начал нетерпеливо поглядывать на часы.

– Я понимаю, что в мечети вам, наверное, хочется побыть одной, – осторожно сказал Берек. – Но, может, вы тогда позвоните мне после? Или завтра? Мы могли бы поехать вместе в Таксим, выпить кофе в «Старбаксе»?

Я обещала подумать. Должно быть, он понял, что это всего лишь форма вежливого отказа, но все-таки, расставаясь со мной в узеньком переулке, где приходилось вжиматься в стену, пропуская машины, сказал:

– Или вы можете позвонить, когда я буду в Москве, в мае. Позвоните, я буду ждать.

«Ну вот, теперь у меня даже есть выбор», – весело подумала я, убирая визитку Берека в тот же нагрудный карман плаща, где лежала карточка Синана.

В оставшиеся три дня я не позвонила ни Синану, ни Береку, ни еще одному, менее интересному мужчине, который привязался ко мне вечером на улице. Само наличие трех карточек в кармане погасило страх одиночества, накативший на меня в самый первый день во дворце Топкапы. Каждый день, просыпаясь в своей просторной постели, я знала, что при очередном приступе тоски достаточно взять телефон и набрать один из трех номеров. Тогда я получу и экскурсию по Стамбулу, и бесплатный кофе, и россыпи комплиментов. У меня даже проявился некий азарт: я ждала, когда одиночество снова высунет свои уши из-за ближайшего угла. Но оно притаилось, как спугнутый зверь, а может, и вовсе решило залечь в спячку, не видя радужных перспектив.

Мне больше не было ни страшно, ни одиноко.

Все оставшиеся три дня я училась слушать себя.

Раньше мне всегда казалось: Ангел тем и отличается от простых смертных, что всегда знает, чего хочет от этой жизни. В подтверждение этого тезиса я всегда могла четко сказать – какой мужчина мне нужен, какая работа доставит радость, какой фильм стоит посмотреть вечером, как лучше всего провести выходные.

И только в дни моего стамбульского одиночества стало понятно, что это знание отнюдь не всегда вырастало на почве моих желаний.

Здесь, в незнакомом удивительном городе, где не было никаких «надо», я впервые почувствовала, как мало знаю о своих желаниях. Никто не побуждал меня вставать в определенное время и не чертил маршрут, по которому предстояло двигаться. Не было графиков и дедлайнов. Никакие обязанности и вопросы не висели дамокловыми мечами над моей головой. Кроме одной-единственной задачи: понять, чего же я хочу? Каждый день, каждый час, каждую минуту. И для меня, всегда полагавшейся на силу слова «надо», это оказалось непростой задачей. Внутренний голос или растерянно молчал, или метался, как птица в открытой клетке, которая еще не решила – а нужна ли ей эта странная свобода?

Я по десять минут маялась у стойки кафе, соображая, хочу ли съесть пирожок с сыром или больше привлекает коржик с кунжутом. Или ни то и ни другое? Хочу ли я зайти в магазин, или это просто взгляд некстати упал на витрину? Нужен ли мне этот флакон с ароматическим маслом, или просто обидно уезжать без сувениров?

Я совершенно терялась в антикварных лавках и кондитерских, выпадая из времени на полчаса и дольше. Пыталась понять – хочу ли что-нибудь из доступного взгляду? Не пожалею ли, если потрачу деньги на бронзовую шкатулку или посеребренную масленку? Завалы старьевщиков манили меня: здесь можно было рыться часами, натыкаясь на самые удивительные предметы – старые микрофоны, мотоциклетные шлемы, очки, детские игрушки, часы с кукушкой, часы с маятником, металлическую посуду, шкатулки, дорожные знаки, сумки, старые свадебные наряды, одинокие стулья, комоды, столы, зеркала, кресла, дверные ручки, ключи без замков и замки без ключей, подсвечники и т. п. В каждой лавке был свой дух и свой набор антуража: вольготное заведение Popcorn с набором вещей в стиле шестидесятых соседствовало с магазинчиком антикварной роскоши, где позолоты не было только разве что на самом хозяине, дремавшем в кресле.

Мне казалось, что моя собственная жизнь сейчас похожа на такую лавку старьевщика: завал самых разных вещей, чью ценность не угадаешь с первого взгляда. Часть товара определенно уже превратилась в хлам, которому не место на полках. Но – как бы определить, какая именно?

Возвращение

Из Стамбула я возвращалась с огромной коробкой восточных сладостей, окрепшей уверенностью в себе и безумной тоской по Тиму.

Эксперимент хотя и удался, но не повлиял на главное. Я по-прежнему любила мужа. Это чувство за пять лет стало такой же органичной частью моей сущности, как графоманские наклонности или страх высоты. Когда я мысленно касалась перспективы расставания, на меня обрушивалась такая глыба беспросветной тоски, что не хотелось жить.

Но утро моего возвращения из Стамбула в Москву стало поворотной точкой.

Я, сонная, плелась от метро по утреннему бульвару и думала о том, что прошло всего пять дней, а кажется – не меньше месяца. Слово «соскучилась» не передавало того жадного нетерпения, с которым мне хотелось увидеть Тима.

Внезапно, когда бульвар еще не закончился, в голове мелькнула подленькая, странная мысль: «А вдруг он уже ушел к ней? Пока меня не было, собрал вещи и ушел? И сейчас я приду и найду квартиру пустой?» От этого по телу от живота прошла болезненная судорога, как при остром приступе гастрита. «Нет, ерунда, он так никогда не сделает», – я отмахнулась, прогнала негодяйку-мысль. Но мой шаг замедлился, словно оттягивая неизбежный момент.

Поднявшись на второй этаж, не снимая рюкзака с плеч, я нажала кнопку звонка. Трель разлилась за дверьми и затихла.

И ничего больше. Я подождала еще пару секунд и достала ключ.

В нашем доме ничего не изменилось с моего отъезда – по крайней мере, внешне. В тот момент я не чувствовала боли: внутри было так же пусто и гулко, как в квартире. Сбросив на пол рюкзак и куртку, я села на диван и на некоторое время просто выпала из времени. На миг мелькнула утешительная мысль, что, может, Тим вышел в магазин, но я только усмехнулась ей в ответ. Нет, все было закономерно и ожидаемо. Рано или поздно это бы случилось. Я уехала, чтобы найти силы быть одной, и нашла их. Но это был урок, а теперь начинается экзамен. Возможно, самый главный, который мне предстоит сдать в этой жизни. Я слушала пустоту внутри себя и не обманывалась: боль была там, затаившись. Она сидела и ждала своего часа. А сейчас… кажется, это называется шоком?

Единственное, что я умею делать в ситуациях, когда депрессия стоит за плечами, причем сразу за обеими, заменив собой и Ангела, и беса, это делать вид, что живу.

Я стянула одежду и пошла в душ.

Душ – божье благословение, ниспосланное не иначе как специально для женщин и Ангелов. Поток горячей воды смывает не только пыль и усталость, но и раздражение, и гнев, и даже обиду – если та не сидит в теле слишком глубоко. Душ может лечить, но только в том случае, если не спешить, а позволить своему телу находиться под потоком воды ровно столько, сколько оно хочет. Я люблю горячую воду – на пределе возможности терпения, ее жар подпитывает меня силой.

Я тщательно помыла волосы, помассировала кожу щеткой. И когда смывала медовый гель, услышала, как в дверном замке поворачивается ключ.

Тим зашел в ванную прямо в пальто. Отдернул шторку и посмотрел на меня тем взглядом, в котором соединяются и боль, и сожаление, и нежность. И от этого взгляда мне захотелось рыдать. Он выключил воду, взял большое полотенце и принялся нежно вытирать меня, укутывая махровой тканью и одновременно своими руками. Сначала мы оба молчали, и я пыталась заглушить просыпающуюся внутри боль. Его молчаливая ласка была хуже, чем холодность: словно обман, попытка сделать вид, что ничего не случилось.

– Прости меня, пожалуйста, – прошептал он, глядя снизу вверх в мои глаза. Трогательный раскаявшийся взгляд, который всегда вызывал во мне желание прикоснуться губами к его лицу, лбу, векам, губам…

И тогда я разрыдалась. Лицо, едва высохшее от воды, снова стало мокрым.

– Прости, пожалуйста, – повторил он. – Я не рассчитал время. Думал, что успею вернуться до твоего приезда.

– Лучше бы ты не возвращался!

Это вырвалось у меня само собой, но в тот момент я поняла – да, действительно, так было бы лучше.

Весна одновременно с капелью и гололедицей обрушила на наши головы грипп и авитаминоз. Анечка больше недели не выходила из дома, выжидая, пока ее организм справится с вирусом, и слушая по телефону рассказы дяди Славы об Африке. А также кушая бульончики, заботливо приготовленные Вадимом Григорьевичем.

Инопланетянка работала с десяти до семи, писала в блогах цитаты из прочитанных в метро книг, а в оставшееся время спала. Выходные она проводила с Костей: они смотрели кино или просто полдня валялись в обнимку на кровати, мечтая о будущем. На мой взгляд, такое времяпровождение мало отличалось от сна.

Так что сразу после возвращения из Стамбула мне удалось увидеться только с Асей.

Следуя инстинкту самосохранения, я наплевала на работу и отправилась среди бела дня пить с ней чай в маленьком чайном клубе на проспекте Мира.

На самом деле я довольно равнодушна к чаю, даже к зеленому. Во всяком случае, мне далеко до того уровня гурманства, с которым его пьет Тим. Он бережно берет двумя пальцами крошечную чашечку и, прикрыв глаза, смакует каждый глоток. «Если бы я мог регулярно пить такой чай, то перестал бы брать в рот вино!» – говорит он, вернувшись в реальность. Глядя на этот ритуал, я впервые в жизни завидовала тонкости его вкуса.

Мои личные предпочтения куда более банальны: чистая вода, натуральный сок, шампанское. Поэтому в чайные клубы я хожу не ради чая, а ради той атмосферы неспешности, которая разлита в воздухе.

Клуб на проспекте Мира радовал тем, что здесь посетители располагались прямо на полу, покрытом коврами, за низенькими столиками. Сам зал разделяли легкие деревянные перегородки, так что компания, собравшаяся вокруг одного столика, чувствовала себя вполне уединенно. Интерьер был предельно прост: никаких восточных украшений, кроме плакатов с иероглифическими надписями, деревянные балки потолка, массивные, нарочито грубые двери, журчание воды в миниатюрном фонтанчике, который не сразу отыщешь взглядом.

– Хорошо-то как. – Ася вытянула ноги на полу и оперлась спиной о стену.

– Да… – согласилась я, наконец почувствовав себя расслабленной.

Время здесь меняет свой привычный ход и становится таким же долгим, тягучим и сладким, как медовое мороженое. Люди Востока не умеют спешить и смотрят на нас – проносящихся мимо калейдоскопических туристов – как на сумасшедших прожигателей жизни. Мы безжалостно бросаем свои дни в топку ради того, чтобы еще больше ускорить ход поезда, везущего нас к очередной цели. Они же смакуют каждый проживаемый день как глоток хорошо заваренного чая с тонким вкусом. Его невозможно оценить, если выпить всю чашку одним глотком. Только так – катая капли по языку и не думая о том, сколько времени это займет.

Я умею забывать о времени только в двух местах – в чайном клубе и в постели любимого мужчины.

После того как нам сделали чай и мы отдали дань первому молчанию, я рассказала Асе об окончании своих стамбульских каникул.

– И что ты думаешь делать? – спросила мудрая Ася. – Разводиться?

– Нет… пока еще нет. – Слово «пока» вырвалось само. – Я вот думаю – может, нам сходить к хорошему семейному психологу?

– Пойти к семейщику – вариант. – Ася потерла лоб и глаза. – Но, знаешь, есть у меня явное ощущение, что тебе сейчас лучше пойти к индивидуальному психотерапевту.

– Зачем?

– Чтобы понять – а чего ты сама хочешь? От отношений с Тимом в том числе.

– Я хочу сохранить их.

– А в каком виде? Так, как есть?

– Ну уж нет! Статус-кво меня больше не устраивает!

– Вот я и говорю – знаешь ли ты сама, чего хочешь? Ради чего ты собираешься сохранить эти отношения, какими они должны стать? И что тебе нужно в этой жизни, помимо отношений с Тимом?

– Много чего! – вспылила я. – Просто это самое горячее, что есть.

– А ты уверена, что самое горячее – твои отношения с Тимом, а не с самой собой?

Я задумалась. Мои прежние убеждения за эту долгую зиму проржавели насквозь. Я следовала ангельским заповедям о терпении и принятии, однако с каждым днем раздражения и обиды во мне становится все больше и больше. Сколько бы я ни твердила, что Настасья мне не враг, от одного ее имени меня начинало колотить мелкой зябкой дрожью. Терпение, сила воли и самоконтроль – я верила в эти силы, как в Святую Троицу. Верила, что они проведут меня сквозь любые жизненные неприятности. А эти три столпа взяли и рухнули, раздавив мои надежды и упования. Я обнаружила себя стоящей в тупике – нос к носу с каменной стеной. Я точно знала, чего больше не хочу. Ответить на остальные вопросы казалось не легче, чем войти в нарисованную дверь.

Другой ракурс Анечки

Попытка к бегству – вот как надо было назвать мое увлечение фотографией. Способ убежать от себя самой – скрыться в дебрях магического мира. Фотография – это же чистая магия. Магия, позволяющая остановить время: законсервировать мгновение, спрятать воспоминания в банке со спиртом. Фотоальбом – по своей сути кунсткамера.

К слову, это волшебство доступно отнюдь не каждому, каким бы легким ни казалось. Любители, щелкающие вокруг себя грошовыми машинками, ловят только тени событий. На их фотографиях время стоит, но нет ощущения пойманной секунды. Ловить мгновения – это уже удел настоящих охотников. Причем искусство истинного мага фотографии – поймать именно тот взгляд, тот момент, тот наклон головы и то дуновение ветра, которые в будущем обретут еще большую ценность, чем в настоящем. Вроде хорошего вина, которое закупоривают и опускают в подвалы.

Настоящий фотограф умеет и менять прошлое. Он может раскрасить яркими красками те мгновения, которые казались слишком тусклыми. Он добавит искру туда, где было слишком много холодности. Он заставит глаза ярче блестеть, изменит погоду и настроение.

Но эта магия не способна изменить настоящее. Сколько бы я ни пряталась за объективом от некоторых истин, их уши все равно будут выглядывать из-за очередного угла.

Подолгу засыпая под боком у сопящего Вадима – еще один вечер без секса! – я каждый раз пыталась убедить себя, что не бывает идеальных партнеров для брака. В принцев, которые не страдают ни отрыжкой, ни похмельем, верят только библиотечные девочки, обреченные стать студентками филфака. В любом человеке – как бы мы его ни любили – всегда есть черты или хотя бы одна черта, вызывающая наше неудовольствие. Разочарование – это первый и единственный результат всех поисков идеала. Сколько раз в юности я пыталась найти этот идеал, и все равно в один прекрасный момент утыкалась носом в тот же тупик, где на заборе написано трехбуквенное слово. Пришла по назначенному адресу, так сказать.

Я повторяла себе это снова и снова, а внутри меня все равно продолжала зудеть какая-то ссадина. Противный тонкий голосок, доносящийся из глубины живота, издевался над моими потугами почувствовать себя счастливой: «Ну же, ну, напрягись еще немного. Возможно, в следующий раз получится! А может, тебе купить туфли на размер меньше? Будет повод для радости каждый раз, когда снимаешь!»

И однажды меня накрыло. Я выползла из постели и побежала на кухню. Там, закрыв плотно дверь, я разрыдалась.

Я кляла себя за нетерпимость и неблагодарность. Чувство вины проснулось и оголодавшим зверьком принялось грызть меня изнутри, выедая до дна и самоуважение, и любую радость. Когда этот остервенелый зверь терзает душу, я не чувствую себя вправе получать удовольствие даже от самых невинных вещей, вроде капучино со сливками или лилово-розового рассвета, при виде которого руки так и тянутся к камере.

Чувство вины особенно страшно по утрам на пустой кухне: тогда я абсолютно беззащитна против него, даже льнущие коты не помогают – сразу вспоминаю тех, которых так и не смогла спасти…

Взлелеянное с детства, вскормленное материнскими упреками, много раз изгоняемое, это чудовище все равно рано или поздно находит повод, чтобы добраться до моей души.

На этот раз повод был отменный.

После моего увлечения Вадим и в самом деле стал прикладывать куда больше усилий, чтобы ублажить и успокоить меня. Дня не проходило без его заботливых вопросов – как я себя чувствую, что предпочту на ужин, куда бы мне хотелось пойти на выходных? Он был терпелив к перепадам моего настроения, к моим капризам и тратам: ни разу не попрекнул, что я покупаю белье не по средствам. Вадим сочувственно гладил меня по голове, слушая сетования по поводу работы, веса, неудачных фотоснимков. При этом он не пытался давать советов – чем всегда сопровождались такие разговоры раньше. Он отремонтировал кухонный шкаф, у которого отваливалась дверца, и купил новый монитор, о чем я просила его почти весь прошлый год.

Но, как ни странно, чем больше Вадим старался для меня – тем меньше мне хотелось возвращаться домой.

Когда часы показали пять утра, я позвонила своей подруге в Тюмень. Инна была психологом и женщиной с языком редкой остроты. Дипломатичность в общении с близкими она не переносила как скверный запах изо рта. И посему, когда я закончила плакаться, Инна в лоб спросила меня:

– Ань, может, ты просто его давно не любишь?

– Не на одной же любви держится брак, – сказала я и тут же поняла, что сморозила глупость.

– Ну да, – хмыкнула Инна, – брак вообще не держится ни на чем, кроме обоюдного желания быть вместе. А у тебя оно не слишком прослеживается. Может, ты устала быть замужем за этим мужчиной?

– Он столько для меня делает, – вздохнула я, уже почти жалея, что затеяла этот разговор.

– Выходит, ты таким образом долги ему отдаешь?!

– Нет. Но, жалуясь на него, чувствую себя неблагодарной свиньей!

– Знаешь, я не очень люблю Толстого. Но в конце своего эпохального романа «Война и мир» он делает одну глубокую психологическую засечку, впечатлившую меня больше всех остальных страниц, вместе взятых. Он пишет о Николае и Соне: чем больше Николай был благодарен Соне, тем меньше он ее любил. Только за это наблюдение готова присвоить Толстому статус гения. Очень тонко подмечено: чувство благодарности убивает любовь куда быстрее, чем обида и усталость, вместе взятые. Любви благодарность ни к чему.

Она была права, и именно поэтому я бросила трубку. Золотая тетрадь сработала на отлично: Вадим слышал и выполнял все мои пожелания. И теперь я просто считала себя обязанной с ним жить.

Инна перезвонила.

– Тебе пора перекраситься в блондинку для полного соответствия образу, – проворчала она. – Но я наставлений читать не собираюсь. Просто дам один совет по старой дружбе. Поставь какую-нибудь стебную музыку, сядь и напиши сейчас как на духу список дел и вещей, которые тебя вдохновляют и делают счастливой. А потом немножко подумай над этим списком.

Инна не дает плохих советов: проверено практикой.

Я вытащила из сумки блокнот, заткнула уши наушниками и, раздвинув вечерние чашки, устроилась за столом. Поначалу мысль не шла: в голове был сплошной туман и никакого счастья. Но постепенно, после второй порции кофе и пятой композиции, из этого тумана стали выплывать образы, моменты, картинки…

Что доставляет мне радость, делает меня счастливой, вдохновляет, заставляет забывать об усталости, морщинках и нехватке денег? Мой список выходил очень разнородным.

…Крутить ручку кофемолки по утрам.

…Садиться в самолет, предвкушая путешествие.

…Танцевать ночь напролет.

…Гулять по ночной Москве.

…Смотреть на костер.

…Ночевать под открытым небом, когда видны звезды.

…Месить тесто.

…Лепить из глины смешную посуду.

…Встречать закаты над рекой.

…Валяться в ароматической ванне с книжкой.

…Фотографировать детей и котов.

…Смотреть на собственноручно и удачно обработанный снимок.

…Слушать истории при свечах.

…Покупать подарки подругам.

…Мерить новое белье в ожидании любимого мужчины.

…Находить дома нежданный букет роз.

…Слушать ветер в соснах.

Некоторых из этих моментов в моей жизни не было уже давно. Я несколько лет не танцевала и не ночевала в лесу. Я давно никуда не ездила дальше Тюмени и Сочи. Я перестала варить кофе по утрам, потому что Вадиму его нельзя из-за давления. Я давно не занималась лепкой из глины, потому что на нее не хватало времени, а еще Вадим терпеть не мог блондинку Оксану, с которой мы ходили на курсы керамики.

Но список дал мне и еще одно понимание. Там не было ни одного пункта, связанного с моим браком. Более того, я вдруг поняла, что множество этих вещей так и останутся висеть мертвым грузом убитых желаний, пока я остаюсь замужем за Вадимом.

Мне вспомнились сочные рассказы дяди Славы про Африку.

– Представь себе, малышка…

Да, я очень хорошо представляла. Я листала сайты в Интернете и видела описания ботанических садов. Я просто исходила слюной, думая о том, как и что я бы там снимала. Но какая Африка и какие сады, когда муж не может прожить без меня ни одного вечера. Какая заграничная поездка, если я по рукам и ногам связана нелепым, неизвестно откуда взращенным чувством долга перед этим человеком? С чего я вбила себе в голову, что не имею права жить той жизнью, которая мне нужна, поскольку я – замужняя женщина?

Знаю, что вы назовете меня ненормальной, не ведающей, что творю. Но, девочки, кажется, я хочу развестись…

Инкина ясность

Каждое мое утро начинается со слов: «Я – красивая, уверенная в себе и счастливая женщина». Я написала их на большом листе бумаги, украшенном цветными кляксами моих любимых цветов – оранжевого, желтого, песочного, салатного. Лист я прилепила на зеркало в ванной: когда смотрю на свое отражение, надпись оказывается как раз над моим лбом.

Я написала и другие столь же позитивные фразы и развесила их на цветных листах бумаги по всей нашей квартирке. Костя подсмеивался над этим, но не возражал. Только спросил:

– Зачем же уверенной в себе и счастливой женщине так упорно убеждать себя в том, что она уверенна и счастлива?

Я отшутилась, что это не инструмент для убеждения, а лишь напоминание на тот случай, когда счастливая женщина встает в шесть утра.

Но дело не в ранних подъемах, хотя, конечно, они мало способствуют счастью для совят вроде меня.

Это очень странная весна, дурманящая мою голову хуже шампанского.

Я работаю пять дней в неделю, как большинство добропорядочных граждан. Иными словами, как всякий, кто любит козырять своим благополучием, словно это – главная карта в колоде.

Мое время проходит на фоне одного-единственного выраженного и перманентного желания – я постоянно хочу спать. Я отвыкла ложиться раньше двух: пока Костя играет в очередной мегапроект или переписывается с друзьями, оккупировав наш общий компьютер, я вяжу на кухне, сидя на подоконнике и глядя в темноту. Там, недалеко от нашего дома, гигантским спящим удавом лежит Москва-река. Вокруг – россыпь мелких огней, словно кто-то расшил ночь бисером.

Я сижу и напеваю старую песню геологов, которую мне пела мама вместо колыбельной в детстве: «Ночи платье белое облаками вышито…» Во мне эта строчка всегда отзывалась как звон колокольчика. «Ночи платье белое» – я не могла понять этого образа, и каждое слово веяло волшебством.

Нынешние ночи не вышиты, а оторочены облаками – как плотным слоем меха, скрывшего от нас настоящую весну.

Потом, когда полночь уже позади, вместе с первым ознобом от одиночества приходит Костя. Он широко улыбается – так, что кухонная лампочка может при желании сэкономить свои киловатты, а мы и не заметим, что потемнело. Костя всегда приходит не один, а с идеей.

– Я тут подумал… – говорит он.

Я откладываю вязанье и жду, пока он расскажет. У Кости всегда миллион идей и желаний. Поэтому он мало ценит и те и другие. Он отбрасывает их, как только на пути к воплощению попадается хотя бы мельчайший камешек. Это не я, которая с упорством крокодила может часами лежать в засаде и ждать своего часа. Костя не любит ждать.

Именно поэтому, даже не посоветовавшись со мной, он вчера договорился со знакомыми о покупке яхты.

– Как я и говорил, мечты – сбываются! – Костя с ликующим видом подходит к подоконнику. – И для этого совсем не надо прикладывать столько усилий, сколько прикладываешь ты. Все гораздо проще!

– Тебе ее подарили? – спрашиваю я, подозревая худшее. А таким подозрениям всегда свойственно сбываться.

– Почти, – говорит он, ероша мои волосы. – Мне ее продают, но значительно дешевле, чем она могла бы стоить на свободном рынке.

– Насколько дешевле?

– Процентов на тридцать. – Он пожимает плечами.

– И сколько же это будет стоить?

– Ты что, не веришь? – хмурится Костя.

– Верю… Но, послушай, это же яхта, а не фотоаппарат! Она в любом случае стоит огромных денег – даже со скидкой.

– Вот в этом твоя вечная ошибка. – Он кривится. – За мечту не торгуются!

Разговор продолжается в том же духе, и наконец минут через десять я узнаю подробности. Яхту ему предложили за пятьсот тысяч рублей. Это действительно недорого для нормального парусника. Если бы не один нюанс – у Кости нет этих денег.

Я начинаю кричать, швыряться мотками шерсти. И уютный вечер, расшитый огнями, тает как кусок масла на раскаленной сковороде моей ярости. Я обвиняю Костю, что он не посоветовался со мной, что я работаю днями напролет и почти не танцую. Я заявляю, что не собираюсь днями моей жизни оплачивать его мечту.

– А кто виноват в том, что ты так живешь? – злится он в ответ. – Ты сама выбрала нелюбимую работу!

– Но надо на что-то жить!

– И прожили бы! И танцы ты забросила сама!

– Потому, что ты не хочешь ходить со мной на джемы!

– Да, не хочу! Но моя жизнь – это моя жизнь. Я делаю с ней то, что мне хочется. И ты вольна также поступать со своей! Если бы тебе по-настоящему хотелось танцевать, ты бы это делала, невзирая ни на что. Мое нежелание – только предлог для твоей собственной лени!

Ночь уходит, как и моя надежда получить от любимого человека хоть малейшую похвалу, хотя бы небольшое одобрение. Мои дни и силы, мое желание жить уходят только на то, чтобы обеспечить нам худо-бедно еду и крышу над головой. Он презирает такой подход к жизни. Он рвется к мечте, не замечая стен, которые я за него пробиваю своей головой.

Я хожу по квартире и срываю листы бумаги, на которых написана самая большая ложь в моей жизни. Я – неуверенная в себе и несчастливая женщина. Хотя у меня есть все, что я пожелала.

Хитрая, коварная тетрадь… И почему в нее нельзя написать просто: «Хочу быть счастливой»?

– А чего ты хочешь, Инопланетянка непутевая? – спрашиваю я сама себя в зеркало.

И отвечаю: «Любви».

– Но любовь есть. Костя любит тебя, как бы вы ни ссорились. И через пять минут он придет мириться, и будет ворошить твои волосы, и виновато смотреть в глаза, и целовать твои пальцы. У тебя есть любовь. У тебя есть работа. У тебя даже появилось некоторое подобие уверенности в себе с тех пор, как ты обнаружила, что в состоянии себя обеспечить. Чего же тебе надо для счастья, дорогая?

Я так и не ответила тогда на этот вопрос.

Золотая тетрадь хорошо прочистила мне мозги. Я не знаю – и это единственное, что я знаю о своем счастье.

Апрельская встреча клуба

Апрельская встреча клуба ознаменовалась цветущим багульником, стоящим в вазе в Асиной гостиной. Розовые мелкие цветы нежно пахли, и любому, оказавшемуся здесь, становилось очевидно – весна все-таки добралась до нас. Несмотря на слякоть и выцветшее за зиму небо.

Анечка показывала фотографии с последней фотоохоты в городских джунглях. К этому развлечению ее опять-таки приохотил дядя Слава.

Суть охоты была проста: гулять по улицам с камерой наизготовку и выслеживать подходящие объекты. Впрочем, в эту группу попадал любой зазевавшийся прохожий.

– Город снимать легко, – рассказывала Анечка, любовно поглаживая камеру, с которой теперь не расставалась, – гораздо сложнее иметь дело с живыми людьми: ловить выражения лиц, взгляды, жесты, о которых они, возможно, сами не догадываются. Камера часто может рассказать о нас больше, чем мы знаем.

– Или наоборот – подтасовать факты, – усмехнулась Ася. – Камера может быть как беспристрастным судьей, так и ловким мошенником, который выдает желаемое за действительное.

– Ловкость рук – и никакого мошенничества! – усмехнулась Анечка.

Мы смотрели как завороженные, и перед нами открывался новый мир – миг замершего мгновения. Словно некий волшебник сказал «стоп!», и на секунду – как это бывает в фильмах – все замерло. Люди стали статуями, и вместе с ними застыли в воздухе их надежды, ожидания, сомнения, радость встречи, нетерпеливые ожидания, суетливый взгляд на часы, насмешливая полуулыбка, скучающий зевок.

Мы разглядывали эту секунду, ставшую вечностью, и меня накрывало забытое чувство новизны и удивления: когда словно открываешь мир заново и удивляешься тому, сколь многое не знал о нем. Раньше я всегда искала это ощущение в новом опыте, свежих знаниях, покорении очередных горизонтов. Но оказалось, что достаточно новым взглядом посмотреть на старые вещи.

Благодаря Анечке в моем сознании наконец проступила очевидная истина: новизна – в каждом мгновении, когда мы встречаемся с жизнью. Не пробегаем мимо, не скользим сквозь нее, а именно встречаемся – ладонь к ладони, как с давним другом, которого давно не видели. Смотрим ему в глаза, прикасаемся и обнаруживаем в его взгляде целый мир, которого не замечали раньше.

Каждый день эти люди мелькают мимо нас, как секунды. И где же в этом мельтешении увидеть и разглядеть алый шарф под воротником, смешные бледные веснушки на носу влюбленной девочки, мечтательную улыбку… Тот, кто умеет видеть эти мелочи, не станет называть людей «масса» и «толпа». Да, они бывают толпой – истеричной опасной массой, которая останавливает танки и ломает режимы, стоит в очередях и строит финансовые пирамиды из своих тел. Но если дан вот этот взгляд, взгляд художника, в толпе всегда можно различить людей.

– Анечка, да у тебя талант! – Инопланетянка подняла восторженный взгляд на нашу гурию.

– Более того, – подхватила я, – я всегда считала, что нет большего счастья, чем обладать взглядом художника. А у тебя он есть. Взгляд, которым ты видишь больше, чем мы все, вместе взятые.

– Да ну вас! – Анечка совсем смутилась. – Это даже не работы, а так – практика, эксперименты…

– Меня пробирает, когда я думаю, что собой будут представлять твои полноценные работы! – Инка покачала головой и причмокнула.

Ася еще раз пролистала последние кадры.

– Почему бы тебе не попробовать зарабатывать фотографией? – задала она неожиданно практичный вопрос.

– Да ты что?! – Анечка отмахнулась. – Об этом даже смешно думать.

– А ты подумай, даже если смешно. Смех – он вообще полезен для здоровья, – хмыкнула Ася.

– Таких желающих, как я, – пруд пруди!

– Да, только одни желающие остаются любителями, а другие – устраивают персональные фотовыставки. Как ты думаешь, почему?

– Потому что вторые были талантливее…

– А может, они просто меньше боялись ошибок?

Анечка неуверенно пожала плечами. Я решила поддержать Асину инициативу и подкинула нашей юристке еще одну мысль:

– Мне кажется, будет больше толку, если ты начнешь предлагать свои услуги в качестве фотографа.

Анечка пообещала на досуге переоценить свои шансы, и мы перешли к следующим пунктам повестки. А именно ко мне с Инопланетянкой. К началу апреля мы обе с ней пришли к тому просветлению ума, которое выражается фразой: «Не знаю, чего хочу, и это единственное, что я сейчас знаю».

– Я все время жду знака свыше, – призналась я. – Думаю, если быть достаточно терпеливой, то в один прекрасный момент озарение само свалится на голову, как яблоко Ньютона.

– Ты забываешь, что такое яблоко было одно-единственное в истории, – заметила Анечка. – А вот кирпичи падают на головы куда чаще.

– И Ньютон не просто сидел под яблоней в ожидании озарения, – подхватила Ася. – В тот счастливый момент он как раз усердно думал!

– Этот процесс последнее время мне мало помогает, – безрадостно отозвалась я. – Чем больше думаю, тем больше хочется разбить голову о стену.

– Пора менять тактику, – согласилась Инопланетянка. – Я вот тоже только и делаю, что думаю. В итоге – не выводов, ни либидо.

– А что ты думаешь?

Этот вопрос Анечка задала зря, поскольку если Инопланетянка бралась формулировать свои мысли, то делала это весьма обстоятельно. Она не просто озвучивала свои мысли, но и описывала весь путь, по которому они пришли в ее голову. Впрочем, в этот раз раздумья Инки не отличались разнообразием – характерная черта несчастливой женщины. Стержнем всех мыслей был тот же хирургический вопрос, что мучил каждую из нас: а нужен ли мне тот мужчина, с которым я живу?

Мы были странным клубом. Наши мужчины не бросали нас. Даже Тим – при всей страстности его увлечения – ни разу не заикнулся о разрыве. Нас не предали, не обманули, не бросили. О том, что у нас было в наличии, другие женщины могли бы исписать целую страницу в Золотой тетради. И все-таки ни одна из нас не чувствовала себя счастливой.

Если бы Господь советовался со мной, назначая статус грехам, то первым я бы поставила «небытие».

Губить жизнь? Знаете ли вы, никогда не носившие бодхисатву в пустом кармане, никогда не собиравшие пепел с перекрестков, знаете ли, что значат эти слова?

Не погуби. А не это ли делаете вы – те, кто даже в апокалипсис заводит будильник? Те, кто говорит «да», когда хочется спать, и говорит «нет», когда хочется плакать?

Знаете ли вы, никогда не искавшие свою голову по всем придорожным канавам, что такое «не пожелай чужого»? А чего же вы еще желаете, когда вся ваша жизнь чужая до последней нитки? Вы собрали ее по крохам из чужих карманов. Не бойтесь, терять вам нечего.

Знаете ли вы, никогда не выбиравшие из страстей наивысшую, что значит «воздержание»?

Это знает только тот, кто умеет желать.

…Душа-еретичка плачет, похороненная заживо под грудой условностей, сожженная неутоленным желанием…

Кем бы мы ни были – христианами, буддистами или якобы агностиками, – наша душа всегда еретичка, ибо всегда жаждет больше, чем мы ее позволяем.

Хотеть иного – проклятие человека, который все еще жив.

Впрочем, не так много людей из тех, кого я знаю, могут уверенно сказать про себя, что они – счастливы. Им достаточно того, что они удовлетворены. Но мы хотели большего. Не той стабильной удовлетворенности, которой можно успокоить родителей и вызывать зависть у разведенных подруг. Мы хотели счастья – яркого, ослепительного, как детская радость. Нам не давал покоя требовательный внутренний голос, который упрямо твердил: «Не то! Опять не то!» – в ответ на наши попытки подсунуть ему подделку вместо истинного вдохновения.

В словах Инопланетянки, которые лились из нее потоком, я узнавала свои попытки успокоить растревоженную душу.

– Неужели деньги стоят того, чтобы из-за них рушить отношения? – говорила она. – Разве деньги – это вообще ценность?

А мне слышалось: «Разве отношения с другой женщиной – повод для того, чтобы все разрушить? Разве любовь и терпение не помогут нам пройти этот период? Разве это не тот мужчина, с которым я проживу всю жизнь? Я же срослась с ним так, что без крови не оторвешь».

– Разве это не тот мужчина, который мне предназначен? – спрашивала вслух Инопланетянка. – Мы же с ним как одно целое!

Ася делала вид, что не замечает наших вопросительных взглядов. Настоящие феи не дают подсказок.

На этот раз Золотая тетрадь надолго задерживалась в руках каждой из нас.

– Похоже, вы стали бояться своих собственных желаний, – заметила Ася.

– Забоишься тут, – буркнула Анечка. – Они ведь сбываются!

Она наконец созрела для того, чтобы пожелать развода. Но хотела развестись так, чтобы сохранить с мужем теплые отношения – без обид и драмы.

– Он не заслужил такого, – тихо призналась она.

Еще Анечка все-таки прислушалась к Асе и пожелала, чтобы фотография начала приносить ей деньги.

– Я, конечно, понимаю, что это почти нереальное желание, но от юриспруденции во всех видах уже тошнит.

Инопланетянка хотела ощутить уверенность в себе.

– Мне кажется, что остальное приложится.

Еще она хотела снова танцевать.

– Я тут обнаружила, что за месяцы жизни с Костей мы с ним ни разу не танцевали. А какая радость жизни без танца?

У меня все было просто. Я жаждала понять – чего же хочу на самом деле?

– Понимаю, что ждать знака свыше куда более бессмысленно, чем вытирать пыль на полированном столике. Но, боюсь, я не способна сейчас сама принять решение – жить с Тимом или нет. Пусть жизнь сама подведет меня к этому решению.

– Я бы советовала уточнить методы, – заметила Ася. – А то, смотри, жизнь не особо церемонится, когда мы просим ее о просветлении.

– Мне все равно! – Я пожала плечами. – Главное – результат.

Знак

Очень долгое время я жила с убеждением, что в кабинет психотерапевта идут люди той же категории, что и в церковь.

Они не глупее, чем я, но отличаются тем, что для решения проблем им требуется указующий дорогу авторитетный перст. Да, инфантильному от природы человеку необходим импульс извне: нужно, чтобы кто-то отвесил ему тот самый чудотворный пинок, который запустит механизм рефлексии.

Если же вашей силы воли хватает, чтобы вставать каждый день в семь утра без рабочей необходимости, то вы вполне способны выправить извивы своей психики самостоятельно.

Потому, записав по настоянию Аси телефон психолога, звонить ему я не стала.

И, как всегда, моя мудрая подруга оказалась права, сказав мне как-то: «Забавно, но чаще всего неприятие профессиональной психологической помощи декларируют те люди, которые больше всего в ней нуждаются».

Для того чтобы сдвинуть меня с позиции «я сама», понадобилось еще два ключевых события.

В том апреле поговорка «ломать – не строить» стала мне понятна до желудочных колик.

Раньше, во времена идеалистической юности, сталкиваясь с разводами, я часто ощущала глубокую неестественность происходящего. Я смотрела на мужчину и женщину, которые некоторое время назад настолько нуждались друг в друге, что решили жить вместе, и не могла взять в толк – что же случилось? Что привело к такой чудовищной метаморфозе их чувств: от любви и страсти – к обидам и озлоблению на грани ненависти? Я слышала эти жуткие истории разводов с почти кровопролитными ссорами из-за детей и имущества, взаимные обвинения и шлейф оскорблений. Разумеется, не все разводы, случавшиеся на моей памяти, были именно таковы. Но слишком часто отношения рвались именно так: люди, разъединяясь, поливали друг друга заочно такими потоками грязи, что меня начинало тошнить от злословия. И при этом, разумеется, каждый считал себя пострадавшей стороной, а свою половину – виновником всех своих личных бед, включая целлюлит и штраф за превышение скорости.

Слушая очередную уничижающую исповедь, я каждый раз задавалась вопросом – что же мешает людям разойтись мирно? Исчезновение любви – еще не повод для ненависти.

Всю наивность своих прошлых воззрений я поняла той весной.

После моего возвращения из Стамбула наши семейные дела пошли еще хуже. Отчасти как раз потому, что я устала сглаживать возникающие углы и по малейшему поводу вспыхивала, словно порох. Стоило ближе к двенадцати вечера зазвонить телефону – как я готова была выхватить трубку у Тима и швырнуть ее в стену. Ангельские принципы не позволяли мне осуществить это желание, но как только телефонный разговор заканчивался, раздражение вырывалось, как джинн из распечатанной бутылки.

– Тебе наплевать, что я хочу спать! Какого черта опять она звонит?! Днем не наговорились?!

– Успокойся, ну чего ты завелась? – примирительно говорил Тим. – Ты же знаешь, она всегда звонит мне по вечерам. Я и так постарался говорить кратко.

– Кратко! Целых пятнадцать минут – это кратко?! – Мой голос брал визгливо-истеричные высоты. – Ты меня попрекаешь, когда я пятки кремом мажу лишние пять минут!

– Давно уже не попрекаю…

– Еще бы! Меня это достало! Меня достали ваши разговоры! Время трепаться с ней находишь, а чтобы плинтус прибить – нет! А я тебя уже полгода прошу!

– А тебе обязательно все нужно свалить в кучу? – Тим тоже начинал заводиться. – Ты еще все мои грехи за пять лет жизни припомни! И предъяви к погашению!

– Не нравится – убирайся и живи со своей Настасьей!

Когда это вырвалось у меня в первый раз, то я сама испугалась. Испуг остудил сердце, и я тут же начала оправдываться. Кинулась Тиму на шею и, целуя лицо, сыпала жалкими словами извинений. Лепетала что-то жалкое про усталость и нервы, которые сдают не вовремя.

Но потом эта фраза выскочила еще раз. И еще. И быстро стала привычной во время любой ссоры. А ссорились мы почти каждый вечер… Я не могла понять, что со мной происходит. Взрывалась по малейшему пустяку, даже если рядом не было и духа Настасьи. Придиралась к Тиму из-за немытой посуды, из-за прослушанного слова, из-за рассеянных интонаций в его голосе.

Однажды я заметила, что уже просто ищу повод, чтобы раскричаться, и испытываю мстительный восторг, когда удается его найти. И это была я – всегда терпеливый Ангел, который за пять лет брака практически ни разу не повышал голоса? Простые разговоры уже не спасали. Мне хотелось орать, кричать, плакать и швыряться тяжелыми предметами. Но самое главное – сколько бы я это ни делала, легче не становилось. Боль в душе росла и давила тяжелым камнем, впитывающим в себя все мои жизненные соки. Мне стало тяжело двигаться и подниматься по лестницам, дыхание сбивалось уже на третьей ступеньке. Я чувствовала себя развалиной, которую каждый день старит на несколько лет. Все мои морщинки стали вдруг заметными, а лицо приобрело мертвенный оттенок.

Однажды мы поссорились, уже лежа в постели, из-за какого-то очередного пустяка. Выговаривая Тиму что-то раздраженно-едкое, я почувствовала страстное желание немедленно встать и повышвыривать в подъезд среди ночи Тимовские свитера, брюки, шляпы, диски и прочий хлам. Я была почти готова это сделать и злобно прошипела:

– Выметайся отсюда! Хоть к Настасье, хоть к черту лысому!

– А может, наоборот?! – взорвался вдруг Тим. – Почему я? Это наша общая квартира. Может, это ты выметешься, если тебе так уж невмоготу?

В первый момент обида встала поперек горла заслонкой, и я ничего не могла сказать – только лежала, глядя в его спину, и глотала воздух вперемешку со слезами. Потом меня начало понемногу отпускать, и стало очевидно, что Тим в целом прав: это наша общая квартира, и если меня что-то не устраивает – я вольна уйти в любой момент. Почему же я не ухожу, если мне настолько непереносимо быть здесь, в одной постели с ним? И действительно ли я хочу, чтобы он сейчас встал и ушел? Я попробовала представить себе это, и в груди тут же тупым сверлом зажужжала боль.

Что же я делаю?

В темноте, чувствуя тепло Тима – моего любимого мужчины, я поняла, что угодила в ту самую древнейшую ловушку, куда сваливается большинство расходящихся пар. Все мои истеричные крики, гнев и жалящие слова – не более чем накипь на толстой корке боли, которая покрывает мою душу как короста.

Злость – хорошее обезболивающее.

В тот момент я поняла, почему отношения так часто рвутся со скандалом и скрежетом зубовным. Потому что так легче. Обиженной женщине не требуется много усилий, чтобы внушить себе, что мужчина, лежащий рядом в постели, – полное дерьмо, и замуж за него она вышла не по любви, а в результате временного помутнения рассудка. И чем быстрее он уберется из ее жизни – тем лучше. Сохранить дружбу и уважение? Помилуй бог! Какая может быть дружба с монстром, который испортил полжизни, причем лучшую половину?! Самая большая дружеская услуга, которую можно предложить, – это собранный чемодан!

То же самое происходит и с сильной половиной, которая в процессе разводов зачастую проявляет истинно женскую слабость. Опорожнив стакан темного пива, он с философской горечью вопрошает приятеля, или флегматичного кота, или – за неимением живой души – холодильник (о, я встречала многих мужчин, обожающих беседовать со своими холодильниками!): «Ну как же можно быть такой стервой?! Она же меня изъела своей ревностью! И ладно хоть повод был бы! Гуд бай, бэби, и к черту!»

Так намного легче – вышвырнуть человека из своей жизни разом, вместе с запахом одеколона, утренним треском кофемолки, разбросанной косметикой на журнальном столике, стопкой книг рядом с кроватью.

Потому что иначе придется признать, что все еще любишь и страдаешь от утраты, и пытаешься удержать то, что ускользает. Придется каждый день начинать с болью, не имея никакой возможности успокоить ее. И бог знает, как долго будет болеть…

Сколько бы гадостей за этот месяц я ни сказала Тиму, моя любовь к нему не угасла, и он по-прежнему был единственным желанным для меня мужчиной. Наши отношения рушились, и спасение их с каждым днем казалось делом не более перспективным, чем латать пробоины на «Титанике».

А потом произошел еще один эпизод, который окончательно разрушил мои иллюзии насчет того, что я справлюсь с ситуацией самостоятельно.

Боль началась, когда рабочий день еще не закончился. Сначала она была слабой и больше напоминала позывы в туалет. Я три раза за час добросовестно прогулялась по коридору от офиса до уборной, но облегчение каждый раз было очень кратким.

Постепенно ощущения усиливались и все больше походили на спазмы. Когда я вышла на улицу и направилась к метро, боль стала почти нестерпимой: от усилий, требовавшихся, чтобы держать себя в руках, на моем лице выступила испарина. Хотелось свернуться в клубок и умереть тут же, под газетным киоском. Никогда раньше я не испытывала подобной физической муки, и к боли добавлялся страх. Я чувствовала подступающую панику, и в голове билась только одна мысль – добраться до дома и выпить обезболивающее.

Дорога до дома была редким кошмаром: на своей линии мне повезло сесть, но это не принесло облегчения. Боль не утихала ни в каком положении тела, одна за другой шли жуткие спазмы – словно мочевой пузырь вот-вот лопнет от напряжения.

Уже бредя по Измайловскому бульвару, я тихонечко скулила, не в силах больше сдерживаться.

Наконец, добравшись до дома, сбросив пальто прямо на пол и не разуваясь, я дрожащими руками разворошила аптечку и проглотила сразу две таблетки. Затем рухнула на кровать, чтобы переждать. Но боль не давала покоя ни на секунду, и я вертелась ужом, пытаясь найти положение, в котором станет чуть легче. Мои попытки ничего не приносили: мир сжался до размеров комка внизу живота. Я ничего не видела и не слышала, лишь крутилась на кровати, стискивала кулаками подол платья и пыталась молиться: «Господи, избави, Господи, избави, Господи, избави…»

Господь не избавлял. Видимо, для чего-то мне нужно было помучиться. Прошло почти двадцать минут с того момента, как я выпила таблетки, но боль и не думала слабеть. Тогда я потянулась к телефонной трубке и впервые в жизни набрала номер 03.

– У меня очень сильные боли внизу живота. Пожалуйста, приезжайте.

Бойкая дежурная записала мой адрес и велела ждать. Когда раздался звонок, я, скрипя зубами, поднялась и выползла в коридор.

– «Скорую» вызывали? – в квартиру из темноты подъезда шагнул рослый красавец в белом халате, похожий на Ивана-царевича из русских сказок.

Голубые глаза, идеально правильные черты лица, почти офицерская выправка. Несмотря на боль, я не могла не усмехнуться. И теперь этому красавчику я должна рассказывать о том, что у меня сейчас от боли взорвется мочевой пузырь?

Задав мне несколько вопросов и прощупав живот, голубоглазый врач явно зашел в тупик. Доза но-шпы, введенная внутримышечно, облегчения мне не принесла и озадачила его еще больше.

– Я предлагаю вам ехать в больницу, чтобы сделать более полное обследование, – наконец предложил он. – Возможно, у вас аппендицит. Или что-то по гинекологии…

– Это не похоже на боли при аппендиците, – выдавила я. – У меня болит мочевой пузырь.

– Вы так хорошо в этом разбираетесь? – Он позволил себе чуть насмешливый тон.

Сил на возражения и вопросы у меня не оставалось. Как и выбора. Оставаться дома наедине с неизвестной болью было невозможно.

Пришедший Тим тихо и встревоженно наблюдал за моими сборами. Я взяла сумочку, бросила в нее паспорт, накинула куртку. Что еще? Меня мутило от боли, и я не могла сообразить, что мне может еще понадобиться.

– Я поеду с тобой, – сказал Тим, подавая мне плащ.

Я заплакала, уцепившись за его руку.

Всю дорогу до больницы мы сидели друг напротив друга, и Тим крепко держал мою руку в своей. А я – в те моменты, когда спазмы были чуть слабее, – думала о том, что вот это и есть судьба. Аннушкино масло, которое уже где-то разлито, хотя ты об этом еще не подозреваешь. Собираешься поехать в Кисловодск или в Турцию, пойти на работу или на свидание – а тебя на пути уже ждет масляная лужа, и все твои планы потеряют значение, и заседание литературного совета придется отменить.

Но был во всем этом и какой-то другой смысл – я чувствовала это, однако боль мешала думать.

В больнице меня посылали из одного кабинета в другой: с рентгена – на анализ крови, от гинеколога – к хирургу. Я снова плакала, потому что боль не стихала, а Тим терпеливо и ласково, так, как умеет любящий человек, держал меня за руку.

Наконец диагноз прояснился и подтвердил мои опасения: острый цистит. Меня оставили на ночь в больнице, успокоив страх парой уколов и обещанием, что боль скоро пройдет. Часам к двум ночи спазмы стали слабеть, и я смогла провалиться в зыбкий сон.

Утром я проснулась, чувствуя себя хотя и порядком измотанной, но вполне здоровой. Боль исчезла, как ночной кошмар.

Оглядевшись и придя к выводу, что вид унылых женщин в цветных халатах вряд ли будет способствовать моему выздоровлению, я отправилась в кабинет главврача и подписала отказ от лечения. И через полчаса уже была на воле – на весеннем воздухе, пропитанном духом зацветающей сирени, где ночные больничные ужасы, невыносимая боль, истерика, слезы, которые я лила в кабинете седовласого опытного гинеколога, сразу поставившего верный диагноз, – все казалось дурным сном.

К больницам я всегда испытывала чувство, среднее между паническим страхом и отвращением. Поэтому решила лечиться самостоятельно, благо Интернет под рукой, а цистит – злободневная тема на куче женских форумов.

Однако история на этом не закончилась. Несмотря на то что я пропила курс таблеток и мочегонных трав, через три недели боль вернулась.

Первые спазмы застали меня на кухне, когда я убирала посуду после ужина.

«Ох ты, черт!» – первое, что пришло мне в голову. Вторая мысль была: «Хорошо, что не так сильно, как в прошлый раз».

Но это были только первые волны, за которыми боль пошла по восходящей.

Я отправила Тима в аптеку за лекарствами, а сама улеглась в горячую ванну, которая, по слухам, приносила облегчение.

На некоторое время спазмы действительно стали чуть тише, и я задумалась.

В отличие от некоторых моих подруг я никогда не была радикальной противницей таблеток и медикаментозных методов лечения, хотя и старалась обходиться по возможности без них. Но ряд давних событий, сильно встряхнувших мою жизнь, убедил меня в том, что большинство болезней имеют психологические корни, и первопричину всегда следует искать в собственной голове. Эти убеждения подкреплял почти мистический детский ужас, который я испытывала перед белыми халатами. В детстве мне слишком часто приходилось иметь дело с врачами, и во взрослом возрасте это привело к тому, что я всячески старалась их избегать.

Еще в студенчестве мне в руки благодаря счастливому стечению обстоятельств попала книга Луизы Хей – американской женщины, излечившей себя от рака. Впоследствии я не раз пробовала лечить себя по ее методике, и некоторые из этих опытов были вполне успешными. Но так как острой необходимости не было, а также в силу природной лени я давно забросила этот метод. Хронические болезни меня давно не мучили, а приступы мигрени я предпочитала быстро снимать надежным анальгетиком.

Но повторяющийся приступ – это уже не просто проблема. Это проблема, которая грозила стать дамокловым мечом, постоянно угрожающим моей жизни.

Я попросила Тима, который уже успел сбегать в аптеку за лекарствами, принести мне трубку и набрала номер Натальи – моего преподавателя по йоге.

Наталья была невысокой смешливой женщиной неопределенного возраста. Судя по наличию двух взрослых сыновей, ей было уже под пятьдесят. Но молодые внимательные глаза, отсутствие заметных морщин, зажигательный голос, которым она вдохновенно рассказывала нам про йаму и нийаму, не давали поверить в это.

Тренинговый опыт научил меня крайне осторожно относиться к людям, которые всем своим видом демонстрируют доброжелательность и незлобливость. Как правило, такие «душечки» – как их называл наш тренер – при близком знакомстве оказывались людьми с подавленной агрессией, которая рано или поздно прорывалась и сметала все на своем пути наподобие цунами. Я давно убедилась, что настоящий живой человек испытывает весь спектр эмоций: от радости, вдохновения, нежности – до ненависти, ярости и злости. И если человек уверяет, что никогда не злится, – это либо ложь, либо душевная импотенция: когда на негативные эмоции наложено табу, и под этим гнетом они копятся в самой глубине подсознания. Неизвестно, когда эта бомба рванет, но рванет непременно.

Наталья же была одной из двух известных мне людей, которые лучились чувством доброжелательности и любви и при этом не вызывали скепсиса. Рядом с ними атмосфера любви ощущалась вполне явственно – как тепло у зажженного камина. В этом не было никакой наигранности, никакого насилия над эмоциями. Они могли раздражаться и злиться, но случалось это не чаще, чем солнечные дни московской зимой. Просто они куда меньше нас зависели от тысяч внешних раздражителей, начиная от температуры за окном и заканчивая настроением близких.

Наталья неоднократно рассказывала нам о том, как шла к этой независимости путем йоги. Оставшись в тридцать с небольшим без мужа, с двумя малолетними сыновьями, истеричной матерью и абсолютной неуверенностью в себе, она начала этот путь крошечными шажками. Привыкшая до этого всегда опираться на мужа – во всех смыслах, почти никогда до этого не работавшая Наташа пришла к тому, что сегодня ее энергии хватало на всех учеников. Группы же она вела каждый вечер шесть дней в неделю и при этом никогда не отказывалась от дополнительных разговоров, консультаций, советов.

Ей я и позвонила – зная, что если кто-то и способен сейчас наставить меня на путь истинный, так это Наташа с ее умением смотреть в корень происходящих событий.

– Ах ты бедолага! – Наташа искренне запереживала, когда я поделилась своей ситуацией. – Правильно сделала, что позвонила. Надо разобраться. Инфекцию, конечно, ты сейчас задавишь антибиотиками, но кто даст гарантию, что она не вернется?

Она точно угадала мой основной страх. Я верила в силу лекарств и знала, что они вполне способны убить злонамеренные бактерии, поселившиеся в моем теле. Но любые болезни имеют свойство возвращаться – если мы своим состоянием создаем для них подходящую атмосферу. Я знала, что переживу эту ночь, как бы тяжело ни было. Но от одной мысли, что это может повториться, мне хотелось повеситься.

– Наташ, как ты думаешь, из-за чего это на мою голову?

– А ты сама подумай. Было у тебя в последнее время раздражение на кого-то близкого или недовольство – в первую очередь мужчиной?

Если бы мне не было так плохо – я бы расхохоталась. Наташа говорила самым невинным и ласковым тоном, хотя ответ ей был прекрасно известен. Недовольство или раздражение? Спросите меня, когда я последний раз жила без них! Пожалуй, разве что во время предыдущего приступа, когда Тим сидел со мной в больнице и держал за руку. Это был единственный вечер, проведенный вдвоем, когда призрак Настасьи не витал по комнате и не вызывал у меня неконтролируемую ярость.

– И раздражения, и недовольства полный вагон, – нехотя призналась я. – Тащу его за собой каждый день.

Даже сейчас, когда Тим сидел рядом на полу ванной и смотрел нежно и встревоженно, меня точил вредный червячок мысли, что эта заботливость – всего лишь его попытка откупиться от въедливой совести. Когда мое положение дел бывало не так скверно, я не чувствовала с его стороны подобной трепетной нежности.

Очередной спазм прервал мои размышления.

– Понимаю, что трудно, – с сочувствием сказала Наташа, до которой, очевидно, донесся мой сдавленный стон. – Но другого выхода нет. Тебе нужно попросить у него прощения.

– У него прощения?! – от обиды мне захотелось плакать.

– Да, причем не просто попросить на словах. Тебе нужно простить его. Полностью, от всей души. Понимаешь, что это значит?

– Понимаю, – угрюмо отозвалась я. – Это значит – не испытывать никаких негативных эмоций, вспоминая прошлое.

– Да, дорогая, это означает полностью отпустить все, что было между вами.

– Не уверена, что смогу, – я чувствовала себя лягушкой под сапогом.

– Придется. Я тебя очень хорошо понимаю, сама в свое время прошла через такую же муку. Умение прощать – очень высокая планка. Но, видимо, жизнь решила, что ты уже достойна преодолеть ее.

– Я об этой чести не просила!

– Да, но выбора у тебя теперь нет. Кому больше дано – с того больший спрос.

«Назвалась Ангелом – соответствуй!» – продолжила я про себя и вспомнила странный взгляд Аси, когда она предупреждала меня о том, что жизнь не церемонится с методами.

На этот раз приступ оказался еще дольше. К утру боль ослабла, но окончательно не прошла. Плюс ко всему, от антибиотиков, съеденных на голодный желудок, у меня началась дикая тошнота. Весь день я провалялась на диване, глотая горький отвар брусничного листа и думая о словах Наташи.

На какой-то миг у меня закралась надежда, что, может, она ошибается, и дело здесь не в обиде и раздражении. Добравшись до книжного стеллажа, я взяла полную энциклопедию здоровья Луизы Хей. Благодаря этой мудрой тетке я в свое время вылечила кишечник, подорванный антибиотиками. Ну, посмотрим, что она скажет на сей раз по поводу моих проблем? Я нашла в таблице «инфекционные заболевания мочевых путей». В качестве вероятной причины значилось: «Раздражение. Злость. Обычно на противоположный пол или партнера по сексу. Вы возлагаете вину на других». Про цистит было дополнительно написано: «Цепляетесь за старые стереотипы».

Я с досадой захлопнула книгу. Похоже, у меня не оставалось выбора.

Я задумалась – а хочу ли на самом деле простить Тима?

Ответ пришел из глубины живота, но не оттуда, где еще слабо пульсировала боль, а из какой-то точки, в которую сжалась моя женская сущность.

Я слишком устала носить на себе такой груз: злость, гнев, раздражение, обида, горечь – каждый прожитый час напитывался этими черными эмоциями и, как камень, опускался в мой заплечный мешок. И каждое новое утро мне было все тяжелее вставать, вновь и вновь взваливая на плечи такую тяжесть. Все силы, которые я могла бы тратить на книги, йогу, спорт, танцы, общение с друзьями, – все они уходили только на то, чтобы изо дня в день таскать этот груз.

Я вспомнила, что Луиза тоже много пишет про прощение. Снова взяла в руки том, и, как всегда бывает в такие моменты, он сразу открылся на нужной странице – не пришлось даже воспользоваться содержанием. «Я часто спрашиваю своих клиентов: “Что вам дороже: правда или счастье?” Все мы судим, кто прав, кто виноват “со своей колокольни”, и нам нетрудно оправдать свои чувства. Мы желаем наказать других за причиненное нам зло, но именно мы, а не они, вновь и вновь прокручиваем в мозгу воспоминание об этом зле. Как же глупо наказывать себя в настоящем из-за того, что в прошлом кто-то причинил нам боль! Пожелав освободиться от прошлого, мы должны решиться простить, даже если не представляем, как это сделать. Прощение – это отказ от мучительных переживаний, прощание с ними. Независимо от того, какое духовное учение вы исповедуете, вы наверняка откроете для себя, что прощение – акт громадной важности, особенно когда вы больны. Во время болезни нам просто необходимо мысленно оглядеться и понять, кого нам нужно простить. Как правило, самое важное – простить человека, которого мы считаем не заслуживающим прощения ни при каких условиях. Если мы не можем кого-то простить, это разрушает нас, нисколько не влияя на этого человека: это наши проблемы, а не его».

Да, это мои проблемы, и я хочу оставить их в прошлом: сбросить мешок с камнями на очередном перекрестке и дальше идти налегке. Я не хочу, чтобы меня трясло при одном имени Настасьи. В конце концов, я даже способна ее понять. Все мы – женщины – одной крови.

Задача для Ангела

Поскольку характер моего ума аналитический – в пику романтическому характеру моей натуры, то к вопросу о прощении я подошла примерно так же, как к написанию статьи о паевых фондах или другой подобной теме, в которой не в зуб ногой. Повинуясь профессиональной деформации, я составила план действий, подборку цитат о прощении и даже список избранных ссылок в Интернете.

– Рациональный идеалист – убийственное сочетание для мозга окружающих, – сказал Тим после того, как во время одного из ужинов я торжественно заявила, что хочу простить его.

– Думаю, что у меня получится.

– Я тоже был бы не против, – заметил он.

Тема прощения была для меня столь же загадочной, как и высшая математика. За всю свою жизнь мне, конечно, приходилось прощать людей даже за те поступки, которые причинили немалую боль или доставили кучу неприятностей. Но, как правило, этот процесс был естественным: проходил год, другой, третий, боль гасла, следы ожогов заживали, и в один прекрасный момент я обнаруживала, что все затянула живительная пленка равнодушия. Скверные воспоминания потускнели, теплые – остались во всей своей яркости. Так у меня бывало. Когда же душевные ссадины не желали затягиваться окончательно, я особо не беспокоилась по этому поводу. В конце концов, я не обязана прощать всех – я всего лишь Ангел, и милосердие Господа – не моя стезя.

Но никогда в жизни прощение не стояло передо мной в виде задачи, которую я хочу сознательно осуществить, вроде намерения научиться плавать или писать левой рукой.

Мне было понятно, что акт прощения не требует много времени: открыть свое сердце и выпустить из него яд – дело нескольких секунд. Но где найти ключ от своего собственного сердца? Я впервые почувствовала, как крепко заперты в нем все мои чувства, накопившиеся за этот год, все невысказанные вовремя слова, все проглоченные слезы. И теперь это адское варево кипело у меня внутри, наполняя совершенно безвыходной яростью.

Наташа в ответ на мои жалобы о переполненности обидой посоветовала каждый день медитировать хотя бы по полчаса.

– У каждой эмоции есть свое место в теле, – рассказывала она. – Тебе нужно найти, где закрепилась твоя обида. Пробуй, сидя в лотосе, каждый день просто наблюдай свое тело. Смотри, где зажимы? Где напряжение? Постепенно ты научишься распознавать, что каждый участок напряжения – это и есть некая эмоция. А когда ты обнаружишь свою обиду, то сможешь концентрироваться именно на этом пятнышке и целенаправленно расслаблять его. Через тело – самый верный путь.

Я попробовала этот метод, но уже на второй день поняла, что еще не доросла до подобной практики. Десять минут медитации давались мне с гораздо большим трудом, чем час выполнения асан. Тело приспособить под новые формы было легче, чем приучить ум не думать. Первые пять минут, как правило, уходили на то, чтобы просто успокоиться и выровнять дыхание. Потом я старалась сконцентрироваться на точке между бровями, проговаривая про себя мантру жизни: «Ом мани падме хум». Но мысли ухитрялись просачиваться даже между мантрой и подсчетом вздохов. Они упорно текли тоненькой струйкой, выбирая новое русло при моих попытках их устранить. Ум проявлял удивительную изворотливость, не желая быть отключенным. Стоило мне отогнать мысли о будничных делах, как он тут же соглашался – да, верно, нечего думать о суетном во время духовной практики. Что может быть важнее медитации?! Помнишь, ты читала, как трудно это дается вначале? Ничего, потерпи – все пойдет, главное сейчас – на обращай внимание на то, что ужасно неудобно сидеть… Хотя, может, попробовать медитировать лежа для начала? А кто из знаменитых, кстати, говорил, что молитва тоже медитация? Может, вместо мантры попробовать читать «Отче наш»?..

Я делала очередное усилие, выметая и эти мысли, но вслед за ними разум начинал обследовать тело и напоминал, что ноги уже затекли, а положенные десять минут наверняка закончились.

Я пыталась убедить его, что хочу посидеть подольше и хоть раз в жизни забыть о времени. Но он продолжал гудеть как настырная муха: закончились десять минут, а может, уже и пятнадцать… ну, давай посмотрим, сколько ты уже сидишь? Просто посмотрим на часы! А вдруг ты не заметила, и прошло уже полчаса?

Я не выдерживала и сдавалась. И всегда оказывалось, что прошло десять, ну максимум – двенадцать-тринадцать минут.

Сидеть полчаса, наблюдая за телом, для меня оказалось пока непосильной задачей.

Ася гораздо более трезво оценивала мои способности к медитации и потому рекомендовала другой метод, базирующийся на системе йогической этики.

Та черепаха, на которой зиждется эта система, называется «природное неравенство». Какой бы суп ни варили из этой черепахи социалисты, она возрождается с упорством древнеегипетского Осириса. Стоит включить телевизор или проехаться в метро, как это неравенство становится таким же очевидным, как запах сгоревшей еды из кухни.

Но неравенство в философии индуизма устроено куда хитрее. Согласно его принципам люди по уровню развития находятся на разных ступенях, и в соответствии с их уровнем всех нас можно разбить на четыре основные варны. Первая варна – шудры: люди с низким уровнем индивидуального сознания, очень размытой и непрочной этикой, живущие по принципу «не хуже, чем у всех» или «у других еще хуже». Вайшьи уже куда большие индивидуалисты, но мыслящие достаточно узко – в рамках своих личных интересов. Вайшья может быть прекрасным семьянином, ремесленником, исполнителем, но ему никогда не стать талантливым руководителем, вождем, героем. Ибо кишка тонка и карма давит на плечи. Вождями и героями становятся кшатрии – люди, способные мыслить в государственном масштабе, обладающие выраженной харизмой, выдающимся умом и высокой независимостью. И, наконец, брахманы – это редкие люди, живущие ценностями общемирового порядка. Мудрецы и учителя, которые призваны вправлять мозги нашему младенчески-неразумному человечеству.

Индусы верят в то, что все в этом мире – начиная от придорожного камня и заканчивая человеком – имеет душу. И душа каждого из нас проделала долгий путь, прежде чем стала достойной переродиться в теле человека. То есть когда-то, много жизней назад, я, Ангел, была придорожным булыжником, глазеющим на пробегающих динозавров, потом – кустом полыни, распространяющим едкий запах возле первобытных пещер, потом – ежом, или хорьком, или куницей. И только потом издала крик в теле какого-нибудь младенца в Древнем Египте или Элладе. Во всяком случае, мне нравится так думать.

Согласно понятию индуистского неравенства уровень развития определяется количеством прожитых жизней и поэтому особой заслуги в нем нет. Нет ни «высших», ни «низших», есть лишь младшие и старшие. Любой из нас отличается от вокзального бомжа лишь тем, что наша душа прошла чуть более долгий путь, чем его. При этом развитие души идет неравномерно, и подчас человек более высокой варны не имеет тех навыков, которые есть у какого-нибудь добросовестного шудры.

В соответствии с этой теорией, по Асиной трактовке, Тим был более молод душой, чем я. И мне следовало относиться к нему именно с этой позиции.

– Ты, главное, не смотри на него как на мужика! – говорила Ася мне на своей кухоньке, по которой витали восточные ароматы. – Смотри на него и на себя как на сущности, которые должны друг друга чему-то научить. Да, он поступает гадко. Но ты пойми, что не со зла. Просто его природа еще не позволяет видеть и чувствовать эти тонкости. С его точки зрения, он не делает тебе ничего плохого.

– Гм… То есть я должна смотреть на него как на ребенка, который не ведает, что творит? – скептично спрашивала я. – А если мне кажется, что по уровню зрелости он ничуть не младше меня?

– Такого не может быть, – убежденно говорила Ася. – Это наша вечная человеческая ошибка – мерить всех по себе. Нам кажется, что если мы что-то знаем – то это вещи общеизвестные.

– Но есть же действительно вещи общеизвестные! – не сдавалась я.

– Ты рассуждаешь как человек-амфибия, который тащит за собой под воду приятеля, будучи уверен, что под водой умеет дышать каждый.

– Если мы совершаем одни и те же ошибки – значит, мы равны, – кипятилась я.

– Абсолютного равенства не бывает. – Ася качала головой и помешивала кофе с видом ведуньи, готовящей дурманное зелье. – Возможно, в каких-то аспектах своего развития Тим вполне тебе ровня или даже постарше. Но в духовном плане он еще ребенок. А дети часто бывают жестокими – поскольку их опыт не всегда позволяет отделять черное от белого. Напоминай себе почаще об этом.

Концепция индийского неравенства легла мне в душу легко, как в заготовленный трафарет. Она устраняла все неудобные вопросы о справедливости и несправедливости мироздания, сглаживала колючки моей ежедневной досады на жизнь. Стоило начать думать о Тиме как о «младшей душе», уровень моей злости резко падал. «Он не понимает, что делает!» – напоминала я себе каждый раз, когда Тим удалялся на кухню с воркующим телефоном, и пусть с некоторым усилием, но мне удавалось подавить в себе желание запустить в него утюгом или железным подсвечником – тем, что было под рукой. «Он не понимает, что делает!» – твердила я, и рука разжималась, а утюг и подсвечник оставались мирными бытовыми предметами, не посвященными в ранг ангельского оружия.

Однако у этого способа очень быстро обнаружился побочный эффект. Я слишком буквально усвоила фразу: «Смотреть не как на мужчину, а как на сущность». По мере борьбы со злостью индуистским методом мое сексуальное влечение к Тиму остывало, как чай на морозе. Я практически не возбуждалась от его прикосновений и поцелуев и при первых же ласках чувствовала неодолимую сонливость. Надо ли говорить, что такой эффект работы над собой меня не устраивал.

Анечка тоже не избежала рекомендаций по поводу прощения: мне досталась их щедрая порция вприкуску с нашими любимыми чизкейками во время очередных полуночных посиделок в кофейне.

– Прощение – это хорошая цель. Но не мешало бы для начала позволить себе как следует позлиться. Так, чтобы выпустить из себя накопленную обиду. Она же сидит в тебе, как заточенный джинн в бутылке. А ты знаешь, что делает озверевший джинн, когда вырывается на свободу?

– Знаю, – вяло сказала я. – Разносит весь мир к чертям.

– Нет, это второй шаг. Сначала он разносит в клочья саму бутылку.

У Анечки последнее время проснулась страсть к метафорам и быстро овладела той частью ее сущности, которая еще не была захвачена страстью к фотографии и вишневым штруделям. Она записывала метафоры на клочках офисной бумаги и салфетках и складывала дома в особую папку, которую называла «метафорической копилкой». «Может, когда-нибудь возьмусь писать книгу, а может, подарю их тебе на твое столетие», – говорила она, заворачивая в салфетку очередной словесный цветок.

– Мне кажется, я должна быть чуть более терпеливой. – Я даже выдавила из себя улыбку, но Анечка и бровью не повела.

– Когда кажется – надо протрезветь.

– Боюсь, единственный способ для этого – головой о стену.

– Лучше бы ты разбила о стену его телефон. – Анечка хищно улыбнулась, словно гарпия. – Или фотоаппарат. Или и то и другое по очереди.

– Жалко телефон, – вздохнула я. – К тому же не хочу уподобляться его первой жене. Это она была виртуозом по части биения тарелок. Я не думаю, что это правильный способ снятия напряжения.

– Ну тогда позволь себе хотя бы мысленные разрядки, – предложила Анечка. – Мысленно проигрывай, как швыряешь его телефон о стену, как детали разлетаются по комнате… Представь выражение его лица…

– Ой, лучше не надо! Мне сразу реветь хочется.

– Тогда представь Настасью. У нее же такие длинные роскошные волосы. Их чрезвычайно удобно наматывать на руку…

– Фу! Женские драки – это омерзительно! – фыркала я.

Между тем Анечка была права. Невыраженная обида продолжала душить меня, как слишком тесный ворот свитера. Я стала чаще ходить в тренажерный зал, однако это не дало желаемого эффекта, разве что мозоли на ладонях. А организм от дополнительной физической нагрузки стал чувствовать себя еще хуже: появились одышка, головокружения и приступы беспричинной тошноты.

Наконец Тим тоже решил подключиться к решению моей задачи.

– Давай попробуем поговорить на эту тему? – предложил он как-то очередным поздним вечером – как раз когда мы закончили ужинать, но еще не начали ругаться.

– Давай, – угрюмо согласилась я.

– Скажи, что мешает тебе меня простить?

– То, что я чертовски, просто дьявольски зла на тебя!

– Ок, хорошо. То есть, конечно, в твоей злости я для себя ничего хорошего не вижу. Но говорить о злости лучше, чем злиться молча. Давай смотреть дальше. Почему ты до сих пор зла на меня?

– Что значит «до сих пор»?! Разве у нас в отношениях что-то изменилось? Ты по-прежнему спишь с Настасьей, а она по-прежнему разбалтывает об этом на всех углах!

– Подожди, мы же оба понимаем, что это не ответ на вопрос. Легко быть великодушной с тем, кто покаялся и поползал перед тобой на коленях. Но это не имеет никакого отношения к прощению.

– Знаю, – буркнула я.

– Ну тогда я повторяю вопрос – что тебе мешает простить меня?

– Не знаю! – Во мне начало закипать раздражение. – Я не психолог, а всего лишь измученная женщина!

– А ты попробуй, подумай, пофантазируй на эту тему. Например, что будет, если ты меня простишь?

Я замотала головой, чувствуя, что от ярости вот-вот искры из глаз полетят. Меня выводил из себя его нарочито спокойный тон и пристальный взгляд. Какого черта он опять из себя корчит доктора?

– Я не могу этого себе представить! Я не могу тебя простить!

– Или не хочешь?

– Хочу! Хочу, но не могу!

– Или не хочешь!

– Какого черта ты издеваешься?! – завопила я, подскочив так, что стул отлетел и с грохотом рухнул на пол. – Ненавижу тебя! Убирайся к черту! Я хочу простить, а ты издеваешься!

Тим не выдержал и закатился от хохота так, что опрокинул стакан с недопитым чаем, и кремовые ручейки потекли по нашей клетчатой любимой скатерти.

– «Я хочу тебя простить, чертов мерзавец!» – вот что ты забыла добавить! Тогда это было бы еще правдоподобнее!

Как ни была я зла, но не могла не оценить комичность сцены.

– Какая же неправдоподобная ересь получается! – простонала я, подняв стул и угодив рукавом прямо в чайную лужу на столе.

– Может, тебе рано прощать? – предположил Тим. – Может, для начала стоит как следует позлиться?

– Ты забыл, что Ангелы не умеют злиться по-настоящему, – уныло сказала я, созерцая свой рукав.

– Я заметил, – кивнул Тим. – Ангелы долго молчат, а потом берут меч и рубят противника в капусту. Интересно, долго ли мне осталось? Боюсь, правда, посмертное прощение не даст облегчения ни тебе, ни мне.

И в тот момент, когда мои мозги окончательно отказались решать эту задачу, я вспомнила про психолога. Правда, Ася меня предупредила, что психолог отличается довольно своеобразными методами, которые не каждому подойдут. Но тогда меня такие мелочи уже не волновали.

Психолог

На встречу с психологом я шла с тем же чувством, с каким большинство моих знакомых наносят визит стоматологу. С осознанием суровой необходимости, которое ничуть не уменьшает содрогание и противную желейную дрожь во всем теле. Мерзкий голосок в голове твердил, что я в очередной раз маюсь дурью. Я буквально видела владельца этого голоса – моего извечного скептика, выползшего из колыбели, очевидно, в тот же час, что и я. Он сидел у меня на левом плече – крепенький человечек с толстыми ножками и вечно нахмуренным лбом; он хмурится даже тогда, когда нет повода, – думает, что морщины придают ему авторитетный вид. Он, несомненно, считает себя мужчиной, забывая о том, что критика – беспола. Но поскольку меня в жизни больше всего ранила критика именно от мужчин, он не упускает возможности намекнуть на то, что носит шляпы – совсем как Тим. Я физически ощущаю его тяжесть на левом плече.

Он опять бубнит себе под нос: «Ну не будь наивной дурой, ну сделай хотя бы вид, что ты не такая, хотя, конечно, мы оба знаем правду. Но хотя бы раз в жизни попробуй! Ты же прекрасно знаешь, что, кроме тебя самой, тебе никто не поможет. Ты же всю жизнь критиковала – и справедливо, заметим! – тех, кто ждет волшебников на голубом вертолете. Никто большой и сильный не придет и не даст тебе сладкую пилюлю для счастья! Никто, кроме тебя. Тебе некуда потратить деньги? Вон в ЖЖ постоянно висят объявления – собирают деньги на больных детишек. А ты зря два года на тренинги ходила? До сих пор ничему не научилась? Мало тебе?»

Мой критик, несмотря на глупый вид, прекрасно знает, чем меня поддеть – так, чтобы внутри все заныло от стыда. Я уже готова была повернуть обратно, однако обнаружила, что уже стою перед нужным домом. Можно было, конечно, не входить, но стоило мне представить свое возвращение домой – в квартиру, пропахшую унынием, как лекарствами, – и я потянула дверь на себя.

Перед дверью кабинета я еще немного потопталась, не зная, как полагается входить: постучать и ждать или открывать и заходить. Помявшись минуты две, я все-таки постучала. За дверью тотчас послышались шаги, она распахнулась, и появившийся на пороге мужчина сделал приглашающий жест. Я вошла, ища взглядом своего будущего палача.

– Вы Ангелина? – обратился ко мне мужчина.

– Угу.

– Я – Алексей.

И вот здесь я опешила и почувствовала, что лицо заливает краска стыда. Передо мной стоял не очень высокий, но спортивный мужчина, чьи мускулистые руки вызвали у меня желание немедленно в этих руках оказаться. Он не был красивым, но мне всегда нравился такой тип лиц – слегка грубоватой лепки, но правильных пропорций, с высоким лбом и внимательными глазами. «Черт, Ангел, надо успокоиться», – я сделала вздох, напоминая себе, что это – всего лишь мой психолог. Не мужчина, Ангел, а психолог! Это две непересекающиеся категории! Еще не хватало с первого сеанса угодить в ловушку дедушки Фрейда…

Сделав несколько вздохов и утешив себя тем, что психолог ниже меня ростом, я прошла за ним в соседнюю комнатку и рухнула в огромное кожаное кресло. Кресло тоже оказалось с подвохом: оно явно не предназначалось, чтоб сидеть в нем в юбке, которая значительно выше колен. Дабы соблюсти намек на приличия, мне пришлось сесть к Алексею полубоком, отчего я почувствовала себя окончательной дурой без права на обжалование этого статуса.

– Итак, какие у вас проблемы? – Алексей опустился в кресло напротив и, положив ногу на ногу, одобряюще улыбнулся.

Я почувствовала себя смешной и жалкой. «На что жалуетесь, пациент?» – «На жизнь…»

– Не знаю, с чего начать, – выдавила я фальшивым тоном. – Мне хочется лучше разобраться со своими желаниями. Понять, чего я все-таки хочу.

– В каком смысле?

– Ну… как бы это сказать… – Я чувствовала себя почти немой: язык ворочался во рту как лопата, облепленная глиной. – Есть ситуация, в которой я пытаюсь найти решение и никак не могу…

– А именно?

– Я хочу простить его, но не могу. Хочу, но постоянно киплю от обиды, злости, раздражения! Иногда убить его готова… а в другие моменты – скорее, себя.

– А кого вы хотите простить?

– Мужа…

И тут я разрыдалась: совершенно по-бабьи, без всякой куртуазности, без изящества героинь мелодрамы, которые каким-то образом умудряются плакать, сохраняя косметику и ровный цвет лица. Я вот, когда плачу, моментально покрываюсь красными пятнами, а потому всегда желаю провалиться сквозь землю. И вот теперь получилось, что сижу и рыдаю, превращаясь в пятнисто-красного монстра, – и это на глазах у незнакомого мужчины… пардон, психолога. Впрочем, что бы там ни лепетал по этому поводу мой критик, я уже не могла сдерживаться. Слезы текли, меня колотило от рыданий. Алексей не торопился меня успокаивать или с преувеличенной заботливостью предлагать воды. И от этого мне стало немного легче: словно я увидела какой-то риф или даже остров спокойствия, возле которого можно удержаться.

– И что у вас с мужем? – спросила, он как ни в чем не бывало, когда я издала последний всхлип и глубоко вздохнула.

Я начала рассказывать. Сначала слова давались мне с трудом, и я поминутно извинялась перед Алексеем за сумбур изложения. Потом стало легче: история разворачивалась сама, как выпавший из рук клубок. Я старалась не слишком жалеть себя и несколько раз подчеркнула наличие собственных ошибок. Алексей смотрел на меня со все возрастающим странным интересом.

– Простите, но у меня есть один вопрос, – сказал он, скрещивая пальцы на колене.

– Да? – Я напряглась, ожидая удара.

– Я, может, конечно, человек старомодный… Но как вы это терпите?

Будь я Господом Богом, то на этой сцене опустился бы занавес, скрыв ошалевшего от неожиданности Ангела и висящую в воздухе вопросительную паузу.

И зритель не услышал бы моего истеричного смеха – единственный ответ, который я могла дать на вопрос: «Как вы это терпите?».

Как я это терплю? Выпуская понемногу кровь из своей души, удавливая каждый день свою обиду подушкой, чтобы через несколько минут почувствовать ее свежие ростки. Обида растет быстрее любого бамбука, пронзая своими побегами, словно копьями, все живое, что попадается на пути, – уважение, доверие, любовь…

Как я это терплю? Проще сказать – никак. Поскольку терпеть – означает жить. А я уже давно не живу, а волоку свою жизнь как мешок с булыжниками – тяжелыми и не имеющими никакой ценности.

Но я не стала озвучивать это пустословие вслух. Ограничилась фразой.

– Я сама виновата в том, что так вышло…

– Подождите вы с виной. – Алексей отмахнулся от моих слов, как от мух. – Почему вы все время стремитесь оправдать его?

– Потому что терпеть не могу играть роль жертвы. Она слишком мерзенькая…

– Но вы же чувствуете себя жертвой? Разве нет?

– Нет, я так не считаю, – гордо заявила я.

– Постойте, я не спросил – что вы считаете. Считать и чувствовать – не одно и то же. Улавливаете разницу? Я готов утверждать, что вы чувствуете себя жертвой, хотя и считаете эту роль «мерзенькой».

Я притормозила свои возражения на полпути. Километры жалобных строчек, написанных мной за последние месяцы в тайном файле, не могли принадлежать никому, кроме жертвы.

– Как мерзко! – вырвалось у меня.

– Мерзко? Почему? – Алексей приподнял брови. – Ах да! Вы же занимались на тренингах личностного роста. Там же любимая фишка всех тренеров – внушить человеку отвращение роли жертвы.

– Взять ответственность за свою жизнь на себя, – пробубнила я.

– Взять ответственность – это означает для начала принять себя. А вы не принимаете себя в некоем качестве, которое по каким-то соображениям считаете неправильным. Кто вам это сказал? Тренер? Как же я терпеть не могу всех этих умников, которые рассуждают о том, что «жертвой быть нельзя», «жертвой быть неправильно». Словно человек от одного только чувства стыда может произвести себе операцию на мозге и моментально поменяться!

Я, приоткрыв рот, слушала эти откровения, не укладывающиеся ни в какое мое представление о работе над собой. Верить ли своим ушам? Мне разрешают побыть жертвой?

– Но так можно застрять в жалении себя…

– Пока вы не позволите себе застрять в жалении себя, в чувствовании себя как жертвы – вы ничего с этим не сделаете. Это как привязать больную руку к телу и делать вид, что ее нет. Вместо того чтобы заняться лечением.

– Я думала, жертвенность тормозит личный рост… – Мне все еще хотелось немного поспорить.

– Личный рост тормозит прежде всего самообман. То есть, если вы, привязав руку к телу, будете делать вид, что ее у вас нет. Позвольте себе побыть жертвой – без оговорок, без условий.

– Эффект снятого запрета, – пробормотала я.

– Можно и так интерпретировать. Хотя дело не только в этом. Ангелина, я вижу, с вами можно говорить откровенно. Можно?

Я кивнула.

– Знаете, по вашему рассказу создается такое ощущение, что вы стремитесь быть униженной.

В первый момент я задохнулась от этих слов, как от оплеухи. Потом почувствовала прилив злости и желание швырнуть в Алексея чем-нибудь увесистым. Затем – выдохнула, впуская в себя новую истину.

– Да, это так… было.

Иногда наступают такие моменты в жизни… Вот ты поднимаешься в гору, долго-долго, ты все идешь и идешь, уже ноги стер и никак не можешь рассчитать – сколько времени еще потребуется? А потом раз – одна секунда! – и ты уже стоишь на вершине и видишь открывшийся перед тобой вид. И счастливо вдыхаешь, понимая, что это и есть озарение.

Алексей был прав. Но с того момента, как я посмотрела в глаза этой правде, она перестала быть реальной. Я отказалась от нее, повернув с перекрестка на другую тропинку.

– О чем думаете?

– Я приняла решение, что больше такого в моей жизни не будет.

– Отлично, – он кивнул, – вполне достойный результат. А теперь давайте вернемся к теме прощения. Почему, как вы думаете, вам не удается простить мужа?

– Потому что слишком много боли и злости накопилось. Какое может быть прощение, когда внутри все клокочет?

– Да, пока ваши эмоции не найдут выхода наружу, до прощения дело не дойдет. Ваша злость будет перекрывать все. Вы же не позволяли себе ее чувствовать, подавляли. Верно?

Я кивнула.

– Если вы не освободитесь от своих обид полностью, ничего не выйдет.

– Это я понимаю. Другой вопрос – как?! Писать не помогает, говорить – тоже…

– Потому что стадия уже не та. В вашем случае такие консервативные методы уже не срабатывают. Значит, пойдем другим путем.

Алексей достал лист белой бумаги.

– Представьте вашего мужа…

А здесь я, пользуясь правом Ангела, все-таки опущу театральный занавес, расшитый теми самыми искрами, которые сыпались у меня из глаз.

Вы когда-нибудь пробовали прорвать кулаком листок бумаги, подвешенный в воздухе? Кто пробовал – тот поймет, каким путем уходила моя обида.

Выбор Анечки

Той весной все шло не так, как мы планировали, – верный признак благосклонности Вселенной. Она, как известно, особенно любит зарвавшихся Ангелов и заблудившихся Инопланетянок.

Единственной из нас, кто верно шел по курсу своих желаний, была Анечка. После того как она ясно поняла, что, несмотря на шесть прожитых вместе лет, обоюдную страсть к котам и активные старания Вадима, все равно хочет развестись, ее жизнь покатилась стремительно, словно шар для кегельбана.

Окончательное решение она приняла в день рождения Вадима, когда вручала ему тщательно укутанный в оберточную бумагу подарок. Вадим был одержим немногими страстями в жизни, но музыка была одной из самых давних, которая укрепилась в его жизни куда раньше журналистики. Помимо покупки новых записей, многие из которых прослушивались только один раз и заносились в каталог под пометкой «ерунда», Вадим также собирал виниловые диски. Те самые грампластинки, на вращении которых когда-то росла и взрослела его страсть. Достать их не всегда было легко, и порой это стоило довольно больших денег. Анечке, с присущей ей энергией, удалось в недрах Интернета откопать несколько предметов мечты Вадима и выкроить деньги из семейного бюджета на их покупку.

В тот день, в противовес их традициям, она встала раньше Вадима, чтобы приготовить завтрак – испечь оладьи с яблоками. Они удавались особенно хорошо в те дни, когда лето стучалось в дверь. Анечка жарила оладьи и думала о том, что надо бы помыть окна, иначе весна выглядит совершенно бесцветной.

Когда они закончили завтракать, и Вадим, благодушно мурлыкая под нос, подчищал оладьей сметану с тарелки, Анечка вышла из кухни. Подарок оказался удачным предлогом, чтобы не наблюдать в очередной раз привычку, которая стала раздражать ее в последнее время не меньше, чем скрип по стеклу.

Получив диски, Вадим, как и предугадала Анечка, был счастлив как сто слонов. Он бережно гладил пластинки пухлыми пальцами, словно пытаясь лаской добраться до их сокровенной глубины, прячущей музыку.

А Анечка смотрела на него, и в голове у нее пульсировала одна-единственная мысль: «Какая же это чушь, ну как можно так радоваться этой ерунде!» В тот момент ей стало окончательно ясно, что надо расставаться. Ведь когда не можешь разделить с человеком радость – это конец близости.

Теперь главной проблемой, которая висела над ней как срок предзащиты, оставался вопрос «как?» в его многочисленных вариациях. Как затеять разговор с мужем? Как сказать ему о своем желании и при этом пощадить его самолюбие? Как решить вопрос безболезненно? Как отреагируют мать и теща?

– Делай, что должно, и будь что будет, – озвучила я мой любимый девиз.

– Хорошо бы еще знать – что должно? – хмыкала Анечка. – А то меня время от времени этот вопрос до мигрени доводит.

Головные боли на почве сомнений – типичная болезнь девушек-интеллектуалок. Мы слишком много думаем там, где надо просто чувствовать. Но Анечкины сомнения усиливались влиянием матушкиного мировоззрения. Для женщины с тридцатилетним стажем матери-одиночки разрыв с мужем, который жену на руках носит, казался верхом сумасбродства.

Хорошо, что в разгар паники Анечка вспоминала положения нашего манифеста и хваталась за телефонную трубку:

– Как ты думаешь, может, матушка все-таки права, и у меня просто гормоны взыграли? Вадим же действительно хороший человек…

Я ей в ответ цитировала Довлатова:

– Зато он человек хороший, – говорят про жениха, который выглядит полным ничтожеством.

Анечка хихикала, но затем снова окуналась в пучину сомнений.

Неделю она жила, вынашивая в себе сценарий решительного разговора с Вадимом. А субботним вечером после тихого ужина он сам заговорил с ней про будущее их отношений.

– Я тут посчитал, сколько нам надо откладывать, чтобы ты смогла через год пойти в декрет. Если не роскошествовать, то это вполне подъемно…

В ответ Анечка заплакала.

Ей не потребовались долгие слова, которые она составляла, как сложную мозаику. Не возникло даже необходимости что-то объяснять. Похоже, Вадим был уже готов к этому разговору.

– Как же ты плохо будешь питаться без меня! – сказал он, глядя в ее тарелку.

Они проговорили почти всю ночь. Анечка плакала, вслух винила себя и просила у Вадима прощения. Он в ответ успокаивал ее, гладил по голове и обещал помогать деньгами по мере возможности.

Наверное, кому-то покажется, что это слишком сладкий финал для правды. Что такие расставания по редкости можно приравнять к чуду. Возможно, кто-то даже наморщит нос и скажет, что эта сцена – не более чем фантазия утомленного Ангела, который хочет замазать розовой краской все трещины в картине реальности. Но девушки-в-чулках знают, что любое чудо – это не больше, чем следствие того, что ты сделал нужный шаг в нужное время.

Словом, в это можно не верить, но случившиеся события от этого не перестанут быть частью реальности.

Анечка и ее муж провели эту ночь в одной постели, а утром вместе выпили кофе. Она помогла ему собрать сумку и проводила его до такси.

После того как Вадим отбыл в холостую жизнь, Анечка забралась на диван, где они спали в обнимку почти шесть лет, и стала ждать. Разумеется, не второго пришествия и не звонка от Вадима. Она ждала, когда нагрянут саблезубые мстители – чувство вины и страх одиночества. Она ведь очень хорошо успела познакомиться с ними за предыдущие месяцы. Стоило только забрезжить мысли о разводе, как появлялись эти два создания и приступали к допросу с пристрастием. Чувство вины как червяк въедалось в мозг и испускало миазмы самоуничижения, и Анечка кляла себя как жестокую эгоистку, которая воротит нос в ответ на любовь и заботу. А страх одиночества садился на плечо и как занудный попугай начинал долдонить: «Здравомыслящие женщины в твоем возрасте уже вырастают из мечты о прекрасных принцах! И вообще – с твоими нынешними размерами! – тебе эта мечта явно не по карману! Вот лет десять назад – да, ты еще могла любого поманить пальцем, сверкнуть своими восточными глазами, и он был у твоих ног! Но женщина за тридцать не котируется на ярмарке невест. Хочешь быть матерью-одиночкой?!»

Но тогда это были лишь робкие попытки представить себе жизнь после брака.

А теперь, когда эта жизнь действительно началась и Рубикон был перейден, Анечка ждала нового неизбежного визита Вины и Страха.

Она сидела, вооружившись томиком аффирмаций Луизы Хей, и ждала, когда придет необходимость открыть страницу и начать искать спасительные слова – противоядие Вине и Страху. Луиза всегда укрепляет нас в том, чтобы следовать мечтам – вопреки тому, что наши родители называют благоразумием.

Анечка ждала, когда в ее голове начнутся привычные вихри из многочисленных «если», «как», «да, но», «стоит ли?» и «может». Эти слова, сталкиваясь, как мельчайшие частицы в коллайдере, обычно вызывали взрыв.

Но на сей раз ее мысли почему-то все время расплывались в разные стороны. Анечка думала о том, что надо выбросить этот уродливый скрипучий, как сама старость, диван и купить нормальную кровать с ортопедическим матрасом, которая давно была на примете. Она листала книгу Луизы и подсчитывала, сколько нужно откладывать денег, чтобы к осени скопить на сафари в Африке. Она задавалась вопросом – где бы найти партнера для занятий танго, не пойти ли на курсы мыловарения, о чем давно мечтала, не записаться ли вслед за нами на йогу? Потом мысли закрутились вокруг новой фотоохоты и старых желаний, которые, как детская коллекция марок, оказывается, никуда не исчезли, а ждали в шкафу своего часа.

Не было ни страха, ни вины.

Только чувство колоссального облегчения.

Как обычно, неизвестность оказалась куда менее страшной, чем мысли о ней.

Через несколько дней Вадим, сняв квартиру, приехал за оставшимися вещами и привез Анечке огромный букет ее любимых темно-алых роз.

– Я редко дарил тебе цветы, – почти виновато сказал он, протискиваясь вслед за букетом в крошечную прихожую. – Пусть хоть на прощание…

Звонок Инки

Я еще не спала: за последние месяцы перешла на полуночной образ жизни, убивая сон скверными мыслями и работой. Ночь затекала в окна и холодила мне пятки. Но это было приятное щекочущее ощущение, отвлекавшее от унылой реальности. Ночь, щекочущая пятки, – какая компания может быть лучше, чтобы скоротать время на полустанке между «вчера» и «сегодня»? Буквы текут сквозь пальцы не хуже минут: еще полстраницы – и до утра останется совсем немного. Что может быть лучше, чем сыпать буквы в ангельскую ночь? В постели слишком много пространства: прямо не постель, а пустыня – куда мне одной столько места? Лучше уж тут, клубком у монитора, на виртуальном островке жизни. Для влюбленного Ангела нет ничего хуже пустых ночей, которые не с кем разделить. Поэтому я почти обрадовалась звонку от Инопланетянки.

– Ангел, дорогая, прости, что среди ночи, но мне так нужно поделиться! Мне тут пришли мысли в голову – как обычно, несуразные и не ко времени… Но как бы мы жили с тобой без несуразности и нелепости? Ты согласна, я полагаю?

Знаешь, я много раз читала в книжках психологов, где гештальт громоздится на гештальте, что все мы родом из детства. Сколько бы ни было у нас наградных значков от жизни, сколько бы званий и статусов мы ни вписали в свою табель – мы остается детьми. И сегодня, узнав про развод Анечки, я поняла это так четко, словно прочла огненную надпись в воздухе. Мы – дети. Мы остаемся детьми до конца жизни. Мы всю жизнь несем с собой свои детские страхи!

Например, страх темной комнаты. Можно сто раз объяснять, что под кроватью нет никаких чудовищ и достаточно нажать выключатель, чтобы в этом убедиться, – мы не верим. Наши страхи куда реальнее самой реальности. И даже если включить свет и показать, что все не так ужасно, оказавшись в темноте, мы снова боимся.

Неизвестность, в которую мы боимся сделать шаг, – та же темная комната. И туда так страшно входить из светлого, пусть и провонявшего луком коридора. Нам хочется спать или взять игрушку, которая дожидается нас там, за дверью. Но для того, чтобы взять ее, нужно сделать шаг в темноту. Хотя бы один шаг, чтобы дотянуться до выключателя. Но нам страшно. Мы оглядываемся в поисках взрослых, которых можно попросить сделать этот шаг за нас. Но… засада в том, что это в детстве мы их могли найти. А сейчас – перед темной комнатой в коридоре – нет никого, кроме нас.

Я поняла, что стою здесь одна. Хотя… разве одна?

Я – ребенок. Но я же – и взрослая женщина. Немалых лет, надо сказать. С десятком любовников позади, с окладом и премиями, с первыми морщинками у глаз. Достаточно посмотреть в зеркало, чтобы убедиться в своем возрасте. И я, как взрослая, могу взять своего ребенка под защиту. Сама понимаешь? Знаю, что звучит это очень странно. Но разве можно говорить о своей душе не странными словами?

Понимаешь, к чему это я?

Анечка рассказывала мне о своем разводе, а я понимала, что мой ребенок до икоты боится идти в эту чертову темную комнату под названием «будущее».

Настоящее – в нем все понятно и просто. Есть Костя – не лучший мужчина в моей жизни, но кто сказал, что я заслуживаю лучшего? Есть работа – не лучшая, но разве я способна на что-то большее? Настоящее знакомо и безопасно: кухня в электрическом свете, недовязанный шарф, брошенный под стол, остатки ужина и немытые тарелки в раковине. Такая картинка незамысловатого бытового уюта. Ничего, что будоражит воображение и зажигает кровь. Но и ничего, что вгоняет в депрессию. Уютный середнячковый мир – без темноты и без яркого света…

Вот тогда я и поняла, насколько тонка и почти незаметна грань между уверенностью и неуверенностью в себе. Вот она – на этой самой кухне – как линия, проведенная мелом по линолеуму.

Я-то думала, что уверенность – это блаженное состояние без страха. Когда ты не думаешь о том, кто живет в темной комнате. Когда ты просто делаешь шаг внутрь, не задумываясь о последствиях. Когда силы в тебе бурлят, как вода в закипающем чайнике.

Нет, это не так. Вся разница в том, что уверенный человек входит в темную комнату, а неуверенный – нет. А чувствовать себя при этом они могут совершенно одинаково.

Уверенность – просто вовремя вспомнить, что ты не только ребенок, который боится буки, живущей под кроватью. Что ты еще и взрослый, и тебе не нужны другие люди, чтобы дотянуться до выключателя.

И чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю. Чтобы танцевать – нужно просто танцевать. И ничего больше. Чтобы быть уверенной – нужно быть, а не ждать.

А разговор у нас вышел очень простой. Я спросила Костю:

– Ты пойдешь со мной на танцы?

Он на секунду поднял глаза от монитора:

– Ты же знаешь, что я не любитель.

– Но ради меня!

– Ради тебя я переехал в этот чертов город.

– Но мне хочется танцевать.

– Хочется – иди. Я ведь не запрещаю тебе делать то, что тебе хочется.

И тут я поняла – да. Моя уверенность лежит под моей подушкой. Я сама придумала себе хороший повод не танцевать.

Мы разговаривали с ним, и я увидела, что завтра не будет. Что я могу бесконечно долго стоять в очереди за уверенностью в себе и ждать, пока ее мне выдадут в Небесной Канцелярии. Но тебя-то там хотя бы знают. А я – кто я? Безвестная девочка с неизвестной планеты?

Я могу сколько угодно ждать, пока в награду за хорошее поведение мне пришлют уверенность в подарочной коробке, перевязанной лентой. Не пришлют. Не будет.

Может, это Золотая тетрадь начала чистить мне мозги, а может, Костя, а может, ты, Ангел…

В ту ночь у меня написалась сказка. Про очередь за дарами в Небесную Канцелярию.

Мы стояли так долго, что ноги уже немели. Я подошла, когда птицы закончили петь.

Кто последний?

Никто не захотел быть последним, и мне пришлось взять на себя эту роль.

Так я и стояла – последней. Утешая себя тем, что каждый последний, рано или поздно, становится первым.

Когда долго ждешь – приходится развлекаться, вспоминая чужую мудрость. Свою, как правило, съедаешь на первой минуте ожидания. А потом остается только кормить нетерпеливую душу чужими цитатами. «Тише едешь – дальше будешь».

Я долго ждала, пытаясь выдумать хотя бы одну причину, по которой следовало остаться в очереди и не уходить. Причин не было, но зато здесь мне не приходилось думать о том, где и как делать те самые шаги по сцене, которые давались с таким трудом. Здесь у меня было более важное и значимое дело – ждать.

О, я знала, что попросить, когда придет моя очередь! Нет, не мудрости, не таланта. Конечно, у меня есть талант – как можно сомневаться? – иначе бы я и не встала в эту очередь.

Я попрошу уверенности в себе. Уверенности, от которой мое тело станет крепким и сможет танцевать. Уверенности, от которой моя душа окрепнет, и ее разрозненные кирпичики – сомнения, страхи, радости – наконец станут одним целым. Уверенность в себе скрепит их как цемент.

Я стану цельной. А значит – сильной. И тогда… тогда смогу танцевать.

Ради этого можно было и подождать. Я выковыривала чужую мудрость из мерзлой земли прошлого: там накопилось столько, что незачем было засорять эту землю еще и своими мыслями. Там можно найти мудрость на любой вкус. Я повторяла вслух, что времени нет, и его действительно не было. Ни на что, кроме ожидания.

Люди проходили мимо, иногда расталкивая очередь, иногда просто обгоняя ее и насмешливо кося глазом. Я тихо возмущалась – нельзя же так, поперек толпы, да кем они себя воображают, заносчивые негодяи!

– Кто это? – спрашивала соседей по очереди.

– Выскочки. Мечтатели без планок, вон один только что с дельтаплана свалился.

Нет, это не про меня. Я подожду.

Ноги примерзали к земле и теряли гибкость. Но холод закаляет, не правда ли?

Руки от бездействия ленились и полнели. Но разве леность не сродни буддийской расслабленности?

Терпи, еще немного осталось.

Я представляла, как мне ее вручат. Внутри коробочки или в виде напитка, или сделают операцию и впаяют в мое тело крепкий стержень?

Наконец пришла моя очередь.

Я зашла. Кто-то хмурый глянул на меня из-под бровей:

– Имя?

Я назвалась.

– Гм. – Он почесал подбородок. – И какого дьявола ты стояла в очереди, детка?

– Ну а как же?..

– Ты ошиблась, детка. Уверенность тебе уже была выдана.

– Как?.. Но я ее не чувствую!

– Ты просто ни разу не пробовала ее использовать…

Есть время танцевать парные танцы, есть время солировать. Я пойду, да, дорогая. Я пойду танцевать в эту субботу.

Весеннее обострение

Та весна взбаламутила в нас старые желания, которые очень долго лежали на дне сознания, похороненные под правилами приличия и привычками. Наши фантазии о счастье устаревали на глазах, покрывались трещинами и, в конце концов, разлетались на осколки. Какое-то время я еще пыталась сложить из этих осколков слово «вечность», но это занятие казалось мне все более бессмысленным.

Той весной мы снова начали мечтать о несбыточным – как в студенчестве, когда тайком курили в парках сигареты, а на лекциях под столом читали «Эммануэль».

Мечтать – для взрослого человека, болеющего скептицизмом, – почти недоступная роскошь. Стоит только позволить своей фантазии чуть выйти за пределы того, что считается «реализмом», как наш взрослый разум сразу же встает на дыбы: «Это невозможно! Это нелепо! Ты же знаешь, что так не бывает!»

Но разве интересно мечтать о том, что и так случается с закономерностью времен года?

Дети не задумываются о реалистичности своих желаний. А мы размышляем о ней слишком много, заранее пытаясь просчитать свои шансы на победу.

Той весной у нас в клубе появилась новая традиция. На одном из собраний Ася заявила:

– Я тут понаблюдала за вами и пришла к неутешительному выводу. Прожив почти треть своей жизни, вы так и не научились желать.

– По-моему, желать мы как раз умеем. У нас проблема – останавливаться в желаниях. – Анечка издала свой знаменитый юридический смешок.

– Ну-ну. – Ася прищурилась, и тонкие морщинки отметили ее улыбку. – Вы уже полгода размахиваете волшебной палочкой. И хотя она исполняет все ваши желания, почему-то счастья в вашей жизни как не было, так и нет. Нет, девочки, после всех ваших катастрофических разочарований не говорите мне, что умеете желать.

Умеете ли вы мечтать, девочки? Умеете ли вы мечтать так же вкусно, как уминаете этот сырный торт, запивая его жасминовым чаем? Умеете ли вы наслаждаться мечтами, как прикосновениями любимого мужчины? А ведь мечты – это наш единственный встроенный компас, чтобы не сбиться впотьмах на чужую дорожку. В нашей голове всегда царят сумерки от слишком большой густоты мыслей.

Нет, я не о размазывании слез по слою пудры и не о ночном бреде, когда тело становится жарким, а голова тяжелой от тех мыслей, которые невозможно произнести вслух. И я не о фантазиях, вырастающих на почве каждого нового фильма, где есть слегка небритый мужественный герой. И даже не о сладких грезах за пролистыванием глянцевого журнала, озаренного заманчивым сверканием звезд. Я не о приступах зависти при взгляде на инструктора по шейпингу и не о мурлыканье под нос знаменитой песенки о лучших друзьях девушки. Я не о том, к чему тянутся наши руки и наши мозги, намагниченные рекламой, не о том, чего требует наш статус или наш возраст, – в тридцать лет одеваться в секонд-хенде уже несолидно! – и не о грезах в воздушном замке, который мы строим каждый раз там, где не чувствуем почвы под ногами.

Я – про настоящие мечты, те, что пустили в нас корни из семечка, оброненного однажды, чаще всего в детстве. Именно те, что тревожили нас, не давая чувствовать свое счастье даже тогда, когда – по заверениям всех – нам нечего было больше желать. Эти мечты – не приторные дольки шоколада, обволакивающие язык липкой тяжестью. По вкусу они, скорее, напоминают крепкий алкоголь – горьковатый, бьющий в голову, если только решишься сделать больше чем один глоток.

Крепкие, бьющие в голову, дерзкие, хмельные, дурные и – почти всегда – не имеющие никакого отношения к благоразумию и здравомыслию.

Умеете ли вы мечтать так, как мечтают настоящие девушки-в-чулках? Не гадая на картах и рунах, не пытаясь вычислить – насколько реалистично то, что хочется? Не примеряя свою мечту на трафареты «как-это-обычно-бывает» и «как-правило-случается-так». Не пытаясь взвесить ее на весах здравомыслия, пропустить сквозь фильтр благоразумия и, наконец, обрезать на прокрустовом ложе точных расчетов. Это как крик души: если попытаешься его удержать – захлебнешься.

Девочки, почему ваши мечты бродят между бутиками одежды и летающими драконами, между тем простым, что и не стоит мечты, и тем, что всего лишь чистая фантазия? Почему хотя бы раз в жизни вам не решить – нет никаких границ, никаких коридоров и трафаретов. Вашу мечту никто не подвергнет цензуре, никто не будет ее препарировать и разбирать на части. Почему же вы так сдерживаете себя даже в желаниях, не говоря уже о поступках?

Откуда в вас эта красная кнопка «стоп, довольно», которую вы нажимаете раньше, чем позволите мечте оформиться в слова?

Нет, девочки, вы не умеете мечтать. Мечта – это смелость и легкость мысли, не отягощенной знанием «как-оно-обычно-бывает». Она не знает, что такое «обычно», «закономерно», «реалистично». Она просто вольно гуляет как ребенок, выросший за городом. Бродит там, где ей доведется. А вы ловите ее, хватаете за руку – стоп, не пущу! Там дальше – не вижу, но знаю – обрыв, темная чаща, волки и прочие опасности. Ты не пойдешь туда!

Поэтому и желаете вы не то, что хотите на самом деле.

Девушка-в-чулках не думает о том, что мечта может быть несбыточной. Все несбыточное – не больше чем невидимое. Как кружевная резинка чулок, прячущаяся под подолом Фортуны.

Мечты – такая же бессмысленная роскошь, как и дорогие чулки с кружевной резинкой, которые вы носите в будний день, когда у вас нет ни свидания, ни другого повода.

– Что значит «уметь желать»? – уточнила Инопланетянка. – Понимать, что ты хочешь в каждый конкретный момент? То, о чем говорила Ангел после Стамбула?

– И это тоже, – улыбнулась Ася. – А еще это просто умение мечтать. Как в детстве. Не задумываясь – осуществимо это или нет. Мечтать, даже если мечта кажется вам полным безумием.

– Или абсолютным неприличием, – добавила Анечка.

– Или крайним эгоизмом, – подхватила я.

– Или невероятной роскошью, – завершила Инка.

Тогда родилась игра. Поначалу мы затеяли ее, распив две бутылки шампанского и отметив покупку новых поясов для чулок. В магазине, куда мы ввалились всей компанией, Анечка долго присматривалась к изобилующей кружевом витрине, прислушиваясь то к голосу разума, то к нарастающему желанию. Мы пили за победу желания.

После первой бутылки шампанского принялись примерять обновки. Опытным путем очень быстро выяснилось, что чулки с поясом оказывают на женщину вдвойне магическое воздействие. У нее, невзирая на количество сна, начинают таинственно блестеть глаза. А также – откуда ни возьмись – появляются пластика и грация, и, конечно же, фотогеничность.

После второй бутылки шампанского мы устроились, как обычно, кружком на полу, все еще возбужденные очередными открывшимися горизонтами. И тогда Ася предложила эту игру. Правила были очень просты. По очереди мы произносили: «Несмотря на то, что это безумно, неприлично, невероятно (нужное подставить), – я хочу…» А далее следовало желание.

На первых же кругах нам стало ясно, насколько заржавел в нас механизм, генерирующий мечты. Выйти за рамки разумного, приличного и вероятного оказалось сложнее, чем научиться собственноручно готовить торт наполеон.

Но постепенно в каждой из нас раскручивался этот давно позабытый маховик. И желания – тайные, явные, волшебные, банальные, смешные, нелепые – начали сыпаться из нас как конфеты из порванного новогоднего подарка.

– Как вы думаете, а могу я пожелать себе дом в Греции, или это слишком меркантильно? – задумчиво спрашивала Анечка, глядя в потолок.

– Желай! Нам не жалко! – милостиво разрешали мы.

– А могу я пожелать того, чтобы от меня все мужики офигевали и сами в штабеля складывались? – загоралась Инопланетянка. – Или это слишком банально?

– Желай, а мы устроим сбор женских подписей под этим желанием! – отвечали мы.

– Если бы… это не было совсем уж примитивным… я хотела бы поменьше работать и побольше заниматься любовью! – выдавливала я.

– Ты украла мое желание! – подпрыгивала Инопланетянка.

– Не будь это полным безумием, я бы хотела служить в спецназе! – вдруг выпаливала я.

– Черт, а не будь это невозможным, я бы хоть раз в жизни постриглась наголо! – неожиданно заявляла Анечка.

– Не будь это так пошло, я бы научилась… вязать, – вдруг изрекала Инопланетянка.

– Что пошлого в вязании?! – тут мы уже изумлялись.

– Ну, слишком это по-женски – вышивать, вязать. Мне всегда казалось, что это некая компенсация для людей, которые не способны на настоящее творчество, – признавалась Инка.

– Несмотря на то что это неприлично, я бы хотела сделать фотосессию в стиле ню, – шептала Анечка.

– А я бы, не будь это для меня невозможно, открыла бы свой бизнес…

– А я – свою школу танцев…

– А я бы пошла на курсы по мыловарению…

– А я бы заказала себе белье по французскому каталогу…

– А я бы поехала в путешествие по Индии…

– А я бы научилась играть в теннис и летать на параплане…

Желаний оказалось куда больше, чем мы думали. Какие-то из них были совсем простые и мелкие, которых мы стеснялись из-за их поверхностности. Какие-то выскакивали из нас словно чертик из табакерки – нежданные-негаданные.

Ася подгоняла нас, не давая времени подумать и отфильтровать слова. Мы говорили как есть, позволяя потоку излиться наружу.

Когда пролетел уже не один десяток кругов, и мы, опустошенные, лежали как котики на лежбище, Ася удовлетворенно сказала:

– Когда высыпаешь накопившийся хлам наружу, в шкафу гораздо легче найти по-настоящему ценные вещи.

Инка идет на танцы

Ее письмо упало ко мне в ящик в ночь на воскресенье. Я прочитала его за завтраком, смакуя тосты с авокадо, которые сделала для себя самой в честь одинокого утра. Письмо Инки было как нельзя кстати: оно подходило к моему настроению как вкус горького кофе.

«Мне не хватает наших встреч, и сейчас я уже не рискую звонить тебе, дорогая. Но на дворе ночь, и мне так хочется рассказать тебе, какая сука эта жизнь, что я не буду дожидаться утра. Вряд ли мне сейчас захочется идти спать – укладываться в постель, под бок Косте, стараясь не разбудить его. Впрочем, даже если разбужу, вряд ли он посмотрит на меня как-то иначе, чем вечером, когда я уходила на «джем». А ты догадываешься, как это было? Правильно, никак. Он даже не оторвал взгляда от монитора, когда я подошла поцеловать его в ухо.

И потом всю дорогу, пока поезд метро тряс мои кости к «Тульской», я думала – любит ли он меня, и почему же его любовь такая сонная, словно болото, покрытое ряской. Или это мои наивные убеждения, что любовь всегда греет и движет, что она может быть жгучей и резкой, нетерпеливой, жадной, яростной, но всегда живой, как ветер, или вода, или огонь. Его любовь – это плюшевый мишка, заснувший на полке под слоем пыли…

Хотя я – дрянь и не имею права так говорить. Я много думаю о том, любит ли он меня, но не помню, когда сама последний раз говорила ему о своей любви.

Когда добралась до места, то ноги сами нашли дорогу. Я не была на этих танцах больше года, но не забыла ни место, ни его запах.

И как только я переоделась (надела свои старые удобные танцевальные штанишки из розового велюра, обулась в чешки), тело сразу стало легким и упругим. Я потянулась вверх – как ты учила – к солнцу, невидимому за потолком и темнотой, но все-таки следящему за нами своим огненным оком. Мое тело стало настолько невесомым, что я могла бы танцевать на цыпочках.

Народу набралось довольно много. Я почувствовала, что жадно ищу знакомые лица, чтобы не чувствовать себя потерявшимся ребенком. Лица были. Ко мне подошел поздороваться Дамир – наш бывший преподаватель:

– О, Инопланетянка! Давно тебя не было видно!

– Я случайно выпила средство, делающее людей невидимками, – пошутила я. – Но срок действия закончился.

– Отлично, отлично! – Дамир сиял улыбкой, и мне приятно было думать, что он рад меня видеть. Хотя, скажу тебе честно, Дамир рад видеть любого, кто приходит танцевать.

Когда-то давно я принадлежала к этой же яркой и легкой когорте танцоров…

А потом была музыка и танцы. Человеку, не бывавшему на контактной импровизации, довольно трудно объяснить, что это такое. Но мне бы хотелось, чтобы ты себе представила.

Зал, где никогда никому не тесно, и лучшая музыка, которую можно найти в этой вселенной. Лучшая – потому что эта музыка ведет нас как флейта Крысолова: под нее невозможно тупо стоять, вытянув руки вдоль мешковатого тела.

Анжела – организатор джемов – мастерски подбирает музыку, хотя и говорит всегда, что для танца это даже лишнее. Лучше всего танцуется под ту музыку, которая звучит внутри каждого.

– Внутри меня давно не звучит никакой музыки, – сказала я ей после приветственных объятий.

Анжела – невысокая и уже немолодая, но с удивительно гибким и пластичным телом, умными темными глазами, легкая и яркая, как нестареющая хиппи. Впрочем, она и есть вечный хиппи, вечный ребенок цветов, который хотел танцевать и учить танцам и сделал это делом своей жизни.

– Не может быть, чтобы не было музыки. Музыка всегда есть.

– Ну, разве только унылые вздохи считать музыкой, – попыталась пошутить я.

– Конечно, вздохи – это музыка. Попробуй, закрой уши наушниками, не слушай эти барабаны. Станцуй танец своих вздохов. Это тебе сейчас важнее.

Мне хотелось сказать, что я вовсе не жажду танцевать тоску и уныние, не хочу изображать из себя пыль на лапах забытого плюшевого медведя. Меня, наоборот, тянет на яркие ритмы и барабаны, и маракасы, чтобы разбить серое окно и почувствовать хоть немного свежего воздуха.

Но ты же знаешь, Ангел, как опасно не слышать Вселенную, когда она говорит с тобой так прямо. Я буквально увидела за фигурой Анжелы свет из открывающейся двери. И кто-то почти прокричал мне на ухо: «Это подсказка, дурочка! Не вздумай сделать вид, что не слышишь ее!»

Я надела наушники, предложенные Анжелой, и начала слушать свои внутренние вздохи… Сумасшествие – это форма существования, верно, Ангел?

Я сказала про вздохи, просто чтобы отвязаться от липкой доброты Анжелы, которая не желала верить в людей без мелодий внутри. Но стоило закрыть глаза и приложить ладонь к груди – мне послышалось, что мое сердце действительно вздыхает. И я испугалась: это не были вздохи молодого сердца – бойкого и буйного, полного соков и страсти. Мое сердце вздыхало как старик, уставший карабкаться в гору, – сипло, натяжно, вымученно… Это были частые надрывные вздохи – как скрип калитки.

И я стала двигаться, подражая движениям своего старого сердца, которое, казалось, уже ничего не хочет и только просит оставить его в покое. Я изображала его, медленно двигаясь, роняя руки и ноги, покачивая всем телом, теряя равновесие и снова обретая. Периодически я закрывала глаза, чтобы слышать эту странную, но несомненную мелодию, которая рождалась внутри меня.

Я снова вспомнила слова Анжелы, что в каждом из нас живет великое множество мелодий – как в спящей флейте. Нужно только разбудить нас, чтобы мы запели и сыграли свои мелодии.

Сейчас я будила саму себя. И чем больше я танцевала под звуки своих вздохов, тем больше чувствовала, что это – не усталость. Точнее, не та усталость, которая бывает от долгой работы или долгой жизни. Это усталость от скуки, от долгого неподвижного сидения в душной комнате с обитыми чем-то теплым и мягким стенами. Мое сердце состарилось не от лет, а от скуки.

Оно в отличие от меня не могло долго выдержать моего середнячкового покоя. А может, сердце вообще не выносит покой, как ты думаешь?

Когда я подумала об этом, то позволила себе остановиться и открыть глаза.

И догадайся, мой добрый Ангел, что произошло?

Конечно, я увидела Его. И, конечно, он был красив – в первую очередь. Это была основная отличительная его черта – красота. Ясное лицо, почти как у твоих собратьев-ангелов с картин эпохи Возрождения. Голубые глаза – в цвет рубашки, надетой поверх танцевального трико. Светлые волосы, забранные в небольшой хвост. Идеальная осанка танцора и руки, на которые мне сразу захотелось упасть – в стопроцентной уверенности, что такие руки всегда подхватят.

Но, разумеется, я сразу подумала о своих смешных розовых штанишках и о том, что на моем лице ни грамма косметики, а только капли пота. А он прекрасен так, что при взгляде на него сразу понимаешь – не моя судьба.

И тем не менее я нашла мужество подойти к нему.

Его звали Эдуард.

– Имя у тебя такое же неприступное, как и внешность, – сказала я.

Ему это явно польстило.

– Ну, если потанцуешь со мной – обнаружишь, что моя внешность не такая уж неприступная и иногда даже позволяет держаться за нее руками.

– Пока не проверю – не поверю, – заявила я.

– Тогда попробуем!

И мы попробовали. Надо ли говорить, Ангел, что танец с ним – блаженство, намного превосходящее удовольствие от секса с Костей?

Тонкие ощущения – на грани любовной прелюдии. Острые, насыщенные – когда в каждом прикосновении есть либо вопрос, либо ответ. Это не плюшевый секс, когда все просто и привычно. Это танец, в котором ничего не понятно.

Танец из всех форм общения хорош именно своей краткостью. Правда, джем тем и отличается от обычной дискотеки, что здесь разговор может длиться два часа подряд.

Но я знала, что мне не стоит удерживать этого красавчика рядом с собой дольше десяти минут. И все-таки была разочарована тем, как легко он ушел.

– Для новичка ты превосходно танцуешь! – сказал он.

– Для новичка – безусловно, – усмехнулась я.

Но я не стала торчать весь вечер в углу и смотреть на него голодными глазами. Конечно, мы танцевали снова и снова. Танцевали и разговаривали. Мне же стоит только отпустить язык на волю – и он поскачет как помело по всем окрестным дорогам.

У Эдуарда свой маленький бизнес – что-то связанное с изделиями из искусственного камня. Он неплохо танцует и еще лучше флиртует. Я успела заметить это, наблюдая за его перемещениями по залу и за тем, как он разговаривает с девушками – чуть наклонившись в сторону визави, словно обволакивая ее своим обаянием. Он умен, безусловно. У него превосходное чувство юмора: мои подколки он перехватывает и отражает виртуозно.

Господи боже мой, Ангел, я еще несколько страниц могу перечислять все то, что у него есть! Нет, он не идеал моего мужчины. Просто он воплощает в себе все мои нереализованные мечты разом. Он живет вольной жизнью, не особо задумываясь о деньгах: искусственные камни, как я поняла, дают ему отличный баланс достатка и времени. Он танцует в свое удовольствие. Он летает на дельтаплане, а все лето проводит на даче.

Ты не поверишь, но у него даже машина моей любимой марки.

Проще всего после этого описания поставить точку и признать – весь этот бред я придумала. Такого не бывает.

Но, черт возьми, Ангел, в том и проблема.

Понимаю, что абсурд. И все же этот мужчина олицетворяет собой все то, что я хочу видеть в мужчине. Сила в сочетании с мягкостью, умение зарабатывать деньги и при этом – свобода. Да, наверное, меня очаровало именно это – не он сам, а атмосфера, окружающая его: аура мечты о том образе жизни, когда Все Время Вселенной принадлежит тебе. Свобода и любимое дело, обеспечивающее эту свободу. Я потянулась к этой атмосфере как изголодавшийся зверек, который уже забыл вкус сбывшейся мечты.

Но… я вернулась домой, Ангел.

Костя спал. Он лежал, вытянувшись поперек кровати, – мой рыжий родной человек, к которому после этого вечера танцев мне не хотелось юркнуть в постель. Я посмотрела на него, ушла на кухню и заплакала. Знаешь из-за чего? Из-за жалости к самой себе.

Но, понимаешь, в чем штука – ни тогда, когда я уходила от Димки, ни сейчас – когда я призналась, что больше не люблю Костю, – я не считала себя достойной чего-то лучшего… Я говорю об этом тебе, зная, что ты поверишь. И вряд ли я смогу обсудить это с кем-либо еще: любая из моих знакомых будет смотреть недоверчиво и, возможно, с оттенком раздражения – мол, баба с жиру бесится, набивается на жалость. Я помню, именно так, глазами обиженного ребенка, которому вешают лапшу на уши, смотрела на меня Ирочка Ветрова. Помнишь ее? Мы вместе ходили на тренинг по рисованию… Ирочка Ветрова – маленькая, пухленькая, похожая на хомячка девушка. Ее нельзя было назвать красивой, но и некрасивой тоже. Я как-то видела ее, хорошо накрашенную, одетую в изящный лиловый костюм, с букетом роз. Это был ее день рождения. Наши мужчины с курсов засыпали ее цветами: она смеялась от радостного удивления, глаза сияли, лицо разрумянилось от волнения и даже говорила она громче и звонче обычного. В тот день она мне казалась по-настоящему хорошенькой. Но в остальное время это была просто катастрофа: виноватая улыбочка на губах – словно она все время извиняется за свое присутствие здесь, голова, вжатая в плечи, бегающий взгляд, прерывистый голос. Все в ее внешнем виде и поведении – начиная от бесформенной одежды, в которой ее фигура становилась похожа на толстенький столбик, и заканчивая манерой внезапно разражаться слезами – просто кричало об убогости. Все в ней призывало, чтобы ее пожалели, утешили, погладили по голове.

Ты, мой Ангел, прекрасно знаешь, как я реагирую на людей такого рода. Мне хочется взять их за шкирку и пару раз резко встряхнуть. Крикнуть в лицо – опомнись! Посмотри, во что ты превратил собственную жизнь! В жалкое прозябание под грузом вечного недовольства! Но бесполезно… Такой человек в ответ лишь выдавит из себя презрение – такое же тщедушное, как он сам. Он будет плакать и ждать, что вы посочувствуете ему только за то, что он имел несчастье родиться.

Возвращаясь к Ирочке… Сейчас я, конечно, уже не сделала бы такой глупости. Но тогда мне захотелось развеять ее мифы о себе самой. В один из вечеров после семинара я пошла вместе с ней до метро, попытавшись наладить разговор. Мы болтали о мужчинах, об отношениях, и я делилась своим опытом. Рассказывала, сколько мук пережила в подростковом возрасте, считая себя гадким утенком, о своих любовных неудачах и долгоживущих комплексах. Пыталась объяснить ей, что красота – это не только и не столько внешние данные. Мы-то с тобой знаем, что так оно и есть. Красота – это та сила, которую женщина ощущает внутри себя. Жесты, голос, походка, взгляды – неотъемлемые составляющие красоты. Я говорила Ирочке об этом, но видела ее взгляд – снизу вверх, и в нем четко читалось: «Хорошо тебе говорить, ты со своей внешностью никогда не знала таких проблем!» И сколько ни убеждай, что знала, эти глаза не поверили бы.

А сейчас я понимаю, что сама не так уже далеко ушла от Ирочки. Да, я привлекательна и интересна, и не останусь в одиночестве надолго. Но… стоит ли менять шило на мыло? Понимаешь? И сейчас, слушая дыхание спящего Кости, думаю – а с чего я, строптивая девчонка, решила, что заслуживаю лучшего?

Да, я хочу такого мужчину, как Эдуард, – к чему лукавить. Но давай начистоту: я считаю, что это – слишком роскошный подарок для такой недалекой девочки, как я. Мужчина, который олицетворяет собой все, что я люблю и ценю, мужчина, который ездит на моем любимом автомобиле, мужчина, у которого есть свой дом в деревне, мужчина – танцор и бизнесмен, неформал и насмешник… разве я его достойна? Что я могу предложить такому мужчине? Внешность, тело, ум? Это есть у тысячи других девиц…

Господи, где же взять это странное умение, которым другие наделены от рождения? Где взять уверенность в себе, как в женщине, которая сама является подарком судьбы, а не мечтает о мужчине, как о подарке?»

Стерва

В начале мая я окончательно убедилась, что в каждом из нас достаточно сил, чтобы справиться с любыми проблемами, свалившимися на голову. Но иногда ресурсы, которые необходимы в кризисный момент, спрятаны очень глубоко в нашем сознании и связаны с незнакомыми нам сторонами собственной души.

Любому Ангелу известно, что в каждом человеке живет несколько персонажей, и они отнюдь не всегда находятся в согласии друг с другом. Обычно какие-то доминируют и, захватив власть, подавляют тех, кто звучит чуть тише. Иногда остается только один персонаж – некое представление о нас, слепленное из самого что ни на есть подручного материала: родительских слов, прочитанных книжных лозунгов, тезисов, услышанных где-то в транспорте, подобранных по дороге впечатлений, реплик от первого мужчины или первой женщины, первого предательства, первой любви и т. п. Мы выбираем себе ключевую роль и играем ее годами. Она бывает близка или далека от нашей истинной сущности, но она всегда – только часть нашей души.

В любом мужчине живет своя Женщина, в любой женщине – Мужчина, но там полно и других игроков. Так, почти в каждой Леди – какой бы изысканно-куртуазной она ни была – есть спящая Куртизанка, способная из мужчины сделать клятвопреступника. В Душеньке, которая плачет при встрече главных героев мелодрамы, живет Стерва с циничной усмешкой на ярко накрашенных губах. Иногда эти персонажи спят настолько крепко под слоем наших представлений о том, какой длины юбки позволено носить женщине в тридцать, и какой цвет волос считается вульгарным, и какое число любовников портит репутацию, что мы почти не ощущаем их присутствия. Они, как куклы, уложенные в сундук подсознания и пересыпанные нафталином, могут годами лежать без дела. Пока мы не вспомним про них.

Еще в апреле, на нашей самой первой встрече, мой психотерапевт с серьгой в ухе спросил:

– А как у вас с умением противостоять агрессии?

– Плохо, – призналась я.

У меня было два вида реакции на любую агрессию в мой адрес: я впадала либо в ступор, либо в ярость. Результат не особенно отличался: и в том и в другом случае я оставалась с сожалением о сделанном или о несделанном.

Когда я пожаловалась на это Асе, та выдала:

– Тебе трудно защищать себя? Так сыграй женщину, которой это легко. Сыграй стерву, которая манипулирует людьми так же легко, как красит губы. Попробуй хотя бы один раз в жизни.

Подходящий случай опробовать ее совет в действии мне скоро представился.

В тот вечер я опять практиковала одиночество. Тим был с Настасьей, а я – со своим компьютером и грудой накопленных слов, которые некому было вывалить. Я сыпала их на экран в разных комбинациях и гадала, когда же снова смогу заниматься обычным творчеством – без этой зверской потребности выливать из себя грязные словесные потоки. «Ты не пишешь, ты занимаешься психотерапией», – сказал Тим, как-то глянув через мое плечо. И был прав. Не творчество, а всего лишь еще одна разновидность лекарства.

Несмотря на регулярное отсутствие Тима, у меня так и не выработалось привычки засыпать одной. И хотя голова полнилась сном, я продолжала тупо бродить по просторам Сети, стараясь не смотреть на часы.

В какой-то момент мой виртуальный путь вывел меня на ЖЖ Настасьи. Раньше я сознательно избегала посещать эти страницы, но этим вечером словно какой-то черт дернул меня за руку – тебе же любопытно! пойди, глянь!

От общих знакомых я знала, что Настасья не особо сдерживается в выражении эмоций. Но не думала, что это относится и к сфере виртуального пространства. Ее блог просто пестрел сообщениями о «любимом», об их совместных тренировках, поездках, планах и прочей романтической ерунде, которую несет влюбленная женщина. Там было и несколько не слишком удачных, но вполне опознаваемых фотографий.

Я, по счастью, не знаю, что чувствует женщина, заставшая своего мужа в постели с любовницей. Но кажется, в тот вечер я пережила нечто подобное. Оказалось, что одно дело – знать об их отношениях. И совсем другое – видеть и осязать доказательства этого факта…

Я могла понять Настасью, как могла бы понять любую влюбленную дочь Евы. Это отличает нас от мужчин: когда женщина наполнена свежим чувством – ей хочется кричать об этом на весь мир, потому что в ее картине мироздания в этот период нет ничего важнее; ее влюбленность – это фон, на котором протекает все остальное. Говорить вслух о своей любви для женщины так же естественно, как для цветка – источать аромат.

Но от понимания боль не становилась меньше. Мое лицо горело, словно мне надавали пощечин. В каком-то смысле так и было. Я чувствовала себя публично униженной, осмеянной, растоптанной. Внутри меня словно все смешалось в густую горячую смолу, и единственным желанием было растечься по полу, довершив этим свое уничижение. Возможно, я бы так и сделала – растеклась по полу в собственных слезах, смешалась с пылью и запахом нечищенного ковра. Прожила бы эту ночь, как все предыдущие, – проглотила ее, добавив к грузу обид еще один булыжник.

Меня спас гнев. Он искрой вспыхнул где-то в груди, или – как сказала бы Наташа – в районе сердечной чакры. Появилась маленькая обжигающая точка – концентрированная жгучая злость, а за ней возник вопрос: «Почему я снова должна это терпеть?»

– Должна? Тоже мне – придумала! Это самая жалкая глупость, которую я когда-либо слышала.

Я подняла глаза и увидела ее. Настоящую Стерву. Она сидела на широком подлокотнике дивана, вполоборота ко мне, демонстрируя свой римский профиль. Ее волосы были зачесаны назад пышной волной – такая прическа мне очень идет, но у меня никогда не хватает на нее времени и терпения. На макияж у Стервы тоже уходило наверняка не меньше четверти часа: ловко наложенный тон, подведенные брови и веки, подчеркнутые губы. Не вульгарно, но довольно броско – я обычно так крашусь на вечеринки.

Она была в черных брюках и ярко-красной блузе с вырезом: все Стервы любят черный и красный цвета. Серьги – два огромных серебряных кольца, достающие почти до плеч. Впрочем, дело было не во внешнем виде, ведь я тоже иногда носила подобные серьги и сочетание красного с черным. Просто она так небрежно сидела на деревянной ручке моего дивана, словно была королевской фавориткой и занимала половину трона, причем большую.

Стерва излучала то притяжение, которое кто-то назовет харизмой, кто-то – уверенностью в себе, а кто-то – броской сексуальностью.

– Так ты считаешь, что больше нельзя терпеть? – спросила я, не чувствуя ни малейшего удивления от ее появления в моем доме – на территории вечного терпения.

– Я считаю, что ты никогда не должна была терпеть, – заявила она. – С другой стороны, тебе же нравится играть великомученицу. Это же такой прекрасный повод, чтобы гордиться собой! Своей адской выносливостью, своим благонравием, с которым только в гроб ложиться!

– Брось, я давно хочу покончить с этой ролью!

– Так кто же мешает сделать это прямо сейчас?

– А что, по-твоему, я могу сделать прямо сейчас?! – Я начала злиться на эту высокомерную эмансипе, которая, должно быть, никогда не знала любви. – После драки кулаками не машут.

– Никогда нельзя быть уверенным, что драка закончилась, – заметила она.

– Но меня уже унизили!

– И еще унизят! – Она ласково улыбнулась. – А потом – еще и еще.

– Но я не хочу ввязываться в драку!

– Конечно, не ввязывайся, а то еще пострадает ангельская репутация! Мы же не хотим разоблачения, правда? Мы же не хотим, чтобы кто-то заподозрил, сколько буйных фантазий скрывает наша ангельская оболочка?

Стерва откровенно издевалась, рассматривая меня как подопытную крысу, которую загоняют в лабиринт.

– Мы же так любим думать о себе хорошо! – продолжала она тоном, вкрадчивым, как начинающийся сон. – Мы готовы уступить свою постель любой рыжей сучке, лишь бы ни у кого не возникло поводов сомневаться в нашей ангельской природе! Что ты еще готова сделать? Покупать им презервативы? Или, может, предложишь взять на себя расходы на свадьбу?

– Хватит! – рявкнула я.

Стерва замолчала, хотя и продолжала глумливо усмехаться, а в моей руке уже была телефонная трубка, и я набирала номер Тима.

– Привет, – сказала я, стараясь говорить ровно.

– Привет, – немного удивленно откликнулся он. – Что-то случилось?

За несколько месяцев существования нашего треугольника сложилось неписаное правило: я никогда не звонила ему, когда он бывал у Настасьи.

– Ничего не случилось, но мне нужно, чтобы ты уделил мне несколько минут, – сказала я и краем глаза уловила одобрительный кивок Стервы.

– Хорошо. – Ему почти удалось скрыть досаду в голосе. – Я тебя слушаю.

– Все очень просто, – с этими словами сердце резко ускорило свой бег. – Я хочу, чтобы ты запретил Настасье писать о ваших отношениях в ЖЖ.

Он помолчал, видимо пытаясь найти слова.

– И как ты себе это представляешь? Что значит – запретить? Как я могу ей что-то запретить?

Теперь раздражение было неприкрытым.

– Запретить не можешь. Но можешь сказать, что делать этого не стоит. Что ты так хочешь. Думаю, твое мнение для нее достаточный аргумент.

– Да, возможно! Но ты понимаешь, что провоцируешь ссору между нею и мной? – Он злился.

– А ты понимаешь, каково мне читать о вашем романе?! – Я все-таки не удержалась от крика. – Ты понимаешь, как это бьет по мне? Понимаешь, что это унижает меня?

– Ты сама прекрасно знаешь, что человека невозможно унизить, пока он не захочет быть униженным, – холодно отозвался он, – и все твои ощущения на самом деле растут совершенно не из-за ее записей.

– Плевать! Я не хочу, чтобы наша личная жизнь полоскалась в Интернете! И это – мое право! Я пытаюсь себя защитить – только и всего.

– Ты манипулируешь мной! Давишь на меня! Причем совершенно неприкрыто!

– Да! А что мне еще остается делать?! – От обиды в глазах закипели слезы.

Я ожидала, что Тим будет на моей стороне, что он поймет и поддержит. Еще чуть-чуть, и бессвязный поток рыданий хлынул бы через край… но в это время Стерва легко коснулась моего локтя и шепнула: «А разве он сейчас тобой не манипулирует? Вы на равных!»

– Ты тоже давишь на меня, – сказала я, сдержав слезы. – Прости за резкость. Я не собиралась упрекать тебя и вызывать чувство вины. Я просто хотела поделиться тем, что мне чертовски больно. И я надеялась, что ты поймешь.

– Если бы ты сразу так и сказала, я бы по-другому реагировал. – Его голос смягчился. – Но ты начала таким требовательным тоном, словно я – провинившийся мальчик на побегушках. Пойми, я тоже живой человек: когда на меня наезжают – я автоматически наезжаю в ответ.

– Я не хотела наезжать, – прошелестел в трубке мой вздох. – Я просто устала чувствовать себя беззащитной. Настасья пишет про ваши отношения, а я стою и давлюсь эмоциями. И ничего не могу сделать. Мне это надоело, пойми. Я хочу провести, наконец, четкие границы. Она спит с тобой, но это не дает ей право трепаться о ваших отношениях по всему ЖЖ.

– Ей очень трудно сдерживаться, – заметил он.

– Знаю. Но пусть попробует. Всем нам полезно осваивать новые навыки. Мне вот тоже было трудно тебе звонить.

Разговор закончился, и я обернулась, ища глазами взгляд Стервы. Но ее уже не было.

Зато после моего звонка откровения Настасьи в ЖЖ прекратились.

И я стала дышать спокойнее.

Бой с критиком

Когда я второй раз шла к психологу, то волнение было уже куда меньше, но зато во весь голос заявил о себе стыд. Стоило мне вспомнить свои откровения при первой встрече, как лицо начинало гореть, будто его натерли массажной щеткой. К тому же за минувшие недели ко мне в гости регулярно наведывалась Стерва, и в ее присутствии я чувствовала себя сильнее своей боли. Маленький серый человек, угнездившийся на моем плече, ныл в ухо о том, что Ангелы со Стажем и персональной Стервой в качестве секьюрити никогда не ходят к психологом. Было в этом что-то неловкое, почти постыдное, словно я прибегаю к противоестественным методам лечения.

Зайдя в кабинет и увидев Алексея, я почувствовала, что деревенею от напряжения.

– Как ваши дела? Судя по письму, неплохо, – сказал он, расслабленно устраиваясь в кресле.

– В целом да… – Я замялась, не зная, что сказать.

– Но?.. – мягко подтолкнул меня он.

– Мне по-прежнему очень сложно выражать свои чувства. Когда я позволяю это, всегда рядом возникает критик, который бубнит в ухо, что так поступать неправильно, некрасиво, неприлично и прочее, и прочее.

– А вы пытаетесь с ним спорить?

– Конечно.

– А зачем? Ведь он прав.

– Что? – я взвилась в кресле.

– Он прав, – спокойно повторил Алексей. – Следуя своим чувствам, вы действительно чаще поступаете неправильно, некрасиво, неприлично и прочее, и прочее. С точки зрения общественной морали, разумеется.

– И что мне с этим делать?!

– Смотря что вы хотите получить в итоге. – Он снова улыбнулся с видом злого волшебника. – Скажите, вы всегда делаете только то, что правильно?

– Стараюсь, – я вымученно улыбнулась.

– В таком случае я вам скажу одну странную вещь. Возможно, вы с ней не согласитесь. Сколько вам лет?

– Двадцать восемь…

– Треть жизни, по сути. А теперь вдумайтесь в такой простой факт. Вот уже треть отведенного вам срока вы живете не свою жизнь. Треть жизни выброшена в мусорное ведро!

– Почему?! – От обиды у меня защипало в носу.

– Потому что подавлять свои чувства – значит жить не своей жизнью. Что вы с успехом и делаете.

От этих слов внутри меня все взбунтовалось, будто море при внезапном шквале. Это я-то живу не своей жизнью?

Я – сумевшая вылепить себе график с учетом всех желаний! Я – умудряющаяся зарабатывать хорошие деньги на любимой работе и при этом иметь кучу времени на спорт, йогу и другие дела!

– Что вы сейчас чувствуете? – с интересом спросил Алексей.

– Хочу запустить в вас чем-нибудь тяжелым, – призналась я.

– Вот как? – Он, казалось, обрадовался. – И почему?

– Потому что вы – правы, очевидно, – вырвалось у меня.

Он кивнул, то ли одобряя, то ли подтверждая.

– Я, конечно, не говорю, что так происходит всегда и во всем. Но, пытаясь в своих реакциях и чувствах соответствовать чужой этике, вы каждый раз отрезаете кусок от своей собственной жизни.

– Понимаю. – В носу снова защекотало, и сами собой набежали непрошеные слезы. – Но я боюсь быть собой.

– А чего вы боитесь?

– Боюсь… – Я обвела комнату глазами, пытаясь найти ответ. Но он, конечно же, лежал на поверхности, уже поднятый оттуда волной страха. – Я боюсь, что меня не будут любить.

Стыд накрыл меня с головой: я почувствовала, что даже уши загорелись после этой фразы. Господи, какое убожество – взрослая, успешная женщина сидит и хнычет как брошенный ребенок, скулит о страхе потерять любовь!

Но Алексей смотрел без улыбки – понимающе и серьезно, словно я сказала не бог весть какую глупость, а вполне существенный довод.

– То есть вы боитесь, что если всегда будете такой, какая есть, то вас перестанут любить?

– Да…

– Я могу усугубить ваши страхи. Да, если вы станете в полной мере собой, отношение людей к вам действительно изменится. Они же привыкли видеть вас другой. Скорее всего, кто-то окажется разочарован, а кто-то не захочет иметь с вами дела. Вам нужно знать о такой вероятности. Но хотите ли вы прожить не свою жизнь? Ее осталось не так много, возможно, меньше, чем вам кажется. Вот, к слову, мы с вами сейчас находимся не в самом безопасном районе Москвы. Вы можете пойти домой и по дороге попасть под руку каким-нибудь ублюдкам. О чем вы будете думать, подыхая под забором сегодня вечером? О чем пожалеете? О том, что не все называли вас хорошей девочкой и гладили по голове? Или о том, что вы не сделали того, к чему вас толкали ваши желания? Умирая под забором сейчас – в двадцать восемь лет, – вы будете думать об общественной морали и социальных ценностях? Или о том, как на это посмотрят ваши родители? Или вы прикусите язык от досады за потраченное зря время? А я еще раз скажу вам: время, уходящее на попытки угодить другим людям, – это время, выброшенное в мусорное ведро. Вы обращаетесь со своей жизнью как с мусором, который ничего не стоит! Вы швыряетесь годами вашей жизни как ошметками и огрызками!

– Хватит! – выкрикнула я и заткнула уши. – Хватит, пожалуйста! Дайте мне вздохнуть!

Он замолчал, и некоторое время я молча слушала, как мое сердце колотится, требуя выхода.

– О чем вы сейчас думаете? – спросил Алексей, когда я подняла глаза.

– Не думаю, а слушаю своего критика, – я махнула рукой в сторону, где на широком подлокотнике кресла, не сняв ботинок и лоснящегося пиджака, восседал мой зануда.

– Ого! И что же он говорит на этот раз?

– На этот раз он критикует меня за то, что я – ничтожество, потерявшее треть своей жизни. Он цитирует ваши слова. – Я глянула на Алексея.

– Да он же лгун! – Алексей, округлив глаза, уставился прямо на моего критика, так что тот от неожиданности умолк и даже сжался.

– Неужели вы не видите, что он лжет? – Алексей, казалось, вполне искренне возмутился: повысил голос и даже привстал. – Посмотрите, как быстро он поменял позицию! Он же еще полчаса назад предъявлял вам совсем другие обвинения! А теперь переметнулся в противоположный лагерь! Лгун, лицемер! Видите?

Я кивнула, чувствуя себя ребенком, которого старший брат спасает от хулиганов. Я уже забыла о прежних обвинениях критика. А ведь верно – этот хитрец вовремя сменил песню…

– Но мы его разоблачили! – Алексей смотрел именно туда, где с хмурым видом рассматривал грязные манжеты Критик, делая вид, что данная фраза к нему не относится.

– Теперь-то вы видите, что он собой представляет? – спросил Алексей. – Это ничтожество, у которого нет своего мнения. Все, что он может, – перепевать чужие слова, способные уязвить вас. Это даже невозможно называть критикой. Предлагаю вам гнать его взашей!

Я снова кивнула. Мне вспомнился один из последних моих разговоров с Анечкой.

– Я все время боюсь, что мои наблюдения о жизни – это ни о чем, – рассуждала она в своем блоге. – И они ни для кого не представляют никакого интереса. И что в этом нет никакой «морали», ничего такого, о чем бы стоило написать. Ничего я этим не скажу, и все такое…

– Ну, могу тебя успокоить, – отвечала я, усмехаясь, – что бы я ни писала – мысли приходят в голову примерно те же. Все критики мира говорят на одном языке!

А ведь верно, подумалось мне: все критики нашего внутреннего мира говорят на одном языке и повторяют одни и те же слова, один и тот же убогий и довольно жалкий набор.

Каким бы творчеством ни занимался человек – литературой, поэзией, музыкой, рисованием, тренингами, – гнусавый внутренний голосок заводит: «Ты не создаешь ничего нового. Все это было до тебя и было лучше… никакой идеи, никакой морали… бессмысленная трата времени и ресурсов – побереги их лучше на мытье посуды и более полезные для жизни вещи… дома под кроватью слой пыли, а ты воображаешь себя творческой личностью. И в итоге ты недостаточно хороша (умна/талантлива/самобытна) для этого!»

Вечный набор слов с небольшими вариациями…

При том, что настоящая критика – та, что имеет отношение к нашему творчеству, – не может быть безликой и абстрактной. Нет двух одинаковых рассказов, мелодий, картин – как нет двух идентичных людей. А вот идентичной критики сколько угодно.

…Я так и вижу его – представителя серого племени: маленький и сутулый человечек в лоснящемся костюмчике и галстуке, свисающем вялым языком. Он сидит на левом плече – незадавшийся чертяка – и гундит, то и дело поправляя очки.

Бесполезно затыкать ему рот. Бессмысленно затыкать себе уши. По крайней мере, для меня.

Но если прислушаться внимательнее – не вовлечься, а именно прислушаться, станет очевидно, что ни одной своей мысли у этого уродца нет. Все, что он может, – это повторять чушь, унаследованную от тех ничтожностей, что всю жизнь стоят в очереди за талантом.

«Пусть гундит, – решила я. – А я буду писать. И петь. И делать».

Майская встреча клуба

При входе в Асину квартиру нас встретил агитационный плакат в лучших традициях советской пропаганды. Ася булавками пришпилила его к шторе, и теперь он заслонял собой вход в гостиную, где обычно и проходили собрания нашего клуба.

«Что ты сделала, чтобы стать роскошной женщиной?!» – гласила надпись, идущая поперек бедер сногсшибательной шатенки с умным укоризненным взглядом. Одетая в ярко-алое платье, она смотрела нам в глаза, сложив на груди изящные загорелые руки, и призывала к ответу. Мы не знали, с какого рекламного плаката перекочевала она в этот коридор. Но эффект был надлежащий: мы почувствовали себя нерадивыми ученицами Золотой тетради.

Из-за плаката выглянуло лукавое лицо Аси.

– Мечты вам в руку! Что вы сделали для собственной роскоши? Перед входом требую отчета от каждой.

– Могу! – Анечка из тех женщин, которые редко уступают возможность сказать первое слово. – В придачу ко всем своим недостаткам я сегодня еще и пьяная!

– А при чем здесь роскошь?

– Я – роскошно пьяная!

– Полагаю, это было полусладкое шампанское? – с невинным видом спросила Инка, потянув носом.

– Разумеется! Чем еще женщина в разгар рабочей недели может роскошно напиться?

– По-моему, напиться в разгар рабочей недели – это уже большая роскошь, – заметила я. – А чем – не суть важно.

– Мы с дядей Славой отмечали мой развод, – Анечка скромно потупила взор. – А также еще один мой шаг по направлению к роскоши. Девочки, знаю, что это полное безумие, но вчера я потратила почти четыреста долларов на белье. Я купила себе два совершенно изумительных комплекта – черный и красный.

– Белье – это не роскошь, а необходимость, – провозгласила Инка, разматывая длиннющий пестрый шарф.

– Речь идет о дорогом белье!

– Значит, дорогая необходимость.

– Ну ладно тебе, – надулась Анечка. – Не помогай мне завалить экзамен на роскошную женщину, я и сама с этим неплохо справлюсь. Для одинокой женщины дорогое белье – чистая роскошь. Кроме кошек, его все равно никто не оценит.

– Постой, Анечка, не хочешь ли ты сказать, что дядя Слава не оценил?

– Девочки, да вы что? – Анечка, похоже, искренне смутилась. – С дядей Славой мы просто вместе пили и говорили за жизнь. Это не переходило никаких границ.

– А почему? – Инка деланно-наивно округлила глаза.

– Ну, это был бы почти инцест, – Анечка неопределенно развела руками. – Это отношения совершенно иного рода.

– Отношения, в отличие от живой природы, имеют свойство менять свой род и вид, – лукаво произнесла я.

– Ладно-ладно, не начинайте опять! И вообще, думаю, меня уже можно пропустить внутрь. – Анечка скользнула за спину роскошной рекламной шатенки.

Подозреваю, в следующий раз так добиваться входа мне придется разве что перед дверью Рая, разъясняя глуховатому упрямцу святому Петру свое право на вход.

Ася была непреклонна. Она требовала либо подтверждения роскоши, либо обещания выполнить одну из задач, которые будут придуманы остальными девушками-в-чулках.

К сожалению, мои потуги припомнить хоть какие-то элементы роскоши в последних неделях закончились тем же провалом, что и моя единственная попытка списать на экзамене. Последняя роскошь, которую я себе позволила, – это спонтанная покупка коробки конфет в один из одиноких вечеров. Я сидела, смотрела «Благочестивую куртизанку» и лопала конфеты, пока меня не затошнило от сладкого.

– Я не назвала бы это роскошью, – заметила Ася. – Скорее, анальгетиком.

У Инки дела обстояли чуть лучше. Последнее время она щедро тратила деньги на себя. Помимо танцев, которые стали пятничной традицией, Инка, пожалуй, впервые в жизни серьезно занялась своей внешностью. Она постриглась и покрасила волосы в темно-каштановый цвет у дорогого столичного мастера, выщипала брови в салоне и записалась на педикюр. При ее зарплате это было более чем роскошно.

Так что я оказалась в позорно отстающих.

– С этим надо что-то делать, – сказала Ася, когда мы все собрались на полу, создав очередной священный круг женской солидарности.

– Мое имя не Этим, а Ангел, – буркнула я, рассматривая свое стрекозиное отражение в поверхности чая. Чай назывался «Зимняя вишня», но пах шоколадом. Очевидно, его создатели под зимней ягодой подразумевали исключительно шоколадные конфеты «Вишня в коньяке».

– Думаю, дело не только в Ангеле. – Ася извлекла из груды диванных подушек плоскую бутылку коньяка и щедро плеснула его в чай, приведя мои мысли и вкусовые ощущения в полную гармонию друг с другом. – Вы трое давно не перечитывали наш кодекс. Упражнения с Золотой тетрадью – это прекрасно. Но наш клуб начинался не с этого и не для этого. Вы обязаны стать достойными звания Дамы кружевной подвязки. А для этого надо ставить планки выше, чем те, до которых вы и так можете дотянуться.

Такие планки очень сложно, практически невозможно поставить себе самому: сознание яростно бунтует, и внутренняя Умница, заботливо взращенная в каждой женщине, кричит со своей парты: «Невозможно! Неприлично! Неправильно!» Заткнуть этот пронзительный голос можно только совместными женскими усилиями. Что мы и сделали в тот вечер под запах шоколада и коньяка – устроили своим Умницам и Хорошим Девочкам темную по полной программе: накрыли одеялом своих желаний и отколошматили кулаками как следует.

Анечке было предписано не ограничиваться бельем, а купить себе роскошное вечернее платье, которого до сих пор – за ненадобностью – так и не завелось в ее гардеробе. Хорошая Девочка бунтовала и кричала, что это чистейшее транжирство и выбрасывание денег на ветер. «Мне некуда ходить в этом платье!» – сопротивлялась вслед за ней и Анечка. «Будешь ходить в гости к своему отражению!» – непреклонно возражали мы.

Инку мы обязали к регулярным посещениям косметолога и маникюрши. А также потребовали разнообразить гардероб, состоящий преимущественно из свободных свитеров и штанов, парой облегающих водолазок и платьем.

Меня коллективно решили отправить в очередной отпуск.

– Да вы что, девочки, я два месяца назад отдыхала в Стамбуле!

– Да-да, целых четыре дня!

– Я не могу, я заказывала отпуск на конец июля.

– Если понадобится – поедешь еще и в июле! – отрезала Ася. – Ты на себя посмотри. Не человек, а головешка.

Я это понимала: последние дни жила с чувством, что иссякаю, истончаюсь, заканчиваюсь. Будто дырявый сосуд, который, сколько ни наливай в него воды, наполняется только на доли минуты. А потом дно снова становится сухим, как язык болтуна.

Я чувствовала себя так, словно становлюсь тенью самой себя.

Отпуск… полноценный отпуск – не на выходные, не на четыре дня, а на целых две недели, которые будут принадлежать только мне. Никакого героизма, никаких преодолений себя, никаких будильников, статей, телефонных звонков, нафаршированных официальными интонациями: «Добрый день! Вас беспокоит корреспондент журнала такого-то, Ангелина Батьковна!». Ничего кроме… меня самой и моих желаний. Это была невообразимая, невероятная, незапланированная роскошь.

– И на меньшее мы не согласны, – вынесла вердикт Ася.

Мы загадывали желания в мерцании свечей с запахом ванили. Я сидела напротив окна и видела, как пламя отражается в нем – словно бледные светляки бьются в стекло. Там была ночь, по темноте похожая на мое будущее, которое не скрашивала даже Золотая тетрадь. Пока все мои желания вели к тому, что ком проблем разрастался все больше и больше – как раковая опухоль, разрастаясь, захватывает все больше здоровых клеток. Мне было страшно что-то желать, словно любой надписью на этой странице я подписывала свидетельство против самой себя. И тогда мне вспомнился тот беспроигрышный тезис – молитва, первоисточник которой оставался для меня тайной.

Когда тетрадь дали мне, я написала: «Дай мне силы, чтобы изменить то, что могу изменить. Дай мне мужества смириться с тем, чего изменить не могу. И – главное – дай мне мудрости, чтобы отличить одно от другого».

Анечка была более конкретна. Ей хотелось получить заказ на фотосъемку, который дал бы ей возможность зарабатывать любимым делом. А еще она хотела наконец встретить будущего отца своих детей.

– Ну, ты быстро! – заметила Инка. – Едва развестись успела – и уже снова хочешь замуж?

– Я никогда и не прекращала этого хотеть, – хихикнула Анечка.

– А не боишься встретить очередного Вадима, родишь ему ребенка, а потом взвоешь от безысходности? – Инка напустила на себя вид коварной пифии.

– Я, конечно, иногда чувствую себя в душе блондинкой, но не до такой же степени!

– Инопланетянка права, – вмешалась Ася. – Ты уже забыла свои приключения с тетрадью? Она исполняет желания буквально – так, как вы их сформулировали. Помнишь, ты хотела похудеть и в результате потеряла аппетит? Получила то, чего вроде бы и не заказывала. Хочешь повторения? Ты хоть завтра можешь забеременеть, но вдруг владелец этого семени не сделает тебя счастливой?

– Гм… – Анечка помрачнела и вцепилась в страницу Золотой тетради, готовая ее вырвать. – И что вы предлагаете?

– Больше четкости, дорогая. Например, попробуй, конкретно описать – какого мужчину хочешь встретить?

– Как можно более конкретно, – вздохнула Инка, – иначе пойдешь по моим следам. Когда-то я пожелала человека, похожего на меня. Теперь мечтаю от него избавиться.

Я промолчала, потому что в моей голове крутился тот же вопрос – смогу ли я сейчас с ходу сказать, какой человек мне нужен? Кто, если не Тим? Каких особенностей, нюансов и душевных родинок не хватает моему мужу, чтобы я была с ним счастлива? И смогу ли я быть с ним счастлива, когда закончится эпопея с Настасьей?

Анечка тем временем застрочила в тетради. Список пожеланий к кандидату в избранники и будущие отцы выходил не маленький.

Инкины мечты на сей раз вышли скромнее и конкретнее. Первой строчкой она поведала Вселенной, что хочет соблазнить Эдуарда. Второй – о том, что хочет снова ощущать себя свободной.

– Смотри из окна не выпади, – на сей раз достала шпильки Анечка. – Ощутишь себя свободной сразу от всего.

– Ну нет, настоящая свобода бывает только там, где нет страха. Свобода и страх – вещи противоположные по своей сути. Так же, как страх и любовь. А я хочу снова чувствовать то самое настоящее, что у меня было.

Мы знали, о чем она говорит. Нам всем было знакомо это чувство. Память разрезает ножом декорации, и из щели тянет свежим, пусть порой и чересчур свежим, даже холодноватым воздухом и запахами полыни, гашиша, березовой ночи, хвойного леса, кострового дыма и всего того, что скрывается за зыбким словом «свобода».

Это слово, сказанное Инкой, взрезало ночь, как картинку с нарисованным очагом в каморке у папы Карло. А за ней – даже не дверца, а лишь тонкая ткань, закрывающая выход.

И меня, Ангела, пропитанного пылью почти тридцати земных лет, снова потянуло на дорогу, ведущую за город к нашей березовой роще. Она принадлежала нам, как и соседний овраг, где мы зимой падали в снег и смотрели в небо. Ночью оно сыпало на нас звездами из черного мешка до тех пор, пока от их покалывания не начинала кружиться голова. А днем мы видели тонкое кружево березовых ветвей, оплетенных изморозью, и тонкий белый пух сыпался на лицо, а я удивлялась тому, что он совсем не холодный. Когда долго смотришь в небо, иногда удается вспомнить, как легко летать. Вечная тоска бескрылого Ангела – падать в небо, которое всегда рядом, – только протяни руку. Но земля держит крепко… И это и есть свобода – всегда падать в небо, не теряя под ногами ощущения крепкой надежной ладони. Как ребенок, которого отцовские руки подбрасывают к потолку…

А летом мы ходили в рощу искать в овраге ревень, из которого получается самый вкусный джем на свете. А еще было хмельное легкое чувство – фестивали рок-музыки, где мы курили траву и трясли длинными волосами, и сидели у костра в обнимку с гитаристами, и мой мальчик с серьгой в ухе ревниво тянул меня в палатку. И были мокрые дождевые дни, когда мы бродили по улицам, постепенно напитываясь осенью: для кафе у нас не было денег, а для дома – благоразумия. И еще была сладкая сентябрьская осень, под цвет моих волос. Я гуляла по городу в длинной рыжей юбке, в косухе, с кленовыми листьями в волосах и маленькой астрой, украденной из ботанического сада. Мне было так свободно дышать, словно весь этот город ждал только меня в этот день, и из-за каждого угла пахло джемом из ревеня.

У Инки были свои картинки за этим разошедшимся швом взрослой жизни. Там было северное лето с обилием морошки и тайга, где на сотни километров вокруг нет ни одного человека. У Анечки был лук, из которого она стреляла на городском пустыре, повесив мишень на кирпичные останки какого-то здания, и уральские леса, по которым она бегала в белом пышном платье старомодной красавицы, отмахиваясь веером от комаров.

У каждой из нас был свой набор картинок, от которого сосало под ложечкой. И тогда я поняла, что Инка загадала правильное желание. Потому что за возвращение этого чувства божественной легкости, когда никакое расстояние не кажется слишком большим и никакая радость – временной, за воскрешение этого чувства не было слишком дорогой цены.

Отпуск

Я никак не могла поверить, что начался отпуск.

Но это было не то «не могу», которое произносится с захлебывающимся восторгом – «о-боже-мой-да-неужели-наконец-то!». Я просто не ощущала никаких перемен в своей действительности. И хотя декорации поменяли и в пьесе начался новый акт, разница между «вчера» и «сегодня» для меня оставалась почти незаметной.

Мои пятки ощущали нагретую землю в родительском саду, ветер раздувал волосы, в траве остервенело стрекотали кузнечики. Помимо их стрекота и редкого лая соседских собак, ничего не нарушало благословенную тишину загородного лета. Пустой дом, принадлежащий на день мне одной, солнце, ласкающее мое тело, распластавшееся на газоне, запах горячих листьев, кислый вкус свежего щавеля на языке… Я мечтала об этом, рвалась сюда – в теплый тихий угол, где время становится горячим и тягучим, где лето пахнет цветами, медом и свежим надрезанным огурцом.

Но теперь, лежа на траве между яблонями и сливами, я чувствовала себя так, словно сама себя обманула. Поменявшаяся картинка не вызывала во мне никакого отклика, никакого душевного шевеления. Там, внутри, где обычно таятся самые трепетные вздохи, сейчас не было ничего, кроме острой боли. Боль была стержнем моей реальности, и она ничуть не ослабла здесь, лишь стала мучительнее на фоне умиротворяющего пейзажа.

Едва родители уехали, доставив меня из аэропорта домой, я разревелась. Как в детстве – когда всю колотит, а в голове пульсирует одна-единственная мысль – за что? Несправедливость, в которую я никогда не верила, теперь горчила на языке как надкушенная полынь.

Мы можем считать свои чувства правильными или неправильными, но они от этого не перестают существовать.

– Вы же чувствуете себя униженной? – спросил Алексей на одном из последних сеансов.

– Я не имею на это права, – криво усмехнулась я.

– Может быть. Но вы все равно это чувствуете.

Чувствовала, и еще как. Унижение и ощущение вселенской несправедливости по отношению ко мне, Ангелу, чьи грехи под любой лупой не заслуживали подобной пытки, были такими же ощутимыми, как чувство острого голода.

Я ревела, поджимая колени к груди, захлебываясь и по-детски вереща: «Почему-ну-почему-Господи?.. Почему я должна так мучиться?.. Ради чего?..»

Если не пытаться держать марку/фишку/фасад, не пытаться быть той, на кого равняются, а признаться честно – как на духу? – то больше всего в тот момент мне хотелось сидеть рядом с Тимом, перебирать руками его волосы, гладить его кожу, смотреть в его глаза чайного цвета… и говорить…

Что же это такое, если не любовь?

Впрочем, такие вопросы можно задавать в восемнадцать лет. А в двадцать восемь – о, страшная тема женского возраста! – как ни прискорбно, но наша наивность уже второй свежести. И я прекрасно знаю, что отношения невозможно классифицировать и что любовь – слишком странная вещь, чтобы сделать ее и вывести родовые признаки… Помню, когда читала «Моцарта и Сальери», крепкой занозой вошла в сознание фраза: «Музыку я разъял как труп»…

С любовью этот фокус не пройдет.

Вечером я все-таки не удержалась и позвонила ему.

Знала, что нарушаю правило, установленное себе самой. Догадывалась, что вряд ли телефонный разговор принесет мне хоть какое-то облегчение, ибо за кадром все равно будет досадное знание того, что не Тим первый вышел на связь, а я.

О, великое женское самурайское искусство – не звонить тогда, когда этого больше всего хочется! Лишь немногие на моей памяти им владели и мало кто доводил его до совершенства – когда телефонное молчание превращалось в элемент харизмы. Я готова восславить силу воли тех женщин, которые умеют делать вид, что им безразлично самое дорогое на свете.

Моей силы воли хватает на то, чтобы встать в шесть утра и закончить статью в срок, на то, чтобы месяц не брать в рот шоколада, на то, чтобы обливаться холодной водой при том, что я ненавижу холод. Но ее недостаточно, чтобы не звонить любимому мужчине, с которым я впервые провожу отпуск отдельно.

Я набирала сначала наш домашний, потом – его мобильный. Оба выдавали бесконечные заунывные сигналы, и я едва не швырнула телефон об стену, сдержавшись только при мысли о банальности подобной выходки.

Тим перезвонил через несколько часов. Мы с мамой как раз сумерничали перед чашками зеленого чая.

– Не сошелся же на нем свет клином! – кипятилась мама. – Почему ты позволяешь так относиться к тебе? Он должен был проводить тебя хотя бы до метро. Отправить жену с тяжеленным чемоданом одну в аэропорт – это, прости, не в какие ворота не лезет!

– Ну, ему нужно было доделать срочную работу. Полчаса дорого стоят, когда аврал, – вяло отбивалась я.

– Опять о нем заботишься? А он о тебе позаботился?

– Мама, пойми, сейчас у него критический момент. Я должна поддержать его, – я говорила заученные безжизненные слова просто потому, что мне хотелось обсуждать с мамой детали наших отношений.

– Поддержать – это в первую очередь позволить ему чувствовать себя мужчиной! – отрезала мама.

– Я пытаюсь, – уныло пробормотала я и снова посмотрела на часы. Не смотреть! Встречаясь с самовлюбленным мужчиной, категорически нельзя делать две вещи – смотреть на часы и ждать звонка. В тандеме же они вообще смертельны для отношений.

Мне хотелось пойти наверх, в свою комнату, чтобы снова играть в прятки с самой собой: делать вид, будто не обижена тем, что у Тима не нашлось двадцати минут проводить меня до метро.

Мой телефон, дремлющий на подоконнике, вздрогнул и зажужжал. Я сорвалась с места и подхватила трубку.

– Привет, радость моя!

– Привет. Как ты там?

– Неважно, если честно. Сегодня приехала и сразу разревелась, представляешь? Сил нет, не могу привыкнуть к твоему отсутствию. Такая тоска давит. Словно сменили декорации, а за ними остался все тот же бардак. Понимаешь?

– Понимаю. Но ты же знаешь, первые два дня – самые трудные. Потом привыкнешь и начнешь получать удовольствие.

– Потом отвыкну от тебя – ты это имел в виду? – Я все-таки не удержала истеричный смешок.

– Ну, не совсем…

– Знаешь, я не хочу отвыкать. Борьба – дурацкое слово. Но я все еще хочу бороться за наши отношения. Я сделаю все, что от меня зависит, понимаешь?

– Да, понимаю.

– Давай съездим в Киев в августе? Мы же давно хотели.

– Давай.

– Ты, правда, хочешь или соглашаешься, потому что я это предложила?

– Ну почему же – хочу. Я даже посмотрю цены и расписание.

Наш разговор длился в том же духе еще минуты три, пока Тим наконец не напомнил, что междугородные звонки – дорогое удовольствие. Мы попрощались. И мне стало еще хуже, чем утром.

Мои предчувствия сбылись с отвратительной точностью. Как крапивный ожог зудело ощущение совершенной ошибки. Нужна была отрезвляющая нота, на роль которой лучше Анечки никто не подходил. Не откладывая, я набрала ее номер:

– Привет. Мне нужно прочистить мозги. Я только что звонила Тиму.

– И?

Я вкратце пересказала разговор.

– Ты понимаешь, что суешь голову в ту же ловушку? – терпеливо спросила Анечка.

– М-м, ты о чем?

– Ты вымаливаешь любовь! Помимо того что это самая глупая ошибка всех влюбленных женщин, это еще и нарушение нашей клятвы. А вдобавок попрание заповедей христианских. Про не сотворение кумира, помнишь? А еще это полная хана индуистской этики. И, в конце концов, это просто идиотизм!

В эрудиции Анечке нельзя было отказать, как и в умении говорить в глаза то, что она думает. Ее речь лилась почти без пауз, так что мне не удалось бы вставить ни слова. И в этом был свой целебный эффект: вместо того, чтобы оправдываться, я вынуждена была слушать.

– Черт возьми, ты права!

Вымаливать любовь так же бессмысленно, как и вызывать ее к жизни путем самовнушения.

Ну как, как я могла снова завязнуть в трясине этих бесконечных сожалений и тоскливых вздохов: «Милый, мне так плохо, я так скучаю без тебя»?

– Вот-вот! – подхватила Анечка. – Ни одному мужчине не будет приятно, если женщина липнет к нему, выпрашивая ласку как нищенка. Скажи вот, чего ты хочешь сейчас от ваших отношений?

– Я хочу, чтобы Тим добивался меня! Чтобы он доказывал, как много значит для него наш брак! Чтобы он носился со мной как с писаной торбой, баловал и ублажал!

– Ага. Но пока ты делаешь все для того, чтобы он мог оставаться в пассивной позиции и наблюдать, как ты описываешь вокруг него круги почета. Ты снова унижаешься, дорогая, – этими словами Анечка словно провела жирную черту, подчеркивая все вышесказанное.

– Как я могла наступить на те же грабли?.. – заныла я.

– Ладно, не терзай себя излишне долго – шрамы останутся. – Голос Анечки потеплел. – В конце концов, сегодня только первый день. Понятно, что тебе тяжко приходится. Но постарайся думать больше о себе, а не о ваших отношениях. Вспомни – ты же именно ради этого ехала в отпуск.

– Да, – вяло согласилась я. – Только пока не чувствую себя в отпуске.

– Потому что ты не живешь в настоящем, а все время ныряешь в прошлое. Возвращайся немедленно! Трать на себя как можно больше денег. Ходи в кафе! Езди на природу. Загорай! У тебя есть на примете какие-нибудь симпатичные и не слишком навязчивые мужчины из старых друзей?

– Да, тут объявилась парочка-тройка желающих меня видеть…

– Не вздумай отказываться ни от одной встречи! Постарайся получить как можно больше удовольствия.

– Это звучит пошло, – осторожно заметила я.

– Еще пошлее – насиловать себе мозги непосильным вопросом, – отрезала Анечка. – Имей мужество хоть раз в жизни признать беспомощность своего разума.

И в этот момент, когда голос Анечки еще звучал в трубке, а по кухне полз запах разгорающегося камина, время застыло, как всегда случается в моменты кристальной ясности. Я осознала свою беспомощность.

Эту задачку было не под силу решить моему разуму, поскольку количество слагаемых не поддавалось исчислению. Без него я осталась абсолютно беспомощной, как ребенок, потерявший родителей на людной площади. Как муха, приземлившаяся на каплю меда.

И все, что мне оставалось, – это признать свою беспомощность и начать дышать.

От меня больше ничего не зависело, и можно было со спокойной душой забросить на кудыкину гору все свои трафареты жизни, сценарии примирений, все планы и намерения.

Я – беспомощна.

Стой крепче! Упрись в землю пятками! Держись! Вот так, девочка, твои ноги – это уже почти корни, ты врастаешь ими в землю. Чувствуешь, как по ним начинает струиться сила? Земля наполняет тебя силой, как любого из своих детей, которые не отрываются от нее. Миф об Антее – совсем не сказка, теперь ты чувствуешь это.

Вот так – стой крепче босыми ногами на земле, и она тебя поддержит.

Так мало и так много – стоять на земле ногами и дышать полной грудью.

Мой выбор страшен и прост: либо переступить через себя и сохранить любовь, либо отказаться от любви и сохранить себя…

Сколько бы раз в год я ни встречалась с родителями, они всегда находят, что я страшно похудела. Их не смущают напоминания о том, что уже три года подряд мой вес практически не меняется. Мое мнимое похудание служит вполне веским доводом для того, чтобы регулярно подкармливать меня пирожками, блинами, шоколадными конфетами, фруктами, рагу, рыбой, сыром, деревенским творогом и прочими видами бесконечно вкусной еды. Каждый раз, когда бы я ни приезжала, начинается активная забота о моем бренном теле: его выгуле, загаре, кормлении, а также закаливании – поскольку мои родители яростные фанаты бани.

Иногда обилие такой заботы меня утомляет. Но в этот раз она была как нельзя кстати. Главное, что мне хотелось в этот приезд, – это всячески баловать себя, невзирая на то, насколько это полезно или вредно для организма. Это мне посоветовали мой психолог и мой преподаватель йоги. В этом меня обязали принести клятву мои девушки-в-чулках.

Я поклялась на самом дорогом, что у меня было в тот момент, – на моей первой опубликованной книжке.

Насколько сложна задача, я поняла еще в первый день, когда ревела, уткнувшись в кушетку, которую мы с Тимом покупали для нашей квартиры, а потом оставили родителям. Это была замечательная кушетка, с изящным изгибом спинки, обитая гобеленом. Мне она всегда безумно нравилась. И я ревела, скрючившись на ней под грузом воспоминаний.

На второй день боль понемногу стала отступать, приглушенная солнцем и обилием эндорфинов, поступающих в мою кровь стараниями родителей.

Встречи с бывшими подругами и возлюбленными напоминают мне посещение лавок старьевщиков в Стамбуле. Первый раз, оказавшись в таком магазинчике, доверху набитом чудесным хламом, я была в диком восторге, как ребенок в магазине игрушек. Нагроможденные повсюду часы, будильники, шлемы, игрушки, вазы, посуда, старая мебель и прочее бездомное барахло занимали все свободное пространство, оставляя посетителям возможность передвигаться лишь мелкими шажками, аккуратно протискиваясь между шкафами и этажерками, дабы не уронить себе на голову утюг или лампу.

Это умиляет, восхищает, наполняет нежностью и трепетом… но только в первый и второй раз. Потом взгляд скользит по коллекциям артефактов все с большим равнодушием, а через некоторое время равнодушие превращается в скуку. И как бы ни было интересно разглядывать часы, очки, коляски и стулья, ничто из них не западает в сердце настолько, чтобы унести его с собой.

Я думала об этом еще в прошлом году: здесь, в городе детства, было несколько человек, с которыми я виделась скорее по инерции. И не знаю, стала ли я общаться с ними этим летом, если бы они сами не вышли на связь.

За тот год, что мы не виделись, Анна похорошела. Ее фигура окончательно восстановилась после родов, и широкий красный пояс подчеркивал модельную талию. Темные волосы были завиты и собраны на затылке в пышный хвост. Ее кожа, несмотря на все стрессы, сохранялась в идеальном состоянии и уже успела покрыться легким шоколадным оттенком. Меня всегда изумляла ее почти инстинктивная способность заботиться о внешности даже в период депрессий. Мне, как правило, достаточно было одного приступа хандры, чтобы забыть об обязательности маникюра.

Мне продемонстрировали сына – хорошенького двухлетнего мальчишку, похожего на девочку. И я в кои-то веки почувствовала, как внутри меня шевельнулась проснувшаяся зависть. Впрочем, заводить ребенка, живя на грани развода, казалось мне высшей степенью безответственности и абсурда.

Мы сидели в новом городском кафе в ожидании сырников и пиццы, и Анна в красках расписывала очередную серию ее семейной драмы. Уже месяц, как семья Даниных воссоединилась в очередной раз.

– Мы весь год жили отдельно, – рассказывала она. – Ты не представляешь, до чего у нас дошли отношения!

Это ее любимая фраза: «Не представляешь».

– Мы с ним и раньше ссорились, но до таких гадостей никогда не доходило. А последний год – как в аду, Ангел, честное слово. Он мне слова не давал сказать: чуть что – сразу «заткнись» или «закрой пасть»! Представляешь, гад какой?!

Я представляла. Лет десять назад я около двух месяцев встречалась с нынешним супругом Анны, и этого времени мне за глаза хватило, чтобы моя изначальная симпатия переросла в резкое отвращение. Митя был человеком глубоко сконцентрированным на жалости к себе. Под занавес наших отношений он рассказал мне одну историю, где фигурировали ночные блуждания страдающего персонажа, который задыхался от боли неразделенной любви и похмельной жажды – причем мне до сих пор не ясно, что же мучило его больше. Я плохо помню все детали, кроме одной фразы: «А они все дрыхнут, с-суки. Никому нет дела!»

Я мигом просекла Митькины мотивы: мне предписывалась роль Ангела-Спасителя. Ах, бедный, никто тебе не жалеет?! И злыдни-родители, вместо того чтобы водить вокруг тебя хороводы и отпаивать валерьянкой, спокойно спят? Негодные братья не льют вместе с тобой скупые мужские слезы, а готовятся к экзаменам? Моя злая ирония приподнялась как кобра, готовясь к броску. Ах, значит, никто тебя не жалеет?! Хочешь, чтобы я пожалела?

Я пожалела Димку так, что он долго плевался ядом в мой адрес. Впервые в жизни я порвала отношения так быстро и безжалостно, словно обрезала гнилую нитку. Тогда, на остановке у Центрального рынка, в двустороннем потоке людей, на узкой полосе асфальта, где бабушки торговали сушеными травами, шнурками, прищепками и прочими полезными вещами, я сказала, что хочу прекратить наши отношения. А он в ответ на это назвал меня стервой и дрянью.

– Знаешь, как я готовился к этой встрече?! Два дня квартиру вылизывал! Купил вино, фрукты, медовый пирог! Знал, что ты любишь медовые пироги!

Но на эту удочку «бедного мальчика» я уже не попалась.

Анна вернула меня из моих неуместных воспоминаний вопросом:

– А ты-то разошлась?

– Пока еще нет…

– Да, я тебя понимаю, – поспешно сказала она. – Знаешь, иногда стоит пересмотреть свои взгляды. Я тоже пересмотрела. Перестала реагировать на те вещи, которые раньше задевали.

«И на прямые оскорбления в свой адрес? И на прямую ложь?»

– Пожалуй, я бы не простила такое обращение с собой, – сказала я вместо этого. – А даже если бы простила – не смогла бы с ним оставаться после всего.

– Смогла бы! – Анна убежденно кивнула. – Если бы поняла, что не можешь без него жить.

Почти год назад Анна решила, что на ее долю хватит оскорблений и измен, и перебралась с ребенком к родителям. И в очередной раз, спустя несколько недель после ее ухода, Митька развернул кампанию по ее возвращению. На этот раз Анна держалась долго и, возможно, сумела бы обрести независимость, если бы не ревность. Митька, видимо отчаявшись вернуть их отношения к статусу-кво, разместил свою анкету на нескольких сайтах знакомств. Анна, всегда при удобном случае проверявшая sms-сообщения на его телефоне, позвонила по двум повторяющимся номерам и задала сакраментальный вопрос: «Какие у вас отношения с моим мужем?!» И таким образом обрезала два начинающихся романа. После чего пришла к Митьке и заявила, что надо определяться, словно весь предыдущий год они не занимались процессом «определения» со сладострастием двух мазохистов.

– Ну а что ты думаешь про Тима? Он может еще измениться? – Анна, освободившись от груза накопленных слов, снова перескочила на мою тему.

Мне не особо хотелось обсуждать это с ней, поэтому я отделалась вялой репликой, что все бывает. Люди меняются, и меняется наше отношение к ним.

– Главное – понять, можешь ли ты без него жить! – напористо сказала она, склоняясь над тарелкой с сырниками.

– Да? – хмыкнула я. – Естественно, могу. Куда я денусь?

– То есть для тебя расстаться с ним – легко?

– Этого я не говорила. Будь это так легко, мы не прожили бы пять лет вместе. Мне от одной мысли о разводе чудовищно больно! Но, знаешь, иногда встает выбор – хорошие отношения с человеком или хорошие отношения с собой. А боль… любую боль можно пережить. Я знаю, что переживу и эту. Рано или поздно.

Анна жевала сырник, покачивая головой – то ли не веря, то ли не понимая.

– Не знаю, – задумчиво протянула она и погладила пальцами гладкое тельце телефона. – Мне вот без Митьки жить куда хуже, чем с ним. При всех его гадостных привычках. С мамой жить совершенно невыносимо.

Родители Анны жили в старом центре города, в квартире с лепным потолком и антикварной мебелью. У этого жилья был только один недостаток – оно состояло из одной комнаты и крошечной кухни. На этом маленьком пространстве интересы Анны и ее матери сталкивались до искр. Отец, как правило, устранялся, целыми днями пропадая в своем магазинчике и рисуя пейзажи старых городских улочек. Мама же, будучи домохозяйкой, обладала неограниченным временем для вмешательства в личную жизнь единственной дочери.

– У нас что ни день – то скандал. По любому поводу – из-за денег, из-за того, как я Тимку воспитываю. То она мне неделю на мозги капает, что я круглосуточно сижу дома с ребенком и ни с кем не общаюсь. То, наоборот – устраивает истерику из-за просьбы посидеть с ним, чтобы с тобой прогуляться, – будничным тоном рассказывала Анна. Все эти катаклизмы были привычными, как январские морозы: приятного мало, но ничего не поделаешь – придется терпеть. Помолчав и отодвинув тарелку с лужей сметаны, она неожиданно добавила: – И к тому же до сих пор не встретила мужчину, в которого могла бы влюбиться.

– А если встретишь?

– Если встречу? – Анна посмотрела на меня, и впервые за время разговора ее взгляд показался мне неподдельно откровенным. – Поверь, как только встречу человека, который будет устраивать меня больше Митьки, сразу же уйду. Даже не задумываясь!

Через полчаса нам пришлось уйти из кафе – позвонила мать Анны, напомнив дочери о ее материнском долге. Как оказалось, пока мы ужинали, небо затянуло низкими сизыми тучами, которые буквально лежали на низкорослых домах центральных улиц. Мы шли вдоль трамвайной линии, и дребезжание трамваев заглушало наши голоса. Впрочем, это не мешало мне сочувственно кивать во время пауз, а большего от меня сейчас и не требовалось. Провожая Анну до родительского дома, я думала, что она совершает самую распространенную ошибку дочерей Евы, для которых есть два самых страшных зла – старость и одиночество.

Мы – самые обычные женщины, которых никто не научил тому, что одиночество – это производная нашего собственного отношения к себе, а не наказание, которое мир обрушивает на нас как двойку за поведение. Нас никто не учил тому, что человек, умеющий наполнять собой мир, никогда не бывает одиноким.

Несчетное количество раз я слышала эту фразу, оправдывающую сохранение брака: «Подожду, пока не встречу кого-нибудь другого, получше». Или другой довод из этой же серии: «Лучше уж такие отношения, чем никаких». Глубинный животный страх – вопрос: «Есть ли жизнь после развода?» – откуда он так глубоко сидит в нас? Из прошлых жизней, прожитых в Индии, где вдовы всходили на костер? Из бабушкиных страхов, рожденных во время войны и похоронок?

Мы все надеемся, что придет кто-то извне: добрый Король выйдет из замка, или заплутавший Рыцарь постучится в ворота, или дикий Тарзан спустится с гор, став ручным. Он придет и избавит нас от необходимости выбора и решения.

Но он не придет. Не придет, пока не создадим в своей жизни пространство, куда он мог бы прийти. Не придет, пока мы не прекратим нуждаться в его приходе, как в сошествии Мессии. Потому что он не Мессия, призванный спасти женщину, запутавшуюся в самой себе. И счастье не в нем. Счастье заключено в нас самих. Я знаю эту истину, но как же сложно проложить ей путь от ума к сердцу!

Умение радоваться жизни дается нам от рождения, с первым глотком молока матери. Но умение гневаться на жизнь приходит еще раньше – когда мы в муках покидаем теплое и безопасное материнское чрево, чтобы выйти в холодный мир с чересчур ярким светом и слишком громкими голосами.

Любой шаг навстречу радикальным изменениям подобен рождению: из привычного теплого мирка, из уютной пещеры, где нам знаком каждый угол, нас грубо выталкивают в мир, который оказался куда больше, чем мы ожидали. Границы мира раздвинулись, горизонт сполз, как сползает ночью одеяло с кровати – и за ним обнаружились новые пространства.

Что чувствует нормальный человек, когда его в холодный вечер выставляют из дома за дверь – на негостеприимную улицу, выстуженную ветром, пустую, как труба, населенную лишь тенями и страхами? Нормальный человек впадает в истерику и начинает ломиться обратно – в родную каморку, где знаком запах каждой гнилушки, где скрип каждого стула звучит как колыбельная. Мы знаем, как сидеть на этих стульях, чтобы они не развалились прямо под нами, и в каком углу комнаты во время дождя надо ставить тазик, чтобы спастись от потопа.

Вот поэтому большинство людей чувствуют мелкую дрожь в коленях при слове «перемены». Древние китайцы очень хорошо знали человеческую природу и не ошиблись со своим проклятьим – чтобы ты жил в эпоху перемен!

Только два вида людей страдают вечной приверженностью к переменам: невротики и Ангелы. Первые – потому что боятся посмотреть жизни в глаза и поэтому стремятся никогда не останавливаться. Вторые – потому что жить иначе не получается.

Но этим летом меня можно было полноправно причислить к падшим Ангелам и приписать мне ежедневную утреннюю пробежку по семи кругам ада в качестве профилактики от дальнейшего почернения души.

Я не хотела никаких перемен. Я хотела законсервироваться в данном мне пространстве летнего дня и оставить все как есть. Поезд из сцепленных суток неотвратимо вез меня в будущее, а я, как непослушный ребенок, пыталась на ходу выскочить за дверь. Неизбежность перемен, когда о них знаешь заранее, – худшее из проклятий. Я как Ангел была лишена даже хиленькой надежды на то, что все разрешится само собой.

Впрочем, временами в отпуске меня все-таки накрывало теплой волной умиротворения.

Успокоение находило на меня волной, пока я копалась на маминых грядках, с наслаждением зарываясь пальцами в рыхлую теплую землю, или когда сидела с книжкой на крыльце, разомлев под сибирским солнцем – страстным в своей краткосрочной власти. Я забывалась, пока фотографировала папины любимые розы, тратя часы на поиск наиболее удачного ракурса. Сердце сладко ёкало, когда, забравшись в малину, я срывала и по одной клала на язык сладкие душистые ягоды – сорванные с куста, они имели совершенно другой вкус, чем в тарелке.

Но между этими моментами были и другие, когда я застывала на месте с приступом воспоминаний – таких же внезапных и острых, как желудочные колики. Забыть о Тиме не удавалось, потому что тысячи мелочей на каждом шагу кричали о нем, как фотографии, расставленные на видных местах. Мы ели рыжики, жаренные в сметане, и я с тоской вспоминала, что это любимое блюдо Тима. Я перебирала вещи в шкафу и натыкалась на его старые инструменты и свитера. Бродя по лесу, я каждый раз прокручивала в голове все наши совместные прогулки. Особенно ту зимнюю, по солнечному снегу, когда мы чуть не опоздали в ЗАГС на собственную свадьбу.

Заземление удалось лишь частично. Временами я стояла на земле твердо и чувствовала, как от босых пяток вверх по телу поднимается тепло. И меня накрывало ощущение безбашенного детства – желание подскочить и бежать в поля, в лес, нестись по пыльной мягкой дороге неизвестно зачем и куда, чувствуя, что счастье разлито в воздухе как медовый запах донника. Но потом к горлу подступала грусть с привкусом горечи, и я едва удерживалась от очередного звонка Тиму.

Наконец я не выдержала и набрала Асю.

– Главное – не паникуй, – сказала она, выслушав мои горестные излияния. – Тебе сейчас стоит на несколько дней уехать подальше за город, куда-нибудь на природу. Ты же вроде собиралась на Байкал?

– Да, меня подруга звала с компанией на Ольхон. Но, честно говоря, боюсь, станет еще хуже… Мы в прошлом году там были с Тимом. Воспоминаний будет как грибов.

– Поезжай! – Ася сказала это тем тоном, каким благословляют на ратный подвиг. – Природа сильнее воспоминаний. Вот увидишь.

Я и сама знала, как лечит запах леса, и дурман нагретой солнцем степи, и соприкосновение кожи со студеной, кристальной водой, вобравшей все ярчайшие оттенки неба. Но мое желание превратиться в улитку и никуда не двигаться дальше сегодняшнего дня, было слишком велико. Так что без наставления Аси я бы так и не собралась в этот раз на Байкал, несмотря на всю мою любовь к нему. Однако после этого звонка – не откладывая, дабы решимость не угасла, – я тотчас набрала Ольгу и сказала, что еду.

Ольхон

Не будь я Ангелом, то стала бы мегерой – в первый же наш вечер на Ольхоне.

Никогда и никуда до этого лета мне не приходилось ездить в компании, настолько предназначенной для конфликтов. Я, две старинные подруги (одна из которых, Ольга, страдает непредсказуемым настроением, а другая, Лиза, повышенной обидчивостью) и двое неугомонных дошкольников плюс племянница Ольги Лерка – девочка-подросток, чьи гормоны фонтанировали не хуже гейзера, от чего ее крышу периодически срывало и уносило в неизвестном направлении.

Этот опыт начался не слишком удачно для всех нас. Каждый нашел свою причину для того, чтобы пребывать в раздраженном состоянии. Ольга не ожидала, что турбаза окажется всего лишь скоплением деревянных домиков, поставленных на скорую руку, и что душ предлагается за отдельную плату. Денег у нее, как обычно, не водилось, и хотя само состояние безденежья было для Ольгиного семейства уже привычным, на отдыхе оно ощущалось немного острее. Лиза успела несколько раз обидеться на самые разные вещи, всех и не упомнишь. Лерка ныла по поводу пасмурной погоды. Я ворчала на всех за все.

После ужина девчонок потянуло прогуляться по берегу Байкала сквозь надвигающиеся сумерки. Лерку отправили с детьми в домик, а мы втроем пошлепали по поселковой дороге в сторону скалы Шаманки – священного места буддистов и шаманов.

Но уже через несколько минут мне захотелось сбежать. Ольга с Лизой трещали, не умолкая, с того самого момента, как мы вышли из столовой. Лиза восхищалась, как вокруг все красиво, даже не оглядываясь по сторонам. Ольга говорила что-то про освобождение духа и про дух Байкала, словно забыв, что иногда молчание более красноречиво, чем слова.

Я знаю, что слово – это изначальная сила, создавшая наш мир, и меня хлебом не корми – дай поговорить. Но иногда слова сыплются подобно мусору, чье единственное назначение – заполнить пустое пространство, которое должно оставаться пустым. Какой же глухотой надо обладать, чтобы не слышать эту тишину, взывающую присоединиться к ней?!

Закатное дыхание холмов, где каждый звук вплетается в мелодию общего оркестра: и шуршание наших шагов по песчаной дорожке, и стрекот саранчи в низкой траве, и шелест невидимых байкальских волн, и обиженные крики чаек – словно разрезающие воздух… Как можно не слышать этой тишины и так небрежно вторгаться в нее своим словесным дребезжанием, которое крушит мелодию оркестра?

Может, я судила слишком строго, но толерантность всегда легче проявлять на расстоянии. Будь я на другом конце острова, а не в двух шагах от моих болтливых девиц, то терпимость и человеколюбие дались бы мне куда легче.

Лиза звонко смеялась, делясь байками из своей рабочей жизни. Она была звездой в местной телекомпании крошечного северного городка. Блондинка в розовой кофточке, с сияющими неподдельной радостью глазами – она умиляла меня почти всегда, когда не раздражала.

Темноволосая Ольга изредка бросала на меня ехидные взгляды, а ее взгляд всегда был довольно тяжел. Прозрачные глаза – как серые дымчатые агаты – на бледном лице под черными волосами придавали ей ведьминский вид. Одевалась она либо в черное, либо в вызывающее яркое. Наши разговоры почти никогда не обходились без споров, и я любила их именно за это. Я могла разговаривать с ней часами, зная, что на мир Ольга смотрит совсем из другого угла мироздания, и мы редко видим вещи одинаково.

Но сегодня мне хотелось сбежать от них обеих, как от звука электродрели за стеной.

Когда сумерки начали переплавляться в темноту, а о солнце напоминала лишь узкая золотистая полоска между фиолетовым пространством неба и темно-синими контурами гор на другом берегу, мои спутницы заторопились домой. Я тут же воспользовалась моментом и заявила, что хочу еще прогуляться. Я сбежала от них так быстро, что наверняка выдала свое облегчение.

Ночной берег Байкала дышал свежестью, волны с ленивыми всплесками обдавали берег своим непреходящим холодом. Черная гладь чуть поблескивала под небом, усыпанным крупными светляками звезд. Пахло мокрым песком, чабрецом и влажной хвоей. Я разгребала босыми ногами холодный песок, чувствуя, как мелкие камешки впиваются в кожу. Мне нравилось это ощущение: каждый легкий укол оживлял онемевшее тело, выбиравшееся из кокона одежд и условностей. На мне были только мини-шорты и футболка, стало немного холодновато, но это лишь бодрило и делало голову ясной – под стать небу. Как бы я хотела, чтобы моя голова очистилась от всех дурных и сомнительных мыслей, как вечернее небо очистилось от облаков! Где тот ветер, что разгонит тучи в моей голове?

Нет, мои девочки, я не справлюсь сама – думала я, погружая ноги в мелкую волну, тут же охватившую ступни ледяными оковами. Я не справлюсь сама, и никто из нас не справится. Все женщины благополучно отходят от последствий разводов, когда у них есть мужское плечо, на которое можно опереться. Пусть это будет временный любовник, или старый приятель, или новое увлечение. Но чтобы легко уйти, нам нужен «запасной аэродром» – мужчина, который станет опорой для падающей самооценки. Можно, конечно, поднимать свою самооценку и другим методом: писать пять с плюсом жирным фломастером на своих фото, а потом ставить их на шкаф, но… Я мало верю в эффективность подобного способа. Я могу сколько угодно писать на зеркале помадой о любви к себе, ставить свои фото на шкаф, качать пресс до состояния гробовой доски или хотя бы просто доски. Я могу даже покрасить волосы и сменить гардероб, но все это останется бесполезной тратой усилий, пока я не получу подтверждения своей привлекательности в глазах очередного мужчины. Я до почечных колик завидую тем чудным женщинам, которые верят в свою красоту. Верят и заставляют верить окружающих. Я восхищаюсь женщинами, которые надевают шляпки без зеркала.

Мне всегда хотелось понять, откуда берется это свойство – знание своей красоты? У меня его нет и никогда не было.

Ночь стала невнятной – такой, каким бывает текст, прочитанный много раз и утративший свой изначальный смысл. Память, просыпаясь, ворочалась как медведь в берлоге, ворча и скрежеща когтистыми лапами о мое сознание, – не вовремя разбуженное чудовище.

Вселенная – слышишь меня? Отправляю заказ! Мне нужен мужчина – сейчас, сию минуту, дабы я не повесилась с тоски на ближайшей лиственнице!

Этим вечером под ностальгическое шуршание холодных волн – словно кто-то в темноте встряхивает гигантские маракасы – одиночество стало таким же невыносимым, как приступ зубной боли. Гаснущее небо, по которому в фантастической феерии разметались облака, подобные гигантским ангельским крыльям, вода, разрезанная золотой сияющей полоской близ горизонта, фиолетовые контуры гор – нереальные, словно нарисованные акварелью на холсте неба, причудливые силуэты сосен, замерших в пляске на песке, – все это было создано как лучший в мире фон для того, чтобы сидеть на песке вдвоем. Обнявшись или сцепив пальцы рук.

Чувство одиночества, как и мигрень, всегда приходит некстати. Я не хотела больше быть одна и обратилась к Вселенной.

Я попросила у нее мужчину – здесь и сейчас, среди ольхонской ночи. И мужчина явился. Я шла и мечтала о неожиданной встрече с Таинственным и Романтическим незнакомцем (а кто еще кроме Таинственных и Романтических может бродить по берегу в такое время, вместо того, чтобы греться у костра под тусклые переборы гитары?), и все-таки хрипловатый мужской голос застал меня врасплох.

– Пить не хотите?

Незнакомый мужчина, материализовавшийся из ночной темноты, протягивал мне непрозрачную пластиковую бутылку.

– Что это? – спросила я.

– Обычная байкальская вода, – пожал он плечами.

Глаза из-за черных кругов вокруг них казались провалами, в глубине которых поблескивает вода. Он был длинноволос, лохмат и, как и следовало ожидать, абсолютно прозаичен – в черных джинсах и банальной кожаной куртке.

– Вы набрали ее прямо из озера? Не боитесь отравиться?

– Не бойтесь. – В углах губ едва обозначилась усмешка. – Байкал здесь чистый, вы можете пить спокойно.

Я взяла бутылку – не все ли равно? – и сделала несколько глотков. Чистая, сладковатая вода охладила горло и грудь, даже дышать стало легче.

– Спасибо, – искренне выдохнула я, возвращая бутылку. Когда он принимал ее, наши пальцы слегка соприкоснулись.

– У вас руки как лед! – В его голосе прозвучали тревожные нотки. – Вам нужно согреться.

– Холод – это пустяки, не беспокойтесь. Здоровому организму он не повредит.

– Вы ошибаетесь, – мягко сказал он. – Насколько здоров ваш организм – не играет никакой роли. Переохлаждение после сильного разогрева – самая опасная штука. Если вы, конечно, не занимались долгое время закаливанием.

– Вы говорите как врач, – усмехнулась я.

– А я есть врач… точнее, был им когда-то, – отозвался он.

– Да? А сейчас вы чем занимаетесь? – Я спросила это не из любопытства, а, скорее, по привычке – брать любую подвернувшуюся информацию.

– Сейчас я занимаюсь, чем придется, – улыбнулся странный бывший врач. – Иногда – охотой, иногда – рыбалкой, иногда – резьбой по дереву.

– Вы живете в Хужире?

– Да, у меня свой дом. Остался от дедов, можно сказать.

– Чудесно, – равнодушно отозвалась я, глядя куда-то поверх его головы. Он не походил на того мужчину, который мог бы сейчас вывернуть мою душу наизнанку и вытряхнуть из нее память о Тиме.

– Давайте, я провожу вас до Хужира? – предложил он. – Могу дать на время свою куртку.

– А вы сами не боитесь простудиться? – я перевела взгляд на него.

– У меня есть еще свитер. – Не дожидаясь моего ответа, охотник-рыбак уже снимал куртку. Через минуту она оказалась у меня на плечах – тяжелая кожаная шкура, будто притягивающая к земле.

Мы пошли вдоль берега по направлению к невидимому Хужиру. Я думала, почему Вселенная послала мне именно этого странного человека, и стоило ли мне брать его в провожатые.

У него было странное лицо – такое, которое в одни моменты кажется необыкновенно, завораживающе красивым из-за выразительных глаз, драматической линии бровей, тонких, резких – словно выточенных из дерева – черт, выпуклых скул; и в то же время это лицо может быть отталкивающим и почти уродливым – из-за тех же самых черт. От красоты до безобразности это лицо меняло всего лишь настроение, выраженное изгибом рта, прищуром глаз, рисунком морщин: они четко обрисовывались вокруг рта в моменты раздражения или усталости, как сейчас.

– Вы приехали сюда отдыхать или работать? – без всякой интонации спросил он.

– Разумеется, отдыхать! – Я покосилась на него и спросила, изобразив удивление: – А разве есть те, кто приезжают сюда работать?

– Почему же нет. Работа работе рознь.

– Ну если так, то можно сказать, я приехала работать. Работать над собой.

Я сказала это полушутя, не рассчитывая на какую-либо стоящую внимания реакцию. Но он серьезно кивнул:

– В таком случае вы вряд ли могли выбрать более удачное место.

– Почему вы так думаете? – чуть раздраженно спросила я. Этот человек не пугал меня, но действовал на нервы, как учитель, не оставляющий своих профессиональных привычек даже вне стен школы.

– Ольхон – одно из немногих мест на этой планете, где человеку все еще доступна такая роскошь, как одиночество.

– Да? – хмыкнула я. – Не слишком заметно. Мои попытки остаться одной пока не увенчались успехом. Даже на ночном берегу Байкала попадаются странные прохожие, которым, как назло, не спится. Они подходят и начинают разговор, разрушая все мои мечты о том, чтобы заблудиться и замерзнуть.

Я думала, что задену его, и даже чуть отступила в сторону, чтобы избежать прямого оскорбленного взгляда. Но он только улыбнулся, даже не повернув головы.

– Объяснение любой странности всегда очень простое. Случайно вблизи нас не появится никакой прохожий – ни зверь, ни птица, ни человек. Значит, на самом деле вы не хотели остаться в одиночестве.

Я вынуждена была придержать сарказм: мой странный спутник попал в точку, и его догадливость начинала пугать. И все-таки я не удержалась от возражения.

– Я люблю одиночество.

– Неужели? А скажите, когда вы в последний раз были в одиночестве? Я имею в виду – не час, или два, или три. Когда вы последний раз жили в одиночестве, пребывая полностью наедине с собой и своими чувствами? Когда проживали одиночество как состояние вашей жизни?

Я задумалась. С момента замужества я почти не бывала одна. Даже те моменты, когда я оставалась дома наедине с собой или без компании гуляла по городу, вряд ли можно было бы назвать одиночеством в полной мере: они были всего лишь паузами. Они не отменяли существование Тима, который всегда присутствовал за фоном этих якобы одиноких часов. К тому же в моей сумочке всегда лежал телефон – как поводок или круг безопасности? – безупречная связь с тем миром, в котором об одиночестве можно рассуждать со сладкой ностальгией под мартини и старые блюзы.

– Не помню, – наконец признала я. – Похоже, это было очень давно.

– Я так и думал, – сказал он без какого-либо удовлетворения в голосе. – Не знаю уж, какие у вас проблемы в жизни, но уверен – многие из них из-за того, что вы разучились быть в одиночестве.

– С чего вы взяли, что у меня вообще есть какие-то проблемы?

– Проблемы есть у всех. – Он снова слегка улыбнулся.

В ответ мне оставалось только промычать что-то невразумительное. Вселенная на сей раз перемудрила с выполнением заказа: мужчину я заказывала, а вот сеанса ясновидения не просила. Предупреждать надо, гражданин начальник небесной канцелярии!

– А вы, стало быть, умеете быть в одиночестве? – спросила я, пытаясь выдержать легкий тон разговора.

– Я бы сказал, что это вошло у меня в привычку.

– А я разучилась наслаждаться одиночеством, – вздохнула я. – Когда-то умела, а теперь разучилась…

– Странное выражение – «наслаждаться одиночеством»! – Он повернулся ко мне: глаза из-под приподнятых бровей смотрели лукаво, на лбу собрались три хитрые морщинки. – Зачем наслаждаться одиночеством? Что за глупость? Какой психолог с прокисшими мозгами призвал вас наслаждаться одиночеством? Наслаждаться стоит жизнью.

– Легко сказать! – фыркнула я. – Последние месяцы мне это удается с трудом. И особенно когда я одна.

– Да? А вы попробуйте завтра погулять одна в полях за Хужиром. Тогда увидите, что все куда проще, чем вам казалось.

Мы еще некоторое время спорили об одиночестве, самодостаточности и эгоизме, и я уже из чистого упрямства противоречила ему.

– Разве вообще нужен кто-то, чтобы почувствовать себя счастливой? Счастье – состояние внутреннее, не зависящее от внешних факторов, так же как любовь.

Да, я говорила то же самое своим подругам в периоды затяжной хандры. Я и сама всегда умела быть счастливой не благодаря, а вопреки всему. В моменты любой душевной хвори мое умение радоваться мелочам только обострялось. Я как сквозь увеличительное стекло начинала смотреть на каждую проживаемую минуту. Я радовалась листьям деревьев, поглаживающим мое лицо, когда шла под кленами во дворе нашего офис-центра. Меня волновал запах травы, вкус хорошего кофе, теплая вода, льющаяся из душа, ароматный дым и сотни других мелочей, из которых соткана жизнь.

Куда же делось это мое умение? Почему сейчас я чувствую себя такой несчастной? Почему мои мысли, как по заколдованной тропинке, снова и снова возвращаются к Тиму и нашим отношениям?

Около калитки турбазы я сняла куртку и отдала охотнику-рыбаку.

– Спасибо. Очень теплая шкура.

– Шкура, говорите? – он улыбнулся, пристально посмотрев на меня. – Значит, вы хотя бы немного побывали в моей шкуре.

Я проснулась утром с чувством, что этот день будет таким же унылым, как и все предыдущие. А какое еще может быть чувство у человека, которого ко сну проводили обиженные взгляды? Мои подруги явно ожидали от меня другого поведения. Впрочем, как и я от них. Вот так всегда: мы говорим, что человек нас разочаровал, когда он всего лишь повел себя не так, как мы ожидали. Возможно, они надеялись, что я, подобно Оле-Лукойе, раскрою зонтик и усыплю их детей часов в девять вечера, а мы потом вместе отправимся танцевать румбу на столах в местном баре. Или они думали, что я с наступлением темноты наколдую им теплых сказок и прекрасных принцев… или, наоборот, – прекрасных сказок и теплых принцев, которые компенсируют студеный воздух, проникающий в щели наших дощатых домиков. Но Ольга с Лизой явно не ожидали, что я буду ворчливой и раздражительной, как тетушка Мигрень, и сбегу от них вечером, а вернувшись ночью, сразу завалюсь спать.

Впрочем, никакого недовольства мне озвучено не было, и я даже сочла возможным попросить у Ольги зубную пасту, а у Лизы – мыло. Всегда забываю о подобных мелочах, собираясь в дорогу.

Байкальская погода переменчива более, чем сердце красавицы. Хмурое утро, обложенное серыми ватными облаками, к одиннадцати часам неожиданно переросло в жаркий, истекающий солнечной смолой день. Облака растянулись, разорвались, обнажая фрагменты бирюзового холста, а потом и вовсе исчезли, словно растаяли, подобно хлопьям первого грязноватого снега. Палящее солнце вышло во всей красе, облив Ольхон волнами жара. Все мысли тянулись на пляж – к соблазнительному желтому песку и студеной голубой глади. Мои мысли не были исключением, и этому способствовало состояние перманентной лени, в котором я пребывала с начала отпуска.

Но, вспомнив вчерашний разговор со странным врачом-рыболовом-охотником, я решила попробовать воспользоваться его советом. Ольга понимающе кивнула, а Лиза лишь обескураженно вытаращила глаза, когда я сообщила, что пойду на пляж после обеда. А сейчас? Сейчас мне хочется прогуляться в полях. Одной? Да, конечно, одной.

Лизе, которая вот уже два года пыталась пережить развод с мужем, намеренный поиск одиночества казался не меньшим абсурдом, чем обет целомудрия. Но я не слишком от нее отличалась: побег от одиночества был и моим хобби. Поэтому я не верила ни в какие слова о самодостаточности, когда вышла на пыльную улицу Хужира и направилась туда, где заканчивались дома и деревянные заборы новеньких турбаз и началось пространство леса и вырезанных в нем полей.

Крутые ольхонские сопки вздымались вокруг меня, как будто сама земля некогда поднялась волнами и замерла. Часть холмов была покрыта сосновым и лиственничным лесом, как густой шкурой, другие – жесткой короткой травой, усыпанной мелкими цветами и чабрецом. Издалека она выглядела бархатной, так что хотелось протянуть руку и провести ладонью по дымчато-зеленой поверхности. На деле трава колючая, легко режет кожу, и босиком здесь не походишь.

Почва – песчано-каменистая шкура холмов – на вершинах словно бы лопнула и обнажила каменные кости земли. Груды камней, нагретых солнцем, покоились над простором, от вида которого перехватило дыхание. Да бывает ли столько пространства сразу – и все принадлежит мне?

Я не шутила. Я чуяла нутром – это все для меня. Потому что вокруг, на целые километры, не было никого, кто мог бы соперничать со мной за право владеть этими полями и лесом, и скальниками, и пыльной песчаной дорогой. Я брела сначала по ней, сняв обувь и наслаждаясь прикосновением мягкого ласкового песка. Потом натянула сандалии обратно и побрела через пустынное поле вверх, к вершине холма. Земля мягко пружинила. Вокруг царила горячая, дурманная тишина, пронизанная стрекотанием кузнечиков. От земли пахло чабрецом – фиолетовые пятна его цветов были разбросаны кругом.

Скалы, до которых я, запыхавшись, наконец добралась, оказались теплыми и шершавыми от зеленого и оранжевого лишайника, расцветившего их поверхность. Я устроилась на самом высоком валуне, успокаивая дыхание и взирая с этого трона на окрестности. Отсюда все вокруг – и поля, и гладь Байкала, и горы на другой стороне – выглядело нежно-акварельным: голубизна воды и зелень полей были слегка матовыми, словно размытыми струями воздуха, и от этого казались лишь наполовину реальными. Словно, шагнув на пыльную дорогу, я незаметно для себя пересекла границу, отделявшую меня от мира людей. А в этом мире действовали другие законы, и мои босые ноги покоились на теплом камне, впервые никуда не спеша.

Все время Вселенной принадлежало мне. Я могла сидеть на этой скале ровно столько, сколько мне хотелось, ни минутой меньше, ни минутой больше.

И не было никого, кто мог бы оспорить мое право на этот день и этот час и на это место.

Мое тело пропиталось теплом от пяток до макушки, налетавший ветерок окончательно спутал волосы. Я сняла майку, оставшись в одном лифчике от купальника, и подвернула брюки до колен. Именно так я когда-то разгуливала на фестивалях рок-музыки, проходивших летом на байкальских берегах. Не хватало только банданы на поясе вместо ремня. И тогда внутри меня, просыпаясь от долгой спячки, снова подняла голову Пофигистка – дерзкая, хулиганистая девчонка с незаживающими ссадинами на коленях, со связками фенечек на тонких запястьях.

– Ну что, привет, мать! – сказала она, лениво потягиваясь на солнце.

– Привет! – смущенно отозвалась я.

– Все страдаешь? – зевнув и не прикрыв рта, спросила она.

– Это не смешно, – буркнула я.

– Да ну? По-моему, очень смешно. – Пофигистка сорвала травинку и сунула себе в рот. Вечно ей надо что-нибудь жевать.

– Тянешь в рот всякую гадость, как дитя малое, ей-богу!

– А ты как дитя ревешь каждый вечер, – парировала она. – Подушки-то, небось, уже плесенью поросли.

– Тебя бы так! – огрызнулась я.

– Ой, а меня бы и не так! – Пофигистка так фыркнула, что выронила травинку. – Типа я не знаю, что это такое – страдание! Не будь идиоткой, не думай, что никто не чувствует боль, кроме тебя. Ну, страдаешь. Бывает. Помучаешься годик-другой, потом пройдет.

Такого бесчувствия от своей собственной ипостаси я не ожидала.

– Сгинь с глаз моих, ты, чудовище!

– Это я-то чудовище? Ну, ты, мать, совсем крышанулась.

– Видеть тебя не хочу!

– Да ну? А зачем же ты меня воскресила?

– Я тебя воскресила?!

– Разумеется. Я себе тихо-спокойно спала уже лет пять. Ты вела приличный образ жизни, как и полагается умнице-отличнице. Не курила, вовремя приходила домой, не спала с чужими мужьями, не баловалась травкой, не ездила на фестивали, не писала эротических повестей… Даже музыку слушать почти перестала! Что мне было делать в твоей такой правильной жизни, где свободой и не пахнет? Я и спала себе тихонько. А тут ты, значит, босиком, да по скалам, да в одиночку! Такого развлечения я пропустить не могла.

– Рано обрадовалась! Других развлечений не предвидится! Так что уходи и спи себе дальше!

– А мне в лом!

Вот так всегда с ней. Ей, видите ли, в лом – и это единственная причина, по которой Пофигистка может забить на все, что угодно, начиная от лекции и заканчивая свиданием. Не в настроении – и пусть весь мир подождет.

Помнится, наша школьная учительница по математике все пять лет, что я у нее училась, говорила моей маме на каждом классном собрании: «Ваша дочь при желании могла бы иметь по математике отлично! Но она же не хочет!» Да, не хотела. В гробу я видела эту нудную математику. Четыре – более чем достаточно для душевного спокойствия родителей. А мне и вовсе все равно. Я уже тогда знала, что буду писать, и ничего больше. Правда, моя мама так и не могла постигнуть сути пофигистической философии. Ей не верилось, что можно учиться на «четыре», если способностей хватает на «пять». Так что ей пришлось смириться с мыслью, что в столь важной науке, как математика, я просто не соображаю. Пять лет она прожила с этим успокаивающим убеждением. А потом грянули выпускные экзамены, и она, обеспокоенная качеством моего аттестата, договорилась с репетитором, лучшим педагогом в нашей школе. Татьяна Васильевна была строгой седовласой дамой, носила классические очки в роговой оправе и тяжелый узел волос. На первом занятии она дала мне тесты – задания с прошлогодних выпускных экзаменов. Проверяя результаты, посмотрела на меня поверх очков и несколько растерянно сказала:

– Но твоя мама сказала, что ты не знаешь математики!

А я знала. Просто в лом было делать домашние задания.

Не интересно.

– А уж мама-то как удивилась – еще больше Татьяны Васильевны! – Пофигистка усмехнулась. – Она же уверена была, что в математике я – дуб-дубом.

– Ладно уж, оставайся, – общие воспоминания смягчили меня. – Но не рассчитывай, что я поведусь на твои провокации. Я так долго лелеяла и воспитывала свою женственность, на которую ты постоянно забивала, что не хочу сейчас лишаться результатов.

– Ох, ну не будь дурой! – простонала она. – Никуда твоя женственность уже не денется! Только… сестренка, а тебе не кажется, что ты слишком оторвалась от земли? И что неплохо бы тебе наконец заземлиться?

– Вот уж от тебя этого не ожидала! Призываешь меня, как эти старые крашеные дуры, вернуться с небес на землю?!

– Вот уже на что не рассчитываю! Ты же Ангел! Ты всегда будешь витать в облаках. По крайней мере, до тех пор, пока способна делать глупости, а я надеюсь, этот навык ты все-таки не утратишь. Хотя, заметим, это не мешает тебе заколачивать неплохие деньги. Я вообще удивляюсь тем идиотам, которые считают тебя неземным существом. Лично я никогда не дала бы тебе это прозвище. Ну какой же ты Ангел? У тебя же все по полочкам, все просчитано-рассчитано, расфасовано по бутылочкам, да еще и этикетки наклеены! Тьфу! Аж противно!

Пофигистка скривилась.

– Раз противно, то вали отсюда! – заорала я. – Нашлась, блин, проповедница! Еще в холодности меня упрекни! Скажи, что я не женщина, что у меня вообще либидо нет! Достали вы меня! Если я не кричу о своих чувствах на каждом углу – это не означает, что их нет!

– А вот это мне нравится! – с удовлетворением заметила она. – Это уже почти заземление. Живенько так!

– Какое еще, на фиг, заземление? – угрюмо спросила я, чувствуя, как моя ангельская шкурка трещит по швам в угоду этой сероглазой хитрюге.

– Ногами на землю встань, – приказала она. – Так, чтобы чувствовать ее. А то ты все время на каблуках, да на каблуках. Фифа нашлась! Видела я, как ты на каблуках дефилируешь, кажется, что вот-вот рухнешь. Тебя из стороны в сторону качает. Никакой устойчивости. А нет устойчивости – вот ты и мечешься. Все время ищешь того, на чьем плече повиснуть можно, да еще сопли вытереть.

– Будто все мои проблемы из-за того, что я хожу на каблуках!

– Нет. Это так – маленькое наблюдение по старой дружбе. А все твои проблемы – от неустойчивости. Почву ты потеряла.

– Это я и без тебя знаю.

– Не-а, не знаешь. Ты думаешь, что ее кто-то у тебя из-под ног выбил. Не будем называть имен, потому что слоненок нам всем известен. А на самом деле никто у тебя почву не выбивал. Ты ее сама потеряла. Вот сейчас только находишь понемногу. – Пофигистка кивнула на мои босые ноги, покрытые слоем мирной серой пыли.

Мы обе помолчали. Я – пытаясь осмыслить сказанное. Она – наслаждаясь видом и очередной травинкой, качающейся между тонкими сухими губами.

– Просто я сейчас не представляю жизни без него. И с ним тоже, – наконец выдавила я признание, чувствуя почему-то стыд.

– Бывает, – легко отозвалась она. – Бывает и проходит.

– Откуда тебе знать? – скептически спросила я.

– А ты виделась с Вовкой? – ответила она вопросом на вопрос. Повернула лицо в мою сторону, серые глаза смотрят то ли грустно, то ли ехидно – не разберешь. Удивительные глаза – цвета неба, угрожающего снегом. Весенние. И сама лежит на камнях, подставив солнцу голый бок, уже загорелый, конечно. Длинная, изящная, крутобедрая.

– Видела, – чуть помедлив, кивнула я.

– Ну и как?

– Грустно. Грустно смотреть на то, во что он себе превратил.

Пофигистка пристально посмотрела на меня и скривила губы. Я и сама поняла вопрос – ну, что, Ангел, ты по-прежнему желаешь этого мужчину так же, как двенадцать лет назад, когда он был для тебя Гуру и Учителем, и Возлюбленным?

– Небось, по-прежнему убиваешься, что не стала для него единственной, – ехидно усмехнулась она. – Кстати, думаю, сейчас у тебя есть все шансы!

– Упаси бог! – Я так поспешно воскликнула, что Пофигистка расхохоталась.

– Что, уже не любится и не хочется?

– Ничего не осталось. Только жалость и отголоски прежней приязни.

– А когда-то, помнишь, ты считала его главным мужчиной своей жизни?

– Целых три года…

– Пока я не включилась в дело и не наполнила твою голову ветром.

– А потом их было уже трое… И я ни от кого ничего не ждала – ничего больше, чем каждый мог дать. И прекрасно себя чувствовала и с каждым из них, и в одиночку.

– Веселый период, кстати, был, – подмигнула Пофигистка. – Не хочешь повторить?

И вдруг она сложила губы трубочкой и тонко свистнула, бросив на меня ехидный взгляд.

– Убей меня бог из рогатки! А ты ведь не страдаешь, мать! Вот так финт ушами! Признайся же – не страдаешь!

Я прислушалась к себе, для верности даже коснулась кончиками пальцев груди, где уже несколько месяцев сидела надсадно ноющая заноза.

– Нет, не страдаю уже, – с удивлением призналась я. – Сейчас вроде бы нет…

Пофигистка кивнула, смешно раздула щеки, словно набрала в рот воды, и вытаращила глаза. Она всегда обожала корчить рожи.

– Ну, ты заходи, если что! – сказала она сиплым голосом, копируя волка из старого советского мультфильма. – А я пока поброжу по окрестностям, посмотрю – что к чему.

Пофигистка встала и всем телом потянулась в лучах солнца – крепкая, золотистая, легкая.

И вот она уходит по гребню холма, перебираясь с камешка на камешек, – босая смешная растрепа. И я понимаю, что она и есть мой ангел – пыльный, солнечный ангел, обвешанный бисерными фенечками. Ей ведь уже многое пришлось пережить – и ту самую жуткую всепоглощающую страсть, и унижение, и предательство, и потерю подруги, и обретение новых друзей, и уход отца, и его возвращение, и болезни, и неудачи. Но я не жалею ее. Такое бывает. Бывает – и проходит. И, глядя ей в спину, я вспоминаю строчку из письма, отправленного ей однажды старым другом: «Когда солнце запуталось в твоих волосах, ты действительно стала рыжей…»

А затем я встала и сама отправилась бродить по полям и лесу, по песку, устланному слоем рыжей хвои и шишек.

И только вечером, когда позади были и долгие блуждания в одиночку, и веселая фотосессия на пляже, и купание, и вечерние посиделки за чаем, уже ложась в постель, я внезапно поняла, что за весь этот долгий день – с того момента, как рассталась с Пофигисткой, – я ни разу не вспоминала Тима.

Оставшиеся дни отпуска растаяли как кусочки мороженого, которое едва успел положить в рот, и оно уже сладким ручейком стекло по языку. Остался лишь привкус – дразнящий, сладковатый.

Вернувшись в тот первый день с полей, я встретила своих девочек в столовой – красных от загара и возбуждения. «Зря они не увязались со мной в поля», – подумала я, почти жалея, что не смогу передать даже части того, что впитала в себя на горячих скалах.

– Зря ты не пошла с нами! – хором воскликнули они при виде меня.

В тот день мы вместе провожали солнце, сидя на берегу Байкала рядом с Шаманкой, или, по-другому, мысом Бурхан – местом, священным абсолютно для всех: буддистов, шаманов, даже туристов, которые по приезду на Ольхон всегда первым делом идут сюда, чтоб запечатлеться. Солнце таяло, рассыпая по воде золотые и оранжевые отблески. Тишина, царящая над берегом, была почти осязаемой. Облака – пушистые, разметавшиеся – лежали как хлопья сливок на золотой поверхности горячего неба. Мы сидели, прижавшись друг к друг, и на какое-то время даже у Лизы хватило настроения, чтобы молчать. Дети играли во дворе турбазы под присмотром Лерки, а мы сидели и смотрели, как гаснет день.

– Девочки, я, кажется, первый раз в жизни по-настоящему провожаю солнце, – прошептала Лиза.

Мы, не сговариваясь, словно проводили некий обряд, главным правилом которого было – не торопиться.

– Слишком большая роскошь – такой вот вечер, – это снова Лиза.

– Роскошь – потому что ты считаешь себя беднячкой, – хмыкнула моя добрая Ольга.

– Нет, потому что у меня нет времени! – Лиза обижалась так же легко, как радовалась.

– О чем ты говоришь? Все время Вселенной принадлежит тебе! Куда торопишься-то? К смерти?

У Ольги есть одна несносная привычка – говорить все именно так, как она думает. Из-за этого большинство знакомых считают ее злючкой и стервой, что весьма далеко от истины. Просто Ольга – образец самой неприличной честности. В общении с близкими она не выбирает выражения и не скрывает дурного настроения, если таковое случается. В такие минуты главное – не пытаться его улучшить. А я регулярно этим грешила, пытаясь доказывать подруге, что мир не так плох, как она о нем думает. Это и было наиболее частой причиной наших ссор. Ольга с ее словесной меткостью называла мою привычку попытками красить чужой забор: гораздо легче испортить, чем услужить. После того как я переставала капать на мозги Ольге, пытаясь покрасить ее забор в розовые оттенки, наши отношения снова возвращались к терпкой и бодрящей, как зеленый чай, дружбе.

Мы сидели на берегу Байкала – три яблока, выпавшие из одной корзины. Разведенная Лиза с призраком одиночества за плечами, я, живущая на грани разрыва, и Ольга – с попытками в очередной раз изменить свой брак или уже развалить окончательно. Она, как и я, пыталась ответить на вопрос – имеет ли еще шансы на счастье их связь с Серегой? Выбор осложнялся наличием малолетней Дашки, боготворящей папу, и отсутствием работы у Ольги. То есть формально работа у нее была, но зарплата преподавателя позволяла только одно из двух: или снимать квартиру, или питаться только хлебом и водой.

С Серегой они уже расходились и сходились несколько раз, и каждый раз Ольга убеждала себя в своей вине перед мужем и первая делала шаг к примирению. Последующие несколько недель она искренне старалась быть хорошей женой, но все всегда заканчивалось бурной ссорой, чреватой порчей совместного имущества. Причем нельзя было угадать, кто нанесет порчу: однажды Серега со злости на жену сломал собственный плеер, а в другой раз – стул, швырнув его об пол.

Но, несмотря на сходство наших ситуаций и вопросов, в последний ольхонский вечер мы оставили их за занавесом будущего. В день прощания с Байкалом на них было наложено негласное табу: никто не произносил запрета вслух, но все привычные жалобы казались неуместными на фоне очередного долгого расставания.

У последнего вечера был вкуса чая, сдобренного лимоном и медом. Намывшись в бане, пропитавшись жаром горячего дерева, мы сидели в нашем домике в одних майках, обернув головы тюрбанами из полотенец, и пили чай с медовыми пирожными. Если вы только могли бы представить вкус этих пирожных, таких нежных, что их можно сплющить двумя пальцами! Я ни разу не видела в Москве подобных сладостей – круглых, рыжих, с тоненькими прослойками нежного белого крема, обсыпанных пахучей крошкой, которой немедленно покрывается все – рот, руки, рубашка, кровать. Мой первый начальник почему-то называл эти пирожные шанежками.

И вот мы сидели, уминали шанежки и говорили об одиночестве, йоге и магии.

Вечер давно стал ночью. Дети мирно сопели во сне: Дарька – раскинувшись поверх одеяла, Илюша – свернувшись по-щенячьи клубком. От стен домика пахло деревом. От Лизы – ромашковым шампунем, от Ольги – кокосовым кремом. Я чувствовала, как время песочной струей шуршит за окнами домика, и мир покачивается, как огромная лодка, в которой мы плывем к будущему, где нам всем будет лучше, чем в прошлом. Не знаю, откуда взялась у меня эта уверенность в разгар ночи под развалинами моей семейной жизни, в период, когда я плакала куда чаще, чем чистила зубы. Но уверенность в том, что все будет куда лучше, чем раньше, была такой же осязаемой, как вкус чая с чабрецом. Лиза и Ольга чувствовали, похоже, нечто подобное.

– Скажите, а какое у вас сейчас самое главное желание? – вдруг спросила Ольга. – Если бы сейчас Вселенная открыла окно и крикнула: «Проси – получишь!», что бы вы пожелали?

– Только одно желание? – уточнила Лиза.

– Только одно. Как будто звезда падает – больше не успеешь. Самое главное.

– Пусть все будет, как до́лжно, – сказала я.

– Что?..

– Мое желание звучало бы так: «Пусть все будет, как до́лжно», – пояснила я. – Я задала себе твой вопрос – что для меня сейчас самое важное? – и услышала в ответ только эту фразу. Я думаю, бессмысленно указывать Вселенной пути, как сделать нас счастливыми. Ей сверху виднее.

Где-то за пределами нашей лодки ненавязчиво зазвенела гитара.

– Как хорошо, – выдохнула Ольга, опираясь спиной о стену и вытягивая вперед свои тонкие бледные руки. – Неописуемо хорошо. Какие еще могут быть желания, девочки? А ну их всех… в маятник!

Без названия

Москва встретила меня пасмурным небом, заплаканными стеклами автобуса и новым шевелением тоски внутри. Я возвращалась окрепшая, но не знала – надолго ли хватит этой внутренней крепости на московских душевных сквозняках?

Тим не смог меня встретить, но я не чувствовала обиды: скорее, наоборот, в его отсутствии было что-то правильное. Словно я встала на первую ступеньку новой жизни. Я еще не приняла никакого окончательного решения, но чувствовала, что оно подспудно зреет само, не требуя участия моих мыслей.

Добравшись до вокзала, я оставила сумку в камере хранения и поехала сразу на работу. С Тимом мы созвонились и договорились встретиться вечером в метро, чтобы забрать мои вещи и вместе поехать домой.

В одиннадцать вечера я была на «Павелецкой», чувствуя странное сочетание двух видов возбуждения – того, что испытываешь перед свиданием и перед собеседованием на работу. Я стояла на полутемной станции, подслеповато щурясь и вглядываясь в мелькающие фигуры, которых на вокзальных станциях всегда толпы.

Неожиданно чьи-то руки крепко обхватили меня сзади, обняли, стиснули. Я обернулась, и Тим начал целовать меня – страстно, жадно. Внутри меня все заныло от этой голодной ласки – словно мы скакнули на четыре года назад, когда он встречал меня после первого расставания. Тогда, едва я вышла из здания аэропорта, он обнял меня – крепко-крепко – и некоторое время молча стоял, не выпуская. А потом сказал одну-единственную фразу: «Никогда больше не уезжай так надолго!»

Но это была иллюзия. Тот момент остался лежать как засушенный листок на полочке вместе со свадебными фотографиями – такой же прекрасный, но уже не принадлежащий настоящему.

– Соскучился? – спросила я.

Вместо ответа он поцеловал меня в шею. Его руки жадно скользили по моему телу, забираясь под куртку и футболку, стискивая пальцами ткань вместе с кожей. Соскучился и хочет меня – это я чувствовала. Но что дальше?

Пофигистка внутри меня покачала головой – получай удовольствие, мать, и не думай, что будет дальше. Ты это уже и так знаешь.

В тот вечер мы долго занимались любовью – страстно, жадно, как два оголодавших друг без друга возлюбленных, и я – впервые за много недель – наслаждалась близостью с Тимом. Мы почти не говорили, кроме как по дороге домой. Он скупо рассказывал о своей поездке в Одессу, а я – о Байкале, о заземлении, о новом понимании принятия.

Но мы всего лишь откладывали разговор о самом главном, и это было понятно каждому из нас.

Неделю назад, во время телефонного разговора, я сказала Тиму, что чувствую готовность расстаться с ним, но не хочу этого. Сейчас эта фраза уже не ложилась на язык. Я опять не знала, чего хочу и к чему готова – оказавшись рядом, в его объятиях, в нашей общей постели.

Утро вечера мудрее, снова напомнила моя Пофигистка, и я позволила себе просто быть в тот вечер с мужем, наслаждаться ужином, сексом и ощущением возвращения.

Мудрое утро пришло. Погода была сырой и невнятной, как и мое настроение: блеклые тучи ползли по крышам домов, собираясь то ли разразиться дождем, то ли раствориться под напором солнца. Как всегда, окружающая действительность создавала подходящие декорации – иначе и быть не может. Еще одно проявление закона всемирного притяжения.

Мы сидели за завтраком – омлет и кофе – и смотрели друг на друга. Разговор не мог не состояться, и, как обычно, я первая подтолкнула эту телегу.

– Что ты думал о нас эти две недели? Думал же?

– Конечно. – Тим опустил глаза. – И думал, и представлял.

– И что? Пришел к каким-то выводам?

– Это не выводы. Скорее, наблюдения. – Он помолчал. Я не торопила, потому что сама не была до конца уверена, что готова это услышать.

– Когда я звонил тебе, то каждый раз наблюдал за твоими интонациями, – начал он.

– Не поверишь, но я тоже! – не удержавшись, вставила я.

– Да? – Для него это, похоже, было неожиданностью. – Хотя, да, логично… Но я каждый раз вслушивался в твои слова и ждал – когда в них послышится что-то личное, что-то про твое отношение ко мне? Этого не было. Ты ни разу за эти две недели сама не сказала, что любишь меня.

– Ты тоже.

– Да, но ждал посыла с твоей стороны!

– А я – с твоей! Знаешь, все эти две недели я делала абсолютно то же самое. Я вслушивалась в твои интонации каждый раз и ждала – когда же ты скажешь что-нибудь личное, теплое? Помнишь, не выдержала и пожаловалась тебе как-то, что мы разговариваем слишком по-деловому? Вот-вот. Я ждала, пока ты дашь мне хоть какую-то возможность сойти с этих деловых рельсов. Ты ни разу не проявил свои чувства, кроме как фактом самого звонка. Забавно, правда? Каждый из нас ждал, что другой сделает шаг первым.

Мы оба рассмеялись, но на деле этот смех был, скорее, насмешкой над самими собой: чудесная ирония – мы попались в стародавнюю ловушку. Люди боятся проявлять свои чувства, чтобы не стать уязвимыми и, теряют возможную любовь. Только в нашем случае все было уже немного иначе.

– В любом случае это показатель, – вздохнула я. – Похоже, ни один из нас не готов вкладываться в отношения. Каждый ждет первого шага от другого. Мы оба понимаем, о чем это говорит. Наши отношения утратили для нас прежнюю ценность, правда?

– Я бы не сказал, что они вообще утратили ценность, – заметил Тим. – Но в них исчезло нечто, что связывало нас именно как пару. Я и сейчас не могу сказать, что не люблю тебя. Наоборот – очень люблю! Моя жизнь настолько переплетена с твоей, что любое разделение даже представить страшно. Но у нас нет чего-то в отношениях. Какого-то винтика, какой-то одной составляющей, благодаря которой мне был бы никто не нужен, кроме тебя.

– Я понимаю.

Мы замолчали. Щемящее чувство внутри обострилось, еж тоски выпустил иголки, и я почувствовала, что у меня в глазах появились слезы.

Тим не пытался утешать: он хорошо понимал, что я оплакиваю и почему. Его рука лежала на моей – как знак того, что он все-таки рядом.

– Ты будешь редактором моей новой книги? – спросила я сквозь слезы.

– Я всегда буду твоим редактором, пока тебе это важно, – ответил он.

– Ловлю на слове.

– Я сказал это осознанно.

Я плакала, и постепенно жжение внутри угасало. А на месте него возникало ощущение непривычной легкости, словно внутри меня – на месте выгоревшей боли – постепенно надувался большой воздушный шар, делающий тело невесомым. Я чувствовала, что этот шар в любой момент может оторвать меня от земли и поднять вверх. Кажется, это и есть чувство свободы?

А еще внезапно прояснилось в голове. Словно в темной комнате, где я металась все предыдущие месяцы, кто-то включил лампочку, и мой взгляд сразу нашел то, что надо было найти.

– Меня тут осенило, – проговорила я, поднимая глаза на Тима. – Совсем не обязательно настаивать на каких-то формальностях.

Так странно, стоя на перекрестке, вдруг обнаружить, что нет обязанности выбирать лишь одну из двух дорог. Можно пойти, например, прямиком через поле.

– Не имеет смысла пытаться воскресить то, что умерло. Но мы можем сохранить то, что есть. Понимаешь?

Он кивнул, и я продолжила:

– Но при этом совершенно не обязательно сейчас же обозначать некую формальную стадию наших отношений, объявлять развод и раздел имущества. Какой смысл? Мы можем так же жить вместе, пока это устраивает нас обоих, и поддерживать друг друга. Не называя это браком и не связывая друг друга больше никакими обязательствами. Как ты на это смотришь?

– Ты наконец решила описать вслух уже существующую ситуацию. – Тим улыбнулся той улыбкой, которая всегда заражала меня легкостью.

– Пока это не оговорено, нельзя сказать, что оно в полной мере существует, – возразила я. – До отпуска я все-таки думала, как бы вернуться к тому, что было у нас раньше – до Настасьи. Но сейчас я впервые призналась самой себе, что это не легче, чем дважды войти в одну и ту же реку.

– Так и есть. – Тим кивнул. – Отношения уже изменились необратимо, хотим мы это признавать или нет. Но все-таки ты для меня остаешься самым близким человеком из всех. Потерять тебя равносильно катастрофе.

– Теперь уже не потеряешь. – Я почувствовала, что снова могу улыбаться. – Самое сложное уже позади, правда?

– Конечно, – он сжал мои пальцы.

– Как считаешь, нам имеет смысл кого-то оповещать об этом? – я чувствовала себя младше и моложе, держа его за руку.

– Зачем?

– И верно – незачем. Те, кому надо, сами узнают.

Я еще чуть помолчала.

– Ты бы хотел пожить отдельно?

– Ну… может быть, потом… Пока, честно говоря, нет никаких мотивов. К тому же, если я сниму квартиру, мы будем еще реже видеться. А при нашем графике мне и так не хватает общения с тобой. – Тим нежно взял мою руку, поднес к лицу и прижался губами к моим пальцам.

– Мне тоже, – прошептала я.

– А еще я тебя хочу.

– Я тоже.

И разговор о разводе перетек в действие, абсолютно противоположное по сути.

Июньская встреча клуба

После возвращения из отпуска я практически сразу подверглась телефонной атаке со стороны Девушек-в-чулках, требующих собрания клуба или хотя бы просто посиделок за чаем.

Поэтому вечером ближайшей же пятницы мы снова собрались у Аси. На сей раз клуб обосновался не в уютной Асиной гостиной, где на пушистом ковре была распита и разлита ни одна бутылка шампанского, а на кухне. Здесь был теплый пол в золотисто-шоколадную клетку, апельсиновые шторы, множество плетеных корзиночек, деревянных туесков, керамических баночек – Ася просто обожала такие штуки. Оранжевые и красные герберы в глиняной крынке на столе добавляли ощущение тепла: словно из бесцветного московского дня ныряешь в одну из солнечных картин Ван Гога.

– Будем устраивать ритуальную ночную стряпню! – заявила Ася, встречая нас в клетчатом переднике и с кухонным полотенцем в руках.

– Булочки! – замурлыкала Инка. – Хочу печь булочки.

Я не заводила тесто с тех пор, как мама несколько лет назад предприняла последнюю попытку сделать из меня полноценную домохозяйку. Тогда она в очередной раз учила меня делать пироги, и, конечно, я ровным счетом ничего не запомнила из этого урока.

Ася пригласила нас на кухню и вручила каждой по переднику.

– Ну вот, приехали, – проворчала я. – Все начинается с кружевных чулок, а заканчивается по-любому кухонным передником.

– Балда ты, хотя и Ангел. – Ася шутливо треснула меня ложкой по лбу. – Ничего не понимаешь! Месить тесто – это женская привилегия, а не унижение. Лишь немногие из мужчин могут познать всю суть этого процесса. Потому что изначально выпечка хлеба – ритуал и фактически разновидность женской магии.

Она зажгла на кухне свечи, погасила свет, и в этом полумраке мы приступили к таинству хлебопечения.

Настоящее тесто, по мнению Аси, только дрожжевое. Душистое, кисловатое, живое, пухнущее, убегающее из всех имеющихся емкостей, наполняющее кухню запахом хлеба и предвкушения. От одного его запаха рот наполнялся слюной. Мы по очереди, как участницы тайного обряда, смешивала компоненты. Яйца разбивались с тем же тщанием, как волшебные орешки из старой чехословацкой сказки про Золушку. А потом мы чуть не подрались из-за венчика, оспаривая честь взбивать первую смесь на подошедшей опаре. Когда тесто вобрало в себя уже много муки и достаточно разбухло, пришел черед рук. И в тот момент, когда настала моя очередь и ладони увязли в теплой вязкой массе, пахнущей будущим хлебом, меня проняло.

Добрая фея Ася, наш земной гений, была тысячу раз права. Этот кисловатый дух, пропитавший кухню и наши волосы, причастил нас к волшебству, почти такому же древнему, как сама жизнь. Мы все окунулись в него с головой, забывшись и забыв все, что ждет нас за дверьми.

– Тесто невозможно месить в плохом настроении, – приговаривала Ася, пока ее руки смазывали маслом пухлый ком, притаившийся в миске. – Если хозяйка в дурном настроении поставит опару – тесто не поднимется. Так что просейте свои мысли вместе с мукой.

Это было сродни медитации: ловко и легко тесто затягивало нас в процесс без начала и конца – в каждой из нас просыпалась тысячелетняя женщина, пекущая хлеб. Вокруг проносятся исторические ураганы, уничтожающие цивилизации, с корнем выдирающие целые пласты культуры, а женщина все месит тесто для хлеба. И кажется, что она – единственная, что есть стабильного во временно́м потоке. Каждый раз, замешивая тесто, мы пробуждаем в себе эту древнюю дремлющую силу первозданной женщины, вынесшей на своих плечах не одно воинственное столетие и при этом сохранившей мягкость и нежность рук.

Это очень просто и в то же время чрезвычайно сложно: отбросить все аргументы о бессмысленности выпечки и рассуждения о том, что любые булки сегодня продают в магазине. Освободиться от тревоги, съедающей душу. Надеть фартук и просеять муку. Очень простой, но весьма действенный способ вернуться к душевному равновесию, напитать себя силой, источник которой древнее любой из психологических теорий. Руки ходят в вязкой массе, смешивая воедино миры, жизни, секунды, столетия… Почти как руки бога, творящего мир из несуществующей материи.

Тесто не терпит небрежности к мелочам. Как и жизнь.

Совместная стряпня объединяет и примиряет женщин лучше любых разговоров. Перепачканные мукой, словно пеплом от общего сгоревшего дома, вы без слов скажете друг другу все, что важно.

– Ты не можешь обойтись без создания красивой теории даже на пустом месте, – хмыкнула Инка, когда я поведала подругам свои мысли по поводу теста.

– Не на пустом, а на дрожжевом, – поправила ее Анечка.

– Все Ангелы слишком много думают, – заметила Ася. – Но иногда это бывает не зря.

Из теста мы налепили булок самых фантастических форм: Ася потребовала выбросить из головы все, что мы знали о лепке булок от мам, бабушек и преподавателей по трудам в школе, и выпустить на волю фантазию. Мы скручивали странные рогалики и загогулины, обильно посыпая их ванильным сахаром, корицей, кокосовой стружкой, маком и вообще всем подряд, что Ася извлекала из бесчисленных ящичков.

Когда булки ушли на противне в духовку, мы сняли фартуки, смели со стола муку и сели пить чай со сливовым вареньем и вдыхать сдобный запах.

Мне казалось, что с моего отъезда в Иркутск минуло два месяца, а не две недели: так часто бывает после удачного отпуска. Но на сей раз сказывалось и то, что мои девочки заметно изменились: в каждой из них проснулась та самая первозданная женщина – сильная и вольная, бегающая по лесам с той же легкостью, с которой мы балансируем на шпильках по московскому асфальту. И теперь они шли по жизни играючи, отметая сомнения, как хворостины, упавшие поперек тропинки.

– Ну, рассказывайте же! – Я не выдержала. – Вы обе так выглядите, словно каждый день занимаетесь сексом часов по шесть-семь и при этом успеваете высыпаться.

– Похоже, на этот раз вы довольны тем, как сработала Золотая тетрадь, – изящно заметила Ася.

– О да! Кто же еще нас научит жизни, как не наши собственные желания! Особенно когда они сбываются! – Инка скалила зубы и говорила с той же небрежностью, с которой когда-то моталась между Москвой, Одессой и Питером, зависая то у друзей, то просто у случайных знакомых.

Ветер в ее голове, похоже, набрал новую силу, но теперь он был попутным.

– Помните, я рассказывала в прошлый раз про Эдуарда? – тихо спросила она, поглаживая горячий бок кружки тонкими, почти детскими пальцами.

– Еще бы! – откликнулась Анечка.

– Сбылось?! – Я почувствовала жадность старой сплетницы.

Инка закатила глаза и томно улыбнулась.

Я безумно хотела этого мужчину. И чем больше хотела, тем более жалкой казалась самой себе. Я смотрела на свое отражение в темном стекле последнего поезда метро, на котором возвращалась домой, и меня тошнило от досады и зависти. Я смотрела на себя и всю дорогу думала – разве эта маленькая блеклая девчушка имеет хоть какой-то шанс?

И внезапно меня охватила злость. Я поняла, что опять сдаюсь, еще даже не ступив на поле боя!

На джемах мы обычно одеваемся по принципу удобства. Но потом наступил тот самый вечер, когда я в процессе сборов разозлилась на себя – ноющую слабачку с синяками вокруг глаз. И от злости вместо привычных плюшевых штанишек натянула чорные балетное трико и облегающую синюю майку без лифчика. Я уже замечала, что стоит мне одеться не в стиле инфантильного подростка, и многие окружающие мужчины тут же делают стойку. Эдуард, по счастью, не оказался исключением.

Он осыпал меня комплиментами, легкими, но навязчивыми, как тополиный пух. Мы несколько раз танцевали вместе, и, прикасаясь к нему, я чувствовала, как разгорается его желание. От него исходил жар: я видела капли пота на его груди, в расстегнутом вороте рубахи. Эдик принципиально не носил футболки и был из тех мужчин, которые всегда держат расстегнутыми три-четыре верхние пуговицы. Эти капли пота возбуждали меня, дразнили – едва удержалась, чтобы в какой-то момент не наклониться и не слизнуть их языком.

В конце джема он подошел и спросил:

– Ты очень торопишься домой?

Мое сердце екнуло, и я чуть не издала восторженный вопль индейца, размахивающего томагавком. Но, хотя на мне и были спортивные штаны, в рюкзаке как талисман лежала та самая первая пара чулок с кружевной резинкой. Вспомнив о клятве нашего клуба, я сдержалась и сказала:

– Тороплюсь, ведь последняя электричка уходит в час двадцать. И, если рискнешь меня задержать, тебе придется ловить мне машину.

– Договорились!

Мы вышли из клуба и отправились гулять. Ночь была темной и теплой, поэтому мы бродили часа два по городу, разговаривая обо всем на свете – то есть о том, о чем принято говорить с малознакомым человеком, когда нет еще близости, достаточной для молчания. Эдуард рассказывал что-то про свою работу. Потом мы говорили про танцы, про аргентинское танго, о котором я втайне мечтала, а он уже когда-то занимался, про контактную импровизацию, про Индию и Ошо. Но я почти ничего не запомнила из того, что он говорил, ведь все это было лишь прелюдией к настоящему разговору.

В полтретьего мы завернули в одну из круглосуточных кофеен, где оказались одни. Заказали по большой порции какао и – впервые с того момента, как вышли из клуба, – замолчали. Он слегка улыбался, глядя на меня. А я думала только о том, можно ли списать мой румянец на долгую ходьбу, или очевидно, что это смущение?

Сбывшаяся мечта – лучший мужчина на свете – сидел рядом со мной, и у нас впереди было еще несколько часов до рассвета.

И вдруг Эдуард спросил:

– Можно задать тебе откровенный вопрос?

– Да, конечно. – Я сглотнула, и мои мысли заметались как бешеные кролики в клетке.

О чем? Может, он хочет спросить – готова ли я отправиться к нему домой прямо сейчас? И что мне ответить, когда тело горит от желания, но разум подсказывает вести себя осторожно?

– Расскажи, пожалуйста, что ты обо мне думаешь, – попросил он.

– В смысле? – Я растерялась.

– Без всякого смысла. – Он усмехнулся. – Просто расскажи, что приходит тебе в голову, когда смотришь на меня. Но я не настаиваю. Если трудно – скажи, и я пойму.

– Зачем тебе это?

– Довольно долго и скучно объяснять. Но мне бы очень хотелось услышать твое мнение….

Я смотрела на него, чувствуя, что подхожу к краю пропасти.

– Ты вправе отказаться, – торопливо добавил Эдуард. – Если сложно.

– Мне не сложно. – Я покачала головой. – Просто боюсь тебя шокировать.

– Думаю, зря боишься. – Он наклонился вперед и накрыл мою руку своей.

И тогда меня прорвало. Я рассказывала ему, что, глядя на него, вижу самого сексуального и желанного мужчину в моей жизни. Я говорила об его запахе, его удивительных голубых глазах, о возбуждающих капельках пота на его груди. О том, как потрясающе он танцует и какое удовольствие двигаться в паре с ним. Я выплеснула как перебродившее вино все эмоции, накопившиеся у меня за месяц, за эти четыре встречи… Господи, их было всего четыре, а мне казалось, что я влюблена в него уже целую вечность!

Эдуард млел. Он наклонился еще ближе и, казалось, просто впитывал всем телом мои слова, стараясь не пропустить ни звука. На его лице застыла хмельная улыбка, глаза слегка осоловели, словно я действительно напоила его.

Нам принесли наше какао, но оно безнадежно остывало в кружках.

– Да, да, говори… – прошептал Эдуард, когда я в какой-то момент остановилась, чтобы перевести дыхание. – Ты не представляешь, как это важно для меня…

Я продолжила, но во мне вдруг проснулся наблюдатель. Маленький ехидный человечек, который пристально всмотрелся в происходящее и наморщил нос; инопланетная порода позволяет моей личности раздваиваться без приступа шизофрении. Этот саркастичный малыш взгромоздился на мою макушку и, пока я продолжала петь дифирамбы мужчине моей мечты, отстраненно и внимательно наблюдал. И шептал свои наблюдения мне на ухо. «Посмотри-ка, а он сейчас смахивает на вампира. Похоже, он просто упивается твоим восторгом. У этого парня явно не все в порядке с самооценкой… Да, черт возьми, готов откусить свою руку, но его самоуверенность не прочнее твоей. Похоже, он нашел отличный способ укрепить ее. Еще бы – что может подпитывать уверенность лучше, чем восхищение красивой женщины. Да, да, именно так – если он пригласил тебя, значит, счел красивой. И теперь он заряжается от тебя, как батарейка от аккумулятора. Не ты ему нужна, малышка, а твое восхищение, твой влюбленный взгляд, твое преклонение перед его красотой и обаянием. Ну, может, еще твое тело – на закуску. Вроде вишенки на пирожном».

Когда источник моего красноречия иссяк, Эдуард галантно прикоснулся губами к моей руке.

– Спасибо. Это много значит для меня.

А для меня… для меня происходящее уже перестало что-либо значить. За несколько секунд покров восторженности, сквозь который я взирала на этого мужчину, растворился как дымка. Он оставался таким же возбуждающим и красивым, и мое тело по-прежнему отзывалось на его запах и прикосновения, но мне стало скучно. Я видела, что мой ехидный малыш, сидящий на макушке, прав. Эдуарду нужно было мое восхищение, мой восторг, мое преклонение. Играя по этим правилам, я, скорее всего, окажусь в его постели. Возможно, даже сегодня. Но мне придется продолжать игру и там – имитировать оргазм и одаривать его комплиментами после каждого телодвижения. А иначе наш роман закончится очень быстро: Эдуард не станет подвергать риску свое самолюбие.

Вот она – сбывшаяся мечта, рукой подать…

Мы вышли из кофейни, и Эдуард тормознул машину. Опередив его, я наклонилась к окну и назвала свой адрес.

– Ты разве не поедешь ко мне? – Эдуард выглядел озадаченным.

– Нет, прости. Я устала, и мне завтра с утра на курсы вязания. Надо выспаться. – Я улыбнулась той улыбкой, которую Костя называл радостью Саломеи, поцеловала голубоглазого мужчину в щеку и нырнула в машину.

Это был самый приятный момент за весь вечер.

После рассказа Инопланетянки мы еще какое-то время сдабривали чай ехидным хихиканьем, обсуждая сцену прощания.

У Инки с той поры прибыло сил. На следующем джеме она заметила, что Эдуард нашел новый объект для приложения своего очарования – рыжую застенчивую Наташу с вечно удивленным выражением лица.

– Она смотрит на него, как ребенок на торт из мороженого, – говорила Инка, наматывая прядь волос на нос. – И когда я увидела этот жаждущий взгляд, подумала – ох, твою мать! Я же сама наверняка еще неделю назад смотрела на него точно так же. Представляете?

– Взгляд со стороны – чрезвычайно полезная штука для умственного просветления, – заметила Ася.

– Угу. У меня ощущение, что я весь месяц тащила на себе эту жажду словно гигантский камень. А в итоге оказалось, что хотела напиться из колодца, который заведомо был пуст. И когда я это поняла – меня просто обуяла распущенность. Любые грязные танцы остаются за кадром! Я перетанцевала почти всех мужчин в группе: наслаждалась тем, что могу легко войти в контакт с любым и умею это делать лучше большинства женщин. В парном танце это главное – уметь держать контакт. Все остальное приложится, девочки.

На следующий день Инка впервые за последние полгода пришла на работу в приподнятом настроении и без обычного раздражения на собственную бездарность. Продолжая крушить собственные привычки, на обед она пошла не одна, а с одной из коллег – новенькой девушкой, которая привлекла ее крупными веснушками и свернутым ковриком для йоги, трижды в неделю появлявшимся под столом. Йога и послужила завязкой разговора.

Постепенно, покончив с салатами и перейдя к супу, от обсуждения духовных практик перешли к телесным. Веснушчатая девочка призналась, что мечтает заняться контактной импровизацией. Но ее переполненный график – работа, вечерний институт и йога – не позволяет ходить на занятия.

– В идеале мне хочется найти преподавателя, который согласится давать индивидуальные уроки по выходным, – вздохнула она. – Но если такие есть, то наверняка берут несусветные деньги за уроки.

Инка почесала голову и скорчила одну из своих озадаченных рожиц.

– Если ты действительно этого хочешь – тебе стоит обратиться к Вселенной и попросить ее.

– Думаешь, сработает? – усмехнулась девушка.

– Уверена. – Инка томно улыбнулась. – Ты даже не представляешь, как иногда быстро сбываются желания, если довериться Вселенной.

– «Ребята, надо верить в чудеса»? – Девочка насмешливо процитировала строчки из давней песенки.

– У чудес очень простая природа. Чудо происходит каждый раз, когда ты вовремя оказываешься в нужном месте. Или с нужным человеком.

И, разумеется, она оказалась права. Чудо произошло – стоило только девушке произнести желание вслух…

По мере того как булки в духовке поспевали, по квартире расползался самый соблазнительный запах на свете – аромат свежей выпечки. От этого духа сдобы кружилась голова, и рефлекс Павлова включался просто на ура.

Ася извлекла противень, загруженный золотистыми душистыми булками, и переложила их на большое глиняное блюдо, разрисованное подсолнухами. Мы заварили свежий черный чай, на столе появилась масленка с чуть подтаявшим сливочными маслом, а также желтый керамический сливочник.

Ночь, пропахшая запахом сдобы, стала мягкой и податливой. Уютная кухня, соломенные салфетки и внушительных размеров кружки – прекрасная сцена для пиршества.

Булки просто таяли во рту. Мы не стеснялись мазать их маслом, которое растекалось на белом душистом мякише и пропитывало его насквозь. Нет ничего вкуснее, чем свежая, горячая булка, пропитанная золотистым топленым маслом; никакое пирожное, даже чизкейк с шоколадом, я бы не променяла на такое удовольствие из духовки. А если булку разломить и вложить ложку свежего яблочного джема – то получается настоящая пища Ангелов.

За этим непристойным пиршеством Анечка рассказала о своем истекшем месяце. Ее рассказ не был столь насыщен деталями, как у Инопланетянки. Он был очень короток, но зато впечатляющ.

После того как в прошлый раз Анечка исписала страницу Золотой тетради параметрами желанного мужчины, она также решила занести этот список в свой компьютер: дабы удерживать планку на должной высоте, даже когда одиночество берет за горло. С педантичностью дипломированного юриста она в ту же ночь, едва добравшись до дома, уселась за компьютер и восстановила весь виш-лист по памяти.

А когда список был закончен, она взялась перебирать всех знакомых мужчин на предмет соответствия.

Я не рассчитывала на какие-то сюрпризы, просто кровь бурлила от возбуждения. Вы же знаете, что мечты действуют иногда сильнее, чем алкоголь. И в кои-то веки, впервые со времен шалой юности, я свободно мечтала о мужчине – без вины или стыда. В период замужества такие мысли тоже напрашивались время от времени – когда я вдруг ясно ощущала, что не чувствую вдохновения в своем браке. Но я гнала их прочь поганой метлой. Хотя стоило бы знать: именно те мысли, которые прогоняешь, всегда возвращаются. Как фея из сказки о Спящей красавице – та самая, которую забыли пригласить на праздник, а она появилась в самый неожиданный момент и испортила весь праздник жизни.

Мне совсем не хотелось спать, и я была счастлива от того, что могу позволить себе не ложиться до утра. И заняться, например, вышивкой – начатая картинка давно ждала своего часа на книжной полке. Или пойти поваляться часок в ванной с пихтовым ароматом. Или поставить диск с «Королевой Марго» и смотреть ее до рассвета, хрустя вредным жареным арахисом. Никогда раньше я не жила одна: так, чтобы мои ночные блуждания по квартире никого не побеспокоили. С мамой мы обитали в двухкомнатной квартире, но она очень чутко спала, и утром, за завтраком, неизменно начинались вопросы: что мне понадобилось на кухне в половине третьего ночи, неужели я не жалею не только ее здоровье, но и свое собственное? А Вадим всегда ужасно обижался, если я ложилась позже него, и следующее утро приходилось начинать с извинений.

В это время мой телефон пискнул: пришло сообщение. Писал дядя Слава: «Если еще не спишь, посмотри ссылку, которую я сбросил». Я вернулась за компьютер, где все еще висел мой список, и – прежде, чем закрыть файл, – еще раз перечитала его от верхней строчки до самой нижней. И вдруг поняла, что все до одного из имеющихся качеств присутствуют у дяди Славы. Абсолютно весь набор: надежность, открытость, чувство юмора, ответственность и все прочее. И если бы мне в тот момент задали вопрос: «Есть ли среди твоих знакомых мужчина, от которого ты без всяких сомнений была бы готова родить ребенка?» – я показала бы пальцем на дядю Славу…

После этого Анечка набрала дядю Славу и заявила ему, что, совпав с ее идеалом, он как честный мужчина обязан пригласить ее на свидание.

После этого момента озарения (или прозрения) ход событий был предрешен. Очень скоро к списку достоинств дяди Славы, которые Анечка нам перечислила, добавилось еще одно. К моменту нашей встречи он уже успел предложить ей не совсем руку и сердце, но, по крайней мере, свою жилплощадь.

Второе желание Анечки сбылось тоже неожиданным образом. Один из редакторов увидел на ее мониторе снимки, которые она сделала на детской площадке во время одной из своих воскресных прогулок. Он оценил способность фотографа снимать маленьких непосед и спросил об авторстве. Это вылилось в получасовой разговор за обедом – о достоинствах и недостатках разных объективов, о фильтрах, об освещении. И в результате Анечка получила оплаченный обед и предложение сделать пробную фотосессию на детском празднике в частной школе, где преподавала дочь редактора.

– Денег мы вам не заплатим – бюджетом праздника это не предусмотрено. Но вы можете слить фотографии на диски и предложить их родителям. Наверняка найдутся желающие купить.

Анечка постаралась, и желающими оказались почти все родители, чьи чада выступали на сцене. А спустя полторы недели после праздника у Киверьяновой было уже два новых заказа.

– У них принято справлять детские дни рождения с размахом – на западный манер. И фотограф практически всегда обязательный участник. А еще многие любят заказывать семейные фотосессии с детьми. Вот на выходных поеду на дачу к заказчику – делать память о семейном счастье такого-то года.

– А как это по доходу? – невинно поинтересовалась Инка, слизывая джем с пальцев.

– Основную работу пока не заменит. Но если заказы буду регулярными – то вполне себе приличная подработка. Бог мой! – Анечка вдруг отставила кружку и нервно рассмеялась.

– Что такое?

– Мне же еще полгода назад и в голову не могло такое прийти… Женщина в тридцать, с двумя высшими образованиями и солидным весом зарабатывает на жизнь тем, что бегает с фотокамерой!

– Тебя пугает эта картинка?

– Наоборот! Но… это же полное сумасшествие!

– Ну и что? Боишься испортить репутацию серьезной женщины?

– Отчасти да. – Анечка опустила глаза.

– Тогда испорть ее побыстрее, и повод для беспокойства исчезнет, – посоветовала Инопланетянка.

Когда наши возможности поедания булочек себя исчерпали, а запах сдобы неотвратимо впитался в волосы и кожу, взгляды всех обратились в мою сторону.

– В моем случае Золотая тетрадь работает каким-то особенно извращенным способом, – вздохнула я.

– Почему же? По-моему, твое желание вполне в процессе, – заметила Ася. – Ты же, помнится, хотела силы, мужества и мудрости? Хочешь сказать, что в отпуске ты их не набралась?

– Ты нашла силы принять решение о разводе, – рассудительно сказала Анечка, – а я по себе знаю, как это офигенно трудно. Особенно когда все еще любишь.

– И у тебя оказалось вполне достаточно мужества, чтобы смириться с тем, что ты не изменишь ни подруг, ни Тима, ни себя, – вступила Инопланетянка.

– И, самое главное, тебе хватило мудрости, чтобы понять это, – подвела черту Ася. – Ты мудро выбрала тот вариант, который позволит вам сохранить лучшее, что осталось в отношениях. Поверь, это не каждому и не всегда удается.

С этим нельзя было поспорить, как нельзя поспорить с собственным отражением о наличии свежего прыщика. Но некоторые виды правды ничуть не приятны на вкус.

Прошла неделя с того момента, как мы с Тимом приняли решение перевести наши отношения в новое русло, которое он шутливо называл послебрачием. Однако сделать это на словах оказалось куда проще, чем на деле.

Меня хуже затянувшейся мигрени мучила мысль о том, что разорвать отношения в пылу ссоры, выкинув на улицу чемодан мужа вместе с пожеланием убираться к черту, – гораздо легче. Легче порвать все сразу и одним махом, не оставив даже путеводных букв i, над которыми можно расставлять точки. Легче выбросить разом одеколон с терпким запахом из шкафчика в ванной, быстро забить новыми вещами опустевшие полки в шкафу и сделать вид, что зубная щетка всегда так сиротливо стояла в большом стакане из зеленого стекла.

Но мне не хотелось так. Эти почти шесть лет сделали из нас с Тимом одно целое, и рвать отношения было так же больно, как отрезать часть себя. Мы, как два сиамских близнеца, не могли оторваться друг от друга, чувствуя при этом собственную ущербность. Действительно, что может быть хуже – жить не как отдельная человеческая личность, а как чья-то оторванная половинка?

Мы с Тимом совпадали по ритму и ожиданиям от жизни. Мы прекрасно работали в паре вне зависимости от того, о чем шла речь, – о поклейке обоев или совместном ведении вечерники. Я не хотела жертвовать нашей близостью и дружбой, нашим пониманием друг друга и умением вовремя найти нужные слова для поддержки.

Но перейти в новое русло мне оказалось не легче, чем Рокфеллеру во врата рая, – если верить Библии. Мне по-прежнему трудно давались одинокие ночи, хотя они случались не чаще двух-трех раз в неделю. Но я знала: минует еще несколько месяцев или даже недель – и мне придется постоянно спать одной. «Нужно привыкать, девочка!» – говорила я себе и ложилась поперек постели. Но чувствовала себя все равно маленькой, как Дюймовочка в жабьем шезлонге. Квартира пугала пустотой. Я выбиралась из-под одеяла и закрывала дверь в коридор, чтобы уменьшить пустое пространство вокруг себя.

Тяжелее всего приходилось по выходным. В этом июне я не раз думала о странностях моего душевного устройства. Раньше, когда семейная жизнь еще была в полном порядке, я частенько сетовала миру на нехватку одиночества. Мне не хватало дней, которые я могла бы посвящать только самой себе, не оглядываясь ни на чьи желания. Я хотела больше писать, пойти в очередной раз на курсы английского, чаще заниматься в спортзале – и чтобы при этом никто не жаловался на то, что ему уделяют мало внимания. Теперь все мое время принадлежало мне. По утрам нашлось время для асан, по вечерам – для тренажерного зала и курсов английского. Но когда мне приходилось в выходной день просыпаться одной, то приступ тоски подступал как удушье. Хотелось разорвать горло и впустить в себя воздух.

– Развод – это своего рода смерть, – сказала мне тогда Ася. – Умираешь как часть целого. Чтобы родиться заново как цельная личность.

Теперь меня интересовало только одно – надолго ли затянется процесс издыхания во мне той самой «половинки»?

– Меня поначалу сильно спасала «аська», – заявила Анечка. – Я все вечера в ней висела. Ни черта, правда, сделать не успевала, зато на душе теплело.

– Это не мой вариант, – покачала я головой. – Во-первых, у меня дома нет «аськи». Во-вторых, для меня это суррогат общения.

– Тогда найди себе на это время мужчину, чтобы не грузиться в одиночестве.

Во время моих долгих и нудных объяснений на тему того, что мужчины – не грибы и поэтому искать их неэффективно, и что я никогда не опущусь до того, чтобы ходить по сайтам знакомств, девочки терпеливо молчали. Затем Анечка склонила голову, рассматривая меня так, как я в свое время рассматривала капибару в зоопарке, и сказала:

– А ты уже, значит, не помнишь нашего разговора полугодовой давности? Ах ты, зараза!

Я помнила.

На исходе новогодних каникул мы с Анечкой сидели в кафе и обсуждали перспективы нашего будущего в свете високосного года, мужские странности и нехватки времени на педикюр.

Трещины в Анечкином браке за время каникул расширились и углубились, подобно американо-российскому противостоянию после разгрома Цхинвала. Отдохнув неделю без мужа, она обнаружила, что ничуть не соскучилась. Жизнь в одиночестве оказалась на удивление вольготной: Анечка почти каждый день бегала со знакомыми по кино и выставкам, варила ароматическое мыло, и неделя пролетела так быстро, что она вспомнила о возвращении Вадима за час до того, как его поезд прибыл в Москву.

– Если тебе нужно было подтверждение того, опостылел ли тебе этот брак, то, по-моему, ты его получила, – сказала я.

– Так-то оно так, – промямлила Анечка. – Но меня вот не покидает мысль… ради чего ломать то, что есть? Мне уже тридцать. Вадим обо мне заботится так, как никто из мужчин. Когда я сижу рядом с ним, уткнувшись носом в его плечо – большое, теплое, мне кажется, что все мысли о разводе – полная чушь.

– И ты готова смириться с тем, что у вас месяцами не бывает секса, что он тебя раздражает, что с ним ты постоянно чувствуешь себя несвободной?

– Понимаешь, если бы мне сейчас встретился человек, к которому я была бы готова уйти… Никаких сомнений!

– Ну конечно! – иронично протянула я. – Зачем ломать столь чудесную конструкцию под названием «приличный брак» всего-навсего из-за того, что ты чувствуешь себя несчастной?

Глаза Анечки наполнились слезами.

– Никто не придет, Анечка, – веско сказала я. – Никто не придет, пока ему некуда будет приходить.

Вот и сейчас эта хитроглазая брюнетка иронично смотрела на меня, готовая произнести те слова, которые я и сама знала.

– Никто не придет, пока ему некуда будет прийти.

– И какие же мы все умные! – огрызнулась я. – Непонятно только, почему тогда одинокие.

– Искать мужчину – это не стрелять глазами направо и налево, хотя тебе этот опыт тоже не повредит, – со знанием дела проговорила Анечка. – Тебе нужно создать пространство.

– Набралась рецептов! – фыркнула я. – Это тебя на женском тренинге научили?

– На женском, – загадочно подтвердила Анечка.

Сдобный вечер давно сгустился в ночь, похожую по цвету и вкусу на черничное варенье, – то, которое я всегда привожу от родителей. Сладкая, душистая темнота окружала нас, готовя к разговору с Золотой тетрадью. На этот раз мы припозднились, как никогда раньше, – долгое таинство с тестом продлило наши посиделки далеко за полночь. Но никто не торопился: мы, как истинные Девушки-в-чулках, наконец научились выпадать из границ времени.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что была бы рада оттянуть момент появления Золотой тетради. Или вовсе отказаться от нее. Необходимость очередного разговора со Вселенной пугала меня. Хотела ли я разлюбить Тима? Само такое желание мне представлялось кощунством. Убийство любви я по-прежнему относила к одному из главных грехов, которые может совершить человек в земной жизни.

Хотела ли я встретить другого мужчину? Пожалуй, да. Но я понимала, что это желание корнями уходит в мой страх одиночества. А значит, чревато тем, что я могу сейчас упасть в объятия первого, кто протянет руку, а потом кусать подушки от досады и думать, как выгнать его из своей постели. Эта божественная шутка была мне хорошо знакома еще с ранней юности. Я не знала, какой мне нужен мужчина, да и нужен ли вообще?

Если не лукавить, я по-прежнему не представляла рядом никого, кроме Тима. Он, как и раньше, занимал все пространство моего мира: был единственным мужчиной, с которым мне хотелось делить постель и встречать полуночи, строить планы на будущее и обсуждать идеи своих новых книг. Анечка была права, как дельфийская жрица: пока в моем доме и в моей душе просто не было места для другого мужчины. А значит, мое решение о разводе – не более чем уловка для самой себя. Я придумала ее, чтобы как можно дольше оттягивать тот момент, когда придет пора открывать дверь и выходить на свободу.

Бог мой, сколько пафосных слов во все времена говорили и писали люди о свободе, и как мало людей реально стремились стать свободными! Вот и я, непутевый Ангел, много говорю и пишу о свободе, но на деле смертельно боюсь открыть эту дверь и выйти на свежий воздух. Я боюсь свободы, потому что при этом слове думаю о пустоте. Пустая комната, пустая постель, пустая жизнь – вот что проносится в моей голове, когда рука тянется к дверной ручке. И я сижу, примотав себя цепями к старой проржавевшей любви, и жду, когда темница рухнет сама. Рухнет, очевидно, мне на голову, избавив от излишних тяжких раздумий.

Пока я размышляла о том, что последует за этим падением, Ася принесла Золотую тетрадь.

Я смотрела на нее, как на монстра, явившегося из глубин моей детской памяти – десятиглазую ведьму, живущую в трансформаторной будке под нашими окнами. Но девочки были воодушевлены и не заметили моей тихой паники. Инка первая протянула руки к мерцающей позолотой тетради. Она пожелала радости.

– И неважно, какими путями она ко мне придет. Я хочу радоваться жизни сейчас и каждый день – вне зависимости от того, где я и чем занимаюсь. Мне надоело жить в ожидании того чуда, которое свалится с неба и преобразит мою жизнь. А еще я хочу изменить отношения с Костей.

– В какую сторону?

– Не знаю. Главное – чтобы они перестали тяготить меня…

Анечкины желания отличались, как обычно, юридической точностью: не меньше пяти заказанных фотосъемок в месяц и секс не реже двух раз в неделю.

– Будет хороший секс – остальное я сделаю сама.

Когда тетрадь попала мне в руки, я нашла слов только на одну строчку: «Хочу простить и отпустить Тима из своей жизни».

– Не ограничивай себя, – сказала Ася, глянув на мою страницу. – Пожелай что-нибудь еще. Для своей новой жизни.

Я задумалась. Ася точно угадала мое желание начать жизнь с чистого листа, написать на нем совершенно иные строчки, не свойственные мне раньше.

Я смотрела на пугающе чистую страницу. Эта белизна – белизна заснеженного поля, еще не тронутого следом, – пугала меня. Придется-таки растрясать разум в безумной пляске прихотей и принципов, которые мерцают словно огни светофора – то открывая путь, то запрещая его. Чистая страница передо мной опять призывала – «желай!». За прошедшие месяцы я столько всего желала, что мой персональный ад почти достроен. А Ася безжалостно смотрит на меня и хочет, чтобы я положила еще пару кирпичиков, закрыв последние щели наружу.

– Я… я не хочу больше ничего желать!

– Ты сдаешься? – Ася умела говорить так, что трудно было понять – радуется она или расстраивается.

– Конечно, расстраиваюсь. Почти как гитара в сырой комнате. – Ася, как и все нормальные феи, умела читать по лицу.

– Я не сдаюсь. Хочу сделать перерыв в желаниях.

– Перерыв? – На этот раз она действительно засмеялась. – Ты мне напоминаешь безработного, который отказывается от предложения работы потому, что давно не был в отпуске.

– Не понимаю.

– Потому что думаешь и опять хмуришь лоб. Женщина с нахмуренным лбом перестает понимать, потому что…

– …мозги в гармошку складываются, – подсказала Инка.

– Ты еще даже не начинала желать по-настоящему, – заявила Ася, пролистывая страницы тетради. – Все твои предыдущие желания – всего лишь упражнения в чистописании!

– Чем же настоящие желания отличаются от ненастоящих? – ехидно спросила я.

– А ты возьми тетрадь, пойди в соседнюю комнату и полистай ее там в компании со своей Пофигисткой. Она тебе все лучше меня скажет.

Хмыкнув, я отправилась в темную гостиную, захватив с собой тетрадь.

Пофигистка уже была там: забралась с ногами на подоконник и обхватила колени.

Я устроилась рядом с ней.

– Ну, что ты об этом думаешь? – спросила я, пролистав страницы с моими старыми желаниями.

– Какое-то унылое говно! – Эта дрянь с облезающим лаком на ногтях никогда не выбирала выражения.

Я подавилась обидой и сидела молча.

– Обиделась? – лениво спросила Пофигистка. – Ну и зря. Ты спросила – я ответила.

– Что же мне пожелать?

– А что крутишь глобальные темы? Жизнь-смерть-любовь – твои желания читать скучнее, чем трахаться с моралистом!

– Но я не знаю, чего хочу!

– Фью! – Пофигистка аж присвистнула от возмущения. – Ты – и не знаешь? Не смеши мои шнурки, а то развяжутся!

– Ну хорошо, не всегда знаю!

– А нечего строить планы на жизнь размером с Вавилонскую башню! У тебя голова набита мыслями, как опилками. Столько мусора – конечно, в нем сразу не разберешься. А ты, мать, не гонись за будущим. Начни с малого. Чего ты хочешь – вот, например, сейчас?

– Плакать, – с ангельской честностью ответила я.

– А что же не плачешь?

– Неудобно…

– Неудобно спать на потолке – одеяло сваливается!

От слез защипало в носу. Я шмыгнула, чувствуя, как накатывает горячая волна.

– Ты, мать, слишком легко забываешь о нас, – заявила Пофигистка. – Ты достоверно изображаешь самодостаточность. Настолько достоверно, что я из уважения к твоему актерскому таланту сделаю вид, что верю. – Не обращая внимания на то, что я краснею, она продолжила: – Но ты можешь подумать о нас и наших желаниях, которые мы так и не смогли выполнить в свое время. Подумай, поройся в мусорных залежах памяти – может, что-то и обнаружится.

– Подскажешь?

Она в ответ только махнула рукой.

…Свист шпаг. Только что закончилась очередная серия «Гардемаринов». Я, десятилетняя и слегка шальная, брожу по комнате, слушая незабываемое: «…но шпаги свист и вой картечи»… Как мне будоражат кровь эти слова – «шпаги свист»! Я с нетерпением жду каждого поединка в серии: звон шпаг разбегается по моей крови тысячей мурашек. И я не знаю названия этой легкости, от которой не спится ночью, от которой моя голова давно не на месте. Нет, я не мечтаю быть ни прекрасной Ягужинской, ради которой мужчины готовы на предательство, ни другими героинями. Я хочу быть одним из тех юношей, которые так ловко скрещивают шпаги…

Я возвратилась в гостиную. Пофигистка посмотрела на меня и слегка улыбнулась.

– Ты, правда, этого хочешь?

– Безумно! – твердо сказала она.

– Но, послушай… Это, скорее всего, нереально. Фехтование – профессиональный спорт, туда идут с детства. А ты хочешь, чтобы я, почти тридцатилетняя тетка, обремененная разводом и знанием психологии, пошла махать шпагой!

– Нет. – Она покачала головой. – Я не хочу этого.

Я облегченно вздохнула.

– Этого хочешь ты. Так хочешь, что будешь жалеть до конца жизни, если не попробуешь.

Я продолжала твердить, что это – подлинное безумие, даже тогда, когда Пофигистка усадила меня за компьютер в поисках школы фехтования.

Вкус свободы

В тот день Инкой овладел один из тех приступов бесшабашности, который подговаривает писать откровенные письма бывшим любовникам, бродить по улицам в промокшей обуви, наплевав на возможную простуду, подчиняться сиюминутным прихотям и улыбаться людям на улицах, невзирая на отсутствие смысла в жизни.

Инка вышла с работы, вдохнула июньский вечер, и запах теплого неба тут же разбежался по крови как вино. Ее смена закончилась в восемь: жара уже спала, и теперь в воздухе чувствовались первые нотки ночной свежести. По светлому небу расползалась лиловая дымка. На волнах едва ощутимого ветра по улицам плыл тополиный пух.

Стоя на крыльце, Инка потянулась всем телом, почувствовала, как оно изогнулось в тонкой трикотажной оболочке платья. Медленно, словно раздвигая телом воду, она двинулась в сторону метро. По мере приближения к красной букве «М» ее шаги замедлялись. И у самых ступенек в урчащее подземелье она поняла: меньше всего ей сейчас хочется возвращаться домой, где ее ждет Костя и утренний салат, киснущий в холодильнике.

Ей хотелось другой еды и другого мужчины на этот вечер. Инка все же спустилась в метро, но вышла на «Новокузнецкой» и направилась в одно из любимых кафе, где последний раз была год назад. С аппетитом поужинав грибным жульеном, запеченной рыбой и воздушным картофельным пюре, она отправилась бродить по городу.

Это была странная прогулка. Инка очень давно не гуляла одна, и ей казалось, что совершается некий ритуал – посвящение ее в новую роль. Закатное небо над Москвой, теплый воздух, облегающее как вторая кожа платье, купленное на остатки зарплаты, – все это были кусочки из той мозаики, которую Инопланетянка давно собиралась сложить и никак не могла.

Она купила мороженое и съела его, сидя на скамейке в Александровском саду. Потом пошла дальше.

На Кузнецком мосту она затормозила возле «Джаганата». Трое мальчиков с дредами играли на барабанах, собрав вокруг себя приличную толпу. Инка зависла в ней, завороженная ритмом. Мальчики играли с азартом: ладони бойко отскакивали от кожаной поверхности. Они улыбались то ли зрителям, то ли не видимому для остальных танцующему Будде.

Инка почувствовала, как ее ноги начали притопывать под дикую бесшабашную пляску звуков. Тело хотело танцевать… нет, даже не танцевать, а нестись, кружиться, выделывать немыслимые движения, трясти руками и ногами, сбрасывая с них, как пыль, прилипшие минуты.

Некоторое время Инопланетянка еще колебалась: стоит ли привлекать к себе слишком много внимания? Но потом она пролистнула страницы Золотой тетради, и робкие убогие невнятные желания осыпались с них пересохшими буквами. Уметь желать – то же самое, что уметь жить. «Танцевать – когда хочется танцевать», – мысленно решила она и шагнула вперед.

Ее ладони сами собой сошлись над головой, сходились и расходились, и вот она уже закружилась, отталкивая ногами землю. Веселая сумасшедшая пляска под барабаны мальчиков с дредами – Инка давно так не веселилась. Народ бурно хлопал, кто-то восторженно засвистел. Но ей в целом было все равно: она плясала ради себя самой, своего удовольствия. Не больше и не меньше.

…День закончился на Горбатом мосту, где Инка целовалась с одним из музыкантов с дредами, который властно взял ее за руку и, хмельную от ритма, повел гулять по ночной Москве. Время от времени он останавливался, доставал из рюкзака барабан и начинал выбивать ритм, а Инка плясала. Каждый раз тело творило новый танец, в зависимости от того, где они оказывались. Танец ночи, танец моста, танец огней, плывущих в темной речной воде, танец взгляда, которым мужчина смотрит на желанную женщину.

Инке было все равно, где заканчивается вчера и начинается завтра. Она упивалась радостью. Спать ей не довелось, зато выпало много пить и смеяться.

Утро встретило ее в квартире на «Китай-городе», где почти коммунальным бытом жила толпа растаманов. Она приняла душ, расчесала мокрые волосы деревянным гребнем, вырезанным одним из жильцов квартиры, и поехала на работу.

Инка не оставила телефона своему новому знакомцу. Ей было совершенно ясно, что короткая радость куда лучше невнятного романа. И дело было не в том, что он младше на десять лет. Просто теперь Инка очень ясно понимала, что и зачем ей нужно.

На работе, открыв почту, она обнаружила письмо от Кости.

«Дорогая госпожа Инопланетянка, – писал он. – Позвольте объясниться. Вы уже довольно долго подвергаете презрению мои чувства. Судя по всему, ваши интересы сместились в более банальную сторону. Ваше желание танцевать похвально. Но, похоже, ваши границы…»

От первых строчек сердце Инки екнуло и в груди набух комок чувства вины. Но по мере того, как она читала письмо, комок рассасывался. Обиженный тон капризного ребенка – она очень хорошо представляла, с каким выражением лица Костя писал это послание. Чуть выпяченная нижняя губа, подрагивающие от волнения крылья носа.

Она дочитала до конца, закрыла почту и приступила к работе. Внутри было спокойно и светло, как за окном, где по раннему небу как обрывок белого шифона тянулась легкая дымка.

Свобода по вкусу напоминала чуть недозрелый сочный апельсин, от которого слегка щиплет язык.

Шпага на сцене

По дороге в РГУФК мой сизоносый от раздражения Критик припомнил все мои предыдущие попытки заняться серьезно спортом. А со спортом отношения у меня складывались неровно. Периодически я вообще забывала об его существовании. Время от времени кто-то напоминал о нем бодрыми рассказами о своих успехах на поприще фитнеса или плавания. И тогда я, мучимая раскаянием, принимала очередное твердое решение ввести спорт в свою жизнь и отыскать в нем, наконец, то удовольствие, которое до сей поры оставалось мне недоступным. Я радостно приветствовала Спорт покупкой новой спортивной формы, кроссовок, носочков и прочей необходимой атрибутики. Почти каждый раз мое возвращение на спортивную стезю было связано с экспериментом. За десять лет, прошедших со школы, я опробовала шейпинг, аэробику, тренажерный зал, плавание, ушу, айкидо, танец живота, пилатес. Где-то в недрах моего шкафа до сих пор хранилось айкидошное кимоно, балетки и чешки.

И теперь Критик услужливо напоминал мне, что единственное, на чем я продержалась больше года, – это обычный шейпинг. Все экзотические виды спорта вроде ушу, айкидо и совсем уж не известного никому калари поначалу безумно вдохновляли меня, но уже через несколько месяцев начинали утомлять. Единообразие тренировок, жесткий график – строго три раза в неделю – все это приводило к тому, что я начинала пропускать занятия. А потом почти незаметно для меня самой они и вовсе сходили на нет.

Так что спортсмен из меня был никудышный. Понятно, что в глазах любого здравомыслящего человека – а такими мнят себя все Критики – фехтование было очередной блажью, которая пройдет в течение месяца-двух.

– Может, сделаем ставки, сколько ты продержишься? – издевательски спросил Критик. – Ставлю на два месяца. В течение первого тебе даже будет нравиться – в силу новизны. Второй ты будешь терпеть из-за упрямства.

Сказать, что я нервничала – это как назвать подъем на Эверест аттракционом. Мне неисчислимое множество раз приходилось браться за незнакомое дело. Говорят, иногда привычка чудодейственным образом начинает компенсировать недостаток мужества. Но со мной этот фокус не проходил: раз от раза легче не становилось.

Я думала, что очередной раз в своей жизни буду начинать дело с нуля. А это значит – опять проходить сквозь стоклятые чувства неловкости, неуклюжести и неумения.

К сожалению, дорога до РГУФК от моего дома занимала полчаса, и все эти мысли успели не просто пронестись у меня в голове, но и обрасти изрядным количеством подробностей.

Тем не менее в семь вечера я все-таки оказалась в холле института и, решив, что отступать поздно, набрала номер тренера.

Тренер, вышедший меня встретить, оказался высоким, худым и слегка сутуловатым мужчиной, абсолютно не похожим на красавцев со шпагами из старых фильмов. Но зато он очень дружелюбно улыбался. Казалось, он искренне рад, что некая странная особа около тридцати наконец заявилась в их фехтовальный клуб.

– Какая красивая девушка к нам пришла! – сказал он с ходу, и внутри у меня, под слоями куртки, свитера и футболки, что-то уютно замурлыкало.

– У вас отличные данные для шпажистки! – заявил он, оценив мой рост и сложение.

– Спасибо, – пробормотала я.

И хотя мой Критик тут же заверещал, что тренер говорит эти слова каждому новичку, я отмахнулась. Посадила Критика на пол в вестибюле, сославшись на то, что у него – в отличие от меня – нет пропуска внутрь.

Каковы бы ни были мотивы для слов, сказанных Александром Борисовичем в нашу первую встречу, я решила их принять как благословение.

По дороге к раздевалке, а потом – от раздевалки к залу тренер рассказал мне порядок занятий. Сначала новички учатся ходить и колоть: осваивают правильный шаг, выпады, уколы.

– Понимаю, что это может показаться скучным и нудным. Но, поверьте, чем лучше вы это освоите – тем легче будет в дальнейшем.

Я заявила, что верю.

В зале Александр Борисович перепоручил меня и еще одну новенькую девушку своей ученице Тасе, которая должна была нас натаскивать в течение первых месяцев. У Таси было крепкое стройное тело легкоатлетки, живые глаза человека, не обремененного психоанализом, и роскошные вьющиеся волосы, которые она тщательно закалывала на время тренировки. Ее свойская манера общения разбудила Пофигистку лучшей поры.

За первые полчаса, проведенные в стенах РГУФК, мне – вопреки хандре – понравилось все: атмосфера, зал, люди, тренер, Тася. Я почувствовала себя так, словно нырнула в бассейн с теплой водой, где каждую рыбу знаешь в лицо.

Уже после нескольких минут я поняла, что никаких барьеров в общении преодолевать не придется: я прекрасно обойдусь без мучительного поиска слов, вопросов, демонстрирующих интерес к собеседнику, и прочей казуистики. И тренер, и Тася болтали со мной так, словно мы были знакомы уже триста лет.

Первый час занятий нас с Сашей учили передвигаться в боевой стойке. Это умение требует особых навыков и подготовленных мышц, поскольку фехтовальщик всегда передвигается только на полусогнутых ногах. А теперь – если вы не спортсмен – попробуйте хотя бы четверть часа походить на полусогнутых. И тогда вы в полной мере прочувствуете удовольствие моей первой фехтовальной тренировки.

За десять минут я покрылась потом с ног до головы. Волосы стали влажными и тяжелыми. Колени дрожали, а бедра нещадно ныли. Тех пауз, которые давала нам Тася, мне едва хватало, чтобы восстановить дыхание и потянуть замученную ногу за стопу к ягодицам. Со времен шейпинга я помнила, что это лучший способ снять напряжение.

Но, несмотря на все муки, я, как это ни странно, получала удовольствие. Потому что с самого начала четко видела, к чему ведут меня эти дающиеся с трудом шаги на полусогнутых. Я понимала, что моя конечная цель – победа над соперником, который еще невидим, но уже маячит на горизонте. Память извернулась змеей и выкинула подборку картинок из моей биографии: мне часто приходилось уходить с поля боя непобежденной, но почти никогда – победителем. Мне был незнаком этот сладкий, кружащий голову вкус, который хотя бы на миг не позволяет усомниться в собственной силе.

И вот теперь, меряя зал шагами на гудящих от боли ногах, я чувствовала, как во мне пробуждается незнакомая жажда. Это было предощущение: каждый мой шаг грозит противнику ударом, а каждый выпад – поражением. Во мне просыпалось новое, абсолютно незнакомое чувство воинского азарта.

– Так, хорошо держишь корпус! – подбадривала меня Тася. – Не забывай выпрямлять ногу при выпаде.

Но если в процессе разучивания шагов мой азарт только начал загораться, то, когда пришло время для отработки уколов, он потек по телу, как обжигающе-крепкий коньяк.

От каждого укола в мишень, когда шпага вонзалась в черную резиновую поверхность и изгибалась, словно пытаясь одолеть каменную стену, я ощущала прилив сил. И хотя очень скоро начала неметь рука, внутренняя крепость только прибывала. К своему удивлению, я не чувствовала себя неуклюжей растяпой – ощущение, которым сопровождалось почти каждое мое начинание. Даже когда укол выходил неудачным, мое сознание отметало это лишь как досадный, но несущественный промах. А в какой-то момент, когда я от усталости разжала пальцы и шпага со стуком рухнула на пол, странно-незнакомый голос сказал совсем рядом с моим ухом: «Ничего страшного, ты просто отвыкла».

Я не стала оглядываться в поисках того, кто это сказал. Я уже знала, что проснулась еще одна моя ипостась – Дева-Воин.

Той ночью, после первой моей фехтовальной тренировки, я спала одна.

И той же ночью мне приснился сон про Виргу – Деву-Воина. Она пришла в мою жизнь, словно разбуженная звоном шпажных клинков. Никогда до этого, сколько бы недописанных шедевров не хранилось в недрах моего компьютера, ко мне не приходил герой настолько цельный. Всех других персонажей я придумывала, лепила по образу и подобию себя или своих знакомых, выводила в мир: думала, какой сорт чая они будут пить и в каких кофейнях сидеть после полуночи. С Виргой все вышло иначе. Она заявилась из моего сна абсолютно живой: не было ни одной черты, которой бы она уже не обладала. Я могла бы влет рассказать о том, что она любит, а что терпеть не может. Так, я точно знала, что она родилась и провела детство в Вероне, но больше туда не возвращалась. Я могла рассказать, как она впервые взяла в руки шпагу и сколько раз ее после этого заставили переписывать «Отче наш». У меня не было сомнений, что она обожает яблоки, запах моря и звук скрещивающихся клинков и не выносит проповедников и черный цвет. Она явилась в мой дом такая, какая есть: дерзкая, неугомонная, несгибаемая. Разметав все прочие образы по углам, заняв все пространство моей одинокой ночи.

Едва проснувшись, я тут же подумала о ней – со страхом, что сейчас морок развеется, и в памяти, как это бывало, останутся лишь мутные образы. Но ничего подобного не происходило. За окнами начиналось утро летнего четверга. Будильник, отзвенев положенное, обиженно умолк. А я лежала и вспоминала все детали сна, которые вставали передо мной ярко, как в только что просмотренном кино. Я помнила фразы, интонации и выражение лица Вирги, когда она впервые увидела Вито.

Я думала о ней, умываясь, принимая душ и заваривая себе чай. И поняла, что не отделаюсь от этой настырной девицы, пока не сяду за компьютер и не запишу ее историю в деталях. Точнее, только ее начало, поскольку сон оборвался тогда, когда история лишь начиналась. Однако у меня уже не было сомнений, что продолжение последует.

Мой Критик в полную мощь легких кричал, что я творю безобразие: утром рабочего дня, отодвинув длиннющий список планов, сижу и записываю приснившуюся мне блажь, которую любой грамотный историк разнесет в пух и прах за недостоверность.

Но Вирга стояла у меня над душой хуже настырного родителя, следящего за тем, чтобы нерадивое чадо сделало уроки.

Я начала писать новую книгу.

Решение

Июль пришел к нам вместе с жарой, погрузившей город в сонную лень. В офисах непрерывно жужжали кондиционеры, а у бочек с квасом стояли очереди даже вечером. Погода сразу же стала ключевой темой всех разговоров – в лучших английских традициях. Когда было не о чем перемолвиться с собеседником, всегда можно было пожаловаться на жару и получить сочувственный кивок или рассказ о солнечном ударе, который хватил на днях тетушку Н.

Впрочем, я купила себе два сногсшибательных сарафана: джинсовый и ярко-красный с разрезами по бокам, и теперь жаркая погода меня только радовала. Вечерами, когда не было тренировок, мы с Инкой отправлялись в Коломенское или Царицыно, где она учила меня кататься на роликах. Иногда слушали джаз на траве в саду «Эрмитаж», иногда гуляли ночами, позволяя себе завтракать в любимых кофейнях, сочиняли на ходу хокку и пили шампанское на скамейках прямо из горлышка. Это было самое бесшабашное лето со времен моего студенчества.

По выходным мы с Анечкой и дядей Славой катались по Подмосковью и ближайшим областям: гуляли в Абрамцеве, устраивали фотосессию в Архангельском, сходили в Музей космонавтики в Калуге. За полтора месяца мы умудрились смотаться на пару дней в Киев и Петербург.

Инка заметно похорошела, и дело было не только в новой стрижке и темно-каштановом цвете волос, который она обрела после похода к дорогому парикмахеру. Она стала сильнее и крепче, словно саженец, который наконец прижился на новом месте. У себя дома она освободила одну из комнат, превратив ее в танцевальную студию: с согласия хозяйки вывезла всю имевшуюся там мебель и застелила пол зеленым ковром от стены до стены. Стены она тоже выкрасила в зеленый цвет и развесила повсюду ростовые зеркала, купленные на ближайшем строительном рынке. Ее коллега, довольная уроками, привела несколько новых учеников, и к августу Инопланетянке пришлось серьезно уплотнить свое расписание.

Жила Инка после отъезда Кости одна, но он довольно долго не хотел исчезать с ее горизонта. После того драматичного письма рыжий инопланетянин забрал все свои вещи и уехал, однако уже через сутки, решив повернуть время вспять, встретил Инку дома.

– Мое письмо было ошибкой! – С этой трагической фразой на устах он эффектно замер в дверном проеме. Лицо Кости показалось Инке неестественно розовым. Настолько розовым, что вызывало приступ тошноты.

– А по-моему, это единственный твой поступок, достойный уважения, – сказала она.

– Мы должны быть вместе, – сказал Костя, делая шаг ей навстречу, – мы предназначены друг для друга. Прекрати закрываться от мира, и ты почувствуешь то же самое.

Инка пожала плечами, пытаясь понять, как она еще месяц назад могла хотеть этого мужчину.

В тот горьковато-сладкий июль, похожий по вкусу на перезрелую дыню, мы узнавали, что такое освобождение и что такое одиночество. Мы проходили через эти два «О» как через чертово колесо, которое кружится и никак не желает остановиться, даже если тебя уже тошнит от этой скорости, которой ты снова и снова опровергаешь законы земного притяжения. Да и любые другие законы, существовавшие в твоей жизни до этого момента. Нельзя блевать прилюдно? Но измученному до крайности организму не всегда есть дело до правил приличия: если нас тошнит от жизни, то где блевать, как не посреди людной площади? Невозможно иногда удержать, подавить эти приступы тошноты, настигающие внезапно потому, что сознание уже не переваривает, когда вы кормите его вчерашними протухшими байками. Та ложь, которой можно было успокоить себя вчера, сегодня уже обесценилась.

– Кому ложь второй свежести? Кому?! – Мы как на базаре торгуемся сами с собой. Торгуемся – брать или не брать; взять и успокоиться на какой-то период или сразу потребовать большего.

– Ангел, мы часто забываем, что наша душа имеет точно такое же свойство расти, как и наше тело, – говорила мне Инка. – И не всегда тело и душа развиваются одинаковыми темпами. Иногда тело становится взрослым и мощным куда раньше, чем окрепнет душа. И взрослый мужчина смотрит на нас глазами мальчика, которому мама все еще готовит завтрак. А взрослая женщина говорит кукольным голосом, все еще не спустившись со сцены школьного театра. Но иногда, куда реже, правда, душа опережает тело, и дети совершают поступки, которые взрослые считают подвигом.

Я чувствую, как растет моя душа все эти месяцы, и мне иногда становится страшно, потому что я не знаю ее следующего шага. Я не знаю, что выкинет моя душа, когда перерастет день сегодняшний. Каждый день как новый порог, за которым открывается понимание того, что горизонт непостижим.

Было у тебя так в детстве? Смотришь на горизонт и никак не хочешь поверить, что этой четкой линии, которую обозначают твои глаза, не существует. Что это не край, не конец, а всего лишь предел твоего зрения. А еще мне казалось, что если достичь горизонта, то за ним непременно откроется что-то новое, абсолютно другой мир – мир за горизонтом. Мир должен был быть плоским: так всегда можно дойти до края и убедиться собственными глазами, где кончается предел твоих возможностей. Вот что бы стоило Господу Богу сделать мир плоским? Нет же, намудрил с шаром… или, точнее, даже не с шаром, а с эллипсом. И теперь любой взгляд на горизонт – как табличка с золотыми буквами, напоминающая, что мир беспределен. Черт возьми, Ангел, как сложно жить, понимая это. Как неудобно жить, зная этот секрет! Он не даст спокойно усидеть на месте, нагреть гнездо, расслабиться. Он будет постоянно колоть, побуждая подскочить и… помчаться, полететь, сшибая стены головой, пробивая их насквозь, развеивая миражи, которые казались таким прочными.

Это знание – знание о беспредельных возможностях – очень опасная штука. Его не спрячешь за пазухой, не сделаешь вид, что его нет, что оно провалилось за подкладку.

Ты можешь не делать то, что должен. Но тебе не удастся забыть о том, что ты делаешь не то, что должен. Вот в чем главное проклятие Золотой тетради. Стоит раз убедиться в исполнимости желаний – и ты уже не спишешь на судьбу свои несчастья, не свалишь на плечи строптивой соседки, похотливого учителя, отсутствующей бабушки, нравоучительной тети, выпивающего отца и других самых близких людей.

Никуда не денешься от этих мыслей.

Июль разгорячил нас и размягчил. Я все думала о том, как мы изменились за это время. Словно растаяла какая-то оболочка, державшая взаперти буйный легкий дух – дух вольной лесной женщины, не стеснявшейся нагишом бродить по горам, смеявшейся при виде опасности, ходившей босиком по снегу, собирая травы и определяя их полезность по запаху… Дух вольной дикой женщины, волчицы, ведьмы, бунтарки, у которой сил хватает и на любовь, и на ожидание любви, и на борьбу за любовь. Не то что у нас, выжатых как лимоны в тисках современных этико-моральных принципов, норм поведения, отформатированных представлений о счастье.

Золотая тетрадь позволила нам желать. Наши бывшие мужчины дали нам понять разницу и общность любви и свободы. Сокровенную тонкую связь, невидимую для внешнего взгляда, но абсолютно неразрывную.

– Я поняла, что больше не люблю Костю, когда ощутила, что чувствую себя с ним несвободной.

Он зря пришел… Они сидели на кухне всю ночь, но Инке уже все было ясно.

– Счастье – странная штука. Иногда ты видишь, что оно совсем рядом – стоит сделать один шаг. Но этот шаг нужно сделать над пропастью, куда с великой вероятностью рухнет вся твоя поклажа. Мне было жаль Костю. Но я видела перед собой сейчас лишь человека, который крадет мою свободу и мою радость. Он пригрелся у меня в доме, напитался моим теплом, и теперь ему не хотелось терять этот солнечный угол. Он говорил, что любит меня по-прежнему, но я больше не верила ему. Я видела, как нервно дергаются его полные губы, когда он говорит о любви. Губы любящего двигаются не так: не торопливо и смущенно выплевывая слова, как шелуху, словно стесняясь. Слова слетают с них невесомо, каждый звук четок и напоен светом – ибо что приятнее языку, чем слова о любви? Но Костя смущался и торопился. И мне хотелось, чтобы он поскорее ушел.

В какой-то момент, осознав, что я не слышу его, он так резко вскочил, что чуть не опрокинул стол. Затем он забрался на подоконник и – раньше, чем я осознала что-либо, – распахнул окно.

– Если ты прогонишь меня – я выпрыгну! – заявил он с яростью проигравшего.

Костя был ужасно некрасивым в этот момент: потный, рыжий, жалкий.

От страха у меня закружилась голова. Я подумала, что он действительно прыгнет, хотела протянуть руки, обхватить его колени, прижаться к ним лицом, виниться, умолять о прощении, исходить слезами и просьбами.

Но вместо этого оттолкнула стул и через секунду оказалась на том же подоконнике.

– Нам предстоит сложная дискуссия, – заявила я ошалевшему Косте. – У нас дилемма. Ты собираешься выпрыгнуть, если я тебя выгоню. А я собираюсь самоубиться, если ты останешься здесь еще хотя бы полчаса. Что будем делать?

Он смотрел на меня, как смотрят воинствующие ханжи на размалеванных девиц, хихикающих во время мессы. Ему не верилось, что я – неуверенная в себе, паникующая Инопланетянка – играю ва-банк, предъявляю ему ультиматум.

Когда он ушел, я почувствовала, что словно окунулась в бассейн с чистой свежей водой – чуть прохладной, так что с непривычки по коже бегут мурашки. Может, это и есть свобода, Ангел?

В одну из июльских ночей, когда дядя Слава убыл в командировку, мы с Инкой вытянули Анечку на концерт классической музыки в Останкине. То есть концерт был вечером, а потом мы все вместе пошла в СПА-салон, куда до этого не ступала нога Ангела. Претерпев все райские муки на массажных столах, погревшись в сауне и искупавшись в бассейне, мы выпили по чашке травяного чай в фитнес-баре. Часов в одиннадцать, поужинав в полупустом ресторанчике, отправились бродить по Москве.

Свобода приливала к лицу Анечки здоровым румянцем. Мы, как наседки, высиживавшие яйцо, все ждали – ну, ну, когда? Когда дядя Слава разродится предложением? И после того, как Анечка сообщила, что осенью они едут в Африку, Инка не удержалась:

– В свадебное путешествие?

– Нет, просто на сафари.

– А когда же свадьба? – разочарованно протянула Инка.

– Не знаю. – Анечка пожала плечами. – Неважно.

– Как неважно? Ты же сама полгода назад изводилась от того, что роман – романом, а в «нашем» пресловутом возрасте женщина должна думать уже о «серьезных долгосрочных отношениях» с отцом своих детей.

– Так то было полгода назад, – протянула Анечка. – Вы еще мои слова двухлетней давности процитируйте, когда я уверяла, что никогда не уйду от Вадима.

– А что изменилось?

– Мне неважно, поженимся мы или нет. Мне даже неважно – тот ли это мужчина, с которым я проведу остаток жизни.

В этот момент мне стало ясно, что мир действительно порой меняется. И иногда – даже в лучшую сторону. Во всяком случае, Анечка сейчас выглядела не просто счастливой – оттенок счастье женскому лицу иногда придает и бокал шампанского. А я вообще выгляжу счастливой куда чаще, чем себя так чувствую, просто в силу ангельских особенностей. Поэтому я не слишком верю перманентным улыбкам и крикам о своем счастье на весь Интернет. Счастье – оно тихое, как и уверенность в себе. Когда люди много и часто говорят о своем счастье, в мой ангельский ум закрадывается крамольная мысль – а не пытаются ли они самих себя убедить в своем счастье: в том, что ты, дрянь неблагодарная, должна быть счастлива при таких-то бонусах, мужчинах и бриллиантовых сережках – посмотри, и другие так считают.

Анечка и вправду выглядела счастливой. Но при этом в ней появилась та уверенность в собственном благополучии, которая присуща только детям и влюбленным в часы свиданий. Для них нет никаких поводов сомневаться в том, что завтрашний день будет лучше, чем сегодняшний. И даже если их ум смущен какими-то нелепыми обстоятельствами вроде незаслуженной обиды, или незадавшейся игры, или несостоявшейся встречи, они знают, что это не более чем рябь на воде. Досадные помехи, не имеющие значения. А завтрашний день придет незамутненным и свежим, и рябь уляжется, а по воде снова побегут солнечные зайчики. У любимой закончится ПМС, и она снова будет улыбаться в ответ на наши шутки.

А главный признак такой уверенности – глаза, которые смотрят на мир в ожидании чуда.

Глаза Анечки смотрели сейчас именно так.

Ее фотографическая карьера пошла в гору, как тесто на хороших дрожжах, поставленное на теплый пол. После того как она выложила свое портфолио в корпоративную рассылку, заказы шли регулярно. Съемка приносила ей доход, уже вполне сопоставимый с официальной зарплатой. И, главное, Анечка не сомневалась, что это – только начало. Пожалуй, именно это чувство начала – первого шага по направлению к горизонту – было общей чертой нашего июля. А еще – потеря возраста.

В какой-то момент среди наших блужданий Инка спросила:

– Девочки, а на сколько вы сейчас себя чувствуете?

Я задумалась над вопросом с честностью Ангела, Анечка – с дотошностью юриста.

– Не могу сказать, – первой ответила она, тряхнув гривой распущенных волос. – Никак не могу. Я не знаю. Не чувствую себя на какой-то определенный возраст.

– Аналогично. – Я кивнула. – Пытаюсь определить и не чувствую. И вообще не понимаю, что это значит – чувствовать себя на восемнадцать или на тридцать? Какая разница между этими ощущениями? Как себя должна чувствовать женщина в двадцать семь лет? А в двадцать девять – что, уже по-другому?

– Ну, в восемнадцать лет многим людям кажется, что у них вся жизнь впереди и куча возможностей. В тридцать это чувствуют гораздо меньше людей: в этом возрасте, скорее, принято сожалеть об упущенных возможностях. А в сорок – перспектива впереди еще уже, а груз ошибок – еще тяжелее.

Мы задумались.

– Да, у меня было что-то похожее, – призналась Анечка. – Когда я впервые начала думать о разводе, я очень хорошо ощущала себя «женщиной за тридцать». А сейчас мне иногда кажется, что я только-только закончила институт.

Я согласно кивнула.

Луна катилась по крышам домов, и я чувствовала, что эта ночь – тоже начало. И каждый день – начало новой жизни. Знаете, бывает такое чувство после долгой болезни – выходишь на улицу или хотя бы на балкон и вдыхаешь воздух. А там – бодрящий голову апрель, или томительный июль, или отрезвляющий октябрь. И ты, еще до конца не выздоровев и не окрепнув, дышишь и чувствуешь – жизнь начинается заново.

У меня было именно такое чувство. Болезнь еще не до конца ушла, но жизнь начиналась. И впереди она была – вся широкая, неохватная.

– Иногда мне кажется, что мои часы начали ход в обратном направлении, и я возвращаюсь в юность, – сказала я, вспомнив, как на днях мы с Пофигисткой всю ночь напролет писали про Виргу, а потом читали вслух поэмы Цветаевой для самих себя и пили кофе с коньяком. Под утро мы включили музыку и уснули под нее, растянувшись на полу прямо в одежде.

– И мне тоже, – кивнула Инка.

– И даже мне, – согласилась Анечка.

Что означает тот факт, что мне двадцать девять лет? Ничего, кроме того, что мне двадцать девять. Это даже не означает, будто у меня меньше возможностей, чем в девятнадцать, поскольку десять лет назад моих сил, и уверенности в себе, и дерзости, и опыта не хватило бы на те вещи, какие я начинаю делать только сейчас. Иногда – когда Инка ставила меня на ролики или когда мы хулиганили с Пофигисткой – я чувствовала себя подростком с тонкими запястьями, увешанными фенечками. Иногда – когда гладила голову Тима, жалующегося на проблемы, или сидела возле компьютера, исписывая страницу за страницей, – я чувствовала на себе груз не одной, а по меньшей мере десятка прожитых жизней.

Набродившись по Москве до трех утра, мы завернули в кофейню выпить по чашке какао. Кроме нас, здесь никого не было. Мы устроились в креслах: я поставила локти на стол, Анечка откинулась на спинку, Инка сложила руки в замок и опустила на них голову. Свесившаяся на глаза челка придавала ей вид уснувшего на посту пажа. Когда официант принес нам какао, она очнулась и, сделав несколько глотков, нарушила наше молчание:

– Знаете, девочки, на следующей встрече, я, наверное, попрощаюсь с Золотой тетрадью. Мои желания слишком быстро меняются.

– Но они же есть и требуют исполнения! – Я возмутилась такому бунту.

– Думаю, сбудется все, что должно сбыться, – с неожиданными буддийскими нотками в голосе сказала Инка. – И вообще, мы же все прекрасно понимаем, что Золотая тетрадь не сама исполняет наши желания, а транслирует их Вселенной, Богу… или Богам. А может, твоим собратьям – Ангелам. Соль в том, что пора научиться говорить со Вселенной без посредников.

– Хватит опираться на костыли. Пора идти своими ножками, – подала голос и Анечка.

– И ты, Брут?! – Я обернулась к ней.

– Да, я тоже думала об этом. Правда, еще и по другой причине. Я все еще слишком мало знаю о себе и своих желаниях. Ася права: прежде чем делать заказ Вселенной, нужно научиться желать. Понять – то ли это, чего я хочу на самом деле?

– Но как же ты проверишь истинность своих желаний, если они не будут сбываться?

– А они будут сбываться, куда денутся?

– Это правда. – Инка улыбнулась, чуть прикрыв глаза. – Ангел, неужели ты до сих пор не понимаешь, что наши желания будут сбываться и дальше? Золотая тетрадь – не более чем бумажные крылья для птиц, которые забыли, как летать. Но, думаю, ты это уже вспомнила. Просто продолжаешь держаться за страницы тетради, как за мамин подол: боишься, что если выпустишь – то упадешь. Фиг ли?

Я промолчала.

В моей жизни последнее время появилось одно чувство, из-за которого я все еще не готова была отпустить этот подол. Это был страх одиночества.

Я завидовала Инопланетянке и Анечке, потому что ко мне желание свободы приходило одновременно с приступами страха – выворачивающего нутро, мучительного и жгучего, как перец чили. Словно мне кто-то сыпанул ложку этого яда в тарелку, и теперь я хожу и мучаюсь от внутреннего пожара.

Я обнаружила, что мучительно, панически, аномально боюсь одиночества.

Этот страх однажды вошел в мою комнату в канун полночи, без стука, прячась за моей собственной тенью.

Я почувствовала его присутствие сначала спиной – вдоль позвоночника словно поползла холодная змейка. Потом болезненно сжался желудок. Затем где-то в районе неведомой мне щитовидной железы словно воткнули толстый железный стержень. В носу немедленно защипало от жалости к себе.

Страхи всегда приходят в самый неподходящий момент. Казалось бы, что может быть лучше полночного бдения за компьютером, когда тебя никто не гонит и не торопит в постель, не требует поцеловать на ночь, когда можно до ряби в глазах ползать по Интернету, а потом сколь угодно долго мазать пятки кремом, и никто не будет тебя поторапливать. Но почему так тошно и надсадно гудит внутри?

Признайся честно, Ангел, ты до сих пор до ужаса боишься одиночества.

Страх присел на край стола.

А я ведь почитала себя почти самодостаточным созданием.

Шпаги и самолюбие

Это была моя пятая тренировка. Четыре уже остались позади, а вместе с ними – и чудовищная мышечная боль в ногах, возобновлявшаяся после каждой тренировки с новой силой. Тело постепенно адаптировалось и больше не устраивало мне бессонных ночей, сдобренных одновременно болью и лихорадкой воображения. Тренер нахваливал меня с тем рвением, которое у меня вызывает неизменное чувство неловкости: как будто хвалят за работу, выполненную кем-то другим. «У тебя отличная техника!» – Александр Борисович удовлетворенно кивал, глядя, как я втыкаю шпагу в черную поверхность мишени. «Знал бы он, что я уже полчаса эту комбинацию долблю», – думала я.

Саши в этот раз не было, и Тася занималась только со мной. После стандартных шагов и отработки ударов на мишени она принесла мне фехтовальную маску.

– Сейчас будешь колоть меня!

Я надела маску.

…Минувшим летом мой добрый братец решил прокатить меня на своем мотоцикле. В качестве экипировки мне была вручена кожаная куртка, мощные перчатки и шлем, застегивающийся под подбородком. После облачения я уселась позади братца, обхватила его за корпус – и мы понеслись… Вы знаете, что испытывает человек на мотоцикле, летящем со скоростью сто шестьдесят км в час? То, что шлемом ему вот-вот оторвет голову.

Впервые надев фехтовальную маску, я сразу же вспомнила свои летние виражи на мотоцикле за спиной братца. Сейчас я всего лишь неподвижно стояла в зале, но было ощущение, что мою голову зажало в тиски, довольно мягкие, но от этого ничуть не более удобные. Воротник плотно обхватывал шею, как ворот отвратительного толстого свитера, вроде тех, которые на меня напяливали в детстве. Я почувствовала, что не могу нормально дышать, но еще хуже было то, что пропал нормальный обзор. Частая сетка легла на реальный мир, скрыв все за темно-серым туманом.

– К маске быстро адаптируются, – успокоила меня Тася. – Концентрируйся не на ней, а на шпаге.

Мне казалось, что я растеряла добрую половину своих навыков, и, что самое худшее, мои реакции замедлились в несколько раз.

– Ногу! Ногу разверни! – вновь кричала мне Тася из-за своего забрала. – Руку верни на место! Гарду выше! Клинок на место! Ты что, не слышишь?

Я все прекрасно слышала. Но мой клинок, как карандаш в руке малыша, рассеянно блуждал, не в силах найти верное положение. Тася раз за разом поправляла мой локоть, гарду и клинок, но я снова заламывала кисть и уводила шпагу не туда. Я никак не могла удержать после удара и восстановить этот красивый ровный изгиб.

Беда была и с ногами. После выпада и укола я неизменно теряла прямую линию.

Мое самолюбие страдало и скулило как побитый щенок.

Я едва удержала слезы до того момента, как распрощалась с Тасей, переоделась и вышла из РГУФК под мягкое вечернее небо. Впервые небосвод мне казался таким мягким, что захотелось перевернуться вверх ногами и упасть в него: мягкая темнота, полная мелких огней, напоминала мне перину под фиолетовой шелковой простынею.

Здесь, в этом фиолетовом светящемся вечере, мои слезы прорвались наружу и потекли по лицу щедрым дождем. Впервые за последний год я плакала не из-за Тима и не из-за Настасьи. Плакало мое самолюбие, страдавшее от жестокого удара. Я, воображавшая себя крутой шпажисткой, на деле оказалась просто неуклюжей неумехой. Фехтовальная маска подобно волшебной шляпе выявила мою сущность. Мне было плохо до тошноты, словно в грудь воткнули толстый железный стрежень, мешающий дышать. В голове крутились все эпизоды моих промахов, моих неудачных выпадов, и Тася, снова и снова выравнивающая положение моей руки. «Клинок на место! На место клинок верни!» – повторяла я сквозь слезы.

И, как всегда в такие моменты, к хвосту одной неудачи паровозиком прицепились и другие. Ругая себя за неудачную тренировку, я вспомнила и про то, что в издательстве до сих пор не дали рецензии на мою новую книгу, и что я – с недавнего времени – одинокая женщина, и что я плохо вальсирую и не умею шить, и что у меня вторую неделю немытые полы, и что я ужасно выхожу на большинстве фотографий. Словом, память с услужливостью тупого слуги тут же подняла ворох свидетельств моей ничтожности.

Я шла домой, захлебываясь слезами и подставляя ветру мокрое лицо. Как когда-то давно четырнадцатилетней девочкой бродила по иркутской набережной, рыдая от ощущения собственной ничтожности. По набережной – потому что это было место моих первых свиданий: оно составляло резкий контраст между недавним прошлым с ароматом цветущей черемухи и чудовищным настоящим с запахом плавящегося от жары асфальта. Это расширяло пропасть между мной – ангелом-спасительницей-любимой и мной – отвергнутой никчемной девочкой.

Четырнадцать лет спустя я переживала то же самое, только на этот раз причиной слез был не мужчина, а его величество Спорт. Я успела влюбиться в него за эти две недели: сложить к его алтарю кучу надежд, шуршащих радужными упаковками, принести клятву верности на клинке, поверить в то, что принята и обласкана в его царстве.

А теперь я снова стояла у запертых дверей, чувствуя себя нищей попрошайкой, которой больше нечего предложить королю. «Ну, голубушка, эк твое самолюбие взыграло! – Критик в образе мягкой змеи обвил шею и зашептал мне на ухо: – И с таким отношением ты еще на что-то рассчитываешь? Самолюбие – не тот мотив, на котором можно чего-то добиться. Если ты каждую неудачу будешь воспринимать как крах, надолго ли тебя хватит? А представь, что с тобой будет, если ты так и не добьешься успеха и не станешь хорошей шпажисткой? Мироздание рухнет! Нет, голубушка, пока ты не разберешься со своим больным самолюбием – в спорте тебе делать нечего!»

От этих слов Критика остатки моего самоуважения рухнули, как помпейские храмы. Может, мне действительно стоит для начала вылечить свое самолюбие?

Даже придя домой и сбросив одежду, я смогла лишь опуститься на диван и продолжать реветь уже в более комфортных условиях, чем на улице. От обилия слез начало подташнивать. Тогда я вспомнила, как однажды мой психолог сказал мне – когда тошнит, надо тошнить. Я добрела до ванной, склонилась над раковиной и по испытанному дедовскому способу сунула два пальца в рот. Сначала пустой желудок только содрогался в мучительных спазмах. Но я не оставляла его в покое, и в конце концов меня вырвало.

И в тот же момент слезы прекратили течь. Я чувствовала себя отвратительно: горло саднило, во рту был мерзкий привкус. Однако плакать больше не хотелось.

Успокоившись и оценив свои возможности, я решила объявить бой самолюбию: «Если ты такое больное – самое время тебя подлечить».

Я представила, как комфортно мне будет жить без самолюбия. Я стану такой же философски-спокойной, как наш кот, и на все ехидные взгляды в мой адрес стану отвечать широким сладким зевком. Я буду фехтовать исключительно ради своего удовольствия, и ничье раздражение – ни Тасино, ни тренерское – не испортит мне ощущение от тренировки.

На следующей встрече с Алексеем я заговорила о своем больном самолюбии. Я в деталях, со вкусом описала ему истерику после тренировки и поделилась своими мыслями на этот счет. Мы уже не раз говорили с ним о том, что я слишком нацелена на получение одобрения со стороны и завишу от похвал, как от наркотика. Поэтому я ожидала хорошей взбучки и рассчитывала, что мое завышенное самолюбие мы будем выдирать с корнем, застрявшим глубоко в закомплексованном детстве. Вместо этого Алексей вдруг спросил:

– А чем вам так мешает самолюбие?

– Ну… что значит чем? – Я несколько растерялась. – Это неправильная мотивация.

– Почему?

– Потому что я учусь фехтовать ради удовольствия, а не ради того, чтобы стать самой крутой…

– Стоп! – Алексей жестом остановил меня. – Вот это уже неправда! Вы учитесь и ради удовольствия, и ради того, чтобы стать самой крутой!

– Верно! – Я усмехнулась, поймав себя на маленьком вранье. – Ну да, и страдаю именно из-за этого. Когда не получается чувствовать себя крутой.

– Нет, вы страдаете, потому что подавляете свое самолюбие, не даете ему права на жизнь. А вы позвольте ему существовать на полных правах в вашей жизни. Оставьте его в покое. Признайте его право быть.

– Но это же неправильная мотивация…

– Кто вам такое сказал?

– Но если я не стану хорошей шпажисткой, это будет страшный облом!

– А с чего вы взяли, что не станете?

Я помолчала, пытаясь собраться с мыслями. А действительно, с чего я взяла, что не стану? С первой же неудачи?

– В спорте самолюбие – необходимая вещь, – сказал Алексей. – Без него вы никогда и ничего не добьетесь. Если у вас нет самолюбия, спорт не для вас. А ради удовольствия – занимайтесь себе дома.

– Черт, вы ломаете все мои представления о правильном и неправильном! Я думала, вы дадите мне какие-то рекомендации, как справиться со своим самолюбием.

– Думаю, вам их не раз уже давали?

– Да…

– И как оно – работает?

– Не очень, – призналась я.

– Ну вот. Зачем же давать рекомендации, которые не работают?

– Но мне казалось, что мое самолюбие – это компенсация детских комплексов…

– Так оно и есть. Но пока вы не разрешите себе самолюбие, вы не сможете с ним ничего делать. Ни с ним, ни с вашими детскими проблемами.

Я задумалась. За что я люблю жизнь и хороших психологов – они всегда такие неожиданные.

Но я решила все-таки еще немного побороться за свои старые убеждения. Ангелы не сдают позиции без боя, даже когда чувствуют за крыльями пустоту.

– Но, по-моему, такая реакция, которая была у меня, неадекватна. Не хочу после каждой неудачи так страдать.

– Кто-то страдает от повышенного давления, а кто-то – от излишнего самолюбия. – Алексей пожал плечами. – Если вы хотите стать лучшей, то вы будете болезненно переживать все ваши неудачи. Поплачете, поболеете. Но что в этом плохого? Главное – вводите в свои переживания побольше конструктива. Не просто критикуйте себя, а отмечайте, что именно у вас не получается. Формулируйте кратко и точно.

– Может, записывать?

– Можно записывать. Отлично. Точечно фиксируйте все свои ошибки. Максимально конкретно. Да, вам больно, вы переживаете. Но это хороший стимул, чтобы исправить ошибку.

– Черт возьми, я поняла!

Я действительно поняла. Самолюбие, как и любое из моих качеств, не плохо и не хорошо само по себе. Все зависит от того, как его использовать.

– Самолюбие – это мой ресурс, – ошарашенно сказала я, глядя, как рушатся все мои представления о просветленном Ангеле-даосе со взглядом отдыхающего кота.

На следующей тренировке главной моей задачей было привыкнуть к маске. Я уже успела обнаружить, что удается это не всем. Ксю, моя знакомая-химик, человек с чувством юмора крепким, как недозрелый грецкий орех, так мне и сказала: «Маска облегчила мне расставание со шпагой. И ты даже не представляешь, как мерзко она стучит по очкам!»

По счастью, очков у меня не было. А мой опыт напоминал о том, что борьба – не всегда лучший способ устранения барьера…

Когда я только начала заниматься йогой, мне приходилось проходить через подобные стены из собственных привычек. Так, всю свою сознательную жизнь я ненавидела холод в любом его проявлении, особенно в виде холодной воды. Поскольку в моем детстве она текла из крана гораздо чаще, чем горячая, мне всегда было сложно понять моржей, которые добровольно окунаются в ледяную прорубь. А уж такая вещь, как контрастный душ, казалась мне полным безобразием: зачем струей холода портить себе удовольствие от горячего душа?

Однако на третьем же уроке йоги, рассказывая об аюроведической гигиене, нам рекомендовали в обязательном порядке контрастный душ.

Моей воли вполне хватило бы, чтобы заставить себя это делать. Но моя планка была куда выше: я хотела научиться получать от этого удовольствие. Иначе было бы слишком грустно начинать каждое утро с внутреннего напряжения, словно перед экзаменом, к которому не готов.

Тогда мне пришлось основательно перетрясти убеждения и постепенно внушить себе мысль, что контрастный душ – это приятно. Поначалу все мое существо протестовало и кричало на все лады визгливыми голосами: «Как это может быть приятным?!» Но я ласково разговаривала сама с собой, убеждая организм, как избалованного ребенка: «Не нервничай! Почувствуй, как холодная вода нежно освежает разгоряченную кожу, как эта прохлада бодрит и делает голову ясной. Ну разве не приятно?»

Тело с удивлением признавало, что действительно приятно.

Через неделю я уже не могла представить, как можно начать утро без контрастного душа.

Теперь мне предстояло проделать ту же процедуру с маской.

То, что обеспечивает мою безопасность, не может быть неприятным.

Я подключила к делу фантазию. Это один из тех ресурсов, который дарован мне Вселенной с избытком. Я могла пожаловаться на отсутствие музыкального слуха и художественных способностей, актерского таланта и математического мышления, но вот нехваткой фантазии не страдала никогда.

Я взяла в руки маску и шпагу и встала перед зеркалом. Я представила, что вот-вот, через несколько минут мне предстоит поединок.

…Дыхание противников похоже на дыхание любовников, и, если бы не звон наших соперничающих шпаг, мы могли бы преподать урок страсти многим супружеским парам. Лицо Вито блестело от пота, рыжеватые пряди прилипли ко лбу, и его взгляд впервые был таким же откровенно-опасным, как его шпага. Я чувствовала себя не женщиной, а зарвавшимся дерзким мальчишкой, и понимала, что пощады не будет.

Он был сильнее меня, но в его стиле было слишком много мужского самолюбия – когда есть только цель повергнуть противника и насладиться его крахом. В самолюбивых руках шпага становится служанкой гордыни, и та требует от нее только победы. Яростный напор, сокрушительная сила, вложенная в каждый выпад… Я фехтовала иначе: шпага всегда была для меня чем-то вроде музыкального инструмента, которым я могла говорить откровеннее, чем считалось приличным в обществе. Я не знала, что такое любовь, и мне казалось, что она должна быть похожа на поединок клинков ранним летним утром, когда небо истекает рассветом, а солнце оставляет на металле золотые поцелуи. Мне представлялось, что любовь – это дружеский бой, где сила удара равноценна силе страсти, вложенной в этот удар, и где танцуешь на грани между болью и наслаждением. Я не знала, откуда взялись эти образы в моей голове. Пожалуй, сказалось то, что, кроме романов из библиотеки мужа и шпажных упражнений, мало что доставляло мне удовольствие в моей замужней юности.

Поединок был для меня игрой, от которой я получала удовольствие, невзирая на то, чья шпага в конце окажется на земле. И хотя сейчас был иной случай и проигрыш грозил мне не ударом по самолюбию, а куда более ощутимой болью, я продолжала играть. Я фехтовала, неся свое придуманное сердце на кончике клинка. И чувствовала, как мое настоящее сердце призывно бьется в груди, словно часы, отмеряя мгновения боя.

Вирга рисковала. Но я – не она, и мое фехтовальное искусство еще не вышло за пределы ученичества. Мне необходима защита – мой шлем. И тогда я надела маску с тем чувством, с каким, должно быть, рыцари опускают забрало, готовясь вступить в битву.

Будем честны: я не знакома ни с одним рыцарем и не могла проверить правильность своих предположений. Однако в тот вечер мое ощущение маски изменилось кардинально: надев ее, я почувствовала себя сильнее, словно эта защита разом повысила мой бойцовский рейтинг. Теперь сетка уже не мешала, а помогала мне. Я стояла в шлеме, готовая отразить любой выпад противника, хотя еще и не знала ни одного приема защиты.

На следующей тренировке все было иначе, чем несколько дней назад, когда я чувствовала себя неуклюжим болванчиком и даже не могла угадать расстояние до противника.

Я по-прежнему не каждый раз возвращала руку в нужное положение, периодически неправильно ставила ногу в выпаде, и некоторые из моих уколов оставляли желать лучшего. Но сетка на моем шлеме (про себя я именовала маску только так) больше не мешала мне следить за передвижениями Таси и держать нужную дистанцию. Я больше не чувствовала ни неловкости, ни скованности, мое тело двигалось легко, и в крови бурлили флюиды того самого азарта. Я радовалась как первоклассник, заработавший первую пятерку. Выпад – укол, выпад – укол, шаг назад…

– Передохни. – Тася устала и сняла маску, а я едва сдержала разочарованный возглас.

Мне все еще не надоело топтаться в этой нехитрой комбинации – шаг-выпад-укол-шаг-закрыться. Хотелось снова и снова шлифовать этот скупой набор движений – как первые па, из которых потом вырастет большая и сложная хореография танца.

– А у тебя хорошо получается. – Тася одобрительно кивнула. – Быстро схватываешь.

Под конец тренировки, когда я – уже усталая и довольная, как тысяча слонов, – собирала свои вещи, ко мне подошел Александр Борисович.

– Молодец, Аля, молодец!

– Стараюсь. – я скромно потупилась. Мне казалось, что похвала не совсем заслужена, учитывая мой давешний провал.

Между тем это было только начало. Дальше Александр Борисович, поддерживая свои слова частыми кивками, продолжил:

– Ты очень гибкая…

Это я-то? Да я даже после пяти лет хореографии не доставала пятками до затылка.

– Вдобавок – сильная…

Ну да, как же, я больше десяти раз отжаться не могу.

– У тебя отличная реакция…

Ага, именно поэтому все мое семейство протестует, чтобы я садилась за руль!

– И я считаю, что с твоими данными ты еще вполне можешь стать мастером спорта.

Ыыыы!

Я ухнула в то состояние, которое по ощущениям лучше всего характеризуется словами «выпасть в осадок». А что еще может сделать девочка, по состоянию здоровья никогда не ходившая на уроки физкультуры?! Я словно рассыпалась на множество мелких деталек, а они потом вдруг начали сползаться и складываться в несколько иную фигуру, чем раньше.

Потому что эта фигура подумала: «Мастер спорта? Хм. А почему бы и нет?»

Прежнему Ангелу столь дерзкая мысль даже не пришла бы в голову.

– Ох ты, черт! – сказала Принцесса, когда зеркало упало со стены и разбилось вдребезги. – Теперь я не смогу попасть в Зазеркалье.

– Вот так всегда, – проворчал с досадой Серый Бодхисатва. – Стоит исчезнуть двери, и ты решаешь, что вход закрыт.

Знакомство с одиночеством

Лето мчалось со стремительностью влюбленного, опаздывающего на свидание. Дни мелькали перед моими глазами как вагоны уходящего поезда, а я все стояла на перроне, ожидая своей электрички.

Мое ощущение времени посыпалось вместе с графиком. Дни бежали быстро, но каждый из них был наполнен такой сменой ощущений, что вмещал целую жизнь. События, произошедшие буквально на днях, казались мне чрезвычайно далекими. А иногда наоборот – то, что минуло недели две назад, представлялось вчерашним.

Мое настроение скакало как упругий мячик. Приступы хмельной радости и упоения свободой сменялись давящей тоской и апатией, из которой меня выводили разве что тренировки. Фехтование было панацеей: в каком бы настроении я ни приходила на тренировку, выходила оттуда, чувствуя себя очищенной от лишних мыслей и чувств. К несчастью, тоска меня посещала чаще, чем я посещала РГУФК.

Связь с Тимом рвалась медленно и трудно: я в полной мере почувствовала, что такое – резать по-живому.

Ситуация осложнялась тем, что поиски квартиры затягивались, и мы с Тимом, несмотря на официально продекларированный развод, все еще жили вместе. Отношения были прекрасными, если не считать страха одиночества, зудящего внутри меня.

С того времени, как я решила развестись, страх не притупился, хотя и стал более будничным, как тот подспудный ужас, который у некоторых хозяек пробуждают тараканы. Он может таиться в них всю жизнь, но отнюдь не мешает каждый день заходить на кухню и варить обед. Однако я не хотела тащить свой кошмар на себе до гробовой доски.

Я решила подготовиться к одиночеству и встретить его во всеоружии.

Для начала спросила у Аси – нельзя ли воспользоваться Золотой тетрадью и пожелать «не бояться одиночества»? Но Ася лишь сочувственно покачала головой – я поняла это, хотя мы говорили по телефону.

– Нет, дорогая, ты же знаешь, желания с частицой «не» загадывать нельзя. Тетрадь их не понимает.

– М-м… а если я пожелаю «возлюбить одиночество»?

– Как ближнего своего? – Асин смешок меня обескуражил. – Но ты же и так любишь одиночество. Или ты хочешь воспылать к нему такой страстью, чтобы вовсе не выносить человеческое общество?

Асины слова, несмотря на насмешку, отрезвили меня. Я действительно любила одиночество. Просто теперь мне грозила взаимность. Впервые в жизни.

Отложив телефон, я села за компьютер и написала список тех вещей, которые смогу делать, живя одна. По мере его написания градус моего настроения неуклонно полз вверх.

Я смогу:

• ложиться тогда, когда хочу, не выслушивая упреков;

• спать на кровати по диагонали;

• засыпать под «Гражданскую оборону», как в ранней юности;

• завтракать перед компьютером, читая новости;

• вечерами писать новые главы книги;

• не стесняясь своего шумного дыхания, делать пранаямы в любое время дня;

• солить еду, не слушая ехидных намеков о порче вкуса блюда;

• флиртовать направо и налево (теперь главное – научиться это делать);

• ездить в гости к подругам с ночевкой;

• смотреть то кино, которое мне хочется;

• мазать пятки кремом, не думая о том, что его запах может кому-то не понравиться.

Конечно, я понимала, что со стороны мой список может выглядеть как попытка брошенной женщины хоть как-то себя утешить. И, чего греха таить, все эти бонусы не перевешивали того банального до невозможности счастья, которое было у меня год назад: совместных завтраков и возможности засыпать в обнимку, поцелуев на прощание и планов на будущее.

Но каждый ищет свой путь из Аида, и оглядываться назад на этом пути смертельно.

Мне нужно было выжить, и не просто выжить, а не обрасти при этом ежиной шкурой цинизма. Я видела примеры, когда мои друзья выходили из жизненных передряг, нарастив на тело настоящие панцири из циничных шуточек и пошлых афоризмов. Меня всегда удивляло – неужели они так наивны и верят, будто цинизм способен прикрыть раны? Цинизм – довольно прочный панцирь, но в большинстве случаев абсолютно прозрачный. И даже невооруженным взглядом под ним видно мягкое и уязвимое тело души.

Мне хватало ума и психологических знаний, чтобы понять бесполезность борьбы со страхом. Страх невозможно победить, поскольку есть у него одна досадная черта – чем больше мы с ним боремся, тем больше он крепчает. Как древнегреческий Антей, который, оказываясь на земле, каждый раз поднимался с новыми силами.

Когда невозможно убить страх, остается наблюдать за ним.

Чтобы отрезать пути к отступлению, я написала о своем решении в ЖЖ и объявила о нем на ближайшей встрече нашего клуба.

Моя запись была по-ночному драматична и по-ангельски пафосна: «Одиночество – мой осознанный выбор сейчас…»

Был, правда, у нее и еще один мотив: мне страстно не хотелось, чтобы кто-то решил, будто Тим сам ушел от меня. И, конечно, как всегда бывает в сказках, похожих на жизнь, именно так все и решили. Женщина больше всего похожа на брошенную и несчастную именно тогда, когда она яростно утверждает обратное.

– У кого проблемы? Это у меня проблемы? Нет у меня никаких проблем, и вообще, я спокойна и счастлива! Неужели не заметно?

Пока Тим искал квартиру, я усиленно готовилась остаться одна. Помимо всех уже предпринятых действий, я написала последнюю главу своей книги и оставила свою героиню в одиночестве. Я не планировала такой концовки, просто Вирге, как и мне, пришло время пройти часть пути одной, не уповая ни на чью шпагу, кроме своей собственной.

В те дни я много читала и думала об одиночестве. Я купила себе подборку книг Ошо и начала поглощать их одну за другой. Я выписывала особо понравившиеся цитаты и рассылала их по «аське» друзьям.

– Ошо – гениален! – стучала я Анечке. – Посмотри, что я сегодня нашла. Это же именно то, о чем я думала. «Только самодостаточный человек…»

– Не подсаживайся на это слишком сильно, – предупреждала Анечка. – Самодостаточность – путь для тех, кто хочет стать бодхисатвой, а не выйти замуж.

– А может, это моя судьба – стать бодхисатвой? – лукаво-мечтательно говорила я. – Ну, сама посуди, какая из меня жена? Готовить, кроме салатов, ничего не умею, с иголкой не дружу, дома почти не бываю, а когда бываю – большую часть времени провожу за компьютером. Будь я мужчиной, в мои достоинства можно было бы вписать хотя бы то, что я не пью, не курю и занимаюсь спортом, но для женщины это слишком мелкий бонус. Так что, чует мое сердце, через годик-другой я покину вас и уеду медитировать в ашрам…

Я перекроила свое расписание таким образом, чтобы в нем осталось минимум свободных вечеров, и все мое время было распределено – пусть и в гибком режиме – между работой, тренировками и йогой.

Ночами я писала страницы об одиночестве, пытаясь представить, как скажется на мне год, прожитый в роли Одинокой Женщины. А два года? А три?

Через год я виделась себе сильной и самодостаточной женщиной, которая без мужчины чувствует себя так же счастливо, легко и уверенно, как и с мужчиной. Слово «аскеза» ласкало мой слух куда больше, чем слово «роман». Я предвкушала, что наконец буду вести образ жизни, достойный своего прозвища, а то приступы ревности, похоти и обжорства, нападавшего на меня обычно после полуночи, мало вязались с имиджем Ангела.

Я стану уравновешенной и спокойной, эдаким Буддой в женском обличье. И, кто знает, возможно, приехав в ашрам, я пойму, что обрела настоящий дом? Господи, ведь ни в одной из священных книг нет заповеди, что каждая женщина непременно должна стать женой и матерью.

Все эти манипуляции с собственным сознанием в итоге все-таки привели меня к желаемому результату. Отъезд Тима, мысли о котором еще две недели назад ввергали меня в трясину депрессии, теперь ожидался мной с нетерпением. Я чувствовала себя как подросток, которого родители впервые оставляют дома одного: легкий страх приглушался предвкушением свободы и пока неведомого испытания. Теперь я уже жаждала поскорее остаться в одиночестве и начать практиковать свою аскезу. Пока мы с Тимом жили под одной крышей, опробовать идею воздержания никак не удавалось: все наши разговоры, начатые после ужина, заканчивались сексом – почти как в первый год брака.

Но я уже составила себе новый график жизни, которого собиралась придерживаться после отъезда Тима. Он включал час йоги рано утром, работу днем, вечером – тренировки по фехтованию, тренажерный зал, новые главы книги, а перед сном – медитацию. Выходные отводились под встречи с друзьями, фотографии, одинокие прогулки в парке – чтобы проветрить голову, заполненную буквами.

Это были две самые долгие недели в моей жизни.

…Это была славная битва, и я ее выиграла…

В какой-то из дней я проснулась с тем ощущением, которое когда-то в детстве знаменовало для меня начало нового года. Тогда я открывала глаза и чувствовала – вот оно! Совсем рядом со мной, за белой дверью с вставкой из непрозрачного стекла стояло Чудо. Так странно, вроде бы стрелки на часах двигались с той же безразличной тупостью, что и вчера. И тем не менее весь мир был – новый. И какое-то время меня сладко знобило от осознания того, сколько новых возможностей открывается для меня в этом мире.

Этим утром я не сразу поняла, что случилось. И только потом, поднявшись, добравшись до ванной и взглянув в зеркало, осознала – битва закончена. Страх перед одиночеством и страх перед будущим сдали позиции и отступили в далекие темные углы моего подсознания.

Да, я предполагала, что они вернутся еще ни раз, когда я выползу на берег после очередного жизненного шторма. Он будет толкать меня снова и снова в теплый замшелый угол, где можно спрятаться от всего мира.

Но сейчас я уже не боялась. Мне не было страшно оставаться одной. Я словно разорвала все опутывающие меня мо́роки и шагнула на свободу.

За последний месяц я поменяла в своей жизни больше, чем за предыдущие несколько лет. Это была настоящая генеральная уборка – такая, когда пыль стоит столбом, куча вещей выносится на свалку, открываются настежь окна, и в дом врывается тот самый свежий воздух, о существовании которого мы почти забыли.

Мой день начинался с того, что я просыпалась и думала – что стало лишним в моей жизни? Какие вещи давно потеряли смысл и ценность, как кусок засохшего батона в холодильнике, который никто уже не будет есть, но который страшно выбросить? Нас же так долго и тщательно приучали в школе беречь каждый кусочек хлеба, сметать крошки со скатерти в ладонь, делать бесконечные невкусные шарлотки из черствых булок. И этот злополучный кусок батона лежит, прибереженный на непременный черный день, когда мне придется горько сожалеть о каждом выброшенном сухарике.

Я впервые поняла, что со своей собственной жизнью поступаю точно так же, как с холодильником, забитым ненужными, тухнущими продуктами. Или со шкафом, наполненным старыми вещами, не ношенными много лет. Я забиваю ее черствыми невкусными кусками хлеба, старыми свитерами, которые мне не идут, ароматическими маслами с вышедшим сроком годности, пустыми флаконами из-под духов… В ней накопилось столько хлама, что не хватает места не для чего нового. Здесь даже кислорода уже недостаточно для свободного и легкого дыхания. А я дорожу каждой деталью этого хлама, потому что боюсь грядущего Черного Дня, как обещанного Апокалипсиса.

Бессмысленное собирательство – худший из грехов, доступных Ангелам.

Я осознавала это настолько же ясно, насколько видела свою жизнь в виде замусоренной душной комнаты, где не добраться до форточки.

А на куче этого хлама, как паразиты, множились мои страхи.

Страх одиночества, страх будущего, страх потерь… Они выползали из-под накопленного мной скарба и корчили рожи. Как же ты, глупый Ангел, будешь существовать без всего этого? Разве хрупкая надежда на Настоящее Счастье стоит такого риска?

Я согласно кивала головой, потому что будущее было почти неуловимым, а настоящее – било под дых. Но однажды, открыв глаза, я поняла, что страх перед тем самым будущим, в котором может быть сожаление, убивает мое настоящее.

В тот день меня разбудил вопрос. Не Тима, который безмятежно дремал рядом. Вопрос прозвучал в моей голове, как отголосок сна, где я бродила по какому-то сырому лесу и терла глаза в попытках проснуться.

Этот вопрос могла бы задать Стерва или Пофигистка – так четко и почти цинично он прозвучал.

– Что ты делаешь для того, чтобы быть счастливой?

Я лежала с открытыми глазами, чувствуя теплое присутствие Тима, а в голове жужжало одно-единственное слово – «ничего».

Я очень многое сделала за последние месяцы, чтобы окончательно почувствовать себя несчастной. Можно сказать – приложила к этому массу усилий, усугубив ситуацию до той степени, когда мой организм сам сказал «Стоп!» и просигналил красной лампой боли.

Я тихонько выбралась из постели, забралась в ванную и набрала по мобильному Асю. Она, как и полагается настоящей йогине и мастеру тай-цзы, уже давно была на ногах.

– Я – двоечница!

– Что такое? – Она рассмеялась в трубку. – Ты опять решила подкормить своего Критика? Думаешь, он порядком исхудал?

– Нет, я, правда, двоечница! Я тут поняла, что весь этот год старательно делала себя несчастной. С завидным упорством!

– Это верно. – Ася не спорила. – Но ты все делала правильно.

– Ничего себе – правильно! Загнала себя в такую яму! – Я посмотрела в зеркало на бледную физиономию с болотным румянцем.

– Ты – глупая девочка! А еще Ангелом зовешься! – Ася говорила насмешливо и ласково одновременно. – Неужели тебе до сих пор непонятно, что главный шаг в решении любой проблемы – это ее увидеть? Если бы ты не стала окончательно несчастной и не начала задыхаться в своей собственной жизни – ты бы так и не осознала, что тебе давно пора расчищать свое пространство.

– Угу, – пробормотала я, вникая в сказанное.

– А теперь пора приниматься за уборку! – бодро провозгласила Ася.

Разумеется, объявить уборку было легче, чем ее начать.

Мне приходилось подвергать ревизии все составляющие моей нынешней жизни, пристально оценивая их на предмет нужности для моего – и только моего! – счастья. Составляющие сопротивлялись.

Отношения с Тимом были уже явно за гранью того, что делало меня счастливой.

Я стала торопить его с поисками квартиры, стремясь поскорее остаться наедине с собой.

И поскольку Тим уже не был частью моей жизни, я впервые позволила себе все делать исключительно так, как требовалось моей оголодавшей душе. Как героиня «Сбежавшей невесты» я пробовала жизнь заново, определяя на вкус – что мне подходит, а с чем пора расставаться.

Я перестала соблюдать какой-либо режим питания, заходя на кухню только тогда, когда мне на самом деле хотелось есть. Если в холодильнике в этот момент не было ничего, вызывающего аппетит, я выпивала стакан воды и уходила.

Я перебрала весь свой гардероб и раздала или выбросила примерно треть вещей – все, надев которые, я не испытывала радости, или хотя бы удовлетворения при взгляде на себя в зеркало. Ушло бесполезно лежавшее желтое пончо, розовый свитер, превращавший мою фигуру в бесформенный клубок, порядочная часть застиранного белья, тщательно заштопанные колготки, странная бархатная юбка, пара нелепых футболок, серое скучное (но такое качественное!) пальто и т. п.

Кроме того, я навела уборку в архивах и выбросила часть безнадежно хранимых тетрадей, в которых мертвым грузом лежали чужие мысли, засушенные как тараканы. Лекции, записи с тренингов, которые когда-то казались такими важными, стопки журналов с моими статьями, кучи рекламных проспектов, лежащих на всякий случай, театральные программки, путеводители по каким-то музеям, в которых я была много лет назад, красивые глянцевые билеты из этих же музеев. Я выгребала и выбрасывала все это с чувством недоумения и облегчения: словно, чем меньше вещей меня окружало – тем легче дышалось. Так оно и было на самом деле. Все эти бумаги, тряпки, сувениры, которым я когда-то придавала столько значения, в итоге оказались мишурой, которая давно поблекла и не давала даже намека на праздничную радость. По настоящему дорогих для меня вещей, при взгляде на которые сердце начинало радостно плясать, оказалось на удивление немного.

Покончив с квартирой, я задумалась об офисе. А точнее – о своей работе, которая долгое время питала мои амбиции. На очередной пресс-конференции, где, включив диктофон, я даже не потрудилась слушать, я взглянула в себя и не обнаружила там ни малейшей радости. Ни по поводу информации, которая щедро лилась на меня из эфира. Ни по поводу предстоящей обработки этой информации и написания текста. Моя работа, хотя и не вызывала у меня отвращения, но давно уже перестала быть источником вдохновения.

Да, я прекрасно знала, что сказала бы на это моя мама: она бы подробно объяснила мне, что нельзя всю жизнь испытывать восторг по поводу одного дела и одного человека, что везде есть элемент привычки и рутины, что нужно уметь ценить то, что у тебя есть. И что считать, будто я достойна лучшего, – это чистейший образец гордыни.

Я все это сказала себе сама, заранее выполнив мамину функцию. И потому не стала ее беспокоить лишним звонком и рассказом о грядущих переменах.

Осталось решить – куда податься из моей привычной журналисткой среды.

Во время одного из промозглых вечеров, когда мы с Анечкой разгоняли осеннюю меланхолию запахом травяного крымского чая, я поделилась с ней своими сомнениями.

– Понимаешь, на одном писательстве много не заработаешь. А я, кроме как писать, за тридцать лет больше ничего прилично делать не научилась.

– Ну, учиться никогда не поздно, – деловито заметила Анечка, многозначительно кивнув на свою фотосумку.

– Главное – понять, чему учиться, чтобы это не было пустой тратой времени и денег. А то я в свое время уже отучилась три года на рекламщика, пока не поняла, что работать на этой стезе все равно никогда не буду.

– Угу. – Анечка задумалась. – А ты раньше когда-нибудь думала о том, чем бы занялась, если бы не была журналистом?

– Не слишком. Правда, после школы я больше хотела на психфак поступать, чем на журналистику. Но решила, что психолог из меня получится никудышный. А писать я уже умела.

– Подожди-подожди! – Анечка подняла брови. – Так, собственно, жизнь тебе предоставляет шанс – если ты не видишь. Что мешает тебе сейчас заняться психологией профессионально? Ты же и так постоянно ходишь на тренинги, читаешь книги пачками. Ты свой книжный шкаф проверь – какую долю там занимает психологическая литература?

– Ну, чуть меньше половины, наверное, – подумав, сказала я. – Но это же ни о чем не говорит. Ну, мне нравится психология и всегда нравилась. Но какой из меня психолог с таким количеством тараканов в голове?

– А какой из тебя фехтовальщик? И журналист? И редактор? И писатель?! Если бы психологами становились только люди без тараканов в голове, то такой профессии просто не суждено было бы появиться. – Анечка нахмурилась, выражая свое возмущение моей инертностью.

Упрямство в тот вечер на дало мне согласиться с Анечкой. Но ее слова основательно засели в голове, прорастая многочисленными размышлениями. И на следующем сеансе с Алексеем я, не выдержав, напрямую спросила:

– Леша, а как вы считаете – получится из меня психолог?

– Конечно! – не задумываясь, ответил он.

И добавил через паузу, разглядывая мое напряженное лицо:

– У меня тут знакомая набирает группу психодраматистов с нового года. Двухгодичный курс. Если тебе этот метод интересен – могу дать контакты.

Я выдохнула и кивнула.

* * *

А потом в моей жизни случился Экзамен. Именно так – с заглавной буквы, поскольку высшие силы этого мира, видимо, сочли, что мне не по статусу легкие испытания.

Я сидела за компьютером и работала, когда вернулся Тим. Я слышала, как он вошел, негромко прикрыв дверь, – всегда терпеть не мог резкие звуки и раздражался, когда я от души хлопала всеми возможными створками. Но я не стала подскакивать и выбегать к нему навстречу: вторую неделю подряд отучала себя от этой привычки. Тем более хотелось поскорее дописать последний абзац.

Тим вошел и остановился где-то в районе двери, больше не двигаясь. Словно пытался решить – входить ему или не стоит? Я не выдержала и оглянулась.

Прямо на меня смотрели три красные розы – именно такие крупные, как я люблю.

Со своей неописуемой улыбкой, от которой у меня все начинало дрожать внутри, Тим протянул их мне. Я, как загипнотизированная, поднялась и подошла навстречу.

Мы целовались, так и не сказав друг другу ни слова, и чуть не смяв нечастные розы. Потом я наконец собралась с мыслями и произнесла первую внятную фразу.

– Хочешь ужинать? Я сегодня готовила что-то вроде овощного плова…

Мы вместе ужинали, перебрасываясь малозначительными репликами – о его делах на работе, о моих планах пойти на курс психодрамы, о прошумевшей в блогах статье. Разговор был на удивление простым и невинным, пока я не спросила:

– А как твои дела с поиском квартиры? До сих пор ничего не подвернулось?

Он чуть помолчал, прежде чем ответить.

– Есть один хороший вариант. В этом же районе, в двух остановках. Двушка, с неплохим ремонтом. И хозяйка вроде вполне адекватная.

– Ну, прекрасно, вы же такую искали как раз! – сказала я, вспоминая, что он собирался снимать жилье на пару с коллегой.

– Да, Илье понравилось, – ответил он без энтузиазма.

– А тебе нет?

– И мне понравилось.

– Так в чем проблема?

Он снова помолчал, странно глядя на меня, словно пытаясь сфотографировать взглядом.

– Ангел мой, я тут подумал, что совсем не хочу снимать квартиру.

– Что ты имеешь в виду? Ты хочешь, чтоб я это делала?

– Нет. – Он снова улыбнулся с той аристократической грустью, от которой плавились сердца всех его девушек. – Ангел, я хочу, чтобы ты была моей женой. Я хочу жить с тобой, иметь с тобой семью.

У меня перехватило дыхание.

– Ты… серьезно? Или ты решил поиздеваться надо мной?

– Абсолютно серьезно. Я много думал о нас в последнее время. Взвешивал все за и против. Я хочу быть с тобой.

Я, не в силах сдержаться, нервно засмеялась. Это было настолько неожиданно, настолько шокирующе, что меня просто захлестнула волна мутных мыслей и чувств. Я пыталась справиться с этим потоком, и напряжение выходило вместе со смехом.

– А как же Настасья? – наконец выдавила я.

Он тут же ответил, поскольку ждал этого вопроса.

– Я готов от нее отказаться под залог тебя.

– Что это значит?

– Если ты согласишься быть моей женой, я готов порвать с Настасьей. Это будет очень трудно и больно, но для наших отношений я на это пойду.

Меня прорвало:

– Почему сейчас? Почему, черт возьми, ты говоришь это сейчас? Почему не месяц назад, когда я на все была готова, чтобы сохранить наш брак?!!!

– Тогда я еще не был готов, – тихо сказал он.

– Черт тебя возьми! – Меня разрывало от гнева и обиды. – Я ждала, когда ты это скажешь! Ждала почти год! Тим, еще месяц назад это было мне так нужно! А ты говоришь это сейчас, когда я уже все решила!

– Но твои решения редко бывают окончательными, – возразил он.

Я замолчала, взвешивая внутри себя все чувства, которые вызывало его предложение. Здесь было и торжество, и удовлетворение, и злость, и радость. Я любила его – несмотря на этот мучительный год. И какая-то часть меня страстно стремилась броситься к нему на шею и восторженно завопить «Да!».

Но я удержала этот порыв. Потому, что теперь мне были слышны и другие голоса.

Сидя за столом, на нашей кухне, напротив ожидающего Тима, я мысленно сделала шаг в будущее.

Да, приняв его предложение, первые месяцы я буду купаться в безграничном и неумеренном счастье. У нас состоится второй медовый месяц, и все раны моего самолюбия затянутся толстой кожицей.

Но что будет потом, через месяц-другой?

Сейчас он готов сделать над собой усилие и ради меня обрезать свою связь с Настасьей. Но – не потянет ли через месяц его назад с удвоенной силой? Как Ангел, не терпящий любых «надо», я хорошо знала цену решениям, принятым под давлением. Если это решение не вызревшее, не признанное самим собой как наиболее верное, а принятое под воздействием обстоятельств – рано или поздно оно будет сочтено ошибочным. А виновницей этой ошибки, соучастницей насилия буду признана я.

Тем более, если признаться честно, дело было не только в Настасье. Если не лукавить, наши отношения последние месяцы перестали быть тем, что подходило под мое понимание семьи. Жизнь с Тимом больше не преумножала мое счастье, мое вдохновение, мое желание жить. Наоборот, она постоянно отнимала мои силы. Я не чувствовала от него того тепла и той поддержки, которые были в первые годы. Я не чувствовала больше, что наша связь – тот фундамент, на котором можно построить что-то долговременное.

И к тому же Тим не изменился.

Я смотрела в его лицо – такое грустное и любимое, с выпуклыми скулами, тяжелой прядью, перечеркнувшей бровь, – и мучилась, признавая очевидное. Он не изменился. А, значит, не изменятся и наши отношения. Он не смог уберечь меня от боли и не будет это делать дальше. Даже если из нашей квартиры уйдет призрак Настасьи – на смену ему легко явится другой.

Все это пронеслось у меня в голове за несколько минут: болезненные очевидности, от которых я была бы рада спрятаться. Но уже не получалось.

За несколько минут я осознала, что одних наших чувств не достаточно для того, чтобы сохранить брак. Да, мы могли бы еще какое-то время жить вместе, прикрывая слабости друг друга, но при этом лишая себя возможности создать что-то большее. Нечто, что может называться настоящим счастьем. Тем самым счастьем, что было у нас все первые пять лет. Щадя друг друга, мы бы лишали себя возможности пойти дальше, стать самими собой и найти партнеров, соответствующих новым нам.

За несколько минут мне пришлось признать, что единственное верное решение для того, чтобы у нас могло быть новое будущее, а не повторение одной и той же серии.

– Давай не будем играть в День сурка, – сказала я, накрывая его руку своей. – Чтобы день пошел по-новому, нам нужно измениться. А мы все еще пока катимся по старым рельсам.

– Ты думаешь, мы еще не изменились достаточно?

– Думаю, нет.

Он кивнул.

– Возможно, ты права. Хотя иногда мне кажется, что мы сейчас совершаем большую ошибку.

– Нам не обязательно быть мужем и женой, чтобы поддерживать друг друга, – сказала я. – Ты же знаешь, что я всегда буду рядом, когда понадобится.

– Да, конечно. – Он усмехнулся, потянувшись рукой к моим волосам. Его пальцы ерошили мои волосы, а я даже не пыталась сопротивляться, потому что была занята тем, что вытирала текущие слезы рукавом его рубашки.

Но я знала, что все делаю правильно.

За один месяц я избавилась от старых отношений, старых вещей и старых страхов.

Шутка

В середине сентября нас с Тимом пригласила на день рождения старая знакомая. Лиза была швеей и танцовщицей, сочетая любовь к прекрасному и умение его создавать. Она шила феерические платья для бальных танцоров, театральные костюмы, корсеты и свадебные наряды, при виде которых я невольно жалела о том, что не была знакома с ней до своей свадьбы.

Мы познакомились на почве какого-то давнего заказа, и с тех пор между нами сохранялась приязнь, которая изредка сводила нас за чашкой чая уже без деловой необходимости. И хотя я была одинаково далека и от швейной машинки, и от сцены, у нас с Лизой каждый раз находились общие темы, которые мы перетирали с тем же удовольствием, что и начинку для вареников.

Каждый год Лиза отмечала свой день рождения в новом стиле, и на этот раз была объявлена домашняя вечерника с японской кухней.

Когда я пришла, большей части гостей еще не было, и только на кухне двое человек бодро лепили суши. Мы обнялись с Оксаной – одной из лучших представительниц такой разновидности женщин, как «блондинки». Под лучшими я имею в виду тех, которые без тени смущения носят чулки с мини-юбкой и при этом могут беседовать с вами о восточной каллиграфии и постмодернизме.

Я забралась с ногами на стул и до прихода других гостей расслабленно потягивала шампанское и болтала с Оксаной: о моем разводе и ее рабочем графике, о фехтовании и шейпинге, о кружевах и планах на предстоящий Новый год, изредка стреляя глазами на юношу, который мастерски крутил суши на кухонном столе. Я помнила этого мальчика с длинными ресницами. Видела его пару раз в гостях у общих знакомых, но ни разу не говорила с ним. Мне он всегда казался слишком юным. Сейчас же, глядя на него вблизи, я подумала, что он не так уж и юн: вряд ли моложе двадцати пяти… Тем более, какая мне разница?

Меня накрывала та пьянящая шампанская легкость, когда не надо крыльев, чтобы лететь, а все вокруг кажется незначительным и преходящим. Я флиртовала с ним также легко, как это бывало в редкие моменты юности – еще до встречи с Тимом. Тогда, когда не ждешь, не ищешь, не ловишь чьих-то взглядов, а просто играешь.

Вечеринка удалась – в том духе, который так любят усталые домохозяйки и ангелы, стремящиеся к одиночеству. Было тепло и уютно, разговоры завязывались и прекращались без особого напряжения. Суши и суп мисо удались на славу. Поскольку квартирка Лизы оказалась тесноватой для всех приглашенных, большая часть народа сидела на полу – что опять-таки не могло не порадовать мою Пофигистку. Опираясь спиной о стену и удобно вытянув ноги, я пила вино и старалась ни о чем не думать. И в кои-то веки это мне неплохо удавалось: то ли благодаря вину, то ли из-за накопленной усталости. Мысли возникали и тут же таяли, как снежинки, упавшие на горячую ладонь. Ничего лучшего мне и не надо было.

В начале вечера я израсходовала практически весь накопленный запас слов, которые просились на язык, и дальше мне хотелось в основном молчать.

Поэтому я ничего не сказала, когда почувствовала, что к моей руке, расслабленно лежащей на полу, прикасается другая рука.

Знаете ли вы, что такое знакомство двух кинестетиков? Еще не сказано ни одного слова, и взгляды не обращены друг к другу, а вольно бродят в пространстве комнаты, и лица вроде бы равнодушно-рассеянные. Но пальцы… пальцы рук уже знакомятся друг с другом, получая и говоря больше, чем можно сказать словами или взглядом. Пальцы касаются друг друга – сначала робко, словно щупая новую границу и боясь обжечься. Постепенно они смеелют, переплетаются: одна из рук завладевает ситуацией и ухаживает за другой, или они обе равно играют друг с другом, чуть поддразнивая легкими поглаживания. Или пальцы вдумчиво скользят, изучая каждую клеточку чужой руки, словно вбирая ее образ в свою телесную память.

Иногда общения рук достаточно, чтобы узнать о человеке многое. Как-то мне довелось участвовать в такой игре, где люди, закрыв глаза, общались между собой только руками. «Поговорив» таким образом с тремя разными мужчинами, я уже готова была рассказать о том, каковы они в постели. Один жадно, как собственник, нашедший потерянную вещь, сжимал мои ладони, почти не давая им свободы движения. Другой все время играл, танцевал с моими руками. Третий был нежен, и каждое его прикосновение несло ласку, словно он хотел убаюкать и успокоить мои прохладные пальцы.

Как-то мой тренер рассказал мне, что вторую жену он выбрал исключительно кинестетическим путем. «Она пригласила меня на танец, и уже через минуту я знал, что это та женщина, с которой я хочу провести остаток жизни».

А кто-то после этого добавил: «Если бы люди выбирали себе пару через прикосновения, разводов было бы куда меньше. Наше тело зачастую куда мудрее нас».

В этот вечер я, пожалуй, впервые в жизни не стала ничего осмысливать, а просто доверилась ощущениям собственных рук.

Но мой ум, пристрастно требующий ответов, подогнал мне уйму мыслей на следующий день.

Я погрузилась в такую пучину сомнений, что не смогла себя извлечь оттуда даже с помощью йоги. В панике я позвонила Асе и попросила организовать в ближайшие дни внеочередное собрание клуба.

Мы собрались на следующий вечер под запах соснового аромата – Ася опробовала подаренную ей аромалампу. Одобрив Анечкины новые чулки – голубые с кружевной резинкой, я приступила к своей теме:

– Мне кажется, я опять делаю что-то не то…

– Это частая иллюзия, – заметила Анечка.

– Думаю, я совершаю очередную глупость…

– Что-то не вижу этой очереди, – хмыкнула Инка.

– Все идет не так, как я ожидала…

– По-моему, это характерный признак жизни. – Ася усмехнулась.

– Кажется, у меня завязывается роман, – призналась я.

– Ого!

На этот раз девушки оказались солидарны и заговорили наперебой:

– Так это же прекрасно!

– Как я за тебя рада, дорогая, ты не представляешь!

– Вот и чудно!

– Постойте-постойте! – завопила я. – Я сама пока не знаю, стоит ли этому радоваться. И нужно ли оно мне вообще?!

– А что не так? – поинтересовалась Анечка.

– Ну… я этого не планировала!

От взрыва хохота, грохнувшего в ответ, у меня чуть не заложило уши.

– Не смейтесь! – крикнула я с досадой. То есть применила самый верный способ усилить смех. – Вам легко, а я боюсь!

Я вскочила и в панике заметалась по квартире:

– Поймите же, это совсем не то, что я себе представляла! Он же младше меня на три года!

– Тебя это смущает?

– Ну… у меня никогда не было молодого человека моложе меня…

– Никогда не поздно начинать!

– …и я всегда представляла, что мой будущий мужчина будет меня старше. Желательно – намного старше.

– Так ты определись – тебе нужен папа или любовник?!

– Да не только в возрасте дело… Я же вообще не планировала сейчас никаких отношений. Думала пожить в одиночестве, стать сильнее, укрепиться в себе. Вот и думаю – не размениваюсь ли снова?

– Подожди-подожди, я, кажется, знаю, чего ты хотела! – Ася сложила руки в намасте и отвесила мне шутливый поклон. – Ты рассчитывала, что год будешь жить в очищающем душу одиночестве и медитировать. Предаваться аскезе и воздержанию. Избегать случайных связей и приемов нездоровой пищи. Совершенствовать свое тело и сознание йогой и фехтованием. И ты надеялась, что после этого года станешь просветленной и самодостаточной, а потом к тебе придет сам великий Кришна и скажет: «О, великий аскет, ты покорила мое сердце своей красотой и духовной силой! Не согласишься ли ты стать моей супругой и заниматься со мной парной медитацией до конца своей жизни?» Признавайся, ты рассчитывала именно на это?

– Ага, – вздохнула я.

– Я подозревала, что слово «аскеза» тебя возбуждает, – проворчала Анечка, – но не настолько же.

– Каждый Ангел в глубине души мечтает стать бодхисатвой, – подхватила Инка. – Дорогая, но это же гордыня.

– Да ладно, хватит вам. – Мои щеки вспыхнули от осознания истины. – Я просто совсем не уверена, что этот человек – тот, который мне нужен.

– Но ты никогда не узнаешь это наверняка, если не попробуешь, – невинно возвела очи горе Инка.

– Уверенность невозможно обрести, все время поддаваясь неуверенности, – веско произнесла Анечка. – И ты забыла главное – девушка-в-чулках сама творит свою жизнь. У нас не очень большой выбор ролей. Мы в своей жизни либо хозяева, либо жертвы. Других вариантов нет. Те, кто выбирает роль жертвы, бывают вполне удовлетворены жизнью, но те, кто становятся хозяевами, имеют шанс на счастье.

– А есть разница между удовлетворением и счастьем?

– Конечно, – вступила в разговор Ася. – Я бы сказала, что это вещи, по сути своей противоположные.

– Почему противоположные?

– Потому что удовлетворенный человек редко стремится стать счастливым. Удовлетворение связано с безопасностью, счастье – всегда сопряжено с риском.

– Не понимаю…

– Ну смотри. Чтобы стать счастливым, человек должен стремиться воплощать свои заветные желания. А это всегда чревато потерями – комфорта, удобства, уважения, денег.

– Отношения – это всегда риск, – заметила Анечка. – Каждый новый роман – как поход к новому парикмахеру: сколь бы ни были хороши рекомендации, нельзя заранее предугадать, останешься ли довольна.

На некоторое время мы все замолчали, и я смогла услышать, как Пофигистка, подкравшаяся под покровом темноты, прошептала на ухо: «Забей, мать! Забей, мать! Дай мне волю!»

Игры в песочнице

Осень уходила быстрее, чем заполнялись страницы в ежедневнике. Мой график стал таким же переменчивым, как еще недавно мое настроение. Я буквально переживала вторую юность, но более осознанную и лишенную моей тогдашней панической неуверенности в себе. Я не спала ночами, флиртовала через Интернет с малознакомыми молодыми людьми, висела на телефоне часами – хотя уверяла всех, что это не мой стиль общения. Я вставала по выходным в одиннадцатом часу и неспешно, с удовольствием делала йогу. Я ходила на фехтование и читала в метро фэнтэзи. Меня, как в ранней юности, потянуло на косяки и старый рок. Включив в два часа ночи какой-нибудь старый альбом, я нагишом вытягивалась поперек кровати и впитывала звуки всем телом. Слезы и смех сменяли друг друга… Ветер в голове был свежее, чем дыхание близкой зимы на улице. Так много я и не смеялась, и не плакала уже давно…

Странный теплый октябрь с вечной хмуростью московского неба, с непрерывной слякотью был мне нипочем.

Дело было не только и не столько в новом романе. Хотя – кто поспорит? – начало любого романа всегда прекрасно, каким бы ни было его завершение. И я могла заново переживать все нюансы трепетного ощущения – нежность, граничащую с возбуждением, – которые вызывает сближение с новым любовником.

Но было и нечто другое в этой осени.

Я вдруг поняла, что устала от своей ревности и злости по отношению к Настасье. Обида, ненависть, гнев, раздражение – силки, в которые я попадалась каждый раз, стоило прозвучать ее имени, – стали тяготить меня. Я почти физически ощущала, как все эти чувства мутным илом лежат на дне души, мешая мне двигаться свободно.

Слыша упоминания о Настасье от общих знакомых, я в очередной раз приходила к выводу, что она в целом добрый и интересный человек, талантливый и общительный, открытый и ранимый… Почти такой же человек, как я. И мне даже стало казаться, что при ином раскладе мы могли бы подружиться.

Однажды я даже позвонила Асе и спросила ее:

– Скажи, а могу я попросить помочь мне простить Настасью?

– Ну, Ангел мой, что за странное желание! Если ты хочешь простить ее – тебе не нужна помощь тетради. Ты можешь это сделать в любой момент.

– Не получается.

– Значит, не хочешь, – отрезала Ася. – Пойми, прощение – это не процесс, растянутый во времени. Это мгновенный акт. Единственное, что для этого нужно, – твоя готовность.

Этот разговор состоялся в конце сентября. А через две недели я проснулась в воскресное утро одна и почувствовала, что на дворе выпал снег. Я всегда это чувствую: снег за окном придает всему новый светлый оттенок, и от окна веет свежестью – будто ночью весь мир ополоснуло прохладной чистой волной.

И почему-то мне показалось, что сегодня, в это ничем не примечательное воскресное утро, снег выпал именно для меня. Словно мои небесные собратья-ангелы расстелили простыню, как на индийских свадьбах расстилают белый плат, по которому крашенными хной ножками ступает невеста.

Я поднялась, сделала йоговский комплекс, приняла контрастный душ и минут пять с удовольствием втирала в еще влажную кожу крем, пахнущий апельсинами.

Потом я пошла на кухню, чтобы приготовить себе сырники на завтрак, и обнаружила там мирно чаевничающих Стерву и Пофигистку.

– Садись, мать, выпей с нами чайку! – Пофигистка приглашающе хлопнула ладонью по свободному стулу.

– А лучше не садись и не пей, – зевнула Стерва. – Все равно ничего хорошего из этого не выйдет.

– Почему? – спросила я, присаживаясь.

– А разве у тебя когда-нибудь выходило что-то хорошее? – Она ухмыльнулась.

Ее длинные пальцы с нарощенными ногтями вишневого цвета – как и полагается настоящей Стерве – поигрывали чайной ложкой.

– По-моему, мать, ты опять слишком много паришься не по теме. – Пофигистка сказала это с набитым ртом, делая одновременно три дела: жуя печенье, наливая чай и разговаривая со мной.

– Вот именно! – поддержала ее Стерва. – По-моему, давно пора дать Настасье хороший урок и успокоиться.

– Не знаю, о чем ты. – Я сделала вид, что не понимаю, и потянулась за чайником.

– Ох, можно подумать, ты и в постели изображаешь из себя Ангела, – Стерва фыркнула. – Тебе достаточно написать строчку в Золотой тетради, и Настасья останется одна. Впрочем, не нужно даже этой строчки. Тим колеблется, как шулерские весы. Несколько нужных слов – и Настасьина чаша потеряет вес раз и навсегда. Ты можешь прекрасно объяснить Тиму, что она ему такая же пара, как он – жених для принцессы Уэльской.

– Мезальянс – это всегда прекрасно. Как и любое нарушение социальных устоев! – провозгласила Пофигистка.

– Тим – свободный человек и волен устраивать свою судьбу с кем хочет, – решительно отрезала я.

– Тебе осталось устлать их брачное ложе розовыми лепестками, и я порекомендую тебя на вакансию новой Магдалины! – насмешливо проговорила Стерва. – Только вот вопрос в том – тебе хочется быть святой или все-таки счастливой?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Я вдруг ощутила, что ангельские крылья за моей спиной наливаются свинцом, и от этой тяжести начинает болеть голова.

– Фигня! – Пофигистка махнула рукой, разметав по всей кухне крошки и слова. – Нет там у тебя никаких крыльев. И не было!

– Это уж точно! – хихикнула Стерва. – Но тем более ты ничего не теряешь, а всего лишь следуешь своим человеческим инстинктам. Почему ты должна позволять бить себя безнаказанно? Эта женщина унижала тебя весь год, отбирала твоего любимого мужчину. С какого ангельского перепоя ты вообразила, что должна простить ее? Прощение – не то чувство, которое следует проявить из чувства долга, детка. Ты же чертовски зла на нее!

– Уже нет, – сказала я задумчиво, дотронувшись до груди. – Уже нет… Я была чертовски зла на нее весь этот год. Но сейчас вся злость вышла. Осталась только застарелая заноза… как эхо старой ревности.

– Но заноза-то есть?

– Есть…

Пофигистка тем временем забралась с ногами на стул и уставилась на меня своими огромными глазами цвета пасмурного неба.

– Слушай, а тебя не достало все это? – спросила она.

– Что именно?

– Ну, вот эти все злости, ненависти, ревности, занозы? Ты, мать, не устала еще мучиться?

– Об этом и речь! – возопила я. – Устала! Хочу сбросить!

– Не слишком-то хочешь, если до сих пор тащишь!

– А что мне прикажешь делать? Может, скажешь, как это в один момент сбросить?!

– Чтобы не мучиться – нужно перестать мучиться. Чтобы перестать тащить тяжесть – нужно ее сбросить. Только и всего, мать.

Пофигистка потрясла у меня перед глазами рукой, увешанной фенечками, и издевательски рассмеялась. Так она всегда смеялась над теми, кто был чересчур серьезен и не мог позволить себе гулять ночью по городу, вдыхая запах цветущей черемухи и глотая вино прямо из бутылки.

От такой обиды у меня на глаза навернулись слезы. Все поплыло – размылись лица Стервы и Пофигистки, стены моей кухни, лицо капитана Джека Воробья на плакате, цветущая фиалка, серебристый холодильник – все предметы стали мутными. Я закрыла глаза и почувствовала, что проваливаюсь в саму себя, как Алиса – в кроличью нору. Я падала глубоко и мягко, а в темноте вокруг звучал чей-то голос – не похожий ни на Пофигистку, ни на Стерву.

– Ты всего лишь маленькая девочка в песочнице… маленькая девочка в песочнице…

Я приземлилась и почувствовала, что сижу на теплом сыпучем бархане. Мои пальцы погрузились в песок.

Темнота рассеялась.

Я сидела в песочнице, среди груды желтого песка, в котором так приятно рыть пещеры и подземные ходы. Вокруг были разбросаны мои игрушки. Я не могла увидеть себя целиком, но мои руки были маленькими и нежными, с короткими ногтями, уже порядком грязными. Руки пятилетнего ребенка, которому не сидится на месте. На мне была яркая футболка и шорты – моя любимая детская одежда. На ногах – красные сандалии. Коленки, разумеется, покрыты пятнами зеленки. Я потрогала волосы и обнаружила два пушистых хвостика, перетянутых резинками.

Осмотрев себя и убедившись, что мне вряд ли больше пяти лет, я стала оглядываться по сторонам и обнаружила, что в нескольких шагах от меня, в другом углу песочницы, сидит еще один ребенок. Еще одна девочка моего возраста. Две тугие каштановые косички, маленький розовый рот. Большие глаза песочного цвета наблюдали за мной с тем откровенным детским любопытством, которое взрослые скрывают за темными очками.

Она была похожа на меня, эта малявка. Тонкие ручонки, перепачканная светлая футболка, такие же шорты.

Я подумала, что с ней, пожалуй, хлопот не меньше, чем со мной, даже если ее колени и не измазаны зеленкой.

Она тем временем встала на колени и, оставляя в песке две узкие траншеи, подползла совсем близко ко мне. Теперь я видела даже золотистые пятнышки веснушек на ее носу.

Глаза девочки смотрели настороженно, словно она опасалась, что я стукну ее пластмассовым совочком, лежащим рядом. Я ничего не сделала, и моя веснушчатая гостья потянулась к одной из игрушек, лежавшей в моей части песочницы. Одно мгновение – и ее пальцы ухватили игрушку и потянули к себе. На миг я почувствовала ярость – как эта малявка смеет без спроса брать мои игрушки! Мои любимые игрушки! Я ухватилась за ее тонкую ручонку, испытывая горячее желание отдубасить ее тем самым пластмассовым совочком.

Девочка не пыталась вырваться, только подняла на меня свои глаза песочного цвета. И я увидела в них свое отражение – маленькое и дрожащее. А еще – страх и предчувствие боли. Она знала, что сейчас ее ударят, но не желала выпускать из рук желанную игрушку.

Я поняла, что сама вот-вот заплачу. Я могла бы ударить ее, вырвать игрушку – мне хватило бы сил. Но… словно тот же голос, что привел меня сюда, сказал: «Подари. Тебе же, малышка, это больше не нужно. Подари».

И я разжала пальцы.

На кухне царило настоящее зимнее утро. От окна шло холодное чистое свечение. И мне показалось, что Новый год наступит не через два месяца, а сегодня. Точнее, уже наступил – несколько минут назад.

Капитан Джек Воробей с плаката зыркал насмешливым взглядом в мою сторону. Чайник зафырчал, как сдувающийся шар, объявляя, что готова новая порция кипятка. От соседей пахло жареными оладьями.

Пофигистка налила мне свежего чая и пододвинула вазочку с прошлогодним мармеладом.

– Ты, мать, только не обольщайся своей щедростью, – сказала она, меряя меня ироничным взглядом. – Надеюсь, ты понимаешь, что сделала подарок в первую очередь самой себе?

– Понимаю. – Я кивнула.

– Прощение – сугубо корыстный акт, – Пофигистка подмигнула мне, прежде чем исчезнуть и оставить меня наедине с моим Новым годом.

Я помню, как давно – в тридесятой жизни, когда я была длинноволосой первокурсницей с некрашеными губами, мы гуляли по городу с одним из старших приятелей. В его глазах была мутная тоска, и он ронял фразы нехотя, словно сомневаясь в том, стоит ли вообще их произносить. Горячий летний воздух лип к телу, и я никак не могла понять, что происходит.

– Что с тобой? – наконец спросила я.

– Ничего, – ответил он, помотав головой для убедительности. – Просто взрослею…

Теперь я понимаю, что скрывалось за этим «просто взрослею».

Мы взрослеем не тогда, когда календарь сигнализирует об очередном минувшем годе, и не тогда, когда меняется статус.

Не знаю, как прочие люди, но Ангелы и девушки-в-чулках взрослеют тогда, когда перерастают свои очередные иллюзии.

Очень долго, еще не один месяц после расставания с Тимом, мне казалось, что внутри меня сломалась какая-то важная деталь. Я очень многое обрела за эти месяцы – силы, новые умения. Я воскресила давно забытые ипостаси себя, развернула клубок запутанных давних желаний, вытащила из подвалов подсознания запылившиеся божественные дары… Но одна деталь сломалась, треснула, и теперь ход моего механизма время от времени дает сбой. В какой-то момент он вдруг отказался работать, и я – со всеми своими талантами и дарами – чувствовала себя всего лишь сломанной куклой.

Эта деталь, треснув, пропускала наружу мою радость. Стоило чуть замешкаться, не подставить вовремя ладонь, и – радость капала в пустоту, оставляя внутри меня шестеренки, вращающиеся вхолостую. Они могут сколько угодно наматывать на себя километры пустоты: я буду вращаться в пространстве, излучать видимую энергию, делать тысячи дел. А потом в какой-то момент почувствую этот щелчок в груди – сломанная деталь даст о себе знать, и радость вытечет из меня в пол, в землю…

– Как называется эта деталь? – спросила Ася, когда я рассказала ей об этом.

– Не знаю… может, наивность. Может, вера в чудо.

– Ты перестала верить в чудеса?

– Нет, дело не в этом. Просто раньше у меня были ясные представления о любви, об отношениях, о семье… А теперь они рухнули, рассыпались в пыль, я уже прошлась по ним ногами. А на их месте ничего не выросло. Потому механизм и сбоит…

– Так это не представления, это – иллюзии. А в мире иллюзий нет ничего надежного. Но что поделать, Ангел, если это суть жизни.

Теперь я знала, что моя боль – зудящая трещина внутри – это след вырванных с корнем иллюзий. Моих иллюзий насчет себя, Тима, наших отношений, того, каким должен быть брак и какой должна быть жена… Все это были иллюзии – не более ценные, чем убеждение в том, что осенью неприлично носить белые туфли, а мужчине в тридцать лет нужно иметь как минимум два деловых костюма. Вера в любовь до гроба не ценнее убеждения, что нельзя сидеть с ногами на стуле.

Но мне тяжело давалась адаптация к этой новой реальности. Иногда, когда я не была занята тренировками, или йогой, или работой… я вновь чувствовала, как вздрагивает внутри меня сломанная деталь, и спрашивала – когда же я снова буду верить жизни? Когда буду снова радоваться жизни, как раньше?

– Так, как раньше, – никогда, – отрезала Стерва.

Я куталась в свое одиночество, как в одеяло, и тихо ревела в темноте. Впрочем, иногда – и потом все чаще – мне удавалось посмотреть чуть дальше, чем завтра. Посмотреть за предел того времени, в котором я все еще переживала смерть иллюзий. И там я чувствовала новую жизнь: сильную, яркую, настоящую до последней капли.

Конец, который почти начало

Тридцатого декабря мы собрались, чтобы проводить старый год и вместе шагнуть на новую ступеньку нашей жизни под номером 2009.

Мне казалось, что за этот год я прожила несколько жизней: колесо сансары провернулось полностью. Старые часы, сошедшие с ума от вечного невнимания, сначала отмотали несколько лишних кругов, а потом замедлили ход. Время растянулось и стало объемным, чтобы дать нам возможность посмаковать, прочувствовать каждый момент. Каждая из нас была благодарна уходящему году за все уроки, но мы ждали его завершения с тем же нетерпением, с каким ждут окончания сеанса у стоматолога – даже осознавая всю важность всех его манипуляций.

Мы прошлись по двенадцати месяцам как по ускользающим из-под ног льдинам: каждый день та или иная трещина неожиданно пересекала наш путь именно там, куда нужно было ставить ногу, и напоминала о хрупкости льда. Весь год – танец на цыпочках, балансирование на канате, вдох-выдох перед дверью экзаменационного кабинета.

Мы открывали себя весь год, как закупоренные кувшины, и джинны, подобные тем, что водятся в арабских сказках, вырывались наружу. Наши желания, наши спящие ипостаси – Стервы, Пофигистки, Хиппи, Королевы, Жрицы, Воительницы – они теперь окружали нас разношерстной толпой, и голова даже иногда шла кругом от хора этих голосов. Нам еще только предстояло научиться мирить их между собой.

Весь этот год мы учились жить на зыбком льду: привыкали к ощущению, что даже самое надежное может оказаться временным, а самое реальное – декорацией. А единственная наша реальность – то самое мгновение, в котором мы находится. Лед трещал по швам, угрожая неминуемым крахом. Мы говорили «ага!» в ответ на усмешку Вселенной. Молодой Бог смеялся со своей горы, а мои братья Ангелы стучались в окно ветками зимних деревьев, делая вид, что это ветер.

Но девушек-в-чулках не проведешь: мы знаем, что если за полночь раздается стук, то это Ангелы напоминают о себе неспящим. Стоит отложить сон на час-другой, чтобы поболтать с ними.

Год таял как несколько снежинок, упавших на мою ладонь. Я чувствовала, как само время плачет на моей ладони и капает сквозь пальцы на землю, исчезая навсегда.

Девочки были солидарны со мной в том, что этот год заслужил богатую тризну, но справляли мы ее без сожаления.

Инка растянулась на полу с грацией хищной кошки. Футболка слегка задралась, обнажив крепкий, чуть выпуклый живот. Она уже месяц ходила на капоэйру, и это давало о себе знать – фигура приобретала четкость и плавность. Долгие годы занятий танцами не сделали из Инки мастера, но придавали достаточно уверенности в том, что ее тело способно на все. Даже удар пяткой в ухо, полученный на первой же капоэйре, ничуть не помешал той дерзости, с которой она, еще ничего не умея, прыгала в игре на ведущего группы.

– Главное не из чего не делать правила, – мурлыкала она. – Даже если человек сегодня заехал тебе в ухо, совершенно не обязательно, что он сделает это в следующий раз. Может, в этот день у него было плохое настроение или ему не удалось провести ночь с любимой девушкой… Но удар пяткой в ухо еще не означает, что он злыдень, который ищет, как тебя покалечить. Сегодня он – один, завтра – другой. Так же, как и мы.

Инка за минувший месяц изменилась. И самое главное, что все эти изменения не были кардинальными. Это не было превращение Золушки в Принцессу, когда под слоем грязи обнаруживается свежая кожа и отличный маникюр. Инопланетянка менялась как растение, которому приходит пора цвести. Она по-прежнему пренебрегала макияжем и укладкой волос, а всем видам одежды предпочитала джинсы с футболкой. Но теперь от нее исходило ощущение силы – как от лавы, медленно зреющей под тонкой горной породой. В ней чувствовалось клокотание подземных источников.

На капоэйре у Инки появился поклонник, оценивший то, что она единственная из всех девушек в группе носит облегающие майки без лифчика. Юношу звали Лев, и он отличался длинными русыми волосами, забранными в хвост, и неисправимой склонностью к романтике. Инка не была влюблена, но ей с ним было легко и интересно.

– И на данный период времени это именно то, что мне нужно, – говорила она, рисуя что-то пальцами на ковре. – Он мечтает о долгих серьезных отношениях. А я предложила ему устроить роман до гроба длиною в час. Он, бедолага, даже не понял, как это…

Зато мы хорошо понимали.

Есть только два способа жить: пытаться найти среди вре́менных вещей постоянные – и обманываться, или же относиться к вре́менному так, словно оно будет всегда. И этим снимается большая часть всех существующих вопросов и сомнений в духе «а стоит ли», «а надо ли», «а не пожалею ли я?».

Любой роман на час может стать вечным, а любая любовь, казавшаяся вечной, иссякнуть раньше, чем вы смахнете паутину иллюзий с ресниц.

С января Инка начинала вести свой тренинг.

Вышло это совершенно неслучайным образом, как и все в жизни.

Однажды она снова решила наведаться на контактную импровизацию в старый клуб. На этот раз занятие вел Дамир – танцор с десятилетним стажем, бывший ученик, а ныне – партнер Анжелы.

Когда-то в тридесятой жизни я – двадцатилетняя девочка с замашками недоучившейся балерины – смотрела на него как на кумира. Нет, это не было влюбленностью: о какой влюбленности может идти речь, когда смотришь на почти божественное существо? Тогда я еще не водила знакомство с Ангелами и ничего не знала о своей инопланетной природе. Дамир был гибким, стройным и подвижным как молодой леопард, для которого наши танцевальные залы – вольеры в зоопарке. Казалось, он должен танцевать где-нибудь в вересковых пустошах или азиатских степях, где хватит места для его энергии. Он не был красив: чересчур широко посаженные глаза, приплюснутый нос. Столкнувшись с ним в вагоне метро или на улице, я вряд ли бы обратила на него внимание. В обычной жизни он был избыточно вежлив, негромок и даже робок. Но во время танца, как это случается, Дамир преображался. Он словно закручивал вокруг себя вихри пространства, и тогда глаза его светились как у леопарда, вышедшего на охоту.

Я смотрела на него с тайным придыханием, не допуская и мысли о том, чтобы подойти и заговорить с ним на равных. Иногда мне выпадало счастье танцевать с ним, и эти моменты моя память потом засушивала и вывешивала на стену над моей кроватью как почетные грамоты.

В каком-то смысле я ему поклонялась как богу танца.

И вот теперь я снова стояла в зале, где Дамир вел урок. Странное ощущение… Словно я вернулась в первый класс: та же доска, по которой я скрипела мелом, те же парты и даже знакомые лица. Но только я сама выросла и уже не могу вместиться за парту. А учитель постарел и утратил ореол всемогущества.

Дамир по-прежнему был отличным танцором и учителем, но теперь я смотрела на него взглядом другого учителя и видела, какие промахи он допускает, ведя занятие.

Казалось, все было так просто и очевидно: он не слишком внятно объяснял задание, и некоторые участники-новички путались, не понимая, что нужно делать. Дамир любил употреблять словечки из танцевально-психологического сленга: «заземлитесь», «найдите центр», «осознайте», «пропустите энергию сквозь себя», «отпустите себя». Он рассказывал, что контакт – это взаимодействие энергий двух людей и что дыхание бывает двух видов – физическое и интеллектуальное.

Но я видела, что эти выражения, ясные одним, других лишь сбивают с толку. Новички растерянно моргали, пытаясь осознать – есть ли еще такие неудачники, или остальные понимают этот эзопов язык. Я стала тихо подплывать к отдельным бедолагам и объяснять им, где искать центр и как это делать, какие ощущения должны быть в теле, в животе, в ногах и руках. Это были индикаторы, доступные каждому, и люди расслаблялись.

Я наблюдала за Дамиром и заметила, что он очень плохо отслеживает состояние группы. Он слишком увлекался процессом: закручивался в вихре танцевальных эмоций, рисовал своим телом в пространстве причудливые изгибы. Лишь иногда его взгляд рассеянно скользил по участникам группы, но и тогда замечал очень мало.

Я просто кипела от ярости. Он пришел сюда не танцевать, а вести занятие, учить людей. В конце я не выдержала и подошла к нему, чтобы высказать все, что думаю о его стиле. К моему удивлению, он выслушал меня очень внимательно, впитывая каждое слово, и, когда я замолчала, сказал расстроенно:

– Да, мне говорили про эту ошибку. Но я не думал, что она так бросается в глаза.

– Еще как! – заверила я его. – Кроме того, твое наплевательское отношение к группе видно и по твоей речи. Ты говоришь на своем языке, даже не пытаясь перевести его на язык участников.

Я не особо стеснялась в выражениях, высказывая ему свою критику. Но Дамир не обижался: он жадно слушал, покачивая головой как мальчик-колокольчик. Я видела, что он не притворяется, и ему действительно важно услышать чужое мнение. Должно быть, Анжела ни разу не удостоила его критики, будучи по природе великой пофигисткой. А участникам группы не приходило в голову, что учителю можно делать замечания.

Видя его искреннее сожаление и интерес, я несколько остыла.

– Если хочешь, помогу тебе составлять тексты для уроков. Я сама вела группы и много раз тестировала свои объяснения.

Дамир оживился, его глаза снова заблестели.

– Да, это было бы здорово! Ты не представляешь, как с этим мучаюсь. Как можно объяснить то, что нужно почувствовать?

– Объяснить можно все, – авторитетно заверила я.

Мы пошли в ближайшую кофейню пить чай и следующий час проговорили о тренингах, о ведении, о группах и о поисках общего языка. Я рассказывала о том, какая чепуха все его разговоры об интеллектуальной стороне танца. Люди приходят на танцевальные уроки не за просветлением, а за тем, чтобы мы научили их танцевать. Просветление им, конечно, тоже достанется, но не стоит говорить об этом с порога.

Что такое контакт?

Это соприкосновение двух рук, двух пальцев, двух взглядов.

Что такое танец?

Это игра рук, пальцев, взглядов.

Танец – это разговор… и не обязательно с партнером. Когда мы танцуем в одиночку – мы разговариваем со Вселенной, с Богом, танцующим на облаках.

Будда танцевал так, что от его прыжков по земле разбегались радостные трещины. Мир трещал по швам от танца весны.

Танец – это колдовство, даже если мы танцуем совершенно невинные вещи.

Боги, пользуясь тишиной вместо пола, танцевали на ней свои танцы весны.

Вместо лотоса в кувшине распустилась кувшинка: символы были такими же переменчивыми, как время. Только танец оставался неизменным.

Наконец часы напомнили, что надо идти: жена Дамира ждала его для купания ребенка, а меня ждало мое одиночество.

И тогда, поднявшись и помогая мне облачиться в пальто, он сказал:

– А ты не хотела бы вести занятия вместе со мной? Мне кажется, из этого может получиться очень хороший симбиоз: мы могли бы дополнять друг друга.

Святые херувимы! Услышь я это пять лет назад… впрочем, зачем нырять так далеко в прошлое – всего пять месяцев назад! – я бы вознесла к небесам благодарственный вопль, как старая дева из дальнего села, к которой, наконец, приехали сваты. Но не в этот вечер, когда Дамир смотрел на меня глазами прирученного мужчины и ловил каждое слово. В моем ежедневнике не было свободных вечеров: после работы я либо бежала на капоэйру, либо вела занятие сама в своей зеленой комнате. И мне подумалось, что я устала прятаться в чужой тени и подавать оттуда свой слабый голосишко, не различимый уже на расстоянии шага. Учитель не должен находиться в тени чужого таланта, иначе он скверный учитель. Но мне не хотелось обижать Дамира отказом, и поэтому я сказала, что подумаю.

В тот день мы говорили о силе. Это слово проклюнулось сквозь ткань всех наших предыдущих разговоров и наконец дало росток.

Мы долго не упоминали его, избегали, как клейма, обозначающего наш неприличный статус.

Мы притворялись слабыми гораздо чаще, чем позволяли себе ими быть.

Ангелы хлопали крыльями, аплодируя нашему старательному лицедейству на этой стезе.

Пожалуй, никто с большим усердием не зарывает свои природные таланты, чем девушки-в-чулках, усомнившиеся в своих силах.

Сила – природный дар, отказываться от которого не менее нелепо, чем пытаться петь фальцетом, обладая отличным басом. Но – беда любой из нас в том, что мы ищем общеизвестных рецептов для приготовления счастья: копим пробирки с истинами, заготавливаем приворотные травы, паутину слов, уголь надежды. Мы делаем адскую смесь из самых разных вероучений, религий и философий, надеясь, что эта комбинация станет тем самым живительным эликсиром, который побежит по нашим жилам, разнося флюиды эйфории. Мы уповаем, что опробованные схемы поведения спасут нас от разочарований, забывая при этом, что рецепты счастья встречаются куда реже, чем четырехлистный клевер.

Вот, думает очередная девушка-в-чулках, мне нужно научиться быть слабой, и тогда, как только я беспомощно взмахну руками, тут же примчится могучий кавалер-мачо с шашкой наголо и вручит мне счастье как свадебный букет – прямо в руки, с доставкой на дом. Стоит мне научиться опираться на мужчину – и тут же появится мужчина, желающий, чтобы на него оперлись.

Только вот загвоздка, маленький нюанс, излишняя перчинка в супе – никто толком не знает, что это такое – быть слабой и быть сильной?

…Мы слишком много думали над этими словами – «сила» и «слабость» – и слишком мало учились доверять себе…

Мы слишком часто не отличали силу от слабости.

Инку особенно беспокоили эти вопросы. Несколько месяцев – не будем говорить про годы – она пыталась разгадать, чем же сильный человек отличается от слабого. С придирчивостью ботаника она подбирала признаки, по каким поступкам и стратегиям человека можно считать сильным. Может ли сильный человек, когда ему порвали чулки в транспорте, выйти из себя? Или один из признаков силы – постоянное спокойствие? Может ли сильный человек прервать неприятный ему разговор или должен мужественно выслушать до конца положенную ему порцию нотаций? Может ли сильный человек потерять голову от приступа страсти? Может ли он быть беспечным и не вставать вовремя на работу? Может ли…

После града вопросов Ася не выдержала:

– А ты случайно не перепутала сильного человека с богом во плоти?

– Для нее это одно и то же, – фыркнула Анечка.

– С чего ты вообще взяла, что сильный человек никогда не делает того, что мы называем проявлением слабости?

– Но разве это не абсурд?

– Не больше, чем мужские слезы. Позволить себе плакать могут только самые сильные мужчины. Поскольку знают, что это нисколько не умалит их силы. Точно так же и во всем другом. Сила – это постоянный ресурс, присущий тебе от природы. Как музыкальный слух или гибкое тело… И от того, что человек иногда поступает в соответствии со слабостями, эта способность никуда не исчезает.

– То есть нет каких-то особых вещей, которые делает или не делает слабый или сильный человек?

– Ну почему же? Есть! – Ася ехидно улыбнулась. – Только слабый человек может ломать голову над тем, не будет ли его поступок истолкован окружающими как слабость.

– Р-р! Чер-рт, Ася это удар под дых! – вскипела Инка.

– Да, да. Сильный человек такими вещами не заморочивается. Он ведет себя в соответствии со своей природой. Сила – естественное состояние его души, ее природная сущность. Он может заплакать или попросить: «Чувак, мне нужна поддержка, похвали меня», но он никогда не будет париться на тему «не умалит ли это моей силы?».

Ася была права, как это частенько случается с добрыми феями.

Анечка к концу года стала выглядеть как женщина, которая танцует танго, варит приворотные зелья вместо борща и никогда не спит в одиночку. Она сидела, скрестив ноги по-турецки и опершись спиной о кресло. Кофточка с роскошным декольте – других наша юристка сейчас почти и не носила, распущенные по плечам волосы, нитка красных деревянных бус. Сейчас она выглядела совсем юной, как вчерашняя студентка. Как фотограф Анечка пользовалась популярностью и стала даже подумывать – не забросить ли окончательно свою юридическую работу. Впрочем, как истинная Девушка-в-чулках, она не торопилась с решениями. Последнее время она нашла еще одно применение своей ведьминской ипостаси – взялась варить мыло в домашних условиях. На Новый год Анечка принесла каждой из нас в подарок первые результаты своих экспериментов: мыло в форме котов, пахнущее апельсинами, мыло в форме роз, пахнущее шоколадом, а также мыло в виде кунжутных лепешек, которые пахли столь соблазнительно, что хотелось немедленно засунуть их в рот.

– Очередной эксперимент. – Анечка, словно владелица парфюмерной лавки, продемонстрировала нам эфирные масла и другие ингредиенты, выписанные по Интернету из разных стран. – Понюхай-ка, Ангел, это должно тебе понравиться. Это можжевельник! А вот это – лаванда. Чувствуешь, какой густой запах?

– С чего это тебя потянуло на мыло? – спросила Инка, перебирая склянки, расставленные на ковре.

– А у меня год экспериментов – пробую все, до чего раньше ни руки, ни душа не дотягивались. – Анечка кокетливо повела плечами.

История Анечки была классическим примером афоризма про благие намерения, которыми устлана дорога в личную преисподнюю. Поначалу мама, воспитывавшая дочь без отца, настойчиво пеклась, чтобы та встала на ноги. Для этого требовалось поступить в серьезный вуз, получить образование, и уже по остаточному принципу выделять время на не профессиональные желания. Юридическое образование всегда даст кусок хлеба – под этим тезисом Анечку готовили к поступлению в университет. А ее увлечения танцами и психологией, по мнению матери, должны были пройти с возрастом, как проходят юношеские прыщи и всплеск гормонов.

– Сначала нас ограничивают родные и близкие, желая нам добра. Потом мы сами привыкаем, что самоограничения – залог благополучия. Ты, Ангел, любишь говорить о свободе… А для меня это слово – зубная боль. Даже сейчас, будучи формально свободной – без мужа, без детей, без мамы в соседней комнате, – до чего трудно мне давать себе свободу! Я отпускаю себя понемногу: словно каждый день открываю ненадолго окно и дышу свежим воздухом. Но, как только от кислорода начинает кружиться голова, захлопываю его и со страхом жду последствий. Они не приходят – и я снова открываю окно… Теперь я понимаю, что и последние пять лет дело было не в Вадиме. Я привыкла ограничивать себя, отодвигать свои желания в дальний конец очереди – после целой вереницы обязанностей: дочерних, студенческих, рабочих, женских. Я успокаивала себя мыслью, что вот-вот разберусь с обязанностями, и тогда придет очередь желаний…

Но это самообман, девочки, один из любимых фокусов нашего сознания – двойное сальто-мортале: одни обязанности сменяют другие, а время желаний никогда не приходит.

Мы выселили их в то самое будущее, которое остается таким же ненастоящим, как нарисованный очаг в каморке папы Карло. Он вроде бы есть, но тепла от него идет не больше, чем от пятна плесени на стене. Это картинное «будущее» мы придумали для себя, чтобы утешаться в те моменты, когда наши желания становятся чересчур настойчивыми. «Ты это еще успеешь!» – говорила мне мама, вручая эту фразу как утешительный леденец. «Ты это еще успеешь!» – говорила я себе, складывая в сундук очередную мечту – о бальных танцах, о фехтовании, о любительском театре, об образовании психолога… А потом в какой-то злосчастный момент открываешь крышку сундука и понимаешь – лучше туда не совать и носа: там накопился запас желаний ни на одну жизнь.

– О, не стоит вздыхать так трагично! – Ася усмехнулась. – У вас, девочки, есть дурная женская привычка – представлять малейшую жизненную неурядицу в стиле древнегреческой трагедии. На самом деле все гораздо проще. Путь к любой мечте обычно куда короче, чем вам кажется.

Я знала, о чем она говорит. Можно до бесконечности жалеть, что мама в свое время отговорила поступать на дизайнерский факультет. А можно прямо сейчас поступить в школу дизайна во Флоренции, заплатив за учебу сбережениями, которые планировалось потратить на ремонт. Можно долго мечтать о кругосветном путешествии, а можно взять отпуск без содержания и поехать. От мечты нас отделяют чаще всего очень незначительные препятствия, которые множатся в нашем страхе, как в кривом зеркале.

Мы договорились, что это будет последний вечер встречи с Золотой тетрадью: дальше мы собиралась разговаривать со Вселенной уже самостоятельно.

Это было формальное прощание. Все предыдущие встречи мы уже ничего не писали в тетради, но Ася каждый раз, как следовало по ритуалу, доставала ее и пускала по кругу. И каждая из нас на несколько секунд открывала соблазнительно белый лист, думала о чем-то своем, а потом, захлопнув тетрадь, передавала ее дальше.

Но теперь круг замкнулся, и надо было поставить точку: не расплывчатую запятую, не туманное многоточие, намекающее на продолжение. Четкую и понятную точку – как роспись в том, что мы больше не нуждаемся в волшебном костыле и готовы идти своими ногами. Между прочим, это довольно редкое умение – ставить точки. Большинство из нас предпочитают всегда оставлять лазейку для нырка обратно. «Никогда не говори никогда» – эта поговорка превратилась в прекрасную уловку сознания. Но бывают ситуации, когда очень важно сказать именно «никогда» и «нет», не разводя словесную плесень, не философствуя о непредсказуемости жизни, не смакуя воспоминания о невероятности событий, не подбирая более мягкие, тухлые синонимы вроде «маловероятно», «непрогнозируемо» и т. п., а четко и однозначно поставить точку. Чтобы начать писать новую строчку своей жизни, не отягощенную незавершенностью прежней. Точка – «никогда» – это не обреченность. Это всего лишь маленький, почти незаметный чужому глазу акт честности с самим собой.

Который раз мы совершали наш ритуал, но именно сегодня мое сердце не отстукивало нетерпеливый марш, как у старшеклассницы перед свиданием. Не холодели ладони в предчувствии решения, горло не перекрывалось заслонкой поднявшегося страха. Я ждала своей очереди с тем же спокойствием, с которым вчера лежала в педикюрном кресле, позволяя чужим руками массировать мои уставшие ступни. Круг замыкался. От года осталось совсем немного – небольшая щель, сквозь которую еще тянуло холодком прошлой зимы. Но я собиралась закрыть ее через пару минут.

Когда тетрадь легла в мои руки, она показалась мне удивительно тяжелой – словно наши водянистые мечты и неразбавленные разумом желания пропитали и отяготили ее страницы.

Мне, как обычно, принадлежал целый чистый лист – неограниченное пространство как для волшебства, так и для душевных излияний. Что напишешь – то и получишь. Не больше и не меньше. Но мне не надо было много места.

Я написала: «Пусть все будет как до́лжно».

Я смотрела на свечи, дарящие нам трепетный уютный свет. Казалось бы, такая простая штука – огонь. А сколько разных форм он способен принять – почти как наша душа. Так просто обжечь другого человека своим душевным порывом и так трудно согреть.

Пустота. Блаженное ощущение пустоты наполняло меня. Здесь еще не было места для радости, брызжущей как открытое шампанское, для вдохновенного восторга, для возбужденного предвкушения… Нет, пока здесь была всего лишь пустынная поверхность, подобная чистому листу Золотой тетради, где нет ни единой линейки, ни строчки, ни знака. Только простыня бумаги, ожидающая рождения первых букв.

Ничего. Только гулкость пещеры, в которую вот-вот должны прийти, но шагов за поворотом пока еще не слышно.

Можно много говорить о счастье, но для того, чтобы оно пришло, ему нужно место. Такой простой закон мира: чтобы счастье пришло – нужно, чтобы несчастье освободило ему место. Чтобы стать счастливым – нужно перестать мучиться. Чтобы найти в душе место для радости – нужно освободить ее от боли. От той самой привычной боли, с которой я почти успела сродниться…

Внутри меня было спокойное цельное пространство, готовое наполниться страстью, нежностью, ожиданием, верой в тот момент, когда они сочтут нужным прийти.

Content

Анна Шехова
Трудно быть ангелом

Начало, которое почти конец

Ангел в треугольнике

Осеннее между

Точка отсчета

Первая встреча клуба

Декабрь без прикрас

Письмо Инопланетянки

Рассказ Анечки за поеданием чизкейков

Крах

Вторая встреча клуба

Ответ Вселенной номер два

Стамбульские каникулы

Возвращение

Другой ракурс Анечки

Инкина ясность

Апрельская встреча клуба

Знак

Задача для Ангела

Психолог

Выбор Анечки

Звонок Инки

Весеннее обострение

Инка идет на танцы

Стерва

Бой с критиком

Майская встреча клуба

Отпуск

Ольхон

Без названия

Июньская встреча клуба

Вкус свободы

Шпага на сцене

Решение

Шпаги и самолюбие

Знакомство с одиночеством

Шутка

Игры в песочнице

Конец, который почти начало