Смит Мартин Круз

Парк Горького

Часть I. Москва

1

Ах, если бы все ночи были так темны, все зимы так теплы, все фары — так ярки!

Микроавтобус дернулся, пошел юзом и остановился. Бригада угрозыска прибыла на место происшествия. Худой, бледный, в штатском — старший следователь — внимательно слушал доклад патрульного милиционера, обнаружившего в снегу трупы. Отошел по малой нужде с дорожки за деревья — и на тебе!

Следователь подумал было, что бедняги устроились тут выпить на троих да и замерзли, сами не заметив как.

По ту сторону поляны мелькнули лучи фар. Из двух "Волг" вышла бригада КГБ во главе с бодрым коренастым майором Приблудой.

— Ренько! — Изо рта майора в морозном воздухе вырвался клуб пара.

— Он самый. — И Аркадий Ренько направился к трупам, опередив Приблуду.

Следы патрульного милиционера обрывались на середина поляны у трех зловещих бугров. Аркадий закурил "Приму" — сигареты не слишком престижные для старшего следователя, Но при осмотре трупов он предпочитал дешевый, зато крепкий табак.

Мертвецы, покрытые тающей ледяной коркой, лежали рядом — средний на спине, со сложенными на груди руками, словно бы по обряду, остальные два на боку. На всех троих были коньки.

Приблуда оттеснил Ренько.

— Сначала посмотрим, не касается ли это нас, а вы уж потом!

— Вас? Да это же, товарищ майор, просто три алкаша…

Но фотограф майора уже защелкал своей камерой — иностранной, тут же проявлявшей снимки, — и с гордостью протянул один Аркадию: трупы трудно было разглядеть в ярком блеске снега, отразившем свет вспышки.

Печатается с сокращениями. Дайджест подготовлен Ириной Гуровой.

— Да, быстро! — Аркадий вернул фотографию и раздраженно затянулся: снег был весь уже истоптан. Зато он мокрый, и, может быть, майор с подручными поскорее уберется — никто из них не догадался надеть сапоги. Ну а он отыщет где-нибудь рядом пару бутылок, и дело с концом. У него за плечами, позади Донского монастыря, ночь уже блекла. На краю поляны он разглядел Левина, медэксперта, который брезгливо наблюдал за происходящим.

— Видимо, они тут давно лежат, — заметил Аркадий.

— В один прекрасный день и тебя вот так найдут, — Приблуда указал на ближайшее тело.

Да нет! Наверное, он ослышался. А Приблуда вдруг снял перчатки и нагнулся над головой трупа, по-собачьи разбрасывая снег вправо и влево. Человек порой верит, будто привык к виду смерти: входил же Аркадий в жаркие кухни, забрызганные кровью до потолка, знал же все степени разложения… Он вздрогнул: такого ему еще видеть не приходилось! И никакое предчувствие не шепнуло ему, что этот момент решает всю его дальнейшую жизнь.

— Убийство, — произнес он.

Приблуда невозмутимо смел снег с двух других лиц. Они выглядели так же. Майор нагнулся над телом посередине и бил кулаком по замерзшему пальто, пока ледяная корка не треснула, открыв пальто и платье под ним.

— Ну вот! — Он засмеялся. — Теперь точно видно, что баба.

— Выстрелом, — сказал Аркадий. (В груди чернело входное отверстие.) — Товарищ майор, вы уничтожаете вещественные доказательства!

Приблуда взламывал пальто на двух других трупах. Фотограф снимал, озаряя вспышкой его руки: вот они приподняли смерзшиеся волосы, вот выковыряли изо рта сплющенный кусочек свинца. Аркадий увидел, что убитые не только лишились лиц, но и подушечек пальцев.

— У мужиков еще и головы прострелены. — Приблуда протер руки снегом. — Черную-то работенку я за вас проделал, вот и квиты! А ну идем! — скомандовал он фотографу.

— Все-таки, товарищ майор, дело скорее по вашему профилю. Так, может, вы и продолжите следствие, а мы отправимся по домам?

— Не вижу оснований полагать, что это как-то касается безопасности государства. Правда, на вид дельце не из легких, что ж, потрудитесь немножко.

— Конечно, не из легких, когда тут уж и осматривать толком нечего!

— Протокол и снимки я вам пришлю. — Приблуда натянул перчатки и повысил голос, чтобы его услышали на поляне все. — Конечно, если обнаружится что-нибудь, относящееся к компетенции Комитета, пусть прокурор мне сразу сообщит. Вам ясно, следователь Ренько?

— Так точно! — громко ответил Аркадий и повернулся к своим ребятам. — Давайте работать.

Он приказал сержанту в микроавтобусе вызвать по рации людей с лопатами и металлоискателями.

— Утречко — блеск, — заметил Левин, равнодушно наблюдая, как Таня, обязанностью которой было описывать место происшествия, окаменев от ужаса, смотрит на то, что было лицами трупов.

Аркадий отвел ее в сторону и распорядился сделать план поляны. Врач начал осматривать снег вокруг трупов, стараясь обнаружить следы крови. К Аркадию подошел их фотограф и спросил, снимать ли, или будет достаточно снимков КГБ.

— Да они только на сувениры годятся! — ответил Аркадий. — Для следствия твои нужнее.

Фотограф польщенно засмеялся.

На старом казенном "Москвиче" (это тебе не "Волга" Приблуды!) подъехал Паша Павлович, мускулистый романтик, с темной прядью на лбу.

— Три трупа. Двое мужчин и женщина. — Аркадий влез в "Москвич". — Замерзшие. Может быть, неделю назад, а может быть, и месяцев пять. Ни документов, ничего хоть как-то объясняющего причины… У всех троих пулевые ранения в области сердца. А у мужчин еще и в рот. Пойди посмотри.

Аркадий остался ждать в машине. Как-то не верилось, что зима кончилась в середине апреля. Могла бы подольше попридержать завесу над этим ужасом. Если бы не вчерашняя оттепель да не желание милиционера облегчить мочевой пузырь, спал бы он сейчас спокойно в теплой постели…

Вернулся Паша, задыхаясь от бешенства: он все принимал близко к сердцу.

— Какой чокнутый мог это сделать?

Аркадий поманил его в машину.

— Тут побывал Приблуда, — объяснил он. — Думаю, попотеем немного, а потом дело у нас отберут.

— В парке Горького… — растерянно пробормотал Паша.

— Да, очень странно. Вот что, поезжай-ка в отделение при парке, возьми план конькобежных дорожек. Составь список всех милиционеров и лоточниц, работавших зимой в этой части парка, и всех дружинников, которые здесь дежурили. — Аркадий вылез из машины и наклонился к открытой дверце. — Да, кстати, ко мне никого не прикомандировали?

— Фета.

— Я его не знаю.

— Птичка по лесу летает, все, что слышит, повторяет, — ответил Паша и сплюнул в снег.

— А-а! Ну что же… — Аркадий даже обрадовался. Вместе скорее разберемся.

Паша уехал. Подкатили два грузовика — привезли милицейских курсантов с лопатами. Таня разметила поляну клетками, чтобы точно обозначить место каждой возможной находки, хотя Аркадий ни на что особенно но надеялся сколько времени уже прошло! Ну да для видимости…

Взошло солнце — живое, а не призрачный диск, торчавший в небе всю зиму.

Действительно, почему парк Горького? Есть же парки и побольше — Измайлово, Сокольники, — где удобнее избавиться от трупов. А тут всего два километра в длину и в самом широком месте — меньше километра.

Подъехал Фет. Еще совсем молодой, за очками в стальной оправе — стальные шарики голубых глаз.

— Займитесь снегом, — Аркадий кивнул на растущие кучи. — Растопите и проверьте каждую мелочь!

— В какой лаборатории прикажете, товарищ старший следователь? — спросил Фет.

— Обойдемся горячей водой прямо на месте! — Для внушительности Аркадий добавил. — И чтобы ни единой льдинки не осталось!

Он сел в красно-бурую милицейскую машину Фета и выехал на Крымский мост. С реки доносилось потрескивание: вот-вот она вскроется. Девять часов. Он два часа промаялся на одних сигаретах на пустой желудок. Спускаясь с моста, помахал регулировщику красными корочками и рванул вперед мимо остановившихся машин. Служебная привилегия.

У Аркадия не было особых иллюзий относительно своей работы. Он специализировался по убийствам в стране, где почти отсутствовала организованная преступность и способность к тонкой работе. Короче говоря, преступники, которыми он занимался, были пьяницы: надерется и ухнет топором по голове сожительницу, да еще для верности раз десять. Пить они умеют куда сноровистее, чем убивать. Его опыт доказывал, что нет ничего опаснее, чем быть женой или приятелем пьяницы, — и это в стране, где каждую минуту пьян бывает каждый второй!

Прохожие шарахались от машины. А все-таки не то что два дня назад, когда уличный транспорт и пешеходы казались призраками в туманных клубах морозного воздуха.

Объехав Кремль, он свернул на проспект Маркса, а оттуда на Петровку и вскоре уже загнал машину в подземный гараж шестиэтажного комплекса Московского уголовного розыска, поднялся на лифте в буфет, перекусил марципановой булочкой с кофе и сунул двушку в автомат.

— Можно учительницу Ренько?

— Товарищ Ренько на совещании в райкоме.

— Мы же хотели пообедать вместе… Скажите товарищу Ренько, что звонил муж.

Еще час он изучал досье Фета. Видимо, тот занимался только делами, представляющими интерес и для КГБ.

Потом спустился во двор, помахал дежурному в будке и мимо женщин, возвращающихся из похода по магазинам, направился в лабораторию судебной медицины.

В дверях прозекторской он остановился, чтобы закурить.

— А, рвоты опасаешься? — заметил Левин, услышав, как чиркнула спичка.

— Не мешать же мне столь высоко оплачиваемой работе! — отпарировал Аркадий, намекая, что прозекторы получали на 25 процентов больше врачей, лечивших живых. Надбавка "за вредность". Уж чего-чего, а смертельно опасных микробов в трупах хватало.

Эти трое при жизни, вероятно, были совершенно не похожи друг на друга, но в смерти казались жутковатыми близнецами: все мраморно-белые с лиловатым оттенком, одинаковые раны в груди, изуродованные пальцы и никакого подобия лиц. От волос до подбородка все мышцы были срезаны — только костяные маски, почерневшие от крови. Пустые глазницы.

Аркадий взял со стола предварительный протокол и начал читать:

''Пол: мужской. Цвет волос: каштановый. Цвет глаз: неизвестен. Возраст: 20–25 лет. Время смерти: от двух недель до шести месяцев. Замерз до начала разложения. Причины смерти: огнестрельные ранения. Мягкие ткани лица удалены, как и подушечки пальцев обеих рук. Два летальных ранения: А — выстрел в упор в рот, выщерблена верхняя челюсть, пуля под углом 45" вышла через затылочную кость; Б — на 2 см левее грудины в области сердца. Пуля (ПГ-1Б) обнаружена в грудной полости”.

Описание второго мужского трупа практически повторяло первое, только пулю ПГ-2А выковырял Приблуда изо рта жертвы.

"Пол: женский. Цвет волос: каштановый. Цвет глаз: неизвестен. Возраст: 20–23 года. Время смерти — от двух недель до шести месяцев. Причина смерти: огнестрельное ранение в области сердца на 3 см левее грудины. Пуля вышла на 2 см левее позвоночника. Лицо и руки изуродованы, как и у мужчин ПГ-1 и ПГ-2. Пуля ПГ-3 обнаружена в одежде за выходным отверстием. Признаки беременности отсутствуют".

— Как ты определял возраст? — спросил Аркадий.

— По зубам.

Следовательно, зубные диаграммы сделал?

Да. Но толку что? У второго, кстати, один зуб — искусственный. Из стали. — Левин пожал плечами.

Его ассистент, узбек, подал зубные диаграммы и коробочку с разбитыми резцами, помеченными номерами пуль.

— Есть еще кое-что интересное, чего мы пока в протокол не занесли, — сказал Левин. — Как видишь, первый широкоплеч, с хорошо развитой мускулатурой. Второй — узкогрудый, на левой голени следы сложного перелома. А главное, он красил волосы. Их естественный цвет — рыжий.

Они вместе спустились в лифте, и Левин сел в машину к Аркадию. Когда-то он был виднейшим московским хирургом — пока Сталин не смел врачей-евреев, как сухие листья.

— Это дело не по твоей части, — сказал он Аркадию. — Тот, кто препарировал эти лица и руки, большой специалист.

— Ну так майор заберет дело завтра же.

Аркадий относит пули в баллистическую лабораторию и отправляется к полковнику Людину, возглавляющему центральную лабораторию криминалистики, где исследуется одежда убитых^1.

— Пока ничего интересного, кроме следов крови, — объявил Людин, сияя улыбкой.

— А как одежда? — спросил Аркадий. — Если вдруг хороший импорт, значит, троица имела какое-то отношение к черному рынку, а это уже по ведомству КГБ.

— Вот, сами поглядите! — Людин отогнул ярлык с иностранными буквами. — Только ниточка-то отечественная. Да и бюстгальтер. — Он кивнул на соседний стол. — Даже не немецкий. Ну, конечно, будем еще делать всякие анализы, но только во сколько они обойдутся!

— Полковник, на правосудии не экономят! — Аркадий не сомневался, что все это спектакль. Сейчас Людин попросит его подписать требование на редкие химикаты, а потом сбудет их налево, потому что для этих анализов они и не нужны вовсе. Но специалист он великолепный — этого у него не отнимешь.

Вернувшись в баллистическую лабораторию, Аркадий посмотрел на техника, согнувшегося над микроскопом.

— Все из одного пистолета, — сказал тот. — Только калибр какой-то необычный — семь шестьдесят пять. Еще одну пулю только что доставили из парка. Нашли металлоискателем.

Троих людей убили на открытой поляне с близкого расстояния выстрелом в грудь — всех троих из одного пистолета. Убили и изуродовали.

С Петровки Аркадий едет на Новокузнецкую улицу в городскую прокуратуру.

В вестибюле он увидел Чучина, старшего следователя по особо важным делам, и Белова, специализирующегося на хозяйственных преступлениях.

— Вас Ямской спрашивал, — предупредил Чучин, но Аркадий, в упор его не замечая, прошел к себе в кабинет. Белов увязался за ним. На Аркадия он, по собственным словам, "надышаться не мог".

— А зря ты так с Чучиным, — сказал он.

— С такой свиньей иначе нельзя, — отрезал Аркадий. — Ты лучше, дядя Сева, скажи мне, что за человек красит рыжие волосы и ходит в пиджаке с фальшивым фирменным лейблом?

— М-да, плохо твое дело. Похоже на музыкантов или хулиганов. Панк-рок. Джаз. Что-то вроде этого. От такого откровенности не дождешься.

— А если так: трое убиты из одного пистолета? Искромсаны ножом. Документов никаких. Первым их обнюхивает Приблуда.

Белов сморщился.

— Ну и что? Ведомства должны помогать друг другу. А вообще это смахивает на стычку между шайками.

Аркадий устало улыбнулся.

— Спасибо, дядя Сева. Я вашим мнением всегда дорожу, — сказал он, и Белов с облегчением направился к двери.

Оставшись один, Аркадий сел за пишущую машинку и начал печатать предварительное заключение:

"В 6.30 утра у южного конца парка им. Горького в 40 м от аллеи, прямо напротив Донского монастыря, обнаружены три трупа — двоих мужчин и одной женщины, чью личность установить пока не удалось"… Ну и так далее, а затем выводы:

"По-видимому, преступление было подготовлено заранее. Все трое были убиты по очереди из одного пистолета. После чего преступник принял все возможные меры, чтобы помешать опознанию убитых".

Едва Аркадий расписался, как в дверь постучали и вошли Павлович с Фетом.

— Я сейчас зайду к прокурору и назад, — сказал Аркадий, надевая пиджак.

Прокурор Андрей Ямской сидел за столом. Бритая голова розово блестела. Мясистое лицо, толстые бледные губы. За его спиной на стене красовались фотографии: Ямской на встрече работников прокуратуры с Брежневым; Брежнев пожимает ему руку; Ямской выступает на международной конференции юристов в Париже.

— Да? — Ямской отложил бумаги. Он всегда говорил тихо, и собеседнику приходилось напрягать слух. — Почему вы не упомянули в рапорте, что место происшествия осматривал майор Приблуда?

— А! Так он забирает у нас дело?

— Аркадий Васильевич, вы старший следователь, с какой стати он станет забирать у вас дело?

— Калибр пистолетов не соответствует нашим. Но я пока никаких заключений не делаю.

— Заключений о чем?

— Да ни о чем.

— Вот и хорошо… — Ямской наклонился к бумагам, давая понять, что больше Аркадия не задерживает.

Когда он вернулся к себе, Паша с Фетом уже развесили на стене план парка, план поляны, сделанный Таней, фотографии трупов и даже протоколы вскрытия.

Аркадий закурил, ломая спички, снял фотографии и сунул их в ящик стола. У него не было желания смотреть на эти маски смерти.

— Что-нибудь узнали?

Паша открыл блокнот.

— Опрошено десять милиционеров. Никто ничего подозрительного не замечал. Так ведь я и сам за зиму раз пятьдесят бегал на коньках по аллее возле этой чертовой поляны.

— Так займись продавщицами в ларьках и лоточницами. А вы были там, когда нашли последнюю пулю? — спросил Аркадий у Фета.

— Так точно. Пуля ПГ-1А была обнаружена в снегу, там, где лежал труп мужчины, ПГ-1.

Паша выругался.

— Может, назовем их как-нибудь? А то что это: "Парк Горького-первый, Парк Горького-второй"… Первого, например, Туша.

— Недостаточно литературно, — отозвался Аркадий. — Давайте уж так, что ли: Чудовище, Красавица и Рыжий. Товарищ Фет, а вы не знаете, что там в лаборатории обнаружили на коньках?

— Может, коньки просто для отвода глаз? — предположил Фет. — Не могли же их в самом деле застрелить прямо в парке так, чтобы никто не услышал. Убили в другом месте, надели им коньки, а ночью подбросили в парк.

— Ну нет! — возразил Аркадий. — Вы когда-нибудь пробовали надевать коньки на ноги трупа? Да и незаметно пронести три мертвых тела в парк посреди столицы невозможно.

— Ах да, конечно! — спохватился Фет. — Последнюю пулю нашли ведь в снегу. Прошла навылет.

— Ну а гильзы? — спросил Аркадий. — Их ведь не нашли.

— Может, он их подобрал?

— Зачем? Для определения оружия достаточно пули. Да, кстати, а почему вы решили, что стрелял один человек?

— Так все же выстрелы из одного пистолета!

— Совершенно верно. Но как убийца вынудил свои жертвы спокойно стоять, пока он расстреливал их в упор? Почему эти трое даже не пытались убежать? Но мы его поймаем! Вот сколько уже фактов набралось, а мы ведь только начали.

Оставшись один, Аркадий позвонил на Петровку и затребовал сведения о преступлениях с применением огнестрельного оружия в европейской части страны. Потом позвонил в школу. Ему ответили, что у товарища Ренько родительское собрание. Аркадий надел пальто и вышел.

Перекусив, Аркадий возвращается к себе в кабинет и начинает просматривать папки с делами о преступлениях с применением огнестрельного оружия, но никаких аналогий с убийством в парке не находит. Он отправляется в архив городского суда, где тоже не обнаруживает ничего полезного, и едет домой.

В спальне на столе возле стереопроигрывателя стояли два стакана и пустая винная бутылка. Аркадий снял пластинку с проигрывателя и в призрачном свете окна прочел название «Азнавур в "Олимпии"».

Зоя спала. Золотые волосы заплетены в косу, от простыни тянет запахом духов "Подмосковные вечера". Аркадий осторожно забрался под одеяло, но Зоя проснулась.

— Как ты поздно…

— Прости. Убийство. Даже целых три.

Он смотрел в ее мутные от сна глаза, пока наконец до нее не дошло, а потом она пробормотала:

— Хулиганье! Вот почему я предупреждаю школьников, чтобы они не жевали резинку. Сначала резинка, потом рок-н-ролл, лотом анаша, а потом…

— Что потом? — Он ожидал, что она скажет "секс".

— А потом убийство… — Ее голос затих, глаза закрылись. Скоро заснул и Аркадий.

2

Утром Зоя непрерывно осыпает мужа упреками вроде: "Ты получаешь сто восемьдесят, а я сто двадцать. Бригадир на заводе получает вдвое больше. А слесарь-ремонтник на стороне — втрое. Ни телевизора у нас, ни стиральной машины, ни тряпки себе новой купить. Мы ведь могли взять в КГБ списанную машину — все как-нибудь устроилось бы… Ты бы уже ходил в следователях при ЦК, если бы был поактивней в партии…" Тут же выясняется, что Зоя, хотя супружеских отношений между ними давно нет, принимает противозачаточные пилюли и близка со Шмидтом — "секретарем Зоиной комсомольской организации. Физкультурником". На служебной машине Аркадий подвозит жену до ее школы, а сам едет к Людину.

Людин поджидал его за столом, сияя самодовольством.

— Отдел криминалистики ради вас, товарищ следователь, горы перевернул, и обнаружилось кое-что интересненькое.

"Еще бы!" — подумал Аркадий. Людин затребовал целый склад химикатов.

— Начнем с того, что на одежде всех трех жертв обнаружились опилки и частицы гипса, а на брюках ПГ-2 еще и следы золота. Затем анализ показал, что на одежде кроме крови самих убитых имеются капли куриной и рыбьей. Далее, мы нашли на рукавах одежды мужчин и на пальто женщины в области груди любопытный налет, а в нем — следы углерода, животных жиров и дубильной кислоты. Иными словами, после того как трупы кое-где припорошило снегом, на них опускался пепел. Где-то неподалеку был пожар…

— Красильня! — воскликнул Аркадий.

— Она самая. — Людин не сумел сдержать улыбки. — Третьего февраля пепел горящей красильни падал на доброй половине Октябрьского района. Накануне снега выпало тридцать сантиметров, а с третьего по пятое — еще двадцать. Если бы снег на поляне не вытоптали, можно было бы найти порядочный слой пепла. Пожалуй, ваши убийства датированы, э?

— Блестяще! — искренне сказал Аркадий. — А без анализа снега теперь можно и обойтись.

— Засим, пули. Во всех — вкрапления одежды и частиц кожи убитых. Но пуля ПГ-1 Б имеет еще следы выделанной кожи, а на трупе никакой кожаной одежды или изделий не было.

— Следы пороха?

— На одежде ПГ-1 — ничего, на двух других есть, но слабые. В них, видимо, стреляли в упор.

— Нет, скорее, в ПГ-1 выстрелили раньше. Ну а коньки?

— На них ничего — ни крови, ни гипса, ни опилок. А коньки дрянь.

— Я не о том. На коньках часто выцарапывают фамилии. Вы бы не проверили?

У себя в кабинете Аркадий распоряжался:

— Вот тут наша поляна. Ты, — кивнул он Паше, — Чудовище. Вы, Фет, Рыжий, а вот Красавица. — Он поставил между ними стул. — Я — убийца.

— Но мы же говорили, что он мог быть не один? — перебил Фет.

— Не исключено. Но попробуем составить версию по фактам, а не наоборот. Итак, зима. Мы катаемся вместе на коньках. Мы — друзья или хорошие знакомые. А потом уходим с дорожки на поляну за деревьями. Зачем?

— Поговорить? — предположил Фет.

— Перекусить! — воскликнул Паша. — Это хорошо! Побегаешь, а потом пирожок или бутерброд с сыром. И залить из бутылочки.

— Вот я и принес подзакусить, — продолжал Аркадий. —

И полянку выбрал удобную. Мы отдыхаем, выпили немножко, нам хорошо.

— И тут вы нас убиваете? Стреляете сквозь карман пальто? — спросил Фет.

— Так можно заодно и себе ногу оцарапать, — вмешался Паша. — Вы ведь о коже на пуле думаете, Аркадий Васильевич? Если вы закусь принесли, так не в карманах же! В сумке небось. Кожаной.

— И достаю угощение из сумки.

— А мне и невдомек, зачем это вы сумку так высоко приподняли, прямо напротив моей груди. Меня первым, я ведь мужик дюжий. Пиф-паф! И кончен бал.

— Вот именно. Потому-то на этой пуле — частички кожи, а на пальто Чудовища нет следов пороха. А дальше я уже в дыру стреляю.

— Рыжий и Красавица пистолета не видят! — Паша судорожно кивал от возбуждения. — И не понимают, что произошло.

— А я поворачиваю сумку к Рыжему. — Аркадий наставил палец на Фета. — Пиф-паф! У Красавицы теперь есть время закричать. Но я почему-то знаю, что она не закричит, не убежит. И убиваю ее. А вам стреляю обоим в рот.

— Чтобы уж наверняка прикончить, — кивнул Паша.

— А грохот выстрелов? — перебил Фет раздраженно. — Да и выстрелом в рот не приканчивают.

— Молодец! Значит, я стреляю по другой причине, и к тому же веской, если уж рискую стрелять еще два раза.

— Но по какой?

— Если бы я знал! — вздохнул Аркадий. — Потом достаю нож, срезаю ваши лица, кончики пальцев — наверное, ножницами. И складываю все это в сумку.

— И гильзы в сумку летели! — догадался Паша. — Потому мы их и не нашли на поляне.

— А время какое я выбрал?

— Вечер. Поздний, — ответил Паша. — Меньше риска, что кто-нибудь еще свернет с дорожки на поляну. Может, шел снег, он глушит звуки. И вы уходите из парка под завесой темноты и снега.

— Которая мешает увидеть непрошеным свидетелям, как я бросаю сумку в реку.

— Река же давно замерзла, — возразил Фет, опускаясь на стул.

— А, черт!

— Пошли пожуем чего-нибудь, — сказал Аркадий. Впервые за два дня у него появился аппетит.

В столовой у станции метро напротив прокуратуры для следователей держали особый столик.

— Так мне еще раз поговорить с лоточницами? — спросил Паша, подцепляя на вилку кружок колбасы. Они одно твердят: надо гнать из парка цыган.

— А ты и с цыганами потолкуй, — сказал Аркадий. — И узнай, какую музыку ставили на катке.

К их столику подошел Чучин. Хоть и старший следователь по особо важным делам, а сплошная серость. Он сказал Аркадию, что звонил Людин. Сообщил фамилию, выцарапанную на женских коньках.

Аркадий пробирался по сложному лабиринту "Мосфильма". Внезапно он увидел яблоневый сад, купающийся в мягком золоте осеннего заката. Мужчина в элегантном костюме начала века читал под яблоней, а позади него под распахнутым окном в единственной стене несуществующего дома виднелся рояль, на котором стояла керосиновая лампа. Вдоль стены прокрался на цыпочках другой мужчина в грубой одежде и картузе, достал револьвер, прицелился…

— Боже мой! — вскрикнул читающий и подскочил.

Но что-то не получилось, и начали снимать новый дубль. Аркадий тем временем отыскал взглядом реквизитора: высокая, темные глаза, матовая кожа, каштановые волосы собраны в узел на затылке.

— Боже мой! Как вы меня испугали! — Читающий подпрыгнул и заморгал, увидев поднятый револьвер. — У меня и так нервы расстроены, а тут еще вы со своими дурацкими шутками!

— Перерыв! — объявил режиссер и удалился. Съемочная площадка мгновенно опустела, и только высокая девушка осталась, чтобы накрыть чехлом садовый столик и скамью. Только теперь Аркадий обратил внимание, как плохо она одета — все штопаное-перештопаное.

— Ирина Асанова? — спросил он.

— А вы кто такой? — Низкий красивый голос, сибирский выговор. — А-а! Ну, пропал перерыв. Закурить у вас не найдется?

Аркадий знал из дела, что ей двадцать один год. Он протянул ей пачку и уловил в ее на редкость выразительных глазах веселую насмешку.

— А у тех, кто из первого отдела, сигареты получше, — сказала она, жадно затягиваясь. — Значит, хотите, чтобы меня и отсюда выгнали?

— Я не из первого отдела и не из ГБ. — Аркадий показал ей служебное удостоверение.

— Разница невелика. Так что же угодно старшему следователю Ренько?

— Мы нашли ваши коньки.

— Неужели? — Она засмеялась. — Они пропали два месяца назад.

— Они были на трупе.

— Вот как? Значит, есть в мире справедливость. Если, конечно, он замерз. Знали бы вы, сколько времени я на них копила! Посмотрите-ка на мои сапоги! Ничего, не стесняйтесь. — У нее были длинные стройные ноги, но старенькие дешевые сапожки явно готовились расползтись по швам. — Режиссер обещал купить мне итальянские, если я с ним пересплю. Стоит, как по-вашему?

— Так ведь зима уже почти кончилась.

— Вот именно… Так, значит, труп. А ведь я заявляла о краже коньков и на катке, и в милиции.

— Да, но четвертого февраля, а указали, что пропали они тридцать первого января.

— Так вы же следователь и должны знать, что о вещи вспоминаешь, только когда она тебе понадобится. Когда я их хватилась, то побежала на каток. Только поздно было.

— Но кто, по-вашему, мог их украсть? Вы кого-нибудь подозреваете?

— Я подозреваю… — Она сделала драматическую паузу. — Всех! Однако старшие следователи не занимаются кражами каких-то коньков. Что вам от меня надо?

— Девушку, на которой были ваши коньки, убили. И с ней еще двоих.

— Но я-то тут при чем? И кстати, я училась на юрфаке. Если вы пришли меня арестовывать, то где милиционер?

Аркадий даже изумился, что спускает этой нелепой девице ее благоглупости. С другой стороны, он понимал, каково приходится иногородней студентке, выброшенной из университета: потеряет работу, потеряет московскую прописку и езжай, голубушка, домой. А этой ведь — в самую Сибирь.

— Если арестовывать не будете, то уходите, а? Только на прощание дайте еще сигаретку.

Аркадий отправляется к Левину. Они обсуждают, для чего убийце понадобилось идти на дополнительный риск и стрелять в рот своим уже мертвым жертвам. По настоянию Аркадия Левин исследует под микроскопом крохотные обломки резцов, извлеченные изо рта Рыжего.

— Я отправил протокол к тебе в прокуратуру, — говорил Левин, колдуя над микроскопом. — Подушечки пальцев срезаны ножницами. Лицевые ткани срезались не скальпелем — на кости остались глубокие царапины. Скорее всего, ножом. Охотничьим, и очень остро заточенным… Ну-ка, погляди!

Мельчайшая пыль на предметном стеклышке выглядела россыпью костяных камней, между которыми валялись розовые палочки.

— А это что?

— Гуттаперча. Ею был запломбирован корневой канал.

Ни у нас, ни в Европе гуттаперчей не пломбируют. Только в Америке.

У себя в кабинете Аркадий отстукивал на машинке:

"…Исследование зубов трупа ПГ-2 показало, что верхний правый резец был запломбирован методом, принятым в США, но не применяемым ни нашими, ни европейскими стоматологами…"

Поставив подпись и дату, Аркадий отнес рапорт о кабинет Ямского. Прокурора там не оказалось, и, положив рапорт на стол, он с облегчением отправился к себе.

Когда после обеда пришел Паша, Аркадий листал какой-то журнал. Паша поставил магнитофон на стул, сам сел на соседний и объявил;

— А я дело то раскусил!

— Только дела больше никакого нет! — Аркадий рассказал ему о зубах.

— Американский шпион?

— Нам-то что, Пашенька? Уж теперь Приблуде не отвертеться.

— А наша работа псу под хвост? Эти мне из ГБ! Ждут, пока за них не сделаешь все!

— Какое же все? Даже личности убитых не установили.

— И платят им вдвое, — кипятился Паша. — И магазины у них свои, и стадионы. Вот скажите, чем они лучше меня? Почему я им не подошел? Ах, дедушка был князем! Будьте добры, предъявите родословную, чтоб пот и мозоли до десятого колена. Или владей десятком языков, не меньше!

— Ну, по части пота и мозолей тебе до Приблуды далековато, а что до языков, он, по-моему, одним обходится.

— Вот мне бы шанс, я бы и по-китайски, и по-французски, — захлебывался Паша.

— Так у тебя же немецкий!

— У всех немецкий. Нет, до чего типично! Ну прямо вся моя жизнь. Они теперь и этот зуб присвоят!

— Если начистоту, за эти два дня мы далеко не уехали… — Аркадий спохватился. — Да ладно! Что ты там раскусил? Выкладывай!

Паша только пожал плечами, но Аркадий понимал, что лучше средства успокоить его нет, и повторил свой вопрос.

— Я вот что подумал. — Паша сразу заговорил по-деловому. — Не мог же снег совсем приглушить выстрелы. Промучился я день с лоточницами и пошел потолковать с бабусей, которая крутит музыку для катка. Сидит она в такой клетушке у главного входа. Я ее спрашиваю: "Вы какие пластинки ставите?" А она говорит: "Для катка негромкие, лирические или там классику. Я ведь инвалид, в войну в артиллерии была, так шума с меня хватит". "А программа?" — говорю. "Программу — это ты, милок, на телевидении спрашивай. А у меня пластинки в стопке. Как все до конца проиграю, так, значит, и домой пора". И достает свои пластинки. А они у нее все пронумерованы. Я начинаю с конца. Стрельба-то наверняка уже перед закрытием была. Номер пятнадцатый — "Лебединое озеро". Беру четырнадцатый. И что бы вы думали? Чайковский. Увертюра "Тысяча восемьсот двенадцатый год"! Пушки гремят, колокола бухают. А-а, вот какая у тебя инвалидность, думаю. Заслонил рот пластинкой и спрашиваю: "А как у вас с громкостью?" Так она меня не услышала. Глухая старушка-то.

3

В выходной день Аркадий с Зоей едут на дачу к своим друзьям Мише и Наташе Микоянам. "Дворники на ветровом стекле сгребают крупные плотные хлопья снега — последние в сезоне". Миша — друг детства Аркадия. "Вместе вступили в комсомол, служили в армии, пошли на юрфак МГУ". Но Миша стал адвокатом. "Официально защитник получает не больше судьи — рублей 200 в месяц". Но на неофициальный приварок с клиентов Миша обзавелся дачей, "Жигулями", рубиновым перстнем и прочими благами.

Зоя согласилась поехать только в последнюю минуту, а на даче, когда все гости отправились на лыжную прогулку, осталась с Наташей, "которая все еще не оправилась после последнего аборта". В лесу Миша начинает учить Аркадия уму-разуму.

— Зоя все еще пилит тебя насчет партии? — спросил Миша.

— Я и так в партии. Могу партбилет предъявить.

— Ну-ну! Но что тебе стоило быть поактивней? Завел бы связи в райкоме. Не мудрено, что Зойка бесится. С твоей биографией тебе ведь следователем при ЦК быть. Ездил бы с ревизиями, стращал бы местных милицейских начальников.

— Что-то не очень тянет.

— А чего? Спецраспределитель. Поездки за границу. И дальше вверх пошел бы. Поговори-ка ты с Ямским. Он к тебе благоволит.

— Да ну?

— А помнишь дело Вискова? Даже в "Правде" писали, как Ямской на заседании Верховного суда доказал, что молодой рабочий Висков приговорен к пятнадцати годам необоснованно, что произошла судебная ошибка. А кто возобновил следствие? Не ты? Кто пригрозил Ямскому, что напишет в "Советскую юстицию"? Ямской видит, что тебя не перешибешь, меняет курс на сто восемьдесят градусов и становится героем дня. Он у тебя в долгу. И не исключено, что рад был бы полюбовно от тебя избавиться.

— С каких это пор ты так близко познакомился с Ямским? — поинтересовался Аркадий.

— Да так… Тут один клиент, сукин сын, я же его вытащил, накатал телегу, что переплатил мне лишнего. Ну да прокурор оказался на удивление понятливым. Мельком и тебя упомянули. Вот и все.

Впервые Аркадия шокировало корыстолюбие друга. Вернувшись на дачу, они не застают там Зои. Наташа объясняет, что она пошла к их новому соседу, Шмидту. Наташа, как женщина, на стороне Зои и объясняет Аркадию, что сам он Зою вовсе не любит, вовсе не заботится о ее счастье, не то что Шмидт. Аркадий отводит глаза и видит среди икон, которыми увешана стена, образ Богородицы, чье "византийское лицо и прямой взгляд" почему-то приводят ему на память Ирину Асанову.

Зоя возвращается со Шмидтом. После ужина, за которым вино лилось рекой, Аркадий поднимается на второй этаж, чтобы лечь спать. Из комнаты, куда раньше ушла Зоя, выходит Шмидт и говорит: "Пью за вас, потому что ваша супруга бесподобно…" Аркадий ударом в живот, а затем в зубы спускает его с лестницы. Из спальни выбегает Зоя, кричит Аркадию: "Скотина!" — и уезжает со Шмидтом на его стареньком "Запорожце".

4

— Вы, как всегда, работаете образцово, — говорил Ямской. — Зуб — это великолепно. Я немедленно связался с органами госбезопасности. За субботу и воскресенье, пока вас не было в городе, они проверили местонахождение всех проживающих в СССР иностранцев, а также известных нам иностранных агентов. По мнению специалистов, это все-таки советский гражданин, либо лечивший зуб, когда ездил в США, либо пломбировавший его у европейского врача, пользующегося американской техникой. Конечно, даже малейшая возможность того, что в деле замешаны иностранцы, означает передачу его в другое ведомство. — Ямской помолчал, словно взвешивая такую возможность. — Конечно, в прежние времена и вопроса не встало бы. Вы понимаете. Я имею в виду Берию и иже с ним. Естественно, это были перегибы, работа кучки мерзавцев, но забывать о них не следует. После XX съезда, осудившего такие перегибы, сфера деятельности МВД и КГБ строго разграничена: первое занимается внутренними уголовными преступлениями, второе — только вопросами государственной безопасности. Роль прокуратуры в охране прав граждан была поднята на надлежащую высоту, обеспечена и независимость следствия. Если я без достаточных оснований отберу дело у вас и передам КГБ, это будет шаг назад, к прежним временам. Ведь убитый был, скорее всего, русским, о чем свидетельствует стальная коронка на коренном зубе. А что остальные двое — русские, никаких сомнений нет. Нам, конечно, нетрудно снять с себя ответственность, но я считаю, что это было бы ошибкой.

— Как мне вас переубедить?

— Докажите, что убитый или убийца был иностранцем.

— Прямых доказательств у меня нет, но я твердо убежден, что убитый — иностранец.

— Одного убеждения мало, — сказал прокурор с терпеливым вздохом.

— За эти дни я сообразил, чем занимались убитые.

— Да?

— На их одежде обнаружены гипс, опилки и золотая пыль. Но это же материалы, которые используются при реставрации икон. А какой спрос на иконы среди иностранцев, не мне вам говорить.

— Продолжайте.

— Таким образом, есть основания полагать, что один из убитых — иностранец и был причастен к незаконной деятельности. Чтобы окончательно убедиться, что это не так, я хотел бы запросить у майора Приблуды записи разговоров всех иностранцев, находившихся в Москве в январе и феврале.

Ямской улыбнулся: он не хуже Аркадия понимал, что нет способа лучше заставить Приблуду затребовать дело. Но Аркадий заметил, что прокурор словно что-то взвешивает.

— Ваша интуиция меня всегда поражала. И раз вы так настаиваете, может быть, сойдемся на иностранцах, не имеющих дипломатического статуса?

— Согласен.

— Я всегда считал вас на редкость проницательным и настойчивым следователем. Вы себя еще покажете.

По инициативе Аркадия голову Красавицы передают в Институт этнографии АН СССР профессору Андрееву для восстановления лица. Оттуда Аркадий отправляется на Лубянку, где в одном из подвальных помещений застает врасплох Чучина, который, допрашивая молоденькую проститутку, явно только что воспользовался ее профессиональными услугами. В результате Чучин с большой неохотой позволяет Аркадию ознакомиться со своей "картотекой".

Внимание Аркадия привлек неоднократно упоминавшийся Чучиным "осведомитель Г.", "бдительный гражданин ГУ, достойный источник ГУ. Эта буква фигурировала в доброй половине всех дел, связанных с незаконным сбытом икон. В списке осведомителей он нашел телефонный номер Г, и позвонил в справочную. Номер принадлежал некоему Федору Голодкину. Аркадий взял Пашин магнитофон, подключил к аппарату и набрал этот номер. После пяти гудков трубку сняли. Но молча.

— Алло! Можно Федора? — спросил Аркадий.

— А кто говорит?

— Один его друг.

— Дайте номер, я вам перезвоню.

— Чего тянуть?

Ту-у, ту-у, ту-у…

Приблуда прислал записи телефонных разговоров в интуристовских гостиницах. "Из двадцати с лишним номеров подслушивающими устройствами оборудована была лишь половина. Прослушивать единовременно удавалось лишь пять процентов всех разговоров, а записывать и того меньше, все же количество собранных материалов внушало уважение". Аркадий инструктирует Пашу и Фета.

— Напасть на простофилю, который в открытую говорит о покупке икон или назначает свидание в парке, особенно не надейтесь. На тех, кого сопровождают интуристовские гиды, времени вообще не тратьте. Иностранными журналистами, священниками и политиками тоже не занимайтесь. Ваше дело — простые туристы и предприниматели, которые знают нашу страну, хорошо говорят по-русски, имеют здесь связи, ведут по телефону короткие загадочные разговоры и быстро вешают трубки. В магнитофоне пленка, на которой записан голос фарцовщика Голодкина. Проверьте, не услышите ли вы его на тех пленках. Хотя, возможно, он к этому делу и непричастен.

— Так, значит, иконы? — спросил Фет. — Но почему вы так решили?

— Во-первых, диалектика, — ответил Аркадий.

— Диалектика?

— Хотя мы и находимся на подступах к коммунизму, но с преступностью еще не покончено — пережиток капитализма. А уж что больше подходит под понятие пережитка, чем икона? Ну а во-вторых, гипс и золотая пыль. Гипс — для грунтовки досок, золото — и так понятно.

— По-вашему, хищение предметов искусства? — спросил Фет. — Как в Эрмитаже два года назад. Помните? Электромонтеры, сговорившись, крали хрустальные подвески с люстр.

— Подделка, а не хищение! — отрезал Паша. — Ну и опилки тоже понятно: доски обрабатывали.

Кончив прослушивать пленки, Аркадий почувствовал, что домой идти ему совсем не хочется, и отправился бродить по городу, в конце концов оказавшись перед входом в парк имени Горького, где и поужинал пирожками с мясом, запивая их лимонадом. На катке мускулистые девицы в коротеньких юбочках катались под аккордеон. Громкоговорители молчали: глухая бабуля уже убрала свои пластинки. Аркадий направился к аттракционам.

Два старика забивали козла в сгущающихся сумерках, лоточницы в белых колпаках и передниках собирались кучками. На колесе обозрения между небом и землей висела в кабинке дряхлая супружеская пара. Мальчишка-механик листал автомобильный журнал. Не запускать же колесо ради двух пенсионеров, из которых песок сыплется! Ветер раскачивал кабинку, и старушка испуганно жалась к мужу.

Аркадий купил билет, забрался в кабинку и скомандовал:

— Ну-ка, включай! Хватит дурака валять.

Кабинка качнулась и неторопливо вознеслась выше верхушек деревьев. На западе, за Ленинскими горами, солнце еще только заходило, но в городе уже зажигались огни. Аркадий устроился поудобнее на металлическом сиденье. Парк внизу поднимался на откос, а за отделением милиции по нему разбегались романтические тропинки… где "в сорока метрах от аллеи, прямо напротив Донского монастыря" были убиты три человека. Несмотря на то что уже совсем стемнело, поляну он отыскал взглядом без всякого труда: кто-то стоял в ее центре и шарил по земле лучом электрического фонарика.

Когда кабина опять достигла нижней точки, Аркадий выпрыгнул и припустил во весь дух по извилистой дорожке, оступаясь на льду. А бежать предстояло с полкилометра. Или это просто Фет проверяет, все ли там в порядке?

Но вот от аллеи ответвился шинный след, оставленный микроавтобусом, и Аркадий свернул на него. Свет фонарика исчез. Может быть, неизвестный ушел? Или сообразил, что его видно с аллеи… И ни звука. Аркадий, укрываясь за стволами, осторожно огибал поляну, вглядывался — но очищенный от снега участок тонул в черноте. Внезапно яркий луч лег на небольшую впадину. Тут четыре дня назад лежали трупы.

Аркадий стремительно бросился на поляну.

— Кто тут?

Он услышал, как кто-то метнулся в сторону, и кинулся за ним. Сейчас начнется рощица, потом пригорок с беседками для шахмат и откос, спускающийся к набережной.

— Стой! Милиция! — закричал он.

Беглец — судя по тяжелому топоту, это был мужчина — достиг рощицы. Аркадий явно нагонял его и, подбегая к кустам, выставил вперед руки. И тут получил удар в пах. Он размахнулся и угодил кому-то в живот, твердый как железо. Его прижали плечом к стволу, ребром ладони ударили по почкам. Он извернулся и укусил противника за ухо.

— Сукин сын! — Сказано это было по-английски.

Новый удар опрокинул его лицом в снег. Приподнимаясь, он увидел смыкающиеся ветки кустов. Аркадий одним махом перелетел через них и прыгнул на чью-то широкую спину. Они вместе покатились вниз по склону и уперлись а скамейку. На грудь Аркадия обрушился тяжелый кулак и почти сразу же — пинок в солнечное сплетение. У него потемнело в глазах…

Покачиваясь, Аркадий добрался до парапета над полосой льда, шириной метров триста. До Крымского моста по меньшей мере километр. Железнодорожный мост слева поближе, но на нем нет пешеходных дорожек.

Под мостом по льду бежал человек.

Аркадий не раздумывая съехал на спине по каменной облицовке набережной, больно ударился копчиком о лед, вскочил на ноги и пустился в погоню. Его противник явно не был спринтером, да и стайером тоже — даже прихрамывая, Аркадий его нагонял. Середина реки осталась позади. Человек остановился перевести дух. Теперь их разделяли какие-то сорок метров. Аркадий разглядел коренастую фигуру. На лицо была низко надвинута кепка.

— Не подходи! — сказал мужчина по-русски и поднял руку.

Аркадий сделал шаг вперед — рука чуть опустилась. Блеснул ствол пистолета. Мужчина вполне профессионально держал его теперь обеими руками. Аркадий нырком распростерся на льду, как вратарь, хватающий мяч. Выстрела он не услышал, но позади него что-то ударило по льду. А неизвестный уже ковылял к каменной лестнице причала для прогулочных катеров.

Аркадий настиг его у самой набережной. Они вновь схватились. Из носа у Аркадия хлынула кровь, с головы его противника слетела кепка. Ловкий удар в грудь опрокинул Аркадия навзничь. Заключительный пинок в голову… Когда он перевернулся и встал на четвереньки, неизвестного нигде не было видно. Аркадий сел на лед и только тут заметил, что сжимает в руке его кепку.

5

— Здорово, а? — воскликнул Паша, подойдя к окну.

Аркадий тоже поглядел вниз с четырнадцатого этажа гостиницы "Украина" на широкую ленту Кутузовского проспекта.

— Гроза шпионов, да и только! — Паша обвел взглядом магнитофоны и коробки с бобинами. — Вы, Аркадий Васильевич, действительно имеете вес.

На самом деле устроил их в этом номере Ямской — служебный кабинет Аркадия был слишком тесен.

— Павлович возьмет на себя туристов из ФРГ и этого Голодкина, — сказал Фет. — А я беру скандинавов. Подучился, когда думал пойти в торговый флот.

— Да ну! — сказал Аркадий, потирая шею. Все тело у него ныло от вчерашних побоев. (Назвать дракой это избиение язык не поворачивался.) Его мутило от одной мысли, что сейчас придется надеть наушники: зануднее работки не придумаешь. Но оба его сотрудника просто сгорали от нетерпения. А почему бы и нет? Роскошный номер, мягкие кресла, пушистый ковер.

— Беру на себя англичан и французов, — произнес он вслух.

Раздался телефонный звонок. Людин уже закончил осмотр кепки.

— Новая, отечественного производства, из дешевого сукна. Обнаружены два седых волоса. По ним удалось установить, что носил кепку человек европейского происхождения с нулевой группой крови. На волосах — бриолин иностранного производства. Теперь отпечатки каблуков в парке: ботинки советские, новые — каблуки совсем не стоптаны.

Аркадий повесил трубку. "Сукин сын!" — сказал неизвестный, когда он его укусил. Излюбленное словечко американцев. Сам ты американский сукин сын!

Они надели наушники. Такое количество бобин они запросили, чтобы припугнуть Приблуду. Но Аркадий не сомневался, что коробки вернутся в свое ведомство вместе со всеми материалами следствия. Хотя он еще никому не сказал, что его избил американец.

Он слушал запись разговора одного туриста, одновременно читая перепечатанную болтовню другого. Все французы обязательно жаловались на русскую кухню, а англичане и американцы поносили официанток.

Во время обеда Аркадий звонит Зое в школу, но она отказывается с ним встретиться для объяснения: наступают предмайские дни, и она очень занята. В трубке он слышит голос Шмидта.

После обеда время тянулось нескончаемо. Наконец Паша и Фет отправились по домам. А Аркадий задержался, выпил кофе и продолжал прослушивание. И вдруг в первый раз услышал знакомый голос. На американской вечеринке в гостинице "Россия" 12 января:

— Чехов, как бы не так! Ах, наш современник, ах, презрение к мещанству! А на самом-то деле просто в чеховских фильмах можно надеть на актрис красивые шляпы вместо платков…

Говорила Ирина Асанова, девушка с "Мосфильма". В ответ послышались протестующие голоса актрис.

Входили опоздавшие.

— С Новым годом, Джон! Лучше поздно, чем никогда.

— Перчатки, как мило! Завтра же надену.

— Непременно. И всем показывайте. Зайдете завтра — я дам вам сто тысяч пар для продажи.

Американца звали Джон Осборн. Окна его номера в "России" выходили на Красную площадь. И вообще по сравнению с "Россией" "Украина" — просто постоялый двор.

По-русски Осборн говорил хорошо, с какой-то сладкой вкрадчивостью.

Тосты за русское искусство, вопросы о братьях Кеннеди. Но голос Ирины Асановой так больше и не раздался. Аркадий перевернул бобину.

Та же вечеринка, чуть позже. Говорил Осборн;

— Теперь я получаю готовые перчатки из красильни возле парка…

Данные на Осборна были напечатаны на кальке с красным штампом КГБ.

"Джон Дузен Осборн, гражданин США, рождения 16/5/20… Первый приезд в СССР — 1942 г. с группой советников по ленд-лизу. В 1942–1944 гг. жил в Мурманске и Архангельске как представитель дипломатической службы США, в качестве советника по вопросам транспорта. В этот период оказал значительные услуги делу борьбы с фашистской агрессией. В 1948 г., в период антисоветской истерии, оставил дипломатическую службу и как частный предприниматель занялся импортом пушнины из СССР. Содействовал организации многих миссий доброй воли и культурному обмену. Посещает СССР ежегодно".

На второй странице перечислялись адреса филиалов конторы Осборна и его меховых ателье в Нью-Йорке, Палм-Спрингс и Париже, а также даты пребывания Осборна в СССР за последние пять лет. Последнее — со 2 января по 2 февраля текущего года. Какая-то пометка была зачеркнута карандашом, но Аркадий сумел прочесть: "Личная рекомендация: И.В. Мендель, Минвнешторг". На третьей странице: "См. "Летопись советско-американского сотрудничества в Великой Отечественной войне", изд. "Правда", 1967 г.". И еще: "См. первый отдел".

Менделя Аркадий помнил: сначала уполномоченный по "переселению" кулаков, потом военный комендант Мурманска, потом заведующий отделом дезинформации КГБ и, наконец, заместитель министра внешней торговли. Но в прошлом году он умер… Ну да, конечно, у Осборна есть и другие приятели в том же роде.

А в наушниках звучало:

— Ваше смирение — вот что придает вам очарование. Русский чувствует себя ниже всех, кроме араба. Или другого русского…

(Слушатели захихикали, словно соблазненные светским тоном гостеприимного хозяина номера. А почему бы и нет? Американец-то свой!)

— Приезжая в Россию, умный человек держится подальше от красивых женщин, интеллигентов и евреев. Одним словом, от евреев…

Увеселяемые Осборном гости, видимо, находились в некотором заблуждении, если считали его нашим агентом. В таком случае черта с два слушал бы Аркадий сейчас эту запись! Пометка "первый отдел" (сбор информации о США), как и само досье, позволяла заключить, что Осборн был услужлив, покровительствовал советским художникам и актерам и постукивал на них. Судя по всему, болтовню какой-нибудь гастролирующей балерины, которую он радушно развлекал в Нью-Йорке, слушали потом и в Москве. Аркадий почему-то обрадовался, что больше в наушниках ни разу не раздался голос Ирины Асановой. Он позвонил Мише и принял приглашение поужинать у них, но, прежде чем уйти, посмотрел, не обнаружили ли чего-нибудь интересного его сотрудники. Стол Фета поражал образцовым порядком. Но от скандинавов толку явно не было никакого. На Пашином столе царил хаос, зато перепечатка телефонных разговоров Голодкина оказалась очень и очень любопытной. Вернее, последний из разговоров, записанных накануне. Сам Голодкин говорил по-английски, а его собеседник — по-русски.

"Г. Доброе утро. Это Федор. Помните, в ваш прошлый приезд мы договорились вместе посетить музей.

Икс. Да?

Г. Так, может быть, сегодня? Очень интересная выставка.

Икс. Простите, но я все эти дни очень занят. Отложим до следующего раза".

Хотя Икс, видимо, говорил по-русски вполне свободно, фарцовщик предпочитал объясняться с ним по-английски, то ли чтобы поупражняться в языке, то ли не веря, что иностранец действительно способен усвоить русский, — заблуждение не столь уж редкое…

Аркадий нашел запись этого разговора и снова включил магнитофон. Голос Икса он слушал весь этот вечер. Значит Осборн снова в Москве.

За ужином Миша хвастает новой стиральной машиной, за которой простоял в очереди десять месяцев, а потом включает ее. Машина мгновенно ломается. "Советское — значит отличное", — тотчас говорит Аркадий. Когда он пытается расспросить Наташу о Зое, та упорно молчит.

6

Аркадий допрашивает известных уголовников.

Вышедший по амнистии убийца Цыпин был склонен пофилософствовать.

— Я теперь шире смотрю, — заявил он Аркадию. — Преступность то возрастает, то снова падает. А почему? Все судьи. То подобреют, то снова свирепствуют. Ну, как фазы луны или там прилив с отливом. А облаву вы, начальник, зря устроили. Да знай я, кто замочил этих троих в парке, я бы сам к вам пришел. Таким артистам… резать надо. У нас ведь тоже свой кодекс есть.

Все урки, садясь по очереди напротив Аркадия, твердили одно и то же: психов пристреливать людей в парке Горького нет. Да и свои вроде бы все целы.

Версия с войной между шайками явно отпадала

После обеда Аркадий опять пытался дозвониться Зое. но ему сказали, что она ушла в учительский клуб на занятие секции гимнастики. Клуб помещался в бывшем особняке на Новокузнецкой, как раз напротив Кремля.

В поисках спортзала Аркадий толкнул какую-то дверь и вышел на хоры, где когда-то на балах играли музыканты. Он посмотрел вниз Зоя раскачивалась на брусьях. Шмидт в тренировочном костюме подстраховывал ее и пой-мал на руки, когда она спрыгнула. Зоя крепко обняла его за шею.

"Романтика, — подумал Аркадий. Не хватает только луны да тихой музыки. Нет, Наташа права: они друг другу подходят!"

Он вышел в коридор, громко хлопнув дверью.

Аркадий заходит домой взять смену белья, берет в Исторической библиотеке "Летопись советско-американского сотрудничества" и отправляется ночевать в "Украину". У себя на столе он находит записку Паши: об иконах ничего обнаружить не удалось. Но один немец может оказаться интересным по другой причине.

Аркадий заставил себя сесть за стол и опять начал прослушивать январские записи разговоров бизнесмена-стукача Осборна. Эх, найти бы какую-нибудь связь между парком Горького и этим типом, уж тогда бы Приблуде не отвертеться! Никаких оснований подозревать Осборна у него не было: контакты американца с Ириной Асановой и торговцем иконами Голодкиным еще ни о чем не говорили. И все-таки чувство было такое, словно он наступил на камень и услышал шипение. "Здесь змея!" — предупреждало оно. Январь и первые два дня февраля торговец пушниной провел в разъездах между Москвой и Ленинградом, где заключал сделки на ежегодном пушном аукционе. И время в обоих городах проводил не с оборванцами вроде троицы на поляне, а с элитой: известными режиссерами, актерами, балеринами.

В "Летописи" Аркадий нашел два упоминания об Осборне:

"Во время блокады почти все иностранцы были эвакуированы из порта. Исключение составил сотрудник американской дипломатической службы Дж. Д. Осборн, трудившийся бок о бок с советскими коллегами. Под интенсивным артиллерийским обстрелом он сопровождал генерала Менделя, который на подступах к городу руководил устранением повреждений подъездных путей…"

И через несколько страниц:

"… один из таких фашистских десантов напал на транспортную группу, руководимую генералом Менделем и американцем Осборном, но был уничтожен последними".

Аркадий вспомнил, как его отец отпускал шуточки в адрес Менделя, издеваясь над его трусостью. ("Штаны в дерьме, а сапоги блестят!") И все-таки Мендель стал героем вместе с Осборном. А в 1947 году Мендель пролез в Минвнешторг, и вскоре Осборн получил лицензию на экспорт пушнины.

Аркадий снова надел наушники с твердой решимостью докрутить январскую бобину Осборна, а потом уж растянуться на диване. Он положил перед собой три спички на листке из блокнота и обвел их волнистой чертой, обозначавшей границу поляны. В ушах у него зазвучал голос Осборна:

«— "Посторонний" Камю для советской публики? Убийца приканчивает первого попавшегося, совершенно ему незнакомого человека просто со скуки. Типично западный эксцесс. Полиция там привыкла к немотивированным преступлениям от нечего делать. Но здесь, в прогрессивном социалистическом обществе, такой дегенеративной скуки не существует.

— А как же Раскольников?

— Только подтверждает мой вывод. Вопреки своим экзистенциалистским разглагольствованиям он всего-навсего пытался раздобыть червонец-другой. Немотивированных преступлений в вашей стране быть не может. И убийцу из пьесы Камю здесь бы никогда не поймали…»

Уже за полночь он вспомнил про Пашину записку и взял с его стола краткую выписку из досье Ганса Фридриха Унманна, 1932 года рождения. В восемнадцать лет женился, в девятнадцать развелся и был исключен из комсомола за хулиганство. После армии служил охранником в тюрьме. Четыре года был шофером секретаря ЦК профсоюзов. Вступил в партию в 1963 году, женился, работал бригадиром на оптическом заводе. Через пять лет исключен из партии за избиение жены…

Короче говоря, хорошенькое животное! В Москве сейчас приставлен наблюдать за дисциплиной немецких студентов. С фотографии смотрел высокий костлявый человек с угрюмым лицом и жидкими белобрысыми волосами. Далее в Пашиной выписке значилось, что Голодкин сводил Унманна с проститутками, но с января тот прекратил всякие с ним отношения. Об иконах — ни звука.

Аркадий включил Пашин магнитофон и надел наушники. Почему Унманн порвал с Голодкиным? И почему именно в январе? Паша прав, это интересно.

Немецкий язык Аркадий подзабыл. Но разговоры были простыми. Некто приглашал Унманна встретиться "в обычном месте". На другой день тот же Икс уславливался о встрече у Большого театра. Еще через день — "в обычном месте". И так далее. Ни имени, ни каких-либо дополнительных сведений. Разговоры только по-немецки. В конце концов Аркадий решил, что Икс — это Осборн. Голос Унманна нигде на пленках Осборна записан не был. Значит, связь эта была односторонней, Осборн же, видимо, звонил всегда из автомата.

Аркадий включил свой магнитофон и начал попеременно вновь прокручивать обе записи. В семь утра он вышел пройтись вокруг гостиницы, чтобы освежиться, а вернувшись в номер, включил февральскую пленку Унманна. 2 февраля, в день, когда Осборн уехал из Москвы в Ленинград, чтобы оттуда вернуться в США, Унманну вновь позвонил Икс.

— Рейс задерживается.

— Задерживается?

— Ты слишком беспокоишься.

— А ты нет, что ли?

— Ганс, возьми себя в руки. Все в порядке.

— Не нравится мне все это.

— Теперь уж поздно рассуждать, нравится не нравится.

— Когда будешь в Ленинграде…

— Ну и что? Я там много раз бывал. Еще с немцами. Все будет нормально.

7

По телетайпу Аркадий разослал новые запросы, на сей раз не просто к "западу от Урала", но всесоюзные, включая и Сибирь. Три трупа все еще не были опознаны, и это его смущало. Не может же быть, чтобы ни одного из троих так никто и не хватился. Оставалась единственная ниточка — коньки Ирины Асановой, сибирячки.

Аркадий чувствует себя совсем больным и заходит к Левину попросить "какую-нибудь таблетку". При осмотре Левин обнаруживает у него на груди большую гематому, но лечиться всерьез Аркадий наотрез отказывается.

Аркадий выбежал из морга под дождь. На площади Дзержинского народ валом валил в метро. Он решил заглянуть в кафетерий возле "Детского мира" и остановился, ожидая зеленого сигнала светофора. Внезапно его кто-то окликнул. Оглянувшись, он увидел Ямского. Прокурор схватил его за руку и втянул под арку.

— Это, товарищ судья, наш одареннейший старший следователь Ренько, — сказал Ямской, подводя Аркадия к какому-то старичку.

— Генерала, что ли, сын?

— Его, его.

— Рад с вами познакомиться. — И судья протянул Аркадию маленькую морщинистую руку. Аркадий невольно почувствовал себя польщенным: все-таки член Верховного суда.

Не слушая возражений Аркадия, что у того невпроворот работы, Ямской повел его к крытому проходу за аркой, которого Аркадий прежде как-то не замечал.

Они вышли во внутренний двор, полный сверкающих "Чаек". Ямской, надуваясь от важности, открыл железную дверь, за которой оказался вестибюль, освещенный плафонами в форме белых звезд. По лестнице они спустились в обшитое дубовыми панелями помещение с узкими шкафчиками красного дерева по стенам.

Ямской быстро разоблачился и, задержав взгляд на почти черной гематоме, открывшейся на груди Аркадия, когда тот снял рубашку, воскликнул:

— Немножко досталось, э? — Прокурор взял из шкафчика полотенце и повязал его Аркадию на шею, как галстук, чтобы прикрыть огромный синяк. Свое он перебросил через плечо и, притянув Аркадия поближе, шепнул доверительно:

— Есть, знаете ли, бани и бани. Иногда и человеку, занимающему высокий пост, бывает необходимо освежиться. Но не стоять же ему в общей очереди!

По кафельному коридору они вышли к длинному бассейну с альковами, а Ямской все шептал:

— Построено в самый разгар культа личности. Следователи на Лубянке работали круглые сутки, вот и было принято решение обеспечить им возможность немного отдохнуть между допросами. Воду качали из-под земли, из Неглинки, подогревали паром и добавляли в нее соли. Но едва сдали в эксплуатацию, как Он отдал богу душу, и баньку было прикрыли. Но потом стало ясно, что не использовать ее просто глупо.

Ямской ведет Аркадия в альков, где "первый секретарь" и "академик по идеологической части", оба голые, едят черную икру и прочие яства, запивая их минеральной водой и водкой.

— История убеждает нас в необходимости зорко следить за Западом, — убежденно объявил академик. — Маркс доказывает необходимость интернационализма. А потому за этими сволочами немцами нужен глаз да глаз. Стоит только отвернуться, как они опять полезут на рожон, помяните мое слово.

— Это они ввозят к нам наркотики! — с жаром подхватил первый секретарь. — Они да чехи.

Ямской подмигнул Аркадию. Никто лучше работников прокуратуры не знал, что анашу привозят в Москву грузины, а ЛСД изготовляют в университете студенты-химики. Но Аркадий слушал вполуха, больше занятый нежнейшей лососиной.

Через несколько минут Ямской повел Аркадия вокруг бассейна — чтобы вытурить из бани, решил Аркадий. По пользовался — и хватит! Однако прокурор заглянул в другой альков, где упитанный молодой человек намазывал маслом ломтик хлеба.

— Вы, наверное, знакомы? Отцы ваши дружили водой не разольешь! Это ведь Евгений Мендель. Работает в Министерстве внешней торговли.

Евгений кивнул, чуть приподнявшись с табурета. У него были черные усики и круглое брюшко. Аркадию смутно вспомнился вечно хныкавший жирный малый. Ямской внезапно извинился и ушел, оставив их вдвоем. Аркадий присел и налил себе шампанского, пока Евгений сосредоточенно намазывал на хлеб черную икру.

— Я в основном по американским фирмам, — сказал Евгений, наконец-то оторвав взгляд от бутерброда.

— Совсем новая область? — спросил Аркадий, чтобы поддержать разговор, с нетерпением ожидая возвращения Ямского.

— Вовсе нет! У нас там много старинных друзей. Арманд Хаммер, например, был еще с Лениным знаком. В тридцатые годы "Форд" делал для нас грузовики…

Аркадий перестал слушать — названия иностранных фирм, которыми сыпал Евгений, по большей части были ему неизвестны. Но голос Евгения казался все более знакомым, хотя они не виделись многие годы.

— Хорошее шампанское, — сказал он, ставя бокал.

— Советское игристое! Собираемся пустить на экспорт! — Евгений поглядел на него с детской гордостью.

Отодвинув ширму, загораживающую вход, в альков вошел высокий, худощавый мужчина средних лет, такой смуглый, что Аркадий было принял его за араба. Отливающие серебром прямые волосы, черные глаза, крупный нос и почти женственный рот — все слагалось в какую-то странную лошадиную красоту. На пальце руки, державшей полотенце, блестел перстень с печаткой. Тут Аркадий разглядел, что смуглота его — просто загар, удивительно ровно покрывающий все тело.

— Прелестные бутерброды! Просто произведения искусства, даже есть страшно, — сказал незнакомец, подходя к столу и не замечая, что вода с него капает на блюдо.

Он без малейшего любопытства посмотрел на Аркадия. Что он прекрасно говорит по-русски, Аркадий знал, но этой животной самоуверенности магнитофонная запись не передавала.

— Ваш коллега? — спросил незнакомец у Евгения.

— Это Аркадий Ренько. Он работает…

— Я следователь, — сказал Аркадий.

Евгений разлил шампанское, придвинул блюдо с бутербродами.

— И какие же преступления вы расследуете? — Аркадий никогда не видел столь ослепительных зубов, сверкнувших в улыбке.

— Убийства,

Волосы Осборна прилипли к ушам, хотя он и вытер голову. Рассмотреть, нет ли на одном из них следов укуса, было невозможно.

Осборн надел массивные золотые часы на запястье.

— Евгений, будьте ангелом! Мне должны звонить. Подежурьте, пожалуйста, у телефона. — Он достал из замшевой сумочки мундштук, вставил в него сигарету и прикурил от золотой зажигалки, инкрустированной ляпис-лазурью. Выходя, Евгений задвинул за собой ширму.

— Вы не говорите по-французски?

— Нет, — соврал Аркадий.

— А по-английски?

— Тоже нет, — снова соврал Аркадий.

— А знаете, я в этом заведении бываю не так уж редко, но следователя здесь встречаю впервые.

— Так ведь моя профессия вряд ли имеет к вам какое-то отношение, господин… Простите, я не знаю вашего имени.

— Осборн.

— Вы американец?

— Да. А ваша молодость вам не помеха?

— Но почему? Мой друг Евгений помоложе меня, а уже намерен экспортировать шампанское. Кстати, не вам ли?

— Нет. Я занимаюсь пушниной, — ответил Осборн.

— Знаете, мне всегда хотелось иметь меховую шапку, — сказал Аркадий, решив, что ему следует держаться попроще. — И познакомиться с американцем. Как я слышал, американцы ведь похожи на нас — такие же открытые, с широкой натурой… А вы! Какая у вас интересная жизнь — колесите себе по свету, сколько душе угодно. Но, простите, я, кажется, заболтался, а вы слишком вежливы и не указываете мне на дверь. У вас ведь дела.

— Что вы! Останьтесь, пожалуйста, — быстро сказал Осборн. — Такой счастливый случай. Мне не терпится расспросить вас о вашей работе.

— Я к вашим услугам. Но, судя по тому, что я читал о Нью-Йорке, дела, которые я веду, вам должны показаться довольно пресными. Семейные ссоры, хулиганство. Ну а убийства… чаще всего под горячую руку или в сильном опьянении… — Он виновато пожал плечами и пригубил шампанское. — Прелесть! Нет, правда, почему бы вам его не импортировать?

— Ну, так расскажите мне о себе, попросил Осборн, подливая ему еще.

— А это, наоборот, тема неисчерпаемая. Чудесные родители, золотые дедушка и бабушка. В школе замечательные учителя, а дружба в классе такая, что вспомнить приятно. Ну и сослуживцы один другого лучше, о каждом хоть книгу пиши.

— А о своих неудачах вы предпочитаете помалкивать?

— За других говорить не берусь, но у меня никаких неудач еще не было. Аркадий снял с шеи полотенце и бросил его на полотенце Осборна. Перехватив взгляд американца, он тоже покосился на свою гематому и вздохнул. Так, маленькая неприятность. Только вот рассасывается долго.

— А какое из ваших дел самое интересное? перебил его Осборн.

— А-а! Это вы про трупы в парке Горького слышали?.. Разрешите? — Аркадий ловко выхватил сигарету из пачки Осборна и прикурил от золотой зажигалки, с восхищением разглядывая ляпис-лазурь. Хотя лучшие ее образцы добываются в Сибири, Аркадий никогда этого камня не видел. — В газетах об этом помалкивают, — продолжал он, затягиваясь. — Но, конечно, обстоятельства такие необычные, что дают пищу для всяческих слухов. И особенно среди иностранцев, верно?

По невозмутимому лицу американца нельзя было догадаться, какое впечатление произвели на него эти внезапные слова.

— Я ни о чем подобном не слышал, — сказал Осборн, когда молчание начало затягиваться.

Влетел Евгений Мендель: Осборну так и не позвонили. Аркадий вскочил, извинился за то, что так засиделся, поблагодарил за шампанское, подхватил полотенце Осборна, повязал его на шею и направился к ширме.

— А кто ваш начальник? — вдруг спросил Осборн. — Кто у вас главный?

— Я и есть главный, — метнул последнюю стрелу Аркадий, ласково улыбаясь.

Он направился вдоль бассейна к выходу, чувствуя себя совсем измотанным. Его нагнал Ямской.

— Ну как? Я ведь не ошибся? Поболтать с другом детства всегда приятно, а ваши отцы большими друзьями были, кто же этого не знает.

Аркадий оделся и чуть не бегом кинулся на Петровку отдать Людину полотенце Осборна.

— Ваши ребята вас весь день разыскивали, — сказал полковник.

Аркадий позвонил в "Украину". Трубку поднял Паша и с гордостью объявил, что они с Фетом подключились к телефону Голодкина и слышали, как кто-то назначал фарцовщику встречу в парке Горького. Вроде бы американец. А может, эстонец.

— Так американец или эстонец?

— По-русски он хорошо говорил, но как-то не так.

— А что же это вы, Паша, без ордера к телефону гражданина Голодкина подключились? Статьи двенадцатая и сто тридцать четвертая, между прочим.

— Я ж не теоретик вроде вас, — обиженно буркнул Паша. — Где мне статьи знать, серому!

— Да ладно. Значит, ты остался дежурить, а Фет отправился в парк? Фотоаппарат захватить не забыл?

— То-то и оно! Пока он камеру искал, время и прошло. Весь парк обегал — никого.

— Ну ничего, прослушаем запись их беседы. Сравним…

— Так я же не записал!

Аркадий повесил трубку, и тут же его окликнул Людин.

— Подите-ка сюда. На полотенце я обнаружил десять волос. Сравнил под микроскопом с волосом с кепки. Они, несомненно, принадлежат разным людям. Тот полуседой и вьется, а этот просто серебряный и прямой. Конечно, сделаем анализы, но и так ясно.

Аркадий посмотрел в оба микроскопа. Да, "сукиным сыном" в парке его назвал не Осборн.

Аркадий пошел в угрозыск выпить кофе, горько усмехаясь. Ну, шерлоки холмсы! Камеру отыскать не могут, а какой-то не то американец, не то эстонец разгуливает по парку, и даже голос его не записан! Начальник же тем временем крадет казенное полотенце и очищает от подозрений единственного подходящего кандидата в преступники.

Аркадия вызывает к телефону Сибирь.

Участковый из Усть-Кута с подходящей фамилией Якутский имел сообщить в связи с объявленным всесоюзным розыском, что по поводу хищений социалистической собственности ими разыскивается бесследно исчезнувшая гражданка Давыдова Валерия Семеновна, девятнадцати лет, проживавшая в Усть-Куте, а также ее сообщник Бородин Константин Ильич, двадцати четырех лет.

Аркадий поискал глазами карту: где этот чертов Усть-Кут? По словам Якутского, выходило, что этот Бородин — редкостная сволочь: браконьер, спекулировал радиодеталями, тайком мыл золото, крал запчасти к грузовикам, предназначавшиеся для строительства БАМа, — они же под открытым небом хранятся! Его с Давыдовой как раз собирались арестовать, а они сбежали. По мнению участкового, либо отсиживаются на какой-нибудь дальней заимке, либо кто-нибудь их прикончил.

— Когда их в последний раз видели?

— В октябре. В Иркутске.

— Кто-нибудь из них умел реставрировать иконы?

— У нас тут чему только не научишься!

— Пришлите их фотографии и все имеющиеся у вас сведения о них, — быстро сказал Аркадий, чувствуя, что связь вот-вот прервется.

— Константин Бородин — это же Костя-Головорез, сообщил уже еле слышный голос. Знаменитость. На всю Сибирь.

Аркадия требует к себе Цыпин, которого как раз арестовали за убийство грабителя, намеревавшегося отобрать у него выручку от продажи краденого бензина. Цыпин предлагает Аркадию в осведомители своего дружка Лебедя, опасаясь, что тот без него пропадет, — "деньги-то все больше я добывал". Лебедь ждет Аркадия у ворот тюрьмы. И, в свою очередь, просит Аркадия ему не платить, а лучше сделать что-нибудь для Цыпина.

8

Аркадий с Пашей ездят по Москве, наводя справки о Голодкине. В конце концов они узнают, что он должен быть в магазине "Мелодия" на Калининском проспекте.

Аркадий и Паша сидели за столиком уличного кафе напротив узкого торца высотного здания, в котором помещался магазин грампластинок "Мелодия".

— Летом тут веселее! — заметил Паша, стуча зубами и ковыряя ложечкой кофейное мороженое в клубничном сиропе.

По ту сторону проспекта в переулок свернула ярко-красная "тойота". Минуту спустя Федор Голодкин, в умопомрачительном пальто, каракулевом кепи, ковбойских сапогах и джинсах, небрежной походкой направился к дверям магазина. Аркадий с Пашей уже нырнули в подземный переход. Сквозь зеркальные стекла они увидели, что Голодкин стоит в глубине магазина у прилавка и перебирает пластинки, судя по конвертам, отнюдь не развлекательные. От него отходил продавец, пряча в карман деньги. Паша остался у дверей, а Аркадий, лавируя между несовершеннолетними любителями эстрады, пробрался к Голодкину. Он увидел модно взлохмаченную рыжеватую шевелюру, опухшее лицо, шрам у рта.

— Речь товарища Л.И. Брежнева на XXIV съезде КПСС, — прочел вслух Аркадий.

— Отвали! — Голодкин отодвинул Аркадия локтем, но тот вывернул ему руку так, что из конверта вывалились три пластинки: "Кисс", "Роллинг стоунз", "Сестры Пойнтер".

— Веселенький был съезд, — сказал Аркадий.

Он отвез Голодкина в свой кабинет на Новокузнецкой. Расчет был прост: Чучин-то рядом, так, значит, он на своем ценном осведомителе поставил крест, а может, и сам загремел. Голодкин обязательно должен был прийти к такому выводу.

— Я не меньше вашего удивился, когда увидел эти пластинки, — с места в карьер заявил Голодкин. — Вышла какая-то ошибка. Вам самому смешно станет.

В кабинет вошел Паша с папкой.

— Мое дело? — осведомился Голодкин. — Ну да. Я уже давно с вами сотрудничаю.

— А пластинки? — напомнил Аркадий.

— Ну что пластинки! Способ внедрения в круги золотой молодежи. И вообще, что бы вы мне ни паяли, я все делал исключительно в интересах следственного отдела прокуратуры.

— Врешь! — вскипел Паша. — Эх, врезать бы тебе, чтобы не завирался!

— Только с целью войти в доверие к настоящим спекулянтам и антисоветским элементам, — стоял на своем Голодкин.

— С помощью убийства? — Паша стукнул кулаком по столу.

— Убийства? — Глаза Голодкина округлились. — Ни про какое убийство я ничего не знаю!

— Мы же только время с ним теряем, — сказал Паша, оборачиваясь к Аркадию. — Он все врет.

— Ничего. Для начала гражданин Голодкин расскажет тебе о женщинах, услуги которых любезно предоставлял желающим, — ответил Аркадий и открыл папку, в которой лежали материалы, полученные из Усть-Кута. Почти не слушая Пашу с Голодкиным, он начал их перечитывать.

Константин Бородкин, по прозвищу Костя-Головорез, рос в Иркутске сиротой и был учеником плотника, работавшего в реставрируемом Знаменском монастыре. Вскоре он сбежал из ПТУ и с якутскими кочевниками ходил за Полярный круг охотиться на песцов. Впервые милиция обратила на Костю внимание, когда он с дружками проник в запретную зону золотых приисков в бассейне Лены. Ему еще не было двадцати, а он уже разыскивался за кражу билетов Аэрофлота, хулиганство, спекуляцию радиодеталями для сборки собственных радиопередатчиков, которые создавали неразбериху в эфире, и за добрый старый грабеж на большой дороге. Он укрывался в глухой тайге, где его невозможно было выследить даже с вертолета. Фотографий его в делах последних лет не имелось, если не считать газетного снимка, на котором он был запечатлен совершенно случайно. Выходящая из какого-то подъезда толпа человек в тридцать, и на заднем плане обведено кружком нагло-красивое лицо с широкими скулами.

— … Так им же самим нравится барахтаться с иностранцами, — говорил Голодкин Паше. — Интуристовские гостиницы, дорогой ужин, накрахмаленные простыни это же почти словно она сама путешествует…

— А вы не слышали, — перебил его Аркадий, никто в городе золото не предлагал? Например, сибирское?

— Золотом не занимаюсь, слишком опасно. Мы же с вами знаем: два процента от суммы, в которую оценивают золотишко, найденное у спекулянта, идет в премию вашим ребятам. Нет, спасибо, я еще не чокнулся. А вообще-то золото не из Сибири идет. Морячки привозят, кто из Индии, кто из Гонконга. Но я, собственно, только пользу людям приношу. В иконах разбираюсь, ну и в какой-нибудь глухомани отыщется у старичка-пенсионера что-нибудь стоящее, так для него двадцать пять рэ — золотой дождь. Старушки, те скорее удавятся, чем икону продадут, а старики посговорчивей будут.

— А сбываете как?

— Таксисты, гиды дают наводку. А можно и прямо на улице — настоящего покупателя за версту видно. Шведы там или калифорнийцы. Я по-английски вполне. Американцы не торгуются. Полтинник за самую паршивую досточку, где и не видно-то ничего. А за настоящую вещь и тысчонку отвалят. Причем в гринах, или сертификатах бесполосных. Вот вы сколько за бутылку платите? Тринадцать? А я ее сертификатами за трешку. А уж с водкой никакие деньги не нужны, что машину починить, что телевизор наладить…

— Ты что, купить нас думаешь? — осведомился Паша.

— Да что вы! Я же просто объясняю, что иностранцы, которым я доски толкаю, сплошь контрабандисты, и, значит, я помогаю следственным органам.

— Так ведь ты и нашим продаешь! — сказал Аркадий.

— Только диссидентам, — возмутился Голодкин.

Якутский сообщил также, что в 1949 году, в разгар борьбы с космополитизмом, в Иркутск из Минска был выслан раввин Соломон Давыдов, вдовец, с дочерью. Год назад, когда он умер, его дочь Валерия ушла с художественных курсов и устроилась сортировщицей в иркутский Пушторг.

К этим данным приложены были две фотографии: с одной сияющими глазами смотрела молоденькая девушка в меховой шапке, драповом пальто и валенках; другая — снимок, напечатанный в местной газете, — сопровождалась подписью: "Молодая сортировщица В. Давыдова демонстрирует зарубежным коммерсантам, приехавшим на международный пушной аукцион, шкурку баргузинского соболя, оцененную в 1000 рублей". Девушка была удивительно хороша собой, а в первом ряду толпившихся вокруг нее покупателей стоял мистер Джон Осборн и оглаживал шкурку пальцами.

Аркадий перевел взгляд на снимок Кости Бородина. Тут он разглядел, что человек двадцать русских и якутов словно сопровождали небольшую группу иностранцев — европейцев и японцев, — среди которых он снова узнал Осборна.

— Пошли обедать! — скомандовал Аркадий Паше, взял магнитофон, сунул под мышку папку и направился к двери.

— А со мной как же? — спросил Голодкин.

— Ничего, посидите, подождете.

Но минуту спустя Аркадий приоткрыл дверь и бросил Голодкину бутылку водки, которую тот ловко поймал на лету.

— Подумайте про убийство, да получше! — посоветовал Аркадий и запер дверь.

Дождь смыл все остатки снега. По ту сторону улицы к пивному ларьку тянулся порядочный хвост. ("Видно, что весна пришла", — заметил Паша.) Заняв очередь, они купили с лотка беляши, не преминув заметить, что Голодкин протер ладонью оконное стекло и следит за ними.

— Сначала он скажет себе, что на водку в его положении только дурак клюнет, а потом похвалит себя за осторожность и выпьет, раз уж он такой молодец.

— Это вы ловко рассчитали! — заметил Паша, облизывая губы.

Аркадий чувствовал возбуждение. Американец Осборн, видимо, как-то соприкасался с сибирским бандитом и его любовницей. Бандит мог прилететь в Москву, украв билеты… Интересно!

Он отправил Пашу в МИД взять данные о поездках Осборна и немца Унманна, поручив также заехать в Министерство торговли за фотографиями фасада иркутского Пуштор-га, а сам вернулся к Голодкину.

Он вставил в магнитофон новую кассету, предложил Голодкину сигарету, закурил сам и сказал, делая вид, будто не заметил, что поллитровка стоит под стулом фарцовщика наполовину пустая:

— Федор, я вам кое-что расскажу, покажу кое-какие фотографии и попрошу ответить на некоторые вопросы. Договорились?

— Валяйте.

— Отлично. Итак, Федор, установлено, что вы продаете иконы иностранным туристам, чаще всего американским. По нашим сведениям, в их числе — некоему Джону Осборну, который сейчас находится в Москве. В прошлом году и снова несколько дней назад вы разговаривали с ним по телефону, но он нашел себе другого поставщика. Вы человек деловой, вам и прежде случалось упускать выгодного клиента, так почему же вы вдруг так рассердились? А теперь о трупах в парке Горького, Федор. Только, пожалуйста, не делайте вид, будто впервые о них слышите.

— Каких трупов? — с беспокойством спросил Голодкин.

— Точнее говоря, трупов Константина Бородина и Валерии Давыдовой, молодой красивой женщины. И он и она из Сибири.

— Я их не знаю.

— Имена не так важны. Главное, они перебили у вас клиента, вас видели, когда вы с ними ссорились, а несколько дней спустя их убили. Вот, взгляните на фотографии.

Голодкин как зачарованный уставился на девушку со шкуркой соболя в руках, перевел глаза на Осборна, на широкоскулое лицо, обведенное кружком, снова посмотрел на Осборна, покосился на Аркадия и опять уставился на снимки.

— Вы поняли, Федор? Двое приехали с того конца страны, тайно прожили здесь месяц-другой — врагами вряд ли обзавелись. Значит, попахивает конкурентом.

Голодкин теперь впился глазами в следователя. Аркадий почувствовал, что он попался на крючок. Только бы не сорвался!

— Вот что, говорите правду. Не то лагеря вам не миновать — хватит и того, что у меня на вас уже есть. Срок, конечно, не тот, что за убийство, но в лагере вам туго придется, уголовники таких, как вы, не жалуют. Я, Федор, ваша единственная надежда. Лучше расскажите прямо, что вам известно про Осборна и этих сибиряков.

Голодкин, оттягивая время, бормотал что-то о полной своей невиновности, а потом сжал голову в ладонях и заговорил уже другим тоном:

— Есть у меня тут немец знакомый, Унманн. Девочками интересуется. Он как-то сказал, что один его приятель хорошо за иконы платит, и свел меня с Осборном. Только Осборну иконы нужны не были, а требовался ему церковный ларь с иконными клеймами. За большой ларь хорошей сохранности посулил две тысячи. Я все ядреное лето на этот ларь убил, но достал. Осборн приезжает в декабре, как и говорил. Я звоню, а этот хрен дает мне от ворот поворот и трубку вешает. Я — в "Россию" и успел как раз, когда он с Унманном из подъезда вышел. Я — за ними. На площади Свердлова они встретили колхозничков с ваших фото. Чуть Осборн с Унманном отвалили, я к этим двоим. Говорю им прямо, пусть они мой сундук Осборну толкнут, но половину мне, на манер комиссионных, по справедливости: я же первым был и уже потратился. Тут этот валенок сибирский обнимает меня по-дружески за плечо и приставляет ножик к горлу. Дескать, знать не знает, о чем это я, но предупреждает, чтобы больше я ему на глаза не попадался, и Осборну тоже.

Прямо посеред площади Свердлова! Тринадцатое января было. я точно запомнил, что в старый Новый год. А этот заржал и увел свою девку.

— И вы не знали, что их убили? — спросил Аркадий.

— Нет! — Голодкин поднял голову. — Я ж их больше не видел. Что я — чокнутый, что ли?

— А смелости позвонить Осборну, когда он снова приехал. у вас хватило!

— Разведка боем. Сундук-то этот так у меня и стоит. Его разве загонишь! Через таможню ведь не провезти. Уж что там Осборн думал, ума не приложу.

— Но вчера вы с Осборном встречались, — решительно сказал Аркадий. — В парке Горького.

— Да не с Осборном. Американец какой-то. Позвонил. Говорит, иконами интересуется, а сам повел меня гулять по парку и давай дурацкие вопросы задавать. Дюжий такой старикан и по-русски ловко шпарит. Привел меня на какой-то вонючий пустырь…

— К северу от аллеи за деревьями?

— Ага. Я думаю, может, девочки ему требуются, чего это мы сюда забрели, а он давай меня допрашивать про американского студента, который тут по обмену был. Кервилл его фамилия. А я про такого и не слышал. Запомнил только потому, что он никак от меня отвязаться не хотел. Я-то сразу усек, что иконы ему до фени.

— Почему же?

— Рвань, вот почему. Все на нем наше, советское.

— А он описал, как этот Кервилл выглядел?

— Тощий, говорит, рыжий.

Аркадий про себя ликовал — Осборн, еще один американец и этот фарцовщик. Он позвонил Приблуде.

— Мне требуются сведения об американце Кервилле.

— Это же скорей подходит под наш профиль, — сказал Приблуда после паузы.

— Абсолютно с вами согласен! — ответил Аркадий.

— Ладно, пока не будем вас стеснять. Пришлите Фета за материалами.

Фет привозит два досье Первое на Джеймсе Кервилле, рождении 1952 г, уроженца Нью-Йорка, Карие глаза, рыжие волосы. В 1974 г. стал аспирантом кафедры славянской лингвистики филологического факультета МГУ, Был замечен в антисоветских высказываниях. Дружил с двумя студентами филологического факультете Т Бондаревым и С. Коганом, а также со студенткой юридического факультета И. Асановой. Среди медицинских сведений указывалось, что в поликлинике МГУ ему была поставлена стальная коронка. Уехал из СССР 3 января 1976 г. "Ввиду поведения, несовместимого с положением гостя СССР, к повторному въезду не рекомендуется".

Итак, мысленно подвел итог Аркадий, неизвестно, лечил ли этот студент зубы в Америке. В СССР он вернуться не мог. С другой стороны, телосложение и возраст у него такие же, как у Рыжего, стальная коронка на том же зубе, рыжие волосы, и он был знаком с Ириной Асановой.

В кабинет сунулся Чучин, увидел своего осведомителя и мгновенно исчез.

Аркадий взял второе досье.

Американский гражданин Уильям Патрик Кервилл, родился 23 мая 1930 г. в Нью-Йорке. Глаза голубые, волосы седые Туристская виза с 18 апреля 1977 г. по 30 апреля 1977 г.

На фотографии был запечатлен человек средних лет с курчавыми седыми волосами. Короткий нос, квадратный подбородок. Аркадий протянул ее Голодкину.

— Вы его знаете?

— Это он. Тот, который меня вчера по парку таскал.

— А как вы догадались, что он американец, если, по вашим словам, одет он был во все советское, а по-русски говорил чисто?

— Так у меня же на туристов глаз наметанный! — Голодкин доверительно наклонился к Аркадию. — Клиентов ведь на улице высматриваю. У американцев походка не как у наших: ноги вперед выкидывают, а наши грудью прут.

Аркадий снова посмотрел на фотографию. Силач, который привел Голодкина прямо на ту поляну…

— А уши его вы видели? — спросил Аркадий.

— По-моему, — задумчиво сказал Голодкин, — между нашими ушами и фирменными конкретной разницы нет.

Аркадий звонит в Интурист и узнает, что в тот вечер, когда его избили, у Уильяма Кервилла был билет в Большой театр. Услугами гида он не пользуется. Из МИДа возвращается Паша. Желая отвязаться от Фета, Аркадий сообщает Паше, что в деле появился подозрительный иностранец и. видимо, подоплека в скупке икон.

— Что за иностранец? — не выдержал Фет.

— Немец этот! с гордостью объявил Голодкин. — Унманн по фамилии.

Аркадий спровадил Фета, что оказалось очень легко птичке не терпелось спеть свою песенку майору.

Паша отдает Аркадию запись поездок Осборна и Унманна в СССР. "Дж. Д, Осборн президент компании “Осборн ферз инкорпорейтед".

Въезд: Нью-Йорк — Ленинград 2/1/76; Иркутск 15/1/76; Москва 20/1/76.

Выезд: Москва — Нью-Йорк 28/1/76-

Выезд: Москва — Нью-Йорк 22/7/76.

Въезд: Париж — Гродно — Ленинград 2/1/77; Москва 11/1/77.

("Интересно, — подумал Аркадий, — что это он вдруг на поезде поехал?")

Выезд: Москва — Ленинград — Хельсинки 2/2/77.

Въезд: Нью-Йорк — Москва 3/4/77.

Предполагаемый выезд: Москва — Ленинград 30/4/77.

Унманн ездил только из Москвы в Берлин и обратно, но в декабре приехал из Берлина в Ленинград, откуда 3 марта уехал в Берлин, вернувшись в Москву 5 марта. Сопоставив даты, Аркадий обнаруживает, что Осборн и Унманн могли встречаться в Москве в течение 23 дней в январе 1976 г., затем в июле в течение тринадцати дней, тоже в Москве, и, наконец, со 2 по 10 января в Ленинграде и с 10 января по 1 февраля (день убийства) в Москве.

2 февраля Осборн вылетел в Хельсинки, а Унманн, очевидно, выехал в Ленинград. Теперь оба находились в Москве. Весь последний год только Осборн звонил Унманну, и всегда из автомата.

Паша достал фотографию с иркутского Пушторга, и Аркадий узнал здание, возле подъезда которого был сфотографирован Костя Бородин.

Аркадий отправляет Пашу с Голодкиным на квартиру последнего забрать ларь и дает ему кассету с записями голодкинских показаний. Оставшись один, Аркадий радуется, что благодаря показаниям Голодкина "сможет затолкать это дело в глотку Приблуде". Выйдя на улицу, он решает позвонить Зое, телефон занят, и он взвешивает вероятность ее возвращения к нему. Войдя в квартиру, Аркадий видит, что Зоя действительно была тут и увезла практически все вещи, а телефонную трубку оставила лежать на столе. Аркадий кладет ее на рычаг, и почти сразу же звонит телефон: ему сообщают, что в квартире 15 дома 2 по улице Серафимовича выстрелами убиты Голодкин и сотрудник угрозыска Павлович. Аркадий отправляется туда. По мнению районного следователя, ведущего осмотр места преступления, Голодкин выстрелил Павловичу в спину, но тот успел повернуться и убил Голодкина выстрелом в лоб. Из квартиры, по показаниям соседей, после выстрелов никто не выходил. Но Аркадий не обнаруживает ни церковного ларя, ни записей, которые отдал Паше.

Аркадий едет на дачу к Ямскому.

9

Летние дачи на берегу Серебряного озера стояли пустые — кроме прокурорской. Аркадий прошел к черному ходу и постучал. В окне мелькнула розовая лысина, и минуты через четыре вышел прокурор в шубе и сапогах, отороченных волчьим мехом, — ни дать ни взять боярин.

— Сегодня же выходной, — сказал он раздраженно. — Зачем вы приехали?

— У вас же тут нет телефона.

— Телефон есть, только вы его номера не знаете. А этого вашего парня жаль. Да и вас можно пожалеть. Почему вы не пошли с ними, раз этот спекулянт Голодкин был такой опасный? И был бы ваш Павлович жив. Мне все утро звонят — то

Генеральный прокурор, то из МВД — у них-то мой номер есть. Так уж и быть, заступлюсь за вас. Вы же потому и приехали?

— Нет, не потому.

Ямской отвел глаза от Аркадия и посмотрел в небо.

— Чудное местечко… Да вы же, наверное, живали тут в детстве?

— Только одно лето.

— Вот и приехали бы, когда потеплее станет. С того времени тут открыли для жителей поселка прекрасные магазины. Сходили бы вместе, кое-чего купили бы, И супругу привозите.

— Их убил Приблудо.

— Да погодите вы! — Ямской прислушался и поднял голову: на озеро опускалась стая диких гусей.

Прокурор быстро направился к сарайчику метрах в пятидесяти от дома и вернулся с ведерком, полным крупинок рыбной муки.

— Приблуда установил слежку за Павловичем и Голодкиным.

— Но при чем здесь Приблуда?

— Подозреваемый — американский бизнесмен. Я с ним разговаривал.

— И где же это вы встречаетесь с американцами? — Ямской рассыпал крупинки красивой волнистой полосой. Раздался гогот, зашумели крылья.

— Так вы же меня на него и в вели. В бане.

— Я? Конечно, я очень высоко ценю ваши способности и всегда готов содействовать вам, насколько это от меня зависит. Но "вывел"! Я даже фамилии его не знаю… Тс! — И он сделал Аркадию знак молчать.

Гуси заковыляли к берегу по озерному льду, подозрительно поглядывая на людей, и Ямской с Аркадием отступили ближе к сарайчику.

— Ах, красавицы! — сказал Ямской. — А у вас есть, видимо, неопровержимые улики, если вы бросаете такое обвинение против офицера КГБ!

— Мы практически установили личность двух убитых, а Голодкин показал, что у них были какие-то дела с этим американцев

— Где у ваш Голодкин? Где пленка с записью его показаний?

— Похищена из кармана убитого Паши в квартире Голодкина. Похищен, кроме того, ларь.

— Какой еще ларь? И это единственные ваши основания подозревать майора Приблуду? Голодкин его упомянул хоть раз?

— Нет.

— Тогда я отказываюсь вас понять. Конечно, я вам глубоко сочувствую, вы расстроены гибелью товарища. И к тому же вы питаете антипатию к майору Приблуде. Надеюсь, ради вас самих же, что вы ни с кем не делились этими нелепыми вымыслами. И прошу в официальные рапорты мне их не включать! Этот американец — миллионер, имеет кучу влиятельнейших друзей, так зачем бы ему было тратить хоть минуту своего времени на троицу в парке, не говоря уж о том, чтобы убивать их! Да, вы сказали, что вроде бы установили личность двоих убитых. Наши или иностранцы?

— Наши.

— Так при чем же здесь Приблуда или КГБ? Ну а Павлович и Голодкин застрелили друг друга, как установлено следствием. И я вам не позволю в него вмешиваться. Я вас знаю! То вы хотели спихнуть дело Приблуде, а теперь, вообразив. будто он каким-то образом причастен к гибели вашего сотрудника, вы в это депо вцепитесь. Так уж и быть, я позволю вам и дальше заниматься трупами в парке, но буду теперь пристальнее следить, как вы ведете дело.

— А что, если я подам в отставку? Уйду по собственному желанию? — спросил Аркадий, словно его озарило.

— Я все забываю, что есть в вас эта безумная черточка. Я часто спрашивал себя, почему вы так пренебрегаете партийной карьерой и почему вы решили стать следователем. Ну хорошо, вы уйдете, а дело я передам Чучину. Это вас устроит?

— Чучин никогда убийствами не занимался, но вам виднее.

— Отлично. Назначаю Чучина. Продажный дебил берет ваше дело, а вам все равно. Учитывая его неопытность и желание сразу же показать себя великим специалистом по убийствам, он, надо полагать, сделает единственно возможный ход — свалит убийство в парке на Голодкина. Но, зная Чучина, я полагаю, ему этого будет мало, и он запишет вашего покойного приятеля в сообщники Голодкина. Не поделили чего-то и прикончили друг друга. Меня как прокурора всегда удивляло, каким образом в одном и том же деле разные следователи приходят к совсем разным выводам. А теперь извините меня! — И Ямской направился к берегу за пустым ведром и пошел с ним к сарайчику.

— Почему вы так не хотите, чтобы я отказался от этого дела? — спросил Аркадий, останавливая его.

— Если начистоту, так вы же лучший мой следователь, — улыбнулся Ямской.

— А если убийца все-таки американец?

— Предъявите мне неопровержимые улики, и я подпишу ордер на его арест.

— Но если это он, в моем распоряжении всего девять дней. Тринадцатого он улетает.

— Делайте, что считаете нужным. — Ямской открыл дверь сарайчика и поставил ведро на место.

В открытую дверь Аркадий увидел двух гусей со свернутыми шеями. Подвешенные за лапы, они "дозревали". Но охота же на них запрещена! Так как же Ямской, человек с его положением, посмел убить их?

Аркадий возвращается в "Украину" и находит подсунутый под дверь конверт с запиской.

В записке сообщалось, что Паша и Голодкин убиты наповал выстрелом с расстояния не более полуметра. Н-да, перестрелка! Оба наповал, один в спину, другой в лоб. Расстояние между их трупами три метра. Левин не подписался, но Аркадия это не удивило.

Кто шел за Пашей и Голодкиным до подъезда дома номер два по улице Серафимовича? Кто постучался в дверь квартиры и предъявил удостоверение, которое заставило Пашу отступить, а Голодкина вогнало в трепет? Их было двое, решил Аркадий. Один не справился бы, а трое вызвали бы подозрение даже у доверчивого Паши. Так кто же стрелял Паше в спину, перепуганному Голодкину в лоб? Как ни раскладывай — Приблуда. Больше некому. Осборн сотрудничает с КГБ. Майор Приблуда прикрывает Осборна. Потому-то он и не взял дела. Это означало бы, что КГБ допускает, что в нем замешаны иностранцы. Американское посольство, это шпионское гнездо, сразу на дыбы… Лучше пусть следствие ведет старший следователь прокуратуры, но безрезультатно.

Аркадий увидел у себя на столе ящик с бобинами, доставленный утром, и достал записи, сделанные всего два дня назад.

Нет, надо продолжать, и мы еще посмотрим!

Первая запись оказалась очень короткой: стук открываемой двери, голос Осборна: "Здравствуйте!", "Где Валерия?", "Я как раз собрался погулять". Стук захлопнувшейся двери.

Аркадий вновь и вновь прокручивал этот разговор. Он узнал голос девушки с "Мосфильма".

10

Аркадий повел Лебедя в кафе и дал ему фотографии Джеймса Кервилла, Кости-Головореза и Валерии Давыдовой. От черного свитера Лебедь казался еще более худым. Как-то он выживет, став осведомителем?

— Значит, расспроси, не знает ли их кто-нибудь. — Он бросил на столик несколько рублевок и вышел.

Ирина Асанова жила в полуподвале многоэтажного дома возле ипподрома. Поднимаясь по лестнице к парадной двери, она смерила Аркадия презрительным взглядом. Ее заплатанное пальто хлопало на сквозняке.

— Где Валерия? — спросил Аркадий.

— Валерия?.. Какая Валерия? — Она запнулась.

— Вы не сочли нужным сообщить в милицию, что у вас украли коньки. Или вы опасались, что вас по ним разыщут?

— В чем вы меня обвиняете?

— Во лжи. Кому вы одолжили коньки?

— Я опаздываю на автобус!

Аркадий схватил ее за руку. Такую мягкую, теплую…

— Так скажите, кто такая Валерия.

— Да о чем вы? Кто, что… Я ничего не знаю. Как и вы!

Она вырвалась и убежала. Аркадий прошел мимо остановки автобуса, где толпилось немало девушек. В сравнении с Ириной Асановой они были как капустные кочаны рядом с розой.

Аркадий отправляется в Министерство внешней торговли и рассказывает Евгению Менделю запутанную историю о том, как некий американский турист, "посещая деревню, где родился", в двухстах километрах под Москвой, скоропостижно скончался и какие злоключения пришлось претерпеть покойнику, потому что у МИДа не нашлось бланков на этот случай. Сначала в деревне его упихнули в домашний холодильник, где он из-за бюрократической волокиты пролежал полмесяца, после чего несчастные хозяева холодильника отвезли его в Москву и подбросили в вестибюль Минвнешторга. А бланков все нет. "Кое-кто высказал предположение, что их вообще не существует, и тут поднялась паника". Среди возможных выходов из ситуации — потерять труп, отвезти назад в деревню — предлагалось и "похоронить в парке Горького". В конце концов — обратились к Аркадию и Левину.

Евгений Мендель, сидевший в тот день в бане с Осборном и часто возникавший на осборновских пленках, ничего не знал ни о Джеймсе Кервилле, ни о трупах в парке Горького — пока он слушал эту байку, его безмятежная физиономия ни разу не омрачилась тревогой.

— Да что это еще за бланк такой? — спросил он.

— Сошлись на простом свидетельстве о смерти, и покойника забрал их атташе.

И все таки Евгений испытывал тревогу. Нет, следователь, "вышедший из народа", его не смутил бы, но Аркадий принадлежал к магическому кругу детей московской номенклатуры, кругу спецшкол и общих знакомых и, значит, не мог быть просто следователем. Сам он сидит в большом кабинете высоко над Смоленской площадью, на столе — три телефона, на нем — английский костюм, рядом с ленинским профилем на лацкане серебряная ручка, на стене над ним красуется бронзовый соболь, эмблема "Союзпушнины", а этот старший следователь выглядит каким-то изгоем. Но при мысли, что может стоять за этим, над верхней губой у Евгения выступили бисеринки пота. Аркадий не замедлил воспользоваться тем, что его собеседник вдруг почему-то струсил. Он упомянул тесную дружбу их отцов, отдал должное ценной деятельности Менделя-старшего в тылу и намекнул, что старый хрен был все-таки из робкого десятка.

— Но его наградили за храбрость! — возмутился Евгений. — За подвиг под Ленинградом. У меня все документы есть, могу показать. Он с американцем с тем самым, с которым ты на днях познакомился, бывают же совпадения! вдвоем отбились от целого отряда немецких десантников Троих фашистов уложили, остальных обратили в бегство.

— С Осборном? Американский торговец пушниной и ленинградская блокада?

— Пушниной он потом занялся. Бизнесмен. Покупает у нас шкурку за четыреста долларов, а там загоняет за шестьсот. На то и капитализм. И он верный друг Советского Союза, это давно доказано. Открыть тебе секрет?

— Конечно! — Аркадий ободряюще кивнул.

Евгению очень хотелось поскорее спровадить своего не жданного визитера, но только прежде заручиться его расположением.

Американский пушной рынок в тисках международных сионистских кругов! внушительно сказал он вполголоса. — К несчастью, долгое время в "Союзпушнине" кое-кто шел на поводу у этих кругов. Чтобы покончить с их засильем, мой отец предоставлял определенные льготы отдельным несионистам.

— И одним из этих несионистов оказался Осборн?

— Вот именно. Было это десять лет назад.

— А как Осборн доказал, что он друг Советского Союза? Не считая его подвига под Ленинградом, конечно

— Видишь ли, я не имею права об этом рассказывать…

— Да уж чего там!

— Ну… Короче говоря, пару лет назад "Союзпушнина" и хозяева американских пушных ранчо они их там называют "ранчо", как у ковбоев…… обменялись лучшими своими пушными зверьками две американские норки за двух наших соболей. Прекрасные норки они все еще дают приплод в одном из зверосовхозов. Соболи тоже были великолепные, но кастрированные, потому что вывозить из СССР соболей-производителей строжайше запрещено законом. Американцы озлились и задумали заслать в СССР человека, который украл бы пару-другую соболей в зверосовхозе и контрабандой вывез. Хорошо, что у нас нашелся друг, разоблачивший ухищрения своих соотечественников.

— Осборн?

— Он самый. А мы в благодарность объявили сионистам, что с этих пор за Осборном закрепляется определенная квота на покупку соболей.

Аркадий вновь прослушивает запись разговора Осборна с Унманном.

Аркадий еще раз проверил дату на бобине. 2 февраля. В этот день Осборн уехал в Хельсинки. В тот же день уехал и немец. Но, видимо, на другом самолете… Кстати, каким образом Осборн укокошил троих немцев под Ленинградом?..

Прослушивая последние осборновские пленки, Аркадий узнал голос Евгения Менделя — он от имени своего министерства приглашал американца в Большой театр на "Лебединое озеро” тридцатого апреля: "… сразу же после окончания мы доставим вас в аэропорт…".

Аркадий, вспоминая Пашу, едет в гостиницу "Метрополь", где живет американский турист Уильям Кервилл, и производит там обыск. Отмечает про себя, что вся одежда в номере американская. В конце концов он обнаруживает между страницами американского путеводителя по Советскому Союзу (подозрительно большого формата для туриста, путешествующего налегке) точный план поляны, а также план всего парка и еще срисованные карандашом рентгеновские снимки сложного перелома голени правой ноги и челюсти с запломбированным каналом верхнего правого резца, но без коронки на коренном зубе Это наводит Аркадия на мысль, что многие на первый взгляд совсем безобидные предметы в багаже хозяина номера вовсе не то, чем они кажутся. И действительно, из фотокамеры. трубки с выдвижным лезвием "для художественных работ" и т. д. он собирает неуклюжий огнестрельный прибор, стрелять из которого можно не далее чем с пяти шагов. В этот момент дверь отворяется.

Аркадий прицелился в Уильяма Кервилла. Едва оглядев его могучую фигуру, еще не обрюзгшую на исходе пятого десятка лет, он сразу понял, что это тот, с кулаками, в парке Горького.

— Дождь идет, вот я и вернулся раньше времени, — сказал Кервилл по-английски, стряхивая капли с дождевика. — А вы что, в одиночку работаете?

— Не двигаться! — приказал Аркадий.

— А куда мне двигаться? — спросил Кервилл уже по-русски. — Это же мой номер. — Но послушно снял дождевик и ногой придвинул его к Аркадию.

Из кармана дождевика тот извлек бумажник — три пластмассовые кредитные карточки, нью-йоркские водительские права, листок с телефонными номерами американского посольства и двух американских телеграфных агентств, И восемьсот рублей — сумма порядочная.

— А где ваши визитные карточки?

— Я же путешествую для удовольствия. Мне тут очень нравится.

— Лицом к стене! Поднимите руки, ноги расставьте пошире! скомандовал Аркадий, а когда Кервилл повиновался, ощупал его рубашку и брюки. — А теперь снимите туфли, — добавил он, отступая на три шага. Он видел, как Кервилл оценивал свои шансы на успешный бросок.

— Вручить их вам лично или по почте послать? — сказал

Кервилл, снимая туфли и не сводя оценивающего взгляда с пистолета.

— Садитесь! — Аркадий указал на стул рядом со шкафом, встал на колени и осмотрел туфли, но ничего не обнаружил. — Надевайте, а шнурки свяжите вместе.

Когда Кервилл подчинился, Аркадий пнул стул ногой, так что он и сидевший на нем Кервилл наклонно уперлись в стену, и только тогда почувствовал себя в безопасности.

— А теперь что? — спросил Кервилл. — Навалите на меня мебель, чтобы я не трепыхался.

— Господин Кервилл, вы нарушили статью пятнадцатую УК РСФСР — незаконный провоз оружия, и статью двести восемнадцатую — изготовление оружия.

— Ну, положим, изготовили его вы, а не я.

"Почему у него в глазах такая ненависть?" — подумал Аркадий, а вслух сказал:

— Вы ходили по Москве, переодевшись советским гражданином. Вы искали встречи с неким Голодкиным. Почему?

— А как по-вашему?

— Потому что Джеймса Кервилла нет в живых, — ответил Аркадий, рассчитывая ошеломить его.

— Вам виднее, Ренько. Ведь вы же его и убили.

— Я?!

— А тогда ночью разве не вас я отколошматил? И не вы послали своего человека следить за мной и Голодкиным в парке? Коротышку такого, в очках. Я проследил его из парка до КГБ. КГБ, прокуратура — какая разница?

— Откуда вам известна моя фамилия?

— Наводил справки в посольстве. У корреспондентов. Просмотрел весь комплект "Правды" за этот год. Следил за вашим моргом, за вашей квартирой. Вас, правда, не увидел, зато наблюдал, как ваша супруга с приятелем выносила оттуда вещи. Я стоял напротив прокуратуры, когда вы отпустили Голодкина.

— И вы полагаете, что Джеймса Кервилла убил я?

— Не вы, так ваши дружки. Какая разница, кто нажал на спуск?

— Откуда вы знаете, что он убит из огнестрельного оружия?

— Следы поисков на поляне. Четыре пули, верно? Да и троих сразу не зарежешь. Знал бы я, Ренько, что это именно вы попались мне в парке, я бы вас убил.

— Вы приехали в Москву с рисунками рентгеновских снимков. Вероятно, вы намеревались помочь следствию?

— Если бы вы были настоящим следователем.

— Но Джеймс Кервилл уехал из Советского Союза еще в прошлом году. Данных о том, что он вернулся, нет никаких. Почему вы решили, что он здесь и что он убит?

Но вы же не настоящий следователь. Ваши сотрудники проводят не меньше времени с КГБ, чем с вами!

Не объяснять же ему про Фета и Приблуду!

— В каком родстве вы состоите с Джеймсом Кервиллом?

— А вы угадайте.

— Господин Кервилл, я следователь московской прокуратуры, никому больше не подчиняюсь и веду следствие о тройном убийстве в парке Горького. Вы располагаете сведениями, которые могут мне помочь, и уклоняетесь от дачи показаний. Это тоже преступление. Вы тайно привезли оружие, из которого уже стреляли в меня. Вас видели переодетым.

— А разве это преступление, одеваться, как вы? И штуку у вас в руке — если это пистолет — я впервые вижу. Откуда мне знать, что вы подсунули в мой чемодан, когда его взломали. Вы бы подумали, Ренько, как отнесется американское посольство к следователю, которого американский турист застал у себя в номере, — он покосился на чемодан, — за попыткой ограбления?

— Расскажите мне о Джеймсе Кервилле.

— Убирайтесь вон!

Аркадий сдался. Кладя бумажник и паспорт на стол, он вдруг сообразил, что бумажник совсем не гнется, и только тут заметил узкий шов в подкладке. Кервилл наклонился вперед. Аркадий распорол шов и извлек на свет золоченую бляху с надписью сверху "Город Нью-Йорк", а снизу — "Лейтенант".

— Вы полицейский?

— Сотрудник уголовного розыска, — поправил Кервилл.

— Тем более вы должны мне помочь! Вы видели, как Голодкин уходил из прокуратуры с нашим сотрудником, моим другом Пашей Павловичем, очень хорошим парнем. Через час его и Голодкина убили в квартире Голодкина. Мне надо найти того, кто убил Пашу. Наверное, и у вас в Америке не все так уж по-другому…

— Ренько, идите вы…

Едва не выстрелив в Кервилла в состоянии аффекта, Аркадий едет по Москве куда глаза глядят. Видит, как на Москве-реке ледокол вспарывает лед, замечает свет в окне Института этнографии и поднимается в лабораторию Андреева. Но восстановление лица Валерии Давыдовой еще далеко не закончено. Ночью ему позвонит Якутский и сообщит, что у Давыдовой в Москве есть задушевная подруга которой она, конечно, увиделась бы. И называет Ирину Асанову. Едва Аркадий засыпает, как его будит новый звонок. К своему удивлению, он узнает голос Осборна. Американец желал бы продолжить их интересный разговор в бане и приглашает Аркадия встретиться с ним в десять утра на набережной у Торговой палаты.

11

Стоя на набережной, Аркадий раздумывал, что Осборну, видимо, пришелся не по вкусу его визит в Минвнешторг. Через полчаса к подъезду Торговой палаты подкатила "Чайка", из дверей вышел Осборн, что-то сказал шоферу, зашагал через дорогу к Аркадию, непринужденно взял его под руку, и они пошли по набережной. "Чайка" следовала за ними.

Осборн без всяких предисловий начинает рассказывать Аркадию о том, как продается и покупается пушнина в Советском Союзе на двух ежегодных пушных аукционах.

Аркадий не знал, как отнестись к этому путаному монологу. Ему словно читали лекцию, не обращая на него ни малейшего внимания. А Осборн продолжал:

— Я всегда получаю большое удовольствие от посещения Москвы. Встречаешь столько интереснейших людей! Вот, например, старшего следователя по уголовным делам.

И тут Аркадий понял, что монолог вовсе не был таким уж путаным. Просто Осборн старательно ставил его на место. Иначе зачем бы ему было перечислять своих высокопоставленных друзей в СССР?

— Как их убивают? — внезапно спросил он.

— Кого? — Осборн остановился, но лицо его осталось невозмутимым.

— Соболей.

— Инъекциями. Совершенно безболезненно. Профессиональный интерес, уважаемый следователь?

— Но соболя — это так увлекательно! А шкурки их продают в Ленинграде, северной Венеции, как его называют.

— Да, я слышал.

— Вы знаете, меня всегда удивляло, почему все наши лучшие поэты обязательно жили в Ленинграде. Не шушера, но настоящие, как Ахматова или Мандельштам. Взгляните на Москву-реку, задавленную всем этим бетоном по ее берегам, сравните ее с Невой Мандельштама — тяжелой, как медуза. Сколько смысла в таком коротком сравнении!

— На Западе, — Осборн посмотрел на часы, — Мандельштама почти не знают. Он слишком русский. А потому — непереводим.

— Вот именно! Слишком русский. В отличие от убийства в парке Горького, про которое вы меня тогда расспрашивали. Трое убиты с таким продуманным блеском из пистолета западного образца. На русский непереводимо, не правда ли? — Аркадий уловил в глазах Осборна жадное возбуждение. — Остается только представить себе буржуазного бизнесмена, который убивает в центре Москвы двух советских граждан.

— Двух? А мне казалось, вы говорили о трех?

— Ну, трех. А вы хорошо знаете Москву, господин Осборн. Вы ведь любите здесь бывать.

— Знаете, господин следователь, во время моей поездки по Сибири председатель колхоза показал мне самую современную постройку у них в селе. Шестнадцать унитазов и один-единственный умывальник. Общественный нужник, где собираются местные руководители и, спуская штаны, принимают важные решения. — Осборн помолчал. — Москва, конечно, больше.

— Простите, господин Осборн, я, кажется, чем-то вас задел?

— Задеть меня вы не можете. Но мне пришло в голову, что я отвлекаю вас от важных дел…

— Ну что вы! Ах, если бы я на секунду мог внутренне преобразиться из советского следователя в гения свободного предпринимательства, я сразу бы успешно завершил следствие.

— Не понимаю…

— Но ведь только гений мог изыскать причину, ради которой стоило бы убивать советских граждан. Это не лесть, а дань восхищения. Пушнина? Но ее можно купить законно. Золото? А как его вывезти? Он и так повозился, чтобы избавиться от сумки.

— Какой сумки?

— А вы представьте себе. Дело сделано. Оба парня и девушка убиты. Убийца складывает остатки закуски, бутылку и пистолет в сумку, продырявленную пулями, и мчится на коньках по аллее. Идет снег. Темнеет. Ему остается выйти из парка, сунуть коньки в сумку и избавиться от нее. Но как? Ни в парке не бросишь, ни в урну не сунешь. Найдут и сообщат в милицию. В реку?

— Но она скована льдом.

— И еще ему надо побыстрее и незаметно уехать подальше от парка.

— Такси?

— Нет. Для иностранца слишком рискованно. Наверное, приятель ждал на набережной с машиной. Это даже и для меня очевидно.

— Значит, сообщник, посвященный в убийство?

— Он-то? — Аркадий засмеялся. — Ну что вы! Простофиля, которым вертят как хотят. Но, если серьезно, убийца все предусмотрел.

— Кто-нибудь видел подозрительного человека с сумкой?

— А-а! Осборна беспокоит, нет ли свидетелей. Ну, это потом.

— Несущественно. Меня занимает причина. Зачем? Зачем такому умному, преуспевающему человеку идти на убийство? Если бы я сумел его понять, то раскрыл бы и преступление. Вы мне не помогли бы?

Он поглядел на Осборна. Замшевое пальто, соболья шапка, самодовольная уверенность в себе богатого иностранца… И все вместе определялось одним словом — деньги. Никогда прежде Аркадий не думал о них в таком контексте.

— По-моему, вам его не понять, — сказал Осборн.

— Секс? Одиночество. Знакомство с красивой девушкой. Свидания. И вдруг возникает муж с пудовыми кулачищами.

— Нет.

— Но почему же?

— Видите ли, на взгляд человека с Запада, русские довольно уродливы. Ваши женщины немногим привлекательнее коров. Всё ваши долгие зимы, — философствовал Осборн. — Что может быть теплее семипудовой бабищи? Впрочем, вы, судя по вашей фамилии, украинец?

— Да. Ну, если секс отпадает, то мы получаем беспричинное преступление.

— Тройное убийство просто из прихоти? — Осборн оживился. — Невероятно! То есть невероятно, что следователю вашего калибра могло прийти в голову подобное! Но если убийство не мотивировано, а свидетелей нет, сколько у вас шансов найти убийцу?

— Ни малейших. Но ведь я просто пока не сумел найти мотив. Но он существует. Вот представьте себе человека, который иногда приезжает на остров, населенный дикарями. Он говорит на их языке, заводит дружбу с их старейшинами, искусно льстит, но все время сознает свое превосходство и смотрит на туземцев, как на забавных зверей. Когда-то, — медленно говорил Аркадий, вспомнив историю о том, как Осборн с Менделем убили немецких десантников, — в самом начале этой истории, он оказался замешан в убийстве туземцев другого племени в какой-то местной стычке. Его не покарали, а, наоборот, поощрили. И со временем воспоминание об этом становится для него сладостным, как воспоминание о первой близости с женщиной. Он обнаруживает в себе скрытые импульсы и знает место, где им можно дать волю. Место за пределами цивилизации. Впрочем, я подозреваю, что цивилизованность для него только маска и он равно презирает всех людей.

— Тем не менее, если он убивает беспричинно, вам его не поймать.

— На самом деле это не так. Но в любом случае он уверен в своей безнаказанности и действует по определенному шаблону. Да, планирует он тщательно — все рассчитано, вплоть до оглашающего парк грома пушек на пластинке Чайковского. Он стреляет сквозь сумку, укладывает наповал двух дикарей и дикарку, срезает мышцы лиц, подушечки пальцев и исчезает. Но ведь предусмотреть заранее все случайности невозможно: лоточница остановилась под деревьями отдохнуть, мальчишки затеяли игру в прятки среди деревьев, влюбленная парочка в поисках уединения…

— Так, значит, свидетель был?

— А что толку? Через три месяца у них все настолько стерлось в памяти, что они кого угодно опознают — и виновного и невиновного. Нет, теперь только убийца может мне помочь.

— А он поможет?

— Не исключено. Такому человеку, вероятно, захочется посмаковать свое всесилие, полюбоваться, в какой тупик он завел ничтожного следователя вроде меня.

Они дошли до Новоарбатского моста. Возле них остановилась "Чайка" Осборна.

— Вы честный человек, следователь Ренько, — сказал Осборн с особой теплотой в голосе, словно эта утомительная прогулка связала их с Аркадием прочной дружеской симпатией. — В Москве я еще только неделю, и, боюсь, мы с вами не увидимся больше. В бане вы упомянули, что мечтаете о меховой шапке, а потому разрешите подарить вам на память… — Он снял свою соболью шапку и надел ее на голову Аркадия. — Как раз в пору, ну, у меня глаз наметанный.

Аркадий снял шапку — черную как тушь, шелковистую.

— Великолепная шапка, но, к сожалению, принять я ее не могу.

— Вы меня очень обидите!

— Ну хорошо, я подумаю. И у нас будет еще один повод встретиться.

— Буду рад любому! — Крепко пожав Аркадию руку, Осборн сел в машину.

Аркадий едет в отделение милиции Октябрьского района узнать, не были пи замечены какие-нибудь иностранцы, ожидавшие в машине возле парка в день и примерный час убийства. Затем едет к старому следователю и справляется у него, не говорит ли ему что-нибудь фамилия Кервилл, и слышит в ответ: "Кервилл. Красные Диего Ривера. Схватка на Юнион-сквер". Во взятой у старика книге "Политический гнет в США в 1940–1941 гг." Аркадий находит описание разгона крупнейшего рабочего митинга на Юнион-сквер в 1930 году. Среди прочих эпизодов в нем упоминается следующий: Джеймса и Эдну Кервилл, издателей левокатолического журнала "Красная звезда", избили дубинками и бросили в луже крови". Аркадий заходит посоветоваться с Беловым.

— Ну, что там у тебя? — спросил Белов. — Ты ведь теперь ко мне заглядываешь, только если что-то узнать хочешь.

— Как отыскать оружие, сброшенное в реку в январе?

— Ты хочешь сказать — на реку. Она ведь была покрыта льдом.

— Так ведь не везде же. В тех местах, где в нее сливают сточные воды, она могла и не замерзнуть.

— Слив сточных вод в Москву-реку строжайше запрещен — загрязнение окружающей среды!

— Ну, скажем, теплой очищенной воды по спецразрешению.

— Так бы и говорил! В таком разе поинтересуйся кожевенным заводом. У них такое разрешение есть. Погоди, я тебе по карте покажу. — Пошарив в столе, Белов извлек карту с обозначением всех промышленных предприятий в черте Москвы. Его палец уперся в набережную рядом с парком Горького. — Вот тут их сточная труба. Река здесь покрыта льдом, но это только тонкая корочка. Ее любой тяжелый предмет проломит. Как, по-твоему, Аркаша, какой у человека шанс бросить пистолет в реку именно там, где толщина льда меньше метра, а?

— Откуда вы знаете, дядя Сева, что я ищу пистолет?

— Слухами земля полнится.

Аркадий бродил за Ириной среди декораций — рубленой избы и березок на подпорках. "Не курить!" — предупреждала надпись, но Ирина демонстративно достала папиросу из смятой пачки "Беломора". Ее щеки пылали румянцем, но не нежным, а тем, который был на щеках артиллеристов, описанных Толстым. Румянец накануне Бородинского сражения.

— Валерия Давыдова и ее любовник родом из-под Иркутска. Как и вы, — говорил Аркадий. — Вы были лучшей подругой Валерии, писали ей из Москвы, с ее трупа сняли ваши коньки. Третьей жертвой был американец Джеймс Кервилл. Вы знали его по университету. Зачем вы все время мне лжете?

— А я всегда лгу таким, как вы.

— Но почему?

— Вы все для меня больные. Прокаженные.

— И вы пошли на юридический, чтобы стать прокаженной?

— Адвокатом. В каком-то смысле врачом.

— Но я-то здесь только потому, что ищу того, кто убил ваших друзей, — сказал Аркадий.

— Вот и врете. Вас трупы интересуют, а не чьи-то там друзья. Вы лучше своими друзьями интересуйтесь, а мои вас не касаются.

Нечаянно она попала в цель: он ведь пришел на киностудию только из-за Паши.

— Да, кстати, за какую антисоветскую клевету вас исключили?

— Будто не знаете!.. Ну ладно. В буфете в разговоре с друзьями я сказала, что любой ценой хочу выбраться из СССР. Какой-то комсомольский кретин за соседним столиком услышал и настучал.

— Но вы же пошутили. Так и надо было объяснить.

— Вовсе я не шутила! Если бы мне сейчас дали пистолет и сказали, что стоит мне убить вас и я тотчас окажусь за границей. я бы ни на секунду не задумалась!

— Гражданка Асанова, убиты три человека, и я прошу вас только об одном: поехать со мной и попробовать опознать их. Может быть, одежда…

— Нет.

— Но хотя бы убедитесь, что это не ваши друзья.

— Я и так знаю, что это не они!

— Так где же они? — спросил Аркадий и начал сам себе отвечать: — Костя и Валерия бежали из Сибири в Москву. Для бандита вроде Кости это не проблема. Особенно с крадеными билетами. Да и нужные документы с деньгами всегда раздобудешь. А у Кости деньги были. Но уж если бежать, так за рубеж. Непонятно только, откуда там взялся американец, чей въезд в СССР нигде не отражен. Но одно я знаю твердо: они все трое погибли в парке Горького, а вы убеждены, будто они живы и уже за границей, что им удалось бежать.

Ирина Асанова отступила на шаг и смерила его торжествующим взглядом.

12

Рано утром Аркадий присутствует при том, как аквалангисты исследуют дно реки возле сточных труб кожевенного завода. В его машине сидит Уильям Кервилл. Аркадий предлагает ему копии протоколов вскрытия, но прежде спрашивает, кто был Джеймс Кервилл. "Мой брат", — отвечает Уильям. Так между ними налаживается что-то вроде сотрудничества. Молодой милиционер, дежуривший на набережной зимой, сообщает Аркадию, что не то на исходе января, не то в начале февраля он заметил стоящие на набережной "Жигули" За рулем сидел немец — у него на лацкане был значок берлинского клуба Кожаный мяч". Милиционер, любитель редких значков, предложил ему поменяться, но получил отказ. Аквалангисты вытаскивают "покрытую илом сумку, из которой сочилась вода. Аркадий, порывшись в жидком месиве, извлекает из-под стаканов и бутылок большой полуавтоматический пистолет", В этот момент появляется Фет. Чтобы спровадить его, Аркадий поручает ему достать список всех икон, украденных за последние полтора года в Москве и ее окрестностях, А потом — всех икон, украденных в Сибири Он отвозит Кервилла к таксомоторному парку и показывает ему найденный пистолет. "Хорошая игрушка, — говорит тот. — Аргентинский вариант "манлихера" с калибром семь шестьдесят пять" Затем он делает замечания Аркадию: почему не допрошены по многу раз все, кто мог бы что-то заметить, почему не объявлено по телевидению? Узнав у Аркадия, что, если он официально опознает труп Джимми, своего брата, дело заберет КГБ, он предпочитает оставить все как есть Между вами и мной. Думаю, будет лучше, если мы станем работать по отдельности и встречаться только для обмена информацией". Аркадий дает ему номера своих телефонов, и они расстаются. Аркадий заносит сумку и пистолет Людину, отдает распоряжение прослушивать телефоны автоматы вблизи квартиры Ирины Асановой, о чьей гордости и независимости думает с восхищением. Ему звонит Зоя и сообщает, что подала на развод. С него — пятьдесят рублей. И грозит, что он пожалеет, если не пойдет ей навстречу: она сообщит о некоторых его высказываниях куда следует. Разговор этот Аркадий ведет в присутствии Людина.

Когда зазвонил телефон, полковник Людин как раз показывал Аркадию высушенное и разобранное содержимое сумки.

— Кожаный мешок польского производства с металлическими кольцами в верхней части с продетым в них кожаным ремешком, чтобы можно было носить в руке или через плечо. Спортивная штучка. В продажу поступала только в Москве и Ленинграде. В нижнем углу, вот тут (он указал карандашом), — одно отверстие, но заметно более широкое, чем от одной пули, так как выстрелов было несколько. Вокруг отверстия следы пороха, а кожа сумки идентична частицам, обнаруженным на пуле ПГ-1.

На пуле, убившей Бородина. Аркадий одобрительно кивнул, а Людин перешел к разложенным на столе различным предметам.

— Три кольца с одним ключом на каждом. Ключи идентичны. Зажигалка. Пустая бутылка из-под "Экстры". Бутылка коньяка "Мартель", наполовину полная. Коньки марки "Спартак", большие, явно мужские. Осколки банки от французского клубничного конфитюра. Не импортируемого. Кто-то привез из-за границы.

— А сыр, колбаса?

— Вы смеетесь? Тут успели похозяйничать рыбы. Сумка же пролежала на дне три месяца. Есть следы животного жира, позволяющие заключить, что в ней были пищевые продукты. И еще — следы человеческой кожи.

— А отпечатки пальцев?

— Неужто вы серьезно? Пистолет еще предстоит исследовать. Пока же могу сказать только, что, по мнению экспертов, это "манлихер" того же калибра, что и пули, обнаруженные в трупах и на поляне.

Аркадия приглашает к себе Наташа Микоян, жалуется, что Миша намерен довести ее до самоубийства, подтверждает, что в суде будет давать показания в пользу Зои. Аркадий обнаруживает у нее пенталгин — "наркотик домохозяек *. В дверях лифта он сталкивается с Мишей, который выглядит донельзя смущенным, объясняет в ответ на совет Аркадия показать Наташу врачу, что "с ней это уже бывало. Ты лучше своими делами займись". Вновь изучая визы Осборна, Аркадий догадывается, почему "бизнесмен столь высокого полета" 2 января приехал в Ленинград на поезде: зимой ленинградский порт "блокирован льдом", а в аэропорту "мамлихер” легко могли обнаружить при досмотре. Аркадий отправляется о кафе на встречу с Лебедем и в уборной сталкивается с Кервиллом, заметно пьяным. За столиком Аркадий, чтобы избежать упоминаний об Осборне, рассказывает ему про восстановление лица убитой девушки.

— Чудно! — заметил Кервилл, когда Аркадий кончил. — Забавно. Словно наблюдаешь за ведением следствия в Древнем Риме. А дальше что? Гадание по птичьим потрохам или метание костей. А Джимми тоже реставрацией занимался, только не физиономий, а икон. В ваших заметках что-то говорится о церковном ларе.

— Только его предстояло купить или украсть. Но не реставрировать.

Кервилл поднес к его носу цветную открытку — фотографию золоченого ларя с иконными клеймами по стенкам, изображавшими битву белых ангелов с черными.

— Старинная вещь, а?

— Лет четыреста — пятьсот, — прикинул Аркадий.

— В двадцатом году сделано. Правда, только сам ларь. А клейма подлинные. В Нью-Йорке за такой тысяч сто дадут. Вот клейма все время вывозят — вделают в дешевенький ларь и подмалюют, чтобы дешевкой выглядели. Я весь день таскался со своей гениальной идеей по всяким посольствам: узнавал, не вывозил ли кто-нибудь за последние шесть месяцев иконы, или ларь, или аналой с иконами. Только все зря. Ну вот я и зашел утолить жажду в этом заведении, которое вы столь удачно избрали для нашей встречи. Поздно сообразил, что для реставрации нужно золото, а его в этой стране ни украсть, ни купить.

— Костя Бородин мог украсть золото в Сибири, — сказал Аркадий. — Только ведь новый ларь со старыми клеймами сразу в глаза бросится.

— А его старят. Наведите справки во всех магазинах, где торгуют принадлежностями для художников, кто покупает гипс, мел, столярный клей, марлю, самые тонкие наждаки, замшу для протирки, вату, спирт…

— У вас, видно, есть кое-какой опыт, — заметил Аркадий, записывая.

— Это в Нью-Йорке любой полицейский знает. Удивительно, как это вы не обнаружили на одежде Джимми собольих волосков.

— Собольих? Откуда?

— Позолоту накладывают кисточками из шерсти рыжего соболя… А это еще кто такие?

К ним подошли Лебедь и старик цыган.

— То, что вы перечислили, покупают не в магазинах, а из-под полы на рынке или на квартире.

— Он говорит, что вроде бы у одного сибиряка ость золотой песок, — сказал Лебедь, кивал на цыгана.

— И собольи шкурки, добавил цыган хриплым голосом. — Пятьсот штука. Вот судья моего сына в лагерь отправил, а у него десять детей мал мала меньше.

— Четыре, — поправил Аркадий.

— Восемь. Мое последнее слово.

— Шесть! — И Аркадий положил на стол шесть рублей. Дам вдесятеро больше, если узнаешь, где этот сибиряк жил. — Он обернулся к Лебедю. — С ними еще жил рыжий такой парнишка. Все трое пропали в начале февраля. А этот список перепиши для цыгана. Где-то они должны были покупать материалы. И, скорее всего, жили они на окраине, а не в центре.

Лебедь с цыганом уходят. Между Кервиллом и Аркадием завязывается доверительный разговор. Аркадий рассказывает ему о своем отце, "руке Сталина", который не стал маршалом только по тому, что Сталин умер. В ответ Кервилл рассказывает о своих родителях. "Каждый чертов русский, которого Сталин вытурил из вашей дыры, обязательно жил в нашем доме анархисты, меньшевики, да кто угодно, лишь бы они были русские и с приветом. Да уж, я русских знаю. Они меня вырастили. А это не слишком расположило в нашу пользу Маккартни и ФБР, дежуривших у нашего подъезда. Когда родился Джимми, я убивал китайцев в Корее. Это была наша семейная шутка: Гувер так зажал моих родителей, что им только и оставалось еще одного ребенка завести". Далее Кервилл рассказывает, что его родители покончили с собой в 1954 году, разочарованные во всем. "Кто-то в этом городе убил моего братишку. Сейчас-то вы мне подыгрываете. Но, может, вы-то и есть то самое дерьмо. Так знайте, я вас первый достану!" Аркадий отправляется на Петровку, звонит Осборну и узнает, что того нет. Сопоставив это обстоятельство с тем, что перед этим Осборну звонили по телефону-автомату, он приходит к следующим выводам: звонила, очевидно, Ирина Асанова и потребовала, чтобы Осборн с ней встретился. На часах четверть первого ночи. И Аркадий бросается на станцию метро "Площадь Революции", ближайшую к гостинице "Россия", где живет Осборн, и откуда Ирина может добраться домой без пересадки. Остановив машину в удобном для наблюдения месте, он действительно вскоре видит, как Ирина Асанова направляется к станции со стороны Красной площади.

Она вошла в стеклянные двери метро прямо напротив машины Аркадия. Следом за ней устремились два человека, очевидно стоявшие в тени по обеим сторонам двери. Когда он вбежал внутрь станции, Ирина уже опускала пятак в автомат. Ему пришлось разменять двадцать копеек, и когда он ступил на эскалатор, то увидел ее далеко внизу. А сзади нее — двое мужчин. Ирина спускалась, проскальзывая мимо влюбленных парочек: мужчины стояли ступенькой ниже своих дам, положив голову им на грудь, а те, бесстрастные, словно подушки в свитерах, смотрели прямо перед собой на сводчатый потолок, но, замечая Ирину, бросали на нее злобные предупреждающие взгляды собственниц. Те двое уже обогнали ее. Ирина сошла с ленты эскалатора и исчезла из виду.

Когда Аркадий выбежал на платформу, от нее как раз отошел поезд, но успеть на него Ирина вряд пи могла. Плотные бабули в синей форме — дежурные по станции — обходили скамейки, предупреждая влюбленные парочки: "Последний поезд… Сейчас пройдет последний поезд". Аркадий спросил дежурную, не видела ли она высокую красивую молодую женщину с каштановыми волосами, но та только сочувственно покачала головой. Он метнулся на противоположную платформу. Ее не было и там. Но он же не мог пройти мимо и не заметить ее! Дверь с надписью "Вход посторонним воспрещен" открылась неожиданно легко. Он очутился в небольшом помещении с разными приборами и рубильниками на стенах. На полу что-то валялось. Платок, кажущийся совсем черным под красной лампочкой. Через вторую дверь с надписью "Опасно" Аркадий выскочил в туннель. Он оказался на узких металлических мостках. Прямо под ним на рельсах лежала Ирина Асанова. Ее глаза и рот были открыты. Мужчина в пальто поворачивал ее за ноги. Второй стоял на мостках и ударил Аркадия пожарной лопатой. Он принял удар локтем. Урок, преподанный ему Кервиллом в парке Горького, не прошел даром: когда лопатка взвилась еще раз, чтобы раскроить ему макушку, он пнул противника ногой в пах. Тот согнулся пополам и уронил лопатку. Аркадий подхватил ее и ударил беднягу по голове. Тот осел на мостки, одну руку прижимая к паху, а другой стараясь остановить кровь, хлынувшую из носа.

Его товарищ внизу навел на Аркадия тупоносый "ТК", карманный пистолет, принятый на вооружение в КГБ. Его испещренное оспинами лицо было лицом профессионала. Ирина не шевелилась. Аркадий не мог понять, жива ли она.

— Ни-ни, — сказал Аркадий, кивнув в сторону платформы. — Там услышат.

Человек с пистолетом рассудительно кивнул, спрятал пистолет и посоветовал Аркадию.

— Опоздал ты. Иди-ка домой.

Говорящий внезапно вспрыгивает на мостки. Между ним и Аркадием завязывается драка. В конце концов они вместе сваливаются с мостков на рельсы.

Аркадий оказался наверху, но тут же ощутил тычок в ремень, Приподнявшись, он увидел лезвие ножа, проткнувшее карман его противника, который тут же вывернулся из-под него, потеряв шляпу. Впервые он выказал какой-то интерес к тому, что пытался сделать. Лезвие описало круг, метнулось к лицу Аркадия, но это был обманный маневр метил он в грудь. Аркадий споткнулся о тело Ирины, упал навзничь и ощутил, что рельсы мелко вибрируют. Его противник спрятал нож, нахлобучил шляпу на широкие залысины и влез на мостки. Аркадия вдруг ослепило растекающееся по туннелю сияние. В лицо ему ударила воздушная волна, гонимая поездом. Рельсы гудели все громче и громче.

Руки Ирины были горячие и словно ватные. Он приподнял девушку, повернулся спиной к двум набегающим невыносимо ярким огням, вытолкнул ее на мостки и вжался в стену.

Аркадий отвозит Ирину к Левину и объясняет, что ее ударили по голове и сделали ей какой-то укол. Пока Левин занимается Ириной, Аркадий приводит себя в порядок в ванной,

Умывшись, он вернулся в гостиную, где Левин подогревал чай на электроплитке. Оглянувшись, патологоанатом объяснил:

— Мне предложили квартиру либо с кухней, либо с ванной. Ванная для меня важнее. Перекусить хочешь?

— Нет, спасибо. Сладкого чая с меня хватит. А как она?

— Можешь не волноваться. Молодая, здоровая. От силы денек проболеет. — Левин протянул ему чашку с чаем. — Да, кстати, она уже не девица.

— О чем ты?

— А шрам у нее на щеке. Она уже побывала у них в руках.

Далее Левин сообщает Аркадию, что Ирина слепа на один глаз, так как ей несколько лет назад ввели аминазин в лицевую мышцу, что вызвало опухоль, и при операции был поврежден зрительный нерв.

Аркадий прошел в спальню. Руки и ноги Ирины судорожно подергивались во сне. Влажное полотенце, которое положил ей на лоб Левин, успело нагреться. Аркадий снова его намочил. Он стоял и смотрел на нее. Что им нужно? Они появились с самого начала: Приблуда, взламывающий ледяную корку на трупах в парке; Фет на допросе Голодкина; сплоховавшие убийцы в метро. Уж, наверное, у ее подъезда установлено дежурство и составлен список всех ее друзей. Не обнаружив ее ни в одной больнице, Приблуда может вспомнить патологоанатома Левина… Как только она очнется, ее надо увезти отсюда.

В четыре утра Аркадий объехал на машине квартал, проверяя, нет ли слежки, затем вернулся, натянул на Ирину платье, завернул ее в одеяло и снес в машину. В двух кварталах от своего дома он припарковался и пошел дальше пешком. Убедившись, что его квартира пуста, он загнал машину во двор, отнес Ирину к себе, уложил на кровать, раздел и укрыл левинским одеялом. Внезапно он обнаружил, что глаза Ирины открыты. Зрачки были расширены. У нее не хватало сил даже повернуть голову.

— Идиот! — сказала она.

13

Проспав четыре часа, Аркадий решает съездить на дачу к отцу, пока Ирина спит. Проехав сорок километров по Горьковскому шоссе, он сворачивает на проселок и через густой лес выезжает на берег Клязьмы, где в двухэтажном доме обитает его отец-генерал, всеми брошенный, если не считать вечно пьяной грязной старухи, не то сожительницы, не то второй жены. В столовой Аркадия встречает написанный маслом портрет Сталина. В библиотеке, где он находит отца, — два бюста, отлитые из снарядных стаканов: Сталина и самого генерала. На обитом красным фетром стенде висели ордена и медали, в том числе два ордена Ленина. Фетр давно запылился, пыль скопилась в складках дивизионного знамени, приколоченного к стене. 'Приехал, значит", — сказал генерал. Он сплюнул на пол, не попав в керамическую посудину, почти до краев полную коричневой жижей. Разговор между отцом и сыном ведется в крайне враждебном тоне. Старик сначала не желает ответить Аркадию на его вопрос о военных подвигах Менделя, которого характеризует в отборных непечатных выражениях. (Ими, впрочем, густо нашпигована вся его речь.) Оказывается, генерал умирает от рака, но в больницу ложиться не желает. "Мне безразлично, где ты умрешь", — заявляет Аркадий.

— Вот именно. Я ведь всегда знал, зачем ты в прокуратуру устроился. Хотел приехать сюда вынюхивать со своими ищейками, все снова на свет извлечь! Как же все-таки погибла жена генерала Ренько — упала с лодки и утонула или тут убийство? А я вот умру, и тебе в жизни не докопаться!

— Так ведь я все знаю. Уже много лет. Это не твоих рук дело, но и вовсе не несчастный случай. Она сама… Жена героя покончила с собой.

— А если знал, что я тут ни при чем, чего же ни разу не навестил меня все эти годы?

— Будь ты способен понять, почему она это сделала, так понял бы, почему я не приезжал. Тайны тут никакой нет. Да и все это уже прошлое.

На некоторое время воцаряется молчание. Аркадий размышляет о жизни и смерти, генерал собирается с силами и внезапно начинает говорить.

— Мендель был моим однокурсником по Фрунзенке, и мы оба командовали танковыми частями на переднем крае, когда Сталин сказал: "Ни шагу назад!" Я понимал, что немцы растянут линию, тут-то и проникать. Мои донесения по рации из их тыла будоражили всех. Сталин лично слушал каждую ночь в своем бункере. Газетные сообщения подписывали: "Генерал Ренько, где-то в тылу противника”. Немцы ума приложить не могли, что еще за Ренько такой. У них были списки всего нашего офицерского состава, да и то в ном полковником значился. Это Сталин меня произвел, я даже и сам не знал. Но новое имя сбивало немцев с толку, подрывало уверенность. А что поднялось, когда я прорвался в Москву и сам Сталин меня встречал! И прямо во фронтовом обмундировании поехал с ним на «Маяковскую» и стоял рядом с ним, когда он произносил свою величайшую речь, остановившую фашистское нашествие, пусть они и продолжали обстреливать Москву… А через четыре дня мне дали собственную дивизию, красногвардейскую, это мы первые вошли в Берлин. С именем Сталина… — Он протянул руку, чтобы не дать Аркадию встать и уйти. — Я такое имя произношу, а ты приходишь сюда, ищейка несчастная, и спрашиваешь о каком-то трусе, который всю войну в чемодане прятался. Про Менделя ему расскажи!

— Но я о тебе и так все знаю.

— А я о тебе, выкормыш хрущевский… Голова генерала поникла. — О чем это я?

— О Менделе.

— А, да. Забавная история. Они там в Ленинграде взяли в плен нескольких немецких офицеров и передали Менделю для допроса. А с немецким у Менделя… — Он метко сплюнул в посудину. — Вызвался помочь американец. Забыл фамилию. Хоть и американец, а неплохой был парень. Симпатяга. Немцы ему все выложили. И он взял их в лес на пикничок с шампанским и шоколадом, а там пристрелил. Развлечения ради. Смешно то, что расстреливать их вовсе не следовало. Вот и пришлось Менделю состряпать липу про десантников. Американец подкупил военных следователей, и за это Мендель получил свой орден Ленина. Он с меня слово взял. Но ты мне все-таки сын…

— Спасибо! — Аркадий встал и, чувствуя себя совсем опустошенным, побрел к двери.

— А ты еще приезжай, — сказал генерал. — Приятно поболтать.

Аркадий возвращается домой, купив еду, самую необходимую посуду (Зоя ведь увезла все, кроме кровати), мыло и шампунь. Пока Ирина моется, он размышляет о рассказе отца. "Осборн убил трех немцев ("Бывал я в Ленинграде много раз. Еще с немцами…" — голос Осборна на пленке.) почти так же, как этих троих в парке". Возвращается из ванной Ирина. Она сообщает Аркадию, что намерена и дальше прятаться у него на квартире, так как идти ей некуда.

— Либо вы заодно с ними, а тогда бежать нет смысла, либо вы не с ними. В таком случае я могу или затянуть с собой на дно друга, или вас. Предпочту вас.

Зазвонил телефон. Это был Лебедь. Цыган нашел место, где Костя Бородин работал над иконами, — гараж при автотреке на южном берегу реки. Тамошний механик по кличке Сибиряк исчез несколько месяцев назад.

Аркадий с Кервиллом отправляются в гараж и несколько часов снимают отпечатки пальцев, но так и не обнаруживают следов ни Бородина, ни Джимми.

— Этот мужик был сибиряк, — сказал цыган. — И дерево здесь есть, и краска.

Какую бы еще ниточку найти? Джимми красил волосы… Но краску, конечно, покупала Валерия.

— А что еще было обнаружено на их одежде? — спросил Кервилл.

— Гипс, опилки. Ну и кровь, конечно. В них как-никак стреляли.

— Вроде бы еще что-то.

— Следы куриной и рыбьей крови… Куриной и рыбьей, — повторил он, глядя на Лебедя.

— В ваших магазинах, — сказал Кервилл, — я не видел живности, из которой можно было бы выжать хоть каплю крови. Все мороженое.

Аркадий озлился на себя — как это он сам не сообразил. Живая рыба, свежезарезанная курица — их же можно купить только у частников за бешеные деньги, если исключить распределители и валютные гастрономы.

— Ищите, где они доставали свежее мясо и рыбу, — сказал он Лебедю и цыгану.

Аркадий и Кервилл едут в музыкальный магазин. Там какой-то рябой человек в шляпе и пальто, рассматривающий саксофон, небрежно кивает Аркадию. Аркадий узнает в нем того, с кем дрался в туннеле. Второй нападавший в стороне рассматривает аккордеон. Тем не менее Аркадий ведет Кервилла в отдел продажи магнитофонов и, хотя оба "гэбэшника" идут следом за ними, ставит для Кервилла запись разговора Осборна и Унманна от 2 февраля. Кервилл говорит ему, что эти двое ехали за ними от самого гаража. Аркадий решает, что на него донес цыган. Кервилл возвращается в "Метрополь", уводя с собой "хвост", Аркадий едет домой. Ирина встречает его в штыки. Она убеждена, что это ловушка, что в квартире под ними записывают каждое ее слово. Аркадий все больше попадает под обаяние Ирины, хотя и старается скрыть от нее это.

— Вы ведь знаете, что Осборн убил вашу подругу Валерию, Костю Бородина и этого американского парнишку, — и предоставляете ему возможность тем же способом покончить с вами.

— Мне эти имена не знакомы.

— Но ведь вы сами это подозреваете. Иначе зачем бы вы пошли к Осборну в гостиницу, едва узнали, что он опять в Москве. Подозреваете после нашего первого разговора на "Мосфильме". А он вас уверил, что они уже за границей в полной безопасности. И вы поверили, потому что Джеймсу Кервиллу он каким-то образом помог нелегально про браться в СССР. И вам не пришло в голову, что помочь нелегально выехать из СССР, да еще троим, куда труднее?

— О, это мне в голову приходило часто!

— И что убить их гораздо проще. Так где же они, по его словам? В Иерусалиме? В Нью-Йорке? В Голливуде?

— А какое это имеет значение? Вы же утверждаете, что они убиты. Но, так или иначе, вам до них теперь не добраться.

Разговор продолжается в том же тоне, Ирина яростно отстаивает свое право быть диссиденткой, Аркадий доказывает ей, что Косте Бородину, простому русскому мужику, все эти ее штучки должны были претить. Ирина говорит о Солженицыне, о евреях-отказниках, о Чехословакии, Аркадий опять все сводит к Косте Бородину.

— Я вам не говорил, как Осборн все это обделал? спросил он. — Пригласил всех троих покататься на коньках… Да ведь вы это и без меня знаете: коньки то Валерии вы одолжили. Известно вам и то, что Осборн покупал в Советском Союзе пушнину, хотя, возможно, вы не знаете, что он на досуге постукивает в КГБ… Ну, покатались они и удалились на поляну подкрепиться. Осборн мужик богатый, он много чего принес.

— Я же вижу, как вы все это на ходу сочиняете.

— У нас есть его сумка. Из реки выловили. Ну, они едят, Осборн становится напротив Кости, приподнимает сумку, словно бы шарит в ней, и стреляет сквозь сумку — у него там пистолет лежал — Косте в сердце, а затем в Кервилла. Тоже в сердце.

— Вас послушать, вы там пятым были.

— Я только одного не понимаю — и вот тут прошу вашей помощи: почему Валерия не закричала, не убежала, а просто стояла там, пока Осборн поворачивал сумку к ней? Ирина, почему? Вы же лучшая ее подруга!

— Так вы же на что угодно пойдете, лишь бы найти их, а заодно и тех, кто им помогал! Почем я знаю, может, в метро вы спектакль разыграли. С вас станется. А теперь потащите ни в чем не повинного туриста на Лубянку.

— А он туда и сам поедет. К своим приятелям. И вас убьют, чтобы оградить его. А Валерию и Костю с Кервиллом мне искать не надо: они в морге. У меня пистолет Осборна, из которого он их убил, Я знаю, кто поджидал его в парке в машине. Знаю марку машины. У меня есть фотографии из Иркутска, на которых Осборн снят с Валерией и Костей. Я знаю о церковном ларе, который они для него сделали,

— Да американец вроде Осборна хоть двадцать таких ларей может купить! Вы же сами говорили про Голодкина. А его и через границу переправлять не требовалось. Так зачем бы Осборну тащить из Иркутска Костю с Валерией? И почему именно их?

— Во время войны Осборн точно таким же способом убил трех пленных немцев. Заманил их в лес под Ленинградом, напичкал шоколадом и шампанским, а потом пристрелил. И медаль за это получил. Можете сами прочесть в книге.

В конце концов посреди спора Ирина засыпает. На следующий день Аркадий заходит в сберкассу, но Зоя уже забрала весь вклад (1200 р.), оставив ему сто рублей. Из них он двадцатку тратит на пестрый платок с узором из пасхальных яиц — в подарок Ирине — и едет к Андрееву. Голова Валерии готова. Затем вместе с Лебедем наводит справки у "мясников и базарных частников". В прокуратуру он приезжает в четыре, и его сразу вызывает Ямской, который указывает ему, что следствие об убийстве в парке топчется на месте.

— Я только что от Андреева, — сказал Аркадий. — Он воссоздал лицо одной из жертв.

— Вот видите! Раньше вы не сочли нужным поставить меня в известность. Еще один пример вашего разгильдяйства. Конечно, я не требую, чтобы вы тут же отыскали в многомиллионном городе сумасшедшего, который убил этих троих. Но я жду от своих следователей продуманной, скоординированной работы. Правда, у вас какие-то сложности с женой, если не ошибаюсь. Но все равно, немедленно займитесь составлением подробнейшего отчета обо всем, что вы уже сделали. Только не приплетайте ваши версии об иностранцах и КГБ. Эти домыслы уже завели вас в тупик!

Аркадий убежден, что Ямской намерен отстранить его. Ему звонят из МИДа Ни в январе, ни в феврале никто икон за границу не вывозил, но было выдано разрешение на пересылку в Хельсинки "ларя церковно го" в дар от клуба "Кожаный мяч" при ЦК комсомола ГДР "хельсинкскому партийному совету по делам искусств". Ларь был отправлен из Москвы самолетом в Ленинград, а оттуда поездом через Выборг в Финляндию. Отгружен третьего февраля. Накладная на имя Г. Унманна.

Аркадий звонит в ЦК Компартии Финляндии и узнает, что совет этот упразднен еще год назад, никакого ларя там никто не ждал и не получал. Аркадий берет служебный пистолет, которым прежде никогда не пользовался, и возвращается домой. Ирина встречает его по-прежнему враждебно.

— Сегодня вы прячете меня, а когда в дверь постучат, передадите из рук в руки. — Ее голос был исполнен жгучего презрения, — Эх вы, следователь! Как вам в нашей смерти разобраться, когда вы и жизни нашей не знаете? Читали про Сибирь в журнальчиках, а иркутская милиция вам про Костю рассказала. Почему, по-вашему, еврейская девочка связалась с уголовником? Почему такой прожженный парень, как Костя, клюнул на посулы Осборна? А я, думаете, не клюнула бы? В нашей семье первым сибиряком был мой дед. А прежде чем стать им, занимал должность главного инженера ленинградского водопровода. Потом, если помните, выкинули лозунг: "Все инженеры — вредители!". Пятнадцать лет в сибирских лагерях. Ну и осел в Сибири. Его сыну, моему отцу, не позволили пойти добровольцем на фронт. Как же, отец— вредитель! Моя мама получила музыкальное образование, ей предлагали работу в Кировском театре, но пришлось отказаться — жене сына вредителя там не место. Про Валерию вы знаете.

— А Костя?

— Настоящий сибиряк, не то что мы. Его прадеда еще при царе сослали за убийство. И стали Бородины работать при лагерях — бежавших разыскивали. Догонят, помощь предложат, дадут выговориться, а как уснет — убивали. Но он хоть час-другой мог тешиться иллюзией свободы. От вас и этого не дождешься!

— Но ведь на это не проживешь!

— Они подторговывали с оленеводами, тайно мыли золото, нанимались проводниками в геологические партии. А Костя еще и охотился. На соболей, на лис.

— Он же был уголовник. Как же он умудрялся сбывать шкурки?

— В Иркутске. Через посредника. Шкурка стоит сто, ему платили девяносто и не задавали вопросов. А вы знаете, что соболя можно бить только в глаз, иначе шкурка будет испорчена?

— Лучше объясните мне вот что: Осборн мог купить любую церковную утварь в Москве. А ларь, как вы сказали, ему уже нашел Голодкин. Так зачем ему было связываться с двумя скрывающимися уголовниками? Зачем ловить их на эту дурацкую байку о побеге за границу? Что могли ему предложить Костя и Валерия?

— А зачем Осборн, как вы утверждаете, помог американскому студенту нелегально въехать в СССР? Это уже чистое безумие.

— Ему надо было предоставить Косте неопровержимое доказательство своих возможностей. К тому же Косте с Валерией и в голову прийти не могло, что Осборн способен предать своего соотечественника. Он что, спал с Валерией? Хоть Осборн и утверждает, что все русские женщины уродины, но на Валерию он глаз положил еще на аукционе. А Костя ее подначивал: "С тебя не убудет, давай расколем богатого туриста!"

— Вы ничего не понимаете!

— Нет, я понимаю, что ваша подружка Валерия спокойно смотрела, как Осборн убил Костю и Кервилла. Не закричала.

Не убежала. Значит, знала, что так будет. Значит, Осборн с ней договорился дескать, вывезти я могу только одного человека. Вот и вся ее любовь к сибирскому бандиту Готова была переступить через его труп, лишь бы не упустить американца!

Ирина дала ему пощечину. Он ощутил вкус крови, и тут раздался стук в дверь.

— Открывайте, старший следователь! — заорал кто-то снаружи.

Ирина качнула головой. Аркадию голос тоже был незнаком.

— Мы знаем, что вы тут, и про бабу тоже знаем.

Аркадий отсылает Ирину в другую комнату, резко открывает дверь и приставляет пистолет к голове ввалившегося внутрь человека, который оказывается тем самым Висковым, которого Аркадий спас, заставив Ямского вступиться за него. Он завербовался на БАМ и пришел к Аркадию выпить с ним на прощание. Под действием пережитого волнения, а также и водки, выпитой с Висковым, Аркадий теряет контроль над собой и говорит Ирине, что на самом деле у него была только одна цель — она. Ирина раздевается и падает в его объятия.

Позже в постели она сказала, положив ладонь ему на грудь:

— Это чисто плотское. Меня к тебе потянуло, еще когда ты пришел в студию, но я все равно ненавижу то, чем ты занимаешься, и ни слова назад не беру. И тебя ненавижу. А насчет Валерии ты ошибаешься: просто ей некуда было бежать, и Осборн это знал. Ты веришь мне? — Она погладила его по волосам.

— Про Валерию — да, остальному — нет. Ты ведь знаешь, зачем Осборну были нужны Костя и Валерия.

— Да, знаю. Но мы по-прежнему враги.

— А я вот что купил для тебя, — сказал он, бросая на нее платок. — Взамен того, что ты потеряла в метро.

— Мне платье новое нужно, пальто, сапоги, а не платки, — засмеялась она.

— Прости. Наскреб только на платок.

— Ну, значит, это платок невообразимой красоты.

14

Аркадию звонит Миша Микоян и просит приехать в старую церковь на улице Серафимовича — у него к нему крайне важное дело. Аркадий едет, захватив по дороге Уильяма Кервилла. Миша говорит, что к ним сюда должен подъехать адвокат Зои, ведет себя очень странно и явно тянет время. Они вспоминают свое детство. Аркадий, догадываясь, что это ловушка, прямо спрашивает об этом Мишу. Тот не выдерживает, так как искренне привязан к Аркадию.

— Боги! — прошептал Миша.

— От кого?

— Быстрее. Они поехали за головой.

Аркадий острожно выскальзывает из церкви. Идет проливной дождь. Он прыгает в машину и мчится к Институту этнографии. Там у подъезда он видит отъезжающую черную "Волгу" и узнает в водителе рябого. "Спасибо, Миша!" думает он. И начинает проследовать "Волгу". На вопрос: Кервилла он отвечает, что водитель "Волги" украл слепок головы Валерии и он хочет узнать, дли кою и для чего. А потом явится с парочкой милиционеров и арестует их за кражу государственного имущества.

— Вы же говорите, что это КГБ! Вы не можете их арестовать.

— Нет, это не операция КГБ. Дело у нас просто забрали бы, Вещественных доказательств они не крадут. И трупы в парке были бы обнаружены на следующий же день. Так КГБ не работает. По-моему, один майор КГБ с парочкой подручных затеял какую-то авантюру и кого-то прикрывает за взятку. КГБ не жалует предателей в своих рядах. В любом случае Московская городская прокуратура от них не зависит, а я еще пока старший следователь. Сейчас я вас высажу,

Рябой водитель "Волги" не снисходил до того, чтобы поглядеть в зеркало заднего вида. "Уверен, что за ним не посмеют следить", — подумал Аркадий.

— Нет, я прокачусь с вами, — сказал Кервилл.

Следуя за "Волгой", они выезжают из Москвы.

— Это что за место? — спросил Кервилл.

— Серебряное озеро.

— А этот ваш — всего лишь майор? Ну, так мы вряд ли к нему едем.

Аркадий сворачивает в заброшенный сад, и они, бесшумно выбравшись из машины, крадутся между деревьев к соседней даче. Аркадий начинает подбираться к ней по-пластунски.

Метрах в тридцати перед собой он увидел угол дома, черную "Волгу", "Чайку", рябого и… прокурора Москвы Ямского. Рябой подал ему картонную коробку, Ямской полуобнял его за плечи и, что-то тихо говоря, но с обычной своей властной самоуверенностью, повел по тропке к берегу. Аркадий незаметно следовал за ними. Рябой остановился, а прокурор отправился к сарайчику и вернулся с топором. Рябой вытащил из коробки слепок головы Валерии Давыдовой и положил на колоду для рубки дров. Ямской занес топор и расколол ее пополам. Составил половинки, расколол и продолжал ловко орудовать топором, пока от головы не остались

лишь мелкие осколки. Их он обухом разбил в пыль, а пыль сгреб в коробку. Рябой отнес коробку к воде и высыпал пыль в воду. Стеклянные глаза Валерии и парик прокурор подобрал и сунул в карман.

Кервилл требует, чтобы Аркадий назвал ему убийцу брата. "Смиритесь, Ренько, это дело у вас уже отобрали — прокурор и я!" Затем Кервилл признается, что ненавидел Джимми, и уходит ждать в машину.

Стало быть. Ямской, думал Аркадий. Теперь все встало на свои места. Ямской не допускал до этого дела никого, кроме следователя Ренько. Ямской вывел его на Осборна. И Приблуда не выслеживал Пашу и Голодкина. У них просто не хватило бы времени убить их и вынести ларь. Чучин сообщил Ямскому, что он допрашивает Голодкина, и у них было достаточно времени, чтобы унести ларь и устроить засаду. Допрос-то длился несколько часов. А про голову Валерии Ямскому сказал он сам! Да, он идиот, как верно заметила Ирина.

Из дверей дачи вышел Ямской с рябым.

— Вечером доложишь, — сказал прокурор, глубоко вдыхая бодрящий воздух.

Рябой кивнул, сел в "Волгу" и задним ходом выехал на дорогу. Прокурор последовал за ним на "Чайке". Едва они скрылись из виду, как Аркадий подошел к даче, но она была явно снабжена сигнализацией от непрошеных гостей, и он спустился к берегу и поскреб колоду. Под розовой пылью, оставшейся от недавней рубки, он обнаружил пылинки золота. Голодкинский ларь, решил он. В его прошлый приезд ларь был спрятан в сарайчике — вот почему его увлекли кормить гусей. Потом ларь раскололи в щепки на этом пне. "Интересно, — подумал Аркадий, — за один раз они его сожгли, или в печку все не влезло?" Он подошел к поленнице, ударом ноги развалил ее и увидел тонкие щепки со следами позолоты.

— Поглядите, Кервилл, — сказал он, услышав у себя за спиной шаги. — Вот остатки голодкинского сундука.

— Похоже на то, — произнес незнакомый голос.

Аркадий обернулся. Перед ним стоял рябой, целясь в него из того же пистолета, что тогда в метро.

— Перчатку забыл, — объяснил рябой.

Над его плечом мелькнул тяжелый кулак и выбил у него пистолет.

Кервилл оттаскивает рябого к дереву и начинает его избивать, не слушая возражений Аркадия, что его следует допросить. Останавливается Кервилл, только убив рябого. Вместе с Аркадием они оттаскивают труп в сарай. В кармане у него Аркадий находит удостоверение КГБ и узнает, что фамилия его была Иванов. Пистолет и удостоверение он забирает с собой. По дороге в Москву Кервилл рассказывает ему про Джимми. С большой горечью. Сначала Джимми подумывал стать священником, но не простым, а, как выразился Кервилл, обязательно мессией. Но для католика это невозможно. В Америке же мессий и так полным-полно, а вот Россия — "целина для мессий", и Джимми намеревался вывезти кого-нибудь тайно из СССР, устроить пресс-конференцию в аэропорту, предстать этаким христианским спасителем. У него уже был план; обменяться паспортами с каким-нибудь польским или чешским студентом (на обоих языках он говорил очень хорошо) и получить въездную визу. Трудность была только в том, как выехать. В США у него — не без содействия Уильяма — были крупные неприятности. "Он связался в Нью-Йорке с еврейскими юнцами, которые дают прикурить русским: поначалу были демонстрации или машины краской обрызгивали, потом — перешли на бомбы". Уильям служил в "Красном отряде" — особых полицейских силах; "они раньше за радикалами следили, а теперь переключились на этих евреев и подсунули им партию бракованных детонаторов". Джимми тайно закупил для них партию оружия. "Но я ему жизнь спас. Он должен был помогать им делать бомбы. Утром я пришел к нему и сказал, чтобы он никуда не ходил. Он ничего не желал слушать. Тогда я опрокинул его на кровать и сломал ему ногу. А бомбы взорвались, едва в них вставили детонаторы, и всех, кто их делал, поубивало. Так что я спас ему жизнь". Оставшиеся в живых члены организации сочли Джимми провокатором.

Аркадий заезжает к Андрееву рассказать о судьбе головы, звонит Мише на работу, домой, но не дозванивается. Позвонив Лебедю, узнает, что тот нашел дом, где скрывалась убитая троица, а также женщину, которая каждый день продавала им свежую курицу и рыбу. Аркадий везет Кервилла в Люблино, где находится этот дом. На обратном пути они заходят "в кафе в рабочем районе". Кервилл берет бутылку водки и, пьянея, предается сентиментальным воспоминаниям о детстве Джимми. Аркадий возвращается домой к Ирине.

15

Ночью Аркадий звонит Якутскому в Усть-Кут и спрашивает, чем питаются соболи. В ответ он слышит, что соболи, как норки, едят кур и рыбу, а затем осведомляется, не было ли в их зверосовхозах случаев похищения живых соболей.

— Нет, ни разу.

— И никаких странных происшествий в зверосовхозах?

— Ничего такого. В январе в одном был пожар — в огне погибло пять-шесть соболей. Убыток, правда, большой: соболи были баргузинские, самые дорогостоящие.

— А вскрытие не производилось? Чтобы установить, те ли это соболи, как они погибли и когда?

— Ну, такое только вам в Москве может в голову взбрести!

Аркадий выходит из дому и из автомата звонит Лебедю и Андрееву, готовя психологическую атаку на Ирину. Одновременно он размышляет, что заявлять на Ямского, не имея прямых улик, бесполезно. К тому же из-за Кервилла он оказался замешан в убийстве сотрудника КГБ. И еще он думает, что потеряет Ирину, но зато спасет ей жизнь. За завтраком он пытается добиться от Ирины сведений об Осборне, но она снова наотрез отказывается отвечать.

— Ну и что, пусть я даже ошибаюсь. Если Валерия в безопасности, я подведу человека, который ей помог. Если же она мертва, то мертва. Этого уже не изменишь.

— Пошли! — сказал Аркадий. — Ты слишком легко говоришь о смерти. Я покажу тебе трупы.

По дороге в Институт этнографии Аркадий заезжает к Людину и берет у него туго набитый "мешок с вещественными доказательствами" и еще один, пустой. Андреева они не застают, но Аркадий захватывает с собой "круглую, перевязанную шпагатом шляпную коробку из розового картона".

Вид восстановленных голов за стеклами шкафов производит на Ирину тягостное впечатление. Оттуда они едут в Люблино, в ту часть, где еще не началось строительство современных домов: "низенькие деревянные лачужки, покосившиеся плетни, козы, привязанные к колышкам, женщины в свитерах и сапогах, с кипами белья, обветшалая церковь, одноногий калека, стягивающий кепку"… По ухабистой дороге они подъезжают к домику на отшибе "с грязными занавесками на двух пыльных окнах, проржавевшей крышей, нужником и железным сараем на заднем дворе". Аркадий забирает из машины мешок с картонной коробкой и достает извлеченные из простреленной сумки три кольца с одинаковыми ключами. Он отворяет дверь.

Прежде чем войти, Аркадий надел резиновые перчатки и щелкнул выключателем. Зажглась единственная лампочка над столом. На них пахнуло запахом плесени и острой звериной вонью. Печурка на металлическом листе, засыпанном золой. Три колченогих стула у ветхого стола. На буфете заплесневелый кусок сыра и лопнувшая бутылка, в которой замерзло молоко. На стене — фотография Марлона Брандо и множество репродукций икон, вырванных из книг. В углу — банки из-под краски и лака, кисти, шила… И три матросских сундучка. В первом Аркадий, кроме одежды, обнаружил несколько Библий, во втором — баночку с золотым песком и старый наган с патронами, третий содержал всякую косметику, заграничные духи и фотографии Валерии, главным образом с Костей Бородиным.

— Что же ты молчишь, Ирина? Скажи, что они тут делали для Осборна?

— Не могу.

— Расскажешь!

Аркадий вновь начинает разыгрывать в лицах сцену убийства в парке, отведя Ирине роль Осборна. Перед тем как перейти к гибели

Валерии, он вынимает из мешка дешевенькое, выпачканное кровью платье, пробитое пулей на груди, и по глазам Ирины видит, что она узнала платье.

— Теперь ты убираешь в сумку все остатки пиршества: закуска-то заграничная, того и гляди наведет на след. Туда же бутылки и документы покойников. Рискуешь выстрелить еще два раза: американцу в рот, чтобы не было видно, где он зубы пломбировал, ну а Косте — чтобы тупицы милиционеры решили, что обоих мужчин просто добили. Однако отпечатки их пальцев есть в угрозыске… Ерунда! Взять кухонные ножницы и чик-чик! Но лица? О, для меховщика это пара пустяков: ободрать кожу и мышцы с костей и все. Заодно и глаза выковырнуть. Все это туда же, в сумку. Вот и готово А теперь на самолет и прости-прощай парк Горького. Однако есть один человек, который может установить связь между тобой и ими. Но это лучшая подруга Валерии, и она промолчит: у нее сейчас только одна радость в жизни есть что Валерии удалось бежать. Хоть ты саму ее убей, но все равно ничего не скажет. Да, ты неплохо изучил этих русских! Итак, все сводится к тому, где Валерия.

Аркадий снимает крышку с розовой коробки. Ирина в ужасе она ведь не знает, что восстановленную голову Валерии уничтожил Ямской, что в коробке просто болванка, и начинает отвечать на вопросы Аркадия, который включает магнитофон. Ирина подтверждает, что в этом домишке жили Бородин, Кервилл и Валерия, что они изготовили тут ларь для Осборна, а кроме того, что-то привезли Осборну из Сибири. "Я ненавижу тебя! — заключает допрос Ирина. — Теперь правда ненавижу!” Входит ожидавший за дверью Лебедь, который и увозит ее на своем древнем "ЗИСе” к себе домой, так как Аркадий объясняет, что его квартира стала для нее опасной. Затем Аркадий идет в металлический сарай, где обнаруживает систему мощных ламп, с помощью часового механизма имитирующих движение солнца по небосводу, а также две клетки во всю длину стены, разделенные каждая на три отделения. Перед клетками он видит скамью в пятнах крови и чешуе. Под скамьей валяется молитвенник, и Аркадий представляет себе, как Джимми Кервилл молился тут богу. Из клеток он извлекает черные волоски и экскременты для анализа, складывает вещи, взятые из сундучков, в пустой мешок и едет в "Украину”. В вестибюле он замечает Ганса Унманна. Тот как раз выходит из лифта, и Аркадий успевает сесть в кресло, укрывшись за забытой кем-то газетой. В номере он видит Фета, который наводит на него пистолет.

— Я думал, это он вернулся! — Фет был бледен как полотно, и руки у него тряслись. — Он хотел вас дождаться, но тут ему позвонили, и он ушел.

Аркадий обнаруживает, что Унманн забрал все, что имело отношение к нему и Осборну, кроме записи их разговора 2 февраля, которую Аркадий носил с собой. Он смотрит расписание самолетных рейсов, оставшееся в номере от прежних обитателей, и видит, что 31 мая вечером на Нью-Йорк есть только один самолет. Следовательно, Кервилл и Осборн полетят вместе. На его столе валяется вскрытый пакет от Евгения Менделя с документами, подтверждающими героизм "его труса-отца".

Неудивительно, что Унманн только надорвал упаковку, бросил на бумаги беглый взгляд и швырнул пакет на стол. Аркадий чуть было не последовал его примеру, но вдруг увидел на последней странице следственного заключения драгоценную подпись: "Младший лейтенант А.О. Ямской". Так, значит, Ямской еще в те дни (ему, наверное, и двадцати не было!) познакомился с американским дипломатом Джоном Осборном и тогда же, тридцать с лишним лет назад, оказал ему первую оплаченную услугу!

— А вы разве не знаете? — неуверенно спросил Фет.

— Чего?

— Еще час назад прокуратура распорядилась вас задержать по подозрению в убийстве. В реставрируемой церкви на улице Серафимовича нашли труп. Оказался какой-то Микоян, адвокат. А на окурке — отпечатки ваших пальцев. Может, позвоните майору Приблуде? — Он потянулся к телефону.

— Пока не надо, мне предстоит опередить события.

Аркадий, чтобы избежать ареста, отправляется в Ленинград с Савеловского вокзала на "поезде особого назначения", который везет "чернорабочих, завербовавшихся на три года на какие-то северные шахты". По большей части "это были бывшие уголовники, народ с наколками и ножами". Аркадий видит на платформе Чучина, который посылает милиционеров с его, Аркадия, фотографией осмотреть вагоны, но пассажиры оказывают им такой дружный и наглый отпор, что они даже не успевают добраться до купе, где едет Аркадий. Аркадию сует бутылку сосед— "осетин, соплеменник Сталина, приземистый, со сталинскими усами, бровями и глазами навыкате", и предупреждает, что в этом поезде "стукачей мы ловим и режем им глотки". Аркадий везет с собой мешок с изъятым из домика, а также удостоверение убитого Кервиллом гэбиста.

16

Из Ленинграда Аркадий добирается до маленькой железнодорожной станции у финской границы. Начальник погранзаставы связывается с майором, начальником финского пограничного поста, который у него уже который месяц "спрашивает, что делать с этим проклятым сундуком". Майор возвращается.

— Ну как, прав следователь? — спросил начальник заставы.

Майор брезгливо сунул Аркадию в руку конверт.

— Экскременты каких-то мелких зверьков во всех шести отделениях внутри сундука.

Из Выборга Аркадий на самолете возвращается через Ленинград в Москву. Он пишет подробный отчет о ходе расследования и прилагает к нему вещественные доказательства: конверт, получен ный от финского майора, вещи убитых, волоски из клеток, запись показаний Ирины и запись разговора Осборна и Унманна от 2 февраля, адресует мешок на имя Генерального прокурора и мысленно восстанавливает ход событий.

Через несколько часов Осборн и Кервилл сядут в само-лет… Он еще раз оценил точность, с какой Осборн планировал свои приезды и отъезды. Унманн испугался, что рейс, которым ларь с соболями Кости Бородина отправится в Ленинград, вдруг задержится. На какой срок можно без риска усыпить маленьких животных? Часа на три? На четыре? Более чем достаточно. А по дороге из аэропорта на вокзал Унманн вколол им еще дозу. Вывезти ларь за границу на самолете было нельзя из-за досмотра. И его отправили местным поездом на тихую пограничную станцию. Осборн приехал туда на автомобиле несколько раньше. Пакгауз на финской стороне, как ему объяснил майор, практически не охранялся. И Осборн незаметно вошел туда, а в его пальто наверняка были вшиты особые карманы. Был ли у него сообщник среди финских пограничников? Какая разница! Ведь весь свой путь ларь проделал без всякого его участия.

Костя Бородин, Валерия Давыдова и Джеймс Кервилл погибли в парке Горького, а Джон Осборн увез за границу шесть отборных живых и здоровых баргузинских соболей.

Аркадий отправляет мешок по почте, проникает к себе домой через подвал, чтобы остаться незамеченным, переодевается в парадную форму старшего следователя и слышит музыку в квартирах выше и ниже этажом: из Кремлевского Дворца съездов передают "Лебединое озеро”. Сунув пистолет под китель, он едет на такси в центр.

Аркадий отдал последний рубль таксисту и пешком дошел до площади Свердлова. Он увидел Уильяма Кервилла: тот вышел из "Метрополя” и направился к туристскому автобусу — в бежевом дождевике и твидовой шляпе с узкими полями он был неотличим от других американцев, стоявших у автобуса.

Издали заметив его, Кервилл делает ему знак не подходить. Позади автобуса стоит машина ”с нарядом милиции”. Аркадий беззвучно произносит: "Осборн”, но Кервилл его не понимает. Затем Аркадий перехватывает Осборна у Троицких ворот Кремля, когда тот подходит к автомобилю, чтобы ехать в аэропорт. Услышав от Аркадия, что "следствие завершено", Осборн говорит: "Мне надо успеть на самолет. Через неделю Унманн принесет вам десять тысяч долларов. Если хотите, ту же сумму в любой другой валюте. Главное. чтобы все были довольны. Если Ямской завалится, а вы не дадите впутать меня в это дело, то эта услуга будет стоить еще дороже Поздравляю: вы не только привели дело к блестящему финалу, но и извлекли из него максимум выгоды. Будь это арест, меня бы уже везли на Лубянку! Следовательно, вы могли прийти только за деньгами", Аркадий в ответ берет его под прицел и объясняет, что стоит Осборну опоздать на самолет — и для него все будет кончено: "Мы возьмем вашу машину, прокатимся немножко и объявимся в управлении КГБ какого-нибудь заштатного городка. Естественно, они сразу же свяжутся с Лубянкой. Конечно, к вам отнесутся со всей предупредительностью, но кое-куда позвонят, осмотрят клетки в Люблино, доставят в Москву небезызвестный ларь”. В ответ Осборн извлекает из кармана платок с узором из пасхальных яиц, который Аркадий подарил Ирине, и предлагает простой обмен: "Меня — за нее. Я скажу вам, где она. И учтите, времени для размышлений у вас нет! Там, где она сейчас, ей оставаться недолго. Вы не можете не понимать, что я без колебаний продам своих сообщников, лишь бы не опоздать на самолет. Мы оба теряем драгоценное время”. Аркадий соглашается и узнает, что Ирина возле фонтана в сквере у университета на Ленинских горах.

— Я беру вашу машину. — Аркадий спрятал пистолет в карман. — Вы ведь без малейшего труда сможете купить себе еще одну.

— Обожаю Россию! — прошипел Осборн.

Аркадий мчится к университету в полной уверенности, что Осборн ему солгал, чтобы заманить в ловушку.

Он выжидал в тени елей. Осборн уже, наверное, летит. У дальнего конца бассейна показались две тени. Они направились в сторону Аркадия, но вдруг покачнулись, упали, и по воде побежали волны. Аркадий кинулся туда, на ходу доставая пистолет, Унманн прижимал коленями опрокинутую фигуру к гранитному бортику бассейна. Голова и плечи его жертвы были под водой. Но той удалось на секунду вывернуться, и Аркадий увидел под рукой Унманна лицо Ирины. Немец ухватил ее за длинные волосы, чтобы утопить, и тут Аркадий закричал. От неожиданности Унманн отпустил Ирину. она уцепилась за бортик, хватая ртом воздух. К ее лицу прилипли мокрые пряди.

— Встать! — приказал Аркадий, но Унманн только ухмыльнулся в ответ, и Аркадий ощутил холодное прикосновение металла к затылку.

— Бросьте-ка ваш пистолетик, — произнес над его ухом голос Ямского, и Аркадий подчинился. На его плечо ласково легла ладонь прокурора. — Вы мне не оставили иного выхода, Аркадий Васильевич! Если бы вы слушали, что вам рекомендуют, такая грустная ситуация не возникла бы. Но вам обязательно надо было все делать по-своему. А я отвечаю за ваше поведение и должен положить вашим выходкам конец даже не столько ради себя, сколько ради того учреждения, которое мы оба с вами представляем. Кто прав, кто виноват, значения не имеет. И ваших дарований я вовсе не преуменьшаю: трудно найти другого следователя с такой редкой интуицией, находчивостью и профессиональной безупречностью. Я так на вас полагался, а вы…

Унманн вдруг встал и боком приблизился к ним. Внезапно он ткнул Аркадия под ребро и сразу отдернул руку. Аркадий поглядел вниз и увидел рукоятку ножа, торчащую у него из живота. По его телу пробежала ледяная дрожь. А Ямской продолжал:

— И вы меня очень удивили, явившись сюда спасать эту шлюху. Интересно, что Осборн именно так и предсказал. Такова судьба всех индивидуалистов. Сколько лет я вас предупреждал. И в конечном счете я, пожалуй, оказываю вам услугу. Вы не присядете?

Они с Унманном отступили. Ноги у Аркадия подогнулись, он ухватил обеими руками рукоятку и рванул. Нож оказался обоюдоострый, безупречно заточенный. "Немецкая работа!" — подумал Аркадий, чувствуя, как по телу сползают теплые струйки крови, и молниеносно всадил нож в живот Унманна. Немец опрокинулся в бассейн, и инерция увлекла Аркадия следом за ним. Вынырнули оба одновременно, и Аркадий вогнал нож еще глубже, дернув его вверх. Ямской метался у бортика, выбирая момент для выстрела. Унманн бил Аркадия по щекам, но тот изловчился, крепко ухватил его и утянул под воду. Аркадий различил над собой смутное пятно — лицо Унманна. Но тут между ними словно разлилось темное облако. Аркадий встал, с трудом переводя дыхание. Рядом на воде покачивался труп Унманна.

— Стой! — крикнул прокурор, но Аркадий все равно был бы не в силах сделать хоть шаг.

Ямской прицелился. Грохнул выстрел, и Аркадий увидел, что шляпа Ямского вдруг стала зубчатой. Прокурор каким-то рассеянным жестом стер со лба кровь, но она продолжала течь. За спиной Ямского Ирина снова нажала спуск — у Ямского дернулась голова и исчезло ухо. Третий раз она прострелила ему грудь, но в воду он рухнул лишь после четвертого выстрела.

Ирина нагнулась над бортиком, помогая Аркадию выбраться из бассейна, как вдруг из воды возле них по пояс высунулся Ямской. Не замечая их, он посмотрел перед собой невидящими глазами, глухо вскрикнул: "Осборн!” — и вновь исчез под водой.

Пока на выстрелы не явилась милиция, Аркадий втолковывает Ирине, какие она должна давать показания: Унманна и Ямского убил он; с Валерией, Костей и Кервиллом знакома была, но об их планах ничего не знала.

Часть II. Шатура

1

Аркадий долгое время находится между жизнью и смертью. В больнице он в полубреду срывает повязку и слышит, как подтирающие кровь на полу "гэбисты" говорят: "Все едино расстреляют", смутно видит над собой начальника погранзаставы, который приехал опознать его, но в конце концов настолько приходит в себя, что его начинают допрашивать трое следователей "в стерильных масках". Тем не менее в одном из них он узнает Приблуду. Его обвиняют в том, что он попытался свалить собственные преступления на других, и уговаривают "смыть позор с имен ни в чем не повинных людей, очистить доброе имя Ямского, который был его другом и рекомендовал к повышению, пожалеть умирающего отца и встретить надвигающуюся смерть с чистой совестью". "Я не умираю!" — говорит Аркадий.

Во время следующих допросов его уверяют, что Ирина во всем созналась: он был сообщником Осборна и пытался оградить американца от бдительности Ямского. Доказательства? Он не арестовал Осборна, заманил Ямского с помощью Ирины на Ленинские горы и там убил. В ответ на все обвинения Аркадий отвечает, что у них есть его рапорт Генеральному прокурору, и в свою очередь обвиняет следователей в том, что они просто хотят скрыть предательство Ямского.

Через месяц Аркадия отправляют в какую-то старинную усадьбу неподалеку от Шатуры, там он находится под надзором Приблуды, но пользуется относительной свободой "при условии, чтобы он возвращался вовремя к ужину".

Дважды в неделю прилетают из Москвы два следователя и продолжают допрос, но Приблуда в этом не участвует. Он с увлечением вскапывает грядки — сказывается его крестьянское происхождение, и мало-помалу выясняется, что он просто усердный служака и Аркадию даже почти симпатизирует.

— Они обнаружили деньги Ямского, — как-то сказал Приблуда. — Дачу по досточкам разобрали, перекопали весь участок и в конце концов отыскали тайник под каким-то сараюшкой, где полно было тухлых гусей. Огромная сумма, только я одного не понимаю, ради чего он старался? Как думал потратить деньги? А что вы ни в чем не замешаны, я им с самого начала говорил. Они настаивают: дескать, как это следователь против прокурора пойдет? Просто оба жулики и чего-то между собой не поделили. А я отвечал, что вы против кого угодно пойдете! Вон как вы на меня взъелись, а ведь я только приказ выполнял.

Стоит сильная засуха, так что огород Приблуды гибнет. Внезапно прилетает Зоя, предлагает Аркадию восстановить семью. В Москву им вернуться не разрешат, но они поселятся в каком-нибудь тихом городке, заведут детей, Аркадий прямо говорит ей, что он ее больше не любит, что они чужие. Зоя приходит в ярость и упрекает его: "Посмотри, что ты со мной сделал! Шмидт меня бросил и потребовал, чтобы меня перевели в другую школу. И можно ли его винить? У меня отобрали партбилет, и что с ним собираются делать, я не знаю. Ты искалечил мне жизнь, как и задумал с первого дня нашей встречи. Ты думаешь, я своей волей сюда пришла?"

Зоя тут же спохватывается, снова начинает уговаривать Аркадия, предлагает остаться на ночь. Но Аркадий думает только об Ирине.

Через месяц начинаются сильные торфяные пожары. Огонь подступает к усадьбе. Аркадий и Приблуда помогают пожарным, и Приблуда чуть было не погибает, но Аркадий вытаскивает его из огня Некоторое время спустя Аркадий видит, как некий прилетевший врач дает Приблуде большой, чем-то наполненный шприц. Но ничего не происходит. В откровенном разговоре Приблуда объясняет, что потребовал письменного приказа, не получил его, и Аркадию опасаться нечего. В тот же день Аркадия увозят в Ленинград и доставляют во Дворец пушнины, где с ним ведет беседу генерал КГБ, сидящий за столом в окружении четырех полковников.

2

Генерал принял иронический тон.

— Меня убеждают, что все сводится к чисто любовной истории… — Он вздохнул. — Но лучше я расскажу вам историю о наших национальных интересах. Как вам известно, Аркадий Васильевич, сюда каждый год съезжаются коммерсанты из всех стран мира, чтобы истратить многие миллионы долларов на советскую пушнину. И не на норку — американская норка не хуже, если не лучше. Не на рысь — этих шкур слишком мало. Ну а каракуль в конечном счете всего лишь овчина. Нет, приезжают они в первую очередь ради нашего соболя. Ценится он не на вес золота, а много дороже. Как же, по-вашему, может отнестись правительство к утрате нашей монополии на соболя?

— Так у Осборна же всего шесть соболей, — растерянно произнес Аркадий.

— Вы знаете, Аркадий Васильевич, меня удивляет — и уже не один месяц, — как вы мало знаете! Городской прокурор Москвы, этот Унманн, сотрудник госбезопасности Иванов и другие люди по вашей милости лишились жизни, а вам так мало известно… — Генерал задумчиво провел пальцем по брови. — Шесть соболей? Сотрудник Минвнешторга Мендель помог нам установить, что Осборн при содействии его покойного отца, заместителя министра внешней торговли, пять лет назад уже вывез за границу семь соболей. Из подмосковного зверосовхоза. Отец и сын Мендели считали, что это безопасно — мех у них не самый ценный, — а о том, чтобы передать американцу баргузинских соболей, младший Мендель даже помыслить не мог. Так он утверждал, и я ему верю.

— А что с ним сейчас?

— Покончил с собой. Слабовольный трус. Но как бы то ни было, за пять лет семь соболей, украденных Осборном, дали к этому времени не один приплод. Их у него теперь по меньшей мере семьдесят. А Бородин достал для него шесть баргузинских самцов. Следовательно, через пять лет у Осборна будет минимум двести высококачественных соболей, а через десять уже две тысячи. И исторической монополии нашей страны на лучших соболей придет конец. Кок вам кажется. Ренько. почему вы еще живы?

— А Ирина Асанова жива?

— Да.

Аркадий вдруг понял, что в Шатуру, под крылышко Приблуде, ему возвращаться не придется. А генерал продолжал:

— Вы нам нужны…

— Где она?

— Вы любите путешествовать? Не хотелось бы вам прокатиться в Америку?

Часть III. Нью-Йорк

1

Первым впечатлением от Америки были бортовые огни танкеров далеко внизу.

Уэсли, моложавый, лысеющий, с лицом, хранящим выражение неизменной любезности, на протяжении всего полета курил трубку, а на вопросы Аркадия отвечал неопределенным похрюкиваньем. Они вдвоем занимали целый отсек.

— Вы понимаете слово "ответственность”? — вдруг спросил Уэсли по-английски.

— Это значит, что вы окажете мне содействие?

— Это значит, что данную операцию осуществляет ФБР и мы за вас отвечаем.

— Перед кем?

— Я рад, что вы задали этот вопрос. — Уэсли выбил трубку о пепельницу в подлокотнике. — Выдача — дело хлопотное, а мы не хотим новых осложнений, с нас и старых хватает. Вы понимаете слово "осложнение"?

— У нас "осложнение" означает нечто нежелательное, — ответил Аркадий. Самолет начал заходить на посадку.

— Так вот: без одного такого осложнения мы обойдемся. Не вздумайте просить политического убежища. Любой из других пассажиров может попросить, а вам нельзя.

— Но если они не хотят, а я захочу?

— Им можно, а вам нельзя, — повторил Уэсли. — Вопрос о том, кому следует предоставлять политическое убежище, а кому нет, решает наше бюро — ФБР, и в отношении вас уже принято решение. Отрицательное.

— Но я же ничего не просил и не собираюсь, — отрезал Аркадий.

— В таком случае бюро с удовольствием возьмет на себя ответственность за вас.

Проходить таможенный досмотр им не понадобилось: прямо у взлетной полосы их поджидала машина. Они выехали через служебные ворота на скоростное шоссе.

— Мы с вашими обо всем договорились, — сказал УУэсли, располагаясь поудобнее на заднем сиденье рядом с Аркидием.

— Это с кем же?

— С КГБ.

— Но я не из КГБ.

— Вот и они утверждают то же самое.

За окошками мелькали разбитые или старые автомобили, брошенные у обочины. На кузове одного Аркадий успел прочесть надпись: "Свободу Пуэрто-Рико!".

— А, так вы считаете, что я из КГБ, потому что они утверждают обратное?

— Естественно. Но как бы то ни было, мы договорились, что операцией руководит бюро, если только вы не вздумаете просить убежища.

А если бы вы поверили, что я к ним никакого отношения не имею?

— Это значило бы, что все данные о вас верны,

— Какие же?

— Вас обвиняют в убийстве. Вы кого-нибудь убили?

— Да.

— Ну, вот видите! Закон запрещает преступникам въезд в США. Я хочу, чтобы вы ясно представляли себе ваше положение. Официально вас здесь нет. Жаловаться можете в КГБ.

— А у меня будут такие контакты?

— Я приложу все усилия, чтобы это пдедотвратить.

Они давно уже ехали по улицам Нью-Йорка, и теперь машина остановилась перед гостиницей "Барселона". Уэсли вручил Аркадию ключ с биркой.

— От ее номера, — сказал он. — Везучий вы человек!

В вестибюле с кресла поднялся субъект с темными мешками под глазами, посмотрел на Аркадия, махнул газетой Уэсли, задержавшемуся снаружи у стеклянных дверей, еще раз посмотрел на Аркадия и снова сел.

Аркадий вошел в лифт, нажал на кнопку пятого этажа и прочел вырезанное на панели короткое похабное словечко.

Номер 518 был в конце коридора. У него за спиной при открылась дверь номера 513, но сразу захлопнулась, едва он оглянулся, Аркадий повернул ключ и вошел.

В номере было темно. Ирина сидела на кровати, поджав босые ноги.

— Это я заставила их привезти тебя! Мне грозили, что тебя убьют, и только поэтому они смогли от меня чего-то добиться. Но потом я сказала, что не выйду из номера, пока не увижу тебя!

Она подняла на него глаза, в них стояли слезы. Аркадий прикоснулся кончиками пальцев к ее губам — и вдруг заметил на тумбочке телефон. "Ямской подслушивает! — машинально подумал он. — А, нет, Уэсли".

— Ты так и не сказал им, кто убил Ямского, — шепнула она, когда он с силой выдернул шнур из розетки. — Так и не сказал! Как я могла думать, что ты такой же, как все они! — Она впилась в него поцелуем и, словно обволакивая его всего, сказала: — Ну, вот и ты!

— Вот и мы! — ответил Аркадий. — Живые!

2

Уэсли и трое других агентов ФБР приносят в номер завтрак — кофе и пончики. Рэй, мексиканец по происхождению, сообщает, что к ним от нью-йоркской полиции "приставлен лейтенант Кервилл". Джордж — тот, с темными мешками под глазами, — добавляет, что Кервилл — чокнутый, а Уэсли замечает, что цель Кервилла — спасти "Красный отряд", и в ответ на вопрос Аркадия объясняет следующее: "Название этого отдела нью-йоркской полиции меняется каждые десять лет: то "бюро по радикализму", то "отдел общественной информации", то еще как-нибудь. Сейчас он именуется "Следственный отдел по вопросам безопасности", хотя по сути как был "Красным отрядом", так и остается. Кервилл там возглавляет русскую секцию, а вы у нас — красный.

Вопрос Аркадия, зачем их с Ириной привезли в Америку, встречен молчанием, затем Эл, самый старый из агентов, чтобы переменить тему, сообщает Аркадию, что Кервилла из-за какой-то истории с младшим братом выгнали из отдела, но теперь, когда брата убили в Москве, его восстановили. "Кервилл пытается спасти свою репутацию за наш счет, ~ подхватывает Уэсли, У нас с полицией прекрасные отношения, но при первом удобном случае они всадят нам нож в спину, как и мы им!"

— Десять лет назад "Красный отряд" был сливками сыскного отдела. — Эл стряхнул сахарную пудру с живота. — Совали свой нос повсюду. Помните евреев, которые палили по советской миссии? Их "Красный отряд" остановил. И пуэрториканцев, которые хотели взорвать Статую Свободы. Внедряли в такие организации своих.

— Да, — согласился Уэсли. — И убийство Малькольма Икса не обошлось без их участия. Телохранителем к нему приставили своего агента. А доконал их Уотергейт.

— Вот, и их тоже, — буркнул Джордж.

— Во время уотергейтских слушаний выяснилось, что помощником Никсона по вопросам безопасности, нанимавшим исполнителей для разных грязных делишек, был Джон

Колфилд, который прежде служил в "Красном отряде" и находился при Никсоне как телохранитель, еще когда того не выбрали президентом. А Колфилд перетащил с собой в Белый дом приятеля из "Красного отряда", ну вот Уотергейт и прикончил их славные деньки. Слишком уж переменился политический климат…

— Мы что, арестованы? — спросил Аркадий. — Вы нас опасаетесь?

— А сейчас чем "Красный отряд" занимается? — спросил Рэй, прерывая затянувшуюся паузу.

— Разыскивают нелегальных иммигрантов, — ответил Уэсли, косясь на Аркадия. — С Гаити, с Ямайки, ну и тому подобное.

— С Гаити и Ямайки? Ну, им не позавидуешь, — заметил Джордж.

Свидания с Аркадием потребовали Ники и Рюрик — сотрудники советского посольства, оба очень элегантные, в совершенстве владеющие английским. "Только некоторое утолщение талии, память о картофельном детстве, чуть-чуть мешало их полному сходству с иностранцами".

— Будем говорить по-английски, — сказал Ники, — чтобы все делалось открыто. Разрядка в действии. Наши государства, в лице соответствующих своих ведомств, объединили усилия, чтобы гнусный убийца получил свое. Он должен предстать перед судом, и вы должны этому помочь.

— А ее зачем сюда привезли? — спросил Аркадий, благо Ирина все еще не вышла из ванной, где переодевалась.

— Пожалуйста, по-английски, — поправил его Рюрик, которого агенты ФБР называли "Рик". — Об этом просили наши коллеги из бюро. У них много вопросов. Слишком уж непривычная ситуация: подкупленные коммунисты, сибирские бандиты. Выдача — дело очень щекотливое.

— Особенно когда речь идет о богатом человеке со связями, а, Уэс? — добавил Ник.

— По-моему, у него здесь друзей почти столько же, сколько было там, — ответил Уэсли под общий смех.

Далее сотрудники посольства объясняют Аркадию, что его задача успокоить Ирину, сделать ее уступчивее, а по возвращении домой он будет восстановлен на работе, ему вернут квартиру.

— И что я должен ради этого делать?

— То, что я сказал, — ответил Рюрик. — Вернуть ей хорошее настроение.

— И перестать задавать вопросы, — добавил Уэсли.

— Да, — согласился Рюрик. — И перестать задавать вопросы.

— А где же Кервилл? — спросил Аркадий.

в этот момент из ванной выходит нарядно одетая Ирина, в янтарном ожерелье, с золотым браслетом на руке. Аркадий поражен, как естественно все это выглядит на ней. Эл подает Ирине соболью шубу, и она уходит с агентами. Вскоре возвращается Рэй и чинит телефон. После его ухода Аркадий обнаруживает, что звонить по этому телефону из номера нельзя, только в номер. В ванной он находит микрофон, скрытый в плафоне. Дверь оказывается запертой снаружи. Через некоторое время она распахивается, и, отталкивая Джорджа, который пытается его удержать, в номер врывается Кервилл. Он утверждает, что обязан, как представитель полиции, убедиться, тот ли это русский, и отмахивается, когда Джордж предупреждает его, что эту операцию ведет ФБР. Аркадия он приветствует возгласом "Сукин ты сын!" и ругает его за то, что он не сказал ему в Москве про Осборна.

— Я бы с ним покончил там же, в Москве. Несчастный случай, и никаких подозрений. Он был бы покойник, я был бы доволен, а ты по-прежнему был бы старшим следователем

— Не спорю, — ответил Аркадий, наблюдая, как Джордж снял трубку и начал говорить, не набрав номера.

— Они тебя считают очень опасной личностью, — сказал Кервилл, кивая на Джорджа. — Убил своего начальника. Пришил Унманна. И того, на озере, они тоже на тебя вешают. Еще немножко — и уверуют, что ты маньяк. Поберегись, чуть что — сразу на спуск нажмут.

— Но я же под охраной ФБР.

— А я о ком говорю? Ты вот мне Осборна не назвал, а мою фамилию всем растрепал. Ты меня надул…

— Ты о чем?

— Разочаровался я в тебе. Вот уж не думал, что ты с таким смиришься. Даже чтобы сюда попасть.

— Да с чем смирюсь? Эта выдача…

— Выдача… Они тебе это сказали?.. — Кервилл даже рот открыл от изумления.

Тут в номер вбежали еще три агента ФБР, незнакомые Аркадию, и вместе с Джорджем кое-как выставили Кервилла в коридор. Тот так ослабел от хохота, что даже не сопротивлялся.

Аркадий остается один, он расхаживает по номеру, смотрит в окно, затем Эл приносит ему бутерброды, предлагает включить телевизор, но показывают состязание: кто точнее угадает цену приза, тот его и получает — тостер, газовую плиту и т. п. Аркадию становится противно — ни ловкости, ни знаний, ни даже простого везения, только алчность. "А вы, я вижу, примерный коммунист!" — говорит Эл.

Вечером возвращается Ирина, они весело уплетают спагетти, которые она принесла горячими в картонных коробочках, и Аркадий вдруг осознает, что "впервые в жизни он живет в здании, не издающем даже слабого запаха капусты". Затем Ирина развертывает па кеты с одеждой для Аркадия. В постели между ласками они шепотом переговариваются.

— Пожалуйста, не спрашивай, как давно я здесь и что, собственно, происходит, — сказала Ирина. — Все ведется на таких уровнях, о которых мы даже не подозревали. Не задавай вопросов. Мы здесь. Я ведь одного хотела — быть здесь. И со мной здесь ты. Я люблю тебя, Аркаша.

— Они отправят нас назад. Дня через два. Так они сказали.

— Дня через два все это кончится, — шепнула Ирина, прильнув к нему. — Но они никогда не отошлют нас назад. Никогда!

— На самом деле, — сказала она, попросив сигарету, — Осборн вовсе не имеет никакого отношения к тому, что случилось на Ленинских горах.

— Что-о?!

— Это все Ямской с Унманном. Они все сами устроили.

— Осборн дважды пытался тебя убить! — вспылил Аркадий. — Что с твоей памятью? А метро? Кто тебе сказал, что Осборн тут ни при чем?

— Уэсли.

— Уэсли лжец! Уэсли — лжец! — громко повторил по-английски.

— Тсс, поздно уже! — Ирина приложила палец к его губам. — Ну, а память… Я хочу избавиться от всего советского. Если бы врачи могли вырезать из моего мозга все советское, все мои воспоминания, я бы согласилась.

— Тогда зачем же ты захотела, чтобы и я был здесь?

— Я тебя люблю, и ты меня любишь.

Аркадий замечает, что она вся дрожит, завертывает ее в одеяло и нежно обнимает. Он думает, что напрасно на нее рассердился: она спасла ему жизнь, благодаря ей он здесь — ведь он больше не старший следователь прокуратуры, а преступник. Как и она. И оба они живы только благодаря друг другу.

— Только не говори мне, что Осборн не отдавал распоряжения убить тебя, — сказал он.

— Просто здесь все по-другому, — ответила она, и вновь ее охватила дрожь. — Я не могу отвечать ни на какие вопросы. Пожалуйста, ни о чем меня не спрашивай.

Они включают телевизор, и Аркадий замечает, что Ирина, хотя и смотрит на экран как завороженная, не следит за сюжетом, а наслаждается обстановкой, в которой происходит действие. "Когда всхлипывала женщина. Ирина замечала ее платье, ее кольца, плюшевые подушки на плетеной мебели, веранду из красного кедра, закат над Тихим океаном".

— Я знаю, Аркаша, ты думаешь, что все это не настоящее, — сказала она, оборачиваясь к нему. — Ты не прав. Здесь это настоящее. И я хочу все это.

Аркадий вдруг заметил, что Ирина надушена какими-то непривычными духами. В Союзе духов не так много, и все это крепкие трудовые запахи. Зоя любила "Подмосковные вечера", которые прежде назывались "Светлана" в честь любимой дочери Сталина, пока ее не похитил коричневый индиец.

— Ты можешь простить мне, Аркаша, что я этого хочу?

— И я хочу этого — для тебя, — ответил он, уловив в ее голосе испуг.

3

Рано утром Ирина уходит с Уэсли и Ники. Аркадий опять остается один. Эл приносит кофе и бутерброды с ветчиной и сыром. Аркадий спрашивает, кто его любимый американский писатель: Джек Лондон или Марк Твен, Готорн или Рэй Брэдбери? Но Эл только пожимает плечами и уходит. Некоторое время Аркадий наблюдает жизнь нью-йоркской улицы: люди, питающиеся из бумажных пакетов, женщина в черно-белой шубе входит в гостиницу сначала с одним мужчиной, затем с другим, затем с третьим. В доме напротив двое негров-маляров красят комнату, поставив на подоконник огромный транзистор. Аркадий принимает душ и надевает новую одежду, ошеломленный ее "неправдоподобной роскошью", равнодушно откладывает найденную в комоде Библию, но из телефонного справочника вырывает страницы с адресами "еврейских и украинских организаций", которые прячет в носок. К нему приходит Рюрик, приносит в подарок "мерзавчик" и излагает новую версию: афера с соболями — "результат сионистского заговора". (Сам Рюрик предупреждает, что рыжий он в свою бабушку-еврейку.)

— Но Осборн же не еврей. О чем вы говорите?

— Зато Валерия Давыдова была дочерью раввина. Джеймс Кервилл был связан с сионистскими террористами, палившими по ни в чем не повинным сотрудникам советской миссии. Розничная торговля пушниной и готовым платьем в США, в сущности, монополия сионистов, и похищение соболей им на руку. Нет, вы подумайте об этом.

Ирина так и не возвращается. А Аркадий вновь и вновь задает себе вопрос: "Почему смеялся Кервилл?" За ним приходит, как он полагает, очередной агент, но его радует возможность выйти из номера. Они спускаются вниз, Аркадий садится в роскошный лимузин и только тут понимает, что его провожатый — просто шофер. Лимузин въезжает в какой-то двор, шофер провожает Аркадия на лифте на четвертый этаж, подводит к какой-то двери, она открывается: Аркадий видит перед собой склад пушнины и Осборна, который тут же заводит с ним разговор о мехах, но на всякий случай держит его под прицелом.

— Вы же убийца, — сказал Аркадий. Почему американцы позволили вам встретиться со мной?

— По той же причине, что и русские. Посмотрите вокруг — здесь и голубая норка, и белая, и простая чернобурая лиса, и рыжая, песец, горностай, рысь, каракуль. И баргузинский соболь. Пушнины только в этом помещении на миллион. А таких у меня по Седьмой авеню еще пятьдесят. Дело не в убийствах, а только в соболях. И было, и есть. Ни Корвилла, ни Костю с Валерией я убивать не хотел, Они мне оказали такую услугу, что я был бы счастлив, если бы мог способствовать тому, чтобы они уехали и жили бы себе за границей потихоньку. Но что мне оставалось делать? Кервилл был просто одержим идеей разблаговестить про эту историю всему; миру после своего победоносного возвращения в Нью-Йорк. Если не на первой пресс-конференции, то уж на десятой он непременно проболтался бы о соболях. Я годами веду борьбу со старейшей в мире монополией, надрываюсь, рискую, так неужели мне стоило подставлять себя под удар из-за мании величия какого-то религиозного фанатика? Правда, устранить Костю тоже имело смысл. Он, оказавшись тут, конечно, начал бы меня шантажировать. Вот Валерию действительно жаль.

— Вы колебались?

— Да. — Осборн, казалось, был рад, что его поняли. — У меня не сразу поднялась рука выстрелить в нее… Но от этой исповеди мне что-то захотелось есть.

Осборн ведет Аркадия в сверхроскошный ресторан. Голодный Аркадий наотрез отказывается и от вина, и от ужина. "Всадить бы ему нож в сердце!" — думает он.

— Вы знаете, русские эмигранты прямо-таки наводнили Нью-Йорк, — сказал Осборн, прихлебывая вино золотистого цвета. — Подают документы для выезда в Израиль, но в Риме делают поворот на девяносто градусов и оказываются здесь. Я многим помогал в пределах возможного. Тем более что среди них не так уж мало недурных знатоков пушнины, однако есть и такие, для кого я не в силах ничего сделать. Ну кто согласится нанять русского официанта?.. Вы уверены, что не хотите немного выпить?.. Короче говоря, русских эмигрантов здесь хватает. И на многих просто жаль смотреть: членкоры Академии наук подметают коридоры и дерутся друг с другом за случайные переводы. Обзаводятся маленькими домишками и большими автомобилями, которые им не по средствам. Не каждый ведь Солженицын. Льщу себя мыслью, что я кое-что сделал для популяризации русской культуры в нашей стране — содействую культурному обмену, насколько в моих силах…

— И стучите на артистов балета в КГБ, — заметил Аркадий.

— Не я, так их друзья настучали бы. У вас же там с ясельного возраста друг на друга доносят и называют это бдительностью. У всех рыльце в пушку. Прелестно! Впрочем, это цена, которую с меня потребовали…

— У вас не рыльце в пушку, у вас руки в крови.

— Ах, оставьте, мы же за столом!

Ну так объясните мне, почему ваше ФБР позволяет вам, убийце, осведомителю КГБ, разгуливать на свободе и посиживать в ресторанах?

— Сами сообразите, вы же как-никак следователь, и прекрасный.

— Вы — осведомитель ФБР! — Аркадия вдруг осенило. — Двойной осведомитель, если существует такой термин.

— Я не сомневался, что вы это поймете! — Осборн дружески улыбнулся ему. — Я же не дурак, чтобы помогать КГБ и не помогать ФБР. И в конце концов, я просто сообщаю разные сплетни, зная, что именно их интересует. И там и там. Только бюро они даже нужнее. Гувер до того боялся скомпрометировать себя ошибкой, что в последние десять лет жизни практически махнул рукой на русских. У вас был свой человек в центральной картотеке ФБР, а Гувер не посмел устроить там чистку — боялся, что тайное станет явным. Я же принципиально сотрудничаю только с нью-йоркским отделением бюро: ведь, как и в любой другой фирме, тут работают их лучшие люди — и они так трогательно ищут моего общества! А почему бы и нет? Я же не мясник какой-нибудь из мафии и не прошу денег. Наоборот, они знают, что всегда могут рассчитывать на меня, случись у них какие-нибудь денежные затруднения. А их жены отоваривались у меня шубами по баснословно низкой цене.

Аркадий вспомнил рысью шубу Ямского и соболью шапку, которую навязывал ему Осборн. А перед американцем официант уже поставил семгу под укропным соусом. У Аркадия засосало под ложечкой.

— Вы совершенно уверены, что не хотите положить себе немножко? — осведомился Осборн. — Или хотя бы вина? Нет? А знаете, пятьдесят лет назад русские эмигранты сразу открывали здесь рестораны, и чего только там не подавали! От беф-строганова до кулебяки и заливной осетрины. А новые эмигранты не только готовить не умеют, но даже не знают, что такое вкусная еда. Коммунизм уничтожил русскую кухню. Вот это — непростительное преступление.

Осборн заказал кофе и взял с подъехавшей кондитерской тележки пирожное со взбитыми сливками.

— Не хотите? А ваш бывший прокурор, Андрей Ямской, сожрал бы всю тележку!

— Жадный был человек, сказал Аркадий.

— Вот именно. — Это же все его работа. Я еще с самой войны платил ему за то за се ну, знакомства там, мелкие услуги. Но он знал, что больше я в Советский Союз не приеду, и решил напоследок огрести побольше. Потому то он и вывел вас на меня в бане. Едва мне казалось, что я от вас от делался, как он снова вас подзадоривал. Хотя этого, как оказалось, и не требовалось: вы ведь одержимый, как он мне вас и охарактеризовал. Талантливый был человек, но жадный.

Они выходят из ресторана, и Осборн ведет Аркадия и Центральный парк. Лимузин следует за ними. Кружат редкие снежинки, и Аркадий взвешивает мысль, не убьют ли его там. Он закуривает, чтобы заглушить голод.

— Эта мерзкая русская привычка нас с вами когда-нибудь доконает, — сказал Осборн, тоже закуривая. А вы знаете, почему он вас ненавидел?

— Кто?

— Да Ямской же!

— С какой стати ему было меня ненавидеть?

— А то дело с кассацией в Верховном суде. Генерал КГБ не затем стал прокурором Москвы, чтобы отстаивать права заключенных. У него, как у всякого, кто делает быструю карьеру, были враги, а благодаря вам они получили оружие против него. Вы ведь принудили покойника внести протест.

Да, правдоподобно, решил Аркадий, а Осборн вдруг сказал:

— Что может быть красивей деревьев в снегу! Я вообще люблю снег. И знаете почему? Потому что он прячет трупы.

— В парке Горького?

— О нет! Я вспомнил Ленинград. Впервые я приехал в Советский Союз юным идеалистом. Вроде Кервилла, если не хуже. Как я надрывался с поставками по ленд-лизу! Я же там представлял всю Америку и не хотел ударить лицом в грязь. Спал по четыре часа в сутки, брился и переодевался, только когда летел в Москву, чтобы пресмыкаться перед каким-нибудь секретарем Сталина, каким-нибудь пьяницей с маслянистым подбородком, чтобы он позволил мне вдобавок к грузовикам, которые мы старались доставить в Ленинград, провезти туда продовольствие и медикаменты. Блокада Ленинграда была одной из величайших битв, одним из поворотных моментов в истории человечества. Армия одного массового убийцы противостояла армии другого, а моя роль, роль американца, заключалась в том, чтобы продлить эту бойню как можно дольше. Погибло шестьсот тысяч ленинградцев, но город выстоял. Эта война шла за каждый дом, утром мы теряли улицу, а к вечеру вновь занимали. Или же занимали ее год спустя и находили всех прошлогод-

них мертвецов. Поневоле полюбишь глубокий снег. А немцы в мегафоны советовали русским перестрелять всех детей, чтобы избавить их от голодной смерти. Это задевало меня за живое, я же отвечал за снабжение города продовольствием! Когда взяли в плен каких-то офицеров вермахта, мы с Менделем раздобыли шоколад и шампанское и устроили для них пикник, рассчитывая, что они вернутся к своим и расскажут, как их угощали в осажденном городе. А они только хохотали и спрашивали — им был любопытен американец, кормящий русских, — неужто я рассчитываю таким вот способом поддерживать жизнь миллиона людей? Неужто я не могу придумать ничего умнее? Я решил, что могу, и перестрелял их.

Они выходят на Пятую авеню, и Осборн ведет Аркадия в роскошную квартиру с видом на Центральный парк.

— В Нью-Йорке вид из окна — это все. — Осборн снова закурил. — Я продал мои парижские салоны, но деньги надо же во что-то вложить. Так почему бы не обзавестись второй квартирой? Честно говоря, Европа стала для меня опасной. Самое трудное во всей операции было обеспечить себе физическую безопасность.

— В какой операции?

— Ас соболями. К счастью, я украл товар, за который можно добиться уступок.

— А где соболя?

Осборн уклоняется от прямого ответа, перечисляя всяческие варианты — от Канады до Пенсильвании.

— Главное ведь то, что весной самочки принесут приплод — и все от баргузинцев, что осложнит ситуацию. Поэтому русским необходимо произвести обмен сейчас.

— Зачем вы мне это говорите?

— Я могу спасти вас. Вас и Ирину.

Осборн водит Аркадия по квартире, в спальне показывает ему шкафы с женской одеждой и с мужской, точно такой же, как на нем.

— Сюда вселяетесь вы, — сказал Осборн. — Вы и Ирина. Вы станете моим служащим, платить я буду хорошо. Начнете новую жизнь. В этом и заключается операция — соболи в обмен на Ирину и вас. На Ирину — потому что я хочу ее, а на вас — потому что без вас она не соглашалась приехать.

— Я не собираюсь делить с вами Ирину.

— Вы ее уже со мной делите. Как делили в Москве. В то утро, когда вы разговаривали с ней у нее в подъезде, она только что рассталась со мной. Вчера она спала с вами, а нынче днем — со мной.

— Здесь? — Аркадий уставился на белоснежные смятые простыни и вдруг понял, что, едва войдя в квартиру, ощутил какой-то знакомый запах — запах ее духов.

— Вы мне не верите? Но как бы я познакомился с Джеймсом Кервиллом, если бы не Ирина? А с Валерией и Костей? И неужели вас не удивляло, что мы с Ямским не могли вас найти, когда вы прятали ее у себя на квартире? Она же звонила мне, едва вы уходили! А как, по-вашему, я отыскал ее, когда вы отправились в свою экскурсию на финскую границу? Она сама пришла. Вы мне совершенно не нужны. Но Ирина не захотела остаться здесь без вас. Какое-то безумие: она так рвалась сюда и вдруг стала угрожать, что уедет назад. Так что я рад, что вы здесь. — Он достал из тумбочки бутылку водки. — А знаете, мне импонирует эта ситуация. Кто еще знает друг друга так хорошо, как убийца и следователь? А уж тем более убийца и следователь, делящие одну женщину. — Он налил водку в стаканчик вровень с краями, один протянул Аркадию и поднял второй: — За Ирину!

— Вы убили этих троих в парке Горького из-за соболей, я знаю. Но зачем вам соболи?

— Делать деньги. И это вы тоже прекрасно знаете.

— Но вам их уже и так девать некуда.

— А я хочу больше.

— Больше? — Аркадий вылил водку на ковер. — Нет, мистер Осборн, вы вовсе не человек, одержимый великой страстью, вы попросту делец-убийца. И дурак, мистер Осборн. Ирина вам продается, а меня любит. Мы будем жить здесь за ваш счет и смеяться над вами. А потом вдруг испаримся. И не будет у вас ни соболей, ни Ирины.

— Так, значит, вы согласны принять мою помощь? Сегодня среда, в пятницу я вымениваю вас с Ириной на соболей. Вы согласны?

— Да, — сказал Аркадий. Выбора у него не было. Спасти Ирину мог только Осборн. Но как только она окажется в безопасности, они уйдут. И он убьет Осборна, если тот попытается их задержать.

— Тогда я пью за вас, — говорил Осборн. — В Ленинграде мне понадобился год, чтобы понять, на что способен человек ради того, чтобы выжить. Вы здесь только два дня. но вы уже стали другим. Через несколько дней будете американцем. — Он залпом выпил свою водку. — Как я предвкушаю годы нашей совместной жизни! Приятно иметь друга!

Оставшись один, Аркадий заставил себя взглянуть в лицо правде. Ирина — шлюха. И ведь хуже всего — он это знал, все время знал. И тем больше любил ее. Ну что ж, он и сам — шлюха. Сначала вел следствие так. чтобы сбыть его Приблуде, потом нарушил свой служебный долг, чтобы спасти Ирину, и вот теперь не плюнул Осборну в лицо. Но он все равно ее любит. Она торговала собой, чтобы попасть в Америку, и он будет торговать собой, чтобы помочь ей остаться здесь. Удачно их поселили в "Барселоне", облюбованной проститутками!

Занятый этими мыслями, Аркадий уходит из квартиры и садится в ожидавший его лимузин. Они едут по Бродвею мимо кинотеатров, специализирующихся на порнографических фильмах. "Половые акты в присутствии публики!” — гласила реклама. Ему вдруг вспоминается убогая одежда Ирины, когда они познакомились. Значит, она голодала, но ничего от Осборна не брала, соглашаясь принять лишь один подарок — Америку. А что мог подарить ей он? Платок с узором из пасхальных яиц!

Он очнулся от своих мыслей, когда лимузин остановился у тротуара. Обе задние дверцы распахнулись — двое молодых негров навели на Аркадия пистолеты. В левой оба держали бляхи сотрудников уголовной полиции. Стекло, отделяющее переднее сиденье, опустилось. За рулем Аркадий увидел Кервилла.

— А где шофер? — недовольно спросил он.

— Его стукнул по голове нехороший человек и украл машину, — усмехнулся Кервилл. — Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Он ведет Аркадия в бар. Билли и Родни, его подчиненные, садятся за столик в стороне. Аркадий все еще думает об Осборне и Ирине.

— Осборн может прямо заявить: "Да, я убил их в парке Горького второго февраля и рад, что это сделал!" Выдача ему не угрожает. Даже заурядный адвокат способен затянуть дело лет на пять. На то, чтобы выслать из страны нацистского преступника, уходит двадцать лет. А соболи знай себе размножаются, и через пятнадцать лет тю-тю советская на них монополия. Так что про выдачу забудь. Два других варианта: либо Осборна пришить, а соболей выкрасть, либо пойти на сделку с ним. Но Осборна охраняет ФБР, а где соболи, русские не знают. Осборн… настоящий американский герой! Но я тебе, Ренько, помогу.

— Без соболей?

— А ты брось эту бабу.

— Нет.

— Я так и думал.

— А почему ты не любишь ФБР?

— Да по многим причинам, — с кривой усмешкой ответил Кервилл. — По профессиональным: ФБР следствия не ведет, а платит осведомителям. Хоть шпионаж, хоть борьба за гражданские права, хоть мафия, они только на осведомителях и выезжают. А американцы доносов не любят, и в осведомители идут либо психи, либо последние сволочи и выродки. Изловят такого выродка, скажем, задушил он кого-нибудь струной от рояля, а он соглашается заложить своих приятелей и рассказывает бюро то, что они хотят от него услышать.

— Не каждый осведомитель — выродок, — буркнул Аркадий, вспомнив Мишу.

— И чуть он станет осведомителем, честному полицейскому к нему уже не подступиться. Отправят на новое место, дадут другую фамилию. А он опять кого-нибудь пристукнет, а его снова прикроют.

— Осборн сказал, что он осведомитель ФБР, — заметил Аркадий.

— Да знаю я! Вот был у них праздник, когда он к ним явился. И Кремль посещал, и Белый дом, и в высшем обществе вращается, и денег за доносы не берет. Мечта, а не осведомитель!

— А почему он в ЦРУ не пошел?

— Потому что не дурак. У ЦРУ тысячи источников всякой информации, а ФБР пришлось прикрыть свою московскую контору. У них только Осборн и имеется.

— Так он только сплетни может сообщать.

— Им другого и не требуется. А теперь вот он заставляет их платить по векселям. Фамилию менять не собирается и никуда переезжать не хочет.

Кервилл посылает Билли позвонить в участок навести справки о Крысе. Билли возвращается и говорит, что Крыса задержан за буйство в пьяном виде.

— Погоди-ка, — сказал Аркадий, вглядываясь в Билли и Родни, — это не они красят комнату напротив моего номера?

— Я же вас предупреждал, что он дока! — сказал Кервилл.

Кервилл и Аркадий идут пешком по нью-йоркским улицам. Кервилл показывает ему дом своих родителей, где он теперь живет совсем один.

— Но даже если Осборн у них важный осведомитель, не понимаю, почему они разрешили ему со мной встретиться, — задумчиво сказал Аркадий. — Ведь он как-никак преступник, а они — орган правосудия.

— По правилам действуют в других городах, в Нью-Йорке никаких правил нет. Мы только и можем за всеми прибирать, вроде горничной. Бюро затеяло какую-то странную игру, — продолжал Кервилл после недолгого молчания. — Зачем им было засовывать тебя в "Барселону", когда у них имеются номера в "Уолдорф-Астории"? Конечно, тут есть и своя хорошая сторона; там бы черта с два Билли и Родни могли следить за тем, что с тобой происходит. Но и подозрительно. Словно Уэсли не хочет, чтобы ты официально значился в делах бюро.

Они приезжают в здание суда, и Кервилл забирает из камеры предварительного заключения Крысу — нищего пьяницу, сажает в свою машину и сообщает Аркадию, что они отвезут его на дальнюю окраину Нью-Йорка, где он соорудил себе жилище. По дороге Аркадий начинает расспрашивать Кервилла о Джимми.

— Что за человек был твой брат?

— Сама доброта, — наконец ответил Кервилл. — Девственник. С такими родителями ему нелегко пришлось, а после их смерти — еще труднее. Для попов сущий клад. Каждый вечер я насильно пичкал его Марком Твеном и Вольтером, но с тем же успехом можно было бы проповедовать перед глухим. И это из-за меня он уехал в Россию.

Кервилл рассказывает, как возил младшего брата на рыбалку в глухих местах штата Мэн.

— Как мне простить себя? Аркадий, а мог бы Джимми вывезти этих людей за границу? Только скажи правду.

Аркадию вспомнилась жалкая комнатушка, молитвенник под скамьей в металлическом сарае.

— Конечно, — солгал он. — Он был смелый парень.

Они едут по шоссе, пересекающему остров Статен, и, следуя указаниям Крысы, сворачивают на дорогу через болото, простирающееся до берега реки. Крыса ведет их к сооруженной из толя лачуге. Под ногами у себя Аркадий замечает мелкие кости.

— Зачем мы сюда приехали? — спросил он Кервилла. — Что тебе от меня нужно?

— Я хочу тебя спасти. "Барселона" кишит проститутками, и бюро просто не в силах уследить за всеми, кто входит и выходит. Завтра вечером Родни с Билли поселятся в номере над вами. Когда стемнеет, ты и твоя девица оденетесь во все темное, а они вас посадят в грузовой лифт и выведут через подвал. "Красный отряд" проделывал такие штуки и раньше. Они же тебе про нас рассказывали.

— А ты откуда знаешь, что они мне там рассказывали? — Не дожидаясь ответа, Аркадий продолжал: — Ты установил у нас в номере микрофон! Вот зачем Билли и Родни красят эту комнату. И на подоконнике у них стоит приемник!

— Ну, в твоем номере кто только не устанавливал микрофоны.

— Да, но они себя за моих друзей не выдают!

— Тебя хотят использовать, Аркадий. И бюро и КГБ. Твое пребывание здесь не значится ни в каких документах, я проверял. Я для тебя стараюсь.

— Ты для родного брата так старался, что ногу ему сломал!

— Но я же могу спасти вас обоих. Уэсли до утра ни о чем не узнает. Пройдете несколько улиц и сядете в машину со всем необходимым и с картами. Через девять часов доберетесь до Мэна, до лесного домика, где мы с Джимми останавливались. Он еще мой. Там я тоже все для вас приготовил: "джип", пистолеты. На крайний случай — Канада под боком, уйдете туда.

— Чушь все это. Спасти нас ты не можешь. Да и с какой стати?

— Нет, могу. И, видишь ли, тогда победа все-таки останется за Джимми. Иначе его жизнь и смерть лишаются всякого смысла.

Аркадий отказывается наотрез и требует, чтобы Кервилл отвез его назад в "Барселону". Он даже пытается вступить с Кервиллом в драку, но тот уклоняется. Аркадий доказывает, что, если из-за него соболи не будут возвращены, этого ему никогда не простят и, где бы они с Ириной ни скрылись, рано или поздно их все равно найдут. Однако, уступив настояниям Кервилла, он заходит в лачужку Крысы, который бессвязно объясняет, что он ставит ловушки на ондатр, питается их мясом, а шкурки продает. И вдруг в капкане оказался какой-то неизвестный ему зверек. Крыса показывает Аркадию шкурку соболя и обещает отвезти их на место, где ее добыл. "Там их прорва!"

Аркадий возвращается в гостиницу, не отвечает на расспросы Уэсли и, выгнав из номера дежурящего там Эла, осыпает Ирину упреками.

— Ты шлюха, Ирина.

— Я говорила тебе, что пойду на все, лишь бы попасть сюда.

— Теперь и я здесь, и я тоже шлюха, — сказал Аркадий и вдруг почувствовал, что к горлу подступают слезы. "Я убью ее или разрыдаюсь!" — подумал он и торопливо отвернулся.

— Я же говорила тебе, что на все соглашусь, лишь бы попасть сюда, — сказала у него за спиной Ирина. — Ты мне не поверил, но я ведь предупредила тебя! Про Валерию и остальных я не знала. Боялась за них, но твердо ничего не знала. И потом, когда бы я могла рассказать тебе про Осборна? Когда пряталась у тебя на квартире и полюбила тебя? Прости, Аркаша, что у меня не хватило сил признаться тебе, что я шлюха, когда я тебя полюбила.

— Ты спала с ним в Москве!

— Один раз. Чтобы он увез меня оттуда. После того как ты пришел на "Мосфильм" и я испугалась, что ты меня арестуешь.

— Ты и здесь с ним спала.

— Один раз. Чтобы ты оказался здесь.

— Зачем? Ты же мечтала быть свободной, иметь все. Зачем тебе понадобился я?

— Тебя в Союзе убили бы!

— Все может быть. Но ведь не убили?

— Ну, потому что я люблю тебя!

— Зря ты старалась. Мне там было куда лучше.

— Если ты уедешь, я поеду с тобой, — сказала Ирина.

— Тебя же убьют!

— Куда ты, туда и я.

— Ты не должна была торговать собой из-за меня. — Он опустился на колени перед кроватью.

— Чем же еще я могла торговать? — спросила Ирина. — Я ведь не за пару сапог продалась. Я продалась, чтобы бежать, чтобы воскреснуть. И не стыжусь, Аркаша. Я бы стыдилась, если бы поступила иначе.

Она притянула его голову к себе на грудь. Он обнял её.

Ирина крепко спала, и, прислушиваясь к ее ровному дыханию, Аркадий перебирал в уме события дня и дальнейшие планы.

Утром Крыса отведет Кервилла к соболям.

— Они на Артур-Килле, — объяснял Кервилл, когда они возвращались. — Ловко придумано — прятать их здесь. Во-первых, это никому и в голову не придет, во-вторых, они все время у него под надзором, в-третьих, где-нибудь в глухомани сразу бы заметили, что кому-то зачем-то все время возят свежее мясо. А тут, хотя это вроде бы и Нью-Йорк, сплошные болота и леса, жителей — раз-два и обчелся, да и те в чужие дела нос совать не приучены, а полиции и вовсе нет. И вот накладка: дыра в сетке, соболь удирает, попадает в капкан, меховщик сообщает в полицию, что какой-то бродяга предлагает ему соболью шкурку, и об этом сразу же узнаю я! Везучий ты человек, Аркадий…

Ближе к вечеру над ними поселятся Билли и Родни… Они с Ириной сядут в оставленную для них машину, где будут карты с тщательно указанным маршрутом, а Кервилл, связавшись с Ники и Рюриком, предложит им тот же обмен: соболей за Ирину с Аркадием. Суть ведь в соболях! Те соглашаются и мчатся на остров Статен…

Но что, если Крыса все наврал, а шкурка к нему попала случайно? Или у него начнется приступ белой горячки и никуда он Кервилла проводить не сможет? Или Осборн обнаружил пропажу соболя и успел переправить остальных в безопасное место?

И вдруг ФБР ведет слежку за их окнами? Тогда им не пробраться в номер, где их должны ждать Билли и Родни. И он никогда не водил американских машин вдруг у него не получится? Или заблудится, несмотря на карту? Ведь он же в чужой, незнакомой стране!

Поверить Осборну? Но американец ухлопал целое состояние, чтобы раздобыть живых соболей, и, конечно, никогда добровольно их не отдаст. В конце-то концов, он совершил одно преступление, наказуемое законом, убил тех троих в парке Горького. Изобличить его может только Ирина. Он уже пытался убить ее в Москве. А что изменилось с тех пор? Да ровным счетом ничего, Осборн направит Ники и Рюрика по ложному следу и прикончит его с Ириной, едва они перестанут интересовать ФБР. Но Осборн опоздает на один день.

Аркадий засыпает. Ему снится праздник на отцовской даче. Отец с друзьями катается на лодке. Вдруг он хватает нож и прыгает в воду… Его мать в белом платье словно повисла вниз головой, протянув одну руку ко дну. Но вот ее втаскивают в лодку, и он видит порез у нее на запястье, которое обвивает обрывок веревки: видимо, "отец не сумел срезать веревку". Во сне Аркадий продолжает вспоминать ход событий. Сначала он был уверен, что его отец убил свою жену, но со временем понял, что это было самоубийство, к которому она давно готовилась: прекрасная пловчиха, она установила на дне Клязьмы бочку, полную камней, привязала к ней веревку с петлей на конце и в этот день, нырнув, затянула петлю на запястье, чтобы не выплыть.

Ребенком он ничего не знал ни об инженерах-вредителях, ни о погибших маршалах и поэтах, ни о самоубийстве жены Сталина, но по-детски ощущал весь ужас того времени. Добрейшие дядюшки оборачивались предателями, мать часто плакала, словно бы без причины. Сколько людей исчезло бесследно. Но она не исчезла. Все, кто был в лодке, видели ее под водой. Потому-то отец и пытался так отчаянно обрезать веревку: пусть это сочтут несчастным случаем или даже убийством… Не так ли и Сталин старался скрыть истинную причину смерти своей жены?..

4

Аркадий просыпается и видит за окном косо летящий снег. Над кроватью стоят Уэсли, Джордж и Рэй в толстых пальто. В руках Рэя чемодан, Джордж держит в руке пистолет. Уэсли заявляет, что они должны встать и одеться (Рэй извлекает из чемодана новую одежду для них), им пора ехать. Он не говорит, куда именно, но Аркадию ясно, что тут замешан Осборн. Совершенно нагая Ирина начинает одеваться Уэсли объясняет, что таким образом они избегают не приятной процедуры личного обыска — "так проще для нас всех". Аркадий хочет позвонить Кервиллу, но Уэсли ему отказывает.

— Какое это имеет значение, Аркаша? — спросила Ирина. — Мы ведь свободны.

— Дамочка совершенно права, — сказал Джордж и в доказательство спрятал револьвер.

Снег валил мокрыми густыми хлопьями. В Москве целые батальоны старух вышли бы сметать его с улиц. Аркадия с Ириной посадили на заднее сиденье, рядом с ними устроился Джордж. Уэсли сел впереди с Рэем, который вел машину.

— Где вы были с Кервиллом вчера ночью? — спросил Уэсли.

— Ах, вот почему вы перенесли завтрашнее на сегодня! — сказал Аркадий.

— Кервилл такой опасный человек, что я удивляюсь, как это вы еще живы! — заметил Уэсли.

Аркадий колебался, не открыть ли Ирине правду, но вспомнил, как она рассказывала об отце Кости, который убивал беглецов из лагеря во сне, дав им потешиться иллюзией свободы. Ирина сказала тогда, что так для них было лучше. Хорошо, он не станет отнимать у нее сладких иллюзий. Да и вдруг он ошибся? Что, если Осборн на самом деле решил обменять соболей на них с Ириной? Поиграв с этой надеждой, он ее отбросил.

Стрелять, видимо, будет сам Осборн — агенты ФБР постараются остаться чистыми и невинными. Кем же они с Ириной окажутся после смерти? Застигнутыми врасплох грабителями? Шпионами? Шантажистами? Какая разница! Осборн, уж конечно, что-нибудь придумает. Уэсли рядом с ним — просто канцелярская крыса.

Но вдруг случится что-нибудь непредвиденное? В номере же есть микрофон Кервилла. Может быть. Билли и Родни сейчас следуют за ними? Кервилл собирался поехать с Крысой на небольшой лодке… Но снег мог ему помешать… Вдруг он сейчас ведет машину с Билли и Родни?

— Чему ты улыбаешься? — спросила Ирина.

— Тому, что обнаружил у себя неизлечимую болезнь: стремление надеяться вопреки всему.

Машина останавливается у дебаркадера, а затем въезжает на паром.

— Вы не против, если мы выйдем из машины? — спросил Аркадий, когда паром отчалил. — Полюбоваться видом.

Уэсли наморщил лоб.

— Вид тут, бесспорно, великолепный, особенно в такой темноте. Но вы можете поскользнуться и упасть за борт. Кстати, многие самоубийцы выбирают для своих расчетов с жизнью именно этот паром. Нет, безопасность всего важнее.

Вокруг вихрился совершенно русский снег. Валерия, Костя и Джимми мчались на коньках по парку Горького навстречу смерти в блаженном неведении. Ну скажет он Ирине, а что они смогут вдвоем против троих вооруженных агентов? Да и поверит ли ему Ирина? Разве поверили бы Валерия, Костя и Джимми?

Внезапно из-за снежной завесы появилась позеленевшая от времени великанша на каменном пьедестале, в короне из лучей. Рука ее поднимала факел.

Приказав всем сидеть на своих местах, Уэсли вылез из машины.

Аркадий заметил, что Рэй то и дело поглядывает в боковое зеркало. Значит, кто-то все-таки за ними следовал. Аркадий повернулся, поцеловал Ирину в щеку и через ее плечо увидел сквозь заднее стекло у заднего борта парома две фигуры. Уэсли… и Рюрик.

— Ну, вот мы и приехали, — сказал Уэсли, забираясь в машину.

— Куда? — спросила Ирина.

— На остров Статен, — ответил Аркадий.

— Совершенно верно, — подтвердил Уэсли. — Район Нью-Йорка, что бы там ни говорили!

Аркадий почувствовал, что Ирине пристань с облупившейся краской, занесенные снегом крыши казались прекраснее любого тропического острова. Для нее это был чудесный конец сказочного путешествия. А городок на первый взгляд мало чем отличался от русского: мостовые в снегу, почти никакого уличного движения, старые, поржавелые машины, на прохожих почти одинаковые куртки с капюшонами и сапоги. Однако в магазинах было свежее мясо, птица, рыба…

Их машина выехала на шоссе, которое Аркадий еще не успел забыть со вчерашней ночи. За ними следовали три машины. В первой Аркадий разглядел Рюрика и Ники. Ни Кервилла, ни его подчиненных он не увидел.

Перед мостом через Артур-Килл Рэй свернул. Теперь за ними следовала только одна машина. Они ехали по узкой дороге вдоль берега. Мелькали газгольдеры, высоковольтные линии, а потом они начали прокладывать первую колею через болота в зарослях посеребренного камыша.

Аркадий все понял. Осборн рассчитывал убить его и Ирину, направив КГБ по ложному следу. Но Рюрик с Ники едут за Уэсли. Да, все ясно. Рано или поздно от двойного осведомителя решают по взаимному согласию избавиться обе стороны. А особенно если он оказывал важные услуги и требовал непомерно большого вознаграждения. У Уэсли выбора нет. Осборн отказался сменить фамилию и скрыться. Не может же бюро охранять не только его самого, но и все его растущее соболиное хозяйство! Осборн убьет их с Ириной, а потом убьют Осборна.

Вторая машина сильно отстала. Рэй свернул в ворота свалки металлического лома: выпотрошенные корпуса судов, локомотивы, автобусы вперемежку с грузовиками, вагоны, автоприцепы…

Их машина петляла в этом лабиринте, и внезапно перед ней возникла металлическая ограда с тремя рядами колючей проволоки поверху. Аркадий не сомневался, что обычно она находится под током. Но сейчас ворота были широко распахнуты, ток явно отключен, хотя надпись на будке с телефоном грозно предупреждала: "СТОРОЖЕВЫЕ СОБАКИ. НЕ ВЪЕЗЖАТЬ, НЕ ПОЗВОНИВ!". По ту сторону ограды на полосе метров в двадцать были вырублены все деревья, но дальше дорога петляла по лесу. За первым поворотом колея, оставленная машинами, проехавшими тут до них, разветвлялась — какой-то автомобиль двинулся прямо через кусты.

За следующим поворотом они увидели Кервилла. Он стоял под большим вязом лицом к ним, вскинув руку, и неподвижным взглядом смотрел прямо перед собой. На его голове, плечах и поднятой руке лежали снежные подушки. В снегу у его ног вытянулись два серых пса. Снег запорошил два розовых отверстия на груди Кервилла, из-под раскрытого пальто выступал узел заснеженных кишок.

Тут Аркадий заметил, что Кервилл привязан к дереву. Они вышли из машины и увидели, что все вокруг забрызгано кровью. Собаки напоминали волков. Череп одной был раздроблен.

— Господи! — воскликнул Рэй. — Так мы не уговаривались!

— Не прикасайтесь к нему, — распорядился Уэсли, но Аркадий опустил веки на остекленевшие глаза, застегнул пальто и поцеловал Кервилла в холодную щеку.

Пожалуйста, отойдите от него, — резко сказал Уэсли.

Аркадий отступил к Ирине, которая была белее Кервилла. Поняла ли она наконец? Распознала ли Костю в Кервилле? Догадалась ли, кто здесь будет Валерией? Убедилась ли, что их путь в Америку прервался в парке Горького?

Из-за деревьев позади них вышел Осборн с винтовкой в руке Рядом с ним шагал еще один серый пес,

— Он убил моих собак, — объяснил Осборн Аркадию. — За это я его и выпотрошил. Потому что он убил моих собак.

Он был в охотничьем костюме, в перчатках из свиной кожи. На поясе у него висел тяжелый нож в ножнах. Аркадий вдруг осознал, что снег больше не падает.

— Ну, вот вам ваши друзья, — сказал Уэсли.

— Вы обещали избавить меня от Кервилла, — продолжал

Осборн, словно не услышав его. — Вы обещали обеспечить мне охрану. Но если бы не собаки, он бы до меня добрался.

— Но не добрался же, — возразил Уэсли.

— Не по вашей милости, — отрезал Осборн.

— Главное, мы привезли к вам ваших друзей, — повторил Уэсли.

— И представителей КГБ, — добавил Аркадий.

— Браво, браво! — воскликнул Уэсли и посмотрел на Осборна. — Вы были правы, а я ошибался. Этот русский не дурак, но от отчаяния он неуклюже лжет.

— Аркаша, зачем ты это сказал? — спросила Ирина. — Ты все испортишь!

Нет, подумал Аркадий, она все еще не понимает.

— На пароме, в летящем снегу, — говорил Уэсли, — он ничего увидеть не мог, тем более из машины. К сожалению, — он повернулся к Аркадию, — вам никто не поверит.

Но ни Аркадий, ни Осборн, казалось, не замечали Уэсли, словно, кроме них, тут никого не было. Уэсли перевел взгляд с одного на другого и сделал знак Рэю.

Осборн выстрелил, почти не целясь. Лоб Уэсли вдруг раскололся. Колени его подогнулись, и он рухнул в снег. Рэй никак не мог высвободить пистолет из кобуры под мышкой. Осборн перезарядил винтовку и снова выстрелил. Рэй с недоумением посмотрел на свою окровавленную руку, покосился на дыру в груди и упал. Серый пес прыгнул на Джорджа, но тот успел выстрелить. Плечо Осборна окрасилось кровью, и Аркадий сообразил, что стрелял еще кто-то. Издали. Джордж метнулся за дерево, и Аркадий повалил Ирину в снег. Осборн скрылся в чаще.

Они лежали, уткнувшись лицом в снег. Кто-то — Джордж? — пробежал мимо… Послышались еще шаги. Голоса, перекликающиеся по-английски. Но Аркадий их узнал — Рюрик и Ники. Он подполз к Рэю и забрал его пистолет. Из кармана вытащил ключи от машины.

— Мы можем уехать, — сказала Ирина. — Спастись на машине.

— Беги! — ответил он, вкладывая ключи ей в руку, а сам кинулся в лес, туда, куда вели следы. Чьи? Понять было нетрудно — Джордж, Осборн, а потом еще двое с разных сторон. Впереди треснул винтовочный выстрел, зачастили пистолеты.

Судя по звукам, стреляющие удалялись, и Аркадий осторожно пошел вперед. В снегу лежал на спине Ники, как-то странно сплетя ноги, словно в момент смерти вертелся волчком. Следы сказали Аркадию, что Осборн тут описал петлю и устроил засаду.

Внезапно перестрелка смолкла. Аркадий перебегал от дерева к дереву. Теперь он различал какие-то непонятные звуки, которые сначала принял было за птичий щебет.

Лес кончился, и Аркадий увидел вторую, внутреннюю ограду, В одном месте она была разрушена, и в проломе застряла машина Кервилла. На переднем сиденье скорчился Крыса. Его лоб был весь в запекшейся черной крови.

Аркадий направился к открытым воротам. Запорошенные снегом отпечатки шин, свежие следы бежавших людей, а за воротами — соболи Осборна. У самых ворот стояли конуры, с натянутой проволоки свисали три цепи, напротив приютился навес с мусорными баками. Следы шин тянулись дальше к одноэтажному зданию из бетона, где, видимо, помещались холодильники, кормокухня и другие подсобные помещения. У двери стоял лимузин Осборна. Человеческие следы уводили к навесам с соболиными клетками. Генерал во Дворце пушнины явно выдал желаемое за действительное — Аркадий насчитал десять навесов длиной метров в двадцать с двумя рядами клеток, в каждом по четыре. Значит, соболей здесь было не меньше восьмидесяти. Восемьдесят соболей в Нью-Йорке.

Зверьки метались в клетках как бешеные, и рассмотреть, какие они, было невозможно. Аркадий поискал глазами Осборна, Джорджа или Рюрика, но нигде их не увидел, хотя укрыться там было почти негде — только какие-то пластмассовые бочки у конца навесов да массивные дренажные желоба под клетками. Он взглянул на зажатый в руке пистолет Рэя. Конструкция непривычная, короткоствольный, а он вообще стрелок неважный. С такого расстояния промах обеспечен. И он побежал к ближайшему навесу.

Сначала он услышал выстрел, а боль ощутил только потом. "Странно, — подумалось ему. — Вроде бы должно быть наоборот…" Он нырнул под желоб, чувствуя, что по его ребрам провели раскаленной проволокой.

Над ним сердито верещали возбужденные соболи. Прыгали на сетку, на мгновение замирали и опять молниями метались из угла в угол. Они казались воплощением дикой необузданной жизни… Лежа на спине, Аркадий поглядел вдоль навесов и увидел ноги — две пары ног. Потом лицо с угрюмыми глазами, возле которых возник пистолет. Джордж! Щелчок выстрела — и из желоба на Аркадия брызнула вонючая струя. Он прицелился… Нет. Далеко. И перекатился к соседнему навесу, поближе к Джорджу, но щелкнул винтовочный выстрел. Джордж странно попятился, закинул руку за спину, словно стараясь дотянуться до раны и зажать ее, наткнулся на пластмассовую бочку, она опрокинулась, и Джордж упал в лужу розового супа из рыбьих голов и конины.

— Аркадий Васильевич! — окликнул его чей-то голос.

Из-под навеса появился Рюрик и встал над лежащим Аркадием. В его руке был зажат "Макаров".

"Сейчас вместе погоняемся за Осборном", — подумал было Аркадий, но Рюрик поднял пистолет обеими руками и прицелился в него. Однако не выстрелил, потому что его рыжие волосы пропахала пуля и к ним прилипли сероватые хлопья мозга. Рюрик ничком упал в снег. На этот раз Аркадий услышал звук выстрела уже после. По-прежнему лежа на спине, он скользнул взглядом под навесами и увидел ноги Осборна за шестым. У винтовки американца оптический прицел… А он, Аркадий, пока лежит, очень удобная мишень.

Он перекатился под соседний навес, вскочил на ноги и обежал следующий навес с торца, мимо Джорджа, валяющегося в луже соболиной похлебки. Из-за дальнего навеса выскочил Осборн и вскинул винтовку. Аркадий нырнул в проход между рядами клеток. Он машинально заметил, что клетки заперты на висячие замки и на каждом рядом с окошечком для корма висит какая-то диаграмма. Обитатели клеток прыгали на сетку, метались взад и вперед. Пока он находится между ними, решил Аркадий, у него есть какой-то шанс. Он ощущал на себе оптический прицел, но знал, что Осборн побоится убить вместе с ним одного из бесценных своих соболей. Только бы подобраться поближе! И он сможет выстрелить пять или шесть раз без интервалов, а Осборн должен перезаряжать свою винтовку.

В два прыжка Аркадий очутился между клеток следующего навеса. Крича, дергая сетку, соболи шипели от ярости, прыгали на потолок, а один умудрился укусить его. И тут он упал с простреленным бедром. Но не сумел снова встать, заметив, что рядом была пустая клетка. Вот почему Осборн решился выстрелить! Крыша клетки была новой, как и сетка, в проходе лежал лом и стоял ящик с инструментами. По-видимому, из нее сбежал соболь, угодивший в капкан Крысы. Добравшись до конца прохода, Аркадий увидел, что Осборн бежит ему наперерез, и решил нырнуть под желоб, но споткнулся — раненая нога плохо повиновалась.

Внезапно он услышал голос Ирины. Она стояла в воротах и звала его. Осборн крикнул, чтобы она не двигалась, и продолжал:

— Следователь, выходи! Пистолет можешь оставить себе. Я отпущу вас обоих. Выходи, не то я пристрелю ее!

— Беги! — крикнул Аркадий Ирине.

— Ирина, — крикнул Осборн, — я отпускаю вас. Садитесь с ним в машину и уезжайте. Он ранен. Его нужно поскорее отвезти к врачу.

— Без тебя я не уеду! — крикнула Ирина Аркадию.

— Поезжайте с ней, Аркадий, — сказал Осборн. — Можете положиться на мое слово. Но если вы сейчас же не выйдете, я стреляю в нее. Сейчас же!

Аркадий уже вернулся к пустой клетке. Он поднял лом, вставил его конец в петлю замка на соседней, навалился всей тяжестью, и дверца распахнулась. Соболь прыгнул, всеми четырьмя лапами оттолкнулся от груди Аркадия и черным зигзагом понесся по снегу — такой стремительности Аркадию еще никогда видеть не приходилось. Он всунул пом в следующий замок.

— Нет! — закричал Осборн, появляясь с поднятой винтовкой в конце прохода.

Аркадий схватил соболя в прыжке и швырнул его в Осборна, потерял равновесие и упал. Это спасло его от пули Осборна, который, увернувшись от соболя, слишком торопливо вскинул винтовку. Не дожидаясь, когда он ее перезарядит, Аркадий начал стрелять. Первые две пули поразили Осборна в живот, следующие две — в сердце. Пятая попала ему в горло, когда он уже падал. Шестая пролетела мимо…

Аркадий поднялся на ноги и подошел к убитому. Осборн лежал на спине, все еще сжимая винтовку. Глаза у него были закрыты, словно он и в смерти старался сохранить элегантность. Даже не верилось, что он только что получил пять пуль, Аркадий сел рядом, устало снял с Осборна ремень и перетянул рану на своей ноге. Мало-помалу он осознал, что рядом с ним стоит Ирина. Аркадию почудилось, что мертвый Осборн торжествует, словно победа осталась за ним.

— Он как-то сказал мне, что любит снег, — произнес Аркадий вслух. — Наверное, так оно и было.

— Куда мы теперь? — спросила Ирина.

— Не мы, а ты.

— Я вернулась за тобой, — настаивала она. — Мы можем скрыться, можем остаться в Америке.

— Я не хочу оставаться. — Аркадий посмотрел на нее. — И никогда не хотел. Я приехал только потому, что знал: Осборн убьет тебя, если я не приеду.

— Тогда вернемся домой вместе.

— Но ведь ты уже дома… Теперь ты американка, Ирина. Сбылось то, чего ты всегда хотела. — Он улыбнулся. — Какая ты теперь русская? Мы всегда были разными, и сейчас я понял, в чем заключается эта разница.

— И ты тоже станешь другим.

— Я русский! С каждой минутой здесь я все больше чувствую себя русским.

— Неправда! — Она гневно вскинула голову.

— Ну погляди на меня! — Аркадий поднялся на ноги. Раненое бедро совсем онемело. — Не плачь. Кто я? Аркадий Ренько, бывший старший следователь, член партии. Если ты любишь меня, скажи правду: ну какой из меня американец?

— Мы же проехали полсвета, Аркаша. Я не отпущу тебя одного

— Ты ничего не понимаешь! — Он зажал ее лицо в ладонях. — Пожалуйста, отпусти меня. Ты останешься тем, что

ты есть, а я тем, что я есть. Я всегда буду любить тебя. Он яростно ее поцеловал. — Ну, поторопись!

— А соболи?

— Это уж мое дело. Ну, иди же! — Он слегка подтолкнул ее. — Теперь для тебя все будет проще. Но только не обращайся в ФБР. В госдепартамент, в полицию — куда угодно, только не в ФБР.

— Я люблю тебя! — Она попыталась взять его за руку.

— Что мне — камни в тебя швырять?

— Ну, что же… — Ирина отпустила его руку. — Так я пойду.

— Будь счастлива.

— Будь счастлив, Аркаша.

Она утерла слезы, откинула волосы и посмотрела по сторонам.

— По такому снегу лучше было бы в валенках ходить, — заметила она, отошла и оглянулась на него. Глаза у нее были мокрые, жалкие. — Ты мне пришлешь весточку?

— Конечно. Будем писать друг другу. Времена меняются.

У ворот Ирина снова остановилась.

— Как я могу тебя бросить?

— Это я тебя бросаю.

Она исчезла за воротами. Аркадий вытащил из кармана Осборна портсигар и закурил. Он ждал, пока издали не донеслось урчание заработавшего мотора.

Итак, подумал Аркадий, всего три обмена. Первый устраивал Осборн, второй — Кервилл, а третий — он сам. Он вернется в Союз, и Ирину оставят в покое. Он посмотрел на Осборна. А что я предложу взамен? Да соболей же! Оставлять их тут нельзя.

Он выхватил из рук Осборна винтовку и заковылял к навесам. Сколько у него патронов? День занимался ясный и тихий. Соболи теперь сидели смирно, внимательно следя за ним сквозь сетку.

— Прошу меня простить, — сказал Аркадий вслух. — Я не знаю, что с вами сделают американцы. Уже доказано, что доверять никому нельзя.

Они жались к сетке, не спуская с него блестящих настороженных глаз.

— Вот приходится стать палачом, — продолжал Аркадий. — Не те это люди, чтобы поверить сказкам и небылицам. Они добьются от меня правды.

— Ну, начали…

Аркадий отшвырнул винтовку и поднял лом. Стараясь не опираться на раненую ногу, он кое-как сбил замок. Соболь выпрыгнул на свободу и через секунду перемахнул через ограду. Еще замок, еще… Он приспособился: вставить и нажать, вставить и нажать.

Аркадий переходил от клетки к клетке и, когда открывалась очередная дверца, с восторгом смотрел, как соболь взлетал в прыжке и мчался по снегу — черный на белом, черный на белом, — а потом исчезал.

Нет ничего сложнее, чем писать послесловие к роману, во-первых, публикуемому в кратком журнальном варианте, а точнее, представляющему собой дайджест и, во-вторых, написанному современным автором, пишущим детективы, в том числе и на "советскую тему" Тут уж не знаешь, как за это самое послесловие взяться — не дай бог вырвутся нормальные слова в адрес "антисоветской стряпни'!

Кардинал Ришелье говаривал: "Дайте мне любую строчку письма, когда-либо написанного человеком, и я доведу его до виселицы'. Его Высокопреосвященство, наверное, радовался бы как дитя, узнав, сколь широко применялась эта формула в рецензиях наших критиков на многие западные книги. Роман "Парк Горького" вышел в свет в США в 1981 году и сразу стал на Западе бестселлером, а у нас был подвергнут зубодробительной критике, порой просто абсурдной. Так. например, один наш известный журналист заявил, что "Парк Горького" — это "интеллектуальное детище Интеллидженс сервис и ЦРУ", а его автору Мартину Крузу Смиту выразили, мягко говоря, вотум недоверия лишь на том основании, что он, подлец этакий, посмел написать о нас плохо, с нами не посоветовался (мы бы разъяснили, как и что надо), слушал рассказы эмигрантов (они нарассказывают, сволочи!), короче, накропал свою антисоветскую фальшивку по заказу западных спецслужб, погнавшись за длинным долларом! А сколько "ляпов" насажал в своем доморощенном чтиве этот горе-писатель, сторожевой пес Пентагона и Лэнгли!

Ну, что же… Ляпсусы и фактологические ошибки в романе действительно есть Но эти, в общем, малочисленные и незначительные "клюковки" вполне извинительны иностранцу, проведшему в СССР всего две недели почти два десятилетия тому назад.

Как, наверное, убедился читатель, роман Мартина Смита — не антисоветский. Скорее наоборот: если пользоваться грубым делением на "плохих чужих" и "хороших своих", получается, что главный элодей — это американец Осборн, а следователь Ренько и даже зловещий майор Приблуда — люди, в общем, хорошие. И все же не только это отличает "Парк Горького" от некоторых других западных детективов на "советскую тему". Основное, на мой взгляд, достоинство этой книги — неподдельный интерес автора к Советскому Союзу

Интерес этот возник не вдруг. Мартин Смит рассказывал мне, что, когда в начале 70-х он задумал написать детектив, действие которого разворачивается в Москве, его прежде всего привлекала "экзотика России". Приехав в 1973 году в Москву, он ужаснулся: его глазам предстал "странный и мрачный мир — мир, лишенный половины красок" Но в этом угрюмом, задавленном бюрократической системой мире жили люди — именно они, их жизнь, психология выбывали интерес у писателя "Я решил попробовать, — объяснил он, — дать социальный срез советского общества и сделать это с помощью детективного романа — остросюжетная книга привлекает многих, в том числе и тех, кого не особенно интересуют проблемы другой страны. Первоначальный замысел был таков: рассказать о приключениях американского полицейского в Москве. Но уже в СССР я понял: правдиво показать здешнюю жизнь, практически неизвестную моим соотечественникам, можно лишь глазами русского человека, который воспринимает проблемы своей страны не отстраненно, у которого за нее болит душа. Так родился Аркадий Ренько".

Над "Парком Горького" Мартин Смит работал восемь лет (правда, с перерывами: за это время в США у него вышло несколько книг на местные темы). Двухнедельный опыт пребывания в Союзе оказался, конечно, недостаточным; пришлось обратиться к помощи библиотек. "Русские штудии" писателя не ограничились, впрочем, чтением и изучением книг по самым разным аспектам советской жизни. Следующим этапом сбора материала стало знакомство и беседы с советскими эмигрантами, преимущественно "третьей волны". (Некоторым из них М. Смит давал читать готовую рукопись романа — во избежание ошибок.) Несколько раз писатель пытался еще раз съездить в СССР — "добрать фактуру", но визы так и не получил.

В США роман "Парк Горького" получил восторженные отзывы и критики, и читателей. Среди причин успеха книги — конечно, и хорошо "сделанный" сюжет, и пресловутая "русская экзотика", но все-таки в первую очередь — попытка психологического исследования (пусть на уровне "легкого жанра") "русского мира" и мира "русской души". Что и говорить, многие "откровения" из уст героев романа звучат для нас наивно, а то, что в диковинку для американцев, нас вовсе не удивляет. Но написано это с искренним желанием понять иную жизнь, иное мироощущение. Прочитав "Парк Горького" — роман о русских для иностранцев, начинаешь понимать, какими мы представляемся тем же американцам, даже более менее знакомым с нашей реальностью. И такой взгляд со стороны интересен и полезен; адекватное же отображение чужой для писателя среды практически невозможно. Поэтому не будем упрекать Мартина Смита за несколько "потустороннюю" трактовку нашей действительности.

Наша критика обвиняла писателя и в том, что его роман легковесен и рассчитан на невзыскательный вкус. О вкусах, как известно, не спорят, а написан "Парк Горького" в популярном жанре; это детектив, а не научный трактат. Кроме того, отношение к литературе в России и в Америке различное. Чтобы не быть голословным, приведу слова талантливого русского писателя Саши Соколова, много лет прожившего в США: "Например, для нас со словом "книга" связаны представления о серьезной литературе, а когда американец говорит "книга", для него это — и руководство, как лучше поливать огород и как вкладывать деньги в банк. Он не усматривает принципиальной разницы между серьезной литературой и подсобной, подножной". Быть может, последняя фраза — преувеличение, но в целом верно. Кроме того, у американцев существуют жанры, современной русской литературе просто неизвестные. Так, "Парк Горького" написан в жанре "стори-теллинг" ("сюжетосложение"), привычном для американцев, но не имеющем традиции у нас. Но Мартин Смит, отличный "стори-теллер" ("сюжетослагатель"), в своей книге сумел выйти за пределы популярного жанра, попытавшись в легкой форме рассказать о вещах серьезных.

Начнем с того, что главным героем романа он сделал не просто русского, но ревностного партийца, причем изобразил его не тупым монстром, а человеком мыслящим, тонким, отзывчивым, наконец, патриотом в лучшем смысле этого слова. Что это? Желание ошарашить американского обывателя оригинальным взглядом на человека из "империи зла"? Ничуть. Достаточно сказать, что Мартин Смит забрал рукопись "Парка Горького" из издательства, которое первоначально собиралось публиковать роман, и сделал это из принципиальных соображений: там требовали, чтобы главным героем непременно был американец.

Роман "Парк Горького", переведенный на многие языки мира, по-прежнему популярен в США. А вот одноименный фильм, созданный в 1983 году известным английским режиссером Майклом Апте-дом, сам Мартин Смит считает творческой неудачей. Нет, не своей: от предложения писать сценарий по своей книге он отказался сразу, считая, что в кинематографическом варианте "Парка Горького" мало что останется от книги. И оказался прав. В фильме снимались "звезды" — Уильям Хэрт, Джоанна Пакула, Ли Марвин, но сыгранные ими персонажи получились ходульными и отчасти пародийными Человечность и естественность героев книги в фильме исчезла, их заменила экзотическая вычурность. Жизнь фильма оказалась гораздо короче и скучнее, чем жизнь книги.

Романом "Парк Горького" Мартин Круз Смит не исчерпал, как он думал, "русскую тему". Писатель настолько "прикипел" к своему герою, что был уже не в силах расстаться с ним. В июле 1989-го в США вышел его роман "Полярная звезда": на сей раз мы встречаемся с Аркадием Ренько на плавучем рыбозаводе в Беринговом проливе, где советские моряки работают бок о бок с американцами. А в мае прошлого года писатель приехал в Москву по приглашению Московской штаб-квартиры МАДПР собирать материал для новой — уже третьей по счету — книги. На сей раз — о нашей (советской) мафии…

Георгий Толстяков

1

Здесь и далее мелким шрифтом — пересказ сокращенного текста.

Content

Смит Мартин Круз Парк Горького

Часть I. Москва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть II. Шатура

1

2

Часть III. Нью-Йорк

1

2

3

4

1