Сергей Зверев

Люди шторма

Пролог

Жесточайший шторм свирепствовал на Каспии вот уже пятый час. Небольшое гидрографическое судно «Астрахань» тяжело переваливалось с волны на волну, то и дело врезаясь носом в высоченные пенистые валы. Судно очень некстати попало в эпицентр шторма, и теперь на «самом полном» пыталось уйти из зоны циклона. Однако двигалась «Астрахань» со скоростью улитки: машина, работавшая на высоких оборотах, не справлялась с нагрузкой, выдавая не более четырех узлов в час.

К вечеру непогода заметно усилилась. На море опустилась непроницаемая мгла. Зарядил затяжной ливень, черное небо то и дело расчерчивалось пронзительными голубыми зигзагами. Ледяная вода окатывала валом, накрывая судовые надстройки. Даже ходовая рубка – и та то и дело оказывалась под водой. Трещала обшивка, скрежетало железо переборок. Двигатель захлебывался от перенапряжения, его глухая пульсация постепенно замедлялась. Теперь «Астрахань» дрейфовала под ветер, лишь время от времени подрабатывая машиной.

Незадолго до полуночи случилось непредвиденное: обнаружился небольшой крен на правый бок. Капитан Арсений Алексеевич Горецкий помрачнел: ведь в штормовую погоду последствия любого крена всегда непредсказуемы. Да и «Астрахань» была судном относительно небольшим, класса «река – море»…

Кэп тут же вызвал старпома. Они были дружны уже четырнадцать лет. Как и сам Горецкий, старший помощник Равиль Нигматуллин в прошлом был военным моряком. Начинал в Каспийской флотилии лейтенантом на рейдовом тральщике и служил до тех пор, пока не ушел по сокращению «на гражданку». Равиль был авторитетным и опытным мореманом – именно потому Арсений Алексеевич и взял его на «Астрахань».

– Что будем делать, Равиль? – поинтересовался капитан. – С таким креном и перевернуться недолго.

– Сперва надо бы узнать причину. – Старпом взглянул сквозь остекление ходовой рубки, однако кроме мутноватого света носового прожектора ничего рассмотреть не сумел. – У тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет?

– Понятия не имею, что случилось. Только что справлялся в трюме – никакой течи, никаких пробоин. Грузы на месте, ничего не смещено.

И тут откуда-то с палубы послышался несильный металлический удар, за ним еще один, затем – вновь… Теперь удары, то и дело усиливаясь, следовали один за одним регулярно, словно кто-то с настойчивостью дятла стучал по палубе гулкой металлической колотушкой.

– Что это? – насторожился Нигматуллин.

– Спроси что-нибудь полегче, – вздохнул Горецкий. – Стучит-то явно где-то снаружи, а не в трюме…

Выяснить источник странного звука можно было лишь одним способом: выбравшись на палубу. Однако покинуть ходовую рубку в шторм было почти что равносильно самоубийству: гигантские волны могли смести такого смельчака за борт в мгновение ока.

– По морским обычаям, капитан покидает судно последним, – напомнил Горецкий. – Но в случае штормовых форс-мажоров первым ходовую рубку покидает все-таки кэп.

Спустя минут десять капитан, облаченный в прорезиненный костюм и принайтованный длинным шнуром к скобе, с предельной осторожностью выбрался наружу. На груди был прикреплен фонарик, правая рука сжимала пожарный топор – ведь странный предмет, стучавший по палубе, наверняка можно было бы перерубить. Порывистый ветер швырял в лицо холодную соленую воду. Темень стояла кромешная – волны только что вдребезги разнесли носовой прожектор. Голубоватый конус нагрудного фонаря скользнул по надстройке, выхватил клок белоснежной морской пены, тонкими линиями зачернел низкий поручень безопасности.

Продвинувшись к носу судна, Горецкий сразу определил источник странного ритмичного стука. На палубе наискосок лежала обломанная и сбитая штормом стеньга. Размочаленный трос закрутился вокруг поручня замысловатым узлом, не давая волнам смыть тяжелую мачту за борт. Под натиском волн нижний конец стеньги то и дело долбил по палубе, грозя проделать в настиле дыру. В случае даже незначительного изменения курса гигантская волна могла бы бросить эту массивную металлическую конструкцию на остекление ходовой рубки, и тогда последствия были бы катастрофическими.

Закрепив карабин страховочного шнура за поручень, капитан осторожно двинулся по раскачивающейся, словно качели, палубе. И хотя страховочный карабин скользил по поручню легко и надежно, Горецкий шел очень осторожно. Передвигаться приходилось короткими рывками между двумя волнами, а потом стоять, уткнув лицо в грудь, дожидаясь, когда схлынет вода. Топорик теперь только мешал, и кэп заткнул его топорищем за пояс. Луч фонаря хаотично плясал по пенным бурунам, прорезая их причудливым синим светом. Наконец, добравшись до криво лежащей мачты, Горецкий остановился и намертво вцепился обеими руками в ограждение. Дождался, когда очередной вал с шумом перекатит через палубу, быстро перекинул карабин на следующую секцию поручней – так, чтобы шнур не стеснял движений.

И тут сильнейшая волна, налетевшая откуда-то сбоку, опрокинула его на обломок мачты. Разлохмаченный конец металлического троса антенной растяжки впился в прорезиненную материю балахона десятком образовавшихся на нем мелких крючков. Горецкий ухватился двумя руками за длинный конец троса, на котором болталась обломанная поперечная секция крепления антенны, и попытался протолкнуть его в узел. Но тот оказался затянутым крепко.

– А как насчет топора? – прокричал капитан бьющему в лицо ветру и, дождавшись, когда схлынет волна, со всей силы рубанул по тросу острым лезвием.

Удар получился точным и сильным – второго и не потребовалось. Один конец троса, зацепившийся за поручень мертвым узлом, так, правда, и остался висеть, зато теперь можно было, хорошенько поднатужившись, выбросить обломок стеньги за борт.

Присев, Горецкий с немалым усилием перевалил тяжеленную мачту через поручень. Причинивший столько хлопот обломок тут же исчез в пенных бурунах.

Угрожающее постукивание, естественно, прекратилось. Правда, теперь, стоя на палубе, тяжело было сказать, есть ли у «Астрахани» крен или нет – ведь гидрографическое судно швыряло в гигантских волнах, как скорлупку. Выяснить это можно было лишь в ходовой рубке, по показаниям приборов. К счастью, обратный путь прошел у Арсения Алексеевича без приключений – все-таки опыт передвижения по палубе в штормовом море усваивается быстро…

– Ну, что там у нас, Равиль? – поинтересовался кэп, стаскивая с себя прорезиненный балахон с рукавом, изодранным тросом.

– Вроде бы немного выровнялись. – Старпом взглянул на приборы. – Но тут у нас новая напасть. Небольшая течь по правой скуле…

– Хорошо, что не по всему борту, – философски отозвался Горецкий; многочасовая качка измотала его так сильно, что он уже ничему не удивлялся. – И большая?

– Стармех туда только что спускался – уже по колено водички, – сообщил Нигматуллин. – Там, видимо, листы обшивки разошлись…

Горецкий лишь выругался. Опытный капитан понимал: заделать течь в штормовых условиях вряд ли возможно. Это на крупнотоннажных судах можно было бы подвести под пробоину дощатый щит и залепить его быстро затвердевающим цементом. Однако на «Астрахани» такого цемента не было. Наложить внутренний пластырь тоже не представлялось возможным – ведь для этой операции требовались специальные раздвижные упоры, которых в трюмах также не предусматривалось. Да и «Астрахань» все-таки была не военным, а гражданским гидрографическим судном, и потому относительно небольшой экипаж вряд ли мог бы долго и успешно бороться за живучесть.

– Вырезать несколько кусков переборок откуда-нибудь изнутри и попытаться заварить. Газосварка ведь у нас есть, – осторожно предложил старший помощник.

– Варить в шторм? «По-мокрому»? Да ты что! – отмахнулся Горецкий. – Только хуже сделаем… Кстати, там береговые службы на нашу последнюю радиограмму хоть как-то отреагировали? Боюсь, придется спасательные вертолеты вызывать. В любой момент можем перевернуться.

– Спасательных вертолетов не будет, – невозмутимо сообщил Нигматуллин. – Даже если мы тут на корм осетровым уйдем.

– Это почему не будет?

– В районе Дербента несколько сейнеров выбросило на берег, всех спасателей задействовали на эвакуацию людей. Тут весь Каспий штормит… Так нам и радировали: мол, продержитесь до утра, с теми судами разберемся – тогда, может быть, и вам поможем… Ладно, у нас там пока мотопомпа работает. Вроде справляется. Будем надеяться на лучшее.

Забортная вода продолжала поступать в носовой трюм. Остойчивость постепенно уменьшалась. Море ревело, обрушивая валы на палубу. Несколько минут капитан и старпом молчали, прикидывая дальнейшие перспективы. А они казались безрадостными. Ведь листы носовой обшивки уже были повреждены, и даже одного сильного удара волны было достаточно, чтобы сделать пробоину в несколько метров. Ликвидировать ее не представлялось возможным. Смерть в ледяной воде, в штормовую ночь, когда трещит под тобой тонкая перемычка, отделяющая от бездны, когда дыра в корпусе увеличивается и ничего с этим сделать нельзя, – что может быть страшней?

– Бог не выдаст, свинья не съест, – решил Арсений Алексеевич. – Главное, что из эпицентра шторма мы вроде бы уже выходим.

– Машина, – деликатно напомнил Равиль.

– Да знаю, знаю, что на последнем дыхании. Меня стармех еще перед выходом из Астрахани предупреждал: на честном слове все держится, срочная капиталка нужна, да разве у нашего начальства допросишься? Мол, Каспий – не Бискайский залив, тихий закрытый водоем, что тут с вами может случиться…

– А машина тем временем в любой момент может окончательно сдохнуть…

Ситуация на терпящем бедствие судне всегда меняется стремительно и, как правило, в худшую сторону. Так случилось и на этот раз. Носовая обшивка, разбиваемая ударами волн, вскоре разошлась. Забортная вода уже не сочилась, а хлестала в трюм. Дальнейшее всему экипажу казалось нескончаемым кошмаром. Моряки, сменяя друг друга каждые пятнадцать минут, вычерпывали воду пожарными ведрами, то и дело перезапускали захлебывавшуюся мотопомпу, срывая кожу с ладоней, подводили временный пластырь из досок, наспех собранных по всему судну. Люди были на пределе своих возможностей, однако об отдыхе никто и не помышлял; спасение судна было вопросом жизни и смерти.

К полуночи непогода несколько поутихла. Однако теперь «Астрахань» дрейфовала с заметным носовым дифферентом, что было заметно даже по наклону палубы. К счастью, морякам удалось каким-то чудом наложить временный пластырь, и носовая помпа, запущенная в трюме, более или менее справлялась с работой. Однако незадолго до рассвета случилась новая напасть – окончательно отказал двигатель, как это и предвидел старший помощник. Теперь «Астрахань» дрейфовала, отдавшись на волю ветра, волн и морских течений, медленно и неотвратимо смещаясь к территориальным водам постсоветской среднеазиатской республики, расположенной в юго-восточной части Каспия. В довершение ко всем несчастьям на гидрографическом судне вышли из строя и связь, и навигационная система, и без того весьма несовершенная. Определить местонахождение «Астрахани» теперь и вовсе не представлялось возможным. Так же, как и сообщить о своих координатах спасателям. В случае повторного шторма, пусть даже и небольшого, морякам оставалось надеяться разве что на аварийные шлюпки. Да и тех вряд ли бы хватило на весь экипаж: одну из шлюпок сорвало с талей еще в самом начале шторма.

Ядовито-ртутное солнце белело сквозь пелену серых туч над каспийскими водами. Вокруг «Астрахани» перекатывались причудливые зеленоватые холмы, увенчанные шипящими белыми гребнями. Однако сейчас они уже не выглядели столь устрашающе, как вчера вечером. Полузатопленное судно, полностью потеряв управляемость из-за неисправной машины и угрожающего носового дифферента, по-прежнему медленно смещалось в юго-восточном направлении.

Вскоре Каспий успокоился окончательно. Воздух приобрел прозрачность, какая всегда бывает на море сразу после шторма. Через бинокль можно было рассмотреть далекую береговую линию. Над притихшими волнами закружились чайки, тревожа утреннюю тишину гортанным клекотом. В зыбкой ясности рассвета постепенно прорисовывалась тоненькая желтоватая полоса. Южный ветер, называемый тут моряну, нес со стороны пустыни мелкую пыль и едва различимый запах серы.

И капитан, и старпом, и измотанная штормом команда теперь вздохнули с облегчением: ведь самое страшное вроде бы оставалось позади. Встреча со среднеазиатскими коллегами выглядела настоящим подарком судьбы: ведь в порту можно было не только привести в порядок поврежденное судно, но и дать отдых измученному экипажу.

О том, что дальнейшие события могут развиваться как-то иначе, никто из моряков даже и не предполагал…

* * *

– С какой целью вы нарушили морскую границу нашей республики? – Портовый чиновник внимательно осматривал надстройки «Астрахани», искореженные штормом.

Чиновник был толстый, обрюзгший и нагловатый. Его форму цвета хаки украшали многочисленные шевроны с изображением якорей, звезд и государственного герба. Судя по количеству нашивок и размерам якорей, он явно принадлежал к элите местного портового начальства, занимая должность никак не ниже старшего портового инспектора. Едва появившись на палубе гидрографического судна, чиновник сразу же повел себя так, словно был судовладельцем. Беседа же с Арсением Алексеевичем и вовсе напоминала полицейский допрос…

«Астрахань» лишь каким-то чудом дошла до среднеазиатского берега; в трюмах было полно воды, носовой дифферент достиг угрожающих градусов, единственная мотопомпа от перегрузки вышла из строя. После чего с помощью буксира подошло к портовому причалу. В принципе, с подобными повреждениями судно следовало немедленно поместить в сухой док для капитального ремонта. Однако портовые власти дружественной среднеазиатской республики почему-то не торопились с оказанием помощи. Во время шторма едва не погиб Миша Щетинин, морской геолог, прикомандированный к «Астрахани» накануне выхода в море; помогал откачивать воду из носового трюма, внезапно сместившийся груз придавил его к переборке, и теперь Щетинин с сильнейшей черепно-мозговой травмой был на грани жизни и смерти. Однако медицинской помощи предложено не было, хотя на этом и настаивал капитан. Портовый чиновник даже не пригласил на борт ремонтников, хотя «Астрахань» могла сесть килем на дно прямо у причала.

– Итак, повторяю вопрос. – Портовый инспектор явно упивался своим величием. – С какой целью вы нарушили нашу морскую границу?

Арсений Алексеевич даже растерялся – и прежде всего от постановки вопроса. Любой человек, мало-мальски осведомленный в морском деле, понимал: если формальное нарушение сорокамильной границы и было, то не по доброй же воле! Судно почти полностью потеряло плавучесть, навигационное оборудование вышло из строя еще на рассвете, даже рация – и та не работала! Где уж тут определить нарушение морской границы?! Живы остались – и то хорошо…

– Даже если бы мы и определили наше нахождение, все равно не сумели бы отойти от вашей границы, – стал терпеливо пояснять Горецкий и извлек из стола карты. – Лоции читать умеете? Вот синяя стрелка к берегу, как раз напротив вашего порта, это подводное течение, которое наше судно сюда и снесло. А у нас машина встала. Не верите на слово – давайте спустимся в отделение, покажу…

Однако портовый инспектор не захотел ни вникать в положение дел моряков, ни осматривать машину. Выслушав грамотное объяснение Горецкого, он с тупым упорством вновь заявил о «злостном нарушении границы», после чего покинул палубу «Астрахани».

– У нас человек при смерти! – крикнул ему в спину капитан. – Его срочно надо на берег, в больницу! Есть же Морское право, черт вас возьми! И обычная человеческая порядочность!

– И ремонтников, ремонтников пришлите! Пусть хотя бы пластырь наложат, на какое-то время он поможет! – Нигматуллин попытался догнать визитера, но тот, не реагируя на реплику, уже спускался по трапу.

Дальнейшие события развивались стремительно. Спустя всего лишь полчаса после того, как судовой инспектор покинул гидрографическое судно, на палубе появилась целая делегация в разноцветных униформах: таможенники, пограничники и почему-то полицейские. Держались они неприветливо, подчеркнуто официально. Их лица не предвещали экипажу ничего доброго.

После поверхностного таможенного досмотра и пограничных формальностей всю команду, двадцать четыре человека и пострадавшего ученого, выгрузили на берег. Мишу Щетинина, правда, тут же отправили в больницу; все-таки брать ответственность за смерть иностранца портовым властям не хотелось. Остальных же моряков препроводили не в портовую гостиницу, как того следовало ожидать, а в местный полицейский участок, где и разместили по камерам следственного изолятора, предварительно выгнав оттуда всех наркоманов, бомжей и портовых воришек.

Ситуация приобретала весьма скверный оборот. Кэп, сидевший в одной камере со старпомом, лихорадочно прикидывал, что делать дальше. По всем юридическим нормам российским морякам следовало немедленно потребовать представителя российского посольства и соответствующую правовую помощь. Однако полицейские, сославшись на позднее время, пообещали сделать это только утром.

– Что называется – влипли, – уныло констатировал Равиль, ворочаясь на жестких нарах. – Я вообще не понимаю – с чего это они на нас так наехали? Вон, всего лишь три месяца назад заходили в этот же самый порт – так едва ли пылинки с нас не сдували!

– По формальным признакам нарушение госграницы имело место, – отозвался Горецкий. – Однако по Морскому праву виноваты они, как ни крути. В подобных случаях портовые инспекторы обязаны составить протокол: мол, навигационные приборы и средства связи вышли из строя, машина тоже, судно потеряло плавучесть, ну, и так далее. Информировать о заходе в территориальные воды не могли, определить свое местонахождение – тем более, не говоря уже о том, чтобы дать международный радиосигнал бедствия.

– Кстати, сигнал бедствия мы давали при заходе в порт – и флажками, и дымовыми ракетами, – напомнил старпом.

– Да помню, помню… Ладно, давай спать, и так больше суток на ногах. Думаю, утром тут появится наш консул, и тогда все более или менее прояснится.

* * *

– Так, эти пакеты с белым порошком аккуратно раскладываем вот тут. – Молодой чернявый мужчина с физиономией прохиндея суетился в капитанской каюте. Аккуратно выложив объемные целлофановые пакеты с белым порошком, он обернулся к оператору: – Освещение наладил? Ракурс подходящий? Думаю, снимем с первого же дубля…

Вот уже полчаса в капитанской каюте «Астрахани» хозяйничали телевизионщики из информационно-аналитической программы «Звезда Востока» – крупнокалиберного идеологического орудия местного президента. Шакалы пера и акулы голубого экрана готовили «постановочные» кадры для новостийной передачи. Кадры эти и должны были изобличить русских моряков не только в сознательном нарушении государственной границы, но и в других, куда более страшных грехах…

Дождавшись, когда на корпусе видеокамеры погаснет красный индикатор, журналюга взял в руки микрофон и с подчеркнуто доверительными интонациями в голосе произнес:

– Итак, мы находимся в каюте капитана гидрографического судна «Астрахань». Того самого капитана Арсения Горецкого, который утверждает, что «Астрахань» якобы попала в шторм и якобы, получив значительные повреждения, была вынуждена нарушить наши территориальные воды и запросить помощи. Однако русский капитан почему-то умолчал об истиной цели визита. – Рука журналиста, эффектно описав полукруг, уперлась в целлофановый пакет с белым порошком. – Наши таможенники обнаружили в его каюте несколько килограммов так называемых «тяжелых наркотиков». Этого шайтанского зелья вполне достаточно, чтобы подсадить на иглу как минимум половину взрослого населения нашего города. Русские, которые ежедневно клянутся нам в дружбе и добрососедстве, привезли для нашей молодежи смерть, слезы для наших матерей, горе для наших сестер…

Спустя несколько часов запись репортажа из порта вышла по всем новостийным телеканалам с пометкой «Срочно!». Монтаж видеозаписи был выполнен с типично азиатским коварством. Несколько крупных планов «Астрахани» (неповрежденная корма и ходовая рубка) должны были внушить зрителю мысль: мол, русские моряки соврали – сославшись на шторм и якобы поврежденное оборудование, без спросу вошли в порт. Кадры с белым порошком должны были навести на мысль, что истинной целью визита была контрабанда наркотиков в особо крупных размерах. Журналистский комментарий, выполненный в эмоционально-доверительной манере, свидетельствовал: отец-президент не спит, его спецслужбы тоже, скверна изобличена и будет выжжена каленым железом.

Естественно, подавляющее большинство телезрителей поверило репортажу сразу и безоговорочно: ведь население республики в основном составляли добрые и наивные декхане-хлопководы. И никто из них так и не задался вопросом: а для чего, собственно, экипажу «Астрахани» было врать про шторм и потерю плавучести, если они могли войти в территориальные воды их республики на совершенно законных основаниях? Что и неудивительно: ведь телевидению в основном верят безграмотные…

Однако телевизионщики умолчали о главном. Приблизительно в то самое время, когда профессиональные фальсификаторы раскладывали в каюте Горецкого пакеты с зубным порошком, изображавшим «тяжелый наркотик», в рубках «Астрахани» орудовали офицеры местного Министерства государственной безопасности. Их интересовало абсолютно все: судовой журнал, карты, лоции. Но особенно – специальная геолого-разведочная аппаратура с электронными и химическими анализаторами, а также пробы донного грунта и придонной воды, сделанные Мишей Щетининым при помощи этих самых анализаторов.

Тут, правда, спецслужбистов ожидала досадная неожиданность. По инструкции, принятой в подобных случаях, все эти данные тут же надежно шифруются. Ведь результаты исследований гидрографических служб являются служебной тайной. Взломать шифры «с ходу» у охранки, естественно, не получилось. Шифры знал только российский ученый, однако, прооперированный несколько часов назад, он находился в бессознательном состоянии и вряд ли мог бы им помочь.

К обеду из столицы прибыл советник российского посольства. Но к задержанным морякам его не пустили – мол, понимаете ли, вашим соотечественникам вменяется тяжелейшее преступление, в нашей республике за контрабанду наркотиков вообще полагается смертная казнь, идут оперативно-следственные действия, потерпите несколько часов, и мы представим вам ваших сограждан, а заодно и неоспоримые доказательства их вины.

Тем временем в изоляторе временного содержания вовсю шла обработка российских моряков – мол, признавайтесь, шакалы, и насчет злонамеренного нарушения границы, и насчет наркотиков, а то совсем плохо будет; ваша страна от вас уже отказалась, чтобы не дискредитировать собственный Морфлот на международной арене. И хотя того же Горецкого крутили самые опытные следователи местных спецслужб, решить вопрос кавалерийским наскоком не удалось. На длительные допросы просто не оставалось времени, а применять к морякам пытки не поступило команды. А потому российскому дипломату просто продемонстрировали видеофиксацию обыска в капитанской каюте: вот вам наркотики, вот вам тайник для их транспортировки, вот вам протоколы обыска, вот подписи понятых. Так что все сходится, за подобные вещи положены арест и следствие.

– Но вы не волнуйтесь, – лицемерно заверили дипломата. – Делом занимаются лучшие следователи Министерства государственной безопасности, они наверняка во всем разберутся. К тому же оно на особом контроле нашего президента. Степень вины ваших моряков может решить только суд, как это и принято в цивилизованных странах.

Российский дипломат, естественно, не поверил ни заверениям, ни видеозаписи, ни протоколу: ведь и у местного Министерства государственной безопасности, и уж тем более у президента-диктатора, безраздельно правившего страной, была самая незавидная репутация даже в Средней Азии. Уже к вечеру российский МИД отправил гневную ноту по поводу случившегося – мол, требуем независимого международного расследования, а главное – немедленной встречи с задержанными моряками «Астрахани» и снятия ареста с самого гидрографического судна. Однако на Востоке подобными заявлениями трудно кого-нибудь смутить. Формальный ответ прозвучал в лучших традициях азиатских деспотов: мол, мы обязательно организуем и встречу с задержанными, и снимем арест с «Астрахани», но не теперь, ведь у нескольких членов экипажа обнаружена опасная инфекция, которая может перекинуться на все население портового города, ваши моряки согласно международным санитарно-эпидемиологическим нормам проходят карантин, судно дезинфицируется, так что как только, так сразу.

Оппоненты явно тянули время. Зачем им это требовалось, оставалось лишь догадываться. Однако, судя по всему, главной причиной ареста «Астрахани» и изоляции всего экипажа были не «наркотики» и даже не смехотворный предлог обнаружения «инфекции», а что-то совсем другое.

Как бы там ни было, но освободить моряков усилиями дипломатов не представлялось возможным. Даже встретиться с ними было нельзя. Все требования российского МИДа тонули в бюрократической переписке и постоянных заверениях о том, что «все решит наш гуманный и справедливый суд». А затем о судьбе моряков вообще перестали что-либо сообщать.

Однако у российской стороны оставался еще один способ решения вопроса. Способ этот был хотя и не дипломатический, но тем не менее очень действенный…

Глава 1

Половину кабинета занимал стол – тяжелый, стильный, красного дерева, затянутый зеленым сукном. Несколько массивных телефонов, бронзовая чернильница, старомодный сейф и сборчатые шелковые портьеры на окнах говорили о том, что эти начальственные апартаменты наверняка обжиты еще с советских времен. Однако хозяин кабинета никак не вписывался в винтажный антураж. Высокий, с поджарой фигурой стайера и цепким взглядом глубоко посаженных глаз, он напоминал скорее преуспевающего менеджера серьезной европейской фирмы, чем адмирала российского ВМФ.

А вот профессиональная принадлежность его собеседника – высокого брюнета с массивной квадратной челюстью и пронзительным взглядом стальных глаз – сомнений не вызывала, хотя и одет он был в «гражданку». Безукоризненная строевая выправка, точность движений и характерный для моряка прищур – все это выдавало в нем элитного флотского офицера.

Несмотря на явную разницу в возрасте и, несомненно, в звании, хозяин кабинета беседовал с брюнетом с подчеркнуто уважительными интонациями.

– …итак, все дипломатические способы освободить наших моряков исчерпаны, – подытожил адмирал. – А потому чисто формально ситуация может развиваться по двум сценариям. Первый – мы просто сдадим наших людей, как стеклотару. Забудем, что они наши соотечественники, забудем про «Астрахань», про жесточайший шторм, в который они попали… Второй сценарий более правильный.

– Недипломатическими способами, товарищ адмирал? – уточнил брюнет.

– Ничего другого не остается – если уж мы исчерпали все законные средства международного права, – прозвучал ответ.

Поднявшись со старомодного кресла, хозяин кабинета подошел к стене, сдвинул сборчатые портьеры… Крупномасштабная карта юго-запада Каспия была испещрена многочисленными флажками, стрелочками и кружочками.

– Вот тут, – указка адмирала очертила на синем фоне овал, – традиционные места вылова сельди. Еженедельно в этом квадрате проходит до сотни рыболовецких судов – наших, азербайджанских, иранских… и так далее. Одним больше, одним меньше. Никто их не считает. Никто не удивляется появлению новых сейнеров, траулеров и даже плавучих рыбкомбинатов. Понимаете, куда я клоню, капитан-лейтенант?

– Постоянная плавучая база, – подхватил собеседник и, опустив очевидные логические построения, продолжил: – До юго-западного берега Каспия, имея хорошие средства подводной транспортировки, не более одного часа ходу. Высадка в удобном месте. Рекогносцировка на местности. Мониторинг тюрьмы, где находятся наши ребята. Далее – по ситуации.

– В том-то и дело, что по ситуации. – Адмирал отложил указку. – А всей полноты ситуации мы пока не знаем. Да и о пленных моряках известно немногое. Наш дипломат выяснил лишь то, что находились они в камерах предварительного заключения портовой полиции. Сообщили о какой-то инфекции, то есть получается, что их перевели в карантин.

– В глубь страны?

– Не думаю. Арестованную «Астрахань» через арык в глубь страны не перегонишь. А наши моряки, как я понимаю, нужны только вкупе с гидрографическим судном, которое, кстати, уже ремонтируется в сухом доке. Вопросы есть?

– Так точно. Почему бы нашей группе не проникнуть на место под каким-нибудь подходящим легендированием? – прищурился брюнет. – Ведь в этот порт заходит масса судов со всего Каспия!

Адмирал отрицательно покачал головой:

– Уже думали. Не получится. С позавчерашнего дня увольнения на берег для иностранных моряков строго ограничены. Якобы «инфекция», которую, как ты понимаешь, наши моряки и занесли. А потом, не забывай, с кем нам приходится иметь дело: в этой республике порядки теперь похлеще, чем у нас были при Сталине. Любой иностранец, проявивший интерес к арестованным нарушителям государственной границы, сразу же вызовет интерес соглядатаев из их Министерства государственной безопасности.

– Почему наших ребят вообще арестовали? Зачем вся эта дешевая комедия с «наркотиками» и «нелегальным нарушением границы»?

– Я думаю, тут все дело в исследованиях шельфа Каспия, которые «Астрахань» и проводила целых полторы недели. Всех подробностей пока не знаю даже я, но, подозреваю, наши среднеазиатские оппоненты явно хотят воспользоваться плодами чужих научных исследований. – Адмирал уселся в кресло, протянул собеседнику папку: – Итак, слушай задание. Первое: тщательно изучить все эти лоции, карты и снимки спутникового мониторинга. Особое внимание – на береговую линию в окрестностях порта. Второе: прикинуть, где можно устроить на побережье скрытую временную базу. Местность там относительно безлюдная, и это нам на руку. Третье: сразу определиться с путями отхода на случай непредвиденных обстоятельств. Времени на все про все – ровно сутки. Ну, и четвертое – собрать свою группу и немедленно вылететь в Дербент, где вы и получите дальнейшие инструкции. Понимаю, что придется очень и очень тяжело. В свою очередь могу сказать, что мы агентурными путями попытаемся выудить некоторую информацию о месте нахождения наших моряков в этом порту… – Адмирал выдержал паузу, а затем официальным тоном проговорил: – Капитан-лейтенант Саблин! Поставленную задачу понял?

– Так точно, товарищ адмирал! – отчеканил каплей.

– Давай, Боцман… – по-отечески улыбнулся собеседник. – Выполняй! Я в тебя верю.

– Есть! – Капитан-лейтенант Виталий Саблин по-уставному вытянулся и вышел из кабинета.

На лестничной площадке сразу за дверью стоял морской пехотинец с «Кедром». При виде Саблина он даже не повернул головы, хотя по его взгляду было понятно, что узнал гостя; ведь этот брюнет с массивной квадратной челюстью и пронзительным взглядом стальных глаз был в адмиральском кабинете нередким гостем.

Каплей неторопливо спустился по лестнице, устланной бордовым бобриком, сдал часовому пропуск, после чего прошел во дворик, где его ожидал неприметный закрытый микроавтобус – без пассажирских окон и с гражданскими номерами. Спустя несколько минут микроавтобус, миновав ворота со сдвижным металлическим шлюзом, выехал со двора.

Где именно, на какой конкретной калининградской улице находится дом с адмиральским кабинетом, капитан-лейтенант Саблин не знал и сам. Обычно неприметный микроавтобус без пассажирских окон принимал его у флотской гостиницы, что в самом центре Калининграда, после чего вез куда-то по городу. Естественно, офицер не пытался выяснить ни адреса, ни маршрута. Да и такие меры предосторожности со стороны флотского командования выглядели оправданными: уж если ты служишь в элитном спецназе Балтфлота, нелишне позаботиться о конспирации…

* * *

Слово «боцман» всегда вызывает богатый ассоциативный ряд: суровый мореман с серебряной дудкой на цепочке, «свистать всех наверх!», страх и трепет команды… Капитан-лейтенант спецназа Балтфлота Виталий Саблин, хотя и имел в своей богатой военно-морской родословной несколько боцманов, никак не соответствовал типажу заматеревшего палубного диктатора. Интеллигентный любитель шахмат, начитанный и скромный… Разве похож такой человек на диктатора?

Кличку «Боцман» он получил еще в юности, будучи нахимовцем: вместе с друзьями проходил плавпрактику на барке, где сразу обратил на себя внимание любовью к порядку и требовательностью к его исполнению. Именно благодаря этим качествам Виталий и попал в элитную спецшколу подводных пловцов на Балтике, именно благодаря этим качествам он завоевал авторитет у командования и товарищей по оружию.

Было у Саблина качество, весьма нечасто встречающееся среди офицеров спецназа: страстный любитель шахмат, он все свое свободное время тратил на изучение классических шахматных поединков. Достаточно было назвать любую знаковую партию, чтобы Боцман не только провел ее анализ, но и указал на ошибки гроссмейстеров.

Служба в военно-морском спецназе была не из легких. В последние годы боевые пловцы оказались на редкость востребованными, притом в тех операциях, о которых обычно не сообщают в программах теленовостей. Рутинные тренировки, ежемесячные сдачи нормативов и допусков, бесконечные авиаперелеты, скрытные боевые акции в разных морях и океанах… Вот уже более года Саблин возглавлял небольшую мобильную группу, куда, кроме него самого, входил урожденный новороссийский грек Коля Зиганиди, виртуозный специалист по минно-взрывному делу, и петербуржка Катя Сабурова, одна из лучших боевых пловцов Балтфлота.

Сама же мобгруппа боевых пловцов подчинялась напрямую лишь одному человеку – контр-адмиралу Федору Ильичу Нагибину, начальнику ГРУ Балтийского флота. Адмирал Нагибин счастливо сочетал уважение начальства и любовь подчиненных. Первые ценили его за обстоятельность и профессионализм, вторые уважали за умение отстаивать интересы флота и демократичность в общении. К тому же Федор Ильич вовсе не был «кабинетным» адмиралом: ведь на многие ответственные задания он выезжал лично, осуществляя оперативное руководство.

Не приходилось сомневаться, что и каспийская операция не обойдется без его участия…

Изучение лоций, карт и спутниковых снимков, полученных от адмирала Нагибина, заняло у Боцмана несколько часов. Даже беглый анализ информации подтвердил справедливость слов Федора Ильича о сложности предстоящего задания. Ведь действовать предстояло в совершенно незнакомой стране и к тому же нелегально: малейший просчет был чреват не только провалом всей группы, но и, возможно, огромными неприятностями для плененных моряков с «Астрахани»! Ни об обустройстве временной базы на берегу, ни о легальном пополнении пресной воды и продовольствия, ни о зарядке баллонов дыхательной смесью вроде бы не могло быть и речи. А уж если прибавить к этому незнакомую береговую линию, изменчивые прибрежные течения и вполне объяснимую подозрительность местного населения, задача казалась и вовсе невыполнимой.

О чем Виталий Саблин и сообщил своему другу, старлею Коле Зиганиди.

Новороссийский грек Коля, этот истинный потомок рассудительных эллинов, отреагировал довольно спокойно:

– Виталик, как говорится – не умирай до расстрела! На войне только дилетант строит планы на несколько дней вперед. А опытный человек, вроде тебя, должен жить сегодняшним днем, не задумываясь, что будет завтра. Пока мы видим лишь минусы. Как знать – может, на самом берегу рассмотрим и плюсы?

– Любое море богато на разные сюрпризы, – подхватила Катя Сабурова. – Помнишь Персидский залив? Мы тогда тоже думали: ты при взрыве саудовского танкера погиб, все испереживались! А на самом-то деле…

– Ладно, не будем забегать вперед, – согласился Боцман. – Тем более что завтра у нас тяжелый день. Авиаперелет сперва до Махачкалы, потом поездка на машине до Дербента…

– А потом еще и до плавбазы по морю надо добираться, – напомнил Зиганиди. – Отбой, господа офицеры!..

* * *

Неяркое солнце дробилось в притихших каспийских водах. Небольшой моторный катер, оставляя за собой бурлящий пенный след, шел в открытое море. Через открытый световой люк машинного отделения донеслись глубокие вздохи двигателя. Стоявший на носу Виталий Саблин взглянул себе под ноги – его тень сжалась в небольшое темное пятно и лишь чуть-чуть выступала за пределы носков обуви.

– У тебя, Виталик, все признаки вампира или привидения, даже тени не отбрасываешь, – подначил друга подошедший Коля Зиганиди.

– Солнце высоко, – отозвался Боцман, вглядываясь в безмятежную морскую даль. – А вообще, прикидывая нашу грядущую высадку на берег, скажу честно: с удовольствием на какое-то время превратился бы в привидение или вообще кого-нибудь невидимого или хотя бы полупрозрачного.

– Например, в медузу, – улыбнулась Катя Сабурова, поправляя разметавшиеся по плечам золотистые волосы.

– Учитывая то, что нас ждет, то лучше всего в горгону Медузу…

Форштевень катера уверенно резал зеленоватые волны. Катер на полном ходу шел в нейтральные воды, где в заданном квадрате уже дрейфовала плавучая ремонтная база, которая и должна была стать постоянным местом дислокации для мобгруппы боевых пловцов.

Ремонтная база, к которой катер подошел часа через два, выглядела довольно неприглядно: серо-ржавая громада с несообразно высокой надстройкой и огромной стрелой подъемного крана на баке. Полустертая надпись «Каспийрыбфлот» по борту, густой запах мазута, водорослей и разогретого солнцем железа… Вряд ли кто-нибудь мог заподозрить, что это судно – стационарная база российских боевых пловцов.

– Рад встрече, – адмирал Нагибин приветливо поздоровался с прибывшими, едва те поднялись на палубу.

– Здравия желаем, товарищ адмирал, – ответил Саблин, немного растерянно рассматривая непосредственного начальника.

Теперь Федор Ильич совершенно не походил на того безукоризненно вылощенного флотского командира, каким Боцман привык его видеть в служебном кабинете. Глядя на Нагибина, вообще было трудно представить, что этот человек занимает одну из ключевых должностей во флотской разведке. На товарище адмирале были разношенные прогары, застиранная матросская роба и брезентовая штормовка. Наряд дополняла поношенная зюйдвестка.

– Главное в таких ситуациях – полностью слиться с ландшафтом. – Нагибин красноречивым взглядом оценил проржавленные металлические конструкции старой плавбазы. – Не в кителе же мне на этом ржавом корыте ходить… Ладно, пока самая общая информация. – Нагибин двинулся на корму. – Информация эта касается прежде всего тебя, капитан-лейтенант… Пошли под навес.

На корме, под брезентовым навесом, возвышалось нечто массивное и веретенообразное. Федор Ильич снял брезент. Взгляду Боцмана предстала странная конструкция, отдаленно напоминающая то ли торпеду субмарины класса «убийца авианосцев», то ли очень сильно уменьшенную мини-подлодку.

– Средство дальней подводной доставки? – Саблин взглянул на прозрачные обтекатели в носовой части.

– Правильно мыслишь. Как раз на троих и рассчитана. Вообще, по нашей классификации, это микроподлодка прибрежного радиуса действия, – пояснил Нагибин.

– Мы еще с такими не работали. – Боцман присел на корточки, с профессиональным любопытством оценивая через фонарь остекления кабину.

– Каждый человек когда-нибудь осваивает новую технику впервые: от трехколесного велосипеда до стратегического ракетоносца, – справедливо возразил адмирал. – Техника уже опробована и испытана, ничего сложного в ней нет. Вот штурвал, вот вертикальные и горизонтальные рули, вот раздвижные обтекатели. В подводном положении они защищают экипаж от набегающего потока воды во время движения. Вот бортовая дыхательная система, которая позволяет экономить дыхательную смесь в аквалангах. Управление… грузоподъемность… максимальная глубина… заряд аккумуляторов… эхолот… счетчик пройденного пути, – Федор Ильич стал сыпать техническими характеристиками.

– Неужели запас крейсерского хода – почти тридцать пять морских миль? – не поверил Саблин.

– Это в подводном положении. В надводном даже немного больше. После чего аккумуляторы следует заряжать восемь часов, что вполне можно сделать и в бытовых условиях от обычной розетки в двести двадцать вольт. Или даже от генератора, подключенного к двигателю внутреннего сгорания. Главное – эта мини-подлодка совершенно не определяется даже самыми продвинутыми эхолотами. Специальное антирадарное покрытие, мощнейшая система звукоизоляции и сверхтихий каталитический двигатель. Ну что – опробуешь технику прямо сегодня? – Федор Ильич прищурился.

– Прямо тут, с борта рембазы, и погружаться? – Саблин подозрительно взглянул на матросов в робах, драивших палубу неподалеку.

– Наши люди, морпехи, – коротко прокомментировал адмирал. – Так все-таки сегодня опробуешь или как? Завтра у тебя тяжелый день…

Стрекот двигателя, доносившийся откуда-то сверху, постепенно усилился. Контр-адмирал и капитан-лейтенант синхронно задрали головы. Над самой ремонтной базой летел, едва не задевая вздетую стрелу подъемного крана, небольшой беспилотник.

Заложив неторопливый вираж над ремонтной базой, беспилотник махнул крылом и круто взял вверх. И хотя брезентовый навес над кормой не позволял зафиксировать микроподлодку, появление неизвестного летательного аппарата было встречено настороженно.

– Уже второй раз за сегодня, – пробормотал Нагибин, провожая БЛА долгим и цепким взглядом моремана. – Наверняка не случайно… И кто это, интересно, может быть?..

Глава 2

Окна холдинга «Каспий-инвест», принадлежащего уважаемому Байраму Сахатову, выходили на Президентский дворец – мрачноватое серобетонное здание с гигантским золоченым куполом, возвышающимся над центром столицы. Облик Сахатова воскрешал в памяти образы средневековых азиатских деспотов: сухое оливковое лицо, бескровные неулыбчивые губы, тонкая ломкая линия брови, вурдалачий взгляд узких черных глаз…

Сахатов был одним из очень немногих людей, имевших право входить без доклада к самому главе государства, носившему официальный титул «Отца нации». Кроме владельца «Каспий-инвеста», подобной привилегией в стране пользовались только трое: министр государственной безопасности, председатель Центробанка и личный президентский астролог. Объяснялось это очень просто – Байрам, один из богатейших людей Средней Азии, происходил из того самого хлопководческого кишлака, что и сам президент, и вдобавок был женат на его двоюродной сестре. Нередко Сахатов выполнял весьма деликатные поручения Отца нации, связанные с контрабандой наркотиков, отмыванием денег и размещением их на номерных счетах швейцарских банков. Близость к «телу» давала огромные преимущества: льготное налогообложение, выгодные госзаказы, возможность разворовывать государственный бюджет без оглядки на Генпрокуратуру и даже свободный доступ к некоторым данным спецслужб, которые также можно было использовать для собственного обогащения.

Вот и теперь, сидя в своем огромном кабинете, Сахатов внимательно просматривал отчет об аресте российского корабля. И «Астрахань», и ее экипаж были арестованы именно с его подачи. Арест, согласованный на самом верху, производился силами Управления МГБ портового города, которое возглавлял полковник Омар Сахатов, племянник Байрама. Причина ареста была очевидной: среднеазиатского олигарха очень интересовали некоторые исследования морского дна, производимые с борта гидрографического судна.

Просмотрев отчеты МГБ с грифом «совершенно секретно», владелец «Каспий-инвеста» повертел в руках навороченный мобильник, украшенный рубинами и брильянтами, подумал и набрал номер племянника.

– Ну, что там у тебя, Омар? – с ленцой поинтересовался дядя. – Я о тех русских.

– Они уже готовы во всем сознаться, – с готовностью отрапортовал тот. – То есть по их глазам видно, что они уже осознали свою вину, но пока не подобрали нужных слов, и теперь следует направить их осознание в нужное…

– Слушай, ты мне под идиота не коси, – властно перебил Байрам. – Не на заседании Совета безопасности. Что с тем ученым?

– Прооперировали.

– Очухался, надеюсь?

– Медики делают все возможное, – промямлил Омар. – Надо как минимум несколько недель, чтобы он более или менее пришел в сознание.

– А если они не сделают все возможное, если тот русский ученый за эти несколько недель умрет?

– На все воля Аллаха, – из трубки донесся печальный вздох.

Сахатов-старший стал выходить из себя:

– Слушай, я одного не могу понять. На «Астрахани» есть капитан, есть его старший помощник. Ты хочешь сказать, что они не знают, каким образом этот чертов ученый зашифровал свои данные? То есть если он там у вас в больнице умрет, все исследования ишаку под хвост? Или капитан не хозяин на своем судне?

– Мы делаем все возможное, – попытался оправдаться подполковник МГБ, однако дядя-олигарх и слушать его не захотел:

– Ты вообще понимаешь, какого труда мне стоило уломать нашего уважаемого президента дать отмашку на задержание «Астрахани»? Сколько тут разных подводных камней, сколько бюрократических сложностей, какие международные проблемы могут ожидать нашу молодую республику?! – Байрам сделал эффектную паузу и неожиданно продолжил с подчеркнутым участием: – Слушай, Омарчик, а может быть, тебе твоя служба больше не нравится? Ты ведь сам незадолго до свадьбы канючил: ну, сделай мне такой свадебный подарок, устрой в Министерство госбезопасности, да на хорошую должность, да с прицелом на карьерный рост, да звание не ниже подполковника, да чтобы в кабинете сидеть, а не по дальним командировкам мотаться, да чтобы можно было и на службе зарабатывать. А мне твое трудоустройство и погоны, между прочим, денег стоили, и немалых! Сторожем на арбузную бахчу не хочешь? А то могу аттестовать…

Омар Сахатов ответил не сразу. Байрам явственно слышал, как тот громко сглотнул слюну, прерывисто потянул носом, как нервно щелкнул зажигалкой, явно прикуривая.

– Дорогой дядя, – ответил подполковник совершенно убито. – Я очень виноват и перед тобой… и перед нашим уважаемым президентом. Я действительно допустил непростительную халатность. Больше этого не повторится. Обязуюсь оправдать оказанное доверие…

– Сколько тебе надо времени, чтобы выбить из русского капитана интересующую меня информацию? – перебил владелец «Каспий-инвеста».

– Дня три. Может, четыре…

– А кто мне только что говорил, что они уже готовы во всем сознаться? – напомнил Байрам. – Или и тут соврал?

– Я имел в виду их признание в незаконном пересечении границы и контрабанде наркотиков! – с горячностью возразил племянник. – Ведь это официальное обвинение…

– Ладно. Даю тебе неделю. Но если не справишься… – Сахатов-старший сделал многозначительную паузу и нажал на «отбой».

Время близилось к обеду, а до перерыва Байраму предстояло сделать еще множество дел. Главным в списке дел было утверждение очередного прижизненного памятника Отцу нации, который, кстати, планировалось поставить как раз в том портовом городе, где в Управлении МГБ и служил непутевый племянник. Скульптор с моделями, макетами, эскизами и сметами уже дожидался в приемной.

Макет скульптуры выглядел стильно. Президент был изображен в образе молодого всадника-батыра. Вздыбленный конь, гордый поворот головы, властно поднятая рука, указывающая на восток… Все это сильно смахивало на фальконетовского Медного всадника в Санкт-Петербурге. И хотя Байрам Сахатов имел за плечами лишь техникум механизации хлопководства и ничего не смыслил в монументальном искусстве, макет ему очень понравился: и образностью, и замыслом, и, естественно, размахом. К тому же Медный всадник, взятый за первооснову, был единственной конной статуей, которую он зримо представлял.

– Солидно, солидно, – сдержанно похвалил олигарх. – Думаю, нашему уважаемому президенту такое должно понравиться.

– Стараемся, – напряженно улыбнулся скульптор.

– И каких размеров будет твой всадник?

– Тридцать пять метров сорок два сантиметра высотой, если считать до поднятой руки. И пьедестал сорок семь метров, уже поставили. По нашему замыслу, эта статуя должна быть эдаким символом, который сразу заметят моряки зарубежных судов, заходящих в порт. Как статуя Свободы в Нью-Йорке. Кстати, по размерам наш всадник будет на несколько метров больше.

– Когда можете приступить к установке всадника?

– Да хоть завтра! У нас почти все готово, остается лишь отлить, смонтировать и водрузить на готовый постамент.

Олигарх мельком взглянул на настенный календарь с изображением парадного портрета Отца нации.

– Памятник следует открыть ко дню рождения главы государства. То есть через четыре месяца. Сможете?

Скульптор тут же состроил испуганное лицо:

– Да что вы, уважаемый Байрам! Это же монументальное литье! Монументальная, если так можно выразиться, пропаганда! Нужны соответствующие специалисты, нужны глиняно-песочные формы, нужны… Да там одной меди тридцать четыре тонны, по самым скромным подсчетам! Не считая стальных конструкций, цемента, гранита для постамента.

– Все материалы уже выделены, я оплатил. Предварительные работы, надеюсь, уже начались? – Сахатов сверкнул черными глазами.

– Начались… То есть должны были начаться. Я отправил на побережье помощника, чтобы тот отыскал нужный грунт для форм. Но ему не дают работать! – Скульптор перешел на драматический шепот: – А все местное МГБ: туда нельзя, сюда нельзя, для поездок по берегу нужен специальный пропуск. А еще и полиция деньги вымогает по всякому поводу… и без повода, кстати, тоже. А взятки, между прочим, мы вынуждены платить из бюджета, отведенного на монумент. А бюджет не резиновый. Значит, скульптура нашего уважаемого президента будет много хуже, чем запланировано. Или даже меньше запланированных размеров. Как говорили когда-то скульпторы директорам хлопководческих колхозов: «Какие деньги, такой и Ленин!»

Сахатов удивленно вздернул бровь:

– Как это деньги вымогают? Из бюджета памятнику Отцу нации? Полиция? Обожди-ка…

Нащелкав номер племянника, Байрам без предисловий произнес:

– Омар? Что там за мудак у вас в начальниках полиции? А вот сам и выясни, чем он передо мной провинился! Это ты в госбезопасности служишь, а не я. А тем и провинился, что мешает нашему народу возводить конную статую, достойную главы государства! Тут у меня этот… архитектор. То есть скульптор. Говорит, отправил к вам помощника для подготовки. Что помощнику надо ездить по окрестностям, искать нужный грунт для отливки. Так тот ваш оборотень в погонах деньги у него вымогает. И вообще, этот вредитель сознательно мешает возведению памятника монументальной пропаганды. Ты понимаешь, что это государственной важности дело? Ты понимаешь, что в случае малейшего прокола даже я тебя не спасу?..

Спустя десять минут все вопросы были решены. За начальником полиции была отправлена опергруппа МГБ с ордером на арест. Помощнику скульптора был выделен служебный джип с пропуском-«вездеходом» от Министерства государственной безопасности. Сам же Омар, униженно блея, пообещал, что любого, кто помешает возведению памятника монументальной пропаганды, он лично расстреляет из табельного оружия.

– Знаю я тебя… – примирительно промолвил Байрам. – Пока тебе мозги как следует не вставишь – работать не научишься. Слушай, а давай я к тебе в гости съезжу. Заодно и наш главный вопрос проконтролирую… Надеюсь, ты не против, дорогой племянник? Завтра с утра вылетаю. Встречай в аэропорту…

* * *

Проводив взглядом тюремного конвоира, Арсений Горецкий уселся на жесткую деревянную скамью, привинченную к полу.

Следственный кабинет выглядел мрачновато: толстенные решетки на окнах, крашенные в темно-коричневый цвет стены, старомодная мебель, огромный парадный портрет Отца нации со всеми регалиями… За письменным столом сидела женщина-следователь в форме майора местного МГБ: маленькая, гибкая, по-восточному привлекательная, с манерами ласковой змеи.

Минут десять следователь делала вид, что не обращает внимание на подследственного. Пристально глядя в ноутбук, она то и дело щелкала клавишами. Горецкий, человек опытный, прекрасно понимал, что это – не более чем следовательский ход: мол, пусть он помучается, пусть понервничает!

Наконец товарищ майор оторвалась от монитора:

– Здравствуйте. Я ваш следователь, майор Министерства государственной безопасности Гюзель Шахмурадова.

– Очень приятно, – хмуро ответил капитан «Астрахани».

– …и я буду заниматься вашим делом. Поверьте, – Гюзель продемонстрировала в улыбке острые белые зубки, – я вам не враг и сделаю все возможное, чтобы следствие двигалось в рамках законности.

– Надеюсь, – спокойно ответил Горецкий.

– Итак, начнем с главного: кто, когда и с какой целью поручил вам незаконно доставить в нашу страну три с половиной килограмма героина? Кому именно в нашей стране вы должны были передать наркотики? Сколько сообщников у вас было среди членов экипажа?

– Наркотики нам подбросили. Видеокадры изъятия полностью сфальсифицированы, точно так же, как и протоколы. Ни я, ни члены экипажа нашего судна никогда наркоторговлей не занимались и вообще не имеем к этому занятию никакого отношения. Никаких сообщников у меня нет, – с подчеркнуто официальными интонациями проговорил капитан.

– За свою службу в органах я еще не встречала человека, который бы утверждал, что ему чего-нибудь не подбросили, – лукаво прищурилась Гюзель. – А потом все рано или поздно признаются в своих преступлениях. Потому что выхода другого нет. Зато есть видеокадры, протоколы изъятия и показания понятых. Или вы хотите поставить под сомнение профессионализм и компетентность всего нашего ведомства?

Отец нации недобро щурился с портрета на подследственного. Горецкий понял: дальнейшая беседа не имеет смысла. Точно так же и его, и остальных членов экипажа могут обвинять в чем угодно – с предъявлением фальсифицированных видеокадров, протоколов и свидетельских показаний.

– Беседовать дальше категорически отказываюсь, – спокойно произнес он. – Как гражданин Российской Федерации, требую немедленной встречи с представителем нашего посольства и оказания мне правовой помощи.

На лице следователя тут же промелькнула целая гамма чувств: досада, растерянность и даже сочувствие.

– Очень жаль, – произнесла она и, напряженно посмотрев по сторонам, понизила голос до доверительного шепота: – Я ведь действительно хочу сделать все, чтобы облегчить вам жизнь. У меня бабушка русская, я воспитывалась на вашей культуре, и мне далеко не все нравится, что у нас тут происходит… Но, к сожалению, я веду следствие не одна и потому не смогу вам толком помочь. Что поделать – работа такая, и меня тоже контролируют! В этом кабинете даже стены имеют глаза и уши…

И тут сбоку от Горецкого открылась неприметная дверь в стене, которую он прежде не заметил.

– Э-э-э, слушай, зачем ты с ним так долго разговариваешь? – донесся из-за двери голос. – Не хочет признавать свои ошибки – сейчас по-другому говорить будем!

Гюзель растерянно пожала плечами – мол, извините, ничего сделать не могу…

За дверью открылась небольшая каморка без окон. Цементный пол, стены «под шубу», гудящий стержень люминесцентной лампы на потолке…

Посередине комнаты возвышалось огромное деревянное кресло с высокой спинкой, чем-то напоминающее электрический стул: кожаные ремни на подлокотниках и передних ножках, металлический шлем, приподнятый над спинкой. Рядом с этой странной конструкцией стоял высокий угрюмый мужчина в штатском. Удивительно низкий лоб, густые сросшиеся брови, огромные мосластые кулаки со сбитыми костяшками – наверное, именно так выглядел лейб-палач Чингисхана. При виде капитана «Астрахани» он осклабился и сделал приглашающий жест – мол, прошу в кресло!

– Садись, русский, сейчас музыку будем слушать, – с недоброй усмешкой произнес он.

Горецкий послушно уселся: не бежать же ему из следственного корпуса тюрьмы МГБ! Угрюмый мужчина с неожиданной быстротой зафиксировал его руки и ноги кожаными ремнями. После чего резким движением надел на голову шлем.

– Последний раз спрашиваю – будешь сознаваться в своих преступлениях? – спросил он и, не дождавшись ответа, нажал на какую-то кнопку позади стула.

Из наушников шлема тут же полился странный низкочастотный шум, будто бы испорченный трансформатор гудел на басовых нотах… Арсений Алексеевич так и не понял, в какой именно момент его начало мутить. Перед глазами поплыли странные фиолетовые разводы, язык неожиданно прилип к гортани, затем резко начали болеть живот и грудина. Боль с каждой секундой становилась все невыносимей, в голове будто бы загудел тяжелый колокол. Спустя несколько минут внутренности стало выворачивать наизнанку. Ощущения были чудовищными. Капитан стиснул зубы – только бы не закричать, только бы не показать свою слабость перед мучителями!

Конечно, человек технически грамотный, Горецкий был наслышан и о пытках низкочастотными излучениями, и о мучительствах в застенках местного МГБ, однако вряд ли ему могло прийти в голову и о том, что такого рода пытки будут применены к нему, иностранцу!

А боль в грудине и в животе становилась нестерпимой. Арсений Алексеевич продолжал сжимать зубы, упрямо глядя перед собой. В какой-то момент он ощутил во рту горьковатую влагу, по подбородку что-то потекло.

И тут, на грани яви и забытья, он различил обрывок фразы:

– …язык себе прикусил. Для первого раза хватит…

…Спустя полчаса совершенно обессиленного Горецкого отвели в общую камеру следственного изолятора МГБ, где томились моряки с арестованной «Астрахани» – все, кроме Миши Щетинина, находившегося в тюремной больнице. Надзиратель вылил на голову Арсения Алексеевича ведро воды, и арестант, захлебываясь, очнулся…

– …знаешь, Равиль, тут самым главным было – сосредоточиться не на боли, а на чем-нибудь другом, – спустя полчаса рассказывал он старпому, лежавшему на соседних нарах. – Я так сам себе и приказал: смотреть на трещину в потолке, прикидывать, на что она похожа и что можно к ней такого пририсовать, чтобы она стала похожей на парус. Или на облако. А когда меня тащили сюда, понял: ломать нам кости и подвешивать нас на дыбе никто не будет. Рано или поздно нас придется предъявить нашим дипломатам. И главное тут – никаких следов физического воздействия.

– Я одного не могу понять. – Равиль Нигматуллин осторожно снял с головы Горецкого холодный компресс. – Неужели они действительно пытали тебя лишь для того, чтобы ты сознался в контрабанде наркотиков и незаконном пересечении границы? Да тут половина населения анашу курит. И что – всех пытать? Никаких палачей не хватит!

– Думаю, тут что-то другое. – Капитан с трудом приподнялся на локте. – И наркотики, и нарушение границы – всего лишь повод. Нас и дальше будут пытать таким вот изощренным способом. Чтобы выработать страх перед пыткой, моментальный рефлекс на боль, словно у павловских собак… А уже потом предложат сделку. Но какого свойства – сказать пока не могу. Но то, что этот узколобый палач и та женщина-майор уже роли расписали на «хороший и плохой следователь», мне сразу стало понятно.

Лучи заходящего солнца скупо проникали в камеру через запыленное решетчатое окно под потолком. Со стороны коридора послышался топот тяжелых ботинок, и спустя несколько минут из соседней камеры донеслись звуки ударов и крики избиваемых – это спецназ МГБ тренировался на подследственных. Под нарами зашуршали крысы, на которых тут никто уже не обращал внимания.

– Дело швах, – тяжело вздохнул Нигматуллин, оценив перспективы. – Что же нам делать?

– Бежать отсюда. – Голос Горецкого был ровен и тих, как полет совы.

– Тут убежишь… – Равиль обвел взглядом массивные стены и сводчатый потолок. – Не тюрьма, а просто какой-то бункер на случай атомной бомбардировки. И еще неизвестно, сколько тут охраны. Да и спецназ каждый вечер на арестантах тренируется.

– Заключенный думает о побеге куда чаще, чем тюремщик о своих ключах, – напомнил Горецкий общеизвестную поговорку. – Меня пока через тюремный дворик вели, я кое-чего заметил. Это только кажется, что удрать отсюда невозможно. А на самом-то деле проще, чем может показаться. Тут все-таки не «Синг-Синг», а обычная восточная тюрьма. Вертухаи ленивые, необязательные…

– Если все так просто – почему отсюда никто не бежит?

– Потому что уверены, что убежать нереально.

Старпом сел на нары, осмотрел камеру. Восемь рядов двухэтажных шконок, стол, унитаз, рукомойник, массивная металлическая дверь с «кормушкой»… В камере был только экипаж «Астрахани» – двадцать четыре человека. А это, в свою очередь, исключало утечку информации.

– Так что – всем сразу отсюда бежать? – недоверчиво прикинул Равиль. – Задержат…

– Всем сразу и не надо. Достаточно кому-нибудь одному, кто знает этот город и сумеет незаметно добраться до порта. А дальше – любым способом добраться до какого-нибудь нашего корабля, там в порту всегда с десяток стоит. И, считай, спасся. Потребовать выдачи человека они уже не смогут, ведь, по международным нормам, любой наш корабль – это территория Российской Федерации. Не на абордаж ведь его брать!

– А если такой корабль не выпустят в море? – предположил Нигматуллин недоверчиво. – Да просто лоцмана для проводки не дадут или буксир…

– Достаточно будет попросить капитана связаться по рации с нашим пароходством и объяснить, что тут происходит на самом деле, – парировал Горецкий. – Вот тогда получится иной расклад: выяснится, как они врали и нашим властям, и всему миру!

– Ну, хорошо, – почти согласился старпом. – А как ты предлагаешь отсюда убежать?

Арсений Алексеевич внимательно взглянул на оконную решетку и пообещал позже изложить свой план бегства.

Глава 3

Задание, полученное Виталием Саблиным от адмирала Нагибина, на первый взгляд выглядело простым. Следовало, используя все преимущества микросубмарины, незаметно добраться до юго-восточного берега Каспия. Ориентиром служил старый полузатопленный маяк, возвышавшийся километрах в пятнадцати от порта. Из-за постоянного наступления моря и значительного смещения береговой линии маяк был давно заброшен. Спутниковый мониторинг показывал, что район этот преимущественно безлюдный – лишь иногда в море появляются рыбацкие лодки. В полузатопленном маяке и предполагалось соорудить тайную базу для группы боевых пловцов. Именно потому Саблина и отправили одного: вместо штатных пассажиров микроподлодка несла груз: оружие, боеприпасы, средства связи, продукты и питьевую воду. Но главным было даже не оборудование базы: Боцману следовало забрать на берегу небольшой контейнер с неким загадочным грузом, без которого освобождение экипажа «Астрахани» было невозможным. Кто должен был оставить этот контейнер и какого свойства груз в нем находился, Виталий, естественно, не знал. Нагибин лишь скупо обмолвился – мол, у нас на берегу есть своя агентура, однако она настолько ценная, что светить этого человека нельзя даже перед стократно проверенным спецназовцем…

…Несмотря на довольно внушительные размеры, управлять микроподлодкой было довольно просто: отзывчивый штурвал позволял быстро изменять глубину и направление движения. Правда, ночной режим плаванья исключал подводный прожектор: Боцман вел микросубмарину исключительно по приборам. Тьма на пятиметровой глубине была почти абсолютной: ночная вода напоминала крепчайший кофе. И хотя корпус микросубмарины сотрясала едва ощутимая вибрация, свидетельствовавшая о работе винтов, Саблину все время казалось, что он стоит на месте.

Путь от ремонтной плавбазы до полузатопленного маяка занял даже чуть меньше расчетного времени. Подводный аппарат с шуршанием въехал носом на мелководье, и песчаная взвесь окутала остекление кабины. Определив по приборам свое местонахождение, Боцман отжал штурвал вверх, и микросубмарина плавно всплыла на поверхность.

Ночной Каспий выглядел на удивление спокойным. Безоблачная высь переливалась золотыми гроздьями созвездий. По зыбкой поверхности моря разливался, вспыхивал таинственными блестками призрачный лунный свет. Катились волны, гладкие, словно отполированные, вспыхивая мгновенным блеском и потухая.

Старый заброшенный маяк в свете луны походил на декорацию из романтической сказки: огромный белокаменный столб на фоне ритмично вздыхающего моря. Маяк этот и впрямь выглядел идеальным для временной скрытной базы боевых пловцов. Во-первых, на верхний, сигнальный этаж вела винтовая лестница – хотя и ржавая, но еще достаточно надежная для подъема. Это давало возможность скрытного обзора местности на несколько километров вокруг. Во-вторых, нижний затопленный ярус с огромной брешью со стороны моря был прекрасным местом, чтобы не только спрятать там микроподлодку, а в случае необходимости и незаметно отойти от берега. В-третьих, от береговой линии маяк отделяла полоса воды длиной метров в сорок, а это означало, что всякий, кто попробует добраться до маяка вплавь или на лодке, наверняка будет замечен даже с нижних ярусов.

Оборудование временного схрона для Зиганиди и Сабуровой заняло у Саблина часа три – маяк был типовой постройки, и подводному пловцу не пришлось тратить время на изучение внутренних конструкций. Связавшись с Федором Ильичом, Боцман отрапортовал: мол, первая часть задания выполнена, что дальше? А дальше следовало с аквалангом проплыть полтора километра в южном направлении, отыскать на берегу кладбище списанных сейнеров. В ходовой рубке одного из них надо было забрать тот самый небольшой контейнер, о котором говорилось, переправить его на маяк, вскрыть, выйти на связь и дожидаться последующих инструкций.

Рассвет на южном Каспии всегда наступает неожиданно. Казалось, еще недавно и небо, и море были непроницаемо черными, но вот из воды вырастает огненный шар солнца, и уже спустя несколько минут от былого мрака не остается и следа. Каспий тут же приобретает свой природный бирюзовый цвет, песочек из серого становится ярко-желтым, небо – пронзительно голубым, и недавняя тьма сменяется всеми красками радуги.

Восходящее солнце уже золотило верхушки далеких предгорий, когда Саблин отыскал корабельное кладбище. Выйдя из воды, он снял загубник, поднял маску на лоб, внимательно осмотрелся… Берег был абсолютно пустынным. В перспективе, перед невысокими холмами, желтели барханы с чахлой грязно-зеленой растительностью. Корабельное кладбище и вовсе выглядело уныло: несколько десятков рыжих от ржавчины сейнеров, буксиров и катеров, гниющих на пляже как минимум лет десять, бесформенные куски железа, разрозненные фрагменты такелажа… Нужный Виталию корабль находился значительно ближе других к кромке воды. Он лежал на боку, и аквалангист без особого труда проник вовнутрь. Инстинктивно стараясь не скрипеть проржавленным железом, Боцман продвинулся к ходовой рубке, осмотрелся и, заметив отогнутый лист обшивки, просунул под нее руку. В ладонь лег холодный продолговатый цилиндр из дюраля. Это был тот самый пенал, о котором и говорил Нагибин.

Саблин уже направлялся к воде, когда заметил позади себя какую-то тень, стремительно мелькнувшую из-за соседнего судна. Все произошло слишком неожиданно – Боцман даже не успел обернуться…

Последовал лязг передергиваемого затвора, автоматный ствол безжалостно уперся в затылок и властная команда по-русски, но с заметным акцентом: «Не двигаться и не оборачиваться!»

Бежать было бессмысленно: гидрокостюм и баллон на спине стесняли движения. Невидимый автоматчик наверняка бы успел нажать на спусковой крючок куда раньше, чем Боцман сумел бы обернуться.

Саблин так и остался стоять у самой кромки воды, сжимая в руке продолговатый дюралевый пенал…

* * *

Восточный владыка может простить своему визирю многое: лень, необязательность, грубую лесть и даже умеренное воровство… Но уж если речь заходит о возвеличивании личности хана, то тут никакого прощения ждать не приходится.

Кто-кто, а Байрам Сахатов, знавший президента еще со школьной скамьи, понимал: если он не сдержит свое слово насчет конного памятника Отцу нации, отношение к нему переменится кардинально. Ведь именно сам владелец «Каспий-инвеста» и предложил президенту идею «монумента, который переживет века», ведь именно он и поклялся возвести его на свои собственные деньги, ведь именно он и обещал торжественно открыть памятник ко дню рождения любимого руководителя! Оказаться лгуном означало как минимум опалу, а как максимум – потерю всего бизнеса и даже тюремный срок. Ведь недоброжелатели и завистники, каковых в администрации президента было немало, наверняка бы сумели подобрать нужные слова для очернения Байрама!

Едва Сахатов спустился по трапу с борта личного самолета, как тут же приказал встречавшему его Омару везти его к месту стройки.

Омар – ленивый самодовольный толстяк, с колыхающимся, словно грелка, животом, торчащим из-под форменного ремня, – делано удивился:

– Зачем так спешить, дорогой Байрам? – Подполковник МГБ облизал жирные от плова губы. – Поехали ко мне домой! Манты, самса, шашлык, вино самое лучшее… Все для тебя! А стройка никуда не денется. Что, убежит куда-нибудь до утра?

– Таких, как ты, слушать – в тюрьму попадешь! – раздраженно буркнул олигарх. – Четыре месяца до торжественного открытия осталось, и ни дня больше.

– Ну, в тюрьму в нашей стране только по справедливости сажают. За нарушение государственной границы, например. – Племянник снова облизал жирные губы. – Или за контрабанду наркотиков. А ты, дядя, гордость нашей молодой республики, уважаемый бизнесмен, один из оплотов развивающейся экономики.

– Про русских нарушителей потом расскажешь. – Байрам отвернулся к окну.

Дорога от аэропорта до города-порта обычно занимала полчаса. Черный «Мерседес» в сопровождении мотоциклистов и джипов охраны мчался по нагретому за день шоссе. Иногда попадались придорожные кишлаки – после лощеной столицы они выглядели невероятно бедно: покосившиеся дома из обожженного на солнце кирпича, подслеповатые окна, линялые ковры на веревках. Вскоре из-за поворота вынырнуло бескрайнее поле хлопчатника, по которому ползало несколько десятков женщин с фартуками для сбора хлопка.

– И эта хлопковая плантация, между прочим, тоже твоя, – напомнил Омар Сахатов тоном Кота-в-сапогах, объявляющего, что все вокруг принадлежит маркизу Карабасу.

– Да знаю и без тебя. – Байрам был задумчив, ему явно не хотелось говорить. – В центр поехали. Стройку покажешь.

Ввиду приезда в портовый город высокого гостя все улицы, ведущие к морю, были перекрыты. Регулировщики, испуганно глядя на страшный черный «Мерседес» с правительственным номером и трехцветными мигалками на крышах джипов, вытягивались во фрунт. Редкие прохожие спешили спрятаться в чайханах и магазинах – зачем лишний раз мозолить глаза агентам госбезопасности в штатском, которых только на главном проспекте наверняка было несколько сотен?

Описав полукруг, лимузин остановился у серобетонного пьедестала, уже высившегося на набережной. Неподалеку от него темнел огромный котлован. Ведь хитрый Сахатов не был бы самим собой, если бы не нашел способ личного обогащения за счет установки статуи Отцу нации. Перед исполинским конником предполагалось создать ухоженный мемориальный парк с клумбами, розариями, аттракционами и скамьями для отдыха. А под самим парком – огромный торговый комплекс, с платными паркингами, бутиками, чайханами, ресторанами, игорными залами и даже небольшим базаром. Не стоит и говорить, кто должен был стать хозяином этого подземного бизнеса, который сам президент в пароксизме щедрости пообещал навсегда освободить от налогов…

Работа шла полным ходом. Деловито урчали бетономешалки, летели искры электросварки, лязгала арматура. Подъезжавшие самосвалы то и дело сбрасывали наземь гравий. Отчетом прорабов и архитектора проекта – мол, план выполнен на сто двадцать процентов, идем с опережением графика – олигарх явно остался доволен.

– Строительство идет не только днем, но и ночью, – счастливо блестя глазами, объявил главный инженер. – Мы уже и прожектора завезли. Атмосфера небывалого энтузиазма, в которой проходит возведение монумента нашему дорогому президенту…

– А что там у нас с самим памятником? – перебил Сахатов-старший, обернувшись к скульптору, прибывшему на место строительства еще вчера.

– Материалы поступят завтра после обеда, – ответил тот. – Отливка бронзовых конструкций займет не больше двух недель. Тем более что формы давно готовы. Остановка за немногим – отыскать глину нужного химического состава и консистенции. Мой помощник этим сейчас как раз и занимается. Думаю, через несколько дней обязательно найдет, земля у нас богатая. Он бы и раньше управился, если бы не вымогательство местной полиции.

Байрам вопросительно взглянул на племянника. Тот инстинктивно подобрал живот и выпрямил спину.

– Помощнику скульптора выделена наша машина, я ее специально на время у своего заместителя отобрал, – заученно отрапортовал он. – Полиция по всему побережью получила предписание: не останавливать этот автомобиль ни под каким предлогом.

– Стараешься, стараешься, теперь вижу, – подобрел Байрам. – Ладно, поехали к тебе… Ты там что-то про самсу, шашлыки и вино говорил? Заодно и про русских моряков мне расскажешь…

* * *

– Медленно разворачиваешься и с поднятыми руками идешь от моря наверх. И не вздумай бежать – пристрелю! – с заметным акцентом проговорил неизвестный, вжимая автоматный ствол в затылок боевого пловца.

Виталий оставался на удивление спокойным – ведь его психика отличалась тренированностью, да и подобные внештатные ситуации предусматриваются на многочисленных тренингах спецназа ВМФ…

Осторожно скосив глаза вниз, Саблин различил тень автоматчика. Он был один, но это вовсе не означало, что где-нибудь рядом не скрывается напарник. Второй автоматчик мог быть где угодно.

Боцман понимал: главным теперь было – усыпить бдительность неизвестного. Поднимая руки над головой, Виталий послушно пошел в указанном направлении. Баллон с дыхательной смесью был тяжел, ласты мешали идти по песчаному пляжу. Теперь автоматный ствол не упирался в затылок боевого пловца – судя по тени, конвоир двигался сбоку-сзади на незначительном отдалении.

Понуро опустив голову, Саблин двигался в сторону невысокой дюны. Путь к дюне лежал через корабельное кладбище; в противном случае пришлось бы делать значительный крюк.

Ржавый буксир, перевернутый на бок, был уже совсем близко. С палубы его свисала толстенная, с человеческую руку толщиной, якорная цепь. Это был шанс, настоящий подарок судьбы…

Дойдя до буксира, Боцман немного пригнулся и, схватив конец цепи, резким движением направил ее назад, метя в голову позади идущего. Звук удара, короткий вскрик, шелест песка под подошвами автоматчика, удар о землю падающего тела… Мгновение – и боевой пловец, метнувшись назад, уже выворачивал руку конвоира, другой рукой вжимал его голову в песок. Тот попытался было увернуться, но резкий удар локтем в затылок заставил сопротивлявшегося раскрыть рот и выпучить глаза. Следующий удар чуть левей темени и вовсе его обездвижил. Схватив дюралевый пенал, Саблин уже определил путь к воде, когда откуда-то с верхушки дюны неожиданно прогремела автоматная очередь. Песчаные фонтанчики, вздымаемые пулями, заплясали в каком-то метре от Боцмана. Бежать к морю в стесняющем движения гидрокостюме, с тяжелым баллоном за спиной не имело смысла: автоматчик сто раз успел бы подстрелить жертву.

Боцман поднял с песка «калашников» конвоира и осторожно отполз за буксир. Из-за дюны показалась голова стрелявшего, и Саблин, вскинув оружие, нажал на спусковой крючок, но не попал, потому что голова исчезла за какое-то мгновение до этого. Продолжая удерживать дюну на мушке, боевой пловец принялся осторожно отползать назад.

И тут автоматная очередь прогрохотала откуда-то сбоку. Пули с мерзким чавком прошили обшивку буксира над самой головой Виталия. Судя по всему, это был уже другой автоматчик – первый вряд ли успел бы так быстро переменить позицию. А это, в свою очередь, означало, что положение Боцмана становилось безвыходным: перекрестный огонь – штука скверная, да и позиция второго стрелка оставалась невыясненной… А ведь на берегу могли прятаться и другие бойцы!

Выход напрашивался сам собой: спрятаться в чреве списанного буксира и отстреливаться до последнего патрона. Саблин быстро скинул ласты, подтянулся на ржавом блоке, свисавшем над головой, и, проскрежетав заспинным баллоном по ржавому железу, очень удачно нырнул в световой люк.

Стрельба на какое-то время стихла – видимо, стрелявших озадачило исчезновение Саблина. Прошла минута, две, три… Боевой пловец припал глазом к щели в палубе. На вершине дюны обозначился силуэт одетого в камуфляж человека без оружия. Удерживая над головой длинную палку с белой материей, он всем видом показывал, что направляется для переговоров. Однако это, скорее всего, было уловкой, чтобы затянуть время: несомненно, его напарник уже вызвал подкрепление. Саблин поднял автомат, высунул ствол в щель и, прицелившись, пустил короткую очередь под ноги камуфляжнику с белым флагом.

– Стоять! – прикрикнул Боцман.

Парламентер остановился, обернулся, что-то крикнул и, услышав короткий ответ (Виталий не разобрал, какой именно), бросил белый флаг, быстро отбежал назад и спрятался за дюной.

И тут произошло нечто неожиданное. Со стороны дюны донеслось два быстрых негромких хлопка – будто бы воздушные шарики лопнули. Боцман так и не понял, что случилось… Однако меньше чем через минуту снаружи послышались чьи-то торопливые шаги, и негромкий баритон снаружи произнес по-русски и без акцента:

– Они уже не выйдут. Сейчас ты очень быстро спускаешься к воде, плывешь к своему маяку и до наступления темноты не высовываешься. Местные полицейские приняли тебя не за того, кто ты есть на самом деле.

Несомненно, именно говоривший, спустившийся, словно ангел с небес, в самый драматический для спецназовца момент, и избавил Саблина от возможных неприятностей…

Человек этот не мог быть провокатором: а то откуда бы он знал про маяк? Видимо, это и был тот самый агент, который, со слов Нагибина, и оставил пенал для Виталия. Но почему он вернулся? Почему посчитал необходимым подстраховать Саблина? Почему полицейские подпустили его так близко к себе?

Задавать лишних вопросов не хотелось, да и смысла в них не было. Выбравшись из чрева буксира, Боцман быстро надел лежавшие на песке ласты и, не оборачиваясь, двинулся в сторону моря…

Глава 4

Предложение капитана Горецкого относительно побега выглядело вполне разумным. По крайней мере, попытаться удрать из тюрьмы было куда лучше, чем сидеть в камере, ожидая, какие новые пытки придумают следователи. Правда, массовый побег был загодя обречен на неудачу, а потому даже не рассматривался экипажем «Астрахани».

– Значит, надо бежать кому-нибудь одному, – подвел черту капитан и, обведя глазами камеру, прищурился: – Кому именно? Давайте решать.

– Вам, Арсений Алексеевич, и надо, – поразмыслив, ответил старший механик.

– Почему именно мне?

– Во-первых, вы – самый опытный, – подхватил корабельный доктор. – Во-вторых, хорошо знаете этот город, в порт заходили неоднократно. В-третьих, слово капитана значит для нашего пароходства куда больше, чем слово простого матроса.

– А потом, главной жертвой они избрали тебя, – напомнил старпом очевидное. – Значит, и дальше будут пытать этим чертовым излучателем. Только вот как отсюда бежать?

– После отбоя расскажу, – пообещал Горецкий; он уже согласился с тем, что попытаться бежать следует только ему одному. – Только мне надо, чтобы кто-нибудь отломал ножку от во-он той металлической табуретки. Кто из вас самый сильный, ребята?..

Побег был запланирован сразу после отбоя: ведь именно в это время, как наверняка уже знал Горецкий, в тюрьме происходила смена охраны. Под потолком погасла единственная лампочка в зарешеченном цилиндре, вся камера принялась напряженно прислушиваться к шагам вертухаев в коридоре, к лязгу дверей, звукам в соседних камерах…

Наконец, все стихло. Арсений Алексеевич снял с нар простыню, включил в рукомойнике кран и сунул в воду. Затем – еще одну. Затем – еще… Когда простыни хорошенько намокли, Горецкий свернул их в жгуты и обвязал два соседних стальных прута оконной решетки – тех, что были слева. Залез на нары, сунул в это мокрое кольцо отломанную ножку табуретки и принялся крутить, словно бы закручивал тиски. Двойной мокрый жгут толщиной с человеческую руку постепенно утончался, на пол камеры потекла вода. Камера следила за действиями Арсения Андреевича, затаив дыхание.

– Фу-у-у… – Капитан вытер вспотевший лоб и кивнул старпому: – Равиль, помоги…

– Где ты этому научился? – Нигматуллин налег на рычаг, завинчивая импровизированный канат все туже и туже.

– Дед рассказывал, – шепотом пояснил Горецкий. – Он в сорок втором году в окружение к немцам попал, его в деревенскую тюрьму сунули до рассвета. Так ночью и удрал…

Влажная хлопковая простыня, свернутая в жгут, по прочности может сравниться с корабельным канатом. Равиль упорно продолжал накручивать ножку табуретки, белое кольцо вокруг двух прутьев становилось все туже, и наконец металлические штыри стали прогибаться, сближаясь друг с другом. Уставшего Нигматуллина сменил старший механик, того – судовой врач… Вскоре оба прута, изогнувшись буквой «Х», наконец коснулись друг друга. Таким же образом были выгнуты два соседних прута – те, что справа. Спустя полчаса между прогнутых стальных штырей зияла дыра, достаточная для того, чтобы худощавый человек мог вылезти наружу. Оставалось лишь открыть форточку…

Однако это было лишь полдела. Тюремная камера находилась на высоте двадцати метров. Ниже была лишь глухая кирпичная стена – ни окон, ни выступов. С наружной стороны тюрьму ограждал высокий забор с острыми копьеобразными навершиями, между которыми была протянута колючая проволока, дальше сразу же шел морской берег. К счастью, ни охранников, ни прожекторов тут не наблюдалось: видимо, тюремное начальство посчитало, что стальная решетка и двадцатиметровая высота делают побег невозможными.

– Теперь быстренько скручиваем все простыни в жгуты, связываем морским узлом, – скомандовал Горецкий и, взяв казенное одеяло, спросил: – Тут где-то два болта были, со сломанной табуретки…

– Вот, Арсений Алексеевич. – Старший механик протянул ему массивные металлические шайбы. – Зачем они вам?

– А как через забор с колючей проволокой перелезть? – неожиданно улыбнулся капитан, привязывая болты к краям тюремного одеяла.

Наконец, простыни были связаны, и самодельный альпинистский шнур почти коснулся земли.

– А если тюремщики спросят, как ты бежал – что сказать? – Равиль помог капитану взобраться на верхнюю шконку.

– Ну, если вы скажете, что спали и ничего не слышали, вам, конечно же, не поверят, – прикинул Горецкий. – Скажите так: мол, я начальник, мое слово закон даже тут, в тюрьме. Мол, начальников в России очень боятся и уважают, а потому вы беспрекословно исполняли все мои приказы, иначе бы я мог вас убить. Для Средней Азии это вполне подходящее объяснение… Простыни потом поднять не забудьте, а то еще статью «воровство казенного имущества» будут шить!

– Счастливо вам, Арсений Алексеевич! – заговорщицким шепотом пожелали пленные моряки.

– Вам, по понятным причинам, этого пожелать не могу. – Капитан принялся осторожно продвигаться сквозь отверстие между прутьями. – Просто берегите себя!

Спустился он без каких-либо помех: простыни были связаны друг с другом намертво. Крадучись, подошел к стене, достал из-за пазухи одеяло и ловко набросил его на колючую проволоку – вперед тем концом, к которому прикрепил гайки. Одеяло плотно легло на колючую проволоку. Беглец отыскал несколько камней, соорудил из них подобие подставки, пружинисто подтянулся, ловко ухватился за копьеобразное навершие… И, перевалив через стену, исчез в темноте.

* * *

Дом подполковника МГБ Омара Сахатова воскрешал в памяти «Сказки тысячи и одной ночи». Тут было все: башенки с узорными зубцами, мраморные лестницы, спускающиеся к самому морю, и даже небольшая домашняя мечеть с изящным минаретом. Фонтан в центре двора дарил прохладу. По тенистому ухоженному саду ходили ручные павлины с распущенными хвостами. Рядом с фонтаном, под специально натянутым тентом с изображением государственного герба, возвышался уже накрытый стол, рядом с которым в напряженной позе застыл официант.

– Прошу, дорогой дядя, – Омар Сахатов аж лучился от самодовольства. – Вот, ваше почетное место… Мой дом – твой дом! Я ведь прекрасно помню, кому всем обязан!

– Богато живешь, дорогой племянник, – с хмурым видом оценил олигарх дом племянника и, прищурившись, уточнил: – Неужели на свою подполковничью зарплату построил?

– Ну, у меня ведь еще маленький бизнес, – признался племянник, потупив взор. – Законом это не запрещено, да и сам Отец нации негласно поощряет… если бизнесом занимаются надежные и проверенные люди! А я как раз из таких. Кстати, у нашего начальника Управления жилище гораздо богаче. В сравнении с ним мой домик – просто халупа!

Началось фантастическое обжорство, длившееся до позднего вечера. Самса, шашлык, жареные бараньи яйца, плов, осетрина на вертеле, копченая верблюжатина, шотландский виски, испанские вина, русская водка… Байрам ел немного: еще с юности он приучил к себя к сдержанности в еде. А вот Омар поглощал блюда, словно ненасытный джинн из восточной сказки, запивая все отборным французским коньяком.

– А у меня, дорогой дядя, для тебя сюрприз, – подмигнул он заговорщицки.

Владелец «Каспий-инвеста» насторожился – он справедливо подумал, что подполковник МГБ наконец заведет разговор об арестованных русских моряках.

– И что за сюрприз? – оживился Байрам.

– Прошу… – Сахатов-младший грузно поднялся и сделал приглашающий жест в сторону дома.

На первом этаже белел квадратный бассейн, обложенный драгоценным каррарским мрамором. Однако вода в бассейне была сильно пенистой и к тому же отливала неестественным золотистым цветом.

– Что это? – не понял олигарх.

– Бассейн, – сообщил подполковник МГБ.

– А почему вода такая странная? – Сахатов-старший подозрительно втянул ноздрями воздух. – И пахнет как-то странно…

– А это не вода, дорогой дядя! – заулыбался Омар и принялся раздеваться. – Давай, давай, не пожалеешь… Не простудишься, не бойся – тут у меня специальная система подогрева, специально самого продвинутого инженера из Германии выписывал!

Бассейн оказался наполненным шампанским. И, судя по вкусу, каким-то очень дорогим, не иначе как настоящим французским. Движимый уговорами племянника, Байрам разрешил-таки подбежавшим холуям раздеть себя, после чего с явной опаской погрузился в шампанское и даже проплыл несколько метров. Вино вспенилось, пузырьки защекотали кожу, олигарх подплыл к бортику. В этот самый момент из разверзшегося люка в потолке в бассейн посыпались розы.

– Что все это значит? – Сахатов-старший строго округлил глаза и, смахнув с лица влажный розовый лепесток, вопросительно уставился на племянника.

– Наш президент в своем последнем телевизионном обращении сказал, что нам надо не только возрождать наши старинные народные обычаи, но и творчески их развивать! – заулыбался Омар. – Я где-то вычитал, что купание в вине было популярно у Сасанидов. Сам великий Арташир Папакан…

– …купался во французском шампанском? – прищурился Байрам.

– Нет, просто в вине, – сообщил подполковник спецслужб, блаженно щурясь. – Потому что до Франции он еще не дошел. Если бы захватил Париж – купался бы в шампанском. Учитывая наши с тобой, дядя, особые заслуги перед страной и лично дорогим президентом…

Договорить Омар не успел: в помещение влетел невзрачный молодой человек в форме старшего лейтенанта МГБ. Вид пьяного подполковника, по-сибаритски лежащего в бассейне с пенным вином, где плавали алые розы, совершенно его не смутил.

– Господин подполковник государственной безопасности, – выпалил он, таращась на Байрама Сахатова, которого до этого видел лишь по телевизору. – Разрешите обратиться!

– Тебя, щенок, кто сюда в такое время пустил? – искренне удивился Омар. – Ты вообще знаешь, который час? Ты вообще отдаешь себе отчет, кто я такой и кого принимаю в гостях?!

– Извините, но я от начальника Управления. – Старший лейтенант сглотнул набежавшую от страха слюну. – Дело в том, что… один русский сбежал.

– На Луну? – неуклюже пошутил Сахатов-младший; он был пьян и расслаблен, а потому даже не понял, о ком идет речь. – А почему только один?

Дико вращая глазами, старший лейтенант набрал в легкие побольше воздуха и выпалил:

– Из следственной тюрьмы Министерства государственной безопасности совершил побег особо опасный преступник Горецкий Арсений Алексеевич, 1966 года рождения, обвиняемый по статьям…

До Омара Сахатова наконец дошло. Он тяжело выбрался из бассейна, дрожащими руками поправил халат, услужливо наброшенный на него подскочившим холуем, и, в ужасе глядя на подчиненного, уточнил сиплым шепотом:

– Это ты о капитане «Астрахани»?

– Так точно, господин подполковник! – отрапортовал старший лейтенант, инстинктивно отступая назад.

– Его… ищут? – спросил Омар.

– По тревоге поднят полк внутренних войск, расквартированный в городе. Полиция и наши оперативники прочесывают окрестности следственной тюрьмы в радиусе пяти километров. О побеге сообщено всем постам патрульно-постовой службы, береговой охране и нашим секретным информаторам. Но и это еще не все: на побережье за городом, в районе корабельного кладбища, совершено бандитское нападение на наряд полиции…

Пока старший лейтенант докладывал обстановку, Байрам Сахатов вылез из бассейна с шампанским. Оттолкнул холуя, пытавшегося накинуть на него махровый халат, самостоятельно вытерся полотенцем… Одевшись, владелец «Каспий-инвеста» взглянул на подполковника МГБ жутким взглядом, от которого тому стало не по себе.

– Спасибо тебе за все, дорогой Омарчик… – произнес Байрам и, не обращая внимания на побледневшее от ужаса лицо племянника, вышел из помещения.

Глава 5

Остаток дня Виталий Саблин провел в своем укрытии на заброшенном маяке, то и дело наблюдая за происходящим на берегу со светового яруса. Тридцатиметровая высота и отличная оптика морского бинокля давали прекрасную возможность обзора окрестностей. Удивительно, но никакой активности полицейских и пограничников замечено не было: лишь к вечеру Боцман заприметил полицейский фургон, пыливший по песчаной дороге в сторону корабельного кладбища. Море и вовсе оставалось чистым – ни пограничных катеров, ни подозрительных лодок. Однако Саблин понимал: о ЧП на берегу уже наверняка известно полицейскому начальству, а потому не стоит терять бдительность. Да и неизвестный, избавивший его на корабельном кладбище от неприятностей, тоже наверняка знал, что говорил…

Содержимое дюралевого пенала оказалось весьма неожиданным: шестнадцать довольно крупных бриллиантов, половинка новенькой купюры достоинством в сто манат и фотография странного лысого мужчины бандитского вида, по виду – вылитого Саида из «Белого солнца пустыни».

Саблин просидел на верхнем ярусе маяка до полуночи. Томимый неопределенностью, он принялся анализировать по памяти знаменитую шахматную партию Капабланка – Алехин. Лишь после полуночи Боцман вышел на связь с адмиралом Нагибиным – сделать это раньше было никак нельзя по инструкции. О радиоперехвате со стороны местных спецслужб можно было не беспокоиться – передатчик надежно шифровал не только переговоры с плавучей рембазой, но и месторасположение Боцмана. Удивительно, но товарищу адмиралу уже было известно и о перестрелке на корабельном кладбище, и о чудесном спасении боевого пловца, и даже о содержимом дюралевого пенала.

– Тебе помог наш агент… тот самый, о котором я тебе говорил. Человек очень опытный, решил тебя на всякий случай подстраховать, – проговорил Федор Ильич таким тоном, что Виталий решил не развивать эту тему.

– Товарищ адмирал, а когда мне забрать Зиганиди и Сабурову? – спросил Боцман.

– Забирать их не надо, доберутся в ближайшее время сами. Решим этот вопрос. Теперь внимательно слушай, что тебе надо делать. Там, в пенале, фотография человека, с которым тебе надо наладить связь. Местный уголовный авторитет по кличке Басмач, промышляющий многими вещами, но прежде всего – контрабандой наркотиков. В том числе и в Россию. Несколько недель назад у него произошел очень серьезный конфликт с местным МГБ. Подполковник Омар Сахатов, который его крышевал, неожиданно потребовал увеличить дань вдвое, Басмач категорически отказался, теперь в бегах, и его бизнес полностью парализован. Все каналы поставки наркотиков в нашу страну перекрыты. Кстати, местные полицейские приняли тебя за его человека.

– Корабельное кладбище – место схрона наркотиков? – догадался Боцман.

– Одно из многочисленных мест. Такое вот стечение обстоятельств… Наша вина, что сразу не выяснили оперативную обстановку. И МГБ, и новый начальник полиции, ставленник Омара Сахатова, об этом каким-то образом узнали, а потому полиция оставила неподалеку засаду. Вот тебя и приняли за наркокурьера…

– Невелика честь для офицера морфлота, – хмыкнул Саблин.

– Скажи спасибо, что они не приняли тебя за боевого пловца, – справедливо парировал Федор Ильич. – Слушай главное. Нашему человеку удалось аккуратно выйти на Басмача: мол, есть люди, готовые наладить прямые поставки наркотиков в Россию, и при этом никакому МГБ больше не надо платить. Прямая и очень выгодная сделка. Но для этого, мол, следует вызволить из тюрьмы наших людей…

– Моряков с «Астрахани», обвиняемых в контрабанде героина? – догадался Боцман.

– Вот именно. Получается, что обвинение наших людей в наркотрафике мы используем себе на пользу. У Басмача – огромные связи в местном криминальном мире, в том числе – и в тюремном. Например, за определенную плату он вполне может организовать стихийный бунт в следственном изоляторе МГБ. Не штурмом же эту тюрьму брать! Под шумок наши люди оттуда и сбегут. При должном финансировании Басмач сможет организовать даже доставку моряков к маяку… или к любому другому месту, которое мы ему укажем.

– А наша задача – незаметно доставить наших ребят в нейтральные воды?

– Все правильно, – подтвердил Нагибин. – Там, в пенале – шестнадцать бриллиантов. Это – аванс, который ты должен отдать Басмачу и который должен подтвердить серьезность твоих намерений как посланца «русской наркомафии». Деньги он почему-то брать отказался. Половинка купюры – твой пропуск, человек этого уголовника должен продемонстрировать вторую половинку, и если номера и серии на обеих частях совпадут – с тобой будет говорить сам Басмач. А теперь очень внимательно слушай, где и когда ты с ним встретишься и как следует себя вести…

* * *

Выбравшись за тюремный забор с колючей проволокой, Арсений Горецкий оказался на каменистом берегу Каспия. Море было неспокойным – водяная пыль распахивалась в свете полной луны радужными веерами, в лицо летели мелкие брызги. На запад, то и дело закрывая луну и звезды, медленно ползли облака.

Портовый город, простиравшийся слева, переливался тысячами дрожащих огоньков. До него было километров десять, которые следовало преодолеть как можно быстрей; неизвестно, как скоро тюремщики спохватятся беглеца и что именно они сразу предпримут. Однако не оставалось сомнений, что первым же делом будет прочесана местность рядом с тюрьмой и что каждый камень, каждая травинка будут осмотрены со всей тщательностью.

Бросив на громаду тюрьмы, серевшую за забором, прощальный взгляд, капитан «Астрахани» снял обувь и, зайдя по щиколотку в воду, двинулся в сторону портовых огней. Это был его единственный шанс против поисковых собак, которых наверняка бросят на поиски беглеца. Двигаться приходилось медленно: острые камни впивались в ноги, пятки скользили по водорослям, да и набегающие волны норовили опрокинуть беглеца на берег.

Пройдя таким образом метров триста, Арсений Алексеевич оказался перед огромным волноломом. Отсюда морской пляж круто уходил в гору, ограничиваясь пустынной асфальтовой дорогой. Продолжать путь по берегу не имело смысла.

Обувшись, Горецкий вскарабкался наверх. Километра полтора он прошел совершенно спокойно: ни встречного, ни попутного транспорта не было. Вскоре из-за поворота обозначился какой-то поселок. Редкие фонари выхватывали из полутьмы унылые картины азиатской нищеты: низкие глинобитные дома, цветастое тряпье на веревках, кучи гниющего мусора… Окна в одном из домов на окраине поселка светились, из-за полуоткрытой двери веером било желтое электричество, изнутри то и дело доносились голоса и звон посуды. Аромат плова и печеной баранины щекотал обоняние. Это была придорожная чайхана, открытая, по местной традиции, круглосуточно.

Крадучись, беглец подошел ближе и прислушался. Голоса были мужские, однако о чем говорили посетители чайханы, Арсений Алексеевич не понял: он не знал языков тюркской группы. Осмотревшись, Горецкий с удивлением обнаружил за чайханой старенький «ЗИЛ» с мятой крышей. Кузов грузовика был доверху набит хлопком-сырцом, прикрытым крупноячеистой матерчатой сеткой. Подкрашенный неверным светом луны и жиденьким электрическим светом из чайханы, хлопок белел в полутьме.

Это было невероятной удачей! В мгновение ока Горецкий взобрался наверх и зарылся в хлопок так, чтобы можно было смотреть на дорогу по ходу движения. Пока было непонятно, куда именно проследует грузовик с хлопком: в сторону города или в противоположном направлении. Поразмыслив, капитан решил, что скорее всего все-таки в город: ведь заготовительные пункты наверняка должны находиться в населенном пункте!

Вскоре на крыльцо вышел и водитель. Бросив что-то на прощание друзьям в чайхане, он уселся за руль и завел двигатель. Машина, дав задний ход, выехала на шоссе и неторопливо покатила в сторону города.

Сперва Арсений Алексеевич пытался считать повороты и запоминать приметы, чтобы ориентироваться. Однако вскоре грузовик остановился, и беглец, высунувшись наружу, тут же зарылся в хлопок: на обочине стояла полицейская машина, и местный правоохранитель шел к водительской дверке. Однако все обошлось: спустя несколько минут грузовик покатил дальше. Горецкий решил не испытывать судьбу: уж лучше не высовываясь досидеть в кузове до города. А там, при благоприятном стечении обстоятельств, всегда можно спрыгнуть наземь. «ЗИЛ» то разгонялся, то тормозил, то и дело подскакивал на колдобинах и ухабах. Глухо пророкотали рельсы на переезде, где-то совсем рядом прогудел поезд. Несомненно, грузовик подъезжал к городу.

Вскоре занялся рассвет. Беглец осторожно выглянул наружу. Машина остановилась перед шлагбаумом и несколько раз просигналила. Шлагбаум поднялся, и грузовик въехал в огромный двор, асфальт которого был густо усеян хлопком-сырцом. Взглянув налево и вверх, Горецкий, к удивлению и радости, различил массивную стрелу портового крана.

Вне сомнения, грузовик прибыл на хлопкозаготовительный пункт, находящийся рядом с портом. А это означало, что половина задачи была выполнена. Следовало осторожно, не привлекая внимания рабочих, вылезти из машины и какое-то время отсидеться где-нибудь здесь, на территории пункта. Вряд ли полицейские с ищейками МГБ догадаются его тут искать. А уж назавтра, с наступлением темноты, попытаться проникнуть на территорию порта и любой ценой попасть на российский корабль.

– Все у нас получится… – шепотом напутствовал себя Арсений Алексеевич, осторожно спускаясь из кузова.

Глава 6

Омар Сахатов был мрачнее тучи. Едва прибыв в управление МГБ портового города, он, к великому своему огорчению, обнаружил подтверждение давней народной мудрости о беде, которая одна не ходит. Неприятности одна за другой посыпались на его голову. Помимо новости о бежавшем из тюрьмы русском капитане подчиненные сообщили ему еще одну неприятную весть. В больнице скончался раненый морской геолог Михаил Щетинин – единственный член команды «Астрахани», не оказавшийся в тюрьме по прибытии в прикаспийскую республику. Умер он, так и не придя в сознание. Таким образом, получить от него хотя бы толику полезной информации местным гэбистам не удалось. Только Михаил знал все коды к аппаратуре, которой было оснащено судно. Без него все эти анализаторы морского дна и прочая замысловатая для простого смертного техника становились лишь грудой металлолома. А ведь могущественный дядя-олигарх хотел получить данные геологической разведки в расшифрованном виде. Ситуация для племянника становилась тяжелой. Он с ужасом представлял вероятный гнев своего влиятельного родственника и дальнейшие последствия.

Да, была надежда, что показания приборов мог снять и дешифровать капитан «Астрахани». Это представлялось вполне логичным и даже очевидным самому Омару. «Ну, не может же быть так, чтобы командир судна не знал оборудования, установленного на его борту!» – думал он. Омар надеялся, что Горецкого все-таки «расколют» и заставят быть более сговорчивым. Но Горецкий взял и сбежал. Результативность его поисков оставалось на нулевой отметке. Подполковник Сахатов был в смятении. Невольно в памяти всплыли слова Байрама, грозившего уволить родственника и отправить сторожить арбузы и дыни. Омару этого нисколько не хотелось. Он не видел выхода из ситуации. И без того весьма напряженная обстановка в районе усложнялась еще и информацией о некой перестрелке возле корабельного кладбища. Кто, зачем и с каким результатом стрелял, пока известно не было. Но все походило на то, что стрельбу затеяли люди Басмача. С точки зрения Омара, это могло означать лишь одно – полного контроля над городом и районом у его ведомства нет. Еще один довод для Байрама осуществить свои угрозы.

Злость, распиравшая подполковника Сахатова, не могла долго находиться в скрытом состоянии. Как только один из подчиненных попытался уточнить, какими будут дальнейшие указания, начальник взорвался. «Это что?! Это я вам всем должен объяснять, что надо делать?! – неистово орал он. – Да какого шайтана! Это и ты, и ты, и ты, – начальник тыкал своих подчиненных кулаком в грудь, – должны были прийти ко мне с вариантами дальнейших действий. И у каждого должен был быть еще и запасной вариант. А с чем пришли сюда вы? Я для чего вас всех из ваших кишлаков к себе вытащил?! Чтобы вы работали и знали, кто хозяин! А тут в районе хрен знает что творится, а они приходят ко мне только для того, чтобы сказать очередную глупость!..»

Подчиненные стояли в молчаливом смирении. Им явно не было чего сказать. А если и было, то они все равно предпочитали молчать, чтобы еще больше не накалять и без того наэлектризованную атмосферу.

– Ну, что ты, гребаный шашлык, молчишь? – Начальник прямо обратился к своему первому заместителю. – Может, ты хочешь вернуться в свой родной кишлак и прозябать там в нищете?

– Но, Омар… – промямлил тот с видом виноватого школьника.

– Я тебе не Омар, а господин подполковник, – рявкнул Сахатов и отвесил заму оплеуху.

После этого подполковник МГБ в том же убойном настрое вышел из своего кабинета, намереваясь пройтись по всем кабинетам подчиненных на этаже. Поскольку его крики были уже давно слышны, некоторые из подчиненных попытались ретироваться еще до его прихода. Кто-то «срочно уезжал на дело», кто-то прятался по туалетам…

Разнос в управлении МГБ портового города продолжался не менее часа. Никто из попавших под горячую руку подполковника не удивился тому, что происходило. Подобные вещи, только в более мягкой форме, там происходили и раньше. Так что удивляться было нечему. Сам Омар, выплескивая свою злость наружу, подспудно был занят поиском ответа на один-единственный вопрос: как загладить свою вину перед Байрамом? И за время беготни по кабинетам, ругани и оскорблений подполковник все-таки сумел прийти к двум вариантам ответа на него. Во-первых, Омар должен был во что бы то ни стало изловить русского беглеца. Причем сделать это следовало в весьма сжатые сроки, где счет шел не на дни, а на часы. Во-вторых, ему нужно было уделить должное внимание строительству памятника Отцу нации и сделать все возможное и невозможное, чтобы сооружение величественного монумента происходило с заметным опережением графика.

Модной попсовой мелодией дал о себе знать мобильный телефон Омара. Подполковник раздраженно вытащил его из кармана и взглянул на дисплей. Звонил тот самый могущественный дядя. Сбросить вызов или попросту не ответить было никак нельзя. Тучи над головой начальника местного управления МГБ и без того сгущались. Лишний раз давать родственнику повод для злости ему не хотелось. Впрочем, и особым желанием разговаривать с дядей он не горел.

– Да, я слушаю, – промолвил Омар сдавленным голосом, нажав на кнопку соединения. Он вернулся в свой кабинет и закрыл за собою дверь.

– Что у тебя там происходит?! – недовольным тоном говорил Байрам, не давая племяннику ответить. – Почему этот геолог откинул копыта? Это твои люди так о нем позаботились? Ты же мне обещал, что все будет хорошо. И где же твое обещание? Я тебя, засранец, спрашиваю?

– Мои люди здесь ни при чем, – мямлил гэбист. – Врачи не смогли спасти его. Слишком серьезные раны он получил во время шторма. Так что в его смерти нет моей вины или вины моих людей, пожалуйста, поверь.

– Я тебе кто? Доверчивая юная шлюшка, что ли? Что ты меня уговариваешь? Ты действуй, дорогой племянник. Хватай ноги в руки и ищи этого беглого капитана. Найди его. Достань хоть из-под земли. Если ты до конца не понял, то я тебе поясню. Это все в твоих же собственных интересах. Не найдешь беглеца, будет страшный международный скандал. Знаешь, что это такое? Нет? Так вот знай, что тобой, идиот, придется пожертвовать. Если нашей республике из-за всей этой передряги будут предъявлять претензии, никто здесь ради тебя пальцем не пошевелит. Нашему Отцу нации не хочется перед всем миром выглядеть кровожадным самодуром. Скажут, что перегибы на местах. Найдут крайнего. И этим крайним будешь ты. Даже я при всем своем желании не смогу тебе потом помочь! Поэтому кончай там жевать сопли и берись за дело.

– Обязательно. Я уже работаю. Все будет сделано, – на автомате выдал Омар.

Радоваться было нечему. Он понятия не имел, как подступиться к делу. Раздосадованный начальник в очередной раз вздохнул. Где искать беглого русского капитана и что вообще следует предпринять в ближайшие пять-десять минут, он не знал. От неопределенности у него мутнело в глазах и страшно хотелось есть. И это несмотря на то что совсем недавно он пировал в компании с дядей Байрамом. В голове роились тревожные мысли. В животе недобро бурчало. Заниматься следствием нужно было уметь. Но ни Омар, ни многие его подчиненные не являлись профессионалами в той сфере, в которой они занимали такие высокие посты. Даже элементарных способностей для этого не хватало. Хоть сиди и на ромашке гадай! Подполковник и представить себе не мог, что окажется в подобной безвыходной для себя ситуации…

Раздался звонок стационарного телефона. Сахатов вздрогнул. Он был уверен, что ему сейчас сообщат очередную неприятную новость. Напряженно глядя на трезвонящий телефонный аппарат, он несколько секунд колебался. Сомневался, стоит ли вообще поднимать трубку. Однако все-таки попытался взять себя в руки и ответил на звонок, добавляя в голос важности: «Подполковник Сахатов на проводе». Лицо его оставалось несколько секунд все таким же мрачным и напряженным. Однако от услышанного Омар заметно посветлел и даже повеселел. «Да неужели! Вай, как хорошо!» – довольно кряхтел он, расплываясь в улыбке.

Глава 7

То, что его ведут по какому-то большому зданию, Боцман понял сразу. Гулкое эхо от шагов явственно говорило об этом. Глаза были завязаны, и Виталию приходилось уповать лишь на слух, обоняние и честную игру тех, кто его сопровождал. Какое именно это было здание, точно сказать было трудно. Однако запах моря вперемешку с запахом сырости подсказывал, что постройка находится на морском берегу. По крайней мере, море было где-то совсем рядом.

Ничего кроме повязки на глазах не стесняло Саблина в движении. Он не был облачен в гидрокостюм с баллонами и ластами. На нем была обыденная гражданская одежда. Удобная и практичная. Сопровождающие почти всю дорогу молчали, лишь изредка обмениваясь между собой короткими репликами на местном языке. Тем не менее русский был уверен, что рядом с ним были те самые люди, которых он ждал в назначенном месте на берегу.

Накануне Боцман получил информацию о месте и времени встречи с людьми Басмача. Выполняя условия, он прибыл в оговоренную точку на побережье. Был довольно поздний вечер. К берегу тихо подошел катер с подвесным мотором. Двое людей Басмача задали русскому пару условленных вопросов. Получив должные ответы, они впустили того на катер. Прежде чем судно отошло от берега, бандиты завязали своему пассажиру глаза и всю дорогу следили за тем, чтобы повязка не упала. Дорога была не такой уж и длинной, но и не короткой. Ехать довелось где-то с полчаса или чуть больше. Точно определить было все равно невозможно. После этого катер причалил к берегу, и Виталия попросили выйти. Нельзя сказать, что с ним обращались обходительно, но и грубым поведение сопровождающих нельзя было назвать. Его посадили в машину и поехали. Он сразу предположил, что бандиты перестраховываются, пытаясь еще больше запутать его. Ему почему-то казалось, что автомобиль отъехал от причала не очень далеко, а все кружится на одном «пятачке». Так или иначе, Боцман с завязанными глазами оказался в здании, где каждый шорох отзывался гулким эхом.

Один из сопровождающих велел русскому остановиться. Другой аккуратно снял с его глаз повязку. Саблин огляделся. В здании, напоминавшем заброшенный эллинг, царила полутьма. Источником света служили фары машины, стоявшей у входа, а также фонарик у одного из провожатых. Благодаря этому освещению можно было хотя бы в общих чертах рассмотреть помещение. Оно было завалено разного рода хламом и напоминало антураж компьютерных игр о жизни после ядерной войны. Ржавые металлоконструкции, покосившиеся блоки, полуразрушенные отсеки, пустые резервуары непонятного назначения, несколько каналов с водой – всё, что успел отметить для себя Боцман.

– Хозяин, мы его привезли, – сказал один из бандитов, обращаясь куда-то в темноту.

– Пусть подойдет, – промолвил в ответ Басмач.

Русский под пристальными взглядами сопровождающих извлек из кармана половинку банкноты и двинулся на голос.

Главарь банды, оставаясь в тени, внимательно осмотрел гостя с ног до головы, будто приценивался. Саблин, изображая представителя российского наркокартеля, вел себя в соответствии с ранее полученными инструкциями. Он протянул Басмачу часть банкноты. Тот взял ее и совместил с той половиной, что имел у себя на руках. Оставалось лишь сверить, все ли совпадает. Действительно, и линия разрыва, и номера, и серия в точности совпали. Поведение главаря тут же изменилось – исчезла его чрезмерная настороженность и недоверие во взгляде. Казалось, что он был готов быть с гостем откровенным.

– Хвала Аллаху, что все обошлось. Надеюсь, наш русский друг простит нас за меры предосторожности, – в своей особой манере обратился главарь к Боцману. – По-другому здесь никак нельзя. Положение не из простых.

– Я все прекрасно понимаю. Надеюсь, что все наладится, и мы найдем возможности для сотрудничества, – дипломатично, но с подчеркнутым уважением промолвил Боцман.

– Я тоже на это надеюсь, – Басмач изобразил на лице подобие улыбки. – У меня есть все для такого сотрудничества. Со мной связаны все местные наркодельцы. Я имею выход на Афганистан. Если отладить работу, то я смогу поставлять вам героин хоть центнерами и по очень привлекательной цене. Правда, есть во всем этом одно «но». То самое непростое положение, о котором я уже говорил. Кислород нам перекрыли. Связали по рукам и ногам. Обложили со всех сторон. Шакал этот из МГБ, сука гребаная… Раньше в доле с нами был. Проблем вообще никаких не знали. А что теперь? А теперь у него вдруг аппетиты выросли. Хочет, чтобы мы удвоили его долю, а он продолжал бы закрывать глаза на нашу деятельность и в чем-то даже помогал бы. А она, доля его, и без того была не такая уж и маленькая. За свою долю в нашем деле он отгрохал себе роскошнейший дворец, которому могут позавидовать даже президенты некоторых государств. Как-то я был посредником в одном крупном деле с иностранными друзьями. На нас Интерпол вышел. Так этот гэбист вовремя меня предупредил, чтобы мы спрятали концы в воду. Попросил за это что-то вроде премии. Мы на радостях дали ему приличную сумму. Видимо, тогда у него и возникла мысль брать за свои услуги денег вдвое больше, чем он брал обычно. Но молчал до поры до времени. Брал то, что давали. Под видом борьбы с оппозицией помогал устранять неугодных нам людей. Опять же получал за это премии. В общем, бабла у него немерено. Но его ненасытная утроба жаждет еще больше. Надо как-то угомонить его. Обойти те преграды, которые он наставил. Что на это скажет наш русский друг?

Саблин убедился, что российский законспирированный агент хорошо поработал – Басмач был уверен, что перед ним посланец наркомафии. В противном случае бандит не стал бы излагать те детали своей деятельности, которые он сообщил гостю.

– Я могу вам помочь, – ответил Боцман. – Но и мне нужна помощь. И срочная. Мои друзья сейчас сидят в местной тюряге. Моряки геологического судна «Астрахань». Они случайно оказались в лапах вашей полиции. Хотелось бы их вызволить из-за решетки в самое ближайшее время. И мне здесь без вашей помощи, ваших связей, вашего опыта не обойтись. Если вы посодействуете их вызволению, это будет важный сигнал для тех, кто меня к вам направил. Они увидят, что вы действительно серьезный человек и с вами можно иметь дело. Как вы понимаете, меня сюда отправили не с пустыми руками.

Русский извлек из кармана пенал с бриллиантами и протянул его бандитскому верховоду со словами:

– Это аванс за ваше согласие помочь нам в освобождении моряков.

Басмач попросил подручного посветить фонариком и принялся рассматривать содержимое пенала. Боцман понял, что тот заранее знал о характере аванса, так как почти мгновенно извлек лупу. С ее помощью бандит старательно изучил каждый бриллиант, стараясь определить, не стразы ли ему подсунули. Возвращая в пенал камешек за камешком, главарь удовлетворенно щелкал языком. Аванс ему явно нравился.

– Все-таки брюлики – это замечательно, – с едва скрываемой улыбкой бормотал он. – С деньгами ведь можно проколоться. По номерам купюр всегда можно вычислить взятку. А с камешками ничего не вычислишь. Да и удобные они, места много не занимают.

Неожиданно раздался топот рифленых ботинок и клацанье оружием. В помещение с нескольких сторон ворвалось не менее десятка людей в камуфляжной форме, вооруженных автоматами. У некоторых из них были еще и мощные фонари, лучи которых тут же направили на Боцмана, Басмача и его подручных. В мгновение ока их окружили «камуфляжники», держа оружие наготове.

– Всем оставаться на местах! Не делать резких движений! Руки за голову быстро! – раздался угрожающий командный голос.

Никто не осмелился ослушаться. Саблин бросил беглый взгляд на вооруженных людей и заметил на их форме шевроны с эмблемами местного спецназа МГБ. Подчиненные подполковника Омара Сахатова были готовы отрапортовать своему начальнику об удачно проведенной операции. Басмач смотрел то на спецназовцев, то на русского. Его взгляд выражал недоумение и злость. Оно и понятно – столько было предпринято мер предосторожности для проведения встречи с русским, а все оказалось напрасным. Вот они все стоят с поднятыми руками, а гэбэшные гориллы держат их на прицеле…

* * *

В то самое время, когда Басмач рассказывал русскому о тяготах местного наркобизнеса, в центре портового города происходила встреча олигарха Байрама Сахатова с создателем памятника Отцу нации. Скульптор Баймырат Биязов отчитывался перед заказчиком о проделанной работе. Они оба сидели в вагончике, стоявшем на месте стройки неподалеку от набережной. Скульптор говорил и говорил. Байрам слушал с неподдельным интересом, стараясь понять, есть ли реальная возможность успеть возвести памятник в желаемые сроки. Биязов сразу об этом догадался и стал ссылаться на всевозможные проблемы, которые могут возникнуть при выполнении работ. И делал он это так ловко, что олигарх ни на секунду не усомнился в важности всего сказанного. Наоборот, Сахатов был полон решимости посодействовать быстрому решению каждой из озвученных автором памятника проблем. Ведь каждая проблема имела свое документальное подтверждение, а скульптор тут же представлял все нужные раскладки для ее должного решения.

В разгар разъяснения очередного вопроса двери вагончика широко распахнулись. Без стука вовнутрь вошел нестарый мужчина славянской наружности. Он поприветствовал беседовавших и сел на свободную табуретку. Байраму сразу бросились в глаза его крепкие руки и широкие плечи. Он даже было подумал, что перед ним некий охранник. Но Биязов поспешил представить визитера:

– Это мой помощник. Можно сказать – моя права рука. Максим Сергеевич Исаченко. Русский. Очень умный и интеллигентный человек. Любую работу, за которую берется, выполняет на сто, а то и на сто двадцать процентов. Трудолюбив.

Сахатов кивнул и представился сам. Мужчины обменялись несколькими дежурными фразами, и скульптор обратился к своему помощнику с вопросами:

– Чем обрадуешь? Нашел то, что нам нужно?

– У меня, как в анекдоте, есть две новости: одна хорошая, а другая не очень, – вполне серьезным тоном говорил Исаченко. – С какой начинать?

Баймырат, взглянув на реакцию заказчика, немного обескураженно промолвил:

– Давай с хорошей.

– Так вот, – охотно начал излагать помощник, – отыскал я отличное место за городом. Там имеется такой грунт, который превосходно подходит для отливки форм. Все необходимые условия тоже имеются. Это и подъездная дорога, и инфраструктура, и рельеф местности… В общем, надо бы прямо сегодня ставить там временный ангар, завозить материалы и рабочих, приступать к делу. Однако…

– Плохая новость? – высказал догадку скульптор.

– Она самая, – грустно сказал Максим Сергеевич. – Нам никто и никогда не разрешит там работать.

– Это еще почему? – недоуменно уточнил скульптор, опять-таки посматривая на олигарха, который с неподдельным интересом ожидал подробностей дела.

– А не разрешат нам по той простой причине, что рядом находится какая-то тюрьма. Там полно ментов. Даже мой джип с талоном-«вездеходом», выданным МГБ, и то несколько раз останавливали! Говорят, что оперативная обстановка сложная, да и сама территория, прилегающая к тюрьме, находится на особом положении. Так что придется мне завтра с утречка отправляться на новую разведку. Это, естественно, займет лишнее время. Да и не факт, что мы сумеем найти в другой местности аналогичный по качеству грунт. Но раз уж возле тюрьмы работать нельзя, то будем реалистами и…

Русский не закончил свою мысль, так как его прервал возбужденный и решительно настроенный Байрам:

– Да бросьте вы! Тюрьма, не тюрьма – это все мелочи! Самое важное – это памятник, его качество и быстрота создания. Поэтому, если вам понадобится, вы можете работать не только возле тюрьмы, а даже на тюремном дворе! Милицию и МГБ я беру на себя. Кого-кого, а меня они послушаются.

– Отлично, – с улыбкой промолвил Исаченко и передал скульптору бумаги с точным указанием места с нужным грунтом.

– Хорошо, когда творческим людям создаются все условия для нормальной работы, – сказал Биязов, набирая на мобильном номер прораба. Спустя пару минут он отдал все необходимые распоряжения на завтра. Утром должно было начаться возведение ангара и другие важные работы. Байрам заверил, что по этому поводу проблем у них на следующее утро не возникнет.

Глава 8

Боцман, Басмач и пара его подручных стояли с поднятыми руками. Русский попытался оценить ситуацию и отыскать вариант выхода из нее. Ничего подходящего не находилось. Повсюду были спецназовцы МГБ, и ни малейшей лазейки для бегства не наблюдалось.

Спецназовский командир приказал направляться к выходу. Четверка с поднятыми руками медленно повернулась и побрела под дулами автоматов в указанное место. Шли они медленно, будто молчаливая похоронная процессия. В воротах маячили фары нескольких машин спецназа и фигуры бойцов. Складывалось впечатление, что сюда бросили целый взвод солдат МГБ и они контролируют здесь буквально каждый клочок территории. В проеме ворот отчетливо просматривался небольшой автозак, готовый принять пассажиров.

Саблин внезапно для себя уловил характерный звук для выпущенной из гранатомета гранаты. В следующее мгновение автозак взорвался и, охваченный пламенем, завалился набок. Тут же началась стрельба, которая велась откуда-то со стороны каналов. Русский немедленно сориентировался в быстро изменившейся ситуации. Едва спецназовцы успели ответить огнем по неизвестным и невидимым стрелкам, Виталий схватил Басмача и рухнул вместе с ним на пол. Пара бандитов оказалась совершенно неготовой к такому повороту событий. Один стал как вкопанный. Другой попытался бежать к воротам. Обе линии поведения оказались ошибочными. Горячий свинец сделал свое дело – подручные Басмача были убиты в считаные секунды.

Спецназовцы спешно перегруппировались, чтобы занять оборонительную позицию. Огонь неизвестных был настолько плотным, что бойцы не имели никакой возможности проверить, живы ли главарь бандитов и русский. В первую очередь нужно было отразить этот по-настоящему дерзкий удар. Это оказалось не таким и простым занятием. Еще во время перегруппировки солдаты МГБ потеряли двух своих товарищей, их скосило пулями неведомого противника. Убитые упали неподалеку от Саблина. Он мгновенно отметил для себя данное обстоятельство и решил завладеть автоматом. Басмач, стараясь не шевелиться, лежал чуть в стороне.

Боцман, пользуясь царившей суматохой, пополз к убитым спецназовцам. Со стороны каналов по-прежнему продолжали палить в два ствола. Огонь велся прицельный. Обстрелу подвергались лишь те секторы, где находились спецназовцы. Это наводило на определенные мысли, однако времени размышлять на эту тему не было. Русский схватил автомат одного из убитых, а также забрал патронный рожок из автомата второго мертвого спецназовца.

Часть бойцов укрылась за автомобилем – тем самым, на котором люди Басмача доставили в эллинг Боцмана. Оттуда они вели ответную стрельбу, все еще не понимая до конца, что происходит. Передняя и правая стороны автомобиля были изрешечены пулями. Фары и стекла дождем из мелких осколков упали на землю. Солдаты были поглощены боем. Кем бы ни являлся неведомый противник, его следовало любой ценой уничтожить, а самому остаться в живых. Впрочем, среди спецназовцев нашелся один, кто уловил передвижение Боцмана в потемках и тут же направил в ту сторону ствол своего автомата и нажал на спусковой крючок.

Автоматная очередь взрыла грунт. Его куски накрыли Виталия. Он был готов к подобному обороту событий и успел укрыться за телами двух убитых бойцов МГБ. Огненный цветок спецназовского автомата стал для него точкой ориентира. Едва автоматная очередь прекратилась, Саблин сам открыл огонь. Пули разбили и сорвали боковое зеркало машины и ударили спецназовца в грудь. Его отбросило в сторону, и он закряхтел. Но не от огнестрельного ранения, а от тупой боли – на бойце был бронежилет, который и остановил пули. Спецназовцы собирались переключиться на другой фланг, чтобы уничтожить неожиданную близкую угрозу. Однако в это самое время мощь огня со стороны канала увеличилась. Загрохотал пулемет. Град пуль просто не давал бойцам МГБ высунуться из-за машины, чтобы прицелиться в русского. Боцман не без удовлетворения отметил для себя данное обстоятельство. Он приподнялся и прошмыгнул к Басмачу.

Многое повидал на своем веку бандитский главарь, но и он был поражен всем тем, что творилось вокруг. Попытка силового задержания, огонь неизвестных, перестрелка с неопределенным финалом его ошарашили. Одно дело руководить разборками или казнями неугодных, другое же дело – самому попасть под пули. Басмач с удовольствием сделал бы отсюда ноги. Но пути к бегству были отрезаны. В воротах спецназ. Канал под контролем неизвестных. Каких-то дополнительных выходов с его стороны в эллинге не было. Ему не оставалось ничего лучшего, как уползти подальше от «поля боя». Боцман нашел его за массивным куском железобетона и протянул каску, снятую с убитого спецназовца. Главарь с благодарностью взял ее. Он хотел спросить у русского о происходящем и о том, чего следовало бы ждать в будущем. Однако ситуация в очередной раз переменилась.

Громкий хлопок раздался в стороне канала. Затем последовала череда выстрелов. Обстрел машины, за которой скрывались спецназовцы, прекратился. Неизвестные явно были вынуждены отвлечься на пресечение угрозы, неожиданно последовавшей с тыла. Именно там, возле канала, вспыхнула новая перестрелка. Это давало спецназовцам шанс изменить диспозицию и не зависеть исключительно от скрывавшего их автомобиля. Двое двинулись в сторону железобетонного укрытия, стремясь уничтожить «беглецов». Один из них вел стрельбу одиночными выстрелами, не позволяя «беглецам» поднять головы. Другой шел рядом, держа автомат наготове. По прибытии на место он должен был убить Басмача и русского.

Приближение пары спецназовцев Боцман заметил сразу. Он не колебался ни секунды – отполз в темную часть эллинга вне вероятной зоны обстрела, встал и под покровом мрака обошел укрытие Басмача. Сделал он это таким образом, чтобы железобетонный кусок оставался с боку от него. У канала продолжался бой. Спецназовцы у изрешеченной машины готовились к броску в сторону канала. Пара бойцов неспешно приближалась к укрытию. Виталий подпустил их ближе и уложил на землю двумя прицельными выстрелами. Оставшиеся спецназовцы без промедления повернули свои стволы в его сторону и открыли беспорядочный огонь. Однако все это было бесполезной тратой патронов. Русский успел отступить и спрятаться за какой-то ржавой громадой. Пули ударялись в нее, вызывая шум, весьма отдаленно напоминавший колокольный звон.

С горем пополам зрение Саблина привыкло к полумраку. В поржавевшей конструкции, за которой он стоял, удалось заметить некий выступ. На нем находился мешок. То ли с песком, то ли с цементом. Идея пришла в голову мгновенно. Изо всех сил русский швырнул этот мешок на землю и заорал благим матом: «А-а-а-а! Суки! Что же вы наделали?!» Со стороны спецназовцев ситуация выглядела так, что один из беглецов ранен, грохнулся на землю и орет, испытывая болевой шок.

На всякий случай бойцы МГБ дали по нескольку очередей. Русский не отозвался. Пятерка солдат двинулась удостовериться, что их пули достигли своих целей. Басмач, приняв спектакль русского за чистую монету, напряженно ожидал развязки. Оружия у него не было, если не считать длинного кривого гвоздя, который случайно попался ему под руку.

Боцман слышал, как разворачивался бой у канала. Не было ясно, на чьей стороне оказался там перевес. И оказался ли вообще. Выстрелы в той стороне никак не утихали. Правда, в те секунды Виталия больше заботило приближение к нему спецназовцев. Ведь это он их заманил, сымитировав свое ранение и смерть. Бойцы, ощетинившись стволами, шли и шли дальше. Русский едва заметно выглянул из-за конструкции. Он отметил для себя рост каждого из приближавшихся солдат. Ведь через несколько секунд он собирался выйти из укрытия и одиночными выстрелами завалить каждого из них, отправив пули в узкий отрезок плоти между бронежилетом и каской. Казалось, что ситуация весьма близка к условиям усложненных стрельб по ростовым мишеням в темное время суток. Уж что-что, а подобного рода стрельбы были Саблину не просто знакомы. Он в них был виртуозом.

Затаив дыхание, русский мысленно досчитал до трех и на счет три вынырнул из-за своего укрытия. Однако ржавая конструкция, за которой он прятался, оказалась коварной. Вместе с его движением внутри конструкции что-то свалилось, создавая невероятный грохот. Пятерка бойцов молниеносно отреагировала на громкий звук. Спецназовцы тут же начали стрелять в направлении Боцмана. Он, несмотря на неприятный сюрприз, времени не терял. Едва стало понятно, что свалившаяся железяка разрушила его замысел, он резко отстранился назад и упал на землю. Вражеские пули снова забарабанили дождем по ржавой металлической конструкции. Однако она была по-прежнему прочна, и ни одной пуле не удалось пробить ее.

Ситуация для Боцмана была не очень благоприятной. Однако он принял решение не уклоняться от боя с противником и открыл огонь. Он старался экономить патроны и, как ранее, стрелял одиночными. Прицеливаться было очень опасно, поэтому русский в большей степени стрелял на звук вражеских автоматов. Пятерка спецназовцев, так же как и Саблин, лежала на земле. Однако у них не было возможности за чем-либо укрыться. Пули отстреливающегося то и дело пролетали в считаных миллиметрах от них. Это заставляло бойцов сильнее прижиматься к земле. Посовещавшись, спецназовцы сменили в автоматах патронные рожки и, стреляя длинными очередями из всех стволов, двинулись к ржавой конструкции, оставив убитым одного из своих товарищей.

Боцман мгновенно уловил новый тактический ход противника. Ему попросту не давали высунуться и произвести очередной выстрел. Он лихорадочно соображал, что делать. Оставлять Басмача одного и уходить не стоило. Тогда бы в одночасье рушился весь план действий, связанный с освобождением моряков «Астрахани». Следовало продолжать бой и каким-то образом спасать наркодельца.

Спецназовцы были все ближе и ближе. Русский, чтобы не выдавать свое точное присутствие, прекратил стрельбу – неэффективную из-за отсутствия возможности прицелиться. Он отпрянул назад и осмотрелся в полумраке. На первый взгляд рядом не было ничего подходящего для того, чтобы переломить или хотя бы скорректировать ситуацию не в пользу наступавшего противника. Вдруг в сторонке Саблин заметил какой-то ящик. Без надежды на то, что находка окажется полезной, он двинулся к ней. Эта была картонная коробка, полная тряпья. Оно пахло машинным маслом и топливом. Идея в голове Боцмана возникла молниеносно. Он подтащил коробку к своему укрытию, щелкнул зажигалкой и поджег тряпье. Оно тут же вспыхнуло ярким пламенем. Виталий быстренько поднял коробку и, не высовываясь из-за укрытия, одной рукой метнул ее в сторону наступающих спецназовцев.

Бойцы, увидев «огненный шар», вскочили с земли. Никто из них не понял, с чем они имеют дело. Поэтому они поспешили отступить. Однако в ту самую секунду место их нахождения озарилось осветительной гранатой. В ее свете и в свете пламени сгорающего тряпья бойцы были словно на ладони. Боцман воспользовался положением и открыл огонь. Синхронно с ним огонь по спецназовцам начал вести и еще кто-то, кто незаметно передвинулся сюда со стороны канала. Судьба бойцов МГБ была предрешена. Несколькими прицельными очередями их скосило с ног. Они упали замертво. В помещении установилась зловещая тишина, которую нарушало лишь потрескивание угасающего огня.

Боцман прижался к ржавой конструкции и хотел крикнуть, окликая неизвестных стрелков. Однако в ту же самую секунду он услышал знакомый голос Коли Зиганиди:

– Есть кто живой?

– Эх, черти! Это вы? – обрадовался Виталий.

– Мы. Решили тебя подстраховать, – усмехаясь, ответил напарник.

Саблин вышел из-за укрытия и подался к товарищам. Екатерина Сабурова стояла рядом с Николаем.

– Спасибо, что так вовремя. А то на этой рокаде моим фигурам туговато пришлось, – Саблин не преминул вклинить в свою речь шахматный термин.

– Рокада? Это что-то со слонами связано? – поинтересовался Зиганиди.

– С ладьями. Вертикаль, открытая для маневров ладьи.

– Хм. По мне они все гориллы. Но такой шахматной фигуры нет, – заметила напарница и тут же с озабоченным видом задала вопрос: – А где наш клиент? Жив?

– Должно быть, жив, – предположил Боцман, направился к куску железобетона, где прятался Басмач, и крикнул в полумрак: – Все кончено. Спецназовцы мертвы.

Бандит нехотя поднялся и, оглядываясь по сторонам, присоединился к русскому. В это время из темноты вынырнул спецназовец – единственный оставшийся в живых из всей группы захвата. Он набросился с ножом на Виталия со спины. Боевой пловец отреагировал без промедления. Твердой хваткой он взялся за запястье нападавшего, опустил его вооруженную руку вниз и отвел ее назад. То ли от неожиданности, то ли от отсутствия силы спецназовец не смог сопротивляться. Лезвие ножа вонзилось ему в живот. Затем Боцман оттолкнул его от себя, развернулся и дал автоматную очередь. Последний спецназовец бездыханным рухнул на землю.

Изумленный Басмач смотрел то на «посланника русской наркомафии», то на людей, подбежавших к ним. Зиганиди и Сабурова спрятали свои лица за повязками.

– Все обошлось, – промолвил Виталий, обращаясь к присутствующим.

– Не будем рисковать, – не своим голосом проговорил Коля и вместе с напарницей двинулся прочесывать помещение, освещая его двумя мощными фонарями.

– Это кто? – все еще находясь под впечатлением от произошедшего, поинтересовался Басмач.

– Это мои друзья, – как ни в чем не бывало бросил Боцман и сразу уточнил: – Мы работаем на одного человека. Того самого, который обратился к вам за помощью.

– Да будет помощь! Будет! – стал заверять бандит. – У нас тут всякое бывало. Но чтобы воевать со спецназом МГБ – никогда! Вы сделали невозможное. Я-то ведь подумал, что нас сцапают с концами. Но когда взорвался автозак и завязалась перестрелка, моему удивлению не было предела.

– Мы хорошо натренированы. Кое-какой опыт имеется, – не пришлось врать Саблину.

– Я у вас в долгу. Обязательно отблагодарю. Считайте, что освобождение ваших друзей с «Астрахани» для меня является первоочередной задачей, – вполне серьезно заявил Басмач, глядя на русского. Тот удовлетворенно улыбался.

Глава 9

Арсений Алексеевич Горецкий не стал сразу покидать хлопкозаготовительный пункт. Необходимо было не только еще раз сориентироваться на местности, но и продумать детали своих дальнейших действий. Ориентиры нашлись сразу. Судя по всему, порт находился совсем рядышком. Последующее раздумье не было слишком долгим и мучительным. Капитан довольно быстро перебрал в голове возможные варианты ухода в порт. Остановился на одном из них. Он заметил, что на рейде стояли два российских сухогруза. Это был верный шанс спастись и укрыться от преследования местных спецслужб. Дело оставалось за малым. Следовало незаметно для работников хлопкозаготовительного пункта перемахнуть через забор, двинуться кратчайшим путем к морю и вплавь добраться до любого из российских сухогрузов, подняться по якорной цепи на борт и действовать дальше по обстоятельствам.

Горецкий сам для себя мысленно объявил готовность номер один и собирался выдвинуться к ограждению. Однако внезапно где-то неподалеку раздался шум. Русский замер, вслушиваясь в доносившиеся до него звуки. Что-то нехорошее происходило на территории пункта. Мужской и женский голоса о чем-то спорили. Женщина явно пыталась протестовать. Но ее голос постепенно становился тише и тише. Наверняка ей закрывали рот. По крайней мере, такое впечатление складывалось у Арсения Алексеевича. Без колебания он направился на шум, стараясь не привлекать внимания.

Вскоре мрачные мысли капитана «Астрахани» нашли свое подтверждение. В одном из укромных уголков гнусного вида конторщик пытался овладеть девушкой. Та отчаянно сопротивлялась и пыталась кричать. Однако насильник, лежавший на девушке, одной рукой затыкал ей рот, а другой силился раздвинуть ей ноги. Поскольку жертва не поддавалась, он требовал от нее сговорчивости, ударяя кулаком под живот и по печени.

Картина просто взбесила Арсения Алексеевича. Следовало что-то предпринять. Любой шаг для спасения незнакомой девушки был для Горецкого равнозначен саморазоблачению. Уйти из тюрьмы, не попасться за ее стенами, видеть близкую цель своего бегства и безрассудно вступиться за незнакомку, которую, может, еще сто раз изнасилует если не этот самый конторщик, то какой-нибудь другой местный похотливый самец? Не безрассудство ли это? Капитан пару секунд раздумывал. Наконец решил вступиться за девушку.

Капитан стремительно подбежал к месту, где происходила попытка изнасилования. Он без слов заехал конторщику кулаком в ухо и, пока тот не опомнился, оттащил его за шкирку от ошарашенной девушки. Насильник закричал на местном языке с изрядной примесью русских слов, попытался вскочить на ноги и повернуться, чтобы оказать сопротивление. Горецкий, не раздумывая, врезал ему еще несколько раз. Конторщик отпрянул назад и еле устоял на ногах. Его недоумению и возмущению не было предела.

– Да какого хрена?! Кто ты такой вообще? – заорал он, перейдя на русский.

– Тебя это не должно волновать, – коротко ответил Арсений Алексеевич.

Девушка оставалась на месте. Ее глаза были полны изумления и растерянности. Она не понимала, что происходит. Насильник тем временем оправился от ударов и с кулаками набросился на незнакомца. Однако преимущество было на стороне Горецкого. Он был и сильнее, и ловчее противника. Все его выпады капитан успешно блокировал и отвечал новыми ударами в голову.

Драка не могла продолжаться, оставаясь за пределами внимания охраны. Все-таки был вечер, и любой шум становился хорошо слышным на многие десятки метров. Несмотря на то что бесчисленные хлопковые залежи поглощали многие звуки, охранники их уловили и двинулись в ту сторону. Горецкий как раз подавил последние попытки сопротивления со стороны конторщика. Тот валялся на земле, едва раскрывая рот, чтобы кого-то позвать на помощь. Девушка продолжала безучастно наблюдать за происходящим. Она явно находилась в состоянии шока после того, что с ней стряслось. В этот момент Горецкий увидел между залежами хлопка бегущих людей и рванул наутек. Охранники припустили. Вооружены они были травмопистолетами.

Заметив быстро удаляющуюся мужскую фигуру, охранники добавили скорости и промчались мимо избитого насильника. Бежавший первым попытался на ходу прицелиться и выстрелить в неизвестного ему нарушителя. Арсений Алексеевич тем временем резко свернул направо и скрылся за хлопковой залежью. И тут он получил подножку и рухнул на землю. На него набросились сразу несколько человек и стали избивать. Капитан старался прикрыть от ударов голову. В глазах у него помутнело, а потом сознание покинуло его.

Глава 10

Едва забрезжил рассвет и первые лучи солнца появились на востоке, один из участков на берегу Каспийского моря заметно оживился. Почти впритык к тюремному забору подкатила колонна строительной техники. Рабочие выполняли свои обязанности, невзирая на близость тюрьмы. Ревели бульдозеры, выравнивающие большую площадку под строительство специальных ангаров – помещений, где под руководством скульптора предстояло отливать детали будущего конного памятника местному Отцу нации. Грузовики подвозили материалы, необходимые для возведения ангаров.

Работа кипела вовсю не только на строительной площадке, но и неподалеку – у самого моря и даже на море! Там начинали возводить временный причал. При помощи земснаряда намывался берег. Это делалось для того, чтобы перевозить литые конструкции по мере их готовности именно по морю. Такой вариант был признан наиболее рентабельным среди всех прочих. Доставка по сухопутным трассам отпадала по целому ряду причин. Готовые детали памятника пришлось бы в таком случае грузить на специальные платформы огромных размеров – никак не меньшего размера, чем знаменитые «БелАЗы». Гнать такие платформы по местным шоссейным дорогам было бы весьма трудно. Ведь большинство местных дорог отличались крайней узостью и расположенностью в горах. Рисковать фрагментами готового «шедевра национальной скульптуры» было нежелательно.

Вполне естественно, что работы привлекли к себе пристальное внимание служащих и заключенных тюрьмы. Особенно забеспокоилось тюремное начальство. Правда, его реакция последовала не сразу. Прошло часа полтора, прежде чем к строительной площадке подъехал внедорожник с начальником тюрьмы и несколькими его вооруженными помощниками. Он требовал прекратить работы и дать объяснения по поводу развертывания строительства в районе тюрьмы. Рабочие молча кивали на прораба, не останавливаясь ни на секунду. Прораб, несмотря на грозный вид автоматов в руках помощников начальника тюрьмы, никаких внятных объяснений давать не стал. Он лишь сослался на предписание, данное откуда-то сверху.

– Вы бы не мешали работать, господин подполковник. Ничего от вашей суеты здесь не изменится. Просто запомните, что строительство разрешено, и идите заниматься своими делами, – посоветовал прораб.

– Да я сейчас вас всех арестую! – вскипел начальник, понимая, что от него отмахиваются, словно от назойливой мухи. – Если ты мне не представишь документ с разрешением на эти работы, то я буду расценивать их как прямую угрозу нашему исправительному учреждению. Сюда сразу прибудут спецназ и войска. Чувствуешь, чем это пахнет?

– Сбавь обороты, подполковник, – вмешался в диалог Байрам Сахатов, который лично прибыл на место намеченных работ, чтобы посмотреть на их ход и воочию убедиться, что со строительством все в порядке.

Начальник тюрьмы повернул голову, желая резко высказаться по поводу замечания. Однако он сразу узнал олигарха и едва не обомлел от ужаса.

– Здравия желаю… – растерянно пробормотал он и кивнул своим помощникам, чтобы те тоже поздоровались.

Олигарх хитро улыбнулся и спросил:

– Где твой дар речи? Тебе же сказали, что люди работают по разрешению. Ты не можешь в это поверить? А в то, что ты скоро станешь чабаном, поверишь?

– Прощу прощения. Что-то нашло. Наверное, от жары, – залепетал главный тюремщик, готовый ретироваться.

– Ты береги себя. А то ведь не день еще, – ехидно смеясь, бросил Байрам вслед удаляющемуся начальнику тюрьмы.

Когда машина с главным тюремщиком покатила прочь, Сахатов полностью переключил свое внимание на строительные работы. Он смотрел на слаженную работу и пытался представить, что будет дальше. О литье в песчаные формы он имел самое общее представление. От строящегося причала подошли скульптор со своим помощником. Они-то уж точно могли удовлетворить любопытство олигарха.

– Этот вид литья считается самым грубым, – охотно стал объяснять Баймырат. – Кроме того, этот вид литья не только самый дешевый, он еще и самый массовый. Он составляет приблизительно четверть от всех получаемых в мире отливок.

– А эта дешевизна не повредит? – уточнил олигарх.

– Нет, все будет в порядке, – поспешил уверить скульптор и продолжил рассказ: – Сперва мы изготовили литейные пластиковые модели всех деталей будущего памятника. Вскоре их доставят сюда. Когда ангары будут возведены, мы приступим к следующему этапу нашей работы. Модели будут помещены в специальные ящики – опоки, после чего их засыплют песком. Отверстия в детали образуются с помощью размещенных в форме литейных песчаных стержней. Насыпанный в опоки песок уплотним подходящим способом. Образовавшиеся полости будут залиты расплавом металла через специальные отверстия. Когда металл остынет, мы разобьем форму, чтобы извлечь отливку. А дальше уже, как говорится, дело техники.

– Понятно, – протянул Сахатов, хотя понял из объяснения не многое. Он доверялся опыту нанятых для этого дела людей.

Работы как начались ударными темпами, так и продолжались в том же духе. Прилегающее к тюрьме пространство стремительно преображалось, становилось неузнаваемым. Временный причал был готов еще до полудня. Готовые фрагменты модели, как и обещал Биязов, вскоре прибыли. К отливочным работам почти все было готово.

Глава 11

Саблин, Зиганиди и Сабурова переночевали на полузатопленном маяке – том самом, который ранее был выбран для укрытия. То, что Коля и Катя каким-то образом сумели подоспеть на выручку своему товарищу, большого секрета не составило. Они вычислили Боцмана по его навигатору, работавшему не только на прием. Исходя из полученных данных, боевые пловцы вычислили, куда могли доставить их друга люди Басмача. Вычислили и на микроподлодке направились в установленную точку. Прибыли туда быстро, даже с некоторым опережением – еще до появления там Басмача и его подручных. Убежище было довольно удобным. Каналы в эллинг шли прямо из моря. То, что придется ввязываться в перестрелку со спецназом местного МГБ, русские не подозревали. Однако оружия прихватили с собой прилично. Портативный гранатомет, которым был уничтожен автозак, взяли по настоянию Кати…

Басмач, после того как несколько человек уложили взвод спецназа, проникся к «русскому наркодилеру» еще большим доверием. Он без колебаний подтвердил свою готовность помочь освободить из тюрьмы русских моряков. Боцман потребовал от него озвучить конкретные варианты освобождения. Бандит посетовал на то, что не может взять тюрьму штурмом. Русский не разделил его сожаления, и тот заговорил о более реалистичном сценарии.

По словам Басмача, в тюрьме очень просто можно было спровоцировать бунт. Стоило лишь подать нужным людям соответствующий сигнал, и тюряга сразу бы встала на уши. Басмач был заметной фигурой в местном уголовном мире, и рычаги влияния на нужных для поднятия бунта людей у него имелись. В общих чертах картина будущего побега русских моряков вырисовывалась следующим образом. Местные заключенные поднимают бунт, который серьезно отвлекает внимание охраны. Под шумок моряки должны будут покинуть пределы тюрьмы и направиться к берегу. Специально для них неподалеку в море должен был стоять наготове катер.

Басмач пообещал без промедления заняться обработкой подконтрольных уголовников, находившихся за решеткой. Правда, помогать он собрался все-таки не безвозмездно и отнюдь не за символическую цену. Больно уж понравились ему переданные в качестве аванса бриллианты. Хотелось получить этого добра еще больше. Боцман не упирался, изображая понимание: мол, дело хлопотное, но оно того стоит.

Отдельным пунктом в разговоре после перестрелки стал вопрос об «Астрахани». Судно находилось в городском порту под пристальной охраной полиции и МГБ. Точной информации не было, но, судя по всему, охрану там организовали хорошую. Впрочем, в организации любой охраны можно пробить брешь. Об этом недвусмысленно заявил Басмач. Но даже в таком случае возникал вопрос: что дальше? Ведь угонять из порта гидрографическое судно, нашпигованное спецаппаратурой, казалось сомнительной идеей. Басмач как лицо заинтересованное обещал подумать и над этим вопросом. По его мнению, можно было найти еще какой-нибудь способ вернуть русскому экипажу отнятое местными спецслужбами судно.

Русским оставалось надеяться на то, что обещания Басмача будут выполнены хотя бы частично. Однако уповать исключительно на него наши боевые пловцы не собирались. В их планы на новый день входило обследование побережья в районе тюрьмы. Задача была не самая легкая. Ведь следовало не просто изучить на местности конкретный квадрат, а еще и не попасться в лапы полицейских и «кровавой гэбни». Лучшим средством для выполнения обоих условий было использование для разведки микроподлодки…

Русские стояли и беседовали, обсуждая нюансы будущего разведывательного рейда. Внезапно внимание Сабуровой привлекло нечто в небе. Приглядевшись, она поняла, что это беспилотный летательный аппарат. Она тут же поведала об этом своим напарникам. Те сразу же посмотрели вверх. И хоть беспилотник находился на довольно большой высоте, ни у Виталия, ни у Николая не возникало сомнений – аппарат им знаком. Точно такой же, а может быть, и именно этот, кружил над плавбазой на Каспии. Боевые пловцы проводили летающий объект недоуменными взглядами. Кто и с какой целью запустил беспилотник, было совершенно непонятно.

Глава 12

Несмотря на доносившийся из ограды шум строительных работ, тюремный двор жил своей жизнью. В самой его середине стоял грузовик с опущенными бортами. Над его кузовом болтались веревки с петлями виселицы. Наготове имелось четыре простых гроба.

Все, что происходило вокруг этого, делалось неспешно. Очевидно, устроители этого шоу всеми способами старались протянуть время. Под охраной солдат внутренних войск вокруг виселицы стоял экипаж «Астрахани» в полном составе. Российские моряки были вынуждены пребывать в тревожном ожидании, наблюдая за тем, как в кузов-эшафот поднимались двое местных заключенных. Уголовники выглядели, как зашуганные животные. Они смотрели то на петли, то на выстроенных возле машины заключенных. Их взоры были полны ужаса. Казалось, они и понимали, и одновременно не хотели понимать того, что их через пару-тройку минут повесят. Их руки были крепко связаны. Каждое их движение контролировалось охраной и двумя снайперами. В случае сопротивления приговоренных просто бы расстреляли. Впрочем, ни один, ни другой сопротивляться не собирались. На их головы исполнители казни надели мешки, а следом набросили на их шеи петли. Все было готово к выполнению смертной казни.

Неподалеку стояли подполковник Омар Сахатов и какой-то тип в вычурном прокурорском мундире. Последний зачитывал с листка приговор. «За распространение наркотиков… К смертной казни через повешенье приговариваются… Приговор окончательный и обжалованию не подлежит», – его слова заглушались шумом работающей строительной техники. Впрочем, это ничуть не меняло ситуации. Слышен был приговор или не слышен – у приговоренных был один финал.

«Привести приговор в исполнение немедленно!» – едва ли не прокричал во весь голос тип в прокурорском мундире. Этим он напомнил морякам заливистого петуха. И в любой другой ситуации они наверняка бы от души рассмеялись. Однако в этом случае было не до смеха. И если об участи местных уголовников можно было не думать, то мысли о предстоящей казни капитана и его помощника действовали экипажу «Астрахани» на психику. Ведь именно Арсений Алексеевич и Равиль были на очереди. Их руки были связаны точно так же, как и уголовников. Под присмотром нескольких охранников они стояли чуть сбоку от левого борта машины и подобно всем остальным наблюдали за ходом казни уголовников.

Исполнители спустились вниз и подали условный сигнал водителю. Он и без того был в курсе, так как наблюдал за всем происходящим в кузове через зеркало заднего вида. И вот грузовик начал медленно двигаться вперед. Приговоренные дергали ногами, невольно пытаясь остаться на твердой поверхности. Естественно, это у них не получалось. Ноги переступали по дну кузова отъезжающей машины, не находя желанной опоры. Вскоре один, а затем и второй уголовник повисли в петлях. Первые несколько секунд они бились в жутких конвульсиях, затем затихли.

Выждав положенное контрольное время, прокурор отдал распоряжение снять казненных с веревок и дать возможность врачу их осмотреть. Вероятности того, что кто-то из них остался живым, не было. Однако по правилам именно врач должен был констатировать смерть. А вскоре на месте уголовников стояли Горецкий и Нигматуллин. Когда им пытались набросить мешки на головы, оба воспротивились. Снайперы демонстративно заерзали в своих гнездах. «Если уж так случилось, что нас собираются ни за что казнить, то мы будем смотреть смерти в глаза», – преисполненный чувства собственного достоинства промолвил Арсений Алексеевич. Его посиневшее и опухшее от недавних побоев лицо было едва узнаваемым. На губах запеклась кровь. Его слова смогли расслышать все присутствовавшие, так как шум техники за тюремным забором на время стих.

– Ладно. Пусть умирают без мешков, – с ухмылкой бросил подполковник. Исполнители тут же накинули на шеи капитана и старпома петли. За забором снова загудели строительные агрегаты. Тип в синем мундире взялся зачитывать приговор. Горецкий и Нигматуллин смотрели на экипаж «Астрахани». Парни пытались скрывать свои эмоции. Однако по их лицам было заметно, что они ощущают и какой запал ненависти к местному «правосудию» имеют. Капитан и хотел бы что-то сказать своим морякам, но посчитал, что молчание в данной ситуации будет более красноречивым и мужественным, чем какие угодно пафосные слова.

Молчание капитана и старпома безумно радовало Омара Сахатова. Он со своей стороны считал, что те полностью подавлены и деморализованы. Это приятно щекотало ему нервы, измотанные постоянным давлением со стороны дяди и новостями о том, что наркомафия уложила целый взвод спецназа МГБ. Он невольно гадал, закричит ли в последний момент кто-нибудь из приговоренных, моля о помиловании. Они молчали. Водителю дали отмашку. Он стал нервно газовать, оставаясь на месте. В чем заключалась причина его промедления, никто не знал. Томительное ожидание снова и снова сводило с ума экипаж «Астрахани», вынужденный присутствовать при казни.

Среди прочих официальных лиц находилась и следователь Гюзель. Разворачивающееся на ее глазах зрелище было не из приятных. Она с глубокой печалью смотрела на то, что происходит. Гюзель до последнего настаивала на неприменении смертной казни в отношении кого-либо из членов экипажа российского судна. Однако начальство и слушать ее не хотело.

Грузовик начал медленно отъезжать. Горецкий и Нигматуллин молча смотрели на своих товарищей, стараясь не дрогнуть в последнюю секунду, не доставить удовольствие палачам. Омар продолжал улыбаться. Внезапно он вытащил из кармана мобильный телефон и тут же ответил на вызов. Он несколько секунд молчал, приложив трубку плотно к уху, и лишь в конце громко промолвил: «Так точно!»

Казнь все это время продолжалась. И вот-вот должен был повиснуть старпом «Астрахани». Однако Омар, нажимая кнопку сброса на своем телефоне, тут же крикнул: «Остановить казнь! Водителю вернуть машину в исходное положение! Исполнителям снять петли с заключенных! Конвоирам привести заключенных ко мне!» Слова Омара прозвучали для россиян фантастично. Трудно было поверить в то, что казнь действительно отменена. «А вдруг это всего лишь уловка?» – читалось в глазах моряков. Но несмотря на это, моряки с облегчением вздохнули, видя, как капитан и старпом спускаются с грузовика-эшафота. Едва заметный вздох облегчения издала и следователь Гюзель.

Конвоиры подвели Арсения Алексеевича и Равиля к подполковнику Сахатову.

– Ну, что ж? – почти не меняя своего прежнего выражения лица, проговорил Сахатов. – Вам повезло, что у нашей страны есть такой славный вождь, милостивый к падшим, вроде вас. Мне только что сообщили, что Отец нации принял решение помиловать вас. Понимаете?

– Да, – процедил сквозь зубы Горецкий, желая плюнуть в эту ухмыляющуюся самодовольную рожу.

– Нет, вы до конца не понимаете, – принялся крутить подполковник. – Вас помиловали на основании тех материалов, которые имеются на сегодняшний день. Но, кто знает, ведь сегодня или завтра могут появиться новые данные. Да вы и сами еще можете признаться в преступлении, совершенном против нашего гордого вольнолюбивого народа. Разве не так?

Капитан и старпом могли бы сказать многое в ответ на это. Однако, не сговариваясь, они решили промолчать и лишь неопределенно пожали плечами.

– А вы думаете, мы с вами здесь шутки шутим?! – Омар повысил голос, лицо его помрачнело. – Даже если вы и не признаетесь, мы все равно на вас управу найдем! Ваши власти знают сейчас лишь то, что вы все больны тяжелым инфекционным заболеванием. Понимаете, что это значит? Это значит, что кое-кто из вас вполне может подохнуть от инфекции. А при необходимости может случиться так, что инфекция выкосит весь экипаж «Астрахани». Случается же такое… В общем, знайте – списать ваши смерти есть на что!

Россияне снова ответили молчанием. Не дождавшись от заключенных ни слова раскаяния или благодарности («Спасибо, что живы!»), подполковник распорядился увести всех россиян обратно в тюрьму.

После недавнего побега тюремное начальство пошло на беспрецедентные меры предосторожности. Никто из россиян не должен был больше не то что убежать, а даже помыслить о возможности такого поступка. Для этого весь экипаж «Астрахани» перевели в нижний, цокольный этаж тюремного корпуса. На этом этаже окон не было. Здесь же располагалась очень большая общая камера. Туда моряков и поместили. Кроме того, по периметру тюрьмы выставили дополнительные караулы. Строительные работы вблизи тюрьмы продолжали нервировать начальство, однако с этим нельзя было ничего поделать.

После того как россиян поместили в камеру, они обменялись впечатлениями.

– Неужели этот хмырь из МГБ серьезно? – спросил Равиль у Арсения Алексеевича.

– Боюсь, что да… – отвечал тот. – То, что нас сегодня не повесили, отнюдь не удача и не стечение обстоятельств. Это всего лишь часть какой-то игры здешнего МГБ. Если бы им кровь из носу нужно было нас казнить, то они бы сделали это без лишних церемоний, вроде той, в которой мы поучаствовали сегодня. Сдается мне, что самое страшное еще впереди.

– Вот уж и в самом деле черти! Угораздило же нас из-за той непогоды попасть именно сюда! – воскликнул Нигматуллин. – Они же нас пытаются раздавить морально. Делают все для этого.

– Это уж точно, – согласился Горецкий. – И завтра будет продолжение.

– То есть? – удивленно спросил старпом.

– Когда нас уводили от виселицы, этот подполковник шепнул мне, обещая на завтра встречу, – пояснил тот.

– Да-а-а… Что-то мне подсказывает, что он явно не в доброго полицейского решил поиграть…

Россияне погрузились в задумчивое молчание.

* * *

Море было спокойным и ласковым. Если что-то и нарушало покой, так это работа земснаряда. Впрочем, он работал в сотне метров от тюрьмы. Основная «движуха» наблюдалась именно там. А микроподлодка шла к намеченной цели с противоположной стороны. К тому же часть тюремной территории простиралась и на небольшой выступ суши, который вклинивался в море, закрывая собой прямой обзор с места возведения временного порта.

В подлодке находились Саблин и Зиганиди. Сабурова оставалась на маяке и регулярно поддерживала связь с напарниками. Боевые пловцы подошли к критической отметке – ближе вести плавсредство было опасно. Глубина, согласно лоции, становилась не очень большой. Да и вероятности привлечь к себе чье-то внимание было не так уж и мало. Поэтому Коля сбавил обороты. Подлодка замедлила ход, а вскоре и вовсе остановилась. Прежде чем переходить к выполнению оговоренной заранее задачи, бойцы должны были убедиться в том, что все в порядке. Боцман приподнял перископ и начал неспешно оглядывать местность. Ничего подозрительного не наблюдалось. Можно было спокойно приступать к делу. Мужчины переговаривались по внутренней связи.

– Ну что, е2 на е4? – подыгрывая шахматной страсти своего товарища, спросил Николай.

– Да, по стандарту. Белые начинают и выводят лодку в полупогруженное положение, – с усмешкой промолвил в ответ напарник.

Хитрая электронная система управления не требовала особых усилий. Зиганиди пощелкал несколькими кнопками, задавая необходимые параметры. Аппарат едва ощутимо вздрогнул и начал подниматься вверх на заданную отметку.

– Того и гляди, скоро этими всеми машинами при помощи голоса управлять будем, – не без улыбки заметил Коля.

– Машины машинами, но люди все равно были и будут на первом месте, – не разделил его мнения Виталик.

– Это ты оттого с такой ревностью говоришь, что продул последнюю партию в шахматы компьютеру? – подначивая, спросил грек.

– Да ну тебя, – незлобно проворчал Боцман, переключая свое внимание на оборудование, за которое отвечал он. Это было все, что касалось фотографирования, видеозаписи и перехвата разговоров по рации.

Подлодка остановилась на нужном уровне. Зиганиди повернул ее параллельно берегу и сообщил другу:

– На счет «пять» начинаем движение.

– Замечательно. У меня все готово. Камеры и пеленги активизированы. Можно приступать к изучению местности.

Плавсредство тронулось с места и на предельно низкой скорости двинулось вдоль берега. Аппаратура, за которой следил Саблин, тут же начала фиксировать все, что находилось на берегу. Видеокамера работала непрерывно. Фотокамера снимала с интервалом в две секунды. Пеленги фиксировали все происходящее в эфире.

– Хотелось бы, чтобы все обошлось без сюрпризов, – нарушил установившееся молчание Зиганиди.

– Ты про послезавтра? – уточнил Саблин.

– Ну, да, – подтвердил напарник. – Насколько этот Душман будет верен своим словам?

– Не Душман, а Басмач, – поправил капитан-лейтенант. – За обещанные брюлики и налаживание связи с русской наркомафией он бы еще и не на то пошел. Он хоть и говорит, что дело трудное и опасное, но для него, по сути, это мелочи. Тем более при здешнем размахе коррупции и кумовства.

– Да-а-а… Он, наверное, к этому времени уже успел дать на лапу кому следует.

– А если и не успел, то еще успеет. Да и явно не сам лично он тому охраннику деньги и взрывчатку понесет. Найдет, как подстраховать свою задницу.

– Хоть бы они там со взрывчаткой не напортачили, – выразил беспокойство Николай. – А то положат на глазок, и будет беда. Или полтюрьмы разнесет, или два-три кирпичика расколет.

– Это не в его интересах, – возразил Виталий. – Он заинтересован в положительном результате. Поэтому количество взрывчатки будет ровно таким, чтобы силой взрыва стену разрушило, но никто внутри при этом не пострадал. Ну, и размер пролома в стене тоже рассчитан на то, чтобы через него смог выйти любой взрослый мужчина. Так что наши моряки должны там пройти непременно. Главное, чтобы выбрались. А там уже и вторая фаза операции начнется.

– Ты знаешь, я вот пытаюсь посмотреть на все это сторонним взглядом, и мысли у меня противоречивые. С одной стороны, все довольно просто. Сделай раз, сделай два, сделай три. Но с другой – вижу трудности, с которыми придется столкнуться.

– А ты хотел без трудностей? Без них не бывает. Да и трудности разными случаются. Ты вспомни, с чем нам в Египте пришлось сталкиваться. Так что не надо лишний раз паниковать. Все будет хорошо. Не зря ведь на это задание отправили нашу тройку, – с оптимизмом проговорил Боцман.

– Да и не паникую, – возразил Зиганиди. – Просто в этом деле мы слишком сильно зависим от этого прохвоста…

Микроподлодка выполнила запланированное прохождение вдоль берега. Виталий отключил подконтрольную ему аппаратуру. Коля развернул лодку и взял курс на маяк. Тема о плюсах и минусах ситуации вокруг выполняемого задания была временно закрыта. Любитель шахмат заговорил о партии американского гроссмейстера Пола Морфи 1858 года, эмоционально комментируя каждый ее ход. Грек был вынужден лишь слушать и изредка поддакивать рассказчику. И как настоящее спасение он воспринимал голос Кати Сабуровой, которая в очередной раз выходила на связь, чтобы справиться о положении дел на подлодке.

* * *

Ночное море трепетало. С запада дул легкий ветерок, неся с собой едва ощутимую прохладу. Мерный плеск волн в свете луны создавал ощущение умиротворенности.

Под покровом ночи, вдали от портов и причалов по морю шла небольшая надувная лодка. Шла она практически бесшумно. По крайней мере, отличить шум, издаваемый ею, от естественного плеска волн было сложно. Несмотря на оснащенность мотором, она двигалась с помощью весел. Четыре человека налегали на весла и делали все возможное, чтобы их суденышко никто не засек. Впрочем, чисто внешне заметить лодку с берега было не так и просто. Благодаря темному цвету ее трудно было различить во мраке. Одетые в аналогичные темные гидрокостюмы мужчины также не были заметны со стороны.

Все было рассчитано до мелочей. Маршрут следования и конечную точку избрали не без умысла. Продумали заранее, чтобы не столкнуться ни с полицией, ни с простыми смертными. Хотя на оба случая у загадочной четверки имелся весомый аргумент. В лодке находился изрядный запас оружия. И если бы дело дошло до открытого столкновения, то мужчины без колебаний ответили бы вооруженным сопротивлением. Но все же применение оружия являлось крайней мерой. На данный момент следовало обойтись без него.

Путь был неблизкий. Риск, несмотря на темную ночь и маскировочные свойства снаряжения, – немалый. Тем не менее четверка ни на секунду не сомневалась в своем успехе. Лодка шла точно по выбранному курсу без каких-либо отклонений. Берег был все ближе и ближе. Опасность быть застигнутыми все возрастала. Слева по борту в нескольких километрах от лодки маячили портовые огни. Один из четверки мужчин подал остальным сигнал рукой. Общими усилиями лодка немного изменила курс и направилась ближе к неосвещаемой части берега.

Луна скрылась за внезапно налетевшими тучами. Лодка оказалась почти в кромешной тьме. Фонарь, имевшийся среди снаряжения, включать по известным причинам не стали. Да и четверка мужчин, управлявших лодкой, особо не нуждались в освещении. Хватало навигатора, куда были внесены все самые важные данные. Это и уточненная лоция, и актуальная информация о береговом рельефе и постройках на побережье. Таких обновленных сведений не было ни у кого, кроме них. Это обстоятельство и помогало четверке чувствовать себя уверенно даже в полной темноте прибрежной зоны.

До берега оставалось не более десяти метров. Один из четверки мужчин снова подал остальным сигнал рукой. Они тут же прекратили грести, а он взял бинокль с функцией прибора ночного видения и устремил свой взгляд на берег. Прошло около минуты, прежде чем у кромки берега, за шаг до моря, появилась человеческая фигура. Судя по силуэту, это был мужчина в рыбацком плаще. Оглянувшись по сторонам, он что-то извлек из кармана и приподнял руку. Последовало несколько ритмичных вспышек – рыбак сигналил в сторону моря при помощи фонарика. Человек с биноклем достал свой фонарик и ответил сигнальщику тем же. Только после этого лодка продолжила путь.

Осторожно причалили к берегу. Встречающий действительно был одет в рыбацкий плащ. Да и по виду он напоминал рыбака. Пусть себе и со среднеазиатским колоритом. Тот помог четверке мужчин втащить лодку на берег и показал место, где ее можно было припрятать. Все это делалось опять-таки бесшумно и безмолвно. Рыбак несколько раз порывался что-то сказать. Но каждый раз ему жестами давали понять, что болтовня сейчас неуместна. Мужчины вообще не обращали на рыбака внимания. Он интересовал их исключительно в качестве проводника.

В рыбацкой деревне, располагавшейся неподалеку, царил полный мрак. Ни уличного фонаря, ни света лампы из окон. Именно на окраину рыбацкой деревни за проводником и следовала группа из четырех мужчин в гидрокостюмах. Проводник старался вести их окольными тропами. Ночь ночью и тьма тьмою, но на улице вполне мог оказаться ненужный свидетель. Подобных встреч нужно было избегать. И уж этого правила рыбак не нарушил ни разу за все пятнадцать минут ходьбы от моря до своего дома.

Подойдя к дому, проводник четыре раза постучал в окно косточками пальцев. Из окна выглянул мужчина. Этим мужчиной был Басмач.

Глава 13

Гюзель в кабинете не было. Горецкий заметил это сразу, едва конвоир закрыл за ним дверь. С ходу бросился в глаза беспорядок на столе следователя. Папки были положены лишь бы как. Часть документов находилась и вовсе вне папок. Урна, стоявшая сбоку, была забита под завязку канцелярским хламом, окурками и огрызками фруктов. Это все удивляло, так как ничуть не было похоже на аккуратную во всем следовательницу.

За столом сидел Омар. Увидев его, русский с большим трудом удержался от вопроса по поводу «бардака». Удивленный взгляд арестанта подполковник воспринял по-своему.

– Что? Гюзель хотел здесь увидеть? – с издевкой спросил он и, не ожидая ответа, продолжил: – Нет ее здесь. Мы ведь договаривались с тобой о встрече с глазу на глаз. Только я, ты да Отец нации.

Арсения Алексеевича передернуло от последних слов, а начальник оскалил зубы и ленивым движением руки указал на портрет президента республики, одетого в маршальский мундир.

– Мы с вами ни о чем не договаривались, – промолвил капитан. – Я человек подневольный. Вы приказали – и меня сюда привели.

– Да брось ты, – резко, но без злости перебил Сахатов. – Приказал, не приказал. Какая разница? Это все неважно. Важно то, что у нас с тобой будет серьезный разговор, в который не следует вмешиваться всяким бабам в погонах.

– Думаю, что говорить нам с вами не о чем, – твердым тоном молвил русский. – По крайней мере, до тех пора, пока вы не перестанете нас прятать от официальных диппредставителей, прикрываясь выдумкой об инфекции и карантине.

– Ха-ха. Какой ты у нас павлин. Хвост распустил… Вот только забыл, что условия здесь диктую я, а не ты, – удивительно спокойным голосом проговорил подполковник.

– Да что же вам, в конце концов, от нас нужно? Наркотики на нас повесили. Сами повесили, сами помиловали, сами придумали, что помиловали только наполовину. Не вижу логики, – язвил Горецкий, глядя неприятному собеседнику в глаза.

– Ты аккуратнее в выражениях. А то еще и посягательство на наш конституционный строй припишем, – с адской ухмылкой выдал Омар и неистово расхохотался.

Капитан смотрел на него, не меняя выражения лица. Гэбист перестал хохотать так же неожиданно, как и начал. Причем физиономия его сразу сделалась серьезной. Он выдержал довольно продолжительную паузу, сверля глазами русского. А затем без всяких экивоков заявил:

– Дай мне все ключи от шифров к специальной аппаратуре с твоего судна. Только не отпирайся и не говори, что они тебе неизвестны.

Глаза Арсения Алексеевича гневно блеснули:

– Во-первых, ключи к данной аппаратуре я не знаю. А во-вторых, даже если бы мне и было о них что-нибудь известно, то я бы все равно вам ничего не сказал.

– Да ты так не торопись с ответом, – снова недобро ухмыльнулся Сахатов. – Ты же еще не знаешь условий сделки.

– Да не будет никакой сделки! Можете даже приказать своим прихлебателям растерзать меня на части! – не выдержал и в сердцах закричал Горецкий.

На голос из коридора появился конвоир справиться, все ли в порядке. Омар махнул тому рукой – мол, вали, – а сам продолжил разговор с арестантом:

– Ты зря кричишь. Зря нарываешься на пытки. На кожаные ремни тебя здесь пока никто пускать не будет…

– Ключевое слово «пока»? – перебил его русский.

– Ключевое или замочное – неважно, – уклонился от непонятного ему вопроса подполковник. – Главное то, что самым первым ты здесь не умрешь. Сначала начнут умирать твои друзья. По одному. Понимаешь, о чем я?

– Это грязный шантаж.

Начальник поднялся с места и прошелся по кабинету, изображая задумчивость.

– Называй это дело, как хочешь, только раскодируй аппаратуру, – проговорил он. – Пока дам тебе на раздумье двое суток. Сорок восемь часов. Если не сделаешь то, что я прошу, мои люди начнут вешать твоих моряков. Как выглядит наша виселица и как проходит казнь, ты сегодня сам увидел. Даже немного поучаствовал в ней. Почти что в главной роли. Да? Но тебя сегодня не повесили. Но поверь, моряков твоих мы обязательно повесим, если ты будешь продолжать молчать. И учти, что как только будет повешен первый из них, мы сообщим всему экипажу, почему так происходит.

– Подонок, – прошептал Горецкий.

– Каждый работает так, как умеет. – Сахатов будто и не заметил, что его обозвали. – Я выбрал такой способ. Если ты на самом деле отец своим морякам, то ты должен о них позаботиться. Чтобы живы и здоровы были. Неужели какой-то набор из цифр и букв для тебя более важен, чем их жизнь? Какой ты капитан после этого?

При всей примитивности выбранного приема Омар отрабатывал его виртуозно. Арсений Алексеевич хоть и понимал, что им пытаются манипулировать, но все равно поддавался эмоциям. Все-таки сказывалось напряжение последних дней. «Сделка», предложенная гэбистом, обескураживала своим цинизмом и первобытной кровожадностью. Надо было на что-то решаться. Но на что именно? Капитан «Астрахани» точного ответа не знал. Однако он был уверен, что жизнь своих моряков он никогда на кон не поставил бы. Единственным моментом, за который можно было уцепиться в данной ситуации, являлось время.

– Так сколько, вы говорите, даете на размышление? – после затянувшегося тревожного молчания переспросил русский.

– Сорок восемь часов, – напомнил хитрый собеседник. – Заметь, что не двадцать четыре. И все для того, чтобы ты хорошенько все обдумал, а не делал таких громких заявлений, как вот сейчас.

– Да. Видимо, я погорячился, – заметил кэп. – Я обещаю серьезно подумать над вашим предложением.

– Эх, русские, русские… Какие ж вы непостоянные! – патетично воскликнул Омар и позвал конвоира.

Глава 14

Благодаря рекордным темпам строительства ангар возле тюрьмы был возведен буквально за один день. Уже на следующее утро после постройки там начались работы по непосредственному производству деталей величественного монумента Отцу нации. Несмотря на суматошность, вызванную близким присутствием полицейских, первая проба оказалась впечатляющей. «Отливка вышла на славу», – не просто радовался, а прямо по-детски ликовал скульптор. Все-таки место было избрано весьма удачно. Грунт оказался действительно хорошим и обладал всеми необходимыми для качественной отливки свойствами.

Биязов смотрел на результат отливки фрагмента конской головы и просто не мог налюбоваться. Глаза его были полны неподдельного восторга и светились счастьем.

– Да-а-а-а… – улыбаясь, протянул скульптор. – Что еще человеку искусства надо? Лишь видеть, как твое детище потихоньку из замыслов, набросков и проектов начинает воплощаться в жизнь. Это ведь сродни рождению ребенка. Правда, Максим Сергеевич?

– В любом случае, это потрясающее зрелище, – проникновенным голосом ответил Исаченко. – Когда же все детали будут готовы, а мы приступим к завершающему этапу ее создания, тогда наши сердца будут биться еще быстрее от упоительного трепета, подобного тому, что ощущают истинные творцы.

– Эх, вот за что я тебя, Максим Сергеевич, больше всего уважаю, так это за твою многогранность, – не преминул заметить скульптор. – Ты и дела хорошо делаешь, и говоришь красиво, и творческой энергии в тебе полно. В тебе отлично сочетаются настоящий человек искусства и талантливый менеджер.

Он по-дружески похлопал помощника по плечу.

– Спасибо. Если бы я мог заниматься только творчеством, я бы только им и занимался. Но, к сожалению, такое в нашем мире редко встречается. Поэтому приходится сочетать все то, о чем вы сказали, – без лишней скромности прокомментировал русский.

В этот момент в ангаре появился Байрам Сахатов. Скульпторы тут же его поприветствовали, а Биязов пригласил олигарха обозреть первый продукт отливки.

– Не маловатая ли? – после нескольких секунд молчаливого осмотра отлитой конской головы уточнил олигарх.

– Как раз нет. Все в точности с проектом. Учтен каждый запланированный миллиграмм материала, – четко доложил Исаченко.

– Если так, то хорошо. Работа у вас идет быстро. Молодцы, – похвалил Байрам скульпторов.

– Благодарим, – за себя и за Максима ответил Баймырат и в очередной раз принялся нахваливать помощника: – Все-таки господин Исаченко уникальный человек в нашем деле. Если бы его не было, то вряд ли бы я сумел сделать то, что задумал. Не представляю, как мне удавалось раньше работать без человека такого многогранного таланта. Поистине – мне без него сейчас никуда! Ведь кто такие скульпторы? Это бойцы, сознательно идущие на сражение с вечностью. Сражение это происходит посредством монументальной пропаганды и требует огромной технической подготовки. Аккурат такой подготовкой и занимается мой уважаемый помощник.

– То, что Максим Сергеевич человек незаурядный, я уже заметил. – Слова заказчика снова заключали в себе хвалебные нотки. – Наверное, повезло не только вам, дорогой Баймырат, но и мне тоже. Ведь я вижу реальную работу, а не пустые обещания и отговорки, как это иногда бывает.

– Большое спасибо, уважаемый Байрам. Мне очень важно было узнать ваше мнение обо мне и о моей работе, – с легким поклоном промолвил русский.

– С какими-нибудь проблемами сталкивались? – поинтересовался олигарх.

– Да почти никаких. Вот только… – сказал Исаченко и замялся.

– Что? Говорите. Не стесняйтесь, – стал настаивать Сахатов. – Ничто не должно мешать созданию памятника Отцу нации.

– Возле ангара со стороны тюрьмы куча полицейских или солдат внутренних войск, я в это не вникал, – начал объяснять помощник скульптора. – Да, начальник тюрьмы к нам никаких претензий не выдвигает. Но своих людей между тюремной оградой и ангаром выставил. То ли для профилактики, то ли для усиления. Уж не знаю, что они там усиливают, но нервы нам треплют конкретно. Физиономии у всех подозрительные. У ангара то и дело вьются. Заглянуть пытаются. А знаете, как это отрицательно сказывается на творческом процессе? И мы с уважаемым Баймыратом, и все наши работники на нервах лишь от одного их тупого вида. Но даже и это все-таки половина беды. Не ровен час эти полицейские наворуют у нас бронзы, чтобы в скупку цветных металлов сдать. А нам потом из-за нехватки материала перед вами, уважаемый, придется оправдываться. Мне этого очень бы не хотелось. Ведь свою работу я привык делать качественно и отвечаю за каждый свой шаг.

Сахатов изменился в лице и пообещал:

– Они вас больше не побеспокоят. Работа над памятником президенту не должна тормозиться из-за каких-то выдумок тюремщиков. Я смотрю на то, что вы уже сделали, и говорю себе: вот она – жизнь, вот оно – настоящее искусство. А настоящему искусству в нашей республике открыты все двери.

Не медля ни секунды, он достал мобильник, набрал номер и стал кого-то распекать на местном языке.

– Ну, вот и готово, – сообщил Байрам. – Как там место установки?

– Там все в порядке. Уже готова гигантская каркасная металлоконструкция для монтажа. По мере готовности части бронзового всадника будут транспортироваться специальной баржей к пьедесталу, – отчитался Максим.

Олигарх в знак того, что удовлетворен, закивал. За пределами ангара послышались голоса полицейских. Их срочно оповещали через радиосвязь о приказе отойти от ангара и сосредоточиться в какой-то точке для получения новых инструкций. В какой именно точке, ни Биязов, ни Сахатов не поняли, несмотря на родной язык и хорошую слышимость.

* * *

Саблин и Зиганиди вернулись на полузатопленный маяк после очередного разведрейда и почти сразу приступили к изучению полученных материалов. Как и накануне, ничего подозрительного непосредственно на тюремной территории, прилегавшей к морю, выявить не удалось. Правда, в этот раз боевые пловцы несколько увеличили протяженность своего маршрута. Микроподлодка в погруженном положении прошла за мыс и далее вдоль берега, где был построен ангар для скульпторов. С помощью едва поднятого над водой перископа русские зафиксировали это «чудо» и были немало ему удивлены. Снимки делали дополнительной камерой прямо через перископ. Качество фотографий было не ахти какое, однако назначение постройки определить удалось.

– Ну, и не помешают ли нам эти скульпторы? – задумчиво спросил Николай.

– Да вроде не должны, – не менее задумчиво промолвил Виталий, сверяя полученные данные с планом местности. – В крайнем случае, станут невольными свидетелями действа. Убрать-то мы их оттуда все равно не сможем. Главное, чтобы они сами не полезли в нашу турнирную таблицу. В общем, нужно просто готовиться к тому же варианту, что и раньше. Бунт, как ты знаешь, назначен на завтра на пять утра. Время вроде как есть. Так что надо помаленьку собираться…

– Да у нас почти все готово, – с оптимизмом заявил грек.

– Как там Катя? Не собирается со своей прогулки возвращаться?

– Да должна уже подойти. Я с ней связывался перед высадкой из лодки. Обещала рассказать что-то интересное.

Послышался условный стук, и в дверях появилась напарница. Лицо ее было напряжено, губы сжаты. Она тяжело дышала.

– Ребята, я хочу вам кое-что сказать, – наконец заговорила она.

– Все в порядке? Ты какая-то встревоженная, – заметил Боцман, вскочив со своего места.

– Сказать, что все в порядке, я не могу, – начала Екатерина. – Перед вашим прибытием я выходила на берег. Видела какие-то тени.

– Погоди. Темно ведь было, – удивился Коля.

– А прибор ночного видения зачем? – с укором промолвила женщина и продолжила: – Так вот, эти странные тени наблюдались чуть южнее маяка. Я могла ошибаться, но мне показалось, что это были человеческие силуэты. Правда, видеть их мне довелось буквально две-три секунды. Потом они исчезли.

– А это не могло быть явлением природного характера? Игра лунного света и теней. Или еще что-нибудь подобного рода… – предположил Виталий.

– Моя интуиция подсказывала, что все-таки это были люди… Я зашла в воду и тихонько поплыла к берегу. Так вот, у самой его кромки я чуть не столкнулась с аквалангистом. Пришлось уходить.

Мужчины переглянулись и изумленно воскликнули:

– Зачем ты это сделала?

– Я не могла дожидаться вашего возвращения. Мне надо было все проверить. Теперь, по крайней мере, я точно знаю, что поблизости есть кто-то посторонний.

Боевые пловцы пожурили свою напарницу за необдуманное рискованное предприятие. Они моментально бросились анализировать данные с последнего разведрейда и уже спустя несколько минут были готовы лично проверить указанное Сабуровой место. Саму напарницу они хотели оставить на маяке. Но она привела весомые доводы в пользу того, что не мешало бы с аквалангом исследовать затопленное подножье маяка. Предложение было вполне разумным, с ним бойцы согласились без колебаний.

Оставив напарницу, Саблин и Зиганиди двинулись к воде. Они решили добираться до указанного места с разных сторон, чтобы в случае необходимости замкнуть неизвестного аквалангиста в тисках.

Бойцы почти одновременно прибыли в нужный пункт. Их взоры были устремлены на берег. Там действительно кто-то находился, и его облачение очень сильно походило на водолазный костюм. Бойцы, не выходя из воды, наблюдали за неизвестным несколько минут. Они пытались понять, чем он занимается на берегу. Он не делал ничего особенного. Просто стоял, а иногда расхаживал из стороны в сторону. Это вызывало недоумение. Однако в один прекрасный момент в его руках что-то блеснуло. Даже не блеснуло, а мигнуло кроваво-красным цветом. Неизвестный в очередной раз остановился. То, что находилось в его руках, продолжало ровно пульсировать.

– О, черт! – прошептал Виталий.

– Ты тоже знаешь, что это? – послышался шепот Николая.

– Да это же пульт взрывателя. Наверняка идет обратный отсчет.

– Вот и я об этом подумал.

Бойцы не ошиблись – неведомый аквалангист держал в руках именно взрыватель с запущенным таймером. Товарищи не собирались просто так смотреть и ждать, когда завершится обратный отсчет. Да, они понятия не имели, что за человек находится перед ними и взрыв какого объекта он наметил. Однако все походило на то, что опасность от него исходила именно для них и их теперешнего укрытия. Незнакомца следовало остановить, а взрыватель обезвредить. И у Виталия, и у Николая имелись двухсредные пистолеты. Можно было воспользоваться ими. Но загвоздка заключалась в том, что бесшумно извлечь оружие и привести его в боевую готовность не представлялось возможным. Незнакомец обязательно услышал бы. Судя по всему, он был вооружен. По крайней мере, что-то похожее на двухсредный автомат боевого пловца виднелось за его плечом.

– Что будем делать? – прошептал Зиганиди.

– Слева – огромный валун. Справа – горка камней меньшего размера. Давай мы вместе к горке. И уже там постараемся его запутать, – предложил Саблин.

– Как запутать?

– Не задавай лишних вопросов. Таймер работает.

Пловцы скрылись под водой, чтобы через несколько секунд выйти на берег под прикрытием горки из разновеликих камней. Там незнакомец их заметить не мог. Сняв баллоны, напарники прильнули к камням. Противника видно не было. Боцман прошептал что-то на ухо своему другу, быстро схватил булыжник и бросил в сторону валуна. Камень ударился о громадину. Аквалангист сразу же развернулся на звук и произвел несколько бесшумных выстрелов. Русские пловцы тем временем подготовили к бою свое оружие и выбежали из-за укрытия, целясь в противника. Сначала один, а потом другой произвели по два выстрела. Они пытались ранить аквалангиста. Тот реагировал очень быстро. Он отпрыгнул к ближайшим кустам, что чудом росли на скалистом берегу, и залег в них, словно в снайперском гнезде. На глазах у него были особые очки, представлявшие собой миниатюрный прибор ночного видения. По этой причине враг мог более-менее определенно видеть фигуры напавших на него и едва ли не сразу попытался открыть снайперский огонь.

Русские сразу сообразили, что к чему, и отскочили в разные стороны. Коля оказался у валуна, а Виталий – возле гряды камней. Аквалангист оставался на своем месте и вел стрельбу одиночными выстрелами. Бойцы, не сговариваясь, открыли перекрестную стрельбу. Положение и у одного, и у второго было не очень выгодным. Кусты, где скрывался противник, почти не были видны. И лишь то, что он стрелял, позволяло приблизительно определить его местоположение. Однако русские стрельбой демаскировали себя. Враг перенаправлял автомат то в одну, то в другую строну. Пули ударялись о камни. Зиганиди был вынужден отползти и скрыться за валуном.

Саблин вновь взял булыжник и бросил в ближайшие от «гнезда» кусты. Потом еще раз и еще… А затем сделал то же еще несколько раз. Противник не мог не отреагировать на шум вблизи от своего укрытия. И он отреагировал даже лучше, чем предполагал Боцман, – направил на соседние с «гнездом» кусты луч мощного фонаря, очевидно, надеясь ослепить неприятеля ярким светом и проделать в нем пару-тройку дырок. На самом же деле все получилось как раз наоборот. Включенный фонарь демаскировал его. Виталий, не раздумывая, выстрелил в возникшую вражескую фигуру. Враг резко схватился за плечо и уронил фонарь. Однако тот не разбился и продолжал выдавать место положения аквалангиста.

Противник, понимая свое незавидное положение, попытался отбежать левее и приникнуть к валуну. Боцман при этом продолжал стрелять, стараясь еще раз зацепить незнакомца. Однако тому удалось избежать новой раны и достичь желаемого укрытия. Он вплотную стал спиной к валуну и тяжело дышал. Из правого плеча хлестала кровь. Таймер взрывателя, прикрепленного к запястью, продолжал обратный отсчет. Красные цифры достигли отметки «60». До взрыва оставалась минута. Аквалангист, превозмогая боль, перезарядил автомат, готовясь встретить русского. Но встреча произошла нежданно. Николай, успевший оценить ситуацию, обогнул валун и напал на противника.

Прикладом автомата он выбил у него оружие и сразу же выстрелил аквалангисту в грудь. С ним было покончено. Оставалось разобраться со взрывателем.

Таймер неумолимо приближался к нулевой отметке. Боцман снял его с руки убитого врага и принялся лихорадочно изучать его конструкцию. С огромным облегчением для себя он обнаружил, что конструкция ему знакома и способы остановки системы вполне доступны. Его товарищ с замиранием сердца следил за его действиями. Несколько комбинаций с нажатием и удержанием определенных кнопок дали положительный результат. Таймер замер на отметке «4», после чего из взрывателя извлекли батарею. Угроза взрыва миновала.

– Интересно, кто он такой и откуда взялся? – проговорил Зиганиди.

– И что хотел взорвать? – вторил ему Саблин.

– Одни вопросы…

Со стороны моря раздался шум. Боевые пловцы в одно мгновение подобрались, они вновь были готовы к отражению возможной опасности. Однако тревога оказалась ложной. Из темноты послышался голос Сабуровой:

– Ребята, это я. И у меня две новости.

– Дай догадаюсь: хорошая и плохая? – с иронией промолвил Боцман.

Они с напарником двинулись к морю, чтобы помочь Кате подняться на берег.

– Так и есть. Здесь даже и гадать не стоило, – ответила женщина.

– Катюша, тут у нас клиент один готов, – предупредил грек о наличии трупа.

– Ну, и поделом ему, засранцу, – ничуть не смутившись, отреагировала девушка и продолжила: – Так вот. Новость первая – под водой у подножья маяка я обнаружила несколько килограммов взрывчатки, готовой к применению. Новость вторая – она еще не сработала.

– И, по всей видимости, не сработает, – заметил Виталий. – Этот клиент, о котором Коля упомянул, должен был взорвать маяк. Но мы подоспели вовремя.

– Вы узнали, кто он? – спросила напарница.

– При нем нет ничего, по чему можно было бы его идентифицировать, – проговорил Николай. – Я проверил и автомат, и нож, и фонарь. Никаких маркировок. А чисто внешне все выглядит очень стандартно. Может встречаться в любой стране.

– А он говорил что-нибудь? – уточнила Екатерина.

– Нет. Ни слова, – ответил Боцман. – В общем полный туман. Непонятно, кто хотел подорвать нашу берлогу и зачем…

Внезапно послышался треск рации. Все трое оглянулись. Зиганиди направил фонарь на звук. Рация явно лежала в кустах – тех самых, где совсем недавно вражеский аквалангист пытался отбить атаку русских боевых пловцов. Видимо, там он ее и обронил, а теперь она вдруг ожила. Саблин поднял рацию. Из нее доносился мужской голос, говоривший на одном из восточных языков. Сабурова прислушалась и поняла, что язык ей знаком по интенсивному курсу в спецшколе.

– Это фарси, – прошептала она.

– Исламская Республика Иран в действии, – чуть не присвистнул Николай.

– О чем говорит? – спросил Виталий.

– Дословно: «Повторяю. У нас все готово. Мы в районе тюрьмы МГБ. Через час начинаем. Басмач все подготовил. Доложи обстановку, что у тебя!»

Троица переглянулась. Сомнений не оставалось – и аквалангист, и тот, кто тщетно пытался его вызвать по рации, были иранцами. Вырисовывалась весьма любопытная картина. Выходило, что российские узники местной тюрьмы МГБ попали в сферу интересов Ирана. Причина данных интересов выглядела вполне очевидной. Внимание иранцев наверняка привлекли научные исследования, ранее проводимые «Астраханью». Тюремное заключение экипажа «Астрахани» иранцы решили использовать в своих целях. Для этого они вышли на Басмача, который за хорошие деньги готов был проворачивать любые гешефты. Получалось, что бандит, несмотря на все свои слезные заверения, вел осознанную двойную игру. Решил подоить и «русскую мафию», и исламистов. Отсюда и обещание устроить бунт в тюрьме и освободить русских моряков, чтобы те сразу же оказались в лапах иранцев. Сам главарь местных преступников должен был оставаться в тени и вопреки результатам бунта потребовать от «русской наркомафии» остаток за работу. Видимо, он не был в курсе ближайших планов иранских боевиков. Ведь они, получив сведения о «русских мафиози», приняли решение устранить ненужное препятствие. В свете этих предположений не таким уж и странным становился полет БЛА в районе маяка. Скорее всего, это был аппарат иранцев, стремившихся вычислить конкурентов, а затем нанести по ним сокрушительный удар. Несколько килограммов взрывчатки – это серьезно. В результате вероятного взрыва маяк был бы почти полностью разрушен и погреб под своими обломками русских. Приблизительно такая картина событий представилась участникам российской спецгруппы. Часть плана иранцев была сорвана. Следовало действовать далее.

Рация замолчала, так и не дождавшись ответа.

– Если у них там «все готово», то их операция находится в самой главной фазе, – стал размышлять вслух Боцман. – Основные их силы наверняка задействованы там, и никто в ближайшее время не бросится искать одного из бойцов, который почему-то не отвечает по рации.

– Начало операции через час, – напомнила Екатерина. – Нам нужно успеть добраться до тюрьмы…

– Все верно, – согласился Виталий. – Давайте поторопимся.

Пловцы вернулись к своему снаряжению и через несколько минут уже были в воде, чтобы отправиться на маяк, а оттуда к тюрьме МГБ.

Глава 15

Мрак окутывал тюрьму со всех сторон. Лишь за ее оградой работал с десяток фонарей да светились некоторые окна административных зданий и специальных помещений. Прошло чуть меньше часа, как на вышках сменились часовые. Каждый из них держал в поле зрения свой участок, отведенный внутренними правилами караульной службы. И если вблизи каждой отдельной вышки освещения вполне хватало, то уже на расстоянии в десять метров тьма скрывала собою все. Нельзя было рассмотреть ни тропы наряда, ни тропы контролеров, ни контрольно-следовую полосу, находившуюся между ними.

После полуночи «зона» обычно замолкала. Но полнейшая тишина там не наступала никогда. Слышались вскрики, ругань, иногда – обрывки песен.

Когда в одном из корпусов начался шум, ближайшие к нему постовые вздрогнули. По инструкции они должны были в таком случае оповестить начальника караула. Однако на практике это почти никто никогда не делал. Негласно считалось, что дела за линией охраны находятся в ведении администрации тюрьмы. Да и мало ли с чем мог быть связан внезапный ночной шум! Может, это особо опасный преступник готовился дать дополнительное показание против себя или своих дружков… Одним словом, грохоту и крику на этот раз никто из часовых большого значения не придал. И в этом крылась большая ошибка.

Коридорный, услышав дикий стук, доносившийся от одной из камер, раздраженно фыркнул. Заключенные из всех сил колотили кулаками в металлическую дверь с «кормушкой». Полицейский неохотно приблизился к двери и громогласно спросил:

– Что надо? Чего буяним?

– Открывай, начальник! Тут одному кенту совсем херово! Врач ему нужен! Срочно! А то копыта откинет!

– Ну, если это у вас шутка такая, то пару недель штрафного изолятора я вам обещаю, – пригрозил коридорный.

– Да вот тебе зуб! Без транды! Загибается братюня, – послышался возглас из камеры.

Полицейский откинул «кормушку», чтобы взглянуть внутрь. Едва он это сделал, как в его лоб наставили пистолет. Он то ли по наивности, то ли по глупости своей был уверен, что такое здесь невозможно. Все-таки тюрьма МГБ имеет особый статус. Это, может, в простых тюрьмах у заключенных вдруг откуда ни возьмись появляется оружие. А здесь подобные чудеса не случаются. Однако коридорный и в самом деле заблуждался. Статус тюрьмы МГБ был всего лишь статусом на бумаге. И в ней, как по всей республике, имело место то, что называется коррупцией и наплевательским отношением к выполнению профессионального долга. Бедняга не знал, что один из его знакомых коллег предыдущей смены передал заключенным пистолет. Зэк, державший пистолет, щелкнул предохранителем и прошипел сквозь зубы:

– Открывай дверь! И не вздумай дергаться! Уложу на месте!

– Сейчас. Только не стреляйте, – пролепетал полицейский.

Не отводя головы от «кормушки», он вслепую нащупал связку ключей и отомкнул дверь. Как только дверь открылась, из камеры хлынули заключенные.

Один из зэков ловко снял с портупеи коридорного наручники и застегнул на его запястьях. Другие завладели газовым баллончиком и резиновой дубинкой – единственными спецсредствами, имевшимися при себе у охранника в строгом соответствии с «суверенной» инструкцией 1992 года. Вооруженный заключенный буквально прилип к полицейскому, держа дуло пистолета у того возле виска. Его подельники тем временем обходили коридор, открывая остальные камеры. Тамошние сидельцы сперва не понимали, что происходит. Но затем, сообразив, вскакивали с нар и двигались к выходу.

– Только никакого крика, – твердым тоном молвил верховод. – Это и вам всем, и тебе, вертухай.

Последнюю фразу он проговорил прямо в ухо коридорному.

– Конечно, конечно… Только не убивайте меня. Я все сделаю. – Обезумевший от ужаса охранник был готов выполнить любую прихоть взбунтовавшихся заключенных.

– Шлепнуть тебя мы еще успеем. Ты нам живой нужен, – с ухмылкой заметил верховод и со знанием дела приказал: – Давай-ка к пульту нас веди. Попросишь открыть все «шлюзы» на этаже. И чтоб без лишних слов или намеков. Только по делу. Иначе – пулю в голову. Мне с моей статьей терять нечего.

– Все сделаю так, как просите, – поторопился заверить полицейский.

Когда толпа заключенных подошла к пульту, воцарилась гробовая тишина. Даже те, кто не прочь был порадоваться, замолчали. И последнему дураку понятно, что наступал один из самых важных моментов «антиментовского бунта». Захватить контроль над целым этажом – это было уже посерьезнее, чем буза нескольких камер между «шлюзами».

Заложник связался через пульт с дежурным по средствам охраны и попросил открыть все «шлюзы» на этаже. Тот сразу же поинтересовался:

– А на фига тебе это? Что-то случилось?

Верховод надавил стволом пистолета полицейскому в висок, напоминая об уговоре.

– Да ты не поверишь, – хохотнув, сказал коридорный. – Я тут крысу приволок. Ну, домашнюю. Не с кем оставить было. Так она, зараза, убежала. Где-то по этажу бегает.

– Ну, ты и долбак! – послышался в ответ смешок. – Только ты на такую ерунду способен. Тебе здешних крыс мало, так ты еще и свою припер?

– Ну, так вышло. Что поделаешь! – Заложник продолжал строить из себя дурачка.

– Ладно. Открываю. Но только смотри не перестарайся с поисками.

– Спасибо.

«Шлюзы» открылись практически одновременно. Зэкам оставалось лишь зафиксировать двери каждого «шлюза» таким образом, чтобы они не захлопнулись. Вскоре были отперты все камеры этажа. Коридор был наводнен заключенными. Такого количества народа разом в коридоре никогда не было. Впору было задуматься, что делать дальше. Сдерживать общий шум становилось трудно. Но верховод все же сумел обуздать толпу. Он призвал всех вооружиться – кто чем может – и назвал следующую цель. Ею был центральный пульт сигнализации. Он находился на смежном этаже. Попасть туда было непросто. Следовало преодолеть несколько постов с решетчатыми дверями, полицейские на которых имели при себе огнестрельное оружие. Однако данные трудности верховода и поднятых им зэков не волновали. Продолжая угрожать заложнику расправой, он заставил того раздеться и отдать ему одежду. Через пару минут зэк выглядел, как заправский коридорный. Припрятав пистолет, он взял у одного из подельников заточку и шагнул к последней двери коридора. За ней находился еще один охранник.

– Ну, что? Нашел крысу? – с усмешкой спросил тот, приняв «оборотня» за своего коллегу. – Наши все со смеха покатываются.

– Скоро им будет не до смеха, – бросил «оборотень» и полоснул полицейского заточкой по горлу. Бедолага даже не успел осознать, что произошло. Обливаясь кровью, глухо хрипя, он сполз вниз.

Переодетый зэк разблокировал дверь. Изображая взволнованного человека, он вскрикнул:

– Помогите! Постовому плохо! Сердце прихватило!

Из полумрака смежной галереи послышался грохот открывающихся дверей, и человек недовольно проговорил:

– Понабирают дохлятины. Смены отстоять не могут.

Зэк склонился над убитым охранником, делая вид, что пытается оказать первую помощь человеку с сердечным приступом.

– А ну покажи, что тут у вас, – попросил «ворчун», положив руку на плечо «оборотня». Тот, не поднимаясь, сделал резкий выпад рукой и вонзил ему заточку в грудь. Охранник издал лишь приглушенный звук, похожий на стон, и упал вниз. Переодетый заключенный забрал у убитых пистолеты и дубинки. На несколько секунд он вернулся в коридор, где толпа бунтовщиков ожидала дальнейших указаний. Передав им оружие, верховод взял с собой одного из подельников для очередного и последнего для выхода на смежный этаж спектакля. Он оставался в полицейской форме, а подельник держал его, будто заложника. Таким дуэтом они двинулись к посту.

Постовой, слышавший ранее крики о помощи, уже начинал волноваться. Коллега не возвращался и на обращения не отвечал. Участок освещался тусклой лампочкой. Увидеть, что происходит на другом его конце, было практически невозможно.

– Ну, что там случилось? – напрягшись, бросил он в полумрак. В ответ слышался лишь треск электрической лампочки и странный хлюпающий звук. Ему было невдомек, что это звук рождался от капающей на каменный пол крови. Внезапно грохотнула дверь, и из полумрака вынырнули две фигуры – полицейского и заключенного. Причем заключенный подгонял полицейского, держа у его горла острый предмет. Во второй же руке он держал пистолет, направляя его на изумленного постового.

– Не суетись! – закричал зэк, обращаясь к постовому. – Открывай двери! Вызывай дежурного на входе в пультовую! А не то я отрежу твоему другу башку, а тебя завалю из пушки!

Тот, кому были адресованы эти слова, остолбенел. Зэку пришлось повторить требования и угрозы. Казалось, что охранник немного пришел в себя. Он молча отомкнул двери и нажал на какую-то кнопку. Зэк с мнимым заложником направился в его сторону. Постовой просил дежурного выйти «поговорить кое о чем». Когда пара оказалась в нескольких шагах от поста, он вдруг вскинул руку с пистолетом и выстрелил несколько раз в упор в «заложника» и его сопровождающего. Это была большая неожиданность. Верховод, переодетый в полицейского, сразу же скончался. Его подельник, получив несколько ранений, дернулся назад. Прикрываясь трупом, он отстреливался и пытался отойти к «зачищенному» посту. Полицейский, прячась за специальным металлическим щитом, продолжал стрелять. Конечно, он слишком поздно понял, что перед ним переодетые зэки. Огонь следовало открывать раньше, а дежурного ни о чем не просить. Однако было сделано то, что было сделано. Изменить что-нибудь он никак не мог. Лишь надеялся, что на входе в пультовую услышат выстрелы и двери открывать не станут. Но и здесь все пошло не так, как хотелось бы. Дежурный по старой привычке реагировал только на световые сигналы, так как в свою смену любил в наушниках слушать музыку. Поэтому выстрелов он не услышал и, не снимая наушников, открыл дверь. Зэк, едва заметив это, начал палить по ничего не подозревавшему меломану. Шальная пуля угодила тому в живот. Дежурный, сходя с ума от боли, рухнул между коридором и пультовой. Его тело не позволяло дверям закрыться.

Начавшаяся перестрелка взбудоражила бунтовщиков. Зэки, так и не дождавшись команды от своего верховода, гурьбой вывалили из двери. Не желая разбираться в том, что происходит, они двинулись к защищавшемуся посту. Один из заключенных, которому ранее передали пистолет убитого полицейского, начал стрелять. Постовой был убит двумя пулями в лоб, едва только попытался показаться из-за щита. Толпа неистово ликовала и уже никак не сдерживала себя.

Зэки ворвались в пультовую, расстреляли спавшего в специальном кубрике сменщика и теперь не знали, что делать дальше. Без верховода проблема решалась с трудом. Появились реплики сомнения: «Зачем мы вообще это все затеяли?», «На хер мы дежурных пультовиков грохнули?» Однако тут же объявился и новый лидер. Он подошел к центральному пульту и уверенными движениями стал над ним «колдовать». Сообщники наблюдали за действом с раскрытыми ртами. «Неужто что-то получится?» – читалось в их глазах. Действительно, получилось. Новый лидер бунтовщиков отключил сигнализацию не только в данном конкретном корпусе, но и по всей тюрьме. Пульт в основном представлял собой допотопную, еще советских времен, систему. И лишь частично она была дооборудована компьютерными компонентами. Взявший власть в руки новый верховод, к еще большему изумлению подельников, сел за компьютер и вышел с его помощью на систему энергообеспечения тюрьмы.

– Ну, что? Сделаем полную тьму? – промолвил новый заправила. – Минут тридцать менты не смогут ничего сделать, а во всей зоне не будет электричества.

– Это все «шлюзы» автоматически пооткрываются? – спросил кто-то из толпы.

– Да. Но не только в этом выгода, – ответил верховод, не объясняя смысла своих слов. Щелкнув по клавишам, он вырубил электричество. Освещение исчезло, и лишь компьютер продолжал работать благодаря наличию «бесперебойника». Лидер взял пистолет и резким ударом разбил его ручкой монитор, а затем обратился ко всем:

– Чего стоите? Действовать надо, пока менты не доперли, что к чему!

Зэки снова заорали и двинулись в обратном направлении, готовясь спуститься на этаж ниже. Бунт продолжался независимо от того, каким он изначально представлялся Басмачу и его людям. Бунтующие готовы были разнести всю тюрьму по кирпичику. И если бы у них была возможность для этого, то они бы это непременно сделали.

* * *

О том, что на третьем этаже одного из тюремных корпусов взбунтовались заключенные, внутренняя охрана и администрация узнали лишь через час после начала волнений. В истории тюрьмы бывало всякое. Случалось, что убивали коридорных. Были случаи, когда зэки массово зашивали себе рты. Иной раз и бунтовали. Однако тот бунт, который происходил сейчас, грозил оказаться самым масштабным и самым кровавым за всю историю независимой республики.

Начальник тюрьмы немедленно прибыл на объект. Ситуация была действительно угрожающей и даже пугающей. Казалось, что захват бунтовщиками целого этажа и разгром центрального пульта не могли произойти с бухты-барахты. Начальство готовилось к новым неприятным сюрпризам. По тревоге были подняты все полицейские, служившие в тюрьме. Причем даже те, кто находился на тот момент дома. Их силами взбунтовавшийся корпус был окружен, чтобы никто из него не сумел просочиться. Впрочем, кольцо не было таким уж тугим. Тем более что заключенные несколько раз пытались подстрелить кого-нибудь из участников оцепления. В ружье были подняты все солдаты внутренних войск, обеспечивавшие охрану периметра тюремной территории. Караульные были брошены на усиление в те точки, которые представлялись командирам наиболее уязвимыми. Другая часть солдат, которая встретила сообщение о бунте в казарме, спешно вооружалась, чтобы присоединиться к своим товарищам. Однако полномочий на подавление бунта местная часть внутренних войск не имела. Да и не было у военных такого запаса патронов, чтобы огнем остановить бунтовщиков. Все, что солдаты могли, – это содействовать сдерживанию заключенных до прихода уполномоченных сил из города.

Первым к месту бунта прибыл пожарный расчет. Ситуация на этот момент не прояснилась. Из корпуса слышались крики и звуки выстрелов. Чисто на слух трудно было понять, проникли ли бунтовщики на второй этаж. Но, судя по всему, за это шла очень жестокая борьба. Начальник был напряжен, как никогда. Никто из его подчиненных, находившихся на втором этаже, на связь не выходил. Неясной была и обстановка на первом этаже. Нельзя было с определенностью сказать, воспользовались ли тамошние сидельцы отсутствием электричества, чтобы начать бунт. Охранники первого этажа также молчали. Входные двери находились под постоянным наблюдением. Правда, никто не спешил выйти из них.

Появление пожарных машин вызвало оживление в стенах бунтующего корпуса. Зэки улюлюкали, выкрикивали ругательства и экономно постреливали, норовя причинить вред прибывшим автомобилям. После короткого совета с тюремным начальством пожарные приняли решение применить водометы в качестве сдерживающего средства. Начальник тюрьмы не мог дождаться действенного подкрепления.

Пожарные быстро определились с точками, где они должны были стоять с брандспойтами. Для прикрытия им выделили по полицейскому с пуленепробиваемыми щитами. Зэки, заметив происходящее, активизировались с большей силой. И если выстрелы с их стороны по-прежнему были редки, то куски кирпича и дерева летели из окон непрерывно. Правда, это не остановило пожарных. Направив брандспойты на окна третьего этажа, они дали сигнал, чтобы начали подачу воды.

Мощные струи воды ударили по тюремным окнам, выбивая в них остатки стекол. Бунтовщики злобно загудели и отошли от окон.

Наконец в открывшиеся ворота на тюремную территорию заехали БТР, оснащенный крупнокалиберным пулеметом, и два грузовика со спецназовцами. По обе стороны от них бежали две колонны солдат внутренних войск, которые особым приказом сверху получили нужные для участия в операции полномочия. Бронетранспортер вклинился между двумя пожарными машинами. Грузовики остановились неподалеку. Спецназовцы выпрыгнули из кузовов и сразу заняли удобную позицию. Заработал громкоговоритель. Грубый мужской голос, принадлежавший спецназовскому командиру, обращался к работникам тюрьмы, которые, возможно, находились в полуразрушенном корпусе. Он просил их дать о себе знать, а при возможности покинуть здание. Ответа не последовало. Даже на первом этаже помалкивали. Зэки злорадно отмечали, что «вертухаи» давно мертвы. Такая реакция была спецназовцем на руку.

Башня с пулеметом на БТР повернулась. Через секунду был открыт огонь по третьему и второму этажу мятежного корпуса. Крики ужаса и отчаяния неслись со стороны корпуса. Произведя несколько очередей, пулемет замолк. Спецназовцы тут же забросали здание световыми и дымовыми гранатами и приступили к зачистке.

Зачистка была жесткой. Спецназовцы без предупреждения или требования сдаться стреляли в каждого в зэковской робе, кто находился за пределами камер. Нахождение в запертой камере было свидетельством неучастия в бунте. Сидевшие под замком в бунте не участвовали, и их бойцы не трогали. Таким оказался почти весь первый этаж. Там была открыта лишь одна камера. Зато весь коридор был залит кровью растерзанных охранников. О данном обстоятельстве участники зачистки доложили командиру, а тот передал тюремному начальству.

Спецназовцы же метр за метром продвигались по второму и третьему этажу. Большинство камер на втором и все камеры на третьем были открыты. Множество убитых пулеметными очередями заключенных лежали в коридорах. Выжившие пытались прятаться по закуткам и в отпертых камерах. Но никому из них не удалось уйти от возмездия. Спецназовцы не были уполномочены разбираться, кто из зэков виноват в бунте больше или меньше. Главным для них являлось одно: подавить бунт так, чтобы другим неповадно было. С этим они справлялись превосходно.

Основное внимание было приковано к взбунтовавшемуся корпусу. Другие корпуса находились практически под тем же контролем, что и обычно. Два-три полицейских, приставленных к ним для усиления охраны, погоды не делали. Российские моряки с «Астрахани», находившиеся в камере цокольного этажа крайнего корпуса, на тот момент оставались вне интересов администрации тюрьмы и спецназа. В те секунды никто не мог предположить, что бунт был затеян лишь для того, чтобы отвлечь внимание от россиян.

Глава 16

В то время, когда зачистка во взбунтовавшемся корпусе подходила к концу, дополнительные часовые на внешнем периметре лишь смутно догадывались о происходящих на территории тюрьмы событиях. На участке, который был запланирован для похищения российских моряков, также имелся импровизированный пост. Часовой прислушивался к шумам, доносившимся из-за ограды. Стрельба казалась просто нереальной. Будто шло не усмирение зэковского бунта, а самая настоящая война. Внимание было приковано к той «войне» в ущерб всему, что творилось совсем рядом, но по эту сторону ограждений.

Луч прожектора, запущенного от автономной системы энергоснабжения, скользил по системе ограждений и стене крайнего тюремного корпуса. В его мощном свете на какое-то мгновение в темноте блеснуло стекло оптического прицела. Иранский аквалангист, ослепленный прожектором, замешкался. Это лишь на несколько секунд оттянуло момент устранения неудобного объекта, каким был часовой. Диверсант прильнул глазом к прицелу, навел винтовку на ничего не догадывавшегося полицейского и плавным движением спустил курок. Прозвучал едва различимый щелчок, и цель оказалась поражена. Часовой как подкошенный рухнул на землю. Подход к стене крайнего корпуса тюрьмы был открыт.

Диверсант тут же отрапортовал по рации о своей удаче. Спустя несколько секунд к месту подтянулись его дружки – четверо вооруженных с ног до головы мужчин в аквалангистских костюмах. С собой они притащили взрывчатку и все необходимое для того, чтобы превратить этот груз в действенное орудие для похищения моряков «Астрахани».

Трое иранцев стояли «на стреме», будучи готовы расстрелять любого, кто осмелился бы сунуться в эту часть периметра. Их внимание было полностью поглощено окрестными шумами. Выстрелы и крики на территории тюрьмы их интересовали лишь во вторую очередь. По всем внешним признакам выглядело, что бунт сделал свое дело. Диверсантов не волновало, к каким последствиям он привел. Главное, что спецназ и почти вся тюремная охрана находились у другого корпуса. Теперь для исламистов основной задачей был подрыв стены. Именно поэтому взоры троих из них были обращены в противоположную от стены сторону – никто не должен был помешать им выполнить намеченное.

Двое их подельников «колдовали» со взрывчаткой, устанавливая ее чуть выше подножия стены. Работали они четко и слаженно. Ни один, ни второй не делали лишних движений. Все исключительно по делу и без болтовни. Работа явно им была хорошо знакомой. Возможно, именно поэтому установка взрывчатки заняла у них буквально три-четыре минуты. Когда это было сделано, вся пятерка быстренько отошла в сторону моря, чтобы не быть задетой взрывной волной. Ведь взрыв однозначно планировался как направленный. Стену должно было снести не в сторону камеры, а в обратном направлении. Элементарные соображения безопасности заставляли диверсантов временно скрыться. Это уж потом, после взрыва, они должны были влезть в образовавшийся пролом, вывести россиян наружу и сопроводить до стоявшего неподалеку от берега катера. На нем находился Басмач, напряженно ожидавший освобождения моряков «Астрахани».

* * *

Когда иранцы закладывали взрывчатку, на территории тюрьмы произошло кое-что важное. И дело было даже не в том, что спецназ утопил в крови изначально подстроенный тюремный бунт. Дело было в том, что начальнику не давал покоя вопрос: почему бунтовщики, вырезав охрану на первом этаже, не попытались покинуть корпус? К тому же на связь вышел подполковник Омар Сахатов и с ходу стал уточнять судьбу русских моряков. И каким бы недалеким ни был по жизни начальник тюрьмы, на этот раз его осенило: бунтовщики не собирались покидать корпус, привлекая внимание тюремщиков и спецназа именно к нему. Его охватило беспокойство, ведь крайний корпус, где сидели россияне, оставался все это время без должного внимания. Начальник высказал свои соображения подполковнику. Тот его обругал и попросил передать трубку спецназовскому командиру. Сахатов приказал майору срочно взять под контроль цокольный этаж второго тюремного корпуса и в особенности – камеру с русскими моряками. Майор спецназа без лишних вопросов ответил: «Есть!» и отдал соответствующие команды своим бойцам.

Спецназовцы стремительно двинулись к новой цели. Это передвижение происходило как раз в то время, когда иранцы только-только установили взрывчатку и отходили на безопасное расстояние. Поэтому топот военных ботинок и шум от последующей суеты диверсанты не услышали. Спецназовцы разделились на небольшие группы. Несколько из них начали обшаривать основные этажи крайнего корпуса на предмет наличия чего-либо подозрительного. Наиболее же крупная группа сразу же направилась на цокольный этаж. Там все было спокойно. Коридорный открыл камеру с русскими. Разбуженные пленники с недоумением смотрели на бойцов спецназа, ворвавшихся к ним. И капитан, и его старший помощник, и рядовые члены экипажа посчитали происходящее очередной провокацией. Особенно остро это ощутил Арсений Алексеевич, приняв появление спецназа на свой счет. Оно ведь выглядело как напоминание Омара Сахатова о том, что время идет, часики тикают, пора бы уже русскому капитану перестать упираться и выдать все то, что от него хочет местное МГБ.

Спецназовцы обшарили всю камеру, в которой находились моряки «Астрахани». Однако обыск ничего не дал. Бойцы и сами слабо представляли, что ищут. Ни огнестрельного оружия, ни заточек, ни чего-то другого, что могло бы сойти за оружие, обнаружено не было. Начальник тюрьмы лично спустился в камеру и спросил у сидельцев, что им известно о бунте заключенных соседнего корпуса. Вопрос был дурацкий и нормальных ответов вопрошающий не услышал. Камера была настолько изолирована от внешнего мира, что моряки даже пулеметных выстрелов не слышали.

Признавать ошибочность своих догадок начальник не желал. Ему по-прежнему казалось, что здесь кроется какой-то подвох. Пользуясь случаем, он отдал распоряжение перевести русских в здание штрафного изолятора. «В ШИЗО уж точно до них никто не дотянется», – думалось ему. Он не мог даже предположить, что в считаных метрах от него была установлена взрывчатка, а до взрыва оставалось несколько секунд. Таймер мерно подмигивал красным маячком цифр, но никто из полицейских этого не видел. И сообщить тюремной администрации или начальнику караула об опасности было некому.

Последний моряк вышел из камеры. Внутри оставались начальник тюрьмы и несколько спецназовцев. Они тоже готовились покинуть помещение и даже двинулись к выходу. Однако внезапно что-то сильно громыхнуло, и боковая стена, выходившая в сторону моря, попросту исчезла. Мощный взрыв, сопровождаемый снопом огня, вынес стену наружу. Тюремный начальник резко согнулся от ужаса и быстро выбежал из камеры в коридор. Боялся, может произойти еще один взрыв. Трое спецназовцев оставались на месте, держа автоматы наготове.

Иранцы быстро покинули свое укрытие и рванули к большому пролому, образовавшемуся в тюремной стене. За занавесом из пыли они различали лишь свет тусклой лампочки и несколько мужских фигур. Один из диверсантов включил мощный фонарик, заскочил в пролом и обратился на ломаном русском:

– Выходить на свободу. Мы друзья, присланный от ваши товарищи.

К своему огромному удивлению, он не обнаружил в камере тех, кого ожидал обнаружить. Иранец схватился за автомат, пытаясь поднять его на тройку мужчин в камуфляжной форме. Однако те отреагировали гораздо быстрее, открыв огонь по незнакомцу. Изрешеченный пулями, тот рухнул замертво как раз между камерой и свободой, о которой он лепетал.

Выстрелы послужили тревожным сигналом для остальных иранцев. Операция пошла не так, как планировалось. Однако никто из них не знал, что именно произошло за пылевой завесой. Они надеялись, что ситуацию еще можно будет взять под свой контроль. Четверка рассредоточилась и замерла в ожидании дальнейшего развития событий.

Спецназовцы, уловив перемещение в районе пролома, бросили наружу несколько световых гранат. Яркие вспышки озарили окрестность, выхватив из темноты фигуры диверсантов. Бойцы немедленно надавили на спусковые крючки своих автоматов. Исламисты, кто как, увернулись от пуль и ответили мощным ударом автоматных очередей. Спецназовцы поспешили скрыться за стенами камеры и уже оттуда короткими очередями отвечали на удар неизвестных им людей. Последние, наконец, поняли, что русских моряков в камере не было, но не торопились отходить. Наоборот, они запросили подкрепление с катера. Еще четверо их товарищей спешили к ним на подмогу, имея при себе кучу оружия.

Начальник тюрьмы и спецназовский командир, стоя в стороне от крайнего корпуса, размышляли над сложившейся ситуацией. При всех расхождениях во взглядах оба сходились в одном – противника необходимо отбросить от тюрьмы и по возможности уничтожить. Кем бы этот противник ни был. Русских уже успели закрыть в ШИЗО, выбросив оттуда реальных штрафников. Все силы спецназа были перенаправлены к цокольному этажу крайнего корпуса. Солдат внутренних войск отправили к предполагаемой точке концентрации противника, но уже обходным путем – мимо основных ограждений и возведенного недавно ангара. Майор был готов отправить той же дорогой и БТР. Однако начальник тюрьмы его остановил, сославшись на неприятный опыт общения с всемогущим олигархом Байрамом Сахатовым.

Иранцы переговаривались между собой по рации. Следовало срочно откорректировать план действий, а значит, и заново скоординировать действия каждого из них. План тюремного корпуса у них имелся. Предполагалось, что русских перевели в какую-то из камер на другом этаже со стороны, выходившей на тюремную территорию. Решили ворваться в пролом, уничтожить автоматчиков, а затем прочесать остальные этажи. Задумка была дерзкой и рискованной, но иного варианта действий не находилось.

Едва в полуразрушенной камере появились новые спецназовцы, диверсанты синхронно сорвали чеки с гранат и бросили их в пролом. Поочередно раздались восемь взрывов. Разорвавшиеся осколочные гранаты не давали спецназовцам практически ни одного шанса выжить. Группа, находившаяся в камере, была иссечена осколками, накрыта обломками стен и потолка, разметана чередой взрывных волн. Не помогли ни бронежилеты, ни спецшлемы. Не надеясь на подобный результат, исламисты сопроводили взрывы плотным автоматным огнем. Даже если кто-то из бойцов и мог остаться хоть и тяжело раненным, но живым после взрывов, то вражеские пули их добивали.

Взрывы и непрерывная стрельба вынудили командиров приостановить переброску спецназа вовнутрь корпуса и вновь задуматься над тем, что предпринять далее. У иранцев такой проблемы не было. Они четко знали, что цель у них одна: ворваться через пролом в тюрьму и заблокировать входы-выходы, чтобы отсечь тем самым возможность проникновения новых сил противника. Они отдавали себе отчет в том, что остановить вражеский спецназ можно лишь на время. Однако любой вариант торможения противника был для них выгодным.

Не давая врагу опомниться, группа из трех иранцев направилась к пролому. Ловко вскарабкавшись в камеру, диверсанты рассредоточились так, чтобы не оказаться под вероятным прицелом из коридора. Камера была завалена трупами спецназовцев. Под ногами что-то гадко хлюпало. Диверсанты не обращали на это никакого внимания. Один из них приблизился к дверному проему. Дверь в результате гранатных взрывов вырвало. Она полулежала, прижав собой двух не подававших признаков жизни человек в коридоре. С противоположного конца коридора донесся шум. Послышался щелчок, и из темноты вылетела граната. Иранец быстро среагировал. Он резко подался назад, кувыркнулся через голову и откатился в сторону, чтобы не попасть под взрывную волну. Громыхнул взрыв. Дверной проем стал шире. Дверь, лежавшую у стены, отбросило вовнутрь камеры и далее на улицу через пролом в стене. Остававшиеся снаружи диверсанты в некотором замешательстве даже встретили летящую дверь огнем.

Один из иранцев, высунувшись в коридор, выпустил очередь из автомата. Коридор на несколько секунд озарился светом. Он был пустым, если не считать нескольких убитых и мелькнувшей вдалеке тени. Диверсант вытащил гранату и метнул в конец коридора. Раздался взрыв. Тройка иранцев тут же двинулась в коридор, стреляя на ходу.

Исламисты приблизились к лестнице и осторожно поднялись по ней с цокольного этажа на первый. Фонарик на всякий случай был отключен. Иранцы поднимались, прислушиваясь к каждому шороху. Определенности не было. На этаже могли находиться как спецназовцы и тюремные работники, так и исключительно зэки в камерах. Но больше всего их волновал выход. В том, что под дверями стоял строй спецназовцев, они не сомневались. Это и на самом деле было так. В результате срочного совещания начальника тюрьмы и командира спецназовцев, сопровождавшегося чередой взрывов и перестрелками на цокольном этаже, созрело решение использовать кое-что из современной техники. Речь шла об имевшемся у спецназовцев новейшем приборе теплового видения. Он имел уникальные возможности распознания людей за толщей стен.

Когда прогремел последний взрыв, установилась тревожная тишина, прибор уже был направлен на участок тюрьмы, где могли появиться неизвестные нападающие. Данные с прибора синхронно передавались пулеметчику на бронетранспортере. Тот принимал новую информацию, держа оружие наготове. Пулемет с начала использования прибора теплового видения был нацелен на вход в корпус. Очень скоро чудо техники зафиксировало тепловые сигналы. Кто-то поднимался с цокольного этажа. Поскольку ни один из спецназовцев, ранее отправленных туда, на связь не выходил, вывод напрашивался сам собой. Подниматься мог только враг. Сигнал становился все четче и четче. Неизвестные продвигались по помещению первого этажа, медленно приближаясь к дверям. Тюрьма все еще была обесточена. И череда дверей и «шлюзов» оставалась открытой.

Среди разных вариантов блокировки дверей иранцам импонировали два. Первый состоял в использовании мгновенной сварки, а второй – в установке взрывного устройства. И хоть необходимый для сварки аппарат имелся в снаряжении одного из них, данный вариант забраковали как слишком трудоемкий и затратный в смысле времени. Поэтому решили поставить несколько мин, которые сработали бы при открытии дверей. Диверсанты остановились. Переговорив друг с другом, они распределили работу так, чтобы оставаться у дверей наименьшее количество времени.

Все необходимое для установки мин диверсанты держали в руках. Один из них сосчитал до трех, и группка устремилась к дверям. Но прежде чем кому-либо из исламистов удалось закрепить на ней деталь взрывного устройства, ударил крупнокалиберный пулемет.

Пули пробивали тюремные металлические двери, будто фанеру или картон. Иранец, которому не посчастливилось оказаться прямо напротив дверей, получил львиную долю пулеметного огня. И замертво упал. Его напарники сумели отреагировать на начавшуюся пулеметную стрельбу. Один отскочил к коридору в сторону камер с заключенными. Другой сиганул в противоположную сторону, вернувшись на лестницу, которая вела на цокольный этаж. Для прибора теплового видения первый исчез, растворившись на фоне тепловых сигналов заключенных. Второй же прекрасно распознавался прибором. Руководствуясь показаниями прибора, пулеметчик перевел ствол в новое положение и нажал на гашетку. Крупнокалиберные пули стали размалывать старый кирпич в труху. В стене тюремного корпуса образовалась дыра. Исламист не сообразил, что его движения очень четко фиксируются, и не был готов к такому варианту обстрела. Крошки разбитого кирпича вместе с бешеным пулеметным свинцом ударили ему в грудь. Ранение было смертельное.

* * *

К остававшимся за пределами тюрьмы иранцам приблизились солдаты внутренних войск. Вести бой с предполагаемым противником их никто и никогда не учил. Точнее, их противником всегда был вероятный беглец из тюрьмы. Ну, или группа лиц с примитивным оружием. Но никак не хорошо подготовленные к военным действиям в любой среде коммандос. А ведь такими вышколенными бойцами, по сути, и были иранские диверсанты. Уж кого-кого, а их ничуть не смущал численный перевес приближавшихся солдат.

Не получив радиоответа от своих товарищей, пытавшихся найти в тюрьме русских моряков, исламисты несколько сменили дислокацию. Бинокли с функцией ночного видения отмечали приближение, по меньшей мере, двух взводов солдат. Переговорив между собой, диверсанты решили, какой тактики будут придерживаться в столкновении с численно превосходящими силами противника. Трое залегли на пути следования солдат ВВ и открыли по ним огонь из автоматов. «Вэвэшники», подкошенные пулями, валились, словно снопы. Лишь единицы из бежавших впереди ложились на землю, прежде чем свинец настигал их. Они и стали первыми, кто начал сопротивляться вражеской группе. Огрызаясь, застрекотали их «калаши». Командиры находились где-то далеко за спиной. Не спеша лезть под пули, они подгоняли своих бойцов вперед. Будто тупое продвижение против дождя из пуль могло дать какой-либо положительный результат. Поняв, что впереди их ожидает жестокое сражение, многие солдаты последовали примеру первых атакующих. Они легли и поползли к месту боя и уже скоро сами принимали в нем активное участие. Ни один из командиров не удосужился дать соответствующую команду. Вскоре им самим пришлось сделать то же, что и большинству подчиненных.

Солдаты ВВ старались сдержать натиск не известного им противника. При каждом удобном случае они отстреливались. Когда же вражеский огонь приобретал наивысшую плотность, бойцы норовили прильнуть к земле. Пули со свистом пролетали рядом.

После очередного выстрела одного из рядовых враг неожиданно прекратил огонь. Солдаты внутренних войск отчетливо услышали фразу на русском: «Быстро отступаем к морю!» и звук стремительно удаляющихся шагов. Командиры зафыркали, поднимая подчиненных в атаку. Те в полусогнутом положении, держа перед собой автоматы, рванули вперед. Они бежали в том же направлении, куда отступил противник. Никому не пришло в голову трезво оценить ситуацию и элементарно вспомнить план местности. Ведь тогда бы точно не было этой безрассудной то ли погони, то ли атаки с подспудной целью оттеснить противника в море. Не было бы по одной простой причине – у моря был обрыв. И вот на бегу строй «вэвэшников» сиганул вниз, не увидев, что дорога под ногами закончилась. С десяток, а то и больше человек свалились на песок. Кто-то подвернул ногу. Кто-то руку. Кто-то покатился кубарем, ломая шею. Всех охватили растерянность, обида и злость. Враг, затянувший их в ловушку, вдруг исчез. Но падение было лишь частью беды для солдат внутренних войск. Иранцы, не давая им опомниться, начали их расстреливать с двух сторон. И лишь та часть солдат, которая ранее плелась в хвосте атакующих, вдруг оказалась в более выгодном положении. Сообразив, что к чему, эта часть солдат начала обстрел противника. И впервые за весь бой это имело некий положительный для бойцов ВВ эффект – несколько исламистов были ранены, снизили интенсивность огня и постарались уйти в противоположные стороны, приблизившись к кромке моря. Но вместе с тем проявили себя их товарищи, находившиеся в засадах на обрыве. Сперва один, а затем второй диверсант бросили в направлении стрелявших солдат по гранате. Раздались два взрыва, а затем крики противника. Остатки солдат были вынуждены отступить и занять оборонительную позицию на дальних подступах к последнему месту столкновения. Иранцы перегруппировались. Двое остались удерживать арьегард бойцов внутренних войск, которые после всего случившегося боялись даже носом повести. Другие же двинулись в здание тюрьмы, так как получили сигнал о помощи от единственного выжившего их товарища.

* * *

Начальник тюрьмы и спецназовский майор благодаря сообщениям командиров практически уничтоженного иранцами взвода ВВ приблизительно представляли картину произошедшего. Авангард спецназовцев был в спешном порядке оснащен специальными защитными щитами и быстро направился к входу в крайний тюремный корпус. Бойцы стремительно преодолели череду раскуроченных пулеметными выстрелами дверей. Оставшийся в живых диверсант по-прежнему прижимался к дверям одной из камер, ожидая помощи от своих подельников. Однако вместо помощи подоспела вражеская группа. Понимая, что конец близок, он передернул затвор автомата и начал стрелять по закрытым щитами спецназовцам. Пули ударялись о щиты, но делали в них лишь небольшие вмятины. Тем не менее исламист продолжал стрельбу.

Спецназовцы сразу же после первых выстрелов со стороны тюремного коридора сгруппировались особым образом. Они создали из щитов эдакую стену с небольшим «окошком», выполнявшим функцию бойницы. Через нее один из спецназовцев выпустил по сопротивляющемуся гранату со слезоточивым газом и сразу после этого открыл практически прицельный огонь. Иранец принял на себя основную порцию газа и стал захлебываться от кашля и слез. Частично в зону поражения вошли и ближайшие тюремные камеры. Заключенные и без того негодовали. Сейчас же они, громко кашляляя, стали стучать в двери, требуя выпустить их. Но зэков никто не слушал. Главным было нейтрализовать иранца. Спецназовец, призванный это сделать, произвел еще несколько выстрелов. Диверсант не мог отстреливаться, вражеские пули пробили ему оба плеча и правое легкое. Он едва дышал, втягивая в себя воздух с огромной концентрацией слезоточивого газа. «Убери оружие, и мы гарантируем тебе жизнь!» – прокричал спецназовец сначала на родном языке, а затем для надежности повторил еще и по-русски. Противник в лучах фонарика и тусклой коридорной лампочки (электрическое обеспечение в тюрьме только-только восстановили) сделал вялое движение рукой, а затем ногой. Он отбрасывал от себя автомат. Опасаясь подвоха, спецназовцы двинулись к нему той же стеной из щитов. Но тот никак не реагировал на их приближение, лишь прерывисто дышал. Спецназовцы были готовы разомкнуть щиты, надеть на запястья диверсанта наручники и унести наружу для медпомощи и допроса. Но едва они это сделали, как исламист нажал на кнопку того самого взрывного устройства, которое так и не удалось ранее установить на двери. Произошел немалой силы взрыв, уничтоживший иранца и нескольких спецназовцев. Большинство же бойцов было контужено. Также взрывом вырвало двери ближайшей камеры. Но несмотря на призрачную близость свободы, ни один зэк не торопился выйти в коридор.

Уцелевшие после взрыва спецназовцы оповестили по рации командование об инциденте. Майор, изъясняясь на повышенных тонах, переключил внимание бойцов на цокольный этаж. Именно оттуда двигалась новая угроза, и прибор теплового видения пусть еще не вполне четко фиксировал ее приближение. Командир отправил на помощь поредевшей группе подкрепление. Только что брошенные в тюремный корпус бойцы, так же как и их недавние предшественники, были снаряжены пуленепробиваемыми щитами. Однако практика тех же предшественников показала, что щиты не являлись стопроцентной гарантией защищенности. С другой стороны, никто из них не знал, насколько сильным был враг и каким оружием обладал. А оставшиеся в живых иранцы на самом деле были изрядно потрепаны. Безусловно, им удалось сдержать натиск слабообученных солдат срочной службы ВВ. Однако легкость, с какой они это сделали, была все-таки мнимой. Патроны были почти на исходе. Граната осталась и вовсе одна. Но всё же исламисты не собирались отступать.

Спецназовцы и диверсанты схлестнулись в коридоре цокольного этажа. Перестрелка завязалась мгновенно. Бойцы укрывались от вражеских выстрелов за щитами. Иноземцы использовали в качестве укрытия стены камеры, где еще совсем недавно находился экипаж «Астрахани». Они то и дело выныривали из-за стены, чтобы отправить одну-две пули в сторону надвигающегося клина. Но желаемых результатов стрельба не давала ни одной, ни другой стороне. Однако у бойцов все-таки имелось преимущество. Они не оставались на месте, а постепенно продвигались вперед, приближаясь к входу в раскуроченную камеру. Иранцам пришлось немного изменить тактику. Теперь они стреляли не напрямую по наступающим, а чуть выше их. Надеялись на то, что пули рикошетом от стен или потолка ударят по спецназовцам. И действительно, несколько пуль отскочило от железобетонного перекрытия, ранив бойцов. Их строй немного разладился. Увидев это, диверсанты решили не медлить и воспользоваться последней гранатой. Один из них вынырнул из-за стены, готовясь метнуть ее. Но в это время произошло нечто неожиданное. Ему в лицо ударил ярчайший луч света. Это был прожектор, который по приказу майора опустили на цокольный этаж. Иранец в свете прожектора был как на ладони. Он сощурил глаза, но все же метнул гранату в суетящийся строй спецназовцев. Бойцы, несмотря на то что включение прожектора оказалось неожиданностью и для них, открыли прицельный огонь. Враг, изрешеченный пулями, рухнул вниз прежде, чем брошенная им граната долетела да переднего края строя. В последний момент кто-то из спецназовцев, внезапно отбросив щит, резко размахнулся автоматом и молниеносно отбил прикладом летящую гранату. Она отскочила назад и влетела в разбитый прежними взрывами дверной проем. Взрыв произошел уже за стеной. Исламисты, прятавшиеся там, попали в зону поражения. Спецназовцы двинулись в атаку. Они стреляли по всем, кто попадался им на глаза, не выясняя, живые перед ними или мертвые. Зачистка внутри камеры длилась несколько секунд. Затем бойцы через пролом в стене направились наружу. Последние из уцелевших иранцев продолжали сдерживать остатки взвода внутренних войск. Спецназовцы быстро определили их местонахождение и обстреляли из самонаводящегося гранатомета. Эту серьезную игрушку поднесли бойцы из замыкающей группы – те, кто недавно доставил в цокольный этаж прожектор. Огневая точка противника была уничтожена буквально за две-три секунды. Когда спецназовцы вышли на эту точку, их чуть было не обстреляли «вэвэшники». «Дружественный огонь» удалось остановить лишь чудом. Совместными усилиями спецназовцев и солдат были обшарены окрестности. Ни одной живой души, которая бы могла оказаться в числе соучастников нападения на тюрьму, найдено не было. Об этом немедленно доложили командованию и стали ждать указаний о дальнейших действиях. Указаний, однако, не поступило…

* * *

Все драматические события ночи обошлись без прямого участия Басмача. Находясь на катере, он до последнего надеялся, что иранцы сумеют выполнить задачу. Однако этого не случилось. «Менты» победили, русские моряки остались в «тюряге». Поэтому бандитский главарь принял единственно верное для себя решение – «валить отсюда подальше». Конечно, имелась вероятность, что кто-то из иранцев после всей этой катавасии останется живым. Но спасение своей шкуры было куда более важной задачей, чем тупое ожидание под боком неизвестно чего. К тому же основную долю оплаты за свои услуги Басмач от иранских диверсантов получил. Так что можно сматываться.

Чтобы не привлекать внимания, Басмач отводил катер на предельно низкой скорости. С берега никто не должен был услышать шум мотора и заподозрить, что плавсредство каким-то образом связано с людьми, совершившими попытку проникновения в тюрьму МГБ. Бандитский главарь был спокоен и уверен в себе. Он держал курс в открытое море. Делалось это не без умысла – Басмачу не хотелось «светиться» в прибрежной зоне. Он планировал уйти от берега на несколько десятков километров, а затем взять курс к своему укрытию и строго следовать ему. Но не тут-то было! Не успел главарь отвести судно и на полкилометра, как на борту оказался Боцман. Русский пробрался на катер незаметно. Церемониться с противником он не собирался, но и устранение бандита пока не входило в его планы. Капитан-лейтенант подкрался к негодяю сзади и обхватил рукой шею. Того от неожиданности передернуло, но он нашел в себе силы выхватить пистолет и попытаться ударить им Саблина. Одновременно бандит крутанул штурвал. Катер резко повернул в сторону. Удержаться на ногах было практически невозможно. Оба рухнули на палубу. Саблин старался не упускать противника, а тот все норовил либо ударить напавшего пистолетом, либо выстрелить в него. Виталий, однако, сумел перехватить руку, в которой находился пистолет, и несколько раз ударить ее о палубу. Враг выронил оружие. Русский тут же освободил его руку и ударил неугомонного бандита несколько раз кулаком по лицу. Несмотря на боль, Басмач все же сумел разглядеть напавшего и, к своему огромному изумлению, открыть, что «посланник русской наркомафии» жив.

Схватка после этого момента длилась не так долго. Бандит застыл от изумления и пропустил несколько апперкотов. Затем русский скрутил его и набросил на запястья наручники. Предоставленный самому себе катер петлял. Боцман взялся за штурвал. Сверив ориентиры, он связался с Зиганиди, который находился на микроподлодке. Сообщил напарнику, что дело сделано. Несколькими секундами позже катер взял курс на полузатопленный маяк. Субмарина в погруженном положении следовала рядом с катером.

Глава 17

Начальники разных рангов с трудом отходили от драматических событий, разыгравшихся в тюрьме прошедшей ночью. Кровавое подавление явно подстроенного бунта заключенных, нападение на тюрьму неких вооруженных и хорошо подготовленных лиц, большие потери среди солдат внутренних войск и спецназа – вот лишь неполный список бед, свалившихся на их головы. Впрочем, начальство больше волновалось не из-за произошедшего, а из-за того, что это может снова повториться. Особый переполох вызывала вероятность повторного нападения на тюрьму с целью освобождения русских. Несмотря на то что экипаж «Астрахани» был переведен в здание штрафного изолятора с усиленной охраной, опасения начальства развеять было невозможно.

Все утро в тюрьме и на участке у пролома в стене крайнего корпуса копошились представители разных служб. Они собирали и увозили в неизвестном направлении тела погибших ночью заключенных, спецназовцев и солдат ВВ. Трупы погибших диверсантов отдельным транспортом доставили в город для полной судебно-медицинской экспертизы. Местные пропагандистские службы работали над текстом новости о событиях в тюрьме. Они преподносились как «подлая вылазка враждебных сил, направленная на дестабилизацию ситуации в молодом суверенном прикаспийском государстве».

Ближе к полудню начальник тюрьмы получил распоряжение из верхов местного МГБ. Было решено не оставлять больше русских моряков в данной тюрьме. Но речь шла отнюдь не об их освобождении. Верхи постановили перевести экипаж «Астрахани» в другое специальное учреждение. Причем точная информация о том, куда именно русских должны отконвоировать, оставалась секретной даже для самого начальника. В данном случае он отвечал только за обеспечение начальной стадии этапирования. Поэтому он лично присутствовал при их погрузке в автозак и едва ли не сам проверял надежность закрытых за ними бронированных дверей. Впрочем, за надежность переживать не стоило. Автозак был белорусского производства и представлял собой громадину модифицированной модели грузового автомобиля «МАЗ». Однако «подарок батьки», как часто называли этот автозак местные, должен был двигаться с обязательным сопровождением. Соответствующие указания также поступили сверху.

Когда тюремные ворота открылись, начальник вздохнул с облегчением. Автозак покидал территорию тюрьмы. За воротами его уже ожидала усиленная охрана. Она состояла из нескольких боевых машин пехоты, бронетранспортеров и множества полицейских автомобилей. Выстроившись особым образом, машины начали стремительно удаляться от тюрьмы. Колонна пронеслась и мимо ангара, где продолжались работы по отливке фрагментов памятника Отцу нации.

Среди рабочих, трудившихся в ангаре и возле него, преимущественное большинство составлял местный люд. Простые трудяги уже слышали о том, что случилось ночью. Но подробностей не знали. Верить здешним СМИ никто не собирался. Несмотря на то что все время говорилось о вражеской вылазке «русской наркомафии», рабочие оставались при своем мнении – русские в тюрьме сидят без вины.

– Смотри, какой караван снарядили, – говорил один из рабочих, кивая в сторону мчащегося конвоя. – Явно русских моряков куда-то перебросить решили. Боятся после ночи. Тут ведь такое творилось…

– Я, конечно, не знаю, из-за чего все это ночью произошло, – рассуждал другой работяга. – Но я почему-то уверен, что причиной этому тупость нашего начальства. В этой стране мне никто толком не объяснил, за что арестовали экипаж русского судна…

– Не, ну, по телику показывали репортаж с места событий. Но ты ведь знаешь, как у нас такие репортажи снимаются.

– В том-то и дело! Все, что нам показывают и рассказывают, построено на обмане или подтасовывании фактов. Сдается мне, что русские ни в чем не виноваты… Попали в бурю. С кем не бывает? Я сам тогда с сыном еле домой вернулся. А тут русским и нарушение границы пришили, и в контрабанде наркоты обвиняют. А где доказательства? Нет их! Только ролики эти свои дурацкие по «ящику» крутят, и всё!

– Была б моя воля, я бы независимое расследование устроил.

– Наивный… Кто бы тебе его разрешил провести? Тебе бы мешок на голову, пулю в лоб и тело в арык. Здесь люди посерьезнее нас с тобой пропадали. А уж если мы с тобой вякать начнем, нас раздавят, как мух. Хотя, конечно, ты прав. Нормальное расследование этого дела нужно провести. Но кроме русских спецов этим здесь никто не займется.

– Да-а-а-а… Жалко все-таки русских моряков. Угробят ведь их ни за что ни про что…

– Может, еще какой-то шанс на освобождение есть. Если бы их просто хотели убить, то наверняка давно бы убили. А так какие-то игры устраивают…

– Как бы после этой ночи на моряков новых собак не навешали.

– Хватит болтать, – призвал рабочих бригадир, который все слышал. – У стен есть уши. А уж тем более под самым тюремным ограждением. И лучше помолчать. Хотя, если честно, я тоже не верю, что россияне в чем-то виноваты. Очень мутная история…

Ни ночные баталии на территории тюрьмы и подступах к ней, ни последовавшая за ними суета не отразились на ритме работ по созданию скульптуры Отца нации. Рабочие, будто армия трудолюбивых муравьев, занимались порученным делом. Мысли о судьбе русских моряков не покидали умы многих из них. Однако работа постепенно затягивала их настолько, что ничего, кроме деталей будущего памятника, на ум не приходило.

К полудню были готовы к транспортировке новые фрагменты памятника. Их отлитые и обработанные части при помощи подъемных кранов грузили на огромные баржи, ожидавшие на недавно возведенном причале. Детали с опережением графика доставлялись в город. Там, на набережной, также кипела работа – на пьедестале вовсю уже шел монтаж статуи. До полного завершения скульптуры оставалось совсем немного. Даже не до конца собранный, монумент впечатлял своей грандиозностью. Байрам Сахатов, то и дело наведывавшийся к месту монтажа, был доволен и видом будущей скульптуры, и тем, что возводится она гораздо быстрее, чем планировалось.

* * *

Допрашивать плененного Басмача русские начали с самого утра. Зная о его хитрости и изворотливости, они не стали снимать с него наручники. Более того, бандита даже приковали к металлической скобе, торчавшей в стене маяка, чтобы надежнее было. Впрочем, пленник был на удивление смирным и спокойным. На вопросы отвечал без удовольствия, но подробно. Однако полной гарантии того, что он полностью искренен и говорит правду, у русских не было.

Зато было понятно, что именно двуличие вкупе с жадностью бандитского главаря привели к тупиковой ситуации. Если бы не его двойная игра и желание получить куш сразу от двух гешефтов, то моряков «Астрахани» вполне можно было освободить. Боцман и его товарищи снова и снова моделировали ситуацию, при которой освобождением соотечественников занялись бы они. Вероятность успеха такой операции казалась куда большей, чем у той, что учудили иранцы. Правда, зацикливаться на нереализованных возможностях наши бойцы не стали. Следовало думать, что делать дальше. Судя по свежим радиоперехватам, моряки были живы, но их положение серьезно изменилось. Это осложняло ситуацию, но вместе с тем не перечеркивало вероятные варианты новых планов по освобождению моряков.

Русские смотрели на Басмача, пытаясь не показывать своей растерянности. Ведь, по сути, бандит им стал без надобности. Ни богу свечка, ни черту кочерга.

– Ну, что? – промолвил Зиганиди, обращаясь к напарникам. – Нам он не нужен. Но стоит ли его отпускать?

– Разболтает все, – согласилась Сабурова. – Опять потом придется взрывчатку от маяка отколупывать или от каких-нибудь бабуинов отстреливаться.

– Патрона на эту мразь жалко, – заметил Николай и демонстративно сплюнул пленнику под ноги. – Есть тут неподалеку малюсенький скалистый островок. Может, туда его доставим и бросим? Пусть себе мается, пока не сдохнет.

Басмач вздрогнул и запричитал:

– Ну, вы же этого не сделаете! Вы же цивилизованные люди. Можно договориться. Хотите, я верну бриллианты и отдам часть денег, которые мне дали иранцы? Или все эти деньги? Или еще что-нибудь сверх того? Ну? Не молчите же.

– Хочешь за взятого ферзя пешкой заплатить? – наконец вмешался Саблин. – Не выйдет. Поверь, что никому из нас твои гребаные деньги не нужны. Ты навел на нас иранцев. Ты испоганил отличный план по вызволению из тюрьмы русских моряков. Думаешь, это не достаточные основания для того, чтобы грохнуть тебя прямым выстрелом в голову или сбросить на скалы, где чайки будут клевать твое тело?

– Нет… То есть да… То есть вы меня не так поняли, – еще больше заволновался бандит.

– А что? В твоих действиях еще и какой-то потаенный смысл был? Может, срывая наш план, ты хотел нам помочь? – Капитан-лейтенант говорил суровым голосом и сверлил пленника полным ненависти взглядом. – Затеял сеанс одновременной игры, вот и доигрался. Интриган из тебя никудышный. Так что можешь молиться, если действительно веришь в бога. Но думаю, бог тебе вряд ли поможет.

Виталий сделал решительное движение рукой, доставая из-за пояса пистолет и снимая его с предохранителя. Напарники еще до этого действа поняли, что товарищ решил устроить спектакль. Как раз теперь настала очередь его кульминации. Бандит забился в дикой истерике и стал молить не убивать его. Русский же вплотную подошел к пленнику и положил руку с пистолетом ему на плечо. Тот дрожал, будто осиновый лист.

– Не-е-ет, – выразительно протянул Боцман и сделал многозначительную паузу. – Мы тебя не станем убивать. Есть идея получше. А давайте-ка, ребята, сдадим этого черта местному МГБ. Так, мол, и так, якшался с иранскими боевиками, заброшенными для дестабилизации обстановки в мирной прикаспийской республике. Был негласным организатором восстания заключенных в тюрьме МГБ. Думаешь, за пособничество иностранным спецслужбам тебя по головке погладят? А ты знаешь, сколько прошедшей ночью с обеих сторон людей погибло? Я понимаю, что у вас тут «Восток – дело тонкое». Но сдается мне, что найти реального виновника бунта будет приятно любому из силовых ведомств. Да тебя по совокупности статей раз двести должны повесить. Впрочем, ты и сам захочешь оказаться в петле, чтобы спастись от прелестей тюремной жизни. Вряд ли заключенным будет дело до твоей прежней авторитетности. Вот это все и будет для тебя настоящим наказанием. А не пуля в лоб или лоб о камни. Понимаешь?

– Упаси Аллах меня от всего этого! – зарыдал Басмач. – Неужто нельзя найти какой-нибудь другой выход? Неужели обязательно пускать меня в расход?

Русский опять похлопал пленника по плечу и убрал руку, не спрятав при этом пистолет.

– Выход есть, – промолвил он. – Точнее, даже не выход, а лазейка.

– Я умоляю вас! Не томите! Скажите, что вы имеете в виду! – заливаясь слезами, проговорил бандитский главарь.

– Все очень просто. Ты должен помочь нам. И тогда ты останешься живым и, может быть, даже богатым.

– Я все сделаю! Все! – бросился заверять Басмач. Казалось, если бы он не был прикован к скобе, то наверняка пал бы к ногам русского и начал бы лобызать тому берцы.

– Только учти, что все это время ты будешь под нашим пристальным контролем, – угрожающе предупредил Виталий, оглядываясь на товарищей, которые в знак согласия кивали. – Только сделаешь один неправильный шаг, и мы отмотаем нашу договоренность назад. Понимаешь, о чем я?

– Да. Что я должен делать? – Бандит немного успокоился.

– Для начала расскажи нам об этих исламистах, – промолвил Саблин, отходя подальше от пленника.

– Они сильно интересовались русскими моряками, – начал тот. – Что и зачем, они не говорили. Намекнули, что мне меньше знать надо, так спать лучше буду. Шутники, однако. Я так понял, что их интерес как-то связан с наркотиками. Хотя и не очень в этом уверен. Уверен лишь в одном – иранцы хотели вытащить моряков из тюряги раньше вас. Оснащение у них было самое современное. Ну, оружие, взрывчатка, датчики всякие, приборы зашифрованной связи. Мне бы половину того, что они имели, я бы тут такого шороху наделал! Весь Каспий ходуном ходил бы!

– Ближе к делу, – прервал его мечтания капитан-лейтенант. – Ты их на нас вывел?

– Нет, – покачал головой Басмач. – То есть не совсем. Они уже что-то знали о вашем интересе в деле с русскими моряками. И даже следили за вами. У них ведь эта штуковина была… Ну, как там ее? Летающая без летчика…

– Беспилотник?

– Он самый. Меня, конечно, не посвящали в подробности этой слежки. Но по косвенным данным я сделал вывод, что следили они за вами при помощи этой штуки еще до выхода на меня. Опять-таки получается, что в вас они видели одних из самых серьезных конкурентов.

– Одних из самых? – с недоверием переспросил Боцман и переглянулся с друзьями, которые лишь разводили руками от недоумения. – Кого ты имеешь в виду? Хочешь сказать, что здесь есть еще кто-то, кто желает вызволить русских моряков?

– Насчет вызволить, это вряд ли. Но интерес к ним явный, – сказал бандит. – Речь о подполковнике местного МГБ господине Омаре Сахатове. Вот у него к русским морякам, наверное, самый большой интерес. По крайней мере, не меньший, чем у вас или у иранцев. Вот только у него положение более выгодное. Моряки ведь у него под контролем.

– Хм, так это тот самый тип, о котором ты мне раньше рассказывал. Мол, всегда покрывал тебя за долю в делах с наркотиками, а потом вдруг запросил нереальную цену за «крышевание». Он?

– Конечно, он! Чтоб его шайтан взял! – разошелся пленник, выражая неподдельную ненависть к тому, о ком шла речь.

– Не выражайся при даме, – приказал русский, смекая, какую пользу можно извлечь из полученной от Басмача информации. – Ты лучше скажи, близко ли ты с ним знаком?

– Да очень уж близко, – скорчил тот мину, полную отвращения. – Бок о бок столько лет. Он ведь свой дворец на мои деньги отгрохал! Ну, на те, которые я ему за наркотики отстегивал. Там такая домина! Вы бы только видели! Прямо как в сказках про Шахерезаду. Здесь не у многих богачей такие резиденции бывают. А вот у подполковника МГБ есть! И уж если он заинтересовался экипажем «Астрахани», то это неспроста. Он без выгоды для себя даже пальцем лишний раз не шевельнет. Так что делайте выводы…

– Ты за нас не переживай, – вмешался Зиганиди. – Мы свои выводы и без твоей помощи сделаем.

– Вот именно, – согласился Саблин и тут же уточнил: – Скажи лучше, ты раньше во дворце этого лося сохатого бывал? Ну, там в гостях или по делам?

– Конечно же бывал! И не один раз! – воскликнул пленник.

– Очень хорошо. А ну-ка расскажи нам кое-что об этом сказочном дворце… – подталкивал Боцман бандитского главаря к самому подробному рассказу о жилище подполковника Омара Сахатова.

Главарь без доли смущения принялся рассказывать. Было заметно, что делал он это не столько из-за поставленных русскими условий сотрудничества, сколько по причине личной ненависти к Омару. Малейший намек на то, что тому придется несладко, вызывал у Басмача небывалое воодушевление. Он готов был сделать все возможное, чтобы насолить своему врагу в подполковничьих погонах. Боцман и его напарники быстро уловили этот нюанс и решили воспользоваться им сполна. Его никто не перебивал. Лишь изредка Виталий делал небольшие уточнения, сверяясь с планом местности и лоцией.

* * *

Омар хоть и переживал, что русских моряков под прикрытием зэковского бунта могут похитить, появиться ночью в тюрьме так и не удосужился. Отслеживал новости, названивая то начальнику тюрьмы, то командиру брошенных на подавление беспорядков спецназовцев. Но и позже, ни утром, ни даже днем, он так в тюрьму и не наведался. Мнил себя великим стратегом, способным решать проблемы издалека, без непосредственного присутствия на месте событий. Лично ему казалось, что все абсолютно в порядке. Он плевал и на разрушения тюремных корпусов, и уж тем более на убитых заключенных. Про погибших бойцов спецназа и внутренних войск он вообще не думал. Ведь все они были для него лишь инструментом для достижения своей цели.

Хвастаться перед великим и могучим дядей Байрамом было нечем. Русский капитан продолжал молчать. Хорошо, что он вообще остался жив после событий минувшей ночи. По крайней мере, можно было продолжать его шантажировать, ставя на кон жизни моряков. Время для обдумывания, отведенное ранее капитану, истекало. Следовало напомнить ему об этом и в случае отказа отправить на виселицу кого-то из его подчиненных. Всё, как и договаривались. Но пока Омар знал лишь то, что русских моряков перевели в более надежное и безопасное с точки зрения охраны место. Этого явно не хватало для того, чтобы держать ответ перед Байрамом.

Омар стоял на мраморной лестнице, уходящей в море. Это было одно из любимых сооружений подполковника на территории собственного дворца. Он часто выходил сюда. Иногда просто для того, чтобы посмотреть на море и забыть о проблемах. Нынче же проблемы были таковы, что забыть их оказалось практически невозможно. Подполковник собрался идти на службу. Он был одет по форме, включая фуражку с огромной кокардой и кожаную белую портупею с кобурой. В кобуре, как и положено, находился именной пистолет.

Сигнал мобильного телефона прозвучал некстати. Как Омар ни надеялся, что дядя не станет звонить первым, он все-таки ошибся.

– Русские готовы? – не слушая угодливое приветствие племянника, спросил олигарх.

– Да, их уже отконвоировали в… – пытался увести разговор в сторону подполковник, однако был резко перебит.

– Меня не это интересует! – вскипел Байрам. – Конвоируй их куда хочешь – хоть в Бобруйск, хоть на Луну! Только дай мне, наконец, результат! Сколько уже можно ждать и слушать твои пустые обещания?! А?! Ты меня уже притомил конкретно. Если ты, черт побери, не справляешься ни хрена, то завтра же в твоем кресле будет другой человек. Более расторопный и послушный. А ты поедешь туда, куда я тебе недавно обещал. Будешь ишакам хвосты крутить.

– Да нет же, дядя, – залебезил Омар. – Перевод русских в другую тюрьму – это лишь половина дела. Есть ведь и новость, которая вам понравится.

– Давай говори. Что ты мнешься? – Дядя нисколько не сбавлял оборотов.

– Я хочу сказать, что русский капитан все-таки сломался, – приторно-торжественным тоном промолвил подполковник.

– Ну? Он заговорил? – нетерпеливо уточнил могущественный родственник.

– Еще нет. Но он уже созрел для сотрудничества. Я ведь его перед выбором поставил. Все-таки жизни своих подчиненных для него важнее, чем собственная честь. Да и ночные события серьезно на него повлияли. Так что нет худа без добра. Кэп обещал рассказать сегодня все, что мы от него требуем. Думаю, к концу этого дня у меня будет вся интересующая нас информация.

– Да мне плевать на то, что ты думаешь! – не успокаивался телефонный собеседник. – Ты давай дело делай. И учти, что если ты сейчас мне фуфло толкаешь, то можешь потом на глаза не появляться. Пинкертон херов.

– Нет, дорогой Байрам, все будет хорошо. Даже отлично, – залепетал племянник, не сразу поняв, что на том конце линии уже нажали на кнопку сброса.

Омар несколько секунд стоял молча, мысленно проклиная и своего дядю, и себя за невыполнимые обещания. Побоявшись сказать Байраму правду, подполковник МГБ поставил себя в безвыходное положение. Ему нужно было срочно добыть согласие капитана «Астрахани» на сотрудничество и выдачу необходимых данных. Он почему-то не имел ни капли уверенности, что Арсений Алексеевич Горецкий к вечеру заговорит так, как хотелось бы. «Раз так, то будем действовать решительно, – гэбист заговорил вслух. – Ввалюсь в камеру с пушкой и, ничего не говоря, хлопну одного из этих русских ублюдков. Да так, чтобы мозги по всей камере разлетелась. После такого капитан явно забудет про свою партизанскую стойкость и сделает все, что я скажу. А если вдруг снова заупрямится, я хлопну еще одного морячка… Ну, должен ведь этот чертов капитан сломаться!» Он еще некоторое время говорил, что-то доказывая себе самому, споря с самим собой. В конце концов, позвонил начальнику тюрьмы, куда были переведены русские моряки, и пофамильно перечислил членов экипажа «Астрахани», которых следовало привести к определенному времени в расстрельное помещение.

– Только ждите меня обязательно! – строго предупредил подполковник и отключил телефон.

Нужно было отправляться в путь. Омар почти собрался подниматься по лестнице в сторону дворца, чтобы сесть в автомобиль и укатить по надлежащему маршруту. Но увидел девушку, плескавшуюся неподалеку на мелководье. В голове мгновенно что-то заклинило, внизу живота стало зудеть, и подполковник тут же забыл о том, что надо бы спешить на службу. Он спустился ближе к морю, чтобы лучше рассмотреть купальщицу. Это была миловидная молодая женщина славянской наружности. Похотливец какое-то время наблюдал за ней. Вопрос, откуда она здесь взялась, его не волновал. Чужих здесь не могло быть по определению. Рядом находились особняки мэров, министров и прочих чиновников крупного ранга. А со стороны моря проникнуть никто не мог, так как там была натянута специальная сетка. Получалось, что девушка могла попасть сюда вплавь от кого-то из соседей. Однако раньше Сахатов ее не встречал.

Гадать о том, откуда именно эта нимфа взялась, Омар не стал. И с одной, и с другой стороны от его дворца жили высокопоставленные чиновники. Свои люди, по сути. И вот у кого-то из них, как представлялось, гостит такая красавица. «Вот гады. Такую красоту от меня скрывали. Даже не познакомили. Я им все при встрече выскажу. А еще соседи называются», – думал он, не сводя глаз с плескающейся девушки. Ему было абсолютно безразлично, кому и кем эта красотка приходится. Его обуревало лишь животное желание. Подполковник, забыв о службе, стал на ходу сбрасывать с себя одежду. Портупею с кобурой в сторону. Все равно на территории дворца никого из посторонних. Китель под ноги. Тельняшку через голову. Берцы на песок. Штаны, чуть не падая, к берцам. И вот он – толстый волосатый самец, оставшись в одних лишь плавках а-ля стринги, разбежался и сиганул в воду.

Оказавшись в воде, он не торопился выныривать. Нет, пловцом он был не таким хорошим, как ему бы хотелось. Однако перед прекрасной незнакомкой следовало держать марку. Поэтому для себя он решил находиться под водой как можно дольше. Сил, однако, хватило ненадолго. Буквально через несколько метров незадачливый пловец был вынужден вынырнуть, тяжело дыша. Впрочем, эта картина мало повлияла на купальщицу. Она продолжала плескаться и при этом звучно хохотала. Ее смех был настолько звонким и задорным, что Омар совсем потерял голову. В том, что ему не откажут, подполковник не сомневался. Точнее, он даже не задавался подобного рода вопросами. Коль уж появился привлекательный объект, то на него нужно было непременно воздействовать. Тем более что девушка купалась на участке моря, прилегавшем к частному пляжу Сахатова. Да к тому же одна. Ну, чем не намек? Чем не призыв к активному действию?

– Девушка, наверное, вас Еленой зовут, – обратился он к купальщице.

– Да! А откуда вы узнали? – игривым голоском ответила та.

– Ну, я слышал, что на свете была Елена Прекрасная. Вы тоже прекрасная. Вот я и подумал, – нес чепуху Омар.

– Приятно общаться с умным и веселым человеком, – продолжала кокетничать купальщица. – Как вас зовут? Мне хотелось бы познакомиться с вами поближе.

Самец еле сдержался от того, чтобы на радостях не выкрикнуть: «Йес!» Но он потупился и промолвил:

– Можете называть меня просто Омарчик.

– Замечательно. Плывите же сюда скорее. Здесь отмель. И я вам кое-что покажу, – многообещающе проговорила новая знакомая.

Подполковник решил поторопиться, направляясь к ней. Однако, проплыв два метра, он внезапно ушел под воду.

Что произошло, Сахатов сообразить не успел. Он лишь ощутил, что кто-то крепко обхватил его за голени и потащил вниз. Хватка была стальной, и попытки отбрыкнуться желаемого результата не давали.

Гэбист попытался обернуться и посмотреть, что же такое с ним происходит. Полноценно сделать это ему никак не удавалось, так как в глазах начинало мутнеть. Но и вовсе не заметить причину своего неожиданного погружения было невозможно. Ко дну его тянул аквалангист. Подполковнику было невдомек, что это русский боевой пловец капитан-лейтенант Виталий Саблин. Сахатов стал сопротивляться еще больше. Он начал пускать в ход руки, норовя ударить своего обидчика кулаками. Тот ловко уворачивался, целенаправленно продолжая делать свое дело. «Да что же за напасть?» – в отчаянии подумал Омар и вдруг увидел приближающуюся женскую фигуру. В затуманенном разуме блеснула надежда, что Елена бросилась его спасать. Однако несколькими секундами спустя она опустила на его голову что-то тяжелое. Омар отключился, так и не узнав, что никакая перед ним не Елена Прекрасная, а русский боевой пловец Екатерина Сабурова.

Катя и Виталий оттащили неудавшегося казанову чуть в сторону, ближе к мраморной лестнице. Там их ожидал Николай. Он помог надеть на пленника аквалангистскую маску и нацепить баллоны с дыхательной смесью.

Снарядив находящегося в бессознательном состоянии гэбиста, Саблин и Сабурова отправились в море, таща того за собой. Груз был не из легких, но выбирать не приходилось. Сахатов был им нужен. Зиганиди же тем временем, оглядываясь по сторонам, вышел на берег с другой стороны от мраморной лестницы. Он стал живо собирать в водонепроницаемый мешок вещи подполковника – от штанов до портупеи, чтобы никто раньше времени не хватился исчезнувшего Сахатова. Три минуты спустя он уже был в воде и направлялся вслед за своими напарниками.

Глава 18

Даже в самую солнечную, ясную погоду этот каменистый остров выглядел мрачно. В нем не было ни малейшего намека на некую романтику или что-то подобное. Скалистый берег возвышался над морем на несколько метров. Практически весь периметр острова был крутым и обрывистым. Исключение составляла лишь одна его часть, где была оборудована небольшая пристань. Сразу за ней находился контрольно-пропускной пункт, соединенный узкой галереей с караульным помещением. Тут же были высокие металлические ворота, справа от которых располагалась кирпичная башенка – укрепленный пост с двумя часовыми и пулеметом. От КПП и от башенки расходилась каменная ограда с колючей проволокой по верху. Высота ограды была не постоянной. В зависимости от конкретного участка местности она колебалась от трех до четырех, а иногда даже и до пяти метров. Без какого-либо подобия симметрии или хотя бы элементарной аккуратности стена тянулась по всему периметру и окаймляла собою остров. Ее темно-серый цвет моментально вгонял в тоску и уныние даже самого веселого и оптимистичного человека. Лишь в отдельных ее местах виднелись жалкие остатки побелки. Ограждение в последний раз красили в честь одного из республиканских референдумов, когда Отцу нации ни с того, ни с сего приспичило начать свою рабочую поездку именно с этого острова. С той поры прошло не так уж и мало лет. Побелку уничтожили дожди и ветры. Зато стена стояла, почти не изменившись.

За ней, как во многих других тюрьмах бывшего Советского Союза, находилась череда более низких ограждений с непременным атрибутом – завитками колючей проволоки «егозы». Вышки часовых здесь были нестандартными и выглядели один в один, как башенка при воротах. Имелась и своя система ограждений и непосредственно внутри тюрьмы. Тюрьма была поделена на несколько почти одинаковых секторов. Каждый из них отделялся от соседних рядами «колючки» с определенным количеством проходов с дверями и воротами. В каждом таком секторе размещались разные здания. Однако корпус, где заключенные отбывали наказание, был всего один. Серое железобетонное здание в несколько этажей, спроектированное еще во времена СССР и возведенное уже в суверенной каспийской республике, могло вмещать тысячи заключенных. Реально их было меньше едва ли не наполовину. Большинство из них отбывало срок в одиночных камерах. Исключение составляло лишь несколько давних сидельцев, зарекомендовавших себя перед тюремной администрацией хорошим поведением и исполнительностью. Другое исключение тюремная администрация сделала для экипажа русского судна «Астрахань», членов которого только-только доставили сюда на специальном бронированном катере. В наручниках и цепях русских моряков гнали в тюремный корпус под бесчисленными дулами автоматов и лай свирепых собак. Конвоиры не церемонились. Кто-то из них постоянно норовил подогнать того или иного заключенного, тыча в спину или бок автоматом. Никто из командиров, видя это, не отчитывал подчиненных за превышение полномочий. Подобное здесь было в порядке вещей. Вовсе не зря эта тюрьма, имевщая официальный статус исправительного учреждения строгого режима «Черные скалы», в народе называлась тюрьмой убийственного режима «Кровавые камни». Власти никогда не подтверждали, но среди местных жителей упорно ходили слухи о том, что многие заключенные здесь умирали от издевательств со стороны тюремщиков. Секретность перевода русских моряков из тюрьмы МГБ в «Черные скалы» была связана не только с желанием начальства пресечь потенциально возможное нападение на конвой, но и со стремлением не допустить лишнего витка народной молвы о том, что власти отправили русских на медленную смерть от тюремных пыток. Официально было заявлено о переводе моряков «Астрахани» в «комфортабельную тюрьму, возведенную по европейским стандартам». Об этом было сообщено даже самим россиянам. Никто из них особо в это не верил. И хоть реальность оказалась куда хуже, чем предполагалось, был повод и для радости. Все-таки их не вывезли куда-то в горное ущелье и не расстреляли, как собак, а действительно доставили в тюрьму. Пусть и не такую комфортную и европейскую, как сулили. Зато все живы. А значит, оставался пусть призрачный, но все же шанс на спасение. Правда, было непонятно, откуда это самое спасение могло прийти.

С момента размещения моряков в общей камере не прошло и часа, а камеру тюремщики показательно обыскивали целых два раза. Когда дверь распахнулась в третий раз, всех стал душить нервный смех. Местные «вертухаи» явно перегибали палку. Однако новый визит был связан с другой причиной. Младший офицер зачитал фамилии старшего помощника капитана и старшего механика судна и потребовал, чтобы они следовали за ним. К капитану он обратился отдельно и сообщил, что тому тоже нужно идти вместе с двумя названными подчиненными. Товарищи тревожно переглянулись и попытались попрощаться с остальными. Однако конвоиры не позволили это сделать. Арсений Алексеевич тяжело вздохнул. Догадок в голове роились тысячи. Но наиболее реальной казалась лишь одна – расстрел.

На запястьях каждого из трех выведенных из камеры заключенных конвоиры защелкнули наручники. Путь лежал в полумраке нескольких коридоров со «шлюзами» и дополнительными постами. Разговаривать между собой и обращаться к тюремщикам запрещалось. Не разрешалось также делать резких движений и высоко поднимать ноги. Видимо, это была какая-то исключительно здешняя заморочка. Заключенные должны были, по сути, шаркать ногами о каменный пол.

После очередного «шлюза» заключенные оказались в длинной кирпичной галерее. Это не был еще один стандартный коридор. Камеры здесь отсутствовали. Дверь маячила где-то далеко впереди. Освещение было минимальным. В галерее ощущался изрядный холод. Пахло сыростью. Стены и потолок покрывали капли влаги. Старший конвоир приказал замедлить шаг, и движение в этом сыром кирпичном мешке превращалось в некое бесконечное путешествие к неведомой, но наверняка неприятной цели. Казалось, что перед глазами не реальность, а замедленные кинокадры. Впрочем, падающие на головы капли то и дело напоминали о реальности. Когда до двери оставалось несколько метров, прозвучал приказ остановиться и повернуться лицом к стене для дополнительного обыска. Приказ касался всех, однако наиболее тщательно конвоиры обыскивали старпома и стармеха. Капитана проверили лишь для виду. Видя эту формальность, Арсений Алексеевич обратил внимание на это и пришел к выводу, что его ведут лишь в качестве свидетеля. Он, однако, не понимал, почему с ним так и не поговорил подполковник МГБ Омар Сахатов.

Один из конвоиров открыл дверь. Из-за нее ударил яркий свет. По крайней мере, он показался таковым после долгих хождений по темным тюремным коридорам. Россияне ступили за дверь. За ней оказалась широкая площадка, залитая солнечным светом. Лучи проникали сюда через решетчатый потолок. Кроме того, в нескольких местах на стенах находились большие белые фонарные лампы. Все, как одна, они были включены. Конвоиры передали заключенных нескольким вооруженным автоматами детинам, а сами вышли. Нигматуллина и старшего механика двое из автоматчиков сразу же отвели к дальней щербатой от пуль стене. Еще один остался с Горецким, чтобы направить капитана в противоположную сторону.

– С тобой кто-то хочет поговорить, – сказал автоматчик.

– Кто? – Сердце капитана бешено забилось, а к горлу подкатил предательский ком. Ему не хотелось гадать, но мозг действовал вопреки его воле. «Сахатов? Русский посол? Начальник местной тюрьмы?» – выдавал он варианты, каждый из которых оказался в итоге ошибочным.

У стены недалеко от еще одних дверей находилась следователь Гюзель. Она стояла спиной и обернулась лишь тогда, когда заключенного подвели к ней очень близко. Жестом отправив автоматчика, она поздоровалась с капитаном. Тот ответил легким кивком и неким подобием улыбки.

– Простите меня, – едва сдерживая слезы, прошептала женщина.

– За что? – изобразил непонимание капитан.

– За то, что ничего не смогла сделать для вашего освобождения, – промолвила она.

– Однако вы старались. И спасибо большое вам за это, – вполне искренне говорил русский. – Я довольно хорошо понял, что здесь у вас происходит. Вы такая же жертва обстоятельств, как и мы. Вы хотите быть честной, но в этой системе честность не приветствуется. Так ведь?

– Да. Вы правы. Все именно так. Я была бы готова содействовать проведению честного процесса по вашему делу. Но мне прозрачно намекнули, что делать этого не нужно. Вас везде стараются выставить виновными. Из кожи вон лезут, чтобы очернить вас перед простыми людьми нашей республики. А судебный процесс даже по своим собственным правилам провести боятся! Ведь им суд не нужен. Любой открытый процесс, а Россия обязательно настояла бы на открытости, разбил бы в пух и в прах доводы обвинения. Ведь все здесь белыми нитками шито. Все бы увидели, что обвинения в ваш адрес сфабрикованы. Нашей нынешней власти такая картина для мировых СМИ невыгодна. Поэтому придуманы сотни отговорок, чтобы держать вас взаперти и не начинать суд.

– Приблизительно так я себе все и представлял, – печально усмехнулся капитан. – Нас все-таки начнут расстреливать по одному? Я до последней секунды надеялся, что это блеф господина подполковника…

– Боюсь вас разочаровать, но это не блеф. Это он приказал привести вас и двух ваших друзей сюда и именно в такое время. Все готово к расстрелу. – Гюзель всхлипнула, смахивая слезу.

– И в чем загвоздка?

– Подполковник обещал приехать сюда и участвовать в расстреле лично. Причем не как зритель, а как один из членов расстрельной команды. Пока его здесь не будет, ваших друзей не расстреляют, – пояснила женщина.

– Так он все-таки решил пойти таким путем? Меня он собирается поставить к стенке самым последним. Он надеется, что я не смогу смотреть на гибель моих людей и выдам ему необходимую информацию. Но это тупик! Он в любом случае не оставит ни мне, ни моим товарищам никакого шанса выбраться отсюда живыми. Если уж не от пуль тюремной расстрельной команды, то от чьей-нибудь заточки. Ведь мы столько видели и столько знаем об этой несправедливой системе, что освобождать нас не имеет смысла. И вот как разорвать это чертов порочный круг?

Следователь не знала, что ответить.

– Ну, где же наш любимый начальник? – спросил один из автоматчиков у напарников о подполковнике Сахатове.

– Сразу видно, что ты у нас человек новый, – усмехнулся в ответ другой автоматчик. – Омар никогда не приезжает вовремя. Приказывать, чтобы все вокруг были пунктуальными, он может. Но сам этой своей хваленой пунктуальностью никогда не отличался. Так что остается только ждать…

– Печально… Но тогда зачем мы привели сюда этих русских так рано? Пускай бы они посидели в камере, а мы бы в карты перекинулись или в нарды сыграли. Я, кстати, десятку хочу у тебя отыграть…

– Какие нарды! Ты что! Омар сказал привести заключенных сюда именно в это время, значит, так и надо сделать. И не важно, что он опаздывает. Да и не опаздывает. Такие люди не опаздывают, а задерживаются. Пора бы это уже усвоить.

– Ну, пускай себе задерживается. Разве нам не сообщили бы с КПП о приближении его катера? Мне кажется, что сообщили бы. Пока бы он прибыл, мы бы…

– Хватит фантазировать. Тебе сказали, что надо делать так, как он приказал? Вот и делай.

– А если его до вечера придется ждать?

– Не переживай. Смена закончится, придут другие.

– А русские так и будут стоять?

– Тебе какая разница?

С виноватой улыбкой молодой автоматчик пожал плечами. Тема разговора сменилась на нейтральную. Старпом и стармех по-прежнему стояли у стены. Они мрачно смотрели на автоматчиков, пытаясь уловить в их репликах хотя бы капельку полезной информации. Арсения Алексеевича вскоре отделили от Гюзель и отвели в дальний угол. Сама следователь вышла через боковую дверь. Ожидание прибытия Омара Сахатова невероятно затягивалось.

* * *

После удара, нанесенного Боцманом, Омар очнулся не скоро. Дернувшись, он даже не смог сразу открыть глаза. Голова страшно болела, будто с перепоя. Ему было трудно понять, где находится его бренное тело и почему ему так холодно. А лежал неудачливый казанова на каменном полу маяка в одних своих экстравагантных трусах. Тут уж хочешь, не хочешь, а озноб замучает.

Сахатов открыл глаза и первое, что увидел, это чьи-то ноги в берцах. «Меня что, арестовали?» – Ужасающая догадка молнией вспыхнула в его одеревеневшей голове. Он попытался подскочить, чтобы разглядеть находившихся рядом с ним людей.

Едва подполковник приподнялся и сел, как увидел человека, направившего ему прямо в лицо дуло автомата. Это был Зиганиди. Омар вздрогнул. Коля передернул затвор. Гэбист втянул голову в плечи, но обратился к неизвестным ему лицам с вызовом:

– Кто дал вам право похищать и держать под прицелом автомата госслужащего такого ранга, как у меня? Верните меня обратно!

– А чем докажешь, что ты высокопоставленный чиновник? – заговорил Боцман. – Документов у тебя нет. Ты же не будешь называть документом тот кусок тряпки, который прикрывает твое мужское естество…

– Мужское что? – не понял Сахатов.

– Ну, это не так и важно, – усмехнулся Виталий. – Вот, к примеру, пистолет свой ты проиграл в нарды. А куда удостоверение подевал? Ты помнишь?

– Я? В нарды? Когда я в них играл? И удостоверение куда-то… Ничего не помню. Моя голова… Дайте воды.

– Со льдом или без? – съязвила Екатерина.

– Если можно, со льдом, – не почувствовав насмешки, ответил «казанова».

Русские дружно рассмеялись. Начальник с ужасом смотрел в их лица и решительно ничего не понимал.

– Подождите. Это не вы купались в море неподалеку от моего особняка? – вдруг стала возвращаться к Сахатову память.

– А! Так ты ее узнал, – продолжал Саблин. – Может, ты ей свое удостоверение отдал? А может, ты его продал?

– Да отстаньте вы от меня с этим удостоверением! Я ничего не помню! Но я точно знаю, что никогда и ни за что не стал бы его продавать. Вы хоть знаете, насколько оно значимо в нашей стране?!

– Значит оно, может, и много, – вкрадчивым голосом говорил капитан-лейтенант. – Но чего не сделаешь за большие деньги! Даже свой любимый документ, свой заветный фетиш согласишься продать русской разведке.

– Вы что?! Какой еще русской разведке?! – вытаращил Омар глаза от неподдельного изумления.

– Самой настоящей. Ты думаешь, мы инопланетяне? Нет, дорогой. Мы русские разведчики. – Боцман выдержал паузу и продолжил: – А что с тобой сделают твои соратники по МГБ, если узнают о твоей сделке с нами? Или у вас там все торгуют своими служебными удостоверениями?

– Гады! – вскричал Сахатов и попробовал подняться на ноги, забыв о направленном на него автомате. Зиганиди ткнул ему стволом в живот. Сахатов безвольно рухнул на пол и забился в истерике.

– Ненавижу вас всех! Подлые твари! – ругался он, обливаясь горькими слезами и стуча кулаками о камни. – Вы мне все испортили! Все! Что я теперь буду делать?!

– Работа всегда найдется. Было бы желание, Омарчик, – заметил Боцман и нарочно назвал пленника так, как он готов был называться, соблазняя купальщицу. – Да и слова не мешало бы выбирать. Особенно в твоем-то положении. К тому же здесь дама присутствует. Да и вообще, еще неизвестно, по какой дорожке тебе придется идти. Вдруг ты пойдешь с нами.

Истерика у подполковника прекратилась мгновенно. Он успокоился и, приподняв голову, уставился на русских.

– Я, кстати, Россию всегда любил. И сейчас люблю. Всей душой, – неожиданно промолвил он и затянул первые строчки знаменитой песни: – Поле! Русское поле! Светит луна или падает снег…

Никто даже на секунду не поверил в искренность того, что он говорил и делал. Было ясно, как божий день, что Сахатов спешно пытался приспособиться к ситуации. И приспособиться так, чтобы получить максимально возможную при таких условиях выгоду.

– Хех, – ухмыльнулся Виталий. – Здесь, между прочим, есть твой друг. Он так же, как и ты, любит Россию… Да и любую другую страну, из которой можно сосать деньги.

– Да не в деньгах же дело! – Пленник неумело изобразил праведное негодование поруганной добродетели. – Есть более важные вещи. Братские чувства, например.

– Вот и поговори об этих вещах со своим старым приятелем, – сказал Николай и кивнул в сторону стены.

Подполковник обернулся и увидел полулежащего мужчину. Его руки находились за спиной. Рот был завязан. А вот глаза оказались открытыми. Одной секунды Омару хватило, чтобы узнать второго пленника русских. Этот тяжелый взгляд он не мог перепутать. Басмач, чертов Басмач с ненавистью смотрел на него.

– А с чего вы взяли, что это мой друг? – в некотором смятении пролепетал начальник.

Зиганиди развязал рот бандиту, и тот сам отреагировал на услышанное:

– Да с тобой, шакалом смердящим, что дружи, что не дружи, результат одинаковый – головная боль и жжение в заднице. А все потому, что ты жадная лживая сука, которая никак не может нажраться! Тебе же все время надо больше и больше. Но ты забыл, как русские говорят про это: жадность фраера погубит! Вот и ты попался.

– Иди ты на хрен! – вскипел Сахатов. – Какого черта ты здесь из себя святошу строишь? Завел тут шарманку: дружба, жвачка… Ну, какая может быть дружба в нашем бизнесе? Ты, что ли, сколачивая себе состояние, никому не врал, никого не предавал, не хотел получить больше, чем имел? Да ты посмотри на себя внимательнее. Ты же ненасытная прожорливая тварь! Куда похлеще, чем я!

– На башне спорили химеры: которая из них урод? – не смогла удержаться от цитаты Сабурова, наблюдая, как пленники готовы были перегрызть друг другу глотки.

– Не ссорьтесь, горячие каспийские парни, – обратился к ним Боцман. – Своими хорошими делами будете хвастаться потом. Если захотите. Но ты, Омарчик, знай, что мы в курсе твоих делишек с наркотиками. Нам известно, откуда весь шик, блеск и красота твоего дворца. Интересно, а знают ли об этом высокие фигуры из столицы вашей суверенной республики? Осведомлен ли председатель республиканского МГБ? А сам Отец нации? Ну? Не молчи. А то до цейтнота домолчишься.

Омара в очередной раз передернуло. Да, вся система госвласти республики была коррумпирована до основания. Но никто из высшего руководства не любил выскочек, тайно промышляющих на стороне. Уж это подполковник знал точно. Самому не раз приходилось отправлять на виселицу довольно значимых чиновников, попавшихся на крупном бизнесе вне дозволенных государством пределов. Отправлять-то отправлял, но самого себя мнил слишком умным, полагая, что схемы его тайного «приработка» никто не сумеет раскрыть.

– Этого никто не должен знать, – скороговоркой выпалил он.

– Ну, почему же? – снова ухмыльнулся Саблин. – Я думаю, что в вашей столице с удовольствием выслушали бы признания господина Басмача…

– Да он не рискнет, – поспешил возразить Сахатов. – Его же самого в расход пустят после таких признаний.

– Ты зря за него волнуешься, – не согласился русский. – Признания можно и на видео отправить, оставаясь при этом на другом краю планеты с документами на имя какого-нибудь Сунь Хунь Чая и с измененной пластическим хирургом внешностью. Понимаешь, о чем я? Посмотрит ваш солнцеподобный правитель такое видео и скажет: «А открутите-ка голову этому паршивому псу Омару Сахатову по всем правилам восточной деспотии». И открутят ведь! Еще и оторвут что-нибудь перед тем. Да ты сам прекрасно понимаешь. Не мне тебе об этом рассказывать. К тому же подумай о других последствиях этого признания. Ты знаешь, что такое «принцип домино»?

– Когда первая костяшка падает и валит целый ряд других стоящих на ребре костяшек? – промямлил подполковник, глядя с недоумением на русского.

– Вот, правильно. Оказывается, ты знаешь, – широко улыбнулся капитан-лейтенант и поводил пальцем в воздухе, условно изображая ряд доминошных костяшек. – А теперь представь, что первая костяшка – это ты. Вместе с тобой упадут все твои родственники, кто занимает более-менее высокое положение и имеет с тобой постоянные связи. Даже твой любимый дядюшка олигарх Байрам Сахатов не сможет устоять на ногах. Лес рубят – щепки летят. Полетит и он. И хорошо для тебя будет, если он полетит уже после того, как тебе открутят голову…

Лицо Омара исказилось в уродливой гримасе. Он смотрел то на Виталия, то на Николая, то на Катю, будто искал хоть малейший признак надежды на лучший исход ситуации. Басмач, видя эти метания, злорадно посмеивался.

– Неужели ничего нельзя изменить? Пускай бы это домино падало на дядю, а я при этом был бы где-нибудь в другом месте, – дрожащим голосом проговорил Сахатов. – Я готов работать на вас…

– Ну, что ж? Хорошая мысль, – похвалил Боцман и уточнил: – Если твоя готовность настоящая, то у тебя есть шанс избежать всех этих ужасов. Кроме того, что ты спасешь себя, ты сможешь спасти и ни в чем не повинных людей. Даже более того – ты станешь героем. Представляешь себе такое?

– Вы, наверное, издеваетесь? – не поверил гэбист.

– Нет. Я и мои друзья сейчас абсолютно серьезны, – подтвердил свои слова Саблин.

– А гарантии? – Подполковник все еще сомневался.

– Никаких. Только наше слово и твое слово. Так что скажешь?

– Да, да, да, – затараторил Омар. – Я буду на вас работать. Хоть сейчас. Что я должен делать?

– Что делать, мы тебе скажем. Главное, чтобы без срывов. И кстати, твой друг Басмач нам тоже будет помогать.

В глазах Сахатова блеснуло недовольство. Однако он быстро справился со своими чувствами и, пожав плечами, сказал: «Басмач так Басмач».

* * *

В тюрьме «Черные скалы» приезда Омара Сахатова ждали почти три часа. Автоматчики успели смениться. Русские успели передумать о многом. Гюзель сновала между расстрельной площадкой и кабинетом начальника тюрьмы в ожидании хоть какой-нибудь весточки. Затяжное отсутствие подполковника, кроме лишних тревог, порождало и призрачные надежды на то, что все изменится к лучшему, что это отсутствие связано с положительным решением вопросов о судьбе заключенных. Лично позвонить подполковнику никто не решался, зная, что он подобной вольности подчиненных не допускал. Коль уж пообещал приехать, значит, надо ждать и не беспокоить звонками. Правда, в этом ожидании имелся момент, когда следователь была готова наплевать на это негласное правило и даже бралась за телефон. Однако что-то ее останавливало.

Несмотря на то что звонка от Сахатова в «Черных скалах» ждали, начальник тюрьмы вздрогнул, когда тот на самом деле раздался. Гюзель как раз была рядом и по выражению лица коллеги сразу же поняла, кто звонит. Она кивнула ему, прося включить громкую связь. Он перечить не стал.

– Вы еще не расстреляли тех двоих русских? – спросил Омар, естественно, никак не объясняя свое отсутствие подчиненному.

– Нет. Они все еще на расстрельной площадке стоят. Мы вас ожидаем, господин подполковник, – услужливым тоном ответил начальник тюрьмы.

– Отлично. Молодцы, что не расстреляли. И не расстреливайте. Уведите их обратно в камеру. Пусть пока посидят.

– Есть отвести в камеру!

– Да, вы там с ними помягче, – как бы между прочим заметил Омар.

– Помягче? – не понял подчиненный.

– Ну, чтоб без синяков, ссадин, распухших лиц и так далее. Вообще их не трогайте. Пуст себе маются так, как есть. Тут из столицы новая вводная пришла. Нужно будет следственный эксперимент провести с участием русских моряков. Возможно, международные наблюдатели будут. Не дай бог, они увидят на русских хоть царапину! Будет скандал и отчет чуть ли не в ООН о том, что в наших тюрьмах заключенных подвергают пыткам. А ты знаешь, что наша республика в лице Отца нации не хочет прослыть государством с варварским деспотичным режимом.

Гюзель, слушавшую эти слова, охватило праведное возмущение. «Они топят в крови бунт заключенных и хотят при этом иметь положительный имидж перед международной общественностью», – едва не промолвила она вслух, но вовремя спохватилась. Новость о следственном эксперименте и отмене расстрела моряков ее все-таки очень обрадовала. Ей захотелось тут же узнать суть эксперимента. Она подала начальнику тюрьмы знак, чтобы он расспросил об этом. Тот сперва отмахнулся, но затем все же поинтересовался:

– Господин подполковник, нужно ли русских как-то готовить к следственному эксперименту?

– Нет. Ничего пока не надо. Столица пока не объяснила, что конкретно придется делать. Подробности будут позже. Пока сделайте то, что я вам приказал. Я свяжусь с вами.

Сахатов положил трубку, и тюремный начальник застыл с полуоткрытым ртом, так и не успев сказать что-либо на прощание. Гюзель тут же потащила его на расстрельную площадку, чтобы он лично отдал приказ увести русских в камеру. Русские покидали плошадку с явным облегчением. Они с благодарностью смотрели на следователя. Однако та отрицательно качала головой, давая понять, что сама здесь ни при чем. Пленники, включая Арсения Алексеевича, были обескуражены. Горецкий, перед тем как оказаться в знакомом смежном коридоре, посмотрел на женщину вопросительным взглядом. Она ничего не ответила.

«Чудесная» отмена расстрела и новость о скором следственном эксперименте вызывала у русских смешанные чувства. С одной стороны, имелся повод для радости – все еще живы, несмотря ни на что. Но с другой – была и причина для растерянности. Будущий следственный эксперимент по неизвестному сценарию настораживал. И капитану, и его людям как-то не верилось, что власти каспийской республики вдруг образумились и решили выяснить правду. Ибо от этих властей ничего, кроме провокаций, ждать не приходилось.

– Зачем им новые провокации, если они готовы были начать нас расстреливать? – усомнился Нигматуллин.

– Да, это тоже странно, – размышлял Горецкий. – Но, возможно, под видом следственного эксперимента нас втянут еще в какое-нибудь грязное дело?

– Мне кажется, что было бы гораздо проще сфабриковать против нас новое дело, – проговорил старпом. – Не выходя из кабинета, а нас не выводя из камеры. Зачем еще лишний раз возиться и рисковать, зная, что мы склонны к побегу? Поэтому, скорее всего, нас ждет реальный следственный эксперимент. Москва вполне могла к этому времени надавить на здешних царьков и заставить их пойти на попятную в прежних своих решениях на наш счет.

– Это да, – вздохнул капитан. – Однако ты забываешь, из-за чего нас в принципе арестовали и чего от меня добивались. Вряд ли за это короткое время их аппетиты умерились. Да и почему молчала Гюзель во время того, как нас уводили, я понять не могу.

– А что она могла сказать? Она и так неслабо подставляется, общаясь с тобой. Не могла же она при начальнике этой тюряги рассказать тебе все, что ты хотел бы от нее услышать. Да и наверняка она сама еще ничего толком об этом эксперименте не знает.

Весь остаток дня, до самого ужина, размышления о предстоящем следственном эксперименте не оставляли русских моряков. Никакого логического объяснения этому они так и не нашли. Просто устали строить бесполезные предположения. К тому же капитан, старпом и стармех элементарно проголодались. Ведь из-за ожидания Сахатова они оказались без обеда. Чувство голода притупляло внимательность и вызывало головные боли. В один прекрасный момент Горецкий понял, что больше думает о куске хлеба, чем о предстоящих испытаниях, покрытых мраком тайны.

Тюремный ужин был очень простым. Русским выдали по тарелке каши с намеком на тушенку, ломтю серого хлеба и кружке чая. Капитан подошел за своей порцией последний. Раздающий замешкался с выдачей чая. А коридорный тем временем шепнул Горецкому: «Тут тебе с воли кое-что передали». Сказав, он тут же положил рядом с хлебом скрученную бумажку размером с сигарету. Арсений Алексеевич хотел запротестовать. Ведь он сразу и не понял, что речь идет о записке. Это мог быть и «косячок». А значит, существовала опасность быть втянутым в провокацию. Однако коридорный вовремя сдержал протесты: «Это не наркота. Это «малява». Ради куклы Нины не начинай сейчас шуметь». Фраза привела капитана в полный ступор. Он едва смог опомниться и забрать положенный ему чай. Записку он тоже забрал.

Арсений Алексеевич ел медленно, будто и не думал только что о еде. Его взгляд был рассеянным. А сам он выглядел каким-то потерянным.

– Кэп, почему вы так плохо едите? Нам ведь всем понадобятся силы. Морить себя голодом не выход. Кухня здесь, конечно, не ахти. Но за неимением другой сгодится и эта, – подбадривал его Нигматуллин.

– Да я ем. Ты не переживай. Сам давай налегай на кашу, – голосом без настроения отвечал тот.

– Что случилось? – Старпом враз заметил изменение в поведении капитана. – Опять об этом чертовом эксперименте думаешь? Да ну его куда подальше! Вот когда хоть что-то будем знать о нем, тогда и начнем соображать и думать: что делать? кто виноват?

Горецкий кивнул на дверь камеры и сказал:

– Передали записку. Боюсь читать. Упомянули имя любимой куклы моей младшенькой дочурки. Неужели они добрались до моей семьи?

– Что за записка? Где она? Ты уверен, что ничего не путаешь?

– Да вот. В моей руке. Ничего не путаю. Коридорный упомянул куклу Нину.

– Может, это какое-то выражение местное? Ну, вроде мата, – влез со своей догадкой стармех.

– Да какое, к чертям собачим, выражение! – взорвался Арсений Алексеевич. – Кто-нибудь прочтет, наконец, эту гребаную записку?! Или же мне начать матом крыть?!

– Спокойно, Алексеич, спокойно, – проговорил старший помощник. – Давай сюда эту бумажку. Я сам прочитаю.

Кэп протянул послание и замер в тревожном ожидании. Вместе с ним замер и весь экипаж.

– Хм, почерк довольно сносный. И без ошибок написано, – заметил старпом.

– Не тяни кота за хвост, – возмутился стармех. – Читай ты уже.

– Хорошо. Читаю дословно: «Дорогие соотечественники! Мы знаем, в каком чудовищном положении вы оказались. Но просим вас, что бы там ни было, сохранять веру в скорое спасение. О вас не забыли. Делается все, чтобы освободить вас как можно быстрее. Однако с вашей стороны должно быть содействие. Серьезные предложения, которые будут исходить от высоких тюремных чинов в ближайшее время, принимайте. Соглашайтесь на все, так как это часть плана по вашему освобождению. Не задавайтесь вопросами о странности этих предложений. Все делается для вас, даже если вам самим это покажется нелепым или подозрительным. Разумеется, что и данное послание вами может быть истолковано как некая коварная провокация со стороны местных спецслужб. Но это, поверьте, не так. Капитан уже получил одну деталь, подтверждающую, что наше письмо не фальшивка. Если же и сейчас у вас остались сомнения, то специально для старпома мы напомним день рождения его любимой бабушки – 19 июня 1924 года…» – Нигматуллин почувствовал, как к горлу подкатил ком, он прослезился и сделал паузу.

– Ну, что? Это правильная дата? – стали интересоваться моряки.

– Правильная, – промолвил старший помощник.

– Есть там еще что-нибудь?

– Да. Здесь пожелание: «Не сгибайтесь ни перед чем. Помощь уже близка». Подпись: «Ваши соотечественники».

Оживленный шумок прошелся по камере. Морякам хотелось верить, что их и в самом деле скоро вызволят из заточения. Но даже подтверждающие подлинность послания факты не вселяли стопроцентной уверенности в том, что их не разыгрывает кто-то из тюремщиков или людей, стоящих над ними. Время после ужина ушло как раз на споры обо всем этом. Часть экипажа утверждала, что и упоминание куклы Нины, и дата рождения бабушки старпома – это уникальные факты, узнать о которых местные спецслужбы в такие короткие сроки не могли. Другая же часть сильно сомневалась в том, что эти факты нельзя было получить косвенными путями.

– Да какими еще косвенными путями? – выражал сомнение Нигматуллин. – Все это оперативно могли получить лишь наши российские спецслужбы.

– А как насчет социальных сетей? «Одноклассники», «ВКонтакте» и все такое прочее, – вклинился один из моряков. – Есть уверенность, что эти данные были взяты не оттуда?

– Ты думаешь, моя бабушка сидит в «Одноклассниках»? – с ухмылкой спросил старпом.

– Бабушка, может, и не сидит, – не спасовал моряк. – Но ведь внуки-правнуки явно посиживают. Могли где-нибудь засветить дату ее рождения. Не допускаете? Да и имя куклы дочери капитана могло где-нибудь в социальных сетях мелькнуть.

– Ну, уж нет, – возразил Горецкий. – В моей семье никто не пользуется социальными сетями. Эти виртуальные забавы не для нас. Нам и реальной жизни вполне хватает. Так что я исключаю вероятности того, чтобы кукла Нина моей доченьки упоминалась где-то в Интернете.

Нигматуллин в своей уверенности немного усомнился. Однако все же большей ему казалась вероятность того, что никто день рождения его бабушки в сети не засвечивал. Уверенность капитана добавляла старпому убежденности в своей собственной правоте. Отгоняя прочь сомнения, русские остановились на одном решении – считать «маляву с воли» подлинным посланием от агентов российских спецслужб, планировавших освобождение русских арестантов из тюрьмы. Оставалось лишь настроиться на вероятные «крутые виражи» нового дня. В том, что выезд моряков «Астрахани» на следственный эксперимент является началом освобождения, никто из сидельцев камеры не сомневался. «Утро вечера мудренее», – промолвил Арсений Алексеевич и дал отбой экипажу, хотя отбой по тюрьме был дан гораздо раньше. Даже в тюремных условиях Горецкий оставался командиром своего экипажа. Это было нужно и ему, и всем его подчиненным.

Глава 19

Нельзя сказать, что центральная часть набережной портового прикаспийского города отличалась особой многолюдностью. Несмотря на то что официально этот немалый отрезок берега считался зоной отдыха, людей здесь было не так много. Малолюдность обусловливалась как предвечерним временем суток, так и определенными местными традициями, связанными со своеобразным пониманием организации свободного времени. Среди редких гуляющих по набережной практически не наблюдалось пожилых людей. Мало было и людей среднего возраста. Чаще всего здесь встречались представители местной «золотой молодежи». Самые «борзые» не постеснялись подъехать сюда на авто. Сынки высокопоставленных чиновников и «придворных» бизнесменов собирали вокруг своих крутых тачек небольшие компании друзей. Из магнитол неслась модная российская и западная музыка. Раздавался смех. Полицейские, патрулировавшие набережную, даже не подходили к этим точкам. Они давно знали, кто там задает тон, и предпочитали не вмешиваться, даже если наблюдалось какое-нибудь нарушение общественного порядка. Смысла вмешиваться не было, так как в конечном результате виноватым все равно «оказался» бы кто-то из полицейских. Никто из них не хотел назавтра же вылететь с работы из-за спора с кем-то из «приблатненных» молокососов. Поэтому стражи правопорядка и торопились пройти мимо. Но лишь в одном случае полицейские были неумолимы и не боялись угроз даже самых развязных чиновничьих сынков. Имеется в виду обнесенная забором площадка, где возводился колоссальный конный памятник. Благодаря стараниям Байрама Сахатова полиция получила неписаное право оттеснять от изгороди на двадцать метров любого постороннего. Никто не должен был мешать монтажу эпохального монумента. Молодежь пыталась снимать отдельные этапы монтажа на фотоаппараты и мобильные телефоны. Однако и это вскоре было пресечено. Байрам прикрывался администрацией президента республики. Полиция прикрывалась Байрамом. Сынки пытались звонить с жалобами своим папашам, но получали от ворот поворот. Папики, будучи в курсе, запрещали своим чадам встревать в любые перепалки, связанные с возведением памятника Отцу нации.

Работа за изгородью кипела и кипела. Рабочие были настолько заняты своим делом, что даже не замечали шума на набережной. Им не мешала ни музыкальная какофония, ни возгласы молодежи, позволявшей себе без разбору поглощать пиво, джин-тоники и энергетические напитки. Памятник рос прямо на глазах. И уже то, что было проделано, вызывало у большинства свидетелей благоговейный трепет. Забор был не очень высоким и не скрывал полностью даже постамента. Место непосредственного возведения памятника было огорожено строительными лесами с полупрозрачными защитным сетками, которые практически и не скрывали от посторонних глаз общую конструкцию. Конная часть была собрана быстрее всего. Следующими на очереди оказались туловище и руки скульптурного воплощения Отца нации. А вот голова все еще не была готовой.

Шикарный черный «Мерседес» последней модификации проехался по набережной, словно по шоссе. Немногочисленные гуляющие расступались. Полицейские отдавали честь и провожали машину подобострастными улыбками. Подъехав к воротам забора, временно ограждавшего место будущего монумента, «мерс» притормозил и несколько раз просигналил. На сигнал отозвался кто-то из рабочих. Ворота распахнулись. Машина въехала на строительную площадку. Из передних дверей вышел крепкий, коротко постриженный парень. Он быстро открыл заднюю дверцу, из которой появился Байрам Сахатов. Скульптор и его помощник еще по сигналу определили гостя и поэтому к моменту въезда «Мерседеса» на площадку находились неподалеку, встречая его.

После короткого приветствия олигарх сразу же стал рассматривать возведенную часть скульптуры.

– Я смотрю, тут у вас весело. Молодежь на набережной музыку слушает и вас развлекает. Не мешает ли? – как бы между прочим поинтересовался заказчик.

– Да в общем-то нет. Работники у нас усердные. Им что музыка, что скрежет железа по стеклу – все нипочем. Трудятся не покладая рук, – поспешил заверить Биязов.

Рабочий, который проходил мимо и все слышал, без стеснения бросил реплику:

– Вот если бы этого гавканья американского от них было поменьше, то работа вообще бы пошла очень гладко. Раздражают рэпом.

– Что? Серьезно? – Сахатов отвел восхищенный взгляд от почти готового монумента и пристально посмотрел на рабочего.

– Да, конечно, серьезно. Будешь тут несерьезным, – пробурчал тот и, сославшись на необходимость завершить какую-то срочную работу, скрылся за сеткой.

– Субъективное восприятие действительности, – тут же вставил свои пять копеек Баймырат, лишь бы только сгладить вероятные последствия общения олигарха с пролетарием. Однако олигарх вовсе не был зол на то, что простой работяга встрял в его разговор с автором памятника и его помощником. Наоборот, ему показалось, что жалоба рабочего имеет под собой основание.

– Если мешает, то помеху нужно устранить, – промолвил Байрам и взялся за мобильник. Он звонил своему нерадивому племяннику, но тот не брал трубку. Недовольно хмыкнув, олигарх не стал мелочиться и позвонил одному из высших чинов республиканского МГБ с просьбой разобраться, почему местная молодежь прикаспийского портового города мешает возводить объект государственной важности. Чин сначала не понял, о каком объекте идет речь, но потом, сообразив, принял к сведению все замечания, которые высказал Сахатов.

Убрав мобильник, олигарх как ни в чем не бывало вернулся к разговору.

– Ну, что, дорогие друзья? – проговорил он. – Я вижу, что вы меня продолжаете радовать. Сколько я ни смотрел на эскизы этого памятника, сколько ни разглядывал его компьютерные 3D-модели, все это меркнет перед тем, что я вижу сейчас. Знаете, что я вам скажу?

– Наверное, нет, – изобразил скромность Биязов, толкая в бок помощника, чтобы тот не ляпнул чего-нибудь лишнего.

– А я вам скажу, – продолжал Байрам, – что получилось у вас нечто потрясающее. Вы знаете, что я редко говорю комплименты. Я человек деловой и прямолинейный, особенно вот в таких делах. Но здесь я просто обязан сказать не просто комплимент, а выразить восхищение. Вы снова и снова подтверждаете звание истинных мастеров своего дела. А значит, что официальные звания народных художников республики вы обязательно получите в самом скором времени после открытия монумента. Я лично об этом буду хлопотать на уровне самого президента. Правительственные награды, ценные подарки и денежные премии вам гарантированы. А вместе с этим гарантирована и любовь со стороны Отца нации. Вы, кажется, мечтали о личной просторной мастерской с участком в несколько гектаров в центре столицы?

– Откуда вы знаете? – удивился Биязов.

– Я ведь должен знать все, – горделиво заявил тот и продолжил: – Вы хотели просторную мастерскую, и вы ее обязательно получите. Пускай даже для этого нужно будет переселить куда-то посольство какого-нибудь государства. Благодарность президента настолько сильна, насколько всесилен он сам. А из любви к высокому искусству он сделает все, что угодно. Так что имейте это в виду, когда будете завершать работу по монтажу памятника. Вам же тут осталось совсем ничего. Если я не ошибаюсь, то недостает только одного фрагмента. Или все-таки двух?

– Действительно одного, – подтвердил скульптор. – Он уже почти готов. К ночи его точно доделают. Завтра утром я лично проконтролирую готовность. Если все будет в порядке, то завершающую деталь монумента доставят сюда морем где-то к полудню или чуть позже.

– Вы сомневаетесь, что что-то может быть не в порядке? Бросьте! Я уверен, что и эта деталь будет идеальной, – с заметным воодушевлением проговорил Байрам.

– Спасибо на добром слове, – Баймырат слегка поклонился. – Понимаете, речь идет о самой важной, самой ответственной части памятника. Не хотелось бы ударить лицом в грязь перед вами. Поэтому лучше всего лишний раз перепроверить, чем потом кусать себе локти, сожалея о бракованных фрагментах.

– Да все будет нормально, – вмешался Исаченко. – Наши рабочие отличаются ответственностью и старательностью.

– Еще бы! Ты же их сам подбирал, – усмехнулся Биязов и похлопал помощника по плечу.

– Но проконтролировать в любом случае нужно, – продолжал русский. – Какими бы хорошими ни были рабочие, прокол может случиться и у них. Как говорится, и на старуху бывает проруха. Так или иначе, завтра головная часть монумента будет доставлена сюда. Если не днем, то к вечеру уж точно.

– Разрешите мне присутствовать при монтаже последней детали памятника? Очень уж любопытно оказаться одним из первых в республике людей, кто увидит памятник Отцу нации в момент завершения его создания, – в несвойственной для себя манере заговорил олигарх.

– Уважаемый Байрам, вы ведь, по сути, хозяин проекта, – промолвил скульптор. – Без вас ничего бы из моего смелого замысла не вышло. Ни я, ни Максим не вправе запрещать вам что-либо в принципе. Если есть желание, то приезжайте завтра. Мы всегда рады вас встретить.

– Ну, это понятно. Я в том смысле спрашиваю, что, может быть, какая-то примета скульпторская есть и лишних глаз при завершении работ над памятником быть не должно, – уточнил Сахатов.

– О чем вы говорите, уважаемый! Какие могут быть приметы! – воскликнул Баймырат. – Мы с моим помощником ни в какие приметы не верим. Нам это средневековое мракобесие ни к чему.

За забором на набережной завизжали тормоза и тут же последовали крики. Байрам вместе со своим охранником, а также скульпторами двинулся к воротам, чтобы посмотреть на происходящее. На набережную прибыло несколько грузовиков спецназа МГБ, автозаки и эвакуаторы. Спецназовцы положили на землю «золотую молодежь» и обыскивали каждого ее представителя. Молодые люди пытались что-то доказывать, ссылаться на высокопоставленных родителей, грозить бойцам в масках неминуемыми проблемами. Однако все было напрасно. Никто их не слушал и продолжал свое дело. Обыскав юношей, спецназовцы быстренько побросали их в атозаки. Как только это было сделано, спецмашины для перевозки задержанных укатили в сторону города. Спецназовцы же остались помогать работе эвакуаторов. Шикарные авто постепенно были вывезены с набережной. После этого бойцы сплошной цепью двинулись в глубь набережной, оттесняя редких любителей вечерних прогулок. Впрочем, многие из них поспешили уйти с набережной еще в момент прибытия спецназовских грузовиков.

– Ну, вот, – удовлетворенно промолвил олигарх. – Теперь вашей работе никто не помешает. И музыку, и слушателей убрали. Доработаете сегодня в полном спокойствии. Надеюсь, что завтра эти сопляки сюда уже не сунутся.

– Я слышал, что большинство этих юнцов дети высоких чинов, – заметил помощник скульптора. – Не будет ли проблем из-за этого?

– Ничего страшного, – стал уверять Сахатов. – Спецназ сюда прибыл наверняка с большими полномочиями. На местном уровне никто не рыпнется против санкции, поступившей из столицы. Даже если среди этих «неформалов» и затесался сынок какого-нибудь министра, то шума все равно не будет – из уважения к Отцу нации и произведению искусства, над которым вы сейчас работаете. Неужели вам не приятно осознавать эту могущественную опеку?

Последний вопрос был излишним, так как требовал вполне очевидного ответа. Ни Баймырат, ни Максим Сергеевич не стали говорить что-нибудь против. Хотя подобная сверхопека со стороны олигарха выглядела странновато.

Глава 20

Ранним утром часть порта была оцеплена силами полиции и спецназа МГБ. Казалось, что ни одна мышь не смогла бы просочиться сквозь это оцепление. Портовые работники при виде кучи силовиков были вынуждены усмирять свое любопытство и двигаться к месту работу. Впрочем, многие знали, что как раз там, где находились силовики, стояло арестованное российское судно «Астрахань». Даже при полном отсутствии логики и нулевой способности делать выводы можно было додуматься, что полицию и спецназ бросили сюда именно в связи с русским судном. Простые люди, понимая это, незаметно плевались. Они считали новую демонстрацию силы очередной провокацией против ни в чем не виноватых русских моряков. Однако подойти к спецназовцу или полицейскому и высказать им все никто не осмеливался. Ведь в лучшем случае можно было угодить за решетку, а в худшем получить пулю в лоб за «нападение на представителей сил правопорядка, находящихся при исполнении служебных обязанностей».

Полицейские стояли, образуя внешнюю цепь. Спецназовцы же создавали цепь внутреннюю – эдакий живой коридор, ощетиненный автоматами, который тянулся на двадцать метров, вплоть до места, где была пришвартована «Астрахань». И полицейские, и спецназовцы переминались с ноги на ногу, пребывая в нетерпеливом ожидании. Старшие командиры сновали туда-сюда, словно хотели тем самым подогнать время и приблизить запланированное событие. Было заметно, что начальство их хорошенько «взвинтило» перед отправкой на дело. Нервишки пошаливали. Сигареты выкуривались одна за другой под жадные взоры рядового и сержантского состава.

– Зачем им этот следственный эксперимент? – прикуривая очередную сигарету, спросил старший лейтенант МВД у своего коллеги, капитана войск МГБ.

– Полностью с тобой согласен, – кивнул тот головой, вдыхая табачный дым. – Поставили бы их всех к стенке или вздернули бы на виселице за наркоту эту… А то все церемонятся. Какую-то демократию разводят. Перед Москвой пасуют.

– Это ты точно подметил. Идут на поводу у России. Но зачем? Мы же вроде самостоятельная республика. Сами все должны решать и послать к черту хоть Москву, хоть Америку!

– Глобально мыслишь, дружище. Но это здесь никому не надо, – грустно улыбнулся капитан.

– Да как это не надо?! – завелся старлей. – Ты вон у своих бойцов спроси, как они к этим русским морякам относятся. Вот мои готовы им глотки перерезать. Понимаешь? А нам говорят: будете их охранять, и, не дай бог, у кого-то из них с головы хоть один волос упадет, ответите по полной программе. Это нормально?

– Конечно, ненормально. У моих парней настроение похожее. Но приказ есть приказ, – обреченно промолвил капитан.

Разговор мог бы продолжаться еще долго. Однако в портовой зоне раздался оглушительный вой сирен, который все приближался и приближался. Командиры побросали недокуренные сигареты, отдали приказы о готовности своим подчиненным и быстрым шагом двинулись навстречу приближающемуся конвою. Большой автозак в окружении нескольких полицейских машин и двух бронетранспортеров подъехал к оцеплению и остановился. Весь транспорт сопровождения тоже остановился и перестроился таким образом, чтобы образовать плотное заграждение. Водитель автозака развернул машину правым бортом к полицейско-спецназовскому оцеплению. Из машин сопровождения повыскакивали полицейские с оружием наготове.

Двери будки автозака распахнулись. Изнутри вышла часть конвойной группы, включая кинолога с овчаркой. Конвоиры выстроились согласно инструкции. Оставшиеся же в будке стали по одному выпускать русских моряков. На каждом из них были защелкнуты наручники. Каждое их движение было в поле внимания десятков глаз. Не позволяя осмотреться, моряков спешно гнали на судно. Наручники снимали перед самым трапом, чтобы затем группами развести русских по каютам и запереть их там. Исключение было сделано лишь для Горецкого и старшего помощника. Их запирать в каюте не стали. Прибывший в одной из машин сопровождения офицер объяснил им условия следственного эксперимента.

– Наши люди выведут судно в открытое море. Приблизительно в те самые места, где вы до попадания в наши территориальные воды проводили геологическую разведку, – говорил офицер явной славянской наружности. – Там вы совместно сверите показания приборов с тем, что обнаружили на шельфе на самом деле. И постарайтесь не делать ничего лишнего. Для вашей же безопасности. Шаг влево, шаг вправо… Ну, вы меня поняли.

– Я только одного не понимаю – какое отношение имеют показания геологоразведочных приборов к тому, что нас обвиняют в контрабанде наркотиков? – не удержался Арсений Алексеевич.

– Да, и еще одно требование, – словно ничего не слыша, продолжил офицер, – не задавайте ненужных вопросов. Просто выполняйте то, что вам приказывают. «Астрахань», как видите, отремонтирована. Выглядит, пожалуй, даже лучше, чем была. Так что вам как капитану даже есть повод порадоваться. Но опять-таки не стоит забывать, что и вы, и ваши люди находятся под охраной. Наши бойцы будут находиться как на борту «Астрахани», так и на катере береговой охраны. Катер будет следовать за вами. И если, не дай бог, вы предпримите попытку бунта или каким-то другим образом попытаетесь сорвать следственный эксперимент, вам не поздоровится. Вас просто-напросто уничтожат, как того требует устав и инструктивно-методические письма МВД нашей республики. Если понадобится, «Астрахань» потопят. Хотите этого? Тогда делайте все вопреки моим предупреждениям.

Глаза инструктора были пустыми и холодными. Тем не менее Горецкий обратился к офицеру, взывая к его порядочности:

– Что ты творишь? Я же вижу, что ты русский. Зачем ты работаешь на этот режим? Неужто служить России-матушке для тебя в тягость? Неужели так хочется быть стервятником и палачом для своих русских собратьев?

– Оставьте эту демагогию, – холодно отреагировал офицер. – Мои русские корни не должны вас волновать. Я гражданин и солдат другого государства. И этот, как вы говорите, режим дал мне все, что мне хотелось. Поэтому мне противно слушать ваш бред о России-матушке. Где эта матушка сейчас? Вытащила ли она вас из темницы? Нет, не вытащила. Так что нечего здесь ахинею нести.

– Полегче, майор Хлебоказов, – остудил его пыл Омар Сахатов, появившийся из капитанской рубки. – Ваше отношение к России понятно. Однако не надо нагнетать обстановку. Да тем более перед таким ответственным мероприятием.

Омар был одет по форме, и офицер невольно вытянулся перед подполковником по стойке «смирно». Горецкий, увидев «старого знакомого», бросил на того взгляд, полный ненависти и презрения. «Видишь, как запел! Подлец!» – подумал капитан и отвернулся. Сахатов отправил офицера на катер охраны и отдал поставленным на «Астрахань» местным специалистам распоряжение немедленно выходить в море.

Горецкого и Нигматуллина под конвоем отвели в капитанскую рубку. Сахатов остался на палубе. Он старался хорохориться и далее, чтобы, не дай бог, никому не напомнить побитого кота. А именно побитым драным котом он себя ощущал после общения с русскими морскими спецназовцами. Однако перед подчиненными и лицами из смежного ведомства ему хотелось представать все тем же грозным подполковником МГБ, так любившим устраивать разносы за всякие недоработки. Насколько это получалось, он никак не мог адекватно оценить. В каждом взгляде и движении бойцов Омару виделись подвох или насмешка. Ему трудно было отделаться от мысли, что все вокруг знают о его работе на русских. Его бросало в дрожь, когда он представлял, что все эти солдаты на самом деле охраняют не русских моряков, а стерегут его. Стерегут, чтобы в подходящий момент сказать: «Ваша карта бита», надеть наручники и под присмотром катера береговой охраны отконвоировать на «Черные скалы» в качестве арестованного.

Подполковник все же усилием воли отгонял от себя дурные и вместе с тем шальные мысли. Ему следовало думать лишь о том, как помочь русским спецназовцам, и ни о чем другом. Катер неспешно двигался в открытое море. На востоке из-за гор выползало кроваво-красное солнце. Сахатов время от времени поглядывал на часы. Неминуемо приближался час «икс». Вот-вот должны были появиться русские морские спецназовцы. Их-то он и пытался разглядеть среди морских волн. Однако безрезультатно. Омар даже засомневался, не случилось ли какого-нибудь прокола, и группа русских не прибудет. Эти сомнения вызвали в нем настоящий ужас. Ведь без русского спецназа эта вылазка в открытое море осталась бы лишь пустой морской прогулкой. Ведь кто-кто, а господин подполковник МГБ знал, что никакого следственного эксперимента на «Астрахани» никто проводить не собирался, никаких показаний с приборов снимать тоже на самом деле не планировалось. И если бы Боцман и его напарники не прибыли на судно, гэбист бы оказался в двусмысленном положении перед своими подчиненными и начальством.

«Где же эти русские?» – нервничал Сахатов и окинул взором палубу, где в нескольких местах были выставлены посты бойцов спецназа МГБ. Катер охраны шел чуть поодаль с левого борта «Астрахани». Так, как и было предписано инструктажем, который был проведен накануне лично Омаром. Это было существенным моментом в задуманной русскими операции. Ведь их появление никто не должен был засечь.

Подполковник услышал негромкий свист за бортом и с облегчением вздохнул: наконец-то он дождался появления русских морских спецназовцев. Не желая привлекать внимания со стороны постовых, начальник незаметно посмотрел за борт. Русские в аквалангистском снаряжении были в воде и ждали от новоявленного агента сигнала. Сахатов кивнул и пошел по постам. Спецназовцы МГБ вытягивались по стойке «смирно». Сахатов с весьма неумелой отеческой улыбкой стал подходить к бойцам и отправлять их «на усиление» охраны кают с русскими моряками.

Через несколько минут все посты были сняты. Агент тут же поспешил доложить русским десантникам, что путь свободен. Из воды тут же полетела вверх веревка с якорем-кошкой, которая удачно зацепилась за фальшборт. Саблин, Сабурова и Зиганиди друг за другом поднялись на палубу.

– Действуй, как договаривались. И смотри, не высовывайся потом. А то ведь ненароком пристрелит кто-нибудь, – бросил суетящемуся подполковнику Боцман.

– Хорошо. Я вас не подведу. Сделаю все, как договаривались, – не говорил, заливался соловьем Сахатов. – А для себя я укромное местечко давно подготовил. В гальюне. И щит спецназовский туда приволок, чтобы через дверь не подстрелили.

– Ты у нас продуманный игрок, – ухмыльнулся Виталий и следом за товарищами шмыгнул под брезент спасательных шлюпок.

Омар, отправившийся было на нижнюю палубу, остановился на полдороге. Его внимание привлекла огромная самоходная баржа. Она неспешно шла с юга. Определить однозначно направление ее движения было невозможно. По крайней мере, у гэбиста это не получалось. И лишь по грузу, который даже издалека трудно было не заметить, он понял, что это за баржа. С последним фрагментом к памятнику Отцу нации. Видя скульптурную громадину знакомого профиля, Сахатов поежился. Все, что он сейчас делал или собирался сделать через несколько секунд, никак не увязывалось с верностью президенту республики. Малейшая оплошность – и срыв запланированной русскими операции мог оказаться для господина подполковника плачевным. Сам он наверняка не знал, но давным-давно слышал, что Отец нации не прочь расправляться с предателями лично, расстреливая таковых в подвале службы собственной охраны. Мысль об этом подвале бросила агента в холодный пот. Он резко отвернулся от баржи и побрел намеченным путем.

Открыв двери, ведшие на нижнюю палубу, Омар прокричал:

– На верхней палубе посторонние! Пять человек ко мне в помощь!

– Есть, пять человек на помощь! – отозвались спецназовцы МГБ и бегом двинулись наверх.

Когда пятерка оказалась на палубе, он рукой указал направление. Пока спецназовцы, передергивая затворы, спешили обезвредить посторонних, Сахатов сиганул на нижнюю палубу и со всех ног помчался к гальюну. Пара бойцов, ставшая свидетелями этого, едва сдержала смех. «Обделался, что ли?» – спрашивали они шепотом друг у друга и пожимали плечами. Омар же тем временем закрылся в гальюне, снял подвешенный к потолку спецназовский щит и приставил его к дверям. Сверху на унитаз он положил какую-то крышку, которую тоже припас заранее. После чего гэбист уселся на нее и невольно попытался нащупать в кобуре пистолет. Но напрасно – пистолет, как он ни уговаривал Боцмана, русские спецназовцы так и не вернули. Приходилось рассчитывать только на крепость дверей и бронированные свойства щита.

Пятерка спецназовцев, отправившаяся на нейтрализацию посторонних, к своему удивлению, никого лишнего на верхней палубе не увидела.

– Ну, где тут кто? – недовольно спросил один.

– Наверное, русские что-то хитрят. Как увидим кого, начнем сразу стрелять. Нечего русским хозяйничать на нашей земле и на нашем море, – отреагировал другой, оглядываясь по сторонам. Его внимание привлекла баржа с отлитым скульптурным изображением Отца нации. Он зазевался, и тут же бесшумный выстрел, произведенный Саблиным, уложил его на палубу. Его товарищи бросились в разные стороны и сами легли на палубу, чтобы перестать быть откровенными мишенями для неизвестных им лиц. Один из них то ли интуитивно, то ли успев заметить боковым зрением, откуда стреляли в его друга, стал целиться в брезент, который накрывал шлюпки. Поколебавшись пару секунд, он нажал на спусковой крючок и выпустил несколько очередей. Пули наделали дыр в брезенте и ударились о борт каждой из лодок. Но никакого другого шума, вроде стонов или причитаний раненых, оттуда не последовало. Зато юркая тень вынырнула откуда-то справа и отправила в сторону стрелявшего спецназовца несколько пуль из пистолета с глушителем. Тот вжался в палубу, продолжая с силой сжимать автомат.

Оставшиеся трое спецназовцев МГБ видели, что товарищи убиты, но не знали, как обезвредить невидимого противника. Перекинувшись несколькими фразами, они на счет «три» одновременно открыли огонь по брезенту. Полагали, что их погибший друг стрелял туда неспроста. Однако выбор цели в данном случае был ошибочным. Русских бойцов там не было. Они давно рассредоточились за пределами своего недавнего укрытия. Боцман находился с одной стороны, а Коля и Катя – с другой. Через несколько мгновений они прицельными выстрелами уничтожили спецназовцев МГБ. Забрав оружие, русские бойцы быстро разошлись в разные стороны. Делалось все с таким расчетом, чтобы не попадаться на глаза головорезам с катера береговой охраны, который все еще не спешил сокращать расстояние между судами, следуя предписаниям инструкции.

Горецкий и Нигматуллин, как и приставленные к ним спецы, прекрасно слышали выстрелы. Разбираться, что и как, было довольно опасно. Поэтому они оставались в рубке, продолжая вести катер к шельфу. Не высовывался и их единственный охранник. Он почему-то был уверен, что во время следственного эксперимента ничего неординарного не случится. Выстрелы на палубе стали для него будто громом среди ясного неба. Бедолага сначала засуетился, полагая, что стреляют именно в него. Один из специалистов тогда заметил, что рубка по поручению подполковника Сахатова укреплена элементами брони и оснащена пуленепробиваемыми стеклами. Поэтому перестрелка на палубе теоретически не могла причинить вреда тем, кто находился внутри рубки.

– Вот если бы по нас из гранатомета шарахнули… – задумчиво промолвил один из спецов.

– Да пошел ты к такой-то матери! – заорал взбешенный охранник. – Тебе никто не давал права говорить! Будешь выдергиваться, я тебя пристрелю за попытку к бегству.

– Да ты точно в штаны наложил и шизанулся, – не отступал тот. – Я и мой напарник, если ты забыл, не заключенные, а гражданские лица. Работаем здесь по найму. А вот какого черта ты здесь делаешь, непонятно.

– А мне по барабану, зэк ты или наймит. Грохну и скажу, что ты хотел помочь этим контрабандистам бежать. – Полицейского продолжало срывать с катушек. Он поднял автомат и навел ствол на нервировавшего его спеца.

– Да будьте же благоразумным… – попытался встрять Горецкий, останавливая полицейского от опрометчивых действий. Однако эти слова лишь еще больше подлили масла в огонь. Охранник схватил свой автомат и устремил его приклад в сторону капитана. Мощный удар наверняка пришелся бы в висок Арсения Алексеевича. Но Равиль своей ручищей перехватил автомат и дернул на себя. Враг, не ожидавший такого поворота событий, на мгновение опешил, но оружие не отпустил. Наоборот, он постарался если не вырвать автомат из руки старпома, то направить его дуло тому в грудь и спустить курок. Внезапно один из специалистов вытащил из-за пояса пистолет, наставил его на полицейского и, не говоря ни слова, выстрелил ему в грудь. Получив смертельное ранение, полицейский сумел еще развернуться и бросить испуганный взгляд на своего убийцу. Но что-то сказать, а тем более сделать ему уже было не под силу. Нигматуллин оттолкнул его в сторону, окончательно завладев автоматом. Он тут же передернул затвор и направил оружие на пару специалистов. Те поспешили заверить, что не причинят русским никакого вреда и приставлены к ним больше для их безопасности. Горецкий после стольких событий, пережитых в последние несколько дней, верить на слово не хотел. Неизвестно, кем могли быть эти двое, с какой целью и по чьей протекции попали на судно именно во время следственного эксперимента. Поэтому капитан попросил старпома держать этих людей под прицелом автомата. Тем не менее спецы продолжали настаивать на том, что они не провокаторы и не похитители. В качестве доказательства они расстегнули свои куртки и показали майки с изображением куклы. «Кукла Нина», – с облегчением вздохнул капитан, уверившись, что перед ним не враги.

– Что происходит на палубе? – поторопился узнать он.

– Происходит то, что и должно происходить. Ваше освобождение уже совсем близко. Ваши друзья обезвредят конвой, и все будет хорошо, – последовал ответ.

– Но мой экипаж… Моим ребятам ничего не угрожает? – спросил Горецкий.

– По идее, нет.

– Может, нашим друзьям нужна помощь? – поинтересовался Равиль, выражая готовность помочь русским морским спецназовцам.

– Насчет этого нам были даны четкие указания – не выпускать никого из рубки до конца операции.

Казалось, что вопрос был закрыт…

* * *

Суета на «Астрахани» все-таки была замечена с катера сопровождения. Майор Хлебоказов хватался за бинокль и пытался разглядеть, что именно там происходило. Однако ничего толком увидеть не удавалось. Несмотря на это, наблюдающего не покидало странное ощущение тревоги. По служебной рации майор попытался связаться с подполковником Сахатовым. Получилось это не сразу – тот никак не хотел выходить на связь, хотя в наличии были все признаки нормального функционирования его рации.

– Проблемы, майор? – нехотя промолвил Омар.

– Несколько секунд на палубе «Астрахани» отмечалась странная суматоха. И вроде хлопки выстрелов слышались. Затем все прекратилось. Что там у вас происходит? И куда подевались посты? – спросил Хлебоказов.

– Да ничего не происходит, – ответил подполковник. – Небольшую разминку для бойцов устроил. А вы занимайтесь своим делом и не встревайте. Если будете нас дергать по мелочам, то мое терпение может, наконец, лопнуть. И тогда вам мало не покажется. Обещаю, что никто не посмотрит на ваши заслуги перед нашей республикой, а в первую очередь вспомнят ваше прошлое и то, что вы русский.

Сахатов точно знал, как можно надавить на дотошного майора. И действительно, Хлебоказов замолк, завершив сеанс связи.

Тем временем события на палубе развивались стремительно. Саблину и его напарникам не пришлось выманивать спецназовцев МГБ с нижней палубы. Те хорошо слышали автоматные выстрелы и справедливо решили, что появление на судне посторонних лиц было вполне реальным. Еще пятеро солдат выдвинулись наверх. Они не были в своих действиях безрассудными. Двигались медленно и осторожно. Прежде чем выйти на верхнюю палубу, они остановились и некоторое время прислушивались к тому, что там происходит. Но кроме гула двигателя, шелеста развевавшегося на ветру гюйса и крика чаек, ничего особенного слышно не было. Бойцы по одному выскочили на палубу. И осмотрелись. Каждый из них был готов стрелять в любого постороннего человека, который оказался бы в тот момент перед ними. Однако противника не наблюдалось.

Спецназовцы так же осторожно побрели дальше, пытаясь отыскать источник угрозы. Они разделились на две группы, которые пошли вокруг надпалубного помещения каждая со своей стороны. Едва двойка спецназовцев скрылась с правой стороны, там началась адская стрельба. Зиганиди и Сабурова встретили противника шквальным огнем. Они понимали свое превосходство и даже не пытались создать видимость маскировки. Двое вражеских спецназовцев, попав под обстрел, рванули назад. Но увернуться от тучи летящих пуль им не удалось. Несколько из них попали и в одного, и во второго. Ранения оказались не смертельными. Бойцы рухнули на палубу и начали отстреливаться. Коля и Катя были вынуждены отпрыгнуть в разные стороны, залечь на палубе и продолжить обстрел уже в другой диспозиции. По сути, спецназовцы МГБ оказались под перекрестным огнем. Русские не прекращали стрельбу. Но и местные бойцы сдаваться не хотели. Они были уверены, что отказ от сопротивления неминуемо означал смерть.

– Ты на ноги можешь подняться? – спросил один у другого.

– Вроде могу, – ответил тот.

– Я сейчас брошу световую гранату. Как только она сработает, мы поднимемся и замочим этих двоих, – сказал он, выдернул чеку и швырнул гранату в сторону пары русских морских спецназовцев.

Оба местных уткнулись лицами в палубу и отсчитали количество секунд, необходимое для срабатывания гранаты. Яркая вспышка озарила палубу. Спецназовцы МГБ, истекая кровью, встали на ноги и принялись поливать свинцовым дождем место раположения русских. Правда, Зиганиди и Сабурова так и не были ослеплены вспышкой, так как по звуку определили тип гранаты и еще до ее срабатывания предприняли соответствующие меры. Они не только спрятали свои лица от вспышки, но и успели отползти на несколько метров назад. Поэтому, когда оба противника поднялись, чтобы осуществить свой замысел, русские были готовы отразить контратаку. Местные вслепую стреляли по недавним точкам расположения русских. Они настолько вошли в раж, что даже не заметили, что тех там попросту нет. Николай и Екатерина возобновили стрельбу совсем с другого места. На сей раз стрельба велась прицельно. Автоматные очереди скосили вражеских спецназовцев. Они упали, словно снопы от порывов сильного ветра. Теперь ранения оказались смертельными.

Параллельно с тем, как Зиганиди и Сабурова лицом к лицу столкнулись с врагом, их боевой товарищ Виталий Саблин в одиночку боролся с тремя вражескими спецназовцами. В отличие от напарников Виталий не стал встречать противника шквальным огнем. Он позволил вражеской группе пройти вперед вдоль рубки. За их движением русский наблюдал сверху. Он залег в импровизированной засаде на крыше рубки, выжидая подходящего для нападения момента. Когда мимо прошел третий участник группы, Боцман сделал резкое движение, набросил на шею противника петлю, быстро затянул и на несколько секунд приподнял спецназовца над палубой. Затем осторожно, без лишнего шума опустил его и снова неподвижно залег на крыше. Как раз в это время с противоположной стороны началась перестрелка. Двое спецназовцев МГБ мгновенно отреагировали на выстрелы, собираясь броситься на помощь своим товарищам. Однако замерли, увидев труп напарника, сообразив, где находится противник, и стали стрелять по крыше рубки. Боцман быстро откатился к середине рубки. Там он привстал и побежал в тыльную часть крыши, а затем прыгнул на палубу и спрятался за пустыми ящиками, приставленными в несколько ярусов друг к другу.

Виталий понимал, что это ненадежное укрытие. Поэтому решил действовать стремительно. Топот ботинок двух спецназовцев местного МГБ приближался. Русский мысленно представил, где они находятся, и со всей силы с разворота ударил ногой в выстроенные ящики. Те от удара частично разлетелись по сторонам, а частично обрушились на бежавшего противника. Спецназовцы были вынуждены прикрывать головы руками, чтобы не пораниться об острые углы падавшей на них тары. Саблин выпустил несколько очередей по врагу. Один был убит сразу и грохнулся на ребро сломавшегося от удара ящика. Второму повезло больше. Неким чудом он ушел от пуль, убрал руки от лица и выставил перед собой автомат. Палец надавил на спусковой крючок. Последовала ответная очередь по русскому. Боцман торопливо отбежал в сторону и «щучкой» прыгнул на палубу возле фальшборта. И уже оттуда возобновил стрельбу по оставшемуся в живых спецназовцу. Тот отстреливался и медленно пятился. В одно из последующих мгновений оба автомата замолкли. Боцман вдруг осознал, что запас патронов у него иссяк. То же произошло и у противника. Сбоку за высоким контейнером как раз сработала световая граната, после чего выстрелы там лишь усилились. Надеяться на то, что Коля и Катя смогут сию же минуту прийти на помощь, не стоило. Схватив кусок разломанного ящика, Виталий понесся на спецназовца. Тот все еще пытался отыскать магазин. И в этот момент получил удар дощатой крышкой. Не давая спецназовцу опомниться, Боцман обрушился на противника с кулаками. Завязалась драка. Изловчившись, Саблин оттолкнул от себя противника и метнул в него нож, который выхватил из-за пояса. То, что произошло дальше, оказалось тройным совпадением. Едва нож вонзился в грудь вражеского бойца, тот был вдобавок обстрелян сразу с двух сторон. Виталий прислонился к стенке рубки, полагая, что Николай и Екатерина пришли на помощь. Но оказалось, что дело обстояло не так. С тыла и впрямь стрельбу вели Зиганиди и Сабурова. А вот с противоположной стороны спецназовца МГБ подстрелил Равиль, который все-таки вырвался из рубки, чтобы помочь одному из освободителей.

Саблин сразу узнал старпома. Он выглядел точно так же, как на фотографиях. Вот только щеки немного запали. Напарники собрались вместе. Никто не был серьезно ранен. Только несколько царапин и ссадин. Боцман обратился к старпому:

– Господин Нигматуллин, вам лучше вернуться в рубку. Здесь все еще не так безопасно, как вы думаете.

– Ну, разрешите хоть немного поучаствовать. У меня за эти дни столько ненависти к этой швали накопилось, что мама не горюй, – стал упрашивать тот.

– Мы прекрасно понимаем ваши чувства. Но и вы поймите нас. Наша задача состоит в том, чтобы вернуть вас и весь экипаж «Астрахани» домой живыми и здоровыми. Нужды в том, чтобы вы участвовали в операции вместе с нами, нет. Так что возвращайтесь в рубку, – настоял на своем Саблин. Нигматуллин был вынужден подчиниться. Он передал бойцам автомат и вернулся назад.

* * *

Новая перестрелка на «Астрахани» не могла остаться незамеченной на катере сопровождения. Тем более что майор Хлебоказов продолжал пристально следить за судном. Его не устраивал недавний ответ подполковника Сахатова. Ему казалось, что начальник чего-то недоговаривал и стремился умышленно притупить внимание группы сопровождения. Однако после стольких автоматных очередей и срабатывания световой гранаты даже дурак мог понять, что на «Астрахани» что-то неладно. И все же майор не спешил приступать к решительным действиям. Ему было мало увидеть и услышать. Ему хотелось получить приказ от вышестоящего начальства. Он снова попытался связаться с Омаром. На этот раз попытки оказались безрезультатными. Рация гэбиста не отзывалась. Тот просто-напросто отключил ее, не желая вызывать лишнего шума.

Хлебоказова терзали смутные сомнения насчет молчания подполковника. Некое беспокойство вызывало еще и приближение самоходной баржи с особым грузом. Баржа двигалась несколько странно. Скорость постоянно менялась. Курс тоже корректировался. Но это был лишь дополнительный тревожный момент. Заниматься поиском его объяснений майор не стал. Он решился связаться с вышестоящим командованием «через голову» Омара. Высокий чин, оценив ситуацию, отдал приказ – начать обстрел «Астрахани», а затем взять судно на абордаж. Неуемный командир группы сопровождения с нескрываемой радостью промолвил: «Есть!» и повторил приказ подчиненным.

Выпроводив Нигматуллина, русские морские спецназовцы заторопились закончить освобождение соотечественников. Они знали, что на нижней палубе в каждой из кают вместе с моряками находятся по одному человеку из числа охраны. Три каюты. Три охранника. Именно их нужно было как-то выманить наверх и нейтрализовать. В том, что каждый из них слышал выстрелы, сомнений не было ни у кого. Просто так никто из охранников не стал бы выходить из каюты, а уж тем более подниматься на верхнюю палубу. Русские опасались, что те возьмут моряков в заложники. Опасения эти возникли еще в момент составления детального плана операции. Поэтому заранее был продуман вариант вызова охранников наверх. Боцман заучил соответствующую фразу на местном языке. Его произношение, безусловно, было далеким от совершенства. Но этого совершенства от него и не требовалось. Ведь фраза из его уст звучала с таким же акцентом, как бы и из уст майора Хлебоказова. Майор не зря был назначен ответственным за обеспечение сопровождения на катере береговой охраны. Омар посоветовал.

«Я майор Хлебоказов! Приказываю вам оставить каюты и подняться наверх!» – громко крикнул Боцман. Спецназовцы, услышав знакомый акцент, ни на секунду не усомнились в том, что приказ мог отдавать кто-то другой. Они вышли из кают, заперли их снаружи и, растерянно переглянувшись, направились к лестнице. Бойцы не ожидали подвоха. В тот самый момент, когда первый из них ступил на лестницу, начал действовать реальный майор Хлебоказов и его подчиненные. Катер сопровождения резко увеличил скорость, пытаясь нагнать «Астрахань». И группа Саблина, и даже спецназовцы МГБ услышали гулкий рев мотора. Через пару секунд с катера сопровождения последовал приказ, передаваемый через громкоговоритель: «Приказываю остановить судно! Даю вам на это десять секунд! В случае невыполнения приказа будет открыт огонь!» Русских передернуло. Спецназовцы потеряли свою недавнюю решительность и замешкались у лестницы. Капитан Горецкий принял решение увеличить скорость, чтобы попытаться уйти в отрыв.

– Ну, что, Виталий? Ты разберешься с этими, а мы с Катей займем оборону, – предложил Зиганиди.

– Хорошо. Так и сделаем, – согласился тот и пожелал напарникам: – Берегите себя.

– Спасибо. И ты себя. Нам ведь не впервой, – ответил Коля, убегая к месту будущей обороны.

Майор Хлебоказов не сводил глаз с часов. Секундная стрелка коснулась цифры «10», но «Астрахань» не остановилась. Она лишь еще больше увеличила скорость. Майор приказал не отставать и преследовать судно, что бы ни происходило. Выведенные скопом в носовую часть катера бойцы начали обстрел преследуемого судна. Со специальной надрубочной кабины ударил пулемет. Пули бешеным градом летели в сторону «Астрахани», врезались в борта, шлюпки, контейнер, стены надпалубного помещения. Как ни старались Коля и Катя, но ответного прицельного огня открыть не удавалось. Вражеский огонь был слишком плотным. Любой подъем выше уровня фальшборта был чреват смертельным ранением. Тем не менее русские решили отстреливаться хотя бы вслепую. Зиганиди и Сабурова, не высовываясь из-за фальшборта, закинули на него автоматы и начали стрельбу. Ответный огонь несколько отрезвил головорезов и их командира. Пули ранили сразу нескольких громил. Хлебоказов приказал своим людям покинуть носовую часть катера. Пулеметная стрельба, однако, продолжалась. Майор обдумывал новое решение.

Спецназовцы, остававшиеся на нижней палубе «Астрахани», подниматься наверх по-прежнему не спешили.

– Что случилось, господин майор?! – крикнул один из них, считая, что обращается к Хлебоказову. Кричал он на местном языке, и Саблин смог уловить лишь вопросительную интонацию и созвучное русскому упоминание воинского звания. Чтобы не молчать, он снова промолвил заученную фразу:

– Приказываю вам оставить каюты и подняться наверх!

Спецназовцы переглянулись, и один прошептал:

– Что-то здесь нечисто. Повторяет то же самое, как попугай. Может, это запись?

– А как проверить?

– Надо еще что-нибудь спросить.

Боец набрался смелости и опять-таки громогласно обратился к «майору Хлебоказову» с вопросом на местном языке:

– Твоя бабушка печет вкусные лепешки?

– Бляха, мужики, я же не знаю в совершенстве ваш язык! – Боцман рискнул перейти на русский. – Поднимайтесь. Здесь большая беда. Часть бойцов на катере сопровождения оказалась предателями. Сейчас с ними ведется бой. Нужна ваша помощь.

В ответ на это спецназовец нажал на спусковой крючок и выпустил очередь на голос.

– Наш командир хорошо знает язык. А ты подставная утка! – заорал он, как умел, по-русски.

Виталий не замешкался с реакцией – открыл стрельбу в ответ. Бойцы прильнули к стенам. Теперь, когда карты были открыты, они задумались над тем, как спастись. Не только от пуль, но и уйти от возмездия русских. Иногда бывает, что одинаковая мысль может прийти в головы одновременно нескольким людям. Изредка случается, что этими людьми являются спецназовцы МГБ прикаспийской республики.

– Хватаем по моряку и прикрываемся ими, как живым щитом, – озвучил идею самый бойкий.

Все с пониманием двинулись к дверям кают, чтобы осуществить задуманное. Однако отпереть хотя бы одну из них им не удалось. Двери были заблокированы изнутри. Инструкции о необходимости это сделать моряки обнаружили сразу же после ухода охраны. Это были простые распечатанные на стандартных листах предупреждения: «Моряк, закрывай плотно дверь! Во избежание простуды пользуйся профилактической повязкой!» Спецназовцы до этого не придали им никакого значения. А вот моряки сразу поняли, что это были послания для них. Поэтому двери заблокировали, а на лица надели ватно-марлевые повязки, запас которых нашли в коробках под койками.

– Открывайте, а то мы начнем стрелять! – закричал разъяренный боец.

В ту же секунду Боцман метнул одну за другой дымовые гранаты. Клубы едкого дыма заполнили коридор. Вражеские спецназовцы закашляли. Сам же Боцман быстро натянул респиратор и, возобновляя стрельбу, рванул на нижнюю палубу. Противник едва успел опомниться, как оказался под свинцовым градом. Двое были убиты сразу. Третий одной рукой прикрывал нос и рот, а другой – держал автомат и навскидку стрелял в русского. Саблин сразу же опустился вниз и сиганул врагу под ноги, лишая того равновесия. Оба рухнули на пол. Русский решил воспользоваться преимуществом и сразу же навалился на спецназовца, нанося тому удары левой рукой. В правой он крепко держал автомат. Противник мучился от кашля, но не сдавался. Он даже сумел каким-то чудом уловить момент и перебросил свой автомат так, чтобы держаться за него обеими руками и давить на шею напавшего. Виталий тут же предпринял ответный ход. Он резко опустил голову, ударяя лбом врагу в переносицу. Тот обмяк и ослабил хватку. Русский тут же приподнялся и своим автоматом начал душить спецназовца. Он хоть и вяло, но все-таки пытался сопротивляться. Цеплялся за рукава, дергал ногами и плечами. Казалось, что вырваться было невозможно и конец неминуем. Однако внезапно произошло непредвиденное. Дверь пустой каюты, приспособленной под хозпомещение, распахнулась, и оттуда шмыгнула тень вооруженного человека. Саблин уловил это и быстро дернул на себя спецназовца, прячась за ним. Как раз в это мгновение неизвестный открыл стрельбу. Пули ударили в спину бойца местного МГБ. Русский, не выжидая, вскинул автомат и нажал на спусковой крючок, выпуская несколько очередей. Незнакомец упал, скошенный пулями.

Боцман поднялся и осмотрелся по сторонам. Затем он обследовал открытую каюту. Новых сюрпризов там не было. Из гальюна доносился звук кашля. Дым просочился и в «почетное» убежище Омара Сахатова. Русский громко спросил у моряков, не осталось ли где-нибудь охранников, на что получил отрицательный ответ. Наказав им находиться в каютах, он стремительно поднялся на верхнюю палубу. С катера сопровождения продолжал стрелять пулемет. Виталий низко нагнулся и перебежками рванул к напарникам, где залег рядом с ними за фальшбортом. Саблин пару раз пытался вслепую подстрелить пулеметчика. Не получалось. Однако он не отчаивался – взял трофейный автомат с подствольным гранатометом и выстрелил из него. Граната ударилась как раз о место для пулеметчика. Прогрохотал взрыв, который разворотил кабину и заставил замолчать пулемет.

– Сразу видно, что первоклассный спец, – с гордостью за товарища отметила Сабурова.

– Да ладно нахваливать, – с улыбкой отмахнулся он и спросил: – Что делаем дальше?

– Похоже, сторожевик не собирается отставать, – говорил Зиганиди. – А у «Астрахани» не хватает мощи, чтобы вырваться вперед и покинуть территориальные воды.

– Я смотрю, этот майор Хлебоказов настроен так решительно, что преследовал бы нас, не оглядываясь на границы и все остальное, – заметил Виталий.

Он, выражая недовольство, щелкнул языком, вскинул автомат и отправил в сторону катера очередь. Не помогло. Сторожевик продолжал преследование.

* * *

Хлебоказов после долгих колебаний пришел к решению: идти на таран «Астрахани». Он считал, что только это могло, наконец, остановить уходящее судно. Сбоку, уже совсем близко, продолжала свое движение самоходная баржа. Казалось, что она вот-вот пройдет вдоль хвостовой части катера. Тем более что скорость катера была увеличена. Однако произошло нечто, чего никто не ожидал. Скорость баржи стремительно возросла, а ее курс в очередной раз изменился. На всех парах эта громадина с циклопических размеров грузом понеслась наперерез сторожевику. Завидев это, майор опешил, но приказ своим бойцам открыть огонь по надвигающейся барже отдал. «Давай, выворачивай! Уводи катер от удара!» – закричал он рулевому. Тот пытался что-то делать. Но попытки оказались напрасными. Баржа протаранила катер, полностью срезав его носовую часть. Грохот от столкновения, скрежет металла, бурление морской воды соединились в причудливую звуковую какофонию. Громадина пронеслась мимо «Астрахани». Изумленные русские морские спецназовцы с неподдельным восторгом наблюдали за этим зрелищем, достойным картины маринистов. Сторожевик резко накренился и стал уходить ко дну. Громилы беспомощно плескались среди волн, тщетно силясь спастись.

Самоходная баржа от мощного удара получила серьезную пробоину. Вода быстро стала проникать вовнутрь. Баржа начала опрокидываться на правый бок и так же, как катер, устремилась ко дну. Вместе с тем громадная деталь памятника Отцу нации сползла вниз и с гулким плеском свалилась за борт, исчезнув в воде гораздо быстрее баржи и даже быстрее сторожевика.

«Астрахань» остановилась по приказу Саблина. Виталий, Николай, Екатерина, а также капитан Горецкий и старпом Нигматуллин наблюдали за тем, что происходило в нескольких десятках метров от них.

– Это был неожиданный ход, – прервал всеобщее молчание Боцман.

– Интересно, кто же это сделал? Ведь это не может быть случайностью. Что там за смельчак выискался? И почему вдруг решил нам помочь? – проявила любопытство Катя.

– Таких случайностей не бывает, – уверенно промолвил Коля.

– Погодите. Там ведь кто-то плывет! – заметил капитан.

Все начали смотреть в сторону квадрата, где продолжала тонуть баржа. Виталий воспользовался биноклем. Плыл мужчина. Однако разобрать, как он выглядел, или определить возраст даже с мощной оптикой было трудно.

– Эх, все шлюпки продырявлены в перестрелках. Не на чем приблизиться к нему, – вздохнула Сабурова.

– Так, как он плывет, ему и лодка никакая не нужна, – с удивлением и восторгом сказал Зиганиди.

Незнакомец и в самом деле плыл мастерски. Все продолжали наблюдать за каждым его движением.

Внезапно с противоположного борта «Астрахани» раздался негромкий шум. Боцман тут же обернулся. На палубу взобрался майор Хлебоказов. Он еле стоял, но в руке держал двухсредный пистолет, готовясь его применить. Виталий мгновенно оценил ситуацию и выстрелил тому в грудь. Майор забился в конвульсиях, попятился и упал за борт.

– Ну, ты смотри, какой гад! До последнего сражался против нас! – возмущенно промолвила Екатерина. – А еще русский!

Тем временем незнакомец с баржи подплыл почти вплотную к «Астрахни». Старпом бросил ему веревку. И вскоре загадочный пловец оказался на борту.

– Кто вы? – задал вопрос Саблин.

– Я думаю, что мой голос вам знаком, – сказал неизвестный.

Боцман на самом деле сразу же вспомнил, что слышал этот голос на корабельном кладбище.

– Это вы нам все это время помогали? – спросил Виталий.

– Да. Помогал вам, а помощником числился у здешнего скульптора Биязова и был известен как Максим Сергеевич Исаченко. Слыхали про такого?

Морские спецназовцы лишь пожали плечами.

– Вот и отлично, – улыбнулся русский агент. – Где же наши моряки? Наверное, можно всех поздравить с удачным исходом операции.

Члены экипажа «Астрахани» как раз поднимались на верхнюю палубу. Свобода, к которой они так стремились, наконец наступила.

Эпилог

Спецслужбы республики с большим опозданием зафиксировали факт крушения и затопления двух плавсредств на участке моря неподалеку от портового города. Когда весь порт, а затем и весь город начали шептаться о морской катастрофе, те, наконец, спохватились. К предполагаемому месту столкновения направили несколько спасательных и разведывательных катеров. Ничего утешительного участники данного рейда сообщить не смогли. И сторожевой катер (точнее – его обломки), и самоходная баржа покоились на дне. Баржа к тому же накрыла изваяние головы президента республики и вдавила в донный песок. Следов «Астрахани» в районе катастрофы не обнаружили.

Параллельно спецслужбы выясняли обстоятельства следственного эксперимента. Оказалось, что организован он был с многочисленными нарушениями. Масса формальных процедур не была пройдена. Около десятка официальных бумаг оказались поддельными, включая подписи высоких военных и полицейских чиновников. Несколько должностных лиц получили взятки, чтобы закрыть глаза на нарушения. Это при том, что чисто внешне, без вникания в суть, все выглядело вполне законно.

Когда стало понятно, что «Астрахани» не было среди потерпевших крушение, спецслужбы предприняли попытку отыскать судно в море. Но делать это было поздно. Судно к тому моменту давно успело благополучно дойти до нейтральных вод и причалить к плавучей ремонтной базе, находившейся под контролем русских. Там уже находились корабли Каспийской флотилии. В их сопровождении «Астрахань» направилась в российские территориальные воды, унося с собой зашифрованные данные геологической разведки о наличии в одном из шельфов нефтяных месторождений. Именно данные об огромных залежах нефти на Каспии интересовали Байрама Сахатова, который подвигнул МГБ к захвату российского судна. Эти же данные хотели заполучить и иранцы. С учетом того, что акватория Каспийского моря не разделена между государствами, имеющими к нему выход, то действует принцип первенства: кто первым ставит буровую платформу, тот и владеет нефтью! Но планы недругов провалились, а справедливость восторжествовала.

Спецслужбы каспийской республики не рискнули отправлять свои катера в нейтральные воды, дабы не провоцировать военного конфликта. Это у себя в стране они чувствовали свое полное превосходство над кем бы там ни было. Да и то последние события данную уверенность подорвали. А уж лезть в нейтральные воды или даже в территориальные воды России было бы безумием.

Моряки вернулись к родным и близким. Спецназовцы, получив благодарность за отличную службу, отправились в кратковременный отпуск. Омар Сахатов сразу же сдался на милость российских спецслужб. Те вплотную занялись им. Следовало выяснить всю подноготную антироссийской операции по захвату «Астрахани». Подполковник охотно давал показания. Он раскрыл механизмы работы МГБ суверенной каспийской республики, а также тайные пружины политики этого ведомства и республиканского руководства в целом. Он рассказал, что силы МГБ пошли на захват русского судна под давлением олигарха Байрама Сахатова. Что давление это осуществлялось с негласного одобрения высшего руководства республики, так как Байрам являлся фаворитом президента, и последний закрывал глаза на многие выходки директора «Каспий-инвеста». Не зря ведь олигарх способствовал развитию культа личности Отца нации, участвуя в финансировании возведения громадного памятника президенту республики.

На вопрос о наркотиках, которые при объективах телекамер были обнаружены спецами МГБ на «Астрахани», перебежчик также ответил без препирательств. Он однозначно заявил, что наркотики были подброшены исключительно для дискредитации русских моряков в глазах народа. «Несмотря на всю коррумпированность и произвол, нашим чинам всегда необходима видимость народной поддержки, – говорил он. – Если бы мы просто захватили русское судно, то вся республика шепталась бы, что это несправедливо. А вот контрабанда наркотиков выглядела серьезным преступлением. Можно было сразу и телевидение к обсасыванию этой темы подключать, и пятиминутки ненависти проводить на предприятиях и в школах». Когда русские службисты поведали ему, что пропагандистская кампания по очернению моряков «Астрахани» провалилась, Омар был немало удивлен. Однако принял это как данность и продолжил свои откровения.

Он рассказал о пытках, которые практиковались в застенках МГБ в отношении подозреваемых и заключенных. Отдельно сообщил, каким образом русских моряков пытались сломать психологически. При этом не забывал оправдываться: «Байрам хоть и родственник мне, но постоянно толкал на всякое непотребство. Так, он хотел получить коды для расшифровки данных геологической разведки. Я был вынужден давить на русских, показывать им, как у нас вешают приговоренных к смерти. Угрожать капитану, что будем убивать каждый день по одному из его людей. Но все это была лишь игра. Я не стал бы никого убивать». Эти заверения выглядели не очень убедительными на фоне фактов. Однако с учетом того, что Омар Сахатов оказал немалую помощь в проведении операции по освобождению русских моряков, ему сохранили свободу. Он незамедлительно попросил политического убежища в России, заявив о своем нежелании возвращаться в страну, где правит «террористический режим». Его просьба была удовлетворена. Подполковник поселился в одном из российских городов и открыл собственный ресторан восточной кухни. Деньги на это он прихватил из своих запасов и вывез из страны, когда занимался организацией «следственного эксперимента». Мешок с долларовыми банкнотами перед началом операции был припрятан в том самом гальюне. В целом Омар был доволен, что покинул родину. Даже то обстоятельство, что ему пришлось сменить имя и фамилию, а также сделать пластическую операцию, не сильно омрачило его радости.

Сообщения об операции по освобождению русских моряков прошли по всем ведущим каналам – правда, без лишних подробностей. А вот о том, что подполковник МГБ прикаспийской республики попросил политического убежища в России, СМИ сообщили подробно. Цитировались разоблачительные высказывания перебежчика касательно президента республики и его фаворита.

Все это не осталось без внимания Отца нации и его окружения. Байрам Сахатов впал в немилость. Его арестовали как раз в тот момент, когда он собирался тайно выехать из республики. Все-таки понимал, что ничего хорошего для него бегство племянника не предвещало. Его имущество было конфисковано в пользу государства. А «Каспий-инвест» перешел в собственность Администрации президента – эдакая компенсация за моральный ущерб, нанесенный Отцу нации. Лишь раскаяние и личная просьба к президенту о помиловании спасли Байрама от смертной казни. Но тюремный срок он все-таки схлопотал. И отправили его не куда-нибудь, а в «Черные скалы». Причем посадили его в ту же большую камеру, где ранее сидели русские моряки. Было ли это сделано преднамеренно или же произошло случайно, по иронии судьбы, сказать трудно. А вот то, что сидеть ему в окружении уголовников было несладко, это однозначно.

Басмач был доставлен в Россию особой командой на следующий день после освобождения экипажа «Астрахани». Понимая, в какую историю он вляпался, бандит не стал скрываться от русских. Наоборот, он был готов оказаться под их конвоем. В России его осудили за контрабанду наркотиков. Правда, срок дали минимальный, так как была учтена оказанная им помощь при освобождении русских моряков. Басмач остался доволен таким исходом, так как на родине его обязательно вздернули бы на виселице.

Скульптор Баймырат Биязов так и не смог закончить «эпохальный монумент». После ареста заказчика финансирование прекратилось. Никто другой, включая Администрацию президента, денег на завершение работ давать не хотел. А пробивного человека, вроде исчезнувшего помощника, не находилось. Биязова охватила депрессия. На несколько недель он запил. Выйдя из запоя, плюнул на планы возобновления работ и выехал в одну из латиноамериканских стран, куда его пригласил мультимиллионер, желавший увековечить свой образ в громадном памятнике на берегу океана. Незаконченный монумент Отца нации так и остался стоять на набережной портового города без головы. Сносить его никто не рискнул, но и за завершение браться не стали. Безголовый всадник словно устремлялся в море, где покоилась его голова. И символично, и страшно. Говорят, что памятник без головы при живой модели – плохая примета…

Content

Сергей Зверев
Люди шторма

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог