Сухачевский Вадим

Конец ордена

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КОЛОБУИЛ

ЦЕПЬ

…И ощупывай на гнилость всякое звено оной цепи; если же одно мнится тебе гнилостным, не полагайся на "авось", а вдругорядь всю цепь прощупай…

Из "Катехизиса Ордена Хранителей Тайны, написанного магистром Ордена Уриилом II"

Нынче осечки не должно было произойти. Так бывает всегда, если о каждом звене цепи заботишься сам, не доверяясь никому. На всем свете один лишь он, Виктор Арнольдович Серебряков, знал, как будет выглядеть последнее звено этой цепи. То будут скупые строки в заключении патологоанатома ведомственной больницы МГБ: "…в результате острой сердечной недостаточности…"

Пока что осечки не случилось. Виктор Арнольдович увидел, как без четверти шесть – он так и предполагал – та самая девушка вышла из метро "Белорусская-кольцевая", и тут же перед ней оказался южный житель с золотыми зубами и с многочисленными букетами в руках.

— Дэвушка! Розы какие! Таких ныгде нэ найдете! Всего три рубли!

— За штуку? — спросила она.

— Зачем за штуку? — осклабился тот золотой улыбкой. — С тыбя – за вэсь букет!

Еще бы он стал дорожиться! Букет ему достался бесплатно – Виктор Арнольдович купил цветы за свои деньги на Рижском рынке, отдав полтора червонца, да еще самому южанину был приплачен четвертной, чтобы не проглядел именно эту "дэвушку".

Привычная к запоминанию любых мелочей память Виктора Арнольдовича на сей раз сработала по сути вхолостую. Зачем-то из нее всплыло, что уроженца Юга зовут Музафаром и что послезавтра ему должно исполниться тридцать семь лет. Помнить это было совершенно ни к чему. До тридцати семи он все равно не доживет, а имя его здесь, в Москве, понадобится лишь какому-нибудь сержанту для заполнения милицейского протокола.

Наблюдая издали, он увидел, что девушка (Серебряков знал, что ее зовут Наташа), радуясь, наверно, дешевизне, сразу заплатила, взяла букет у южанина и быстро двинулась по Грузинскому валу. Короче было бы по Брестской, а потом направо – этим путем и двинулся Виктор Арнольдович, так что сам он мог не спешить.

К нужному месту, к высокому кирпичному дому, он подошел раньше, чем она, и в ожидании присел на скамеечку. Хотя все складывалось таким образом, что иного исхода, кроме рассчитанного, у этого дела быть не могло, Серебряков желал сам удостовериться во всем, такова уж была устоявшаяся с годами привычка.

Наташа появилась возле дома минут через пять, но перед тем, как войти в нужный подъезд, почему-то обернулась в его сторону. От скамейки до подъезда было метров пятьдесят, но при достаточно зорких глазах девушка вполне могла его хорошо разглядеть и запомнить. Вообще-то следовало бы узнать, какое у нее зрение… Впрочем, и это уже большого значения не имело: если все пойдет и дальше без сбоев, уже завтра некому его будет вспоминать.

Хотя то, что не позаботился и об этом, в сущности бесполезном узнать, было с его стороны некоторым проколом. Микроскопическим, совершенно незначительным – но все же прежде он и таких себе не позволял.

И вот что еще не понравилось ему, ибо снова же не предусмотрел. Вместе с проколом относительно ее зрения (ведь мог по крайней мере сесть подальше от подъезда – тогда бы уж точно не могла его разглядеть) это, второе, не предусмотренное составляло уже изрядную брешь. А не предусмотрел он, что в теплый сентябрьский день девушка окажется в лайковых перчатках – там, у метро, он как-то не обратил на это внимания. И никак теперь не узнаешь, снимет ли она их прежде, чем вручит букет…

Из-за этого он в кои-то веки чувствовал себя несколько растерянно, ибо не знал, какие надо принимать страховочные меры. Все зависело от того, снимет она или нет эти чертовы перчатки…

На сердце неприятно заскребло. Эти перчатки путали многое…

Ожидая, пока девушка выйдет из подъезда, Виктор Арнольдович, снова же по привычке, стал восстанавливать в памяти, прощупывать на прочность всю эту многозвенную цепь, которую понадобилось ему в одиночку выковать звено за звеном ради единственного, в сущности, мгновения. Правда, и цена этого мгновения была достаточно велика.

Звенья были таковы:

1. Добыть сведения о том, что делом человека под литерой Ф. занимается генерал-майор МГБ Коловратов, причем добыть их так, чтобы ни одна душа не смогла проговориться о его, Серебрякова, особом интересе к этому вопросу. Антиквар Бутман… Врач-уролог Пилярский… К.Н. из Министерства внешней торговли… Некая Жанна (200 рублей за ночь)… Полковник Стеклов…

Да, тоже целая цепь ради одного первого звена… Тут все было сделано тщательно – никто из них уже не скажет ничего, никому и никогда… Из всех пятерых жаль только толстого Бутмана. Придется найти другого антиквара.

2. Узнать, что тридцатилетний сын Коловратова, адвокат, ухаживает за молоденькой учительницей французского языка по имени Наташа. С этим было куда проще. И потерь меньше – всего один нанятый им соглядатай (уже, наверно, выловили в Истре).

3. Устроить так, чтобы в день рождения отца его сын-адвокат в последний миг вынужден был на лишнюю пару часов задержаться в своей конторе в ожидании внезапно появившегося сверхвыгодного клиента (через два часа букет станет совершенно безопасным); а также…

4. …чтобы он не смог связаться со своей Наташей, приглашенной на этот день рождения к шести. (Один взмах перочинным ножом – и телефон в ее квартире замолкает до вызова мастера.)

Далее – вовсе простое:

5. Купить этот букет, пропитать шипы роз известным только Ордену ядом (действие через 30–40 часов; результат – смерть от спазмов сосудов; через час после смерти – полное исчезновение следов вещества).

6. Соблазнить четвертным золотозубого южанина и показать ему фотографию "дэвушки": "Помоги, дорогой! Хочу девушку порадовать, да стесняюсь".

7. …

Вот тут из-за этих неучтенных перчаток звено оказалось совсем ненадежным. Без них все, считай, было уже сделано. Еще утром он побывал у нее в коммунальной квартире на Масловке (благо, никого из соседей не было, а замки открывать он умел и более сложные, нежели там), добавил в коробочку с ее зубным порошком противоядие, так что укол от розы не причинил бы ей никакого вреда. Но вся незадача в том, что, не уколись она шипами – и противоядие подействует в точности как тот же самый яд.

Проклятые перчатки! Впервые в жизни он не знал, как теперь быть…

…Наконец, 8. Уже предрешенное. Не далее как послезавтра генерал Коловратов в результате сердечной недостаточности без лишних мук отойдет в мир иной.

Но теперь из-за оказавшегося вдруг ненадежным седьмого звена вся цепь представлялась ему с каждым мигом все более гнилой.

Да, смерть генерала не вызовет никаких подозрений. Но если вдруг так же внезапно и так же похоже да еще в те же самые часы скончается девушка, недавно его посещавшая, то там, у него на службе, кому-нибудь особо смышленому может прийти в голову мысль сопоставить одно с другим. А тогда, глядишь, вспомнят и про смерть генерала по фамилии Подопригора, и про смерть полковника Стеклова. И хотя те смерти произошли вовсе по иным причинам, но кто-нибудь вдруг да и уловит связь, все-таки они в этом заведении не лыком шиты – бывает, и шпионов даже излавливают.

Потому, впрочем, и излавливают, что знают: те есть на свете, их просто не может не быть. А про сам факт существования Ордена никто не подозревает, в том-то и его главная сила. Его попросту не существует в их сознании, оттого он и неуловим.

Но отдел, в котором работал покойный Стеклов, Подопригора и в сущности покойный уже Коловратов, шпионами не занимался. И если из-за смерти девушки все те смерти не сочтут случайными, то, быть может, задумаются о том деле, которым все трое занимались в свои последние дни. И, глядишь, тогда проскользнет в их прояснившемся сознании, что тут действует некая сила…

И виновен в том будет он, Виктор Арнольдович Серебряков, а по орденскому чину и имени – рука Ордена в миру, архангел Хризоил.

Нет, допускать этого нельзя было никоим образом!..

Надолго ль там Наташа? Вероятнее всего, дождется своего адвоката и тогда усядется к именинному столу. Что ж, время на раздумье у него имелось.

Какая-то старушка уже поглядывала на него. Чтобы не вызывать подозрений, Виктор Арнольдович встал и перешел через улицу к соседнему магазину "Ткани".

На витрине была выставлена лубочная композиция, сохранившаяся тут со времени прошлогодней денежной реформы. Добрый молодец в кумачовой рубахе, советский рубль, подъяв над головой молот, готовился сокрушить уползавший от него на тараканьих ножках доллар в цилиндре Дядюшки Сэма, похожий одновременно и на лягушку, и на Уинстона Черчилля фунт и всякую насекомообразную валютную мелочь. Серебряков едва скрыл улыбку. Как работнику Министерства внешней торговли ему было хорошо ведомо, что всякий из этих уползающих супостатов способен одной лапой придавить раздухарившегося молотобойца…

Он вовремя оглянулся. Этого он не ожидал: Наташа уже выбегала из подъезда. Еще не зная, что скажет, он ринулся к ней и лишь на ходу заметил, что при каждом шаге она сильно хромает. Тут же стала понятна и причина этой внезапной хромоты – у одной из туфель напрочь отломился каблук-шпилька. Кстати, Виктор Арнольдович вообще плохо понимал, как на таких каблуках женский пол ухитряется ходить.

Девушка держала оторванный каблук в руке и явно не знала, как ей быть дальше.

Через полминуты Серебряков был возле нее:

— Могу чем-нибудь помочь?

— Можете, — сказала она. — Поймайте мне такси, буду очень признательна.

Он кивнул и уже через несколько минут подогнал свою новенькую бежевую "Волгу", которую два часа назад оставил на всякий случай во дворе "Тканей".

— Прошу, — открывая дверцу, сказал он.

Если подсчитывать проколы так же скрупулезно, как он подсчитывал звенья в той цепи, то это был уже, пожалуй, четвертый. Во-первых, на новенькую "Волгу" с оленем на капоте сразу обратило внимание несколько дворовых старух – таких подробностей они при любом склерозе не забывают. Во-вторых, номера у машины не сменил – не думал, что это может понадобиться. В-третьих, напрасно все же сидел на скамейке, привлекая к себе внимание. Наконец – эти неучтенные Наташины перчатки.

Итого подряд четыре прокола – не многовато ли для одной операции?

— Куда едем? — спросил Серебряков, когда девушка села рядом с ним.

— В ближайшую обувную мастерскую. Тут я знаю – недалеко, на Брестской.

— Сегодня воскресенье, — сказал Вячеслав Арнольдович, — и все они работают до шести. Впрочем, это не беда…

Девушка вздохнула:

— Смотря для кого.

— Сейчас поедем ко мне, — сказал он, — и я вам приклею лучше любого сапожника. — На лице у Наташи промелькнуло сомнение, поэтому он поспешил добавить: — Обещаю – займет не больше двадцати минут. Если вас кто-то ждет, от меня сможете позвонить.

— Спасибо, — согласилась она. — Позвонить и правда надо, а телефон у меня что-то отрубился. — Немного помолчав, добавила: — Впрочем, сама еще не знаю – звонить или не звонить. Как вы думаете, обязательно ли по телефону сообщать своему жениху, что его отец порядочная скотина?

— Думаю, что с такими новостями всегда можно повременить, — ответил Виктор Арнольдович.

Что-то у нее явно произошло с генералом. А букет, интересно, вручила? Необходимо было выяснить.

Пока он раздумывал, с чего бы лучше начать, она сама спросила:

— А вы многих из этого дома знаете?

— Никого ровным счетом не знаю. — Это было почти правдой, ибо ни старшего, ни младшего Коловратова он в глаза не видывал.

— Но вы кого-то ждали на скамейке…

Вот случайно и выяснилось: зоркая. А с его стороны, стало быть, все же еще один прокол.

— Нет, — сказал он, — я просто присел. Знаете, слабость: люблю в бабье лето посидеть на солнышке. Проезжал мимо, увидел красивый дворик…

— Слава Богу! — обрадовалась она. — А то я уж испугалась – вдруг он ваш знакомый.

— Кто?

— Ну этот… Коловратов. Не слышали про такого?

Она примолкла, но было видно, что теперь у нее появилась потребность выговориться.

— Не слышал, — сказал Виктор Арнольдович. — И (простите за нескромность) что же себе позволил этот… Коловратов, кажется?

— Просто, видно, не мой сегодня день, — вздохнула Наташа. — Днем обнаружила вдруг, что соседка рылась у меня в комнате.

— Как же вы обнаружили? — насторожился Серебряков.

— Очень просто. У меня коробочка с зубным порошком стоит в тумбочке. На коробочке изображены три поросенка. (Да, эту коробочку он помнил.) Сегодня смотрю, — продолжала она, — а коробочку явно кто-то открывал. Я всегда закрываю так, чтобы поросята на крышке и на коробке встречались пятачками – с детства такая привычка. А сегодня они вдруг – пятачками врозь…

"Пятый прокол, — с досадой заключил Виктор Арнольдович. — А то, поди, уже и шестой. Видно, все-таки устал за последнее время".

— Значит, соседка, только она! — не умолкала девушка. — У нее одной ключ от моей комнаты. Порошок выкинуть пришлось – мало ли что она могла подсыпать! Нынче ключ у нее отобрала – так она еще и обиделась…

— И это такая большая для вас беда, — с усилием улыбнулся Серебряков.

— Нет, это еще только начало. Потом вдруг телефон отключился. А мне надо было созвониться с младшим Коловратовым – когда приходить? У его папаши, видите ли, день рождения!.. Ну пришлось – без звонка… Розы купила, дура! Его любимые, желтые!.. (А вот с цветом он, Серебряков, не ошибся – не зря специально у покойного Бутмана выяснял.) Пришла, — продолжала Наташа, — младшего дома нет и неизвестно, когда явится, а старший… Говорю ж – настоящая скотина! Всегда чувствовала, что скотина – но чтоб такая! Только успел взять букет – и сразу же…

"Букет, стало быть, все-таки взял", — про себя отметил Серебряков, а вслух сказал:

— Понятно…

— Ну вот… — сказала девушка. — А когда от него выскочила – сразу, прямо на лестнице, этот чертов каблук отлетел. Не мой день, и все тут!

Кто она? Кажется, училка истории. В каких, интересно, классах преподает? Наверно, в пятом, в шестом. Выглядит совсем девчушкой – со здоровенными лбами старшеклассниками ей было бы ох как нелегко. Тем более что такая хорошенькая. И поразительные глаза – большие, карие. Откуда-то из памяти всплыло: "бархатные"… Да, из "Героя нашего времени": бархатные глаза княжны Мэри…

Что его насторожило – так это крохотная царапинка у нее на щеке. Бог весть как у них там все происходило с Коловратовым старшим – вполне могла оцарапаться о розовый шип. Но теперь это уже было не суть важно: раз едут к нему, дома он что-нибудь придумает…

Интересно, всегда она такая болтушка или только сейчас, от неловкости перед незнакомым человеком?

Теперь Виктор Арнольдович не слишком прислушивался к тому, что она говорит. В голове уже соединялась звено к звену новая цепь, и на сей раз хоть в малостях оплошать было бы вовсе уж непростительно.

— Нет, я ему все про его папашу выложу! — не унималась она. — Все, что думаю – и о нем самом, и о его папаше, дураке старом!

— Сейчас и выложите, пока ваш каблук буду приклеивать, — кивнул Серебряков. — Мы уже приехали. — И стал заводить машину во двор.

На лестнице он открыл почтовый ящик. Там лежало письмо, доставленное вечерней почтой. Судя по конверту, это было – архиважное..

Через минуту они были в его квартире.

— Ого, какие у вас хоромы! — с порога восхитилась Наташа, оглядывая просторную прихожую с высокими потолками. — Вы, наверно, большой начальник?

— Порядочный, — подтвердил Виктор Арнольдович, что было, в сущности, правдой.

— А в какой сфере?

— В сапожной, — улыбнулся Серебряков. — Снимайте-ка вашу туфельку и давайте сюда каблук. А сами проходите в комнату. Телефон возле дивана.

Звонить своему Коловратову-младшему она сейчас не должна была – это повредило бы новой выстраиваемой им цепи. Но пока что она и не смогла бы позвонить: для включения аппарата следовало нажать скрытую кнопку, которую она бы едва ли нашла.

Однако перед тем, как войти в гостиную, девушка на минуту задержалась а прихожей.

— Странно… — сказала она, кивнув на сейфовую дверь в стене. — Как в бункере… Что там?

— Комната Синей Бороды, — совершенно серьезно ответил Серебряков. — Помните сказку такую? — Причем, пожалуй, впервые сказал ей почти чистую правду. Если бы кто-то посторонний переступил этот порог – ту был бы последний шаг в его жизни.

— Понятно… — заговорщицки прошептала она. С этими словами, скинув туфельки, девушка на цыпочках прошла мимо загадочной двери в гостиную и там сразу взялась за трубку телефона.

— Постойте! — поспешил вслед за ней Виктор Арнольдович. — Хочу дать вам совет. Уж не взыщите – по праву старшего. По-моему, прежде, чем звонить, вам надо слегка прийти в себя. И для этого есть прекрасное средство. — Он открыл бар с превосходной коллекцией напитков. — Не сочтите с моей стороны нескромным предложить.

— Я вообще-то… — Она, видимо, хотела сказать, что не пьет, но тут же, явно передумав, воскликнула: — О Боже! "Чинзано"! Я только один раз в жизни, во время фестиваля молодежи пробовала…

— Что ж, будем считать, фестиваль продолжается, — доставая бутылку и рюмки сказал Серебряков.

Налил сначала себе, а потом, чуть повернув вставленный в бутылку серебряный клювик, — ей. Все бутылки в его баре были устроены одинаково.

— К тому же, — добавил он, — по-моему, нам не мешало бы познакомиться. Меня зовут Виктор.

— А меня Наташа.

Они чокнулись.

— Подумать только, настоящий "Чинзано"! — еще раз восхитилась она. С этими словами сделала глоток, затем успела произнести: — Господи, что со мной?.. — и сразу же замерла как каменная.

Теперь можно было не спешить – это зелье действовало не меньше пятнадцати часов. Завтра она не вспомнит ничего, так что надо будет знакомиться заново.

Виктор Арнольдович прокипятил шприц и, отыскав нужную ампулу, сделал ей инъекцию в руку. Отныне не имело значения, укололась она об эти шипы или нет – вещество было универсального действия.

Он уложил девушку на диван, укрыл пледом, а сам отправился в комнату Синей Бороды, которую он и про себя так именовал, и машинально, хотя в том не было нужды, запер железную дверь изнутри на два замка. Полученное письмо прочесть можно было лишь там, а прочитывать такие письма с изображением райского яблочка на конверте всегда следовало безотлагательно.

Содержавшийся в письме вздор насчет рыбалки на Пахре можно было и пропустить, хотя в свое время пришлось даже купить удочки и вступить в общество "Рыболов-любитель", чтобы подобное письмо, попадись оно случайно кому-нибудь постороннему на глаза, не вызвало у того ни малейших подозрений.

Лишь здесь, в этой комнате-сейфе, при свете инфракрасных лучей письмо открывало свое истинное содержание.

СТРАННОЕ ПОСЛАНИЕ

…и в сомнениях своих был я убог и сир, ибо всякие сомнения суть ржа, изъедающая железо твоей воли…

Из "Жизнеописания магистра Ордена Уриила II", им же самим написанного

Мой верный архангел Хризоил.

Твои последние действия, совершенные во благо Ордена, были выполнены, как всегда, безукоризненно…

(Знали бы они о сегодняшних проколах!)

…ввиду чего ты по общему решению Высшего Совета награжден знаком "Rosi-crucis".[1]

На ближайшее время тебе предстоит выполнение следующих поручений…

Перечень поручений Хризоил прочел без особого интереса – все было слишком просто и даже рутинно. Сколько раз он уже выполнял подобное!..

Однако далее следовало нечто новое, такого не бывало прежде.

…Между тем полагаю, что задание, касающееся заключенного под литерой "Ф", слишком многосложно, если брать все его аспекты и последствия, посему едва ли выполнимо силами лишь одного, пускай даже столь многоопытного архангела.

Оттого мною решено (и таково же мнение Совета), что к этой операции отныне будет подключен также Колобуил. Нет, не тот архангел, которого ты знал (он почил в прошлом месяце), а его преемник, еще не сподобившийся достичь архангельского чина, но, учитывая недюжинные способности молодого адепта, не сомневаюсь, что этот высокий чин для него не за горами.

Совет решил, что ты не должен действовать с ним совместно, пусть каждый из вас выполняет свою часть дела, поэтому до поры лучше, чтобы он оставался невидимкой для тебя, так что не стану сообщать тебе его мирское имя. Предупреждаю тебя о нем лишь по одной причине: дабы ты, обнаружив вмешательство еще некоей силы, знал, что сие – также рука Ордена, а не козни каких-нибудь супостатов.

Не усматривай в этом признак недоверия к себе. Это скорее испытание для нового Колобуила, которому дóлжно доказать на деле, что он достоин архангельского звания. Вспомни, что когда-то при сходных обстоятельствах, действуя только в одиночку, ты и сам это звание обрел.

Тебе же, мой Хризоил, желаю успехов и долголетия.

Ниже стояла подпись магистра Ордена и оттиск его личной печати с обозначением высшего в архангельской иерархии звания: Уриил VIII.

Хризоил (здесь, в комнате "Синей Бороды", Виктор Арнольдович даже мысленно называл себя не иначе) растворил письмо в кислоте – он всегда прибегал только к такому способу уничтожения бумаг, поскольку и пепел в умелых руках может поведать многое, — и лишь затем задумался о прочитанном.

В сущности, Уриил действовал по строгим орденским правилам – чтобы обрести архангельский чин, испытуемый должен был, действуя в одиночку, доказать, что он этого достоин, так было всегда на протяжении уже почти двух веков существования Ордена, четверть века назад и он сам, Хризоил, был подвергнут такому же испытанию. Странность заключалась в другом – никогда прежде неофит не получал задания, которое в данное время уже выполнял старший по чину. Отчего же сейчас магистр решил изменить этому правилу? Тут, право, было над чем поразмыслить.

Имелась в письме и еще одна странность – даже, пожалуй, куда большая. Эта странность была в обращении магистра: "Мой верный архангел Хризоил". Это уж было точно нарушением традиций Ордена.

Так было установлено еще в XVIII веке великим магистром Уриилом II – восемь высших, архангельских имен Ордена следовали одно за другим в строгом порядке от низшего к высшему. Низшим было имя Колобуил, высшим – Уриил, доступное лишь магистру. Между ними в иерархическом порядке шли: Иорданаил, Фонаил, Селафиил, Озоил, Регуил и, наконец, Хризоил – беспощадная десница Ордена в миру. Поэтому если вдруг оканчивал свой жизненный путь Колобуил, его место занимал кто-то не достигший архангельского чина, и тут все было верно. Если же покидал мир кто-либо из старших архангелов, то чины тех, кто стоял ниже его, подвигались на одну ступень. Таким образом, в высшие чины невозможно было возлететь сразу, как на крыльях, к ним дóлжно было продвигаться per pedes apostolorum.[2]

Ну а случись что-то с нынешним магистром – ему, Хризоилу, проделавшему весь этот пеший путь, предстояло стать новым великим магистром Ордена Уриилом IX. Оттого и обращение к нему в посланиях нынешнего магистра всегда было особым: "Сын мой и преемник Хризоил".

Отчего же сейчас это обращение изменилось? Скорее планеты стали бы двигаться не по эллипсам, а по каким-нибудь треугольным орбитам, чем изменились бы традиции Ордена. Нет, ошибиться магистр не мог.

Отсюда могло следовать лишь одно: произошло нечто такое, отчего магистр вдруг перестал считать его, архангела Хризоила, своим преемником.

И каким-то образом (он, Хризоил, это чувствовал, хотя объяснить себе не мог), каким-то образом сие было связано с новоявленным Колобуилом…

В глубокой задумчивости он откинулся на стуле, привалившись спиной к стояку батареи.

Несмотря на стоявшую в городе теплынь, батареи в его доме почему-то сейчас были горячие. Через несколько минут жар от стояка пробрался под пиджак и стал прихватывать спину.

Вместо того, чтобы отодвинуться, Хризоил еще теснее прижался к стояку, ибо вместе с теплом в его спину проникла память.

Точно так же тридцать лет назад солнечным днем сидел, прислонясь к горячему котлу со смолой, чумазый беспризорный мальчуган Федька, по прозвищу Федуло, и впрок запасался теплом в ожидании неминуемой грядущей зимы – быть может, последней в Федулином житье-бытье, поскольку пережить московские морозы, не имея крыши над головой – ну-тка попробуй-ка…

Как и сейчас, обычно без спросу этот Федька забредал в его, Хризоила, жизнь. Ибо этим самым Федькой и был он сам, архангел Хризоил, беспощадная десница Ордена в миру, но только тридцать лет назад.

Федька с Сухаревки…

Федька-Федуло…

Федька – голова как редька…

И кто-то – судя по голосу, Минька Прыщ – издали кричал, дразнясь:

— Эй, Федуло! В ухо надуло?..

PER PEDES APOSTOLORUM

…не беги опрометью от всего, пугающего тебя – бойся убежать от того, зачем призван самою жизнью.

Из "Катехизиса…"

— …Федуло – в ухо надуло!..

Вдруг совсем рядом – взрослый голос:

— Тебе что, правда в ухо надуло, парень?

— А тебе, дядя, в другое место надуло? — спросил Федька с привычной, уже въевшейся в него, как смоляная сажа, грубоватостью и лишь затем приоткрыл глаза.

Подошедший был, судя по виду, деляга тот еще: в бежевом плаще, в бежевой под цвет плащу фетровой шляпе, в начищенных башмаках. На эдакого всем скопом навалиться где-нибудь в подворотне, раздеть да продать все это здесь же, на Сухаревке, — мешков на пять картошки небось потянет, так и зиму можно перезимовать. Однако подумал об этом Федька так, безотносительно, в мечтаниях одних лишь. Ибо здоров же был этот Бежевый! Если к полдюжине таких горе-богатырей, как он, Федька, даже еще полдюжины наподобие Миньки Прыща прибавить, Бежевому с ними управиться – все равно что дюжину тараканов раздавить.

Но на Федькину грубость Бежевый отозвался вполне даже миролюбиво:

— Если правда надуло, — сказал он, — то пойдем, я тебе мазь дам согревающую, подлечишься.

Наслышан был об эдаких добреньких дядечках Федька. Из их брата, беспризорников, одни, поддавшись на чужую доброту, уже Беломорканал роют, а над другими вообще вытворили такое, что подумать тошно. Плохо тут, в Москве, верилось в бесплатную доброту. Настоящие добренькие – он так полагал – те небось еще при царе Николашке все перемерли. Не для них времена нынешние.

Впрочем, Бежевый был похож лицом на доброго по-настоящему, такие хоть и изредка, а тоже все-таки иногда попадались. Старушка вот одна была – в прошлом году за так печеньем два раза угощала. Где она, интересно, сейчас? Должно быть, уже на кладбище. Добрые – они больно-то долго на свете не живут.

Мазь для ушей Федьке нужна была, как мартовскому зайцу клизма. Это Минька придумал: раз он Федуло – значит, и "надуло".

Но Бежевому говорить этого он не стал, а лишь сказал – голосом на всякий случай уже не грубым, а слезно-жалостливым:

— Вы мне, дядечка, лучше рупь дайте – я сам чего надо куплю… (Про себя же подумал: "А вот проверим, какой ты добренький!")

Гляди ж ты!..

— Держи, — сказал Бежевый, и рублевка очутилась у Федьки в руке. — А мазь все-таки – пошли, дам, — добавил он. — Да не бойся ты, доктор. Читать-то умеешь?

— Ну – так… — ответил Федька неопределенно. Вообще-то он читать умел, даже выпуски про Шерлока Холмса читал втихаря, но скрывал это от остальных мазуриков, чтобы не засмеяли.

— Тогда читай. — Бежевый протянул ему какую-то небольшую бумаженцию.

На ней было написано: "Доктор Серебряков Арнольд Иванович. Мясницкая, 8, вход со двора. Прием с 2 часов дня до 6 часов вечера".

— Так что не бойся, пошли, — сказал Бежевый. — Заодно и борщом горячим накормлю.

Если по правде, то уже месяца два у Федьки в брюхе горячего не было, ежели тепло и потреблял, так только через спину, от этого котла. Да и бумажка, что он доктор, все-таки успокаивала…

Эх, все одно пропадать! А с борщом в брюхе – глядишь, выйдет еще и побарахтаться малость… Так думал Федуло, уже шагая за Бежевым, держась, понятно, чуть на расстоянии, потому что был с понятием: не дело для доктора рядом с мазуриком по городу идти.

…Хоромы на Мясницкой у доктора были прямо буржуйские. Имелась даже ванная с беломраморным корытом. Федуло слыхал про такие: краник повернешь – и нá тебе сразу же горячая вода, потому что титан уже растоплен и впрок, не жалея угля, ту воду греет.

В ванную Бежевый завел его не случайно.

— Тебя, — сказал, — эдакого-то чумазого и на кухню пускать нельзя. — Ты давай-ка, братец, сперва… — Сам пустил горячую воду, мочало и мыло хорошее, цветочное принес да шмотки какие-то – не новые, но вполне чистые. — Как отмоешься, — сказал, — переоденься. А старое положишь сюда, в мешок, — еще сгодится.

Тоже оказался с понятием: не выкидывать же старое шмотье. Эта душегреечка, хоть и вся в смоле, а уже вторую зиму его, Федьку, спасала.

За понятие Федька его отблагодарил тем, что отмыл себя без обмана. Чуть не весь кусок мыла извел, даже голову помыл, чего уже года полтора не делал. А мочалом – только что кожу с себя не содрал заживо.

Сам чистый, в чистом тоже шмотье, почувствовал себя Федька-Федуло прямо ни дать ни взять буржуём. А горячим борщом уже тянуло из кухни. И по запаху не ошибешься: с мясом был тот борщец!..

Вот что, правда, малость удивило: никакой прислуги у этого буржуя, Бежевого, в квартире его буржуйской не имелось. И борщ сам наливал, и хлеб резал сам. Зато как резал! Каждый ломоть в два пальца толщиной! Это по теперешним-то карточным временам!..

Однако счастье такое свалилось на него, на Федьку, оказывается, все-таки не задаром. Когда уже дохлебывал борщ, Бежевый (хоть он плащ свой и снял, но Федька про себя называл его так же, как окрестил с самого начала), — так вот, этот Бежевый вдруг сказал:

— Ухо я тебе, Федор, сейчас подлечу; только помощь мне твоя потом потребуется. А за это и впредь столоваться у меня будешь. И деньжат буду тебе немного подбрасывать, по трешнице, скажем, в неделю… А надобно мне только одно – чтобы ты проследил за одним человечком…

У Федьки в голове промелькнуло: неужто фартовый он, этот Бежевый? А его, Федулу, никак, в наводчики хочет приспособить… Для любого мазурика счастье, а ему отчего-то колко стало на табурете… Хотя – за еду каждодневную, да еще за деньги, коли не врет…

…Нет, не сходилось: ни один фартовый такого бы сроду не выдумал. Если бы за каким-нибудь барыгой следить – такое бы запросто; а тут… Зачем бы настоящему фартовому понадобился этот блаженный?

Федька его хорошо знал. Да и вся Сухаревка знала. Умом он был тронутый, а на пропитание зарабатывал тем, что торговал китайскими бумажными шариками. Звался за глаза Чокнутый. Какой с него, с убогого, фартовому человеку мог быть интерес?

Ну а Федулино дело вовсе даже и делом не назовешь. Сиди, как прежде, грейся у своего котла, только не забывай втихаря за Чокнутым все время приглядывать. А вечером возвращайся на Мясницкую к Арнольду Ивановичу, докладывай, что там нынче было с этим Чокнутым, и получай свою тарелку борщецкого с мясцом да еще рупь в придачу.

Чудеса!.. При таком довольствии, да еще, в общем, ни за что, он, Федька, эту зиму уж точно перекантуется!..

А может, и не фартовый этот Арнольд, а вовсе даже легавый? Тогда, коли мазурики часом узнают, к кому он по вечерам захаживает, живым, поди, утопят в том же котле. Не то что зиму не переживешь – и до зимы-то навряд ли дотянешь, тут уж никакой борщецкий не спасет. Так что умом думай, Федуло, коли вправду жить хочется…

Он и думал, вымазывая тарелку с остатками борща ломтем хлеба.

Бежевый тем временем посмотрел в окно, откуда просматривался весь двор, и вдруг вид у него стал хмурый.

— Похоже, придется прервать наш разговор, — сказал он. — Ступай-ка ты покуда в кабинет и закрой хорошенько дверь. После поговорим.

Федька перед тем, как встать, тоже глянул в окно и увидел, что через двор к подъезду идет однорукий, пустой рукав телогрейки был засунут в карман. На душе сразу стало совсем погано, потому что этого однорукого он знал – кто-то на Сухаревке тайком ему показывал.

То был бандюга-одиночка, который звался Клешня, — пожалуй, самый страшный человек из всех, о ком Федька-Федуло был когда-либо наслышан. Поскольку уцелевшей своей клешней (давшей ему и прозвище) стрелял через карман из нагана без раздумий и всегда без промаха. Делал это обычно, когда бывал трезв, ибо трезвости в себе не переносил, от нее становился злым, как дьявол. Если на Сухаревке углядывал Клешня, что у кого-то кошелек с деньгами – всё, можно тому гроб заказывать. Зато сам Клешня к вечеру будет пьяный и безопасный до следующего утра.

— Если к вам – не открывайте ему, дяденька, — предупредил Федька.

Но тот на него, на Федьку же, и озлился:

— Я тебе что сказал? А ну марш в кабинет! — С этими словами крепкой ручищей схватил его за плечо, проволок по коридору, запихнул в какую-то комнату с книжными шкафами и закрыл за ним дверь.

В ту же минуту во входную дверь позвонили, и Бежевый пошел открывать.

Федька сжался, притих, ожидая, что сейчас громыхнет выстрел…

Выстрела, однако, не последовало. Федька-Федуло прильнул ухом к двери и услышал хриплый голос Клешни:

— Вольницкий, не узнаёшь?.. Вспомни, вспомни питерский университет… Ну, теперь узнал? — И что-то добавил не то на немецком, не то на французском.

— Я сразу тебя узнал, Долин, — сказал Бежевый. — Что ж, давай проходи.

Вот оно как! Значит, и не Серебряков он вовсе, а какой-то Вольницкий!.. Это ладно бы еще; но Клешня-то, Клешня!.. И в университете, похоже, учился, и по-иностранному, оказывается, разговаривает!

Они вошли в комнату рядом с той, где сидел Федька, и голосов их было не слышно более.

Но долго тут сидеть он не собирался. Если Клешня все же пристрелит Бежевого, или как там его (Серебрякова? Вольницкого? поди разбери) — то затем наверняка обшарит всю квартиру. Тогда уж вторая пуля – ему, Федьке, тут и к гадалке не надобно ходить.

На цыпочках он вышел в коридор, надеясь неслышно выскользнуть из квартиры, но в какой-то миг любопытство все-таки пересилило страх. Он подкрался к двери соседней комнаты. Дверь была лишь слегка прикрыта, и сквозь щель все было хорошо видно и слышно. Лишь сейчас он обнаружил, что в руках у него тяжелая кочерга – видно, попалась по пути, в коридоре. Хотя что она против нагана? Тут помощи от нее не больше чем от кукиша.

Он услышал, как говорит Бежевый:

— В Крыму, значит, руку потерял?

— В двадцатом годике, будь он проклят, — сипло ответил Клешня. — Очнулся – руки нет, а вокруг уже ее величество совдепия… Но обо мне-то что говорить?.. А ты, стало быть, после университета так и пошел по медицинской части?.. Однако ж не думаю, чтобы и тебе спокойно при совдепах жилось – зачем-то вон из Вольницкого Серебряковым заделался…

Бежевый между тем поставил на стол рюмки и наполнил их из какой-то бутылки с серебряным клювиком.

— За встречу? — предложил он.

— За встречу… — Клешня махом выпил и продолжал: — Только не знаю, господин Вольницкий, он же гражданин или уже, может, товарищ Серебряков – к радости ли тебе будет эта наша встреча. Нэ как в ГПУ заинтересуются, с чего это дворянский сынок господин Вольницкий стал товарищем Серебряковым?

— Уж не с твоей ли подсказки?

Клешня усмехнулся:

— Да, чай, найдется, кому подсказать.

— И чего же ты хочешь? — довольно спокойно спросил Бежевый.

— Мог бы и догадаться, — по-прежнему усмехался Клешня. — Рассуди, справедливо ль это? Одни в хоромах живут, пьют хорошие коньяки, — он кивнул на бутылку с клювиком, — а другие ночуют невесть где, и даже на рюмку водки иной раз не хватает.

— Тебе нужны деньги? Что ж… — Бежевый достал из кармана ключ, открыл дверцу какого-то железного шкафика. — Сколько тебе? — не оборачиваясь, спросил он.

Клешня, однако, уже держал в руке наган. Сказал насмешливо (а глаза волчьи):

— Это уж я, господин-товарищ, сам как-нибудь разберусь. Не взыщи, что с тобой не посоветуюсь: как-то не привык советоваться с покойниками. Показал, где лежат – и на том спасибо. Глядишь, ангелы зачтут тебе это на небесах. — С этими словами он взвел курок.

…Никогда Федька и не предположил бы, что способен на такое. С диким воплем он влетел в комнату и со всего размаха ударил Клешню кочергой по руке.

Наган выпал. Но Клешня оказался ловчее, чем Федька ожидал. Гибкий, как змея, он пронырнул под кочергой, избежав следующего удара, ловко эдак перекатился по полу и снова вскочил, уже держа в руке наган, теперь направленный на Федьку.

Федька уже распрощался с жизнью.

Клешня, однако, совершил ошибку, оставив Бежевого у себя за спиной. Тот сделал рукой одно стремительное движение – кажется, удар пришелся по шее, хотя поди заметь – Клешня рухнул как подкошенный и теперь уже не шевелился. Федька замахнулся над ним кочергой: эту гадину не добить – на второй раз уж точно жив не останешься, но Бежевый кочергу у него отнял.

Сам хочет добить, подумал Федька, но тот, наоборот, отшвырнул кочергу в сторону.

— Лишнее, — сказал он.

— Мертвый? — спросил Федька.

— Да живой, живой, — ответил Арнольд (а может, он такой же был Арнольд, как и Серебряков). — Но минут десять, обещаю тебе, будет лежать как мертвый – такова особенность удара по сонной артерии… Кстати, я бы с ним и без тебя справился. А ты, вижу, не умеешь слушать, что тебе говорят. Было тебе сказано – сидеть в кабинете и не высовываться!.. Впрочем, — добавил он, — ты повел себя храбро, это несколько оправдывает тебя. — Между этими словами он зачем-то сунул револьвер обратно Клешне в карман и еще положил туда денег, рублей пятьдесят, не меньше.

Федька буркнул:

— Все равно добить его надо. Очнется – обоих положит как пить дать.

— Ну, положим, добьешь ты его, — сказал Бежевый, — а дальше-то что? Порезать на куски в ванной и раскидать по всей Москве?

При мысли об этом Федьку едва не вырвало. Отвечать он не стал.

— В том твоя и беда, — продолжал Бежевый, — что не умеешь думать дальше одного шага. Интересно услышать, что еще можешь предложить?

— Вынести во двор и положить с проломанной головой: мало ли кто мог тюкнуть.

— А если со второго этажа увидят, как мы его выносим? Там у окна всегда любознательная одна старушенция сидит, она такого не пропустит.

Федька посмотрел на него с недоумением. В живых он, что ли, вправду собирается этого упыря оставлять? Да еще с заряженным наганом в кармане! Так уж лучше самому на себя удавку надеть.

— А надо, — объяснил Бежевый, — действовать так, чтобы не оставалось ни намека на нашу причастность. Ни даже тени такого намека! Надо уметь выстраивать цепь. Цепь, в которой неуязвимо каждое звено. В данном-то случае, — он кивнул на распластанного Клешню, — цепочка самая простенькая, звеньев всего в пять, ну в шесть. Но иногда звеньев бывает и множество. — Вот когда впервые будущий Хризоил и услышал про эту самую цепь.

Но тогда он был всего лишь Федькой-Федулой, поэтому не понял в сущности ничего. Нет, одно, впрочем, все-таки понял: Клешне долго на свете не жить, и это принесло некоторое облегчение.

— Давай-ка выстроим цепочку вместе, — предложил Арнольд. — Как думаешь – мой однорукий друг кому-нибудь рассказал о визите ко мне?

— Нет, не рассказал, — ответил Федька с уверенностью. — Если б кому-нибудь из фартовых рассказал – пришлось бы делиться барышом.

— Вот и я так думаю, — кивнул Бежевый. — Прекрасно! Стало быть, с этой стороны мы неуязвимы. Значит, первое звено в нашей цепи вполне крепкое. Пойдем дальше. Предположим, очнется он через десять минут живой и здоровый перед моей дверью. Сунет руку в карман – там деньги и револьвер. Что он станет делать?

— Ухлопать вас решит.

— Безусловно! Однако решить – это еще не значит сделать. Через дверь-то он вряд ли станет палить, так?

— Так…

— Поджидать, когда я выйду – дело долгое, согласен?

— Согласен…

— Пойдет закладывать меня в ГПУ?

Федька решился хмыкнуть:

— Это бывший-то беляк, да еще с револьвером в кармане? Так ему там и дадут слово сказать!

— Все верно, — согласился Бежевый. — Но есть и еще один аргумент. Если он все же решит донести, то навсегда потеряет меня в качестве дойной коровы. Выходит, по целым двум причинам он на такую глупость ни за что не пойдет. Так что и с этой стороны опасаться нам нечего. Значит, единственное, что ему остается – это когда-нибудь еще раз меня подловить и с наганом войти в квартиру. Но сегодня, он понимает, у него это едва ли выйдет. Стало быть, он вынужден какое-то время подождать удобного случая… Теперь пойдем дальше. Вместе с револьвером он находит в кармане деньги и, найдя их, понимает, что это имеющееся у него время можно провести с пользой для себя. Ну-ка, что он выберет?

— Конечно, сперва деньги пропить, — сказал Федька.

— К тому же незамедлительно! — поддержал его Бежевый. — По его лицу видно, что без того он уже через час будет совсем плох. Так что двинется он от моего дома в ближайшее питейное заведение. Которое тут ближе всего?

— В Армянском. Пять минут ходу…

Бежевый взглянул на часы.

— Вот мы даже и отмерили ему время. Стало быть, не далее чем через двадцать минут в пивной, что в Армянском переулке, отойдет в мир иной бывший прапорщик Долин, ныне больше известный в миру под именем Клешня… Ну что, выносим раба Божьего, а то он скоро очухается. — С этими словами Бежевый взял Клешню за ноги.

Федька взял его за руки, но когда они его уже выносили, решился все же спросить:

— И кто ж его там, в Армянском, укокошит?

— Водка. Всего-навсего она, родимая! — беззаботно отозвался Бежевый.

Насмехался, что ли, Бежевый? Да и ведро водки насмерть не уложит Клешню, только еще злее к утру будет.

Лишь после того, как они усадили начинавшего шевелиться Клешню на лестнице, привалив его спиной к стене, и вернулись в квартиру, Бежевый сподобился объяснить.

— Не веришь, что водка его убьет? — спросил он. — И напрасно. Ты видел, чту он до этого пил?

— Вон то, из клювика…

— Верно! А вот это как раз и есть главное в нашей цепочке звено. Там растворен порошок, сам по себе совершенно безвредный. Но при соединении со стаканом-другим водки он превращается в смертельный яд, разрушающий одновременно и сердце, и печень, и почки. Я так полагаю, уже минут через десять в Армянском переулке это смертельное соединение и произойдет. В итоге – последнее звено нашей не самой сложной цепи: не далее как через полчаса в пивной найдут мертвого пьяницу с наганом в кармане. Как думаешь, долго будут доискиваться до причины смерти?

— Делать легавым больше нечего!

— Вот и я так думаю, — кивнул Бежевый. — Ладно, пошли ухо твое лечить.

— Да не болит у меня ухо, дяденька, — признался наконец Федька. — Это Минька Прыщ придумал: "Федуло – надуло".

Бежевый сказал:

— Ну и славно… Тогда вот что. Надевай-ка ты опять свое рванье и возвращайся покуда на Сухаревку, а то у меня сегодня еще дела. И – помнишь, что я тебе прежде сказал? Глаз не спускай с этого торговца шариками. Как вы там у себя его называете?

— Чокнутый…

— Чокнутый… — задумчиво повторил Бежевый. И как бы не для Федькиного слуха, а так, в воздух, сказал: — Эх, знали бы кого вы называете так… В общем, — продолжал он, — ты понял меня. Завтра придешь в это же время – там решать будем с твоим дальнейшим житьем-бытьем. А покуда, Федор, переодевайся и ступай.

Эдак – Федором – его, Федулу, называли впервые. Жаль, для Сухаревки что Федор, что Федька – все одно: Федуло – надуло… Однажды он, Федька, рассказ читал – назывался: "Про Гавроша" – вот там были имена!.. Он рассмелел настолько, что спросил Бежевого, у которого у самого фамилий, может, две, а может, и дюжина про запас:

— А можно, дяденька, я не Федором буду?

— Под псевдонимом хочешь работать? — озадачил тот непонятным словцом. — И как желаешь называться?

Федька вспомнил, как звали того, который про Гавроша написал.

— Дяденька, а можно… — спросил он, — можно буду Виктором?

— Что ж, — усмехнулся Бежевый, — Виктором – так Виктором, возражений в сущности не имею. Хорошо еще не сразу – Колобуилом.

Федька не понял:

— Кем?..

Но Бежевый ответил:

— Да нет, это я так, пошутил… Пока что пошутил, — уже более серьезно добавил он (отчего-то не понравилось Федьке это "пока что"). А Бежевый, став опять весел, нахлобучил ему кепку на нос и сказал: — Ну давай, Виктор, дуй на свою Сухаревку!..

…От Бежевого пошел не сразу на Сухаревку, а сперва заглянул в Армянский переулок.

Там уже гудела толпа, обступившая кого-то, распростертого на тротуаре.

— Стакан только выпил; гляжу – мертвый уже! — громко рассказывала женщина в белом халате. — И как он так враз помер, не пойму! Я ему даже сдачу с полусотенной не успела дать!..

Кто-то в форменной фуражке на голове наклонился и вдруг воскликнул:

— Э, да у него в кармане наган!..

Да, ничего тут не скажешь, гладко складывалась у Бежевого эта его цепь!..

Дальше он глазеть не стал и побыстрее дунул к себе на Сухаревку, пока никто не занял на ночь место у его котла.

…А среди ночи вдруг выдернуло из сна холодным страхом. Что если и к нему уже примеривался какой-то своей смертной цепочкой этот Бежевый? Больно он – хоть Федулой, хоть Виктором называй, теперь уж, может, это и без разницы – больно он о Бежевом теперь знал много, а такие знайки долго на свете не живут…

Как он там бишь его назвал? Как-то навроде Колобка… Во, точно: Колобуил! Что если на его языке Колобуил – это и означает покойник?..

До рассвета он больше не смыкал глаз – все казалось цепь на горле затягивается. Сейчас вот воздуха глотнет напоследок – да так, Виктором не успев побывать, ни за что ни про что и помрет…

Но утро настало, а он все не помирал. Подумал, что, глядишь, теперь и до вечера не помрет.

Ошибался, выходит, в Бежевом…

КТО?

…Во всякой смуте душевной умей узреть для себя благо, ибо что еще так обострит всю силу твоего ума"

Из "Катехизиса…"

В понедельник Наташа должна была окончательно проснуться не раньше чем к семи вечера. К этому времени Виктору Арнольдовичу, пожалуй, следовало быть возле нее, однако с утра он мог, ни о чем не тревожась, отправляться в свое министерство.

Там, в министерстве, пока секретарша Вероника тщетно пыталась дозвониться до их контрагента в Аргентине, занимавшегося там закупкой баранины, Виктор Арнольдович, сидя в своем кабинете, продумывал новую цепь. Снова она была связана с этим узником под литерой "Ф", когда-то на Сухаревке именовавшимся Чокнутым.

Кто бы в ту пору знал, что так тесно сплетет их жизнь? А если быть более точным, сплетали их смерти – чужие смерти, число которых уже и не подсчитать. И тем не менее, узнай вдруг этот "Ф" о существовании Серебрякова, он вполне мог бы считать его своим ангелом-хранителем, ибо лишь благодаря вмешательствам Хризоила, этим его цепочкам до сих пор оставался жив.

Та цепь, которую Виктор Арнольдович сейчас начинал готовить, представлялась наиболее опасной, поскольку проходила в непосредственной близости от него самого, упираясь своим концом в полковника Недопашного, отца той самой секретарши Вероники, которая сейчас за дверью силилась пробиться в далекую Аргентину. В подобных случаях требовалась особая продуманность каждого звена.

Собственно, первые звенья, те самые, на которых он, Виктор Арнольдович, мог засветиться своим участием, уже были им выкованы.

Это случилось еще на прошлой неделе, когда он пригласил Веронику, наверняка имевшую какие-то далекие планы насчет своего холостяка-начальника, вместе с ее отцом в ресторан. Если бы Недопашный пришел в цивильном костюме, то дело пришлось бы отложить до другого случая, но не зря же Виктор Арнольдович, точно все рассчитав, выбрал именно "Пекин" – в не столь далеком прошлом ресторан для сотрудников НКВД: почти наверняка полковник заявится туда в самом парадном мундире, при погонах. Тут он не ошибся, так оно и произошло.

Дальше от Виктора Арнольдовича потребовался определенный артистизм. Хвастаясь новой паркеровской авторучкой, он невзначай тряхнул ее, и на полковничьей груди оказалась большая чернильная клякса. Переживал так, что даже полковник, явно раздосадованный, его пожалел: да стоит ли? Пустяки, мол. Ах, знал бы он, что мощные клыки уже, по сути. сошлись у него на горле…

Отвезя Веронику с отцом на своей машине домой, Серебряков пообещал, что искупит свою вину: он-де знает одну чудо-химчистку, единственную на всю Москву, где такие пятна выводят без следа, причем сами же потом вычищенную вещь доставят на дом, и, преодолев слабое сопротивление полковника, взял мундир с собой.

Разумеется, мундир он в тот же вечер отчистил сам, и тот уже висел, отутюженный, без единого пятнышка у него дома, в комнате "Синей Бороды".

С этого момента сам он ни в чем не должен был засветиться. Завершить дело предстояло Шерхану, любимому псу полковника.

Эту кавказскую овчарку, размером с теленка, полковник некогда вывез в Москву из карагандинского лагеря, где прежде служил начальником. Пес прошел отличную выучку там, в лагерях, в данном случае смертельную для Недопашного и совершенно необходимую, чтобы стать завершающим звеном в серебряковской цепи. Выучка состояла в том, что пес немедля рвал горло всякому, от кого пахло лагерной вошебойкой, не считаясь с мундирами и погонами. Генерал рассказывал, что как-то зэки, задумав побег, переоделись в где-то ими раздобытую офицерскую форму. Но исподнее бельишко на них было прежнее, зэковское, все с тем же запахом вошебойки. Спокойно прошли себе через пост-контроль, а вот мимо Шерхана – черта-с два! В результате вместо побега – два трупа с разорванными глотками.

Что ж, лучшего убийцу и искать не надо было. Шерхану суждено было стать завершающим звеном цепи. Но еще несколько предшествующих звеньев предстояло соединить самому Виктору Арнольдовичу. Как обычно, он занялся подсчетом, сколько же их всего.

1. Самое простое. Вложить в полковничий мундир его же, Недопашного, носовой платок, пропитанный запахом вошебойки. Платок уже подготовлен надежным человеком в прачечной Бутырской тюрьмы.

2. В 8-20 утра, пока домработница Недопашного выгуливает собаку, должен явиться "посыльный из химчистки" с мундиром. (Такого человека надо еще найти; потом понадобится другая цепь, чтобы избавиться и от него, но то уже будет намного проще.)

3. В 8-30 некто позвонит полковнику с вызовом к начальству на 10 часов. Серебряков был уверен, что по такому случаю Недопашный наденет именно этот свежеотутюженный мундир.

Наконец 4. В 9-00 домработница возвращается с собакой, и Шерхан захлопывает на горле полковника свою пасть.

Но прежде надо было решить еще несколько вопросов. Если обо всем не задуматься наперед, то любая мелочь может стать губительной.

1. Удостовериться, что именно в день "икс" домработница не заболела. Тут достаточно просто позвонить и положить трубку.

2. Продумать, кто будет этот "некто", звонящий полковнику в 8-30 (надо еще, чтобы Недопашный ему поверил), и в зависимости от кандидатуры определиться, как после с этим "нектом" быть.

3. Решить судьбу человека из бутырской прачечной. С одной стороны, человек проверенный и может пригодиться еще не раз… А с другой стороны… С другой – самое слабое звено, ибо знает его, Серебрякова, в лицо…

Да, тут думать и думать… Впрочем, время еще было, спешить особенно некуда…

Виктор Арнольдович был всецело занят этими мыслями, когда из приемной вдруг донеслись какие-то кашляющие рыдания Вероники.

По аргентинской баранине она едва ли стала бы так рыдать. Серебряков поспешно выбежал из кабинета.

— Папа!.. — рыдала Вероника. — Господи, да что ж это?!.. Папа!.. Папочка!..

— Что, что с Андрей Никодимычем?! — что было мочи заорал Серебряков.

Однако сперва пришлось накапать ей валерьянки, опрыскать водой, лишь после этого она смогла выдавить из себя что-то, кроме причитаний.

Виктор Арнольдович слушал, и ему казалось, что паркет под ногами покачивается. В голове крутилось лишь одно слово, самое бессмысленное из всех, какие он знал: "Неужели?.. Неужели?.."

— Домработница позвонила… — всхлипывала Вероника. — Шерхан… Она его привела с прогулки, а он – на папу… Насмерть!.. Горло перекусил!..

Серебряков машинально взглянул на часы. Да, похоже, все случилось, как и должно было: в 9-00. Но, Господи, ведь не сегодня же, никак не сегодня!..

— Его милиционер из пистолета застрелил!.. — сквозь плач проговорила Вероника.

— Кого? — сейчас плохо соображая, спросил Виктор Арнольдович.

— Шерханчика, кого же еще?!.. — вырвалось у нее вместе с новым взрывом рыданий, так что было неясно, которого из двоих ей больше жаль.

Веронику он немедля отправил домой, вызвав служебную машину и дав ей в сопровождение двух сотрудниц отдела, но тут же понял, что и сам долго на месте не усидит. За последние тридцать лет опасностей он пережил немало, но до сих пор он хотя бы всегда понимал, что происходит, и знал, как ему действовать. А сейчас…

Никогда в жизни он еще не испытывал такой беспомощности…

В министерстве Серебряков сказал, что внезапно заболело сердце, и уже через полчаса он мчался на своей "Волге" к себе на Щербаковскую.

Дома, даже не скинув плащ, он сразу ринулся в комнату "Синей Бороды"…

Так и есть, полковничьего мундира, вчера висевшего на плечиках в шкафу, теперь не было. Кто-то целиком воспользовался его планом. Да как точно и как умело! Все это было настолько загадочно, что на какое-то время почти целиком отняло разум.

И вдруг Виктор Арнольдович вспомнил вчерашнее письмо магистра. "Колобуил! — пронеслось у него в сознании. — Это мог сделать только Колобуил!"

Но снова же возникал вопрос – зачем? Зачем Колобуилу делать то, что и без него наверняка будет сделано? Таких вещей не позволил бы себе в Ордене и архангел куда более высокого чина…

Собрав волю, Виктор Арнольдович понемногу восстановил способность соображать. Ну хорошо, этот неизвестный (не важно – Колобуил он или кто-то иной) открыл дверь в квартиру – дело, в сущности, не такое уж хитрое. Но каким образом он мог открыть сейфовую дверь в комнату "Синей Бороды"? Насчет ее надежности Виктор Арнольдович однажды даже консультировался с одним бывшим высококвалифицированным вором-медвежатником с двадцатилетним стажем, и тот сказал, что даже специалисту его класса и даже при наличии всего необходимого инструментария понадобится, чтобы открыть ее, как минимум часа полтора.

Воспользовался ключами?.. Нет, никак не мог. Связка ключей существовала в единственном экземпляре, Виктор Арнольдович всегда хранил ее в тайнике за креслом в гостиной, отыскать который было практически невозможно. Выходит, все-таки без ключей открыл…

Серебряков произвел простые вычисления. Он покинул квартиру без двадцати восемь утра. Предположим, неизвестный был в квартире уже без десяти восемь, спящая мертвым сном Наташа ему не помеха. Но пускай не два часа, пускай хотя бы сорок минут с этой сейфовой дверью он провозиться должен был? И тогда у него все равно никак бы не хватило времени на все остальное, ибо рыдания Вероники раздались уже в 9-05.

А главное – если это действительно проделка Колобуила – то зачем, зачем?..

Никакие путные мысли не приходили на ум. Голова стала – словно чужая. И единственная мысль, бившаяся в ней, была: "Элои, Элои! Лама савахвани?"[3]

НАТАША

…И, говоря с непосвященными, всегда думай: не лишнее ли ты говоришь. Но и руку подставь в беде даже чужаку, ибо помни всегда: не собою только одним живет Орден твой…

Из "Катехизиса…"

Виктор Арнольдович знал – надо как-то отвлечься, после этого разум снова заработает.

Он смочил ватку сильным раствором нашатыря и поднес к носу Наташи. Некоторое время она морщилась, потом открыла глаза и, увидев перед собой Серебрякова, наконец полностью проснулась.

— Где я?.. — проговорила она. — Кто вы такой?..

Виктор Арнольдович объяснил, что увидел, как она упала – вероятно оттого, что сломался каблук. Когда он подбежал, была без сознания. А поскольку документов у нее при себе не было и адреса он не знал, то привез ее к себе. Врача вызывать не стал, потому что сам в войну был фельдшером. А каблук он, кстати, уже приклеил.

— Как глупо… — сказала Наташа. — С детства не падала в обмороки… — Вдруг, взглянув на стенные часы, воскликнула: — О Боже! Значит, я провела у вас всю ночь!

— Вы мне не доставили никаких неудобств, — сказал Виктор Арнольдович. — В квартире три комнаты, я провел ночь в спальне… Вы хоть помните, что было с вами перед тем, как случился обморок?

Она нахмурилась:

— К сожалению, помню. Один мерзавец ко мне приставал… Самое отвратительное – что он отец моего… приятеля. Теперь и его тоже видеть не хочу – боюсь, это два сапога пара… — И поспешила перевести разговор на другую тему: — Могу себе представить, как я сейчас выгляжу! Где моя сумочка? И зеркало у вас где?

— Выглядите вы прекрасно, — сказал Серебряков, ничуть при этом не соврав. — Сумочка ваша в коридоре, на вешалке. А зеркало у меня, поскольку я холостяк, одно единственное – в ванной. Если хотите, можете и душ принять, там слева чистое полотенце. Я вас провожу.

— Спасибо… — Она опустила ноги на ковер. — Кстати, меня зовут Наташа.

Стало быть, поездка в машине, а значит, и все последующее действительно выпало у нее из памяти.

Ему пришлось тоже заново представляться.

Потом, когда проходили по коридору, снова было как будто повторно прокручивали кино.

— А это что? — удивилась она сейфовой двери. И, услышав в ответ, что это комната "Синей Бороды", так же заговорщицки отозвалась: — Понятно…

После того, как она приняла душ, они пили в гостиной кофе, приготовленный Виктором Арнольдовичем по своему рецепту, в турке. Человеком Наташа оказалась весьма общительным, что было, в общем-то, хорошо, ибо отвлекало Серебрякова от колыхавшихся вразнобой мыслей. Он уже знал, что, как он и предполагал накануне, Наташа преподает историю в классах с пятого по седьмой; что замужем она один раз успела побывать, но так мимолетно, что иногда об этом и сама забывает; что увлекается ранним французским средневековьем и хотя сие нынче не особенно актуально, мечтает когда-нибудь в будущем на эту тему диссертацию написать.

Сама она, в свою очередь, узнала, что Виктор Арнольдович возглавляет отдел в столь престижном министерстве и удивилась:

— Сколько же вам тогда лет?

А услышав, что ему в этом году будет сорок три, удивилась еще больше. Она, оказывается, считала, что ему максимум тридцать пять. Серебряков так и не понял, решила она ему слегка подольстись или в самом деле удивлена. Впрочем, в ее двадцать четыре разрыв между ними что в одиннадцать, что в восемнадцать лет означал, наверно, пропасть почти одинаково огромной ширины.

Вдруг вне всякой связи с предыдущим разговором Наташа сказала:

— А знаете, когда я лежала там, на диване, мне показалось, что я привидение видела. Конечно, во сне… Но сейчас кажется, что наяву.

Виктор Арнольдович сразу насторожился, но вида постарался не подать.

— И какое же оно было? — с улыбкой спросил он. — Очень страшное?

— Так, средне, — сказала она. — В здоровенных очках и с марлевой маской на лице.

— И где же вы его такое узрели? Неужто прямо здесь, в комнате?

Наташа покачала головой.

— Нет, если бы в комнате, я бы, наверно, даже во сне заорала от страха. Но оно было за окном. Я тогда решила, что тут первый этаж и просто какой-то странный прохожий в окно заглядывает. А теперь смотрю – этаж-то у вас…

— Двенадцатый, — подсказал Серебряков.

— Вот! — подхватила она. — Значит, оно, получается, в воздухе висело!

— И долго?

— Нет, совсем недолго… Потом, кажется, увидело меня и прошло по воздуху вон в ту сторону…

Кое-что понемногу начинало проясняться. Как здорово, что он ее разбудил, а то она могла и забыть об этом привидении к вечеру.

Виктор Арнольдович предложил еще кофе и, прихватив турку, отправился на кухню. В действительности это был предлог. По пути он неслышно открыл комнату "Синей Бороды", войдя туда, хорошенько осмотрел оконные рамы и подоконник и сразу обнаружил на подоконнике небольшую царапину, которой, он точно знал, не было тут прежде. Значит, оконную раму кто-то открывал.

Все это было мерзко, но совсем не так загадочно, как вначале казалось, и, несмотря на то, что кто-то за него явно крепко взялся, Серебряков изрядно повеселел. Колобуил, если это в самом деле был он, оказалось, был не столь осторожен и даже оставлял шанс выследить себя.

Вернулся он с дымящейся туркой, не в силах сдержать улыбку.

— Смеетесь надо мной из-за этого привидения? — спросила Наташа.

— Да, смешно, — подтвердил он. — Потому что никакое это было не привидение.

— А что же?.. Или мне приснилось?

— И не приснилось вовсе. Вы в самом деле видели. Только не привидение, а обычного пескоструйщика – знаете, которые чистят дома струями песка. Они всегда работают в очках и в маске, чтобы песок в лицо не попал.

— Боже, как просто! — всплеснула Наташа руками.

— Да, просто, — согласился Виктор Арнольдович, а про себя подумал, что для Колобуила это, пожалуй, даже слишком просто, и почувствовал какую-то новую, еще не осознанную опасность в этой простоте.

Привыкший все проверять, он полистал телефонный справочник и набрал номер службы городского хозяйства.

Однако женщина, взявшая трубку, ответила ему, что ни одна бригада пескоструйщиков нынче утром в районе Щербаковской не работала.

Наташа смотрела на него вопросительно.

— Видите, мы угадали, — все тем же веселым голосом сказал ей Серебряков. — Как раз нынче тут была бригада, вот вам и ваше привидение!

…Проще бы Колобуилу все-таки затесаться в бригаду, в этом случае искать его было бы намного труднее. Во всяком случае, сам Виктор Арнольдович именно так бы на его месте и поступил. Тот же предпочел действовать в одиночку. Но машину-то с подъемником он тем не менее где-то раздобыл. Вряд ли в Москве таких машин слишком уж много, так есть хоть и слабая, но вполне реальная надежда, что по ней удастся ухватить его след.

Мог ли Колобуил допустить такую неосторожность? Мог ли не заметить, что Наташа приоткрыла глаза?

Серебряков был уверен, что если это вправду Колобуил – то никак не мог.

Впрочем, возможно, сам Виктор Арнольдович нарушил его планы тем, что разбудил Наташу прежде времени. Кто бы мог подумать, что несгибаемый архангел Хризоил, рука Ордена в миру, вдруг почувствует одиночество и возжелает с кем-то поговорить? А если бы Наташа проспала, как ей полагалось, до шести или семи, то затем стала бы сразу собираться домой и едва ли рассказала бы Серебрякову о приснившемся ей привидении…

С другой стороны (Виктор Арнольдович уже мыслил за Колобуила), они могли встретиться позже, и при этой встрече Наташа могла вспомнить и рассказать…

Это означало лишь одно – что жизнь ее отныне не в безопасности. Нет, в ближайшую неделю ей, пожалуй, ничто не грозит. Ее смерть не должна произойти так близко к смерти генерала Коловратова – такова обычная для Ордена предосторожность, Колобуил не стал бы ею пренебрегать. Но вот спустя неделю, другую…

Что бы в этом случае сделал он, Хризоил?.. Да уж придумал бы что-нибудь. Но прежде для облегчения своей задачи поставил бы ей "маячок", чтобы знать наверняка, где она находится в каждую минуту…

Что-то Наташа в этот момент рассказывала о средневековой Франции – кажется, о династии Меровингов.[4] Виктор Арнольдович почти ее не слушал, думая о своем.

Извинившись, вышел из гостиной и в прихожей тщательно ощупал ее куртку, висевшую на вешалке… Нет, там не было ничего… А вот в сумочке… Под шелковой подкладкой…

Да, точно, это был "маячок", крохотное приспособление размером с таблетку. С его помощью, имея обычный транзисторный радиоприемник, всегда можно было обнаружить, где она находится. Виктор Арнольдович выдрал его из-под подкладки, бросил в унитаз и спустил воду.

Впрочем, это было почти бессмысленно. Колобуил и без "маячка" всегда легко отыщет ее. Если уж Серебряков желал ее спасти (а сейчас он этого больше всего желал), следовало предпринять что-то более радикальное…

Когда он вернулся, Наташа сказала со вздохом:

— Как-то забыла даже, что сегодня понедельник. Вот я и прогуляла работу, получается. Между прочим, первый прогул в моей жизни. — Она встала из-за столика: — И засиделась я у вас… Пожалуй, пойду… Может, еще успею на классный час в шестом "Б".

Если бы она знала, что Колобуил уже прицеливается в нее!.. Необходимо было как-то ее задержать, пока ему, Хризоилу, не придет в голову какая-нибудь благая мысль насчет того, как ее спасти…

Для начала он сказал:

— Вот чего я вам не советую – так это идти на работу сейчас. Мне, конечно, жаль вашего шестого "Б", но как старый бюрократ могу заверить вас – опоздание всегда выглядит гораздо хуже прогула. Тем более что обморок у вас все-таки был. А если речь идет о медицинской справке, то это я вам без труда устрою.

— Вообще правда, ноги еще какие-то ватные, — вздохнув, согласилась она. — Ладно, прогуливать так прогуливать! Переживет мой шестой "Б".

— Вот и славно! — обрадовался Виктор Арнольдович. — Скоро уже обеденное время, а у меня такой обед!.. — И покуда она не передумала, поспешно добавил: — Вы тут о Меровингах рассказывали; знаете, я тоже в свое время интересовался эпохой Ленивых Королей. С ними связано одно более позднее поверье, которое не так-то просто объяснить…

— О чем вы?

— Возможно, вы слышали, что французские короли более поздних династий якобы умели излечивать золотуху простым наложением рук?

— Да, где-то такое попадалось. Что, думаете, и вправду умели.

— Думаю, нет, — сказал Виктор Арнольдович, — хотя золотушные толпами валили ко двору. Может, на уровне психотерапии что-то и удавалось, но в целом, уверен, шарлатанство чистой воды. Однако спрашивается – зачем им было взваливать на себя эту обузу?

— И зачем же, по-вашему?

— Затем, чтобы не уступить свергнутым ими Меровингам в этом умении. Но Меровинги-то излечивали вовсе не от безобидной золотухи!

— А от чего же?

— Да от проказы они излечивали! И это не подлежит никакому сомнению!

— Вы можете указать какие-нибудь источники? — заинтересовалась она.

— Источники, безусловно, есть, — сказал он, — но, боюсь, они не слишком доступны.

Вообще-то говоря, они были недоступны никому, кроме Ордена, кроме нескольких уцелевших деспозинов[5] и, быть может, кроме каких-нибудь самых проверенных библиотекарей в Ватикане. И говорить об этом архангелу Хризоилу едва ли следовало. Но сейчас это казалось ему меньшей провинностью, чем отпускать Наташу на верную смерть. А его словами она была явно заинтригована, и этим наверняка можно было оттянуть ее уход.

Она спросила:

— Нет, вы правда верите, что они могли излечивать проказу? Ведь ее, по-моему, и сейчас…

Серебряков перебил:

— Не верил бы, когда б не знал о происхождении этих самых Меровингов.

— Вы имеете в виду их происхождение от легендарного Меровея?

— Я имею в виду то, что от свержения последнего из Меровингов Пипином Коротким и до воцарения Каролингов считалось совершенно несомненным в ранневропейской традиции. А потом это стало великой, непроизносимой тайной, за которую расплатились жизнью сначала катары,[6]  а позже и тамплиеры.[7]  Если же говорить только о врачевании проказы – то вспомните, кому это еще удавалось.

— Ничего не приходит в голову, кроме…

— Ну-ну! — ободрил ее Серебряков.

— Кроме… Иисуса Христа… — проговорила она немного смущенно, дитя советского воспитания.

— Мне остается только по-библейски ответить: "Ты сказала", — улыбнулся Виктор Арнольдович. И добавил: — Вообще с ранними Меровингами связано много загадочного. Увы, бульшая часть документов сгорела в Лангедоке во время Альбигойской войны и в королевстве Септимания.

— Септимания? Никогда не слышала, — сказала она.

— О, было такое благословенное королевство на Юге Франции! — подхватил Серебряков. — Кстати, тоже созданное отпрысками Меровингов. Оно просуществовало до седьмого века. Многие в ту пору считали именно его, а вовсе не Рим и не Константинополь, центром истинного христианства. Что не могло не вызвать недовольство со стороны Рима. Это в конце концов и стало причиной трагической судьбы всего рода Ленивых Королей, их свержения и распыления по свету.

— Но они были свергнуты из-за усиления феодальных отношений во Франкском государстве, — вставила Наташа – видимо, строки из какого-то учебника.

— Ну и чем они, бедняги, мешали вашему феодализму? — возразил Виктор Арнольдович. — Просто римское папство, ведущие свое начало от Петра, в прошлом простого рыбака, не желало мириться со столь высоким происхождением своих конкурентов Меровингов. В результате произошел сговор между очередным папой и аквитанским майордомом Пипином Коротким. Пипин, заручившись поддержкой Рима, сверг Меровингскую династию, а в расплату отдал папам хороший кусок Италии – так называемый Пипинов дар, больше известный сегодня как Ватикан. И только странствующие рыцари продолжали искать то, что осталось от Священного Грааля…

Наташа спросила:

— Грааль – это, кажется, по средневековой легенде, чаша с кровью Иисуса Христа?

— Именно что по легенде, — сказал Серебряков. — По легенде, придуманной, чтобы сокрыть истину.

— Но, как написано у Мэлори…[8]

— Да когда он жил, ваш Мэлори! — перебил ее Виктор Арнольдович. — В пятнадцатом веке! К этому времени все истинное было давным-давно вымарано, только легенды и остались! Порой, кстати, довольно нелепые, вроде той же легенды о Чаше Грааля. В самом деле, чаша всего одна, а ищут ее рыцари чуть не всей Европы, и многим к тому же удается ее отыскать!.. Все станет на свои места лишь если мы поймем истинный смысл Священного Грааля!

— И каков же он, истинный смысл?

— Да "кровью Христовой" в ранние времена называли то, что мы сегодня назвали бы его потомством! Именно потомков Спасителя, потомков тех же Меровингов (их называли деспозинами), рассеянных по всему свету, и разыскивали рыцари! Кое-кого иногда удавалось отыскать…

— Вы и в это, никак, верите? — с сомнением спросила Наташа.

Пожалуй, он, Виктор Арнольдович, зашел все-таки слишком далеко. Совсем выходило не по "Катехизису", но и нынешняя ситуация с появлением Колобуила никак не вписывалась в этот "Катехизис".

— Всего лишь пытаюсь пробиться к истокам некоторых легенд, — сказал он.

— А по образованию вы историк?

— Нет-нет, я экономист. А это – просто мое, как сейчас говорят, хобби.

— Но вы при этом знаете гораздо больше меня, — вздохнула она. — Наверно, у вас и книги обо всем этом есть?

— Да, целая библиотека. Имеются даже совершенно уникальные экземпляры. Как-нибудь можете посмотреть, найдете много для себя интересного.

Наташа снова вздохнула:

— Заманчиво… Но, к сожалению, мне скоро уходить. Как говорится, пора и честь знать.

— А вы оставайтесь у меня, — неожиданно просто предложил Виктор Арнольдович.

— То есть – как?.. — не поняла она. — Вы что же, предлагаете?..

— Ничего такого, о чем вы, вероятно, подумали, — перебил ее Серебряков. — Просто живите себе. Квартира, как видите, большая, места хватит. Я человек одинокий, обычно целыми днями на работе. Если иногда уборку делать будете – совсем хорошо. По-моему, лучше, чем жить в коммуналке со сварливой соседкой… — Вот это он сказал явно лишнее – откуда бы ему про коммуналку было знать? Пока Наташа не заметила его оплошности, поспешно добавил: — Кабинет в вашем распоряжении – там как раз и все книги. Вообще чувствуйте себя тут полной хозяйкой. На работу буду отвозить вас на машине… Ну так как?

Он увидел, что Наташа уже колеблется.

— А больше вы ничего не имеете в виду? — после некоторых раздумий спросила она.

В ответ Виктор Арнольдович по-рыцарски приложил руку к груди:

— Слово идальго! Более ничего… Разве только кроме…

— Кроме?.. — вскинула она головку.

— Кроме комнаты "Синей Бороды".

— А если найду ключ и однажды туда загляну? — спросила Наташа.

Виктор Арнольдович ответил, как и прежде, когда речь зашла об этой комнате, совершенно серьезно:

— Тогда вас ждет то же, что героиню сказки.

Наконец она улыбнулась. Сказала:

— Ну, если здесь такие страсти… Знаете, я, наверно, покажусь вам слишком легкомысленной, но вы не боитесь, что вот возьму да и соглашусь?

— Так возьмите и соглашайтесь, — тоже улыбнулся Виктор Арнольдович.

Все вышло проще, чем он даже ожидал. Если бы еще эта девчонка знала, что он вырвал ее у смерти! Теперь, когда она у него под крылом, Колобуил едва ли сможет так легко добраться до нее.

Хотя – странен и непредсказуем этот Колобуил, и теперь при каждом шаге нужна втрое большая, нежели прежде, осторожность…

Вечером они съездили в Наташину коммуналку за ее вещами. Потом, уже разобрав вещи, Наташа допоздна сидела в его кабинете за огромным письменным столом и листала старинные фолианты.

Когда перед сном он к ней заглянул, она сказала:

— Господи, как у вас тут все-таки здорово! И библиотека эта, и стол письменный, и ванна! Знали бы, как мерзко в баню ходить!.. И телевизор!.. Вы не представляете, как я вам благодарна!..

Да нет, Виктор Арнольдович вполне представлял. Потому что те же, наверно, и даже более сильные чувства испытывал когда-то Федька-Федуло, продрогший, вечерами возвращаясь от вонючего котла на Сухаревке в барские, тоже с ванной комнатой, хоромы на Мясницкой.

PER PEDES APOSTOLORUM

(Продолжение)

…и за все ставшее со мной благодарен только счастью обладать разумом, а не мякиною в голове.

Из "Жизнеописания…"

Со временем, когда узнал от Арнольда Ивановича об Ордене, ему даже стало нравиться его двойное существование: с утра до вечера мазуриком Федулой на Сухаревке, а с вечера до утра – Виктором, адептом могучего Ордена, со временем, возможно, посвященным в архангельский чин.

К зиме об этом Ордене Хранителей Тайны он знал уже многое. Орден возник еще во времена царя Павла. Целью же Ордена было оберегать жизнь деспозинов, о которых Арнольд Иванович ему также поведал, а главное – оберегать от чужого любопытства ту Тайну, что они, деспозины, в себе несли.

Правда, с первым магистром Ордену не шибко повезло. Уриил Первый оказался умом тронутый и вознамерился для полного сбережения Тайны замочить и приехавшего в Россию молодого деспозина. Вышло, однако, наоборот: друзья деспозина замочили его самого. В дословном смысле "замочили" – утопили потому как.

Зато магистр Уриил Второй был редкого ума, хотя вышел из крепостных и прежде именовался Прошкой. Это и в Федьку, в Виктора то есть, вселяло надежду. Ибо не столь велико было различие между сухаревским мазуриком Федулой и крепостным Прошкой, достигшим в конце концов таких заоблачных вышин, потому вполне может статься, что и он, Федька-Федуло – когда-нибудь, со временем…

Этот Прошка-Уриил перенес центр Ордена в Испанию, но построил все так, что руками своих архангелов мог без труда дотянуться до любого города любой страны. Например, здесь, в Москве, такой рукой Ордена сейчас был Арнольд Иванович, он же архангел Селафиил. И хитрые цепи плести, чтобы до существования Ордена никто не докопался – все он же, Уриил-Прошка, выдумал. И обо всем том Прошка-Уриил самолично написал в двух больших книгах, что хранились у Арнольда Ивановича – в "Катехизисе Ордена" и в своем собственном жизнеописании. Витька их читал и многому уже набраться от них успел. Хоть и старинным языком написанные, но толковые были обе те книги.

О других магистрах даже Арнольд Иванович знал не много – очень уж, видно, там, в Испании, секретность свою блюли. Известно было только, что нынешнего магистра, Уриила Седьмого, зовут дон Ганзалис. Впрочем и Уриила-Прошку одно время еще каким-то "доном" называли, так что, может, и нынешний "дон" в действительности от рождения Мишка или Тишка какой-нибудь.

С деспозинами разобраться было проще, потому что сейчас во всей России имелся всего лишь один – потомок того самого, что при царе Павле, сто тридцать лет назад прибыл сюда, сын белогвардейского офицера с немецкой фамилией фон Штраубе, невзначай шлепнутого большевиками во время Гражданской войны. А вот кем он был сейчас, этот последний деспозин, сын шлепнутого белогвардейца – Федька (Витька то есть) когда от Арнольда Ивановича узнал, едва со стула не упал.

Тот самый Чокнутый, что возле Сухаревки шариками торговал – он самый, оказывается, и был!

А чокнутым его сам же Арнольд Иванович сделал – с помощью хитрого снадобья какого-то, по части которых он был мастак. Не со зла сделал, а чтобы уберечь получше. Почему-то на него охоту устроило ГПУ (у них тоже был какой-то свой интерес к деспозинам), а к чокнутому никто особо приглядываться не станет. Чокнутым быть в эсэсэсэре – оно и вправду самое сейчас безопасное. Еще года на два того снадобья хватит, а дальше к Чокнутому снова разум возвернется. Но к тому времени, можно не сомневаться, Арнольд Иванович, он же Селафиил, что-нибудь новое придумает.

Покуда же Витька, на целый день вновь обращаясь в Федьку-Федулу, должен был сидеть у котла и наблюдать, как бы с Чокнутым не случилось чего.

В тот день все поначалу вроде бы шло как обычно – Чокнутый торговал своими шариками, мазурики грелись у котлов, щипачи приглядывались к чужим карманам.

Потом шнырь какой-то появился – по всем повадкам явно из легавых. Щипачи, мигом его раскусив, тут же разошлись. Ну а Федьке-то что – на мазуриков шныри внимания давно уж не обращают.

Вдруг смотрит – а шнырь этот словно остолбенел. Стоит и глазеет во все зенки на Чокнутого.

Федьку слегка это насторожило. Потихонечку – да поближе к нему. И пригляделся внимательнее, чтобы потом шныря этого Арнольду Ивановичу поподробнее описать. Увидел даже, когда тот папироску крутил, что у него двух пальцев на левой руке не хватает.

Закурив, шнырь от остолбенения наконец оправился, к Чокнутому подошел и с улыбочкой такой змеиной его и спрашивает:

— Господин фон Штраубе, никак? Тридцать лет прошло – а почти не изменились, ваше благородие.

Чокнутый стоит, ничего не понимает, а Федька сразу уразумел: беда!

Головы, однако ж, не потерял – понял, что шныря надо позадержать, чтобы тот не донес, пока он, Федька, к Арнольду Ивановичу сбегает.

Когда-то у щипачей кое-какую науку прошел, да и трехпалый этот больно был удивлен встречей с Чокнутым, оттого Федьке удалось, подкравшись, легко вытащить у него из кармана наган – и наутек. Знал, что за утерю нагана таких из легавки выгоняют запросто.

Шнырь, понятно – за ним: "Стой, стой, сучонок!"

Почти что догнал уже. А Федька тот наган – раз – и в котел со смолой. Тут шнырь и стал: мазурик ему – что? Наган главное. Да поди этот наган достань, когда он уже на дне, а смола густая.

Не совсем глупый, правда, оказался шнырь, смекнул довольно быстро, что наган можно извлечь, если смолу разогреть и выплеснуть на мостовую. Начал под котел подкладывать дрова.

Ну теперь-то ему надо было не меньше как полчаса, чтобы как следует разогрелось, а Федька тем временем – на Мясницкую, докладывать.

Арнольд Иванович выслушал – за придумку с наганом похвалил, но от самого известия мрачен стал, каким Федька его прежде не видел.

— Ну-ка, — сказал, — обрисуй мне этого шныря.

Обрисовывать – этому он его еще раньше обучил, и тут Федька не ударил лицом в грязь, не упустил ни одной подробности: лет эдак пятьдесят, рост высокий, шевелюра с залысинами, нос острый, набок слегка и на конце красный, как отмороженный; лицо с боков, как у воблы, сплюснутое; один глаз косит; на руке двух пальцев недостает… Дальше Арнольд Иванович и слушать не стал. Сказал:

— Ясно, Леденцов по прозвищу Муха. Он в царской Охранке шпиком был, и тогда еще старшего фон Штраубе выслеживал, на том и пальцы однажды потерял. Теперь, видно, сына принял за отца. — И заключил: — Раздавить эту Муху срочно надо, а то много доставит хлопот. Полчаса, говоришь, у нас есть? За такое время хорошую цепь не сложишь…

Федька (то есть теперь, в этих стенах, уже Виктор) предложил:

— А может – как с Клешней? По роже видно, что выпить любитель. Подмешать то же, что и Клешне – он и того…

— Боюсь, Витёк, не выйдет, — покачал головой Арнольд Иванович. — Его сейчас никакой выпивкой не соблазнишь. Наган только отыщет – и сразу помчится докладывать, кого на Сухаревке увидел.

— Так если из царской Охранки, — размышлял вместе с ним Виктор, — то можно и на понт взять. Там его самого могут за такое прошлое – к стенке.

— Едва ли, — вздохнул Арнольд. — Там, я знаю, сейчас немало таких служит… Да если и к стенке – он же скотина успеет прежде заложить фон Штраубе.

И тут Федьку (уж неважно – Федулу, Виктора) вдруг осенило. Два-то он всего слова и произнес, но уже ясно чуял за ними всю цепь.

— Перстень княгинин… — сказал он, и сразу Арнольд Иванович изменился лицом. Потому что уж кто-кто – а он подобную цепь умел угадывать безошибочно.

А с перстеньком этим – вот что. Месяца полтора тому назад был на Сухаревке большой шмон – самого Графа брали, главаря всех сухаревских урок. Пальба была, как на всамделишной, наверно, войне. Все мазурики за котлами попрятались, но не разбежались однако: интересно.

Потом пальба прекратилась; он из-за своего котла смотрит: ведут. Как раз мимо его котла проводили. Хоть Граф и по рукам связанный, а позади все равно пять человек с наганами шагают. Ну а он себе идет, улыбается.

А проходя возле Федькиного котла, взял да и в котел тот плюнул. Те, с наганами, и внимания не обратили, а он, Федька, сразу смекнул, что больно уж тяжело тот плевок в смолу плюхнулся. Но виду не подал. Тогда же, кстати, и подумал, что смола в котле иной раз полезная штука и прикинул в уме, как бы ее еще использовать. Потому сразу смекнул, что делать с наганом трехпалого шныря.

Ну а в тот день подождал, покуда Сухаревка после шмона притихнет – тогда по-незаметному палочкой в смоле покопался (благо, было ее только на самом донце) и вытащил что-то твердое, тяжелое. Потом, уже на Мясницкой, штуковину эту в керосине отмыл; гладь – перстенек с синим камешком.

Дурень Федька этот перстенек бы, конечно, заныкал, да после попытался бы его какому-нибудь барыге сбыть. Тут бы и конец ему, дураку Федьке. Но потому он и был давно уже не Федькой, а Виктором, что умом думать начинал. И немедля тот перстенек показал Арнольду Ивановичу.

Арнольд Иванович про легавские дела откуда-то много знал – свои люди у него там имелись. Перестенек осмотрел и сразу установил, что прежде принадлежал он какой-то княгине Гагариной, а после достался зубному доктору одному. Но и у того задержался ненадолго – с полгода назад нагрянули к нему ночью фартовые люди, самого доктора порешили, всю семью вырезали, денег и золотишка прихватили немало, а заодно, выходит, и перстенек. Теперь-то ясно, что люди это были Графа, и стало быть, его, Графа, по перстню мигом привязали бы к тому налету на квартиру доктора, оттого и избавиться от него поспешил.

Но фартовый-то люд числит, что перстенек у легавых теперь, раз Графа с ним взяли. И если кто перстень этот кто-нибудь продавать надумает – как пить дать башку ему тут же оторвут.

Однако же на всякий случай Арнольд Иванович перстенек подальше спрятал – вдруг впишется в какую-нибудь из его хитрых цепей.

И вот теперь… Тут была даже дважды Федькина-Викторова заслуга: и перстень он добыл, и своей головой додумался, как этот перстень к делу Ордена приспособить…

Ну а дальше было так. Федька двинулся обратно на Сухаревку и поспел как раз к тому времени, когда трехпалый уже извлек из смолы свой наган и оттирал его тряпицей, при этом с Чокнутого не спуская глаз.

Вдруг рядом с ним появляется кто-то усатый в хорошей кожанке. Пару слов шнырю кинул – и зашагал не спеша в обратную сторону. Да, умел облик менять Арнольд Иванович, тут ничего не скажешь! Даже Федька его не вмиг узнал.

Вздохнул трехпалый, пошел следом за ним. А Федька по-незаметному – сзади. Так втроем, хоть вроде и порознь, дошли до дома на Мясницкой. Федька вошел с черного хода, а трехпалый вслед за Арнольдом Ивановичем – с парадного.

Арнольд Иванович нарочно, видать, дверь кабинета приоткрытой оставил, чтобы Федька все, что там происходит, мог услышать и подглядеть – чай, он тоже теперь в этом деле не посторонний.

Там у них происходила потеха. Трехпалый стоял по струнке, а Арнольд Иванович, развалившись в кресле, важным голосом говорил:

— Известно вам, товарищ Леденцов, где вы находитесь?.. А находитесь вы, товарищ Леденцов, на конспиративной квартире Московского уголовного розыска, о которой ни одна душа больше не должна знать. Чувствуете, какое к вам доверие, Леденцов?

Трехпалый тянется – голова, того и гляди, оторвется от тонкой шеи:

— Точно так! Чувствую, товарищ комиссар! Разве ж не понимаю?.. Имею также доложить, что на Сухаревке сейчас видал бывшего белогвардейского офицера фон Штраубе, замаскированного под умственно ненормального торговца шариками. Уже шел об нем сообщать…

Арнольд Иванович ему:

— Молодец, Леденцов, что зоркость революционную не теряешь… Этим фон Штраубе я лично сам сейчас займусь… А к тебе у меня другое важное дело. Выполнишь как следует – командирское звание получишь, сам за тебя похлопочу. Вот этот перстенек видишь?

— Точно так, товарищ комиссар!

— Так вот, ловим мы одного скупщика краденого, а поймать с поличным никак не удается, смышленый, гад! Но адресок его известен – тут, недалеко, на Варварке, дом девять. Записывать не надо. Запомнишь?

— Точно так!..

— Сейчас немедля пойдешь туда с этим самым перстеньком и предложишь купить. Будешь косить под трамвайного щипача. Слишком большой цены не заламывай… Барыга тебе скажет, что должен перстень осмотреть, в квартиру зазовет. Ничего не бойся, заходи – мои люди будут уже наготове, при оружии. На этом самом перстне мы его и возьмем. Все уразумел, Леденцов?

— Так точно, ваше бла… Товарищ, то есть, комиссар! Не впервой! Еще, помню, в девятьсот двенадцатом годе…

Да и примолк в испуге. С этим "вашим бла…" и с девятьсот двенадцатым годом он, конечно, промах изрядный дал – сразу ясно, что при царе Николашке ту же легавую службу нес. Выходило – совсем тупой. Но тупой для такого дела, как сейчас, подходил лучше всего. Арнольд Иванович, ясно, виду не показал, что заметил его промашку.

— В общем, — сказал, — держи перстень, Леденцов, и дуй на Варварку. Да смотри там не лопухнись.

— Никак невозможно, ваше… товарищ комиссар! Разрешите выполнять?

— Выполняй. Потом вернешься – доложишь…

Это "доложишь" было последним, замыкающим звенышком в цепи. Если не вернется докладывать – значит, можно этого трехпалого больше не опасаться.

Так оно, понятно, и вышло – с концами сгинул трехпалый Леденцов.

И кто во всей цепи был на этот раз за главного? По всему выходило, что он, Виктор! Тут и считать нечего, сколько звенышек из всей цепочки нацело им выковано. Перстень нашел кто? Кто засек этого Леденцова (уже покойника наверняка) рядом с Чокнутым? Кто придумал, как его задержать? С наганом это и правда вышло здорово! Кто, наконец, вспомнил про перстенек в нужный момент?

Гордился собой Виктор, и даже в случайных мыслях себя ни Федькой, ни Федулой в тот вечер не называл.

А Арнольд Иванович оценил его заслугу по-своему. Да как!..

Ближе к ночи призвал его к себе и протянул какой-то листок:

— На, читай, оголец!

Виктор глянул – не поверил глазам. Настоящая метрика, на ней печать с серпом и молотом и черным по белому выведено, что он – не кто иной, как Серебряков Виктор Арнольдович, 1920 года рождения, русский, родившийся в Москве, является сыном гражданина Серебрякова Арнольда Ивановича и какой-то гражданки Серебряковой Клавдии Петровны.

— Усыновили? — спросил Витька-Федька недоверчиво.

Виктор Арнольдович сказал:

— Ну считай, что так. Метрика, правда, липовая, и гражданка Серебрякова Клавдия Петровна если и существует на свете, то только по случайному совпадению, но печать настоящая, так что комар носа не подточит. Ты только метрику где-нибудь тут, в доме, спрячь, а то если вдруг на Сухаревке кому-нибудь попадется на глаза… Я бы тебе ее позже дал, но боюсь, ты скоро с именами своими путаться начнешь.

— Чего путаться? — спросил он (уже, впрочем, путаясь). — Всего два: Виктор да Федор, невелика штука запомнить.

— А скоро, думаю, и третье появится, — сказал Арнольд Иванович.

— Это какое ж?

Арнольд Иванович произнес это имя, и Витька заморгал часто-часто, как по голове стукнутый. Имя-то было не простое – архангельское: Колобуил!.. По счету девятый после магистра архангельский чин в Ордене!

Всю ночь он ворочался, то и дело выдергивался из сна то под одним, то под другим, то под третьим именем. И к утру уже сам толком не знал, кто он, Федька-Федуло, Виктор Арнольдович Серебряков или же будущий великий инквизитор Ордена архангел Колобуил…

МАРШ ТРОЛЛЕЙ

…Не забывая о крепости тела твоего, все же первостепенно помни, что дóлжно заботиться о спокойствии души, ибо в нее и будут направлены самые ядовитые из стрел твоего супостата.

Из "Катехизиса…"

Утром, отвезя Наташу в ее школу, Виктор Арнольдович вернулся домой. Перво-наперво оттуда позвонил на работу и сказался больным. Затем вооружился дрелью и цементом и приделал к окну надежную решетку в комнате "Синей Бороды" – как не додумался позаботиться раньше о таком, в сущности, пустяке?!.. И еще при помощи фотоаппарата хитрость одну для Колобуила подстроил – на случай, если тот все-таки забраться в квартиру надумает.

Лишь после этого снова вышел из дому и, имея при себе хорошо сделанное удостоверение майора уголовного розыска, сел за баранку "Волги". Колобуила надо было выследить, и он уже знал, с чего следует начать.

В двух автопарках, обслуживавших бригады пескоструйщиков, его клятвенно заверили, что ни одна машина с подъемником не пропадала ни на минуту. Зато в третьем начальник повел себя как-то неуверенно, и Виктор Арнольдович сразу же на него насел – произошло-де в Москве уже три крупных ограбления с использованием такого подъемника, так что, если начальник автопарка не хочет, чтобы его заподозрили как соучастника…

Тот прикинул все плюсы и минусы своего молчания и наконец выдавил:

— Колька Шурыгин баловал вчера…

Виктор Арнольдович пожестче взял его в оборот и в конце концов выяснил: молодой водитель автопарка, некто Колька Шурыгин, вчера утром выехал на машине с подъемником, не захватив с собой бригаду, а вернулся лишь после шести вечера, причем кбк он вернулся живым, черт его знает – пьян был настолько, что на ногах не держался и внятных слов не произносил. Машина, однако, целехонькая, стояла у ворот автопарка – подвез, видно, кто-нибудь его, сукиного сына. Но больше – ноги его тут, кроме как при подписании обходного листа… И в общежитии доживает последний денек, потому как начальник автопарка уже дал коменданту соответствующее распоряжение…

Через несколько минут Серебряков входил в безлюдное среди трудового дня рабочее общежитие.

На стук в дверь комнаты, где последний день обретался Шурыгин, никто не ответил. Из-под двери густо сочился запах разлагающейся материи. Виктор Арнольдович поднажал плечом, легко выдавил какой-то несерьезный шпингалет – и самого чуть не вывернуло наизнанку. На полу валялись растоптанные шпроты вперемешку с окурками и квашеной капустой, на столе тухли объедки вареной колбасы и залитые пивом ошметки недожеванной рыбы. Надо всем этим роились жирные мухи, довершая чью-то вчерашнюю трапезу. Форточка была закрыта, оттого в комнате стоял смрад, как от перестоявшейся помойки.

Одна койка была заправлена, на другой поверх голого, пахнущего мочой матраса, свернувшись калачиком, лежала какая-то полуодетая встрепанная личность с опухшей и довольно побитой рожей.

Перво-наперво Виктор Арнольдович, придержав дыхание, распахнул окно, затем выплеснул на личность всю воду из стоявшего на тумбочке стакана, и когда та задергалась: "А?.. Что?.." – сказал:

— То, Николай, что разговаривать с тобой сейчас будем.

Колька приподнял голову, взглянул на него щелочками глаз и произнес одно лишь слово:

— Отзынь… — и потянулся было к бутылке с пивом на самом донышке.

Однако, получив от Серебрякова хороший удар ребром ладони по плечу, оставил свою попытку и без обиды довольно заинтересованно спросил:

— Джиу-джицу?

Вместо ответа Виктор Арнольдович сунул открытое милицейское удостоверение поближе к его мутным глазам и сказал весьма сурово:

— Разговаривать сейчас с тобой будем, Николай.

Милицейская книжица сильного впечатления на Шурыгина не произвела.

— Промежду прочим, — отозвался он, — имею полное гражданское право находиться тут до вечера.

— О твоих гражданских правах сейчас-то и поговорим, — сказал Серебряков. — Если не ответишь, куда вчера машину угонял, загремишь у меня немедля по сто шестидесятой статье за разбазаривание госимущества.

Статья, может, и не так испугала Николая, думавшего о чем-то более насущном, но когда Виктор Арнольдович добавил, что покуда, не дав опохмелиться, отправит его в КПЗ, язык у Шурыгина мигом развязался.

— А что ж, — спросил он, — этот хмырь машину, что ли, в парк не пригнал?

— Так! Давай-ка с начала, — сказал Серебряков. — Что за хмырь, зачем ему машина?

Колька снова потянулся к бутылке, снова получил по руке и спросил:

— А если скажу – тогда опохмелиться дадите?

— Дам, — пообещал Виктор Арнольдович. — Ну так что еще за хмырь?

— Да шебутной такой, — поглядывая на заветную бутылку, заторопился Шурыгин. — Жену хотел пужнуть. Шутник большой!.. Подымусь, говорит, на подъемнике и буду перед окошком стоять. Жена как увидит – сразу с копыт! Этаж-то двенадцатый, а он себе стоит хоть бы хны!.. Ничего шуточка!.. Если из парка не попрут, сам эдакое Верке устрою!..

— Дружок твой? — перебил его Серебряков. — Кто такой, быстро выкладывай.

— Да в первый раз его видел, вот ей-ей! — Шурыгин даже сделал попытку перекреститься, да не смог – видно, руку ему Виктор Арнольдович отбил изрядно.

— И что же, — спросил Серебряков, — ты за просто так чужому человеку казенную машину уступил?

Колька удивился:

— Кто ж это станет – за просто так? Он мне четвертной отвалил. И паспорт в залог оставил.

— Так, — насел Виктор Арнольдович, — давай быстро: фамилия по паспорту?

Шурыгин почесал в грязном затылке.

— Фамилия… Звали Лёхой – это точно! Алексей Степаныч… А вот фамилия… Вчера помнил, а сейчас… Что-то морское вроде… Вот если б щас пивка…

В такое чудодейственное свойство пивка Виктору Арнольдовичу не поверилось, и Колькину попытку потянуться к бутылке он снова пресек.

— Адрес тоже, конечно, не помнишь? — спросил он.

На этот вопрос Колька почему-то даже обиделся.

— Чего ж не помню? Совсем, что ли, без головы? На Юных Ленинцев он живет. Я сам поблизости там когда-то жил… А дом номер… Да там только один в двенадцать этажей! А номер – нет, не помню… Вот разве если пивка…

Больше мучить его жаждой Виктор Арнольдович не стал – не прощаясь, поскорей выскочил из этого смрада.

Конечно, если тем шутником Лёхой в действительности являлся Колобуил, то паспорт был наверняка липовый. Тем не менее все следовало проверить до конца.

Вскоре он приехал на улицу Юных Ленинцев. Двенадцатиэтажный дом здесь действительно был единственный, с винным магазином на первом этаже. Не зная, как быть дальше, в этот магазин Виктор Арнольдович зачем-то и зашел.

После рабочего дня очередь за выпивкой стояла немалая. Серебряков тоже стал в эту очередь и начал прислушиваться к разговорам, зная, что иной раз в таких очередях можно услышать что-нибудь существенное.

Но чтобы удача настигла так быстро, даже он не ожидал!

Какой-то забулдыга сказал другому:

— Слыхал, что Лёшка Кораблев из девяноста шестой вчера отчубучил? Ему Раиска пить не дает, так он с ней поквитаться решил!.. После его шуточки бабу в больницу с сердцем увезли. Подогнал, понимаешь, машину с подъемником…

Больше Виктор Арнольдович слушать не стал, вышел на воздух. Все сходилось, даже фамилия (тут не соврал Колька) была вполне морская: Кораблев. И означать это могло только одно: Колобуил тут был ни при чем. Не станет архангел девятой ступени светить подлинным паспортом да еще размениваться на подобные шуточки. Значит, этот день был потерян – с утра он, Серебряков, шел по ложному следу.

Когда вернулся домой, Наташи еще не было. Он решил, что в следующие дни для собственного спокойствия будет на машине подвозить ее и с работы.

Но едва включил в коридоре свет, все мысли и о Наташе, и о нынешнем бездарно проведенном дне в одно мгновение упорхнули.

Кто-то в квартире у него успел-таки побывать. На полу лежал конверт с изображенным на нем хорошо знакомым райским яблочком.

Виктор Арнольдович торопливо разорвал конверт и пробежал глазами письмо, без всякой тайнописи отпечатанное на пишущей машинке:

Многоуважаемый Хризоил!

Прошу меня простить, что опередил Вас с полковником Недопашным. Боюсь, вы не обо всем были осведомлены, а дело не терпело отлагательств.

Да и согласитесь – мне удалось это выполнить совсем неплохо и в точности по Вашей задумке. Такая искусная цепь, не сомневаюсь, будет когда-нибудь описана в учебниках Ордена, если таковым суждено появиться.

К сожалению, не могу увидеться с Вами – таково было наставление Магистра. По той же причине не могу и действовать с Вами сообща.

Если же Вы все-таки гневаетесь на меня за Недопашного, то имеете возможность поквитаться со мной. Насколько я понимаю, Вы еще не принимались за дело генерала Симонашвили, и тут у Вас появляется неплохая возможность меня опередить. Готов с Вами даже поделиться первым звеном цепочки. Генерал носит очень сильные очки… Остальные звенья, полагаю, восстановите сами.

Если на сей раз Вы меня опередите, то не буду к Вам ни в малейшей претензии.

Кстати, за жизнь Наташи можете не опасаться – против нее пока не собираюсь предпринимать ничего.

Впрочем, тут, полагаю, очень многое будет зависеть от Вас самого.

А пластинка, которую обнаружите, — всего лишь мой Вам скромный подарок.

КОЛОБУИЛ

Что этот зарвавшийся наглец имел в виду? Почему он лишь пока собирается оставить Наташу в покое? И что в этой связи зависит от самого Виктора Арнольдовича?.. И про какую еще пластинку он там писал?..

Впрочем, обо всем этом он думал уже на ходу, устремляясь к своей ловушке. Утром он установил напротив входной двери купленный им в Италии фотоаппарат с бесшумным затвором. Самого аппарата не было видно, крохотный объектив смотрел из дырочки, просверленной в стенном шкафу. Устроил он все так, что аппарат обязательно сделал бы снимок в тот миг, когда кто-то открыл бы дверь. И пленку вставил особую, сверхчувствительную, так что снимок получился бы даже в полной темноте.

Вынув пленку, Серебряков заперся в комнате "Синей Бороды", приспособленной в том числе и под фотолабораторию. На проявку ушло десять минут.

Да, точно! Один кадр на пленке был заснят. Значит, все же сработало!

Впервые в жизни у него слегка тряслись руки – когда вставлял пленку в увеличитель…

— Дьявол!.. — вслух произнес он.

С увеличенного кадра на него смотрела актриса Гурченко из фильма "Карнавальная ночь". Пленка была явно заменена. Как он был смышлен, Колобуил этот!..

С нервами стало совсем худо, ибо Виктору Арнольдовичу вдруг послышались звуки "Шествия троллей" из григовского "Пер Гюнта" – с некоторых очень давних пор самая ненавистная Серебрякову мелодия…

Нет, нервы тут были ни при чем – мелодия в самом деле где-то звучала. Сообразив это, Виктор Арнольдович запер комнату "Синей Бороды" и двинулся по квартире, еще неясно осознавая, откуда звук.

Нет, не из гостиной – и радиоприемник, и телевизор там были выключены.

И не из кабинета…

Тролли маршировали в спальне…

Серебрякову стоило труда войти. Откуда Колобуил мог знать, чту у него было связано с этой мелодией?..

Там, в спальне, стоял электропроигрыватель, которого в доме у Виктора Арнольдовича прежде не имелось. В него было вставлено какое-то устройство, заставившее его включиться автоматически. Теперь пластинка крутилась – и маршировали, маршировали эти чертовы тролли, приближаясь, обступая со всех сторон…

И под эту дьявольскую музыку он почти въяве видел то, чего никогда старался не вспоминать: руки, прибитые к стене, кровь на полу, глаза со смертной поволокой и – самое страшное – Боже! все еще живые!..

Он стоял и не в силах был выключить проигрыватель. Даже не услышал, как кто-то вошел, только вдруг почувствовал прикосновение к плечу.

Вздрогнув, обернулся…

Наташа! Ее бархатные глаза сейчас почему-то были грустные.

— Любите Грига? — тихо спросила она. И, не дожидаясь ответа, сказала: — Помните, я вам вчера говорила про Коловратова?

Виктор Арнольдович не знал, чту ему следует отвечать. Можно было легко выдать себя, ибо он из-за этой бесовской музыки был в таком состоянии, что не мог вспомнить, называла ему или нет вчера Наташа фамилию пристававшего к ней генерала.

— Ну тот, который ко мне приставал…  подсказала она. И, помолчав немного, произнесла: — Он умер сегодня, этот Коловратов. От сердечной, говорят, недостаточности… Его сын мне в школу позвонил… Я, наверно, должна была туда зайти… Но тогда я бы наверняка осталась с ним – не смогла бы оставить его в такую минуту… А я уже решила для себя, что с ним у меня все кончено… И не пошла… Наверно, подло с моей стороны – как вы думаете?..

Вдруг прижалась к нему. Он еще сильнее прижал ее к себе. Целовал ее в щеки, в губы, в глаза.

Она не только не сопротивлялась, но сама отвечала ему поцелуями…

…Потом они лежали, нагие, прижимаясь друг к другу. Боже, Боже, как она была хороша! Тонкая кожа, крохотная, как у девочки, грудь, бархатные эти глаза…

И какая нежность была к ней! Очень давно он не испытывал такой нежности ни к кому…

Только под утро, когда она спала, вспомнил слова из наглого послания Колобуила: "…полагаю, очень многое будет зависеть от Вас самого…"

Господи, он ведь имел в виду Наташу! Не имел ли он в виду то, что между ним, Серебряковым, и Наташей нынче произошло? И что тот хотел сказать словами: "…против нее пока не собираюсь предпринимать ничего"? Что, что означало его "пока"?!..

Виктор Арнольдович думал об этом – и додуматься ни до чего не мог.

И снова казалось, что пляшут, пляшут вокруг них ненавистные тролли…

ОЧКИ ГЕНЕРАЛА

Еще и еще раз говорил я себе: более всего бойся забыть о мелочах. Ибо нет таких мелочей, кои не смогли бы помочь тебе в твоем промысле.

Из "Жизнеописания…"

В той записке Колобуил писал про генерала Симонашвили. Виктору Арнольдовичу это дело не казалось таким уж срочным, но теперь он, сам толком не понимая почему, хотел непременно Колобуила опередить.

Очки!.. Колобуил писал про очки… У генерала действительно было очень плохое зрение – не то минус восемь, не то минус девять, и Серебряков и сам что-то смутно помнил про эти очки…

Да, безусловно! Несколько лет назад они проходили по спецзаказу через их министерство. Году в пятьдесят девятом, кажется…

Утром Виктор Арнольдович отправился в министерский архив и после двух часов поиска нашел то, что хотел: письмо в их министерство от начальника хозуправления Министерства госбезопасности. В этом письме говорилось, что необходимо купить за валюту какие-то особые очки, ценой… — ого! — в триста долларов!..

Еще через полчаса Серебряков откопал ответ, что очки (фирма такая-то, индекс такой-то) куплены в Японии и переданы в соответствии с указаниями.

Дальше он стал рыться в каталогах фирм и наконец нашел там эти самые чудо-очки. Пришлось со словарем покорпеть над переводом; в конце концов Виктор Арнольдович понял, в чем тут штука. Генерал, видно, не хотел, чтобы все замечали столь сильную его близорукость, а эти очки имели тонкие линзы из особого вещества, а не такие толстенные, как наши, и в них генерал мог смотреться вполне как киногерой, а не как чудик из общества слабовидящих.

Но вот противопоказаний никто как-то не учел, а он, Виктор Арнольдович, обратил особое внимание как раз именно на них, ибо лучше других знал, на что следует смотреть. Если обычное стекло практически вообще не пропускает ультрафиолета, то особое вещество, из которого были сделаны линзы чудо-очков, напротив, настолько резко усиливало действие невидимых для глаза ультрафиолетовых лучей, что даже в небольших дозах это могло вызвать крайне опасные последствия – ожоги роговицы, поражение зрачков и прочие сверхсерьезные неприятности.

Серебряков из этого вынес для себя основное. То, что в небольших дозах могло вызвать такие последствия, в дозах больших, тем более в очень больших, эти последствия уж всенепременно вызовет, причем вызовет их так, что уж ни одна клиника не в силах будет помочь.

К делу "Ф" генерал Симонашвили, как недавно стало Виктору Арнольдовичу известно, еще только-только приближался, по сути к нему еще не подошел, поэтому ослепить его было вполне достаточно.

Чуть раньше уйдя с работы, Серебряков заехал в научную библиотеку и там обложился книгами по физике и технике ультрафиолетового излучения.

Вскоре он понял, что изготовить такое устройство, какое в данном случае требовалось, не составит чрезмерного труда. Правда, ультрафиолет обычно сопровождается потоком обычного, видимого света, но, еще подумав, он догадался, как избавиться и от этого. В сущности, главное, что требовалось – это кобальтовый стержень и мощный источник кратковременного напряжения – тут вполне мог подойти хороший конденсатор для фотовспышки.

Кобальтовый стержень он добыл на следующий день всего за две бутылки на фабрике по росписи фарфора. Приобрести фотовспышку не составило проблем.

Вставая рано, за три часа до Наташи, несколько дней он колдовал у себя в комнате "Синей Бороды", и наконец получилось то, что нужно. Устройство вышло вполне подходящее по размерам – вполне помещалось в портфеле – и простое в использовании: достаточно было приоткрыть портфель, направить его нужным образом и нажать кнопку.

За генералом Симонашвили Виктор Арнольдович уже больше месяца прислеживал впрок. Тот был очень внимателен к своей внешности (для того и очки эти), отличался фигурой и здоровьем, потому каждое утро ровно в семь совершал километровую пробежку по парку возле своего дома в Сокольниках.

Серебряков решил: что ж, завтра, в воскресенье, будет его последняя пробежка.

Наутро, несколько изменив внешность, он без четверти семь был уже в Сокольниках, неподалеку от дома генерала, между его подъездом и входом в парк. Все должно было произойти здесь – в парке в это время слишком малолюдно, и там он, Виктор Арнольдович, может привлечь к персоне своей ненужное внимание.

Генерал в кедах и синем тренировочном костюме выбежал из подъезда ровно в семь и трусцой устремился в сторону парка. Через минуту он должен был приблизиться на необходимое расстояние – радиус действия прибора составлял не более пяти метров.

Виктор Арнольдович приоткрыл портфель, словно искал в нем что-то, и приготовился…

Пятьдесят метров, сорок… Палец Серебрякова замер на красной кнопке.

Тридцать метров… Двадцать пять… Еще несколько секунд!.. Ну, посмотри, посмотри в эту сторону. В последний раз в жизни посмотри…

Пятнадцать метров… И вдруг!..

Генерал, издав крик, упал наземь и стал кататься по асфальту. Чудо-очки его отлетели в сторону, руками он закрывал глаза.

Виктор Арнольдович, десница Ордена Хризоил, не помнил, чтобы когда-нибудь у него была такая растерянность. Совершенно точно кнопку он еще не нажал. К генералу уже спешила охрана, а он все стоял на месте, не догадываясь даже закрыть поскорей портфель.

— Ослеп!.. Ничего не вижу!.. — стонал генерал, когда охранники поднимали его.

И лишь тут до Серебрякова дошло: Колобуил!

Сразу и оцепенение прошло. Этот дьявол был наверняка где-то совсем рядом…

В эту самую минуту стоявшее неподалеку такси неторопливо отъехало. Как мог он, Хризоил, не обратить прежде внимания на это такси?! Хоть бы на номер посмотрел! Непростительная небрежность даже для новичка Ордена!..

Пускаться в погоню?.. Но сам он был без машины, а ловить такси в эту пору в Сокольниках…

Все же некоторое время он упрямо пытался – увы, тщетно – остановить какую-нибудь проезжающую машину – благо, охранники не обращали на него никакого внимания, были заняты тем, что волокли стенающего генерала в подъезд.

Между тем Виктор Арнольдович уже опустил руку, в душе ругая себя за недогадливость, ибо сейчас лишь понял: такси тут ни при чем, не могло там быть Колобуила, мог бы в первый же миг сообразить! Это такси можно было бы все равно отыскать, объездив все таксопарки Москвы, и расспросить таксиста хотя бы о внешности пассажира, которого тот вез в столь ранний час из Сокольников. Нет, Колобуил не был бы Колобуилом, если бы такой возможности не учел… А он, Хризоил, схватился за первое попавшееся! Боже, сколько драгоценных минут он даром потерял!..

Так, генерал свалился вот здесь, где валяются обломки очков, растоптанных охранниками. Прибор с ультрафиолетом действует на очень небольшое расстояние. Между Серебряковым и генералом в тот миг, когда Симонашвили упал, никого не было. Где же мог находиться Колобуил?..

Да ясно же, ясно! В подъезде вот этого трехэтажного дома! Там, на втором этаже. Не случайно и окно там открыто – ультрафиолет не проходит через стекло! И Симонашвили свалился как раз пробегая мимо этого подъезда!

Обо всем этом Виктор Арнольдович думал, уже взбегая по лестнице на второй этаж. На ходу отметил, что у подъезда имеется еще один выход – значит, Колобуила там наверняка уже нет. Но вдруг все же какие-нибудь следы… Хотя глупо, конечно, рассчитывать…

След Колобуила там, однако же, оказался. Но весьма своеобразный, издевательский.

Возле окна, под двумя другими надписями, нацарапанными гвоздем на обшарпанной стене: "Валерка – козел" и "Терентьева – простЕтутка", имелась третья, совсем свежая, исполненная тоже гвоздем, но гораздо аккуратнее: "Трудно было ожидать от Вас такой нерасторопности. Я разочарован, Хризоил". Ниже стояла подпись: "К."

Серебряков почувствовал бешенство. С этим Колобуилом спешно надо было что-то решать. Но сперва попробуй его обнаружь! Совершенно Неуловим! И мысли о том, как подобраться к этому невидимке у него, Виктора Арнольдовича, даже на подступе не было…

…А когда открывал дверь своей квартиры, снова услышал "Шествие троллей". В страхе за Наташу он от спешки едва не сломал ключ в замке.

Но Наташа, целая и невредимая, встретила его на пороге.

— Что случилось? — спросила она. — Воскресенье же, а ты куда-то умчался чуть свет! И с портфелем! У тебя были какие-то дела?

— Нет, захотел пройтись, — сказал он. — А портфель – так: думал – вдруг что-нибудь куплю по дороге… — И спросил: — Это ты пластинку поставила?

— Да. Удивительная музыка, правда? Кажется, видишь, как они шагают… Нет, с тобой все же, по-моему, что-то не так. На тебе лица нет…

— Просто утром сердце немного прихватило, — ответил Серебряков. — Поэтому и прогуляться решил. Да не волнуйся, уже все прошло…

Тролли плясали все неистовее, и казалось, только с его смертью оборвется эта пляска.

"Надо как-нибудь в ближайшее время разбить эту пластинку!" – в сердцах подумал Серебряков.

PER PEDES APOSTOLORUM

(Продолжение)

…Порой, только вспомнив, что ношу сан архангела, находил силы не думать о постыдной слабости своей. Тогда покидало меня и чувство опасности, ибо прибежище этого чувства – не архангельский дух, а всего лишь постылая, тленная, ничего по сути не стоящая человеческая плоть…

Из "Жизнеописания…"

А когда-то, в очень далекой своей жизни он любил эту музыку и слушал ее так же зачарованно, как Наташа. Любил ее и Арнольд Иванович и запускал на своем граммофоне чуть не каждый день. (Ах, знал бы, знал бы Арнольд Иванович, орденская десница Селафиил, как она будет звучать из этого самого граммофона в судный для него день!..)

Впрочем, и в невеселом расположении духа он тоже ее иногда заводил. Так было в тот вечер, когда Федька, точнее Виктор, а еще точнее – уже три месяца как архангел Колобуил, вернулся со своего дежурства на Сухаревке и застал Арнольда Ивановича, сидевшего у граммофона, мрачнее тучи.

— На, читай, — сказал он и протянул Виктору какую-то бумагу.

Виктор прочел – чушь какая-то:

…"Голубка" назывался этот римский корабль…

…Жестокий король Филипп, тебе все равно не удалось завладеть Тайной изведенных тобою тамплиеров!..

…Жареная человечина – вот что тебе досталось вместо Тайны, граф Симон де Монфор!..[9]

…И воспылала, и возметнулась в небо над Россией страшная звезда Полынь…

…Это ужасно, ужасно, господа!..

— Что это? — спросил Виктор с удивлением.

От архангела Колобуила у Арнольда Ивановича секретов дано уже не было. Он объяснил:

— Корабль "Голубка" – это римский корабль, доставивший первых деспозинов в Галлию. Про короля Филиппа Красивого и про графа Симона де Монфора я тебе уже рассказывал. Про звезду Полынь почитай в Апокалипсисе. А слова "это ужасно, ужасно, господа!..", насколько я понимаю – последние слова императора Николая Второго перед тем, как он бросил послание императора Павла в камин. Понимаешь, только деспозин, у которого к тому же помутнение рассудка, мог произнести в бреду все эти слова…

— Чокнутый? — догадался Виктор.

— Он, — кивнул Арнольд Иванович. — Но только, уверен, ничего такого он вслух не произносил. Тут, видишь ли, самое интересное то, как эта бумага мне досталась. Один мой подопечный написал ее под гипнозом…

Виктор присвистнул. Про подопечных Селафиила он с некоторых пор знал. Арнольд Иванович работал врачом-психиатром в какой-то хитрой лаборатории ГПУ, потому (что поначалу еще Федьку так удивляло) и не уплотняли его в этой четырехкомнатной квартире на Мясницкой: как специалиста ценили очень. А подопечными его были гэпэушники со всякими странностями, которых Арнольд Иванович как-то лечил с помощью гипноза.

Но теперь в лаборатории создали какой-то сверхсекретный спецотдел по приказу самого начальника ГПУ Менжинского. Туда набрали чудиков со всей страны, которые вроде бы мысли чужие умеют читать.

Не только Виктор, но даже и сам Арнольд Иванович до поры слабо верил в такое человеческое умение, и большинство тех чудиков вскорости снял с казенного довольствия за обман. Да вот один, по фамилии Барабанов, похоже, оказался все-таки настоящий. Ему, Барабанову этому, бывшему полковому повару, в Империалистическую войну полчерепа осколком снесло, пришлось потом дыру в черепушке гуттаперчей заделывать; однако с тех пор он что-то, кажись, впрямь начал угадывать в чужих мыслях. Гад, кстати, оказался преизрядный: много уже людей из-за тех его угадок успело отправиться прямым ходом на Соловки.

И вот теперь, видимо, этот самый Барабанов случайно очутился около Чокнутого да и учуял что-то в его перепутанных мыслях. Разобрать их, ясно, не смог своими двухклассными да германским осколком порченными мозгами, но Арнольд Иванович под гипнозом все из него выкачал – заставил в сонном состоянии все на бумаге написать. Заодно дал команду навсегда забыть обо всем написанном, но тут Арнольд Иванович не столь сильно был уверен в своих гипнотизерских способностях – вполне могло статься, что у Барабанова какие-то крохи от всего еще трепыхались в башке, и была опасность, что его снова нечистый дернет пойти туда, на Сухаревку, к Чокнутому.

Вот за этим Виктор и должен был с завтрашнего дня проследить.

Барабанова Арнольд Иванович ему даже на бумаге нарисовал: голова какая-то треугольная (другая, видно, из гуттаперчи не получилась); поверх – шляпа всегда; уши оттопыренные; нос картошкой. Уж человека с таким портретом Виктор не пропустил бы ни за что.

С утра Федька-Федуло, сидя за котлом, приглядывал за Чокнутым во все глаза. И точно: в середине дня появляется рядом с ним этот самый, треугольноголовый, с лопухастыми ушами. Вроде просто стоит, любуется природной красой, но это – какого-нибудь Федулу обманывать, а Колобуила на мякине не проведешь – сразу углядел, что тот украдкой все же к Чокнутому приглядывается.

Тут женщина, позади этого Барабанова проходившая, вдруг рубль обронила да и, не заметив, пошла себе дальше. Федька только подумать успел, что надо бы сейчас рубль подобрать (Колобуилу он без надобности, а Федуле-то – очень даже). Еще и не дернулся к рублю тому устремиться, а Барабанов – будто ему в ухо крикнули: мигом обернулся – и ту рублевку к себе в карман.

Понял Федька – вправду, похоже, чует чужие мысли в воздухе этот, с гуттаперчевой головой.

Решил, однако, на всякий случай еще проверить – поэкспериметрировать, как говорил Арнольд Иванович. Барабанов как раз в это время под деревом стоял. Никаких птиц на дереве не было, но Федька подумал изо всех сил – убедительно подумал, так, что сам поверил почти: "Ого! Ворона на дереве сидит! Вон, какнуть приготовилась!.. Щас какнёт в точности этому, с треугольной башкой, прямо на шляпу – во смеху-то будет!.."

Снова все точно! Барабанова от этого дерева как ветром отнесло. Голову свою треугольную задрал, стоит, смотрит – где ж ворона?

Еще, наверно, полчаса Федька так изгалялся над ним – то трамваем его припугнет (во всю силу представив, что стоит этот гуттаперчевый на трамвайных путях) — тот сразу как ошалелый – в сторону; то представит себе, что с рогатки в него целится из-за своего котла – и тот немедля норовит за фонарный столб спрятаться.

Шутки шутковать – оно, конечно, для какого-нибудь Федулы дело веселое, а Колобуилу уже пора было решать, как с этим калеченым быть. Вполне мог от Чокнутого что-то своей треугольной башкой поймать, уж больно долго вертелся вокруг него.

К Арнольду Ивановичу бежать?.. Но того сейчас и дома нет. А если б даже и был – пускай бы Федуло бегал, а Колобуилу надобно решать самому.

Напряг Федька-Витька-Колобуил изо всей силы мозги – и додумался наконец. Да как, вправду, здорово все придумал! И Селафиилу не зазорно было бы!

А додумался он потому, что много раз перечитывал книгу магистра Прошки – Уриила Второго, этот его "Катехизис", и теперь словно кто-то ему нашептал оттуда слова: "Если зришь в своем супостате способности в чем-либо бульшие, нежели у тебя самого, то умей зрить в тех способностях для себя выгоду, а для него, напротив, слабину. Ибо, разумно используя те его способности против него же, будешь силен вдвойне – и своею и его силою".

Да, умен был, ничего не скажешь, этот Прошка – Уриил Второй. И "Катехизис" его – книжка в орденском деле самая наиполезнейшая.

В чем главная сила этого, с треугольной башкой? В умении всякую мысль чутко ловить. А в чем сейчас Федькина слабость? В том, что от мыслей своих не убежишь. Так значит, и бежать от них не след! И с трамваем-то, и с вороной – вон как лихо получилось! Но то – для своего удовольствия; а если для пользы?

Для пользы дела думать надобно о таком, чтобы треугольного за самую душу зацепило. А он жадный, этот Барабанов, сразу видать – вон как за рублевкой порхнул быстро! Так и думать надобно о деньгах…

Представил себе Федька тех денег целую пачку – он такую у Арнольда Ивановича видал. Бумажки новенькие, обрез у пачки синевой светится, поверх – крест-накрест банковская бандероль…

При этих его мыслях Барабанов медленно как-то стал башкой своей треугольной то в одну, то в другую сторону шевелить и спину слегка почесывать, словно вши по ней разгулялись. Стало быть, проняло. А значит, думай, Федуло, думай крепче!..

Пачка такая не одна! Целый ящик! Сотня их там… нет, двести даже штук! Тесненько так лежат друг к дружке, а всего деньжищ там не меньше как мульён!..

Совсем плох стал Барабанов, места себе не находит. Головой вертит во все стороны, руки дрожат – все папиросы в лужу рассыпал. Даже подбирать не стал: чего их подбирать, когда целый мульён денег где-то поблизости?

Ну а где спрятан тот мульён?.. А вот где! В проулке, в том, что слева – во-во, в этом самом, куда Барабанов голову при его мыслях повернул! — за одноэтажным деревянным домишком железный люк в мостовой. А проулок такой, что никто почти там не ходит… И ежели по-незаметному люк приподнять, то под ним, под ним родимым тот ящичек с мульёном и как раз-то и прячется!..

Очень живо это все Федька себе представил, потому что и проулок, и люк тот видел не раз. Понятно, никакого мульёна в люке не лежало, а прятал там вор по кличке Цыган свой маузер, потому как сам со своей марухой Стрелкой в этом деревянном домишке жил, а маузер в люке прятал на случай облавы – Федька однажды нечаянно проследил. Понятно, никому рассказывать не стал – Цыган, прознай он о том, в минуту башку отвинтит, не замедлится.

Но про маузер Федька сейчас не думал вовсе – уже сам верил, что в люке ящичек с новенькими денежными пачками. Хороший такой ящичек, струганый! А пачки в нем – и вовсе любо смотреть!..

Так размечтался, что Барабанова уже и след простыл… Хотя нет – вон шляпа его мелькнула, как раз при входе в тот самый проулок. Шустро торопился гуттаперчевый за смертью за своей…

Он же, Федька – со всех ног к домишке тому деревянному, только с другой стороны. И – нэ колотить кулаками в дверь:

— Дяденька Цыган, дядечка Цыган, откройте!..

Дрожал, конечно: Цыган – гроза всей Сухаревки; помня, однако, что нынче он не какой-то Федуло, а архангел Колобуил, кое-как перемог свой страх.

Цыган наконец открыл, рожа заспанная, от самого перегаром разит за версту, потому злой, как черт:

— Ты чего, мазурик? Жить, что ли, наскучило?

И маруха его, Стрелка, голос подает:

— Кого там принесло? Поспать не дадут! Дай ему, Ванечка, по макитре, чтоб не очухался!

— Простите мазурика, дядечка Цыган! — заторопился Федька, покуда вправду по макитре не получил. — Там, за домом, какой-то шнырь люк открывает. Думаю – надо бы вам по-быстрому сообчить.

Цыган хоть и после попойки, а мигом все сообразил.

— Один шнырь? — спрашивает.

— Да один-одинешенек! Хилый такой! В шляпе!

— И давно он там шустрит?

— Да вот только что люк открывал. Я увидел – и сразу к вам!

Маруха, видно, в окно выглянула – тоже из комнаты подтверждает:

— Ой, Вань, он уже влез!.. Точно, в шляпе!

— Щас поглядим, в какой он в шляпе будет, покойник… — прохрипел Цыган. С этими словами оттолкнул Федьку, вышел и завернул за угол дома.

А Федька – назад, на Сухаревку. О Барабанове уже можно было и не думать, Цыган о нем позаботится. К лету, глядишь, отыщут. Узнают по гуттаперчевой голове…

Но вернулся к своему котлу – и заволновался сразу: Чокнутого на месте не было.

Некоторое время ждал – вдруг тот просто отошел по нужде, — но через полчаса ждать, ничего не делая, было уже глупо, пришлось подкатываться к Кольке Прыщу. Впрочем, и спрашивать ни о чем не пришлось – тот сам все сразу выложил: пока Федьки не было, подъехал "воронок" и Чокнутого туда быстренько закинули.

— Только чокнутых им в легавке не хватало! — недоумевал Колька Прыщ. — Я-то думал – на нашенских опять облава; нет, вишь, пронесло! Они покамест по чокнутым пятилетку выполняют!..

Несмотря на удачу с Барабановым, Федька чувствовал тут и свою вину. Может, не отлучись он к Цыгану, что-нибудь на месте придумал бы.

Хотя что тут придумаешь? Что ли, на пару с Прыщом штурмовать "Воронок"?..

Вечером, когда он вернулся на Мясницкую, Арнольд Иванович, оказывается, про арест Чокнутого уже откуда-то знал и был оттого еще хмурее, чем накануне, когда рассказывал про Барабанова. Из граммофона снова звучало "Шествие троллей", и зловещей, как никогда до этого, казалась Виктору их все набиравшая скорость пляска.

— Все-таки Барабанов успел деспозина заложить? — спросил он.

— Нет, — сказал Арнольд Иванович, — все, пожалуй, еще и похуже.

Объяснять, однако, в чем дело, почему-то на сей раз не стал. А Витька предпочел не расспрашивать. Арнольд Иванович говорил только то, что полагалось Колобуилу для дела знать, а сейчас, судя по всему, никакой надобности в нем не усматривал.

— Что ж делать? — спросил лишь Витька. То был даже не вопрос, а как бы вздох.

Тем не менее Арнольд Иванович ответил:

— Есть одна мысль… Но опасная, скажу тебе, штука… — и на том замолк.

И опять Витька спрашивать ни о чем не стал. Только скверно сделалось на душе. Уж если бесстрашный Селафиил говорит, что опасная штука, значит, настолько она опасна – не приведи Господь!

Однако всей меры опасности даже он, Колобуил, в ту минуту не мог предугадать. А как расценивал эту опасность под беснование неугомонных троллей сам Арнольд Иванович – иди теперь знай…

НАЖИВКА ДЛЯ КОЛОБУИЛА

Среди всех пороков людских наибольшую пользу извлечешь из тщеславия, находящегося в селезенке у каждого. На этот крючок удавалось ловить даже сильнейших мира сего.

Остерегайся, однако тщеславия сам. Оно может прокрасться в твою душу незаметно, и тогда из ловца сам неминуемо превратишься в чужой улов.

Из "Катехизиса…"

Дождавшись, когда Наташа уйдет из дома – она собиралась нынче в библиотеку, все ей не давала покоя ее диссертация, — Виктор Арнольдович, оставшись один, перво-наперво с удовольствием разбил постылую пластинку, выкинул в мусоропровод осколки и лишь затем принялся размышлять, как ему дальше быть с этим переступившим в своих шутках всякие мыслимые границы Колобуилом.

В чем сила Колобуилова? В быстроте! Тут, пожалуй, Серебрякову за ним не угнаться. Еще в чем? В том, что он, Серебряков, пока не видит никакой другой цели в действиях того, кроме единственной – подразнить. Для архангела даже всего лишь девятой ступени, цель, прямо сказать, ничтожная. Наверняка в действительности она была совсем иной, и пока что Колобуил более, чем быстротой своей, силен ее, этой цели, неразгаданностью.

Но как наставлял в своем "Катехизисе" Прошка – Уриил Второй: в чужой силе ищи главную слабину.

В быстроте его сила? Что ж! Пусть измотается собственной быстротой, тогда, глядишь, и ошибки начнет совершать. А ошибшись, глядишь, и неведомую цель свою проявит. Он же, Хризоил, не станет состязаться с ним в быстроте, а передохнет, наберется сил. Вот и получится все по наставлению Уриила-Прошки – они скоро в силах сравняются: Колобуил ослабнет, а он, Хризоил, окрепнет после стольких следовавших одна за другой неудач.

Правда, то, что он задумал, подвергало Колобуила смертельной опасности, такое было не в обычаях Ордена. Впрочем, и те проделки, которые дозволял себе Колобуил, тоже в эти обычаи не вписывалось никак.

Тем более что задуманное Виктором Арнольдовичем в самом деле могло пойти на пользу Ордену. В сущности, он должен был бы давным-давно сделать это сам. Но сама мысль об этом повергала в страх. За всю его жизнь в архангельской ипостаси то было единственное дело, на которое он так и не смог решиться. Едва об этом задумывался – страх становился непреодолим…

Ну да у него на то имелись причины. У Колобуила же таких причин не было, ибо едва ли он вообще ведал о тех двоих – быть может, самых страшных людях на свете, если вообще в них оставалось что-либо человеческое.

Да, не зная о них, Колобуил, несмотря на свою низкую архангельскую ступень, пожалуй, годился для этого дела лучше, чем он, Хризоил, мучимый давним страхом перед теми двумя дьяволами.

Хотя никакими дьяволами они не были. Не были они и богами. Но не были в то же время и людьми, ибо присущей человеку душой вряд ли обладали. Не обладай они вдобавок еще и разумом, Виктор Арнольдович считал бы, что это некое воплощенное в человеческие облики абсолютное зло, не имеющее разума и не знающее пощады. Но в том-то и дело, что разум, правда весьма своеобразный, у них имелся, и это делало их в тысячи раз опаснее любых землетрясений, наводнений и прочего неразумного зла.

Если все это для Колобуила плохо закончится, едва ли его, второго после магистра по орденской иерархии архангела Хризоила, кто-либо в том упрекнет. А коли все же упрекнут когда-нибудь – значит, не слишком-то внимательно читали "Жизнеописание" Уриила Второго, писавшего двести лет назад: "Коли ты посвящен в архангелы, разумел я, то используй всех стоящих ступенями ниже как поленья для разжигания светоносного огня, если сие послужит во благо Ордену". Вот пускай Колобуил и станет подобным полешком – не все же ему шутки шутить!

Как подзадорить на это шутника Колобуила?..

Да не так уж, видимо, и сложно! Тот уже и сам сплел для себя сеть, навязывая глупый бег наперегонки, как давеча с ослеплением генерала. Можно поймать его на то же – навязав ему видимость состязания.

Решив так, Виктор Арнольдович сел писать письмо неизвестному адресату о прелестях рыбной ловли на жерлянку. Мысли были заняты другим, поэтому он, изменяя лишь некоторые слова, в основном переписал статью из журнала "Охота и рыболовство".

Затем, перейдя в комнату "Синей бороды", он стал вписывать между строк особыми чернилами, читаемыми только в инфракрасном свете, послание для опостылевшего шутника-архангела.

Колобуил.

Не могу сказать, что твоя давешняя расторопность чрезмерно восхитила меня. Два архангела на одного генерала – не распыление ли это сил Ордена, причем распыление безо всякой на то нужды?

Однако если ты надумал вступить в игру с архангелом более высокой ступени, я, пожалуй, приму твой вызов. Посмотрим, что принесет бульшую пользу, накопленный опыт или твоя избыточная прыть.

Должен предупредить тебя – с делами столь же опасными ты едва ли сталкивался когда-либо. Посему будь осторожен и не столь игрив.

Справишься – докажешь на деле, что заслуживаешь более высокой ступени в орденской иерархии.

Суть же такова. Существуют двое, знающие о некоторых делах Ордена, однако сами к Ордену непричастные. Тем не менее они все еще живы, хотя уже не раз предпринимались тщетные попытки воспрепятствовать этому. Надеюсь, это обстоятельство вполне доказывает, что они как мало кто на земле умеют постоять за себя.

Воспринимаю факт их существования в мире как вызов всему нашему Ордену. Кто из нас двоих первым сумеет изменить эту недопустимую данность? Делом лишь сумеем мы ответить на сей вопрос.

Я уже приступаю. Что касается тебя – то была бы честь предложена.

Дальше Виктор Арнольдович написал, как можно отыскать тех двоих. Их нужно было всякий раз именно отыскивать, ибо их местонахождение всегда было таким же неопределенным, как место, откуда на землю ниспадает тьма или откуда входит в мир зло.

Закончил он свое послание словами:

За пластинку благодарю, девушке она очень понравилась.

Портрет актрисы Гурченко превосходен. Надеюсь когда-нибудь увидеть вживе и тебя.

Впрочем, если примешь мой вызов, то надежда на это, признаюсь, весьма слабая.

ХРИЗОИЛ

Серебряков перечитал письмо. Тон был, кажется, выдержан верно: немного озорства, никаких намеков на то, что взбешен, небольшой укол в селезенку, где по мнению Уриила Второго прячется человеческое тщеславие. Все действия Колобуила показывали, что он тщеславен сверх всякой меры.

Теперь оставалось сделать так, чтобы это послание дошло до Колобуила, что было, пожалуй, делом самым простым.

Виктор Арнольдович вложил письмо в конверт с райским яблочком, заклеил и, даже не потрудившись написать имя адресата, положил конверт на ту самую полку, где прежде находился фотоаппарат. Раз уж Колобуил так запросто расхаживает по его квартире, то на эту самую полку должен заглянуть перво-наперво.

Однако то, что Серебрякову предстояло сделать дальше, было несравнимо труднее. Этого момента он страшился более всего, хотя всегда чувствовал, что когда-нибудь такой момент в его жизни должен однажды наступить.

Сегодня он во что бы то ни стало должен был встретиться с теми двоими. Почти не было шансов, что Колобуил справится с ними, но все-таки и эту ничтожную возможность следовало предусмотреть. И в таком случае они прежде должны были сделать то, чего во всем мире лишь от них можно было ожидать. Исходившее от них абсолютное зло давало им почти столь же абсолютную силу.

Виктор Арнольдович взял небольшой замшевый мешочек, лежавший в особом тайнике в комнате "Синей Бороды", и когда уже выходил, подумал: увидит ли он Наташу еще когда-нибудь? Свои шансы вернуться с нынешней встречи живым он расценивал как один к десяти.

Еще Уриил Второй писал, что всякая привязанность, кроме привязанности к Ордену, губительна для орденского архангела, ибо притупляет разум и парализует волю, отчего становишься непригодным почти для всяких дел.

Лишь сейчас Виктор Арнольдович осознал, как сильно успел привязаться к Наташе за прошедшие две недели. Боже, это были, наверно, единственные две недели человеческого, а не архангельского счастья в его жизни, которая, не исключалось, при его сегодняшнем предприятии и закончится. Как, впрочем, и архангельская жизнь.

Даже записки он не мог оставить для Наташи: глупо оставлять такую записку в квартире, по которой вольно, как по своему дому, разгуливает Колобуил.

Перед тем как запереть комнату "Синей Бороды", он взял там давно припрятанный паспорт на имя Полтораева Дмитрия Сергеевича. Сей Полтораев, он же архангел Ордена Озоил, скончался всего сутки назад во время поездки к магистру в Испанию, о чем в Москве еще никто и не знал. Во время этого похода нельзя было оставаться Серебряковым, ибо связь с другим Серебряковым, с Арнольдом Ивановичем, узнай те двое о ней, стала бы для него губительной. Озоил, он же Полтораев, давно считал паспорт утерянным, в действительности его, предвидя как раз подобный случай, Виктор Арнольдович два года назад выкрал самолично.

Затем Серебряков сделал себе инъекцию сыворотки. В этой сыворотке была основная надежда на спасение. Одна лишь беда: сыворотка действовала в течение всего пяти часов. Если до его встречи с теми двоими пройдет больше времени, то этот поход сулит ему не больше шансов выжить, чем прыжок с двадцатого этажа.

Лишь выйдя на лестницу, он вдруг спохватился, что при нем сразу два паспорта – и на Серебрякова, и на Полтораева. Пришлось возвращаться, чтобы серебряковский паспорт выложить. То была дурная примета.

В приметы он, впрочем, не верил, но оплошность все равно огорчила. Не спохватись он – и уж точно не вернулся бы. Неужто уже притупился у него разум, как предупреждал в своей книге Уриил Второй?

Нынче его жизнь зависела от любой, даже ничтожной на первый взгляд мелочи. Те двое, сами не допускающие промахов, и другому ни малейшего промаха не прощали. Надо собраться чего бы это ни стоило, выходя из дома, подумал он.

И по дороге туда, куда он направлялся, ему это, кажется, кое-как удалось.

ДВОЕ ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ

Терзаемый недругами, умей вообразить себя другим, и тогда душа твоя, созерцая эти муки словно бы вчуже, не столь будет содрогаться от терзаний бренной плоти твоей.

Из "Катехизиса…"

Как и должно было, слепой с висевшей на шее табличкой "ПРИНИМАЮ ЗАКАЗЫ НА РЕМОНТ ШВЕЙНЫХ МАШИНОК" стоял у входа в Парк культуры. Виктор Арнольдович подошел к нему и произнес слова:

— У меня антикварная машинка со специфическим особенностями.

Эти слова он знал от Арнольда Ивановича. То был пароль для вхождения в ад. Конечно, Арнольд Иванович имел дело совсем с другим слепым – тот, если и жив, должен был быть уже глубоким старцем, а этому лет тридцать, не более. Пароль, однако, с тех пор явно не изменялся, но едва ли им слишком часто пользовались. Слепой чуть вздрогнул и, зачем-то сняв черные очки, продемонстрировал Виктору Арнольдовичу свои всамделишно слепые бесцветные глаза.

— Подождите, вас сейчас отведут, — сказал он наконец. С этими словами сложил руки замком и поднял их кверху.

Через несколько минут подбежал мальчуган лет тринадцати, ткнул в сторону Серебрякова пальцем и весьма бесцеремонно спросил:

— Этот, что ли?

Слепой молча кивнул.

— Идите за мной, только на три метра позади, — сказал мальчуган и зашагал в сторону Крымского моста.

У метро "Октябрьская" Виктор Арнольдович был передан какому-то субъекту в вельветовой кепке и уже вслед за ним двинулся по Садовому кольцу.

Возле "Добрынинской" субъект притормозил около торговки семечками, что-то шепнул ей на ухо, и она строго сказала Серебрякову:

— Стой, жди.

Ждать пришлось минут десять. Наконец около торговки остановился старый "ЗИС" с заляпанными номерами. Водитель распахнул заднюю дверцу и скомандовал Виктору Арнольдовичу:

— Садитесь.

"ЗИС" был, видимо, специально переделан изнутри для подобных поездок. Заднее сидение отделялось от водителя затемненным стеклом, такие же затемненные секла отгораживали Серебрякова от улицы, и через несколько минут он уже не представлял себе, в какую сторону они едут.

Все время сворачивая из стороны в сторону, ехали не меньше часа. Это уже Виктора Арнольдовича (ах, и в мыслях нельзя забываться: он теперь Полтораев Дмитрий Сергеевич!) — это его уже изрядно беспокоило. Если цепочка, по которой его вели, окажется слишком длинной, то сыворотка перестанет действовать, и тогда он, не важно, Серебряков или Полтораев, неминуемо погиб.

Наконец машина остановилась, водитель вышел и открыл ему дверцу:

— Выходите, дальше – пешком.

"Per pedes apostolorum", — подумал Полтораев мыслями Серебрякова. И едва не усмехнулся: стопами апостолов – прямиком в преисподнюю. Ибо место, куда направлялся, иначе он для себя и не называл.

Когда-то, тридцать лет назад, другой архангел, Селафиил, Арнольд Иванович в миру, уже проходил по этому самому, наверно, пути…

Вот что странно: было еще от силы два часа дня, а его окружала глухая темь, которую с трудом пробивал свет включенных фар "ЗИСа".

Что ж, путь в преисподнюю, наверно, и должен был пролегать через тьму. Он вышел из машины и понял, что находится в каменном тоннеле. Под ногами хлюпала вода. Пахло крысами и влажной известью.

— Идите за мной, — сказал водитель. И к облегчению Серебрякова-Полтораева добавил: — Тут недалеко. — С этими словами достал фонарик-жучок и его дрожащим светом стал прощупывать темноту.

Действительно, вскоре они свернули в какой-то боковой тоннель, потом еще в один, еще, и вдруг Серебряков (черт! Полтораев, Полтораев же он!) едва не упал, споткнувшись о ступеньку.

— Под ноги смотреть надо, — буркнул водитель, жужжавший фонариком уже откуда-то сверху.

Дальше они поднимались по лестнице, потом спускались, поворачивали в какие-то коридоры, снова поднимались, снова спускались. Пахло, как и должно было тут пахнуть при учете того, куда он шел: нищетой и помойкой.

Скрипнула дверь. Переступили порог, и жучок погас…

Сделали еще несколько шагов…

И вдруг запах мгновенно переменился. Он узнал этот сладковатый запах. "W-8" – газ, развязывающий язык. Слава Богу, что именно этот газ – против него сыворотка должна была подействовать. "Полтораев я, Полтораев!" – не уставал он повторять про себя.

Вдруг свет вспыхнул, такой яркий, что ослепил хуже давешней тьмы. А когда зрение вернулось, он, Полтораев, стоял посреди огромной залы с зеркальными стенами, с огромной люстрой под потолком, тысячекратно повторенной зеркалами.

Полтораев знал (хотя как раз Полтораев-то этого и не должен был знать), что зеркала могут быть обманом глаз. Одно из действий "W-8" в том и состоит, что искажает окружающее до неузнаваемости.

Постепенно стекло зеркал начинало изгибаться на глазах, а сами зеркала становились кривыми, как в комнате смеха, корежа изображение. В одном из них Полтораев, тощий, как удочка, вздымался выше потолка, так что головы и видно не было, на другом он, круглый, как блин, едва удерживался на крохотных, тонких, как у насекомого, ножках, с третьего зеркала на него смотрел какой-то волнообразный Полтораев, колыхавшийся, как язык пламени, а с четвертого – Полтораев, состоявший из двух половинок, которые ему с трудом удавалось удерживать вместе какими-то похожими на тыквы неуклюжими ручонками.

А это кто еще присоседился рядом? Чумазый мазурик Федька-Федуло с Сухаревки! Тоже весьма нелепого вида, но точно – он!

Да провалиться ему на месте, не знает Полтораев, ответственный работник Министерства финансов, он же орденский архангел Озоил, не знает он, никогда в жизни не видел никаких сухаревских Федул!..

Исчез Федуло, нет его – словно ветром унесло. А вместо него – кто-то с корявым, как плохо испеченный хлеб, неровно очерченным лицом. И улыбка на том хлебе – точно корка на нем криво лопнула.

А из другого зеркала смотрит кто-то другой – свиноподобный, с маленькими глазками – боров боровом.

Он понял – они и есть, те самые двое, истинного лика которых не видел, возможно, никто.

— Полтораев! — пышным, густым голосом обратился к нему тот, что был похож на хлеб.

— Если он и вправду Полтораев, — насмешливо хрюкнул из своего зеркала свиноподобный.

— По паспорту выходит, что Полтораев, — вставил человек-хлеб. Каким-то образом паспорт был уже у него, он держал в руках, которые были такой же, как и его лицо, скверной выпечки.

— Так то ж – по паспорту, — усмехнулся боров. — По паспорту он, может, тебе вчера был Наполеоном, а завтра вовсе какой-нибудь Шнейерсон. Ну-ка, мы ему, родимому, в душу-то заглянём. Душа – вот она, рядышком! Не поленись только – распахни да загляни.

— Заглянуть – оно дело нехитрое, — пробасил хлебный. — Паспортам доверяй, а душу тоже не ленись, проверяй. Такая там гадость иной раз…

— Уж мы-то знаем, какая иной раз гадость! — захрюкал свиноподобный весело.

Полтораев не заметил, как это получилось, но во всех зеркалах все четыре его экземпляра были уже прикручены к четырем креслам, каждое под стать тому Полтораеву, который в нем сидел – одно узкое, со спинкой до потолка, другое низенькое, широкое, с мохнатыми, как у паука, ножками, третье колыхалось и все время меняло форму, словно было из дрожжевого теста, четвертое, казалось, вот-вот распадется на две половинки и разорвет половинки все еще не собравшегося воедино Полтораева.

— Ну-с… — проговорил хлебобулочный.

Он сделал какое-то движение рукой, и сразу все тело Полтораева пронзила такая адская боль, словно все жилы его кто-то намотал на штопор и, неторопливо накручивая, вытягивает их. Он чувствовал, что если эта мука растянется на несколько минут, то, несмотря на сыворотку, не выдержит и признается во всем. А если вдобавок сейчас прозвучит "Шествие троллей", то сдастся еще раньше.

Но "Шествие", к счастью, не звучало…

Между тем свиноподобный спросил при этом издевательски ласково:

— Так ты Полтораев?.. Или, может, нет?..

— Полтораев… — из последних сил простонали со своих кресел все четыре Полтораева.

— Министра как твоего зовут? — гаркнул недовыпеченный. — Всех замов, начальников отделов! Не молчать! А ну отвечать быстро!

Полтораев был к этому готов и поспешно процедил сквозь зубы все имена.

— Мда, похоже, что вправду Полтораев. Ну вот и славно, что ты у нас Полтораев, — все так же ласково хрюкнуло свиное рыло.

Боль волнами стала откатываться.

— А может, и не Полтораев вовсе, а просто терпячка у него хороша, — сказал корявый. — Так мы ж не при Стеньке Разине живем, чтоб на одну терпячку полагаться. Ты на приборчик, на приборчик-то глянь. Даром, что ли, в двадцатом веке? С приборчиком оно как-то доверительней.

— Да нет, — отозвался свин, — и на приборчике, гляжу, стрелочка даже не вздрогнула. Стало быть, не врет – Полтораев он и есть.

Слава Богу, сыворотка все еще действует, подумал Полтораев. Значит, пять часов еще не прошло (способность вести счет времени он уже утратил).

— Ладно, — кивнула хлебная голова, — тут мы, положим, тебе поверили. И зачем же, спрашивается, пожаловал ты к нам, человек Полтораев?

— И не с пустыми руками, гляжу, пожаловал! — вставил свиноподобный. В своих свиных копытцах он держал тот самый замшевый мешочек. Заглянув туда, добавил: — Ого, знает, с чем приходить! Камешки!

— Случаем, не стекляшки? — спросил хлебно-недоделанный.

— Не такой он дурак. Настоящие! Тысяч на пятьдесят, пожалуй, потянет.

— Это половина, — приходя в себя после той боли, проговорил Полтораев. — Когда дело сделаете, получите другую половину.

Его мучители переглянулись.

— Дело? — спросил хлебный. — Мне послышалось, он сказал про какое-то дело.

— Точно, ты не ослышался, Лука, он сказал – дело, — хрюкнул свиноподобный. — Только кто ж тебе сказал, Полтораев, что мы с моим другом Лукой делаем какие-то эдакие дела? Ты уверен, что явился по адресу?

Значит, этот, недовыпеченный, и был знаменитым Лукой – королем нищих всего мира. В таком случае свинорылый – не менее знаменитый Фома, император помоек. Их богатству впрямь могли бы позавидовать иные короли, а их могущество поистине не знало границ… Сколько ж им сейчас было лет? Вероятно, под восемьдесят. А может, они вообще были вечными, как тьма, как сошедшее в мир зло…

Полтораев сказал:

— Во всяком случае, я тут не для того, чтобы шутить с вами шутки.

— Да уж, — посерьезнев, согласился свинорылый император помоек Фома, — за шутками лучше бы ты, смертный, пошел в цирк – оно, право, дешевше и…

— …несравнимо безопаснее, — завершил фразу король нищих Лука. — Затем, обращаясь к императору помоек, неожиданно прибавил на чистейшем английском: — It seems to me he`s not such fool to disturb us because of trifles.[10]

— Oui, il n`est semblable l`imbecile,[11] — на столь же чистом французском согласился с ним свинорылый. — Тогда назови нам, смертный, причину твоего визита – или нам ждать этого ad calendas graecas?[12]

— Если только вам по силам сделать то, что мне нужно… — проговорил Полтораев.

— Er zweifelt an unseren Fähigkeiten![13] — воскликнул король нищих, и казалось, корка на его лице сейчас лопнет от возмущения.

— Ad rem![14] — грозно насупив рыло, прикрикнул император помоек.

— Мне нужен заключенный под литерой "Ф", — поспешил сказать Полтораев. — Он находится где-то на Лубянке… Он нужен мне целым и невредимым.

Двое в зеркалах переглянулись.

— Если мне память не изменяет, Лука, — проговорил император помоек, — когда-то к нам уже обращались с подобной весьма странной просьбой.

— Да, да, лет тридцать назад, — кивнула из своего зеркала хлебная голова короля нищих. — И это, помнится, для обращавшегося завершилось весьма плачевно.

Волна прихлынувшей ненависти чуть не выдала в Полтораеве Серебрякова, ибо так ненавидеть их мог только тот.

— Просто хуже некуда завершилось, — подтвердил Лука. — Но это вышло из-за того, что он до конца не расплатился с нами. Мы были обмануты!

— Я расплачýсь, не обману, — поторопился заверить их Полтораев.

— Вот и ладушки, — одобрительно хрюкнул свинорылый.

— Однако не могу не добавить, — вставил король нищих, — что сама по себе просьба весьма странна… Кажется, тот плохо закончивший смертный представлял какую-то силу. Ты, Полтораев, тоже представляешь ее?

— Да, — кивнул Полтораев. Скрывать не имело смысла – иначе такой просьбы было не объяснить.

Некоторое время король с императором переговаривались на каких-то вовсе неведомых Полтораеву языках. Он подумал, что они, возможно, владеют всеми языками, где когда-либо существовали нищие, помойки и зло, то есть вообще всеми когда-либо звучавшими в мире. Наконец свинорылый, перейдя на русский, сказал:

— Ладно, Полтораев, нас это не особенно интересует. И плачевный пример твоего предшественника показывает, что сила, стоящая за ним, не так уж и велика в сравнении с нашей. Да и вообще не в наших правилах задавать лишние вопросы. Есть купец, а наше дело предоставить товар и получить то, что нам причитается. Но за обман будешь сурово наказан – надеюсь, ты это понимаешь?

— Понимаю…

— C`est excellent![15] — сказал король нищих. — Когда твой "Ф" будет у нас (а я думаю, за неделю должны управиться), дадим тебе знать. Получишь письмо. Послать по твоему домашнему адресу?

— Нет-нет, — попросил Полтораев, — лучше на Центральный телеграф, до востребования.

— No problem,[16] — кивнул свинорылый император помоек. Он тряхнул замшевым мешочком: — Только смотри, про вторую половину не забудь, коли хочешь еще пожить.

— Не забуду, — пообещал Полтораев.

— Вот и замечательно, — одобрил король нищих. — За сим – не смеем более задерживать.

После этих слов оба они мигом исчезли из зеркал. Да и сами зеркала на глазах стали таять – видимо, действие "W-8" уже начинало развеиваться.

Еще минута – и Полтораев, вновь начиная постепенно ощущать себя Серебряковым, обнаружил, что он сидит вовсе не в кресле, а на колченогом табурете, посреди грязной комнаты без окон, с осыпавшейся со стен штукатуркой, и освещением служит не люстра, а совсем тусклая лампочка, висящая под серым потолком.

Водитель "ЗИСа" с фонариком-жучком в руке уже стоял на пороге.

— Пошли, — сказал он.

С трудом собравшись силами, Виктор Арнольдович поднялся с табурета и двинулся вслед за ним.

Снова петляли по коридорам, потом шли по затхлому, с многочисленными изгибами тоннелю, наконец вступили в широкую его часть, и там вдали показались светящиеся фары машины.

Вскоре они ехали по невидимой из-за этих затемненных стекол Москве. Теперь водитель ехал все время прямо, поэтому обратная дорога заняла намного меньше времени.

Приехали! Водитель открыл дверцу.

Виктор Арнольдович ступил на тротуар, и "ЗИС" тут же рванул с места. Через несколько секунд он исчез, потерявшись в потоке уличного движения.

Серебряков обнаружил, что стоит на Садовом кольце неподалеку от высотки со шпилем – здания его же министерства. Здесь с трудом верилось, что где-то совсем неподалеку существуют королевства нищих и помойные империи со своими всемогущими императорами и королями.

Однако все это существовало. Страх, только сейчас начинавший пробирать Виктора Арнольдовича во всю силу, был тому подтверждением.

Да еще память, та страшная память, что не отпускала его вот уже почти тридцать лет.

PER PEDES APOSTOLORUM

(Продолжение)

Не страшись смерти – ее все равно не избежать.

Не страшись жизни – она слишком мимолетна.

Страшись страха своего.

Из "Катехизиса…"

После исчезновения с Сухаревки Чокнутого исчез оттуда и мазурик Федька-Федуло. Не за кем ему теперь было следить там из-за своего котла. Другие мазурики скорее всего решили, что помер.

Да он и вправду помер, Федька-Федуло – в ухо надуло: не было такого больше на земле. А был теперь чистенько одетый Виктор Серебряков, он же орденский архангел Колобуил, проживавший в четырехкомнатной квартире на Мясницкой, сходства с тем Федькой-Федулой почти не имеющий. Этот Виктор Серебряков трудился с утра до вечера, силясь наверстать школьные премудрости, не доставшиеся ему в бытность его тем самым чумазым Федулой.

Арнольд Иванович, считавший, что архангел-неуч – позор для Ордена, в овладении этими премудростями здорово ему помогал. Ученик платил ему за то архангельским терпением, за год осилил то, что иному и за пять лет не превозмочь, и на другой год поступил в школу, сразу в восьмой класс, хотя по возрасту был моложе своих одноклассников, не прокоптивших такой шмат жизни за смоляными котлами.

Но все-таки главные мысли Арнольда Ивановича были заняты не Виктором, а Чокнутым, следов которого он долгое время не мог отыскать. Даже связи Серебрякова в ГПУ, а затем в образовавшемся вместо него НКВД, до поры до времени не давали результатов.

Однако поиски все же оказались не напрасными, и через год он таки напал на след.

Как ему удалось это раскопать, Виктор не знал, но раскопать удалось вот что. По приказу нынешнего наркома внутренних дел Ягоды был образован некий Центр, в котором изучали все недоступное рабоче-крестьянскому сознанию, и Чокнутый (как стало известно, уже понемногу приходивший в себя) находился именно там. Был он там страшно засекречен, для пущей секретности обозначался не именем и фамилией, а одной лишь литерой "Ф", ну а после того, как в НКВД откуда-то проведали, что он, возможно, знает содержание сожженного царем Николашкой письма, в котором предсказание будущего чуть ли не для всего мира – тут вообще бульшая часть работы Центра теперь закрутилась вокруг него.

— Наивные люди! — вздыхал Арнольд Иванович. — Они же его не смогут понять даже если он заговорит! Для них любое будущее, ежели это не победа социализма в одной отдельно взятой стране, покажется таким же нелепым, каким для древних показался бы факт вращения Земли вокруг Солнца. Тайны деспозинов для их языческого миропонимания нужны как телескоп для заколачивания гвоздей. Им бы чего попроще – молочные реки там, к примеру, с кисельными берегами или печка-локомотив для лежебоки Емели!.. — И печалился: — Замучают они его…

Потом начал Арнольд Иванович куда-то часто и надолго исчезать, иногда и на ночь домой не возвращался. Чувствовал Виктор, что выстраивает он какую-то небывало длинную цепь, чтобы Чокнутого (или как бишь там его теперь?) из этого Центра вызволить. Но спрашивать ни о чем не решался – не пристало младшему архангелу влезать в дела тех, кто стоит много выше по архангельской иерархии, о том еще Прошка – Уриил Второй не раз в своих книгах писал…

Это случилось еще через полгода. Арнольд Иванович вернулся домой поздно вечером, некоторое время сидел один в своей комнате, слушая "Шествие троллей", а потом, когда музыка окончилась, неожиданно зашел к Виктору, и тот по его возбужденному виду сразу понял – имеется какая-то новость. И еще он понял, что сейчас у них будет разговор, причем не об алгебре и не о химии, а о чем-то куда более важном – разговор между двумя орденскими архангелами, а не между учителем и учеником.

— Кажется, кое-что определилось, — сказал Арнольд Иванович. — Цепочка вроде наконец выстраивается с грехом пополам. Собственно, не цепочка даже, а хвостик к другой, предлинной цепи, один конец которой уходит в непроглядную тьму веков.

Виктор спросил:

— Для вызволения этого "Ф"?

Арнольд Иванович кивнул:

— Именно… — Однако, чуть помолчав, добавил: — Только силенок у Ордена для этого, как оказалось, маловато. По сути нынешний НКВД тоже представляет собой некий орден, но гораздо более разветвленный и могущественный, чем наш, и борьба с ним лишь своими силами едва ли сулит серьезную надежду на успех… Но мне удалось узнать, что существует сила куда более сплоченная, ибо намного более древняя и жестокая. Знал бы ты, Колобуил, каких трудов мне стоило выйти на нее! Это воплощенное зло; но порой и зло может послужить благим целям.

— Какие-нибудь служители Сатаны? — спросил Виктор (где-то он о подобном читал).

— О нет, — отозвался Арнольд Иванович, — все эти секты – лишь детские забавы, придуманные, кстати, не столь давно заскучавшими князьками, жадными до новых развлечений, и не знающих чем бы еще пощекотать себе нервы… — И спросил: — Как по-твоему, какая сила властвовала над людьми со времени возникновения человечества, что заставляло людей истреблять себе подобных, сметать с лица земли царства, империи, целые цивилизации?

— Жадность, — предположил Виктор.

Арнольд Иванович покачал головой:

— Нет, жадность появилась позже. А предшественник ее – величайший из всех земных владык. И имя ему – Голод. Он сильнее всех полководцев и древнее всех царств.

Виктор вспомнил недавний голод в стране, когда, говорят, люди ели людей.

— Тогда, — сказал он, — большевики и НКВД – все равно самые сильные на земле – такого голода, как при них, наверно, давно уже не было.

— Потому они и смели огромную империю, — согласился Арнольд Иванович. — Но только, уверен, это победа недолгая, если мерить в исторических масштабах. Царь Голод им неподвластен, это лишь временный союз. Когда-нибудь он сметет и их, ибо плевать ему на все их кисельно-молочные обещания. Да, временно у них общая армия, но подчиняется она, поверь, не Ворошилову с Тухачевским.

— Вы – про Красную Армию? — спросил Виктор.

— Я – про куда более многочисленную армию, — ответил Арнольд Иванович. — Про армию, существующую повсеместно. Я – про армию нищих.

— Но что они могут, нищие, без пушек, без аэропланов? — удивился Виктор.

— О, если только пожелают – могут они очень многое! И никакие пушки с аэропланами им не нужны. Иное дело, что на это необходимо решение их земного владыки.

— У них и владыка есть?

— А как же! — подтвердил Арнольд Иванович. — Династия их владык самая древняя, древнее Египта и Вавилона, поскольку нищие существовали всегда. И сейчас ими правит очередной король нищих. Как раз на него-то я, кажется, и смогу скоро выйти. Нынешнего короля нищих зовут Лука, и могущество его почти безгранично… Я говорю "почти", ибо существует еще одна сила, столь же древняя, ибо лишь она может утолить голод нищих.

Он испытующе посмотрел на Виктора – сумеет ли догадаться? Но поскольку тому ничего не приходило на ум, Арнольд Иванович сказал:

— Я имею в виду помойки! Да, да, помойки, которые, как и голод, существовали везде и всегда! Порой они были единственным спасением нищих от голодной смерти… Но они тоже не могли всегда оставаться без хозяина. Потому с некоторых пор возникла династия, видимо, такая же древняя, как династия королей нищих. Это династия императоров помоек, и ныне ее возглавляет некий Фома. Вместе с королем нищих Лукой они представляют силу, равной которой не было и нет. — И с некоторым торжеством добавил: — Мне удалось то, чего пока не удавалось никому в нашем Ордене – я нашел способ, как встретиться с ними обоими!

— Думаете, они смогут помочь? — спросил Виктор с некоторым сомнением. Все-таки где-то на обочине его души еще, наверно, жил мазурик Федька-Федуло: для того и постовой на углу – сила достаточно грозная, не то что НКВД, с которым при поддержке этих сомнительных короля и императора вознамерился тягаться Селафиил.

Однако на это Арнольд Иванович с полной уверенностью ответил:

— Думаю, в мире нет ничего такого, чего они не могли бы. Но только даром эти двое ничего не делают. За все с ними надо расплачиваться – и ох как дорого!

Виктор спросил:

— Душу им заложить, что ли?

Не очень бы, право, удивился, если бы после всего сказанного ответ был именно таким. Но Арнольд Иванович лишь улыбнулся:

— Все эти сказки с закладом души – из куда более позднего времени. Нет, наши с тобой души им не нужны – у них и собственные-то не уверен, что имеются. Впрочем, тут вопрос спорный: что появилось раньше, голод или душа… Как бы то ни было, но расплаты они требуют чистоганом. Причем бумажки им не нужны – только золото и драгоценности. Кое-что мне удалось собрать…

Виктор с самого начала заметил, что Арнольд Иванович держит в руке набитый чем-то чулок. А теперь тот взял да и высыпал содержимое чулка на стол.

Это были золотые монеты разных стран. На столе выросла изрядная горка золота. Тут было наверняка целое состояние. Во сколько оно оценивается на нынешние деньги, Виктор и представить себе не мог.

— Увы, здесь слишком мало, — вздохнул, однако, Арнольд Иванович. — За мое дело они заломили слишком высокую цену. То, что ты видишь – всего лишь треть назначенного, а они берут задаток ровно в половину цены. Такое уж правило у них сложилось в течение многих веков, и менять его они не собираются. Тем не менее, эту треть я им завтра отдам. Они все равно ничего не начнут делать, пока не добавлю до половины, но так я хотя бы буду иметь надежду, что, получив остальное, они выполнят мой заказ.

— А не обманут? — спросил Виктор. — Эту треть заберут – и смоются…

— К сожалению, никуда они не смоются, — вздохнул Арнольд Иванович. — Договорились так: два дня они будут ждать недостающего, а если не получат – сочтут все за обман. А обмана они не прощают, уж ты мне поверь. И тогда они сами ко мне придут…

Зачем придут – он не договорил, но Виктор почувствовал что-то страшное, стоявшее за тем визитом.

— И где ж мы наберем остальное? — спросил он.

Арнольд Иванович сказал:

— Есть одна мысль… Думаю, мы завтра к ночи добудем все, что требуется. Надеюсь, ты мне поможешь?

— Конечно!

— Вот и замечательно… А днем пойду к ним с тем, что пока есть. — И с этими словами Арнольд Иванович пересыпал золотые монеты обратно в чулок.

На следующий день Виктор нетерпеливо ждал его возвращения.

Вернулся Арнольд Иванович только под вечер. Лицо у него было серое и вообще весь вид был такой, словно его терзали калеными щипцами. Обессиленный, опустился на стул и сказал:

— Да, не приведи Господь еще раз оказаться там… — Объяснять, однако, что там было, не стал. Только добавил, постепенно приходя в себя: — Но боюсь, если они сами сюда заявятся – будет еще хуже…

Впервые Виктор на лице отважного архангела Селафиила видел такой страх и наконец-таки осознал, что с более грозной силой они вправду еще не сталкивались. Этот страх заражал, и уже Колобуил чувствовал себя едва ли не заробевшим Федулой, притаившимся у своего котла.

— А чтобы они не заявились, — помолчав немного, продолжил Арнольд Иванович, — предстоит нам с тобой сейчас работенка. Не люблю я таких вещей, но что поделаешь… Придется тебе снова переодеваться в девичье платье…

Да на что угодно готов был Виктор, чтобы только эти страшные "они", не дай Бог, не заявлялись… Что же касается девичьего платья, то он его однажды, помогая Селафиилу по делам Ордена, уже надевал. И выглядел в нем точь-в-точь как девчонка, потому что был худ, невысок и усы еще не начинали пробиваться.

Противно было, конечно – но ради Арнольда Ивановича!.. Особенно сейчас!..

PER PEDES APOSTOLORUM

(Окончание)

Жаль мне тебя, архангел, в твоем неминуемом одиночестве.

Из "Жития…"

Суть дела тот объяснил уже по пути. Идти пришлось не спеша – быстро Виктор не мог в дамских туфельках, все время приходилось смотреть под ноги, чтоб не упасть, но слушал при этом внимательно.

Позавчера НКВД проводило шмон у самого крупного в Москве барыги – скупщика краденого. Шмоном руководил не больше не меньше как комиссар госбезопасности. И золота, и драгоценностей нашли очень много. А вот сдали потом…

Арнольд Иванович точно знал, что сдали хоть и много, но куда меньше, чем должны бы. И значит, львиная доля изъятого прилипла к рукам того самого комиссара. За подобные штучки комиссару по нынешним временам полагалась вполне законная "вышка". Откуда доктор Арнольд Иванович прознал обо всем этом, было, разумеется, тайной, а по легенде, которую он придумал, узнал случайно от племянницы барыги, вполне честной девицы, каковую, племянницу, для пущей убедительности и прихватил с собой. В действительности – его, Виктора, то есть.

Комиссар проживал неподалеку от них, в хорошем доме на Самотеке. Вошли в подъезд, постучали в дверь.

Там, в двери, у комиссара глазок был. Увидел, что это всего лишь знакомый доктор с какой-то девчушкой – открыл сразу же. А девчушка с порога – в слезы:

— Отдайте, пожалуйста, что у дяди Пети отняли, дяденька комиссар!

Тот глаза выпучил – вроде как ничего не понимает.

Тогда ему доктор Арнольд Иванович доходчиво все объяснил. Девчушка-де из хорошей семьи, он как доктор эту семью давно и довольно близко знает. И о том, что родственничек их воровской барыга, ведать там не ведал никто. А вот после обыска этого…

После обыска нагрянул к ним вдруг фартовый люд. У них, у фартовых, свои, видно, людишки водились в самом НКВД, от которых те узнали, сколько золотишка было комиссаром сдано. Прикинули – не дураки, чай – а у барыги должно было быть минимум втрое против того. В задачке спрашивается: где остальные две трети?.. Решили, что их барыга у родни своей держал – и с ножом к горлу: либо золотишко с камешками немедля возвернете, либо девчушку свою найдете через день без головы, а голову отдельно пришлем в тортовой коробке с бантиком…

Комиссар белый весь, знает, что дело для него "вышкой" пахнет, однако за свое держится:

— Совершенно не понимаю, товарищ Серебряков, я-то здесь при чем?

Арнольд Иванович ему – вроде как даже с сочувствием:

— Да при том, при том, Пал Аркадьич! Когда и после таких угроз бандиты своего добра не получат – смекнут, к чьим рукам оно прилипло. А мы-то с вами, Пал Аркадьич, оба это хорошо знаем, не так ли? И если девчушка из-за этого погибнет безвинно – я, поверьте, не стану молчать.

Затрясло комиссара мелкой дрожью. Как лист осенний прошелестел:

— Не губите, товарищ Серебряков…

— Да я и не собираюсь вас губить, — спокойно сказал Арнольд Иванович. — Другой, право, заботы нет, как вас губить. У вас и выход есть – проще не придумаешь. Прямо сейчас отдайте все этой девчушке, а она, когда воры к ним в дом снова заявятся, все им и отдаст – мол, нашла случайно вчера в подполе. И сама жива останется, и на вас никакого намека. По-моему, единственное разумное решение, так что уж давайте, Пал Аркадьич, а не то…

— Да, да, конечно!.. Сейчас!.. — Комиссар метнулся в комнату, не было его довольно долго, наконец вынес большой узел, протянул его трясущимися руками: — Вот, товарищ Серебряков. Слово большевика – здесь все до грамма!.. Но только – заклинаю вас!..

— Все в порядке, — невозмутимо отозвался Арнольд Иванович. — Можете не тревожиться, поскольку все разрешилось самым наилучшим образом. С вашей стороны это было разумно. Держи, Катюша. — И он, как пустяковину какую-нибудь, протянул тяжелый узел этой самой Катюше (Виктору, стало быть). — Не извольте гневаться, Пал Аркадьич, за поздний визит. Желаю здравствовать.

Комиссар закивал, но произнести ничего не мог – все еще трясся. Оставив комиссара трястись в одиночестве, они покинули дом.

Лишь когда у себя на Мясницкой вывалили содержимое узла на стол – там было, наверно, с полпуда и золотых вещей, и перстней да серег с каменьями – Арнольд Иванович с облегчением вздохнул:

— Ну вот, теперь, похоже, послезавтра сполна расплатимся, пускай приходят. — И лицо его только сейчас из серого, землистого стало обретать живой цвет.

…Ах, слишком рано он возрадовался!..

Если б знать, если б только знать!..

На другой день, вернувшись из школы, Виктор еще прежде, чем вошел в дом, каким-то чутьем самому ему непонятным вдруг учуял беду…

Потом уже, когда вошел… Все стало ясно сразу!

Квартира выглядела так, словно по ней прокатился ураган. Все было перевернуто вверх дном, ящики письменного стола торчали наружу, паркетины местами выдраны, бумаги и книги валялись на полу. А главное – сейф был распахнут и внутри него зияла черная пустота. Ни денег, лежавших в нем раньше, ни тем более узла с драгоценностями, разумеется, там не было.

Это после он понял, как все могло произойти. Воры, верно, о чем-то догадывались и следили за домом комиссара. А когда увидели выходящего из комиссарского подъезда Арнольда Ивановича и девчушку с тяжелым узлом, проследили и за ними. Как они с Арнольдом Ивановичем были в тот вечер на радостях неосторожны! Как могли два орденских архангела не почуять слежки за собой?!.. Но еще прежде, чем он обо всем этом подумал, только одно слово крутилось в голове. Это слово было: "Погибли!.."

И то же самое: "Погибли!" – было в глазах у Арнольда Ивановича, когда тот вечером вернулся со службы… Нет, вслух он говорил, что время еще есть – к завтрашнему дню, когда те двое придут, еще что-нибудь придумается, но лицо у него снова сделалось землистым, и: "Погибли! Погибли! Погибли!" – не переставало читаться в глазах.

Виктор сказал, что завтра добудет наган, тогда они смогут за себя постоять.

— Да, да, наган – это хорошо, — рассеянно отозвался Арнольд Иванович. — С наганом мы уж – как-нибудь… Впрочем, — сказал, — утром ты в школу ступай, они придут только вечером. Может, еще и без нагана обойдется…

А ведь знал наверняка, что визит состоится не вечером, а утром. Просто берег Колобуила – сейчас-то он, Виктор Арнольдович, это ясно понимал…

Но тогда ему поверил и утром ушел. Не в школу, понятно – не до нее. Ушел наган добывать.

Наган-то имелся – еще будучи Федулой он его во время облавы на Сухаревке под кустами нашел. Тогда же его на другом конце города, завернув в промасленную бумагу, в земле и зарыл.

Место, где зарыл, отыскал сразу, потому что в свое время ножом сделал метки на трех деревьях, между которыми оружие было закопано. Только, несмотря на промасленную бумагу, наган совсем заржавел. Часа три ушло у Виктора на то, что отчищал его керосином и маслом оружейным смазывал. Поскольку вокруг был глухой лесопарк и вокруг ни души, Виктор даже рискнул наган опробовать – пальнул по шишке на дереве один раз. Шишку не сбил – промазал; но револьвер работал вполне исправно.

Имея его в кармане, Виктор почувствовал себя немного спокойнее и заспешил на Мясницкую. Прикидывал так: когда он вернется, Арнольда Ивановича еще не будет дома, тот куда-то собирался уходить, поэтому он сможет спрятаться в шкафу у него в кабинете. Замрет там, как мышь; сколько надо, столько и просидит, не шевелясь. А если вдруг начнется – что именно "начнется", он себе так и не представлял – но если начнется, он с наганом тут как тут. И тогда – только держитесь, гады!..

Однако, подходя к дому, понял, что ошибся. Из окна на всю улицу разносилось "Шествие троллей" – значит, получалось, Арнольд Иванович был дома…

И сердце в тот миг ничего почему-то не подсказало Виктору…

Вот когда слегка сжалось – когда он, войдя, уловил странный, неприятный запах. Пахло почему-то помойкой и нечистым человеческим телом. Не могло в доме у Арнольда Ивановича пахнуть так!..

— Это я! — крикнул Виктор с порога.

Но никакого ответа не последовало.

Теперь уже сердце колотилось вовсю. С наганом в кармане, держа палец на курке, он двинулся на звук музыке. Лишь теперь впервые она казалась ему зловещей…

Наконец открыл дверь кабинета – и увидел…

Странно, что не свалился в обморок. Ибо ничего страшнее не видел никогда…

На пол натекло много крови, и она еще продолжала течь…

Арнольд Иванович был распят на стене – руки и ноги прибиты толстыми строительными костылями. А пятый костыль торчал у него из живота, с него-то кровь и лилась струйкой на пол.

И гремела во всю мощь музыка из граммофонной трубы – кружились, кружились, плясали, неистовствовали разбушевавшиеся тролли

Но еще страшнее было, когда Арнольд Иванович вдруг открыл глаза. В них уже стояла смерть, но глаза были все еще живые. И что-то он прохрипел со стены…

Потом уже Виктору как-то придумалось само по себе, что те последние слова были: "Отомсти за меня…" И была, была потом месть Колобуила, страшная месть. Воры, укравшие узел, за год исчезли все один за другим. Сколько цепей для этого пришлось выстроить! А с главарем шайки случилось самовозгорание – вдруг ни с того ни с сего загорелся, как факел, и заживо сгорел дотла.

Только с теми двоими, с королем нищих и с императором помоек, расправиться Колобуилу так и не удалось. Даже близко к ним подобраться – ох как не скоро еще получилось… Теперь вот подобрался – да что толку?.. Может, новый, более расторопный Колобуил справится с ними… Хотя и то вряд ли. Сильны, слишком сильны были их помойные империи и нищенские королевства!..

И Арнольд Иванович, архангел Селафиил, даже умирая, это понимал. И последние слова его были вовсе не "отомсти". Нет, он сказал в тот миг другое.

— Сними пластинку… — проговорил он перед тем, как навсегда закрыть глаза.

И не было больше Селафиила. Оставался только орденский архангел Колобуил, обреченный, как и было сказано двести лет назад магистром Прошкой, на одиночество. Начиналась еще одна его новая жизнь..

БЕЗ НАЗВАНИЯ

…Но, архангел, одиночество твое – и лучшая тебе награда, ибо страшиться можешь лишь за себя самого.

Из "Катехизиса…"

И опять, когда вставлял ключ в замок, услышал, как за дверью беснуются тролли. Значит, Колобуил успел за это время у него побывать. Впрочем, Виктор Арнольдович и с самого начала знал, что разбивать пластинку не выход – неминуемо появится новая. Да если б и не было пластинки, она все равно звучала бы у него в ушах. Вопрос был в том, откуда Колобуил мог знать, что у него, у Виктора Арнольдовича, с этой пластинкой связано. Казалось, что, если бы он это понял, то и Колобуила смог бы выявить. Однако никакие мысли на сей счет в голову пока не приходили.

Выключив проигрыватель, Серебряков заглянул в стенной шкаф. Как он и ожидал, конверта с райским яблочком на полке не было. Стало быть, его послание уже у Колобуила. Теперь интересно, что он ответит и когда.

Виктор Арнольдович взглянул на часы. Было уже шесть вечера, а Наташа, помнится, обещала вернуться из библиотеки в пять. Что ж, могла и задержаться. Серебряков сейчас чувствовал не столько беспокойство за нее, сколько пустоту в доме, от которой за время, что Наташа жила у него, он как-то уже отвык.

Значит, успел к ней привязаться. А ведь Прошка – Уриил Второй предостерегал архангелов Ордена от подобных привязанностей.

Когда-то, очень давно, с ним уже было такое. Тогда пришлось отрубить – как по живому топором. Но сейчас Виктор Арнольдович не знал, сумел бы он или нет снова так же поступить.

Пожалуй – едва ли…

Когда же это было?.. Уже четверть века назад. Ну да, в тридцать седьмом.

Как это ни странно, он продолжал жить один в четырехкомнатной квартире на Мясницкой. Видимо, немалыми были заслуги Арнольда Ивановича перед властями, раз и после его гибели квартиру не стали уплотнять.

Недавно Виктор поступил на экономический. Такова была воля Арнольда Ивановича. Когда-то Виктор сказал ему, что хотел бы – на медицинский: во всем хотелось брать пример с Селафиила. Однако тогда же Арнольд Иванович вдруг воспротивился: мол, на уровень фельдшера он его, Витьку, и без того обучит, а времена сейчас такие, что быть доктором небезопасно (оно и подтвердилось вскоре шумными процессами). Совсем иное дело, рассуждал Арнольд Иванович, экономика: считай себе чужие денежки, только внимательно считай, не ошибись – и цел будешь. А ежели вдобавок не простая экономика, а международная, то есть к тому же шансы побывать за границей, хотя для остальных страна закрыта на замок, и для орденских дел такая возможность может иногда оказаться далеко не бесполезной.

Происхождение у Виктора теперь получалось никак не рабоче-крестьянское – хоть и сирота, хоть и состоял в комсомоле (когда-то по настоянию того же Арнольда Ивановича вступил), а все же докторский приемный сын, так что, почитай, из гнилой интеллигенции, и пробиваться ему пришлось на одно из двух всего, отпущенных в институте для интеллигентской "прослойки" мест.

Поступил, прорвался. Хорошую, видать, науку прошел у покойного Арнольда Ивановича.

Вот тогда-то все и началось. Потому что на втором "прослоечном" месте оказалась его соседка по Мясницкой, дочка инженера Рита Дробышева, девушка удивительной красоты, с длинной русой косой и голубовато-серыми, как утреннее небо, глазами. Виктор и раньше ее видел на улице, и все подмывало к ней подойти, но все как-то не хватало смелости. А тут…

Произошло все как-то настолько быстро, что даже почти ускользнуло от сознания. А быть может, потом, после того, что случилось, просто больно было вспоминать обо всем, что связано с ней…

Но сейчас, ожидая Наташу, Виктор Арнольдович почему-то вспоминал…

Так вышло, что уже через месяц Рита жила у него, в квартире на Мясницкой. Боже, он прожил уже столько жизней, обрывавшихся, как хвост у ящерицы, он был мазуриком Федулой, он был благополучным Виктором, он был беспощадным архангелом Колобуилом, он довольно много знал о жизни, но вот любви настоящей не изведал пока. На какое-то время даже Орден почти исчез из его памяти, была только эта девушка с большими серыми глазами, вдруг заполонившая весь его мир целиком. Все орденские дела казались какой-то нестоящей суетой рядом в этим, захватившим его внезапно. Было как сон, живой, яркий, ласковый сон, не дающий ворваться в него сумрачной яви.

Но окружавший мир был суров, и явь не могла когда-нибудь не вторгнуться в этот их безоблачный сон.

Однажды Рита пришла, заплаканная: отца нынче арестовали… Обычный по тем временам приговор не заставил себя ждать: высшая мера.

Уже на другой день Риту наскоро исключили из института, а еще через несколько дней стало известно, что ее вместе с матерью как членов семьи врага народа высылают куда-то в Казахстан. Время было на расправу быстрое: всего сутки давали на сборы.

Ему, Виктору, собственно, и собирать было почти нечего – всех вещичек один небольшой чемодан. Расставаться с квартирой на Мясницкой не особенно жалел: после страшной гибели Арнольда Ивановича слишком тяжелая память висела тут в воздухе. Что же касается ванной и прочего, что он терял… Разве этим испугаешь бывшего мазурика Федьку-Федулу с Сухаревки?

То, что он отправляется вместе с ними в ссылку, и обсуждать долго не стал – решенное, полагал, дело.

Вот когда и пришло к нему впервые письмо с изображенным на конверте райским яблочком. Прежде такие письма не раз получал Арнольд Иванович, и Виктор знал, что в этих конвертах послания от Ордена. На сей раз, однако, послание было адресовано ему, Колобуилу. И обращался к нему не больше не меньше как сам магистр Уриил VII, он же в миру дон Ганзалес, проживающий ныне то ли во Франции, то ли в Италии – в точности сие было неведомо никому. Так же как неведомо было, каким образом его послания проникают сюда, в страну, границы которой на столь надежном замке. Едва ли по почте. У Ордена имелись какие-то свои тайные курьеры, поэтому конверт был без почтового штемпеля; когда Виктор вошел, он просто валялся на полу.

Магистр повелевал выстроить еще одну цепь для вызволения все того же "Ф" из внутренней Лубянской тюрьмы, где тот сейчас находился. Цепь была слишком длинна, ее построение заняло бы многие месяцы. Не мог он, Виктор, при нынешних обстоятельствах этого себе позволить. Завтра в семь утра он должен быть у Риты со своими нехитрыми пожитками, не мог он предать ее! Какими мелкими рядом с этим казались в ту минуту все орденские дела!..

Однако то, что он прочел на обороте письма, сразу убавило его решимость. Ибо далее магистр писал:

Знаю, сын мой, что в ближайшие часы ты намереваешься отбыть со своей избранницей в далекое изгнание. Но уверен, что, прочтя эти строки, ты одумаешься и подобным образом не поступишь.

Дела Ордена требуют твоего присутствия в Москве, и, надеюсь, ты помнишь о том обете, который давал при посвящении в архангельское звание. Тогда ты поклялся, что Орден – единственная и последняя в твоей жизни семья. Неужто клятва твоя тогда была пуста и ничего для тебя не значила?

Право, не хочу в такое верить…

Впрочем, сообщу тебе, что более чем за двухвековую историю Ордена был один архангел, забывший о своем служении и выбравший вместо того земную любовь. Уверяю тебя, он весьма скоро пожалел об этом, ибо лишился и своего места в Ордене, и своей избранницы.

Увы, Орден вынужден карать отступников, иначе едва ли он сохранил бы свою монолитность на протяжении веков.

Надеюсь, что ты, Колобуил, не поступишь столь опрометчиво. И если тебе впрямь сколько-нибудь дорога эта женщина…

Дочитывать он не стал. И так было ясно, что имел в виду магистр. Нет, он, Виктор, не побоялся бы навлечь на себя кару со стороны Ордена: сделавшись Колобуилом, давно уже перестал бояться за себя. Но магистр знал, чем пугать. Ослушайся он приказа – и кара постигнет не его, а Риту. Это неминуемо – от Ордена не укрыться нигде.

…Утром он пришел к ней без чемодана. Объяснить толком ничего не мог – об Ордене упоминать было нельзя: узнай она о тайне существования Ордена – и ничто уже не могло бы ее спасти… Да не было и времени, и условий для объяснения. Два милиционера стояли наготове, чтобы препроводить ее с матерью на Казанский вокзал.

Увидев, что он без вещей, она лишь спросила:

— Ты передумал ехать?..

Что, что он мог ей сказать?!.. Если б она только знала, что сейчас он спасал ей жизнь!..

Говорил, что надо уладить одно дело, и тогда – возможно, уже через месяц или чуть поболее – он приедет туда следом за ней… И видел по ее глазам, что она не верит ни одному его слову. Милиционеры уже поглядывали на них нетерпеливо.

— Здесь и попрощаемся, — сказала она.

Он, Виктор, почувствовал себя ничтожеством. Еще раз пробормотал, что приедет к ней, хотя в душе знал – не приедет: Орден держал его крепко, не посвоевольничаешь.

Рита сказала:

— Не надо, не приезжай…

И один из милиционеров добавил:

— Давай-ка, парень, проваливай.

Но он зачем-то еще плелся за ними до угла. И лишь сворачивая за угол, Рита снова на него посмотрела.

Боже, как она на него посмотрела! Сколько презрения было в ее серых глазах!

Это был конец между ними. Всё!..

Дальше он уже не пошел. Вернулся к себе и до вечера пролежал, зарывшись лицом в подушку.

А та цепь, ради которой столь жестоко обошелся с ним Орден, так и не сложилась. К ней и приступать-то не стоило. Как он узнал чуть позднее, уже через два дня после письма, полученного от магистра, "Ф" отправили на Колыму, вмерзшую в такие далекие земли, что даже у Ордена недостало бы сил докинуть туда какую-нибудь свою цепь.

Про судьбу Риты узнал только в пятьдесят четвертом. Мать ее вскоре отправили прямиком в лагерь, где она и сгинула, а Рита там, на поселении, вышла замуж за какого-то комбайнера, родила от него ребенка, сама же умерла совсем незадолго до того, как люди волной начали возвращаться – в пятьдесят третьем году.

Он спас ее. Он предал ее. Все это слилось в памяти так, что образовало единый сплав – "спасение-предательство", — который был уже неподвластен времени. Но в памяти остался последний взгляд этих серых глаз, и в них было только одно: "Предал, предал…"

Ты предал ее, рука Ордена в миру, отважный архангел Хризоил!..

УДАР.

АРХАНГЕЛ И ЕГО ВОИНСТВО

Архангел, не страшись ударов судьбы! Пусть они будут для тебя подобны бою военного барабана, коего предназначение – укрепить мужество воина.

Из "Катехизиса…"

Сейчас Виктор Арнольдович думал: а смог бы он и от Наташи вот так же отступиться даже ради ее спасения, будь на то жестокая воля Ордена?

И твердо решил для себя, что – нет. Теперь он был не восемнадцатилетним мальчишкой, пускай даже носящим архангельское имя Колобуил; нет, теперь он был многое повидавшим и умевшим многое вторым по старшинству в Ордене архангелом Хризоилом. Он бы выстроил такую многозвенную цепь, что и самому магистру пришлось бы несладко в его прекрасном далеке. Если бы понадобилось, он бы скорее разрушил изнутри Орден, но Наташа все равно осталась бы с ним!..

Лишь тут вспомнил про Колобуила. Что-то он писал про Наташу в своем давешнем издевательском послании, что можно было, пожалуй, расценить и как угрозу.

Значит, с этим дьявольским созданием пора было кончать. Правда, устав Ордена воспрещал одному архангелу охотиться на другого, но сейчас Виктору Арнольдовичу вдруг стали безразличны все эти уставы и правила, сколь бы высоко их не ставил сам великий Прошка – Уриил Второй.

Даже если Колобуил счастливо уйдет от тех двоих, то от Хризоила ему не уйти. До сих пор, правда, уходил вполне благополучно, но тогда еще он, Хризоил, ни на что не решился окончательно. Теперь же такая решимость была: Колобуила следовало убрать!..

Как? Он придумает… Надо только полностью прийти в себя после помойного запаха тех катакомб и дождаться Наташу, потому что беспокойство за нее не давало как следует собраться с мыслями…

Однако время близилось к восьми, а Наташи все не было и не было, и теперь беспокойство за нее нарастало с каждой минутой.

Виктор Арнольдович зашел в комнату "Синей Бороды" – там его мысли всегда становились как-то собраннее.

Но даже не включив там свет, вдруг всею душою почувствовал недоброе. Потянулся к выключателю уже нетвердой рукой…

Сверхнадежный цифровой сейф без всяких следов взлома был открыт настежь. Второго замшевого мешочка с драгоценными камнями, приготовленного для окончательной расплаты с королем нищих и императором помоек, этого мешочка ценою в его жизнь теперь там не было. Лежал только конверт с издевательски румяным райским яблочком.

Виктор Арнольдович вскрыл конверт (руки плохо слушались) и прочел:

Дорогой Хризоил!

Ваш вызов принимаю с благодарностью – право, надоело состязаться с Вами в пустяках. Теперь, понимаю, Вы предлагаете нечто много более серьезное.

Однако всякое честное состязание заведомо предполагает равенство начальных условий, Вы же с самого начала пошли на некоторое лукавство, мой Хризоил.

Вам хорошо известно, что визит туда, куда Вы меня посылаете, не может быть бесплатным. Увы, я всего лишь архангел девятой ступени, моя жизнь в архангельской ипостаси пока еще крайне недолга, посему накопить мешков с драгоценностями я не успел.

Таким образом то, что я позаимствовал Ваш мешочек, не сочтите за банальное воровство. Это просто хоть немного уравнит меня с Вами и придаст затеянной Вами игре видимость благопристойности. Уверен – когда б не Ваша забывчивость, Вы бы и сами снабдили меня этим мешочком. Наверняка – хотя бы из уважения к себе – не стал бы, о нет, благородный Хризоил требовать форы от какого-то архангела девятой ступени! Заботясь о Вашей архангельской чести и о Вашем самоуважении, я позволил себе исправить эту Вашу ошибку, которой, клянусь, не придаю вселенского значения.

Но все-таки вынужден сказать, что некоторые сомнения (о, верю – скорее всего несправедливые!) закрались в мою душу. Да простится мне это, но я подумал: уж не ловушку ли какую-нибудь вознамерился подстроить мне сирому благородный архангел Хризоил? И, помня об осторожности, к которой призывает нас Орден, осмелился на сей случай предпринять кое-какие меры.

В качестве такой меры я избрал временную изоляцию (назовем это так) проживающей с Вами девушки по имени Наташа, которая, сколь я понимаю, весьма Вам дорога. Простите мне эту вольность, но ничего лучшего, к сожалению, сколько я ни думал, не пришло мне на ум.

Клянусь, ей ничто не угрожает, если Вы ведете со мной игру по-честному. О том, что я предприму в противном случае, как-то не хочется говорить. Ибо уверен, никакого такого случая и быть не может.

Еще раз примите мои извинения за то, что вынужден тем самым доставить Вам временные неудобства. В случае честной игры беспокоиться Вам, право же, не о чем.

Со своей стороны, обещаю безукоризненно соблюдать все правила.

С надеждой на скорую встречу,

КОЛОБУИЛ

Был минутный приступ бешенства, лишавший способности мыслить. Собственная судьба почти не волновала Виктора Арнольдовича, хотя утеря второго замшевого мешочка означала почти верную смерть, возможно, такую же страшную, как у его учителя. Все, что можно было хоть кое-как назвать мыслями, вращалось только вокруг Наташи. Неужели снова из-за каких-то нелепых орденских игр он рискует потерять любимого человека?..

Да, да, он любил ее! Только сейчас он мог осознать это до конца!

Лишь усилиями воли он заставил свой мозг снова работать. Колобуилу больше не жить! И Ордену тоже! Это он решил для себя почти сразу же. Он верил, что у него хватит сил, потому не стал пока думать, как этого достичь – можно было оставить и на потом. Ибо главное сейчас была Наташа. И для ее вызволения из лап заигравшегося Колобуила следовало привлечь все, что у него имелось в наличии.

А имелось у него целое воинство. Правда, всего из пяти человек, но эти пятеро стоили армии. Столько лет он тщательно это воинство подбирал, но ни разу еще ни в каких своих цепочках не задействовал, прежде всегда полагаясь лишь на собственные силы.

С Колобуилом и с Орденом и сейчас сам справится – это уже было для него делом чести. Но Наташа… Ею он не имел права рисковать! В бой за Наташу он решил бросить всю свою небольшую армию.

Сначала Виктор Арнольдович порылся в Наташиной сумочке, нашел там ее паспорт – к счастью, она не захватила его с собой – и в комнате "Синей Бороды" сделал несколько увеличенных экземпляров ее фотографии. Лишь после этого он подсел к телефону.

Так уж была устроена им эта армия, что не прийти на зов они ни при каких обстоятельствах не могли. Серебряков уселся в гостиной и попытался угадать, в каком порядке они начнут появляться.

Первым, как он верно угадал, прибыл грузный усач Головчухин, полковник уголовного розыска. По недюжинным сыщицким способностям давно бы ему уже следовало быть генералом, и не с одной генеральской звездой. Но такой костью он был некогда в горле у всего московского уголовного мира, что здешнему воровскому братству пришлось выложить куда-то на самые верха не один, видимо, миллион рублей, чтобы полковника попридержали в чинах. С той поры он прыть свою поумерил, к делу начал относиться с некоторой прохладцей, изрядно брать "на лапу", но это, в отличие от былого рвения, легко сходило ему с рук.

Один только Серебряков знал за ним грех, который уж точно бы не простился. Несколько раз полковник пытался его за это знание чужими руками убрать, но всех подосланных убийц как-то слишком быстро одного за другим хоронили. Полковник был достаточно умен, чтобы вскоре понять: нашла коса на камень – и однажды сам заявился в гости с бутылкой коньяку: "Я так решил: хватит нам с вами …ню пороть, Виктор Арнольдович, играться в войну. Если могу чем помочь – то с превеликим…"

В ту пору никакая его помощь Серебрякову не требовалась, он собирал эту армию на какой-нибудь непредвиденный случай, поэтому условие поставил только одно: чтобы по первому зову полковник явился к нему.

Уже три года он не трогал полковника – не для того он сколачивал эту армию, чтобы использовать ее по пустяковым делам. Но сегодня был именно такой случай, когда без нее, похоже, никак не обойтись. Про добрую четверть Москвы Головчухин знал совершенно точно кто чем дышит, еще про четверть догадывался, и сейчас его помощи Виктор Арнольдович придавал первостепенное значение.

Серебряков попросил полковника подождать, пока соберутся остальные, и едва они завели какой-то ничего не значащий разговор, как дверной замок щелкнул – значит, и второй гость не замедлился.

То, что гость явился без звонка, ничуть не удивило ни Серебрякова, ни Головчухина.

— Вьюн? — только и спросил полковник.

Виктора Арнольдовича поразило его умение определять воров на слух. Ибо это действительно был знаменитейший московский вор-медвежатник по кличке Вьюн, умевший открывать самые хитроумные сейфы так же легко, как иной открывает обычную мыльницу. У Вьюна к Серебрякову был чисто деловой интерес. Не кто иной как Виктор Арнольдович дал ему в свое время наводку на одно крупное хранилище драгоценных камней, за что, кстати, и получил тогда свою долю – те самые два замшевых мешочка; ради них, собственно, и связался с Вьюном.

Он вышел в прихожую к тому навстречу, ибо кое-что в сегодняшних событиях желал прояснить для себя. Про комнату "Синей Бороды" тот уже знал – он как раз и давал когда-то консультацию касательно надежности этой двери, — поэтому Виктор Арнольдович препроводил его туда и, указав на распахнутый сейф, спросил:

— Как по-твоему, чья могла бы быть работа?

Вьюн минут пять осматривал дверцу, нажимал на кнопки цифрового замка, наконец сказал:

— Не знаю таких. Если б кто так умел – я бы о таком сразу прослышал. Еще взрезать – можно бы; а открыть!.. Хотя, впрочем… Какие циферки установили?

Обычно Виктор Арнольдович в таких случаях заглядывал в таблицы логарифмов, но тут назвал по памяти весь двенадцатизначный код:

— Три – семь – шесть – один – два – ноль – ноль – один – один – пять – шесть – девять.

— Да, и циферки хорошие, — кивнул Вьюн. — Дураки обычно даты какие-нибудь памятные устанавливают – это в пару минут расщелкать можно, а тут – никакой зацепки… Хотя… Ну-ка, где вы книжки держите?

Серебряков провел его в кабинет. Вьюн внимательно оглядел книжные полки и безошибочно достал нужную книжонку.

— Тэ-эк… — проговорил он. — Книжица много пользованная, а вот по содержанию такая, что навряд ли ее на ночь-то читают. Смотрим дальше: одна страничка особенно замусоленная – часто, стало быть, на ней открывали… А вот и подчеркнуто даже! Три – семь – шесть… и так далее.

Да, это был натуральный логарифм от нынешнего возраста Виктора Арнольдовича. Но оказалось – как просто вору, не имевшему понятия о логарифмах, выявить эту цифирь!.. Неужели Колобуил действовал тем же методом? Тогда он еще смышленей, чем Серебрякову представлялось…

Они вместе с Вьюном вошли в гостиную.

— Мое почтение, Семен Игнатьевич, — приветствовал вор полковника.

— Гм, Вьюн… — буркнул тот. — Когда б я имел сильное желание, ты бы у меня еще в шестидесятом году на всю пятнашку загремел.

— Оно пожалуй, — легко согласился вор и бесцеремонно уселся на диван рядом с полковником.

Пара была весьма контрастная – хмурого вида, полноватый, краснолицый полковник и с прилипшей навеки к бледному лицу улыбкой, тщедушный, худой, как стебель, вор, с непропорционально огромными, однако, кистями рук, которыми он (Серебряков это хорошо знал) мог рвать, как бумагу, железные листы.

Нынче Вьюн был необходим Виктору Арнольдовичу, потому что не существовало такой щели, в которую он не нашел бы способ пролезть. Да и смекалка его при теперешних обстоятельствах была далеко не лишней.

Некоторое время они с Головчухиным коротали время, предаваясь воспоминаниям. Если не прислушиваться к их разговору, то внешне выглядело это так, словно погрузились в воспоминания два закадычных друга, а не матерый вор и такой же матерый сыщик.

— А вот в пятьдесят девятом, — сказал вор, — вы бы меня, Семен Игнатьич, ни за что не словили! При всем уважении скажу – не словили бы!

— Мда, это ты ловко тогда придумал – по телеграфным проводам уйти. Прямо канатоходец!.. А в пятьдесят восьмом – взял же тебя! Хоть ты и через трубу ушел, и уже был с аквалангом в Москве-реке!

— Кто ж мог знать, что вы в реке пятерых водолазов наготове держать станете? Кривить душой не буду – в тот раз вам повезло.

— Везение, братец, у картежников, а у меня – расчет. Я как трубу увидел – сразу вычислил, что ты через нее вьюном, как тебе по прозвищу и положено, ускользнешь. Вот по такому расчету и взял.

— А надолго ли? Из Бутырки-то я уже на четвертый день смылся!

— Так то ж из Бутырки, оттуда только ленивый не бегает. А от меня б не ушел…

Их задушевную беседу прервал звонок в дверь. Вошедшая весьма миловидная, несмотря на свои пятьдесят с лишком лет, женщина с бриллиантовыми перстнями на всех десяти пальцах была самой известной бандершей Москвы по прозвищу Пчелка. Пожалуй, даже многоопытный Головчухин не знал об изнаночной стороне жизни столицы столько, сколько эта Пчелка через своих вездесущих "ночных бабочек". Войдя в гостиную, она лишь кивнула своим старым знакомым полковнику и Вьюну, затем устроилась в кресле и, ожидая, пока Серебряков начнет разговор, ради которого он созвал столько знаменитостей, достала моток шерсти, спицы и, не задавая лишних вопросов, принялась за вязание.

Виктор Арнольдович, однако, не спешил начинать, он ждал еще двух гостей, и они тоже не замедлились. Спустя минуту он встречал на пороге моложавого, элегантного мужчину, пахнущего дорогим одеколоном и одетого во все импортное Это был сотрудник внешней разведки, уже сам, вероятно, забывший собственную фамилию и имя. Что, впрочем, не имело значения; Серебряков называл его Эдуардом Сидоровичем, и это вполне устраивало обоих.

Эдуард Сидорович в действительности был даже не двойным, а тройным агентом, о чем, кроме Серебрякова и самого Сидоровича, никто не знал. Это и помогло архангелу Хризоилу, несколько раз избежав почти верной смерти от рук подосланных этим Сидоровичем убийц, в конце концов завербовать его и в свою маленькую армию. Сейчас Эдуард Сидорович нужен был на тот случай, если Колобуила как-то поддерживают спецслужбы или (что, впрочем, маловероятно) Наташа переправлена за границу – в этом случае информация Сидоровича была бы незаменима.

Тройной агент был предельно точен, как английский лорд – вошел одновременно с боем стенных часов. Войдя в гостиную, он кивнул остальным, затем сверился со своими часами и сказал:

— Да, двадцать один ноль-ноль. Как и договаривались. Надеюсь, все уже в сборе?

— Нет, ждем еще одного, — ответил Серебряков. Афанасий что-то запаздывал.

И тут услышал голос этого самого Афанасия, донесшийся из уборной:

— Мене, што ли, чекаете, товарыщ Хрызоил? Та я вже давно тута. Заскочиу тильки по малой нужди – мучи нэма. Звиняйте, што бэз звонка.

— Класс! — восхитился Вьюн. — Высший пилотаж! Я – и то не услышал, как он прошмыгнул!

Если бы он получше знал Афанасия, это его удивило бы менее всего. Афанасий Хведорук от рождения обладал способностями поистине удивительными – мог без труда читать чужие мысли на расстоянии до пятидесяти метров, мог взглядом передвигать предметы, мог иногда (правда, обычно такое происходило непроизвольно, от волнения или от задумчивости) взмывать в воздух.

Такие его способности не могли остаться незамеченными. На родной Херсонщине его чуть было не прибили односельчане, считая лешим. В последнюю минуту спасло МГБ, забравшее его для исследований в одну из своих спецлабораторий. Но там Афанасию не давали пить его любимый портвейн "Бело-розовый", и чудесные способности его начали быстро чахнуть. Вызволением своим оттуда он был целиком обязан Виктору Арнольдовичу. Серебряков имел влияние на одного профессора, общепризнанного, с мировым именем светилу в области психиатрии, тот, осмотрев Афанасия, заявил, что в данных условиях у него судя по всему начались эпилепсоидные приступы и что без длительного клинического лечения его былых способностей не восстановить, и забрал к себе в психиатрическую лечебницу, где с тех пор Афанасий жил без забот и лечился вовсю своим "Бело-розовым", который Виктор Арнольдович в неимоверных количествах не забывал поставлять ему каждый месяц.

В данном деле Виктор Арнольдович рассчитывал на Афанасия больше, чем на всех остальных.

Однако надо было видеть лица всех собравшихся, когда Афанасий робко вбрел в гостиную. Даже Серебряков, все еще не оправившийся от нанесенного Колобуилом удара, не смог сдержать улыбку, остальные же и вовсе едва не прыснули со смеху.

Одеяние этого чудища составляли резиновые галоши на босу ногу, больничные кальсоны с тесемочками, волочившимися по полу, застиранный байковый халат, некогда чернильно-фиолетового цвета, а довершал все сидевший набекрень черный стеганый треух, который он почему-то не пожелал снять.

Невероятной густоты растительность, покрывавшая все его лицо, делала Афанасия и впрямь похожим на лешего. А какой, Боже правый, запах от него растекался! Это уж ни в сказке, ни пером! Гостиную сразу наполнила смесь запахов пота, солдатского цейхгауза, чесночной колбасы, дешевого портвейна, разумеется, "Бело-розового", вонючих папирос "Звездочка", и чего-то еще такого, что Виктор Арнольдович не смог и распознать. "Одеколон ему, что ли, подарить? — подумал Серебряков. — Так смысла ноль: все равно небось сразу же выпьет".

— Звиняйте, товарыщ Хрызоил, што у нужнике задержауся, — пробасил Афанасий. — С дороги приспичело. И звиняйте, што у галошах – по паркету: босиком ноги стынуть, а птахой над полом порхать – оно як-то несурьезно…

— Ладно, — махнул рукой Виктор Арнольдович. — Ты только с "Бело-розовым" нынче-то не перебрал? Мне надо, чтобы ты сегодня был к делу готов.

— Дак я ж усегда готов, як юный лэнинец, — сказал Афанасий и для пущей убедительности отдал пионерский салют. — А для вас, товарыщ Хрызоил – дык и на усё готов! Вы ж мне – як ридный тата.

Полковник Головчухин и Вьюн только усмехнулись, а тройной агент и Пчелка брезгливо поморщились. Афанасий заметил это и пробасил:

— А ты нэ моршись, гражданка Пчелка. Не забыла, як самую у сороковом годе у нужнике у Горькоуских лагерях зэчки топили за то, што "куму" ходила стучать?

— Да, класс! — снова с восхищением отозвался Вьюн, а Пчелка сказала надменно:

— Не помню, чтобы мы с вами когда-нибудь были знакомы, гражданин… уж не знаю как вас там.

— Ну, знакомы мы али как, — отозвался Афанасий, — а тильки мой тебе, гражданка Пчелка, совет. Чего ты там себе на ночь с гражданином агентом напридумала – так выбрось лучше из головы: у его эта ночь целиком занятая – у гостинице "Метрополь" с гражданкой дружеской Хвинландии Энке… по хвамилии – хрен выговоришь… устреча по ихним бгентским делам… — Он подмигнул лощеному Эдуарду Сидоровичу мохнатой ресницей: — С очень приятственным, як разумею, продолжением. Ваша нэ пляшет, гражданка Пчелка, звиняйте мене за прямоту.

Эдуард Сидорович густо покраснел, а Пчелка смотрела на Афанасия с ненавистью и крепко сжимала спицу – довольно, кстати, грозное оружие в ее руке, не раз уже ее использованное – того и гляди воткнет ему в бок. Боясь, что это вправду случится, Серебряков поспешил сказать:

— Друзья мои, хватит пустых разговоров. От согласованности наших действий нынче зависит многое. Надеюсь, вы сумеете мне помочь.

С этими словами он дал каждому увеличенную фотографию Наташи и попросил незамедлительно начинать поиски. Подробностей объяснять не стал. Ну а с Колобуилом – это уж его собственная забота.

Все молча спрятали фотографии, но Афанасий прежде осмотрел, даже обнюхал свою.

— Гм, нэ чую… Ныгде нэ чую… — проговорил он. — Як вы там, товарыщ Хризоил? Почуялось мене, вы Кулубуила якого-то в мыслях помянули? Може, его, Кулубуила этого чертова, тоже пошукать?

Да, с этим Афанасием надо было держать ухо востро! Никакого "Кулубуила" Виктор Арнольдович ему "шукать" не велел, а за нахождение Наташи посулил внеочередной ящик "Бело-розового".

— Да мы ж… мы ж и даром усегда готовы! — пробасил Афанасий, растроганный. — А кады-ть вы еще и так!.. Нэ кручиньтесь, сшукаем вашу Наталию!

Остальные, лишь кивая понятливо, стали расходиться. Серебряков не сомневался, что каждый из них сделает все, что сможет. Афанасия, однако, Виктор Арнольдович все же ненадолго придержал.

— Про Колобуила больше не болтай, — приказал он. — И вообще не суйся туда, куда тебя не просят. Снова, что ли, в лабораторию захотел?

— Да я ж… — не на шутку испуганный, забормотал Афанасий. — Я ж… Я ж, товарыщ Хрызоил…

— И про Хризоила забудь, — прикрикнул на него Серебряков. — Как было велено меня называть?

— Етим… Вихтер Арнольдычем…

— Вот так и называй!

— Есть!

— И других не пугай. Мысли читаешь – так таи при себе. Вон, Пчелка тебя чуть спицей не приколола. Научись язык свой придерживать!

Афанасий встал навытяжку:

— Есть, товарыщ Хры… Товарыщ Вихтер Арнольдьевич!.. Считайте язык откусиу, як краковскую колбасу! — Потом жалобно заныл: — Тока мене туда, под сухий закон, не выдавайте Христа ради…

— Ладно, — сжалился над ним Серебряков. — Ты главное девушку мне отыщи.

— Вы мене, что ли, не знаете, товарыщ Вихтер Арнольдьевич? Под землей отыщу!

"Под землей" – это Серебрякову не понравилось.

— Иди, выполняй, — строго сказал он.

За неимением каблуков, Афанасий сколь мог громко чавкнул галошами:

— Есть выполнять!.. Я тока-то с вашего созволения на дорожку схожу, а то напужали вы меня… — и, получив такое соизволения, ринулся в туалет.

Оттуда он перешел в ванную, и Виктор Арнольдович понял, что если Афанасий сейчас вытрет руки, то полотенце уже ни одна прачечная не спасет, придется выкидывать. Ну да Бог с ним, невелика потеря.

Вода из крана, однако, не лилась. Когда через пару минут Серебряков приоткрыл дверь, Афанасия в ванной уже не было. Зачем он туда заходил, тоже мигом стало ясно – половина жидкости для бритья "Свежесть" в бутылке отсутствовала: свой долгий обратный путь в психолечебницу это чудо-юдо оценило именно в такую дозу.

Виктор Арнольдович вернулся в гостиную. Теперь, когда его армия знала, что ей делать в ближайшее время, следовало подумать и о своих собственных действиях, ибо с чего ему начинать, он пока еще не знал.

Да, тут было над чем поразмыслить…

СОВ. СЕКРЕТНО

Председателю ВЧК

тов. Дзержинскому Ф. Э.

(сов. секретно)

…по Вашему поручению, выяснить в конце концов, хоть и немногое, но все-таки удалось.

В конце XVIII века текст этого послания составил царь Павел I, вдохновленный на то каким-то рыцарем Мальтийского ордена (как известно, мальтийцы по приглашению того же Павла на некоторое время осели в С.-Петербурге). В послании якобы содержались мрачные пророчества совершенно нематериалистического характера, на предмет далекого будущего России. А прочесть его по настоянию Павла мог только тот, кто будет править Россией спустя ровно сто лет после него.

Как известно, таким монархом стал не ушедший от народного гнева император Николай II Кровавый.

Однако, прочтя послание (а случилось это в 1900-м году), Николай ужаснулся и бросил его в камин. И никогда никому о прочитанном тексте не рассказывал.

Тем не менее какие-то следы павловского послания остались. Но тут приходится забредать в дебри чистого идеализма.

В том же 1900-м году в Петербурге существовала некая девица, работавшая на царскую охранку. Якобы в состоянии транса она умела прочитывать сожженные бумаги, чем помогла отправить на каторгу и в ссылку многих преданных делу пролетарской революции…

На этих строках писавший бумагу призадумался. Словечко "якобы" вклинилось, как гвоздь в неудобное место. С одной стороны, девица эта "якобы умела", с другой – в Сибирь люди без всяких "якобы" ушли. Но и без "якобы" никак было нельзя – вышел бы явный идеализм, за который по головке тут, в ВЧК, поди, не погладят. Так, с "якобы", решил и оставить. И усугубил даже:

…и якобы она это послание также прочла под стенограмму по приказу одного великого князя, члена императорской фамилии. Стенограмма же сложным путем попала в руки сына расстрелянного нами в Гражданскую белогвардейского офицера по фамилии фон Штраубе.

Досконально известно, что фон Штраубе Младший проживает и сейчас в Советской России, однако место его нахождения, несмотря на все предпринятые меры, пока что установить так и не удалось. Хотя его сходство с отцом, фотографии которого имеются, дает основание рассчитывать, что он не растворится бесследно в просторах страны.

Несколько людей, при случайных обстоятельствах говоривших со Штраубе Младшим (прилагаю протоколы допросов от 24 апреля с.г.), сообщают, что, рассказывая об императорском послании, он произносил слова, как то: "Звезда Полынь", "Россия, залитая кровью", "Каналы, устланные костями", "Разорение", "Голод и людоедство"…

(Он перечел протоколы. Да, все верно перепечатал. "Чушь! — подумал он. — Какие еще такие каналы, и зачем их – костями-то? И какой, к черту, голод, когда вон, ломятся все лавки от жратвы и нэпманы разгуливают толсторожие! А дальше – и вовсе полный социализм; там голода тем паче не может быть. И из-за какого-то ненормального ты тут сиди в Красное воскресенье, выстукивай на "Ундервуде" чушь всю эту…!")

…"Мракобесие и невежество…"

(Снова же пальцем в небо, господин белогвардейский сынок! Мракобесие ушло вместе с попами – вон сколько их в расход отправили, а насчет невежества – даже мимо неба. О программе борьбы за ликбез он хотя бы слыхал? Скоро каждая кухарка если не государством управлять, то уж во всяком случае Энгельса читать сможет!..)

…какие-то "стальные лагеря".

(Вообще-то в протоколе – "сталинские". Вероятно, описка – в следственной части еще те грамотеи сидят! В честь Сталина, что ли, руководителя РАБКРИНа?[17] Зачем РАБКРИНу какие-то лагеря? Бойскаутов разводить?)

Бред недобитого белогвардейского сынка распространяется и на более отдаленные времена, вплоть до 2025-го года. В каждом высказывании – глупость и непонимание текущего момента. Вероятная цель – смущение народа с вытекающей отсюда контрреволюцией.

Ввиду изложенного – предлагаемые мною меры: приложить усилия к нахождению Штраубе Младшего…

(Эх, черт! Лента на "Ундервуде" порвалась! Новую во всем ВЧК не найдешь!.. Ну да ничего, нам и этого обрывочка хватит, чтобы закончить".)

…силами 4-го отдела его изловить… (эх, совсем бледненько пропечаталось!) и после допроса расстрелять.

(А вот "расстрелять" – хорошо вышло, жирно!.. Еще бы идеализм буржуазный добавочно поругать, но с такой лентой поди разгуляйся. Ну да черт с ним, с идеализмом, руган уж переруган!)

Отпечатано в одном экз.

25.04.1922 г.

Пом. зам. нач. 4-го отд. ВЧК Петров-Разумный

(Тут и ленте крантец!)

* * *

По внутреннему телефону ВЧК

— Товарищ Панасёнков?

— Слушаю, Феликс Эдмундович!

— Что у вас в отделе за Разумный такой Петров?

— Недоучившийся студент. Кстати, по происхождению из купеческого сословия. Прикажете убрать из отдела?

— Гм, "из отдела"… Только ли из отдела?

— Понято, Феликс Эдмундович! Разрешите выполнять?

— Минутку, милейший. Там у вас какие-то протоколы допросов от двадцать четвертого апреля; вы их сами читали, товарищ Панасёнков?

— Пока не читал, товарищ пред. ВЧК!

— Вот и хорошо. И не читайте. В печку их, чтобы не замусоривать архивы буржуазным хламом.

— ("Слава Труду! А то сиди до ночи, разбирай эти каракули!") Слушаюсь, товарищ пред. ВЧК!

— Насчет этого Разумного не забыли?

— Никак не забыл, товарищ пред. ВЧК!

— Ну и действуйте… А вообще отдел ваш на хорошем счету. С наступающим вас праздником Мира и Труда, с Первым мая. Так держать, товарищ Панасёнков!

— Есть "так держать"!

* * *

Из газеты "Пролетарий" от 27 апреля 1922 года

…и снова кровавая рука мировой буржуазии вырвала из наших рядов…

Молодой чекист Иннокентий Петров-Разумный, беззаветно служивший делу Пролетарской Революции…

Коварный враг подкарауливал его в под`езде, и вражеская пуля навсегда оборвала молодую жизнь…

Покойся с миром, наш брат по борьбе! Беспощадная рука пролетарского гнева покарает твоих кровавых убийц!

* * *

Из приказа по ВЧК от 30.04.1922 г.

1. Поздравляю всех доблестных чекистов с наступающим праздником Мира и Труда.

2. За доблестное служение делу Пролетарской Революции представить к ордену "Красного Знамени" тов. Менжинского, Артузова, Панасёнкова… (еще перечень из 12 фамилий).

3. Поощрить билетами на праздничный первомайский концерт в Большом театре тов. (список из 200 фамилий).

Секретное приложение к приказу

4. Тов. Панасёнкову и всему 4-му отделу ВЧК всеми силами отыскать сына белогвардейского офицера фон Штраубе и держать в отдельной камере спецтюрьмы ВЧК без допросов вплоть до особого распоряжения.

Пред. ВЧК Дзержинский

* * *

Тов. Дзержинскому

(Секретно, отпечатано в 1-м экз.)

…Сообщаю также об аресте сына белогвардейца Штраубе, произведенном нами вчера.

Содержится, согласно Вашему приказу, без допросов во внутренней тюрьме.

В момент ареста на вопрос о происхождении ответил: "Деспозин".

Кто такие "деспозины", не могу знать.

Жду дальнейших распоряжений.

И.о. нач. 4-го отдела Панасёнков

* * *

По телефону

— Иван Тимофеевич? Узнаёте, товарищ профессор?

— Как же вас-то и не узнать, Феликс Эдмундович!

— В двадцатом году, если помните, мы помогли вам; теперь нуждаемся в вашей помощи.

— ("И дернул же нечистый тогда, в двадцатом, его, профессора Белкина, связаться со "сменовеховцами"! Тогда в ЧК не шлепнули, так теперь небось доносительством вынудят заниматься…") Разумеется! К вашим услугам, Феликс Эдмундович!

— Я к вам – за небольшой консультацией. Ведомо ли вам, кто такие деспозины?

— (С облегчением.) Никаких проблем! История, правда, очень давняя и, боюсь, не вполне марксистская…

— Ничего, ничего, мы не такие догматики, как вам кажется. Слушаю вас.

— Тут начинать надобно с Рождества Христова…. Ой, какой-то треск в проводах… Вы меня слышите?

— Да, что-то, видно, на линии. Ничего, слышу, слышу, Иван Тимофеевич, продолжайте…

* * *

Окончание телефонного разговора, звучащее в трубке параллельного аппарата

— …Но вы сами-то, Иван Тимофеевич, верите, что именно так оно все и обстоит?

— Ну, не знаю. Собственно, в самом факте существования деспозинов ничего сверхъестественного нет. Во всяком случае, во времена Меровингов именно в такое их происхождение свято верили.

— А что касается их способности предугадывать будущее?

— С точностью, сами понимаете, ничего не могу сказать. Но кто-то же надоумил императора Павла оставить это послание. Насколько мне известно, это был деспозин, мальтийский рыцарь, некий барон фон Штраубе, тогда же переселившийся в Россию и оставивший здесь потомство… Однако не понимаю, почему вас, Феликс Эдмундович, все это вдруг столь живо заинтересовало.

— На то есть свои причины. Благодарю за помощь, Иван Тимофеевич. Всего вам доброго.

— И вам всяческих благ, Феликс Эдмундович. Рад, если действительно сумел в меру своих скромных сил чем-то помочь.

Отбой.

Человек во френче и сапогах, слушавший этот разговор, запер телефонный аппарат в ящике письменного стола, затем, выглянув за дверь, с кавказским акцентом произнес:

— Можете зайти, товарищ Панасёнков. — И когда тот вошел в просторный кабинет, он, раскуривая трубку, сказал: — Вы сделали правильный выбор, товарищ Панасёнков. — Кивнул на папку с бумагами, лежавшую на столе: — Не надо было эти протоколы – в печь. Для печки достаточно дров, а бумаги совсем для другого… Кстати, этот Штраубе так и сидит в вашей внутренней тюрьме?

— Сидит!

— А сбежать не сможет?

— Никак невозможно!

— "Никак невозможно" – говорила нам когда-то буржуазия всего мира, а мы тем не менее победили, не так ли, товарищ Панасёнков?

— Точно так!

— Значит, нет невозможного?

— ?!..

— Когда этот Штраубе все же сбежит из вашей внутренней тюрьмы, пусть он все-таки останется, товарищ Панасёнков, под вашим непосредственным наблюдением. Вы меня поняли, товарищ Панасёнков?

— Понял!

— Все поняли?

— Точно так!

— Рад, что вы, товарищ Панасёнков, все так хорошо понимаете… Кстати, давайте забудем эту немецкую фамилию – фон Штраубе… Обозначим его по-большевистски, коротко. Одной буквой.

— Какой пожелаете?

Человек во френче взглянул на стол, где лежал том Людвига Фейербаха.

— Как полагаете, товарищ Панасёнков, буква "Ф", например, подойдет?

— Вполне подойдет!

— А что это за профессор Белкин, с которым Феликс Эдмундович сейчас разговаривал?

— Да есть такой…

— Хороший ответ, исчерпывающий. "Есть такой"… или "нэт такого"… — Последнее было произнесено с особым нажимом. — Зачем, правда, лишние слова?.. Надеюсь, вы меня снова поняли?

Чтобы не произносить лишних слов, товарищ Панасёнков только кивнул.

— Вот и хорошо. Ступайте, товарищ Панасёнков. Феликсу Эдмундовичу я скажу, что вызывал вас по сугубо партийным делам… Хотя подождите, еще один вопрос. — Он открыл папку в том месте, где у него было заложено. — Вот здесь, в протоколе допроса нашего "Ф", записано: "Сталинские лагеря". Как вы думаете, что это значит?

Ничего такого товарищ Панасёнков не думал, ибо сам протоколов этих не читал. Поэтому сказал первое, что в голову пришло:

— Наверно, какие-нибудь "стальные". Люди у нас не все шибко грамотные, могли напутать.

— "Стальные"… — пожал плечами собеседник. — А что значит – "стальные"?.. Глупость.

— Глупость, — подтвердил Панасёнков.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Потом, спустя без малого пятнадцать лет, уже успев пройти через лагеря и наконец стоя лицом к изрытой пулями стене в ожидании, когда эта стена выпустит сквозь себя и его простреленную душу, бывший комбриг, а нынче – теперь уже ненадолго – з/к Панасёнков, внезапно вспомнит тот далекий разговор, происшедший в двадцать втором году. И подумает: "Правда ведь глупость – стальные лагеря!" Это будет последнее, о чем он успеет подумать.

* * *

Из журнала "Исторический вестник" за май 1922 года

…а также вся научная общественность страны скорбит о безвременной кончине профессора Белкина И. Т., постигшей его на шестьдесят третьем году жизни.

…после стольких жизненных испытаний, стольких лет беззаветного служения науке – такая нелепая смерть, наступившая от отравления угарным газом из неисправной печи…

Память о выдающемся ученом навеки…

* * *

"Как же, угарным газом! — читая этот некролог, думал профессор-паталогоанатом, производивший вскрытие профессора Белкина. — Ничего себе угарный газ, если у Ванечки бедного все волосы перед тем вылезли, лицо и тело в характерных пятнах, и все эпиталярные ткани стопроцентно подтверждают пробу на мышьяк. И чем им Ванечка-то не угодил, тихий историк, роющийся в древних веках? Похоже, сами эти века им не угодили – все, кроме нынешнего…

Только не проговориться бы кому, а то, глядишь, когда-нибудь и сам – от угарного газа…

Однако (хоть грех, конечно, думать) могли бы и поизящнее умертвить. Черт возьми, отчего они всё так по-топорному-то делают? Хоть бы с Цезаря Борджиа или с Екатерины Медичи взяли пример!

Нет, верно тот ихний, с бородкой, сказал: учиться вам, ребята, учиться и еще раз учиться…"

* * *

Тов. Панасёнкову

Довожу до Вашего сведения, что заключенный внутренней тюрьмы, сын белогвардейского офицера Штраубе, минувшей ночью бежал.

Судя по всему, имел серьезную поддержку со стороны белогвардейских недобитков, так как при побеге была устроена перестрелка, в результате которой убиты четыре вооруженных охранника.

Пули, извлеченные при вскрытии из тел убитых, показывают, что нападавших было по крайней мере двое, поскольку два охранника убиты пулями, выпущенными из нагана, а два – пулями из маузера.

Почему охранники их к себе подпустили, пока неясно. Ведется расследование.

10.05.1922 г.

Нач. Внутренней тюрьмы ВЧК/ОГПУ Дурных

"И фамилия-то у него Дурных, — читая рапорт, подумал Панасёнков. — Даром таких фамилий не дают – сразу видно, что дурак дураком. С чего он взял, что двое стреляли? Если с умением, то и один вполне может – с двух рук…

Из маузера… Где он такие пули видел, этот Дурных, у маузера? Такие у парабеллума только…

Надо бы, кстати, и наган, и парабеллум этот нынче же от греха в речку выбросить. Хотя парабеллума-то как раз жаль – наградной…"

* * *

Пред. ОГПУ тов. Менжинскому В. Р.

(Секретно)

…что вплоть до прошлой недели объект "Ф" постоянно находился в поле нашего зрения. Однако 15 февраля с.г. он загадочным образом исчез, и все попытки отыскать его не привели ни к каким результатам.

В настоящее время поиски ведутся под моим личным контролем. Все штатные и добровольные сотрудники снабжены его описанием.

Дело осложнено тем, что ни одной фотографией "Ф" мы не располагаем – все они загадочным образом исчезли. Пытаемся выявить виновных. Двое уже расстреляны, еще шестеро находятся под следствием.

При учете того, что к розыску "Ф" подключены наши лучшие силы, уверен, Вячеслав Рудольфович, что в течение ближайшего месяца…

16.02.1932 г.

Зам. нач. 3-го управления А. У. Шепотков

* * *

— Уверен он!.. — Интеллигентное лицо Менжинского искажала лютая злоба, и это казалось Шепоткову самым страшным из всего, что сейчас над ним творили. — Он, понимаете ли – уверен!..

Вячеслав Рудольфович слыл большим любителем балета, и эти двое, что крушили ногами Шепоткову ребра, видать, тоже когда-то танцевали в балете – больно ноги у них были сноровистые и крепкие. И так и сяк извивался Шепотков под ударами этих ног, но ускользнуть от них все равно не мог и получал то в печень, то в селезенку, то в самое что ни есть причинное место. И когда мир померк в глазах, он, уже больше не изворачиваясь от балерунов, ибо не имел на то сил, снова услышал:

— А то – уверен, понимаете, он…

Один из ногастых пнул напоследок не шевелившееся тело, бывшее недавно еще зам. начальником Третьего управления ОГПУ Шепотковым, и спросил:

— Куда его?

Ответ Вячеслава Рудольфовича принес даже некое облегчение, ибо Шепотков понял, что бить его, во всяком случае, больше не будут.

Поскольку ответ этот был:

— В расход.

* * *

Тов. Менжинскому

(Секретно)

Подвергнув анализу все случаи смерти крупных работников ОГПУ за минувший год, я пришел к неожиданному выводу.

Тем или иным путем ушли из жизни все, кто хоть в какой-то мере был занят поисками исчезнувшего "Ф", притом что на первый взгляд причины этих смертей совершенно различны. Так:

— Сабонеев – застрелился якобы из-за несчастной любви;

— Похмельных – убит сосулькой, упавшей с крыши;

— Ройзман – отравился грибами;

— Пуринш – убит электрическим током при вкручивании электролампочки;

— Гомельский – погиб при пожаре дачи;

— Граматикопполо – скончался от укуса скорпиона во время командировки в Туркестан;

— Мурманидзе – укушен домашним котом, в результате чего мучительная смерть от бешенства;

— Любомудров – смерть от перегрева в бане.

Этот печальный список можно было бы и продолжить. Но причастность их всех к розыску "Ф" несомненна. И за смертью каждого просматривается некая длинная цепь. Если ее проследить, то это дает основание думать, что каждая смерть вовсе не была случайной.

При учете всего, что нам известно, ни троцкисты, ни замаскированные белогвардейцы тут ни при чем.

Смею высказать предположение…

…Снова эта боль в колене, сразу отдававшаяся почему-то в голову. От нее помарки какие-то, и рука не держит перо.

Только и помогает мазь, которую приносит доктор Серебряков, спасибо ему, Арнольду Ивановичу… Всего на донышке этой мази и осталось…

Ничего, Арнольд Иванович завтра должен зайти – верно, еще принесет. А эту, что на донышке – эту надо сейчас!.. Как он учил: тщательным втиранием… Вот так, вот так!..

Недолгое – но все же облегчение. Может, хотя бы удастся аналитическую записку для товарища Менжинского закончить. На чем бишь остановился?..

Вот! "Смею высказать предположение…"

Только почему от этой мази голова – словно чужая? Предположение… А какое предположение?..

Ах, да!..

…что в стране действует некая сила, неизвестная нам. Неизвестны также и ее конечные цели. Некий изощренный, хорошо законспирированный ор…

Он хотел написать "орден", но рука, не слушаясь, поползла по бумаге, оставив вслед за этим "ор…" чернильную полосу. Больше рука не шевелилась.

"Когда же придет Арнольд Иванович?.." – было последнее, о чем подумал он.

* * *

Тов. Менжинскому

Докладываю, что 6-го числа в 14–00 на Сухаревке был выслежен и арестован объект "Ф", торговавший там китайскими бумажными шариками.

При задержании никакого сопротивления не оказывал. Да и не смог бы оказать, являясь по всему своему виду безнадежно умалишенным.

Впрочем, допускаю тут умелую маскировку, имеющую целью ввести Органы ГПУ в заблуждение.

В настоящее время "Ф" находится в специзоляторе, никто посторонний к нему не допускается.

Пребывает в состоянии беспрерывного бреда, коий бред по моему приказу тут же стенографируется сотрудницей ОГПУ Копейкиной.

Призванный в специзолятор врач по душевным болезням тов. Моргун установил, что бред "Ф" не маскировочный, а всамделишный, однако, будучи, несмотря на пролетарское происхождение, в душе гнилым интеллигентом, едва ли он в состоянии распознать изощренность врага.

Жду Ваших дальнейших указаний.

о7.05.1934 г.

Старший майор Бегунков

* * *

Вячеслав Рудольфович Менжинский, право, не испытал радости, прочтя это донесение, хотя теперь-то он мог доложить Генсеку, что найден наконец загадочный "Ф", о котором тот спрашивал едва не каждый месяц и, слыша, что поиски продолжаются, недовольно покачивал головой.

С другой стороны, если этот "Ф" не в себе, то стоит ли торопиться докладывать?

Хотя о ком нынче с уверенностью скажешь, что он полностью "в себе", включая и Самого? На прошлой неделе сказал: "Береги Мироныча".[18]  Уже не в первый раз говорил это после недавнего Семнадцатого съезда.

Ах, догадывался Вячеслав Рудольфович, по искрам в желтых глазах Генсека догадывался, что стояло за этим самым "береги".

Но ответил как-то вяло, без понимающей ответной искорки: де, непременно будем беречь.

Вялость вообще все чаще вселялась в него в последнее время. Даже нынче, после своего любимого балета "Красный мак", где в роли Тао Хоа сегодня танцевала его любимая Екатерина Васильевна Гельцер, он не испытывал особого подъема в душе. Возраст, что ли? Хотя вроде не так уж и много – в этом году всего шестьдесят…

Он взял докладную старшего майора Бегункова и написал снизу:

Указанного заключенного препроводить для обследования в спецлабораторию ОГПУ до полного излечения.

Затем Вячеслав Рудольфович придвинул к себе недописанное аналитическое исследование старика Вяземского, скончавшегося накануне.

Да, тут было над чем подумать. Ко всем этим смертям ОГПУ было непричастно, кто-кто – а уж он-то точно это знал. Вот и старший майор Бегунков, едва написал свою докладную, в тот же день приказал долго жить. Причина с виду банальнейшая – дорожное столкновение. Но похоже, старик Вяземский, прирожденный аналитик, был прав: в стране действовала некая неизвестная сила.

"Законспирированный ор…" Интересно, что за "ор…" имел в виду старик? "Организация"?.. Нет, тогда бы написал "законспирированная". "Орден"? Вовсе чушь: какие в СССР могут быть Ордена?

Может, Сам создал какой-то свой Орден, наподобие Меченосцев?.. Да нет, в таких случаях действует руками или его, Вячеслава Рудольфовича, или руками секретаря своего Генриха, Свердловского свояка.[19]  Кстати, уж тот, поди, безошибочно прочтет в тигриных глазах, как надобно Мироныча "беречь".

…И вдруг холодной испариной покрылся лоб. Зачем, зачем он ел сегодня эти пирожные в театре? Неужели решили с ним – так же, как с профессором Бехтеревым?[20] Не отсюда ли слабость и вялость эта – такая, что даже "Красный мак" с участием великой Гельцер не порадовал?.. Да ведь не просто это слабость – именно так она, Костлявая с косой, и подкрадывается, должно быть…

Хоть как-то желая вдруг отплатить тигроглазому, слишком почему-то озабоченного судьбой этого странного "Ф", Вячеслав Рудольфович снова взял докладную покойного старшего майора и к предыдущему своему распоряжению непослушной уже рукой приписал:

В случае излечения объекта, снабдить его новым именем и отправить в дальние лагеря.

Ручку он отложил уже с трудом – сил оставалось мало. Для себя же решил так: если выживет – отдаст этого "Ф" тигроглазому, а если нет – вовек его, безымянного, в тех просторах не найдут.

Впрочем, надежда на первое "если" таяла с каждой минутой. Мысль кружилась уже на отдалении, словно принадлежавшая кому-то другому – даже не досадливая, а совсем бесстрастная, чужая: "Как все же глупо… И надо ж было нынче съесть это пиро…"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ИГРУШКА

СОВ. СЕКРЕТНО

(Продолжение)

Заместителю Председателя

Совета Министров СССР

тов. Берии Л. П.

(Сов. секретно)

Как наконец удалось установить, разыскиваемый заключенный под литерой "Ф" жив и находится ныне в Колымлаге, куда был препровожден давно и непонятно по чьему распоряжению.

Состояние здоровья скверное. По моему приказанию снят с общих работ.

Жду Ваших дальнейших распоряжений.

25.02.1953 г.

Полковник МГБ Непугайло

* * *

В кабинете

— Ты, что ли, Непугайло?

— Так точно, Лаврентий Павлович, полковник Непугайло по вашему приказанию…

— Что там у тебя, Непугайло, с этим "Ф"?

— По вашему приказанию вчера доставлен в Москву, товарищ маршал Советского Союза! Пока содержится в Бутырской тюрьме.

— В Бутырке? Почему в Бутырке? Других мест мало?

— Все остальное занято. Врачами-вредителями и пособниками сионизма.

— Рюмину или Меркулову докладывал?

— Никак нет!

— Правильно, Непугайло, не надо никому больше докладывать.

"Да и не доложишь уже – не успеешь. Черт его знает, что это за "Ф" такой, чего от него Сам хотел. Объявится сейчас – глядишь, вылечит, чего доброго, от Чайн-Стокса.[21] А тот встанет – костей не соберешь".

— Ладно, иди, Непугайло, отдыхай. Молодец, благодарю за службу.

— Служу Советскому Союзу!

— Вот и иди, служи…

По телефону

— Саркисов?

— Я, Лаврентий Павлович!

— Тут прибыл полковник один, Непугайло фамилия, знал ты такого?

— Знаю, Лаврентий Павлович! В "Пекине" остановился…

— Так знаешь или знал?

— Как прикажете!

— А если ничего не прикажу – сам не поймешь?

— Так точно, пойму…

* * *

Из приказа по МВД от 01.03.1953 г.

В связи с гибелью полковника Непугайло А. Т. в автомобильной катастрофе выделить семье 20 тыс. рублей.

Похороны организовать на Ваганьковском кладбище.

Меркулов

* * *

1-му секретарю ЦК КПСС

Н. С. Хрущеву

…что в камере Бутырской тюрьмы удалось обнаружить заключенного под литерой "Ф", поискам которого, судя по архивным материалам, придавалось большое значение в период "культа", о чем свидетельствуют документы, подписанные врагами народа Ягодой и Ежовым.

Выяснено, что в Бутырскую тюрьму его упрятал английский шпион Берия – вероятно, для каких-то своих антинародных целей, пока нам неизвестных.

В царившей при "культе" атмосфере мракобесия считалось, что данный заключенный каким-то образом умеет предсказывать и близкое, и далекое будущее.

Тем не менее считаю необходимым произвести тщательную проверку указанного "Ф", с каковой целью предлагаю создать особый подотдел во вверенном мне министерстве. Условное название: "Подотдел Ф".

Смета расходов на создание подотдела представлена мною в Министерство финансов.

Министр Госбезопасности Шелепин

* * *

Из протокола заседания Президиума ЦК КПСС

от 02.02.1960 г.

Тов. Хрущев. Тут некоторые товарищи хотят обсуждать все вопросы келейно, как в былые времена. Ответственно заявляю, что возврата к былым временам больше не будет!

Аплодисменты в зале.

Вот, например, товарищ Шелепин отыскал какого-то кудесника, умеющего гадать на кофейной гуще…

Смех в зале.

…и просит выделить под это дело сумму, на которую два новых колхоза можно создать….

Смех.

Прошу высказываться на эту тему, товарищи. Смелее. Давайте, товарищ Суслов.

Тов. Суслов. Бесконтрольному разбазариванию народных средств, которое имело место во времена вакханалии антинародной группы Маленкова, Молотова, Кагановича, Ворошилова и примкнувшего к ним Шепилова, пора положить конец. Мы должны со всей партийной принципиальностью поставить вопрос: что важнее для дела построения коммунизма – два процветающих колхоза или гадание на кофейной гуще?

Тов. Хрущев. Тем более что о будущем мы не гадаем, а научно его прогнозируем. И это будущее уже известно: наше будущее – коммунизьм!

Продолжительные аплодисменты. В зале встают.

(По окончании аплодисментов.) Однако и инициативу товарища Шелепина нельзя отметать с ходу. Ушли, товарищи, в невозвратное прошлое времена, когда подавлялась всякая инициатива на местах!

Аплодисменты.

У страны достаточно средств, чтобы удовлетворить потребности народа в изучении неизведанного. Но и уметь считать денежки тоже надо. Так что, товарищи, дадим товарищу Шелепину то, чего он просит?

Выкрики в зале:

— Дадим!

— Не дадим!

— Дадим!

Вот и правильно, товарищи. Дадим!

Бурные аплодисменты.

Дадим – но сократив его смету в три раза. А то, что он там лишнего понаписал, передадим в идеологическую сферу. Правильно я рассуждаю, товарищ Микоян?

Тов. Микоян. По-моему, совершенно верно, Никита Сергеевич.

Тов. Хрущев. На борьбу со всяким джазом… С чем еще, товарищ Суслов?

Тов. Суслов. С абстракционизмом.

Тов. Хрущев. Правильно, с этим самым. А также со стилягами и с прочими буржуазными происками. Согласны со мной, товарищи?

Бурные и продолжительные аплодисменты.

* * *

Товарищу Шелепину

(Секретно)

Докладываю, что силами нашего подотдела продолжает вестись работа со спецобъектом "Ф". Работа, однако, затруднена тем, что спецобъект, хотя и находится, по заключению врачей, вполне в здравом рассудке, высказывается иногда совершенно непонятным образом, в абсолютно идеалистическом духе.

Не могу в то же время не сказать, что его предсказания близкого будущего иногда подтверждаются. Так, смерть бывшего начальника подотдела генерал-майора МГБ Сугубова, наступившую в результате самовозгорания, он предсказал весьма отчетливо. Точнее, это даже не было предсказанием в полном смысле слова. Объект "Ф" лишь взглянул на тов. Сугубова, и тот сам увидел огонь, вдруг охвативший его, хотя остальные сотрудники подотдела ничего такого не наблюдали.

Иногда говорит притчами, понять смысл которых никто из работающих в подотделе не в состоянии. Так случилось, когда по Вашему поручению ему был задан вопрос о дальнейших взаимоотношениях с Республикой Югославия и с революционной Кубой. После вопроса о возможном конфликте с США вначале на его лице отобразилось беспокойство, но затем он произнес: "Слава тебе, Господи!" На вопрос о возможности избрания на второй срок президента США Кеннеди отозвался изречением, смысл которого никто у нас так и не сумел разгадать.

На все вопросы о будущем нашей страны дает туманные ответы, едва ли согласующиеся с генеральной линией партии.

Думаю, все же необходимо создать при нашем подотделе научную группу или некий центр по тщательному исследованию данного феномена, с привлечением опытных гипнотизеров, криптографов и экстрасенсов. Создание такого центра предлагаю возложить на полковника Погремухина О. С.

…сообщить также о некотором перерасходе денежных средств за текущий квартал.

И.о. нач. 5-го подотдела ген.-майор Коловратов

* * *

— Нет, ты как хочешь, Леденцов, а что-то нечистое. Не считая Сугубова, за месяц еще двоих полковников из нашего подотдела похоронили.

— Ты мне давай-ка, Ухов, без этих настроений! За что пьем? За Ленинский субботник! Вот за него еще раз и выпьем. А все, о чем говоришь – так сам знаешь: несчастные случаи.

— Да ладно, Леденцов! Мы с тобой сейчас только вдвоем; так вот, скажу я тебе: знаю я эти "несчастные"…

— А что? С Сугубовым все чисто: самовозгорание, неизученный научный феномен. Наши до такого ни за что бы не додумались – кишка тонка. А Тартаковский – так он с детства лунатиком был, вот во время лунатизма с крыши-то и сверзился. Ну а полковника Чеснокова мы же сами с тобой проследили, что он с этой француженкой несанкционированно путался, вот он себе пулю-то в лоб и пустил. Да и многие бы пустили на его месте.

— Оно пожалуй… Но Чесноков опытный разведчик. Так бы его и проследили с этой француженкой, если б ты наколку не получил. От кого, интересно?

— Да он не сказал. Наколочку дал по телефону, и все.

— Видишь – получается, кто-то подстроил. И с Тартаковским – уж не знаю как – но душой чую: тоже кем-то подстроено. И с Сугубовым. Просто мор какой-то пошел на весь наш подотдел. И все с тех пор, как мы этим самым …ным "Ф" начали заниматься.

— Он-то здесь при чем? Все время под наблюдением. Обычный шизик.

— Обычный? Не скажи! Помнишь, как на Сугубова посмотрел перед самовозгоранием?

— Ну посмотрел. Мало ль кто на кого как посмотрел!.. Ты лучше вон на горячее налегай, а то, смотрю, уже и по третьей ни х… не закусываешь.

— Горячее – это можно… Только хочешь верь, хочешь нет, а все из-за "Ф"!.. Твое здоровье, друг Леденцов.

— И твое, друже Ухов!.. Грибочки, грибочки вон еще. И селедочка… Как поется, выпьем и снова нальем. Пасха, кстати, недавно… Закусывай, закусывай, все лучше, чем всякую …ню пороть…

* * *

И.о. нач. 5-го подотдела

ген.-майору Коловратову

…что по Вашему заданию сразу после Коммунистического субботника вступил в разговор с майором Леденцовым на предмет установления его возможной причастности к смертям, постигшим подотдел.

Однако майор Леденцов к разговору видимого интереса не проявил, хотя вполне допускаю, что просто умело маскировал свою заинтересованность.

Помимо сказанного сообщаю, что майор Леденцов неизвестно из каких средств приобрел "Москвич", записав его на имя двоюродной сестры, а также, имея законную жену, на прошлой неделе вступал в интимные отношения с подавальщицей из 2-й спецстоловой МГБ К. Перепелкиной, о чем хвастался неоднократно среди сослуживцев.

А также в день Коммунистического субботника пил за религиозную Пасху.

27.04.1961 г.

Капитан Ухов

* * *

И.о. нач. 5-го подотдела

ген.-майору Коловратову

…что в застольной беседе, происходившей вчера у меня на дому, капитаном Уховым высказывались странные предположения и намеки в связи недавней гибелью сотрудников нашего подотдела. Магнитофонную запись разговора прилагаю. (Прошу простить за нецензурное выражение, использованное в целях конспирации.)

Не могу также не сообщить, что капитан Ухов дважды оставался на ночь у машинистки из 6-го управления Дарьи Водостоковой…

("Что еще и с тещей, кажись, сожительствует, это мы для следующего раза прибережем".)

… а третьего дня в ответ на заданный мною впрямую вопрос, скоро ли, по его мнению, наступит коммунизм, будучи в сильно нетрезвом виде, сказал: "… с ним, все равно мы с тобой не доживем".

24.04.1961 г.

Майор Леденцов

* * *

И.о. нач. 5-го подотдела

ген.-майору Коловратову

Тов. генерал-майор.

Вчера, работая в архиве нашего министерства, я обнаружил странный документ – незаконченную аналитическую записку на имя В. Р. Менжинского. Автором записки являлся известный аналитик ОГПУ Вяземский, скончавшийся во время ее написания в 1934 году, за сутки до самого Менжинского. Копию данной записки прилагаю.

Как видите, именно в то время, когда велся усиленный розыск нашего "Ф", Вяземский обратил на череду якобы случайных смертей, постигших командный состав ОГПУ. Обратите внимание на последние слова Вяземского, что в стране действует "некий изощренный, хорошо законспирированный ор…" Вероятно, имелся в виду "орган".

Я позволил себе навести справки у старых чекистов. По их мнению, интуиции Вяземского можно доверять.

Не проглядывается ли и в случаях со смертями, постигшими наш подотдел, действие некоей неизвестной нам, хорошо законспирированной силы?

В этой связи предложения, которые пока могу дать, сводятся к следующему:

1. Усилить в подотделе меры внутренней безопасности, повысить личную бдительность.

2. Задействовать всю агентуру, направив ее на выявление всех, кто проявляет повышенный интерес к деятельности нашего подотдела.

3. Возможно, самим перейти в контрнаступление и в этой связи использовать наконец сотрудника под агентурным именем Невидимка.

Осмелюсь также на личную просьбу, товарищ генерал-майор. Ввиду моего катастрофически плохого зрения, мешающего в работе, прошу ходатайствовать перед Министерством внешней торговли о покупке для меня за валютные средства очков японского производства. (Листок с рекламой этих очков, а также с указанием их цены и характеристик прилагаю.)

Полковник Симонашвили

* * *

По телефону

— Товарищ генерал-лейтенант!..

— А, Коловратов? Читал, читал твою записку. Так тебе прямо и Невидимку передать?

— Так ведь положение какое…

— Ладно, войду в твое положение. Я и сам, кстати, озабочен – странные творятся дела.

— Так что, передадите?

— Ну уж ты прямо разбежался! Невидимка он – ясно тебе? Сам министр ему не указ. И я его никогда не видел, и ты тем более не увидишь. Связь с ним – через шестые руки… Кстати, не опасаешься?

— Не понял! Чего?

— Да его самого, Невидимки, тудыть его в корень! Он и своих может замочить, если ему это для дела надобно… Но коли ты такой смелый – что ж, пособлю. Ежели чего – чтобы потом без обид.

— Уж какие там обиды!

— Вот с Невидимкой свяжешься – тогда узнаешь, какие.

— А связаться-то как?

— Он сам с тобой свяжется. Ты только в приказе по своему спецотделу вставь что-нибудь про Невидимку – он и не замедлит связаться.

— Не понял – чтó вставить?

— Да что душе угодно! Просто чтобы слово такое там было, в приказе – Невидимка. А уж откуда он про все приказы наши знает, того тебе сказать не могу. Не понимаю сам… В общем, мое дело тебе подсказать, а там гляди…

— Благодарю, товарищ генерал-лейтенант!

— После, после поблагодаришь. Еще если годик, Бог даст, проживешь – тогда и поблагодаришь.

* * *

ПРИКАЗ ***

по 5-му подотделу 10-го управления МГБ

от 30.04.1961 г.

1. По результатам участия в прошедшем Всесоюзном Ленинском коммунистическом субботнике объявляю благодарность майору Леденцову и капитану Ухову.

2. Поздравляю всех сотрудников подотдела с наступающим праздником Мира и Труда 1-е Мая.

3. Семьям ушедших из жизни сотрудников подотдела ген. Сугубова и полк. Чеснокова и Тартаковского выделить денежное пособие в размере:

— семье ген.-майора Сугубова – 600 руб.;

— семьям полк. Чеснокова и Тартаковского – по 450 руб. (новыми деньгами).

4. Полковника Симонашвили представить к очередному званию генерал-майора МГБ и премировать за отличную службу импортными очками (произв. Япония).

5. Майора Леденцова и капитана Ухова предупреждаю о недопустимой для офицеров МГБ приверженности буржуазным влияниям, которые, подобно невидимке, иногда все-таки прокрадываются в нашу страну, активно строящую коммунизм.

Нач. 5-го подотдела ген.-майор Коловратов

* * *

По телефону спецсвязи

— Слушаю! Генерал-майор Коловратов!

— Вольно, генерал.

— Молоды вы еще, чтобы так – со мной!.. Кто вас допустил до спецсвязи?

— Не рычите так, генерал, я этого не люблю. И давайте-ка без лишних вопросов. К делу.

— С кем, собственно, имею честь?..

— Честь вы имеете – с тем, к кому изволили обратиться за помощью ввиду хилости собственных сил.

— Гм… Товарищ… товарищ Невидимка?..

— Догадливый – это хорошо. Плохо только, что не сразу догадливый…

— ("Однако ж у этого Невидимки и манеры!") Все-таки молоды вы, по-моему, чтобы вот так вот со мной. Я, между прочим, генерал-майор госбезопасности.

— (Насмешливо.) Тогда за нашу госбезопасность можно не волноваться. Короче – так и быть, Коловратов, за ваше дело я берусь.

— Подробности знаете?

— Глупые вопросы изволите задавать.

— (С трудом проглотив.) Как будем поддерживать связь?

— Вы лучше, Коловратов, с Эльвирой Семеновной связь поддерживайте…

— (Вот же черт! Про все-то этот засранец Невидимка знал! Даже про его, Коловратова, интимную связь с женой генерал-лейтенанта Бубихина, с Эльвирой, о чем и на самых верхах едва ли ведали!) Гм… Однако вы как-то отчитываться думаете?

— Это зачем?

— Ну… я ведь должен быть в курсе… Тоже отчитываюсь перед вышестоящими…

— Не торопитесь, Коловратов, успеете еще, отчитаетесь. Перед самым вышестоящим.

— Перед Петром Евгеньевичем?

— Низко берете. Перед Петром – да только, боюсь, перед другим. Уж перед ним – хе-хе! — с отчетом не оплошайте, Коловратов.

Отбой.

Часто потом думал генерал Коловратов, какого еще такого Петра имел в виду этот молодой наглец, но ни к какому выводу так и не мог прийти.

И только через полгода, когда спустя сутки после дня рождения внезапно ослабеет и дыхание вдруг начнет отниматься, он неожиданно вспомнит про самого высокостоящего, про небесного привратника Петра, перед которым, похоже, совсем скоро ему держать отчет и который тогда взвесит все его грехи, ведомые и неведомые…

РЕШЕНИЕ

Не сотрясай воздух пустою пальбой. Твой выстрел должен быть единственным, но направленным в самое сердце.

Из "Наставлений Уриила II архангелам Ордена"

Каковы могли быть конечные планы Колобуила? Виктор Арнольдович не знал, за что зацепиться мыслями, чтобы это разгадать.

Он снова вернулся к самому началу. Когда в его жизни обозначился Колобуил? В тот день, когда любимый волкодав загрыз полковника Недопашного…

А вот и нет! Если быть совсем точным, Колобуил обозначился чуть раньше – в последнем письме, полученном от магистра в тот день, когда розы-убийцы были принесены в дом генерала Коловратова. Странно к нему обращался магистр в этом письме: "Мой верный архангел Хризоил".

Теперь Виктор Арнольдович пристальнее, чем тогда, задумался над этой странностью. Почему письмо не начиналось привычными с некоторых пор словами: "Сын мой и преемник Хризоил"?..

Вдруг его пронзило: да потому оно так и не начиналось, что своим преемником его магистр более не считал!..

Однако по уставу Ордена лишь тот, кто достиг архангельского звания Хризоил, и может быть единственным преемником Уриила. Хризоил не станет Уриилом только в том случае, если покинет мир прежде магистра. И тогда на смену действующему магистру придет уже новый "сын его и преемник Хризоил". Это непреложное правило, действовавшее всегда со времен Прошки – Уриила Второго.

Хризоил, не являющийся "сыном и преемником" – это мертвый Хризоил! Таким, видимо, уже и считал его магистр. И новое обращение в письме означало уже подписанный ему смертный приговор, которого он, слепец, не сумел тогда же и прочитать!

А если так, то становится ясна и миссия Колобуила: убить его – вот главная цель! И даже Виктор Арнольдович, кажется, теперь понимал, как тот решил ее достичь. Собирался убить не своими руками, а руками тех двоих, короля нищих и императора помоек – для того и похищен второй мешочек с драгоценными камешками. А все остальные игры Колобуила – это лишь звенья тщательно продуманной цепи. Все это только для того, чтобы он заметался и в конце концов попал в лапы к тем страшным двоим.

Зачем, правда, было похищать Наташу – вот чего он пока еще не понимал. Возможно, для того, чтобы он в смятении стал еще более беззащитен. Но в любом случае ее тоже Колобуил наверняка не оставит в живых. И это сейчас тяготило Серебрякова больше, чем вынесенный ему самому смертный приговор…

А ведь похищение Наташи и есть главная ошибка Колобуила, вдруг подумал Виктор Арнольдович. Чего тот ожидает? Что Серебряков начнет охоту на него. Если б не Наташа, едва ли он бы додумался до чего-нибудь другого. И тем неминуемо ускорил бы свою гибель. Ибо если противник чего-то ожидает – он наверняка заранее придумал, как этому противостоять. И Виктор Арнольдович по-прежнему двигался бы вдоль какой-то хитроумной цепочки, выкованной для него Колобуилом.

Нет, он поступит иначе! Он уничтожит эту цепочку с другого конца!

Сейчас Наташа была для него дороже всего на свете. Ради нее он уничтожит магистра! А если понадобится, он уничтожит и сам Орден, тот самый Орден, который когда-то вылепил из него, мазурика Федьки-Федулы, многосильного архангела.

В том-то и крылась ошибка Колобуила. Ибо такого от него едва ли ждут. Колобуил просто не учел, как дорога ему эта молодая женщина.

Главное было – принять решение. После этого мысли уже не трепыхались вразнобой, а потекли слаженно, привычно выстраивая, быть может, самую решающую в жизни архангела Хризоила цепь.

Устранить магистра – и тогда все трепыхания Колобуила станут бессмысленными. Тоже незыблемый закон Ордена: со смертью магистра все его приказания немедленно перестают действовать.

Иной вопрос – как его устранить? Магистр находился в Испании, это было в сущности единственное, что о нем известно. Даже как он выглядит, никто не знал.

Для выполнения задуманного прежде всего требовалось, чтобы он незамедлительно очутился в Москве. И подвигнуть его на это мог только тот, кто знал единственные нужные для такого случая слова.

И знать их мог тоже единственный во всем Ордене – архангел самой высшей ступени, десница Ордена в миру, архангел по имени Хризоил…

Потом предстояло еще много шагов, но теперь Виктор Арнольдович чувствовал себя гораздо увереннее, чем прежде. Главное произошло: он решился. Мало того, он даже знал, какой следует сделать первый шаг.

НЕВОЗМОЖНО!

В одном случае, архангел, ты не заслуживаешь не малейшего сожаления: если оказался столь непроворен, что тебя сумели опередить.

Из "Катехизиса…"

Утром прямо из министерства Виктор Арнольдович отправил в Прагу, на адрес реально существующей партнерской фирмы телеграмму:

ТОВАР ПОД ИНДЕКСОМ 6.1 ПРИБЫЛ БЛАГОПОЛУЧНО

НЕОБХОДИМО ПРИСУТСТВИЕ ВАШЕГО РУКОВОДСТВА ДЛЯ ЗАКЛЮЧЕНИЯ НОВОГО ДОГОВОРА

СЕРЕБРЯКОВ

Уже в ближайшие часы его телеграмма с несколько измененным текстом будет переправлена сначала в Стокгольм, а оттуда незамедлительно в Мадрид. Этим каналом орденской связи – через Прагу и Стокгольм – он мог воспользоваться только один раз, в самом исключительном случае.

Индексом 6.1 обозначался не кто иной, как "Ф". Текст же телеграммы означал, что деспозин готов сотрудничать с Орденом и поделиться всеми своими тайнами, то есть исполнено то, во имя чего Орден существовал на протяжении двух с половиной веков. При этих обстоятельствах присутствие магистра было необходимо. Теперь Виктор Арнольдович не сомневался, что в самом скором времени, быть может уже завтра, магистр прибудет в Москву.

Далее предстояло главное – выстроить всю цепь для осуществления того, что он задумал. Пока было бессмысленно к этому приступать – требовалось прежде дождаться ответа магистра.

Через три часа – к этому времени телеграмма уже по всему должна была дойти до конечного адресата – Виктор Арнольдович, сославшись на неотложные дела в Минфине, отправился домой и там сразу же настроил приемник на требуемую волну. Эта волна предназначалась тоже для одного-единственного случая.

Обычно на ней круглые сутки транслировали классическую музыку, но тут не прошло и получаса, как музыка вдруг оборвалась и бесстрастный женский голос отчетливо зачитал длинный набор цифр.

Виктор Арнольдович не стал их даже записывать – старинный слоговой шифр, изобретенный еще Уриилом II, он знал наизусть.

Послание магистра гласило:

"Поздравляю, мой верный архангел Хризоил. Поздравляю и горжусь тобой!

Прибуду завтра в Москву с одной из иностранных делегаций. До моего появления в разговоры с "Ф" не вступай.

Способ встретиться с ним и с тобою изыщу сам.

Уриил VIII"

Так Серебряков и полагал. Почему-то с некоторых пор магистр не слишком доверяет ему, оттого желает, вероятно, устроить встречу с ним так, чтобы он, Хризоил, не слишком был к ней готов. Для этого все было продумано. Внешности его Серебряков не знал. Если бы магистр прибыл одиночкой-интуристом, то вычислить его, в сущности, можно было бы, а в составе делегации, вдобавок прилетающей неведомо из какой страны (едва ли он прибудет прямиком из Испании), почти невозможное дело.

Что ж, готов посостязаться и с тобою в изобретательности "твой верный архангел Хризоил"!

Первым делом Виктор Арнольдович позвонил в управление московских гостиниц (хорошо быть ответственным работником – начальница управления узнала его по голосу) и справился, какие иностранные делегации прилетают завтра в Москву и где их собираются разместить.

Оказалось, что таких делегаций ожидается всего четыре – из Бельгии, Италии, Финляндии и Люксембурга, в каждой от десяти до двенадцати человек, и места для них забронированы в двух гостиницах. Пока все складывалось удачно – искать не более чем среди полусотни человек. В иные-то дни делегаций бывает и несколько дюжин.

Удачно и то, что гостиницы всего две, но Виктор Арнольдович захотел еще более упростить дело. Заверив ее, что за эту услугу с него причитается, он попросил поселить их всех в одну гостиницу – так, дескать, будет удобнее для его министерства. Какое такое удобство он имел в виду, привычная ко всему начальница (как и положено на этой должности, внештатная сотрудница МГБ) уточнять не стала – наверняка ее второе ведомство не раз обращалось к ней и с куда более причудливыми просьбами – и обещала пособить. Через несколько минут она перезвонила ему и сказала, что все четыре делегации будут размещены в гостинице "Украина".

Итак, несколько звеньев цепи уже были отлично пригнаны одно к одному, но требовалось еще немало сделать, чтобы довести дело до конца. Настала пора подключать свою небольшую армию.

Сначала Серебряков позвонил Вьюну, затем полковнику Головчухину.

Хотя задание было для вора исключительно простым, отнесся тот к нему без энтузиазма:

— На что ж подписываете, Виктор Арнольдович? Знаете же – у меня зарок: "мокряков" на душу не брать. А тут еще такое – цельную гостиницу перетравить!

Серебряков объяснил ему, что никаких "мокряков" не будет. При этих дозах разве что кого-нибудь слегка пропоносит, не более того.

Против чужого поноса Вьюн ничего не имел, пошутил только, что впервые-де, его, специалиста экстра-класса, по говенному в буквальном смысле делу используют. Однако пообещал, что, коли так нужен понос – будет понос. Всех пронесет по первое число.

Как раз Виктору Арнольдовичу требовалось, чтобы – не всех, но этого он уже Вьюну говорить не стал, достаточно, чтобы каждый знал лишь свое.

Головчухин, выслушав его, ничему не удивился, только буркнул:

— Будет сделано, — и положил трубку.

Зная старого сыскаря, Серебряков не сомневался, что и с этой стороны все будет в полном ажуре. Теперь уже дело было за ним самим.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На следующий день в форме официанта он стоял в ресторанном зале гостиницы "Украина" и тщательно протирал бокалы на одном из угловых столиков. Зал был закрыт на спецобслуживание – через несколько минут здесь должны были кормить обедом иностранцев. А чтобы на появление нового официанта в ресторане не обратили внимания – о том уж Головчухин позаботился. Предстоящее дело упрощалось еще и тем, что магистр тоже не знал в лицо "своего верного архангела Хризоила".

Наконец иностранцы появились и их начали рассаживать за столы. Незаметно Виктор Арнольдович из своего угла стал к ним приглядываться: который?.. Нет, покамест, конечно, не распознать…

К холодным закускам не притронулись аж семеро. Много!.. Нет, француз и финн все-таки выпили минеральной воды – стало быть, их можно исключить. Вероятнее всего, просто блюда не понравились.

Итого – пятеро. Тоже многовато. Нужен-то был всего-навсего один.

Во все, что тут сейчас подавалось, даже в минеральную воду, Вьюн сегодня утром подсыпал совсем немножечко мышьяка, отравить человека такой дозой невозможно, разве что доставить на один день мелкое неудобство. Но магистр мышьяк распознает тотчас же, у него, Виктор Арнольдович давно о том слышал, есть особый перстень, который сразу изменит цвет вблизи даже крохотных крупиц яда, поэтому уж он-то не притронется ни к чему.

После подачи горячих блюд таких, не притронувшихся, осталось лишь двое – худощавый пожилой итальянец и толстая, тоже немолодая, нарумяненная финка.

Выходит, итальянец… Впрочем, и финку сбрасывать со счета нельзя, с магистра станется и в женщину обрядиться. Двое – это тоже было несколько многовато, но уже вполне терпимо… Да и скорее всего, конечно, итальянец: финка может не есть оттого, что фигуру блюдет, а у этого с фигурой все в порядке.

Проверить, однако, необходимо было обоих и сделать это по-быстрому, пока они еще сидят за столами.

Нынче от того же Головчухина он получил список, в котором значилось, кто из иностранцев в каком номере поселился. Дежурные на двух этажах, где иностранцы разместились, в течение ближайших пятнадцати минут будут отсутствовать – снова Головчухина работа; как он того сумел добиться, пускай его секретом останется. Виктор Арнольдович сначала поднялся на четвертый этаж, где проживал итальянец, незамеченный, проскользнул по коридору и быстро открыл отмычкой нужную дверь.

Из паспорта, оставленного в номере, Виктор Арнольдович узнал, что данный господин, являясь гражданином Италии, носит совсем не итальянскую фамилию Рубинштейн и имя Моше. Лежавшая на столике книга Талмуда и куча религиозных журналов свидетельствовала о том, что более правоверного иудея, чем сей господин Рубинштейн, нелегко сыскать. Серебряков тщательно осмотрел все его вещи, но никакого намека на то, что постоялец как-либо причастен к Ордену, не обнаружил. Впрочем, и магистр тоже едва ли оставил бы какую-нибудь зацепку, которая дала бы понять, что это он. А вот религиозная правоверность господина Рубинштейна частично снимала с него подозрения. Виктор Арнольдович вспомнил, что там, в ресторане, на столе стояли бутылки с Можайским молоком, и итальянцы, сидевшие по обе стороны от Рубинштейна, с удовольствием это молоко пили. Какой же правоверный иудей притронется к пище, если на столе соседствует мясное и молочное?

Теперь вероятность того, что он и есть магистр, сильно уменьшилась. Что это было, хитрость магистра или изъян в столь тщательно вроде бы продуманной им, Серебряковым, цепи? Если бы не ваши религиозные пристрастия, господин Рубинштейн, то лежать бы вам через некоторое время на московском асфальте. А теперь…

Впрочем, есть еще финка…

Спустя пару минут Виктор Арнольдович был в ее номере. Тут густо пахло дамской парфюмерией, в шкафу висели дамские платья и на полках лежали многочисленные лифчики. Обложки всех журналов, какие он увидел, были украшены фотографиями кур. Что ж, делегация из Финляндии как раз и прибыла на конференцию по куроводству.

Один-единственный предмет мог указать на то, что это действительно магистр, и уж он-то, сей предмет, в таком случае, надо полагать, спрятан как следует.

В чемоданах Серебряков и искать не стал – слишком было бы просто. Он хорошенько огляделся. Где бы спрятал этот предмет на месте магистра он сам?

Да, пожалуй, здесь. Коробка с духами не распакованная, в такую горничные заглядывать не станут. Ну-ка… А ведь целлофан вскрывали, а потом снова клеем заклеивали. Вот и тюбик с клеем рядышком лежит. Виктор Арнольдович тоже осторожно вскрыл целлофан…

Точно! Вот она! Миниатюрная электробритва! Все сразу стало на свои места!

Однако, уже обжегшись на Рубинштейне, Серебряков для очистки совести все-таки открыл бритву и заглянул в нее. Вдруг эта всамделишная финка, которая просто возит бритву, чтобы, скажем, брить себе ноги, и так этого стесняется, что хитроумно прячет ее от посторонних глаз?..

Нет, там была жесткая, черная мужская щетина!

Виктор Арнольдович быстро упаковал бритву обратно, в коробку из-под духов, и поспешил покинуть номер.

Спустя несколько минут он, никем не замеченный, вышел из гостиницы (про потайной выход узнал от Головчухина), сел в троллейбус, отъехал на две остановки и там пересел в машину. Это была не его приметная "Волга", а старенький, не привлекавший лишнего внимания "Москвич". Сосед по дому уехал в командировку, и Виктор Арнольдович нынче увел его машину из гаража, не преминув для добавочной безопасности заменить номера.

Вначале он заехал в глухой тупик, там открыл небольшой чемоданчик и из деталей быстро собрал то, что ему требовалось. Это была изготовленная им в прошлом году собственноручно духовая винтовка с оптическим прицелом, стрелявшая крохотными иголками, пропитанными ядом кураре. Метров на сто эта винтовка стреляла без промаха. Затем он подогнал "Москвич" к гостинице и, остановившись в неприметном месте, откуда тем не менее хорошо просматривался главный вход, стал ждать.

Через полчаса вышла делегация Франции. Затем Италии, с господином Рубинштейном, шагавшим впереди. Знал бы он, жертвой какой непоправимой ошибки едва не стал из-за приверженности заветам отцов своей веры!..

Наконец в гордом одиночестве появилась толстая финка. Серебряков взял ружье и прицелился. Решил, что самое надежное – дождаться, когда она будет проходить мимо вон той афишной тумбы. Успел подумать: большой сюрприз ожидает нынче санитаров одного из московских моргов, когда разденут труп куроводки из дружественной, как говорит Афанасий, "Хвинландии"…

Но что это?!.. Несколько шагов не доходя до тумбы, как-то неестественно вдруг оступилась…

Боже, да какой там "оступилась", когда лежит неподвижно, а из головы фонтаном бьет кровь!

Стреляли из гостиницы – это Виктор Арнольдович машинально определил по направлению падения. Но – кто, кто?! Неужели Колобуил?!..

А кто ж еще?..

Однако же – как тот сумел выследить? Да и главное-то – зачем?!.. Он почувствовал себя так же беспомощно, как однажды в детстве, когда его, купавшегося в речке, вдруг закрутило в омуте.

Виктор Арнольдович с трудом встряхнулся от этого состояния. Оставаться на месте больше нельзя: через минуту здесь будет милиции – не продохнуть. В считанные секунды он разобрал и спрятал в чемодан свою оказавшуюся ненужной духовую винтовку, затем поспешно дал газ и, выжимая из "Москвичонка" все его хилые лошадиные силы, устремился прочь от гостиницы.

Все было как во сне, в каком-то глупом, бессмысленном сне. Мозг уже устал от непостижимой логики сна и из последних сил тужился уговорить себя: "Невозможно! Это всего лишь сон! Такого не может быть!.."

СМЕРТЬ ПОЛКОВНИКА

Потому что он напрасно пришел, и отошел во тьму…

Екклесиаст (6:4)

Да, этого не могло быть! Но именно так оно и было в действительности: Колобуил покончил с магистром. Зачем?.. Но и через полчаса, когда подъезжал к дому, ничего путного не приходило в голову.

В самом деле, не мог же магистр дать Колобуилу задание самого себя устранить!.. Но отсюда следует…

Ах, ничего отсюда не следует! Следствия и причины – они существуют лишь в привычной, аристотелевой логике, а у Колобуила она какая-то своя, для него, архангела Хризоила, непостижимая…

Вдруг подумал: а ведь он сам теперь уже и не Хризоил. По орденским правилам, теперь, со смертью магистра, он повысился в иерархии на ступень. Он сам теперь магистр Ордена, и имя его с этого часа – Уриил Девятый…

Хотя после нынешнего выстрела Колобуила все почти трехвековые орденские правила сами собою обращались в ничто. Магистр погиб, не передав своему преемнику ни банковских счетов, ни связей с другими архангелами, ни тайн Ордена, которые одному только магистру полагается знать. Без того Уриил Девятый, сколь бы величественно ни звучало это имя, был королем, лишенным своего королевства. Он даже себя не мог уберечь – вон как лихо, оказалось, некий архангел низшей ступени расправляется с магистрами!..

Но, Боже, все это означало… Он лишь сейчас окончательно осознал… Это означало конец Ордена, которому он отдал большую часть своей жизни! Отныне он был так же волен, как некогда мазурик Федька-Федуло, сидевший возле смоляного котла на Сухаревке. И мог теперь жить и действовать только для самого себя!

Он все еще никак не мог освоиться с этим непривычным чувством свободы. То было одновременно чувство некоей беззащитности и, как это ни странно, — радости…

Впрочем, радость тут же упорхнула, едва он снова вспомнил про Наташу. Что с ней? Жива ли еще?.. Все-таки верилось, что жива. А значит, надо еще какое-то время побыть неустрашимым и беспощадным архангелом Хризоилом, чтобы вызволить ее. Только вот, имея такого изощренного противника, хватит ли на это сил?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Когда вошел в квартиру, звуки "Шествия троллей" уже ничуть не удивили: наверно, способность удивляться он после нынешних событий утратил окончательно. Того меньше удивила записка, лежавшая в коридоре на полу. Хотя на сей раз она была не в конверте с райским яблочком, но Виктор Арнольдович знал, от кого она. Поднял, прочел:

Многоуважаемый Хризоил!

Поверьте, все мои сегодняшние вольности совершенно необходимы. Весьма сожалею, что не могу Вам пока объяснить – для чего. Разве что когда-нибудь со временем.

Приношу также самые искренние извинения за малоаппетитный сюрприз, который Вы обнаружите сейчас. Не имел времени помочь Вам с уборкой, но знаю, что Вы найдете возможность сами с этим управиться.

С почтением

КОЛОБУИЛ

Предчувствуя что-то совсем уж гадостное, Виктор Арнольдович рванулся в гостиную…

Полковник Головчухин, казалось, просто, свесив голову, дремал у него на диване. Серебряков понял, что он мертв, лишь когда подошел ближе и увидел кончик вязальной спицы, торчавшей у него из уха.

Чтобы столь опытный сыщик так близко подпустил к себе своего убийцу!..

Впрочем, тут же стало ясно, что смерть постигла полковника во сне. На журнальном столике перед диваном стояла бутылка французского коньяка с серебряным клювиков из его, серебряковского, бара и рюмка, из которой, видимо, Головчухин сделал последний в своей жизни глоток.

Однако и это было совсем не похоже на полковника: самовольно залезать в чужой бар он бы не стал. Да и заявляться в квартиру без хозяина, открывать дверь отмычкой… Тут должно было произойти что-то не умещавшееся в разум! Наверняка была использована какая-то дьявольская хитрость, на какую способно лишь это исчадье ада Колобуил!

Виктор Арнольдович подумал, что перед приходом полковник должен был ему позвонить – хотя бы удостовериться, дома ли он.

Телефонный аппарат у Серебрякова был особый, купленный им за большие деньги во время недавней поездки в Японию – со встроенным магнитофончиком, записывавшим разговоры. Он нажал на кнопку воспроизведения и тут же услышал густой голос полковника: "Виктор Арнольдович, жаль, что вас нет. У меня для вас радостная новость. Обстоятельства такие, что, уверен, не будете на меня в обиде, если заявлюсь в ваше отсутствие. До встречи".

Какую новость он мог иметь в виду? Только какую-нибудь связанную с Наташей. Однако уже ничего не расскажет… Но как же, как же он так оплошал?!..

Теперь предстояло избавиться от трупа – то, что Колобуил в своей записочке издевательски назвал "уборкой". Тут мог помочь Вьюн – как-то раз в подобном деле вор ему уже помогал.

Виктор Арнольдович позвонил, и спустя минут двадцать Вьюн был у него. Увидев мертвого полковника со спицей в ухе, присвистнул:

— Ни хрена себе! Аккуратно замочили, ничего не скажешь! Вот бы никогда не поверил, что такого человека – и эдак ловко!.. — И посмотрел на Серебрякова с некоторым подозрением: — Уж не вы ль поспособствовали?

Виктор Арнольдович покачал головой.

— Застал его уже мертвым, — сказал он. — Помоги убрать, как в прошлый раз.

Вьюн вздохнул с явным сожалением.

— Да, было нам с полковником о чем повспоминать… Чего ж он позволил-то, садовая голова?!.. Ну а с покойником управиться – дело нехитрое. Вот кту управился с таким матерым волчарой, покуда он был жив?.. А с покойником – это мы одним разом… — Снова вздохнув, он набрал номер и сказал в трубку: — По-быстрому дуй сюда, Макарыч! Да, да, с машиной и со всеми своими причиндалами, работенка в самый раз для тебя. Запоминай адрес…

Вскоре появился Макарыч, здоровенный мужчина, за два метра ростом. Серебряков знал, что он работает в крематории и заодно обслуживает воровской мир по части ликвидации трупов. Работа со столь специфическим материалом наложила на его лицо свой отпечаток – всегдашнюю бесстрастную философскую задумчивость. Но при виде мертвого Головчухина даже его, кажется, проняло.

— Вот это да!.. — только и проговорил он.

Впервые Виктор Арнольдович слышал голос этого молчаливого человека и видел недоумение в его взоре.

Далее, не произнося больше ни звука, Макарыч принялся за дело. Все его причиндалы состояли из большого, свернутого в рулон ковра, который он принес на плече, и толстой веревки. Он привычно расстелил ковер на полу, положил на него тело полковника, затем завернул ковер с телом в рулон, перевязал веревкой, и получился снова рулон, только потолще, чем прежде. Макарыч легко вскинул его на плечо (силищу имел немереную: в Головчухине было, наверно, килограммов сто) и со своей ношей покинул квартиру. Даже если бы кто увидел его на лестнице, решил бы, что Виктор Арнольдович сдал ковер в чистку.

— Дела у вас, однако… — после ухода Макарыча произнес Вьюн. — Что-то зябко мне на душе стало, прямо кошки скребут, никогда еще так не было, даже перед последней посадкой… Вы как, в предчувствия верите?

— Иногда, — ответил Серебряков.

Вьюн сказал:

— Вот у меня сейчас они самые – предчувствия. И быть мне последней падлой, если скажу, что добрые…

На это Виктор Арнольдович уже ничего не ответил, ибо предчувствия вора сейчас целиком разделял.

УБИЙСТВО В ЗАПЕРТОЙ КОМНАТЕ

И в самые страшные минуты не щади, архангел, разум твой, понуждай его добраться до самой сути.

Из "Катехизиса…"

Почти сразу же после ухода вора Серебрякову позвонила Пчелка. По некоторой развязности тона Виктор Арнольдович понял, что бандерша, хоть и не сильно, но все же несколько навеселе:

— Ах, Витечка, что бы ты, интересно, делал без Пчелочки, миленький?!

— Есть новости? — довольно сухо спросил он.

— А я стала бы звонить просто так, потрепаться? — ответила она вопросом на вопрос. — Больше не с кем, что ли?.. Может, на завтра отложить, если ты не в духе?

— Давай выкладывай! — потребовал Серебряков.

Но Пчелка из кокетства заупрямилась:

— Грубо разговариваешь, Витечка. Не душевный ты какой-то нынче. Я ему ласково, а он сразу – "выкладывай"!.. Вот и накажу тебя за недушевность твою. Небось не терпится узнать – а ты, Витечка, теперь потерпи. Вот приедешь, уважишь Пчелочку, бутылку хорошего ликерчика привезешь – тогда и получишь сюрпризик.

Ах, сыт был уже сегодня Серебряков сюрпризами! И сейчас сердцем чувствовал недоброе.

— Прошу, будь осторожна, — сказал он.

— Ты меня знаешь – я всегда осторожная, особенно с мужским полом, — игриво отозвалась Пчелка, — потому, наверно, и жива еще.

Это "еще" особенно не понравилось Виктору Арнольдовичу. Видела бы она полчаса назад Головчухина – может, разговаривала бы по-иному.

— Слышишь, ради Бога, будь осторожна! — почти с мольбой повторил он.

— Так ты едешь или нет? — не слушая его, отозвалась Пчелка. — Что-то мне кажется, ты, Витечка, не торопишься. Твое дело, смотри…

— Еду, — сказал Серебряков и бросил трубку.

Никогда он еще не мчался по Москве с такой скоростью, как сейчас. Только по дороге вспомнил, что не захватил для Пчелки ее любимый ликер "Бенедиктин" – глядишь, она из-за этого снова раскапризничается.

"Если доживет", — непроизвольно отчего-то подумал он, еще сильнее вдавливая педаль газа.

Пчелка жила за городом, в роскошной двухэтажной вилле в престижном дачном поселке. Дорога, которая должна была занять не менее полутора часов, при такой езде не отняла у Серебрякова и часа. Однако, подруливая к вилле, обострившимся после всего чутьем он все отчетливее чувствовал недоброе.

Без звонка вошел в дом. Дверь была почему-то не заперта, что еще больше настораживало. И охранники не встречали его на пороге. "Не успел…" – обреченно подумал Виктор Арнольдович, проходя через холл.

Со второго этажа раздавались звуки ругани и увесистых шлепков. Он бросился туда и застал сцену, которая при других обстоятельствах могла бы показаться даже забавной. В гостиной стояли навытяжку два мордоворота-охранника, а сухенькая старушка, восьмидесятилетняя мать Пчелки, изо всех сил лупцевала их по откормленным щекам и, захлебываясь слезами, приговаривала:

— Не уберегли!.. Крошку мою не уберегли!.. Красавицу мою!.. Мало вам платили?.. Мало себе рожи отъели на ее харчах?.. А вы не уберегли, говнюки!.. — При каждом слове отвешивала по хорошей пощечине. Пощечины следовали с такой частотой, что казалось, белье полощут.

Когда старушка немного выдохлась и на миг перестала их лупцевать, один из охранников, с белыми, как у альбиноса, волосами, проныл:

— Так-ить у самой двери стояли, не отходя…

— А из комнаты она ж сама выгнала, — вставил другой, чернявый. — И на засов заперлась… Кто ж знал?..

Старушка после их слов обрела новые силы и стала хлестать по их бульдожьим рожам с удвоенной частотой.

— Кто знал?.. Кто знал?.. Вам за что, дармоедам, деньги плотят? Чтоб знать?.. Вам плотят – охранять!.. А вы – не уберегли!..

Все было Виктору Арнольдовичу ясно: Пчелки уже нет в живых. Оставалось лишь узнать, как это проделано. Подойдя сзади, он спросил:

— Где она?

Старушенция обернулась и тут же, разрыдавшись, повисла у него на шее, запричитала:

— Убили крошку мою, красавицу!.. Звери!.. А эти дармоеды… Не уберегли…

Она было собралась возобновить мордобой, но Серебряков придержал ее и гаркнул на охранников:

— Почему входная дверь открыта?!

— Так это ж – потом, — проговорил белобрысый.

— Потом открыли – когда искать выбежали, — подтвердил чернявый. — Того, кто убил… Никаких следов…

— Следопыты …ные!.. — основательно отвесив ему, вставила старуха.

Виктор Арнольдович поспешил упредить новую серию оплеух – не столько было жалко этих охранников, сколько времени.

— Где она? — спросил он.

— Там… — Старушенция повела его в коридор, выходивший из гостиной.

Охранники с лицами, ставшими от побоев совершенно красными, уныло побрели следом.

Сразу же в коридоре Серебряков увидел, что дверь в одну из комнат выломана и висит на одной петле. Под дверью валялся выбитый из гнезд засов.

— Здесь… — буркнул чернявый.

— Главное – никаких звуков не было… — добавил белобрысый. — Видите, на засов было заперто. А мы вот тут стояли… Она, как вам позвонила, так сразу нас с Вальком выгнала и заперлась…

Значит, Пчелка все-таки вняла ему и приняла какие-то меры предосторожности.

Виктор Арнольдович вошел в просторную, хорошо обставленную в стиле ампир спальню и увидел…

Пчелка, бездвижная, лежала на полу. Один глаз она прикрывала рукой. А между пальцев у нее торчала глубоко вонзенная в глаз вязальная спица, примерно такая же как та, которой нынче убили Головчухина. Никаких следов борьбы Серебряков не узрел. Смерть явно произошла практически мгновенно, Пчелка лишь успела напоследок дернуть руку к этой спице.

Он огляделся. Оба окна были заперты. И дверь, по словам эти оболтусов охранников – изнутри на засов. Пчелка находилась в глухо запертой комнате и, судя по разложенным на столе перед трюмо картам, в ожидании его, Виктора Арнольдовича, спокойно себе раскладывала солитер. Как же это могло произойти?..

— Что сделали!.. Что сделали с красавицей моей!.. — причитала старуха. — А вы!.. Дармоеды, засранцы!.. — Опять сзади послышались звуки оплеух.

Теперь Серебряков не обращал на это внимания, он думал о своем. Что Пчелка собиралась ему сообщить? Что именно – уже не узнает никто. Однако скорее всего – что-то связанное с Наташей. Наверно, Пчелкины "бабочки" все-таки где-то обнаружили ее. Да, скорее всего именно так. За что она и поплатилась жизнью.

Но все же – как это могло произойти? Как убийце удалось выскользнуть отсюда? Получалось убийство в запертой комнате, какое бывает только в самых хитроумных детективах. Кажется, он когда-то читал один такой. Да, у Гастона ле Ру.[22] Там автор провел читателя через длинный роман, чтобы в конце дать разгадку, казалось бы, как и в данном случае, совершенно невозможного.

Сейчас это уже не имело значения, но Виктор Арнольдович все-таки решил во что бы то ни стало распутать хотя бы этот клубок – как-то хоть уравняться в сообразительности со своим противником. В том, что и это дело рук Колобуила, сомнений у него не было.

Итак… Пчелка спокойно раскладывала пасьянс. Но вдруг что-то ее оторвало от этого занятия. Столик у одной стены спальни, а Пчелка лежит у другой. Что могло заставить ее подойти туда?

— Что там? — спросил он, указывая на стену, увешанную ковром, у которой лежала покойница.

Старуха прервала свое занятие – отвешивание пощечин – и, всхлипнув, отозвалась:

— Гостевая…

Виктор Арнольдович вышел и попытался открыть соседнюю дверь. Она была заперта.

— Откройте, — приказал Серебряков.

Чернявый поспешил выполнить приказание.

Взору Серебрякова предстала вторая спальня, тоже превосходно обставленная, с таким же, как в Пчелкиной, ковром на стене. Однако здесь окно было открыто настежь. Виктор Арнольдович спросил:

— Давно сюда заглядывали?

Охранник удивился:

— Чего заглядывать, когда там никого? Уже две недели никто не гостевал.

— А окно и раньше было открыто?

Тот почесал в затылке.

— Да вроде… Не помню…

— Не помнит он, не помнит ни хрена! — вновь накинулась на него старуха. — Только жрать он помнит да девок щупать! — и поскольку белобрысый предусмотрительно стоял чуть поодаль, принялась отвешивать пощечины обеими руками теперь уже одному чернявому.

— Не помню, ей-Богу, не помню!.. — жалобно ныл он. — Неделю сюда не заходил…

Между тем Серебрякову почти все уже было ясно. Стало быть, в эту комнату Колобуил запросто мог влезть – вон, кстати, по тому дереву – и так же, никем не замеченный, вылезть отсюда. Зная Пчелкино любопытство, он мог догадаться, что ей, должно быть, частенько бывало любопытно, чем занимаются ее гости, когда ночуют в этой спальне. Значит, в стене должно быть какое-нибудь отверстие. В таком случае надо поискать на этом ковре.

Он безошибочно ткнул пальцем в то место, где узор ковра был особенно густым, и палец ушел в пустоту. Точно! Сквозная дырка в стене!

Напоследок оставалось только понять, чем же Колобуил привлек Пчелкино внимание, заставив ее на середине оторваться от пасьянса…

Ну конечно! Вон осколки хрустальной вазы на полу! Пчелка услышала в спальне по соседству звон разбитой вазы и прильнула к отверстию в стене. Теперь уже никто не узнает, успела она все-таки напоследок увидеть лицо своего убийцы или тычок спицы сразу оборвал ее жизнь. Да и имело ли это какое-нибудь значение?

Старуха оказалась смышленая – проследив за его пальцем, ушедшим в дыру, а затем тоже увидев осколки вазы, быстро догадалась обо всем.

— Тут вазы колотят – а они и не шелохаются! — взвизгнула она и на этот раз врезала чернявому кулаком по зубам. — Зарезать вас мало, боровов!

— Так дверь-то – вон, а мы стояли вон там… — утирая кровь, заныл он.

— Вон там они стояли, вон там! — Старушенция снова заехала ему кулаком. — Тут вазы бьют – а они "вон там"!.. Красавица моя на том свете, а они "вон там", козлы!.. — И поскольку белесый неосмотрительно приблизился, хлестала, хлестала по щекам теперь обоих.

Это было уже неинтересно. Виктор Арнольдович не стал больше отрывать старуху от ее дела, вышел из дома и при свете зажигалки тщательно осмотрел пятачок взрыхленной земли вокруг дерева – только здесь был шанс обнаружить какие-нибудь следы.

Конечно, Колобуил был осторожен, однако через минуту один след найти все-таки удалось. Другие следы тот явно зарыхлил, вон и палочка валяется, которой он это, по всей видимости, делал, а этого, видимо, не заметил в темноте. Рельеф подошвы мало интересовал Серебрякова, главное было – размер и глубина.

Размер обуви был совсем невелик, а сам след вдавлен неглубоко. Это означало, что Колобуил легок и довольно мал ростом. Хоть какие-то сведения, которые возможно могли бы оказаться полезными. Впрочем, именно таким, щуплым, легким, Серебряков почему-то – наверно, из-за недюжинной быстроты, проявленной Колобуилом во всех действиях – его себе и представлял

Больше не заходя в дом – признаться, ему уже здорово надоели звуки оплеух и старухин визг – Виктор Арнольдович сел в машину и, уже не так спеша, как на пути сюда, поехал прочь от Пчелкиной виллы.

Немного отъехав, он взглянул на часы. Было половина одиннадцатого вечера. Эти кошмарные сутки еще не кончились, а он уже успел потерять двоих из своей столь небольшой армии. Почти половину. Что там произойдет за оставшиеся полтора часа?

"ПОЛТОРА КИЛА КАПУСТКИ".

ГЕНЕРАЛ, РАСТЕРЯВШИЙ АРМИЮ

Бывали минуты, когда и я воздыхал: "За что, за что, Господи?!"

Из "Жизнеописания…"

По пути домой он успел до закрытия заехать на Центральный телеграф и просунул в окошко паспорт на имя Полтораева – по уговору с Фомой и Лукой должен был делать это каждый день. Крепко надеялся, что те двое не окажутся слишком расторопными и предоставят ему еще хотя бы несколько дней форы.

Но в этот черный день, однако, решительно все было против него.

— Да, да, вам до востребования, — сказала девушка в окошке и протянула ему конверт.

От грязного довольно конверта отчетливо пахло какими-то помойными нечистотами – это лучше всякого обратного адреса, который, разумеется, и не был обозначен, говорило о том, от кого письмо.

Дома Серебряков вскрыл конверт и достал листок в косую линейку. Судя по тому, как он был грязен и чем пах, его вырвали из найденной на помойке ученической тетрадки. Заранее не ожидая от этого письма ничего хорошего, Виктор Арнольдович прочел:

Полтораев!

Завтра твой товар будет у нас. Дело за тобой, за купцом. Должно быть, помнишь, что с тебя еще причитается.

Ждем тебя завтра к полуночи. Путь тот же, как добраться, ты уже знаешь.

И не вздумай финтить, Полтораев. Некоторые уже пробовали, и для всех это плохо кончалось. Если б ты еще знал, насколько иной раз плохо!..

(Ах, знал он, знал!)

…Не явишься в назначенное время – будем считать за финтеж. Не притащишь целиком все, что причитается, и станешь обещаниями кормить – последствия те же. Предупреждаем потому, что были уже такие "обещалкины" на нашем веку, царствие им небесное.

Надеемся, что ты умный, Полтораев, поэтому сам уже уразумел, что с нами можно, а чего нельзя.

В общем, до завтрева!

ЛУКА

Под этим следовала приписка, сделанная уже другим почерком:

Полтораев!

И по нашей бедности капустки квашеной захвати. За быстроту нашу такой с тебя магарыч.

Да смотри не скупердяйничай, хорошей капустки-то купи, чтоб не тухлая. Кила эдак полтора, коли уж фамилия у тебя такая – Полтораев.

ФОМА

Несмотря на свой томивший память давний ужас перед этими двоими и на почти полную безнадежность своего положения, Виктор Арнольдович, прочитав приписку, не смог не усмехнуться. В довесок к двум мешкам с драгоценными камнями они еще трогательно желали всего-навсего капустки "полтора кила".

Однако – неужели им действительно удалось вызволить "Ф"? Всего в три дня они сделали то, на что он, Виктор Арнольдович, безрезультатно потратил почти тридцать лет! Против каждых его десяти лет – всего по одному дню! Могущество короля нищих и императора помоек поистине не знало границ. И вот за эту быстроту они просили не больше чем "полтора кила" квашеной капусты!..

Только зачем ему теперь "Ф", когда и Ордена уже по существу нет? Да и был бы Орден – все равно пустое: мешочка с камнями тоже нет. Эти "полтора кила" – единственное, на что он сейчас способен…

Его размышления прервал телефонный звонок. Серебряков взял трубку уже с опаской, ни на что хорошее, по правде говоря, не рассчитывая.

Звонил Эдуард Сидорович, тот самый тройной агент. На сей раз этот всегда невозмутимый с виду джентльмен был почти в истерике.

— Что происходит?! — срывающимся на фальцет голосом воскликнул он. — Что за игры вы ведете?!

Виктор Арнольдович устало спросил:

— Вы о чем?

— И вы еще спрашиваете! — взвизгнул в трубку тройной агент. — Я только что узнал по своим каналам – убит Головчухин, убита Пчелка, убит Вьюн! И при этом вы изволите спрашивать!..

Да, каналы были у него надежные и быстрые, тут ничего не скажешь.

— Насчет Вьюна вы уверены? — перебив его, все-таки спросил Серебряков.

— А как же, если мне только что сообщили!

Виктор Арнольдович почувствовал приступ головной боли, которой не был подвержен никогда.

— Как это произошло? — спросил он.

— А то вы не знаете – когда не от кого другого как от вас ему позвонили!

Настал черед и Серебрякова воскликнуть:

— От меня?!

— Во всяком случае представились, что от вас. Мой человек его телефон прослушивал. Велели, чтобы на минутку вышел из подъезда… А у его двери уже висели оголенные провода под напряжением.

Серебряков проговорил:

— Поверьте, это не я…

Из-за беспомощности в голосе слова прозвучали, пожалуй, убедительно, по крайней мере, тройной агент, кажется, поверил ему.

— Ну, допустим, и не вы, — сказал он. — Все равно из-за ваших каких-то игр! И я в них участвовать не желаю! Вы не вправе от меня требовать! — снова в голосе его задребезжали истерические нотки. — Всё! Завтра же улетаю из Москвы! У меня срочная командировка в Амстердам! И не звоните мне больше никогда, слышите?!..

— Слышу, слышу, — сказал Серебряков. — Да улетайте вы куда душе угодно, только, ради Бога, не визжите мне в ухо, как баба.

Тем не менее тот взвизгнул напоследок:

— А если вы… если вы вдруг собираетесь меня шантажировать…

Виктор Арнольдович, не став дослушивать, положил трубку. Трусливый, истеричный тройной агент явно был для него потерян, но это было не главной его потерей за минувший злосчастный день.

Теперь от всей его армии оставался один только Афанасий. Серебряков всегда испытывал симпатию к этому забавному чудищу. Надо было хотя бы его спасти, покуда не добрался Колобуил, с такой стремительностью нынче наносивший смертельные удары. Виктор Арнольдович торопливо набрал номер психиатрической лечебницы и, представившись, спросил у дежурной, на месте ли больной из двадцать девятой палаты Афанасий Хведорук.

В лечебнице его знали как друга главврача, того самого профессора, что пристроил когда-то сюда Афанасия, поэтому дежурная весьма любезно пообещала, что посмотрит сейчас. Несколько минут она отсутствовала, потом сказала в трубку довольно обеспокоенно:

— В палате нет. И галоши его и ушанка пропали. Наверно, ушел куда-то… Хотя я тут, на проходе, все время сидела… Но вы же знаете, как он умеет просочиться… А может, где-то по клинике расхаживает? Вы еще подождите, я сейчас по туалетам поищу.

Мало надеясь на результат, Виктор Арнольдович все-таки взмолился:

— Поищите, девушка, поищите, пожалуйста!..

Вдруг густо пахнуло псиной из-за спины.

— Та щё мене шукать? — услышал он угрюмый голос. — Тута я, вот он, целый.

Он обернулся и увидел позади себя Афанасия все в тех же галошах на босу ногу, халате и треухе.

— Впрочем, благодарю вас, не надо, не ищите, — сказал он девушке и положил трубку. Затем обратился к Афанасию: — Давно ты тут?

— Та я уместе с вами у дверь прошел, товарищ Вихтер Арнольдьевич, — все так же угрюмо пробасил Афанасий. — Эхстрасенсорную наводку вам сделал – вы и не углядели, як я проскользнув.

— И где ж ты отсиживался? — несколько успокоенный, спросил Серебряков.

Голос у того стал смущенный:

— Обычно: у нужнике.

— А пришел зачем? Какие-нибудь новости?

Афанасий взглянул ошалело:

— Якие ще вам новости, Вихтер Арнольдьевич? Вже три у нас покойника – нешто мало?.. Ох, страху натерпевся!.. — Он стащил с головы ушанку и стал ею отирать выступивший на бугристом лбу пот.

На миг забыв, с кем он имеет дело, Серебряков удивился:

— Про покойников-то откуда знаешь?

— Як нэ знать… — снова смутился Афанасий. — Я ж – нэ судите, Вихтер Арнольдьевич – я ж к вам ще тогды эхстрасэнсорно подклучився. Щё вы бачили, то и я бачив, щё слухали, то и слухав… Пчелку жалко. Яка гарна дывчина была!.. Подумав: нэ як тэт бисов Кулубуил за менэ примется?.. Нэ, думаю, у Вихтера Арнольдьевича спокойнее буде, он же мнэ – як тата ридный…

Лучше бы он к Колобуилу "подклучився" или к Наташе, подумал Серебряков. Афанасий, отлично читавший его мысли, тут же ответил:

— Та пытався я, пытався, Вихтер Арнольдьевич! Нэ чую! Обоъх нэ чую! Чуть мэлькнут оба – и усё!.. Може, хто екран эхстрасэнсорный поставив… У вас, товарищ Хрызоил… тьфу ты, товарищ Вихтер Арнольдьевич… у вас порвэйну хоть трохи нэма? Жуть мою загасить…

В этом состоянии пользы от него все равно было чуть. Серебряков достал из бара большую бутылку французского коньяка и хрустальный фужер:

— На, гаси свою жуть.

— Говорю ж – як тата… — присаживаясь на диван, благодарственно произнес Афанасий.

Фужер он, правда, от себя отодвинул за ненадобностью, с коньяком же расправился вмиг – из горлышка с бульканьем вкачал себе в нутро все три четверти литра. После этого глаза его пожухли, он обмяк на диване и уже через минуту, сидя, оглушительно захрапел.

Виктор Арнольдович закинул на диван его ноги, подсунул подушку ему под голову. Афанасий был бесполезен – теперь при всяком пробуждении будет озабочен лишь тем, чтобы "гасить свою жуть", уж тут его не остановишь. Чем гасить – ему все равно: портвейном ли "Бело-розовым", лучшим французским коньяком, жидкостью для бриться или клеем БФ. Когда со страху уходит в запой – такое уж бывало – то справиться с этим нельзя. В клинике когда-то два гипнотизера пытались его из запоя вывести – куда там! Уже через неделю сами до белой горячки допились.

Стенные часы пробили двенадцать. Страшные сутки закончились. И как раз к их окончанию он, Серебряков, полностью потерял всю свою армию, Колобуил одержал над ней решительную победу. Трое убиты один за другим, четвертый в панике дезертировал, пятый до состояния полной бесполезности деморализован и рассчитывать на него как на боевую единицу уже никак нельзя.

Что делать? Признать свое поражение и, как мышь, спрятаться в какой-нибудь потаенной щели? Но это означает – оставить Наташу у Колобуила в заложницах. На что тот способен – уже известно.

К тому же на столе лежит его смертный приговор, черная метка на бумаге в косую линеечку – послание от двух беспощадных любителей квашеной капустки; от этих-то где спрячешься? Прячься, не прячься – рано или поздно найдут. Их глаза и уши везде, где только есть нищие и помойки, и спрятаться от них можно лишь там, где ни того, ни другого не существует – стало быть, разве что, может, на Марсе или на Луне, да и то иди-ка знай.

Во всяком случае, здесь, на Земле, их подданных – тьмы и тьмы. А кто против них?..

Виктор Арнольдович задумался, кто ж он теперь. Богач, лишившийся драгоценностей. Незадачливый магистр без Ордена. Столь же незадачливый генерал, в один день целиком потерявший всю свою армию.

Мазурик Федька-Федуло когдатошный – и тот, пожалуй, большего стоил…

СОВ. СЕКРЕТНО

(Продолжение)

ген.-полковнику ***

(Секретно)

…и потому считаю своим долгом высказать Вам свои подозрения.

Как Вы знаете, с тех пор, как я занял должность ушедшего из жизни ген.-майора Коловратова, вверенный мне 5-й подотдел понес новые потери: стало известно о гибели полковника Недопашного (еще накануне загрызен любимым волкодавом, о чем стало известно лишь на следующий день) и внезапно, во время утренней пробежки полностью потерял зрение ген.-майор Симонашвили (причина до сих пор остается непонятной для медиков). Если прибавить к этому смерть моего предшественника, генерала Коловратова (по медицинскому заключению, наступившую от сердечной недостаточности), а также учесть то, что все три печальных события произошли с интервалом всего в один день, то мне трудно объяснить это лишь стечением случайных обстоятельств.

Должен поделиться с Вами информацией.

1) Как свидетельствуют соседи Коловратова, генерала за день до его кончины посетила с букетом цветов невеста его сына Наталья Морозова, учительница школы. Однако вскоре после этого посещения она загадочно исчезла. И – что меня особенно настораживает – исчезло также из РОНО ее личное дело с фотографией.

Я, однако, вышеназванную Н. Морозову однажды видел и на всякий случай составил ее фоторобот. Возможно, она что-либо знает и потому скрывается или же (что, полагаю, в этом случае правдоподобнее) похищена или убита.

Во всяком случае, я приказал начать ее розыск.

2) Установлено, что от дома генерала она уехала на бежевой "Волге" с каким-то мужчиной 40–45 лет. Номер машины никто не запомнил.

Мною предпринимаются поиски владельца подобной автомашины среди лиц, так или иначе соприкасавшихся с другими погибшими. Пока было установлено, что такой "Волгой" обладает сотрудник Министерства внешней торговли гражданин Серебряков В. А., однажды обедавший в ресторане "Пекин" с полковником Недопашным примерно за неделю до трагической гибели последнего.

Учитывая довольно высокое служебное положение гражданина Серебрякова, прошу Вашего согласия на скрытое наблюдение за ним.

3) За два дня до смерти генерал-майор Коловратов в неформальной беседе высказал мне свою озабоченность в связи с тем, что вступил в контакт с неким секретным агентом, работающим под агентурным псевдонимом Невидимка. Как раз случаями странных смертей, еще ранее унесших четверых сотрудников нашего подотдела, этот Невидимка и должен был заняться.

Однако что-то в нем тревожило покойного генерала – настолько, что он даже всерьез высказывал опасения за собственную жизнь.

Невидимка и вправду ведет себя странно. Так, зная, что теперь я возглавил подотдел, в связь со мной тем не менее до сих пор не вступил. И мне кажется…

"Кажется ему!.. Когда кажется – креститься надо! — в сердцах подумал читавший эту служебную записку генерал-полковник. — Мало ему в его подотделе смертей! Это ж надо, додумался!.."

Записку дочитывать он не стал, только взглянул на подпись: "И.о. нач. 5-го подотдела ген.-майор МГБ Рудаков", — и потянулся к телефонной трубке.

* * *

По внутреннему телефону

— Генерал Рудаков слушает!

— Не Рудаков ты, а на другую букву должен начинаться! Догадался, на какую?

— Товарищ генерал-полковник?.. Но – я не понимаю…

— Ты что это, Чудаков (скажем для мягкости), что ж это ты вытворяешь?! Про Невидимку – и открытым текстом! Ты бы еще – по Всесоюзному радио!

— Каким же открытым, товарищ генерал-полковник? Как положено: с грифом "Секретно"…

— От кого "секретно"?! От Невидимки?! Да против него, Чудаков-Рудаков, все твои грифы, вся твоя секретность – как комариная сетка против слона!

— Как же?.. Служебная переписка… Не понимаю…

— Боюсь, когда поймешь – поздно будет. Мотай на ус что я тебе сказал.

— Есть!.. А как насчет?..

— Всё, некогда мне тут с тобой, Рудаков! Разговор окончен!

* * *

"И кого же мне на подотдел ставить после этого кандидата в покойнички? — положив трубку, подумал генерал-полковник. — Ох дурак же, дурак!.."

"Да он что, сбрендил? — положив трубку, подумал генерал-майор Рудаков. — Если уж тут, внутри Министерства госбезопасности, грифа "Секретно" недостаточно… И не спросишь толком. Всё, разговор окончен, понимаете ли! Как работать, как работать?

Даже насчет санкции на наблюдение за этим Серебряковым спросить у него не успел. А по своей инициативе что-нибудь сделаешь – так ты уже не Рудаков, а в лучшем случае Чудаков! Но с другой стороны, ежели вовсе никакой инициативы не проявлять – тогда за безынициативность отчихвостят. Вот и крутись!.."

И решил он наблюдение за Серебряковым все же установить – однако же установить исключительно силами собственного подотдела, начальству о том не докладывая. Тогда в какую бы сторону ветер ни подул, все можно в свое оправдание повернуть.

А еще он подумал (думать-то пока вроде не воспрещается), что в Невидимке в этом вправду, должно быть, есть что-то страшное – уж не зря, верно, покойный Коловратов, далеко не трус кстати, с тех пор, как с ним связался, ночами спать не мог, сам говорил.

И вел себя этот Невидимка очень странно. Какой бы он там ни был сверхзасекреченный. Вправду ведь, вправду должен был он по всем правилам, писаным и неписаным, после смерти Коловратова как-то связаться с ним, Рудаковым – что если новый начальник подотдела решит изменить или отменить задание…

Неожиданно генерал Рудаков подумал: "А что если в самом деле тот сейчас возьмет да и позвонит?.."

Сам не понимал почему, но от этой мысли как-то вдруг нехорошо стало у него на сердце…

* * *

По телефону

— Да! Генерал Рудаков!

— Приветствую вас, генерал Рудаков. Освоились уже на новом месте, Рудаков?

— ("Отчего сердце-то так зашлось?..") Не лучше ли вам сперва представиться?

— А то вы еще не догадались, генерал Рудаков? Чего ж волнуетесь так? Сердце стучит – через трубку слышно.

— ("Да неуж?.. Врет! Не может быть, чтобы вправду через трубку слышал!.. Хотя черт его разберет!..") Товарищ Невидимка, я так понимаю?

— Очень даже правильно понимаете, генерал. Уже доложили наверх, что связи с вами не держу? Ну вот вам, пожалуйста, связь; дальше что?

— (Сунув таблетку валидола под язык.) Гм… Думал, вы как-то отчитаетесь о проделанной работе.

— Знакомая музыка! Вашего предшественника, Коловратова покойного, тоже, помню, отчеты сильно волновали. Теперь сам отчитывается. На самых-самых верхах!.. Да не сосите вы так усиленно свой валидол, Рудаков.

— ("Черт!..") В таком случае по какому поводу звонить изволите? ("Правильно: лучше-ка повежливее с ним".)

— А затем "изволю", что дело у меня к вам. Даже не одно, а два. Слушайте хорошенько, генерал Рудаков, и запоминайте. Во-первых: Серебрякова не трогать и в докладных про него больше не писать… Не слышу ответа.

— ("Судя по голосу, совсем ведь молод, сукин сын. А замашки!..") Да понял я, понял…

— А теперь не слышу энтузиазма в голосе. Смотрите там у меня… Ладно, теперь второе дело. Некто "Ф", насколько знаю, покамест еще у вас; так вот, пристройте ему в одежду радиомаячок, только так, чтобы он не знал. И давайте-ка – не откладывая.

— Начальство в курсе?

— Курс у нас у всех один – развернутым маршем к коммунизму. Советую вам – без лишних вопросов, Рудаков. А вот ответа снова не слышу.

— Сделаю…

— Другой разговор! Надеюсь, все точно выполните, а то – глядите… В общем, ладно, до скорого…

Короткие гудки отбоя.

"До чего до скорого? — подумал Рудаков. — До скорого звонка или до скорого свидания?" После этого телефонного разговора ему ни первого, ни второго не хотелось, но второго, свидания то есть – как-то особенно.

Хотелось лишь вот чего: ругаться матом. Что он и произвел вслух. Но обычного в таких случаях облегчения не испытал. И колотье в сердце не унялось. "К врачу сегодня пойти, что ли? — подумал он. — И валидол уже не помогает. Да, с сердцем надо что-то решать…"

Но прежде надо было решить с другим: как быть с указаниями этого чертова Невидимки? Неужели так вот безоговорочно выполнять, как рядовому по команде ефрейтора?..

Ну, положим, с радиомаячком для "Ф" дело несложное: вызовет сейчас спецов, те и установят в момент. А вот снять наблюдение за Серебряковым сложнее. Капитан Ухов и майор Леденцов с утра поставлены за ним наблюдать. Он, Рудаков, поставил их тайно, начальство не известив, и даже в подотделе никто о том дозоре не ведает. Выходит, и снимать их с дозора он и должен, Рудаков. Да попробуй-ка их теперь отыщи, если они вдруг водят "объекта" по всей Москве.

В конце концов по этому поводу он решил, что ничего страшного не произойдет, если Леденцов с Уховым до нынешнего вечера отдежурят, а уж назавтра он их не станет туда посылать, и после принятого решения сердце у него сразу успокоилось слегка.

И лишь вечером, когда они не явились с докладом, как им было велено, к семи часам, в сердце у генерала Рудакова опять закололось беспокойство. Да как!..

* * *

В дозоре

— …Все ж я тебе, Ухов, скажу – где-нибудь в Италии проще работать, не говоря уж о Бразилии.

— Смотря по чему судить… ("А для рапорта отметим так: проявление низкопоклонства".)

— Во-первых, тепло, а тут, несмотря что начало октября, — гляди что делается!

— Да, денек – не приведи Господи. Того и гляди, снег повалит, а я, дурак, шапку не надел…

— А во-вторых, там у них кафешки на каждом углу, я в кино видал. Сиди себе в какой-нибудь такой кафешке, беседуй, между делом веди наблюдение, а при этом кофеек попивай себе или покрепче чего, если душа пожелает. Никто на тебя внимания не обратит. Не работа – одно удовольствие! А тут, понимаешь, расхаживай взад-вперед, чтоб на одном месте не примелькаться, да зубами от холода постукивай… Это который уже час мы эдак с тобой?

— С семи утра. А уже у нас… Мама родная, половина четвертого уже! Восемь с половиной часов! А нам еще до семи вечера здесь топтаться!.. Если по совести, то генералу следовало бы дозор на две смены разбить…

— (Строго.) Приказы не обсуждаются! ("А ты, друг ситный, осуждаешь как раз, что мы в уме и отметим кое для чего".) Лучше думай, что докладывать станем.

— Да всех-то делов – "объект" утром куда-то отъезжал на "Москвичонке". Хотя сама по себе деталь… У него "Волга", а откуда ж "Москвичонок" взялся тогда?

— Наше дело доложить, а уж генерал пускай сам разбирается… Ладно, чего еще странного было?

— Ну этот еще, здоровенный, с ковром на плече входил-выходил.

— А какая тут связь с "объектом"?

— Да черт его… Может, и никакой.

— Мда, негусто. Ради такой чепухи мерзни тут полсуток!.. Вот шестому отделу – это я понимаю расследование предстоит! Я нынче, когда в столовую отлучился, позвонил сводку по городу узнать. Представляешь, сегодня возле "Украины" финскую гражданку подстрелили, из ихней делегации по куроводству. А труп стали осматривать – оказалось, вовсе это не куроводка, а очень даже куровод, со всем положенным о-го-го каким причиндалом.

— Маскировался?

— Не-е, думаю, тут другое. Слыхал про такое буржуазное явление – гомосексуализм?

— Это по-нашему – …?

— Во-во. Но дело, согласись, интересное… А ты тут топчись, жди неизвестно чего…

— Вот и сам ты, Леденцов, приказы обсуждаешь, а еще меня за это коришь.

— ("Ах ты собака!") И не обсуждаю вовсе! Когда это я обсуждал?.. Погоди-ка, это не нам ли рукой из машины, вон, смотри-ка, машут?.. Да точно же, нам!..

— Неужто смену все-таки прислать догадались?.. Пошли… (Подойдя к машине.) Нас зовете? Что-то я вас не знаю…

— Да, да, ну-ка сперва ваш документик…

В этот миг что-то брызнуло из окна машины, оба они, майор Леденцов и капитан Ухов, по разу чихнули и тут же утратили всякую способность что-либо соображать. Руки, ноги – все работало вполне исправно, слух и зрение тоже вполне присутствовали, а вот в разуме – ну ничегошеньки!

Им сзади приказывали идти – и они шли, приказывали направо свернуть – сворачивали направо. А приказали бы кого-то убить – убили бы, наверное. Только такого им никто не приказывал да и не приказал бы. Тут и без них имелось кому убивать…

* * *

После семи генерал Рудаков с каждым часом чувствовал себя все неспокойнее. Почему не явились с докладом Ухов и Леденцов? Хоть позвонили бы, остолопы!.. Может, загуляли? Дай Бог если только так!..

Приехав домой, поужинал в одиночестве (жена с дочкой были на даче), посмотрел по телевизору передачу о положении дел в Индонезии, но все это ничуть его не отвлекло, тревога только нарастала.

Когда раздался звонок в дверь, нервы настолько шалили, что дернулся как ошпаренный. Идя открывать, по пути нечаянно зацепил плечом вешалку в коридоре, и она со всей одеждой рухнула на пол (позже это будет особо отмечено следователем в протоколе осмотра квартиры, однако объяснений так и не найдет).

Прежде чем отпереть, генерал глянул в дверной глазок… Ба! Вот они голубчики, Ухов с Леденцовым!.. Только рожи у обоих какие-то не свои. Неужели впрямь напились просто-напросто? Ну ужо он им устроит сейчас!

Однако генерал был почти счастлив столь незамысловатому объяснению их пропажи. Но, распахнув дверь, грозно рявкнул с порога:

— Что вы позволяете себе?!..

Вдруг отметил: а ведь от них вовсе и не пахнет спиртным. Отчего же стоят как столбы, и глаза у обоих неживые, как у мороженых судаков?..

Эти мысли были едва ли не последние в жизни генерал-майора. Дальше Леденцов и Ухов раздвинулись и между ними возник некто третий с каким-то небольшим цилиндрическим баллончиком в руке.

— Гм… — проговорил Рудаков с некоторым удивлением. — Это вы?…

Тонкая струйка устремилась из баллончика ему в лицо, и генералу почудилось, что он слышит треск, как будто рубашка порвалась – треск, с которым его сердце в этот миг разрывалось на части…

"LE ROI EST MORT. VIVE LE ROI!"

Плутая на своем жизненном пути по самым темным подземельям, знай, архангел, что темнее всех и опасней – подземелье твоей собственной души.

Из "Катехизиса…"

Утром Виктор Арнольдович решил на работу не идти. Даже ни о каких мерах предосторожности, вроде бюллетеня, не стал думать: какой смысл? Человек, обнаруживший, что самолет, в котором он летит, объят пламенем, едва ли станет размышлять о возможных служебных неприятностях. Его, Серебрякова, дела обстояли не лучше, чем у этого обреченного пассажира. Лука и Фома назначили встречу на нынешнюю полночь – значит, не далее как до полуночи продлится его полет.

От храпа, доносившегося из гостиной, не спасали никакие стены, но Виктор Арнольдович сейчас не обращал на него внимания. Впервые в жизни он просто безвольно лежал в постели и при этом даже не выстраивал в мыслях каких-то привычных цепочек. Страха смерти не было, была только усталость, как у безнадежного больного, который в этом мире уже ничего хорошего для себя не ждет. Временами его снова заволакивало в сон, однако, снова размыкая глаза, он ощущал все дряблость воли и смертельную усталость.

Когда в очередной раз, выдернувшись из сна, посмотрел на часы, было уже пять вечера. Подумал: рынки скоро закроются, а требуемые "полтора кила" он так и не купил. Зная, что квашеной капусткой все равно не откупится, он тем не менее наконец решил встать: пускай бессмысленное, но хоть какое-то будет дело.

Холодный душ несколько придал сил, не столь, впрочем, и нужных ему уже. Так же как и принятие пищи: уж от чего-чего, а от голода он не успеет умереть.

Одевшись, он не без труда растолкал храпевшего Афанасия, объяснил, из каких бутылок из его бара пить можно, а из каких лучше не стоит, если жизнь дорога (как он знал, во время запоев тот в пище все равно не нуждался), велел запереть дверь на засов да никому, кроме него, "Вихтера Арнольдьевича", не открывать и, в очередной раз слыша в спину, что он Афанасию "як тата ридный", вышел из дому.

Самым близким к дому был Рижский рынок. Выбор требуемых "полутора кил" несколько отвлек Серебрякова от мрачных мыслей, поэтому тихие слова, вдруг прозвучавшие сзади в тот миг, когда он уже держал в руках банку с квашеной капустой, были как укол между лопаток острием ножа.

— Пойдем, Полтораев, — произнес чей-то голос. — Уже второй час тебя жду.

Обернувшись, Виктор Арнольдович узнал водителя "ЗИСа". Неожиданность была убийственная. Теперь он даже не имел возможности вернуться домой, чтоб хотя бы вколоть себе сыворотку против их "W-8". Вот как, значит, решили подстраховаться король с императором.

Тут же и приписка насчет квашеной капустки стала ему ясна. В действительности, оказывается, это была хитрость, позволявшая застать его врасплох, хитрость довольно надежная и в сущности незамысловатая: поставь на Рижском рынке человека (Полтораев, кстати, жил тоже тут поблизости), и ждать, когда жертва явится за "полутора килами".

"Однако, — подумал Виктор Арнольдович, — я ведь должен еще захватить мешочек с недостающими камешками. Едва ли Лука с Фомой могли рассчитывать, что и на рынке мешочек будет при мне". Это еще более ускоряло развязку, ибо сейчас его, вероятно, повезут на квартиру к покойному Полтораеву, и там сразу выяснится, что он не тот, за кого себя выдавал.

— Сейчас куда, ко мне? — спросил он.

Водитель удивился:

— Зачем? Товар на месте, за ним и поедем.

"А как же быть с расплатой?" – хотел было спросить Серебряков (или кто он теперь? уже Полтораев), однако спрашивать не стал. Вдруг понял – не стали бы король с императором отдавать ему товар, если бы не получили плату сполна. Получалось, что им уже заплатили.

Такое мог сделать, пожалуй, только Колобуил, никто более. Что еще в своих непонятных забавах этот неугомонный бес приготовил ему? Какие-то новые игры?.. Однако теперь вдруг в сознании Серебрякова забрезжила слабая надежда на жизнь.

Через пару минут дверца "ЗИСа" за ним захлопнулась, и машина, как и в прошлый раз, стала петлять по невидимой сквозь темные окна Москве.

Вот опять запахло затхлостью и крысиным смрадом. Значит, они уже въехали в подземелье.

Машина остановилась, водитель открыл его дверцу и, жужжа своим фонариком, скомандовал:

— За мной.

Серебряков-Полтораев еще в тот раз отсчитывал шаги от поворота до поворота, поэтому мог бы, пожалуй, пройти весь путь даже без фонарика.

— Осторожно, порожек, — в отличие от прошлого раза, предупредил водитель.

Виктор Арнольдович и без подсказки про этот порожек хорошо помнил и уже сам в обнимку с банкой квашеной капусты переступил через него.

Лестница… Коридор… Еще одна лестница, теперь уже ведущая вниз… Еще несколько коридоров… Все в точности так, как ему запомнилось…

Сейчас будет последний поворот коридора, а дальше… Дальше – сладковатый запах "W-8", теперь, без инъекции сыворотки, означающий для него, вероятно, конец, ибо он тут же все про себя выложит как на духу, а обмана, он знал, король с императором не прощают.

Вот он, этот последний поворот! Скорее всего последний в его жизни… Как они прикончат его? Легко и быстро или так же, как Арнольда Ивановича?..

Однако он повернул – а этого сладковатого запаха пока что не было. Неужели с этими чертовыми поворотами он все-таки сбился со счета?..

И тут вдруг зажегся свет, но не тот ослепительный, тысячекратно отражавшийся в зеркалах, а тусклый свет одинокой слабомощной лампочки. Но эту грязную, убогую комнату он сразу узнал – именно в нее превратилась в прошлый раз сверкающая зала в тот миг, когда он покидал короля нищих и помойного императора. Значит, все дело только в "W-8" – его действие заставило тогда разум воспринимать как сверкающий этот убогий мир.

Виктор Арнольдович огляделся. В центре комнаты стояли два обшарпанных стула с высокими спинками, судя по их виду, найденные на помойке. Под воздействием "W-8" они, видимо, должны были выглядеть роскошными тронами, королевским и императорским, однако на сей раз они пустовали. Интересно, долго ли монархи заставят себя ждать? С банкой квашеной капусты стоя посреди этих помойно-нищенских чертогов, он чувствовал себя довольно нелепо.

Сзади послышались шаги. Серебряков обернулся и увидел, что к водителю подошел еще некто. Впрочем, приглядевшись, он этого человека узнал: это был тот самый слепой, предлагавший у Парка культуры ремонт швейных машинок. Только табличка с текстом о ремонте машинок теперь у него на шее не висела. Не было также черных очков. И вообще, как сейчас понял Виктор Арнольдович, тот был вовсе не слеп, он смотрел на Серебрякова хоть и почти бесцветными, но явно вполне зрячими глазами.

После затянувшейся тишины лжеслепец обратился к водителю "ЗИСа" на каком-то тарабарском наречии, Серебряков лишь понял по их взглядам, гулявшим по нему, что разговор ведется именно о нем.

— Баты тыр хок? Не зары куш хок, а тыр не хок…

— Хок, хок, — явно что-то подтвердил водитель. — Не бары пашибали, а карбалы.

— Кукусами пара, — кивнул и лжеслепец. — Капанами еж мигу. Хок – так хок.

С самого начала Виктор Арнольдович обратил внимание на две широкие скамьи, стоявшие у стен. На скамьях лежали какие-то тюки, прикрытые рогожами. После переговоров водитель, видимо получив на то согласие псевдослепого, поочередно сдернул рогожи с обоих тюков.

Это вовсе были не тюки. На скамьях лежали два явно покойника. Даже без всякого "W-8", искажавшего мир, в лице одного было что-то свиноподобное, а лицо другого покрывала короста, напоминающая корку на хлебе плохой выпечки. Серебряков не сомневался, что перед ним король и император, недавно отошедшие в мир иной.

— Кто их? — спросил он у водителя.

Тот взглянул на него недоуменно, затем перекинулся с прозревшим слепцом несколькими словами на своей тарабарщине и наконец сказал:

— Гм, а мы думали, что это сделали ваши люди, Серебряков.

Виктору Арнольдовичу с трудом удалось не выронить банку с капустой. "Я Полтораев!" – чуть было не выкрикнул он, но водитель, словно прочитав его мысли, усмехнулся:

— Да бросьте вы, бросьте! Вы же Серебряков. Виктор Арнольдович Серебряков. Это они не знали, — он кивнул на покойников. — Старые были, доверчивые, а моя-то служба сразу вас установила.

— Что ж вы им не рассказали? — спросил Виктор Арнольдович.

— А зачем? — вмешался в разговор лжеслепец. — Мы, как поняли, что вы пасынок того Серебрякова, которого наши старички в тридцать четвертом кончили, так и решили, что вы с тем и пришли, чтобы их замочить.

— Ну решили и не препятствовать, — вставил водитель. — Только странно, что это, оказывается, не вы.

Виктор Арнольдович отчего-то в этот миг не испытывал ни радости, ни облегчения.

— Вам так нужна была их смерть? — спросил он.

— Да зажились, зажились старички на свете, — вместо водителя отозвался лжеслепец. — День деньской сидели, капусткой своей только и знали баловаться, давно их надо было менять.

— Что ж сами-то не убили?

— Нельзя, — вздохнул водитель. — Вы, Серебряков, не думайте, мы по закону живем. Короля и императора никто не может замочить из своих. А тут, думаю себе: вот она, удача! Уж Серебряков-то, ежели он тот самый Серебряков, уж он-то должен их – обязательно!.. Так что, правда, что ли, не вы? Кто же их тогда?

Ясно было: Колобуил. Но ему-то это зачем? И ведь в один миг сделал то, о чем он, Виктор Арнольдович, мечтал столько лет! Что это, подарок или еще какая-то игра.

Водитель сказал:

— Ну не вы – так и не вы, нам-то что. Главное – дело сделано. — Он повернулся к своему сотоварищу: — Не знаю как тебе, а мне – так и без разницы вовсе.

— Да и мне, — отозвался тот.

— И что ж теперь – ни королевства, ни империи? — спросил Серебряков.

— Это еще с чего? — удивился водитель.

— Такие колоссы не исчезают, — изрек бывший слепец. — Произошло самое обычное… — Вдруг он сел на один из стульев-тронов и произнес на чистом французском: — Le roi est mort. Vive le roi![23] — и сразу в лице его с бесцветными глазками появились какие-то свинячьи черточки.

— L`impereur est mort. Vive l`impereur![24] — провозгласил водитель, садясь рядом с ним на соседний трон, и рябая кожа лица теперь напоминала корку, какая бывает на плохо выпеченном черством хлебе. — И капустку, капустку сюда давай! — уже повелительно бросил он Серебрякову.

Виктор Арнольдович с облегчением избавился наконец от этой банки.

Новые монархи сразу принялись чавкать, хватая прямо из банки грязными руками – видимо, без этих "полутора кил" еще не ощутили себя полновесными монархами своих необъятных владений.

— Однако, — чавкая, проговорил новоиспеченный король, — die Verpflichtungen des Staates werden bei beliebigen Umstдnden gesichert.[25]

— Да, да, — подтвердил император, — do not doubt, all obligations are executed.[26]

— Именно так, — переходя на русский, сказал со своего трона король. — Тем более, что ваши обязательства целиком выполнены. — С этими словами он достал из кармана и помахал в воздухе обоими замшевыми мешочками.

— Когда вы получили второй? — спросил Серебряков.

— Так ведь тут, на полу лежал, — удивился вопросу император.

— Прямо рядом с покойниками, — кивнул король. — А что, не вы положили?

Виктор Арнольдович покачал головой.

— Выходит, кто их замочил, тот и положил, — сказал император. — Нам-то в конце концов какое дело? Нам главное – что все без обмана, по-честному. Верно я говорю?

— Верно, — подтвердил король. — А раз по-честному – так и мы по-честному.

— Так что ваш товар в "ЗИСе" вас ждет, — продолжил император, бывший водитель. — Вы дорогу, Серебряков, небось сами-то найдете, не заплутаетесь? А то мне теперь как бы и не по чину вас провожать.

— Найду, — кивнул Виктор Арнольдович.

— Да это я так спросил, для проверки, — сказал император. — Все равно дам провожатого, по городу ведь кто-то должен машину вести. — И обратился к королю: — Говорил же – дошлый мужик! Я сразу смекнул – шаги считает. Если бы этим доложил, — он указал на покойников, — они б его, небось, сразу прикончили.

— Факт! — подтвердил свинорылый король. — Не любили усопшие такой дошлости в людях. А кабы еще проведали, что он вовсе и не Полтораев, а Серебряков!.. К тому же – Арнольдович!.. А по мне – хоть горшком назовись… Капустку-то недурственную принес, а?

— Хороша капустка, — согласился император. Еще почавкав с минуту, опять перевел взгляд на Серебрякова. — Так вот, коли дорогу найдете, то там, в "ЗИСе", вас товар и дожидается, — сказал он. — А раз вы по-хорошему, с капусткой – так и товар вам с довесочком.

Виктор Арнольдович не понял:

— С каким еще?

— Хороший такой, аккуратный довесочек, — усмехнулся свинорылый. — Тут на полу лежал. Да только нам без надобности, мы его в машину перенесли. Нам задаром достался, а тебе, стало быть – за капусточку. Ежели ты со вкусом мужик – должен бы оценить. — С этими словами он совсем не по-императорски пронзительно свистнул в два пальца, и на пороге возник мальчонка – тот самый, что когда-то вел Виктора Арнольдовича от Парка культуры.

Император протянул ему свой фонарик-жучок и приказал:

— Отведешь Серебрякова к машине и доставишь на ней домой. Машину потом вернешь на место. Вернешься – капустки дам, если останется.

Парнишка отдал вполне церемониальный поклон, как верноподданный законным монархам, затем деловито бросил Виктору Арнольдовичу:

— Пошли.

Серебряков двинулся следом за парнишкой и вдруг, едва выйдя из тронной залы на что-то наступил. На всякий случай он быстро нагнулся и поднял какую-то жестянку. Наощупь сразу понял, что это такое. Это был раздавленный его ногой баллончик вроде тех, в каких выпускают аэрозоли. Виктор Арнольдович поднес его к носу – и голова слегка закружилась. Теперь он не сомневался, что именно в этом баллончике недавно был тот самый сонный газ.

Он поспешно спрятал его в карман прежде, чем парнишка обернулся со словами:

— Не отставайте, Серебряков.

После кружения по совсем уже знакомым коридорам и изгибам туннеля они оказались возле машины.

Серебряков открыл заднюю дверцу и увидел дремавшего сидя человека с густой белой бородой. За тридцать лет он здорово изменился, но Виктор Арнольдович его сразу узнал: тот самый Чокнутый, за которым когда-то на Сухаревке следил из-за котла Федька-Федуло. "Значит, Колобуилу все-таки удалось…" — подумал он.

На сидении, которое напротив, лежал кто-то прикрытый, как и усопшие король нищих и император помоек, грязной рогожей. Серебряков откинул ее дрожащей рукой и увидел, что это Наташа.

В ужасе он притронулся ладонью к ее щеке…

От сердца сразу отлегло. Нет, она была жива. Она просто спала.

— Побыстрее сесть не можешь, Серебряков? — грубо спросил парнишка. — Нечего разглядывать, садись давай, а то без меня всю капусту слопают.

Виктор Арнольдович уселся рядом с дремавшим "Ф". Перед тем, как парнишка захлопнул за ним дверцу, Серебряков отметил в его лице едва проступавшие свинячьи очертания. Тоже был любитель квашеной капустки. Подумал: "Когда-нибудь придет срок и он, повзрослевший, произнесет тоже: "Le roi est mort. Vive le roi!""

МАФУСАИЛ.

ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

…ибо, когда я немощен, тогда силен.

2-е посл. коринфянам (12:10)

После основательного трезвона Афанасий наконец открыл дверь, запертую на засов. Виктор Арнольдович отнес на руках в спальню спящую Наташу и уложил ее на кровать. "Ф", по дороге уже проснувшегося, попросил пройти в кабинет и там подождать его.

— Звиняйте, Вихтер Арнольдьевич, — пробасил Афанасий, — пийду прилягу: у башке трошки шумить.

Это было немудрено. Удивительно, что только "трошки" и что он вообще в силах был как-то передвигаться по квартире – от него густо несло смесью всех напитков, которыми недавно был богат серебряковский бар, а из кармана больничного халата торчала добытая им где-то и уже початая бутылка какого-то гадостного портвейна. Не дожидаясь ответа, Афанасий удалился в гостиную, и спустя минуту стены сотряс его богатырский храп.

Укрыв Наташу одеялом, Виктор Арнольдович перешел в кабинет.

"Ф" сидел в кресле и листал какую-то книгу. При виде Серебрякова он сказал:

— Я тут нечаянно обнаружил у себя в кармане письмо. Поскольку мне едва ли кто-нибудь станет писать ввиду моего как бы отсутствия в мире живых, то думаю – это вам. — И он протянул Серебрякову запечатанный конверт с изображением райского яблочка.

Виктор Арнольдович вскрыл конверт и прочел:

Дорогой Хризоил!

Как изволите видеть, из состязания, которое Вы мне навязали, я вышел победителем.

Поскольку Вы получили это письмо, то Вам уже известно, что по ходу дела мне пришлось устранить кое-кого. Как я знаю, это Ваши старинные недруги, так что уверен – на сей раз Вы не особенно огорчены. Их государства помоек и нищеты также едва ли пошатнутся от такой потери – эти государства непоколебимы, как сами помойки и нищета, их породившие.

Девушку вернул в целости и сохранности, а Вы, судя по всему, сомневались, что я сдержу свое слово. Что ж, за сомнения иногда приходится платить немалую цену, вот и вам они стоили весьма дорого – Вы потеряли троих своих людей. Поверьте, такова была необходимость. Впрочем, приношу Вам за то свои искренние сожаления.

Подведем, однако, summa summarum.[27]  "Ф" наконец у Вас, и значит, миссию Ордена можно считать исчерпанной. По орденской иерархии магистр отныне Вы. Стало быть, Вам и решать, что предпринимать относительно "Ф" далее.

Боюсь, правда, что достижение цели в эту минуту не особенно радует Вас и вы испытываете в душе некоторую пустоту. Но тут уж, согласитесь, моей вины нет – свое дело я сделал добросовестно.

Уж не знаю, какими словами заключить это послание – "прощайте" или "до встречи".

Кстати, позаботьтесь снять с нашего дорогого "Ф" радиомаячок.

КОЛОБУИЛ

Дочитав письмо, Серебряков удалился в комнату "Синей Бороды", принес оттуда небольшой прибор и направил его на внимательно за этим наблюдавшего деспозина. Глаза у него были печальны и умны, и еще в его глазах была какая-то такая глубина, что Серебряков, зная, кто перед ним, не решался в эту глубину долго смотреть.

Из прибора сразу раздался писк. Виктор Арнольдович быстро установил, что источник писка расположен где-то возле шеи. Извинившись, он вытащил из-под воротника у "Ф" прикрепленный там черный кружок и вышвырнул его в открытую форточку. По крайней мере, теперь было хотя бы отчасти ясно, как действовал Колобуил. Основное все-таки сделали Лука и Фома. Норы их царств имеются повсюду, через одну из таких нор они до "Ф" и добрались. Колобуил же просто-напросто двигался за ними, ориентируясь на сигналы маячка. Так ему удалось добраться до их тронной залы и там уже как-то умертвить обоих.

— Вы помните, как вас вели по подземелью? — спросил он деспозина.

— Да, — сказал тот. — Какие-то двое со странными лицами, а в душах у них, я это чувствовал, было столько зла, что его, наверно, хватило бы на все круги ада. Какое-то древнее, неистребимое зло…

— Такое же древнее и неистребимое, как нищета и помойки, — сказал Серебряков.

— Да, пожалуй… — согласился его собеседник.

— А потом?

Признаться, Виктор Арнольдович рассчитывал, что тот видел Колобуила, но деспозин сказал:

— Потом меня ввели в какую-то мрачную комнату, а дальше совсем ничего не помню – я так думаю, меня каким-то образом усыпили.

Да, все решения Колобуила были просты и действенны. Он просто-напросто запустил в тронную залу короля и императора сонный газ, а потом убил их обоих спящих. Объяснимо было и то, зачем оставил мешочек с камнями: чтобы новые владыки королевства и империи легко расстались с "товаром", добытым их усопшими предшественниками.

Хотя деспозин смотрел на Серебрякова доброжелательно, ему было несколько не по себе, словно груз всех совершенных им грехов вдруг придавил душу своей тяжестью.

— Кстати, — проговорил он, — по-моему, нам следовало бы познакомиться. Меня зовут Виктор. А вас я знаю очень давно, знаю даже кто вы такой, но никогда так и не знал, как вас по имени.

— Ах, — сказал тот, — имя – это шелуха, которая отпадает быстрее всего. Сейчас от него осталась всего одна буква, да и та, право, изобретена каким-то остроумцем гораздо позже моего появления на свет. Вас ведь тоже, насколько я понимаю, от рождения звали вовсе не Виктором – требуемая этим именем победоносность как-то в вас не видна.

Под его проницательным взглядом Виктор Арнольдович чувствовал себя беззащитным. Вся скорлупа таинственности, в которой он прожил последние тридцать лет, была для этого взгляда прозрачна, как стекло.

— Да, — признался он, — когда-то меня Федором звали, только давно было дело.

— Федор – Подарок Божий… — задумчиво произнес собеседник. — Это, пожалуй, когда-то вправду вам весьма подходило. Но сейчас тоже не особенно подходит. — Он улыбнулся грустно. — Не таким уж, по-моему, и желанным подарком были вы в последнее время для этого мира.

— То правда, — согласился Серебряков. — Но кто же я в та ком случае, если Подарком Божьим быть перестал, а в Викторы, в Победители не вышел?

— Просто я это к тому, — сказал седобородый деспозин, — что имя само по себе не значит ничего. Впрочем, для разговора оно, конечно, представляет определенное удобство. Коли угодно, можете меня называть… ну, к примеру, Мафусаил, почему бы, собственно, и нет? Ничуть не хуже, чем тот же Федор или Виктор.

— Оно, по-моему, вам по возрасту не особенно подходит, — попытался пошутить Серебряков. — Вам пока что, насколько я знаю, всего…

— Да, шестьдесят два, — кивнул тот. — Библейский же Мафусаил прожил девятьсот шестьдесят семь лет. Я, однако, имел в виду совсем не возраст. Тот Мафусаил когда-то передал свои знания Ламеху, а Ламех – небезызвестному вам Ною. Не случись этого – и воды потопа смыли бы с лица земли весь род людской… Вот и я живу в ожидании своего Ламеха – быть может, он когда-нибудь вправду явится.

— Но как вы его узнаете, своего Ламеха, если имена для вас пустой звук?

— Вы правы – конечно же, не по имени, — согласился Мафусаил (в мыслях Серебряков уже так его и называл). — Узнаю просто потому, что лишь он один сможет понять то, что я должен ему передать.

— И никому другому передать это нельзя?

— Это было бы то же самое, что показать книгу неграмотному, — ответил Мафусаил. — Такому единственная польза от нее – пустить на растопку печки… Знали бы вы, сколько сил я потратил, объясняя это тем, кто меня допрашивал! Как бы я передал, что такое, например, Aula Lucis,[28] тому, у кого в голове какая-то каша из марксизма и неизжитой веры в какие-то сказочные чудеса.

— Вроде молочных рек с кисельными берегами? — вспомнив слова Арнольда Ивановича, вставил Серебряков.

Мафусаил кивнул:

— Да, примерно. Уж проще глухому объяснить, как звучит музыка Моцарта.

— Но существуют вещи достаточно простые, — попытался возразить Виктор Арнольдович. — Тот же потоп, например. Это не один лишь Ламех в состоянии понять.

— Вы считаете, что это так просто? — снова грустно улыбнулся Мафусаил. — А если я вам скажу, что потоп недавно уже прокатился по нашей земле, что мы до сих пор не прибились к Арарату, что Звезда Полынь совсем недавно полыхала в небе – многие ли здесь поймут эти слова?

— Ну… — пожал плечами Серебряков, — если только рассуждать метафорически…

— Да при чем тут метафоры? — перебил его седобородый. — Можно ли построить метафорический ковчег и так же метафорочески на нем спастись? Вот и Антихрист давно уже расхаживает по земле; и вполне он во плоти, а вовсе не какой-то там метафорический.

— И вы видели его?

— Да его каждый видел. Подчас даже в самом себе. Только не умел его узнать.

— Хорошо прячется? — чуть иронически спросил Виктор Арнольдович.

— Да и не помышляет он прятаться, — совершенно серьезно ответил Мафусаил. — И всякому при желании нетрудно узнать его по словам. Ибо призывает он к царствию земному, а не к небесному.

— Да, не могу сказать, что ваши слова слишком согласуются с нынешней Программой строителей коммунизма, — задумчиво проговорил Серебряков. — Понимаю, что вас едва ли поняли бы там, где вы были.

— Странные люди, — согласился его собеседник. — Все время не оставляло ощущение, что я общаюсь с ними сквозь какую-то преграду, не пропускающую большинство слов. Про эту программу – запамятовал, как вы там дальше изволили выразиться – они тоже спрашивали. Но право же, я ничего не мог им сказать – слишком разные у нас языки.

— Однако же, — сказал Серебряков, — насколько мне известно, вы можете много сообщить о будущем – о далеком будущем, я имею в виду. Об опасностях, которые, возможно, грозят человечеству.

— О! — отозвался тот. — Уверен, что тут они вовсе ничего бы не поняли! Да все и давным-давно написано в сотнях книг. Хотя бы, к примеру, в этой. — Он указал на книгу, которую листал, и Серебряков увидел, что это старинное издание Апокалипсиса. — Тем не менее люди не внемлют, все слова им кажутся слишком туманными или, как вы изволили выразиться, метафорическими.

Серебряков попытался возразить:

— Но если речь идет о каких-нибудь реальных катастрофах, то достаточно самых простых, всем понятных слов: где, что, когда.

— И вы думаете, это с благодарностью будет выслушано? К сожалению, слова "после нас хоть потоп" выражают внутреннюю суть не одного только Людовика Пятнадцатого. Тем более, что средство к спасению, боюсь, покажется большинству просто смешным. Иное дело – если бы надо было соорудить какой-нибудь космический ковчег, тут бы, пожалуй, все дружно принялись за работу. Но если работу надо производить над такой тонкой материей, каковой является собственная душа – ах, нет! Да и те, с кем я до сих пор общался, по-моему, вообще не верят в ее существование…

— У всех ли она и есть, душа? — с сомнением произнес Виктор Арнольдович.

Мафусаил лишь взглянул на него. В глазах у седобородого было сожаление.

…Вдруг…

Серебряков не понял, что произошло. Что-то невесомое отделилось от него и, кружась, наблюдало за ним, стоящим перед Мафусаилом, с какой-то немыслимой выси, будто бы из-за звезд, и взору не мешал ни потолок квартиры, ни крыша дома. И еще он понимал, что это, кружащееся, невесомое, тоже неким образом был он сам, только лишенный плоти, груза лет и грехов.

Боже, какое свободное, сладостное кружение!..

А это кто там, притулившийся возле смоляного котла? Тоже ведь он, только юн совсем и имя другое…

И еще там, внизу, перекликались бесчисленные души. Почему тоже не воспаряют, не присоединяются к нему? Неужто не ведают, сколь сладостно это счастье полета?.. Просто не могут оторваться, и тесно им, тяжко в телесных узилищах своих. И жалость, такая жалость была к ним из-за этого!..

…Вот некоторые оторвались. Но отчего скорбью такой веет от них? Неужто скорбят по своим бренным телам, бездвижным, лежащим в деревянных ящиках, уже пахнущим землей, которая вот-вот их поглотит?

О сколь пустом скорбят! "Ведь в генерал-лейтенанты обещали к Новому году! Генерал-лейтенант Рудаков! Как недурственно звучало бы!.." — скорбела пролетавшая мимо душа. "Капустки бы квашеной!.." — "Капустки бы!.." — вторили ей две другие, даже в этом невесомом состоянии сохранившие помойную вонь…

Дальше было сияние, и он устремился туда, к неземному прозрачному свету.

Где-то там, внизу, по синим водам плыл весельный корабль. "Голубка" было имя ему. И на палубе стояла женщина в черном с двумя малышами, которых она держала за руки. Рядом с ней стояло еще несколько человек, облаченных в древние тоги. Все они смотрели вверх, наблюдая за его полетом. И одетый в такую же тогу, стоял там седобородый Мафусаил и смотрел, как он пролетает над ними. И скорбен был взгляд его мудрых глаз.

…Но что там далее, в звездной тьме, в стороне от этого лазурного света? Кто эти четверо со страшными лицами?..

Ну конечно, ОНИ! Демоны Апокалипсиса! Голод, Война, Чума и Смерть – их имена! Но за ними, за ними кто?.. Улыбается, манит к себе…

Ах, вот он кто! Имя его – Истина! А Голод, Война, Чума и Смерть – верная армия его. И финская куроводка с дырой во лбу – магистр Ордена Уриил VIII – тоже рядом с ними. И другие семь магистров с орденскими цепями на шеях. Вот этот, невысокий – должно быть, и есть не кто иной, как легендарный Прошка – великий Уриил II… А это кто? Неясный, без обличия. Колобуил, должно быть…

И все они зовут его к себе, зовут. Его, слугу Ордена, беспощадного служителя этой самой Истины!..

Вдруг понял: нет ее! Мираж, пустота! Война, Чума, Голод и Смерть смотрят в пустоту – и видят в ней своего вымышленного предводителя. И мнится им, что слышат они его нашептывание: "Убивай во имя, во благо…"

Боже, и он, он столько лет служил подобной пустоте!.. Уж не тяжесть ли этого служения не дает сполна насладиться невесомостью и тянет, тянет его теперь вниз?..

…Как неотвратимо, как стремительно!..

…Он хотел снова туда, ввысь. Но он снова стоял в своем кабинете напротив сидящего в кресле Мафусаила. Наверно, полет происходил вне времени, ибо в ушах еще не утих звук собственных слов: "У всех ли она есть, душа?.." Уже хотелось спросить совсем о другом: почему, почему прервался вдруг этот полет?..

А может, и успел спросить из того вневременья, ибо седобородый, с печалью глядя на него, ответил:

— Потому что твоя душа слишком отягощена и тянет тебя вниз. Ты много грешил, не так ли, бедный Федор?

— Много, — признался Серебряков. — Но я думал, что служу Истине… — И добавил, вдруг с ясностью осознав это: — Истине, которой нет. И убивал во имя нее…

— Бедный Федор, — повторил седобородый. — Ты повторил ошибку миллионов, населявших сей мир: был игрушкой в руках чего-то несуществующего, придуманного. И ты, я вижу, от этого сильно устал.

— Да, я устал, — согласился Серебряков. И только теперь во всем своем существе почувствовал эту непреодолимую, лишавшую воли усталость. Тело казалось невыносимо тяжелым после той невесомости в недавнем полете. — Но все-таки, — сказал он, — одно дело мне сделать удалось. Возможно, единственное доброе дело за всю мою жизнь.

Мафусаил посмотрел на него вопросительно. Виктор Арнольдович сказал:

— Мне удалось вас вытащить, и теперь вы наконец свободны.

И снова грусть, неземная какая-то была в глазах седобородого.

— Свободен? — спросил он. — Но – от чего? От этого мира, который вызывает у меня не меньше жалости, чем вы? Нет, на такую свободу я пока не имею права.

Значит, и это его действие было таким же бессмысленным, как вся его жизнь.

— И что же вы теперь будете делать? — спросил он.

— Дожидаться своего Ламеха, — был ответ.

— Но – где?

— Пока еще не знаю, — ответил седобородый. — Мир велик, где-нибудь, наверно, дождусь.

Виктор Арнольдович смотрел на него и не знал, что сказать. И не знал, кого ему сейчас более жаль, неприкаянного деспозина или самого себя, вдруг потерявшего почти все, что на протяжении стольких лет как-то оправдывало его существование.

РАССТАВАНИЕ

Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает…

Иов (14:11)

Какая-то отдаленная мысль все-таки тужилась облачиться в слова, но в этот миг раздался осторожный, словно извиняющийся звонок в дверь. Виктор Арнольдович (а может, Федуло – уже не знал, кто он теперь) пошел открывать.

В дверной глазок увидел какого-то пухленького незнакомца. Подумал: "Что если Колобуил?" – но рука уже сама отпирала дверь.

Нет, пожалуй, слишком кругл, чтобы быть проворным Колобуилом. Гость переступил порог и вежливо поклонился.

— Рад приветствовать, Виктор Арнольдович.

— Не помню чтобы мы были знакомы, — не слишком гостеприимно сказал Серебряков.

Тот широко улыбнулся:

— В таком случае разрешите представиться: подполковник Погремухин Орест Северьянович… Впрочем, это вы со мной не знакомы, а я с вами с некоторых пор заочно – весьма даже и весьма… Как профессионала вы меня просто восхищали некоторыми своими действиями, придумками. Поэтому очному знакомству рад вдвойне.

С недавнего времени страха у Серебрякова не было. Он сухо спросил:

— А подполковник вы, надо полагать – оттуда?

— Вы имеете в виду – из органов? — отозвался кругленький. — О, лишь в некотором роде! Чисто номинально, так сказать. Но вас это не слишком должно беспокоить, сфера моих интересов сугубо научная. И главным образом меня интересуете не вы, а тот, кого вы приютили на время.

Лишь тут Виктор Арнольдович несколько растерялся.

— С чего это вы вдруг взяли, что я приютил кого-то? — спросил он.

— Все просто, — не переставая улыбаться, ответил тот. — Радиомаячок! Кроме покойного генерала Рудакова, я один в нашем заведении знал, что к нему прицепили этот маячок; на него я и шел. Удивляюсь, как вы при вашем-то опыте его сразу же не сбросили!

Серебряков спросил:

— Вы пришли один?

— О, разумеется, один! Дело, видите ли, такого деликатного свойства, что посвящать в него кого-нибудь еще… Понимаю, понимаю, о чем вы думаете…

Видимо, и впрямь был понятливый, потому что Виктор Арнольдович думал сейчас о том, как запросто сможет одним движением руки сломать этому кругленькому шею и затем, прибегнув к услугам безмолвного Макарыча, обратить его в пепел и дым.

— …а потому, — с той же масленой улыбкой продолжал гость, — прямо с порога хочу сказать, что никакой опасности для вас я не представляю. Говорю это – во избежание… Ни подлинная ваша фамилия меня не интересует, ни то, каким образом вы помогли кое-кому покинуть этот мир. Собственно, весь мой интерес сводится только… Ах, Виктор Арнольдович, а что мы в самом деле – на пороге-то?

Серебряков пропустил его подальше в коридор, но там снова преградил путь. В одной комнате спала Наташа, в другой блаженно храпел Афанасий, в третьей находился Мафусаил – он не торопился кого-либо из них показывать кругленькому. Спросил:

— Так к чему же сводится ваш интерес?

— Так же как и сфера моей нынешней деятельности, он сугубо научный. Вы, вероятно, не знаете, это совершенно секретно: создан научный центр. Его цель – изучение загадочных явлений, даже тех, которые противоречат марксистскому мировоззрению. О серьезности этого центра можете судить хотя бы по тому, что во главе его поставлен ни больше ни меньше как сам Корней Корнеевич Снегатырев.[29]

— Маршал? — удивился Виктор Арнольдович.

— Он самый, — кивнул Погремухин. — Как вы, надеюсь, понимаете, к науке Корней Корнеевич ровным счетом никакого отношения не имеет, но его маршальское звание, весомость его имени позволит развернуться – сами, верно, представляете как! Мне же отведена более скромная роль – его заместителя по научной части. Однако роль – тоже вы понимаете – в некотором роде ключевая.

— Поздравляю, — сухо сказал Серебряков, — но я-то тут при чем?

— Ровно ни при чем. Покинув вас, я даже обещаю, коли вы захотите, вовсе забыть о вашем существовании, — заверил его круглый Погремухин. — Речь идет в первую очередь о вашем госте, находящемся, я полагаю, вон в той комнате. — С этими словами он безошибочно указал на дверь кабинета.

— И как же вы собираетесь его забрать, силой? — спросил Виктор Арнольдович.

— Да какая ж у меня такая сила? — удивился Погремухин. — Я из соображений секретности, клянусь вам, даже водителя не взял, сам за рулем, а в одиночку я для вас, согласитесь сами, едва ли представляю силу такую уж грозную. Нет, уверяю вас – если это и произойдет, то на основаниях исключительно, исключительно добровольных, никак иначе!

Серебряков поинтересовался:

— А с чего вы взяли, что заручитесь моей доброй волей на сей счет?

— При чем здесь ваша воля? — вполне искренне удивился кругленький. — Вы, я вижу, интеллигентный человек, а тут у нас не работорговля. Мне казалось, достаточно, чтобы была воля того, о ком идет речь. Пустите меня в ту комнату, — попросил он, — мне достаточно всего пяти минут. — И с этими словами сам открыл дверь кабинета.

Виктор Арнольдович не стал препятствовать ему.

Действительно, не прошло и пяти минут, как Погремухин и седобородый Мафусаил вдвоем вышли в коридор. Кругленький торжествующе улыбался.

— Вот видите, а вы сомневались, — сказал он.

— Вы что же, в самом деле приняли решение с ним ехать? — удивленный такою быстротой, спросил Серебряков у седобородого.

— Да, — кивнул тот. — Право, не хочется вас обременять.

— Не опасаетесь, что вас снова будут держать в заточении?

Мафусаил ответил:

— Душа моя и так дважды заточена – в этом теле и в этом мире. Не думаю, что какое-нибудь добавочное узилище прибавит ей неудобств. А когда настанет срок, из-под любого числа замков ей будет одинаково легко упорхнуть туда, где ее давно ожидают.

— На корабле "Голубка"? — вспомнив свой недавний полет, спросил Виктор Арнольдович.

— Однако, — добавил тот, — этой встречи еще долго ждать. Она произойдет не раньше, чем я встречу своего Ламеха и передам ему то, что должен передать.

— Вы полагаете, что они, — Серебряков кивнул на Погремухина, — не воспрепятствуют этой встрече?

— Кто в силах воспрепятствовать тому, что должно произойти? — в свою очередь спросил седобородый. — Уверяю вас, это не под силу никому.

Некоторое время Виктор Арнольдович молчал. Отрывался еще один, едва ли не последний кусок того, чем он жил. Все ближе он становился к не начинавшему еще по сути жить Федьке-Федуле.

— Что ж, прощайте, — проговорил он наконец.

— Прощайте… — ответил Мафусаил, грустно и с жалостью глядя на него. Боже, как не хватало Серебрякову всю его жизнь подобной жалости!..

— Одну минуточку, — вдруг вмешался Погремухин. — Тут у вас еще имеется кое-кто, и не думаю, чтобы этот "кое-кто" своим присутствием доставлял вам большое удобство. А для нашего центра он очень даже подойдет. Клянусь, он будет чувствовать там себя вполне вольготно… Тоже, разумеется, исключительно с его согласия…

Афанасий, уже в полном сборе, в ушанке то есть, в галошах и в больничном халате, появился из гостиной. В одной руке он держал узелок, в котором что-то позванивало.

— Так точно, товарищ подполкоуник, — отчеканил он, выкатив грудь и отдавая честь. — Гвардии рядовой у запаси Афанасий Хведорук согласный ехать у Центр выполнять высокое задание родымой Родины! — Затем несколько виновато взглянул на Серебрякова и добавил тихо: — Звиняйте, товарищ Вихтер Арнольдьевич. Як тата вы мне были, но чую, от Кулубуила бисова тильки там уберегусь… И еще раз звиняйте, — он кивнул на свой узелок, — я тут у вас коньяку дви бутылки на дорогу прибрав, усе жуть никак не улягется.

— Бери, — махнул рукой Серебряков и пошел открывать дверь.

— Кстати, — вставил Погремухин, — у меня там, в машине, пять бутылок "Розового крепкого".

— Товарищ подполкоуник!.. — благодарственно воскликнул Афанасий. — Да за такое!.. — От прихлынувших чувств он даже не договорил.

— Рад был познакомиться, — на прощание бросил Виктору Арнольдовичу Погремухин.

Все трое двинулись к двери. Первым шел Мафусаил, кругленький подполковник следовал за ним, замыкал шествие двухметровый Афанасий.

Перед тем как покинуть квартиру, он вдруг приостановился и прошептал Серебрякову на ухо:

— Берегитесь вы, товарищ Вихтер Арнольдьевич. Кулубуил етот где-то рядом колобродит, бисов сын, усим нутром чуется мни, что колобродит… Ну, прощевайти. Тильки лыхом нэ поминайти менэ…

Неожиданно для самого себя Серебряков вдруг обнял это вонявшее невесть чем страхолюдище. Шмыгнув медвежьим носом, Афанасий в ответ ткнулся косматым лицом ему в щеку, из каждого глаза у него катилось по крупной слезе.

— Прощевайти… — еще раз проговорил он напоследок. С этими словами, смахнув слезы, поскорей вышел и захлопнул за собой дверь.

Было грустно.

ГОСПОДИ!..

Скрытно разложены на земле силки для него и западни на дороге.

Иов (18:10)

С уходом Афанасия он был вовсе один против Колобуила. И в одиночку во что бы то ни стало он обязан был победить этого дьявола. Теперь им двигала уже не спесь уязвленного архангела, который к тому же исчез вместе с исчезновением Ордена. Теперь он должен был сделать это ради Наташи. Колобуил может все-таки пожелать избавиться от свидетельницы и наверняка кружит где-то рядом – тут Виктор Арнольдович целиком доверял чутью Афанасия.

Но как, как выманить его? На сей счет ничего путного в голову так и не приходило.

Только сейчас он вспомнил про раздавленный баллончик, который подобрал по выходе из чертогов короля и императора. Это был второй след, который при всей своей осторожности оставил Колобуил, кроме того, оставленного под деревом у дома Пчелки.

Этот след, как и тот, вряд ли мог что-то дать, но на всякий случай Виктор Арнольдович все-таки решил со всей тщательностью обследовать баллончик.

В комнате "Синей Бороды" Серебряков принялся осматривать его в свете мощной лампы. Как он и предполагал, баллончик был без всякой маркировки, скорее всего самодельной работы. Однако ему показалось, что какие-то пятнышки там все-таки есть.

Посмотрел сквозь сильную лупу… Да, точно – несколько отпечатков пальцев. Скорее всего – его собственные, серебряковские.

Все приспособления для дактилоскопического анализа у него имелись. Через несколько минут он уже разглядывал снятые отпечатки под микроскопом.

Свои отпечатки пальцев он знал на память, и два, как он сразу понял, совершенно точно принадлежали ему. А вот еще два, которые поменьше…

И вдруг что-то смутное шевельнулось в душе. Не нравились, ох как не нравились ему эти отпечатки!..

Срочно нужен был еще один предмет. Виктор Арнольдович не вышел, а скорее выбежал, и вернулся с тем, что ему требовалось.

Кое-как сняв и эти отпечатки с помощью специальной пленки – руки плохо слушались, сердце дрожало от внезапной страшной догадки – он положил их рядом с теми под микроскопом и прильнул глазами к обоим окулярам…

Господи, отпечатки полностью совпадали!

Объяснения всего остального приходили столь стремительно, что он не успевал соединять в уме звенья все длинной цепи, выкованной специально для него, цепи, с помощью которой его дергали, как безмозглую игрушку.

Да, все звенья той цепи были идеально пригнаны одно к одному!

Теперь он мог действовать, ибо знал наконец все. Но пока его хватало только на то, чтобы, сидя в кресле, повторять вслух: "Господи, Господи!…"

"ЖИЛА-БЫЛА ДЕВОЧКА…"

Может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих?

Притчи (6:28)

Когда он наконец вошел в спальню, Наташа еще спала, но сон уже был явно на излете – ресницы у нее чуть подрагивали. После того, как Виктор Арнольдович присел рядом с ней на кровать, она открыла глаза.

— Это ты?.. — произнесла она. — Боже, я столько времени спала!

— И ничего не помнишь? — спросил Серебряков.

— Почти ничего… Помню, как ты меня нес на руках, а до этого… Нет, ничего…

— А помнишь, еще раньше я говорил тебе про комнату "Синей Бороды"?

Она улыбнулась:

— Та, с железной дверью?

— Та, — кивнул Серебряков. — И помнишь, я говорил, что лучше туда не заходить?.. А ты, девочка, зачем-то туда заходила. Отыскала запасные ключи в тайнике под креслом в гостиной – и вошла. Зачем?

— Ты догадался… — сказала она. — Я думала, ты там, как в сказке о Синей Бороде, прячешь убитых жен. Но ведь там ничего такого не прятал. И ключики я, кажется, не роняла, и пятнышка крови на них не оставила…

— Ты оставила на них другое – отпечатки пальцев, — сухо сказал Серебряков. — Удивительная оплошность.

— И за любопытство ты меня убьешь, как Синяя Борода?

Оставив ее вопрос без ответа, Виктор Арнольдович спросил:

— В сейф ты тоже заглядывала из чистого любопытства?

— Но я туда…

— Не строй такие глаза, как отличница, которую поймали со шпаргалкой, — жестко сказал Серебряков. — На сейфе твоих отпечатков нет, а вот здесь есть. — С этими словами он показал ей таблицу логарифмов. — Но я бы все равно вряд ли обо всем догадался, — продолжал он, — если бы твоих пальцев не было еще и вот на этой штуковине. — Он достал из кармана раздавленный баллончик. — Надеюсь, догадываешься, где я мог это найти.

Они встретились взглядами, и Виктор Арнольдович поразился происшедшей в ней перемене. На него смотрели уже глаза не смущенной девушки, а сожалеющего о своей досадной оплошности противника.

— Да, не думала, что ты это заметишь в темноте, — сказала она. — Я уже сама засыпала, еле успела его подальше отшвырнуть. Протереть платком – и то не было времени.

— А Головчухина зачем убила? — спросил Серебряков.

— Он выследил меня по фотографии. Тогда я ему позвонила, сказала, что мне удалось бежать, и назначила встречу у тебя в квартире. Налила ему коньяка. С устройством твоих клювиков на бутылках разобраться, как понимаешь, было несложно. Ну а дальше знаешь сам.

— А Пчелку?

— Я снимала комнату на пару с одной из ее "бабочек". Той, оказывается, тоже показали мою фотокарточку, и она уже успела этой самой Пчелке сообщить. Так что просто не было другого выхода.

— Ну а Вьюна?

— Когда к Пчелке в дом влезла, то через дырку в стене услышала, как она Вьюну звонит. Так что он тоже обо мне знал, а это, как ты сам понимаешь, не способствует продолжительности жизни.

— Что ж, — сказал Серебряков, — кое-что мне понятно. Не все, конечно, — об этом еще, надеюсь, поговорим – но кое-какие действия…

— Какие же?

— Уже выходя от Коловратова, ты откуда-то знала, кто я такой.

— Ну, — усмехнулась она, — заочно знала я о тебе намного, намного раньше. И живьем увидела тебя чуть раньше – еще у метро "Белорусская". Сразу разгадала твою цепочку, перчатки поспешила надеть, прежде, чем тот, с золотыми зубами, не успел ко мне со своими розами сунуться… Ты думал, что прикончишь Коловратова моими руками, а оказалось, что наоборот: я – твоими.

— Потом при выходе ты ловко сломала каблук, — продолжил за нее Виктор Арнольдович. — У меня дома поняла, для чего я предлагаю тебе "Чинзано"…

— И когда ты на миг отвлекся, клювик успела в нужную сторону повернуть, — подхватила она. — Потом оставалось только прикинуться спящей…

— А "сквозь сон" увидеть, как я прячу в тайник ключи от комнаты "Синей Бороды". И дальше придумать сказку про какое-то привидение, на поиски которого я потом потратил целый день.

— Да, ты иногда оказывался доверчивее, чем, зная о тебе, я предполагала.

— И глупее, — согласился Серебряков. — Но откуда ты узнала, как я восприму "Шествие троллей"?

— Боюсь, тут несколькими словами не отделаться, — сказала она. — А это что, единственное, в чем ты не можешь разобраться?

— Разумеется, нет. Хотелось бы знать – зачем вообще это все. Но не думаю, что ты ответишь.

— А если все-таки?..

— Все-таки – что? — не понял Серебряков.

— Если все-таки отвечу? — спросила Наташа.

Виктор Арнольдович посмотрел на нее с некоторым недоверием.

— Да, да, если отвечу? — подтвердила она. — Но учти, история очень долгая, придется запастись терпением.

Серебряков сказал:

— По-моему, я терпел уже достаточно долго.

— Тогда слушай, — сказала Наташа. — Только начать придется со сказочки: "Жила-была…" Правда же, не такое страшное начало, как в твоей сказке о Синей Бороде. Просто жила-была девочка…

И жила она была в такой далекой степи, что сказки с хорошим концом дотуда как-то не добирались. Все, что она слышала, видела, ощущала – это матерщина, голод, грязь. И полная, полная безнадежность!

О том, что существует какой-то еще мир, эта девочка знала только со слов своей матери. Потому что мать была политссыльной из Москвы…

— Мать звали Ритой? — догадался Серебряков.

— Да, мать звали Ритой, — кивнула Наташа. — Но не волнуйся, ты не мой отец. Потому что мать девочки в ссылке вышла замуж за нелюбимого человека – просто чтоб не умереть с голода. И отцом девочки был колхозный тракторист, мужик в общем неплохой, когда трезв, только вот беда – трезвым его по вечерам редко когда доводилось видеть. А когда бывал пьян – то есть по сути каждый вечер – тогда жену свою, мать этой девочки, смертным боем бил. И иногда, лежа, избитая, мать рассказывала девочке одну и ту же свою сказку – об огромном городе с широкими улицами, театрами, высокими домами. Ах как девочке хотелось когда-нибудь живьем очутиться в этой сказке!..

Еще мать рассказывала, что в этом сказочном городе она когда-то любила одного человека. Его звали Виктор. А он ее предал…

Знал бы ты только, как девочка ненавидела этого самого Виктора!..

А у матери ненависти к нему не было. Она говорила, что у этого Виктора было несчастное, беспризорное детство, пока его не усыновил один врач. Но потом его приемного отца убили какие-то твари. Страшно убили. Под граммофонную музыку прибили гвоздями к стене. У этого сказочного города, оказывается, были и свои страшные сказки.

Кстати, в доме был патефон, но пластинку с этой музыкой, "Шествием троллей", мать просила не ставить никогда – боялась…

А про Виктора она говорила, что он, видимо, просто запуган с детства после той истории, и его в сущности можно даже понять. Нельзя слишком многого требовать от напуганных людей.

— Она ошибалась, — сказал Виктор Арнольдович. — Страх тут был ни при чем.

— Знаю, — ответила Наташа. — Но узнала гораздо позже. А тогда ненавидела его за этот страх.

Потом после очередных побоев мать умерла. А отца девочки посадили, и она осталась совсем одна.

Но все-таки школу она окончила с золотой медалью, да и времена уже изменились, и девочку, дочку политссыльной, послали учиться в институт. В тот самый город из ее детской сказки.

И вдруг в этом сказочном городе ее нашел один человек, круглый такой, улыбчивый человечек. Хотя, по его словам, он занимался наукой, но она сразу догадалась, где работает в действительности. Потому что он все про нее знал. И даже про того Виктора знал, и про то, как зверски когда-то убили его приемного отца.

— А фамилия кругленького человечка была Погремухин, — вставил Виктор Арнольдович.

— Фамилия была Погремухин, — подтвердила Наташа. — И девочка из степи, а теперь уже московская студентка, решила сперва, что этот Погремухин попытается сделать из нее обыкновенную стукачку. Она уже знала, что откажется, чем бы этот отказ ей ни грозил.

Вскоре оказалось, однако, что планы насчет нее у него совсем другие. Но вначале он рассказал ей новую сказку – захватывающую, волшебную. Сказку о Священном Граале и о потомках этого Грааля – прикосновенных к Великим Тайнам деспозинах, разбросанных по всему миру. В том страшном месте, где он служил, никто ничего толком не знал про это, а он каким-то образом набрел. И один живой деспозин где-то у них томился. Он якобы мог предостеречь людей от нависшей над ними беды, и Погремухин хотел во что бы то ни стало его вызволить.

Но, оказывается, существовала еще одна сила, охотившаяся за ним. Некий древний тайный Орден, члены которого именуют себя архангелами. В его ведомстве об этом Ордене никто ничего не знал, а Погремухин вычислил его существование, анализируя секретные документы. Потом узнал больше, когда его люди захватили за границей одного из орденских архангелов и тот под воздействием "сыворотки правды" выложил им все.

— Полтораев, — догадался Виктор Арнольдович. Как ему самому не пришло в голову сопоставить столь близко друг от друга лежащие вещи – смерть за границей Полтораева и появление в Москве Колобуила?!..

Наташа кивнула:

— Да, да, Полтораев… Но недавняя студентка была к этому времени уже совсем другим человеком. Научилась обманывать, перевоплощаться, убивать. Пройдя специальную подготовку, она стала эдакой современной Матой Хари, сверхсекретным агентом по прозвищу Невидимка.

Главной целью Невидимки было уничтожение Ордена и вызволение деспозина. Заодно следовало уничтожать всех, кто в погремухинском ведомстве мог бы догадаться об истинных способностях деспозина и как-то воспрепятствовать его вызволению.

Что ж, ненавидеть современная Мата Хари научилась еще в ту пору, когда была той несчастной девочкой в далекой глухой степи.

Когда же она узнала, что одним из высших архангелов Ордена по имени Хризоил является тот самый Виктор из слышанных в детстве сказок…

— Она возненавидела его еще сильнее, — подсказал Серебряков.

— Пожалуй, нет, — покачала головой Наташа. — Она поняла, что тогда, в юности, он вовсе не трусил. Просто им управляли силы, такие же жестокие, как и те, которые управляли ею самой. И вся ее ненависть вылилась на Орден, игрушкой в чьих руках он был всю жизнь.

К тому же произошло еще одно – недопустимое для сверхсекретного агента Невидимки и то, чего не мог предугадать Погремухин: она полюбила его…

Теперь она твердо знала, что уничтожит этот чертов Орден, и уничтожит с его, Виктора, помощью. Пока существует Орден, он не сможет принадлежать ей.

Для уничтожения Ордена достаточно было уничтожить магистра. Один только Виктор, он же орденский архангел Хризоил, мог выйти на него. Надо было подвигнуть Виктора на то, чтобы он это сделал.

— Так никакого письма от магистра я не получал? — спросил Виктор Арнольдович.

— Конечно, нет, — сказала она. — Это письмо я сама написала. С таким обращением, чтобы ты понял, что тебя уже не считают преемником… А потом понадобилось, чтобы девушка Наташа исчезла. И с этого момента магистр, я знала, был уже обречен.

— А зачем надо было навязывать эту игру? — не удержался Серебряков. — Зачем было опережать меня в случае с Недопашным, с Симонашвили?

— Устранить их все равно надо было срочно, — сказала Наташа, — слишком близко они уже подбирались и к деспозину, и к тебе. Особенно Симонашвили и Коловратов… А игра – на то она и была задумана, эта игра, чтобы вовлечь тебя в нее. Ведь ты единственный знал выход на этих двух негодяев, на короля нищих и императора помоек, а во всем мире только они одни через свои червячьи ходы могли пробраться куда угодно, в том числе и к деспозину. Я понимала, что в ответ на эту игру именно на них ты и выведешь Колобуила, чтобы их руками с ним наконец покончить. А в действительности ты помог вызволить того, кого я вызволить и должна была. Ну а уж с ними я покончила, можешь считать, из благодарности к тебе – от имени того Виктора, из моей детской сказки, и тут уж не думаю, что ты ко мне в претензии… Вот такая вот получилась – как видишь, не очень-то в целом веселая сказочка… — закончила она.

Оба они долго молчали. Наконец Виктор Арнольдович спросил:

— Но теперь, когда все вроде бы выполнено, Невидимка свободен?

Наташа вздохнула:

— Не думаю. Не для того они готовят подобных Невидимок, чтобы затем с ними расставаться… Но расстаться с Невидимкой им, видимо, все же предстоит, верно? — с грустью взглянув на Серебрякова, спросила она.

Он не понял, что она имела в виду, и спросил:

— Почему ты так решила?

— Но ведь ты меня сейчас убьешь, — сказала она, как о чем-то уже решенном. — Ты же пришел сюда не затем, чтобы мои сказки выслушивать, а затем, чтобы меня убить. Ты забыл, с кем имеешь дело: думаешь, я сразу не увидела, что под пиджаком прячешь револьвер? Наверно, ты прав, и так оно в самом деле будет лучше всего…

Перед тем, как войти сюда, в спальню, он действительно положил маленький дамский револьвер во внутренний карман пиджака. Он ожидал серьезной схватки с Колобуилом, но, оказывается, обернулось все совсем, совсем не так, как он ожидал.

— Нет, я не буду тебя убивать, — сказал Виктор Арнольдович. С этими словами он вытащил револьвер, высыпал на ковер все патроны и, показывая, что доверяет ей, револьвер отбросил на кресло.

— Не бойся, я им не воспользуюсь, — сказала она. — Я слишком устала… Знаешь, сонный газ еще действует, мне бы еще часок поспать…

Серебряков кивнул:

— Спи, милая. — И неожиданно для самого себя потянулся поцеловать эту запутавшуюся, как он сам, и такую же, как он, одинокую девочку.

Они встретились губами.

Потом Наташа попросила:

— Только, пожалуйста, не убивай меня спящей. Вдруг сон будет наконец хорошим, а я так никогда и не узнаю, чем он закончится.

Виктор Арнольдович погладил ее по головке, как маленькую, и сказал:

— Не бойся, девочка, спи спокойно. Потом, когда проснешься, мы с тобой еще что-нибудь обязательно придумаем. Мы уедем далеко-далеко…

Последние его слова Наташа вряд ли слышала. Она уже засыпала, и, быть может, тот хороший сон, которого она всю свою жизнь ждала, сейчас подбирался к ней.

Уже находясь в полусне она прошептала что-то чуть слышно, но Виктор Арнольдович все-таки сумел разобрать, что она шепчет.

— Жила-была девочка… — были эти слова.

СОВ. СЕКРЕТНО

(Окончание)

Подполковник Погремухин, на сей раз не улыбчивый как обычно, а угрюмый и задумчивый, сидел в наушниках и внимательно прислушивался к доносившимся сквозь потрескивание голосам.

Мужской: "Не бойся, девочка, спи спокойно. Потом, когда проснешься, мы с тобой еще что-нибудь обязательно придумаем. Мы уедем далеко-далеко…"

Затем – уже звучавший явно сквозь сон шепот Невидимки: "Жила-была девочка…"

Дальше – звук закрывшейся двери. И всё. Тишина. Только треск эфирных помех.

Погремухин снял наушники. То же самое сделал майор, сидевший напротив него и вздохнул:

— Не ожидал, Орест Северьянович…

Погремухин спросил с раздражением, никак не вязавшимся со всем его округлым видом:

— Чего ты не ожидал, Шепотков?

— Не ожидал, что Невидимка сразу так вот расколется. Да так вдруг разоткровенничалась. Эх, дуреха-Натаха!.. От кого бы другого, а от Невидимки никак, ей-Богу, не ожидал… Он… Она то есть… Она же все-таки…

Подполковник бросил сердито:

— От Невидимки всего ожидать надо было. Всегда тебе говорил: существо непредсказуемое… Ладно, какие соображения будут?

— Да какие соображения? — вздохнул майор. — Похоже, они спелись, а стало быть, оба смыться попробуют. Ох, нежелательно это – знают оба много больно-то…

— А предложения?

— Убирать обоих, что тут еще? Быстро и вчистую убирать. Завтра же.

— И как планируешь?

— Да прямо в подъезде, когда выходить будут. Из пистолетов с глушаками.

— А какими силами? Забыл, с кем имеешь дело? У тебя что, батальон диверсантов под рукой?

— Если действовать неожиданно, то, может, и двоих довольно будет.

Подполковник Погремухин взглянул на майора с нескрываемой досадой:

— Ты, Шепотков, интересно, головой думаешь или чем? "Неожиданно"!.. Это Невидимку-то и Серебрякова – неожиданно?!..

— Ну попытаться все-таки…

— Попытаться? Гм… Ну попытайся… И где ты двух таких чудо-богатырей найдешь?

— Да тут прислали к нам из пятого подотдела двух проштрафившихся – майора Леденцова и капитана Ухова. Как раз по распоряжению покойного генерала Рудакова за этим самым Серебряковым вели наблюдение, да что-то у них там не задалось. Поддались на обман врага. Пускай-ка теперь на деле докажут, что не полные тюфяки.

— Ладно, испытай. Хотя результат в общем-то ясен… Семейные?

— Оба женаты.

— Тогда подумай, Шепотков, заранее, что их вдовам будешь потом писать, после того, как Невидимка избавит нас от этого балласта.

— Вы полагаете, с заданием не справятся, товарищ подполковник?..

— А ты сомневаешься? Напрасно… Ладно, иди, Шепотков, готовь своих смертников.

— Есть!

Когда майор вышел, Погремухин подумал: "От этих двух оболтусов, считай, избавились. В общем-то и пользу принесут – по их смерти и отметим, когда Серебряков и Невидимка выйдут из дома.

Убрать-то их, конечно, Серебрякова с Невидимкой, все одно как-то придется, но тут уж умелость и хитрость нужна о-го-го какая!..

Ну да – что-нибудь, как-нибудь. Придумаем – чай, не впервой!.. А бумага – она все стерпит".

Решения, впрочем, еще не было, но будущую смерть суперагента и ответственного работника министерства – он не сомневался, что иного результата не может быть – надо было как-то поблагопристойнее обставить, а то начнутся ненужные разбирательства.

Погремухин взял бумагу и, чуть подумав, набросал два письма.

* * *

Генерал-полковнику ***

(Сов. секретно)

Настоящим сообщаю, что спецагент, работающий под агентурным псевдонимом Невидимка (подлинное имя Карапетян Петр Никодимович), при выполнении спецзадания погиб смертью храбрых в результате…

("Гм, в результате чего бы там? А напишем – и пускай-ка там генерал разбирается!")

…самовозгорания с полным исчезновением останков.

В связи с вышесказанным, а также ввиду тяжести понесенной утраты предлагаю:

1) представить вышеназванного агента к ордену "Красная Звезда" (посмертно);

2) на проведение товарищеской панихиды выделить… ("Сколько бы?..")…1400 рублей.

3) над условной могилой произвести силами комендантского взвода салют (3 залпа).

Сообщаю также, что в ходе проведения спецоперации пали смертью храбрых прикомандированные сотрудники 5-го подотдела майор Леденцов и капитан Ухов. Предлагаю выделить семьям погибших…

("Ну а сколько – это пусть уж там Шепотков решает".)

Память о погибших товарищах… ("А тут уж секретарша допишет".)

Зам. по науке начальника Центра 1 подполковник Погремухин О. С.

* * *

Министру внешней торговли СССР

тов. ***

(Секретно)

Сообщаю, что начальник отдела вверенного Вам министерства, член КПСС тов. Серебряков В. А., будучи нашим внештатным сотрудником и выполняя наше специальное задание, во время заграничной поездки скончался от редкого инфекционного заболевания.

Ввиду препятствия карантинной службы тело не может быть возвращено на Родину.

Рекомендуем назначить на должность начальника отдела вашего министерства, которую до сих пор занимал покойный Серебряков В.А…

("Вот тут, пожалуй, с самим П.П. надо посоветоваться – местечко больно уж лакомое. Небось племянника женушки своей, этого алкаша захочет пристроить".)

Вместе с Вами скорбим о безвременной кончине вашего сотрудника, нашего верного товарища.

С уважением

Подполковник МГБ О. С. Погремухин

* * *

— Гвардии рядовой у запаси Афанасий Хведорук прибыв, товариш подполкоуник, по вашему приказанию! Служу Совэцкому Союзю!

— Вольно, вольно, Афоня, голубчик! ("Фу, а смердит-то как! Вот и работай с такими! Нет, не зря нашему брату деньги платят!") Как тебе у нас в Центре, Афоня?

— Як у Хрыста за пазухой, товарищ подполкоуник! Усим доволэн!

— Ну так уж и всем. Так и не бывает, Афоня. Может, все-таки жалобы какие-нибудь?

— Ныкак нет, товарищ подполкоуник! Жалобов Нэма!.. Вот тильки…

— Давай, давай, говори, не стесняйся, свои люди!

— Тильки вы менэ мадеру с "Масандры" прислали, а она – як вода, градуса нэма никакого.

— Мда, оплошность с нашей стороны серьезная, исправимся. Может, тебе хереса?

— Нэ, етот… как его, к бису… хренес нэ надо – название у его больно матершинное. Вы менэ лучше, товарищ подполкоуник, "Розовый крипкий" – оно и дешивши, и душа к ему привычней.

— Ладно, будет тебе твой "Розовый", нынче же будет, ты только, голубчик, служи.

— Так-ить вже сказав: служу Совэцкому Союзу! Етого "Фэ" эхстрасэнсорно слухаю. Тильки пока-ть нычуго нэ разумию: галиматья одна.

— Ну, будет время – разберемся и с этим… А пока ты мне, друг Афоня, лучше-ка вот что скажи. Ты, надеюсь, Серебрякова еще не забыл?

— Вихтера Арнольдьевича? Як же его забудешь? Як тата ридный мнэ быв!

— А скажи мне, дружок, ты часом его в данную минуту не "слухаешь"?

— Як не слухать? Усе время слухаю. Сэрце болит, дюже тоскую по ём.

— И о чем он, к примеру, думает теперь? Ты давай-ка напрягись, Афоня.

— Нэ, товарищ подполкоуник, нэ можу, ей-Богу, нэ можу. Стукать на его нэ стану! Ны за какий портвийн! Говорю ж: быв як тата!

— Да ты что, что такое вообразил, голубчик?! При чем тут "стукать"?!.. У меня ж к нему, клянусь, такие же добрые чувства, как у тебя! Помнишь, мы с ним и расставались друзьями. Просто подарочек ему хочу сделать, сюрприз. Только не знаю какой, из какой страны, чтоб ему приятно было. Он же про какую-то страну, наверно, сейчас думает? ("А как ему не думать? Наверняка умотать куда-нибудь решил! Знает, что в СССР его и под землей отыщут".)…Мне же только это и надо! Давай-ка, голубчик, напрягись.

— Ну ежели сурпрыз… Тильки он мудрёно думает… Про якую-то, к бису, "Уттар-Прадеш"…

— Постой, постой, карандашик только возьму, запишу! Как говоришь? "Уттар-Прадеш"?

— Во-во, она самая… Ще про якую-то (язык сломать) "Лакхнаву"…

— Ясненько, записал. Теперь будет ему сюрприз, какой он желает. Спасибо тебе, голубчик.

— Служу Совэцкому…

— Ладно, ладно, попроще. Ступай, дружок… А насчет "Розового" сейчас же распоряжусь.

("И где, к чертовой бабушке, эта Уттар-Прадеш, где эта, провались она пропадом, Лакхнава?.. А может, это и не названия вовсе, а какие-нибудь заклинания, кабалистика какая-нибудь? С него, с Серебрякова-то, станется… Мда, задачка!..")

* * *

По телефону

— Ниночка, вы? Погремухина такого помните? ("Еще бы не помнила! Кто тебя в МГИМО устроил?")

— Да, да, конечно, Орест Северьянович! Всегда рада вас слышать!

— А я по делу к вам, Ниночка.

— Насчет профессора Разумовского? Я еще неделю назад все написала.

— Да читал я уже, читал! Молодец, хороший написала отчет. Так что на днях, не сомневайся, выметут твоего профессора Разумовского и с кафедры, и из партии поганой метлой, чтоб не болтал больше и звание советского ученого не позорил… Нет, я по другому делу. По пустячному вовсе дельцу, вы уж извините старика.

— Какой же вы старик, Орест Северьянович?

— Ладно, ладно, мерси… Мне тут для кроссвордика надо… Ты у нас, говорят, по части географической науки спец; не знаешь часом, где такая Лакхнава расположена?

— Может, Лакхнау?

— Может, и Лакхнау.

— Лакхнау – это город такой в Индии… Сейчас в справочнике посмотрю… Вот! Лакхнау, столица индийского штата Уттар-Прадеш. Население один миллион четыреста тысяч. Промышленность…

— Мерси, мерси, остальное мне для кроссвордика без надобности. Благодарю.

— Не зайдете, Орест Северьнович. Я теперь на "Соколе" живу, недавно квартиру получила.

— ("А то не знаем! Кто ж с квартирой-то этой подсобил?") Спасибо, Нинок, зайду как-нибудь. Вот с делами мал-мала разгребусь – и непременно зайду.

"Чего ж не зайти? Девка в самом соку! Надо полагать, отблагодарит за квартирку по всем статьям…

Однако сперва – Лакхнау этот чертов!.."

-

— Алло, Шепотков? Ну, выяснил?

— Так точно, товарищ подполковник! На Лакхнау авиарейсов нет. Из всей Индии – только на Дели. Посадка в Ташкенте. Вылет по средам и пятницам в четырнадцать ноль-ноль.

— Мать честная, так завтра ж как раз среда!

— Так точно! Уже дал приказ поставить заслоны в аэропортах – и здесь, и в Ташкенте.

— Ну-ну… ("Можешь себе… подтереть этими заслонами. Охота на Невидимку – это тебе не карасей в пруду ловить".) Ставь свои заслоны. И этих кандидатов в покойники Леденцова и Ухова – через два часа ко мне в кабинет… А сколько там в самолете-то пассажиров?

— Кажись, "Ту-104" – стало быть, около сотни. Прикажете узнать точнее?

— Не надо. ("Точней подсчитают, когда некролог будут писать".) Ладно, пока.

* * *

— Товарищ подполковник, капитан Чистяк по вашему приказанию…

— Садись, садись, капитан. Фамилия у тебя хорошая – Чистяк. Мне как раз и нужно, чтобы все было – полный чистяк. Надеюсь, не подведешь.

— Буду стараться, товарищ подполковник!

— Да, постараться – это уж тебе завтра придется, голубчик. Ты ведь у нас, коли я правильно знаю, подрывником когда-то был?

— Так точно! В Корейскую войну! Третье специальное подразделение!

— Да не вскакивай так, голубчик, не вскакивай, мы не в армии… Подрывал, стало быть, американский империализм. Дело хорошее. И судя по орденам – я твой послужной-то список читал – неплохо с этим справлялся. А конкретнее – чту приходилось подрывать?

— Сухопутные и надводные объекты. Танки, автомашины, мосты, корабли.

— А летающие объекты взрывать не приходилось? Самолеты то бишь.

— Ну а что самолет? Если к нему подобраться – так дело нехитрое.

— А если во время полета, изнутри?.. Да чего ты лицом посерел? Сам с парашютом до взрыва выпрыгнешь? С парашютом-то прыгать умеешь?

— Так точно, приходилось!

— Опять он вскакивает! Сиди, сиди!.. Взрывчатки-то много надо на самолет?

— Если самой современной, то грамм двести вполне довольно будет.

— Ну тогда не вопрос: двести грамм в ботинках на борт пронесешь. Ботинки выдадут особые… Босиком с парашютом спрыгнуть сумеешь?

— Так точно!..

— Вот и хорошо. Заранее чувствую – с таким орлом у нас будет полный чистяк.

— Разрешите вопрос, товарищ подполковник? А какой самолет, бомбардировщик, штурмовик?

— Да нет, попроще. "Ту-104" – слыхал про такой?

— Пассажирский?.. И что – прямо вот так вот вместе с пассажирами?..

— Ты мне давай-ка, капитан Чистяк, лицо серое снова не делай. Все вопросы потом. Иди.

("На вид ничего, а в поджилках явно слабоват. И вопросы, право же, лишние задает. Да, с Чистяком этим тоже как-то порадикальней решать надобно…")

* * *

— Старший лейтенант Хватов! Вызывали, товарищ подполковник?

— Заходи, Хватов, садись… Ты в загранкомандировках когда-нибудь бывал?

— Никак нет, товарищ подполковник.

— Завтра побываешь. В Индию летишь, в Дели.

— Есть!

— Погоди, Хватов, радоваться. По пути в самолете дело одно сделать должен. Капитана Чистяка знаешь?

— Слышать о нем слышал, а в лицо – никак нет.

— Вот и хорошо – стало быть, он тебя тоже в лицо не знает… Имеются у меня совершенно надежные сведения, что капитан Чистяк надумал смыться за границу – из самолета выпрыгнуть с парашютом. Родина ему, понимаешь, надоела. Твоя цель – не допустить, понял?

— Так точно!.. Виноват, товарищ подполковник – а как не допустить?

— Есть придумка. Твое место в самолете будет позади этого самого Чистяка. За час до подлета к Дели по-незаметному ткнешь его вот этой иголочкой. Сможешь?

— Так точно, смогу!

— Уж давай-ка смоги, голубчик, постарайся… Пусть он после этого, сукин сын, прыгает – живым до земли все одно не долетит. Все понял?

— Понял, товарищ подполковник… Гм… А ежели он того – прыгать не станет?

— ("Как же это он, братец, не станет?" Строго.) Ты, старший лейтенант, приказ пришел получать или дискуссию мне тут устраивать?

— Виноват!

— Ладно, ладно, твое дело десятое: уколоть, и все. С предателями Родины у нас должен быть разговор короткий, верно я, Хватов, говорю?

— Так точно!

— Вот, совсем другое дело… Еще, вижу, что-то хочешь спросить?

— Так точно. Что потом в Индии делать, когда прилечу. Какое будет задание.

— Гм, задание… Будет тебе задание. После майор Шепотков объяснит.

("Пускай что-нибудь позамысловатей придумает… А ты, друг ситный, долети сперва, долети!..

Посмотрим, как это ты, голубок эдакий, и далече ли ты долетишь!")

* * *

— Майор Леденцов по вашему приказанию!..

— Капитан Ухов по вашему приказанию!..

— А, вот вы, оказывается, какие, Ухов и Леденцов! Ну-ну, давайте рассказывайте, Ухов и Леденцов, как вас враг давеча обдурил.

— Так он же, товарищ подполковник…

— Кто ж знал, товарищ подполковник, что враг брызнет в лицо отравляющим веществом?..

— А про коварство врага – думали, это вам тут сказочки всё рассказывали?.. Ладно, дам вам шанс реабилитироваться, Ухов и Леденцов, надеюсь, хоть на сей раз не лопухнетесь. Где Серебряков живет, полагаю, знаете?

— Так точно, по Щербаковке!

— Квартира шестьдесят два!

— Отправитесь туда завтра к семи утра. В подъезде стоять будете. И так, чтобы внимания к себе лишнего не привлекать. Под кого будете маскироваться?

— Под водопроводчиков!

— ("Леденцов этот, похоже, и вовсе лопух!") И где ж ты видал водопроводчиков, которые несколько часов стоят в подъезде и не делают ни шиша? Какие еще предложения?

— Можно – пьяницами, товарищ подполковник! Стоим себе и вроде бы потягиваем пивко!

("Да кем вы, олухи, ни прикидывайтесь – и Серебряков, и Невидимка вас вмиг насквозь разглядят… Но этот Ухов все же вроде бы чуток посмышленей… Хотя – какая разница: все равно скоро обоих за казенный счет хоронить…")

— Ладно, пьяницами так пьяницами, физиономии у вас вполне подходящие, и гримировать не надо: щеки вон поцарапаны, точно асфальт ими подметали.

— Это после того отравляющего вещества, товарищ подполковник.

— Точно, на асфальте подобрали. Потом еще и в вытрезвитель отвезли.

— Мда, хороши!.. Теперь хоть не подведите. Стрелять-то умеете?

— Так точно! Второе место по подотделу, а по всему отделу – четвертое.

— А у меня даже первое. В прошлом году по итогам стрельб грамоту получил! А в запрошлом…

— Ладно, ладно, будет с вас хвастать, ворошиловские стрелки. В общем, так. Сейчас оба получите у майора Шепоткова по пистолету с глушителем. Надеюсь, слышали про такое приспособление? И когда из этой самой шестьдесят второй квартиры появится хоть кто-нибудь, как бы он там ни выглядел – немедля открывать огонь на поражение. На поражение, ясно вам?!..

Конечно, так и дадут им Серебряков с Невидимкой выстрелить! Как же, держи карман! Польза лишь в том, что бдительность у них, глядишь, хотя бы чуть притупится, авось решат, что все мы здесь такие же охламоны, как эти два недоноска, и, расправившись с ними, будут действовать не так изощренно, как могли бы. Надежда, конечно, была слабая, но и этих дубодолов тоже не жаль.

Ухов с Леденцовым потерянно как-то переглядывались, и Погремухин прикрикнул на них:

— Я спрашиваю – ясно вам?! Вопросов нет?.. Не молчите, как пни! Отвечать!

— Ясно… — проговорил угрюмо майор Леденцов.

— Так точно, вопросов нет, — чуть бодрее отрапортовал капитан Ухов.

Когда они выходили из кабинета, подполковник Погремухин прикинул, каков будет расход по Центру на помощь их будущим вдовам. Нет, Шепоткову поручать нельзя – смета, представленная на текущий квартал, сильно поджимала, так и в трубу можно вылететь.

В конце концов он решил, что рублей восьмисот на обеих вдов довольно будет вполне.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГУСЕНИЦА

В чашечке цветка

Дремлет шмель. Не тронь его,

Воробей-дружок!

Басё

1

— Ты куда, Ухов, пистолет сунул?

— Сюда, за ремень.

— То-то я и гляжу. Кто ж спереди-то сует? У тебя же через свитер рукоятка на брюхе видна. Ежели под ремень, так назад надо. Вот, как у меня… Ить твою! Да не тут, не у окна перекладывай! Вон, в темный угол отойди, там и переложь!.. Вот так… И – сюда. Вобла у тебя? Готовь маскировку.

— Это что, прямо вот так вот на подоконнике разделывать?

— Давай прямо. Мы ж с тобой кто? Алкаши!.. А я пивко щас открою.

— Валяй, Вася, трубы горят.

— Какой я тебе Вася, какие еще трубы?! Ты что, тудыть твою, набрался перед заданием?!

— В рот не брал. Это ж я – для конспирации.

— А-а… Вобла, однако, ничего, смотрю, свежая… Ну-ка… Да, во рту тает…

— И пивко хорошее, сегодняшнее.

— Давай сюда! Ишь присосался! Так через час без ни шиша останемся.

— Еще ж четыре бутылки.

— А сколько еще стоять, ты знаешь? Может, до самого вечера. И налижешься – какая тогда точность стрельбы?

— Ништяк, Вася! Я, когда за стрельбы грамоту получил – сколько я, по-твоему, перед тем принял?

— Ну…

— Гну! Как раз четыре "Жигулевского". У меня от него, от пива, меткость как раз обостряется – видать, особое свойство такое организма.

— Гляди-ка ты! Может, и у меня тоже? Ну-ка, вторую открывай…

— Тсс!

— Чё?..

— Через плечо! Вон дверь, кажись, открывается.

— Пускай себе открывается. Это какая квартира?

— Пятьдесят восьмая.

— А нам какая нужна, помнишь хоть?

— Шестьдесят вторая.

— То-то. А для пятьдесят восьмой мы для маскировки кто? Алкаши. Давай-ка открывай, в самый раз будет.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В пятьдесят восьмой квартире, что была расположена прямо под шестьдесят второй, у двери, по очереди глядя в глазок, стояли Серебряков и Наташа. Квартира давно пустовала – ее хозяин, дипломат, уже два года находился с семьей где-то в Африке, и Серебряков на всякий случай проделал сюда лаз из комнаты "Синей Бороды". Совсем недавно, прихватив сумку со всеми необходимыми вещами, они с Наташей спустились сюда.

Их самолет в Дели вылетал нынче днем. В свое время, находясь по делам своего министерства в Индии, Виктор Арнольдович заключил одну взаимовыгодную сделку с индийскими партнерами. Партнеры же из благодарности вручили ему немалую сумму в индийских рупиях, на которую Серебряков тогда же купил зачем-то недорогой домишко в штате Уттар-Прадеш, неподалеку от города Лакхнау на имя индийского гражданина, профессора Раджива Рамасвами. Паспорт на имя этого гражданина он давно уже для себя смастерил, а на то, чтобы изготовить паспорт на имя его дочери Апсары Рамасвами, ушла вся нынешняя ночь. Авиабилеты для индийца и его дочери уже были заказаны, но прежде им предстояло как следует запутать следы, ибо Серебряков не сомневался, что охоту на них уже начали.

Сейчас его беспокойство вызывали два пьянчужки, разделывавшие воблу в подъезде на подоконнике. Ждать? Но они могут и до вечера сосать свое пиво.

Да и никакие они не пьянчужки, хоть и лихо сосут пиво из горлышка: вон, у обоих рукоятки пистолетов торчат сзади под свитерами из-под ремней.

Через минуту солнце чуть осветило их лица, и Наташа, сейчас переодетая в мальчика-подростка, сказала:

— Ба! Старые знакомые!.. Ничего не поделаешь, придется… — И она вытащила револьвер.

— Постой, — сказал Серебряков. После того вчерашнего полета среди звезд что-то переменилось в нем, и претило отягощать и без того отяжеленную душу новыми прегрешениями. — Без стрельбы обойдемся, — добавил он.

Огляделся – и взгляд его упал на большой велосипед, стоявший в коридоре. Он достал из сумки тюбик с суперклеем и хорошенько смазал им велосипедную раму. Наташа улыбнулась, с ходу все сообразив.

— Смотри за раму не возьмись, — напутствовал ее Серебряков. — Только за руль и за сидение.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Дяденьки, помогите, пожалуйста, велик спустить, — вежливо попросил мальчуган, выкатывавший велосипед из пятьдесят восьмой квартиры.

— Сейчас вот все бросим и будем с твоим велосипедом возюкаться… — буркнул один из алкашей (майор Леденцов).

— Дяденьки, тяжело очень… — ныл малец. — Только через этот пролет – тут последняя ступенька крутая. Вам же одна секунда, дяденьки!

— Ладно, чего там… — сказал второй (капитан Ухов). — Давай, Вася, поможем пацану.

Они нехотя подошли и взялись за раму велосипеда.

— Ты бы хоть от масла раму протер, — сказал мальцу первый из них.

— А это и не масло, дяденьки, — озорно отозвался мальчонка. С этими словами он отпустил руль и повернулся в сторону приоткрытой двери: — Все в порядке, пошли.

У майора Леденцова и капитана Ухова челюсти разом отвисли. Мимо них, выйдя из пятьдесят восьмой квартиры и посмеиваясь, с сумкой в руках проходил не кто иной, как знакомый им Серебряков. А они…

Черт возьми, да что ж это такое!..

— Стреляй! — прошипел майор Леденцов.

Да чем стрелять, чем?! Ногой, что ли?! Руки-то, руки, как цементом, прихвачены к этой раме, разве только с ладонями вместе ее от рук оторвать!

Серебряков с пацаном этим спускался не спеша.

— Давай за ними! — скомандовал майор Леденцов и поволок велосипед вместе с прилипшим к нему капитаном Уховым вниз по лестнице.

Крутившиеся педали пребольно колотили капитана Ухова по коленкам. Недолго, правда. Потому что в одну секунду их проволочило через весь лестничный пролет, Ухов крепко стукнулся лбом о батарею и уже не понимал ушибленной головой, то ли это велосипедные шины, все еще крутясь, с шипением трутся о стену, то ли майор Леденцов сквозь выбитые о батарею зубы что-то шипит, злобно матерясь.

2

— Алло, Шепотков, ты?

— Я, товарищ подполковник.

— Уже в аэропорту?

— Так точно. Сижу в таможенной, наблюдаю за посадкой на делийский авиарейс.

— Наши не проходили?

— Двое прошли: Хватов и Чистяк.

— Ну это ясно. А наших-то, Серебрякова и Невидимку, не видать?

— Никак нет. Остальные все – индусы и индианки. Может, наших уже Ухов и Леденцов – того?

— Как же! Знаешь, кто они такие, твои Ухов и Леденцов?…… вот кто они такие!

— Б-г-г!..

— Знаешь, в каком виде их в подъезде нашли?.. Ладно, вернешься – расскажу.

— Живые хоть?

— Живехонькие, только помятые малость… Ладно, Шепотков, тут все ясно, снимай наблюдение.

— А объекты как же?

— Не волнуйся, в самолете уже сидят, можешь не сомневаться. Так что операция идет по намеченному плану. Убирай пост, а то спугнешь.

— Слушаю-с!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Наконец самолет разбежался по взлетной полосе и оторвался от земли. "Неужели это всё?" – откинув голову, подумал Серебряков.

Наташа, тоже усталая, прислонилась головой к его плечу. Вполне индианочка, подумал он, взглянув на нее. Цветное сари и родинка на лбу подходили ей куда больше, чем обличие московского сорванца.

Однако, несмотря на то, что самолет набрал высоту, Виктор Арнольдович не мог позволить себе расслабиться. Не могли их так просто выпустить, ограничившись только засадой из тех двух лопухов в подъезде. Наверняка поджидает их еще какой-нибудь сюрприз. Может быть, при посадке в Ташкенте. Во всяком случае, надо быть готовым.

Или тут, в самолете?.. Два пассажира уж точно никак не индийцы. Один с суровым, обветренным, в оспинах, лицом, в кожаной куртке и каких-то невиданных ботинках на очень высокой подошве…

Нет, пожалуй, и лицом, и ботинками своими уж слишком заметен, чтобы быть обычным "хвостом". Вот другой, сидящий позади этого в куртке, как раз неприметненький, он на такую роль больше подходит…

Но кем бы они, пускай даже оба, ни были – что они могут сделать на высоте в десять километров? Арестовывать? Силенок едва ли хватит. Устраивать пальбу в самолете? Опять же едва ли…

Еще предстояла посадка в Ташкенте. Это бы поскорей миновать!..

Во время часовой посадки в Ташкенте было такое внутреннее напряжение, что он едва контролировал себя. Даже, наверное, со стороны было заметно, потому что Наташа прошептала ему на ухо:

— Спокойнее, профессор Рамасвами. У тебя вид, как у беглого каторжника.

Однако в Ташкенте с ними ничего не случилось. И теперь уже, после того, как снова взлетели, Серебряков гораздо внимательнее стал присматриваться к обладателю кожаной куртки и ко второму, незаметному.

Что те могли сделать? Убрать как-нибудь по-тихому, уколоть иголкой с ядом, например… Но на этот случай хотя бы один из них сидел бы сзади, а эти оба – через несколько кресел впереди.

Стюардесса сообщила, что самолет перелетел границу Советского Союза. Теперь там, в темноте, под ними простиралась Индия. Наташа, было вздремнувшая, сказала:

— Daddy, look: our mauntains! We soon shall arrive already![30]

Молодец, девочка! Даже спросонок не забывала о конспирации!

— Yes, my baby, — сказал он, — soon we shall by at home. Sleep.[31]

Наташа снова положила голову ему на плечо и опять начала задремывать.

Неужели вправду все страшное уже позади?.. Вся та странная и страшная жизнь…

Беспокойство, однако, у Серебрякова не проходило, а с каждой минутой только усиливалось. Он знал, что без причины это у него не бывает.

Да, причина была явно в обладателе кожаной куртки. Что же так настораживало в нем?..

Наконец Виктор Арнольдович понял: ну да, конечно! Эти ботинки с толстенными подошвами и огромными каблуками – вот что его почему-то беспокоит! В таких ботинках запросто можно пронести…

Что?.. Наркотики? Бриллианты?..

Но он помнил, как легко этот Кожаный прошел в московском аэропорту через спецконтроль. Неужели наши сверхбдительные таможенники могли не обратить внимания на такие странные ботинки?..

Да нет, как раз, помнится, очень даже с любопытством к ним приглядывались…

И тем не менее не остановили, чтобы проверить. Спрашивается – почему?

Причина могла быть единственная: получили приказ не проверять. Откуда мог последовать такой приказ, тоже было совершенно ясно.

Только вот чту может быть спрятано в этих странных ботинках, чту?..

И еще теперь он все время поглядывал на часы. Как-то больно уж часто и нервно. Что ему неймется? До прибытия в Дели еще больше двух часов…

Все с большей тревогой присматриваясь к нему, Виктор Арнольдович лишь в последний миг поймал взглядом движение второго, того, которого он окрестил Незаметным. Тот сделал едва уловимое движение рукой и словно бы невзначай коснулся плеча Кожаного. Его рука лишь чуть-чуть задержалась, но Серебряков успел увидеть, как между пальцами у него блеснул крохотный металлический предмет и вонзился в кожаную куртку.

Боже, у него там была иголка! Виктор Арнольдович знал только одну причину, по которой делают такой незаметный укол. Что там, яд кураре?

Но тогда он подействовал бы незамедлительно. А Кожаный укола даже и не заметил, лишь почесал плечо…

И затем…

Затем он вдруг стал развязывать шнурки и стянул с ног эти свои ботинки. Чего ради? Так иногда делают, если хотят вздремнуть…

Но Кожаный явно дремать-то как раз меньше всего в этот момент собирался. Последний раз взглянув на часы и отставив в сторону ботинки, он вдруг встал и снял с полки здоровенный продолговатый рюкзак и стал торопливо надевать его на плечи…

"Господи, да не рюкзак же это, не рюкзак!" – успел подумать Виктор Арнольдович, когда рука Кожаного уже тянулась к красному рычагу, под которым было написано: "EMERGENCY EXIT. TO OPEN ONLY IN CASE OF FAILURE".[32]

И тут все склеилось воедино, он вдруг мгновенно понял все…

— Скорее! — крикнул он Наташе и рывком выдернул ее из кресла.

В этот самый миг их подхватила струя воздуха и с непреодолимой силой потянула в сторону отверзшейся в борту самолета дыры, через которую уже выпрыгнул Кожаный. Тут же раздался вой сирен и визг пассажиров.

Еще миг – и все это оторвалось от слуха вместе с удаляющимся гулом самолета. А они были уже снаружи, в холодной темноте.

Но не было ощущения, что они падают. И страха у Серебрякова почти не было. Звезды оказывались то над ними, то под ними. Крепко держась за руки, они парили в небе, так же, как сутки назад его невесомая душа парила там в одиночестве, не ведая, куда летит и зачем.

Что-то громыхнуло вдали. В небе взметнулось пламя. Самолет распался на две части, словно его перерубили гигантским топором, и обе половины, кувыркаясь, теперь стремительно падали.

А Серебрякова с Наташей все несло и несло каким-то потоком, не дававшим упасть. И такая нежность была оттого, что и в последний миг Наташина маленькая ручка будет все так же крепко зажата в его руке…

3

..Боже, куда их несет? И они ли это?.. Отчего же тогда оба так легки? Или груз их бессчетных грехов уже навсегда оторвался от них и кувыркается сейчас вместе с падающими обломками самолета?..

…Звезды!.. Неужели они парят над звездами?.. И неужели звезды вправду так близки?..

…Вот они, притаились среди звезд, старые знакомцы – демоны Апокалипсиса: Голод, Война, Чума и Смерть. Только главного из них – Истины – уже нет, обратился в пустоту, чье он и есть порождение. А раз нет его, то и тают, обращаются в такое же, как он, ничто его верные, готовые ради него на все демоны.

А когда ты сам свободен и невесом, то нету ни его, ни их и для тебя!..

А что есть?.. Да вот же он, корабль под названием "Голубка"! Плывет по лазурным водам, и те, кто на палубе, смотрят, смотрят на них, летящих, двоих, очищенных от накопленного за жизнь тяжкого груза… И смотрит задумчиво седобородый Мафусаил…

…Где-то там, с обломками самолета, кувыркаются стенающие души, еще не вырвавшиеся из тяжких оболочек своих тел. Оттого и скорбь их слишком суетная, слишком тяжеловесно земная. Скоро и они ощутят такую же сладостную невесомость!..

Да вон и плывет за ними кто-то по далекой реке. Сам огромный, стоя на огромной ладье, загребает воду веслом. Он это, перевозчик Харон! Никакими земными заботами не омрачено его безучастное ко всему лицо. Он вас подберет и увезет туда, где вы забудете про тягостное, земное…

А это кто?..

Да ведь он, Кожаный!..

Тоже тяжел, и его тянет к земле, хотя и не столь стремительно, ибо над ним воспорхнул круглый купол парашюта. Что-то мучит его…

Плечо…

"Почему так болит плечо?.. — думает он. — Да если б только плечо! Уже и вздохнуть невозможно – тяжесть такая!.. Да ведь это же, это же…"

Ну да, оно самое! Ты боишься, кожаный убийца? Это – то, что с тобой – оно не так и страшно, правда ведь?

…Только не отпускать Наташину руку!.. Но почему, почему Наташа так же невесомо легка, как и он? Неужели тоже стала совсем другой – пока что неведомой ему Апсарой Рамасвами, не отягощенной грузом чужих смертей?.. И он, уже не понять кто, то ли Серебряков, то ли какой-то Федуло, то ли Раджив Рамасвами, любил ее невесомой, легче воздуха, и вечной, как эти звезды, любовью…

Господи, дай, дай продлиться этому сказочному, сладостному полету!..

Жила-была девочка… Господи, продли это счастье хотя бы для нее!..

…Как и тогда, все вмиг оборвалось. И тут же их обоих, тут же потяжелевших, неудержимо потянуло к невидимой в темноте земле.

…Но что это? Что за желтый, с такими правильными очертаниями холмик на такой высоте?..

…Да ведь купол же парашюта!..

Держа Наташу (или она теперь Апсара?) — держа ее за руку, Раджив Рамасвами нырнул под него и ухватился другой рукой за стропу.

Сразу почувствовал рывок. Они все еще падали, но теперь уже медленнее. Внизу виднелась безжизненно поникшая голова и черная куртка Кожаного. В судорожно сжатой руке он все еще держал мощный фонарь, отбрасывавший на землю большой круг света. Этот круг быстро приближался к ним – земля была уже совсем близка.

— Крепче держись, крепче! — успел крикнуть Наташе Серебряков.

Она сумела ухватиться за другую стропу, и они стали карабкаться вниз, пока наконец не повисли на стропах рядом с мертвым Кожаным.

Трое для парашюта были слишком тяжелы. И руки уже немели, плохо держались за стропы.

— Бери фонарь! — крикнул Серебряков.

Наташа сумела одной рукой разжать пальцы Кожаного и выхватить фонарь. Серебряков тем временем расстегнул на Кожаном лямки, и тот провалился вниз, исчезая во тьме.

Из последних сил Серебряков пристегнулся сам и затем обеими руками обхватил Наташу, прижал ее к себе. И показалось, что их души, как в том полете среди звезд, снова слились воедино.

Это был другой, но теперь, на время полета, самый любимый им человек – Апсара Рамасвами…

…Земля была уже совсем, совсем рядом. Сейчас они ступят ногами в круг этого фонаря. Неужели все тогда оборвется, и перед ним снова окажется кто-то неведомый – какой-нибудь Колобуил или Невидимка?..

— Только не сюда! — воскликнула вдруг Наташа и потянула на себя свою стропу.

"Почему?" – не понял Серебряков, но круг пополз вдоль земли, словно волоча их за собой.

— Ой! И не сюда! — снова крикнула Наташа. — Господи, еще чуть-чуть!

Он по-прежнему не понимал, в чем дело. Их отнесло еще немного и наконец Серебряков почувствовал, как ноги его ударились оземь.

— Слава Богу!.. — С этими словами Наташа оторвалась от него и почему-то стала освещать фонариком землю вокруг себя. — Слава Богу! — радостно повторила она, что-то нащупав лучом. — Мы не раздавили ее!

— Кого? — не понял Серебряков.

— Гусеницу, — сказала Наташа. — Я боялась, что мы наступим прямо на нее. И убьем еще одно существо. Но – слава, слава Богу…

Она посветила чуть дальше фонариком, и Серебряков увидел, как большая, мохнатая, жирная гусеница неторопливо уползает от луча света за камни.

И он тоже с облегчением проговорил:

— Слава Богу…

ненайденные примечания[33]

В подробностях об этом см. в романе В. Сухачевского "Иная сила" из серии "Тайна".

Подробнее в романе В. Сухачевского "Сын" из серии "Тайна".

См. в романе В. Сухачевского "Завещание императора" из серии "Тайна".

Это стержневое событие романа "Завещание императора" из серии В. Сухаческого "Тайна".

Примечания

1

"Чаша росы" (лат.)

2

Стопами апостолов (лат.) В переносном смысле – пешком.

3

"Боже, Боже! Для чего ты меня оставил?" (Ивр.) Восклицание распятого Христа. (Евангелие от Марка, 27:46)

4

Меровинги, они же Ленивые Короли – самая первая из франкских династий, просуществовавшая до VIII в.

5

Деспозины – по одной из существующих версий, прямые потомки Иисуса Христа. Подробнее на эту тему – в других романах В. Сухачевского из серии "Тайна".

6

Катары (они же альбигойцы, названные так по их главной крепости Альбиго) — представители религиозного направления, существовавшего на Юге Франции. Уничтожены в XIII в. во время т. н. Альбигойской войны.

7

Тамплиеры – первый рыцарский орден, возникший во времена крестовых походов. Уничтожен в XIV в. с согласия папы Климента VII королем Франции Филиппом IV по прозвищу Красивый.

8

Мэлори Томас (1417–1471) — англ. писатель, авт. рыцарского романа "Смерть Артура".

9

Граф Симон де Монфор – кондотьер, возглавлявший в XIII в. крестовый поход против катаров во время Альбигойской войны.

10

Мне кажется, он не так глуп, чтобы беспокоить нас по пустякам. (Англ.)

11

Да, на дурака он не похож (фр.)

12

Букв. "до греческих календ" (лат.). В перен. смысле – "до скончания века" (ибо календ у греков не было).

13

Он сомневается в наших способностях! (Нем.)

14

К делу! (Лат.)

15

Превосходно! (Фр.)

16

Без проблем (англ.)

17

РАБКРИН – "рабоче-крестьянская инспекция". Тут автор записки ошибается – в это время И. В. Сталин РАБКРИНом уже не руководил.

18

Миронычем называли С. М. Кирова, убитого 5 декабря 1934 г.

19

Имеется в виду Генрих Ягода, приходившийся свояком Свердлову – до своего назначения после смерти Менжинского на пост председателя ОГПУ личный секретарь Сталина.

20

Выдающийся психиатр В. М. Бехтерев по непонятным причинам скоропостижно скончался в 1927 г. после того, как отведал пирожных в театре.

21

Дыхание Чайн-Стокса – постинсультное дыхание больного. Последний диагноз Сталина.

22

Имеется в виду роман Гастона ле Ру "Убийство в закрытой комнате"

23

Король умер. Да здравствует король! (Фр.)

24

Император умер. Да здравствует император! (Фр.)

25

Обязательства государства при любых условиях сохраняются. (Нем.)

26

Не сомневайтесь, все обязательства выполнены. (Англ.)

27

Конечный итог (лат).

28

Букв. "Дом Света" (лат). Одно из ключевых понятий алхимической магии.

29

Деятельности этого Центра, а также возглавляющих его Погремухина и Снегатырева см. в романе В. Сухачевского "Доктор Ф." из серии "Тайна".

30

Папа, смотри: наши горы! Мы уже скоро прилетим! (Англ.)

31

Да, моя девочка, скоро мы будем дома. Спи. (Англ.)

32

ЗАПАСНОЙ ВЫХОД. ОТКРЫВАТЬ ТОЛЬКО В СЛУЧАЯХ ОПАСНОСТИ. (Англ.)

33

fb2-редактор

Content

Сухачевский Вадим Конец ордена

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КОЛОБУИЛ

ЦЕПЬ

СТРАННОЕ ПОСЛАНИЕ

PER PEDES APOSTOLORUM

КТО?

НАТАША

PER PEDES APOSTOLORUM (Продолжение)

МАРШ ТРОЛЛЕЙ

ОЧКИ ГЕНЕРАЛА

PER PEDES APOSTOLORUM (Продолжение)

НАЖИВКА ДЛЯ КОЛОБУИЛА

ДВОЕ ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ

PER PEDES APOSTOLORUM (Продолжение)

PER PEDES APOSTOLORUM (Окончание)

БЕЗ НАЗВАНИЯ

УДАР. АРХАНГЕЛ И ЕГО ВОИНСТВО

СОВ. СЕКРЕТНО

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ИГРУШКА

СОВ. СЕКРЕТНО (Продолжение)

РЕШЕНИЕ

НЕВОЗМОЖНО!

СМЕРТЬ ПОЛКОВНИКА

УБИЙСТВО В ЗАПЕРТОЙ КОМНАТЕ

"ПОЛТОРА КИЛА КАПУСТКИ". ГЕНЕРАЛ, РАСТЕРЯВШИЙ АРМИЮ

СОВ. СЕКРЕТНО (Продолжение)

"LE ROI EST MORT. VIVE LE ROI!"

МАФУСАИЛ. ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

РАССТАВАНИЕ

ГОСПОДИ!..

"ЖИЛА-БЫЛА ДЕВОЧКА…"

СОВ. СЕКРЕТНО (Окончание)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ГУСЕНИЦА

1

2

3

ненайденные примечания

Примечания