Владимир Першанин

Морпехи против «белых волков» Гитлера

Вступление

Если вглядеться в карту Великой Отечественной войны, то можно увидеть, что северный фланг огромного фронта пролегал за 70-й параллелью. Баренцево и Белое море, Кольский полуостров и незамерзающий порт Мурманск, до которого немецкие егеря не смогли преодолеть оставшиеся 80 километров, наткнувшись на ожесточенное сопротивление наших войск. Вдоль Кольского полуострова, через Белое море шли к Архангельску знаменитые полярные конвои, помощь союзников техникой, вооружением и продовольствием.

А юго-восточнее сражался в окружении Ленинград. Исторические места, где морские порты и перевалочные базы соседствуют с безлюдными просторами тундры, полярными хребтами, бесчисленными заливами, — по ним снабжался север фронта, и постоянными врагами кроме немцев были холод, мрак полярной ночи и бесконечные ледяные просторы с гигантскими полыньями, скалами и минами, щедро разбросанными во время войны.

Глава 1

Операция «Нортон»

Насколько правильно выдержала направление группа — неизвестно. Снег, вой ветра, темнота, компасы барахлили. Ориентироваться можно было по слабо мерцающим во мгле звездам. Имелась карта, составленная в 1910 году, но доверия она не вызвала. Согласно ей группа должна была находиться на ледниковом хребте, на высоте километра.

Однако от края до края тянулась равнина, а впереди мерещилась серая масса замерзшего моря. Группа официально именовалась десантным отрядом морской пехоты «Онега», а командовал им старший лейтенант Никита Васильевич Маркин. Он лично ходил в разведку по этому маршруту, обладал хорошей профессиональной памятью, но сейчас местность не узнавал. Возможно, уклонились? Или менял окрестности морозный туман, выплывающий клубами и принимающий самые неожиданные формы. После короткого совета с остальными командирами взяли южнее.

Десантники находились в пути уже сутки, проделав долгий путь почти без остановок. Имелись две вьючные лошади, но люди были загружены до предела: оружие, взрывчатка, продовольствие и разные мелочи, необходимые для долгого похода. Многое от усталости казалось ненужным. Хотелось выбросить фляги, котелки, запасное белье. Двойной запас патронов и гранат среди мертвой пустыни казался лишним грузом.

Отряд остановился. Далеко впереди мерцал отблеск, непохожий на другие огни северной ночи. Минут пять наблюдали, пока не убедились, что с пути не сбились.

Теперь шли осторожнее, ожидая вспышки ракеты или даже взрыва сигнальной мины. Через пару километров, когда обозначился кружок фонаря, отряд разделился на несколько частей. Вперед выдвинулась разведка — трое парней во главе со старшиной второй статьи Славой Фатеевым, маленьким, увертливым и быстрым в движениях.

Коноводы отвели в низину лошадей и сделали это вовремя. Прожектор потянул голубоватый луч от края залива и вдоль по холмам. Снега здесь было немного, в основном по щиколотку, а кое-где торчали и земляные пласты. Широкая лента ледника, тянувшаяся сюда с самых северных широт, истончилась, превращаясь кое-где в груды заснеженного крошева. Среди них торчали самые обычные валуны, обкатанные до блеска за долгие века путешествия вместе со льдом.

Прожектор был так себе, мощности генератора недоставало. Но за полкилометра немцы довольно тщательно осмотрели местность. Они бы высветили кого-нибудь из сорока человека отряда, будь местность более открытая. Прожектористы осматривали каждую впадину и каждый бугорок. Но камни, смешанные со льдом, земляные холмы и расползшаяся лава ледника мешали обзору. Потом прожектористы устали от бесконечного мелькания света и тени, луч уже не цеплялся к каждой кочке.

Слава Фатеев с помощниками осторожно и быстро спускались по склону, освещенному луной и мерцанием ледяного залива. Старшина понимал, что в этих условиях необходимо преодолевать склон как можно быстрее. В любой момент могли снова включить прожектор или появиться патруль. Светились окна поста видеонаблюдения.

На таком склоне лучше не задерживаться. Чем быстрее спустишься, тем больше шансов уцелеть. Если не свернешь шею на скользком участке мха или ледяном мостике. Пулеметчик на вышке прикрывал залив и плавучую батарею и в любую минуту мог развернуть турель. По склону от него не убежишь.

Слава Фатеев, легко одетый, в туго перепоясанной телогрейке, шесть лет перегонял плоты на Волге. Это выработало у него необыкновенное чутье на равновесие, он улавливал носком сапога мельчайшую подвижку льда или камня. Его помощники не имели такого опыта, но чему-то он их успел научить.

Когда спустились, оказались рядом с финским домом-вагончиком. Фатеев вместе с сапером лейтенантом Костей Веселковым побывали в этих местах три дня назад, знали, что в домике находятся человек двенадцать, еще столько же в будке видеонаблюдения.

Со своей отличной оптикой и дальномерами, они хорошо просматривали пролив и любое судно, идущее даже по дальнему краю. Этот упрятанный в расщелине пост был как прыщ на лбу. Его предстояло уничтожить. Но имелась и другая цель — серая громада старого ледокольного корабля «Урал» (когда-то, кажется, родного). Громада покачивалась на якорях, выставив массивные стволы четырехдюймовых орудий в сторону незамерзающего пролива.

Четыре дюйма исход большого сражения не решат, но весят снаряды пятнадцать килограммов и, выпущенные точно в цель, могут наделать дел. Подбитый осенью 1941 года «Урал» немцы решили использовать как плавучую артиллерийскую батарею. Его отбуксировали в хорошо укрытую среди скал морскую бухту в нашем тылу. Здесь проходил один из бесчисленных водных маршрутов: гражданские корабли, сейнеры, баржи развозили всевозможные грузы. Как правило, без охраны, так как военных кораблей не хватало для охраны союзных конвоев.

«Урал», который немцы переименовали в «Нортон», уже натворил дел. В здешних местах пропали два сейнера, а следом грузопассажирский пароход.

Пока летели в него снаряды, радист успел передать координаты батареи и даже сказать товарищам «прощай». Семьсот человек ушли на дно. Не успевшие выбраться из трюмов, сплетенные в клубки или выпрыгнувшие за борт, на что-то надеявшиеся. Но в здешней неживой воде сердце выдерживает считаные минуты и останавливается, сведенное непереносимым холодом.

Такие батареи не рассчитаны на долгие боевые действия. Рано или поздно их и уничтожат. Но старье, да еще трофейное, не жалко. Утопят танкер или просто наведут панику на маршруте — уже немалая польза.

И команду особенно не жалко — сюда собирают списанных никудышных моряков, пехотинцев. В открытом бою никто из них себя не проявил. Забракованные за трусость и расхлябанность, они быстро смелеют, расстреливая гражданские суда. С удовольствием наблюдают, как пулеметные трассы перехлестывают тонущих людей, дырявят пробковые плоты и крошат борта шлюпок, перебивая напрочь тянувшиеся к спасению руки. Веселая работа, только пулеметные ленты успевай менять.

Среди семисот погибших советских граждан были эвакуированные рабочие, их семьи, раненые из госпиталей, начальная школа в полном составе со своим завучем.

Плавучая батарея отстрелялась удачно еще несколько раз, подстерегая идущие вдоль скал гражданские корабли и сейнеры, но ее в конце концов засекли. В условиях полярной ночи, а точнее, начинающейся весны, бомбить объект не было возможности, да и не хватало самолетов.

Тогда решили использовать недавно созданный десантный отряд морской пехоты «Онега». По существу, дело было новое. Первые морские бригады морской пехоты, созданные осенью 1941 года, в основном растворились в рядах защитников Ленинграда. И вот необходимость заставила выделить из разных подразделений сорок человек, наскоро подучить их и поставить боевую задачу.

Несмотря на спешку, старший лейтенант Никита Васильевич Маркин сумел сколотить боеспособный десантный отряд, который получил даже персональное название «Онега». Вслед за разведчиками бойцы отряда уже спустились вниз и ждали сигнала под обрывом возле плавучей батареи.

Как всегда, многое меняет случайность. Из вагончика на берегу вышел немецкий матрос. Он был безоружен, особенно никуда не спешил, возможно, просто решил подышать свежим воздухом в положенный ему перерыв. Матрос достал сигаретную пачку и вдруг замер. Он увидел стоявшего у скалы громоздкого русского лейтенанта, который пытался втиснуться в расщелину. Это был командир взрывников Костя Веселков, загруженный взрывчаткой.

Немец вел себя хладнокровно, словно появление непонятного человека в русском полушубке было обычным явлением в безжизненной пустыне. У матроса хватило выдержки даже прикурить, он оценивающе оглядел автомат, упрятанный среди тюков. Веселков поднял указательный палец к губам, призывая врага молчать. Это помогло выиграть какое-то время. Пока немец молчал, остальная часть отряда бежала к намеченным местам.

Но нервы немецкого матроса не выдержали. Он метнулся прочь большими прыжками и затем закричал. Почему не кричал сразу? Возможно, берег дыхание, чтобы оторваться от врага. Но в любом случае это его не спасло. Фатеев налетел мелким стремительным комком, ударил финским охотничьим ножом под ребра. Его помощники держали на мушке вагончик, не торопясь открывать огонь. Вначале следовало ворваться по трапу на плавучую батарею.

Но секунды были все же потеряны, и дело пошло не так, как рассчитывали. Постовой у трапа, в громоздкой, подбитой мехом шинели, услышав крик, насторожился. За две недели нахождения здесь равнины и хребты оставались пустынными, не появлялся ни один человек, не считая целей на воде.

Их командир, капитан «Нортона», действовал обдуманно, не торопясь заглатывать куски, которыми можно подавиться. Выбирал проходившие неподалеку небольшие суда и топил их первыми же снарядами, всаживая фугас сначала в ходовую рубку, а затем под ватерлинию.

Рыбацкие деревянные сейнеры не представляли большой ценности. Их кораблями даже было назвать трудно. Большие смоленые баркасы, некоторые даже с парусами. Взрывы разбивали их в крошево. В воде барахтались женщины, подростки, составлявшие основную часть экипажа. По настроению лейтенанта, командира батареи, им давали десяток минут, чтобы окоченеть и пойти ко дну, или расстреливали. Иногда на спор выпускали винтовочные обоймы.

– Ну вот, нажрались русские своей рыбы, — удовлетворенно подводил итог лейтенант.

Он и сам любил пострелять из своего длинноствольного «люгера», иногда даже попадал за сто-двести метров, не делая разницы, кто плывет — женщина, мужчина или мальчишка.

Постовой подумал, что после таких забав им самим придется худо. Говорят, русские связывают пленных парами и топят, как щенят. Ужасная смерть, но это же варвары! Такие мысли мелькали у постового, когда он увидел бегущих к трапу десантников. Постовой был не слишком разворотливым матросом береговой службы, но стрелял хорошо, проявляя старательность на учебных знанятиях.

Выстрел срезал десантника наповал, он покатился по гремящему трапу и уткнулся головой в ограждение. Постовой дал сигнал тревоги, сумел уклониться от пулеметной очереди и вторым выстрелом угодил в ручного пулеметчика Гришу Чеховских, которому отводилась важная роль в штурме «Нормана». Взвыла сирена, вспыхнули сразу несколько прожекторов. Пули крошили финский домик, выскакивали с карабинами солдаты из пункта видеонаблюдения.

Старший лейтенант Маркин уловил в этой суматохе главное и крикнул политруку Слободе:

– Николай, бери Фатеева и махом на батарею. Остальных Шишкин на берегу добьет.

Политрук Слобода кивнул. Его уже обгонял шустрый разведчик Фатеев, за ними бежали остальные. Бдительные постовые на причале вместе с помощниками вели беглый огонь, а зенитчик разворачивал пулемет.

– Не телись, мать вашу! — кричал Фатеев.

Тем временем к постовому у трапа присоединились еще несколько немецких матросов. Стреляли они торопливо, опустошая винтовочные обоймы, автоматные магазины, и задержали атаку, убив и ранив нескольких десантников. Гриша Чеховских, плотный, с круглыми конопатыми щеками, лежал, влипнув в мерзлый металл. Пули свистели в полуметре над ним. В любой момент кто-то из немцев мог опустить ствол и добить пулеметчика.

Хорошо сработал политрук Николай Слобода. Хладнокровно подойдя к борту и пригнувшись, он аккуратно перебросил гранату через ограждение. Немцы увидели гранату и, не дожидаясь взрыва, шарахнулись прочь. Осколки никого не убили, но ранили бегущих в спину. На подмогу уже бежали еще матросы из команды «Нортона», Фатеев тоже наступал, стреляя быстрыми очередями. Его скорострельный ППШ сыпал веер блестящих в прожекторном свете гильз.

Командира разведки поддержали огнем остальные. Фатеев прыгнул на борт и лицом к лицу столкнулся с лейтенантом, командиром батареи. В куртке, наброшенной на плечо, он вскинул длинноствольный «люгер», из которого любил добивать тонущих русских рыбаков, и наверняка бы не промахнулся в Фатеева. Старшину спасли два последних патрона, оставшихся в ППШ.

Сколько ненависти и вины за собственную проявленную нерасторопность было на юном лице немецкого лейтенанта, что даже две пули в грудь пониже ворота не остановили его. Он получил смертельные ранения, но изо всех сил пытался исполнить свой долг — не пустить врага на корабль. Пуля просвистела в десятке сантиметров от шапки Фатеева. Слабеющие пальцы офицера пытались нажать на спуск еще раз, но помощник Фатеева Толя Алехин выбил пистолет из рук офицера.

Часть десантников уже миновала трап и растекалась по кораблю. Зенитчики пытались опустить свою спаренную крупнокалиберную установку на самый низкий уровень. Под веер тяжелых 13-миллиметровых пуль угодил морской пехотинец, пытавшийся подняться по лесенке для лучшего обзора. Ему снесло полголовы и сбросило вниз. Бежавший следом десантник выстрелом в упор уложил одного из зенитчиков, второй успел убежать.

Финский домик, большинство обитателей которого так и остались внутри, горел, разбрасывая брызги взрывающихся гильз, клочья одежды, полыхали ящики с продуктами. Тяжело раненный унтер пытался выползти. Боль от ожогов сумела заставить его подняться, он постоял секунду огненным столбом (горело шерстяное белье) и свалился в пламя.

Сержант Афанасий Шишкин, длинный, жилистый, с мощными ладонями, был оставлен с отделением на террасе, где тоже шел бой. Сбросив рукавицы, он проверял гранаты.

– Пошли, — заторопил он своих помощников, глядя, как те наблюдают за пересекающимися веерами трассирующих пуль.

Цветасто, словно фейерверк, проносятся трассы, но любая пронзит тебя насквозь, как раскаленный гвоздь картонку. Жутко даже смотреть на смертельные огоньки.

– Приготовились, — скомандовал Афанасий, чувствуя нерешительность отделения. — Юрка, заходи справа.

Юрка Ремизов послушно закивал и, добежав до камня-валуна, бросил три гранаты РГД подряд. Кидали гранаты Шишкин и второй помощник. Грохот перекрыл остальные звуки. Из будки видеонаблюдения вылетали целиком рамы. Новейший локатор расшлепался в блин о камни. Его оператор выпустил в Ремизова торопливую очередь, легко ранил его и тут же получил пулю в лицо от Афони Шишкина.

Старший лейтенант Маркин пока не вмешивался. Его место было на корабле, чтобы как можно быстрее закончить минирование. Но наверху еще шел бой. Из полуразрушенной башенки видеонаблюдения вели беглый огонь из карабинов и автоматов, по существу перекрыв дорогу к кораблю половине отряда.

Трое бойцов лежали в нескольких шагах, убитые наповал. За каменной плитой бинтовали пулеметчика Чеховских, который ахал и мешал санитарам. Политрук Слобода так и не сумел перебраться через борт. Укрывшись за каменной тумбой, он стрелял из карабина.

Трое десантников бежали к трапу. Один упал и закрутился. Двое бросились под прикрытие каменной плиты. Раненого добил пулеметчик, винтовка с расколотым цевьем загремела по обледенелому камню.

И все же, несмотря на плотный огонь, оставив еще двух убитых, Маркин пробился с основной частью отряда на бывший корабль, а теперь плавучую батарею, где сразу началась рукопашная схватка.

Корабль, хоть и не слишком большой, представлял собой сложный лабиринт построек. Носовую часть отбили, Фатеев прорывался к корме, но полубак крепко держали немцы. Люди стреляли в упор, едва не упираясь друг в друга стволами. При этом успевали увернуться, и далеко не каждая пуля достигала цели.

Рыжий Толя Алехин выстрелил в упор из автомата в немецкого комендора возле орудия. Пуля прошла рядом, звонко отрикошетив от массивного ствола. Немец кинулся на Алехина, перехватив автомат, выкручивая его из рук.

Фельдфебель в черных погонах с якорем, окантованным желтой полосой, стрелял из «парабеллума». Командир второго отделения, старый моряк, участник Финской войны, увидел, как из спины десантника, пробитой насквозь, брызнули клочья ткани и крови. Он выстрелил в фельдфебеля, но тот успел нажать на спуск, пробив моряку плечо, и стал торопливо перезаряжать пистолет.

Двое морских пехотинцев сцепились в одну кучу с двумя немецкими моряками, катаясь по палубе, пытаясь достать друг друга ножами. Тяжелая кожаная одежда защищала не хуже кольчуги, но кому-то уже располосовали лицо, у другого вывалился из порезанных пальцев нож.

Ситуацию сломили Маркин и Фатеев. Старший лейтенант в упор застрелил фельдфебеля, а старшина длинной очередью разогнал бежавших с кормы немецких матросов. Алехин прошил очередью немца с ножом. Второй ударил его в ногу. Алехин с руганью отскочил и выпустил длинную очередь в ответ.

Несмотря на потери, команда плавучей батареи дралась упорно. Вряд ли они рассчитывали на какую-то поддержку, хотя успели сообщить по рации о нападении. Просто немцы знали: русские не уйдут, пока не взорвут батарею, и спастись можно, если выбить у азиатов всех командиров и сломить их решимость.

Костя Веселков, отложив тяжелую поклажу взрывчатки, быстро двигался со своими подрывниками к корме. Сверху стреляли из автомата, пули со звоном отскакивали от металла. Получилось так, что теснимый немецкий экипаж скапливался у кормы. Кто-то пытался найти укрытие за шлюпкой. Ее прошили длинной очередью. Тяжело раненный матрос выполз ногами вперед, массивные подошвы ботинок судорожно дергались. Один из десантников не выдержал и дал очередь, добивая немца.

Маркин подозвал Фатеева:

– Слава, слишком долго канителимся. Надо кончать дело. Возьми несколько человек пошустрей и ударь по корме.

– Понял. Шишкина, Алехина возьму, еще двоих-троих.

– Веселкова только не бери. Ему корабль предстоит взрывать. В общем, одним броском, без всяких затяжек, очищай «Нортон» от фрицев.

Последний этап по захвату корабля принес наибольшие потери. Фатеев с ручным пулеметом ловил вспышки и бил по ним сверху. Потерявший ориентировку немец бежал прямо на старшину. Фатеев выпустил остаток диска. Понял, что у людей не выдерживают нервы, и, подхватив ППШ, крикнул:

– Вперед! Не останавливаться!

Сцепились в клубке у кормового орудия и желоба для сброса глубинных бомб, который давно не работал. Здесь уже почти не стреляли, действовали ножами и прикладами. Толя Алехин, раненный в ногу штыком, не отставал от других, но поскользнулся и, упав на палубу, едва не угодил под другой штык. Двадцатилетний шофер из Балакова с ужасом наблюдал, как немец в стеганом комбинезоне поднимается с колена и снова заносит лезвие. И ничего не успеешь сделать. Разве что мяукнуть «мама» и получить удар. Видно, судьба — погибнуть от немецкого штыка.

Немца застрелил замполит Слобода, и он же, добежав до кормы, свалил двумя выстрелами радиста, затаившегося за переборкой. Продолжали вести беглый огонь с правого борта. Десантник, пытавшийся обойти вспышки, ахнул и полетел в густую ледяную воду.

Гарнизон все же добили, хотя часть немецких моряков успела прорваться на берег. Некоторые разбежались, укрываясь за скалами и в извилинах ледника. Начинался ранний северный рассвет, долгий и туманный. Веселков со своей командой минировал плавучую батарею, спуская в трюм ящики с тротилом.

Вызванный ракетой, огибая мыс, медленно приближался сторожевой катер «Касатка», бывший сейнер рыбного флота, выделенный для морских пехотинцев. Дубовые доски почернели от времени, но мотор молотил упорно, толкая посудину со скоростью восемь узлов (пятнадцать километров в час). На баке торчал «максим» с сетчатым зенитным прицелом, а позади рубки виднелось главное оружие — сорокапятимиллиметровая пушка.

По мокрым от крови сходням грузили раненых. Погибших сразу складывали в ряд у борта и накрывали брезентом.

– Дорого нам этот «Норман» обошелся, — с досадой произнес капитан сторожевика Ефрем Будько, плавающий на этой посудине с десяток лет.

– Войны без жертв не бывает, — рассудительно ответил политрук Слобода.

– Внезапности не получилось, — сказал Маркин. — Упустили минуту-другую, и вон они, ребята, под брезентом лежат. Ладно… Веселков, у тебя все готово?

– Так точно!

– Ну, так взрывай к чертовой матери эту посудину. Хватит ей небо коптить. Отстрелялась, сволочь.

Плавучую батарею приподняло мощным толчком, в пробоину хлынула вода. В водовороте крутился всякий хлам, спасательные круги, обломки и тела немецких матросов, уничтоженных во время боя.

На минуту плавучая батарея замерла, с ревом вбирая в себя воду, потом кувыркнулась и ушла кормой вниз, пустив огромный пузырь воздуха. На берегу горели постройки, взрывались патроны, стекала по откосам пылающая солярка, в огне шипел лед и смерзшийся снег.

Для небольшого отряда, по существу взвода, победа была немалая. Уничтожена батарея, которую немцы воткнули и укрыли в одном из многочисленных проливов в нашем тылу. На севере такое возможно. На сотни километров ни одного поселка, нет дорог, а самолетами огромное пространство не прочешешь. Да еще попробуй найди в затерянном проливе втертую в скалы батарею и хорошо закамуфлированный наблюдательный пункт.

Сюда фрицы вряд ли вернутся, разве что забрать обгоревшие трупы. Но и морским пехотинцам выполненная операция обошлась дороже некуда. Пока отвинчивали фляги с водкой и вскрывали банки с тушенкой, нет-нет да бросали взгляды на ряд тел, укрытых окровавленным брезентом. Вздыхали и опрокидывали кружки за помин души погибших товарищей.

Выпили и свои порции, и погибших товарищей — мертвым водка не нужна. Маркин не возражал, а политрук Николай Слобода и сам не отказывался, заглушая водкой дрожь в пальцах. В такой заварухе, где каждую минуту рядом с тобой гибли свои и чужие, он побывал первый раз.

– Успокойся, Коля, — сжал ему локоть Никита Маркин. — Ты молодцом держался, а к смерти привыкнуть невозможно. Да и не надо привыкать.

– Я понимаю, — закивал головой политрук.

– Ну и хорошо. Давай еще по сто граммов налью.

– Боюсь, опьянею.

– Нет, сейчас никто не опьянеет. Нервы только-только отпускать начали.

Мотор стучал ровно, уходили вроде спокойно. Лишь на расстоянии мили ударил вслед один из уцелевших на уничтоженной базе пулеметов. Пустое дело выпускать очереди на два километра. Раньше стрелять опасались, могли получить ответ из «сорокапятки», ну а сейчас вроде ко времени: мы еще живы и последнее слово за нами.

Пули с большим разбросом шлепали по воде, иногда вонзались в доски древнего баркаса. Одна отрикошетила от воды и ударила в скулу молодого десантника, сорвав клок кожи со щеки. Комендоры развернули кормовую «сорокапятку» и выпустили штук пять снарядов. Пулемет замолк, а догорающие обломки раскидало фонтаном огненных брызг.

Выпили еще водки, снова вспоминали моменты боя и прикидывали, что потопленная батарея не маленькая, тонн на 300 водоизмещением.

– Крейсер, — передразнил слишком хвастливого морпеха Маркин. — Идите в трюм, спите, пока возможность есть, а то разболтались. Великую победу одержали.

Десантники неохотно полезли со свежего воздуха в пропахший рыбой темный трюм.

Наверху остались командиры и начальник разведки Слава Фатеев. Он дремал, слегка расслабившись после выпитой водки, но хорошо слышал, что происходит вокруг. Для него это был не первый и не второй бой.

– Крейсер не крейсер, а десятка три фрицев ухлопали, — сонным голосом сообщил он. — А может, и больше. И батарею эту сволочную на дно пустили. Готовь представления на медали, Никита Васильевич.

– На ордена, — огрызнулся Маркин.

Задремал и политрук, не чувствуя холодного ветра, пронизывающего через телогрейку. У орудия и зенитного пулемета застыли неподвижные фигуры расчетов. Хоть и стояла в небе серая хмарь короткого северного дня, но в любую минуту мог появиться охотник «Юнкерс-87», чертов «лаптежник» с полутонным запасом бомб. Вывалится с воем из облаков непонятно с какой стороны, и посыпятся направленные опытной рукой фугасы.

В соседней бригаде сразу два катера утопили, а третий с пробоинами, подобрав уцелевших бойцов, кое-как доплюхал до берега, получив несколько очередей в гущу раненых и замерзающих людей.

Для катера-сторожевика, который вез десантников «Онеги», не нужно бомбардировщика, вполне хватит легкого «Мессершмитта» с его двумя пушками и двумя пулеметами, даже если он взял вместо бомб запасные баки с горючим.

Обычные винтовочные пули пробивают насквозь дубовые борта и палубу, а 20-миллиметровые снаряды выламывают полуметровые дыры в обшивке. Одна удачная атака, несколько таких пробоин, заглохший мотор, и, сваливаясь с борта на борт, судно быстро начнет тонуть. Слабая надежда на небольшие шлюпки, которые первыми попадают под осколки и пули, и дрянненькие пробковые плоты. Спасательные круги тоже не помогут, ледяная вода сковывает мышцы, и сердце останавливается после десяти минут в такой купели.

«Хоть бы темнело быстрей», — думали зенитчики, обшаривая слезящимися глазами все еще светлое небо. Слабая защита от вражеских самолетов — мелкая пушка и древний «максим». Но зенитчики будут вести огонь до последнего, в этом их единственное спасение. Вряд ли они сумеют сковырнуть фашиста, но прицел сбить смогут — немцы свою жизнь ценят и под огонь не полезут. Бросят бомбы и отстреляются издалека. Даст бог, промахнутся. Такое случилось на прошлой неделе.

Но море оставалось пустынным. Ветер гнал мелкие, но чувствительно бьющие в нос волны, проплывали большие и мелкие льдины. С одной, жмурясь, смотрели на людей два жирных блестящих тюленя. «Не так и много у фрицев самолетов, авось дойдем до дома без приключений. Хватит на сегодня погибших».

Капитан баркаса, оставив руль матросу, спустился из рубки к Маркину. Политрук крепко спал, Фатеев открыл один глаз и повернулся на другой бок. Сегодня он застрелил трех немцев, и его догоняла первая дрожь. Хотел попросить у Маркина еще водки, но постеснялся. А Ефрем Будько, капитан катера, хвалил Маркина и говорил, что за такую успешную операцию непременно наградят.

– Брось, Ефрем Васильевич, — отмахнулся Маркин. — Быстрее бы домой, отогреться да еще граммов по двести принять.

Выкурили с капитаном по цигарке, тот отправился в рубку. Маркин свернул еще одну, курил и рассуждал, что радоваться особенно нечему. Утопили корыто, и от радости успокоиться не можем. Положение на фронте совсем не веселое. Утратило силы успешно начатое декабрьское наступление под Москвой, в глухой блокаде находится Ленинград, взяты Харьков, Белгород. Хоть и буксуя, а прет вперед немецкая машина. Сколько сил понадобится, чтобы ее остановить…

Глава 2

Отряд «Онега»

У Никиты Васильевича Маркина широкое, с мелкими рябинками лицо, которое кажется простоватым, но мужик он себе на уме. Поэтому и поручили ему формирование первого в бригаде десантного отряда морской пехоты. Когда стали готовить перечень направлений, по которым будут действовать десантники, список получился такой длинный и несуразный, что командир бригады Юшин с раздражением выругался.

Съездили к соседям поглядеть, как обстоят там дела. Картина получилась пестрой. В одном месте команда потопленного тральщика, став по приказу десантной ротой, несла береговую охрану. В другом месте взвод морской пехоты охранял железнодорожную станцию, а до третьего места доехать не успели. Потому что не та была обстановка в конце зимы сорок второго, чтобы раскатывать и учиться друг у друга.

Стало ясно: если люди хотят воевать, а не заниматься бумажной волокитой, то надо действовать, исходя из обстановки. На побережье Кольского полуострова немцы активно прорывались сквозь жидкую линию фронта и наносили удары по небольшим портам, взрывали склады, а диверсионные отряды, высаженные с быстроходных катеров, успевали сделать свое дело и обернуться за считаные часы.

– Разведка у нас есть, береговые посты тоже, даже клуб с оркестром имеется, — ехидно рассуждал Юшин, расплескивая крепкий флотский чай. — Даже воевать пытаемся, только чаще по морде получаем. «Десну» у нас под носом утопили, семьсот человек погибли, а баянисты в клубе плясовую наяривают.

– Парашютисты причал сожгли вместе с буксиром, — подсказал кто-то из политотдела.

Никита Васильевич Маркин тогда был офицером по особым поручениям, а в прошлом артиллеристом на тральщике. Тральщик утопили во время знаменитого Таллинского перехода, когда выводили из немецкого кольца наши корабли. Тральщик попал под авиабомбу, Маркина кое-как вытащили из ледяной воды и, не дав просохнуть, поставили к орудию на сторожевике.

«Юнкерсы» клевали зажатый в тиски флот непрерывно, корабли не успевали огрызаться. Маркину повезло, он благополучно добрался до Ленинграда. На сторожевике воевал до зимы, пока не получил контузию. В штабе служить неплохо, но слишком уж нудно, а Маркин считал себя моряком. Но в море его не выпустили, а поручили создать и возглавить десантный отряд морской пехоты. Никита Васильевич спорить не стал, хорошо изучил вопрос и после командировки докладывал свои соображения:

– Боевой работы для отряда хоть отбавляй, люди тоже есть. У нас сто с лишним моряков без дела слоняются, есть резерв из пехоты. Начальника хорошего из разведки подобрал, сержанта Фатеева, недавно из госпиталя выписался. Давайте на батальон десанта замахиваться не будем, а создадим хотя бы взвод. Пусть будет специальный отряд. А то бросают на серьезные дела кого ни попадя, кто ближе к месту происшествия.

– Даже поваров на парашютистов, — заржал кто-то.

– И поваров тоже, был факт, — подтвердил один из политработников.

– Есть предложение создать десантный отряд, специально направленный на активную охрану самых узких мест побережья, мелких портов, перевалочных баз…

– Активная охрана и боевые операции — это то, что от нас потребуется, — продолжал Юшин. — Дам лошадей, выделим катер, при нужде, глядишь, выпросим у авиации на часок-другой самолет.

– Можно списанный торпедный катер попросить. Восстановим, — загорелся кто-то из командиров.

– Эсминец тогда уж проси, — осадил его Юшин. — Какие, к черту, катера. Немцы под Мурманском, их катера в наших тыловых водах как у себя дома, базы одну за другой строят. Взвод много не сделает, но что-то выявим, а где и сами ударим.

Совещание закончилось тем, что был подписан приказ о создании десантного отряда специального назначения «Онега». С формулировкой командир бригады схитрил. Здесь, в пустынных северных местах, трудно скомплектовать даже полноценный взвод. Да и ниже роты опускаться не хотелось, все же целое совещание собрали. А «отряд специального назначения» звучит солидно, да еще собственное название имеет — «Онега».

Недели две подбирали людей, технику. Словно в насмешку, вместо катера хозяйственники предложили тяжелую, как колода, гребную шлюпку. Маркин от удивления лишь головой покачал:

– Тогда уж лучше на плоту! Больше смеха будет. Какой это, к чертям, десант? Перевалочная команда.

– Начинайте ремонт, — убеждали его хозяйственники, — а мы двигатель подыщем.

– Сюда хоть самолетный ставь, а больше пяти узлов не выжмет. Да и то по ветру.

С персональным судном ничего не получилось. Договорились, что для проведения операций с базы будут выделять сторожевой катер «Касатка», бывший сейнер рыбного флота. Весной сорок второго года, в трудное время, не хватало самых необходимых вещей. С трудом удалось найти приличную рацию. Вооружение составляли винтовки, два ручных пулемета, а штаб флота выделил из своих запасов четыре автомата ППШ.

Получили взрывчатку и хорошего специалиста Костю Веселкова, лейтенанта-сапера. Был он мощного телосложения и любил посмеяться, оправдывая свою фамилию. Он быстро сколотил команду, хотя иметь дело со взрывчаткой охотников находилось мало.

Даже бывалые моряки с опаской глядели на хитрые взрыватели, стремительно горевший бикфордов шнур, шипевший, как змея. Минеров с кораблей не давали. Веселков через Юшина набрал отделение из саперного батальона, бывалых, в возрасте, ну и ребят помоложе — пусть учатся.

Пехота с удовольствием сбрасывала протертое исподнее, надевала тельняшки, черные плотные штаны, морские шипованные ботинки, флотские шапки и бескозырки, в форме морской пехоты хоть где можно покрасоваться. И кормежка неплохая, по усиленной норме: наваристый борщ, макароны по-флотски, жирная селедка в мисках. Не каждый день, конечно, такая лафа, но все сытнее, чем в обычных подразделениях.

Сложился крепкий актив. Повезло и с командиром разведки. Невысокий шустрый Слава Фатеев в дело вник быстро, может, жизненный опыт помог. Взрывник Веселков — специалист опытный, и отрядный старшина, хоть и пронырливый, но дело свое знает, люди голодными не сидят. Пусть каша не с говядиной, а с противным тюленьим мясом — зато калории. Раза два кормили котлетами, бойцы нюхали, ели, просили добавку.

– Из чего котлеты? — спросил всегда смурной Чеховских.

– Угадай с трех раз! — хлопал себя по колену подвыпивший старшина.

– Из собачатины небось? — кривился Чеховских.

– Вот и не угадал, — резвился старшина. — В рыбхозе сто килограммов китового мяса выписал, там же на фарш перекрутили, и, пожалуйста, котлеты не хуже домашних.

– Ничего котлеты, можно есть, — одобрил начальник разведки Слава Фатеев. — Подбрось еще парочку.

– Тебе подброшу, как главному разведчику, — соглашался старшина. — Может, подрастешь немного, а то совсем тебя не видно.

– Зато у тебя брюхо на полметра торчит, — не лез в карман за словом шустрый Фатеев.

Наверное, только у таких мелких белобрысых мальцов, вроде Славы Фатеева, жизнь складывается самым необычным и весьма нелегким образом, и получаются ребята на редкость умелые и находчивые.

Семья жила в пригороде Сталинграда, занимая дом-полуземлянку, наполовину сползшую в овраг. Вместе со Славой в семье росло пятеро детей. Отец крепко запивал, отовсюду его выгоняли, а кормила всю эту ораву мать, работая в две смены на ватной фабрике. Жили бедно, выручал огород в овраге, где вырастали огромные тыквы и мелкая сухая картошка.

Когда никудышный муж вылетел в очередной раз с работы, мать, не раздумывая, выкинула его вместе с фанерным чемоданом, громоздким шевиотовым пальто и побитой в пьяных гулянках гармошкой.

– Ступай, жених, куда хочешь. Может, какая дура и подберет, клюнет на такое приданое. А я вдоволь наглоталась.

– Не надо, Вера, — оправдывался так и не протрезвевший муж, — семья у нас… Уладится все, на работу снова устроюсь.

Гармонь, растягивая непонятный звук, покатилась вслед за чемоданом, и муж понял, что разговоры закончены. Мать у Славки была решительная, может, в нее и сын пошел.

Когда, шатаясь, убрался изгнанный муж (никудышный, но все же мужик), Вера словно впервые увидела своих тощих зачуханных дочек-сыновей и от души расплакалась. Одну из дочерей срочно устроила в интернат, а Славку постригла, умыла и повела в фабрично-заводское училище.

Директор подивился тому, что в тринадцать годков Славка выглядит как восьмилетний подросток и закончил всего три класса.

– Он у тебя недоношенный? — с любопытством спросил не слишком деликатный директор.

– Почему? Вовремя на свет появился, — соврала мать, родившая Славку в семь месяцев из-за побоев папаши и плохого питания.

– И четыре года в трех классах топтался.

– Я семье помогал, — вставил свое слово Славка, угрюмо глядя на директора.

– Ну, куда я его возьму? — развел руками директор. — У меня минимум с четырьмя классами учатся, по здоровью прошедшие. А твой молотком как следует замахнуться не сумеет. — И, послушав еще минут пять горестные жалобы обиженной женщины, закончил разговор: — Через год приводи, а лучше через два.

– У-у, буржуй, — не выдержал Славка, который молчать не умел. — Расселся на красном стуле и воду из графина пьет.

Ничего другого выдумать не успел. Мать с бесконечными извинениями выталкивала сына из кабинета. Отвезли к родне в поселок Красная Слобода, где крепко сбитые семьи поколениями выращивали помидоры и возили их на продажу в верховья Волги, зарабатывая на этом хорошие деньги.

Труд тяжелый, явно не для недоростка Славки, которого хотя бы откормили сначала, а не совали на второй же день в жаркую, душную теплицу, где работали с семи утра и до заката. Паскудными, жадными оказались дядька и тетка. Славку за родню не считали, жил он в сарае с наемным рабочим-бродягой. Хозяева жрали щи с бараниной, гречневую кашу со шкварками, а вместо воды пили густое кислое молоко. Славке с бродягой варили постный суп или кашу без масла, хлеб был всегда черствым.

Бродяга удивлялся жадности родственников:

– Ну ладно, я им чужой, а ты ведь родной племянник. За что они тебя гноят?

– Разбогатели, вот и выделываются, — рассудительно отвечал Славка.

Бродяга много чего повидал в жизни, посидел в тюрьмах, научил Славку ругаться, курить, пытался угощать самогоном, но Славка плевался и отказывался пить.

– Самое ценное на свете что? — вещал подвыпивший бродяга. — Не знаешь? А я знаю. Свобода! Я из лагеря два раза бежал. Поймали. Ох и били же меня!

Славка уставал от назойливого соседа и, не выдержав, поддевал его:

– Свободу любишь, а как привязанный на поле пашешь и в сарае ночуешь.

– Пережидаю. В сентябре хозяин со старшим сыном на ярмарку уедет, в доме жена да мелюзга останется. Я знаю, где у твоего дядьки кубышка. Тысяч десять, а то и больше под половицей прячет. Выгребу, и поминай как звали. Могу тебя в долю взять.

Славке такое предложение показалось диким и глупым. Когда бродяга снова напомнил о кубышке, Славка хотел было предупредить жену хозяина — все же не чужие люди и детей у них четверо. Но промолчал, дядька сам его оттолкнул.

Однажды вечером позвал поужинать. Славка подтянул под лавку босые ноги и, пуская слюни, наблюдал, как тетка накладывает в миску жареную свинину с картошкой, подвигает ближе миску с малосольными пупырчатыми огурцами, и пышный пшеничный хлеб нарезан большими ломтями. Ел жадно, как волчонок, разгрызая крепкими зубами кости. Хозяйские дети, то бишь двоюродные братья и сестры, как могли, издевались над бедным родственником:

– Такому дай волю, он все в доме сожрет!

– Эй, Славка, чего от тебя псиной воняет?

– Ты, папаня, больше не сажай его с нами. Вон, третий кусок хлеба тащит.

А подвыпивший дядька, разозлившись, пошел костерить всю семью Славки.

– Ты хоть и родня мне, а я вас за людей не считаю. Гришка, отец твой, пьяница и бездельник. Ходите, как оборванцы. Ну, Гришка какой-никакой, а работник в доме. Зачем его мать выгнала? Чтобы пожить вольно, блядовать, как хочет. Тьфу, дура беспросветная.

Славке стало обидно за мать:

– Она по две смены работает, и младших в доме трое осталось. Их кормить надо. Какие уж тут блядки.

Мясо и картошка были съедены, добавки не предлагали. Славка жевал хлеб, а дядька продолжал костерить его семью, особенно мать.

– Хватит вам, — не выдержал Славка. — Маманя у меня хорошая.

– Пошел вон, гаденыш, — разозлился дядька, а тетка убрала подальше миску с хорошим хлебом.

В сарае Славка долго ворочался на дощатых нарах, даже всплакнул от обиды за мать и решил ничего не рассказывать дядьке о намерениях бродяги. Украдет твои деньги — и черт с тобой, может, язык укоротишь.

В конце лета, когда в основном работы были закончены, дядька накормил племянника супом с чечевицей и велел возвращаться домой.

– Ты не работаешь, а как червяк ползаешь. Прожираешь больше.

– Я стараюсь, дядя Кузьма, и от других не отстаю, — пробовал оправдаться Славка. — К вечеру только немного задыхаться начинаю.

– Ну, вот дома и задыхайся, тут тебе не больница.

– Как же я домой доберусь. Денег бы дали, дядя Кузьма. Рублей десять или двадцать я все же заработал.

– Что заработал, все проел. Счетовод нашелся, жалованье себе посчитал по высшему разряду. К плоту прицепишься и доедешь со всеми удобствами.

– Дай мальчишке хоть харчей на дорогу, — влезла в разговор жена. — Что-то ведь он заработал.

– На суп да кашу без мяса. Ладно, накидай ему в рогожку мелких помидоров, пусть родных порадует. Съел супец? Ну и пошел с богом. Больше не возвращайся, мне с нищетой некогда возиться.

Вот так впервые по-настоящему обидели мелкого шкета Славу Фатеева. Оплевали, не заплатили, хотя Славка старался и какие-то гроши заработал. Рогожку с полведром недозрелых сплющенных помидоров не взял. Пообещал сквозь зубы:

– Может, вернусь повидаться… Как бы тебе тошно, дядя Ефрем, не стало.

До того жалко выглядел низкорослый белобрысый Славка, что дядька лишь отмахнулся и засмеялся. А вот жена его не засмеялась. Суженными от злобы глазами и острым, как клюв, носом, Славка напоминал ее покойника-отца, то бишь Славкиного деда. Тот разбойник был — не приведи Господь.

А Славка прибился к плотовщикам. Бригадир недоверчиво оглядел малорослого парнишку и спросил:

– На что ж ты такой годен?

– Что скажете, то и буду делать.

Бригадир почесал затылок. Бригада нуждалась в помощнике, а мальчишка выглядел шустрым. Целые острова сосновых и березовых звеньев перегоняли тогда по Волге с верховьев до безлесной песчаной Астрахани. Не жалея, проплыл Славка вечером мимо родного дома, не захотел матери на шею садиться. Сестренки и младшие братья подарков ждут, хотя бы булку или конфет дешевых, но пусто было в карманах и тощей торбе. Ничего, заработаю! И побежал, прыгая с бревна на бревно, выполнять распоряжение своего нового начальника — бригадира плотовщиков.

Пять сезонов отплавал по Волге, неплохо оделся и превратился из шкета в смышленого задиристого парня. Ребята-плотовщики озорные. Не зевнут, если увидят на пустынном берегу овцу. Час прошел, уже мясо в котле кипит и литр самогона за два сосновых бревна выменяли. Специально излишек с собой возили для такого обмена. Проплывая, хозяйничали на бахчах и огородах, на стоянках дрались с местными и, как правило, выходили победителями.

Однажды на пристани, заставленной кизлярским вином, украли три ящика и загремели в милицию. Кого-то оставили за решеткой ждать суда, а Славку начальник милиции спросил:

– Чего ж ты, шкет, с таких юных лет воруешь? И вино пить приохотился?

– Я его в рот не беру, — соврал Славка. — Просто ребята попросили покараулить.

– Семья-то у тебя есть?

– Мать, две сестренки и два брата в Сталинграде живут.

– Вот и отправляйся к семье. В Сталинграде заводов много, устроишься, нормальным человеком станешь. Утром пароход на Сталинград пойдет, я тебя там пристрою, только не вздумай убегать.

– А куда мне убегать? — уныло отозвался Славка. — Плот уже далеко ушел, не догонишь.

Пару лет прожил дома, работал на лесозаводе, получил специальность. Мать уже присматривала ему невесту. Славка, кажется, остепенился, однако, на свою беду, занесло его в поселок Красная Слобода, где когда-то работал у дядьки, а тот его несправедливо выгнал, не заплатив за работу, и даже денег на дорогу не дал.

Дождался ночи, сломал, растоптал самую большую теплицу, поджег сарай. Дядька выскочил с ружьем, но Славка опередил его и ударил палкой по руке да еще добавил ногами по ребрам и, забрав двустволку, убежал.

Нашли его быстро, сунули в камеру, начали следствие. Получил бы года два-три, но началась война, и Славка подал заявление с просьбой искупить вину на фронте.

Вначале рядовой Фатеев воевал под Ленинградом, получил ранение. Затем попал в морскую пехоту, где шустрого парня присмотрел для отряда морского десанта специального назначения старший лейтенант Маркин. Взял и не пожалел, присвоив звание вначале старшего матроса, а затем старшины второй статьи — черная петлица и две желтых лычки. Эх, девки поселковые глянули бы на Славку в морском десантном обмундировании, в ремнях, нашивках и с автоматом за плечом. Сразу забыли бы свои подковырки про мелкий рост.

Маркин и политрук Николай Слобода с людьми работать умели. Быстро сколотили крепкий актив. Командовать разведкой поставили Фатеева. У взрывников командир имелся. Командиром первого отделения назначили долговязого старшину первой статьи (по-сухопутному «старший сержант») Афанасия Шишкина. Подобрали других командиров, нашли фельдшера, Акима Рябкова, слонявшегося после контузии без дела.

Ручных пулеметов всего два, но сухопутный сержант Гриша Чеховских дело свое знает. И хотя некоторые ему с усмешкой клеят пехотную кличку Сапоги, Гриша пулеметом владеет, как портной иглой.

Обучение десантников сразу поставили на уровень. Каждый получил штатное оружие, проверили знания материальной части, и через пару дней на стрельбище загремели выстрелы. Из тыловых объемистых складов Маркин сумел выбить несколько ящиков залежавшихся патронов, и стреляли практически каждый день.

На проволоке протаскивали картонные силуэты бегущих фашистов, макеты пулеметных расчетов, и Гриша Чеховских учил бить их с первой-второй очереди. Недлинной и точной, в пять-семь патронов, чтобы не задирало от лишней пальбы ствол.

Некоторые пулеметные хитрости и Маркин не знал. Лежало пулеметное отделение Чеховских со своими ДП-27 на линии огня, а старший сержант учил намертво держать прицел, плотно вжимая сошки в землю. Увидев, что кто-то начинал зевать, вдруг бил носком сапога снизу вверх под кожух пулемета, ствол вместе с сошками взлетал вверх. Это означало, что боец не научился всем телом удерживать ДП, который при стрельбе крепко трясет от отдачи.

Учитывая, что драться придется на близком расстоянии и часто использовать гранаты, Шишкин каждый день по очереди тренировал все отделения. Краснофлотцы из соседней бригады с деревянными винтовками (салаги!), разинув рты, глядели, как лихо старшина Афоня Шишкин обращается с гранатами.

С РГД-33 в целях безопасности снимали металлические «рубашки», длиннорукий старшина запускал гранаты точно в цель, и деревянные манекены часто разваливались на куски от прямого попадания. Остальные манекены, издырявленные осколками, чинили и латали вечером самые неудачливые гранатометчики.

Непонятно, зачем хвалились авторы инструкций, что радиус убойного действия осколков РГД составляет 25 метров, но Слава Фатеев вскоре убедился, что уложить врага или нанести ему серьезные повреждения можно, если граната взорвется метрах в десяти. На более далекое расстояние большинство осколков теряло свою убойность.

Ф-1, или «лимонки», действовали мощнее. Занятия с ними проводились всего пару раз. Фатеев видел, как квадратные осколки вырывали куски досок и разбрасывали их в разные стороны. В то же время часть чугунного корпуса «лимонки» разносило буквально в пыль, которая была опасна всего на несколько шагов. Но, глядя, как сжимаются и влипают на дно окопов бойцы, а наблюдатели-зеваки стараются убраться подальше, Слава понял, что взрывы, а особенно сразу нескольких гранат, морально придавливают противника. После первых же тренировок Фатеев всегда брал на задание три-четыре «лимонки», и они не раз его выручали. А уничтожить экипаж «Нормана» в отсеках и за щитами можно было только гранатами.

Учения с гранатами, особенно с РГД, — вещь для начальства хлопотная. Молодые бойцы теряются. Перед броском надо снять с предохранителя, провернуть рукоятку, встряхнуть корпус и затем бросать, помня, что у тебя четыре секунды. Чтобы не перепутать очередность операций, тренировались на деревяшках.

Не обошлось без несчастного случая. Паренек из Архангельска, встряхнув РГД, вдруг застыл в оцепенении, громко и медленно отсчитывая секунды. Первым опомнился Слобода.

– Охренел?

Сказано было крепче, матом, но и действовал политрук шустро. С руганью вышиб шестисотграммовую РГД и повалил парня. Граната была с металлической «рубашкой», и досталось обоим как следует. Парню перебило руку, издырявило осколками плечи, лицо. Политруку вырвало под мышкой клок бушлата вместе с кожей и ударило мелким осколком в скулу. Никита Васильевич Маркин, обозленный, что придется ходить в штаб и писать оправдательные бумажки, орал на Слободу:

– Ты ведь людей отбираешь? Не видел, что боец заторможенный, спит на ходу?

Фельдшер Рябков, накладывая шину, объяснил:

– Парень нормальный, просто шок случился. Боятся молодые гранат, вот в башке и перемыкает. Да перевяжите вы Кольку, мать вашу, у него все лицо кровью залито.

В общем, обошлось без лишней волокиты и проверок. Беломорье — это не Куйбышевская область, где штабной на штабном сидит. Парня отправили в госпиталь как получившего боевое ранение, а Коля Слобода лишился половинки брови, обзавелся шрамами и приобрел невиданный для политработника авторитет:

– Наш комиссар не ссыкун. На гранату, как на бабу, без раздумья кинулся.

– Другого комиссара и не дали бы! Свой парень!

Но хвалиться пока было нечем. Горные егеря да и остальные солдаты группы армий «Север» прошли куда более основательную подготовку. И Маркин убедился в этом в первой же операции по уничтожению плавучей батареи «Норман».

Операция была задумана как ответный удар врагу, который, пользуясь превосходством на фронте, нагло лезет от границы с Финляндией, через горные хребты, по морю вдоль побережья, в глубокий тыл Красной армии, нанося удары от Архангельса до Петрозаводска.

Операцию по уничтожению плавучей батареи «Норман» можно было назвать удачной с большой натяжкой. Едва не половина отряда выбыла убитыми и ранеными. Хотя и на линии фронта потери были не меньшими, а в лобовых атаках исчезали целые роты.

Глава 3

Егеря группы «Север»

Серьезные это были ребята из горно-стрелковых егерских батальонов группы армий «Север». Элитные войска. Иногда называли себя «белые волки». По повадкам, стремительным налетам в светлом или белом камуфляже, они действительно напоминали волков. Но и старший лейтенант Маркин времени не терял, его отряд «Онега» учился и на полигоне, и в боевых схватках, быстро набирая опыт.

Весной активно пошли караваны союзников с вооружением и техникой из Англии и США через Мурманск по Баренцеву и Белому морю в Архангельск. Везли танки, самолеты, паровозы, листы алюминия, тушенку и прочие нужные вещи.

Долгое время было модно свысока оценивать американские и английские поставки. Танки горят, как свечки, самолеты так себе, а без вашей тушенки мы вообще бы легко обошлись. Это не совсем так.

Достаточно было зайти в любую солдатскую столовую или заглянуть на полевую кухню, чтобы убедиться, как неважно обстояли дела с питанием. Бойцы, случалось, по несколько дней, а то и недель сидели на похлебке с перекисшей капустой и редкими блестками жира. Оживлялись, когда в ротный котел бросали две-три банки тушенки. Пара килограммов мяса и сала на сто человек, их и не разглядишь в большом котле, но каша или суп становятся сытнее.

А самолеты? Пять тысяч истребителей «Аэрокобра» привезли корабли в Советский Союз. Скорость 615 километров в час, вооружение сильное — пушка и крупнокалиберные пулеметы. Для сравнения: новый советский истребитель «Як-1» (хорошая машина!) выжимал 590 километров в час, имел деревянный корпус и вооружение куда слабее, чем у американца. Я уже не говорю об устаревшем И-16 («ишачок»), с его скоростью в 500 километров и малокалиберными пулеметами ШКАС, скорострельными, но малоэффективными.

Наши летчики на любых самолетах в бой шли смело и сбивали фрицев, хотя несли немыслимые потери. Эскадрильи и полки таяли, гибли целиком за считаные дни и недели. Так что не пустяк были эти пять тысяч «Аэрокобр», две тысячи истребителей «Киттихоук» с шестью крупнокалиберными пулеметами в крыльях, а также небольшие партии других самолетов. Чем не помощь?

И танков поступало немало. Герой Советского Союза Дмитрий Лоза хорошо отзывался об американском «Шермане». В чем-то он уступал нашему Т-34, но уж значительно превосходил легкие танки БТ, Т-26 или Т-60 с малокалиберной пушкой. Так что не зря немецкое командование выставляло на пути конвоев стаи подводных лодок, эскадрильи бомбардировщиков, и не прекращалось постоянное наблюдение за морем.

Наступивший на несколько месяцев полярный день облегчил работу немецким летчикам и подводникам. Полеты, если не мешала плохая погода, осуществлялись ежесуточно.

Едва не каждый день поднимались столбы дыма и доносились отдаленные раскаты взрывов. В безветренную погоду над водой на сотни метров поднимались грибовидные облака от сгоревших или взорванных крупных транспортов.

На берегах узкого в этих местах Белого моря и Двинской губы немцы стали забрасывать группы разведки (в основном егерей), активизировали агентуру. Среди коренных местных жителей осведомителей даже в трудное время 1942 года найти было сложно, но предатели все же находились, особенно среди ссыльных националистов. Существенной роли они не играли, выполняя функции проводников, да и находились в основном под наблюдением. Зато запищали на высотах и в заливах радиопередатчики заброшенных в тыл разведывательных групп, показывая цели немецкой авиации.

Впрочем, использовалась не только авиация. Немецкие десантные отряды группы «Север» наносили болезненные удары везде, где представлялась возможность. Сброшенные парашютисты в течение нескольких часов хозяйничали в райцентре, взорвали мост, железнодорожные пути, грузовые склады.

Комендантский взвод и зенитный расчет были уничтожены умело и стремительно. Парашютисты знали свое дело, все произошло настолько быстро, что растерянная телефонистка успела произнести несколько бессвязных фраз, которые никто не понял. Ее закололи ножом в спину. Девушка так и осталась сидеть на стуле перед коммутатором.

Начальник железнодорожной милиции, пожилой майор, воевавший еще в Первую мировую, забрал у раненого пулеметчика старый, давно знакомый «Льюис» с массивным самоварным стволом, и экономно, короткими очередями выпустил три оставшиеся диска. Стрелял он довольно метко. Один из егерей остался лежать на перроне, второй с перебитой ногой забился под вагон и кричал, прося помощи.

Опасаясь пулемета, помогать ему не торопились, но, когда у майора опустел последний диск и он открыл огонь из нагана, кто-то из офицеров крикнул:

– Прикончите его. У русского всего лишь револьвер.

Сунувшийся напролом молодой егерь получил пулю в лицо и, выронив автомат, отполз в сторону. Второй, более опытный, забежал со спины и выпустил длинную очередь. Пнул ботинком умирающее тело, достал из внутреннего кармана документы, а из нагана добил тяжело раненного русского пулеметчика.

– Ну вот и все, — пробормотал он и швырнул наган в траву.

Кроме автомата, егерь имел отличный «вальтер» с удлиненным стволом и не нуждался в древнем револьвере.

Милицейская смена во главе со своим начальником, вооруженная наганами и винтовками, не бросила пост и вместе с комендантским взводом вела бой, пока не закончились патроны. Кто-то сумел уйти, большинство погибли, а двоих милиционеров егеря захватили живыми.

Егеря понесли большие потери, которых не ожидали. Желая показать, что ждет тех, кто окажет сопротивление, привязали двух захваченных милиционеров к решетке изгороди, сунули за пазуху ручные гранаты с длинными деревянными ручками, дернули запальные шнуры и отбежали прочь. Метавшиеся по перрону люди в ужасе шарахались от исковерканных тел с вырванными и раскиданными по перрону внутренностями.

Унтер-офицера раздражали истошные крики, и он с пояса выпустил автоматный магазин в метавшихся людей. Две женщины упали и поползли, оставляя за собой кровяной след.

– Добить сучек? — спросил унтера один из егерей.

– Сами подохнут. У них ни лекарств, ни бинтов нет.

С десантом «белых волков» отряду «Онега» пришлось столкнуться буквально через несколько суток совершенно неожиданно, и наши бойцы на собственной шкуре убедились, с каким подготовленным и сильным врагом предстоит воевать.

Егерей высадили на скоростных катерах для уничтожения крупной базы горюче-смазочных материалов. Точного расположения замаскированной базы немцы не знали, и егеря замешкались. Отряд «Онега» подняли по тревоге пасмурным дождливым днем, посадили на машины и повезли к месту, где уже шел бой.

Хорошо замаскированную базу, баки, врытые в землю, подъездные пути обнаружить с воздуха немцы не сумели. Видимо, их вывел к объекту, хоть и плутая, кто-то из местных агентов.

Охрана, как это часто бывает, состояла из пожилых запасников, долечивающихся раненых и молодняка, набранного в военкоматах в первые дни призыва, пока их не расхватали в линейные формирования.

Небольшой гарнизон так же, как и на станции, оборонялся упрямо, но когда отряд подъехал, то Маркин понял: старикам, молодняку и раненым не удержаться. Вышку с пулеметом перекосило, там лежало мертвое тело красноармейца, торчали ботинки с размотавшимися обмотками. Бойцы сняли тяжелый ДС-39 и перетащили в окоп. Не слишком совершенный, но скорострельный станковый пулемет Дегтярева прижал егерей к земле.

Но это была не та война, к которой готовили этих старательных мужиков и парней. Они и окопы вырыли, как положено, с брустверами, маскировкой и собирались до конца защищать свой пост, азартно опустошая обоймы старых винтовок.

Заклинило затвор пулемета. Задержку долго не могли устранить, продолжая вести огонь из винтовок. Кое-кто готовился к штыковому бою, ожидая, когда фрицы прорвутся в лоб. Однако в лоб никто прорываться не собирался, да и охране не следовало цепляться за свой старательно вырытый окоп. Егеря, хоть и в малом количестве, решали задачи энергично, ударили с флангов, не тратя свои жизни в лобовой атаке.

Свидетелем такого эпизода стал Слава Фатеев. От сторожевой будки застучал автомат, поднимая фонтаны влажной хвои. Били так, для эффекта, ни в кого не попали. Но егерям это было и не надо.

За спинами пригнувшихся красноармейцев приподнялась голова в сером камуфляжном кепи, а в окоп полетели две гранаты. Егерь кидал их умело, с задержкой, рванули они сразу, не дав никому выскочить или отшвырнуть гранату в сторону.

По дорожке, пригнувшись, бежал лейтенант с наганом в руке, придерживая раненую кисть. Наверное, он находился на другом участке и не знал, что здесь происходит.

– Глушак Саня! Ты где?

Подбежал ближе к окопу и отшатнулся. На бруствер выползал сплошь окровавленный боец. И сразу поднялся егерь, который, видимо, немного понимал по-русски.

– Санья здесь… уже подох.

И, показав пальцем на дымившийся окоп, с одной руки короткой очередью свалил лейтенанта.

Егерь в кепи, куртке, высоких шнурованных ботинках увидел Фатеева и, приняв его за нескладного коротышку-охранника, поманил пальцем к себе:

– Брось оружие. Войне конец…

И автомат он держал небрежно, одной рукой, но Слава по напряженным мышцам видел: этот волк успеет выстрелить первым. Обученный, гад! Лейтенанта, почти не целясь, уложил точной короткой очередью в лоб. Вон он лежит, а вокруг головы бурая масса — разнесло макушку разрывными пулями.

Неизвестно, что бы произошло дальше, но Фатеев нашел единственный выход. С трудом ворочая пересохшим языком, покорно согласился:

– Да, конец войне. И Сталин капут.

Нагнувшись, стал опускать ППШ, положил его, не спеша, на землю. Из-за сторожевой будки вышел еще один егерь, который прикрывал напарника. Они обменялись парой фраз, видимо прикидывая, что делать дальше. На считаные секунды внимание к мелкому белобрысому русскому, стоявшему на коленях, ослабло. И Фатеев, прозевавший врага, знал — повторного шанса не будет. Он подхватил автомат и открыл огонь, нагнувшись, с земли, почти наугад.

Егерь упал рядом с окопом. Слава с тоской подумал, что второй фриц его опередит, но бежали на выручку свои, и несколько автоматных очередей скрестились на втором егере. Подошли вместе с Толей Алехиным к окопу, увидели четыре изорванных осколками тела, еще один труп на сторожевой вышке и тело лейтенанта на дорожке.

– Вот так они умеют, — с горечью проговорил Алехин. — Вдвоем весь наш пост за пять минут уложили.

Он снял с пояса егеря чехол с тяжелым ножом, удивился, до чего отточено было лезвие и острие. Такой, если умело метнуть, на десяток шагов насквозь пробьет.

Загорелся крайний бак с горючим. Ели, маскирующие его, вспыхнули, как свечки. Второй бак был неполный и взорвался, разбрасывая сгустки пламени. Из огня выбежал красноармеец, на нем горело все с головы до ног. Он пытался сорвать шинель, но руки не слушались. Боец покатился по мху, оставляя позади себя горящие клочья. От животного крика Афанасию Шишкину стало не по себе.

Кто-то из десантников попытался сорвать шинель, но отскочил с обожженными руками. Неподалеку взорвался еще один бак, и отделение побежало в сторону взрыва. Шишкин обернулся и добил очередью кричащего от боли обреченного человека.

С егерями столкнулись у топливного провода. Двое в куртках и кепи прикручивали к развилке трубы взрывчатку, третий сразу открыл огонь. Пули прошли с недолетом, но уже следующая очередь свалила Алехина. Стреляли друг в друга с расстояния полусотни шагов, в спешке мазали, кого-то ранили. Из пробитой трубы била струя дизельного топлива. Гранаты применять опасались. Афанасий Шишкин поймал на мушку егеря, отползающего от трубы, нажал на спуск. А его товарищ, не видя другого выхода, бросил гранату.

Если бы попал во взрывчатку, накрыло бы всех, но смяло лишь одну из труб, откуда текло дизельное топливо. Алехин Толя подгребал под себя сухую траву, мох, извиваясь от боли. Пули угодили ему в живот. Один из егерей выстрелил из ракетницы в растекающееся озерцо солярки, взвилось неяркое дымное пламя.

Алехина оттащили в сторону, перевязали. Егерь пытался достать группу из автомата, ему мешал охранник с эстакады, стреляя не слишком метко, но отвлекая. Егерь сменил магазин и, обернувшись, точной очередью снял охранника. Хотел сделать шаг в сторону, сменить позицию, но ноги не подчинились. Охранник, из пожилых красноармейцев-запасников, попал в него своим последним выстрелом.

А Толя Алехин, перевязанный, все тянул руки к животу и пытался что-то сказать. Его не слушали, по всей территории нефтебазы шел бой, горели бензин, солярка, машинное масло.

– Толя, все будет в порядке, — нагнулся над ним Слава Фатеев. — Потерпи еще немножко.

– Обманываешь… внутри как огнем жжет, конец мне пришел… домой напиши.

Фатеев кивнул, подхватил автомат и побежал к месту боя. Он уже не мог больше обманывать товарища.

Маркин с группой десантников сумел оттеснить от вагонов с горючим егерей, пытавшихся поджечь их из огнемета. Огнеметчик, видимо, получил команду подползти поближе под прикрытием пулемета и скользнул по канаве к насыпи. Старший лейтенант знал, что дальность огнеметной струи не превышает 50–70 метров. Егерь рисковал сгореть заживо, но упрямо полз вперед.

Фатеев добежал до насыпи, вскарабкался на вагон и открыл огонь сверху, рискуя не меньше огнеметчика. Если вспыхнут цистерны, от обоих не останется головешек. Пуля попала огнеметчику в бедро, он замер, затем сбросил ранец, пытаясь остановить кровь.

Политрук Слобода отжимал егерей к берегу. С одной и другой стороны уже имелись убитые. Егеря дважды переходили в контратаку. Унтер-офицер застрелил в упор десантника из группы Веселкова, на него бросился один из новичков. Опытный егерь с легкостью уклонился от торопливой автоматной очереди и уложил новичка выстрелом в грудь.

– Гранаты! — кричал Слобода. — Огонь гранатами.

Немцы отступали под взрывами, затем их пулеметчик взобрался на крышу будки и открыл огонь сверху. Упал один, второй десантник, ранило в руку Маркина. Фельдшер Аким Рябков упрямо тянул командира отряда в укрытие. Но старший лейтенант обозленно отталкивал его. Он понимал, если егеря снова прорвутся на базу, то доведут дело до конца, а самое главное — взорвут подземное хранилище.

– Слобода, ты где?

– Он за насыпью, — ответил Шишкин. — Там бой идет.

– Собирай всех, и только вперед. Боитесь, жить хотите? На войне так не получается…

Маркин обессиленно опустился на землю. Рябков вместе с санитаром снял телогрейку и стал бинтовать рану.

Слава Фатеев, ломая ногти, пытался развернуть счетверенную зенитную установку «максимов». Ему помогал лейтенант Костя Веселков и двое десантников. Егеря вывели установку из строя в первые же минуты, расстреляли и забросали гранатами расчет. Но торопились, три ствола уцелели, лишь кожух четвертого продырявило несколькими осколками.

Кое-как ворочался поворотный механизм, Веселков мощным плечом с трудом развернул его. Потом взялись все вчетвером и увеличили градус поворота еще немного.

– В самолет не попадем, а Слободе поможем.

Ударили из трех стволов, пули шли с завышением. Веселков навалился на кожухи всем телом, трассы ударили точнее. Одного из егерей отбросило попаданием сразу нескольких пуль, другой метнулся прочь, едва успев уйти из-под трассы. Неожиданный огонь зенитной установки заставил «белых волков» залечь или скатиться в ложбину.

– Долго не продержимся, — сказал Веселков, показывая на второй ствол, из которого били струйки пара.

Открыл кожух третьего ствола, заглянул.

– Этот вроде целый. Вода есть.

Николай Слобода понимал, что покалеченная зенитная установка долго не протянет. Надо выбивать фрицев, пока есть прикрытие. Бросились дружно. Но егеря, прятавшиеся где попало от пулеметного огня, сразу пустили в ход автоматы. Умело, почти не высовываясь из укрытий.

Огонь был настолько плотный, что натиск захлебнулся. Бежавшие впереди десантники были убиты или тяжело ранены. Двое замешкались, топтались под пулями.

– Ложись! — кричали им.

Один, пошустрее, бросился на землю. Другого перехлестнуло через ноги. Он сделал несколько шагов и, свалившись, закричал:

– Спасите, братцы!

Лязгнул и заклинил второй ствол. Фатеев добивал оставшиеся патроны. Знал, что перезарядить покалеченную установку не сумеет. Ну, чего вы медлите? Вперед, пока есть возможность.

Егеря пристрелялись и все чаще попадали в цель. Слобода, не выдержав, надвинул поглубже морскую фуражку и, рассеивая очереди, бросился вперед. Двоих бойцов, поднявшихся следом, свалило пулями на землю. Но политруку везло, лишь рвануло рукав куртки. Поднимались остальные и бежали, уже не обращая внимания на огонь, видя перед собой лица врагов.

Это была не та рукопашная схватка на «Нормане», где разношерстная немецкая команда все же не смогла дать толком отпор. За каждого убитого егеря приходилось платить жизнью десантника. «Онега» впервые столкнулась с таким врагом и в бою постигала стремительную науку десантной схватки.

Такие, как Афанасий Шишкин или Слава Фатеев, не уступали егерям. Крепкий, с квадратными плечами, унтер-офицер сделал ложное движение прикладом, намереваясь в следующую секунду разбить голову светловолосому недомерку. Фатеев уже знал эти штучки, отпрыгнул и кованым прикладом ППШ влепил в висок, проломив немцу кость. Егеря касок не носили, рассчитывая на свою ловкость и большой опыт.

Афанасий Шишкин, бросившийся преследовать егерей, перехватив ствол вражеского автомата, резко крутнул его, выворачивая немцу кисти, и сшиб мощным толчком с ног. Щадить врага он не собирался, ударил сапогом в голову и сцепился со следующим егерем.

Спортивный, светловолосый лейтенант из «вальтера»-автомата свалил одного, затем второго десантника. В магазине пятнадцать патронов, а лейтенант славился своей меткостью. Кто следующий? Громоздкий взрывник Костя Веселков, которого берегли и взяли с собой лишь из-за большой нехватки людей, оказался под прицелом. Лейтенант, кажется, усмехнулся — туповатым и напуганным показалось ему широкое лицо русского командира с кубиками на петлицах.

Костя действительно испытал страх, выжимающий пот со лба. Он видел, как за считаные секунды лейтенант с легкостью прострелил головы двум парням из пополнения. Наверное, разрывными пулями, потому что вылетали осколки костей и комки мозга.

Такая же судьба ждала Веселкова, сапера, совсем не привыкшего к рукопашным схваткам в упор. Но бойцы отряда «Онега», сцепившись в тот день с егерями «Севера», сами того не осознавая, прошли жестокий курс обучения, когда сознание выбирает самый короткий и эффективный путь, чтобы победить.

Может, именно страх ускорил реакцию не слишком разворотливого сапера, но ствол американского «томпсона» взлетел мгновенно, и крупнокалиберные пули снесли с лица егеря-лейтенанта не только улыбку, но и само лицо.

Егеря не побежали, но старший из них, видимо, понял, что снова прорваться к базе не удастся. Плотный огонь вели не только десантники, но и подтянувшиеся охранники со своими старыми винтовками. Егеря начали отход к бухте быстрыми короткими перебежками, прикрывая друг друга огнем.

Маркин видел, как десантники, бросившиеся преследовать егерей, снова начали нести потери. Трое-четверо егерей бегло и довольно метко стреляли из автоматических винтовок с емкими магазинами сбоку. Преследование пришлось прекратить, но старший лейтенант собрал на этом участке два уцелевших ручных пулемета и «максим». Маркин уже не спешил. Подозвал Шишкина и приказал ему:

– Ты у нас лучший стрелок. Видишь этих егерей с новыми винтовками? Я прикажу пулеметчикам сосредоточить на них основной огонь, а ты возьми у охранников трехлинейку и выбивай их по одному.

Никита Васильевич Маркин тоже кое-чему научился. Три пулемета били по одному участку, вызвав суету. Некоторые егеря вскакивали и, делая слишком длинные перебежки, попадали под пули. Шишкин сумел подстрелить двоих егерей с автоматическими винтовками, еще один угодил под пулеметную очередь. Прикрытие ослабло, и егеря бежали к катерам, причаленным у пирса.

Моторы молотили на холостом ходу, пока егеря втаскивали раненых. Кормовые крупнокалиберные пулеметы заставили десантников залечь. Оба катера, взревев двигателями, развили полный ход. Вслед им стреляли, но, описывая виражи на высокой скорости, катера уходили все дальше в море.

Плотный огонь с берега догнал один из катеров, повредил мотор. Судно окуталось дымом, замедлило ход и двигалось рывками. Маркин видел, как свалился в воду один из егерей, замолк крупнокалиберный пулемет на корме. Добить катер не удалось, он отошел слишком далеко от берега, и в цель попадали лишь немногие пули.

Второй катер, описав круг, бросил буксирный трос и потащил раненого собрата. Стрелять уже не имело смысла, катера удалялись все дальше и дальше, побитые пулями, увозя уцелевших в бою егерей.

– Вот тебе и «белые волки», — сплюнул Маркин. — Бить их надо и по сторонам не оглядываться.

Политрук Слобода дрожащими пальцами прикуривал папиросу. Рядом лежал автомат с опустошенным диском. Политрук выпустил весь боезапас, расстрелял даже обойму пистолета.

– Хорошо повоевали, — переводя дыхание, сказал он. — Не думал, что живым выберусь.

Бойцы ходили между телами убитых егерей. Удивлялись добротной экипировке. Легкие куртки на гагачьем пуху, шерстяные свитера, высокие шипованные ботинки. И кормежка не в пример нашей. Яркие баночки с тушенкой, паштетом, куски копченой ветчины в целлофане, шоколад.

С опаской рассматривали баночку с кольцом. Политрук прочитал надпись. Оказалось кофе, которое нагревается за счет химической реакции. Попробовали одну-другую баночку крепкого горячего кофе со сливками.

– Вот сволочи, чего только не выдумают!

Маркин вместе с Шишкиным рассматривали трофейную винтовку с магазином слева на 24 заряда. Это была автоматическая винтовка, больше напоминающая компактный пулемет, ими вооружали десантников и парашютистов.

– Три штуки, — сказал Фатеев. — Себе бы забрать.

– Новое оружие, штаб не отдаст. Одну штуку тайком, может, и приныкаем.

Из-за нехватки автоматов брали трофейные. Но лучше бы отечественные… Звук выстрелов ППШ и МП-40 резко отличается, можно поймать гранату от своих, если тебя не разглядят.

– Наломали мы им бока, — хвалился кто-то из бойцов, примеряя ботинки.

Ему показали рукой в сторону догоравших цистерн, которые тушили приехавшие пожарники. Тихо умер разведчик Толя Алехин. Его отнесли в сторону. Фельдшер Рябков возился с другими ранеными и восклицал:

– Господи, половина людей разрывными пулями ранены! Вот тебе и викинги — благородные воины.

Ввел ампулу морфия парню, извивающемуся от боли.

– Вторая доза уже, — пояснил он. — Кишки, как дробью, изрешетило. — Может, хоть сейчас заснет.

– И не проснется, — хмуро добавил Маркин. — Это называется «победили».

Рябков, мягкий по характеру, показал старшему лейтенанту на пожилого охранника.

– Жене, наверное, в письмах писал, что в тылу устроился, выживет. А у него малую берцовую кость в куски раздробило. И кровотечение сплошное. Через час-два преставится мужик.

– Ну, делай что-нибудь, — раздраженный болью от собственной раны, крикнул Маркин.

– Кость пилить надо, осколки удалять, ампутацию, в общем, проводить.

Фельдшер не имел на это полномочий, все же он был не хирург. Но его окружили со всех сторон, а Фатеев протянул остро заточенный шведский нож, доставшийся ему как трофей.

– Пилка еще нужна, — попросил фельдшер.

– Найдем.

Охранник пришел в себя и с ужасом слушал разговоры об ампутации, ноже и пилке.

– Дайте хоть умереть спокойно, — попросил он ослабевшим от потери крови голосом. — Не мучайте, Христа ради.

– К семье вернуться хочешь?

– Хочу.

– Тогда терпи. Тут на полчаса всех делов. А для обезболивания стакан водки нальем.

– Лучше два. Боюсь я…

В этот момент земля вздрогнула, а метрах в пятистах взвился огненный гриб.

– До подземного хранилища добрались, — сказал сержант из охраны. — Полторы тысячи тонн бензина.

Горячий вихрь крутил клочья травы, мха, отчетливо слышался рев огня. Крупные бело-черные кайры сотнями кружились над скалами, они тревожились за недавно отложенные яйца.

По склону хребта медленно шли трое егерей. Обернувшись, один из них сделал двумя пальцами знак в виде латинской буквы «V» — виктория, — мы все же победили, горючее для ваших кораблей, танков, машин уходит в небо.

– Так че с парнем делать? — напомнил Рябков, дергая Маркина за рукав.

– Оперировать. — И повернулся к Шишкину, все еще державшему в руках автоматическую винтовку. — Брось ее на хрен, возьми трехлинейку. Достанешь этих троих?

– Вряд ли. Далеко слишком.

– Попробуй, Афоня. Не дай им безнаказанно скрыться да еще насмехаться над нами.

Огонь, пробив стены подземного бензохранилища, ревел, выкидывая огромные языки пламени. Рябков с санитарами и добровольными помощниками подступил к охраннику с раздробленной ногой. Шишкин вздохнул и принял протянутую винтовку.

– Бой точный, не сомневайся, — заверил его владелец. Ты только на высоту поправку сделай, не забудь.

– Не забуду, — буркнул Афанасий.

Кроме него в удаляющуюся троицу стреляли и другие.

– Бросьте, — прикрикнул Шишкин, — мешаете только.

У сержанта было отличное зрение, и он хотел видеть попадания своих пуль. Тройка егерей, выбравшись из боя, где полегла половина их товарищей, знала, что отомстила за них, уничтожив самое крупное бензохранилище. То один, то другой поворачивался и показывал на пальцах — мы все же победили.

Возможно, они насторожились, когда Шишкин, подняв планку до нужной отметки, выстрелил и пуля подняла фонтанчик щебня. Второй и третий фонтанчики ударили ближе. Тройка ускорила шаг и перестала поднимать пальцы, тревожно оглядываясь назад.

Четвертая пуля ударила егеря в бедро, завалив на бок. Рана была серьезная, встать сам он не мог, его подняли товарищи и потащили на себе. Теперь они представляли тесную уязвимую кучку, по которой снизу открыли дружный огонь.

Слишком большое расстояние рассеивало пули. Чтобы спастись, двум егерям следовало бросить тяжело раненного товарища и убегать. Но они этого не сделали, и одна из многих пуль попала во второго егеря. Идти и помогать остальным не хватало сил, наверное, поймал пулю в спину. Он упал.

Уцелевший из троих егерей открыл беспорядочный огонь, грозя кулаком в сторону русских. Маркин послал группу наверх. Пока десантники взбирались на гору, там приняли решение. Фатеев, ходивший во главе группы, вернувшись, доложил:

– Раненые застрелились, или третий их прикончил. Вот автоматы трофейные.

– Ладно, иди, собирай людей.

Нефтебаза выгорела на три четверти. На месте боя обнаружили трупы около двадцати егерей. Определить количество точно было невозможно, многие тела сгорели дотла. Потери отряда оказались примерно такие же, но если приплюсовать к ним погибших красноармейцев из охраны, то егеря группы «Север» взяли за каждого своего убитого по три русских жизни.

За потери Маркину ничего не высказали, молча приняли рапорт. Досталось за сгоревшее бензохранилище.

– Мы из Америки бензин возим, а вы его здесь сохранить не можете.

Замечание было не совсем справедливым. Десантники вступили в бой, когда егеря уже пробились на территорию и начали поджигать баки. Зевнула охрана, а может, не хватило умения противостоять волчьей хватке егерей. Но и они свой долг выполнили — почти все охранники остались на выжженных склонах.

Командир бригады Юшин хлопнул Маркина по плечу.

– Учись. За битого двух небитых дают. Хотел капитана присвоить, но, вижу, еще рано. Двадцать егерей тоже не шутка, они себя под пули не подставляют.

А командир взвода немецких егерей докладывал об операции своему начальству.

– В какую форму была одета охрана? — спросил он.

– В обычную армейскую. Рванье. Ботинки с дурацкими обмотками, мятые шинели. Кроме винтовок и наганов у них имелось несколько пулеметов, в том числе один зенитный счетверенный. Были также их полицейские — милиционеры. Оборонялись упорно, хоть и неумело. Основные потери мы понесли от морских пехотинцев. Их перебросили на помощь в разгар боя, эти воевали умело и энергично.

– Я думал, морских пехотинцев мы перебили еще в прошлом году.

– Я тоже так считал, господин капитан. Но они появились снова: черные куртки, большое количество автоматического оружия.

Капитан закурил длинную сигарету с золотым ободком, другую предложил командиру взвода.

– С вами был лейтенант из разведки. Если он попал в плен, у нас будут неприятности.

– Его убили. Очевидцы рассказывают, что он отстреливался до последнего. Его застрелил громадный русский лейтенант из автомата «томпсон». У того калибр одиннадцать с половиной миллиметров, разнес голову на части.

– Слава богу, что не попал в плен. Хотя, конечно, жаль парня.

– Я видел их начальника, — продолжал командир взвода. — Тупое лицо со щербинами, наверное, переболел в детстве оспой, но не подох. Ходят слухи, что русские создали специальный отряд морской пехоты вроде наших егерей. Наверное, с ними мы и столкнулись. Но, поверьте, господин капитан, мы их тоже хорошо пощипали.

– Я тоже слышал об этом отряде. Жаль, что не захватили пленных.

– Не до этого было. Мы отступали под огнем. Они сумели подбить даже один из наших катеров.

Командир взвода нервничал. Он уходил на подбитом катере. Рядом лежали раненые и убитые, палуба была залита кровью. Русские продолжали вести огонь, не слишком точный на таком расстоянии, но довольно плотный. На глазах лейтенанта пулей в лицо срезало командира крупнокалиберного расчета. Он бился в агонии, а рядом сидел его помощник с простреленным плечом. Тогда лейтенант сам встал к пулемету, хотя вести огонь на таком расстоянии не имело смысла. Капитан, угадав подавленное настроение подчиненного, смелого, старательного парня, положил ему руку на колени.

– Не переживай так, Пауль. Задание ты выполнил, а война без жертв не бывает. Подготовь представления на отличившихся. Ты будешь тоже награжден. А с этим отрядом фанатиков мы еще встретимся. Пусть не думают, что они умнее нас.

Оставшийся на русском берегу сапер в чине унтер-офицера двое суток прятался в прибрежных скалах. Старый служака, прошедший Польшу и Францию, он не падал духом. Задание его отделение выполнило, взорвало подземное хранилище, хотя целиком погибло. У унтер-офицера имелся автомат, небольшой запас еды. Он видел цепи красноармейцев и милиционеров, прочесывающих скалы, и умело прятался, заползая в расщелины.

Вступать в бой было бессмысленно, патронов оставалось немного. На третий день унтер-офицера контузили. Один из красноармейцев потоптался у расщелины, пытаясь разглядеть, есть ли там кто-нибудь. Влезть не сумел или не рискнул и швырнул гранату. Унтер-офицера спасла лишь случайность, граната уткнулась в камень и взорвалась в двух метрах от головы. Егерь потерял сознание, а когда пришел в себя, со страхом ощупал корку засохшей крови, вытекшей из ушей. Он почти оглох, но знал, что ему повезло. Перекатись граната через камень, унтер-офицеру разнесло бы голову.

На пятый день, когда поиски прекратились, он вышел на берег, где выследил старика-рыбака с мальчишкой. Они готовились выйти на рыбалку в море и загружали сети в небольшую шлюпку. Оба застыли от неожиданности, когда перед ними возник долговязый немец в изодранном мундире, с лицом, покрытым коркой крови. Унтер умел немного говорить по-русски и приказал:

– Всем в лодку. Поплывем. Садитесь за весла.

Старик и мальчик торопливо гребли, а немец жадно пил воду из жестяного бидона и жевал вязкий серый хлеб, отрезая кусочки желтого, пахнущего свечкой сала. Старик и мальчик гребли весь день. К вечеру унтер-офицер почувствовал, что засыпает. Он боялся старика. Тот наверняка догадывается о своей будущей судьбе и, улучив момент, может обрушить весло на голову.

– Когда доплывем, я вас отпущу, — пообещал унтер.

– Куда доплывем? — угрюмо спросил старик.

– Туда… нах вест.

– Ясно.

Стемнело. Оставаться полусонным лицом к лицу с русскими становилось опасно. Унтер-офицер приказал обоим перебраться на корму. Старик, кряхтя, стал подниматься со скамейки, опустился снова и виновато проговорил:

– Сейчас, гер офицер. Радикулит, тело не гнется.

– Быстрее, — торопил его унтер.

Давняя привычка быть всегда настороже с врагом спасла немца. Старик с неожиданным проворством выдернул весло из уключины и замахнулся. Русскому не хватило секунды. Егерь нажал на спуск, длинная очередь пробила тело, но столько ненависти и злобы оставалось в умирающем теле старика, что он все же опустил весло. Тяжелая лопасть, обшитая жестью, способная раскроить голову на две половинки, врезалась в носовую скамью рядом с унтер-офицером. Он снова нажал на спуск, торопясь погасить в старике остатки жизни.

Мальчишка сжался в комок и сквозь растопыренные ладони с ужасом смотрел на немца.

– Дяденька, пощади. Я буду тихо сидеть.

В магазине автомата оставалось всего несколько патронов, и тратить их егерь не хотел.

– Прыгай в воду! Быстрее!

– Не надо, дяденька. Вода холодная, утону.

– Считаю три раза, затем стреляю. Один… два…

Мальчишка заплакал, не сводя глаз с автоматного зрачка, неуклюже перевалился в воду. Но никуда не поплыл, а вцепился в борт, продолжая плакать. Лодка опасно раскачивалась. Егерь выстрелил парню в голову, затем кое-как спихнул за борт тяжелое тело старика. Под ногами хлюпала кровь, ее было очень много.

Мальчишка исчез под водой, а тело старика покачивалось рядом. На егеря вдруг навалилась усталость, грести он не мог, опустился на слани и заснул.

Унтер-офицера утром подобрал немецкий катер. Матросы разглядывали пропитанный кровью, изодранный мундир, корку крови на щеках. Кто-то отсоединил магазин автомата и проговорил:

– Здесь всего три патрона осталось. Кажется, этот парень неплохо повоевал.

Что-то ответить у «белого волка» не оставалось сил. Ему оказали первую помощь, перевязали голову, влили в рот стопку крепкого рома и укрыли теплым одеялом.

– Спи, — сказал кто-то из матросов.

А другой позавидовал:

– Повезло парню. Недели две в госпитале отваляется да еще отпуск домой получит.

– Ты тоже можешь получить. Сходи разок-другой к русским в тыл.

– Нет уж, спасибо. Говорят, егеря потеряли половину взвода и кое-как выбрались.

Сон к унтер-офицеру не шел. Он не испытывал каких-либо переживаний, что убил десятилетнего мальчишку. В день нападения на русские топливные склады, и пробираясь к подземному хранилищу, он застрелил не менее семи-восьми красноармейцев. Они были не обучены, не умели уходить от пуль, стреляли неточно и падали один за другим, роняя свои длинные винтовки и игольчатые штыки.

Затем положение изменилось. Пришла морская пехота, но хранилище с огромными баками егеря успели взорвать. Снайпер из морских пехотинцев тяжело ранил двух подчиненных унтер-офицера, и он с легкостью добил их. Он привык нажимать на спусковой крючок, и получилось все просто. По крайней мере, егерь избавил камрадов от пыток и мучений. Говорят, русские убивают пленных ударами штыка в мочевой пузырь или вколачивая стреляные гильзы в голову. Варвары!

Унтер-офицер забыл, как в Польше, будучи еще рядовым, он вызвался на расстрел евреев и уложил из пулемета не меньше сотни голых напуганных иудеев: мужчин, женщин, детей. Причем стрелял вначале в живот или в ноги и лишь затем добивал. Ему доставляло удовольствие видеть мучения людей.

Ему везло. В него стрелял и промахнулся снайпер из морской пехоты. Граната взорвалась, не докатившись до головы. Лодку не перевернуло волнами, и вовремя подвернулся катер. Повезло и под Москвой, когда он ковылял с простреленной ногой по обледенелой дороге и его не подобрал грузовик. Он бы замерз на тридцатиградусном морозе и остался среди скрюченных тел на обочине. Но грузовик застрял в низине. Пока его выталкивали, унтер догнал машину, вскарабкался в кузов, и никто не посмел вытолкнуть его, в обмороженной руке он держал «парабеллум», а глаза выражали нескрываемую злобу и готовность биться за свою жизнь до конца.

Ему везло. Но долго ли будет длиться везение на этой дикой бесконечной войне?

Глава 4

Ох, девушки, война, война…

Небольшой хор из семи девушек-зенитчиц от души исполнял эту грустную песню, сложенную в начале войны. В этой песне есть такие слова, и пела ее когда-то моя мать, которой исполнилось в 1941 году пятнадцать лет:

Ох, девушки, война, война, от моря до Урала,

Ох, девушки, война, война, а молодость пропала…

Зенитчицам хотелось понравиться морякам и морским пехотинцам, собравшимся в бревенчатом поселковом клубе. Аккомпанировал на баяне десантник Саша Кучеренко из недавнего пополнения.

Он был сейчас в центре женского внимания, кудрявый, в отглаженной форменке, сквозь отвороты которой проглядывала тельняшка, начищенных до блеска ботинках. Потом исполнили еще несколько песен, грустных и веселых, закончив небольшой концерт «Катюшей», которую, не выдержав, уже отплясывали самые азартные.

Закончив «Катюшу», хор раскланялся. К стенам отодвигались скамейки — будут танцы. Концерт — это так, вступление, а танцы — вещь важная, здесь решаются многие сердечные дела.

Не может же Слава Фатеев подойти просто так к связистке Маше Воробьевой и предложить познакомиться. А медленное танго для того и существует, чтобы, обняв девушку за талию, намекнуть о своих чувствах.

Афанасий Шишкин не терялся, уже подцепил сразу двоих зенитчиц и сыпал им комплименты. Те смеялись так азартно, что Слава даже удивился — чего смешного мог выдать им не слишком остроумный Шишкин, который, кроме своей деревни, реки да леса, ничего не видел. Хотел подойти, но вспомнил про Машу Воробьеву и остался в компании Гриши Чеховских, который недавно выписался из санбата после ранения в ногу.

Другим в бою возле нефтебазы повезло меньше. Кто-то умер после тяжелых ранений в госпитале, а тому парню, который поймал разрывную пулю, оттяпали ногу до колена.

– Скоро дома будет, — завистливо сказал Гриша Чеховских… — На костылях, зато живой. Плотничать и без ноги можно. У нас бондарь без ноги такие бочонки для рыбы делает — заглядишься.

– Завидуешь, что ли, безногим? — усмехнулся Фатеев. — Жалеешь, что тебе пуля только мякоть пробила?

– Чего им завидовать? Только устаешь рядом со смертью ходить.

– Ладно, хватит ныть. Как тебе Машка Воробьева?

– Ничего. Задница, грудь в порядке. Что, подкатить хочешь?

– Хочу, — подтвердил Фатеев.

Гриша промолчал, лишь скептически оглядел малый рост друга — Машка девка капризная, да, кажись, встречается с кем-то. Ладно, пусть Славка сам разбирается.

После боя на нефтебазе состав отряда снова пополнили. Занятия, патрульная и постовая служба. Нудновато, но лучше, чем снова воевать с егерями.

Кучеренко, тряхнув длинными, не по уставу, кудрями… вывел первые звуки красивого вальса «На сопках Маньчжурии». Вальс умели танцевать немногие, больше слушали да смотрели, как политрук Николай Слобода кружится с высокой красивой медсестрой Алей Величко. Говорят, у них роман или что-то вроде этого. Ну и что, если война, про все остальное можно забыть? Может, они поженятся.

Подражая им, топтались и путались еще две пары. Политрук Николай Слобода подбадривал бойцов отряда:

– Чего жметесь по углам? Смелее девушек приглашайте, пока другие не расхватали.

– Мы вальс не умеем, — ответил кто-то. — У нас в деревне все под гармошку пляшут.

Над простодушной «деревней» дружно посмеялись, а Гриша Чеховских крикнул:

– Учитесь, если бы не нога, я бы вам показал.

Впрочем, Гриша лишь хвалился, он умел лишь топать ногами в такт гармошке после выпитого самогона. Кучеренко сделал вид, что устал, собираясь достать папиросы. На него зашипели:

– Давай играй.

– Танго давай… «Утомленное солнце».

Саша не только играл, но и неплохо пел. Под звуки грустного танго о прошедшей любви девушек приглашали наперебой. Шаркали ногами, хоть и невпопад, но от души, положив руки на талии подруг и обмирая от прикосновения тонких пальчиков к ладоням.

Танцевал и Слава Фатеев. Не хуже других (как ему казалось), прижимая талию Маши Соловьевой. Оказалось, что связистка на полголовы выше Фатеева. Не так и много, если привстать и вздернуть бескозырку с мужественной золотой надписью: «Северный флот».

Но Маше что-то не нравилось. Может, что кавалер пониже ее, а может, просто ломалась. Надо веселить девушку. Рассказал короткую смешную историю, как однажды на Волге загнали плот на поповский огород. Смешно ведь! Поп кричал, антихристами обзывал, а попадья смеялась. Бывают же такие случаи! Сосновые бревна на грядках.

Слава от души рассмеялся, а Маша только губы оттопырила.

– Вам не прохладно? — деликатно проявил заботу Фатеев и, вроде согревая, прижал ее к себе, ощутив на секунды мягкую грудь.

Но только на секунды. Ефрейтор Соловьева резко отодвинулась и, судя по всему, находилась в неважном настроении.

– Концерт душевный был, — выжимая улыбку, сказал Слава. — У нас Сашка и поет, и играет классно. Он, кстати, в моем отделении.

Танец закончился. Фатеев почувствовал, как взмокло от пота лицо. Когда встали в кружок покурить, здоровяк Шишкин хвалился:

– У меня все на мази. Прижму Иришку, у нее аж глазенки закатываются. Гулять после танцев пойдем, ну и прочее…

Кто-то тоже похвалился, что завел неплохое знакомство и пойдет провожать девушку. Только Слава молчал и сопел. Подошел политрук Николай Слобода. Его хохлацкое красивое лицо с черными бровями пересекали несколько шрамов. Слава ему завидовал — имел бы он такие шрамы, мог бы похвалиться. А то нашел, чем девку удивить — баянист в его отделении служит.

– Ты чего, Славка, хмурый? — хлопнул его по плечу политрук.

– Да его Машка Воробьева отшивает, — простодушно сообщил Гриша Чеховских.

– Ну, если не пришелся девушке по вкусу, то нечего время зря терять, — посоветовал политрук.

Славка зыркнул на него коротко и неприязненно. Нацепил петлицы со звездой и фуражку с крабом, да еще и пистолет трофейный в кобуре. От кого тут обороняться? Слобода — политрук роты, а Фатеев всего лишь командир отделения, хоть и разведки. Вот и выделывается. Славу немедленно поддержал Афанасий Шишкин:

– Не так глянула, сразу и отваливать? Морская пехота не отступает. Славка с егерями один на один схватывался, а тут связистка-ефрейторша. Обломаем!

– Не надо никого обламывать, — спокойно, но уже в тоне приказа посоветовал Слобода.

Славка разозлился окончательно. Его командир отряда Маркин на все совещания приглашает, советуется. И с политруком всегда дружили, а тут решил показать власть — с кем можно встречаться, а с кем нельзя.

– Не надо на танцах командовать, — четко проговорил старшина второй статьи Фатеев. — Это не политзанятия.

– Ты чего, Славка? — удивился Слобода.

– А то, что нечего себя большим командиром выставлять и везде с приказами лезть. Я в разведке служу, у меня Маркин командир.

Политрук растерялся. Он смело вел себя в бою, ладил с ребятами, но чувствовал: сейчас все бойцы на стороне упрямого и взъерошенного разведчика.

– Давай танго, — хрипло сказал Фатеев, кивнув баянисту. — «Утомленное солнце нежно с морем прощалось!» Десант не отступает.

Много позже Фатеев будет ругать себя за дурацкое упрямство. Стыдиться, что полез на рожон перед Николаем Слободой, который никогда не выпячивал зря свою должность, а в политдонесениях не цеплялся к мелочам и неосторожно сказанным фразам. Видел, что не надо связываться со смазливой и капризной Воробьевой. Вторая попытка закончилась еще хуже.

Маша Воробьева танцевать со Славой пошла. Угадала по лицу, что парень на взводе. И он не новичок, над которым лишь посмеются, а командир разведки десантного отряда, с которым вести себя надо поосторожнее.

Но когда Фатеев снова слегка обнял ее, она резко оттолкнула его:

– Цирк, — скривила губы она. — Вы, товарищ старшина, на голову ниже меня. Мы как два клоуна, неужели не понимаете? И эти ваши рассказы про поповские огороды и плоты на Волге. Что, смеяться прикажете? — И набрав в пухлую грудь воздуха, прошипела, как гусыня: — Не привязывайтесь ко мне больше. Вам же политрук ясно намекнул.

У Фатеева не хватило духу оттолкнуть девушку, они топтались до конца мелодии, а затем разошлись в разные стороны. Конечно, дело было не в росте, просто Слава ей не понравился, а назойливость вывела из себя.

Когда отошли покурить, лейтенант Веселков сочувственно сказал:

– Ничего, найдешь другую подружку.

Фатеев ничего не ответил и пошел в казарму.

Другим везло больше. После танцев политрук Слобода пошел прогуляться с Алей Величко. Гуляли недолго, переглянулись и отправились в землянку медиков. Помощница медсестры понятливо убралась, а красивая Аля бессильно шептала, не мешая Николаю раздевать себя:

– Пропаду я с тобой… ты ведь женатый.

– Брось об этом, Алечка. Я тебя люблю, а это главное.

Проходивший мимо фельдшер Рябков услышал стоны, покачал головой и неодобрительно пробормотал:

– Развлекается политрук, пока жена далеко. Ну-ну…

И Афанасий Шишкин, расстелив на молодой траве морпеховскую куртку, гладил шершавой ладонью пухлую грудь зенитчицы Иришки и ласково говорил:

– Вы, как конфетка, сладкая. Так бы и съел.

Иришка, обмирая от желания, шептала:

– Не надо меня есть… хорошо с вами, вы такой ласковый.

Судя по всему, сопротивления с ее стороны не предвиделось.

– Давай ремешок снимем, — как змей-искуситель, шептал Афанасий.

– Какой вы быстрый, — вздыхала Иришка.

Впрочем, ремешок был уже снят, и настала очередь юбки. Иришка делала вид, что не замечает ничего, и бессильно откинулась на спину.

Даже смурной пулеметчик Гриша Чеховских увел на дальний холм некрасивую рябоватую зенитчицу и деловито докладывал ей:

– Я парень холостой. К кому сердце ляжет, на той и женюсь.

Зенитчица, не питавшая иллюзий насчет своей внешности, скромно отвечала:

– Вы небось красавицу ищете, а я женщина невидная да еще ребеночка имею. Муж в сорок первом погиб, вдова, значит. Тоже свободная.

– Девочка или мальчик у тебя?

– Мальчик, три года.

– Это хорошо, я детей люблю.

– Серьезный вы мужчина. Мне такие по душе, — призналась рябая зенитчица, ожидая, когда кавалер приступит к более решительным действиям.

Ждать ей пришлось недолго, уступила она легко и просто, вздыхая и постанывая. Когда прощались, с надеждой спросила:

– Увидимся еще?

– А как же, — бодро отозвался Гриша, стараясь не глядеть на рябое лицо, которое ему не нравилось. — Правда, нога у меня раненая, ходить тяжело.

– Я травами полечу, — обещала случайная подруга.

– Тогда увидимся… если командир отпустит. У нас ведь в отряде дисциплина строгая. Особые задания выполняем.

Ребята возвращались в землянку за полночь. Смеялись, обменивались впечатлениями. Слава Фатеев проснулся и цыкнул на кавалеров:

– А ну спать. Подъем в шесть ноль-ноль.

Морпехи посмеивались в кулак и шептались:

– Не обломилось старшине, вот он и злится.

– Не надо было к Машке Воробьевой лезть. Она же только с командирами дружбу водит.

Политруку «Онеги» Николаю Захаровичу Слободе недавно исполнилось двадцать шесть лет. Он не на шутку увлекся красивой Алей Величко и старался не думать о будущем, когда предстоит решать, возвращаться к жене или уезжать куда-то с Алей.

Вежливый и всегда подтянутый, Николай производил впечатление человека, у которого жизнь катилась как по маслу: приличные родители, хорошая школа, университет, курсы политработников, работа в политотделе, а затем престижная должность в спецотряде «Онега». Как политрук, он мог не ходить на боевые операции, а лишь инструктировать моряков.

Но Слобода без колебаний пошел в рискованный рейд по уничтожению «Нортона» и не просто подбадривал десантников, а был в гуще боя. Сыграл свою роль и твердый, независимый характер, и вся его предыдущая жизнь, которая была совсем не такая гладкая, как многим казалось.

По этой причине он не прижился в политотделе, с усмешкой читая присылаемые из Главного управления материалы, которые следовало доводить до краснофлотцев. Там было слишком много лжи, пустословия, описания раздутых подвигов. Он своими словами старался изложить идеалы, ради которых люди пойдут завтра на смерть. Убедить вчерашних крестьян в необходимости самопожертвования оказалось не просто. Они готовы были сражаться. Но тяжким грузом висела коллективизация, изнуряющая работа в колхозах за палочки — трудодни и отсутствие какого-либо просвета в будущем.

Для кого война, а для кого мать родная. Большинство коллег Николая в политотделе, особенно руководство, существовали очень неплохо.

Николая коробило, когда потасканные жизнью майоры и полковники принуждали к сожительству телефонисток, вчерашних школьниц. Когда старший делопроизводитель наградного отдела расхаживал с двумя орденами на груди, хотя дальше столовой от штаба не удалялся. Слобода мог съязвить по этому или другому поводу, не обращая внимания на чины.

Это раздражало начальство, и хотя Николая ценили за исполнительность и готовность хоть днем, хоть ночью выехать на передовую, от него избавились, направив политруком во вновь созданный отряд «Онега», по существу, небольшой взвод. Это считалось существенным понижением в должности, хотя перевод обставили множеством громких слов и напутствий.

– Через год вся грудь в орденах будет, — восклицали коллеги, явно лицемеря.

Слобода собрал нехитрые пожитки и отправился к Маркину. Ему было не привыкать. Жизнь покидала бывшего студента по всяким колдобинам не меньше, чем поселкового шпаненка Славу Фатеева.

Да, была приличная квартира в центре города, отец — солидный хозяйственник, хорошая школа, выезды на летнюю дачу, затем университет. Будущее виделось в радужном свете. Но все изменилось в один миг.

Отца Николая обвинили в каких-то политических ошибках и, как сейчас говорят, репрессировали. В исторических телевизионных передачах, где без устали ворошат кости Сталина, слово «репрессия» подразумевает расстрел или долгие годы лагерей. Это не совсем так.

Долгое время гуляет цифра о 40 тысячах погубленных (расстрелянных, сгинувших в лагерях) лучших военноначальниках. Каково было мое удивление, когда один из главных телеканалов в полнометражном документальном фильме «22 июня» открыто расшифровал эту цифру. Было расстреляно в ходе чистки около трех тысяч военных, сколько-то отправлено в лагеря. В число 40 тысяч включили также уволенных командиров, пониженных в звании и должности, получивших строгие взыскания. Но я не буду лезть глубоко в политику, речь идет о политруке Николае Захаровиче Слободе.

Отца вызвали раз и другой в НКВД и комиссию партийного контроля, он признал свои ошибки. Арестовывать и судить его не стали, но исключили из партии и сняли с высокой должности. Через два дня семья освободила просторную квартиру и переселилась в древний рассыпающийся дом на окраине, получив одну комнату на шестерых. Культурная бабушка Николая всплеснула руками:

– Куда же пианино ставить?

Соседка злорадно посоветовала:

– Вы его продайте да курей купите. У нас мусора полно, всегда прокормятся, а у вас свежие яйца будут.

– Что же, куры мусор клевать будут, а мы после этого их яйца есть будем? — растерянно говорила бабушка. — Так и заразиться можно.

– Ничего, не помрете, — посмеивалась ехидная соседка. — И в график дежурств заглядывайте. У нас тут четыре семьи, раз в четыре дня вам надо мыть кухню, коридор и лестничную площадку. Вот так-то.

Мать плакала, сестренки как сцепились пальцами, так и застыли. Лишь отец, прошедший ссылку и Гражданскую войну, играл желваками на скулах. Словно в насмешку, бывшему члену горкома партии, а теперь лишенцу, отцу предоставили должность управдома, которых во всех фильмах изображали в роли шутов. Мать уволили из музыкальной школы, а Колю вскоре отчислили из университета.

Придирались, провоцировали, пока он вгорячах не наговорил разных ненужных вещей. Ну и пошел трудиться. На хороший завод или в приличную мастерскую не брали. По разнарядке полтора года работал землекопом на рытье обводных каналов. В отличие от шпаненка Славки Фатеева входил в незнакомую социальную среду тяжело.

Его новые приятели, в основном запойные работяги и бывшие уголовники, приходили с тяжкого похмелья, хлебали добытый где-то самогон или денатурат и приступали к работе. Скандалили, дрались, ненавидели власть. Первое время издевались над неудавшимся студентом. Он дал отпор, и отношение изменилось. Выручало упрямство и унаследованная от отца решительность.

Обматывал стертые до крови ладони тряпьем и, как автомат, выбрасывал наверх положенные кубометры земли и камней. Обед состоял из нескольких холодных картошек, уложенных в детскую кастрюльку, бутылки молока и ломтя хлеба. О вкусных домашних котлетах и сосисках из отцовского спецпайка давно пришлось забыть.

Пианино, мокнувшее под навесом, пришлось продать. Купили по совету соседей несколько кур, петуха и кормили яйцами всмятку двух болезненных младших сестер. Иногда яйцо или два мать клала Николаю, хотя тот отказывался.

Землекопы, те, которые хорошо запивали, насчет обеда не заботились. Продолжалась опохмелка. Закуску выпрашивали у других рабочих.

– Эй, Колька, кинь пару картофелин.

Коля бросал, иногда добавляя помидор или огурец с домашнего огорода.

– Хлебнешь с нами? — выражали признательность алкаши.

– Нет, я лучше молока попью.

Хорошо похмелившись, вели со студентом разговор.

– Эй, Колька, как у бабы место между ног называется? — ржали соседи по канаве. — Что молчишь?

– Да он не знает. Не видел ни разу. Так, что ли?

И матом объясняли женскую физиологию.

– Теперь понял? Повторяй…

Коля молча двигал, как его отец, твердыми скулами и выгребал тяжелую жижу со дна канавы. Если с напарниками ладил, то уголовники, приняв его за прибитого студентика, внаглую добавили участок. Николай драться не любил да и не умел, хотя занимался в институте борьбой, имел крепкие мышцы. Когда его толкнули, показывая новую, несправедливо увеличенную норму, он оглядел мутные от пьянки глаза уголовника и понял, что спорить бесполезно. Лопатой пользоваться научился и рубанул хорошо.

Если бы не телогрейка, то вокзальному вору с мутными глазами перерубил бы ребра, а так лишь одно-другое треснуло. На канавах работали уголовники, поселковая рвань, те, которые воровать не умели, приходящие деревенские мужики, увернувшиеся от колхоза.

Смотрели на ползающего в грязи подранка, кровь, текущую из разрезанной острой лопатой телогрейки, а Коля Слобода, перехватив лопату поудобнее, шел на второго уголовника. Прибежал бригадир, дело замял. Колю перевели на другой участок, а покалеченного вора повели в санчасть.

– Я с тобой еще рассчитаюсь, — орал пострадавший. — Готовь белые тапочки.

Санитар подтолкнул уголовника в спину.

– Шагай, шагай. Доктор глянет, может, ребро тебе легкое пропороло. Тогда сам белые тапочки присматривай.

– Накаркаешь, — злился уголовник.

В таких каторжных местах жалости не знают. Промахнись студент Слобода, мог бы сам остаться с перерубленной рукой или разломили бы череп и списали на несчастный случай. Чего удивляться? Здесь проигранных в карты людей резали среди бела дня и не слишком прятались.

Затем Коля работал на телеграфном участке, выбился в бригадиры. В 1940 году, когда утихла волна разоблачений, отца восстановили в партии, дали какую-то должность, но квартиру не вернули. Просто добавили еще одну комнату в развалюхе. Николая восстановили в университете, закончил он его в июне 1941‑го и сразу был направлен на курсы политработников.

Вначале служил в запасном полку, затем перевели во флотский политотдел, где он долго не продержался. Когда надо было послать кого-то на опасный участок, выбирали новичка Николая Слободу. Однажды приказали сопровождать на задание торпедные катера.

Начальство было недовольно результатами, подозревали, что командиры боятся приближаться близко к цели. Дело было в другом. Скоростные торпедные катера типа «Юнга» развивали скорость 30 узлов (55 километров в час), имели 2–3 крупнокалиберных пулемета, но были неустойчивы на волне. Но посылали их в любую погоду, начальство действовало по принципу: «Хоть лоб расшиби, а задание выполни».

Катера порой переворачивались и тонули еще до встречи с немцами. От капитанов, чаще всего молодых лейтенантов, требовалось не только умение, но и осторожность. Осторожность не поощрялась, хотя за потерянные катера взыскивали строго.

Слобода, посланный вроде контролера, участвовал в атаке на немецкий транспорт с грузом вольфрамовой руды. Три катера, развив полный ход, шли в атаку, прыгая с волны на волну. Многочисленные зенитные автоматы сыпали светящиеся трассы, а фрегат из конвоя с его 88-миллиметровыми пушками спешил на перехват.

Снаряды поднимали фонтаны воды, преграждая путь. Один из катеров лег на бок и едва не перевернулся. Снаряды с чуткими взрывателями срабатывали на поверхности воды, разбрасывая сотни осколков.

Четыре торпеды устремились к транспорту, две — к фрегату. Били, приблизившись вплотную к цели, — опасно, почти смертельно. Один из катеров, получив несколько крупных осколков, замедлил ход и выходил из атаки рывками, выстилая за собой дымовую завесу.

В катер, на котором находился Николай Слобода, врезались два 37-миллиметровых снаряда. Смяло левый торпедный аппарат, пробило борт, и осколком в голову тяжело ранило пулеметчика.

– Замени раненого. Больше некого поставить, — попросил Николая капитан катера. — Сумеешь справиться?

– Сумею.

– Веди огонь по тральщику. Вон, сволочь, спешит.

Пока оттаскивал в сторону смертельно раненного пулеметчика, стараясь не глядеть на сорванную затылочную кость, и наводил тяжелый ДШК с сетчатым прицелом, краем глаза увидел, как разламывается от прямого попадания 88-миллиметровки поврежденный катер.

Вел огонь по тральщику, а прямо в лицо била носовая пушка и летели трассы 20-миллиметровых автоматов. Перебило антенну, ударило в палубу совсем рядом, от звонкого грохота заложило уши. Пока менял ленту, бегущий по палубе торпедист дернулся и свалился в трех шагах. Снаряд размочалил и почти напрочь оторвал ногу возле паха.

На секунду глаза политрука встретились с умоляющим взглядом матроса. Катер подбросило на волне, и торпедиста выкинуло за борт. Подбирать его не пытались. Минутная задержка могла стоить жизни всему экипажу.

На пирс выгружали раненых и убитых матросов с двух уцелевших катеров.

– Вот такой наш хлеб, — сказал капитан катера, на котором шел в торпедную атаку Слобода. — В экипажах по одиннадцать человек, включая капитана. Транспорт так себе, средний, тысяч на пять тонн. Чем за него заплатили? Один экипаж полностью накрылся, на нашем катере двое убитых и двое раненых. Три десятка пробоин, торпедный аппарат надо менять, двигатель перебирать. В общем, работы на неделю, да еще пополнение обучать надо. Хорошего торпедиста просто так не найдешь.

– А третий катер?

Капитан усмехнулся:

– Хороший ты парень, Коля. Но мы из-за тебя слишком близко к конвою подошли, чтобы разговоров в штабе не было. Вот и расплатились. На «восьмерке», то бишь третьем катере, механику голову разбило, помрет, наверное, и корпус проваривать надо. Так что наш дивизион временно недееспособен. За месяц три катера потеряли.

Николая собирались представить к медали, но он сам все испортил. Дня через два к нему зашел зам по пропаганде, попросил написать статью в газету. Слобода, наполненный свежими впечатлениями, статью написал, сам отпечатал на машинке и принес в отдел пропаганды.

Через час его вызвали и отчитали.

– И эту херню во флотской газете моряки будут читать? Немцы три катера утопили, дивизион больше не существует, экипажи наполовину выбиты, и воевать некому. Ты не политработник, а вредитель. Паникер!

Начальник отдела пропаганды не любил ковыряться в бумагах, мог и прозевать статью. Тогда ему тоже могли грозить неприятности. Любитель выпить, он в такие моменты не владел собой. Его багровая двойная шея тряслась, изо рта летели брызги.

– Ты не жид случаем? — орал он. — Кучерявый, хитрый, прижух в политотделе, а тебя на передовую надо.

Слобода ответил резко, оскорблений он не терпел.

– Я уже не раз там побывал, а вам не мешает туда прогуляться, чтобы знать истинную картину, а не плести краснофлотцам небылицы. Немцы — серьезный враг и умеют воевать. А вы из них кретинов делаете, которых шапками закидать можно.

После этого разговора отношения с начальством безнадежно испортились, и Николая Слободу вскоре перевели в отряд «Онега». Ехидно напутствовали: мол, если в тылу не усидел, придется воевать. Впрочем, Николай был готов идти хоть куда, лишь бы не видеть своих коллег-политработников.

Отец, который воевал под Ленинградом в должности заместителя командира артиллерийской бригады, узнал о неприятностях сына. Спрашивал в письме, может, нужна помощь? Николай ответил в тот же день, что все нормально, никакой помощи не надо. Пока письмо шло к адресату, подполковник Захар Андреевич Слобода погиб, ведя дуэль с тяжелой немецкой батареей, обстреливающей Ленинград.

Полярный день. Солнце ходит по кругу и ночью светит, как днем. Некоторые ребята не могут привыкнуть и почти не спят. Четыре дня на моторной шлюпке обследовали места, откуда вели работу чужие радиопередатчики.

Север — чудная страна. Вода ледяная, никогда не прогревается, а голубая и кажется теплой на вид. Просто она отражает небо, а если набегут тучи и поднимется ветер, волны становятся свинцового цвета. Шлюпка устойчивая, но когда хлопнет тяжелая волна со всего маху, в момент перевернет своей свинцовой массой.

Однажды в километре от берега Фатеев отчетливо разглядел подводные утесы, едва не достигающие поверхности воды. Если зевнешь и пропорешь о них днище, то вряд ли доберешься до берега.

– Не бойся, Славка, — успокаивает проводник из местных. — Мы эти скалы хорошо знаем.

– А почему прошли так близко?

– Там дальше течение сильное, большой крюк получится.

В другой раз плыли в проходе между льдинами, которые вдруг начали сближаться. Все заволновались — раздавят к чертовой матери! Проводник, возможно, и сам не ожидал подвижки. Увеличили ход и выскочили из ледяного коридора, когда его ширина достигла метров восьмидесяти, не больше. Казалось, пятиметровые глыбы того и гляди рухнут на голову.

– Здесь большого льда нет, — объяснял проводник. — Всегда успеешь выскочить.

– А если мотор откажет?

– На лед выберемся, помощь ждать будем.

– Вон стены какие отвесные, попробуй выбраться.

Однажды увидели небольшую стаю крупных белых дельфинов — белух. Они резко вынырнули из-подо льда, шумно выбрасывая воздух. На небольшой льдине увидели в тот же день трех пятнистых тюленей. Проводник из местных сразу загорелся.

– Давай плыви туда. Хорошее мясо.

Отряд пытались кормить тюленьим мясом, но никому оно по вкусу не пришлось. Но все же, уступая проводнику, двинулись к льдине. У проводника был старый американский винчестер, стрелял он на редкость метко. У Фатеева не было желания убивать животных в такой хороший голубой день, он резко увеличил газ. Тюлени подняли головы, а затем дружно плюхнулись в воду.

В поселке Надьярка участковый милиционер сообщил, что видел вчера двух незнакомых людей, окликнул их, но догнать не смог из-за сильного тумана.

Растягиваясь цепочкой, группа из семи человек обследовала километров пять берега. Ничего подозрительного, следы резиновых сапог, обычной летней обуви для здешних мест, остатки давнего костра, ржавые консервные банки.

В эффективность таких операций без радиопеленгующей аппаратуры верилось с трудом. Ну что же, по крайней мере, немцы знают, что спокойной жизни им не будет.

Жутковатая находка попалась на обратном пути. Оранжевая спасательная шлюпка с английского судна, до краев залитая водой. Она не затонула благодаря специальным герметичным отсекам, но троим морякам в таких же оранжевых костюмах это безразлично. Они погибли от ледяной воды и колыхались, сталкиваясь друг с другом.

Тянуть на буксире шлюпку, наполненную водой, слишком тяжело. Кое-как перевалили к себе на борт три тяжелых опухших тела. Пока возились, не заметили, как появился немецкий самолет-разведчик. Он сделал круг на километровой высоте, затем второй со снижением. Все замерли. Если продолжит снижение, то наверняка целью станет их шлюпка. Но массивный трехмоторный гидросамолет со свастикой и крестами не захотел тратить горючее, чтобы опускать еще ниже 15-тонный корпус, и двинулся дальше.

– Пронесло, — вытер пот со лба новичок Кучеренко.

А Гриша Чеховских похвалился:

– Его из «дегтяря» запросто снять можно. У гидросамолетов броня слабая. Жаль, что ниже не опустился.

– Спасибо скажи, что фриц горючего пожалел, — усмехнулся политрук Слобода. — У него пушек и пулеметов штук пять, да полтонны бомб. Одной очередью ко дну бы нас пустил.

– Летает, высматривает, а наших истребителей и близко не видно, — накрывая чехлом пулемет, сказал Чеховских.

Разговор об истребителях не поддержали. Их и так мало, и сопровождают они союзные караваны с грузом. Обратный путь проделали молча, стараясь не глядеть на прикрытые брезентом тела. Две другие поисковые группы ничего подозрительного не обнаружили, а четвертую обстреляли с берега из автоматов. Один десантник погиб, второй был тяжело ранен.

Маркин загорелся было организовать погоню, но в штабе его остудили. Прошло слишком много времени, немцы успели скрыться.

На танцы иногда приходили эвакуированные девушки, работавшие в основном в рыбацкой бригаде. Зенитчицы, связистки и медсестры воспринимали их с долей высокомерия. Не так много в армии военнослужащих женщин, все они избалованы мужским вниманием, одеты в добротные, пошитые по фигуре гимнастерки и юбки, хромовые сапожки.

Эвакуированные — попроще и одеты беднее. Фатеев долго присматривался к худенькой девушке в очках, затем, дождавшись начала мелодии, решительно подошел к ней:

– Позвольте вас пригласить?

Девушка поджала под скамейку ноги и простодушно предложила:

– Может, вы кого другого пригласите?

Сразу вспомнилась высокомерная Маша Воробьева. И эта тоже выделывается, хотя ничего особенного собой не представляет.

– Что, слишком много чести для меня?

– Ой, только не обижайтесь, — смутилась девушка. — Просто у меня обувь неподходящая. Ботинки рабочие, а вы вон какой нарядный. Настоящий моряк.

Слава невольно заулыбался и потянул девушку за руку. Так и познакомились. Зовут Катя, жила в Ленинграде, а зимой сорок первого была эвакуирована.

– Когда Бадаевские склады сгорели, такой голод начался, что люди все подряд ели, — простодушно рассказывала Катя. — Даже клей столярный. Все собаки-кошки мгновенно исчезли, кормовой овес на карточки давали. Суп из него синий, противный, а мы тарелки языком облизываем.

– Ты кем работала?

– Лаборанткой в техникуме.

– Грамотная, значит.

– Десять классов.

– А у меня три, — с вызовом сообщил Фатеев. — Но читать-писать умею.

– Ну, какой вы, Слава, обидчивый. Не можете просто разговаривать. Закончится война, доучитесь.

– А кто работать за меня будет?

Из Славки помимо воли рвалось желание задеть Катю, хотя он сразу понял, что понравился ей.

– Можно и работать, и учиться, — сказала Катя.

– Можно, — остывая, согласился Фатеев.

Политрук тем временем махнул рукой баянисту Саше Кучеренко:

– Давай нашу любимую… про утомленное солнце. Душевная мелодия.

Хороший получился вечер. Спел несколько песен Саша Кучеренко. Возле него сидела одна из эвакуированных девушек, выражая солидарность. Танцевать он не мог, так как больше некому было играть на баяне. Затем политрук Слобода с красивой медсестрой Алей Величко в два голоса очень душевно спели романс «Утро туманное, утро седое».

Грустные слова о любви и расставании заставили некоторых девушек тайком промокнуть глаза платочком. Только Маша Воробьева, стоявшая неподалеку от Фатеева рядом со своим кавалером, капитаном-зенитчиком, фыркнула:

– Война идет, а кто-то слюни пускает. Тьфу, противно даже.

Может, капитан думал по-другому, но Маша ему нравилась, и он неопределенно качнул головой. Вступать в спор со своей подружкой он не хотел. А Николай Слобода, когда его попросили, спел вместе с Алей «Гори, гори, моя звезда» и еще какой-то хороший романс. И так это у них задушевно получалось, что фельдшер Рябков вздохнул и сказал:

– Красивая пара. Поженятся после войны, дети красивые пойдут.

– Жди, поженятся, — усмехнулась Маша. — Все вы тут готовы свататься да жениться, лишь бы свое получить. А война кончится — все женихи в разные стороны разлетятся.

– Машка, чего ты нудишь, — не выдержал Фатеев. — Всех тебе обговнять надо.

– Злишься, что я тебя отшила? И правильно сделала. Нашел себе очкастую, вроде тебя, недомерка. Вот и дружите молча, любуйтесь друг другом.

Катя растерянно молчала. Вокруг нее были чужие люди, хорошо одетые военные девушки. С такими трудно разговаривать, отошьют сразу или выгонят. Зато не промолчал Славка. Хорошим манерам его никто не учил, и он, не раздумывая, обложил ефрейтора Воробьеву отборным поселковым матом, на котором частенько говаривали мать с отцом, когда тот напивался. Капитан-зенитчик покраснел и не знал, что делать.

– Твою невесту оскорбляют, а ты лишь моргаешь, — накинулась на него Воробьева.

– Невеста без места! — Славка окончательно вышел из себя. — А вы, товарищ капитан, угомонили бы свою…

– Пэпэжэ, — шепнул кто-то тихо, но отчетливо за спиной.

Маша выскочила из клуба, а капитан, смерив взглядом Фатеева, пообещал:

– Вы, товарищ старшина, ответите за свое хамство. Не сомневайтесь, рапорт товарищу Маркину я напишу, и товарищи подтвердят.

– Пишите хоть десять.

Товарищи вокруг промолчали, склоки им не нравились, а всякие рапорта и кляузы еще больше. Кроме того, Воробьеву не любили за высокомерие и хитрость. Пользуясь покровительством капитана, командира батареи, она часто уклонялась от боевых дежурств, прикидываясь больной.

– Вы бы лучше свою невесту догоняли, — сочувственно посоветовал фельдшер Рябков. — Маша, она резвая девушка. Зевнете и не найдете потом.

Вокруг засмеялись. Все знали, что Воробьева могла в тот же вечер с легкостью сменить капитана-зенитчика на другого офицера. Командир батареи прощал ей похождения, характер был у него мягкий. Немного посудачили, и снова продолжились танцы. В принципе ничего особенного не произошло. В этой северной глуши случалось и не такое.

У людей не выдерживали нервы. Некоторые месяцами не получали писем даже с нашей территории, а жива ли родня, оставшаяся в оккупации, можно было лишь гадать.

И полярный день, не дававший многим спать, не приносил радости. Люди ворочались на нарах после отбоя, выходили курить, а среди дня, который ничем не отличался от ночи, засыпали на ходу.

И к пище не могли привыкнуть. Оленину ели все, но весной оленьи стада ушли на север, подальше от оводов и гнуса. Рыбы хватало, но она приедалась. Не каждый день бывал хлеб, а картошку привозили в сушеном виде ломтиками, которые казались всем безвкусными.

Конечно, все это были мелочи по сравнению с передним краем жестокой войны, разрушенным до основания Севастополем и блокадным Ленинградом. Но война шла и здесь, а как хотелось про нее забыть хоть на часок.

Слава и Катя целовались на разостланном бушлате. Оба едва сдерживали себя.

– Слава, ну нельзя так сразу. Давай хоть немного привыкнем друг к другу. Ты мне нравишься, но…

Но Слава, теряя голову, уже гладил руками бедра, и Катя сдавленно ахала.

Немцы разбили крупный союзный конвой. Это случилось севернее. Ветер и волны приносили оранжевые капковые жилеты, иногда вместе с телами людей, успевшими распухнуть даже в ледяной воде. Лица многих были расклеваны до костей чайками, чернели пустые глазницы. Эти птицы, о которых любили петь моряки, оказывались безжалостными к своим беспомощным морским спутникам и клевали еще живых людей, неспособных шевелить отмороженными руками.

Афоня Шишкин, не выдержав, взял винтовку и, будучи метким стрелком, сбил одну за другой штук семь чаек. Остальные взвились под облака и тревожно перекликались.

Особенно было страшно видеть тела людей, которые плыли на танкерах. Разлившаяся нефть или мазут разъедали лица так, что смотреть было невозможно, а вокруг кистей рук полоскалась отслоившаяся кожа.

Не было легкой смерти у моряков. Однажды притащили на прицепе шлюпку. Двое обгоревших во время пожара умерли в санбате, еще двое нахлебались воды с нефтью, мучились с сожженными желудками, пока не умерли один за другим. Перед смертью они кричали так, что санитарки и медсестры, не выдержав, зажимали уши и выбегали из палатки. Фельдшер Рябков выпил двойную порцию спирта и шептал:

– Прибери их, Господь.

У фельдшера спрашивали:

– Что там в вашей живодерне творится? Ноги кому-то пилят?

– Морякам кишки мазутом сожгло. Мучаются страшно, и помочь ничем нельзя.

– Эх, и служба у них, — посочувствовал Шишкин. — Легче от пули умереть, чем такие муки принимать.

– И мы не застрахованы, — вздохнул Чеховских. — Продырявят баркас среди мазута, нахлебаемся вволю и три дня подыхать будем.

– Лучше застрелиться.

– Не у каждого смелости хватит, да и как в воде застрелишься?

Невеселые разговоры. Тоскливые. Радоваться нечему. Кругом фрицы напирают, а если появляются в небе самолеты, то немецкие. Куда наши делись? Неужели всех посбивали?

Выжившие, четверо моряков, собирались кучкой на солнышке. Десантники приносили им сахар, табак, иногда спирт. С сочувствием слушали о злоключениях.

– Лотерея, — рассуждал пожилой кочегар. — Нам такие мучения и не снились. Кроме всего прочего, снаряды везли. Если бы сдетонировали, мы бы и ахнуть не успели, а торпеда в бункер с нефтью шарахнула. Нас в шлюпке десять человек оказалось. Через огонь плыли, кожа на лице от жара шипит, а тут одно весло лопнуло. Пока другое вставляли, человек руки до костей сжег. Двое особенно сильно страдали. Лейтенанту-артиллеристу глаза выжгло. Он говорит: «Чего мучиться зря?» И пальнул себе в висок. Мы у него хотели наган забрать, но не успели, он его намертво в руке зажал, с ним вместе ко дну пошел. Потом еще один умер, тоже сильно страдал и наган просил.

– Мы лейтенанта за это ругали, — вмешался шкет лет семнадцати. — О нас не подумал, без оружия оставил.

– Ой, не мели ты чушь, Валька! Благодари Бога, что выжил. Наганом воевать собрался.

– Восемь дней плыли. Однажды военный корабль близко прошел, но в тумане нас не заметил. Волнами как начало швырять, едва не перевернуло. Самолеты немецкие два раза пролетали, мы легли и не шевелимся. За мертвых, видать, приняли.

Морячкам сочувствовали, а те вздыхали:

– Немец Ростов взял, на Кавказ идет, войне конца не видно. Недельки две-три позагораем и снова в море.

Отряд укрупнили, создали два новых взвода. Одним командовал сапер Костя Веселков, другим — лейтенант Степан Осокин из батальона морской пехоты. Получилась полноценная рота, да еще специального назначения. Маркину присвоили звание «капитан-лейтенант», и он с гордостью поменял нашивки и потребовал у политрука навести порядок с формой одежды. Однажды, подвыпив, пообещал Фатееву:

– Взвод разведки думаю сколотить. Потянешь взводным?

– Пустые разговоры, Васильич, — отмахнулся помудревший за последнее время Славка. — Кто меня с тремя классами утвердит?

– Если нажму, где надо, утвердят! Думаешь, у меня авторитета мало?

– До краев и выше, — огрызнулся Фатеев, в котором прорывалась прежняя ненужная дерзость.

И пошел по своим делам. Но капитан-лейтенант Маркин уже завелся. Как же, командир отдельной роты, на правах комбата.

– Куда пошел? Стоять.

– Ну, стою, — встал, как положено, Фатеев.

– Много берешь на себя. Борзеешь. Понял?

– Так точно.

– Девку завел. Шляешься с ней, вместо того чтобы с личным составом заниматься. Мне анархисты не нужны. Думаешь, замену не найду?

– Конечно, найдете. Я и ростом для командира разведки не вышел. Вон, Коломеец, гренадер и семь классов образования.

Леонида Коломейца взяли в разведку по распоряжению Маркина. Крепкий, грамотный парень, даже по-немецки немного понимает. Маркин, не слишком вникая в законы разведки, не знал простой вещи — в разведчики берут только добровольцев.

Коломеец был трусоват, это выяснилось в отделении, на первом же занятии. Он испуганно шарахнулся от деревянного ножа, которым отрабатывали приемы, учились отбивать вражеские удары.

– Ты от ножа не бегай, — учил новичка татарин Салиев, служивший в отряде с самого начала и переведенный недавно в разведку. — Лезвие в мясо, как в снег, входит. Не успеешь опомниться, и ты на вертеле…

И смеялся. Такой вот юмор был у Усмана Салиева, смешливого, смелого парня, на которого Фатеев надеялся, как на себя. А Коломеец этого юмора пугался. Он вообще был весь напуганный.

Еще весной бомба с «Юнкерса» рванула на палубе тральщика. У кормовой трехдюймовки ползали с оторванными ногами-руками комендор и наводчик. Все залило кровью, заряжающий, скользя, тащил к орудию очередной снаряд. Пушка, как и положено, продолжала стрелять, а Коломеец, по штату подносчик боеприпасов, скорчившись, лежал в стороне, оцепеневший от страха. Ожидал, когда ахнет новая бомба, и тогда ему точно каюк.

Орудие вело огонь до последнего, пока тральщик не стал тонуть, а Коломеец, надев жилет, лихорадочно бежал к шлюпке. Прикинулся контуженым. В госпитале ему поверили, парня трясло от пережитого страха, с неделю заикался.

Как пострадавшего после контузии, обещали направить в строевую часть штаба, писать бумажки. Но угодил в роту флотского резерва, где некстати попался на глаза Маркину. Узнав, что Коломеец закончил десятилетку и немного говорит по-немецки, командир «Онеги» сжал его широкую кисть и, смеясь, предложил:

– Жми-жми, не стесняйся. О, парень грамотный, крепкий. Где воевал?

– На тральщике, подносчиком боеприпасов на трехдюймовке.

– Коллега. Я тоже артиллерией на тральщике командовал. Вся статья в наш отряд идти.

Леня попытался объяснить, что был контужен и ждет назначения в штаб. Маркин лишь отмахнулся:

– Я сам и ранен, и контужен. Ничего, оклемался, даже по девкам бегаю.

– Не оклемался я. Мне бы еще недельки две отдохнуть.

Но упрямый капитан-лейтенант хлопнул здоровяка Коломейца по плечу:

– У нас отдохнешь, улучшенное питание получать будешь. Все, вопрос решен.

Двадцатилетний Леонид Коломеец, работавший до войны нарядчиком на заводе, смертельно боялся фронта и делал все, чтобы не попасть на боевой корабль. В атлетически сложенном теле мужчины таилась душа мышонка. Слишком ошеломила его война, совсем не похожая на красивые плакаты, где отважные краснофлотцы били из орудий по карикатурным немецким кораблям.

Ждали сражения с немецкими кораблями. Красавец эсминец рассекал волну острым, как нож, форштевнем, а мощные 130-миллиметровые орудия были готовы поразить врага. Большая канонерская лодка, устаревшая и тихоходная, несла в башнях тяжелые шестидюймовые пушки, их 50-килограммовые снаряды были способны проломить любую броню.

Шли сторожевые корабли и минные заградители, сновали противолодочные катера, а впереди колонны уступом шли три тральщика, на одном из которых служил подносчиком снарядов Леня Коломеец. Движение колонны замедляли два грузопассажирских парохода, но флотилия выглядела солидно. Даже Леня Коломеец воспрянул духом, хотя не любил и боялся моря. Поэтому с десятиклассным образованием числился всего лишь подносчиком снарядов. На соседнем тральщике должность начальника артиллерии занимал старший лейтенант Никита Васильевич Маркин.

Героической битвы с вражескими кораблями не получилось. Из-за облаков вынырнули три «Юнкерса» и с воем вошли в пике. Бомба-пятисотка ударила в носовую часть канонерки, вторая рванула возле борта. В огромные пробоины хлынула вода, канонерка затонула в течение десяти минут. Горел пароход, заваливаясь на борт, над водой виднелись сотни человеческих голов. Люди карабкались вверх и тонули.

Прямое попадание пустило ко дну соседний тральщик. Коломейцу везло. В его тральщик запустили серию небольших бомб, две взорвались на палубе, убивая и калеча людей, круша надстройки. Именно в этот момент Леня потерял голову от страха и бросил орудие, наблюдая, как ворочаются в луже крови его товарищи-артиллеристы. Он считал, что с конвоем покончено.

Страх мешал ему увидеть, что корабли, большие и малые, ведут отчаянный бой с вражескими самолетами. Выбрасывали языки пламени тяжелые орудия, зенитные автоматы посылали вверх светящиеся трассы, пулеметчики ловили в сетчатые прицелы идущие в пике бомбардировщики. Катера подбирали тонущих людей, команда горевшего красавца эсминца тушила пожар и сумела сбить один из «Юнкерсов». Батареи эсминца работали без остановки, не давая самолетам снизиться.

На пароходе команда НКВД, сопровождавшая какой-то секретный груз, дружно вела огонь из ручных пулеметов и автоматов. Рота красноармейцев, вскинув винтовки, опустошала обоймы, обжигая руки о раскаленные стволы. Трехдюймовый снаряд тральщика догнал «Юнкерс» на выходе из пике, переломил фюзеляж возле хвоста, обломки врезались в воду, как камни, подняв фонтан брызг. Тысячи глоток торжествующе орали, подкидывая в воздух бескозырки и пилотки.

Стремительный «Мессершмитт», добивавший людей в воде, получил очередь в мотор и кабину, метнулся, как пришпоренный, и рывками понесся прочь, выстилая хвост дыма.

Флотилия понесла большие потери, но разгрома не случилось. Авианалет был отбит ценой многих жизней. «Юнкерсы» и «мессеры» больше не рисковали снижаться. Но если для большинства моряков и бойцов это стало боевым крещением, то такие, как Леня Коломеец, отсидевшиеся в щелях, надолго, если не навсегда заразились страхом.

Наверное, старший лейтенант Маркин сделал ошибку, взяв труса в славный отряд морской пехоты «Онега». Но выбора у него не было, да и не знал он, как вел себя Леня Коломеец. Проверим в бою, научим, подбодрим.

Глава 5

Бои местного значения

Командование требовало активности. Разработали довольно крупную десантную операцию, в которую планировали включить и весь отряд «Онега». Маркин сумел доказать, что отряд еще не готов после понесенных в последнем бою потерь. Много новичков, а остатки отряда просто растворятся в масштабе крупной операции. Командир бригады Юшин побурчал, но согласился с ним.

Однако пришлось выделить взвод, во главе с новым командиром, лейтенантом Степаном Осокиным. Маркин, видимо, имел свою информацию о предстоящем десанте и не верил в успех операции. Направил в основном вновь прибывших, разбавив взвод несколькими старичками, в том числе Славой Фатеевым и пулеметчиком Гришей Чеховских. Послали и Леню Коломейца, чтобы проверить его боевые качества.

– Славку Фатеева обязательно посылать? — с вызовом спросил политрук Слобода. — Мы его и так в каждую дыру пихаем. Или отыгрываешься за его острый язык?

– Вы, товарищ политрук, я гляжу, тоже любите поболтать. На переднем крае вас только не хватает. В десант не рветесь.

– Я такого приказания не получал, — ответил Слобода, который действительно не рвался в спешно запланированный и не совсем понятный ему десант.

Знал, что предстоит прорывать сильные береговые укрепления, людей сосредоточено много, но с кораблями и авиацией туго. Слобода подозревал, что попытаются нанести очередной слабо организованный удар, который обойдется большими потерями и лишь создаст видимость активности. Под Севастополем, Ростовом насмерть дерутся и у нас тоже не отсиживаются, вносят свой вклад в победу.

– Политрук обязан проявлять иногда инициативу, а не только бумажки строчить. Во взводе сплошные новички, требуется хороший политический руководитель, — важно произнес Маркин.

Никто так и не понял, было ли это распоряжение политотдела или снова закусил удила капитан-лейтенант Маркин, но Николай Слобода сидел на палубе сторожевого корабля вместе с третьим взводом, куда включили также Фатеева, Коломейца и пулеметчика Чеховских. Командир взвода Осокин держался бодро, но, отойдя в сторону покурить со Слободой, тоскливо сказал:

– Бог троицу любит. Два раза в наступлении участвовал и дважды в госпиталь угодил. От третьего раза ничего хорошего не жду. Такой большой десант организовали, а прикрытие — всего два сторожевика с пушками 100-миллиметров. Немцы укрепления на совесть строят, этим калибром их не возьмешь. Хоть бы один эсминец дали.

И щелчком отправил окурок за борт. Быстро шел сторожевой корабль. Капитан торопился выполнить приказ. В кильватере двигался еще один сторожевик, а спустя какое-то время соединились с остальной частью десантной флотилии и замедлили ход. Старый тральщик и несколько рыбацких баркасов-сейнеров шли медленно, загруженные людьми — без малого тысяча морских пехотинцев, оружие, боеприпасы.

Задумали вроде дело неплохое. Немцы с зимы держали участок побережья у нас под носом. На суше наши войска продвинулись, и немецкие позиции оказались в полукольце. Заманчиво было ударить и срезать выступ.

Рыбацкие суденышки, хоть и устойчивые на волне, мотало, как щепки, а возле скалистого мыса торчали большие и маленькие утесы, россыпи камней.

– Ну, держитесь, ребята, — вздохнул Чеховских. — Паршивое место, придется искупаться.

Тяжелых орудий у немцев здесь не было. Тащить большие грузы по бездорожью не было возможности. Но зато дали знать о себе минометы и горные 75-миллиметровки.

Матросы десантировались с рыбачьих баркасов и шлюпок. Прибрежная вода кипела от многочисленных разрывов. У шлюпки, шедшей впереди, разлетелась корма. Она погружалась носом вверх уже пустая, уцелевшие моряки пытались добраться до берега вплавь.

Немцы основательно приготовились к отражению десанта, видимо имея сведения разведки. Один из сторожевых кораблей налетел на мину и начал заваливаться на борт. С грохотом сорвалась и рухнула в воду башня с носовым орудием, добивая барахтающихся в воде людей.

Фатеев уже видел, как тонут корабли. Тягостное и грустное зрелище. Из люков, иллюминаторов пытались вылезти запертые в трюмах сторожевика люди. Некоторые карабкались по палубе, подальше от подступавшей воды. Трое-четверо, порешительнее, нырнули с поднявшегося борта, но смелость их не спасла. Судно перевернулось и пошло ко дну, увлекая в бурлящий водоворот всех, кто оказался поблизости.

Второй сторожевик не решился идти на мины, людей перебрасывали на шлюпках под сильным огнем. Рыбацкие шхуны и баркасы бесстрашно летели на мель, попадая под разрывы мин и снарядов. Но уцелевшие моряки уже оказались на берегу.

Морская пехота везде дралась смело, за что и получила от немцев прозвище Черная Смерть, так как шли в атаку в черной морской форме, с расстегнутым воротом, чтобы виднелась тельняшка.

Впереди основных укреплений, в каменных норах-окопах, находилось боевое охранение. Огонь оказался настолько плотным, что передние ряды морских пехотинцев успели сделать лишь несколько шагов. Уцелевшие, на минуту замедлив атаку, кидали снизу вверх гранаты, затем дружно, не останавливаясь, ворвались в первую линию. Действовали в основном прикладами и саперными лопатками.

В узкой каменной траншее с укрытиями от мин почти целиком полег немецкий взвод боевого охранения. Убежать сумели немногие. Из глубины обороны из каменных щелей, дзотов берег простегивали пулеметы. Уцелевший сторожевик гасил их огнем орудий, и роты все глубже проникали на берег.

Но обстановка снова изменилась. Не появилось обещанное авиационное прикрытие, зато налетели вперемежку штук семь немецких истребителей и штурмовиков.

«Юнкерс-87», спикировав на сторожевой корабль, вложил тяжелую бомбу под корму и повредил винты, судно замедлило ход. Второй штурмовик налетел на зенитный снаряд и развалился в воздухе. Но и первой бомбы хватило не только замедлить ход, но и пробить днище. Сторожевик кренился на левый борт.

Кинувшиеся добивать его два «Фокке-Вульфа» были обстреляны с такой злостью, что сбросили свои стокилограммовки с недолетом и свечкой взвились в небо. Поддержка с воздуха решила многое. Отважный сторожевой корабль хоть и вел непрерывный огонь, но оставаться здесь долго не мог, насосы не справлялись с водой, которая била в трюм.

Ремонтники под огнем наводили пластырь снаружи и изнутри. Те, кто работали снаружи, находились под непрерывным обстрелом и выбывали один за другим из строя.

Замолчала носовая 100-миллиметровка с раскалившимся до малинового жара стволом. Моряки, опустив ствол на горизонтальный уровень, набрасывали мокрые куски брезента, который, шипя, вспыхивал мелкими огоньками или истлевал от жара до черноты.

Взвод, которым руководил Николай Слобода, схватился с немцами на правом фланге. Укрепления, как водится, немцы возвели на совесть. Из бетонного дота вел огонь крупнокалиберный пулемет. Два дзота, сложенные из крепких шпал, приваленных сверху метровым слоем гальки, подметали своими МГ-34 весь правый фланг.

Командир взвода Степан Осокин, с которым Слобода не успел толком познакомиться, лежал на нейтралке вместе с несколькими десантниками. Взвод подпустили поближе и накрыли огнем. Фельдшер Аким Рябков перевязывал раненых, наливая им и себе спирт из литровой фляги. Десантник из новичков матерился, затем умолк, слушая звон летевшей в их сторону мины.

– Щас даст… пропадем, ребята!

– Не каркай.

Мина ударила с перелетом. А Николай Слобода показывал Фатееву тропинку, ведущую в сосняк. Славка понял его с полуслова. По сторонам мины. Там уже лежали с разорванными ногами и промежностями не менее десятка человек. Сюда бросили целую роту, надеясь прорваться с фланга. Здесь она почти целиком и осталась. Влетели сгоряча на минное поле, а когда загремели взрывы и моряки шарахнулись назад, их накрыли из нескольких пулеметов. Большинство раненых уже истекли кровью и замолчали, двое-трое продолжали стонать.

– Помогите, умираю, — собрав последние силы, закричал один из них. — Выручайте, пришлите санитаров.

В его сторону тут же хлестнула пулеметная очередь, а кто-то из десантников невесело заметил:

– Вот и допросился.

– Поле насквозь простреливается, к нему не подойти.

– К вечеру на том свете все и встретимся, — поддержал его другой.

– Через пяток минут начинайте вести огонь, — командовал политрук Слобода. — Чеховских, Фатеев и ты, Коломеец, поползем по траншее.

Собирали гранаты, оставив лишние вещи в окопе. Славка видел, как трясло Коломейца.

– Чего крутишься? — подмигнул ему Чеховских. — Зачем гранаты за пазуху набил? Ползти как будешь?

Подтянул к себе ничего не соображающего от страха парня, переложил гранаты поудобнее, чтобы не мешали ползти.

– Помнишь, как обращаться с ними?

– Угу.

– Чего угу? Не забывай встряхивать.

– Угу.

Ползли по тропинке, не поднимая голов. Позади остатки взвода и роты морской пехоты палили из всех стволов, вымещая злость за пережитый страх.

Фатеев, как обычно, полз впереди. Опыт давал о себе знать. Когда в кустах что-то шевельнулось, ударил длинной очередью, затем бросил две «лимонки». Оказался заслон из пулеметного расчета. Тяжелый МГ-08 на треноге опрокинуло, двое солдат лежали рядом. Третий отполз на несколько шагов и лежал, зажимая лицо ладонями, мундир сверху пропитался кровью. Леня Коломеец ахнул от страха, когда Чеховских, подтянув немца, молча всадил в бок кинжал.

– Вот так, — пробормотал Чеховских.

– Надо остальных звать, — предложил было Коломеец, но дзот, развернутый в их сторону второй, более узкой, амбразурой открыл огонь.

Это был новый пулемет МГ-42 со скорострельностью 20 пуль в секунду. Группу спасло лишь то, что все пятеро лежали в низине. Траву и мелкие кусты срезало, как косой.

У бойца с самозарядной винтовкой СВТ нервы не выдержали. Приподнявшись, он стал медленно отползать, используя, как прикрытие, большой, обкатанный льдом камень.

Дальнейшее навсегда отпечаталось в памяти Фатеева да и всех остальных из группы. Пули ударили в верхнюю часть камня и откололи круглую, с чайное блюдечко, верхушку. Острый, как нож, кругляш, вращаясь, врезался в шею десантника и перерубил ее почти напрочь. Хлынула кровь, парень вскочил и, получив еще несколько пуль в спину, упал на траву.

Гриша Чеховских мощной рукой придерживал бьющегося в истерике Коломейца. В пяти шагах, запрокинув голову, умирал с надрубленной шеей боец. Фатеев полз по траве, делая круг. Привстав на колени у задней дверцы дзота, бросил оставшиеся у него две РГД.

Двойной взрыв перекосил дверь, но вряд ли принес вред находившимся внутри.

– Стреляй в дверь, не давай высовываться, — крикнул Слобода. — Я им «лимонку» сейчас засажу.

Подбежав ближе, протолкнул гранату, она за что-то зацепилась, и политрук едва успел откатиться от веера осколков. Дверь, расщепленная, излохмаченная, по-прежнему закрывала вход, а от соседнего дзота вели огонь трое-четверо немцев. Затем завыла мина и взорвалась в нескольких шагах позади.

– Уходим, их там чертова прорва, — кричал Фатеев, меняя диск. — К фрицам подкрепление прибыло.

Николай Слобода, пригибаясь, побежал назад. На том месте, откуда он бросал гранату, взорвалась мина, следом еще и еще.

Отходили под непрерывным минометным обстрелом, теряя на каждом метре людей. У берега шлюпки торопливо забирали уцелевших десантников. Осевший на борт сторожевой корабль прикрывал отход, бегло стреляя из всех стволов. На него, так же как и на отступавших бойцов, сыпались мины. Оба дзота были разворочены до основания, из камней торчали расщепленные шпалы. Дот с закрытыми амбразурами молчал. Однако снаряды сторожевого корабля оказались недостаточно мощными, чтобы развалить железобетонные стены.

Дот возвышался мрачной серой коробкой, не рискуя открывать амбразуры, слишком близко находились пушки русского корабля. Берег был усеян телами погибших десантников, волны прибоя ворочали их и били о скалы. За полосой укреплений горела казарма, еще какие-то строения. Немцам этот бой тоже стоил немалых потерь, хотя, как часто бывало в 1942 году, мы не добились на этом участке успеха.

О немецких потерях сообщила разведка. Десантники целиком выбили взвод боевого охранения, завалили несколько блиндажей и дзотов с людьми, прямым попаданием орудия сторожевика разнесло грузовик с подкреплением. Много немцев было убито и ранено в рукопашной схватке на берегу, но плацдарм остался за врагом.

Штабные выводили какие-то сказочные цифры немецких потерь, чтобы оправдать гибель сторожевого корабля и неудачную попытку десанта. Наши людские потери, как всегда, прошли мелкими строками.

– Но юшку мы им пустили, — грозил кулаком Григорий Чеховских.

– Это точно, — поддакивал Коломеец, уже считавший себя бывалым бойцом.

– Что точно? Штаны лучше постирай.

На следующей неделе отряд по приказу командира бригады предпринял самостоятельную операцию. На многое не замахивались, но внезапно нанесли удар по строившейся в узком заливе базе для немецких катеров. Базу немцы строили небольшую, где могли переждать непогоду или залатать пробоины два-три небольших катера.

Взорвали причал, перебили охрану и большую часть инженерной команды, несколько человек взяли в плен.

– Ну, вот, умеете, когда захотите, — потрясал кулаком комбриг Юшин.

– Цель нормальную выбрали, — отвечал Маркин. — А в тот раз кинулись целый укрепрайон нахрапом брать, ну и получили по ряшке.

– Ну, это не нам операции планировать. Начальству виднее.

Какое-то время стояла тишина. На базе шли занятия, иногда устраивали танцы. Слава Фатеев гулял вечером со своей подругой Катей и слушал ее рассказы о Ленинграде. Любовь не любовь, а хорошо, когда рядом близкий человек.

Иногда, забывая про все, смеялись, дурачились — обоим лишь по двадцать лет недавно исполнилось, но часто Катя уходила в себя и говорила:

– Душой чувствую, не дожила мама с братьями до весны. Такой голод был, что люди человечину ели. Предлагают котлеты или холодец, люди знают, из чего это сделано, не спрашивают, молча покупают. Мама скорее бы умерла, чем такой холодец покупать.

– Ты про человечину меньше рассказывай. У нас некоторые помешались, паникеров кругом ищут. Парня неделю в особом отделе продержали за то, что немецкий «Мессершмитт» хвалил.

– Я с тобой только делюсь.

– Ну и правильно. А своих раньше времени не хорони. Город по Ладоге снабжают, театр даже работает.

– Эх, Славка, не знаешь ты ничего. Нас перед эвакуацией инструктировали — не разводить панику, меньше болтать. То есть не говорить правду. Люди от голода хищниками становятся. А в основном ждут, когда конец придет. Мы прошлой зимой не верили, что выживем. Умрет кто-то из семьи, по неделе в комнате лежит, пока не соберемся с соседями и кое-как вниз вытащим. Смотрим, на следующий день у мертвеца кусок ляжки или мышца с руки срезана.

– Ну, хватит, Катя, — уговаривал Слава, — у меня не лучше дела. Из Сталинграда ни одного письма не получил. В газетах бубнят: мол, идут бои на подступах. А где они, эти подступы?

Иногда проводили свободный вечер в рыбацком стане. Ели уху, рыбаки доставали где-то спирт, забывались все несчастья.

Но тишина длилась недолго. Немцы не давали покоя, бомбили один участок за другим.

Однажды налетела тройка «Юнкерсов-87». Главной целью был пароход, стоявший у пирса. Зенитное прикрытие у пирса было слабое. Когда-то участок защищала четырехорудийная батарея, затем одно орудие разбили, второе увезли на ремонт и до сих пор не вернули. Оставались две трехдюймовки и не слишком надежный пулемет ДС-39. Командовал этой неполной батареей капитан, а орудия и пулемет обслуживали девушки-зенитчицы. Когда «Юнкерсы» приблизились, оба орудия ударили дружно по команде капитана, который стоял на командном пункте. Дело он свое знал, вел себя в бою решительно, с него брали пример остальные.

Тяжелые снаряды зенитчицы брали вдвоем и подносили бегом, без передышки. Головной «Юнкерс», не обращая внимания на плотный огонь, пикировал ровно и круто — с такой траектории бомбы ложатся в цель наиболее точно.

Главная задача зенитчиков — не допустить удара по пароходу. Обученные расчеты быстро вычисляли траекторию бомбардировщика, хотя знали: на пикировании его не возьмешь — слишком велика скорость. Орудия, хоть и не автоматические, но вколачивали снаряд за снарядом каждые шесть-семь секунд.

Это действовало на нервы пилотов. Снаряды прошли совсем рядом, а две бомбы килограммов по двести пятьдесят шарахнули почти в цель. Одна легла возле борта парохода, подбросив его и оборвав канаты. Сорвались со стапелей шлюпки, а капитанскую рубку смяло, выбив рамы и стекла. Пострадал ли кто из моряков, было пока непонятно. Вторая бомба взорвалась на пирсе за кормой парохода, превратив небольшой причал в месиво металлических и деревянных балок.

Следующий «Юнкерс», не выдержав, вильнул. Снаряд ударил его в фюзеляж, который сплющился и лопнул. Пилот стал выводить машину из пике. Нагрузка и скорость мгновенно увеличили трещину, отлетел один, другой кусок обшивки, а следом отвалился хвост. Потеряв управление, «Юнкерс» закувыркался, пилот успел сбросить бомбы, возможно надеясь обезопасить удар или как-то приводниться. Но это не помогло. Обе бомбы и куцый корпус рухнули рядом. Метров на сто взвился столб воды, дыма, сверкнуло пламя.

Третий «Юнкерс» оставил в покое пароход и сбросил бомбы на орудие, сбившее его собрата. Попал не совсем точно, но зенитку перекосило, разбросало артиллеристов. На единственное уцелевшее орудие, которое посылало снаряд за снарядом, обрушились оба «Юнкерса», посылая длинные очереди из спаренных носовых и кормовых установок.

Фонтанчики расколотой в брызги гальки добежали до уцелевшей зенитки, перехлестнули ее, ударили по металлу, сбросили с сиденья девушку-наводчицу, вторая упала рядом и свернулась в клубок. Оба «Юнкерса», сделав петлю, снова обстреляли зенитные расчеты. Убегавшая подносчица снарядов покатилась по земле, гимнастерка окрасилась красным.

– Девок бьют, — кричал Афоня Шишкин, — грозя «Юнкерсу» кулаком.

Подбежал к съежившемуся пареньку-часовому и, выдернув винтовку, раз за разом выпустил по самолетам пять пуль. Один раз попал точно, на капоте, возле мотора, сверкнула голубая искорка. Хоть и с запозданием, из гнезда, обложенного мешками с песком, ударил зенитный пулемет ДС-39. Длинная очередь прошила крыло «Юнкерса-87», заставив резко отвернуть в сторону.

Сзади налетел другой «Юнкерс» и спаренной очередью перехлестнул гнездо, разбив корпус пулемета и тяжело ранив девушку, командира расчета.

Но порезвиться немецким самолетам не дали. Афоня Шишкин садил пулю за пулей, сопровождая каждый выстрел матом. Паренек-постовой цеплял Афоню за штаны и просил: «Дяденька, отдай винтовку».

– Пошел на хрен, сопляк!

Фатеев прибежал с пулеметом Дегтярева и, встав за бетонную тумбу, ударил очередью бронебойных по кабине пикировщика. Стекло покрылось сетью мелких пробоин и трещин, замолчала кормовая спаренная установка. Никогда еще вражеским самолетам не оказывали такого ожесточенного сопротивления. Били из винтовок, автоматов ППШ, «томпсонов», трофейных МП-40.

Даже капитан-лейтенант Маркин стрелял из трофейной автоматической винтовки. За минуту выпустил все три магазина и закурил, азартно подбадривая ребят.

– Так их, сволочей! Думали, здесь, как по проспекту, гулять можно.

Один из самолетов завилял, видимо, повредило систему управления, и стал набирать высоту, рыская по сторонам. Другой «Юнкерс» уходил следом, оба кормовых пулемета задрались вверх, стрелок был убит или тяжело ранен. Исчезающую среди облаков пару провожали свистом и матом:

– Нажрались, суки!

– В следующий раз вообще без штанов оставим!

Но через считаные минуты веселье перешло в горькое чувство досады и сострадания к девушкам-зенитчицам. С ними зубоскалили при встречах, у каждой имелся свой кавалер, вспыхивали любовные истории, были ревность и расставания.

Сейчас их осталось в живых совсем немного. Спешно уносили раненых. Аля Величко, красивая медсестра, подруга Николая Слободы, тяжело дыша, лежала на носилках. Левая нога по голень была оторвана и перемотана бинтами, возле нее стоял растерянный политрук.

– Несите быстрее, — торопил врач из санчасти.

– Ей что, ногу ампутируют? — спросил Николай.

– Уже ампутировало осколками, — раздраженно ответил врач. — Нам только рану почистить остается и проследить, чтобы в живых осталась.

Маша Воробьева, в порванной гимнастерке, с закопченным лицом, шмыгнула носом.

– Вот и поженились, — тихо сказала она. — Кому Алька без ноги нужна?

Остальные зенитчицы промолчали. Слишком много они пережили за год войны, чтобы затевать пустые разговоры о любви и верности. Будущее покажет.

Досок на гробы не хватало. Разобрали навес, под которым обедали, выбили плахи из разбитой рыбацкой фелюги, старшина пожертвовал две запасные двери. Война. Выбирать не приходится.

За ночь выдолбили в каменистой земле яму, уложили в два ряда гробы и после короткой речи политрука Слободы тремя залпами проводили в последний путь боевых подруг и друзей.

Глава 6

В погоне за «Кондором»

«Кондор», четырехмоторный морской разведчик-бомбардировщик, заметно кренясь и дымя, пытался уйти на юго-запад. Громадина, длиной 24 метра и с тридцатиметровым размахом крыльев, он казался гигантом по сравнению с двумя нашими истребителями, упорно не выпускающими свою добычу. «Як-1», остроносый, вдвое превышающий по скорости «Кондора», поднырнул снизу и пронесся, выстилая перед собой пушечную трассу, направленную в один из двигателей.

«Як» выбирал для атаки, казалось, наименее защищенный участок огромного бомбера, сумел всадить в двигатель несколько снарядов и пуль, но, выныривая перед носом «Кондора», угодил под очередь носовой 20-милиметровой пушки. Снаряды вырвали кусок боковой обшивки, пробили дыру в крыле и встряхнули легкую машину с такой силой, что она крутанулась вокруг оси, грозя свалиться в штопор.

Но пилот сумел восстановить равновесие и вышел из-под огня. В контейнерах еще оставались снаряды и патроны, на дне бака плескался бензин. Упускать такую добычу было непростительно, тем более до границы с Финляндией оставалось всего ничего.

Второй истребитель, И-16 устаревшего образца, короткий, с корпусом, похожим на бочонок, немногим превышал скорость «Кондора». Однако И-16, или «ишачок», как его часто называли, превосходил по увертливости большинство самолетов того времени и, заложив крутой вираж, всадил с расстояния семидесяти метров еще одну очередь из своих скорострельных пулеметов в уже поврежденный двигатель «Кондора».

И пилот был опытный, и прицел взят точно, но пули калибра 7,62 миллиметра оказались слишком слабы для огромных двигателей, а пушки на этом истребителе отсутствовали.

Бой и затем погоня продолжались довольно долго. У истребителей с их ограниченным запасом топлива до «точки невозврата» оставались считаные минуты. Все три машины получили повреждения. Молодой пилот «Як-1» чувствовал, как немеет правая нога, а в унтах хлюпает кровь. Атака, в которую он заходил, будет последняя, он это хорошо понимал.

«Кондору» удалось сегодня пройти большой участок над маршрутами союзных конвоев, достаточно покружить над другими объектами, и упускать его было нельзя. Слишком много секретной информации заснял он на свои объемистые кинокамеры, и слишком многое увидел его экипаж.

Час назад «Кондора» пытался перехватить неуклюжий русский гидросамолет МБР-2 со слабым вооружением и скоростью 250 километров в час. На что надеялись русские пилоты — непонятно. «Кондор», не меняя курса, прошил противника из крупнокалиберного пулемета и автоматической пушки. Обломки гидросамолета и два мертвых тела, кувыркаясь, летели с большой высоты вниз.

Раскрыть парашюты успели лишь два человека из экипажа. Белый шелковый купол вспыхнул после точной очереди кормового пулемета. Четвертый из экипажа сумел приводниться, но как долго сумеет он продержаться в ледяной воде? Десять, пятнадцать минут от силы.

– Пусть подыхает, — потягиваясь в кресле, сказал подполковник, командир «Кондора». — Через полчаса его уже будут клевать чайки.

Пилот истребителя «Як-1», которому исполнилось в апреле девятнадцать лет, в своем стремлении сбить вражескую машину превысил все пределы риска. Он пошел в лоб, намереваясь выпустить остаток боезапаса как можно ближе в застекленную морду огромной машины. Если получится, то в упор. С расстояния, когда бронестекло не выдержит и лопнет, пропуская смертельные удары. Пилот не ощущал себя самоубийцей и оставил шанс уйти с превышением в десятке метров над темно-синим корпусом огромного «Кондора».

– Давай, лови!

Переговорные устройства тогда работали слабо, но коллега молодого пилота «Як-1» отчетливо расслышал его слова. Пушка и два крупнокалиберных пулемета «Кондора» вколачивали в приближающегося русского свой объемистый запас контейнеров сплошной очередью.

«Як-1» был изготовлен в основном из фанеры и дерева, но на таком расстоянии от массы вражеских снарядов и пуль не спасла бы и броня. Как ножом, вскрыло лист капота, обнажив внутренности вспыхнувшего двигателя, кувыркалась оторванная лопасть винта. Лобовая часть кабины разлетелась веером осколков, прострелянная голова пилота уткнулась лицом в капот.

Все это происходило в такой близости, что куски двигателя, колесо и другие обломки «Яка» врезались в «Кондор», как снаряды, оторвали винты левого внутреннего двигателя, пропороли, словно плугом, крыло, скрутили и отбросили прочь куски обшивки. От сильного удара тридцатитонная масса морского бомбардировщика вздрогнула, но не сбилась с курса.

«Як», малыш по сравнению со своим врагом, разваливаясь на куски, летел вниз вместе с телом погибшего пилота. «Кондор», несмотря на многочисленные повреждения, продолжал тянуть на двух двигателях. Против него оставался И-16, тоже крепко побитый, имея небольшой остаток патронов и горючего в баках. Огромный, новейшего образца морской разведчик и устаревший, деревянный, похожий на бочонок истребитель.

Преимущество было в одном. За штурвалом «ишачка» сидел опытный летчик-полярник Павел Горшеня, прошедший Испанию и войну с Финляндией.

Он получил свой первый орден Красного Знамени, когда в одиночку схватился на И-16 с тремя итальянскими штурмовиками «Линче», не уступающими по скорости «ишачку», вооруженными тремя крупнокалиберными пулеметами каждый. Павел Горшеня, тогда еще старший лейтенант, использовал высокую маневренность своего И-16. Рискуя, проносился в опасной близости, посылая очереди своих не слишком мощных пулеметов. Зато в цель.

Сначала потянул вниз с горевшим двигателем один штурмовик, а Павел висел над другим. Сделав круг, пошел в пике и прошил очередью кабину пилота. На третий штурмовик, как и сейчас, патронов почти не оставалось. Стрелял с расстояния полусотни метров, получив в ответ две пули в руку от кормового стрелка. За этот бой Горшеня получил кроме ордена капитанское звание.

Испания, Финская война и вот уже год на Севере много чему научили майора Горшеню, увеличившего счет сбитых вражеских самолетов до одиннадцати штук. Павел видел, как шел в безнадежную лобовую атаку его товарищ. Он не добился успеха, но вывел из строя один из двигателей и пробил лобовое бронестекло. Поэтому ветеран на И-16 решил ударить своим маломощным оружием в то же место.

Экономя горючее, он открыл огонь с короткого разворота. Тугой пучок пуль, летящих со скорострельностью 60 штук в секунду, выбил потрескавшийся кусок бронестекла, ударил по приборам и пробил насквозь голову второго пилота, молодого капитана. «Кондор» дернулся, проводил пронесшийся в десятке метров старенький русский истребитель несколькими снарядами (у него тоже кончался боезапас), и обе машины разошлись, каждая в свою сторону.

И-16 кое-как дотянул до аэродрома и плюхнулся, дымя пробитым и перегревшимся двигателем. Когда пилот вылезал из открытой кабины, сбежавшиеся коллеги кричали:

– Ну что, Паша, можно поздравить с двенадцатым?

Майор Павел Горшеня отстегнул парашют. На груди тяжело звякали три ордена Красного Знамени и несколько медалей.

– Лучше поздравьте, что сам вернулся. Виталька Рутков вместе с «Яком» в лед врезался, а гадюку мы упустили. Дымит вовсю, два мотора сдохли, а тянет из последних.

Спустя час прилетел посланный в разведку У-2 и доложил:

– Шлепнулся ваш «Кондор». На Ахтырском леднике лежит.

– Разбился? Сгорел?

– Нет. Сумел приземлиться на брюхо. Только хвост отвалился.

А в штабе царила суета.

– Он целый день наши маршруты снимал. Кинопленку немедленно изъять, экипаж, если жив, задержать и доставить в штаб флота. — Начальник оперативного отдела, молодой капитан второго ранга, отдавал вполне дельные приказы. Учел бы еще, что Ахтырский ледник расположен на высоте двух тысяч метров, а туманы и дожди со снегом в это время года там едва не каждый день.

Полярный ас Павел Горшеня показал в окошко самолета на серые точки, разбросанные внизу.

– Это машина Виталия Руткова. Вернее, то, что от нее осталось. Спустись пониже!

Но пилот Р-5 покачал головой.

– Идем на пределе. Ветер пять баллов и крутит, как в трубе.

– Ладно, держи курс на юго-запад. Сколько до места падения «Кондора» осталось?

– Километров пятнадцать, — ответил штурман.

– Все, дальше нельзя, — заявил пилот Р-5. — Видимость падает, и ветрище, того и гляди, на лед сбросит.

– Протяни еще хоть десяток верст и ищи место для посадки.

Приземлились на сравнительно ровном участке, но едва не влетели в промоину. Небольшой самолет подбросило, ветер ударил под брюхо, однако пилот Р-5 умело выровнял машину. Отделались крепким скачком, потом еще одним, и самолет остановился.

Наружу вылезли шесть человек: пилот Горшеня, капитан Маркин, Слава Фатеев, Афанасий Шишкин, пулеметчик Чеховских и десантник из недавнего пополнения Антон Парфенов. Майор Горшеня и его погибший друг свою задачу выполнили, теперь дело оставалось за бойцами отряда «Онега».

Пилот «Кондора» сумел посадить огромную машину на редкость умело. Отлетел хвост, выбило несколько колес, и разломило правое крыло. Машина до половины погрузилась в спрессованный снег. Но корпус и носовой отсек с экипажем уцелели. И небольшой участок со снегом выбрал умело. Еще немного, и грохнулся бы на лед.

Кассеты киноаппаратов, как и ожидали, оказались пустыми. Разведчик сделал свое дело, снял на пленку нужные объекты, умело отбился от истребителей и даже сумел приземлиться, исхлестанный пулями и снарядами.

Мертвый немецкий пилот в пуховом комбинезоне сидел на своем месте. Из дырки на виске натекло немного крови, лицо заиндевело. Широко открытые глаза смотрели прямо перед собой. Пистолет у погибшего забрали его товарищи из экипажа, сняли также пулемет МГ-34.

– Сколько же их осталось? — спросил Чеховских.

– Шесть человек экипаж, возможно, один-два наблюдателя, — объяснял Горшеня. — Так что минимум пять человек против вас. Плюс пулемет.

Времени терять было нельзя, и в путь двинулись уже через четверть часа. Капитан-лейтенант Маркин не слишком переоценивал значение отснятой пленки. Это не первый и даже не десятый разведчик, крутившийся вокруг Архангельска и вдоль побережья Кольского полуострова. Вряд ли он снял что-то особенное.

Но «Кондор», по сравнению со своими мелкими собратьями более технически вооруженный, с новейшими радарами, наверняка увидел много чего лишнего, поэтому выслали без промедления группу. Собирались послать гидросамолет из скудного запаса морской авиации, но погода окончательно испортилась.

По следам догадались, что из экипажа уцелели пять человек. Выходит, силы равные. Пятерка летчиков двигалась через ледник. На буграх следы сдувало ветром, но спустя какое-то время с помощью Парфенова, тоже опытного охотника, Шишкин уверенно находил их.

– Торопятся они, только быстро здесь не пройдешь, ноги переломаешь. Вон, гляньте.

Он показал место, где экипаж «Кондора» пытался спрямить расстояние, но не удержался на склоне и сполз метров на двадцать, едва не врезавшись в скалу. Афанасий с вершины бугра осмотрел окрестности. Только на Севере можно увидеть такие просторы. В сторону Финляндии рядами поднимались заснеженные хребты. Впадины, забитые прессованным темным снегом, тянулись на километры.

Ахтырский ледник сползал с одного склона на другой широкой лентой. Кое-где от ленты отделялись островки льда. Кроме лишайника, росли редкие полярные ели и карликовые, стелющиеся по земле березы. Ветер не стихал, принося облака снежной пыли.

Несмотря на то что все пятеро десантников находились в здешних краях уже несколько месяцев, обширная ледяная панорама с вершины ледника завораживала. Шишкин, лучше других ориентировавшийся на местности, надеялся лишь на то, что напрямик немецкий экипаж не пройдет и будет двигаться медленно.

– Дай бог, чтобы они за час пару километров одолели, — сказал он. — Догоним.

Впрочем, и десантники двигались не намного быстрее. Путь преграждали впадины, расщелины и каменные завалы. Через некоторые можно было перебраться, другие приходилось обходить, делая большой крюк. Уже через километр наткнулись на узкую змеистую расщелину. На твердой сухой земле ее перемахнешь без особого труда, но здесь так просто не получится. Скользкие края не дают опоры, а на дне глубокой щели бьется поток тающего снизу ледника.

Значит, надо делать крюк. Через час завязли в низине, напоминающей озеро. Только вместо льда низина была набита спрессованным снегом. Шишкин сделал полсотни шагов, ничего, вроде держит. Махнул остальным, но через десяток метров ухнул по грудь в вязкую массу. Кое-как выбрался с помощью брошенной веревки. Через эту низину не пройдешь.

Так и двигались зигзагами, то поворачивая назад, то карабкаясь вверх. Антон Парфенов, из новичков в отряде, начал было резво скакать вниз по склону. Его притормозил Маркин:

– Сломаешь ногу — здесь и останешься. Нести тебя некому, нам важнее фрицев догнать. Усек?

– Виноват, товарищ капитан-лейтенант.

Парфенов родом из Мезени, северянин, ориентируется в здешних местах неплохо, просто иногда пробивается мальчишество — ему всего двадцать два года.

Через некоторое время увидели следы короткой остановки. Три консервные банки, окурки, целлофан из-под хлеба и шоколада. Мусор втоптали в снег, но сразу видно, что это не пешая разведка и не егеря. Те спички горелой не оставят и шагают след в след. И тем более не вытопчут целую поляну, которая еще пахла золой — подогревали консервы, сосиски в соусе.

– Хорошо, гады, живут, — позавидовал Гриша Чеховских. — Сосиски, шоколад, сигареты с золотым ободком.

Всем сразу захотелось есть. В мешках мерзлый хлеб и рыбные осточертевшие консервы. Не так и плохо, но рыба надоела до черта. А печень трески (деликатес на материке!) в плоских баночках, очень питательную и вкусную, никого силком есть не заставишь. Лучше уж серый хлеб пополам с овсом.

– Ребята, час назад они здесь были, — определил Афоня Шишкин. — Ну, полтора от силы. Если поднажмем, догоним до ночи.

Ночи все еще короткие, всего часа четыре. Ускорить ход смысл есть. Двинулись вперед с азартом, позволив себе лишь выкурить по самокрутке. Грязно-серый, еще не закончивший линьку песец вымахнул из-под ног и рванул прочь, подняв облезлый хвост.

– Гони его!

– Зимой бы ты нам попался!

Пойдут ли немцы ночью дальше?

Угадывая вопрос командира, Афанасий Шишкин отрицательно покачал головой:

– Не рискнут. Я днем в расщелине едва ногу не свернул, а ночью сплошной риск. Через час они остановятся, и нам бы переждать.

– А ты что скажешь, Антон?

– Верно Афанасий рассуждает. Я, можно сказать, местный, и то бы не рискнул. А фрицы тем более.

– Ну, раз Антоха команду дал, — засмеялся Маркин, — переждем до утра.

Расположились в овражке. Уже в сумерках долго всматривались в бинокли. Мелькали какие-то пятна. На берегу залива увидели нерпу. Едва не приняли ее за человека, собрались было окружать, потом успокоились. Грызли хлеб, ели подогретые на крохотном огоньке консервы, а Чеховских не отказался даже от печени трески. Остальных Маркин заставил жевать пропитанные жиром кусочки силком. Неизвестно, сколько завтра идти, нужны силы.

Беспокоило, что не поленился немецкий экипаж захватить пулемет. А это значит, близко не подпустят.

– Завтра у нас времени в обрез будет, — рассуждал Маркин. — Часа за четыре они либо к границе выйдут, либо их с самолета подберут, если погода позволит. А погода, судя по закату, будет ясная.

Заснуть в десятиградусный мороз трудно даже привычным к Северу людям. Сбились в кучу, толкали друг друга, с нетерпением ждали рассвета. Из всех пятерых смог поспать лишь новичок Парфенов.

– Привык на охоте, — зевая, пояснил он.

– Я тоже охотник, — отозвался Шишкин, — а без костра спать не научился. Может, расскажешь?

– Мы на солонцах часто охотимся. Там и три, и пять часов неподвижно лежишь. Чуть шевельнешься, лося и след простыл. Больше он к этому солонцу месяц не подойдет, а ты со всей семьей щи пустые хлебай.

Антон в свои двадцать два года оказался женат и успел родить ребенка, работал техником в совхозной мастерской. Простой по характеру, он рассказывал, что, когда из деревни начали забирать парней на войну, родители разрешили всем, кто хотел, жениться.

– Чего там разрешали, заставляли даже. Парень с девкой мнутся, еще толком не обговорили, а их в сельсовет тащат. Женитесь и родите ребенка. Они мудрые, деды наши. Как знали, что такая страшная война будет. Из тех, кого летом и осенью в сорок первом забрали, половина уже сгинула, а войне конца-края не видать.

– Хороший ты парень, Антоха, — от души сказал Маркин. — Но осторожности в тебе мало. Если хочешь к семье вернуться, почаще оглядывайся.

– Ладно.

Все тихо засмеялись, а Фатеев объяснил, что нет в армии слова «ладно», а отвечать надо «есть».

Командир оказался прав. Погода улучшилась, стих ветер, и рассеялся туман. Поднялись, разминая ноги, когда оранжевая полоска лишь слегка осветила восточный край неба, и двинулись практически в темноте. Какой на морозе сон, да еще без костра? Лучше уж шагать, осторожно глядя под ноги.

Дважды теряли следы на продутых ветром холмах. Снова возвращались, и Шишкин вместе с Парфеновым внимательно осматривали каждый метр. Новичок оказался хорошим следопытом. Если бы не чутье обоих охотников, давно сбились бы со следа. Шли насквозь мокрые от пота. Особенно тяжко приходилось тем, кто был в полушубках.

– Вон они, — крикнул Антоха Парфенов. Неудивительно, что пять черных точек на леднике увидел охотник с его кошачьим зрением.

Ускорили шаг, точки исчезли из виду. А тут сгоряча влетели в заросли мелкой, стелющейся по земле березы. С лежанки не спеша поднялся лось, огромное гнездо из мелких веток, на котором он спал, дымилось. Лось спокойно оглядел людей, сделал шаг, другой и пустился широким махом, бесшумно, не задевая березняк и выбрасывая ошметки грязи.

Из болотистой низины, как из огромной сети, выбирались не меньше часа. Лица исхлестало ветками, все вывозились в грязи. Сидели обессиленные, затем почистили оружие. Все вымотались, а Чеховских тоскливо сказал:

– Нам еще поплавать не хватает — считай, курс молодого бойца прошли.

Спустя какое-то время, выбравшись в редкий березняк, Афоня Шишкин долго рассматривал следы экипажа «Кондора».

– Умотались они крепко. Видно, что даже качает на ходу, догоняем мы их.

Укрытий на равнине хватало: те же елки, валуны, нагромождения льда. Маркин и Шишкин переглянулись.

– Дело такое, ребята, — чертил веточкой на снегу капитан. — Летуны они умелые, но ходоки так себе. Кроме того, наверняка поколотило их во время приземления. Догоняем мы их, и они это отлично понимают. Оружие — наверное, пистолеты, но, если подставимся под пулемет, все здесь и останемся.

– Скорее всего оставят около следа пулеметный расчет, а остальные по льду, где следов меньше, отойдут в сторону. Это единственный у фрицев выход покончить с нами и оторваться. Для авиации погода неподходящая.

Погода снова изменилась. Ветер тащил клочья облаков на высоте двухсот метров, кое-где задевая утесы. Рассыпались в цепь. Афоня Шишкин, под прикрытием Чеховского и Парфенова, шли вдоль следа. Остальные в стороне, чтобы не попасть всем сразу под пулеметный огонь. Рассчитывали, что не так просто устроить засаду среди льда и редких елей. По крайней мере, метров за двести можно разглядеть, если не зевать.

Антон Парфенов, хоть и считался в отряде новичком, опыт имел достаточный. Еще в учебном полку выделялся ловкостью и крепкими мышцами. Крутил «солнце» на турнике, делая по два десятка оборотов без отдыха. В двадцатикилометровых марш-бросках никогда не выходил из первой пятерки.

Боевое крещение принял в декабре 1941 года под городком Свирицей на берегу Ладоги. Его потрясло, как немцы фланговыми ударами расправились с его полком. Сбили слабую противотанковую оборону и пошли бить в спину убегающих бойцов.

Насмотрелся на трусость и на храбрость, но больше всего поражала Антона растерянность, непродуманность нашего командования. В одном месте, на грамотно вырубленной просеке, увидел целый дивизион трехдюймовых орудий Ф-22, рядом полные ящики снарядов и ни одного человека вокруг. У всех пушек были вынуты замки и прицелы.

– Двенадцать пушек просто так бросили, — удивлялся Антон. — Ими можно целый немецкий полк разнести.

– Иди, разноси, — мрачно посоветовали ему. — Немцы вперед ушли, а мы в окружении.

Другой боец, поопытнее, рассказал, что пушки тяжелые, весят три тонны, а лошадей либо растеряли, либо самые трусливые удрали верхом. Вынули затворы из пушек и успокоились.

– Что, немцы затворы и прицелы не найдут? — воскликнул Антон. — Уже завтра из этих пушек по нашим стрелять будут. Предательство какое-то…

– Болтай поменьше, — оборвал его кто-то из командиров. — Умник отыскался.

Да что там двенадцать пушек! На просеке в жидкой грязи среди излохмаченного настила сбилось столько автомашин, тягачей и даже танков, что Парфенов только ахнул. Кое-кто свою технику успел поджечь или пробить радиаторы, но большинство машин стояли целехонькие и непременно достанутся врагу.

Поглядел в эти дни и на смелых людей. Какой-то майор остановил их толпу и приказал окапываться. Окопались и двое суток воевали, подтаскивая боеприпасы из брошенных машин.

Увидев, что Парфенов метко стреляет, майор приказал ему взять противотанковое ружье. Оружия и боеприпасов достаточно, а людей не хватает.

– Я с этой кочергой никогда дела не имел, — растерялся Антон.

– Научишься. Прижимай крепче приклад к плечу и на спуск нажимай. Вот тебе помощник.

Помощник, сопливый парнишка, напуганный происходящим, отдал Парфенову честь, шмыгнул носом и пожаловался:

– Побьют тут нас всех. В моем взводе всего два человека остались.

– Подбери обмотки, пока не запутался, — приказал Антон. — И сопли вытри. Сейчас сходишь к машинам, принесешь патронов к ПТР, ну и винтовочных тоже. Гранаты поищи, и если удастся, то ручной пулемет.

– Есть, товарищ командир!

– Попробуешь смыться — догоню и пристрелю.

– Никак нет. Не смоюсь, честное слово.

Кроме патронов и гранат, парнишка по имени Саня принес две банки тушенки и сахар в синей бумажной обертке. Рассказал, что продукты нашел под сиденьем в грузовике ЗИС-5, а сиденье все в крови. Видать, не успел шофер харчами воспользоваться. Перекусили тушенкой с сахаром, запивая талой водой, жалея, что нет ни кусочка хлеба. Затем принялись осваивать противотанковое ружье.

В цель Антон научился попадать уже после первых выстрелов. Продырявил бочку из-под горючего, там взорвались остатки бензина, выбило верхушку, бочка закрутилась в языках пламени.

– Гоже, — одобрил Саня.

Но когда принялся стрелять по немецкому танку Т-3, подбитому и застывшему метрах в трехстах на нейтралке, увидел, как рикошетят его пули, высекая фиолетовые огоньки. Пришел взводный, понаблюдал, сплюнул:

– На триста метров не возьмешь. Подпускай на сто.

– На сто он меня первым же снарядом с землей смешает.

– В борт бей, а если в лоб идет, пропускай и гранатами в корму.

– Возьмешь его гранатой, дожидайся!

– Болтаешь ты много. Посылай помощника, там бутылки с горючкой раздают. Штука эффективная, только на жалюзи ее забрасывать надо.

Полдесятка черных бутылок осторожно опустили в ямку, накрыли доской. Опасная штука, разобьешь случайно, живым сгоришь. А чтобы на жалюзи мотора бутылку забросить, надо танк через свой окоп пропустить. Опасно. Крутанется раз-другой на гусеницах, и обоих с землей смешает.

Три дня удерживали позиции. Танковую атаку отбила артиллерия, пехоту отсекли пулеметчики. И Антону с его ПТР нашлось дело. Подбитый чешский танк стал пятиться назад, огрызаясь пушечным огнем. Парфенов с третьего выстрела пробил слабую бортовую броню, а когда машина загорелась и стали выскакивать танкисты, взялся за винтовку и уложил одного из фрицев.

В те же дни разбил два пулемета. Видел, как от попаданий тяжелых пуль срывало со станков стволы, плющило казенники, а пластмассовые приклады разлетались на части. Помощник Саня удивлялся, а взводный торжественно сказал:

– Объявляю благодарность за меткую стрельбу. Вот, почитай газетки.

– Пожрать бы лучше организовали.

– Потерпите.

От нечего делать читал вслух газеты, где немцев били сотнями, а немецкие танки горели по всей линии фронта. На карикатурах удирали в тыл обмороженные фрицы, замотанные в тряпки. Саня бурчал:

– Газеты, значит, можно привезти, а хлеба или сала — нет.

– Забудь про сало. В Ленинграде люди тысячами от голода мрут. Слышал, что беженцы рассказывают?

– Слышал, только жрать все равно хочется.

Потом две недели выходили из окружения небольшим отрядом. Раненые не давали ускорить шаг, а тут прицепился вражеский взвод. Лейтенант оставил для прикрытия пулемет и Антона как меткого стрелка. Пулеметчики оказались так себе, лупили в белый свет, торопясь израсходовать патроны. А Парфенов, можно сказать, совершил подвиг.

Слово «снайпер» Антон, отродясь не слышал, но мишени поражал и за триста и за пятьсот метров. Взял на себя командование заслоном, приказал не суетиться и одиночными выстрелами выбил одного за другим четверых немцев. Отлежавшись и набравшись решимости, вражеский взвод снова пошел вперед, но Антон подстрелил еще двоих.

Когда догнали своих, лейтенант, выслушав Парфенова, только головой покачал.

– Медаль тебе, парень, или орден положены, только не дают их сейчас.

Позже Парфенов воевал на Мурманском направлении, был два раза ранен, из запасного полка попал в бригаду морской пехоты, а затем в отряд специального назначения «Онега». Сегодня был его первый выход на боевое задание.

Бортовой стрелок «Кондора», фельдфебель-австриец отлично знал горы, хорошо владел своим МГ-34, начиненным бронебойно-зажигательными патронами. Это он вогнал полдесятка пуль в И-16 и добил бы его, но не хватило угла поворота.

Сейчас он обустроил неплохую позицию, прикрываясь массивным валуном и клочьями сухой травы. Патронная лента была тщательно вычищена от грязи, снега и блестела разноцветными головками тяжелых пуль. Хорошая прицельная дальность, опыт и скорострельность 15 пуль в секунду. При удачном раскладе можно сразу прикончить всю группу русских. Одетые в морские бушлаты или меховые кожухи, в несуразных меховых шапках, даже без маскхалатов, они не производили впечатления опытных егерей.

Русские правильно опасались засады и рассыпались в цепь. Всех пятерых сразу не возьмешь. Но позицию для засады командир экипажа «Кондора», опытный подполковник, выбрал с умом. Путь здесь сужался, и русские невольно втянутся в расщелину, огороженную с одной стороны подтаявшим склоном, а с другой стороны уходящим далеко вверх холмом.

Правда, большинство летчиков были вооружены пистолетами (гранат тоже не было), но, кроме пулемета, имелся один автомат, да и МГ-34 при ожидаемом раскладе сможет сработать за всю команду. Но события разворачивались не совсем так, как рассчитывал подполковник.

Метров за четыреста до места засады, когда русские в узком месте поневоле сжимали цепь, они прекратили движение и укрылись за камнями и льдинами. Это были никудышные укрытия. Австриец, хороший стрелок, мог наверняка уложить двоих азиатов — камни были невелики, да и лед являлся не слишком надежной защитой.

Но тогда трое других откроют ответный огонь, и начнется перестрелка, в которой неизвестно кому повезет. Фельдфебель был заядлым охотником, и ему не понравилось, что трое из пяти красноармейцев вооружены винтовками.

Винтовка в данной ситуации — оружие серьезных и опытных солдат, которые бьют точно в цель, не торопясь. Для спецотряда русские нашли бы в своих истощенных арсеналах нужное количество автоматов, но они предпочли винтовки. А это значит, начнется не беспорядочная трескотня, а точные выстрелы трехлинеек, пробивающих тело в любом месте навылет.

О чем они совещаются? Генеральный штаб лапотных неграмотных красноармейцев… Может, все же ударить? Тогда русские замедлят ход, но прикрывать экипаж все равно оставят фельдфебеля. Дадут в помощники второго бортового стрелка, только без пулемета. Держитесь, ребята, а мы потащим к своим драгоценные кассеты кинопленки. Войну выиграют и без этих кассет, а трехлинейки рано или поздно продырявят головы обоим пулеметчикам.

Бортовой стрелок из австрийского городка Брук вдруг понял, что экипаж «Кондора» загнал себя в ловушку. Можно, конечно, сражаться, как триста спартанцев, насмерть, но кто оценит их ненужный героизм? Красноармейцы не отступят, но и напролом на его пулемет не полезут. Скорее всего, откроют неторопливый прицельный огонь и начнут выбивать экипаж по одному. Подполковник прикажет стрелкам держаться, а трое офицеров потащат коробки с пленками. А когда устанут, просто выбросят их, предварительно засветив.

Однако австриец недооценил смелость своего командира. Подполковник отправил с двумя коробками кинопленки молодого кинооператора-спортсмена, на которого полностью надеялся. А четверым, в том числе подполковнику, предстояло прикрывать парня. Пулемет, автомат, несколько пистолетов и небольшой запас патронов.

Подполковник принял твердое решение — к русским в плен не попадать — и отложил в кармашек куртки два патрона. Он никогда не щадил азиатов, а они не пощадят его.

«Кондор» был не только разведчиком, но и бомбардировщиком. Заканчивая наблюдение, экипаж не упускал возможности сбросить бомбы на подвернувшуюся цель. Командир не рисковал связываться с военными кораблями, их зенитки могли достать самолет за несколько километров. Выбирал что-нибудь, дающее эффект, например вражеский танкер.

Месяц назад он поджег хорошо загруженный танкер, с трудом пробивающийся сквозь волны. Огненный гриб взвился до небес, осветив все причудливым багровым светом, а потом загорелась вода, в которую вытекло несколько тысяч тонн солярки. Охранения у танкера не было, и подполковник позволил снизить машину до пятисот метров.

С этого расстояния сквозь отличные оптические приборы открывалось зрелище, которое больше нигде не увидишь. Солярка, выплеснувшись, оставила кое-где чистые участки воды, где металась моторная шлюпка и виднелись оранжевые спасательные плоты. Огонь скорее всего сожрет и этих, но подполковнику хотелось лично посмотреть последние минуты обреченных людей.

– Густав, накрой их из своего МГ, — приказал он по связи, и все приникли к окулярам.

Хотя расстояние и ветер рассеивали трассы, но австриец прошил несколько плотов, а затем взялся за шлюпку, почти прорвавшуюся сквозь кольцо огня. Там находились не меньше двадцати человек. На оранжевой крыше суденышка вспыхивали разноцветные огоньки, австриец попадал в цель, но большая шлюпка упорно уходила все дальше.

– Они затыкают дырки пальцами, — засмеялся второй пилот, а штурман сказал:

– Может, отпустим? Они и так с полными штанами сидят.

– Ну уж нет!

На борту оставались еще две стокилограммовые бомбы, но тратить их было жаль. Вдруг попадется еще какая-нибудь цель. И шлюпку добили из носовой 20-миллиметровки, хотя для этого пришлось сделать разворот. Шлюпку размолотило на несколько частей, за которые продолжали держаться люди. Пусть держатся. Больше чем на четверть часа сил у них не хватит. Первыми обычно отказывают отмороженные руки, и человек идет ко дну живым.

В другой раз командир утопил русский пароход. Судно уже исчезло под водой, а на месте катастрофы плавали люди. Добивать их из пулеметов не оставалось времени, и поступили проще: бросили фугасную бомбу, которая оглушила этих людишек, как веслом, и пустила ко дну.

Подполковник тронул курок маузера. Может, все же сдаться? В НКВД все жилы вытянут, а на родине заклеймят как предателя. Могут и здесь же убить. Допросят, изрежут ножами и сбросят в трещину. А вдруг пощадят? Чувствуя, что теряет решимость и готов сдаться, подполковник еще плотнее сжал рукоятку маузера.

Маркин послал в обход Славу Фатеева, Антона Парфенова и приказал остальным открыть огонь, прикрывая их. Четыреста метров — немалое расстояние, тем более противник почти не высовывался. Пулеметные очереди шли с большой россыпью, бортовой стрелок отвечал более кучно. Гриша Чеховских сменил диск и врезал точную очередь в камень, за которым прятался австриец.

Но, переждав минуту-две, австриец снова открыл огонь. Остальной экипаж тоже вел стрельбу и пока добивался своей цели, задерживая погоню.

Фатеев и Парфенов бежали по краю откоса, догоняя кинооператора. Оба сделали порядочный круг и, чувствуя, что отстают, решили сократить путь. Неосторожно приблизились к краю обрыва, который с тихим шорохом начал обваливаться. Вначале никто ничего не понял. Вниз стекала серая влажная масса, в которой барахтались оба десантника.

Более опытный северянин Антон Парфенов катился вместе с обрывом, не делая лишних движений, стараясь не утонуть в рыхлой массе. Слава Фатеев, легкий и мускулистый, понадеялся на свою ловкость, сумел почти выскочить, но тут же снова провалился по пояс.

Кинооператор, который находился напротив обоих, открыл огонь из небольшого карманного «вальтера». На выручку ему бежал один из пилотов с автоматом, стреляя на ходу. Парфенов барахтался уже по грудь, держа перед собой винтовку, чтобы не забить грязью затвор.

Фатеев добрался до твердой земли и сразу же попытался открыть огонь. Затвор заклинило, потребовалась пара минут, чтобы это понять. Он с руганью отшвырнул автомат и достал облепленную грязью РГД. Пули зашлепали вокруг него, одна ударила в правую руку, граната выпала. Славка бросился лицом вниз, и следующая очередь прошла почти вплотную, распоров телогрейку и задев правую лопатку.

Антон Парфенов едва не рычал от злости, пытаясь передернуть затвор винтовки, тоже забитый вязкой вулканической грязью. Кинооператор выстрелил в него несколько раз подряд, плечо обожгло, словно струей кипятка.

Автоматчик на бегу сменил магазин, передернул затвор, и Фатеев понял, что он сейчас не промахнется. Неожиданно поднялся Гриша Чеховских и, держа «дегтярева» на весу, дал длинную очередь. Он знал, что подставляет себя под МГ бортового стрелка, но другого выхода не видел. Они упали одновременно — автоматчик, получивший несколько пуль в спину, и Гриша Чеховских, которому пули попали в лицо.

Антон Парфенов ничего этого не видел, готовый взреветь от обиды и отчаяния. В пяти шагах от него гаденыш с маленьким пистолетом отщелкивал пустую обойму и вставлял новую, собираясь пристрелить его, беспомощного, завязшего в грязи.

Сжавшись с тугую пружину, собрав все силы своего крепкого мускулистого тела, Антон оттолкнулся прикладом, утопив винтовку почти целиком, вырвался из грязевой ловушки и прокатился последние метры.

Гаденыш с кинокамерами у ног успел выстрелить несколько раз подряд, снова попал, но остановить Антона было невозможно. Он прыгнул на немца с ходу, цепкие грязные пальцы сомкнулись на горле, ломая позвонки. Обессилев от возни и ран, Парфенов лежал на снегу, испятнанном кровью, не выпуская мертвого кинооператора.

Перестрелка подходила к концу. Австрийцу прострелил голову Афоня Шишкин. Стрелок умирал, дергая в агонии ногами, обутыми в собачьи унты. Штурман с простреленным плечом зажимал ладонью рану. Командир экипажа медленно отступал, стреляя из длинноствольного маузера.

– Сдавайся! — крикнул ему Маркин.

Командир экипажа, кавалер многих наград, на предложение не отреагировал. Выпустил две последние пули и побежал в сторону залива. В него стреляли, целясь под ноги:

– Нидер! Ложись! — кричал Маркин.

Раздался хруст льда, и подполковник вдруг исчез. Здесь уже начинался залив, а подтаявший на солнце многослойный лед оказался слишком тонким.

После короткой передышки, перевязав раненых, двинулись назад. Парфенов и Фатеев несли кассеты с пленкой и пулемет. Гришу Чеховских пришлось зарыть в снегу, обложив могилу камнями. Раненого немецкого штурмана тащили Маркин и Шишкин. Немец кое-как передвигал ноги, но вскоре окончательно обессилел. А вдвоем перетаскивать его через трещины и глыбы льда сил не хватало.

– Вставай, — хлопнул штурмана по спине Маркин.

Тот отрицательно покачал головой и стал что-то объяснять, показывая на опухшее раненое плечо.

– Нести тебя некому, — не заботясь о том, понимает его штурман или нет, устало проговорил капитан-лейтенант. — У нас двое тоже ранены. Пять минут на отдых, а дальше…

Оказывается, штурман что-то понимал по-русски и попросил пистолет с одним патроном.

– Мы твой вопрос сами решим, — ответил Маркин, — без игры в благородство. Гришу Чеховских убили, Фатеева и Парфенова продырявили, едва ноги несут. Не хватало, если ты Шишкина или меня подстрелишь.

С трудом поднялись. Оттягивали руки тяжелые кассеты с пленкой, не хотелось бросать пулемет, который мог пригодиться в любую минуту. Группу ищут и наши, и немцы. Неизвестно, чей самолет появится раньше.

– Афанасий, кончай с фрицем и догоняй нас, — приказал капитан-лейтенант.

Шишкин шмыгнул носом и кивнул.

– Документы забрали? — напомнил Маркин.

– Так точно. Там у него на фотографии фрау и двое детишек.

– Ну, пожалей их. И заодно наших баб с детишками, которых он утопил.

Группа медленно тронулась в путь. Позади хлопнул выстрел. Шишкин с пулеметом на загривке догнал остальных.

– А ведь смелые они, сволочи, — через некоторое время сказал Афанасий. — Командир мог в плен сдаться, а предпочел под лед броситься. И штурман о пощаде не просил.

Маркин хотел с ним согласиться, но вместо этого выругался матом:

– Смелые, когда гражданские пароходы топят и баб с детьми добивают. Ты мне больше на жалость не дави, — повысил голос капитан-лейтенант. — Я бы их всех под лед спустил. В Ленинграде целые рвы мертвыми не успевают набивать, а ты пустую болтовню развел.

– Да ладно, командир, успокойся, — вмешался на правах раненого Фатеев. — Афоня сегодня пулеметчику прямо в лоб закатил. Заслуживает прощения и награды.

– Да, пулеметчик у них сильный был, — поддержал Фатеева Антон Парфенов. — Если бы не Афанасий, мог бы дел понаделать.

Через несколько часов группу подобрал мотобот. Десантникам, вывалянным в грязи, с засохшими повязками, помогли взобраться по трапу. Вопросов не задавали, видели и не такое. Маркин осторожно поставил в капитанскую рубку две коробки с распластанным орлом на каждой.

– Вот за это добро один наш ястребок накрылся и мы потеряли Гришу Чеховских. Похоронить толком не могли.

– Бывает, — посочувствовал капитан моторного бота. — Водку будете?

– Да хоть спирт!

В санбате хирург удивлялся, вытаскивая мелкие медные пульки из дрожавшего от напряжения тела Парфенова:

– В тебя что, из дамского пистолета палили?

– Ага, — кивнул десантник. — Я его на память прихватил.

– А хозяин?

– Задушил его, суку. Пулял в меня, как в мишень.

Медсестра, глядя на широкую мускулистую грудь парня, вздохнула и улыбнулась ему.

– Через неделю как огурчик будете, — сказала она.

– Будет с кем прогуляться, — подхватил хирург, снимая резиновые перчатки. — Так, что ли, Татьяна?

– Ну что вы, товарищ майор.

– Бинтуй, рот не разевай. Уж больно ты падкая на красивых парней.

Лежали в одной палате со Славой Фатеевым. Оба по каким-то непонятным медицинским правилам считались легкоранеными. Хотя в Антона угодило три пули калибра 6,35 миллиметра, а у старшины Фатеева была пробита мякоть руки от локтя до плеча. Дня четыре оба лежали с высокой температурой, хирург повторно чистил раны, извлекая волокна ткани от одежды.

Когда встали на ноги и, пошатываясь, вышли покурить на свежий воздух, неожиданно встретили подругу политрука Алю Величко. Она сидела на скамейке, какая-то серая, снулая. Оба невольно уставились на подвернутую штанину.

– Чего растерялись? — усмехнулась медсестра. — Ожидали, что нога у меня отрастет? Что-то не получается.

– Рядом посидим, не возражаешь? — смущенно спросил обычно шустрый Слава Фатеев.

– Садитесь.

Когда стали доставать кисеты с махоркой, Аля вынула из кармана пачку «Эпохи» и протянула ребятам.

– Покурите мои. Все лучше, чем махра.

Несколько минут молчали, затем Аля улыбнулась и спросила:

– Чего молчите? Как там у нас жизнь?

– Помаленьку, — осторожно ответил Фатеев. — Гришу Чеховских убили, а нам вот шкуры подпортили.

– Слышала про ваши подвиги.

– Чего там подвиги, — заскромничал Славка. — Правда, пострелять пришлось. Кинопленки в штаб доставили.

Снова повисло молчание. Аля думала о чем-то своем, оба парня не хотели перебивать ее и чувствовали себя неуютно. Аля Величко считалась самой красивой девушкой в гарнизоне. Говорят, к ней даже подкатывал командир бригады Юшин, но она его отшила и стала встречаться с политруком Николаем Слободой. Жила бы с комбригом при штабе, не угодила бы под пулеметную очередь.

– Тоска, — глядя в сторону, заговорила она. — Как в пустоте. Вы через неделю-другую опять к своим вернетесь. Хоть и несладко там, но в коллективе веселее.

– Да и ты не одна, — растерянно проговорил Славка. — Мы вот сидим, с тобой курим.

– Мы да вы… — передразнила его Аля.

Фатеев понял, что у нее не все благополучно с политруком. Неужели бросил? Но задавать такой вопрос не посмел, стал рассказывать, как преследовали экипаж «Кондора».

– Тертые гады, до последнего держались.

Подошла медсестра Таня, которая ассистировала на операции, и присела рядом с Антоном. Фатеев продолжал рассказывать, а Парфенов в знак доказательства достал из кармана халата маленький никелированный пистолет.

– Раз десять в меня стрелял, но я его все равно достал. Голыми руками.

Таня осторожно погладила ладонь парня, который ей явно нравился, а Фатеев, повертев пустую обойму, вернул пистолет владельцу.

– Красивая штучка, жаль, патронов нет. Впрочем, к нему наши патроны от «коровина» подходят, тот же калибр.

– Подари мне его, — вдруг попросила Аля.

– Нет, это память. В бою добыл.

– Конечно, не отдавай, — поддержал товарища Слава. — Память на всю жизнь.

В принципе Фатеев относился к трофеям равнодушно, но ему не понравился мелькнувший в глазах женщины странный блеск. Бог знает, что у нее на уме. Может, драма любовная и она от отчаяния застрелиться хочет. Аля ни слова не сказала о Николае Слободе, может, он вообще не появляется?

Поговорили еще немного. Аля подхватила костыли и тяжело заковыляла прочь. Когда-то стройная и красивая, она по-старушечьи сгорбилась, и во всем ее облике угадывалась безнадежность и равнодушие к жизни. В таком состоянии ничего не стоит пустить пулю в висок.

Фатеев насчет Николая ошибался. За месяц, который Аля провела здесь, политрук приезжал к ней три раза. Но дело не в количестве визитов, их отношения безнадежно ломались. Когда-то неподдельные глубокие чувства, восхищение своей красивой подругой сменились на жалость. Аля видела, общение с ней тяготит Николая, он словно чувствовал за собой какую-то вину.

Рана заживала плохо. Первая операция закончилась неудачно, сделали вторую, укоротив ногу почти до колена. Нервный срыв и бесконечные мысли о своей неполноценности доводили ее при каждой встрече с Николаем до истерики.

– Иди, ищи себе молодую, стройную, а калека зачем тебе нужна?

Когда Николай уходил, она рассматривала в зеркало морщины на лице, появившиеся седые волосы и впалые ключицы. Есть люди, способные пережить самые тяжкие испытания, другим такая способность не дана.

Аля Величко была хорошим, душевным человеком. Ее не испортило даже то, что с пятнадцати лет она пользовалась нешуточным вниманием не только сверстников, но и видных мужчин. В десятом классе Алю уговаривал выйти замуж и обещал бросить жену блестящий капитан первого ранга, командир корабля. Господи, как много вместили в себя ее двадцать четыре года! И вот все кончилось.

Однажды приехал командир бригады Юшин, когда-то упорно добивавшийся близости и признававшийся в любви. Привез туго набитый вещмешок и перечислял, загибая пальцы:

– Сгущенка, коньяк, шоколад, сосиски в банках, папиросы… Даже яблок у союзников добыл. Кушай, поправляйся.

– Спасибо, товарищ капитан второго ранга, — равнодушно ответила Аля.

То ли от присущего ему солдафонства или не слишком глубокого ума (был он выпивши) вдруг начал выговаривать Але:

– Побрезговала мной, мол, старый да некрасивый. Я ведь ради тебя на все готов был, а ты мне в душу плюнула, ушла к своему красавчику Кольке Слободе. Думаешь, нужна ты ему сейчас? Жила бы при штабе, в лейтенантах, ходила на обеих своих ногах. А сейчас расхлебываешь собственную дурь.

– Идите, товарищ капитан, проспитесь, — устало проговорила Аля. — И мешок свой заберите.

– Ты не командуй, — начал было кипятиться Юшин. — Я тебе добра хочу, к медали представил, инвалидность оформляют, а ты…

– Пошел к черту!

Медсестра Таня, услышав из коридора повышенные голоса, кое-как утащила Юшина, выговаривая на ходу:

– Постыдитесь. Женщина так страдает, а вы со своими претензиями лезете. Уезжайте.

– Сейчас уеду, — бормотал, приходя в себя, командир бригады… — Я ей хороших продуктов привез, могу лекарства достать, какие нужно.

– Ничего не надо. Уезжайте.

У Али Величко был твердый характер. Она не дотронулась до вещмешка. Не выдержали девки, соседки по палате:

– Пропадут же яблоки. Мы откроем?

– Открывайте, ешьте, — равнодушно отозвалась Аля.

Девки торопливо развязали вещмешок, стали оживленно выкладывать на кровать подарки.

– Ты гляди, сколько добра! Ох и устроим пир. Давай поешь, Алечка.

От деликатесов Аля отказалась, налила стакан коньяка, залпом выпила и легла, отвернувшись к стенке. Сквозь сон слышала голоса девушек.

– Алька, она с характером. Выдержит.

– Сильная девка!

Они ошибались. Война сломала когда-то красивую и волевую Алю Величко.

Она все же выпросила у Антона «вальтер». Простодушный парень не увидел в ее глазах то, что угадал Слава Фатеев. Аля взяла с него обещание молчать, в благодарность поцеловала сухими обветренными губами.

Через несколько дней, воспользовавшись случаем, вынула из обоймы пистолета заведующего отделением два патрона такого же калибра, написала прощальную записку и, отойдя подальше от больничного корпуса, выстрелила себе в висок. Она умирала долго, потому что калибр пистолета был слабенький. Но смерть щадила ее, Аля не чувствовала боли, просто голубое небо потихоньку темнело, немели руки, ноги, а затем подступила темнота.

В записке Аля просила никого не винить в ее смерти и хотела быть похороненной над обрывом, откуда на десятки километров виднеется море, но ее последнюю просьбу не выполнили. Главврач госпиталя, раздраженный неприятным разговором с начальством, которое отчитало его за развал работы с людьми, отмахнулся от завхоза, распоряжавшегося похоронами.

– Какие там еще памятники над морем! Психованная девчонка, а мне теперь из этой дыры не выбраться и в майорах вечно сидеть. Организуйте все, как обычно — простой гроб, пирамидка, и похороните ее на общем кладбище. И поменьше шума, разговоров. Потихоньку…

Но шустрый Фатеев узнал о времени похорон и пришел вместе с Антоном и медсестрой Таней. Вместо цветов, которые уже отошли, положили на бугорок венок из сосновых веток. Говорят, через день-два приезжал Николай Слобода, долго сидел у могилы, затем пошел в спецчасть, просил фотографию.

Там его встретили враждебно, считая, что он бросил Алю и поэтому она застрелилась.

– Все документы и фотографии будут высланы по месту жительства родственникам, — сухо объявили ему. — А вы, кажется, не родственник.

Слобода молча надел фуражку и пошел к баркасу. Ни Фатеев, ни Парфенов к политруку не подошли. Они тоже считали его виновным в смерти Али.

Эксперты проявили пленки из доставленных видеокассет. Одна оказалась подпорченной — то ли фриц-киношник успел засветить, то ли наши мастера не так сработали. На другой кассете, по слухам, было заснято что-то важное. Может, и преувеличивали, но историю с «Кондором» держали на контроле в штабе флота.

За долгое время расщедрились даже на награды. Капитан-лейтенант Маркин получил орден Красной Звезды. Афанасию Шишкину вручили медаль «За отвагу», такой же медалью наградили посмертно пулеметчика Григория Чеховских. Славе Фатееву и Антону Парфенову объявили благодарность, а медали пообещали в следующий раз.

– Если бы «языков» привели, — говорил командир бригады Юшин, — всех бы наградили и орденов не пожалели. А ты, Маркин, что-то сплоховал.

Когда вышли из штаба, Славка Фатеев, острый на язык, передразнил комбрига:

– Сплоховали! Тебя бы на тот ледник да по перевалам погонять — по-другому бы запел.

Огромный «Кондор» лежал на своем месте до начала 90-х годов, обрастая легендами. Затем его потихоньку вывезли какие-то дельцы и продали как реликвию немцам. Говорят, хорошо заработали.

Глава 7

Чертова гора

Двое краснофлотцев стояли на обрыве. В тридцати метрах под ними море, ни на секунду не прекращая свою работу, било волнами в подножие скал. В воздухе висела взвесь холодных соленых брызг.

Саня Гордеев и Миша Бакланов, моряки береговой охраны, рассматривали огромную каменную гору. Они стояли уже минут двадцать, ожидая, когда гора задымит, но, кроме множества крупных черно-белых чаек, на уступах ничего интересного не видели.

В одном месте вроде поднялся легкий дымок, давал о себе знать давно потухший вулкан, но дым вскоре растворился в холодном прозрачном воздухе. Местные жители давно называли гору Чертовой, хотя вулкан потух сотни лет назад. Может, из поколения в поколение передавались рассказы о страшном извержении, погубившим много людей, но место считалось проклятым, и вблизи горы никто не селился.

Собственно, это была не гора, а кратер, густо заросший елями и стелющейся северной березой. Высота горы составляла около километра. Говорят, на дне кратера имелось озеро или бухта, соединенная с морем. Но из-за отдаленности никто Чертову гору не исследовал, а чтобы взобраться на ее вершину, требовалось прорубать просеку. Ходили слухи, что если приложить ухо к большому камню, то можно услышать подземный гул.

Оба парня посидели возле каменной плиты, но ничего не услышали. Неуютное пустынное место и непонятная громада Чертовой горы. Не слишком грамотные моряки береговой охраны, по существу пехота, допускали, что в глубине водится нечистая сила. Не зря раз в год, ранней весной, приходят шаманы, режут оленя и оставляют его на огромном камне.

Там же вместе с оленьими костями лежат потрескавшиеся от мороза бусы, фигурки животных, костяные ножи. Приближаться к святилищу строжайше запрещено. Чтобы избежать конфликта с местными жителями. Да и к святилищу так просто дорогу не найдешь.

– Ладно, пошли, засиделись мы тут, — сказал старший патруля Саша Гордеев. — Половина маршрута еще впереди.

– Конечно, пошли, — торопливо вставая, согласился Миша Бакланов. — Нехорошее место.

– Ты что, в чертей веришь?

– Верю не верю, — отозвался Бакланов, — но есть такие места, куда лучше не соваться. Вокруг нашей деревни сплошные леса, ягод, грибов полно. Но в некоторые места старики нам ходить запрещают. Нечистая сила закрутит, и домой не выберешься.

Оба парня не спеша зашагали по маршруту, который проходили раз в сутки уже на протяжении нескольких месяцев. Все шло как обычно. Скалы, кое-где пласты льда, который не таял в расщелинах круглый год, и море до горизонта. Спокойное, отражающее голубое летнее небо. Прибой набирал силу лишь у берега и бил в скалы день и ночь.

Гордеев вдруг увидел струю, тянувшуюся за каким-то предметом. Этот предмет поднимался все выше, показался перископ, затем рубка подводной лодки, орудие в носовой части. Оба парня застыли на месте, лодка должна была неминуемо врезаться в скалы. Что они там, ослепли?

Младший в патруле, Миша Бакланов, завороженно ждал удара. Но металлическая туша длиной метров шестьдесят плавно входила в проход между скалами.

– Лодка не наша, — прошептал Гордеев, будто его могли услышать сквозь шум работающего двигателя.

– А чья же она?

Вопрос можно было расценить как глупый. В учебном экипаже оба неплохо изучили силуэты подводных лодок всех стран, которые могли здесь появиться. Пару небольших лодок видели у причала, когда учились, знали, что есть подводные крейсера длиной до восьмидесяти метров. Но определить так сразу, чья это субмарина, было трудно, тем более она не имела опознавательных знаков.

Металлическая туша исчезла, как призрак, негромкий шум двигателя растворился среди плеска волн. А может, и не было никакой лодки, а уставшим от постоянного наблюдения глазам мерещилось невесть что.

Такое случалось, когда моряки береговой охраны получали задание отслеживать долгое время какой-либо квадрат моря в поисках поврежденного судна, шлюпок или других объектов. Утомленные глаза рисовали среди волн контуры несуществующего корабля, а крупные стремительные дельфины-белухи напоминали подводные лодки.

Решали, что делать дальше. Подождать, продолжить маршрут или вернуться на ротный командный пункт и доложить о замеченном объекте.

– Может, кит? — рассуждал Бакланов.

Он был родом из Вологодской области, моря до службы никогда не видел, а китов, наверное, представлял по аляповатым картинкам, где на палубе крошечного корабля отважные китобои наводили гарпунную пушку на гигантского кита.

– Кит длиной тридцать метров от силы, а там все шестьдесят, — возразил более опытный и грамотный Саня Гордеев.

– Ладно, посидим понаблюдаем, а потом вернемся на КП и доложим ротному.

Оба закурили и принялись рассуждать о житейских делах. Скалы и море им надоели до тошноты, так же, как тюленье мясо и суп с сушеной картошкой. Докурив самокрутки, они двинулись в обратный путь. Жизнь человека часто зависит от случайности. Если бы моряки двинулись на командный пункт сразу, не обсуждая увиденное, все пошло бы по-другому. А сейчас их ждала иная судьба.

Небольшая шлюпка с подвесным мотором догнала патруль минут через десять. Там сидели три человека, и один махал красным флажком. Ребята, еще не побывавшие в бою, лишь добросовестно караулившие порученный участок берега, совершили вторую ошибку. Они не залегли, а с удивлением наблюдали за непонятными гостями.

До Гордеева вдруг стало доходить, что шлюпка немецкая, он видел такие на плакатах. И трое в синих комбинезонах были чужими во всех мелочах. Но старший матрос Гордеев опоздал. В руках незнакомца, сидевшего на носу, появился пулемет, а лодка слегка замедлила ход.

Это был опытный стрелок. Очередь прошла в полуметре от моряков, ее догоняла вторая, более точная. Пули угодили Гордееву в плечо и грудь. Он упал, но, несмотря на раны, ударил каблуком напарника по голени.

– Ложись, немцы!

Миша Бакланов свалился от крепкого толчка, пули прошли над головой. Он передернул затвор, загоняя в ствол патрон. Миша не имел боевого опыта, но и не был размазней, четко зная, что ему делать дальше. Рядом лежал раненый друг, внизу находились враги. Стрелял Михаил неплохо и отчетливо услышал щелчок пули о борт лодки. Ответная очередь разнесла в мелкую крошку камень возле локтя, лицо обожгло мелкими брызгами.

Бакланов выстрелил снова, но лодка уже скрылась под кромкой берега. Он вскочил и, подбежав к краю, выпустил третий патрон. Попал или нет, непонятно, но в ответ получил полновесную длинную очередь. Ударило в левую руку, под локоть, винтовку рвануло из рук, вниз посыпались мелкие камни.

– Сволочи! Откуда они взялись?

– С подлодки, откуда же еще.

– Нет, — морщась от боли и зажимая рану на груди, бормотал Саня Гордеев. — Шлюпку в люк не затащишь.

Он закашлялся, изо рта летели мелкие розовые брызги. Расстегнули вдвоем бушлат, увидели черную хлюпающую дырку над правым соском.

– Из спины сильно течет, — медленно, по слогам, произнес Гордеев.

Стали снимать бушлат, обнаружили, что перебита также правая рука возле плечевого сустава. Каждое движение доставляло боль, лицо товарища на глазах бледнело, приобретая меловый оттенок. Снизу что-то громыхнуло: или втаскивали лодку поглубже в расщелину, или карабкались вверх.

– Глуши их гранатой, — предложил Бакланов.

– Доставай…

Но с гранатой не получилось.

Первыми швырнули из-под обрыва свои гранаты с длинными рукоятками немцы. Миша Бакланов успел втиснуть тело между камнями. Дважды рвануло на краю обрыва, осколки принял на себя Гордеев.

Вот так первый раз на глазах у Мишки Бакланова погибал человек. Лицо Сани Гордеева было окровавлено, изо рта текла кровь. Бакланов все же достал РГД, провернул рукоятку и, встряхнув, швырнул под обрыв. С запозданием сообразил, что бросал наугад. Заглянув вниз, увидел, что не попал и едва не словил пулю в лицо.

Бакланов понял, что пора уходить. Из рукава бушлата капала кровь. Казенник его винтовки был пробит. Он забрал трехлинейку Гордеева и гранату. Ощупав рану на руке, убедился, что она неглубокая, но кровь продолжала сочиться, и скоро он начнет слабеть.

Здесь, возле обрыва, можно было как-то поймать врага на мушку или удачно бросить вторую гранату, а побежав, он превратится в мишень. Кроме того, Михаил не мог оставить еще живого товарища. Он затолкал под мышку индивидуальный пакет. Снимать одежду и как следует перевязать рану не оставалось времени, немцы могли появиться в любой момент.

Поставив гранату на боевой взвод, Михаил подполз к краю обрыва и снова попытался заглянуть вниз. Пулеметная очередь прошла рядом разноцветной свистящей трассой, но Бакланов разглядел корму шлюпки и, встряхнув РГД, бросил ее вниз. Жрите! Без шлюпки по скалам далеко не ускачете, а он знает все тропинки и сумеет уйти.

Шорох заставил его обернуться. Человек в прорезиненном костюме перебрасывал тело через кромку обрыва, за спиной торчала рукоятка автомата. Их глаза встретились. Бакланов мгновенно вскинул винтовку, а немец втягивал на обрыв свое мускулистое, блестящее, как у змеи, тело. Подняв освободившуюся руку, быстро и убедительно стал что-то объяснять.

Михаил нажал на спуск и попал в цель. Несмотря на тяжелую рану, немец сумел удержаться на краю, но Бакланов, вздрагивая от возбуждения и злости, уже перезарядил винтовку и выстрелил снова. Человек-змея исчез, затем послышался тяжелый шлепок.

Миша достал из кармана товарища документы, письма из дома. Саня дышал, но помочь умирающему товарищу он не мог. Из пулевого отверстия толчками выбивало кровь, в голову и шею угодило несколько осколков, височную кость вмяло, виднелся быстро пульсирующий мозг. Бакланов всхлипнул, вытер мокрое лицо рукавом шинели и быстрым шагом двинулся по тропе.

Опасаясь, что его могут перехватить, Михаил все больше отдалялся от моря, надеясь добраться до ротного командного пункта по другой тропе. Однако он переоценил свое знание местности, долго шел по какому-то ущелью, кое-как выкарабкался, но вокруг по-прежнему был каменный лабиринт и редкие деревья.

К вечеру, окончательно ослабевший, он нагреб сухой травы, мха и мгновенно погрузился в сон. Ночи были короткие, лишь поэтому Михаил не застыл. Поднялся с трудом. Хотел осмотреть рану, но там все слиплось, и левая рука не двигалась.

Теряя силы, брел по тропе, миновал один, другой перевал. Когда карабкался вверх, уронил винтовку, найти ее не сумел и к вечеру кое-как добрел до командного пункта. Его путаным невнятным объяснениям насчет подводной лодки командир роты не поверил. У Михаила был жар, рана воспалилась, он бормотал что-то непонятное.

На третий день, когда врач почистил неглубокую, но загноившуюся рану, а Михаил немного пришел в себя, его допросил офицер разведки из штаба.

– Ты уверен, что это подводная лодка?

В этом Бакланов как раз и не был уверен. Он видел подлодку всего раз в жизни, да и то издалека.

– Не знаю, — честно признался он. — Но она была с рубкой и пушкой на носу.

– Может быть, наш катер?

– Нет, там не было флага. И зачем понадобилось в нас стрелять?

Офицер, не слишком опытный разведчик, морщил лоб, рассуждал, уточнял, потом принял единственно верное решение — тщательно проверить место происшествия. Дня через два, когда Бакланов смог идти, повторили маршрут. За это время прошел сильный дождь, сутки не прекращался шторм, и шансы найти какие-то улики сильно уменьшились.

Но гильзы с уступа и тело погибшего Гордеева никуда не денется. Можно поискать следы от пуль. Ведь, по утверждению Бакланова, там шла перестрелка. Однако ничего обнаружить не удалось. Чертова гора оставалась пустынной, людям здесь делать нечего — сплошные камни.

Проверив склоны, пришли к выводу, что патруль наткнулся на вражескую разведку, пытавшуюся высадиться на наш берег, а остальное — плод фантазии раненого и контуженного неопытного моряка.

Американский транспорт «Амиго», поврежденный авиабомбой, плелся со скоростью шесть узлов, кренясь на левый борт. Насосы трудились, откачивая воду, и слегка притонувшее судно держалось на плаву. Обидно погибнуть на подходе к месту назначения. Перегревшиеся двигатели работали на пределе, следом тянулась маслянистая струя. Вместе с американцами на палубе стояли наши авиаспециалисты и летчики. Транспорт, кроме прочих грузов, вез истребители «Аэрокобра».

Хотя крылья с истребителей сняли, брезент на многих ящиках за время долгого пути порвался, и характер груза угадывался без труда. Вокруг транспорта сновал небольшой тральщик «Алмаз». За год войны он побывал в переделках, да и в этот раз его буквально вытолкнули с ремонта, чтобы сопроводить отставший от конвоя ценный транспорт.

Впрочем, «Алмаз» мог постоять за себя и защитить других, имел на вооружении одну трехдюймовую и две 45-миллиметровые пушки, запас глубинных бомб и сплоченную команду.

Капитан подчинился приказу на срочный выход с большой неохотой. Порядком изношенный двигатель так и не довели до ума, не до конца устранили течь в корпусе.

– Тут рядом, — убеждали капитана. — Двести миль туда да столько же обратно.

– Караваны по прямой не ходят, — напоминал капитан, — а в каждой миле почти два километра. Можем и застрять на полпути.

– Попробуй только, — пригрозили ему. — Некоторые транспорты вообще без сопровождения идут, а у тебя три орудия с полным боекомплектом и двойной запас глубинных бомб.

– Эх, с вами спорить! — отмахнулся капитан.

Впрочем, он уже привык к таким авральным выходам в море и приказал механику срочно доводить до ума двигатель.

– Дня за три справимся, — скалил зубы молодой веселый механик.

– Завтра выходим, — обрезал его капитан. — Крутись со своей командой день и ночь.

Механик и его помощники сделали невозможное, тральщик отчалил от причала на следующий день. Оставшиеся неполадки устраняли на ходу.

– Неужели и фрицы такой дурью маются? — сплюнул механик, заделывая трещину в маслопроводе. — Неисправные корабли в море выпускают.

Его помощник, чумазый, блестящий от машинного масла, заверил:

– Нет. У них порядок, поэтому и колотят нас в хвост и в гриву. Ветерок усилится баллов до пяти, и потекут трубы, как дырявое ведро.

На второй день вышли к поврежденному транспорту. Американцы приветствовали союзников дружным ревом. Наскоро обсудили дальнейший маршрут и, не теряя времени, продолжили путь. «Алмаз» бежал резво, но поврежденный транспорт тормозил ход. Как нарочно, ясная погода делала корабли легко уязвимой добычей как со стороны авиации, так и со стороны подводных лодок. Но если немецкие самолеты можно увидеть издалека, то обеспечить подводную безопасность было сложнее.

Пути небольшого конвоя (транспорт и тральщик) и немецкой подводной лодки У-174 скрестились ясным солнечным днем, и капитан подлодки, двадцатичетырехлетний капитан-лейтенант, худой, с рыжей бородкой, сразу принял решение:

– Атакуем. Транспорт хромает, а сопровождение — хлам. На русском тральщике, наверное, бабы в валенках у орудий стоят.

Шутка насчет русских баб окружающим понравилась. Все дружно рассмеялись. Команда пришла в движение, каждый занял положенное ему место. Лодка, словно хищная рыба, подбиралась к своей жертве.

Это была первая цель за время недавно начавшегося плавания. Есть примета — как начнется охота, так она и кончится. Поэтому упускать транспорт было нельзя. Больше всего капитана беспокоило возможное появление самолетов — самого опасного врага подводных лодок, особенно в хорошую погоду. А за последнее время авиации у русских стало больше, и эта посудина тоже везет новые американские истребители.

Оба корабля шли противолодочным зигзагом, если можно назвать повороты то в одну, то в другую сторону на скорости шесть узлов. Капитан подлодки уже приготовился дать команду «залп», когда транспорт резко принял влево и сменил удобную для стрельбы позицию, развернувшись к лодке кормой. В то же время стал приближаться русский тральщик, от которого следовало держаться подальше.

Его можно назвать хламом, старьем, но глубинные бомбы имеются на тральщике в достатке. Кружение продолжалось не менее часа, корабли вели опытные капитаны, умевшие уклоняться от подводных атак. Наконец лодка заняла удобную позицию, и три толчка сотрясли корпус субмарины.

Все напряженно считали секунды. Есть! Одна торпеда попала в цель. Огромный язык пламени и дыма поднялся над носовой частью транспорта. Что там сейчас творится? Обреченные люди мечутся по палубам, кочегары торопятся выбраться наверх, чтобы не оказаться в ловушке, капитан судна собирает документы.

Можно было уходить — работа сделана, но молодой капитан подводной лодки медлил. Слишком крупным был транспорт с его ценным грузом, и торпеда угодила не в самое удачное место. Судно тонуло слишком медленно.

– Тральщик приближается, — деликатно напомнили капитану.

Играть в кошки-мышки со старым тральщиком не хотелось, но и уходить, не дождавшись, пока затонет транспорт, тоже нежелательно.

– Торпедируем русских, — отдал команду капитан.

Покончить одним ударом с тральщиком, а затем добить транспорт. И все это как можно быстрее. На обоих судах — и американском и русском — радисты посылают сигналы о помощи, надо торопиться. Но торпеда прошла мимо тральщика. Выпустить еще одну? Жалко. Скорее всего, предстоит потратить одну или две торпеды, чтобы быстрее добить транспорт. С чем тогда продолжать охоту? С одними пушками и двумя-тремя оставшимися торпедами?

Капитан внезапно изменил решение. Не обращая внимания на тральщик, пошел на полном ходу к горящему транспорту, с расстояния мили ударил торпедой в кормовую часть. Есть! Транспорт заваливался на бок, огонь бил из пробоин. Но, увлекшись большим транспортом, капитан недооценил русский тральщик. Пришлось нырять поглубже и сразу глушить двигатель.

Глубинная бомба рванула в стороне, следующие ближе, еще ближе. Лодку встряхивало раз за разом. На несколько минут все затихло, затем акустик доложил, что тральщик возвращается. Глубина в этом месте была небольшая, и бомбы представляли смертельную опасность. Даже если какая-то взорвется под брюхом, неизвестно, выдержит ли корпус.

– Всплытие!

Лучше покончить со старым тральщиком наверху, чем ждать, пока он вывалит в тебя весь боезапас и раздавит, как мышь, каблуком. Преимущество в артиллерии было на стороне подводников. Носовое орудие калибра 88-миллиметров без труда проломит борт и сразу несколько переборок. Зенитный 37-миллиметровый автомат бьет со скоростью полсотни выстрелов в минуту.

Из артиллерийского вооружения тральщика «Алмаз» серьезную опасность для подводной лодки представляла лишь трехдюймовая пушка, а «сорокапятки» в лучшем случае могли сбить перископ или нанести урон палубной команде.

Но как бы стремительно ни выскакивала на поверхность лодка, первые выстрелы оставались за тральщиком. Трехдюймовый снаряд прошел в трех метрах над рубкой. Попал в цель лишь небольшой снаряд калибра 45 миллиметров, выбил фонтан искр и с воем отрикошетил от брони.

Расчет 88-миллиметровки торопить не приходилось, все движения были выверены. Затвор с лязгом подал в ствол тяжелый снаряд. Тральщик снова опередил подводников. Трехдюймовая бронебойная болванка пробила рубку немного ниже люка, удар встряхнул лодку, запахло жженым металлом.

Но ответный выстрел 88-миллиметровки был сокрушительный. Фугасный снаряд разнес капитанскую рубку, в разные стороны полетели скрученные куски металла и человеческих тел. Мгновенно погибли капитан, его помощник и рулевой. Сорвало и переломило надвое спасательную шлюпку, под ее обломками ворочался тяжело раненный матрос.

Немец ошибался, когда говорил, что возле легких зениток топчутся бабы в валенках. Расчеты «сорокапяток» состояли из молодых парней. Они уже схватывались с самолетами противника, а сейчас посылали снаряд за снарядом в огромную стальную тушу.

– Не берет, — пожаловался один из них, в толстом вязаном свитере.

В ту же секунду тяжелый снаряд пробил насквозь корпус тральщика, на выходе образовалась двухметровая дыра. Трехдюймовка на несколько минут замолкла. Немецкий снаряд перекосил щит, ствол опустился, но расчет сумел выправить прицел и врезал бронебойную болванку в лоснящийся корпус. Не пробил его, но вышиб какие-то клепки, повредил электроосвещение. Командир расчета, главстаршина, зло хохотнул, понял, что попадание было удачным.

– Мы тебя допечем! — погрозил он кулаком. — Беглый огонь бронебойными!

– Есть беглый, — весело откликнулся наводчик.

Скорострельные «сорокапятки» посылали снаряды вдвое быстрее, многие попадали в цель, рикошетили, каждый удар отдавался зловещим звоном. Из-под расшатанных клепок сочилась вода.

На мелкие «сорокапятки» немцы внимания не обращали. Орудие главного калибра и зенитный автомат скрестили прицелы на отважной трехдюймовке — она являлась главной угрозой для лодки.

Трасса зенитного автомата разбилась о щит орудия, разбросав веер мелких осколков. Наводчика ударило лицом о прицел, из носа и разбитого рта текла кровь. Он с руганью поправил прицел и выпустил очередную бронебойную болванку.

Два зенитных снаряда взорвались рядом, наводчика хлестнуло градом осколков, он свалился рядом с орудием. Его мгновенно оттащили, к прицелу встал командир орудия, тоже получивший несколько осколков. Краснофлотца, спешившего со снарядом к орудию, пробило прямым попаданием. Из страшного отверстия хлынула кровь, артиллерист упал на палубу, сжимая мертвыми руками снаряд.

Но и немцы несли потери. Скорострельные «сорокапятки» сбросили с площадки возле носового орудия сразу двоих комендоров. Один мгновенно исчез в прозрачной ледяной воде, другой тянул руку за помощью. Но лодка не стояла на месте, а очередной снаряд с тральщика ударил в тумбу и рикошетом оторвал руку командиру орудия.

Тральщик был обречен. В него попало уже несколько тяжелых фугасов и не менее трех десятков мелких, но смертельно жалящих зенитных снарядов. В огромную пробоину на уровне ватерлинии с ревом хлестала вода, крен судна увеличивался на глазах. В глубине корабля горела солярка, в дыму задыхался контуженный механик. Один из помощников был мертв, второй с трудом поддерживал работу перегревшегося двигателя. Механик по звуку угадал, что через несколько минут двигатель заклинит и, тяжело дыша, приказал парню:

– Выбирайся наверх.

– А вы, дядя Игнат?

– Что я? По трапу ты меня не вытащишь.

«Дяде Игнату» исполнилось весной двадцать семь лет, тогда в его семье родился второй ребенок. Вода, покрытая масляной пленкой, заливала машинное отделение. Тральщик вздрагивал от попаданий тяжелых снарядов. Механик мучительно тосковал о семье, пытаясь найти хоть какую-то возможность спастись. Если только помощник приведет сюда одного-двух человек, то вместе они смогут вытащить его по трапу.

– Иди, может, приведешь кого-нибудь.

– Я щас, — обрадовался помощник, карабкаясь вверх по крутому трапу.

Наверху творилось невообразимое. Носовую мачту с корзиной для наблюдателя перебило у основания, она волочилась вслед за кораблем, удерживаемая растяжками и проводами. Рубку разнесло вдребезги, изрешетило и смяло трубу. Одна шлюпка была разбита, другую спускали на воду. На покосившейся пулеметной площадке возле спаренного «максима» лежало мертвое тело. Матрос, залитый кровью, с оторванной ногой, тянулся руками к помощнику машиниста. Наверное, он просил о помощи, но изо рта вырывалось лишь мычание. Еще два трупа лежали возле разбитой «сорокапятки».

Трехдюймовку вместе с тумбой сковырнуло на палубу, массивный ствол погнуло, как спичку. Возле дыры в палубе лежали исковерканные тела артиллеристов.

– Чего застыл? — окликнули парня. — Не видишь, что тонем. Помоги плот сбросить.

– Там внизу дядя Игнат. Помочь надо.

Очередной взрыв забил уши тягучим звоном. На воду, которая подступала к палубе, сталкивали излохмаченные осколками пробковые плоты. В машинном трюме на уровне верхних ступеней плескалась вода с мазутом. Помощник механика понял, что спасать там некого, и полез на плот.

Все это происходило не так далеко от наших берегов, у краснофлотцев имелся шанс спастись. Но все они понимали, что немецкие подводники, которые сами не ждали пощады, не пощадят и уцелевших моряков. Парни в подлодках, запертые в тесные отсеки, ощущая давящую массу воды и зная, что рано или поздно останутся навсегда в этих гробах-отсеках, свихивались от жестокости.

«Сорокапятка» на гибнущем тральщике сделала последние выстрелы, когда вода плескалась у ног артиллеристов. Один из этих снарядов изрешетил осколками пулеметный расчет, но крики смертельно раненных утонули в торжествующем реве остальных моряков подлодки.

Хотя над поверхностью торчал лишь кусок днища, по нему продолжали стрелять, пока, не выпустив огромный пузырь воздуха, смелый корабль стремительно пошел ко дну. Зенитный автомат несколькими снарядами разнес спасательную шлюпку. Из пулеметов и автоматов добивали плоты и цеплявшихся за обломки советских моряков.

Пожилой боцман, держась одной рукой за спасательный круг, погрозил кулаком капитану подлодки.

– Далеко не уйдешь с дырой в рубке. — И добавил что-то еще, наверное, матом.

Пулеметчик не пожалел для дерзкого русского боцмана длинной очереди. Голова старого моряка разлетелась от ударов бронебойно-зажигательных пуль, и это видел молодой помощник механика, лежавший на плоту.

– Сволочи, какие сволочи! — бормотал он.

Пулеметы с рубки несколько раз прошили плоты и самые крупные обломки, среди которых пытались спрятаться уцелевшие матросы с тральщика. Большинство погибли, но молодой помощник механика сумел выжить и наблюдал, как подбитая подлодка скользила между скал в темное нутро Чертовой горы.

– Нет там никакой базы, — доказывал комбриг Юшин начальству. — В крайнем случае, что-то вроде временного укрытия для немецких подлодок. Больше одной-двух туда не войдет, слишком мало места.

– Но одна там точно засела, — говорил разведчик из штаба, — и если не поторопимся, то залижет раны и уйдет, как в прошлый раз.

Проникнуть в подводный грот на катере было невозможно, просить небольшую подлодку и пускать ее вслед было слишком опасно. Встретят торпедой — и каюк. Каждая подлодка на счету, заводить разговор бесполезно.

– Завалим выход минами и постараемся проникнуть внутрь горы через вершину, — сказал Юшин. — Используем ребят из «Онеги», там шустрые парни.

На том и порешили.

Отряд «Онега» проводил боевые учения и пополнялся людьми. Небольшие группы уходили на патрулирование, обшаривали заливы и места, где могли скрываться вражеские наблюдатели. В одном месте схватились с тремя егерями. Окружили их со всех сторон, но прижатые к скалам «белые волки» не сдавались.

Может, и подняли бы руки, но лежали перед ними два убитых морских пехотинца, кого-то тяжело ранили, и на пощаду никто из троих не рассчитывал. Будут пытать, ломать кости, а потом живьем утопят или сожгут для развлечения из огнемета. Так часто поступали с пленными сами егеря и вполне логично ожидали такого же обращения.

– Может, все же сдадимся, — несмело предложил один из них. — Может, не расстреляют, а в лагерь отправят.

– Накормят, напоят, — в тон ему ответил старший. — И вспомнят, как ты пленным гранаты за пазуху совал. Ржал, когда кишки по перрону разлетались. То же самое и ты получишь.

– Откуда они это знают?

– Все узнают, когда яйца между досками зажмут. В общем, держимся до темноты, а затем попытаемся прорваться.

Стреляли все трое метко, и когда нетерпеливый капитан-лейтенант Маркин, прибывший на катере к месту боя, приказал идти на штурм, еще двое морских пехотинцев легли на камни, убитые разрывными пулями.

– Вчера четыре человека пополнения получили, а завтра четверых хоронить будем, — сказал политрук Слобода.

– Иди и сам прикончи фрицев, если ты такой жалостливый, — огрызнулся Маркин.

Вызвались Слава Фатеев и Антон Парфенов. Под прикрытием пулеметного огня подползли ближе и бросили «лимонки». Расстояние оказалось великовато, бросали с задержкой, гранаты взрывались в воздухе, осыпая егерей осколками. Мощности «лимонок», чтобы прикончить «белых волков», не хватило. Но все трое были ранены, оглушены. Пока приходили в себя, вскочившие десантники добежали до них и прикончили в упор. На крики Маркина «Живьем брать!» никто не отреагировал, гибель четверых товарищей озлобила людей.

В отношении подлодки, спрятавшейся в глубине Чертовой горы, Маркин был настроен скептически. Сказки какие-то: подводная пещера, спрятавшаяся субмарина — Жюль Верн, да и только. Скорее всего лодка зализала раны и убралась потихоньку восвояси.

Но начальство требовало заняться поисками срочно и всерьез. У наших берегов пошел ко дну транспорт с ценным военным грузом и тральщик, погибло более ста человек, в том числе американские и наши матросы, авиаспециалисты.

Маркину приказали срочно формировать две группы, а тем временем сторожевик сбросил у входа в пролив, ведущий в глубь горы, десятка полтора донных мин. Сброшенные на глубине исчезли в темной воде. На мелководье просматривались металлические корпуса с рожками-взрывателями.

Десантный корабль «Касатка», закрепленный за «Онегой», был снаряжен за несколько часов. На корму осторожно загрузили две глубинные бомбы, командир саперного взвода Костя Веселков получил на складе 120 килограммов взрывчатки, а к «сорокапятке» подвезли бронебойные снаряды.

Вряд ли «Касатка» справится с подводной лодкой (если она существует), но внушал надежду на поддержку сторожевой корабль, покачивающийся на якоре неподалеку от берега. С его трехдюймовыми пушками и запасом глубинных бомб он вполне мог противостоять субмарине. Однако, едва «Касатка» заняла боевую позицию, со сторожевика пришла шлюпка, с которой сообщили, что они уходят по заданию командования на охрану очередного конвоя.

Штурман с усмешкой оглядел пузатые дубовые борта «Касатки», мелкую пушку, пулемет с залатанным кожухом, глубинные бомбы на корме:

– Главное, на своих бомбах не взорвитесь или на наши мины не наскочите.

В то, что внутри горы скрывается немецкая подлодка, штурман также не верил. Но лейтенант Веселков, относящийся к любому заданию со всей ответственностью, спросил:

– Сумеет ли лодка проскользнуть через ваше минное заграждение?

– Вряд ли, — почесал затылок штурман. — Проход узкий, мины тесно натыканы. Но фрицы могут выслать водолазов, перерезать тросы и освободить проход. Так что держите свое орудие заряженным, а если будете сбрасывать глубинные бомбы, сматывайтесь подальше, иначе ваше корыто развалится.

– Ладно, уматывай к себе, — посоветовал капитан «Касатки» Будько, шевеля густыми, как у моржа, усами. — Зубоскалишь тут без дела.

– Я вам дельные советы даю. Такое важное дело орденами пахнет.

– Пошел на хрен!

Капитан «Касатки» Ефрем Васильевич Будько пережил личную трагедию. У него погибли оба сына, тоже моряки. Старший исчез бесследно на Балтике, младший служил в здешних местах.

Месяц назад на берег выбросило мертвое тело матроса с потопленного сторожевика. Судьба словно издевалась над старым капитаном, местные жители опознали опухшее тело с выклеванными глазами и сообщили отцу. Оказалось, это младший сын Будько.

Ефрем Васильевич примчался на полуторке через час, обнял изуродованное тело и зашелся то ли плачем, то ли жутким истерическим хохотом. Люди думали, Ефрем сошел с ума. Он выл, не давая погрузить тело на грузовик, фельдшер Рябков сделал ему два укола, налили спирта и кое-как усадили в кабину.

У Будько оставалась еще маленькая дочка, но после смерти второго сына он почувствовал полное одиночество, рушились все его надежды на будущее, он уже ничего не боялся, ненавидел немцев и в бою сам становился за пулемет. Он хотел, чтобы лодка оказалась именно здесь. Представлял, как сбрасывает глубинную бомбу и добивает экипаж из пулемета.

Лейтенант Костя Веселков вязал связки тола по сорок килограммов. Маловато, конечно, но удачно сброшенный пакет может вышибить клепки или сбить перископ. «Касатка», бывший малый сейнер, покачивалась на якоре, направив ствол пушки в темный провал между скалами.

Глава 8

Охота на субмарину

Тем временем Маркин сформировал группу из четырнадцати человек, назначив старшим Степана Осокина. Заместителем поставил Славу Фатеева. В группу включили лучших бойцов: Шишкина, Салиева, Парфенова, а также баяниста Сашу Кучеренко и нескольких новичков, проявивших себя.

Гора была оцеплена. Кроме того, подготовлена запасная группа, которую возглавил сам Маркин. Бойцы удивлялись, почему командир отряда не пошел с первой группой — в трусости Никиту Васильевича никто бы не обвинил. Характер у него был непростой, излишне самолюбивый, но смелости всегда хватало.

Причину вскоре поняли. Начальство в штабе флота перестраховывалось и прислало старшего лейтенанта Кулаева из разведотдела. Вроде как контролера или толкача. Раздраженный Маркин долго матерился и отменил свой план командовать передовой группой. Он не хотел, чтобы им помыкал неизвестный штабной офицер, предоставив расхлебывать кашу Степану Осокину. Излишнее самолюбие Маркина обошлось отряду дорого.

Вадим Аркадьевич Кулаев приехал с двумя помощниками, намеренный взять операцию в свои руки. Выглядел он блестяще: на груди орден Красной Звезды и медаль «За отвагу», морской бинокль, за спиной новенький автомат ППШ, на поясе небольшая кобура с трофейным «вальтером». На боку болталась туго набитая полевая сумка.

– На хрен ему этот кинжал, — тихо шепнул Фатеев своему другу Афоне Шишкину. — Кого он резать собрался? Лучше бы запасной диск для автомата взял.

– И пистолет несерьезный, «вальтер-7,65», — в свою очередь заметил Шишкин. — Им только ворон пугать.

Командир взвода Степан Осокин выглядел по сравнению с Кулаевым невыразительно: затертый маскхалат, пояс оттягивали подсумки с запасным диском и гранатами. Две трофейные гранаты торчали из-за голенища сапог.

– У вас хоть бинокль имеется? — требовательно спросил Кулаев.

– Имеется, — Степан достал из-за пазухи половинку бинокля на тонком ремешке.

– А карты где храните? — не отставал штабной разведчик.

– Здесь же, — похлопал себя по груди Осокин. — А вы зря маскхалат не надели, очень уж блестите. И гранат нелишне было бы захватить.

– Гранат у вас хватает. Поделитесь, я надеюсь… если понадобятся.

– И сумку такую тяжелую зря тащите, она за каждый куст цепляться будет.

– А ваши люди топорами и тесаками немцев рубить собрались?

Действительно, Осокин приказал взять с собой два топора, а в рыбхозе одолжил несколько отточенных тесаков.

– Кое-где прорубаться придется. Груза на себе много тащим. Взрывчатку, огнемет, гранаты, да и патронов двойной запас. Может, у них там база оборудована.

– Как у Жюля Верна. Подводный грот, лодка, капитан Немо.

– Начитанный вы, товарищ старший лейтенант, — как всегда, не выдержал Славка Фатеев. — Завидую. Я ведь всего три класса закончил. Капитан Немо не фрицем, случайно, был?

– Ладно, хватит болтать, — раздраженно проговорил Кулаев. — Кто-нибудь бывал на вершине? Или не удосужились?

Старлей был молод, не старше двадцати двух лет. Один из тех везунчиков, которые быстро делают карьеру, получают награды и находятся в резерве на выдвижение.

– Я был, — ответил Антон Парфенов, — вместе с Кучеренко. Там дальше начинается спуск. Мы видели озеро или бухту, которая соединяется с морем. Дождались прилива и убедились, что уровень воды поднимается.

– Может там подводная лодка прятаться?

– Озеро большое, метров четыреста в диаметре. И глубина, судя по всему, неплохая.

– А что же вы вниз не спустились, не проверили все, как следует?

– Мы наверх прорубались часа четыре, а пока наблюдали, стемнело.

– Сейчас ночи еще светлые. Что, испугались?

– Светлые не светлые, а в сумерках едва ноги не переломали. Обрывы, промоины, в расщелинах лед. Да еще заросли. Сегодня как следует будем проверять.

– Конечно, будем, — язвительно отозвался орденоносец. — Мы не водку пить сюда прибыли.

– Да и нет у нас водки, — в тон ему отозвался Маркин. — Четырех товарищей помянули, позавчера погибших. А ты где воевал?

– Куда посылали, там и воевал. Еще вопросы будут?

– Чего у тебя спрашивать? Ты сам ничего не знаешь, — отмахнулся Маркин. — На рожон не лезь, людей береги.

Кулаев ничего не ответил и приказал бойцам строиться.

Семнадцать человек в течение трех часов поднимались на вершину Чертовой горы. В некоторых местах приходилось прорубаться сквозь стелющиеся заросли полярной березы. Топоры и тесаки с трудом брали твердую вязкую древесину. Если бы Парфенов не наметил вчера путь для группы, времени понадобилось бы вдвое больше.

Четырнадцать человек во главе с Осокиным шли, тяжело груженные боеприпасами и взрывчаткой. Кулаев и двое помощников двигались налегке.

– Дай, что ли, и мне пару «лимонок», — снизошел орденоносец, обращаясь к Осокину.

– У меня лишних нет. Тебе же предлагали внизу.

Кулаев все больше раздражался. Сумка с картами, запасом еды, бинтами и пол-литровой фляжкой водки, как и предсказывал Степан Осокин, цеплялась за каждый куст. Приходилось выпутываться. Тяжелый морской бинокль болтался на груди и тоже норовил зацепиться за куст или ветку. Когда наконец взобрались на вершину и остановились передохнуть, Кулаев был мокрый насквозь от пота.

– Тяжеловато, товарищ старший лейтенант? — с подковыркой посочувствовал Фатеев, который понял, что Кулаев вылазками в разведку себя не утруждает.

– А ты кто такой, — приподнял голову орденоносец. — Что-то я тебя раньше не замечал.

Он намекал на малый рост Фатеева, явно раздражаясь, что какой-то старшина второй статьи лезет с сочувствием.

– Командир отделения разведки отряда морской пехоты «Онега», — отрапортовал Славка.

– Гранаты до места донесешь? Сил хватит? Ты их набрал, будто крепость штурмовать собрался.

– Пригодятся. Две противотанковых и восемь ручных. Могу парочку подарить.

– Ну, дай парочку «лимонок», — снизошел Кулаев.

– «Лимонок» мало, вот берите РГД.

Штабной разведчик поморщился. Он не любил сложные в обращении РГД, даже побаивался их. «Спасибо» не сказал и стал искать, куда бы их затолкать.

– Суньте в карман, — подсказал Фатеев. — Доставать удобно и ползти мешать не будут.

– Ты чего с советами лезешь, когда не просят? Сам-то в боях бывал?

– Старшина Фатеев опытный разведчик, — с гордостью пояснил Степан Осокин. — Участвовал в уничтожении фашистской плавучей батареи «Нортон», поисках самолета-разведчика «Кондор». И вообще, воюет с сорок первого года, был дважды ранен. Если бы не малое образование, присвоили бы офицерское звание.

– Остальные такие же герои?

– Есть опытные, а есть и новички, — стараясь не реагировать на ехидные реплики штабного толкача, спокойно ответил Осокин.

– Не скромничайте, — снова подковырнул Кулаев. — Спецотряд, сплошные герои, только наградами вас обходят.

– Наградные листы в штабах утверждают, — не удержался Славка. — А мы от штаба далеко.

– Ладно, хватит болтать. Двигаемся в путь.

Вадим Аркадьевич Кулаев, родом из небольшой деревни под Вологдой, получил непривычное для села имя Вадим от своих грамотных родителей — учителей местной школы. Когда-то он был неплохим парнем, может, немного трусоватым. Но сверстники его не обижали из-за авторитета родителей, хотя и подсмеивались.

– Слабо в Анкино озеро с обрыва нырнуть? — подначивали они Вадима.

Обрыв был высокий, а озеро какое-то мрачное. Нырять туда страшновато. Казалось, под водой кто-то прячется и непременно схватит за ногу.

– Надо будет, нырну, — гордо отвечал Вадим. — А сейчас вода холодная.

– Ссыкун ты, Вадька, — смеялись пацаны.

Но сильно к нему не приставали. Вадим делился вкусными бутербродами, которые заворачивала с собой бабка, и угощал ребят украденными у отца папиросами.

Закончил десятилетку, два курса института. На каникулы приезжал с задранным носом, но вскоре началась война. После четырехмесячных военно-морских курсов получил «лейтенанта» и, как грамотный офицер, попал в штаб полка береговой охраны.

Полк — это довольно близко от передовой. За пару месяцев нагляделся много чего страшного. На его глазах тонул пароход, а крики гибнущих людей были слышны за километр. Позицию полка раза три сильно бомбили.

Когда немецкие самолеты улетали, возле дымящихся воронок оставались обезображенные трупы, кричали раненые с оторванными руками-ногами. Приятель Кулаева сгорел живьем, и Вадим понял, что жизнь на переднем крае ничего не стоит.

В разведотдел штаба флота его взяли случайно, попался на глаза земляку из отдела кадров. Слово «разведка» наводило на невеселые мысли, но земляк заверил:

– Будешь бумаги писать и спать в тепле.

В штабе у Вадима развернулись способности, о которых он и сам не подозревал. Он четко и своевременно составлял отчеты, не стесняясь дутых цифр и угадывая, что хочет видеть в них начальство. Был душой вечеринок, где неплохо пел и сыпал анекдотами. Когда на молодого лейтенанта обратила внимание техник-интендант вещевой службы, некрасивая женщина, лет на шесть старше Вадима, он легко сошелся с ней. Знал, что подруга имеет крепкие связи.

И не ошибся. Жил как у Христа за пазухой, на передовую выезжал в основном с целью проверки, избегая опасных мест. За старание получил досрочно звание «старший лейтенант», орден и медаль. Вчера его вызвали к начальству, дали задание сопровождать морских пехотинцев отряда «Онега».

– Встряхни их как следует, — инструктировал Кулаева начальник разведотдела. — Маркин мужик опытный, но слегка заелся. В общем, заставь их шевелиться.

– Заставлю, — пообещал Кулаев, — отсиживаться им не позволю.

Разведчики Слава Фатеев и Антон Парфенов по-прежнему двигались впереди. Оба порядком устали, спуск не легче подъема. За плечами тяжелые мешки, в руках тесаки, которыми прорубали сплетения кустарника. Склон в некоторых местах был такой крутой, что приходилось цепляться за ветки. Внезапно возникали глубокие промоины, на дне которых блестел лед или пробивались талые ручьи.

Если промоины миновали благополучно, то на скользких крутых склонах удержать равновесие было трудно. Покатился один боец, за ним другой. Кто-то выронил автомат и шарил в траве, отыскивая его.

Старший лейтенант непременно поддел бы Осокина, но споткнулся его помощник, да и сам Кулаев едва не свалился в промоину, успев уцепиться за стелющуюся по камням северную березу. У кого-то выпала из-за пояса «лимонка» и покатилась вниз. Кулаев мгновенно влип в траву лицом, прикрыв голову автоматом.

– Она не взорвется, — успокоил его Осокин и обругал раззяву.

Но о гранате сразу же забыли. В бинокль увидели под скалой небольшой пирс, человека в комбинезоне и кепи. Сверкала искрами газосварка. Парфенов, не удержавшись, воскликнул:

– Вон она, родимая!

Он без бинокля разглядел своими острыми глазами охотника тушу подводной лодки, рубку, людей возле нее. Оживились, зашептались остальные. Уничтожить подводную лодку их силами почти невозможно, но если хорошо повредить, запереть в бухте или выгнать на мины, то справиться можно.

– Вызывай авиацию, — скомандовал Кулаев радисту.

Только нет поблизости аэродромов. Да и почти все немногочисленные самолеты (в эскадрильях по 2–3 машины остались) заняты охраной конвоев и поиском пропавших судов.

– Может, лучше не светиться с рацией, — предложил Осокин. — Они наверняка перехватят сообщение.

Но радист уже отстукивал сообщение. А у старшего лейтенанта Кулаева мелькнуло в голове: «За вражескую подлодку можно Героя заработать и капитанское звание». Лишь бы не упустить. Если идет ремонт, в ближайшее время никуда она не денется. Надо атаковать… и быстрее! Запереть сучку в бухте или выгнать на мины. Рискуй, старлей!

У Кулаева не было практического опыта. Получив должность в разведотделе, он больше занимался сбором сведений, иногда выходил в море и сопровождал разведгруппы. Но если группы, карабкаясь по скалам, уходили во вражеский тыл, то Кулаев снова возвращался в штаб, чувствуя невольное облегчение, когда катер удалялся от вражеской зоны.

После одной из удачных операций его наградили медалью, повысили в звании, хотя разведгруппа действовала без него. Зато Кулаев умело составил отчет, четко выступил на оперативном совещании, не забыв упомянуть важную роль руководителей. Штабных работников наградили вместе с разведчиками, не забыли и активного офицера Кулаева. Теперь представлялась возможность отличиться на гораздо более высоком уровне.

– Вперед! — срывающимся голосом подал команду штабной разведчик.

Вздрагивая от волнения, как рыбак в предвкушении крупной добычи, он не уточнил порядок движения и, вопреки обычной привычке, шел в первых рядах, пропустив лишь Осокина, Фатеева и Парфенова.

Полузатопленная лодка два дня назад кое-как протиснулась в закрытую со всех сторон бухту. Команда сразу принялась за ремонт. Подводникам помогала аварийная бригада из шести человек, постоянно дежурившая в укрытой со всех сторон бухте. Хранился строгий режим радиомолчания. Рыжебородый капитан субмарины отлично понимал, что, перехватив сигнал, первыми появятся русские.

Лодка находилась в укрытии уже двое суток, слишком большой срок. Капитана не удивляла медлительность советских командиров. Он знал, что, предпринимая какие-то действия, их долго согласовывали с вышестоящим начальством. Начальство тоже не слишком торопилось, а в штабе флота наверняка провели несколько совещаний, прежде чем выслали сторожевой корабль и высыпали полтора десятка подводных мин.

Водолазы доложили, что если срезать два-три троса, то можно осторожно провести лодку, мины будут болтаться поверху. Сторожевой корабль, опасный для субмарины, ушел. На смену ему прислали непонятное деревянное корыто с 45-миллиметровой пушкой. Его можно разнести одним выстрелом из носового орудия.

Утром пролетал легкий самолет-разведчик У-2, сделал круг, тарахтя, как швейная машинка, но хорошо замаскированную лодку с высоты не разглядел, а спускаться ниже ему помешал ветер и крутые склоны. Теперь, хоть и с опозданием, русские выслали штурмовой отряд.

– Жаль, что они закончили свои совещания всего за два дня, — вздохнул рыжебородый капитан. — Чего бы им не растянуть болтовню и на третий день. Он бы нам очень пригодился.

– Их командование подключило отряд «Онега», — сказал старший офицер, — который потрепал егерей во время налета на нефтебазу. Они нас заметили и очень торопятся.

– Сколько их?

– Человек двадцать, возможно, больше.

Для завершения ремонта требовалось не меньше двух-трех часов, значит, шансы вырваться из укрытия-ловушки имелись. Слава богу, что русские так медленно раскачиваются. Еще вчера они бы голыми руками взяли поврежденную лодку со сдохшими аккумуляторами и водой по колено в половине отсеков.

Но за двое суток падавшие от усталости моряки и аварийная команда сделали почти невозможное. Наложили заплату и заварили большую пробоину в рубке, проверили места, в которые попадали снаряды и имелись микротрещины, укрепили заклепки. Артиллеристы кое-как выпрямили перекошенную тумбу с носовой 88-миллиметровкой, главным оружием в надводном бою.

Продолжалась зарядка аккумуляторов, в очередной раз проверялись электромоторы. Требовалась хотя бы пара часов. Пусть подтекает часть клепок, но можно будет нырнуть и попробовать вырваться. Капитан принимал решения быстро. Отрывисто приказал старшему офицеру:

– У нас четыре пулемета. Срочно сколотите команду из десяти человек во главе с боцманом. Техников не трогать. Выберите лучших стрелков. Пусть выдвигаются с пулеметами и запасом гранат навстречу, подпустят русских поближе и нанесут удар.

Вызванный боцман кивал головой.

– Патронов не жалейте, в море они нам не понадобятся. От самолетов будем отбиваться из орудий. Ближе чем на километр русских к лодке не подпускать.

– Ясно, господин капитан.

– Водолазам через час срезать тросы у трех мин. А часа через полтора попробуем нырнуть.

Экипаж верил в своего удачливого рыжебородого капитана. Команды исполнялись на лету. Десять человек с тремя пулеметами бежали вверх по склону и занимали позиции. Снайпер, опытный охотник, протирал патроны. У него не было оптического прицела, но стрелял он отлично, первый выстрел принадлежал ему, а потом вступят в дело пулеметы.

Обе группы в горячке делали ошибки. Боцман в чине обер-фельдфебеля был опытным моряком, но на суше чувствовал себя неуверенно и не сумел надежно замаскировать пулеметы.

Штабной орденоносец и никудышный разведчик Кулаев вел людей напролом. Возбуждение и страх мешали организовать правильные действия. Хуже того: заглушая страх, он хлебнул из своей фляжки граммов сто пятьдесят водки, которая лишь усилила возбуждение.

Кулаев уже видел, как группа будет штурмовать причал. В открытые люки субмарины полетят гранаты, а пакеты с взрывчаткой сметут надстройки, выведут из строя орудия.

– Стойте, там пулеметы! — закричали одновременно Слава Фатеев и Антон Парфенов, бросаясь на землю.

Кулаев не видел никаких пулеметов и продолжал бег. От него не отставали двое помощников. Командир взвода Осокин тоже пока не видел пулеметы и не осмелился бросить представителя штаба. Часть морских пехотинцев залегла, другие прятались за стволы елей и хилых берез.

Первая пуля, выпущенная снайпером, ударила в грудь Степана Осокина. Он воевал с зимы сорок первого, был дважды ранен и гордился, что его взяли в десантный отряд морской пехоты. Он был смел и находчив, но ему не хватило решимости действовать самостоятельно, ведь командиром являлся он, а не пришлый штабной офицер.

Мысль, что он умирает, резанула Степана таким отчаянием, что из глаз невольно выкатились слезы. Он жалел себя, а еще больше мать. Летом сорок первого пропал без вести отец, затем сгинул под Ржевом младший брат. Степан учился тогда на курсах младших лейтенантов и попал на передовую в декабрьское наступление под Москвой. Он надеялся, верил, что выживет, семья и так заплатила высокую цену в первые месяцы войны. Не получилось… Пуля пробила аорту и легкое, кровь стремительно вытекала, а сердце отстукивало последние слабые удары.

Одновременно заработали два пулемета. Кулаев успел повалиться на землю, одна из пуль рванула рукав маскхалата и вырвала клочок мяса из предплечья. Не повезло двум его помощникам, один был убит наповал, другой тяжело ранен в ногу выше колена.

Не повезло и одному из морских пехотинцев отряда «Онега». Пули насквозь прошили мягкую древесину ели и простегнули насквозь молодого десантника. Он медленно сполз на хвойную подушку, голубое небо становилось пасмурным, сознание проваливалось в темноту.

– Всем лежать, — взял на себя команду старшина второй статьи Вячеслав Фатеев.

Кто-то вел беспорядочный огонь, но набравшиеся опыта бойцы «Онеги» уже укрылись за камнями, грудами древней спекшейся лавы, поваленными деревьями. Два немецких пулемета МГ-34 подметали длинными очередями склон горы, снайпер выискивал новую цель. У бойцов «Онеги», кроме накопленного опыта и умения маскироваться, имелось важное преимущество: они располагались выше по склону, имели хороший обзор и уже разглядели врага.

Антон Парфенов взял на прицел ближний пулемет. Заглушаемый трескотней, одинокий винтовочный выстрел оказался роковым для первого номера МГ‑34. Пуля расколола верхнюю челюсть и вышла из шеи. Подводник, привыкший расстреливать экипажи потопленных судов, выпустил рукоятку пулемета. Сильная боль и поврежденный мозг заставили его выпрямиться, встать на колени, подставив себя под пули. Фатеев добил его очередью из автомата и отполз в сторону.

В то место, откуда он только что стрелял, уже летели очереди второго пулемета. Десантники вели редкий прицельный огонь, в их сторону ударил третий пулемет. Слава Фатеев ожидал, что командир подлодки выставит заслон, но не думал, что их встретят сразу три пулемета, а атаку десантников возглавит самоуверенный и малоопытный штабник.

Рядом кричал и умолял о помощи тяжело раненный помощник Кулаева:

– Вадим Аркадьевич, помогите! Кровью истеку.

Значит, так звали орденоносца Кулаева. Прячась за большим камнем, он пытался командовать:

– Эй, кто там, оказать помощь!

– Заткнись, — потеряв терпение, крикнул Фатеев. — Командиром тебя никто не ставил, воюй в одиночку. А раненому не поможешь, он под пулеметом лежит.

Тем временем убитого пулеметчика заменил второй номер и снова открыл огонь. Его снял Афанасий Шишкин, немец сунулся головой в казенник и замер.

Бой шел с переменным успехом уже полчаса. Когда вытаскивали тяжело раненного в ногу помощника Кулаева, снайпер убил наповал еще одного десантника. Сам Кулаев давал длинные очереди, не высовываясь из-за камня. Он словно торопился расстрелять единственный диск. Запасной он не взял, так как считал, что воевать будут другие.

Поглядев на мертвое тело лейтенанта Степана Осокина, и бледное как полотно лицо тяжело раненного разведчика, Фатеев, не владея собой, крикнул Кулаеву:

– Прекращай палить в небо и ползи по ложбине к пулемету на левом фланге.

– Я старше по званию и тебе не подчиняюсь, — запальчиво выкрикнул старший лейтенант. — Ползи сам.

– Вместе поползем. Еще час провозимся, и лодка уйдет. Там уже сварка погасла, значит, ремонт заканчивают. Будешь отвечать перед особым отделом. Сам на себя команду взял и дело завалил.

– Мы подтвердим, — подал голос Афанасий Шишкин.

– Афоня и Антон, прикройте нас, — попросил Слава.

Фатеев полз, выбирая ложбины и дождевые промоины. Его юркое крепкое тело скользило по сухой траве. Кулаев был вынужден присоединиться к старшине. Он знал: если задание провалится, самое малое, на что он мог рассчитывать, — направление в пехотный взвод, а это верная смерть в первой же атаке. Могут и шлепнуть за трусость, свидетелей хватает. Он едва не выл, жалея себя и свою комфортную сытую жизнь в штабе.

Кулаев сделал еще несколько глотков из фляжки, но алкоголь не помогал, а лишь еще больше затуманивал сознание. Он не знал, что даже самые большие любители выпить из десантников никогда не хлебали во время боя.

Тем временем Парфенов посылал пули в боцмана-пулеметчика, не давая ему вести прицельный огонь. Снайпер тяжело ранил еще одного десантника, но через минуту получил пулю в лицо от Афанасия Шишкина. Зажав рану ладонью, он пополз к пирсу. Боцман, уклоняясь от точных пуль Антона Парфенова, стрелял наугад, затем стал менять раскалившийся ствол.

Славка уловил паузу и, привстав на колено, дал очередь. Автомат ППШ — скорострельное оружие, способное выпустить полтора десятка пуль в секунду. Последнее, что увидел обер-фельдфебель, он же боцман субмарины У-174, это вспышки пламени бьющего из кожуха русского автомата. Несколько пуль пробили ему грудь и горло, опрокинув на спину.

Кулаев, набравшись смелости, тоже приподнялся и нажал на спуск. Ударил сдвоенный выстрел, он успел выпустить весь диск в небо, и две последние пули тоже прошли мимо цели. Второй номер, помощник боцмана, отползал от разобранного так не вовремя пулемета.

Крепкий двадцатилетний парень из Баварии вжимался в землю. Пули летели над головой, обдувая стриженый затылок жутким ветерком. Одна ударила в камень. От сильного удара тот взорвался, словно маленькая граната. Острые крошки ударили в ухо и щеку. Баварцу показалось, что осколок камня пробил ушные перепонки и засел в мозгу. Он невольно вскрикнул от ужаса и приподнялся.

Следующая пуля русской трехлинейки пробила плечевой сустав, рука сразу онемела. Пулеметчик проклинал тот день, когда хвалился перед медиками своим здоровьем, крепким мускулистым телом. Он очень хотел стать подводником, стать одним из прославленных парней адмирала Деница (главаря подводного флота). Он им стал.

Но чего стоили его награды, счет в банке, восхищение знакомых, когда он сейчас бессильно крутился на месте — ползти с перебитым плечом невозможно. Пулеметчик привстал на колени, собираясь двигаться на четвереньках. Антон Парфенов нажал на спуск. Пуля вошла в поясницу рядом с позвоночником, пробила насквозь мочевой пузырь и вышла из живота. Это была уже смерть. Кричать, звать на помощь не оставалось сил. Пулеметчик, метко разбивавший головы морякам и пассажирам (хоть женщинам, хоть детям) с потопленных судов, ворочался в расплывающейся луже крови, смешанной с мочой.

«Топи их всех!» — говорили баварцу. И он топил. Сейчас настала его очередь. Десантник, пробегавший мимо, уже израсходовал оба диска. В одной руке он сжимал гранату, в другой — саперную лопатку. Баварец вытянул ему навстречу руку с растопыренной ладонью, умоляя о пощаде. Бесполезно. Лезвие перебило пальцы и обрушилось на голову.

Противники сблизились и стреляли друг друга в упор. Кое-где бросали гранаты и пустили в дело ножи. Два немецких пулемета были выведены из строя, но и десантники понесли немалые потери. Капитан подлодки послал на подмогу еще семь человек с последним ручным пулеметом. Ремонт субмарины заканчивался, требовалось каких-то полчаса, и можно погружаться.

Ранили Антона Парфенова. Пуля расколола приклад винтовки и ударила в бок, перебив ребро. Его перевязывал баянист Саша Кучеренко, сам раненный в руку. Афанасий Шишкин, вооруженный винтовкой, прижимал к земле расчет третьего пулемета, но навстречу бежали еще семь человек, посланных рыжебородым капитаном. Они вели беглый огонь, и перевес явно склонялся на сторону немецких моряков.

Командир взвода Степан Осокин погиб, лучший стрелок Антон Парфенов был ранен, единственный ручной пулемет Дегтярева был выведен из строя, пулеметчик убит. У Фатеева кончились патроны, пекла хоть и неглубокая, но кровоточащая рана на руке. Он стрелял из трофейного «парабеллума», не надеясь в кого-то попасть. Орденоносец Кулаев тоже достал «вальтер» и, высунув руку, не целясь, выпустил обойму. На всякий случай зарядил запасную, затем пополз назад.

Потеряв голову от страха, не заметил, как уткнулся в мертвое тело одного из своих помощников. Утром он обещал им ордена и говорил, что туповатая десантура без опытного командира ничего сделать не сможет. Таким командиром Кулаев считал себя — десять классов, военно-морские курсы, член партии.

В помощника угодило не меньше семи-восьми пуль. Куртка и тельняшка насквозь пропитались кровью, рот с выбитыми зубами был жутко оскален, глаза открыты, по ним ползали какие-то мошки. А ведь рядом мог лежать сам Кулаев. Его передернуло от отвращения, к горлу подступила тошнота. Лихорадочно двигая локтями, орденоносец полез под защиту каменного гребня.

Над головой провыл снаряд, следом другой. Орудие подводной лодки открыло огонь. На склонах усилилась автоматная стрельба. Командир отряда Маркин вел запасную группу, которая застряла в густом стелющемся березняке и с трудом продиралась вниз. Автоматный огонь срезал двоих подводников, посланных капитаном, пулеметчик стрелял куда попало. Сильный встречный огонь заставил уцелевших немецких моряков отступить.

Кого-то догнали и закололи штыком. Пулеметчик, присев за камень, сменил ленту и продолжал вести огонь. Упал еще один десантник, но остановить атаку немцы были уже не в состоянии. Они торопились на пирс под защиту пушек подводной лодки. Добежали немногие. Пирс оказался пуст: стояли тележки с кислородными баллонами, валялся сварочный аппарат, замасленное тряпье, окровавленные бинты. Из группы прикрытия до лодки сумел добраться лишь раненый снайпер.

Пять-шесть уцелевших подводников застыли на пирсе. Они были без оружия. Первым к ним подбежал Фатеев и приказал поднять руки, опасаясь, что кто-то из отчаявшихся моряков может швырнуть гранату. О жестокости и садизме немецких подводников знали все. Вряд ли они рассчитывали на пощаду.

Девятнадцатилетние парни учились в первых же походах у старших камрадов беспощадности к врагам. Бывало, столпившись на верхней палубе (когда не было опасности авианалетов), они спорили, с какой по счету очереди пулеметчик потопит спасательную шлюпку.

– Пулемет перегрелся, — объявлял рыжий командир. — Остальных добивайте сами.

И добивали. Даже с удовольствием. Целясь в головы, которые раскалывались от попаданий разрывных пуль.

– Дайте мне! — кричал вчерашний студент из Берлина.

Стрелковых тренировок с подводниками проводилось немного. Студент бил длинными очередями, ствол подбрасывало вверх, пули летели мимо.

– Не так, — учил его боцман. — Гляди сюда.

Длинноствольный морской «люгер» медленно поднимался, зажатый твердой рукой. Треск выстрела, вспышка. Сдавленный крик и рваное отверстие от разрывной пули на месте глаза. Иногда швыряли гранаты, и тогда, после точного попадания, поверх жилета торчала уже не голова, а позвонки и раздробленные кости. Это не чернуха, а манера культурных немцев.

Не слишком много развлечений в море у подводников. Вот и придумывали кто во что горазд. Поэтому уцелевшие моряки с лодки У-174 так напряженно ожидали своей участи. Десантники мрачно рассматривали подводников, пальцы лежали на спусковых крючках автоматов. А у немецких моряков проносились мысли одна тоскливее другой. Хорошо, если просто расстреляют, а не станут вязать парами и бросать в воду. Смерть у этих парочек долгая и мучительная. Они барахтаются, глотают соленую воду и, обессилев, медленно тонут, делая последние попытки вынырнуть.

Русский офицер не допустит самосуда. Он не такой, как их бездушный рыжий капитан-подводник, бросивший своих подчиненных на произвол судьбы. Они ошибались. Вадим Аркадьевич Кулаев, одуревший от страха, водки, многочисленных смертей, бежал, размахивая небольшим пистолетом.

– Сволочи фашистские!

Он успел выстрелить несколько раз подряд, прежде чем Слава Фатеев выбил у него из рук оружие. У Кулаева был «вальтер» калибра 7,65 миллиметров, оружие маломощное. Его носят немецкие штабники и женщины-военнослужащие. Для боя этот пистолет мало пригоден. Поэтому, стреляя в упор, он успел тяжело ранить лишь одного пленного. Будь у Кулаева ТТ или «парабеллум», жертв было бы больше.

Славка оттащил старшего лейтенанта за шиворот, а подоспевший Маркин заорал:

– Пошел вон! Под трибунал отдам. Рябков, окажи помощь фрицу.

– Упустили подлодку, — кричал Кулаев, которого уводили под руки двое десантников. — Спецназ хренов!

С другой стороны горы ахнул взрыв, за ним второй. Там находилась «Касатка», последняя преграда на пути немецких подводников.

Все время, пока на внутренних склонах Чертовой горы шла стрельба, экипаж «Касатки» (12 человек) и саперное отделение лейтенанта Кости Веселкова в количестве восьми человек напряженно ожидали развязки. Если подводная лодка прорвется, то шансов догнать ее не будет, скорость субмарины составляет не менее одиннадцати узлов, в то время как «Касатка» едва развивает семь. Все должно было решиться в заливе среди мрачных сырых скал.

Двигатель «Касатки» работал на малых оборотах, у руля стоял капитан Ефрем Васильевич Будько. У пушки и пулемета застыли расчеты. Костя Веселков и его саперы готовы были в любой момент сбросить обе глубинные бомбы, а затем пакеты с взрывчаткой.

Вскоре всплыла подводная мина, за ней вторая и третья. Напряжение усилилось. Все понимали, что, обрезая тросы, которыми мины крепились к тяжелым якорям, водолазы расчищают проход для субмарины. Два металлических шара покачивались на поверхности, зловеще отблескивая рожками-взрывателями, третью гнало волнами на скалы.

Мощный взрыв поднял фонтан воды, брызнули куски камней, а один из уступов рухнул в море. Взрывная волна повалила «Касатку» на левый борт, устойчивое суденышко снова встало на киль. Матросу, упавшему за борт, бросили спасательный круг. Второму номеру пулеметного расчета помочь уже было нельзя, камень разбил ему голову, еще один обломок скалы проломил борт в верхней части. Волны захлестывали сторожевик через дыру диаметром около метра.

Моряки на «Касатке» знали свое дело. Пулеметчика мгновенно заменили, тело погибшего отнесли в сторону, на пробоину накладывали пластырь. «Неизвестно, что натворит вторая мина, если ее тоже бросит волнами на скалы», — думал Веселков. Но уйти на безопасное расстояние капитан сторожевика не рискнул — могли упустить подводную лодку.

– Лопнул маслопровод, — доложили из машинного отделения. — Ведем ремонт.

– Вас понял, — отозвался в переговорную трубу Будько, уловивший запах горелого масла. — Шевелитесь, скоро пожалуют гости.

Внизу, в машинном отделении, механики лихорадочно исправляли повреждения. Обоих во время взрыва контузило и сбило с ног. Они работали, не обращая внимания на раны, полученные при падении, спасая экипаж и самих себя.

На подводной лодке дела обстояли не лучше. Не на полную мощность работал электродвигатель, в нескольких местах тонкими струйками пробивалась вода. И все же субмарина выбиралась из ловушки, осторожно обходя оставшиеся мины. Подводное течение прижало лодку к натянутому тросу, металлический шар покачивался в трех метрах над рубкой. Вся команда слышала зловещий скрип металлического троса. Если он зацепится за любой выступ, то мину подтянет к рубке, а взрыватели сработают даже при легком толчке.

– Малый ход. Самый малый…

Рулевой, обросший за время похода бородой, обливался потом. Старший офицер замер у него за спиной, чувствуя, как струйки пота тоже стекают под легким кителем. Капитан оставался спокойным, но никто не знал, как дается ему это спокойствие и четкие команды. Скрип троса прекратился.

– Выходим в море, — прошептал старший офицер. — Пронесло.

А наверху, на «Касатке», самый зоркий из саперов разглядел в глубине огромную тень и закричал:

– Товарищ лейтенант, лодка приближается.

Сторожевик, повинуясь команде сапера, шел, увеличивая скорость, на перехват подлодки. За борт полетела одна и вторая глубинная бомба. Будько дал полный ход. Глубина была небольшой, взрывная волна могла утопить «Касатку».

Два бугра мутной воды, смешанной с водорослями, поднялись за кормой сейнера, который именовался сторожевиком. От мощных ударов разошлись дубовые доски, в щели хлынула вода.

Одного из механиков ударило головой о трубу охлаждения, он свалился замертво. Выкинуло за борт сапера, он исчез в бурлящей воде.

Расчет «сорокапятки» раскидало по сторонам, комендор, со сломанными руками, ворочался на палубе. Сорвавшаяся спасательная шлюпка упала на палубу, придавив контуженного матроса. В рубке вышибло стекла, осколки врезались в лицо капитану, кровь заливала глаза. Будько приказал матросу:

– Бери руль!

Голос звучал шепеляво. Осколок толстого стекла пробил щеку и вонзился в язык. Ефрем Васильевич с усилием выдернул осколок. Изо рта хлынула кровь, он бессильно привалился к стене рубки.

Но и лодке досталось крепко. От сильного сотрясения разошлись швы на заплате, в рубку хлынула вода. Погас свет, запахло гарью. Когда включили аварийное освещение, капитан увидел лежавшего без сознания старшего офицера, а через расшатанные клепки тонкими струйками также пробивалась вода.

– Срочное всплытие!

Немецкие подводники, хоть и оглушенные взрывом, действовали быстро. Лодка буквально выпрыгнула из воды, подняв фонтан брызг. Огромная шестидесятиметровая туша покачивалась в сотне метров от «Касатки». Никто из матросов сторожевика не наблюдал раньше такого зрелища, оно невольно сковывало людей, внушая растерянность и страх. Лодка, не обращая внимания на избитую «Касатку», понемногу набирала ход. Наверх выскакивала палубная команда.

Первым опомнился лейтенант Веселков и встал к орудию. Оно было заряжено, бронебойный снаряд врезался с перелетом в воду. Заряжающий, с ободранным в кровь лицом, подал в казенник новый снаряд.

– Эй, на пулемете, вести беглый огонь! — крикнул Веселков.

Снаряд отрикошетил от бронированной палубы субмарины. Артиллеристы подлодки разворачивали кормовой зенитный автомат. Шестисотграммовые снаряды калибра 37-миллиметров могли с легкостью пробить борт сторожевика. Достаточно нескольких удачных попаданий, чтобы пустить «Касатку» ко дну.

Артиллеристов возле автомата защищал лишь невысокий барбет, а пулеметчики сторожевика знали свое дело. Пули шли ровными очередями по 8–10 штук. Сначала щелкали о верхний край барбета, высекая искры, затем отыскали цель. Один из зенитчиков свалился, другой торопился затолкать в приемник массивную обойму на шесть снарядов. Пуля пробила ему плечо, еще одна продырявила гильзу снаряда.

– Подавай фугасный, — кричал Веселков.

Автомат сделал два торопливых выстрела, третий снаряд с разорванной гильзой заклинило. Это на какое-то время продлило жизнь «Касатки». Пока зенитчики выбивали из казенника застрявший снаряд, Веселков успел сделать пять или шесть выстрелов. Не слишком толстый барбет разворотило в двух местах, ранило артиллеристов, но они успели заменить обойму и выпустить ее.

Снаряд продырявил и смял трубу, другой прошил борт и взорвался в трюме, откуда выбились языки пламени. Раненый капитан пытался командовать:

– Пожарная тревога…

Трудно было разобрать бессвязные слова, но двое моряков уже разматывали шланг и включали электромотор. Зенитчики на подлодке загоняли в казенник третью обойму, когда фугасный снаряд, пробив барбет, взорвался, перекосив длинный ствол пушки. Комендор с разорванным животом отползал прочь.

Капитан подлодки, занятый ремонтом пробоины в рубке, наконец обратил внимание на неуклюжий сторожевик. Очередной снаряд взорвался метрах в десяти. Доложили: выведен из строя зенитный автомат, два артиллериста погибли, один тяжело ранен. Смерть моряков, каждого из которых он отбирал лично, знал все об их семьях, невестах, привычках, заставила капитана болезненно прикусить губу. Носовая 88-миллиметровка не могла вести огонь, русская калоша находилась позади, за рубкой.

– Поворот на тридцать градусов. Добейте корыто!

Когда Веселков увидел направленный на него ствол тяжелого орудия, он понял: наступают последние минуты. Чувство долга заставляло его делать новые выстрелы. Один из снарядов ударил в рубку подводной лодки, высек сноп искр и сбросил сварщика.

И тут же последовал ответ. Фугас весом десять килограммов врезался в борт, взрыв разметал дубовые доски, проломил палубу. Волны устремились в огромную пробоину в борту. Затем настала очередь рубки. Ее смяло, раскидало по частям, капитан Ефрем Васильевич Будько так и остался лежать, пробитый осколками, рядом с исковерканным телом рулевого.

«Касатка» тонула. Веселков скомандовал:

– Сбросить спасательные плоты и покинуть корабль.

Заряжающий протягивал ему очередной снаряд. В голове мелькнуло: надо уходить, нельзя медлить. Как и другие, Костя Веселков хотел жить. Ладно, пошлем фрицам последний привет, это займет несколько секунд. В воду уже летели измочаленные осколками пробковые плоты, а эти секунды оказались для лейтенанта Веселкова смертельными.

«Сорокапятка» звонко ударила, посылая фугас. В тот же момент палуба под ногами лейтенанта поднялась дыбом. Тело лейтенанта с оторванными ногами сбросило в воду, пушку сорвало с тумбы. Заряжающий, зажимая уши, из которых текла кровь, шагнул с борта в море, которое плескалось на уровне палубы.

Его подобрали на плот и торопливо заработали веслами, удаляясь от тонущей «Касатки». Она уходила под воду тяжелой кормой вниз. В водовороте крутились деревянные обломки, мелькнуло грузное тело капитана в неизменном кителе, затем все исчезло в огромной воронке.

С подлодки еще дважды ударила пушка, перевернула один из плотов, убив и контузив несколько человек, но времени для расправы с остальными у рыжебородого капитана не оставалось. Заплата и клепки пропускали воду, предстояло уходить надводным ходом со скоростью не более восьми узлов. Небо ясное, и встреча с русским самолетом не принесет ничего хорошего. Зенитный автомат вышел из строя, пулеметов нет, а громоздкая 88-миллиметровка не самое эффективное оружие против пикирующих бомбардировщиков.

Скорее бы наступала темнота! Но дни были еще длинные, а ночи светлые. Занятые ремонтом матросы напряженно вслушивались, кто-то молился. Рыжебородый капитан, в возрасте двадцати четырех лет, выпил со старшим офицером по несколько стаканчиков коньяка. Команде налили рома.

– Наши давно бы прислали самолеты с бомбами, — сказал старший офицер. — А русские все телятся. Может, у них самолетов не осталось?

– Может быть, — пожал плечами капитан.

Его не покидало скверное предчувствие. Чудес не бывает. Лодку наверняка ищут, и дай бог, чтобы не нашли до ночи. Обходя в очередной раз отсеки, капитан увидел плачущего акустика, семнадцатилетнего мальчика.

– Ты так испугался, Курт? Вытри слезы.

– Нет, я не боюсь, Просто жалко мать.

– Ты к ней вернешься.

Через час капитану доложили, что слышен звук приближающегося самолета.

– Поднимайте красный флаг. Ох, черт, мы не замазали свастику на верхней палубе. Срочно замазать! Людям, не занятым ремонтом, подняться наверх с автоматами.

Пикирующий бомбардировщик Пе-2 свалился на левое крыло, осмотрел подлодку. Его смутил красный флаг, но сквозь свежую краску отчетливо проступала свастика.

– Топи ее к гребаной матери, — скомандовал штурману командир экипажа.

Машина, умело уклоняясь от снарядов носовой пушки и не обращая внимания на автоматную трескотню, сбросила четыре стокилограммовые бомбы. Одна из них рванула впритирку к борту, проломив огромную дыру. Лодка быстро заполнялась водой, затем исчезла в водовороте. На поверхности плавали десяток матросов и старший офицер.

– Сбросим две оставшиеся бомбы? — спросил штурман.

– Валяй. Этих сволочей жалеть нельзя.

Две «сотки» добили почти всех выплывших, остальные тонули, скованные ледяной водой. Утром скоростной катер подобрал тело старшего офицера, кое-какие документы и другие доказательства уничтожения подводной лодки.

Глава 9

Привет, союзники!

Уничтожение вражеской подводной лодки — событие значимое даже в масштабах флота. Это не танк и не самолет. Угробить подводную гадюку, за которой числится не один потопленный корабль и сотни погибших людей, очень непросто. Тем более У-174 и ее рыжий безжалостный капитан были хорошо известны. Вырвись он из ловушки, и спустя месяц-два он снова продолжил бы свою волчью охоту.

В братскую могилу уложили два десятка десантников и моряков. Сколько-то попали в госпиталь. Еще несколько дней море выбрасывало тела погибших, в том числе хорошего парня Костю Веселкова. Под винтовочные залпы их хоронили рядом. Выросло целое кладбище.

Насчет наград на этот раз не скупились. Неизвестно, сколько орденов осело в штабе, но командир бригады морской пехоты Юшин и командир спецотряда Маркин получили ордена Красного Знамени. Капитана погибшей «Касатки» Ефрема Васильевича Будько, лейтенантов Костю Веселкова и Степана Осокина наградили посмертно орденами Красной Звезды.

Слава Фатеев получил новенький, еще редкий орден «Отечественной войны» 2-й степени. Орден был престижный, сверкал, переливался серебряными лучами и горел алой эмалью.

– Я бы с тобой поменялся, — благодушно шутил подвыпивший довольный командир отряда Маркин.

Операция сделала отряд известным. По слухам, Юшина и Маркина пригласили на прием союзники и тоже обещали награды.

Николай Слобода не принимал непосредственного участия в операции, но политотдел настоял, что он достоин ордена за добросовестное воспитание личного состава. Пеклись они больше о себе, сумев выбить для штабных политотдельцев несколько орденов и медалей. В такой ситуации нельзя было обойти и Николая Слободу.

Политрук, опасаясь потерять авторитет, пошатнувшийся после истории с Алей Величко, упорно отказывался, но орден Красной Звезды ему вручили прямо в штабе. Бойцы отряда и моряки (погибшие и живые) почти все были награждены медалями.

Почти анекдот получился со старшим лейтенантом Кулаевым. Начальник оперативного отдела, прочитав его рапорт о смелой атаке и уничтожении лично им двух фашистских моряков, не выдержал и вызвал орденоносца к себе. Он уже знал от Маркина о реальной роли Кулаева в операции и обрушился на него:

– Сукин ты сын, едва все дело не завалил.

– Кто знал, что фрицы засаду с пулеметами выставят. Я вместе со всеми в атаку бежал, все боеприпасы израсходовал, двух фашистов уничтожил.

– Не ври. Ты в небо палил, а застрелил пленного. В общем, от должности я тебя отстраняю, а там видно будет.

Начальник оперативного отдела, молодой капитан второго ранга, мог сгоряча разжаловать трусливого старшего лейтенанта, но вмешался политотдел. Комиссар терпеливо объяснил, что Кулаев — разведчик никудышный, но в уничтожении подводной лодки участвовал, хотя больше мешал.

– Надо его медалью хотя бы наградить, чтобы разговоров лишних не было. Сам понимаешь, авторитет штаба…

– Я бы его пинком под зад наградил, — вскипел начальник оперотдела, — и пару кубарей снял.

После долгих споров судьба Вадима Аркадьевича решилась следующим образом. Старшего лейтенанта и двух его помощников наградили медалями «За боевые заслуги» (одного посмертно), а Кулаева перевели на дальний участок в батальон береговой охраны на должность командира взвода.

Он служил там до осени, обиженный на всех, ненавидел свою новую должность, начальство, видел в любой фразе издевку и крепко запивал. Проверяя посты, брел по пустынному берегу и, отхлебывая из фляжки, бормотал:

– Нашли козла отпущения.

Рассеянно проходил мимо поста. Матросы его окликали:

– Все в порядке, товарищ старший лейтенант. Море чистое, происшествий нет.

– Это хорошо. Сухой паек получили?

– Так точно.

– А винтовки почищены?

– Конечно, — уже не удивлялись странным вопросам моряки. — Можете глянуть.

– Не надо. Я людям верю. Не то что некоторые.

И шел дальше, заметно пошатываясь. А краснофлотцы, глядя вслед, негромко замечали:

– Сопьется наш взводный. Командир роты ему уже вздрючку давал, не помогает.

– Винтовки его наши заботят. Они всегда почищены. А у него пистолет уже ржавчиной покрылся, ходит и спит на ходу.

После выхода Приказа № 0027 Верховного Главнокомандующего «Ни шагу назад» подтягивали дисциплину. Неизвестно, как сложилась бы судьба Кулаева, но он попал под бомбежку и лишился по локоть левой руки.

В свое родное село на Вологодчине вернулся с протезом лишь к весне. Встретили его с почетом: фронтовик, офицер, орден, две медали. Избрали председателем небольшого сельсовета. На многочисленных гулянках Кулаев рассказывал, как под его руководством утопили немецкую подводную лодку. А вот ему не повезло, лишился руки, иначе ходил бы в капитанах третьего, а то и второго ранга.

– Зато живой, — утешали его односельчане.

– Вам бы кораблем командовать, Вадим Аркадьевич, — льстили женщины. — Там бы вы развернулись.

В их словах таилась скрытая насмешка. Натуру Кулаева давно раскусили.

Бывший герой целыми днями отсиживался в своем кабинете за столом, покрытым зеленым сукном, и смотрел в окно, за которым шел бесконечный мелкий дождь. Вздыхая, звал счетовода, выпивали вместе по стакану самогона, закусывая холодной картошкой, и курили, рассуждая о делах на фронте. Вечером за Кулаевым приходила жена (к тому времени он женился), вытаскивала его из-за стола и вела по переулкам домой.

– Опять напился, — укоряла она. — А ведь у нас дитя скоро родится.

– Хорошо, — мотал головой бывший старлей. — Спать хочется… а перед этим щей похлебать.

Так сложилась судьба никудышного моряка и разведчика Кулаева. Но он все же выжил, чего не суждено многим бойцам «Онеги».

Командира бригады Юшина, капитан-лейтенанта Маркина и главстаршину Фатеева пригласили на обед в американское представительство. С ними также был начальник оперативного отдела, капитан второго ранга. Фатеев целый день готовился, получил новенькую форму, тщательно побрился, а затем все втроем отправились на прием.

Больше всех волновался Никита Васильевич Маркин.

– Я же по-английски ни бельмеса.

– Они почти все говорят по-русски, — успокаивал его капитан второго ранга. — В крайнем случае, я переведу.

– Ох, зря Николая Слободу не пригласили. Он грамотный мужик, дипломатию знает.

– Я предлагал, но американцы не хотят вмешивать в это дело политкомиссаров. Кроме того, Слобода не участвовал в операции.

Слава Фатеев, в новенькой куртке, в бескозырке с золотыми буквами «Северный флот» и со сверкающим орденом Отечественной войны, чувствовал себя уверенно.

– Ты там лишнего не болтай и на еду с коньяком не налетай. А то подумают, у нас все обжоры и пьяницы.

– Бросьте, Никита Васильевич, — обиделся Славка. — Я вас когда-нибудь подводил?

Встреча прошла просто и непринужденно. Старший из американцев, подтянутый полковник, произнес небольшую речь о боевом содружестве, расхваливал моряков отряда «Онега», а затем вручил награды. Начальник оперативного отдела и командир бригады Юшин, как старшие офицеры, получили ордена, капитан-лейтенант Маркин — медаль. Видимо, субординация в отношении наград соблюдалась четко. Главстаршина Фатеев, не относящийся к офицерскому составу, получил почетную грамоту с благодарностью от имени конгресса Соединенных Штатов.

Кроме того, всем четверым вручили подарки. Пластиковые коробки, в которых лежали массивные пистолеты «кольт», с запасными обоймами и принадлежностями для чистки. На каждом пистолете была выгравирована надпись: «Отважному русскому моряку от благодарных граждан США».

– Оружие дарственное, — пояснил американский полковник. — После демобилизации вы имеете право увезти его домой.

– У нас немного другие правила, — сказал командир оперативного отдела.

– Это вы решите сами, — поклонился полковник.

А Слава Фатеев подумал: «Тут не то что домой, а как бы сегодня не отобрали».

Затем состоялся обед. В отличие от русского застолья, блюд было немного: бутерброды с ветчиной и сыром, красная икра, что-то еще и свежие фрукты: бананы, яблоки и персики. Сначала выпили водки, затем каждому наливали по вкусу: коньяк, виски или вино.

Слава съел два бутерброда, взял банан, соображая, как его очистить. Ковырнул ногтем, шкурка не поддавалась.

– Возьмите нож, — посоветовал капитан, сидевший рядом, — я знаю, у вас такие фрукты не растут.

Слава покраснел и снял шкурку ножом. Выручая смутившегося моряка, командир бригады Юшин сказал:

– Главстаршина отлично владеет холодным оружием. Не смотрите на его маленький рост, он имеет солидный боевой опыт и снимает любого здоровяка-часового одним ударом.

– И много у вас на счету нацистов, господин Фатеев? — спросил американский полковник.

– Пятнадцать или немного больше.

– О, вы герой. Не зря вас наградили новым орденом.

– Служу Советскому Союзу, — совершенно автоматически ответил Слава.

Все рассмеялись, а полковник добродушно заметил:

– Вы настоящий моряк и служите важному делу — уничтожению нацизма. Уверен, что ваше командование оценит ваше мужество. Так же, как и мужество остальных воинов отряда.

Слава Фатеев ушел раньше, командиры задержались и хорошо выпили. На обратном пути рассматривали подарки, награды.

– Слушай, Никита Васильевич, — сказал командир оперативного отдела. — А ведь америкосы прямо намекали, что твоего Фатеева надо повысить в должности.

– Командиром обычного взвода я его не могу поставить, слишком малое образование, — ответил Маркин. — Он даже первоначальной военной подготовки не прошел. Да и убирать из разведки такого опытного бойца не хочется.

– Выход есть. Скажу по секрету: штаты вашего отряда увеличиваются.

– Что, батальон создадут?

– Батальон не батальон, а близко к этому. Тогда и подыщем Фатееву должность.

Уничтожение подводной лодки значительно подняло авторитет бригады, и в первую очередь отряда «Онега». Юшину присвоили звание капитана первого ранга, а Маркину — капитана третьего ранга. Увеличили штаты, вместо отделения разведки предусматривался взвод.

Фатеева на должность командира разведывательного взвода не утвердили, всего три класса образования. Предлагали лейтенанта из разведотдела штаба, но Маркин решительно воспротивился. Придет выдвиженец вроде Кулаева, нахлебаешься с ним. Да и неизвестно, сумеет ли он найти общий язык с ребятами.

Посоветовавшись с Николаем Слободой, решили поставить командиром взвода Антона Парфенова, а помощником Славу Фатеева.

Назначение прошло почти безболезненно, хотя Фатеев и кривился. Но с Антоном они были друзьями. Никто не сомневался, что сработаются нормально. В связи с расширением штатов Николай Слобода стал официально именоваться комиссаром.

Ездили за пополнением. Казарма пополнилась новыми людьми, которых предстояло учить. Славке казалось, что вот-вот мелькнут лица Кости Веселкова, Степана Осокина, Афони Шишкина. Но эти ребята уже никогда не вернутся в отряд.

Лейтенанты Осокин и Веселков покоятся на бригадном кладбище. Тело Афони Шишкина осталось в горах на Ахтырском перевале, рядом со сбитым «Кондором», закопанное в снег. Принести его оттуда нет возможности. Да и надо ли тревожить парня? Горы не самое плохое место.

Американцы и англичане привезли подарки. Новые непромокаемые бушлаты с теплыми воротниками, добротные шипованные ботинки. Для офицеров — шинели красивого дымчатого цвета, личный дар английской королевы.

Доставили также двадцать автоматов «томпсон», необычного для нашей армии крупного калибра 11,43 миллиметра, к ним прилагались по четыре коробчатых магазина на 20 патронов каждый и диски на полсотни патронов. Автоматы испытали и убедились, что действуют они безотказно.

Часть обмундирования осело в штабе бригады, но претензий Юшину не высказывали. Отряд был одет и обут неплохо.

Слава Фатеев получил два письма. Мать рассказывала, что Сталинград бомбят. Несколько раз немцы сыпали бомбы на судостроительный завод, недалеко от их дома. Живут ничего, выручает огород, на фабрике выдают продуктовые карточки. Мать просила беречь себя. Отца она снова приняла, но вскоре его призвали в армию. Воюет где-то на юге, пришло весной всего одно письмо, и больше никаких известий нет. Может, убили, может, в плен попал.

К известию насчет отца Славка отнесся равнодушно. Они не виделись уже девять лет, даже лицо забылось. Когда мать выгнала его за пьянство, он где-то болтался, сошелся, по слухам, с другой женщиной, та его тоже выгнала. К семье вернулся осенью сорок первого, когда Слава уже воевал.

Второе письмо пришло от соседской девушки Ольги. Они немного встречались перед войной, но дальше поцелуев дело не зашло. Ольга сообщила, что работает на судостроительном заводе, часто вспоминает их дружбу и хочет переписываться.

Славка недовольно фыркнул. Какая там дружба! Проводил пару раз до дома, а потом шел к знакомой вдове. Ольге всего семнадцать лет было, мать за ней следила крепко. Но ответ написал и сообщил, что переписываться не против и также вспоминает их встречи. Собственное письмо, адресованное Ольге, попахивало лицемерием, но не мог же он рассказать о Кате.

Отношения с Катей менялись. С месяц назад ее перевели в штаб бригады делопроизводителем. Девушка грамотная, документы составлять умеет, на машинке печатает хорошо. Ходила она теперь в военной форме, работала допоздна, встречаться стали реже.

Когда Слава рассказывал ей об американцах, показывал подаренный «кольт», Катя лишь кивала в ответ. Будь Слава более проницательным, он бы понял, что Катя не стремится продлить их отношения.

– Может, прогуляемся? — предложил он.

– Мне еще в штаб возвращаться, — отводя глаза, сказала Катя.

– Ну, тогда завтра.

– Не знаю. Работы много.

– Ты чего, Катька? — удивился Слава.

– Ничего. Не видишь, что я устаю?

– Ладно, я пошел.

Рассказал о встрече другу Антону Парфенову, который командовал разведвзводом. На него уже направили представление на звание «младший лейтенант». Но отношения между ними остались прежние, дружеские. Антон на рассказ никак не отреагировал.

– Чего молчишь?

– Правду хочешь знать? — резко спросил Парфенов.

– Какую еще правду?

– Не хочет Катька с тобой встречаться. По слухам, у нее там что-то с лейтенантом Улановым.

– Командир торпедного катера?

– Он самый.

– Что, они живут, значит.

– Я со свечкой не стоял.

– Как же так? — растерялся Славка. — Месяц назад со мной была, спали вместе, о любви говорили. А теперь ей офицер понадобился.

– Не в этом дело. Может, ей интересней с ним или жениться обещал. Уланов, кстати, холостой.

Славка вскочил, хотел немедленно идти к Уланову и разобраться. Понимая, что дело может закончиться скандалом, а то и дракой, Антон кое-как удержал друга.

– Завтра с ясной головой разберешься.

Но утром на базу торпедных катеров Фатеева не пустил часовой.

– Пропуска нет, разворачивайся обратно.

– Я начальник разведки из отряда «Онега». Слышал про такой?

– Может, и слышал, но пропустить не имею права.

Все же вызвал лейтенанта Уланова. Высокий черноволосый парень в замасленном комбинезоне оглядел Фатеева. Понял сразу, что тот пришел разбираться. Едва Славка начал высказывать претензии, он сморщился, как от кислого, и попросил:

– Не надо. Катя сама так решила.

– Выходит, любовь у вас?

– Знаешь, иди по-хорошему. Не будь дураком, — посоветовал лейтенант.

Уланова уже звали:

– Товарищ лейтенант, надо на складе новый аккумулятор получить.

– Ну, получайте.

– Запрос за вашей подписью требуют.

– Я подготовил, — тянул какую-то бумажку матрос в таком же замасленном комбинезоне. — Подпишите.

– Иди, Слава, — уже мягче повторил лейтенант. — Некогда мне. Срочный ремонт, завтра в море уходим. Брось эти пустые разборки, по-моему, все и так ясно.

Катя встреч избегала. Когда Славка пришел к ней второй раз за день, она не выдержала:

– Ну, оставь ты меня в покое.

– Быстро ты друзей меняешь.

– Знаешь, ты либо дурак, либо по-русски не понимаешь. Давай расстанемся по-хорошему. Прости, если что не так, но ко мне не приходи.

Яснее некуда. Слава молча побрел к себе, где его отчитал Маркин.

– Ты что, на службу хрен забил? Кто с молодыми во взводе заниматься будет? На Антона все хочешь взвалить? Не получится.

А теперь оставим в стороне переживания разведчика Славы Фатеева. Я хочу немного коснуться истории.

Лето сорок второго года было исключительно тяжелым временем для нашей страны. Когда Слава получил письмо от матери, немцы бомбили в Сталинграде лишь отдельные объекты, военные заводы и сбрасывали мины в Волгу.

Бомбежка, которая практически уничтожит город, состоится 23 августа 1942 года, жертвами ее станут около 40 тысяч мирного населения. Пали Севастополь, Ростов, ожесточенные бои шли на Дону.

Если взглянуть на карту, где отмечена северная часть советско-германского фронта, то можно увидеть, что хваленая группа армий «Север», использовав как плацдарм Финляндию, сумела продвинуться всего на 70–100 километров. Дальше фашистов не пустили.

Нельзя было пускать. Линия фронта застыла в восьмидесяти километрах от Мурманска, всего ничего осталось до портов Кандалакши и Беломорска. А это уже узкое и извилистое Белое море, по которому потоками шли транспорты с военными грузами — помощь России от союзников.

Часть грузов шла в Мурманск, ближайший от Англии порт. Город немцы непрерывно бомбили, но прорваться к нему так и не смогли. Матросы шли на передовую, обвешанные гранатами и патронными лентами. Говорили так:

– Хрен им в глотку, а не Мурманск!

Ударение по морским правилам на последнем слоге. Мурманск!

Большую часть грузов везли в Архангельск. Это уже двести с лишним километров от линии фронта. Вражеским самолетам прорываться сюда труднее. Но и путь для конвоев намного длиннее сквозь узкую горловину Белого моря.

Чтобы прервать коммуникации, немцы держали за линией фронта сотни самолетов и, меняя друг друга, ныряли подводные лодки. Судьбу одной из них мы проследили. Конвои несли потери, но далеко не все немецкие самолеты и подлодки возвращались домой.

Оживленный перекресток водных и воздушных маршрутов. До 1944 года эти места не знали покоя. Жестокая война среди льдов оборачивалась огромными человеческими жертвами. Зачастую из команды затопленных кораблей не выживал никто.

Ледяная вода не отпускала свои жертвы, оставляя им считаные минуты. Подбитые самолеты исчезали в тумане и врезались в скалы Кольского полуострова. Сколько этих обломков и человеческих останков лежат и поныне в ущельях и ледниках! Не сосчитать.

Двенадцать бомбардировщиков Пе-2, или, как их чаще называли, «пешки», шли на высоте пяти тысяч метров. Эти самолеты считались лучшими тактическими бомбардировщиками, развивали скорость до 530 километров в час, славились точностью пикирования и несли 800 килограммов бомб.

Беда в том, что для задания, которое они получили, двенадцати самолетов было мало. Да и прикрытие довольно жидкое, всего четыре истребителя во главе с прославленным летчиком Павлом Горшеней.

Целью полета был немецкий аэродром, расположенный в 130 километрах от Мурманска на отбитой у нас территории.

Здесь базировались двухмоторные «Юнкерсы-88». Аэродром занимал выгодное положение. Отсюда совершались налеты на Мурманск, а близость побережья позволяла перехватывать союзные конвои и советские корабли.

Неделю назад «Юнкерсы» бомбили конвой и, не обращая внимания на сильный зенитный огонь, сумели потопить крупный транспорт и поджечь два танкера. Бензин и нефть разлились по огромной площади. В огне сгорали спасательные шлюпки и плоты, набитые моряками.

Крики обреченных моряков заглушали выстрелы зениток с ближнего эсминца, люди поджаривались заживо. Погибли более трехсот человек. Огонь не сумел охватить всю площадь. Но моряки, плывущие по разливам сырой нефти, подобранные сторожевиками, также мучительно умирали — их внутренности были сожжены нефтью.

Американцы и англичане умели не только произносить комплименты. Не повышая тона, внешне спокойно, они потребовали немедленно уничтожить аэродром, стоявший на пути конвоев.

– Погибли четыреста восемьдесят моряков, в том числе сорок офицеров, — медленно произносил русские слова представитель Англии. — Матросы в портах бастуют, не хотят идти на верную смерть. Или вы считаете, что пять сотен погибших — это мелочь?

– Мы так не считаем, — ответил представитель Северного флота. — На этот аэродром мы в течение месяца совершили два налета и потеряли двадцать самолетов, но там слишком сильное зенитное и авиационное прикрытие. Результаты бомбометания оказались весьма скромными.

– Вы цените жизни своих летчиков дороже, чем жизни американских и британских моряков?

– Оставим ненужную риторику, — ответил представитель флота. — В течение недели мы предпримем меры.

– Я тоже против ненужной риторики, — заявил американский представитель. — Но налет на аэродром должен быть действенным, силами не меньше авиаполка.

– Тактические вопросы о количестве самолетов мы решим сами.

– Надеемся, это не будут два-три штурмовика? Шум для отвода глаз.

– Надейтесь. Мы задействуем все, что возможно.

На этой встрече не пили водку или виски и не хлопали друг друга по плечу. Накопилось слишком много взаимных претензий. Сухо попрощались и разошлись. Разве союзникам докажешь, что бои идут от Баренцева и до Черного моря? Авиаполки насчитывают по несколько самолетов, где десять, где пятнадцать, а в некоторых и того меньше. Приходят новые машины, заступают на службу молодые летчики и сгорают, как в топке, в первых же боях.

Наскребли на нескольких аэродромах двенадцать пикирующих бомбардировщиков. Загруженные под завязку крупными и мелкими бомбами, они благополучно пересекли линию фронта. Истребители прикрывали их сверху, готовые защитить их от «Мессершмиттов».

Майор Павел Горшеня, когда-то добивший «Кондора», имевший на счету шестнадцать уничтоженных вражеских самолетов, сменил старый «ишачок» И-16 на «Як-1», скоростной истребитель с 20-миллиметровой пушкой и двумя крупнокалиберными пулеметами.

Вся группа именовалась в документах авиаполком. Но двенадцать «пешек» по сути всего лишь эскадрилья, а четыре истребителя даже эскадрильей не назовешь. Одно утешение, что летчики в большинстве своем опытные и линию фронта прошли без потерь.

Пе-2 начали снижение. Внизу уже виднелось летное поле. Было раннее утро, полеты еще не начались, и большинство «Юнкерсов» стояло по периметру. Штук пять выкатили на взлетную полосу, возле них возились техники.

Зенитчики разглядели русские самолеты с опозданием. «Пешки» зашли со стороны солнца и легли на боевой курс, с которого свернуть не имели права. Ударили тяжелые орудия калибра 88 миллиметров, вскоре к ним присоединились счетверенные 20-миллиметровые автоматы и крупнокалиберные пулеметы, выстилая разноцветную завесу снарядов и пуль.

Трассы уткнулись в головной бомбардировщик, но он прошел сквозь них, получив не менее десятка пробоин, и обрушил вниз восемь стокилограммовых бомб. Один из «Юнкерсов-88» вспыхнул огненным клубком, у второго оторвало крыло, он завалился набок.

Пе-2 шли тройками, и первой тройке, как это часто бывает, повезло. Они отбомбились, не потеряв ни одной машины, хотя каждой досталось несколько пробоин. Позади остались два огромных костра, горели двухмоторные «Юнкерсы», несколько самолетов были повреждены.

Второй тройке пришлось куда тяжелее. На ней скрестился огонь всех зениток и пулеметов. Вспыхнул левый мотор у одного самолета, снаряды «двадцатимиллиметровки» прошили фюзеляж и кабину второго бомбардировщика.

Эти «пешки» тоже сумели вложить бомбы в цель. Взрыв разнес кормовую часть «Юнкерса». Огромный самолет высотой пять метров с двадцатиметровым размахом крыльев осел на обломок фюзеляжа, хвост отбросило в сторону. Другой «Ю-88», с которого не успели снять брезент, вспыхнул от попадания нескольких зажигательных бомб.

Стрелки кормовых пулеметов посылали очереди в остальные «Юнкерсы-88», но эффект от пуль винтовочного калибра был мизерный. Одна из тяжелых зениток все же поймала в прицел советский бомбардировщик. Осколочный снаряд развалил самолет на куски.

Счетверенные установки азартно добивали Пе-2 с горящим мотором. Сыпались клочья обшивки, отлетел целый лист, обнажив внутреннюю часть фюзеляжа. Хвосты «пешек» были двухкилевые. Когда снаряды рассекли левый киль, самолет потерял управление и, кувыркаясь, рухнул на землю. Успел выпрыгнуть лишь один летчик, но высота оказалась слишком малой. Парашют раскрылся лишь наполовину, тело ударилось о камни, рядом горели обломки его самолета.

У командиров Пе-2 был строгий приказ — бомбить только вражеские самолеты, не обращая внимания на зенитки. Командир третьего звена, увидев, как в течение считаных минут были сбиты два самолета, понял, что ему не прорваться.

Немецкие зенитчики вели в своих прицелах стремительно снижавшуюся тройку. Счетверенная трасса бронебойных и осколочных снарядов снесла застекленную кабину «пешки», убила командира звена и штурмана. Неуправляемая машина, не меняя курса пикирования, неслась к земле.

Кормовой стрелок, с ужасом осознавая, что это последние секунды в его жизни, непрерывно стрелял из пулемета. Самолет с полным грузом бомб врезался в бетонную полосу. Удар оказался такой силы, что проломил массивные плиты. Взрывная волна и пламя из бензобаков хлестнули по «Юнкерсу», стоявшему неподалеку.

Восьмитонную машину опрокинуло на правое крыло, которое сразу подломилось. Горевший заживо немецкий техник катался по бетону, пытаясь сбить пламя. Контуженный расчет крупнокалиберного пулемета выбирался из обрушенного укрытия — мешков с песком. Командир расчета с проломленной грудью сумел сделать лишь несколько шагов и упал. Двое других пулеметчиков убегали прочь.

Немцы подбили еще один пикировщик, но он сумел выйти из зоны огня вместе с третьим Пе-2. Их бомбы разнесли разведывательный самолет «Фокке-Вульф-189», известный на фронте под кличкой «Рама». Оба фюзеляжа и большую застекленную кабину раскидало по взлетной полосе. Стрелок сумел поджечь из пулемета «Юнкерс-87», пожарная машина спешно тушила огонь.

Последняя тройка Пе-2 шла в пикирование, как на смерть, не ожидая для себя ничего хорошего. Хотя бомбы сбросили раньше времени, но сумели разбить один «Юнкерс-88» и повредить осколками еще два. За успех расплатился последний Пе-2, сбитый на выходе из пике.

Штурмовка аэродрома истребителями предусмотрена не была, но Павел Горшеня, полярный ас и смелый летчик, дал команду: «Делай, как я». Три «Яка» и один старый И-16 пронеслись через участок, где Павел насчитал меньше всего зениток.

Четверка сумела поджечь «Юнкерс-88», прострочить очередями второй и резко уйти прочь от зенитного огня.

На обратном пути пришлось отбиваться от «Мессершмиттов». Горшеня не смотрел на численное превосходство врага, сбил «мессера», за ним второго. Подчиненные тоже подожгли один «Мессершмитт», но особой радости это не доставило.

«Мессеры» добили поврежденный Пе-2, на котором летел командир авиаполка, и всадили несколько очередей в старый И-16. Немцев отогнали. «Ишачок» упорно пытался перетянуть через линию фронта. Майор Горшеня находился рядом, подбадривая товарища, но И-16, кроме скорости, терял и высоту.

Его добили с земли из крупнокалиберного пулемета. Деревянный корпус рассыпался на куски. Пилот сумел выпрыгнуть и раскрыть парашют. Пулеметные и автоматные очереди скрестились на раненом пилоте, руки бессильно повисли вдоль туловища. Мертвое тело летчика ударило о землю, подкинуло и потащило непогашенным куполом.

– Ну, сволочи, — орал Горшеня, пикируя на траншею.

Головы в касках исчезали в глубине окопов. Пули и снаряды догоняли их, кого-то убили и ранили. Опомнившись, майор набрал высоту. Требовалось оставить хоть немного боеприпасов, чтобы отразить возможное нападение «мессеров» уже на нашей территории.

Не дотянул до аэродрома еще один поврежденный бомбардировщик. Пилот сумел посадить «пешку» на брюхо и помахать снизу рукой:

– Мы живы!

Но Пе-2 был безнадежно разбит. Отвалились оба крыла, фюзеляж пересекала огромная трещина, разломившая пополам машину.

А пилоты и техники, высыпавшие на летное поле, считали вернувшиеся самолеты:

– Один… два… четыре.

Вернулись шесть бомбардировщиков и три истребителя, все в пробоинах, с излохмаченной обшивкой. Из «пешки» вынесли мертвого стрелка, на санитарную машину погрузили раненых и обожженных летчиков.

Командир авиаполка, возглавлявший группу, погиб. Докладывал Герой Советского Союза Павел Горшеня:

– Сделали, что могли. Сами видите, какие потери.

Позже разведка подтвердила, что уничтожены пять бомбардировщиков, разведывательный самолет «Фокке-Вульф-189». Получили повреждения еще семь-восемь «Юнкерсов». Три немецких истребителя сбили летчики Павла Горшени.

У союзников тоже имелась своя информация. Спустя несколько дней состоялся не очень приятный разговор. Торпедоносцы утопили транспорт и английский фрегат. Погибли около двухсот человек. С фрегата не спасся почти никто. После попадания торпеды он смог продержаться на плаву всего четверть часа.

– Вы обещали послать на уничтожение аэродрома авиационный полк, — отчетливо выговаривал русские слова английский полковник. — А вылетели всего двенадцать самолетов.

– Шестнадцать, — поправил его представитель штаба. — И возглавлял их сам командир полка, который погиб вместе с четырнадцатью летчиками.

– Что, у вас в полках по шестнадцать самолетов?

– Есть и меньше. Пять-шесть. Пилоты не выходят из боев.

– Но с аэродромом что-то надо делать, — настаивал английский полковник. — Или нам самим разработать план бомбардировки и пустить туда «Ланкастеры»? Но зона ответственности ваша.

– Мы предпримем в ближайшее время необходимые меры, — сказал представитель штаба.

– Я надеюсь. К вам потоком идут английские и американские самолеты. Куда они деваются?

– Вступают в бой. На запасных аэродромах мы их не держим.

При разговоре присутствовал Павел Горшеня. Он рассказал о ходе проведенной операции.

– Очень сильное зенитное прикрытие. Вашим «Ланкастерам» там тоже пришлось бы несладко.

Когда совещание закончилось, Павел Иванович вышел покурить. Несколько английских офицеров почтительно приветствовали его — майор Горшеня был очень известным человеком.

– Привет, союзники, — весело отозвался он, доставая портсигар.

К нему потянулись руки с пачками хороших сигарет.

– Ну, давайте ваши закурим, — согласился майор.

– Берите всю пачку.

– И мою тоже. Угостите своих друзей.

Горшеня, не ломаясь, рассовал сигареты в карманы реглана.

– Тяжело пришлось? — спросили его, поднося зажигалку.

– Да. Много зениток, и летчики на «Мессершмиттах» опытные.

– Но три «мессера» вы сбили?

– Сбили, — невесело отозвался майор. — Но и наших машин там осталось в достатке. Ладно, я пошел.

Молодые английские офицеры отдали ему честь и проводили взглядами коренастого человека в реглане и простых яловых сапогах.

Глава 10

Задание особой важности

Через несколько дней с самолета-разведчика провели фотосъемку аэродрома. Она мало что дала, хотя кое-какие детали прояснились. Там дислоцировалось не менее сорока бомбардировщиков, имелись две тяжелые зенитные батареи. Различили два больших алюминиевых ангара, машины-заправщики и пулеметные гнезда.

У Маркина родилась идея нанести удар с суши силами штурмовой группы. Юшин не принял всерьез его замысел.

– Из автоматов по «Юнкерсам-88» палить будете? Вот додумался.

Но Никита Васильевич Маркин к разговору подготовился хорошо.

– Самолетов у нас мало, и в ближайшее время пополнения не предвидится. С воздуха аэродром защищен отлично, но гляньте на карту. С юга на восток тянется горный хребет. В некоторых местах скалы подступают к взлетному полю на километр и ближе. Расстояние, доступное для батальонного миномета и даже ручных пулеметов. И не обязательно гвоздить только по «Юнкерсам». Если вывести из строя радиолокационную станцию, склады с горючим и прочие объекты обеспечения, это осложнит жизнь фрицам.

Юшин, командир бригады, задумался. Даже после не слишком удачного прошлого налета аэродром неделю не мог действовать в полную силу. Заделывали глубокие воронки, убирали обломки тяжелых бомбардировщиков, ремонтировали поврежденные самолеты. Имелись немалые жертвы среди летного и обслуживающего состава аэродрома.

– Прежде всего надо тщательно изучить окрестности, — наконец сказал Юшин. — Твои разведчики могут обернуться туда и обратно дня за три?

Хорошее слово «обернуться». Почти одно и то же, что в ларек военторга за папиросами сгонять. А людям линию фронта переходить надо, лежать часами, ждать удобного момента.

– Три маловато. Дня четыре, в крайнем случае пять.

– Ну, допустим, разведка найдет удобное место, определит объекты, места скопления самолетов. Как будем переправлять штурмовой отряд с минометами-пулеметами?

– А вот как, — Маркин, звякая орденами, потянулся через стол и стал объяснять. — В двадцати километрах от аэродрома находится озеро Тулома, в него впадает речка с таким же названием. Озеро тянется километров на сто двадцать. Берега обрывистые, много заливов. Группу можно перебросить на гидросамолете, а оставшиеся километры пройти пешком.

– На каком самолете? МБР-2 берет всего семьсот килограммов груза. А в группе, как я понимаю, должно быть человек пятнадцать, не меньше, плюс оружие, взрывчатка.

– При штабе флота имеются две американские «Каталины». Отличные гидросамолеты. Все равно без дела простаивают. Грузоподъемность две тонны, хорошее оборонительное вооружение. Такой самолет способен перекинуть человек пятнадцать, пару-тройку минометов, боеприпасы.

– Дожидайся, дадут тебе «Каталину»! Начштаба их, как собственных девок, бережет. Скорость у них малая, не станет рисковать.

– Ну и черт с ним. Пусть опять бомберы собирает, фрицы их быстро приземлят.

Юшин ходил согласовывать вопрос со штабом, но там его отчитали:

– Смотрите на вещи трезво. Двенадцать бомбардировщиков высыпали на аэродром десять тонн бомб да еще пулеметами все прочесали. Результат на двойку с плюсом. А вы хотите трехкилограммовыми минами нанести удар. «Юнкерсов» не всякий снаряд возьмет, а ты… ладно, закончим глупые разговоры.

Фатеев и Салиев ходили унылые. Они настроились на операцию, но большинство были довольны таким исходом. Лезть к черту в зубы? Лучше не искушать судьбу.

Отряд занимался подготовкой новичков, проводил стрельбы, когда штаб неожиданно изменил решение. Юшина и Маркина вызывали к вышестоящему начальству, что-то обсуждали. Вернувшись, Никита Васильевич собрал командиров взводов и поставил задачу.

– Фатеев, Усманов и Кучеренко, готовьтесь к вылазке в немецкий тыл. Изучите подробно план аэродрома, у нас есть данные фотосъемки, но многое неясно. Найдите надежное место в скалах и выясните следующие вопросы: где находятся запасы горючего, авиабомб; сколько радиолокационных станций, где гараж заправщиков и тягачей?

Маркин достал папиросу, двинул по столу пачку «Казбека»

– Курите, пока я добрый.

– Схема зенитной обороны, — подсказал Фатеев.

– Да. И это тоже. В общем, у меня через пять дней должен лежать подробный план аэродрома.

– Без «языка» не обойтись, — опять вмешался Фатеев.

– Не перебивай начальство, хоть ты и герой. «Языка» возьмете и допросите на месте. Кучеренко балакает по-немецки, а Салиев поможет разговорить фрица.

Все засмеялись. Смуглый широкоплечий татарин Салиев, с мощными мускулистыми руками и шрамом на лице, производил впечатление головореза.

– Помогу, — заверил он.

Все поняли, что «языка», если удастся его взять, будут допрашивать жестко.

– Далее, — продолжал Маркин. — Одновременно готовится десантная группа в составе 15–17 человек. Ее возглавит комиссар Слобода.

– Есть, — коротко отозвался Николай Захарович.

– Минометчики с двумя «самоварами» прибудут сегодня. Захватят зажигательные мины нового образца, глянем, что за штука. Начальство обещает даже «Каталину», которая добросит десант до озера Тулома.

Все оживились, зашумели. Кое-кто потянулся за второй папиросой.

– Цыть, — стукнул ладонью по столу Маркин. — Десантная операция состоится только в случае, если разведка будет успешной. Бомбить все подряд и терять самолеты начальство не намерено.

Окончательно утвердили состав разведывательной группы: Слава Фатеев, Усман Салиев и Саша Кучеренко. Времени на подготовку дали всего ничего. Получайте боеприпасы, сухой паек, карту и в ночь отправляйтесь в путь. Фатеев, несмотря на спешку, выбрал полчаса и сбегал в штаб. Он знал, что новый друг или жених Кати, командир торпедного катера, тяжело ранен.

Пришел успокоить, выразить соболезнование… и попрощаться. С такого задания живыми вернуться — пятьдесят на пятьдесят. Но получилось все по-дурацки. Слава сообщил ей, что идет в тыл, задание сложное, вот, решил попрощаться на всякий случай. Катя была заплакана, видно, крепко переживала за своего лейтенанта.

– До свидания, Слава, — рассеянно сказала она и вдруг всхлипнула. — Удачи тебе.

– Не расстраивайся, выживет твой Кавалерист.

Фамилия лейтенанта была Уланов, а кличку он имел Кавалерист, которая ему очень не нравилась. Не понравился небрежный тон Фатеева и Кате.

– Пошел к черту! У человека врачи заражение крови подозревают, а ты со своими дурацкими подковырками.

– Я ничего… от души.

– Ладно, иди. Мне некогда.

И поднялась по ступенькам в штаб.

До линии фронта довезли на грузовике. Усман Салиев, разведчик опытный, коренастый, очень сильный физически, в момент скрутит любого здоровяка. Метает нож с такой точностью, что на десяток шагов попадает в центр мишени, а нож вонзается в древесину сантиметра на четыре. Человеческое тело мягче. Тяжелый самодельный нож пробьет его до рукоятки.

На Салиева Слава надеялся, как на себя. Третьим лучше всего был бы Парфенов Антон. Но Антон командир взвода, и Маркин не разрешил оставлять взвод без руководителя.

В разведгруппу включили Саню Кучеренко. Парень старательный, меткий стрелок, имеет спортивный разряд по пятиборью. Карабкаться придется по горам, хорошая подготовка пригодится. Кроме того, он ходил в одну школу с детьми немецких колонистов и неплохо знает разговорный язык. Это главная причина, почему его включили в тройку разведчиков.

Командир отряда Саню отпускать не хотел. Кучеренко лучший баянист, поет так, что заслушаешься. Когда к Маркину приходят гости, он частенько вызывает Саню, чтобы послушать «Ямщика», «Прощайте, скалистые горы» и прочие хорошие песни.

С таких посиделок Саня возвращается с запашком, усталый. Фатеев и Парфенов выговаривают ему: «Ты музыкант или разведчик»?

– Ну, как Маркину откажешь? — оправдывается Кучеренко.

– В следующий раз скажи, что баян сломался.

– Поверит он, дожидайся!

Саперы провели группу через линию фронта. Это не самое трудное. На северных скалах, возле 70-й параллели, сплошной линии обороны нет. Зато хватает мин и с нашей, и с немецкой стороны.

– Ну, все, дальше безопасно, — напутствует их сапер. — По крайней мере, мин нет. Ну, а насчет остального вас учить не надо.

Три человека осторожно двинулись в ночь. Хоть и удлинившуюся в конце лета, но еще короткую. Миновали немецкую гаубичную батарею, часовой в плаще маячил возле дальнего орудия. Пронесло.

Затем вышли на дорогу и поторопились уйти в сторону. Навстречу с включенными подфарниками двигался грузовик. Кое-как перевалили через хребет. На востоке поднималось огромное оранжевое солнце, освещая горные хребты, отдельные холмы, низины. Сосны и ели вырастали порой до полутора десятков метров, молодые деревца росли кучно, здесь можно было укрыться.

Северная береза, больше похожая на кустарник, сплеталась ветвями. Такие места приходилось обходить. На горизонте блеснула водная гладь большого извилистого озера Тулома. Пустынные каменистые берега, одинокая рыбачья лодка на горизонте.

Остановились возле озера, перекусили и легли поспать. Один из троих постоянно наблюдал за берегами. За несколько часов прошел лишь патрульный катер с пулеметом на носу. С берега ловили рыбу мальчишки. Клевало, видимо, плохо, и они вскоре ушли.

Весь день двигались вдоль берега озера, затем вышли к горному хребту. Кое-как карабкались по склонам. Уже в сумерках, ориентируясь по карте, вышли к аэродрому. Над головой с ревом прошла пара «Юнкерсов-88». Возвращаются с бомбежек.

Уткнулись носом в траву, а когда попытались встать, едва не прозевали третий бомбардировщик. Он шел совсем низко, за левым мотором тянулась дымная полоса. На крыльях и фюзеляже отчетливо виднелись пробоины. Его сопровождал истребитель «Фокке-Вульф». Оба самолета прошли совсем рядом, но, кажется, разведчиков не заметили.

– Вот так можно вляпаться, — поднимаясь, сказал Фатеев. — Бомберу, конечно, не до нас, а у «фоккера» две пушки и два пулемета. Срезал бы нас с одного захода.

Отыскали место для ночевки, перекусили тушенкой с сухарями, запивая ужин водой из ручья, и, тесно прижавшись друг к другу, заснули.

В течение следующего дня наблюдали за аэродромом. Там шла оживленная суета. Взлетали и садились самолеты, в основном двухмоторные «Юнкерсы-88». Нанесли на карту схему зенитной обороны.

Три батареи тяжелых 88-миллиметровых орудий, батарея 37-миллиметровок. Счетверенные автоматы калибра 20 миллиметров подсчитать не удалось, они были хорошо замаскированы.

– Самое малое — штуки четыре, — определил Фатеев. — Сволочные пушки. Скорострельность пять выстрелов в секунду, помножь на четыре ствола, получится двадцать снарядов в секунду. Наши самолеты на высоте двух километров достают, а пикировщикам вообще житья от них нет. Пока нырнет в пике да вынырнет, десяток пробоин на себе несет.

Гнезда с крупнокалиберными пулеметами, обложенные мешками с песком, разместились по всей территории аэродрома, было их не меньше десятка. По крайней мере, столько удалось разглядеть.

Определили две радиолокационные станции, основная — в центре аэродрома, другая за его пределами, на холме, ближе к горам. Неподалеку пулеметное гнездо.

– Эту станцию можно бутылками с горючкой сжечь, — сказал Саня Кучеренко.

– Нам огнемет дают, — отозвался Салиев. — Меня уже учили, как им пользоваться. Штука эффективная, только бьет на сорок метров и весит двадцать килограммов.

Где находятся склады с боеприпасами и горючим, определить не удалось. Видели, как тяжелые грузовики подвозят к «Юнкерсам» авиабомбы в деревянных ящиках, кое-где виднелись небольшие штабели. Сновали бензозаправщики, окрашенные в желтый цвет.

На краю аэродрома находились два хорошо замаскированных ангара, каждый длиной метров восемьдесят. Скорее всего это были мастерские. В один из них вкатили поврежденный бомбардировщик, возможно, тот, который пронесся над головами разведчиков.

Неподалеку дежурили четыре истребителя Ме‑109. Время от времени один или два поднимались в воздух и, стремительно набирая высоту, совершали разведывательный круг в радиусе десяти-пятнадцати километров. В день налета наших бомбардировщиков истребителей на аэродроме не было. Немецкое командование явно усилило охрану. Да и тяжелых зенитных батарей, по словам летчиков, было всего два. Теперь стало три — восемнадцать орудий, способных поразить цель на высоте десяти километров.

Нанесли на план аэродрома сторожевые вышки с пулеметами. Патрули проходили по периметру каждые два часа.

– В горы, наверное, не лезут, — предположил Саня Кучеренко.

– Черт их знает, — пожал плечами Фатеев.

Но в полдень неподалеку от них прошел патруль из двух человек. Шагали они не спеша, тщательно осматриваясь, иногда изучая следы на земле. Впрочем, почва была каменистая, следов почти не оставалось, а вот брошенный окурок или горелая спичка могла выдать группу с головой.

Маршрут патруля проходил метрах в ста от того места, где лежали разведчики. Саня Кучеренко напряженно следил за немцами широко открытыми глазами. Фатеев с силой пригнул его голову к земле. Он знал из опыта, что люди способны чувствовать направленный на них взгляд.

Обоим патрульным было лет за тридцать. Они ценили свою жизнь куда больше, чем молодые, были осторожны, реагировали на любой, даже самый тихий посторонний звук. Возможно, из троих разведчиков кто-то неосторожно пошевелился или по-другому вели себя мелкие пичужки. Патрульные потянули с плеч оружие, вглядываясь именно в то место, где лежали бойцы.

У одного из немцев был автомат, у второго — винтовка. Они сделали десяток шагов, постояли, вслушиваясь. Один остался на месте, второй прошел еще немного. Свой автомат МП-40 он уже держал наготове. С ветки сосны бесшумной тенью сорвалась сова, немец проводил ее движением ствола.

Постоял еще минуты три. Напарник о чем-то спросил его, тот ответил и, закинув автомат за плечо, вернулся назад. Оба закурили и продолжили путь.

Разведчики продолжали лежать неподвижно. Усман Салиев с ножом в руке смотрел вслед патрульным, на смуглом лице сверкали белки глаз. Саня Кучеренко застыл как в столбняке, зажав пучок травы, лицо побелело от напряжения.

– Что, испугался? — спросил его Слава.

– Не знаю. Может быть.

– Хорошо, что затвором не щелкнул. Конец бы нашей разведке. И вообще, никогда не смотри в лицо врагу, пока в этом нет необходимости.

– Писать хочется, аж живот свело, — пожаловался Кучеренко.

– Страх всегда на мочевой пузырь давит. Хорошо, что вытерпел, не обоссался, — очень серьезно, без тени насмешки, сказал Салиев. — Чего ждешь, отлей.

Саня кое-как расстегнул пуговицы, справил малую нужду и попросил:

– Вы уж никому не рассказывайте. Засмеют.

– Чего рассказывать? Штаны сухие, настроение бодрое.

– А ведь нам «языка» надо брать, — проговорил Фатеев. — Маркин очень настойчиво про склады с горючим и боеприпасами намекал.

– Они наверняка где-то в стороне, а скорее всего, под землей, — рассуждал Салиев. — Аэродром большой, считай, авиабаза, сегодня не меньше полусотни самолетов взлетали.

– И насчет ангаров тоже надо выяснить. Ну и прочее.

– Этих двоих мы бы все равно не взяли, — со знанием дела сообщил Салиев. — Они так напряглись, что на первый шорох огонь бы открыли. Это ты, Сашка, их загипнотизировал. Говорят, ты и девок так привораживать умеешь.

– Какие там девки, — не мог оправиться от смущения Саня Кучеренко. — Война ведь идет, не до них.

– Война в этом деле не помеха, — засмеялся Салиев. — Просто боишься ты их.

– Ничего я не боюсь, — ответил красивый баянист и добавил совсем уж невпопад: — Как война кончится, сразу женюсь.

– О-го-го, — уже не смеялся, а ржал Усман Салиев. — Долго тебе ждать придется.

– Завтра «языка» брать будем, — подвел итог Фатеев. — В это же время или ближе к вечеру. Маршрут у них длинный, если хватятся пропавших, то часа через два-три, не раньше.

Эта ночь была особенно холодной, чувствовалось приближение осени. Славка спал беспокойно, что-то бормотал во сне. Его трясло, наверное, простудился. Напарники положили Фатеева в середину, привалились с обеих сторон.

Проснулись на рассвете. На траве лежал иней. С аэродрома поднимался разведчик «Фокке-Вульф-189», значит, следом пойдут «Юнкерсы». Руки и ноги у всех троих затекли от холода. Сейчас бы по кружке горячего чая. Но когда Кучеренко взболтнул флягу с водой, оставленную на траве, там звякнули льдинки.

Предусмотрительнее всех оказался Усман Салиев, флягу держал за пазухой. Перекусили, запивая сухари и сало теплой водой, и снова принялись за наблюдение.

Аэродром жил обычной жизнью. Сновали техники, небольшими группами шли к своим машинам экипажи бомбардировщиков. На крыше радиолокационной станции медленно вращались локаторы, ощупывая небо. Фатеев прикинул: расстояние до нее составляет километра полтора.

Миномет калибра 82-миллиметра достанет сооружение, но вряд ли пробьет плоскую бетонную крышу, наверняка имевшую усиленную прочность. Если минометчики ударят точно, то решетки локаторов снесет, разломает на куски, но пункт управления уцелеет, он находится внутри, за толстыми стенами.

– Не возьмем мы центральную станцию, — шепнул Фатеев Усману Салиеву. — Стены не всякая пушка пробьет.

Салиев согласно кивнул, не отрываясь от бинокля.

– Развалим локаторы, и то дело. А вторую станцию можно из огнемета сжечь, она особняком стоит.

Ничего существенного за полдня не увидели, если не считать цистерну тонны на полторы, стоявшую в яме и замаскированную сверху камуфляжной сеткой. Разглядели ее в тот момент, когда заправщик доливал в нее бензин.

– На всякий случай держат, — пробормотал Фатеев. — Интересно, что во втором ангаре? Ворота закрытые, техники через дверь заходят-выходят.

– Вот я и говорю, что «язык» нужен, — бормотал Салиев.

– Сала отрезать по кусочку? — спросил он, откладывая бинокль. — Жрать что-то хочется.

– Ты же мусульманин.

– Ничего. Мы же с врагом воюем, силы требуются. Всевышний простит.

В этот день определили позиции, с которых можно вести огонь по аэродрому. Если миномет поразит цель и за километр, то ручные пулеметы на таком расстоянии малоэффективны. Можно поджечь бензозаправщик, ранить или убить фрица, но бронированные «Юнкерсы» не возьмешь.

«Языка» сумели добыть к вечеру. Это оказалось нелегким делом. Патрульные, ходившие за пределами аэродрома, держались настороже, подкрасться вплотную к ним было почти невозможно. Они держали оружие наготове, реагировали на каждый шорох и часто останавливались, всматриваясь в окрестности. Кроме того, патрули избегали участков, где деревья росли густо. Тропа пролегала, как правило, по открытой местности.

Саню Кучеренко с вещмешками и ненужными вещами оставили в кустарнике. Слава Фатеев захватил с собой «кольт», а ППШ брать не стал, слишком громоздкий. Усман Салиев всегда больше надеялся на нож. Автомат тоже не взял, ограничившись «вальтером».

– Пистолет знакомый, — сказал Фатеев. — По-моему, у Кулаева такой был.

– Ну а теперь мой. Удобная штучка, в кармане носить можно.

Бушлаты и ремни сбросили тоже, лучше нападать налегке.

– Сашка, если что пойдет не так, прикроешь, — инструктировали Кучеренко.

– Понял.

Патруль перехватили в небольшом перелеске. Если Усманов своими мощными руками сразу свалил фрица на землю, то Фатееву достался на редкость крепкий солдат. Стряхнул с себя Славку, схватился за автомат. Фатеев, кое-как дотянувшись, ударил его ножом в живот.

Немец согнулся, но автомат из рук не выпускал. С усилием передернул затвор, но сзади обрушился Салиев и покончил с ним одним ударом.

Труп затащили в кусты, «языка» связали и, собрав свои вещи, торопливо зашагали от аэродрома прочь. Отойдя на километр, сразу начали допрос, пока пленный не опомнился. Это был рядовой с круглой нашивкой наземной службы люфтваффе. Сначала отмалчивался. Салиев мрачно предупредил:

– Я ведь тебя сейчас резать стану. Ваши пилоты людей без разбора гробят. Им все равно, что бабы, что детишки. Думаешь, с тобой церемониться будем?

Кучеренко едва успевал переводить.

– Живым вы меня все равно не отпустите, — нервно заговорил пленный. — Какой смысл давать показания?

– А если дадим гарантию, что сохраним жизнь и захватим с собой?

Немец внимательно поглядел на Фатеева.

– Я не знаю вашего звания, но что-то человеческое в вас есть. Какой смысл вам тащить меня, рисковать? Проще пообещать, а потом прирезать.

– Звание мое вам ни к чему, но информация об аэродроме нам очень нужна, — сказал Фатеев. — Будете говорить и не изворачиваться, твердо обещаю жизнь.

– Попробую поверить, — усмехнулся пленный.

Немцу было лет тридцать. Семья, трое детей. Уже год служит в батальоне аэродромного обеспечения. Основная часть авиабомб и торпед хранится в подземном складе, километрах в трех от аэродрома. Он немного понимал по-русски и поправил Саню Кучеренко:

– Не аэродром. Мы считаемся авиабазой.

– Покажи точно, где склад, — потребовал Фатеев.

– Где-то здесь, — ткнул пальцем в карту немец. — Над ним метров сто камня и земли. С воздуха можно проследить по линии узкоколейки, но его не взять даже самыми мощными бомбами. Месяца два назад в холм над ним врезался ваш тяжелый самолет с полным запасом бомб. На складе даже штукатурка не осыпалась.

– А если нападение будет с земли?

– Минное поле, доты с пулеметами, сильная охрана. Они отобьют нападение любого отряда коммандос.

– Но не будут же поезда целый день взад-вперед сновать? Где-то должен быть перевалочный склад.

– Может быть, — пожал плечами немец.

– Слушай, ты очень торопишься подохнуть? — спросил Фатеев. — Не тяни волынку. Ситуация такая, что времени у нас мало. Если будешь молчать, то легкой смерти не жди.

– Русское гестапо? — усмехнулся пленный.

– До вашего гестапо нам далеко. Но мы пришли сюда, чтобы выяснить все как есть. И без нужных сведений не уйдем.

Немец все же стал давать показания. Имеется перевалочный склад авиабомб и снарядов, где хранятся 30–40 тонн боеприпасов. Он показал на плане аэродрома его местонахождение. Бензохранилище можно достать бомбами, двадцатитонные баки вкопаны по крышу в землю и накрыты лишь легким навесом от осколков. Но они отлично замаскированы, можно пройти в полусотне шагов и ничего не заметить.

– Батальонный миномет навес пробьет?

– Наверное. Вы что, готовите наступление? Наши уже Сталинград с землей сровняли, на Кавказ вышли, а вы еще какие-то иллюзии питаете.

За Сталинград немец получил ощутимый пинок.

– Рассуждай поменьше. Показывай на плане, где твои баки.

– Вот здесь.

– Что скажешь насчет центральной радиолокационной станции?

– Бетон. Метровой толщины стены, крыша тоже укреплена как следует. Окна небольшие и закрываются металлическими заслонками. Внутри очень дорогое и секретное оборудование. Право на вход имеет считаное количество специалистов.

– То есть разрушить ее можно лишь прямым попаданием бомбы?

– Да. И если она будет не меньше ста килограммов весом.

– Для чего служат ангары?

Оказалось, что в одном ремонтируют поврежденные самолеты. Там постоянно находятся пять-шесть машин.

– Масло, бензин, тряпье, — подсказал Фатеев. — Если точно врезать, то полыхнет хорошо?

– Не знаю, — буркнул пленный.

– А что во втором ангаре?

– Какой-то склад. Наверное, обмундирование, стрелковое оружие для пополнения.

Фатеев был уже достаточно опытным разведчиком, чтобы отличить правду от лжи. Внимательно глянул в глаза немцу. Подсказал:

– Ну, еще консервы, мешки с горохом, сортирная бумага… Будешь брехать, урод, здесь и закопаем. На хрен нам тебя с собой тащить.

– Там хранятся новые секретные самолеты, — пересиливая себя, сказал пленный.

– Какие, например?

Немец вздохнул, покосился на отточенный до зеркального блеска нож в мощной руке татарина. Таким можно легко изрезать на куски человека или содрать шкуру. Эти азиаты на все способны.

– Я точно не знаю, нас туда не пускают. Но пару раз мне пришлось перетаскивать ящики с оборудованием. Там стоит большой бомбардировщик или разведчик. У него нет винтов, он летает, как ракета, даже в ночное время, а скорость почти тысяча километров в час. Инженеры называют его «Блиц».

– Молния, — перевел Кучеренко.

– А еще что там находится?

– Какой-то новый бомбардировщик серебристого цвета. Может нести две торпеды или тонны четыре бомб. У него очень мощная защита, штук шесть пушек, пулеметов и высокая скорость.

– Перечисли зенитные батареи, которые охраняют авиабазу.

– Три батареи 88-миллиметровок по шесть орудий в каждой. Подвезли батарею 37-миллиметровок, а количество счетверенных автоматов увеличили. Теперь их штук шесть, не меньше.

– И пулеметы, конечно.

– Да. Штук пятнадцать крупнокалиберных.

Теперь можно было возвращаться. Фатеев так и не решил, что делать с пленным. Тащить его через линию фронта? Рискованно. Попытается сбежать, поднимет шум, и результаты разведки накроются. Вряд ли рискнут посылать еще одну разведгруппу.

Немец шел со связанными за спиной руками. Рослый, широкоплечий, наверное, спортсмен. Большинство солдат вермахта физически подготовлены хорошо. Поэтому легко отбился от Фатеева тот патрульный с автоматом.

– Ты чего вертишься, — подозрительно спросил Усман Салиев. — Если дернешься, сразу нож под лопатку получишь.

– Чесотка, фурункулы на коже, — пояснил немец. — Сырой, холодный климат, многие болеют.

– Ну и сидели бы в своей Германии возле печки, — сказал Саня Кучеренко.

– Меня никто не спрашивал.

– Кем ты работал?

– Лесником.

– В лесу жил?

– Да, у меня свой дом, хозяйство. Война таким, как я, не нужна.

– Пришить его надо, — шепнул Салиев. — Зубы заговаривает, а сам по сторонам зыркает.

– Успеем.

Немец чутко прислушивался к каждому слову русских. Он не верил, что его оставят в живых. Все, что надо, русские узнали, зачем им рисковать и тащить пленного через линию фронта? А может, у них задание привести «языка» к начальству?

В течение часа или полутора немец осторожно крутил кисти рук. Разведчики в спешке не слишком сильно затянули узлы, и веревка заметно ослабла. Он напрягся и, обдирая кожу, упорно выпутывался из веревочных колец, хотя так и не решил до конца, надо ли рисковать.

Из тройки русских наиболее опасным казался ему мускулистый смуглый азиат. Татарин, монгол, возможно, казах. От него исходила волна тупой ненависти и желания убивать. Маленький командир разведчиков не внушал серьезного опасения. Наверное, недоношенный крестьянин, не сумевший окрепнуть от плохой пищи. Чтобы сломать ему шею, достаточно нескольких секунд.

Третьего из русских разведчиков он окрестил Студентом. Мягкие безвольные черты лица, пухлые губы, американский автомат «томпсон» за плечом. Вряд ли он сумеет быстро изготовить его к бою.

Немца, как и многих его соотечественников, погубила излишняя самоуверенность. Крепкий физически, тренированный, он удивлялся, почему позволил захватить себя и тащить на веревке, как скотину. Азиат шел впереди, следом шагал командир группы, и замыкающим двигался никчемный Студент.

Только он мог заметить, что веревочные петли ослабли, достаточно одного рывка. Однако не заметил, видимо, не имел достаточного опыта. Ночь, хоть и относительно светлая, помогала немецкому солдату. Он рывком сдернул веревку и, развернувшись, ударил Студента кулаком в нос. Тот вскрикнул и отшатнулся.

Пленный бежал, собрав все силы, и выиграл метров семь, прежде чем стремительным клубком покатился за ним Фатеев. Немцу мешала бежать шинель, Славка, бросив автомат, одетый в легкую телогрейку, догнал его и взмахнул ножом, который лишь прорезал шинель.

– Хильфе! Помогите!

Когда убегаешь, нельзя кричать, сбивается темп и дыхание. Фриц был не таким уж бывалым солдатом, каким себя представлял и описывал в письмах родным. И оружием пользовался всего раз за время службы.

Месяц назад поймали женщину и подростка, они собирали на склоне горы грибы. Представитель абвера бегло допросил их, убедился, что они не шпионы, и приказал патрульным:

– Вы их привели, вы и заканчивайте дело. Только подальше от авиабазы.

Оба приговоренных выкопали неглубокую яму, и напарник свалил их одной очередью. Потом сказал:

– Добей их. По выстрелу в голову.

Бывший лесник выпустил две пули, которые попали умирающим людям точно в затылок. Он слышал, как хрустнули черепные коробки, брызнуло красное с серым, и два тела вытянулись на дне ямы.

Бог говорил, что за все надо платить. Но он убежит, этот мелкий русский его не догонит. Немец оглянулся. Искаженное непонятной гримасой лицо русского разведчика было совсем рядом. Левую лопатку прожгло острой болью, ноги мгновенно подкосились. Немец, уже в агонии, вцепился в руки старшины и хрипел. Славка кое-как поднялся, лицо и руки были в крови.

– Готов? — спросил Салиев.

– Кажется, готов.

– Дай-ка гляну. Свидетели нам не нужны.

Тело оттащили и сбросили с невысокого уступа в промоину. Тройка разведчиков шла, ускоряя шаги. Там, где было ровное место, бежали. Лишь бы не наскочить на мины! Линию фронта прошли перед рассветом. Им повезло. Такая глубокая разведка редко обходится без жертв.

Маркин выслушал Фатеева, долго рассматривал план авиабазы, недовольно буркнул:

– Поаккуратнее нельзя было начертить?

– Жалко, писаря с собой не взяли, — огрызнулся Славка.

– А ты чего не умылся? Морда в крови, будто свинью резал.

– Пленный бежать пытался. Пришлось ликвидировать.

– Жаль, что не довели. Теперь разбирайся, правду он сказал или наплел с три короба.

Беседа длилась часа два. Потом пришел начальник оперативного отдела штаба, молодой капитан второго ранга, с которым Фатеев вместе ходил к союзникам.

– Ну, что, «кольт» пригодился? — весело спросил он.

– Пока нет. Взяли «языка», шустрый оказался, едва не убежал. Пришлось ножом действовать, линия фронта рядом.

– Докладывай, что видели, что слышали.

Славка подробно изложил результаты разведки.

– Ну, вы молодцы. Два дня под носом у фрицев сидели. Диверсионная группа двинется уже не наугад.

– Так точно, товарищ капитан второго ранга.

– Перед отлетом я проведу дополнительный инструктаж. Но главные объекты для вас следующие. Центральная радиолокационная станция группе не по зубам. Разнесите минами решетки локаторов, этого будет достаточно. Вторую станцию сожгите из огнемета. Можно к ней подобраться?

– Можно, — уверенно ответил Фатеев.

– Ну, считай, это моя личная просьба к тебе.

– Исполню.

– Далее. Не разменивайтесь на мелочи и сожгите цистерну с горючим на полторы тонны и все заправщики. Если сможете, уничтожьте склад с горючим. Это будет поважнее десятка «Юнкерсов». Обстреляйте из минометов перевалочный склад с авиабомбами и оба ангара. Мины их возьмут.

Обсудили другие детали, а когда начальник оперотдела уходил, хлопнул Фатеева по плечу:

– Рожу умой, а то весь в крови. А вообще, молодцы ребята. Никита Васильевич, подготовь представления на «Отвагу».

– На всех троих?

– Ну, если тебе медалей жалко, то награди одного Фатеева.

– Ничего мне не жалко.

– Что с десантной группой?

– Уже сформировали. Получили два миномета, огнемет. Проводим занятия. Люди подготовлены, готовы отправиться в любой день.

– Думаю, денька через три-четыре. Ну, ладно, занимайтесь. Если понадобится помощь, звоните.

Десантная группа состояла из шестнадцати человек во главе с комиссаром отряда Николаем Слободой. Четверо минометчиков и одиннадцать бойцов «Онеги». Когда Слава умылся и снова вернулся в кабинет Маркина, там уже был Николай Слобода. Обнялись. Комиссар показал на стаканы с чаем и печенье.

– Пей чай, водка после будет.

Маркин вслух занимался подсчетами:

– Что у нас получается? Шестнадцать человек с вооружением и боеприпасами, это примерно тысяча шестьсот килограммов. Два миномета по пятьдесят килограммов плюс сто двадцать мин, каждая весом три килограмма. Получается две тонны, полная загрузка.

«Каталина», американский гидросамолет, считалась одной из лучших машин своего класса. Два надежных двигателя, три пулемета, в том числе один крупнокалиберный, достаточно места для размещения людей. На море, с ее двумя тоннами бомбовой нагрузки, она представляла существенную опасность для подводных лодок.

Набирая высоту в две-три тысячи метров, экипаж через сильные оптические приборы мог легко подловить вражескую субмарину на мелководье. Уйти от гидросамолета очень трудно. Тяжелые бомбы, взрываясь на заданной глубине, если и не попадали в цель, то мощными ударами так встряхивали субмарину, что сминали металл, вышибали клепки, контузили экипаж.

Если лодка всплывала и не получала помощи от своей авиации, то «Каталина» добивала ее максимум со второго попадания.

Но для высадки десанта во вражеском тылу гидросамолет был мало пригоден. Невысокая скорость, всего 280 километров в час, делала ее легкой добычей истребителей или зенитной артиллерии.

– Кто будет заместителем? — спросил Фатеев.

– Ты, кто же еще.

Слава солидно кивнул и пробежал список группы.

– Парфенов не полетит?

– Нет.

– А вот Коломейца зря включили. Трусоватый парень.

– У него хоть какой-то опыт есть. В отряде много новичков. Обрати внимание на сержантов Ступникова и Юркевича. Прибыли недавно, но ребята опытные.

– Ладно, познакомлюсь.

– Паша Юркевич партизанил под Ковелем. После ранения был вывезен на Большую землю для лечения. Хорошо ориентируется во вражеском тылу.

Закурили. Николай Слобода помялся и продолжил:

– Тут еще две неприятные новости. Сталинград сильно бомбили. Говорят, немцы вышли 23 августа к Волге, а город полностью разрушен. Может, брешут?

– Весь город они никак разрушить не могли, — возразил Слава Фатеев. — Шестьдесят километров в длину. Для этого всю авиацию с фронта надо собрать. У нас три четверти — мазанки да мелкие домишки. Скорее всего крупные заводы опять бомбили.

– Может быть, — пожал плечами Николай Захарович. — Уланов, командир торпедного катера, вчера в госпитале умер. Заражение крови.

На лице Фатеева мелькнуло странное выражение, и комиссар заторопился предупредить:

– Не ходи к Кате с утешениями. Ей сейчас не до тебя. На могиле так горевала, что сердце схватило. В санчасти лежит.

Пришел пилот «Каталины», шумный дядька лет тридцати в кожаной куртке с двумя орденами Красного Знамени. Поздоровался со всеми и потребовал:

– Кажите список и сколько килограммов груза повезем.

Пробежав список и, посчитав предполагаемый вес, покрутил головой.

– Так не пойдет. Лишний вес.

– У тебя же самолет на 2050 килограммов груза рассчитан. Я технические характеристики читал.

– Это верно, что рассчитан, — закурил папиросу пилот. — Но мы с полной нагрузкой никогда не летаем. Ты что, командир, первый день на Севере? Ветер как следует задует — моторы захлебываться начнут. Взлетать будем ночью, а приземляться на рассвете. Попробуй с двумя тоннами все как надо сделать. Это же не машина, а беременная корова получается. Сбавляйте с полтонны.

– Чего я сбавлю? Минометы оставить? Тогда незачем и лететь. Или людей с полдесятка сократить? Кто боеприпасы от озера понесет?

Спорили долго, пока Маркин не достал из ящика стола бутылку коньяка и без лишних слов разлил в четыре оловянные стопки. Выпили, закурили, затем летчик ткнул папиросой в сторону Фатеева:

– Я тебя узнал. В газете фотографию видел. Там статья была, как вы подводную лодку потопили.

– Не я топил. Сторожевик у нас был, так, корыто с мелкой пушкой, но он хорошо бомбу вложил. А затем Пе-2 лодку добил.

– Ну, ордена зря не дают, — сказал пилот и, меняя тему, провел по столу черту. — Двести килограммов уступаю, но триста сбавляйте. Поймите вы, расшибемся с перегрузом.

Выпили еще и сошлись на двухстах пятидесяти килограммах. Прикончив бутылку, пилот нахлобучил фуражку с «крабом» и пригрозил:

– Лично буду проверять! Ну, пока.

Решили сократить группу на одного минометчика, оставить часть консервов, хлеба, ручных гранат и запасной баллон к огнемету:

– Ну, килограммов сто пятьдесят убрали. Сто двадцать мин весят 360 килограммов. То есть каждый боец, включая тебя, Николай, кроме оружия, боеприпасов и харчей, понесет килограммов по двадцать пять мин. А минометчики вообще загнутся, каждый «самовар» полцентнера весит.

– Застрянем мы там, в горах, или будем ползти, как жуки, — подвел итог Маркин. — Оставим на базе один миномет и двадцать мин. Люди, считай, на семь-восемь килограммов груза меньше понесут. Двадцать километров от озера надо проскочить махом.

– Здорово мы размахнемся с такой поклажей, — влез в разговор командиров Слава Фатеев.

– Николай, проверь каждого, — не реагируя на реплику разведчика, приказал Маркин. — Оставляй одну флягу воды на двоих, там ручьев хватает. Без воды не пропадете. Никакой лишней ерунды, вроде портсигаров, складных ножей. Хлеб слишком тяжелый, заменим его сухарями. Пистолеты к чертовой матери — лишние килограммы. Оставишь, Николай Захарыч, лишь свой ТТ.

– И мой «кольт», — снова влез Славка.

– Может, обойдешься без него?

– Никак нельзя. Я — командир разведки.

Из головы не выходила мысль о бомбежке Сталинграда. Фатеев убеждал себя: «Кому нужен наш зачуханный поселок на окраине города? Вряд ли его будут бомбить». А с другой стороны, в трех километрах судостроительный завод. Лесозавод неподалеку. Чем не цель для фрицев?

Ноги сами привели его к санчасти. Катю выписывали, и Славка предложил проводить ее до штаба.

– Проводи, — равнодушно согласилась девушка.

И опять все получилось не так. Катя молчала, а Славка утешал ее, потом заверил, что если нужна какая помощь, то он всегда рядом. Не чужие ведь.

– Чужие! — едва не закричала Катя. — Уйди ты от меня. Я на кладбище хочу зайти.

– Шагай, я тебе не мешаю, — разозлился Фатеев. — Устроила истерику. Будто ты одна близких людей хоронишь. Немцы Сталинград развалили, может, у меня и семьи уже нет.

Катя молча шагала в сторону кладбища.

А Слава в сердцах высказывался своему другу Антону Парфенову:

– Сходили мы туда на разведку — нужное дело. Но зачем этот десант затеяли? Минометы, пулеметы… Ничего мы там не сделаем. «Юнкерсы» восемьдесят восьмые такие громадины, почти девять тонн весят. Как их пулей или миной возьмешь? Там же не перкаль и не дерево, а сплошной металл. Моторы и рубка бронированные, их не всякий снаряд возьмет.

– Я тоже не понимаю, — согласился Антон. — При мне «Юнкерсу» из 37-миллиметровки наши зенитчики очередь влепили прямо в яблочко. Две дыры с полметра в фюзеляже, в двигателе пробоина, дым валит, а он летит. Так и скрылся. А эти зенитки даже танковую броню прошибают. Начальник оперативного отдела приходил, дал указание бить в первую очередь по складам, ангарам и радиолокационные станции поджечь. В общем, создать видимость мощной операции, — фыркал Парфенов. — Бой в Крыму, все в дыму, воюем изо всех сил. Пусть союзники видят, что мы не спим.

– Похоже на то, — соглашался Фатеев.

Оба парня, хорошие и смелые разведчики, ошибались. Готовилась игра более сложная, чем они предполагали.

Под мелким дождем «Каталина» после долгого разбега оторвалась от поверхности залива. Гидросамолет был загружен под завязку. Моторы, установленные на поднятых над фюзеляжем огромных крыльях, оглушительно ревели. В помещении было темно, люди притихли, машину трясло, и это усиливало напряжение.

– Курить можно? — спросил кто-то.

– Наверное, нельзя, — отозвался Николай Слобода.

– Пусть курят, — сказал, появляясь в дверях пилотской кабины, знакомый летчик. — Только по очереди, по пять человек.

Первая пятерка с удовольствием затянулась папиросами. Вместо махорки выдали по три пачки на брата.

– Страшно? — спросил пилот.

– Не слишком уютно, — отозвался Славка. — Трясет сильно.

– Страшновато, — признался кто-то из молодых.

– Ничего. У меня кормовой стрелок — девка восемнадцати лет. И то не боится.

– О, девушка — это хорошо, — оживился Салиев. — Познакомиться можно?

– А вот хрен тебе. Она у нас одна. Кто экипаж обслуживать будет?

Прозвучало двусмысленно, но такие плоские шутки были сейчас необходимы. Десантники заржали, напряжение немного спало.

– Мы не заримся. У нас этого добра на земле хватает.

– Тю! — крикнула откуда-то сверху девушка. — У тебя голосишко совсем жиденький, лет восемнадцать, наверное. Небось и не целовался ни разу.

– Целовался.

– Пока для тебя достаточно. Если вернешься, может, чего побольше достанется.

Снова раздался смех, а пилот выговаривал Слободе:

– Груза ты многовато взял, едва тащимся.

Молодой десантник, придвинувшись ближе, сыпал комплименты девушке-стрелку, стараясь перекричать шум двигателей.

– Смелая вы и красивая наверняка.

– Уж какая есть.

– А зовут как?

– Зоя.

– А меня Егор. Может, встретимся, если живы останемся.

– Если…

– Зойка, — строго окликнул ее командир экипажа. — Следи за воздухом и меньше болтай.

– Как не болтать. Жених объявился, а вы только лапать умеете.

До озера Тулома добрались на рассвете. По пояс в воде брели к берегу. Фатеев и Салиев, выскочившие первыми, держали под прицелом подходы. Едва последний десантник выбрался на сушу, гидросамолет начал скольжение по водной глади.

Бойцы, сгибаясь под тяжестью груза, спешили уйти подальше от места высадки. Через час, никого не встретив, они исчезли в лабиринте гор.

Но такие операции редко кончаются без потерь. Первой жертвой стал экипаж «Каталины». Пара «Мессершмиттов-109» перехватила гидросамолет возле линии фронта. Скорость «Ме-109» — 560 километров в час, а «Каталина» даже без груза могла выжать не больше чем двести девяносто.

– С двумя как-нибудь справимся, — уверенно сказал командир экипажа.

Заходящих сверху немецких истребителей встретила пулеметными очередями стрелок Зоя. Один из них вильнул, но продолжил атаку. Не меньше десятка пуль и два снаряда пробили верхнюю плоскость. Спаренный пулемет в носовой турели проводил истребителей длинной очередью.

Второй заход «Мессершмитты» сделали снизу. Попытка командира уйти резким виражом от вражеского огня не увенчалась успехом. Пулевые и снарядные трассы прошили фюзеляж, кабину стрелка, загорелся один из моторов. Снаряд пробил дыру в крыле, переломил крепежную стойку.

Потоком воздуха крыло сгибало, самолет терял управление. Все это происходило на нашей стороне линии фронта.

– Всем прыгать! — кричал командир экипажа.

Штурман сидел в своем кресле, откинув пробитую голову. Стрелок-радист пытался открыть фонарь кабины.

– Зойка, ты меня слышишь? Прыгай.

– Слышу, — после паузы ответила девушка. — У меня нога перебита.

– Прыгай все равно, черт возьми! Живее.

– Снарядом перебита… понимаешь.

Это были последние слова, произнесенные в самолете. «Мессершмитт-109» с расстояния полусотни метров ударил по кабине сразу из четырех стволов. Командир погиб сразу, а тяжело раненный стрелок-радист застыл возле полуоткрытого фонаря.

Тяжелая машина, кувыркаясь, падала вниз. Взрыв ударил неподалеку от окопов. Когда прибежали пехотинцы, то приблизиться к огромному клубку пламени не смогли.

– Накрылись ребята, — сказал один из них, снимая пилотку.

– И головешек не соберешь. Вон как горит.

Немцы тоже отреагировали на пламя и открыли стрельбу из пулеметов.

– А ну, в окопы, быстро! — торопил бойцов лейтенант.

Начинался обычный день уходящего лета 1942 года.

Группа заняла укрытия, которые заранее определил Фатеев. Цели тоже были распределены. Скопились в одном месте, в густых зарослях молодых сосен. Здесь предстояло провести остаток дня и ночь. Огонь предстояло открыть на рассвете, точно в определенное время.

– Ни раньше, ни позже, — инструктировал Николай Слобода. — Только по моему сигналу.

Большинство согласно закивали головами, лишь Фатеев тихо поинтересовался:

– Наша группа не одна? Еще кто-то будет действовать?

– Не знаю. Таков приказ, а приказы надо выполнять.

Если группе предстояло вести огонь из укрытия, то Паше Юркевичу с огнеметом, Славе Фатееву и Леониду Коломейцу предстояло еще затемно выползти на склон, где поодаль от аэродрома стояла вторая радиолокационная станция.

Опасность была не только в том, что она находилась на открытом месте. Вокруг расхаживал часовой, а метрах в ста, в окопе, обложенном мешками с песком, стоял крупнокалиберный пулемет. Расчет составлял три человека.

Юркевич со своим огнеметом мог вести огонь на расстоянии не более полусотни шагов, но, чтобы попасть в узкие окна и локаторы на крыше второго этажа, требовалось подойти ближе. Фатееву предстояло убрать часового. Коломеец был на подхвате. Кроме того, мог вмешаться расчет зенитного пулемета.

У Славки уже родился свой план. Напротив пулемета, на расстоянии двухсот метров, стояла тройка «Юнкерсов-88». Если перебить расчет, то из пулемета калибра 13 миллиметров можно поджечь все три бомбардировщика.

Он тут же одернул себя. Пятнадцать человек пытаются нанести удар по авиабазе, с ее батареями легких и тяжелых пушек, множеством пулеметов. Сколько времени понадобится, чтобы поднять в воздух хотя бы пару «Мессершмиттов», стоявших на дальнем краю летного поля? От них не укрыться, сметут всю группу в момент.

Снова заморосил дождь. «А ведь это последняя моя ночь — с тоской размышлял Славка. Ну, сумею я нырнуть в расщелину, самолеты меня не увидят, но базу охраняет целая рота, если не батальон плюс зенитчики. Прочешут каждый метр. Может, даже с собаками. Эх, Катька ты, Катька! Доброго слова на прощание не могла сказать. А мать жалко. Хотя мелкота уже подросла, помощь есть. Все равно умирать не хочется».

Нестерпимо хотелось курить, что было строжайше запрещено. Неизвестно, ходят ли ночные патрули? Бесшумно подошел Николай Слобода.

– Не спишь, Слава?

– Как тут заснешь? Нас ведь в мясорубку сунули. Ну, сожжем мы цистерны с горючим, пяток самолетов испортим, ангары продырявим. А что дальше? Не выпустят нас живыми. Все же дурацкая это затея. Начальство задницу нами прикрывает и союзникам за их консервы и ботинки угождает…

– Стоп, — перебил Фатеева комиссар. — Ты мне веришь?

– При чем тут «веришь не веришь»? Сам-то чего полез в эту кашу?

– Все будет нормально, Славка.

– Что, наступление готовится? Пока сюда пробьются, мы уже на том свете будем.

– Кто-то погибнет, — согласился Слобода. — Но шансы у нас неплохие.

– Значит, поддержка будет? Десант на парашютах сбросят?

– Постарайся заснуть и не хорони себя заживо.

– Ладно, — буркнул Фатеев, кутаясь в плащ-палатку.

Дождик продолжал моросить.

Он проснулся в темноте, хотя восточный край неба уже светлел. Рядом сидел Павел Юркевич. Огнемет висел у него за спиной: аппарат с десятилитровым баллоном горючей смеси, два небольших баллончика по бокам, двухметровый шланг и ружье, похожее на учебную деревянную винтовку. На коленях он держал автомат.

– Привет, Паша. Готов к бою? — спросил Фатеев.

– Как пионер.

– Где Ленька Коломеец?

– Здесь я.

Здоровяк Коломеец был вооружен ручным пулеметом Дегтярева. На груди закреплена толстая сумка с тремя запасными дисками. Удобно, не болтаются на ходу, а самое главное, по мнению Коломейца, защищают тело от пуль. К сожалению, это иллюзия. Винтовочная пуля пробьет все три диска, тело, да и вещмешок в придачу.

– Всего четыре диска? — спросил Фатеев. — Я же приказал шесть брать.

– Два диска еще в мешке и сто патронов в коробке. Гранат четыре штуки.

Всех троих уже торопил Николай Слобода.

– С Богом, ребята. Вам начинать. Слава, давай часы сверим.

Фатеев короткими перебежками приближался к радиолокационной станции. Часовой, умотавшись за ночь, медленно вышагивал по периметру. Длинный плащ, винтовка за плечами, массивная каска. Славка сумел приблизиться к нему шагов на двадцать, нырнул за угол здания и с минуту переводил дыхание.

Затем придвинулся вдоль стены еще на десяток шагов и бросил заранее припасенный камешек. Часовой, вытянув шею, повернул голову в сторону неожиданного звука. Славка подбежал к немцу. В последнюю секунду тот обернулся.

Перехватив часового за шею, Фатеев ударил ножом в грудь, убедился, что удар нанесен точный, и осторожно опустил тело на траву. Пригнувшись, подошел к Юркевичу и Коломейцу, глянул на часы:

– Через две минуты начинаем. Я ползу к пулеметчикам.

Расчет зенитного пулемета дремал, а может, просто кутался в теплые шинели. Фатеев уже приближался к окопу, укрытому с трех сторон мешками, когда сзади полыхнуло пламя. Уже не прячась, Славка подбежал к пулеметному гнезду. Там было два человека, оба встали, растерянно глядя на русского. А может, они не успели понять, русский это или пришел кто-то из своих.

Две очереди свалили пулеметчиков, один лишь успел слабо вскрикнуть. Фатеев, отложив ППШ, лихорадочно проверял пулемет. Лента в массивной коробке на семьдесят пять патронов была заправлена в казенник. Где предохранитель? Славка чувствовал, как у него тряслись руки.

«Юнкерсы-88», стоявшие напротив зенитной установки, показались огромными. До них было метров двести пятьдесят, дальше, чем Фатеев считал раньше. Рукоятки пулемета были удобными, но зенитный прицел лишь мешал, и Слава откинул его вниз.

Отдача оказалась сильной. Пулемет дернулся, и трасса ушла с завышением. Упершись ногами в утоптанное дно окопа, Фатеев дал вторую очередь. Она высекла сноп искр на бетонке под брюхом «Юнкерса». Слава повел ствол вверх, трасса уткнулась в фюзеляж.

Фюзеляж не нужен, надо бить по бензобакам в крыльях, в двигатели, в кабину. Третья очередь оказалась точнее, трасса ударила в крыло и левый двигатель, затем ствол снова повело вверх. Слишком длинная очередь. Еще одна — покороче. Фатеев выпустил две трети патронной коробки, но самолет упорно не загорался. Может, баки пустые? Но пустые баки взрываются.

Растерявшись, он открыл огонь по соседнему «Юнкерсу». После второй очереди вспыхнул двигатель, огонь побежал по крылу. Горишь, сволочь! Сейчас добавим. Очередь пошла вразброс, хлестнула по мотору, по горбатой застекленной кабине. Затвор, лязгнув, застыл в заднем положении.

Слава вставил новую ленту и оглянулся в сторону радиолокационной станции. Пламя выбивалось из двери, окон, возле здания лежали несколько горящих трупов, уцелевший немец крутился, пытаясь сбить пламя.

Юркевич и Коломеец стреляли по выскакивающим из окон техникам. Зачем тратить на них время?

– Бегите сюда! — крикнул Слава.

Белорус сбросил с плеч огнемет (боезапас он, видимо, израсходовал) и, подхватив Коломейца, побежал к зенитной установке. Тяжело дыша, оба спрыгнули в окоп. Рукав маскхалата у Паши Юркевича подмок кровью.

– Ерунда, — отмахнулся он. — Глянь, как станция горит!

– Зато у меня что-то слабо получается, — в сердцах выругался Фатеев, выпустив очередь.

«Юнкерс», стоявший посредине, горел. К нему ехала пожарная машина. По ней открыли огонь одновременно Фатеев и Коломеец из ручного пулемета. Двигатель загорелся, водитель вывалился под колеса, трое пожарных, пригибаясь, убегали прочь.

Миномет бил по ангару, где ремонтировались поврежденные машины. Из пробоин валил дым, пробивались языки пламени. Минометчики перенесли прицел на второй ангар. Мины пробивали алюминиевую крышу, взрывались внутри, но результата заметно не было.

Огонь четырех ручных пулеметов с холмов оказался малоэффективным. Трассы рассеивались, рикошетили от бетонного покрытия. Против «Юнкерсов» пулеметы Дегтярева тоже оказались слабыми. Зато некстати подвернулся пятитонный заправщик. Водитель пытался угнать его за пределы взлетной полосы.

Все четыре «Дегтяревых» скрестили трассы на оранжевой цистерне. Бронебойно-зажигательные пули продырявили емкость, заправщик вспыхнул, превратившись в клубок пламени. Огонь с ревом взметнулся вверх, выкинув угольно-черное грибовидное облако. Огромная лужа бензина растекалась по бетону, вспыхнули колеса «Мессершмитта», готового взлететь.

Пилот разогнал машину, но оторваться от полосы не сумел, лопнула одна, за ней другая шина. Остроносый истребитель, высекая сноп искр, прокатился брюхом по бетону, накренился и, описав круг, перевернулся брюхом вверх.

Пилот «Мессершмитта», молодой летчик, воевал с сорок первого года. На его счету было уже несколько сбитых русских самолетов, сделанных в основном из дерева, со слабым вооружением. От попадания его пушек они разваливались в воздухе. Пилотов, успевших выпрыгнуть, он добивал, поджигая парашют, либо прошивал ноги пулеметной очередью. Человек валился бесформенным мешком на землю, перебитые кости разрывали мышцы, русский тяжело и мучительно умирал.

Летчик видел, как по пыльным дорогам, бросая технику, толпами отступают красноармейцы. Его звено снижалось до высоты ста метров. Две пушки и два пулемета на каждом истребителе буквально выкашивали толпу, оставляя десятки, а порой и сотни трупов. Вместе с красноармейцами уходили на восток беженцы. Разницы между гражданскими и военными, когда самолеты ложились на боевой курс, не делалось.

Глупые русские бабы, одетые в рванье, бросали тележки или мешки и садились прямо на обочину, прижимая к себе детей. Точная очередь раскидывала их в разные стороны. 20-миллиметровые снаряды разрывали детские тела на части.

Один из русских мужиков остервенело гнал телегу через поле к лесу. Он стоял, держась за вожжи, нахлестывая лошадь, которая, чувствуя опасность, прибавляла ходу. В телеге сидели две женщины и двое детей. Пилот спикировал, но мужик резко свернул в сторону, и очередь прошла мимо.

На ухабе выбросило одного из детей, но русский не стал его подбирать, зная, что погубит всю семью. Со второго захода пилот «Мессершмитта» сумел попасть в телегу, убитая женщина вывалилась и покатилась по траве.

Летчик был обозлен, предчувствуя, как над ним будут смеяться товарищи. Он снизился до высоты телеграфного столба и ударил сразу из четырех стволов. От телеги полетели деревянные обломки, отвалилось колесо. Вторую женщину с ребенком перехлестнуло очередью, они тоже выпали из телеги.

Лошадь остановилась. Мужик соскочил, наклонился над убитыми или тяжело раненными, подхватил ребенка и скрылся в лесу. Лошадь пилот убивать не стал, она все равно достанется победителям.

Над ним действительно тогда подсмеивались за неумелую стрельбу. Но это был сорок первый год, он только начинал воевать.

Сейчас пилот пытался открыть раскалившийся фонарь кабины, который вело от жара горящего бензина. Он поджаривался заживо, а фонарь заклинило намертво. Пилот нашарил пистолет и несколько раз выстрелил, перебив крепления.

Фонарь отвалился, летчик упал в горящий бензин. Корпус самолета и крыло мешали ему подняться и немедленно убегать. Он прополз по огненной луже, крича от боли в обугленных руках. Когда поднялся, то горел уже весь. Сделав несколько шагов, упал и закрутился, жалея, что выронил пистолет и нельзя застрелиться. Кричать он уже не мог, гортань сожгло нестерпимым жаром.

Небольшой склад боеприпасов на краю взлетной полосы достать не удалось, зато мины легли рядом с полуторатонной цистерной горючего. Одна из них ударила точно в цель. Полная цистерна не взорвалась, но из выбитой крышки взвился огненный язык. Цистерна горела, расстилая пелену дыма.

Мины, упавшие на крышу центральной радиолокационной станции, не пробили ее, но смяли оба локатора, во все стороны торчали обломки решеток.

В ангаре, где ремонтировались поврежденные самолеты, что-то взорвалось, вынесло ворота. Огонь корежил и сминал гофрированные стены. Сразу две пожарные машины пытались потушить огонь и спасти соседний ангар. В четкости действий немцам было не отказать. Волна пены не дала загореться ангару с секретной техникой.

С дальней вышки по зенитной установке, которую захватили десантники, вел огонь пулеметчик. Мешки с песком мешали Славке развернуть ствол и ударить в ответ.

– Ленька, сбрось штук пять мешков справа.

Коломеец заколебался. Зажигательные пули, шипя, пробивали мешковину, разрывные лопались мелкими вспышками. Несколько осколков обожгли Коломейцу руку и щеку. Он шарахнулся в угол окопа.

Паша Юркевич, действуя одной рукой (вторая была прострелена), кое-как стащил один мешок. Фатеев вел огонь по вышке, но ствол упирался в остальные мешки.

– Ленька, а ну полез наверх! Пристрелю!

Коломеец, рослый, неуклюжий, с сумкой для дисков на груди и вещмешком за спиной, перекрестился, сдернул один, другой мешок с песком. Потянулся за третьим. У пулеметчика на вышке был новый «машингевер» МГ-42 со скорострельностью 1200 выстрелов в минуту.

Трассы, хоть и рассеялись из-за большого расстояния, но три штуки угодили в цель. Фатеев услышал характерный треск разрывной пули, удар о металл и крик Коломейца:

– Мамонька, убили…

Парень ворочался на дне окопа, придавленный мешком с песком. Когда стащили мешок, увидели, что сумка разорвана и пробита. Торопливо сбросили сумку, вещмешок, расстегнули бушлат. Защита из одного пустого и двух полных дисков не помогла.

Разрывная пуля завязла, взорвавшись среди жестяных дисков и рядов новеньких желтых патронов. А две обычные пули винтовочного калибра пробили диски и грудь.

Когда разрезали гимнастерку и тельняшку, увидели, как из двух небольших отверстий толчками выбивает темную кровь. Боец попытался произнести еще какие-то слова, но изо рта тоже пошла кровь. Леня Коломеец, несмотря на мужественную внешность, никогда не отличался смелостью. Но погиб он в бою, выполняя приказ. Преодолел страх и заслужил такую фразу в печальном извещении: «Погиб смертью храбрых, защищая Родину».

Фатеев поймал в прицел вышку с часовым, нажал на спуск. Ему показалось, что пулемет взорвался. Ствол и казенник сорвало со станка, хрустнули сломанные пальцы, обожгло плечо. Слава опрокинулся на спину, тяжелый пулемет, который мог разбить голову, валялся рядом, а вокруг творилось непонятное.

Бруствер разлетался на куски. Из разорванных мешков струился песок. Над головой что-то взорвалось, вскрикнул Паша Юркевич, а Фатееву обожгло лицо.

По предательской зенитной точке, которую захватили русские, вела огонь счетверенная 20-миллиметровая установка. Бронебойные, зажигательные и осколочные снаряды вспарывали мешки, смели бруствер, опрокинули пулеметный станок.

Слава и Паша лежали вниз лицом, закрыв головы руками, сверху сыпался песок и обжигали тело мелкие осколки. «Рано или поздно они нас добьют», — думал Фатеев. Ополовиненный мешок свалился рядом, засыпав руку до плеча песком.

Именно в этот момент Слава услышал непонятный далекий звук. Меняя амплитуду, он то звенел, то понижался до тяжелого гула. Треск разрывающихся снарядов мешал понять, что это такое. Двадцатимиллиметровка вдруг оставила их в покое. С полминуты вокруг висела тишина, затем ударили тяжелые орудия. Непонятный звук растворился в грохоте 88-миллиметровок, трескотне зенитных автоматов.

Но Слава уже понял — это летят наши бомбардировщики.

Трое опытных минометчиков знали свое дело. Уже первыми выстрелами они вывели из строя радары на крыше центрального поста наблюдения, хотя само здание оказалось им не по зубам. Затем издырявили и подожгли ремонтный ангар.

Как и ожидали, внутри оказалось достаточно горючего материала: масла в бочках, груды ветоши, остатки бензина в баках, жидкость для промывания деталей. Все это хорошо полыхнуло. Три «Юнкерса-88» и штурмовик-истребитель «Фокке-Вульф-190» сгорели дотла.

Пожар во втором ангаре немцам удалось погасить, но две мины взорвались рядом с новейшим турбореактивным разведчиком АР-234, или, как его чаще называли, «Блиц». Он управлялся одним пилотом, набирал высоту до шестнадцати километров, а скорость 800 километров в час позволяла обходиться без оборонительного вооружения. Зато оптика была установлена первоклассная.

– Открывайте ворота, я буду взлетать, — кричал летчик-испытатель.

– Куда? Гляньте на взлетную полосу! — удерживал его офицер охраны.

Посреди бетонки полыхал пятитонный заправщик, а горящая лужа разлившегося бензина перегородила полосу. Взрывались мины, летели пулеметные трассы, клубы дыма несло над летным полем.

– Нельзя губить такой самолет. Нам всем…

Договорить пилот не успел. Очередная мина взорвалась под ногами офицера охраны, отбросив в сторону тело с исковерканными ногами. Пилота и нескольких техников ранило осколками.

– Быстрее в укрытие! — скомандовал главный инженер.

Когда небольшая группа выбегала из ангара, мина взорвалась возле двери, изрешетив часового, который не покидал свой пост несмотря ни на что.

Вокруг царила неразбериха. Все происходило так быстро, что невозможно было понять: или русские предприняли внезапное наступление и прорвали фронт, или действует отряд парашютистов.

На склоне холма факелом горела вспомогательная радиолокационная станция. Крупнокалиберный пулемет бил по своим. Видимо, его захватили русские. Вспыхнула полуторатонная цистерна с бензином, горели несколько «Юнкерсов», дым все больше заволакивал летную полосу.

Получившие команду на взлет дежурные «Мессершмитты» не смогли подняться. Один перевернулся на взлете и горел в луже пылающего бензина, снаряды и патроны взрывались пачками, разрушая корпус. Пилот сумел отбежать на десяток шагов и тоже горел. Тело, превратившееся в головешку, корчило от сильного жара.

Второй истребитель, поврежденный осколками и пулями, сумел выкатиться на взлетную полосу, мотор отказал, и пилот покинул машину.

Но немцы никогда бы не одерживали своих побед, если бы не умели быстро оценивать ситуацию и немедленно давать отпор.

Несмотря на сильные пожары сразу в нескольких местах, горящие самолеты и выведенные из строя радиолокационные станции, комендант авиабазы быстро сообразил, что действует лишь небольшая группа диверсантов. Он мгновенно связался с начальником зенитной обороны, но тот и сам понял, в чем дело.

Стволы четырех 88-миллиметровок развернулись в сторону каменистых холмов. Взрывы крошили каменистые гребни, некоторые шли с завышением, взрываясь в низине.

– Шрапнель! — скомандовал командир батареи.

Устаревшая шрапнель, которая выкашивала в Первую мировую войну всех подряд — немцев, русских, англичан, — и на этот раз показала свою эффективность.

Десантник, менявший очередной диск ручного пулемета, вскрикнул, получив две шрапнельные пули в спину.

Миномет продолжал сыпать мины, выбирая новые цели. Расчет не заметил, как на высоте полусотни метров вспухло ватное облако разрыва. Двое минометчиков были тяжело ранены, третий продолжал вести огонь, выбрав целью два стоявших рядом «Юнкерса-88».

Сразу несколько взрывов на разной высоте добили минометный расчет. Не помог узкий окоп и каменный гребень. Пучок шрапнели шел сверху, изрешетив тела.

Саня Кучеренко уже расстрелял все диски. Ствол «Дегтярева» раскалился, Саня осторожно поливал его водой из фляжки. Помощник торопливо набивал диск, поминутно глядя вверх. Он тоже услышал непонятный гул и, привстав, увидел высоко в небе тройки бомбардировщиков.

– Саня, наши идут!

Шрапнель рванула немного в стороне, пули хлестнули по траве, выбили крошки камня. Саня выронил флягу, изогнулся всем телом и удивленно уставился на помощника. Шрапнельная пуля угодила ему в затылок и, пробив голову навылет, вышла изо рта.

Помощник, продолжая сжимать диск, испуганно попятился прочь. Ему повезло. Густой пучок шрапнели осыпал все вокруг, убил наповал Саню Кучеренко, расщепил приклад пулемета, но не задел помощника. Даже диск в его собственных руках пробило насквозь, разбросав патроны.

Комиссар Слобода, который руководил ведением огня и сам стрелял из ручного пулемета, кричал уцелевшим бойцам:

– Отходим. Раненых брать с собой.

Пригнувшись, обежал позицию, остановился возле тела Сани Кучеренко. Некому будет теперь спеть про ямщика и скалистые горы. Второй номер, словно оправдываясь, торопливо рассказывал:

– Я никуда не убегал, честное слово. Шрапнель как шарахнет, Саньку вот наповал, а меня не задело.

– Все, уходи, — перебил его Слобода. — Автомат не забудь. Мы свое дело сделали, остальное авиация довершит.

Поднялся Андрей Ступников, раненный в шею. Кое-как наложенная повязка пропиталась кровью. Усман Салиев тоже уцелел.

– Там внизу Славка Фатеев с помощниками остался, — сказал он. — Надо сбегать посмотреть.

– Живее. Туда и обратно. Возьми с собой еще кого-нибудь. Вдруг раненых придется выносить.

Редкая цепочка потянулась в ущелье. Комиссар нырнул в окоп минометчиков. Убедился, что живых здесь нет. Оставалось штук двадцать мин. Николай торопливо опускал их в ствол миномета. Где-то высоко над головой грохнул одинокий шрапнельный разрыв. Обожгло правую ладонь. Шрапнельная пуля пробила ее навылет, из раны торчала перебитая мелкая кость.

Морщась от боли, Николай замотал ладонь заранее приготовленным бинтом. Как знал, что непременно зацепит. Зубами выдернул кольцо «лимонки» и опустил ее в минометный ствол. Едва успел откатиться за камень. Взрыв взметнул вверх язык пламени, ствол у основания раздуло.

Фатеев шел сам, Юркевича поддерживал Салиев. И Славку, и Пашу Юркевича словно протащили через густую колючую проволоку. Маскхалаты сплошь изодраны, лица и кисти рук в крови и мелких ранах.

Торопясь, уходили все дальше. Фатеев с укором выговаривал Слободе:

– Мог бы и раньше предупредить, что авианалет планируется.

– А если бы к фрицам в плен попал? Думаешь, они языки развязать не сумели бы?

На этот раз самолетов было более сорока. Первыми сбросили тяжелые полутонные бомбы дальние бомбардировщики Ил-4. Осколки разлетались на сотни метров, дырявя «Юнкерсы», разламывая крылья, выводя из строя двигатели.

Фугасы, сброшенные с высоты трех километров, выворачивали бетонные плиты. Огромные воронки дымились по всему взлетному полю. Второй ангар разнесло прямым попаданием. Искореженные листы алюминия сложились в плоскую кучу, откуда, как памятник, торчали кусок фюзеляжа и хвостовая часть нового торпедоносца.

Огонь вражеских зениток был по-прежнему сильным. Тяжелый снаряд разнес многотонный бомбардировщик на куски, второй Ил-4 продолжал полет на одном двигателе, быстро теряя высоту. Два человека из экипажа выбросились с парашютами. Двое других, видимо, погибли и рухнули вниз вместе с обломками самолета.

Бомбардировщики Пе-2, пикируя, сбрасывали более мелкие бомбы. Удары наносились довольно точные. По периметру летного поля на своих стоянках горели не меньше десятка «Юнкерсов-88». Другие получили сильные повреждения, стояли с пробитыми фюзеляжами, кабинами, смятыми крыльями.

Огромный «Дорнье-217» из вновь прибывшей эскадрильи завалился набок, одно крыло переломилось у основания. Рядом с его соседом взорвалась осколочная «пятидесятка». Взрыватели этих пятидесятикилограммовых бомб срабатывали, едва касаясь земли, почти не оставляя воронок.

Веер осколков издырявил восемнадцатиметровый корпус, правое крыло, загорелся мотор. Эти громадины, способные нести четыре тонны бомбовой нагрузки, предназначались для уничтожения крупных транспортов и крейсеров. Авиабомба весом в тонну или полторы, угодив в цель, не оставляла шансов даже самому крупному транспорту, а эсминцы и фрегаты переламывала пополам.

Взрыв такой бомбы даже в воде, на расстоянии полста метров, был способен разорвать швы корабельной обшивки, вывести из строя винты. Взрывная волна ломала мачты, сносила надстройки, в машинных отделениях лопались трубопроводы.

Эти немногие «Дорнье» берегли. Из девяти бомбардировщиков два вышли из строя. Третий бомбардировщик, уже заправленный, получил несколько осколков в бензобаки. Струйки бензина стекали на бетон. Зажигательные бомбы, которые сбрасывали вместе с осколочно-фугасными, подожгли образовавшуюся лужу топлива. Огонь побежал вверх, охватил крыло, двигатель, затем загорелся весь самолет.

Кроме стационарных зениток, эскадрилью «Дорнье» защищали крупнокалиберные пулеметы и две спаренные передвижные 37-миллиметровые пушки, установленные на бронетранспортерах.

Пикирующие бомбардировщики Пе-2 подвергались наибольшему риску. Снаряд ударил в основание крыла. Высокая скорость и мощный встречный поток воздуха мгновенно расширили пробоину, крыло отвалилось и понеслось к земле вместе с мотором и вращающимся пропеллером.

Командир звена Пе-2 успел услышать в наушниках: «Прощайте, мы…» Недосказанные слова погасли в грохоте взрыва. Огненный клубок покатился по бетонке и подмял массивную сторожевую вышку с установленным на ней крупнокалиберным пулеметом. Вышка вместе с двумя наблюдателями рухнула вниз.

В огромном костре трещали и взрывались патроны. Трассирующие пули разлетались в разные стороны. Один из наблюдателей, собрав все силы, выскочил из огня, волоча поврежденную ногу. Прорезиненный плащ горел смолистым искрящимся пламенем. Наблюдатель, крича от боли, пытался сорвать его, затем свалился на бетон.

Зенитная счетверенка не выпускала из прицела очередной Пе-2. Снаряды разнесли застекленную кабину, вспороли нижнюю часть фюзеляжа под кабиной. Пилот сумел вывести самолет из смертельного пике, но его добил 37-миллиметровый автомат, и машина рухнула на каменистый склон.

Очередная тройка Пе-2 накрыла бомбами зенитную установку на бронетранспортере, добила двухмоторный «Юнкерс-88», который пытались тушить пожарные. «Пешки» опустились слишком низко, сумели взорвать еще один «Юнкерс-88», но угодили под огонь сразу нескольких стволов.

Счетверенная 20-миллиметровка поймала Пе‑2, когда, натужно ревя моторами, он выходил из пике. В такие секунды скорость самолета резко падает, и зенитный автомат бил по самолету, как по мишени в тире. Крылья мгновенно покрылись пробоинами, сорвало лист обшивки с мотора, там что-то искрило и дымилось, затем вспыхнуло пламя.

Самолет, так и не набрав высоты, ударился о бетонные плиты и разлетелся на горящие куски. Другой Пе-2 попал под перекрестный огонь двух крупнокалиберных пулеметов, пули прошивали корпус и крылья насквозь, но опытный пилот сумел вывести машину из-под огня.

Уцелевшие бомбардировщики шли курсом на юго-восток. Позади осталась разрушенная авиабаза. Тягачи растаскивали горевшие самолеты, пожарные машины заливали их пеной. Саперы лихорадочно откапывали бомбоубежище, где завалило десятка два летчиков и техников.

Когда пробили наконец дыру, из темноты, клубясь, выползало ядовитое облако сгоревшей взрывчатки.

– Живых там нет, — сказал, вытирая пот, опытный пожилой фельдфебель. — Они задохнулись, как в газовой камере.

– Копайте, — торопил офицер. — Вдруг Иваны совершат еще один налет.

– Вряд ли. Удивительно, откуда они набрали эти самолеты.

– Говорят, за Уралом на военных заводах дети работают с двенадцати лет, а всех рабочих неделями не выпускают из цехов.

– Сталин не щадит своих, а нам тем более пощады не ждать.

Десять истребителей сопровождения вели израненные осколками и пулями бомбардировщики. Некоторые, получив десятки пробоин, едва тянули, отставая от других.

Бомбардировщик Ил-4 с неработающим левым двигателем все больше отставал. Эти самолеты в сентябре сорок первого бомбили Берлин, а сегодня крепко ударили тяжелыми бомбами по авиабазе. Его вели два истребителя сопровождения, но четверка «Фокке-Вульф-190» с их усиленным вооружением внезапно вывалилась из облаков и зашла в атаку сзади.

Залп развалил на части легкий «Як-1», второй разворачивался на крутом вираже, чтобы дать отпор «фоккерам» и защитить израненный бомбардировщик. Получил два снаряда в фюзеляж и двигатель, успел дать очередь, но снаряд, пробив бронестекло, взорвался в теле пилота.

Ил-4 был обречен. Против четверки «фоккеров» ему не выстоять. Стрелок в кормовом колпаке, вжимаясь в приклады спаренного пулемета ШКАС, ожидал новой атаки. Когда в прицеле стремительно вырос вражеский истребитель, он нажал на спуск.

Но пулеметам винтовочного калибра трудно соревноваться с пушками. Стрелок погиб через несколько секунд, а следующий «Фокке-Вульф» всадил залп всех огневых точек в кабину управления и застекленный нос бомбардировщика. Ил-4 с погибшим экипажем, кувыркаясь, летел вниз, разваливаясь на куски.

Павел Горшеня матерился от злости, увидев, как за минуту погибли три самолета. Он не имел права покидать бомбардировщики и кидаться в бой. Задачей его эскадрильи была защита Ил-4 и Пе-2 от вражеских истребителей.

Их уже скопилось не меньше двух десятков. Приближаться вплотную они не рисковали, стрелки бомбардировщиков вели огонь из всех пулеметов. Сопровождавшие их «Яки» и Ла-5 тоже огрызались.

Горшеня поймал в прицел вырвавшегося вперед молодого немчонка на «Мессершмитте» и вкатил точную очередь. Двигатель вспыхнул, и «Мессершмитт» закрутился в безнадежном штопоре, исход которого только один — смерть.

Количество немецких истребителей увеличилось до тридцати, пилоты люфтваффе рвались отомстить за горевшую авиабазу. Они сопровождали наши самолеты едва не до аэродрома, хотя потеряли от оборонительного огня два «мессера». Но огонь многочисленных пушек, даже с дальнего расстояния, поджег еще один Пе-2, а другой буквально рухнул на взлетную полосу и сразу вспыхнул. Успел спастись лишь стрелок.

Девять десантников во главе с комиссаром Слободой сутки выбирались из вражеского тыла. При переходе линии фронта погиб еще один боец. Все восемь уцелевших краснофлотцев, в том числе Николай Захарович Слобода, получили ранения разной степени. Несколько человек положили в госпиталь, легкораненые лечились в санчасти.

Об успешном налете на авиабазу «Тулома», хоть он и стоил немалых потерь, коротко сообщило Информбюро. В центральных газетах это сообщение перепечатали, но ни слова не сказали об участии в операции бойцов бригады морской пехоты. Лишь во флотской газете информацию немного расширили. Сообщили, что в операции принимали активное участие краснофлотцы из бригады капитана первого ранга Ю.

Буква «Ю» означала Юшин. Его хвалили за высокий уровень подготовки личного состава и почему-то ни слова не сказали о командире отряда «Онега» Никите Васильевиче Маркине. Да и вообще, слово «отряд» в статье не упоминалось.

Корреспондент, следуя хвастливой традиции газет того времени, упивался фразами о разгроме крупнейшей авиабазы. Красочно описывались десятки сгоревших и разбитых немецких самолетов, уничтоженные зенитные батареи. Упоминались лишь фамилии Слободы, Фатеева, Юркевича, которые проявили особый героизм.

– И все? — недоуменно спросил Паша Юркевич.

– Все, — равнодушно подтвердил Славка.

Глава 11

Остров Кайданова

Фатеев и Юркевич уже четвертую неделю лежали в госпитале. Комиссар Слобода выписался раньше.

У обоих бойцов вытащили из тела штук по тридцать мелких осколков от 20-миллиметровых снарядов и разрывных пуль. У Паши Юркевича воспалился и помутнел правый глаз, его хотели удалить, но отыскался хороший офтальмолог, и глаз удалось спасти.

У Фатеева дела поначалу обстояли хуже. Его привезли в госпиталь без сознания. Кожа распухла, из многочисленных ран сочилась бурая сукровица, температура поднялась до сорока градусов.

Почти все осколки удалили. Но за два дня, пока группа выбиралась из немецкого тыла, началось заражение. Славку спас пенициллин. Антибиотик, изобретенный еще в конце 20-х годов, очень медленно входил в практику. Союзники уже начали его понемногу применять. Наши, как всегда, тянули.

Так бы и загнулся Славка Фатеев в тесной палате для умирающих, но Никита Васильевич Маркин вместе с Юшиным пошли к американцам, рассказали, что мужественный разведчик, награжденный почетной грамотой конгресса США, находится при смерти.

– Помним, — закивали американцы. — Маленький моряк с красивым орденом. Чем сможем помочь?

– У него заражение крови. Говорят, помогает только пенициллин.

– У нас его тоже не хватает, но попробуем найти.

Созвонились с врачами, привезли флаконы с белым порошком и переправили их в госпиталь вместе со связкой бананов.

– Маленький моряк любит бананы. Пусть поправляется.

Славке было тогда не до бананов. Заморские фрукты отнесли своим детям санитарки, а Фатеева медленно выводили из полубессознательного состояния инъекциями пенициллина. Понемногу спал жар, подсыхали раны. Славку заставили через силу глотать бульон и теплое молоко. Через две недели уже вставал с койки и, пошатываясь, гулял по коридору.

Из отряда приезжали комиссар Николай Слобода, Антон Парфенов и Усман Салиев. Привезли коньяку, продуктов, письма из дома. Мать рассказала, что центр города полностью разрушен, уцелели лишь окраины. Красноармейск тоже бомбили, но бомбы сыпали в основном на заводы. От отца по-прежнему нет известий, скорее всего сгинул.

Пришло также письмо от соседки Оли. Ее послания были похожи одно на другое. Аккуратным почерком, без помарок (наверное, с черновика списывала), сообщала о том, что их комсомольская бригада получила за перевыполнение плана переходящее Красное Знамя. Кое-какие новости сообщала о соседских ребятах.

В основном не слишком веселые. Кто-то пропал без вести, на кого-то пришла похоронка, а Витька Долгов вернулся без ноги. Послали учиться на курсы закройщиков, а он их бросил. Шатается по улице, выпивает. Это, конечно, нехорошо и не красит комсомольца.

– Не красит, — соглашался Слава, читая письмо вслух Паше Юркевичу. — Но я бы от ста граммов не отказался.

– Я бы и двести принял, — говорил Паша, у которого по ночам сильно болел после операции глаз. — Хоть поспал бы как следует.

Еще Оля писала о Сергее Манохине, который закончил летное училище, сбил сколько-то немецких самолетов и награжден двумя орденами. Герой! Вот с таких и надо брать пример.

– Конечно, надо, — опять соглашался Слава. — Не с меня же пример брать. Перед войной чуть за решетку не угодил, а орден всего один заработал.

Далее Ольга сообщала, что смены длятся долго, после работы помогает матери. На танцы не ходит и не понимает девушек, которые веселятся в такое тяжелое время и забывают своих боевых друзей.

– Правильная у тебя подруга, — хвалил Ольгу Паша Юркевич. — По танцам не шляется, тебя, наверное, ждет.

– Серьезно, что ли? — подозрительно спрашивал Славка. — Или смеешься?

– Какой уж тут смех, — вздыхал Паша и аккуратно поправлял чистый платок, который накрывал больной глаз. От света тот начинал слезиться. — А я бы на танцы сходил, пообжимался бы с какой-нибудь сестричкой. Глядишь, уболтал бы на что-нибудь посерьезнее.

– Сестричек командиры разобрали. Одни старухи остались.

Немного поболтав, засыпали. Чем еще в госпитале заняться? Перевязки, таблетки, да спишь, как сурок. За это время Слава крепко сдружился с Пашей Юркевичем. До войны он жил в Витебске. В 1940 году призвали в армию, служил под Архангельском. Вся семья находится в оккупации. Это его третье ранение. Рассказывал, как под Ленинградом выползали ночью, чтобы отрубить кусок мороженой конины.

Стук топора о замерзшее мясо был слышен издалека, и немцы открывали огонь из пулеметов. Каждую ночь либо раненых вытаскивали, либо убитые на нейтралке оставались.

– Я однажды нарубил кусков, — вспоминал Паша. — Принес в вещмешке. Воды, чтобы промыть не было, потерли куски о снег и в котел. Через полчаса так завоняло, что хоть из землянки убегай. Оказывается, я вместе с мясом кишки принес, а там навоз. Вылили воду, кишки почистили, давай снова варить. А терпения не хватает. Почти сырьем жрали. Воняет страшно, глотаешь и боишься, что вырвет — пропадет добро.

– Хлебом-то хоть снабжали? — спросил Слава.

– Снабжали. Выдали как-то на отделение двухкилограммовую буханку, а она как лед, сутки надо оттаивать. Кто-то умный предложил: давайте разрубим ее на четвертинки и на печке оттаем. Тюкнули, как следует, а буханка в труху рассыпалась. Не знаю, из чего тот хлеб делали, но муки в нем, кажется, вообще не было. На противень бросили, через полчаса там зеленая каша шипит и травой пахнет. Ложками делили. Я думал, живым оттуда не выберусь. Едва ноги таскал. А фрицы, как по расписанию, с утра мин с полсотни высыпят, перед обедом повторят, а вечером гаубицы стрелять начинают. Всю ночь фугасы посылают. Не часто, а примерно штуки три в час. Какой-нибудь в цель точно попадет. Спишь и ждешь, когда он к тебе через крышу на нары прилетит. Никакие бревна и земля не спасали. Бывало, проснешься, а вместо соседней землянки груда бревен дымится. Начинаешь откапывать — то рука, то нога попадается.

– Перебежчики были? — спросил Фатеев.

– А то нет! Каждую ночь кто-нибудь из батальона сбегал. И больше бы бежали, но кругом мины — риск! Не всякий решался. Бывало, лежит такой на нейтралке с оторванной ногой и стонет: «Спасите, братцы!» — а ему в ответ: «Как бежал, так и возвращайся». Может, кто бы и сжалился, вытащил, но либо сам подорвешься, либо фрицы из пулемета прикончат. Комбат нашему ротному грозил, едва не застрелил. Ведь комбата командир полка с комиссаром шпыняют.

– Так и бегали?

– Нет. В феврале саперов прислали, все подходы заминировали. Вроде бы от немцев, а на самом деле от перебежчиков. Взводных предупредили, что, если кто пропадет, под суд пойдут за своих подчиненных. Вот и караулили нас ночами бедные лейтенанты. А днем отсыпались.

– Моряки редко бежали, — сказал Фатеев. — Коллективы крепкие, предателя сами могли шлепнуть.

– У нас один чудак нашелся, молился потихоньку каждый день. Не за спасение, а чтобы рану получить.

– Получил?

– А как же. Немецкий снайпер ему под ключицу пулю вложил. Рана тяжелая, но не смертельная. Зато месяца на два в госпиталь попал.

– Во, сволочь хитрая, — удивился Слава.

– Точно сволочь. Он под теплое одеяло, а нам на морозе за него воевать. Ротный жалел, что узнал об этом поздно. Грозился после: «Если услышу, кто рану себе вымаливает, пристрелю на месте».

Паша, как и большинство других бойцов в роте, отморозил ступни и пальцы на руках. Но таких в санбат не брали, некому было бы обороняться. Мазь выдадут, мажь ноги, пальцы, сам лечись. Но Паше повезло. Во время одного из обстрелов заработал несколько осколков. Положили в санбат, а потом в госпиталь. Осколки через день вытащили, а обмороженные ступни два месяца лечили.

Тоскливые разговоры надоедали, вспоминали довоенную жизнь. Она казалась такой безоблачной и веселой. И ведь не ценили.

В один из дней приехал Антон Парфенов, а с ним зенитчица Маша Воробьева, на которую когда-то Славка заглядывался, но ничего у него не получилось. Заметив удивление в глазах, Маша насмешливо поздоровалась:

– Привет тебе от всех, герой.

– Ты к кому приехала-то?

– К тебе. Проведать товарища.

– Мы с тобой товарищами сроду не были, ты возле командиров всегда крутилась. Кстати, командирские палаты на втором этаже.

Но красивая Маша вела себя, как всегда, уверенно.

– Чего ты выделываешься, Славка? К тебе я приехала, а ты всякую ерунду вспоминаешь. Или Катьку ждал?

– Никого я не ждал. А где твой капитан?

– Был, да сплыл. И вообще, я сейчас в санчасти работаю. У меня ведь незаконченный курс медучилища. Грамотная!

Она засмеялась так заразительно, что два десятка раненых, набитые в тесную палату, повысовывались из-под одеял и с интересом следили за происходящим.

– Чего вылупился? — Маша показала язык небритому худому саперу, который разглядывал ее, разинув рот. — Побрился бы лучше. И вообще, воняет тут у вас, пошли на воздух.

– Куревом не угостите? — попросил один из раненых.

Маша развязала вещмешок, выложила две пачки махорки, кулек печенья и большой кусок вареной трески.

– Пользуйтесь, а на большее не рассчитывайте. Водки у нас мало, а закуску получше я для Славика привезла. Ему сил набираться надо.

– Ох и девка! — покачал головой старшина-артиллерист. — Такую пока объездишь, все силы истратишь.

– Ты за Славика не переживай. Он хоть и мелкий, а в корень пошел. Лучший разведчик в бригаде. Читали в газете?

Вчетвером пошли в лесок неподалеку. Когда проходили мимо кладбища, Слава предложил:

– Может, к Але Величко на могилу зайдем.

– Не надо, — отмахнулась Маша. — У нас вся жизнь как могила. На прошлой неделе опять бомбежка была, троих ребят похоронили.

Нашли укромную поляну, разложили на бушлате выпивку, еду. Славка никак не мог прийти в себя. Маша это заметила и придвинула кружку с водкой.

– Выпей и голову всякой всячиной не забивай.

Выпили по одной-другой, закусили тушенкой и салом. Для Славки отдельно Маша привезла баночку красной икры. Но тот отказался есть в одиночку.

– Я что, умирающий? Наливайте еще, а икрой закусим.

– Молодец, Славка, — хлопнула его по спине Маша. — Узнаю орла.

Через час Парфенов и Юркевич деликатно поднялись и сообщили, что хотят прогуляться. Когда оба удалились, Маша пожаловалась, что жарко, и расстегнула верхние пуговицы на гимнастерке:

– Наконец-то дружки твои догадались. Двигайся ближе, чего как неживой?

– Капитана бросила, что ли?

– Вот он тебе сдался, успокоиться не можешь. Женатый, двое детей, чего время зря с ним тратить.

– А со мной не зря?

– Брось, Славка. Ты мне всегда нравился, а получалось как-то по-дурацки. Обними, что ли…

Слава, забыв про все, целовал ее в губы, пытаясь расстегнуть остальные пуговицы на гимнастерке.

– Подожди, я сама.

Сняла юбку, что-то еще. Легла на бушлат.

– Раздевайся, чего медлишь?

Когда Антон и Паша вернулись, парочка сидела обнявшись и о чем-то мирно переговаривалась. Допили водку и двинулись на причал, через полчаса уходил катер.

– Ну что, Славка, не забудешь меня? — спросила Маша.

– Нет. У меня еще такого не было.

– Дней через пяток, может, снова приеду.

– Приезжай обязательно. Буду ждать.

Целовались на причале, никак не могли оторваться друг от друга. Матрос торопил их:

– Заканчивайте любовь. Отчаливаем.

Паша Юркевич на обратном пути сказал:

– Красивая у тебя подружка. Видел, как все в палате облизывались?

– Красивая, — согласился Слава. — Да и я ничего.

На куртке, которую он одолжил у ребят, блестел и переливался орден Отечественной войны. Почетная награда, не просто ее заслужить. В бригаде такой орден всего у двоих-троих имеется.

В конце сентября на смену дождям выпал и быстро растаял снег. Задувал холодный ветер, и даже тихий залив захлестывало волнами. Море стало серым и неприветливым, как настроение у большинства бойцов.

Участились бомбежки. В середине сентября немцы предприняли наступление с целью перерезать железную дорогу, связывающую Мурманск с Кандалакшей и далее с Большой землей. Наступление отбили с большими потерями. На железнодорожной насыпи остались несколько сгоревших эшелонов, ремонтники спешно восстанавливали путь.

В другом месте атаковали части 19-й армии, пытаясь сдвинуть линию фронта, выгнувшуюся наиболее глубоко на восток и нависшую над станцией Лоухи, от которой до побережья Белого моря оставалось менее ста километров.

От бригады Юшина выделили второй батальон капитан-лейтенанта Ефимова. В жестоких трехдневных боях из 470 бойцов осталось немногим более пятидесяти. Сдвинуть немцев не удалось. В окрестностях, среди многочисленных озер, погибли более двух тысяч бойцов сухопутных войск и морской пехоты. В санбаты и госпитали на подводах и грузовиках везли раненых. Фатеев и Юркевич выписались досрочно и кое-как по раскисшим дорогам добрались до своей бригады.

Напряженные вести приходили из Сталинграда. Город был практически в руках 6-й армии Паулюса, но немецкие дивизии застряли в двухстах метрах от Волги, где бои не прекращались ни днем ни ночью.

Наши войска наносили в Сталинграде непрерывные контрудары. Полк моряков-североморцев, созданный из добровольцев, сражался в центральной части города. В добротных черных куртках и бескозырках с надписью «Северный флот», они атаковали один из главных опорных пунктов — центральный элеватор.

Моряки показали полное презрение к смерти. Шли в атаку с примкнутыми штыками, дрались до последнего, и большинство полегло на берегу под сильным пулеметным огнем. Пленные немцы позже рассказывали, что на элеваторе были установлены около 40 пулеметов.

Награды за авиабазу на этот раз вручали скупо. Слишком тяжелая обстановка складывалась на передовой, а три авиационных полка, принимавших участие в налете, потеряли более двадцати самолетов.

Николай Слобода, возглавлявший диверсионную группу, получил орден Отечественной войны, Слава Фатеев и Паша Юркевич — медали «За отвагу», еще трое-четверо были награждены медалями «За боевые заслуги». Командира отряда Маркина на этот раз обошли. Юшин имел к нему какие-то претензии и брюзгливо выговаривал:

– Ты за подводную лодку сразу два ордена отхватил и очередное звание досрочно. Хватит с тебя, а то избалуем.

Фатееву, еще не оправившемуся от ран, дали отпуск на десять дней. Вечерами встречались с Машей. Как-то раз состоялся разговор о будущей жизни. Оба решили, что поженятся.

– Где только жить после войны будем? — спрашивал Слава. — У меня в Сталинграде не дом, а халупа, да и та в овраг скоро сползет.

– Можно у меня, — предлагала Маша. — Дом просторный, на берегу Суры, кругом лес, грибы, ягоды. На той стороне заливные луга и озера. Рыбалка знаешь какая? Сомы по два пуда попадаются, карась на удочку как сумасшедший клюет.

– Примут твои? — слегка ломался Славка. — У меня за душой, кроме штанов да ботинок, ничего нет.

– Лишь бы дожить. Войне конца-края не видно. Хорошо бы тебе на старшинскую должность перейти. Николай Слобода, твой дружок, небось поможет. Ты ведь три раза уже ранен, заслужил спокойную должность. И по характеру шустрый, справишься.

– Никто меня в старшины не переведет. В разведке опытных ребят раз-два и обчелся. Кто остался? — И перечислял, загибая пальцы: — Антоха Парфенов, Усман Салиев да я. Пашу Юркевича и Андрюху Ступникова взяли, ребята хваткие, но когда еще из них разведчики получатся.

– Да наплевать мне на твою разведку, — вскипала Маша. — Я, может, беременная хожу, а ребенку отец нужен.

– Правда, что ли?

– Пока не знаю. Но долго ли забеременеть? Почти каждый день встречаемся, а ты просто так гулять не хочешь.

– Да и тебе это дело по вкусу.

– Пока молодая, по вкусу. Только мне ведь уже двадцать два, пора о будущей жизни думать. Мои ровесницы в селе еще до войны родили, а кто второго или третьего ребенка завел.

Только со Славой Маша становилась сама собой. Узнал не слишком простую ее жизнь. В семье было трое детей, все девки. Одна совсем чахлая, в девять лет умерла. У старшей сердце больное, толстая, одышкой мучается, хотя от работы не бежит. Но замуж ей не выйти, для здоровых девок парней не хватает, а больная кому нужна.

Году в тридцать пятом отец уехал на заработки в Пензу, там и прижился. Изредка присылал то пятьдесят, то сто рублей, и ни слова, вернется или нет. Потом и деньги перестал высылать.

Через пару лет мать вышла замуж снова. Родились двое мальчишек, опять вроде жизнь налаживаться стала. В сорок первом на второй день войны забрали отчима, а зимой пришла бумага, что он пропал без вести.

– У меня такая же история с отцом, — сказал Слава. — Только я его сильно не жду. Пьяница, бездельник и мать поколачивал.

– У меня отчим хороший был. К нам с сестрой как к родным относился.

– Маша, чего тебя в армию понесло?

– Ты, Славка, городской парень, деревенской жизни не видел. Знаешь, чем я занималась? На поле с утра до ночи гнешься, зимой навоз гребешь да мешки с зерном на горбу таскаешь. А голодуха какая была. Осенью в сорок первом весь хлеб на нужды фронта выгребли. Что успели спрятать, с лебедой мешали, ну, картошка еще спасала. Ко мне наш председатель, лысый боров, привязывался. В теплой конторе будешь сидеть, в чулочках да в кофте нарядной. А сам весь потный, сопит, как хряк. Вот и пошла в военкомат. Здесь себя хоть человеком почувствовала, хотя все начальство ко мне привязывалось, проходу не давало. Даже Юшин, хрен старый.

– Теперь никто не привяжется, — обнимал ее за плечи Славка. — Башку в момент сорву.

Кто Фатеева не знал, мог и ухмыльнуться над малорослым помкомвзвода, обещавшим сорвать кому-то башку. Но орден, две медали и три нашивки за ранения говорили, что он не простой парень.

Война людей меняет. Скажи кто-нибудь года полтора назад, что с легкостью научится он убивать — никогда бы не поверил. А ведь душ двадцать пять германских на счету, если не больше. В последнем бою на Туломе часового на нож взял, тот и не пикнул. Двоих пулеметчиков в упор расстрелял и поджег из захваченного пулемета тяжелый «Юнкерс». За что и медаль получил, хотя рассчитывал на орден.

Иногда всплывали в памяти лица убитых им немцев. Как хрипели перед смертью часовые, которых снимал (проще говоря, резал) Славка во время разведки. Как с ужасом смотрели на него в последние свои секунды оба обреченных пулеметчика на авиабазе, которым было не больше девятнадцати лет.

Ко всему привыкаешь. И к смерти тоже. Но, обнимая подругу, верил, что рано или поздно все кончится. Переживут они чертову войну и уедут жить в дом над рекой Сурой в верховьях Волги.

В это же время озабоченный Юшин возвратился к себе в штаб и приказал вызвать командиров батальонов и отдельных рот. Короткая передышка кончилась, предстояла десантная операция. Соблюдая режим секретности, командир бригады ни слова не сказал о месте, где предстоят боевые действия. Но в воздухе уже висело знакомое всем слово. Остров Кайданова.

Остров был невелик, скалист и мрачен, как окружающее его море в ненастные дни. Когда ветер утихал, исчезали облака и появлялось солнце, море отражало голубое небо, делаясь обманчиво ласковым. В такие дни не верилось, что рядом семидесятая параллель, а за горизонтом, не так далеко отсюда, начинаются полярные льды. Свое название этот неласковый клочок земли (точнее, нагромождение скал) получил в честь одного из полярных капитанов, открывавшего в XVIII веке северные земли.

Западная оконечность острова поднималась неровными утесами, о которые день и ночь бились волны мощного течения, берущего начало где-то далеко на юге. К востоку остров понижался, напоминая припавшего к земле ежа. Спина топорщилась колючими верхушками северных елей и гребнями скал. Посреди острова возвышался давно потухший вулкан.

Неуютное место. Ни удобной гавани, ни пологой отмели, куда можно вытащить поврежденное судно. Укрываясь от штормов, небольшие корабли с риском втискивались среди скал, обдирая борта о шершавый камень. Ну а если отказал двигатель, то втыкайся носом в откос, где на узкой галечной отмели лежат огромные валуны.

Бросай все якоря, и, если цепи крепкие, а шторм не зашкаливает за шесть-семь баллов, может, и выдержит поврежденная посудина непогоду. Ну а если море разыграется в полную силу, то сплющит, затопит невезучее судно, а обломки прибой неустанно будет добивать о скалы. Дерево превратится в крошево, а металл скрутит и сомнет, зарывая разорванные куски в грунт.

Весной 1942 года, когда пошли караваны из Англии, доставляя в Мурманск и Архангельск нужные военные грузы, остров стал важным объектом.

Не сказать, что он стоял на главном пути, скорее, на дальней обочине, но служил хорошим местом для наблюдения, а при случае и маяком. Здесь могли отстояться сутки-двое поврежденная подводная лодка или небольшой корабль. Видя спасение, гребли к острову на шлюпках или плотах моряки с потопленных кораблей. Выпрыгивали в воду, карабкались по откосам, хватаясь за уступы скал.

– Ура, берег! Будем жить!

Будут или нет, это еще вопрос. Если одновременно сталкивались и наши, и немцы, то разгорались схватки не на жизнь, а на смерть. Оружия большинство моряков с потопленных судов захватить не успевали: пара-тройка пистолетов на шлюпку, изредка карабин или автомат с малым запасом патронов.

Когда расстреливали обоймы, в ход шли аварийные багры, топорики или просто хватали камни и обрушивали их на противника. Бой, который начинался на море, продолжался на острове. Тела мертвых клевали хищные птицы, а победители пытались выжить на неуютных холодных берегах.

Крупную базу построить здесь было невозможно из-за рельефа местности, да и смысла нет — слишком отдаленный клочок земли. А вот наблюдательный пункт, учитывая высоту вулкана шестьсот метров, получался перспективный. С него отлично просматривались окраины караванного пути, эскадрильи бомберов, описывающие хитрый круг для внезапного удара, или корабли, крадущиеся к цели по задворкам морских путей.

Первую военную зиму на Кайданове было тихо, вопрос о поставках грузов по ленд-лизу только решался. Весной сорок второго, когда потянулись караваны и оживились морские пути, сюда кинулись и наши, и немцы. Остров дважды переходил из рук в руки, а затем его оседлали егеря группы армий «Север». Помогла авиация, скоростные катера, артиллерия эсминцев и фрегатов.

Защитники острова, краснофлотцы, вооруженные винтовками и несколькими пулеметами, сражались до последнего, не ожидая пощады. Их уничтожали плотным огнем пулеметов, минами, выжигали из лабиринта скал огнеметами. Уцелевших моряков немцы загнали на мыс (дальше отступать некуда) и расстреляли, мстя за погибших камрадов.

Краснофлотцы, в тельняшках и бескозырках, почти все израненные, до последней минуты внушали егерям опасение (а может, страх). Патроны моряки давно расстреляли, но хищно блестели штыки, матросские массивные ножи, саперные лопатки. Им не предлагали сдаться, а моряки не просили пощады. Их перебили из автоматов, не рискуя приближаться, так как вместе с русским матом летели в сторону победителей ножи и камни.

Так остров Кайданова временно стал немецким. Здесь оборудовали наблюдательный пункт, установили недавно появившиеся радары, дальномеры, мощные радиостанции, и потекла отрывистая немецкая речь из глубины исконно русского моря.

Летом немцев пытались раза два с острова выбить. Не хватало кораблей, авиации, попытки закончились неудачей. Остров на время оставили в покое. Но во второй половине октября, когда все южнее стали подступать ледовые поля, замерзали проливы, снова вспомнили про Кайданова.

Вокруг него море не замерзало, мешало сильное течение. И наши, и союзные корабли поневоле приближали свой маршрут к острову, где их засекали наблюдатели и вызывали авиацию.

Случалось, что, заблудившись в тумане, транспорт неосторожно приближался к острову. Локаторы засекали смутные цели, подпускали корабли поближе, и трехорудийная батарея 105-миллиметровых горных гаубиц обрушивала на судно пятнадцатикилограммовые снаряды.

Огромный транспорт «Калифорния», поврежденный торпедой и отставший от каравана, приблизился к острову менее чем на пять миль. Тяжело груженный автомобилями, алюминием, запасными двигателями для танков и самолетов, транспорт плохо подчинялся рулю, а капитан слишком поздно разглядел сквозь туман скалы враждебного острова.

Гаубицы били со скоростью шесть выстрелов в минуту. Пока транспорт пытался изменить курс, выбираясь из мощного течения, расстояние еще больше сократилось. Фугасные снаряды пробивали лишенный броневой защиты борт «Калифорнии», взрывались в трюмах.

Немцам отвечали зенитные автоматы калибра 40 и 20 миллиметров, но толку от них было совсем мало — гаубицы вели огонь с закрытых позиций. Несмотря на множество пробоин, горящие надстройки, огромный корабль не потерял хода, а насосы исправно откачивали воду.

Один из зенитных 40-миллиметровых снарядов все же накрыл гаубицу, вывел ее из строя и тяжело ранил двоих артиллеристов. Плотность огня заметно уменьшилась, и командир батареи с досадой произнес:

– А ведь американский слон может уйти.

– Сосредоточьте огонь на кормовой части, — приказал майор, комендант острова. Он не был артиллеристом, но хорошо знал уязвимые места кораблей.

Майор оказался прав. Фонтаны от падающих снарядов плясали возле массивной кормы, там появилось несколько пробоин. Один из снарядов нарушил центровку гребного вала, судно замедлило ход, корпус сотрясался, огромные винты работали вразнобой.

Еще одно попадание пришлось в машинное отделение. Из пробитых трубопроводов вытекало топливо, искрили электродвигатели. Когда полыхнуло пламя, главный механик понял — корабль обречен. Два его помощника лежали тяжело раненные, очередной снаряд разметал горящее топливо, трюм пылал, выкидывая клубы дыма через люк и пробоины.

«Калифорния» тонула долго. Успели спустить шлюпки и спасательные плоты, но их расстреляли с берега. Когда судно погрузилось в воду кормой вниз, мощная воронка засосала уцелевших моряков. Спастись никто не сумел.

– Гибель «Калифорнии» — это следствие ошибки в определении курса, — рассуждал Юшин. — Можно сказать, случайность. Но потопленные немецкой авиацией на этом маршруте пять других судов случайностью не назовешь. Скоро наступят морозы, корабли будут вынуждены идти южнее. А это значит, половина судов окажется в пределах видимости с наблюдательных постов острова.

– Прыщ, — коротко заявил капитан первого батальона. — И нам предстоит его выдавить. Я правильно понял?

– Правильно. Командование поручило нашей бригаде уничтожить гарнизон острова и закрепиться там. Что мы имеем?

Оказалось, бригада имеет не так и много. После безуспешных боев возле станции Лоухи от второго батальона осталось менее пятидесяти человек. Пополнения в ближайшее время не ожидается. В первом и третьем батальоне в строю находилось в общей сложности четыреста человек. Плюс батарея легких полковых трехдюймовок, минометная рота, саперный взвод и отряд «Онега». Операцию планировали начать в ближайшие два дня.

Присутствующие на совещании зашумели:

– Опять спешка!

– Мы же не на прогулку собираемся. Надо подготовиться.

– В ротах по сорок-пятьдесят человек, много новичков. С кем воевать?

– Авиацию, конечно, не дадут!

– А ты чего молчишь, Никита Васильевич? — обратился Юшин к командиру «Онеги». — О чем думаешь?

– О бабах, — зевнул Маркин.

– Небось обижаешься, что за Тулому не наградили?

– Может, и обижаюсь. Но мои люди готовы. В строю, не считая повара, восемьдесят два человека. Оружие в порядке, больных нет.

– Во, молодец, — одобрил бодрый ответ Никиты Маркина командир бригады. — Значит, в десантной операции будут участвовать около семисот человек.

– Ты и мой батальон считаешь? — удивился комбат Ефимов. — Активных штыков я и три десятка не наберу. Ездовые, связисты, технари…

– Блядешки, — подсказал Маркин. — Чего ты стонешь? Все пойдем, включая поваров. Или не понял ситуации?

– Немецкий гарнизон на острове не слишком многочисленный, — продолжал Юшин. — По сведениям авиаразведки и сообщениям агентуры, примерно человек 150–170.

– Агентура что, на острове дежурит?

– Ха! Какая там авиаразведка. Сплошные скалы и расщелины. Чего там разглядишь? — выражал возмущение командир второго батальона Ефимов, которому предстояло идти в бой непонятно в каком качестве. То ли ротным командиром, то ли взводным.

– Пусть двести, но не больше, — набычился Юшин. — Чего ты расплакался, Ефимов? Полк туда не пошлют, тяжелые орудия вроде «шестидюймовок» на скалы не втащат, они пять тонн весят. Вооружение у них так себе: штуки две-три гаубиц-стопяток, примерно столько же полевых пушек 75-миллиметровых, ну и штук шесть минометов. Но главное не в этом. Чуть что, они вызывают авиацию, на чем и погорел последний десант. Ну, тогда лето было, светло круглые сутки. А нам, значит, высадиться следует до рассвета. Понятно!

Еще час-полтора обсуждали мелкие детали, гадали, какие корабли выделят бригаде, затем командиры разошлись по своим подразделениям.

Порывы ветра гнали череду трехметровых серых волн, которые били о борта кораблей с такой силой, что казалось, сейчас проломят тонкую преграду между студеной водой и трюмами, куда набились роты и батальоны.

Тяжко и неуютно сидеть в трюмах, которые находятся ниже уровня воды. Сильная качка свалила уже немало десантников — от морской болезни лекарства нет. Те, кто чувствовали себя более-менее бодро, прилипли к иллюминаторам, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи.

Снежный заряд обрушился на самоходный десантный корабль, мгновенно залепив иллюминаторы слоем мокрого снега. Очередная волна смыла его, но снег продолжал лететь почти горизонтально, подхваченный сильным ветром, и снова залеплял иллюминаторы.

Собачья погода, поэтому десант шел с опозданием. Зато вряд ли появятся немецкие самолеты. Слава Фатеев сидел рядом с Антоном Парфеновым, к нему прижималась Маша, которую сильно мутило от качки. Очередной удар волны под плоское днище грохнул, как выстрел.

Половину людей сбросило с узких скамеек, кто-то разбил лицо и отчаянно матерился. Кроме прочих судов, для бригады выделили два десантных корабля: «Печора» и «Николай Руднев», которые двигались со скоростью 11 узлов (вдвое быстрее, чем прежние десантные баржи). Малая осадка позволяла подойти к берегу вплотную.

На «Печоре» разместился отряд «Онега», первый батальон, артиллерийская батарея и минометная рота. Остальную часть бригады разместили на «Николае Рудневе», нескольких сейнерах и четырнадцатиметровых десантных катерах типа «тендер». Сейнеры и катера безнадежно отставали. Поневоле сбавляли скорость и другие корабли.

Десантную группу сопровождали два тральщика и сторожевик. Два 100-миллиметровых орудия сторожевого корабля «Тайфун» и одна «сотка» на тральщике «Проводник» — вот и вся тяжелая артиллерия прикрытия.

Еще имеются «сорокапятки» и 37-миллиметровые зенитные автоматы. В момент высадки они способны оказать действенную помощь. Но до высадки надо еще дойти. Планировали установить на «Печоре» минометы, но сильная качка помешала это сделать.

Мили за три от острова, когда уже хорошо различались скалы, суда разделились на две части. Десантироваться предстояло с двух сторон. Немцы огонь пока не открывали, зато Маркин с верхней палубы «Печоры» отчетливо видел, что творится у берегов. Прибой поднимал массу воды и бился мощной волной о скалы, поднимая сплошную завесу брызг и водяной пыли.

– Ты погляди, что творится, — сказал Николай Слобода. — Как высаживаться будем?

– Как обычно. Назад ходу нет, — коротко отозвался Маркин. — Иди, умойся холодной водой, легче станет.

Обычно подтянутый и свежий, комиссар стоял, держась за поручни с желтым мятым лицом. Качка уложила его еще в начале пути. Кто-то посоветовал выпить крепкого чая, но Николая через минуту вырвало. Матрос принес ведро воды.

– Лей на голову, — скомандовал Маркин. — Через полчаса все равно купаться будем. И Парфенова с Фатеевым сюда вызови.

Второй и третий батальоны на своих судах забирали правее. Первый батальон и отряд «Онега» шли напрямик. Неуклюжие мелкие сейнеры держались устойчиво. Зато внезапно заглох мотор на четырнадцатиметровом катере «тендер».

Не рассчитанный на такую качку (возможно, капитан был неопытный), катер развернулся бортом к волне и перевернулся. Матросы и десантники цеплялись за борта, некоторые сразу тонули под тяжестью оружия и груза.

Второй катер догонял собрата, которого тащило и вертело течением. Это стало сигналом для гарнизона острова открыть огонь. Тяжелый 105-миллиметровый снаряд пошел с перелетом и взорвался за кормой «Печоры». Еще один жутко провыл над головой и поднял фонтан воды немного ближе.

– Открывай ответный огонь, — приказал Маркин капитану «Печоры».

– Какой толк? У меня всего два крупнокалиберных пулемета.

– Для красоты установлены? А ну, огонь!

Сразу же открыл огонь сторожевик «Тайфун». Сначала из 100-миллиметровок, затем из «сорокапяток» и зенитных автоматов. Через минуту ударили пушки обоих тральщиков. Но немецкие артиллеристы из всех кораблей выбрали две главные цели: «Печору» и «Тайфун».

После нескольких пристрелочных выстрелов гаубичный снаряд ударил в носовую часть «Печоры». Взрыв выбил дыру метра полтора в диаметре. Тральщик, загораживая корабль с людьми, бил из носовой 100-миллиметровой пушки и зенитных автоматов.

Разведчики стояли рядом с Маркиным. Тот показывал место, куда воткнется плоским днищем «Печора».

– Весь разведвзвод сразу наверх. Цепляйтесь за камни зубами, руками, но не теряйте ни минуты.

– Ясно.

Немецкие артиллеристы обратили внимание на катера. Из воды вытаскивали людей. Некоторые намертво вцепились в борт перевернувшегося «тендера». Их с трудом отдирали и втаскивали на палубу второго катера.

Тратить тяжелые снаряды на мелкие катера немцы не захотели, открыли огонь из 75-миллиметровки. Дрейфующие борт о борт катера представляли хорошую мишень, и уже с пятого-шестого выстрела взрыв накрыл оба катера. В воде оказались тридцать или сорок человек.

Снаряды добили один из «тендеров», второй плыл вверх днищем. «Семидесятипятка» обнаружила себя вспышкой пламени. Носовое орудие «Тайфуна» выпустило три снаряда подряд, на скале взметнулся клубок огня. Ствол вместе с откатным устройством сплющило и отбросило в сторону, снесло щит, и раскидало тела артиллеристов.

– Есть! — кричал комбриг Юшин, находившийся в боевой рубке «Тайфуна» рядом с капитаном.

Спасать людей двинулся сейнер, оказавшийся ближе других. Но тяжелогруженое судно с маломощным дизелем пробивалось сквозь волны слишком медленно. Моряки тонули один за другим. Даже те, кто сумел избавиться от оружия и вещмешков. Вода температурой четыре градуса намертво скручивала мышцы.

Люди исчезали под водой в полном сознании, не в силах шевелить руками или ногами. Последние их минуты были наполнены ужасом неминуемой смерти. Те, у кого остановилось от холода сердце, уходили в глубину, ничего не чувствуя, и тела их исчезали в темной воде.

«Проводник» приблизился к скалам ближе всех и вел беглый огонь, отвлекая на себя снаряды, предназначенные для десантных судов. Капитан «Тайфуна» тоже прибавил ходу. Семь орудий сторожевика, в том числе два тяжелых, тоже стреляли непрерывно.

Снаряды находили свою цель. То в одном, то в другом месте что-то загоралось. Перевернуло взрывом 105-миллиметровку, расчет погиб почти полностью. Зенитный автомат посылал трассы, стремясь накрыть крупнокалиберный пулемет, размещенный в доте. Один из снарядов влетел в амбразуру, разбил казенник пулемета и тяжело ранил двоих человек из расчета.

«Тайфун» развернулся бортом. В таком положении могли вести прицельный огонь все семь пушек, но и сторожевик становился уязвимой мишенью. Немецкий снаряд ударил в бронированную рубку, и хотя не пробил ее, но оглушил всех, кто там находился.

– Сто пять миллиметров, — определил капитан. — Крупнее этого калибра пушек на острове у фрицев нет. Так что броня наша держит удар.

У рулевого текла из ушей кровь, он едва стоял. Его заменил штурман. Еще один снаряд взорвался с тыльной стороны рубки. Командиров спасло лишь то, что фугас прошел вскользь, смяв бронированную дверь, которая перестала закрываться. На этот раз досталось и Юшину. Взрывной волной его ударило о стену, разбило лицо. Зажимая нос, из которого текла кровь, крикнул:

– Ты чего нас под снаряды подставляешь? Хватит геройствовать.

Командир «Тайфуна», молодой, лет двадцати восьми, но уже с нашивками капитана второго ранга и с двумя орденами, невозмутимо разглядывал в бинокль происходящее.

– Твои высаживаются. Уже на скалах…

Если на десантников обрушился огонь минометов, то артиллеристы, пытаясь ослабить огонь сторожевого корабля, не выпускали его из прицелов. Разбило зенитный автомат, погибли сразу три человека из расчета. Снаряды летели в кормовую часть, немцы стремились вывести из строя машинное отделение.

Гаубица посылала снаряд за снарядом, целясь в командирскую рубку. Переломило мачту, которая обрушилась на дымовую трубу. Юшину показалось, что скрежет раздирает сторожевик пополам, а переговорное устройство тем временем докладывало:

– Пожар в машинном отделении. Принимаем меры к тушению.

– Срочно направить туда боцманскую команду, — приказал капитан «Тайфуна». — Главный механик там?

– Так точно.

Снаряд взорвался рядом с рубкой, закричал раненый матрос. Капитан набивал трубку табаком и оставался невозмутимым. «Притворяется, сопляк», — подумал Юшин. В то же время он понимал: сторожевик приблизился на такое опасное расстояние, чтобы вести наиболее точный огонь, иначе высадка сорвется.

Командир бригады Юшин много чего пережил за свои сорок шесть лет. Еще в 1919 году получил тяжелую контузию, когда был простым матросом. Сколько лет шел он от матросской должности до нынешних золотых нашивок капитана первого ранга! И мечтать об этом не мог, командуя двенадцать лет подряд ротой береговой обороны.

Сейчас он достиг всего: высокой должности и звания, благополучия для семьи. Работал в безопасности и комфорте, вдали от передовой, в окружении преданных штабных помощников, подруг из числа телефонисток и медсестер. Понял, что на войне тоже можно жить неплохо и сытно. И вот его сунули под снаряды.

Нехорошее предчувствие не оставляло Юшина со вчерашнего дня. К чему командира бригады совать в каждую дыру? Разве мало подчиненных? Но приказ был жесткий — десант возглавляет лично комбриг. Оставили на базе комиссара: контролировать связисток и постовых да политдонесения сочинять.

На берегу активно шла высадка. Непрерывная стрельба, взрывы мин и гранат, разноцветные пулеметные трассы и дружный рев матросских глоток: «Полундра!»

Юшин приблизился к узкому окошку, частично прикрытому заслонкой. Он хотел лично видеть, что там творится. Снаряд раскололся о бронированный лоб командирской рубки немного выше окошка. Вспышка огненным языком ворвалась в бойницу, хлестнула в лицо командира бригады, а взрывная волна отшвырнула его, ломая кости.

Командир бригады умер мгновенно. По существу, он сумел лишь подготовить, погрузить десант и довести до места высадки. Юшин вместе с адъютантом, офицером связи и несколькими автоматчиками планировал высадиться на моторной шлюпке несколько позже.

Не успел. А может, не слишком торопился. Штурман, который, несмотря на контузию, не выпускал штурвал, смотрел на сгоревшее до костей лицо командира бригады. Ему повезло, что язык пламени хлестнул в стороне.

– Отнесите командира бригады в лазарет, — приказал капитан. — Похороним на базе… если вырвемся.

В рубку вбежал адъютант Юшина, капитан-лейтенант в прорезиненной куртке, с автоматом в руке.

– Где комбриг? — выкрикнул он.

– Вы кого спрашиваете? — раскуривая трубку, осведомился командир корабля. — Если меня, то извольте обращаться по званию.

– Товарищ капитан второго ранга, — начал было адъютант, но командир перебил его: — Тело погибшего командира бригады находится в лазарете.

– Товарищ комбриг не оставил никаких указаний. Я хотел…

И снова капитан резко перебил его:

– Что вы хотели? Всей толпой охранять тело? Мне некогда с вами заниматься. Вас двое офицеров и четверо автоматчиков. У вас тоже имеется автомат. Я дам вам шлюпку, высаживайтесь вон на том мысу. Правда, придется прыгать по грудь в воду.

– Как же… — адъютант попытался что-то сказать еще, но капитан уже отдавал команды артиллеристам, а осиротевшую группу приближенных Юшина вели к шлюпке.

«Печора», избитая снарядами, уткнулась носом в обрыв. Корма затонула и прочно села на грунт, волны перекатывались через палубу, шевеля тела погибших десантников и моряков из команды десантного корабля. Уцелевшие моряки (капитан «Печоры» погиб) под командой боцмана заливали водой дымившиеся отсеки. Пожар в целом потушили, а в помещения, не затопленные водой, временно поместили раненых.

Тела погибших при высадке било прибоем о скалы, некоторые унесло течением в море. Пулеметчик крупнокалиберного ДШК ловил вспышки чужих выстрелов и продолжал вести огонь.

Первый батальон и отряд «Онега» уже захватили участок берега не менее километра в окружности. Высадка обошлась дорого. Моряков расстреливали в упор, забрасывали гранатами. Тела погибших сплошным слоем лежали на крутых обрывах. Время от времени какое-то из них скатывалось вниз, исчезая в клубящейся пене прибоя.

Санитары разыскивали раненых. Тех, кто лежал ближе к воде, относили на «Печору». Хирург, в заляпанном кровью халате, делал операции прямо в камбузе. Лежавших наверху несли в другой лазарет, размещенный в немецком блиндаже. Здесь работал второй хирург, и здесь же находилась Маша Воробьева.

– Мой Славка не ранен? — спрашивала она у санитаров, приносивших очередного раненого или контуженого.

Слово «убит» она не могла даже произнести, такого не могло быть. Ведь Маша действительно была беременна, хотя две недели назад говорила об этом в шутку. Вот и накликала. Не вовремя она носила в себе будущего ребенка среди взрывов и пулеметных трасс. Теперь только беречь его и остается.

– Жив твой Славка, — выгрузив очередного раненого, санитары неторопливо сворачивали самокрутки. — Он мелкий, в него трудно попасть.

– Зато у тебя пузо шире задницы, — огрызнулась Маша. — Не промахнешься. Ступайте за ранеными, не хрена тут отсиживаться. Или всех уже принесли?

Три пары санитаров не успевали собирать раненых. Многие были без сознания. Плацдарм, занятый морской пехотой, был усеян телами погибших и тяжелораненых. Среди черных бушлатов виднелись серые шинели и куртки немецких солдат и егерей. Тела застыли в самых невероятных позах. Лежали в узких, продолбленных ходах сообщения, застыли на голых буграх среди замерзшего лишайника.

Расчет немецких артиллеристов раскидало вокруг исковерканной гаубицы. И сами тела были избиты, разорваны снарядом с «Тайфуна», как и горная гаубица 105-миллиметровка, с погнутым стволом и торчавшим, как сломанный палец, откатником.

Дот, сложенный из больших кирпичей и затесанных кусков базальта, стоял на возвышении, через амбразуры хорошо просматривались подходы. Корабельные снаряды не смогли одолеть метровую стену, лишь оставили несколько глубоких щербин.

Дот взорвали саперы, развалив часть сооружения. Металлическую дверь зарядом взрывчатки вмяло внутрь. Возле темного прохода лежали кучкой трое немецких пулеметчиков, исколотые штыками. Двое были перебинтованы, но моряки не пощадили и раненых. На покрытой лишайником поляне застыли не меньше двух десятков погибших краснофлотцев, в том числе из отряда «Онега».

Дот был хорошо замаскирован. Атакующие моряки, выбив немцев из первой линии окопов и укрытий, продолжая атаку, наткнулись на огонь сразу двух крупнокалиберных пулеметов.

Пули калибра 13-миллиметров наносят раны, после которых человек редко выживает. Кровь вытекает из рваных отверстий за считаные минуты, разрывные пули раскалывают черепа и отрывают кисти рук. На погибших парней, как правило, не старше девятнадцати лет, было жутко смотреть. Поэтому не щадили пленных.

Замедлять темп наступления было нельзя. Немцы могли прислать подмогу. Маркин показывал очередной рубеж Слободе, Парфенову и Фатееву. Продвижению на этом участке мешали два пулемета и батальонные минометы. Скалистый остров был удобным местом для обороны. Скалы, расщелины, нагромождения камней и поваленные огнем деревья создавали хорошие укрытия для гарнизона.

Мины летели одна за другой. В цель попадали не так часто, но если влетали в укрытие, то убивали наповал или калечили. Очередная мина, набирая высоту, звенела, как натянутая струна, замерла в наивысшей точке и со свистом понеслась вниз.

Взрыв и чей-то пронзительный крик.

– Славка, глянь, что там, — приказал Маркин.

Пока Фатеев бежал выполнять поручение, неподалеку хлопнула еще одна мина. Видимо, услышав крик, немцы решили добавить. Пулеметная ячейка была забрызгана кровью. Пулеметчик с разорванным животом и вывернутой ногой ворочался и стонал. Второй номер, видимо контуженный, сидел, подняв руку, из которой текла кровь и капала из разорванного в клочья рукава бушлата. «Максим» со смятым кожухом уткнулся рыльцем в камни.

В ячейку спрыгнула Маша. Не обращая внимания на раненых, заголосила:

– Славка, береги себя, ради бога. Я с ума схожу.

– Сама берегись, со мной ничего не случится. Займись ранеными.

– Этот умрет через десяток минут, — вытирая слезы, сказала она. — Второго надо перевязать. Да не стонай, парень, ничего страшного нет.

Фатеев помог стащить бушлат, разрезал гимнастерку, тельняшку. Маша, оглядев полдесятка небольших ран, быстро накладывала повязку. Мина упала с недолетом, осколки звякнули о шит пулемета.

– Убирайтесь отсюда, — подтолкнул обоих Славка.

– А ты куда?

– К Маркину. Ну, быстрее, пока не накрыли.

Маша кричала что-то вслед, но Фатеев бежал на командирский пункт. Доложил увиденное. Командир «Онеги» выругался:

– Последний «максим» разбили. Ты глянь, как обнаглели, сволочи!

Мины летели одна за другой, тяжело ранив еще двоих моряков. Фрицам скупо отвечал батальонный миномет, но бил в основном наугад. Почти всю артиллерию утопили во время высадки, боеприпасы остались в затопленном трюме «Печоры».

Легкая полковая трехдюймовка вела огонь по пулевым гнездам. Еще одна пушка со смятым щитом стояла в укрытии — не было снарядов. Четверо артиллеристов курили и тихо переговаривались, стараясь не попадаться на глаза начальству. Вроде при деле сидят. Завыла очередная мина, и все четверо прижались к земле.

Накрыло «полковушку», которая вела огонь по немецким пулеметам. Командира орудия отбросило в сторону, наводчика (главного человека в расчете) и заряжающего тяжело ранило осколками. Их торопливо перевязывали. Пушка тоже вышла из строя: заклинило затвор, а из откатника сочилось масло.

– Каюк нашей «полковушке», — доложил Маркину командир орудия. — А из расчета уцелели два подносчика да я.

– Снаряды есть?

– Штук семнадцать. Из них десять бронебойных. Какой дурак решил, что по этим камням танки пройдут?

Бронебойные снаряды приказал взять, исходя из каких-то соображений, командир бригады Юшин. Час назад доложили, что Юшин погиб. Обязанности командира бригады временно исполнял начальник штаба Черных. Но он находился вместе со вторым и третьим батальоном на другом плацдарме, отрезанный от Маркина полосой немецкой обороны. Команду на месте высадки «Печоры» взял на себя Никита Васильевич Маркин.

Сторожевой корабль «Тайфун», получивший десятки пробоин, уже двигался к базе, с поврежденным двигателем, увозя часть раненых. В трюмах плескалась вода, насосы кое-как справлялись, волны захлестывали палубу. Дойдет или нет? Дай бог, чтобы дошел. В кильваторе двигались уцелевшие сейнеры и катера «тендер», почти все с пробоинами.

Тральщик «Проводник» снял с «Печоры» около ста раненых. Капитан доложил Маркину, что тоже уходит. Носовая 100-миллиметровка не действует, в пробоины поступает вода, половина команды вышла из строя.

– С Богом, ребята, — напутствовал их Маркин. — Спасибо за службу.

– К черту, — не по уставу отозвался командир отважного тральщика, капитан-лейтенант в возрасте двадцати четырех лет.

Маркин распоряжался четко.

– Как фамилия? — спросил он командира поврежденного орудия.

– Главстаршина Байдин Иван.

– Бери вон то орудие и наводчика. Два помощника у тебя остались. Справитесь вчетвером?

– Так точно.

– Продолжайте вести огонь по пулеметным точкам. А вы трое, — он показал пальцем на артиллеристов второго орудия, — кончай перекур. Марш на «Печору», раздевайтесь и ныряйте в трюмы за снарядами.

– Вода как лед, — пробормотал один из артиллеристов. — Сердце схватит — и каюк.

– Без снарядов не возвращаться. У старшины возьмите пол-литра спирта для обогрева. Вперед! Парфенов, Фатеев — идите сюда.

Не теряя времени, объяснил им задачу. Минометы, судя по свету, три штуки, стоят на склоне вулкана. Необходимо зайти с фланга и ликвидировать гадючье гнездо.

– Расправитесь с ними, постарайтесь вывести из строя хоть один пулемет. После этого начнем атаку.

Группа из десяти человек карабкалась по камням, приближаясь к склонам горы. В одном месте путь пролегал через двухсотметровую полосу то ли асфальта, то ли сплавившегося камня.

– Лава, — объяснил Парфенов. — Из вулкана когда-то вытекала и застыла.

– Если минометчики нас заметят, то все на этой площадке и останемся, — мрачно заметил Усман Салиев. — Мины на камне взрываются без воронок, осколки веером летят.

– Ползти, что ли, будем? — спросил кто-то из молодых.

– Какая разница. Осколки траву бреют и ползущих побьют. Надо бегом.

– Побежим без остановки, — согласился Парфенов. — Если кто заляжет, пеняйте на себя.

Подтянули пояса, автоматы взяли в руки и по команде рванули вперед. Требуется полминуты, чтобы преодолеть двести метров. Пулемет МГ-34 выпускает за это время четыреста пуль. Хватит на всю компанию, если прячутся поблизости егеря со своим «машингевером». Добежим!

Группе пока везло. Пересекли открытое место без потерь. Запоздало рассыпалась автоматная очередь, но стреляли издалека. Пули шли россыпью, высекая искры из древнего камня.

– Все же заметили, — переводя дыхание, сказал младший лейтенант Парфенов. — Надо двигаться дальше, пока минометчики оборону не организовали.

Никак не могли отдышаться. Двести метров показались целым километром, слишком велико было напряжение. Окажись поблизости засада, ни один из десятерых бы не спасся.

Три миномета стояли в низине, прикрытые каменным гребнем, на котором устроились двое наблюдателей. Хотя «самовары» были прикрыты гребнем, обстоятельные немцы выкопали в каменистой почве окопы метра полтора глубиной и отсечные ходы.

– Глубоко закопались, — отрывая газа от бинокля, сказал Парфенов. — Поэтому наши их засечь никак не могли.

Приблизиться незаметно всей группой не удастся, слишком много суеты. А если броситься напролом, то минометчики сразу схватятся за оружие. До окопов оставалось метров двести пятьдесят, и больше всего мешали наблюдатели.

– Выход один, — предложил Фатеев. — Я с Усманом и Пашей Юркевичем поднимемся вон до того уступа и ударим в спину.

«Ударим» сказано слишком самоуверенно. Предстояло скатываться вниз по открытому склону, прячась за редкие валуны и ели.

Внизу рассыпались пулеметные очереди, и с большими паузами вела огонь короткоствольная «полковушка» под командой Ивана Байдина. После каждого выстрела немцы пускали в ответ несколько мин. Боеприпасов, судя по всему, у них имелось в достатке.

Наверх ползли, а местами бежали, когда позволяло нагромождение камней. Торопились, слушая, как продолжают вести огонь минометы. Обойдя батарею с тыла, двинулись вниз. Приблизиться, закидать гранатами? Не получится. Со стороны горы путь к минометам прикрывала каменистая плешина, утыканная редкими кустами. Отсюда и предстоит стрелять, хотя обзор неважный.

Мертвая зона под уступом, глубокие окопы, в которых торчат лишь головы в касках. До наблюдателей далековато, зато как на ладони были двое подносчиков, которые сновали взад-вперед с ящиками в руках.

Ударили одновременно два ППШ и американский «томпсон». Один из подносчиков упал, второй, хромая, кинулся под защиту уступа. Неожиданность помогла срезать телефониста, который сидел на краю окопа. Минометчики мгновенно нырнули в свои гнезда, а наблюдатели скрылись за гребнем.

В горячке опустошали диски, обрушивая края окопов и раскалывая мелкие камни. Одна из пуль звякнула о минометный ствол и рикошетом ушла вверх.

– Ничего не получится, — выругался Фатеев. — Прикрывайте меня, а затем прыгайте вниз.

Объяснять подробно свои действия не оставалось времени. Скатился с уступа, доставая из-за пазухи РГД, и лицом к лицу столкнулся с подносчиком боеприпасов. Не раздумывая, ударил гранатой по голове, прикрытой теплым кепи. Увидел, что левая штанина немца насквозь пропиталась кровью. Подобрал карабин, лежавший рядом, и пригрозил:

– Сиди тихо, если жить хочешь.

За пазухой и в подсумке имелось штук пять гранат. Славка бросал их в окопы одну за другой. Судя по крикам, кого-то уложил на месте, сразу несколько человек, спасаясь от взрывов, выскочили наверх. В руках у некоторых было оружие.

Фатеев выстрелом в упор свалил одного из минометчиков. Второй навалился на него и опрокинул на землю. С уступа катились Усман Салиев и Паша Юркевич. Оба стреляли на ходу, но в спешке мазали. Появление еще двоих русских внесло растерянность. Видимо, немцы решили, что началась атака с тыла.

Эта растерянность, не свойственная солдатам вермахта, а тем более егерям, спасла жизнь главстаршине Фатееву. Душивший его фриц отпустил свою жертву и бросился убегать.

Но бегство не было беспорядочным. Лейтенант в каске хладнокровно опустил гранату в ствол миномета. Вторую «трубу» подорвал унтер-офицер. Наблюдатели на гребне высунули стволы карабинов и открыли огонь. Усман Салиев зажал простреленное горло, его смуглое лицо почернело, он хрипел, но сделал один шаг и второй, не выпуская из рук автомата.

Немецкий лейтенант дважды выстрелил в него из «парабеллума», затем прицелился в Фатеева, но Славка уже держал в руке подаренный американцами массивный «кольт». Пуля калибра 11,43 миллиметра отбросила офицера на шаг назад, голова в каске звякнула о камни.

Паша Юркевич стрелял в наблюдателей, заставив их спрятаться. Минометчик передергивал затвор карабина. В него одновременно выстрелили Юркевич и Славка. И все же бой закончился бы в пользу минометчиков, если бы не подоспел Парфенов с остальными десантниками.

Фатеев достаточно повоевал, но сейчас в очередной раз убедился в четких действиях «белых волков». Унтер-офицер мгновенно пресек бегство и очередью из автомата в упор свалил одного из десантников. Огромного роста минометчик, который пытался задушить Славку, бросился на Антона Парфенова.

Младший лейтенант успел его ранить, но егерь, схватившись за ствол ППШ, рывком отвел его в сторону и выдернул оружие из рук Парфенова, далеко не слабого парня. Взмахнул прикладом и наверняка разбил бы Антону голову, но тот, нырнув под ноги, схватил немца за колени и опрокинул на землю.

Подскочил молодой десантник и проткнул немца штыком. Но столько злости и силы было у этого арийца, что он, будучи дважды ранен, сумел выдернуть штык из плеча и пошел на десантника, рыча и выкрикивая что-то на немецком.

– Жри, бугай!

Фатеев выстрелил в него три раза подряд, и немец наконец упал лицом вниз. Унтер-офицер очередью в упор застрелил моряка из первого батальона. Магазин кончился, сменил он его за считаные секунды. Парфенов подобрал свой ППШ и, обозленный, что сплоховал, давил на спуск. Затвор, лязгая, выбрасывал веер золотистых гильз, из спины унтера вылетали клочья окровавленного мундира.

Это был переломный момент боя. Наблюдатели отступили, прикрывая друг друга выстрелами из карабинов. Минометчика, пытавшегося бросить в десантников гранату, срезали очередью и добили саперной лопаткой. В наблюдателей стрелял Паша Юркевич. Сумел одного ранить, но второй подхватил товарища, и оба исчезли в расщелине, ведущей вниз.

Взятый в плен раненый подносчик боеприпасов оказался русским. Зная, что предателей в живых не оставляют, угрюмо смотрел на десантников.

– Власовец? — спросил Фатеев.

– Служил во Второй армии генерала Власова, взят в плен. Вот заставили таскать боеприпасы.

– Крепко старался, вон сколько пустых ящиков валяется.

Подскочил земляк погибшего Усмана Салиева и ударом кулака сшиб власовца на землю. Тот сплюнул на ладонь выбитый зуб и выругался:

– Такие же гестаповцы, как и фрицы! Пленных легко бить. Жаль, ты мне на мушку не попался.

Ненависть с обеих сторон была так велика, что власовец даже не пытался просить пощады, а его пнули еще раз, не обращая внимания на раненую ногу.

– Ребята, гля, а минометы наши, русские.

– Откуда взяли? — спросил Парфенов.

– Из-под Ленинграда. Оттуда ваше оружие эшелонами вывозили и пленных толпами гнали.

– Заткнись, сволочь!

– Чего ради мне затыкаться? — усмехался власовец. — Через пяток минут вы меня кончите. Воюйте до последней капли. Может, оценят, опять в колхозах батрачить разрешат.

Привели пленного немца, спрятавшегося в окопе. Парфенов хотел его допросить, но внизу усилилась стрельба и послышалась матросская «полундра». Остатки первого батальона и отряда «Онега» шли в атаку. Иван Байдин, которому принесли с затопленной баржи несколько ящиков снарядов, сумел разбить дзот прямым попаданием в амбразуру и погасить вторую пулеметную точку.

– С меня орден, — хлопнул его по спине Маркин.

Если отряд «Онега» и первый батальон, хоть и с потерями, продвигался вперед, то второй и третий батальоны с самого начала стали преследовать неудачи. Немцы заминировали часть подходов к острову. Тральщик «Алтай» умело подрезал тралом две мины. Пока менял трал, наткнулся на следующую мину.

Семисоткилограммовый шар с рожками-взрывателями подтянуло винтами под корму. Мощный взрыв проломил в днище огромную дыру, вывел из строя машины, и «Алтай» стал стремительно погружаться. Подоспевший сейнер сумел подобрать лишь полтора десятка человек. Основная часть команды, оглушенная взрывом, сброшенная в ледяную воду, ушла в глубину вместе со своим кораблем.

Десант не встретил здесь такого сильного артиллерийского обстрела, возможно, немцы рассчитывали на минное заграждение. Моряков встретил огонь полевого 75-миллиметрового орудия и нескольких минометов. Десантный корабль «Николай Руднев» ответил огнем двух своих «сорокапяток». Один из сейнеров также имел на борту пушку.

«Сорокапятки» вывели из строя немецкое орудие, заставили замолчать часть пулеметов. Минометы не могли нанести серьезных повреждений «Николаю Рудневу», но десятки мин, взрываясь на месте высадки и на палубе десантного корабля, косили моряков одного за другим. Особенно много было раненых с тяжелыми осколочными повреждениями. С перебитыми руками, ногами они не могли преодолеть последние метры и тонули у самого берега, а волны уносили тела в море.

Начальник штаба бригады Санаев понимал, что все решает быстрота. Его главной боеспособной единицей был третий батальон. Комбат-2 Ефимов так и не пришел в себя после бойни у станции Лоухи, где от батальона остались пятьдесят человек, погибли командиры рот и почти все взводные.

Он убедил себя, что комбату не обязательно идти в первых рядах, нервничал, размахивал пистолетом, подгоняя бойцов. Люди видели его страх и тоже не торопились бросаться вперед.

Положение осложнялось тем, что в его малочисленный батальон свели самый пестрый состав: матросов, охранявших пирс, ездовых, хозяйственников, моряков береговой обороны. А комендантский взвод, избалованный штабной службой, объявили штурмовым взводом только из-за того, что там имелось больше всего автоматов.

Такой подбор стал серьезной ошибкой командира бригады Юшина, который стремился увеличить численность батальона, не заботясь о качестве. Капитан третьего ранга Ефимов, достаточно опытный командир, видел, что с этим составом многого не добьешься. Внезапная гибель тральщика с его трехдюймовыми орудиями еще больше подорвала решимость комбата.

Третий батальон во главе с начальником штаба бригады сумел взобраться на обрывистый берег, оставляя на каждом шагу убитых и раненых. Пятидесятилетний начштаба Санаев, захвативший Первую мировую и кусок Гражданской войны, шел впереди, бок о бок с комбатом, молодым капитан-лейтенантом. Только так они могли вести за собой людей.

Комбат-3 погиб на краю обрыва, прошитый пулеметной очередью. Тело его сорвалось с обрыва и мгновенно исчезло в водовороте прибоя. Санаев в упор застрелил немецкого пулеметчика. Обгоняя начальника штаба, моряки прыгали в окопы и каменные гнезда. Началась рукопашная схватка, и здесь преимущество оказалось на стороне краснофлотцев.

Моряки уже пережили собственную смерть, когда автоматные трассы лишь случайно миновали их и убивали товарища. Они успевали отшвырнуть упавшую возле ног гранату и, добравшись наконец до врага, кидались с такой яростью, что не выдерживали нервы даже у испытанных егерей.

Немецкий офицер, командир взвода, стрелял из автомата в бегущего на него русского матроса. Он попадал в цель, но страшный игольчатый штык тянулся к нему и с маху пробил бок. Убитый краснофлотец свалился в окоп, а офицер, еще живой, полез наверх, волоча застрявший в ребрах штык.

Два егеря-пулеметчика выпустили не менее пяти-шести лент. Они стреляли метко, выцеливая прыгавших с трапа «Руднева» и бредущих по воде моряков. Последней очередью свалили рослого краснофлотца, бежавшего с винтовкой наперевес, в расстегнутом бушлате и тельняшке, обтягивающей мощную грудь.

– Такой бычище пальцами глотку раздавит и не моргнет, — пробормотал один из егерей.

Раскалившийся ствол, лязгнув, наглухо сцепился с перегревшимся затвором. На обрыве уже возникали новые фигуры в черных бушлатах. Растерявшийся пулеметчик дергал рукоятку затвора, второй егерь тянул из деревянной кобуры длинноствольный «люгер».

Не успеть! Он выпрыгнул из окопа, но, перемахнув препятствие, матрос пригвоздил его ударом штыка в затылок (егеря не носили касок). Второй номер не успел бросить бесполезный пулемет и поднять руки. Впрочем, это бы не помогло. Саперная лопатка разрубила основание шеи, из раны брызнула кровь.

Немцев гнали от берега, убивая в спину выстрелами из винтовок, кололи штыками, рубили саперными лопатками. Моряки из комендантского взвода строчили из автоматов вслед бегущим, но чаще мазали, чем попадали. Пользоваться своим оружием они толком не умели. Дефицитные ППШ, которые распределялись по ротам поштучно, «комендачи» носили как атрибут штабной экипировки вместе с добротными яловыми сапогами и меховыми шапками с начищенными «крабами».

– Даешь! — кричал возбужденный Ефимов, размахивая пистолетом, из которого так и не сделал ни одного выстрела.

Но его бодрый призыв никто не поддержал. Атака выдохлась. Слишком большие потери понес третий батальон, сумевший под бешеным огнем взобраться на обрыв и занять прибрежные укрепления.

Атакующие натолкнулись на вторую линию окопов, где тоже стояли многочисленные МГ-42, а два каменных дота вели непрерывный огонь из крупнокалиберных пулеметов. Здесь досталось и комендантскому взводу, и тыловикам, которые в погоне за трофеями рванулись было вперед, но наткнулись на пулеметные трассы.

Начальнику штаба Санаеву пуля наискось пробила левую руку, задела кость, а вторая оторвала часть уха и пропахала скулу. Всегда подтянутый, в отутюженном кителе, он был забрызган кровью, лицо перекосилось от боли. Фельдшер и добровольный помощник из писарей накладывали шину и делали перевязку.

– Михеев, иди сюда, — негромко позвал он лейтенанта, командира комендантского взвода. — Возьмешь своих и сожжешь ближний к нам дот.

Сказано было таким тоном, словно посылали в соседний штабной кабинет.

– Как сжечь?

– Просто. Бензином. Я видел в окопах бутылки. Гранат германцы тоже заготовили в достатке. Всю толпу не гони, а отбери человек восемь понадежнее, а остальные прикроют.

– Ясно, — шумно двинул кадыком лейтенант. Он испытывал страх.

Среди «комендачей» поднялась возня, спорили, кому идти, некоторые жаловались на контузии.

– А ну, живее, — с трудом шевеля поврежденной челюстью, негромко поторопил их начштаба.

– Живее, — поддакнул комбат-2, Ефимов.

– А ты, Ефимов, организуй оборону и посчитай людей. Я полежу с полчаса, голова что-то кружится.

Санаев поднялся, его шатнуло. Но он дошел до блиндажа и опустился на нары. Требовалось хоть немного прийти в себя и обдумать дальнейшие действия.

Атака первого батальона и остатков отряда «Онега» оказалась успешной. Бойцы заняли высоты, с которых просматривалась половина острова. Оставшаяся часть немецкого гарнизона скопилась на укрепленном участке, где имелись два дота, минометы и достаточное количество боеприпасов.

– Надо их оттуда вышибать, — сказал Маркин. — Чего-то Санаев застрял. Пока на острове останется хоть пара укрепленных участков, спокойно спать не придется. Если погода чуть прояснится, жди парашютного десанта. Для катеров расстояние далековатое, но могут и с воды ударить. Чуешь, Николай Захарович?

– Чую. На другом склоне горы станция воздушного наблюдения расположена. Человек тридцать-сорок, считая зенитчиков.

– Руки до них никак не дойдут, — отозвался Маркин. — Да и людей всего ничего осталось.

– Глянь, — воскликнул Антон Парфенов. — Там взрывы возле крайнего дота. Воюют славяне.

Слава Фатеев и Маша сидели в стороне. Говорили о своем, о том, что проклятый остров, считай, взяли и зима на носу. Здесь, на Севере, зимой сильных боев не бывает, полярная ночь. Глядишь, доживут до весны. С Кавказа фрицев поперли, в Сталинграде они по уши завязли. Не так все и плохо.

На стрельбу и взрывы вдалеке оба внимания не обращали. Свою задачу «Онега» выполнила, пусть другие воюют.

– Так ведь, Слава?

Но Славка дремал. Не догадывался, что, казалось бы, выигранный бой еще не закончен. И дожить до весны — это как Бог рассудит. Из-за облаков выглянуло тусклое, почти не греющее солнце. Но здесь, в затишке, Слава чувствовал сквозь дремоту его тепло. А может, это теплые женские пальцы осторожно гладили его по щекам.

Девять бойцов комендантского взвода ползли медленно, с передышками. За месяцы спокойной, сытой службы при штабе бригады отяжелели, разучились ползать по-пластунски. Кто-то пытался приподняться на локтях и коленях. Двигаться на карачках тоже тяжело, но быстрее.

– А ну, ложись, — зашипел командир взвода Михеев. — Чего задницу выставил!

Один ложился, зато поднимался другой. Выручила низина, окруженная жухлой, битой первыми морозами травой. По ней группа сумела пробежать метров семьдесят и зайти к доту с фланга. А что дальше? Открытое место, здесь от пуль не спрячешься.

– Ползем, — решительно заявил лейтенант. — Оружие и гранаты держать наготове.

Поползли. Но так шумно и вразнобой, что их вскоре заметили. Егерь, в кепи и теплой куртке с меховым воротником, стрелял с крыши дота короткими прицельными очередями. Он был один, амбразуры с этой стороны не было, но никто из девятерых не догадался открыть ответный огонь. Более того, один из подчиненных Михеева поднялся и побежал назад. На него оглядывались остальные, готовые тоже убегать.

– А ну, стой! — кричал взводный.

Начавшуюся панику пресекла разрывная пуля, которая ударила беглеца в бедро. Он заревел от боли так, что остальные замерли на месте. Егерь менял магазин, даже улыбался, презирая беспомощно топтавшуюся группу трусливых русских, а тяжелораненый продолжал кричать, зажимая рваную рану, из которой брызгала кровь. Михеев понимал: надо срочно атаковать, пока не открыли стрельбу другие немцы.

– Вперед! — срывающимся голосом скомандовал взводный, но его никто не слышал.

Егерь тем временем точным шлепком ладони забил новый магазин и одним пальцем передернул затвор. И тогда, понимая, что ждать нечего, открыл огонь лейтенант Михеев. Длинная беспорядочная очередь высекала снопы искр из каменной стены и крыши дота, две пули пробили егерю ногу и живот. Мгновенно растеряв уверенность, «белый волк» уползал по крыше к открытому люку.

Оттуда высунулась еще одна голова в кепи, но лейтенант, не жалея патронов, продолжал давить на спуск. Голова мгновенно исчезла, егерь ворочался, зажав ладонями живот, а Михеев бежал вперед, не заботясь, последует ли кто за ним.

Диск опустел. Лейтенант вставил запасной и оглянулся. Вся его команда бежала, не отставая, и стреляла на ходу. Двое егерей, торопясь, устанавливали рядом с дотом чешский пулемет «зброевка» с магазином наверху. Но огонь девяти автоматов был слишком плотный, а расстояние быстро сокращалось.

Первый номер успел дать очередь, срезал одного из моряков, но получил пулю в лицо и откинулся к стенке окопа. Михеев, сам не ожидая от себя такой прыти, обежал дот вокруг и ловко вскарабкался наверх. Приготовил «лимонку», чтобы бросить в люк, но тяжелая крышка уже захлопнулась.

Кольцо он уже выдернул, граната была на взводе. Куда ее бросить? Из окопа неподалеку стреляли из карабинов. Михеев как следует примерился и швырнул гранату, целясь в окоп. Смелым везет. Пока взводный размахивался, стоя во весь рост, мог очень просто получить пулю.

Но не получил. Одна и другая просвистели мимо, а лейтенант увидел вентиляционную трубу и немедленно опустил в нее следующую гранату. Он набрал их с собой достаточно. Третья или четвертая проломила решетку и взорвалась внутри. Кто-то закричал, а из узкой амбразуры, прикрытой заслонкой, поползла ядовитая гарь взрывчатки.

Один из бойцов вставил в узкую щель амбразуры автомат и дал длинную очередь. Ему ответили пулеметной очередью в лицо. Разрывные пули выбили на выходе затылочную кость. Комки серого с красным брызнули на другого моряка, стоявшего рядом.

Коля Михеев, которого в штабе не принимали всерьез даже телефонистки, считая, что он косит от передовой, действовал сегодня смело. Словно вспомнив тот день, когда ему вручали по окончании училища новенькие петлицы с лейтенантскими кубарями, тяжелый ТТ в кожаной кобуре и призывали верно служить Родине.

Сегодня за шестнадцать месяцев войны лейтенант Михеев проявил себя, оправдывая пожелание и свои отличные отметки за учебу.

Снова приоткрылся люк, высунулась рука с «вальтером». Взводный среагировал мгновенно. Увернувшись от двух торопливых выстрелов, прыгнул на крышку, придавив руку выше локтя, и выдернул массивный «вальтер». Не теряясь, выпустил остаток обоймы в щель, туда же сунул последнюю оставшуюся гранату.

Уцелевшие бойцы комендантского взвода вели огонь из окопов. Один, особенно настырный, разбил две бутылки с бензином о толстую бронированную дверь и поднес зажигалку к лужице. Пламя взвилось хлопком, обожгло бойца, а лейтенант кричал сверху:

– Сюда бензин… сюда! И гранаты тоже.

Старшина с оттопыренной пазухой, вскарабкался на крышу, тут же был сбит пулей и скатился вниз. Со второй попытки все же принесли лейтенанту бензин и подожгли дот через приоткрытый люк. Из бронированной двери выскочили двое егерей, их застрелили тут же, у входа, возле горящей лужи бензина.

Остатки немецкого гарнизона готовились к атаке, чтобы вновь оседлать укрепления на берегу. Радист уже связался со взводом радиолокационной разведки, и три десятка солдат приближались быстрым шагом, чтобы с ходу вступить в бой.

Но к Маркину уже прибежал, пробрался между камней и редких елей шустрый морячок с запиской от начальника штаба бригады Санаева. Тяжело дыша, протянул мятый листок, вырванный из блокнота: «Никита, атакуем с двух сторон. Сигнал — две красные ракеты».

Из девяти автоматчиков комендантского взвода уцелели четверо. Они расстреляли диски своих ППШ, подбирали трофейные винтовки, автоматы, наладили чешский пулемет «зброевка» и довольно успешно отражали попытки приблизиться к их закопченной крепости.

Их бы добили. Трое из четверых были ранены, патроны заканчивались. Но взвились красные ракеты, и остатки бригады с двух сторон пошли на штурм последнего укрепления острова Кайданова. Это была странная атака. Люди, в мокрых, изодранных бушлатах, большинство с трофейным оружием, уже не бежали, как на рассвете, а шли усталым равномерным шагом.

Иван Байда установил на прямую наводку свое легкое орудие и посылал снаряд за снарядом. Подмоченные в трюме «Печоры» капсюля срабатывали не всегда, и подмоченные снаряды отбрасывали в сторону.

Маркин и Николай Слобода шли впереди. Маша кинулась было вслед за Фатеевым, но на нее закричали сразу Маркин и Слава Фатеев. Она остановилась, а затем присела. Славка был уже далеко и не заметил, как странно сидит Маша, привалившись к камню, и прижимает ладони к животу.

– Ранили, что ли? — подбежали к ней санитары.

– Кажется.

– Э, да тебя в живот угораздило. Двумя пулями. Ничего, почистят, зашьют…

Торопливо перевязали и отнесли в операционную, размещенную на берегу. Хирург бегло осмотрел два небольших входных отверстия от пуль. Маша была в сознании и умоляюще глядела ему в глаза:

– Режьте, Степан Артемович. Чего ждете?

– Тебя, Маша, на Большую землю надо. Две пули в кишечник — серьезная операция требуется. Здесь я тебя угроблю.

– Не угробите, режьте, — приступ боли выжал на лице холодную испарину. — И водички хоть глоток.

– Через час сейнер с ранеными уходит. Введем морфин, поспишь, а утром уже в госпитале будешь.

Маше сделали инъекцию морфина и отнесли в трюм сейнера. На матросских тюфяках, одеялах, расстеленных шинелях лежали десятка два раненых. Маша погрузилась не то в сон, не то в забытье. Она не видела, как в трюм ввели Маркина с плотно забинтованной грудной клеткой.

Бледный, с осунувшимися глазами, командир «Онеги» дышал неровно и хрипло. В углах рта вскипала розовая пена. Он увидел Машу и приказал сопровождающему раненых санитару:

– Положите меня рядом… если можно.

– Почему же нельзя, товарищ Маркин. Вот я вам бушлат под голову подложу, чтобы дышать свободнее было.

Возле дотов бой уже заканчивался. Он уже не был таким ожесточенным, даже стали брать пленных. Но отдаленные очаги сопротивления продолжали действовать. Со склона горы вели огонь два пулемета, изредка сыпались мины.

– На что они надеются, — удивлялся Иван Байда, осматривая оставшиеся снаряды к своей «полковушке».

Подмога в количестве тридцати человек с радиолокационной станции появилась внезапно. Видимо, они имели приказ удерживать остров до конца, и бой вспыхнул с новой силой. Под разрыв мины попал уже дважды раненный начальник бригады Санаев. Осколок перебил ему кость на ноге повыше щиколотки. Пока накладывали шину и перевязывали, он, морщась от боли, инструктировал Николая Слободу:

– Добивай их, комиссар, не давай опомниться. — И, не выдержав боли, попросил: — Налейте водки, что ли.

– Последняя атака, — сказал Слобода. — Ефимов, начинаем через четверть часа. Бери на себя правый фланг. Парфенов будет рядом со мной. Славка, кто из разведчиков в строю остался?

– Юркевич Паша, Ступников Андрюха, ну, еще двое-трое.

– Бери вот этих, — показал Слобода на адъютанта и остальных приближенных покойного комбрига Юшина. Они, как сироты теперь, курят под обрывом, не знают что делать.

Адъютант, в блестящей портупее, фуражке с «крабом», встрепенулся, хотел что-то сказать, но промолчал. Маленький старшина, ниже его по должности и званию, уже показывал направление.

– Перебежками вперед. Если выйду из строя, меня заменит Юркевич. И не давай, Паша, этим штабным героям залечь. Если что, стреляй на месте.

И снова адъютант оскорбленно дернул головой. Навстречу уже свистели пули, взвод перебежками двигался вперед. Адъютант покойного Юшина, помедлив, пристроился в задних рядах. Кто-то из моряков подтолкнул его в спину:

– А ну, не волынь. Шире шаг!

Как знал Славка, что назначил себе замену. Он успел пробежать десяток шагов, когда грудь прожгло сильным ударом, а вместо неба перед глазами оказалась каменистая земля.

Сейнер с ранеными шел к Большой земле уже больше суток. Мешала сильная встречная волна. Маша очнулась, просила пить, повторяла:

– Слава, ты где… помоги. Не хочу умирать.

И тянулась руками к одеревеневшему телу Степана Маркина. Командир «Онеги» умер ночью. Санитары наконец догадались отнести тело в сторону и сделали Маше еще один укол морфина.

Она заснула и не слышала, как заглох двигатель, а сейнер раскачивается на волнах, удерживаемый рулем. Маша умерла, когда подступал поздний октябрьский рассвет. Двигатель ремонтировали долго, почти весь день.

Капитан сейнера, спустившись вниз, посмотрел, как сильная качка перекатывает мертвые тела, втянул носом тяжелый трупный воздух и запах гниющих ран. Кто-то из пожилых раненых посоветовал ему:

– Четверо за ночь умерли. Похорони ты их, Андреич, в море, как положено. Им и нам легче будет.

Трупы вынесли на палубу, боцман принес четыре больших холщовых мешка. Моряки со снятыми бескозырками столпились вокруг. Пулеметчик застыл возле «максима», всматриваясь в облачное небо. В такую погоду немцы летают редко, разве что авиаразведчики. Бомбы они, как правило, не берут. Но для деревянного сейнера достаточно точной очереди 20-миллиметровой пушки или двух-трех пулеметов. Одна надежда на старый пулемет.

Тем временем тела по одному спустили по наклонной доске за борт. Последней была Маша Воробьева. Капитан трижды выстрелил вверх из нагана и снял фуражку.

– Там вам спокойнее будет. А мы дойдем до базы или нет — неизвестно.

Эпилог

Госпиталь расположен в небольшом северном городке Мезень. Это третий госпиталь, в который перебрасывают за зиму главстаршину Вячеслава Фатеева. Сорок километров до Белого моря, а чуть севернее — Полярный круг.

Городок — деревянный, с двухэтажными, почерневшими от сырости домами. Подворья крыты тесом, а тротуар на центральной улице вымощен деревянными плахами.

Весна приходит сюда позже, но все же приходит. В один из первых теплых дней Славка вышел на прогулку. Сил хватило одолеть полсотни шагов и опуститься на лавочку. Хорошо дышалось прохладным весенним воздухом.

Отощал, осунулся Славка после пяти месяцев госпиталей и нескольких операций. Но самое тяжкое осталось позади. Когда отказывало пробитое легкое, задыхался, вскакивал с койки и, хрипя, жадно пытался дышать. Когда медсестры не давали спать ночами, боясь, что он не проснется, — большинство тяжелых умирают ночью.

Пережил смерть Маши Воробьевой, так и не узнав, что она была от него беременна. А кто знали об этом, Фатееву ничего не сказали. Ни к чему еще сильнее бередить раны.

Дошли до Мезени несколько писем от матери. Совсем сполз в овраг их ветхий домишко. Укрепляли его, забивая куски труб и всякие железяки. До возвращения Славки авось простоит. От Ольги, соседской девушки, привет. Надо ей тоже написать.

Пришло письмо от Николая Слободы и Антона Парфенова. Обоих наградили орденами Красного Знамени. Где-то бродит представление на главстаршину Фатеева. Наверное, затерялось, пока переводили из госпиталя в госпиталь, ну да бог с ним. Может, дойдет когда-нибудь.

Из «Онеги» мало кто остался. Уцелевших моряков свели в штурмовой взвод, а командиром назначили Антона Парфенова. Николай Слобода теперь замполит батальона и носит капитанские звездочки. Пишет, что послали запрос на Славку, если он, конечно, не против. Со своими веселее служить.

На крыльцо вышла санитарка и громко позвала обедать. Соседи по лавочке не спеша поднялись, позвали Фатеева:

– Пошли. Сегодня борщ и макароны по-флотски. Отъедайся, если к своим дружкам вернуться хочешь.

– Пошли, — отозвался Славка, поднимаясь с лавочки.

Content

Владимир Першанин
Морпехи против «белых волков» Гитлера

Вступление

Глава 1 Операция «Нортон»

Глава 2 Отряд «Онега»

Глава 3 Егеря группы «Север»

Глава 4 Ох, девушки, война, война…

Глава 5 Бои местного значения

Глава 6 В погоне за «Кондором»

Глава 7 Чертова гора

Глава 8 Охота на субмарину

Глава 9 Привет, союзники!

Глава 10 Задание особой важности

Глава 11 Остров Кайданова

Эпилог