Владимир Першанин

Снайперы Сталинграда

Предисловие

Четверо немецких танкистов бодро шагали через поле по направлению к Волге. Был жаркий день 23 августа 1942 года. Разведывательная танковая рота шла впереди огромной бронетанковой колонны, преодолевшей за полдня путь в шестьдесят километров от Дона до Волги.

В роте закончился бензин, танки замерли в километре от реки. Самые нетерпеливые, во главе с лейтенантом, решили дойти до Волги пешком. Это была не просто река, а тот рубеж, достигнув которого, немцы могли с облегчением вздохнуть — цель достигнута.

В нескольких километрах южнее виднелся Сталинград, который бомбили сотни самолетов. Город горел, взрывы разносили высотные здания и убогие домишки, рушились заводские трубы. С такими темпами к вечеру от Сталинграда, пожалуй, ничего не останется. Настроение у танкистов было отличное, пройдены три тысячи километров, Красная Армия практически разгромлена, война приближается к победному концу.

На пути попалось арбузное поле. Танкисты, молодые парни, в расстегнутых комбинезонах, раскалывали самые крупные арбузы и с жадностью ели сочную сладкую мякоть. Арбузы, которые не понравились, со смехом пинали, разбивая на куски. Им было весело, они смеялись и швыряли друг в друга арбузными корками.

Сторож в потертых штанах и выцветшей рубахе вылез из шалаша, погрозил им кулаком и что-то крикнул. Он ни разу не видел немецкой формы и принял парней за поселковых бездельников. Хватили на жаре самогона и дурят как могут. Сторож попытался прогнать незваных гостей, но над ним лишь смеялись.

Тогда он достал из шалаша старую одностволку и несколько раз выстрелил солью и мелкой дробью, пытаясь испугать парней в черном. Кого-то обожгло солью, кто-то вскрикнул, получил мелкую дробину в ногу. А дальше началось непонятное. Все выхватили пистолеты и открыли огонь. Сторож не успел даже удивиться, откуда у шпаны столько пистолетов. В него угодили несколько пуль, и он свалился рядом со своим шалашом.

Это были первые выстрелы по врагу, которые прозвучали возле Сталинграда. Танкисты ожидали, что их встретят противотанковые пушки, ряды окопов, пулеметные гнезда. Но вместо этого начал стрельбу из древнего ружья какой-то дурковатый старик.

— Много они так навоюют, — сказал один из танкистов. — Целый день двигаемся по степи, а русские пальцем о палец не ударят. Один герой нашелся, да и тот в дырявых штанах.

Подвезли бензин, заправили технику, и солдаты 14-й дивизии подъехали к берегу. Это было в четыре часа дня, в самый разгар полуденного жара. Волга была пустынна, на левом берегу виднелась бесконечная степь. Офицеры и солдаты фотографировались на память и, рассматривая реку, поражались ее ширине. Кто-то делал торопливые записи в дневниках. Все идет как задумано: еще утром мы были на Дону а сейчас уже на Волге. Осталось лишь добить город, который полыхал огромным костром, как и многие другие города, через которые прошли германские войска.

Не торопитесь, ребята, рассуждать о победе. В горящем Сталинграде все только начинается.

Глава 1

СТАЛИНГРАД, ОКТЯБРЬ СОРОК ВТОРОГО

Позиция была не слишком удачная. От трехэтажного кирпичного дома остались лишь два угла, несколько покосившихся комнат, перекошенные выломанные рамы. Внизу громоздились куски крыши, обломки мебели, тянуло запахом тлена.

Те, кто жили в этом доме, погибли полтора месяца назад, но извлечь тела из-под многотонной груды кирпичей и балок было невозможно. Мертвых в городе хватало. Своих немцы хоронили, а погибших красноармейцев и местных жителей в лучшем случае бросали в воронки, слегка закидав разным хламом.

Андрей Ермаков лежал на полусгоревшем матрасе. Винтовка с прикрытым тряпкой затвором была готова к выстрелу. С Волги дул холодный ветер, в воздухе крутились сухие листья и пепел. Порывами налетала рыжая глинистая пыль, поэтому затвор винтовки был прикрыт куском суконки, отрезанной от старой шинели.

Андрей Ермаков хорошо видел минометчиков. Две 80-миллиметровые «трубы» были установлены в сдвоенном окопе, соединенном узким ходом сообщения. Торчали лишь концы стволов, расчеты, высунув головы в касках, о чем-то переговаривались.

Время от времени поступала команда, и какой-то из минометов делал три-четыре выстрела. Трехкилограммовые мины уходили по крутой дуге, со звоном набирая высоту. В наивысшей точке мины на секунду замирали. Вниз падали уже с другим воющим звуком, который заставлял бойцов в траншеях сжиматься в комок, со страхом гадая, пронесет ли на этот раз или звук приближается точно к твоему окопу.

Минометы не были видны из наших укреплений. Иногда выпускали в ответ мину-другую, но с боеприпасами дела обстояли туго — вели огонь лишь по видимой цели. Ермаков мог бы уже подстрелить минометчика, а может, и двух, но его целью были наблюдатели.

Немецкие минометы, установленные на закрытых позициях, не могли вести огонь вслепую. Наблюдатель и телефонист, прятавшиеся в доме напротив, давали координаты перспективной цели, и «чертовы» трубы не давали покоя. Тем более, боеприпасов у фрицев хватало.

Раза два Ермаков ловил в прицел наблюдателя, но немца хорошо прикрывал угол разрушенного дома. Вместе с телефонистом он также сидел на третьем разрушенном этаже и действовал осторожно. Знал, что для наблюдателя не пожалеют и тяжелых снарядов из-за Волги, а русские снайперы ведут за ними направленную охоту.

Помощник Ермакова, крепкий темноволосый боец Ларька Кузовлев, еще не привык сидеть в засаде спокойно. За три часа он уже несколько раз подползал к Андрею, пытался обсуждать, что делать дальше, и уточнял, в какой ситуации ему тоже можно стрелять.

Изнудившись от бесполезного, по его мнению, наблюдения, Кузовлев неосторожно приник к окну, наблюдая, как немцы с высот долбят из орудий по бронекатеру, идущему от острова Зайцевский к правому берегу.

Катер типа С-40, несмотря на низкую осадку и нагромождение башен и надстроек на корме, шел довольно бойко, выжимая положенные ему 18 узлов (35 километров в час). Снаряды среднего калибра поднимали многочисленные фонтаны воды, мокрого песка, но капитан С-40 со знакомым Андрею бортовым номером «Об» знал свое дело и умело выводил судно из-под огня. Ермаков шикнул на помощника:

— А ну, голову спрячь!

Если снайперскую засаду обнаружат, то хорошего не жди. Подтащат поближе легкую пушку и выкурят градом снарядов. А скорее всего подберутся огнеметчики и сожгут живьем струей шипящего пламени. Жуткая смерть.

Когда «шестерка» подошла к берегу метров на семьсот, наблюдатель оживился, видимо, получил команду. Оба миномета присоединились к артиллерийскому обстрелу. Навесной огонь не бывает точным, но миномет выигрывает скорострельностью и способен выпускать два десятка мин в минуту.

На бронекатер обрушился град разрывов. Смысла в этом обстреле было немного, мины не пробьют броню катера. Разве что при удачном попадании выведут из строя пулемет или контузят кого-либо из экипажа.

Дело было в другом. Дивизии и полки Красной Армии, защищавшие город, занимали узкую полосу берега шириной 200–300 метров. Их снабжение осуществлялось в ночное время водным путем, через Волгу, которая достигала напротив города ширины два километра.

Любое судно подвергалось немедленному обстрелу с высот (в том числе с Мамаева кургана), откуда Волга просматривалась как на ладони. Требовалось не только топить русские корабли, баржи, лодки, но и внушить морякам мысль, что попытки преодолеть Волгу хоть днем, хоть ночью смертельно опасны.

На рассвете, когда Ермаков вместе с напарником пробирались к своей позиции, орудия с холмов накрыли деревянную баржу, набитую пополнением. Баржа стала тонуть после второго попадания. Красноармейцы прыгали через борта, многие застряли в трюмах. Утром было относительно тихо, и в промежутке между взрывами слышались крики тонущих людей. Вода в Волге в начале октября уже холодает до такой степени, что редкий пловец продержится больше четверти часа.

Красноармейцы бросали оружие, каски, стаскивали с плеч вещмешки, избавлялись от поясов с подсумками. Тяжелые шинели и ботинки тянули ко дну, развязавшиеся обмотки полоскались зелеными лентами, захлестывали ноги. Почуяв добычу, бойцов добивали из пулеметов, непрерывно сыпались мины. Оглушенные, растерянные, люди исчезали в темной воде. Несколько человек сумели поймать спасательные круги, цеплялись за обломки досок, но их расстреливали, как в тире.

Человек десять вынесло течением на песчаную косу. Кто-то лихорадочно копал укрытие, другие прятались в воде, но заскучавшие за ночь немцы полосовали из пулеметов стометровый клочок суши вдоль и поперек. У кого-то из бойцов не выдерживали нервы, они метались по островку и падали один за другим, скошенные очередями.

Но двое-трое, наиболее собранные и хладнокровные, выкопали под огнем ямы в песке и замерли. Если нервы выдержат до вечера, то их подберут снующие по ночам взад-вперед весельные лодки.

Возможно, немецкий наблюдатель ожидал повторения утренней удачи и приподнялся, чтобы лучше видеть, как топят упрямый бронекатер. Над краем кирпичной стены торчала голова в каске и верхняя часть туловища. Наверняка немец чувствовал себя в безопасности под грохот десятков стволов, а молчание русских придавало еще больше уверенности.

Пуля, вылетевшая из ствола трехлинейки со скоростью девятьсот метров в секунду, попала наблюдателю под левую ключицу и, наискось прошив тело, вышла под правой лопаткой. Звук выстрела немец услышал с запозданием, пытаясь удержаться пальцами за выступы кирпича.

Телефонист бросился к своему товарищу, подхватил его под мышки, собираясь осторожно опустить на пол. Андрей двинул затвором, выбрасывая стреляную гильзу, и снова нажал на спуск. Телефонист, вскрикнув, отпустил тело наблюдателя и зажал ладонями нижнюю челюсть, которую раздробила пуля.

Он стоял неподвижно, оцепенев от болевого шока, и Ермаков мог бы его добить. Но зная по опыту, как опасны эти вторые и третьи выстрелы с одной и той же позиции, он поднялся и позвал напарника:

— Ларька, уходим!

Но Ларион Кузовлев уже нажимал на спуск, целясь в минометчиков. Он запоздал. Головы в касках мгновенно исчезли в укрытии после выстрелов Ермакова. 19-летний колхозник из деревни Логиновка, увидев, как метко бьет Ермаков, решил тоже отличиться, забыв все наставления.

Он промазал. Пуля подняла фонтанчик кирпичной крошки, а Ларька, рыча от злости, дергал затвор, собираясь выстрелить еще раз. У Кузовлева за первый год войны пропали без вести отец и старший брат. Наверное, сгинули. Ларька рвался за них отомстить.

Ермаков залепил ему затрещину и потащил вниз по лестнице. Это был самый опасный, простреливаемый участок. Андрей намеревался его преодолеть сразу же после выстрела. Но неожиданная задержка — ненужная стрельба упрямого помощника отняла минуту, которая могла стать для них последней.

Пулеметчики в дальнем окопе развернули свой МГ-34 и ударили по лестничному пролету. Веер пуль откалывал куски кирпича, обрушил пласт штукатурки. Ширкнуло по бетонной ступеньке, сплющенная пуля, отрикошетив от стены, ударила Андрея в бедро. Высунулись из окопов минометчики и стреляли наугад из карабинов в облако известковой и кирпичной пыли.

Ермаков отчетливо услышал удар пули. Помощник присел и, схватившись за локоть, застонал от боли. Андрей тащил его прочь. От прицельного огня их защищала пыль.

Молодой немецкий офицер, в куртке с многочисленными нашивками, встал в проеме. С пояса дал несколько точных очередей, приближая дорожку разрывных пуль к мелькавшим среди развалин русским снайперам.

Их спас ротный «максим», открывший ответный огонь. Офицер брезгливо стряхнул крошки кирпича с плеча и шагнул за проем стены. Не слишком спеша, но и не медля, зная хорошую прицельность неуклюжего русского пулемета. Ермаков и Кузовлев, пробежав метров сто, нырнули в проем между сваленным чугунным забором и сломанным тополем.

Тополя в Сталинграде растут высокие, метров по двадцать и больше. Но древесина у них хрупкая, и взрывная волна или попадание снаряда ломает дерево толщиной в два обхвата, как спичку. Это место Андрей уже использовал в качестве засады. Однако нагромождение бетонных столбов забора, чугунных прутьев и ворох ломаных ветвей невольно привлекали внимание.

От таких мест лучше держаться подальше, выбирать что-то более неприметное. Тополь уже жгли из огнемета, ветки наполовину выгорели и обуглились, под ногами хрустели угли. Устроившись под бетонным столбом, Ермаков попытался снять с напарника телогрейку. Тот закричал и отполз на пару шагов:

— Больно! Рука, наверное, оторвана, — жаловался Ларька.

Рукав телогрейки был насквозь пропитан кровью. Андрей отрезал рукав по шву и стал тянуть от плеча. Кузовлев снова закричал, а от ближнего дома резанула одна и другая пулеметная очередь.

— Терпи, — шептал Ермаков. — Сейчас мины запустят, и конец нам из-за твоей дури.

Как в воду глядел. Пулемет отработал еще несколько очередей, а затем полетели мины. Обычно за снайперами охотились настойчиво, не жалея боеприпасов. И сейчас рванули сразу пять-шесть мин. Немцы не успели разглядеть, куда нырнули русские снайперы, и не спеша обрабатывали подозрительные места.

Несколько мин и пулеметных очередей всадили в завалившуюся трансформаторную будку. Мина выбила растрескавшуюся кирпичную кладку у двери. Кусок стены отвалился вместе с металлической дверью.

Внутри лежали тела наших бойцов. Отчетливо виднелись бурые повязки. Сюда санитары приносили раненых, чтобы потом забрать. Но в ожесточенных сентябрьских боях, когда немцы объявили, что Сталинград взят, наши роты и взводы гибли порой до последнего человека.

Об этих раненых уже некому было позаботиться. Так они и остались в трансформаторной будке, в рваных окровавленных гимнастерках, распухшие, с лицами и кистями рук, объеденными крысами. Лежали они здесь давно, ветер разносил запах гниющего мяса.

Не обращая внимания на падающие мины и стоны напарника, Ермаков стащил излохмаченный рукав. Пуля пробила предплечье, сантиметров на пять ниже локтевого сустава. Из выходного отверстия торчали осколки костей. Тяжелая, нехорошая рана. Сейчас Ларька еще крепится, а через час-два ослабеет, вряд ли сможет идти.

На перевязку ушли оба индивидуальных пакета. Шину Андрей смастерил из двух небольших веток и примотал руку к груди.

— Разрывная пуля-то? — спросил Ларька.

— Нет, обычная. Но кость перебита, надо быстрее к своим выбираться.

— Как думаешь, отрежут руку или нет?

— Не должны бы. Рану я обработал, перевязал. Загипсуют в санбате и ночью на тот берег отправят.

— Если отрежут, я плакать не буду. Люди и с одной рукой живут, не бедствуют. Выучусь на счетовода, буду в тепле сидеть. Заслужил, правда ведь?

Кузовлев говорил возбужденно, глотая окончания слов. Лицо покрылось каплями пота, тело тряслось. Надо как можно быстрее уходить, но до темноты вряд ли получится. Ларька ползти не может, а к вечеру ноги окончательно откажут.

— Женюсь, — рассуждал Кузовлев. — Я инвалид войны, можно сказать, в героическом бою пострадал, пенсия положена. Может, медалью наградят? Мы ведь двух фрицев шлепнули, так ведь, Андрюха?

— Может, и наградят, — согласился Ермаков и приложил ладонь ко лбу напарника.

Лоб был горячий, а капли пота, стекающие по щекам, — холодные. Бредит парень… до вечера может и не дожить. Как бы крепко ни бинтовал руку, а кровь продолжает сочиться — черная, густая.

Снова упали несколько мин. Одна врезалась в столб ограды, брызнули куски бетона. Взрыв ударил по ушам с такой силой, что на несколько минут Андрей оглох. Напарник открывал и закрывал рот, однако слов Ермаков не слышал:

— Помолчи… фрицы под боком.

Но Кузовлев не замолчал. Продолжал возбужденно говорить, а потом как-то сник, свесив голову на грудь. Пульс прощупывался, видимо, потерял сознание.

— Ларька, терпи. Через час двинем к своим. Глянь, темнеет уже.

Только стемнеет еще не скоро. Да и не бывает здесь темноты. Наши и немецкие позиции сходятся порой до расстояния полусотни метров, непрерывно взлетают ракеты (в основном, немецкие), продолжают гореть дома и всевозможные постройки.

Ермаков прикидывал направление, по которому можно добраться до своей траншеи. Расстояние всего ничего, метров сто двадцать. Но по прямой в разрушенном до основании Сталинграде не ходят. Перебегают от одного укрытия к другому осторожно переползают открытые места, медленно пробираются вдоль уцелевших стен.

Но и в этом осторожном движении нет гарантии, что ты доберешься живым до нужного места. Сплошной линии обороны нет. Где-то прорвался вперед немецкий взвод и удерживает развалины дома. В другом месте упорно держатся наши, отвоевав стометровый кусок берега, каменный забор и остатки небольшого завода.

— Ларька, очухивайся, сейчас двинем.

— Куда? — таращил на него подернутые мутью глаза Илларион Кузовлев.

Хороший простой парень, вышедший на «охоту» с Ермаковым всего во второй раз. Решил, что постиг все премудрости снайперской стрельбы и нарвался на пулю.

Темнота все же понемногу подступала. Багровые облака на горизонте наплыли на заходящее солнце, размывая в вечерней полутьме силуэты разрушенных домов, деревья с обрубленными ветками. Трансформаторная будка с мертвыми телами бойцов слилась с остальными развалинами. Ермаков сумел поднять вялого, обвисающего на руках напарника, и вытащил его из укрытия.

Кузовлев кое-как передвигал ноги и даже оживился, когда Андрей сообщил, что до траншеи осталось шагов семьдесят.

— Три минуты ходьбы, держись.

— Вижу, — бормотал Ларька. — Держусь.

В этот момент произошло неожиданное. Верхушка тополя, где они прятались последние часы, вспыхнула с характерным шипящим звуком — так действует огнемет. Пламя взметнулось вверх, мгновенно осветив участок асфальта, на котором стояли Ермаков и Кузовлев.

Со стороны утонувших в темноте домов потянулась разноцветная цепочка трассеров. Андрей повалился лицом вниз, прижимая к себе Ларьку. Но пулеметчик на таком расстоянии промахнуться не мог. Отчетливо прозвучали шлепки пуль о человеческую плоть, а Кузовлев дернулся с такой силой, что вырвался из рук Ермакова.

Трасса хлестнула по уцелевшему участку асфальта, выбила искрящуюся дорожку. Одна из пуль ударила в ложе винтовки, ствол громыхнул о камни. К пулеметчику присоединились другие стрелки. Вели огонь и с нашей стороны.

При свете ракет Андрей увидел широко раскрытые глаза напарника. Тот был мертв. Ермаков полз, волоча в левой руке разбитую винтовку. Немного передохнул в глубокой воронке, а затем, пригнувшись, добежал до траншеи и перекатился через бруствер.

Трясущимися руками вертел и никак не мог свернуть самокрутку. Ему помогли, прикурили и молча ждали, пока он жадно затягивается махорочным дымом.

— Убили Ларьку? — спросил Никита Вереютин, пожилой мужик, земляк погибшего помощника.

— Убили.

— Жалко парня. Отец, брат сгинули, а теперь вот на Лариона похоронка придет.

— Дети в семье еще есть? — поинтересовался кто-то.

— Парнишка лет шестнадцати и мелкота, двое или трое. Парня не сегодня завтра тоже призовут, а матери одной мучиться. Вот ведь горе…

Вереютин был добродушный, семейный мужик, любил поговорить. Его перебил Антон Глухов, командир отделения, в котором числился Ермаков. С Антоном они были друзьями. Впрочем, какие там командиры и подчиненные, если отделения числятся только на бумаге, а во взводе осталось человек двенадцать.

— Ты сам как? Не задело?

— Я — ничего, — вдавливая окурок во влажную глину, улыбнулся Андрей. — Правда, пуля рикошетом в бедро угодила, распухло в этом месте и болит, сволочь.

— Героев всегда в задницу бьют, — провозгласил мелкий шустрый красноармеец Максим Быков.

По имени-фамилии его называли редко, а прозвище Брыня получил из-за присказки, которую часто подпевал крикливым тонким голосом: «Эх, брыня-брыня, балалайка…»

Возле кучки бойцов остановился старшина Якобчук и приказал Ермакову:

— Шагай к ротному. Знаешь ведь порядок, ему отчет в батальоны готовить.

Немцы запустили очередь из крупнокалиберного пулемета. Гулкую, словно молотили в пустое ведро. Те, кто сидели повыше, мгновенно нырнули на дно траншеи. Такой пулемет — штука серьезная. Пробьет и бруствер, и башку вместе с каской, если не успеешь спрятаться. Старшина Якобчук, присевший быстрее других, выждал минуту и, поднимаясь, поторопил Ермакова:

— Иди-иди, хватит прохлаждаться.

Андрей не любил старшину. За высокомерие, привычку покрикивать на бойцов, за объемистое брюхо, перепоясанное кожаным командирским ремнем. В другое время огрызнулся бы. Но события бесконечно долгого тяжелого дня, смерть напарника, боль в опухшей мышце бедра настолько утомили его, что Андрей молча поднялся и захромал к ротной землянке.

Винтовку, перебитую в ложе пополам, нес под мышкой. Как эти обломки на плечо повесишь?

— Сколько сегодня? — спросил Вереютин.

— Двоих. Наблюдателя и телефониста.

— Молодец, паря. На медаль уже заработал.

— Куда уж молодец, — буркнул кто-то из ближней ячейки. — Он медаль зарабатывает, а фрицы минами нас награждают. Одного всмятку размазало, а другого осколками посекло. Да еще Лариошку неизвестно где оставил.

В ротном блиндаже сидели несколько человек. Санитарка Зоя Кузнецова жарила картошку на небольшой чугунной печке. Командир роты, старший лейтенант Орлов, сидел на табуретке в накинутой на плечи овчинной безрукавке, подвинув ноги ближе к теплу.

— Что за дрова принес? — показал он пальцем на половинки винтовки.

— Перебило пулей.

— Ну и нечего всякий хлам тащить.

Юрий Семенович Орлов лицемерил. Любимец комбата, всегда подтянутый, молодцеватый, перетянутый портупеей, с кожаной кобурой, не давал спуску, если видел бойца без оружия.

— Да я закурить отошел, — оправдывался красноармеец, — а винтовка вон, в ячейке стоит. И штык примкнут.

— Фашист на тебя набежит, ты его окурком в глаз. Так, что ли, получается? — добродушно улыбался Орлов и, меняя тон, спрашивал сам себя: — Откуда такие недоумки берутся? До фрицев сотня шагов, а он на оружие наплевал. Цигарку в рот сунул и доволен. Сунь туда еще что-нибудь!

Старшина Якобчук сдержанно усмехался в густые светлые усы. Товарищ старший лейтенант, если что скажет, то всегда в цель. И сейчас усмехнулся шутке насчет обломков винтовки. Хотя знал: приди Андрей вообще без оружия — нравоучения было бы не избежать.

Не жалует ротный Ермакова. Может, слишком грамотным считает. Не желает тот перед Орловым прогибаться. В ответ на подковырку может и огрызнуться, чего мало кто себе позволяет. Юрий Семенович Орлов себя крепко уважает и никаких прекословий не терпит.

— Ну что, Андрюха, поздравить можно? — спросил командир первого взвода Василий Палеха. — Наблюдателя прихлопнул и телефониста за компанию.

Первое слово обычно принадлежало Орлову. Но Палеха, давно переросший свое лейтенантское звание, воевал еще в двадцатом году в Крыму. По слухам, дослужился до командира батальона, но во время очередной партийной чистки был из армии уволен и вновь призван с началом войны.

Орлов поморщился, но стерпел. Палеха, хоть и спокойный по характеру, даже несколько медлительный, но свяжись с ним — тот за ответом в карман тоже не полезет. Подковырнет так, что даже дура Зойка захихикает.

— Молодец, что наблюдателя снял, — одобрил действия снайпера Орлов. — Опытный был сволочь, но попался-таки на мушку.

— Вы и телефониста не забудьте записать, товарищ старший лейтенант, — напомнил Ермаков. — Вроде пустяк, а одним фашистом меньше.

Может, и не стал бы напоминать, но по счету уничтоженных врагов телефонист числился десятым. А за десять убитых фрицев полагается медаль. Да бог с ней, с медалью, хотя и приятно. Дело в другом. Орлов, с его командирскими замашками, записывал Ермакову далеко не всех уничтоженных немцев, зато в донесениях в штаб батальона включать их не забывал.

Любому начальнику хочется показать, что его люди воюют, а не отсиживаются в окопах. Кроме того, в условиях городских боев, в лабиринте развалин, снайперские выстрелы уже начали приносить ощутимые потери врагу.

Красная Армия уступала немцам в авиации, на прибрежной полосе не было танков, а из артиллерии имелось лишь небольшое количество легких пушек. Зато имелось в достатке решительных и метких бойцов, которые каждый день выходили на «охоту». Возмущенные выстрелами из укрытий, подземных труб, немцы называли такую войну «нечестной».

Быстро забыли 23 августа, когда бомбили город, не выбирая военных объектов, и за день погибли 40 тысяч мирных жителей. Теперь, завязнув среди руин домов, разрушенных заводов, они несли потери от выстрелов обычных трехлинеек и остерегались лишний раз высовываться.

Винтовок с оптикой было мало. Слово «снайпер» в первые октябрьские дни еще не означало стрелка со специальным оружием, но снайперская охота невиданно быстро получила распространение именно в Сталинграде.

Командиры полков и дивизий всячески поддерживали метких стрелков. Именно они среди пехотинцев получали в тот период первые медали и ордена за уничтоженных фашистов. И счет этот быстро рос. Конечно, командир роты Орлов включит убитого телефониста в сводку, но подразнить людей он любил и перевел разговор с Ермаковым на другую тему.

— Что же ты раненого товарища не вынес? — с отеческим укором покачал головой Орлов. — Разведчики вон даже погибших своих выносят с риском для жизни. Вот это бойцы!

Это было сказано явно в пику Ермакову, которого орденоносец Орлов к отважным бойцам не причислял. Жизни разведчиков ротный не знал. У них тоже возникали ситуации, когда едва уносили собственные ноги и лишь потом начинали считать оставшихся.

— В товарища как минимум четыре пули угодили, — угрюмо отозвался Ермаков, по-прежнему стоя навытяжку перед командиром роты.

Высокого роста, метр восемьдесят с лишним, Андрей упирался головой в низкий закопченный потолок блиндажа и невольно сутулился.

— Да посади ты его, — не выдержал Палеха. — Парень целый день в засаде провел, едва живым выбрался, а ты его по стойке «смирно» держишь.

— Садись, — разрешил Орлов, но от темы не уклонялся. — Ты что, Ермаков, врач-хирург, что в темноте мертвого от живого с ходу отличаешь? Легче, конечно, было обломки винтовки унести, чем раненого товарища на горбу под пулями тащить.

— Слушай, Юрий Семенович, ну, хватит, — поморщился Палеха.

При этих словах старшина Якобчук покачал головой и неопределенно хмыкнул, осуждая взводного Палеху, который лезет спорить с ротным. Командир второго взвода, «шестимесячный» младший лейтенант Шабанов права голоса не имел, но к Орлову не подлипал ся.

Подал голос парторг роты, старший сержант Юткин.

— Бросить раненого товарища — ЧП, и Андрей бы никогда такого не сделал. Боец он достойный, бьет фрицев по-гвардейски.

Получалось, что большинство из ротной верхушки поддержали рядового Ермакова, хоть и не спорили с Орловым. Итог разборкам подвела Зоя Кузнецова:

— Картошка готова, уже зажаривается. Бросить еще банку тушенки? Чего там одна жестянка на пятерых!

— Иди, Ермаков, — четко выговаривая слова, сказал ротный, а на санитарку почти закричал: — Одной банки хватит. Поняла или нет? Поняла?

— Да пошли вы все, — тихо пробурчала Зоя.

Ермаков вышел. Следом поднялся Палеха:

— Я тоже пойду, командир. Позиция у меня на отшибе: что там произойти может — один черт знает.

От стеснения хотел уйти молодняк Шабанов, но Орлов значительно произнес:

— Мы — один коллектив, одна рота. И ужинать вместе будем. А кому необходимо, пусть идет по своим делам.

Последние слова относились, конечно, к Палехе, которого едва не назначили ротным, но в последний момент вспомнили старые грехи и оставили командовать взводом.

Тушенка растворилась крошечными волокнами в большой закопченной сковороде. Старшина Трофим Исаевич Якобчук сразу смекнул ситуацию, достал из загашника бутылку разбавленного спирта и кусок сала-шпик в замасленной газете. Зоя, неприязненно относившаяся к старшине, бросила на самодельный стол два небольших кусочка масла и печенье — командирский паек.

— Ты чем недовольна, Зойка? — попытался обнять ее Орлов.

— Всем довольна. Особенно когда ты воду в ступе толочь начинаешь. Парень целый день в засаде мерз, двоих фрицев прибил, а ты тут умничаешь, начальника из себя строишь.

— Че-его? — вскинулся было ротный, но Зоя сразу осадила его.

— Ничего. Ночью объясню. Наливайте, что ли.

Женщин на правом берегу было совсем немного.

Да и те находились при штабах. Ротная санитарка — большая редкость. Кому охота каждый день под обстрелом находиться? Зоя без труда перевелась бы в полковую санчасть, но Орлов ей был небезразличен. Хотя за последние дни она находила в нем все новые неприятные черты: высокомерие, эту дурацкую самовлюбленность. Молодой, а уже командует ротой, недавно орденом наградили, в звании повысили. Вот и не опомнится никак от успехов.

После третьей стопки Орлов благодушно заметил, обращаясь к парторгу:

— Ты, Петр Данилыч, приготовь завтра представление на Ермакова. Хоть боец так себе, — ротный неопределенно повертел пальцами, — но хоть какие-то результаты дает.

— Что-то дает, — согласился Юткин. — На «Отвагу» представление подготовить?

— С него достаточно «Боевых заслуг». А то загордится.

Парторг и старшина согласно кивнули, а оголодавший за последние дни младший лейтенант Шабанов подтянул поближе ломоть хлеба и зачерпнул картошки.

— И сало бери, не стесняйся, — проявил заботу Орлов. — Здесь все свои. Исаич, наливай еще.

Спустя какое-то время закурили. Старшина поучал младшего лейтенанта:

— Ты Юрия Семеновича держись. Он в авторитете. Не сегодня завтра могут на батальон поставить. А своих людей он не забывает.

Старшина умолчал лишь о том, что «своих людей» у Орлова почти нет. Парторг Юткин смотрит ему в рот, боясь, что его снова пошлют в окопы. Старый вояка Палеха ротного всерьез не принимал и сдерживал себя лишь потому, что заботился о дисциплине в роте. Третьим взводом временно командовал сержант, который больше молчал и держался особняком.

Вот такая обстановка складывалась среди командирского состава восьмой роты. Но, несмотря на мелкие дрязги, Орлов людей держал, заботился о снабжении и не отсиживался в своем блиндаже.

Ночью поступило пополнение, пятнадцать человек. Распределили поровну, по всем трем взводам. В основном молодняк, лет по восемнадцать, и трое-четверо постарше, возрастом за тридцать. Принесли на горбу несколько ящиков патронов и гранат.

— Ну как тут у вас? — спросил светловолосый парень в затрепанной шинели, третьего срока носки.

— Шинель на свалке подобрал? — поддели его.

— Какую уж дали. Да и вы здесь не в парадном ходите.

Измазанные в глине, продымленные бойцы восьмой роты словно вылезли из коптильни. Два дня назад горели баки с нефтью, и маслянистые черные клубы хорошо обдули траншею. В городе тоже не утихали пожары.

— Ничего, скоро сам такой будешь, — ободрили парня.

— Неужели весь город разрушили? — спросил другой новичок.

— Утром увидишь.

Немцы, как всегда, угадывали прибытие пополнения. Из темноты октябрьской ночи, завывая, посыпались мины. Ударили два пулемета. После одного из разрывов раздался сдавленный крик.

Тяжело раненный боец кое-как ворочался и хрипел. Когда сняли шинель и задрали гимнастерку, увидели, что грудь и живот пробиты осколками. Пока пытались наложить повязку, парень истек кровью. Прибывших удивило, что с мертвого сразу сняли ботинки, обмотки. Старшина осмотрел шинель, гимнастерку, сплошь издырявленные осколками и пропитанные кровью, махнул рукой:

— Хороните так. Шапку подберите.

— А где хоронят? — спросил кто-то из прибывших.

— Вон, под берегом. Понюхай лучше — угадаешь.

Другой новобранец разглядывал при свете ракет лужу крови, мелкие ошметки чего-то красного, клочки шинели, винтовку с расщепленным прикладом.

— Чего застыл? — спросил сержант. — Теперь здесь твоя ячейка. Соскреби кровь, выбрось за бруствер. Винтовку утром проверим, может, приклад починим.

Увидев, что боец мнется возле красного комка, сержант поднял оторванную кисть руки с двумя пальцами и швырнул далеко за бруствер.

— Привыкай, паря. И голову не высовывай.

Утром Ермаков едва встал. На ноге, между коленным суставом и бедром, напух огромный синяк. Пришла Зоя, осторожно помяла кожу вокруг, смазала зеленкой и достала пачку папирос. Курили, глядя на голубую, как летом, Волгу.

Стояло бабье лето. День был теплый, безветренный, вода отражала голубое небо. Где-то далеко, над поймой, носилось несколько истребителей. Изредка слышался стук пулеметов и авиационных пушек. Один из самолетов пошел резко вниз, раскручивая спираль. Огромная скорость падения ощущалась даже за несколько километров.

— Так крутит, что из кабины не вылезешь, — сказала Зоя. И добавила, когда раздался глухой взрыв: — Отлетался соколок.

— Может, это фриц?

— Может, но навряд ли. Сколько видела, больше наши падают.

Докурили папиросы, помолчали, затем Зоя сообщила:

— Тебя, Андрюха, на медаль представили.

— На такую же, как у тебя?

Санитарка невольно скосила глаз на медаль «За боевые заслуги», видневшуюся сквозь расстегнутую шинель.

— Угадал. Как вы ее называете, когда девок ею награждают? За половые услуги? Но я не только за услуги получила. Шестнадцать раненых с поля боя вынесла, когда бои за город начались. И осколок там же словила. Глянь.

Санитарка, не смущаясь, задрала юбку и показала еще не заживший шрам примерно на том же месте, куда угодила пуля Андрею. Он невольно отвел глаза, а Зоя рассмеялась.

Была она среднего роста, со скуластым лицом и вздернутым носом. Красивой назвать ее трудно, но что-то привлекательное есть. Не зря поспешно отвернулся Андрей от молочно-белых ног. Война, каждую минуту убить могут, а жизнь продолжается. И женщины по-прежнему возбуждают.

— Ермакова к командиру роты! — козырнул низкорослый боец, исполнявший обязанности посыльного.

— Не кричи, слышим.

Андрей поднялся. Зоя протянула ладонь.

— Помоги подняться, кавалер. Мне тоже идти надо.

Когда помогал санитарке встать, почувствовал, как ногти сжали его широкую ладонь сильнее, чем требовалось.

— Ну, удачи тебе, — откровенно улыбалась Зоя.

По каким-то правилам снайперам после засады полагается полдня или день отдыха. Ермаков числился рядовым бойцом первого взвода, а официальных, «ученых», снайперов в полку было всего двое.

Иногда они появляются на участке роты, оба в маскировочных халатах, винтовки с оптикой, а вместо ботинок с обмотками, которые поголовно носят бойцы, твердо вышагивают в крепких кирзачах. На рядовых внимания не обращают, ведут разговоры с командирами рот. Реже со взводными.

Располагаются по-хозяйски в каком-нибудь укромном месте и гонят подальше любопытных. Эту парочку в восьмой роте не любят. Позиции они занимают на линии траншей, вперед не выдвигаются. Может, и нет в этом необходимости, до фрицев расстояние небольшое, без оптики все видно.

Но близость снайперской засады чревата опасностью. После удачного выстрела немцы всегда отвечают огнем. Чаще всего минометным, от которого трудно укрыться. Снайперы давно уползли на свою базу (то бишь, в штаб), докладывать об успехах, а бойцы, вжимаясь в дно окопов, слушают тягучий звон очередной мины. Пронесет не пронесет?

Неплохое укрытие — «лисьи норы». Ниши, выкопанные под передней стенкой окопа. Но это укрытие спасает только от мелких 50-миллиметровых мин. Если в окоп влетает увесистая трехкилограммовка из 80-миллиметрового миномета, то остаться невредимым трудно.

Осколки хоть и застревают в земле, но взрывная волна глушит человека как обухом, едва не вбивая в глинистую стенку. После такого взрыва бойцы выползают, как очумелые, из носа и ушей течет кровь. Некоторые так и остаются в хитрой норе, если сильный удар ломает шею.

Орлов встретил Андрея, широко улыбаясь. Сообщил, что представление на медаль уже отправлено в штаб полка и через день-два боец Ермаков получит заслуженную награду.

— Ну, чего молчишь? — выждал минуту ротный. — Поздравляю.

И протянул узкую ладошку. Андрей ответил крепким рукопожатием. Давил не сильно, потому что после пяти лет работы на лесопилке мышцы окрепли, как после долгих спортивных занятий.

Но Орлов без фокусов не мог. Начал трясти ладонью, со смехом заохал:

— Такими лапищами ты своего командира из строя можешь вывести.

Странно и как-то не к месту прозвучало слово «свой». Да, Орлов командир его роты, но до «своего» ему еще далеко. Это не взводный Василий Васильевич Палеха, который каждого бойца по имени-отчеству знает, сколько детей в семье и кто ждет его на родине.

— Крепкие у нас ребята, — поддакнул парторг Юткин, который постоянно торчал в землянке ротного.

А ведь числится обычным красноармейцем, должен с винтовкой находиться в окопе, а он читает газеты, прихлебывает крепкий чай, приготовленный посыльным, и ведет задушевные беседы с бойцами, которые по разным делам появляются в ротном блиндаже.

— Слушай, Андрюха, — окончательно перешел на товарищеский тон старший лейтенант. — У нас сегодня неприятность вышла. Уж такая неприятность…

Орлов печально качнул головой. И парторг, отставив кружку с чаем (ведро за день выпивает!), тоже закивал, изобразив глубокую озабоченность. Оказалось, рано утром батальон посетил комиссар полка Щеглов. Проявляя заботу о личном составе, приказал общую побудку не устраивать.

— Мы сами потихоньку посмотрим что к чему.

Какое там «потихоньку»! С ним заявилась целая делегация: помощник по комсомолу, агитатор полка, трое автоматчиков из комендантского взвода, командир и комиссар батальона. Набрались еще прихлебатели, нужные и ненужные. Конечно, взяли с собой ротного Орлова и парторга Юткина.

Комбат Логунов, оглядев толпу, вздохнул:

— Тут до немцев всего ничего. Может, втроем сходим, товарищ комиссар? Орлов дорогу покажет.

— Все пойдем, — решительно заявил Щеглов. — С соблюдением маскировки, конечно.

Причина визита высокого начальства была следующая. Рота Орлова, как и многие другие подразделения, из-за нехватки людей сильно растянулась по флангу. Этим в штабе полка, а тем более дивизии, никого не удивить.

Но за сутки до этого немцы, предприняв настойчивую атаку и буквально завалив траншею соседнего полка тяжелыми снарядами, прорвались к Волге. Их кое-как оттеснили, но полностью отбить захваченные позиции не смогли. Теперь по катерам и баржам, снующим ночами по реке, били даже из автоматов.

— Просрали красные Сталинград, — доходчиво рассуждали отважные солдаты 6-й армии Паулюса и затягивали сразу в несколько голосов: «Вольга, Вольта, мать родная, Вольга руськая река…».

Пели немцы музыкально и бодро, наши отвечали руганью и выстрелами из винтовок. Отсчитывали разрешенное количество очередей ближние пулеметы, а фрицы манили бойцов в атаку:

— Вперед! Чего сидите? Мы уже пулеметы приготовили.

Красноармейцы смотрели на десятки трупов, устилавших берег, и переругивались от злости. Хотелось жрать, кончалось курево, раненые мучились в окопах до темноты. Эвакуировали их только ночью.

Подобный прорыв может случиться и на правом фланге восьмой роты. Взвод лейтенанта Палехи удерживал участок, рядом с которым тянулся к Волге небольшой овраг, поросший ивняком и скрученными, как веревки, обгоревшими вязами. По дну струился грязный ручей, и густо несло трупным духом.

Проблема состояла не только в малочисленности личного состава, но и в том, что овраг находился в стыке с седьмой ротой. Склоны были более-менее укреплены, но лезть в болотистую низину никому не хотелось. Считалось, что дно оврага надежно прикрыто со склонов.

Овраг и подходы к нему были утыканы минами, но долго ли отделению саперов расчистить проход? Одной ночи хватит. А перед рассветом внезапная атака, и вот он, песчаный берег реки в руках у немцев. Рой укрепления или пользуйся русскими окопами и ставь на прямую наводку минометы, «машингеверы», а кое-где и легкие пушки.

Корабли у русских, в основном, деревянные. Половина речного флота — бывшие рыбацкие сейнеры да баркасы, которые можно топить даже пулеметами. Займут фрицы овраг, вроются в склоны — и вот он плацдарм для следующего удара. Не говоря уже об утерянном очередном участке для переправы. Батальон Логунова занимал этот невыгодный со всех сторон рубеж не от хорошей жизни.

Выше по склону пытались зацепиться за разваленный толстостенный железнодорожный барак, но удержаться сумели там недолго. Немцы обрушили вначале пикирующие бомбардировщики, затем подогнали три танка, в том числе один огнеметный, и выжгли русских из развалин, несмотря на отчаянное сопротивление.

Василий Васильевич Палеха, смуглый, чем-то похожий на грека, перед начальством не гнулся. Доложил, что взвод ведет наблюдение, насчитывает семнадцать человек. На вооружении, кроме винтовок, имеются три ручных пулемета. Боеприпасы по норме, и даже сверх того.

— Станкового пулемета нет?

— Нет. Разбили «максимку».

Палеха вздохнул с такой печалью, что помощник по комсомолу, не выдержав, хихикнул.

— Тебе что, цирк тут? — обернулся к нему комиссар. — Здесь люди насмерть стоят. Противотанковые ружья имеются?

— Никак нет, отсутствуют, — бодро отозвался пожилой лейтенант Палеха.

— И людей у тебя маловато. Сегодня обязательно пополнение пришлю. Человек восемь-десять, а может, и больше наскребу.

Василий Васильевич промолчал. Долгая служба в Гражданскую и после нее научила его не слишком доверять обещаниям начальства.

— Станкач тебе нужен и противотанковое ружье.

— Неплохо бы.

— Автоматов сколько в наличии?

— Целых три.

— Шутник ты, лейтенант, — добродушно погрозил пальцем комиссар полка. — Наверное, из-за своих шуток до седых волос в лейтенантах ходишь. А тебе уже майорские «шпалы» пора носить. Сколько годков исполнилось? Небось сорок уже?

— Сорок четыре, — гордо вскинул свой греческий профиль Василий Васильевич Палеха, который командовал батальоном еще в двадцать восьмом году.

Щеглов смутился. Он был на одиннадцать лет моложе взводного.

— Автоматов тоже подброшу, — машинально пообещал комиссар.

— Спасибо. Лучше людей пришлите. Хотя бы пяток.

Палеха знал, что если обещают много, то можно вообще ничего не получить. Кроме того, будучи хозяйственным командиром, он хранил три немецких автомата, а один из ручных пулеметов был также немецкий, надежный МГ-34 с запасным стволом и ящиком патронов.

Беседа протекала дружелюбно. Помощник по комсомолу успел собрать несколько заявлений от бойцов с просьбой о приеме в ряды комсомольцев. Комиссар Щеглов, довольный дисциплиной, хорошим состоянием траншеи и пулеметных гнезд, уже намекнул комбату Логунову, что пора такого активного командира повысить в звании.

Комбат Григорий Матвеевич Логунов согласно кивнул, и все бы кончилось хорошо, но черт понес комиссара полка получше осмотреть немецкие позиции.

— Вон на тот склон поднимемся, — показал он направление. — Оттуда хорошо видно.

— Не надо, товарищ полковой комиссар, — попросил Палеха. — Опасно там. Снайперы балуются, и крупнокалиберный пулемет неподалеку.

— Ну и что теперь? — значительно оглядев свое многочисленное окружение, заявил Щеглов. — На войне всегда опасно.

И зашагал вперед. Илья Харитонович Щеглов собирался понаблюдать за передним краем немецких позиций из-за вязов и кустов ивняка, которые по его мнению являлись подходящей маскировкой.

Будь Щеглов с одним или двумя сопровождающими, немцы вряд ли бы его разглядели среди густого сплетения деревьев и зарослей ивняка. Подвела многочисленная свита, толпой окружавшая комиссара. Хруст сухой травы и непонятное мелькание сразу насторожило немецких наблюдателей с их сильной оптикой.

Крупнокалиберный пулемет в подвале разрушенного дома гулко, как в пустую бочку, отстучал пристрелочную очередь. Пули пошли с завышением.

— Ложись, — в отчаянии крикнул Палеха, но комиссар растерянно продолжал стоять с биноклем в руке, а остальные глядели на него.

Пулеметчик был опытный. Мгновенно скорректировал прицел, и следующая очередь, как косой, прошлась по ивняку. Розовощекий автоматчик свалился как подкошенный, упал комиссар, остальные мгновенно бросились на землю.

Пулемет продолжал сыпать очереди. Палеха, который никогда не терялся, крикнул своему помощнику:

— Огонь из всех стволов!

Взвод дружно огрызнулся. Два «Дегтяревых» и трофейный МГ-34 скрестили трассы на амбразуре, там поднялось облачко красной кирпичной пыли.

Подхватили комиссара и потащили вниз. Щеглову повезло. Пуля калибра 13-миллиметров распорола новую дымчатую шинель и прошла вскользь, разорвав кожу под мышкой. Шинель мгновенно стащили вместе с кителем, перевязали рану.

— В грудь угодило? — тревожно спрашивал Щеглов. — Легкое не пробито?

— Ничего опасного, Илья Харитонович, — влез пронырливый агитатор полка. — Ловко вы ихнего пулеметчика обхитрили. Он по кустам шпарит, а вы уже в укрытии.

— Ловко, — болезненно морщась, Щеглов ощупывал ноющую подмышку. — Кровь так и продолжает идти. Водка у кого-нибудь есть?

Водка, конечно, нашлась. Комиссар сделал несколько больших глотков и через силу усмехнулся. Это было его первое ранение за год войны. Щеглов не предполагал, что пули жалят так болезненно. А может, зажигательная угодила? Тогда точно, без осложнения не обойдется.

— Сейчас мы вас эвакуируем, — суетился комбат Логунов. — Все будет нормально.

— И побыстрее бы, — озабоченно торопил Палеха. — Через пару минут немец мины сыпать начнет.

— Рана, правда, не тяжелая? — тихо спросил у ротного помощник по комсомолу, проявляя положенную заботу о начальстве.

Смуглый, прокопченный за горячее лето сорок второго, взводный Палеха презрительно оглядел мордастого парня с лейтенантскими кубиками. Тебе бы как настоящему мужику воевать, а не бумажки в штабе перекладывать.

— А ты сам не видел — тяжелая или нет? — огрызнулся Василий Васильевич. — Царапина. И уносите быстрее своего генерала.

Не выдержав, крикнул вслед:

— У нас третьим взводом мальчишка-сержант командует. Не хочешь взвод принять?

Но комсомольский работник спешил не отстать от свиты и ничего не ответил.

Про бойца из комендантского взвода никто не вспомнил. В воздухе уже звенела первая мина, за ней вторая, а потом посыпались без счета. Пулеметчики Палехи знали свое дело и наверняка кого-то срезали. Возможно, попали в амбразуру. Теперь в ответ летели мины.

Палеха оборудовал просторный блиндаж под фундаментом разваленного железнодорожного склада. Взвод сидел, прислушиваясь к грохоту наверху. Мины и даже 105-миллиметровые снаряды бетонные плиты и груду кирпича не возьмут.

Хуже придется дежурным пулеметчикам, которых оставили наверху. Немцы рвутся к Волге и, пользуясь возможностью, могут предпринять атаку. Но обошлось без атаки. Зато на одного бойца во взводе стало меньше. Мина разметала бруствер прямо над головой пулеметчика. Каску сорвало вместе с верхушкой черепа, а искореженный «Дегтярев» отбросило в угол траншеи.

— Сходите за парнем, который Щеглова охранял, и похороните вместе с нашим. Эх, хороший пулеметчик был.

— И парень душевный, — вздохнул помкомвзвода. — Приперлись толпой, как на представление!

Принесли уже застывшее тело бойца из комендантского взвода, убитого пулей в живот. Палеха бегло полистал документы, глянул на фотокарточку невесты или подруги и распорядился:

— Сапоги снимите и автомат во взводе оставьте. А документы в строевую часть перешлите и доложите, что похоронили парня как положено.

Василий Васильевич никогда не называл Щеглова по должности — «комиссар». В его памяти сохранились комиссары той давней войны. Бывшие мастеровые или солдаты Первой мировой. Они не носили английские дымчатые шинели, не таскали за собой свиту прихлебателей и окопы обходили запросто, дымя самокрутками из дрянного табака. Хотя поболтать, выпить и за бабами прихлестнуть тоже любили.

А Ермакова вызвал к себе ротный Орлов. Долго прохаживался по адресу Палехи. Говорил, что тот заелся, на позициях творится бардак, фрицы тяжелый пулемет под носом установили, а Палеха и пальцем не ведет. Вот и дождались — комиссар ранен, в госпитале лежит, едва комбата не убили, помощника по комсомолу контузило.

Имей Орлов побольше служебного опыта и дальновидности, то не затеял бы никчемный, не прибавляющий ему авторитета разговор с рядовым бойцом, обсуждая своего коллегу — командира. Но ротный уже получил резкий выговор от комбата, считал это несправедливым, и в который раз начинал брюзжать на Палеху. Но если парторг Юткин за своей обычной кружкой чая согласно поддакивал, то Ермаков хмуро заметил:

— Зачем такую толпу надо было собирать? Вот и нарвались.

— Не умничай, это не наше с тобой дело.

— Зачем меня тогда вызвали?

— Получить боевой приказ. Отправляйся к своему дружку Палехе. Организуй засаду и точными выстрелами докажи фрицам, кто на Волге хозяин. И что ты не зря к боевой медали представлен.

Слишком напыщенная речь Орлова Ермакова раздражала. Он прослужил в роте достаточно и знал взаимоотношения начальства. Комбата Логунова поддерживает комиссар Щеглов, а сам Логунов после гибели прежнего командира роты назначил на освободившуюся должность начищенного шустрого Орлова. Говорят, комиссар полка посоветовал. Хотя все ожидали, что поставят рассудительного и опытного Василия Васильевича Палеху.

Ничего удивительного. Начальство не терпит рядом с собой соперников. Поставь Палеху ротным, оценят и комбатом назначат. Мужик он сообразительный, инициативный. Но Палеху не поставят. Щеглов и раньше его не слишком жаловал, а теперь и подавно.

Комиссар воспринял случившееся как пренебрежение к себе. Сунули под огонь тяжелого пулемета (такой калибр убивает наповал или делает человека калекой!), бросили в какой-то луже, никак не могли вытащить из-под обстрела, переживая за свои шкуры.

Пережитый страх (чудом уцелел!), боль в ране вызвали стойкое раздражение, неприязнь к своей беспомощной свите. А больше всего злости вызывал смуглый пожилой взводный. Клоун чертов! Еще издевался: «Уносите, мол, быстрее своего генерала». И боевую рану в грудь назвал царапиной. Сам-то первый в кусты нырнул. Ну вот теперь и служи взводным до конца дней.

Свое настроение комиссар передал комбату, а тот, в свою очередь, отчитал Орлова. Только руганью дело не решишь, надо уничтожить этот чертов дот. В крайнем случае, перебить наглецов-пулеметчиков.

— Этот дот не всяким снарядом возьмешь, — глядя в сторону, угрюмо заметил Ермаков.

— Выбивай пулеметчиков. Одного за другим. В общем, шевелись.

— Винтовка с оптикой нужна. С вас же потом спросят, что снайпера послали со старой трехлинейкой.

— Иди, иди, — отмахнулся Орлов. — Палеха станковый пулемет получил и бутылки с горючкой. Если такой умный — сумеет все как надо организовать.

Глава 2

ПОЕДИНОК С ДОТОМ

Василий Васильевич напоил Ермакова чаем. Не настоящим, конечно, но крепким, заваренным на сухих оранжевых листьях иван-чая. Сахару тоже не было, обошлись порошком сахарина. Зато ординарец принес несколько кусочков поджаренного хлеба.

Глядя, как долговязый боец пьет вторую кружку и жадно хрустит сухарями, лейтенант спросил с сочувствием:

— Не завтракал, Андрюха?

— Ночью кашей кормили. Ложек по пять досталось. Я и не разобрал, из чего она.

— Перловку разносили, — подсказал ординарец. — Только ротную порцию на весь батальон поделили. Два термоса во время обстрела утопили.

— Наши рыбы глушеной с утра набрали, — похвалился помощник командира взвода Матвей Черных. — Соменка приличного, судаков, ну и мелочи всякой. А до темноты уху не сваришь. Мы дымоход метров на десять вывели — не помогает. Бьют гады на любой дым.

Выбрались наружу, присели на откос железнодорожной насыпи. В этом месте крутой обрыв оставался позади. Метрах в ста через песчаные бугорки пробивался к Волге ручей. На отмели валялись остатки разбитой смоленой лодки и лежали несколько мертвых тел, расклеванных птицами.

— Не уберешь. Рискованно, — пояснил Черных. — Место открытое, да и тела разложились. Наши оружие и документы собирали, кого-то на спину перевернуть хотели, а человек, как студень, расползается.

Река была пустынна. Течение неторопливо несло горелые обломки, пятна нефти, иногда проплывали трупы. Тех, кого убили, прежде чем легкие заполнились водой, или разбухшие после нескольких дней пребывания на дне.

Волга к осени мелеет, появляется множество песчаных кос. Почти на каждой валялись какие-то обломки, лежали человеческие тела. Вокруг полузатопленной баржи возились мальчишки, чем-то набивали небольшие мешочки и везли добычу к берегу на автомобильных камерах.

— Баржа пшеницу везла, — рассказывал Палеха. — «Юнкере» бомбу под борт вложил, вот на косу и села. Поначалу бабы, мужики на плоскодонках мешки пытались вывозить. Им дали загрузиться, отплыть, а потом из пулеметов врезали. Почти всех побили. Одна женщина на плоту раненая лежала. Кричала, на помощь звала. Так ее и унесло вниз по течению. А мальчишек не трогают. Разрешают килограммов по пять-десять брать. Вот такая у них игра, детишек, значит, любят.

Покурив, выползли к огромной воронке, которая разнесла насыпь, согнула рельсы и разбросала вокруг расщепленные смоленые шпалы.

— Топливо для печки хорошее, — сказал Черных, — только дымит сильно. Если ночь светлая, лучше шпалами не топить.

Пристроившись на краю воронки, наблюдали по очереди из одного бинокля. Дот, находящийся метрах в трехстах, был практически неразличим. Прямоугольное черное отверстие, наверное, было раньше вентиляционным окном. Сверху груда кирпичей и балок.

— Глянь, место какое удобное выбрали, — показывал Палеха. — Низину под прицелом держат, ни днем, ни ночью не пролезешь. А главное, переправа здесь удобная. Только не сунешься.

В этом месте начинался остров Голодный, густо покрытый лесом и тянувшийся вниз по реке километров на тридцать. Суда, снабжавшие город, пересекали половину Волги под прикрытием острова, а затем выходили на прямой путь к причалам правого берега. Здесь им оставалось меньше километра, да и ближе к берегу переправу прикрывал высокий обрыв.

Путь, конечно, короче, чем пересекать всю реку, но суда постоянно поджидали немецкие артиллеристы и пулеметчики, непрерывно подсвечивая осеннюю ночь ракетами.

— Хрен с ним, со Щегловым, — делился своими мыслями Василий Палеха. — За всю войну первый раз под пули попал. Ободрали бок да новую шинель продырявили. Зато наконец обратили внимание на эту ловушку. Дот ближе всего к реке стоит. Две-три ночи молчит, речники начинают успокаиваться, пробуют протоку пересечь. Фрицы одну-другую фелюгу пропустят, а ту, которая покрупнее, как когтями цепляют. Патронов не жалеют.

Андрей и сам представил, какое выгодное место занимает дот. Шестьсот-восемьсот метров не расстояние для 13-миллиметрового пулемета. Пули броню пробивают, а от деревянных сейнеров только ошметки летят. Черпанет судно воды, или в двигатель пули угодят — сразу ход теряется, а он у этих развалюх и так больше десяти узлов не бывает. Вот здесь их и добивают. Минометы подключаются, если сейнер покрупнее. Фрицы в азарте даже из автоматов садят.

— На моих глазах, — рассказывал Палеха, — пулеметчики из дота сейнер перехватили. И не маленький, метров двадцать пять в длину. Первыми же очередями подожгли, а потом издырявили и ко дну пустили. Мы помочь пытались, а что нашими «Дегтяревыми» сделаешь, когда каждая пуля из дота пробоину с ладонь, а то и с две, выламывает.

— Сколько нам времени отпустили? — спросил Ермаков.

— Два дня. Обещали артиллерийскую поддержку с левого берега.

— Пустое дело, — отмахнулся Черных. — Выпустят с расстояния четырех километров десяток гаубичных снарядов, они на площади в гектар рассеются.

— Будем на себя, братцы, надеяться, — сказал Палеха. — Дот это мелочи, а вот у меня от сына письма полгода не приходят. Жена с ума сходит.

У Андрея тоже на душе тяжко. Братьям по пятнадцать-шестнадцать лет, может, и обойдет их война. Хотя берут уже семнадцатилетних. Кого в училище, кого «добровольцами» на фронт. В таком возрасте на что угодно уговорить можно. На двоюродного брата уже похоронка пришла. От отца, который служил в обозе, с весны ни одного письма.

Вроде в обозе безопаснее, но летом сорок второго целые армии вместе с генералами и обозами в плен попадали, а еще больше — сгинули без вести. Родину надо защищать, но больно уж эта защита кувырком летит.

Насмотрелся Андрей на поля, усеянные мертвыми телами, побывал в атаке, где комбат орал «вперед» и пулеметы выбивали цепи атакующих, как в тире. Только пыль, крики раненых, и бойцы, как оловянные солдатики, валятся.

Однажды увидели огромную колонну пленных. Это уже возле Дона было. Может, тысяча, а может, две тысячи оборванных, насквозь пропыленных бойцов. Кто, несмотря на жару, в шинели, кто — босиком, и молчаливое шлепанье тысяч ног.

Андрей решения умел принимать быстро, а тут заметался. Куда прятаться? Степь, полусгоревший хутор и речушка по колено. В одном из дворов увидел крышку погреба. Отсидимся, ребята? Может, не разглядят фрицы в бурьяне да среди горелых бревен и досок эту крышку. Ребята помялись. Двое вздохнули и пошли навстречу колонне, доставая листовки-пропуска из карманов.

А трое нырнули следом за Ермаковым в сырой темный погреб, куда проникали лишь мелкие лучики света. Просидели, пролежали на земляном полу без малого двое суток. Раньше выбраться не было возможности.

Наверху ходили, разговаривали немцы. Шарили по своей привычке, искали окруженцев, оставленное жителями барахло. Спасло ребят то, что сильный физически Андрей сумел подтянуть несколько обгорелых досок и хоть как-то замаскировать крышку.

После долгой ходьбы нестерпимо хотелось пить. Может, надо было вытерпеть, но обнаружили кадушку с осклизлыми мягкими огурцами и накинулись на них от голодухи и жажды, запивая огурцы заплесневшим рассолом.

На второй день всем четверым сделалось плохо. Соль забила гортань, нестерпимо пекло в желудке. Говорить не могли, потому что распухли языки, а губы, изъеденные солью, лопались и сочились кровью. Терпели. Хлебали остатки рассола, чтобы не задохнуться.

А когда соленая жижа кончилась, рванули из погреба напролом. Повезло, что в полусгоревшем хуторе остались лишь двое немцев с радиостанцией на мотоцикле. Андрей бежал к ближнему из них. Хотел крикнуть: «Руки вверх!» или «Хенде хох!», но из сожженной солью гортани доносилось лишь мычание.

Немец, несмотря на жару, был в каске. Перехватив винтовку, Андрей сбоку ударил с такой силой, что разлетелся на куски приклад, а у радиста смяло, раскололо обе челюсти. Второй фриц успел вскинуть автомат, но на него навалились сразу трое. Одного прошило через живот длинной очередью, но двое других красноармейцев молотили фрица прикладами, думая в этот момент только о воде.

Выхлебали трехлитровую флягу, вырывая ее друг у друга. Приятеля Андрея вырвало желчью. Ермаков и другой приятель почувствовали себя лучше. Кое-как завели мотоцикл, разбили рацию и двинулись в сторону Дона. Останавливались у каждого пруда или речушки, снова пили, а ночью кончился бензин. Мотоцикл бросили, двинулись дальше пешком, но вскоре умер еще один товарищ, видимо, соль сожгла желудок.

Когда вышли к своим, проверками их долго не мурыжили. Оба с оружием, в том числе, с трофейным МП-40, документы убитых захватили. Все в порядке, шагайте в строй. Автомат отобрали (не положено!), зато покормили. Холодную кашу проталкивали в глотку едва не со слезами. Снова трескались, кровоточили губы, лохмотьями покрылись языки. Но это ничего. Фельдшер прописал полоскать рот содой, и вскоре раны зажили.

А тот подвал Андрею снился еще долго. Ночью перехватывало дыхание, кричал со сна, почти наяву ощущая, как соль прожигает гортань. Жадно хлебал воду из фляжки, с которой никогда не расставался, и понемногу успокаивался.

Ермаков пристрелял за насыпью полученную трехлинейку. Хорошо, если бы снайперскую винтовку выдали, но приходится воевать, чем есть. Севернее, ближе к заводу «Красный Октябрь», не стихала орудийная пальба. Над огромным облаком дыма кружили две пары «мессершмиттов», наверное, вели огонь по каким-то целям, но непрерывный гул орудийных выстрелов, взрывы снарядов перекрывали все звуки.

От каждого подразделения требовали активной обороны, атак, которые заканчивались огромными жертвами. Ничего — за долгую октябрьскую ночь подвезут новое пополнение, которое растворится в узкой полосе обороны и за сутки будет снова выбито наполовину или на две трети. Чего-чего, а людей в России хватает, а сколько их гибнет — толком никто не считает.

На Мамаевом кургане и на «Красном Октябре» дерутся бригады, полки, и в контратаках участвуют тысячи людей. Что там по сравнению с этой мясорубкой возня на узком пятачке, который обороняет рота Орлова. Андрей сжал зубы и выпустил пулю в ломаный ящик, валявшийся на косе метрах в трехстах от берега. Услышал отчетливый треск, в сторону отлетела отколотая щепка. Попал. Отыскал еще несколько целей и с разного расстояния проверил прицел. Трехлинейка била точно.

Вечером, как и обещал Палеха, сварили уху. Даже картошки немного раздобыли, а вот хлеба не дождались. Хлебали рыбный отвар, обсасывали хребты. Запили жидкую уху водой и стали ждать ужина. А Ермаков лег пораньше спать. Место для завтрашней засады он уже присмотрел. Ныл синяк на ноге, расплывшийся желто-фиолетовым пятном до колена.

— Ты ужина ждать не будешь? — спросил Василий Палеха.

— Посплю, если удастся. Нога на ночь глядя разнылась.

Лейтенант покивал, налил граммов сто водки и протянул сухарь.

— Спи. Тебе завтра свежим надо быть.

— Буду.

Сквозь сон слышал, как явились снабженцы Их долго и сварливо ругали за то, что долго добирались. Те оправдывались и предлагали желающим пересечь разок-другой Волгу. В блиндаже спокойнее прятаться. Не дослушав окончания спора, Андрей снова погрузился в сон.

Когда проснулся, солнце, поднимавшееся огромным красным шаром за спиной, высвечивало безобразную картину всеобщего разрушения: закопченные скелеты домов, выгоревший поселок на горе, дым, поднимающийся из разных мест. На мысу острова Голодный догорал баркас. Большой тополь неподалеку искромсало прямым попаданием, оторвало метра три от верхушки, посшибало ветви.

Дом возле железнодорожной ветки зиял новыми пробоинами, там что-то дымилось. Удивительно, что Ермаков ничего этого не слышал, погрузившись в крепкий сон. Утром отказался от завтрака. Правило — на «охоту» идти только с пустым желудком, дольше проживешь. Фляжку с водой приготовил заранее, а Палеха (золотой мужик!) дал сверток с печеньем, сахаром и плащ-палатку. — С богом, Андрюха!

— К черту.

Боль в ноге немного за ночь утихла, двигаться стало легче. Отполз метров на восемьдесят от взводной траншеи и пристроился в старом окопе, вырытом еще в начале боев за город.

Снайперскому делу Андрея не учили, до всего доходил сам. Хотя на соревнованиях по пятиборью научился стрелять неплохо. Но снайперская охота это не только стрельба, а и умение находить надежную позицию для ведения огня. С вечера присмотрел укрытие на случай минометного обстрела у основания выщербленной стены, защищенной грудой кирпича, и частично прикрытой сверху расщепленной дверью. Укрытие — так себе, но лучшего поблизости не нашлось.

Передний край оживал. С высот Мамаева кургана дала несколько залпов по левобережному лесу батарея 105-миллиметровых гаубиц. Немецкие артиллеристы знали, что пусто там не бывает. Привозят запасы боеприпасов, продовольствия, ждут своей очереди на переправу маршевые роты. В кого-нибудь попадут.

Взрывы снарядов, падающих в лесу, малоэффективны. Деревья гасят осколки и взрывную волну, а людей размещают в глубине леса, низинах, пересохших ериках. Беда, если тяжелый снаряд ударит в дерево, возле которого находятся бойцы.

Здесь уж как повезет и под каким углом рванет снаряд. Может, осколки разлетятся поверху, срезая ветки и верхушки соседних деревьев, а может, обрушатся смертельным снопом вниз, там, где лежат тревожно переговариваясь, бойцы, в большинстве не нюхавшие пороха. Гадают, что их ждет завтра, доставят ли обед и когда поведут к переправе.

Ничего уже не будет. Сухие листья падают на тела, пробитые острыми, как зубья, осколками. Расползаются тяжелораненые. Кому-то повезло, их защитили раскидистые тополя и заросли вяза. Братскую могилу роют здесь же. Эти ребята до Сталинграда уже не дойдут. Отвоевались.

На закуску немецкие гаубицы выпустили несколько фугасов, целясь в бревенчатый причал у поселка Красная Слобода. Бревна массивные — этим калибром их не перешибешь. Порванные тросы быстро восстановят саперы, заменив заодно расщепленные доски и мелкие бревна.

Ермаков уже два часа следил за амбразурой дота, прикрытой металлической заслонкой. Блеснули линзы немецкой оптики, фрицы осматривали берег. Кое-где вели огонь пулеметы обычного калибра, легкие минометы. Мощные пули крупнокалиберного «машингевера», укрытого в доте, способны за полкилометра пробивать броневую плиту, но достойной цели для себя немцы пока не видят.

Внизу, на мокром песке, вышагивали вороны, раздергивая останки человеческой плоти. Эти ребята на кромке берега в большинстве останутся пропавшими без вести. Вряд ли их товарищи успели забрать документы, а упавший человек не обязательно убит. Да и кто там ночью чего понял? Упал боец, отлежался, а потом попал в другую часть. И будут ждать без вести пропавшего и год, и два и даже, когда война закончится.

Броневая заслонка поднялась повыше. Значит, фрицы что-то приметили. Левее окапывались бойцы соседнего полка, но их прикрывал бугор. Стрелять по ним бесполезно, немцы патронов на них не тратили. Вдоль левого берега на большой скорости прошел катер — до него слишком далеко. Тоже ни к чему себя лишний раз обнаруживать.

Переправа днем сокращалась до минимума. Но масса бойцов 62-й и 64-й армий постоянно нуждалась в огромном количестве боеприпасов. Без хлеба и махорки можно прожить. Раненые под обрывом потерпят до ночи, а кто умрет от заражения или не вовремя сделанной операции, такая, значит, судьба.

А без патронов никак не проживешь. Октябрь сорок второго был месяцем непрерывных немецких атак. Если кончатся патроны — труба дело. Бойцы копаются в заваленных окопах, выворачивают карманы убитых, воротя нос от нестерпимой вони. Находят пол сотни патронов россыпью, несколько обойм в порванном подсумке. Смятый пулеметный диск наполовину опустошен, но сколько-то патронов осталось.

В обрушенной ротной землянке должен бы оставаться небольшой старшинский запас. Рыхлую землю разгребают лопатками, касками. Есть! Среди глины, камней, клочьев одежды и останков тел нашли несколько просмоленных пачек патронов, две пулеметные ленты и ящик чудом не сдетонировавших гранат.

Ура, живем! Но если разделить найденные боеприпасы на взвод (тем более на роту), то до вечера не хватит. На штыках не продержишься. Поэтому с левого берега посылают мелкие суда, иногда бронекатера, а то и простые лодки с допотопными подвесными моторами, заранее обрекая половину из них на уничтожение.

Вот и сейчас прошел на полной скорости знакомый бронекатер С-40 с бортовым номером «Об». Кто везет, на того и грузят. Капитан «шестерки» — молодой, отчаянный, но уже набрался опыта и пересек Волгу почти благополучно.

Почти, потому что полевая 7 5-миллиметровка угодила в носовую часть фугасным снарядом, вырвала кусок палубы, но остановить ход смелого корабля не смогла. Хоть кто-то и погиб из экипажа, но тридцать тонн груза доставлено: мины, патроны, снаряды к легким пушкам, махорка, сухари и прочее.

А еще принято посылать с курьером засургученные конверты. Могут в спешке харчи и медикаменты забыть, но конверты с увесистыми гербовыми печатями не забудут. Там приказы, инструкции, грозные предупреждения: «Держаться… ни шагу назад… разъяснять бойцам ответственность… за трусость к трибуналу… к расстрелу… в штрафные роты (они только-только появились)». Как же такие пакеты забудешь взять? Без них война — не война, и все рухнет.

«Шестерка» доту с его крупнокалиберным «машингевером» не по зубам. Да и не хотят фрицы рисковать. На бронекатере трехдюймовое орудие в танковой башне и три пулемета. Могут ответить так, что мало не покажется.

И хотя риск получить снаряд в амбразуру минимальный (капитан отчаянно маневрирует, бросает корабль из стороны в сторону, уклоняясь от плотного вражеского огня), немцы не согласны и на этот минимальный риск.

Орудие бронекатера вело беглый огонь на ходу. Если шесть килограммов добротного русского тротила и стали влетят в амбразуру, то расчет размажет по стенам. Лучше не рисковать без нужды. Покурить, похлебать теплого кофе из термоса и дождаться подходящей цели, наблюдая за Волгой через опущенную броневую заслонку.

Такая цель вскоре появилась. Пассажирский катер-трамвайчик, который до войны ходил в заволжские хутора, возил отдыхающих на пляж. Многочисленные окна в трюме заколотили досками, рубку обшили тонким листовым железом, но пароходик остался тем же беззащитным речным извозчиком со скоростью десяток узлов.

Катер вывернулся из-за обрывистой оконечности острова и, выжимая все возможное из своего стодвадцатисильного двигателя, шел к правому берегу. Только острая необходимость заставляла пускать в почти безнадежный путь такие катера, лишенные брони и с трудом выжимающие свои десять узлов. Немецкие самолеты ввязались в схватку с нашими истребителями, и первую половину пути судно прошло благополучно.

Теперь катер обстреливали из полевых орудий — с холмов, а заслонка на амбразуре поползла вверх, давая возможность открыть огонь из крупнокалиберного пулемета.

Очередь. Еще одна. Ермакову показалось, что при свете вспышек он хорошо видит лицо в глубине дота. Андрей нажал на спуск. Пуля выбила рыжее облачко кирпичной крошки. Надо взять чуть левее и не торопиться. Стреляная гильза, звякнув, отлетела в сторону, а хорошо смазанный затвор подал очередной патрон с бронебойно-зажигательной пулей.

Удивительно, но Андрей не услышал своего второго выстрела — слишком сильно был напряжен. Но пулемет замолк, и, пока длилось это недолгое молчание, Ермаков загнал в казенник третий патрон. Пулемет снова ожил. Трассы хлестнули по воде, потом заплясали огоньками на борту катера, ближе к корме, там, где находится двигатель.

После третьего выстрела огонь из дота прекратился. Броневая заслонка сползла вниз. Но в катер, замедливший ход, летели мины. Андрей переполз на запасную позицию. В его сторону из окопа рядом с дотом посылал очереди чешский ручной пулемет «зброевка» с магазином сверху.

Укрытие у Ермакова надежное, но от мины не спасет. Пока минометчики добивают катер, но через пяток минут развернут один из самоваров, и если огонь будет плотный, то какая-нибудь мина обязательно влетит в окоп. Андрей лихорадочно пополз в сторону разваленной железнодорожной будки.

Чешский пулемет его не отпускал, срезая сухие стебли, выбивая крошево щебня. Одна из пуль прошла так близко, что Ермаков ощутил на лице толчок сжатого воздуха. Он скатился в воронку, понимая, что до будки доползти не сумеет.

Тем временем тяжелогруженый катер, избитый осколками и пулями, набирал все больше воды и едва плелся. Заслонка амбразуры дота снова поднялась, и пулемет ударил размеренными очередями по 8-10 пуль. Если мины летели с большим разбросом, то крупнокалиберный «машингевер» посылал пули точно в цель. Горела капитанская рубка, дымилось машинное отделение. Трассы ложились на уровне воды, и в отверстия пробивались десятки новых струек.

Ермаков, обозленный, уже не владея собой, выстрелил, стараясь попасть в ручного пулеметчика, который не давал ему поднять головы. Пучок пуль пропахал влажную землю, забросав его срезанной травой.

Взвод Палехи тоже вел огонь. «Максим», полученный по распоряжению комиссара, посылал длинные очереди в сторону дота, но дуэль закончилась быстро. Немецкий расчет на несколько минут отвлекся от тонущего катера. Тяжелые пули хлестнули по щиту, пробили казенник и кожух. Второй номер, подававший ленту, схватился за плечо и сполз в окоп.

Сержант, командир расчета, пытался перевязать глубокую рану, но пуля натворила дел: перебила ключицу, вырвала на выходе огромное отверстие. Парень истек кровью на руках сержанта.

Тем временем катер резко осел на корму. Из трюмов поднимались пузыри воздуха, судно тонуло, не дотянув до берега полсотни метров. Из десяти человек экипажа на поверхности воды виднелись шестеро. «Зброевка» оставила в покое Ермакова и вместе с крупнокалиберным пулеметом добивала команду. Андрей, приподнявшись на локте, поймал в прицел пулеметчика, который в азарте поднялся над гребнем стены.

Выстрел оказался точным. Пулемет, загремев, покатился по камням и, зацепившись сошками за арматурный прут, повис стволом вверх. Из дота, обозлившись, снова взялись за русского снайпера. Тем временем трое оставшихся в живых моряков с катера выбрели в прибрежные кусты, где их подхватили бойцы Палехи и повели в блиндаж.

— Был катер и нет его, — обжигаясь, пил горячий чай машинист в обгоревшей спецовке и перевязанными руками. — И капитана тоже нет. Тридцать лет по Волге и Каспию ходил. Все, отплавался наш капитан.

Пришла Зоя, сменила повязку одному из раненых моряков. Следом явился старший лейтенант Орлов, подвыпивший и раздраженный:

— Сидите? Катер у вас под носом на дно пустили. Как в тире, очередями дырявили, пока вы здесь лапу сосали. А ты, снайпер хренов? Для чего тебя держим? Да еще на медаль представили.

— Товарищ лейтенант, — не обращая внимания на выкрики Орлова, козырнул Палехе посыльный, — там в кустах еще одного моряка нашли.

— Живой?

— Нет, мертвый.

— Ну вот, еще один погибший. Попрятались по норам, никакой активности. Я…

— Иди-ка ты к себе, Юрий Семенович, — тихо посоветовал Василий Палеха. — Дай нам погибших похоронить. Успокоимся, решим, что дальше делать.

— А что решать и рассусоливать? Воевать надо. Читал, как гвардейцы сражаются? Ни днем, ни ночью фашистам покоя не дают. Ночью подползли и блиндаж взорвали, целый взвод накрыли.

— Так мы же не гвардейцы, — стругая ножом прутик, грустно сообщил Василий Васильевич. — Как умеем, так и воюем. Куда уж нам фашистский взвод одним махом накрыть или там шапками закидать.

— Умничаешь, Палеха? Забыть не можешь, как в больших начальниках ходил?

— Иди-ка проспись, Юрий Семенович. Несешь сам не знаешь что.

— Думаешь, если батальоном когда-то командовал, то теперь на меня наплевать? Я тебя…

— Что меня? — отбросил прут в сторону Палеха.

Чувствуя, что подвыпивший командир роты ввязывается в позорную склоку, Зоя поспешно тянула его из блиндажа. Знала, что Палеха куда опытнее свежеиспеченного ротного и все решит как надо. На выходе обернулась к Ермакову:

— Как нога, Андрей?

— Ничего, хожу потихоньку.

— Если потихоньку, то мышца воспалена. Приходи, гляну. Может, в санчасть надо обратиться.

— Какая санчасть! — буркнул в дверях лейтенант Орлов. — У него специальное задание от командира батальона. Или отсидеться хочешь? Я трусов у себя не потерплю. Восьмая рота всегда впереди.

Потом глянул по очереди на Андрея и Зою. Ничего не сказал, но погрозил кулаком:

— Смотрите у меня! Вижу, скучаете друг без друга? Ну-ну, доиграетесь…

— Иди… не устраивай сцены, Отелло хренов, — подтолкнула она Орлова.

А с левого берега, спустя час, скупо отстрелялась дивизионная батарея 122-миллиметровых гаубиц. Выпустили три пристрелочных снаряда и восемь фугасов по цели. 20-килограммовые снаряды поднимали фонтаны земли и битого кирпича. Грохоту было много. Только трудно поймать цель в мешанине разрушенных домов, грудах всевозможных обломков, среди обгоревших ломаных тополей и вязов. Да и расстояние в три-четыре километра сильно рассеивало снаряды. Одно утешение для наших артиллеристов — объектов фрицевских в городе много, авось, кого и накрыло.

Позвонил комбат Логунов. Ротный, видимо, наплел ему невесть чего. Обычно спокойный, капитан, повысив голос, отчитал Палеху:

— Отсиживаться никому не дам. Если на каждом участке катера топить будут, останемся без патронов и жратвы.

— Ну и чем ты мне прикажешь катера прикрывать? У меня во взводе, кроме винтовок и трех ручных пулеметов, другого оружия нет. Еще штыки имеются, но ума не приложу, как ими катера защищать. А винтовочные патроны кончаются. Почти все израсходовали, пока катер спасти пытались.

— Пришлю я тебе патронов, — смягчаясь, проговорил комбат. — Как там твой снайпер?

— Троих фрицев сегодня уничтожил.

Доклады ротных командиров о количестве убитых немцев Григорий Матвеевич Логунов воспринимал обычно с изрядной долей недоверия. Палеху он уважал, называл по имени-отчеству и знал, что тот не подведет.

Сейчас даже жалел, что поддался дурацкому самолюбию и не поставил опытного командира Палеху во главе роты. Да еще комиссар Щеглов масла в огонь тогда подлил: «Выдвигай молодых, напористых. Что, Орлов роту не потянет? Еще как потянет, воевать будет как надо, а не портянки у печки сушить». Вот и выдвинули бравого лейтенанта Орлова с подачи комиссара.

Тот, действительно, с первых дней проявлял активность. Уже на третий день лично пошел ночью со своими бойцами и закидал гранатами немецкий пулеметный расчет. И в атаку его взвод неплохо сходил, отбив мешавший батальону выступ. За что получил Красную Звезду и «старшего лейтенанта».

Рассчитывал на Орлова, оправдываясь перед собой за Палеху, только новый ротный надежды не слишком оправдывал. Быстро привыкал к водке, принимал решения наспех, полагая, что в этом и состоит боевая активность.

Вот и дождался. Приперся сегодня выпивший с жалобой на Палеху: «Или он, или я. Мне такие не нужны. Любимчиков развел, снайперы мух не ловят».

Комбат Логунов болтунов на место быстро ставил. Рявкнул на расходившегося Орлова:

— Иди проспись. Мелешь сам не знаешь что. Ермаков сегодня трех фрицев уничтожил. Все бы вы так воевали.

Отправив ротного отсыпаться, спросил Палеху:

— «Максим» нормально работает?

— Нет «максимки». Разбили.

— Ну, другого у меня нет. Жди, пока подвезут. Я тебе последний из резерва отдал. Миной, что ли, накрыли?

— Из дота крупнокалиберный пулемет казенник пробил и кожух издырявил.

— Ну вот видишь, какие там паскуды. Сожги или взорви этот дот к чертовой матери. И комиссар наш успокоится.

— Сожгу, — пообещал Палеха.

— А я тебя в гости приглашу. На жареную баранину.

— Только если Орлова там не будет.

— Чего он тебе сдался? И вообще, учти, что во взводных я тебя держать долго не буду.

— С Орловым местами поменяешь? — подковырнул Василий Палеха комбата. — Такого командира грех обижать. Одни сапоги да портупея чего стоят — хоть прямиком на парад отправляй.

— Ладно, не умничай, — буркнул Логунов. — На обиженных воду возят.

— А чего обижаться? Блиндаж у меня получше, чем твой. Командирский доппаек получаю. До лейтенанта даже дослужился.

— Иди к черту, — засмеялся Логунов и положил трубку.

Когда закончили разговор с комбатом, Палеха приказал подсчитать количество патронов, гранат и бутылок с горючей смесью. Боеприпасов, благодаря разворотливости Василия Васильевича, было пока в достатке.

Дней пять назад на отмели затонул баркас, и Палеха дважды посылал своих бойцов за добычей. Глубина была метра два, люди в холодной воде намерзлись до посинения, пока доставали ящики и коробки. Притащили тяжеленный мешок махорки, радуясь, что не будут страдать без курева. Но когда махру высушили, оказалось, что она никуда не годится — никотин вымыло водой.

— Спалим мы этот дот, — с азартом восклицал Палеха. — Иначе нам Щеглов всю плешь проест и комбату покоя не даст. Все за порванную шинель злится, а про своего погибшего автоматчика даже не вспомнил.

Помкомвзвода Матвей Черных, рассудительный, возрастом немногим более тридцати, задумчиво протирал патроны. Его побитое крупными оспинами лицо кривилось от давней контузии.

К октябрю сорок второго в роте осталось совсем мало бойцов, призванных год назад. Матвей был из немногих, прошедших вместе с отступающей армией путь от западной границы и почти до Москвы. За это время был трижды ранен и три раза выходил из окружения. Обязанности свои выполнял на редкость добросовестно, но все чаще его охватывала тоска. В селе под Борисоглебском у Матвея остались жена, четверо детей и мать с отцом в возрасте под восемьдесят. Тридцать человек ушли из села в первое военное лето и, судя по письмам, остались в живых всего двое-трое. Он уже примирился с неминуемой гибелью, старательно заполнил сведения о себе и закатал исписанный кусочек бумаги в «смертный медальон».

Палехе такое настроение своего помкомвзвода не нравилось, подбадривал, как мог, но Матвей лишь молча смотрел на лейтенанта влажными грустными глазами.

— Чего ты меня, Василий, утешаешь? — как-то выкрикнул он в сердцах. — Воевать за полтора года не научились, да и не научимся. Куда ни глянь, наши русские лежат. Пол-России уже под немцем. Такие у нас грамотные командиры и комиссары. Щеглов на передний край как на колхозное собрание приперся — теперь от страха отойти не может, а нам расхлебываться.

Сегодня в ночь Матвею предстояло идти взрывать дот. Заменил бы его Палеха, да некем. Надежным бойцом был младший сержант Никита Вереютин. Но медлительный, добродушный — в командиры, да еще на такое рискованное дело — не годится.

— Никита, — подозвал Палеха Вереютина. — Бросай свои задушевные разговоры с бойцами по делу и без дела. Эта доброта когда-нибудь дорого обойдется, а ты командир отделения, сержант, не забывай про это. Сегодня ночью, если что с Матвеем случится, возглавишь группу и доведешь дело до конца.

— Есть, — козырнул Вереютин и, помявшись, спросил: — А что с Матвеем может случиться?

— Убивают иногда на войне, заметил, наверное?

— Так точно, заметил.

— Ну и на хрена дурацкие вопросы задавать? В общем, Матвей Черных группу поведет, а Вереютин в случае чего его заменит.

— Поведу, куда я денусь, — отозвался Черных. — Только куда эта тропинка приведет, которые саперы протопчут?

— К доту, — отрезал Палеха. — И прекрати тоску разводить, ты у меня первый помощник. — Потом обернулся к Ермакову. — Ас тобой, Андрюха, я не знаю, что решать. Ты ведь снайпер, а там горючкой да гранатами действовать будем, автоматы возьмем, какие есть.

— Пойду со всеми. Мне же поручили дот уничтожить.

— Эх, нашему теляти волка бы одолеть!

— Вроде того и выходит, — согласился Андрей. — Два раза я в амбразуру попал. Может, зацепил кого из пулеметчиков, может, просто напугал, а что толку? Замену они быстро находят, а мне против ихнего «машингевера» и десяти минут не продержаться. Дурь какая-то — с трехлинейкой против дота воевать.

— Конечно, дурь, — согласился Палеха.

— Сильный у них пулемет, легкой пушке не уступит. Когда начали очереди сыпать, я думал, кирпичная стена меня защитит, а от нее обломки в разные стороны и дыра в две ладони.

— Винтовку с собой возьмешь?

— А чего же еще? — удивился Ермаков. — Автоматов лишних нет, нож у меня имеется, гранатами поделитесь.

— Поделюсь, — растроганно ответил взводный, у которого оба сына были старше Андрея. — Золотые вы все ребята, только…

А что «только» — недоговорил. Впрочем, Андрей старого лейтенанта и так понял. Недолгая жизнь золотым ребятам отпущена, и ничего с этим не поделаешь.

Вышли часа в два ночи. Город искрил ракетами и трассирующими очередями. Во многих местах что-то горело, хотя со времени большой бомбежки 23 августа и пожара, сожравшего Сталинград, прошло уже полтора месяца. Чему удивляться? Дома на три четверти одноэтажные, слепленные из всякой рухляди, кизяков, жердей, глины.

Немногие многоэтажки (в три-пять этажей), рухнув после бомбовых ударов, тлели, то затухая, то вновь загораясь. Нефть в огромных баках давно сгорела, сплывая огненным потоком по Волге. Но время от времени бомбы или тяжелые снаряды поджигали лужи мазута или нефти, скопившиеся в оврагах или подземных трубах.

Ночь в Сталинграде никогда не наступала. Загорались и медленно затухали многочисленные осветительные ракеты. Выгорали лесистые овраги, сухой кустарник — дожди большая редкость для этих мест. Вдруг вспыхивали от трассирующей очереди уцелевшие мазанки где-то на склоне оврага, огонь полз по уцелевшим тыквенным и арбузным плетям.

Первые метров сто прошли, лишь слегка пригибаясь. Впереди трое саперов, следом Матвей Черных, Никита Вереютин и еще шесть бойцов. Среди них Андрей Ермаков. Под ногами хлюпала овражная жижа, затем поднялись по обрыву и здесь едва не нарвались на веер разноцветных трассеров.

Может, услыхал дежурный пулеметчик подозрительный шорох, а может, встрепенулся со сна и врезал в сторону недобитых большевиков. Сколько их уже постреляли, разнесли снарядами, утопили в Волге. Но тянется с того берега нескончаемая орда в рыжих долгополых шинелях, ботинках, примотанных к икрам зелеными тряпками.

И перебежчиков хватает. С жадностью хлебают через край суп, жалуются на комиссаров, голод, бессмысленные атаки, проклинают колхозы, Сталина. Несут все подряд, и ложь, и правду, лишь бы выжить.

Но Сталинград держится. Бегут, в сущности, единицы, по сравнению с той массой, которая упрямо дерется за узкую полоску берега и сдаваться не желает. Летом больше бежали, а сейчас зима на носу. И русские, и немцы помнят, чем закончилась прошлая зима. Ударят морозы, русские тоже ударят — так говорят старые солдаты.

Пулеметчик глянул на часы. До конца смены оставалось минут сорок. С тоской задумался, в какую даль загнала его судьба. Полтора года служил в Польше. Веселая сытная жизнь. Женщин менял, когда хотел. С последней не рассчитался, задолжал двести марок. Пришла к казарме, а он товарища послал. Тот соврал, мол, перебросили срочно в Россию.

Вот и накликал. Под раскаленным солнцем катили через степи, которые не кончаются. Убогие деревушки, глиняные дома, дети в лохмотьях. Оживились, когда добрались до Дона. Там принимали заявки на будущие участки земли. Конечно, после победы.

А земля плодородная, черная, как ржаной хлеб, пойменные луга, где целые стада выращивать можно. И вода в реках чистая, прозрачная, видно, как шевелят хвостами рыбины.

Ели домашнюю сметану, ловили или покупали за гроши уток, гусей. Крестьяне кланялись, снимали картузы и никогда не торговались. Чувствовали будущих хозяев. Однажды изнасиловали девушку лет пятнадцати. Платить деньги было жалко. Кто-то предложил застрелить ее и бросить в воду.

— Всплывет через день-два, шуму не оберешься, — возразил самый старший в компании.

Застрелить и прикопать проще. Но долго, да и патруль набрести может. Девушка билась от страха в истерике, она понимала некоторые слова — учили ведь в школе немецкий.

Выход нашли. Девку успокоили. Собрали ворох ненужных, ничего не стоящих польских злотых, добавили горсть алюминиевых пфеннигов. На пальцах объяснили, что деньги большие, хватит купить новую одежду или поросенка. Девушка, спотыкаясь, брела прочь, она не пришла еще в себя от ужаса и судорожно сжимала в ладони потертые бумажки и серые алюминиевые монетки с изображением орла.

— Интересно, поверила сучка, что эти деньги ничего не стоят? — спросил кто-то.

— Русские тупые, — ответил пулеметчик. — Ей можно было сунуть фантики от конфет или подарить на память упаковки от презервативов.

Удачная шутка вызвала дружный смех.

На подступах к Сталинграду начались отчаянные бои. Высохшая за лето степь горела, лежали бесчисленные тела убитых — в основном, русских, но все чаще попадались и солдаты вермахта.

— Почему не убираете? — спрашивали у похоронщиков, показывая на безобразно раздутые на жаре тела камрадов.

— Не успеваем, — огрызались похоронщики. — Но мы стараемся. О вас позаботимся особо.

На глазах у пулеметчика стали грузить опухший труп. Внутри лопнуло, на землю потекло что-то тягучее, солдаты шарахнулись прочь от невыносимой вони.

— Чистенькими хотели до Сталинграда доехать, — смеялись над молодежью похоронщики, в основном, дядьки в возрасте.

В русских окопах блестели россыпи стреляных гильз. Из перемолотых гусеницами ячеек несло той же трупной вонью. Русские пушки были разбиты и сплющены, но артиллеристы, видимо, сражались до конца — неизрасходованных снарядов почти не оставалось.

То в одном, то в другом месте стояли обгоревшие танки, некоторые нового образца, с удлиненными орудиями и дополнительной броней. Новая броня от русских пушек их не спасла. Из кузова грузовика пулеметчик мог проследить картину недавнего боя. Русские подпускали панцеры на сотню метров и поджигали из своих мелких противотанковых пушек.

Кое-где тела русских и немцев буквально сплетались. Здесь, возле брустверов и в траншеях, виднелись следы недавних рукопашных схваток. Конечно, гренадеры действовали отважно и прорвали оборону. Но как страшны и обезображены были их лица, рассеченные саперными лопатками, головы, треснувшие от ударов кованых прикладов.

Все русские были вооружены винтовками со штыками. Четырехгранные узкие, как иглы, лезвия оставляли совсем крохотные отверстия, но каждый солдат вермахта знал, что удары этих штыков приносят смерть. Чаще всего мучительную, так как русские били врага в живот, прокалывая кольца кишок, мочевой пузырь или поражая самое уязвимое место — солнечное сплетение.

В этом месте машины двигались, как назло, медленно, все было изрыто траншеями и воронками. И со всех сторон на проезжающих смотрели помутневшие от жары выпученные глаза, а черные рты были распахнуты в последнем крике.

Кто-то из знающих рассказывал, что в Красной Армии не хватает патронов, а штыковому бою солдат учат весь день, оставляя час-два на изучение трудов Сталина.

Грузный рыжеволосый солдат неуверенно хвалился, что со своим пулеметом он не подпустит русских ближе ста метров:

— Гляди, сколько их навалено из МГ-34?

— А вон и пулеметный расчет лежит, — ободрили его. — Тоже с МГ-34 воевали, а затем бежать пытались, но их штыками в спину добили. Когда несется такая орда и каждый из них выпил по кружке водки, русских уже ничего не остановит.

— Перед штыковым боем не следует есть горох, — учил другой умник. — Один удар — и все содержимое плещется у тебя в брюшине.

От таких разговоров становилось тошно. Допивали остатки рома или шнапса, курили одну за другой сигареты.

Почти в каждой деревне или хуторе вырастало кладбище — ряды крестов с касками наверху и аккуратными табличками с именами-фамилиями. Говорили, что позже их заменят на мраморные памятники.

Мало кто в это верил. Генералам, может, и поставят, а солдаты — отработанный материал. Как говаривал Наполеон — «навоз истории». Русские, конечно, войну проиграли, но и Германии она обошлась такими потерями, что не скоро дойдет дело до мрамора. Все это было давно, в славное время побед и жирной жратвы. Сейчас все по-другому. Мрачные развалины, темная холодная река, много погибших друзей и ничего бодрого впереди. Русские поклялись, что не отступят за Волгу. Вдруг это так и случится? А когда река замерзнет, по льду хлынут резервные части, сытые, в полушубках, со своими начищенными штыками, к которым прибавилось немало пулеметов.

Пулеметчик наклонился и, загораживаясь воротом шинели от пронизывающего ветра, прикурил сигарету. Внезапно он почуял опасность, сделал движение, чтобы обернуться, но шею рванули с такой силой, что хрустнули позвонки. Нож вонзился ему в грудь. Сержант Черных осторожно опустил тело на дно окопа и быстро выпрыгнул наружу.

Во взводе очень бы пригодился пулемет. Тем более нового образца МГ-42 с оптическим прицелом, но тащить на себе лишнюю тяжесть было не с руки. Можно захватить на обратном пути. Только лучше не загадывать — будет ли он вообще, обратный путь.

Неподалеку резко хлопнул миномет. Зазвенела, набирая высоту, мина. Следом еще один хлопок, и все вокруг заполнилось ярким светом. Ракета медленно опускалась на парашюте, и длилось это долго.

Группа, растянувшись цепочкой, продолжила путь. Ночью, когда становилось относительно тихо, более отчетливо плыли запахи дыма, нефти, разлагающейся плоти, горелого железа. Временами ветерок с Волги, разгоняя вонь, приносил дух сырости, водорослей и нахолодавшей за последние недели воды.

Доты чаще всего оборудуют немного в стороне от основной линии траншеи. Обстреливают их гораздо чаще, и если пулеметчики могут отсидеться под толстым слоем бетона и кирпичей, то солдаты в землянках и легких блиндажах несут немалые потери.

Этот дот тоже находился в стороне от траншеи и кирпичных нор. Такое положение немного облегчало задачу, но какое-то охранение и наверняка мины поблизости имеются.

— Кажется, здесь, — прошептал сапер, показывая рукой в темноту.

— Давай присмотримся, — опустился на корточки Черных.

Но развалины выглядели одинаково. Гребень стены, который выбрал для ориентира сержант, ничем не отличался от соседнего. Амбразура пряталась в темноте.

— Кажись, вон там, — неуверенно подтвердил свою догадку сапер.

Ермаков дождался очередной ракеты и тоже узнал место. Гребень развалило снарядом, но амбразура различалась хорошо, по-прежнему прикрытая заслонкой. Боятся, что запустят гранату, а наблюдатель находится где-то рядом.

Двое бойцов, держа автоматы наготове, полезли по уступам вверх. У одного из-под ботинка вывалился кирпич. Раздался возглас на немецком языке. Бойцы замерли, вжавшись в груду кирпича. Возглас повторился, уже с угрозой. Требовали откликнуться или назвать пароль. Шипя, взлетела новая ракета. При ее свете Андрей увидел немца в громоздкой теплой шинели с автоматом в руках.

Тот, который запускал ракету, теперь держал наготове гранату, готовясь выдернуть запальный шнур. Оба бойца из взвода Палехи непростительно медлили. Если их даже не заметили, то немцы не успокоятся, пока тщательно не проверят подходы. Свет ракеты начал меркнуть, немец рванул шнурок, и почти одновременно выстрелил Ермаков.

Пуля вошла точно в середину груди. Гранатометчик исчез, а его напарник дал длинную очередь наугад. Если автоматные пули шли куда попало, то граната взорвалась под ногами одного из бойцов, который взбирался на дот.

Теперь медлить было нельзя. Черных и Ермаков выстрелили в автоматчика одновременно, но тот оказался на редкость проворным, нырнул в свою нору и выбросил оттуда сразу две гранаты. Теперь ракеты, шипя, взлетали повсюду. Взрывами гранат оба бойца, так и не сумевшие взобраться на крышу дота, были тяжело ранены и ворочались в луже быстро растекающейся черной крови.

Группа, как было условлено, разделилась на две части. Матвей Черных с одним из саперов минировали амбразуру. Андрей со вторым сапером подбежали к задней дверце. Куски тола были сложены в вещмешок, запальный шнур торчал наружу.

Спички гасли, их задувал ветер. Оба нервничали. Боец, подбежавший на помощь, сунул зажигалку, огонек бензинового пламени вспыхнул и погас, успев все же зажечь шнур. Мешок со взрывчаткой полетел под дверцу, но добровольный помощник, выронив зажигалку, упал, тяжело раненный очередью сверху.

Наблюдатель с крыши добил бойца и выпустил остаток магазина в Ермакова и сапера, которые вжались в стену. Пули размалывали обломки кирпичей у них под ногами, рядом шипел бикфордов шнур, подбираясь к брускам тола. В этот момент у наблюдателя закончился магазин.

— Бежим!

Андрей дернул сапера за руку, и оба кинулись в темноту. Унтер-офицер на крыше, меняя магазин, не увидел мешка со взрывчаткой, а шипение бикфордова шнура заглушали выстрелы и хлопки ракет. Рвануло так, что осыпался угол траншеи, за который успели нырнуть сапер и Андрей.

Дверцу вмяло внутрь, но металл выдержал. Тело бойца, так вовремя подоспевшего со своей зажигалкой, превратилось в бесформенный обрубок, на груди тлел изодранный в клочья бушлат. Ермаков секунду колебался, прежде чем бросить бутылку с горючей смесью, но времени оттащить в сторону тело бойца не оставалось.

— Ну что, кидаем? — спросил сапер, который считал Андрея за старшего. — Авось, не обидится парень.

Бутылки, звякнув, раскололись. Густая жидкость вспыхнула, залила бетонированную площадку перед дотом и сочилась в щель, где взрыв отогнул дверцу.

— Мало взрывчатки! — кричал сапер. — У них дверь сантиметров пять толщиной.

Матвей Черных и второй сапер тоже сработали не слишком удачно. Вещмешок с толом откатился по склону метра на полтора, и взрыв не вышиб заслонку, лишь отколол края кирпичей.

Из соседней траншеи уже бежали на помощь. Немцы разглядели при свете ракет, что взорвать дот русским не удалось. Красноармейцы скупо отстреливались из автоматов, но боезапаса надолго не хватит. Двое бойцов, которые первыми пытались взобраться на дот, лежали, иссеченные осколками. Их торопливо перевязали. Одному, который мог кое-как передвигаться, Черных приказал:

— Иди… ползи. В общем, выходи к нашим, пока всех в кольцо не зажали.

Проклятый дот не горел. Из-под дверцы выбивало дым, но команда дота затаилась, ожидая с минуты на минуту помощь.

— Матвей! — позвал Ермаков контуженного взрывом сержанта. — Я полезу наверх. Там позиция удобная, сколько смогу, задержу атакующих. А вы что-нибудь придумайте. У нас времени не больше десятка минут.

Пристроившись за мешками с песком, Ермаков выцеливал мелькающие фигуры и, нажав на спуск, торопливо передергивал затвор. Стрельба получалась неточной, хотя одного он, кажется, срезал. Важнее было прижать атакующих к земле. Беглый огонь, пули, пролетающие над головой, заставляли немцев искать укрытия, но одновременно они усилили огонь.

Атака прекратилась. Понеся какие-то потери, немцы не торопились подставляться под пули. Привычки противника Ермаков знал. Догадывался, что вот-вот посыпятся мины, и спасения тогда не будет. Обожгло руку повыше локтя. Андрей с руганью передернул затвор. Неужели придется подыхать на крыше этого проклятого дота?

К нему вскарабкался Матвей Черных. Что-то искал, потом показал на невысокую трубу, сантиметров тридцать в высоту.

— Вентиляция. Я так и думал, что она тут есть.

Пулеметная очередь заставила их прижаться теснее к бетонной плите. Из распоротого пулями мешка сыпался песок. Сержант осторожно опустил в трубу одну, за ней вторую бутылку. Вырвался язык пламени.

— Там, наверняка, решетка, — сказал Черных. — Может, двойная. Я с такими штуками уже сталкивался. Гранат бы еще или бутылку с горючкой.

Андрей пошарил руками вокруг: фляга с водой, ребристая коробка из-под противогаза и завернутая в тряпку бутылка с горючей смесью, про которую он в горячке забыл. В нише лежали две небольшие гранаты, похожие на гусиные яйца, и автоматные магазины.

— Кидай, у тебя лучше получается, — протянул он бутылку и гранаты Матвею.

Со всех сторон стреляли. Черных опустил бутылку в трубу а затем, выдернув запальные шнуры, бросил обе гранаты одновременно.

Взрыв перекосил трубу. Огненным языком взметнулась горючая смесь, внутри дота разгорался огонь. Часть команды выскакивала через амбразуру, остальные, отжав заднюю дверцу, пытались выбраться с тыла.

Трое пулеметчиков, которые выбирались через амбразуру, сумели выскочить. Забросали подходы гранатами, а затем под прикрытием автоматных очередей скатились по склону и исчезли среди развалин.

Трое других немцев с трудом протискивались через заклинившую дверь. Их подгонял огонь. На унтер-офицере горела одежда, но он непрерывно стрелял, прикрывая двух своих подчиненных. Их расстреляли в упор, и все трое остались лежать у входа. Внутри дота трещали в огне патроны, раза два рвануло как следует — видимо, сдетонировали гранаты.

На задание уходили одиннадцать бойцов, вернулись шестеро. Сапера с перебитыми ногами донести не смогли, истек кровью на полпути. Из амбразуры, задней дверцы и трубы вырывалось пламя, дот продолжал гореть, а на позиции роты посыпались мины.

Глава 3

КУРСЫ СНАЙПЕРОВ

Наверное, немцам было бы легче воевать в Сталинграде, не преврати они его в сплошной лабиринт развалин. Можно было использовать танки, выкатывать ближе к русским позициям артиллерию. Но в мешанине разрушенных зданий, заводов, на улицах, сплошь заваленных руинами и перерытыми огромными воронками, техника была бессильна.

Четвертый воздушный флот под командованием генерал-полковника фон Рихтгофена, четко выполняя приказ Гитлера, обрушил на Сталинград такое количество авиабомб, что город, носящий ненавистное для фюрера имя, практически был стерт с лица земли.

Предусмотрительно оставили нетронутыми часть одноэтажных домов на окраинах и поселок Бекетовку, предназначенные для зимних квартир. Квартирмейстеры торопились поделить их между корпусами и дивизиями, но вскоре стало не до дележки.

Командующий 62-й армией Василий Иванович Чуйков, несмотря на то что удерживал лишь малую часть города, взял инициативу в свои руки. Немцы всегда старались избежать ближнего боя, особенно в ночное время. Чуйков навязал им именно такие бои. Штурмовые группы по 8–10 человек ночами проникали в тыл врага и в коротких схватках забрасывали гранатами и выжигали огнеметами порой целое немецкое отделение или окопы минометчиков.

Немецкая авиация в городе теряла свою эффективность. Невозможно бомбить противника, когда он находится в полусотне шагов от тебя. А в ответ на сигнальные ракеты, показывающие позиции красноармейцев, летели ответные русские ракеты. В мешанине цветных вспышек пилотам было невозможно разобраться, куда бросать бомбы.

В Сталинграде снайперское движение быстро становилось массовым и всячески поощрялось командованием. Снайперских школ в Красной Армии практически не было. Снайперы обучались в дивизионных краткосрочных школах, запасных полках.

Ну а в Сталинграде готовили метких стрелков как могли, и недостатка в добровольцах не было. За год войны у большинства красноармейцев накопился личный счет к фашистам. К тому времени уже не оставалось в России семей, которые бы не потеряли сына, отца, не говоря о других родственниках и близких друзьях.

«Убей немца!» — многократно повторял в своем обращении знаменитый журналист Илья Эренбург. И слова его передавались, обретая беспощадную решимость. Слишком большой счет накопился к немцам, и щадить их не собирались. «Убей немца!» — иначе он убьет не только тебя, но и твою семью.

В дивизии, где служил Андрей Ермаков, отбирали бойцов для снайперской учебы. Она была рассчитана на две недели. Но сразу же возникли сложности с выбором места. Да и две недели слишком большой срок, когда в ротах нередко насчитывалось по 20–30 человек и направлять кого-то на учебу было слишком накладно.

Общая обстановка в городе складывалась не в нашу пользу. Непрерывные бои шли на участке длиной 25 километров: от северных окраин города (Тракторный завод, заводы «Баррикады», «Красный Октябрь»), охватывали Мамаев курган, центр города и правый берег речки Царицы, едва не до поселка Бекетовка.

В своих листовках немцы изображали Сталинград в виде мелкого кружка на фоне бескрайней нацистской империи. Кружок протыкал массивный кинжал или пришлепывала свастика. Город в кольце, из которого нет выхода.

Опасно врать — теряешь авторитет. В сентябре, водрузив флаг на полуразрушенное здание обкома компартии, в Берлине торжественно объявили, что Сталинград взят. Бравурная музыка не смолкала с утра до вечера. Немцы и немки со слезами умиления обнимались и поздравляли друг друга. Наконец-то война заканчивается.

Однако Сталинград не был в кольце. 62-я и 64-я армии, прижатые к Волге, оборонялись отчаянно, а вместо мнимого кольца изгибалась по берегу Волги гигантская пружина оборонительных линий. Кое-где она сжималась практически до крайней точки, бои шли у кромки берега. Пружина не поддавалась, огрызаясь контрударами, после которых возле русских траншей все больше прибавлялось немецких трупов.

— Эй, русские, давай перемирие на два часа, — предлагали из немецких окопов. — Надо бы убитых похоронить?

— Что, воняют сильно? — отвечали из траншеи. — Можно и потерпеть. Привыкайте!

— Зараза, инфекция, — объясняли тупоголовым азиатам.

— Тогда вытаскивайте, — разрешали командиры.

Ой как тяжко приходилось нашим бойцам, не успевавшим хоронить своих товарищей. Но бесконечные цепочки немецких похоронных команд, уносивших в тыл несостоявшихся победителей, прибавляли бодрости. Не зря мы здесь сражаемся.

К 15 октября войскам Паулюса удалось овладеть почти полностью самым крупным в городе Тракторным заводом и выйти к Волге на участке два с половиной километра. Оборона Сталинграда была расчленена, а суда, подвозившие по ночам пополнение, боеприпасы и продовольствие, расстреливались при свете ракет прямой наводкой и несли большие потери.

Страшной была переправа через Волгу. Роты и батальоны размещались в трюмы. Когда корабли тонули, а происходило это очень быстро, сотни людей были просто не в состоянии выбраться наружу.

На узких лесенках, ведущих вверх, стискивались клубки человеческих тел, кто-то вышибал прикладами иллюминаторы, но протиснуться через них было невозможно. Очевидцы рассказывали, что нечеловеческий крик заживо уходящих под воду людей, перекрывал грохот взрывов.

Вот в таких условиях группу будущих снайперов в количестве двадцати человек собрали под высоким волжским обрывом и объявили, что с сегодняшнего дня начинаются учебные занятия. Снайперских винтовок имелось штук пять, остальные обещали подвезти позже.

Кроме обычных трехлинеек, выдали несколько винтовок с металлическими складными прицелами без оптических линз. Регулируя длину прицельных трубок разной толщины, можно было добиться довольно точной наводки на небольшом расстоянии.

Но примитивные прицелы без оптики для боя не годились. Трубки цеплялись друг за друга, а крохотный кружок прицельного устройства ограничивал видимость. С помощью этого странного изобретения предполагалось постигать азы прицеливания. Когда трубки заклинивало и они начинали терять балансировку, цепляясь друг за друга, их без сожаления снимали и убирали куда-нибудь подальше.

Условия для занятий были не менее примитивными, а землянку в обрыве копали по очереди. Человек шесть рыли и укрепляли будущее жилище, остальные проходили обучение. Стрелков подобрали опытных, оружие они знали хорошо, но тренироваться в стрельбе было негде.

Полоса песчаного берега под обрывом была шириной метров сто, а где и того меньше. Под защитой высокого обрыва располагались причалы, временные склады, санитарные части. Берег был тылом Сталинграда и напоминал муравейник.

Здесь круглые сутки кипела работа. Перевязывали и даже оперировали раненых. Ремонтировали поврежденные суда, выдавали снабженцам патроны, продукты, которые не успели получить ночью. Мелкие группы, навьюченные мешками и ящиками, поднимались по многочисленным тропинкам наверх, к своим ротам и батальоном, где не стихали взрывы и стрельба. Берег непрерывно обстреливался. Высокий обрыв неплохо защищал от снарядов, но мины с их навесной траекторией сыпались то в одном, то в другом месте. Здесь действовали политотделы и суды, патрули задерживали праздношатающихся, и особисты быстро разбирались с ними. Дисциплина поддерживалась жесткая. Без этого перевалочного пункта сражавшиеся части просто не смогли бы снабжаться.

Часто налетали немецкие самолеты. Важный для обороны города участок имел довольно слабую зенитную оборону. Истребителей не хватало, зениток тоже было мало. От вражеских самолетов берег обороняли в основном пулеметы (иногда счетверенные) и небольшое количество крупнокалиберных ДШК. Нанести существенный вред бронированным «Юнкерсам-87» они, как правило, не могли.

Раненые, рядами лежавшие на брезенте, с тоской следили за пикирующими «юнкерсами». Обидно погибать, когда выжил в бою, ночью тебя отправят в госпиталь на левый берег, и вдруг снова приближается смерть.

Расчет счетверенного «максима» пытался преградить путь, сбить с боевого курса головной «юнкере», но разноцветные трассы лишь искрили, рикошетя от фюзеляжа. Второму пикировщику досталось, он с натугой набирал высоту, из-под капота выбивалась струйка дыма.

Появились две пары «лавочкиных». На перехват наших истребителей свалились сверху «мессершмитты», и воздушный бой круто переместился вверх, где имелось больше простора для маневра. Санитарки перевязывали бойцов, получивших новые ранения, кого-то относили в сторону — этим уже не поможешь. А над Волгой неслась еще одна пара «мессеров», догоняя пушечными очередями катер с грузом.

Взводом будущих снайперов командовал лейтенант Чумак Николай Васильевич. Провожая взглядом стремительно несущиеся вдоль Волги «мессершмитты», отрывисто заговорил. Немцы завязли в уличных боях, тяжелая техника уже не столь эффективна, как обычное стрелковое оружие. О роли снайперов долго не распространялся. В условиях городского боя они способны наносить значительный урон противнику, сравнимый с пулеметным огнем.

И сразу перешел к тактическим занятиям. Как правильно выбирать место для засады и обязательно оборудовать запасную позицию. Советовал избегать приметных мест, может, и удобных для ведения огня, но бросающихся в глаза противнику.

— А вот подбитые танки, например? — спросил Матвей Черных.

— На участках, где нам придется воевать, их немного, — ответил Чумак. — Они выделяются на фоне развалин. Хотя броня и толстая, но если тебя засекут, то живым вряд ли уйдешь. Немецкие фугасные огнеметы бьют на сто метров. Влепят направленный заряд горючей смеси, и поджаришься вместе с коробочкой.

— Или обломок трубы над котельной торчит, скажем, метра три, — продолжал лейтенант. — Тоже выгодное место, особенно, если в трубе пробоина имеется. Хороший обзор, а при нужде в котельную нырнуть можно. Неплохо вроде, так?

— Так, — поддакнул мелкий конопатый боец и широко заулыбался.

— Тебя как зовут? — спросил лейтенант.

— Красноармеец Быков Максим.

— Женатый?

— Двух дней не хватило. Пока невеста ломалась, мне повестку прислали. Вот ведь беда какая.

Слово беда прозвучало через букву «я». Строй будущих снайперов дружно заржал.

— Действительно, «бяда». Так и ушел на войну, бабу не попробовав.

— Я в запасном полку к санитарке одной подкатился и что надо получил.

— Шустрый ты, Макея!

— Какой есть.

— А почему невеста отказала? — спросил лейтенант. — Парней не хватает, откажешь одному да другому и останешься одна куковать.

— Наверное, слишком красивую выбрал, — предположил кто-то. — Они всегда выламываются.

— Не в красоте дело, — объяснил Максим. — Ничего особенного. Все как у других, и на лицо не красивше меня. Хозяйство у ее отца справное. Коровы, пчельник, баркас рыбацкий с парусом. У меня семья бедноватая. Ну, это все ерунда. Обещала ждать.

— А ты, значит, на санитарку…

— Воздух! — заорали сразу с нескольких сторон.

Две пары «мессершмиттов» пронеслись на высоте метров сто вдоль кромки берега. Это были дерзкие и смелые пилоты. Скорость «мессеров» 550 километров в час, они возникли словно ниоткуда, многие бойцы не успели даже залечь. Пять-шесть бомб рванули на кромке песка и мелководья.

Бомбы были килограммов по двадцать каждая. Буксир, стоявший на ремонте у бревенчатого причала, качнуло, ударило бортом о бревна. Сквозь пробоину хлынула вода, судно быстро оседало на дно, вскоре наружу торчала лишь рубка и часть палубы.

Двое моряков вели под мышки раненого товарища. Еще один полз по толстым доскам причала, оставляя за собой дорожку крови. Плотный веер пуль и 20-миллиметровых снарядов прошел по участку, где впритык друг к другу лежали раненые.

Андрей отчетливо видел, как пули пробивали тела, снаряды отрывали руки, перемалывали кости ног. Медсестра и два санитара метались от одного пострадавшего к другому. Их было много. Запас патронов для пулеметов у «мессершмиттов» составлял две тысячи штук — немцы боеприпасы не экономили.

Кто-то кричал, несколько человек ползли к обрыву в поисках убежища. Возле счетверенного пулемета лежал боец с головой, словно облитой красной краской. Сержант и двое помощников исправляли повреждения в своей установке, которой не успели воспользоваться.

— Вот такие дела у нас, — неопределенно произнес лейтенант Чумак. — Ладно, продолжаем занятия.

Из восьмой роты на курсы направили также Антона Глухова, с которым Андрей познакомился еще в первый день пребывания в Сталинграде.

Больше одного-двух человек из рот не забирали (воевать некому), но Антон выделялся среди остальных меткостью стрельбы и быстрой реакцией. Буквально через пару часов после того, как их разместили в траншеях на берегу Волги, Антон выследил немецкого лейтенанта. Тот хладнокровно рассматривал позиции русских, облокотившись о щит небольшой 47-миллиметровой пушки.

Антон, не спрашивая ни у кого разрешения и долго не раздумывая, выстрелил и попал точно в цель. Бинокль, выпав из рук лейтенанта, звякнул о щит орудия. Офицера подхватили и куда-то понесли. Пушка открыла огонь. Антон выстрелил снова, ранил наводчика, выпустил по остальным артиллеристам остаток обоймы и сел покурить.

— Ну ты даешь, парень, — удивился Василий Палеха. — Но вообще-то без команды стрелять не торопись.

Ночевали, тесно сбившись в землянке, вырытой в откосе. С Волги задувал холодный ветер и хлопал куском брезента, который наполовину прикрывал вход.

По ночной реке шло непрерывное движение. В небе висели ракеты. Гасли одни, загорались другие, освещая темную воду и суда, спешившие к берегу. Ракеты предательски освещали баржи и катера. Трубы старых пароходов, топившихся углем, искрили, выдавая себя.

Одно из многочисленных немецких орудий, которое вело огонь с холмов, поймало в прицел сноп искр. Тяжелый снаряд ударил огненным комом, осветил пароход, кувыркающуюся в воздухе смятую трубу, еще какие-то обломки.

Теряя управление, пароход описывал круг. Рубка, надстройки, спасательные шлюпки загорались, охватывая палубу. Это был один из старых тихоходов, сделанный из дерева. Высохшие за полвека доски и брусья с ревом вздымали высоко вверх языки пламени.

С бортов бросались в воду люди. Кто-то успевал избавиться от винтовки и вещмешка, но тянули вниз тяжелые ботинки, намокшее обмундирование, а холодная октябрьская вода за считаные минуты сковывала мышцы.

На отмели, ближе к левому берегу, горела баржа. Вокруг нее плясали вспышки разрывов. Тяжелый снаряд, не меньше шести дюймов, ударил в баржу, разметал носовую часть. Корма, наполовину погруженная в воду, завалилась набок, отблескивая при свете ракет широким днищем. Уцелевшие бойцы брели через протоку на берег.

С левого берега отвечали наши дальнобойные орудия. Снаряды шелестели то выше, то ниже. Один прошел совсем низко над обрывом, заставив Андрея невольно сжаться. Возможно, кто-то из артиллеристов не доложил в гильзу мешочек с порохом, и гаубичный снаряд едва не пропахал обрыв.

Потом грохнуло с такой силой, что с потолка посыпался песок, сорвало плащ-палатку. Видимо, тяжелый снаряд угодил в немецкий склад боеприпасов. Удивительно, но некоторые курсанты продолжали спать, смертельно уставшие после долгих бессонных ночей и постоянного напряжения.

Ермаков закурил самокрутку, к нему потянулся прикурить Максим Быков.

— Не спится, — пожаловался он.

Рядом невесело засмеялись несколько человек. В темноте светились огоньки самокруток.

— Под такую стрельбу только и спать, — сказал Матвей Черных. — Каждую минуту ждешь, ну вот в тебя ахнет. Верите, себя не жалко, а как подумаю о детях, сердце сжимается. Порой нервы не выдерживают. Думаешь, пусть шарахнет, и всем мученьям конец.

Тоскливые рассуждения семейного сержанта не поддержали. Ребята в группе были, в основном, молодые, а в молодости большинство считают себя бессмертными.

— Ты, Андрей, до войны стрелять учился? — спросил Максим Быков.

— Охотился, в кружок ходил. Ну и по пятиборью за район выступал.

— Говорят, ты фрицев больше десятка на счету имеешь. Правда?

— Наверное.

— У Антохи Глухова их не меньше.

— Поменьше, — отозвался из темноты Глухов. — Когда меня миной контузило, я четыре дня в санчасти пролежал, а ты счет увеличивал.

Глухов был на семь лет старше Ермакова, работал в Куйбышеве на заводе. Имел броню. Летом, когда на фронтах стало совсем туго, призвали и его. Рассказывал, как отступали ночами через степь. Однажды вдруг проснулись, а вокруг пшеница горит. Заметались, пламя как в топке гудит. Попался один опытный мужичок, все мечутся, а он за ветром наблюдает, потом скомандовал: «Вот в эту сторону бежим».

— Ну и побежали. Задыхаемся от дыма. Кто-то упал, так и не поднялся, а мы миновали это поле и без сил свалились. А тут немец на мотоцикле катит. Может, увидел нас, а может, просто по своим делам ехал. Этот фриц нас тоже заметил, остановился, метров ста не доезжая, и спокойно так закурил.

— Они нас тогда за людей не считали, — сказал Макея, — когда мы от Харькова драпали.

— Ну вот, — продолжал Антон. — Сидит в своем мотоцикле, курит, автомат на коленях лежит. И видно, что ни черта он нас не боится, а раздумывает, что дальше делать: или резануть из автомата или подождать, пока мы на задних лапках приползем.

— Много вас было? — спросил лейтенант Чумак.

— Человек двенадцать. А что толку? Кто обожженный, кто контуженный. Пока из пожара выбирались, половина винтовки повыбрасывали. Ну, ребята стоят, смурные, кому в плен охота?

— А стрельнуть кишка тонка? — подковырнул конопатый Быков, мелкий и худой в противовес своей фамилии. — Винтовок штук пять у вас оставалось? Не так?

— Так или не так, — отмахнулся Антон. — Я на заводе с четырнадцати лет работал, каждый год грамоты получал, а на премии костюм и часы купил. В бюро комсомола состоял, с директором вместе на собраниях сидел, а здесь себя такой сявкой почувствовал. Мы ведь только и делали, что две недели убегали да прятались. Зерно сырое жрали, а из хуторов нас гнали, хлеба не давали. Убирайтесь, пока немцы не увидели.

— Что, все такие сволочи? — спросил Андрей.

— Не все. Иногда молоком поили, картошку ели, а в других местах гнали, как собак. Конец вам, москалям, пришел. Морально мы подломленные были, — горячился неглупый и честный парень Антоха Глухов. — Как тут не сломишься? Сколько наших побитых да гусеницами подавленных в степи валялось — не сосчитать.

— Ну а дальше что с тем фрицем?

— Может, и погнал бы он нас в плен или пострелял. Только один из наших руки поднял и говорит: «Сталин капут!». И лыбится во всю морду, подлизывается, сволочь. А фриц улыбается, ближе нас пальцем манит и показывает: «Оружие бросайте». Я винтарь вскинул, патрон всегда в стволе держал, и навскидку ему в грудь. Живучий оказался, давай мотоцикл разворачивать. Я его второй пулей прикончил.

— Ну а дальше что? — спросил Чумак.

— Все молчат, степь, немцы кругом. Если поймают возле убитого, живьем на куски порежут. В общем, потихоньку, потихоньку половина разбежалась, а со мной человек пять остались. Взяли автомат, жратву забрали, а мотоцикл подожгли.

— У меня почти такая же история, — сказал Андрей. — Я тоже фрица на мотоцикле уделал.

— Ну, держи тогда мосол! Друзьями будем.

— Смелые вы, ребята, — вздохнул Макея Быков. — И фрицев постреляли, и людей за собой вели. Вам вся статья снайперами быть. А я кто? Колхозник.

— Какая разница. Воевать всем придется.

— Смотря где, — кутаясь в шинель, сказал Максим. — Я в пехоте с февраля по июль пробыл. Считай, полгода. Три взвода за это время сменил. Два раза ранило и бомбой контузило. Если бы в госпитале три месяца не отвалялся, давно бы в земле гнил. Я и войны толком не видел, каждый раз либо в первом бою, либо во втором доставалось.

Андрей молчал, думая о своем, а Максим продолжал:

— Под Миллерово в атаку сходили, половина роты в степи осталась. На следующее утро наливают водку и приказывают по сигналу ракеты снова вперед. Со штыками против пулеметов. Один заартачился. Водка в другую сторону подействовала: «Не побегу — и все тут!». Не побежишь? Здесь и останешься. Политрук ему из ТТ в лоб как дал — только брызги из затылка полетели. А я шагов семьдесят успел пробежать. По ногам, как оглоблей, шарахнуло, очухался в госпитале.

— Думаешь, в снайперах легче будет?

— Может, и легче. Как скотину на убой не погонят. Вся надежда только на себя.

— Не надейся, отсиживаться не дадут, — хмуро предупредил лейтенант Чумак. — Каждый день отчет: чем занимался, в кого стрелял. Если кишка тонка, лучше сразу отказывайся.

— Ничего не тонка, — обиделся Макея, — стреляю я не хуже других.

— Ну это мы еще посмотрим.

Занятия продолжались одиннадцать дней. За это время привезли снайперские винтовки с трехкратными оптическими прицелами. Всем не хватило, обещали подвезти позже. Если Максим Быков рассчитывал, что будущая снайперская работа будет полегче, чем служба в пехотном взводе, то это оказалось не так.

Лейтенант Чумак приучал неподвижно лежать часов по пять подряд. От такого лежания нестерпимо ныли суставы. Не разрешали даже шевелиться, чтобы справить малую нужду, а про большую и говорить нечего.

— Не нажирайтесь перед выходом, — с досадой повторял лейтенант. — Во-первых, лежать тяжело, а во-вторых, все же знают, если пуля кишки пробьет, содержимое в брюхо выливается. Если через пару часов операцию не сделают, готово дело — перитонит. Нагляделся я, как такие бедолаги перед смертью мучаются.

А как не нажираться? Привезут кашу часа в четыре утра, а перед этим сутки не ел. Не удержался, прибрал котелок, полбуханки хлеба и литром волжской воды запил. Вот и начинают кишки играть. Выдавали для улучшения зрения сахар. Кусочки советовали грызть, когда сильно устают глаза. Тоже не выдерживали, пихали в рот всю суточную норму.

Условия для учебы были совсем неподходящими. С теорией еще туда-сюда, а со стрельбой целая проблема. Вокруг люди, свободного расстояния в 300–500 метров не найти, а планировались тренировки и до восьмисот метров. Выход нашел конопатый Максим Быков. Показал на одну-другую песчаную косу.

На каждой валялись какие-то предметы. Начали стрелять по обломкам досок, размочаленным спасательным кругам и прочему хламу. Расстояние определяли на глаз, так как дальномера не было. Стреляли ребята в основном неплохо.

Особенно отличался Антон Глухов. Второе место держал Андрей. Были и такие, кто установленные лейтенантом нормативы не выбивал, но отчислили лишь одного бойца с нарушенным слухом. Уходить из взвода он не хотел, но Чумак сочувственно объяснил:

— Хитрил, обмануть всех пытался. Себе только хуже делаешь. Тебя же на первой вылазке подстрелят.

Бойца отправили на передовую. Взбираясь на обрыв, он тоскливо оглянулся. Наверху не прекращалась стрельба. Солдаты уже подсчитали мрачную статистику, сколько длится человеческая жизнь в сталинградских боях. Проживешь неделю — считай за удачу, а до месяца редко кто дотягивает. Разве что ранят. И тогда нет гарантии, что доберешься до госпиталя на левом берегу. Пока до обрыва донесут, да день на берегу пролежишь, а там два километра через Волгу под снарядами. Помахали неудачливому коллеге вслед и вернулись к своим делам.

Николай Васильевич Чумак нажимал на тактику. Говорил так:

— У тебя один выстрел. — И поднимал палец, чтобы яснее донести свою мысль. — Промахнулся, но если цель того стоит, стреляй второй раз. А про третий выстрел забудь. Сами видели, сколько у фрицев пулеметов. Да и снайперов прибавилось. Третий раз стреляешь, считай, в себя. Поймают в прицел — уже не уйдешь. Не пулями достанут, так минами засыпят.

— На позицию вышел, — продолжал Чумак, — не рвись, как голый на бабу. Увидел фрица, не торопись в первые же минуты стрелять. Главная цель: офицеры, наблюдатели, связные. Опытного пулеметчика срежете — тоже, считай, день не зря прожил.

— Как насчет касок? — спросил Максим Быков.

— Если дует в уши, то носи, — разрешил Чумак. — По лучше не связывайтесь. Пулю она все равно не удержит, а слышимость ухудшается. Скоро морозы пойдут, клапана у шапок не опускайте, тоже слух теряется. Кстати, шапки лучше держат осколки, чем каски.

Немного поспорили, есть ли смысл забираться к фрицам в тыл. Допустим, высмотрел пушку и к ней можно подобраться.

— Путь в один конец, — коротко отрезал лейтенант. — Чтобы командира орудия и наводчика уничтожить, требуется минимум два-три выстрела. Не выпустят вас фрицы. Да и серьезные орудия далеко в тылу стоят, а на переднем крае минометы да полевые пушки.

— Если случай подвернется, по самолетам стрелять будем?

— Ребята, вы, наверное, газет слишком начитались. Ни разу я не видел, чтобы самолет из винтовки сбивали. «Юнкерсы-87» — бронированные, а у «мессеров» такая скорость, что вы просто прицелиться не успеете. Если пара «мессершмиттов» выстрел засечет, то живыми от них трудно уйти. На «мессеры» до пяти стволов подвешивают, из них — три 20-миллиметровки. Где вы от них прятаться будете?

— Пустые разговоры, — сказал Матвей Черных, — пушки, самолеты. На танки еще охоту откройте. Задача у снайперов яснее некуда — выбивать фрицев. И хватит пудрить мозги лишней болтовней.

Кто-то пожаловался, что свои же командиры гонят снайперов подальше от траншей.

— И правильно делают. Не все, наверное, замечали, а мне приходилось сталкиваться, — ответил Чумак. — Немцы ваш удачный выстрел без ответа не оставят, будьте уверены. Вы уйти можете, никто не задержит, а взвод или рота начнут мины ловить. Не подставляйте своих же ребят.

Одиннадцать дней вместе пробыли, а привыкли друг к другу, как родные. Вечерами подолгу вели разговоры в своей землянке, где оборудовали нары, стол, скамейки. Однажды поймали глушеного осетра и наварили ухи.

— Уха без водки — это суп, щерба, — объявил Максим Быков.

— Сплавай на другой берег, — посоветовали ему. — Может, в хуторе запасные кальсоны на самогон обменяешь.

Макея — парень шустрый. И землянку в основном он обустраивал и старых шинелей ворох притащил. Печи в землянках оборудовать запрещали. Стоило немцам увидеть струйку дыма, как летела в этом направлении мина, а за ней другая и третья.

И все равно подтапливали, хоть и знали, чем это грозит. Ночи стали уже холодные, трава и земля покрывались утром инеем, а в лужах хрустел под ботинками лед.

Саперы неподалеку от землянки снайперов устроились лучше некуда. Закопались, как кроты, потолок бревнами укрепили (специалисты!), печку чугунную раздобыли и хитрый дымоход вывели. Сначала только в полной темноте топили, когда луны нет или дождь шел, а потом во вкус вошли. Кашу, уху варить стали. Ну и доварились. Снаряд из мортиры все отделение накрыл. Когда тела доставали, ран почти не было, но все синие и пена на губах. Жутко. Кого землей завалило, кто от дыма задохнулся.

Макея, хоть и не слишком ученый, но умнее придумал. Тряпья вокруг хватало. Что-то на разбитых судах нашли, где-то брезент оставили. Валялось много рваных шинелей, потертые, с дырками, следами засохшей крови, но обогревали в холодные ночи неплохо. Особенно, если прижаться друг к другу поближе.

— Я попробую спирту достать, — вызвался парень из Ростова. — У меня земляк здесь складом заведует, может, на литровку расщедрится. Не возражаете, товарищ лейтенант?

— Я-то не возражаю, — пожал плечами Чумак, который и сам был не против выпить. — Только воровать не вздумайте. Сами видели, какой ценой припасы сюда доставляют. Пристрелят на месте или под трибунал. А у них та же пуля, только в затылок.

— Лучше твоему дружку хороший обмен предложить, — высказался Максим. — Они все барахольщики.

И первым выложил на стол выкидной трофейный нож с яркой рукояткой. Чумак долго шарил в своей полевой сумке, но, кроме коробки цветных карандашей и пачки папирос, ничего подходящего не нашел.

— Не надо, товарищ лейтенант, — отодвинул карандаши и папиросы Матвей Черных. — Тыловики зажрались, этого добра у них в достатке.

Забраковали и запасной ремень. Такого добра на складах хватает. Зато сразу приняли тельняшку, которую достал из вещмешка бывший матрос, ходивший до войны на сейнере.

— Не жалко тельняшки? — спросил Максим.

— Чего ее жалеть? Белье теплое выдали, а мне ж не на корабле служить. Да и выпить хочется. Забыть про эту чертову войну хоть на часок.

Андрей пожертвовал трофейную зажигалку, и шустрый Максим принес через час литр спирта и завяленный кусок соленого сала, воняющий бензином. Понюхали, поскребли желтую соль и обругали тыловика:

— Получше не мог найти, крохобор!

— Умный, сам с бензином жрать не хочет.

Настроения это не испортило, посидели вечерок перед землянкой, выпили спирт, съели уху, высказывали, у кого что на душе. Рассоловевший Макея пустил слезу, жалея мать:

— Отец без вести пропал, старшего брата под Ленинградом убили, еще один братишка в девять лет зимой от простуды умер. Остались две сестренки, да бабка едва ходит. И все заботы на мать. Ну вот скажите, разве можно мне умирать?

Парень из Ростова, бегавший за водкой, крепкий, с покатыми спортивными плечами, был уверен в себе. В конце сентября он участвовал в уличных боях и задушил немца, кинувшегося на него со штыком.

— Он у меня винтовку выбил и уже примерился штык всадить. А я борьбой три года занимался. Дернул за ствол, с ног сшиб и, как куренку, шею раздавил… как куренку! И еще буду давить, тем более снайперскую винтовку получил.

Парня, отдавшего в общий котел тельняшку, звали Александр Приходько, а если проще — Саня. Он сразу получил прозвище Матрос. Жилистый, худощавый, Саня рассказал, что до войны плавал на сейнере. Сейнер утопили, когда шли караваном из Астрахани, везли пополнение в Сталинград, ну а Саню зачислили в пехоту.

— Штанов и гимнастерок не хватало, ходили первые дни во всяком рванье, — рассказывал Саня. — Выдали пилотки со звездочками, винтовки и по десять патронов. Все дружки либо погибли, либо тяжелые раны получили. Ну кто думал, что такая война будет? Хвалились, песни пели, а как до дела дошло — поперли нас по всем фронтам. Но здесь мы их остановили, правда, Андрей?

— Пока держимся. Да и некуда отходить. Волга-то — вон она, под ногами.

— Ты меня в свою роту возьми. Я слышал, ты уже десяток фрицев перебил. Возьмешь?

— Возьму, если смогу, — отозвался Ермаков, чтобы прекратить бесполезный разговор.

Еще неизвестно, куда сам попадет. Курсы дивизионные, обещали, что выпускники будут проходить службу в своих батальонах и ротах. Только обстановка каждый день меняется. Что там завтра решат?

Хорошо посидели, выспались, несмотря на холод, а утром посыпались несчастья. Люди на берегу гибли часто. Налетали немецкие самолеты, с холмов били гаубицы. От снарядов неплохо защищал обрыв. Но иногда точно выпущенный под нужным углом гаубичный заряд переваливался через край обрыва и взрывался на кромке берега. Сюда же немцы постоянно сыпали мины.

Народу толчется много, не одна, так другая цель найдется. Но когда немцы сильно распоясывались, из-за Волги начинала работать наша тяжелая артиллерия, и немцы замолкали.

В тот день как всегда проводили тренировочные стрельбы. Парень из Ростова выцеливал доску от шлюпки, торчавшую из песка. Пуля взметнула фонтанчик песка чуть ниже.

— Бери повыше, — сказал Чумак. — Над водой траектория снижается.

— Ну вот, тренируемся на воде, а стрелять на суше будем.

— Ничего, привыкнешь. Главное, твердо держи прицел.

Из-за облаков вывалился в крутое пике «Юнкерс-87» с выпущенными, как когти, шасси. Сбросил две бомбы на пришвартовавшийся баркас, а, выходя из пикирования, обстрелял берег из спаренного пулемета в кормовой части кабины.

Ростовчанин сунулся лицом в песок, вокруг расплывалось пятно крови. Когда подбежали остальные ребята, увидели, что он убит наповал несколькими пулями. Снимая пилотку, кто-то сказал:

— Как знал парень, что погибнет. И водки на помин души вчера достал.

Молча разошлись, а через день новая беда. Немецкие самолеты с утра бомбили берег. Налетели две тройки «Юнкерсов-87» в сопровождении истребителей. Сбрасывали тяжелые бомбы. Стоял вой сирен, взрывы поднимали фонтаны воды и песка, люди метались по берегу, некоторые не догадались спрятаться в щелях-укрытиях.

Трое курсантов бежали к обрыву. Чумак, словно предчувствуя беду, кричал вслед:

— Ложитесь, ребята!

Ермаков поднял голову и стал свидетелем страшной сцены, которая надолго запечатлелась в памяти. Курсанты добежали до крутого обрыва, у подножия которого лежали еще десятки человек: беженцы и военные.

Бомба рванула на мелководье, разбив в щепки бревенчатый причал. Счетверенную пулеметную установку, которая до последней минуты вела огонь, разнесло вместе с расчетом. Тело одного из пулеметчиков с оторванными ногами, подбросив, ударило о песок. Взрывная волна раскидала груду ящиков и бочек с продовольствием, осколки выбивали из обрыва комки глины.

Люди, лежавшие у подножия, наверное, считали, что они спасены. Но очередной стокилограммовый фугас врезался в верхнюю часть берега метрах в десяти от края обрыва. Огромный пласт глины и песка с негромким шелестом сползал вниз.

Потом раздался хлопок, и сотни тонн земли накрыли то место, где люди пытались найти убежище. В воздухе повисла рыжая пелена глинистой пыли, ручьи песка струились, засыпая и заживо хороня спрятавшихся под обрывом людей.

Когда налет закончился, принялись раскапывать обвалившийся берег. Но спасти удалось не более десятка человек. Лихорадочно работая лопатами, извлекли еще несколько тел, смятых, сплющенных тяжестью песка и глины, обрушившихся на них. Капитан-сапер, руководивший раскопками, смахнул пот и достал из кармана папиросы.

— Шабаш! Живых больше здесь нет. И чего бежали? Сколько раз предупреждал — ловушка под стеной.

Этому событию предшествовали жестокие бои в северной части города. Пятнадцатого октября 1942 года немцы объявили, что Тракторный завод (целый небольшой город), бои за который шли с конца августа, захвачен войсками вермахта.

Однако немцы в очередной раз принимали желаемое за действительное. Бои за Тракторный завод и прилегающую территорию продолжались. Об их масштабах говорит хотя бы следующий факт. Только за одну ночь 15 октября на левый берег были переправлены три с половиной тысячи раненых.

А сколько их умерло на берегу, затонуло в потопленных артиллерийским огнем баржах, сейнерах, катерах? Но и немцы несли в боях такие потери, о которых не могли предполагать, вышагивая к берегу Волги в жаркий день 23 августа, когда немецкие танки вышли к Сталинграду.

В некоторых батальонах оставалось по 50–70 солдат, а выносить своих убитых похоронные команды просто не успевали.

Немецкий майор, командир батальона устало рассматривал гулкий пустой цех огромного завода. Уцелевшие после боя солдаты занимали оборону, устанавливали пулеметы. Санитары собирали раненых. Пахло горелым железом, кислой гарью взрывчатки, но все перебивал запах разлагающихся тел. Многие убитые лежали здесь уже несколько недель. Сегодня прибавились новые трупы.

Майор обратил внимание, что некоторые мертвые русские были одеты в гражданскую одежду: ватные пальто, грубые башмаки и даже спортивные туфли. Рядом валялись винтовки и множество стреляных гильз.

Красноармейцы в рыжих шинелях, ботинках и несуразных обмотках лежали едва не грудами, их было очень много. Немецкие потери были меньше. Но серо-голубых шинелей тоже хватало.

Майору уже доложили, что выбыли убитыми и ранеными едва не половина личного состава. Погиб один из командиров рот, прошедший войну от Польши, маршировавший на торжественном параде в Париже. Погибли несколько молодых взводных командиров. С тяжелой контузией увезли в тыл начальника штаба батальона, опытного и хладнокровного офицера. Кем его заменять, если почти все ротные лишь недавно заняли свои должности?

Гибель его людей дорого обошлась большевикам, но легче от этого не становилось. До недавнего времени, несмотря на потери, армия двигалась вперед, как заведенный механизм. Сейчас механизм давал сбои.

Майор помнил времена, когда, не ставя ни во что врага, с самолетов сбрасывали листовки с сообщениями, что такого-то числа будет взят очередной город, за ним следующий — обороняться бесполезно, лучше сдавайтесь или отступайте. Зловещие обещания почти всегда сбывались. Это действовало русским на нервы, они порой не верили в собственные силы, торопливо отступали, а многие сдавались в плен. Майор хорошо помнил бесконечные колонны красноармейцев, понуро шагавших по дорогам, колонны трофейных грузовиков, сгоревшие русские танки.

Но все менялось. Сначала зимний контрудар под Москвой, где вермахт потерял 200 тысяч солдат и офицеров. В эти цифры не хотелось верить — но так было. Летом русские бежали от Харькова и до Волги, неся огромные потери, и снова сдавались в плен. Но октябрь сорок второго года — это уже не лето. Оглядывая еще раз огромный цех, майор видел, что красноармейцы гибли с оружием в руках, часто вступая в рукопашные схватки. Значит, что-то стронулось в механизме войны.

К майору подвели парня в телогрейке, ватных штанах, с перевязанным раненым плечом и разбитым затекшим лицом. Начальник разведки держал в руках винтовку с оптическим прицелом.

— Это снайпер, господин майор. И он тут был не один, а целая шайка. Мы насчитали тридцать шесть человек, которых русские убили выстрелами в голову. Из них семь офицеров. Это почерк снайперов.

— И от бессилия вы разбили ему морду? — насмешливо спросил майор. — Добивали бы тогда сразу. Спросите, много ли снайперов воевали на нашем участке?

— Он говорит, что немного.

— И у всех винтовки с оптическим прицелом?

Переводчик сообщил, что прицелов мало, но хороших стрелков хватает.

— Ну и что он ждет за свои подвиги?

Парень молчал, уставясь в носки раздолбанных, подвязанных проволокой ботинок.

— Он не ждет ничего хорошего, — четко ответил переводчик, подтянутый лейтенант в портупее, начищенных сапогах и фуражке.

— Надевайте в следующий раз каску, если не хотите стать тридцать седьмой жертвой вот такого фанатика. Они охотятся за офицерами.

Подошел командир батареи, хотел что-то доложить и с интересом уставился на снайпера.

— Вот сукин сын! — выругался артиллерист. — Такой, как он, всадил пулю в лоб моему наблюдателю. И каска не помогла.

— Ну и что с ним будем делать?

— Повесить на воротах с винтовкой на шее.

— Вы слишком кровожадны. Вешают мародеров и предателей. А это всего лишь солдат. Расстреляйте его. — Майор на секунду задумался и добавил: — А потом повесьте вместе с его винтовкой. Пусть все видят, что здесь действуют снайперы.

У парня мелко дрожали пальцы, он хотел что-то сказать. Возможно, попросить пощады, но усилием воли сдержал себя и молча пошел к стене. Остальные пленные (их было человек десять) молча смотрели, как подтягивают тело расстрелянного к поперечной балке ворот. Они ожидали, что следом расстреляют остальных. Но их ждала более жестокая смерть.

Советские военнопленные, захваченные немцами в Сталинграде, медленно умрут от голода и болезней в лагере под хутором Вертячий. Несколько человек освободят зимой наши танкисты. Обмороженных, похожих на скелеты, полумертвых красноармейцев выносили из обледеневших бараков. Но вернуть к жизни пораженных тифом и дистрофией людей медики не смогут.

Четырнадцатого октября 6-я армия Паулюса начала одно из своих самых крупных наступлений, используя всю авиацию 4-го воздушного флота генерала фон Рихтгофена. Приказ был категоричный — сбросить русских в Волгу и полностью парализовать все переправы, не давая подвозить подкрепление и боеприпасы.

Батареи обстреливали траншеи и советские укрепления, используя всю свою артиллерию, начиная от легких полевых пушек и заканчивая дальнобойными орудиями большой мощности. Полоса обороны превратилась в клубящуюся огненную завесу, дым поднимался на сотни метров.

Применялись фугасные, осколочные, фосфорные заряды, выжигающие блиндажи и подвальные укрепления защитников Сталинграда. Люфтваффе тоже решили показать всю свою мощь.

Авиаполки бомбили заранее определенные квадраты, используя бомбы весом до полутора тонн. Пробивая насквозь этажи и подвальные перекрытия, эти бомбы взрывались, смещая пласты земли, напоминая землетрясение. В обрушившихся подвалах погибли в те дни многие сотни бойцов и жителей Сталинграда.

Над Волгой непрерывно шли в разных направлениях эскадрильи бомбардировщиков, тройки пикирующих «Юнкерсов-87», группы «мессершмиттов» и новые тяжелые истребители «Фольке-Вульф-190» с усиленным вооружением.

В этот и последующие дни немцы стремились превратить наступление в окончательный штурм, не оставив на правом берегу ничего живого. Пилоты истребителей, показывая свою отчаянность, снижались почти до земли и кидались на любую цель.

Но сокрушающего штурма не получилось. 14-я танковая дивизия генерал-майора Латмана, сохранившая значительную часть танков, начала наступление в числе первых, пытаясь полностью захватить территорию Тракторного завода.

Танки Т-3 и Т-4, с дополнительным бронированием, в сопровождении десанта, несли потери от многочисленных мин. Панцеры упорно ползли вперед и вели непрерывный огонь. Но немногие имевшиеся у русских «сорокапятки» и противотанковые ружья выбивали одну машину за другой.

Из проломов в стене неожиданно появлялись бойцы и забрасывали танки бутылками с горючей смесью. Возле двух поврежденных Т-3 копались ремонтники, скрепляя порванные гусеницы. Башенные орудия и пулеметы обеих машин вели беглый огонь, расчищая путь пехоте. Под прикрытием танков три 80-миллиметровых миномета сыпали десятки мин, разбивая укрытия за стенами.

Образовалась ударная точка, расширявшая прорыв. Но танкисты 14-й дивизии уже утром первого дня поняли, что стремительного штурма не получится. Из бокового прохода внезапно вынырнули с десяток красноармейцев. В танки и минометы полетели бутылки с горючей смесью и гранаты.

Все произошло настолько внезапно, что танкисты выскакивали из люков, когда машины уже горели, и, прыгая с танков, попадали в пламя горючей жидкости. Вторая группа красноармейцев добила уцелевших штыками, а затем, собрав трофейные автоматы, обе группы исчезли в лабиринте разрушенного завода.

Половина нападавших погибли или были тяжело ранены, но две горящие машины, взорванные минометы и трупы немецких солдат, сгоревших и заколотых штыками, вызвали растерянность и страх. Русские сдаваться не собирались.

И перекрыть переправу даже днем оказалось не так просто. Тройка «Юнкерсов-87» с пикирования взорвали баржу с пополнением, отходящую от левого берега. Судно затонуло, а сотни людей плыли к берегу.

«Юнкерсы», по своей обычной привычке, снова выстроились в колесо, чтобы добить уцелевших людей из пулеметов. Но над Волгой летали не только немцы. Скоростной JIA-5, приблизившись вплотную, развалил из двух своих пушек головной «юнкере», двое других спешно уходили от второго «лавочкина».

Но уйти от этих истребителей, развивавших скорость выше, чем у знаменитых «мессершмиттов» было не просто. Ведущий, из бывалых пилотов, догнал «юнкерса» снизу и приблизился метров на семьдесят. Пушечные трассы потянулись к серебристому, как у судака, брюху. На таком расстоянии броня не спасает. Один из снарядов взорвался на месте крепления крыльев, еще два ударили в двигатель, заставив пикировщика с ревом метнуться вверх.

Кормовой стрелок ответил советскому асу очередью из спаренного пулемета, что-то повредил, но судьба Ю-87 была решена. Огонь обволакивал корпус, самолет, теряя скорость, клюнул раз и другой оранжевым кокпитом и круто пошел к земле. Пилот пытался выровнять машину, стрелок откинул колпак, видимо, получив команду покинуть самолет, но высота терялась слишком быстро. Ломая молодые деревья, «юнкере» врезался в огромный тополь.

Срезанные ветви, куски древесины смешались с обломками горящего пикировщика. Тело пилота без обеих ног отбросило на поляну, мимо катилось дымившееся колесо. Сверху падали скрученные листья обшивки, согнутые тяги, искореженное крыло с ярким черно-белым крестом.

Старый пароход «Коммуна», громко шлепая широкими плицами колес, загрузился едва не до ватерлинии, набитый красноармейцами и ящиками с боеприпасами. На него свалились два «мессершмитта». Осколочная бомба рванула на корме, убив и искалечив несколько десятков бойцов.

Но повторить успех «мессерам» не позволили. Две скорострельные «сорокапятки» били, как автоматы, а счетверенный пулемет на рубке удачно резанул по крылу пучком бронебойно-зажигательных пуль. «Мессер» крутнуло, заваливая набок, крыло топорщилось лохмотьями пробоин. Истребитель, едва не черпанув гребень волны, сумел в последний момент набрать высоту и, накренившись, пошел в сторону своего аэродрома.

Ведомый не стал рисковать, торопливо сбросил обе бомбы, дал одну-другую очередь и, прибавив газу, догнал ведущего.

Попытка бомбить прибрежные батареи на левом берегу и укрывшиеся в лесу маршевые роты, готовые к переправе, большого успеха не имели.

Темно-серый, пятнистый, как гадюка, «Хейнкель-111», обвешанный пулеметами и тащивший в объемистом брюхе две с половиной тонны бомб, нарвался на снаряд зенитной 76-миллиметровки. Пробоина в задней части фюзеляжа мгновенно нарушила центровку огромного самолета.

Чтобы добраться до своих, «Хейнкелю» предстояло пересечь Волгу и город. Пилот делал отчаянные попытки выровнять двухмоторную машину, но самолет сорвался в штопор и рухнул на прибрежную косу. Часть бомб летчики успели сбросить. Остальные рванули вместе с «Хейнкелем», подняв огромный фонтан огня, дыма и мокрого песка. Гул прокатился по реке, а глубокая, как котлован, воронка мгновенно заполнилась мутной водой.

На перехват остальных «Хейнкелей» шли легкие стремительные «яки», оттесняя пятнистые громадины веером пуль и снарядов.

В полку, где служил красноармеец Ермаков, в те октябрьские дни имелись по штату два снайпера, числившиеся при штабе полка. В тот день они оба принимали участие в бою, а точнее, находились на «снайперской охоте».

Старший из них, Тимофей Осьмин, светловолосый, невысокого роста, выигрывал не столько меткостью стрельбы (хотя стрелял он хорошо), сколько продуманностью всех своих действий. Умением где надо рисковать, а где терпеливо, часами ждать нужного момента.

Он познакомился с Андреем Ермаковым, когда приходил в роту Орлова. Незадолго перед этим у Тимофея Осьмина убили напарника, и он искал замену. Комбат Логунов посоветовал взять Ермакова, но долговязый (да еще своенравный, по словам Орлова) парень ему не понравился.

Возможно, у Осьмина имелись свои соображения, а опыт подсказывал, что лучше взять другого, пусть не слишком опытного, но покладистого и послушного помощника.

У старшины Осьмина к тому времени официальное число уничтоженных немцев перевалило за цифру «сорок». Он начал свой счет в оборонительных боях на Дону и быстро вырос из неприметного, мало кому известного рядового бойца до старшины-орденоносца, о котором не раз писали в дивизионной газете.

Тимофей Осьмин — снайпер, уничтоживший девятнадцать фашистов, в том числе трех офицеров. Награжден медалью «За отвагу». В развалинах Сталинграда счет уничтоженных врагов рос быстро. Тимофей был награжден еще одной медалью, а следом орденом Красной Звезды.

Под Ростовом у Тимофея погиб брат, и это добавило в его ровный характер заряд ненависти. Четырнадцатого октября вместе с напарником он занял позицию в полуразрушенном корпусе ремонтного завода.

Здесь было относительно тихо, хотя на правом фланге с утра не прекращалась перестрелка и немцы дважды поднимались в атаку под прикрытием бронетранспортера и нескольких пулеметов. Но до них было далеко, а траншеи напротив Осьмина пока молчали. С северной части города доносился непрерывный гул орудийных взрывов. Вблизи Тракторного завода не прекращался бой. Самолетов в небе было гораздо больше, чем обычно.

Снова наступление, в который уже раз. Корпуса и двор небольшого ремонтного завода Тимофей изучил до мелочей. У стены приткнулись несколько грузовиков, которые пытались отремонтировать, но немцы разбили и сожгли их из огнеметов. На сгоревших, покрытых черными хлопьями шинах стояли закопченные корпуса.

В кабине одной из полуторок так и остался на своем месте за рулем обугленный труп шофера. Наверное, он пытался выгнать машину из-под огня, но был убит прямо в кабине. Его почему-то не тронули, хотя тела остальных убитых стащили в воронку и закопали. Причем делали это немцы, боявшиеся всякой заразы. Обугленный русский шофер был оставлен в виде жутковатой издевательской шутки — любуйтесь, с вами будет то же самое.

Тимофея вначале удивляло, почему командиры не распорядятся похоронить красноармейца. Но вскоре понял, что в Сталинграде если и есть чему удивляться — то натянутой, как струна, узкой линии обороны по берегу Волги. Казалось, эту линию вот-вот прорвут и сбросят наконец русских в Волгу. Почти каждый снаряд, летевший сюда, находил свою жертву. Крепко выручала наша тяжелая артиллерия с левого берега, не дававшая немецким батареям распоясаться до конца.

В подвалах рядом с бойцами жили женщины и дети, не успевшие эвакуироваться. А суп из картошки, свеклы, крупы (иногда конины) варили на всех. Особенно жадно ели эту мутную похлебку дети. Они, несмотря ни на что, росли, им требовалось больше пищи.

В разбитых домах порой укреплялись и немцы, и русские. Дождавшись момента, кто-то нападал первым. Взрывались гранаты, среди известковой пыли ворочались раненые. Потом все затихало. Если одерживали верх красноармейцы, из окон выбрасывали тела убитых немцев. Если удавалось выбить наших, то возле закопченных стен оставались тела красноармейцев. Но рано или поздно этот дом снова отбивали у немцев — отступать некуда и лишаться последних укрытий тоже нельзя.

Через двор вдоль стены, настороженно оглядываясь, быстро прошел связист с катушкой разноцветного провода за спиной и винтовкой наизготовку. Знакомые связисты не раз просили Осьмина принести хоть одну такую катушку с добротным полихлорвиниловым проводом. Но одна катушка положение не изменит. Кроме того, Тимофей взял за правило никогда не стрелять в первого появившегося немца.

Эта укоренившаяся привычка не раз его выручала. Старшина знал, что даже в безмолвных, кажущихся пустыми развалинах есть люди и никогда нет гарантии, что тебя никто не видит, а то и не взяли уже на мушку. Он не ошибся и на этот раз.

В расколотой сверху вниз, как полено, водонапорной башне что-то зашевелилось, вниз посыпались мелкие кусочки кирпича. Движение было почти незаметным, но старшина обладал острым, кошачьим зрением, не испорченным чтением книг. Через пару минут, хоть и с опозданием, Тимофей почувствовал легкое подергивание тонкого шнура.

Простая вещь, но при помощи этой бечевки они общались с напарником Гошей. Напарник хоть и опоздал, но зато сумел разглядеть, что на верхушке башни пристраивается пулеметчик — об этом сказали три равномерных подергивания.

Вскоре Осьмин и сам разглядел пулемет, вернее, раструб и часть дырчатого квадратного кожуха. Судя по кожуху, пулемет нового образца МГ-42. Скорострельность — двадцать выстрелов в секунду. А раскалившийся ствол расчет меняет за считаные мгновения. Зачем наши командиры посылают в лоб на эти молотилки своих подчиненных? От слишком большого ума или есть еще более высокие начальники, которым наплевать, что город и так завален телами бойцов и запах гари накрепко смешался с постоянным духом гниющего мяса.

Пулеметчика он не упустит. Хорошо бы врезать так, чтобы и казенник «машингевера» раздолбить, но это вряд ли получится. Терпеливое ожидание старшины принесло свои плоды. К расчету присоединился офицер, что-то негромко объяснял, затем пулемет развернули в сторону правого фланга. Возможно, там намечалась атака.

В какой-то момент все трое — офицер и оба пулеметчика — оказались в поле видимости, да и расстояние не превышало ста метров. Осьмин быстро прикинул ситуацию, и несколькими подергиваниями шнурка дал сигнал напарнику — через считаное количество секунд стреляем вместе и сразу уходим.

Тимофей воспринимал свою работу без всякой сентиментальности. Немцы вовсю пользовались разрывными пулями, а Осьмин, спиливая головки у своих остроносых пуль, делал их, по сути, тоже разрывными. Попадая в цель, оболочка разворачивалась лепестком и наносила смертельные раны, оставляя на выходе отверстия размером с царский пятак.

Отсчитав несколько условленных секунд, Осьмин плавно потянул спуск. Но опережая его, вдруг ударил пулемет, резко развернувшийся в их сторону. Выстрел на секунду опередил пулеметную очередь, но напарника это не спасло — Тимофей стрелял в офицера как в наиболее важную цель.

От рывка оборвался шнурок. Напарник Гоша хрипел и, наверное серьезно раненный, пытался звать старшего товарища, который его обязательно спасет.

Офицер, обморочно запрокинув голову в каске, сползал по стене. Второй номер, перехватив лейтенанта, осторожно опускал его. Пулемет молотил в то место, где находился Гоша, восемнадцатилетний красноармеец из шахтерского городка Гуково, считай, земляк.

Пулеметчик не разглядел старшину Тимофей умел маскироваться и часами не двигаться. Эту науку Гоша-шахтер постичь не успел. Засуетился, готовясь к выстрелу, а пулеметчик, из опытных, прожженных, поймал его в прицел и мгновенно нажал на спуск.

Из-за проломленной стены выскочили сразу трое с автоматами и тоже открыли огонь. Из окна высовывалась еще чья-то рожа в каске. Вот тебе и пустынный завод! Старшина вторым выстрелом свалил пулеметчика. Если и не наповал, то зацепил хорошо. Тот выпустил рукоятку, приклад и тоже сполз вниз.

Осьмин подбежал к Гошке, быстро осмотрел раны: перебитая в двух местах рука, рваная рана на шее и разодранная пропитанная кровью телогрейка на боку. Гошка оттолкнулся от кирпичного пола здоровой рукой, ойкнул и снова сел.

Раны были не смертельные, хоть и тяжелые. Повезло, что не угодил под разрывную пулю, а бок, кажется, лишь задело вскользь.

— Гошка, уходим! Прибьют.

Подхватил тяжелое, как куль с мукой, тело и потащил вниз. Снова заработал пулемет, видимо, вступил в дело второй номер. Побывав во многих переделках, Осьмин еще не попадал в такую безнадежную ситуацию.

Кроме пулемета, вели огонь не меньше десятка автоматов и винтовок. Немцы уже поняли, что загнали в ловушку двух русских снайперов. Ценная добыча, которую нельзя упускать. Пули пробивали простенки, отваливали пласты штукатурки. Кирпичная стена еще держалась, но рухнул целиком простенок, и оба снайпера на короткое время оказались под прямым огнем.

Тимофею Осьмину пробило голень и вырвало клок мяса из ладони. Он успел оттащить тело Гошки, а в то место, где они только что лежали, уже плющились о бетон, рикошетили от стен пули. Старшина попытался приподняться, хотя и рисковал. Он хотел знать, сумеет идти или нет. Нога бессильно подломилась, и Тимофей понял, что живыми им не выбраться.

Его искореженная винтовка валялась на пятачке, куда хлестали пули. Имелся еще трофейный «вальтер», массивный, с полной обоймой. В плен снайперам попадать нельзя. Их не просто добьют, а изрежут, исколотят ножами или сожгут из огнемета.

— Тимоха, спасаться надо! Прибьют нас, — собрав все силы, хрипел Гоша. — Вызывай подмогу.

Видимо, тяжело раненный напарник уже мало что понимал. Какая подмога, когда вокруг немцы! Чумазые от дыма костров, возле которых грелись, в ободранных шинелях (тоже понюхали подвальной жизни и ежедневных обстрелов), немцы ждали, когда появятся снайперы. Один из них достал из ножен штык и примкнул его к винтовке.

— Что, в атаку собрался? — спросил ефрейтор, стоявший рядом.

— Кишки на штык краснопузому намотаю.

Стрельба прекратилась, потом голос на довольно чистом русском языке предложил русским снайперам сдаваться, гарантируя жизнь.

— Какую к б…м жизнь! Пощаду они сволочи сулят, — крикнул Осьмин и выстрелил наугад. — Кончайте… ну, идите сюда. Боитесь?

Где-то вблизи переговаривались. Тогда старшина с трудом поднялся, сделал шаг, другой. Обернулся к бледному скорчившемуся на бетонном полу напарнику:

— Гоша, тебе легко не дадут умереть. У тебя на винтовке шесть зарубок. Живьем кишки выдирать будут.

— А ты, Тимоха?

— Буду стрелять, пока не прикончат. Меня тем более не пощадят, когда зарубки на прикладе посчитают.

— А может, в лагерь отправят?

— Брось ерунду пороть, решай быстрее. Если совсем страшно — я помогу.

Тимофей поднял ствол пистолета, но Гошка молчал. Старшина вздохнул:

— Ну, прощай, Георгий. Скоро свидимся.

Сильно хромая, Осьмин двинулся к выходу. Когда до немцев осталось несколько шагов, ему крикнули:

— Бросай пистолет.

Вместо ответа Тимофей успел дважды нажать на спуск. Кто-то шарахнулся в сторону, слегка задетый пулей, а в старшину выстрелили сразу несколько солдат.

Рассматривая его винтовку, немцы не поленились сосчитать зарубки на прикладе.

— Русский фельдфебель перебил целый взвод. Лейтенант, наверное, тоже умрет, у него дыра в спине, сантиметров пять, не меньше.

— Такую не перевяжешь, кончается лейтенант.

Возле раненого Гоши-шахтера столпились кучкой.

— Ире наме? Как зовут? — спросили у истекающего кровью парня.

— Гоша… Георгий.

— Комсомол?

— Нет, не приняли.

— Врет, — сказал кто-то. — В снайперы зачисляют либо коммунистов, либо комсомольцев. Фанатики.

— Жить хочешь? — со смехом спросили парня.

— Хочу. Спасите, я ведь…

Из горла потекла кровь.

— Фанатикам пощады не будет.

Гошу-шахтера добили подобранным на дворе ржавым четырехгранным штыком, пронзив горло. Возбуждение у солдат спало, над головами провыл один, другой тяжелый снаряд, выпущенные с левого берега.

— Всем в убежище, — скомандовал офицер. — Русским снаряды подвезли. Будут стрелять, пока не кончатся.

Солдаты бегом, опережая друг друга, полезли под массивные своды и в подвалы.

Шутка офицера осталась незамеченной. Русские наглеют. Снайперы бьют отовсюду, а русские снаряды весят полцентнера — не всякий подвал спасет.

В эти же дни завершилась учеба на снайперских курсах. Курсантов срочно распределяли, вручали удостоверения. Андрей Ермаков, Саня Матрос и еще несколько человек получили сержантские звания. Но это большого значения не имело. Главное — наконец подвезли необходимое количество винтовок с оптическими прицелами. Воевать можно!

Андрей Ермаков, Матвей Черных и Антон Глухов попали в свой родной третий батальон. Вместе с Андреем сумел проскользнуть и Максим Быков.

Две недели на войне большой срок. Василий Васильевич Палеха получил третий кубик на погоны и был назначен командиром восьмой роты.

— А где Орлов? — вырвалось у Ермакова.

— Соскучился? Я думал, ты меня сначала поздравишь.

— Конечно, поздравляю.

— Насчет Орлова не переживай. Он теперь начальник штаба батальона при Логунове.

— Растет товарищ.

— Да и ты сержантом стал. Попозже сходим к комбату получишь наконец свою медаль, он решит, куда вас распределить.

Проходя по траншеям, Андрей почти не видел знакомых лиц. В основном, новички. Прибавилось воронок, а когда подходили к штабу батальона, угодили под обстрел.

Не изменяя своей привычке, немцы встретили вновь прибывших минометным огнем. Вместе со снайперами прислали человек двадцать пополнения. Новички забились под стенки окопов, зажимая головы руками.

Комбат Логунов, в овчинной безрукавке, с трофейным «вальтером» на поясе, появился в дверях блиндажа. Встряхнул за шиворот ближнего к нему бойца:

— Ну чего ты скрючился? Траншея два метра глубиной и камень вокруг. Винтовку из грязи подбери. Много ты из нее настреляешь!

Винтовки побросали в растаявший снег и некоторые другие новички. Одного легко ранило в плечо. Он прижимал ладонь к дырке в шинели, потом рассматривал кровь на пальцах.

— Ранили, — как заведенный, повторял новичок. — Осколком ранили. Куда мне теперь?

— В задницу, — ободрил его батальонный фельдшер. — Ну-ка, сымай шинель.

Рана, как он сразу определил, оказалась пустяковой: вспороло сукно шинели, гимнастерку и оцарапало кожу над ключицей. Логунов ругался по поводу малого пополнения:

— Семь человек на роту. Смеются, что ли, над нами?

Вновь испеченных снайперов собрали в блиндаже комбата.

— Какие дела вокруг творятся, сами знаете, — сказал Логунов. — Потери в полку такие, что лучше настроение вам не портить. Оба полковых снайпера погибли. Позже решим все вопросы с вами, а сейчас всех распределим по ротам.

Спросил у малорослого, сидящего с серьезным насупленным лицом Быкова:

— Своих я знаю. А ты откуда взялся?

— Красноармеец Быков, — вскочил Максим. — Окончил снайперские курсы, а до этого воевал в пехоте.

— Ну ладно, посмотрим, что ты за снайпер. Больно уж мелкий, а с другой стороны, от огня прятаться легче. Будешь прятаться?

— Так точно, — с готовностью отозвался Быков. Все заржали, а Макея сразу поправился. — Только в случае необходимости.

— Ну и жучок, — покрутил головой Логунов. — Конопатые все хитрые.

— Товарищ капитан, — попросил Ермаков. — У Быкова опыта мало, а снайперам положено с напарниками работать. Пусть со мной пока побудет.

— Пусть с недельку побудет, — согласился Логунов.

— У Ермакова, как всегда, особые просьбы, — подал голос бывший ротный Орлов. — Без помощника не обойдется.

— Я-то обойдусь. В траншеях достаточно побыл, а парнишка ничего толком не знает. Убьют на второй-третий день — кому польза?

— Узнаю Ермакова — без лишней болтовни не может.

— И я вас сразу узнал, товарищ старший лейтенант. Поздравляю с назначением. Вон у вас бумаг сколько, и все важные. Не дай бог, какую перепутаешь. Здесь не каждый справится.

Бывший командир роты сидел у небольшого окошка за столом, заваленным бумагами. Выйдя в батальонное начальство, носил такую же, как у Логунова, овчинную безрукавку, рядом стояла эмалированная кружка с чаем.

— Ты чего Андрюху Ермакова с медалью и сержантским званием не поздравляешь? — насмешливо спросил Логунов. — А винтовка у него какая. Обрати внимание.

И сунул под нос Орлову новенькую снайперскую трехлинейку с пластинкой из нержавейки на прикладе: «Отважному бойцу-сталинградцу от девушек Тульского завода».

— Считай, именное оружие. Ему и Матвею Черных такие вручили как лучшим стрелкам.

— Поздравляю, — кисло отозвался бывший ротный командир Андрея, перекладывая свои бумажки. — Только винтовка не именная, фамилии там нет. Ее кому угодно могли вручить.

— А вручили двум моим лучшим сержантам.

Григорий Матвеевич Логунов, как всегда, был навеселе. Причин для того имелось несколько. Он сумел выбить для батальона сразу четырех снайперов, наладились наконец отношения со связисткой Надей Примаковой, прибыло хоть небольшое, но пополнение. Кроме того, хотелось подразнить надутого Орлова, к которому у комбата за последнее время отношение изменилось не в лучшую сторону.

Да и выпить повод есть. Награждают сейчас редко, а Ермаков и старший лейтенант Палеха получили медали.

Орлов морщился, но от ста граммов не отказался. Медали обмыли, бросая их в кружку с водкой. Комбат обещал Ермакову:

— Еще десять фрицев, и будешь ходить с орденом.

— В должности повысить, — предлагал кто-то из политотдельцев.

В тот период, возможно, самый сложный в Сталинградской обороне, болтовня о наградах и званиях у многих вызывала раздражение. Хотя в обычное время о будущих орденах-медалях рассуждали с удовольствием. Командиры проявляли активность, чтобы получить повышение в должности и звании.

Но разговоры о будущем в октябре сорок второго казались большинству дурной приметой. О чем рассуждать, когда не знаешь, доживешь ли до вечера? Можно сколько угодно болтать о героизме, но выходом из безысходности были ожесточенные бои, рискованные вылазки в немецкий тыл. Нажимая на спусковой крючок, уже не думаешь о собственной смерти.

В штабных помещениях места не хватало. Логунов оставил при себе Матвея Черных, одновременно назначив его командиром снайперского отделения, Глухова определили в седьмую роту, а Ермакова и Быкова отправили в восьмую роту Палехи. Положение восьмой роты было наиболее сложное. Немецкие позиции ближе всех, в том числе траншеи боевого охранения, разбитая бомбами и снарядами железнодорожная колея. С одной стороны, неплохое место для обороны, а с другой — возможность скрытно сосредоточиться и атаковать малочисленную роту.

Кроме того, у комбата Логунова накапливалось за сутки столько дел, что заниматься со снайперами времени не оставалось. Пусть остается под рукой рассудительный сержант Матвей Черных, а трем другим снайперам нужные задания будет давать Василий Васильевич Палеха, самый надежный и опытный командир роты в батальоне.

Вечером обсудили на новом месте предстоящие действия. Палеха, отхлебывая горячий чай, настоянный на жженых сухарях, рассказал о положении дел. Чувствовалось, что за последнее время он сильно устал и долго рассуждать не собирался.

— Два дня на изучение местности. Никакой стрельбы, только наблюдайте самые важные объекты и готовьте места для будущих засад. Ясно? Тогда идем спать. У меня уже глаза слипаются.

Глава 4

ВОЙНА В РАЗВАЛИНАХ

Завтрак состоял из миски жидкой овсяной каши и кружки подслащенного отвара иван-чая. Зоя Кузнецова смотрела, как Максим Быков жадно скребет алюминиевое дно миски. Андрей допил отвар и стал собираться.

Бойцы, ощущая запах пищи, старались не смотреть на стол. Снабжение в последнее время стало настолько скудным, что люди едва таскали ноги. Увеличилось количество немецкой авиации. Бомбежки не прекращались практически ни днем, ни ночью.

Наших самолетов стало больше, но их не хватало, чтобы защитить переправу и линию обороны. Кроме того, сказывался опыт немецких летчиков и преимущество «мессершмиттов». Если новые стремительные Як-1 давали отпор и нередко одерживали победы, то устаревшие истребители несли большие потери.

Пока еще немцы чувствовали свое превосходство в воздухе, но вера, что затянувшиеся бои в Сталинграде вот-вот закончатся победой, смешивалась с тоскливым ожиданием долгой холодной зимы. Если русских не сбросить с берега до наступления морозов, то по льду пополнение и артиллерия пойдут уже целыми колоннами.

С утра разошлись по объектам. Ермаков и Быков шли вдоль железнодорожной насыпи. Зная, что здесь прячутся наши артиллерийские наблюдатели и находятся пулеметные гнезда, немцы регулярно обстреливали из орудий и бомбили этот участок.

Насыпь была изрыта воронками, многие рельсы перебиты и скручены. Людей не хватало, и даже на этом обширном участке находилось не более десятка бойцов. Непрерывные обстрелы заставляли их глубже вкапываться в землю, искать убежище среди развалин железнодорожных построек и сваленных взрывами тополей.

Ручной пулемет Дегтярева был установлен возле сваленного тополя. Хрупкая древесина во многих местах лопнула, земля была покрыта слоем веток и сухой листвой. Знакомый пулеметчик помахал им рукой:

— Привет, ребята. На «охоту»?

— Нет. Пока присматриваемся. А где твой помощник?

— Убили из самолета вчера вечером. Табачком не поделитесь?

В голосе пулеметчика, крепкого мужика лет двадцати семи, не слышалось особой печали. «Отупели мы все или уже привыкли к смертям дальше некуда», — думал Андрей. Товарища убили, лежит где-то поблизости — «дайте табачку».

— Вас ротный махоркой снабжает, а о нас тут заботиться некому, — пожаловался пулеметчик. — Впереди целый день, а махорки на три закрутки.

— Ты дружка-то похоронил? — спросил Ермаков.

— Начал яму долбить, а кругом камень. Забросал ветками, может, кто поможет. Да он мне и не дружок. Утром вместо выбывшего второго номера дали, а к вечеру уже готов. Пошел к Волге, увидел рыбину глушеную, ну и поперся. «Мессер» как из-под земли вынырнул. Снаряд половину головы снес, и пули в спину попали. Вот так-то за рыбкой шляться. Ты, табачком-то делись, зубы не заговаривай.

Андрей в упор рассматривал пулеметчика. Тот смутился.

— Прикопаю парня. Покурю вот и пойду.

Ермаков молча отсыпал махорки и зашагал дальше. Максим, забегая вперед, возмущался:

— Нет, это ж надо! Товарища лень похоронить. Ну и тип.

— Брось, Макея. Ты видел, сколько воронок от мин? Здесь ни один расчет больше недели не держится, да и то, если молча сидит. А они стреляют. Видел, сколько гильз набросано?

Устроились в развалинах небольшого дома, от которого осталась только часть первого этажа. Рядом были вырыты несколько стрелковых ячеек и щель для укрытия от бомб. Все вокруг было перемолото взрывами, а в одной из воронок они закопали вчера двух бойцов, пролежавших здесь, видимо, долгое время.

Полоса впереди считалась вроде ничейной. Волга обмелела, песчаная отмель тянулась метров на пятьсот. Вода в лужах уже замерзла и отсвечивала на солнце стеклянным блеском. Позиция для снайперской «охоты» так себе, неважная.

Но с вечера немцы копошились на берегу. То ли рыли окопы, то ли устанавливали мины. Фрицы держали здесь отделение со станковым пулеметом. Основные укрепления находились дальше.

— Все равно берег придется отбивать, — сказал Андрей. — Дожились — фрицы Волгу оседлали.

Немцы вырыли в песке небольшую траншею, неплохо укрепили ее, а в нескольких местах перекрыли бревнами. Делали с умом. Бревна не торчали над траншеей, а были врыты метра на полтора, сверху присыпаны толстым слоем песка и даже замаскированы сухими ивовыми прутьями.

— Эта штука называется боевое охранение, — сказал Андрей. — Для обороны мало пригодно, зато видимость хорошая. Так просто десант не высадишь, заметят сразу.

— Какой уж там десант! — безнадежно отмахнулся Макея. — Нам бы на месте усидеть.

— Зиму никто высиживать не собирается. Либо нас под лед спустят, либо мы фрицев погоним.

Часа два лежали неподвижно. В северной части города и на Мамаевом кургане продолжалась стрельба. Поблизости было пока тихо. Вскоре появилась тройка «юнкерсов» и сбросила бомбы. Как всегда, выходя из пикирования, прострочила берег из кормовых пулеметов.

— По нашему батальону бьют, — сказал Андрей.

Максим не мог усидеть на месте. Пыхтя, ковырялся в своей норе, углубляя ее, иногда высовывался. Со стороны немецкого боевого охранения простучала очередь. Выбитый из кладки кирпич упал Максиму на ногу. Он долго матерился, ощупывая ушибленную ногу, затем предложил пальнуть по фрицам:

— Обнаглели сволочи.

— Пока наблюдаем, — коротко отозвался Ермаков. — А ты меньше ковыряйся. Если минометы на нас наведут, долго не усидим.

Немцы действительно открыли минометный огонь и били довольно настойчиво.

— Меняем позицию, — скомандовал Андрей. — Здесь нам уже делать нечего.

Пригибаясь, прошли вдоль железной дороги, устроились в старых окопах.

— Если шевельнешься, — предупредил Ермаков, — завтра уйдешь в пехоту, а я другого напарника найду. В атаку бежать страшно, в засаде лежать скучно. На хрен мне такой помощник нужен.

— Холодно, — пожаловался Максим. — От земли так сквозит, что ноги закоченели. Вот и разминался немного.

— Ну и словил бы мину. Знаешь, что от человека после прямого попадания остается?

— Видел. Одни ошметки…

День был беспокойный. Над Волгой проносились немецкие самолеты, бомбили берег. Но и безнаказанными не остались. «Мессершмитт» нарвался на очередь крупнокалиберного пулемета. Легкий самолет встряхнуло, он вильнул, едва не врезавшись в обрыв, и стал медленно набирать высоту.

По «мессеру» азартно стреляли из всех стволов. Ермаков тоже прицелился — подбитый самолет шел на него. Но цель перехватил пулеметчик с «Дегтяревым», которому он выговаривал за непохороненного товарища.

«Мессершмитт» клевал носом, все больше снижаясь. Пулеметчик, судя по всему, был опытный. Бил ровными очередями, целясь в кожух водяного охлаждения — слабое место этих истребителей.

Гул мотора внезапно стих. «Мессер» шел, как планер, бесшумно, но заметно теряя управление. Ермаков выстрелил тоже. Шустрый Максим успел торопливо выпустить две пули, но «Мессершмитт» уже коснулся песка, подпрыгнул и, снова опустившись, рывками вспахивал песок. Отвалилось одно крыло, ударившись о песчаный холм, самолет развернуло.

От удара вылетел фонарь кабины, мотор дымил, потом вспыхнул. Ветер раздувал пламя, охватывая корпус. Пилот, видимо, потерявший сознание, зашевелился и, прикрываясь ладонями от бьющего в лицо огня, кое-как выбрался из кабины. Поднялся и, шатаясь, побрел в сторону немецкой траншеи, откуда ему махали руками, а кто-то уже полз навстречу, чтобы помочь.

Андрей нагляделся в Сталинграде достаточно и жалости к раненому летчику не испытывал. Он видел, как каждый день тонули большие и мелкие суда, а пулеметы «юнкерсов» и «мессершмиттов» добивали пытавшихся спастись людей.

Он видел, как фосфорный снаряд угодил в землянку и оттуда с криком, катаясь по земле, пытаясь сорвать горящую одежду, выскакивали заживо сгорающие люди. Они кувыркались, словно отплясывали жуткий танец.

Отчаянно крича, некоторые бежали к немецким позициям, торопясь получить очередь или выстрел, который избавит их от мучений. А может, они вообще в эти минуты потеряли рассудок от боли. Немцы добивали их неторопливо, и между выстрелами слышался смех. Пусть поджариваются, если не хотят сдаваться.

Ермаков поймал пилота на мушку, но его опередил Максим. Попал точно между лопаток, и летчик, свалившись, неподвижно застыл на песчаной плешине.

— Как я его! — Максим повернул улыбающееся лицо к Андрею.

«Мессершмитт» горел. В огне взрывались снаряды, патроны. Лист обшивки вышибло, искрил в бензиновом пламени алюминий. Из окопа боевого охранения длинными очередями бил пулемет, стреляли из винтовок.

Цель фрицы не видели, они не разглядели, откуда стрелял Максим — на этот раз у Быкова было неплохое укрытие. Они просто выпускали пули в сторону русских, еще не привыкнув, что немецкие самолеты тоже сбивают, гибнут их пилоты и происходит это все чаще.

Солдат в кителе перемахнул через бруствер, за ним еще двое. Пригибаясь, они бежали к месту падения самолета, возможно, надеясь, что летчик еще жив. Немцев прикрывал пулемет и несколько винтовок.

Стрелять по ним — означало окончательно обнаружить себя. Наблюдение за передним краем сорвется. Может, важнее уложить одного-другого немца? Но ситуация неожиданно изменилась.

Вначале промчался еще один «Мессершмитт», видимо, напарник убитого пилота. С земли ему махали касками, что-то кричали. «Мессер» качнул крыльями и, сделав круг над горевшим самолетом, повернул снова к нашим позициям.

— Герой сраный, — бормотал Андрей. — Отомстить за другого героя собирается.

Выстрелил вслед, зная, что этим может обнаружить себя. Но немецких летчиков он ненавидел особо. Нагляделся, как они добивают людей с тонущих судов, как расстреливают раненых под обрывом, где они ждут эвакуации и остаются лежать на пропитанном кровью брезенте, а рядом белые полотнища с изображением санитарного красного креста.

Командиры хорошо знали, что никакие красные кресты не помогут. Немецкие пилоты будут вести огонь по раненым, пока не кончится боезапас. Промахнуться по неподвижной цели трудно, да и ползущего бойца с перебитыми ногами добить легко. Вечером, когда будут подводить итоги дневных вылетов, эти десятки раненых впишут в графу уничтоженных красноармейцев. Боевой вылет. Какая разница, бежали они в атаку, стреляли из окопов или лежали беспомощные, с тяжелыми ранениями, ожидая переправы.

— Ну что, будем по ним стрелять? — спросил Максим.

С левого берега с характерным шелестящим звуком летел тяжелый снаряд. Ударило метрах в ста от немецкой траншеи боевого охранения. Артиллеристы где-то в лесу за Волгой подправили прицел. Следующий снаряд лег ближе. Трое немцев нырнули в воронку. Снаряды, видимо, 122-миллиметровые, выбрасывали вверх тучи песка, смерзшиеся комья. Но разброс был слишком велик, стреляли с расстояния не менее трех километров. Ни один снаряд во вражескую траншею не попал.

На несколько минут установилась тишина. Все трое немцев выбрались из воронки и поползли к своим. Затем поднялись и побежали — не выдержали нервы. Андрей поймал в перекрестье прицела спину одного из них и нажал на спуск. Немец в серо-голубом кителе, взмахнув руками, свалился на песок.

Станковый пулемет ударил в ответ длинными очередями, поднялась беспорядочная стрельба из винтовок и автоматов. Артиллерийский наблюдатель отреагировал на стрельбу из немецкой траншеи быстро.

Снова ожила дальнобойная батарея на левом берегу. Один из снарядов разнес бревенчатую землянку. Батарея дала еще три залпа, что-то подожгла. С холмов отвечали немецкие гаубицы, и наши орудия вскоре замолкли. Как всегда не хватало снарядов.

К вечеру пошел мелкий колючий дождь. Самолет уже сгорел, лишь дымили тлеющие шины. Летчик и убитый Андреем солдат из боевого охранения лежали под дождем. Наверняка, когда стемнеет, их заберут.

— День не зря прошел, — оживленно рассуждал Максим Быков. — Ты, Андрюха, счет открыл, «мессера» сбили и фрицам из-за Волги хорошо врезали.

— Им-то врезали, а что у нас за день произошло, один бог знает. Эти сволочи на один наш снаряд пятью своими отвечают.

На обратном пути окликнули пулеметчика, которого встретили утром. Тот не отзывался.

— Ушел, наверное, — предположил Максим.

— Тогда бы смена пришла, — сказал Ермаков. — Здесь прямой путь к немецкому охранению. Палеха обязательно кого-нибудь прислал бы. Давай искать.

Дождь уже шел со снегом, задувал заметно похолодавший ветер. К ночи точно хорошо подморозит.

Пулеметчик лежал в своем окопе, подтянув ноги к животу, глаза были открыты, лицо покрыто слоем ледяной каши.

— Эй, земляк, — нагнулся над ним Максим.

— Мертвый он.

Тело застыло, и вытащить его из окопа было невозможно. Несколько пуль попали в плечо и грудь, убив бойца наповал. Андрей отщелкнул пустой диск.

— По «мессеру» стрелял. Смелый парень.

Забрали документы, три запасных диска, вещмешок с патронами и мокрым слипшимся хлебом. Похоронили здесь же, в окопе. Тело распрямить не удалось. Нагребли бугорок и накрыли его каской.

— Ну вот и отдыхай, парень. Кончилась для тебя война.

Ермаков невольно перехватил тоскливый взгляд Максима.

— Пойдем второго номера поищем.

Пулеметчик так и не успел похоронить своего второго номера. Немного углубил яму, которая уже частично заполнилась водой. Копать глубже не стали, так как сил уже не оставалось. Опустили тело в воду и торопливо, в две лопатки, забросали яму.

— Мы сегодня похоронщиками работаем, — невесело усмехнулся Максим, вешая на плечо пулемет. — И день вроде неплохо начинался, а закончился хуже некуда.

В роте тоже дела обстояли невеселые. «Мессершмитты» обстреляли окопы из пулеметов, одного бойца убили, двоих ранили.

— Пулеметчика тоже срезали, — показал Андрей на «Дегтярев» и вещмешок. — Смелый парень был, целый диск в «мессера» выпустил, ну а тот его из всех стволов…

— Четверых за день потеряли. Если фрицы полезут, воевать некому будет, — рассуждал Палеха. — Ладно, потом поговорим. Ужинайте.

Хотя Василий Васильевич заботился о снайперах, но еда была скудной: по кусочку поджаренного хлеба и несколько ложек каши. Правда, вдоволь было кипятка, которым обманывали голодное брюхо. Сахар тоже кончился, получили по щепотке сахарина.

— Водки нет, пейте чай сколько влезет, — развел руками старшина Якобчук. — Сегодня самолеты с рассвета целый день над Волгой летали. Не давали судам даже от левого берега отчалить.

Когда выпили по одной и второй кружке кипятка, доложили Палехе, что видели за день.

— Траншею боевого охранения расширили и бревнами укрепляли, — рассказывал Ермаков. — Наши с того берега им пару раз вложили неплохо, но за ночь фрицы все восстановят.

Пришли батальонные разведчики, насквозь мокрые, один с прострелянной шеей. Рану перевязала Зоя Кузнецова, которая, кажется, неплохо прижилась при новом командире роты.

— Чай будете?

— Да мы и от водки бы не отказались.

— Нет, ребята, кроме чая предложить нечего.

Пока тянули кипяток, разведчики рассказали, что наблюдали передвижение немцев. Кажется, копают, оборудуют новые позиции за железнодорожной насыпью, где стоит полуразрушенный барак и еще кое-какие мелкие железнодорожные строения.

— В общем, обкладывают нас со всех сторон, — подвел итог Палеха.

— Похоже на то, — согласился старший из разведчиков сержант Федор Петренко. — Чую, что комбат ночью еще одну разведгруппу пошлет.

Позвонили комбату. Логунов был уже в курсе. Предупредил Палеху:

— Усиль посты. Тракторный завод, считай, целиком у немцев. Южнее тоже наступление целый день вели. Боевое охранение просто так выставлять не станут, чуешь, Васильич?

— Чую.

— Значит, жди в своем секторе удара. Или сами ударим?

— Кем? Людей нет.

— Людей я тебе уже послал, даже вместе с лейтенантом. Если из полка других указаний не поступит, пусть снайперы с утра снова ведут наблюдение.

— Они не только наблюдают. Немецкого пилота прикончили и одного фрица из охранения. Спрашивают, можно вести огонь?

— Они без всякого спроса уже вовсю стреляют, — засмеялся комбат Логунов. — Ермаков парень бывалый, но пусть на рожон не лезет. Снайперского опыта у него маловато. А фрицев пусть отстреливают. Зря, что ли, их на курсах учили.

Вскоре пришло обещанное пополнение. На этот раз Логунов отдал в роту Палехи половину прибывших бойцов, человек пятнадцать во главе с младшим лейтенантом.

— Командир взвода Константин Чурюмов, — лязгая зубами от холода, доложился худой парень лет девятнадцати, мокрый с ног до головы.

Не лучше выглядели его подчиненные. Зимние шапки, шинели, ватные брюки промокли насквозь.

— Раздевайтесь, сушитесь, — скомандовал Палеха. — Якобчук, распорядись там насчет чайку.

Костя Чурюмов, раздевшись, оказался костлявым мальчишкой, больше похожим на школьника, чем на командира взвода. Ему дали одеяло и шинель, но младший лейтенант никак не мог прийти в себя от холода.

Взводный храбрился, пытался рассказывать с юмором о переправе, но юмор получался с надрывом. Две маршевые роты, человек шестьсот, погрузили на понтон и небольшой колесный пароходик «Амгунь». Пароход отошел сразу, а буксир никак не мог вывести понтон из залива, волны дважды сажали тяжело груженную посудину на мель.

— Кое-как снялись, — рассказывал младший лейтенант, — на Волгу вышли, а там волны метра полтора. Одна как ударит — человек пять с верхней палубы сбросило. И никто их спасать не стал, буксир пыхтит, тужится, а ребята, которые за борт свалились, вначале кричали, потом их не слышно стало.

Свертывая очередную цигарку, Чурюмов рассказывал, как жутко выли снаряды. Один попал в «Амгунь», и пароходик пошел на мель, чтобы не затонуть.

— Дошел до мели? — спросил старшина Якобчук.

— Нет. Он вначале бодро шлепал, а потом снаряд пред носом как ахнет, и пароход сразу погружаться стал. Через десяток минут только люди на спасательных кругах и обломках болтаются. Там мель недалеко, может, кто и доплыл.

— Ох, и худой ты парень, — покачала головой Зоя. — Натуральный шкилет. Вас, что, не кормили?

— Никакой я не скелет, — обиделся младший лейтенант. — По физподготовке все нормативы на «хорошо» сдал. Жир лишний, он ни к чему.

— Ну тебе бы не помешал.

— А нас уже у правого берега накрыло, — продолжал рассказывать Костя. — Снаряд дюймов шесть, не меньше. Кого не убило, те до берега добрались. Вот только боеприпасы пропали и станковые пулеметы.

— Ничего, завтра поныряете и вытащите, — ободрил прибывших Максим.

— А это уж без тебя решат, — показал характер Чурюмов. — Может, и тебе понырять придется.

— Я снайпер, — по-детски похвалился Быков. — У нас с Андреем свои дела. Фашистов долбить. Правда, Андрюха?

— Иди спи, снайпер, — оборвал его Ермаков.

А ротный Палеха невесело рассуждал, что пятнадцать человек пополнения хватнули во время переправы столько, что два дня отходить будут. Мешки с боеприпасами и запасным бельем почти все утопили. Сидят голые, в одних шинелях, которые им временно дали ребята из взвода, и сушатся у печки. С пулеметами не везет, «максимы» тоже утопили, у троих-четверых нет винтовок, и патронов уцелело лишь то, что в подсумках..

Если Костя Чурюмов, Ермаков да и все остальные командиры и бойцы восьмой роты надеялись, что в эту собачью погоду им удастся отоспаться, то они ошибались.

Среди ночи комбат Логунов вызвал к себе Палеху, взводных Шабанова и Чурюмова. В роте набиралось всего два взвода, общей численностью вместе с новым пополнением около пятидесяти человек. В такую погоду за хорошими новостями не вызывают, и Василий Палеха сразу понял, готовится что-то не слишком «веселое», вроде ночного штурма.

— Обстановку вы знаете, — излагал причину вызова Григорий Матвеевич Логунов. — На Тракторном и Красном Октябре бои не прекращаются. На Мамаевом кургане идет орудийная пристрелка — фрицы тоже атаковать готовятся. Но это от нас далеко, хотя с Мамаева кургана могут докатиться и до нас. А сейчас что касается батальона. Роты завязли в низине. Основной опорный пункт у немцев в трехэтажном доме. Все видели разваленный барак у железной дороги? Он пока ничейный, но есть сведения, что немцы собираются занять его. Или уже частично заняли.

— Пулеметный расчет там всегда торчит, — сказал Палеха. — Ну и дежурное отделение. Мы их пытались сковырнуть, не получилось. Людей мало.

— Ну, отделение — это мелочь. Есть сведения, что они взвод или два туда перебросили.

— Ночью, что ли?

— Вот именно. Обоснуются там, оседлают насыпь и смахнут не сегодня так завтра всю вашу роту в Волгу. Из траншей вышибут — прятаться вам негде, там дальше песок да вода.

— Значит, к фрицам ночью в гости пойдем, — отозвался Василий Палеха. — Если успеем подготовиться до рассвета.

— Успеете — время всего два часа ночи. Часа полтора вам на подготовку. Седьмая и девятая роты растянут свои позиции и будут находиться в ваших траншеях. А вы про них забудьте — только вперед. Займете барак, сторожку, окопы там старые имеются, рощица небольшая и прочее. В общем, нормальный узел обороны.

— Вчера немцы дзот из шпал возвели. Плоский, как черепаха, едва над землей торчит. Но видимость из него хорошая, — сказал Палеха. — Была бы хоть слабенькая «сорокапятка», я бы его снес, так ведь ни одной пушки в округе нет. Воюйте чем хотите.

— Саперов подброшу, — обещал Логунов. — Разведчики с вами пойдут. Из седьмой и девятой роты человек по пять наскребу. Если займете узел, остальной батальон тоже вперед продвинем. Тебе самому, Василий, не надоело, как цапле, одной ногой в Волге стоять?

Палеха не стал спрашивать, почему такая спешка. Торопятся фрицы до зимы ликвидировать оборону. По слухам, приказы идут прямиком из Берлина, и вопреки своим правилам фрицы в Сталинграде с потерями не считаются.

— Ну все, — подвел итог комбат. — Бегом в роту, поднимайте людей. Гранат три ящика для вас приготовлены, бутылки с горючей смесью, патронов наскребли. Автоматы можешь не просить — нет их лишних. Да у тебя и так в заначке трофейные имеются. Вот и обойдетесь. Если бойцы, уже отвоевавшие какое-то время в Сталинграде, восприняли известие о ночном штурме спокойно, хотя и без энтузиазма, то новобранцы из взвода Чурюмова сначала не поверили, что отдан такой приказ.

Они пересекли под штормом и снарядами Волгу, не успели обсохнуть, некоторые как сидели, так и заснули, рассчитывая, что им дадут отдохнуть до утра, а может, и завтрашний день. Действительность оказалась слишком суровой.

— У меня правый ботинок расползся, — сообщил один из бойцов.

— На левом добежишь, тут недалеко, — успокоили его.

— Передний край далеко?

— Ты на нем и сидишь. А до немцев метров сто с лишним.

Многие измотанные долгим маршем и переправой никак не могли проснуться, матерились, отталкивая тех, кто их будил. Младшему лейтенанту Чурюмову надоела возня, и он резко скомандовал тем, кто еще не пришел в себя:

— Взвод, подъем!

Команда сработала.

— Умыться бы, а то глаза слипаются.

— Выходи наружу, там под дождем умоешься.

Старшина Якобчук раздавал гранаты, спрашивая у каждого новичка:

— Приходилось пользоваться?

— Деревянные раза три кидали. Я всегда в цель попадал.

— Ну и здорово они рванули, твои деревянные?

— Шутите, товарищ старшина. Они же учебные, без взрывчатки.

— А вот эти настоящие, со взрывчаткой и осколочной рубашкой. Повторяю для тех, кто их в руках не держал.

Старшина подробно объяснил, как снимать РГД с предохранителя и ставить на боевой взвод. Бутылки с КС (горючей жидкостью) получали лишь «старички».

Большинство новичков с гранатами дела не имели. Не любило начальство опасные тренировки с РГД. Встряхнешь ее, зазеваешься, упустишь четыре секунды до взрыва — и тебя и соседа разнесет. Ладно, с теорией кое-как справились, а практике на передовой нужда научит.

За стенками блиндажа не утихала та же собачья погода. Даже думать не хотелось о том, что придется вылезать под дождь со снегом и, скользя по глине, идти или ползти вперед. Казалось, оставшийся час длится целую вечность.

— Андрей и Максим, ваша задача — уничтожить пулеметчиков, — инструктировал снайперов Палеха. — Действовать будете без помощников, поодиночке. Ты, Быков, пойдешь с первым взводом, то есть со мной и Шабановым. А ты, Андрей, — с Чурюмовым. В случае чего заменишь его.

Бойцы из пополнения переглянулись. Они хорошо поняли смысл слов «в случае чего». Это не переправа, которая прошла для них в общем благополучно. А в атаке убивают. Даже в самый первый день.

Немцы не любили воевать ночью. Это знали и считали слабой стороной их тактики. Однако не так все было просто. Начинать наступление в темноте, когда после вспышки очередной ракеты, все заливает чернильная тьма, тоже приходилось не от хорошей жизни.

Наверняка перепутаются отделения. Саперы не проверили как следует наличие мин. Говорят, что не успели их немцы поставить. Хорошо, если так. А если влетят бойцы на минное поле, то поднять их уже будет целая проблема.

Лучшее время наступать — когда хоть что-нибудь видно. Но тогда уже не только мины опасны. Ударят пулеметы, особенно новые МГ-42 со скорострельностью тысяча двести пуль в минуту. Смешают взводы (а в обоих всего по 25–30 человек), штурмовую группу гранатометчиков и перебьют длинными очередями в упор.

И помощи от артиллерии ждать бесполезно. Комбат Логунов может быть и добился бы нескольких залпов из-за Волги, да толку от этих снарядов не будет. За три-четыре километра лягут они россыпью, понаделают больше шума. Единственная надежда на себя.

Минометов всего два (да хоть бы и пять), но боеприпасов в обрез — по пятнадцать мин на ствол. И жаловаться некому. К утру стало известно, что немецкая артиллерия утопила баржу с батальоном обученных подготовленных бойцов, удалось спасти меньше половины людей.

Взорвался от прямого попадания сейнер с взрывчаткой и минами. Вспышка на секунды ярко осветила развалины города, серый предзимний лес и отразилась диковинным колыхающимся светом в низко бегущих тучах и струях дождя, смешанного со снегом.

И пароходик «Аргунь» словно слизнули волны. Хорошо, если один из пяти бойцов доплыл до ближайшей косы. Так что по-прежнему ополовинены роты и не хватает боеприпасов.

Минное поле немцы только начали оборудовать. Успели натянуть на колышки несколько сигнальных зарядов в провощенных картонных стаканах. Такие штуковины размером с объемистый школьный пенал взрываются с оглушительным грохотом и дают яркую вспышку.

Один из саперов не разглядел тонкую проволоку, и мина рванула возле ног. Сапера и его товарища лишь оглушило, такие мины не дают осколков, зато крепко стукнуло о землю.

Мгновенно взвились еще несколько осветительных ракет и заработали, выискивая цель, два дежурных пулемета. Первой их жертвой стал разведчик, приподнявшийся на локтях, чтобы лучше увидеть, что происходит. Пуля попала ему в горло, убив наповал. Контуженный миной сапер отползал, понимая, что группа обнаружена, и тут же был ранен трассирующей очередью, стелившейся над землей.

Бой принял неожиданный для обеих сторон характер. Немцы, хоть и получившие неплохую закалку в боях, не ожидали, что русские нарушат их сон в такую собачью погоду. Когда снег с дождем хлещут в лицо и слепят глаза, а волжские волны всю ночь бьют о песок — значит, шторм еще не кончился.

Старшина наряда, обер-фельдфебель, в раздувающемся дождевике, уже поднял тревогу и выпустил сразу одну за другой несколько ракет. Трое немецких саперов, минировавшие подходы к позициям, сначала ползли, торопясь к своей траншее. Затем кто-то ухнул в глубокую лужу и, вскочив, попал под автоматную очередь.

Пули перебили ему ноги, он барахтался в полуметровой луже и кричал. Один из саперов уже добежал до своих. Другой, взвалив раненого камрада на плечи, уходил, скользя по грязи, стараясь не думать о том, что его в любой момент может срезать пуля. Смелым везет — он сумел добежать до траншеи.

Трое батальонных разведчиков уже приблизились к приземистому, наполовину разваленному железнодорожному бараку. Пулеметчики заметили их с опозданием. Они вели огонь по взводу Чурюмова, который бежал вслед за своим командиром, выставив отблескивающие при свете ракет штыки.

Ствол станкового МГ-34 легко скользнул в сторону разведчиков, и командир расчета готовился надавить на спуск, пытаясь опередить разведчиков. Не хватило секунды. Разведчики расстреливали пулеметчиков из автоматов сверху вниз.

Это спасло несколько жизней бойцов из взвода Кости Чурюмова. Всего неделю назад Костя вышагивал по плацу в качестве курсанта. Затем выпускникам срочно вручили лейтенантские «кубари» и наганы в шершавых кирзовых кобурах.

Он не успел даже попрощаться со своей девушкой, а звания обмывали в эшелоне, закусывая самогон сухим пайком. Какие дурацкие самоуверенные разговоры вели они по пути — очередной выпуск будущих полковников и генералов, которые почти все погибнут все теми же младшими лейтенантами.

Как быстро все происходило. Первая бомбежка где-то возле огромного соленого озера Эльтон. Озеро было удивительно голубым, отражая небо пустыни, а на десятки километров не было видно ни одного дерева.

Немецких пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» было всего три, в сопровождении пары истребителей. Но бомбы накрыли паровоз, взрывались вдоль полотна, а уходя на запад, все пять самолетов прострочили из пулеметов спасающихся среди редкой сухой травы людей.

Вдоль вывороченных рельсов и шпал горели вагоны, а специальная команда расширяла кирками и лопатами воронки, куда торопливо несли на шинелях погибших. Их было много, может, сто, а может, двести. Могилы не успели закопать, когда привезли ячменную кашу с подсолнечным маслом и срочно кормили людей. На телегах, запряженных верблюдами, увозили в ближайший госпиталь раненых. Наверное, были и автомашины, и повозки с лошадьми, но Костя запомнил медленно идущих вереницей верблюдов, которых вели под уздцы местные жители — казахи.

Вода в колодцах была солоноватая, не лезла в горло. Но другой не было, приходилось пить ее. Потом был долгий пеший переход почти без остановок до поселка Красная Слобода, откуда начинался путь на Сталинград.

Их все время подгоняли. И в пешем переходе, и когда кормили перловкой с бараниной перед посадкой на корабли. И по сходням поднимались бегом, не успев скрутить цигарки.

А потом понтон швыряло на волнах, едва не переворачивая набок. Костя Чурюмов не ожидал, что взрывы в воде, даже отдаленные, бьют в борт с такой силой, что немеют и перестают шевелиться ноги, а в ушах не смолкает гул.

И вот она, первая атака в первую же ночь пребывания на передовой. Костя даже не успел удивиться, что почти весь Сталинград занят немцами, а позиция его батальона находится в двухстах шагах от Волги. Инструктируя перед атакой командиров, комбат Логунов рубил ладонью прокуренный воздух блиндажа, и фразы его были такими же рублеными и короткими.

— Атака без остановки. Остановка — гибель. В спины бьют насмерть. Только вперед и сразу в штыки. Ясно? Вот так и действуйте.

Ротный Палеха говорил другое:

— Не лезь в лоб. Одного пулемета хватит, чтобы весь твой взвод в грязи утопить. Не видел еще, какие у них пулеметы?

— Нет, — шмыгал простуженным носом девятнадцатилетний комвзвода Чурюмов.

— Утром увидишь.

— Если доживем, — вставил кто-то из сержантов.

— Дураком не будешь — доживешь, — веско заметил старший лейтенант Палеха.

Командир второго взвода Иван Шабанов по своей привычке молчал и неторопливо тер промасленной тряпкой патроны, а затем аккуратно вставлял их в магазин ТТ. Автомат, начищенный и готовый к бою, стоял у его ног. В роте Палехи это был единственный взводный, кто сумел продержаться почти месяц в простреливаемых насквозь траншеях. Раза два Шабанова легко ранили и контузили, он провел несколько дней в полковой санчасти и снова возвращался в роту.

— Ну что, выбьем фрицев, Ваня? — спросил Палеха.

Пустой никчемный вопрос. Неизвестно, сколько их там и как все повернется. Просто Палехе хотелось услышать голос взводного, который пришел таким же растерянным мальчишкой, как Костя Чурюмов, пережил почти всех своих бойцов и друзей и за время совещания не произнес ни слова.

— Погода подходящая, — только и сказал Шабанов. — Если сами не заплутаемся, должно нормально получиться.

Наверное, Костя Чурюмов вел себя по-дурацки и бежал, сам не зная куда. Лишь бы быстрее преодолеть линию огня. Когда подбежал к каменным столбам забора (деревянные плашки давно пошли на дрова), вместе с ним оставалось человек пятнадцать, включая подмогу из девятой роты, двух саперов и Андрея Ермакова.

Первый взвод, которым командовал сам Палеха, затерялся в темноте. В той стороне, куда они бежали, раздавались взрывы, трещали пулеметные и автоматные очереди. Судя по всему, Палехе, Шабанову и всем его бойцам приходилось туго.

Новичкам везет. Чурюмов ворвался первым в полуразбитый барак, выбив оттуда немецкое отделение. Четыре трупа в серо-голубых шинелях лежали возле окон и проломов в стене, откуда вели огонь. Здесь они и остались, застреленные в упор или заколотые штыками.

Младший лейтенант осмотрел несколько комнат с выбитыми перегородками, где им предстояло закрепляться, выглянул в окно, рискуя получить из рассветной полутьмы пулю.

Кажется, здесь можно было оборудовать неплохой опорный узел. Толстые стены разбитого барака были сложены из крепкого красного кирпича. Легкие снаряды его не брали. Неподалеку находился такой же кирпичный склад или сарай. Тополя, вязы и немного фруктовых деревьев, хоть и побитые осколками, а некоторые с переломанными стволами, представляли тоже неплохое укрытие, особенно если вырыть под ними окопы. В стороне торчала сторожка с выбитой дверью, валялись разбросанные взрывами шпалы и прочее железнодорожное хозяйство. Одноколейная ветка соединяла когда-то между собой грузовые волжские причалы.

Барак и пристройки находились на нейтральной полосе. У наших не хватало людей, чтобы организовать здесь узел обороны, а немцы выше по склону заняли частично разваленный трехэтажный дом и до поры спускаться вниз не торопились. Возможно, тоже не хватало людей. Сейчас люди нашлись. И с той, и с другой стороны. Одинокий полуразваленный барак стал срочно необходим, и за него завязался бой.

Наступила временная передышка. Внесли троих тяжело раненных, их торопливо перевязывала Зоя Кузнецова. Те, кто получили легкие ранения, перевязывали друг друга сами. Сержант, помощник Чурюмова доложил, что четверо бойцов погибли. В такой атаке это были сравнительно небольшие потери. Сыграла свою роль неожиданность, да и немцев было, судя по всему, немного.

Достались три трофейных автомата, один из которых передали Чурюмову. Боец из девятой роты, имевший такой же, объяснил, как пользоваться.

— Удобный для ближнего боя, только с патронами туго, — говорил он, вытаскивая длинный, наполовину опустошенный магазин. — Из него лучше короткими очередями стрелять, иначе ствол подкидывает.

Подошла Зоя Кузнецова и сказала, что двоих тяжело раненных надо срочно эвакуировать.

— Почему не всех троих? — машинально спросил Костя.

— Третий доходит. Дай бог, если час проживет, две пули в лицо попали.

Вместе с ранеными отправили в санчасть четверых сопровождающих, и барак заметно опустел. Просились в тыл легко раненные, но Чурюмов по совету Зои отпустил только одного.

— У остальных царапины, — прикуривая самокрутку, уверенно сказала Зоя. — Воевать смогут.

Андрей со снайперской винтовкой стоял у окна, вслушивался в треск выстрелов. С другой стороны барака вел бой первый взвод во главе с Палехой. Увидел, как из окна высунулась голова в немецкой каске, выстрелил, но в спешке промазал.

— Слушай, лейтенант, — подошел он к Чурюмову. — Мы фрицам врезали, но не жди, что они отсиживаться будут. Полезут обязательно, надо их опередить. И послать кого-то выяснить, что там с Палехой и первым взводом.

Чурюмов, решительный, хоть и не слишком опытный командир, приказал проверить оружие и приготовить гранаты.

— Мы уже свое получили, — отозвался рослый боец в шапке с опущенными клапанами, плотно закутанный в шинель. — Ротный со вторым лейтенантом залегли где-то и ждут, пока мы все сделаем. Почему сами не наступают?

— Грошевой, приведи себя в порядок, — вскипел Чурюмов. — Мороза, кажется, нет, а ты клапаны опустил? Не слышно ведь ничего.

— Там хуже, чем мороз — дождь со снегом всю ночь хлещет. Сухого клочка не осталось.

— А куда подсумок с ремнем делся?

— В рукопашной схватке утерял, — явно заводил молодого взводного здоровяк Грошевой.

— Ты еще рукопашки не нюхал, — хмуро проговорил Андрей. — На своей шкуре испытаешь — по-другому заговоришь. Расселся, как баба, враскорячку, в шинель завернулся — все дела закончены.

Андрей в это время переодевался. Сбросил промокшую насквозь шинель, остался в телогрейке, перебрал патроны, протер их тряпкой. Рядом с ним сидела Зоя Кузнецова.

— Вот и идите, пуляйте по фрицам, — напутствовал его здоровяк. — А мы свое дело сделали.

Андрей хотел что-то сказать, но в разбитое окно запрыгнули оба разведчика. На телогрейках налипли хлопья мокрого снега, а пальцы одного из разведчиков были наскоро перемотаны окровавленным бинтом. Чурюмова они пока за командира не принимали, обращались к Ермакову.

— Андрюха, фрицы в другом конце барака сидят, и наблюдатель у них на крыше сторожки. Могут ударить. Да и пополнение, наверное, к ним идет, возня какая-то за насыпью.

— До Палехи с Шабановым не добрались? Что там с ними?

— К ним не подойти. Два пулемета, один из дзота, другой с крыши сторожки, как метлой, все подметают. И видать по всему, ребята на минное поле попали, два трупа видели, а воронки мелкие, как после противопехотных мин. Пока дзот не взорвем и второй пулемет на крыше сторожки из строя не выведем, ребят не выручить. Правда, место там открытое, добраться рискованно будет.

— Вот и пусть они этот дот да сторожку сами взрывают, — снова подал голос здоровяк Грошевой. — Небось гранаты имеются. А нам, значит, фрицев из барака вышибать и дзот атаковать?

Старший сержант Федор Петренко, командир батальонной разведки, побелел от злости.

— Слышь, лейтенант, ты чего таких уродов терпишь? А ну, встать!

Здоровяк зашевелился, в живот ему глядел ствол автомата, а палец разведчика лежал на спусковом крючке. Нехотя встал, стал искать, чем подпоясать шинель.

— Вон провода кусок возьми. Патроны есть?

— Штуки три в обойме.

— Еще десяток ищи. Сейчас в бой пойдешь.

— Один, что ли?

— Запомни, толстомордый, здесь Сталинград, — накалялся старший сержант. — Мне такого, как ты, раз плюнуть пристрелить. Гранаты тоже растерял?

— Не. Одна осталась. — Он достал из кармана шинели РГД и показал разведчику.

— Возле окон две немецкие колотушки валяются. Подбери их.

— Есть, — козырнул здоровяк.

— Разберешься, как ими пользоваться, или мне объяснять?

Голос начальника разведки, только что вышедшего из огня, звучал вкрадчиво и зловеще.

— Разберусь, — торопливо закивал Грошевой.

— Он теперь впереди побежит, — засмеялись остальные. — Сержант его хорошо воспитал.

А Максим Быков, доставая трофейные гранаты с длинными деревянными ручками, объяснял:

— Устройство проще некуда. Откручиваешь колпачок на рукоятке, дергаешь — и через пять секунд взрыв.

Командир взвода Чурюмов и сержанты обсуждали план дальнейших действий. Предстояло срочно выбить группу немцев из дальнего конца барака, пока они не напали первыми. Ликвидировать дзот и отделение, оседлавшее сторожевую будку.

Там по-прежнему не смолкала непрерывная стрельба. По меньшей мере вели огонь два пулемета, не считая винтовок и автоматов. Палеха и Шабанов не из тех, кто будут чего-то ждать. Значит, прижали их крепко. Да и где они находятся, толком никто не знал. Наступать в темноте — одна морока.

Начало светать, и, хотя толком еще ничего видно не было, тянуть дальше нельзя. Такое же решение принял немецкий лейтенант, возглавлявший взвод и саперное отделение. Назад пути не было. В том, что все шло так бестолково, он винил только себя. Лейтенант не сумел удержать в скоротечном ночном бою своих людей, сейчас они рассеялись и смешались с русскими, которые, кажется, тоже не спешили.

Несмотря на свой опыт и осторожность, старший лейтенант Палеха попал в сложную ситуацию, которые нередко случаются во время спешных, толком не подготовленных ночных наступлений, когда ничего не видно в пяти шагах.

Свет взлетающих сигнальных ракет с трудом пробивал завесу дождя, мокрого снега, затем снова наступала темнота. Первый взвод состоял в большинстве из бойцов, уже имевших какой-то опыт. Хорошо знал свое дело младший лейтенант Шабанов, снайпер Матвей Черных. Старшина Якобчук шел с большой неохотой. Но Палеха не оставил его вместе с ротным имуществом (какие там, к черту, тряпки!), а приказал взять ручной пулемет, которым старшина неплохо владел еще с довоенных времен.

До разрушенного барака и построек оставалось всего ничего. Предстояло рывком преодолеть глинистую плешину и сразу вступить в бой. Но взрыв сигнальной мины, на которую налетел сапер из взвода Чурюмова, мгновенно изменил ситуацию. Ракеты взлетали одна за другой, ударил пулемет, за ним второй. Барак и подходы к нему засверкали частыми вспышками.

Первый взвод оказался как на ладони. Зная, что промедление погубит людей, Палеха вместе с Шабановым бежали, скользя в грязи, от них не отставали остальные. Но кроме сигнальной, немцы успели установить несколько противопехотных мин, и двое бежавших бойцов угодили на них.

И Палеха, и Шабанов знали, что крики «Мины!» вызывают не меньший страх, чем налет вражеской авиации. Смерть пряталась в земле, и ее не было видно. Бойцу, который первый наступил на мину, оторвало ступню. Бежавшие следом видели, как кувыркнулось тело и взлетел вверх ботинок с обрывком обмотки.

Еще один взрыв опрокинул ручного пулеметчика. Он пытался отползти назад, но угодил локтем на взрыватель другой мины. Заряд разнес руку, изрешетил тело осколками.

Боец закричал, понимая, что рана смертельная. Старшина Якобчук, бежавший следом со вторым пулеметом, шарахнулся в сторону разваленного сарая и нескольких деревьев вокруг него. Но огонь был настолько плотный, что Якобчук понял — ему не добежать. Старшина, не раздумывая, плюхнулся на мокрую землю. Его помощник замешкался, трасса прошла сквозь него и опрокинула рядом со старшиной.

Бойцы, спасаясь от пулеметного огня, заползали в промоины и воронки, заполненные водой и снегом, прятались за мертвые тела. В ледяной воде долго не усидишь, а мертвые тела пулеметные очереди пробивали насквозь, доставая живых.

Палеха и еще несколько человек уже подбегали к бараку, когда из окон полетели гранаты. Старшего лейтенанта ранили осколками в голову и руку. Иван Шабанов едва увернулся от автоматной очереди. Трое-четверо бойцов были убиты или тяжело ранены.

— Ротного убили! — крикнул кто-то.

Палеху подхватили под руки и потащили прочь. Атака захлебнулась. Шабанов, Черных и Якобчук прикрывали отступление. С ними вместе оставался и Максим Быков, но снайперской стрельбы не получалось. Прицел залепило грязью, он стрелял наугад.

Зато Матвей Черных точными выстрелами свалил двоих немцев. Шабанов и Якобчук расстреляли все имевшиеся диски.

— Шабаш! Уходим.

Пришел в себя Палеха. Осколок, пробивший каску и пилотку, вырвал клок кожи на макушке. Зоя перевязала рану, а Иван Шабанов надел на него свою каску. Ротный упирался, но Кузнецова прикрикнула:

— Одевай, пока башку снова не продырявили.

— Надо продолжать атаку, — пытался подняться Палеха.

— Не получится, — замотал головой Шабанов. — Сначала надо этот чертов дзот заглушить.

— Ну так действуй. Чего ждешь?

— Уже послал троих.

Палеха бессильно откинулся на скомканную, принесенную кем-то шинель. Зоя тем временем выдернула из запястья изогнутый осколок, Палеха охнул от неожиданной боли.

— Терпи, герой. Ко мне орлом лезть пытался, а сейчас закис совсем.

— Я не закис, — отчетливо произнес старший лейтенант. — Водки нальете?

— Сто граммов, — ответила Зоя, — и очухивайся быстрее. Без тебя мы из этого болота не вылезем.

— Точно, — подтвердил старшина Якобчук.

Вместе с двумя бойцами, прячась за обвалившейся кирпичной стеной сарая, он набивал пулеметные диски. Из воронок и промоин, заполненных водой, к сараю и деревьям осторожно ползли уцелевшие бойцы взвода. Добраться удавалось не всем. Стоило неосторожно поднять голову, как пулеметная очередь находила цель.

Черных, меняя позиции, вел огонь из снайперской винтовки. Но развернуться ему не давали, а укрытия были слабые. Он сумел удачно снять автоматчика, прячась за перебитым на высоте трех метров тополем. Сменив обойму, выбирал новую цель, но пулемет всадил очередь точно в дерево. Матвея не задело пулями лишь случайно. Брызнули в разные стороны куски коры и древесины.

Острая, как стрела, щепка пробила щеку, вонзилась в язык. Выронив от боли винтовку, Черных потянул щепу, но понял, что лучше это сделать рывком. Отбросив окровавленный обломок, Матвей бессильно опустился у подножия дерева, выплевывая кровь. Остановить ее никак не удавалось. Сержант, шатаясь, побрел к сараю, где находилась санитарка Зоя Кузнецова и другие раненые.

Трое бойцов, которых младший лейтенант Шабанов послал обойти дзот с тыла, ползли умело и быстро, не обращая внимания на снежную кашу и пули над головой. Когда добрались до кустарника и обломков разбитых снарядами тополей, почувствовали себя увереннее.

— Думают сволочи за шпалами отсидеться!

— Не выйдет.

Проверяли гранаты, вытаскивали завернутые в тряпье бутылки с горючей смесью. Иван Шабанов выбрал самых надежных бойцов. Если не удастся заглушить дзот, пулемет с рассветом выбьет весь взвод.

— Двинули потихоньку, — скомандовал старший из них.

В десяти шагах от дзота группу заметили из окопа. Немцы не ожидали появления русских с этой стороны, а наши слишком поздно разглядели замаскированный окоп.

На несколько секунд замерли от неожиданности все трое бойцов из взвода Шабанова, и так же неподвижно уставились на них двое немцев, расчет легкого пулемета «дрейзе». Пулемет стоял готовый к стрельбе. Сошки надежно вкопаны в землю, магазин на семьдесят пять зарядов вставлен в казенник, патрон наверняка в стволе.

— А-аа! — вдруг закричал один из бойцов.

Кричал, наверное, от страха, чувствуя, что вот она, смерть, уставилась в грудь черным зрачком, из которого брызнет сейчас сноп огня. Ни залечь, ни метнуться в сторону этих последних секунд не хватит. Но отчаянный, полный ужаса крик вдруг изменил ситуацию.

Унтер-офицер, тянувшийся к рукоятке, упустил те же самые секунды, а другой боец, самый расторопный из троих, с силой швырнул тяжелую шестисотграммовую РГД в лицо пулеметчику.

Запал гранаты взвести не успел. Она летела как обычная железяка, но попала в цель, перебила унтер-офицеру нос и на короткое время отключила сознание. Третий из бойцов бросил одну и вторую бутылку с горючей смесью.

Эти бутылки не взрываются и даже не дают вспышки. Густая липкая жидкость разгорается, как керосин, но человек, на которого она попала, обречен. В считаные секунды «коктейль Молотова» набирает температуру под тысячу градусов и прожигает даже металл, не говоря о человеческом теле.

Бутылка разбилась о запасные диски, плеснув языки пламени на ефрейтора, второго номера расчета. Рукой в шерстяной перчатке он попытался смахнуть огонь со щеки. Но липкое месиво, сжигая кожу, расползалось между пальцев. Вспыхнули перчатки, ворот шинели. Пулеметчик пытался лихорадочно сорвать перчатки, шинель, но дикая боль скрутила и корчила его.

Унтер-офицер, придя в себя после удара гранаты, успел выстрелить в одного из бойцов. Выстрел был точным, в переносицу, но эта точность погубила опытного унтера. Он бы успел сбросить горевшую шинель, но тело мертвого красноармейца обрушилось на него, вминая в лужу густо пылающей жидкости. Немцы, в горящих шинелях, пытались выбраться из окопа, но обугленные пальцы не подчинялись, а шок от боли мешал двигаться.

— Санек, бежим! — крикнул старший сержант, начальник разведки.

Немец, поднявшийся из соседнего окопа, выстрелил из карабина. Санек схватился за простреленную руку, но товарищ тащил его в заросли, подальше от пуль и отчаянных криков горевших заживо немцев.

Пулеметчик в дзоте сменил раскалившийся ствол, а помощник подсунул тяжелую, хорошо протертую ленту с разноцветными головками пуль. Затвор с лязгом захлопнулся, и командир расчета снова открыл огонь ровными точными очередями по мелькавшим среди снега и дождя рыжим шинелям.

Горящая траншея, крики, усилившаяся пулеметная стрельба — все это стало сигналом для обоих взводных и снайпера Андрея Ермакова.

Он вскарабкался по уступам кирпича. В узкой амбразуре сверкали непрерывные вспышки огня, от которых дымились шпалы в углах амбразуры. В дальней траншее что-то горело, трещали в огне патроны, несло запахом паленой человеческой плоти. Дзот и с десяток немцев возле него продолжали вести огонь.

Амбразура была недоступна. Находилась под углом, и Андрей видел лишь вспышки. Зато солдаты в траншее были в пределах видимости. Он выстрелил два раза. Один из солдат сполз вниз, винтовка осталась на бруствере.

Деревянная крыша трещала, покрываясь сетью пробоин. Андрей успел переползти. Над тем местом, откуда он произвел два первых выстрела, висело облако древесного крошева и разлетались щепки. Он выбрал удобное место за толстой чердачной балкой, но крышу простреливали не меньше чем из десятка автоматов и винтовок.

Разрывная пуля разлетелась снопом желтых искр, еще несколько штук прошли веером и обрушили в метре от него доску. Снова пришлось ползти, а когда Ермаков пристроил наконец винтовку, увидел рядом с собой убитого бойца в телогрейке. Это был один из разведчиков, которых посылали сюда вести наблюдение. Лежал он не меньше недели, чувствовался запах разложения.

Кто его убил? Снайпер или пулеметчик, который засек движение. Какая разница? Рядом находился кирпичный дымоход, за которым можно спрятаться, и Андрей выбрал следующую цель.

Низкорослый солдат в каске, наползающей на уши, бил короткими очередями, прочесывая крышу. Ермаков поймал в прицел лицо и нажал на спуск. Пуля звякнула о край каски, пробила ее и отбросила маленького автоматчика к другой стене траншеи. Двое уже есть. Из окопов возле дзота немцы высовываться остерегались и вели огонь наугад, поднимая над головой стволы.

Сторожка и полусгоревший бронеавтомобиль, застывший на переезде, становились, кроме дзота, еще одной головной болью. Из окна сторожки вел огонь автоматчик, за бронеавтомобилем прятались еще двое или трое стрелков. Ермаков понял, что на этой позиции ему не удержаться.

Пулемет с крыши сторожки хорошо пристрелялся — пожалуй, и кирпичный дымоход не спасет. Пули долбили его, вышибая порой половинки кирпичей. Еще четверть часа такой стрельбы, и дымоход рухнет. Передвигаться по чердаку не давали стрелки возле дзота — автоматные очереди и частые винтовочные выстрелы долбили дощатую крышу. Удивительно, как она еще не загорелась — наверное, только потому, что два дня подряд шел дождь, даже снегу на чердак подсыпало.

Андрей понял, что обстановку можно хоть как-то изменить, если он прикончит пулеметчиков на крыше сторожки. МГ-34 не давал ему высунуться, а оставлять надежное убежище, массивный дымоход, означало слишком большой риск.

И все же рисковать придется. Он прополз по чердаку метров семь, отыскал пробоину от осколка, через которую была хорошо видна сторожка. Выстрелил дважды, почти навскидку. Пулеметчик уткнулся лицом в приклад, видимо, был убит наповал. Второй номер звал кого-то на помощь.

Нарушая неписаный закон — не стрелять три раза с одного и того же места, Андрей добил второго номера и, отползая, почувствовал, как печет левое предплечье. Вжимаясь в шлак, которым был утеплен чердак, Ермаков заполз в какой-то угол, стащил телогрейку и принялся бинтовать рану поверх гимнастерки и нательного белья. Главное — остановить кровь, а кость, кажется, не задета.

Поредевший взвод Чурюмова цепочкой двигался вдоль стены барака. Немцы пока выжидали, возможно, надеялись на подмогу. Они сидели и стояли уже наготове со взведенным оружием, но минутная задержка обошлась им дорого.

Двое разведчиков и сапер обошли барак с другой стороны и бросили в окно и проломы несколько гранат. Ближние к окнам немцы были убиты или ранены, остальные кинулись к выходу и столкнулись со взводом Чурюмова.

Немцы имели большой опыт, были лучше вооружены (половина имели автоматы). Новички младшего лейтенанта Чурюмова были измотаны переправой, пережили лобовую атаку, потеряли половину товарищей. Но сейчас озлобленные, забывая про страх, дружно кинулись на врага со штыками наперевес.

Бежавшие впереди падали под автоматными очередями, но прорвавшиеся вперед уже пустили в ход штыки. Костя Чурюмов отчетливо понимал, что перевес на стороне врага. Остатки взвода могли спасти только решительность и злость.

Младший лейтенант никому бы не признался, какой страх он пережил в гремящем трюме баржи, ожидая каждую минуту, что судно получит снаряд и начнет тонуть. У многих не выдерживали нервы. Бойцы и даже командиры кидались вверх по крутому трапу, били прикладами в люк, стремясь выбраться из этого жестяного громыхающего гроба.

Костя Чурюмов тогда выдержал, не двинувшись с места. И рядом с ним понемногу скапливалась группа уверенных в его спокойствии людей. Они сумели попасть с ним в роту Палехи, шли в атаку, добрались до этого чертового барака и теперь, наконец, столкнулись в упор с теми, кто пытался убить их издалека.

Несколько бойцов, прошитые очередями, свалились, не добежав до своих врагов считаные шаги. Остальные бежали не останавливаясь, выставив штыки. Сразу у трех-четырех немцев закончились магазины. Выдернуть пустой, вставить новый и передернуть затвор — для этого требуется не более пяти секунд. И снова нажимай на спуск, добивай ошалевших фанатиков.

Но эти трое-четверо с пустыми магазинами невольно отступили, стараясь выиграть секунды для перезарядки. Это стало для них непоправимой ошибкой. Лучше бы они кинулись вперед, размахивая бесполезным оружием как железяками, чем показали свою нерешительность. Двое немецких солдат были сразу заколоты штыками. Кто-то шарахнулся в угол, спеша достать из-за голенища сапога гранату, но его застрелили в упор.

Рослый боец Грошевой, крутнувшись, как юла, сбил прикладом немца. Развернул винтовку и, крича что-то непонятное, ударил штыком второго в лицо. Костя Чурюмов расстрелял барабан своего нагана. Перезаряжать уже не было времени, и он вцепился крепкими костистыми пальцами в глотку унтер-офицеру.

— Взводного убивают! — орал здоровяк, оставшийся без винтовки.

Штык намертво застрял в костях черепа. Разведчик с хищно блеснувшей финкой ударил в спину подвернувшегося немца. У него попытались вырвать финку из рук, но, скаля зубы, он полоснул по вытянутым пальцам отточенным лезвием. Второй разведчик, его напарник, стрелял из трофейного «парабеллума».

Одна из пуль пробила голову унтер-офицеру, а Чурюмов уже цепко перехватил трофейную винтовку и пригвоздил штыком к стене пятившегося от него немца. Понимая, что бой они проигрывают, уцелевшие немецкие солдаты перебежками отступали прочь, прикрывая друг друга выстрелами и автоматными очередями.

Опытный боец из девятой роты, один из тех, которыми усилили взвод Чурюмова, бил с колена, лихорадочно передергивая затвор. Свалил автоматчика, достал пулей еще одного солдата. Но тот убегал, волоча перебитую ногу. Красноармеец выпустил в него последнюю пулю и снова попал. Стремящийся изо всех сил выжить, немец продолжал ковылять, не отставая от других, и вывалился из громыхающего выстрелами задымленного барака наружу.

Преследовать огрызающуюся огнем группу, немногие оставшиеся бойцы из взвода Чурюмова не решились — слишком густо летели пули. Стреляли вслед, изредка попадали, но чаще мазали в суматохе.

— Выбили сволочей! — орал здоровяк Грошевой, который спорил с Чурюмовым, а в бою уложил двоих немцев.

Вооружившись трофейной винтовкой, он посылал пули вслед бегущим. Выпустив обойму, сгоряча кинулся догонять убегавших, но поскользнулся и упал. Подумал, что под ногами грязь, но среди мертвых тел расползлась лужа густой липкой крови.

Комбат Логунов, от которого требовали закрепиться на занятых позициях, собрал какой мог резерв, передал им станковый пулемет и приказал начальнику штаба Орлову:

— Выбить оставшихся фрицев, организовать оборону и через час доложить об исполнении.

Старший лейтенант не был трусом, но, догадываясь, какие потери несет его бывшая рота, угрюмо заметил:

— Стояли развалины и никому не нужны были, а сейчас людей пачками кладем.

— Радуйся, дурак, что полтораста метров берега отвоюем и повыше сидеть будем. Хоть что-то увидим.

— Зато и мы, как вошь на пупке, окажемся. Там даже от мин прятаться негде.

Зря орденоносец Орлов произнес слова «прятаться». Логунов вытаращил обожженные давним взрывом глаза с россыпью черных точек вокруг и заорал, заикаясь от злости:

— Я тебе покажу «прятаться»! Ты начальник штаба батальона или старший писарь? Сводки мне без тебя напишут и набрешут складнее, чем ты. Воюй, Юра, добывай славу. Волга недели через три первым льдом покроется, подвоз прекратится. Считай, мы в ловушке без патронов окажемся, если удары наносить не будем и берег за собой не удержим.

Орлов вскочил как ошпаренный и, построив свое войско, дал неуставную команду:

— Пошли, что ли… видно, не обойдутся там без нас.

Хотел добавить еще что-нибудь едкое, но раздумал. С комбатом лучше не ссориться. А бой возле барака, кажется, затихает. Отойдя от штаба, он обронил как бы между прочим:

— Да не спешите вы так. Вон пулемет в грязи вязнет.

Штабные подчиненные дружно замедлили шаг, может, и правда без них обойдутся.

Бой действительно заканчивался. Придя в себя, Палеха отдавал быстрые команды. Иван Шабанов и еще трое бойцов добрались до дзота и забросали его бутылками с горючей смесью. Просмоленные шпалы горели с ревом, выбрасывая рваные языки пламени. В огне трещали патроны, потом ухнули сразу несколько сдетонировавших гранат, вниз провалилась крыша, подняв сноп искр.

Двое уцелевших немцев кое-как сорвали с себя горящие шинели, но убежать далеко не смогли. Одного уложил выстрелом Максим Быков, во второго стреляли несколько человек сразу. Он упал, попытался подняться и застыл в луже, по краям которой еще не растаял снег.

Орлов оказался прав. Когда он пришел со своей группой, все было кончено.

— Справились, значит, без нас. Вот уж не ожидал, — не скрывая облегчения, брякнул он. — А мы вам «максим» притащили.

Василий Палеха расставлял людей, организуя оборону, не обращая на Орлова внимания. Начальник штаба потоптался, не зная, что делать дальше, увидел у окна мелкого конопатого снайпера, следившего за подходами.

— Ну как тут?

— Наших много погибло, — ответил Быков. — Но фрицев выбили.

— И ты выбивал?

— А что, я хуже других? — обиделся Макея. — У меня уже шесть фрицев на счету.

— Построй своих людей, — прервал пустой разговор Палеха. — Сколько вас, штабных?

— Десять человек.

— Пятеро со мной остаются, остальные пусть возвращаются в штаб. Заберите с собой раненых, а пулемет я у себя оставляю. Боеприпасы и гранаты тоже оставьте здесь. В штабе они не нужны.

— Слишком резво ты командуешь, — начал было Орлов, но Василий Палеха с перевязанной головой и в прожженной телогрейке зло сощурился.

— Командиров у меня тоже не хватает. Может, останешься? Немцы наверняка скоро атакуют.

— Логунов меня искать будет.

— С ним я договорюсь, — уже открыто издевался над бывшим ротным Палеха.

— Мне в штаб надо…

— Ладно, иди к черту, дописывай свои бумаги.

Никогда в жизни Орлов не чувствовал себя таким униженным, да еще со стороны бывшего подчиненного. Ему безжалостно мстили за высокомерие, пресмыкание перед начальством, непродуманные команды, которые унесли жизни многих бойцов роты.

Но, проходя мимо застывших, облепленных грязью мертвых тел, невольно заглядывая в тусклые невидящие глаза, бурые лужи дождя, смешанного с кровью, зло успокаивал себя: это ничего… Обнаглел Палеха, но он свое получит. Главное, сам, Орлов, остался в живых, а ведь мог вот так же лежать, и никому не было бы дела, что вот лежит геройский старший лейтенант. Себя не обманешь — в роте его не любили и равнодушно проходили бы мимо. А погибшими займутся похоронщики, снимая шинели, обувь и складывая тела в общую яму — братскую могилу.

Глава 5

ОХОТА ЗА МИНОМЕТЧИКАМИ

Немцы не прекращали наносить удары весь октябрь. Перенимая тактику 62-й армии Василия Чуйкова, они зачастую пытались прорвать оборону штурмовыми группами, с тем чтобы развить в дальнейшем успех более крупными силами.

Кое-где отдельные вражеские роты и батальоны продвигались вперед, но вскоре останавливались, неся большие потери. Снайперы из батальона Логунова выходили на свою «охоту» обычно до рассвета, и требование оставалось прежним — без результатов не возвращаться.

Все понимали, что подступающий ноябрь и зима решат обстановку в какую-то определенную сторону. Если немцы по-прежнему не прекращали попыток сбросить русских в Волгу, то с нашей стороны продолжалась тактика изматывания врага.

В один из первых ноябрьских дней Андрей Ермаков вместе с Максимом Быковым заняли позиции в разваленном почти до основания бывшем жилом доме. Оба снайпера уже сработались, понимая друг друга с полуслова. В прошлое ушел шнурок, которым они подавали сигналы друг другу.

Андрей лежал на принесенном вчера старом бушлате в одной из комнат второго этажа. Третьего и четвертого этажа в этом месте не было. Их смахнуло взрывом авиабомбы с месяц назад.

Дом был когда-то хорошо отделан, кое-где валялись куски лепнины, остатки фигурных барельефов. Остатки дома делила на две части огромная воронка, заполненная до половины мутной водой.

В застоявшейся гнилой воде плавали два раздувшихся трупа. Третий лежал на камнях поперек смятой металлической решетки. Бойцы были наши. Территорию занимали немцы, своих они торопились быстрее похоронить.

Рядом с домом извивалась узкая траншея. Немецкие подразделения были крепко прорежены за полтора месяца городских боев, лишь изредка мелькали каски.

Ермаков и Быков высматривали позицию минометного взвода. Мины, которые немцы обрушивали на наши траншеи, каждый день приносили жертвы. Собственно, любое оружие было направлено на уничтожение человека, однако их новому узлу обороны доставалось больше всего от мин.

В отбитом у немцев кирпичном бараке хватало подвалов, но сидеть в них сутками напролет не станешь. Бойцов в восьмой роте оставалось меньше трех десятков. В дневное время приходилось выставлять не меньше семи-восьми постов, в основном возле пулеметов. На флангах постоянно дежурили усиленные группы.

Ночью на дежурство выходило две трети личного состава. Трехэтажный, также полуразрушенный дом на склоне представлял постоянную опасность. Оттуда велся не только регулярный пулеметный обстрел, но и несколько раз предпринимались ночные атаки.

В один из дней там появился снайпер. Бойцы, не всегда проявлявшие осторожность, быстро почувствовали его присутствие. Убил одного, второго красноармейца, тяжело ранил пулеметчика. Выстрелы были точные, в грудь или голову — простой солдат вряд ли бы так метко стрелял.

Два дня восьмая рота старалась не высовываться, но снайпер уложил точными выстрелами командира взвода и связиста из девятой роты. Охотились на него Андрей Ермаков вместе с Матвеем Черных. Немца высмотрели в развалинах на нейтральной полосе, и Матвей уложил его выстрелом в голову.

На прикладе трофейной винтовки насчитали сорок с лишним зарубок.

— Фрицы не спят, — присвистнул Матвей Черных, рассматривая винтовку. — Сопляк, лет девятнадцать, а уже сорок душ на тот свет отправил.

Теперь добавилась еще одна минометная батарея. Четыре «самовара» открывали огонь внезапно. Выпустив десятка три мин, батарея замолкала, но раз или два за день налет повторялся. Ночью, чтобы держать красноармейцев в напряжении, минометы посылали каждые полчаса, а иногда и чаще, по три-четыре мины, и это не давало людям спать, особенно новичкам. Бойцы ходили вялые, полусонные, издерганные постоянной опасностью.

— Отсюда ничего не увидишь, — шепнул Ермаков, подползая к Быкову. — Надо перебираться вон туда.

Он показал рукой на другой уцелевший угол. Обзор оттуда был явно лучше, но там мог находиться пост, хотя никакого движения с утра не наблюдалось.

Осторожно двинулись через кирпичный завал. Ермаков вспомнил, как неделю назад вот так же шел, пригибаясь, мимо разваленного дома один из снайперов соседнего полка с напарником.

Еще толком не рассвело, но Андрей по привычке был уже на позиции затемно и лежал в укрытии. Запоздавший, немного знакомый Андрею снайпер вдруг осел на землю. На долю секунды позже донесся звук выстрела, и снова наступила тишина.

Ермаков тщетно пытался высмотреть место, откуда прозвучал выстрел, но поблизости никто больше не стрелял. Напарник убитого, залегший между камнями, не шевелился, затем стал осторожно отползать.

Снова хлопнул выстрел, и напарник, дернувшись, тоже замер. По бессильно обмякшему телу Андрей понял, что он убит наповал. Привыкнув за это время ко многим смертям, Андрей невольно почувствовал дрожь в пальцах.

Слишком просто и буднично погибли его коллеги в ранней туманной дымке. Никаких других звуков, никто не переползал и не шевелился. Просто потихоньку рассеивался туман, и все отчетливее виднелись лица погибших.

Они с Максимом пролежали тогда полдня, надеясь, что немецкий снайпер себя обнаружит, но никто не появлялся. Ермаков боялся лишь одного, что начнет шевелиться его слишком шустрый помощник.

Ермаков собирался дать Максиму знак потихоньку отползать, когда с левого берега заработала наша артиллерия. Неизвестно, какой объект они обстреливали, но снаряды 122-миллиметровых гаубиц взрывались неподалеку, затянув все пеленой дыма и пыли.

— Две снайперские винтовки пропали, — сказал тогда Максим. — Жалко. Немцы ночью подберут и по нам пулять станут.

Но думал он, наверное, о другом. Дрожа от холода и пережитого напряжения, хвалил себя, что сумел пролежать полдня неподвижно и не попал на мушку немецкому стрелку, как те два снайпера из соседнего полка.

Такое могло случиться и сейчас. Передвигаться днем, считай, по открытому месту, слишком опасно. Вот так же хлопнут неизвестно откуда два выстрела, и две разрывные пули свалят их среди всякого битого хлама. Ночью фрицы обыщут тела, заберут оружие, а снег, который скоро выпадет, укроет их до весны.

Шагов через тридцать Максим почувствовал легкий толчок в плечо.

— Ложись.

Двое немцев с термосами и сумками шли, негромко переговариваясь. Хоть двигались по своей территории, но тоже побаивались. Русские лезут повсюду, проникают даже в центр города по трубам подземных коммуникаций.

Кроме того, хозяйственники никогда не отличались особой смелостью. Было бы это поближе к нашим позициям, их можно было бы взять в плен. За двоих пленных наверняка положена медаль, которую Максиму обещают, но никак не дадут, хотя у него на счету уже семь фрицев.

Немцы прошли и исчезли за разбитым домом. Если бы почаще вертели головами, обязательно заметили бы русских. Но оглядываться им не обязательно, пуля сюда не залетит, мин у русских мало. Если что, успеют залечь.

Можно сказать, что до угла дома добрались без приключений и нырнули в лестничный пролет. Минут пять посидели, переводя дыхание. Когда глянули вверх, увидели, что в лестничной клетке зияет дыра метра три. Видимо, снарядом вышибло целиком один пролет между вторым и третьим этажом.

Придется наблюдать с нижнего этажа. Первый пролет, покрытый трещинами, болтался на кусках арматуры. Лезть наверх рискованно, но еще рискованнее оставаться на первом этаже, где сплошные дыры и можно только сидеть. Отсюда ничего не увидишь.

Андрей все же рискнул. Приказав напарнику оставаться на месте, осторожно пополз вверх по раскачивающему пролету. Ближе к площадке второго этажа нога вдруг провалилась в трещину. Вниз посыпались куски бетона, приклад брякнул о ступеньку.

Ермаков кое-как выдернул сапог и выполз на площадку. Услышали немцы шум или нет? Но взрывы и выстрелы в разных концах города все же заглушали другие звуки.

— Сюда не лезь, опасно, — нагнувшись, прошептал Андрей. — Сиди там и не двигайся.

Напарник согласно закивал и пристроился в углу. Минометная батарея находилась метрах в двухстах. Два двойных окопа, и в каждом два 80-миллиметровых миномета. Подъехал легкий вездеход, артиллеристы принялись выгружать корзины с минами.

Наши переносят боезапас в алюминиевых или жестяных коробках. Наверное, так безопаснее, хотя в коробку помещается всего штук пять мин. Корзины гораздо вместительнее, но в руках их далеко не отнесешь — слишком тяжелые.

Двое офицеров — командир минометчиков и розовощекий лейтенант из интендантской службы — закурили сигареты, наблюдая, как солдаты подтаскивают корзины и спускают их в довольно глубокие окопы. Угостили сигаретой фельдфебеля-минометчика, рыжего крепкого парнягу лет двадцати пяти.

Он им что-то оживленно рассказывал, возможно, острил, а оба офицера, совсем молодые, весело смеялись. К компании присоединился шофер, который по статусу в погрузке-разгрузке не участвовал, а крутился возле начальства.

Покурят, посмеются, и заработают «самовары». Мин привезли много. Могут и не тридцать, а все шестьдесят выпустить по чертовым азиатам. Не жалко! Андрей вспомнил, как вчера чудом избежал гибели их взводный, Костя Чурюмов.

Объяснял что-то пулеметчикам, передвигал прицел и, прижимая приклад к плечу, показывал, как надо правильно вести огонь. Андрея тоже когда-то этому учили. Отдача у «Дегтярева» сильная, и при стрельбе необходимо плотно прижимать приклад к плечу, надежно вдавив сошки в землю.

Чурюмов, с которым они неплохо подружились, шел к землянке, когда начали падать мины. Одна из них взорвалась в окопе, где стоял «Дегтярев». Командира расчета, изрешеченного осколками, выбросило на бруствер. Второй номер был перемолот, словно его пропустили через бетономешалку. Сквозь изорванную шинель виднелось смятое кровоточащее тело, сломанные кости.

Обстрел продолжался недолго, но и этих нескольких мин хватило, чтобы исковеркать и убить двух ребят из деревни под Курском. Они были двоюродными братьями, и один из них прибавил в документах себе год, чтобы не отстать от брата. До восемнадцати лет он не дожил.

Вспомнив вчерашний день и убитые исковерканные тела братьев, Андрей от ненависти потерял выдержку Передернув затвор, прицелился в офицера-минометчика, прикидывая, что успеет также уложить фельдфебеля, а в начавшейся суете наверняка срежет и розового, как поросенок, лейтенанта из службы боевого обеспечения.

В последнюю секунду стало жаль себя и Максима. В этой ситуации у них не останется шансов выбраться. Во взводе не меньше двух десятков минометчиков, они прикончат и его, и Максима. Черт с вами, встретимся еще!

Утешало, что он все-таки выследил минометную батарею и передаст координаты артиллеристам. Вот заслуга! Хорошо, если у батальонных минометчиков наберется два десятка мин, которыми ничего не сделаешь, стреляя наугад, без наблюдателя. Может, гаубичники с того берега заинтересуются.

Осенний пасмурный день тянулся невыносимо долго. Внизу пытался унять кашель Максим, зажимая рот рукавицей. Кашель, может быть, и услышали, но минометы открыли стрельбу. Огонь корректировал наводчик — вот кого бы снять!

Сначала ударили три пристрелочных выстрела, а через минуту дружно замолотили все четыре трубы, выпустив десятка два мин. Потом фрицы ужинали, а один решил прогуляться к развалинам дома.

Шагал он задумчиво, но о дисциплине немцы никогда не забывали. И горох со свининой жрали, не снимая касок, и фриц прогуливался с противогазом в чехле на боку, фляжкой и карабином за плечом.

Дальше события стали развиваться совсем неожиданно, и Андрей с запозданием сообразил, что он все же снайпер, а не разведчик. Кой черт понес его к фрицам в зубы! Подстрелили бы тех двоих с термосами, считай, результат есть. А сейчас, пожалуй, все повернется в совсем дрянную сторону.

К развалинам, где вели свои ценные наблюдения Ермаков и Быков, уверенно шагал унтер-офицер с биноклем на шее. На ходу он что-то сказал прогуливающему минометчику, видимо, отправил его на позицию, а сам внимательно осмотрел обрушенный подъезд и шагнул в выбитый дверной проем.

Андрея спасла мгновенная реакция. Он скользнул вниз по раскачивающейся лестничной клетке, умудрился быстро перебраться через дыру. Бесшумно не получилось. Отвалился кусок штукатурки и упал рядом со съежившимся Максимом, державшим наготове винтовку.

Унтер-офицер с биноклем был, видимо, наблюдателем. Наткнись он на Максима, тот бы от растерянности сразу пальнул. Но Андрей достаточно побыл на передовой и научился реагировать на такие неожиданные штуки. Они столкнулись на лестничной клетке. Немец был с кобурой на поясе, винтовка Ермакова висела за спиной.

Да и держал бы ее в руках, все равно бы не стал стрелять — верная смерть, если услышат звук выстрела на минометной позиции. Несколько секунд оба рассматривали друг друга. Но преимущество было на стороне Андрея, он был готов к схватке, а для унтер-офицера появление русского стало неожиданностью.

В своем районе мало кто уступал Андрею на соревнованиях по пятиборью. И пудовую гирю ловил и подкидывал он не меньше десятка раз. Но и солдаты вермахта еще со школы готовились к будущей военной профессии, занимались спортом, и взять их было не просто.

Немец попытался крикнуть, вызывая помощь, но Андрей, перехватив его за шею, опрокинул на бетонный пол. И сразу почувствовал, как напряглись тренированные мышцы, разжимая руки сержанта. Оба покатились по полу, причем немец успел сдавленно крикнуть:

— Хилфе! На помощь.

Это слово Ермаков помнил еще со школы. В учебнике утверждалось, что немецкие коммунисты всегда готовы прийти на помощь братьям по классу. Дожидайся, пришли! Изловчившись, Андрей выхватил из-за голенища нож и всадил своему противнику в бок.

Подскочил Максим и с силой ударил немца прикладом в шею. Но этого уже не требовалось, нож глубоко вошел в левое легкое унтер-офицера и пробил сердце. Несколько минут сидели молча и тяжело дышали, глядя на застывшее тело с полуоткрытым ртом.

Кой черт нес тебя именно в этот разваленный подъезд навстречу своей смерти! И на нашу землю, по которой ты весело катил, никто тебя не звал. Со дня на день ждал, когда остатки упрямых русских опрокинут в Волгу, добьют, и сам получил удар ножа в неожиданной стычке.

— Крепко ты его уделал, — проговорил Максим, нервно перебирая ремень винтовки. — Вон бугай какой, а даже не пикнул.

— Винтовку на предохранитель поставь, — хрипло отозвался Ермаков, — а то шарахнешь с перепуга.

Андрей достал из кобуры убитого «парабеллум», запасную обойму, документы из внутренних карманов. Но самой ценной находкой оказалась очень качественно выполненная топографическая карта наших позиций. На ней с немецкой скрупулезностью были отмечены траншеи, пулеметные точки, отсечные ходы, ведущие к обрыву.

На левом берегу в виде мелких якорей были отмечены причалы, стоянки судов, артиллерийские позиции и даже места, где часто ожидали погрузки маршевые роты.

— Вот сволочи! — выругался Ермаков. — И как точно все снято. Наверняка, аэрофотосъемка. Самолеты-разведчики целый день над городом висят, все как на ладони видно.

— Зато у нас теперь бинокль появился, — невпопад похвалился Максим, разглядывая шестикратный цейсовский бинокль. — И чехол классный.

Быков не был таким дурачком, за которого его можно было посчитать в эту минуту. Он отлично понимал и ценность карты, и во что они вляпались. Пока им повезло лишь в том, что никто не слышал короткой схватки. Но сколько осталось у них времени в запасе и когда хватятся наблюдателя?

— Через полчаса или час от силы, — скрипнул зубами Ермаков.

— Закурить бы, — тоскливо проговорил Максим.

Но курить ни тот, ни другой не собирались. Морскую махорку немцы учуют и за сто шагов.

— Будем выбираться, — сказал Ермаков. — До темноты часа два, не меньше.

Снова заработали минометы, выпустив дежурную порцию мин. Прямой путь к своим траншеям у них отрезан, — заметит наблюдатель.

— Пошли. — Злясь на собственное легкомыслие, Ермаков надел поверх шапки немецкую каску. И унтер-покойник не туда полез, и сам Андрей забрался к черту в зубы.

— Может, и куртку для маскировки взять? — предложил Максим.

— Пошли, — повторил Андрей. — Некогда театр устраивать. Да она к тому же вся в крови.

Двинулись медленно, не пригибаясь. Идут по своим делам два солдата. От минометной батареи их отгораживали развалины дома. Впереди торчала стена еще одного разрушенного здания. Дойти бы до нее…

Их окликнули. Андрей, обернувшись, махнул рукой, показывая, что они идут по делу. До стены оставалось не больше двадцати шагов, когда окрик повторился и автоматная очередь прошла в метре над головой.

До стены все же добежали. Теперь не останавливаясь — дальше. Упрямый автоматчик продолжал стрельбу, к нему бежали еще двое солдат. Сменив магазин, врезал довольно точной очередью. Злой на себя и на этого настырного преследователя, Ермаков приостановился и выстрелил почти навскидку.

Угодил немцу, наверное, в плечо. Он выронил автомат и присел на корточки. Лечь не догадался, наверное, не мог прийти в себя от боли. Немца добил Быков. Два других автоматчика сыпали частыми очередями, а с верхних окон дома ударил пулемет, которому теперь не мешала стена, защищавшая снайперов.

— Бегом! — крикнул Андрей.

Пока их выручало расстояние. Пули шли россыпью, но пулеметчик быстро пристрелялся, и уйти от него будет не просто. Добежали до низины, пули взбивали землю едва не под ногами и свистели совсем рядом.

Скатились в неглубокую промоину, пулемет срезал кусты ивняка, но Андрей и Максим уже торопливо ползли, и пули шли поверху. Добрались до знакомого овражка и торопливо шагали среди кустов с облетевшими листьями. Ахнули несколько минных разрывов, но далеко в стороне.

Зато обоих обстрелял бдительный часовой восьмой роты, но промахнулся.

— Свои! — кричал Максим. — Прекрати стрельбу.

Палеха, выслушав Ермакова, с досадой покачал головой:

— В индейцев, что ли, играете? Какого черта туда поперлись?

— Минометную батарею искали.

Карту Палеха оценил. Долго рассматривал, цокал языком.

— Ну фрицы, ну сволочи! Даже мой бывший блиндаж отмечен. Надо для себя кое-что перечертить и срочно отнести Логунову.

— А то, что вы батарею обнаружили, — это без толку. Если бы сразу по ней огонь открыли, может, и был бы прок, а сейчас уже поздно. Фрицы — народ осторожный, перетащат свои трубы в другое место. Позвоню Логунову, может, договорится с артиллерией, влепят туда несколько залпов.

Но договориться комбат не сумел. Артиллеристы сослались на недостаток снарядов. Зато не пожалели боеприпасов немецкие минометчики.

Как и предсказывал Василий Васильевич Палеха, фрицы срочно перенесли минометную батарею на другое место. До ночи рыли окопы, отсечные ходы и укрытия. Искали пропавшего наблюдателя и с трудом отыскали тело, которое Ермаков и Быков затолкали под лестницу.

Кому-то крепко досталось за ротозейство — под носом убили наблюдателя и забрали карту. Неизвестно, какие «подарки» от начальства получил командир немецкой минометной батареи, но отыгрался на батальоне Логунова со злости от души. За ночь раз пять обстреливали позиции батальона. И хотя, догадываясь о готовящихся обстрелах, Логунов рассредоточил людей по наиболее надежным укрытиям, но постовых и дежурных пулеметчиков под землю не спрячешь.

Погибли двое бойцов, еще трое были ранены, и разбило прямым попаданием «максим», которых в батальоне насчитывалось не больше чем полдесятка. От попадания фосфорного заряда сгорела землянка. Двое красноармейцев получили ожоги, остальные не пострадали, так как находились на постах.

— Вот тебе и наблюдатель, — укоризненно качал головой Палеха.

А начштаба Орлов не преминул подковырнуть:

— Зато у Ермакова теперь бинокль цейсовский. Богатый трофей.

Настроение слегка поднял комбат Логунов. Похвалил за трофейную карту. Командир полка Волошин собрал по этому поводу совещание. Сказал, что за такие трофеи надо награждать, и тут же отчитал командиров рот за слабую маскировку. Все кивали, чиркали в блокнотах, внимательно слушая Волошина, лишь Палеха недовольно бурчал:

— У фрицев самолеты с утра до ночи над нами висят, и оптика у них первоклассная. А у нас разведчики порой толком писать не умеют. Закорючек да крестиков понаставят, сами потом не разберут свои каракули.

— Помолчи, Василий, — перебил ротного командир полка. — Что за привычку взял начальство перебивать? Учить надо разведчиков. И снайперам вменить в обязанность — на заданиях вести наблюдения за объектами, а не только немцев на мушку ловить. Понял?

— Так точно, — отозвался старший лейтенант. — Наблюдение усилим.

Заканчивая разговор, командир полка сказал:

— Снайперов в полку хватает, а толком они не организованы. Накопились еще кое-какие вопросы. Завтра в шесть часов соберите весь снайперский состав. Явиться в полном составе, желательно с результатами за день.

На следующее утро, еще до рассвета, Андрей Ермаков вместе с Максимом заняли хорошо знакомую позицию, где когда-то был сбит «Мессершмитт», а неподалеку располагалось немецкое боевое охранение. Здесь сержант, командир расчета, добивал поврежденный «мессер», погиб сам, а Ермаков и Быков похоронили его и погибшего днем раньше второго номера.

Андрей выбрал место не случайно. За последнее время немцы превратили небольшую траншею боевого охранения в настоящее укрепление. Обнесли ее кольями с колючей проволокой, а между ними змеились почти невидимые проволочные кольца спирали Бруно. Если влезешь даже одной ногой в тонкую стальную петлю, мгновенно затянутся соседние, и человек запутывается, как рыба в сетке.

Один из разведчиков влез несколько дней назад в спираль, пытался выбраться, но сработала сигнализация, и парня изрешетили из пулемета. Немцам показалось этого мало, и они сожгли тело из огнемета. Обугленный труп подтянули к одному из кольев, чтобы было видно издалека.

Разведчики в долгу не остались. На следующую ночь подползли к траншее с фланга и забросали блиндаж гранатами и бутылками с горючей смесью. Загорелись бревна, начали взрываться боеприпасы, кричали обгоревшие солдаты. Разведчики обстреляли из автоматов пытавшихся погасить огонь немцев, а когда отползли подальше, сыпали матюками и обещали:

— Мы ваше гадючье гнездо сожжем, так и знайте. Запасайтесь водой и не спите. Россию они пришли завоевать! Все здесь и останетесь.

Командир роты Палеха сокрушался:

— Не выбили гадов, когда они укрепляться начали, а сейчас их так просто не возьмешь.

— Было бы людей достаточно да хотя бы небольшой запас мин к минометам, выбили бы и тогда, — сказал Ермаков. — А с нашими силами, дай бог свою территорию удержать, а о наступлении и речи не шло. Ну мы их сегодня пощипаем, если удастся.

— Башку, куда не надо, не суйте, — напутствовал Палеха. — И не забудьте: в шесть часов собрание или совещание у замполита, черт его побери со всей болтовней.

Подмораживало пока слабо, Волга была чистая, и немцы опасались высадки десанта. Да и будущие морозы, которые рано или поздно скуют огромную реку льдом, тоже вызывали у немцев беспокойство. Поэтому и строили укрепления на отбитых участках берега.

По льду русские могут за ночь перебросить целый штурмовой полк. О готовящемся наступлении с целью окружения 6-й армии Паулюса пока никто ничего не знал. Операция готовилась в обстановке строгой секретности.

Войска, оборонявшие город, измотанные двухмесячными боями, постоянно обстреливаемые с высот многочисленной немецкой артиллерией, и мечтать об этом не могли. Тут свое бы удержать и отбить многочисленные атаки противника, которые немцы не прекращали и в ноябре.

В ночное время немцы подтаскивали вывороченные из развалин бетонные плиты, балки, бревна, строили блиндажи, дзоты и чувствовали себя в относительной безопасности. Тем более артиллерийский огонь из-за Волги наши батареи стали вести заметно реже.

До укрепления было метров триста. Иногда мелькали каски и лица, но немцы вели себя осторожно. То, что в частях 62-й армии действует довольно много снайперов, они хорошо знали. Прошло не менее двух часов, пока не появилась первая цель. Двое саперов поднимали из траншеи конец бревна. Снизу им помогали, видимо, укрепляли пулеметное гнездо или сооружали какое-то укрытие.

Обычно такие работы производились ночью, но обманчивая тишина поблизости делала немцев более уверенными. Тем более за их спинами, из большого полуразрушенного дома, вела огонь по противоположному берегу орудийная батарея.

Крепкий, не чувствующий холода от напряженной работы немецкий сапер в камуфляжной куртке уложил конец бревна в заранее вырытую нишу. На секунду снял каску и вытер пот со лба.

Ермаков нажал на спуск. Пуля попала в грудь. Сапер выронил каску и, медленно клонясь, свалился в траншею. С минуту стояла тишина, затем из-под бетонной плиты ударил станковый МГ-34.

Андрей был уверен, что вспышки его выстрела не заметили. Очереди шли наугад. Пулеметчик прочесывал наиболее подозрительные места. Вскоре к нему присоединился еще один пулемет, прострочили обломки дома, окопы возле насыпи, и снова установилась тишина.

Работа саперов замерла, бревно так и осталось стоять наискось, уткнувшись нижним концом в дно траншеи. Теперь работы возобновят только с наступлением темноты. Но уходить с позиции Андрей не торопился. После вчерашней оплошности ему хотелось доказать, что опыта у него достаточно.

Матвей Черных с напарником, как правило, после дня «охоты» увеличивали счет сразу на два, а то и на три немца. Чем хуже Ермаков с Быковым? Стреляет Максим неплохо, только от лишней суеты избавиться не может.

В любом случае надо было какое-то время выждать. Оба отползли в глубину разваленного дома и устроились в воронке. Сахар сегодня выдали, хлеб тоже имелся. Перекусили и осторожно, одну на двоих, выкурили самокрутку.

— Андрюха, я от тебя проситься буду, — вдруг объявил Быков. — Чего я, как хвост, за тобой таскаюсь? У тебя уже счет за двадцать убитых фрицев перевалил, а у меня как числятся семеро, так и остаются.

— Успеешь настреляться, — думая о своем, отозвался Андрей.

— Конечно, тебе орден светит, а я даже медали с тобой в паре не заработаю.

— Ну хочешь, сегодняшнего фрица на тебя запишем?

— Не надо, я и сам попасть сумею. — Потом добавил без всякой связи: — Ох, и жрать охота.

— Невеста пишет?

— Нет у меня никакой невесты, — отмахнулся Максим. — От ворот поворот получил.

— Да, слышали мы об этом.

— Сейчас оглядываюсь назад и думаю, кой черт меня дернул за Наташкой бегать. Она девка красивая, у родителей хозяйство едва не самое крепкое в селе. А я ростом три вершка, конопатый, рубашки и штаны после старшего брата донашивал. На танцы придешь, девки над заплатанными штанами хихикают. Осенью отца свататься послал, а он вздыхает и говорит: «Выбирай по себе девку». А к отцу Наташки я не пойду. Они, может, и стол накроют, водкой угостят, а согласия все равно не дадут. Вся улица смеяться будет — «нищета в люди полезла».

— А сама Наташка? — спросил Андрей.

— Я с ней не разговаривал.

— Макея, ты блаженный какой-то. С девкой договориться не сумел, думаешь, родители что-то решат?

— Я и насчет медсестры в госпитале наврал, — продолжал каяться Максим. — Ничего там не было. Потанцевал с ней разок, а она харю морщит и в сторону смотрит. Ей бы с лейтенантом познакомиться, а тут я, пехота в тапочках.

Поговорили еще о жизни. Андрей, как мог, успокоил своего неказистого помощника.

— Все нормально будет. Вон, Зойка Кузнецова на тебя косяки бросает, мне аж завидно.

— Правда, что ли? — оживился Максим.

— Конечно, правда.

— А как же ротный? Она же вроде с Палехой крутит?

— Тебе жалко, что ли? Может, у нее натура такая, с одним крутить, на другого заглядываться.

Послышался шум моторов. Из-за Волги шла тройка самолетов. Это были легкие бомбардировщики Су-2. Появление наших самолетов явление не слишком частое, а тут даже бомберы летят. Тройка прошла над головами и сбросила несколько бомб на трехэтажный дом-крепость, который маячил на бугре, как прыщ в ненужном месте. Рухнул кусок стены, но бомбы легли не слишком точно — мешал огонь крупнокалиберных пулеметов.

Все три самолета четко развернулись и взяли обратный курс. Над укрепленным пунктом на берегу Волги немного снизились, сбросили еще несколько бомб и прострочили траншею из своих многочисленных пулеметов. Одна из бомб, наверное «полусотка», легла удачно, прямиком в блиндаж.

Вместе с песком взлетели бревна, что-то загорелось. По «сушкам» открыли огонь из пулеметов, один самолет зацепили. Теряя скорость, бомбардировщик все больше отставал от двух своих собратьев. Те уменьшили скорость, а поврежденный Су-2 стал с трудом набирать высоту. Все же он дотянул до левого берега. Пилот спрыгнул с парашютом, а стрелок в кормовой кабине (видимо, убитый) так и остался на своем месте.

Штопор, раскрутив стремительно падающий самолет, вырвал широкое пятнадцатиметровое крыло. Переломилось пополам второе. Вращение выбросило из круглого колпака тело стрелка, обломки самолета рухнули в прибрежный лес. Удар на секунду заглушил даже звуки орудийных выстрелов. Над рыжими, сбросившими листву деревьями поднимался столб дыма.

— Максим, пошли счет увеличивать, — отрываясь от бинокля, сказал Ермаков.

Забыв про снайперов, гарнизон укрепления тушил огонь, растаскивал горящие бревна. Когда оба снайпера подбежали к своей прежней позиции, по мерзлому песку к траншее подкатил грузовик, на него стали втаскивать раненых.

Максим свалил выстрелом водителя грузовика. Ермаков выстрелил в сапера, тащившего вместе с напарником на крючьях горящее бревно. Сапер упал лицом вниз, напарник ушел из-под пули, а санитары спрятались за грузовик.

Из дзота ударил пулемет, через минуту к нему присоединился второй, крупнокалиберный. Этот работал по-серьезному. Тяжелые пули разламывали и выбивали кирпичи, взрывались, разбрасывая мелкие осколки.

Один из санитаров пополз прочь от грузовика. Максим попал ему в ногу. Тот еще сильнее заработал локтями, его втащили в траншею. Крупнокалиберный пулемет, пристрелявшись, развалил кусок простенка, осколки разрывных пуль хлестнули Максима по лицу и руке.

— Уходим!

Разгоряченный напарник, с залитой кровью щекой, передернув затвор, всадил пулю в капот грузовика, но Андрей пинком привел его в себя и потащил за собой.

— Выгоню к чертовой матери! И себя, и меня погубишь. Сейчас ведь мины посыпятся.

Он не ошибся. Отрезая путь, рванула одна, следом вторая мина. Оба снайпера, пригибаясь, взяли левее. Справа Волга, слева песок, а здесь хоть какие-то кусты. Наблюдатель или видел их через свою первоклассную оптику, или догадывался, в каком направлении побегут русские.

Взрыв разметал пучок ивняка, заставив обоих шарахнуться в глубину кустов. Взрывы снова выгнали их к железнодорожной насыпи. Максим, охнув, опустился на колени.

— Ранили!

— Поднимайся, если жить хочешь.

Андрей подхватил винтовку напарника и толкал Максима вперед. На ватной штанине, пониже ягодицы расплывалось кровяное пятно, торчали клочья ваты. Через несколько минут они миновали зону обстрела и бессильно свалились в старый окоп.

— Зачем в машину стрелял? — спросил Андрей.

— Пусть сами на руках своих подранков таскают. Глянь, сильно меня задело?

Ермаков расстегнул ремень, спустил ватные штаны.

— Задело не сильно, но удачно. Таких, как ты, надо в задницу чаще бить.

Напарник, улыбаясь, просил свернуть самокрутку и рассуждал, что за летчика они отомстили. Мало того, что трех фрицев срезали, а еще машину из строя вывели.

— Так и запишем, сожгли немецкий грузовик, — сплюнул Андрей. — Что ты ему одной пулей сделаешь? Хватит отдыхать, пошли.

Максима отправили в санчасть, а в блиндаже замполита Щеглова собрали вечером снайперов. Встретились прежние знакомые по учебным курсам, кого-то недосчитались.

Замполит полка, который когда-то был оцарапан пулей на позициях восьмой роты, прибавил к ордену и медали ленточку за ранение. Те, кто знал историю с парадным визитом Щеглова на передовую, в сопровождении целой свиты, насмешливо переглянулись.

Андрей вспомнил, как злился после пережитого страха Щеглов и послал без подготовки бойцов уничтожить тот злосчастный дот.

— Рана-то зажила, товарищ полковой комиссар? — участливо спросил на правах старого знакомого Ермаков.

Щеглов заулыбался, словно встретил лучшего друга. Сообщил, что немного полечился в санчасти, но отлеживаться ему некогда, дел хватает. Вот командир поручил навести порядок среди снайперов, определить главные задачи, а у замполита полка и без этого дел хватает. Молодежь каждый день прибывает, с каждым надо побеседовать, подбодрить.

К Ермакову приблизился бывший начальник снайперских курсов лейтенант Чумак, обнял за плечи, шепнул:

— Рад тебя живым видеть. Не обучил я вас толком. За две недели по верхам прошлись, в дело как следует не вникли. Гибнут ребята, уже несколько человек из нашего взвода убили.

— Брось, Николай Васильевич, учил ты нормально, но две недели, конечно, не срок. Да и не бывает на войне без потерь, — отозвался Андрей. — У меня напарника сегодня ранили.

— Это тот, который конопатый? В роту с тобой напросился.

— Он самый. Максим Быков.

— Ну и как напарник?

— Так себе. Чего с него возьмешь, опыта мало. Но не трус, надеяться в бою можно, только одергивать почаще надо.

Замполит полка, Илья Харитонович Щеглов с выражением прочитал объемистый конспект, составленный кем-то из помощников и сдобренный вырезками из газет.

Рассказал присутствующим обстановку на фронте, которая в последнее время явно улучшается. Фашистов отбросили от Кавказа, держится героический Ленинград, ну а про Сталинград и говорить нечего. Сломала о славный город свои зубы хваленая армия Паулюса.

Сидевшие в блиндаже снайперы знали обстановку в городе куда лучше. В нескольких местах немцы прорвались к Волге. 62-я армия была расчленена на три части и отсечена от 64-й армии, защищавшей южную часть города.

Атаки немцев не прекращались, а в первых числах ноября наступило резкое похолодание, однако Волга пока не замерзала. Водным путем в город доставлялась основная часть людского пополнения, боеприпасов, продовольствия. Ледоход на реке мог за считаные дни изменить обстановку — прекратится подвоз боеприпасов, продовольствия. Невозможно будет вывезти в госпитали тяжело раненных. Подразделения могут остаться без боеприпасов.

Старательно обходя острые проблемы, Щеглов в бодрых тонах обрисовал обстановку в городе, а затем приступил к главному. Сообщил, что снайперы наносят немцам значительный урон. Замполит полка долго рассказывал о знаменитом снайпере Василии Зайцеве из 114-й дивизии, который уничтожил более 100 немцев. Старшина Студентов из 13-й дивизии тоже перешагнул цифру 100, а сержант Ильин, действовавший на территории Тракторного завода, уничтожил около 150 фашистов.

— Только три этих героя, — картинно поднимал руку Щеглов, — уничтожили батальон немецко-фашистских захватчиков, а ведь есть много других отважных снайперов. Взять хотя бы наш полк. Сержант Матвей Черных имеет на счету более сорока фашистов, Антон Глухов, Александр Приходько по двадцать с лишним. Среди уничтоженных — одиннадцать офицеров, в том числе артиллерийские наблюдатели, несколько пулеметных расчетов. Поприветствуем наших отважных снайперов, товарищи!

Все дружно захлопали, а Щеглов, еще раз пройдя по теме героизма, заметил, что некоторые снайперы не проявляют должной активности.

— Ну сейчас по мне пройдется, — шепнул Андрей Матвею Черных.

— Да, не проявляют, — решительно повторил замполит. — Родина дала этим бойцам отличное оружие, но создается впечатление, что они просто отбывают свои боевые смены. Не оправдал моих надежд сержант Ермаков. Мы наградили его медалью «За боевые заслуги», присвоили сержантское звание, но ожидаемых результатов не получили.

— Так сколько у Ермакова фрицев на счету, товарищ полковой комиссар? — спросил кто-то.

— Точно не припомню, но меньше, чем должно быть. И таких, как Ермаков…

— Я веду учет по батальону, — нарушая субординацию, перебил замполита Матвей Черных. — У Андрея на вчерашний день было двадцать два уничтоженных немца, сегодня прибавилось еще два.

— У себя в батальоне вы и полсотню насчитаете, — отмахнулся Щеглов. — Садитесь, Черных, и не имейте привычки перебивать старших по званию.

В блиндаже поднялся шум, кто-то потихоньку курил в рукав. Неизвестно, чем бы кончился спор, но неожиданно появился командир полка майор Волошин.

— Обсуждаете будущие перспективы, Илья Харитонович? — глянув на часы, спросил он у замполита.

— Так точно.

— Правильно, — одобрил Волошин. — У меня времени немного, но я тоже хотел бы коротко выступить. Сколько на сегодняшний день числится снайперов в полку?

Лейтенант Чумак поднялся и доложил:

— Пятнадцать человек и двое легко раненных лежат в полковой санчасти. Через пару-тройку дней выйдут.

— Будем считать семнадцать. Немалая сила. Я считаю, здесь сидят одни из лучших бойцов полка. Действуете вы неплохо, результаты налицо, но не хватает организованности. Надо, чтобы вы наносили фашистам удары на самых острых участках. Снайперский взвод по штату нам не положен, но вся снайперская группа с завтрашнего дня будет разбита на три отделения, по числу стрелковых батальонов. Координировать их действия будет лейтенант Чумак. Мы с ним уже разговор имели.

— Так точно, товарищ майор.

— Его задача указывать вам участки, где складывается самое напряженное положение. Готовится атака противника или штурмовые действия наших групп, появляются немецкие снайперы. Специалист он опытный, многие из вас у него учились, так что будете и в дальнейшем действовать совместно.

— Ребята, — по-простому продолжил Волошин. — Скрывать не буду, сейчас, может быть, самое тяжелое время. Немцы не прекращают атаки ни на один день. Видимо, на Паулюса крепко давят. Поэтому я жду от каждого из вас результатов. Один день — один уничтоженный фашист. А лучше два или три. И в первую очередь: офицеры, наблюдатели, пулеметчики. Да и не только они. Я гляжу, в некоторых местах повадились фрицы за чистой водой на Волгу ходить. Берите их на прицел и бейте. Пусть долбят лед в воронках и тухлую воду пьют. Иногда это хорошо отрезвляет. Ну ладно, времени у меня мало. Чумак, перечисли самых результативных снайперов.

Лейтенант поднялся, пробежал глазами листок бумаги и назвал несколько фамилий.

— У сержанта Черных на счету сорок два фашиста, в том числе пять офицеров. Сержанты Глухов, Ермаков и рядовой Приходько уничтожили более чем по двадцать немцев каждый.

Чумак назвал еще несколько фамилий тех, у кого счет перевалил за десяток.

— На сержанта Черных подготовьте представление на орден Красной Звезды, — сказал Волошин, обращаясь к замполиту. — Тех, у кого уже есть десять фашистов на счету, представьте к медалям. Ну а в отношении Глухова, Ермакова и Приходько…

Все трое встали, и Андрей увидел, что Приходько, это не кто иной, как Саня-Матрос.

— Подготовьте статью в дивизионную газету об их успехах, а когда счет дойдет до сорока уничтоженных фашистов, также представить к орденам.

Замполит Щеглов суетливо пихнул локтем Чумака:

— Николай, запиши фамилии и обеспечь, чтобы приказ товарища Волошина был неукоснительно выполнен.

В блиндаже снова засмеялись. Только что замполит явно несправедливо прошелся по адресу Ермакова, а сейчас суетится, чтобы тот орден вовремя получил.

— Чего развеселились? — не понял Волошин.

— Так, — растерялся Щеглов. — Молодые, смешливые ребята, вот и смеются. Да, чуть не забыл самое главное. Объявлено социалистическое соревнование среди снайперов 62-й армии на лучшие результаты боевой деятельности. Нам надо принять постановление и взять обязательства. Например, Василий Зайцев обязался к годовщине Октябрьской революции уничтожить не менее 150 фашистов. До Зайцева нам, конечно, не дотянуться, но равняться на героев — наш долг.

— Принимайте свои обязательства, если положено, — каким-то поскучневшим голосом отозвался Волошин и поднялся. — Ну я пошел. Удачи вам, товарищи меткие стрелки.

Командир полка шел в сопровождении адъютанта по темной траншее, отвечал на приветствия дежуривших в своих ячейках бойцов и с досадой рассуждал, что политотдел опять перехватил. Кто-то сверху додумался и от не хрена делать выдумал еще одну «ценную инициативу». Кто уничтожит больше всех немцев. Убьет, проще говоря.

Уничтожать фашистов надо, и по возможности больше. Это — война, боевые действия, предусмотренные уставами, но соревноваться, поднимать ненужную возню вокруг убитых вражеских солдат… Какие, к чертям, соцсоревнования на войне! Каждый должен исполнять свой долг, и этого достаточно, а не гнаться за победой в соревновании. Победа может быть только над врагом, но до нее ох как далеко.

Егору Ивановичу Волошину недавно исполнился тридцать один год. Можно сказать, он неплохо шел по карьерной лестнице, хотя по своей натуре мог открыто выразить свое мнение, доказывать его начальству, спорить, что нравилось далеко не всем.

У него и со Щегловым были далеко не лучшие отношения, когда действовал институт комиссаров и в частях царило двоевластие. Щеглов считал, что идеология — это главное и постоянно влезал в вопросы боевой деятельности полка. Чего стоили одни долгие партсобрания, на которых толкли воду в ступе, цитировали вождей и принимали пустые резолюции с никому не нужными призывами.

Егор Иванович Волошин принял боевое крещение на Финской войне, командуя в тот период ротой. Когда началась Отечественная, а Волошин командовал уже батальоном, он с горечью убедился, что бездумно повторяются ошибки Финской войны.

Он вспоминал неразбериху, царившую тогда, в тридцать девятом, несогласованность действий, лобовые атаки на мощные укрепления Маннергейма, стены которых не пробивали даже шестидюймовые снаряды. Там старший лейтенант Волошин впервые увидел поля, усеянные трупами красноармейцев.

Запомнились вылазки финских лыжников, в легких куртках и свитерах, с автоматами, которые не шли в необдуманные атаки на пулеметы, как это было принято в Красной Армии. Утопая в сугробах и подметая полами длинных шинелей снег, красноармейцы скорее брели, а не атаковали, не имея права даже на минуту залечь под сплошным пулеметным огнем. Так было предусмотрено в тогдашних уставах, и роты целиком оставались в снегу, испятнанном кровью.

— Ничего! Скоро новое пополнение пришлют, — небрежно перебирая листы со списками убитых, раненых и обмороженных, говорили полковники. — Тогда и вломим «лопарям» как следует.

Командир роты Волошин за те несколько месяцев «зимней войны» был дважды ранен и несколько раз оказывался на грани гибели. Однажды взвод финских лыжников промчался мимо батальонной колонны, медленно двигающейся по заснеженной дороге, стреляя едва не в упор из автоматов «суоми», похожих на наши ППШ. Те же семьдесят патронов в диске и скорострельность пятнадцать пуль в секунду.

Перезаряжая оружие на ходу, эти три десятка «лопарей», как их презрительно называли в начале войны, просто косили ряды походной колонны. Некоторые швыряли на ходу гранаты, «колотушки», полученные от немцев. Кидали умело, метров на пятьдесят. Взрывы и плотный огонь автоматов заставили батальон залечь.

А когда опомнились и попытались лыжников догнать, из завалов сосен ударили два ручных пулемета прикрытия и положили на снег еще десятка полтора тел в рыжих шинелях и валенках.

Финнов все же разбили, задавили численностью, огнем восьмидюймовых гаубиц, но долго не решались сообщить цифры наших потерь — двести тысяч бойцов и командиров, погибших в схватках с маленькой упорной армией.

Но самое сильное впечатление, которое навсегда врезалось в память, Волошин испытал на Финской войне в одном из госпиталей, где увидел, как выгружают из саней десятки вроде не раненых, но обессилевших бойцов с белыми, как мел, лицами, не способных двигаться.

— Что с ними? — спросил он у санитара.

— Ноги пилить привезли, — ответил тот.

— Как пилить?

— В снегу дня три полежали, а мороз под сорок. Пока командиры расчухались, все сплошь обморозились. Вот теперь ноги отпилят и отправят домой героев.

Егор Иванович и сам отморозил тогда пальцы на ногах. Обошлось без ампутации, но в морозы они ныли и спустя три года.

Спустя пару дней Ермакову и Матвею Черных вместе с напарником, охотником-сибиряком Михаилом Холодовым, приказали занять позиции возле отбитого железнодорожного барака. Имелись сведения, что немцы готовятся нанести удар со стороны трехэтажного дома на бугре и даже пустить в ход танки.

Насчет танков Андрей сомневался, их осталось у немцев в Сталинграде немного. Но если они решили снова отбросить батальон да и, возможно, весь полк снова к Волге, несколько штук могли наскрести.

Тем более немецкое командование хорошо знало, что обороняющие советские батальоны могли противопоставить танкам лишь немногие противотанковые ружья, бутылки с горючей смесью и гранаты, которыми, судя по газетным статьям, уничтожают немецкие «панцеры» с необыкновенной легкостью и в больших количествах.

На самом деле вывести из строя Т-3 или Т-4 с усиленной броней можно было лишь в редких случаях, заманив глупых немцев в какой-нибудь узкий тупик. Но в тупики танки лезть не торопились, расстреливая траншеи, пулеметные гнезда, как правило, с открытых мест.

Инструктировал снайперов их новый командир, лейтенант Чумак.

— Будет атака или нет, неизвестно, но вы сами видели, какая возня на том участке творится. Боевое охранение в целое укрепление превратили, ну а кирпичный дом и укреплять сильно не надо. Там подвалов да закутков достаточно. Выберите позиции: основные, по паре запасных и обязательно пути отхода.

Матвей Черных вместе со своим напарником-сибиряком взяли на себя левый фланг. Ермаков присмотрел развалины дома, от которого осталась, по сути, одна стена. В свое время она защитила его с Максимом от пулеметного огня. Последние дни Андрей выходил на «охоту» в одиночку. Максим Быков лежал с ранением в полковой санчасти.

Прятаться под стеной Ермаков не рискнул. Тяжелый снаряд мог развалить ее до основания. Выбрал более-менее уцелевший участок развалин, хоть и небольшой, но имевший два окна и закутки на первом этаже, где сохранилась даже часть перекрытия.

Неуютно было находиться в засаде одному. Привык за это время к Максе Быкову. Хоть и суетливый, с трудом осваивающий свою новую профессию. Не получается из него толковый снайпер, но зато обладает цепким зрением и в трудную минуту не подведет. Но Максим лечится в полковой санчасти, оборудованной под обрывом. Другой мог сработать под дурака и напроситься в госпиталь на левый берег, но Быков бросать отделение и особенно Андрея не хотел.

— Поваляюсь, отосплюсь, — жмурился Максим, — санитарок пощупаю и к празднику вернусь. А ты без меня там поосторожней будь. Влезли с дури к фрицам в зубы — едва вырвались. Второй раз так не повезет.

— Ладно, лечись, — обнял на прощание Макею. — До встречи.

Но оба прекрасно понимали, что встречи может и не быть. Просто не хочется о плохом без конца думать — свихнуться можно.

Максим пытался заигрывать с Зоей, но та пошла проводить Андрея. Когда он обнял ее за плечи, женщина податливо прижалась к нему.

— Вечером встретимся, — вдруг сказала Зоя, и Андрей понял, что «встречаться» она собирается не просто так.

— А Вася Палеха?

— Что Палеха? Такой же мужик, как все. Думал, если командир роты, то я перед ним сразу расстелюсь. Ну было дело, побаловались и хватит. У него жена, дети, да и старше меня в два раза.

Андрей шел молча, и Зоя дернула его за рукав.

— Что, разонравилась?

— Нет.

Она неожиданно рассмеялась и быстро поцеловала в губы.

— До встречи. Кроме тебя, у меня никого нет. Запомни.

Трехэтажный дом давно лишился половины крыши и части третьего этажа. Фугасный снаряд, выпущенный с левого берега, проломил на втором этаже дыру метра два в диаметре. Еще один обвалил угол и снес балкон, повисший на арматуре.

Комнаты, обращенные окнами к набережной, имели когда-то нарядные балконы с видом на Волгу, лепнину под карнизами, оцинкованные дождевые трубы. Дом изрядно поколотили, но разрушить добротную кладку гаубичные снаряды не смогли. Немцы чувствовали себя в нем довольно уверенно. С бугра хорошо просматривались окрестности, Волга и прибрежный лес на левом берегу.

Тяжелые орудия здесь не устанавливали. Место открытое, и в ответ посыпались бы наши гаубичные снаряды. Но пулеметами дом был напичкан от подвала до третьего этажа. Имелись минометы, а подходы были наверняка заминированы.

Через несколько дней праздник — Седьмое ноября. Жди «подарков» от фрицев, да и наши в долгу не останутся. День выдался морозный, градусов восемь, не меньше. Лежать на одном месте было тяжело, приходилось непрерывно шевелить пальцами рук и ног.

Атакой пока не пахло, но ближе к полудню дали несколько залпов минометы. Железнодорожный барак, где укрепилась восьмая рота, накрыло фонтанами взрывов. Хотя в развалинах все, что могло гореть, уже выгорело, мины подожгли полуразрушенный склад и кустарник в торце барака.

Заметив, что несколько красноармейцев, спасаясь от огня, бегут к укрытиям, заработали сразу два пулемета. Трассы летели из пролома и одного из подвальных окон. В подвале был установлен станковый МГ-42 пулемет с точной оптической наводкой и высокой скорострельностью. Проследив трассы, Ермаков увидел, как одна хлестнула по бойцам, бегущим от горящего склада к бараку.

Бежавший впереди красноармеец упал, двое подхватили его под мышки, потащили. Ноги бессильно волочились по земле, видимо, зацепило его крепко.

Андрей поймал пульсирующие вспышки и дважды выстрелил, попав в пулеметчика со второго раза. МГ замолчал, а Ермаков оглянулся в сторону барака. До укрытия успел добраться лишь один из троих бойцов.

Оживший через минуту пулемет взялся за Андрея. Немцы поняли, что действует снайпер и, хотя при солнечном свете не смогли точно засечь вспышки, били, не жалея патронов. К МГ-42 присоединился пулемет в проломе второго этажа.

Очередь разрывных и бронебойных пуль смахнула кирпичный гребень в метре от головы. Еще одна очередь накрыла соседнюю, запасную амбразуру. Там задымилась, разгораясь мелкими язычками огня, травяная подстилка, подсохшая на морозе. Пули шли густо. А теперь полетят мины. И хотя немцы наверняка не видели Андрея, но частые очереди дождем обрушились на участок, через который предстояло проползти и нырнуть в подвал.

Ермаков замешкался. Ползти вперед означало наверняка угодить под пули. Первая мина, со звоном набрав высоту, летела вниз. Ударила в груду кирпичей, разбила и разбросала ее фонтаном обломков. Крупный металлический осколок врезался в стену и отскочил, оставив выщербину с два кулака глубиной. Все заволокло дымом и рыжей копотью.

Понимая, что другого выхода нет, Андрей метнулся к ближней пробоине в бетонном полу и, обдирая пальцы, протиснулся в подвал. Наверху ахнуло так, что мгновенно заложило уши.

Ермаков, пригибаясь, побежал дальше от этого края, но поскользнулся на ледяном бугре и упал, сильно ударившись коленом. Поднимаясь, понял, что это тело красноармейца, покрытое ледяным панцирем. Неподалеку лежал еще один труп, а поодаль сразу пять-шесть, может, и больше, скованные в кусок льда.

Слегка приглушенный коркой льда, запах гнили и разложения густо заполнял затхлый воздух подвала. Здесь хорошо похозяйничали крысы, выгрызая во льду отверстия, сквозь которые виднелись обрывки кожи на костях, клочки шинелей и гимнастерок.

Кто бросил погибших в подвал — непонятно. Развалины дома за два неполных месяца боев переходили несколько раз из рук в руки. Это могли сделать и немцы, а могли похоронить в подвале своих погибших немногие уцелевшие защитники, у которых не хватило сил выкопать могилы.

Впрочем, как убедился Ермаков, в городе, где непрерывно гибнут люди, с покойниками не слишком церемонились. Некоторые неделями лежали прямо на пустырях, и немцы, и наши, но приблизиться к ним было невозможно, разве что ночью за трофеями. Все простреливалось вдоль и поперек.

Ермаков полз по ледяным буграм, пока не добрался до стены. Наверху продолжало греметь и ухать. Окровавленные пальцы липли к прикладу, в ушах звенело. Место казалось более-менее безопасным. Но дом в свое время обстреливали орудия, сюда угодили несколько бомб, пробив дыры в подвал и частично разметав перекрытие.

Если обстрел продолжится, то какая-то из мин обязательно влетит в отверстие и ахнет по-соседски, где спрятаться будет негде. Вокруг полутьма, ледяные натеки, поблизости торчала бетонная свая, забитая глубоко в землю. Он прижался к ее основанию головой совершенно машинально, и это его спасло.

Мина влетела через пробоину в подвал и взорвалась шагах в пяти. С потолка посыпались ледяные сосульки. Одна, длиной с полметра, разбилась, как граната, засыпав все вокруг ледяным крошевом. Минометный обстрел вскоре прекратился, только по-прежнему стучали вразнобой пулеметы. Наверное, на войне инстинкт самосохранения срабатывает чаще, чем в обычной жизни.

Ермаков вдруг понял, что ему надо выбираться из подвала. И чем быстрее, тем лучше. Он сунулся к одной пробоине, поскользнулся на льду и, глядя в неровное пятно света, прикинул, что не дотянется до краев.

Еще два отверстия были слишком узкими. Оказывается, попасть сюда проще, чем выбраться. За каменной перегородкой находилась другая часть подвала. Там ему повезло. Наверх вели ступеньки, а дверь, обитая жестью, висела на одной петле.

Он вышиб ее плечом и выбрался на лестничную площадку, затем в одну из комнат первого этажа и жадно вдыхал морозный и, как ему казалось, совершенно чистый воздух.

Инстинкт его не подвел. Немцы решили прикончить или взять живьем русских снайперов. Они знали, что снайперы обычно работают парами, и возможная добыча оправдывала риск. Если у них все получится, они не только прикончат стрелков, приносящих чувствительный урон, но и выяснят, есть ли поблизости другие снайперы.

К дому приближались пятеро немцев. Короткими перебежками, осторожно, прячась в воронках, среди кирпичного хлама, в старых окопах. Один держал наготове пулемет МГ-34 с барабанным магазином, удобным для стрельбы на бегу, у остальных были автоматы или винтовки.

Пятерка двигалась, замыкая небольшой полукруг, то появляясь, то исчезая. Ситуация складывалась хуже некуда. Будь ты самым опытным стрелком и бывалым солдатом, выбраться из этой безнадежной ситуации почти невозможно. Прятаться бесполезно — они прочешут каждый закуток, а куда не смогут влезть, воспользуются гранатами.

Попасть в плен для снайпера — это жестокая и мучительная смерть. Он расплатится за каждую из двадцати шести зарубок на прикладе винтовки собственной шкурой. Говорят, есть специалисты, которые снимают ее с живого человека быстро и умело. А потом оставляют на долгие часы умирать полумертвое тело, лишенное кожи.

У Андрея было пока одно преимущество. Немцы не знали, уцелели ли русские снайперы после такого обстрела и сколько их. Сюда выпустили не меньше полусотни мин. В нескольких местах вышибло простенки, взрыв вывернул оконную раму, стены первого этажа были сплошь исклеваны осколками.

Выход оставался один — принимать бой и как можно дороже продать свою жизнь, которая промелькнула в эти минуты, как кадры быстрого кино. Больше всего жалко мать: она уже потеряла мужа, осенью умерла от простуды сестренка. Он еще не знал о судьбе шестнадцатилетнего брата, который записался в железнодорожный мостостроительный батальон. Дай бог, чтобы он уцелел. Все же там не передовая, хотя мосты и железные дороги немцы бомбят чаще, чем другие объекты в тылу.

И с Зоей Кузнецовой сумели побыть вместе всего один раз. Подружка уступила на часок свой закуток в санчасти, и Зоя помогала раздеться Андрею, который растерялся и путался в пуговицах. Час пролетел как одна минута.

Андрей снова тянулся к обнаженному телу, но Зоя торопливо шептала:

— Надо уходить, а то в следующий раз в гости не пустят. Встретимся еще…

Вряд ли получится следующая встреча, и женщина, лежавшая рядом, была просто видением, которое не повторится.

Все это промелькнуло и исчезло, а в перекрестье прицела оказался бегущий солдат с винтовкой наперевес. Сквозь оптику Андрей отчетливо разглядел розовощекое юношеское лицо, озабоченное и одновременно азартное. Охота на русского снайпера — опасная, но захватывающая штука. В случае успеха его, как и других, наверняка ждет награда, а после падения Сталинграда — отпуск.

Парень чувствовал себя уверенно, может, потому, что недавно прибыл на передовую, бежал в группе, а позади из трехэтажного дома-крепости их наверняка поддержат в случае необходимости огнем.

Андрей пока не стрелял, пытался поймать в прицел пулеметчика, самого опасного для него человека в группе. Но тот не торопился, держался позади, а перебежки делал грамотные и короткие, не подставляя себя под возможный выстрел. Зато упорно лез в прицел розовощекий парень, который бежал быстрее всех. Значит, у тебя такая судьба — умереть первым.

Может, в этом и есть справедливость. Именно эти восемнадцатилетние сопляки, воспитанники Гитлерюгенда отличаются особой жестокостью. Они напичканы высокомерием, ненавистью к русским недочеловекам и жалости не знают. Не испытав сами боли, они придумывают самые жестокие пытки, а уж снайперу достанется такая изощренная смерть, что лучше погибнуть от пули.

Андрей плавно нажал на спуск. Солдат, возможно, ничего не понял. Пуля угодила в грудь, наверное, пробила сердце. Ноги у парня расползлись, как у сломанной куклы, он свалился, не издав ни звука, и больше не шевелился. Лишь винтовка загремела о кирпичи.

Остальные четверо мгновенно залегли, и в их движениях тоже сказалась степень накопленного боевого опыта. Автоматчик, замыкающий правый фланг, двумя прыжками добежал до воронки от снаряда и сразу открыл огонь, как его учили, короткими прицельными очередями.

И приклад был откинут, чтобы повысить точность стрельбы, и очереди по 3–4 пули шли кучно. Но дело в том, что этот долговязый парень показывал свою активность впустую, стреляя в то место, откуда Андрей уже отполз.

Пулеметчик, возможно, самый опытный в группе, молчал, затаившись где-то позади. Неуверенно стукнул выстрел из карабина, дал длинную очередь наугад второй автоматчик, спрятавшийся за перевернутым орудийным лафетом, искореженным и уже покрывшимся ржавчиной.

Лафет от полевого орудия среднего калибра, на первый взгляд, укрытие подходящее, за которым может спрятаться человек. Но защита не слишком надежная. Два колеса, ящик для снарядов, сиденье — металл не толще 5–7 миллиметров и дерево. Вряд ли эта коробка защитит от винтовочной пули. Автоматчик, притаившийся за лафетом, тоже был не слишком опытным солдатом.

Тем временем долговязый автоматчик в воронке зашевелился, видимо, меняя магазин. Голову в каске он не высовывал. Но в азарте, вставляя новый магазин, изогнулся всем телом, а в прицел попала нога.

Нога так нога. Ермаков отреагировал мгновенно. Выстрелил, попал куда-то ниже колена и едва успел откатиться в сторону.

Пулеметчик дал знать о себе точной, слегка завышенной очередью. Сразу занизил прицел и вложил разноцветную трассу в то место, где полминуты назад лежал Андрей. Это был специалист, и Ермаков едва успел уйти от пуль, направленных в точно вычисленное укрытие.

Долговязый автоматчик стонал и ворочался в своей воронке. Зацепило его крепко, возможно, перебило кость. От сильной боли он терял осторожность, высовываясь порой по грудь. Ермаков добил бы его без всякой жалости, но солдат был выведен из строя, опасности не представлял, и обнаруживать себя ненужным выстрелом не имело смысла.

Трое пока еще живых охотников за русским снайпером отчетливо слышали крики о помощи истекающего кровью камрада. Возможно, все они были смелыми парнями, но каждый понимал, что вылезти из укрытия означает для любого из них смерть. Они подобрались к дому слишком близко, и русский на таком расстоянии не промахнется. Но отлеживаться просто так им мешала совесть, за ними наблюдали из окон дома их товарищи и начальство. Простят ли они бездействие и трусость?

Автоматчик, прятавшийся за лафетом, прокричал раненому что-то вроде: «Держись, мы поможем!» и снова застрочил из автомата, выпустив магазин несколькими длинными очередями. Сейчас он зарядит третий, выпустит наугад и его — изображая хоть какую-то видимость пустой активности.

Зря эти ребята устроили «охоту за охотником». Заработать Железный крест на опытном снайпере трудно — скорее получишь деревянный.

Автоматчик, прятавшийся за лафетом, явно нервничал, долго возился с автоматом, затем снова высунул ствол и открыл огонь. На этот раз Андрей отчетливо разглядел не только вспышки длинных очередей, но часть лица и почти целиком каску.

Попасть надо в ее центр, чтобы пуля не срикошетила. Расстояние позволяло хорошо прицелиться, но мешал пулемет, открывший огонь из окна трехэтажного дома. Расчет тоже не экономил патроны, очереди били о стены то ближе, то дальше.

Задержав дыхание, Андрей надавил на спуск. Удар пули о каску слышен издалека. Такой выстрел обычно смертелен. Но сжатые в агонии пальцы автоматчика продолжали давить на спуск, затвор продолжал работать, и пули поднимали фонтанчики мерзлой земли в нескольких шагах от лафета. Магазин опустел, автомат умолк, лишь над лафетом вился легкий дымок.

Трое готовы. Какие-то шансы на спасение уже появились. Андрей приподнялся, чтобы получше разглядеть двух оставшихся солдат. Тот, который с винтовкой, распластался за грудой кирпича и не высовывался, подавленный смертью товарищей. Пулеметчика Ермаков не разглядел. Может, тоже спрятался от греха подальше.

Прямо в лицо вдруг засверкали вспышки. Самый опытный из всех, пулеметчик умело действовал в одиночку своим надежным МГ-34. Удар выбил из рук винтовку, обожгло шею. Еще одна пуля разнесла на части кирпич, по лицу хлестнули мелкие острые осколки.

Вляпался! Андрей отполз на несколько шагов, волоча за собой винтовку с разбитым казенником и расколотым оптическим прицелом. Кровь стекала по шее и груди, горело лицо, избитое крошевом кирпича. Пулеметчик знал, что попал в цель, но и сейчас не обнаруживал себя. Раненый снайпер, если он еще в состоянии поймать цель, пробьет башку вместе с каской.

У Ермакова оставались в запасе считаные минуты. Пулеметчик выждет еще минуту и продолжит «охоту». Андрей зубами надорвал индивидуальный пакет и торопливо перебинтовал шею. Куда угодила пуля, он не понял, но голова шевелилась с трудом, а пальцы сделались липкими от крови. Андрей вытащил из кобуры трофейный «парабеллум», но в этой ситуации он годился лишь на то, чтобы застрелиться. Осмелел пехотинец с винтовкой и, приподнявшись, торопливо выстрелил.

Ермаков нажал на спуск, давая понять, что приближаться к нему опасно, и пополз к тыльной стороне дома. Пулеметчик, конечно, хорошо отличал выстрелы пистолета от винтовки и, поднявшись на одно колено, ударил короткой очередью, затем сделал перебежку и, прячась за обваленной стеной, крикнул:

— Русский, сдавайся! Все кончено!

Прийти на помощь Ермакову никто бы не смог, участок находился под обстрелом из трехэтажного дома. Но на войне ситуация нередко меняется в неожиданную сторону.

Вряд ли бы кто, кроме старшего лейтенанта Василия Палехи, побежал к комбату Логунову. Но старший лейтенант побежал.

— Ермакова фрицы обложили. Помощь нужна, — тяжело дыша, выпалил он с порога.

— Что, в атаку людей поднимать? — с ненужной иронией отозвался Логунов, раздраженный неприятным разговором со своим замполитом Миненко.

Тот зудел, как муха, настаивая на боевой операции к празднику, внезапном штурме или подрыве какого-нибудь объекта, совершенно не принимая во внимание, что батальон обескровлен, боеприпасов и взрывчатки осталось всего ничего. Не успел отвязаться от замполита, заявился взбудораженный Палеха, которого Логунов, не разобравшись, отбрил, не вникая в вопрос.

— Никого поднимать не надо, — враждебно сжал скулы Палеха, а его смуглый греческий нос нацелился, как клюв, на комбата. — Дай приказ поддержать Аид рюху минометным огнем.

— Два «самовара», семнадцать мин, — огрызнулся Логунов. — Ситуация ясная?

— Ясная дальше некуда.

Круто развернувшись, обычно неторопливый Палеха кинулся к двери, а комбат понял, что если не сможет вернуть своего лучшего командира роты и давнего верного товарища, то отношения между ними испортятся навсегда.

— А ну, стоять! — заорал комбат. — Ты чего, как барышня, психуешь?

— Ты на себя лучше глянь, — сверкнул белками глаз старший лейтенант. — Начальником большим себя почувствовал?

Дело в том, что, по слухам, капитану Логунову обещали присвоить к годовщине Октябрьской революции звание майора, и, кроме того, подписан приказ о награждении орденом Красного Знамени.

— Да обвешайся ты побрякушками хоть с ног до головы и сиди тут, со своими отважными помощниками. А через часок можешь выпить за помин души лучшего снайпера — Андрюхи Ермакова.

— Василий, не психуй, объясняй толком что и где, — уже обычным спокойным голосом отозвался комбат и одновременно дал команду ординарцу. — Командира минометчиков ко мне! Срочно. А ты, Василий, сам что-нибудь делаешь? Выдвигай «максим», ручные пулеметы.

— Уже выдвинул. Ведут отсечный огонь, но необходимы минометы. Прямой наводкой там ничего не сделаешь, стена разрушенного дома мешает.

— Во, бля, не один, так другой вляпается, — ругнулся Логунов.

А Василий Палеха уже объяснял сержанту-минометчику, куда надо вложить мины.

— Ясно… понял, — кивал головой смышленый сержант из недоучившихся студентов. — Люди уже минометы готовят.

Так удалось спасти сержанта Ермакова. Пятнадцать мин (две штуки минометчики все же оставили про запас) подняли завесу взрывов, вели огонь все имевшиеся в роте пулеметы.

Андрея, раненного осколком в шею, с лицом, избитым крошевом кирпича, и в промокшей от крови телогрейке, втащили в траншею. Зоя Кузнецова без аханья и вздохов (только стекали по щекам слезы) обработала, перевязала раны и вместе с санитарами отнесла его в полковую санчасть.

— Будем на тот берег отправлять? — спросил капитан, начальник санчасти.

— Пусть здесь отлежится, — попросила Зоя. — Я сама буду приходить перевязки делать. У вас ведь людей не хватает.

— Приходи, раз у вас любовь такая. А сейчас раздевай его, рану на шее зашить надо. Повезло парню. На пару сантиметров правее — и гортань бы перебило.

— Повезло дураку, — всхлипнула Зоя, стаскивая с Андрея гимнастерку. — Кто его просил в зубы к фрицам лезть? Стрелял бы из окопа, так ведь понесло его, куда не просили.

— Минометную батарею искал, мать ее ети, — с трудом ворочал языком Ермаков. — Нашел все-таки.

— Ну все, победили фрицев, — поднося иглу к ране, насмешливо сказал хирург.

Андрей охнул от боли, когда тот раз и другой проколол рану, сшивая края шелковой ниткой.

— Терпи, казак, раз героем быть решил.

— Терплю.

— Благодари бога, — не отрываясь от своего занятия, рассуждал хирург. — Если бы осколок правее ударил, то вряд ли бы мы с тобой встретились. Шея у человека — место опасное, ее лучше под пули или осколки не подставлять.

— Я и не подставлял специально, но когда один от пятерых отбиваешься, то сложно живым уйти.

— Ты, я гляжу, сумел.

— Троих фрицев срезал, тогда и ушел. В общем, повоевал.

— Ну все, — заканчивая операцию, сказал хирург. — Жить будешь. Отведите его в палату.

Максим Быков, заскучавший без Андрея, обрадовался его появлению и заявил:

— Я, пожалуй, еще бы недельку здесь полежал.

— Или две, — осадила его старшая медсестра. — Денька три побудешь и топай к своим. Воевать я, что ли, буду?

Глава 6

ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ НОЯБРЯ

Шестого ноября 1942 года Верховный Главнокомандующий Сталин, выступая на торжественном собрании в Москве, посвященном 25-й годовщине Октябрьской революции произнес такую фразу: «Будет и на нашей улице праздник».

Фразу эту многократно повторяли, зная, что Сталин ничего не говорит зря. Некоторые ожидали мощных ударов в день праздника. Немцы сутки не вылезали из траншей и не отходили от пулеметов.

Но ничего особенного в этот день не произошло. Немецкие офицеры обходили под морозным ветром траншеи и разъясняли своим подчиненным, показывая на узкую полосу траншей, где упорно сражались недобитые русские:

— До наступления ледостава все закончится. Переправа действует кое-как, красноармейцы варят дохлую конину и ремни на закуску. По-человечески их жаль, это туповатые, не смыслящие в политике деревенские мужики. Многие желали бы сдаться, но за ними постоянно следят комиссары и НКВД.

Солдаты кивали, в чем-то соглашаясь со своими офицерами, но задавали и вопросы:

— Ходят слухи о большом русском наступлении. В этом есть хоть частица правды?

— Кто и откуда будет наступать? У них триста метров тыла, да еще отрезанного от своих главных сил. Вы видели хоть один танк или орудие крупнее, чем их примитивные «сорокапятки»?

Несмотря на затяжные бои и серьезные потери, жалобы на плохое питание, болезни и вши, боевой дух большинства немецких солдат и офицеров оставался довольно высоким. Они верили фюреру, видели, в каких тяжелых условиях воюют русские, неся огромные потери, и соглашались, что большевики не смогут долго оборонять эту вспаханную снарядами и бомбами полоску земли.

В то же время наиболее дальновидные из немецких высших офицеров уже давно наблюдали за сосредоточением советских частей на южном и северном флангах. Они отлично понимали, что это грозит фланговыми ударами. Но после двух удачных летних кампаний сорок первого и сорок второго года, руководство вермахта в своем большинстве не верило, что русские способны на массированное наступление.

Гитлер 8 ноября выступил в Мюнхене перед ветеранами с большой речью, которая транслировалась по всей Германии. Надо было как-то объяснять причины того, что город никак не удается взять.

Фюрер заверял: он не желает, чтобы его войска несли неоправданные потери, и остатки русских будут сметены небольшими штурмовыми отрядами. Волга перекрыта, 62-я армия Чуйкова, закопавшись в развалины, блокирована, и скоро все будет кончено.

Да, Гитлер старался по возможности беречь своих солдат, и в этом вопросе его военачальники занимали куда более разумную позицию, чем многие наши генералы, без устали гнавшие красноармейцев в безнадежные лобовые атаки.

Но здесь, в Сталинграде, не жалели солдат ни с той, ни с другой стороны. Для Гитлера город, носящий имя его главного врага, вызывал стойкое раздражение. Захватить его и окончательно выбить русских, несмотря ни на какие потери, превратилось в навязчивую идею. Возьмем Сталинград — и сразу закончится война.

В этих рассуждениях отсутствовала логика. Гигантский фронт тянулся на тысячи километров от Баренцева до Черного моря. И взятие какого-то города, чье бы имя он ни носил, не решало судьбу войны.

Подходы к Сталинграду были ограждены, как частоколом, сотнями немецких кладбищ, а в самом городе трупы русских и немцев лежали повсюду, и число их постоянно увеличивалось.

Ранним утром, еще до рассвета, Саня Приходько, по прозвищу Матрос, и его напарник Кирилл Астахов заняли позиции на правом фланге полка.

Впрочем, трудно было назвать полком цепочку бойцов, насчитывающую две с половиной сотни штыков. Большинством взводов командовали сержанты. Командиры рот еще вчера были взводными, а пара «максимов» и противотанковое ружье на роту считалось солидным вооружением.

И все же это был полк, и он воевал. Хоронили погибших, получали пополнение, углубляли засыпанную взрывами траншею и держались за доверенную им полосу земли.

Здесь, на правом фланге, берег был выше, чем в других местах, а глиняный, с примесью песка, обрыв окаймлял присыпанный снегом холм, сплошь изрытый воронками. Место было удобным для наших наблюдателей, и немцы не ленились по несколько раз в сутки обрушивать на него орудийные и минометные залпы.

До войны здесь был небольшой деревообрабатывающий завод, скорее мастерская. Деревянные корпуса выгорели, осталась кирпичная контора с несколькими пробоинами от снарядов среднего калибра и смятой, лопнувшей во многих местах жестяной крышей, сплошь издырявленной осколками и пулями.

Несмотря на то что 7 5-миллиметровые фугасы разбили и разметали внутри конторы все, что могли, а крыша провалилась с одного края до пола, Саня-Матрос нашел это дырявое кирпичное убежище подходящим местом для засады.

Кроме того, неподалеку шла полузасыпанная траншея с ячейками и просевшей землянкой, которые могли служить запасными позициями. Напарником у двадцатидвухлетнего Сани Приходько был Кирилл Астахов, которого Саня для краткости называл Кирюхой.

Астахов считался в своей роте неплохим стрелком, был увертлив и быстр в движениях. По мнению Чумака, помощник из него мог получиться вполне подходящий. Правда, снайперской винтовки у Астахова пока не было, зато в придачу к обычной трехлинейке имелась половинка бинокля. Все же по штату напарники снайперов числились еще и наблюдателями.

Несмотря на морозную погоду, Волга держалась крепко, лишь кое-где в затонах блестели наплывы льда. Дальше его размывало течением, но вода в реке сделалась по-зимнему прозрачной и вместе с тем густой. Говорят, Дон уже стоял, но мощную двухкилометровую гладь Волги, по словам местных ребят, лед покроет не раньше, чем через пару недель, да и то, если ударит сильный мороз.

Приходько родом из Ростова, который с осени был под немцем. Беспокоила судьба семьи, а особенно младшей сестры. Девка видная, а фрицы ведут себя как хозяева. Где-то в здешних местах воевал старший брат Сани, но писем от него давно не приходило.

В пехоту он попал случайно. Сначала Приходько перевели на сейнер, который курсировал от Астрахани до Сталинграда, возил людей, грузы. В августе попали под налет «Юнкерса-87». Шли небольшим караваном: тральщик и два сейнера. На тральщике стояли две «сорокапятки» и счетверенный пулемет.

Зенитчики открыли огонь дружно и сумели повредить головной «юнкере». Снаряд ударил в корпус, пробил его насквозь, и «юнкере», кое-как выйдя из пике, дымя, пошел в сторону берега. Спаренная пулеметная установка задрала стволы вверх, видимо, кормовой стрелок был убит.

Второй «юнкере» сбросил сразу две бомбы-стокилограммовки, чтобы избавиться от опасного для самолетов корабля. Одна из них рванула рядом с бортом тральщика и опрокинула его набок. В огромные пробоины хлынула вода, и, тральщик, перевернувшись, ушел в воду.

Сейнеру, идущему следом, удалось пройти немного. С его бортов прыгали новобранцы в гражданской одежде, некоторые с заплечными мешками или старенькими чемоданчиками. Они еще не поняли, что происходит, было жаль выбрасывать харчи, собранные в дорогу.

«Юнкере» с воем спикировал метров до двухсот и точно вложил бомбу в центр сейнера. Саня Приходько первый раз видел, как судно разлетается на куски в безобразном фонтане огня, дыма и обломков. Бомба была не менее чем «пятидесятка», и деревянной посудине хватило ее с лихвой.

Третьему сейнеру, на котором нес службу краснофлотец Приходько, пока везло. Опытный капитан сумел раз и другой увернуться от падающих бомб, хотя осколки уже пробили во многих местах борт и надстройки.

Но немецкий пилот угадал очередной маневр капитана и вложил бомбу почти вплотную к сейнеру, проломив борт. Большинство бойцов уже выскочили из трюма, опасаясь быть заживо утопленными. Десятки людей в новенькой, еще не обмятой красноармейской форме метались по палубе, усиливая качку, многие прыгали в воду.

Когда судно кренилось на проломленный борт, вода хлестала внутрь потоком, ускоряя гибель сейнера. «Юнкере», выходя из пике, ударил из спаренного кормового пулемета. Саня Приходько стоял вторым номером возле зенитного пулемета и подавал ленту. Но пули «максима» лишь рикошетили от бронированного корпуса бомбардировщика.

Палуба была завалена телами убитых и тяжелораненых, десятки людей пытались плыть к берегу. Намокшие шинели, тяжелые ботинки и спутанные обмотки тянули людей вниз. Сержанты, которые сопровождали новобранцев, были с винтовками и упорно не желали бросать их в воду. Как могли, они пытались оказать помощь тонущим, но те, в полной растерянности, намертво цеплялись за сержантов и тянули их за собой на дно.

Потеряв самообладание, молоденький боец кинулся под ноги Приходько. Он надеялся найти защиту за небольшим пулеметным щитом и тумбой. Саня, меняя ленту, на секунду встретился взглядом с расширенными от ужаса зрачками мальчишки лет восемнадцати.

Уже на подходе к берегу «юнкерсы» добили второй сейнер. Судно село на мель, погрузившись в воду до половины. Это дало возможность экипажу и уцелевшим бойцам выскочить на берег и кинуться под защиту густого ивняка.

Зарывшись в песок, люди со страхом наблюдали, что происходит на воде. «Юнкерсы» пикировали, расстреливая людей из носовых пулеметов. Когда выходили из пике, в дело вступали спаренные кормовые установки.

Вода, замутненная кровью, кипела от попаданий длинных очередей. Пилоты развлекались, мстя за своего подбитого товарища, гонялись порой за одиночными красноармейцами, которые поднимали руки, прося о пощаде. Группа из пяти-шести опытных пловцов, ныряя, приближалась к песчаному обрыву. «Юнкерсы» пронеслись над ними раз и другой, но сумели достать очередью лишь одного бойца. Видимо, боеприпасы подходили к концу. Оба самолета, описывая круги, не спеша, выжидали, когда красноармейцы приблизятся к берегу, затем дружно пошли в пике. Пули доставали людей на кромке берега, пробивая тела насквозь. Четверо остались лежать на песке, один нырнул в гущу ивняка. Пилоты «юнкерсов», описав петлю, помахали руками в знак победы немногим уцелевшим красноармейцам и взяли курс на свой аэродром.

Из-под обрыва, прихрамывая, выскочил лейтенант и погрозил «юнкерсам» кулаком вслед.

— Долетаетесь, суки! Всех в землю вобьем.

А к отмели течение прибивало все новые тела убитых, колыхались размотавшиеся обмотки. Пена, которая накатывалась вместе с мелкой волной на песок, была розовой от крови.

Тральщик и оба сейнера везли человек четыреста пополнения. Уцелела лишь малая часть. Если комбат Логунов в Финляндии навсегда запомнил обоз с обмороженными бойцами, которых привезли в госпиталь ампутировать ноги, то Саня Приходько уже никогда не забудет кипящую воду, в которой один за другим исчезали десятки беспомощных людей, а немецкие летчики, улыбаясь, махали сверху.

Ничего, сочтемся!

Кирилл Астахов, хоть и был старше на год своего шефа, имел семью, двоих детей, но относился к Сане Приходько, такому же рядовому, как он сам, с большим уважением.

Приходько был одним из лучших снайперов в полку. Счет уничтоженных немцев приближался к трем десяткам, уступал он только Матвею Черных, Антону Глухову и Андрею Ермакову. Да и повидал Саня в жизни куда больше, чем бывший колхозник Кирилл Астахов.

За свои двадцать три года Кирилл дальше окрестных деревень нигде не был. Разок попал в райцентр Инзу, небольшой городок, и первый раз увидел железную дорогу, паровоз, вагоны. Куда и зачем ему разъезжать? Закончил пять классов и с тринадцати лет работал в колхозе.

Хотел еще учиться, но Кирилл был в семье старшим сыном. Кроме него, пятеро младших братьев и сестер. Чтобы такую ораву прокормить у отца с матерью сил не хватит. В колхозе толком не платят, отвесят по осени мешка три ржи, гороха, ну еще чего-то по мелочи.

Вся надежда на себя, огород, двадцать соток картофельного поля, которое жилы вымотает, пока взборонишь, посадишь, обработаешь да в подвал урожай спустишь. Картошка в их краях — главная еда.

Мать вывалит на стол чугун и наворачивают старые и малые картоху в мундире с небольшим кусочком хлеба и огурцами. Но это по-простому. Когда молоко имеется, мать томит картошку в русской печи, пока не появится румяная корочка — вот это лакомство! Суп (щерба) — чаще без мяса, заправлен подсолнечным маслом, но тоже вкусно.

Ну еще лес выручал: грибы, ягоды, орехи.

Была и корова, но по налогам столько приходилось молока да масла сдавать, что самим почти не оставалось.

Когда малые подросли, Кирилл настроился учиться на землемера, но рано женился, дети пошли — тут совсем не до учебы. До нынешней весны имел броню как ремонтник в колхозной мастерской, но в апреле забрали на фронт, а жена уже третьего ждет — скоро рожать.

У Сани Приходько жизнь куда интереснее. За недолгое время рассказали друг другу все о себе. Кирюха в тринадцать лет в навозе ковырялся, а Саня с рыбацкой бригадой уже в Азов ходил. Когда освоился, зарабатывал столько, что Кирюхе и не снилось.

В Турции побывал, возили туда рыбу и икру. На обратном пути чуть в тюрьму не вляпался, пытался провезти два турецких ножа с серебряной насечкой. Контрабанда, холодное оружие! Месяц в каталажке просидел, а обещали аж пять лет. Спасибо капитану, собрал характеристики, ходатайство от экипажа, наверное, сунул в лапу кому надо и помог освободиться. Саньке тогда всего восемнадцать было, может, и поэтому в суде пожалели, дали год условно.

И девок всяких повидал: ресторанных, портовых приблуд, на разные любовные штуки умелых. Даже с турчанкой в Стамбуле хорошо погулял. Успел и жениться, но неудачно. Жена загуляла, пока он месяцами в плаваниях был.

Сидели, терпеливо выслеживая цель. Мороз прижимал, не спасало теплое белье и ватные штаны. Да и много на себя не наденешь, будешь как кукла. Ни пошевелиться, ни позицию быстро сменить.

По очереди уходили в глубь конторки, разминали руки-ноги. Чем еще согреешься? Не костер же разводить. Подходящая цель пока не попадалась. Мелькнул метров за семьсот фриц, судя по всему рядовой. На таком расстоянии попасть трудно. Еще один высовывался, но, словно предчувствуя прицелы русских винтовок, быстро убрался.

— Слышь, Кирюха, — вдруг неожиданно вспомнил Саня. — А того капитана, что меня спас, убили. Помнишь, я тебе рассказывал, как два наших сейнера и тральщик фрицы утопили?

— Ну?

— Чего «ну»? Я когда на берег выбирался, в рубку заглянул, а капитан вместе с рулевым мертвые лежат. Потолок весь в дырках, под одну пулеметную очередь попали. Я его потом похоронил, крест даже сколотил.

— А остальных, что, не хоронили?

— Не всех. Торопиться надо было да и раненых быстрее вытаскивать. — Саня Приходько осекся и толкнул напарника. — Ну-ка, глянь в свой «цейс», кто-то там вдоль оврага шлепает.

Это был немецкий связист. Он не спеша двигался вдоль низины. На спине отчетливо виднелась катушка с разноцветным проводом. Приходько шевелил губами, уточнял расстояние до него. Метров четыреста. Наверное, он произнес это вслух, потому что сразу отозвался Кирилл:

— Пожалуй, поменьше… где-то триста с гаком.

Они оба неплохо определяли расстояние, и если выходили разные цифры, то брали среднюю. Метров триста пятьдесят будет. Тем временем связист присел возле бугорка, снял катушку и закурил. Это был, по их понятиям, уже немолодой немец, лет за тридцать.

Он задумчиво смотрел на Волгу, думал о своем, а возможно, просто отдыхал. Судя по возрасту, наверное, отслужил уже пару-тройку лет и не подозревал, что в этом пустынном месте подходит к концу его жизнь.

— Ставлю прицел на триста пятьдесят, — решительно проговорил Саня Приходько. — Лучше бы офицерик попался, но сойдет и этот.

— Может, я пальну? — предложил Кирилл.

— Далековато. Без оптики можешь промазать. Тут у них, наверное, порыв связи поблизости случился. Приберу этого, следующий приползет. Твоя очередь стрелять будет.

Астахов, еще не привыкший к такой охоте, вздохнул, а Саня подкрутил винт вертикальной наводки. С минуту или две медлил, ожидая, не ударит ли поблизости взрыв, который заглушит выстрел. Как назло, артиллерия в этом секторе молчала, а связист не спеша поднялся и снова надел на плечи катушку.

Выстрел щелкнул негромко, хоть и резко. Звук поглотила обширная возвышенность, широкая лента реки и бескрайний пойменный лес на левом берегу. Немец свалился ничком. Астахов, всматриваясь в шестикратные линзы своего бинокля, пробормотал:

— В грудь уделал. Насквозь. Даже катушку пробило.

Но связист вдруг зашевелился и пополз. Он даже сумел отцепить катушку и двигался к воронке от снаряда, где надеялся укрыться.

— Добей, — зашептал Кирилл.

— Сам подохнет. — Приходько, сжав зубы, выбросил стреляную гильзу, дослал в казенник новый патрон.

Он злился на свой неточный выстрел и вспомнил в очередной раз, как немецкие летчики добивали мальчишек-новобранцев с потопленного сейнера, издевательски махая им руками.

Связист все же добрался до воронки, но вскарабкаться на бруствер не хватило сил. Какое-то время сапоги скребли лед, а рука тянулась к сухому кусту бурьяна. Затем немец замер и больше не шевелился, а Кирилл Астахов с облегчением вздохнул.

— Следующий твой, — напомнил Приходько. — Ставь планку на триста пятьдесят метров, не ошибешься. Только бери поправку на ветер, с востока дует.

Заметив что-то в выражении лица напарника, предложил:

— Могу и я. Ты вроде как его пожалел.

— Я про это слово давно забыл, — отозвался без всякого выражения Кирилл. — В селе, когда стали повестки разносить, в первый же день набрали человек сорок, ну и потом все лето призывали. Все, кого призвали, погибли или без вести пропали.

— Так уж и все?

— Если полгода писем нет и военкомат молчит, надеяться уже не на что. У меня дядьку и двоюродного брата убили. Представляешь, в один день обоих.

— Представляю.

Достали фляги с водой из-за пазухи, перекусили черствым хлебом, зато с сахаром. Последнюю неделю для остроты зрения снова стали выдавать сахар.

Убитый связист продолжал лежать возле воронки. Никто к нему не спешил. Саня кивнул на катушку с хлорвиниловым проводом и предложил:

— Может, сбегаю? Наши связисты за такую катушку и немецкий аппарат не меньше литра поставят. Провода легкие, удобные и цвет разный, не перепутаешь. Не то, что наша веревка, — полпуда на катушке.

— Не надо, — отрицательно помотал головой Астахов. — Место открытое, в момент подстрелят.

— Всех делов на двадцать минут.

Но Кирилл повторил, что нет смысла рисковать из-за мелочи, и Саня его послушался, хоть и был старшим в паре. Привык, что Астахов — парень осторожный и советы дает дельные.

И действительно, вскоре оба услышали шум моторов. Легкие вездеходы тащили на прицепах закрытые брезентом то ли пушки, то ли минометы с необычно толстыми стволами.

Немцы действовали быстро. За считаные минуты отсоединяли прицепы, для каждого уже был приготовлен неглубокий окоп. Это были реактивные шестиствольные минометы калибра 158 миллиметров. Говорили, что фрицы изобрели их в противовес нашим «катюшам». Надо сказать, что неприятностей они доставляли немало.

Две батареи из шести установок каждая были установлены в считаные минуты. На возвышении стояли разведывательный бронеавтомобиль и грузовик с торчавшей из кузова счетверенной крупнокалиберной пулеметной установкой. Зенитчики внимательно следили за небом, в окопах уже сидели наблюдатели со своей хитрой оптикой.

Видимо, цель была определена заранее. Реактивные установки быстро навели в цель, и Саня шепнул напарнику:

— Не слышал, как «ишаки» в полный голос ревут?

— Не приходилось.

— Тогда закрывай уши.

И, действительно, установки буквально заревели, выбрасывая языки пламени. Реактивные мины, весом тридцать четыре килограмма, летели по дуге, оставляя за собой хвосты черного дыма. Рев заполнял все вокруг, а небо словно перечеркивали мазки туши, расплывающейся на высоте.

Саня Приходько уже понял, куда направлен удар. Дымные полосы скрещивались, устремляясь к причалам поселка Красная Слобода. На островах и в затонах укрывались на день суда, обеспечивающие переправу, прятались в окопах и под деревьями маршевые роты, находились временные склады боеприпасов, продовольствия и медикаментов.

Семьдесят две тяжелые мины (фугасные, осколочные, зажигательные) взрывались одна за другой, иногда по несколько штук сразу. Взлетали вырванные с корнем деревья, обломки ящиков, рваные полотнища брезента.

Астахов даже различал в бинокль тела людей, которых взрывной волной поднимало вверх. Прямое попадание раскидало в разные стороны бревна причала и людей, суетившихся на нем.

Загорались, охватив огнем лес, бочки с бензином и соляркой. От детонации взрывались ящики со снарядами и взрывчаткой. В просеке, проломленной минами, виднелся горящий пароход. Его сорвало с якорей и медленно несло вдоль протоки. Прибрежная часть небольшого городка Красная Слобода горела, дым заволакивал берег.

Отстрелявшись, артиллеристы спешно накрывали установки брезентом, подгоняли вездеходы. Приходько знал, что расчеты всегда торопятся скрыться после залпов. Черный дым выдавал местонахождение реактивных установок. В любой момент могла появиться наша авиация, специально охотившаяся за этими установками.

Двое офицеров наблюдали в бинокли результаты обстрела. На островах и в затоне продолжало гореть и взрываться. Оба оживленно переговаривались, явно довольные своей работой.

— Кирюха, чего спишь? Прицел триста метров, твой — левый, в каске. Мой — правый, в фуражке.

Астахов пристраивал винтовку слишком медленно. Наверное, боялся промахнуться.

— Сейчас смоются. Бей!

Сам Приходько уже держал в перекрестье прицела офицера в фуражке и меховой шинели. Капитан или майор, не меньше. Два выстрела ударили одновременно. Офицер в фуражке покачнулся, сделал шаг вперед, пытаясь удержать равновесие, но тут же упал лицом вниз.

Второй офицер, опустив бинокль, растерянно оглядывался по сторонам. Саня лихорадочно передергивал затвор, но офицер в каске не долго медлил и бросился на землю. Пуля прошла над ним, взбив фонтанчик мерзлой земли на бруствере старого окопа.

Ударила из всех четырех стволов крупнокалиберная зенитная установка. Били пулеметы с разведывательного автомобиля, несколько минометчиков открыли огонь из карабинов, другие бежали к упавшим офицерам.

— Ты чего мажешь?! — выругался Саня и точным выстрелом свалил одного из бегущих солдат.

Астахов тщательно прицелился и тоже выстрелил. Раненый солдат схватился за живот и скорчился на мерзлом пятачке. Кирилл досылал в магазин новый патрон, но Приходько тянул его за руку.

— Сматываемся, пока целые.

Зенитная счетверенка и пулеметы прочесывали подозрительные места. Зенитчики, возможно, засекли, откуда стреляли снайперы. Тяжелые пули калибра 13 миллиметров пробивали насквозь стену, вышибали куски кирпичей. Массивный подоконник разлетелся в щепки, крыша гремела от прямых попаданий и ухала, разлетались скрученные куски жести.

Наверное, в погоню за снайперами выделили бы группу преследования, но Приходько и Астахов уже скатились в кустарник и, пригибаясь, убегали под прикрытия бугра. Да и батареи спешили убраться с этого места. Расплывающаяся пелена дыма выдавала позицию. Русские наверняка ее засекли. Теперь жди налета штурмовиков или ответного гаубичного огня с левого берега.

По уходящей колонне выпустила десятка три мин батарея из соседнего полка. Попали или нет, непонятно. С запозданием, после многочисленных согласований, дала наконец несколько залпов гаубичная батарея с левого берега. Осколочные снаряды, почти не оставляя воронок, свистели над пустым бугром. Свалили невесть как уцелевший телеграфный столб, вырвали кусок жестяной крыши из конторки, где сидели в засаде снайперы. Какой-никакой ответ дали!

Пожар, охвативший остров и прибрежные дома в Красной Слободе, был виден издалека.

— Повоевали, — мрачно плевался Приходько. — Сколько наших там погибло? Сто, двести, а может, и все пятьсот. Зато мы отличились: офицерика да трех солдат срезали. Молодцы!

Кирилл Астахов сопел, переживая за промах. Когда остановились свернуть цигарку, он решительно потребовал:

— Ты, Санька, доставай мне настоящую винтовку со снайперским прицелом. У тебя друзья кругом, найдут одну для меня.

— Найдут, Кирюха, — хлопнул приятеля по спине Саня.

Сегодня он округлил счет до тридцати фрицев, и один из них был офицер.

— Капитан, наверное, — машинально произнес вслух.

— Не меньше, — поддержал его Астахов.

Антон Глухов действовал без напарника. С ними ему не везло. Так как снайперов не хватало, Глухову сунули в помощники бойца, который хоть и был дисциплинирован, выбивал нормативы по стрельбе на «хорошо» и «отлично», но не имел никакого опыта.

Они сходили вместе на задание всего два раза. Из парня мог вполне получиться неплохой снайпер. Он даже успел открыть счет, уложив точным выстрелом неосторожно высунувшегося немца. Но спустя какой-то час, так же неосторожно делал перебежку и угодил под пулеметную очередь.

Второй напарник постоянно хитрил. Выбирал укрытия понадежнее, даже если из них ничего толком не было видно. Делал все, чтобы сохранить свою жизнь. При этом держался уверенно, рассуждал о снайперских приемах и даже с большой осторожностью сумел подстрелить вражеского наблюдателя.

Забравшись под бетонную плиту, он делал вид, что внимательно изучает вражеские позиции, а сам попросту отсиживался. Когда поблизости велся артиллерийский огонь, делал один-два выстрела, заглушаемые взрывами снарядов, и объявлял, что «кажется, еще одного уложил».

Несмотря на его изворотливость, Антон быстро разгадал хитрости напарника. Отчитал раз и другой, но, как говорится, «из дерьма пулю не слепишь». В напарнике поселился панический страх еще во время переправы через Волгу.

На его глазах затонул понтон с бойцами, получивший тяжелый снаряд в борт. При тусклом свете ракет было видно, как воронка на месте гибели судна, затягивала в темную зловещую яму десятки бойцов. Небольшой катер, пришедший на выручку, перевернулся от взрыва. Снаряды и мины добивали барахтающихся в холодной воде красноармейцев. Один за другим они исчезали среди кипящих взрывов.

И на берегу было не легче. Полоска, которую занимала его рота, была перепахана снарядами и минами вдоль и поперек. Когда прибывшие углубляли траншею, то вместе с землей выбрасывали разложившиеся куски человеческих тел. Прятаться здесь было негде, разве что зарываться в землю. Но и земля спасала далеко не всегда, когда непрерывно летят снаряды и мины.

В конце концов, Глухов едва не погиб из-за трусливого напарника. Рассчитывая на него, сержант не всегда оглядывался назад. Однажды, целясь в немецкого пулеметчика, устроившегося со своим МГ-34 в развалинах дома напротив, Антон даже не услышал, а скорее уловил чьи-то осторожные шаги.

Обернувшись, он увидел, как по избитой лестнице спускается немец в камуфляжной куртке. Глухова спасла мгновенная реакция. Немец в камуфляже (скорее всего разведчик) замер, наводя автомат на русского снайпера, но Антон успел выстрелить не целясь, навскидку. Тело разведчика осело на ступени, он пытался подняться, а сверху ударила автоматная очередь — стрелял второй немец. Пули прошли рядом с Глуховым, выбили кусок штукатурки, заполнив закуток известняковой завесой.

Небольшого роста, худой, но с крепкими витыми мышцами, работавший с детства на поле, Антон мгновенно отпрыгнул, досылая в казенник винтовки новый патрон. Немец, хоть и различил за пыльной завесой русского снайпера, но ударил длинной очередью с запозданием.

Пули шли веером. Трассирующие высвечивались мгновенными зелеными огоньками, разрывные выбивали крошево кирпича маленькими яркими взрывами. Автомат замолк — кончился магазин. Установилась напряженная тишина, слышались лишь стоны раненного в живот, лежавшего на лестнице головного разведчика.

Второй немец менял магазин, а может, доставал гранату — медлить было нельзя. Антон одним прыжком выскочил на лестницу и оказался лицом к лицу с врагом. Молодой крепкий парень, отвинтив колпачок на рукоятке гранаты, уже выдернул шнур и замахивался для броска.

Здесь уже сыграла роль не только мгновенная реакция, но и опыт войны, на которую Глухова забрали еще осенью сорок первого. Запал горит пять секунд, выстрелить и отскочить сержант успеет. Стрелял снова навскидку, но в упор не промахнешься.

После выстрела Антон успел отскочить за простенок, а пять секунд пролетели мгновенно, быстрее, чем он ожидал. Возможно, немец выдернул шнурок раньше и собирался швырнуть гранату с задержкой, чтобы русский не перебросил ее обратно.

Взрыв в замкнутом пространстве грохнул с такой силой, что у Антона заложило уши. Глаза забило известняковой пылью, кирпичное крошево пучком прошло рядом.

И снова медлить было нельзя — немец мог уцелеть, а в узком коридоре все преимущества на стороне короткого скорострельного автомата. Но в рассеивающемся облаке, Глухов увидел, что немец не сумел убежать от собственной гранаты.

Осколки догнали его, изрешетили ноги. Из дырок в кожаных сапогах струйками выталкивало кровь, брюки до пояса были порваны и пропитались красным. Немец, скорчившись, сжимал ладонями низ живота. Видимо, осколки разбили промежность, смертельно раненный солдат застыл от болевого шока.

Прибежал напарник. С ходу добил в голову немца, раненного в живот, подошел ко второму и удовлетворенно заметил:

— Ого, яйца оторвало. Я думаю, что за грохот, а в дыму ничего не видно. Надо бы и этого добить.

— Ни к чему, он и так доходит.

— Для верности надо…

— Пошел на хрен! Забился в щель и отсиживался там. Или тебе пулю всадить за трусость для верности? — теряя выдержку, закричал Глухов. — Забери автомат, магазины, документы. Часы не трогай.

— Ты чего, Антон? Боевые трофеи.

— Я тебе сказал, не трогать! У тебя есть одни — достаточно.

Запретил брать часы со злости. Для снайпера вещь необходимая, лишняя пара часов всегда пригодится. А можно из ребят кому подарить. Но уж слишком разозлился на своего трусливого напарника.

Поймав взглядом ствол винтовки, направленный ему в живот, напарник поспешно отпустил руку немца с часами:

— Я не виноват. Наблюдал за той стороной улицы. Там трое немцев с пулеметом шли. Думаю, вдруг к нам, решил их подстеречь, а тут выстрел, очереди, граната рванула. Я…

— Головка от хрена! Бегом вперед!

Напарник вдруг съежился:

— Ты мне в спину не пальнешь? Ей-богу, я на помощь спешил, но не успел.

Бежали молча, уходя от поднявшейся стрельбы. Когда пришли в свой батальон, комбат долго рассматривал документы убитых. Определил:

— Та же дивизия. Автомат я разведчикам отдам, он им больше пригодится. Не возражаешь, Антон?

— Нет, — пожал плечами Глухов. — Автоматы им действительно нужнее.

— Ты не контужен случаем? Вид у тебя как из-под взрыва ушел.

— Так граната рядом ахнула. Простенок спас, а глаза до сих пор режет, известкой забило.

— Сейчас санитарку вызовем, промоет теплой водой. А то, может, и в санчасть идти придется. Вижу, что повоевали. Какие результаты?

Глухов молчал, а беспокойно крутившийся напарник торопливо объяснял, оживленно жестикулируя.

— Фрицы Антона живьем взять хотели, а он одного из винтаря уделал, а второго его собственной гранатой взорвал. Вложил в десятку, аж яйца отлетели.

— Ты что, успел в воздухе гранату перехватить? — спросил комбат.

— Слушайте вы болтуна! — отмахнулся Глухов. — Те двое фрицев, наверное, из разведки были. Влезли незаметно, я их, можно сказать, прозевал. Но в последний момент шаги услышал. Одного из винтовки уложил, а во второго, пока он запальный шнур из гранаты дергал, я тоже выстрелить успел. Со страху руки-то быстро работают. В общем, успел. Ну его еще, кроме пули, и осколками своими же посекло.

— Молодец ты, Антон. Все бы у меня такие были! Сколько уже на счету?

— С этими двумя — тридцать четыре.

— А ты где, трус хренов, околачивался? — повернулся он к напарнику Глухова. — Сбежал? Прятался?

— Я неподалеку был. Следил… пулеметчики шли, вот я…

— Товарищ капитан, — разозлился Глухов. — Уберите его из снайперов. Ну чего про него разговор вести? Трус и болтун.

— Трусов у нас некуда убирать, — хмуро сказал комбат. — Их расстреливают. И никакого трибунала для этого не требуется.

Напарника трясло мелкой дрожью. Он знал, что комбат-2 Ищенко на расправу скорый. Если начнет разбираться, может и шлепнуть.

— Не надо никаких расстрелов, — отмахнулся Глухов. — И так людей не хватает. Пусть в траншее сидит.

— Пошел вон! — крикнул подвыпивший комбат. — В третьем взводе рядовым воевать будешь. Увижу, что струсишь, шлепну на месте.

С тех пор Антон Глухов воевал без напарника. Комбата Ищенко дня через два убили, новый командир про напарника не вспоминал. А Глухову было даже спокойнее одному, вся надежда на себя. Справится как-нибудь.

Ничего справляется. С того дня время прошло. Убили комбата Ищенко, толкового, хоть и чересчур горячего мужика. Бывший напарник попал под разрыв мины, хотя говорят, окоп глубже всех вырыл. И на новом месте свою жизнь изо всех сил спасал. Но от судьбы не уйдешь.

Седьмое ноября прошло в общем спокойно, обе стороны держались настороженно, иногда постреливали, но день пережили без особых происшествий. Восьмого утром Глухов был уже на присмотренной заранее позиции. Котельную еще в сентябре разнесло бомбой, осталась лишь груда кирпича, вдавленная крыша и кусок дымоходной трубы.

Труба толстая, кирпичная, есть, где пристроиться внутри. И обзор с нее на всю округу. Но именно по этой причине по ней то фрицы ударят, то наши запустят пару-тройку мин. Всем чудится, что там вражеский наблюдатель или снайпер сидит. Но умный снайпер сидеть здесь не будет.

Место Антону хорошо знакомое. Нырнет в развалины и через узкий лаз карабкается по куску арматуры до трещины в трубе. Осмотрится, пока окончательно не рассвело, и снова спускается вниз.

Однажды засмотрелся, как немцы перегоняют танки. Хотел определить, куда двигаются эти четыре приземистые коробки, — может, атака на их полк готовится. Ну и досиделся, пока не прилетел снаряд со склона Мамаева кургана.

Стреляли не по Глухову. Вряд ли его заметили. Наверное, наводчик 7 5-миллиметровки проверял прицел и врезал по торчавшему обрубку. Угодил точно, отколол метровый обломок, добавив вокруг кучу битых кирпичей, и на этом успокоился. Антон едва успел спрыгнуть вниз, нырнуть в котельную и отделался лишь звоном в ушах.

Больше долгими наблюдениями из трубы не увлекался. Засекли бы его, ударили калибром посерьезнее. Пудовый снаряд 105-миллиметровки снес бы остаток трубы и смешал бы Глухова в одну кучу с кирпичами.

Из развалин котельной такого обзора, конечно, нет. Но место надежное. Антон раскопал несколько амбразур, не поленился потратить две ночи и выдолбил, очистил от обломков неглубокую, по колено траншейку, по которой, в случае необходимости, можно доползти до кустов, и дальше до оврага, ведущего вниз, к своим.

Когда-то в развалинах располагался немецкий пост наблюдения. Но место для фрицев оказалось неудобным. Слишком близко от наших траншей. И хотя саперы натыкали вокруг мин, наши разведчики пару раз подбирались к посту. Однажды взяли языка (утащили вместе с пулеметом), а в другой раз закидали подвал через амбразуры гранатами.

Война за котельную длилась недолго. Когда немцы установили здесь минометы и принялись осыпать наши траншеи минами едва не прямой наводкой, командир полка Волошин договорился с артиллерийским начальством. Из-за Волги ударила шестидюймовая батарея.

И хотя разброс снарядов за четыре километра оказался велик, два трехпудовых фугасных снаряда легли точно в цель. Добили котельную, похоронив под обломками целое отделение, обвалили трубу и вырыли вокруг несколько огромных воронок — земля в октябре после дождей была мягкая.

Немцы поначалу пытались выкопать останки своих убитых, но попали раз-другой под мины и пулеметный огонь из наших траншей, понесли новые потери и решили оставить мертвецов в покое.

Когда Глухов забрался в полузасыпанную котельную первый раз, то едва не задохнулся от вони разлагающихся останков. Но место показалось ему удобным. Обмотали с напарником лица влажными тряпками и в обычных мешках вытащили сколько смогли кусков арийских тел, оторванных рук и ног. Позже захолодало, вонять стало меньше, а Глухову место пришлось по душе, особенно когда выгнал труса-напарника.

Появлялся Антон здесь раза два в неделю, не чаще, чтобы не привлекать излишнего внимания. Конкурентов у него не было, так как немцы в свое время хорошо заминировали подходы, и лезть сюда никто не решался. Посылали иногда снаряд или пулеметную очередь в обломок трубы. Разок врезали из фугасного огнемета по развалинам, но расстояние оказалось великовато. Огненная струя выжгла траву и небольшую часть кирпичей.

Глядя потом на спекшиеся от тысячеградусного жара пузырчатые комья, Антона с ужасом думал, что если бы в амбразуру угодило, то сгорел бы он до костей, как в крематории. После этого не поленился, разыскал обломки чугунных заслонок от печей и закрывал ими амбразуры, подпирая железяками.

Место было удобно своей неприметностью: трубу почти полностью снесли, груда обгорелого кирпича, пустырь, обрывки колючей проволоки. Хотя из амбразур, расположенных низко над землей, многие цели были не видны, но Антону хватало и того, что удалось поймать в прицел.

Последние дни заметно похолодало, его нора покрылась толстым слоем инея. Несмотря на подстилки из сухой травы и старых шинелей, приходилось без конца вставать и греться: подпрыгивать, колотить варежками по бокам.

«Охота» в этом месте, как правило, была удачная. Отсюда просматривалась дорога, два дома с немецкими гарнизонами, траншея и несколько блиндажей. Личный счет Антона Глухова двигался уже к сорока уничтоженным немцам. Могло быть и больше, но осторожный и рассудительный сержант не злоупотреблял своим укрытием и нередко «охотился» в куда менее удобных местах.

Справа вдруг загрохотало. Антон выглянул в амбразуру. Небо перечеркивали дымные полосы, стоял рев летящих в сторону левого берега тяжелых реактивных мин. Все ясно: работают «ишаки», реактивные немецкие минометы. Тяжелые мины, оставляя дымные хвосты, летели, кажется, в затон и причалы поселка Красная Слобода.

Под такой рев можно выпускать из глубины подвала пулю за пулей: вспышек не видно, а грохот и рев заглушат винтовочные хлопки. Стреляли немцы довольно точно. К взрывам мин присоединился грохот сдетонировавших на островах боеприпасов. Значит, накрыли склад или судно, нагруженное снарядами, укрытое в затоне.

Небо на северо-востоке заволокло пеленой дыма, горел лес, возможно, досталось сейнерам и небольшим пароходам, прятавшимся под берегом островов.

Рев также быстро прекратился, как и начался. Сейчас немцы будут срочно увозить свои шестиствольные установки. Хотя на политзанятиях практически о любом немецком оружии отзывались пренебрежительно, но шестиствольные минометы были оружием серьезным и в считаные минуты накрывали огнем большую площадь.

Судя по интенсивности стрельбы, вели огонь не менее десятка установок. Скорее всего — две батареи, а это двенадцать «ишаков». Значит, на затоны, находившиеся там, суда, людей, ожидавших переправу, обрушилось семьдесят две тяжелые мины.

Вчера, в праздник, фрицы не сильно высовывались, ожидали наших ударов, а сегодня вывезли на огневую позицию сразу двенадцать установок. Видимо, решили заранее нанести удар перед ночной переправой, чтобы не дать пополнить людьми обескровленные части.

Где-то правее тоже находились снайперы. Утром он встретил Саню Приходько и его напарника Кирилла Астахова, пожелали друг другу удачи. Кажется, немецкие реактивные установки вели огонь неподалеку от их позиций.

Артиллерийские разведчики могли прочесать местность, и, если наткнулись на ребят, им пришлось туго. За ревом установок, выстрелов слышно не было, потом вроде хлопнула раз-другой винтовка и открыли огонь пулеметы. Значит, ребята поймали кого-то в прицел.

Глухов выбрал амбразуру повыше. Спешно отходящая минометная колонна могла пройти мимо него. Он зарядил обойму патронами с бронебойно-зажигательными пулями и приготовился. Колонна во главе с разведывательным автомобилем быстро двигалась по нижней дороге. Но вскоре должна была круто повернуть, и тогда вездеходы и реактивные установки на короткое время окажутся под прицелом.

Он еще не решил, будет ли стрелять. Вести огонь из винтовки по вездеходам нет смысла. Грузовые отсеки покрыты брезентом, он даже не увидит расчеты. А если увидит и поймает в прицел? Вряд ли фрицы остановятся, даже если он кого-то уложит.

Минометчики торопились на свою базу, в укрытие, так как после залпа за ними часто начинали «охоту» русские штурмовики. Останавливаться им нельзя. Тем более в затоне и на островах продолжало гореть и взрываться. Если под рукой окажутся самолеты, командование бросит их на штурмовку реактивных установок.

Из-за поворота появился бронеавтомобиль с разведкой, за ним двигались один за другим легкие вездеходы. Иногда сквозь приоткрытый брезент виднелись артиллеристы в куртках и касках, светились огоньки сигарет. В каждом расчете 6–7 человек да еще наблюдатели. Если успеть ударить пару-тройку раз, то наверняка кого-нибудь зацепишь.

Антон продолжал колебаться, он не любил выстрелов наугад. Но представляя, какие потери нанесли эти батареи и сколько погибло наших ребят на островах, он невольно вел прицел вслед каждому вездеходу с реактивной установкой на прицепе.

В большой семье Глуховых за год войны пропал без вести отец и старший брат Антона, сгинули три двоюродных брата — ни слуху ни духу. Погибли несколько друзей, которых он знал с детства.

Из предпоследнего вездехода вылетела яркая цветная пачка из-под сигарет. Антону показалось, что он слышит смех довольных собой артиллеристов. Они хорошо отстрелялись, сумели уйти, курили. Впереди ждал обед и порция рома. За такую стрельбу нальют и двойную.

Брезентовый полог этого вездехода был широко распахнут. Тепло одетые артиллеристы курили на свежем морозном воздухе, и в грузовом отсеке их было, кажется, не меньше полдесятка. Смеетесь? Ну, посмейтесь еще!

Сержант Глухов выпустил первую пулю в солдата, сидевшего у заднего борта. Расстояние не превышало ста двадцати метров, а вездеходы на повороте снижали скорость. Пуля опытного стрелка ударила артиллериста в грудь, он дернулся и повис на борту. Слетела и загремела на мерзлой земле каска, ветер катил искрящуюся сигарету, которую только что курил убитый теперь солдат.

Он едва не вывалился от тряски. Сидевшие рядом торопливо втащили его внутрь и отпрянули в глубину грузового отсека. Прежде чем вездеход исчез за поворотом, Антон успел выстрелить еще два раза. Кажется, в кого-то попал, но уверен в этом не был. Оставшиеся два заряда он хотел выпустить в последний вездеход, но грузовой отсек был плотно закрыт брезентом.

Колонну замыкал грузовик. В открытом кузове торчала счетверенная крупнокалиберная установка, а вокруг нее открыто сидели несколько зенитчиков. Пуля сбросила наводчика с сиденья, остальные пригнулись. Последняя, пятая пуля из обоймы ударила в борт, выбив мелкие щепки.

Как и ожидал сержант Глухов, колонна, не замедляя ход, двигалась дальше. Лишь на десяток минут приостановился грузовик. Зенитчики мгновенно заняли свои места и, опустив стволы, ударили счетверенной трассой наугад.

Пули хлестнули по развалинам котельной, выбили несколько кирпичей из трубы и прошли плотным пучком через кусты, где мог прятаться вражеский стрелок. Но задерживаться зенитчики не могли, они обязаны были сопровождать колонну. Увозя убитого наводчика, машина спешно догоняла колонну.

Антон Глухов был не только одним из самых результативных снайперов полка, но, как и Матвей Черных, отличался четкой обдуманностью своих действий. Такую стрельбу по колонне, да еще с близкого расстояния мог сгоряча открыть суетливый и неопытный Максим Быков. Увидел фрица — бей его, потом разберемся! Но Антон учел, кажется, все: торопливый отход колонны, отсутствие поблизости немецких позиций и другие факторы.

Теперь можно было собираться. Каждый раз, покидая надежное каменное укрытие, сержант Глухов уничтожал все следы своего пребывания в подвале. Собрал крошки хлеба, окурок цигарки, долго искал затерявшуюся стреляную гильзу.

Старых гильз, и немецких, и русских, здесь хватало, но блестящая, только что отстрелянная латунь, могла выдать его, если сюда наведаются немцы.

И он бы благополучно ушел. По меньшей мере два фрица — артиллерист и зенитчик — убиты. Антон не сомневался, что хоть одна из трех других пуль тоже угодила в цель, но утверждать точно этого не мог и вырезал на прикладе две очередные небольшие зарубки.

Но на сержанта Глухова уже открыли охоту, о чем он пока не догадывался.

Антон не знал, что попал в кольцо разведывательно-штурмовой группы случайно. Выстрелом его товарища, Сани Приходько, был убит майор, командир реактивно-минометного дивизиона.

Обслуживание шестиствольных реактивных установок требовало немалой подготовки и опыта. Установок имелось немного, и гибель командира такого ранга стала серьезной потерей для артиллерийского полка специального назначения. Установки задействовали для уничтожения наиболее важных целей.

Успешным налетом на корабельную стоянку, маршевые роты и склады, укрытые на островах возле поселка Красная Слобода, дивизион был обязан прежде всего четким и умелым действиям командира дивизиона. Это был боевой опытный офицер, пусть в сравнительно невысоком звании, но заменить его не могли даже артиллеристские полковники, отдававшие ему приказы и ненужные советы.

Когда в штаб передали по рации о его гибели от пули русского снайпера, там вначале отчитали начальника штаба и командира разведки, а затем дали приказ прочесать возможные места засады и найти снайпера. Масло в огонь подлило и сообщение, что дивизион был обстрелян несколько раз, два человека погибли (в том числе, наводчик зенитной установки) и еще двое тяжело ранены.

Но толком определить место, откуда велся огонь, не смогли. Группа из пятнадцати человек прочесала одно-другое возможное укрытие, обстреляли из огнеметов щели, подвалы и наткнулась на разрушенную котельную.

Выстрелов и шума снаружи сержант Глухов не слышал и выбирался из укрытия хоть и осторожно, но спокойно. Он замаскировал вход, смел пучком травы следы валенок и пополз по вырытой им неглубокой траншее. Оставалось преодолеть несколько метров траншеи, покрытые инеем кусты и нырнуть в овражек, где его надежно укрывали деревья.

Приглушенные голоса заставили Антона застыть на месте. Слова были немецкие, а говорящих, по меньшей мере, двое. Затем послышались шаги с другой стороны. Глухов понял, кто-то шагает в сторону траншеи и через минуту-две он будет как на ладони. С запозданием пожалел, что не выдолбил траншею поглубже, но вряд ли бы это что-то изменило.

У Антона, кроме винтовки, имелся пистолет ТТ, доставшийся от покойника-взводного (он его недолгое время замещал), и граната-лимонка. Он понял, что надо срочно прорываться — внезапное появление немцев на этом заброшенном пустыре наверняка связано с его выстрелами по колонне. Вычислили!

Когда скрип шагов по мерзлой земле стал слышен совсем отчетливо, Антон выдернул кольцо гранаты, отпустил чеку и, привстав, швырнул ее под ноги немцу в камуфляжной куртке. Значит, точно разведка! А ищут его — мелькнуло в голове.

Немец, увидев русского сержанта, шарахнулся прочь от гранаты. Антон держал ТТ, готовый сразу после выстрела выскочить из траншеи и прорываться. Рвануло, забив грохотом уши, сверху посыпались мерзлые комки земли, обломки кирпичей.

Выпрыгнув наверх, Глухов увидел, что немец лежит, прикрыв голову в каске автоматом, но вряд ли его крепко задело. Зная, что в ближнем бою пистолет более удобен, Антон выстрелил в лежавшего, но промахнулся. Хотел нажать на спуск еще раз, но двое немцев, чьи голоса он слышал минуту назад, приближались быстрыми шагами и поднимали автоматы.

Эти двое показались ему более опасными. Глухов выстрелил четыре раза подряд, переводя ствол с одного немца на другого. Один, перегнувшись пополам, выронил автомат и опустился на четвереньки, прижимая ладони к животу.

Второй был тоже ранен, но успел дать короткую очередь одновременно с выстрелами ТТ. Антону обожгло бок и правую руку, но кость, видимо, не задело. Глухов бежал на него, выстрелил еще раз, уже в упор, и, ускорив шаг, пытался перемахнуть голый клочок земли с заиндевевшей травой.

Несмотря на боль и желание быстрее нырнуть в овражек, он оглянулся в сторону контуженного взрывом немца. Тот сидел на подвернутых ногах. Автомат в его руках раскачивался, не находя цель.

Антон нажал на спуск, но онемевшая правая рука послала пулю мимо цели, да это и не имело значения. От оврага бежали еще двое или трое, в камуфляже, с автоматами. А сидевший, как восточный божок, контуженый разведчик, ударил длинной очередью, целясь в ноги.

Ударило словно железным ломом по ноге, повыше щиколотки, прожгло острой болью перебитую кость и свалило на снег. Боясь потерять сознание, сержант шарил и не мог найти выпавший пистолет. По руке ударили сапогом и скомандовали почти на правильном русском языке:

— Жить хочешь — не шевелись.

— Не хочу, суки, — прошамкал Антон.

Видимо, он сильно разбил лицо, когда падал. Вокруг собралось не меньше десятка немцев, все в камуфляжных куртках, с автоматами. Двое, видимо, разбирающиеся в медицине, разрезали на нем валенки, перевязали прострелянные ноги.

На перебитую кость наложили шину — предусмотрительные сволочи — готовые шины с собой возят. Затем обработали, перевязали бок и руку, куда тоже угодили пули.

— Хлебнешь, парень? — подмигнул крепкий рыжий фриц, доставая фляжку.

— А чего бы перед смертью не глотнуть, — отозвался Глухов.

— Не торопись на тот свет. Придет время, все там будем.

Антон сделал несколько глотков чего-то крепкого и вернул фляжку.

— Спасибо. Хорошо по-русски говоришь. Где научился?

— Пришлось пожить года три в вашей засранной России. Посмотрел, как вы там существуете. Ну и за кого ты воевал, умирать собрался? За вашу грязь непролазную и драные лапти?

— Бойкий ты, рыжий. А, наверное, обосрался бы, если б нас местами поменять.

— Не наглей! — Немец наступил на перебитую лодыжку, и Антон невольно вскрикнул от острой боли, прожигающей все тело до мозга.

— Могу еще разок нажать, хочешь?

Но Глухов намертво прикусил губы. Страх куда-то ушел.

Стоявшие в кружок немцы рассматривали его винтовку, считали зарубки, в голосах слышалась злость. Подошел кто-то еще и пнул Антона, а рыжий, по-прежнему улыбаясь, проговорил:

— Сорок наших ребят угробил. Ну теперь жди благодарности.

Антона долго куда-то везли. Тряска мучительно отдавалась в перебитой ноге, повязка и шина сползли. Он чувствовал, как из обеих ран на левой ноге снова вытекает кровь и мутится, слабеет сознание. Когда выгружали, немцы обнаружили, что снайпер истекает кровью, и наложили свежую повязку. В каком-то помещении его пытались допрашивать: сколько снайперов действует в его полку, где они устраивают засады, много ли в ротах боеприпасов.

Глухов что-то бормотал в ответ, язык ворочался с трудом. Что хотели узнать, немцы от него не услышали. Кто-то снова крутнул перебитую в лодыжке ступню. На этот раз боль, как гвоздем, проколола сердце. Была она совсем короткой, как вспышка, и Антон сразу потерял сознание.

Полковник, руководивший допросом, безнадежно махнул рукой и собрался уходить.

— Заканчивайте, — поморщился он, когда Глухову снова крутнули почти оторванную лодыжку, и он закричал, в очередной раз теряя сознание.

— Как с ним прикажете поступить, господин полковник?

— Накормить, обласкать за то, что он взвод наших солдат на тот свет отправил.

— На прикладе есть зарубки подлиннее, — подсказали полковнику. — Шесть штук. Это наверняка офицеры.

— Добавьте к ним седьмого — командира дивизиона. Опытный был снайпер, заканчивайте с ним. Расстреляйте или сожгите в мусорной яме! Он мне надоел. Все. Доложите позже, кого планируете на должность командира дивизиона.

Антон Глухов принял свою смерть в воронке от бомбы, где уже лежали два промерзших трупа: босой красноармеец в рваной гимнастерке и женщина в старом пальто и резиновых ботах. Его бросили на окоченевшие тела, наверху что-то зашипело, и огнеметная струя погасила в глазах Антона то, что он хотел увидеть в последнюю секунду: лица детей, жены, матери. Горючего не пожалели, и дым от горевших тел, одежды и обуви потащило в небо.

Немцы постояли на краю ямы, кто-то сделал фотографию. В карманах уже мертвого русского сержанта вдруг захлопали оставленные в спешке патроны. Немцы шарахнулись прочь и принялись ругать какого-то Пауля, который не обыскал как следует русского.

— А если бы у него граната в кармане осталась? — кричал на Пауля кто-то из коллег.

— Граната — это плохо, — ответил виновный. — Тогда пришлось бы хоронить кого-то из наших, может, и не одного, а земля мерзлая.

Глава 7

ОТОМСТИТЬ ЗА БРАТА

— Андрей Ермаков тут есть? — кричали от входа.

— Есть, — отозвался Андрей. — Чего надо?

Ему не хотелось вылезать из глубины санитарной землянки, где пахло гниющими ранами и было душно, но с Волги дул пронизывающий ветер, обещавший сильный мороз.

— Вылезай сюда, разговор есть.

Андрей подумал, что его вызывают в полк, но дело оказалось куда хуже. Земляк, служивший с его младшим братом Никитой, каким-то чудом отыскал Андрея и рассказал о его гибели.

— Какая служба? — не понял Ермаков. — Никитке всего шестнадцать лет было, семнадцать в феврале стукнет.

Красноармеец, лет тридцати, с загипсованной рукой, свернув с его помощью цигарку, вздохнул:

— Не стукнет ему семнадцать. Убили Никиту неделю назад.

— Рассказывай, не тяни жилы, — крикнул Андрей.

Оказывается, в конце лета Никита ушел с комсомольским набором в железнодорожный мостостроительный батальон. Непонятно, в каком качестве — вольнонаемного или рядового бойца. Когда восстанавливали мост через Ахтубу, налетели «юнкерсы» и сбросили несколько бомб.

Никиту сорвало взрывной волной с опоры, где он работал, и швырнуло на лед. Лед был еще слабый, но выдержал удар, лишь растрескался. Контуженный, с переломанными ногами, братишка лежал до утра, пока его не увидели.

— Он уже весь обмерз, — рассказывал боец-железнодорожник. — Едва дышал, голова разбита, ноги сломаны.

— А чего вы его сразу не достали? — Андрей тоже раскуривал самокрутку. В разные стороны яростно летели искры. — Струсили?

— Брось! Мы своих никогда не бросаем. Ночью это было, бомбили нас крепко. В бытовку бомба шарахнула, сразу шестерых в куски разнесла.

— Плевать мне на вашу бытовку. Почему Никиту не достали?

— Я тебе рассказываю, а ты слушать не хочешь, — разозлился раненый железнодорожник. — У всех нынче горе. Так вот, бомбили сильно, лед во многих местах треснул, а льдину с Никитой вниз отнесло. Думали, утонул.

— А он весь переломанный замерзал, вас ждал, — угрюмо огрызнулся Андрей.

— Подобрали его утром, помощь оказали, в госпиталь понесли. Он по дороге про тебя рассказал, что в Сталинграде воюешь. Просил передать, как все с ним случилось, а матери ничего не говорить. Погиб, и все.

— Так он в госпитале умер?

— В тот же день. Легкие отбил при ударе и другие раны получил. Вспоминал про тебя.

Андрей сидел молча. До него пока еще не доходило, что Никиты, младшего братишки, который был ему ближе всех, уже нет на свете, только стекали по щекам слезы и в горле застрял комок. Комок вырвался плачем, Андрей зажимал и никак не мог зажать рот. Ему не мешали, молча курили, о чем-то бубнили приглушенными голосами. А перед глазами в темноте ноябрьской ночи всплывало и не исчезало одно и то же видение.

Маленькое щуплое тело брата, лежащее на льдине и медленно уходящее из жизни. В руки Андрею сунули стопку бумаг. Железнодорожник объяснял:

— Тут письма, фотокарточки. Деньги — шестнадцать червонцев.

— Убирайся к чертовой матери! — не выдержав, крикнул он. — Что у вас за сволочье собралось, что своих раненых на льду оставляете!

— Да не нашли мы его, — снова пытался объяснить боец.

— Иди, иди, парень, в свою санчасть, — подтолкнули его. — Видишь, не в себе человек от горя. Он снайпер, может, и пистолет при нем. Шлепнет — и все дела.

На следующее утро Андрей собрал вещи и сказал медсестре:

— Все, належался. Ухожу в полк.

— Подожди, документы на ранение выпишем.

— Зойка заберет. А я пойду.

Девятого ноября, когда Андрей Ермаков уходил из санчасти, в Сталинград пришла настоящая зима. Ветер утих, температура опустилась градусов до восемнадцати. Волга парила, но большая ширина реки и сильное течение не давали ей замерзнуть.

Лед сковал небольшие заливы и мели возле песчаных кос. Вода загустела и несла массу крошечных льдинок. Кое-где они сбивались в сплошную кашу — шуга идет! Течение несло с верховьев крупные льдины. Иногда шуршание льдин, идущих бок о бок, превращалось в треск, течение сталкивало их, раскалывая на части, громоздя друг на друга.

Морозная ночь принесла немало бед. Деревянные лодки и небольшие баркасы с трудом миновали стрежень, уклоняясь от острых льдин. Кому-то не повезло. Широкую двухвесельную лодку, загруженную до бортов ящиками с патронами, ударило в борт и мгновенно перевернуло. Ящики и оба лодочника утонули, а смятый корпус продолжало нести среди льдин.

Баркас, изрядно побитый за время путины, врезался в нагромождение льда. Сквозь проломленный нос хлынула вода. Заполненные грузом и водой трюмы в считаные минуты потянули баркас ко дну. Несколько моряков, сумевших выплыть, попали в крошево ледяных обломков, а течение тащило обессилевших, оглушенных людей под ледяной затор, вслед за их погибшим судном.

Широкие тупые носы барж с трудом пробивали ледяные заторы. Скорость судов резко замедлилась, что облегчало работу немецким артиллеристам. Они с азартом всаживали снаряды в медленно идущие суда и кричали от возбуждения, когда тяжелый фугас калибра 105 или 150 миллиметров проламывал борт, сносил надстройки. Судно начинало крениться, а с горящей палубы прыгали навстречу своей гибели красноармейцы — пополнение для Сталинграда.

Но беспрепятственно уничтожить переправу не давали советские батареи, замаскированные в пойменном лесу левого берега. В ответ на вспышки немецких орудий летели тяжелые гаубичные снаряды. Осколки выкашивали расчеты, прямые попадания разносили орудия, срывали щиты, плющили стволы и лафеты. Среди искореженных орудий ползали искалеченные, смертельно раненные немецкие артиллеристы, лишь недавно радовавшиеся своим метким попаданиям.

Иногда взрывались артиллерийские погреба. Столбы пламени и мерзлой земли поднимались вверх, разбрасывая тела немецких артиллеристов и обломки ящиков. Массивные гаубичные гильзы взлетали, как ракеты — в них сгорал пороховой заряд.

Но труднее всего приходилось морякам. Шуга забивала систему охлаждения. Под утро застрял, налетев на мель, небольшой колесный пароход. Его пытался вытащить буксир, но дважды рвались тросы.

Немецкая батарея 105-миллиметровок, в которой после попаданий советских снарядов остались две гаубицы, выждав время, открыла огонь по застрявшему пароходу. Деревянное судно, построенное лет пятьдесят назад, развалило на части, которые полыхали, окутанные дымом и клубами пара от намерзшего на остатках корпуса льда.

Буксир взял на борт сколько мог людей и, черпая воду, кое-как вывез бойцов. По нему снова били с высоты немецкие пушки разного калибра, но капитан умело маневрировал, а с кормы быстро и звонко отвечала врагу легкая «сорокапятка». Если буксир все же довез людей до затона возле Красной Слободы (ночью их все равно отправят в Сталинград новым рейсом), то тем, кто остался на песчаной косе возле горящего парохода, пришлось туго.

Зарыться в мерзлый песок было трудно. Наиболее опытные бойцы отыскивали низины и упрямо долбили ледяную корку. Другие старались укрыться возле горящего разбитого корпуса, но жар гнал их прочь.

Осколочные снаряды и мины взрывались, добивая уцелевших бойцов. Коса была покрыта телами мертвых и тяжелораненых. С левого берега усилили огонь наши тяжелые орудия, накрыли немецкую батарею. Стрельбу фрицы прекратили — собственная жизнь дороже.

А знакомый всему берегу бронекатер «Об», прикрываясь дымовой завесой, торопливо снимал с замерзшей косы уцелевших бойцов и, маневрируя, эвакуировал их, пробивая ледяные заторы. На редкие выстрелы немецких орудий бронекатер отвечал огнем своей башенной трехдюймовки. Капитан «шестерки», как всегда, не подкачал.

В штабе Николай Чумак рассказал Андрею последние новости. Пропал без вести Антон Глухов. Бойцы видели, как он отстреливался, потом упал. Погиб или ранен — неизвестно, немцы увезли его с собой.

— Жалко Антоху. Какие ребята гибнут!

Про то, что Глухов не погиб, а мог быть только ранен, оба промолчали. Андрей получил новую снайперскую винтовку и сто патронов.

— Из них десять на пристрелку, а остальные экономь, — предупредил лейтенант. — Теперь боеприпасы большой дефицит. Видел, наверное, как пароход на косе горел. Баркас в льдину врезался и затонул. А баржа с боеприпасами под обрывом застряла, кое-как вытащили, но плавать уже не будет — борта проломило.

В батальоне никого из снайперов не встретил. Комбат Логунов находился где-то на позициях, а Орлов, бывший командир восьмой роты, выглядел каким-то осунувшимся и усталым. Как всегда, от него попахивало водкой.

— Нашего замполита, Миненко убили, — как-то по-детски пожаловался он. — Представляешь, шел в седьмую роту, идти всего ничего. Газеты нес, политинформацию собирался прочитать, а тут минометный обстрел. Ногу оторвало и живот осколками пробило. Стали перевязывать, а он захрипел и там, на месте, умер. Хороший дядька.

Не стесняясь Андрея, налил четверть стакана водки, опрокинул, выдохнул и закусил коркой хлеба.

— Значит, без политинформации бойцы остались? — усмехнулся Ермаков. — Как же они воевали после?

— Так и воевали. А ты какой-то зловредный явился. Человека миной разорвало, а ты со своими подковырками.

— Миненко всю войну в блиндажах просидел, языком только работал да брехливые статьи читал. Чего я его жалеть буду? У меня брата неделю назад убили, шестнадцать лет всего. Под бомбами мосты строил и в блиндажах не отсиживался.

Пришел комбат Логунов, похлопал Андрея по плечу.

— Выздоровел?

— Так точно.

— Рассиживаться долго не будем. Обстановка такая, что хуже некуда. С переправой сам видишь, что творится. За ночь четыре судна немцы потопили, в том числе пароход с пополнением и боеприпасами.

— Видел. На косе догорает.

— А мороз жмет. Сколько судов сегодня прорвется, один бог знает. Немцы это тоже чуют, вчера соседний полк атаковали. Отбили. Сегодня отдыхают. Шевелятся в своей трехэтажке и в блиндажах на берегу. Как бы по нам завтра не ударили. Иди к Палехе, там Быков тебя уже заждался. Никаких походов по немецким тылам, все занимают оборону. Чую, ударят завтра фрицы.

Вернулся как в родной дом. С Зоей Кузнецовой виделся еще вчера, в санчасти, но она кинулась на шею, будто год назад расстались. Старший лейтенант Палеха тоже обнял Андрея:

— Ну все, главный снайпер явился. Теперь я спокоен.

Вокруг вертелся, хотел что-то рассказать Максим Быков. Его оттеснили в сторону. Нашли чаю, настоящего, даже с сахаром и печеньем. Рассказали последние новости.

Убили Вереютина, одного из старожилов роты. Андрей общался с ним мало, но сразу представил его. Несмотря на голод, тот выглядел каким-то нездорово пухлым. Оказывается, страдал сердечной болезнью. Были еще убитые из новичков, которых толком Ермаков не знал.

Здоровяк Грошевой, который в день прибытия отказывался идти в атаку и едва не схлопотал пулю, получил сержантское звание, назначен помощником командира взвода. Живы были оба взводных: Костя Чурюмов и молчаливый Иван Шабанов. Оба были ранены, один с повязкой на левой ладони, у другого была перемотана голова. Иван Шабанов по привычке больше молчал. Костя Чурюмов был совсем не похож на прежнего съежившегося младшего лейтенанта, прибывшего дождливой ночью с пятнадцатью бойцами и сразу же брошенного на штурм барака.

— От тех пятнадцати двое бойцов остались да я, еще один в санчасти лежит, а остальные погибли. И меня позавчера чуть не сократили, — он потрогал перевязанную макушку. — Фрицы обнаглели, бьют на каждый звук. Ну а я высунулся неосторожно. Как шарахнет — очнулся мордой в снегу.

— Повезло ему, — сказал Палеха. — Осколки от мины выше пошли. Каску издырявило и у шапки верх выдрало. Так что Косте почти ничего и не досталось, по макушке чиркнуло.

— Ничего себе чиркнуло, — потрогал перевязанную голову Чурюмов. — Зойка два шва наложила и половину волос выстригла. Сутки отлеживался, вроде оклемался. Максим, принеси каску, она у нас вроде экспоната.

Косте Чурюмову действительно повезло. Верх каски издырявило, а кусок, величиной с детскую ладошку, стоял торчком, подрезанный крупным осколком.

— С палец осколок был, — показывал величину Костя. — Каска, черт с ней, а вот новую шапку испохабили. Хожу теперь в рванье, на два размера больше.

— Максим, — одернул слишком суетливого напарника Андрей. — А ты чего возле печки вертишься? Ты же вроде снайпер, твое место не здесь.

— Имею право, — гордо заявил конопатый напарник. — Третьего дня и сегодня утром по одному фрицу снял. Один, кажись, офицер.

— Скажи еще, что генерал, — засмеялся Палеха. — Он и ночью неплохо поработал. Немцы соседний полк атаковали, отбили их, а трое-четверо остались лежать недалеко от нас. Макея бригаду организовал, принесли два автомата, патронов штук шестьсот и гранат сколько-то. По крохам патроны собираем. Ребята огонь ведут только с моего разрешения.

— А у немцев этого добра хватает, — вмешался Максим. — Одного автоматчика обшаривал, а у него три запасных магазина в подсумке, еще штук пять в коробке противогазной и гранаты за голенищами. Так можно воевать.

Про погибшего брата Андрей не хотел говорить, чего душу травить. Но в роте об этом знали. Палеха покачал головой:

— Шестнадцатилетних на передовую шлют. Да и моему всего на пару лет больше, а до сих пор с весны ни одного письма. Чую, нет его в живых.

— Василь Васильевич, — поднялся Андрей. — Пойду с Максей прогуляюсь, гляну, как и что вокруг.

— Ты в своей телогрейке долго не выдюжишь. — Полушубок я тебе выделю, как лучшему снайперу.

— Ну какой я лучший, — отмахнулся Ермаков. — В засаду вляпался, едва живым выбрался. А по счету убитых фрицев Черных и меня, и всех остальных давно опередил.

— У него уже шестьдесят с лишним на счету, — шепнул Максим Быков. — Недавно орден Красной Звезды получил, старшинское звание присвоили.

Примерили полушубок, он оказался впору.

— Ну вот, чем смог, помог, — одернул полы Василий Палеха. — Валенок у меня не хватает. Ну это пусть Чумак о тебе позаботится, а временно я тебе пару одолжу. С убитых снимаем, живым отдаем. Не побрезгуешь?

Пара серых, подшитых войлоком валенок была подрезана сверху, дырки заштопаны, виднелись бурые следы крови, которую пытались соскоблить.

— Ну, пошли мы, — закинул винтовку за плечо Андрей. — На ужин надеяться можно? Или как повезет?

— Наскребем чего-нибудь. Крупой недавно разжились, а хлеба не осталось, — отозвался старшина Якобчук. — При таком ледоходе суда ползут еле-еле. Бронекатера шустрят, по два-три рейса делают, но сейчас им тоже тяжко. Кингстоны шугой забивает, ползут кое-как, моторы перегреваются.

Вышли в траншею. Снега было немного, кое-где темнели следы разрывов мин. Замерзшую землю они не пробивали, воронок практически не было, лишь оставляли закопченные пятна, похожие на черные кляксы. Осколки шли над самой землей, оставляя мелкие борозды в снегу.

— Сейчас эти 80-миллиметровки опаснее снарядов, — грамотно разъяснял Максим Быков. — Взрыватели срабатывают, едва земли коснутся. Если на открытом месте попался — труба дело. У нас связист провод тянул. На что осторожный дядька, голову от земли не отрывал. Мина шагах в двадцати рванула. Его осколками так нашпиговало, что едва до траншеи дополз.

— Выжил?

— Не знаю. На берег отправили, а там уж как повезет.

Андрей встретил еще одного старого знакомого, парторга Юткина. Видно, ротный Палеха, не любивший бездельников, выгнал его с насиженного места возле печки и поставил первым номером станкового пулемета ДС-39. Юткин подпрыгивал, стараясь согреться, хотя одет был тепло: полушубок, ватные штаны, валенки.

— Здравствуй, Петр Данилович, — пожал ему руку Андрей. — Партия на передний край направила?

— Направила, — без особого энтузиазма отозвался парторг. — Только кто теперь молодых бойцов воспитывать будет?

— Здесь и воспитывай. Или для этого теплая землянка и печка нужна? Вот на тебя все смотрят и пример берут. Как пулемет, неплохой?

— Вроде ничего. Лента металлическая, удобная, не скручивается. Скорострельность регулировать можно от десяти до пятнадцати пуль в секунду. — Юткин явно гордился своим пулеметом. — Вчера целую ленту расстрелял. Фрицев штук пять срезал.

— Ну, это вы сочиняете, — вмешался Максим Быков. — Дай бог, всей ротой пятерых положили, ну и я шестого.

— Хреново, что щита нет, — жаловался Юткин. — Ведешь огонь, а сам весь на виду.

— Механика-то нормально работает?

— Морозы ударили — заедать стало.

Ермаков оглядел казенник. Кое-где виднелись бугорки затвердевшего масла. Андрей знал, что ДС — единственный станковый пулемет в роте и, не выдержав, ткнул пальцем в плохо протертый затвор.

— Когда за двадцать мороз стукнет, он у тебя вообще откажет. Протереть надо как следует и зимней смазкой слегка пройтись.

— Ты прямо начальником сделался, — желчно отозвался всегда добродушный возле теплой печки парторг. — Ходишь, пулеметы инспектируешь, а сам такой же сержант, как я.

— Мне ребят жалко. Бой начнется, а ты из-за своей лени будешь затвор без толку дергать.

— Иди-иди, сами разберемся. Характер у Андрея после гибели брата изменился. Подошел вплотную к Юткину и предупредил:

— Если не приведешь пулемет в порядок, доложу Чурюмову. Ты в его взводе, кажется?

Младший лейтенант Чурюмов в таких случаях не церемонился, мог накричать, а то и снять с командира расчета и поставить помощником. Закладывать ленивого парторга Андрей не собирался. Знал, что громкий разговор насчет пулемета услышат окружающие, и Костя Чурюмов обязательно проверит.

— Болтун, — не мог успокоиться Ермаков. — Думал, всю войну просидит в землянке и бойцов поучать будет. Это Вася Палеха, наверное, догадался его в траншею выгнать.

— Он самый, — подтвердил Быков. — Когда Миненко убили, жаловаться некому стало. А новый замполит батальона в строевые дела не лезет.

Пригнувшись, отошли в дальний край траншеи. Здесь, под огромным поваленным тополем, у Максима было оборудовано гнездо. Кое-чему парень научился. Двойной окоп был хорошо замаскирован. Шагах в десяти под небольшим обрывом был углублен и превращен в защитную щель еще один окоп.

— В нем хорошо от мин прятаться, — объяснял Максим. — Глубокий и обрывчик защищает. А из этого, под тополем, огонь удобно вести — видимость хорошая. Да и тополь метр в толщину, его не всякий снаряд возьмет.

Просидели часа два. Немцы поблизости не появлялись. Иногда мелькали каски и лица в окнах трехэтажного дома, но вели себя фрицы осторожно. Настроение портило бесконечное шуршание льдин. В ближайшие дни Волга не встанет, а вот суда пойдут с черепашьей скоростью. Хорошая мишень для орудий на склонах Мамаева кургана и других высотах.

Одиннадцатого ноября еще до рассвета немцы начали движение в направлении батальона Логунова. Наблюдатели сообщили комбату а тот позвонил командиру полка Волошину.

— У нас тоже шевелятся, — сообщил тот. — Туман, ползут, как клопы. Пусть для начала пулеметчики и снайперы огонь откроют, ну и стрелки поопытнее. Молодняку запрети патроны попусту жечь, бить только по видимым целям. Автоматчики пусть не торопятся, их задача — ближний бой. А то высадят диски в белый свет, а потом зубами щелкают.

Все это опытный комбат Логунов знал и сам. Просто Волошин лишний раз напоминал про нехватку боеприпасов.

Бой начался без обычной артиллерийской или минометной подготовки. К позициям девятой роты сумела в темноте приблизиться штурмовая группа.

Боевое охранение, состоящее из трех человек с ручным пулеметом, егеря обошли с фланга ползком вдоль низины. Воспользовавшись тем, чем промерзшие за ночь красноармейцы потеряли осторожность и задремали, закололи их ножами, бесшумно и быстро.

Поползли дальше. Неизвестно, чем бы все кончилось, но чуткий, как лисица, охотник Михаил Холодов услышал шуршание снега. Окликать: «Кто идет?» — он не стал. Свои так напряженно и целенаправленно не ползут, да и по другим приметам понял, что приближаются немцы.

Осторожно тронул за рукав Матвея Черных. Тот шепотом отозвался:

— Понял. Стреляем, как разглядим силуэты.

Оба оказались в сложном положении. Схватка на близком расстоянии не обещала ничего хорошего — их снайперские винтовки хороши на расстоянии. А когда из морозного тумана вынырнет сразу десяток разведчиков или егерей, их уже не остановишь. И охранение с пулеметом, как назло, молчит. Отвечая на немой вопрос напарника, Матвей коротко отозвался:

— Чую, проспало охранение. Ножами сняли.

Появились два силуэта. Настолько близко, что Матвей не понял, откуда они выползли. Им помог туман, и медлить было нельзя. Показал на пальцах напарнику, что Холодов должен стрелять в правого немца, а он в левого. Мешал целиться туман, а белые маскировочные костюмы размывали пригнувшиеся фигуры в массивных, покрашенных в светло-серый цвет немецких касках.

— Давай, — шепнул Черных.

Два выстрела ударили одновременно. Один из немцев повалился лицом в снег и больше не шевелился. Другой, шатаясь, сделал один-второй шаг и тоже упал.

И сразу в туманной дымке вспыхнули огоньки автоматных очередей и винтовочных выстрелов. Черных и Холодов стреляли, ловя в прицелы вспышки, и быстро передергивали затворы. Когда выпустили по обойме, движение впереди замедлилось. Наверняка среди наступающих появились новые убитые и раненые.

Немцы предпочли залечь и вели огонь из-за мелких укрытий. Пули летели густо, прочерчивая полосы в неглубоком снеге, рикошетя от мерзлой земли, и порой пролетали совсем рядом. Приходилось прятать головы за бруствер траншеи и вести огонь порой наугад. Оба понимали, если в ближайшее время не придет помощь, им не удержаться.

— На боевое охранение надеются, — выругался Матвей. — Неужели, бараны, не слышат, что пулемет молчит.

Рота (всего-то человек сорок осталось) вела огонь по каким-то другим целям, видимо, немцы наступали сразу с нескольких сторон. К траншее приблизился егерь, почти невидимый в своем белом камуфляже, и умело швырнул метров с пятидесяти гранату. Она взорвалась с недолетом в воздухе. Фриц был опытный и рассчитывал, если граната не долетит, то осколки ударят сверху.

Два мелких осколка хлестнули Матвея по ватным штанам, но застряли в плотной вате. Третий, покрупнее, пробил валенок и вонзился в голень. Острая боль пошла по ноге, портянка быстро напитывалась кровью.

Времени перевязываться не было. Немец, длинный, мощный в плечах, выдернул шнурок второй гранаты, замахнулся, но сибиряк Миша Холодов опередил его. Пуля угодила в верхнюю часть груди, под горло. Граната-колотушка, с длинной рукояткой, выпала из руки.

Тяжело раненный немец потянулся к гранате, схватил ее, пытаясь отбросить, но замедленные движения не дали это сделать. Граната рванула в руке. Когда осело облако снега и дыма, Михаил увидел, что кисть руки оторвана, а осколки, брызнувшие в лицо, превратили его в красную маску.

На снегу расплывалось большое пятно крови. Немцы бросили еще несколько гранат, которые не долетели, но двое-трое успели сделать перебежку. Одного из них Холодов свалил на бегу. По движущейся охотничьей цели он стрелял без промаха. Усилился автоматный и винтовочный огонь. Михаил, забивая очередную обойму, окликнул Матвея:

— Снимай валенок.

— Уже снял.

— Ну и что там?

— Осколок торчит.

Черных пытался подцепить скользкий от крови край осколка, но тот выскальзывал из пальцев, а старшина матерился от боли.

— Щас, подожди, — проговорил Михаил.

Почти не высовываясь, Холодов выстрелил три раза подряд. Видимо, в кого-то угодил, послышался стон. Высунувшись на секунду, сибиряк понял, что остальные залегли, и едва успел снова нырнуть в траншею. С секундным запозданием открыли огонь сразу несколько автоматов.

— Ну вот, четверых срезали, остальным наступать расхотелось. Думают, что дальше делать. Пяток минут у нас в запасе есть. Дай-ка гляну, что у тебя за осколок.

Прежде чем Матвей успел опомниться, сибиряк крепко зацепил край осколка зубами и рывком выдернул его.

— Во, глянь.

На ладони лежал зазубренный, похожий на небольшой гороховый стручок, кусочек металла. Михаил выкинул осколок в снег, надорвал индивидуальный пакет, спеша перетянуть рану, из которой толчками выбивало кровь.

Но как следует перевязать друга ему не дали. Перед бруствером взорвалась одна и вторая граната, трассирующие очереди сверкали над головами мгновенными зелеными и желтыми огоньками. Высовываться было опасно, но и отсидеться здесь не удастся. Михаила выручала мгновенная реакция, когда на охоте за секунду приходилось ловить на мушку мелькнувшего в камышах кабана.

Высовываясь и снова прячась, он навскидку расстрелял обойму. Пуля сорвала шапку, вторая пробила рукав полушубка. Матвей, с босой, кровоточащей ногой, тоже стрелял, уже не обращая внимания на автоматные очереди.

Беглый огонь двух снайперов заставлял немцев отползать и прятаться в воронках. Фельдфебель, пытавшийся обойти русских с фланга, был тяжело ранен в лицо и ворочался, выгибаясь дугой.

Его попытались оттащить в низинку двое солдат, но один был сразу убит выстрелом в грудь. Второго лишь слегка задело, он откатился и спрятался в низине. Только тогда появилась возможность крепко перетянуть Матвею рану бинтами и кое-как натянуть валенок, надрезав край.

— Ну вот, жить можно. — Черных привстал, пошевелил раненой ногой. — Даже ковылять смогу.

В этот момент ударил пулемет. Немцы вели огонь на ходу или еще не пристрелялись. Пули шли выше траншеи, целились в кого-то другого.

— Подмога спешит, — с усмешкой проговорил Михаил. — Как раз под раздачу попадут.

Но двое бойцов все же добежали и спрыгнули в траншею рядом со снайперами. Двое других остались лежать шагах в десяти.

— Долго вы, ребята, собирались, — покачал головой Черных.

— Как смогли, — протирая залепленный снегом затвор винтовки, отозвался парнишка лет восемнадцати. — Двое, вон, не добежали.

Но один из лежавших, выждав, когда смолкнет пулемет, вдруг вскочил и несколькими прыжками одолел расстояние до траншеи, свалился сверху, больно ударив прикладом автомата Михаила.

— Осторожнее!

— Куда уж осторожней, — отозвался светловолосый боец с выглядывающими из-под полушубка сержантскими треугольниками. — Думал, так и останусь на этом бугре. Затаился, пока лежал — все хозяйство отморозил, зато перехитрил гадов.

Немецкий пулеметчик, обозленный, что его добыча сумела ускользнуть из-под носа, снова открыл огонь. Очереди долбили бруствер длинными неровными очередями. Затем трасса потянулась к убитому бойцу, прошила мертвое тело и разбила винтовку.

— Нервный какой-то фриц, — засмеялся светловолосый сержант, вытирая шапкой пот со лба. — Паша Жуков меня зовут, командир отделения. А от отделения всего двое бойцов осталось, третий в санчасти, а может, в госпиталь переправили.

— Старшина Черных, — отозвался Матвей.

— Мы тебя знаем, — ответил сержант. — Лучший снайпер в полку. Про тебя недавно в дивизионке писали, там и другие фамилии были: Ермаков, Глухов, кажется, еще кто-то.

— Нет Глухова, убили.

— Вон оно что…

— А чему тут удивляться? Или думаешь, снайперы от пуль не застрахованы. Антоху Глухова окружили, ранили тяжело и уволокли. Дай бог, если просто застрелили, а не выдумали что-нибудь пострашнее. Пулеметчик, действительно, нервный. Надо бы глянуть на него получше.

— А вы неплохо тут пошустрили, — считал тела убитых немцев Жуков. — Два… три… пять. Семь фрицев вдвоем ухлопали. Спецы!

— Ты не маршалу Жукову племянником приходишься? — закуривая, спросил Михаил.

— Не… даже не троюродный. Однофамильцы.

— Жаль. А то в придачу к твоим похвалам, еще бы по медали заработали.

— У меня у самого ни одной нет. Это вас, снайперов, не обижают.

Стрельба раздавалась со всех сторон, то сливаясь в сплошной треск, то ненадолго затихая. Справа захлопали мины, но сюда не залетали. Слишком быстро придвинулись немцы. Михаил осторожно, через ямку в снегу, глянул на пулемет.

Вслед за ним потянулся один из красноармейцев. Пулемет мгновенно ответил длинной очередью. С бойца сорвало каску, излохматило верх шапки. От испуга и неожиданности, красноармеец с такой стремительностью бросился на дно траншеи, что, не удержав равновесия, ударился спиной о заднюю стенку.

— Ранили, — бормотал он, стаскивая шапку и рассматривая клочья ваты.

Сержант Жуков, осмотрев голову, успокоил парня:

— Считай, повезло. Второй раз. Первый раз, когда сюда бежал, а второй, когда дурную башку куда не надо высовывал. Глянь на свою каску.

Красноармеец осторожно, словно боясь обжечься, поднял каску. Два аккуратных отверстия в верхней части сливались на тыльной стороне в дыру с отогнутыми краями.

— Пулеметчик тоже не из опытных, — сказал сибиряк. — Притащил свою мандулину метров на восемьдесят. Под боком пристроился. Надо кончать с ним. Смелый парень, но лишний он тут.

Матвей осторожно выглянул и, с минуту подумав, стал отдавать команды.

— Жуков, ты со своими орлами разойдитесь по траншее метров на пятьдесят и начинайте стрелять, только головы не подставляйте. В общем, отвлекайте пулемет на себя. Как с боеприпасами?

— Хреновато. У меня полтора диска и у ребят штук по сорок. Гранат с десяток имеется.

— Богато живем, — усмехнулся Матвей. — Патроны берегите. Ну все, фрицы опять двинулись. Миша, я беру на себя пулемет, а ты постарайся одного-двух снять или пугнуть как следует.

— Ясно.

Сержант расставил обоих бойцов, захлопали выстрелы. Жуков бил короткими очередями, перебегая по траншее. Пулемет, не жалея патронов подметал бруствер. Черных подполз к остаткам разбитой землянки.

Осторожно пристроил ствол между обгорелыми бревнами. Раненая нога одеревенела, сгибалась с трудом. Да и укрытие ненадежное. Сосновые бревна толщиной сантиметров двадцать пять — если промахнется, то пулеметные очереди пробьют их насквозь.

Второй номер сменил раскалившийся ствол, а неподалеку сделал перебежку и укрылся в воронке немец с автоматом. Поднялся еще один, но четко хлопнул выстрел «снайперки», и бежавший свалился лицом в снег. Придя в себя, пытался отползти, пулеметчик прикрывал его длинными очередями.

Забыл, гад, инструкции, что очереди должны быть короче. Рассеиваются твои трассы. То ли подумал так Черных, то ли шептал, заглушая боль, но разгоряченный пулеметчик высунулся едва не по грудь, прикрываясь непрерывным огнем.

Матвей нажал на спуск. Расстояние небольшое, и целился он в голову. Пуля ударила под глаз, на выходе сдернула каску, которая наползала на лоб. Пулемет замолчал. Но, несмотря на страх, дисциплинированный второй номер подхватил рукоятку и приклад дымящегося МГ-34.

Михаил Холодов, выполняя приказ, бил по атакующим, а скорее по залегшим немцам, не давая им подняться. Он уже взял на мушку второго номера, но произошло неожиданное.

Шустрый светловолосый сержант Жуков, опираясь локтем о бруствер, вдруг открыл огонь одиночными выстрелами по второму номеру расчета. Своим оружием он владел неплохо, стрелял быстро, но прицельно. Одна из пуль угодила в руку или плечо, немец шатнулся.

Матвей выстрелом в грудь добил пулеметчика, а сержант, переведя предохранитель на автоматический огонь, несколькими очередями ударил по МГ, опрокинул его с сошек и, судя по брызнувшим искрам, попал в цель удачно.

— Ну ты даешь, — покачал головой Черных. — Поперек батьки в пекло лезешь да еще технику немецкую портишь. Записывай этого фрица на себя.

— Я ж его только подранил.

— Записывай, тебе говорят. Какой по счету?

— Четвертый… может, пятый.

— Ну вот, — хлопнул Матвей расторопного сержанта по плечу. — Ровный счет. Еще столько же — и медаль на грудь.

Атаку отбили, пулемет молчал. Немцы, прикрывая друг друга огнем, осторожно отползали. Расхрабрившиеся бойцы (оба из новичков), стреляли, мазали и, перебивая друг друга, восклицали «Есть! Еще один».

— Хватит, — угомонил их Черных, — перебьете всех, война кончится.

Человеку не дано заглянуть в будущее. Возможно, если бы командующий 6-й армией Паулюс хоть в какой-то степени предугадывал готовящееся мощное наступление Советской Армии, события середины ноября развивались бы по-другому, а он постарался бы сберечь имеющиеся силы, чтобы отбить готовящееся наступление.

Но немцы продолжали наносить непрерывные удары. Резкое ухудшение дел на переправе уже сказалось на боевом обеспечении 62-й и 64-й армий, уменьшилось людское пополнение и одновременно усилился натиск немецких войск. Еще одно усилие, и русские будут добиты. Теперь их эвакуировать даже не смогут. Остатки батальонов и полков будут сбрасывать в ледяное крошево, через которое с трудом пробиваются даже бронекатера, своеобразные волжские ледоколы.

Ночью немцы нанесли сильный удар на правом фланге, и третий батальон фактически оказался отрезанным от своего полка и остальной части войск.

На левом фланге немцы пробились к Волге еще в октябре, успели вырыть траншеи и построить укрепления. Теперь, выбрав момент, ударили штурмовой группой перед рассветом. Уничтожили ножами и выстрелами в упор отделение, забросали гранатами расчет «максима» и стали спешно закрепляться.

Самое обидное, что удар по батальону ожидали, правда, не знали точного места. Командир полка за день перед этим передал Логунову половину пополнения (около семидесяти человек) и несколько ящиков боеприпасов. Это не спасло от прорыва хорошо подготовленного немецкого штурмового отряда, но помогло застопорить движение немцев, не дать расширить полосу, которую они захватили.

Комбат Логунов сразу организовал контрудар, но сдвинуть вклинившихся немцев не удалось. Кроме нескольких пулеметов, им помогали минометчики. Две ожесточенные атаки закончились тем, что на снегу осталось более тридцати тел бойцов, в том числе командир роты.

Тяжело раненный, истекая кровью, он винил себя, что прозевал удар, не проверил лишний раз охранение.

— Молчите, вам вредно, — сказал санинструктор.

— Что вредно? — прохрипел ротный. — Две пули в грудь поймал. Куда уж вреднее…

Логунов понял, что выбить немцев и восстановить взаимодействие с полком можно только, если удар будет нанесен с двух сторон: силами полка и его окруженного батальона.

Утром напор со стороны немцев усилился. Из-за трехэтажного дома-крепости вели непрерывный огонь минометы, из оконных проемов сверкали пулеметные вспышки. Обстреливалась практически вся линия обороны батальона, заставляя бойцов вжиматься в глубину траншей и окопов.

Штурмовые группы, используя всевозможные укрытия, умелыми бросками все больше сближались с передовыми траншеями батальона. Если вчера основной удар пришелся по девятой роте, то теперь штурмовали командный пункт батальона и центральный опорный узел в развалинах железнодорожных построек.

С утра немцы произвели артиллерийский налет, но довольно кратковременный. Большинство орудий отвечали на залпы советских гаубиц с левого берега, добивали застрявшие среди льда суда, а затем и вовсе замолчали. Близким взрывом контузило командира батальона Логунова. Он плохо слышал и, считая, что остальные его тоже недослышивают, говорил громко, почти кричал.

Прежде всего он назначил исполняющего обязанности комбата на случай тяжелого ранения или своей смерти. Никого не удивило, что был назван Василий Васильевич Палеха. В ночном бою погиб командир девятой роты, командиром ее был назначен младший лейтенант Чурюмов, по существу, новичок, но других кандидатур у Логунова не было.

Ивана Шабанова, взводного в восьмой роте, он держал пока в резерве. Вроде не у дел оказался начальник штаба Орлов. Сейчас уже было не до бумаг и отчетов. А он продолжал сидеть за своим столом, начищенный, с утра побритый. Обычная самоуверенность уступила место растерянности.

— Мне что, теперь уже не доверяют? — спросил он, поймав взгляд Логунова. — Я что, Григорий Матвеевич, пустое место?

— Да вроде того получается, — отозвался на удивление спокойно командир батальона. — Ротой ты уже командовал, второй раз ротным я тебя ставить не хочу. Погубишь людей из-за своего дурацкого самолюбия, а мне надо хоть пару дней продержаться.

— Значит, у мальчишки этого, Чурюмова, шестимесячного лейтенанта, лучше получается?

— Думаю, лучше.

— Ставьте тогда взводным, если роту не доверяете, — с надрывом выкрикнул и встал по стойке «смирно» старший лейтенант Орлов, так удачно начинавший свою карьеру.

— Не устраивай истерику, — оборвал его Логунов. — Считай себя в резерве. Собери данные о людях, имеющихся боеприпасах, продовольствии. А дальше решим.

Григорий Матвеевич Логунов получил несколько дней назад звание майора и орден Красного Знамени. По слухам, его собирались назначить на должность командира полка. Сейчас он действовал быстро и без лишней суеты. Глухота от контузии понемногу проходила, и говорил он уже нормальным голосом, но в коротких указаниях звучали звенящие нотки приказов будущего командира полка.

— Слово «отход» забудьте. Если кто побежит, расстреливать без лишних слов. Паника для нас страшнее фрицев.

Определили главные узлы обороны: железнодорожный барак, все еще державшийся благодаря мощной старинной кладке, остатки деревообрабатывающей мастерской, островки тополей и развалины частных домов между ними, железнодорожную линию.

— За линию вообще зубами держаться. Место выгодное, сплошная баррикада из воронок, шпал и скрученных рельсов. А ниже уже кусты, берег и Волга. Так что фронт и тыл у нас в одном месте.

— Как насчет боеприпасов? — спросил Чурюмов.

— Что смогли, выдали. Обходитесь своими силами. Ночью собирайте трофейное оружие и патроны. Все, добавить нечего. Держаться и еще раз держаться. Командиры рот свободны. Теперь с тобой разговор, Чумак.

— Слушаю, товарищ майор.

— Задача для твоих стрелков одна — выбивать немцев любыми способами. Сейчас уже не до хитрых засад. В первую очередь — пулеметные расчеты. Не давайте им спокойной жизни, они нашим бойцам головы не дают поднять. Офицеры немецкие что-то взбодрились, считают, с нами уже покончено, — выслеживайте и уничтожайте. Штурмовые группы обнаглели, лезут через все щели, некоторые на бросок гранаты приближаются. Выбивайте самых активных — остальные хвосты подожмут. Все понял?

— Так точно. Я тоже на линии, буду вести огонь.

— Только так. Писарей у нас хватает.

При этих словах дернулся за своим столом Орлов.

— Как там Матвей Черных? С напарником-сибиряком, как его…

— Холодов Михаил, — подсказал лейтенант Чумак.

— Там они с этим сибиряком, говорят, крепко фрицам вломили. Немецкий взвод двумя винтовками ополовинили. По существу вдвоем атаку сорвали. Черных как себя чувствует после ранения?

— Ползает, ковыляет понемногу, но в строю остается.

— Я туда нового командира роты отправлю, Чурюмова Костю. Пусть с ним Зоя сходит, глянет там Черных, повязку сменит. Кто у тебя сейчас заместитель?

— Черных не сможет. Андрей Ермаков, если что со мной случится. Крепкий парень, бьет сволочей в лоб.

— Ну все, иди.

За спиной Логунова сопел старший лейтенант Орлов.

— Чего сопишь? Как у нас с боеприпасами?

— По докладам ротных, у бойцов по восемьдесят-сто патронов на ствол. На «максимы» тысячи по полторы, но их всего четыре штуки осталось. К «Дегтяревым» — штук по пятьсот-шестьсот. Пулеметчики хитрят, у каждого заначка.

— Заначки роль не сыграют, — отмахнулся Логунов, и на груди его полевой гимнастерки с наброшенной поверх овчинной безрукавкой тяжело звякнули два ордена и медали. — Сто-двести штук на крайний случай держат, а это десяток минут боя.

«Выделывается своими орденами и майорскими „шпалами“, — неприязненно и одновременно с завистью подумал Орлов. — Давно ли ротой командовал!»

Старший лейтенант забыл только об одном, что и он не так давно командовал ротой. Его бросили на повышение буквально через пару недель после прибытия в батальон. Оценили активность, личную смелость, с ним считались, хлопали по плечу и обмывали орден. А сейчас все забылось…

— С гранатами как?

— Выдали старичкам по три-четыре штуки. Молодняк с РГД обращаться не умеет, а «лимонок» кот наплакал.

— А новые РГ-42? Они простые в обращении — дергай кольцо и бросай.

— Держу четыре ящика на крайний случай. Противотанковые еще есть РПГ-41, я выдал на каждую роту по десять штук. Они полтора кило весят, не каждый в цель бросить сумеет.

— Ну, ладно, держи все под контролем, — рассеянно проговорил Логунов, одевая полушубок. — Я в девятую роту. Если связь с полком появится, сразу извести.

— Так точно, товарищ майор, — козырнул Орлов, а сам с тоскливой злостью подумал: «Откуда она появится? С неба, что ли? Дай бог, еще день-два продержаться. Может, командир полка сам на выручку догадается прийти».

Комбат трезво оценивал, что в окружении понесший большие потери батальон да еще с ограниченным запасом боеприпасов больше двух дней не продержится. На правом фланге, где Саня Приходько застрелил немецкого майора, окружение было не таким плотным. Связисты сумели проложить связь, но линия действовала недолго. Послали на линию связистов. Двое не вернулись, а третий приполз с прострелянным плечом.

— Не пройдешь, — бледный от потери крови, рассказывал он. — И пулеметы лупят, и мины летят. А хуже всего — ихние снайперы участок под прицелом держат. Меня, видать по всему, снайпер уделал. Еще двое наших там лежат, крови замерзшей лужа и дырки в голове. Точно бьют сволочи!

Но связь была необходима. Чтобы прорвать кольцо окружения, требовались согласованные действия со штабом полка. А как с ними свяжешься? Не по воздуху же? Логунов приказал вызвать Приходько и Астахова из траншей и занять позиции в лесистом овражке, где одного за другим отстреливали связистов.

Николай Чумак привел их на место лично. Осторожно осмотрели старые, еще сентябрьские окопы. Собственно от окопов остался с гектар перепаханной мерзлой земли и обломки трехдюймовых пушек Ф-22.

Прорывая упорную оборону и видя перед собой берег Волги, здесь крепко поработала немецкая авиация и артиллерия. Валялись оторванные колеса, скрученные щиты, стволы, массивные лафеты, согнутые взрывами тяжелых бомб и снарядов. Громоздились отстрелянные, уже тронутые ржавчиной снарядные гильзы — расчеты дрались до конца.

Всех артиллеристов похоронить не успели. Из-под тяжелого щита торчали ноги в ботинках и обмотках. Полузасыпанный боец вмерз в грунт. У входа в заваленную землянку лежал припорошенный снегом труп лейтенанта с поджатыми к животу коленями.

Метрах в семидесяти увяз в глине сгоревший немецкий танк Т-3, еще старого образца, с короткоствольной пушкой. Взрыв боеприпасов сдвинул, согнул опорную плиту и сковырнул вниз башню. Немецкий танкист, обгорелый, как головешка, лежал возле порванной гусеницы.

Виднелись клочки летнего комбинезона (в сентябре еще было тепло), одна нога раздута. Кто-то хотел воспользоваться хорошими ботинками, но они тоже обгорели, и снятый трофей валялся здесь же. Другой танкист был изъеден крысами, виднелись кости лица и пустые глазницы. Кто тебя сюда звал за три тысячи верст от родной Германии? Посмотрел на Волгу, наверное, порадовался, что наконец-то война близится к победе. А тут выстрел из старой трехдюймовки, и все исчезло в гремящей вспышке.

Командир роты, молодой лейтенант, показал лейтенанту Чумаку, Приходько и Астахову на сплетенные, тронутые огнем вязы и остатки сгоревшего кустарника.

— Там еще один фашистский танк застрял. Его немцы вытащить пытались, а наши не дали. Бутылками с КС сожгли. И кладбище немецкое неподалеку, крестов тридцать, говорят, было. Но в октябре, когда фрицев снова отбросили, повыдергивали колья с касками. Пусть восстанавливают, если хотят. Снова с землей сровняем.

— Далеко отсюда немцы?

— Думаю, метрах в ста пятидесяти боевое охранение. Но они пока себя смирно ведут. Уже повоевали. И наших не меньше взвода полегло, ну и фрицев пощипали. Не дали дальше прорваться.

— Они уже прорвались, — отмахнулся Чумак. — Проспали твои.

— Может, и зевнули. Но с них уже не спросишь, они мертвые. И взводный погиб, и все боевое охранение. — Переводя разговор на другую тему, лейтенант показал на разбитый Т-3. — Чем не место для засады? Двадцать тонн брони. Заляжете под ним и будете ихних снайперов стеречь. Ни пуля, ни мина не пробьет.

— Нет, — отрицательно покачал головой Чумак. — Слишком он на виду. А насчет брони? Один раз его подожгли, сожгут и второй раз. Подберутся вон к тому бугру и шарахнут фугасным зарядом из огнемета. Как раз долетит. Ребята и пикнуть не успеют, как испекутся до костей. Температура тысяча двести градусов.

— Вам виднее, — пожал плечами лейтенант.

Был он худой, с округлым юношеским лицом. Наверное, уже брился, возле губ торчали темные пеньки.

— Тебе годов сколько? — спросил Чумак.

— Двадцать. А какая разница?

— Давно воюешь?

— Почти месяц. Сначала взводом командовал, а недавно в ротные выдвинули.

— Ну, место мы сами подберем. Твои далеко отсюда?

— Вон край траншеи, там расчет «Дегтярева» замаскирован. А так людей мало, в траншеях бойцы через десяток метров друг от друга. Снайперы — это хорошо. Саню Приходько я с первых дней знаю, и Астахов мужик серьезный.

— Зовут тебя как? — спросил Чумак.

— Петро.

— Петя, если немецкий снайпер появился, усильте осторожность. Поменьше высовывайтесь, а ты по открытым участкам не вышагивай. И рост у тебя неплохой, и шапка видная.

— Шапка от прежнего командира досталась, — лейтенант гордо поправил овчинную папаху с яркой эмалевой звездочкой.

Чувствовалось, что ротный — боевой мужик. Рота врылась в траншеи, пулеметчики дежурили у своих «Дегтяревых». Единственный «максим» в роте стоял под двойным бревенчатым навесом, замаскированный кустами. Дзот не дзот, но 80-миллиметровую мину бревна, пожалуй, удержат.

— Ну я пошел, — кивнул лейтенант, поправляя автомат на плече.

Портупея туго опоясывала его крепкое тело. Планшет он с собой не таскал. На поясе висела кобура с ТТ и подсумок с «лимонками». Малочисленные роты воевали всем личным составом, начиная от подносчиков боеприпасов и заканчивая командиром роты.

Андрей Ермаков коротким движением выбросил стреляную гильзу. Автоматчик, поднявшийся для броска, сунулся лицом в снег. Пехота приветствовала точный выстрел дружными криками. Хлопнули несколько выстрелов из траншеи, раненого упускать не собирались, и немец застыл, вытянувшись всем телом. Андрей уже отполз на другое место, спрятавшись в воронке среди вывороченных рельсов.

Пулеметы из трехэтажного дома обстреляли место, где он только что лежал, а затем прошлись несколькими очередями по укрытиям и окопам, где находились бойцы восьмой роты. Эти пулеметы вели почти непрерывный огонь, меняя друг друга. Четвертый, крупнокалиберный, больше молчал. Выжидал цель посолиднее.

Он внезапно открыл огонь, когда комбат Логунов с ротным Палехой и адъютантом неосторожно высунулись, наблюдая за продвижением немцев.

Три человека, да еще явно в офицерской форме — подходящая цель. Расчет пристрелялся неплохо. Брызнули куски кирпича, все трое дружно бросились на пол. Пулемет неторопливыми отмеренными очередями вышиб торчащий зубец стены и без того избитого железнодорожного дома и упорно долбил стену напротив того места, где залегли Логунов, Палеха и адъютант комбата.

Фундамент был утолщенный, пули его не брали, но удары ощущались сквозь толщу кирпича. Максим Быков, устроившийся в обломках склада, решил выручить начальство. Выстрелил в амбразуру 13-миллиметрового «машингевера» дважды.

Тяжелый пулемет не отвлекался от своей цели, пытаясь достать русских командиров, а в сторону склада потянулись плотные трассы скорострельного МГ-42, тоже оборудованного оптическим прицелом.

Расчет хорошо видел пробоины и проломы в стене склада. Трассы шли точно, рикошетили от бетонного пола, ударялись о внутренние стены и сплющенными комочками падали возле Максима, который поторопился заползти в угол. Сразу две разрывные пули хлопнули звонкими вспышками. Несколько мелких осколков вонзились в лицо. Большого вреда не принесли, но хлестнуло крепко.

Максиму показалось, что в него угодила пуля, и он вскрикнул от неожиданности. Затем, придя в себя, пристроил ствол винтовки в пробоину от снаряда и, тщательно прицелясь, нажал на спуск. Ему обязательно надо было попасть в цель. Ведь он защищал комбата и командира роты, хорошего мужика Василия Палеху, который относился к Максиму по-отцовски и часто звал попить вместе чаю.

Вечно голодный, Максим очень ценил это внимание: горячий чай с сахарином и кусочками поджаренного хлеба.

Увлекшись стрельбой, командир расчета МГ-34, высунулся из окна. Пуля ударила его под глаз. Каску, как это часто бывает, сорвало динамическим ударом, из затылка брызнуло серое с красным.

Второй номер не сразу пришел в себя, не в силах оторвать взгляда от разбитой головы унтер-офицера и повисшего на щеке, как мутная виноградина, глаза. Все же взял себя в руки, вытер рукавом шинели кровь с приклада, но следующая пуля, выпущенная Быковым, ударила о подоконник, брызнула кирпичным крошевом и заставила второго номера пригнуться.

Андрей целился в амбразуру крупнокалиберного пулемета. Выстрел, еще один. Пулемет замолчал, а Палеха тянул за руку Логунова.

— Быстрее!

Но в расчете тяжелого «машингевера» было три человека, и замену убитому пулеметчику нашли быстро. Очередь пробила истонченную стену и ударила в поясницу адъютанта Логунова, который бежал последним. Восемнадцатилетнему лейтенанту казалось, что он продолжает бежать. Он пока не чувствовал боли в перебитом позвоночнике и загребал руками, стараясь ускорить бег, хотя на самом деле неподвижно лежал на месте, только быстро двигались руки.

Его втащили в дальнюю комнату барака, прибежала Зоя Кузнецова. Когда сняли многочисленные зимние одежки, поняли, что парню уже не помочь. Пуля, сломав позвоночник, прошла через нижнюю часть живота, проделав отверстие с пятак. Из раны текло что-то бурое и густое. Зоя поспешно накрыла выходное отверстие салфеткой, нашли запасную нательную рубаху и перетянули живот.

— Минут десять протянет, не больше, — сказала Зоя.

Логунов нервно закурил папиросу, пустив пачку по кругу.

— Один сын у родителей. Майор из штаба дивизии попросил к себе адъютантом взять, а парень упирался, из взвода не хотел уходить. Взводные, сами знаете, считаные дни живут. Отец думал, что возле комбата уцелеет, а у него, вон, агония уже началась.

Молодой боец возил тряпкой, вытирая огромную бурую лужу Стоял запах разорванных внутренностей, люди невольно отворачивались.

— Пусти, возякаешься тут.

Зоя выдернула тряпку, быстро промокнула пятно, затем Якобчук сунул ей мешок из-под муки, и она затерла пол начисто.

— Теперь выносите. Все, умер он.

— Землю не продолбишь, — сказал старшина. — На метр промерзла.

— Воронку от снаряда расширим и всех сразу похороним.

— Нет свежих воронок.

— Будут, — со злостью ответил Логунов. — За нас еще не в полную силу взялись.

Крупнокалиберный пулемет прекратил стрельбу, амбразуру закрыли броневой заслонкой. Все же Андрей вложил пару пуль точно, и пулемет замолчал. Максим Быков тоже прекратил свою дуэль с МГ-42 и, тяжело дыша, жадно курил самокрутку.

С высоты, за развалинами сборного воинского пункта, который называли «Студенческими казармами», ударила батарея 150-миллиметровых тяжелых гаубиц. Немцы целились в развалины железнодорожного барака, который другие калибры не брали.

Комбат Логунов, ротный Палеха и часть бойцов спустились в подвал. Иван Шабанов с пулеметчиками остался в траншее на случай внезапной атаки. Два пристрелочных снаряда рванули с перелетом, третий фугас весом сорок с лишним килограммов обрушил угол барака.

Еще два снаряда ударили в развалины. Но груды кирпичей, потолочные перекрытия, взлетев фонтанами вверх, не дали пробить бетонный пол первого этажа. Подвал дважды встряхнуло, развалился один из кирпичных простенков, удерживающих пол. Из-под обломков кирпичей вытащили контуженного бойца с окровавленным лицом. Орлов, бледный, с погасшей цигаркой во рту, стиснул портупею и застыл как столб.

— Сядь, — посоветовал ему Логунов, но старший лейтенант его, кажется, не услышал.

Палеха, вздыхая, перебирал документы, рассматривал фотографии близких, словно прощался с ними. Ахнули еще с пяток снарядов, и все стихло.

— Пожалуйте наверх, и лучше поторопиться, — отбросил недокуренную папиросу комбат Логунов. — Надо думать, господа фрицы нас похоронили и теперь сразу поведут наступление. Автомат бы мне.

— Могу трофейный МП-40 предложить, — вежливо отозвался старшина, — но к нему всего пара магазинов. Возьмите лучше, Григорий Матвеевич, нашу славную трехлинейку.

— Давай винтовку, — согласился комбат. — Это дело вернее. И гранат пару-тройку. Лучше «лимонок».

Потери в результате артиллерийского обстрела оказались не такие большие, как ожидал Логунов. Но когда остатки роты вылезли наверх и заняли свои места, на них обрушился огонь нескольких минометов, а затем заработали «машингеверы», в том числе один крупнокалиберный. Бойцов просто вжимали в землю разрывами мин и пулеметными трассами.

И в это же время, как предсказывал комбат Логунов, началась немецкая атака. Они не наступали кричащей толпой, как это было часто принято в Красной Армии, словно людей специально подставляли под пули и мины.

Небольшие группы снова делали быстрые перебежки. Немцы подготовились к штурму основательно. Вели огонь пулеметы из трехэтажного дома-крепости. Вместе с наступающими группами двигались вперед пулеметные расчеты, рассеивая очереди на ходу или с коротких остановок.

Василий Палеха старался держаться поближе к комбату, чтобы прийти в нужную минуту на помощь, но Логунов отмахнулся:

— Здесь людей хватает. Обходи роты, не дай бог, где прорыв.

— Есть. — Палеха козырнул и, пригибаясь, двинулся вдоль траншеи.

Наши пулеметы тоже вели огонь, но очереди шли россыпью, едва не наугад. Расчетам не давали высунуться. Майор Логунов, тщательно прицелясь, нажал на спуск. Рядом, выставив голову в каске и ствол автомата, азартно бил длинными очередями из автомата комсорг.

— Вадим, прекрати, — окликнул его Логунов. — Не переводи патроны. Подожди, когда приблизятся.

— Ага, — кивнул тот и вдруг, ахнув, схватился за голову.

Пуля угодила ему в лицо. Старшина Якобчук осмотрел лейтенанта, забрал автомат, запасной диск, пистолет и доложил Логунову:

— Наповал.

Комбат, не чувствуя холода, в распахнутом полушубке, вел огонь из трехлинейки. На сообщение старшины отреагировал коротко:

— Жаль парня. Положи ППШ сюда, пригодится.

Невысокий красноармеец-узбек, жмурясь от страха, стрелял из винтовки, с усилием передергивая плохо смазанный затвор. Взорвавшаяся неподалеку мина завалила его землей. Он кое-как выбрался, но очередной взрыв отшвырнул его, как тряпичную куклу.

— Снайперы спят или действуют? — кричал Логунов, меняя очередную обойму.

— Действуют, — отозвался старшина. — Вон еще один фриц свалился.

Ермаков стрелял, потеряв обычное хладнокровие. Но даже не слишком тщательно целясь, он успел свалить двоих наступающих. Рванувшая рядом мина, следом вторая и третья отрезвили его. Андрей, пригнувшись, перешел шагов на десять и устроился в окопе, который старательно вырыл его напарник Максим Быков.

Быстрыми перебежками приближалось немецкое отделение. Унтер-офицер с коротких остановок опустошал емкий барабанный магазин МГ-34. Пока он стрелял, шесть-семь солдат отделения пробегали очередные метры, ложились и прикрывали огнем пулеметчика, догонявшего их. Напарник совал на ходу унтер-офицеру новый магазин и забирал опустошенный.

— Мать вашу, — бормотал Ермаков, нажимая на спуск. — Братухе всего шестнадцать было…

Протянувший руку за новым магазином пулеметчик осел на подвернувшихся ногах и свалился лицом в снег. Прежде чем второй номер успел что-то сообразить, Андрей, хищно щурясь, уже передернул затвор и снова нажал на спуск. Немец упал, закрутился, снег вокруг него быстро напитывался кровью.

— Дуплет… вот так, гады! А вы как хотели?

Лицо Андрея нервно перекосило, он что-то зло бормотал и ловил в оптику следующую цель. Поймал. Один из солдат быстро полз по снегу к убитым, возможно, хотел добраться до пулемета, без которого отделение лишилось прикрытия.

— Третий! — прошептал Ермаков, еще не нажав спуск, но уверенный, что не промахнется.

Пуля ударила ползущего немца в бок, он приподнялся на руках, попытался встать и снова повалился в снег.

— Я же говорил «третий», — бормотал Андрей, меняя обойму. — Сейчас четвертый будет.

Не сразу почувствовал, как кто-то трясет его за руку. Это был старшина Якобчук.

— Андрюха, оглох, что ли? Комбат велел пулеметчиков и офицеров в первую очередь выбивать.

— А я что, в небо пуляю? Вот он расчет целиком валяется. И помощника добровольного на всякий случай в снег уложил.

Якобчук приподнялся, чтобы получше рассмотреть убитых, но теперь его тянул за собой Андрей. Он хорошо знал, что после нескольких выстрелов подряд, этот пятачок уже засекли, и сейчас посыпятся мины.

— Быстрее уходим, если жить хочешь.

Мина ударила с перелетом, а когда они бежали, следующая взорвалась на том месте, где они только что лежали. Отбежали, нырнули за поворот и натолкнулись на парторга Юткина, который стоял на коленях перед телом своего второго номера.

Лицо парня было залито кровью, пули угодили в лоб, пробили каску. Юткин, заляпанный кровью, то ли молился, то ли прятал голову пониже. За поворотом шарахнуло еще дважды. Но мины падали от них сравнительно далеко, а Юткин никак не мог прийти в себя, забыв, что он командир пулеметного расчета.

— Берись за пулемет, — встряхнул его Ермаков.

— Убили, — тянул на одной ноте бывший ответственный работник Петр Данилович Юткин. — В голову как даст, а из затылка целая струя брызнула. Мозги с кровью. Я в двух шагах стоял, чудом уцелел. В голову парня пулями… разрывными, наверное.

— Якобчук! — отрывисто приказал Ермаков. — Вставай за пулемет, а Юткин будет за второго номера. Свихнулся, кажется, со страху.

— Есть, — растерянно подчинился старшина.

Ермаков был ему не начальник, и звания у них равные, но Якобчук прекрасно понимал: единственный в роте станковый пулемет замолчал, и придется подчиниться приказу Ермакова, иначе вмешается Логунов. Шлепнет сгоряча за трусость и старшину, и психа Юткина, никто про них и не спросит.

Передвижение немецких штурмовых групп на участке восьмой роты приостановилось. Сказалось присутствие комбата, хорошо оборудованные укрепления, умелые команды ротного Палехи, который сновал по траншее и вдоль железнодорожной линии, останавливаясь там, где обстановка складывалась наиболее сложная.

Андрей Ермаков сумел вывести из строя и второй пулеметный расчет. Они действовали порознь: старшина Ермаков, уже имевший на счету более полусотни немцев, и его напарник Максим Быков.

Парень, хоть по-прежнему и суетился больше чем надо, но бил в цель. Одной из причин, что немцы прекратили движение, стал его точный выстрел в капитана, командира немецкой штурмовой роты. Он упал в снег, его пытались вытащить, но Максим подстрелил одного из санитаров. Включился в дело ближний расчет пулемета Дегтярева и срезал еще одного немца, пытавшегося помочь.

Меткие выстрелы конопатого парня остались без внимания, хотя Максим уложил еще двух наступающих немцев. Было не до похвал — рота таяла на глазах. Пулеметы из трехэтажки не давали поднять головы, продолжали сыпаться мины.

Начальник штаба Орлов тоже взялся за пулемет, трофейный МГ-34. Не обращая внимания на сильный огонь, он высунулся из траншеи и бил длинными очередями непонятно куда. Пуля прошла вскользь по щеке, разорвала ухо. Кровь стекала за ворот меховой безрукавки, но разгоряченный начштаба продолжал вести огонь. Отмахнулся от Зои Кузнецовой, которая пыталась наложить повязку.

— Присядь на минутку, орел щипаный! — кричала она. — Помощник пока постреляет.

Очередь крупнокалиберного пулемета, ударив, взрыхлила твердый, как камень, бруствер. Пуля перебила надвое приклад пулемета, несколько осколков пластмассы воткнулись Орлову в ладонь. Зоя ахнула, отступила на шаг, а начальник штаба растерянно зажимал другой рукой разорванную кожу на ладони.

Но Зоя смотрела на второго номера, совсем молоденького парня. Он привалился спиной к задней стенке траншеи и тщетно пытался удержать равновесие. Одна крупнокалиберная пуля пробила грудь, вторая, видимо, разрывная, ударила в ключицу. Взорвалась в теле, вспучив комком шинель, ватник, из-под которых торчал острый обломок кости. Из ран, изо рта смертельно раненного мальчика текла кровь, в груди жутко булькало. У Зои не выдержали нервы:

— Ложитесь, убьют! Да что же это такое творится!

Парень сполз по мерзлой стене и лежал, дергаясь в агонии. Пули летели, разламывая бруствер. Зоя повалила Орлова на дно траншеи. Все трое были в крови. Начштаба, отпихивая Зою, тянулся к обломкам пулемета.

— Я их, блядей, бил и бить буду…

Новая очередь 13-миллиметровых пуль прошла, смахнув пулемет, а разрывная пуля взорвалась трескучим огоньком над ухом старшего лейтенанта. Оглушенный, в пропитанной кровью безрукавке и гимнастерке, он послушно опустился на дно траншеи и дал себя перевязать.

Возможно, для восьмой роты, эти минуты могли стать последними. Немцы, хотя и несли большие потери, видели, что умолк один, другой пулемет, а красноармейцы вжаты плотным огнем в глубину траншеи и окопы.

Снайперов и немногих метких стрелков держали под плотным огнем. Старшина дал одну, другую очередь из станкового ДС-39, но веер пуль осыпал бруствер, а один из минометов вложил мину точно в траншею, разорвав на части убитого бойца.

Рядом со старшиной скрючился и продолжал невнятно бормотать Юткин. Полез было на четвереньках прочь, но бывший приятель Якобчук, злой на всех, дернул его за полушубок.

— Сиди здесь. Знаешь, как с дезертирами поступают?

— Убьют нас, — по-детски жаловался Юткин, но старшина никак не отреагировал и молча курил.

Ермаков не собирался прятаться и продолжал упрямо выпускать пулю за пулей. Раненный в голову немец сбросил каску и, обхватив ладонями виски, шатаясь, побрел прочь. Андрей выстрелил ему в спину и ловил в прицел новую цель.

— Андрюха, наши летят!

— Кто?

— Штурмовики Ил-2. Живем.

— Ура, «илы» на штурмовку заходят!

Их было всего три. Массивных черных штурмовика Ил-2, с ревом несущихся на высоте не более пятисот метров. Приближаясь к крепости-трехэтажке, они резко пошли в пике и, снизившись, сбросили одну за другой несколько стокилограммовых бомб.

«Илы» шли со скоростью четыреста километров в час, их легко бы догнали «мессершмитты» на своей скорости 550 километров. Но не было смелее и отважнее пилотов этих «летающих танков», которые били немцев в упор и несли самые большие потери в советской авиации.

Бомба, угодившая в левую часть дома, где даже сохранился кусок крыши, вспучила на секунды торцевую стену. Затем стена начала разваливаться на отдельные блоки, массу кирпичей, опорных балок. Все это взлетело вместе с огненным фонтаном взрыва.

Все заволокло дымом. Куда угодили остальные бомбы, было неясно. Две взорвались с недолетом, хотя и выбили несколько простенков, образовав широкие проломы, сорвали торчавшие зубцы стен на третьем этаже. Удачно легла четвертая или пятая по счету «стокилограммовка», снова подняв фонтан обломков, массу кирпичей, еще какие-то куски строительных конструкций.

Андрей отчетливо разглядел, как кувыркается странно укороченное тело человека, взлетев на гребень взрыва, и затем падает вниз в гудящее пламя и оседающие обломки. Некоторые бойцы первый раз видели подобное, невольно поднимали головы, размахивая кулаками и выкрикивая что-то неразборчивое. Получили, сволочи!

Из дота, расположенного на правом фланге, засверкали частые вспышки скорострельного МГ-42. Пули снова пошли по гребню траншеи. Большинство красноармейцев успели нырнуть. Одного ударило в голову, шатнуло и повалило на дно траншеи.

Расстояние до дота было метров триста пятьдесят. Андрей слегка повернул винт вертикальной наводки и дважды, тщательно целясь, выстрелил в амбразуру. Пулемет замолк.

Ветер сносил облако дыма, дом-крепость неузнаваемо изменился. Он торчал неровными ступенями, похожими на пирамиду. Левая сторона обрушилась до основания, посредине смело остатки третьего этажа. Более-менее уцелело лишь правое крыло дома.

Казалось, в последние холодные недели, особенно в мороз, немцы сожгли в своих походных печках все, что могло гореть. Но огонь отыскал себе пищу, и в нескольких местах выбивались языки пламени. Возможно, горели вывороченные крепежные балки, запасы солярки для топлива и… человеческие тела.

Тем временем штурмовики шли на второй заход. Из-под крыльев вырвались огненные стрелы реактивных снарядов. Наверху уже никого не оставалось. Уцелевший гарнизон либо прятался в подвалах, либо нырнул в щели бомбоубежища. Несколько ракет накрыли траншею, опоясывающую здание, окутался дымом бетонный дот, еще одна серия ракет взорвалась где-то позади дома. Возможно, там находилась минометная батарея, и ракеты летели в окопы минометчиков.

Куда-то попали. За домом гремели взрывы, и снова взлетали вверх обломки, комья мерзлой земли и что-то похожее на куски человеческих тел.

Штурмовики торопились. Время их было ограничено. Эту тройку отправили без прикрытия, наверное, по большой просьбе командира полка Волошина. Он еще на рассвете доложил о прорыве командиру дивизии и неудачной попытке отбросить немцев. Волошин прекрасно понимал, чем грозит окружение взятому в кольцо батальону. И реакция комдива была соответствующая.

— Проспали? Конечно, проспали! Ты хоть соображаешь, если вас сомнут, фрицы оседлают еще полтора километра берега? Центральная переправа накроется.

Будь на месте Волошина и Логунова другие командиры, их, возможно, и сняли бы с должностей. И не только бы сняли, наказание могло быть гораздо более суровым — они допустили прорыв немцев к Волге. И никто не будет слушать, что большинство рот по численности не превышают взвода, тяжелого вооружения нет, минометов мало, а «максимы» из-за их громоздкости выбивают минами или огнем крупнокалиберных пулеметов. И обмороженные, смертельно уставшие люди засыпают от слабости, скудного питания. Но кто будет все это выслушивать?

— Смотри, Логунов, — в свою очередь успел предупредить комбата Волошин. — Прорыв ликвидировать! Обдумай все хорошенько. С нашей стороны ударит второй батальон, наскребем мин, но главный удар за тобой.

В этот момент прервалась связь, и батальон Логунова оказался полностью отрезан от основных сил полка. Комбат не знал, что прорыв на его участке не был случайным и дело было не в замерзших, уснувших от усталости бойцов.

Одиннадцатого октября в Сталинграде началось последнее немецкое наступление. Ударные части сразу шести дивизий и четыре свежих (специально сберегаемых) саперных батальона атаковали узлы сопротивления русских. Ожесточенные бои снова вспыхнули едва не по всей линии обороны.

— Начальника связи ко мне, — крикнул Логунов, и когда тот, тяжело дыша, прибежал в блиндаж, коротко приказал: — Наладить связь.

— Фрицы наглухо все перекрыли.

— Не наладим и не договоримся с полком о времени прорыва, подохнем все. Действуй.

Штурмовики сделали третий заход и прострочили из пулеметов видимые сверху цели. А скорее всего, просто пугнули напоследок немцев, так как после бомбежки и серии ракетных ударов, все уцелевшие сидели в укрытиях и не рисковали высовываться, пока не уберутся русские штурмовики.

«Илы» торопились. Им обещали поддержку истребителей, но где они? А фрицы наверняка уже подняли свои «мессершмитты». Тройка спешно уходила клином через Волгу, в сторону Красной Слободы и далее, в степь к своему аэродрому.

— Крепко дали! — переговаривались бойцы.

— От дома половинка осталась, да и та вся в дырьях и трещинах.

— И пулеметы чтой-то молчат. Эй, фрицы, вылезайте, мы уже штыки приготовили.

Это были минуты торжества. Мощные у нас штурмовики, и не зря немцы называют их «черная смерть». Некоторые куски стен торчали закопченными столбами, как гнилые зубы. Толкни — и развалятся! Наверное, накрылась зловредная минометная батарея, замолкла и не подает признаков жизни. То место, откуда не давал поднять головы крупнокалиберный пулемет, превратилось в огромный пролом.

Но хорошее не длится долго. На середине реки тройку «Илов» перехватили две пары «мессершмиттов». Немецкие пилоты уже знали о потерях, которые понесла пехота в результате внезапного удара этих трех «летающих танков», и рвались отомстить, доказать, что они хозяева в небе.

Пушечные и пулеметные трассы потянулись к головному штурмовику. Ударить его как следует, опрокинуть на льдины, утопить, а два других экипажа — наверняка молодняк!

Кормовой пулеметчик хладнокровно подпустил «мессера» и ударил из крупнокалиберного пулемета. Очередь тяжелых бронебойных пуль прошила корпус немецкого истребителя, заставив круто уйти вверх.

Зато сразу несколько снарядов прошили крыло другого «ильюшина», крепкий дюралий повело от пробоин. Штурмовик хромал, заваливаясь на покалеченное крыло. Стрелок «Ила» успел ответить тоже, попал в «мессера», но это уже не имело значения. Крыло «Ил-2» отвалилось, и самолет, закручивая штопор, рухнул в воду.

Поврежденный «мессершмитт», набирая высоту, тянул через Волгу к своим. А три «мессера» из многочисленных стволов били в «илы» разноцветными трассами. Один из кормовых стрелков отвечал, второй был убит. Штурмовик круто пошел вниз, из кабины успел выпрыгнуть пилот, но его прошил подскочивший «мессершмитт».

Шелк горит как свечка. Тело обреченного пилота камнем неслось к земле и упало неподалеку от взорвавшегося на прибрежном песке самолета. Пилот третьего (а точнее, головного) Ил-2 умело маневрировал, а стрелок в кормовой кабине бил точными очередями. «Мессершмитты» предпочли повернуть. Тем более, с земли уже открыли огонь зенитки.

Удача кончилась. Два штурмовика из трех были сбиты, экипажи погибли. Они сделали свое дело — разнесли половину дома-крепости, откуда так хорошо просматривались наши позиции. Наверняка в подвалах остались лежать задавленные обломками, десятки фрицев.

Траншея вокруг дома была изрыта взрывами ракет. Дот, в который стрелял Андрей, перекосило, но он, кажется, уцелел. Подошел Василий Палеха, закурили.

— Вот как Сталинград нам удержать достается. За пять минут два штурмовика в землю загнали. А наших сколько за эти дни погибло.

Старший лейтенант кивнул в сторону траншеи и окопов восьмой роты. Редкие головы в касках или шапках высовывались из своих ячеек. Один человек на десяток шагов. Никто уже не кричал и не потрясал кулаками. И не только гибель двух самолетов была тому причиной. Штурмовики хорошо помогли, но как мало осталось людей. Подавленное, растерянное лицо ближнего к нему красноармейца заставило Палеху усмехнуться:

— Чего скис? Винтовка есть?

— Так точно. Только патронов мало. Вон, подсумок даже неполный.

— Штык-то не потерял.

— Как можно. На месте штык.

— Ну и не бойся ничего. Коли его, гада, штыком прямо в брюхо.

Из-за дома раздался знакомый звенящий звук набирающей высоту мины. Боец испуганно присел, а Палеха, раскуривая самокрутку, заметил:

— Это далеко от нас. Вставай, винтовку лучше почисть.

Опомнившийся гарнизон полуразрушенного дома-крепости ударил из двух пулеметов сразу. Захлопали винтовочные выстрелы. Торопились показать, что не всех перебили.

Минометную батарею, видно, накрыло крепко. Вел огонь одиночный миномет. Сделав десятка полтора выстрелов, замолчал. Автоматчики тоже стреляли экономно, и лишь те, кто спрятались в воронках и окопах поближе.

— Андрей, чего ворон ловишь? — повернулся Палеха к Ермакову.

Но тот уже, пристроившись за бруствером, ловил в прицел особо настырного автоматчика.

Глава 8

ПРОРЫВ ИЗ КОЛЬЦА

Девятую роту, в которой осталось чуть больше тридцати человек, пытались вытеснить атакой из укрепленного узла на песчаном берегу Младший лейтенант Костя Чурюмов, назначенный ротным, осматривал позиции, знакомился с людьми.

— Сержант Егор Усков! — представился здоровенный плечистый сержант, командир пулеметного расчета. — «Максим» в порядке, второй номер на месте. Патронов бы подкинуть.

— Немного принесли. Раздадим.

Оборона держалась на одном станковом, одном ручном пулемете и метком огне снайперов Черных и Холодова. Остальная часть роты состояла в основном из новичков последнего пополнения.

Усков, невысокого роста, мощный в плечах, перетаскивал четырехпудовый «максим» в одиночку. За ним бегал обвешанный коробками помощник из донских казачков. Они оборудовали среди рельсов и шпал что-то вроде дзота и еще пару запасных позиций. Только так можно было укрыться от огня немецких минометов.

Матвей Черных, с опухшей ногой, передвигался с трудом, но тоже не сидел на месте. В случае необходимости ему помогал ковылять напарник Миша Холодов.

Оба снайпера сбили азарт пытавшимся атаковать немецким солдатам. Обер-лейтенант хоть и старался не лезть вперед и не выделяться формой (носил простую теплую куртку), но Черных вычислил его.

Слишком активно командовал «обер», а сквозь оптику Матвей разглядел в расстегнутом вороте Железный крест. Когда обер-лейтенант в очередной раз дал какое-то указание пулеметчикам и высунулся из окопа, Черных поймал в прицел окрашенную бело-серыми разводами каску.

Удар пули о металл слышен издалека. Офицер исчез в окопе, а спустя несколько минут открыли в ответ дружный огонь его подчиненные — значит, пуля угодила в цель.

Слишком активный расчет МГ-42 старался больше других. Егор Усов бил по нему ровно отмеренными очередями. Срезал пулеметчика, но в ответ получил пулю в плечо его второй номер. Убирая «максим» под навес из шпал, сержант перевязал помощника.

— Ну, шлепай в тыл. Считай, повезло тебе.

— Где он, тыл? — уныло отозвался парень. — В кольце сидим.

— Где Зойка Кузнецова, там и тыл, — засмеялся Усков. — Дуй прямиком в штаб батальона, там в подвале таких, как ты, уже порядком скопилось. Перевяжет тебя, а может, и приласкает.

А Егор уже подбирал нового помощника. Третьего за последние дни. Не успевают молодые укрыться в нужный момент.

Но если Матвею Черных мешала, сковывала движения пробитая осколком нога, то Миша Холодов, уже освоивший тонкости своего ремесла, уверенно выходил вперед по количеству уничтоженных немцев. Охотничье умение маскироваться и неподвижно лежать в засаде сколько нужно, несмотря на мороз, вывело его в число самых результативных снайперов.

Пришлось столкнуться с «коллегой по профессии». Немецкий снайпер снял на рассвете сразу двоих бойцов. Есть такая привычка у людей — расслабляться утром. Сержант, командир отделения, решил оглядеться, что изменилось за ночь, а его подчиненный полез через бруствер справлять нужду.

Они погибли оба. Сержанту пуля угодила в лоб, пробив навылет голову вместе с шапкой и тонкой ненадежной каской. Боец карабкался на бруствер, уверенный, что в полутьме все еще спят. Удар в спину опрокинул его в траншею. Прибежавшая Зоя Кузнецова, расстегнув пуговицы и осмотрев рану, снова накрыла раненого шинелью.

— Позвоночник пополам, — коротко объяснила она. — Уже агония началась. Снайпер у фрицев появился. Зовите Черных или Мишку Холодова.

Михаил Холодов взял немца на измор. Тот упрямо охотился за бойцами девятой роты, сделал еще два удачных выстрела, но не привыкший к таким морозам зашевелился. Может, руки-ноги отогревал, а может, хотел в очередной раз сменить позицию. Холодов, и сам примерзший к своей жидкой травяной подстилке, «пересидел» немца, не дал себя обнаружить. А когда снайпер приподнялся, ударил точно в лоб под каску. Василий Палеха долго жал ему руку.

— Ну ты молодец! Я думал, он житья нам, сволочь, не даст. Медаль не обещаю, а магарыч с меня.

— Пойдет, — согласился сибиряк.

В других местах немецкие снайперы делали свое дело, оставаясь долго безнаказанными. Среди них были опытные профессионалы. Но нельзя сказать, что они проявляли такую смелость и рискованную изобретательность, как наши снайперы. Жизнь свою немцы берегли крепко и на рожон не лезли.

Немецкие снайперы тщательно изучали наши позиции, слабые места, привычки красноармейцев. Гибли от немецких пуль молодые лейтенанты, не желавшие прослыть трусами и постоянно находившиеся на переднем крае. Они порой сами вели огонь из автоматов или пулеметов, а в контратаку шли впереди. Отважные, готовые сражаться до последнего, они гибли гораздо чаще немецких офицеров.

Губило наших бойцов, особенно молодых, ротозейство. Пробираясь через заваленную взрывом траншею, забывали пригнуться, высовывали головы без нужды. Ночью, несмотря на запреты, курили, забывая прятать самокрутки. Моршанская махорка на ветру искрит, как паровозная труба, лучшего ориентира и не надо. Хлопок — и тлеет самокрутка на дне траншеи возле мертвого тела.

Михаил Холодов не рвался совершать подвиги. Помнил, что в таежном селе под Иркутском ждут его жена и двое пацанов. И третий вот-вот на свет должен появиться. Нельзя Мишке умирать, и действовал он, продумывая каждый шаг. Не ленился, долбил поглубже окопы, отсечные ходы, маскировал их. Использовал все, что могло служить защитой и одновременно не привлекало внимания. Больше всего Михаил опасался мин — от них укрыться трудно. Когда немецкие штурмовые группы сближались с нашими позициями и многие бойцы начинали нервничать, Холодов, наоборот, чувствовал себя уверенно. Замолкали наконец эти чертовы 80-миллиметровые «самовары», и он оставался лицом к лицу с врагом.

Михаил лежал в развалинах будки и наблюдал, как под прикрытием пулеметов две штурмовые группы обтекали позиции. По ним нервно и бестолково вел огонь из винтовок молодняк, бил частыми очередями ручной пулемет.

Хлопнул одинокий выстрел, и поднявшийся для перебежки немецкий солдат свалился в снег. Холодов сразу угадал почерк Матвея Черных. Теперь он, пыхтя, уползает на запасную позицию.

Немцы старались добраться до траншеи, которую недавно вырыли силами вновь прибывших бойцов. Руководил Василий Палеха. Траншея получилась удобной, шла зигзагами, укрывая бойцов поворотами и гнездами. Где смогли — перекрыли отдельные участки шпалами. Молодец, Василий Васильевич, хоть и не инженер. Теперь главная задача — не пустить сюда фрицев.

Но немецкие штурмовые группы упрямо приближались.

— Усков, огонь! — кричал новый ротный Чурюмов.

Егор Усков или выжидал, или не рисковал высовываться — опасался мин.

Михаил, поймав в прицел ползущего по снегу немца, нажал на спуск. Тело замерло и расслабилось — кажется, наповал. Чурюмов бежал к пулеметчикам, не обращая внимания на пролетавшие вокруг пули. «Ручник» работал исправно. Первый номер посылал ровные очереди, напарник набивал диски, расстелив на снегу тряпку.

— Патроны нужны, — оторвался от прицела первый номер. — На час не хватит.

Но Чурюмов, не обращая внимания, бежал к «максиму», где непонятно медлил Егор Усков. А что непонятного? Откроет огонь — полетят мины, промедлит еще десяток минут — и фрицы закидают траншею гранатами.

— Сейчас, — бормотал Усков, когда к нему подбежал Чурюмов.

— Чего «сейчас»? Открывай немедленно огонь!

— У меня всего полторы ленты. Подпускаю поближе. Ты бы лучше, лейтенант, насчет патронов кого-нибудь послал. Я…

Договорить не успел. Худой, невзрачный Чурюмов отпихнул здоровяка Ускова и с помощью второго номера устанавливал «максим» в углублении на бруствере. Усков понял, если лейтенант откроет огонь сам, то получится, он уклоняется от боя. А это уже пахнет трибуналом.

Усков был опытным пулеметчиком, и никто не считал его трусом. Но за последние дни он видел столько смертей, дважды выбывали из строя его помощники, что он поневоле заразился страхом.

— Давай, лейтенант, я сам. У меня лучше получится, — перехватывая рукоятки, Усков отодвинул Чурюмова в сторону.

Он дал одну, вторую очередь. Костя Чурюмов убедился, что «максим» работает, побежал в центр траншеи, ближе к правому флангу. Наступающий немецкий взвод фактически удерживали два снайпера и ручной пулемет. Чурюмов встряхнул одного, второго бойца из пополнения. Третьего приподнял за шиворот.

— Ребята, огонь! От фрица в траншее не спрячешься.

И сам, пристроив ППШ, ударил короткими очередями.

Расчеты двух МГ-42 сыпали частые очереди, не давая высунуть головы. Усков со своим «максимом» нервничал и торопился. Перекосило ленту. Кое-как выбил застрявшую гильзу и снова нажал на гашетку, заставив залечь пробивающееся вперед штурмовое отделение.

На правом фланге, укрывшись в низине, немцы швыряли свои удобные для броска гранаты с длинными ручками. Они пока не долетали до траншеи, но непрерывный треск, свист осколков, осыпающиеся брустверы заставляли бойцов из нового пополнения растерянно прятаться и стрелять наугад, не целясь.

Поэтому вчерашний курсант, а теперь командир роты Костя Чурюмов, не отходил от молодых, стреляя вместе с ними и всячески подбадривая.

Пригнувшись, подбежал Миша Холодов. Снайпер знал не хуже командира, что если рота побежит, то всех перебьют из пулеметов в спину. Охотник вел огонь торопливо, как никогда не стрелял до этого. Он не пытался попасть в цель каждым выстрелом, но через два на третий попадал.

Уже несколько трупов в зимнем камуфляже лежали в снегу. Другие, зарывшись в снег, прижимались к земле. Пули шли буквально над головами. Чурюмов встал рядом с Холодовым и открыл огонь из автомата. Оживились бойцы, чаще застучали выстрелы.

Матвей Черных ловил в прицел МГ-42. Он уже удачно приложился и тяжело ранил пулеметчика. Второй номер, растерявшись, не знал, что делать — перевязывать унтер-офицера или вести огонь. Подбежал фельдфебель и поднял за шиворот второго номера.

— Бей! Я сам перевяжу.

Черных свалил и второго номера. Наповал, пулей в лицо. Но и пулеметная очередь зацепила Матвея, прошив левую руку под мышкой. Чтобы перевязать неудобную рану, требовалось стащить полушубок и всю остальную одежду. Но Матвей чувствовал, что МГ снова оживет, не зря прибежал фельдфебель. Поэтому старшина терпеливо ждал, чувствуя, как кровь напитывает нательную рубаху, стекает по руке.

Усков расстрелял ленту, помощник подал вторую. Сержант сумел остановить наступающих, но упустил расчет МГ-42, который приблизился вместе со штурмовым взводом. Немецкий пулемет прочесал еще раз траншею и теперь взялся за «максим».

Второй номер «максима» затравленно озирался, забывая подправлять ленту. Стреляли со всех сторон, гремели взрывы. Девятнадцатилетнему парню, призванному в армию всего месяц назад, казалось, что все стволы направлены в их пулемет.

Пули МГ-42 долбили по щиту, как мощное долото. Второй номер снова выронил ленту. Пока, откинув затвор, выправляли перекос, рядом хлопнули две небольшие мины. Усков, теряя обычное хладнокровие, стрелял длинными очередями, которые шли россыпью.

МГ-42 снова сменил позицию. Пулеметчик поймал в прицел выглядывающего из-за щита молодого красноармейца и дал очередь. Усков заканчивал вторую ленту, когда услышал хрипение смертельно раненного парня. Пуля перебила ему горло, опрокинув на истоптанное, заваленное гильзами дно траншеи. И все это заливала темная густая лужа крови.

Усков одной очередью дострелял остаток ленты, потянулся за новой коробкой. Он соврал Чурюмову, патронов оставалось у него достаточно. Но брезентовая лента в этой коробке была набита лишь наполовину. Во второй коробке патроны лежали россыпью. Где же заряженные ленты?

— Где? — закричал он, хотя добросовестный помощник уже не мог его слышать.

Отвалив в сторону тяжелое тело, нащупал коробку с набитой лентой. Привычными движениями вставил ее в казенник. Рядом со стволом взорвалась мина, и снова заработал МГ. Усков, потеряв выдержку, стрелял длинными очередями. По вспышкам МГ, в немцев, прятавшихся или лежавших мертвыми в снегу. Как бы то ни было, Егор Усков, пересиливая страх, не давал продвигаться противнику. В коротких перерывах сам набивал ленты.

На правом фланге продвижение немцев тоже удалось остановить. Трех или четырех солдат из штурмового взвода свалил точными выстрелами Михаил Холодов.

Первый номер Дегтярева стрелял уверенно. Его помощник собирал из подсумков и вещмешков убитых бойцов патроны и гранаты. Их было немного, но это помогло продержаться еще какое-то время. А затем принесли ящик винтовочных патронов и три просмоленные коробки автоматных — по сто штук в каждой. Жить можно!

Бой понемногу затихал. На снегу перед траншеей лежали тела немецких солдат. Кто-то сказал, что тридцать, другой заспорил, что больше. Пытались отползать раненые, но их безжалостно добивали.

Но в траншее и окопах лежало не меньше погибших красноармейцев. Утоптанный снег был бурый от крови и сплошь засыпан стреляными гильзами. В землянке находились несколько тяжело раненных, им оказывала помощь Зоя Кузнецова. Раненые полегче ушли сами, хотя куда было идти? Разве что на командный пункт.

Матвей Черных вел дуэль с немецким фельдфебелем, который прикрывал отход солдат пулеметным огнем. Немец в очередной раз сменил позицию и стрелял из-за сваленного взрывом тополя.

— Упрямый черт! — матерился старшина, признавая смелость врага.

Пуля отколола щепку и отрикошетила от мерзлой земли. Пулеметчик ответил длинной очередью, но Черных уже поймал его в прицел. Пуля ударила в лоб, пониже каски, и мертвый фельдфебель навалился всем телом на свой МГ-42. Вокруг раскалившегося ствола шипел и парил тающий снег.

Наверное, опытный старшина все же потерял осторожность, а может, сыграли роль два ранения и слабость, которая сковала тело лучшего снайпера в полку. Матвей слегка привстал, и на это движение мгновенно отреагировал второй МГ-42.

Пулеметчик тоже отступал и стрелял, не слишком целясь. Но эта очередь оказалась точной. Пули пробили бруствер, брызнула мерзлая земля, а Матвея что-то с силой ударило в грудь. Он успел лишь схватиться рукой за куст, но сил удержаться не хватило. Пули пробили аорту над сердцем и левое легкое. Обе раны были смертельные.

Тело старшины Черных и его винтовку с пластинкой на прикладе «Отважному бойцу-сталинградцу от девушек Тульского завода» нашли уже к вечеру когда тусклое ноябрьское солнце клонилось к холмам.

И примерно в это же время начальник разведки батальона, старший сержант Федор Петренко, докладывал комбату Логунову результаты поиска.

— Фрицы скопились в верхней части оврага, где деревьев и кустов побольше. Пробовали спуститься пониже, но их наш пулеметчик и снайперы шуганули. А в ответ, как всегда, МГ заработали и мины посыпались. Не прорваться там. Пока в кустах шарились, помощника у меня убили. Снайпер, наверняка. Закатил прямо в середину груди, парень даже не дернулся.

Этот долговязый, с костлявыми мощными руками, старший сержант по-прежнему, несмотря на сильный мороз, оставался в бушлате. Исцарапанные обмерзшие за день руки с трудом удерживали папиросу. Трофейный автомат МП-40, покрытый инеем, лежал на лавке.

— Свой ППШ в снег закопал, — пояснил Петренко. — Патроны кончились, а этим вот и запасными магазинами у фрицев разжился.

Логунов накануне связался с командирами рот и уже понял, что план прорыва летит к черту. Слишком большие потери понесли все три роты. Надо снова посылать связных в штаб полка, чтобы точно согласовать совместный удар.

Кандидатуры он уже подобрал: разведчика и сапера из немногих оставшихся старичков. И сейчас вместе с начальником разведки и командиром седьмой роты намечали маршрут.

— Лучше выходить в сумерках, — отхлебывал горячий чай старший сержант, грея руки о кружку. — Прямо по кромке берега. Вначале низина идет, там безопасно, если не случайная мина. Затем от дерева к дереву, через кусты. Лучше ползком.

Разведчик и сапер молча кивали, они уже побывали на месте и прикинули будущий маршрут. Оба крепкие, хотя и осунувшиеся за последние голодные недели, в белых маскхалатах, с автоматами и ножами.

Явился вызванный комбатом Костя Чурюмов и, козырнув, ДОЛОЖИЛ:

— Матвея Черных убили. Полчаса назад тело нашли.

— Кто его? Снайпер?

— Нет, из пулемета. Он с ними целый день воевал. Вдвоем с Холодовым то одного, то другого пулеметчика снимут, ну, в конце не повезло.

С минуту помолчали, вспоминая лучшего снайпера в полку, а затем продолжили обсуждать план прорыва.

— Костя, — объяснил ситуацию Логунов. — Сейчас отправляем двух связных в полк. Если что-то не получится, на рассвете пойдешь ты. Не дело, конечно, командира роты посылать, но нет у меня людей.

— Есть! — козырнул Чурюмов.

— Сходи на место, глянь как и что, а дальше видно будет.

Оба связных осторожно двигались по дну оврага в том месте, где он выходил к берегу Волги. В сумерках все расплывалось. Тополя, осины, припорошенные кусты сливались в серую массу. Немцы изредка запускали ракеты, но выше по склону.

Кое-где постреливали, но здесь стояла тишина, которая очень не нравилась обоим связным и людям, прикрывающим их переход. Расчет «Дегтярева» держал под прицелом подходы сверху. Снайперы Саша Приходько и его напарник Кирилл Астахов застыли в засаде шагах в двадцати друг от друга.

Командир седьмой роты в своей папахе (только звездочку снял) сидел вместе с Костей Чурюмовым. Ну еще сто метров… На Волге шуршали льдины, вдалеке вели огонь орудия. Но в овраге и вокруг него по-прежнему висела тишина.

Вспышка винтовочного выстрела показалась необыкновенно яркой и короткой. Догоняя ее, прозвучал выстрел. Сапер, который, пригнувшись, шел впереди, упал. Снайпер Саня Приходько поймал вспышку и мгновенно ответил выстрелом. И сразу же раздался третий выстрел, кажется, из-за дерева, ближе к зарослям ивняка.

Саня Приходько, по прозвищу Матрос, выронил винтовку и вытянулся на снегу. Сразу же открыл огонь ручной пулемет, рассеивая трассирующие пули в то место, откуда стреляли немецкие снайперы.

Ворочался и стонал тяжело раненный сапер, но ни звука не доносилось от переднего края немцев. Второй связной, из разведчиков, вначале полз, затем наткнулся на сплетение стелющегося ивняка, на несколько секунд замер и, не рискуя вставать, стал огибать кусты стороной.

Здесь били мелкие родники, и вода замерзла не везде. Послышался хруст, и сразу же ударил выстрел. Астахов увидел вспышку и выстрелил. Туда же бил ручной пулемет и опустошал магазин своего автомата начальник разведки Федя Петренко.

Оба тела связных лежали неподвижно. К ним попытались подползти, но сверху ударил пулемет. Все же тела убитого разведчика и снайпера Приходько удалось вытащить. Тяжело раненного сапера тянули на волокуше, он то терял сознание, то вновь приходил в себя. Сверху ударили из миномета. Одна из мин прямым попаданием разнесла волокуши, разорвала тело сапера и ранила двоих санитаров.

Кирилла Астахова принесли в подвал, где лежали остальные раненые. Батальонный фельдшер вместе с Зоей Кузнецовой перетянули рану на груди. У парня было пробито легкое. Он пытался что-то сказать, но вылетали лишь обрывки фраз.

— Там двое… я в одного попал… бьют точно.

Сгоряча, Логунов сразу хотел послать еще двух связных. Его отговорил Палеха.

— Их там только и дожидаются. Прикончат ребят, и половины пути не пройдут. Давай ближе к рассвету.

— Пусть так, — согласился Логунов. — Вызови Ермакова и Холодова. Без снайперского прикрытия не обойтись.

Ермаков и Холодов заняли позиции возле оврага еще затемно. Здесь уже погиб Саня Приходько, и не приходил в себя тяжело раненный его напарник Кирилл Астахов.

Найти немецкого снайпера в ночном лесу невозможно. Да и утром он наверняка ударит первым. Все это напоминало авантюру, если бы имелась уверенность, что остатки батальона продержатся еще хотя бы день. Но чудес не бывает. Патронов почти не оставалось, станковые пулеметы разбиты минами. Если немцы ударят сегодня с таким же напором, то батальон обречен.

Костя Чурюмов и старший сержант, командир разведки, Федя Петренко уже приготовились идти.

— Мы же обоих ребят на съедение фрицам отдаем, — зашептал Ермаков. — Перехватит их снайпер.

— А что делать? Для выслеживания время не остается.

Но оба подумали об одном. Кто-то из двоих связных станет наживкой и попадет под пулю. Но если они сумеют засечь снайпера и спасут второго связного, то это уже удача.

Медленно наступал рассвет. Петренко, наиболее опытный в этой паре, шел впереди. Он воевал с осени сорок первого, дважды выходил из окружения и много чего повидал. Костя Чурюмов находился на передовой всего месяц, но комбат решил, что он выполнит задание вместе с Федором лучше, чем другие.

Старший сержант выбрал кружной путь. Он двигался по кромке льда. За последние дни вода прибыла, залила кусты и замерзла. Кое-где не полностью, и Петренко дважды проваливался по колено в холодную жижу. Но холода от напряжения не чувствовал.

Затем пошли сплошные бугры и наросты. Скользя, с трудом перебираясь через смерзшиеся пласты льда, разведчик шел совсем другим путем, изменив направление уже на ходу. Чурюмов двигался следом, не отставая.

Немецкие снайперы (возможно, он остался один, а второго срезал вчера Астахов) пока молчали. Ивняк и ледяные гребни прикрывали обоих связных, но какое-то мелькание сверху заметили. Застучал пулемет, бил он из-за деревьев и толком цель не видел. В ответ открыл огонь один из последних в батальоне «максимов» и «Дегтярев».

Пытался поймать цель лейтенант Чумак. Выстрелил раз и другой. Возможно, попал, потому что МГ на минуту замолк, но вскоре заработал снова. Ермаков и Холодов лежали неподвижно, их целью был снайпер, который выбивал наших связных одного за другим.

Андрей видел, что нагромождение льда постепенно сглаживается и какую-то часть пути Петренко и Чурюмов вынуждены будут преодолевать практически по открытой местности, если не считать редких деревьев и кустов с облетевшими листьями.

Расчет немецкого МГ-42 сделал попытку приблизиться, но «максим» и ручной пулемет не давали ему это сделать. Немецкий расчет остался где-то на склоне, а связным до открытого места осталось совсем немного.

Обеспечивал переход лейтенант Чумак. Он торопливо прикидывал, что делать дальше. «Максим» и «Дегтярев» не дадут немецкому расчету вести огонь безнаказанно. МГ-42 своими вспышками сразу выдаст себя, да и примерно известно, где он находится. А вот со снайпером сложнее. Этот ударит неизвестно откуда, наверняка попадет, а перезарядить винтовку и поймать вторую цель — для этого потребуется всего несколько секунд. Николай Чумак подполз к Ермакову.

— Андрей, если что — бери команду на себя. Я попробую расшевелить фрица.

— Может, дадим как следует из пулеметов?

Чумак отрицательно покачал головой.

— Стрельба впустую. Пойду сам.

Спорить времени уже не оставалось. Лейтенант перебежками приближался к деревьям. Возможно, немец его видел, но не стрелял, выжидая, когда на открытое место выползут связные.

Первым выстрелил Чумак. Потом перебежал и укрылся за толстой, нависающей над оврагом ивой, выпустил еще две пули. Бил наугад, но за сутки пребывания здесь лейтенант уже примерно догадывался, где прячется немецкий снайпер. Еще два выстрела. Чумак сменил обойму и, преодолев несколькими прыжками низину, укрылся за другой ивой, потоньше. Снова выстрелил. Петренко и Чурюмов уже выползали на открытое место.

Русский приблизился на опасное расстояние, и немецкий снайпер, укрывшийся за корнями сваленного взрывом дерева, понимал: первый же выстрел — и русский ударит по нему. С расстояния семидесяти шагов он не промахнется. Значит, стрелять придется три раза подряд: в русского снайпера и тех двоих, упрямо пробирающихся за помощью из окруженного и почти уничтоженного батальона.

Немецкий лейтенант, получивший офицерское звание и несколько наград за полторы сотни уничтоженных русских, еще никогда не оказывался в таком рискованном положении. Как только он обнаружит себя, в него сразу ударят два пулемета и офицер-автоматчик.

Спасти лейтенанта могли только три быстрых и метких выстрела, пока очухаются и развернут стволы русские пулеметы. Снайпер-баварец не раз выигрывал до войны соревнования по скоростной стрельбе и верил в свои возможности, тем более винтовка у него была самозарядная.

Николай Васильевич Чумак выстрелил еще раз. Ответная вспышка погасила все вокруг. Пуля ударила в переносицу и убила его мгновенно. Он еще не успел упасть, а баварец уже ловил в прицел замершего на месте русского разведчика. Еще один выстрел, но немецкий снайпер поторопился. Пуля срезала несколько кустов и, отрикошетив ото льда, ушла в сторону Волги.

Ермаков и Холодов выстрелили одновременно, и оба попали в цель. Немец догадывался, что у русских могут быть здесь и другие снайперы, но… вряд ли. Вечером он убил двоих, минуту назад свалил третьего. Он всегда выходил победителем в поединках.

Мама, отец, сестренки, невеста… Никого из них он уже не увидит. Все закончится в затерянном овраге на берегу Волги, к которой он шел со своей армией три тысячи километров. Может, он еще выкарабкается…

Лейтенант откатился вниз по снегу и сумел встать. Зажимая левой ладонью пулевое отверстие под глазом (правая рука бессильно свисала — пуля прошила грудь под ключицей), сделал один-другой шаг и свалился на свежевыпавший голубой снег. Чужой снег…

Торопясь ликвидировать прорыв, со стороны полка ударили среди дня. Возможно, атаку провели бы и без сведений, которые получили от командира роты Чурюмова и начальника разведки Петренко. Но они донесли до командования подробные данные о положении дел в батальоне, который уже двое суток сражался в окружении, потерял две трети личного состава и остался практически без боеприпасов.

По оврагу сначала дали несколько залпов тяжелые шестидюймовые орудия с левого берега. Взрывы ломали деревья, обрушивали пласты замерзшей земли, вырытые траншеи и блиндажи. То в одном, то в другом месте горел сушняк, затем ударили минометы, тоже довольно скупо.

Зато не пожалели людей. Атакующие цепи бежали навстречу уцелевшим немецким пулеметам. Их поддерживала сводная рота из батальона Логунова, которой командовал старший лейтенант Василий Палеха. Андрей Ермаков и Миша Холодов, по-прежнему оставаясь вблизи оврага, вели огонь, поддерживая наступающую пехоту.

Орлов, бегущий вместе с ротой, перехватил взгляд Андрея, хотел что-то сказать, но пробежал молча, держа в руках автомат. Спустя четверть часа он был убит пулеметной очередью.

После боя разыскивали раненых, собирали в одно место погибших. Нашли тела двух снайперов, обер-ефрейтора, убитого вчера вечером Кириллом Астаховым, и лейтенанта, который получил свои пули от Ермакова и Холодова. Забрали документы, фотографии, трофейную винтовку и пошли к себе. Оба не спали ночь и валились с ног от усталости.

Через несколько дней, 19 ноября, бойцы услышали отдаленный гул. Это началась операция «Уран», направленная на окружение 6-й армии Паулюса. Мощная артиллерийская подготовка, а следом удар наших войск был нанесен с плацдармов на Дону, в районе города Серафимович и поселка Клетский. Гул орудий был слышен в Сталинграде за 100 километров.

Двадцатого ноября в операцию включились войска Сталинградского фронта на южных подступах к городу Мощное наступление с двух сторон сметало вражескую оборону 23 ноября на Дону, неподалеку от города Калача, кольцо окружения Сталинградской группировки Паулюса замкнулось.

Весь мир обошли кадры кинохроники, где показывали соединение Сталинградского и Юго-Западного фронтов. Бойцы обнимались, подкидывали шапки — в кольце оказались около 330 тысяч немецких солдат и офицеров, вся армия Паулюса.

Долгое время бытовало мнение, что далее наши войска только и делали, что добивали окруженную армию. Это было не совсем так. До второго февраля, которое официально считается днем окончательного разгрома немцев под Сталинградом, шли ожесточенные бои. Немцы отклоняли любые предложения о капитуляции.

Последующие бои в течение двух с лишним месяцев стоили нашим частям огромных жертв. Но цель была достигнута. Поражение на Волге стало переломным моментом в войне. Миф о непобедимости немецкой армии был развеян, и началось необратимое движение наших войск на Запад.

Эпилог

Снайперы полка во главе с Андреем Ермаковым вместе со всеми слушали в те ноябрьские дни гул мощного наступления. Все знали, что предстоят тяжелые бои, но главную задачу они выполнили, отстояли свои рубежи.

Их осталось в живых немного, и еще меньше сумели встретиться в юбилейные дни на берегах Волги спустя несколько десятилетий. В глазах друг друга они остались теми же молодыми парнями, не дававшими своим снайперским огнем покоя немцам в осажденном Сталинграде.

Хотя время взяло свое. Из рыжего стал давно седым Максим Быков. Сибиряк Михаил Холодов, коренастый и крепкий, обнимал Андрея Ермакова, тоже поседевшего. Их осталась небольшая горстка, а еще память о тех днях и погибших товарищах.

Content

Владимир Першанин
Снайперы Сталинграда

Предисловие

Глава 1 СТАЛИНГРАД, ОКТЯБРЬ СОРОК ВТОРОГО

Глава 2 ПОЕДИНОК С ДОТОМ

Глава 3 КУРСЫ СНАЙПЕРОВ

Глава 4 ВОЙНА В РАЗВАЛИНАХ

Глава 5 ОХОТА ЗА МИНОМЕТЧИКАМИ

Глава 6 ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ НОЯБРЯ

Глава 7 ОТОМСТИТЬ ЗА БРАТА

Глава 8 ПРОРЫВ ИЗ КОЛЬЦА

Эпилог