Зайцев Борис Пименович

Пинчуков Петр Петрович

Солнечные узоры

Предисловие

Мир тебе — полевая солома,

Мир тебе — деревянный дом!

Сергей Есенин

Струганые стены, струганый пол,

струганый потолок. Шум березы над

окнами. Стол, позеленелый от

времени, некрашеный сундук, лавки

вдоль стен. Старые давние липы

да ели сошлись в эту избу и живут

здесь вот уже полвека другой,

тихой и замкнутой жизнью, без

шелеста хвои, без гула напряженных

солнечных листьев, без холодного

хода по телу весеннего сладкого сока.

Юрий Куранов. 'Память старой избы'

В этих старых избах, где чутко прислушиваешься к неясным шорохам, невольно робеешь, оставаясь в одиночестве. За полвека золотистые бревенчатые стены вобрали в себя вой зимних ветров, шум косых дождей, запахи трав и сенной дух. В июльский полдень в избах прохладно. За окнами видишь подрагивающее марево раскаленного воздуха, а здесь стоит пресноватый аромат еще волглого березового листа, да с печи тянет сушеными грибами и волшебной смесью лесных кореньев, лекарственных трав и ягод. С замиранием сердца войдешь в избу, присядешь на лавку и осторожно прислонишься спиной к стене. Вот так замри и послушай, как скрипнет половица, как кто-то будто ворохнется в сене на повети и как вдруг с клена упадет на осиновую дранку крыши лист и покатится вниз, словно он выкован из меди.

Начнется зима. Над трубами изб вьются дымы. И нет тогда ничего милей промерзшему путнику, чем отворить дверь в натопленную избу и сказать что-нибудь приветливое хозяевам с порога. Избы эти стоит слушать. Ведь деревья, срубленные в лесу для крестьянского жилья, продолжают жить в венцах срубов, храня в себе звуки леса. Не так уж давно было время, когда жизнь человека целиком определяло дерево. Русь со своими белокаменными храмами все же называлась деревянной: из дерева делался крестьянский дом, из дерева выдалбливалась детская колыбель, вырезались чашки и ложки, ладились сани, стругались доски для домовины.

Вроде бы и не так давно было то время, а кажется давним, навсегда ушедшим. Его не вернешь, как не вернешь уж никогда дней детства с их миром сказок и ребячьих восторгов. Мы были склонны в детстве оживлять окружающие нас предметы, а наши бабушки не сдерживали беспечный полет детского воображения. Тогда мы верили, что за печкой живет домовой, ибо где же еще жить старичку и прятаться вместе со сверчком от зимней стужи. В лесу ухали на свирепом морозе лешие, где-то в дальних борах затерялась избушка на курьих ножках, а здесь, в теплой избе, постреливают в печи березовые поленца да у самовара лежит ворох лучин. Наклонишься к лучинам и слышишь, как они тонко попискивают, потягиваются, словно расправляют затекшие плечи — им было, наверное, тесно в березовой чурке…

Этот мир постепенно ушел из нашей жизни и забылся сам собою. Он, может быть, и не вспомнился, если бы не склонность человека оглядываться на свое детство. Очевидно, детство является для нас, взрослых людей, тем берегом, по которому мы меряем, насколько далеко ушли вперед. Мы оглядываемся на детство, сожалеем, что не можем вернуться назад, и идем дальше навстречу еще неизведанному.

Мы немало поездили по нашей стране, видели разные хорошие города и удивительные места. На русском Севере цепенели перед шатровыми храмами, в далеком Шушенском интересом вглядывались в облик сибирских домов. Да, наша страна искони славилась зодчеством. Какие необозримые просторы для путешествий тем, кто любит, изучает отечественную архитектуру! Но как же быть, если отпуск всего лишь один раз в году? Что же делать нашим москвичам и жителям Подмосковья, если не под рукой Каргополь или прославленные Кижи?

Конечно, все знают известные усадьбы — сокровищницы русской культуры: Останкино, Кусково, Архангельское… Многие восхищаются подмосковными архитектурными ансамблями, такими, как Троице-Сергиева лавра, Иосифо-Волоколамский, Ново-Иерусалимский монастыри. Но так мало людей, знающих деревянное народное зодчество Московской области.

В чем же дело? Может быть, в Подмосковье не осталось ничего, что напоминало бы о народном искусстве? Вовсе нет. Дело, очевидно, объясняется тем, что по традиции исследователи народного жилища обращали свое внимание на северные области нашей Родины, где сохранились уникальнейшие памятники деревянного зодчества. За исследователями тянулись и туристы. Земля же Подмосковья была как бы разбита на изъезженные маршруты к известным литературным местам и к единичным памятникам каменного зодчества. Большая культура крестьянского строительства Московской области оставалась белым пятном на туристских картах, а отдельные специальные работы были уж слишком малочисленны.

Между тем в Подмосковье сохранились чрезвычайно интересные образцы народного строительного искусства, особенно ценные для нас, поскольку время и новые нужды социалистической деревни неумолимо меняют быт и облик наших сел.

Подмосковье, будучи в центре европейской части СССР, сосредоточило в себе характернейшие типы планировок селений прилегающих областей, типов крестьянских усадеб, домов, амбаров, банек — всех тех элементов и деталей, которые складываются в образы народного искусства, восхищают нас плотницким мастерством, художническим видением народных умельцев.

Еще не редкость встретить в Подмосковье резные солнца на наличниках и воротах — образец 'глухой' резьбы, древнейшего приема в украшении изб. И хотя давно уже стали реликтами ветряные мельницы, риги, курные избы, но и их могут увидеть любознательные, не пугающиеся дальних дорог туристы. И если придется вам испытать усталость дальних переходов, то это с лихвой окупится встречей с прекрасным, имя которому — народное творчество. Но прежде чем отправиться в путешествие по Подмосковью, давайте перелистаем страницы истории плотницкого искусства.

С древнейших времен Москва и прилегающие к ней земли, которые мы сейчас называем Подмосковьем, прочно были связаны с другими русскими землями. Эта связь объясняется не только их территориальной близостью и этнической общностью, но и тем, что именно Москве суждено было стать собирательницей земель русских, тем центром, вокруг которого формировалось могущественное Русское государство. Московское княжество, первоначально выделившееся как удел Владимиро-Суздальского княжества, начиная с XIV века, становится одним из сильнейших на Северо-Восточной Руси. Особенно возросла роль Москвы с получением Иваном Калитой от ордынских ханов ярлыка на великое княжение. Победа же в Куликовской битве еще более закрепила руководящее положение Московского великого княжества в русских землях.

Москва стала центром развитого ремесленничества. К ней сходились торговые пути, связывающие ее по Москве-реке, Оке и Волге с Поволжьем и Средней Азией, по сухопутным путям — с Закавказьем, Персией и Западной Европой.

В XV–XVI веках с образованием и укреплением Русского централизованного государства еще крепче становятся узы, связывающие Москву с ближайшими к ней землями. Москва была не только политическим и экономическим центром, но и средоточием культурных ценностей и оказала огромное влияние на развитие зодчества и искусства всей Руси.

В Москву для исполнения 'государевых повелений' созывались мастера из городов Руси, особенно славящихся плотницким искусством. Пришлые мастера оседали в Москве и ее окрестных городах, набирали артели и отправлялись, исполняя волю столицы, в далекие неизведанные земли: к северным морям и на сибирские реки. Каждое облюбованное ими место превращалось поначалу в небольшой, но город с неизменной величественной 'шатровой вверх' деревянной церковью, выполнявшей в то время гораздо большую роль, чем просто культовое сооружение. Чем пристальнее вглядываешься в народные постройки, тем заметнее становится некая пропорциональная зависимость возраста сруба от диаметра бревен его венцов. Чем толще бревно в венце, тем древнее изба. Да, были в Подмосковье корабельные рощи. Кое-где они остались и сейчас, но уже стали заповедными. Чтобы представить подмосковный лес, допустим, времен Куликовской битвы, побывайте на стрелке двух речушек — Пехорки и Чернявки. Там на высоком берегу над древними курганами можно увидеть эти могучие сосны. Размер деревьев удивителен! В два обхвата взрослого человека. Медно-красные стволы устремлены ввысь едва ли не на сорок метров. Их кроны, раскачиваясь в вышине, будто охраняют покой захороненных здесь древних кривичей.

Но, разумеется, не обязательно постройки древнерусских плотников рубились из такого могучего леса. Дошедшие до нас памятники плотницкого искусства XVI–XVII столетий свидетельствуют о том, что оптимальная толщина бревен колебалась от 25 до 50 сантиметров, а длина их составляла от 7 до 12 метров. Естественно, что при существовавшей строительной технике — а состояла она из самого немудрящего и в то же время сказочного и легендарного топора, набора примитивных деревообделочных инструментов: долот, оборотенок (коловоротов) — размеры бревен подбирались в зависимости от общественной значимости постройки — крестьянская изба это или княжеская хоромина, придорожная часовенка или сельская церковь.

Появление в XII веке больших пил мало изменило характер обработки дерева. Распиловочный инструмент использовался лишь в корабельном деле. А бревна для венцов вплоть до конца XIX столетия предпочитали именно рубить. При подгонке лесин торцы бревен уплотнялись от ударов топора, что служило дополнительной защитой от влаги. При распиловке же торец становится рыхлым, 'тянущим воду'.

Также следует заметить, что появление фуганков и рубанков, этих незаменимых инструментов в современном плотницком деле, относится лишь к концу XIX века. До этого полы и потолки построек собирались из пригнанных друг к другу плах — расколотых продольно пополам бревен. Когда плахи пола или потолка были пригнаны, плотник топором зачищал неровности, добиваясь почти идеальной поверхности. Потолки старинных построек, сохранившихся до наших дней, можно долго разглядывать, восхищаясь твердой рукой древнего мастера и в то же время теплотой, отсутствием машинной сухости в обработке поверхности бревен.

Потолочные балки-матицы тесались на четыре канта, превращаясь в брусы. Так же поступали со столбами крылец и галерей, но иногда и те и другие оставляли круглыми. Встречались набранные из кругляка и потолки — лишнее свидетельство того, что древнего мастера не смущало первозданное дерево. Ему не было нужды ни обшивать бревенчатый сруб тесом, ни пытаться скрыть текстуру дерева каким-либо приемом.

Наиболее трудоемким делом считалась выработка теса — досок. Тес очень ценился и расходовался бережно. Он шел на кровлю. Дом при такой крыше считался богатым. Досками также забиралось расстояние между столбами галерей храмов. Досками украшались наличники окон. При этом на подзоре или на завершим наличника ('коруне') мастер наносил рельефный узор. Такую резьбу мы называем 'глухой' в отличие от сквозной пропиловочной, появившейся во второй половине XIX столетия.

Плотники заготовляли строительный лес исключительно поздней осенью и зимой. В ту пору соки в дереве замирают и древесина становится сухой.

Особым предпочтением у мастеров пользовалась мелкослойная по годичным кольцам сосна, обладавшая наибольшей плотностью и ярко выраженным рисунком текстуры при окантовке. Подобная древесина в первую очередь шла на потолочные балки-матицы, нижние венцы сруба и косяки.

Плотники-реставраторы в наши дни поражаются прочности сосны в нижних венцах старинных построек. 'Ее и топор не берет',- говорят они, и это высшая похвала мастеров нынешних мастерам, оставившим после себя память прочностью и красотой своих построек.

Бревна ('осляди', как называли их в старину) после заготовки привозили на место стройки и рубили в клети. Техника рубки, или 'вязки', бревен в клеть была разнообразной, но самой распространенной являлась рубка 'в обло', или 'с остатком'. Примеры ее сохранились в древнейших памятниках, дошедших до нашего времени с XV века. Археологические раскопки в Новгороде и на территории Московского Кремля подтвердили давность этого приема.

Когда осматриваешь памятники деревянного зодчества, то удивляешься, какими простейшими способами старый мастер добивался прочности своей постройки. Рубил вначале выемку в бревне, так называемую 'чашку', рассчитывая так, чтобы другое бревно плотно улеглось в нее. Связь получалась монолитной. Здесь никакой гвоздь не нужен. Он в данном случае без надобности. Когда мы слышим пресловутое выражение, что вот, мол, как древние строили — без единого гвоздя, то невольно испытываем чувство досады. Так могут говорить лишь те, кто не удосуживался подойти поближе к бревенчатой стене и не пытался вникнуть в ее конструктивную суть. А гвозди древние все же употребляли и не видели в этом ничего зазорного. Коваными гвоздями они прибивали лемешины к кровле храмовых главок (вот так же, как в Кижах) или же более мелкими гвоздками крепили осиновую дранку на крышах своих изб.

Казалось бы, где разгуляться мастеру, ограниченному размером бревна и таким простейшим типом стройки, как рубленая клеть? Но древний плотник обладал богатейшим арсеналом строительных приемов, добиваясь разнообразия своих построек, будь то хоромы или красная изба, храм или часовенка. Когда рассматриваешь старинные рисунки иностранных путешественников А. Олеария, А. Мейерберга, Э. Пальмквиста, Д. Горсея и других, изображавших в путевых зарисовках облик России XVI–XVII веков, то диву даешься обилию всевозможных типов построек. Русь представала перед заморскими гостями во всей красе рубленых городов. И венцом плотницкого искусства явился знаменитый Коломенский дворец, истинно 'осьмое чудо света', как называли его во времена Алексея Михайловича, отца будущего преобразователя России.

Царь-плотник начинал учебу на голландских верфях, но учился он там не топором владеть, а корабельному делу. Плотницкому мастерству Россия поучила бы Европу. И когда Петр вернулся на родину закладывать свои корабельные верфи, то мастеров он нашел в изобилии.

Новые вкусы дворянской России Петра I и в дальнейшем Екатерины II повлекли за собою решительный отказ от древнерусских форм в строительстве помещичьих усадеб. Дедовские бочки-кокошники стали старомодными и ненужными. Ордерная архитектура диктовала свои формы колоннад и капителей. Новая северная столица восхищала и приводила в трепет прямыми стремительными проспектами, величественными дворцами, сияющими блеском больших остекленных окон.

Александр Меншиков, любимый 'генералиссимус' Петров, купил земли в первопрестольной на Мясницкой близ Паганых прудов и деятельно взялся за строительство. Он очистил пруды, и они с тех пор стали называться Чистыми. А за Меншиковым на Москве стали строить другие 'птенцы гнезда Петрова'. Вскоре сама Москва стала диктовать новые архитектурные формы и подмосковным вотчинам. Только чудом сохранился до времен Екатерины деревянный дворец Алексея Михайловича в подмосковном селе Коломенском. Однако терема дворца пришли в такую ветхость, что по велению царицы его разобрали.

Бывая в Коломенском музее, мы подолгу застываем перед макетом 'осьмого чуда', стараясь представить себе, как дворец выглядел воочию, в натуральную величину. И когда представляешь его островерхие терема в окружении вековечных дубов, то невольно вспоминаются далекие Кижи. Как там, так и здесь топор плотника достиг совершенства. Если после многоглавого храма онежского погоста мы не знаем ничего превосходнее в деревянном культовом зодчестве, то и после коломенского теремного дворца не было ничего построено лучше в жилом плотницком деле.

Последующие дворянские усадьбы в стиле раннепетровского времени, барокко, классицизма, выполненные в кирпиче и частично дошедшие до нашего времени, позволяют нам представить, какими же были родовые помещичьи гнезда, рубленные плотницким топором.

Да, в стилевой архитектуре уже не было разительного отличия деревянных построек от каменных, и только крестьянские избы крепостной России сохраняли традиции плотницкого искусства. С одной стороны, в Подмосковье появились прекрасные загородные резиденции с великолепно разбитыми парками, такие, как Кусково, Останкино, Архангельское. С другой стороны, крестьянство рубило свои избы по раз найденным строительным приемам, используя при украшении своих жилищ, крытых соломой, удивительно прочно державшиеся в народе языческие мотивы: изображения русалок, берегинь, солярные знаки.

В древней Руси сложились основные типы крестьянских поселений — деревня и село. Деревня состояла из ряда дворов, село же объединяло окрестные деревни. В центре села или же близ на высоком месте поднималась церковь. Таким образом, село становилось административным центром района.

Изменяется и планировка селений. Вместо нерегулярной, хаотичной она становится 'уличной'. Ряд домов, называемый 'порядком', выстраивается по обеим сторонам дороги. Появляется улица. Деревня или село, не ограниченные оградой, вытягиваются вдоль улицы. Крестьянская усадьба становится более развитой и в зависимости от климатических условий разделяется на разные типы.

В южных районах хозяйственные строения ставятся отдельно от избы, в северных же они собираются под одну крышу. Крестьянину тогда нет нужды в суровые зимы часто выходить на улицу.

Однако в Подмосковье процесс формирования развитых хозяйств происходил медленно. Крестьяне близ Москвы и Петербурга испытывали больший помещичий гнет, чем крестьяне дальних от столиц районов. Пушкин в 'Путешествии из Москвы в Петербург' в главе 'Русская изба' приводит описание избы, сделанное Радищевым: 'Четыре стены, до половины покрытые, так, как и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок по крайней мере поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода, и дым, всякое утро зимою и летом наполняющий избу…'

И далее Александр Сергеевич передает свои наблюдения: 'Наружный вид русской избы мало переменился со времен Мейерберга. Посмотрите на рисунки, присовокупленные к его 'Путешествию'. Ничто так не похоже на русскую деревню в 1662 году, как русская деревня в 1833 году. Изба, мельница, забор — даже эта елка, это печальное тавро северной природы — ничто, кажется, не изменилось. Однако произошли улучшения, по крайней мере на больших дорогах: труба в каждой избе; стекла заменили натянутый пузырь; вообще более чистоты, удобства…'

Появление нового строительного материала — кровельного железа — повлекло за собой замену слеговой кровли с рубленым фронтоном на стропильную с дощатым фронтоном. Традиционные дедовские наличники с глухой резьбой заменяются на сквозные пропиловочные с сочетанием накладных дощечек. Символика орнамента теряет свой изначальный смысл, идущий еще со времен язычества. В деревню проникает так называемый 'петушиный' стиль ропетовщины, по имени архитектора И. Н. Петрова, известного под псевдонимом Ропет.

Творчество этого архитектора, который, в частности, строил в Абрамцеве, было обращено к допетровскому теремному зодчеству. Однако, взяв лишь внешнюю его оболочку, Ропет, разумеется, не смог возродить его органическую суть. Ведь декор в народной архитектуре, играя и функциональную роль, призван был подчеркнуть пластику открытого сруба тогда как у архитекторов, следовавших за Ропетом, декоративная резьба стала самоцелью, достигая преувеличенных размеров. Ее смысл потерялся. Понять ее содержание подчас не представлялось возможным, так как архитектор насыщал свою декоративную композицию элементами из разных эпох и даже культур.

Расслоение крестьянства сделало деревню неоднородной, что немедленно отразилось и во внешнем ее облике. В ряду застройки улицы среди неказистых избушек возвышались дома под железной крышей. То были владения прижимистых сельских богатеев-скопидомов. В отличие от простецких 'клетских' изб эти дома, по меньшей мере, могли быть только 'пятистенками'. Неудивительно было встретить и 'шестистенки', то есть дом, разделенный двумя рублеными стенами. Таким образом, на красную линию улицы выходило сразу шесть окон одного владения.

Кулачество стремилось выделиться из общей крестьянской массы необычностью архитектуры своих построек. И если сельский богатей не мог ничего придумать лучше уже найденных народными мастерами строительных приемов в рубке избяных срубов, то в украшении дома он заимствовал элементы из городской архитектуры имущего класса. Отсюда появление на сельских домах декоративных кронштейнов, ложной рустовки обшитых тесом углов дома и других чужеродных, не вяжущихся с народным традиционным украшением избы архитектурных деталей.

До неузнаваемости изменился предметный мир крестьянского жилища. Капиталистический ширпотреб навязывал деревне свои товары. Крестьянин будто стал стесняться рубленых стен. Снаружи он начал обшивать их тесом, в избе — заклеивать обоями. Потолочные балки-матицы, тонко обработанные калевками-бороздками, а иногда и глубинной резьбой 'солнышек', скрылись под потолочной бумагой. Худосочные венские стулья заменили добротные лавки. В избу, отчужденно поблескивая, въехали железные кровати. Крынки и миски, эти чудесные в своей простоте живые поделки деревенского гончара, не выдержали натиска металлической посуды.

С установлением Советской власти разительно изменился облик деревни. В 20-30-х годах, в период становления но-)и, социалистической деревни, еще до формирования колхозов были организованы сельские общины. Получив льготы закупку строительных материалов, они развернули большую стройку на деревне. Работали быстро, добротно, строили 'миром'. До сих пор в современных деревнях сохранилось много домов периода первых шагов коллективизации на селе. Они все еще прочны и впечатляют своим видом, так тогда основательно подбирали лес и рубили на долгий век избы.

Обновление сельской жизни было прервано Великой Отечественной войной. На временно оккупированной фашистами советской земле запылали крестьянские избы. Пылали они и в Подмосковье. Проигравший битву за Москву враг откатывался назад, оставляя за собою остовы печных труб. Многие ценнейшие произведения народного зодчества погибли в огне.

После победы солдаты возвращались домой и включались в великую послевоенную стройку. Необходимо было как можно быстрее строить жилье. Здесь уже было не до резьбы на наличниках. И все же мастер успевал украсить фасад избы накладными ромбиками, кружочками и еще разными незатейливыми деталями когда-то богатого орнамента, который помнился ему из детства.

Неузнаваемым стал облик деревни 60-70-х годов нашего времени. Зажиточная жизнь колхозников и совхозных рабочих во многом изменила вековечные представления крестьянина о жилье. В подмосковных селах появились двухэтажные коттеджи, кирпичные дома на одну семью с традиционными тремя красными окнами. Народная любовь к цвету выражалась здесь в щедрых раскрасках фасадов. В новой современной деревне телевизионная антенна на крыше дома давно уже не роскошь, а необходимый отличительный признак жилья, как раньше отличала избу печная труба.

Кстати, о трубах. Газовая плита начинает вытеснять из домов русскую печь. Колхозное крестьянство расстается с традиционной кормилицей, верой и правдой служившей ему.

Как трудно ныне стало называть современные загородные поселения деревнями. Древний смысл этого слова ускользает из памяти, когда видишь ровную улицу уютных кирпичных домов. Подходишь к палисаднику какой-нибудь усадьбы, всматриваешься в облик строения, ищешь в архитектуре черты избы-прародительницы и… с удивлением их находишь. Нет, живучи все же народные представления о жилье, которое должно быть теплым в студеную зиму, прохладным в красное лето.

Может быть, и трудно этак сразу подметить традиционное в украшении фасадов новых домов, но все же есть тут и наличники, и карниз-подзор, а по углам даже выступают ряды кирпичей, напоминая знакомую рубку в обло. Пусть и не развиты эти элементы декора, но все же о них думали, на них тратили рабочее время.

И вдруг в таком современном поселке с изумлением видишь старый бревенчатый сруб. Каким образом он сохранился? Как устоял перед всесокрушающим временем? Причины бывают разными. Если в современной деревне вам встретится деревянная церковь с почтенной датой, то ее сохранность ясна — здание охраняется государством. И все же сруб церкви бывает старше ста лет, а то и более!

В Подмосковье нам известны деревянные церкви и XVII столетия. В чем же дело? Конечно, на общественное сооружение — а в стародавние времена им являлся только храм — шел отличный лес. Да и качество строительных работ было высоким. А подгнившие, обветшавшие венцы заменяли. Следует учесть и то, что зачастую отсутствие печей в деревянных церквах предохраняло сруб от перепада температур, от появления домовых грибков, разрушающих древесину.

Что же мы можем увидеть в Подмосковье? В первую очередь наибольший интерес вызывает дошедшая до нашего времени, хоть и в искаженном виде, архитектура патриархальной крепостной деревни. Ставшие по праву памятниками народного зодчества, эти постройки раскрывают перед нами незаурядный талант народных мастеров, у которых каждая деталь избы полна смысла и сработана с тонким чувством меры и красоты.

Другая группа построек относится к послереформенному времени, начиная с 70-80-х годов прошлого века и восходит к 1920-м годам уже послереволюционной обновленной деревни.

Московская губерния стала своеобразным узлом, в котором сплелись различные формы крестьянского жилища, от северорусских до южнорусских, от восточных, доходящих чуть ли не до Сибири, до западных, простирающихся вплоть до Прибалтики.

В нынешних северных районах Московской области — Талдомском, Загорском, Дмитровском — мы можем еще наблюдать характерные признаки северного жилища типа 'брус', когда жилые и хозяйственные постройки крестьянской усадьбы под одной двускатной крышей располагаются в ряд, перпендикулярный к улице.

В деревнях этих районов встречается также тип жилища, называемый двухрядной связью. Здесь две разновидности планировок: 'кошель' — когда жилой дом и постройка хозяйственного двора примыкают друг к другу и подведены под единую крышу; 'мокрый двор' — когда между жилым домом и хозяйственным двором образуется открытое пространство, не защищенное от непогоды крышей.

В южных районах Подмосковья — Ступинском, Каширском, Серпуховском, Коломенском — планировка усадеб и архитектура изб иная. Усадьбы меньших размеров, им присуща уютность. Дома в деревнях выстраиваются в основном продольной стороной по красной линии улиц, а хозяйственные постройки стоят отдельно от изб. В конструкциях крыш преобладает покрытие 'колпаком' — четырехскатной кровлей. Обычными в застройке являются двухчастные дома: жилая часть и сени; пятистенок — сруб, разделенный на две жилые части рубленой перегородкой. Встречаются и мазанки, дома с полуподвальным каменным этажом, усадьбы с 'поперечной связью', когда сруб жилого дома перпендикулярен к хозяйственным постройкам.

В большей степени сохранились старые постройки в деревнях восточных районов Подмосковья: Павлово-Посадском, Орехово-Зуевском, Егорьевском, Шатурском. Эти земли не были опалены огнем Великой Отечественной.

На востоке Московской области чаще, чем на других направлениях, встречаются традиционные типы крестьянских жилищ. Для окрестных деревень характерна планировка усадьбы 'покоем', при которой хозяйственные постройки образуют с жилым срубом в плане букву 'п', обращенную своей открытой частью к улице.

Подобные крестьянские усадьбы настолько живучи, что они распространяются дальше на восток, вплоть до Горьковской области. В этих усадьбах декоративные приемы в украшении домов восходят к временам Древней Руси. 'Помочи '-консоли, наличники и ставни окон, испещренные замысловатыми линиями и солярными кругами, кружева подзоров, резьба 'полотенца' — ветровой доски, прикрывающей коневую слегу, — все это будто сошло со страниц русских сказок.

Другим предстает перед нами западное Подмосковье. Здесь основным типом крестьянского жилища является пятистенок с различным расположением хозяйственного двора и неизменной трехскатной кровлей. 1941 год огненным дыханием прошел по весям этих районов. Немецко-фашистские захватчики с тупым педантизмом сжигали каждый пятый, третий дом и целые села. До сих пор в некоторых деревнях видны следы войны: оборванная цепь застройки улиц, заросшие травами места сожженных оккупантами усадеб. Лишь проселочные дороги напоминают о планировках когда-то больших деревень.

С развитием сети железных и шоссейных дорог глохнут старинные тракты. Жизнь смещает на другие, перспективные места селения, а там новый быт диктует новые архитектурные формы с использованием современных строительных материалов. Но все же и по западным районам Подмосковья стоит побродить туристам. Кому с болью в сердце вспомнить о войне, самым же юным узнать о ней не по книгам.

Есть здесь и интересные деревни, разбросанные по густым на этом направлении лесам, а если вам доведется пройти по старому Истринско-Рузскому тракту, то невольно вы сравните увиденное с Карелией. До чего здесь дремучи боры и многочисленны малые озерки!

На наших путях-дорогах в поисках образцов народной архитектуры необходимо запастись терпением. Жилые постройки из дерева недолговечны. Изба служит всего лишь двум поколениям крестьянской семьи. Правда, в зависимости от того, из каких бревен сложен сруб, в зависимости от плотности годичных колец и времени заготовки бревен, при хорошей защите сруба от талых вод и осадков изба может простоять и до ста лет. И все же сохранность жилого сруба после пятидесяти и более лет — явление уникальное. Гниение древесины, домовые грибки и беспрерывная работа жучков-точильщиков приводят к тому, что плотницкие постройки за пятьдесят лет жизни приходят в ветхость. А они-то как раз и являются наглядными образцами древних конструктивно-декоративных приемов плотницкого искусства.

Трудно найти теперь в дальних уголках Подмосковья образцы народного зодчества. Близость Москвы чрезвычайно сильно влияет на формирование современной деревни. Появление многочисленных дачных поселков явилось показателем роста народного благосостояния, но в то же время Дачникам нет нужды строить добротно. Летний сезон можно провести в дощатом домике без отопления. К тому же горожанин заинтересован в быстрой и дешевой стройке. Словом, жилье в отличие от крестьянского временное, а коли оно временное, то здесь уж не до наличников и прочих декоративных элементов старой избы.

Можно было бы и не вспоминать о дачках. Ведь и они служат добрую службу горожанам, связывая их с природой. Но эти дачки оказали дурное влияние на современную стройку на деревне. Невольно становится досадно, когда видишь раскрашенные под дачки масляной краской избяные срубы. Старое уходит — этот процесс закономерен и необратим, но вместе со старым не должны исчезать традиции строительного мастерства, заключающиеся в любви к материалу, в умении поставить здание так, чтобы оно радовало глаз и органически вписывалось в окружающий пейзаж.

Так что пристальнее всматривайтесь в облик современной деревни. Под новой раскрашенной обшивкой подчас кроется могучее тело старого елового сруба, под масляной краской дышит живая резьба солнышка на наличниках. И как радостна встреча с чистым родником народного искусства! Это вам еще предстоит испытать.

Социалистическая деревня в корне изменила патриархальный быт крестьянства. Канули в прошлое последние приметы натурального хозяйства. Нет нужды сегодня на деревне заниматься молотьбой, печь хлебы, ткать и прочее. Уже не увидишь в сельском пейзаже крыльев ветряных мельниц, исчезли житницы, бабушкины прялки пылятся на чердаке, а в старом амбаре брошена за ненадобностью седельная сбруя.

Все реже и реже встречаешь приметы старой деревни даже в самых глухих уголках Подмосковья. Пусть. Не жалко. Но с ними исчезают народные постройки, отмеченные мудрой красотой плотницкого искусства. Трудно их сохранить на местах. Новая жизнь диктует новые формы быта. Все реже слышишь на крестьянских дворах звук пилы и удары топора. Уходят в прошлое поленницы дров, такие живописные для праздного глаза, но такие громоздкие, захватывающие территорию вполдвора, штабеля. Ныне вид крестьянского двора становится иным. На месте разобранного навеса, где покоилась трудяга-телега, посажены яблони. Там, где стоял амбар, белой кипенью обливаются по весне вишни. Двор крестьянский превращается в сад с тенистой беседкой, цветочными клумбами и дорожками, усыпанными гравием или песком.

А как же быть с постройками народных зодчих? Ведь они не нужны нам теперь, в современной жизни. Но разве постройки не заслуживают иной участи, чем быть разобранными на дрова?! Нет, они еще послужат нам наглядными образцами ушедших дней старой деревни. В том тяжелом крестьянском труде от зари до зари не угасала вера в лучшую долю, и рождалась под ударами плотницкого топора песня, которую забывать мы не вправе.

Вот отчего появилась идея создать в Московской области, в городе Истре, у стен древнего Ново-Иерусалимского монастыря, музей деревянного народного зодчества под открытым небом, где будут собраны лучшие постройки со всех концов Подмосковья.

Здесь вы увидите крестьянские усадьбы, выстроившиеся на настоящей деревенской улице, с амбарами, банями и всем тем, что составляло уклад жизни на селе. Здесь будут и церкви, рубленные в прошлых веках народными умельцами с выдающимся мастерством и творческой фантазией. Здесь можно будет увидеть длинношеий колодезный журавль и мельничные крылья. Словом, все то давнее, ушедшее, но так необходимое нам в сегодняшней жизни, ибо оно прививает уважение к труду наших предков, любовь к земле, к Родине. Музей начал жить… За белыми стенами монастыря из-за вершин деревьев выглядывает лемешиная маковка церкви из села Семеновского. Вестница далекого XVII столетия, она донесла до нас запечатленный образ красоты здания, каким его представляли и каким его рубили стародавние мастера. Чуть поодаль кряжисто поднимается над воротами рубленый фронтон избы Кокорина из деревни Выхино. Берем кованое кольцо калитки и попадаем в патриархальную усадьбу подмосковного крестьянина начала XIX столетия… По территории музея можно долго бродить, вспоминая страницы прочитанных книг о быте Древней Руси, но даже самый увлекательный заповедник не заменит нам романтики дальних дорог. Давайте проедем по нашей области, чтобы лучше понять, на каком наследии вырос музей в Истре. Каждая деревня, каждое село на нашем пути — это встречи с интересными людьми, потомками старинных плотников-древоделей. Ныне они, наши современники, своим трудом облагораживают родную землю. Новая стройка сейчас на селе. Так окинем прощальным взглядом на наших путях-дорогах уходящие из современной жизни старые избяные срубы и отдадим дань уважения безымянным народным мастерам, творившим и нам наказавшим творить прекрасное.

Северное Подмосковье

Низкий дом с голубыми ставнями.

Не забыть мне тебя никогда,-

Слишком были такими недавними

Отзвучавшие в сумрак года.

Сергей Есенин

Московские вокзалы в выходные дни напоминают растревоженный муравейник. Поначалу теряешься, попадая в людскую круговерть возле касс, табло и электропоездов. Но, присмотревшись, видишь, что все здесь подчинено строгому расписанию. Беспрерывно подходят и отходят поезда. Ощущение такое, будто вся Москва снялась с места и отправляется путешествовать. Отправимся и мы в путь по городам и весям великого Подмосковья на встречу с деревянной Русью, подчиняясь ориентации географических карт на север.

Лосиноостровская, Лось… В этих названиях остановок слышатся отзвуки шумящих боров, окружавших древнюю Москву. Справа по ходу движения от платформы Маленковская к платформе Яуза уходят к горизонту лесные кущи. Это остатки древних подмосковных дебрей, где когда-то видимо-невидимо было зверья и дичи, где и теперь на полянах стоят могучие красавцы дубы, что помнят перекличь охотничьих рожков и взмах соколиных крыльев. А сейчас безбоязненно близ людского жилья разгуливают лоси, застывая на вершинах холмов и задумчиво слушая тишину леса с дальними посвистами электричек и напряженным гудом высоковольтных проводов.

Проезжаем мимо Мытищ, древнего подмосковного таможенного города, где в старину Орали пошлину — «мыт» — с направляющихся в столицу торговых гостей. Но здесь мы не выходим, так как нынешний индустриальный районный центр не сулит нам встречи с деревянной Русью.

Давайте уедем подальше от Москвы. Живут же где-нибудь вдалеке от шумной столицы старик со старухой в избе с резными наличниками, у которых пышет жаром русская печь, а в красном углу светится экран телевизора.

От станции Щелково на местном автобусе, минуя придорожные села и деревеньки с новенькими железными и шиферными крышами, доедем до села Фряноно.

Первые сведения о селе относятся к XVII веку. Известно, что в 1680 году Фряново представляло собой большое село, где была деревянная «шатровая вверх» церковь: «…имелись в ней образы местные, да три царские двери, да два колокола, а книг нет». Любопытно и то, что фряновцы за право иметь на селе церковь были в 1699 году обложены данью в размере «пяти копен сена, да пяти копен жита». Конечно, в нашем представлении этот налог звучит чисто символически, однако запись о том, что в случае нарушения сроков выплаты двери церкви будут запечатаны, свидетельствует о трудности его погашения.

С такими предварительными сведениями о селе мы подъезжаем к Фрянову. С правой стороны проплывает приземистое деревянное сооружение. Успеваем заметить венчающую луковичную главку. Неужели это и есть наша древняя церковь? Сейчас мы наверстаем эти триста метров от остановки и начнем таинство исследования. Поэтому снисходительно окидываем взглядом зашитые дощечками и раскрашенные миниатюрные домики, выстроившиеся напоказ по обеим сторонам крутой улицы к речке Шеренке. Кусты сирени и вишни в палисадниках придают этим домикам милый безыскусный уют.

Автобус, почти задевая за угол сруба, проезжает мимо необычного дома. Мы, пораженные мелькнувшим видением, забываем о фряновской церкви. От остановки почти бегом устремляемся к дому. Не ошиблись ли?! Под № 34 стояла изба, крытая осиновой дранкой с отливающими металлическим холодом венцами сруба и солнышками в завершиях наличников.

Да, время, которое сокрушает камни, здесь отступило. По неведомому стечению обстоятельств изба не пожелала смешаться с новой застройкой и осталась стоять, не отступив ни на пядь от прежней красной линии уличного порядка. Но все же следы борьбы избы со временем остались. Из-за обветшавших и просевших нижних венцов сруб дал крен в сторону шоссе. И хотя завалинка с дощатой обвязкой поддерживает избу, высокий фронтон «тянет» сруб, производя впечатление надвинутой на глаза шапки. И еще со стороны замечаешь, что крыша избы резко обрывается сразу же за сенями. Где же пристройка хозяйственного двора?

Как не заглянуть в такой дом! Однако иногда встречаешь сумрачных, неразговорчивых хозяев, и как-то становится неловко, что докучаешь им своими вопросами. Но здесь нас гостеприимно встретил семидесятилетний хозяин дома Николай Иванович Камин. Это мы уж потом узнали, что ему за семьдесят. Сначала же, как только после нашего стука открылась тяжелая плотницкая дверь, на пороге вырос худощавый человек с приветливым выражением лица, будто он давно нас ждал и вот, дождавшись, приглашает заглянуть в его «историческую хибару». Он так и сказал: «хибару».

Очевидно, на селе Камина выделяли и не раз расспрашивали об истории дома, так что нам почти не приходилось задавать хозяину вопросов. Он сам начал рассказ:

— Прадед в ней жил. Вроде бы она, изба-то, уже стояла. В общем, лет двести будет. А вышку-то и двор во время последней войны на дрова разобрали.

Мы слушаем. Не перебиваем. В уме прикидываем: неужели изба — современница Радищева? Вряд ли. Столько лет сруб не стоит. Но что за корысть Камину вводить нас в заблуждение? Просто уж так повелся счет народный: умер дед — век, умер отец — еще век.

— Вышка и двор под одним коньком были, — говорит, вспоминая, хозяин. И нам ясно, что встает перед его взором изба детства, где знакома ему каждая трещина и сук в бревне, скрип на ходу каждой половицы.

«Ах, под одним коньком…» — мы все прикидываем. Так это же брус — тип жилья, когда «вышка» — холодная летняя комната — и сруб хозяйственного двора располагаются в одну линию с избой. Вот отчего владение под № '34 произвело на нас странное впечатление куцым своим видом.

— Да, да, лет двести будет… — задумчиво подытоживает хозяин. Мы ему не перечим. Не так уж важна для нас дата крестьянской постройки. Главное другое — изба рублена по старым правилам плотницкого искусства, именно в этом ее достоинство.

В старину был обычай при новостройке закладывать монету в нижние венцы левого угла дома. Вот бы найти такую монету — и ясен вопрос. Но изба стоит крепко. В ней живут. Как странно видеть здесь телевизор и магнитофон. Бревенчатые стены затаились за обоями. Почему ж так волнующе действует на нас вид обычной когда-то крестьянской избы, чудом сохранявшейся в селе Фрянове?

Навыки плотницкого искусства, идя с языческой Руси, передаваясь на протяжении столетий из поколения в поколение, достигли к XVII–XVIII векам вершин творческого мастерства. В последующем набор строительных приемов при рубке жилого сруба несколько видоизменился, но без значительных перемен.

Сейчас мы. горожане, просто получаем ключи от готовых квартир, а крестьянину приходилось обдумывать свое будущее жилье еще на пустом месте. Крестьянин должен был знать, что новой стройкой он начинает уличный порядок или продолжает уже построенный ряд домов на селе. Такой осмысленный подход к архитектуре жилища мы видим и в избе Камина, которую теперь можно смело назвать памятником традиционной народной архитектуры.

Сруб избы Калшна, или клеть, как его называли в стародавнее время, рублен в обло. Поднятый пол в избе образует подклет, хотя и не такой высокий, как в северных областях, но все же придающий постройке вид более внушительный, а высокий фронтон избы кажется намного выше плоских крыш соседних домов. Крутой уклон крыши избы Камина прекрасно обеспечивал сброс атмосферных осадков. Слеги — продольные бревна подкровельной конструкции, на которые настилался тес, — выступали на 1 метр 20 сантиметров над окнами и защищали их от зимней пурги и летних ливней.

Под углами основания фронтона располагаются в два бревна консоли-помочи. Они не только служат поддержкой «подкуретной» слеги, но и зрительно необходимы для плавного перехода от стен сруба к кровле.

Подкуретная слега, или третье бревно консолей, служила опорой для «куриц» — еловых корневищ, обработанных в виде крюка. Потом уж, когда мы с разрешения Камина облазили всю избу, обнаружили на чердаке под кровлей на слегах следы от куриц, а вот самих куриц не было. Кровля избы неоднократно ремонтировалась. Хозяин не помнит, крепился ли у него тес на курицах. Не помнит Николай Иванович и старую «черную» печь, что была в избе. Не помнит встроенных лавок и воронцов, на досках которых располагались крутобокие крынки и прочая нехитрая утварь крестьянского обихода. Но то, что не сохранила человеческая память, сумела сохранить сама изба.

Голландская печь, появившаяся здесь в начале нашего века, стены и потолки, обитые фанерой и оклеенные десятками слоев обоев, современная мебель — все это выглядит в избе чужим, будто зашедшим на минуту. Но, обводя взглядом избу, замечаем скрытое под обоями мощное тело потолочной балки-матицы. Как нам мешают эти розовенькие обои! И, словно угадывая наши желания, Николай Иванович показывает ему ведомое потаенное место и отводит от стены бумажный пласт.

Как будто перед нами разверзли завесу времени. Мы увидели иссиня-черный прокопченный потолок и штрабы — следы врубки от воронцов и лавок. Нам этот вид был милее любых палат с гобеленами и узорным паркетом, потому что Эти следы подтвердили наше предположение. Истинно, мы находились в старинной курной избе, Конечно, она не была современницей Радищева, но, пожалуй, ее можно датировать пушкинским временем.

Курная изба!.. Каким далеким кажется тот крестьянский быт. Как не верится, что в этой избе не было печного дымохода и дым наполнял избу, оседал сверху сизой пеленою. И это в то время, когда просторы России уже оглашал пронзительный паровозный гудок! Однако известны курные избы и более позднего времени. Для примера можно вспомнить построенный в начале нашего столетия дом С. Третьякова в деревне Гарь Архангельской области. При сравнении двух изб бросается в глаза маломерность нашей подмосковной, но лесные великаны стали исчезать в окрестностях древней столицы еще в XVIII веке.

Оба дома принадлежат к одному типу — брус и понесли одинаковые утраты. У того и другого нет хозяйственных построек. Но хозяйственные дворы легко представить по аналогии с усадьбами в деревне Гарь и в селе Фрянове, сохранившими их, но утратившими «лицо» старых домов.

Отличительной особенностью северных курных изб является наличие «дымников» в потолке — дымоотводов через деревянные короба с задвижкой, тогда как в Подмосковье так и не усвоили такую конструкцию и выпускали наполнявший избу дым через дверь или окно, создавая невыносимые условия для жилья. Угореть в таких избах было обычным делом. Просто оторопь берет, когда перечитываешь страницы «Путешествия из Петербурга в Москву».

Николай Иванович Камин улыбается. Жмет на прощание нам руки. А мы все не можем избавиться от образов, нахлынувших на нас. Ведь это же он, Камин, представитель четвертого поколения крестьянской семьи, живет в избе, которая в дымной полутьме хранила от холода своих первых обитателей и здравствует ныне, освещенная электричеством, с телевизором и магнитофоном. Правда, хозяин знает, что изба доживает последние дни, и думает о новой стройке, но как необходимо сохранить его дом для музея народного зодчества.

С щемящим чувством отошли мы от избы Камина.

Живо вспомнились есенинские строки:

О красном вечере задумалась дорога.

Кусты рябин туманней глубины,

Каба-старуха челюстью порога

Жует пахучий мякиш тишины.

Мы пошли по селу, вглядываясь в новый облик сельской улицы. Через дом, а то и на каждом доме ярко светились красные пятиконечные звезды. Так фряновцы отметили избы, откуда ушли и не вернулись солдаты Великой Отечественной. Дорогой ценой досталась победа нашему народу. Здесь не был фашист, но, вспоминая другие сожженные деревни и села, невольно думаешь, какой же неизмеримой болью должна была отозваться в сердце солдата каждая пылающая изба, каким гневом должны были загораться глаза советских воинов, видевших на месте родных сел остовы печных труб на пепелищах.

Мы подошли к окраине села, оглянулись и увидели крыши домов, утопающие в сиреневом море. И сейчас, когда мы видели Фряново со стороны, оно поразило нас своим обликом. Проходили над селом годы, столетия. Менялся облик домов, но неизменным оставалось, их расположение на некогда выбранном изволоке берега реки Шеренки…

С чувством недоумения остановились мы перед нелепо выглядевшим сооружением, похожим на большой пожарный сарай. Не хотелось верить, что это неуклюжее строение и есть фряновская церковь. Но восьмигранная ротонда с главкой, вздыбившаяся над сооружением, не оставляла сомнений. Мы подошли к зданию с восточной стороны, и перед нашими глазами возник, напоминая тупой нос дебаркадера, пятигранный прируб алтаря.

Сруб храма был наглухо зашит тесом. На миг нам представился крестьянский парень, озорства ради облаченный во фрак и манишку. Такими нелепыми выглядели здесь пилястры, прикрывающие торцы бревен поперечных стен. На досках пилястр был вырезан цветок, образованный круговыми движениями циркуля. Заколоченные «итальянские» окна с резными наличниками красовались на гранях ротонды. Мы обошли храм, подчиняясь строгой дисциплине исследователей — проверить на ощупь каждую деталь пусть и за глаза бросовой постройки.

Первая удача! На юго-западном углу трапезной обшивка оторвана и из прорехи выглядывают кряжистые бревна. Выступавшие торцы поперечной стены спилены, очевидно, чтобы не мешать тесовой обшивке.

Входим в церковь. Оказывается, пол лежит почти на земле. Этим объясняется приземистость сооружения. Ведь отличительным свойством древних культовых памятников деревянного зодчества всегда была высота и наличие просторного подклета под плахами пола. Видимо, при перестройке фряновской церкви подгнившие венцы просто удалили без замены.

Глаза постепенно привыкают к полумраку. Сквозь щели в ставнях широких окон скупо сочится свет. Следы первоначальных окон искать бесполезно. Растесанные проемы их начисто поглотили. Портальная стена, отделяющая помещение храма от трапезной, вырублена на всю ширину и высоту. Нет, по этим деталям совершенно невозможно понять, какого времени фряновская церковь.

В полумраке храма просматривается редчайший для деревянных церквей Подмосковья прием перекрытия потолка «в небо». К полутораметровому в диаметре кругу сходится лучами каркас, образуя усеченную пирамиду. Каркас забран тесом, обработанным топором. В старину такое «небо» расписывалось.

Итак, найдены следы древней постройки, и это дает нам право верить, что придет черед реставрации и фряновской церкви. Над изволоком Шеренки вознесется шатер памятника народного искусства. С этим образом мы и ушли из Фря-нова, держа направление через поля и перелески на село Душоново. Нет, мы не усложняли свой путь. Нам просто хотелось пройти по этой древней земле, а не ехать автобусом каких-то шесть километров.

Странное ощущение испытывали мы, подходя к Душо-нову. Нам показалось, что, поплутав по лесу, мы возвращаемся во Фряново, до того схожи эти села. Впрочем, схожей была и их история. В прошлом веке оба села являлись центрами мануфактурного производства. Ныне текстильные центры сместились на новые места. Тихой стала жизнь в Ду-шонове- Но до сих пор стоят как монументы недобрым словом помянутому наемному труду полуразрушенные корпуса частного предприятия.

На улицах села выстроились свежевыкрашенные дома. Из распахнутых окон слышна музыка. Ветер теребит пестрые занавески. И здесь в палисадниках буйствует сирень, в садах гуляет яблоневая кипень.

На сельском кладбище в Душонове стоит деревянная церковь. Нет, не ее романтическая ветхость очаровывает нас. Перед нами синтез плотницкого искусства, настоящий XVII век, который не смогли скрыть поздние ампирные одежды. На высоком, почти двухметровом, подклете плывет эта деревянная постройка над кладбищенскими зарослями, сохраняя оптимистический настрой, ярость к жизни своих древних строителей.

Да, время не миновало детище плотницкой артели. И здесь, как и в церкви Фрянова, портальная стена между помещениями храма и трапезной вырублена. Однако размеры ее видны по сохранившемуся нижнему венцу, служившему порогом.

Древние косящатые и волоковые окна в XVIII веке были слишком малы для поместного дворянства. Редко их встретишь сохранившимися на памятниках деревянного зодчества. Не явилась исключением и душоновская церковь. Но ее растесанные окна, ослабив конструктивную прочность сруба, все же сохранили следы подлинных окон, по которым их можно восстановить. К счастью, настоящее волоковое окно мы нашли в алтарной части храма — с северо-восточной грани апсиды лился узкий сноп света.

Душоновская церковь раскрывала перед нами свои поистине архитектурные сокровища. Мы узнавали почерк мастеров в косящатых рамах второго света на южной и северной стенах храма. Истинная удача для реставраторов! Еще бы, Б алтарном помещении сохранился фрагмент древнейшего потолка, забранного «в елку». По следам от врубок исчезнувших потолочных балок можно было предполагать, что подобный потолок перекрывал и основное молельное помещение.

Мы торжественно переступали по плахам пола, словно студенты, попавшие на семинар к известному профессору. Те, кто учился в художественных вузах, помнят, что есть такой экзаменационный прием, называемый у студентов «угадайкой». Показывает вам профессор иллюстрацию, но подпись тщательно закрывает. Вы же должны блеснуть эрудицией и назвать произведение и имя его автора. Так и нас в душоновском храме экзаменовали плотники-древодели. На западной стене храма и в трапезной следы врубок. Что бы это могло быть? Будто спрашивает нас время, будто с хитрым прищуром вопрошает артельный плотник. Ну конечно, это следы от встроенных лавок. Именно лавок. Ведь во времена Древней Руси трапезное помещение не было молельней. Здесь и трапезничали, и судили-рядили, а то и совсем неподходящие к месту слова гремели в этих стенах, когда вскакивали с лавок разгоряченные перебранкой спорщики.

В храмовой же части у западной стены сидели на лавках немощные старцы, кому уж не выстоять было долгую службу. Следы от лавок сохранились и на внешней северной стене храма. Врубки прослеживаются на довольно большой высоте. И опять вопрос: отчего лавки так высоко были устроены? Очевидно, здесь когда-то шла галерея-гульбище.

Что же, пока мы успешно отвечаем на вопросы древнего плотника. Но задаст ли он нам вопрос посложнее? Да, задал самый главный вопрос: а какого типа была душоновская церковь? Запись о ней в писцовых книгах гласит, что она «клетцка», то есть рублен для церкви обычный прямоугольный сруб. Но каково было его завершение? Как будто сам собою дорисовывается к ее современному облику шатер. Но пока нам нечем подкрепить это предположение. Ведь следов на давно переделанной крыше не существует. Здесь еще надо подумать.

Мы вернулись во Фряново и поехали в Загорск, зная заранее, что не встретим на пути больших старинных сел. Ровная лента шоссе летела через бесконечный лес. То был настоящий лес, чистый и светлый, будто кто-то прошелся ранним утром с граблями по его полянам. Дремучий лес — это еще не лес в плотницком понимании. В нем много завалов, прелой листвы и сухостоя. Большей частью дремучий лес не здоров, и не встретишь в нем дерева хотя бы в двадцать сантиметров в поперечнике. По дремучему лесу и бродить неприятно. А эти места радовали глаз светлыми картинами русского смешанного леса, где на околках в хороводе переплелись руками березки с молодыми дубками.

Из Загорска на запад шла полевая дорога к селу Благовещенью. Остался позади посад с уютными домиками, раскиданными на крутых улицах, а мы все шли и шли по пружинистой полевой тропе. Впереди на горизонте темнел лес. Над нашими головами, ввинчиваясь в пронзительную синь, звенел жаворонок. Мы шли на встречу с древнейшим памятником деревянного зодчества Подмосковья. Каждому, кто любит путешествовать, знакомо чувство постоянного удивления, когда на путях-дорогах вас поджидают все новые и новые впечатления.

Мы входили в село Благовещенье, и нам казалось, что время повернуло вспять. Трех столетий отечественной истории с битвами, крушениями, миром и возрождением не было. Стоит, как и стояла, в центре села деревянная церковь, а вокруг нее сгрудились крестьянские избы, образовывая как бы маленькую крепость. Вот так закрыть глаза и увидеть вместо условного ныне забора из дреколья и жердей бревенчатый тын с наглухо заложенными воротами, с зорким оком сторожевого, ощупывающим вас из щели волокового окна стрельницы. Что за путники? С добром ли идут?

Даже количество дворов в сегодняшнем селе Благовещенье совпадало с данными Писцовой книги XVI века. Все те же тридцать изб прожили века. Но конечно, кроме плотницкого храма и двух прудиков возле него, не ищите в обликах домов патриархальных следов. Однако удивительно живуча планировка села. Раз найденная разбивка плана обусловила вековечное существование крестьянских дворов, собранных воедино на плоском холме, выросшем во чистом поле. И отчего крестьяне села Благовещенья вздумали обзаводиться хозяйством вдали от надежных стен Троице-Сергиева монастыря? То ли поближе к возделываемым землям, то ли чтобы быть подальше от вездесущего монастырского ока? Как бы там ни было, стояла уже, как упоминает Писцовая книга, в 1587 году на селе церковь «деревянная вверх», то есть шатровая.

В плане храм обычен. К квадрату молельного помещения с востока прирублен пятигранный алтарь. С запада к храму примыкает прямоугольный притвор трапезной. Деревянные культовые памятники Подмосковья большей частью однотипны и различаются лишь размерами трапезной, которая рубится либо заподлицо со стенами храма, либо по ширине алтаря, то есть несколько меньше ширины основного объема здания.

Первое, что бросилось в глаза при осмотре памятника и что сразу уничтожило большую часть сомнений в его древнем происхождении, это три окна на южном фасаде церкви.

Храм в селе Благовещенье, пожалуй, как ни один из подобных памятников в Подмосковье, сохранил образ сурового средневековья. Мощные косящатые обрамления окон резко подчеркивают волнистую поверхность открытого сруба, израненного, иссеченного в конце прошлого века, когда к живому телу плотницкого произведения прибивали бруски под тесовую обшивку. Вместо оконных решеток колоды благовещенской церкви ощетинились шипами из кованого железа. Вроде бы они и места в проеме не занимают, и потоку света не препятствуют, но поди влезь попробуй! В них что-то даже угрюмое видится. Уж слишком эти пики-шипы откровенны в своей значимости — оградить здание от супостата.

Ни на одном памятнике архитектуры XVII века мы не встретили подобных оконных ограждений. «Отчего же XVII век, когда речь идет о церкви XVI столетия?» — спросите вы. Дело в том, что во всех путеводителях по Подмосковью церковь в селе Благовещенье датируется серединой XVII века. Авторы ссылаются на сообщение Писцовой книги под 1646 годом: «…церковь Благовещения пресв. Богородицы деревянная, вверх шатром…» Сообщение взято из выписок В. и Г. Холмогоровых, которые в начале нашего века собрали и опубликовали исторические материалы о церквах и селах Подмосковья XVI–XVIII веков.

Странно, что авторы не заметили у тех же Холмогоровых первой строки, где говорится, что «село Благовещенское в 1587 г. Московского уезда, стана Радонеж и в Белях вотчина Троице-Сергиева монастыря; а в селе церковь Благовещенья пречистой Богородицы, деревянна вверх, ветха…».

Итак, в 1587 г. церковь уже ветха!

Таким образом, церковь на селе существовала с XVI столетия и, как это обычно бывало, починялась, когда приходила в ветхость.

На северо-восточной стене храма мы увидели косящатое окно, аккуратно устроенное на месте волокового. Подобная переделка совсем иного рода, чем те, которые пронеслись по памятникам деревянного зодчества в XIX веке.

Косящатое окно могло появиться здесь лишь в середине XVII столетия, потому что ни в конце XVI, ни в начале XVII века такие приемы обрамлений оконных проемов не использовались. И если церковь в селе Благовещенье относить к середине XVII века, это будет означать, что древние зодчие стали переделывать окно сразу после того, как воздвигли храм! Нелогично, да и что за нужда?

Как для раннего каменного зодчества характерны щелевидные окна, так и для древних культовых памятников плотницкого искусства типичны узкие горизонтальные проемы волоковых окон. В последующие столетия щелевидные окна каменных храмов растесывали, волоковые же окна деревянных церквей переделывали на косящатые, а позже вместо косяков устраивали каркасные рамы, подобные современным.

Давайте еще раз обратимся к сообщениям писцовых книг. Итак, первые сведения о церкви в селе Благовещенье восходят к XVI веку. Второй раз в Писцовой книге церковь упоминается под 1623 годом, но без описания ее внешнего облика.

В первом сообщении сказано: «деревяина вверх», что является обычно характеристикой церквей шатровых. В третьем упоминании под 1646 годом уже прямо говорится: «деревянная, вверх шатром». В четвертом упоминании под 1684 годом церковь называют уже «деревянна клетцка». Таковой мы и видим ее ныне. Но необходимо доказать, что основу сооружения составляет постройка XVI столетия.

Если буквально понимать первое сообщение Писцовой книги, то церковь в селе уже в 1587 году была ветха. Могла ли она сохраниться до нашего времени? Разумеется, нет. Но что значит «ветха»? Весь ли сруб здания пришел в негодность, или же обветшал только верх церкви? Летописец (а им был дьячок, составлявший клировую ведомость) в такие подробности не вдается.

Но что могло прийти в негодность в первую очередь? Кровля, верха и нижние венцы постройки, наиболее подверженные разрушительному действию дождя и снега. Древние плотники при обветшании сруба именно эти части заменяли. В этом и было преимущество сборной рубленой конструкции. Так с течением времени шатровый храм в селе Благовещенье несколько видоизменялся. К тому же горделивое завершение храма было утрачено после церковной реформы середины XVII века, которая запрещала возведение шатровых церквей, слишком, напоминавших о свободолюбивых вольностях языческой Руси.

Поднявшись на чердак, мы, как бы в подкрепление предположений, обнаружили небрежно сработанную клинчатую кровлю. Бревна были строганы наспех. На них даже видны остатки коры. Да и сама кровля казалась слишком низкой для высокого сруба церкви, хотя и была сделана по всем правилам традиционного народного зодчества. К тому же хорошее состояние под кровельной конструкции находилось в странном несоответствии с обветшавшим срубом, а обычно в первую очередь выходит из строя кровля. По всему было видно, что верх здания появился гораздо позже самого сруба.

Нынешняя колокольня церкви, последний раз переделанная в конце XIX века, не представляла интереса ни своей каркасной конструкцией, ни своим обликом. Но все же, движимые чутьем исследователей, мы поднялись на ее ярусы. И не напрасно. На полу в толще пыли привлекла наше внимание деревянная дощечка. Мы сдули с нее пыль, перевернули, и перед нами, сияя красками яичной темперы, предстал в своей красе фрагмент расписного тябла. Мы смотрели не отрываясь на диковинный узор из листьев аканта и бережно передавали дощечку из рук в руки.

Когда-то в Древней Греции мастер-резчик решил украсить капитель колонны узором в виде непритязательного листа аканта, растущего на каменных россыпях под палящими лучами солнца. Наверно, сомневались его собратья по искусству, видя столь бросовый образец для резьбы. Но произошло чудо! Лист аканта обернулся дивным растением и дал начало пышному коринфскому ордеру, который применяли только для возведения храмов и дворцов. А на Руси ждал своего часа дальний родственник аканта — красноголовый репей. Пришел и его черед.

Листья аканта на нашей дощечке скорее были похожи на зубчатые листья репейника. Да и как могло быть иначе? Свыше сил для древнего русского художника было бездушно переносить узоры заморского растения на свои левкасные доски. И из-под кисти невольно выходил милый сердцу репейник, устоявший под копытами татарской конницы, неповерженный нашествиями прочих басурман.

…Нас звал к себе северный край Подмосковья. Сколько реликтов поджидало нас на дорогах по Дмитровскому и Талдомскому районам! Но это наша догадка. Необходимо было самим проверить зыбкие сообщения краеведов и людей, бывавших там по своим, не относящимся к нашим поискам, оказиям.

Нам говорили, что на речке Веле, проходящей по границе Дмитровского и Загорского районов и впадающей в Дубну где-то близ Вербилок, еще можно увидеть водяные мельницы. Конечно, они, как и ветряки, не действуют, но все же стоят на берегах речонки на исконных своих местах.

Попалась нам в Москве редчайшая книга-«К. Л. Соловьев. Жилище крестьян Дмитровского края. Дмитров, 19130». Этнограф К. Соловьев в конце 1920-х годов скрупулезно обследовал Дмитровский район. Правда, он особенно не выделял избы, отмеченные высоким плотницким искусством, ставя их в один ряд с постройками маловыразительными, чей образ сложился в эпоху проникновения капиталистических отношений в деревню. Но все же в наших руках был весомый материал. О чем же можно было судить по прочтении книги?

В 20-х годах в Дмитровском уезде облив крестьянских усадеб еще сохранялся таким, каким он сложился при резком расслоении деревни в последние предреволюционные годы. Состоятельная часть крестьянства любила строить крепко, рубленные из хорошего леса избы. Их сразу узнаешь по кряжистому виду и показному декору, который был так близок сердцу мужика — скопи дома, если уж собравшего деньги на стройку, так строившегося так, чтобы вся деревня видела его богатство и уважала Силу Никанорыча или Никанора Силыча.

Где же приглянулся сей «богатый» наряд крепнувшему, набиравшему от урожая к урожаю силу сельскому кулаку? Далеко ходить было не надо. Большое умиление чувствовал он, дивясь в уездных городах на личины домов своих мещанско-купеческих собратьев. Вот и выходило, что если претенциозный купеческий домина имел надстроенную чердачную светелку с залихватским обрамлением окна-слуха, то непременно нечто подобное должно быть и у сельского богатея. Но, как правило, чердачное помещение в деревне не использовалось под жилье и становилось архитектурным излишеством, столь чуждым традиционному народному строительству.

Итак, нам предстояло выяснить, что же сохранилось из дореволюционной стройки в деревнях и селах бывшего Дмитровского уезда и ранее принадлежавшего к нему Талдомского района. Ведь после исследований К. Соловьева прошло без малого полвека. Да к тому же огненная коса войны задела эти земли. А о Талдомском районе мы ничего не знали. Нас ждало путешествие. Мы отправились в путь, но прежде решили внимательнее пройтись по старым улочкам двух городов — Дмитрова и Талдома и вглядеться в облик сохранившихся старых домов.

В городе не было нужды в хозяйственных постройках типа амбаров, хлевов. Облик немногочисленных деревянных домов, построенных в начале нашего века, которых более сохранилось в Талдоме, ставшем городом лишь в советское время, явственно демонстрирует те стилевые истоки, которые питали дореволюционную стройку на деревне.

Эта архитектура пренебрегала традиционными народными приемами как в возведении самого дома, так и в убранстве его фасадов. Не имея достаточных средств для постройки каменных зданий, представители мещанско-купеческого сословия тем не менее страстно стремились строить капитальные, «под камень» здания. Образцом считался облик дома хоть и бревенчатого, но обязательно обшитого досками, с. про филированными тягами карнизов, покрашенного — словом, внешне не отличающегося от кирпичного.

Тогда же на смену деревенской манере украшения избы орнаментом, исполненным глухой глубинной резьбой, в провинциальных городах расцвел так называемый псевдорусский стиль, вернее, одна из его ветвей. Поначалу в своих лучших образцах этот стиль как бы отражал формы древнерусской архитектуры. Затем стало размножаться вычурное ажурное сплетение пропиловочной резьбы, заполнившее оконные обрамления. Потребительский угар на безвкусную орнаментику с избытком удовлетворялся образцами, запечатленными на оберточной бумаге широко распространенного мыла фирмы «Боккар».

Принарядить таким орнаментом фасады домов считалось модным и почетным. Поэтому чем большим достатком обладал хозяин дома, тем пышнее распускались на наличниках окон аляповатые узоры. Как здесь не вспомнить прекрасное стихотворение И. А. Бунина, написанное в 1891 году:

Они глумятся над тобою,

Они, о родина, корят

Тебя твоею простотою.

Убогим видом черных хат…

Так сын, спокойный и нахальный,

Стыдится матери своей —

Усталой, робкой и печальной

Средь городских его друзей,

Глядит с улыбкой состраданья

На ту, кто сотни верст брела

И для него, ко дню свиданья,

Последний грошик берегла.

Архитектура псевдорусского стиля, возникшая в провинциальных городах и заразившая село, явилась порождением новых, капиталистических отношений, привнесших в сельское строительство принципиально новые формы.

Нет, не ищите в тех постройках встроенных лавок, голбцев, воронцов и других нужных крестьянину, как сами стены и крыша над головой, атрибутов извечного бытия. Да и сами струганые стены исчезли под цветистыми обоями.

Зажиточная часть крестьянства безоговорочно приняла новый стиль. Дома строились добротные, на кирпичных фундаментах, крылись железом, реже дранкой, оттого и сохранились они, хотя и в небольшом количестве, до наших дней. В свое время К. Соловьев фиксировал среди крестьянских жилищ Дмитровского уезда срубы с самцовыми кровлями, с волоковыми и красными косящатыми окнами, с наличниками, украшенными глухой резьбой солнышек. Что из старины сохранилось ныне?

И мы пошли в путь. Стоит ли говорить, сколько на наших дорогах встретилось разочарований? Те, кто пойдет за нами, не будут повторять наших блужданий. Мы же не жалеем затраченного времени.

Километрах в тридцати на северо-восток от Дмитрова на левом высоком берегу Бели расположено село Ильино. Здесь нам сразу повезло. До Ильина мы только раз покидали автобус, чтобы осмотреть деревню Жестылево, подробно описанную К. Соловьевым, но в ней ничего примечательного для нас не оказалось. А в Ильине нам тут же указали на длинный сарай. Это и была бывшая водяная мельница. Мы взволнованно подошли к ней, глазами жадно ища главное. Где же колеса, когда-то весело пенившие речную воду? И когда нам сказали, что их давно уже нет, а до недавнего времени мельница работала на подведенном электричестве и теперь нет в ней нужды, стало опять грустно. Что ни говорите, а главное в мельнице или ее крылья, или водяные колеса. А это что же, бабочка без крыл!

Не так уж широка речка Дубна, но стремительная и полноводная, будто нарочно создана для байдарочников. Исчезли и на ее берегах водяные мельницы. По тихим омуткам, по остаткам от развалов замшелых бревен узнаешь их места.

Вспомнилось, как мы, путешествуя по Калининской области, все пытались увидеть живые мельницы. Как много ветряков сохранилось в Кашинском районе. Поистине то была мельничная сторона! Но и там ветряки, конечно, не махали крыльями. А знаете, очень трудно передать то чувство, настигающее, захватывающее вас, когда по полям на всхолмьях то слева, то справа возникают застывшие великаны. Они словно одухотворены. При взгляде на них едва ли останется спокойным сердце даже сухого человека, чей взор не простирается далее дел насущных. О, как мы тогда понимали рыцаря Печального образа, который воистину принял их за великанов и пришпорил Россинанта!

Вспомнилась нам и романтичная картина ветхой водяной мельницы в селе Городок. Давно уже не пробегала вода по выщербленному лотку. Давно уже иссохшееся колесо не вспенивало омуток. Да и омуток обмелел. Лишь лягушки звонко шлепались в бочаг, испугавшись наших шагов.

А где-то недалеко стрекотали моторы тракторов, где-то над нами в обозримом небе пролегал воздушный коридор лайнеров Аэрофлота, где-то конструкторы изобретали еще невиданные по мощности двигатели, а здесь окончило свою жизнь мельничное колесо — один из первых моторов человечества. Так не стоит ли поклониться ему и чуть посидеть в раздумье над омутком у отслужившей век кормилицы?..

Мы шли берегом Дубны, направляясь в село Всретьево. Мы знали, что там сохранился памятник плотницкого искусства, рубленный в 1778 году.

На крутом холме, окруженный торжественным кольцом высоких деревьев, стоял бревенчатый колосс. Что-то было недосказанное в облике церкви. Могучий сруб на высоком подклете и маленькая несоразмерная главка с красивым крестом кузнечной работы.

Подходим ближе и восхищенно останавливаемся перед высоко, в два человеческих роста, подвешенной дверью с крепким косящатым обрамлением, украшенной коваными жиковинами и личиной замка. Все ясно. Здесь была галерея. Но отчего непропорционален верх храма? Не шатер ли венчал его поначалу? Если это так, то перед нами уникальнейший памятник. Представьте себе, вдруг в Подмосковье обнаружена родная сестра дмитровской церкви, что на Верхней Уфтюге!

И вот, подсаживая друг друга, взбираемся по рубленой стене к окнам трапезной — от земли до подоконников почти пять метров (да простит нам наше нетерпение местный сторож). Лес, пошедший на стройку, некрупный, 20–25 сантиметров в поперечнике. Торцы бревен обрублены топором — верная примета древности. Это замечаешь по чуть волнистой поверхности обруба.

Мы карабкаемся по южной стене. Нас выручают расщелины в бревнах. Наконец протискиваемся в косящатое окошко и попадаем внутрь. Здесь нас поджидает новое испытание. Под ногами зияет провал в подклет.

Стены и потолок церкви светлы и чисты, словно их перед нашим приходом обтесали. Балансируя, пробираемся по поперечному брусу до лагм. Здоровый вид древесины и ощутимая прочность конструкции успокаивают. Неужели прошло более двухсот лет! Перед нами будто раскрылся театральный занавес. Мы добрались до порога в храм, и тесаные золотистые стены высоко взметнулись вверх.

Нигде не видно ни единого пятнышка гнили. Все так великолепно пригнано друг к другу, будто здесь проходил показ плотницкого мастерства.

Мы оглядываем стены и не видим следов от штраб потолка. Его здесь не было. Стены, уходя ввысь, повторяют наружный объем четверика храма, прорезанного двумя ярусами окон. Далее угловыми парусами разбиваются на восьмерик, освещенный окнами «третьего» света, и сходятся конусом в сумеречной вышине.

Мы переступаем по сохранившемуся полу храма, усыпанному щепками, стружками. То ли здесь была недавно столярная мастерская, то ли использовали светлое, просторное помещение под какие-то другие нужды, но мы до того остро испытывали присутствие плотничьей артели, что казалось, будто мастера, окончив работу, только что покинули здание, не успев еще вымести щепу. Ведь, срубив избу ли, храм ли, оставляли плотники на конец работы отеску внутренних стен «в угол».

На восточной стене храма сохранились лишь остатки каркасного, со следами позолоты иконостаса, но иконных досок, конечно, не было. На южной и северной стенах четверика видны гнезда от трех тябл — каркасных прогонов иконостаса, из храма также выводила двойная дверь. Подойдя к ней, мы отшатнулись от разверзшейся пустоты под ногами. Эту дверь мы и заметили снаружи.

Заглянули мы и в алтарную часть храма. Стены были такие же. Лишь на северо-восточной грани вместо волокового окна, обычно в древних храмах освещавшего «жертвенник», здесь было устроено большое косящатое окно — новые веяния XVIII века.

И все же, отмечая достоинства памятника деревянного зодчества, мы не могли избавиться от двойственного впечатления. Венцы высокого сруба здания, рубленные не из великих сосен, постепенно кверху переходят в бревна средние, а выше даже мелковатые в сечении, что не соответствует величине церкви.

Конечно, нельзя было забывать, что здание построено во второй половине XVIII столетия. Уже к этому времени стал наблюдаться некоторый упадок в традиционном плотницком мастерстве. Но сдвиги в худшую сторону еще были еле уловимы. Пожалуй, неоднородность леса в срубе этой церкви можно объяснить теми трудностями в заготовке бревен, которые наступали из-за неуемной щедрости Екатерины в раздаче земель и угодий выслужившемуся дворянству. Да и подмосковные боры были не те, что ранее. Начиналось интенсивное освоение земель уходящим со службы «вольным дворянством». Плотничьи артели уже не могли «по пригляду» выбирать материал для своей стройки.

Впрочем, наши наблюдения никоим образом не умаляют достоинства памятника народного зодчества в селе Беретьеве. Тем более что, как мы позднее выяснили, в стройке участвовали «пришлые», украинские, мастера.

Сплав двух школ плотницкого мастерства дал интересные решения в возведении монументальных сооружений. Возьмите, к примеру, соседнюю с Подмосковьем ярусную Церковь Вознесения в Торжке, построенную в начале XVIII века. Присущее русскому мастеру стремление придать красоту своей постройке — а по его понятиям, высота являлась синонимом красоты — сочетается в памятнике с характерным южным приемом открытых восьмериков в интерьере. Легкий, изящный храм, вознесшийся над Тверцой, занял достойное место в наследии народного зодчества.

Наш же подмосковный храм в селе Веретьеве построен скромнее, но зато он сохранил редчайшие детали, которые так живо передают мир образного мышления древних мастеров. Великолепные косящатые обрамления окон и дверей с коваными навесами и жиковинами, сохранившими огненные удары кузнечного молота, дверные полотнища, сбитые из трех мощных плах, — все это надолго запечатлевается в памяти, Восстановите еще мысленно несохранившуюся галерею и парадное крыльцо, чтобы художественный образ памятника стал цельнее, законченнее. И конечно, место этому ценному памятнику в новом подмосковном музее деревянного зодчества.

Соседнее с Веретьевом село Стариково еще сохраняет свой старый облик. В живописный вид села с избами, крытыми дранкой, неприятно вторглась уродливая церковь, построенная перед первой империалистической войной.

Среди застройки села мы обратили внимание на дом с так редко встречающимися помочами-консолями, слеговой кровлей и рубленым фронтоном. На глаз сруб избы не казался старым. Но когда мы рассматривали причелины фронтона со скромным орнаментом из насечек и жгутиков и «солнечной» поперечной доской — «огнивой», нам стало ясно, что эти детали крестьянской избы сохранились от ее предшественницы и перенесены хозяевами на новую стройку.

Среди однообразия незамысловатых наличников на некоторых избах села сохранился древний мотив, изображающий головы коней, вплетенных гривами в витиеватый растительный орнамент. Бег пролиловочной резьбы выписывал «коруну» и спадал по косякам наличников. Давно был забыт языческий символ коня-бога солнца, но как прочно сохранилось в народном творчестве его изображение. Крестьянское искусство, затухая, нет-нет да и вспыхивало как смутное воспоминание дней детства, запечатлевалось яркими всполохами на наличниках окон — красном лике избы.

На другой стороне Дубны на фоне дальних гребней лесов стройной вырисовывалась колокольня XVIII века в селе Зятькове, Она свидетельствовала о старинном происхождении села, но мы не нашли там ни одной постройки, возле которой можно было бы задержаться.

Далее, вверх по реке, рассыпались когда-то оживленные и крупные села и деревни. Их дома то забирались двумя порядками на высокий изволок, то, как брошенные из горсти камушки, спадали в лощину. И везде по этим селам стояли внешне непримечательные, но добротные дома, крытые на три ската с неизменной сединой драночной кровли. Избяной сруб, посеребрившийся от вьюжных ветров, долгих осенних дождей и лучей солнца, казался пришедшим из напевных русских сказок.

В этих дубнинских селах редко мелькнет свежерублеными венцами изба. Разве что старый сруб забелеет новой обшивкой, справленной хозяевами скорее для тепла, чем для ушедшей моды. И только вид обширных колхозных дворов с коровниками на двести голов и водонапорных башен, соперничающих со старыми колокольнями, не дает подумать, что попал в край пошехонской старины.

Какова же она, страна М. Е. Салтыкова-Щедрина? Позже мы отправимся по этому маршруту, а сейчас на автобусе проедем от Старикова в город Талдом — оплот деревянной застройки. Вот там-то мы воочию сможем убедиться, откуда пошла пресловутая архитектурная мода, ставшая характерной для облика большинства сел и деревень нынешнего Талдомского района, а в прошлом для всего Дмитровского уезда.

Полстолетия назад Талдом являлся крупным селом. Таковым его центральное ядро сохранилось до нашего времени без заметных изменений, поскольку современная многоэтажная застройка города распространяется на северо-восток и юго-запад.

Немного осталось городов типа Талдома, где в неприкосновенности сохранилась не только планировочная структура, но и весь небогатый набор старых общественных зданий — торговых рядов и купеческих особняков, построенных в кирпиче и этим подчеркивающих свое особое положение в общей деревянной застройке.

Весь старый Талдом состоит из четырех длинных перекрещивающихся улиц, занятых двухэтажными кубоватыми, или, если сказать вернее и образнее, комодообразными, домами. Эти дома, как правило, обшиты тесом с раз найденным и исполненным будто одной рукой украшением — плетеным орнаментом сквозной резьбы.

По карнизам домов проглядывает нечто напоминающее классический архитрав с дальним отзвуком триглифов и метопов, совершенно чуждых народному зодчеству. Обрамление слуховых окон светелок преувеличено до немыслимого барочными формами надстроек, анекдотически схожих с треуголкой Наполеона или с головным убором городничего из гоголевского «Ревизора».

Но, присмотревшись внимательнее, замечаешь едва уловимые детали, разряжающие монотонность впечатления. То покажется на наличниках резной конек, а то и нечто оригинальное, как, например, на окнах дома № 60 по Горской улице. Эти двойные арочные фрамуги окон переносят нас в мир билибинских иллюстраций теремного зодчества. И, как бы подтверждая наше сравнение, на наличниках окон проглядывают остатки полихромной росписи, размытой дождями я временем. Все же легко представить себе яркость голубого, красного, терракотового и белого цветов, когда-то пылавших на фасаде этого дома.

Мы были в Талдоме зимой. Мороз стоял крепкий. Мы стоически переносили его. Было что-то поэтичное в кажущейся стандартной монотонности домов, над трубами которых стояли дымы. Жили мы в гостинице, расположенной в типичном для Талдома деревянном двухэтажном доме с манерной кровлей светелки. В гостинице было хорошо натоплено — мечта всех промерзших до костей путников. Наш номер с высоким потолком был так уютен. И что мы привередничаем, ищем постройки с охлупнями, причелинами, посомами и помочами? Отжили они свое. Народные мастера стали строить проще, больше думая о добротности построек и вольготности жилых помещений.

Живет дальний в Подмосковье город Талдом. Сюда не проложена еще электрическая дорога. Но тем, кто живет здесь, очевидно, так нравятся и этот край и эти дома, теплые в стужу и прохладные в зной, что строят они на старом месте взамен обветшавших домов подобные им жилые хоромины. Такова здесь сила традиции, идущей от здравого практического смысла.

В Талдоме на площади близ торговых рядов стоит кирпичный особняк, облицованный глазурованной «муравленой» плиткой. Он красив, этот купеческий образчик стиля модерн. В таких особняках интерьеры, освещенные зеркальными окнами, всегда просторны и удобно расположены. Ныне в здании размещается экспозиция краеведческого музея.

Здесь мы узнали, что имя города финского происхождения, смутно обозначающее некий хозяйственный дом. Но слово «талдум» есть и в татарском языке. Перевести его на русский можно примерно так: «стой», «устал», «остановка». Как бы там ни было, село образовалось на старинном пути, связывающем Москву с верхневолжскими городами. Вполне вероятно, что и существовал здесь путевой стан, где можно было отдохнуть. Первое документальное упоминание о Талдоме относится к 1677 году. Тогда Кашинская летопись сообщила, что село состоит всего лишь из семи дворов и принадлежит тверскому архиепископу.

Впоследствии Талдом хотя и медленно, но подрастал, и к 1917 году это уже было крупное село, промышлявшее скорняжным и кожевенным делом. В 1920 году Талдом становится городом, признанным центром производства обуви.

В краеведческом музее города, основанном в том же 20-м году, один из залов занят под экспозицию предметов из усадьбы М. Е. Салтыкова-Щедрина в селе Спас-Угол Талдомского района. Усадьба не сохранилась до нашего времени, а село стоит на том же месте, преображенное до неузнаваемости.

На околице села сохранилась церковь XVIII века. Сколько мы ни пытались, будучи впоследствии в селе, разыскать следы от страны Пошехонской, все было тщетно, а когда-то:

«Местность, в которой я родился и в которой протекло мое детство, даже в захолустной пошехонской стороне, считалось захолустьем. Как будто она самой природой предназначена была для мистерий крепостного права. Совсем где-то в углу, среди болот и лесов, вследствие чего жители ее, по-простонародному, назывались «заугольниками» и «лягушатниками», — так свидетельствовал сам писатель.

Ни в селе Спас-Угол, ни в имении матери писателя — селе Ермолине, расположенном неподалеку, к глубочайшему сожалению, не сохранилось домов, связанных с жизнью Михаила Евграфовича. Поэтому вы можете представить себе наше волнение, когда смотрительница музея, заинтересовавшись тем, что мы так дотошно рассматриваем старинные фотографии салтыковских мест, посоветовала нам пойти и посмотреть здесь же, в Талдоме, ныне здравствующий господский дом из Ермолина! Именно этот дом изображен крепостным художником-резчиком на инкрустированной «красными» породами дерева картине, помещенной в экспозиции. Но каким образом сохранилось до нашего времени и в 1926 году было перевезено за двадцать верст в Талдом громоздкое сооружение, состоящее из основного двухэтажного дома о двадцати окнах по фасаду и двух флигелей с башнями?

Мы пошли по адресу, и все оказалось верным. Огромное бревенчатое здание занимает сейчас Талдомский райвоенкомат. Ермолинский дом выдержал схватку со временем, но потерял свой лоск. Исчезли шпили на крышах флигелей, наличники на окнах.

Многое пережил ермолинекий дом, но выглядит еще довольно исправно. Судя по маркировке бревен (перед разборкой сруба бревна венцов метили цифрами, а в древности насечками, для последующей сборки), после перевозки замен в срубе немного. Там, в Ермолине, дом был обшит тесом и, как изобразил крепостной художник, выкрашен в малиновую краску. Теперь обшивка сохранилась только на угловых башнях, а на срубе следы врубок от кронштейнов и подзоров напоминали о былом наряде ермолинского дома.

Мы расставались с ним, твердо уверенные, что со временем этот живой свидетель крепостнического уклада жизни, так мастерски описанной Салтыковым-Щедриным, вернется на свое место и положит начало первому в Подмосковье мемориальному музею великого сатирика. Со временем будет восстановлено и родовое гнездо Салтыковых в селе Спас-Угол. Все эти места и усадьбы великолепно, с исчерпывающими подробностями описаны в 'Пошехонской старине», в «Господах Головлевых», в знаменитой «Истории города Глупова». К тому же в Талдомском краеведческом музее сохранились картины и фотографии, изображающие эти памятные дома.

Сколько же достопримечательных мест в Подмосковье, оставляющих такое сильное впечатление, что и проходящее время не стирает их в памяти. Видно, никогда уже не забыть нам села Ратмина на стрелке у слияния Дубны с Волгой. Ведь именно в таких местах над «вечным покоем» селились первые племена человеческие. Именно здесь после весеннего половодья вымывает на берег предметы древних культур: то черепок чернолощенного горшка, то бронзовое колечко, то стершуюся монету. И вот уже целую домашнюю коллекцию, собранную деревенским сорванцом, показывает нам его мать в крайнем от церкви шестистенке, рассчитанном на большую семью, да улетели дети из родительского гнезда. Ратмино — село небольшое. Всего лишь десяток шестистенков, часть которых поновлена. Большинству из них более ста лет. Особенно примечателен дом № 3 с тесовой кров-лея. Его дверные колоды рублены по старинке, полотнища на шпонках. Дом четко делится на теплую зимнюю часть с русской печью и, через сени, летнюю — холодную. Правда, в холодной половине уже стоит печь-голландка.

В сенях дома, как и полагается по старинному заводу, устроен чулан с косящатыми колодами и кованой личиной замка на двери.

На тулове печи сохранилась скоба. В нее вставлялась лучина. Сохранился еще крепкий рубленый под опечья, или же, как его по-другому называют, «рассадник».

Представьте себе осенний долгий вечер. За стенами стонет ветер, а в избе пышет жаром печь… Помните, как у Есенина?

Я любил этот дом деревянный,

В бревнах теплилась грозная морщь,

Наша печь как то дико и странно

Завывала в дождливую ночь.

Замерло тихое Ратмино при слиянии двух рек, будто специально созданное природой для отдыха от ритмов городской жизни. И как приятно было узнать о решении разместить здесь детвору. Пусть над стрелкой раздаются ребячьи голоса, пусть их гомон потревожит тишину старинного сельца. За Ратмином новая жизнь. И мы наяву видим на косогоре изволока запыхавшегося от быстрого бега подростка, вдруг остановившегося, оглядевшего эти удивительные места и, может быть, впервые сердцем понявшего прекрасное слово «Родина!».

Мы уходили низким пойменным берегом дубнинского притока Сестры к селу Медведева Пустынь. Старинные названия сел и деревень еще сохранились в Подмосковье. Будто тайный от нас смысл содержат они в себе. Местные жители произносят их заученно, по привычке, не вдаваясь в значение, а ведь каждое название имеет свою историю.

Стоял когда-то в древности на берегу Сестры монасты-рек-пустьшь, не богат, не велик. Подобные обители во множестве существовали по лесам, берегам озер и рек Древней Руси. Выбрать красивое место монахи умели, строительного рвения им было не занимать, но не каждой обители везло в благоустройстве. Необходим был сильный покровитель от мира сего.

Так и жила бы Медведева Пустынь, украшая скромными деревянными постройками берег Сестры, не случись в ее истории событие, повлекшее за собою расцвет обители.

В 1553 году по пути в северные монастыри-крепости Медведеву Пустынь посетил Иван Грозный. То ли монахи ему приглянулись, то ли место обворожило грозного царя, как бы там ни было, но после путешествия отпустил московский государь большие средства на постройку здесь каменного собора. Он до сих пор стоит на высоком правом берегу Сестры, напоминая о Руси XVI века.

В 1809 году к собору (монастырь к этому времени не обзавелся достойным покровителем, захирел и был упразднен) перевезли из соседнего села Дорохова деревянную церковь. Она и сейчас стоит поодаль от собора.

Деревянные церкви на рубеже XVIII–XIX веков строились «на каменное дело» и по формам не отличались от кирпичных построек в стиле классицизма. Бревенчатые срубы четверика и восьмерика дороховской церкви обшиты тесом, окрашены охрой, и издалека вряд ли примешь это сооружение за деревянное.

Может быть, до перевозки церковь и содержала в себе нечто от облика плотницких строений XVII столетия. Но естественно, во время сборки на новом месте она приобрела черты господствующего стиля в зодчестве того времени. Ее обшили тесом и снаружи и внутри, лишь косящатые двери с коваными замками напоминали о ее возрасте.

Стоят ныне на угоре три архитектурных памятника: собор, колокольня и деревянная церковь, каждый повествуя о своем времени, а вместе — сохраняя название увянувшей в истории Медведевой Пустыни.

Подъезжая к Рогачеву, мы увидели за поворотом силуэт то ли горы, то ли пирамиды, угрюмо возвышающейся над обозримым миром полей и лесов. Мы узнали его — грандиозный, увеличенный до чудовищных размеров собор Рогачева. Он подавил все село. Улицы села с трепетом обходят по сторонам гиганта, На главной площади Рогачева, довольно просторной, но кажущейся миниатюрной рядом с псевдовизантийским храмом, стоят одновременные две-три земские кирпичные постройки — никчемные кубики, брошенные за ненадобностью возле каменной горы. Если бы не этот храм — яркая иллюстрация архитектурного безвкусья прошлого века, то село Рогачево, пожалуй, даже красивое. Правда, застройка улиц села обычная.

Вернуться в Москву из Рогачева можно по трем автобусным направлениям: через Клин, через Дмитров либо минуя станцию Лобня. Все эти дороги до транзитных пунктов идут по холмам. Леса то подступают к шоссе, то убегают к дальнему горизонту, и тогда перед глазами возникают просторные поля.

Но все же путь на Дмитров более интересен. Всего в двух километрах от Рогачева вдоль старинного тракта вытянулась деревня Подрезково. По обочинам дороги поникли ветвями великие, пожалуй екатерининских времен, ветлы. За ними кряжисто стоят шестистенки конца прошлого-начала нашего века. Возле дома № 26 мы останавливаемся. Вот они, наши любимые солнышки, на наличниках! Как давно мы их не видели, как соскучились по вестникам плотницкого искусства!

На лобовой доске дома красовалась дата — редчайший случай! Будто знал плотник, что когда-нибудь остановятся исследователи перед его постройкой, и чтобы не приводить их в затруднение, он и вырубил на «лобане» — «1884 го…» Буква «д» и твердый знак не выдержали времени и исчезли, обветренные и размытые дождями.

Рубленная из толстых бревен изба делится на теплую, зимнюю, часть и сени. Вход в дом расположен слева, с улицы, справа пристроен хозяйственный двор с воротами. Такую планировку крестьянской усадьбы обычно называют «глаголем», но здесь эта форма неразвитая. Вероятно, хозяйственный двор пристроен позже. Его бревна мелки и как бы случайно оказались под рукой у плотника.

Также случайной кажется на первый взгляд и стропильная крыша. Однако следов спила консолей самцовой кровли не видно. Вероятно, ее и не было.

Замечаем, что сруб избы неоднократно красился охрой. Особенно не жалели краски на наличники. С щедростью крыли по первоначальным водяным краскам масляными. Оттого пестрая покраска свернулась чешуйками и затрудняет чтение орнамента солнышек. А орнамент сложный, отличный от того, что мы видели ранее. Здесь, можно сказать, глубинная резьба на наличниках достигла апогея своего развития: от простого круга — солнечного знака — до геометрического символа.

Возможно, после 1884 года (даты постройки избы) плотники еще украшали на старинный манер наличники. Пропиловочная резьба лучше отвечала легким стропильным конструкциям крыши. И, как бы подтверждая новые для того времени веяния на селе, на фасаде дома до сих пор висят поржавевшие жестянки земского страхового общества.

К сожалению, хозяева, недавно переехавшие в этот дом, ничего не смогли сказать об истинном облике избы, стены которой сейчас обиты фанерой и оклеены обоями, а русская печь давно переложена на голландку.

Еще в 1920-е годы при исследовании жилища крестьян Дмитровского края К. Соловьев отметил: «В Дмитровском районе на всех старинных наличниках, которые мы встречали, везде мы видели один излюбленный мотив — полусолнце с расходящимися лучами».

Но в хорошо иллюстрированной книге этнограф не заостряет внимания на разборе этого типа наличника. Однако на большинстве из показанных им образцовых типов жилища мы видим подобные украшения наличников, и это не случайно. Отмеченные солнечными знаками избы являются примером наиболее логичных, устойчивых типологических форм крестьянского жилища. Правда, эти избы и понесли наибольшие потери. Их возраст тому причина.

За селами Бунятино и Ведернииы (селами тоже интересными) дорога на Дмитров то резко срывается с холма, то круто взбирается на очередную возвышенность. От названия встречной деревеньки мы даже опешили. Абрамцево! Чем же порадует нас деревня со столь знаменитым именем?

Осиновые кровли изб серебрились под высоким небом. Небольшие срубики амбаров, словно грибы, выглядывали на озадках, а сами избы таращили по шесть глаз-окон на проезжающий люд. У крайнего, в сторону Дмитрова, дома удивленно взметнулись барочные брови-наличники. Они очень отдаленно напоминали своих городских собратьев, пышно цветущих на памятниках архитектуры XVIII столетня.

Встретили мы барочные мотивы на наличниках некоторых домов и в Дмитрове. Трудно сказать что-либо определенное о причинах их появления на избах Подмосковья, поскольку наличники с барочными мотивами встречаются гораздо реже, чем наши резные солнышки.

Интересны наличники окон дома № 4 по Советской улице. Первый этаж дома кирпичный. Верх окон второго, бревенчатого этажа украшен барочными волютами. Наличники придают зданию этакую «елизаветинскую» старину.

Подобный декоративный мотив мы увидели и на отдельных домах по Профессиональной улице, но ни в самом городе, ни в окрестных деревнях барочные отзвуки не получили широкого распространения у плотников. Пропиловочная резьба, большей частью в худших вариантах забытой символики, украшает городские дома и сельские избы Дмитровского и Талдомского районов.

И все же никогда не следует поддаваться разочарованию в поисках, ибо на пути вас могут ожидать и неожиданные встречи. Мы подходили к вокзалу, уже простившись с Дмитровом. Как вдруг!.. Огромные солнца проявились на двух калитках ворот дома № 10 по Советской улице. Разве можно было подумать, что в окружении сверкающих плитками фасадов высоких домов нового Дмитрова еще живут резные солнышки? Никогда больше мы не встречали таких солнц. Безвестный мастер вывел твердою искусною рукой четыре великие ромашки на калитках своего дома, символизирующие в народном искусстве вечно сияющее солнце.

Они были равнодушно закрашены зеленой масляной краской. Мимо них, не замечая, проходят каждый день сотни дмитровцев и туристов, а они вот открылись для нас, двух любопытных путников, и откроются так же для каждого, кто пойдет по земле Подмосковья, внимательно вглядываясь в облик старых и новых домов. Пусть иные сейчас заботы и иное представление о красоте, но мы видим ту незримую нить, тот солнечный луч, пронизывающий великое расстояние от избяных солнышек древнего мастера к солнцам в окнах наших светлых, просторных домов.

Проходя по селам и деревням северного Подмосковья, замечаешь, как жизнь идет вперед семимильными шагами. То, что недавно было предметом изучения, в настоящее время становится воспоминанием. Такой для нас оказалась книга К. Соловьева. Ведь еще в конце 1920-х годов этнограф видел такие реликты крестьянского хозяйства, как «шиши» — кострище, выложенное из дикого камня в яме и прикрытое жердевым шалашом-вышкой. Эти почти первобытные сооружения использовались для сушения снопов в бедняцких хозяйствах, которым было не под силу построить овин или ригу.

В наших путешествиях мы не только шишей, но и риг не видели. В 1920-х годах еще можно было встретить в Подмосковье, хотя и не часто, курные избы с топкой по-черному. Мы же только в древней избе Камина во Фрянове заметили под обоями закопченные стены. Б корне изменился внутренний вид изб. Сейчас комнаты деревенского дома мало чем отличаются от интерьера городской квартиры.

Наши наблюдения планировок крестьянских усадеб сел и деревень северного Подмосковья отметили повторы вариантов, получивших типологические названия «брус», «кошель», «глаголь», с незначительными отклонениями от общих схем. Но уловим ли мы с вами разницу в облике народного жилища в Подмосковье на севере и на юге? Не искусственна ли наша схема деления по сторонам света? На это может дать ответ дорога.

К югу от Москвы

За полем снежным — поле снежное,

Безмерно-белые луга;

Везде — молчанье неизбежное,

Снега, снега, снега, снега…

Деревни кое-где расставлены,

Как пятна в безднах белизны:

Дома сугробами задавлены,

Плетни под снегом не видны.

Люди добрые, солнцу красному,

Лику ясному,

Поклонитеся, улыбнитеся

Распрекрасному.

Валерий Брюсов

В Коломенском под холмом тяжело катила хмурные волны Москва-река. На противоположном берегу, где летом наливались силой капустные кочаны, бурели под тающим снегом обобранные кочерыжные комли. Новые дома победно наступали на остатки деревни Курьяново. И деревенские избы сторонились, стыдливо пряча свои ветхие фасады за голыми ветвями кустов сирени и жимолости. Старый мир исчезал также быстро, как таял первый снег от проблесков низкого солнца поздней осени.

И словно наперекор всему, стихиям и времени, над дымящейся лентой реки вознесся ввысь шатер монумента, воздвигнутого великим князем Василием III в честь рождения сына Ивана, будущего Иоанна Васильевича Грозного.

Кто из москвичей не бывал в Коломенском? Кто не поднимал голову, с замиранием сердца следя за бегом белокаменных гирлянд-гуртов по граням шатра?

Архитектурные памятники дворцового села Коломенского хранят память о временах Древней Руси. У их подножий раздавались крики гилевщиков Медного бунта. Их стены помнят пеструю вольницу Ивана Болотникова. Они видели «осьмое чудо света» — деревянный Коломенский дворец. Красавцы-великаны дубы, что тяжело раскинули сени крон возле домика Петра I, проездной башни Николо-Карельского монастыря и башни Братского острога, также помнят расписные терема хором Алексея Михайловича.

Велик был затейливый дворец, соответственно велика была его прислуга. Немалое число плотников, оставленных для нужд дворца, осело в дворцовых приселках, и до ныне сохранивших свои названия: Коломенское, Садовники, Дьяковское. Села Нагатина уже нет. На его месте выросли многоэтажные дома. Пробовали башни Нагатина двинуться ближе к заповедному месту, но их вовремя остановили. Нужна нам в нашей жизни непреходящая красота древнего Коломенского. Пусть, как и прежде, гордо стоит на крутом москворецком берегу вознесенный шатер храма, «строенного вверх на деревянное дело»,

Раньше, до появления новых жилых массивов на южной окраине Москвы, как-то не обращали внимания на коломенские приселки. А когда встал вопрос, быть ли им или уступить место новым микрорайонам, то диву дались, до чего же удивительными оказались эти села!

Нас поразили их размеры. Версты на две растянулась улица домов села Дьяковского. Огромную слободу образует квадрат улиц села Коломенского. Будто не в Москве мы, а заехали за тридевять земель. Идем по Штатной улице в селе Коломенском, а таблички на добротных избах смущают нас. То написано «Большая улица», то «Садовая». Все три названия на одной линии попадаются. Местные жители пожимают плечами: «Вроде Большая…»

А глаза разбегаются при виде замысловатых узоров про-пиловочной резьбы на наличниках с филенчатыми ставнями. Вот довольно искусно исполненная узорчатая светелка с четырьмя столбиками-ножками. Крыша дома от ветхости провисла, и ножки светелки смешно семенят на ветру. А вот и разряженный, как купчиха, пряничный домик-пятистенок.

Украшение домов разное, да и дома разнятся по типу, по образу, словно живые люди. Будьте только внимательными, примечая характерные приемы в стройке, отмеченной плотницким мастерством.

Дом-шестистенок под № 116 глядит на улицу, как и положено ему глядеть, шестью окнами. А три окна одной половины фасада не схожи с другой. Легко понять, что сени с крыльцом объединили под одну крышу два самостоятельных сруба. От более древней избы остались три окна с наличниками, которые украшены огромными солнцами, выполненными в старинной технике глухой резьбы. По углам завершил наличника, вам уже знакомой коруны (то есть, в просторечии, искаженное слово «корона»), расположены накладные подкрылки — напоминающие раскрытый веер дощечки. Больше украшений нет. Мастер ограничился солнечной резьбой, но исполнил ее так искусно, так тонко выявил лучи, что невольно долго стоишь перед наличником, разглядывая поделку.

Здесь мы обнаружили старый дом с табличкой на фасаде: «Суховы, 93».

Изба безвестных нам Суховых образует двухрядную связь с сохранившимся хозяйственным двором — наиболее древнюю из систем планировки замкнутой крестьянской усадьбы. Высокое крыльцо входа в избу располагается за воротами во дворе. Опять же примета замкнутости усадьбы, желание ее владельцев посидеть на крылечке без присмотра чужого ока. Может быть, Суховы были веселые и открытые люди и знать не знали о свойствах планировки своего владения? Да нет, если молодые не обращали внимания, так дед хорошо знал, ладя крыльцо на всякий случай подальше от улицы, на которой не в диковинку было встретить в стародавнее время загулявшего, а то и лихого человека.

Поднимаемся по еще крепким ступеням крыльца и входим в сумрак сеней. Направо вырисовывается заколоченная Дверь в зимнюю половину, то есть основное жилое помещение с русской печью. Налево дверь открыта в холодную, летнюю часть. Венцы бревен в зимнем срубе выглядят постарше. Кровля избы явно переделана позднее на стропильную, До того чужим выглядит зашитый досками фронтон с небольшим выносом крыши.

Торцы сруба прячутся под широкими досками с незатейливым, но исполненным опытной рукой глухим узором. 'Ревна в венцах избы отпиливались при подгонке, оттого-то и необходимо было прикрыть «остатки» по углам, как наиболее уязвимое место при непогоде.

И конечно, на наличниках сияют солнца с подкрылками-четвертями солнц по углам коруны. Как бы ни ставил свою усадьбу коломенский крестьянин-огородник, снабжавший овощами старую Москву, снабжающий в меру сил столицу и сегодня, он не забывал выдолбить на красном месте своей избы солнышко. Народным символом становилось языческое солнце — Ярило. В пору ли житейского неблагополучия, мора и лихолетья, светило оно в мечтах и наяву, согревая душу, оставляя надежду на лучшую долю.

Казалось бы, куда проще изобразить прямой крест. Да нет, не встречали мы его на крестьянских домах, как не встречали ни единого христианского символа. Даже самим не верится. И это в то время, когда жизнь человеческая сызмальства и до смерти была подчинена церковному распорядку.

Через дорогу, сквозь голые ветви фруктового сада, такого сиротливого в долгую московскую зиму, заметили мы иные, непохожие на виденные ранее солярные знаки. Чтобы подойти вплотную к наличникам дома № 78, настойчиво продираемся сквозь заслон вишневых деревьев. Летом за этими кущами ничего не увидишь. На слегка овальных наличниках опять же сияют незаходящие солнца. Это плотницкий знак мастерства, вечно мажорного настроя в искусстве. Здесь солнышки вырезаны настолько изящно, что невольно в памяти возникает образ русской девушки:

Месяц под косой блестит, А во лбу звезда горит…

Сохранившиеся ставенки привязаны на веревочках к гвоздикам в стене и чуть подрагивают на ветру. Их давно уже не закрывают на ночь. Теплотой и уютом веет от побуревшего от времени сруба. А улица влечет дальше, словно страницы старого альбома фотографий.

Каждый хозяин не скупился в украшении своего дома. В конструктивных приемах он скован. Тип избы найден еще пращурами и удобен для жилья. Но в декоре есть где разгуляться мастеровитому крестьянину. Здесь плотник становился художником.

Вот сруб избы под № 71. Сплошное кружево резьбы по уличному фасаду. В глазах рябит. Трудно даже перечесть количество венцов в постройке. Этот пятистенок сразу дает понять, что его владелец был побогаче соседей. Резьба стоила немалых денег или же рабочего времени, если хозяин сам украшал избу. Здесь пропиловочная резьба достигла истинного мастерства. В современных деревнях Подмосковья такие дома уже редкость. В селе Коломенском, вошедшем в черту города, дома будто на музейный показ запечатлели развитие двух техник домовой резьбы. Расцвет глубинной рези сочетается с пышным цветением сквозного пропила.

Убранство дома № 75 поскромнее, но ворота с этакими квадратными углублениями и калитка во двор обильно украшены накладным орнаментом. Оттого и схож облик такой крестьянской усадьбы с резной шкатулкой.

Мы прошли Большую улицу и остановились на углу возле пожарного сарая. В нескольких десятках метров вздымалась вверх вереница белых двенадцатиэтажных домов-башен. Мы стояли на границе старого и нового. В тех высоких домах была горячая вода, газ и мусоропровод. Здесь же на задах изб грудились поленницы дров, а по замерзшему следу можно было угадать, куда хозяева ходят за водой.

Представьте себе на минуту, если вы никогда не жили в домах с печным отоплением, как уставшие после рабочего дня входите в избу и, вместо того чтобы отдохнуть, начинаете топить стылую печь. Мы трижды можем петь гимны русской печи, но сама она, как бы ни была хороша, не топится. Не заменит она современному человеку ни горячего душа, ни ванны. Вполне понятна поэтому радость коломенцев, которые с деловитой поспешностью оставляют родовые избы и переселяются в новые квартиры. Может быть, на пороге при прощальном взгляде на пустую избу у них и защемит сердце. И тогда последний низкий поклон они сделают и русской печи, и матичной балке, основательно державшей потолок, и окнам с филенчатыми ставнями и резными наличниками.

И еще об одной беде старой деревни напомнил нам пожарный сарай. По рассказам старожилов, стояли здесь всегда готовые, в упряжке три пары лошадей-водовозов. На кованом крюке висел пронзительный бронзовый колокол. Но колокол давным-давно снят. Сарай заколочен. А если случится беда, то примчатся в село стремительные красные машины на тугих шинах. Впрочем, не будем описывать дальнейшее. Надеемся, ничего с домами села не случится.

Скоро здесь развернутся реставрационные работы. И тогда посетители дворцового села Коломенского смогут пройти по старинным улицам, заглянуть в избы и дворы крестьянских усадеб и отдать должное народному творчеству.

Сейчас мы шли другой улицей села со странным названием Жужа. Мы слышали в имени улицы звон пил, стук топоров — заготавливали здесь для царского дворца красный тес на кровлю и обшивку, доски для наличников и подзоров.

Пожалуй, мог себе позволить Алексей Михайлович завести с десяток больших пил. Трудно помыслить, что вручную, топором тесали уйму досок, необходимых для покрытия теремов дворца, хотя и обладали древние плотники сноровкой в раскалывании бревен вдоль клиньями. Как-то в Архангельской области нам довелось видеть, как раскалывали солидное бревно целой системой клиньев. Это был процесс тонкий и кропотливый. В наши дни древняя система раскола бревна понадобилась для перевязки колодцев. Из половины бревна выдалбливали сердцевину, особенно подверженную гниению, и затем нарезанные по размеру колоды захомучивали и опускали в колодезные ямы.

Мы подсмотрели удивительно сохранившийся древний способ устройства колодезного сруба. Практицизм народного строителя был продиктован житейским опытом, но в то же время ему не было чуждо и творчество. Над колодезным срубом появилась двускатная крыша, поддерживаемая изящно рубленными столбами.

Существует предание, что имя Жужа носил то ли татарский баскак — сборщик дани, то ли татарский темник — предводитель тысячи, сложивший голову в буйной сече на подступах к Москве. А может быть, название улицы Жужа произошло именно от звукоподражания ходу пилы. Как бы там ни было, а название улицы подтверждало древнее происхождение села.

Разумеется, мы не ожидали в Коломенском встречи с избами не то что уж периода царствования Алексея Михайловича, но и времен «Путешествия из Петербурга в Москву». Ведь жизнь даже одного поколения накладывает на дом свой отпечаток.

По традиции все детали избы имеют для крестьянина даже одушевленный смысл. Особенно с наличниками окон расстаются неохотно, дорожат ими. Часто можно видеть свежерубленые венцы сруба, а наличники на окнах старые, с таким полюбившимся крестьянину резным узорочьем. Но бывает и так: сруб кажется старым, наличники уж точно старинные, оттого и торопятся датировать подобную избу столетней давностью. Так что при виде искусно исполненной резьбы на наличниках окон не спешите определять возраст дома. Наличники — это лишь первая, хотя и самая яркая, примета возраста постройки.

Дом под № 31 выглядел древнейшим в селе. В избе сохранилась русская печь. На дверях тускло мерцали медные круглые ручки. Сами двери были крепки и туго ходили на петлях. Шпонки надежно перехватывали толстые доски. Характерно, что такие двери, без художественных приемов в отделке, называют простыми плотницкими. Внутри избы обои и фабричная мебель подчеркивали новый быт.

Мы уже не удивлялись в Коломенском обилию примет плотницкого искусства, а воспринимали их как должное. Так и дом № 26 нас не ошеломил, а выглядел как вполне логичный акцент в ряду уличной застройки. Аккуратно зашитый тесом, со скромными карнизами, он впечатлял не традиционными наличниками с солнышками, а видом чердачного окна, напоминавшим манерным силуэтом нижегородских собратьев 70-х годов прошлого века.

В Горьковской области коруну иногда называют лобаном. В бывшей Нижегородской губернии сохранилось много изб, украшенных старинной глухой резьбой. Исстари на волжских берегах процветала «корабельная резьба» на расшивах, мокшанах, коноводках — судах парусного речного флота. Но во второй половине прошлого века парусники уступили место пароходам с баржами, и корабельные резчики разошлись по приволжским деревням, где применили свое мастерство в украшении избяных ставен, наличников, карнизов, причелин.

Нечто напоминающее приемы декора нижегородских изб нашли мы в облике этого дома № 26 по улице Жуже в Коломенском. Три окна избы были украшены овальными лобанами с изогнутыми карнизами и несколько необычным мотивом изображения солнышек. Орнамент коруны начинался с простого круга. У каждого плотника был циркуль. И ни один плотник не удержался, чтобы не наметить круг ли, неполный ли круг для будущей резьбы солнцеликого наличника. Так было и здесь. Однако от круга орнамент переходил в веер трехгранновыемочной резьбы, а затем — в широкие лепестки, обрамленные пояском малых кружков, долженствующих изображать звездный небесный свод.

Боковые наличники дома были строже и проще. Они не рассчитывались на парадный показ. Орнамент их, исполненный с меньшим искусством, звучал как отзвук украшения «красных» окон избы.

Но, несмотря на обилие домовой резьбы, все же обшитый досками сруб, крашенный охрой, выглядел обезличенным, а разноцветная окраска всех домов уличного порядка разрушала единство сельской улицы. Кроме того, древние избы давно поменяли свои самцовые из кругляка фронтоны на стропильные крыши под кровельное железо.

Последним заинтересовал нас на улице Жуже высокий на подклете дом под № 37. Его окна казались безмерно большими из-за размашистых наличников с высокой, чуть ли не в пол-окна, лобовой доской. Сложный профилированный карниз, насыщенная резьбой поверхность округленной книзу лобовой доски, даже наглухо крытые масляной краской, сохранили почерк искусного плотника. Что грезилось ему, когда он выдалбливал по заранее намеченному рисунку три солнечных круга, оправляя их пояском круглых выемок-звезд? В ту пору по полям России уже дымила паровая машина, но не вошла она в поэтический мир русского плотника, как не войдет в этот мир и первый аэроплан, и первый автомобиль, все то первое, что рождалось на стыке двух веков, ибо само поэтическое видение русского плотника умирало в лязге и грохоте заводских машин.

Капитализм подминал под себя деревни с их дешевыми людскими руками. Безземельная, безлошадная масса крестьян центральных губерний России, уходя от батрачества, попадала из огня да в полымя фабричного изнурительного труда. Вместо родовой деревенской избы теперь их ждали в лучшем случае кирпичные бараки, разделенные на множество клетушек. В бараках вывешивались строжайшие расписания, вплоть до того, когда ставить самовар, когда ложиться спать, иначе штраф и выселение. «Солнышко» русского плотника закатилось навсегда, не выдержав неравной схватки с беспощадным и всесильным молохом капитализма. Как на чудо смотрели мы на солнцеликие наличники на окнах в селе Коломенском. Их спасло то, что, живя на отшибе, занимаясь огородничеством, коломенцы сторонились шумной, дымящей фабричными трубами капиталистической Москвы. А наши дни окружили бывшую далекую окраину города башнями новостроек. Подошли двенадцатиэтажные дома почти вплотную к заповедному месту и остановились, изумленные открывшимся видом старинного села.

От дома № 37 отходит к дворцовому ансамблю улица Нижняя. Сразу ощущаем, что в прошлом на этой улице стояли самые богатые усадьбы села с обширными двухэтажными домами на белокаменных подклетах с первым кирпичным этажом, с кирпичными же хозяйственными дворами.

«Всего в селе около трехсот дворов было, — рассказывает старожил. — Треть из них зажиточные». Да, строили здесь добротно, по новой моде и средств на украшение домов не ясалели. Глаза разбегаются от обилия пропиловочной резьбы. Она в отличие от глубинной рези не выявляет материал постройки, а растекается по поверхности, словно падающие листья. Так и кажется, что дохни посильнее ветер, и опадет кружевная работа лобзиком как ненужная и наносная.

Но среди этого хаоса дробной резьбы вновь засияли солнцеликие наличники на окнах амбарчика при доме № 17. Крепкий засов со спрятанным за дверью замком наглухо запечатал ставни окна. Только солнышко на лобовой доске наличника было не подвластно кованому засову. Оно будто рвалось на простор заливных лугов Москворечья, храня память о безвестном резчике.

Если орнамент глухой резьбы хочется подолгу рассматривать, сравнивать с орнаментом на других избах, поскольку в каждом из них живет плотницкое «я», то в пропиловочной резьбе, какой бы она вычурной ни казалась, видишь откровенное ремесленничество. Вязь сквозного орнамента подходит скорее к вышивке, чем к рубленой постройке. Впрочем, так оно и было во второй половине XIX века, когда архитекторы ничтоже сумняшеся брали орнаментальные мотивы с крестьянских строчевышитых изделий. Несбыточное желание возродить так называемый русский стиль приводило к ложному смешению видов народного творчества. А крестьянская изба исстари была чужда всяческим ухищрениям. Каждый декоративный элемент ее был органически связан со всей конструкцией. Потеря подобного элемента влекла за собою нарушение не только цельности художественного образа, но и конструктивной прочности всей постройки.

Однако несправедливо было бы огульно охаивать весь арсенал пропиловочной рези. Родилась же эта резьба в народном творчестве и существует поныне. Древний плотник ушел навсегда, но оставил по себе добрую память. У современного хорошего мастера все та же неизбывная любовь к красивой работе. Он не будет вдаваться в теоретические рассуждения «откуда есть пошла» пропиловочная резьба, а постарается вдохнуть в нее душу. Пожалуй, дом № 15 по Нижней улице украшал именно такой мастер. Здесь сквозная резьба не назойлива, не аляповата и придает срубу избы милый, уютный вид.

Другое дело, когда видишь нечто подобное на доминах с первым кирпичным этажом. До того не соответствуют внушительная видимость стройки и легкость ее декора, что стремишься быстрее отвести взгляд и пройти дальше.

Стоит ли гадать, пошли ли бревна от разборки дворца Алексея Михайловича на нужды стройки дворцовых приселков? Очевидно, это было так. Но сохранились ли древние срубы в селе, определить на глаз невозможно. Говорили ранее о так называемом доме Кошкина, существовавшем на Большой улице. Выдвигалось предположение, что кряжистые венцы дома когда-то жили в стенах одного из дворцовых теремов, ибо не было им равных по длине и толщине в венцах других изб на селе. Конечно, мы искали дом Кошкина и вроде бы нашли его место. Да, только место — за ненужным теперь забором была сложена груда безликих бревен. Мы приблизились к ней и с минуту постояли молча, разглядывая врубки, отмечая и достаточную для гипотезы длину и толщину бревен. Но дом ли это Кошкина, а если и да, то отчего должно верить происхождению этих сосновых бревен из срубов дворца Алексея Михайловича?

Усомнившись, мы отошли. Печально, что в нашем деле-реставрации еще так мало научно-технических способов определения возраста древесины. Вот археологи пользуются дендрохронологическим анализом, выявляя на спилах по годичным кольцам возраст, а по культурному слою то время, когда люди срубили дерево. Но в нашем деле этот способ громоздок и не вполне приемлем. Для того чтобы найти среднеарифметический возраст срубов, необходимо представить в лабораторию спил с бревна каждой постройки, а чтобы определить время заготовки деревьев… Вот здесь мы не знали, что нужно делать, ибо только вид одной стены бревенчатого дома задавал нам десятки вопросов. Во-первых, венцы в срубе неоднородны. С течением времени подгнившие бревна заменялись. Во-вторых… И тут же следовало в-третьих, в-четвертых…

Итак, мы могли полагаться на наиболее верный, неподводивший нас способ определения возраста постройки, а именно на архитектурно-художественный анализ. Оттого-то мы могли поверить, что бревна от дома Кошкина хранили память о звоне топоров царских плотников. Но если бревна гораздо моложе, разве это умаляет их достоинство, их очевидное место в лучшей постройке, украсившей бы музей деревянного зодчества?

Идея организации на основе села Коломенского национального архитектурно-этнографического парка должна найти реальное воплощение в облике сохраненных улиц села. Нет ныне дома Кошкина и нет материалов для его восстановления. Никто не обмерил и не сфотографировал дом перед сломом. С тем же равнодушием можно потерять и остальные уникальные постройки села.

Мы не ратуем за сохранение всего безвозвратно уходящего, но коли уж дошел до наших дней мир крестьянского жилища в селе Коломенском, то легче сохранить его для музейного показа, чем перевозить в заповедную зону откуда-то издалека подобные крестьянские усадьбы. Ведь не одно село Коломенское уцелело на территории Москвы. Здесь же по соседству расположено и село Дьяковское.

Мы шли на Дьяковское через деревню Садовую или, как сообщали некоторые таблички на фасадах домов, по улице Новая Штатная. По сути дела, порядок домов в деревне являлся продолжением Большой улицы села Коломенского и тянулся на километр вверх к Каширскому шоссе и далее через переезд еще на километр вниз по склону возвышенности. По ту сторону шоссе часть домов уже была снесена. Остальные ждали своей очереди.

Застройка деревни Садовой, судя по второму ее названию, не отличалась патриархальной давностью. Большие сады по обеим сторонам улицы, очевидно, объясняют название деревни. Да, судьба деревни решена, но один или два дома бывшей деревни можно смело предложить для показа в музее деревянного зодчества.

До сих пор не ясно будущее села Дьяковского. Хотя оно не имеет такого количества старинных изб, как село Коломенское, но три-четыре крестьянские усадьбы заслуживают самого пристального внимания, а особенно планировка села с тремя порядками домов, сходящихся лучами к выдающемуся памятнику древнерусского зодчества — церкви XVI столетия, предтече Покровского собора на Красной площади. Пожалуй, мы не преувеличим оценку усадьбы под № 46. Два дома-близнеца объединены едиными воротами. Рубленные из солидных бревен избы производят внушительное впечатление. Торцы избяных срубов закрывает широкая доска-прибоина с глухой резьбой солнечного диска. По краям доски змеится орнаментальная плетенка. По славянской мифологии, плетенка должна олицетворять бегущие волны. Как солнце, так и вода у славян — символы жизни, но вряд ли вдавался мастер в мифологию. Он украшал свою избу по велению красоты и чаянию лучшей доли. Вспомните русский сказочный эпос. Герои сказок рвутся к царственному Солнцу, особенно удачливые женятся на его дочерях. Большей удачи не бывает.

Так пусть «светит солнце» на наличниках окон! Пусть в зимние хмурые дни, когда так пронизывает ветер, стелющий поземку, говорят резные солнца о несбыточной жизни, где никогда не кончается красное лето.

Орнамент резных солнц на крупных лобовых досках наличников двух домов схож, но на окнах избы слева более замысловат, искуснее в исполнении. По декору видно, что мастер играючи владел сочетанием техник трехгранновыемочной рези с плоской. Его долото шло легко, «отваливая» ненужный материал и выявляя замысел рисунка. До сих пор не сумели зализать ветры изящную грань вихрящегося «луча».

Другие дома села по типу одинаковы, с менее искусной резьбой наличников, но также оригинальной.

Превратить бывший окраинный уголок Москвы в заповедный национальный парк. Разумеется, придется вложить много труда и средств для придания дворцовым приселкам музейного вида. Но стоит ли говорить, что это окупится сторицей? А если позволить себе помечтать и увидеть в Коломенском возрожденный теремной дворец Алексея Михайловича? Думаете, дерзкая мысль? Но ведь есть материалы для реконструкции дворца. Мы знаем и расположение и назначение каждой из двухсот семидесяти его комнат в три тысячи окон. Существует модель дворца. Есть старинные гравюры, запечатлевшие его внешний облик.

Без восстановленного дворца трудно представить нашему современнику теремную Древнюю Русь. Мы имеем культовые постройки того времени, а вот образцов гражданского зодчества у нас экспонируется ничтожно мало.

Итак, пройдя по бывшим дворцовым приселкам, мы убедились, что и в самой Москве находятся исключительно интересные постройки деревянного народного зодчества. Конечно, время не обошло бывшие дворцовые приселки стороной. И если реставрация внешнего вида изб не столь сложна, то восстановить первоначальный облик интерьера гораздо труднее. В самом деле, как мы можем вернуть избе утраченную обстановку, когда от курной печи остался под обоями лишь закопченный потолок, а от воронцов и лавок лишь следы врубок. Вроде бы неизменен традиционный набор предметов в обжитой избе, но при всей кажущейся однородности деталей интерьера они все же различно выверены для каждого дома. Казалось бы, русские печи как две капли воды схожи друг с другом, но стоит только взяться за карандаш и рулетку, как тут же замечаешь разницу не только в размерах, но и в особенностях внешнего вида любой из печей в избах одной деревни, на одной же улице.

Кажущаяся однородность при сугубой индивидуальности — эта черта присуща всему народному творчеству. В который раз нам пришлось убедиться в этом при реконструкции двух мемориальных крестьянских усадеб в Государственном историческом заповеднике «Горки Ленинские».

Из подмосковных достопамятных мест, связанных с именем Владимира Ильича Ленина, наибольшей известностью пользуются Горки Ленинские. Из всех республик Советского Союза, из ближних и дальних стран приезжают сюда люди, чтобы войти в дом с белыми колоннами, уютно расположившийся на крутом холме по-над двумя прудами.

Здесь Владимир Ильич поправлялся после тяжелого ранения, отдыхал, охотился в окрестностях Горок, здесь работал и написал последние свои произведения, здесь умер вождь мирового пролетариата, основатель первого в мире социалистического государства.

Представьте наше волнение, когда мы получили проектное задание на восстановление двух крестьянских домов, в которых бывал Владимир Ильич Ленин: дом лесника Брикошина в деревне Богданове, в котором Владимир Ильич отдыхал после лесных прогулок, и дом крестьянина Шульгина в деревне Горки, где Ленин выступил перед крестьянами.

К сожалению, дом Брикошина не дошел до нашего времени, а дом Шульгина потерял первоначальный облик из-за последующих переделок.

Наибольшую трудность представляло восстановление усадьбы Брикошина. Фотографий мемориального дома обнаружить не удалось. Их просто никогда не существовало, а те, что нам показывали, были сделаны позже, когда дом был уже не тот. Но время нас не ждало. Мы начали исследования для выполнения проекта реконструкции усадьбы лесника. Постепенно, шаг за шагом перед нами возникал вид де-ревни Богданове тех давних и таких близких дней.

С 1920 по 1922 год В. И. Ленин постоянно проводил свои отпуска и воскресный отдых в Горках. Н. К. Крупская вспоминает: «В автомобиле в сентябре и октябре ездили много. Владимир Ильич любил лес, простор и охотно ездил на прогулки, указывая, куда надо ехать. Местность он хорошо знал».

Деревня Богданово была самым отдаленным пунктом автомобильных путешествий по окрестностям Горок. В. И. Ленин вместе с Надеждой Константиновной Крупской, Марией Ильиничной и Дмитрием Ильичом Ульяновыми неоднократно бывал в Богданове. Шофером у Владимира Ильича был С. К. Гиль. Оставив автомобиль у дома Брикошина, группа уходила в ближние леса. После прогулки возвращались в Богданово и отдыхали за чаем в палисаднике перед домом лесника.

После смерти в 1927 году лесника его сыновья обратились в сельсовет с просьбой помочь выстроить новый дом взамен обветшавшего старого. Просьба была удовлетворена, и в 1928 году Брикошиным на месте старой избы срубили новую, разумеется не помышляя сохранить облик мемориального дома.

Новая изба была крыта железом, а вместо фронтона на главный фасад вышло чердачное окно крыши колпаком.

Перед Великой Отечественной войной изба горела, но была починена и не изменила своего облика вплоть до конца 50-х годов. В начале 60-х годов ее разобрали и частично на ее месте и на площадке старого гумна возвели новый кирпичный дом, который и стоит до сих пор под № 8 в уличном порядке.

В деревне Богданово все же сохранились дома — свидетели приездов Владимира Ильича. Из них особенно надо выделить постройки под № 13, 59 и 63. Они послужили нам аналогами для реконструкции дома Брикошина. У характерных односрубных изб изменилась лишь кровля (вместо соломы они крыты толем), но внешний вид открытых срубов, наличники окон и русские беленые печи в избах напомнили нам давнюю деревню Богданово в пору наездов сюда В. И. Ленина.

Порядок домов в деревне образован из трех улиц. Их перекресток сошелся в центре Богданова. Отсюда улицы уходят проселками к Володарскому шоссе, Горкам Ленинским, к бывшему Крестовоздвиженскому монастырю в селе Лукине, ансамбль которого вошел в черту заповедника.

Как мало нынешние улицы Богданова напоминают о том, казалось, столь недавнем времени, когда черный лимузин № 236, приводя в неописуемый восторг ораву босоногих ребятишек, въезжал в деревню. Станислав Казимирович Гиль, пристально следя за неровностями дороги, останавливал машину у неприметной избы лесника.

Современное Богданово расступилось домами в широкую улицу. Асфальтирована не только проезжая часть дороги, но и пешеходные тропы на обочинах. Не рубленые избы определяют сейчас лицо деревни, а кирпичные дома-коттеджи. И затерялись в современной застройке Богданова три старые избы под № 13, 59 и 63, потемневшие открытые срубы которых сохранились со времени приездов Владимира Ильича.

А вот и владение под № 8 — усадьба Брикошиных. На месте клетской избы стоит одноэтажный краснокирпичный дом, новая жизнь преобразила быт некогда захолустной деревни. Нашей же задачей было восстановить частицу ушедшего мира — избу с русской печью, гумном и жердевыми пряслами забора, восстановить точно, с научной подлинностью. Существовал снимок, запечатлевший второй дом Брикошиных, построенный в 1928 году при содействии Н. К. Крупской, но этот дом резко отличался от предыдущего. И все же снимок представлял для нас интерес. На пожелтевшей фотографии слева от вновь построенного дома проглядывал соседний дом Ремизовых, который, по утверждению старожилов, был схож с домом лесника.

Мы увеличили снимок. Теперь была ясно видна правая половина соседнего дома: крытый соломой скат крыши, пристройка обширных сеней с открытым крыльцом, окно, обращенное к сеням, часть рубленого фронтона со слеговой кровлей, чуть поодаль от дома также крытая соломой четырехскатная хозяйственная постройка.

Этих примет было более чем достаточно для определения типа избы Ремизовых. То была двухчастная изба с зимней и летней половинами, с тремя окнами по фасаду не обшитого тесом открытого сруба. И хотя по полученным данным можно было восстановить избу лесника, нам все же хотелось найти более точное свидетельство. Скоро к первым сведениям прибавился интереснейший рассказ сына лесника- Павла Григорьевича Брикошина. Правда, он был 1918 года рождения и не помнил ту давнюю пору, но дом своего Детства, стоявший до 1928 года, он смог описать.

Семья Брикошиных состояла тогда из десяти человек (родители, шесть братьев и две сестры; четверо братьев погибли во время Великой Отечественной войны). Естественно, что столь большая семья с трудом размещалась на зиму в односрубной избе. Летом было проще. Ночевать дети уходили на холодную половину, сруб жилой части был рублен без фундамента, на земляной присыпке. Сени рублены в полбревна (из плах). Кровля дома была соломенной «под щетку». Крыша фронтоном. Перед домом располагался палисадник, где летом пили чай, отдыхали.

За домом была вытоптана площадка для гумна, где обмолачивали зерно. За гумном начинался небольшой вишневый сад, за которым зеленела лужайка и кустились грядки лука, моркови и прочего.

Слева от дома, в глубине усадьбы, стоял сарай. К избе двухрядной связью был пристроен хозяйственный двор, где содержалась скотина. Причем между жилым срубом и хозяйственным двором могла проехать телега.

Чело печи выходило в сени. В избе между тушей печи и стеной стояла деревянная кровать родителей. Полатей в доме не было. Полы дощатые, некрашеные. Потолок также дощатый, но каковы были стены внутри избы — тесаные или бревна оставлены круглыми, — Брикошин не помнит.

В избе, примерной площадью 6X7 аршин, стоял просторный — для обедов большой семьи — стол. По периметру стен располагались лавки.

Павел Григорьевич особенно хорошо помнил вместительный сводчатый, из дикого камня погреб. Очевидно, детские впечатления о таинственном темном подполье, где хранились вкусные вещи, строго охраняемые старичком домовым, надолго остались в памяти.

Мы сравнили рассказ П. Г. Брикошина со свидетельствами других старожилов деревни. Обнаружились расхождения, но в мелочах. Ссылаясь на свои избы, старожилы утверждали, что у Брикошиных стены в избе были гладкотеса-ные. Потолок покоился на двух балках-матицах заподлицо с накатом из пластин (плах). Пол также был не дощатым, а из пластин.

В жителях деревни Богданове мы нашли живое участие, активное желание помочь нам воссоздать частичку канувшего в историю крестьянского быта. Еще бы, их родовая деревня была связана с именем Ленина, и они очень гордились этим.

На наш вопрос, какая же из трех сохранившихся старых изб наиболее близка к облику дома Брикошиных, отвечали всем миром, споря и горячась. Выходило, что изба № 13 чуть крупнее избы лесника, изба № 63 — несколько меньше, а под № 59 вроде бы в самый раз, но утверждать никто не брался.

С охотного согласия хозяев мы начали внимательно изучать эти избы, и здесь нам пришлось непосредственно познать нестандартный мир плотницкого искусства. Казалось, все три избы были схожи между собою, но как в трех сестрах видишь одновременно общее и индивидуальное, так и избы при внимательном знакомстве разнились друг от друга.

Лицо избы — русская печь. Вот она-то и задает определенный настрой дому: чело каждой печи выглядит особо, мы бы сказали — имеет свое выражение. Нам печное чело представляется одушевленным. Мы разговаривали с печью: «Добрый великан, поедающий дрова и отдающий людям тепло, ты сохранил под побелкой тепло рук клавшего тебя мастера. В зимние сумерки, когда на улице завывает вьюга, с каким наслаждением мы протягиваем озябшие руки к жаровому челу. Ты уходишь из нашей жизни. Ты стоишь на пороге, прощаясь с нами. Редко, редко встретишь тебя, проходя по селам и весям Подмосковья. Мир тебе! Ты останешься в нашей памяти, и мы всегда помянем добрым словом у современных отопительных приборов старую добрую русскую печь».

А между тем зримый образ брикошинского дома просился на бумагу. В эскизе получилась изба — родная сестра соседней ремизовской, что проглядывала на старой фотографии. Мы исходили из того, что вряд ли могли быть существенные отклонения при постройке домов в одной середняцкой деревне.

«Дом такой, как этот», — указывая на часть ремизовской избы на архивном снимке, говорили старожилы. И это так утвердилось в нашем сознании, что, уже не сомневаясь, мы выполнили в эскизе подобный вариант избы, подчиненный, по нашему разумению, ритму застройки улицы: крыльцо, как у соседей, справа от избы, хозяйственный двор — слева. И находились мы в этом заблуждении вплоть до встречи с Екатериной Алексеевной Сметаниной, в девичестве Брикошиной.

Наш разговор случился в старой избе № 13 у хозяйки — Сметаниной Анны Михайловны. Екатерина Алексеевна отличалась от предыдущих повествователей необыкновенной зрительной памятью и ясностью мысли. Родилась она в Богданове в 1908 году. А на наше удивление девичьей фамилией отвечала просто: «Родня, только дальняя сродственница». Что ж, у нас целые деревни и села могут состоять из жителей одной фамилии.

— Помню, что машина у Владимира Ильича была черная, — рассказывает Екатерина Алексеевна. — Очень мы дивились на эту машину, оттого и хорошо запомнилась. А дом у Брикошиных обычный был. Меньше этого. Этот-то семь на восемь аршин, а у них, должно быть, семь на шесть аршин.

Хозяйка дома, где шел наш разговор, внимательно слушала Екатерину Алексеевну. Анне Михайловне семьдесят семь лет, но она не была свидетельницей приездов в деревню Владимира Ильича. Впрочем, избу Брикошиных она хорошо помнила и часто дополняла свою родственницу. Ее изба по расположению крыльца и хозяйственного двора как раз отвечала нашему эскизу дома Брикошиных, и мы, показывая рисунок женщинам, ожидали ответа: «Да, такой же был дом Брикошиных». Но Екатерина Алексеевна, бегло взглянув на рисунок, тут же нас поправила: «А крыльцо у них точно такое же, но только не с правой стороны, а наоборот. Сейчас в избе у Анны Михайловны дверь выходит во двор, а вот если вместо двора будет крыльцо, тогда все, как у них, станет».

Трудно сразу отказаться от сложившегося в нашем воображении облика мемориального дома. Ведь и Екатерина Алексеевна может ошибаться. Еще раз переспрашиваем ее, предлагая внимательнее вглядеться в наш рисунок. Но Екатерина Алексеевна решительно стоит на своем.

— Ну проще сказать, крыльцо у Брикошиных к Ремизовым выходило, а двор к соседям справа. Владимир Ильич любил еще с Ремизовой поговорить и выходил к ней с крылечка.

Последние ее слова окончательно перечеркивают наш рисунок. Как же мы не обратили внимания на живучесть традиционной планировки крестьянской усадьбы?! Даже у двух нынешних кирпичных домов, построенных на ремизовской и брикошинской усадьбах, крыльца смотрят друг на друга, как и полвека назад.

— А дома стояли ближе к улице, чем ныне, — добавляет Екатерина Алексеевна. И нам становится ясно, отчего несколько старых домов на Володарском проселке выбежали почти к самой дороге. Новая красная линия застройки отошла подальше от оживленной нынче улицы со снующими автомобилями, мотоциклами, тракторами. Загородились кирпичные дома от неспокойного проселка вишневыми садами, а раньше не было в этом нужды. Не велик скрип тележный.

Приезжайте в Богданове весной, когда вишневый цвет, будто нежданно выпавший снег, покроет сады. Приезжайте и летом, в пору наливающихся плодов. Другой вид у деревенской улицы. Не сравнишь ее с тем пыльным, окаймленным жердевыми пряслами проселком, протянувшимся мимо серых изб и скрывшегося в окрестных березняках.

А березняки остались… Они чуть поредели и подались от деревни. Но пошла и повзрослела молодая поросль. В хорошую погоду, когда оглядываешь из деревни бегущие к горизонту пашни, то у слияния голубого неба с землей светятся белоствольные хороводы берез. Отсюда начинается грибная сторона. Кто из москвичей не бывал или не слышал о сказочном грибном царстве, раскинувшемся в здешних местах? Уходят березняки к Барыбину, Михневу и далее к напевной Оке, чтобы тут, у Каширы, приостановить свой бег и замереть на крутых изволоках очарованными широкими окскими плесами.

А здесь, в пойме меньшой Пахры, живет деревня Богданове. Сумеем ли восстановить доподлинный облик мемориальной избы?

Мы разработали новый проект мемориальной избы и утвердили его во всех высоких инстанциях. Конечно, мы не добивались ювелирной точности при восстановлении облика избы лесника, ибо быть того не может. Для нас важен образ, именно восстановленный образ глемориальной предметной среды.

Возьмите, к примеру, русскую печь. Только печь, не говоря о всей избе. Натурными обследованиями мы выявили закономерность отношения объема печи к пространству жилого помещения. Была подмечена также местная особенность в устройстве печей в деревне Богданове и окрестных поселениях в бассейне реки Пахры. Близость старинных мячковских каменоломен позволила здешним крестьянам делать не только фундаменты, погреба и цоколи изб, но и ладить под печи из белого камня. А в избе № 63 вся печь сложена из циклопических каменных блоков с широкой плитой. Эта печь вот уже почти сто лет служит крестьянскому роду Брагиных. Она обогревала и кормила, лечила и мыла. Нашему современнику невозможно представить, как это можно мыться в узкой пещере печи!

— Еще бы! — рассказывала нам Екатерина Алексеевна. — А я хорошо помню, как мы вдвоем с бабушкой мылись в печи. Жарко натопим. Уголья из печи выметем. Ополоснем. Постелем соломки, и сидишь паришься с веничком.

«Ну и ну!», — сокрушенно качаем мы головами, озирая отверстие печного устья (Часто в деревнях печное устье называют хайлом.) размером тридцать на сорок сантиметров. Каков же был в недалеком прошлом быт крестьян деревни Богданове, если банька с каменкой на усадьбе считалась непозволительной роскошью! Не от хорошей жизни залезал бедняк в эту жутковатую, объемом чуть более полутора кубических метров, пышущую жаром пещеру.

Словом, образ печи в доме лесника для нас определился. Мы знали, как кладут печь. Знали, что только глиной обмазывают кирпичи в печной кладке, ибо известковые растворы пропускают углекислый газ. Старожилы обещали нам, что при нужде, они найдут мастера-печника, который сложит печь для брикошинской усадьбы. Но когда мы завели разговор о таком умельце, который смог бы покрыть избу и сарай соломой, богдановцы пожали плечами. Слишком давним делом казались им соломенные кровли, все мастера перевелись в округе.

Какая солома идет в дело, каким способом ее перевязывают и укладывают на слеги, смутно помнили старожилы и не могли ответить наверное (Следует заметить, что отсутствие такого мастера в Шушенском не позволило реставраторам ввести в генеральный план музея-заповедника «Сибирская ссылка В. И Ленина» ни одной хозяйственной постройки под соломенной кровлей.). Действительно, попробуйте найти ныне соломенные избы. Разве что мелькнет где-либо в глубинках сарай или двор с остатками соломы на крыше, а когда их крыли и как это делалось, никто не помнит. Но, как говорится, слухами земля полнится. И мы однажды услышали от товарищей-архитекторов, что сравнительно недалеко, в Чеховском районе, есть село Ивановское, где якобы до сих пор крыши соломой кроют. Мы отправились туда немедленно.

От железнодорожной станции в Чехове до села Ивановского всего лишь два километра. И мы пошли вдоль берега малой речушки со странным названием Никажель.

По упругой тропе вдоль этой быстрой речки вышли мы к деревеньке Беляево. Когда-то за околицей шумела вода в мельничных колесах. Но от срубов мельниц остались лишь широкие промоины с омутами да столбы свай.

По другую сторону дороги стояли любопытные соломенные под жердь шалашики, прикрывая картофельные погребки. Они так живо напоминали деревенских мальчуганов, играющих в бабки, с картины В. Маковского. Пшеничные волосы, льняные рубашонки, подпоясанные бечевками…

Перейдя речку по деревянному мосту, мы сразу увидели ориентир Ивановского — громоздкий объем краснокирпичной церкви, построенной в селе в начале XX века. Сооружена сия храмина на доброхотные даяния фабриканта Медведева. Им же построена и двухэтажная школа рядом с храмом. На медведевские предприятия в Лопасне нужна была дешевая рабочая сила. Большое село Ивановское в избытке поставляло ее.

Новый быт, новые дома под железными крышами. Срублены они по традиции, с тремя красными окнами по фасадам. Это проверено временем и наиболее удобно для освещения жилой комнаты площадью в среднем 6X7 аршин (около 20 кв. м) и более.

Украшены дома села простыми наличниками без знаменитых плотницких солнц. Облик домов выдает в основном послевоенную стройку. Но, приглядевшись, замечаем, как из-за свежевыкрашенных фасадов то здесь, то там выглядывают желтые с серебристым отливом крыши амбарчиков, сараев… И вдруг в глаза бросилась высокая соломенная кровля над большой избой!

Значит, еще живы умельцы! Еще не забыли секретов старинного ремесла. Каков же он, этот мастер? Какова его речь? Чем живет он в нашем мире реактивных лайнеров и всепронзающих лазерных лучей?

И вот мы уже возле самого дома, с любопытством разглядываем плотные ряды с любовью уложенной соломенной кровли. По планировке дом обычный, трехчастный, то есть состоит из теплой избы и холодной клети, объединенных сенями. Окна холодной половины обрамлены простыми наличниками с широкими лобовыми досками, но резьбы на них нет. Зато на окнах теплого жилья расцвел легкомысленный орнамент пропиловочной рези.

Крылечко также крыто соломой на два ската. Войдя в Дом и познакомившись с хозяйкой, жадно разглядываем избу внутри. Но ничего примечательного из арсенала народного творчества не видим. Русская печь переложена и совмещена с плитой. Стены оклеены обоями. Городская мебель. Если бы не печь, и не примешь эту комнату за деревенское жилье.

— Кто же вам такую крышу сделал? — спрашиваем у хозяйки.

— Да вот сосед напротив. Матвеев Иван Михайлович… Торопливо попрощавшись, мы вышли из избы и тут же увидели у противоположного дома в белой рубахе самого Ивана Михайловича. Оказывается, он давно заметил наши фотоаппараты. Мы зашагали навстречу, с удивлением отмечая, что крыша его дома была все-таки железной.

Иван Михайлович оказался человеком общительным, радушным. Он живо начал рассказывать о своем увлечении соломенными кровлями. Крышу он сделал соседке еще лет двадцать назад, а недавно лишь подновил верхние два ряда соломы.

— А что ей, крыше, сделается. С соломы как с гуся вода, — ответил мастер на вопрос о прочности соломенной кровли. — И не стоит понимать, будто от бедности кроем мы избы соломой. Дело в том, что зимой под соломенной крышей теплее, а летом — прохладнее.

Показал Иван Михайлович и свой инструмент — щетку, очень похожую на рифленый рубель для выколачивания белья при стирке, но только с ручкой в центре оборотной стороны. К торцу щетки был прилажен металлический гребень. Им-то и разглаживал мастер укладываемые на крышу ряды соломы.

К Ивану Михайловичу перешло увлечение соломенными кровлями от деда. Знал мастерство и его отец, но он давно погиб, еще в первую империалистическую. Сам же Иван Михайлович 1914 года рождения, инвалид Великой Отечественной. До настоящего времени работал в колхозе шофером (и это с протезом!), но не забывал соломенные кровли и с радостью брался за такую работу, когда его по старой памяти просили односельчане. А свой дом перекрыл все-таки железом. Отчего так?

— Это наш колхоз выделил мне железо как фронтовику-инвалиду, иначе и свой дом покрыл бы соломой. Но поди попробуй нынче ее разыщи! Ведь не всякая солома пойдет в дело. Издавна для крыш брали только ржаную солому и только серпом убранную. А машина ломает ржаной стебель, не о соломенной же кровле думает комбайн, — смеется Иван

Михайлович, а потом добавляет: — А в наших окрестностях рожь почти не сеют. Колхозы в основном животноводческие и свои поля засевают клевером и люпином.

Да, не столь уж часто Ивану Михайловичу приходится брать в руки свою щетку. Мы благоговейно передаем ее из рук в руки, стертую, но еще годную к делу. Теперь нам зримее стал образ соломенных кровель, называемых по разному из-за разности техник: «под щетку» и «под жердь».

Мы нашли мастера, который поможет воссоздать мемориальную избу, в которой не раз бывал В. И. Ленин. Иван Михайлович согласился, не стал ссылаться на фронтовое увечье. «Для такого дела я новую щетку сделаю. Как же, как же, в самих Горках работать», — говорил он, заметно волнуясь.

Действительно, разве мог ожидать народный умелец, что понадобится его редкое ныне мастерство для ответственной работы в Государственном историческом заповеднике «Горки Ленинские»!

Реконструкция дома крестьянина Шульгина в деревне Горки разительно отличалась от нашей работы в Богданове. Дом Шульгина был одним из двух пятистенных домов, крытых железом, на всю растянувшуюся вдоль Каширского большака деревню. Сам Шульгин перед революцией только назывался крестьянином, он уходил на отхожий промысел в Москву. Его дом стоял на краю деревни, и из небольшого приусадебного фруктового сада открывался вид на окрестные леса и поля.

Давно уже вошел сильно перестроенный впоследствии дом Шульгина в современную застройку поселка. Каширский тракт обернулся быстрым шоссе. Летят вдоль ухоженных домов поселка автомобили, а когда-то…

9 января 1921 года по приглашению крестьян деревни Горки в доме Шульгина выступил с докладом о текущем моменте В. И. Ленин. Доклад продолжался около двух часов. Владимир Ильич рассказывал о международном положении, о решениях VIII съезда Советов, о плане электрификации страны. Затем Ленин ответил на многочисленные вопросы крестьян.

Тогда же у Владимира Ильича возникла мысль провести в деревню Горки электричество из бывшей усадьбы Моро-зовой-Рейнбот. Ленин взял на себя контроль за осуществлением этого замысла, и с его активной помощью к июлю того же года деревня была электрифицирована.

К сожалению, дом, в котором выступал В. И. Ленин, не дошел до нашего времени. Две существенные перестройки — в 1935 и 1957 годах — не только изменили его облик, но и не сохранили основных архитектурных элементов постройки. От старого дома, построенного еще в 1912–1913 годах, остались лишь оштукатуренный с западного фасада цоколь белокаменного фундамента, двупольные (двустворчатые) филенчатые двери, два наличника на нынешней северной террасе да еще часть карниза с северо-западной стороны главного фасада существующего дома.

Помимо многочисленных описаний памятного вечера сохранилась фотография мемориального дома, снятого с юго-западного угла усадьбы, то есть со стороны Каширского шоссе. Снимок был далек от совершенства. Негатива не было. Но бережно сохраняемая любительская фотография все же давала возможность с определенной точностью произвести реконструкцию дома.

Большим подспорьем для нас оказались частые встречи с младшим сыном Шульгина Василием Васильевичем. Он хорошо помнил дом и усадьбу 1921 года. В ту пору ему было тринадцать лет.

В последующем Василий Васильевич, оставшись хозяином дома, сам занимался его переделками и, довольно-таки основательно разбираясь в плотницком деле, смог подробно рассказать нам, каким же был дом в те далекие годы.

Усадьба Шульгиных была достаточно обширной (примерно 30 соток) и принадлежала к середняцкому хозяйству. На территории ее помимо жилого дома располагались рига, сарай, баня, около двенадцати ульев, кусты черной смородины, небольшие яблоневый (примерно восемь деревьев) и вишневый сады. Перед жилым домом находился палисадник, отгороженный от большака забором-штакетником.

В начале строительства дома была рублена одна клеть. Через год к ней прирубили вторую и, очевидно, тогда же к образовавшемуся пятистенку пристроили сруб хозяйственного двора. Жилой сруб покрыли железом, окрашенным зеленой краской, сруб двора — соломой под щетку.

Стены открытого жилого сруба, рубленного «в лапу», были установлены на бутовом фундаменте с белокаменным цоколем. Углы сруба зашили вертикальными тесинами-прибоинами. Снаружи дом выкрасили охрой.

На крыше главного, западного, фасада на Каширский большак выходило два слуховых окна. Протяженность дома составляла 20 аршин (14 м 20 см).

Помещения дома делились на летнюю часть, далее через сени — на первую комнату, разделенную перегородками на кухню, где стояла русская печь, обращенная челом ко двору, на прихожую и спальню. Вторая комната была равна по площади первой (7 X 7 аршин). Здесь и произошла встреча крестьян с В. И. Лениным.

Мы мысленно восстанавливаем рассказы Василия Васильевича Шульгина. Будто тогда вместе с ним, подростком, осторожно переступаем по свежевымытым некрашеным половицам пола, чтобы забраться на печь и, не путаясь под ногами у взрослых, слушать и слушать эти такие взрослые, сразу непонятные, но захватывающие дух уверенные горячие слова о близкой будущей жизни. Какая она будет, эта жизнь, вряд ли представлял себе подросток, но то, что она будет иной, необычной, это он понимал, вглядываясь в знакомые лица своих деревенских, стараясь запомнить лицо человека, имя которого всегда слышал вместе с именем республики рабочих и крестьян.

В комнате у стола с точеными ножками стояло пять венских стульев. Владимир Ильич, раздевшись, подошел к столу, опустил раненую руку на круглую спинку стула. Двадцатилинейная керосиновая лампа «люкс», подверченная на полную мощность (для такого важного дела не жаль керосина!), висела над столом, и Владимир Ильич чуть щурился, оглядывая напряженные лица крестьян, рассевшихся на внесенных в дом лавках.

Круглая железная печь с неподходящим к данному собранию прозвищем «буржуйка», дышала жаром, и странно, ничегошеньки не понимая, что творится на грешной земле, взирали из красного угла лики святых. А в комнате перед мысленным взором каждого вставала молодая Республика Советов. Ей был нужен хлеб и уголь, ей был нужен электрический свет и еще многое другое, что не поднимешь врозь, ибо для этого нужна великая сила — союз крестьянства с пролетариатом.

Всю эту обстановку, или, как говорят архитекторы, предметную среду, необходимо было воссоздать для заповедника. Постепенно, будто прокручивалась назад кинолента, облику мемориального дома возвращался его первозданный БИД. И недалеко время, когда посетители смогут подняться по крыльцу, пройти сквозь подлинные двери и войти в комнату, освещенную керосиновой лампой. И тогда станет ощутимо ясно, как далеко ушла деревня Горки от той поры становления новой жизни, когда кружили голову мечты об электричестве и тракторах.

Государственный исторический заповедник «Горки Ленинские»- это не только мемориальные объекты, но и взятая под охрану окружающая природа с лиричной полноводной Пахрой, с чистыми березовыми лесами, со стройными соснами, высоко взметнувшими торжественные кроны, с полями и окаймляющими их околками молодой лесной поросли.

В заповедную территорию попадают и все ближайшие деревни, побывать в которых очень интересно. Ведь здесь сохранилось много домов — свидетелей тех далеких 20-х годов, когда пробуждалось крестьянство к новой, невиданной жизни.

Близ центральной усадьбы Горки вниз по течению Пахры расположилась на крутом берегу деревня Старое Сьяново. Дорога к деревне идет резкими перепадами, раскрывая на долину Пахры живописнейшие виды. Особенно хороша даль в сторону станции Ленинская. В мареве морозного воздуха будет чуть заметен высокий шпиль вокзала. Там, поодаль от мемориального комплекса, сохранилось до наших дней деревянное здание вокзала станции Герасимове. С этой станции в последний путь отправился траурный поезд. В холодный январский день 1924 года жители окрестных деревень прощались с Владимиром Ильичей Лениным.

Дорога в деревню тяжелая, круто берущая вверх. Но только нам открылись первые дома деревни, как мы тут же забыли про усталость. Дом под номером 8 принадлежал Н. П. Кутихиной, но хозяйки дома не было. Мы, пожалуй, набрели на самый древний дом в Ленинском районе. Рубленая изба настолько обветшала, что ее пришлось обмазать глиной и побелить наподобие мазанки. А в сущности, перед нами стояла изба с традиционной трехчастной композицией. Ее кровля, видимо, не раз переделывалась и не представляла художественного интереса. Самым главным в этой избе являлись ее наличники. Они как бы передавали нам чистую мелодию народного искусства. Рисунок наличников был таким четким и правильным, что казалось, будто не плотник их ладил, а ювелир.

Мы уже видели в Коломенском щедрый набор образцов глухой резьбы. Но здесь встретили настоящий праздник мастерства безвестного умельца. Если бы произведениям резчиков присуждать места, то этот наличник был бы, без сомнения, первый во всем Подмосковье. Сложность его резьбы подчеркнута строгими крестообразными знаками по углам лобовой доски. Но так сияют плотницкие солнца символом благополучия и счастья, что не остается места раздумьям о причинах появления суровых нот в общей мажорной композиции безвестного автора.

У Н. Лескова в его знаменитом сказе о тульском Левше в последней главе написано: «Собственное имя Левши, подобно именам многих величайших гениев, навсегда утрачено для потомства…» А жаль, очень жаль…

Обходим избу и за крыльцом на окнах холодной клети видим другие наличники, более простого сочного рисунка, состоящего из одного полукружия солнечного диска с широким выемом рельефа.

Дом оказался уникальным. А мы и не надеялись увидеть нечто подобное вблизи от центральной заповедной усадьбы. Впоследствии в южном Подмосковье мы таких изб не встречали.

Мы заходим в соседний дом № 10 к Егорову Степану Степановичу. Его дом аналогичен кутихинской избе, но наличники украшены витиеватой пропиловочной резьбой нового архитектурного направления 10-х годов XX века.

По выходе из деревни попалась нам на глаза еще мазанка, почти украинская. Действительно, юг в такой близости от Москвы уже четко влиял на облик селений.

Ниже по течению у деревни Новлинское река Пахра с шумом перекатывается через порог. Здесь ее перегораживает плотина. Вот и маленькая несудоходная Пахра работает с большой пользой для окрестных хозяйств. И сравнить нельзя эту плотину с мощью гигантов советской индустрии, но Новлинская электростанция была одной из первых, и в этом ее заслуга.

В деревне мы увидели дома почтенных возрастов, но не столь уж древние, все больше начала нашего века. Прорезные гуськи стройными рядами поддерживают свесы четырехскатных кровель, отбрасывая причудливые тени на зашитые вагонкой стены домов. Утомительное однообразие вроде бы разнообразных прорезных наличников. Каждый раз думаешь найти в них новый мотив, а отходишь, внутренне досадуя. Но вот мы подошли к дому № 23 и сразу угадали под обшивкой основательно рубленный сруб большого шестистенка.

Мы вошли в дом и познакомились с хозяйкой Лапшиной Марией Сергеевной. Высокие и просторные комнаты. Гладко-тесаные стены. Потолки из массивных плах, забранных между двумя матичными балками с искусными калевками по краям. Большая печь с кафельной стенкой, обращенной на «чистую», жилую половину.

Обычно в сени ведут двери с низкими косящатыми колодами, а здесь они высокие и широкие. Через сени мы попали в холодную часть. Она, как и полагается, без печи, с тремя окнами. Да, рублена изба капитально.

— А раньше еще и хоздвор был на всю длину дома, — вспоминает Мария Сергеевна. — Амбары, житница… Все на дрова во время войны пошло.

Обшивка сруба — дань моде — снижает выразительность постройки. Ее суховатый облик подчеркнут такими же суховатыми наличниками с небольшими солнышками, охваченными фронтончиками. Подобный шестистенок, развернутый вдоль улицы с двухрядной связью хозяйственного двора, — типичный представитель старой застройки южных районов Подмосковья.

От Новлинского Пахра поворачивает на северо-восток. Как-то вдруг ее левый крутой берег становится пологим, и вдали на правом берегу открывается высокая колокольня церкви в Колычеве. Наш путь к древнейшему селу проходит через деревню Чурилково, где, кроме одного, похожего на дом Лапшиной, жилья, мы не замечаем примечательной стройки. Зато отсюда открывается великолепнейший вид на древний памятник архитектуры в селе Колычеве. На высоком берегу Пахры вот уже триста лет без малого стоит белокаменный храм.

Больше древностей в селе нет. Мы прошлись по трем его улицам, выходящим к реке, к белокаменной церкви с красивыми наличниками, напоминающими морские раковины. Вспомнили историю села Колычева, которому вместе с соседней на той стороне Пахры деревней Шестово при Екатерине II был даже дан статус города, названного Никитском. Но все же Пахра не была той рекой, где, кроме Подольска, мог бы быть еще город, и вскоре Никитск упразднили.

Ныне село сплошь новое. Красиво выкрашенные мягкими пастельными тонами его дома облицованы керамзитовыми плитами, а вот прообраз изб они все же сохранили. Те же три окна по фасаду, а у некоторых окон устроено даже нечто подобное наличникам.

Через Пахру к деревне Шестово был перекинут мостик. Река продолжала разделять два населенных пункта, которые давно живут по соседству друг с другом и, пожалуй, не считают реку границей между собою. Состоит деревня Шестово из одного довольно-таки протяженного уличного порядка домов.

Мы как-то нехотя прошлись вдоль долгой улицы, не ожидая встречи с народным творчеством. И, выходя к околице, снисходительно покосились на утлую избушку, вросшую в землю. Но у этой неказистой с виду избенки под № 33 оказались прекрасные наличники с глубинной резьбой плотницких солнц. Правда, лучи были покрыты густым, чуть ли не в палец толщиной, слоем голубой масляной краски. Закрытые наглухо ставни окон свидетельствовали об отсутствии хозяев.

Такие двухчастные избы — жилая комната и сени — яркие памятники бедняцкого уклада дореволюционной деревни. Они скромны, но по-своему гордо поглядывают оконцами на дорогу. И здесь нам стало ясно, что при создании музеев народного деревянного зодчества напрасно мы забываем об этих бедняцких избах, а гонимся за большими домами, удивляющими нас плотницким мастерством. Верно ли? Так-то уж русская деревня состояла из шестистенков и пятистенков? Так ли уж по всем наличникам гуляла затейливая резьба? Порой в жизни и не до резного коня-охлупня на крыше. Рад будешь и обычной, простецкой избе.

Посмотрите, как милы эти скромные избы. Нет, они не убогие были! Народный строитель органически ощущал масштаб постройки, ту мерку, что отличает истинное произведение искусства. Да, искусства! Это не громко сказано, ибо к каждой вещи из предметного мира, ее окружавшего, мастер относился творчески, образно решая свое произведение; будь то сама изба или простая деревянная ложка.

От Шестова рукой подать до бывшего Лукина монастыря. Громада его собора розовеет в морозной дымке. Суждена собору и краснокирпичным стенам монастыря новая жизнь в Государственном историческом заповеднике «Горки Ленинские». Снова над собором, господствуя над просторами полей и березовых лесов, забелеют его пять глав, которые когда-то служили ориентиром на охоте Владимиру Ильичу и его спутникам.

От монастырского холма раскрывается живописнейшая панорама окрестностей. На юге, через Пахру, видна высокая колокольня в селе Колычеве, восточнее едва различимы избы деревни Куприянихи, а севернее, через долину, видна кромка березняка. Из того леса, охотясь вблизи от лесных местечек с трепетными для охотничьего сердца названиями Можжевеловая поляна и Горелый пень, и выходил Владимир Ильич с братом Дмитрием Ильичей. Перед ними возникало широкое поле и над всем матово светились под солнцем белые главы монастырского собора. Тогда охотники забирали вправо и направлялись в сторону Горок.

Поистине лирична природа южного Подмосковья. Спокойные, задумчивые речки, в которых летом отражаются плакучие ивы, а с высоких песчаных крутояров опрокинуты в воды кроны великанов сосен. Зимой же эти речки не угрюмы, а уютны и тянут к себе на чистый лед звонкоголосую детвору.

Пахра, Рожая, Лопасня… Что громкого в этих названиях? А с ними связаны великие имена в нашей культуре. Л. Н. Толстой, П. И. Чайковский, А. П. Чехов жили и творили на их тихих берегах, запечатлевали в своем творчестве каждый по-своему напевные пейзажи этих мест.

В прибрежных деревнях почти не сохранилось черт прежнего облика крестьянских построек. Время неумолимо диктует свои законы. Новый быт колхозных и совхозных поселков тяготеет к современному комфорту. Нередко среди полей видишь группу блочных, а то и кирпичных пятиэтажных домов — этакие микрогородки с собственной теплосетью и прочими атрибутами коммунального хозяйства.

Процесс влияния города на деревню начался давно, еще в капиталистической России. Тогда оно было чуждым селу и большей частью не считалось с удобством крестьянского жилья. Капиталистический рынок навязывал свою продукцию деревне. Ныне социальные условия жизни в корне другие. Процесс слияния города и деревни — процесс тонкий и требует деликатного подхода к работе зодчих села, социологов, экономистов. Глубокое изучение традиционных приемов в выборе места для поселений, строительной техники, отношения к материалу строительства — вот те непреложные правила, выполнение которых обеспечивает успех в формировании нового, социалистического облика села.

Когда впервые сходишь с автобуса в Мелихове, то сразу обращаешь внимание на ухоженный вид села. Дома сверкают свежею краской, будто поджидают дорогих гостей. Действительно, так оно и есть. Ведь в Мелихово едут не только со всех уголков Советского Союза, а со всего мира, отовсюду, где читают и любят Чехова.

Мы приехали в Мелихово в погожий весенний день. Лед на мелиховских прудах давно уже растаял. Земля подсохла, и травы, цветы, молодые листья деревьев набирали силу. Приехали мы поздновато. Музей закончил работу. На аллеях усадьбы было пустынно, тихо. Казалось, что семья Чеховых только что отошла ко сну, а в глубине сада в знаменитом флигеле, где родилась «Чайка», еще не спит Антон Павлович, дописывая последние строчки уходящего дня.

И мы ушли из усадьбы, чтобы никого не тревожить. Чеховское Мелихово — это своя тема. Здесь и чеховская лирика, и чеховское раздумье. И во всех произведениях писателя возникает перед нами удивительный чеховский пейзаж, созвучный с пейзажами Левитана. Так живо ощущаешь и сырость предзакатного вечера, и влажность утренних туманов над росными травами. Ищешь в окрестностях «чеховское настроение» и находишь в задумчивости мелиховских прудов.

…У этого малого прудика на окраине села, куда ранним утром приходил писатель, стоит редкая для Подмосковья деревянная церковь, рубленная в Мелихове еще в 1757 году. И она связана с именем писателя. И она была в кругу его мелиховских впечатлений. Правда, была не такой, как ныне, после реставрации, когда ей вернули ее древний облик, сняв обшивку, убрав купол, восстановив два восьмеричка над большим восьмериком.

В ней много общего с церковью в селе Веретьеве Талдомского района. И открытость восьмериков внутри вверх, и покрытие трапезной на три ската, и та же некоторая неуверенность плотников в завершении постройки. Что ж, в XVIII веке время былых эпических шатров миновало, а русский плотник продолжал рваться вверх. Срубил один восьмери-чок над большим — показалось мало. Срубил еще — показалось странным, непривычным глазу. И тогда увенчал свое произведение длинной шейкой с главкой.

Отражается в зеркале прудика старинная церковь. Ее бревна сохранили следы топора творца-плотника. Положишь ладонь на теплую, умытую дождями, обласканную ветрами и солнцем поверхность дерева и слышишь, слышишь удары закаленной стали.

Мелихово очаровывает. Здесь незримо присутствует чеховское настроение. И тогда не замечаешь худосочного узкого машинного теса восстановленной постройки, незавершенность оконных обрамлений, прощаешь и висящую на высоте двух метров дверь в церковь, будто не было раньше крыльца. Эти огрехи уходят на задний план, и в памяти остается главное — лиричный образ чеховской усадьбы и старинного села, где помнят и любят великого русского писателя, дорожат его именем.

В переделанных до неузнаваемости, более схожих с сараями, нежели с памятниками деревянного зодчества, из которых пытались вытравить сам дух народного творчества, узнавали мы порой вестников плотницкого мастерства. Так мы встретились и с церковью Николая Чудотворца в селе Васильевском Серпуховского района. Дорога туда либо прямая по Симферопольскому шоссе до 97-го километра, либо от Мелихова через совхоз «Новый быт», в прошлом Давыдова Пустынь, что на реке Лопасне. Эти дороги приведут к селу, расположившему свои дома на увале, окнами к омутам-прудикам речки Бирючевки.

Можно в село зайти и со стороны поля, если идти от станции Шарапова Охота. Впрочем, не ищите короткого пути. Дороги к селу так живописны, что и не заметишь лишних верст. А как великолепно там летом! Идешь вдоль сине-серебристых полей пшеницы и овса, через липовый подлесок и юную дубраву, следишь в звонком небе за жаворонком, а опустишь голову и видишь красные огоньки земляничных ягод. И все окрест настолько уравновешено и композиционно выверено, что так и просится в раму и в музей!

Вот и тихий погост, наводящий на элегические размышления. Вековые липы окружили деревянную полуразрушенную церковь XVII столетия. Сруб храма ушел в землю по окна, и его легко было принять за брошенный сарай. Лишь по «повалу», слегка выгнутым наружу верхним венцам четверика, угадывалось, что перед нами одно из древнейших произведений плотницкого мастерства.

Памятников деревянного культового зодчества XVII столетия в Подмосковье остались считанные единицы. Все они несут на себе печать времени. «Благолепные» переделки XIX века исказили их первоначальный облик. Но эти памятники при внимательном исследовании открывают уникальнейшие элементы народной архитектуры.

Впервые село Васильевское упоминается в 1627 году:

«…по писцовым книгам Серпуховского уезда в окологород-ном стану находилось поместье, за Ондреем Ивановым сыном Семеновым сельцо Васильевское». По числу построек: «в том его сельце двор его помещиков, да двор людской, два двора крестьян и два двора бобылей», сельцо мало чем отличалось от современного Васильевского, где основной доминантой является та же небольшая церковка, построенная Афанасием Андреевым — сыном Семеновым.

Об этой церкви известно, что «в 197 г. (1689) января в 29 день бил челом великому господину св. Патриарху стольник Афанасий Андреев сын Семенов. Обещался он-де построить вновь церковь деревянную во имя Николая Чудотворца в Серпуховском уезде, в окологородном стану, в вотчине своей, в сельце Васильевском, и по построении той церкви благословенная грамота ему дана. В 198 г. (1690) октября 24 дня, по указу св. Патриарха велено ту церковь новопостроенную освятить».

Конечно, говоря об этом памятнике, мы не можем утверждать, что он собой представлял в первоначальном виде. По-новления, характерные для второй половины XIX века, особенно сокрушительно прошлись по нему. Тем не менее приблизительную картину первоначального облика храма мы можем восстановить по сохранившемуся срубу и по оставшимся фрагментам и следам утраченных деталей, существующих на аналогичных памятниках.

Церковь в Васильевском представляет собой распространенный в Подмосковье простейший тип ярусного храма. Ее схема плана обычна: клеть, пятигранный прируб алтаря, рубленный в лапу, и на ширину клети храма прямоугольный притвор трапезной, соединенной с основным срубом редким строительным приемом «в крюк с потемком» (напоминает рубку в лапу, только из торца бревна вырубается треть древесины; применяется при внутренних соединениях).

Четверик храмовой части более высокий, чем прирубы, покрыт на четыре ската и имеет повал в пять венцов. Завершает храм низкий восьмерик, обычно венчающийся луковичной главкой на круглом барабане-шейке, а здесь покрытый металлической шлемовидной главой. Алтарный прируб храма пятискатный и также имеет повал. Крыша трапезной двускатная.

На срубе храма сохранились следы галереи: спил нижнего венца и следы врубок кровли на северном и западном фасадах. Также сохранились косящатое окно, обрамление двери выхода на галерею северного фасада храмовой части и следы аналогичной двери на западном фасаде трапезной. Переруб, отделяющий в интерьере церкви храмовую часть от трапезной, не сохранился.

Самым интересным элементом в этом переделанном храме явились потолочные резные балки-матицы. Их в церкви было три: две поддерживали потолок трапезной и одна — храмовой части. Дошедшие до нас в хорошей сохранности, они избежали поновления. Спасло балки то, что их оштукатурили вместе со стенами.

После расчистки и промывки балки поразили нас богатством геометрического орнамента. Они выполнены из прекрасной кондовой сосны с ярко выраженной текстурой. Все балки пятигранные. Четыре их грани украшены розетками, рисунок которых не повторяется. На балках трапезной он мелок. Рассчитан на восприятие с небольшого расстояния: ведь высота трапезной всего 2,5 метра.

Розетки, а их по пять штук на каждой грани, лентой опоясывают балку с четырех сторон. На пятой грани лежит потолок. Между розетками тело балки переходит в бочкообразные граненые утолщения. Последние перехвачены четырьмя поясками: две пары зубчатых поясков чередуются с парой поясков-жгутиков. Бочкообразные утолщения подходят к пояскам плавным переходом «в гусек».

В данном случае текстура дерева играет активную роль в украшении балки. Сбег годичных колец ствола начинается от центра бочек и переходит от широких и редких к более мелким и частым кольцам, что создает определенную динамику. Из тела балки как бы органически расцветает бутон-розетка, в которой текстура древесных волокон приобретает совершенно неожиданный, фантастически причудливый законченный рисунок.

В розетках разыгрываются вариации традиционного орнамента солнышка и растительного — лепестков. При первом же взгляде на рисунок вспоминаются резные украшения вологодских и олонецких прялок с богатой трехгранно-выемочной резьбой.

До настоящего времени на наличниках, причелинах, воротах старинных изб Подмосковья можно встретить аналогичные по мотивам орнаменты, но нигде мы не найдем такой сочной, доведенной до совершенства резьбы с великолепно выявленной текстурой материала и разнообразием рисунка.

Наше внимание к матичным балкам в церкви села Васильевского объясняется тем, что подобные архитектурные элементы не встречаются ни на одном из сохранившихся памятников деревянного зодчества. Не попадались нам и упоминания об аналогичных балках на утраченных памятниках. Тем не менее мы считаем, что это высокохудожественное решение не было чуждым народному зодчему и не пришло извне. Декоративная обработка дерева приемами глубинной резьбы широко была распространена при исполнении плотниками столбов галерей и крылец, а мотивы орнамента розеток встречались в большом количестве на архитектурных деталях крестьянских изб и предметах домашней утвари. Так что скорее можно говорить о незаурядном таланте резчика по дереву в церкви села Васильевского, прекрасно знавшего и чувствовавшего материал, владевшего выразительными приемами обработки дерева, а также о том, что в церковную догму народные мастера привносили живую струю своего понимания прекрасного и привычно земного.

Окрестные селения, особенно по берегам Лопасни в соседнем Ступинском районе, отличаются органической слитностью с природой. Здесь, может быть в силу известной отдаленности от большого города, меньше кричащих, спорящих с окружающей средой строительных материалов, примененных в сельской стройке. По конструкции крыши домов четырехскатные, так называемые «вальмовые». Дома же выстраиваются или перпендикулярно фасадами к улице, или продольно.

Более всего нас поразили хозяйственные постройки в деревне Сьяново. Правда, там не было ни риги, ни мельницы, но зато срубы ледников, утопленные в землю, амбары, крытые под жердь соломой, баньки на отшибе от домов — все в работе и все нужно сьяновцам до сих пор. И суть здесь не в этнографическом чуде, а в том, что живы еще традиции плотницкого искусства в наших селах, и разумно ли нам поспешно от них отказываться?

К Сьянову подступают леса, тянущиеся на много километров. В деревне нет старинных домов. Все дома или начала нашего века, или довоенные. Но зато здесь обилие, как говорят архитекторы, малых форм. Помимо десятка амбарчиков, традиционно крытых тесом, словно грибы, вырастают перед нами соломенные шалашики картофельных ям.

До сих пор стоят на особинке, взобравшись на холм, два амбарчика — «сиротские», так называют их в деревне. По всему видно, что они рубились искусным плотником, до того амбарчики ладно скроены и живописны. А сиротскими их называют оттого, что когда-то принадлежали они брату и сестре, оставшимся без родителей. Стояли эти две житницы, хранили самое ценное для крестьянина — хлеб.

А ныне в амбарчиках давно уже нет сусеков, да и где найдешь сейчас настоящую житницу? Не нужна она в нашей жизни с элеваторами и каждодневным свежим хлебом в магазинах. Хотя иногда, скучая по домашней выпечке, ставят старые женщины хлебы в русскую печь. Но это такая редкость, что нам лишь однажды довелось в долгих путешествиях по Подмосковью вкусить от самодельного каравая. Случилось это здесь же в Сьянове (счастливое для нас название, памятуя об одноименной деревне в Горках Ленинских) при следующих обстоятельствах.

— Устали поди? — неожиданно с участием спросила нас женщина на краю деревни.

— Попить бы, — ответили мы ей робко.

— Да заходите, молока попейте, — пригласила она.

Так мы и попробовали душистый домашний хлеб с парным молоком. Что сказать о крестьянском хлебе? Был каравай немного черствоват. Ведь не каждое утро печет хлебы хозяйка. Отличался ли на вкус ее хлеб от заводского? Сейчас трудно утверждать это смело, но тогда молоко казалось нектаром, хлеб — лучше всякого пирожного. И мы погружались в блаженную истому, отгоняя роящиеся сомнения в верности избранных путей. Зачем ходим, что ищем? Все ушло безвозвратно, как забытые старые песни. Да стоит ли в век индустрии и высотных домов со скоростными лифтами искать следы топора ушедшего навсегда старого мастера?

Так мы думали иногда, уставая на длинных дорогах. Так мы думали иногда, возвращаясь в Москву и не отсняв ни единого кадра фотопленки. Не по себе становилось нам, когда приходили сомнения: а не бросовым ли делом занимаемся?

— А что вы все на дома поглядываете? — спросила нас хозяйка. И тогда рассказали мы ей о своих поисках. Старались говорить доходчивее, боялись, что вдруг она, пожилая деревенская женщина, нас не поймет и тогда абсолютно станет ясна никчемность нашей затеи создать областной музей деревянного зодчества. Кому он будет нужен?

— Старельцы, значит, — обворожила наш слух редким словом хозяйка.

— Вот-вот, — обрадованно закивали мы, еще не вдаваясь в смысл незнакомого слова, но чувствуя по его благозвучию, что слово хорошее и глубокий смысл заложен в нем. А потом хозяйка при расставании немного поговорила с нами. Очень жаль, что не записали мы тогда ее образный язык, но смысл напутственных слов, если передать их современным книжным языком, был таков.

Старое уходит — этот процесс закономерен и необратим, но вместе со старым не должны исчезать традиции строительного мастерства, заключающиеся в любви к материалу, в умении поставить здание так, чтобы оно радовало глаз и органически вписывалось в окружающий пейзаж. Прекрасное обязательно должно быть в нашей повседневной жизни.

Подытоживая наши наблюдения в путешествиях по южному Подмосковью, можно сказать, что в облике народного жилища этих районов встречаются специфические черты архитектуры южной России. Трехчастные дома в селениях в основном расположены продольной стороной к улице. Очень редко, но попадаются соломенные кровли вальмовых крыш, несколько чаще — избы, крытые дранкой или тесом, а вообще дома крыты по-современному, железом.

Трехчастный тип жилища (изба, сени, клеть) сочетается с хозяйственными постройками либо двухрядной связью, либо поперечной, либо надворные строения стоят отдельно.

К наиболее древним постройкам относятся те же трехчастные дома, но с поперечным расположением к улице. Древнейшие кровли — самцовые, с наличниками окон, обработанными глухой резьбой с солнечными корунами.

Не сохранились и не отмечались нашими предшественниками дома с косящатыми и волоковыми окнами. Подобные древнейшие строительные приемы мы могли видеть лишь на памятнике XVII века — церкви в селе Васильевском.

Из других характерных типов жилища наиболее распространены в южном Подмосковье пятистенок, двухчастные избы (изба, сени). Избы же с покоеобразной связью, хотя и в обилии встречаются на южном направлении, распространены повсеместно в Подмосковье. Это тоже последние могикане мокрых дворов — примитивной планировки дореволюционной крестьянской усадьбы.

В целом же хотелось еще раз обратить внимание на определенное различие в облике народного жилища северного и южного Подмосковья, этих двух полярных направлений, тяготеющих к своим близлежащим областям — русскому Северу и Украине.

Дороги на Восток

Опять-развесистые липы

И склады бревен за избой;

Телеги вдоль дороги, скрипы,

Окно с затейливой резьбой…

Валерий Брюсов

Как это можно смотреть на

выразительные, старые, высокие

деревья и не увидеть в них жизнь

всего человека, каким он смотрится

из-за нашей спины в тихие заводи

ручьев, рек и озер.

Михаил Пришвин «Деревья»

На туристских картах восточное Подмосковье, как это ни странно, всегда оставалось белым пятном. Оттого ли, что в шатурских и егорьевских лесах не увидишь классических памятников архитектуры. Оттого ли, что не прославлены эти болотистые перелески ни звучной строкой поэта, ни ярким именем в истории отечественной культуры. Но пойдите этими тихими проселками, обходящими стороной зыбкие луговины с подозрительно яркой зеленью. Пойдите по этим гатям, проложенным то среди серого осинника, то меж дремучего ельника, и вам откроется удивительная лесная сторона, такая близкая от Москвы и такая далекая для тех, кто никогда не слышал шумного взмаха тетеревиных крыльев, кого не охватывала оторопь перед вдруг выскочившим на дорогу зайцем, застывшим перед вами в изумлении.

Но все это будет, а сейчас мы только выезжаем из шумной, деловой Москвы.

На границе с Москвой, в двух километрах от платформы Косино, что на Казанском направлении железной дороги, раскинулось Белое озеро. Оно, правда, не столь большое. Всего и будет три версты в обход его берегов, но требует это озерко бесспорного уважения: прозрачна глубина его вод, имеющих родство с доисторическими ледниками, а главное, здесь держал свою «потешную» флотилию Петр I. Не с этого ли Белого озера да с Плещеева у Переславля-Залесского пошла слава русского флота?

К берегу озера вышли дома села Косина, давно потерявшие прежний крестьянский облик, а от стародавнего селения осталась на берегу кирпичная церковь в стиле ампир. Доныне смотрится в воды озера построенная позднее колокольня церкви, отмеченная печатью «николаевской» архитектуры. И если бы не знать, что там, на ее церковном дворе, то и в голову не пришло бы подойти к колокольне поближе.

Прижавшись вплотную к кирпичному двухъярусному великану, стоит миниатюрная деревянная церковка XVII столетия. Известна и точная дата ее появления у Белого озера-1673 год. Подумать только, более трехсот лет миновало с тех пор, как умолк звон топора, рубившего церковку плотника! Сколько поколений древоделей сменилось! Сколько событий пронеслось над Русью! Проходят с мощным гулом над нею пассажирские лайнеры, нескончаемым потоком летят автомобили по Московской кольцевой дороге, а оно все стоит, создание древнерусской плотничьей артели.

В 1856 году церковку наглухо обшили тесом, подвели под сруб каменный фундамент. Уже в наше время, в 1947 году, она горела. Тогда пожарники раскидали ее верх, но стены уцелели. Придет и ее время, обновленная, встанет она во всей красе, миниатюрная, изящная, сошедшая со страниц летописей. А сейчас мы с почтением рассматриваем торцы ее венцов. Вот и обшивка церкви превратилась в труху, а бревна венцов еще, видимо, крепки. Обруб бревна в трещинах. Четко видны древесные кольца жизни. И будто смотрим мы в лицо старику, которого давно забыло время, который и сам потерял счет прожитым годам, но все еще крепок, с нерастраченной силой.

Уцелеют ли древние венцы в срубе храма в процессе реставрации? Этот вопрос разрешится при скрупулезном обследовании памятника. Главное, необходимо сохранить образ древнего сооружения на берегу Белого озера в Косине. И ребятам музыкальной школы, которые придут сюда полноправными хозяевами, пусть эта церковка поведает и о мастерстве народных строителей, и о времени «петровских потех», положивших начало регулярной русской армии и флоту, столь приумноживших при Петре славу государства Российского.

Мы ехали в Егорьевск, оставляя позади такие крупные старинные села, как Хрипань и Гжель. Даже прославленный керамический центр Гжель в сохранившейся старой части поселка не привлекателен для глаза исследователя народного творчества. Избы, откровенно доживающие свой век, чуть приукрашены измельченным дробным декором. Маловыразительная пропиловочная резьба более подчеркивает однообразие и скудность жизни дореволюционного ремесленника, нежели придает облику дома нарядность.

А за окнами автобуса мелькали совхозные микрогородки. Над ними возвышались стрелы башенных кранов, указуя металлическими перстами, что идет нескончаемая стройка нового быта на селе.

И, только проезжая через раскинувшуюся на старинном Егорьевском тракте деревню Соболеве, мы вздрогнули от неожиданной встречи. За окнами автобуса, словно дразня наши разуверившиеся взоры, проплыл обширный деревянный домина с сочными резными солнышками на наличниках. И уж до самого Егорьевска пристально следили мы за дорогой. Но разве часты подобные встречи?..

Нельзя сказать, что небольшой, но и не великий, по-домашнему уютный, деловитый и радушный — таков город Егорьевск. И вот мы уже едем в «газике» к егорьевской зоне отдыха. На краю города, в сосновом бору у берега озера, расположились дачи. Мы их сразу узнали по кружевным хитросплетениям декора. То были так хорошо нам знакомые по-петовские поделки. Но здесь они смотрелись очень к месту. Ведь подобная архитектура должна в зоне отдыха настраивать на безмятежность, так сказать развлекать посетителей. Таким образом, этакая ее «павильонность» весьма уместна.

Как и в каждом районном центре, в Егорьевске есть и свой краеведческий музей. В нем можно увидеть и образцы глухой резьбы поволжских мастеров, и народные костюмы, и мундиры уездных чиновников, и коллекцию нумизматики.

Интересна и обширна экспозиция в залах, посвященных становлению Советской власти в городе и районе, современной жизни Егорьевска, его промышленным достижениям.

Однако, к сожалению, в экспозициях музея не показано сегодняшнее состояние народных промыслов, ремесел современных умельцев. А ведь не оскудело народное творчество! Взять хотя бы наличник избы из недальней от Егорьевска деревни Сельниково, несправедливо хранящийся в запаснике музея. Его исполнил сам хозяин дома. Кропотливо по резной канве изображены мотивы охоты. Работа своеобразная. Конечно, этот наличник единичен. Его и не отнесешь к какой-либо традиционной школе. И конечно, если сравнивать технику исполнения наличника, сработанного в наши дни, со старинными поволжскими и городецкими образцами, выставленными в музее, заметно профессиональное превосходство старых мастеров, воспитанных на традициях, передающихся из поколения в поколение.

По границе Московской области едем на рейсовом автобусе к озерам в сторону Спас-Клепиков. И на подъезде к озерам нам встретилось два незаурядных дома. Первый дом в деревне Митрохино, издали ничем не примечательный, поразил нас вблизи своим фронтоном. На месте огнивы — доски, некогда державшей гнет кровельного теса, разместился круг солнечного знака с оперением из дощечек. Обрамленный причелинами и полотенцем, круг скорее всего появился здесь в конце XIX столетия. Почти такой же круг с оперением из стреловидных дощечек мы можем увидеть и на домах в Архангельской области.

В музее деревянного зодчества «Малые Карелы» близ Архангельска стоит дом из Каргопольского района точно с таким же солнечным знаком на фронтоне. Раньше две причелины, объединенные доской — «огнивой», имели функциональный смысл. Доска накрепко стягивала жердевые кровельные гнеты. Кровле такого дома не страшна была буря. В конце же прошлого века мотив перехваченных огнивой причелин разгулялся по подмосковным дачам. Давно был забыт смысл той доски, а отдавалась лишь дань псевдорусской моде.

Другой же дом в деревне Дерзковой привлек внимание своей выразительной пластичностью. В плане он представлял собой вытянутый прямоугольник с традиционной трехчастной планировкой. С восточного фасада к дому был пристроен хозяйственный двор, четко определяя крестьянскую усадьбу типа «глаголь». Широкое крыльцо на резных столбах с противоположной от хозяйственного двора стороны не только уравновешивало композицию дома, но и придавало живописность рубленному из толстых бревен срубу. И конечно, тут горели солнечные знаки на наличниках. Площадь лобовой доски была большой, и резьба, казалось, расцветала в лучах полуденного солнца, заполняя всю доску.

По всему было видно, что дом недавно починяли, но его хозяин бережно сохранил древние украшения, как и планировку самого дома. Лишь тесовая кровля уступила место рифленой шиферной, не вяжущейся с общим обликом постройки. Здесь практицизм хозяина понятен. Шифер дешевле и долговечнее. Но этот практицизм не погубил старинное крестьянское жилище с присущей ему красотой облика, созданной народным мастером.

Платформа на 77-м километре Куровской линии железной дороги называлась Анциферово. Мы вышли из поезда и направились к ближайшей деревне, которая оказалась не Анциферовом, а Яковлевской. «Анциферово дальше», — пояснили нам встречные женщины. Ну что ж, и так бывает. Раз мы решили пройти пешком на Соболеве от железной дороги, то нам не миновать встречных селений. Только потом мы оценили весь этот, казалось, случайно выбранный маршрут. Да и нельзя, теперь говорим мы, иначе попасть в Соболеве, как идя через селения Яковлевское и Анциферово.

Только мы подошли к околице Яковлевского, как вид двух крайних домов привлек наше внимание. Мы полезли в сумки за своими камерами и так их и не выпускали из рук, беспрерывно щелкая затворами. Дом № 130, последний дом на улице села, стал первым для наших открытий.

Мы по-настоящему оробели, проходя по улице меж добротных домов мастеровитых хозяев. Время будто остановилось для нас. Мы ушли из XX столетия, чтобы встретиться с народными умельцами, которые так дивно запечатлели на наличниках символы солнечного бога Ярилы. Нам казалось, что в одном из этих домов жила Снегурочка и была по весне очарована песней Леля.

Дом № 130 был невелик, в три окошечка. Окна украшали кокошники, резанные из толстой доски. В каждой части тройного кокошника уместилось по резному накладному солнышку. Это уже были иные солнца, условные. Мастер-резчик только наметил солярные знаки. И хотя исполнены наличники витиевато, но за этим виделось проникновение на деревню в начале XX века городского стиля модерн, который, собственно говоря, и отличался витиеватостью, но во имя демонстрации формального мастерства. Правда, народный резчик все же сумел вдохнуть душу в свое творение, и его наличники вышли жизнерадостными, с этакой смешинкой. Тут все еще подчинено живительной образности, по принципу «мол, на все мы горазды, но чужого нам не надо».

Чуть далее по улице села раскидала по окнам солнечные знаки другая изба, под № 78. Дом явно был перестроен, но его хозяйка Н. Т. Силаева сохранила дедовские чудесные наличники с тонкой орнаментикой подзоров.

От бывшей крестьянской усадьбы сохранились некоторые детали. Вот ворота и калитка. По скромному внешнему виду и не угадаешь их возраст. Но присмотритесь… Разве в этих рубленых столбах-вереях не видно работы мастерского топора? Так и представляется за ровными ударами прищуренный глаз народного умельца, знавшего меру красоты. Он все делает играючи. Во всем стремится избавиться от монотонности. Наполовину полотнище калитки рубит из четырех вертикально поставленных тесин, верхнюю половину забирает тесом в елку и в центре калитки утверждает свой «знак качества» — резное полусолнце.

Насколько древняя застройка Яковлевского? Судя по прямой улице, по ровным рядам домов, подобная планировка села возникла не ранее XVIII столетия. Древние кучевые планировки, когда избы поселений располагались хаотично, лишь бы поближе к пастбищам и покосам, были не только неудобны для жизни растущего села, но и не мешали разгуляться пожару.

Деревни и села в XVIII веке перестраиваются по строгим геометрическим планам. В основном вдоль улицы фасадами или же продольными сторонами выстраивались порядки домов. В ту пору кучевая хаотичная застройка села Яковлевского сменилась на четкие шеренги домов. Между домами достаточно просторно, и нестрашно селу, если паче чаяния с одним из домов случится беда. Но лучше отогнать из воображения грозные образы красного петуха. Сколько брело по дорогам Руси погорельцев!..

Еще нам встретились солнышки на доме № 58, а вдали виднелся очень симпатичный домик с высокой крышей. Фронтон дома украшали причелины с изящным орнаментом по внутреннему краю доски. Фигурное полотенце свешивалось над небольшим слуховым оконцем, окаймленным веером расходящихся лучей накладных дощечек. Но по угадываемой под тесовой обшивкой легкости сруба можно было понять, что дом не старинный. Наличники окон были исполнены в технике пропиловочной резьбы и выдавали возраст постройки. И действительно, подойдя ближе, мы увидели на доске-ветренице четкие цифры — 1922. Случай редкий.

Пожалуй, нет необходимости в таких датах на каждой избе, ибо один такой датированный топором дом говорит сразу за весь строй изб времени строительства новой, социалистической деревни. Эти-то избы и составляют большую часть домов на селе.

Бывает, не сразу понимаешь, отчего еще издали начинаешь испытывать приязнь к дому. Как будто и ничего особенного, но что-то неуловимое для осознания его облика уже подмечено глазом. И, лишь приблизившись, начинаешь вникать в архитектурный строй народного творения.

Два дома под № 38 и 18 (в порядке нашего прохода по деревенской улице) чуть-чуть отличались от рядовой застройки. Так вот это «чуть-чуть» может сделать обычную постройку произведением народного искусства. Строительные приметы вроде бы не выделяют эти дома из ряда. Невысокий подклет в восемь венцов до окон, но бревна чуть крупнее, чем у других домов на селе. Небольшие окна, но с крупными наличниками с солнечными знаками на лобовой доске. У дома № 18 фронтон рублен из бревен. Совсем на стародавний манер. А дом № 38 немного починялся. У него дощатый фронтон, и покрыт он рубероидом. Правда, и дом № 18 хотя и полностью сохранил патриархальный облик, но вместо теса крыт дранкой, да и курицы кровли (едва ли не единственные в Подмосковье на жилом доме) держат ныне не поток — желоб для сбега дождевых вод, а прогон, с которого начинается укладка дранки вверх.

Но каковы в своей искусной простоте консоли-помочи, поддерживающие вынос фронтона над окнами! Торцы слег прикрыты узорными досками-причелинами. Легкий подзор зубчатой линии, напоминающий ломаную линию вершин дальнего бора, бежит по краям причелин. Поперечная доска фронтона, украшенная тем же мотивом, лишь напоминает о том времени, когда она держала гнет на тесовой кровле.

Сохранилась и композиция традиционной крестьянской трехчастной избы с зимней и летней половинами и хозяйственным двором с кровлей на четыре ската.

В наши дни судьба особенно неблагоприятна к таким домам. Архаичность их внешнего облика тяготит самих хозяев. Вот и на окнах этого дома отчего-то решили заменить седые резные наличники на новые, выбеленные, со скучной накладной порезкой.

И мы пожалели, что нельзя унести с собою обветренные и промытые дождями старинные резные доски коруны и подзора. Как же сохранить художественно исполненный наличник из села Яковлевского, который стал не нужен хозяевам избы? И мы, не жалея пленки, фотографировали его двумя камерами.

Мы покидали Яковлевское. Совсем рядом погромыхивала электричка. Долго ли отсюда до Москвы? Мы видели, как в селе «вывешивали» сруб, заменяя обветшавшие нижние венцы постройки. Дом буквально повис в воздухе. Мощные балки-подпорки удерживали его над землей. Ни домкратов, ни кранов, ни единого хитроумного механизма строительной практики нашего века. Сруб был вывешен настолько логичным и крайне простым способом, что и в голову не могло прийти другое решение.

За околицей Яковлевского ветер гулял по ржаному полю. Кузнечики неумолчно ковали пронзительно синие васильковые цветы. Впереди высокие сосны взметнули кроны над тихим журчанием малой речонки Нерской. Сосновые леса светлы, пахучи. Этот воздух так и хочется паковать в брикеты и везти в Москву. А черники и земляники столько, что просто походя наедаешься лесной ягодой.

Какие-то странные насечки на стволах сосен привлекли наше внимание. Стройный мачтовый лес пестрел белыми надрезами в виде елочек стрелками вниз, а под стрелками были подвешены жестяные конусовидные баночки, напоминающие колпачки гномов. В эти чудные баночки стекал белый сок сосны — живица. Из нее потом получают скипидар, канифоль, что-то еще, крайне нужное для техники, и даже живица является компонентом для приготовления лекарств.

Через два года из этого леса получается отличный строительный материал. В начале книги мы говорили о том, что по старому мудрому плотницкому правилу лес для стройки заготавливают зимой, в пору, когда замер бег сока под корою, когда дрема охватывает оцепеневший под снежными кронами лес. А наши сосны, отдав человеку живицу, готовы для стройки в любое время года. И говорят знающие плотники, что нет лучше этих звонких сухих дерев. Да что там избяной сруб! Из этой звонкой сосны делаются деки для плачущих скрипок.

Незаметно лесной дорогой мы вышли к селу Анциферову. Застройка села напомнила нам ранее виденное село Душоново. Та же долгая улица, не уступающая улице в Яковлевском, и так же, как и в Душонове, на половине пути перпендикулярно к улице отходит другая дорога, короче. В конце малой дороги стоит деревянная без верхов церковь, рубленная где-то в начале нашего века. Весь этот сельский пейзаж мы видим еще с холма, спускаясь к сельской улице.

Нас встретила сень развесистых ив и… ряд заурядных построек. После облика домов в Яковлевском начало улицы в Анциферове не производило впечатления. К тому же рев мотоциклов и сверкание лака «Жигулей» создавали совсем иную обстановку, нежели в тихом, задумчивом Яковлевском.

И когда мы увидели чудом уцелевший наличник с солнечными розетками над заколоченными ставнями окон дома № 51, появилось двоякое чувство. И отнюдь не возникло желание сказать: «Вот прекрасное, его надо сохранить». Разве можно законсервировать целое село только лишь для того, чтобы вызвать умиление у заезжего любителя старины?

Жизнь наступает в своей неистребимой ярости к обновлению. На месте дедовских изб (и это мы не раз видели) встают добротные коттеджи со всеми городскими удобствами. Отчего это на селе нельзя принимать каждодневный душ?! Долго ли, дорого ли подвести совхозу к домам своих тружеников необходимые коммуникации?! Но вот в чем вопрос. Все ли мы делаем, чтобы сохранившиеся ценности народного искусства остались в нашей обновленной жизни, заставляя с душевным трепетом вспомнить искусство стародавнего плотника, древоделя, вырубавшего из обычного бревна предметы житейского обихода?

Так размышляя, мы и подошли к перекрестку улиц села и здесь-то снова встрепенулись при виде необычно выразительного уголка. Высокая изба, объединенная с хозяйственным двором П-образной связью, главенствовала над двумя улицами, а перед нею стояла легкая, стройная звонница. Бечева от набатного колокола туго натянулась на ветру, и казалось, вот-вот сорвется со щеколды и начнет раскачивать язык вестника пожаров и тревог. Так было испокон веков. И эта звонница, и эта изба почти без изменений в своих формах дошли до нашего бурного столетия.

Мы стояли перед без сомнения музейным домом. Вынос высокого рубленого фронтона поддерживали изящные консоли-помочи с легким орнаментом подсечек. Под карнизом фронтона, словно укрываясь от дождя, светились плотницкие солнышки в лобанах наличников.

Изба была поистине высокой. Еще бы, снизу до подзоров окон насчитывалось девять венцов хороших бревен! Высоту избы увеличивал острый клинчатый фронтон. Дранка кровли кое-где исчезла.

Ворота и калитка крестьянской усадьбы напоминали театральные декорации, ибо не было нужды стучать ни в распахнутые ворота, ни в растворенную калитку. Во дворе нас встретило высокое крыльцо. Рядом с крыльцом малая дверь вела в подклет. Прямо-таки северная композиция трехчастной избы.

Постояли мы у заколоченного дома и отошли ни с чем. А звонница стояла удивительная, сделанная из одного ствола раздвоенного дерева. Развилка начиналась с высоты более двух метров. Вряд ли залезет к бечеве и ударит в колокол несмышленый деревенский мальчуган. А выше были набиты перекладины, чтобы можно было подняться к колоколу, точно пожарные лестницы в московских дворах, обшитые снизу досками от озорной детворы.

Мы свернули на улицу с милым названием Елочная. Дома здесь разнились по возрасту. Все больше было новых, послевоенной стройки, но две избы под № 78 и 90 привлекли наше внимание. Мы не увидели их хозяев, но нам так и казалось, что это были две дряхлые старушки, ибо кто же еще мог жить в этих обветшавших избушках, к которым, видимо, окончив работу, уже никогда не подходил плотник. Но с достоинством стояли эти избушки в уличном порядке, сохраняя следы былой традиционной красоты: и рубленые консоли-помочи, и украшенные резьбой причелины, и с живительной искринкой плотницких затей наличники.

Нам не хотелось возвращаться назад к электричке. Жаль было расставаться с этими сосновыми лесами, с этими ржаными и серебристыми овсяными полями, над которыми низко шла еще не обернувшаяся тучами облачная гряда. По карте-схеме выходило, что до ближайшей деревни Соболе-во на Рязанском шоссе было примерно десять километров. И мы тронулись в путь.

Лиха беда начало. Только прошли сосняк, началось болото. Комары плотно взяли нас в кольцо. Они не столько кусают, сколько отнимают у нас настроение. Но к счастью, болото скоро кончилось и комаров поубавилось. В самом деле, стоит ли хандрить, когда над нами такое высокое голубое небо, когда ты с таким наслаждением вытянул ноги на мягкой моховой подстилке лесного холмика и кроны сосен раскачиваются над твоей головой, отражая на лице солнечные зайчики, пробившиеся сквозь переплетение сучьев и паутину иголок.

Издалека нарастал ровный гул. То был уверенный гул Рязанского шоссе. Его не спутаешь с шумом лесного ветра. Там, за лесом, наверстывая километры, неслись по магистрали грузовики, автобусы, легковые машины. И лежал их путь через старинную деревню Соболеве, через которую и мы недавно проехали мимо поразившего нас дома, а сейчас еще несколько сот метров, и произойдет встреча. И мы, предвкушая ее, не торопились сразу выйти к дому, а, нарочито сделав круг, вошли в деревню с противоположного конца.

Нет, могли не делать лишнего круга. В деревне Соболе-во был только один старинный дом под № 72, вышедший прямо к дороге и не смутившийся при виде летящих мимо его сосновых венцов, мимо его огромных солнц над окнами автомобилей XX века. Высокий гребень четырехскатной крыши солидно возвышался над соседними домами. Прямоугольный в плане, дом был торцом поставлен к шоссе, но на этой-то торцевой стене было пять окон! На продольной западной стороне дома, выходящей в тупик, под лучами заходящего солнца сверкали шесть окон, не считая заложенного. Такого обилия нам еще не приходилось видеть. Семь окон с продольного главного фасада и пять с торцевого на шоссе: двенадцать окон заливали светом просторную избу!

Было окно и на глухом восточном фасаде, выходящем в палисад. И над всеми окнами дома сияли солнца. Они были столь велики, что их лучи скорее напоминали спицы огненной колесницы. Величина дома соответственно диктовала резчику и крупный масштаб декора наличников.

К сожалению, время не оставило нам полный набор украшений окон этого, без громкого слова, уникального дома. Лишь на западном фасаде одно из окон сохранило часть ставен и даже два сиротливо повисших бруса, когда-то державших резную доску подзора. Но на других окнах ни ставен, ни подзоров не было.

Прежде чем войти в дом, осмотрим сруб постройки. Она рублена из довольно-таки больших стволов сосен длиной более 8 метров и диаметром 25–30 сантиметров. Пожалуй, трудно называть такой домина избой в традиционном смысле этого слова. По краю кровли идет широкий карниз, как у настоящего городского дома, построенного по проекту архитектора. Сзади дома прилепился хозяйственный двор, но его срубик мелковат и явно рублен гораздо позднее. Он, хотя и крыт в отличие от жилого дома осиновой дранкой, все же не воскрешает в сознании облика истинного хозяйственного двора, который когда-то обслуживал эту усадьбу.

Может быть, была иная планировка крестьянской усадьбы и двор располагался иначе по отношению к жилому дому? Но сейчас для нас этот вопрос уходит на второй план, ибо мы полностью поддались очарованию, исходящему от этой мощной постройки. Строительный почерк плотника был безупречен. Он великолепно чувствовал масштаб своего творения. Верхний лобан наличника был равен в высоту половине окна, а доска подзора на глаз была чуть меньше лобана. Подобный наличник иллюзорно увеличивал площадь окна, придавал стене сруба устремленность вверх, логично сочетался с высокой кровлей, очевидно крытой в старину, судя по изыску отделки дома, тесом.

Наше пристальное внимание к дому не прошло незамеченным для хозяек. Оказалось, что в доме жили две фамилии: Синевы и Кочневы. В сенях с крутой лестницей на двор стояли полные ведра черники. А мы в лесу, подгоняемые комарами, не увидели ягод!

— Ягод нынче много. Угощайтесь, — перехватила наш взгляд хозяйка. Вежливо взяв по горсти, мы с порога объяснили, что совсем не по ягоды пришли в деревню. И хозяйка радушно раскрыла дверь в избу.

Пятая стена, «остатки» которой выходили на западный фасад, весьма условно разделяла помещение на «чистую» без печи половину и кухню, где стояла облицованная кафелем русская печь. Старинная столярная перегородка четко разделяла внутреннее пространство дома на две половины. Перегородка была украшена квадратными углублениями со скошенными углами, а четыре ее двери были, разумеется, наглухо заколочены. И только сейчас нам стало понятно, отчего центральное окно на торцевом фасаде было заложено тем же лесом, из которого рубился весь сруб дома. Видно, эта перегородка появилась сразу же при строительстве дома и начатое было пятое окно заделали за ненадобностью.

Две массивные балки-матицы поддерживали дощатые потолки в двух комнатах. Кто здесь жил на старинном Рязанском большаке? Землепашец или ямщик? Или тот и другой, ухитряясь справлять эти два дела вместе? Этого нынешние хозяева дома не помнят, как не помнят они и времени постройки дома.

Старый Рязанский тракт… Он сменил свое покрытие, где булыгу, а где просто накатанный грунт, на иссиня-черную ленту асфальта. Начало ему дает новый Рязанский проспект в Москве. Давно исчезли на окраине города избы и на их месте по сторонам проспекта вознеслись, отражая большие солнечные зайцы, комфортабельные жилые дома. Идешь по проспекту, стараешься представить облик старинного тракта и не можешь. Слишком далеко расстояние во времени между этими двумя дорогами. А ведь отсюда переехала в Истринский музей старинная изба. Совсем недавно на окраине города Люберец доживала свой век придорожная деревенька Выхино. Если бы не Истринский музей, то потеряли бы мы эту примечательную избу. Окрестные жители называли ее Кутузовской и свято в то верили. И трудно их было убедить (а пожалуй, не стоило этого делать), что была у Москвы 1812 года лишь одна Кутузовская изба. Стоит ныне ее подобие за музеем-панорамой «Бородинская битва» на другом старинном тракте. Но так хочется каждой подмосковной деревне быть знаменитой, что и выхинская изба не хотела оставаться простою избою.

К ней мы еще вернемся, а сейчас наш путь лежит в край ткацких поселков и деревень. Так что попробуем запастись информацией о выбранном маршруте. Но увы! Литературы по интересующей нас теме немного, то есть почти нет. Давайте тогда осмыслим наши первые впечатления от поездки по восточным районам Подмосковья.

Естественно, что десяток километров вправо и влево от основной дороги не может дать полной картины народного жилища в нашей условной зоне. Но постепенно, оставляя позади эти версты, мы начинали понимать образный язык народных мастеров, которые, как мы и ожидали, использовали свой, присущий восточному направлению «говор».

Старинное плотницкое искусство не раз одаривало нас встречами с подлинными шедеврами, и почти полное отсутствие информации по восточным районам Подмосковья заставляло нас с большим вниманием всматриваться в уже вроде бы знакомый облик крестьянских жилищ.

Самым распространенным типом оказалась покоеобразная связь, где трехчастная изба сочеталась в усадебном ансамбле с хозяйственными постройками — амбарами, навесами, сараями, расположенными вблизи от избы, примерно в 5–8 метрах. Причем хозяйственные постройки выходили торцевыми фасадами на красную линию улицы в ряд с красными фасадами изб, что и понятно: ведь вход в постройки устраивается со стороны избы.

Глухие ворота и калитка у каждой крестьянской усадьбы придают владениям вид маленьких крепостей, впрочем довольно уютных.

Часто мы видели, как хозяйственные постройки отходили от красной линии, образовывая новые планировочные сочетания, комбинации двухрядной связи. И лишь в редком исключении они подходили под одну крышу с жилым домом.

Эти крестьянские усадьбы были небольшие по размерам, особенно если вспомнить избы севера. Но они отнюдь не лишены своеобразной монументальности, зачастую очень красивы по пропорциям. Так что надолго останется в нашей памяти и улица в Яковлевском, и дом в Соболеве. А мы лишь начали путешествие по восточным районам. Проделаем же следующий маршрут по центральной восточной магистрали- Горьковской железной дороге. И начнем это путешествие сразу с отдаленного пункта на востоке Московской области — города Орехово-Зуева.

Бывший рабочий поселок, памятный всем по знаменитой Морозовской стачке, начал бурно строиться после Великой Октябрьской социалистической революции. Здания 20-х годов, чей облик безошибочно определяет любой турист, сами уже стали памятниками архитектуры, памятниками первых индустриальных шагов Советской Республики. Их много в городе, аскетичных, угловатых, бросивших вызов в ту пору пышной архитектуре академической школы.

В пригородных деревнях Орехово-Зуева еще можно найти дома — современники Морозовской стачки. Деревни окрест близко расположены друг от друга. В каждой из них по-своему интересно. На любой из застроек лежит печать традиций народного творчества, но все же скудна образность домов. Нет той желаемой выразительности, хотя и ненастолько уж безлико и нелюбопытно, чтобы махнуть рукой и уйти.

Разве не остановишься, проходя по деревне Карабаново, у одного из древних домов со всеми уцелевшими курицами на самцовой кровле? Разумеется, эта старинная изба не открытие, а лишь подтверждение того, что покрытия по курицам и потокам не привилегия северных изб. Просто в Подмосковье этот тип кровли стал ныне редкостью, так же как и тесовые крыши.

Здесь курицы обычные, без замысловатых фигурных окончаний. Сруб избы давно обшит тесом, чуть ли не в начале века. Это подтвердила и хозяйка избы, принявшая нас было за комиссию «по сносу всей рухляди», но, узнав, что мы ищем обратное, стала уверять нас, мол, избе лет двести и хорошо еще обогревает в лютую стужу.

— Видите, видите, бревнышко к бревнышку. Хорошо рубили! — все показывала нам избу, словно товар, хозяйка. Нам оставалось только про себя подивиться столь переменчивому ее настроению.

А изба была действительно интересной. Ее обшивка исполнена с высоким профессиональным навыком. Тес обработан глухой резьбой с лаконичной орнаментикой. Из-под обшивки поверху фасада выходили три венца консолей-помочей- единственное необшитое место на фасаде избы. Интересно бы вскрыть обшивку и посмотреть, насколько она предохранила венцы сруба от гниения? А за избой вытянулся в огород неладно, явно позднее избы рубленный хозяйственный двор.

Все со временем уходит в землю. Вот и у этой избы странно видеть высокий фронтон, а окна почти у земли. И лишь по сохранившимся фрагментам можно восстановить детали конструктивно-декоративных элементов крестьянской избы середины XIX века, то есть той поры, когда еще были живы традиции народного плотницкого искусства.

Соседний с Орехово-Зуевским Павлово-Посадский район. Город Павловский Посад — один из древнейших в Подмосковье. По первым упоминаниям в летописи, связан с именами Ивана Калиты и Дмитрия Донского. Но кроме памятного знака на месте старого поселения на берегу речки Ходицы да стройной колокольни 1839 года, ничего от древних времен в городе не осталось. Правда, колокольня не столь уж древняя. В 1967 году ее реставрировали. Пристроили к ней небольшой выставочный зал, в котором разместилась экспозиция краеведческого музея. Колокольня стала украшением города. Она поистине обрела вторую жизнь, взяв на себя роль активной градообразующей вертикали.

За последнее десятилетие Павловский Посад молодеет, освобождаясь от невыразительной старой застройки. Деревянные дома в городе в основном конца XIX — начала XX века. Их не так уж много, и облик этих домов зауряден. Единственное, на что следует обратить внимание, — образцы провинциального модерна. Небольшие открытые срубы о трех-четырех окнах рублены в обычной технике, но наличники окон поражают своими формами. Тут и следа не остается от традиционных приемов в украшении крестьянской избы.

Век модерна был недолгим, всего лишь какое-нибудь десятилетие. Явился этот стиль вдруг, да так же вдруг и исчез, как случайная мода, засвидетельствовав конечный отход строителей от отживших свой век принципов организации крестьянского жилища. То, что раньше было логично взаимосвязано, конструкция и декор, теперь исключало друг друга.

Поначалу ералаш в облике крестьянских изб, подпавших под влияние стиля декадентствующего направления, привлекает как курьез. И все же и от подобной архитектуры получаешь сильный эмоциональный заряд. Ведь она донесла до нас дыхание своего мятущегося времени.

Чтобы увидеть эти дома, пойдите от вокзала к центру города пешком, всего три-четыре остановки. Вот два из них, под № 88 и 90. Широкие гладкие доски обрамляют оконные проемы. В этих наличниках абсолютно нет логики. Что хотел сказать новый плотник? Его большие доски оплечья наличников неожиданно переходят в зрительно хрупкие силуэты коруны верха и подзора, вступая в явное противоречие со срубом и нелепейшей светелкой на крыше, украшенной в свою очередь набором декоративных элементов так называемого петушиного стиля. А строгая, сухая линия карниза дома противоречит и манерному стилю наличников, и разухабистому декору светелки.

Уходим без сожаления от посадских хоромин. Мы идем подмосковными проселками, и следим за бегущим горизонтом, и замечаем, какое небо над нами. В городе не так уж много точек, откуда увидишь линию горизонта. Где-нибудь среди дня спросите своего городского товарища: а какое сегодня над Москвой небо? И вы заметите у товарища некоторое замешательство. Ему надо будет посмотреть в окно, ему надо будет, пусть и на короткий миг, подготовиться к ответу…

Мы продолжали наш путь по городам и весям между Павловским Посадом и Орехово-Зуевом. Близ рабочего поселка Дрезна стоит деревенька Севастьянове. Очевидно, когда-то здесь был филиал дрезненской фабрики. Об этом напоминают фабричные корпуса, которые частично приспособили под современное производство, и ряд одновременных соседних зданий, видимо бывших правлений. Казалось, время здесь остановилось. Необычно тихо было в деревне, хотя за околицей по шоссе катили машины и ясно проглядывала панорама Дрезны с вертикалями фабричных труб. Но словно невидимый барьер оградил тот живой шумный мир от затаившейся деревни. А всему причиной была ее планировка. Едва порядок домов вышел к шоссе, как тут же улица свернула и ушла за холм длинной лентой в поле.

Как передать предвкушение встречи с настоящими произведениями плотницкого искусства! Они и сейчас, зачастую искаженные и обветшавшие, поражают исследователя народного творчества. Примета за приметой, фрагмент за фрагментом, и вот постепенно перед вашим мысленным взором восстает облик постройки. Вам становится понятным художественное видение старого плотника. И тогда, при встрече со старинной постройкой, вы невольно в сознании дополняете неизбежные утраты теми формами, которые видели на других памятниках народного зодчества.

С первого взгляда изба Ершова под номером 75 ничем особенным не примечательна. Декор наличников окон скромен: зубчики, лента глухих колец, еще зубчики. Несколько оживляют монотонный узор стилизованные изображения лебедей по оплечью наличников. Подобный декор уже отходит от традиций глухой резьбы, переходит в накладную резьбу, от которой остается шаг до пропиловочной.

Правда, декор причелин на этом доме выполнен в исконной технике глубинной рези. Нечто подобное мы видели в Яковлевском. Разница лишь в том, что на причелинах дома Ершова шаг ребристых прямоугольников и ромбов чередуется с солнечными полудисками. А верх доски причелины, там, где она примыкает к доске кровли, прорезан вертикальными желобками для равномерного распределения потока дождевых вод.

Вверху на углах сруба под досками причелин раскрылись художественно исполненные консоли-помочи. Их продолжение за «остатки» венцов сруба окантовано топором и топором же ловко нанесены насечки по краям помочей. Вроде и нет в их образе звериного обличья, но не можешь избавиться от мысли, что где-то такой зверь существует. Пусть не наяву, а в сказках, то есть даже такая конструктивная деталь постройки, как помочи для поддержки кровли, приобретает у народного плотника одушевленный образ.

Конечно, вряд ли можно было думать, что эта изба сохранила свой интерьер. Кроме штраб — следов врубок от лавок и воронцов, — внутри не сохранилось примет традиционного крестьянского жилища.

Следующий дом в деревне, привлекший наше внимание, стоял под № 29.

— Продадим недорого. Возьмите, если хотите, — заметив наше любопытство, иронизирует хозяйка. — Когда-то, лет сто, а может, двести, еще в Дрезне построены были и наша изба и дом Ершова. В этих избах пряжу ткали. Светлые они. Мы их так и называли: избами-«пряхами». А если окна глядят на север, то такая изба «непряхой» звалась. А потом дед их купил, сюда привез.

Действительно, дома были похожи друг на друга и, пожалуй, одного возраста. Во всяком случае, ставил их в Севастьянове один плотник, до того схожи общие приемы в стройке изб. Но существуют некоторые различия в их украшении. Если дом Ершова украшен несколько строго, аскетично, то декор дома № 29, принадлежавший Власову, напоминает кружева разнаряженной девицы. У дома № 29 укорочены помочи. Причелины иные. В их декоре уже отсутствуют и резные солнышки, и другие символические знаки земледельческого культа славянской мифологии.

На концах причелин, там, где они прикрывают помочи, мы видим тех же стилизованных лебедей, как и на наличниках дома Ершова. Этот мотив часто встречается на старинных рисунках. И сейчас «лебединый знак» мы можем встретить на избах Городецкого района Горьковской области. В книге М. П. Званцева «Нижегородская резьба» (М., 1969) иллюстрация № 11 показывает аналогичную доску-ветреницу, но ее декор схематичен, даже грубоват. На доме же Власова причелины с лебедями исполнены в более искусной манере.

Много ли, мало ли увидели мы в Севастьянове? Казалось бы, километры пути и крохи сведений. Но сколько поэзии истинного народного искусства в этих незамысловатых избах, будто смотришь в глубинный колодец чистой ключевой воды.

Так и остались в памяти от деревни Севастьянове легкая кружевная накидка с изящными лебедями на причелинах одного дома и напевные солнышки на причелинах другого.

От Севастьянова недалеко и до села Бывалина. Оно принадлежит Павлово-Посадскому району, но зримых границ районов, разумеется, не существует. Не заметите вы разницы и в облике крестьянских усадеб: ведь тон всей стройке задает восточное направление от Москвы.

В Бывалине вся улица состоит из уютных усадебок по-коеобразной связи с кессонированными воротами и калитками. Поистине деревянная улица! Нет на ней кирпичных строений. Просто необыкновенно живучи народные традиции в организации жилища.

На погосте, чуть поодаль от улицы села, сохранилась деревянная церковь, построенная в 1717 году. Но от этой почтенной даты мало что сохранилось в облике памятника. В XIX столетии церковь одели в ампирные одежды, исказив произведение народного зодчества.

Наше путешествие по клязьминскому кусту деревень мы продолжим, перейдя небольшой мостик через живописную речку Дрезну. Отсюда проселок вывел нас в соседнюю деревню Козлово. Она не была отмечена сколь-нибудь ценными сооружениями деревянного народного зодчества, но в ней, как и в последующих деревнях — Теренино, Сонино, Логиново, Бабаеве, были свои интересные особенности.

Глухие стены амбаров в Козлове со срубами колодцев и журавлями над ними, избы с традиционным устройством слеговых кровель на консолях и курицах в Теренине — все это придавало облику деревень ощущение гармоничности, цельности ансамбля крестьянских усадеб.

Эти деревни в соединении с Севастьяновой предстают перед нами поистине кладезем народного зодчества. Их облик, сохранивший традиции плотницкой стройки, вызывает удивление и вместе с тем радость. Есть еще откуда черпать живительную воду народной поэзии!

Если в наши дни возможно увидеть целый ансамбль традиционных крестьянских усадеб на территории самой Москвы, в бывшем селе Коломенском, то это вовсе не значит, что и все Подмосковье состоит из столь же богатых россыпей образцов народного зодчества. Севастьянове, Яковлев-ское, Анциферово… Эти села по крупицам сберегли живое образное слово народного искусства.

Равнинный, почти плоский ландшафт восточного Подмосковья, скромная «ситцевая» природа. Здесь не увидишь ни прославленных мемориальных усадеб, ни древних памятников архитектуры. Не любили эти болотистые земли ни в эпоху деятельного Петра, ни в век «просвещенной» Екатерины. Но жили здесь с виду простенькие деревеньки, которые таили в себе образцы народного искусства. Именно по городам и весям восточного Подмосковья расцвело самобытное народное творчество. Родники крестьянского поэтического видения, будучи отдалены от городской культуры, сохранили чистоту своего миросозерцания.

Тысячи дорог ведут в наши дни туристов в северные края. За воплощенными сказками народного творчества отправляются путешественники, не пугаясь грандиозных пространств нашего поморского Севера. Не километрами, а сотнями километров приходится отмерять там пройденные пути. И в памяти остаются не трудные дороги, а произведения такого простого и вместе с тем необыкновенного топора. Так мы смеем заверить отважных путешественников, что и восточные районы Подмосковья столь же богаты на встречи с народным творчеством.

Множество изб и в каждой избе много деталей: двери, наличники, причелины, полотенца, коньки, курицы, потоки, крыльца. Деталь народной архитектуры содержит в себе образ. Сравните детали построек классического Севера с подобными же деталями нашего Подмосковья. Внешне они вроде бы и отличны, но единит их сила образного мышления, сила выразительности, запечатленная с чувством меры и красоты.

Теперь отправимся мы в путь по Горьковскому шоссе, бывшему старинному Владимирскому тракту, печально известной Владимирке. Захваченные своей целью, мы проезжаем мимо роскошной усадьбы Разумовского, сына фаворита Елизаветы Петровны. Только в имени усадьбы Горенки долго будут слышаться нам заунывный перезвон кандалов и рыдания прощающихся с арестантами родственников.

Как жаль, но не придется нам остановиться и в не менее роскошной усадьбе Голицыных Пехре-Яковлевском. Нельзя объять необъятное. Иначе нам не хватит любого времени, чтобы пройти лишь по избранным дорогам великого Подмосковья, где сохранились до наших дней творения плотницкого топора. И только оказавшись на территории Ногинского района, мы выйдем у села с поэтичным названием — Старая Купавна.

Поначалу, разглядывая издали панораму застройки поселка, вы будете охвачены недоумением. Уж не изменили ли мы тему наших исследований? К чему идти по улицам из современных блочных зданий? Но вот в разрыве новых домов мелькнул бревенчатый сруб. Чуть поодаль раскрылся приземистый силуэт деревянного фронтона.

В Старой Купавне сохранилось не только название поселка, но и частично его старая застройка. История этого поселения восходит к началу XVIII века.

Когда Петр насаждал в России промышленные предприятия, Купавна была пожалована купцу Земскову для постройки в ней шелковой мануфактуры. В ту пору была здесь небольшая слободка в 30 дворов и 78 душ населения. По распоряжению Петра к Купавинской мануфактуре были приписаны «вольные» люди, ремесленники из разных мест государства. Купавинское текстильное предприятие было одно из первых в Подмосковье. В то время здесь работало свыше 500 ткачей.

Тяжелейшие условия труда порождали волнения фабричных рабочих. Зарево 1905 года не миновало и ткацкий поселок. В наши дни тонкосуконный комбинат имени Акимова, названный в память об отважном борце за освобождение труда, — огромное предприятие, оснащенное современнейшим оборудованием.

От небольшой площади перед входом на территорию комбината слева разворачивается панорама нового поселка, скорее города. А прямо перед фабричными воротами приютились избы Старой Купавны. На тихих улочках старого поселка в облике бревенчатых срубов узнаешь лицо ушедшего быта. И если появляется у вас легкая грустинка, то, разумеется, это не скорбь об отсутствии груды поленниц, розвальней и прочих атрибутов патриархального хозяйства. Эта грустинка схожа с той, которая настигает нас при виде на московских улицах старого, чуточку смешного автомобиля довоенного выпуска.

Мы идем по разбитому на строгие прямоугольники поселку, дань регулярной застройке XVIII века. Не сохранились те первые дома ткацких семейств, но их новые соплеменники стоят на тех же местах. На улице Полевой, 28, нас встречает высокая «двужирная» постройка, отмеченная налетом стиля модерн. Как-то трудно сказать о ней изба, скорее дом, двухэтажный о восьми окнах по первому этажу, а второй этаж вровень со средней русской избой, которой быть бы с тремя красными окнами, но здесь всего лишь одно большое окно. Так что и не назовешь сразу второй этаж светелкой или мансардой.

Далеко вынесенный козырек над мансардой придает дому оригинальный вид, отличающий его от деревенских собратьев. Косые кронштейны поддерживают вынос трехскатной кровли, воскрешая образ сельского торгового дома.

Наличники окон первого этажа с высоким лобаном и накладной скупой орнаментикой выглядят излишне строгими, как бы выдавая характер своего хозяина. Небольшой палисадник перед домом служит словно занавесом, отделяя окна от улицы, отгораживая хозяев от праздного взора.

Как не остановиться перед воротами на Ивановской, 64? Мощные, опаленные солнцем, умытые дождями столбы-вереи вырастают из земли. Так и кажется, что это не столбы, а два дерева с обрубленными вершинами и ветвями, цепко держащиеся корнями за породившую их землю. Двускатная кровля над полотнищами ворот, забранными вертикальными досками, черное, отполированное годами до блеска железное кольцо калитки — так и веет былинными образами!

Пожалуй, ворота пережили не одну избу на этом месте, пережили и самих себя, поскольку их давно не открывают и перед ними растет трава. А чуть дальше вздыбили клинчатые кровли дома, резко выделяясь над обычными приземистыми избами. У каждого дома ворота были покрыты тесовой кровлей, а кровли собственно изб далеко выходили над окнами, покоясь на консолях-посомах (идентичное название помочей). Резные причелины прикрывали выносы крыш от дождя и снега.

На этой Ивановской улице дома в основном были трехчастные: изба, сени, холодная клеть. Хозяйственный двор пристроен сзади избы, образуя простейшую планировку крестьянской усадьбы типа брус. Ясность образа подобных усадеб проглядывает достаточно зримо, несмотря на раскрашенный забор-штакетник перед домами и неживые шиферные крыши. И легко обнаруживающиеся переделки домов не изгонят из облика купавинских изб знаков народного строительного мастерства. Но интерьеры этих домов, разумеется, не могли сохранить деталей стародавнего быта. Иные предметы заполняют комнаты. Само название «изба» теряет свой древний смысл («истьба», «истопка»).

Сколько времени стоит дом под номером 41 на Ивановской улице? От его облика так и веет ощущением древности.

Но ощущение не должно подменять собою точность определения возраста избы. Когда только начиналась застройка Купавны, наверняка здесь рубили курные подслеповатые избы с мощными венцами в срубе, высокими самцовыми рублеными фронтонами. Такие избы почти не украшались. Косящатые окна и колоды плотницких дверей были их отличительными признаками. Но уже в начале XIX века стали на избах устраивать по фронтону карнизы с резным орнаментом. Подобную карнизную доску мы увидели на доме № 41. Вряд ли знал деревенский плотник ордера античной архитектуры. Увидел в городе и донес до деревни триглифы и метопы и прочие атрибуты архитрава храмов Древней Греции. Но, обладая чувством пропорции, подсознательно догадываясь о законах архитектоники, он не создал несуразный ералаш из чужеродных элементов, а достаточно убедительно применил их, украсив свою постройку.

Пожалуй, Купавна по своим реликтам сродни Коломенскому, но в Коломенском меньше открытых срубов изб. Они там чаще обшиты сухой вагонкой. Нет и в теперь уж заповедном московском селе такого обилия, как в Купавне, резных ворот с двускатными козырьками, крытыми тесом.

В Купавне есть уютнейшие домики, вроде усадьбы на улице Свободы (№ 9) или житного амбара под старой ветлой на околице Пролетарской, 22.

Первая усадьба интересна тем, что фронтон ее хозяйственной постройки, выходящей на улицу, подбит снизу далеко выступающим карнизом, крытым дранкой. Этот карниз переходит в кровлю ворот. Получается оригинальная композиция, свидетельствующая о многообразии конструктивных и декоративных приемов в народной стройке.

Внутренний дворик этой усадьбы по уютности вполне можно сравнить с античными перистилями, замкнутыми внутренними двориками. Особенно крестьянский дворик хорош в солнечную погоду, когда глубокие тени от навесов четко подчеркивают в центре двора сияющий солнечный прямоугольник.

Кованое кольцо калитки служит не только ручкой, но им удобно и постучать, оповещая хозяев.

А амбарчик под вековой ветлой на Пролетарской стоит «на особинке» от своего «хозяина». Это бывший мучной лабаз со светлым окном, прикрытым ставнями. Что он помнит от ушедшей поры? Может быть, были тут и слезы, и гневные речи одалживающихся у местного кулака мукой? Но молчит старый лабаз и доживает свой век, храня немудреный скарб купавинского жителя, где под пылящейся на стене се-цельной сбруей стоит новенький мотороллер с глазастой фарой.

На центральной Московской улице в Купавне среди плотной застройки образовался разрыв. Заболоченное место, видно, издавна мешало строиться ткачам. Возможно, в прошлом здесь было озерцо, а сейчас старые дома поселка отвернулись от болотца. Срубы хозяйственных построек образуют сплошную бревенчатую стену, напоминая о небольшой полевой крепости.

Помните, в «Капитанской дочке»? «Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирды сена, полузанесенные снегом; с другой — скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. «Где же крепость?» — спросил я с удивлением. «Да вот она», — отвечал ямщик, указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали. У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою…»

Такова симбирская деревня времен Пугачевщины. Не тот ее облик в Купавне. На задворках Московской улицы каждая хозяйственная постройка образует глухую бревенчатую стену с тремя-четырьмя перерубами. Кровли амбаров высокие, с большим выносом, крытые то железом, то шифером. Еще более внушительно выглядят боковые фасады. Протяженностью до 20 метров, с одним окошком при входе, они разительно схожи с острожными укреплениями. Представьте мысленно волоковые оконца-щели, которые уж невольно назовешь бойницами, и тогда вы ощутите домостроевский уклад патриархальной крестьянской усадьбы.

Подойдите к дому № 39. Это почтенная по возрасту постройка. Здесь налицо полный набор плотницких затей: ажурный карниз фронтона, наличники с большим лобаном, увенчанным малым фронтончиком. Может быть, этот дом и не самый древний в поселке, но зато не найдешь в Купавне более сохранившейся постройки. И резные консоли-помочи, и высокий фронтон, украшенный резной же доской-огнивой, и орнаментированные доски-прибоины, прикрывающие «остатки» венцов сруба по углам дома, — все это приметы народного строительного искусства.

Красоту избы подчеркивают великолепные наличники окон, обрамленные изящными по пропорциям ставнями. Филенчатые створы ставен навешены на кованые петли, прибитые к оплечью наличников коваными же гвоздями. Если бы не поздняя, появившаяся по нужде завалинка под окнами, то перед нами поистине чистый образ народного творчества. Но нижние венцы от времени подгнили. Сруб просел.

Пришлось утеплять его земляной присыпкой.

В чем же кроется причина, по которой в одном месте Подмосковья сохраняются образцы народного строительного творчества, а в другом — безвозвратно исчезают? Иногда можно сослаться на забытость того или иного уголка, на удаленность селения от основных магистралей и промышленных объектов. В таких селениях жизнь менее подвижна. Но чаще мы видели образцы народного творчества в селах, чья история уходит корнями во времена Древней Руси. Почти ни одно почтенных лет село не оставляло нас без подмеченных примет традиционной народной стройки. Вот и в Старой Купавне мы набрели на живущие в наше время избы.

Изба ушла в землю. Наличник окна на уровне глаз. Резьбу коруны можешь тронуть рукой, и тебе передается ее тепло, серебристой, обветренной и так созвучной всему, что сохранилось от древнего народного творчества в этом селении, что еще живет трепетно в нашем индустриальном веке и вот миг и рассыплется. И тогда где мы увидим искусный орнамент резчика-умельца? Частично в краеведческом музее. А если в областном архитектурно-этнографическом музее под открытым небом?..

Мы знаем много примеров, когда большая плотницкая артель насыщала целые города своими поделками. Вспомним хотя бы сибирский Томск. Далековат он, правда, но зато очень типичен. Два-три мотива декора с незначительными отклонениями заполнили все фасады большого, в недалеком прошлом деревянного города. Тут и барокко и ампир. Об этих стилях вспоминали в Томске, так и не найдя своего, в 80-х годах прошлого века. Подобные мотивы были распространены не только в Сибири, но и в Заонежье. Подмечали мы их и в подмосковных городах Дмитрове, Загорске, Клину, Подольске.

До нашего времени дошли единичные образцы подобных стилей. Конечно, в свою пору их было больше. А вот солнечные наличники распространены повсеместно в Московской области. Пожалуй, можно предположить, что существовала артель резчиков, которая являлась после плотников украшать избяные срубы. Но в исторических документах подобной артели не отмечено.

Действительно, широкое распространение повторяющегося мотива, сработанной резьбы по трафарету было бы весьма тягостным зрелищем. Но мы, наоборот, наблюдали при, казалось бы, общей схеме великое разнообразие индивидуального исполнительского мастерства. И также странно было бы, если бы в каждом селе резали орнамент на свой мотив. Откуда бы взяться такому массовому профессиональному совершенству?

Ясно одно, солнечная резба жила в народе испокон веков, и в пору язычества, и в пору христианской религии, не сумевшей выхолостить дух народного творчества.

Старинная Владимирка — в основном довольно ровная дорога. То по ее обочинам пойдет лес, чередуясь с полями, а то потянется вдоль дороги большая деревня. А облик деревень удивительно молодой. Везде видишь новостройки. Наибольшее количество домов построено после войны. Среди них выделяются весьма затейливые избы со светелками с щипцовым покрытием.

Перед каждым домом в палисадниках кусты сирени, яблони, вишни прячут от любопытных глаз скромно украшенные фасады. И лишь вычурные светелки, вознесясь над купами, приветливо поглядывают на улицу. Они прямо-таки сошли со страниц русских сказок, украшенных рисунками Билибина.

Но постепенно наше первое восторженное впечатление уступает место рассудочному восприятию. Все чаще и чаще мелькают за окнами автобуса резные светелки-близнецы с крохотными оконцами. И вот замечаешь, что они крайне малы по отношению к срубу избы. Декоративный балкончик, на который не выйдешь, оконце, в которое не высунешься, — это ли присуще мудрому в своей простоте плотницкому искусству?

Город Ногинск не смог нас задержать. В наши дни он в корне перестраивается. На месте деревянных бараков Глу-ховского комбината появляются современные комфортабельные многоэтажные дома текстильщиков. Еще увидишь в Ногинске рядом с сиянием витражей уютного кафе неказистый деревянный домишко, свидетель дореволюционного Богородска, но дни, даже часы его сочтены.

Ногинск поражает обилием транспорта. Здесь та же беда, что и в Загорске, — шоссейный транзит пронизывает город. Впрочем, последнее обстоятельство позволило нам легко покинуть Ногинск.

Мы ехали на автобусе по родным подмосковным полям. Где-то поодаль погромыхивала гроза. Из-за каймы идущих по горизонту лесов надвигались тяжелые тучи. Встречный ветер крепчал. Редкие капли показались на ветровом стекле. И вдруг едва успели закрыть окна, как оказались в сплошной завесе ливня. Ехать вперед было невозможно. И мы улыбались, будто это по нашей команде хлынул ливень, будто это мы так ждали его в жаркие июльские дни и сейчас радовались, что ливень напоит оскудевшую от зноя землю, омоет зеленя, и, набрав от дождя силу, заколосятся под выглянувшим из-за туч солнцем хлеба на всем обозримом окрест пространстве.

И вот уже мы, миновав 16 километров, не отметив на пути для нашей темы ничего примечательного, подъезжаем к селу Воскресенскому.

Давно мы слышали, что стоит до сих пор в селе постройка старинной плотничьей артели, церковь петровских времен. И хотя была у нее точная дата-1705 год, но явно, что рубили ее в традициях XVII столетия.

В окружении лип и берез за околицей села вздымал ввысь свою главу двусветный четверик церкви. Он производил довольно-таки внушительное впечатление. Под тесовой обшивкой угадывались мощные венцы сруба. Над крутой четырехскатной кровлей храма на квадратном постаменте стоял восьмеричок и поддерживал изящную шейку луковичной главки»

В общем, поначалу храм произвел на нас обычное впечатление. Да, его возраст солидный, но мы видели подобные деревянные храмы с традиционным делением на срубы алтарной, храмовой и трапезной частей. По сути, такие постройки скупы на декор. Но, обходя храм, мы с изумлением обнаружили резные консоли, некогда поддерживающие обходную галерею. Правда, нечто подобное мы могли видеть в селе Сосновка Озерского района. Но там консоли ничего не несли, а лишь служили украшением здания, напоминая о постепенном забвении строительной логики плотницкого искусства.

Увы, и в Воскресенском консоли висели в воздухе. Галерею разобрали. И все же как ценно было увидеть эти консоли, от которых на других памятниках сохранились лишь следы спилов.

Рисунок подсечек консоли, состоящей из трех нависающих друг над другом бревен, напоминал набегающие волны и разительно был схож с консолями изб в Старой Купавне.

Трудно, конечно, по этим консолям определить величину галереи. К тому же на южном фасаде спилено восточное звено консолей. Отсутствуют и столбы галереи. Не говоря уже о полах, поручнях, заплоте.

Кровлю галереи в свое время украшал подзор из резных досок. Он придавал живость прямоугольным проемам, избавлял гульбище от навязчивой монотонности равного шага между частыми опорными столбами. А узнали о подзоре мы случайно. Заглянули на северном фасаде трапезной в подклет и изумились. Лаз в подцерковье был небрежно заколочен рублеными резными досками! Сетуя на такое отношение к народному искусству, мы все же были рады находке.

На крыльцо храма выходит тяжелая дверь в косящатых колодах. Полотнище ее обито коваными полосами. С усилием открывая такую дверь, невольно вспоминаем высокие ступени греческих храмов. Преодолевая тяжкий подъем, путник настраивался на торжественный лад. Или же вспомните низкие двери в древнерусских палатах. Они поневоле заставляли дерзкого гостя войти в дом с низко склоненной головой.

Пройдя сумрак низкой трапезной, мы оказались в высоком, достаточно светлом помещении храмовой части. Высота молельной залы подчеркивалась устремленной ввысь конструкцией подшитого потолка — «неба». Пирамидальный уклон каркасных брусьев, расстояние между которыми забрано расписным тесом, сходится к центральному кругу. Мерцающий золотом иконостас, словно театральный занавес, спадает литыми складками из сумеречного «поднебесья».

В церкви села Воскресенского сохранился полный чин икон в алтарной преграде. Среди них есть и очень ценные, написанные в XVII–XVIII веках. К тому же обилие церковной утвари и, что самое главное, деревянной скульптуры придают интерьеру церкви поистине музейный вид.

Пожалуй, мы не встречали на других памятниках таких больших окон. Поначалу они нам показались поздними, растесанными, но окна все же подлинные. Менялись времена, и к 1705 году русский плотник рубил окна шире. Русскому человеку петровского времени необходимо было больше света в храмовом общественном сооружении. На фасадах церкви Вознесения в селе Воскресенском мы не обнаружили ни одного узкого волокового окна.

Любой памятник деревянного зодчества удивляет своей, присущей только ему деталью. Ведь если бы мы не прощупали каждый вершок лавок у западной стены храма, то не поверили бы в их подлинность. Обычно лавки в древних церквах врублены в стены, край лавок украшен подзором. Здесь же решение необычное, прямо-таки оригинальное.

Лавки откидные! Простите за сравнение, но точно на манер откидных кресел в театрах. Рублены лавки, как водится, «без единого гвоздя».

Нам не пришлось более детально исследовать этот памятник. Его реставрация проводилась Всесоюзным производственным научно-реставрационным комбинатом. Наши коллеги выяснили, что верх церкви имел раньше не два постамента для главы, а один лишь нижний четверичок. Но вероятно, сразу же после окончания строительства или же спустя небольшое время плотник заметил некоторую непропорциональность завершения храма. И появился верхний восьмеричок, вытянувший завершение постройки.

Правда, встречаются и «приземистые» завершения деревянных церквей, как, например, в селе Рудня-Никитское Орехово-Зуевского района. Впрочем, как знать, не скрывается ли там под колпаком кубического трибуна старинный восьмеричок?

Реставраторы сохранили дошедший до нас облик завершия церкви Вознесения. Ступенчатый верх храма по типу «восьмерик на четверике» вносит живость в силуэт здания, вызывая в памяти образы ярусных церквей. Массивная глава церкви, по ширине равная нижнему четверику-постаменту, имеет примечательную луковичную форму, типичную для XVII века.

Сколь бы выиграл образ памятника в пластичности, если бы реставраторы освободили его венцы от тесовой обшивки. Представьте на минуту, что нет этих поздних, исказивших образ плотницкой постройки одежд. Сочная игра светотени на круглых венцах сосновых бревен, упругая кривизна повала венцов в подкровельной части основного объема церкви, восстановленная галерея-гульбище с глубокими тенями в проемах- вот вам и Кижи Подмосковья.

Московская область идет вровень с веком. И лишь старинные названия селений, в которых слышатся забытые предания, могут напомнить о далеком прошлом края нечерноземной полосы средней России.

Мы словно прокручивали назад ленту столетий. От коренных перемен в крестьянском укладе жизни, от облика жилья, не уступающего по комфорту городским квартирам и зачастую превосходящего их площадью, мы отмеривали расстояние до бревенчатых срубов, до сеней и житниц. Еще далее в глубине истории глазели подслеповатыми волоковыми оконцами курные избы с напоминающими скворечники дымниками на соломенных крышах. И вот мы, шагая из 70-х годов XX века, стремились найти приметы старинного строительного мастерства, которые, как оборванная нитка жемчуга, рассыпались по долгим проселкам Подмосковья. Мы стремились их найти и привлечь к ним внимание наших современников, увлеченных людей. Пусть и другие, так мы думали, увидят и услышат песню народного искусства, органически исходящую из природы, органически связанную родовыми узами с землей-кормилицей.

Если мы с вами побывали в селе Воскресенском, то нам не миновать и села Ивановского того же Ногинского района. Туда можно добраться через село Черноголовка, расположенное на автобусной дороге от станции Чкаловская к Ногинску. В Ивановском на государственной охране стоит деревянная церковь значительно моложе памятника в Воскресенском. Рублена она в 1798 году.

Малая речушка Пружонка, может быть, в ту пору была полноводной рекой, а ныне по угадываемому руслу тихо струится ручей, едва выживающий в жаркое июльское лето. Раньше здесь стояли мельницы, от которых остались остовы свай.

В Ивановском все еще жив дом мельника — простецкая избушка с миниатюрным хозяйственным двором и амбарчиком.

А сельская церковь сохранила облик былого величия классической архитектуры. Конечно, она по своему виду далека от народных творений, но кто ее рубил? Кто обшивал венцы срубов широкими, под 40 сантиметров, досками, которые не приискать сейчас на вьтчинку современному реставратору? Те же плотники, Что умели видеть и находить красивое в, казалось бы, чуждых для них архитектурных модах. И хотя время Не обошло этот памятник стороной, он и доныне организует планировку села, главенствует над окрестным пейзажем, не смущаясь в общем своими небольшими размерами. Просто не могли бездушно копировать городские образцы артельные плотники и придавали своей постройке черты легкости и изящества объемов наряду со строгостью и благородством форм, то есть черты, присущие именно народному зодчеству.

И в подтверждение наших слов в нескольких верстах за ближним лесом стояла в селе Душонове другая церковь, но о ней мы уже вам рассказали в путешествиях по северному Подмосковью.

На западном направлении

Четыре года ждали серые, накрененные в сторону дождей избы

вестей с войны, но приходили «похоронные», и люди боялись

верить им. Теперь… глядя на какой-нибудь скромный обелиск

над братской могилой, пожилая солдатка думает не о славе и

не о вечности, а о своей неудавшейся жизни и о любви,

которую она уже не помнит памятью, а помнит сердцем.

И падают подпаленные осенней свежестью листья на могильные плиты,

где твердо, как будто штыком, выведены вечные слова признательности,

и их запомнил навеки гранит. Наверно, сердце России сделано из этого

вечного, исписанного спокойными и торжественными словами гранита.

Владимир Цыбин «Война меня обидела»

После встреч с плотницким искусством восточного Подмосковья, где мы были не единожды покорены красотой истинного народного творчества, не сразу решились ехать на запад. Все стояли перед нашим мысленным взором образы лиричной деревни Севастьянове, строгие лики сел Анциферова и Яковлевского. А разве забудешь улочки Старой Купавны!

С великим чувством сомнения разглядывали мы карту западного Подмосковья. В знакомых названиях городов — Наро-Фоминск, Руза, Истра, Можайск- слышался всполошный набат прошедшей войны. Так, может быть, не стоит идти по этой земле ради поисков уникальных образцов крестьянского жилища?

Великая Отечественная… Бой «не ради славы, ради жизни на земле!» За уют домашнего очага. За отнятый мир на обновленной земле. За благополучие крестьянской избы с умытыми стеклами окон, с певучей резьбой наличников, с сиянием в палисаднике золотых шаров с росными каплями. И мы пошли по дорогам на запад. Под Истрой перешли «линию фронта», решив пройти по старинному большаку на Рузу. Когда-то оживленный, а ныне почти забытый тракт привлек наше внимание тем, что в довоенной литературе (Е. Радченко и Н. Ефтюхов. По Истринскому краю. М., 1934) отмечалась стойкость традиционных приемов в сельском строительстве и наличие уникальных построек на этом направлении. В книге особенно выделялось село Мансурово, где отмечались архаичные формы крестьянской архитектуры: тесовые покрытия житниц, крутые «сбежистые» крыши старых изб и даже жилая курная изба.

Но в корне изменился облик деревень, расположенных на старом большаке. Время, война, послевоенное строительство и благоустройство сельской жизни изменили вид старинного торгового пути между городами Истрой и Рузой. Точнее, такого пути уже не существует. Автобусное сообщение на бывшем тракте поддерживается лишь с деревней Онуфриево, приютившейся на берегу большого Тростенского озера.

По дороге от железнодорожной станции Новоиерусалимская до села Мансурова советуем не пропустить деревню Леонове и село Кострово. Оба селения схожи в планировке друг с другом, окружены живописнейшими лесными далями. Это типичные поселения вдоль крупных дорожных магистралей. Дома здесь поставлены фасадами к тракту, ныне современному шоссе. Причем хозяев северной стороны, видимо, не смущало отсутствие солнечного света в их избах, столь велика была сила традиционной постановки срубов. А именно через Леонове и Кострово тракт проходит с востока на запад, так что окна изб смотрят на север и на юг. Деревни же на проселках обычно избегают подобной ориентации.

Застройка в Леонове и Кострове в основном послевоенная. Дома более раннего времени редки. В деревне Леоново сохранился дом 1920-х годов с трехскатною крышей. Здесь представляет интерес окно светелки, сработанное по старым традиционным мотивам. Сруб же дома обшит досками, выкрашенными в масляную зеленую краску. Резьба наличников окон сквозная, непривлекательная.

В Кострове есть дом с интересными причелинами чердачного окна, но опять же обшитый досками сруб не отличается от остальных домов на селе и построен, вероятно, не ранее 20-х годов нашего времени.

Село Мансурове, от которого мы ждали особенных встреч с народным творчеством, к сожалению, не сохранило примечательных построек. До сих пор видны следы войны: оборванная цепь застройки улиц, места сожженных захватчиками домов, поросшие бурьяном. Лишь проселочные дороги напоминают о планировке когда-то большого села.

Мансурово расположено на перекрестке старого тракта с большаком на Петрово и проселком на деревню Воскресении. Ныне в селе застроен лишь проселок на Воскресенки. В направлении на Онуфриево и Петрово дома не сохранились. Они были сожжены в 41-м отступавшими фашистами. Сейчас мы уже не узнаем, сколько плотницких солнц погибло в огне. Только будут говорить нам по деревням старожилы, что в Сорокине было двадцать четыре двора, осталось четыре, в деревне Львове — двадцать шесть, сожгли двадцать два.

Обливали керосином. Мы видели кинохронику: солдат с канистрой за плечами, в руках шланг. Избы занимаются сразу. Еще бы, выдержанные сухие сосновые да еловые венцы! Солдат все делает быстро, автоматически. Лицо деловито. Выражения глаз за моментальным кадром мы не успели заметить. Впрочем, у всех в памяти лик фашизма.

Горели избы Подмосковья. Ставни, наличники, причелины… Погибали в огне, унося с собою не запечатленный на фотопленках образ плотницкого искусства. Остались единицы, уцелевшие чудом. И сейчас мы зримо представляли пылающие гневом глаза советского воина-плотника, стоящего в освобожденной деревне перед дымящимися развалинами. Та изба не им была рублена, не его хозяйка вешала на окнах вышитые занавески, но в гибели крестьянского жилища была ужасающая несправедливость, вызывающая ярость и жажду боя, имя которому подвиг.

Мы шли дальше, воскрешая тревожные образы 41-го года. Война ушла, оставив пепелища. Надо было строиться, жить. Мужчинам* пахать землю, женщинам рожать детей. Любили строиться на старых, искони выбранных местах. На месте пепелищ вырастали пахнущие свежей щепой новые срубы. Так было всегда, от набегов татар до коричневой чумы. Побеждала неистребимая жизнь. Еще краше вставали из пепла села.

В деревне Воскресении, в двух верстах от Мансурова, рубили избы в старых традициях: о трех красных окнах на улицу, крыши фронтоном на два ската или колпаком. Но ничто не проходит бесследно. Новые плотники уже не могли вернуть домам их былую красоту строительной логики. Остался на краю деревни под № 31 дом о четырех красных окнах. Остался как память о плотницком мастерстве.

По Тростенскому озеру гуляли волны. Отсюда, с высокого берега деревни Онуфриево, была видна лишь рябь, волновавшая озерную чашу. Вдали за озером на крутом холме угадывалась красивейшая усадьба Никольское-Гагарино, построенная русским зодчим И. Е. Старовым. Каких-нибудь девять километров, и можно бродить по аллеям усадебного парка, настраиваясь на элегический лад. Но и там в 41-м взорвана фашистами колокольня…

Не будем отвлекаться от старого Рузского тракта, ставшего сейчас для нас дорогой войны.

Мы пошли на Сафониху по упругому накату старинного большака. Леса обступили нас с двух сторон, будто стараясь укрыть тракт от праздного взора и не расплескать тишину заслуженного покоя. Но чу! Дневной соловей так звонко выдал коленце, что мы вздрогнули. И пошла щелкать и свистать невидимая птаха, не смущаясь неурочного времени. Звук этих трелей был сильным, чистым. Мы уже далеко отошли от соловьиного куста, а пичуга все щелкала и щелкала. И нам казалось, что кто-то звонко ударял палочкой по хрустальной вазе.

Тракт влек вперед. До Рузы по нашей карте выходило 20 километров. Так это же по прямой! А дорога на карте размашисто огибала лесные урочища, крутые увалы. И мы хотели достичь Рузы, не пропуская на пути ни одной дере-веньки. Словом, прошли мимо отошедшей на полверсты от тракта Сафонихи, положившись на интуицию: мол, вряд ли там будет что-либо примечательное. Может быть, оно и так, но вы, любезный читатель, если пойдете этой дорогой, исправьте наш огрех.

В следующей деревеньке Денисихе старых домов не было. До Петряихи мы шли пустынной дорогой. Эти девять километров были даны нам как бы для раздумья. Ни одного человека не встретили на пути. Только однажды выскочил на забытый тракт заяц-русак и долго сидел вдалеке, с любопытством взглядывая на нас.

Подходя к Петряихе, остановились, захваченные великолепным видом с увала на окрестные леса с вкраплением озерных блюдец. То ли Швейцария, то ли Карелия, а все-таки наше очаровательное Подмосковье с березняками, ельниками, сосновыми борами. Дали… Пронзительные голубые дали. Дали синеющие. Дали иссиня-черных зубчатых окоемов там, где небо сливается с землей. Вот на таких увалах стародавние путники восхищенно снимали шапки, благословляя пейзаж нерукотворный.

Остановились и мы, не столь сентиментальные люди XX столетия. Остановились передохнуть и осмотреться. И долго не могли покинуть этого места, наслаждаясь встречей с прекрасной землей…

От порядка домов в деревне Петряихе сохранилась лишь левая сторона. Так и стоят до сих пор ветвистые ветлы над некошеными площадками бывших дворов. Проселочная колея уходит за околицу и теряется в ржаном поле. Две-три березы на краю деревни будто вызвались идти за проселком, но остановились в нерешительности, пугаясь дальней дороги.

— Отчего же эта сторона уцелела? — спросили мы женщину у просторного пятистенка с вырезанными датами на фронтоне светелки-«1924/1950».

— Штаб немецкий стоял в этом доме, оттого и уцелел. Как стали наши постреливать из-за леса, они забеспокоились, забегали. Согнали всю деревню в картофелехранилище, заперли. Это, должно быть, чтобы мы не мешали им по домам шарить да дома поджигать.

Велик же русский характер! Женщина вспоминала не со злобою, а с сожалением, словно она в ответе за то, что бывают на земле войны и нехорошие люди. А ведь ей довелось увидеть остов печи родной избы, когда освободили их из бункера наши и кинулись бабы в деревню, да было уже поздно. Ветер гнал по улице пух вспоротых перин и клубы едкого дыма.

От Петряихи до Барынина рукой подать, а оттуда на Рузу идут автобусы. Вот и закончен наш путь по Старорузскому тракту. Казалось бы, немного мы видели из традиционной народной стройки. Но разве можно было не пройти военной дорогой!

Мы искали приметы плотницкого искусства. Мы верили, что и на Западном направлении от Москвы, несмотря на войну и время, должны были жить примечательные постройки.

Следующее наше путешествие мы предприняли от станции Рассудово недалеко от Наро-Фоминска. Рядом со станцией берет начало живописнейшая Пахра. Путь вниз по реке шел через села Кузнецове, Руднево, Федоровское, Новикове.

В основном застройка прибрежных сел тяготела к началу века, но давно уже основательно перестроенная, поновленная. Неизменной сохранилась лишь планировка селений.

Зачастую в крестьянских усадьбах жилые дома ставили продольно к улице. Так стояли и довоенные и послевоенные строения, в сущности сохранив технику рубки и внутренний вид самой избы.

От Наро-Фоминска мы предприняли вылазку чуть южнее условной нашей границы — в древнейшее село Каменское с белокаменным храмом второй половины XIV века. Как всегда, нами руководила потаенная мысль, а может быть, осталось что-либо в сельской стройке из примет давно ушедшего средневековья: или планировка села, или еще нестершиеся окончательно черты в облике изб. Конечно, реально мы на это не рассчитывали, но были же на наших путях-дорогах встречи с вестниками ушедших строительных эпох. Вспомним избу во Фрянове или же планировку села Благовещенье близ Загорска.

Через 17 километров от Наро-Фоминска нам открылся вид на село Каменское. Речка Нара сонно журчала в своих берегах. А на ее высоком изволоке стоял миниатюрный храм, ровесник Дмитрия Донского. От когда-то большого села Каменского в 300 крестьянских усадеб фашисты оставили лишь семь дворов.

В слободке за речкой у дома № 78 Рожковых стоит крытая соломой банька. Рядом с ней вросший в землю погреб с крышей на четыре ската. Хозяева дома по крестьянской привычке немногословны и чуть смущены нашими восторгами. Для них предметы быта обыденны, а мы не можем надивиться долбленым корытцем, берестяными туесами и прочими ручного производства предметами хозяйственного инвентаря. Мастеровитому хозяину понадобилось что-либо на усадьбе, он и сделает, не откладывая. А нам только удивляться его смекалке.

Остался на селе у дома № 1 Титовых типичный для ушедшего патриархального хозяйства амбар, да еще бог весть как сохранившаяся на лужайке дряхлая избушка № 36 под соломенной крышей. Стоит она одна-одинешенька среди новых, обшитых тесом домов села с шиферными кровлями и лесом телевизионных антенн, напоминая о былой деревне.

Нет, не являлась избушка памятником плотницкого искусства. Рубленная из тонкомера, с низким хозяйственным двором из жердевого леса, напоминала она о резком социальном неравенстве крестьянства в дореволюционной деревне. Вот бы и не торопиться раскатать ее, а оставить на селе вехой времени, разумеется подыскав место хозяйке для нового дома.

Первые впечатления от увиденного напоминают путешествия по южным районам Подмосковья. Планировка селений, встречающиеся соломенные кровли указывают нам на границу между югом и западом. Однако ярко выраженных индивидуальных черт в народной архитектуре западного направления мы еще не можем выделить.

Если пройти от села Каменского по границе Московской области, то выйдем к деревне Деденево на речке Истье. Дом под № 16 Чернышевых построен в конце прошлого века. Он обветшал. Не помогла ему и позднейшая перестройка. Но сохранившиеся следы от традиционных деталей в интерьере говорят о незаурядности первоначального облика дома. На бревенчатых стенах видны врубки от полатей и воронцов. Но особенно хороши матичные балки с профилями-калевками! Им, конечно, не потягаться с высокохудожественными балками церкви села Васильевского, но и они, выполненные зрелым мастером, хотя и скромны, но изящны.

И над всем главенствует русская печь, покоящаяся на рубленом опечке. Печь сложена из крупного, ручного изготовления кирпича и до сих пор хорошо держит тепло.

Из Деденева близок путь до нового маршрута автостанции Нефедове. То приближаясь, то удаляясь от речки Истьи, мы доехали до села Рождества, где сохранилось деревянное здание на кирпичном подклете бывшей школы-семинарии. В селе любопытны еще два дома начала XX века с типичной трехчастной планировкой. Стоят они под № 1 и 27. Скромный декор прорезной резьбы, четырехскатные вальмовые крыши все еще мало нам говорят о специфических чертах в народном зодчестве нашего западного направления.

В самом Наро-Фоминске уцелели после войны деревянные дома на Колхозной улице (№ 26 и 27) и в Пролетарском переулке (№ 2), Выделяются они типично провинциальным обличьем домишек уездного городка. Начиная с причелин крылечек на худосочных резных столбиках вплоть до неясной по замыслу резьбы наличников окон — все выдавало вкус городского мещанина, оторвавшегося от корней деревенской земли и так не обретшего в городе своего лица. А впереди лежала необозримая земля Подмосковья с древнейшими русскими городами. Дорога от Наро-Фоминска, правда, не обрадовала встречами с народным творчеством. Почти все виденные из окон автобуса деревянные дома, амбары и прочие строения имели солидный новый вид, и вряд ли их появление было ранее войны.

Не уцелела деревянная церковь конца XVIII столетия в селе Таширове. Война не обошла ее.

Проезжая село Слепушкино, мы отметили после скромной кирпичной церквушки 1803 года, чьи формы по-провинциальному толковали классицизм в архитектуре, группу домов-шестистенков с крупными оплечьями наличников. Сработанные из широких досок наличники напоминали подобные оконные украшения на светелках в Павловском Посаде.

Монотонность ли дороги, или некоторое однообразие построек просто убаюкивают. Все селения кажутся одинаковыми. Однако необходимо отметить живучесть традиции в постоянно меняющемся облике сельской архитектуры. Та же двух-трехчастная планировка дома, только меньше встретишь хозяйственных построек.

Жилье стало как бы аккуратнее! Сейчас редкость встретить развитую усадьбу. Новые кровельные материалы — рубероид, шифер, железо — благодаря своей легкости не требуют сильного выноса фронтона, высокой стропильной системы. Это снижает художественную выразительность жилых домов на селе.

Индивидуальная покраска и обшивка домов придают облику современного села вид разношерстный, колористически дробный. Безликость внешнего вида селений увеличивают сопутствующие детали: расширенные проемы окон, террасы, штакетники оград палисадов и прочее из арсенала дачного строителя. Но тем не менее встречается на пути ряд форм сугубо традиционных для народной стройки, жизненно необходимых и сейчас.

Как и каждый мало-мальски значительный город, Верея стоит на своей реке — Протве. Ныне это тихий городок, что в большей степени объясняется отсутствием железной дороги. А ведь Верея ровесница и Дмитрову и Загорску.

Верея не прельстит вас архитектурными ансамблями. — От старого деревянного городка осталось немного. В основном это купеческие дома с просторными каменными подклетами.

В Верее особенно ярко проявляется провинциальный модерн на домах в Боровском переулке (№ 13, 15) на улице Ленина (дом Глушкова), на улице Красной (№ 38 и 46).

На Спартаковской улице, 32, находится, пожалуй, единственная в Верее целиком сохранившаяся городская усадьба конца XIX века. Здесь примечателен полный набор хозяйственных построек словно и сейчас владельцы усадьбы пользуются гужевой тягой, хранят в погребах соленья и варенья, а в житнице тяжко струится по сусекам зерно.

Вход в усадьбу стерегут и украшают мощные полотнища ворот с резьбой. Примкнутый к жилью хозяйственный двор сохранил взвоз — деталь чрезвычайно редкую. Такие дворы, амбары с бревенчатым пандусом взвоза назывались завозней и до сих пор в изобилии встречаются и на русском Севере, и в селах Сибири.

На примере этой усадьбы можно представить, какой была Верея не в столь уж давнем прошлом. Патриархальный уездный городишко более походил на большое село. По пыльным улицам возвращалось по вечерам стадо с окрестных лугов. И долго еще в тишине позднего вечера слышалось на усадьбах тонкое позвякивание молочной струйки о жестяное ведро. Поутру выгонялась скотина, раскрывались ставни. Из труб трепетно тянуло дымком разогреваемого нехитрого утренника, оставленного с вечера, а оттого и называемого завтраком. И разбери, то ли ты в городе, то ли в деревне? Почти никакого различия.

Вниз по течению Протвы мы не встретили в селениях особо примечательной застройки. Лишь в деревушке Дуб-рово, хранящей в своем названии память о шумевших здесь в стародавнее время дубовых рощах, мы приметили четыре избы. Старожилы подтвердили наше предположение. Действительно, этим срубам было за сто лет.

Избы трехчастные, с тремя окнами на торцевом фасаде, развернутом на улицу. Соломенные кровли изрядно потрепаны. В каждой избе нас встречала традиционная русская печь на рубленом опечье. А в избе у Ефросиньи Ивановны Скрыпневой прямо-таки неожиданное сочетание предметов. Рядом с электроутюгом, электрочайником и прочими изделиями нашего времени горделиво возвышается у стены рубленая кровать великих размеров. И конечно, на видном месте- телевизор с огромным экраном, заботливо укрытым кружевной салфеткой, а в красном углу по старинному заводу молчаливо взирают потемневшие лики икон.

Желая замкнуть кольцо нашего маршрута, мы с левого берега Протвы стали поворачивать на Верею. На пути нам встретилось сельцо Ревякино, вновь больше вызвавшее интерес не столько обликом крестьянских домов, сколько предметами хозяйственного обихода в избах. Зайдя наугад в дом Арины Федоровны Горбовой, мы поразились обилию старинных вещей. Здесь был и медный рукомойник, и безмен, странные для нас катки, заменявшие когда-то раскаленные утюги, крутое коромысло, гребни для льна, прялка-самопряха. Все это так живо воскрешало перед нами быт натурального хозяйства.

В деревне Верховье увидели еще старую избу под соломенной кровлей и призадумались. Неужели и война ее не взяла? Оказывается, линия фронта прошла стороной, а вообще, как рассказала нам хозяйка избы Анна Бурцева, дому более ста лет. Мы и не сомневались.

Замкнули мы кольцо маршрута в Верее, проехав еще с десяток деревень и сел. Устье, Глинки, Татищеве, Спас-Косицы- все эти селения после войны застроены заново. Но и здесь нужен глаз да глаз. Нет-нет да и подметишь что-либо мастерски исполненное. В селе Устье на речонке Исьме мы увидели новехонький плетень у дома Ципенкова. Оказывается, прясла изгороди плел сам хозяин, известный на всю округу своими прочными и, конечно, красивыми корзинами.

Автобус шел от Вереи на север, и предчувствие встречи с такой знакомой, но еще ни разу невиденной деревней волновало. Имя подмосковной деревни Петрищево пронеслось в 41-м по фронтам. Вся страна содрогнулась и склонила голову перед величием подвига своей дочери.

Память о ней незабвенна. В деревню Петрищево идут люди отдать дань уважения советской партизанке Зое Космодемьянской. Ее именем названы улицы, школы. Есть в деревне простая изба стройки 1930-х годов. Ничем она не примечательна среди других домов и все же не такая, как все.

Деревенская улица долгая, чуть ли не на километр. С востока на околице стояли конюшни и амбары, а в центре деревни размещались гумна и житницы. Сейчас, конечно, их нет. Стоит ныне на деревенской площади в окружении домов гранитный обелиск на месте гибели партизанки.

Изменился облик деревни. Она принарядилась. Дома оделись в железную кровлю и тесовую обшивку. Кое-где срубы изб уступили место кирпичным постройкам. Неподалеку от обелиска стоит дом, где в ночь с 28 на 29 ноября пытали фашисты комсомолку-партизанку.

Обычная изба в деревне с однорядной связью. В плане вытянутый прямоугольник помещений, обращенный торцевым фасадом жилой части тремя окнами на улицу. Этот дом один из немногих сохранил драночную кровлю, однако, как и большинство домов в деревне, после войны был обшит тесом. «Чистая» жилая часть, рубленная в обло с остатком. Помимо трех окон по уличному фасаду, ориентированному на север, в первой клети при входе еще окно на запад.

Мы внимательно исследуем дом, в котором сейчас создан мемориальный музей. Он представляет немалый этнографический интерес. Жила здесь до войны крестьянская семья с обычным укладом деревенской жизни.

Дощатый пол. Потолок на двух матицах забран плахами.

Двупольная дверь разделяет горницу и кухню. В юго-западном углу повернута устьем к окнам большая русская печь…

Новый наш маршрут мы проложили на картах в обхват западного направления с севера. Мы снова оказались в Истринском районе, но теперь шли берегом огромного водохранилища.

В селе Рождествено, красиво оказавшемся (хотелось написать «расположившемся») на высоком берегу водохранилища, мы набрели на две избы, о которых нужно рассказать особо. Это село вы не спутаете с другим по его примете — белому, изящных пропорций ампирному храму, построенному в 1813 году.

Под № 16 стоит дом брусом — трехчастный, примечательный сохранившимися, ныне чрезвычайно редкими курицами и потоками. Эти детали, выдающие почерк изрядных мастеров, порядком обветшали, провисли и местами заменены обыкновенными жердями, поскольку кровля избы из первоначальной тесовой стала драночной и в потоках и курицах пропала нужда. Но крепкие еловые корневища куриц словно окаменели. Облик их прост. Мы уже не раз встречали подобные, а замысловатых, фигурных, как на просторах русского Севера, на наших путях-дорогах в Подмосковье не попадалось.

По характеру орнаментики оплечьев наличников окон, увенчанных фронтончиками в виде резных жгутиков, можно предположить, что эта изба рублена в 1880-1890-х годах.

Другая изба, напротив, отличается очень живым рисунком наличников. Что-то хорошо знакомое напомнили нам они. Ну конечно, сюда попал талдомский наличник с «заплечником»! В композиции с накладным прорезным орнаментом явилось солнышко с петухами по обочь от него, а на плечах коруны стремительно летели стилизованные то ли драконы, то ли грифоны, нечто сказочное, фантастичное, чего и сам мастер не мог наяву представить. А так как наличники смыкаются друг с другом, то все «лицо» избы оборачивается сплошным разукрашенным ковром.

Еще дальше шагнули мы на запад к одному из прекраснейших памятников отечественного зодчества — Иосифо-Волоколамскому монастырю. Вдали парят над водами белые стены, башни, главы сказочного древнерусского городка.

Издавна слобода Теряево прилепилась к монастырю. Слобожане латали кровли, чинили стены, ковали, пахали — словом, жил монастырь, тучнея на слободских хлебах и даяниях многочисленных паломников.

Мы добросовестно обошли большую слободу, состоящую из нескольких улиц. На перекрестках, в переулках, между домами и амбарами то и дело вспыхивали в отдалении, зримо напоминая о соседстве, монастырские главки. Уже первый от монастыря слободской дом № 7 привлек наше внимание. Мы просто не могли пройти мимо солидного пятистенка. Дом был развернут на улицу всеми шестью окнами и уж так разукрашен, что поди не позавидуй, идя мимоходом, достатку его хозяина.

Наличники окон в витиеватых кружевах. В углах поверху изображены виноградные гроздья — знак плодородия и полной чаши в доме. Сруб-пятистенок был обшит, очевидно, сразу же в год его рубки, то есть где-то в конце прошлого века. Торцы «остатков» прикрыты крупными досками-при-боинами, также украшенными накладной прорезной вязью, изображающей цветочный горшок, из которого на всю высоту доски поднимается спиралью виноградная лоза.

Чудом уцелевший после войны, особенно сокрушительно прошедшей по Волоколамскому району, стоит по соседству обширный сруб клети на пять окон с типичной для домов Теряевой слободы четырехскатной вальмовой крышей, увенчанной мансардой-светелкой.

Ряд просторных, вместительных амбаров, принадлежащих местному совхозу, вывел нас на другую улицу. Здесь мы увидели и своеобразную хронику послевоенной застройки. На фронтонах домов четко выделялись даты: 1949, 1953,1959. Но ни один из этих домов не был похож на дореволюционные слободские избы. Их вид вполне современен, только по планировке и общей форме чердака-светелки с клинчатым фронтончиком они остаются верны старым постройкам.

Но самая примечательная деталь нас поджидала впереди. Сначала она мелькнула один раз, потом второй, третий.

Чуть ли не Прибалтикой пахнуло! Речь идет о кровлях над низкими срубами риг. Высокие, сбежистые крыши вдруг обрываются, а над ними на столбиках возвышается вторая, меньшая кровля. Образуется очень живописный излом крыши. Те из вас, кто бывал в Прибалтике да еще посетил музеи деревянного зодчества под открытым небом в Роккааль-Маре, Бривдабасе или под Каунасом, видели там подобные жилые риги. Заметим, что характерная конструкция кровли амбаров в Теряеве нам не встречалась нигде в Подмосковье.

В наших путешествиях как-то сама собой у нас образовалась коллекция интересных фотографий крылец с резными столбами. Они были по конструкции одинаковы, но рисунки столбов разнообразны. Их порезки чередовались от простых, окаймленных поверху подсечкой бантиков до весьма сложных по членениям и исполнению.

Сечение столбов не столь крупное, всего до 15 сантиметров. На древних же образцах народной стройки встречаются столбы толщиной 25 сантиметров. Но наши столбы крылец соответствовали толщине венцов своих избяных срубов.

Так что в любом случае народный плотник обладал чувством соразмерности, чувством пропорций. Ему крайне необходимы были резные столбы крылец. Разумеется, не только укрыть крылечко от дождя и снега. Это само собой. Но придать красоту своему дому. И эти избы с крыльцами действительно красивы. Вроде бы и малая форма, но она придает уют всему дому. Вот отчего в народном зодчестве крыльцу наряду с наличниками отводилась главенствующая роль.

Следует заметить, что в западных районах Подмосковья избы, как правило, открыты для обозрения, почти полностью выходят за забор палисада. Вспомните другие районы Подмосковья, где мы чаще видели сплошную линию, образуемую высоким глухим забором и торцевым фасадом избы.

В размерах жилья мы не заметили существенного различия от других районов Московской области, но после точных промеров отдали предпочтение западным избам. Хотя и не намного, но их высота была чуть больше и доходила в горницах до 2 метров 50 сантиметров. И конечно, над всей избяной обстановкой возвышалась русская печь, сложенная, как обычно, на глине из кирпича с мягко «заваленными» углами.

Рубленое опечье, или под, в Волоколамском районе крестьяне называют рассадником. Происхождение слова осталось для нас неясным. Обычно рассадником называется приподнятый над землей сруб с почвой, где высаживается рассада. Может быть, когда-то и сруб опечья мог подойти для такого дела.

А теперь давайте выйдем из Теряевой слободы и отправимся в путешествие по окрестным деревням.

Если от надвратной церкви Иосифо-Волоколамского монастыря пойти направо, то вскоре, идя по извилистой лесной дороге, придем в деревню Большое Стромилово. Проселок у околицы сделал еще изгиб, и не сразу раскрылся вид на порядок домов деревенской улицы. По всему было видно, что Стромилово — деревня старинная и запечатлела в своем облике приметы плотницкого мастерства. Каждый дом имел только ему присущие детали. То ли это резной столбик крылечка, то ли искусный пропиловочный узор на наличниках окон, а то вдруг радостно блеснет малыми оконцами-гляделками затейливая светелка.

Вот необычная композиция с такой миниатюрной светелкой на вздыбившейся крыше, что, пожалуй, и голову из ее оконца не высунешь. А сруб избы тяжко, по самые окна, ушел в землю.

И вдруг перед нами в конце деревни вырос такой изукрашенный пятистенок с восемью (!) окнами, что мы оторопели. Обилие плетеной вязи на огромных наличниках, нарочито выкрашенных белилами, просто ошеломляло. Широкие поля досок-прибоин, прикрывавших торцы сруба, также были испещрены фантастическими разводами.

Нас не покидало ощущение, что вся эта красивость не более чем конфетная обертка, яркая, но не связанная конструктивной логикой со срубом избы. Искусство не любит многословия. Красивое не может быть самоцелью, иначе оно неизбежно обернется красивостью, этаким бахвальством. Вот он, вкус зажиточного хозяина! Ему непременно нужно утвердить себя на деревне.

Узкое пространство между окнами в 60–65 сантиметров целиком перекрывается вязью сквозной резьбы. Рисунок орнамента разделяется между окнами зрительной осью и, зеркально соединяясь, создает впечатление невероятно сложного узора обвитой плющом виноградной лозы с сочными кистями. Но и винограда — символа изобилия — мастеру показалось мало. И он ввел в свой орнамент образы неведомого, фантастического мира язычества. Занятные кентаврасы с колючими хвостами, мохнатыми ногами сошлись в замысловатом танце на досках-прибоинах.

Старожилы давно покинули дом, а новые хозяева живут здесь каких-нибудь 15–20 лет и ничего не могли рассказать об истории дома. Впрочем, ее легко домыслить.

Да, в наших путешествиях по Подмосковью мы не встречали большего узорочья. Пожалуй, резьба дома в деревне Большое Стромилово по соседству с Иосифо-Волоколамским монастырем является вершиной развития пропиловочной рези. От древнего сурового облика крестьянских жилищ до своего рода стиля рококо — крайне резкие социальные грани в русском крестьянстве предреволюционной поры. И действительно, остальная застройка в деревне была скромна и не производила столь богатого вида.

Мы вышли из деревни и, перейдя по шаткому мостку речку, остановились полюбоваться дивной панорамой Иосифо-Волоколамского монастыря. Кажется, что он возник сам собою, будто поднялся из озерных глубин славный град Китеж. Но и в этой древней панораме недостает высокой колокольни. Ее унесла война. Ныне идет реставрация грандиозного ансамбля отечественной архитектуры.

Следуя обмелевшей речонкой, мы дошли до деревушки Высоково, на краю которой стояла большая рига. Проселок ввел нас сразу в центр деревни. Через крутые берега речки был перекинут старый, полусгнивший мост. Рядом лежали штабеля новых лесин, ожидая своего часа. С десяток банек сгрудилось на берегу. Их трубы не дымились, но можно представить, как в банный субботний день они весело возносят столбовые дымы, как пышут жаром их каменки и в парной, где плещут квасом на раскаленные камни, густо пахнет хлебным духом и березовым веником.

К сожалению, мы не часто видели баньки в пройденных нами деревнях, и, когда их встречаешь в таком изобилии, трудно не поддаться очарованию, веявшему от них, так красиво расположенных на крутых берегах речки.

Посреди деревни стояли два больших, добротно рубленных дома, по-видимому первого десятка нашего века. Один из этих пятистенков расположился вдоль улицы, другой — торцом. Такие дома вряд ли могли принадлежать рядовому крестьянину. Действительно, старожилы подтвердили, что пятистенок, торцом развернутый к улице, принадлежал становому. Окна пятистенка были заколочены, и, очевидно, его использовали под летнюю дачу переехавшие в город потомки первого хозяина на деревне.;

Совсем близко от деревни Высоково выстроила избы деревня Родионове. Когда-то парни и девчата переходили под гармонику из деревни в деревню. Это не так уж давно было. Еще в наше время перед войной многолюдны были окрестные веси, а ныне они тихи. Много сожжено изб отступавшими фашистами, а строились новые в меньшем количестве.

На околице Родионова нас встретили гумна. Избы были мало примечательны, но в одну из них, с затейливым крылечком, мы вошли. То была клеть с сенями и хозяйственным двором. Крыша избы на четыре ската со светелкой. Старушка хозяйка попечалилась, что живет она ныне одна, а вся семья Шибановых разлетелась кто куда. А изба большая, чистая. В ней светло и просторно. Русская печь на рассаднике разделяет комнату на горенку, спальню и кухню. Потолки в избе высокие, на двух матичных балках. Красный угол. Все как в прошлом веке, если не считать вездесущего телевизора, никелированных кроватей, стола, покрытого пластиком. И если снаружи, кроме телевизионных антенн, электрических проводов, шиферных кровель, вроде и нет примет нового, то в интерьере избы их значительно больше. Жив человек, и нет тех барьеров, что незыблемо встали бы между ним и его веком.

Есть в старых избах что-то щемящее сердце. Столетиями вдыхали наши предки смолистый дух избяного сруба. Может быть, в нашей крови сохранилось наследственное это чувство, заставляющее всякий раз при встрече со старой избой волноваться, уважать, любить это простое, скромное, вековечное жилище труженика.

Следующая деревня была огромной и называлась странным именем — Чащь. Состояла она из двух перекрещивающихся улиц, одна из которых оборачивалась проселком и вела к Теряеву. В этой деревне не было для нас примечательной стройки из мира плотницкого искусства. Зато соци-альное неравенство дореволюционного крестьянства здесь впечатляюще иллюстрировано.

Напротив избушки с двумя подслеповатыми оконцами стоял дом, над кирпичным первым этажом которого возвышался богато декорированный сруб второго этажа. Дом был очень велик, и сейчас в нем бы мог просторно разместиться сельский магазин с хозяйственными и продовольственными товарами на первом этаже и разными галантереями на втором. Но в нем разместилась школа, и надо думать, ребятам здесь удобно, а бывшие приусадебные постройки — кирпичные амбары, сараи, отгороженные от улицы железными воротами, — служат школе как складские помещения.

Дом этот был не одинок. Чуть дальше через дорогу мы увидели его собрата несколько меньших размеров, но достаточно внушительных для большой деревни.

Не стоит сокращать обратную дорогу из Теряева. Мы советуем вам завернуть в Ярополец и отдаться во власть романтического настроения, которое непременно овладеет вами на аллеях двух пограничных усадеб — Гончаровых и Чернышевых.

Архитектурные ансамбли старинных усадеб восстанавливаются. Снова, как и когда-то, вековечные липы и ветлы отражаются в глади сонно журчащей Ламы. Оплыли, заросли корой следы от осколков снарядов и пуль. И только в пору вешних дней, когда ходят под корою живительные соки, деревья, как старые солдаты, ощущают ноющую боль от оставшегося в теле грозной памяткой металла.

Есть и другой возвратный путь от Теряева. Он рассчитан на опытнейших пешеходов, которые любят мерить версты. Первые деревни на этой дороге — Сосновиково, Кудряево маловыразительны, но большое село Ильинское отличается обилием старых, потемневших от времени построек. Срубы, доски наличников под лучами солнца отливают синевой, подобно тому как отражает небо начищенное серебро.

От Ильинского лучше сесть на автобус и доехать до станции Чисмена. И чтобы путь до Москвы не был однообразным, сойдите на станции Холщевики и пройдите до села Филатове. Дорога тихая, лесная. Она неожиданно раскроет вид на усадебный деревянный дом с белыми колоннами. Лиственничные аллеи задумчиво раскинули ветви за домом. Деревянный флигелек приютился рядом. И широкие трех-частные «итальянские» окна, по которым сразу узнаешь классическую архитектуру, отражают в стеклах скат холма и бегущие к горизонту гряды лесов.

Тишина окружает усадьбу, и если бы не пионерский лозунг на фронтоне дома, Ччэ можно подумать, что усадьба брошена. Впрочем, дом в должной сохранности и в пору летних каникул оглашается звоном ребячьих голосов.

Для нас же усадьба Филатове является примером противоположности двух культур — дворянской и народной. Классическая школа архитектуры и помыслить не могла о привлечении форм народного зодчества. В то время как творческий диапазон плотника был достаточно широким и включал в себя не только языческие мотивы, но и привлекшие его внимание детали городской архитектуры. По-своему перерабатывая их, народный мастер вдыхал в них жизнь и добивался органического звучания в архитектуре своих построек.

Но не стал ли в путешествиях по западному направлению Подмосковья забываться образный язык древнерусского плотника? Тогда после Истры сойдем на следующей остановке и через несколько десятков метров окажемся в старинном селе Троицком. Здесь в удивительной тишине, в хороводе уютных дачек стоит перешедший в наш век из глубины столетий редчайший памятник деревянного зодчества — Троицкая церковь.

Как обычно, в случаях редкой сохранности старинной деревянной церкви ей сопутствует более поздняя культовая постройка, кирпичная зимняя церковь. Это громоздкое сооружение закрывает вид на обыденную клетскую церковку. Со станции не увидишь древней постройки, лишь видна сквозь вершины елей и берез маковка позднего теплого храма.

Не ищите в древнем плотницком произведении чего-либо оригинального. Суть этих построек не в броском виде, а в безыскусной простоте. Вот когда прочувствуешь их образный строй, то дороже золотого свечения станет для вас след от обычного, но такого мастерского топора.

Тип клетской церкви уже знаком нам. Высокий основной четверик. Под тесовой обшивкой, появившейся в XIX веке, не угадывается в завершении храмовой части характернейший для деревянных церквей повал. Далее высокий сруб перекрыт на четыре ската с восьмериком и главкой на тонкой шейке.

В конце прошлого века первоначальная композиция церкви претерпела радикальные изменения. Помимо тесовой обшивки и железной кровли к древнему сооружению, уничтожив крыльцо входа, пристроили трехъярусную колокольню с нелепым длинным шпилем.

Чтобы представить, как выглядело сооружение в древности, замените мысленно расширенные окна в церкви на узкие, волоковые, сбейте штукатурку, сорвите обои, и тогда памятник предстанет перед вами в первозданном виде.

Еще не пришел черед реставрации церкви в селе Троицком. Но памятник жив и хранит подлинные детали далекого XVII столетия.

Велико Подмосковье, бесконечны дороги области. Мы прошли лишь по основным направлениям. И если, повторив маршрут книги, вам захочется проложить свои дороги, чтобы встретиться с народным творчеством, то в добрый путь!

Мы с вами простимся в городе Истре у стен древнего Ново-Иерусалимского монастыря. Здесь создается архитектурно-этнографический музей народного деревянного зодчества Московской области. Вот и Подмосковье вспомнило о своем наследии народного строительного творчества и вслед за Костромой, Новгородом, Архангельском решило устроить под открытым небом показ ушедшего облика и быта наших среднерусских деревень.

Удачно ли выбрано место для организации подобного музея? Пожалуй, да. Дело в том, что здесь располагается Московский областной краеведческий музей, занимающий бывший Ново-Иерусалимский монастырь. Таким образом, история столичной области собрана в единую экспозицию. Конечно, можно было бы найти для музея деревянного зодчества более выигрышное место на берегу какого-либо подмосковного озера или водохранилища. Но соседство с ансамблем монастыря придает значимую историческую убедительность народным избам, амбарам, ветрякам, колодцам, привезенным сюда с разных уголков области.

С самого начала участвуя в организации этого музея, мы хорошо знаем, насколько сложна проблема его создания. Она связана не только с осмыслением многих вопросов истории народного зодчества. В наши дни чрезвычайно назрела необходимость сохранить для будущего поколения образцы плотницкого искусства, тающие на глазах. Памятники народного творчества, восхищающие нас силой художественной выразительности, уходят из нашей жизни. Они не стоят на охране государства. Да и как практически сохранить улицы и дома неближних сел Анциферова и Яковлевского, деревни в пойме Оки или же дотянувшие до нашего времени единичные уникальные постройки на других направлениях от Москвы?

17 августа 1970 года Исполком Мособлсовета принял решение, в котором говорится:

«За последние десятилетия социальная структура, экономика и культура деревни в корне изменилась. Сама планировка старой деревни и крестьянской усадьбы стала тормозом в условиях современного строительства, состав и назначение зданий и сооружений радикально изменяются и приспосабливаются к новым нуждам и требованиям.

Модернизированная изба старого типа как современный крестьянский дом приобретает новые положительные стороны, но как памятник древнего народного зодчества обесценивается.

Помимо этого, согласно разработанным и утвержденным схемам районных планировок, многие уникальные памятники деревянного культового зодчества, состоящие под охраной государства, оказались в неперспективных населенных пунктах, что практически лишает возможности их эксплуатации и охраны.

Исполком Московского областного Совета депутатов трудящихся решил:

Создать при областном краеведческом музее архитектурно-этнографический филиал деревянного зодчества, разместив его северо-западнее Ново-Иерусалимского монастыря».

За последние десятилетия противоречия между старой архитектурной формой и новым, социалистическим обликом деревни привели к тому, что повсеместно крестьянские деревянные постройки изменили свое лицо и в настоящее время почти полностью исчезают из нашей жизни.

Роль приусадебных овинов, сараев, амбаров, потерявших свое прямое назначение, сошла на нет. Их либо разобрали, либо используют для временных и случайных нужд. Кое-где сохранились еще и такие интересные сооружения, как пожарные каланчи, ветряные и водяные мельницы, смолокурни, кузницы, разнообразные по профилю кустарно-промысловые мастерские и другие постройки производственного и бытового назначения. Большинство из них, очень интересных по своему художественному облику, постепенно утрачивается.

Поэтому и решено было собрать наиболее интересные, яркие памятники деревянного зодчества в одном месте Подмосковья. Таким местом стала луговина в излучине Истры. Здесь слышны удары топора. Пахнет смолистой стружкой. Идет сборка и попутно реставрация привезенных образцов народного зодчества. Территория музея под открытым небом разделена на четыре сектора, соответствующих направлениям наших путешествий по области. В природном окружении демонстрируются характерные планировочные типы подмосковной деревни. Так, улица северной деревни идет по берегу Истры. Окна ее домов обращены в сторону реки, основной дороги сообщения между населенными пунктами на русском Севере. И пусть в Подмосковье иные условия, но все же и здесь, мы с вами замечали, планировочные структуры деревень подчиняются общим традиционным закономерностям.

Южный сектор музея состоит из отдельных крестьянских усадеб, объединенных в уличную систему с типичными для южного направления особенностями в народной стройке, которые мы подметили в наших путешествиях. То же самое относится к восточному и западному секторам.

Начало музею положено двумя крупными постройками. Привезенная из села Семеновского Пушкинского района, вырастает над купами деревьев церковь, рубленная триста лет назад народными мастерами. Мастера нынешние заменили ее обветшавшие конструкции, сменили кровлю, выложили новеньким лемехом ее главку, и если вы не найдете на ее стенах следов топора древнего плотника, то не огорчайтесь.

Время неумолимо. Оно разрушает камни, где уж устоять дереву. Но жив архитектурно-художественный образ памятника. Эта церковка была именно такой в затерявшемся в глубине истории 1674 году.

Снопы солнечного света льются из косящатых окон храма. Падают на широкие доски-пластины. Дерево долго держит запахи леса, смолистой хвои, и будто слышишь тяжкие удары топора и шум падающей красавицы сосны. Упало дерево в наше время на специальной лесной делянке, чтобы обернуться венцом в срубе, сменить отслуживших свой век прародителей и хранить образ памятника народного зодчества.

Реставраторы нарочно не перекрыли храм потолком, что бы наглядно была видна конструкция древних — «восьмерик на четверике» и мощный осевой столб, уходящий ввысь, надежно схваченный в замок поперечными бревнами.

Внушительно выглядит в музее под открытым небом рубленная из толстых бревен изба Кокорина. Плотники-реставраторы вернули ей утраченные детали, и сейчас мы с вами, разглядывая ее мощный самшвый фронтон, причелины, курицы, читаем образный язык народного мастера, одушевлявшего свою постройку.

Усадьба Кокорина — типичный образец патриархального крестьянского быта. В зимнюю стужу, не выходя за ворота, крестьянская семья могла продержаться, подъедая запасы невеликого урожая, благо что напротив крыльца дверь в житницу. Замыкают усадебный двор хлев да рубленый теплый омшаник для теленка. Двор у крестьянина мал, оттого он и дорожит каждым вершком в стройке, рубя все слитно. Перед нами обычная для среднерусских деревень крестьянская усадьба покоем, то есть в плане усадьба схожа с буквой «п», обращенной своими перекрытыми воротами концами к улице. Этот план расположения построек очень древен и несовершенен. Вот почему его зовут еще «мокрый двор», так как при дождях вода, сбегая с крыш дома и амбара, образует на дворе долго не просыхающую лужу.

Невелика усадьба Кокорина. Столь же невеликой может вам показаться и территория музея, но немного воображения, и перед вами замелькают версты пройденных трактов-большаков, проселков, на которых вас ждали встречи с памятниками народного деревянного зодчества. И тогда мельница в музее из села Кочемлева замашет крыльями на просторах тверских полей, откуда она родом, а миниатюрный восьмеричок часовенки из Новосокольников Чеховского района напомнит о дубравах близ Мелихова.

Но зодчество зодчеством, а еще необходимо «оживить» свезенные избы, амбары, мельницы. И здесь предстоит много сделать этнографам, историкам, искусствоведам, чтобы вы, войдя в музейную избу и увидев ее обстановку, ощутили подлинность ее предметов, представили себе, что хозяин избы вышел на минуту, оставив вас наедине с миром давно ушедших из нашей жизни вещей.

И все же даже самый образцовый музей деревянного зодчества не должен отвлечь нас от дорог, от поисков встреч с народным творчеством, ибо творчество народное неиссякаемо.

Иной облик домов на селе. Иные строительные материалы используют в народной стройке. Да и сама сельская архитектура проектируется теперь в научных институтах. Но незыблемы остались законы красоты в зодчестве, понять которые и должны были помочь наши путешествия.

Content

Зайцев Борис Пименович и др Солнечные узоры

Предисловие

Северное Подмосковье

К югу от Москвы

Дороги на Восток

На западном направлении