Андре Моруа

Для фортепиано соло

Ты — великая актриса

© Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

Робер Фабер всегда вызывал у меня сложные чувства. Мне не нравился его цинизм, я восхищался его темпераментом. Его пьесы меня раздражали — я признавал их драматургическую силу. Меня шокировал его эгоизм — я был растроган тем, что он сделал меня своим доверенным лицом. Я с трудом выносил его утренние, часто бесконечные, телефонные разговоры. Если он не звонил мне три дня, я начинал скучать по нему.

Сегодня утром он был краток и неумолим:

— Дорогой мой, я буду вам очень признателен, если вы бросите то, что пишете в данную минуту, и подскочите сюда. Мне нужно вам рассказать нечто очень важное.

— Право же, Робер, вы злоупотребляете моей дружбой и терпением… Вы призываете меня к себе по три раза в неделю… как правило, по какому-нибудь пустяшному или незначительному поводу. Я только что взялся за статью. Оставьте мне право на личную жизнь!

Через пять минут спора я понял, что потрачу меньше времени, если поеду к нему: в случае отказа он продержал бы меня все утро на телефоне. В то время он жил довольно близко от меня. Через четверть часа я вошел в его кабинет. Он сразу заговорил самым сладким тоном. Я знал по долгому опыту, что комплименты в устах Фабера — это всегда вложение капитала. Каких же дивидендов он ожидал в этот раз?

— Дорогой мой, — сказал он, — я только что прочел вашу штучку о Менетрие. — Это шедевр тонкости, вкуса, стиля. Поистине вы единственный критик нашего времени…

— Спасибо. Что вам нужно от меня?

— Ну… я не знаю, знакомы ли вы с мадам Астье… мадам Адриан Астье?

— Вы же сами представили меня ей. Очень красивая женщина.

— Ведь правда же? Она из мелкобуржуазной семьи, но в ней есть блеск, свежесть и даже остроумие, дорогой мой… В общем, я от нее без ума.

— На два месяца или на две недели?

— В таком деле время не значит ничего… Единственное, в чем нельзя сомневаться: в данный момент в мире для меня существует только она… И как раз сейчас возникла уникальная возможность съездить вместе с ней в Испанию… Да… Ей хочется увидеть Андалусию, а муж, у которого дела на Дальнем Востоке, будет отсутствовать два месяца… Все могло бы устроиться самым лучшим для меня образом… Но остается Одетта… Бедная малышка Одетта, я дал ей торжественное обещание, что Пасху мы проведем в кругу семьи, в Боваллоне. Вот уже три года я не отдыхал вместе с ней и детьми… Она будет безутешна.

— Разумеется, но я не понимаю, почему вы обращаетесь ко мне…

— Почему? Да потому что только вы, дорогой мой, можете оказать мне услугу и уговорить ее… Я знаю, что Одетта полностью доверяет вам… Если вы объясните ей, что моя будущая пьеса, действие которой происходит в Испании…

— Вам необходимо, чтобы понять местный колорит, поехать туда вместе с француженкой? О нет, я не смогу это объяснить… Не забывайте, что Одетта для меня — такой же и даже больший друг, чем вы… Если она, как вы сами говорите и как мне хочется верить, питает ко мне полное доверие, то именно потому, что я всегда был честен с ней. А вы предлагаете мне совершить нечестный поступок.

— Нечестный поступок! Да нет же, дорогой мой… Напротив, я полагаю, что вы, именно как друг Одетты, окажете ей большую услугу… Подумайте сами… Предположим, она не согласится и сделает драму из этой пустяковой истории… Что произойдет? Это разрушит нашу семью… Бедная малышка Одетта, она этого не переживет… И кто же будет ее убийцей? Вы…

Этот знаток театра знал, как поставить сцену. Я понял, что в очередной раз мне придется ради собственного спокойствия уступить.

— Хорошо… Я поговорю с Одеттой, однако не обещаю, что буду защищать вашу позицию… Я ее просто изложу, не более того.

— Но вы не будете ее оспаривать? Я только этого и жду от вас… Сейчас я позвоню Одетте. Я оставлю вас одних, и вы сможете спокойно поговорить.

Я попытался добиться отсрочки. Тщетно. Как и герои пьес Фабера, он был неудержим и деспотичен. Нажав на кнопку, он взял трубку и сказал секретарше:

— Попросите мадам Фабер немедленно приехать в мой офис, — после чего встал и вышел.

Через какое-то время вошла Одетта.

— Так вы здесь, Бертран! Какой приятный сюрприз! Что вы сделали с Робером? Он мне только что звонил.

— Да, дорогая Одетта. Он хотел, чтобы мы с вами поговорили.

— Поговорили? Как таинственно! Робер поручил вам что-то передать мне?

— Именно так.

И я попытался тактично подготовить ее к дурной новости. Я сказал, что Робер переутомился, что его здоровье меня тревожит, что пьеса у него не идет, что ему нужно провести несколько недель одному в той самой обстановке, которую он выбрал для своей драмы. Она слушала меня с улыбкой, а затем откровенно расхохоталась.

— Милый Бертран! — сказала она. — Сколько трудов, чтобы сообщить мне, не причинив боли моему несчастному сердцу, что Робер желает поехать в Испанию со своей новой пассией и оставить меня на целый месяц одну.

— Как? Вы знали об этом?

— Я не знала, я предполагала, и ваши сшитые белыми нитками доводы подтвердили мою догадку… К счастью! Представьте, Бертран, что мне тоже необходим месяц свободы…

— Вы хотите поехать в Боваллон с детьми?

— Вовсе нет… Я хочу посмотреть греческие острова с близким другом, который предложил мне совершить этот круиз… Я оставлю детей матушке и буду наслаждаться этими семейными каникулами… Почему у вас такой изумленный и удрученный вид, Бертран? Вы считаете, что меня нельзя полюбить?

— Да нет… Конечно… Но я считал, что вы храните верную и несчастную любовь к Роберу.

— Долгое время так оно и было, да и сейчас Робер мне очень дорог… Я восхищаюсь его гением, но не характером… Я терплю его капризы и полагаю, что имею право на компенсацию… А как думаете вы?

— Хм… Да, наверное… Кто же будет вашим счастливым спутником?

— Дорогой Бертран, я не так нескромна, как мой муж.

— Черт возьми, что же мне сказать ему?

— Нет ничего проще. Скажите, что сообщенная вами новость меня потрясла, что вы искусно меня утешили и посоветовали мне, чтобы не так горевать, совершить круиз по Средиземному морю, возможно, с подругой, и, наконец, что вы оставили меня в слезах и печали, но покорную судьбе.

— И вы думаете, он поверит?

— Робер с поразительной легкостью верит всему, что льстит его самолюбию.

Она была права. Он не только добродушно воспринял ответ и план Одетты, но еще и с удовольствием разыграл передо мной прекрасную сцену нежности, трогательной героиней которой стала его жена.

— Бедная малышка Одетта! Она великолепна! Дорогой мой, я считаю, что в наше время уже не найти подобного примера супружеской самоотверженности. Подумайте сами, ведь она порой говорит: «Расскажи о женщине, которую ты любишь. Все, что касается тебя, мне очень дорого». Знаете, я вижу, словно наяву, как она в этом средиземноморском круизе идет к шезлонгу на нос корабля, чтобы в полном одиночестве полюбоваться звездами и представить себе мое счастье… Мое счастье с другой… Говорите что хотите, мой дорогой, но я верю, что гораздо лучше вызвать подобные чувства, чем пробудить страстную ревность.

— Но вы-то сами ревнивы, — сказал я.

— Жутко ревнив.

Он задумался, потом вернулся к прежней мысли:

— Это было бы прекрасным началом пьесы, а? Сцена между мной и вами… Сцена между Одеттой и вами… Это полное самоотречение, без всякой эмфазы… Естественно, ваш персонаж должен быть влюблен в Одетту… Он пытается воспользоваться ситуацией, но вынужден отступиться перед чистотой этой необыкновенной женщины…

— Мне это даже в голову не приходило.

— Вполне понятно… Вы же знаете Одетту. Но в пьесе…

Он съездил в Андалусию, а Одетта — на греческие острова, откуда она вернулась загоревшая, пышущая здоровьем, светящаяся счастьем. Я увидел их обоих в июне. После обеда Фабер увлек меня в свой кабинет.

— Ну, я пишу эту пьесу, — сказал он. — Все уже решено.

— Какую пьесу?

— Какую пьесу! Да ту, которую мы с вами обсуждали, которая начинается сценой между мной и вами по поводу Одетты… Название будет «Жертва»… Первый акт уже написан, впрочем, сделать это было легко. Сама жизнь дала мне почти все.

— Сама жизнь? Это же опасно… Надеюсь, вы сделали необходимые перемены?

— Естественно… Я свое ремесло знаю… Перемена совершается инстинктивно… Героя, то есть себя, я превратил в художника донжуановского типа, а вас — в пьесе вы носите имя Бернар — в человека сентиментального…

— В чем же здесь перемена? Вы и есть Дон Жуан, а я сентиментален…

— Да, но все материальные детали представлены совершенно иначе… Трудности начинаются со второго акта. Тут я не знаю, куда повернуть. Думаю, Бернар попытается использовать свой шанс, и ему почти повезет, потому что Жюльетта (Одетта из пьесы) жаждет реванша… Затем, в последний момент, она опомнится, любовь победит.

— Любовь к вам?

— Разумеется… Остается третий акт. Тут все еще темно, но, видимо, надо будет ввести любовницу героя и ее мужа… Муж этот захочет отомстить, и Жюльетта, героически бросившись между ним и своей соперницей — или между мужем и героем, — спасет тому жизнь.

— Вам не кажется, что это слишком мелодраматично?

— Если рассказывать в трех словах, как я это сделал, да… Но все зависит от исполнения… У меня современные персонажи, которые говорят современным языком и действуют так, как поступили бы мы с вами… Капелька мелодрамы в сюжете меня устраивает… В этом суть театра… Диалоги спасут все, а в диалоге, откровенно говоря, мне нет равных!

Истинная правда, что в диалоге ему не было равных — я искренне это признавал. Но все же задал еще один вопрос:

— А мадам Астье?

— Какая еще мадам Астье?

— Та, что ездила с вами в Гренаду и стала первопричиной вашей пьесы.

— А, Пепита… Да, она получит это имя, поскольку мы оказались в Испании… Изумительная была женщина…

— Была? Что с ней сталось?

— Откуда мне знать? Для меня этот эпизод полностью завершен… Полагаю, она воссоединилась со своим Пепито… Но в «Жертве» она обретет новую жизнь… Слушайте, мне бы надо увидеться с этой бедной Пепитой, чтобы уточнить пару деталей, необходимых для роли… Она так грациозно скидывала тапочки, перед тем как лечь в постель… Я попрошу, чтобы она показала это движение актрисе, которая будет исполнять ее роль.

Лето прошло. В октябре я узнал, что «Жертву» начинают репетировать. Жюльетту должна была играть Женни Сорбье (в то время молодая и знаменитая актриса). Фабер часто просил меня посещать репетиции своих пьес. Не то чтобы он признавал за мной какую-то особую компетентность, но ему казалось, что свежий взгляд легче обнаружит неправдоподобие некоторых эпизодов. Я приходил охотно, поскольку любил практическую театральную работу и привычную суету кулис. В тот день мне предстояло увидеть репетицию более любопытную и нервную, чем какая-либо из тех, что я посещал прежде. В большом пустом зале, почти лишенном света, Фабер усадил меня рядом с собой в одном из рядов партера. Он казался озабоченным.

— Не знаю, в чем дело, — сказал он, — что-то не ладится… Женни, которая обычно с полуслова понимает все, что я хочу сказать, сегодня упрямится… Порой у нее даже интонации неестественные, и это ей совершенно не свойственно… Я недоумеваю, дорогой мой… Впрочем, вы сами увидите.

На почти голой сцене появился актер и сел за письменный стол в стиле ампир. Он играл Фабера. Произошла короткая сцена с секретаршей, и та возвестила о появлении персонажа, изображавшего меня. Слушая его, я испытал очень странное чувство. Фабер использовал мои привычные словечки и характерные для меня жесты. Диалог показался мне естественным и живым. Затем на сцену вышла Женни. Я слушал с напряженным интересом: во-первых, потому что был одним из актеров изначальной драмы, но главное, потому что гадал, как Фабер изобразит этот разговор. Я-то знал, как все обстояло на самом деле, а он полагал, что отчаявшаяся Одетта (вернее, Жюльетта) идет на болезненную жертву ради любви к мужу.

Именно эту сцену Женни и разыгрывала перед нами.

— Вы не можете понять, — говорила Жюльетта, — его счастье — это мое счастье. Его наслаждение — мое наслаждение…

Как и предупредил меня Фабер, Женни произносила эти фразы невыразительно. Пару раз он прерывал ее, требуя, чтобы она вкладывала в свои слова больше страсти. Она попыталась, однако ничего не смогла сделать, занервничала и при очередном замечании рассердилась. Выйдя на авансцену, она прикрыла рукой слепившую ее лампу и стала глазами искать в зале Фабера:

— Вы здесь, Робер? Да, да, я вас вижу… Кто это с вами?

— Бертран.

— Ну что ж, поднимайтесь сюда оба. Мне нужно с вами поговорить.

— После репетиции, — сказал Фабер. — Давайте продолжать.

— Нет, репетиции не будет! Нам с автором нужно прояснить один пункт, и я не стану играть, пока это не будет сделано.

— Она сошла с ума, — убежденно сказал мне Фабер.

— Почему сошла с ума? Женни — самая разумная и проницательная актриса в Париже. Конечно же, вы просто обязаны выслушать ее доводы.

— Что она может мне сказать? Она должна играть роль так, как написано… Вот и все. Я же не дебютант, чтобы просить совета у исполнителей.

Женни на сцене все больше приходила в нетерпение.

— Вы идете или нет? Ведь я…

Я взял инициативу на себя и ответил:

— Мы идем.

Я подтолкнул бурчащего и недовольного Фабера к маленькой временной лестнице, соединявшей зал и сцену во время репетиций. На авансцене, держа в руках листы с ролью, нас поджидала Женни.

— Что такое? — спросил Фабер. — Что на вас нашло?

— Нашло то, что я не могу произносить этот текст… Ваша добрая женушка совершенно неправдоподобна, по крайней мере для меня… Я ее не понимаю, не чувствую и не могу играть… Как? Перед нами женщина, которой сообщают, и при этом крайне неловко, что ее муж собирается в путешествие с другой, обожающей его, а у нее лишь один ответ: «Очень хорошо… Лишь бы он был доволен, тогда и я буду довольна». Такого не может быть… Ну же, Робер, вы повидали бог знает сколько женщин, их было великое множество… Вы встречали хоть одну, которая, будь она действительно влюблена, стала бы блеять нечто подобное, как глупая овца?

— Одну такую встречал, — гордо ответил он, — и именно ее я изобразил в «Жертве»… Фактически эта сцена, которую вы именуете неправдоподобной, произошла в жизни. На сей раз я ни на гран не отступил от реальности, и, к счастью, у меня есть вернейший свидетель: это присутствующий здесь Бертран. Он был участником реальной сцены разговора с женщиной, которую вы играете…

Женни повернулась ко мне:

— Значит, за все эти глупости отвечаете вы? Вы слышали подобные ответы? Это невозможно… Либо эта женщина идиотка (но тогда эта роль не для меня), либо она ломала комедию и демонстрировала величие души, чтобы со своей стороны насладиться внезапно обретенной свободой… В таком случае она вновь обретет человеческий облик, но это будет другая пьеса.

Я оказался в затруднительном положении. Женни была сто раз права: своей артистической интуицией она угадала поведение настоящей Жюльетты. Но я не мог ничего сказать, не предав одновременно и Робера, и Одетту, поэтому предпочел смолчать.

— Отвечайте же! — сказала Женни. — Вы знали эту Жюльетту, да или нет? И если знали, как вы ее объясните?

— Да, — решил поддержать меня Фабер, — рассказывайте, Бертран.

Не помню, что я тогда наговорил. Помню только начатые и оборванные фразы, свои тщетные усилия показать сложность персонажа, чтобы оправдать его в глазах Женни и не скомпрометировать в глазах Фабера. Видимо, я не слишком преуспел, потому что Женни с торжеством вскричала:

— Ну вот, видите! Бертран не больше меня верит в чистоту и покорность этой Жюльетты…

— Я ничего такого не сказал.

— Вы не посмели сказать, но ясно дали понять…

Фабер уже отошел от нас. Я посмотрел на него, и меня ужаснул его вид. Он расхаживал по сцене от одной кулисы к другой и яростно тряс головой, порой запуская руки в свою львиную гриву, порой начиная в бешенстве грызть ногти. Вдруг он двинулся на меня, протянув вперед руки и выставив обвиняюще указательный палец. В глазах его полыхала угроза.

— Я все понял! — сказал он. — Женни говорит правду. Вы солгали мне. Я вел себя как ребенок. Обратился к любовнику Одетты с просьбой, которую мог исполнить только друг. Ведь я считал вас другом…

Он разразился своим знаменитым смехом, походившим на ржание, подлинно театральным смехом, достойным Фредерика Леметра или Гаррика.

Я тоже разозлился:

— Я был вашим другом и сейчас ваш друг, но я еще и друг Одетты… Друг, а не любовник… И вы это прекрасно знаете… Разве я виноват, что вы поставили меня в невозможную ситуацию?

— Значит, вы признаетесь, что Одетта доверила вам то, что вы утаили от меня?

— Ни в чем я не признаюсь, я просто говорю, что очутился в трудном положении между вами обоими.

Но он меня уже не слушал. Прошел в глубь сцены, бормоча какие-то слова, которые я не разобрал, затем вернулся к Женни и ко мне. Лицо его прояснилось, он чуть ли не улыбался. Положив свои огромные руки на плечи Женни, он оглядел ее с нежным восторгом.

— Ты — великая актриса, — сказал он. — Величайшая… Ты поняла благодаря одному лишь сценическому инстинкту, что я заставляю тебя произносить фальшивый, неправдоподобный текст… А я, тоже великий актер, пошел по пути, который ты мне указала, пошел против своего чувства, против своей гордости… В блеске молнии я увидел истину… И я опишу ее. Это будет великолепно… Эту пьесу нужно переделать, и обещаю тебе, что ты получишь роль твоего масштаба, роль, которую ты полюбишь.

— Я в этом не сомневаюсь, — с видимым волнением ответила Женни.

— Что до вас, — сказал он мне, — что до вас… А вы мне будете помогать.

В этот момент с робостью вошел консьерж театра и сказал Фаберу:

— Мадам прислала меня сказать, что она ждет внизу в машине…

Вновь раздался знаменитый смех:

— Мадам внизу? Попросите ее подняться сюда.

Через мгновение появилась сияющая Одетта.

— Вот как! — воскликнула она. — Меня сегодня допустили… И Бертрана тоже? Все идет хорошо? Привет, Женни.

Фабер смотрел на нее, качая головой.

— Ах ты, шлюшка, — сказал он, — но я все же очень тебя люблю… И ты меня очень любишь… Да, хочется тебе или нет, ты любишь только меня… Я собираюсь написать, моя маленькая Одетта, лучшую пьесу в моей жизни.

— Я не понимаю, — сказала она, — но верю тебе.

Фабер работал не часто: он писал по одной пьесе в год и тратил на нее от трех до четырех недель. Но работе он отдавался целиком. Сначала он рассказывал сюжет всем встречным и поперечным, чтобы оценить его выигрышные стороны. Излагал он очень хорошо, копируя голоса, подкрепляя мимикой сочные выражения и находя вдохновение по ходу повествования. Потом, поверив в собственный сценарий, он диктовал сцены секретарше, приучившейся ловить фразы на лету, пока он расхаживал по кабинету, исполняя поочередно партии всех исполнителей. Наконец он перечитывал набросок и в этот момент часто призывал меня для консультаций. Новая версия «Жертвы» показалась мне превосходной. С поразительной смелостью он дошел до крайней точки в ситуации, тягостной для него самого. Из этого получилась сильная истинная драма с многочисленными комическими эпизодами и яростными сценами, создававшими счастливый контраст.

Я не был при том, как он читал пьесу Женни, но спустя несколько дней встретил ее.

— Вы знаете второй вариант «Жертвы»? — спросила она. — Это по-настоящему хорошо, правда? Последние два-три года сюжеты Фабера мне перестали нравиться… Его персонажи казались мне ходульными, но на сей раз снимаю шляпу! Это сама жизнь… лишь слегка стилизованная.

— Вы довольны ролью?

— Я в полном восторге… Легко произносить, легко прожить… Никаких проблем…

Репетиции шли как по маслу и в быстром темпе. Фабер иногда приглашал меня, и мне случалось встретить там Одетту. Я не видел ее с того момента, как муж открыл реальное положение вещей. Вместе, в театре или в свете, они держались совершенно естественно и ничем не показывали, что между ними произошла некая размолвка. Вскоре было объявлено о генеральной репетиции «Жертвы». Пьесу уже окутывала аура успеха. Об этом доверительно толковал весь театральный люд: гримерши, машинисты сцены, электрики.

Представление оказалось триумфальным. Публика очень любила Женни, а взыскательные критики, часто упрекавшие Фабера в схематичности его героев, признали, что в «Жертве» он больше, чем где бы то ни было, преуспел в изображении человеческих страстей.

Когда занавес после двенадцати вызовов опустился наконец в последний раз, все друзья четы Фаберов устремились за кулисы. С трудом пробираясь вперед в переполненном коридоре, я слушал разговоры людей, толкавших меня со всех сторон. Многие сумели угадать прототипы:

— Удивительно! Женни заговорила совсем как Одетта Фабер.

— Да, и это тем более изумительно, что они вовсе не похожи друг на друга.

— А Бертран? Феноменально! Вплоть до его походки…

— Тише, старик, он у вас за спиной.

Когда нахлынувшая волна приподняла меня и бросила в гримерную Женни, где были и Робер с Одеттой, одна из приятельниц по глупости или по злобе сказала Одетте:

— Я вас узнала.

Одетта весело и искренно рассмеялась.

— Меня? — переспросила она. — Но я не играю никакой роли в этой истории.

— Как? А Жюльетта?

— Жюльетта похожа на меня не больше, чем вы на «Даму с камелиями».

Потом она повернулась к Фаберу, который стоял рядом с ней, воодушевленный триумфом, и, с олимпийским спокойствием принимая комплименты, шепнула:

— Ты слышал эту дуру? Есть люди, которые совершенно не понимают, что такое произведение искусства.

— Милая Одетта! — ответил он и, склонившись к жене, нежно поцеловал ее.

Мадам Астье, отлучившаяся из Парижа, получила два кресла в ложе на балконе, но не почтила своим присутствием генеральную репетицию «Жертвы».

Добрый вечер, милочка…

© Перевод. Софья Тарханова, 2011

— Ты куда, Антуан? — спросила мужа Франсуаза Кесне.

— На почту. Хочу послать заказное письмо, а заодно вывести Маугли… Дождь перестал, небо над Ментоной уже очистилось — погода явно разгуливается.

— Постарайся не задерживаться. Я пригласила к обеду Сабину Ламбер-Леклерк с мужем… Ну да, я прочитала в «Эклерере», что они приехали в Ниццу на несколько дней… Вот я и написала Сабине…

— О, Франсуаза, зачем ты это сделала? Политика, которую проводит ее муж, вызывает одно отвращение, сама же Сабина…

— Не ворчи, Антуан… И не вздумай уверять, будто Сабина тебе противна!.. Когда мы с тобой познакомились, она слыла чуть ли не твоей невестой!

— В том-то и дело!.. Не думаю, чтобы она мне простила, что я женился на тебе… К тому же я не видел ее лет пятнадцать… Надо полагать, она превратилась в зрелую матрону…

— Никакая она не матрона, — сказала Франсуаза. — Она лишь на три года старше меня… И все равно спорить сейчас уже бесполезно… Сабина с мужем будут здесь в восемь часов вечера.

— Ты могла бы посоветоваться со мной… Ну зачем ты позвала их? Ведь ты знала, что я буду недоволен…

— Счастливой прогулки! — весело бросила Франсуаза и поспешно вышла из комнаты.

Антуан пожалел, что ссора не состоялась. Уж такова была обычная тактика его жены — она всегда уклонялась от споров. Шагая по аллеям Антибского мыса, между рядами нескладных кособоких сосен, он думал: «Франсуаза становится несносной. Она отлично знала, что я не хочу встречаться с этой четой… Именно поэтому она ничего не сказала мне о своих планах… Она все чаще ставит меня перед свершившимся фактом. Ну зачем она пригласила Сабину Ламбер-Леклерк?.. Только потому, что скучает, не видясь ни с кем, кроме меня и детей. Да, но кто захотел поселиться в этом краю? Кто уговорил меня покинуть Пон-де-л’Эр, бросить дела, родных и в расцвете сил уйти в отставку, к которой я совсем не стремился?»

Всякий раз, когда он начинал вспоминать свои обиды, список их оказывался довольно длинным. Антуан женился по страстной любви, его до сих пор влекло к жене и как мужчину, и, можно сказать, как художника. Он часами, не отрываясь, разглядывал ее изящный носик, светлые лукавые глаза, безупречные черты лица. Но до чего же иногда она раздражала его! В выборе мебели, платьев, цветов Франсуаза выказывала замечательный вкус. Но в отношениях с людьми ей не хватало такта. Антуан глубоко страдал, когда Франсуаза оскорбляла кого-нибудь из их друзей. Он чувствовал и свою ответственность за нанесенную обиду, и свое бессилие. Вначале он осыпал ее упреками, которые она выслушивала с неудовольствием и на которые не обращала внимания, зная, что он простит ее ночью, когда в нем проснется желание. Потом он стал принимать ее такой, какой она была. После десяти лет совместной жизни он понял, что ее не переделаешь.

— Маугли, сюда!

Антуан зашел в почтовое отделение… На обратном пути он продолжал размышлять о Франсуазе и с каждой минутой все больше мрачнел. Была ли она по крайней мере ему верна? Он верил этому, хотя знал, что она часто ведет себя как отчаянная кокетка и порой даже забывает о благоразумии. Был бы он счастливее с Сабиной? Он вспомнил сад в Пон-де-л’Эр, где юношей встречался с ней. Весь город считал их помолвленными, да и сами они не сомневались, что рано или поздно поженятся, хотя никогда об этом не говорили.

«У нее был на редкость пылкий темперамент», — подумал он, вспомнив, как Сабина прижималась к нему во время танцев.

Она была первой девушкой, с которой он вел себя смело, чувствуя, что не встретит сопротивления. Он страстно желал ее близости. Затем появилась Франсуаза, и все женщины мира перестали для него существовать… Теперь он связан с Франсуазой навсегда. Позади десять лет совместной жизни. Трое детей. Партия сыграна.

Когда в гостиной он увидел жену, сиявшую свежестью, в муслиновом платье с яркими цветами, его раздражение сразу прошло. Ведь и дом, где они живут, и сад, которым неизменно восхищались гости, — детища Франсуазы. Именно она убедила его покинуть Пон-де-л’Эр и завод за несколько лет до кризиса 1929 года. Если взвесить все по справедливости, она, пожалуй, принесла ему счастье.

— А разве Мишлина и Бако не будут обедать с нами? — осведомился он.

Он так надеялся на это, он предпочитал милую болтовню своих детей беседе с гостями.

— Нет, — ответила Франсуаза, — я решила, что нам будет уютнее вчетвером… Поправь галстук, Антуан.

«Уютно!» — опять одно из тех слов, которых он не выносил. «Нет, „уютно“ не будет, — подумал он, завязывая перед зеркалом галстук. — Сабина, наверное, начнет острить, а Франсуаза — кокетничать с Ламбер-Леклерком, этим чванливым твердолобым министром». Сам же Антуан будет хранить угрюмое молчание.

— Уютно!

Он услышал, как подъехал автомобиль и затормозил, колеса заскрипели по гравию. Супруги Кесне приняли непринужденные позы. Минуту спустя появились гости. У Сабины были черные волнистые волосы, полные плечи и красивые глаза. Ламбер-Леклерк сильно облысел — несколько жалких волосков лежали на голом черепе, точно барьеры на беговой дорожке. Он был, казалось, не в духе. Видно, и он тоже против воли приехал на этот обед.

— Добрый вечер, милочка! — воскликнула Франсуаза, целуя Сабину. — Добрый вечер, господин министр…

— О нет, милочка! — сказала Сабина. — Не вздумай только величать моего мужа министром… Ты же зовешь меня Сабиной, зови и его Альфредом… Добрый вечер, Антуан…

Вечер выдался на редкость теплый и ясный, и Франсуаза велела подать кофе на веранде. За столом разговор не клеился. Женщины скучали. Антуан из упрямства, злясь на себя, весьма неосмотрительно противоречил Ламбер-Леклерку, который, гораздо лучше информированный, чем его собеседник, легко побивал его в споре.

— Вы настроены оптимистически, потому что стоите у власти, — говорил Антуан. — На самом же деле положение Франции трагично…

— Да нет, дорогой мой, право же, нет: денежные затруднения никогда не бывают трагичны. Французский бюджет показывает дефицит вот уже шесть веков, и слава Богу!.. Поверьте, просто необходимо время от времени разорять рантье… Иначе к чему бы мы пришли? Вообразите себе эти капиталы, помещенные в банк под большие проценты еще со времен Ришелье.

— Английский бюджет не знает дефицита, — буркнул Антуан. — Более того, доходы превышают в нем расходы. И англичане от этого не страдают, насколько мне известно.

— Дорогой друг, — отвечал Антуану Ламбер-Леклерк, — я никогда не мог уразуметь, что за страсть у французов вечно сравнивать две страны с разной историей, разными нравами и разными потребностями… Если бы Франция действительно нуждалась в сбалансированном бюджете, мы тотчас бы все устроили. Да только Франция вовсе к этому не стремится, или, если хотите, Франция не так уж сильно в этом заинтересована, чтобы согласиться также на средства, необходимые для достижения подобной цели. Характер бюджета — не финансовый вопрос, а политический. Скажите мне, на какое большинство вы намерены опираться, правя страной, и я скажу вам, как будет выглядеть ваш бюджет. Министерство финансов может подготовить любой бюджет — социалистический или радикальный, а также реакционный… Достаточно сказать, чего вы хотите!.. Все это гораздо проще, чем воображают профаны.

— Так ли уж это просто? И посмеете ли вы высказать ваши соображения избирателям?

По каким-то малозаметным признакам, потому, как внезапно ожесточился его взгляд, Франсуаза почувствовала, что ее мужа вот-вот охватит приступ ярости. Она решила вмешаться в разговор.

— Антуан, — сказала она, — ты бы прогулялся с Сабиной к монастырю, показал ей, какой вид открывается оттуда…

— Что ж, отправимся туда все вместе, — предложил Антуан.

— Нет-нет, — возразила Сабина, — Франсуаза права… Супругов надо разлучать… Так гораздо забавнее…

Она встала из-за стола. Антуану ничего другого не оставалось, как подняться и последовать за ней. Он успел бросить Франсуазе сердитый взгляд, который та не пожелала заметить.

«Мои опасения сбываются, — подумал он. — Теперь мне придется провести добрых полчаса наедине с Сабиной… Только бы ей не вздумалось потребовать от меня объяснения, которого она ждет вот уже десять лет! Неужели Франсуазе хочется, чтобы этот самодовольный министр ухаживал за ней?»

— Какой дивный запах! — произнесла Сабина Ламбер-Леклерк.

— Это апельсиновые деревья… Навес, под которым мы сидели, тоже сплетен из ветвей апельсиновых и лимонных деревьев, глициний и роз… Но наши розы почти совсем одичали… Надо бы сделать прививку… Сюда, Сабина… Свернем на эту дорожку и спустимся вниз…

— А сами вы, Антуан, не одичали в своем уединении?

— Я? Да я всегда был дикарем… Вы что-нибудь различаете в темноте? Взгляните, по обе стороны бассейна растут цинерарии… При планировке сада в основу был положен контраст между темными, фиолетовыми или синими цветами и ярко-желтыми. Во всяком случае, такова была идея Франсуазы. А на этом склоне она задумала создать буйные заросли дрока, мастикового дерева, ракитника, царских кудрей.

— Я рада побыть с вами наедине, Антуан… Я очень люблю вашу жену, но как-никак мы с вами были когда-то большими друзьями… до вашего знакомства с ней… Вы еще помните об этом?

Осторожности ради он замедлил шаг, чтобы не оказаться слишком близко к ней.

— Ну, конечно же, Сабина, как я могу забыть?.. Нет, идите прямо вперед, сейчас будет мостик. Вот и монастырь. Что за цветы растут между плитами? Обыкновенные анютины глазки…

— Помните тот бал — мой первый бал? Вы отвезли меня домой на автомобиле вашего деда… Мои родители уже спали. Мы вошли в маленькую гостиную. Ни слова не говоря, вы привлекли меня к себе, и мы снова начали танцевать…

— Кажется, я даже поцеловал вас в тот вечер?

— Поцеловал!.. Мы целовались битый час!.. Это было чудесно… Вы стали героем моего романа…

— Наверно, я сильно разочаровал вас!

— Напротив, в начале войны вы совсем покорили меня своей доблестью. Вы держались великолепно… Я могла без запинки назвать все ваши награды. Я до сих пор помню их, могу перечислить хоть сейчас… Потом вы были ранены, а оправившись от ранения, обручились с Франсуазой Паскаль-Буше. Вот тогда, сказать по правде, я огорчилась… Да и как могло быть иначе?.. Ведь я так восхищалась вами… Услыхав, что вы женились на девушке, которую я хорошо знала по лицею Сен-Жан, — мы учились в одном классе, она была очень мила, но глуповата, простите меня, Антуан, — я удивилась и огорчилась за вас… И не я одна, весь город…

— Но отчего? Мы с Франсуазой люди одного круга и вполне подходим друг другу… Взгляните сюда, Сабина: видите вот тот утес, весь в световых бликах? Это утес Монако… Не наклоняйтесь слишком низко — терраса висит над морем… Осторожно, Сабина!

Он невольно придержал ее за талию. Она молниеносно обернулась к нему и поцеловала прямо в губы.

— Будь что будет, Антуан! Уж очень мне этого хотелось! Трудно держаться на расстоянии от человека, который когда-то был тебе близок… Помните, как мы целовались на теннисном корте? О, я вижу, вы шокированы… Вы остались настоящим Кесне… Не сомневаюсь, что вы всегда были верным мужем…

— На редкость верным… Беспорочным…

— Это на протяжении десяти-то лет? Бедный Антуан!.. И вы счастливы?

— Совершенно счастлив.

— Если так, все хорошо, милый Антуан. Вот только не пойму, отчего у вас такой несчастливый вид.

— С чего вы это взяли?

— Не знаю… Просто чувствую в вас какую-то неудовлетворенность, раздражение, какую-то неприкаянность… Что бы вы там ни говорили, Антуан, все же вы были настоящим Кесне из Пон-де-л’Эра, то есть человеком деятельным, привыкшим руководить людьми. А теперь вы живете здесь, оставив любимое дело и своих друзей… Я знаю: вы все принесли в жертву вкусам вашей жены… Но трудно себе представить, что вы никогда не жалеете об этом…

— Может быть, вначале я действительно немного тосковал… Но потом я нашел себе другое занятие. Всю жизнь я питал пристрастие к истории… Теперь я занялся этой наукой всерьез… Я даже написал несколько книг, которые имели некоторый успех.

— Некоторый, говорите вы? Ваши произведения имели огромный успех, Антуан, это замечательные работы… Особенно ваш труд о Людовике XI…

— Вы читали мои книги?

— Читала ли я их?! Да сотни раз! Во-первых, я тоже обожаю историю… А во-вторых, я искала в них вас, Антуан… Я по-прежнему интересуюсь всем, что имеет к вам отношение. И я считаю вас превосходным писателем… Нет, я нисколько не преувеличиваю… Признаться, меня даже удивило, что во время обеда Франсуаза ни единым словом не обмолвилась об этой стороне вашей жизни. Два-три раза мой муж пытался заговорить с вами о ваших книгах, но всякий раз Франсуаза прерывала его… Мне кажется, ей следовало бы гордиться вашим творчеством…

— О, да чем же тут гордиться… Но это верно, что Франсуаза не интересуется книгами такого рода… Она предпочитает романы… А главное, она и сама артистическая натура — как искусно она выбирает свои наряды, какой чудесный сад она разбила! Она сама наметила место для каждого цветка. С тех пор как кризис захватил и Пон-де-л’Эр, наши доходы сократились. Теперь Франсуаза вынуждена делать все сама.

— Франсуаза делает все сама! У Франсуазы столько вкуса! Забавнее всего, что вы действительно в это верите! Слишком уж вы скромны, Антуан… Я знала Франсуазу девушкой, тогда у нее было несравненно меньше вкуса, чем сейчас. Во всяком случае, как и все семейство Паскаль-Буше, она питала неумеренное пристрастие к безделушкам и украшениям… Во всем этом была какая-то слащавая претенциозность… Это вы развили ее вкус, открыв ей красоту простых и строгих линий… А главное — вы дали ей средства, позволяющие вести эту жизнь. Ее сегодняшний наряд, безусловно, очарователен, но не забывайте, дорогой друг, что это платье от Скьяпарелли. Заказывая наряды у лучшего портного, не так уж трудно проявить вкус.

— Вы ошибаетесь, Сабина… Это платье Франсуаза сшила сама, ей помогала только служанка.

— Бросьте, Антуан, нас, женщин, не проведешь!.. Эти вытачки, безупречное изящество складок… К тому же только у Скьяпарелли можно встретить подобный рисунок ткани, характерное смешение золотистых тонов с перваншем… А впрочем, все это совсем не важно…

— Увы, это гораздо важнее, чем вы думаете, Сабина!.. Я ведь уже говорил вам, что мы сейчас крайне стеснены в средствах… Наши доходы не идут ни в какое сравнение с прежними… Пон-де-л’Эр больше ничего не дает, и Бернар пишет, что так может продолжаться несколько лет… Книги мои расходятся довольно хорошо. Иногда я пишу также статьи… И все же бедняжка Франсуаза не может позволить себе одеваться у первоклассных портных.

— Ну, если так, это просто чудо, милый Антуан! Невероятно, но чудесно!.. Мне остается лишь склониться перед Франсуазой… Впрочем, я всегда была расположена к ней… Никак в толк не возьму, отчего ее недолюбливают.

— Ее недолюбливают?

— Да ее просто ненавидят… Неужто вы не знаете?.. Меня поразило, что в Ницце ее осуждают точно так же, как в свое время в Пон-де-л’Эр…

— За что же ее осуждают?

— О, да за то же, что и прежде… За эгоизм, за кокетство с мужчинами и коварство с женщинами… За лицемерие… И конечно, за отсутствие такта… Помнится, я всегда защищала ее. Уже в те времена, когда мы вместе учились в лицее Сен-Жан, я говорила: «Франсуаза Паскаль-Буше гораздо лучше, чем она кажется… Видно, это ее наигранный тон и неприятный голос восстанавливают вас против нее…»

— Вы находите, что у нее неприятный голос?

— Ну знаете ли, Антуан!.. Хотя после десяти лет совместной жизни вы, очевидно, уже притерпелись… Впрочем, это не ее вина, и я ее не корю… Я другого не могу ей простить — что она, будучи замужем за таким человеком, как вы, в то же время…

— В то же время… что вы хотите сказать?

— Да нет, ничего…

— Вы не имеете права, Сабина, начинать фразу, полную намеков, и внезапно обрывать ее… Может быть, те, кто сообщил вам все эти сведения, утверждают также, что у Франсуазы были любовники?

— Вы серьезно спрашиваете, Антуан?

— Как нельзя серьезнее, уверяю вас…

— Вы же знаете, дорогой, что точно так же судачат о всякой хорошенькой женщине… Кто знает… Порой случается и дым без огня… Франсуаза слишком неосторожна… Подумать только, ведь еще в Пон-де-л’Эр ее обвиняли в том, что она любовница вашего брата!

— Бернара!

— Ну конечно, Бернара…

— Вот уж ерунда… Бернар — воплощенная честность.

— Поверьте, именно это я не переставая твердила всем… Франсуаза даже не подозревает, с каким упорством я всегда защищала ее… А что это за серебристая полоска, сверкающая в свете луны?

— Это повилика.

— Прелестно! Она напоминает лилии гефсиманских садов… Вы не находите?

— Нет, не нахожу… Не хотите ли вернуться?

— Уж очень вы торопитесь, Антуан… А я бы охотно осталась с вами в этом саду на всю ночь.

— Меня что-то знобит…

— Дайте мне вашу руку… Да она и в самом деле холодна как лед! Хотите, я укрою вас своей накидкой?.. А ведь мы бы могли так прожить всю жизнь, тесно прижавшись друг к другу… Вы никогда не жалели об этом, Антуан?

— Что мне ответить вам, Сабина? Ну а вы? Вы счастливы?

— Очень счастлива… Как и вы, мой бедный Антуан, силюсь подавить отчаяние… Подниматься надо по этой тропинке, да? С вами я могу быть откровенна… Долгое время я мечтала только о смерти… Теперь стало легче… Я смирилась с судьбой… Да и вы тоже…

— Как вы проницательны, Сабина…

— Не забывайте, что я когда-то любила вас, Антуан… Отсюда и моя проницательность… Дайте мне опереться на вашу руку… Очень уж крутая тропинка… Скажите мне, Антуан, когда вы наконец поняли, что за человек Франсуаза? Когда вы увидели ее в истинном свете?.. Ведь в момент женитьбы вы были просто без ума от нее…

— Боюсь, что мы с вами сейчас говорим на разных языках, Сабина… Я бы хотел, чтобы вы меня поняли… Я и сейчас чрезвычайно привязан к Франсуазе… Да что там «привязан», это смешное, жалкое слово. Просто я люблю Франсуазу… Но, как вы справедливо заметили, первые два года нашего союза были годами особенно полной и восторженной любви, которую я имел все основания считать взаимной.

— Вот как?!

— Как мне понять вас? Нет, Сабина, вы заходите слишком далеко… Вам не удастся отнять у меня мои воспоминания… В те годы Франсуаза дала мне такие доказательства своей любви, что даже слепец не мог бы обмануться… Мы жили душа в душу… И были счастливы лишь в уединении… Не верите? Но в конце концов, Сабина, я-то знаю, что говорю: ведь именно я был с Франсуазой… А не вы.

— Но я знала ее раньше вас, мой бедный друг… Я видела вашу жену ребенком. Она и ее сестра Элен росли вместе со мной… Как сейчас вижу Франсуазу, стоящую во дворе лицея с ракеткой в руке, когда, обращаясь к нам с Элен, она объявила: «Я должна выйти замуж за старшего из сыновей Кесне, и я непременно добьюсь этого».

— Не могло этого быть, Сабина! Семейство Паскаль-Буше издавна не ладило с моим, и Франсуаза не была даже знакома со мной… Мы встретились с ней совершенно случайно в 1917 году, когда я выздоравливал после ранения…

— Случайно?.. Очевидно, вы и впрямь этому поверили… А у меня до сих пор звучит в ушах голос Элен, рассказывающей о положении своей семьи. Дело в том, что еще в самом начале войны господин Паскаль-Буше разорился вконец… Он был кутила и коллекционер, и то и другое — дорогостоящие прихоти… Дочери всегда называли его «наш султан», и он, безусловно, заслужил это прозвище… Реставрация семейного замка во Флерэ доконала его. «Послушайте, девочки, — сказал он Франсуазе и Элен, — в наших краях есть только два семейства, с которыми стоит породниться во имя нашего спасения: семейство Тианжей и Кесне». Девочки ринулись в бой и одержали двойную победу.

— Кто рассказал вам эту историю?

— Я уже говорила: сами сестры Паскаль-Буше.

— И вы не предостерегли меня?

— Не могла же я выдать подругу… К тому же я не хотела лишать ее единственного шанса. Ведь никто ни в Лувье, ни в Пон-де-л’Эр, за исключением разве наивного Дон Кихота вроде вас, не женился бы на ней… У нас в Нормандии не любят банкротов…

— Но господин Паскаль-Буше никогда не был банкротом…

— Верно, но как ему удалось этого избежать?.. Пока шла война, его поддерживало правительство, ведь другой его зять, Морис де Тианж, был в ту пору депутатом парламента… а после войны… Вы сами лучше моего знаете, что вашему деду в конце концов пришлось оказать ему помощь… Расчеты вашего тестя оправдались… Ах, опять этот божественный запах!.. Вероятно, мы приближаемся к веранде… Остановитесь на минутку, Антуан, я совсем задыхаюсь…

— Это оттого, что вы разговаривали, поднимаясь в гору.

— Положите руку мне на сердце, Антуан… Слышите, как неистово оно бьется? Вот вам, возьмите мой платок, вытрите губы… Женщины — ужасные создания, они сразу же замечают малейший след губной помады… Ну что вы делаете, разве можно вытирать рот собственным платком? На нем же останутся следы… Не будь вы примерным супругом, вы бы уже давно знали это!.. Так… а теперь почистите свое левое плечо: что, если на нем остались следы пудры?.. Отлично… Теперь мы можем выйти на свет божий.

Спустя несколько минут гости уехали. Женщины нежно простились друг с другом.

Исчадие ада

© Перевод. Кира Северова, 2011

Умной женщине, которая умеет заводить знатных друзей и находит удовольствие в приемах, очень удобно иметь также любящего роскошь мужа-банкира, который позволяет ей обустраивать и поддерживать обширный дом в провинции. Таким домом для Денизы Хольман было прекрасное жилище в Нормандии, в Сен-Арну, с множеством комнат, затянутых мебельным ситцем, где летом она каждую неделю с субботы до понедельника собирала привычный круг друзей. Я встречал там Бертрана Шмита, Кристиана Менетрие с супругой, иногда романистку Жени, актера Леона Лорана (когда он не был занят в театре), политиков, к примеру, Монте или Ламбер-Леклерка, и доктора Биа… К сонму «завсегдатаев» Дениза иногда добавляла менее близких людей: так, как-то в одну из суббот я увидел там Фабера, драматурга, «Карнавал» которого игрался уже два года, и еще супружескую пару менее известную, но которую я любил, — Антуан Кесне с женой.

Фабера я знал очень хорошо. Мы были однокашниками по лицею Жансона. Его слава Дон Жуана меня немного раздражала. Не потому, что он не заслужил ее, напротив, он обладал несколькими самыми привлекательными, самыми блистательными женщинами нашего времени, но я осуждал его за то, что он самодовольно рассказывал о них, называл их имена, и это дурно пахло. Чем объяснялись его успехи? Он отнюдь не был красавцем, но широкие плечи, рост, жесткое выражение лица создавали впечатление силы, что, я думаю, поражало и завораживало женщин. Его слава театрального деятеля придавала ему цену в глазах актрис, а слава любовника актрис приносила другие победы. Остальное довершало его красноречие. Как драматург, Фабер умел создать эффект или «опустить занавес». Женщины с ним не скучали никогда, а это случается так редко. Главное, он уделял им много внимания. Обладая даром писать быстро, он мог посвящать им чуть ли не весь день. По-настоящему женщины принадлежат тем, кто их хочет, тем, кто их хочет больше всех. Кроме того, деньги многим из них не помешали бы, а Фабер был самым востребованным драматургом Парижа.

Его жена Одетта проводила этот уик-энд с ним в Сен-Арну. Их не часто видели вместе. Любовные авантюры занимали большую часть времени Фабера. Одетта поначалу страдала от этого. Она вышла замуж по любви и принесла своему мужу не такое уж малое по тем временам приданое, в чем он тогда нуждался. Постепенно она смирилась и, насколько мне известно, иногда тоже чувствовала себя свободной, но тут она поступала в той же степени тайно, в какой ее муж — открыто. Она сохраняла к Роберу Фаберу какое-то повергающее в трепет восхищение; она охотно пользовалась привилегиями жены известного автора; она со странным снисхождением созерцала быстро меняющуюся вереницу его любовниц и продолжала жить. В этом состояла ее победа. Робер чаще всего жил в гарсоньерке[1] с какой-нибудь очередной фавориткой. Одетта оставалась в отличных апартаментах в охотничьем доме, и Фабер приезжал туда по торжественным случаям, чтобы восседать напротив нее за ужином. Серебряная посуда кочевала между гарсоньеркой и супружеским домом.

Фабер временами играл на бирже, где терял львиную долю авторских гонораров. «Роберу никогда не стоило бы ввязываться в биржевые спекуляции, — говорила мне Одетта со свойственным ей прозорливым спокойствием. — Он слишком импульсивен». В ту субботу, когда началась эта история, я прогуливался с ним перед ужином по аллеям Сен-Арну, и он расхваливал мне добродетели и деловую хватку своей жены. «Ах, если бы я последовал советам Одетты и купил недвижимость под маленькие проценты, я бы спас свое состояние… Бедная малышка Одетта, наверно, я ее разорю. Но ее все это не волнует, она не держится за деньги; она удовольствуется и одной комнатой на седьмом этаже, лишь бы я время от времени приходил туда навестить ее… Она сохраняет большие апартаменты в охотничьем доме только ради того, чтобы никто не мог сказать, будто, отдаляясь от нее, я попросил ее сократить расходы по дому… Право, она живет только для меня… Это все же трогательно!»

А на самом деле Одетта потратила значительные суммы на то, чтобы сломать в этих апартаментах стены и превратить бывший кабинет Робера в будуар и небольшую гостиную для себя. Но он, который дарил женщинам счастье, всегда с наслаждением говорил об их бескорыстии. Он хотел верить, что его любят ради него самого; ему удавалось убедить себя в этом, впрочем, отчасти это так и было. Но только отчасти. Когда он вложил миллион в дом моделей, владелицей которого была очень красивая женщина, то не преминул заявить: «Это вовсе не подарок, это вложение капитала». Одетта, практичная и простодушная, стала бесплатно одеваться у кутюрье. Единственное недовольство Фабера женой в столь неоднозначной ситуации состояло в ее чрезмерной безмятежности. В начале их совместной жизни, когда она без конца лила слезы, она вызывала у него больше гордости своим интересом к нему. Расхваливая ее теперь, он казался мне немного раздраженным ее привлекательностью.

— Но, в конце концов, — говорил он, — не может быть Одетта по-настоящему несчастна потому лишь, что она полнеет… Что вы думаете об этом?

Я думал, что она и впрямь больше не несчастна, но удержался и не сказал ему этого. Впрочем, он уже был одержим другой идеей.

— Кто такие эти Кесне? — спросил он меня. — Она очень мила, эта крошка.

— Франсуаза Кесне не «крошка». Ей, должно быть, уже лет тридцать.

— Самый прекрасный возраст, — сказал он с вожделением. — Тело еще молодое, а рассудок созрел… Возраст, когда разочарование открывает дорогу вольности… Что за человек ее marito?[2] Я попытался заговорить с ним во время чая… Молчун!.. Он хотя бы умен?

— Умен? Да, Антуан умен, но очень застенчив. Перед вами он, должно быть, не осмелился и слова вымолвить.

— Забавно, — мечтательно произнес Фабер, — что я до сих пор не познакомился с такой красивой женщиной.

— Они не всегда живут в Париже. Он был промышленник, его дело не очень далеко отсюда, в Пон-де-л’Эр. Они друзья детства нашей хозяйки. Антуан оставил свою фабрику после войны и начал писать. С тех пор они живут на юге.

— Как? Этот молчун пишет… Что он может написать?

— Книги по истории с упором на экономику, на социальные вопросы. И не так плохо пишет.

Фабер расхохотался своим довольно специфичным смехом, напоминающим торжествующее ржание.

— Молчун, робкий, историк… Она его будет обманывать.

Он любил, когда дело касалось пикантных ситуаций, делать прогнозы безапелляционным тоном великого прорицателя.

— Это невозможно, — сказал я ему. — Франсуаза рассказала мне, как они поженились. Это просто история Монтекки и Капулетти, и, следовательно, связь крепкая.

— Дело техники… Ладно! Вот кто скрасит мне уик-энд.

И тут же его живой ум перескочил к теме, совсем отличной от вышеупомянутой:

— У вас в Америке есть какой-нибудь знакомый, кому вы могли бы позвонить, чтобы узнать его мнение по поводу будущего урожая? Месяц назад я встретил в Нью-Йорке одного финансового гения, который убедил меня войти с ним в долю, уверив в твердом прогнозе на повышение, а зерно с тех пор не перестает падать в цене. Я теряю каждый раз по восемьсот долларов… Вы видите: американские фермеры не защищены… Какой позор!

Я признался, что почти не знаю маклеров, занимающихся зерном, и мы вернулись в Сен-Арну.

Вечера на террасе в Сен-Арну сочетали в себе очарование и величие. На переднем плане, слева, луг, усаженный яблонями, спускался в долину; справа другой луг, без посадок, его симметричной дугой опоясывали пихты. Эти две красивые линии скрещивались почти у центра стола, и простота, широта линий, глубокая тишина деревни придавали этому пейзажу особенно умиротворяющий вид. Воздух был насыщен ароматом жимолости и мяты. Звезды на небе располагали к метафизическим мечтаниям.

Фабер, крупное лицо которого освещал луч луны, рассказывал лестные для него любовные истории Денизе, Франсуазе Кесне и Изабель Шмит, восхищенным или просто заинтересованным, судить не берусь. Одетта Фабер вполголоса беседовала с Бертраном Шмитом. Мое кресло стояло немного в стороне, рядом с Антуаном Кесне, которому вечерний сумрак, казалось, придавал смелости.

— Этот Фабер и его женщины… — сказал он мне. — Послушать его, то один только он… Но даже у меня, который так далек от всего этого, бывали иногда случаи, попытки… Как-то жена одного моего друга почти бросилась в мои объятия… Да, в такую же ночь, как эта, даже еще более красивую, потому что это было у нас, на юге… Я ее осторожно отстранил… Она рассердилась на меня. Я сказал ей: «Вы же подруга Франсуазы, есть понятие верности». Она ответила мне: «Вы не знаете жизни… Вы заставите женщин, и даже вашу жену, ненавидеть вас…» Может, она была права, в этом я остаюсь младенцем… Однако это настолько противоречит тому, что мне говорит Франсуаза… А если она тоже когда-нибудь?.. Я так плохо представляю себе всех этих мужчин и всех этих женщин, преследующих, предающих друг друга, соглашающихся на предательство!.. Я не могу быть счастлив таким образом… Мне нужна чистота души, удовлетворенность самим собой, искренность.

— Да, потому что вы божья тварь социальная… Но такое состояние душевного равновесия уже становится редким… Почти все божьи твари и мораль находятся в противоречии… и тогда возникают проблемы… Вот так-то… Вы не измените мужчин… и женщин.

— Женщин в особенности, — сказал он. — Они ужасные создания.

Я посмотрел на его жену, склонившуюся к Фаберу. В темноте видны были три отблеска: блестели ее глаза, ее черное с белым колье, ее браслет. «Уже готова к жертвоприношению, — подумал я. — Зачарованная жертва…»

Фабер теперь вещал о смерти. Мы приблизились к его кружку.

— Вот я, — говорил Фабер, — если почувствую, что жизнь меня больше не радует, если меня будет преследовать фиаско или если я разорюсь, я покончу с собой. Единственное, в чем я еще не уверен, это способ самоубийства. Я предпочел бы войти в море и идти вглубь, пока оно не поглотит меня… Это было бы эффектно, не правда ли?

— Но, возможно, в какой-то момент вы бы остановились, — сказал доктор Биа. — Я вам подброшу иной способ, более практичный. Ложитесь на берегу моря в час прилива, примите хорошую дозу снотворного, и море вас накроет…

— Очень разумная мысль, — сказал я, — потому что это даже не будет самоубийством. Вас убьет океан.

— Мы не можем обмануть Бога, — с серьезным видом сказал Кристиан Менетрие.

Фабер рассмеялся своим сатанинским смехом.

— Вот такая идея мне нравится, — воскликнул он. — Спасибо, доктор! Но я принесу ковер. На мокром песке… нет!

Подумав немного, он добавил:

— Хороший ковер… китайский или персидский. И приведу с собой Одетту.

Одетта полушутя-полусерьезно ответила:

— Нет уж, спасибо… Прошу избавить меня от подобного… Робер так переменчив в своих решениях, что, заставив меня проглотить свое снотворное, он, возможно, надумает продолжать жить… Как я тогда буду выглядеть? И к тому же я верующая… Я боюсь кары…

После этого все наперебой принялись припоминать истории о смерти. Кристиан Менетрие рассказал об одном детском празднике. Там был фокусник, который после обычных трюков с картами и стаканчиками заявил, что сейчас он исчезнет сам. Он накинул на себя покрывало так, что оно полностью скрыло его, потом сказал: «Квик! Я исчезаю». Все увидели, как покрывало обмякло и опустилось, и затем — мужчину на полу. Минуты две все в удивлении молчали. Потом хозяин дома сказал: «Мы вас видим, это совсем не смешно и не забавляет детей». Фокусник не шелохнулся. Он был мертв.

— Вот так фокус! — со смехом воскликнула Франсуаза.

Фабер очень не любил, когда другой мужчина привлекал внимание женщины, которая его заинтересовала. Стоило истории, рассказанной Кристианом, увлечь Франсуазу Кесне, как он, задетый за живое, тут же начал новый рассказ:

— Одни мои друзья, супружеская пара, каждую неделю устраивали у себя дома музыкальные вечера. Муж играл на скрипке, жена на фортепиано, еще два профессиональных музыканта — и получался квартет. Как-то виолончелист заболел и прислал вместо себя другого, а тот вдруг во время игры упал. Склонились к нему. А он уже не дышит. В ужасе мои друзья вызвали по телефону врача, тот пришел, констатировал смерть и посоветовал известить семью… Какую семью?.. Вряд ли они даже знали имя покойного… Они порылись в его карманах в поисках документов, адреса… Ничего… Обратились в комиссариат полиции, где дневальный сказал им, что уже слишком поздно и пусть они приходят завтра утром. Что делать? Они положили труп на диван, в знак уважения к покойному сыграли трио Бетховена… Около полуночи, когда альтист собрался уходить, хозяин дома обратился к нему: «Послушайте. При всем своем желании я не могу оставить труп здесь. Завтра сюда войдут дети, это будет для них страшный шок… Отвезите его в морг». Альтист поворчал, потом согласился. Двое мужчин вынесли тело и пошли за такси. Когда шофер увидел, что один из пассажиров мертв, он наотрез отказался взять его в машину. «Я не хочу историй», — сказал он. Они вернули покойника в дом и поставили его в углубление вроде ниши на лестнице, оставив консьержке записку на циновке у ее двери: «Будьте осторожны завтра утром, когда будете подметать, за лестницей находится труп».

— Курьезно… — сказала Дениза… — А впрочем, что же здесь курьезного? Это скорее трагично…

— Смеются только над тем, чего страшатся, — сказал Бертран. — Смерть комична потому, что люди ее боятся.

Фабер, желая во что бы то ни стало удержать внимание слушателей, быстро продолжил разговор о других внезапных и странных смертях.

— Согласитесь, — сказал он, — что воспитанному человеку не пристало умирать в чужом доме. Однако я знаю одного парня, необычайно вежливого, который невольно оказался виновным в такой оплошности. После обеда у Ротшильдов, когда подавали кофе, он поднес руку к сердцу, сказал: «Простите!» — и рухнул.

От похоронных историй Фабер со все возрастающим воодушевлением перешел к историям игорным, любовным. Около часу ночи Бернар, который не любил полуночничать, напомнил, что, пожалуй, пора отправляться ко сну. Фабер, которого приводило в ужас ночное одиночество, на мгновенье встревожился и тут же предложил прочитать свою новую пьесу, а делал он это блестяще, изображая сцены, меняя голоса и смеясь над собственными выдумками. Таким образом ему удалось удержать нас до двух часов. Мужчины позевывали и, обмениваясь утомленными взглядами, в безнадежности качали головами; женщины слушали, завороженные и покорные.

На следующий день я узнал, что Антуан Кесне вечером уезжает, потому что ему необходимо быть в Париже на ужине, и что супруги Шмит любезно согласились привезти туда Франсуазу в понедельник утром.

Я отвел Денизу в сторонку:

— Откровенно говоря, Дениза, не нравится мне это… Вы же знаете Фабера. Он говорил мне о Франсуазе с таким лихорадочным воодушевлением, какое у него не предвещает ничего хорошего. Если оставить ее на ночь одну, он будет преследовать ее.

— Но мы же все будем здесь.

— Дениза, мы знаем по опыту о его хитростях! Он найдет десяток поводов затащить эту бедняжку в парк, под лунный свет…

— Но есть же Одетта.

— Вы не хуже меня знаете, что Одетта не вмешивается… Вы хотя бы представляете себе супругов Фабер в одной спальне?

— Нет, он этого не выносит… Она расположилась на террасе второго этажа, а он на первом, в голубой комнате.

— Так что же?

— Но, дорогой, что за важность для вас? Вы что, страж Франсуазы?

— В какой-то степени да… Я дружен с ее мужем, он очень славный человек… и даже больше…

— Немного занудлив, немного глуп…

— Я этого не нахожу, разве что вы назвали глупцом мужчину, который имеет слабость обожать свою жену… Странно услышать это от вас, которая любит «благородные души».

— Глупец, — сказала она, — в моем понимании содержит оттенок нежности… Серьезно, что вы хотите, чтобы я сделала? Ведь не я же посоветовала Антуану уехать, а предложить Франсуазе остаться было моим долгом гостеприимства.

— Вы могли предосте речь ее относительно Фабера, ведь она мало знает его… Вы и сейчас еще можете…

— Фабер такой же мой гость, как и вы. Я не вправе ни чернить его, ни как-то пакостить ему. Впрочем, он скорее даже мне симпатичен, несмотря на его недостатки, а может, именно благодаря им. В нем есть нечто чрезмерное, как в моральном смысле, так и в физическом. Он не такой, как все.

— Решительно все женщины, и даже самые умные, становятся жертвой этого самохвальства…

— Я процитирую вашего любимого автора, — сказала Дениза. — «Женщины не становятся большими, чем они есть, жертвами комедий, которые перед ними разыгрывают мужчины».

— Не большими, но такими же… Ладно!.. Если вы не хотите или не можете предупредить Франсуазу, я возьму это на себя.

— Что ж, творите ваше благодеяние, дорогой… Это абсолютно ничего не изменит, но ваша совесть будет чиста… Тихо! Вот и муж!

Антуан Кесне шел через лужайку к нам. Я внимательно посмотрел на него и подумал: «Да он во сто раз лучше Фабера!» Он снова извинился перед хозяйкой дома: «Ужин военных собратьев… Я еще три месяца назад дал согласие… Я не могу отказаться».

Дениза пошла сделать какие-то распоряжения, а я остался в кресле рядом с Антуаном. Он был расположен к доверительности и очень понравился мне. Я спросил, что заставило его оставить фабрику. «Долгое время, — ответил он, — я думал, что активная деятельность будет для меня спасением, а потом перестал верить в то, что делал, и у меня опустились руки. Тогда я попытался попробовать себя в писательстве, но от этого я тоже часто устаю… По правде сказать, единственное чувство, которое спасает меня от самого себя, это любовь… Она доставляет несколько восхитительных мгновений, коротких, конечно, но их достаточно для того, чтобы понять цену жизни. Вот почему я выбрал затворническую жизнь с Франсуазой на юге. Кроме нее, мне ничего не надо. Вот только я частенько побаиваюсь, что это наскучит ей… Ах, трудная все-таки штука — жизнь!»

— Вы недостаточно уверены в себе, — сказал я. — Другие, чтобы оценить нас, никогда не идут дальше нашей собственной оценки.

— Да, знаю… Но я почти не люблю себя… Это так… Или, скорее, мне, чтобы быть счастливым, нужно держаться за что-то, что намного выше меня… В молодости мне нравилась команда «Смирно!»… Во время войны я не чувствовал себя униженным, когда у меня были командиры, которых я уважал… Ни на фабрике в те времена, когда мой дед устанавливал там неоспоримую, непререкаемую власть… Большинство людей в душе испытывают потребность в ней… Духовые оркестры, хоры, игроки в футбол вынужденно объединяются вокруг общей цели… Я же думаю, что любовь женщины может сыграть такую роль… Теперь мне приходится спрашивать себя: может быть, есть только одна любовь — к Богу?.. К несчастью, у меня нет полной уверенности…

Он уехал после завтрака. Мы все проводили его до коляски, он запечатлел на губах Франсуазы долгий поцелуй. Я посмотрел на Фабера. Когда коляска отъехала, он рассмеялся своим торжествующим ржанием.

Я дал себе слово поговорить с Франсуазой. Случай, возможно, не без ее помощи, мне благоприятствовал. В Сен-Арну был уголок, где я любил читать в тишине. Довольно удобная деревянная скамейка, выкрашенная, как полагается, зеленой краской, с прекрасным видом на склон, покрытый шильной травой, там любили сидеть гуляющие. Ее затеняли липы. В ветвях слышалось тихое жужжание пчел. Я принес томик Бальзака и перечитывал, в сотый раз, наверное, «Тайны княгини де Кадиньян», когда почувствовал, что ко мне кто-то приближается. Я поднял голову и увидел Франсуазу. Она была одна, бодрая и улыбающаяся.

— О! — воскликнула она. — Вы тоже нашли это убежище?

— Я его нашел гораздо раньше вас… Я приезжаю в Сен-Арну уже десять лет… А вы не отдыхаете после обеда, как остальные?

— Нет, я чувствую себя бодрой, ублаготворенной и решила прогуляться… Я могу присесть рядом с вами? Краска скамейки не опасна для моего платья?

— Это было бы прискорбно. Оно так вам к лицу… Голубое шелковое платье в полоску, как у Марии-Антуанетты… В то время она была еще всего лишь женой парижского дофина… Не тревожьтесь. Эту скамейку не перекрашивали несколько лет.

— Да, верно… — сказала она, садясь. — Вы же завсегдатай этого дома… Я понимаю вас, здесь прекрасно… Я нахожу, что Дениза принимает с поразительным тактом… Если вы хотите побыть в одиночестве, она оставляет вас в покое… Если вам хочется поговорить, дом полон интересных людей… Какой забавный этот Фабер! Вчера вечером у меня было такое чувство, будто я слушаю одну из его пьес, сыгранную превосходными актерами…

Поодаль, в долине, медленно прозвонил колокол.

— Да, — сказал я, — Фабер умен и талантлив, но он человек очень опасный.

Она рассмеялась:

— Вы, мужчины, забавляете меня… С сегодняшнего утра вы третий, кто настраивает меня против Фабера.

— И кто же эти двое?

— Бертран и Кристиан, естественно.

— Но не ваш муж.

— Бедный Антуан! Нет, он умеет страдать молча.

— Вы знаете, что я очень расположен к вашему мужу? Сегодня утром я немного побеседовал с ним. У него доброе сердце, его глубина поражает.

— Я знаю, он очень милый.

— Он больше чем милый.

— И это я знаю… Но вы начали говорить со мной о Фабере… Почему вы находите его «опасным»?.. И для кого? Не для меня, я полагаю?

— И для вас, и для всех других женщин. Представьте себе, Франсуаза, мужчину, абсолютно бессовестного в любви… И я употребляю слово «любовь» лишь потому, что не нахожу более подходящего, ибо он вряд ли любит… Он охотится за женщинами, как другие охотятся на оленей… Удачная охота приносит ему радость, увеличивая счет побед… И конечно, мимолетное удовольствие… Но вот пьеса разыграна, вписана в его реестр, и она его больше не интересует. Он переходит к следующей… Я знаю его со времени нашей общей молодости, я даже затруднился бы сказать вам, сколько я видел несчастных женщин, вся жизнь которых была погублена им… Они потеряли мужа, детей, уважение к самим себе… Многие пытались покончить с собой. А он в это время пыжился от гордости.

— Очень романтично все, что вы рассказываете!.. В общем, Фабер — дьявол во плоти.

— Очень точно сказано… Да, он дьявол, который восстает против воли Бога и получает наслаждение от зла.

— Но дьявол очень приятный…

— Дьявол — джентльмен, это все знают.

— Вы верите в дьявола?

— Верю, когда вижу его… Посмотрите в его глаза… Послушайте меня, Франсуаза. Вы не находите дьявольским мужчину, который без намека на любовь принимается завоевывать добропорядочную женщину, у которого для этой маленькой войны есть некоторое число приемов или, если хотите, проверенных рецептов и который, чтобы победить, хладнокровно выбирает подходящее оружие?

— Откуда вы знаете, что он выбирает хладнокровно и без любви?

— Потому что он сам сказал мне об этом, потому что он этим похваляется… Ладно, вы хотите, чтобы я предсказал, что произойдет между вами?

Она со смехом взглянула на меня:

— Да ничего не произойдет!.. Почему вы решили, что я, жалкая провинциалка, интересую его, человека, окруженного женщинами более соблазнительными… более роскошными?

— Вы напрашиваетесь на комплименты? Вы интересуете его primo[3] потому, что вы красивы, «неоспоримо красивы», как говорит Кристиан… secundo[4] именно потому, что провинциалка… Он уже давно снял сливки в Париже и там ему стало трудно обновлять свой гарем дебютантками, которые к тому же не всегда ему по зубам… Провинциалка нечто новое, неизученное. А если к тому же она порядочная женщина, то становится добычей наиболее желанной… Дьяволу нужны праведные души, он находит истинное наслаждение в том, чтобы искушать именно их.

Она наклонилась, сорвала травинку и согнала ею муравья, который уже дополз до ее юбки.

— Праведная душа, — сказала она. — У меня душа не праведная; я полна тревоги… сомнений… Мы, женщины, несчастные создания… Мы нуждаемся, чтобы рядом с нами был кто-то сильный, должны чувствовать опору… Вы восхваляли моего мужа, и вы правы: Антуан замечательный человек… Но опора? Вот этого нет!.. Это, конечно, вовсе не означает, что я не люблю его, но…

— Вот этого я и опасаюсь… Вы женщина восприимчивая…

— Я этого не говорила.

— Вы сказали это помимо своей воли… Следовательно, вы входите в классификацию Фабера.

— Что вы называете классификацией Фабера?

— То, что он сам так называет… Своим друзьям-мужчинам он охотно объясняет, что в любовных играх, как и в игре в шахматы имеется некоторое количество ходов для начала партии, классических, которые надо знать наизусть, и каждый пригоден для определенного типа женщин. Я не помню точно его список. Но он примерно таков. Женщины восприимчивые или, если вам угодно, доступные могут быть разделены на женщин сладострастных, женщин с материнским инстинктом и женщин интеллектуальных. И каждая из этих категорий должна подвергаться атаке по-разному…

— А какие женщины недоступны?

— Влюбленные, сильно привязанные к другому мужчине, и «наседки», которых ничто не интересует, кроме их детей… Но это уже другая история… Вернемся к женщинам чувствительным. Для каждого типа у Фабера есть свой подход к атаке, всегда одинаковый, и он действует безошибочно.

— Например?

— Я не знаю все наизусть… Заботливым «мамашам» он жалуется, вопреки очевидности, что очень одинок, болен, несчастен и нуждается в утешении. Они не могут устоять перед своим призванием и бросаются спасать любого взрослого, который считает себя ребенком. Такой была Жорж Санд, она не могла не посочувствовать страждущему, кто бы он ни был… Чувственным Фабер говорит: «Вы не представляете себе, что такое наслаждение… Да, конечно, у вас есть муж, возлюбленный… И он хороший, я знаю его… Но я разговаривал с ним о любви… он же ничего не понимает в этом… Ах, пустяки!.. Настоящая любовь — это не инстинкт и даже не чувство, это искусство и умение… Вот я мог бы открыть вам такие ощущения и дать вам счастье, о котором вы даже не помышляли…» Такова основная тема… Только он развивает ее намного лучше… намного подробнее… с намного большей страстью.

— Искусство? А почему бы и нет?.. К тому же у него такой опыт…

— Франсуаза! Вы попались на удочку? Уже?

— Напротив. Я вас поддразниваю… А что говорит он об умных женщинах?

— Сказать по правде, я уже забыл, но можно себе представить его аргументы: «Вы необычайно превосходите свое окружение; вас не ценят по достоинству; вам нужен мужчина, который бы не приглушал ваше призвание, а восхвалял бы его». После чего он предлагает себя… Добавьте во всех трех случаях еще признание, что никогда раньше он не испытывал ничего подобного… Ваши волосы, ваши глаза, ваш стан, ваша грация… А тут еще лунный свет и — получайте в горячем виде… Вот рецепты Фабера.

— Не вижу в этом ничего ни особо нового, ни опасного, — проговорила она. — Все женщины слышали что-нибудь подобное.

— Возможно, но сказанное не с такой силой, не с таким театральным даром… У этого дьявола есть дар… Если я прошу вас усомниться в нем, то лишь потому, что знаю его штучки… Наверняка он уже сегодня предложит вам прогуляться в ночи. Надеюсь, вы откажетесь…

— А если бы я согласилась, — спросила она, — к какой категории он причислил бы меня?

— Он не откровенничал со мной. Но он специалист, у него есть чутье, и он почти всегда определяет точно.

— А к какой категории причислили бы меня вы?

— Специалист всегда хранит свои секреты… Да вы сами прекрасно увидите, когда он сделает первые ходы, это будет его игра… Или, скорее, я надеюсь, что вы проявите мудрость и никогда не останетесь наедине с ним.

Она встала, спросила меня:

— Не хотите пройтись немного? Я в очень легком платье и не скажу, что мне так уж тепло.

Мы пошли по дороге в деревню, по извилистой дороге, обсаженной колючим кустарником. Я смотрел на Франсуазу, на ее светлые вьющиеся волосы, на нежную твердость ее профиля, ее красивый взгляд и думал: «Надо любым способом помешать этой сумасбродке погубить себя ради мужчины, который уже через полгода забудет о ней».

— Вы знаете, — спросил я, — историю Сильвии Нуартель?

— Нет… Не забывайте, я ведь провинциалка… Эта история связана с Фабером?

— Более чем просто связана. Это история, в которой Фабер главный герой… или, скорее, предатель… Сильвия была восхитительной, серьезной женщиной, она вышла замуж за Юбера Нуартеля, крупного инженера и конструктора мостов. Образцовая семейная пара. Двое детей. Муж довольно часто бывал в отъезде, потому что некоторые его предприятия находились за границей. Но жена, рассудительная, мудрая, как француженки из романов Жироду,[5] занималась своими детишками, жила в окружении своей прелестной семьи. Короче — полная идиллия…

— До того дня, когда огромный злой волк…

— Вот именно… Так случилось, к несчастью, что Фабер встретил у своих друзей Сильвию. И тотчас же обрушил на них лавину вопросов, какими и я подвергся касаемо вас: «Кто она? Где ее муж? Как случилось, что я до сих пор не знал ее?»

— Он вам задал эти вопросы обо мне?

— А что вы думаете? Эти и еще много других… Но я вернусь к Сильвии. Фабер тут же пересел поближе к ней, отлично разыграл свою роль, и Сильвия была обольщена. На следующий день началась осада. Звонки по телефону, цветы, ложа в театре… Инженер в то время находился в Турции. Сильвия, свободная, слишком свободная, после дней героического сопротивления безумию стала любовницей Фабера. Это было прискорбно, потому что он, как всегда, видел в ней красивую вещь, уже потускневшую, использованную. Тем не менее, будь это другой мужчина, все могло бы остаться втайне. Но Фаберу доставляло еще большее удовольствие ославить женщину, чем обладать ею. Когда Нуартель вернулся, весь Париж уже был наслышан и судачил об этом. Сама же Сильвия, умная Сильвия, вела себя самым неразумным образом. Даже если бы муж не узнал правды, она, я думаю, сама бы выложила ее.

— Просто она была очень влюблена.

— В Лондоне должны были играть одну из пьес Фабера. Он предложил ей поехать туда с ним. Она приняла решение не сразу: понимала, что это будет разрывом с мужем, с семьей… Фабер с яростью настаивал, требовал от нее этого доказательства ее страсти, и она сдалась.

— И муж отверг ее?

— Нет. Ее муж, человек великодушный, хотел дать ей шанс вернуться ради детей и поначалу скрыл ее отсутствие. Но на них обрушилась целая вереница катастроф… Фабер приносит несчастья… Авария, в которую попал автомобиль, где она находилась с Фабером, — это уже скандал. После катастрофы ее лицо было обезображено… Возмущенная родня мужа требует развода… Менингит и смерть ее малыша Жака в то время, как она была в Лондоне. И развод, поскольку ситуация становилась невозможной и курьезной… А Фабер вскоре навсегда бросил Сильвию, потому что нашел себе любовницу помоложе.

Франсуаза, перестав иронизировать, наклонилась и сорвала на склоне клевер с четырьмя листочками.

— Какая трагическая история! — сказала она. — И что же сталось с Сильвией?

— Одна из этих покинутых горестных женщин, которых так много в Париже… Последний штрих ужасен… Как-то, будучи в «Комеди Франсез», когда я в антракте в фойе разговаривал с Фабером, она прошла мимо нас, опустошенная, с изуродованным глубокими шрамами лицом. Он увидел ее, рассмеялся своим дьявольским смехом и сказал мне: «Иезавель… Я называю ее Иезавель, потому что она всегда помпезно разукрашена, „как в день своей смерти“…[6] Она меня ненавидит… Она просто потаскуха». Вот так этот Дон Жуан предает своих женщин.

Франсуаза долго молчала. Нас обогнала машина, оставив после себя клубы пыли и запах бензина.

— Вернемся… — сказала Франсуаза. — Я устала…

Вечерние посиделки на террасе были, как никогда, хороши. Листья на деревьях словно замерли. Лишь изредка что-нибудь нарушало тишину: крик ночной птицы, отдаленный лай собаки в деревне, гудок поезда в долине. Гости Сен-Арну, разбившись на маленькие группки, тихо беседовали. Я сидел один, углубившись в кресло, и смотрел на звезды. Огромность мира создавала у меня ощущение тщетности наших земных волнений. Фабер уселся рядом с Франсуазой и, склонившись к ней, воодушевленно что-то говорил. Я с грустью видел, как она внемлет ему.

«Все величественно вокруг нас, — думал я, — кроме нас самих… Что за важность для Фабера еще одна победа при виде этой таинственной, бесконечной вселенной? Но он плетет свои сети, как паук. Он кружит над женщинами, словно летучая мышь, которая гоняется в ночи за мошками… Но, в конце концов, что за важность, если у каждого существа свои инстинкты?»

И еще я подумал:

«Это много значит, когда дело касается нашей белой расы… Бедная Франсуаза… Я-то думал, что спас ее».

Меня окликнула Дениза:

— К чему такое блистательное одиночество? Вы грезите?

— Да, — ответил я, — мне пригрезился кошмар.

Позже, когда все разошлись, Франсуаза и Фабер пожелали друг другу спокойной ночи так подчеркнуто, что мои опасения подтвердились. Вернувшись в свою комнату, я бросился к окну и увидел две темные фигуры, одну очень высокую, они удалялись к лесу. Я решил подождать их возвращения, но не дождался, уснул.

Утром я их не видел. Они вместе уехали в машине Фабера; уезжая, Франсуаза бросила несколько слов Бертрану Шмиту: «Не тревожьтесь обо мне, я срочно должна быть в Париже, и мсье Фабер любезно согласился подвезти меня. Он просит вас позаботиться о его жене, она еще спит».

Дальше все произошло так, как легко можно было себе представить: урожай несчастий, которые Фабер сеял в жизни любой женщины, познавшей печальную участь понравиться ему. Однако в случае с Франсуазой Кесне худшего не случилось благодаря бесконечной доброте ее мужа, который с достоинством сумел спасти если не свою любовь, то по крайней мере свой семейный очаг. Что касается меня, то я долгое время не встречал их. Потом, через три года после той ночи в Сен-Арну, я оказался зимой в Ницце, в том же отеле, что и Франсуаза. Я не узнал ее, настолько она изменилась. Она сама непринужденно подошла ко мне и почти сразу заговорила со мной о нашей последней встрече.

— Эта звездная ночь… — проговорила она. — Я никогда не забуду ее… Вы оказались пророком.

— Увы, да… Я видел, как вы выходили вместе при свете луны… И естественно, он сказал вам…

— …все, что вы мне предсказали, слово в слово…

— И однако вы его выслушали…

— Ах! — воскликнула она. — Это было так красиво сыграно!

Она попыталась изобразить улыбку, но ее ужасающая худоба свидетельствовала совсем о другом. Она умерла в том же году. У бедной женщины был рак.

Ариадна, сестра…[7]

© Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

I. Тереза — Жерому

Эврё, 7 октября 1932 года

Я прочитала твою книгу… Да, ее прочитали все, и я в том числе… Не волнуйся: она мне понравилась… Мне кажется, будь я на твоем месте, меня преследовала бы мысль: «А как Тереза, считает ли книгу справедливой? Страдала ли, читая ее?» Но тебе-то, конечно, такие вопросы в голову не приходят. Ты ведь убежден, что проявил не только беспристрастие, но даже великодушие… Вот в каком тоне ты говоришь о нашем браке:

«Пламенно мечтая о женщине, созданной моим воображением, не только возлюбленной, но и помощнице в работе, я не разглядел в Терезе реальную женщину. Но в первые же дни совместной жизни я обнаружил в ней черты, которые можно было предвидеть заранее и которые, однако, поставили меня в тупик. Я был человек из народа и в то же время натура артистическая. Тереза выросла в богатой буржуазной семье. Ей были свойственны все добродетели и пороки ее класса. У меня была верная, скромная, по-своему неглупая жена. Но, увы! трудно вообразить существо, которое менее годилось бы в подруги человеку, чье призвание — борьба и апостольство духа…»

Ты в этом уверен, Жером? Ты уверен, что приобщил меня к «апостольству духа», когда, уступив твоим мольбам, я согласилась вопреки советам моих родителей выйти за тебя замуж? А ведь сознайся, Жером, я отважилась тогда на смелый поступок. Ты был в те годы безвестным писателем. Твои политические идеи отпугивали и возмущали меня. Я покинула богатый дом, дружную семью, чтобы начать нелегкую совместную жизнь с тобой. Разве я роптала, когда годом позже ты объявил мне, что в Париже не можешь работать, и увез меня в глухую провинцию, в край суровый и мрачный, где в целом доме жила лишь маленькая забитая служанка — единственное существо, которое в ту пору моей жизни казалось мне еще более обездоленным, чем я. Я все терпела, на все соглашалась. Я даже долгое время делала вид, будто счастлива.

Но разве женщина может быть счастлива с тобой, Жером? Иной раз я смеюсь, горько смеюсь, когда газеты твердят о твоей силе, нравственной стойкости. Ты — сильный?.. Право, Жером, я никогда не встречала человека слабодушнее тебя. Ни разу. Нигде. Я пишу это без всякой ненависти. Пора обид миновала, и с тех пор как мы не видимся, я вновь обрела спокойствие. Но тебе полезно это узнать. Твоя всегдашняя мнительность, неврастеническая боязнь людей, исступленная жажда похвал, наивный страх перед болезнью, смертью — да разве это признак силы, хотя плоды этого смятения — твои романы — и вводят в заблуждение твоих учеников?

Ты — сильный? Да какая же это сила, если ты настолько раним, что заболеваешь от неуспеха книги, и настолько тщеславен, что стоит глупцу обмолвиться о тебе добрым словом, и ты готов усомниться в его глупости? Тебе и в самом деле раза два или три в жизни пришлось бороться за свои идеи. Но ты вступал в борьбу, только тщательно все взвесив, когда был уверен в победе этих идей. В одну из редких минут откровенности ты однажды сделал мне признание, о котором, наверное, тотчас пожалел с присущей тебе осторожностью, признание, которое я не без злорадства храню в памяти.

«Чем старше становится писатель, — сказал ты, — тем радикальнее должны быть его взгляды. Это единственный способ привлечь к себе молодежь».

Бедные юноши! С наивным восторгом упиваясь твоими «Посланиями», они и представить себе не могли, насколько притворен пыл их автора, с каким продуманным макиавеллизмом они написаны.

Да, Жером, в тебе нет ни силы, ни мужественности… Может, на первый взгляд это покажется жестоким, но придется сказать тебе и это. Ты никогда не был настоящим любовником, милый Жером. После того как мы с тобой разошлись, я узнала физическую любовь. Я вкусила ее покой и блаженство, узнала счастливые ночи, когда женщина, не ведая больше никаких желаний, засыпает в объятиях сильного мужчины. Живя с тобой, я знала лишь грустное подобие любви, жалкую пародию на нее. Я не подозревала о своем несчастье; я была молода, довольно неопытна; когда ты твердил мне, что художник должен беречь свои порывы, я верила тебе. Правда, мне хотелось хотя бы спать рядом с тобой; я нуждалась в тепле твоего тела, в капле нежности, в капле жалости. Но ты избегал моих объятий, моей постели, даже моей комнаты. И при этом ты и не подозревал о моем отчаянии.

Ты жил только ради себя, ради шумихи вокруг твоего имени, ради того тревожного любопытства, какое пробуждал в твоих читательницах герой, который на самом деле — ты-то это прекрасно знал — не имел с тобой ничего общего. Три враждебные строчки в какой-нибудь газете волновали тебя больше, чем страдания женщины, любившей тебя. Тебе случалось уделять мне внимание, но лишь тогда, когда политические деятели или писатели, мнением которых ты дорожил, приходили к нам обедать. Тогда ты хотел, чтобы я блистала. Накануне этих визитов ты подолгу беседовал со мной; ты уже не ссылался на свою священную работу, ты подробно объяснял, что надо и чего не надо говорить, каковы прославленные чудачества такого-то критика и гастрономические вкусы такого-то оратора. В эти дни ты желал, чтобы наш дом казался бедным, ибо это соответствовало твоим доктринам, но чтобы от нашего угощения текли слюнки, ибо великие мира сего тоже люди.

Помнишь ли ты, Жером, то время, когда у тебя появились деньги, большие деньги? Это и радовало тебя, ведь в глубине души ты самый обыкновенный, жадный к земле крестьянин, и вместе с тем немного смущало, потому что твои идеи плохо согласовались с богатством. Как я потешалась тогда над наивными уловками, с помощью которых твоя алчность пыталась успокоить твою совесть! «Я раздаю почти все деньги», — говорил ты. Но я-то видела счета и знала, сколько у тебя остается. Иногда я с притворным простодушием замечала как бы вскользь:

— А ведь ты не на шутку разбогател, Жером!

А ты вздыхал:

— Ненавижу этот строй… Увы, пока он существует, приходится к нему приспосабливаться.

К несчастью, поскольку нападки на государственный строй были в моде, чем больше ты его осуждал, тем богаче становился. Вот ведь жестокая судьба! Бедняга Жером! Впрочем, надо отдать тебе должное: если речь заходила обо мне, ты и слышать не хотел ни о каких компромиссах. Когда я поняла, что ты стал миллионером, меня, как всех женщин, обездоленных в любви, потянуло к роскоши, к мехам, драгоценностям. Но должна признаться, что тут я всегда встречала самое добродетельное сопротивление с твоей стороны.

— Норковая шуба? — говорил ты. — Жемчужное колье? Как тебе это могло взбрести в голову! Разве ты не понимаешь, что скажут мои враги, если моя жена уподобится тем самым буржуазным дамам, сатирическими портретами которых я прославился?

Да, я понимала. Я отдавала себе отчет, что жена Жерома Ванса должна быть вне подозрений. Я сознавала все неприличие моих желаний. Правда, себя ты не лишал любимых игрушек — земель и ценных бумаг. Но ведь банковские счета невидимы, а бриллианты слепят глаза. Ты был прав, Жером, — как всегда.

Но я снова стерпела все. Стерплю и последнюю твою книгу. Я слышу, как вокруг все хором восхваляют смелость твоих взглядов, твою доброту (меж тем ты один из самых злых людей, каких мне приходилось встречать), твое благородство по отношению ко мне. Я молчу. Иногда подтверждаю. «Совершенно верно, — говорю я, — он был ко мне снисходителен, у меня нет никаких оснований жаловаться». Права ли я в своем великодушии? Разумно ли с моей стороны попустительствовать этой лестной для тебя легенде, которая растет и ширится вокруг твоего имени? Справедливо ли, чтобы молодежь считала своим учителем человека, которого я хорошо знаю и который даже не достоин называться мужчиной? Иногда я задаю себе все эти вопросы. Но я и пальцем не пошевелю, чтобы что-нибудь изменить. Я даже не стану, следуя твоему примеру, писать в свое оправдание мемуары. Зачем? Ты внушил мне отвращение к слову. Прощай, Жером.

II. Жером — Терезе

Париж, 15 октября 1932 года

Как и в былые времена, когда мы жили вместе, тебе захотелось сделать мне больно… Ну что ж, радуйся, тебе это удалось… Ты себя не знаешь, Тереза… Ты выдаешь себя за жертву, а ты — палач… Я тоже не сразу тебя раскусил. Я считал тебя такой, какой ты хотела казаться. Женщиной мягкой, всегда приносящей себя в жертву. Лишь мало-помалу мне открылась твоя ненасытная потребность в раздорах, твоя жестокость, твое вероломство. Натерпевшись в юности унижений от бестактных родителей, ты хочешь взять у жизни реванш. И отыгрываешься на тех, кто на свою беду тебя любит. Когда мы с тобой встретились, я верил в себя. Ты решила убить во мне эту веру; ты стала издеваться над моим умом, над моими взглядами, над моей внешностью. Ты сделала меня посмешищем в моих собственных глазах. Даже освободившись от тебя, я и по сей день не могу вспоминать без стыда тайные раны, нанесенные мне твоей откровенностью.

Каким безжалостным взглядом ты рассматривала меня. «До чего же ты мал, — твердила ты, — ну просто коротышка». В самом деле, я был мал ростом, и, как у большинства людей, ведущих сидячий образ жизни, у меня было больше жира, чем мускулов. Разве это преступление? Или хотя бы вина? Но я отлично понимал, что в твоих глазах это, во всяком случае, предмет для насмешки. Любовь нуждается в безоглядном доверии. Вместе с одеждой любящие отбрасывают прочь все страхи, подозрительность, застенчивость. А я, лежа рядом с тобой, все время чувствовал на себе враждебный взгляд женщины, которая, ни на минуту не теряя власти над своими чувствами, холодно и трезво оценивает меня. Да как же мог я быть хорошим любовником, когда я тебя боялся? Как мог я стать с тобой тем, кем должен быть в любви мужчина: предприимчивым, повинующимся инстинкту существом, когда со стороны моей партнерши я встречал только внутреннее сопротивление и преувеличенную стыдливость? Ты винишь меня за то, что я избегал твоего ложа. А ты не подумала о том, что сама согнала меня с него?

«А ведь сознайся, — пишешь ты, — выходя за тебя, я отважилась на смелый поступок…» Но разве ты уже и тогда не была убеждена, что меня ждет в скором времени громкая известность? Твой выбор, Тереза, пал на меня потому, что ты увидела во мне нечто живое, настоящее, что было в диковинку для тебя и твоего окружения. А может, еще и потому, что ты почувствовала мою ранимость, а ведь главная, единственная твоя услада — причинять боль другому… Мне теперь очень трудно припомнить, каким я был в пору нашего первого знакомства. Мне кажется, я был действительно человеком незаурядным — я верил в свои взгляды, в свое призвание… Но ты приложила все усилия к тому, чтобы убить во мне этого человека. Когда мне казалось, что я счастлив, ты сокрушала меня своей жалостью. Странное дело. Ты вышла за меня замуж, потому что чувствовала во мне силу. Но именно против этой силы ты и ополчилась. Впрочем, в твоих поступках не следует искать ни логики, ни умысла. Как и многие женщины, ты просто жалкая игрушка своей плоти и нервов. Несчастливая юность изломала тебя, неудачи озлобили. Пока ты жила с родителями, ты на них вымещала снедающую тебя ненависть, а с того дня, как твоим спутником жизни стал я, ты начала преследовать меня.

«Вот уж неожиданные попреки… — скажешь ты. — Он высосал эти обвинения из пальца, чтобы отомстить за мое письмо!..»

И ты с торжеством поспешишь указать на то место в книге, которое ты уже не преминула отметить: «У меня была верная, скромная, неглупая жена». Но не доверяй этим чересчур снисходительным строкам, Тереза. Раз уж ты вынуждаешь меня к крайности, заставляешь ни перед чем не останавливаться, изволь, я покаюсь тебе: эта фраза — ложь. Сознательная ложь. Я хотел разыграть великодушие. Я был не прав. Лицемерие всегда вредит произведениям искусства. Мне следовало без всякой жалости показать, какое ты чудовище и сколько зла ты мне причинила.

«Верная»? Еще до того, как я разошелся с тобой, я уже знал, что ты мне изменяешь. Но зачем было это оглашать? Это только нанесло бы мне ущерб, а тебе стяжало бы лестные лавры ветреницы. «Скромная»? У тебя сатанинская гордость, и большинство твоих поступков вызвано жаждой властвовать, ослеплять. «Неглупая»? Да, многие теперь находят тебя умной. Ты и в самом деле поумнела. Но знаешь отчего? Это я сделал тебя такой. За двадцать лет ты позаимствовала у меня все, чего тебе недоставало: взгляды, знания, даже словарь. И теперь, после долгих лет разлуки, в тебе все еще жив тот дух, что я вдохнул в тебя, и даже письмо, которым ты надеялась меня сокрушить, всей своей силой обязано мне.

Я тщеславен? Нет, я горд. Я вынужден непрестанно твердить, что верю в свои силы, чтобы стряхнуть с себя злое наваждение — дело твоих рук. Не стану перебирать все строки твоего письма. Я не хочу играть тебе на руку, причиняя себе бесполезные страдания. Однако добавлю еще два слова. «Я горько смеюсь, — пишешь ты, — когда газеты твердят о твоей силе… я никогда не встречала человека слабодушнее тебя…» Ты отлично знаешь, Тереза, что в данном случае ты смешиваешь две разные вещи, хотя делаешь вид, будто не замечаешь этого. Ты не имеешь на это права. Каким я был в наших личных отношениях — касается только нас двоих. Теперь, как и ты, я считаю, что в этой борьбе я был слишком слаб. Я держал себя так из жалости, но к жалости зачастую примешивается трусость. Однако ты прикидываешься, будто не знаешь, что человек, слабый и беспомощный в повседневной жизни, может создавать могучие творения. А на самом деле очень часто так и бывает — именно слабые люди обладают громадной творческой силой. Поверь мне, Тереза, то, что молодежь видит в моих книгах, в них действительно есть. И по зрелом размышлении я прихожу к мысли, что, хотя ты и причинила мне много страданий, за них-то я и должен теперь, когда боль притупилась, поблагодарить тебя. Именно твоей постоянной ненависти я во многом обязан тем, чем я стал.

По натуре своей ты — прежде всего разрушительница. В эту форму облеклась твоя злоба. Поскольку ты не была счастлива, ты ненавидишь счастье, выпадавшее на долю других. Поскольку тебе несвойственна чувственность, ты презираешь наслаждение. Досада превратила тебя в проницательного и одержимого наблюдателя. Подобно тем лучам, которые сразу обнаруживают в громадном куске железа свищ — угрозу его прочности, ты мгновенно нащупываешь в человеке слабое место. Ты умеешь находить изъян в любом достоинстве. Это редкий дар, Тереза, но это проклятый дар. Потому что ты забываешь, что достоинства все-таки существуют и железные балки выдерживают проверку временем. Я знаю, что мне свойственны все те слабости, которые ты так безжалостно перечислила. У тебя зоркий глаз, Тереза, на редкость проницательный. Но слабости мои вкраплены в такую монолитную, твердую породу, что ни одному человеку не под силу ее сокрушить. Даже тебе это не удалось, и мое творчество, моя душа вырвались невредимыми из-под твоей пагубной власти.

«Разве женщина, — пишешь ты, — может быть счастлива с тобой?!» Я хочу, чтобы ты знала, что и я после развода с тобой узнал счастливую любовь. Я обрел покой в браке с простой и сердечной женщиной. Мне так и видится твоя усмешка: «Ты — возможно, но она?..» Если бы ты хоть мельком увидела Надин, ты поняла бы, что и она счастлива. Ведь не всем женщинам свойственна потребность убивать, чтобы жить… Кого ты убиваешь теперь?

III. Надин — Терезе

Париж, 2 февраля 1937 года

Вы, наверное, удивитесь, мадам, получив письмо от меня. Молве угодно считать нас врагами. Не знаю, как вы относитесь ко мне. Что до меня, то я не только не питаю к вам ненависти, но скорее, наоборот, чувствую к вам невольную симпатию. Если прежде, в пору вашего развода, я в течение нескольких месяцев видела в вас соперницу, которую любой ценой следовало вытеснить из сердца моего избранника, то вскоре после моего замужества вы стали для меня как бы невидимой сообщницей. Я уверена, что умершие жены Синей Бороды встречаются в памяти их общего супруга. Жером, сам того не желая, рассказывал мне о вас. А я пыталась представить себе, как вы держались с этим человеком, таким необычным, таким трудным, и мне часто приходило в голову, что ваша жестокость была разумнее моего терпения.

После смерти Жерома мне пришлось разбирать его бумаги. Среди них я нашла много ваших писем. Одно из них произвело на меня особенно сильное впечатление. Я имею в виду письмо, которое вы написали ему пять лет назад, после опубликования его «Дневника». Я не раз говорила ему, что эта страница вас оскорбит. Я просила вычеркнуть ее. Однако этот бесхарактерный человек проявлял редкостную твердость и упрямство, когда речь шла о его творчестве. Ваш ответ был безжалостен. Но вы, наверное, удивитесь, узнав, что я нахожу его не лишенным справедливости.

Не подумайте, что я предаю Жерома после его кончины. Я его любила; я храню ему верность; но я способна судить о нем беспристрастно и не умею лгать. Как писатель он достоин восхищения: он был и талантлив, и честен. О человеке же вы сказали правду. Нет, Жером не был апостолом, во всяком случае, если ученики принимали его за апостола, нас, своих жен, ввести в заблуждение ему не удалось. Он всегда чувствовал потребность окружать свои поступки, свои политические взгляды, вообще всю свою жизнь ореолом святости, но мы-то знаем, что мотивы, побуждавшие его действовать именно так, а не иначе, были довольно ничтожны. Он возводил в добродетель свою ненависть к светской суете, но истинная причина этой ненависти крылась в его болезненной застенчивости. Он всегда держал себя с женщинами как внимательный и почтительный друг, но и в этом сказывался, как вы писали ему, скорее недостаток темперамента, чем душевная мягкость. Он уклонялся от официальных почестей, но и это скорее из гордости и расчета, нежели из скромности. И наконец, ни разу он не принес жертвы, которая не обернулась бы выгодой для него, но при этом он хотел, чтобы мы слепо верили в его ловкую непрактичность.

Уверяю вас, мадам, что Жером сам не понимал своего истинного характера и что этот человек, так сурово и проницательно читавший в душах других людей, сошел в могилу, убежденный в своей жизненной мудрости.

Была ли я с ним счастлива? Да, была, несмотря на множество разочарований, потому что мне никогда не наскучивало наблюдать это вечно меняющееся, фантастически интересное существо. Сама его двойственность, о которой я сейчас говорила, превращала его в живую загадку. Я не уставала слушать его, расспрашивать, изучать. В особенности меня трогала его слабость. В последние годы я относилась к нему скорее как снисходительная мать, нежели как влюбленная женщина. Но не все ли равно, как любишь, когда любишь? Наедине с собой я его проклинала, но стоило ему появиться — и я прощала все. Впрочем, он и не подозревал о моих страданиях. Да и к чему? Я считала, что женщина, которая сорвала бы с него маску и показала ему в зеркале его подлинное лицо, навлекла бы на себя ненависть Жерома, ни в чем его не убедив. Даже вы решились высказать ему правду только тогда, когда поняли, что он для вас потерян безвозвратно.

И однако, какой след оставили вы в его жизни! После того как вы с ним расстались, Жером, живя со мной, год за годом только и делал, что вновь и вновь описывал историю вашего разрыва. Вы были его единственной героиней, главным персонажем всех его книг. Всюду под различными именами я вновь и вновь узнавала вашу прическу флорентийского пажа, вашу величавую осанку, вашу резкую прямоту, надменное целомудрие и жесткий блеск ваших глаз. Ему никогда не удавалось изобразить мои чувства и мои черты. Он неоднократно принимался за это, желая доставить мне удовольствие. Ах, если бы вы знали, как я страдала каждый раз, видя, как образ, который он лепит с меня, помимо воли скульптора, постепенно приобретает черты женщины, похожей на вас. Один из его рассказов назван моим именем — «Надин», но разве не ясно, что его героиня, неприступная и мудрая девственница, — тоже вы? Сколько раз я, бывало, плакала, переписывая главы, в которых вы появляетесь то в роли загадочной невесты, то в роли неверной, обожаемой жены, то в роли злодейки — ненавистной, несправедливой и все-таки желанной.

Да, с тех самых пор, как вы покинули его, Жером жил воспоминаниями, дурными воспоминаниями, которые вы оставили по себе. А ведь я старалась сделать его жизнь спокойной, безмятежной, чтобы он мог целиком посвятить себя творчеству. Теперь я задаюсь вопросом, права ли я была? Быть может, великому таланту нужно страдать? Быть может, однообразие для него пагубнее ревности, ненависти и боли? Ведь и вправду, самые человечные свои книги Жером написал в те годы, когда вы были его женой; а оставшись без вас, он все время мысленно возвращался к последним месяцам вашей совместной жизни. Даже жестокость вашего письма, которое сейчас лежит передо мной, не излечила его. Все последние годы он пытался на него ответить и в мыслях своих, и в книгах. Его последнее, незаконченное произведение, рукопись которого хранится у меня, представляет собой нечто вроде беспощадной исповеди, в которой он, пытаясь себя оправдать, предается самоистязанию. Ах, как я завидую, мадам, той страшной власти тревожить его сердце, какую вам давала ваша неуязвимая холодность.

Зачем я вам все это говорю теперь? Да потому, что мне уже давно хотелось вам это высказать. Потому, что только вы одна можете это понять, а также потому, что моя искренность, я надеюсь, расположит вас ко мне и вы согласитесь оказать мне небольшую услугу. Вам известно, что после смерти Жерома о нем много пишут. На мой взгляд, суждения о его творчестве недостаточно глубоки и не очень справедливы, но в эту область я не намерена вторгаться. Критики имеют право на ошибки: потомство вынесет свой приговор. Я считаю, что книги Жерома относятся к числу тех, которым суждено пережить их автора. Но я не могу сохранять такое же спокойствие, когда биографы искажают облик Жерома и мою жизнь с ним. Подробности семейного быта Жерома, интимные черты его характера были известны только нам с вами, мадам. После долгих колебаний я пришла к выводу, что не вправе унести с собой в могилу свои воспоминания.

Итак, я намерена написать книгу о Жероме. О, я знаю, что лишена таланта. Но в данном случае важна не столько форма, сколько материал. По крайней мере я оставлю свидетельство и надеюсь, что в будущем оно пригодится какому-нибудь талантливому биографу для воссоздания истинного портрета Жерома. Вот уже несколько месяцев я собираю необходимые документы. Однако мне все еще не хватает материалов об одном периоде — вашей помолвке и браке. Быть может, это не принято и слишком смело, но я решила со всей откровенностью и без церемоний обратиться к вам и просить вас о помощи. Пожалуй, я не отважилась бы на это, если бы не питала к вам, как я уже писала, необъяснимую, но искреннюю симпатию. Я вас никогда не видела, но у меня такое чувство, будто я знаю вас лучше, чем кто бы то ни было. Интуиция подсказывает мне, что я поступаю правильно, обращаясь к вам так откровенно, хотя это и граничит с дерзостью. Напишите мне, пожалуйста, где и когда я могу встретиться с вами, чтобы рассказать вам о своих планах. Я полагаю, что вам нужно время, чтобы найти и разобрать старые бумаги, если вы их сохранили, но так или иначе я хотела бы как можно скорее побеседовать с вами. Я хотела бы рассказать вам, как я задумала эту книгу. Тогда вы поймете, что с моей стороны вам нечего опасаться ни осуждения, ни даже пристрастных оценок. Наоборот, обещаю вам употребить весь свой женский такт на то, чтобы воздать вам должное. Я прекрасно знаю, что вы построили свою жизнь заново, и позабочусь о том, чтобы не процитировать ни одного документа, не сказать ничего такого, что могло бы поставить вас теперь в неловкое положение. Заранее благодарю вас за все, чем вы захотите — в этом я не сомневаюсь — облегчить мою задачу.

Надин Жером-Ванс

P. S. Этим летом я еду в Уриаж, чтобы, если можно так выразиться, описать с натуры те места, где Жером был впервые представлен вам на веранде отеля «Стендаль». Я бы хотела также посетить имение ваших родителей.

P. P. S. У меня не хватает данных о связи Жерома с мадам де Вернье. Известно ли вам что-нибудь о ней? Жером непрестанно говорил о вас, но на вопросы об этом юношеском романе отвечал всегда сдержанно, скупо и уклончиво. Верно ли, что мадам де В. приехала к нему в Модану в 1907 году и сопровождала его в поездке по Италии?

Как звали бабку Жерома по отцу — Ортанс или Мелани?

IV. Тереза — Надин

Эврё, 4 февраля 1937 года

К большому моему сожалению, мадам, я ничем не могу вам помочь. Дело в том, что я сама решила опубликовать «Жизнь Жерома Ванса». Правда, его вдова — вы, вы носите его имя, и поэтому томик ваших воспоминаний будет, без сомнения, хорошо принят публикой. Но нам с вами не пристало лукавить друг с другом: согласитесь, мадам, что вы очень мало знали Жерома. Вы вышли за него в ту пору, когда он уже стал знаменитостью и его общественная деятельность как бы затмила его личную жизнь. Зато я была свидетельницей рождения таланта и возникновения легенды, к тому же вы сами любезно признаете, что лучшие из книг Жерома были написаны при мне или в память обо мне.

Не забудьте также, что ни одна серьезная биография Жерома не может обойтись без документов, которые принадлежат мне. У меня сохранилось две тысячи писем Жерома, писем, полных любви и ненависти, не считая моих ответов, черновики которых я тоже сберегла. Двадцать лет подряд я вырезала все статьи о Жероме и его книгах, собирала письма его друзей и неизвестных почитателей. Я храню все речи Жерома, его лекции и статьи.

Директор Национальной библиотеки, который недавно составил опись этих сокровищ, потому что я намерена преподнести их в дар государству, сказал мне: «Это выдающаяся коллекция». Приведу лишь один пример: вы спрашиваете меня, как звали бордоскую бабку Жерома, а у меня на эту Ортанс-Полин-Мелани Ванс заведено целое досье, как, впрочем, и на всех остальных предков Жерома.

Жером любил говорить о себе как о «человеке из народа». Но это выдумка. В конце XVIII века семейство Ванс владело небольшим поместьем в Перигоре; дед и бабка Жерома по материнской линии прибрали к рукам около сотни гектаров неподалеку от Мериньяка. При Луи-Филиппе дед Жерома был мэром своего городка, а один из братьев деда — иезуитом. Все в округе считали Вансов состоятельными буржуа. Я собираюсь рассказать об этом в своей книге. Не подумайте, что таким образом я хочу подчеркнуть тот снобизм наизнанку, который был одной из слабостей бедняги Жерома. Нет, я намерена быть беспристрастной и даже снисходительной. Но я не хочу ничего приукрашивать. Впрочем, это был, пожалуй, самый простительный недостаток великого человека, которого мы с вами, мадам, любили и… судили.

По отношению к вам я, разумеется, проявлю не меньшее великодушие, чем вы ко мне. Зачем терзать друг друга? Правда, я располагаю письмами, из которых явствует, что, прежде чем стать женой Жерома, вы были его любовницей, но я не собираюсь их цитировать. Я ненавижу скандалы, кого бы они ни затрагивали — меня или других. И потом, в чем бы я ни упрекала Жерома, я по-прежнему восхищаюсь его творчеством и готова служить ему по мере сил с полным самоотречением.

Поскольку наши книги, по-видимому, выйдут почти одновременно, нам, вероятно, следовало бы обменяться гранками. Таким образом мы избегнем противоречий, которые могут возбудить подозрения критиков.

Все, что касается старости Жерома, его угасания после первого апоплексического удара, вы знаете лучше меня. Этот период его жизни я полностью предоставляю вам. Я хочу довести свою книгу до того момента, когда мы с ним расстались (к чему вспоминать ссоры, которые начались вслед за этим?). Но в эпилоге я кратко расскажу о вашем замужестве, потом о моем и о том, как я узнала о смерти Жерома в Америке, где я жила со своим вторым мужем. Сидя в кинотеатре, я вдруг во время показа хроники увидела на экране торжественную церемонию похорон, последние фотографии Жерома и вас, мадам, как вы спускаетесь с трибуны, опершись на руку премьер-министра. По-моему, это очень выигрышный конец для книги.

Впрочем, я совершенно уверена, что и вы напишете прелестную книжицу.

V. Мадам Жером-Ванс — издательству «Лис»

Париж, 7 февраля 1937 года

Я только что узнала, что мадам Тереза Берже (которая, как вам известно, была первой женой моего мужа) готовит том своих воспоминаний. Нам необходимо ее опередить и для этого опубликовать нашу книгу к осени. Я представлю вам рукопись 15 июля. Меня очень порадовало, что Соединенные Штаты и Бразилия сделали заявки на право издания книги.

VI. Тереза — Надин

Эврё, 9 декабря 1937 года

Мадам, в связи с успехом моей книги в Америке (Клуб книги присудил ей премию «Лучшей книги месяца») я недавно получила две длинные телеграммы из Голливуда и, прежде чем ответить на них, считаю своим долгом выяснить ваше мнение. Агент одного из крупнейших продюсеров Голливуда предлагает мне экранизировать «Жизнь Жерома Ванса». Вам известно, что Жером очень популярен в Соединенных Штатах в среде либеральной интеллигенции и его «Послания» считаются там классикой. По причине этой популярности, а также из-за того, что в фигуре нашего мужа американцы видят нечто апостольское, продюсер хочет, чтобы и фильм получился трогательный и благородный. Вначале у меня просто волосы встали дыбом от некоторых его требований. Но, поразмыслив, я решила, что мы обязаны пойти на любую жертву ради того, чтобы завоевать Жерому всемирное признание, содействовать которому в наше время может только кинематограф. Мы обе хорошо знали Жерома и понимаем, что и сам он поступил бы точно так же, потому что, когда речь шла о славе, историческая истина всегда отступала для Жерома на второй план.

Вот три наиболее щекотливых обстоятельства:

а) Голливуд очень дорожит версией о том, что Жером вышел из народа, терпел жестокие лишения, и хочет в трагическом свете изобразить, как он боролся с нуждой в юные годы. Мы знаем, что это ложь, но ведь, в конце концов, самому Жерому эта версия тоже была по душе. Так с какой же стати нам с вами быть в этом вопросе щепетильнее самого героя?

б) Голливуд хочет, чтобы во времена «Дела Дрейфуса» Жером занимал решительную позицию и даже поставил на карту свою карьеру. Правда, исторически это неточно и хронологически невозможно, но эта неувязка никак не может повредить памяти Жерома, а скорее даже наоборот.

в) Наконец, — и это самый трудный вопрос, — Голливуд считает неудобным вводить двух женщин в жизнь Жерома Ванса. Поскольку его первый брак был браком по любви (а конфликт с моей семьей вносит в это особую романтическую нотку), специфическая эстетика кинематографа требует, чтобы это был счастливый брак. Поэтому продюсер просит моего разрешения «слить» двух жен Жерома — то есть вас и меня — в один персонаж. Для концовки фильма он использует материалы, взятые из вашей книги, но припишет мне ваше поведение во время болезни и смерти Жерома.

Я предвижу, как оскорбит вас это последнее предложение, да и сама я вначале его отвергла. Но агент Голливуда прислал мне еще одну телеграмму, в которой привел весьма веские доводы. Роль мадам Ванс будет, разумеется, поручена какой-нибудь кинозвезде. А ни одна крупная актриса не станет сниматься в фильме, если ей предстоит играть только в первой серии. Он даже сослался на такой пример: для того чтобы заполучить известного актера на роль Босвелла в «Марии Стюарт», пришлось сочинить какие-то идиллические эпизоды, связывающие Босвелла с юностью королевы. Согласитесь, что, если даже хорошо известные события истории приспосабливаются таким образом к требованиям экрана, нам с вами просто не к лицу проявлять смешной педантизм, когда речь идет о наших скромных особах.

Я хочу добавить, что: а) эта единственная супруга не будет похожа ни на вас, ни на меня, потому что играть нас будет актриса, с которой продюсер в настоящее время связан контрактом, а у нее нет никакого сходства ни с вами, ни со мной; б) Голливуд предлагает очень крупный гонорар (шестьдесят тысяч долларов, то есть более миллиона франков по нынешнему курсу), и, конечно, если вы согласитесь на указанные изменения, я готова самым щедрым образом оплатить ваше соавторство, связанное с использованием вашей книги.

Прошу вас телеграфировать мне, так как Голливуд ждет от меня немедленного ответа.

VII. Надин — Терезе

(телеграмма)

10. XII.37.

ВОПРОС СЛИШКОМ ВАЖЕН ОБСУЖДЕНИЯ ПИСЬМАХ ТЧК ВЫЕЗЖАЮ ПАРИЖ ЧЕТЫРНАДЦАТИЧАСОВЫМ 23 БУДУ У ВАС 18 ЧАСОВ ТЧК СЕРДЕЧНЫЙ ПРИВЕТ = НАДИН

VIII. Тереза — Надин

Эврё, 1 августа 1938 года

Дорогая Надин!

Как видите, я снова в моем милом деревенском доме, который вам знаком и который вы полюбили. Живу здесь одна, потому что муж мой в отъезде на три недели. Я буду счастлива, если вы приедете ко мне и проживете здесь, сколько сможете и захотите. Вы будете делать все, что вам вздумается — читать, писать, работать, — я сама занята сейчас моей новой книгой и предоставлю вам полную свободу. Если вы предпочтете посмотреть здешние окрестности — а они прелестны, — моя машина в вашем распоряжении. Но если вечером на досуге вам захочется посидеть со мной в саду, — мы поболтаем с вами о прошлом, о нашем «печальном прошлом», а также о делах.

Искренне любящая вас

Тереза Берже.

Пересадка

© Перевод. Елена Богатыренко, 2011

— Самая странная история в моей жизни? — переспросила она. — Вы ставите меня в тупик. В моей жизни было много историй.

— Думаю, что их и сейчас хватает.

— О нет! Я старею; я становлюсь умнее… Иными словами, я нуждаюсь в отдыхе… Я теперь рада, когда могу остаться одна на целый вечер, перечитать старые письма или послушать пластинку.

— Да быть не может, чтобы за вами больше не ухаживали… Ваши черты сохранили всю прелесть, а некий налет опыта, может быть, пережитых страданий, лишь добавляет им что-то торжественное… Вы неотразимы…

— Вы так любезны… Да, у меня еще есть поклонники. Беда в том, что я им больше не верю. Увы, я слишком хорошо знаю мужчин, мне знаком их пыл, пока они ничего еще не добились, а потом приходит безразличие — или ревность. Я говорю себе: чего ради еще раз смотреть комедию, если я уже знаю, чем все закончится?.. В молодости все было иначе. Каждый раз мне казалось, что я встретила замечательного человека, который избавит меня от неопределенности. Я отдавалась ему всей душой, я не жалела денег… Послушайте, еще каких-то пять лет назад, когда я познакомилась со своим мужем, Рено, у меня возникло впечатление, что все будет по-новому. Он был такой сильный, почти до грубости. Он стряхнул с меня все сомнения; он смеялся над моими тревогами и метаниями. Мне показалось, что с ним я обретаю вкус к жизни. Он вовсе не был совершенством: ему не хватало культуры и хороших манер. Но он давал мне то, чего у меня никогда не было: ощущение надежности… Спасательный круг… Во всяком случае, тогда я так думала.

— А теперь уже не думаете?

— Вы же знаете, что нет. Рено пережил крупные неудачи: мне пришлось его утешать, ободрять, поддерживать; я защищала Защитника… По-настоящему сильные мужчины встречаются редко.

— Но хотя бы одного вы встретили?

— Да, я знала одного такого мужчину. О, совсем недолго и при удивительных обстоятельствах… Кстати, вы просили меня рассказать о самом странном приключении в моей жизни, так вот оно!

— Расскажите мне.

— О Боже! О чем вы меня просите? Мне придется покопаться в памяти… И потом, эта история довольно длинная, а вы всегда так спешите. Вы готовы дать мне немного времени?

— Конечно, я весь внимание.

— Ну, хорошо… Это случилось лет двадцать назад… Я тогда была очень молодой вдовой. Вы помните мой первый брак? Чтобы доставить удовольствие родителям, я вышла замуж за человека гораздо старше меня, к которому я, безусловно, испытывала нежность, но нежность скорее дочернюю… Занимаясь с ним любовью, я не получала удовольствие, а благодарно выполняла свой долг. Через три года он умер, оставив меня в относительном материальном благополучии, так что внезапно, после родительской опеки и опеки мужа, я получила свободу, я стала хозяйкой своих поступков и своей судьбы. Могу сказать не хвастаясь, что тогда я была довольно хорошенькой…

— Более чем хорошенькой.

— Ну, если вы настаиваете… Что бы там ни было, я нравилась мужчинам, и вскоре вокруг меня образовалась группа претендентов. Я выбрала молодого американца по имени Джек Паркер. Многие из французов, которые считали себя его соперниками, нравились мне больше. Они разделяли мои вкусы; они умели говорить красивые комплименты. Джек мало читал; из всей музыки он предпочитал блюзы и джаз, а что касается живописи, то он с наивным доверием следовал моде. Он очень неумело говорил о любви… Вернее, он вовсе не говорил о ней. Его ухаживания ограничивались тем, что в кино, в театре или в саду, при свете луны, он брал меня за руку и говорил мне: «You are just wonderful».[8]

Это все должно было бы нагонять на меня скуку… Но нет, я охотно принимала его ухаживания. Он казался мне спокойным, честным. Он давал мне то же ощущение надежности, что и мой теперешний муж в начале наших с ним отношений. Остальные мои друзья не могли определиться со своими намерениями. Кем они хотели стать — любовниками или мужьями? На этот счет они ничего не уточняли. С Джеком все было иначе. Сама мысль о связи приводила его в ужас. Он хотел жениться на мне, увезти меня в Америку, где я родила бы ему красивых детей, кудрявых, как он сам, с его коротким прямым носом, с его тягучим и гнусавым акцентом и таких же наивных. Он занимал должность вице-президента какого-то банка; со временем, может быть, он стал бы его президентом. В любом случае мы бы никогда ни в чем не нуждались, и у нас была бы отличная машина. Так он представлял себе мир.

Признаюсь вам, я испытывала искушение. Вас это удивляет?.. А ведь это мне свойственно. Я сама человек довольно сложный, поэтому меня привлекают простые люди. Я плохо ладила с родственниками. Отъезд в Соединенные Штаты стал бы своего рода побегом. После нескольких месяцев стажировки в отделении банка в Париже Джек вернулся в Нью-Йорк. Перед его отъездом я обещала, что приеду к нему и выйду за него замуж. Заметьте, что я не была его любовницей. И не по своей вине: если бы он попросил, я бы уступила… Но он остерегался этого шага. Джек был американским католиком, из семьи со строгими нравами, и он хотел честную свадьбу в соборе Святого Патрика на Пятой авеню, со множеством шаферов в смокингах, с белыми гвоздиками в петлицах, и с подружками невесты в платьях из органди… Не могу сказать, чтобы эта идея мне не нравилась.

Мы договорились, что я приеду в апреле. Джек должен был заказать мне билет на самолет. Я намеревалась лететь самолетом «Эр Франс», и это было для меня настолько естественно, что мне в голову не пришло сказать об этом ему. В последний момент мне пришел билет Париж — Лондон и Лондон — Нью-Йорк, выписанный какой-то американской компанией, у которой в то время не было права садиться в наших аэропортах. Это мне не очень понравилось, но я, как вы знаете, человек покладистый, поэтому, вместо того чтобы предпринимать какие-то новые шаги, я просто приняла сложившуюся ситуацию. Я должна была прилететь в Лондон около семи часов вечера, там мне предстояло поужинать в аэропорту и в девять часов вылететь в Нью-Йорк.

Вы любите аэродромы? Я испытываю к ним необъяснимую тягу. Они гораздо чище и более современны, чем железнодорожные вокзалы. Они чем-то напоминают операционную. Странные голоса, непонятные из-за помех, через громкоговорители зовут пассажиров в далекие экзотические города. Через окна видно, как садятся и взлетают огромные самолеты. Ирреальная, но при этом не лишенная красоты обстановка. Я поужинала и доверчиво уселась в английское кресло, обитое кожей цвета мха, как вдруг громкоговоритель произнес длинную фразу, сути которой я не поняла, но ясно различила слова «Нью-Йорк» и номер моего рейса. Я немного забеспокоилась и огляделась по сторонам. Пассажиры вставали со своих мест.

В кресле рядом со мной сидел мужчина лет сорока, чье лицо меня заинтересовало. Изящная худоба, немного взлохмаченные волосы, распахнутый ворот наводили на мысль об английских поэтах-романтиках, в частности, о Шелли. Глядя на него, я подумала: «Писатель или музыкант» — и захотела, чтобы наши места в самолете оказались рядом. Он заметил мою внезапную растерянность и сказал:

— Простите, мадам… Вы собирались лететь рейсом 632?

— Да… Что они объявили?

— Что из-за технической неполадки самолет вылетит только в шесть утра. Через несколько минут компания пришлет автобус за пассажирами, которые хотели бы переночевать в гостинице.

— Ну вот еще! Ехать в гостиницу, чтобы встать в пять утра! Это ужасно… А вы что будете делать?

— О, мадам, мне повезло: у меня есть друг, который работает и живет прямо тут, в аэропорту. Я оставил машину у него в гараже. Пойду заберу ее и вернусь домой.

Через мгновение он добавил:

— А вообще-то нет… Я воспользуюсь этой отсрочкой, чтобы кое-что осмотреть… Я строю органы, и время от времени мне надо проверять состояние моих инструментов в разных церквях Лондона… Так что мне представилась неожиданная возможность проведать два или три инструмента.

— А вы можете по ночам заходить в церкви?

Он засмеялся и вытащил из кармана огромную связку ключей.

— Ну конечно! Я обычно проверяю клавиатуру и мехи именно ночью, чтобы никому не мешать.

— А вы сами играете?

— Как умею.

— Наверное, это красиво — органные концерты в темноте и в одиночестве.

— Красиво? Не знаю. Я, конечно, люблю церковную музыку, но я не бог весть какой органист. Однако удовольствие я получаю, это точно.

Он поколебался минутку, а потом сказал:

— Послушайте, мадам, я хочу вам предложить одну странную вещь… Мы не знакомы, и я никак не могу рассчитывать на ваше доверие… Но если бы вам вдруг захотелось поехать со мной, я мог бы вас увезти и потом привезти обратно… Вы, наверное, музыкант?

— Да. Как вы угадали?

— А вы красивая, как мечта художника. Тут не ошибешься.

Признаюсь, этот комплимент меня тронул. В этом мужчине чувствовалась какая-то странная властность. Я понимала, что разъезжать глубокой ночью по Лондону с неизвестным мне человеком было бы неосторожно; я предвидела возможные опасности. Но у меня просто не хватило времени, чтобы отказаться.

— Пошли! — сказала я ему. — А как мне быть с сумкой?

— Положим ее в багажник, вместе с моей.

Я не смогу назвать вам три церкви, которые мы посетили той ночью, и рассказать, что именно играл мой таинственный спутник. Помню винтовые лестницы, по которым я поднималась с его помощью, свет луны, проникавший через витражи, и изумительную музыку. Я узнавала мелодии Баха, Форе, Генделя, но, по-моему, большую часть времени он импровизировал. И это меня потрясло. Мне казалось, что я слышу бурные излияния страдающей души. За ними следовали небесные аккорды, похожие на нежную ласку. Я словно опьянела. Я спросила этого потрясающего музыканта, как его зовут. Он ответил: Питер Данн.

— Вы, наверное, знамениты, — сказала я. — Это же дар Божий.

— Не верьте в это. Это иллюзия, навеянная ночью и временем. Я посредственный исполнитель. Но меня вдохновляет вера, а сегодня — и ваше присутствие.

Заявление такого рода меня не удивило и не шокировало. Питер Данн был одним из тех людей, с которыми уже через несколько минут устанавливаешь удивительно близкие отношения… Он был не от мира сего. Когда мы вышли из третьей церкви, он просто сказал:

— Сейчас всего лишь полночь. Вы не хотите провести оставшиеся нам три или четыре часа ожидания у меня дома? Я приготовлю вам омлет. Есть еще какие-то фрукты. Завтра должна была зайти домработница и все это забрать.

Я почувствовала себя счастливой, и уж раз я все вам рассказываю, то признаюсь, что в глубине души я надеялась, что этот вечер станет началом любви. Женщины в большей степени, чем вы, мужчины, зависят от колебаний своих чувств, своего восхищения. Эта божественная музыка, эта наполненная песнями ночь, эта мягкая и сильная рука, ведшая меня в темноте, — все порождало эти смутные желания. Если бы мой спутник захотел, я бы отдалась на его милость… Так уж я устроена.

Мне понравилась его маленькая квартирка, заполненная книгами, со стенами, выкрашенными белой краской «под яичную скорлупу», с черным бордюром. Я сразу почувствовала себя как дома. Я сама сняла шляпу и дорожное пальто. Я предложила помочь ему приготовить нам ужин в его крохотной кухоньке. Он отказался:

— Нет, я привык сам. Возьмите книгу. Я вернусь через несколько минут.

Я выбрала «Сонеты» Шекспира и успела прочесть три или четыре, отлично соответствовавшие тому восторженному состоянию, в котором я пребывала. Потом Питер вернулся, поставил передо мной маленький столик и подал еду.

— Как все вкусно, — сказала я. — Мне так нравится… Я проголодалась. Вы просто удивительный человек! Вы все так хорошо делаете. Женщина, разделяющая с вами жизнь, просто счастливица!

— Никакой женщины в моей жизни нет… Но я бы больше хотел поговорить о вас. Вы ведь француженка, это очевидно. Вы переезжаете в Америку?

— Да, я выхожу замуж за американца.

Он не выглядел ни удивленным, ни недовольным.

— Вы его любите?

— Наверное, люблю, раз я решила, что мы должны быть всегда вместе.

— Это не обязательно, — сказал он. — Есть браки, в которые люди просто втягиваются, медленно и незаметно, хотя на самом деле их не желают. Внезапно осознаешь, что взял на себя обязательства. И уже нет смелости отступить. Вот и несостоявшаяся судьба… Напрасно я говорю вам все эти пессимистические вещи, ведь я ничего не знаю о вашем выборе. Невероятно, чтобы такая женщина, как вы, могла ошибиться… Единственное, что меня удивляет…

Он замолчал.

— Говорите… Не бойтесь меня смутить. Я самый открытый человек на свете… я хочу сказать, что я лучше всех на свете умею видеть свои поступки и судить их со стороны.

— Ну хорошо! — продолжал он. — Единственное, что меня удивляет, это не то, что американец сумел вам понравиться (среди них есть очень яркие и даже очень привлекательные люди), а то, что вы захотели провести всю жизнь с ним, в его стране… Вы действительно увидите там «новый свет», где все ценности будут для вас чужими… Может быть, это английские предрассудки… Может быть, ваш нареченный сам по себе настолько идеален, что вы не придаете никакого значения обществу, которое будет окружать вас.

Я на минутку задумалась. Не знаю почему, но мне казалось, что все, что я говорю Питеру Данну, имеет огромное значение, и что я обязана точнейшим образом растолковать ему тончайшие оттенки своих мыслей.

— Не думайте так, — сказала я. — Джек (мой будущий муж) вовсе не идеальный мужчина, и я уверена, что сам по себе он не сможет восполнить мне отсутствие милого моему сердцу окружения… Нет… Джек чудесный парень, очень честный человек, он будет мне хорошим мужем в том смысле, что он не станет меня обманывать и сделает мне здоровых детишек. Но помимо этих детей, помимо его работы, политики и историй о наших друзьях, у нас будет мало общих тем для разговоров… Поймите меня, Джек вовсе не глуп; он очень удачливый бизнесмен; у него определенно есть чувство красоты, достаточно определенные вкусы… Вот только стихи, картины, музыка для него ничего не значат. Он никогда о них не думает… Это важно? В конце концов, искусство — всего лишь один из видов деятельности человека.

— Разумеется, — ответил Питер Данн. — Можно быть очень чутким человеком, но при этом не любить искусство или, вернее, не знать его… Что до меня, я даже предпочитаю откровенное безразличие активному и шумному снобизму. Но быть мужем такой женщины… По крайней мере он достаточно тонок, чтобы угадывать тайные движения души той, которая станет жить рядом с ним?

— Он так далеко не заглядывает… Я нравлюсь ему; он не знает почему; он не задает себе этот вопрос. Он не сомневается, что сделает меня счастливой… Ведь у меня будет работящий муж, квартира на Парк-авеню, шикарная машина и отличные чернокожие слуги, выбранные его матерью, уроженкой Виргинии. Чего еще может желать женщина?

— Не надо сарказма, — сказал он. — Сарказм — это всегда признак нечистой совести. Если применять его к людям, которых нам следовало бы любить, это убьет всю нежность… да, это так… И это очень важно. Единственная надежда на спасение заключается в по-настоящему нежном и сочувственном отношении к людям. Почти все они так несчастны…

— Не думаю, что Джек несчастен. Он американец, он прекрасно устроен в обществе, в котором живет и которое искренне считает лучшим в мире. Разве ему есть, в чем сомневаться?

— Скоро будет — в вас. Вы научите его страдать.

Не знаю, смогла ли я дать вам это почувствовать, но в ту ночь я находилась в таком состоянии души, что была готова на все. Для меня было довольно-таки странно оказаться в час ночи одной в квартире с каким-то англичанином, которого я встретила несколькими часами ранее в аэропорту. Еще удивительнее было то, что я исповедовалась ему в своей личной жизни и в своих планах на будущее. И уж совершенно невероятным было то, что он давал мне советы, а я прислушивалась к ним почти с уважением.

Но все было именно так. Доброта и достоинство, исходившие от Питера, делали ситуацию совершенно естественной. Он не стремился выглядеть предсказателем или пророком. Вовсе нет. Он не притворялся. Он смеялся от души, если я говорила что-то смешное. Но в нем угадывалась серьезная прямота, что встречается крайне редко… Да, в этом дело… Серьезная прямота… Вы понимаете? Большинство людей не говорят, что думают. За их словами всегда прячется какая-то задняя мысль. За тем, что они произносят, скрывается то, что они хотят утаить… Или же они говорят что попало, не думая. А Питер вел себя как некоторые персонажи Толстого. Он докапывался до сути вещей. Это настолько потрясло меня, что я спросила:

— В вас есть русская кровь?

— А что? Удивительно, что вы меня спросили об этом. Да, моя мать русская, а отец англичанин.

Я была настолько горда своим маленьким открытием, что продолжила задавать вопросы:

— Вы не женаты? У вас никогда не было жены?

— Нет… Дело в том… Вы решите, что дело в гордыне… Я берегу себя для чего-то более важного.

— Для великой любви?

— Для великой любви, но это не будет любовь к женщине. У меня есть чувство, что над жалкой видимостью нашего мира есть нечто прекрасное, ради чего стоит жить.

— И вы находите это «нечто» в церковной музыке?

— Да, и в поэзии. И еще в Евангелии. Я хотел бы, чтобы моя жизнь стала чем-то очень чистым. Прошу прощения, что так говорю о себе и что делаю это так… напыщенно… так не по-британски… но мне кажется, что вы так хорошо… так быстро все понимаете…

Я поднялась и села возле его ног. Почему? Не смогу вам объяснить. Я не могла по-другому.

— Да, я понимаю, — сказала я. — Я, как и вы, чувствую, что это безумие — растрачивать жизнь, наше единственное достояние, на какие-то жалкие мгновения, бесполезные усилия, мелочные ссоры… Я хотела бы, чтобы каждый час моей жизни был таким, как эти мгновения, проведенные рядом с вами… А ведь я знаю, что этого не будет… У меня нет сил… Я поплыву по течению, потому что так легче… Я стану миссис Джек Д. Паркер; я буду играть в канасту; я улучшу свои показатели в гольфе; зимой я буду ездить во Флориду, и так будет год за годом, до самой смерти… Наверное, вы скажете мне, что это нехорошо… Вы будете правы… Но что же делать?

Я прислонилась к его коленям; в эту минуту я принадлежала ему… Да, обладание ничего не значит; главное — согласие.

— Что делать? — переспросил он. — Не терять собственную волю. Зачем плыть по течению? Вы умеете плавать. Я хочу сказать: вы способны проявить силу и утвердить себя… Это так!.. К тому же для того чтобы взять в свои руки собственную судьбу, не нужна долгая борьба. У человека за его жизнь выпадает несколько редких моментов, когда все решается, притом надолго. Именно в эти моменты и надо найти в себе смелость сказать «да» — или «нет».

— И, по-вашему, сейчас у меня как раз тот момент, когда надо найти смелость сказать «нет»?

Он погладил меня по голове, потом быстро отдернул руку и словно задумался.

— Вы задаете мне, — сказал он наконец, — трудный вопрос. Я вас почти не знаю, я ничего не знаю о вас, о вашей семье, о вашем будущем муже — так какое же я имею право давать вам советы? Я рискую совершить страшную ошибку… Не я должен ответить, а вы. Потому что только вы знаете, чего ждете от этого брака; только вы знаете все детали, по которым можно предсказать последствия… Все, что я могу сделать, — это привлечь ваше внимание к тому, что, на мой взгляд, и, думаю, также и на ваш взгляд, действительно важно, и спросить вас: «Вы уверены в том, что не убиваете все самое лучшее в себе?»

Я тоже задумалась.

— Увы! Нет, я не уверена. Самое лучшее во мне — это упование на какие-то восторги; это жажда жертвенности… В детстве я мечтала стать святой или героиней… Теперь я мечтаю посвятить себя прекрасному человеку и, если смогу, помочь ему делать его дело, выполнять свое предназначение… Вот… Я никогда раньше никому не говорила того, что сейчас сказала вам… Почему именно вам? Сама не понимаю. В вас есть что-то, располагающее к признаниям — и вызывающее доверие.

— Это «что-то», — сказал он, — называется отречением. Наверное, человек, который не ищет для себя того, что люди называют счастьем, обретает способность любить других так, как они того заслуживают, и находить в этом иную форму счастья.

Тогда я совершила нечто смелое и немного безумное. Я схватила его за руки и спросила:

— А почему же вы, Питер Данн, не хотите получить свою долю настоящего счастья? Я тоже почти вас не знаю, и тем не менее мне кажется, что вы — тот человек, которого я бессознательно искала всю свою жизнь.

— Не верьте этому… Вы видите меня совсем не таким, какой я на самом деле. Я не смогу стать хорошим мужем или любовником ни для одной женщины. Я слишком занят своей внутренней жизнью. Я не выдержал бы, если б рядом со мной с утра до вечера и с вечера до утра находилось какое-то существо, которое поминутно требовало бы от меня внимания и имело бы на это право…

— Но внимание было бы взаимным.

— Конечно, но мне-то никакого внимания не нужно…

— Вы чувствуете себя достаточно сильным, чтобы в одиночку сражаться с жизнью… Я права?

— Точнее сказать, я чувствую себя достаточно сильным, чтобы сражаться с жизнью бок о бок со всеми людьми доброй воли… работать вместе с ними, чтобы сделать мир мудрее, счастливее… или по крайней мере попытаться это сделать.

— Но, может быть, это было бы легче, если бы рядом с вами была подруга. Конечно, надо, чтобы она разделяла веру, которая воодушевляет вас. Но если она вас любит…

— Этого недостаточно… Я знал многих женщин, которые, когда влюблялись, следовали за любимым мужчиной, словно сомнамбулы. Но потом наступало пробуждение, и они с ужасом обнаруживали, что находятся на крыше, что им грозит опасность. И тогда они могли думать только об одном: как спуститься и вновь встать на пол повседневности… Если мужчине ведома жалость, он последует за женщиной и тоже спустится. Потом они, как говорится, создадут очаг… Вот так и разоружают воинов!

— Вы хотите сражаться в одиночку.

Он поднял меня достаточно нежно:

— Никогда еще мне не было так трудно признаться в этом, но это правда… Я хочу сражаться в одиночку.

Я вздохнула:

— Жалко! Я была готова пожертвовать Джеком ради вас.

— Лучше будет пожертвовать Джеком и мной.

— Ради кого?

— Ради вас самой.

Я взяла шляпу и пошла к зеркалу, чтобы надеть ее. Питер протянул мне пальто.

— Вы правы, — сказал он, — надо ехать. Аэропорт отсюда очень далеко, и будет лучше, если мы вернемся раньше автобуса.

Он погасил свет в кухне. Перед тем как выйти, он обнял меня и по-братски прижал к себе; мне показалось, что он просто не мог устоять и не сделать этого. Я не сопротивлялась; я отдалась во власть силы, которой мне нравилось подчиняться. Но он быстро разжал объятия, открыл дверь и пропустил меня вперед. Мы вышли на улицу, нашли его машину, и я молча села рядом с ним.

Шел дождь, и от улиц ночного Лондона веяло какой-то зловещей грустью. Через несколько мгновений Питер заговорил. Он описывал людей, живших в одинаковых маленьких домиках, их однообразную жизнь, их убогие удовольствия и их надежды. Меня поражала сила его воображения. Он мог бы быть великим писателем.

Потом мы доехали до заводов на окраине города. Мой спутник умолк. Я думала. Я думала о том, как завтра прилечу в Нью-Йорк; о Джеке, который после этой волнующей ночи, безусловно, покажется мне смешным. И вдруг я сказала:

— Питер, остановитесь!

Он резко затормозил, потом спросил:

— Что такое? Вам плохо?.. Или вы что-то забыли у меня дома?

— Нет. Но я больше не хочу лететь в Нью-Йорк… Я не хочу снова выходить замуж.

— Что?

— Я подумала. Вы мне открыли глаза. Вы мне сказали, что в жизни есть моменты, когда все решается на долгие годы… Это как раз такой момент… Я приняла решение. Я не выйду за Джека Паркера.

— Но это накладывает на меня страшную ответственность. Я думаю, что дал вам хороший совет. Но я могу ошибаться.

— Вы не можете ошибаться. И, главное, я не могу ошибаться. Теперь я ясно вижу, что собиралась совершить глупость. Я не поеду.

— Слава Богу! — сказал он. — Вы спасены. Вы были на пути к катастрофе. Но вас не пугает возвращение в Париж, объяснения?..

— С чего бы? Мои родители и друзья не хотели, чтобы я уезжала. Они называли мое решение выйти замуж помешательством… Они будут счастливы, что я вернулась.

— А господин Паркер?

— Джек погорюет несколько дней, или несколько часов. Он будет уязвлен в своем самолюбии, но он скажет себе, что с такой капризной женщиной у него было бы много проблем, и порадуется, что разрыв произошел до, а не после свадьбы… Только надо как можно скорее отправить ему телеграмму, чтобы он завтра не ехал меня напрасно встречать.

Питер снова включил мотор.

— Что будем делать? — спросил он.

— Поедем дальше, в аэропорт. Ваш самолет ждет вас. А я полечу на другом, во Францию. Сон закончился.

— Это был прекрасный сон, — сказал он.

— Сон наяву.

Приехав в аэропорт, я нашла окошко телеграфа и написала Джеку: «ПРИШЛА ВЫВОДУ БРАК НЕРАЗУМЕН тчк СОЖАЛЕЮ ПОТОМУ ЧТО ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ ВАС НЕ СМОГУ ЖИТЬ ЧУЖОЙ СТРАНЕ тчк РЕШИЛА ЛУЧШЕ ЧЕСТНОСТЬ тчк ВЫСЫЛАЮ БИЛЕТ ДЛЯ ВОЗМЕЩЕНИЯ тчк ОБНИМАЮ — МАРСЕЛЬ». Потом перечитала и заменила «ЖИТЬ ЧУЖОЙ СТРАНЕ» на «БЫТЬ ЧУЖОЙ». Все было понятно, а слов меньше.

Пока я писала телеграмму, Питер пошел справиться о вылете своего самолета. Вернувшись, он сказал мне:

— Все хорошо. Или, скорее, все плохо: мотор починили. Я улетаю через двадцать минут. Вам придется ждать до семи. Мне неприятно оставлять вас одну. Хотите, я куплю вам книгу?

— Нет, — ответила я. — Мне есть, о чем подумать.

— Вы уверены, что ни о чем не жалеете? Еще есть время, но в ту минуту, когда вы отправите телеграмму, уже будет поздно менять решение.

Не отвечая ему, я протянула бланк телеграфисту.

— С отсроченной отправкой? — спросил он.

— Нет.

Потом я взяла Питера под руку.

— Милый Питер, у меня впечатление, будто я провожаю на самолет моего самого старого друга.

Я не могу повторить вам всего, что он сказал мне в оставшиеся у нас двадцать минут. Он излагал мне правила жизни. Вы иногда порывались сказать мне, что у меня есть какие-то мужские качества, что я верный друг, что я не лгу. Если все эти замечательные качества во мне действительно есть, я обязана ими Питеру. Наконец по громкоговорителю объявили: «Пассажиры, следующие рейсом шестьсот тридцать два в Нью-Йорк…» Я проводила Питера до паспортного контроля. Там он поднял меня к своим губам и поцеловал, как муж. Больше я никогда его не видела.

— Вы его никогда не видели! Почему? Разве вы не дали ему свой адрес?

— Дала, но он мне так и не написал. Думаю, ему нравилось входить таким образом в жизнь других людей, наставлять их, а потом исчезать.

— А когда вы бывали в Лондоне, вы не пытались увидеться с ним?

— А зачем? Он дал мне, как он сам говорил, лучшее, что в нем было. Нам никогда не удалось бы воссоздать невероятную атмосферу той ночи… Нет, так было лучше… Не надо пытаться вновь пережить слишком хорошие мгновения… Но я была права, когда сказала, что это было самое странное приключение в моей жизни? Вам не кажется чудом, что мужчина, изменивший мою судьбу, заставивший меня жить во Франции, а не в Америке, мужчина, чье влияние я ощущала дольше всего, был никому не известным англичанином, которого я случайно встретила в аэропорту?

— Это похоже, — сказал я, — на античные истории, в которых бог, чтобы общаться со смертными, одевался нищим или странником… На самом деле, Марсель, незнакомец не так уж изменил вас, поскольку вы в конечном итоге вышли замуж за Рено, а это, по сути дела, тот же Джек, только под другим именем.

Она на мгновение задумалась.

— Ну конечно, — сказала она. — Природу нельзя изменить; разве что чуть-чуть подправить.

Миррина

© Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Творчеством Кристиана Менетрие восхищались лучшие писатели нашего поколения. Правда, было у него и немало врагов, отчасти потому, что где успех — там и враги, отчасти потому, что к Менетрие признание пришло поздно, и к этому времени его собратья по перу и критики уже привыкли видеть в нем поэта для избранных, который вызывает уважение, но не способен стать баловнем публики, а стало быть, восхищаться его произведениями было и благородно и безопасно. Начало карьеры Менетрие положила его жена Клер, женщина честолюбивая, пылкая и деятельная, убедившая в 1927 году композитора Жан-Франсуа Монтеля сочинить музыку к лирической драме мужа «Мерлин и Вивиана». Но окончательным превращением Кристиана в автора сценичных и не сходящих с подмостков пьес мы обязаны актеру Леону Лорану. История эта почти никому не известна и, на мой взгляд, заслуживает внимания, потому что проливает свет на некоторые малоизученные стороны творческого процесса.

Леон Лоран, сыгравший такую благотворную роль в возрождении французского театра между двумя войнами, на первый взгляд меньше всего напоминал «комедианта». Совершенно чуждый самовлюбленности, всегда готовый бескорыстно содействовать успеху любого шедевра, он в буквальном смысле слова был жрецом театрального искусства и при этом отличался редкой образованностью. Все, что он любил в искусстве, было действительно достойно любви, но мало этого: он знал и понимал самые сложные и непопулярные произведения. Создав свою собственную труппу, он не побоялся поставить эсхиловского «Прометея», «Вакханок» Еврипида и шекспировскую «Бурю». Его Просперо и Ариэль в исполнении Элен Мессьер запечатлелись в душе многих из нас среди самых возвышенных воспоминаний. Как актер и постановщик, Лоран вдохнул новую жизнь в произведения Мольера, Мюссе и Мариво в ту пору, когда погруженный в спячку театр «Комеди Франсез» еще только ждал появления Эдуара Бурде, которому суждено было его пробудить. Наконец, среди наших современных писателей Лоран сумел найти тех, кто был достоин продолжать прекрасную традицию поэтического театра. Французская драматургия обязана ему школой и целой плеядой авторов.

Я уже сказал, что с первого взгляда Лорана трудно было принять за актера. В самом деле — его интонация, манеры, речь скорее вызывали представление об учителе или о враче. Но такое впечатление сохранялось недолго. Стоило вам в течение пяти минут понаблюдать его игру на сцене, и вы тотчас убеждались, что перед вами — великий актер, наделенный поразительным даром перевоплощения и способный с равным успехом быть величавым Августом в «Цинне», трагикомическим Базилем в «Севильском цирюльнике» или потешать зрителей в роли аббата из комедии «Не надо биться об заклад».

Кристиан Менетрие восхищался Лораном, не пропускал ни одной премьеры с его участием, но, по всей вероятности, между писателем и актером никогда не завязалось бы личного знакомства, так как оба были застенчивы, не вмешайся в это дело Клер Менетрие. Клер разделяла восторженное отношение мужа к Леону Лорану; она мечтала, чтобы Кристиан писал для театра, и при этом прекрасно понимала, что толкнуть его на эту стезю может только по-настоящему культурный актер. Поэтому она решила во что бы то ни стало ввести Леона в круг их интимных друзей, и ей это удалось. Клер все еще была красавицей с матовой кожей и аквамариновыми глазами, а Лоран никогда не мог устоять перед женской красотой. Вдобавок с той минуты, как знакомство состоялось, мужчины не могли наговориться о театре. У Кристиана было множество различных идей на этот счет, и большинство из них совпадало со взглядами знаменитого актера.

— Величайшее заблуждение реалистов, — говорил Кристиан, — в том, что они на сцене рабски копируют повседневную речь… А зритель как раз ищет в театре совсем другое… Нельзя забывать, что драма родилась из обряда, что шествия, выходы и хоры занимали в ней громадное место… Да и в комедии тоже… Нам твердят, что Мольер-де прислушивался к языку крючников Моста менял… Что же, возможно, пожалуй, даже бесспорно, однако он прислушивался к этому языку, чтобы потом его стилизовать.

— Вы правы, — отвечал Леон Лоран. — Вы совершенно правы. Вот почему мне и хочется, Менетрие, чтобы вы писали для театра… Ваши лирические тирады, ваши изысканные образы… Вопреки поверхностному впечатлению они великолепный материал для актеров. Возьмите же на себя роль скульптора. Мы оживим ваши статуи.

Лоран говорил короткими фразами, которым его прекрасный голос придавал глубокую выразительность.

— Да ведь я и так пишу для театра, — отвечал Кристиан.

— Нет, дорогой! Нет!.. Вы пишете поэмы-диалоги, это театр в кресле у камина, но вы ни разу не дерзнули предстать перед публикой.

— Мои пьесы не ставят.

— Скажите лучше, что вы никогда не стремились к тому, чтобы их ставили… Вы никогда не считались с законами сцены. А ведь без этого нет театра… Напишите пьесу для меня… Да, мой друг, лично для меня… Тогда вы увидите, что такое репетиция… А это лучшая школа… Понимаете, вы еще не избавились — на мой взгляд, это ваш единственный недостаток — от некоторой ходульности символизма… Так вот, стоит вам услышать ваш текст со сцены, и вы сами заметите все ваши промахи. Театральные подмостки для драматурга — то же самое, что для оратора пластинка с записью его голоса. Он слышит свои недостатки и исправляет их.

— Вот эти самые слова я твержу Кристиану с утра до вечера, — сказала Клер. — Он создан для театра.

— Не знаю, — сказал Кристиан.

— Ну что вам стоит попробовать… Я вам повторяю: напишите пьесу для меня.

— На какой сюжет?

— Да их у вас сотни, — сказал Леон Лоран. — Боже мой, ведь каждый раз, как мы встречаемся, вы излагаете мне первый акт какой-нибудь пьесы, почти всегда блестящий. Сюжет! Да вам надо только сесть за стол и записать то, что вы мне уже рассказывали… И вообще это проще простого. Я с закрытыми глазами возьму любую пьесу, какую вы мне принесете.

Кристиан на мгновение задумался.

— Пожалуй, у меня есть одна идея, — сказал он. — Вы знаете, как меня сейчас волнует угроза войны, как я пытаюсь, к сожалению тщетно, привлечь внимание французов к откровенным планам безумцев, правящих Германией…

— Я читал ваши статьи в «Фигаро», — сказал Леон Лоран. — Они красноречивы и полезны. Но только, вы сами знаете, слишком современная пьеса…

— Да нет же, я вовсе не собираюсь предлагать вам пьесу из современной жизни. Я хотел бы перенести действие совсем в другую эпоху. Помните, как вели себя афиняне, когда Филипп Македонский требовал жизненного пространства и завоевывал одно за другим маленькие греческие государства? «Берегитесь, — твердил афинянам Демосфен. — Берегитесь! Если вы не придете на помощь Чехословакии, вам тоже не избежать гибели». Но афиняне были доверчивы, легкомысленны, а у Филиппа была пятая колонна… Демосфен потерпел поражение… А потом в один прекрасный день настал черед Афин… Это будет второй акт.

— Великолепно! — с увлечением воскликнул Леон Лоран. — Чудесно. Вот вам и сюжет! А теперь не откладывайте в долгий ящик и за работу!

— Погодите, — сказал Кристиан. — Мне надо еще кое-что перечитать. Но я уже представляю, каким вы будете блистательным Демосфеном. Ведь вы, конечно, возьмете роль Демосфена?

— Еще бы!

Восхищенная Клер до пяти часов утра упивалась их спорами о будущей пьесе. Когда Лоран и Менетрие расстались, основные сцены были уже намечены. Кристиан даже придумал финальную реплику. После множества перипетий внезапная смерть Филиппа кажется чудом, которое спасет Афины. Но Демосфен не верит ни в длительность чудес, ни в то, что афинян может спасти что-нибудь иное, кроме их собственной воли, мужества и стойкости. «Да, — говорит он, — я слышу… Филипп умер… Но как зовут сына Филиппа?» И чей-то голос отвечает: «Александр!»

— Превосходно! — воскликнул Леон Лоран. — Превосходно! Я уже представляю, как я это скажу… Менетрие! Если вы не закончите пьесу в течение месяца, вы недостойны театра.

Через месяц пьеса была завершена. Теперь мы знаем, что она оправдала все надежды Клер и Лорана. Но когда после читки пьесы в театре, ставшей подлинным триумфом автора, Лоран явился к нему, чтобы договориться о распределении ролей, сроках постановки и репетициях, вид у актера был озабоченный и смущенный. Кристиану, болезненно мнительному, как все художники, когда дело касается их творений, показалось, что Лоран не вполне удовлетворен.

— Нет, — сказал он жене после того, как Леон Лоран ушел. — Нет, что-то его не устраивает… Но что?.. Он мне не сказал… Ничего не сказал… Но что-то неуловимое… Я не стану утверждать, что пьеса ему не нравится… Наоборот, он опять говорил о своей роли и о сцене в ареопаге с увлечением, в искренности которого невозможно усомниться… Но у него какая-то задняя мысль… В чем дело… Не понимаю…

Клер улыбнулась.

— Кристиан, — сказала она. — Вы — великий писатель, и я от всей души восхищаюсь вами. Но вы трогательно наивны во всем, что касается самых простых человеческих отношений. Поверьте мне, даже не видя Лорана, я совершенно твердо знаю, что произошло.

— Что же?

— Вернее сказать — чего не произошло. Чего не хватает… А не хватает в вашей пьесе, дорогой, роли для Элен Мессьер… Признайтесь по справедливости, что я вас об этом предупреждала.

Кристиан раздраженно возразил:

— А какая тут могла быть роль для Мессьер? Она прелестная комедийная актриса, ей отлично удаются образы Мюссе и Мариво, но что ей, скажите на милость, делать в политической трагедии?

— Ах, любовь моя, вы смешиваете совершенно разные проблемы! Речь идет совсем не о том, что Элен будет делать в политической трагедии. Все гораздо проще — речь идет о том, что сделать, чтобы Леон Лоран жил в добром согласии со своей любовницей.

— Элен Мессьер — любовница Леона Лорана?

— Вы свалились с луны, дорогой? Они живут вместе вот уже четыре года.

— Откуда я мог это знать? И при чем здесь моя пьеса? Так вы думаете, что Лорану хочется…

— Я не думаю, Кристиан, я твердо знаю, что Лоран хочет и, если вы его к этому вынудите, потребует роли для Мессьер. Замечу, кстати, что, по-моему, не так уж трудно доставить ему это удовольствие… Почему бы вам не добавить одно действующее лицо…

— Ни за что! Это разрушит всю композицию моей пьесы…

— Дело ваше, Кристиан… Но мы еще вернемся к этой теме…

Они и в самом деле вернулись к этой теме, когда Леон Лоран, который становился все более озабоченным и хмурым, начал говорить о трудностях постановки, о прежних обязательствах театра, о предстоящих гастролях. Кристиан, которому с тех пор, как он закончил пьесу, не терпелось увидеть ее на сцене, тоже стал раздражительным и мрачным.

— Друг мой, — сказала ему Клер. — Оставьте меня как-нибудь наедине с Лораном. Мне он решится высказать все, что у него на душе, и я обещаю вам все уладить… Разумеется, с условием, что вы напишете женскую роль.

— Да как же я ее напишу? Не могу же я переделывать пьесу, которую я имею смелость считать произведением искусства, по прихоти…

— Ох, Кристиан, ведь это же легче легкого, да еще при вашей богатой фантазии… Ну вот хотя бы во втором акте, когда македонцы организуют в Афинах пятую колонну, почему бы им не прибегнуть к услугам умной куртизанки, подруги влиятельных афинян, банкиров и государственных деятелей… Вот вам готовый персонаж — и, кстати сказать, вполне правдоподобный.

— Гм, пожалуй… И при этом можно… А знаете, вы правы, очень интересно показать секретные методы пропаганды, старые как мир…

Клер знала, что каждое семя, брошенное в воображение Кристиана, обязательно даст росток. Теперь она взялась за Лорана и тут тоже одержала полную победу.

— Ах, что за чудесная мысль! — с облегчением сказал Лоран. — Понимаете, я не смел заговорить об этом с вашим мужем — к нему невозможно подступиться, когда речь идет о его произведениях, — но публика очень плохо принимает пьесы без женщин… Даже Шекспир в «Юлии Цезаре»… Да и Корнель ввел в драму Горациев фигуру Сабины, а Расин Арисию в миф о Федре… И потом, мадам, вам я признаюсь откровенно: я бы не хотел ставить пьесу, где у Элен не будет роли… Не хотел бы… Понимаете, она молода, она привязана ко мне, но она любит танцевать, как огня боится одиночества… Если я буду каждый вечер занят в театре, она станет проводить время с другими мужчинами, и, сознаюсь вам, я потеряю покой… Но если ваш муж напишет для нее маленькую роль, все уладится… Через неделю мы начнем репетировать…

Так родился образ Миррины. Создавая ее, Кристиан вспоминал одновременно и некоторых героинь Аристофана, женщин остроумных и циничных, и кокеток Мариво, играя которых Элен Мессьер стяжала первые лавры. Из этого парадоксального сочетания, к удивлению самого автора, родился оригинальный и пленительный образ. «На редкость выигрышная роль», — говорил Лоран.

Клер пригласила Элен Мессьер к обеду, чтобы Менетрие мог прочитать ей новый вариант пьесы. Элен была прелестная крошечная женщина с длинными опущенными ресницами, осторожная и вкрадчивая, как кошечка. Говорила она мало, но ни разу не сказала глупости. Кристиану она понравилась.

— Эта отнюдь не наивная инженю прямо создана для роли коварной предательницы.

— Уж не слишком ли она вам нравится, Кристиан?

— О нет! А потом, разве она не любит Лорана? Он не только ее любовник, он ее создал. Она — творение его рук. Не будь Лорана, чего бы она стоила?

— Вы думаете, Кристиан, сознание того, что она многим ему обязана, подогревает ее нежные чувства? А вот мне, закоренелой женоненавистнице, сдается, что она скорее затаила против него неосознанную досаду… Впрочем, какое нам до этого дело? Роль ей понравилась, значит, все идет как по маслу.

Все и впрямь шло как по маслу в течение недели. Но потом Лоран снова помрачнел.

— Что с ним такое? — спросил Кристиан.

— На этот раз не знаю, — ответила Клер. — Но узнаю…

Лоран и в самом деле не заставил себя долго просить и поведал Клер свои тревоги.

— Ну так вот: роль прелестна, и Элен в восторге… Но… Понимаете, мы живем под одной крышей, и когда надо ехать в театр, берем одно такси… Какой смысл ехать врозь?.. Но если Элен появляется на сцене только во втором акте, что она станет делать целый час в своей уборной? Либо она будет скучать, а этого она совершенно не выносит, либо станет принимать поклонников… А уж я себя знаю… это отзовется на моей игре. Не говоря о моем сердце… Конечно, Кристиану Менетрие нет дела до моего сердца, но зато моя игра…

— Короче говоря, — сказала Клер, — вы хотите, чтобы Миррина появлялась на сцене в первом акте?

— Мадам, от вас ничего не скроешь.

Когда Клер передала мужу это новое требование, он сначала пришел в негодование: «Ни одному писателю не приходилось работать в таких условиях!»

Но Клер отлично знала характер Кристиана; прежде всего следовало успокоить его совесть.

— Кристиан, все драматурги работали именно в таких условиях… Вы отлично знаете, что Шекспиру приходилось считаться с внешностью своих актеров, а Расин писал для Шанмеле. Об этом свидетельствует мадам де Севинье.

— Она ненавидела Расина.

— Но она хорошо его знала.

Миррина появилась в первом акте. Надо ли говорить, что проблема такси, связанная с прибытием артистов в театр, вставала со всей остротой и после спектакля и что в последнем варианте пьесы Миррине пришлось участвовать и в третьем акте. Тут снова не обошлось без вмешательства Клер.

— В самом деле, Кристиан, почему бы этой Миррине не стать после поражения добродетельной патриоткой? Пусть она уйдет в маки, станет любовницей Демосфена.

— Право, Клер, вздумай я следовать вашим советам, я скоро дойду до голливудских сусальностей… Хватит, больше я не добавлю ни строчки.

— Я не вижу ничего пошлого и неправдоподобного в том, что легкомысленная женщина любит родину. В жизни такие случаи бывают сплошь и рядом. Кастильоне пленила Наполеона III своей страстной мечтой объединить Италию… Только преображение Миррины надо подать изящно и неожиданно… Но вы в таких сценах не знаете соперников… Ну а насчет связи с Демосфеном я, конечно, пошутила…

— А почему пошутили? Очень многие деятели французской революции…

Успокоенная Клер поспешила утешить Лорана, и роль Миррины, разросшаяся и обогащенная, стала одной из главных ролей пьесы.

Наступил день «генеральной». Это был триумф. «Весь Париж, как Лоран, восхищался Мирриной».[9] Зрители, которые в душе разделяли политические опасения Менетрие и подсознательно тосковали по национальной драматургии в духе эсхиловых «Персов», устроили овацию автору. Критики хвалили писателя за то, что он с таким мастерством осовременил античный сюжет, ни разу не впав в пародию. Даже Фабер, всегда очень придирчивый к своим собратьям, сказал Клер за кулисами несколько любезных слов.

— Вы приложили свою лапку к этой Миррине, прелестная смуглянка, — заметил он с брюзгливым добродушием. — Спору нет — это истая женщина, женщина до мозга костей. Ваш праведный супруг без вашей помощи никогда не додумался бы до такого образа… Признайтесь, Кристиан мало что смыслит в женщинах!..

— Очень рада, что вам нравится Миррина, — сказала Клер. — Но я тут ни при чем.

На другой день Робер Кам в своей рецензии говорил только о Миррине. «Отныне, — утверждал он, — имя Миррины станет таким же нарицательным, как имена Агнесы или Селимены». Клер, через плечо мужа с восторгом читавшая статью, не удержалась и пробормотала:

— Подумать только, не будь этой истории с такси, Миррина никогда не увидела бы света.

Остальное принадлежит истории литературы. Как известно, «Филипп» был переведен на многие языки и положил начало новому французскому театру. Но зато вряд ли кто знает, что в прошлом году, когда Элен Мессьер, бросив Лорана, вышла замуж за голливудского режиссера, великий артист обратился к вдове Кристиана Менетрие, Клер, наследнице авторских прав покойного драматурга, с просьбой вычеркнуть роль Миррины.

— Ведь мы-то с вами знаем, — сказал он, — что эта роль появилась в пьесе случайно, в первом варианте ее не было; почему бы нам не восстановить старый вариант?.. Это вернуло бы роли Демосфена аскетическую суровость, которая, признаться, мне гораздо больше по сердцу… Кстати, тогда не придется искать новую актрису на роль Миррины… А обойдясь без премьерши, мы сэкономим на ее жалованье.

Однако Клер мягко, но решительно отклонила его просьбу.

— Уверяю вас, Лоран, вы без труда создадите новую Миррину. Вам это хорошо удается… А я не хочу никаких переделок в пьесе моего мужа. Не следует разъединять то, что соединил Кристиан…

И Миррина, дитя необходимости и вдохновения, продолжала свое триумфальное шествие по сценам мира.

Биография

© Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Лампы, освещавшие большую столовую, были затенены — в этом году в Лондоне была мода обедать в полумраке. Эрве Марсена, отыскав свое место за столом, увидел, что его посадили рядом с очень старой дамой в жемчугах — леди Хемптон. Эрве ничего не имел против такого соседства. Дамы преклонных лет обычно бывают снисходительны и нередко рассказывают забавные истории. А леди Хемптон, судя по насмешливому выражению ее глаз, была наделена к тому же живым чувством юмора.

— На каком языке вы предпочитаете говорить, господин Марсена? На французском или на английском?

— Если не возражаете, леди Хемптон, я предпочитаю французский.

— Однако пишете вы на английские темы. Я читала вашу «Жизнь Джозефа Чемберлена». Она меня позабавила, я ведь знала всех этих людей. А над чем вы работаете сейчас?

Молодой француз вздохнул:

— Моя мечта — написать книгу о Байроне, но о нем уже столько написано… Правда, найдены новые материалы — письма Мэри Шелли, бумаги графини Гвиччьоли. Но все это уже опубликовано. А я хотел бы обнаружить какие-нибудь неизвестные документы, но ничего не могу найти.

Старуха улыбнулась:

— А что, если я открою вам одно совершенно неизвестное похождение Байрона…

Эрве Марсена весь невольно подобрался, словно охотник, внезапно заметивший в кустах оленя или кабана, словно биржевик, которому вдруг открыли, какие акции подскочат на бирже.

— Совершенно неизвестное похождение Байрона? Да разве это мыслимо, леди Хемптон, когда написаны груды исследований?

— Пожалуй, я преувеличила, назвав его совершенно неизвестным, потому что имя героини уже упоминалось биографами. Я имею в виду леди Спенсер-Свифт.

Эрве разочарованно скривил губы:

— Ах вот кого… Да, да, я слышал… Но ведь об этой истории никто ничего не знает наверняка.

— Дорогой господин Марсена, разве о подобных вещах можно вообще что-нибудь знать наверняка?

— Конечно, леди Хемптон. В большинстве случаев мы располагаем письмами, документами. Правда, порой письма лгут, а свидетельства не вызывают доверия, но на то и существует критическое чутье исследователя…

Обернувшись к своему собеседнику, леди Хемптон поглядела на него в старинный лорнет.

— А что вы скажете, если я предоставлю вам дневник леди Спенсер-Свифт (ее звали Пандора), который она вела во время своей связи с Байроном? И письма, которые она от него получала?

Молодой француз вспыхнул от удовольствия.

— Я скажу, леди Хемптон, как говорят индусы, что вы — отец мой и мать моя. Благодаря вам я напишу книгу… Но у вас действительно есть эти документы?.. Простите мой вопрос… Все это настолько невероятно…

— Нет, — ответила она. — У меня этих документов нет, но я знаю, где они находятся. Они принадлежат нынешней леди Спенсер-Свифт, Виктории, моей подруге по пансиону. Виктория до сих пор никому не показывала этих документов.

— Почему же она вдруг покажет их мне?

— Потому что я попрошу ее об этом… Вы еще плохо знаете нашу страну, господин Марсена. Здесь на каждом шагу вас подстерегают тайны и неожиданности. В подвалах и на чердаках наших загородных вилл хранятся истинные сокровища. Но владельцы ничуть ими не интересуются. Вот когда кто-нибудь разоряется и дом продают с молотка, архивы выходят на свет божий. Если бы не предприимчивый и упорный американец, обнаруживший пресловутые бумаги Босвелла, они так и остались бы навсегда в ящике от крокетных шаров, где их спрятали.

— Вы полагаете, что предприимчивый и упорный француз может добиться такого же успеха, хотя он и не располагает теми тысячами долларов, которыми американец оплатил бумаги Босвелла?

— Вик Спенсер-Свифт долларами не прельстишь. Она моя ровесница, ей за восемьдесят, и ей вполне хватает своих доходов. Вик покажет вам бумаги из расположения к вам, если вы сумеете его заслужить, а кроме того, в надежде, что вы нарисуете лестный портрет прабабки ее мужа.

— Лорда Спенсер-Свифта нет в живых?

— Не лорда, а баронета… Сэр Александр Спенсер-Свифт был последним в роду носителем этого титула. Виктория все еще живет в том самом доме, где гостил Байрон… Это прелестная усадьба елизаветинских времен в графстве Глостер. Хотите попытать счастья и поехать туда?

— С восторгом… если я получу приглашение.

— Это я беру на себя. Я сегодня же напишу Вик. Она наверняка вас пригласит… Не пугайтесь, если письмо будет составлено в резких выражениях. Виктория считает, что привилегия нашего преклонного возраста — говорить все, что вздумается, напрямик. С какой стати церемониться? Чего ради?

Несколько дней спустя Эрве Марсена ехал на своей маленькой машине через живописные деревушки графства Глостер. Минувшее лето было, по обыкновению, дождливым, и это пошло на пользу деревьям и цветам. В окнах даже самых скромных коттеджей виднелись роскошные букеты. Дома, сложенные из местного золотистого камня, были точно такими, как во времена Шекспира. Эрве, весьма чувствительный к поэтическим красотам английского пейзажа, пришел в восторг от парка Виндхерст, как называлось поместье леди Спенсер-Свифт. Он проехал по извилистым дорожкам мимо поросших густой травой, аккуратно подстриженных лужаек, исполинские дубы обступали их со всех сторон. Среди зарослей папоротника и хвоща поблескивал пруд. Наконец Эрве увидел замок и с бьющимся сердцем затормозил у входа, увитого диким виноградом. Он позвонил. В ответ ни звука. Прождав минут пять, Эрве обнаружил, что дверь не заперта, и толкнул ее. В темном холле, где на креслах лежали грудами шарфы и пальто, — ни души. Однако из соседней комнаты слышался монотонный голос, бубнивший, казалось, заученный текст. Француз подошел к двери и увидел продолговатую залу, увешанную большими портретами. Группа туристов сгрудилась вокруг величественного butler’a[10] во фраке, темно-сером жилете и полосатых панталонах.

— Вот это, — говорил butler, указывая на портрет, — сэр Уильям Спенсер-Свифт (1775–1835). Он сражался при Ватерлоо и был личным другом Веллингтона. Портрет кисти сэра Томаса Лоуренса, так же как и портрет его супруги, леди Спенсер-Свифт.

Среди слушателей пробежал шепот:

— Той самой…

Дворецкий с заговорщическим видом едва приметно кивнул головой, не теряя при этом достоинства и важности.

— Да, — добавил он, понизив голос до шепота, — той самой, что была возлюбленной Байрона. Той, которой он посвятил знаменитый сонет «К Пандоре».

Двое туристов начали декламировать первую строфу. Дворецкий величественно кивнул головой.

— Совершенно верно, — подтвердил он. — А это — сэр Роберт Спенсер-Свифт, сын предыдущего (1808–1872). Портрет писан сэром Джоном Миллесом.

И, склонившись к своей пастве, он доверительно сообщил:

— Сэр Роберт появился на свет через четыре года после того, как Байрон гостил в Виндхерсте.

Молодая женщина спросила:

— А почему Байрон приехал сюда?

— Он был другом сэра Уильяма.

— Ах вот что! — сказала она.

Эрве Марсена остановился позади группы, чтобы получше рассмотреть оба портрета. У мужа, сэра Уильяма, было широкое, красное от вина, обветренное лицо. Он производил впечатление человека вспыльчивого и высокомерного. В воздушной красоте его жены сочетались величавость и целомудрие. Однако, приглядевшись повнимательнее, в чистом взгляде леди можно было уловить и затаенную чувственность и не лишенное жестокости кокетство. Туристы уже устремились к выходу, а молодой человек все еще задумчиво разглядывал портреты. Дворецкий деликатно шепнул, наклонившись к нему:

— Простите, сэр, у вас есть билет? Вы пришли позже других… Все уже заплатили. Поэтому, если позволите…

— Я не турист. Леди Спенсер любезно пригласила меня провести здесь уик-энд и обещала показать интересующие меня документы…

— Извините, сэр… Стало быть, вы и есть молодой француз, рекомендованный леди Хемптон? Минутку, сэр, я только провожу этих людей и тотчас уведомлю ее милость… Комната вас ждет, сэр. Ваши вещи в машине?

— У меня только один чемодан.

В дни, когда леди Спенсер-Свифт открывала двери своего замка иностранным туристам — эти посещения освобождали ее от уплаты налогов, — сама она уединялась в гостиной, расположенной во втором этаже. Туда и провели молодого француза. Старая леди держалась горделиво, но без чопорности. Ее надменную осанку смягчала насмешливая прямота.

— Не знаю, как вас благодарить, — начал Марсена. — Принять незнакомого человека…

— Nonsense,[11] — объявила леди. — Какой же вы незнакомец? Вы явились по рекомендации моей лучшей подруги. Я читала ваши книги. Я давно жду человека, который мог бы тактично поведать миру эту историю. Думаю, что вы как раз подходящее лицо для этого.

— Надеюсь, миледи. Но я не верю своему счастью: возможно ли, что ни один из блестящих английских биографов Байрона не опубликовал ваших документов?

— Ничего удивительного в этом нет, — объявила леди. — Мой покойный муж не разрешал показывать дневник своей прабабки ни одной живой душе. На этот счет у него были старомоднейшие предрассудки.

— А разве эти бумаги содержат нечто… ужасное?

— Понятия не имею, — сказала она. — Я их не читала. От этого бисерного почерка можно ослепнуть, да к тому же все мы прекрасно знаем, что пишут в дневниках двадцатилетние женщины, когда они влюблены.

— Но может случиться, миледи, что я обнаружу в этих бумагах доказательство… м-м… связи Байрона с прабабкой вашего мужа. Могу ли я считать, что и в этом случае я имею право ничего не скрывать?

Леди бросила на француза удивленный взгляд, в котором мелькнуло легкое презрение.

— Разумеется. Иначе для чего бы я стала вас приглашать?

— Вы — само великодушие, леди Спенсер-Свифт… А ведь многие семьи вопреки всякой очевидности защищают добродетель своих предков до тридцатого колена.

— Nonsense, — повторила старуха. — Сэр Уильям был чурбан, он не понимал своей молодой жены и вдобавок обманывал ее со всеми окрестными девками. Она встретила лорда Байрона, который был не только великий поэт, но и мужчина с ангельской внешностью и сатанинским умом. Леди выбрала лучшего. Кому придет в голову ее порицать?

Эрве почувствовал, что не стоит дальше обсуждать эту тему. Однако, не удержавшись, добавил:

— Простите, леди Спенсер-Свифт, но раз вы не читали этих дневников, откуда вы знаете, что Байрон гостил в Виндхерсте не только в качестве друга хозяина дома?

— Так гласит семейное предание, — решительно ответила она. — Мой муж знал об этом от своего отца, а тот от своего. Впрочем, вы сами сможете во всем удостовериться, потому что, повторяю, бумаги в вашем распоряжении. Сейчас я вам их покажу, а вы мне скажете, где вам удобнее работать.

Она вызвала великолепного дворецкого.

— Миллер, откройте красную комнату в подземелье, принесите туда свечи и дайте мне ключи от сейфа. Я провожу туда господина Марсена.

Обстановка, в которой очутился Марсена, не могла не подействовать на воображение. В подземелье, расположенном под нижним этажом здания и обитом красным штофом, в отличие от остальных помещений не было электричества. Пламя свечей отбрасывало вокруг дрожащие тени. К одной из стен был придвинут громадный сейф, отделанный под средневековый сундук. Напротив стоял широкий диван. Старая леди величественно спустилась в подземелье, опираясь на руку француза, взяла ключи и быстро повернула их в трех скважинах замка с секретным шифром, после чего Миллер широко распахнул тяжелые створки сейфа.

Перед глазами Марсена блеснуло столовое серебро, мелькнули какие-то футляры из кожи, но хозяйка протянула руку прямо к толстому альбому в белом сафьяновом переплете.

— Вот дневник Пандоры, — сказала она. — А вот письма, которые она собственноручно перевязала этой розовой лентой.

Старуха обвела взглядом подземелье.

— Погодите-ка… Где бы нам вас пристроить… Вот за этим большим дубовым столом вам будет удобно? Да? Ну что ж, отлично… Миллер, поставьте два подсвечника по правую и левую руку от господина Марсена… Теперь заприте сейф и пойдем. А молодой человек пусть себе работает…

— Могу ли я остаться здесь за полночь, миледи? Времени у меня немного, а мне хотелось бы прочитать все.

— Дорогой господин Марсена, — сказала леди. — Спешка ни к чему хорошему не приводит, но делайте как знаете. Вам принесут сюда обед, и больше вам никто мешать не будет. Утром подадут завтрак в вашу комнату, потом вы опять можете работать. Мы встретимся с вами в час за ленчем… Подходит вам такое расписание?

— Я в восторге, леди Спенсер-Свифт! Не могу выразить…

— И не надо. Спокойной ночи.

Эрве остался один. Он вынул из портфеля авторучку, бумагу, сел за стол и с замирающим сердцем открыл сафьяновый альбом. Старуха была права — почерк и в самом деле был мелкий и неразборчивый. Должно быть, Пандора сознательно стремилась к тому, чтобы ее записи было трудно прочитать. Альбом мог попасть в руки мужа. Разумнее было принять меры предосторожности. Но Марсена был искушен в расшифровке самых замысловатых почерков. Он без труда разобрал каракули Пандоры. С первых же строк он не мог удержаться от улыбки. В манере изложения чувствовалась совсем молодая женщина, почти ребенок. Пандора часто подчеркивала слова — признак горячности или волнения. Дневник был начат в 1811 году, через несколько месяцев после свадьбы.

«25 октября 1811. Нынче я устала, больна и не могу сидеть в седле. Уильям уехал на охоту. Не знаю, чем заняться. Начну вести дневник. Этот альбом мне подарил мой нежно, нежно любимый батюшка. Как я сожалею, что покинула его! Боюсь, что мой муж никогда меня не поймет. У него не злое сердце, но он не догадывается, что женщине необходима нежность. Я не знаю даже, думает ли он когда-нибудь обо мне? Он чаще говорит о политике, лошадях и фермах, нежели о своей жене. Со времени нашей свадьбы он, кажется, ни разу не произнес слово „любовь“. Ах нет, произнес. На днях он сказал Бриджит: „До чего же трогательно любит меня моя жена“. Я и глазом не моргнула».

Эрве пробежал одну за другой страницы, полные жалоб и насмешек. Пандора была беременна и без всякой радости ждала появления ребенка. Он должен был еще теснее связать ее с человеком, который не сумел внушить ей ни малейшей привязанности. Из наивных заметок молодой женщины постепенно складывался весьма непривлекательный портрет сэра Уильяма. Малейшее проявление его эгоизма, тщеславия, вульгарности безжалостно заносилось на бумагу свидетелем, затаившим на него горькую обиду. Меж тем сквозь строки дневника все яснее проступал другой образ — соседа, лорда Петерсона, столь же любезного, сколь отвратительным был сэр Уильям.

«26 декабря 1811. Вчера, на Рождество, лорд Петерсон принес мне в подарок обворожительного щенка. Я была, как всегда, одна, но приняла лорда Петерсона — ведь он гораздо старше меня. Он говорил со мной о литературе и об искусстве. Если бы я могла записать все его блистательные мысли! Какое наслаждение слушать его! У него изумительная память. Он читал мне наизусть стихи Вальтера Скотта и лорда Байрона. Это доставило мне громадное удовольствие. Я знаю, что, будь я женой такого человека, как лорд Петерсон, я сделала бы огромные успехи. Но он стар, и к тому же я навеки связана с другим. Увы! Несчастная Пандора!»

Из дальнейших записей явствовало, что на Пандору произвела большое впечатление поэма Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда». Она даже сказала об этом мужу и услышала в ответ:

— Байрон? Да я с ним коротко знаком. Мы встречались в те времена, когда он, как и я, странствовал по свету… Мы провели вместе немало веселых ночей в Италии… По возвращении он приглашал меня к себе в Ньюстедское аббатство, где он содержит целую труппу нимф, о которых я мог бы порассказать немало забавных анекдотов, — да только они не предназначены для целомудренного слуха моей супруги… Ха-ха-ха!

Вслед за этим на глазах читателя белого альбома Пандора, которая решила заставить мужа пригласить Байрона к ним в Виндхерст, плела целую сеть хитроумных уловок. Вначале муж противился.

— Ну что он здесь станет делать? — твердил он. — Ему будет скучно. Из-за хромой ноги он не сможет сопровождать меня в далеких прогулках. К тому же он не охотник.

Жена настаивала:

— Я постараюсь его развлечь.

Сэр Уильям приходил в негодование:

— Вы?! Развлекать этого бабника, этого донжуана… Не хватает еще, чтобы я позволил жене оставаться наедине с человеком вроде Байрона. Да у меня нет ни малейшей охоты разрешать этому бездельнику браконьерствовать в моих владениях.

Однако чем громче становилась слава Байрона в Лондоне, тем охотнее деревенский эсквайр похвалялся своей дружбой с поэтом. Он начал рассказывать о ней соседям. Рождение дочери подсказало леди Спенсер-Свифт великолепную мысль — почему бы не попросить лорда Байрона быть крестным отцом малютки? Разве не лестно, если восприемником маленькой леди будет прославленный поэт? Сэр Уильям сдался: «Хорошо, я ему напишу, но он никогда не согласится. У него и без того довольно хлопот с женщинами и стихами». Но Байрон согласился. Он любил контрасты и диссонансы. Мысль о том, что его, демонического поэта, хотят сделать крестным отцом младенца, да еще вдобавок девочки, позабавила и соблазнила его.

Эрве Марсена был настолько увлечен чтением, что не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости. Но великолепный Миллер явился к нему в сопровождении лакея, несшего обед.

— Леди Спенсер-Свифт свидетельствует вам свое почтение и справляется, не угодно ли вам чего-нибудь, сэр?

— Ничего. Передайте леди, что документы настолько интересны, что я буду работать всю ночь.

Во взгляде дворецкого мелькнуло сдержанное неодобрение.

— Всю ночь, сэр? В самом деле? В таком случае я пришлю вам запасные свечи.

Эрве почти не прикоснулся к истинно английскому обеду и вновь схватился за альбом. Приезд Байрона был описан в лихорадочном возбуждении — почерк Пандоры стал еще более неразборчивым.

«Сегодня поутру в 11 часов приехал лорд Б. Как он красив и бледен. Должно быть, он несчастлив. Он стыдится своей хромоты. Как видно, поэтому он не ходит, а бегает, чтобы ее скрыть. И напрасно! Хромота делает его еще интереснее. Странно… Уильям предостерегал меня, говорил, будто лорд Б. несносно развязен с женщинами. Но со мной он не сказал и двух слов. Меж тем он время от времени украдкой поглядывает на меня, а один раз я перехватила его взгляд в зеркале. Но в разговоре он обращается только к Уильяму и лорду Петерсону, а ко мне — никогда. Почему?»

Всю ночь напролет следил Эрве Марсена, как Пандора мало-помалу подпадала под обаяние поэта. Судя по всему, юная и неопытная простушка не поняла причины столь небайронического поведения гостя. Байрон приехал в Виндхерст с твердым намерением вести себя добродетельно, во-первых, потому, что был безнадежно влюблен в другую женщину, во-вторых, потому, что считал неблагородным соблазнить жену своего хозяина, к тому же Пандора показалась ему такой наивной, юной и хрупкой, что он не хотел причинять ей страданий. В глубине души он был сентиментален и маскировал цинизмом природную чувствительность.

Вследствие всех этих причин Байрон не заговаривал с Пандорой о любви. Но мало-помалу интрига начала завязываться. Сэр Уильям напомнил Байрону о Ньюстедском аббатстве и его обитательницах-нимфах, созданиях более чем доступных. Одна из них когда-то пришлась по вкусу деревенскому эсквайру, и он выразил желание вновь ее увидеть.

— Скажите-ка, Байрон, отчего бы вам не пригласить меня в Ньюстед? Само собой разумеется, без жены.

Байрон укорил его:

— Стыдитесь! Ведь вы женились совсем недавно! А что, если жена вздумает отплатить вам той же монетой?

Сэр Уильям расхохотался:

— Моя жена? Ха-ха-ха! Да ведь она святая и к тому же обожает меня!

Пандора, которая все время была настороже, услышала издалека этот диалог и не преминула занести его в свой дневник, снабдив негодующими комментариями:

«Она меня обожает!!! Глупец! Неужели я обречена всю свою жизнь прожить подле этого чурбана! А почему бы и впрямь не отплатить ему той же монетой? После этого разговора меня охватила такая ярость, что, вздумай лорд Байрон нынче вечером в парке обнять и поцеловать меня, я, пожалуй, не стала бы противиться».

Было уже за полночь. Эрве торопливо покрывал заметками страницу за страницей. В полутемном подземелье при догоравших свечах, которые отбрасывали все более тусклый свет, ему чудилось, будто его окружают живые тени. Он слышал раскатистое «ха-ха-ха» краснолицего хозяина замка, следил по выражению тонкого лица леди Пандоры, как нарастают ее нежные чувства, а в темном углу ему мерещился Байрон, с саркастической усмешкой наблюдающий эту столь неподходящую пару.

Французу пришлось сменить догоревшие свечи, после чего он вновь взялся за чтение. Теперь он следил за попытками сближения, которые предприняла Пандора, стремясь вывести Байрона из его сдержанной задумчивости; она проявила при этом смелость и изобретательность, неожиданные в такой молодой женщине. Задетая его равнодушием, она подзадоривала его. Под предлогом игры на бильярде она осталась наедине с поэтом.

«Нынче вечером я сказала ему: „Лорд Байрон, когда женщина любит мужчину, который не оказывает ей никакого внимания, как ей следует поступить?“ Он ответил: „А вот как!“ — с необыкновенной силой заключил меня в свои объятия и…» Тут одно слово было тщательно вымарано, но Эрве без большого труда удалось его разобрать: «поцеловал».

Эрве Марсена облегченно вздохнул. Он едва верил своему счастью. «Может быть, я сплю? — думал он. — Ведь только во сне с такой полнотой сбываются порой наши самые заветные желания». Он встал и ощупал рукой громадный сейф, диван, стены, чтобы удостовериться в реальности обстановки. Никаких сомнений — все предметы вокруг него существовали на самом деле и дневник был подлинным. Он вновь погрузился в чтение.

«Я испугалась и сказала ему: „Лорд Б., я вас люблю, но я недавно родила ребенка. Он нерасторжимо связал меня с его отцом. Я могу быть для вас только другом. Но вы мне необходимы. Помогите же мне“. Он выказал удивительную доброту и сочувствие. С этой минуты, когда он остается наедине со мной, всю его горечь как рукой снимает. Мне кажется, что я врачую его душу».

Молодой француз не удержался от улыбки. Он хорошо изучил Байрона и никак не мог представить его в роли терпеливого платонического воздыхателя хрупкой молодой женщины. Ему так и чудился голос поэта: «Если она воображает, что мне по вкусу часами держать ее за руку, читая ей стихи, — ох, как она ошибается. Мы уже на той стадии, когда пора приблизить развязку».

Потом ему пришло в голову, что в связке писем, врученной ему леди Спенсер-Свифт, может найтись документ, свидетельствующий о подлинном расположении духа Байрона. Он торопливо развязал ленту. В самом деле, это были письма Байрона. Эрве сразу узнал темпераментный почерк поэта. Но в пачке были еще какие-то другие бумаги, написанные рукой Пандоры. Эрве наскоро пробежал их. Это были черновики писем леди Спенсер-Свифт, сохраненные ею.

Погрузившись в чтение переписки, Эрве с удовольствием убедился, что не ошибся в своих предположениях. Байрону очень быстро наскучили платонические отношения. Он просил Пандору назначить ему свидание ночью, когда все обитатели замка спят. Пандора противилась, но без особенной твердости. Эрве подумал: «Если вот это письмо, черновик которого я сейчас прочел, было отправлено Байрону, он должен был почувствовать, что победа недалека». В самом деле, простодушная молодая женщина приводила только один довод: «Это невозможно, потому что я не представляю себе, где мы могли бы увидеться с вами, не привлекая внимания всех в замке».

Эрве вновь взялся за альбом. Пандора записала, что для того, чтобы обмениваться письмами с Байроном, она делала вид, будто дает ему книги из своей библиотеки. Таким образом она могла в присутствии marito[12] передавать поклоннику книги, в которые были вложены записочки. «И это в двадцать лет!» — подумал Эрве.

«Сегодня Уильям уехал на охоту, и я целый день провела вдвоем с лордом Б., хотя и на глазах прислуги. Он был очарователен. Кто-то рассказал ему о подземелье замка, и он пожелал осмотреть его. Я не решилась спуститься с ним, но попросила гувернантку мистрис Д. показать гостю подземелье. Вернувшись, он сказал странным тоном: „В один прекрасный день этому подземелью суждено стать уголком, о котором я всю жизнь буду вспоминать с живейшим восторгом“. Что он хотел этим сказать? Я боюсь вникать в смысл его слов и в особенности не могу без страха думать о том, что этот восторг может быть связан с воспоминанием обо мне».

Письма и альбом помогли французу восстановить развязку приключения. Однажды ночью Пандора согласилась встретиться с Байроном в подземелье в тот час, когда ее супруг храпел в своей спальне, а челядь ушла к себе на третий этаж. Байрон был настойчив, пылок. Она молила о пощаде.

— Лорд Байрон, — сказала она ему, — я в вашей власти. Вы можете делать со мной все, что пожелаете. Никто нас не видит, никто нас не слышит. У меня самой нет сил вам противиться. Я пыталась бороться, но любовь привела меня сюда вопреки моей собственной воле. От вас одного зависит мое спасение. Если вы злоупотребите своей властью надо мной, я уступлю вам, но потом умру от стыда и горя.

Она заливалась слезами. Байрон, тронутый мольбами молодой женщины, почувствовал прилив жалости.

— Вы просите у меня того, что превышает силы человеческие, — сказал он. — Но я так вас люблю, что готов от вас отказаться.

Они долго еще сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, потом Пандора поднялась в свою спальню. На следующий день Байрон объявил, что издатель Мэррэй вызывает его в Лондон, и покинул Виндхерст. В этот день Пандора сделала в дневнике запись, которая от души позабавила молодого француза.

«О глупец, глупец! — писала она. — Все кончено, все потеряно, и я осуждена вовеки не знать любви. Как он не понял, что я ведь не могла сразу броситься ему на шею. Разве женщина, воспитанная в таких правилах, как я, и вдобавок такая молодая, могла повести себя с цинизмом тех бесстыдных распутниц, с какими он привык иметь дело до сих пор? Я должна была поплакать. А он, искушенный в любви мужчина, должен был успокоить, утешить меня и заставить уступить чувству, которое уже так сильно владело мной. Но он уехал, погубив все наши надежды! Никогда в жизни не прощу ему этого!»

После этого эпизода действующие лица обменялись еще двумя письмами. Письмо Байрона было составлено в осторожных выражениях. Он, несомненно, думал о муже, который мог вскрыть конверт. Черновик письма Пандоры выдавал нежные чувства молодой женщины и ее затаенную ярость. В дальнейших записях дневника еще несколько раз упоминалось имя Байрона, то в связи с его новой поэмой, то в связи с очередным скандалом. Бросались иронические намеки, в которых проглядывала глубокая досада. Но после 1815 года Байрон, как видно, совершенно изгладился из памяти Пандоры.

Сквозь маленькое окошко в подземелье просочился бледный свет. Забрезжило утро. Эрве, точно выйдя из транса, медленно огляделся вокруг и вернулся в XX век. Какое прелестное и забавное приключение пережил он за минувшую ночь! С каким удовольствием он его опишет! Но теперь, окончив работу, он почувствовал усталость после бессонной ночи. Он потянулся, зевнул, задул свечи и поднялся в отведенную ему комнату.

Звон колокольчика возвестил час ленча. В холле поджидал величественный Миллер, который проводил француза в гостиную, где уже находилась леди Спенсер-Свифт.

— Добрый день, господин Марсена, — сказала она своим резким мужским голосом. — Мне сказали, что вы всю ночь не ложились. Надеюсь, что вы по крайней мере хорошо поработали.

— Отлично. Я все прочитал и сделал двадцать страниц выписок. Это бесподобная история. Не могу вам выразить…

Она перебила его:

— Я ведь вам говорила. Эта малютка Пандора, судя по портрету, всегда казалась мне женщиной, созданной для страсти.

— Она действительно была создана для страсти. Но вся прелесть истории в том и состоит, что она никогда не была любовницей Байрона.

Леди Спенсер-Свифт побагровела.

— Что? — переспросила она.

Молодой человек, который захватил с собой свои выписки, рассказал хозяйке всю историю, попытавшись при этом проанализировать характеры обоих действующих лиц.

— Вот каким образом, — закончил он, — лорд Байрон в первый и последний раз в своей жизни уступил бесу нежности, а прабабка вашего мужа вовек не простила ему этой снисходительности.

Леди Спенсер-Свифт слушала не перебивая, но тут она не вытерпела.

— Nonsense! — воскликнула она. — Вы плохо разобрали текст или чего-нибудь не поняли… Пандора не была любовницей лорда Байрона?! Да все на свете знают, что она ею была. В этом графстве нет ни одной семьи, где бы не рассказывали эту историю… Не была любовницей лорда Байрона!.. Очень сожалею, господин Марсена, но если таково ваше последнее слово, я не могу разрешить вам опубликовать эти документы… Как! Вы намерены разгласить во Франции и в здешних краях, что эта великая любовь никогда не существовала! Да ведь Пандора перевернется в гробу, сударь!

— Но почему? Пандора-то знает правду лучше всех, ведь она сама записала в дневнике, что между ней и Байроном не произошло ничего предосудительного!

— Этот дневник, — объявила леди Спенсер-Свифт, — вернется на свое место в сейф и больше никогда оттуда не выйдет. Где вы его оставили?

— На столе в подземелье, леди Спенсер-Свифт. У меня не было ключа, и поэтому я не мог положить его в сейф.

— Сейчас же после ленча мы с вами спустимся вниз и водворим все на прежнее место. Мне не следовало показывать вам семейный архив. Бедняжка Александр был против этого и на сей раз оказался прав… Что до вас, сударь, я вынуждена потребовать от вас полного молчания об этом… так называемом… открытии…

— Само собой разумеется, леди Спенсер-Свифт, я не могу напечатать ни строчки без вашего позволения, к тому же я ни за что на свете не хотел бы вызвать ваше неудовольствие. И однако, признаюсь вам, я не понимаю…

— Вам нет нужды понимать, — ответила она. — Я прошу вас о другом — забудьте.

Он вздохнул:

— Что поделаешь. Забуду… И об этом дневнике, и о своей книге.

— Очень мило и любезно с вашей стороны. Впрочем, я ничего иного и не ждала от француза. А теперь поговорим о чем-нибудь другом. Скажите, господин Марсена, как вам нравится английский климат?

После ленча они спустились в подземелье в сопровождении Миллера. Дворецкий раскрыл тяжелые створки сейфа. Старуха собственноручно уложила среди кожаных футляров и столового серебра белый альбом и пачку пожелтевших писем, перевязанных розовой лентой. Миллер снова запер сейф.

— Вот и все, — весело сказала она. — Теперь уж он останется здесь навеки.

Когда они поднялись наверх, первая группа туристов, прибывшая с автобусом, уже покупала в холле входные билеты и открытки с видами замка. Миллер стоял наготове — чтобы начать сцену с портретами.

— Зайдемте на минуту, — сказала леди Спенсер-Свифт французу.

Она остановилась поодаль от группы туристов, но внимательно прислушивалась к словам Миллера.

— Вот это, — объяснял дворецкий, — сэр Уильям Спенсер-Свифт (1775–1835). Он сражался при Ватерлоо и был личным другом Веллингтона. Портрет кисти сэра Томаса Лоуренса, так же как и портрет леди Спенсер-Свифт.

Молоденькая туристка, живо выступившая вперед, чтобы получше разглядеть портрет, прошептала:

— Той самой…

— Да… — сказал Миллер, понизив голос. — Той, которая была любовницей лорда Байрона.

Старая леди Спенсер-Свифт с торжеством взглянула на француза.

— Вот видите! — сказала она.

Подруги

© Перевод. Кира Северова, 2011

«Как же глупы мужчины! — подумала Соланж Вилье, глядя на худенькую Жюльетту с распухшими от слез глазами, с лицом испуганной лани… — Да, как же глупы мужчины! — думала она. — Вот хотя бы Франсис, он, конечно, в некоторой степени талантлив и успешен, но он должен был бы каждый день радоваться такой грациозной, мягкой и приятной жене, как Жюльетта… И за кем этот дурень волочится, словно неопытный мальчишка? За Шанталь, которая старше Жюльетты, к тому же она не скрывает, что ее любовник Манагуа! До слез обидно!»

Она улыбнулась Жюльетте; она чувствовала себя очень доброй и вдруг исполненной желания помочь ей.

— Дорогая, — сказала она, — отнеситесь к этой банальной истории с долей юмора. Она не так трагична, и я помогу вам выпутаться из нее… Истина заключается в том, что при всем очаровании, которым вы обладаете, вы не умеете удержать мужчину. Я научу вас… Почему ваш муж вьется вокруг Шанталь, которую вы превосходите и телом, и лицом, и умом? Шанталь, у которой вся красота уже давно от институтов красоты, от лифтинга, который делают пластические хирурги? Да потому, что она создает у него впечатление, будто любима и другими, потому, что она говорит ему: «Сегодня вечером я не могу, такой-то… Завтра? Ах нет, завтра я встречаюсь с таким-то…» Послушайте, дружок, вы мне симпатичны. Каждая молодая женщина нуждается в верной подруге. Так случилось, что я сейчас свободна, станьте для меня сестрой; выходите со мной в свет, я покажу вам, как надо обходиться с мужьями… Посмотрите на моего: он вымуштрован!

— Но у меня нет ни малейшего желания муштровать Франсиса… Я люблю его и хочу, чтобы он любил меня…

— Естественно… Это и есть наша цель; тем не менее нужно подумать о способах. А они с сотворения мира одни и те же — надо кокетничать, вызывать ревность и, в небольших дозах, льстить… Франсис писатель, он наверняка придает чрезмерное значение своим книгам. Вы сумеете поговорить с ним о творчестве?

Жюльетта глубоко вздохнула, оглядела заплаканными глазами лежащие повсюду книги.

— Я надеюсь… Но я так его люблю, что часто чувствую себя недостойной… Я не осмеливаюсь судить его.

— Какое самоуничижение! — воскликнула Соланж.

— Вы не можете понять, — сказала Жюльетта страстно. — Никто не знает, какой человек Франсис… Прежде всего он знает все, он так одарен, что творит чудеса; он, как Бальзак, пишет роман за один месяц… но это не главное: в повседневной жизни он очаровательный, великодушный, нежный. Он угадывает желание женщины раньше, чем она сама осознает его. Жить рядом с ним — восторг!

— Правда? — спросила Соланж и вдруг вскинула голову, словно боевой конь, услышавший звук трубы. — Правда?.. Я таким его никогда не видела.

— Вы едва знаете его, — сказала Жюльетта. — До этой фатальной встречи с Шантальон редко выезжал куда-нибудь и никогда — без меня. Но вот уже шесть недель он избегает меня. Он находит предлоги для поездок, чтобы присоединиться к ней. Этим летом он оставил меня одну в деревне, а сам отправился в Далматию и в Пуйи.

— В Пуйи? — переспросила Соланж заинтересованно, потому что накануне ей рассказали о Бари и о каблуке итальянского сапога.[13]

— А сейчас он сказал мне, что на уик-энд хочет поехать к вам в Марли, но что меня вы не пригласили… Шанталь там будет?

Соланж на мгновение отвела взгляд от этого пылающего лица, потом, решившись, посмотрела Жюльетте прямо в глаза.

— Она должна быть там, — сказала она. — Я не знала… Франсис сказал мне, что вы терпеть не можете уик-энды. Потому я вас и не пригласила… Но теперь я устрою все иначе… Под каким-нибудь предлогом я отложу визит Шанталь до Пасхи или до Троицы и оставлю только тех гостей, которые не помешают мне найти время серьезно поговорить с вашим мужем… Обещаю вернуть его вам раскаявшимся и разочарованным.

— Разочарованным?

— Да, разочарованным в своих иллюзиях относительно Шанталь… Я открою ему истинную Шанталь, она очень далека от того, какой он представляет ее себе… Ну что вы, дорогая? Вы по-прежнему выглядите испуганной пойманной птичкой… Я чувствую, как ваши крылышки отчаянно бьются в моей руке.

Жюльетта заколебалась:

— Но… я считала вас лучшей подругой Шанталь.

— Дружок мой, — строго сказала Соланж. — Нужно определиться, чего вы хотите. Вы пришли встретиться со мной, и это, как мне кажется, свидетельствует о том, что вы мне доверяете. Да? Не мудрствуйте. Я вовсе не считаю Шанталь своей подругой. Мы союзницы; мы обе имеем прекрасные дома, которые открыты друг для друга. Больше ничего. Несколько раз я думала, что привязалась к ней, и всегда была обескуражена корыстным характером ее чувств… Заметьте, что когда она бросается на людей типа Манагуа, я нахожу это законным и хочу только помочь ей… Но если она приносит вам страдания, вам, тут уж нет, я ей не союзница… она встретит на своем пути меня… Ну, что еще?

— О, ничего!.. Но ведь вы пригласили ее вместе с Франсисом и тогда…

— Полноте, дорогая! Я пригласила ее с Франсисом в то время, когда была далека от мысли заподозрить, что Франсис так интересуется ею, и главное, что вы так любите Франсиса.

— Но вы же прекрасно знали, что Франсис мой муж.

Соланж откровенно рассмеялась:

— Вы говорите смешные вещи, Жюльетта… Возвращайтесь домой, дружок, и спите спокойно. Я избавлю вас от Шанталь, клянусь вам… Довольны? Успокоились? Поцелуйте меня, дорогая.

Через несколько дней Франсис Бертье приехал в Марли и был очень удивлен, не увидев там Шанталь. В первый же вечер, когда хозяин дома пил на террасе под звездами кофе с одной американской супружеской парой, Соланж, сославшись на то, что у нее побаливает горло, увлекла Франсиса в гостиную и усадила рядом с собой.

— Позвольте-ка мне взглянуть на этого донжуана, — сказала она… — Я не полагаюсь больше на женщин, которые приходят ко мне с рассказами о том, как вы заставляете их страдать… Начиная с вашей жены.

— Жюльетта? Надеюсь, она не позволила себе…

— Дорогой Франсис!.. Вы хотите иметь право обманывать эту прелестную девочку и находите скандальным, что она осмелилась посетовать на это!.. И из-за кого, спрашиваю я вас? Из-за Шанталь… Заметьте, я подруга Шанталь, и я скорее позволила бы отрезать себе язык, чем сказать о ней дурное слово. Но все же, Бертье, она в сотню раз менее красива, чем ваша Жюльетта…

— Возможно… «Но не красота правит любовью». Я лучше, чем кто-либо, знаю достоинства Жюльетты, но только…

— Только?

— Только меня привлекает, вдохновляет другое… Жюльетта смотрит на меня с блаженством, молча, словно я просто красивый пейзаж. Шанталь меня возбуждает, вдохновляет…

Соланж с удивлением широко раскрыла глаза, потом рассмеялась:

— Шанталь вас вдохновляет? Простите меня, Франсис, но я еще никогда не слышала ничего столь смешного… Если бы меня спросили, кто из моих подруг меньше всего может интересоваться писателем, я бы ответила: Шанталь.

— Почему же?

— Во-первых, потому, что она эгоистка и занята только своими личными делами, ничтожными делами, ничтожными… Во-вторых, потому, что ей нечего сказать, а это говорит не в ее пользу… Нет, не возражайте. Вы хоть раз по-настоящему слушали ее?.. Нет, мой дорогой… Мужчина, даже влюбленный, никогда не слушает… Но главное — потому, что она ни капельки не ценит ваш талант. А ведь вы талантливы, Франсис, это признают все. Шанталь единственная женщина, от которой я услышала, что ваши книги ничего не стоят.

Он с легкой иронией помотал головой:

— Не надейтесь, Соланж, что я могу поверить в это.

— Дорогой мой, вы можете сколько угодно мотать головой, но у меня есть свидетели… Еще вчера вечером мы говорили здесь о вас с Бертраном Шмитом и его женой, и тут Шанталь, она была с нами, сказала, слово в слово: «Бедняга, он, конечно, очень милый, но его последний роман за гранью банальности».

— Вы сами это слышали?

— Своими собственными ушами, и прошу вас, поверьте мне, я ее крепко одернула!.. И Бертран тоже… Впрочем, все прекрасно знают, почему она говорит подобное… Вы догадываетесь?

— Нет, не догадываюсь, — с трудом проговорил Франсис Бертье и залился краской.

— Да все просто потому, что это ей внушил Манагуа, а он сноб и только вторит Кристиану Менетрие и прочим заумным занудам… У Шанталь никогда не было собственного мнения, и в чтении она зависит от того, кого любит…

— А вы думаете, она любит Манагуа?

Соланж положила свою руку, очень изящную руку, на запястье Бертье:

— Вы провоцируете меня, Франсис? Уж не хотите ли вы сказать мне, будто вам неведомо то, что знает весь свет?.. Нет?.. О, да он весь побледнел… Право, мой бедный друг, я очень огорчена… Представьте, я даже подумать не могла, что романист, знаток человеческой души, прошел мимо такой явной интриги, не заметив ее… Что ж, это прекрасно, это даже трогательно… Contento lui, contenti tutti…[14] Полно, милый Франсис, возьмите себя в руки, у вас такой потрясенный вид. И это все потому, что вы узнали, что Шанталь просто потаскушка? Вот уж великая новость!.. Ладно, но не думайте, что меня будет грызть совесть за то, что я открыла вам глаза. Напротив, я горжусь при мысли, что благодаря мне такой достойный мужчина, как вы, не будет больше жертвой обмана женщины, которая его недостойна. Заметьте, я прекрасно понимаю, что человек художественной натуры может пренебречь буржуазным кодексом супружеской морали. Ваша малютка Жюльетта очаровательна…

— Соланж, не собираетесь ли вы сказать мне еще, что Жюльетта…

— Ах, Боже, нет! Она так вас обожает, бедное дитя… Но именно из-за такого обожания она не может дать вам то, в чем нуждается ваше искусство: остроты, волнения, наконец, той игры жизни, которая вдохновляет вас… И я, которая обожает Жюльетту, я беспристрастно признаю, что она не может одна наполнить вашу жизнь. Только зачем же выбирать Шанталь? Я знаю не одну женщину из тех, кто окружает вас, которые были бы счастливы и горды стать вашим доверенным лицом и, если ей посчастливится, стать вашей вдохновительницей… Вот, к примеру, вспоминаю, кем я была для бедного Робера в те времена, когда он начинал… Хотя бы его «Молитва Удаиас», ведь это я подала ему идею… Ах, Франсис, вы не представляете себе, насколько упоительно для женщины присутствовать при воплощении ее замысла в художественное произведение, и произведение мужчины, которого она любит… Это восхитительно… Увы! С тех пор как убили Робера, этого счастья я никогда уже больше не испытывала.

Словно смахивая слезу, она провела пальцем по ресницам. В эту минуту Вилье вошел в гостиную и вдруг повернул выключатель.

— Летучие мыши начинают свой полет, — сказал он, — да и вечер уже не такой теплый… Я думаю, что миссис Логанберри здесь будет уютнее. Я распорядился закрыть ставни.

— Ты прав, дорогой, — сказала Соланж, щурясь от яркого света.

Через три дня Соланж позвонила Франсису по телефону:

— Дорогой Франсис, надеюсь, я не оторвала вас от работы?.. Да?.. Мне очень жаль… Или, скорее, нет, я не жалею: мне необходимо было услышать ваш голос… Да, правда, наш разговор в тот вечер очень взволновал меня, взволновал больше, чем вы можете вообразить себе, Франсис… Что вы говорите?

— Ничего, — сказал Франсис.

— Вы не представляете себе, каким вы открылись мне, Франсис. Идеал мужчины, учитель, исповедник, поводырь… Мой муж, он, конечно, мне друг, он полностью посвящает себя мне, но все знают, что женщины не очень-то заглядываются на него… А крупный писатель, такой, как вы, их понимает, и это чу-у-десно; так вот, у меня родилась мечта, и вы сейчас скажете мне, осуществима ли она… Жак двенадцатого уезжает на уик-энд в Бельгию; я хотела бы повидаться с вами в Марли, наедине, только вы и я… Мы сможем, если вы захотите приехать, проболтать всю ночь, всерьез обсудить наши проблемы… Что вы говорите, дорогой?

— Ничего, — сказал Франсис.

— A-а, понимаю, Жюльетта… Бедное дитя! Я люблю ее всем сердцем… Но именно о ней я хотела бы поговорить с вами, и я уверена, она правильно поймет это.

— Правильно, — сказал Франсис.

— Что вы имеете в виду, дорогой? Мне послышались в вашем голосе суровость, насмешка… Что такого я сделала? Что плохого сказала?.. Вы меня огорчаете, Франсис. Я чувствую себя виноватой, но не знаю в чем.

— Правда? — сказал Франсис.

— Правда… Если я чем-то раздражила вас, объясните мне, дорогой… Я постараюсь загладить свою вину… Я хочу сказать — в ваших руках, таких обездоленных и податливых… Вы приедете в Марли?

— Нет, — сказал Франсис.

— Нет? Но почему?.. Я подарю вам два чу-у-десных дня… Вы не соблазнились?.. Да что с вами, Франсис? Я чувствую вас отсутствующим, далеким…

— Я скажу вам при встрече, — сказал Франсис. — Если позволите, я заеду к вам ненадолго сегодня к вечеру. Вы будете дома около шести часов?

— Если вы сказали, что приедете, я буду дома… Ни одно дело не устоит перед вами… Франсис, алло!.. Алло!..

Он положил трубку.

Он нашел ее одну, в домашнем лиловом платье, которое вполне откровенно, очень низко, открывало еще крепкую грудь. Она встретила его без слов, бросив на него смиренный взгляд, вопрошающий и печальный. Он с непринужденным, почти вызывающим видом сел и несколько минут молча смотрел на нее. Продолжая вопрошать его взглядом, она предложила ему сигарету, взяла себе тоже.

— Итак, Франсис? Вы наконец пришли объяснить мне ваш приговор? Я не знаю, в каком преступлении меня можно обвинить…

— Никто, Соланж, вас не обвиняет. Я упрекнул бы вас только в том, чему сам свидетель. Вот факты, которыми я располагаю. Скажите мне честно, если вы преследуете свои личные цели… Две недели назад я дал вам понять, что хотел бы видеть в Марли Шанталь; вы сразу же пригласили меня с ней. Вероломный поступок по отношению к Жюльетте…

— Вы забываете, Франсис, что тогда я едва знала Жюльетту, а Шанталь моя лучшая подруга.

— Погодите! Жюльетта приходит к вам, доверяет вам свои печали, вы обещаете ей поддержку; вы отменяете приглашение Шанталь, а через три дня с бьющей в цель жестокостью просто уничтожаете ее в моих глазах. Вероломство по отношению к Шанталь…

— Это немного прямолинейно, Франсис! Я сказала бы…

— Погодите! Увидев меня выбитым из седла, вы принялись привязывать меня к себе. Второй вероломный поступок по отношению к Жюльетте!

Она нервно усмехнулась:

— Это слишком комично, Франсис! Кто в этой истории первый проявил вероломство, разве не вы? Как? Вы просите меня об услуге, и вы же меня упрекаете в этом? Вы глупо обманываете вашу жену, а виноватой перед ней оказываюсь я? Я пытаюсь избавить вас от потаскушки, и меня же осуждают? Это уж слишком, дорогой!

— Я нисколько не стараюсь, Соланж, оправдаться за ваш счет. Да, я виноват, очень виноват перед Жюльеттой, и я постараюсь все исправить, вернувшись к ней, на этот раз преданно. Но признайтесь, ведь не ради того вы звали меня в Марли, один на один с вами, что хотели выполнить данное ей обещание?

Она выпустила через нос длинную струю дыма, подумала какое-то время, потом улыбнулась и вдруг смягчилась:

— Может, вы и правы… Но я вижу это иначе… Уверяю вас, в тот день, когда у меня была Жюльетта, я хотела, всем сердцем хотела, быть доброй… Для нее я пожертвовала Шанталь, которая, между прочим, в жизни для меня гораздо полезнее, чем Жюльетта… Да, потому что я огорчилась из-за вашей женушки… Только Жюльетта оказалась слишком неопытной: она рассказала мне о вас такие вещи, что у меня появилось желание поближе узнать вас… Я проговорила с вами весь вечер, в полумраке… Что вы хотите, дорогой? Я женщина, настоящая женщина, я ведь не деревянная…

Она положила ладонь на ладонь Франсиса, он быстро отдернул свою.

— Как вы боитесь меня! — сказала она с хриплым, немного нервным смешком. — Успокойтесь, о неофит верности! Я не мадам Пютифар. Вам нечего бояться.

Они, как добрые друзья, проговорили еще добрый час. Уходя, Франсис с непринужденным видом спросил:

— Скажите, Соланж, это правда то, что вы сказали мне тогда о высказывании Шанталь о моей книге? Или это еще одна ваша проделка?

— Ох уж эти авторы! — сказала она. — Вот единственное, что их по-настоящему задевает за живое… Ладно! Мне очень жаль, дорогой, но это правда.

Через несколько дней Жюльетта приехала поблагодарить Соланж:

— Вы такая милая! И умелая! Никогда бы не подумала, что такое возможно… Франсис вернулся ко мне, он снова прежний, каким был до этой истории… О Шанталь даже и речи больше нет…

— Но разве я вам не обещала этого, дорогая? — громко, торжествующе воскликнула Соланж. — Я очень хорошая подруга, вы еще увидите.

Они расцеловались.

Ужин под каштанами

© Перевод. Е. Богатыренко, 2011

— Еще чего-нибудь, месье Менетрие? — спросил официант.

— Нет, спасибо, — ответил Кристиан.

— Не стесняйтесь, месье Менетрие; спрашивайте, что угодно.

— Я знаю, спасибо, — сказал Кристиан. — Принесите жаркое из гусятины и оставьте нас.

— А месье Леону Лорану? — спросил официант. — Может быть, немного тертого сыра к бульону?

— Месье Лорану не нужно ничего, кроме покоя, — сказал Кристиан.

Погрустневший официант отошел с обиженным видом.

— Не надо его одергивать, Кристиан, — сказала Клер Менетрие, — он из самых добрых побуждений.

— Может быть, — ответил Кристиан, — но почему он перебивает, когда мы разговариваем?

Всем удовольствиям на свете Кристиан предпочитал скромный ужин в Париже, с несколькими верными друзьями, двумя или тремя блестящими рассказчиками, превращавшими вечер в непрерывный поток анекдотов, раздумий, парадоксов. Бесплатная игра ума нравилась ему больше споров о политике или литературе, которые он считал никому не нужными. В этот вечер ему удалось объединить актера Леона Лорана и писательницу Женни, и он много чего ожидал от этих двух виртуозов. В свои семьдесят лет Женни сохраняла остроумие и блеск молодости. Великолепный актер Леон Лоран жадно интересовался жизнью и книгами и был замечательным пародистом.

— О чем мы говорили? — спросила Клер.

— О Гюго, — ответил Лоран, — о Гюго и его гордости. «Меня обвиняют в том, что я гордец, — говорил он, — и это правда. В гордости моя сила…» Он верил в переселение душ и уверял, что в прошлом был Исайей, Эсхилом и Ювеналом. «Я нашел у Ювенала свои стихи, — заявлял он. — Да, это точный перевод моих французских стихов на латынь…» Что в общем-то довольно забавно.

— Конечно, — сказал Кристиан, — но какой гений! Я скажу не: «Увы, Виктор Гюго!», а «Благодарение Господу, Виктор Гюго!..» И он гениален не только как поэт; в «Отверженных» есть замечательные исторические описания.

— И поразительные глупости, — возразил Лоран. — «Iron по-английски значит железо. Не от него ли произошло и слово ирония?» Ведь Гюго, прекрасно знавший латынь, совершенно не знал греческого.

Официант принес жаркое из гусятины и картошку по-сарладски.

— Может быть, хотите еще немного трюфелей, месье Менетрие? Только скажите…

Кристиан отстранил его, потом вернулся к слову «ирония» и спросил Женни, читала ли она новеллы Томаса Харди из сборника «Маленькие иронии жизни».

— Нет, — сказала она, — но я очень люблю Харди. Он обладал жесткостью и мыслил космически. «Тэсс» — это прекрасно… А что он имел в виду под маленькими ирониями жизни?

— Ситуации, в которых последствия какого-то действия оказываются прямо противоположными ожидаемым, в которых ошибки вознаграждаются, а добродетели наказываются, в которых действующие лица придают событиям смысл, которого в них вовсе нет.

— Понятно, — сказала Женни… — История о волосах Елены.

На трех обращенных к ней лицах читался вопрос.

— Как? — спросила она. — Я вам никогда не рассказывала?

— Нет, — сказал Кристиан, — а ведь вы знаете, что я интересуюсь Еленой. Она ведь тоже была гениальной…

— Она была единственной великой французской поэтессой после Марселины, — сказал Лоран. — И куда лучше Марселины… Но что за странная женщина! Я всегда немного побаивался ее…

— Я тоже, — сказал Кристиан. — Она меня не любила. Впрочем, она не любила мужчин. Она любила славу — и любовь в качестве темы для стихов. А больше всего она любила себя.

— Это не совсем так, — сказала Женни. — Она хотела бы любить себя, но у нее это не получалось. И в этом заключалась трагедия. Она нуждалась не в любовниках, а в почитателях. Отсюда и Робер Вальтер, и история о волосах Елены.

— Ну же, — воскликнула Клер, — не томите нас! Расскажите нам историю о волосах Елены.

— Мадам Менетрие, еще немного жаркого? — спросил официант. — Не стесняйтесь…

— Малюсенький кусочек, — со вздохом ответила Клер. — Не проклинайте его, Кристиан… Он уже уходит.

1

— Может быть, вы помните, — продолжала Женни, — как банкир Робер Вальтер настойчиво добивался Елены… Двадцать лет назад об этом говорил весь Париж. Что было между ними? Связь? Очень маловероятно. Тогда Елена, казалось, была влюблена (в той мере, в которой она была способна любить) в нашего друга Клода, а я-то знала, что официальной любовницей Вальтера была довольно известная в то время актриса Лилиан Фонтен, та, что вышла замуж за Люсьена Мунеса. Однако Вальтер гордился, и не без оснований, своей образованностью; он любил поэзию, и ему льстила дружба с Еленой. Все богатые люди скучают, а она обладала невероятным умом. Что же касается Елены, то с какой стати она стала бы отвергать поклонника, который говорил с ней о ней самой именно так, как ей нравилось, который обожествлял ее и который, что самое главное, искренне считал ее лучшей из всех поэтов? Не забудьте, что именно в это время восходила звезда Валери, и его блеск грозил затмить блеск Елены. Она имела слабость страдать от этого и сзывала под свои знамена всех верных людей. А Вальтер владел многими печатными изданиями. Он мог позаботиться о славе своей подруги и знал, как это сделать. Добавьте к этому, что он часто устраивал блестящие приемы; в его доме она встречалась со всем литературным и политическим бомондом; наконец, он был для нее отличным консультантом по финансовым вопросам… За пределами своего банка он неохотно распространялся на эту тему, и я всегда замечала, что ему приятнее поговорить о Расине, чем о «Ройал Датч», но в проблемах «Ройал Датч» он разбирался лучше, чем в Расине. Благодаря незаметным подсказкам Вальтера Елена получала большие деньги на бирже, что позволяло ей, как вы знаете, вести шикарную и беззаботную жизнь.

— Но у Елены имелись средства, — сказал Кристиан. — Она ведь родом из Румынии, из семьи, где было несколько поколений финансистов, не так ли? В ее карпатских владениях нефть, кажется, текла рекой?

— Румынский лев, — ответила Женни, — уже давно ничего не стоил; о нефтяных скважинах в то время только мечтали; а сборники стихов, даже самых прекрасных, совершенно не расходились. Прошли те времена, когда Байрону хватало одной песни из «Чайльд Гарольда», чтобы расплатиться по всем долгам. Короче говоря, советы Робера Вальтера только приветствовались, что позволяло ему деликатным образом, незаметно снабжать свою подругу деньгами. Вообще это было очень типично для Робера — при всей его щедрости (уж мне-то известно, что он делал для старых писателей, впавших в нужду) мысль о том, чтобы смешивать денежные вопросы с дружбой или любовью, приводила его в ужас. Он хотел быть уверенным в том, что его ценят за ум и сердце, и, в общем, это тщеславное стремление было вполне оправдано, так как он обладал и тем, и другим. Кристиан, вы наверняка помните, что он ежедневно приезжал на улицу Спонтини. Он оставался там с шести до семи, в час, который Елена отводила отдыху для поддержания своей красоты. Она лежала на черном диване, закрыв глаза, а Робер читал ей вслух. Время от времени какая-то фраза приводила Елену в восторг; она резко садилась, словно подброшенная невидимой пружиной, и пускалась в очередной по-шекспировски шутовской монолог, на которые она была большая мастерица. Робер жадно внимал ей; он был человеком очень умным, но совершенно не умел выражать свои мысли, и эти волшебные способности его просто очаровывали. Он оставался у Елены до тех пор, пока она не начинала одеваться к ужину. Она с видимым участием давала ему советы относительно его личной жизни, но в глубине души была уверена, что он любит ее.

— Что совершенно не соответствовало действительности, — сказала Клер.

— Я не согласна с вами, Клер… Во всяком случае, это зависит от того, что вы понимаете под словом «любить». Робер не хотел Елену. Он часто говорил со мной о ее андрогинном теле, и в его словах чувствовалось отвращение. Если не считать ее стихов, больше всего в ней ему нравились длинные черные волосы, заплетенные в косы и уложенные вокруг маленькой головки. Иногда она распускала их для него, и однажды я видела, как Робер с благоговением зарывался в них лицом… Когда он приходил или уходил, Елена целовала его в обе щеки, но вы же знаете, что она проделывала это со всеми близкими людьми, будь то мужчины или женщины, и что ее поцелуи не означали ничего, кроме крепкой дружбы. Заметьте, что она могла бы полюбить Робера. Он был хорош собой, прекрасно одевался; у него был красивый, хотя немного жеманный, голос; его отношение к женщинам отличалось галантностью, все реже встречающейся в наше время. Да, несомненно, Елена могла бы без отвращения и опасения быть осмеянной стать его любовницей, но он этого не хотел… Он был очень чувственным и знал (а в Париже сведения такого рода о женщине, имевшей хоть какие-то связи, расходятся быстро), что она станет для него неловкой и холодной любовницей. К тому же у него была Лилиан, которая, не обладая гениальностью Елены, была куда больше способна на любовь.

— На продажную любовь, — сказал Лоран.

— Нет! — возразила Женни. — Я имела возможность наблюдать за этой парой вблизи. Лилиан действительно любила Робера, без всякой денежной заинтересованности, к тому же по причинам, о которых я уже упоминала, денег он ей давал очень мало. Просто существовал Мунес, все знающий и серьезный муж, уже давно живший отдельно от Лилиан, Мунес, который соглашался быть обманутым, но хотел получить от этого выгоду. Вы помните Мунеса, Кристиан?

— Конечно… Высокий, томный парень, еще не вошедший в пору зрелости, с крашеными волосами… он напоминал торговца коврами… Он руководил каким-то авангардным театром.

— Театром, в котором играла Лилиан, и вот тут-то все и завязывалось в сложный узел. Люсьен Мунес дорожил своим театром; театр приносил ему убытки, и он постоянно нуждался в спонсорах, а Лилиан нуждалась в Мунесе, чтобы получать роли, которые хотела сыграть.

— Лилиан была очень талантлива, — сказал Лоран.

— Очень, но вы не хуже меня знаете, что если ты талантлива и к тому же жена директора, это служит двойной гарантией… Я часто виделась с этой парой и слышала их разговоры, порой весьма любопытные. Мунес цинично говорил Лилиан: «Все это чудно, моя дорогая, но твой друг Вальтер обещал мне миллион, а деньги все не приходят…» В то время миллион еще мог сыграть ощутимую роль в бюджете театра. Лилиан брала меня в свидетели: «Ну, Женни, что я могу сделать? Я двадцать раз говорила Роберу, что моему мужу не помешал бы меценат; он делает вид, что не слышит, и я прекрасно понимаю почему… Он хочет, чтобы его любили ради него самого… И, что самое интересное, он этого заслуживает…» Люсьен пожимал плечами: «Но он же не думает, что я буду любить его ради него самого… Послушай, Лилиан, малышка: до сих пор я все терпел, и все понимал, и на все соглашался, и все… Но с меня довольно… Я попросил моего адвоката составить контракт — вот он, в нем оговариваются условия взносов Вальтера… Поручаю тебе его… Или твой Робер подписывает его в течение недели, или ему придется расстаться с тобой… Поняла?..» Лилиан хотела набить себе цену: «Это зависит от меня». Люсьен усмехнулся: «Нет, красавица моя, это зависит от меня… Потому что если я тебя выставлю, твой Робер на тебе не женится, не будет давать тебе роли и даже не подберет тебя… Он слишком дорожит своей жалкой жизнью светского холостяка; у него есть его возлюбленная поэтесса…» «Они только друзья», — сказала Лилиан. «О да! Так говорят… А тобой он гордится, пока ты актриса на первых ролях… А если тебе придется бегать за ангажементами, он будет гордиться?» И все это было правдой, и Лилиан это знала. Она взяла контракт, протянутый мужем, сделала вид, что пробежала его глазами, сложила и сунула в сумочку.

— И уговорила Вальтера подписать его?

— Не спешите; вы хотите узнать все сразу, Клер! Дайте мне насладиться подробностями этого рассказа… В следующую субботу (я прекрасно помню, что дело происходило в субботу, и вы поймете, что эта деталь очень важна) я обедала с Мунесами, и мне показалось, что Люсьен полностью успокоился. «Лилиан славная девочка, — сказал он мне, — в понедельник контракт будет подписан…» Выйдя из-за стола, я сумела остаться наедине с Лилиан. «Было очень трудно?» — спросила я. «Довольно трудно… — ответила она, — бедный Робер никак не хотел понять… Во-первых, потому что он не может быть таким циничным, как Люсьен… И потом, он гордый, и он отказывался уступить. Но я разыграла перед ним такую сцену… О! Лучшая роль в моей жизни… Я описала ему мой брак, черствость Люсьена, все лишения, которые мне приходится терпеть… Я растолковала ему, что он, Робер, эгоистичен, что он требует всего от меня, а сам не может пойти ради меня на малейшую жертву… Я сказала ему, что люблю его, что было правдой, что единственное, чего я хотела бы, это уехать и жить с ним, что было в не меньшей мере правдой, но что, коль скоро он этого не желает, я буду вынуждена терпеть Люсьена и существовать с ним… В конце концов я сломала его сопротивление».

— А почему Вальтер не подписал сразу?

— Потому что он тоже хотел показать контракт специалистам и точно понять, какие обязательства он на себя берет… Это совершенно нормально.

— Я так и вижу Фонтен в этой сцене, — сказал Лоран, — она, наверное, была великолепна. Я играл с ней в «Свадебном марше»; она доводила меня до слез.

— В тот день она довела до слез Робера Вальтера, но на следующий день плакать пришлось уже ей самой… Как я уже сказала, назавтра было воскресенье. Робера пригласили на выходные к Тианжам в их поместье под Рамбуйе, где была прекрасная охота. Там он стал жертвой самого банального и самого ужасного несчастного случая. Он хотел перепрыгнуть через небольшую канаву с ружьем в руке и упал. Ружье выстрелило, пуля попала Вальтеру в живот.

— Это действительно был несчастный случай?

— Никто в этом не сомневался… Вы думаете о закамуфлированном самоубийстве? Да с чего бы этот счастливый человек решил убить себя?.. Нет, это был глупейший несчастный случай, внезапный, непоправимый… Умирающего Вальтера перенесли в замок. Он кричал от боли, а между криками настойчиво твердил: «Нотариус, мне нужен нотариус…» Тианж позвонил нотариусу в Рамбуйе, но тот уехал в Париж, контора была закрыта. Врач, поняв, что жить Вальтеру осталось несколько минут, спросил его: «Вы хотите составить завещание?» «Да, — ответил Вальтер, — я хочу завещать все мое состояние…» Имени никто не расслышал. Он впал в кому и на следующий день умер.

— И вы думаете, он хотел сделать своей наследницей Лилиан, чтобы освободить ее?

— Я уверена в этом, Клер. Она тронула его, она заставила его испытать угрызения совести; близких родственников у него не было; такой поступок был совершенно естественным. Но Елена, жившая в другом мире, практически не знавшая о существовании Лилиан и совершенно не подозревавшая об отношениях с ней Вальтера, думала по-другому. По ее мнению, последняя фраза Робера не могла закончиться иначе, нежели: «Я завещаю все мое состояние Елене…» Она была потрясена. В тот же вечер она написала поэму «На смерть друга». Потом, распустив длинные волосы, которые так нравились ему, она, рыдая, отрезала их.

Через два дня она пришла на похороны, голова ее была покрыта черной траурной вуалью. Присутствовавшая там чета Мунесов с удивлением наблюдала за ней. Проходя перед могилой, Елена романтическим жестом бросила на гроб свои косы, и они, падая, развернулись на крышке. «Бедный мальчик, — сказала она мне, выходя с кладбища и опираясь на мою руку, — бедный мальчик! Я всегда знала, что он любит меня; он так и не набрался храбрости сказать мне об этом, а я не набралась храбрости поощрить его в этом признании. Я должна была по крайней мере принести эту жертву его тени…» Вот такая история о волосах Елены.

2

— Они отросли заново, — сказала Клер.

— Конечно, — ответила Женни, — и теперь ее новая шевелюра воссоединилась под землей с останками того, кто якобы любил ее. По сути дела, жизнь — это очень простая штука, при всей своей иронии.

— Очень простая и очень жесткая, — сказал Кристиан. — Папаша Гюго не ошибся. Слово «ирония» происходит от железа.

— Месье Менетрие, — сказал официант, — что бы вы хотели на десерт? Суфле? Профитроли? Блинчики с ликером? Заказывайте, что угодно.

— Мне фрукты, — сказала Женни.

— Клубнику со сливками? — спросил Кристиан.

— Клубнику без сливок, — сказал Лоран. — Мне надо следить за фигурой.

— Холодные фрукты, — сказала Клер. — С мороженым… ванильным или клубничным.

— Как вам угодно, мадам, — сказал официант. — Я к вашим услугам.

— Всем клубнику с сахаром, — сказал Кристиан. — Вы свободны.

— Что до меня, — сказала Клер, — недавно я узнала историю, которую, как мне кажется, тоже можно назвать маленькой иронией парижской жизни. Женни, вы ведь были вчера в Музее современного искусства на открытии выставки коллекции Комароффа?

— Да, я видела вас издали, но не смогла подойти. Там была такая толпа. Но что за чудо! Боннар, Сера, Матисс и еще десяток художников, и все представлены лучше, чем в самых роскошных американских коллекциях. Маленькая картина Сислея — это лучшее, что я видела. Я понятия не имела, каким сокровищем владел этот Комарофф. А кто он такой? Русский? Англичанин? Судя по каталогу, он имеет английский титул: сэр Айвэн Комарофф.

— Русский по происхождению, британский подданный, — ответил Кристиан. — Он медный король.

— И каким же чудом медному королю посчастливилось выбрать одни из лучших французских картин? Он что, принес с собой из России врожденное чутье на хорошую живопись?

— Теперь моя очередь сказать вам: «Потерпите, Женни…» И прежде всего: довелось ли вам когда-нибудь видеть леди Комарофф?

— Нет… А почему вы спрашиваете в прошедшем времени?.. Она умерла?

— Три года назад… Мы с Кристианом были с ней знакомы. Она была американкой, из Балтимора, очень красивой, и она испытывала к Франции, в особенности к Парижу, страстное восхищение, понятное немногим французам. Мы любим Париж и чувствуем себя по-настоящему счастливыми только во Франции, но это естественно: Франция — наша страна, здесь мы среди своих, а красота Парижа — это красота, в духе которой мы воспитаны. Но представьте себе иностранок, которые с самого детства мечтали увидеть Париж. Они так хорошо изучили его карту, что, впервые приехав в город, чувствуют себя как дома и ни у кого не спрашивают дорогу. Наши памятники настолько знакомы им, что у них даже не создается впечатления, что они открывают их для себя. Однако свет, атмосфера, радость жизни, дух превосходят все их представления. Париж становится для них своего рода волшебным снадобьем, одним из тех, от которых становится так хорошо, что, попробовав их однажды, человек уже не в силах от них отказаться.

— Верно, — сказал Лоран. — Однажды моей соседкой за столом оказалась чилийка, и вот что она мне рассказала: «У нас в Сантьяго ставни всегда были закрыты; мы даже днем жили при электрическом освещении. Мама требовала этого, а я не понимала почему. И она объяснила мне, что когда папа работал секретарем посольства в Париже, они жили в квартире, откуда можно было видеть Триумфальную арку и Елисейские поля. „Я так любила этот вид, — сказала мама, — что любой другой для меня просто непереносим. Вот почему я буду жить, не выглядывая на улицу, до тех пор, пока мы все не сможем вернуться в Париж“».

— Эта чилийка зашла слишком далеко, — сказала Клер, — но в мире есть тысячи женщин, которые задыхаются, если лишить их этого кислорода. Так обстояло дело и с леди Комарофф. В начале своей жизни она была бедной американочкой, дочкой баптистского священника из Мэриленда, и редкостной красавицей. Отец, ценой больших жертв, сумел отправить ее в колледж, где она изучала литературу и искусство. Она писала стихи и рисовала, довольно плохо, но мечтала прославиться — эта слабость губит многие американские таланты. В колледже, где она училась, была прекрасная традиция отправлять студенток третьего курса в Париж. Для нее эта поездка стала откровением. Она внезапно открыла для себя Красоту.

— А ее саму открыл Комарофф.

— Терпение, Кристиан! Вы портите мне весь эффект… До замужества малютка Зельда (да, ее звали Зельда, как жену Скотта Фицджеральда) наслаждалась жизнью в Париже. Она жила во французской семье, сын хозяев за ней ухаживал.

— Без успеха?

— С небольшим успехом… Кино по вечерам и ничего не значащие поцелуи… Она пыталась писать портреты и благодаря своим хозяевам, которые знали Хольманов, получила заказ на портрет Денизы. Наша подруга Дениза в душе так и осталась студенткой; она радовалась любой возможности сблизиться с безденежной молодежью. Она подружилась с Зельдой, стала одалживать ей платья и приглашать к себе. Именно там Комарофф, имевший какие-то дела с Хольманом, Комарофф, уже очень богатый, но еще не медный король, и увидел эту восхитительную девушку. Он был на тридцать лет старше ее; он уже два года вдовел; это была классическая любовь с первого взгляда. Она над ним смеялась, обращалась с ним весьма грубо; это притягивало его еще больше. Он ухаживал за ней всю зиму, а потом сделал ей предложение. Она посоветовалась с Денизой Хольман, которая всячески отговаривала ее. «Посмотрите на меня, — говорила она. — Когда мы с Эдмоном поженились, я относилась к нему куда нежнее, чем вы к Комароффу, но между нами стояло это проклятое богатство, и наш союз обернулся неудачей; говорю вам это потому, что все кругом это знают… О! Мы постарались склеить по кусочкам наше счастье, и это сохранится до смерти… Однако я все же думаю, что вы хотите лучшего…» Однако Зельда любила успех, уют, безопасность. Комарофф давал ей все это, и он был настойчив; она уступила. Для нее это стало началом невероятного восхождения. Через десять лет она владела замком в Англии, вторым замком в Солони, особняком на улице Варен, виллой в Антибе, яхтой, самолетом; она стала леди Комарофф, одной из трех самых элегантных женщин мира, и она смертельно скучала.

— Почему? Он не любил ее?

— Нет, что вы! Он никогда не любил других женщин, но у него совершенно не было времени заниматься ею… к тому же он сам был невыносимо скучным… Один из тех мужчин, которые оживляются только в разговоре о прибыльности того или иного предприятия, о рентабельности ценных бумаг, или о производительности того или иного завода. И, поскольку все его друзья были похожи на него, бедная Зельда долго и напрасно искала своего Утешителя.

— Она искала его сознательно?

— Не думаю, что она говорила себе: «Я ищу любовника», но она думала: «Я ищу друга». После многочисленных путешествий она не утратила огромную любовь к Франции, к французскому искусству, к прелести Парижа. Муж старался окружить ее красивыми вещами, но ему не хватало вкуса… Короче, она стала одной из тех избалованных, всем недовольных женщин, которые полдня проводят в постели, жалуясь на мигрень, и она уже была на пути к сумасшедшему дому, когда случай вдруг послал ей спутника, в котором так нуждалось ее сердце. Им стал молодой хранитель провинциального музея, некто Берже-Коро (он был в родстве с художником по материнской линии). Он быстро приобрел блестящую репутацию в мире искусства благодаря тому, что возродил к жизни и прославил доселе неизвестную картинную галерею. Располагая очень скромными средствами, опираясь только на интуицию, на своего рода прозрение, он собрал в своей галерее лучших художников молодого поколения. Дениза и другие любители живописи говорили леди Комарофф: «Уж если вы едете на юг, сверните с дороги и посетите музей в Аннеси… Это невероятно…» Итак, Зельда выбрала Аннеси в качестве промежуточного пункта своей поездки, и Берже-Коро представил ей муниципальное собрание живописи. Он был эстетом, выглядел старше своих лет из-за длинных каштановых усов (что очень понравилось Зельде) и, обладая весьма современным вкусом, не отрицал никаких традиций. «Никогда не следует забывать, — говорил он, — что Ренуар и Дега почитали мэтров даже в те времена, когда их самих считали революционерами…» Если бы Зельда услышала это от другого человека и лет на десять раньше, она бы горячо проспорила с ним всю ночь, но спокойный авторитет Берже-Коро, не скрывавшего учтивого презрения к эстетическим взглядам профанов, сразу же покорил леди Комарофф. К великому удивлению сэра Айвэна, находившегося в то время в Боливии, она провела в Аннеси две недели. Она сняла апартаменты в единственном хорошем отеле города и принялась изучать окрестности под руководством молодого хранителя. В этой местности были горы, леса и бурные реки; там находили сюжеты для своих картин Курбе и Сезанн. Зельда горела желанием учиться, а Берже-Коро — учить.

— Видимо, он научил ее многим вещам.

— Это ваши слова, Женни, и эти вещи, безусловно, ей понравились, потому что, уехав, она поняла, что не может обходиться без него. Однако двумя неделями раньше она сообщила, что едет в Антиб, и теперь ей следовало отправиться туда. В конце концов она решилась поехать, но, как только сэр Айвэн вернулся из Латинской Америки, она попросила его пригласить Берже-Коро присоединиться к ним на Ривьере. Она сумела найти нужные аргументы: «Мы уже десять лет покупаем картины и делаем ошибки. Несмотря на помощь самых известных торговцев, а может быть, именно из-за их помощи, мы напрасно тратим миллионы, чтобы создать галерею, которая на самом деле не интересна ни нам, ни кому бы то ни было, потому что в ней нет изюминки… Да, конечно, у нас, как положено, есть Рембрандт, Рубенс, Греко, два Гойи, но это плохонький Рембрандт, заурядный Рубенс, а картины Гойи написаны им в старости, в Бордо… Таким образом, нам никогда не удастся сделать что-то похожее на галереи Ричарда Уоллеса, Меллона, Фрика, Камондо… И вот нашелся человек, который, потратив сотую, тысячную часть того, что мы выкинули на наши унылые картины, создал музей, посмотреть который приезжают со всех концов света… Когда я там была, я видела куратора музея из Провиденса, штат Род-Айленд, и хранителя музея из Осло… Почему? Да потому, ту dear, что этот человек обладает тем, чего нет ни у вас, ни у меня: знанием».

— Постойте-ка… Я знал этого Берже-Коро, — сказал Леон Лоран. — Он переехал в Париж… Именно он, году примерно в тысяча девятьсот тридцать пятом, показывал мне коллекцию Комароффа.

— Совершенно естественно, — сказала Клер. — Ведь он ее создал. И вот как это произошло. Сэр Айвэн, будучи мужем, который стремится доставить удовольствие жене, пригласил Берже-Коро в Антиб, а будучи просто мужем, быстро проникся к молодому искусствоведу горячей симпатией… У Берже-Коро было два главных козыря, чтобы понравиться Комароффу: когда речь шла о живописи, он обеспечивал ему компетентную оценку и консультации, когда же речь шла о семейной жизни, он обеспечивал ему покой. С его приездом прекратились все приступы слез, все мигрени, все жалобы. Зельда стала нежной и рассудительной. Вечером, накануне отъезда гостя, она сказала мужу: «Вот о чем я подумала, Айвэн… Уж коль скоро вы твердо намерены собрать коллекцию картин в Мотт-Бевроне, почему бы не поручить этому мальчику заняться ею?.. Вы сказали, что он вам понравился… Мы никогда не найдем никого более знающего… Он очень скромен в своих требованиях. В Аннеси мне рассказывали, сколько он получает… Меньше трех тысяч долларов в год, к тому же мы могли бы поселить его в замке… Сделайте это, Айвэн, и вы увидите, что через десять лет о коллекции Комароффа будут говорить не меньше, чем о коллекции Грульта».

— Итак, — сказала Женни, — мы обязаны этим великолепным собранием желанию леди Комарофф поселить своего любовника под семейным кровом, причем так, чтобы муж не мог ничего возразить?

— Более того, — ответила Клер, — сделать так, чтобы сам муж поселил его туда, да еще и платил ему… Впрочем, надо признать, что Берже-Коро честно отрабатывал свое содержание. Он привязался к этой коллекции, как некогда к своему провинциальному музею; собранная им коллекция постимпрессионистов не уступала по ценности коллекции импрессионистов музея Же-де-Пом. Ему, другу Матисса, Вуйяра, Марке, Фриша, было куда проще вести переговоры и покупать, чем бедному сэру Айвэну.

— А роман? — спросила Женни. — Что стало с их романом? Это ведь очень важно, Клер!

— Роман оказался успешным. Единственным недостатком Берже-Коро было огромное самодовольство; Зельда верила ему, как богу, и поэтому жизнь с ней его совершенно удовлетворяла. Представляете, какое опьянение должен чувствовать молодой человек, помешанный на живописи, если в его распоряжении оказываются практически безграничные средства для покупки любимых им полотен, для создания музея — свободно, без враждебно настроенного руководства, без вмешательства некомпетентных муниципальных властей, и при этом он может жить в настоящем «доме чудес», с очаровательной женщиной, которая ласкает и боготворит его… Никогда еще ни один мужчина не был настолько счастлив, но он, бесспорно, заслуживал это счастье, потому что Зельда до самой смерти неизменно восхищалась им.

— Что с ним стало? — спросил Лоран.

— Ну что! Вы знаете, что Зельда умерла от рака три года назад… Любовник пережил ее не надолго. Горе ли сыграло свою роль, или случай, я не знаю, но в следующую зиму он подхватил какой-то мерзкий грипп, у него случился сердечный приступ, и он внезапно умер… Сэр Айвэн, оставшись один на один со своей великолепной коллекцией, не захотел хранить ее. Он долго думал, кому подарить ее — Франции или Англии. Но у этого человека, имевшего все, сохранилась одна слабость и одно желание: он любит почести. Один разумный министр, помнивший историю с коллекцией Уоллеса (потерянной для Франции из-за какой-то несчастной ленточки), сообразил предложить ему желанную награду. Вот так и состоялась вчерашняя красивая церемония, в ходе которой сэр Айвэн, как вы все видели, стоя среди своих картин, получил орден и все мыслимые похвалы от министра национального образования в высочайшем присутствии Президента Республики.

— И все это, — сказал Кристиан, — лишь потому, что в течение десяти лет любовником его жены был хороший искусствовед с галльскими усами…

— Месье Менетрие, — сказал официант, — может быть, немного ликера к клубнике?

3

Уже несколько минут Леон Лоран сидел с рассеянным выражением лица, обычным для людей, которые, слушая чей-то рассказ, уже обдумывают, что расскажут сами. Женни, отлично исполнявшая роль дирижера в любом разговоре, заметила это и выжидала момент, чтобы дать знак новому инструменту подхватить тему.

— Ваша очередь, Лоран, — сказала она. — Вам в вашем театре наверняка довелось наблюдать не одну иронию жизни.

— Если позволите, — ответил он, — я расскажу вам историю, не имеющую отношения к миру театра. Я узнал ее от одного известного адвоката, с которым консультировался по поводу фильма из жизни полицейских…

— Да, правда, — сказала Клер, — вы, Лоран, судя по всему, обожаете играть детективов. Можно узнать почему?

— Дорогая моя, — сказал Лоран, — человека моего возраста роль детектива пьянит так же, как роль Дон Жуана — молодого актера… Всезнающий детектив чувствует себя всемогущим.

— И вы, по доверенности, наслаждаетесь победами ваших персонажей?

— Конечно, — ответил Лоран, — актер, как и писатель, «вознаграждает себя, как может, за несправедливость судьбы». Лилиан Фонтен, о которой вы только что говорили, утверждает, что она может безупречно сыграть любовную сцену, только если сама не влюблена… Но сегодня вечером я не буду снова рассказывать вам о парадоксах актерской профессии. Время идет; метрдотель уже кружит вокруг нас с видом, который ясно свидетельствует о желании нас выгнать, а я хочу рассказать вам историю о гангстерах.

— Чудесно! — воскликнула Женни. — Обожаю истории про гангстеров.

— Итак, от своего адвоката я узнал, — сказал Лоран, — что в Париже уже три года были два известных главаря банд, которые друг друга терпеть не могли. Один из них, Марио Бешеный, родом с юга, был настоящим сорвиголовой, великолепным организатором ограблений банков, но при этом отличался крайней неосмотрительностью и не раздумывая хватался за пистолет. Ему приписывали большое число краж, несколько убийств, и полиция никак не могла напасть на его след. Второй, Сальведр по кличке Профессор, был своего рода королем в корпорации угонщиков. Он довел это прекрасное ремесло до такого уровня, что практически поставил дело на конвейер, при этом на него работало много бригад, а сам он никогда не засвечивался. Его роль состояла в том, чтобы распределить город на участки между своими подчиненными, организовать сбор машин, их быструю перекраску и продажу. Он считался достойным и образованным человеком (отсюда и кличка «Профессор»); впрочем, он на самом деле имел степень бакалавра по филологии и, как говорил мой адвокат, который хорошо с ним знаком, общаться с ним было очень приятно. Он вращался в таких кругах парижского общества, где никто не догадывался ни о том, кто он такой, ни о его преступных занятиях. Его дочь. Марсель Сальведр, окончившая одну из лучших светских школ Парижа, сочеталась законным браком с человеком, которого я хорошо знаю и который занимается делом, достойным уважения. У Сальведра была любовница, миниатюрная, очень красивая женщина, англичанка, Мэриан Карстейр, которой, несмотря на бурную молодость, удалось сохранить тонкое и нежное лицо ангела с картины Рейнолдса. Сальведр ее обожал. Он вообще был сентиментален и, кстати, никогда не проявлял жестокость при занятии своим основным делом. Он хотел, чтобы его люди работали без оружия, и советовал им отправляться только на верные дела, где не потребуется стрелять. Итак, хотя Правосудию было прекрасно известно, что он держал в своих руках все нити целой воровской сети, никому и никогда не удавалось найти против него никаких очевидных улик. За ним следили, но увидеть его можно было не в подозрительных кафе, а за ужином в «Ритце» или у Ларю в безупречной компании.

— Великолепный персонаж для Конан Дойла, — заметил Кристиан.

— Великолепный персонаж для меня, — сказал Лоран. — Я хотел бы сыграть такого человека.

— Кроме всего прочего, из желания почувствовать себя всемогущим, — сказала Женни.

— Вот именно, — ответил Лоран. — Однако этот человек, отлично владевший собой, начал проявлять признаки нетерпения, когда Марио Бешеный и его банда вдруг стали вторгаться в сферу его деятельности. Нельзя сказать, что между этими людьми существовал какой-то, в буквальном смысле этого слова, договор о разграничении зон влияния, но до определенного времени их связывало молчаливое и сердечное соглашение… Марио и его друзья оставили за собой домашние кражи; Сальведр властвовал над улицей и над огромным парком машин, припаркованных вдоль парижских тротуаров. И внезапно, без предупреждения, в прошлом мае люди Марио начали угонять автомобили с передним приводом. Вначале Сальведр, как человек разумный и снисходительный, подумал, что им нужно сколько-то машин для работы, и закрыл на это глаза. Но скоро операции приняли такой размах, что у него не оставалось никаких сомнений в заранее обдуманном намерении перебежать ему дорогу. Под напором жалоб со стороны своих людей Сальведр решил встретиться с Марио, хотя и испытывал отвращение при мысли о необходимости вести дела с бандитом такого сорта. Конечно, свидание не могло состояться в публичном месте. Было решено, что два великих человека встретятся в небольшой квартирке Мэриан Карстейр, в Нейи.

— Но разве за ними обоими не следили?

— Следили, но они наловчились уходить от слежки… Итак, они встретились и поговорили без помех. Марио представил свои объяснения, весьма неправдоподобные, и пообещал передать своим людям суровые указания. Спокойные манеры и сдержанная речь Сальведра произвели большое впечатление на Марио, но его раздражало, что собеседник смотрел на него свысока. Кроме того, его очаровала Мэриан Карстейр. В тот вечер она надела сильно декольтированное домашнее платье, позволявшее увидеть ее безупречную грудь; она кокетничала с Марио, потому что он был моложе и красивее Сальведра. А может быть, и потому, что от него исходил некий запах крови, не присущий Сальведру.

— Мы возвращаемся к старику Гюго, — сказала Женни.

Красотки любят смельчаков. Под мрачным взором

Мерзавца в буйволовой шапке станут хором

Они вздыхать и нежно трепетать…

— Я знаю, — сказал Кристиан. — Это заканчивается так:

И с наслаждением постель свою откроют

Для тех, кто сеет смерть и кто могилы роет.

— Как бы то ни было, этой голубке захотелось открыть свою постель для бандита с черной шевелюрой. Марио и Мэрион стали встречаться, и вскоре Сальведр узнал от одного из своих людей, что в те вечера, когда он сам уезжал в Лион или в Марсель, где недавно открыл свои «филиалы», мисс Карстейр принимала его соперника. Можно испытывать какой угодно ужас перед кровопролитием, но существуют оскорбления, которые перенести невозможно. Банда Марио, вопреки всем обязательствам, продолжала пастись на землях Сальведра; к тому же Марио украл у него нежно любимую женщину; с этим следовало покончить. Однажды вечером, сообщив граду и миру о своем отъезде в Лион, Сальведр взял браунинг и отправился прямиком в квартиру Мэриан Карстейр. Она жила на пятом этаже дома рядом с мостом Нейи. Конечно, у него был ключ; он застал свою любовницу и своего соперника в постели, обнаженными. Без малейших колебаний (а с таким человеком, как Марио, любое колебание оказалось бы смертельным), он убил мужчину выстрелом в лоб. Он мог бы убить и Мэрион, которая вскочила с кровати и валялась у него в ногах, так что ее белокурые волосы рассыпались по ковру; но его трогала красота этой девушки, он любил ее, и поэтому он удовольствовался тем, что спокойно отстранил ее, потом положил револьвер в карман и вышел.

— Прекрасная сцена, — сказала Женни. — Готовый фильм.

— Подождите! Пока Сальведр спускался по лестнице с пятого этажа, у него, человека методичного, было время подумать. Он, ненавидевший кровавые преступления, только что влип в отвратительную ситуацию. Французские судьи легко простят убийство соперника, если речь идет об убийстве из ревности; но он убил главаря банды, своего конкурента, и при этом оставил в живых их общую любовницу. Обвинение вполне может заупрямиться и доказывать, что причиной преступления стала вовсе не ревность, а война между двумя бандами. Может быть, его даже заподозрят в том, что он воспользовался Мэрион, чтобы завлечь другого бандита в ловушку. Все это представлялось очень несимпатичным. Дойдя до первого этажа, он надолго задумался. Потом снова поднялся, останавливаясь на каждой площадке и вздыхая, как глубоко несчастный человек. Он снова вошел в квартиру и увидел Мэрион, стоявшую на коленях перед трупом с дыркой во лбу. Она посмотрела на него с болью и недоумением. Он не произнес ни слова, вытащил из кармана свой браунинг и убил ее одним выстрелом под левую грудь.

Вокруг столика, за которым сидели четверо друзей, стали гасить свет. Тем самым метрдотель деликатно давал понять, что ему уже хочется уйти домой.

— Я почти закончил, — сказал Лоран. — После этого Сальведр сразу же отправился к своему адвокату, с которым я дружу и от которого узнал эту историю. Он хладнокровно, как всегда сдержанно, рассказал ему о том, что сделал. «Вы понимаете меня, мэтр? — спросил он. — Я в ужасе от того, что пришлось убить ее. Бедная девочка! Она ничего такого страшного не сделала и, во всяком случае, не заслуживала смерти, но вы же понимаете мое положение… Если б я ее пощадил, не было бы речи об убийстве на почве ревности; а убив ее вместе с ее сообщником, я, как мне представляется, облегчил вам задачу. Я прав?» «Без всякого сомнения, — ответил адвокат. — Если говорить только о морали и милосердии, вы виновны вдвойне. Но отстоять вас в суде по обвинению в первом убийстве было бы невозможно, тогда как благодаря второму вы, без сомнения, будете оправданы».

— Плоды лестничных раздумий, — сказал Кристиан.

Погасла последняя люстра, и над столиком остались включенными только два настенных светильника. Кристиан попросил счет.

— Не спешите, месье Менетрие, — сказал официант. — Никто вас не торопит.

Тела и души

© Перевод. Е. Богатыренко, 2011

— Нет, я считаю, что у вас, англичанок, нет того вкуса к переживаниям… как у наших француженок.

— И по какому же праву вы так говорите? Что вы об этом знаете?

— А почему я не могу знать? Вы относитесь к любви как к своего рода спорту. Сильные страсти нагоняют на вас тоску и кажутся чем-то неприличным.

— Как-то странно вы описываете страну Шекспира! Если что-то и кажется нам неприличным, так это не испытывать страсть, а выставлять ее напоказ. Мы народ более скрытный, это правда. Но я уверена, что у нас можно найти куда больше настоящих любовных драм, чем у вас. Некоторые из наших женщин, которых вы считаете ледышками, готовы на все. И они делают все, только не говорят об этом. Вы знали герцогиню Стаффордскую? Я имею в виду старшую, Сибил.

— В молодости она несколько раз приглашала меня в Уорфилд… Но это было еще до Первой мировой войны. Она ведь умерла где-то в 1920 году?

— Она умерла позже, но она ни с кем не встречалась. И какой вы ее помните?

— У нее было настолько правильное лицо, что оно просто не могло состариться. Она была похожа на птичку, она умела вести фривольные и доверительные беседы. И она великолепно управляла своим огромным домом. Выходные в Уорфилде напоминали хорошо поставленный спектакль, а ведь каждую субботу замок заполняло огромное число гостей. Герцог меня забавлял. Он был настолько уверен в себе, так естественно воспринимал свое высокое положение, настолько не считался с мнением света, что в результате вел себя чрезвычайно просто. Он одевался, как его фермеры, с той лишь разницей, что его одежда была более поношенной, часто даже дырявой. Он говорил мало и очень плохо, заикался и растягивал слова. Однако он пользовался таким авторитетом, что от одного слова, сказанного им в палате лордов, зависела позиция его партии… Мне нравятся такие люди-горы.

— Это все правильно, но я говорю о герцогине.

— Птичка свила гнездо в расщелине горы.

— Не верьте этому. У Сибил было множество любовников, конечно, тайных, что подразумевает, что об этом знал весь Лондон, но ни она, ни герцог не допустили бы никаких разговоров на эту тему. Любовников жены приглашали в Уорфилд с одобрения герцога. Это гарантировало его спокойствие. К тому же большинство из них принадлежали к его партии. Именно в Уорфилде, среди нежных женских плеч и блеска хрусталя, творились великие дела. Все эти люди были хорошо известны в Итоне или Хэрроу, в Оксфорде или Кембридже. Британская политика того времени делалась в основном во время уик-эндов, а связи жен облегчали сближение мужьям.

— Позволю себе заметить, что вы льете воду на мою мельницу. Я не вижу особых страстей в этом благопристойном цинизме.

— Не спешите. Моя история еще не началась. Страсть появилась, когда примерно в 1890 году человек по имени Харольд Уикс, на пять лет моложе герцогини, внезапно обратил эту даму, до того времени весьма непостоянную, в самую строгую верность.

— Харольд Уикс? Я этого не знал.

— Но вы о нем слышали?

— Неоднократно… Его называли очень талантливым политиком и, как это любят говорить в Англии, будущим премьер-министром.

— А он и был будущим премьер-министром.

— Но он им так и не стал.

— Нет, и сейчас вы поймете почему… Казалось, что Харольд, словно сказочный принц, получил при рождении все дары фей. Черты его лица, обрамленного светлыми, рыжеватыми волосами, были такими же совершенными, как у Байрона; но в выражении этого лица не было ни мрачности, ни романтизма. В нем угадывался ум, а также то воздушное изящество, каким был наделен Шелли, а позже Руперт Брук. Еще в Оксфорде его друзья понимали, что его ждет блестящая карьера. В двадцать пять лет партия нашла ему избирательный округ. Красота, красноречие, атлетическое сложение принесли ему триумфальную победу. Ему не было и тридцати, когда он занял незначительный, но многообещающий пост в кабинете, возглавляемом великим Чарльзом Бруксом, которого обычно называли по-свойски — Ч. Б.

— Я встречал Ч. Б., когда он был уже стариком. Он был хрупким, галантным, отважным и остроумным. Но немного сдержанным…

— Тут надо было разбираться в тонкостях. Среди своих он становился изысканным. Видели бы вы его в Уорфилде, когда он, словно домашняя кошка, лежал на ковре у ног Сибил, или в парке, когда он любовался закатом. «Сколько вкуса в этом вечере», — говорил он, поощряя Природу… Вы помните, как в последние годы XIX века элита страны, то есть две или три тысячи человек, которые считали, что ведут за собой Англию на том лишь основании, что каждую неделю они отправлялись на уик-энд в аристократические дома, разделилась на два лагеря? Лагерь принца Уэльского состоял из кутил, знатоков вин, сигар, лошадей и женщин, опытных финансистов и дипломатов-космополитов; в лагерь Ч. Б., который называли «Души», входили несколько очень образованных государственных мужей, читавших греческих и латинских классиков, несколько эстетствующих писателей, а также женщины — молодые и старые, с поэтическим и философским складом ума. В лагере принца, который иногда называли «Тела», правила телесная и мимолетная любовь; в лагере Ч. Б. — любовь платоническая, мистическая и постоянная. По самой своей природе Сибил и в особенности ее муж герцог принадлежали к лагерю принца; Харольд Уикс, в силу разнообразия своих талантов, колебался на границе между двумя группировками. Культура и некоторое беспокойство духа сближали его с «Душами»; живой интерес к женщинам привлекал его к миру, где они были более доступны. Связь с герцогиней окончательно привела его в лагерь плоти, что могло бы немного огорчить его патрона Ч. Б., если бы тот не считал грусть чувством, недостойным философа.

— Но если память мне не изменяет, «Души» раздражали герцогиню. Я слышал, как она говорила: «Такое облегчение найти кого-то, кто не говорит только о погоде и лошадях», а также: «Люблю глупых людей, и они, как правило, любят меня».

— Ваша память вам не изменяет… Вот только когда Сибил оказывалась среди «Душ», она умела вникать в любую мелочь, как самая настоящая «Душа». И ведь сумела же она на протяжении лет сохранить за собой Харольда. Каким образом? Помню, как однажды я оказалась свидетельницей разговора между Ч. Б. и Синтией, леди Ромфри — она была «Душой», причем одной из самых высокопоставленных в их тайном сообществе. Дело было в Уорфилде, весной, в сени буковых зарослей. «В том, что Сибил захотела Харольда, — говорила Синтия, — нет ничего неожиданного. Но удивительно, что он попался на удочку. Другие мужчины могли бы купиться на титул, остатки (и немалые!) былой красоты, пасторальное и аристократическое очарование Уорфилда или же были бы счастливы возможности опереться в своей карьере на человека масштаба Стаффорда. Но Харольда с колыбели окружали сплошные баронессы; а с его талантами он вполне мог сам позаботиться о себе». «Му dear, — ответил Ч. Б., вытягивая свои длинные ноги, — чем больше изучаешь поведение людей, тем более сложным оно представляется. Сибил неизмеримо мельче нашего Харольда, но она забавная. Кто знает, может быть, для того чтобы примириться с самим собой, нашему другу нужно именно развлечься. Я хорошо знаю этого молодого человека. Он весь состоит из противоречий. Политика убила в нем поэта, а поэты умирают долго. Философия заронила сомнение в его англо-католическое сердце. Пустословие Сибил заглушает этот опасный диалог. Добавьте к этому, что она невероятно облегчает ему жизнь. Почему она так настаивала, чтобы я приехал на этот уик-энд? Потому что Харольд нуждался в длительной беседе со мной… Он ее получил… Почему завтра ожидают Камбона? Потому что Харольд готовится к докладу по Африке и ему нужно узнать позицию Франции… Все это великолепно организовано. Он хорошо себя чувствует». «Отличные доводы, Ч. Б., — сказала Синтия, — но доводы — это не то, что руководит любовью. Если завтра появится молодая женщина… А разве их мало появилось за шесть лет? К тому же Сибил на пять лет старше… Как-то вечером, у меня дома, Харольд долго разговаривал с Селией Нортон. Если бы он решил жениться, ему нужна была бы именно такая женщина… А Харольд должен жениться. Если когда-нибудь на свете существовал истинный избранник Судьбы, это именно он… К тому же министру, и тем более будущему премьер-министру, нужен свой дом, жена… Вы не женаты, Ч. Б., это я помню, но вы — святой. Харольд слишком уязвим, чтобы справиться с одиночеством. Сибил продержится еще в лучшем случае четыре года, ну, пять лет. А потом… Стареющая женщина, цепляющаяся за мужчину, не красит ни себя, ни его… Я-то знаю». Ч. Б. насмешливо и нежно посмотрел на нее и сказал…

— Но в то время герцогиня была вовсе не старой… Сколько ей могло быть? Лет сорок?

— Немного больше, к тому же вы рассуждаете с позиций нашего века. В прошлом веке люди старели.

— Я сам был тогда очень молод, и я считал ее очень красивой. Но расскажите про Селию Нортон. Думаю, она сыграла какую-то роль в вашей истории.

— Вы очень проницательны!.. Да, важную роль… но все же не столь важную, как вам сейчас кажется.

— Хватит загадок, рассказывайте! Кто была эта Селия Нортон?

— Вы много раз с ней встречались.

— Разве?

— Да, только тогда ее звали леди Бреннан.

— Как? Восхитительная леди Бреннан, такая серьезная и трогательная?

— Вот именно, а в молодости она была еще более восхитительная… Божественная… это слово обесценилось, но у нее была походка богини… Белая, как магнолия… Серые глаза с лиловыми крапинками… Нежное, проникновенное очарование… Невероятно умная и при этом без тени педантизма… Мы с ней ровесницы, я помню ее дебют… Все мужчины были от нее без ума; она, казалось, не замечала этого и сохраняла облик Дианы, в которой все же чувствовалась Минерва.

— И она покорила Харольда Уикса?

— Как покоряла всех, одним лишь своим присутствием… Куда более невероятным было то, что Харольд со своей стороны…

— Покорил ее?

— Не спешите!.. Просто она дала понять, что ей не будет неприятно, если он станет добиваться ее. Если подумать, это было совершенно нормально. Он был самым выдающимся молодым человеком своего поколения, она — самой совершенной женщиной. Они были созданы друг для друга по воле Провидения… По-моему, это слова какого-то француза?

— Да, Ренана… Послушайте! Вычитали Ренана? Признаюсь вам…

— А я же вам говорила, что англичанки скрытные… Короче говоря, Селия и Харольд встречались не один раз, все с тем же удовольствием, и в группировке «Душ» начали с одобрением поговаривать о возможной свадьбе. Как я вам уже говорила, до тех пор Харольд оставался где-то на пограничье «Душ» и «Тел». Селия тянула его в наш лагерь. Он неоднократно отказывался от приглашений в Уорфилд, чтобы поехать в Брамли к сэру Эдварду Нортону, отцу Селии. Естественно, его стремление постоянно быть с ней, перемены в его поведении и намеки некоторых друзей, так и рвавшихся сообщить дурную новость, навели герцогиню на мысль о нависшей угрозе.

— Но ей следовало знать, что Харольд когда-то женится.

— Конечно, но жениться можно по-разному… Женщина, стремящаяся сохранить за собой любовника, может подобрать ему никчемную жену, на фоне которой он быстро поймет, какого блеска лишился, и вернется к нему… Селия Нортон, напротив, относилась к тем женщинам, на фоне которых мужчина мог быстро забыть свое прошлое, и герцогиня прекрасно это понимала. Нужно было любой ценой помешать этому браку. Но Сибил не могла решительно противостоять ему, прежде всего потому, что ненавидела скандалы с той же страстью, с которой любила грех, и, самое главное, потому, что противостояние лишь ускорило бы то, чего она опасалась. При всех своих изысканных манерах Харольд Уикс, если его спровоцировать, был способен на грубость. После того как он несколько недель подряд не приезжал в Уорфилд, давая тем самым понять, пусть и без слов, что роман закончился, она написала ему смиренное и непритязательное письмо, в котором просила приехать к ней еще один лишь раз, на следующей неделе. Герцог, по ее словам, хотел увидеться с ним, да и вообще уже обратил внимание на его отсутствие, и это произвело плохое впечатление.

— Последняя деталь достойна парижанки Бека.

— Дорогой мой, я уже устала объяснять вам, что мы, англичанки, ничуть не глупее ваших парижанок… Но в этом месте рассказа я должна представить новое действующее лицо, опять-таки женского рода.

— Эта дама была так же соблазнительна, как Селия Нортон?

— По-своему да… но совершенно другая… В то время в Лондоне жил некто граф Ананьев, вынужденный уехать из России после ссоры с царем… В Лондоне его с почетом принимали в высшем свете и, в частности, в домах приближенных короля Эдуарда VII, в том числе и в доме герцога Стаффордского. У этого графа Ананьева была дочь, Наталья…

— Понимаю, к чему вы клоните.

— Ничего вы не понимаете. Наталья Михайловна не обладала ни красотой, ни безмятежностью Селии Нортон; ссылка обрекла ее на жизнь, полную риска, и превратила в боевого зверя; ее изумрудно-зеленые глаза высматривали неизвестного врага. А какое тело! Она одевалась смело, забавлялась тем, что возбуждала мужчин, и с успехом делала это. Сибил, углядев в этой юной иностранке какое-то сходство с собой в молодости, приблизила ее… Наталья приезжала в Уорфилд каждую неделю…

— И там герцог…

— Да нет же, мой дорогой! Герцога не интересовали молодые девушки. Когда он не обсуждал политику или лошадей, он прятался от своих гостей… Наталья стала подругой герцогини, и та даже велела устроить для нее ателье в одном из павильонов в парке, потому что эта девушка оказалась талантливым скульптором.

— И вы собираетесь рассказать мне, что она заставила позировать герцога?

— Ни одному художнику в мире не удалось бы заставить позировать герцога… Нет, но на протяжении нескольких недель подряд она заставила позировать Харольда Уикса.

— Неосторожно со стороны герцогини!

— Не настолько, как вы думаете. Она присутствовала на сеансах… Очень быстро стало понятно, что Наталья влюбилась в свою модель. А разве могло быть иначе? Харольд был красивым, мужественным, блестящим; он интересовался русской литературой и говорил о ней, как и обо всем, со знанием дела. И, наконец, достаточно того, что у него был шарм.

— И он со своей стороны…

— Он со своей стороны не мог остаться равнодушным к явному обожанию, к нежной и пикантной свежести, но в сердце своем он носил образ Селии Нортон, и ее прелестный профиль, накладываясь на все прочие впечатления, попросту стирал их. Сибил быстро поняла, что сеансы позирования совершенно безопасны.

— Для модели, но не для скульптора.

— Конечно. Это Сибил тоже понимала, и именно этим, с учетом страшной боли, которую причиняли ей слухи о скорой женитьбе ее любовника, можно объяснить тот факт, что она решила призвать на помощь Наталью…

— Она бросилась от Сциллы к…

— Вовсе нет. Если бы Харольд женился на Селии, он обрел бы на всю жизнь супругу, выбранную по велению сердца, способную разделить его жизнь во всем, блестяще образованную, которая, несмотря на молодость, была подругой и доверенным лицом премьер-министра. А это означало бы, что у герцогини не осталось бы надежд на его возвращение. Сибил могла допустить — и даже одобрить, как я вам уже говорила, — женитьбу Харольда, но лишь в том случае, если бы была твердо уверена, что сможет контролировать жизнь супругов. Союз с Селией, которая стала бы не только спутницей, но и сотрудницей, разделявшей немного утопические идеи Харольда по поводу будущего партии и его вкусы в искусстве, стал бы чудесным и нерушимым… «Все, что угодно, пусть даже Наталья, только не это!» — сказала себе герцогиня.

— Однако вы так описали Наталью…

— Наталья обладала пугающей красотой, это верно, и довольно агрессивным умом; ей не хватало остального. А остальное и есть самое главное… Она была иностранкой, а вы знаете, что английское общество не принимает иностранок всерьез. Селия с детства была знакома с сильными мира сего, столь необходимыми для карьеры молодого государственного деятеля. Она обладала настоящим политическим инстинктом. Ее такт поражал Ч. Б. и других руководителей партии. Наталья забавляла светское общество; она не была его частью. Разве что приглашенной…

— Значит, герцогиня решила, что если Харольд Уикс женится на малышке графине Ананьевой, то сразу вернется к ней? Так?.. Но как можно убедить мужчину пожертвовать любимой девушкой ради другой, которую он не любит?

— Сейчас узнаете… Должна признать, это был дьявольский план, дерзкий, бесстыдный, да что там говорить… Прежде чем судить, вспомните, что сама Сибил вела довольно-таки бурную жизнь и в плане личной морали допускала большие вольности… Подумайте о французских женщинах XVIII века; это поможет вам понять… В конце концов у Сибил состоялся с Натальей откровенный и даже циничный разговор. «Я знаю, — сказала она ей, — что вы любите Харольда… Я не ошибаюсь?» Наталья призналась, что она не ошибалась. «Отлично, — продолжала Сибил, — и вы хотите, чтобы он на вас женился…» Наталья перебила ее, сказав, что, увы, он об этом и думать не думает. «Это я тоже знаю, — ответила герцогиня, — и если вы хотите заставить его подумать об этом, вы должны четко, не обсуждая, выполнить то, что я вам скажу… Это вас удивит, это вас шокирует, но послушайтесь… В следующую субботу Харольд приедет в Уорфилд… Вас поселят в соседней с ним комнате. Между этими комнатами есть дверь. Ночью вы под любым предлогом заблудитесь и войдете в комнату Харольда»… Дальше додумывайте сами.

— План был действительно дьявольским — и весьма неосторожным. Не было никакой уверенности в том, что столь легкомысленное поведение приведет к браку. В конце концов, мужчина может без особых угрызений совести взять девушку, которая сама бросается в его объятия, и после этого вовсе не считать себя обязанным жениться.

— Вы можете потерпеть и позволить мне закончить? Наталья пришла в ужас от этого плана. Вспомните еще раз — все это происходило в XIX веке. Девушки хранили невинность, приключения считались уделом женатых мужчин. Не знаю, что наговорила ей гениальная герцогиня, воодушевленная страстью. Так или иначе, она убедила Наталью. Перед каждыми выходными герцогиня вместе со своей секретаршей, старой мисс Форд, занималась распределением спален. Вообще-то это была совсем несложная операция, речь шла о том, чтобы облегчить сближение людей, которым, по мнению герцогини, доставило бы удовольствие встретиться друг с другом — в первый раз или повторно. Дело осложнялось лишь тем, что мисс Форд не должна была ни знать, ни понимать правил игры. Конечно, мисс Форд прекрасно знала, что являлось тайной целью всей деятельности, и Сибил знала, что мисс Форд это знает, но они обе хранили молчание, и это позволяло им соблюдать приличия и одновременно удовлетворять желания… Исключительно британское решение — говорю это вам сама, чтобы у вас не возникло искушения произнести эти слова.

— Я бы их не произнес… Я бы только подумал.

— Спасибо.

— Наверное, мисс Форд очень удивилась, получив приказ поселить привычного партнера хозяйки дома по соседству с такой соблазнительной особой, как Наталья Ананьева.

— Почему? У мисс Форд был большой опыт, и я уверена, что она отлично понимала, к чему все это делалось… Будь я писательницей, в этом месте я позволила бы себе описать в красках первую ночь любви в жизни Натальи, но мне пришлось бы придумывать подробности, потому что никто никому ничего не рассказывал.

— Даже герцогине?

— На следующий день по томному лицу Натальи она просто поняла, что все прошло по плану.

— Харольд Уикс сделал предложение?

— За кого вы его принимаете? Повторяю вам — он любил Селию Нортон. Он поддался слишком сильному искушению, но старался не придавать особого значения своей короткой интрижке с Натальей. В конце концов, это она начала боевые действия. Он даже имел смелость (а если бы вы видели в то время Наталью, то поняли бы, что смелость немалую) отказаться от приглашения в Уорфилд на следующей неделе. С этого момента в игру предстояло вступить герцогине.

— На сей рез без мисс Форд?

— Мисс Форд не имела к этому никакого отношения… Через несколько недель после той судьбоносной ночи, когда Стаффорды находились в своем лондонском доме, в Мейфэре, Сибил срочно потребовала к себе юную графиню Ананьеву. Приехав к ней, встревоженная, совершенно несчастная девушка осмелилась обрушиться на нее с упреками. «По вашему совету я дала ему все основания презирать меня; я люблю его больше, чем прежде, и теперь у меня не осталось никакой надежды выйти за него. Селия Нортон открыто говорит о своем замужестве, вот-вот появится извещение о свадьбе».

— Справедливые упреки. Несчастная девочка…

— Герцогиня отвечала на все упреки и жалобы совершенно безмятежно. «Чтобы судить о моем плане, — сказала она, — имейте терпение довести его до конца… То, о чем я попрошу вас сейчас, покажется вам еще более циничным, чем мой первый совет. Тем не менее если вы это сделаете, вы выиграете партию — и Харольда… А если не сделаете, то проиграете, причем бесповоротно… Скажите ему — или поручите мне сказать ему, — что вы беременны». «Но это неправда!» — честно воскликнула Наталья. Сибил продолжала: «Это, судя по всему, неправда, и мне очень жаль, что это так; однако это правдоподобно, а в таком случае ваш брак необходим… Конечно, потом вам придется завоевывать вашего мужа и добиваться его прощения… Но с вашими данными это вам будет нетрудно».

— Ваша герцогиня была двуличным чудовищем.

— Нет, она была влюбленной женщиной, защищавшей свою любовь.

— За счет трех других людей и ужасными средствами.

— Она защищала свою любовь, как сделали бы на ее месте сотни других женщин… И я в том числе… Вы еще плохо знаете женщин, дорогой мой. Ради того, чтобы защитить то, что мы любим, мы можем стать тигрицами. Вот ваш Бальзак это понял бы…

— И Наталья согласилась.

— Она дала ей свободу действий. Герцогиня сама сообщила все Харольду, изобразив при этом удивление и укоряя его в том, что он преступил законы добропорядочности и гостеприимства, посягнув на юную девушку в доме, который должен был бы стать для него священным вдвойне. Он был потрясен, но когда она добавила, что у него остается только один выход — жениться, и как можно скорее, а потом уехать за границу, — он пришел в ярость. Он сказал, что любит Селию, что уже взял на себя обязательства по отношению к ней и намерен их выполнить. «А вы разве не понимаете, — спросила она, — что вам больше нечего ей предложить? Через несколько недель все выплывет наружу. Герцог уже в курсе и очень сердит на вас. Вы прекрасно знаете, что в нашей стране карьера политического деятеля, чье честное имя оказалось под вопросом, обречена на провал. Извините, что говорю вам такое, но эта история делает вам мало чести. Захочет ли вас Селия Нортон после скандала? Сможет ли она смириться с тем, что буквально в то время, когда вы говорили ей о своей любви?..»

— Но что за ужасная женщина!

— Я вам уже сказала, что не разделяю эту точку зрения… Я испытывала к ней дружеские чувства до самой ее смерти… Кроме того, я просто рассказываю вам, что произошло; это не предполагает оценок.

— Она в самом деле рассказала мужу?

— Разумеется. Он был одним из лучших ее козырей… Огромное влияние в партии делало его необходимым для молодого заместителя министра… Промучившись несколько дней, Харольд осознал, что находится в ужасающей ситуации и попросил о встрече человека, которого уважал больше всех на свете, — премьер-министра… Заметьте, что он обращался к Ч. Б. скорее не как к своему начальнику в политике, а как к философу и руководителю в вопросах, связанных с совестью… Ч. Б. выслушал его с изумлением и огорчением, но не стал ругать… Когда Харольд закончил свою исповедь, премьер вытянул свои длинные ноги, откинул голову на спинку кресла и надолго задумался, а потом грустно и устало сказал: «Харольд, я опечален… Вы знаете, какие надежды я возлагаю на вас… Я считал вас лучшим представителем молодого поколения… Ваш союз с Селией, которую я тоже считаю своей духовной дочерью, стал бы исполнением всех моих желаний… Но после того, что вы мне рассказали, никаких сомнений быть не может — вы должны жениться на Наталье Ананьевой… Вы обязаны сделать это из чувства лояльности, и даже из осторожности… Если эта история станет известна, вы погибли, а я вашей гибели не хочу». Харольд испытывал абсолютное доверие к Ч. Б. Он был в отчаянии, но подчинился. Ему не хватило смелости увидеться с Селией, впрочем, любой разговор стал бы очень болезненным и ни к чему не привел бы. Он написал ей длинное, откровенное и нежное письмо, в котором одновременно, в завуалированной форме, признавал свою ошибку и объяснялся ей в любви, и, освобождая Селию от любых обязательств, заверял, что никогда не забудет ее и не сможет никем ее заменить.

— Ну, что-то я не вижу, чтобы ваш рыцарь проявил особую лояльность в отношении Натальи… Жениться на девушке, не скрывая при этом, что ты по-прежнему любишь другую, — это значит дать всем понять, что ты действуешь по принуждению, а это сразу же порождает вполне естественные подозрения… Уж раз он решил сделать ее своей женой…

— Вы сегодня так строги… Хотела бы я увидеть вас на его месте. Вы, как и он, чувствовали бы себя в полном смятении, вы были бы нерешительны, несчастны… И что бы вы сделали? Я хорошо знала Харольда, и я могу сказать вам, что он был благородным человеком и хотел бы поступить по чести… Он посоветовался со своим начальником; он получил совет, почти равносильный приказу; он следовал ему.

— Но он хотя бы вел себя любезно с Натальей во время их псевдопомолвки?

— Я ни разу не видела их вместе, но я знаю от Сибил, что все шло так хорошо, как только было возможно. Харольд обладал великолепными манерами. Наталья любила его; она была молода и красива.

— С таким напитком, как говорил Гете, непременно во всякой женщине пригрезится Елена.

— Не знаю, разглядел ли он в Наталье Елену; уж точно он не находил в ней божественной мудрости Селии. Свадьба была достаточно скромной, но не чересчур, так как нельзя было допустить, чтобы она выглядела подпольной. Сибил, казалось, отступилась; на самом деле она сияла, но это не должно было бросаться в глаза. Потом начались парламентские каникулы, и молодожены уехали во Францию.

— Наталья по-прежнему не была беременна?

— Увы, да! И конечно, очень скоро пришлось признаться в этом мужу.

— Она могла сделать вид, что ошиблась.

— Конечно, могла бы, но она, с ее жуткой славянской искренностью, рассказала ему все, умолчав только о роли герцогини, которую не хотела разоблачать. В качестве оправдания своей уловки она приводила любовь. Тщетно. Ярость этого благовоспитанного человека превзошла самые буйные фантазии.

— Он ее избил?

— Это было бы для нее лучше. Нет, он ее не бил, но он поклялся, что больше не скажет ей ни единого слова. С того дня он жил с ней, я имею в виду, под одной крышей; он появлялся с ней в свете, правда, как можно реже; дома сидел напротив нее за столом. Но он больше не был ей мужем, и даже спутником.

— Это просто невероятно.

— Дорогой мой, все это происходило в Англии, и что бы вы ни думали, эта страна знает и бурные страсти, и бурные способы их выражения. Два вполне предсказуемых последствия этой ситуации не заставили себя ждать…

— Харольд Уикс вернулся к герцогине, что и предполагалось по плану.

— Да, в самом деле, первое последствие было именно таким, добавлю лишь, что Наталья отказалась ехать с ним в Уорфилд, что облегчило задачу мисс Форд… Вторым стало замужество Селии Нортон.

— Можно было бы предположить, что она избрала вечное безбрачие и посвятила себя духовной жизни. Ведь она была «Душой».

— Предполагать можно что угодно; однако факты остаются фактами. Она вышла за лорда Бреннана — он был старше ее на пятнадцать лет…

— Но такой умный, такой добрый… Помню, в молодости я восхищался им.

— Наверное, Селия испытывала к нему такие же чувства. Не осмелюсь сказать, что любила его, но она стала для него нежной и идеальной женой. Не думаю, что без нее он сменил бы Ч. Б. во главе партии…

— …которая в тот момент не находилась у власти.

— Правильно, но ей предстояло вернуть себе власть, и если бы супруг Селии не умер, ей представилась бы возможность доказать, что она — идеальная жена для премьер-министра. Вы знаете, что она родила ему двоих сыновей?

— Конечно. Старшего убили на войне четырнадцатого года, а младший — это теперешний лорд Бреннан.

— Точно… Да, старшему в тысяча девятьсот шестнадцатом исполнилось восемнадцать лет, и он сразу же записался в армию — то же самое сделал и Харольд Уикс. Он был в чине полковника, и по воле случая (одного лишь случая) сына леди Бреннан направили старшим лейтенантом в его полк. Благодаря этому нашему другу Харольду представился повод завязать переписку с леди Бреннан…

— …которая к тому времени овдовела…

— Да, в тысяча девятьсот тринадцатом… Должна добавить, что уход на войну послужил предлогом и для сближения между Харольдом и его женой, и для Натальи это стало величайшим счастьем… Величайшим и коротким счастьем, потому что, как вы знаете, Харольд погиб в битве под Лоосом, вместе со своим генералом и Рупертом Бреннаном… Мне нравится думать, что Селия Бреннан носила траур по ним обоим. Впрочем, она не надолго пережила их, и я могла бы закончить на этом свою историю, если б у нее не было удивительного продолжения с совершенно другой стороны.

— Вы имеете в виду — со стороны герцогини?

— Герцогини и Натальи, которые помирились после смерти Харольда… Вскоре две женщины стали неразлучны. Обе почти удалились от мира. Они занимались тем, что вместе читали и разбирали бумаги Харольда. Наталья, которая, как я вам говорила, была скульптором, решила воздвигнуть памятник мужу, которого вновь обрела лишь затем, чтобы сразу потерять. Она работала в большой мастерской, куда к ней часто приезжала Сибил, вдовствующая герцогиня Стаффордская. Они говорили о Харольде, они больше не оспаривали его друг у друга, а, наоборот, находили грустное удовольствие в наслаждении общими воспоминаниями. Им так полюбились эти встречи, что Наталья, закончив памятник, заявила, что недовольна им, и разбила его, тем самым дав себе право начать все заново.

— В старости двух женщин, посвятивших себя вечному обожанию, есть что-то величественное.

— Ну, теперь вы видите, что англичанки умеют любить.

— Вижу… Но одна из них была русская.

— Вы невыносимы.

Проклятие Золотого тельца

© Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Войдя в нью-йоркский ресторан «Золотая змея», где я был завсегдатаем, я сразу заметил за первым столиком маленького старичка, перед которым лежал большой кровавый бифштекс. По правде говоря, вначале мое внимание привлекло свежее мясо, которое в эти годы было редкостью, но потом меня заинтересовал и сам старик с печальным, тонким лицом. Я сразу почувствовал, что встречал его прежде, не то в Париже, не то где-то еще. Усевшись за столик, я подозвал хозяина, расторопного и ловкого уроженца Перигора, который сумел превратить этот маленький тесный подвальчик в приют гурманов.

— Скажите-ка, господин Робер, кто этот посетитель, который сидит справа от двери? Ведь он француз?

— Который? Тот, что сидит один за столиком? Это господин Борак. Он бывает у нас ежедневно.

— Борак? Промышленник? Ну конечно же, теперь и я узнаю. Но прежде я его ни разу у вас не видел.

— Он обычно приходит раньше всех. Он любит одиночество.

Хозяин наклонился к моему столику и добавил, понизив голос:

— Чудаки они какие-то, он и его жена… Право слово, чудаки. Вот видите, сейчас он завтракает один. А приходите сегодня вечером в семь часов, и вы застанете его жену — она будет обедать тоже одна. Можно подумать, что им тошно глядеть друг на друга. А на самом деле живут душа в душу… Они снимают номер в отеле «Дельмонико»… Понять я их не могу. Загадка, да и только…

— Хозяин! — окликнул гарсон. — Счет на пятнадцатый столик.

Господин Робер отошел, а я продолжал думать о странной чете. Борак…

Ну конечно, я был с ним знаком в Париже. В те годы, между двумя мировыми войнами, он постоянно бывал у драматурга Фабера, который испытывал к нему необъяснимое тяготение; видимо, их объединяла общая мания — надежное помещение капитала и страх потерять нажитые деньги. Борак… Ему, должно быть, теперь лет восемьдесят. Я вспомнил, что около 1923 года он удалился от дел, сколотив капиталец в несколько миллионов. В ту пору его приводило в отчаяние падение франка.

— Безобразие! — возмущался он. — Я сорок лет трудился в поте лица, чтобы кончить дни в нищете. Мало того, что моя рента и облигации больше гроша ломаного не стоят, акции промышленных предприятий тоже перестали подниматься. Деньги тают на глазах. Что будет с нами на старости лет?

— Берите пример с меня, — советовал ему Фабер. — Я обратил все свои деньги в фунты… Это вполне надежная валюта.

Когда года три-четыре спустя я вновь увидел обоих приятелей, они были в смятении. Борак последовал совету Фабера, но после этого Пуанкаре удалось поднять курс франка, и фунт сильно упал. Теперь Борак думал только о том, как уклониться от подоходного налога, который в ту пору начал расти.

— Какой вы ребенок, — твердил ему Фабер. — Послушайте меня… На свете есть одна-единственная незыблемая ценность — золото… Приобрети вы в 1918 году золотые слитки, у вас не оказалось бы явных доходов, никто не облагал бы вас налогами, и были бы вы теперь куда богаче… Обратите все ваши ценности в золото и спите себе спокойно.

Супруги Борак послушались Фабера. Они купили золото, абонировали сейф в банке и время от времени, млея от восторга, наведывались в этот финансовый храм поклониться своему идолу. Потом я лет на десять потерял их из виду. Встретил я их уже в 1937 году — у торговца картинами в Фобур-Сент-Оноре. Борак держался с грустным достоинством, мадам Борак, маленькая, чистенькая старушка в черном шелковом платье с жабо из кружев, казалась наивной и непосредственной. Борак, конфузясь, попросил у меня совета:

— Вы, дорогой друг, сами человек искусства. Как по-вашему, можно еще надеяться на то, что импрессионисты снова поднимутся в цене? Не знаете?.. Многие считают это возможным, но ведь их полотна и без того уже сильно подорожали… Эх, приобрести бы мне импрессионистов в начале века… А еще лучше было бы, конечно, узнать наперед, какая школа войдет в моду, и скупить сейчас картины за бесценок. Да вот беда: заранее никто ни за что не может поручиться… Ну и времена! Даже эксперты тут бессильны! Поверите ли, мой дорогой, я их спрашиваю: «На что в ближайшее время поднимутся цены?» А они колеблются, запинаются. Один говорит: на Утрилло, другой — на Пикассо… Но все это слишком уж известные имена.

— Ну а ваше золото? — спросил я его.

— Оно у меня… у меня… Я приобрел еще много новых слитков… Но правительство поговаривает о реквизиции золота, о том, чтобы вскрыть сейфы… Подумать страшно… Я знаю, вы скажете, что самое умное перевести все за границу… Так-то оно так… Но куда? Британское правительство действует так же круто, как наше… Голландия и Швейцария в случае войны подвергаются слишком большой опасности… Остаются Соединенные Штаты, но с тех пор, как там Рузвельт, доллар тоже… И потом придется переехать туда на жительство, чтобы в один прекрасный день мы не оказались отрезанными от наших капиталов…

Не помню уж, что я ему тогда ответил. Меня начала раздражать эта чета, не интересующаяся ничем, кроме своей кубышки, когда вокруг рушилась цивилизация. У выхода из галереи я простился с ними и долго глядел, как эти две благовоспитанные и зловещие фигурки в черном удаляются осторожными мелкими шажками. И вот теперь я встретил Борака в «Золотой змее» на Лексингтон-авеню. Где их застигла война? Каким ветром занесло в Нью-Йорк? Любопытство меня одолело, и, когда Борак поднялся со своего места, я подошел к нему и назвал свое имя.

— О, еще бы, конечно, помню, — сказал он. — Как я рад видеть вас, дорогой мой! Надеюсь, вы окажете нам честь и зайдете на чашку чая. Мы живем в отеле «Дельмонико». Жена будет счастлива… Мы здесь очень скучаем, ведь ни она, ни я не знаем английского…

— И вы постоянно живете в Америке?

— У нас нет другого выхода, — ответил он. — Приходите, я вам все объясню. Завтра к пяти часам.

Я принял приглашение и явился точно в назначенное время. Мадам Борак была в том же черном шелковом платье с белым кружевным жабо, что и в 1923 году, и с великолепными жемчугами на шее. Она показалась мне очень удрученной.

— Мне так скучно, — пожаловалась она. — Мы заперты в этих двух комнатах, поблизости ни одной знакомой души… Вот уж не думала я, что придется доживать свой век в изгнании.

— Но кто же вас принуждает к этому, мадам? — спросил я. — Насколько мне известно, у вас нет особых личных причин бояться немцев. То есть я, конечно, понимаю, что вы не хотели жить под их властью, но пойти на добровольное изгнание, уехать в страну, языка которой вы не знаете…

— Что вы, немцы тут ни при чем, — сказала она. — Мы приехали сюда задолго до войны.

Ее муж встал, открыл дверь в коридор и, убедившись, что нас никто не подслушивает, запер ее на ключ, возвратился и шепотом сказал:

— Я вам все объясню. Я уверен, что на вашу скромность можно положиться, а дружеский совет пришелся бы нам как нельзя кстати. У меня здесь, правда, есть свой адвокат, но вы меня лучше поймете… Видите ли… Не знаю, помните ли вы, что после прихода к власти Народного фронта мы сочли опасным хранить золото во французском банке и нашли тайный надежный способ переправить его в Соединенные Штаты. Само собой разумеется, мы и сами решили сюда перебраться. Не могли же мы бросить свое золото на произвол судьбы… Словом, тут и объяснять нечего… Однако в 1938 году мы обратили золото в бумажные доллары. Мы считали (и оказались правы), что в Америке девальвации больше не будет, да вдобавок кое-кто из осведомленных людей сообщил нам, что новые геологические изыскания русских понизят курс золота… Тут-то и возник вопрос: как хранить наши деньги? Открыть счет в банке? Обратить их в ценные бумаги? В акции?.. Если бы мы купили американские ценные бумаги, пришлось бы платить подоходный налог, а он здесь очень велик… Поэтому мы все оставили в бумажных долларах.

Я, не выдержав, перебил его:

— Стало быть, для того чтобы не платить пятидесятипроцентного налога, вы добровольно обложили себя налогом стопроцентным?

— Тут были и другие причины, — продолжал он еще более таинственным тоном. — Мы чувствовали, что приближается война, и боялись, как бы правительство не заморозило банковские счета и не вскрыло сейфы, тем более что у нас нет американского гражданства… Вот мы и решили всегда хранить наши деньги при себе.

— То есть как «при себе»? — воскликнул я. — Здесь, в отеле?

Оба кивнули головой, изобразив какое-то подобие улыбки, и обменялись взглядом, полным лукавого самодовольства.

— Да, — продолжал он еле слышно. — Здесь, в отеле. Мы сложили все — и доллары, и немного золота — в большой чемодан. Он здесь, в нашей спальне.

Борак встал, открыл дверь в смежную комнату и, подведя меня к порогу, показал ничем не примечательный с виду черный чемодан.

— Вот он, — шепнул Борак и почти благоговейно прикрыл дверь.

— А вы не боитесь, что кто-нибудь проведает об этом чемодане с сокровищами? Подумайте, какой соблазн для воров!

— Нет, — сказал он. — Во-первых, о чемодане не знает никто, кроме нашего адвоката… и вас, а вам я всецело доверяю… Нет уж, поверьте мне, мы все обдумали. Чемодан никогда не привлекает такого внимания, как, скажем, кофр. Никому не придет в голову, что в нем хранится целое состояние. Да вдобавок мы оба сторожим эту комнату и днем и ночью.

— И вы никогда не выходите?

— Вместе никогда! У нас есть револьвер, мы держим его в ящике комода, по соседству с чемоданом, и один из нас всегда дежурит в номере… Я хожу завтракать во французский ресторан, где мы с вами встретились. Жена там обедает. И чемодан никогда не остается без присмотра. Понимаете?

— Нет, дорогой господин Борак, не понимаю, не могу понять, ради чего вы обрекли себя на эту жалкую жизнь, на это мучительное затворничество… Налоги? Да черт с ними! Разве ваших денег не хватит вам с лихвой до конца жизни?

— Не в этом дело, — ответил он. — Не хочу я отдавать другим то, что нажил с таким трудом.

Я попытался переменить тему разговора. Борак был человек образованный, он знал историю; я попробовал было напомнить ему о коллекции автографов, которую он когда-то собирал, но его жена, еще сильнее мужа одержимая навязчивой идеей, вновь вернулась к единственному волновавшему ее предмету.

— Я боюсь одного человека, — шепотом сказала она. — Это немец, метрдотель, который приносит нам в номер утренний завтрак. Он иногда так поглядывает на эту дверь, что внушает мне подозрение. Правда, в эти часы мы оба бываем дома, поэтому я надеюсь, что опасность не так уж велика.

Другой их заботой была собака. Красивый пудель, на редкость смышленый, всегда лежал в углу гостиной, но трижды в день его надо было выводить гулять. Эту обязанность супруги также выполняли по очереди. Я ушел от них вне себя: меня бесило упорство этих маньяков, и в то же время их одержимость чем-то притягивала меня.

С тех пор я часто уходил со службы пораньше, чтобы ровно в семь часов попасть в «Золотую змею». Тут я подсаживался к столику мадам Борак. Она была словоохотливее мужа и более простодушно поверяла мне свои тревоги и планы.

— Эжен — человек редкого ума, — сказала она мне однажды вечером. — Он всегда все предусматривает. Нынче ночью ему пришло в голову: а что, если они вдруг возьмут да прикажут обменять деньги для борьбы с тезаврацией? Как тогда быть? Ведь нам придется предъявить наши доллары.

— Ну и что за беда?

— Очень даже большая беда, — ответила мадам Борак. — Ведь в 1943 году, когда американское казначейство объявило перепись имущества эмигрантов, мы ничего не предъявили… А теперь у нас могут быть серьезные неприятности… Но у Эжена зародился новый план. Говорят, что в некоторых республиках Южной Америки вообще нет подоходного налога. Если бы нам удалось переправить туда наши деньги…

— Но как же их переправить без предъявления на таможне?

— Эжен считает, что сначала надо принять гражданство той страны, куда мы решим переселиться. Если мы станем, например, уругвайцами, то по закону сможем перевезти деньги.

Идея эта так меня восхитила, что на другой день я пришел в ресторан к завтраку. Борак всегда радовался моему приходу.

— Милости прошу, — приветствовал он меня. — Вы пришли как нельзя более кстати: мне нужно навести у вас кое-какие справки. Не знаете ли вы, какие формальности необходимы, чтобы стать гражданином Венесуэлы?

— Ей-богу, не знаю, — сказал я.

— А Колумбии?

— Понятия не имею. Лучше всего обратитесь в консульства этих государств.

— В консульства! Да вы с ума сошли!.. Чтобы привлечь внимание?

Он с отвращением отодвинул тарелку с жареным цыпленком и вздохнул:

— Что за времена! Подумать только, что, родись мы в 1830 году, мы прожили бы свою жизнь спокойно, не зная налоговой инквизиции и не боясь, что нас ограбят! А нынче что ни страна — то разбойник с большой дороги… Даже Англия… Я там припрятал несколько картин и гобеленов и теперь хотел их перевезти сюда. Знаете, чего они от меня потребовали? Платы за право вывоза в размере ста процентов стоимости, а ведь это равносильно конфискации. Ну прямо грабеж среди бела дня, настоящий грабеж…

Вскоре после этого мне пришлось уехать по делам в Калифорнию, так и не узнав, кем в конце концов стали Бораки — уругвайцами, венесуэльцами или колумбийцами. Вернувшись через год в Нью-Йорк, я спросил о них хозяина «Золотой змеи» господина Робера.

— Как поживают Бораки? По-прежнему ходят к вам?

— Что вы, — ответил он. — Разве вы не знаете? Она в прошлом месяце умерла, кажется, от разрыва сердца, и с того дня я не видел мужа. Должно быть, захворал с горя.

Но я подумал, что причина исчезновения Борака совсем в другом. Я написал старику несколько слов, выразив ему соболезнование, и попросил разрешения его навестить. На другой день он позвонил мне по телефону и пригласил зайти. Он осунулся, побледнел, губы стали совсем бескровные, голос еле слышен.

— Я только вчера узнал о постигшем вас несчастье, — сказал я, — не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен, ведь я догадываюсь, что ваша горестная утрата, помимо всего прочего, донельзя усложнила вашу жизнь.

— Нет, нет, нисколько… — ответил он. — Я просто решил больше не отлучаться из дому… Другого выхода у меня нет. Оставить чемодан я боюсь, а доверить мне его некому… Поэтому я распорядился, чтобы еду мне приносили сюда, прямо в комнату.

— Но ведь вам, наверное, в тягость такое полное затворничество?

— Нет, нет, ничуть… Ко всему привыкаешь… Я гляжу из окна на прохожих, на машины… И потом, знаете, при этом образе жизни я наконец изведал чувство полной безопасности… Прежде я, бывало, выходил завтракать и целый час не знал покоя: все думал, не случилось ли чего в мое отсутствие… Конечно, дома оставалась моя бедная жена, но я представить себе не мог, как она справится с револьвером, особенно при ее больном сердце… А теперь я держу дверь приоткрытой, и чемодан всегда у меня на глазах… Стало быть, все, чем я дорожу, всегда со мной… А это вознаграждает меня за многие лишения… Вот только Фердинанда жалко.

Пудель, услышав свое имя, подошел и, усевшись у ног хозяина, бросил на него вопросительный взгляд.

— Вот видите, сам я теперь не могу его выводить, но зато я нанял рассыльного — bell-boy, как их здесь называют… Не пойму, почему они не могут называть их «рассыльными», как все люди? Ей-богу, они меня с ума сведут своим английским! Так вот, я нанял мальчишку, и тот за небольшую плату выводит Фердинанда на прогулку… Стало быть, и эта проблема решена… Очень вам признателен, мой друг, за вашу готовность помочь мне, но мне ничего не надо, спасибо.

— А в Южную Америку вы раздумали ехать?

— Конечно, друг мой, конечно… Что мне там теперь делать? Вашингтон больше не говорит об обмене денег, а в мои годы…

Он и в самом деле сильно постарел, а образ жизни, который он вел, вряд ли шел ему на пользу. Румянец исчез с его щек, и говорил он с трудом.

«Можно ли вообще причислить его к живым?» — подумал я.

Убедившись, что ничем не могу ему помочь, я откланялся. Я решил изредка навещать его, но через несколько дней, раскрыв «Нью-Йорк таймс», сразу обратил внимание на заголовок: «Смерть французского эмигранта. Чемодан, набитый долларами!» Я пробежал заметку: в самом деле, речь шла о моем Бораке. Утром его нашли мертвым: он лежал на черном чемодане, накрывшись одеялом. Умер он естественной смертью, и все его сокровища были в целости и сохранности. Я зашел в отель «Дельмонико», чтобы разузнать о дне похорон. У служащего справочного бюро я спросил, что сталось с Фердинандом.

— Кому отдали пуделя господина Борака?

— Никто его не востребовал, — ответил тот. — И мы отправили его на живодерню.

— А деньги?

— Если не объявятся наследники, они перейдут в собственность американского правительства.

— Что ж, прекрасный конец, — сказал я.

При этом я имел в виду судьбу денег.

Для фортепиано соло

© Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Все европейские музыканты, посещавшие Соединенные Штаты, знают, что в каждом хоть сколько-нибудь значащем американском городе обязательно есть богатая, довольно красивая женщина, помешанная на музыке и современной живописи. Это жена какого-нибудь промышленника, а может быть, банкира или крупного адвоката. Муж интересуется искусством только из вежливости, но гордится женой, дает ей столько денег, сколько нужно для покровительства концертам и выставкам, и в конце концов приобретает какие-то первичные навыки, чтобы осторожно ввернуть несколько фраз в разговор о Пикассо или об Эрике Сати. Пары такого рода составляют соль земли. Именно благодаря им эстетическое образование американцев за полвека сделало такой колоссальный шаг вперед, а музеи в этой стране стали одними из прекраснейших в мире. Во все времена торговцы от аристократии были благословением для творцов. То, что некогда соотносилось с Флоренцией, сегодня наблюдается в Денвере или Чикаго; однако в семействе Медичи все уважение доставалось мужчинам. Во Флоренциях Нового Света супруга правит, а мужчина платит, довольствуясь отраженным светом славы.

Перед последней войной в Филадельфии полезную и почетную роль дамы-меценатки играла миссис Гровер П. Робинсон. В 1938 году этой изящной женщине было около сорока, и она мужественно позволяла своим волосам седеть, несмотря на осуждение ровесниц. Она могла делать это без опаски, потому что ее очарование заключалось не в молодости черт, а в легкости тела с очень длинными ногами и в живости лица. Хотя она родилась на Юге и сохранила аристократические манеры тех мест, своей активностью она сильно отличалась от беспечных виргинских красавиц. Ни одна хозяйка дома не делала столько телефонных звонков, не писала столько писем, не председательствовала в стольких комитетах. Она была настоящим гением организации, что позволило ей прослыть выдающейся деловой женщиной; и она совершенно бескорыстно поставила все свои таланты на службу изящным искусствам, или, вернее, нескольким современным артистам, сумевшим завоевать ее любовь. Ее окружал небольшой двор, состоявший из знаменитых виртуозов, прославленных композиторов, смелых художников и нескольких писателей, которых она выбрала наугад во время встреч с читателями и добавила к своему кружку подобно тому, как флорист втыкает несколько стебельков овса или ржи в букет изысканных цветов. Миссис Робинсон звали Кэтрин, а друзья называли ее Китти.

В мирное время Китти каждый год ездила в Париж, чтобы отметиться и узнать последние веяния. Там у нее было несколько советников — торговцев картинами и критиков, чьи оценки имели для нее значение. Дело не в том, что она не обладала вкусом. Дабы убедиться в обратном, достаточно было посетить ее дом и сад в Филадельфии, чье убранство удовлетворило бы английских эстетов. Однако в отношении Европы, и в особенности Франции, она испытывала странный комплекс неполноценности, она болезненно боялась ошибиться и восхититься не тем. Она искренне верила, что искусство подчиняется законам моды, как одежда. Последняя, новейшая школа, конечно, если ее одобряли знатоки, приносила ей истинное наслаждение, которого она уже не испытывала от предпоследней. Она сохраняла нежное отношение к импрессионистам, потому что они осветили ее юность и потому что ее художественные советники пока что относились к ним терпимо, однако начиная с 1936 года она приберегала свои восторги для кубистов, экспрессионистов и, главное, для абстрактной живописи. С музыкой дело обстояло сложнее, потому что ее компетентные друзья никак не могли прийти к согласию. Одни боготворили Стравинского, другие — Прокофьева. Французы рассказывали ей о «Шестерке», но добавляли, что между этими композиторами не было ничего общего, а время от времени один из «Шестерки», дававший концерт в Филадельфии, со страстью расхваливал ей Гуно, которого она, поверив просвещенному мнению, уже давно считала неинтересным и устаревшим.

К счастью, роль ее состояла главным образом не в том, чтобы судить, а в том, чтобы принимать, а уж в этом-то она знала толк. Никто не умел принять гостей лучше, чем она. Любой талантливый человек, приезжавший в Филадельфию, получал приглашение остановиться у Робинсонов; ему предоставляли уставленную цветами комнату с абстрактными картинами на стенах, с окнами, выходившими на окаймленный ирисами пруд, где цвели кувшинки; стены в ванной были выложены блестящей розовой плиткой; на полочке стояли соли всех цветов, а махровые полотенца были украшены орнаментами в стиле Руо. В доме подавали еду по рецептам французской кухни, гостей обслуживали бельгийская кухарка, датская горничная, английский butler[15] и шофер-итальянец. Вечером Китти приходила убедиться в том, что у гостя имеется все необходимое, а иногда, после триумфального концерта, удостаивала его братским поцелуем. Она не очень любила мужчин, но обожала успех. Ей приписывали несколько романов: с чешским художником, который написал ее портрет и, в соответствии с современными тенденциями, придал ее лицу черты гибсоновской девушки, разделив его надвое наискосок жирной черной полосой, причем правая сторона оказалась ниже на три сантиметра, а также с финским поэтом. Однако все это были дела прошлые, плохо известные и, вполне вероятно, придуманные. Единственный длительный роман, в котором она действительно была героиней, связывал ее с Розенкранцем.

Надо ли описывать Бориса Розенкранца? Любой культурный читатель знает этого изумительного, величайшего пианиста нашего поколения, который еще подростком штурмом взял Европу, а потом, с самого первого турне, покорил и Америку Если говорить об уникальности дарования Розенкранца, то дело тут не в виртуозности — в этом ему не уступают другие пианисты; дело также не в тонкости и выразительности, потому что с этой точки зрения Робер Казадезюс превосходит его; ему присуще сочетание ума и силы. Слово «динамизм» достаточно неприятно, однако именно этим словом можно описать ту невероятную мощь, которая превращает концерт Розенкранца в своего рода звуковой и тонизирующий массаж духа и приводит слушателей, а особенно — слушательниц, в состояние удивительной экзальтации. Он потрясающе исполняет воинственные пьесы Шопена, концерт Чайковского, современную испанскую музыку; в Америке он не боится завершать свои выступления маршем «Звезды и полосы» в аранжировке для фортепиано. Некоторые пуристы утверждают, что он делает слишком много уступок публике, но это не совсем справедливо, потому что в своем блеске он умеет сохранить чувство пропорции. Сила — один из факторов эстетического возбуждения, и фигуры в Сикстинской капелле не становятся вульгарными лишь потому, что так похожи на людей.

В случае Розенкранца мужчина становится артистом. Ему присуща та же сверкающая энергия, смешанная с деликатностью и юмором. Никакого тщеславия виртуоза. Его таланты настолько естественны, что он сам считает их таковыми и не испытывает за них никакой гордости. Находясь среди друзей, он хочет быть просто веселым членом компании. Он рассказывает о своих гастрольных поездках, пародирует своих соперников, изображает великих музыкантов, импровизирует, рисуя музыкальные портреты разных людей, и благодаря этому любой вечер с его участием становится веселым и радостным. Во всех странах его осаждают женщины, которых привлекает и музыка, и мужчина. На его счету шумные романы, в том числе и кое с кем из самых красивых женщин наших дней. Китти завоевала его, воспользовавшись совместной поездкой на «Иль-де-Франс», которую она тщательно продумала. Она не стала для него единственной (у него, как у многих виртуозов, имелась «а girl in every musical town»[16]), но он оказывал ей особые знаки уважения как любезной хозяйке и одновременно гениальному импресарио, заботившемуся об их общей славе. Он разрешал ей тайно приезжать к нему несколько раз в год, то в Нью-Йорк, то на какой-нибудь морской курорт, то в гостиницу в горах. Каждую зиму он давал концерт в Филадельфии и тогда обязательно проводил несколько дней в доме Робинсонов.

Мне доводилось встречаться там с ним, и я, как и все остальные гости, наслаждался его приятным обществом. Культ Розенкранца стал для Робинсонов своего рода религией и сопровождался своими ритуалами. Китти приводила человек восемь или десять друзей на концерт Бориса. Они причащались Бетховеном или Равелем; они восхищенно переглядывались; они наслаждались счастьем Китти. После концерта все шли за кулисы поздравлять Бориса, а Китти целовала его. Потом все возвращались к Робинсонам; сменив промокшую от пота рубашку, Борис присоединялся к нам, и мы проводили с ним два восхитительных часа примерно с одной и той же программой. Каждый год следовало попросить, чтобы Розенкранц рассказал какую-то историю про итальянского дирижера, изобразил какого-то немецкого пианиста, сыграл Бетховена в стиле Шопена, а Шопена — в стиле Дебюсси. Ближе к полуночи он показывал карточные фокусы, один из которых своим совершенством приводил в восторг Гровера П. Робинсона.

— Это необъяснимо! — говорил он каждый раз. — Необъяснимо!.. Вы же видели: когда я загадал карту, Борис был в соседней комнате; когда он вернулся, он ни с кем из нас не общался… И он сразу же вытащил эту бубновую девятку!.. Это необъяснимо.

Дело в том, что Гровер относился к Борису с тем же восхищением и с той же нежностью, что и Китти. Он гордился тем, что человек, которому рукоплескал весь город и которого тщетно пытались завлечь к себе двадцать самых почтенных семейств, оказывал им такое предпочтение. Этот Робинсон был замечательным человеком, отличавшимся редким благородством и, вопреки внешнему впечатлению, по-настоящему тонким. Он был немного рассеян, он больше разбирался в своем деле — производстве искусственного шелка, — чем в музыке или живописи, он обладал здравым смыслом и добродушием, и это спасало его в любых обстоятельствах. В ситуации, которая могла бы стать смешной, ибо все его гости знали, что Китти влюблена в Бориса, он выглядел мудрецом, поставившим себя выше всех этих приключений. Воспитанный в пуританском (или, скорее, в квакерском) духе, он был настолько далек от мысли, что жена может изменять ему с его другом, что это делало его любезным и трогательным. Самая большая дерзость, которую он себе позволял, состояла в том, чтобы подшучивать над Китти по поводу ее любимых художников.

— Нет, Борис, вы послушайте, — говорил он, — я беру вас в свидетели… Ну разве у Китти левый глаз на самом деле на три сантиметра ниже правого?.. И представляете, она себя так видит… А когда Бейкинг говорит ей, будто совершенно бессмысленно, чтобы на полотне ее волосы и их цвет находились в одном месте, она — что бы вы думали? — приходит в восторг… Вот так вот!.. И получается, что я обречен жить среди разрозненных кусков моей жены, расчлененной варварами.

Китти довольно неумело защищала современную живопись; Гровер заговорщицки подмигивал нам; Борис поддерживал его и направлял споры. Это напоминало мне нарочитые комедии, разыгрываемые герцогом и герцогиней Германтскими: «Но, послушайте, Ориана…» — «Базен, вы же знаете…» Я всегда немного волновался, думая о том, что несчастный Гровер считает себя счастливым и в полной безопасности, тогда как в действительности его положение очень шатко. Хотя я испытывал самые дружеские чувства к Китти и ценил ее расположение, я сердился на нее за то, что она обманывала мужа, обеспечившего ей такую легкую жизнь и такую полную свободу и вооружившего ее всем необходимым для ее побед. Она относилась к нему неплохо, часто хвалила, небрежно целовала в щеку, проходя мимо, и заботливо следила за тем, чтобы он принимал свои многочисленные лекарства, однако к этой домашней и привычной нежности примешивалось снисхождение, которое меня немного раздражало. Она словно бы говорила нам: «Вы все свидетели… Все-таки обидно, что я со всеми моими талантами на всю жизнь привязана к этому несчастному… Но я буду играть свою роль до конца…»

Больше всего меня выводило из себя, как она неуловимым пожатием плеч давала понять, что ее муж ничего не смыслит ни в высоких чувствах, ни в великих произведениях искусства. У меня сложилось совсем иное впечатление. В молодости Гровер не получил никакого культурного воспитания, но он много читал, а его вкусы казались мне более определенными, чем вкусы его жены. Странно, но Борис, судя по всему, разделял мое отношение, и тоже часто выглядел возмущенным поведением Китти. Помню, как однажды после концерта он вдруг сказал мне, понизив голос:

— Дорогой мой, когда Китти восклицает, призывая в свидетели небо: «О, это было божественно!» — мне становится не по себе… Но когда Гровер берет меня за руку и говорит на ухо: «Сегодня вечером, Борис, вы были хороши», — я знаю, что сыграл очень неплохо.

Во время войны Борис продолжал с невероятным успехом гастролировать по всей Америке. Что до меня, то я преподавал в колледже на Западе и виделся с ним всего один раз, да и то мельком, на приеме, устроенном в его честь в Сан-Франциско. Потом союзники высадились в Северной Африке; я прослужил год в армии и вернулся в Соединенные Штаты только после демобилизации. Когда я был в Нью-Йорке, Борис давал концерт в Карнеги-Холле; я пошел послушать его, пожать ему руку и узнать новости о Китти. Он ответил рассеянно и равнодушно:

— Я давно ничего о ней не слышал.

— Как? А разве вы не были в этом году в Филадельфии?

— Еще нет, — сказал он. — В следующем месяце я туда еду, но, знаете…

Сзади на меня напирала толпа поклонников. Мне пришлось пройти, и больше в тот вечер я его не видел. Через несколько недель общество адвокатов и судей Филадельфии пригласило меня выступить с докладом о роли французской армии в боевых действиях в Африке и в Италии. Я тут же написал Китти, что собираюсь в их края, она мне ответила и пригласила остановиться у нее, на что я с радостью согласился. На вокзале меня встречал организатор конференции судья Кларк, который обещал отвезти меня к Робинсонам, чей дом находился в пригороде; они были знакомы.

— Я пригласил вас приехать на день раньше, — сказал он, — потому что завтра Борис Розенкранц дает концерт русской музыки… Если бы мы назначили конференцию на тот же день, мы б не выдержали конкуренции. Боюсь, что к нам не пришла бы ни одна женщина.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Впрочем, я с радостью воспользуюсь случаем и пойду послушать Бориса… Наверное, мы с ним увидимся у Робинсонов, и я останусь до концерта.

Судья улыбнулся.

— Я буду удивлен, — сказан он, — если вы увидитесь с Розенкранцем в доме вашей приятельницы.

— Почему?.. Они поссорились?..

— Этого я не знаю… Я вам ничего не говорил… Но, думаю, от вас не укроется, что прекрасная Китти вот уже год как стала большой домоседкой.

— Судья, вам что-то известно!

— Нет, или, во всяком случае, ни один суд не счел бы мои сведения свидетельством, достойным внимания… Но вы сами увидите…

Китти приняла меня с привычной любезностью, в которой сквозила отстраненность. Она отвела меня в предназначавшиеся мне апартаменты; я увидел, что это была большая из двух гостевых комнат, с картинами Пикассо, которую обычно занимал Розенкранц, если мы с ним приезжали одновременного. Она сказала:

— Надеюсь, что вы останетесь подольше.

— Подольше?.. Увы, не смогу: послезавтра мне надо выступать в Вашингтоне; но, если вы позволите, останусь на завтрашний вечер, чтобы пойти на концерт Бориса.

Она не ответила, вернее, ответила вопросом, что бы я хотел завтра получить на breakfast.[17]

— Я не ошибся? — настаивал я. — Разве завтра Борис не играет в Филадельфии?

— Возможно… По-моему, да… Но, знаете, я в последнее время никуда не хожу… Я не очень хорошо себя чувствую.

Я счел себя обязанным справиться о ее здоровье. В этот момент в дверях появился Гровер; он вернулся с фабрики. Он положил обе руки мне на плечи и улыбнулся своей обычной доброй улыбкой.

— Наконец-то! — сказал он. — Нам вас не хватало… И не стыдно вам было отправляться добровольцем в Африку, в вашем-то возрасте?.. Китти мне говорит, что сегодня вечером надо обязательно сходить на ваше выступление! Можно подумать, что у меня было мало работы!.. Какого черта мы завели столько друзей, которых хлебом не корми, а дай выступить на публике?

Я рассмеялся, потом сказал, что они вовсе не обязаны присутствовать на конференции, что на самом деле я буду только благодарен, если они не придут, потому что для меня нет ничего более трудного, чем выступать перед друзьями, и что, если Китти нездорова…

— Китти нездорова? Да она здоровее нас с вами! Я приглашал всех врачей Филадельфии… Они говорят, что ее организм в полном порядке и что все это от психики… Война, вот единственное, чем больна Китти… Она не могла ездить в Европу… Но она и сама виновата… Вместо того чтобы наслаждаться по крайней мере теми развлечениями, что доступны здесь, она, представьте, никого не желает видеть… Вот, например, завтра концерт Бориса…

— Гровер, — с дрожью в голосе сказала Кити, — я тебя умоляла не говорить с ним об этом!

Он попытался нежно обнять ее за талию, но она отстранилась.

— Ну вот что! — сказал он. — Я все-таки поговорю с ним об этом… Потому что он, как и я, скажет тебе, что это неразумно… Вы можете себе представить, она даже не пригласила Бориса остановиться у нас! Мальчика, которого мы любим, как сына, и который благодаря ей дебютировал в этой стране!.. Уже одно это непонятно… А теперь она еще говорит мне, что не хочет идти на его концерт! Прошу вас, скажите ей, что так нельзя!

— Пойдите вдвоем, — сухо сказала она. — У меня сейчас от музыки голова болит.

— Но ты ходила на концерт Горовица.

— Вот-вот… И это мне не пошло на пользу… Извините меня, — сказала она, — пойду приму таблетку аспирина.

Оставшись наедине с Гровером, я испытывал некоторое смущение. Он сел в кресло в моей комнате. Его строгое и доброе лицо, его черный костюм резко выделялись на фоне белой мебели и странных картин.

— Бедная Китти! — сказал он. — Вы, наверное, заметили, как она изменилась?

— Немного… Честно говоря, я не ожидал…

— О! Это тянется уже год, — сказал он. — Я стараюсь быть терпеливым. Врачи говорят, что все наладится. Но это переходит всяческие границы… Мы не можем так обращаться с Борисом… Бедняга, наверное, ничего не понимает… Если Китти не хочет, я сам позвоню ему завтра утром и приглашу к нам поужинать после концерта.

У меня появилось предчувствие катастрофы.

— Не думаю, — сказал я ему, — что вы поступите правильно. Хотите, я пойду, повидаюсь с ним в гостинице и выясню, в каком он расположении духа?

— Буду вам очень признателен, — ответил он со вздохом.

Он снял очки и протер глаза. Мне стало его жалко, и я пообещал себе, что непременно скажу об этом Китти, но в тот вечер я так ни разу и не остался с ней с глазу на глаз. До конференции мне пришлось принять участие в официальном обеде; когда мы вернулись, то все настолько устали, что Робинсоны, вопреки установившемуся обычаю, даже не пытались настаивать на последнем high ball.[18]

В этом доме breakfast представлял собой настоящую совместную трапезу, которую подавали на веранде; зимой там закрывали большие раздвижные окна и включали отопление. Китти, привыкшая рано вставать, выходила к столу в девять, уже одетая, причесанная, после массажа; Гровер, собиравшийся на фабрику, приносил с собой пачку газет; я хранил приятные воспоминания об этих утренних часах, когда все делились планами, новостями, и, наслаждаясь кашей с фруктами, каждый чувствовал себя юным, как начинавшийся день. Однако на сей раз я вышел к breakfast с ощущением легкой тревоги. Нам предстояло говорить о Розенкранце, о предполагаемом посещении концерта. Как отреагирует Китти? Я ждал яростных протестов, но она холодно сказала:

— Делайте что хотите… Я прошу только об одном — быть дома к часу дня, к ленчу.

— Но, Китти, я могу сказать Борису, что вы придете на концерт, и пригласить его на ужин?

Она с измученным видом закрыла глаза, потом с явным усилием взяла себя в руки.

— Вы здесь у себя, — сказала она, — вы можете приглашать своих друзей.

Она отпила глоток кофе, а потом добавила, словно про себя:

— Впрочем, он не придет…

Получив желанное разрешение, я поспешил перевести разговор на другую тему. Гровер прочел нам редакционную статью о трудовом законодательстве и рассказал мне о своих вполне дружелюбных взаимоотношениях с профсоюзами. Потом, съев яблоко, он поднялся.

— Хотите, — спросил он меня, — я подброшу вас до города?

— Да, спасибо… Я пойду повидаюсь с Борисом… Судья Кларк сказал, что он остановился в «Паласе». А чем вы займетесь утром, Китти?

— Я жду свою секретаршу, — ответила она. — У меня на столе целая куча писем, на которые надо ответить… За меня не беспокойтесь.

Спустя полчаса я вошел в гостиницу и позвонил от портье Борису. Мне ответил певучий, радостный голос со славянским акцентом:

— Надо же! Вы здесь!.. Ну конечно, поднимайтесь… Я, правда, в халате. Я приехал ночным поездом.

Действительно, когда он открыл мне дверь, я увидел, что на нем надето только кимоно в широкую разноцветную полоску.

— Как я рад снова видеть вас! — сказал он, особо подчеркнув слово «рад». — Скажите мне первым делом, вы остановились у Робинсонов?.. Они знают, что вы пошли ко мне?

Я постарался как можно точнее обрисовать ему ситуацию и признался, что не понимаю происходящего, но оно меня огорчает.

— Дорогой мой, — сказал он, — меня это тоже огорчает, меня это чрезвычайно огорчает… Но что я могу сделать? Послушайте… Вы человек деликатный; я расскажу вам все, как есть. Может быть, мне не следовало бы… Нет, конечно, мне не следует… Но если не говорить друг другу правду, то для чего вообще разговаривать? Прошу вас…

Он расхаживал взад и вперед по комнате в костюме самурая, возбужденный, словно после исполнения «Большого полонеза», и его славянский акцент придавал особенную оригинальность рассказу.

— Думаю, — продолжал он, — вы уже давно знаете, что у меня кое-что было с Китти… Дорогой мой, клянусь вам, этого никогда бы не случилось, если б я сначала познакомился не с ней, а с Гровером… Мы встретились с ней на корабле, и сначала она была для меня просто попутчицей, красивой, хорошо одетой, говорившей мне приятные слова… Дорогой мой, уверяю вас, вы поступили бы так же… Святых так мало. Да и сами святые… Потом, когда я подружился с мужем, я попытался положить всему этому конец… Я не смог. Вы же знаете Китти. Это очень эгоистичная, очень ревнивая и очень свободная женщина. Плохое сочетание! Поскольку Гровер отпускает ее одну и она уезжает под самыми дикими предлогами, она ездила за мной повсюду… Должен вам сказать, вначале это мне даже нравилось… Когда она не говорила о музыке, она была по-своему очаровательна… Но, в конце концов, она — не единственная женщина в мире, а вот этого-то она и не желала понимать. Понемногу мне надоело ходить на привязи, мне захотелось свободы… Все поломалось, когда прошлым летом она, не предупредив меня, приехала ко мне в Мексику. Мне казалось, что там я в безопасности, и со мной была женщина… Ах, дорогой мой! Какая женщина!.. Русская, с длинными ресницами… Дорогой мой, по сравнению со славянками все прочие женщины… Ну, в общем, Китти сумела получить паспорт в State Department,[19] якобы для организации творческого обмена… Творческий обмен! Я вас умоляю… Творческий обмен со мной!.. В одно прекрасное утро она приехала ко мне в гостиницу. Ей сказали, что сеньор и сеньора Розенкранц еще спят. Можете себе представить эту сцену!.. Allegro furioso… Дорогой мой, кончилось тем, что я сказал ей, что больше не желаю ее видеть… Уверяю вас, вы поступили бы так же… Вы понимаете?

— Прекрасно понимаю. И если бы дело касалось только вас и Китти, думаю, лучше было бы оставить все, как есть. Но увы! Есть еще Гровер, который ничего не понимает, которому даже в голову не может прийти, что с ним могло случиться нечто подобное, который изо всех сил выхаживает Китти с ее неврастенией и который безумно хочет, чтобы сегодня вечером вы к ним пришли… «Нельзя же взять и поломать, — говорит этот бедолага, — десятилетнюю традицию!» Борис, вы были со мной искренни; тем самым вы даете мне разрешение на такую же искренность. Думаю, вам следует принять приглашение Гровера, хотя бы на несколько минут. Вам с Китти будет трудно? Может быть, но это убережет очень хорошего человека от горя, которого он не заслужил.

— Дорогой мой, ничего больше не говорите… Я приду, — сказал Борис Розенкранц. — Я уже принял другое приглашение, но я приду.

Тем вечером мы втроем пошли на концерт. В программе были неизвестный мне Скрябин, «Картинки с выставки» Мусоргского, «Маленькая сюита» Бородина, «Исламей» Балакирева и знаменитый концерт для фортепиано (опус 30) Римского-Корсакова. Он играл хорошо, но всего лишь хорошо. Часто, слушая его, я восхищался силой тока, пробегавшего между ним и слушателями. В этот вечер ток оказался переменным. На первый взгляд восторгов хватало. Есть артисты, по которым публика чувствует себя обязанной сходить с ума. От него требовали обычных «бисов». Он сыграл «Танец огня» и импровизацию на тему Гершвина. Все было неплохо. Но мы все знали, что на самом деле никто из нас с ума не сходил.

— Пойдем поздравим Бориса? — спросил я, когда стихли последние аплодисменты.

— Зачем? — довольно жестко сказала Китти. — Раз уж он придет к нам…

— Ну и что? — недовольно спросил Гровер. — В прошлые годы мы всегда ходили, при том, что он у нас жил.

Поскольку разделиться нам было сложно из-за машины, никого не обрекли «на заклание». Мы молча вернулись и стали ждать Бориса, его импресарио и нескольких местных меломанов, которых пригласили в последний момент. У меня сохранились очень печальные воспоминания об этом вечере. Вначале было тревожное ожидание. «Только бы он пришел! — думал я. — Он мне обещал, но, может быть, он обиделся, что мы не зашли после концерта. Он говорил мне, что принял другое приглашение…» Разговор то и дело прерывался и возобновлялся только благодаря доброжелательности Гровера. Старая миссис Корнелиус Ванхейден сказала дирижеру Кацу:

— Уж коль скоро я вхожу в ваш комитет, господин Кац, то на первом концерте после моей смерти, прошу вас, сыграйте в память обо мне «Реквием» Верди.

— О нет! — сухо ответил Кац. — Он слишком длинный.

Стало еще холоднее. Наконец Розенкранц позвонил в дверь, и все встрепенулись. После войны (я об этом забыл) он обычно давал четыре звонка — они звучали как код буквы «V», первой в слове victory, по азбуке Морзе и как начало Пятой симфонии. Он вошел, веселый, как ни в чем не бывало, совершенно спокойный.

— Добрый вечер, Китти! — сказал он, произнеся слово «добрый» со славянским акцентом.

Он протянул ей обе руки и, прежде чем она успела среагировать, расцеловал ее в щеки. Она не шелохнулась и торжественно представила его старухе Ванхейден, которая с обидой воскликнула:

— Вы представляете мне Бориса! Мне! Да я познакомилась с ним раньше вас!..

Потом Гровер сказал судье Кларку:

— Вы ведь знакомы с нашим другом Борисом, судья?.. Да, вы знаете его как великого пианиста-виртуоза, но известно ли вам, что он еще и великий фокусник?.. После ужина вы покажете судье ваши штучки с картами, Борис… Судья, вы увидите, это невероятно… Если бы он решил стать вором, вы бы не смогли его осудить.

Бедный Гровер старался изо всех сил, чтобы вечер прошел так же успешно, как в прошлые годы, и когда мы сели за стол, потребовал, чтобы Борис исполнил свой репертуар:

— Борис, расскажите судье Кларку, как вы приехали в Кливленд…

Однако один враждебно настроенный слушатель способен убить любую историю. Радость — это признак коллективного согласия, а причина ее не так уж важна — главное, чтобы люди были друзьями. Скучающие вздохи Китти, пусть даже сдержанно-вежливые, ее бесстрастное лицо в конце рассказа сразу же заглушили смех. Это заметил даже Гровер.

— Да что такое сегодня? — спросил он. — What's wrong?[20] Что с вами, Борис?

— Со мной, дорогой Гровер?.. Со мной ничего. Я рад снова оказаться у вас. Так рад…

— Ну конечно… А уж как мы рады снова видеть вас… Но вы рассказали историю про Кливленд как-то по-другому.

— Может быть, она просто устарела.

— Вот именно, — с горечью сказала Китти, — мы все стареем.

В этот вечер она была похожа на злую фею, которая одним взмахом своей палочки сводит на нет все усилия людей. Она это понимала, и ей нравилось так вести себя. Она убила все истории Бориса, все истории судьи, который и сам был великолепным рассказчиком; после ужина, когда Борис сел к роялю, она убила все пародии на Листа и Вагнера; во время исполнения «как бы» ноктюрна Шопена она вполголоса разговаривала.

— Борис, — попросил Гровер, — нарисуйте нам музыкальный портрет Китти.

Розенкранц сымпровизировал что-то вроде прелюдии, которая мне понравилась, но в конце Китти сказала:

— Я себя не узнаю.

— Я вас тоже больше не узнаю, — тихо сказал он.

Она отвернулась.

Расстроенный Гровер наблюдал за неудавшимся вечером. Он выглядел как мэр маленького городка, который решил устроить великолепный фейерверк для развлечения своих подопечных и вдруг увидел, что заряды не срабатывают. Что случилось? Даже вращающееся солнце не желало разгораться. Во всех зарядах отсырел порох. Наконец судья, пожалев его, сказал:

— Ну, как насчет карточного фокуса?

Гровер тут же взбодрился. Уж карточный-то фокус должен сработать!

— Вот увидите, судья!.. Заметьте, пока вы выбираете карту, он будет в другой комнате… Теперь вложите ее в колоду… Борис!

Борис вернулся, взял колоду, произнес несколько странных заклинаний, потом разложил карты и показал одну из них судье:

— Вы загадали девятку пик? — спросил он.

— Да, мистер Розенкранц, — ответил судья.

Но ответил таким тоном, словно это само собой разумелось. Китти и старуха Ванхейден тихо разговаривали и даже не смотрели в их сторону. Бедный Гровер огляделся в поисках восторженных взглядов, но увидел только скучающие или смущенные лица.

— И все же, — сказал он, — это необъяснимо.

Затем, посмотрев на Бориса, стоявшего с картами в руках и выглядевшего веселым и в то же время виноватым, он повторил:

— Это необъяснимо.

Уход

© Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

Я уже не мог ни шевелиться, ни говорить. Руки и ноги, язык, веки больше не слушались меня, и, хотя глаза были открыты, видел я лишь светящийся туман, в котором блестящие капли танцевали, как танцуют пылинки в луче солнца. Я чувствовал, что прекращаю существовать. Однако я еще слышал. Звуки слов достигали меня, приглушенные, больше похожие на шепот, чем на разговор, и я узнавал голоса. Я знал, что там, у моей кровати, стоят доктор Галтье, наш врач (его характерный местный акцент, смягченный, словно войлочной педалью), еще один врач, властный тон которого раздражал мои натянутые нервы, и Донасьена, моя жена: я различал ее подавленные рыдания и нетерпеливо-тревожные вопросы.

— Он в сознании? — спросила она.

— Нет, — ответил незнакомый доктор. — Конечно, нет. Он даже больше не бредит. Это кома. Вопрос нескольких часов, может быть, минут.

— Не считаете ли вы, — робко спросил Галтье своим хриплым голосом, — не считаете ли вы, что укол?..

— Зачем мучить этого несчастного? — ответил консультант. — В его возрасте, дорогой коллега, после такого удара не выживают… Пенициллин был нашей последней надеждой. Он не оказал того действия, на который мы надеялись… Больше, увы, делать нечего.

— Не считаете ли вы, — уважительно спросил Галтье, — что телосложение пациента не менее важный фактор, чем возраст? Я осматривал его месяц назад, накануне этой пневмонии… У него были сердце и давление молодого человека.

— На первый взгляд, — сказал профессор, — на первый взгляд… Так кажется… На самом же деле возраст есть возраст.

— Но, профессор, — сказала убежденно Донасьена, — мой муж был молодым, очень молодым.

— Он считал себя молодым, мадам, и нет ничего опаснее подобной иллюзии… Вам бы следовало пойти отдохнуть, мадам. Он не может больше видеть, уверяю вас. Сестра позовет вас, если…

Рыдание Донасьены, почти крик, разорвало пелену, и мне показалось, что я вижу ее глаза, вдалеке, словно огни на берегу, окутанном туманом. Но это длилось лишь мгновение, и затем даже голоса смолкли. Я остался один, в беспробудной тишине. Как долго? Не знаю, но когда тоска стала невыносимой, мне пришла в голову безумная идея — встать. Я хотел было позвать медсестру, попробовал несколько раз — она не пришла.

— Донасьена!

Жена не ответила.

«Пойду поищу ее», — решил я.

Почему я думал, что смогу поднять свои исхудавшие ноги, поставить их на ковер и пойти? Помню только, что я был в этом уверен, и оказался прав, так как дошел без усилий, несмотря на густые испарения, заполнявшие комнату, до шкафа, где висели мои костюмы. Но только я собрался дотронуться до дверцы, рука натолкнулась на мое же тело и я с удивлением почувствовал, что уже одет. Я узнал жесткий ворс пальто, которое когда-то купил в Лондоне, чтобы путешествовать в плохую погоду. Опустив глаза, я обнаружил, что обут и что стою не на паркете, а на неровной мостовой. В каком состоянии сомнамбулизма проделал я все эти движения, которые вытащили меня из постели, одели, вывели из дома? Я был слишком возбужден, чтобы думать об этом. Что казалось несомненным и удивительным, так это то, что я не был больше ни умирающим, ни даже больным. Что это был за город? Париж? Желтоватый туман больше походил на лондонский. Вытянув руки, чтобы защитить лицо от невидимых препятствий, я сделал несколько шагов и попытался найти какую-нибудь стену. Вдалеке я услышал величественные, равномерные гудки морских сирен. Ветер показался бодрым и соленым, как ветер Океана. Что это был за порт?

— Эй, там! Смотрите, куда идете…

— Извините, — сказал я. — Я ничего не вижу… Где я?

В руках у мужчины была мощная электрическая лампа. Он направил ее на меня, потом на себя, и я увидел, что он был одет в форму, но не как французский полицейский или английский полисмен; форма походила скорее на куртку пилота американских линий. Он взял меня за плечо, не грубо, и повернул налево.

— Идите прямо в этом направлении, — сказал он, — поле там.

Я понял, что он говорит о летном поле. Странным было то, что он, казалось, не сомневался в моем желании дойти до аэродрома и что я со своей стороны не задавался вопросом, почему должен совершить путешествие на самолете в тот момент, когда только что восстал от самой ужасной болезни, которой когда-либо болел. Я сказал лишь: «Спасибо, капитан» — и пошел по дороге, которую он указал.

То ли туман рассеивался, то ли мои глаза привыкали — не знаю, но я начинал различать человеческие силуэты. Все шли в том же направлении, что и я. Мало-помалу толпа уплотнилась и скоро стала похожа на что-то вроде процессии; мы старались изо всех сил идти быстро, так как догадывались, непонятно почему (если судить по моим собственным чувствам), что прийти на место надо было как можно скорее. Но движение вперед становилось все более трудным, а дорога, как мне казалось, все более узкой…

— Не толкайтесь, — сказала мне какая-то женщина.

У нее был голос старухи.

— Я не толкаюсь, — сказал я, — это меня толкают.

— Делайте, как все, и соблюдайте очередь.

Я резко остановился, и мой чемодан (так как я нес, оказывается, чемодан) упал под ноги мужчине, который шел за мной. Я обернулся. Туман рассеивался; я ясно увидел раздраженное лицо негра в розовой рубашке с открытым воротом, молодого и красивого.

— Извините меня, месье, — сказал он горько-саркастическим тоном, отвесив мне театральный поклон, — извините меня за то, что я своими черными ногами пнул ваш белый чемодан.

— Вы же видите, — сказал я, — что я сделал это не нарочно.

— Извиняюсь, месье, — издевательски расшаркивался он. — Извиняюсь, это больше не повторится.

Теперь я видел, что перед нами движется длинная, многотысячная колонна путешественников. За ней смутно виднелись какая-то решетка, какие-то здания, авиационная вышка, ангары. Издалека доносился шум моторов, и по-прежнему звучали призывные гудки сирен. Усиливающийся ветер гнал низкие, тревожные тучи, в которых время от времени появлялись разрывы.

С этого момента мы стали продвигаться крайне медленно. Женщина, идущая впереди меня, обернулась, и я различил седые волосы и ее ирландские глаза, красивые и добрые. Она больше не сердилась и улыбалась мне. Казалось, она говорила: «Все это мучительно, но вы и я, мы мужественные люди и перенесем это без жалоб». Через час топтания на месте она пошатнулась.

— Я так рано встала, — сказала она. — Я больше не могу.

— Присядьте на мой чемодан, — сказал я.

Но когда я ставил чемодан на землю, то поразился, какой он легкий.

— Боже мой! — воскликнул я. — Я не взял ни свою ручку, ни тапочки.

И я бросился бежать по направлению к городу. Почему я бежал? Кто меня ждал? Куда, собственно, я шел? Я не знал.

Как я нашел дорогу в этом незнакомом городе? И каким образом я занимал здесь комнату, в этом маленьком отеле рядом с портом? Электрички с железным лязганьем проходили под моими окнами; светящиеся вывески загорались и гасли, ритмично мигая. Моя ручка осталась на столе, а мои тапочки под кроватью. Я бросил их в чемодан вместе с книгами и бумагами, бритвой, халатом, и так же бегом снова пустился в путь. Уродливый автобус подходил к остановке на тротуаре, по которому шагали туда и сюда морские и военные полицейские с револьверами за кожаными светлыми ремнями. Я прыгнул в автобус и через десять минут сошел недалеко от длинной розово-серой колонны, у решетки летного поля.

Снова я должен был мучительно, шаг за шагом, двигаться вперед. Когда, два часа спустя, я подошел к решетке, то понял, почему движение вперед было таким медленным. Проникнуть на поле можно было только через маленькую дверцу, у которой стоял охранник, так что колонна, в течение последних нескольких сотен метров, должна была постепенно вытянуться в тонкую очередь. Наконец передо мной осталось только шесть человек. Я уже видел лицо охранника, одного из этих быкоподобных и неподкупных людей, в которых так нуждается каждая власть. Три… Два… Один… Подошла моя очередь. Я оказался лицом к лицу с человеком-быком.

— Какая линия? — спросил он.

— А есть разные линии?

— Ясное дело, — ответил он, не выражая нетерпения. — Католическая линия, Англиканская линия, Пресвитерианская линия. Баптистская линия. Мормонская линия…

— Значит, ваши линии конфессиональные?

— Поторопитесь! — сказал он. — Какая линия?

— А если у пассажира, — сказал я, — нет религии?.. Нет ли у вас Агностической линии?

— Есть, — сказал он удивленно, — но я вам не советую… Это маленькая линия, совсем молодая, плохо организованная… У вас там будут одни неприятности… Если вы хотите сократить до минимума конфессиональный элемент, посмотрите Унитарную линию… Там очень чисто, аккуратно, современно.

Очередь за мной уже проявляла нетерпение.

— Есть люди, — сказал маленький старичок, — которым нравится болтать перед кассой сколько заблагорассудится, а мир пусть подождет.

Я покраснел и сказал охраннику:

— Я полечу Унитарной.

— Центральное здание… Крыло S… Следующий!

Как и сказал охранник, Унитарная линия показалась мне комфортабельной и аккуратной. Атмосфера эффективной работы окутывала столы из изолированного дерева, ящики с картотеками, полные ярлычков с разноцветными всадниками; карточки с воткнутыми в них моделями самолетиков; афиши в кубистском стиле, повторявшие: «Путешествуйте Унитарной линией». Красивые девушки в черной униформе встречали пассажиров. Одна из них подошла ко мне и спросила:

— У вас есть выездная виза?

— Нет… Какая виза? Я не знал…

Она вздохнула, потом вежливо сказала:

— Обратитесь к месье Фрезеру.

Фрезер, крепкий парень, одетый в черное, напомнил мне атлетически сложенных капелланов из американских университетов. Его приветливость, хотя и была профессиональной, показалась мне искренней.

— Мы рады, очень рады, что вы с нами, — сказал он мне. — Наши клиенты — наши друзья; наши друзья — наши клиенты. Умные люди все чаще путешествуют Унитарной линией.

— Вот именно так я и хотел поступить, — сказал я, — но эта молодая особа требует у меня выездную визу.

— Это действительно необходимо, — сказал он. — Необходимо… Получите выездную визу; остальное мы сделаем сами.

— Но где я должен ее получить? — сказал я. — Какие шаги я должен предпринять?

В этот момент у него на столе задребезжал аппарат.

— Минуточку, прошу вас, — сказал он мне и схватил телефонную трубку справа от себя.

— Yes, doctor, — сказал он. — Yes, doctor… Ten more… Well, well, doctor, you keep us busy… But the ten will be taken care of… Yes, doctor, I promise.[21]

Он положил трубку направо и схватил ту, что слева, где тоже дребезжал телефонный аппарат.

— Пятьдесят? — сказал он. — Очень хорошо, господин полковник… Хорошо… Звания? Все рядовые? Хорошо… Постараемся отправить их группой… Спасибо, что подумали о нас, господин полковник. Всегда рады стараться… Мое почтение, господин полковник.

После этого он заговорил в два телефона сразу, и мне показалось, что я услышал свое имя.

— Вы не могли бы рассмотреть его дело сегодня? — спросил он. — Да, он спешит… Почему? Ну, вы же знаете, Фрэнк, обычная история… Около четырех?.. Хорошо… Спасибо, Фрэнк! Я ваш должник.

Потом он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ступайте, — сказал он мне, — строение В, крыло 1, комната 3454, и спросите месье Фрэнка, который рассмотрит ваш вопрос… Конечно, придется подождать, но сегодня к вечеру вы пройдете… Он мне обещал… Прошу вас… Мы очень рады, что вы летите с нами.

Подошла девушка в черной униформе; он встал, заканчивая разговор.

С трудом отыскал я строение В; чтобы добраться до него, надо было идти по узкой тропинке; кругом была грязь, и желтоватый туман снова окутал летное поле. Вокруг меня толкались ошалевшие пассажиры.

Строение было небоскребом, и лифт доставил меня на тридцать четвертый этаж. Перед комнатой 3454 стояли в очереди мужчины и женщины. Я покорно занял свое место. На этот раз пытка проходила в два этапа. В темном коридоре перед дверью ждали стоя. Когда наконец человек входил в приемную месье Фрэнка, то видел перед собой штук двадцать кресел. Матовое стекло отделяло их от инспектора, который время от времени кричал: «Следующий!» Тогда первый в очереди вставал, и все остальные подвигались чуть ближе. Дама передо мной, молодая, в бобровом пальто, вытирала слезы. Наконец ее позвали, и очень скоро она вернулась. Когда она вышла, то показалась мне менее грустной. Из-за матового стекла раздался голос:

— Следующий!

Я вошел. За столом из мягкой древесины сидел человек без пиджака, с полным, умным лицом. Оно внушило мне доверие; машинально я поставил чемодан на стол и стал набирать то одну, то другую комбинацию цифр в замке. Но он улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Меня не интересует ваш багаж… Моя задача оценить, что вы увозите с собой в качестве воспоминаний, привязанностей, страстей…

— Почему? — спросил я. — Ведь по закону…

— Вот именно, закон предоставляет вам право лишь на определенное количество воспоминаний, и при этом они должны быть легкими… Сколько вам лет?

— Шестьдесят пять.

Он сверился с таблицей и поставил какую-то цифру.

— В вашем возрасте, — сказал он, — количество ограничено. Вы имеете право на унцию чувственности, на некоторый интерес к искусствам, на одну или две семейные привязанности, уравновешенные здоровым эгоизмом, и это почти все… Соблаговолите взять вот этот список запрещенных чувств и сказать мне, не имеете ли вы что-либо, подлежащее декларации.

— Горячее честолюбие? Нет, никакого честолюбия… Может, когда-то я и желал почестей; я их добился и узнал, что они не приносят радости. С этим покончено.

— Очень хорошо, — сказал он. — Никакого желания власти?

— Наоборот, ужас перед властью. Я думаю, что человеком, который руководит, на самом деле руководят, он узник своей службы и своей партии: у меня нет никакого желания отвечать за действия, совершать которые я не хотел.

— Очень хорошо… Как насчет излишней любви к работе? Вы, как явствует из вашей анкеты, — драматург. Не думаете ли вы, что могли и должны были бы написать еще одну пьесу, самую лучшую?

— Нет, к несчастью, я знаю, что на это больше неспособен… Я пробовал в прошлом году; я верил еще в самого себя… И произвел на свет монстра… С этим покончено.

— Вы приняли решение?

— Да, я сделал свою работу; она стоит ровно столько, сколько стоит; я согласен, чтобы обо мне судили по ней.

— Очень хорошо… Отлично… Деньги? Состояние?

— Я никогда не придавал этому значения, и к тому же состояния больше нет.

— У вас нет любовницы?

— Никого, вот уже пятнадцать лет, кроме моей жены Донасьены… Я женился очень поздно.

— Вы ее любите?

— От всего сердца.

— Ого! Сильно сказано. «От всего сердца» — не то выражение, которое могут допустить наши службы… Посмотрим… Вы любите ее физически? Сердцем? Умом?

— По-всякому.

— Так же, как в первый день?

— Больше, чем в первый день.

Лицо инспектора Фрэнка омрачилось.

— Мне очень жаль, — сказал он, — при таких обстоятельствах я не могу выдать вам визу.

— Но я хочу уехать!

— Вы говорите, что хотите уехать, но на самом деле кто захочет покинуть мир, в котором оставляет такое дорогое существо?

— Вы меня не понимаете, — сказал я в сильном раздражении. — Это ради нее я хочу уехать. Вот уже три месяца, как я стал для нее обузой… Отныне я буду лишь портить ей жизнь… Надо, чтобы я уехал!

Фрэнк покачал головой.

— Сожалею, — сказал он. — Никогда мы не давали визы людям, которые сохраняют такое сильное чувство… Мы их знаем… Вы оставляете им место, за счет других, естественно; в последний момент они вас подводят, и место не достается никому.

Я представил, как меня снова выбросят в зеленоватый туман, в агрессивную и суматошную толпу, на лязгающие железом улицы незнакомого города; я представил, как буду бродить с чемоданом в руке, в изнеможении, без крыши над головой, без надежды, без сил. Я испугался и сказал умоляющим голосом:

— Прошу вас, дайте мне шанс. Вы кажетесь понимающим человеком. Вы знаете, как сильно я хочу после стольких страданий вырваться в новый мир. Я устал. Дайте мне покой. Если во мне осталась слишком сильная страсть, позвольте мне освободиться от нее благодаря разлуке, благодаря времени, но не выбрасывайте меня наружу, во мрак.

Месье Фрэнк с жалостью смотрел на меня тяжелым взглядом, который подчеркивали мешки под глазами; карандашом он приплющивал нижнюю губу, странным движением снизу вверх.

— То, что вам нужно, — сказал он наконец назидательным тоном, — это транзитная виза в Лимб.

— Если это решит мою проблему, да, конечно.

— Это решит вашу проблему, но решение, к сожалению, зависит не от меня…

— А от кого оно зависит?

— От К. К. К… От Комиссии по Комам и Каталепсиям.

— О Господи! И где же ее найти?

— В маленьком, отдельно стоящем здании в юго-западном углу поля.

Он посмотрел на часы:

— Но вы не успеете добраться туда до закрытия.

— Что же делать?

— Возвращайтесь в город… Приходите завтра.

— У меня не хватит на это сил.

— Хватит, — сказал он. — Хватит… Все вы думаете так… И потом хватает сил на десять дней, на двадцать дней… Следующий!

Так я снова оказался на этом унылом и болотистом летном поле, которое заполняли ночь и туман. Снова я стал искать, почти ощупью, в туманной темноте, среди бродящих теней, дверцу выхода; снова скрежещущий железом трамвай унес меня в перегретую комнату, где мигающие огни вывесок и грохот поездов мешали мне спать. Это была ночь кошмаров, сырая и душная. На рассвете я взял чемодан и потащился на аэродром. Я надеялся, что, явившись в этот нечеловеческий час, пройду одним из первых, но остальные путешественники рассудили так же, как и я, и очередь была длинной как никогда. Когда наконец через три часа я подошел к дверце, то сказал охраннику тоном завсегдатая:

— Вы меня уже видели.

— Линия?

— Унитарная.

Он пропустил меня. Теперь я должен был найти помещение К. К. К. «Юго-западный угол поля», сказал Фрэнк… Я сориентировался как можно лучше… Солнца не было, но смутный рассеянный свет подсказывал, где оно, по всей видимости, пряталось. Я пересек топкие равнины, на которых рос жалкий тростник, и чахлые лесочки, в которых ползали какие-то липкие твари. Наконец я заметил отдельно стоящее здание из красного кирпича, на котором выделялись три белые буквы: К. К. К. Строеньице было небольшим, заурядным административным зданием, из тех, что министерство путей сообщения возводит во французских портах.

С отчаянием я увидел, что даже в этом затерянном углу, перед дверью, ждали своей очереди многочисленные просители. Многие были детьми; некоторые плакали.

Я не буду описывать это новое ожидание. Я устал настолько, что был не в состоянии ни жаловаться, ни страдать. Когда моя очередь подошла, я сел за стол перед девушкой в серо-голубой униформе. Она не выглядела ни красивой, ни миловидной; волосы ее были причесаны без кокетства; но, пока девушка принимала человека передо мной, я заметил, что работает она активно и быстро. Очевидно, что она не принадлежала к типу чиновников, которые получают удовольствие, создавая дополнительные трудности в той или иной ситуации.

— Вы говорите, что видели месье Фрэнка?.. Он дал вам записку для нас?

— Да, вот она.

— Хорошо… Понятно… Таким образом, вы просите временную визу… Сколько времени, как вы думаете, понадобится вам… чтобы, скажем, не забыть… но ослабить эту связь? Двадцать лет? Тридцать лет?

— Не знаю, — сказал я. — В моем возрасте…

— У вас больше нет возраста, — сказала она. — Десять лет?

Она быстро заполнила какой-то бланк, дала мне подписать его, потом отвела меня к старому человеку, который сидел посреди зала.

— Месье Комиссар, — сказала она, — это временный для месье Фрэнка… Все в порядке.

Старик подписал не читая, потом поставил на подпись печать с датой.

— Теперь бегите к месье Фрэнку, — сказала мне доброжелательно девушка. — Уже три часа, а отдел закрывается в четыре. Бегите, — сказала она мне, но я едва передвигал больные ноги.

Выйдя из здания, я увидел, что испарения стали гуще, чем когда бы то ни было. Скоро я потерял тропинку, натолкнулся на заросли тростника и упал. Поднялся я весь в грязи, дрожа и нервничая так, что потратил несколько часов, чтобы найти строение В, и нашел его закрытым.

— Надо вернуться в город и прийти завтра, — сказал мне привратник.

Но я так устал, что воспользовался темнотой и туманом, чтобы скользнуть за строение, где и провел ночь в кустах, под какой-то телегой. Проснулся я, дрожа, весь разбитый и больной. В первый раз после начала этого плачевного путешествия по конторам светило солнце. Мне показалось, что оно стоит высоко, и я посмотрел на часы; было уже за полдень. Без сомнения, я забылся только на рассвете и проснулся поздно. Я торопливо обогнул здание и увидел очередь из мужчин и женщин, такую длинную, что охранникам пришлось разделить ее на части.

Ожидание. Медленное продвижение вперед. Тоскливый звон часов. Час… Два… Ожидание перед дверьми лифта… Три… Четыре… Чуть больше надежды. Возвращение в город. Адская ночь. Утренний бег. Ожидание перед решеткой. Ожидание перед строением В. Ожидание перед дверьми лифта. Медленное продвижение по коридору тридцать четвертого этажа… 3451… 3452… 3453… 3454… Медленное перемещение вперед из кресла в кресло. «Следующий!» Наконец я снова проник в офис месье Фрэнка.

— А, это вы, — сказал он мне. — Вы получили визу?

— Да, — сказал я, падая на стул. — Да… Вот она.

Он взглянул сначала благожелательно и удовлетворенно, потом внимательно и недовольно.

— Но почему вы не пришли вчера? — спросил он. — Виза больше недействительна.

— Как недействительна? Почему?

— Визы К. К. К. действительны только двадцать четыре часа. Почему? Я ничего не знаю об этом, месье, таково правило… Бегите быстро к ним в отдел и просите продлить ее… Они сразу же сделают это… Следующий!

При этих словах я пришел в ярость; перед моим взором возникли болота, грязь, длинные дороги, напрасное ожидание, и, несмотря на торжественность обстановки, не стесняясь того, что у порога меня ждут двадцать человек, я бешено закричал:

— Довольно с меня! Хватит отсылать меня из конторы в контору, от чиновника к чиновнику, от визы к визе! Хватит издеваться надо мной! Довольно я намучился! Хватит! Хватит! Хватит!.. Раз уехать так трудно, значит, я не хочу больше уезжать.

Я стучал кулаком по столу месье Фрэнка; он казался испуганным, и было от чего, так как я обезумел от гнева.

— Не хочу больше уезжать! Не хочу больше уезжать!

Фрэнк позвал секретаря; они схватили меня за плечи и вытолкнули из комнаты. Там двое охранников, прибежавшие на шум, приняли меня и выбросили из здания. Свободный, я побежал по полю, крича:

— Не хочу больше уезжать!

Вокруг меня собирались другие путешественники. Некоторые пытались меня урезонить, но я не слушал ничего.

— Не хочу больше уезжать!

Огни приблизились. Огни? Или глаза? Это были глаза, серые, добрые, озабоченные глаза моей жены, глаза Донасьены.

— Не хочу уезжать, — сказал я ей ослабшим голосом.

— Доктор, — закричала она, — он заговорил.

— Тогда он спасен, — ответил хриплый голос доктора Галтье.

Последние лоскутья тумана цеплялись за шторы. Знакомые очертания мебели четко выделялись во вновь обретенном свете. На стенах вновь засияли яркие краски картин, и совсем рядом со мной блестели глаза Донасьены, влажные, гордые и нежные, такие нежные.

По вине Оноре де Бальзака

© Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

Жизнь подражает искусству гораздо больше, чем искусство — жизни.

Оскар Уайльд

Почти весь вечер мы дымили сигаретами, обмениваясь суждениями о разных людях и о произведениях искусства — суждениями, лишенными как благожелательности, так и обоснования, — когда около полуночи разговор внезапно оживился, словно огонь в камине, будто бы совсем угасший и внезапно разбудивший полусонного человека, который в удивлении вглядывается в него, сидя в ярко освещенной комнате.

В связи с одной из наших знакомых, по общему мнению, женщиной довольно легкомысленной, которая удивила нас всех, удалившись в кармелитский монастырь, мы стали рассуждать об изменчивости человеческого характера и о трудностях, подстерегающих наблюдателя — даже очень умного, — когда тот пытается предсказать самые обычные поступки окружающих его людей.

— Меня вот что удивляет, — сказал я, — каким образом вообще можно верить предвидению, если каждый из нас соткан из противоречий. Любое происшествие выносит на поверхность те или иные страсти, после чего вас помещают в какой-либо разряд, дают вам какую-либо оценку, и на всю оставшуюся жизнь вы обретаете социальный каркас, удерживающий вас в героическом или постыдном положении. Но этикетка на манекене редко соответствует определенному разряду. В мозгу людей, которые ведут святую жизнь, вдруг возникают циничные мысли. Они изгоняют их, потому что избранный образ жизни не оставляет для них свободного места, но представьте, что в силу обстоятельств те же самые сюжеты возникли бы в другом обрамлении, и тогда реакция на них оказалась бы совершенно иной. Верно и обратное наблюдение: самые превосходные намерения разбиваются, словно отражение в воде, в душе злодеев. Следовательно, все суждения о личности являются пустыми. Для удобства языка или действия позволительно сказать: «А. — развратник, В. — мудрец». Однако для более или менее честного аналитика характер вещей остается зыбким.

Здесь с возражением выступил Кристиан.

— Да, — сказал он, — то, что вы именуете личностью, в реальности представляет собой хаос ощущений, воспоминаний, намерений, и хаос этот не способен разобраться в самом себе. Но вы, похоже, не учитываете, что это может быть сделано извне. Какая-нибудь доктрина может привлечь подобные рассеянные крохотные элементы, как магнит притягивает металлические опилки. Великая любовь, религиозная вера, более сильное, чем другие, предубеждение встраивают в рассудок невидимый каркас, которого ему недоставало, и это позволяет достичь того уровня равновесия, что в сумме представляет собой счастье. Точка опоры, точка сцепления любой души должна всегда находиться вовне, и вот почему… Да просто перечитайте «Подражание»: «Когда вы предоставляете меня самому себе, я всего лишь воплощение слабости и полного небытия, но стоит мне устремиться хотя бы только к вам и возлюбить вас чистейшей любовью, как я обретаю вас и обретаю самого себя вместе с вами».

В этот момент Рено с сухим щелчком захлопнул книгу, которую листал, поднялся, как он делает всегда, когда желает высказать свое мнение, и встал перед большой печкой, обогревавшей мастерскую нашего хозяина.

— Вера? — переспросил он, раскуривая трубку… — О да, вера, страсть могут упорядочить ум… Да, конечно… Но для такого человека, как я, которому никогда не выпадало счастье поверить или полюбить, великая сила равновесия стала бы, полагаю, фикцией… Да, фикцией… Для этого необходимо, правда, чтобы ум, создав для себя удовлетворительный образ, попытался бы сохранить ему верность. Что ж, романы, театр помогают мне вылепить эту маску, необходимую для того, что я охотно назову — в светском смысле слова — нашим спасением. Когда я заблуждаюсь, когда тщетно ищу в этом хаосе противоречивых желаний, о котором только что говорил Кристиан, когда я ощущаю свою посредственность, когда не нравлюсь сам себе (что со мной бывает нередко), я вновь беру книгу, некогда любимую мною, и пытаюсь найти тональность прежде испытанного чувства. Созерцая свою модель, я вновь вижу тот идеальный портрет, который я некогда создал из самого себя. Я вновь узнаю избранную мною маску. Я спасен… В сущности, «организаторами моего хаоса» служат князь Андрей Толстого, Фабрицио Стендаля, Гете из «Поэзии и Правды»… И не думаю, что мой случай является чем-то необычным и редким… Разве Руссо в свое время не изменил и даже не создал чувственное восприятие нескольких миллионов французов? Разве Аннунцио не сделал то же самое для современного итальянца? Уайльд — для нескольких англичан начала нашего века? А Шатобриан? А Рёскин? А Баррес?

— Прости, — вмешался один из нас, — они создали чувственное восприятие своего времени или просто описали его?

— Описали? Никоим образом, друг мой. Типы, изображенные великим писателем, это типы, которых эпоха жаждет, но не порождает. Куртуазный галантный рыцарь эпического сказания был создан воображением в среде грубых вояк, потом он преобразил своих почитателей. Бескорыстный киногерой Голливуда порожден нацией торгашей. Искусство дает модели, человек подражает им и, воссоздавая, обессмысливает их существование в качестве произведения искусства. Когда Францию переполнили реальные Манфреды и Рене, она отвратилась от романтизма. Пруст вскоре создаст нам поколение аналитиков, которые в ужасе отвернутся от аналитического романа и будут любить только самые незамысловатые красивенькие истории.

— Превосходный сюжет сказки Гофмана или Пиранделло, — сказал Рамон. — Персонажи романиста оживают и проклинают своего создателя…

— Нет ничего более правдоподобного, дорогой Рамон, и это истинно вплоть до мельчайших деталей. Даже жесты ваших персонажей со временем приобретут плоть и кровь. Помните фразу Жида: «Сколько тайных Вертеров не знали самих себя и ожидали только пули гетевского Вертера, чтобы покончить с собой?» И я был знаком с человеком, вся жизнь которого была преобразована всего лишь поступком одного из героев Бальзака.

— Знаете ли вы, — ответил Рамон, — что в Венеции группа французов на целый сезон решила взять имена главных героев Бальзака и копировать их характер? В кафе «Флориан» вы встречали только Растиньяка, Горио, Натана, герцогиню де Мофриньёз; некоторые актрисы добивались чести сыграть роль до конца…

— Наверное, это выглядело очаровательно, — продолжал Рено, — впрочем, это была все-таки игра, а вот для человека, о котором я говорю, речь шла о реальной жизни. Его собственная, единственная жизнь внезапно переменилась под воздействием литературного воспоминания. Этот юноша был моим товарищем в Эколь Нормаль.[22] Его звали Лекадье… он был человеком совершенно замечательным, несомненно, предназначенным для высокого поприща.

— Чем он был замечателен?

— О, буквально всем… Мощная, необычная душа, проницательный ум… невероятная эрудиция… Он прочел все, от Отцов Церкви до «Песни о Нибелунгах», от византийских историков до Карла Маркса, и всегда, за самыми общими фразами, он умел обнаруживать нечто универсальное, нечто человеческое. Когда он отвечал на уроках истории, мы впадали в энтузиазм. Помню, в частности, описанный им заговор Катилины… Он был великим историком и одновременно великим романистом… Кстати, он был одним из самых страстных любителей романа, которых я встречал в своей жизни. Его богами были Стендаль и Бальзак. Он знал наизусть многие их страницы и, кажется, именно из этих книг черпал все свои познания о свете.

Он немного походил на них своей комплекцией. Крепко сбитый, уродливый, но это была уродливость умная, проникнутая добротой и, можно сказать, монументальная, которая почти всегда служит оболочкой великому романисту. Я говорю «почти всегда», потому что другие, менее заметные черты, слабость характера, какой-либо порок, несчастье могут породить ту потребность к воплощению, которая необходима для творца. Толстой в юности был отвратным, Бальзак — грузным, Достоевский — похожим на фавна, а лицо молодого Лекадье всегда напоминало мне лицо Анри Бейля в тот момент, когда он уезжал из Гренобля.

Мы догадывались о его бедности: он несколько раз приглашал меня в Бельвиль, к своему зятю-механику, в чьем доме обедали на кухне и которого он демонстрировал всей школе с какой-то даже назойливостью. Поведение вполне в духе Жюльена Сореля, и все на самом деле показывало, как воздействует на него этот образ. Когда он пересказывал сцену, где Жюльен в темном саду хватает руку мадам де Реналь, не испытывая к ней любви, казалось, будто он повествует о своей собственной жизни. Обстоятельства позволяли ему испытать свою дерзость только на официантках дешевого ресторана или кафе «Ротонда», но мы знали, что он с нетерпением дожидается того момента, когда сможет сделать попытку завоевать женщин горделивых, страстных и целомудренных.

— Атаковать салоны с помощью великого творения, — говорил он, — да, это вполне возможно… Но как это медленно! Да и как написать удачный роман, так и не познав этих поистине совершенных женщин? Ведь женщин, Рено, истинных женщин, мы должны это ясно сознавать, можно найти только в свете. Эти сложные и хрупкие существа могут сформироваться только в атмосфере роскоши, праздности и скуки. Другие? Другие могут быть желанными, они могут быть красивыми, но что они дают мне? Плотскую любовь? «Два живота, которые трутся друг об друга», как писал Марк Аврелий? «Я свел любовь к функции, а эту функцию — до минимума», по словам Ипполита Тэна? Монотонную и пошлую преданность на всю жизнь? Для меня все это ничто. Мне нужны гордость победы, романный декор… Возможно, я не прав… Впрочем, нет. Как можно быть неправым, опираясь на собственную натуру? Я романтик, друг мой, романтик до безумия, романтик вполне осознанный. Мне нужно быть любимым, чтобы стать счастливым, и, поскольку я уродлив, обрести могущество, чтобы стать любимым. Весь мой жизненный план основан на этих данных, и, говори что хочешь, для меня это единственно разумный план.

В тот момент я обладал мудростью, которую может внушить дурное здоровье, и «жизненный план» Лекадье показался мне совершенно абсурдным.

— Мне жаль тебя, — отвечал я ему, — мне тебя жаль, и понять тебя не могу. Ты осуждаешь себя на то, чтобы быть в вечной ажитации, быть беспокойным (ты уже сейчас беспокоен) и, возможно, потерпеть неудачу перед лицом противников, недостойных тебя. Какое для меня имеет значение то, что другие добились видимости преуспеяния, если сам я владею реальностью, которая ниже? Да и вообще, чего ты хочешь, Лекадье? Счастья? Ты и вправду веришь, что могущество или даже женщины смогли бы тебе дать его? То, что ты называешь реальной жизнью, я называю жизнью нереальной. Как можешь ты желать вещей несовершенных и по природе своей обманчивых, когда у тебя есть шанс войти в число тех, кто, посвятив жизнь свою идеям, обладает счастьем почти незыблемым?

Он в ответ пожимал плечами и говорил:

— Ну да, знаю я эту песню. Я ведь тоже читал стоиков. Повторяю тебе, я не такой, как ты и они. Конечно, я мог бы обрести какое-то временное счастье в книгах, произведениях искусства, в работе. А затем в тридцать, в сорок лет я стал бы сожалеть о моей неудавшейся жизни. Но уже поздно. Я по-другому смотрю на последовательность развития мысли. Сначала нужно освободиться от назойливого честолюбия, и для этого есть лишь одно эффективное снадобье — удовлетворить его, потом (но лишь потом) завершить жизнь в мудрости, в мудрости еще более искренней в силу того, что она познала объект своего презрения… Вот так и подлинно изысканная любовница избавила бы меня от десяти лет неудач и низких интриг.

Помню один эпизод, который я тогда плохо понял, но который теперь представляется мне показательным для него. Обнаружив в одной харчевне ирландскую официантку, грязную и уродливую, он приложил все усилия, чтобы переспать с ней. Это казалось мне еще более смехотворным оттого, что она с трудом изъяснялась по-французски, а единственной «лакуной» нашего всеведущего Лекадье было полное незнание английского.

— Что тебе в голову взбрело? — повторял я ему. — Ты даже не понимаешь ее.

— Какой ты плохой психолог! — отвечал он. — Разве ты не видишь, что в этом-то и состоит наслаждение?

И можно понять природу этого явления. Не в силах найти в своих привычных любовницах изысканность и чистоту, необходимые ему для счастья, он пытался обрести их иллюзию в тайне незнакомого языка.

У него было много записных книжек, заполненных записями интимного характера, проектами, планами будущих сочинений. Однажды вечером он забыл одну из них на столе, мы ее пролистали и нашли очень позабавившие нас размышления. Я запомнил один набросок — вполне «лекадьевский» по духу: «Поражение доказывает слабость желания, а не его дерзость».

На странице было написано следующее:

Вехи

Мюссе в двадцать лет великий поэт

Ничего не поделаешь

Гош, Наполеон в двадцать четыре года главнокомандующие

Ничего не поделаешь

Гамбетта в двадцать пять знаменитый адвокат

Возможно

Стендаль публикует «Красное и Черное» в сорок восемь лет

Вот что дает надежду

Эта запись честолюбца показалась нам тогда смешной, хотя сама гипотеза — Лекадье гениален — отнюдь не выглядела абсурдной. Если бы нас спросили: «У кого-нибудь из вас есть шанс выйти из ряда, достичь великой славы?», мы бы ответили: «Да, это Лекадье», хотя ему нужна была крупица удачи. На жизнь любого великого человека влияет какое-то крошечное событие, которое служит основанием для грядущего взлета. Кем бы стал Бонапарт без Вандемьера и Сен-Рош?[23] Байрон — без ядовитых высказываний шотландских критиков? Наверное, они стали бы самыми обычными людьми. Байрон хотя бы хромал, что для творца выигрышно, а Бонапарт, человек робкий, женщин боялся. Тогда как наш Лекадье был уродлив, беден, талантлив, но найдет ли он свой Сен-Рош?

Мы были в начале третьего курса, когда директор Эколь Нормаль вызвал к себе кое-кого из нас. Этот директор Перро, Перро «Истории Искусства», славный человек, напоминавший одновременно кабана, который недавно помылся в ванне, и циклопа, потому что был он крив и силен. Когда у него спрашивали совета относительно будущего, он отвечал:

— А, будущее… Выйдя отсюда, попытайтесь найти выгодное место, где вам будут хорошо платить, а работы будет как можно меньше.

В тот день, когда мы пришли к нему, он произнес перед нами небольшую речь:

— Вам известно имя министра Треливана? Да? Хорошо… Месье Треливан прислал ко мне своего секретаря… Он ищет наставника для своих сыновей и спрашивает, не хочет ли кто-то из вас три раза в неделю давать им уроки истории, литературы и латинского языка. Разумеется, я обеспечу все необходимые для этого послабления. По моему мнению, это шанс обрести высокое покровительство и, возможно, по окончании Школы, неплохую синекуру, которая прокормит вас до конца дней. В общем, вам стоит поразмыслить над этим: подумайте, договоритесь и приходите ко мне, чтобы назвать вашего избранника.

Мы все знали Треливана, друга Жюля Ферри и Шальмель-Лакура, самого образованного и остроумного из государственных деятелей того времени. В юности он удивил Латинский квартал, когда, взобравшись на стол, принялся декламировать Катилинарии[24] и Филиппики.[25] Папаша Аз, старый преподаватель греческого из Сорбонны, говорил, что у него никогда не было лучшего ученика. Достигнув власти, он сохранил фантазию, которая нас очаровывала. С трибуны палаты депутатов он цитировал поэтов. Когда к нему обращались излишне грубо (это было время нападений на Тонкин, и оппозиция была свирепой), он открывал томик Феокрита или Платона и совершенно прекращал слушать. Сама мысль нанять для своих детей не кого-либо из обычных учителей, а молодого наставника, была вполне в духе Треливана и понравилась нам.

Я охотно согласился бы потратить несколько часов в неделю на визиты в дом Треливана, но Лекадье как подлинный «кацик» имел преимущественное право, и ответ его было легко предвидеть. Ему предоставлялся случай, которого он так сильно желал: запросто войти в дом могущественного человека, чьим секретарем мог когда-нибудь стать и который, конечно, обеспечивал ему доступ в тот таинственный мир, в котором наш друг жаждал доминировать. Он попросил этот пост и получил его. На следующий день ему следовало приступить к своим обязанностям.

У нас с Лекадье была привычка каждый вечер подолгу беседовать на площадке перед дортуаром. Уже в первую неделю я узнал множество мельчайших деталей о доме Треливана. Лекадье увидел министра только один раз, в первый день — и даже тогда ему пришлось ждать до девяти вечера, поскольку заседания Палаты были долгими.

— Ну и как, — спросил я, — что сказал тебе великий человек?

— Откровенно говоря, — ответил Лекадье, — я сначала испытал разочарование… Людям хотелось бы, чтобы великий человек не был человеком: стоит увидеть глаза, нос, рот, стоит услышать фразы, состоящие из самых обычных слов, словно какой-то мираж рассеивается. Но Треливан показался мне человеком приятным, сердечным, умным. Он заговорил об Эколь Нормаль, расспросил о литературных вкусах нашего поколения, потом провел меня к жене, которая, как он сказал, уделяет больше времени воспитанию детей. Она приняла меня хорошо. Кажется, она побаивается мужа, а он говорит с ней нарочито ироничным тоном.

— Хороший знак, Лекадье. Она красива?

— Очень красива.

— Но не очень молода, раз у нее сыновья…

— Лет тридцать… может быть, чуть больше.

В следующее воскресенье нас пригласил на обед один из бывших преподавателей, который стал депутатом. Он был дружен с Гамбетта, Бутейе, Треливаном, и Лекадье воспользовался этим, чтобы раздобыть некоторые сведения.

— Знаете ли вы, месье, кем была мадам Треливан до замужества?

— Мадам Треливан? Я полагаю, она была дочерью одного заводчика из Ёр-э-Луар… Если память мне не изменяет, это была девушка вполне буржуазная.

— Она умна, — произнес Лекадье тем тоном, который не поддается определению и похож одновременно и на вопрос, и на утверждение, но в реальности выражает желание получить ответ.

— Отнюдь, — ответил с удивлением папаша Лефор. — С чего бы ей быть умной? Мне даже кажется, что ее считали дурой. Мой коллега Жюль Леметр, который был принят в их доме…

Лекадье, склонившись над столом, резко прервал его:

— Она честна?

— Кто? Мадам Треливан?.. Ну, дружок… Считается, что у нее есть любовники, но я об этом ничего не знаю. Это правдоподобно, Треливан почти не обращает на нее внимания. Говорят, он живет с мадемуазель Марсе, которую устроил в «Комеди Франсез», когда служил в Управлении изящных искусств… Я знаю, что он принимает у мадемуазель Марсе и проводит у нее почти все вечера. И в этом случае…

Депутат из Кана развел руками, покачивая головой, и заговорил о ближайших выборах.

На следующий день после этого разговора поведение Лекадье по отношению к мадам Треливан изменилось: он стал свободнее и развязнее. Самые банальные фразы, которыми он обменивался с ней, когда она входила во время урока, окрасились какой-то затаенной дерзостью. Теперь он смотрел на нее с растущей смелостью. Она всегда носила довольно открытые платья, позволявшие угадать едва прикрытую легкими кружевами ложбинку между грудями. Плечи и руки у нее отличались той ярко выраженной округлостью, которая предвещает, хотя и незаметно, полноту зрелости. Лицо было без морщин, или же Лекадье был слишком молод, чтобы разглядеть их только зарождающиеся следы. Когда она садилась, можно было увидеть ее очень тонкие лодыжки, которые казались словно бы лишенными плоти под легкой шелковой сеточкой. Тем самым она представала перед Лекадье божеством красоты благодаря изысканным теням, скрывавшим ее телесную сущность, и одновременно доступной женщиной, которую молва почитала слабой.

Я уже говорил вам, что красноречие Лекадье было оригинальным и сильным. Несколько раз мадам Треливан входила, когда он описывал удивленным детям Рим Цезарей, двор Клеопатры или мастерство создателей того или иного собора. Он позволял себе дерзкое кокетство не прерывать урока. Жестом она приказывала ему продолжать и тихонько садилась в кресло, подойдя к нему на цыпочках. «Да, да, — говорил про себя Лекадье, смотревший на нее во время своей речи, — ты думаешь, что многие прославленные ораторы не так интересны, как этот маленький студент Эколь Нормаль». Вероятно, он ошибался: устремив невнимательный взор на носки своих туфель или на радужный блеск своего алмаза, она думала скорее всего об обувном магазине или о новой лошади.

Но она все время возвращалась. Лекадье подсчитывал ее визиты с тщанием, о котором она, конечно, не подозревала. Если она не пропускала трех вечеров подряд, он думал: «Клюнула на приманку». И, повторяя фразы, которые казались ему исполненными двойного смысла, он старался запомнить реакцию мадам Треливан. Вот тут она улыбнулась, а это словечко, хоть и очень остроумное, оставило ее слишком спокойной; на этот излишне свободный намек ответила удивленным и высокомерным взглядом. Если ее не было в течение недели, он говорил себе: «Все кончено, я ей наскучил». Тогда он придумывал тысячу хитростей, чтобы выпытать у детей, не напугав их, что могло помешать матери прийти. Причина всегда была самой простой: путешествие, или недомогание, или заседание дамского комитета.

— Видишь ли, — говорил мне Лекадье, — когда понимаешь, что чувства, столь неистовые у нас, бессильны вызвать такую же бурю у другого существа, то хочешь… И самое ужасное — это не знать. Полная тайна, скрывающая чувства другого, это и есть главная причина страсти. Если б мы могли угадать, о чем думают женщины, не важно, о плохом или хорошем, мы бы не страдали так сильно. Мы бы продолжали свою игру или отказались от надежды. Но это спокойствие, которое, возможно, скрывает любопытство, а возможно, не скрывает ничего…

Однажды она попросила его назвать ей интересные книги, и между ними завязался короткий разговор. Пятнадцатиминутная беседа после урока превратилась в привычку, и довольно быстро Лекадье сменил менторский тон на легкую болтовню, одновременно важную и пустую, которая почти всегда становится прелюдией любви. Вы замечали, что в разговорах между мужчиной и женщиной шутливость служит только для того, чтобы скрыть сильное вожделение? Можно подумать, что они, сознавая овладевшую ими страсть и угрожающую им опасность, стараются оградить свой покой посредством притворно равнодушных слов. Тогда каждое суждение содержит в себе намек, любая фраза служит своеобразным зондом, всякий комплимент преображается в ласку. Тогда речи и чувства проходят по двум налезающим друг на друга плоскостям, и внешняя плоскость, по которой скользят слова, может быть понята лишь как знак и символ второй плоскости, где перемещаются смутные плотские образы.

Этот пылкий юноша, жаждавший покорить Францию своим гением, опускался до обсуждения последних театральных премьер, недавних романов, модных платьев и даже сегодняшней погоды. Он приходил ко мне с описаниями воротников из черного тюля или белых шапочек с узлом Людовика XV (это были времена рукавов-буф и высоких капотов).

— Папаша Лефор был прав, — говорил мне Лекадье, — она не слишком умна. Точнее, она мыслит очень поверхностно, никогда не приподымаясь над собой. Но какое это имеет значение?

В разговоре он смотрел на эту руку, которую схватил Жюльен, на эту талию, которую обнял Феликс де Ванденес. «Каким образом, — думал он, — можно перейти от этого церемонного тона, от этой телесной неловкости к удивительной фамильярности, которую предполагает любовь? С женщинами, знакомыми мне прежде, первые жесты всегда были шутливыми, их легко принимали, а нередко и провоцировали — все остальное следовало естественным образом. Но сейчас я не в состоянии вообразить даже самую легкую ласку… Жюльен? Но у Жюльена были темные вечера в саду, прекрасная ночь как соучастница, жизнь в одном доме… А я не могу даже увидеть ее одну…»

Действительно, оба мальчика всегда присутствовали, и Лекадье тщетно ловил в глазах мадам Треливан ободрение или какой-нибудь признак понимания. Она смотрела на него с полным спокойствием и хладнокровием, которое не допускало никакой случайной дерзости.

Каждый раз, выходя из маленького дома, где жили Треливаны, он бродил по набережным, размышляя:

— Я просто трус… У этой женщины были любовники. Она по меньшей мере на двенадцать лет старше меня, не может она быть очень разборчивой… Правда, у нее выдающийся муж. Но разве женщины замечают такие вещи? Он выказывает ей пренебрежение, а она, похоже, смертельно скучает.

И он с яростью повторял: «Я просто трус… Я просто трус…»

Он бы меньше презирал себя тогда, если бы лучше знал о сердечных чувствах мадам Треливан. Эти сведения гораздо позднее я получил от женщины, которая в тогдашний период ее жизни играла при ней ту же роль, что сам я при Лекадье. Иногда случай вот так приносит вам, спустя двадцать лет, разгадку драмы, которая так страстно интересовала вас в момент самого события.

Тереза Треливан вышла замуж по любви. Она была, как нам рассказали, дочерью одного заводчика, но это был заводчик-вольтерьянец и республиканец: он принадлежал к тому типу французских буржуа, которых очень редко можно встретить сегодня, но которые преобладали в эпоху конца империи. Треливан входе одной из своих предвыборных кампаний был приглашен к родителям Терезы и совершенно очаровал девушку. Именно она заявила, что хочет за него замуж. Ей пришлось победить сопротивление семьи, которая справедливо напоминала о скверной репутации Треливана, бабника и игрока. Отец сказал:

— Он бегает за юбками, будет тебя обманывать и приведет к разорению.

Она ответила:

— Я сумею его изменить.

Люди, знавшие ее в то время, говорят, что сочетание красоты, наивности и жажды преданности оставляли очень приятное впечатление. Выйдя замуж за еще молодого и уже знаменитого депутата, она вообразила прекрасную жизнь четы, посвятившей жизнь некоему апостольскому служению. Ей грезилось, что она станет вдохновлять красноречие своего мужа, переписывать его речи, рукоплескать им как верная спутница, поддерживающая в трудные моменты и оказывающая драгоценную, хоть и незаметную помощь в минуты успеха. В общем, она «сублимировала» девические порывы в самую настоящую политическую страсть.

Брак оказался таким, как и следовало ожидать. Треливан любил жену ровно столько, сколько желал ее, то есть примерно три месяца. Затем он внезапно перестал замечать ее существование. Будучи человеком саркастическим и реалистическим по складу, он не переносил энтузиастов и был не столько растроган, сколько раздражен ее, вероятно, обременительной горячностью.

Наивность, которая нравится созерцателям, выводит из себя людей действия. Он отказался, сначала нежно, затем вежливо и сухо, от этого семейного сотрудничества. Первые беременности и вызванные ими меры предосторожности послужили ему предлогом бежать из дома. Он вернулся к своим подружкам, чей темперамент подходил ему гораздо больше. Когда жена пожаловалась на его небрежение, он ответил, что она свободна.

Не решаясь на развод, сначала из-за детей, потом из-за того, что по-прежнему дорожила именем мадам Треливан, а главное, не желая признать свое поражение перед семьей, она вынуждена была смириться со своей тяжкой долей: ей пришлось путешествовать одной с маленькими детьми, выносить показную жалость друзей, улыбаться, когда ее спрашивали, дома ли муж. Наконец, после шести лет существования в роли заброшенной жены, устав от всего, истомившись от смутной потребности в нежности, страдая, несмотря на все разочарования, от жажды совершенной и чистой любви, она выбрала в любовники коллегу и политического соратника Треливана, человека тщеславного и неуклюжего, который также сбежал от нее через несколько месяцев.

Два этих неудачных опыта внушили ей глубокое недоверие ко всем мужчинам. Она вздыхала и грустно улыбалась, когда при ней заговаривали о браке. Девушкой она отличалась живостью и остроумием, а теперь стала молчаливой и вялой. Врачи обнаружили в ней послушную больную с неизлечимой неврастенией. Она жила в постоянном ожидании несчастья или смерти. Главное же, она утратила ту грациозную доверчивость, которая придавала ей столько обаяния в молодости. Она считала себя неспособной вызвать любовь.

Пасхальные каникулы прервали обучение детей, и Лекадье получил время на длительное размышление, исходом которого стала решимость. На следующий день после возобновления занятий он попросил у мадам Треливан личную аудиенцию. Она решила, что он хочет пожаловаться на кого-то из детей, и повела его в маленькую гостиную. Следуя за ней, он был совершенно спокоен, как это бывает перед дуэлью, когда человек полностью уверен в своей правоте. Когда она закрыла дверь, он объявил ей, что не может больше молчать, что живет лишь ради тех минут, которые проводит в ее обществе, что лицо ее постоянно стоит у него перед глазами — словом, это было самое искусственное и литературное признание в любви, после которого он подошел к ней и взял ее за руки.

Она смотрела на него с досадой и смущением, повторяя:

— Но это просто абсурд… Замолчите же, прошу вас… Это смешно. Довольно, уходите.

Последние слова были сказаны тоном умоляющим и одновременно столь решительным, что он счел себя побежденным и униженным. И вышел, пробормотав:

— Я попрошу месье Перро, чтобы он нашел мне замену для занятий с вашими сыновьями.

В вестибюле он на мгновение остановился, чувствуя себя несколько оглушенным и нашаривая свою шляпу, так что услышавший его слуга открыл дверь кабинета и сказал, что проводит его.

Тогда этот уход изгнанного возлюбленного, этот камердинер, выросший за спиной, внезапно напомнили моему другу только что прочитанный рассказ Бальзака — короткий и очень красивый рассказ, озаглавленный «Покинутая женщина».

Все ли вы помните «Покинутую женщину»? О, вы не поклонники Бальзака… Стало быть, придется мне напомнить вам сюжет, чтобы вы поняли продолжение: там некий молодой человек проникает под фальшивым предлогом в гостиную женщины и без всякой подготовки самым экстравагантным образом признается ей в любви. Она бросает на него высокомерный презрительный взгляд и, позвонив слуге, говорит: «Жак… или Жан… проводите моего гостя».

До этого пункта мы имеем историю Лекадье. Но у Бальзака молодой человек, следуя за камердинером в прихожую, размышляет: «Если я сейчас выйду из дома, то навсегда останусь глупцом в глазах этой женщины. Возможно, она сейчас сожалеет о том, что выгнала меня, — я должен это понять». И он, сказав слуге: «Я кое-что забыл», поднимается наверх, в гостиную мадам де Босеан, и становится ее любовником.

«Да, — подумал Лекадье, неловко надевая пальто, — да, это моя ситуация… Точно такая же… И я не только буду глупцом в ее глазах, но она еще все расскажет мужу. И какие у меня будут неприятности! А вот если я вновь увижусь с ней…» И он, сказав слуге: «Я забыл перчатки», почти бежит назад по вестибюлю и открывает вновь дверь будуара.

Мадам Треливан сидела с задумчивым видом на пуфике возле камина. Она взглянула на него с удивлением, но очень ласково.

— Как? — сказала она. — Это опять вы? А я думала…

— Я сказал вашему слуге, что забыл перчатки. Умоляю вас послушать меня пять минут.

Она не стала протестовать, и он уверился, что за те короткие минуты, которые последовали за его уходом, она пожалела о своем добродетельном порыве. Этот столь человеческий порыв презирать то, что предлагают, и сожалеть о том, что ускользает, привел к неизбежному следствию: прогнав моего друга по доброй воле, она, услышав, как он уходит, захотела увидеть его вновь.

Терезе Треливан было тридцать девять лет. Вновь — быть может, в последний раз — жизнь могла стать для нее мучительным и восхитительным сочетанием боли и радости; вновь она могла насладиться свиданиями, тайными письмами, бесконечными терзаниями ревности. Любовником ее станет юноша, возможно, гениальный: мечта о материнской защите, столь грубо оборванная ее мужем, быть может, возродится с этим мужчиной, который будет обязан ей всем.

Любила ли она его? Не знаю, но я склонен полагать, что до этого мгновения она думала о нем только как о блестящем наставнике своих сыновей — не из презрения, а из скромности. Когда он подошел к ней после довольно долгой речи, она протянула ему руку и с бесконечной грацией потупилась. Это движение, столь характерное для любимых литературных героинь Лекадье, очаровало его до такой степени, что он поцеловал ей руку с подлинной страстью.

Он честно пытался скрыть от меня тем вечером свое счастье: скромность была неотъемлемой частью образа любовника, какой сформировался у него благодаря романам. Он успешно продержался за ужином и почти до ночи. Помню, как мы с большим воодушевлением обсуждали первый роман Анатоля Франса и как Лекадье искусно анализировал то, что он называл «излишне осознанной поэзией». Около десяти часов он отвел меня подальше от товарищей и рассказал о своем дне.

— Мне не следовало бы говорить тебе об этом, но я просто задохнусь, если не расскажу кому-нибудь о произошедшем. Друг мой, я все поставил на одну карту, холодно разыграл партию и выиграл. Итак, истинная правда, что с женщинами достаточно выказать дерзость. Мои идеи о любви, которые тебя так забавляли, потому что они почерпнуты из книг, доказали свою неоспоримость в реальности. Бальзак — великий человек.

С этого он начал свое пространное повествование, а в конце его засмеялся, обхватил меня за плечи и важно изрек:

— Жизнь прекрасна, Рено.

— Мне кажется, — сказал я, высвобождаясь, — что ты рано празднуешь победу. Она простила тебе твою дерзость — вот и все, что означает ее поведение. Трудности остаются прежними.

— Ах, — возразил Лекадье, — ты не видел, как она на меня смотрела… Внезапно она стала просто восхитительной… Нет, нет, друг мой, ошибиться в чувствах женщины невозможно. Я сам очень долго считал ее равнодушной. Но теперь, говоря тебе «она меня любит», я твердо в этом уверен.

Я слушал с тем ироническим и несколько смущенным удивлением, какое всегда возникает в рассказах о чужой любви. Впрочем, он с полным правом считал, что выиграл партию: через неделю мадам Треливан стала его любовницей. Он подготовился к решающим маневрам с большой ловкостью, обдумал заранее будущие встречи, отрепетировал все жесты и слова. Его триумф был следствием настоящей, почти научной любовной стратегии.

Согласно вульгарным теориям, обладание становится концом любви-страсти. Случай же Лекадье доказывает, что, напротив, обладание может ее породить. Правда, эта женщина подарила ему то, что с подросткового возраста он считал счастливой любовью.

В его понимании наслаждения я всегда выделял некоторые детали, которые меня удивляли, потому что я не ассоциировал их с самим собой. Ему были необходимы следующие элементы:

Ощущать превосходство своей любовницы в каком-нибудь аспекте; так, она должна была отказаться от чего-либо ради него — например, от богатства или социального статуса.

Он хотел, чтобы она была целомудренна и проявляла в наслаждении некую сдержанность, которую он, Лекадье, вынужден был бы преодолевать. По моему мнению, это означало, что гордость в нем брала верх над чувственностью.

Между тем Тереза Треливан в точности соответствовала тому типу женщины, который он так часто мне описывал. Ему нравился ее дом, элегантная гостиная, в которой она его принимала как близкого друга, ее платья, ее выезд. Особую радость он испытал, когда она поведала ему, как долго испытывала страх перед ним. Это признание прочно привязало его к ней.

— Ты не находишь, что это поразительно? — спросил он меня. — Человек считает, что его презирают или по меньшей мере что им пренебрегают, он отыскивает тысячи доводов, чтобы объяснить высокомерие женщины. И стоит ему внезапно оказаться на другой стороне сцены, как он обнаруживает, что она прошла через те же страхи и в те же самые мгновения. Помнишь, как я говорил тебе: «Она пропустила три урока, я ей наскучил»? А она в этот момент думала (она сама мне рассказала): «Мое присутствие раздражает его, я пропущу три следующих урока». Проникновение в мысли другого человека, который прежде казался чужим, — вот в чем состоит для меня, возможно, самое величайшее наслаждение любви. Это словно совершенное отдохновение, восхитительный покой для самолюбия. Рено, я верю, что полюблю ее.

Я же, по натуре человек хладнокровный, никак не мог забыть о нашем разговоре с папашей Лефором.

— Но умна ли она? — спрашивал я.

— Умна, — возбужденно повторил он, — что это означает, умна? Ты встречаешь в Эколь Нормаль математиков (например, Лефевра), которых специалисты считают необыкновенно умными, а мы с тобой называем тупицами. Если я попытаюсь объяснить Терезе философию Спинозы (я пытался), скорее всего ей станет скучно, хотя она слушает очень терпеливо и внимательно. Напротив, есть множество вещей, где она удивляет меня и явно превосходит. Она знает о реальной жизни французского общества конца нашего XIX века гораздо больше, чем ты, чем я и чем месье Ренан. Ее рассуждения о политических кругах, о свете, о влиянии женщин я могу слушать целыми часами, не утомляясь.

В последующие месяцы мадам Треливан с бесконечной готовностью старалась удовлетворять любопытство моего друга относительно этих сюжетов. Стоило Лекадье сказать: «Мне хотелось бы познакомиться с Жюлем Ферри… Должно быть, Констан — занятный человек… А вы знакомы с Морисом Барресом?», как она тут же обещала устроить встречу с ними. Она теперь сумела оценить бесчисленные дружеские связи Треливана, которые прежде казались ей столь надоедливыми и неприятными. Ей доставляло несказанное удовольствие использовать авторитет Треливана в пользу своего молодого любовника.

— Но как же Треливан? — спрашивал я, когда Лекадье возвращался с одной из таких вечеринок, откуда он всегда приносил мне множество чудесных рассказов. — Неужели он совсем не замечает, как изменилось твое положение в доме?

Лекадье становился задумчив.

— Да, — отвечал он, — это довольно странно.

— А она вообще принимает тебя у себя?

— Очень редко, из-за детей, да и слуг тоже. Самого же Треливана между тремя и семью часами никогда не бывает… Удивляет то, что она раз двадцать просила у него приглашения для меня, места в палате или в сенате, а он всегда идет ей навстречу, очень вежливо и даже любезно, не требуя никаких объяснений. Когда я ужинаю у него, он выказывает мне особое уважение. Представляет меня как «молодого и очень талантливого студента Эколь Нормаль»… Кажется, он проникся ко мне дружескими чувствами.

Следствием этой новой жизни стало то, что Лекадье перестал работать. Наш директор, ослепленный могущественным именем Треливана, отказался от мысли как-то контролировать его выходы в свет, но профессора наши на него жаловались. Он был слишком блестящим учеником, чтобы провалить конкурс на получение должности преподавателя, однако его авторитет пошатнулся. Я говорил ему об этом, он только смеялся. Прочесть тридцать или сорок трудов сложных авторов — теперь это представлялось ему занятием абсурдным и недостойным.

— Конкурс, — говорил он, — я пройду, раз остаюсь здесь, но какая это трата времени! Тебе нравится изучать ниточки, необходимые для того, чтобы дергать старых университетских кукол? Меня это тоже немного интересует, потому что мне по вкусу ниточки любого сорта, но я считаю, что стоило бы выступать в другом балагане, столь же глупом, но там, где больше публики. Свет создан таким образом, что власть обратно пропорциональна затраченному труду. Самую счастливую жизнь современное общество обеспечивает тому, кто совершенно бесполезен. Хороший оратор, остроумный гость завоевывают все салоны, всех женщин и даже любовь народа. Помнишь слова Лабрюйера: «Достоинства продвигают человека и экономят ему тридцать лет». Нынешние достоинства — это расположение влиятельных людей: министров, вождей партий, могущественных бюрократов, обладающих властью, которой никогда не имели Людовик XIV или Наполеон.

— И что же? Ты займешься политикой?

— Зачем? Нет, я не выстроил какого-то определенного плана. Я «на посту» и воспользуюсь любым благоприятным случаем… Есть тысячи способов сделать карьеру, где «чудо» играет такую же роль, как в политике, но опасности отсутствуют. Политик все же обязан нравиться народу, это дело трудное и загадочное. Я же хочу нравиться политикам, а это детская игра, и игра довольно приятная. Многие из них люди образованные: Треливан говорит об Аристофане гораздо лучше, чем наши учителя, и говорит со знанием жизни, которого у них нет. Ты не представляешь себе чистоту этого цинизма, изумительность этого бесстыдства.

В сравнении с этим мои восхваления кафедры в провинции, четырехчасовых занятий, свободы для размышлений, должно быть, показались ему очень банальными.

Примерно в это время я узнал от одного из наших товарищей, отец которого захаживал к Треливанам, что Лекадье нравится далеко не всем. Он плохо скрывал свое чувство полного равенства по отношению к самым великим. Его макиавеллизм был прозрачен. Люди удивлялись, что рядом с хозяйкой дома всегда находится этот юноша, слишком толстый для своего возраста, с маской нового Дантона: он производил впечатление человека одновременно робкого и раздраженного своей робостью, сильного и не вполне уверенного в своей силе. «Что это за Калибан, который говорит на языке Просперо?» — спросил месье Леметр.

Другой неприятной стороной этой авантюры было то, что Лекадье теперь постоянно нуждался в деньгах. Костюм играл важную роль в его новом жизненном плане, и этот блестящий ум опускался порой до ребячества. Три вечера подряд он рассказывал мне о белом двубортном жилете, в котором щеголял молодой глава кабинета. На улице он останавливался перед витринами обувных магазинов и подолгу разглядывал отдельные модели. Потом, заметив мое неодобрительное молчание, он восклицал:

— Ладно, опустошай свой мешок… У меня хватит аргументов, чтобы возразить тебе.

Студенческие комнаты в Эколь Нормаль походят на ложи, закрытые занавесками и расположенные вдоль коридора. Моя была справа от Лекадье, левую же занимал Андре Клен, нынешний депутат от Ландов.

За несколько недель до конкурса я проснулся от звуков, которые показались мне странными, и, сев на кровати, услышал явственные рыдания. Я поднялся, в коридоре точно так же встревоженный Клен застыл перед комнатой Лекадье, приложив ухо к занавеске. Именно оттуда доносились всхлипывания.

Я не видел своего друга с утра, но мы настолько привыкли к его отлучкам, что не обратили внимания на столь долгое отсутствие.

Попросив у меня совета кивком, Клен раздвинул занавески. Лекадье, все еще одетый, лежал в слезах на кровати. Вспомните, что я говорил вам о силе его характера, о нашем уважении к нему, и вы поймете, как мы были удивлены.

— Что с тобой? — спросил я. — Лекадье! Ответь мне… Что с тобой?

— Оставь меня в покое… Я хочу уйти.

— Уйти? Что это за история?

— Это не история, я вынужден уйти.

— Ты с ума сошел? Тебя отчислили?

— Нет… Я обещал уехать.

Он встряхнул головой и вновь упал на кровать.

— Ты смешон, Лекадье, — произнес Клен.

Тот живо приподнялся.

— Да ладно, — сказал я, — что случилось? Клен, пожалуйста, оставь нас одних.

Клен ушел. Лекадье уже овладел собой. Он встал, подошел к зеркалу, поправил волосы и галстук, а потом сел рядом со мной.

Тогда, увидев, что ему лучше, я поразился тому, как необыкновенно исказились его черты. Казалось, у него потухли глаза. И я подумал, что в этом прекрасном механизме сломалась какая-то важнейшая деталь.

— Мадам Треливан? — спросил я.

Я подумал, что она умерла.

— Да, — сказал он, испустив глубокий вздох… — Не беспокойся, я тебе все расскажу… Да, сегодня, после моего урока, Треливан прислал своего камердинера, чтобы тот пригласил меня к нему в кабинет. Он работал. Сказав мне «Здравствуйте, друг мой», он спокойно закончил параграф и без единого слова протянул мне два моих письма… (я имел глупость писать письма не только сентиментальные, но и слишком откровенные, которые невозможно защитить). Я забормотал невесть что, какие-то невнятные фразы. У меня не было времени подготовиться: я жил, как ты знаешь, в полной безопасности. А он был совершенно спокоен: я чувствовал, что меня оценивают, взвешивают.

Когда я умолк, он стряхнул пепел с сигареты (о, эта пауза, Рено… невзирая ни на что, я восхищался им, это великий актер) и стал обсуждать со мной «наше» положение, сохраняя полную беспристрастность, с необыкновенной легкостью и удивительной ясностью суждений. Не могу воспроизвести его речь целиком. Мне все казалось предрешенным, очевидным. Он говорил мне: «Вы любите мою жену, вы ей пишете. Она тоже любит вас, и, полагаю, у нее это чувство очень искреннее, очень глубокое. Конечно, вам известно, чем стала наша супружеская жизнь? Ваша и ее любовь не заслуживают даже порицания. Более того, в данный момент у меня есть личные причины желать свободы, я ничем не буду мешать вашему счастью… Дети? Как вы знаете, у меня сыновья, я помещу их интернами в лицей… Каникулы? Все уладится добром, ко всеобщему удовольствию. Малыши никак не пострадают, наоборот, им будет хорошо. Средства на существование? У Терезы есть небольшое состояние, а вы сумеете заработать себе на жизнь… Я вижу только одно препятствие, вернее, сложность: я человек публичный, и мой развод вызовет некоторый шум. Чтобы свести скандал к минимуму, я нуждаюсь в вашей помощи. Я готов предложить вам честный, достойный выход. Я не хочу, чтобы моя жена, оставшись в Париже во время процесса, невольно давала бы пищу поставщикам слухов. Прошу вас уехать и увезти ее с собой. Я предупрежу вашего директора и сделаю так, чтобы вы получили должность преподавателя в провинциальном коллеже…» «Но я не прошел конкурса», — прервал я его. «Ну и что? Это совсем не обязательно. Будьте спокойны, у меня достаточно связей в министерстве, чтобы добиться для вас назначения преподавателем шестого класса. Кстати, ничто не помешает вам готовиться к конкурсу и пройти его в следующем году. Тогда я добьюсь для вас более высокой должности. Главное, не считайте, будто я собираюсь мстить вам… Наоборот. Вы окажетесь в сложной, тягостной ситуации. Я знаю это, друг мой, сочувствую вам, учитываю все нюансы. В этой истории я думаю как о своих интересах, так и о ваших: если вы согласитесь с моим предложением, я помогу вам улучшить ваше положение… Если же вы откажетесь, я вынужден буду прибегнуть к оружию закона».

— Оружие закона, что это значит? Что он может тебе сделать?

— О, все… процесс по соблазнению его жены.

— Что за вздор! Шестнадцать франков штрафа? Он выставит себя на посмешище.

— Да, но такой человек, как он, может погубить любую карьеру. Сопротивляться — чистое безумие, а если, наоборот, уступить… кто знает?

— Ты согласился?

— Через неделю я уезжаю вместе с ней в коллеж в Люксее.

— А она согласна?

— О, — сказал Лекадье, — она изумительна. Я провел вечер у нее. Я спросил ее: «Вы не боитесь жизни в маленьком городке, среди заурядных и скучных людей?» Она ответила мне: «Мы уезжаем вместе, я услышала только это».

Тут я понял, почему Лекадье так легко уступил: его опьяняла мысль, что он будет свободно жить со своей любовницей.

В то время я был, как и он, очень молод: эта театральная развязка показалась мне настолько драматической, что я принял ее фатальную неизбежность, не помышляя о том, чтобы ее оспорить. Позднее, обдумав эти события, уже имея некоторое представление о людях, я понял, что Треливан ловко воспользовался неопытностью юноши, чтобы расчистить от мусора свою жизнь с минимальным ущербом. Ему уже давно хотелось избавиться от докучной жены. Мы впоследствии убедились, что он решил жениться на мадемуазель Марсе. Он знал о первом любовнике, но не посмел тогда затеять скандал с коллегой, что могло бы сделать его политическую жизнь довольно затруднительной. Принадлежность к власти научила его смиряться с обстоятельствами, и он стал поджидать более благоприятного случая. Лучшего он не мог и желать: юноша, раздавленный его авторитетом; жена, надолго удаленная из Парижа, если она решится последовать за своим возлюбленным (и очень вероятно, что она за ним последует, потому что он молод и она его любит); скандал, сведенный до минимума благодаря исчезновению протагонистов. Он увидел в этом выигранную заранее партию и победил в ней без всякого труда.

Две недели спустя Лекадье исчез из нашей жизни. Иногда он писал, но не явился на конкурс на получение должности преподавателя ни в этом году, ни в следующем. Волны, поднятые его падением, утихли и вскоре сошли на нет. В газете я увидел объявление о его браке с мадам Треливан. От некоторых товарищей я узнал, что генеральный инспектор министерства образования разрешил ему занять должность преподавателя в лицее городка В., поскольку за него очень просили «влиятельные политики». Потом я окончил университет и забыл Лекадье.

В прошлом году, когда по воле случая путешествия привели меня в В., я из любопытства зашел в лицей, который располагался в старинном аббатстве, одном из самых красивых во Франции, и спросил у консьержа, что стало с месье Лекадье. Консьерж этот оказался человеком услужливым и весьма красноречивым, который, вероятно, из-за того, что пребывал в атмосфере учебного заведения и усвоил науку вести журнал отсутствующих-присутствующих, приобрел повадки педанта.

— Месье Лекадье? — переспросил он. — Месье Лекадье состоит в преподавательском корпусе этого лицея уже двадцать лет, и мы все надеемся, что он дождется здесь выхода на пенсию… Впрочем, если хотите повидаться с ним, вам нужно только пройти через почетный двор и спуститься во двор для младших учеников, лестница слева. Он наверняка там и беседует с классной надзирательницей.

— Как? Разве лицей не распущен на каникулы?

— Конечно, но мадемуазель Септим согласилась присматривать днем за некоторыми детьми из семей, живущих в городе. Месье директор соблаговолил разрешить, и месье Лекадье приходит, чтобы составить ей компанию.

— Вот как! Но ведь он, этот Лекадье, женат, не так ли?

— Он был женат, — сказал консьерж тоном упрека и с трагическим видом. — Мы похоронили мадам Лекадье год назад, в канун праздника Святого Карла Великого.[26]

«Верно, — подумал я, — ей было около семидесяти… Странной, видимо, была жизнь этого семейства».

А вслух спросил:

— Кажется, она была намного старше его?

— Знаете, — ответил он, — это была одна из самых удивительных историй в лицее. Наша мадам Лекадье постарела как-то очень быстро. Когда они приехали сюда, она была, я не преувеличиваю, просто девушкой… белокурая, с розовым личиком… и очень гордая. Возможно, вы знаете, кем она была?

— Да, да, я знаю.

— Ну и, естественно, жена председателя совета, вы сами понимаете, что это такое для провинциального лицея… Вначале она нас очень тревожила. Мы все в этом доме живем очень дружно… Месье директор всегда говорит: «Я хочу, чтобы мой лицей был настоящей семьей» — и, когда входит в класс, спрашивает преподавателя: «Месье Лекадье (я называю его имя, как сказал бы месье Небу или месье Лекаплен), как поживает ваша хозяйка?» Но, как я сказал вам, поначалу мадам Лекадье никого не желала знать, не наносила никому визитов и даже ответных приглашений не делала. Многие из преподавателей сердились на мужа, и их можно понять. К счастью, месье Лекадье был галантен и улаживал все дела с их женами. Он человек, который умеет нравиться. Теперь, когда он читает лекцию в городе, собирается вся знать — нотариусы, промышленники, префект, словом, все… Вообще все улаживается. Сама его хозяйка тоже себя преодолела, в последнее время не было никого популярнее мадам Лекадье и любезнее не было никого. Но она так постарела, так постарела…

— Правда? — сказал я. — Если позволите, я попробую найти месье Лекадье.

Я пересек почетный двор. Это были древние монастырские галереи XV века, слегка потерявшие лоск из-за многочисленных окон, сквозь которые виднелись обшарпанные скамьи и парты. Слева сводчатая лестница спускалась во двор поменьше, обсаженный тощими деревьями. У подножия этой лестницы беседовали два человека: мужчина, стоявший ко мне спиной, и высокая женщина с костлявым лицом и жирными волосами, чей фланелевый клетчатый корсаж был затянут жестким поясом корсажа «цитадель» по старинной моде. Пара вела оживленный разговор. Сводчатый проход, создававший эффект акустической трубы, донес до меня голос, с необыкновенной четкостью напомнивший мне площадку перед дортуаром в Эколь Нормаль. И вот что я услышал:

— Да, Корнель, возможно, гораздо сильнее, но Расин более нежен и деликатен. Лабрюйер очень остроумно заметил, что один показывает людей такими, как они есть, тогда как другой…

Выслушивать подобные банальности, обращенные к подобной собеседнице, и предполагать, что они были высказаны человеком, который был наперсником первых моих идей и оказал на меня сильнейшее влияние в дни моей юности, было так странно и, главное, столь тягостно, что я невольно переступил через ступеньки на этой сводчатой лестнице, чтобы получше разглядеть говорящего в надежде, что ошибся. Тот обернулся, обнаружив неожиданные черты — седеющую бороду и лысую голову. Но это был действительно Лекадье. Он сразу узнал меня: на лице его появилось неопределенное выражение досады и почти муки, которое тут же исчезло за любезной улыбкой, чуть смущенной и неловкой.

С нешуточным волнением, не желая вступать в разговор в присутствии насторожившейся классной надзирательницы, я быстро пригласил моего друга на обед, назначив ему свидание в полдень, в ресторане, который он мне предложил.

Перед лицеем городка В. есть маленькая площадь, обсаженная каштанами. Я задержался там на некоторое время, задавая самому себе недоуменные вопросы: «От чего зависит успех или неудача человеческого существования? Вот Лекадье, рожденный для того, чтобы стать великим человеком, каждый год проверяет одинаковые сочинения многих поколений школяров из Турени и проводит каникулы, педантично ухаживая за смешным чудовищем, тогда как Клен, человек, конечно, умный, но отнюдь не гениальный, осуществляет в реальной жизни юношескую мечту Лекадье?» (Надо будет, думал я, попросить Клена, чтобы он добился перевода Лекадье в Париж.)

Направляясь к красивой романской церкви Святого Этьена, достопримечательности В., которую я хотел посмотреть, я пытался представить то, что привело к такому падению: «Вначале Лекадье не мог отличаться от себя самого. Это был тот же человек, тот же ум. Что же случилось? Должно быть, Треливан безжалостно удерживал их в провинции. Он сдержал слово и обеспечил Лекадье быстрое продвижение по службе, но закрыл ему дорогу в Париж… Провинция оказывает изумительное воздействие на некоторые умы… Сам я нашел в ней счастье. Когда-то в Руане у меня были преподаватели, которым согласие с провинциальной жизнью подарило великолепную безмятежность, чистый вкус и свободу от зигзагов моды. Но таким людям, как Лекадье, нужен Париж. В изгнании жажда власти приводит к поискам маленьких успехов. Стать светочем остроумия в В. — опасное испытание для того, кто наделен сильным характером. Стать там политиком? Очень трудно для чужака. В любом случае это долгая работа: есть законные права, понятие о старшинстве, своего рода иерархия. Для человека с темпераментом Лекадье разочарование должно было наступить очень скоро… Еще одно: одинокий человек мог бы ускользнуть, заняться другой работой, но у Лекадье была жена. После первых месяцев счастья она, вероятно, начала сожалеть об утраченной светской жизни… Можно представить себе ее медленное отступление… А потом она состарилась… Он же человек чувственный… Вокруг молоденькие девушки, занятия литературой… Мадам Треливан начинает ревновать… Жизнь превращается в череду глупых мучительных стычек… Потом болезнь, желание забыться, не забудем также привычку, удивительную относительность честолюбивых целей, счастье удовлетворенной гордости за успехи, которые в двадцать лет показались бы ему смехотворными (муниципальный совет, завоевание сердца классной надзирательницы). Но все же мой Лекадье, гениальный юноша, не может полностью исчезнуть: в этом уме должны оставаться широкие горизонты, быть может, слегка померкшие, но которые еще можно открыть, дождаться их…»

Когда я, осмотрев собор, вернулся в ресторан, Лекадье уже был там и вел с хозяйкой, маленькой толстушкой с черными завитушками на лбу, ученую и пустую беседу, последние фразы которой вызвали у меня тошноту. Я поторопился увести его к столу.

Вам знакома эта встревоженная говорливость людей, которые опасаются тягостного намека. Как только разговор приближается к «табуированным» темам, фальшивое возбуждение выдает их тревогу. Они начинают использовать фразы, похожие на пустые поезда, которые командование направляет в уязвимые места с целью предотвратить предполагаемую атаку. Во время обеда мой Лекадье не закрывал рта, демонстрируя легкое, неудержимое, банальное до абсурда красноречие: он рассказывал о городке В., о своем коллеже, о климате, о муниципальных выборах, об интригах преподавательниц-женщин.

— Тут есть, старик, в десятом подготовительном маленькая учительница…

Меня же могло бы заинтересовать только одно — я хотел узнать, как дошло до отречения это великое честолюбие, как признала свое поражение эта могучая воля, словом, во что превратилась его душевная жизнь с того момента, как он покинул Эколь Нормаль. Но каждый раз, когда я пытался увлечь его в эту сторону, он затуманивал атмосферу потоком пустых и невнятных слов. Я вновь видел те «потухшие» глаза, которые так поразили меня вечером того дня, когда Треливан обнаружил его интрижку.

Нам уже подали сыр, и я вдруг взбесился: презрев всякое понятие о деликатности, я резко спросил его, не спуская с него глаз:

— Что за игру ты ведешь, Лекадье? Ведь ты был умен! Почему ты говоришь, словно цитируя сборник избранных текстов? Почему ты боишься меня? И себя?

Он сильно покраснел. Быстрый отблеск воли, возможно, гнева, сверкнул в его взгляде, и на несколько мгновений я вновь увидел перед собой моего Лекадье, моего Жюльена Сореля, моего Растиньяка из Эколь Нормаль. Но тут же официальная маска наползла на его крупное бородатое лицо. Он ответил с улыбкой:

— Вот как? Я был умен? Что ты хочешь этим сказать? Ты всегда был каким-то особенным.

Потом он заговорил о директоре лицея — Оноре де Бальзак окончательно вылепил своего человека.

Пробуждение женщины

© Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

— У них прекрасно постриженная лужайка, — уважительно и удовлетворенно произнесла мадам Бланшар.

Машина, обогнув безупречный газон, остановилась перед замком. Вытянутый, выкрашенный в белый цвет, покрытый черепичной крышей, он имел благородный облик. Над фронтоном сверкали золотые буквы готической формы:

КОЛЛЕЖ САСИ

— Превосходно! — сказала мадам Бланшар.

— Посмотрим, — отозвалась Изабелла.

В свои шестнадцать лет она была чуть высоковата и двигалась с грацией пугливой ловкой кошечки. Мадам Бланшар сказала, что им нужно повидать директрису. Консьержка пошла предупредить об их приезде, затем вернулась, чтобы проводить их. Офисная функциональная мебель из металла и пластика несколько удивляла в этой резиденции Людовика XIII. Объяснением послужило лицо директрисы. Еще молодая, в строгом костюме, с узким красным бантом на лацкане, она выглядела очень современной и энергичной.

— Я привезла вам Изабеллу, — сказала мадам Бланшар. — Знаю, что мы приехали на день раньше, но мой муж только что получил назначение в Токио, и вечером мы должны сесть в самолет. Конечно, наша бедная малышка получила, можно сказать, фрагментарное образование… Что вы хотите? Дипломат в эти тяжелые времена… В последнее время она привыкла к американским школам. Вот почему мы решили, что у вас ей будет лучше, чем в каком-нибудь лицее…

— У нас здесь много учениц из Северной и Южной Америки, — ответила директриса, — впрочем, есть также и француженки, которые, как ваша дочь, должны получить степень бакалавра, хотя так и не прошли курс в нормальной школе. У нас очень серьезные занятия, но мы стараемся сделать жизнь наших учениц приятной. Девушки ездят верхом, играют в теннис; у них есть уроки музыки, танцев, драматического искусства; время от времени мы устраиваем балы. Раз в неделю желающие отправляются в Париж, чтобы пойти в «Комеди Франсез». Вы любите театр, мадемуазель?

— Да, — сказала Изабелла.

— Не ожидайте развернутых ответов от моей дочери, — объяснила мадам Бланшар. — У нее есть что сказать, но она оставляет это при себе. Девочка у меня любит одиночество, она очень молчаливая.

— Здесь, — сказала директриса, — у вас будет подруга по комнате. Roommate, как говорят наши американки… Но она приедет только завтра, поскольку вы появились за день до начала учебного года… Вас не смущает, что сегодня вы проведете день одна?

— Нет, — ответила Изабелла.

— В вашем распоряжении будет библиотека… И дискотека… Вы любите музыку?

— Да, — сказала Изабелла.

— Она любит музыку даже слишком, — добавила мадам Бланшар. — Во время работы ей нужен, как она говорит, звуковой фон… Изабелла может быть превосходной ученицей, если привяжется к своим наставникам, но доченьку мою, видит Бог, трудно завоевать!

Изабелла вздохнула. Она не любила, когда о ней рассказывали, а мать приводила ее в крайнее раздражение. «Она просто ужасна… — думала девушка. — Нескромна, болтлива, сентиментальна, говорит то, чего не надо говорить… Какое счастье, что она сейчас уйдет… Эта директриса явно показывает, что ей некогда… Повезло». Мадам Бланшар и директриса быстро обговорили все главные вопросы: занятия, здоровье, багаж («Да, у нее есть вечернее платье… Бриджи для верховой езды? Да, есть, но мы их не взяли с собой. Я за ними пошлю… Коньки? Я о них не подумала, но их легко купить».)

— Это все, — сказала директриса. — Надеюсь, вашей дочери здесь понравится.

— Не знаю, — ответила Изабелла.

Наступило время прощания. Мадам Бланшар хотелось бы заполнить эти шестьдесят секунд нежными объятиями и мудрыми материнскими советами, но Изабелла это быстро пресекла:

— До свиданья, мамуля… Удачи вам в Токио… Поцелуй папу.

— Но ведь ты ему напишешь.

— Может быть, — сказала Изабелла.

После отъезда мадам Бланшар директриса поручила Изабеллу заботам мисс Бернс, которая показала девочке классные комнаты, залы для занятий гимнастикой и музыкой, спортивные площадки, бассейн, реку, столовую и, наконец, спальни Старших. На все объяснения англичанки Изабелла отвечала своими любимыми репликами: «Да… Нет… Может быть… Не знаю».

— До ужина еще три часа, — сказала в заключение мисс Бернс. — Чем вы хотите заняться?

— Можно мне посидеть в библиотеке?

— Конечно, я вас туда провожу.

Увидев ряды книг, Изабелла воодушевилась, расправила плечи, пригляделась к названиям и выразила удовлетворение.

— Совсем неплохо для коллежа! — воскликнула она. — Стендаль, Бальзак, Камю, Сент-Экзюпери, Хемингуэй…

— И еще Диккенс, Томас Харди, Вирджиния Вулф! — с гордостью добавила англичанка.

— Разумеется, — согласилась Изабелла. — А что в том большом сундуке в углу?

— Ничего особенного, — сказала мисс Бернс. — Библиотекарь, мадемуазель Сюффель, нашла его на чердаке. Там полно бумаг, и она решила их разобрать, но мы ждем ее только завтра. Вы полагаете, что найдете себе занятие на два с половиной часа?

— Да, — ответила Изабелла.

— Что ж, до скорого. Между двумя окнами стоит pick-up.[27]

Как только англичанка вышла, Изабелла потянулась, с удовольствием вздохнула и поставила джазовую пластинку, слегка приглушив звук. Потом она поставила кресло рядом с сундуком и стала просматривать старые бумаги. Там были карточки с меню, бальные блокнотики, школьные тетради, исправленные сочинения, театральные программки («Комеди Франсез» — 1898 — «Мнимый больной»). Ей понравилась своей элегантностью тетрадь в переплете из фиолетовой замши. Она открыла ее. Почерк был мелкий, тонкий, выработанный. На первой странице она прочла: Дневник Эмилии Галацци, второй В — начат 15 октября 1901 года. Итальянка? Совсем не обязательно. Дневник начинался впечатлениями о возвращении в школу: «Мне страшно. Я стараюсь быть храброй, но все эти девушки…» и описанием директора («Вот как, тогда был директор?» — подумала Изабелла). Его звали месье Гардон, и его можно было покорить улыбкой, но супруга, мадам Гардон, урожденная Ронсере, похоже, была напыщенной и суровой. Несколько замечаний о преподавателях и ученицах, довольно остроумных, затем тон внезапно изменился, и Изабелла целиком погрузилась в чтение. Она уселась в кресле поудобнее и стала нетерпеливо перелистывать страницы.

Дневник Эмилии Галацци

15 октября 1901 года

Сегодня утром меня вызвал месье Гардон и сказал, что я буду делить комнату с новенькой: Жизель де Клер. Я довольна, она красива и немного походит на дикарку. Мы сразу же заговорили с ней о музыке и поэзии. Она любит Шопена и Мюссе. Мы с ней обязательно поладим. Сейчас она распаковывает свой багаж. У ее семьи замок в Нормандии, но их финансовое положение пошатнулось. Чердак протекает. За здешний пансион платит ее бабушка. Я рассказала ей, что в школе сейчас два клана: Мятежницы, которых возглавляю я, и мадемуазель Нитуш, считающие себя святыми, хотя они — мокрые курицы и трусихи. Я спросила, к какому лагерю она собирается присоединиться.

— Я буду, — сказала она, — самой отчаянной чертовкой.

Она мне нравится, но раз я рассказываю о ней, придется прятать дневник. Никаких сложностей. У моего чемодана хороший замок.

20 октября 1901 года

Жуткое дело, как быстро возникает дружба. Шесть дней назад я не подозревала о существовании Жизель, а сейчас она для меня все, да, даже больше, чем музыка. Не только я восхищаюсь ею. Она завоевала своей отвагой сердца всех Мятежниц. Она станет лучшей наездницей в коллеже, будет лучше всех грести и играть в крикет. В часовне она выказывает экзальтированную набожность, которая пугает нашего доброго исповедника, аббата Сениваля. Но он, подобно ей, обожает Шатобриана. А я забавляюсь, слушая их разговоры. Они оба такие романтичные.

— Ах, мадемуазель де Клер, — говорит аббат, — какой тайной меланхолией пронизаны старые дубы в нежном свете луны!

Преподаватель литературы, которого мы прозвали Фортунио, краснеет, если Жизель слишком пристально смотрит на него. С мужчинами так легко. Сегодня утром молодой почтальон, хорошенький мальчик, пришел ко мне, чтобы я расписалась за заказное письмо. Я стала с ним кокетничать, только чтобы посмотреть на результат. Он попался тут же — такой наивный парень. Я сказала Жизель:

— Каким могуществом мы обладаем.

— Да, — ответила она, — это опьяняет.

У нее привычка встряхивать свои белокурые волосы, которая меня приводит в смятение.

25 октября

Вчера вечером Жизель очень откровенно рассказала мне о своей семье.

— Родители у меня неплохие, — заметила она. — Но они совершенно не интересуются тем, что важно для меня. Они говорят только о еде, о скотине, о политике. У нас ежедневно возникают стычки.

Как я и думала, они почти разорены. Жизель знает, что мать мечтает выдать ее за одного из соседей, очень богатого, но ему больше сорока лет. А Жизель скорее покончит с собой, чем согласится на этот брак. Сегодня утром она подарила мне книгу («Портрет Дориана Грея») и написала на форзаце: «Моей первой, моей второй, моей единственной».

30 октября

Поскольку мы оказались во главе списка на французском — Жизель первой, а я второй, — месье Гардон вчера повез нас в «Комеди Франсез». На школьном автобусе мы втроем добрались до Гарша и там сели на поезд. Мадам Гардон с нами не поехала, слава Богу! Он гораздо приятнее, когда ее нет. Она постоянно дает ему почувствовать, что происходит из семьи дю Ронсере.

— Да кто такие эти Ронсере? — спросила Жизель.

Мы смотрели «Эсфирь». Этим девушкам из школы Сен-Сир очень повезло, что такой великий поэт писал для них трагедии.

— Это ему, — сказала Жизель, — было очень приятно, что его пьесу репетируют красивые молодые девушки.

В фойе во время антрактов было очень много учеников Политехнической школы в мундирах. Как они на нас смотрели! Месье Гардон пыжился от гордости: он купил нам программу и кисленькие конфетки. Безумная расточительность!

3 ноября

В парке туман. Таинственный и меланхолический день. Все начинают готовиться к празднику коллежа (годовщина основания). Гардоны зовут своих друзей, и каждая ученица имеет право на одно приглашение — брата или кузена. У нас будет спектакль (один акт из «Мизантропа»). Жизель, естественно, играет Селимену, а я — Элианту. После этого будет бал. Мы все безумно волнуемся. Еще никогда занятие по танцу не имело такого успеха. Появился новый вальс — бостон, который надо обязательно выучить. Вчера вечером, когда стояла полная луна, Жизель потащила меня в парк. После десяти выходить запрещено, но она обнаружила, что через подвал можно выйти к маленькой дверке, которая всегда открыта.

20 ноября

Великий день. Выходя сегодня утром из спальни, я увидела в коридоре великолепного офицера в небесно-голубом доломане. Большие черные глаза и тонкие усики, едва заметные над губами, — они у него «пурпурные», как пишут в романах. Я так удивилась, что не сумела этого скрыть. Он засмеялся и представился:

— Фабьен дю Ронсере… Племянник вашей директрисы. Она была так мила, что пригласила меня.

Мы обменялись долгим взглядом.

21 ноября

Четыре часа утра. Я едва жива от холода и усталости… Но лечь не могу. Зачем ложиться? Я все равно не засну… Жизель… О, как я боюсь за нее… Но нужно записать все, что произошло. Может быть, это поможет мне успокоиться… С чего начать? Сразу после ужина в столовой, как в обычные дни (но с праздничным меню), мы с Жизель пошли одеваться. Платья с кринолином, довольно низкое декольте — мы были ослепительны. Во дворе раздавался топот множества лошадей. Собирались приглашенные. Я жутко нервничала, сердце колотилось, память отказывала. Как только мы вышли на сцену, уверенность вернулась, а вместе с ней и текст. Надо сказать, что мы имели большой успех… Красивый лейтенант, сидевший в первом ряду рядом с тетушкой, не сводил глаз с Жизель. Я увидела, как он склоняется к мадам Гардон, и угадала вопрос:

— Кто эта красавица?

Ответ скорее всего не был благоприятным: мадам Гардон не любит Жизель.

После пьесы, всех вызовов и комплиментов начался бал. Кавалеров было меньше, чем барышень, и мы немного тревожились. Пригласят ли нас? И будут ли это те мужчины, которым мы понравились? Или нам придется жалким образом танцевать друг с другом? С Жизель все определилось быстро. Фабьен дю Ронсере устремился к ней и заполнил ее блокнот танцами, которые просил оставить за собой. Она разрешила ему с большим удовольствием, но один вальс все-таки отдала Фортунио. А меня заметил молодой латиноамериканский дипломат, довольно симпатичный, брат одной из наших чилиек. Он не отпускал меня весь вечер. С ним или с другими я не пропустила ни одного танца и потеряла из виду Жизель. Около полуночи началась гроза, но оркестр заглушал удары грома. В два часа месье Гардон хлопнул в ладоши и сказал, что нам пора ложиться. Я попыталась отыскать Жизель, потом, не найдя ее, поднялась в спальню в некоторой тревоге.

Она явилась через десять минут, пылающая огнем, задыхаясь, с блестящими глазами и бросилась мне на шею. Она была так возбуждена, что я испугалась.

— Что с тобой? — спросила я.

— Для меня начинается великое приключение, от которого зависит вся моя жизнь, — ответила она.

— Великое приключение?

— Величайшее из всех, — сказала она. — Любовь.

— Что ты несешь?

— Послушай, Эмилия… Ты видела, как Фабьен дю Ронсере увлек меня в сад…

— В сад? Нет, не видела. Зачем же в сад в такую погоду?

— Между двумя танцами… Нам было очень жарко. Вальсируя, он ухаживал за мной. Наконец мы вышли. И там, в тополиной аллее, которая, как ты знаешь, ведет в оранжерею, он сказал мне:

— Я думал, что влюблен во всех женщин и ни в одну из них. Я равнодушно менял их. Солдат нигде не задерживается. И вдруг сегодня вечером я понял, что не смогу жить без вас. Вы та, о которой я мечтал, не веря, что это возможно, вы — воплощение красоты, ума и грации. Впервые я сознаю, что три слова «я люблю вас» имеют смысл… Глубокий и необычный смысл.

Она повторяла эти фразы с таким пылом, что я решила успокоить ее.

— Все мужчины говорят нечто подобное.

— Неправда, — воскликнула Жизель, — и они говорят это не так, как он… В тот момент мы услышали первые громыхания грозы, и на землю упали первые крупные капли. «Ваше платье!» — вскричал он и повлек меня к оранжерее. Там есть скамейка, рядом с пальмами, помнишь? Мы сели, он обхватил меня за талию и попытался поцеловать.

— О, Жизель!

— Что такое? Почему ты говоришь: «О, Жизель»? Разве не естественно, что мужчина и женщина целуются?

— Конечно, но ты так молода… И ты совсем не знаешь его.

— Ты заблуждаешься… Мужчину лучше узнаешь через час любви, чем после года равнодушия… К тому же он скоро женится на мне.

— Он попросил твоей руки?

— Да, но он должен получить разрешение родных и начальства…

— Начальства? При чем здесь его начальство?

— Так делается в армии… В конце концов, увидев, что все разъезжаются, он сказал мне, что ночует в коллеже, в комнате для гостей, рядом с нашей, и попросил меня прийти к нему и продолжить нашу беседу.

— Жизель! — вскрикнула я. — Ты же не сделаешь этого? Ты хочешь этого? Ах, ты сошла с ума!

— Я тоже начала с того, что сказала ему: «Вы сошли с ума!» — ответила Жизель. — Это невозможно… В моей спальне есть другая ученица, да и вообще… «Дождитесь, — сказал он, — пока ваша подруга заснет. Или объясните ей… Вы ведь друзья с ней? Значит, она обладает вашим умом и вашим мужеством… Что в этом плохого? Вы же не подозреваете меня в том, что я способен злоупотребить вашей юностью, да еще в доме, куда приглашен родственницей? Нет, я просто хочу продолжить вечер, самый восхитительный вечер в моей жизни… Такой случай нам больше не представится вплоть до дня, когда вы позволите мне соединить наши судьбы более тесными узами… Вы увидите, как приятно вглядываться в ночное небо, разговаривая с самым нежным из друзей». Я подумала, что он прав, и обещала.

— Жизель, — сказала я, — мне нельзя выпускать тебя из нашей спальни… Ты рискуешь своей репутацией, своим счастьем… Да и зачем это? Ты хочешь стать его любовницей?

— Нет, я ему доверяю… Я боюсь скорее самой себя.

— И ты уверена, что любишь его?

— До безумия!

Не знаю, какой демон, вырвавшийся из наших романтических книг, вдохновил меня тогда. В уме моем мелькнула фраза из Дориана Грея: «Если хочешь избавиться от искушения, поддайся ему».

— Что ж! Если ты его любишь, а он любит тебя, пусть будет по-твоему! — сказала я. — Ты знаешь, где его спальня?

— Да, вторая справа от нас.

— Иди!

Она ушла час назад.

21 ноября, вечером

Утром Жизель вернулась только в пять часов. Она казалась одновременно изнуренной и счастливой. Ее удивило, что я не сплю.

— Ты ведь не… не стала?

— Его любовницей? Нет, — сказала она, — но я принадлежу ему, как вещь.

Я не посмела расспрашивать ее дальше. Раздевшись, она без единого слова легла в кровать. И через несколько минут уже спала. А я сидела возле нее, почти плача, заледенев до глубины души. Она проснулась только под звуки колокола, возвещавшего подъем. Я боялась, что другие увидят, какой у нас обеих всклокоченный вид, но все девушки устали после бала и были переполнены собственными воспоминаниями — никто ничего не заметил. После обеда Жизель попросила меня пойти с ней в оранжерею: она хотела увидеть место, где решилась ее жизнь.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь он должен написать мне и известить меня о реакции своих родителей.

— Чем они занимаются?

— Его отец-генерал служит в Бретани.

— А твои родители?

— Я пока не буду писать им, подожду, что будет происходить у Фабьена… В любом случае мы поженимся, это лишь вопрос времени.

Надеюсь, что она не ошибается. Иначе ей придется умереть.

10 декабря

Выпал снег. Парк весь белый. Очень холодно, и пруд покрывается слоем льда. Скоро можно будет кататься на коньках. Жизель не получила ни одного письма от Фабьена. Она тревожится. Он дал ей свой адрес: площадь Пантеон, 5. Она писала ему почти каждый день. Нет ответа. Что происходит? Неужели директриса, знающая почерк Фабьена, перехватывает письма? Жизель в это не верит. Она каждый день выходит навстречу молодому почтальону, который в обмен на улыбку отдает ей почту прямо в руки. Значит… Она думает, что с Фабьеном либо что-то случилось (он участвует в бегах), либо его отправили в колонии. Но в этом случае он мог легко предупредить ее.

11 декабря

Ничего нового. На Жизель больно смотреть. Чудо, что преподаватели не жалуются на нее в дирекцию, ведь первая ученица класса перестала работать: она едва выслушивает обращенные к ней вопросы. Правда, коллеж сейчас очень озабочен предстоящим праздником, который состоится через неделю на замерзшем озере. Мы с Жизель должны танцевать па-де-де на льду, но будет ли Жизель еще здесь? Я в этом не уверена. Вчера вечером, улегшись спать, мы с ней долго разговаривали о самом потаенном в темноте, оставаясь каждая в своей постели. Она решилась поехать к Фабьену на площадь Пантеон, чтобы узнать наверняка, как обстоят дела. Или он сможет сразу жениться на ней, и тогда она обратится к своим родителям с просьбой благословить брак. Или ему нужна долгая отсрочка, и тогда она предложит ему жить с ним. Это большой риск, говорит она, но все лучше, чем эти сомнения и разлука, которые убивают ее. Как он примет ее? Я только что прочла новеллу Мопассана, где молодые люди рассказывают о своих интрижках. Они такие циничные, так хвастают своими победами и так забавляются несчастьем бедных девушек. Если Фабьен… Но я предпочитаю не думать об этом — это было бы ужасно. Она так верит ему.

12 декабря

Каким-то чудом мы получили разрешение поехать вдвоем в «Комеди Франсез». Я объявила, что нам предложили два места. На самом деле их взял для нас Фортунио, который слишком уж любезен. Я ему сказала:

— Вы так хорошо рассказывали нам о театре Мюссе, месье, что мы умираем от желания увидеть пьесу «Не надо биться об заклад».

Фортунио растрогался, а месье Гардон согласился, потому что «мы серьезные девушки». Бедняга Гардон! Наконец все уладилось. Омнибус отвезет нас в Гарш и заедет за нами в пятнадцать минут первого. Я пойду в театр, а Жизель — на площадь Пантеон. Мы встретимся с ней на вокзале. Что будет, если я вернусь без нее? Не осмеливаюсь думать об этом.

13 декабря

Я сидела у постели Жизель до полуночи. Она только что заснула. То, что произошло вчера вечером, было гораздо страшнее всего, что мы воображали, но это необходимо записать. Мое свидетельство, конечно, понадобится, и не исключено, что именно я спасу Жизель. Ведь сама она не расскажет… Итак, вчера мы расстались с ней около семи часов вечера на вокзале Сен-Лазар. Она взяла фиакр и сказала кучеру: «Площадь Пантеон, дом пять». Когда без десяти двенадцать я увидела ее в купе (купе второго класса, обитое синим сукном, с жалкой масляной лампой, которую я не забуду никогда), вот что она рассказала мне почти безразличным, полностью отрешенным голосом:

«В семь часов я приехала на площадь Пантеон. Спросила Фабьена у консьержки. „Пятый этаж слева, в глубине коридора“. Я поднялась и позвонила. Изнутри слышались голоса и громкий смех. Через секунду дверь отворилась. На пороге стоял Фабьен в бархатном пиджаке. Он был ошеломлен и словно бы не узнал меня. Потом он спросил, довольно сухо:

— Что вы делаете в Париже? Чего вы хотите?

— Разве вы не получали моих писем?

— Получал… Но зачем приходить сюда?

— Я вам писала… Я больше не могла оставаться в коллеже, не получая никаких известий от вас… Фабьен, если ваши родители враждебны нашему браку, мы будем счастливее, живя вместе, чем прозябая в разлуке.

Он впустил меня в крошечную прихожую.

— Не говорите так громко, — тихо сказал он. — У меня здесь товарищи… Бедное дитя, что мне делать с вами? У меня только одна спальня.

— Я разделю ее с вами.

— Не говорите глупостей. Ваша семья потребует вернуть вас, вы несовершеннолетняя.

— Мои родители, чтобы избежать скандала, с радостью согласятся на наш брак.

— Это абсурд… Но сначала я должен выпроводить моих друзей.

Он вернулся в комнату и запер за собой дверь. Я не слышала, что он сказал им. Кто-то, не он, произнес очень громко:

— А, это малютка-пансионерочка! Поздравляю, дорогой мой.

Потом они вышли — пять офицеров в мундире. Проходя мимо, они смотрели на меня иронически, некоторые — с жалостью. Один из них сказал:

— Внимание, Фабьен! Завтра утром в полку, в шесть ровно. Без шуток…

Потом они исчезли на лестнице.

После этого Фабьен позволил мне войти. Вид у него был очень важный и недовольный. Ни одного ласкового жеста, ни одного поцелуя. Только нравоучение!

— Для всего свое время, деточка. Любовь — это любовь, бал — это бал, а служба — это служба.

— Но, Фабьен, вы же сами вскружили мне голову своими признаниями. Пока вы не заговорили со мной, я не думала ни о чем, только о танцах и музыке. Вы сами попросили меня прийти к вам в спальню, вы сами…

— Да, я поступил скверно, поддавшись пьянящему действию прекрасной ночи, грозы, вашей красоты… Но жизнь состоит не только из этого. Уже на следующее утро я опомнился… И вы должны поступить, как я. Уезжайте! Возвращайтесь в Саси, девочка… Играйте комедии, но не живите ими.

Время от времени он тревожно взглядывал на часы. На столе я увидела письма — мои письма. Эмилия, они были не распечатаны! Он продолжал говорить, но тон его, поначалу любезный и отеческий, становился все более жестким. Под конец он сказал сурово:

— Ну вот что, хватит! В полвосьмого мне должны нанести визит. Вам нельзя оставаться в моей комнате.

— Это женщина?

— Да.

— Ваша любовница?

— Еще нет… Да, собственно, по какому праву… Ну же! Уходите, уходите немедленно, или вы принудите…

— Выгнать меня, Фабьен? Прекрасно!

В этот момент прозвучал звонок. Три коротких звонка. Он побледнел, грубо подтолкнул меня к чему-то вроде гардероба, и я оказалась меж двух мундиров, чьи пуговицы и обшитые шнуром петлицы оцарапали мне лицо. А он сказал глухим и ужасным голосом:

— Если ты заговоришь или пошевелишься, больше ты меня никогда не увидишь.

Я почувствовала его решимость и застыла. Из моего тайника я ничего не видела, но слышала все. Вошедшая женщина была актрисой, потому что она сразу сказала:

— Малыш Фабьен, у меня для вас всего полчаса, ведь я сегодня играю. К счастью, „Одеон“ недалеко отсюда, а в первом акте я не занята.

Сначала Фабьен, очевидно, смущенный моим присутствием, выглядел смешным и что-то невнятно бормотал. Постепенно он забыл обо мне, обрел уверенность, и знаешь, что я услышала? „Я думал, что влюблен во всех женщин и ни в одну из них. Солдат нигде не задерживается… И вдруг сегодня вечером я понял, что три слова „я люблю вас“ имеют смысл… Глубокий и необычный смысл“. Те самые фразы, что он говорил мне! Слово в слово! Потом наступило молчание… Она засмеялась, и я угадала, что она весело отбивается от него.

— Дорогой мой, — воскликнула она, — не приставайте ко мне, я же предупредила вас, что играю сегодня вечером.

— Великое дело! — сказал Фабьен. — А я должен быть в расположении полка завтра в шесть утра.

— Тем более надо быть рассудительным!

Она обошла комнату, комментируя висевшие на стенах фотографии женщин. Потом высмеяла Фабьена по поводу моих писем. Он проводил ее в прихожую, и там они надолго задержались. Полагаю, целовались.

Услышав, что дверь захлопнулась, я вышла из моего гардероба, так что вернувшийся Фабьен обнаружил меня в комнате. Я была холодна и исполнена презрения, а у него вид был отчасти виноватый.

— Вы могли убедиться, — сказал он, — что все было невинно. Прошу прощения, что не по собственной воле сделал вас свидетелем этой маленькой сценки, но чего же вы хотели? Когда без предупреждения врываются в жизнь других людей, надо быть готовым к сюрпризам… Все приходит с опытом… Вы больше не злитесь?

И он попытался взять меня за руку… Да, Эмилия, и я поняла его мысли: „Раз та ушла, так и эта совсем не плоха…“

Но когда он попробовал меня обнять, я почувствовала, что меня охватывает какой-то ужас. Это было уж слишком! Я вырвалась из его рук, а он надвигался на меня с мутным, странным взглядом, внушающим страх. Тогда я схватила со стола бронзовую чернильницу и бросила ему в голову. Удар пришелся в висок, и он упал. Голова его оказалась у деревянной ножки кровати, он лежал там совершенно без движения и без сознания. Было очень много крови. Я склонилась над ним: он не дышал. Тут я поступила плохо. Испугалась и убежала. Наверное, надо было позвать кого-нибудь на помощь, но я же убедилась, что он мертв. И как объяснить свое присутствие в его комнате?»

Она была бледна и очень спокойна. Я сказала ей:

— Не кори себя. Жизель. Наверно, я бы поступила, как ты… Что ты собираешься теперь делать?

— Ждать, — ответила она. — Если меня не заподозрят, я не пойду с повинной, разве что в моем преступлении обвинят невиновного… У моей семьи есть недостатки, но она не заслуживает такого пятна… Впрочем, могут и обнаружить, что это была я. Фабьен — племянник мадам Гардон, она знает, что сегодня вечером я ездила в Париж… На площади Пантеон меня видели офицеры, которые смогут описать мою внешность… а она даст похожее. Да и ты, Эмилия…

— Я, дорогая? Ты же знаешь, я не скажу ничего, что могло бы повредить тебе… Но эта бедная актриса, которая совершенно ни при чем… А консьержка покажет, что в тот вечер к Фабьену поднималась еще одна женщина.

Поезд остановился у вокзала в Гарше. На козлах коллежского омнибуса дремал старый кучер Меду. Лошади приплясывали на заснеженной дороге. Все вы глядело естественным, простым, легким, и, однако же, мою лучшую подругу завтра могли обвинить в убийстве! Нужно было держаться и бороться за жизнь.

— Завтра, — предложила я Жизель, — предоставь мне рассказать о театре Гардону и Фортунио. Пусть никто не сможет сказать, что ты солгала.

Что за ночь!

14 декабря

Весь день мы с Жизель следили в окно, не появятся ли полицейские или жандармы. Но все было, как обычно. Благодаря моему почтальону я смогла раздобыть газету. Ни слова о деле дю Ронсере. Может быть, тело еще не нашли? Однако консьержка, полковое начальство, друзья должны были встревожиться. Мадам Гардон вошла в столовую и ничего нам не сказала. После обеда Гардон пришел посмотреть, как тренируются фигуристки. Праздник должен был состояться послезавтра. Я предложила Жизель:

— Скажи, что ты больна, и отменим это па-де-де.

Она не захотела. Такое впечатление, что она хочет бросить вызов судьбе. И мы стали репетировать. Мне было холодно, и я ощущала себя несчастной.

15 декабря

По-прежнему ничего. А завтра праздник!

16 декабря

Я сижу одна в нашей комнате… Ну и денек выпал! Надо все записать по порядку. Погода была невероятно прекрасной. На берегу пруда поставили мачты с флагами. В центре была выделена опасная зона (слишком тонкий лед). Спектакль происходил далеко от этого места, ближе к берегу, где собралась толпа. Родители и друзья, приехавшие из Парижа или из Версаля, весь коллеж, вся деревня. Мы с Жизель превосходно исполнили наш номер, нам безумно аплодировали, и мы, держась за руки, собрались возвращаться, как вдруг Жизель остановилась и сказала мне ужасным голосом:

— Ты его видишь?

— Кого?

— Его, вон там, рядом с мадам Гардон.

Я посмотрела туда и действительно увидела лейтенанта дю Ронсере с заклеенным виском. Я сказала:

— Да, это он. Значит, ты его не убила! Какое счастье, Жизель! Пойдем…

Но Жизель, выпустив мою руку, сделала полукруг и на полной скорости устремилась к запретной зоне. Я поспешила за ней. Вдали кричали люди.

Все дальнейшее произошло так быстро, что я почти ничего не помню. Жизель опередила меня по крайней мере на десять метров. Я услышала треск, и она провалилась в ледяную воду. Я инстинктивно легла и поползла к проруби, чтобы протянуть ей руку. Она не хотела ее брать. Что было дальше, не помню. Думаю, я лишилась чувств. Мне рассказали потом, что пожарные оказались молодцами и спасли нас обеих.

Кучер Меду отвез нас в коллеж вместе с Гардонами и доктором. Нас отнесли в спальню. Через пять минут я оправилась и встала, но Жизель была без сознания. Мадам Гардон с моей помощью раздела ее и стала растирать спиртом. Открыв наконец глаза, она вскрикнула:

— Нет! Дайте мне умереть!

Кто-то постучал в дверь. Я открыла ее. Это был Фабьен дю Ронсере.

— Как она? — встревоженно спросил он. — Разрешите мне войти, прошу вас. Мне надо спросить у нее…

Подбежала разъяренная мадам Гардон.

— Нет, Фабьен! Нет! Это невозможно… Она почти голая.

А я, оттолкнув директрису, подвела Фабьена к постели Жизель. Он протянул ей руки, она бросилась ему на грудь. Я отошла к окну. Вечерело. Розовый сумрак опускался на ветки, покрытые снегом.

— Ну, Изабелла? — послышался голос. — Что это вы с такой жадностью читаете? Вы даже не услышали, как мы вошли.

Изабелла подняла глаза и словно во сне увидела директрису в строгом костюме, за которой следовал молодой офицер в мундире. У него были большие черные глаза, тонкие, хорошо очерченные губы.

— Господи! — громко сказала она. — Фабьен дю Ронсере!

— Нет! — засмеялась директриса. — Это племянник моего мужа, Жан Сальви. Он приехал в отпуск из Алжира… Ему пришла в голову прекрасная мысль поужинать с нами, и, поскольку столовая еще закрыта, я приглашаю вас за наш стол.

Изабелла встала, швырнула фиолетовую тетрадь в сундук и застыла, восхищенная и испуганная, перед красивым лейтенантом, который не сумел скрыть удивления.

Любовь в изгнании

© Перевод. Вера Мильчина, 2011

Оказавшись в Америке, французский писатель Бертран Шмит не писал ничего, кроме воспоминаний и работ по истории. Его жене, Изабелле, это не нравилось:

— Лучше бы ты, как раньше, писал романы и рассказы. Политическая обстановка меняется, государства ссорятся и мирятся, сейчас никому нет дела до греческих воинов или Наполеона III, а вот Навсикая и Пышка бессмертны…

— Да, конечно, — отвечал Бертран. — Но где ты видела в Нью-Йорке, в 1944 году, Навсикай и Пышек?

— Да на каждом шагу, — сказала Изабелла. — Возьми хотя бы Соланж Вилье с ее послом. Чем не сюжет для романа?

— Для романа? — удивился Бертран. — По-моему, ты не права, для романа тут материала маловато, а вот рассказ бы вышел отличный. Особенно если бы за дело взялся Сомерсет Моэм или Мопассан.

— А почему не ты?

— Потому что я не могу… Соланж узнает себя и обидится — и у нее будут для этого основания… Да и вообще, я считаю, что французы, живущие в изгнании, должны поддерживать друг друга, а не грызться.

— Придумай что-нибудь. Преврати посла в полковника; измени место действия; сделай американского фабриканта аргентинским скотопромышленником. Это ведь для тебя пустяк.

— Не такой уж пустяк, как ты думаешь, Изабелла… За двадцать лет, что мы с тобой женаты, ты могла бы понять, что я хорошо пишу только с натуры. Легко сказать: измени место действия. Ведь тогда куча вещей сразу сделается неправдоподобной… Да и вообще, что я знаю о характере аргентинских скотопромышленников, о том, как они разговаривают, что любят?.. Ровным счетом ничего!.. Вот у меня ничего и не выйдет.

— Ну так опиши все как было, выведи и посла и фабриканта из Питсбурга.

— Повторяю тебе: это невозможно. Соланж узнает себя и обидится.

— Не думаю.

— Значит, ты считаешь, что она не обидится, если я, ее друг, разнесу по всему свету скандальную историю, известную всему Нью-Йорку?

— Уверена, что не обидится.

— Ты иногда бываешь поразительно упряма.

— Ничего подобного. Просто я знаю женщин, а ты, Бертран, по-прежнему заблуждаешься на их счет, как все мужчины… А уж Соланж-то я знаю лучше многих других. Твоя прелестная приятельница больше всего на свете боится не скандала, а безвестности… О ней будут злословить? Какая разница, лишь бы о ней говорили… К тому же кто тебе велит осуждать ее? Сделай ее положительной героиней.

— Не могу. Вся соль этой истории в контрасте между наивностью посла с его романтическими представлениями о любви и дерзким цинизмом нашей Соланж.

— Верно, но ведь цинизм еще не худший недостаток. Лицемерие в сто раз хуже. Изобрази Соланж женщиной энергичной, жестокой, чуть презрительной, для которой мужчины — не более чем пешки. Она будет в восторге.

— Она будет в ужасе!

— Давай проверим.

— Изабелла, не будь такой назойливой.

— Бертран, не будь таким трусом.

— Я вовсе не трус. Но я не хочу терять друга. Соланж мне дороже рассказа. Послушай, Изабелла, я предлагаю тебе компромиссное решение. Я напишу этот рассказ…

— Слава Богу!

— Постой. Я напишу его, но прежде чем печатать, покажу его Соланж, не говоря о том, что речь идет о ней, — как будто мне просто интересно узнать ее мнение. И посмотрю, что она скажет.

— Милый Бертран!

— Что значит «милый Бертран»?

— Это значит, что ты — прелесть; ты совершенно не умеешь хитрить. Ведь все это шито белыми нитками: «Не говори о том, что речь идет о ней». Как, интересно, она сможет себя не узнать, если ты ничего не изменишь?

— Она узнает себя, но у нее будет возможность не признаваться в этом. Если она скажет: «Я не в восторге. Это не лучший твой рассказ», — все станет ясно.

— Милый Бертран!

— Изабелла, не выводи меня из терпения!

— Молчу, молчу. Работай спокойно.

У Изабеллы Шмит был большой опыт, и она знала, что убедить мужа сесть за рассказ или роман нелегко. Всякая тема вызывала возражения нравственного, сентиментального, семейного или национального порядка. Но только до тех пор, пока художник, воспарив над повседневностью, не одерживал победу над моралистом, другом, родственником и гражданином. Тогда Бертран полностью погружался в работу и забывал обо всем, кроме своих персонажей. С этого счастливого момента он, казалось, впадал в какой-то транс. Возможно, все дело было в том, что сначала он долго колебался и не спешил приступать к работе; за это время сюжет успевал созреть в его уме, и когда он наконец садился за письменный стол, рассказ ложился на бумагу с удивительной быстротой, словно сам собой. Так случилось и на этот раз. Бертран написал рассказ в три дня.

— Ну как, ты доволен?

— Не совсем. Но, в общем, доволен. Шесть тысяч слов — это немало. Фабрикант из Питсбурга вышел неплохо. Никогда не думал, что смогу так похоже изобразить американца. Характер героини только намечен, но она мила. Не знаю, конечно, что скажет здешняя публика… Французам бы, наверно, понравилось.

— Ты все еще собираешься показать рассказ Соланж?

— Да надо бы. Сознаюсь тебе, теперь, когда он уже написан, мне было бы обидно его не напечатать. Но и надеюсь, что Соланж не станет возражать. Против ожиданий, я многое изменил — даже не думал, что это будет так легко.

— Тогда я сейчас же звоню в «Отель Пьер» и спрашиваю у Соланж, когда она сможет тебя принять?

— Постой. К чему такая спешка?

— К тому, что я знаю: если тебе дать волю, ты найдешь тысячу причин, чтобы отложить испытание… Никогда не следует откладывать вещи неприятные, но необходимые. Отнесись к этому визиту, как к посещению зубного врача или операции.

— Вполне безболезненной.

— Ты в этом уверен?

В тот же день в пять часов вечера Бертран Шмит вошел в квартиру Соланж Вилье на тридцать третьем этаже «Отель Пьер». Он был уверен, что она встретит его полулежа на диване. Так и оказалось. Соланж и вдали от родины оставалась верна своей парижской тактике и по-прежнему скрывала твердость характера за небрежностью поз. Зная, что ноги у нее безупречны, она охотно позволяла гостям любоваться ими. Рядом с ней на норковом покрывале лежала книга Бертрана. Она протянула гостю маленькую ручку с тщательно отполированными коготками.

— Как это мило с твоей стороны, Бертран!.. Я была так рада — и чуть-чуть удивлена, — когда Изабелла мне позвонила… Твоя супруга не балует меня своим вниманием. Да, сильно я, должно быть, сдала, дорогой мой Бертран, раз Изабелла сама посылает тебя ко мне! Или…

— Или что, Соланж?

— Да так…

И она улыбнулась, еле заметно подмигнув Бертрану. Он вздохнул, открыл кожаную папку и достал рукопись. Соланж засмеялась.

— Ты помнишь те времена в Париже, — сказал Бертран, — когда я не выпускал ни одного романа, не прочтя его сначала тебе? Ты была так добра, что утверждала, будто эти «вернисажи» тебя забавляют, а я всегда был уверен, что получу хороший совет.

— Не смейся надо мной, миленький мой Бертран. Какие советы я могу дать писателю твоего уровня?!

— Не напрашивайся на комплименты, Соланж! Ты прекрасно знаешь, что о женщинах, их ощущениях и мыслях тебе известно больше, чем всем моралистам в мире. Ты, ты одна была для меня тем, чем были для Бальзака госпожа де Берни, госпожа де Кастри и герцогиня д’Абрантес. Благодаря тебе…

— Бертран! Бертран! Что сказала бы Изабелла?

— Изабелла сказала бы, что я прав. Я ей многим обязан. Но есть тип женщин, который выше ее понимания, и ей это прекрасно известно.

— Ну спасибо тебе, Бертран! Ты хочешь сказать, что чистая и невинная Изабелла даже понятия не имеет о распутницах вроде меня?.. Между прочим, я могла бы и обидеться на такое невежливое обхождение… Ладно, ладно, не проси прощения, я же шучу. Одним словом, ты пришел, чтобы прочесть мне роман?

— Нет, всего лишь рассказ.

— Как это замечательно, Бертран! Я сразу вспомнила добрые старые времена, улицу Эйлау, мой уютный кабинет. Ты уже тысячу лет не оказывал мне такой чести.

— Да ведь я здесь писал одни политические статьи.

— Ну да! А эта восхитительная история в «Атлантик Мансли»? Разве это не рассказ?.. А другая, похуже, которую ты напечатал в «Текст Эропеен»?.. Скажи лучше правду, миленький мой Бертран, тебе не терпится прочесть мне этот рассказ, потому что я — его героиня, и ты хочешь узнать, не стану ли я возражать против его публикации?.. Я угадала?

— Нет. Я в самом деле хочу прочесть тебе этот рассказ, потому что его героиня иногда попадает в ситуации, которые могли бы напомнить… я хочу сказать, ситуации, в чем-то похожие на те… но сами персонажи не имеют ничего общего ни с тобой, ни с теми…

— Ну-ну! Смелее, Бертран!.. Ты хочешь сказать: с моими любовниками?.. Ну тогда так и скажи.

— Позволь мне докончить фразу: ни с теми, кого считают таковыми.

— Изабелла добавила бы, что нет дыма без огня. Что было бы банально, но точно. Быть монахиней — не мое призвание. Я тебя слушаю, миленький мой Бертран. Впрочем, постой: дай мне сначала сигарету и пепельницу. Спасибо. Теперь можешь начинать.

Бертран прочел свой рассказ с карандашом в руках, отмечая на полях слова, утяжелявшие фразу или звучавшие неестественно. Он любил проверять написанное чтением вслух, которое всегда безошибочно выявляет все шероховатости стиля. Иногда он поднимал глаза на Соланж. Она сидела смирно и слушала с большим интересом. Чтение длилось сорок минут, за все это время Соланж ни разу не прервала Бертрана. Когда он кончил и с деланой небрежностью убрал листки в папку, она засмеялась, а потом о чем-то задумалась.

— Ну как? — спросил он не без тревоги. — Тебе не понравилось?

— Мне? — сказала она. — Совсем наоборот. С чего ты взял?

— С того, что ты молчишь.

— А тебе, честолюбивый ты человек, подавай комплименты!.. Я молчу, миленький мой Бертран, потому что онемела от восторга.

— Не издевайся надо мной, Соланж. Хорош рассказ или плох?

— Бертран, он замечателен… замечателен… И я в нем точь-в-точь такая, какой тебе описывает меня Изабелла со свойственной ей нежной снисходительностью. Только…

— Только что?

— Только вся загвоздка в том, что твоя разумная дева не очень-то сильна в тех методах, которыми пользуемся мы, девы неразумные. Твоя версия моих «побед» немного наивна. По-твоему, все дело в чувствах. Поверь мне, решительная женщина имеет в запасе более действенные средства.

— Например?

— Например, можно вечером как бы случайно оказаться в чужой постели… Или надеть платье, у которого одна бретелька все время соскальзывает с плеча… или притвориться ночью в такси чуть-чуть захмелевшей. Не бойся хотя бы изредка вспоминать о том, что твои герои — люди из плоти и крови, Бертран. Я понимаю, ты специалист по душевным переживаниям. Но знаешь, душа без тела далеко не уедет.

— Но вспомни Стендаля, Соланж. Никто не писал таких прекрасных романов о любви, как он. А ведь в них чувственность не играет почти никакой роли.

— Потому-то, наверно, я и умираю от скуки, когда берусь за него!.. Я знаю, тебе это покажется кощунством, но что я могу поделать: по-моему, твой Стендаль — тоска зеленая. Кстати, он, случайно, не был импотентом? Что-то я, кажется, читала насчет каких-то неудач… К тому же ведь у тебя в рассказе действует не стендалевская героиня. Ты пишешь обо мне, Соланж Вилье. Так не лишай же меня моего надежнейшего оружия. И потом, Бертран, зачем ты превратил посла в полковника? С точки зрения социальной иерархии это принижает меня, а с точки зрения литературной — это ошибка, потому что ты подметил многие черты посла, описал их и в результате у тебя вышел солдат, говорящий языком дипломата. Это никуда не годится. То же самое и с Берчем. Зачем делать его адвокатом, когда он производит сталь? Всякий догадливый читатель и здесь сразу поймает тебя с поличным.

— Ты умница, Соланж. Ни один профессиональный литератор не сумел бы лучше тебя подметить слабости этого рассказа. Но если я что-то изменил, то только из-за тебя. Ты же понимаешь, что если бы портреты посла и фабриканта вышли слишком похожими, весь Нью-Йорк сразу понял бы, что речь идет о тебе. А я старался этого избежать.

— Отчего же, Бертран?

— Отчего? Ясное дело, оттого, что я к тебе хорошо отношусь. Я хотел избавить тебя от неприятностей.

— Каких неприятностей!.. Мне смешно тебя слушать!.. Ты, может быть, думаешь, что я стыжусь своих поступков? Ничего подобного. Да пусть хоть весь мир знает, что я была любовницей посла, и Берча, и Боба Лебретона.

— Весь мир и так об этом знает.

— Тогда почему не сказать об этом прямо? Если тебе так необходимо выводить меня в твоих книгах — а ты, похоже, никак не можешь без этого обойтись, дорогой мой, потому что я уже три раза появлялась в них под разными именами, — то дай мне по крайней мере возможность нравиться читателям. Не лишай меня моего оружия. Кстати, когда ты в хорошем настроении, ты утверждаешь, что я умею создавать вокруг себя особую атмосферу, где бы я ни находилась. И, пожалуй, это довольно верно. В таком случае почему я не вижу этой атмосферы в твоем рассказе?.. Почему ты ее искажаешь?.. Понимаешь, мне не хватает в твоем рассказе моего норкового покрывала, моего лорнета, фотографии Пруста на моем столике, твоей книги с такой милой надписью.

— Короче говоря, Соланж, ты хочешь, чтобы я во всеуслышание объявил, что эта история — чистая правда и что случилась она именно с тобой?

— Ох уж эти романисты! — отвечала Соланж. — Ничего-то от них не скроешь. Они читают самые сокровенные наши мысли.

Когда Бертран Шмит вернулся домой, Изабелла, с нетерпением ожидавшая его, спросила:

— Ну как? Что сказала модель?

— Модель потребовала значительных исправлений.

— В самом деле? Каких же?

— Увидишь. Не люблю говорить о таких вещах, пока они не написаны. Это меня сковывает.

Он трудился целую неделю, дописывал, вычеркивал, колдовал над текстом и, наконец, доставил в «Отель Пьер» новую рукопись. Через два дня у него зазвонил телефон: это была не Соланж Вилье, а Боб Лебретон.

— Дорогой маэстро, — сказал он, — вы меня почти не знаете, хотя у нас много общих друзей, тем не менее я хотел бы с вами поговорить. Да, как можно скорее. Это очень важно, дело касается нашей доброй знакомой, госпожи Вилье.

— Госпожа Вилье поручила вам переговорить со мной?

— Нет, что вы! Госпожа Вилье ничего не знает о моем звонке. Я сам… В общем, я вам все объясню… Когда бы вы могли принять меня?

— Когда вам угодно. Если вы свободны, то хоть сейчас.

— Я сажусь в машину и лечу к вам.

Французский инженер Робер Лебретон, которого англоманка Соланж перекрестила в Боба, работал перед войной у Жака Вилье и постепенно стал его правой рукой во всех делах. Когда Вилье в июне 1940 года, после заключения перемирия, решил отправиться в Соединенные Штаты, Лебретон последовал за ним, и они вместе наладили в Рочестере крупное производство оптических приборов. Как и почему инженер Лебретон стал не только помощником мужа, но и любовником жены? Этого Бертран не знал. Лебретон был мужествен и недурен собой, однако он уже начинал полнеть, а во рту у него виднелся сломанный зуб, сильно портивший его внешность. «Может, ее соблазнило удобство ситуации? — размышлял Бертран. — Он всегда под рукой… А может, он информирует ее о делах мужа; она любит быть в курсе всех новостей — на всякий случай».

В дверь позвонили. Бертран пошел открывать.

— Как вы быстро… — сказал он Лебретону.

— У меня на утро намечена масса дел. А после обеда я непременно должен отправиться в Вашингтон. Но мне необходимо было повидаться с вами.

— Присаживайтесь… Хотите сигарету?

— Нет, спасибо… Господин Шмит, вы можете подумать, что я вмешиваюсь не в свое дело, но речь идет о спокойствии человека, который мне дороже всего на свете. Я имею в виду Жака Вилье.

— Жака Вилье? — удивленно переспросил Бертран, непроизвольно сделав ударение на слове Жак.

— Да, Жака Вилье… Вы удивлены, дорогой маэстро?.. Вы, может быть, не знаете, что Жак Вилье — не только мой патрон.

«Ну да, он еще и муж твоей любовницы, — подумал Бертран. — Это ведь в самом деле что-то вроде свойства».

Собеседник его тем временем продолжал:

— Он мой друг. Он — человек, который воспитал меня и которому я обязан всем. Должен вам сказать, что под его грубоватой внешностью скрывается ранимое сердце. Это такой чувствительный человек! Вы даже представить себе не можете, как много он делает для рабочих — без всякого шума, не ради саморекламы. Одним словом, я готов на все, лишь бы оградить его от неприятностей. Вчера вечером я зашел к Вилье. Дома была только госпожа Вилье — Жак, оказывается, уехал в Вашингтон, ему нужно повидать кое-кого из Пентагона. Так вот, она дала мне прочесть ваш рассказ в рукописи, которую вы ей оставили. Позвольте мне признаться, что рассказ этот меня неприятно поразил.

— В самом деле? — спросил Бертран, которому было и забавно, и немного досадно это слышать. — Чем же?

— Тем, что он до неприличия прозрачен; тем, что читатель не может не узнать в героях чету Вилье; тем, что, опубликовав его, вы доставите ненужные огорчения моему лучшему другу. Прошу прощения, дорогой маэстро, но не находите ли вы, что с вашей стороны некрасиво — да, я не побоюсь этого слова, — некрасиво наделять мужа вашей героини обликом и характером Вилье, вкладывать ему в уста любимые выражения Жака? Измените хотя бы то, что можно изменить без труда. Вилье высокого роста — сделайте мужа из рассказа коротышкой. Вилье худощав — опишите толстяка… Вилье носит очки — замените их моноклем… Вилье промышленник — выведите судовладельца или химика… Соланж блондинка — превратите ее в брюнетку или шатенку… Одним словом, сделайте что хотите, на то вы и писатель, чтобы пустить в ход воображение и сбить недоброжелателей со следа.

— Простите меня, — сказал Бертран, — но я вынужден повторить свой вопрос: вас послала ко мне Соланж?

— Нет, что вы!.. Я уже говорил: госпожа Вилье не знает, что я здесь.

— Значит, она не в обиде на меня за то, что я описал все, как было?

Лебретон неуверенно произнес:

— Ну… По правде говоря, нет: она не понимает, как опасна эта публикация… Даже странно, ведь она такая умная женщина. Впрочем, женщинам всегда не хватает чуткости. Она не отдает себе отчета. Но я, самый близкий друг Вилье, можно даже сказать, его брат, прошу вас — нет, не отказаться от публикации вашего произведения… но немного изменить его… Я обращаюсь к вам не только как к писателю, но и как к порядочному человеку, как к другу семьи Вилье.

— Я попробую, — обещал Бертран.

За обедом он рассказал об этом разговоре Изабелле и добавил:

— Слушая его, я все время думал о том, что нежная забота о Вилье вылилась на деле в роман с Соланж и что этот человек, так ревниво оберегающий честь своего друга, не побоялся самолично посягнуть на нее… Но я, разумеется, оставил свои умозаключения при себе.

— И ты выполнишь его просьбу?

— Поправлю кое-какие мелочи.

— Зачем? Какое тебе дело до Лебретона?

— До Лебретона мне нет никакого дела, но в одном он прав — портрет мужа вышел слишком натуралистичным. Я над ним еще поработаю.

— Держу пари, что Соланж будет против.

— Соланж? Почему?

Но Изабелла Шмит знала натуру Соланж Вилье как свои пять пальцев, — когда Бертран прочел своей приятельнице новый вариант рассказа, где Вилье стал неузнаваем, та бурно запротестовала:

— Откуда вдруг такая осторожность, Бертран? Зачем ты мне подсовываешь чужого мужа? Жирный, пузатый, с моноклем, и разговаривает, как мастеровой… Да я в жизни не вышла бы за такого!.. Кому, интересно, ты хотел сделать приятное, преобразив его до неузнаваемости? Жаку? Но Жаку наплевать на то, что о нем говорят. Ты думаешь, он заблуждается насчет моей супружеской верности? Не говоря уже о том, что Жаку и в голову не придет читать твои рассказы. Жак интересуется заводами, конкурентами, своим положением в обществе. Я ему нужна, я помогаю ему вести игру; большего он от меня и не требует. Мой муж никогда не читает романов; у него на столе лежат книги по физике и химии, да еще труды по экономике — всякие прогнозы насчет того, каким станет мир после войны. Верни мне моего мужа, Бертран, или запри свой рассказ в ящике письменного стола.

Три месяца спустя рассказ под названием «Love in Exile» появился в журнале, на пестрой обложке которого красовался Эрот в цепях. Уступив требованиям Соланж, Бертран убрал все изменения, сделанные по просьбе Лебретона.

Через несколько дней Соланж пригласила Бертрана и Изабеллу на коктейль. Тут были французы и американцы: банкиры, офицеры, адвокаты, художники. Лебретон предлагал гостям бутерброды с икрой и семгой. На столике посреди гостиной, на самом видном месте лежал журнал с рассказом Бертрана. Время от времени Соланж демонстрировала его какому-нибудь важному гостю:

— Вы читали «Love in Exile» Бертрана Шмита?.. Нет?.. Но этот рассказ необходимо прочесть, он прекрасен! Мы с Бертраном старые друзья, и он, сама не знаю почему, вставляет меня во все свои книги. Вы с ним не знакомы? Вон он — сидит на синем диване и разговаривает с моим мужем. Нет, он некрасив, с чего ему быть красивым? Но рассказ его вы обязательно прочтите; вы ведь меня хорошо знаете и получите большое удовольствие. Хотите, я вам подарю журнал?.. Нет, нет, дорогой мой, меня это ничуть не затруднит, я купила целых пятьдесят штук.

Фиалки по средам

© Перевод. Софья Тарханова, 2011

— О, Женни, останьтесь!

За обедом Женни Сорбье была ослепительна. Она обрушила на гостей неистощимый поток всевозможных историй и анекдотов, которые рассказывала с подлинным актерским мастерством и вдохновением прирожденного писателя. Гостям Леона Лорана — очарованным, восхищенным и покоренным — время, проведенное в ее обществе, показалось одним волшебным мгновением.

— Нет, уже почти четыре часа, а ведь сегодня среда… Вы же знаете, Леон, в этот день я всегда отношу фиалки моему другу…

— Как жаль! — произнес Леон своим неподражаемым раскатистым голосом, составившим ему немалую славу на сцене. — Впрочем, ваше постоянство всем известно… Я не стану вас удерживать.

Женни расцеловалась с дамами, мужчины почтительно поцеловали ей руку, и она ушла. Как только за ней закрылась дверь, гости наперебой принялись расточать ей восторженные похвалы.

— Она и впрямь восхитительна! Сколько лет ей, Леон?

— Что-то около восьмидесяти. Когда в детстве мать водила меня на классические утренники «Комеди Франсез», Женни, помнится, уже блистала в роли Селимены. А ведь я тоже не молод.

— Талант не знает старости, — вздохнула Клер Менетрие. — А что это за история с фиалками?

— О, да тут целый роман… Она как-то поведала мне его, однако никогда об этом не писала… Но я просто не рискую выступать в роли рассказчика после нее. Сравнение будет для меня опасным.

— Да, сравнение вообще опасно. Но ведь мы у вас в гостях, и ваш долг — развлекать нас. Вы просто обязаны заменить Женни, раз уж она нас покинула.

— Ну что ж! Я попытаюсь рассказать вам историю фиалок по средам… Боюсь только, как бы она не показалась слишком сентиментальной по нынешним временам…

— Не бойтесь, — произнес Бертран Шмит. — Наше время жаждет нежности и любви. Под напускным цинизмом оно прячет тоску по настоящим чувствам.

— Вы так думаете?.. Что ж… Если так, я постараюсь утолить эту жажду… Все вы, здесь сидящие, слишком молоды, чтобы помнить, как хороша была Женни в годы высшего расцвета своей славы. Огненно-рыжие волосы свободно падали на ее восхитительные плечи, лукавые раскосые глаза, звучный, почти резкий голос, в котором вдруг прорывалось чувственное волнение, — все это еще больше подчеркивало ее яркую и гордую красоту.

— А вы красноречивы, Леон!

— Боюсь, что мое красноречие несколько старомодно. Но все же благодарю… Женни окончила консерваторию в 1895 году с первой премией и сразу же была приглашена в «Комеди Франсез». Увы, я по собственному опыту знаю, как тяжело приходится новичку в труппе этого знаменитого театра. На каждое амплуа имеется актер с именем, ревниво оберегающий свои роли. Самая восхитительная из субреток может лет десять дожидаться выигрышной роли в пьесах Мариво и Мольера. Чаровница Женни столкнулась с алчными, цепкими королевами сцены. Всякая другая на ее месте смирилась бы со своей участью или, промаявшись год-два, перебралась бы в один из театров бульвара Мадлен. Но не такова была наша Женни. Она ринулась в бой, пустив в ход все, что у нее было: талант актрисы и блестящую образованность, все свое обаяние и свои восхитительные волосы.

Очень скоро она стала одной из ведущих актрис театра. Директор в ней души не чаял. Драматурги наперебой требовали, чтобы она играла созданные ими трудные роли, уверяя, что никто, кроме нее, не сумеет донести их до публики. Критики с небывалым постоянством пели ей дифирамбы. Сам грозный Сарсэ, и тот писал о ней: «Один поворот ее головы, один звук ее голоса способен очаровать даже крокодила».

Мой отец, который в те годы был с ней знаком, рассказывал, что она страстно любила свое ремесло, судила о нем с умом и неустанно отыскивала новые, волнующие актерские приемы. В ту пору в театре увлекались реализмом довольно наивного толка. Если роль предписывала Женни умереть в какой-то пьесе от яда, она всякий раз перед спектаклем отправлялась в больницу — взглянуть на мучения тех, кто погибал от отравы. Борьбу человеческих чувств она изучала на самой себе. Служа искусству, она выказывала то же полное отсутствие щепетильности, которым отличался Бальзак, описавший в одном из своих романов собственные страсти и чувства любимой им женщины.

Вы, конечно, догадываетесь, что у девушки двадцати двух лет, ослепительно прекрасной и молниеносно завоевавшей громкую славу, должно было появиться множество поклонников. Приятели по театру, драматурги, банкиры — все пытались завоевать ее расположение. Она избрала банкира Анри Сталя. Не потому, что он был богат, — Женни жила вместе с родными и ни в чем не нуждалась. А потому, что он, как и она, обладал редким обаянием и, главное, предлагал ей законный брак. Вы, возможно, знаете, что брак этот состоялся не сразу, — родители Сталя долго не давали своего согласия. Анри и Женни поженились лишь спустя три года, но вскоре разошлись — Женни с ее независимым характером не в силах была подчиниться семейному рабству. Но это уже другая история. А сейчас вернемся к «Комеди Франсез», к дебюту нашей Женни и… к фиалкам.

Представьте себе артистическое фойе в тот самый вечер, когда Женни вновь появилась в «Принцессе Багдадской» Дюма-сына. Пьеса эта не лишена недостатков. И даже у меня, склонного восхищаться такими добротно сделанными пьесами, как «Полусвет», «Друг женщин», «Франсийон», капризы Дюма в «Чужестранке» и «Принцессе Багдадской» вызывают улыбку. Однако все, кто видел Женни в главной роли, писали, что она сумела создать правдоподобный образ. Мы часто говорим с ней о тех временах. Как ни странно, Женни сама верила тому, что играла. «В свои юные годы, — призналась она мне, — я рассуждала почти так же, как какая-нибудь героиня Дюма-сына, и до чего же удивительно было играть на залитой светом сцене то, что зрело во мне, в самых тайниках моей души». Добавьте еще, что эта роль позволяла ей прибегнуть к эффектному приему: она распускала свои чудесные волосы, которые падали на прекрасные обнаженные плечи. Одним словом, Женни была великолепна.

В антракте, после овации, которую устроила ей публика, она вышла в артистическое фойе. Все тотчас столпились вокруг нее. Женни опустилась на диван рядом с Анри Сталем. Она весело болтала с ним, вся во власти того радостного возбуждения, которое дает победа.

— Ах, мой милый Анри!.. Вот я снова выплыла на поверхность! Наконец-то я дышу полной грудью… Вы сами видели, как я играла три дня назад… Правда, ведь я никуда не годилась?.. Фу! Мне казалось, что я барахтаюсь на самом дне. Я задыхалась. И вот наконец — сегодняшний вечер. Сильный рывок — и опять я на поверхности! Послушайте, Анри, а что, если я провалюсь в последнем акте? Что, если у меня недостанет сил доплыть до конца? О Боже, Боже!

Вошедший капельдинер вручил ей цветы.

— От кого бы это? А, от Сен-Лу… От вашего соперника, Анри… Отнесите букет в мою уборную.

— И еще письмо, мадемуазель, — сказал капельдинер.

Распечатав послание, Женни звонко рассмеялась:

— Записка от лицеиста. Он пишет, что они создали в лицее «Клуб поклонников Женни».

— Весь «Жокей-клуб» ныне превратился в клуб ваших поклонников…

— Меня больше трогают лицеисты… А это послание к тому же заканчивается стихами… Послушайте, дорогой мой…

Скромные строки: «Я вас люблю» —

Не судите и не отвергайте,

И бедного автора — нежно молю —

Директору не выдавайте.

Ну разве не прелесть?

— Вы ответите ему?

— Конечно, нет. Таких писем я получаю ежедневно не меньше десятка… Если я начну на них отвечать, я пропала… Но письма меня радуют… Эти шестнадцатилетние поклонники еще долго будут мне верны…

— Как знать… В тридцать лет они уже будут нотариусами.

— А почему бы нотариусам не быть моими поклонниками?

— Вот еще просили вам передать, мадемуазель, — сказал подошедший снова капельдинер.

И он протянул Женни букетик фиалок за два су.

— О, как это мило, поглядите, Анри! А записки нет?

— Нет, мадемуазель. Швейцар сказал мне, что фиалки принес какой-то студент Политехнической школы.

— Дорогая, — воскликнул Анри Сталь, — позвольте вас поздравить! Право, потрясти этих «икс-игреков» не так-то просто.

Женни глубоко вдохнула запах фиалок.

— Какой дивный аромат! Только такие знаки внимания и радуют меня. Терпеть не могу солидную, довольную собой публику, ту, что является поглазеть, как я буду умирать, в полночь, точно так же, как в полдень спешит в Пале-Рояль — послушать, как стреляет пушка.

— Зрители — садисты, — ответил Анри Сталь. — Они всегда такими были. Вспомните бои гладиаторов… Каким успехом пользовалась бы актриса, вздумавшая проглотить набор иголок!

Женни рассмеялась:

— А если какая-нибудь актриса вздумала бы проглотить швейную машину, слава ее достигла бы апогея!

Послышался возглас: «На сцену!» Женни встала:

— Ну что ж, до скорого… Пойду глотать иголки!..

Вот так, по рассказу Женни, и началась вся эта история.

В следующую среду во время последнего антракта улыбающийся капельдинер снова принес Женни букетик фиалок.

— Вот как! — воскликнула она. — Неужто опять тот же студент?

— Да, мадемуазель.

— А каков он из себя?

— Не знаю, мадемуазель. Хотите, спрошу у швейцара?

— Нет, не стоит, какая разница…

В среду на следующей неделе спектакля не было, но когда в четверг Женни пришла на репетицию, букетик фиалок, на сей раз немного увядший, уже лежал в ее уборной. Покидая театр, она заглянула в каморку швейцара.

— Скажите-ка, Бернар, фиалки принес… все тот же молодой человек?

— Да, мадемуазель… В третий раз.

— А каков он из себя, этот студент?

— Он славный мальчик, очень славный… Пожалуй, немного худощав, щеки у него впалые и глаза печальные, небольшие черные усики и лорнет… Лорнет и сабля на боку — это, конечно, смешно… Право, мадемуазель, юноша, видимо, влюблен не на шутку… Всякий раз он протягивает мне свои фиалки со словами: «Для мадемуазель Женни Сорбье» — и заливается краской…

— Отчего он всегда приходит по средам?

— А вы разве не знаете, мадемуазель? В среду у студентов Политехнической школы нет занятий. В этот день они заполняют весь партер и галерку… Каждый приводит с собой барышню…

— И у моего есть барышня?

— Да, мадемуазель, только это его сестра… Они так похожи друг на друга, просто диву даешься…

— Бедный мальчик! Будь у меня сердце, Бернар, я бы попросила вас хоть разочек пропустить его за кулисы, чтобы он мог сам вручить мне свои фиалки.

— Не советую, мадемуазель, никак не советую… Пока этих театральных воздыхателей почти не замечают, они не опасны. Они восхищаются актрисами издали, и это вполне их удовлетворяет… Но стоит показать им малейший знак внимания, как они сразу начнут докучать вам, и это становится ужасным… Протянешь им мизинец, они ладонь захватят… Протянешь ладонь — руку захватят. Смейтесь, смейтесь, мадемуазель, да только я-то знаю, как это бывает. Двадцать лет служу в этом театре! Уж сколько влюбленных барышень я повидал на своем веку в этой каморке… И свихнувшихся молодых людей… И стариков… Я всегда принимал цветы и записки, но никогда не пропускал никого из них наверх. Чего нельзя, того нельзя!

— Вы правы, Бернар. Что ж, будем холодны, осмотрительны и жестоки!

— Какая тут жестокость, мадемуазель, просто здравый смысл…

Прошли недели. Каждую среду Женни получала свой букетик фиалок за два су. Весь театр прослышал об этом. Как-то одна из актрис сказала Женни:

— Видела я твоего студента… Он очарователен, такая романтическая внешность… Прямо создан, чтобы играть в «Подсвечнике» или «Любовью не шутят».

— Откуда ты знаешь, что это мой студент?

— Я случайно заглянула к швейцару в ту самую минуту, когда он принес цветы и робко попросил: «Пожалуйста, передайте мадемуазель Женни Сорбье…» Это была трогательная картина. Видно, юноша умен и не хотел казаться смешным, но все же он не мог скрыть волнения… Я даже на минуту пожалела, что он не мне носит фиалки, уж я отблагодарила бы его и утешила… Заметь, он ничего не просил, даже не добивался разрешения увидеть тебя… Но будь я на твоем месте…

— Ты бы приняла его?

— Конечно, и уделила бы ему несколько минут. Ведь он так давно ходит сюда. К тому же и каникулы подоспели. Ты уедешь, так что нечего опасаться, что он начнет тебе досаждать…

— Ты права, — сказала Женни. — Сущее безумие пренебрегать поклонниками, когда они молоды и им нет числа, а потом гоняться за ними спустя тридцать лет, когда их останется совсем немного и все они обзаведутся лысиной…

Выходя в этот вечер из театра, она сказала швейцару:

— Бернар, в среду, когда студент опять принесет фиалки, скажите ему, чтобы он сам вручил их мне после третьего акта… Я играю в «Мизантропе». По роли я переодеваюсь всего один раз. Я поднимусь в свою уборную и там приму его… Нет, лучше я подожду его в коридоре, у лестницы или, может быть, в фойе.

— Хорошо. Вы не боитесь, мадемуазель, что…

— Чего мне бояться? Через десять дней я уеду на гастроли, а этот мальчик прикован к своей Политехнической школе.

— Хорошо, мадемуазель… А все же, на мой взгляд…

В следующую среду Женни играла Селимену с особым блеском, вся во власти горячего желания понравиться незнакомцу. Когда наступил антракт, она ощутила острое любопытство, почти тревогу. Она устроилась в фойе и стала ждать. Вокруг нее сновали завсегдатаи театра. Директор о чем-то беседовал с Бланш Пьерсон, слывшей в те времена соперницей Женни. Но нигде не было видно черного мундира. Охваченная нетерпением, взволнованная Женни отправилась искать капельдинера.

— Никто меня не спрашивал?

— Нет, мадемуазель.

— Сегодня среда, а фиалок моих нет как нет. Может быть, Бернар забыл передать их… Или тут какое-нибудь недоразумение?

— Недоразумение, мадемуазель? Какое недоразумение? Если угодно, я схожу к швейцару…

— Да, пожалуйста… Впрочем, нет, не стоит. Я сама расспрошу Бернара, когда пойду домой.

Она посмеялась над собой. «Странные мы создания, — подумала она, — в течение шести месяцев я едва замечала робкую преданность этого юноши. И вдруг сейчас только потому, что мне недостает этих знаков внимания, которыми я всегда пренебрегала, я волнуюсь, словно жду любовника… Ах, Селимена, как сильно пожалеешь ты об Альцесте, когда он покинет тебя, охваченный нестерпимым горем!»

После спектакля она заглянула к швейцару.

— Ну как, Бернар, где мой поклонник? Вы не прислали его ко мне?

— Мадемуазель, как назло, сегодня он не приходил… В первый раз за полгода он не явился в театр — именно в тот самый день, когда мадемуазель согласилась его принять.

— Странно. Может быть, кто-нибудь предупредил его и он испугался?

— Нет, мадемуазель, что вы… Никто и не знал об этом, кроме вас и меня… Вы никому не сказали? Нет? Ну и я тоже молчал… Я даже жене ничего не говорил…

— Так как же вы все это объясните?

— А никак не объясню, мадемуазель… Может быть, случайно так совпало. А может быть, ему наскучило все это… Может быть, он захворал… Поглядим в следующую среду…

Но и в следующую среду опять не было ни студента, ни фиалок.

— Что же теперь делать, Бернар?.. Как вы думаете, может быть, приятели его помогут нам разыскать юношу? А может быть, обратиться к директору Политехнической школы?

— Но как мы это сделаем, мадемуазель? Мы ведь даже не знаем его имени.

— И то правда, Бернар. Как все это грустно! Не везет мне, Бернар.

— Полно, мадемуазель. Вы с таким блеском провели этот сезон. Скоро вы уедете на гастроли, где вас ждут новые успехи… Разве не грех говорить, будто вам не везет!

— Вы правы, Бернар! Я просто неблагодарное существо… Да только уж очень я привыкла к своим фиалкам.

На следующий день Женни покинула Париж. Анри Сталь сопровождал ее в этой поездке. В какой бы гостинице ни остановилась Женни, ее комната всегда утопала в розах. Когда она возвратилась в Париж, она уже позабыла о романтическом студенте.

Спустя год она получила письмо от некоего полковника Женеврьер, который просил принять его по личному делу. Письмо было написано очень корректно, с большим достоинством, и не было никакой причины отказывать в свидании. Женни предложила полковнику навестить ее в один из субботних вечеров. Он пришел, одетый в черное штатское платье. Женни встретила его с той очаровательной непосредственностью, которой ее наделила природа и научила сцена. Но во всем ее поведении, естественно, проскальзывал немой вопрос: что нужно от нее этому незнакомцу? Она терпеливо ждала объяснений.

— Благодарю вас, мадемуазель, за то, что вы согласились принять меня. Я не мог объяснить в письме цель своего визита. И если я позволил себе просить вас о свидании, то, поверьте, не мужская дерзость тому причиной, а родительские чувства… Вы видите, я одет во все черное. Я ношу траур по сыну, лейтенанту Андре де Женеврьер, убитому на Мадагаскаре два месяца назад.

Женни сделала невольное движение, словно желая сказать: «Сочувствую вам от всего сердца, но только…»

— Вы не знали моего сына, мадемуазель, мне это известно… Но зато он знал вас и восхищался вами. Вам покажется это невероятным, а между тем все, что я расскажу вам сейчас, — чистейшая правда. Он любил и боготворил вас больше всех на свете…

— Кажется, я начинаю понимать, полковник. Он сам поведал вам об этом?..

— Мне? Нет. Он рассказал обо всем сестре, которая была поверенной его тайны. Все началось в тот день, когда он пошел вместе с ней смотреть «Игру любви и случая». Возвратившись домой из театра, дети мои с восхищением отзывались о вас: «Сколько тонкости и чистоты в ее игре, сколько волнующей поэзии!..» Они говорили еще много такого, что наверняка было справедливо, я в этом не сомневаюсь… И все же страстность, присущая молодости, ее готовность идеализировать… Мой бедный мальчик был мечтателем, романтиком.

— Боже мой! — воскликнула Женни. — Так, значит, это он…

— Да, мадемуазель, тот самый студент Политехнической школы, который из месяца в месяц каждую среду приносил вам букетик фиалок, был мой сын — Андре… Это я тоже узнал от своей дочери. Надеюсь, подобное ребячество, наивный знак восхищения не рассердил вас?.. Он ведь так сильно любил вас или, быть может, тот созданный его воображением образ, который он носил в своем сердце… Стены его комнаты были увешаны вашими портретами… Сколько усилий стоило его сестре раздобыть у ваших фотографов какой-нибудь новый портрет!.. В Политехнической школе приятели посмеивались над его страстью. «Напиши ей обо всем!» — говорили они.

— Жаль, что он этого не сделал…

— Сделал, мадемуазель! Я принес вам целую пачку писем, которые так и не были отправлены. Мы нашли их после его смерти.

Достав из кармана пакет, полковник вручил его Женни. Однажды она показала мне эти письма — почерк тонкий, стремительный, неразборчивый. Почерк математика, зато стиль поэта.

— Сохраните эти письма, мадемуазель. Они принадлежат вам. И простите меня за необычный визит… Мне казалось, что я обязан сделать это в память о сыне… В чувстве, которое вы ему внушали, не было ничего непочтительного, легкомысленного… Он считал вас олицетворением красоты и совершенства… Уверяю вас, Андре был достоин своей великой любви.

— Но отчего же он не пытался увидеть меня? Отчего я сама не постаралась встретиться с ним?.. Ах, как я ненавижу себя за это, как ненавижу…

— Не корите себя, мадемуазель… Вы же не могли знать… Тотчас после окончания Политехнической школы Андре попросил направить его на Мадагаскар… Не скрою, причиной этого решения были вы… Да, он говорил сестре: «Одно из двух: или разлука излечит меня от этой безнадежной страсти, или же я совершу какой-нибудь подвиг и тогда…»

— Разве скромность, постоянство и благородство не лучше всякого подвига? — со вздохом произнесла Женни.

Заметив, что полковник собирается уходить, она порывисто схватила его за руки.

— Кажется, я не совершила ничего дурного, — сказала она, — и все же… И все же сдается мне, что и у меня есть долг по отношению к покойному, не успевшему вкусить радости жизни… Послушайте, полковник, скажите мне, где похоронен ваш сын… Клянусь вам: пока я жива, я каждую среду буду приносить букетик фиалок на его могилу.

Вот почему, — закончил свой рассказ Леон Лоран, — вот почему наша Женни, которую многие считают женщиной скептической, сухой, даже циничной, неизменно каждую среду покидает друзей, работу и порой любимого человека и идет одна на кладбище Монпарнас, к могиле незнакомого ей лейтенанта… Ну вот, теперь вы и сами видите, что я был прав, — история эта слишком сентиментальна для нынешних времен.

Наступило молчание. Затем Бертран Шмит сказал:

— На свете всегда будет существовать романтика для того, кто ее достоин.

История одной карьеры

© Перевод. Софья Тарханова, 2011

В предпоследнюю субботу каждого месяца в мастерской художника Бельтара собирались: депутат Ламбер-Леклерк (сейчас он уже помощник министра финансов), писатель Сиврак и драматург Фабер, автор той самой пьесы «Король Калибан», что еще недавно гремела на сцене театра «Жимназ».

В один из таких вечеров Бельтара представил друзьям своего двоюродного брата — молодого провинциала, решившего посвятить себя литературе.

— Этот мальчик, — объявил Бельтара, — написал роман. На мой взгляд, книга его ничуть не хуже других произведений подобного рода, и я прошу тебя, Сиврак, прочитать ее. У моего кузена нет никаких знакомств в Париже, он инженер и живет в Байё.

— Счастливый вы человек, — сказал юноше Фабер. — Сочинили роман, живете в провинции и ровным счетом никого не знаете в Париже! Ваша карьера обеспечена! Издатели тотчас начнут драться за честь «открыть» ваш талант, и если вы умело составите себе репутацию, то через год ваш успех затмит даже славу нашего друга Сиврака. Но послушайтесь моего совета: никогда не показывайтесь в столице! Байё… Это же замечательно — Байё. Мыслимо ли противиться обаянию человека, живущего в Байё? На вид вы славный малый, но таковы уж люди: чужую гениальность они выносят лишь на приличном расстоянии.

— Советую вам сказаться больным, — вмешался Ламбер-Леклерк, — очень многие добились успеха таким путем.

— Но что бы ты ни предпринимал, — сказал Бельтара, — ни в коем случае не бросай своей службы. Служба — это отличный наблюдательный пункт. Если же ты запрешься в своем кабинете, то через год станешь писать, как профессионал: твои сочинения будут безупречны по форме и невыносимо скучны.

— Глупец! — презрительно воскликнул Сиврак. — «Служба — отличный наблюдательный пункт!» Как не стыдно умному человеку повторять такие пошлости! Да что может писатель найти в мире такого, что не жило бы уже в нем самом? Разве Пруст покидал свою обитель? Разве Толстой уезжал из своей деревни? Когда его спрашивали, кто такая Наташа, он отвечал: «Наташа — это я». А Флобер…

— Прошу прощения, что я решаюсь возражать тебе, — отвечал Бельтара, — но Толстого окружала многочисленная родня, и в этом был один из источников его силы. А Пруст часто бывал в отеле «Ритц», он имел множество друзей, и все это давало богатую пищу его воображению. Что же до Флобера…

— Ясно!.. — оборвал его Сиврак. — Но представь себе, что Пруст не мог бы черпать свои сюжеты из светской жизни — все равно у него нашлось бы что сказать. Пруст одинаково восхитителен, когда рассказывает о своей болезни, о комнате, где он жил, или о своей старой служанке. А кроме того, я берусь доказать тебе, что даже самого блестящего ума, у которого к тому же имеется возможность наблюдать жизнь в самых любопытных ее проявлениях, еще недостаточно для создания истинного произведения искусства. Взять, к примеру, нашего друга Шалона… У кого, как не у него, было больше возможности и времени наблюдать самые различные круги общества? Шалон был на короткой ноге с художниками, писателями, промышленниками и актерами, политическими деятелями, дипломатами, он имел доступ за кулисы театра, где разыгрывается человеческая комедия. А каков результат? Увы, мы знаем, чем это кончилось!..

— А в самом деле, что стало с Шалоном? — спросил Ламбер-Леклерк. — Что с ним? Кто из вас слыхал о нем?

— У нас с ним один издатель, — ответил Сиврак, — и я иногда сталкиваюсь у него с Шалоном, но наш друг делает вид, будто не узнает меня.

Наклонившись к хозяину дома, молодой провинциал вполголоса осведомился, кто такой Шалон.

— Сиврак, — сказал Бельтара, — расскажи-ка этому младенцу историю карьеры Шалона. Для человека его возраста пример этот может быть поучителен.

Сиврак встал и, пересев на край дивана, тотчас начал рассказ, построенный по всем правилам искусства. Его резкий насмешливый голос, казалось, рубил звуки.

— Не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь слышать о знаменитом классе риторики лицея Генриха IV, выпуска 1893 года? Во всяком случае, он стяжал в академических кругах не меньшую известность, чем прославленный некогда выпуск Эколь Нормаль, где были, как вы знаете, Тэн, Прево-Парадоль, Сарсэ и Эдмон Абу. Этот класс, как до сих пор твердит мне при каждой встрече один из наших старых учителей, был «колыбелью знаменитых мужей», потому что в этом классе одновременно учились Бельтара, Ламбер-Леклерк, Фабер и я. Ламбер-Леклерк, который тогда уже готовился к политическому поприщу и вместе с Фабером проводил все вечера на скачках…

— Никакого почтения к моему превосходительству… — вздохнул помощник министра.

— Вы, ваше превосходительство, были единственным из нас, чьи юношеские склонности уже тогда позволяли предсказать ваше будущее. Бельтара, напротив, не проявлял особенного интереса к живописи, а Фабер не выказывал ни малейшего расположения к драматургии. Наш преподаватель литературы, отец Гамлен, говорил ему: «Бедняга Фабер, наверное, вы никогда не освоите как следует французский язык». Суждение вполне справедливое, но ныне, кажется, отвергнутое невежественной публикой. Я же в те годы высшее эстетическое наслаждение находил в том, что рисовал Венеру на полях школьных тетрадей. Наш кружок дополнял Шалон.

Это был белокурый юноша с тонкими, приятными чертами лица. Он мало утруждал себя занятиями, зато много читал, столь же удачно выбирая любимых поэтов, как и галстуки. Безупречный вкус создал ему громадный авторитет в нашем кружке. Прочитав к тому времени историю общества «Тринадцати», мы вчетвером да еще Шалон решили создать по их примеру свою «Пятерку». Каждый член «Пятерки» дал клятву всегда и во всем поддерживать остальных. Мы условились, что деньги, влияние, связи — все, чего добьется любой из нас, будет служить всем членам кружка. Это было прекрасно задумано, но замысел наш так и не претворился в жизнь — по выходе из лицея нам пришлось расстаться. Его превосходительство и я посвятили себя изучению права. Фабер, которому надо было зарабатывать на жизнь, поступил на службу в банк своего дядюшки. Бельтара занялся медициной. Окончательно нас разлучила военная служба, а затем и другие случайности судьбы. В течение шести лет мы почти ничего не слыхали друг о друге.

В Салоне 1900 года я впервые увидал картину Бельтара. Я был удивлен тем, что он сделался художником, но еще больше изумил меня его талант. Когда человек обнаруживает талант у друга детства, это неизменно повергает его в глубочайшее изумление. Хотя все мы понимаем, что любой гений кому-нибудь да приходился приятелем, все же почти невозможно свыкнуться с мыслью, что кто-то из твоих приятелей — гений. Я тотчас написал Бельтара, и он пригласил меня к себе. Мне понравилось в его мастерской, и я стал частенько наведываться к нему. После длительного обмена письмами и телеграммами мне удалось наконец созвать «Пятерку» на обед. Тут каждый из присутствовавших рассказал, чем он занимался после окончания лицея.

По воле случая трое из нас избрали отнюдь не тот путь, который был уготован им родителями. Бельтара, вступив в связь с натурщицей, забавы ради написал с нее несколько картин, которые оказались весьма удачными. Эта женщина и ввела его в круг художников. Он стал учиться живописи, добился на этом поприще успеха и спустя несколько месяцев окончательно оставил занятия медициной.

Затем он поехал на юг Франции — в те края, где родился и вырос. Он написал здесь множество портретов марсельских торговцев и их жен и заработал на этом тысяч двадцать франков. Это позволило ему, когда он возвратился в Париж, работать над тем, что его интересовало. Он показал мне несколько полотен, где он «утверждал свое творческое „я“», как говорили тогда критики.

Фабер, чья одноактная пьеса была сыграна любителями во время одного из вечеров в доме его дяди, удостоился восторженной похвалы со стороны некоего старого драматурга, дядюшкиного приятеля. Этот добряк почувствовал расположение к Фаберу и рекомендовал театру «Одеон» первую пьесу нашего товарища — «Степь». Ламбер-Леклерк служил секретарем сенатора от департамента Ардеш, и тот обещал выхлопотать ему должность супрефекта. Я же успел написать к тому времени несколько новелл, которые предложил вниманию «Пятерки».

Шалон молча слушал нас. Он сделал ряд тонких и справедливых замечаний о моих первых литературных опытах. Отметил, что сюжет одного из рассказов — как бы вывернутая наизнанку новелла Мериме, а в стиле слишком явно ощущается влияние Барреса, которым я в ту пору увлекался. Он успел побывать на пьесе Фабера и, выказав поразительное понимание драматургических приемов, растолковал автору, как лучше переработать одну из сцен. Вместе с Бельтара он обошел его мастерскую и с удивительной тонкостью и глубиной рассуждал об импрессионистской живописи. Разговорившись с Ламбер-Леклерком, он дал точный анализ политической ситуации в департаменте Ардеш, тут также обнаружив глубокое знание предмета. Все это снова укрепило наше прежнее убеждение, что из всех членов кружка самый блистательный, несомненно, Шалон. С искренней почтительностью мы попросили его, в свою очередь, поведать нам о своих успехах.

Получив в наследство восемнадцати лет от роду довольно значительное состояние, он поселился в маленькой квартире со своими любимыми книгами и, по его словам, приступил к работе сразу же над несколькими произведениями.

Первое было задумано как большой роман в духе гетевского «Вильгельма Мейстера» и должно было составить лишь первый том «Новой человеческой комедии». У Шалона родился также замысел театральной пьесы, в которой он собирался отдать дань одновременно Шекспиру, Мольеру и Мюссе. «Вы понимаете, что я имею в виду: она должна быть полна фантазии и иронии, легкости и глубины». Кроме того, он начал работать над трактатом «Философия духа». «В какой-то мере он будет перекликаться с Бергсоном, — пояснил он, — но я пойду гораздо дальше в области анализа».

Я навестил его, и мне, ютившемуся тогда в меблированных комнатах, квартира его показалась самым очаровательным уголком на свете. Старинная мебель, несколько копий статуэток из Лувра, отличная репродукция Гольбейна, полки с книгами в роскошных переплетах, рисунок Фрагонара — подлинник — все свидетельствовало о том, что хозяин квартиры — истинный художник.

Он угостил меня английской сигаретой удивительного цвета и аромата. Я попросил разрешения прочитать начало «Новой человеческой комедии», но Шалон еще не дописал до конца первую страницу. Его пьеса не продвинулась дальше заголовка, а в фундамент «Философии духа» было заложено лишь несколько карточек. Зато мы долго любовались прелестным миниатюрным изданием «Дон Кихота», снабженным восхитительными рисунками, которое он купил у соседнего букиниста, рассматривали автографы Верлена, изучали каталоги торговцев картинами. Я провел у него весь вечер — он был чрезвычайно приятным собеседником.

Итак, случаю было угодно вновь соединить «Пятерку», и наш кружок сплотился теснее, чем когда бы то ни было.

Шалон, как человек без всяких занятий, обеспечивал связь между членами кружка. Он часто проводил целые дни в мастерской Бельтара. С тех пор как Бельтара написал портрет миссис Джэрвис, супруги американского посла, наш приятель был в большой моде. К нему то и дело наведывались хорошенькие женщины — позировать для портрета и приводили с собой подруг, которым вменялось в обязанность присутствовать на очередном сеансе или оценить уже законченную работу. Мастерская была битком набита черноглазыми аргентинками, белокурыми американками, эстетствующими англичанками, сравнивавшими нашего приятеля с Уистлером. Многие из этих женщин приходили сюда ради Шалона, который развлекал их и очень им нравился. Бельтара, быстро оценив привлекательность нашего друга, умело использовал его обаяние. В его мастерской Шалона всегда ждало кресло, справа лежал ящик с сигарами, слева — кулечек с конфетами. Он являлся — и в мастерской все сразу оживлялось, а во время сеансов в его обязанности входило развлекать позирующую даму. Он сделался необходим еще и потому, что обладал редким даром художественной композиции. Никто лучше его не умел найти нужное обрамление и позу для той или иной клиентки. Наделенный поразительным ощущением цветовой гармонии, он не раз указывал художнику какой-либо ускользающий желтый или голубой тон, который необходимо было тотчас закрепить на полотне.

— Ты писал бы блестящие статьи о живописи, старина! — говорил Бельтара, восхищенный столькими его дарованиями.

— Знаю, — невозмутимо отвечал Шалон, — да только я не хочу разбрасываться.

В мастерской Бельтара он свел знакомство с госпожой Тианж, герцогиней Капри, Селией Доусон и миссис Джэрвис и от каждой получил приглашение на обед. Для них он был «литератор», друг Бельтара, — так они и представляли его своим гостям: «Господин Шалон, известный писатель». Он стал своего рода литературным советником модных красавиц. Они водили его с собой в книжные лавки и просили руководить их чтением. Каждой из них он обещал посвятить один из романов, которым предстояло войти в «Новую человеческую комедию».

Многие рассказывали ему о себе. «Прошу вас, поведайте мне историю вашей жизни, — говорил он. — Знание тайных пружин незаурядного женского ума необходимо мне, чтобы совладать с той огромной махиной, которую я задумал». Его приятельницы убедились, что он не болтлив, и очень скоро ему стали поверять все пикантные тайны парижского света. Стоило ему только появиться в каком-нибудь салоне, как к нему тотчас устремлялись самые очаровательные женщины. Привыкнув изливать ему душу, они вскоре нашли, что он замечательный психолог. Стали говорить: «Шалон — самый тонкий и умный из всех мужчин».

— Взяться бы тебе за психологический роман, — сказал я ему однажды. — Никто лучше тебя не сможет описать современного «Доминика».[28]

— Не спорю, конечно, это так, — отвечал он мне с видом человека, обремененного множеством обязанностей и вынужденного отказываться от того, что он сделал бы с удовольствием, — но ведь мне нужно двигать мою махину… Как-никак я должен сосредоточиться на чем-то одном.

Часто Фабер заходил за ним в мастерскую и уводил на репетицию какой-нибудь новой пьесы. Со времени шумного успеха его «Карнавала» Фабер стал видной фигурой в театрах парижских бульваров. Бывают минуты, когда доведенные до изнеможения актеры и постановщик чуть ли не готовы бросить пьесу на произвол судьбы, — тогда-то Фабер прибегал к помощи Шалона, полагаясь на его свежий глаз. Тот блестяще справлялся с этой задачей. Он чувствовал динамику каждой сцены, внутреннюю устремленность каждого акта, безошибочно замечал фальшивую интонацию или чрезмерно затянувшуюся тираду. Поначалу актеров раздражал этот чужак, но очень скоро они привыкли считать его своим. Актеры, испокон веков враждующие с драматургами, полюбили этого человека, который сам ничего еще не создал. Он быстро завоевал известность в театральном мире, сначала как «друг господина Фабера», а затем и под собственным именем. Когда он с улыбкой входил в театр, капельдинеры сразу находили ему место. Вначале некоторые, а потом и все театры стали приглашать его на генеральные репетиции.

— Из тебя получился бы отличный театральный критик, — говорил Фабер.

— Пожалуй, — отвечал Шалон, — но все же каждому свое.

Когда членам «Пятерки» исполнилось по тридцать четыре года, я получил Гонкуровскую премию за свой роман «Голубой медведь», а Ламбер-Леклерк стал депутатом. К этому времени Фабер и Бельтара были уже хорошо известны. Дружба, соединявшая нас, нисколько не ослабела. Казалось, без всякого труда воплощается в жизнь тот смелый замысел, который так сильно занимал нас в лицее. Наш маленький кружок постепенно протягивал к разным слоям общества свои мощные и цепкие щупальца. Мы и впрямь представляли собой в Париже известную силу, чье влияние было особенно велико потому, что проявлялось не через официальные каналы.

Конечно, юридическое признание того или иного художественного союза влечет за собой определенные преимущества. Славу, завоеванную одним из его членов, публика невольно приписывает всем остальным. А название кружка, если только оно удачно выбрано, возбуждает любопытство. Так, если образованному человеку в 1835 году было простительно не знать, кто такой Сент-Бёв, то быть незнакомым с «романтиками» считалось позором. Однако неудобства, сопутствующие официальному существованию художественных объединений, пожалуй, еще очевиднее преимуществ. Упадок славы, как раньше ее блеск, захватывает всех членов кружка. Доктрины и манифесты становятся прекрасной мишенью для нападок. Одиночные бойцы менее уязвимы.

У каждого из нас была своя область деятельности, а потому мы не знали ни зависти, ни соперничества. Мы составляли влиятельную группу, спаянную взаимным восхищением. Когда один из нас проникал в какой-нибудь новый салон, он тотчас начинал так живо расхваливать четырех остальных членов кружка, что его тут же одолевали просьбами привести их. Леность ума до такой степени свойственна большинству людей, что они всегда готовы принять суждение, вынесенное каким-либо авторитетом. Фабера считали крупным драматургом, потому что так отзывался о нем я, я же слыл «глубочайшим из романистов», потому что это без конца повторял Фабер. Когда в мастерской Бельтара мы устроили свой прием — нечто вроде венецианского карнавала XVIII века, — нам без особого труда удалось собрать у себя весь цвет Парижа. Это был прелестный вечер. Хорошенькие женщины сыграли небольшую комедию Фабера в декорациях Бельтара. Разумеется, истинным хозяином дома все наши гости считали Шалона. У него было столько же свободного времени, сколько обаяния. И так получилось само собой, что он стал законодателем нашей светской жизни. Когда нам говорили: «Ваш обворожительный друг…», мы знали, что речь идет о Шалоне.

Он по-прежнему ничего не делал — под этим я подразумеваю не только то, что он не добавил ни единой строчки к задуманному роману, как, впрочем, и к пьесе, и к «Философии духа», — нет, Шалон бездельничал в самом прямом смысле слова. Мало того, что он не выпустил в свет ни одной книги, но он за всю свою жизнь не написал ни одной статьи в журнал, ни даже газетной заметки, ни разу не выступил с речью. И вовсе не потому, что ему было трудно добиться издания своих книг, — он был знаком, и притом весьма близко, с лучшими издателями и редакторами журналов. Нельзя также сказать, что это было следствием обдуманного решения навсегда остаться в роли наблюдателя. Слава привлекала Шалона, как и всех. Безделье его было результатом различных и взаимно переплетающихся причин — врожденной лености, неустойчивых интересов, своего рода паралича воли. Настоящий художник всегда болезненно раним, именно эта ранимость и не дает ему погрязнуть в повседневности, заставляет «парить» над ней. Шалон же слишком уютно расположился в жизни, она вполне его устраивала. Его безграничная леность отражала всю полноту его счастья.

К тому же не было писателя, который не называл бы нашего друга «мой дорогой собрат» и не посылал бы ему своих книг. По мере того как другие члены кружка поднимались по ступеням иерархической лестницы светского Парижа, где все строго отмерено, несмотря на кажущееся пренебрежение к условностям, Шалон тоже продвигался вперед, и ему также перепадали почести, заработанные тем или другим из нас. Мы всячески заботились о том, чтобы его самолюбие никоим образом не ущемлялось. Так свежеиспеченный генерал, слегка смущенный честью, которой, как он опасается, он мог быть обязан случаю, старается оказать протекцию старому приятелю по Сен-Сиру.

Понемногу около нас начали вертеться юноши, искавшие нашей поддержки. К Шалону, державшемуся с нами на равной ноге, они обращались не иначе как «дорогой мэтр», — поколение это славится осмотрительностью. Возможно, что в своем кругу они спрашивали друг друга: «А что он такое написал? Ты читал что-нибудь из его книг?» Случалось, какой-нибудь невежда начинал расточать ему хвалу за «Голубого медведя» или «Короля Калибана».

— Простите, — сухо отвечал несколько задетый Шалон. — Это и в самом деле стоящие вещи, да только не мои.

Впрочем, из нас пятерых он был единственным, охотно соглашавшимся просматривать чужие рукописи и давать советы, бесполезные, как все советы, но неизменно тонкие и мудрые.

Эта даровая слава складывалась постепенно и так естественно, что никого из нас не удивляла. Мы были бы изумлены и обижены, если бы кто-нибудь вдруг забыл пригласить нашего друга на одну из тех официальных церемоний, где собирается «литературный и артистический мир». Но никто никогда не забывал этого делать. Лишь изредка, когда судьба сталкивала нас с каким-нибудь прекрасным, живущим в бедности, одиноким и безвестным художником, отвергнутым публикой и государством, мы на мгновение, случалось, задумывались над парадоксальностью успеха, выпавшего на долю Шалона. «Да, — думали мы, — быть может, это и впрямь несправедливо, да что поделаешь? Так было, так будет. К тому же у того, другого, есть талант, выходит, он все равно в выигрыше».

Однажды утром, придя к Шалону завтракать, я застал у него усердного юношу, сортировавшего какие-то старьте журналы. Шалон представил его: «Мой секретарь». Это был очень милый мальчик, только что окончивший Эколь де Шарт.

Позднее Шалон рассказал, что он платит своему секретарю триста франков в месяц и что расход этот несколько стесняет его.

— Да что поделаешь, — добавил он сокрушенно, — нашему брату трудно обходиться без секретаря.

Война 1914 года точно ударом сабли отсекла прежнюю жизнь. Бельтара пошел в драгуны, Фабер стал летчиком на Салоникском фронте, а Ламбер-Леклерк, заработав почетную рану, вернулся в парламент и вскоре сделался помощником министра. Шалон вначале был солдатом интендантства при каком-то складе, его отозвало оттуда ведомство пропаганды, и он закончил войну на улице Франциска I. Когда мы с Фабером демобилизовались, он оказался нам чрезвычайно полезен: за время нашего длительного отсутствия мы успели утратить контакт с парижским светом, он же, напротив, близко сошелся со многими влиятельными людьми.

Бельтара получил крест за военные заслуги. Фабер уже давно был представлен к награде. Ламбер-Леклерк добился от своего коллеги по департаменту искусств, чтобы я был включен в первую партию штатских, награжденных после заключения мира. Четверка угостила меня чудесным обедом с икрой, осетриной и водкой в одном из ресторанов, открытых русскими эмигрантами. Музыканты в шелковых рубахах исполняли цыганские мелодии. Нам показалось — может быть, под влиянием надрывных цыганских песен, — что Шалон в этот вечер был немного грустен.

Домой я возвращался вместе с Фабером, жившим по соседству со мной. Была прекрасная зимняя ночь. Шагая по Елисейским полям, мы говорили о Шалоне.

— Бедняга Шалон! — заметил я. — Все-таки горько должно быть в его возрасте, оглянувшись назад, увидеть ничем не заполненную пустоту!..

— Ты думаешь, он сознает это? По-моему, он просто великолепен в своей беспечности…

— Не знаю. Скорее всего он воспринимает жизнь в двух планах. Когда все идет хорошо, когда повсюду поют ему хвалу и наперебой зазывают к себе, он и не вспоминает, что не сделал ничего, чтобы заслужить такой почет. Но в глубине души он не может этого не сознавать. Тревога постоянно копошится в нем и прорывается наружу, как только вокруг него стихает восхищенный гул. Взять, к примеру, сегодняшний вечер, когда все вы с такой теплотой говорили о моих книгах, а я отвечал вам, как умел, разве мог он не почувствовать, что самому-то ему нечего сказать о себе?

— Но бывают люди, начисто лишенные честолюбия, а потому не знающие зависти!

— Конечно, бывают, да только вряд ли Шалон из их числа. Человек такого рода должен быть либо предельно скромным, раз и навсегда сказавшим себе: «Все это для меня недосягаемо», либо непомерно гордым, провозгласившим: «Мне всего этого не нужно». А нашему Шалону нужно то же, что и всем, да только леность берет в нем верх над честолюбием. Уверяю тебя, положение его мучительное.

Мы долго говорили на эту тему — оба мы довольно охотно высказывали свои мысли на этот счет. На фоне ни с чем не сравнимого творческого бесплодия Шалона мы еще явственнее ощущали собственную плодовитость, и это приятное чувство возбуждало в наших сердцах острую жалость к другу.

Назавтра мы с Фабером отправились в министерство к Ламбер-Леклерку.

— Мы хотим, — сказал я ему, — поделиться с тобой мыслями, которые возникли у нас вчера после нашей встречи… Не думаешь ли ты, что Шалону неприятно видеть, что мы четверо украшены наградами и только он один остался в стороне? Не имеет значения, говоришь ты? Согласен, но ведь ничто вообще не имеет значения. Награда — это символ. Наконец, если она и впрямь лишена всякого значения, то почему бы Шалону не быть в числе награжденных, подобно всем нам и многим другим?

— Лично я не возражаю, — сказал Ламбер-Леклерк, — но для этого нужны какие-то заслуги…

— Что? — возмутился помощник министра из глубины дивана, на котором возлежал. — Не мог я сказать такую пошлость!

— Прости, но Фабер может подтвердить. Ты сказал: «Нужна хотя бы видимость заслуг…»

— Так-то лучше, — согласился Ламбер-Леклерк. — Ведь я не имел никакого отношения к ведомству искусства и не мог творить, что мне заблагорассудится. Помнится, однако, я сказал вам, что если только Шалон согласен получить награду по моему ведомству, дело нетрудно уладить.

— Все это, конечно, чепуха! — продолжал рассказчик. — Но готов признать — ты быстро сдался… Прошло немного времени, и Шалон также получил свой крест. Вручая ему ходатайство, которое он должен был подписать, я был несколько раздосадован тем, что он все это воспринял как нечто вполне закономерное. И я имел неосторожность сказать ему, что нам было нелегко вырвать для него эту награду.

— В самом деле? — спросил он. — А я, наоборот, полагал, что это чрезвычайно просто.

— Да, разумеется, если бы мы могли перечислить твои заслуги…

Но удивление его было так велико, что я поспешил переменить разговор.

Друзья и почитатели Шалона устроили в его честь небольшой банкет. Ламбер-Леклерк привел с собой министра национального просвещения, оказавшегося человеком весьма неглупым. Пришли также два члена Французской академии, член Гонкуровской академии, актрисы и просто светские люди. Атмосфера с самого начала была весьма приятная. Человек, если только не мучит его зависть или страх, в общем животное незлобивое. А Шалон никому не мешал и каждому был симпатичен. Уж коль скоро представилась возможность обласкать его, все были рады стараться. В глубине души гости понимали, что герой вечера — это фикция, которую они сами создали. Они были даже признательны ему за то, что своим существованием он всецело обязан их покровительству, и в причудливом взлете его фортуны видели некое подтверждение собственного могущества — ведь только они исторгли эту славу из небытия. Людовик XIV неизменно благоволил к людям, которые были обязаны ему всем, и эта королевская черта всегда присуща избранникам судьбы.

За десертом один из поэтов прочитал прелестные стихи. Министр произнес небольшую речь «в тоне теплой дружеской иронии», как сказали бы братья Гонкуры. Он говорил о скрытом от глаз непосвященных, но глубоком влиянии Шалона на современную французскую литературу, о его таланте собеседника, о Ривароле и Маллармэ. Все обедавшие поднялись из-за стола и стоя приветствовали героя вечера. Затем Шалон произнес ответную речь, исполненную изящества и скромности. Его выслушали с большим участием и непритворным волнением. Одним словом, бывают же удачные вечера, а этот вечер оказался на редкость приятным.

Я отвез Шалона домой в своем автомобиле.

— Все было очень мило, — сказал я ему.

Лицо его осветилось счастливой улыбкой.

— Да, не правда ли? — отозвался он. — Но самое большое удовольствие доставила мне полная искренность всех гостей.

И он был прав.

Таким образом, карьера Шалона предстала нашим радостным взорам во всем великолепии, ровная и прямая, как королевская дорога. Ни единого пятнышка на ней, ни одного провала — преимущество ничтожества в том и состоит, что оно неуязвимо. В мечтах мы уже видели ленточку Почетного легиона в петлице нашего друга, а потом и галстук, свидетельствующий о принадлежности к высшим чинам этого ордена. Уже в некоторых знакомых домах поговаривали о том, не пора ли избрать Шалона в Академию. Княгиня Т. как-то даже коснулась этого вопроса в беседе с академиком, от которого зависели выборы «бессмертных». Он ответил: «Да, мы уже и сами подумывали, но сейчас это еще несколько преждевременно». Лицо Шалона постепенно обретало ту прекрасную просветленность, которую дает высшая мудрость или же полнейшая праздность, что, впрочем, быть может, одно и то же.

Как раз в это время к нему вдруг начала проявлять интерес миссис Глэдис Пэкс. Глэдис Ньютон Пэкс была богатой и хорошенькой американкой, которая, как почти все богатые и хорошенькие американки, проводила (да и сейчас проводит) большую часть года во Франции. У нее прекрасная квартира на улице Франциска I и дом на юге Франции. Ее муж, Уильям Ньютон Пэкс, был председателем правления «Юниверсл раббер компани» и нескольких железнодорожных акционерных обществ. Сам он жил в Европе только во время отпуска.

Все мы были давно знакомы с Глэдис Пэкс, которая страстно увлекалась современной литературой, живописью и музыкой. В пору дебюта Бельтара она уделила ему много внимания. Она покупала его картины, заказала ему свой портрет и помогла получить заказ на тот самый портрет миссис Джэрвис, который положил начало его славе художника. Два года подряд она говорила со своими друзьями лишь об одном Бельтара, давала обеды в честь Бельтара, устраивала выставки Бельтара и, наконец, пригласила его провести зиму в ее доме в Напуле, чтобы он мог там спокойно поработать.

Вскоре к Бельтара пришел успех, а успех начисто убивал интерес миссис Пэкс к своему протеже. Глэдис отличалась замечательным умом, но в своей любви к искусству напоминала некоторых биржевых спекулянтов — тех самых, что пренебрегают ценными бумагами и упорно интересуются лишь акциями, еще не известными широкой публике, но перспективными, как показывают добытые ими секретные и точные сведения. Ей нравились писатели, которых никто не издает, безвестные драматурги, чьи пьесы в лучшем случае раза три показал какой-нибудь авангардистский театр, музыканты типа Эрика Сати (до того, как у него появились последователи) или же эрудиты, посвятившие себя какой-нибудь редкой области знания вроде индийских религиозных книг или китайской живописи.

Впрочем, среди людей, которым она покровительствовала, не было еще ни единой бездарности, не было даже посредственности. Глэдис предприимчива и наделена вкусом. Но страх впасть в банальность, вульгарность способен отвратить ее от самого лучшего, что есть на свете. Я не могу представить себе Глэдис Пэкс зачитывающейся Толстым или Бальзаком. Она одевается отлично, у лучшей портнихи, но тотчас бросает платье, даже самое изящное и любимое, как только узнает, что у него появился двойник. Точно так же она обращается со своими писателями и художниками: как только ее подруги начинают их признавать, она «уступает» их прислуге.

Кажется, я сам виноват в том, что она взяла на прицел Шалона. Однажды на обеде у Элен де Тианж меня посадили рядом с Глэдис. Случилось так, сам не знаю почему, что мы заговорили о Шалоне, и, помнится, я сказал:

— Нет, он никогда ничего не издавал, но у него большие замыслы и некоторые работы уже начаты…

— Вы видели их?

— Да, но я ничего не могу о них рассказать. Это чрезвычайно беглые наброски.

Я говорил без всякого умысла, но этого было достаточно, чтобы возбудить любопытство женщины типа Глэдис Пэкс. Сразу же после обеда она захватила Шалона в плен и, к великой досаде Элен, любившей, чтобы на ее приемах гости свободно переходили от одной группы беседующих к другой, весь вечер не отпускала его от себя. Я наблюдал за ними издали. «Мне следовало бы предвидеть это… — говорил я себе. — Ну конечно же, Шалон для Глэдис Пэкс — прямо находка. Она ищет что-то свежее, никому не известное. Но никто не может похвастаться более узким читательским кругом, чем Шалон, у которого вообще нет читателей. И где найти что-либо более недоступное публике, чем его произведения, которые даже не написаны? Физик, добивающийся все большего разрежения воздуха в баллоне, стремится к абсолютному вакууму. Так и Глэдис Пэкс — в поисках таланта, почти ни в чем себя не проявившего, неизбежно должна была столкнуться с пустотой. В лице Шалона она обрела ее. Это подлинный венец карьеры для обоих. Видно, я одним махом осчастливил двоих».

В самом деле, следующий день ознаменовал начало эры Шалона в жизни Глэдис Пэкс. Было условлено, что он обедает у нее три раза в неделю, что она придет к нему взглянуть на рукописи, а зимой увезет его в Напуль, «чтобы он мог спокойно поработать». Несколько дней меня мучил страх при мысли о первом знакомстве Глэдис Пэкс с рукописями Шалона. Я опасался, что даже она сочтет его заметки слишком незначительными. Но, как оказалось, я проявил излишнюю трусость и ошибся в своих предположениях. Я встретил Глэдис на другой день после ее визита к Шалону — она была в восторге.

— There is more in this…[29] — сказала она мне. — В заметках и замыслах вашего друга — больше оригинальных мыслей, чем в пространных сочинениях Генри Джеймса…

Все шло отлично.

Эта духовная идиллия продолжалась около двух месяцев. За это время Глэдис Пэкс успела оповестить весь Париж о том, что она решила заняться изданием произведений непризнанного гения, иначе говоря — нашего Шалона. Она уже нашла издателя и теперь была занята поисками переводчика, который перевел бы книгу Шалона на английский язык. Она представила Шалона всем знаменитым иностранцам, проезжавшим через Париж, — Джорджу Муру и Пиранделло, Гофмансталю и Синклеру Льюису. Затем, исчерпав все возможные способы действия, она потребовала, чтобы Шалон дал ей какой-нибудь текст.

Она удовлетворилась бы самой малостью, коротким эссе, небольшими заметками, даже несколькими страницами рукописи, однако Шалон, который, по своему обыкновению, и не думал приниматься за работу, ничем не мог ее порадовать. Он объявил ей это с безмятежностью, которая в ту пору ничем еще не была омрачена. Но Глэдис Пэкс не могла оставить гения «нераскрытым». Раз десять в жизни она уже брала под свое крылышко этих безвестных бедняг, робких людишек, которые непонятно почему наделены таинственным даром писать книги, создавать картины или сочинять музыку, и за какие-нибудь несколько месяцев превращала каждого в знаменитость, знакомства с которой все искали и перед которой благоговели. Эти метаморфозы доставляли ей живейшее наслаждение. Она твердо и с полным основанием верила в свое умение отыскивать таких людей и создавать им известность. Уж коль скоро она взяла на себя роль наставницы Шалона, он обязан был приняться за работу, хотел он того или нет.

Не знаю, как она добилась этого — скорее всего лестью, а может быть, заманчивыми обещаниями (в кокетстве я ее не подозреваю — я всегда знал, что Глэдис совершенно холодна и преисполнена добродетели), но однажды утром ко мне в сильном смущении явился Шалон.

— Я пришел спросить у тебя совета, — сказал он мне. — Глэдис Пэкс предлагает предоставить мне на зиму свой дом в Напуле, чтобы я мог там спокойно поработать. Сказать по правде, мне не очень-то хочется расставаться с Парижем… К тому же я не ощущаю сейчас прилива творческих сил… Но я знаю, что мое согласие доставит ей большую радость. Она сильно увлечена моим романом… Да и сама мысль о том, что, быть может, за несколько месяцев уединения я завершу свой труд, довольно заманчива…

«Завершить свой труд» — выражение это показалось мне забавным эвфемизмом, ведь, насколько мне было известно, Шалон даже не начинал работать над романом. Но, поскольку он говорил с невозмутимой серьезностью, я не стал придираться к слову.

— Что ж, — отвечал я ему, — я в восторге от этой идеи. Миссис Пэкс тысячу раз права. Ты, бесспорно, обладаешь большим талантом, каждый день ты в самых обычных беседах с людьми расточаешь целые главы блестящей книги. Если женская забота и восхищение, а также спокойная обстановка помогут тебе наконец высказать мысли, которые, как мы хорошо знаем, просятся на бумагу, — все мы будем очень рады… Соглашайся, старина, ты доставишь мне этим большое удовольствие… Ты всем нам доставишь большое удовольствие…

Он поблагодарил меня и спустя несколько дней зашел проститься. За всю зиму мы получили от него лишь несколько открыток. В феврале я отправился в Напуль проведать его.

Дом Пэксов чрезвычайно красив, они реставрировали небольшой замок, возвышающийся над заливом и выстроенный в ярко выраженном провансальском стиле. Контраст между суровостью окрестного пейзажа и чуть ли не сказочным уютом, царящим в доме, производит впечатление волшебства. Сады спускаются вниз террасами; чтобы создать эти террасы на скалистом склоне, понадобилось доставить сюда горы бетона. За огромные деньги Пэксы вывезли из Италии кипарисы, живописной стеной обрамлявшие назойливо декоративный пейзаж. Когда я вошел в дом, дворецкий объявил мне, что господин Шалон занят. Ждать пришлось довольно долго.

— Ах, дорогой мой, — сказал Шалон, когда наконец соблаговолил выйти ко мне, — право, я не знал, что такое труд. Пишу, и ощущение радости, щедрости чувств не покидает меня. Мысли одолевают, оглушают. Перо не успевает запечатлевать образы, воспоминания, размышления, которые рвутся наружу. Скажи, знакомо это тебе?

Я смиренно признался, что лишь редко испытывал подобный пароксизм изобилия. Однако, сказал я, вполне естественно, что в этом он счастливее меня и что долгое молчание, видно, позволило ему накопить такой материал, который и не снился никому из нас.

Я провел весь вечер вдвоем с ним (миссис Пэкс еще не перебралась сюда из Парижа) и нашел в нем любопытные перемены. До сих пор один из основных секретов его обаяния таился в на редкость занимательной беседе. Мне самому, располагавшему лишь скудным досугом для чтения, было очень приятно иметь в лице Шалона человека, который читал решительно все. Ему я был обязан открытием наиболее интересных молодых писателей. Поскольку он выезжал каждый вечер то в театр, то на какой-нибудь светский прием, никто в Париже не знал больше его всевозможных историй, интимных драм, забавных анекдотов. А главное — Шалон был одним из тех редких друзей, с которым всегда можно поговорить о себе, о своей работе, чувствуя при этом, что твой рассказ действительно интересует его и что твой собеседник в это время не думает о чем-то своем. А это чрезвычайно приятно.

Однако человек, которого я увидел в Напуле, был совсем не похож на того, прежнего Шалона. Вот уже два месяца, как он не раскрывал ни одной книги, ни с кем не виделся. Он говорил только о своем романе. Я начал рассказывать ему о наших общих друзьях. Несколько минут он слушал меня, затем, вынув из кармана маленькую записную книжку, принялся записывать.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— О, пустяки, просто мне пришла в голову одна мыслишка, которая пригодится для моего романа, и я боюсь упустить ее…

Минуту спустя, когда я повторил ему остроумное словцо одного из заказчиков Бельтара, записная книжка снова оказалась тут как тут…

— Опять! Это уже похоже на манию!

— Дорогой мой, пойми: я вывел в своей книге персонаж, который кое-чем напоминает нашего Бельтара. То, что ты сейчас рассказал, может мне пригодиться.

Он весь был во власти того чудовищного всепоглощающего усердия, которое свойственно начинающим, исполнен рвения неофита. Я привез с собой несколько глав моей новой книги и собирался прочитать их Шалону, стремясь, как всегда, узнать его мнение. Но добиться, чтобы он выслушал меня, оказалось невозможным. Я пришел к заключению, что он стал невыносимо скучен. Но окончательно он вывел меня из терпения, когда начал с пренебрежением отзываться о писателях, перед которыми мы всегда преклонялись.

— Вот как, ты восхищаешься естественностью Стендаля? — спросил он. — И это тебя потрясает? Но, в сущности, ни «Пармская обитель», ни «Красное и черное» не поднимаются над уровнем газетных «романов с продолжением». Мне думается, можно писать несравненно лучше…

Я был почти рад, когда пришло наконец время прощаться.

Вернувшись в Париж, я сразу по достоинству оценил, каким замечательным «импресарио» была Глэдис Пэкс. В столице уже много толковали о книге Шалона, и именно так, как надо. Здесь не было и следов той грубой и шумной рекламы, которая отталкивает утонченную публику. Глэдис, по-видимому, владела секретом создания романтической известности и умела окружить имя своего избранника неярким, таинственным ореолом. Поль Моран как-то сказал о ней, что она открыла «герметизм».

Со всех сторон меня засыпали вопросами: «Вы вернулись с юга? Видели Шалона? Говорят, книга его замечательна?»

Глэдис Пэкс провела весь март в Напуле и вскоре сообщила нам, что роман почти завершен, но Шалон ничего ей не показывал. Он заявил, что его детище представляет собой единое целое и знакомить кого бы то ни было с отрывками означало бы безжалостно разрывать ткань произведения.

Наконец в начале апреля она известила нас, что Шалон возвращается в Париж и что по его просьбе она в одну из ближайших суббот пригласит нас к себе — послушать чтение романа.

О, это чтение! Мы, наверное, никогда не сможем его забыть. Гостиную на улице Франциска I убрали точно для театрального спектакля. Свет был почти всюду потушен, горела лишь огромная венецианская лампа, чье молочно-белое сияние мягко освещало фигуру читавшего, рукопись и красивую ветку шиповника, стоявшую позади Шалона в вазе китайского фарфора. Телефон был выключен.

Слуги получили приказ ни под каким предлогом не тревожить нас. Шалон нервничал, держался с наигранной веселостью и излишним фатовством, а торжествующая миссис Пэкс вся сияла от радости. Она усадила его в кресло, поставила перед ним стакан воды, поправила абажур. Он надел толстые роговые очки, откашлялся и наконец начал читать.

После первых же десяти фраз мы с Фабером переглянулись. Есть такие виды искусства, где легко ошибиться в оценке, где новизна видения, оригинальность манеры ошеломляют зрителя настолько, что суждение его часто бывает несправедливым, но писатель — тот виден с первых же слов. И тут нам сразу открылось самое худшее: Шалон не умел писать, совсем-совсем не умел. Когда начинающий молод, наивность и непосредственность его книги могут показаться привлекательными. Шалон же писал плоско и глупо. От этого тонкого, столь искушенного человека мы скорее ожидали чрезмерной усложненности. Но столкнулись мы с совершенно иным — с романом, который могла бы написать мидинетка, — так назойливо выпирала в нем дидактика, унылая и примитивная. Когда Шалон подошел к третьей главе, нам — вслед за ничтожностью формы — открылась также ничтожность сюжета. Мы смотрели друг на друга с отчаянием. Бельтара еле заметно пожал плечами. Его взгляд говорил мне: «Ну кто бы подумал?» А Фабер качал головой и словно бормотал: «Возможно ли это?» Я же следил за Глэдис Пэкс. Понимала ли она, подобно нам, чего стоила книга Шалона? Сначала она слушала его с радостным удовлетворением, но вскоре стала беспокойно ерзать на стуле и время от времени вопросительно поглядывала на меня. «Какой провал! — подумал я. — Что же сказать ей?»

Читка длилась более двух часов, и за это время никто из присутствовавших не разомкнул рта. До чего же патетичны плохие книги, как беспощадно обнажено в них сердце писателя. Самые лучшие намерения проявляются с поистине детской беспомощностью, в них неудержимо раскрывается наивная душа автора. Слушая Шалона, я с изумлением обнаружил, что в душе его гнездился целый мир разочарований и грусти, мир подавленных чувств. Я подумал, забавно было бы написать книгу о человеке, сочинившем плохой роман, и дать полный текст этого романа, что позволило бы взглянуть на героя с неожиданной и совсем новой стороны. Шалон читал, и его чувствительность, выраженная в такой уродливо-нелепой форме, напоминала трогательную и смешную любовь чудовища.

Когда он кончил, некоторое время все хранили молчание. Мы надеялись, что нас выручит Глэдис Пэкс. В конце концов, ведь она была хозяйкой дома и устроительницей этого вечера. Но лицо ее дышало мрачной враждебностью. Бельтара, как истый сын юга, наделенный замечательным хладнокровием, понял, что надо спасать положение, и тут же экспромтом произнес подходящую к случаю тираду. Объяснив наше молчание волнением, он выразил благодарность миссис Пэкс, без которой, сказал он, никогда не была бы написана эта прекрасная книга. Обернувшись ко мне, он заключил: «Сиврак, я полагаю, сочтет за честь отнести ее своему издателю».

— О, — сказал я, — моему или другому, все равно… Кажется, миссис Пэкс…

— Нет, зачем же другому? — живо возразил Шалон. — Твой издатель мне нравится, он знает свое дело. Если ты согласен взять на себя этот труд, я буду тебе очень признателен.

— Ну, разумеется, дорогой мой, нет ничего легче.

Молчание миссис Пэкс становилось неприличным. Она позвонила слугам, велела принести оранжад и печенье. Шалон начал прощупывать гостей, — для полноты счастья ему нужны были конкретные высказывания.

— Что вы думаете об образе Алисы?

— Очень хорош! — сказал Бельтара.

— Не правда ли, мне удалась сцена примирения?

— Это лучший эпизод книги, — сказал Бельтара.

— О нет! — возразил Шалон. — Совсем нет. Самый лучший — это момент встречи Джорджаны с Сильвио.

— Ты прав, — согласился Бельтара, — эта сцена еще сильнее.

Миссис Пэкс отвела меня в сторону.

— Прошу вас, — сказала она, — будьте со мной откровенны. Ведь это жалкий, смешной лепет, не правда ли? Совсем-совсем безнадежный?

Я утвердительно кивнул головой.

— Как же это могло случиться? — продолжала она. — Если бы только я могла подумать… Но он казался таким умницей…

— Он и есть умница, дорогая миссис Пэкс. Талант писателя и светское остроумие — разные вещи. Но ошибиться тут немудрено.

— No, no, it’s unforgivable!..[30] А главное, нельзя допустить, чтобы книга вышла в свет. После всего, что я о ней говорила… Надо сказать ему, что это чушь, не правда ли, что это просто срам?

— Погодите, умоляю вас. Вы не представляете себе, какую рану вы ему нанесете. Завтра, встретясь с ним с глазу на глаз, я постараюсь объяснить ему все. Но сегодня пощадите его. Уверяю вас, иначе нельзя.

Назавтра, как только я попытался подвергнуть критике какую-то деталь его книги, Шалон встретил мое деликатное и робкое замечание с таким негодующим высокомерием, я почувствовал в нем такую болезненную настороженность, что мужество тут же покинуло меня. Долгий опыт убедил меня в полной бесплодности подобных попыток. К чему лишний раз представлять известную сцену из «Мизантропа» (акт I, явление 2-е)? Я знал, что в ответ услышу неизменное в таких случаях: «А я утверждаю, что стихи мои очень хороши», и у меня недостанет жестокости дать на это правдивый ответ. Разумнее было сразу же отступить. Уходя, я взял рукопись и тут же отнес своему издателю, которому я ее вручил, сказав лишь, что это книга Шалона.

— В самом деле? — переспросил он. — Это книга Шалона? Я просто в восторге, что получу ее. Я уже столько слышал о ней. Очень признателен вам, дорогой друг, что вы вспомнили обо мне. Как вы думаете, может быть, сразу предложить ему контракт на десять лет вперед?

Я посоветовал немного с этим повременить. У меня еще теплилась слабая надежда, что он прочитает книгу и откажется ее издавать. Но вы ведь все знаете, как делаются такие дела. Наши имена — мое и Шалона — служили издателю поручительством, и он отправил рукопись в набор, даже не просмотрев ее. Эта весть утешила Шалона, огорченного поведением своей покровительницы.

Миссис Пэкс три дня дожидалась результата моих усилий. Когда же она узнала, чем кончилось дело, то, как честная и неподкупная протестантка, сурово отчитала меня за малодушие, Шалону же написала сухое письмо, которое он на следующий день с удивлением и негодованием показал нам. Он долго искал причину, которая могла бы послужить объяснением столь вопиющей несправедливости со стороны Глэдис. В конце концов он остановился на одной версии, совершенно абсурдной, но избавлявшей его от унижения. Он вообразил, будто Глэдис Пэкс узнала себя в чуть-чуть смешной англичанке, выведенной в его книге. После этого он вновь обрел прежнюю безмятежную ясность и больше о Глэдис не вспоминал.

Спустя три месяца книга вышла в свет.

Первые отклики прессы были довольно доброжелательны. К Шалону все были слишком расположены, и никто не хотел огорчать его без надобности. Критики из числа его друзей сдержанно хвалили книгу, остальные отмалчивались.

Зато с потрясающей быстротой распространялась молва. Несколько дней подряд каждый, кого я встречал, бросался ко мне со словами: «Ну что вы скажете о Шалоне? Виданное ли дело? Это же вовсе непростительно!» Через месяц весь Париж, не читая книги, уже знал, что ее и не стоит читать. В витринах книжных магазинов поблекли красивые обложки романа: сначала они из желтых сделались бледно-лимонного цвета, затем стали чернеть. К концу года весь тираж вернулся к издателю. Он безвозвратно потерял затраченные средства, а Шалон между тем уверял, будто его ограбили.

Провал книги немало озлобил его. Отныне он начал делить человечество на две категории людей: «те, кто хорошо отнесся к моей книге», и «те, кто плохо отнесся к ней». Это чрезвычайно осложняло наши связи с обществом. Когда мы устраивали обед, Шалон говорил:

— Нет, этого не зовите! Терпеть его не могу!

— Почему? — удивлялся Фабер. — Он умен и совсем неплохой малый.

— Он неплохой малый? — возмущался Шалон. — Да он ни слова не написал мне о моей книге!

Этот человек, прежде такой скромный и обаятельный, теперь страдал невыносимым тщеславием. Он неизменно носил в кармане хвалебную рецензию, опубликования которой я добился с огромным трудом, и читал ее всем и каждому.

Когда какой-нибудь критик перечислял наиболее талантливых романистов нашего поколения, Шалон негодовал, не обнаружив в этом списке своего имени. «Виду — подлец!» — говорил он. Или: «От Жалу я этого не ждал!..» В конце концов, подобно тем безумцам, которые сначала уверяют, будто их преследуют соседи, а затем начинают считать своими врагами собственную жену и детей, он вдруг решил, что и «Пятерка» недостаточно хорошо отнеслась к его книге, и постепенно отдалился от нас.

Быть может, в какой-нибудь другой, менее искушенной среде он все еще находил то беспричинное и слепое уважение, которое мы так долго выказывали ему. Три раза подряд он не являлся на наши встречи. Бельтара написал ему, но ответа не получил. Тогда было решено, что я отправлюсь к нему как посланец всей «Четверки».

— Ведь в конце-то концов, — говорили мы, — бедняга не виноват, что лишен таланта!

Я застал его дома, он принял меня, но в обращении его сквозила холодность.

— Нет, нет, — отвечал он мне. — Все дело в том, что люди подлы, и вы ничем не лучше других. Пока я был у вас на ролях советчика, восторженного поклонника ваших талантов, вы оставались моими друзьями. Но как только я вздумал сам заняться творчеством, как только ты, да, именно ты, почувствовал во мне возможного соперника, ты сделал все, чтобы замолчать мою книгу.

— Я? — воскликнул я. — Да если бы ты знал, сколько я предпринял усилий в твоих интересах…

— Знаю… Видел, как это делается: начинают за здравие, а выходит за упокой!..

— Боже мой, Шалон, ты чудовищно несправедлив! Да вспомни тот день, когда ты пришел ко мне сказать, что уезжаешь в Напуль, где сможешь наконец спокойно поработать. Ты колебался, говорил, что не чувствуешь подъема творческих сил, — если бы я не поддержал тебя тогда, ты бы остался. Но я ободрил тебя, похвалил твое решение!..

— Вот именно, — сказал Шалон. — Этого-то я никогда вам не прощу — ни Глэдис Пэкс, ни тебе.

Он поднялся, подошел к двери и распахнул ее, давая понять, что разговор окончен. Уходя, я успел расслышать следующие знаменательные слова:

— Вы загубили мою карьеру.

— Но всего любопытнее, — заметил Бельтара, — что Шалон был совершенно прав.

Спустя десять лет

© Перевод. Кира Северова, 2011

— А вы знаете, Бертран, кто мне позвонил сегодня утром?

— Ну откуда ж мне это знать?

— Вам могла бы подсказать интуиция… Это одна женщина, которую вы очень любили.

— Разве в мире есть женщина, кроме вас, которую я очень любил?

— Как вы неблагодарны, Бертран!.. А Беатриса?

— Какая Беатриса?

— Какая Беатриса?.. Вы восхитительно играете комедию… Разве вы уже не помните Беатрису де Солж?

— А!.. Эта Беатриса!.. Я думал, она в Китае, в Японии, бог знает где… Разве она не путешествует по миру?

— Путешествует… И вчера вечером приплыла в Гавр.

— И какого черта она позвонила вам ни свет ни заря?

— Чтобы поддержать связь… После долгого отсутствия она хочет повидаться со своими друзьями; это естественно.

— Я не знал, что мы были ее друзьями.

— Бертран!.. Когда я думаю, что чуть не покинула вас из-за этой женщины… Да-да!.. Я говорила себе: «Если он не дорожит мною, если ему нужна другая, зачем тебе цепляться? Детей у нас нет… Наверное, я должна исчезнуть…» Я даже встретилась со своим другом Лансером, чтобы спросить у него, как можно развестись тихо, без огласки… Лансер выслушал исповедь о моих бедах и посоветовал мне набраться терпения… Да и мне самой жертва показалась чрезмерной… И я осталась.

— К счастью.

— Да, к счастью… Но кто мог предвидеть, дорогой, что ваше выздоровление наступит так скоро?.. Однако разве вы забыли, что десять лет назад вы часу не могли прожить вдали от Беатрисы, что вы каждый день с нетерпением ждали ее звонка по телефону, что по одному ее слову вы отменяли самые важные встречи, нарушали самые клятвенные обещания?.. Ах, эти утренние звонки… Я и сейчас еще слышу их… Каждый раз от них у меня колотилось сердце… А Амели, если вы в это время находились в моей спальне, заговорщицким и неестественным голосом говорила вам: «Спрашивают мсье…» А вы в свою очередь принимали смущенный, простодушно наивный вид… Это было ужасно.

— Главное, это должно было выглядеть очень смешно…

— Наверное… Но я была слишком несчастна, чтобы увидеть в этом комическую сторону ситуации… Вспомните сами, Бертран… Ничто в мире вас уже больше не интересовало, Беатриса, только Беатриса… Если ее имя проскальзывало в каком-нибудь разговоре, ваше лицо мигом преображалось… И видеть это было одновременно и трогательно, и горестно… Вы любили тех, кто был знаком с нею, вы любили вещи, которые любила она… Я заметила, что вы, самый рассудительный и менее всего суеверный из людей, вдруг заинтересовались факирами, прорицателями, магами… Вы таскались с ней по каким-то сомнительным местам… Вы, который всегда запрещал мне иметь в доме животных, часами ходили, выбирая для подарка ей какую-нибудь персидскую кошку, которую ей вздумалось заиметь… Она могла кликнуть вас, как собачку…

— Вы преувеличиваете…

— Я не преувеличиваю… Из-за ее капризов вы по три раза в день меняли свои планы… Наш отпуск зависел от ее желаний… Вы притащили меня на самый север, меня, которая больше смерти боится холода, потому что Беатриса уехала в Норвегию на пароходе Джеймсов, и вы надеялись при заходе его в порт встретиться с ней… Сколько слез пролила я во время этой поездки… Я была закоченевшая, больная, отчаявшаяся… А вы этого даже не заметили… О чем вы думаете?

— Пытаюсь вспомнить, что я в то время чувствовал… Не буду отрицать, я тогда был без ума от этой женщины… И, право, теперь спрашиваю себя, отчего?

— Не кривите душей, Бертран; она была очаровательна… Да и сейчас еще такая же…

— Тысячи женщин в Париже более красивы…

— Возможно… Но она была как никто почти по-детски прелестна… И очень умна.

— Вы думаете?

— Это вы мне внушили, Бертран.

— Я был справедлив в своем суждении?.. Когда я вижу ее сейчас, то не знаю, что ей сказать… Мне кажется, у нее есть десяток банальных фраз для меня и несколько историй для Сальвиати… Это раздражает.

— А вы помните, Бертран, тот день, когда Годен оперировал ее? На вас лица не было от страха… Мне даже жалко вас было… В то утро я постаралась быть выше обид: я сама три раза звонила на улицу Пиккини, справлялась о новостях… Она чувствовала себя нормально, и я принесла вам эту весть со словами: «Не тревожьтесь, дорогой!.. Это не очень серьезно».

— А я уже и забыл…

— Какая жалость!.. Это был мой самый благородный поступок в жизни, а он даже не запечатлелся в вашей памяти… Скажите мне, дорогой… а что вы хотели застрелиться, когда она сбежала с Сальвиати, вы тоже забыли?

— Если я этого не сделал, выходит, не так уж и хотел.

— Но вы подумывали об этом… Вы даже начали писать письмо, чтобы объяснить мне свое решение… Как-то, разбирая бумаги, вы дали его мне… Хотите взглянуть на него?

— Конечно, нет.

— Нет, нет… Вы его увидите… Послушайте хотя бы это: «Дорогая моя малышка, я знаю, что причиню вам ужасную боль. Прошу вас, простите меня. У меня нет больше мужества жить. Но перед тем, как задернуть занавес, я хочу объяснить вам то, чего вы, наверное, не поняли. Мне кажется, что я смягчу ваше горе, показав, что наше супружество всегда было далеким от того, что вы представляли себе…»

— Изабель, мне тяжело слушать это.

— А вы думаете, мне приятно было это читать?.. «Разгадка моего поведения, которое так часто должно было бы казаться вам странным, таилась в том, что, когда мы с вами встретились, я уже любил Беатрису де Солж. Почему я тогда домогался вас, очаровывал, почему женился? Потому что сама Беатриса только что вышла замуж, потому что я надеялся ее забыть, потому что в вас я находил нежность, которой она никогда не давала мне, наконец, потому, что мужчина — создание сложное, и я совершенно искренне верил…»

— Хватит, Изабель… Сожгите это письмо.

— Никогда ничего не жгу… Впрочем, это очень полезное письмо… полезное для нас обоих… чтобы пощадить вас, я пропущу две страницы, но вот это послушайте: «Вашей колоссальной ошибкой, Изабель (ведь в этой прискорбной истории есть доля и вашей вины), вашей самой большой ошибкой был ваш неразумный визит к Беатрисе, чтобы умолить ее разочаровать меня и вернуть вам мужа. В тот день, бедняжка моя Изабель, вы слишком преуспели. Вы вызвали у женщины, в глубине души очень доброй, угрызения совести. Вы отдалили ее от меня, но тем самым отдалили меня и от себя… После вашего визита, Изабель (визита, о котором я долгое время не знал, но догадывался по многим приметам), я почувствовал, что Беатриса избегает меня, что она переметнулась к Сальвиати. Вот из-за этого я собираюсь уйти из жизни».

— О, какой театральный и неприятный тон!..

— Это всего лишь черновой набросок, Бертран… Но я хочу, чтобы вы послушали еще последние строки: «Не сожалейте ни о чем. В любом случае моя жизнь завершена, я никогда не хотел доживать до старости. Примите это событие, как я сам, искренне. Вы еще будете любимы, Изабель, вы заслуживаете быть любимой. Простите меня за то, что я не сумел сделать вас счастливой. Я никогда не был создан для семейной жизни, но я по-настоящему был привязан к вам; возможно, если бы судьба позволила мне жить, это чувство становилось бы все сильнее. И еще одно: когда Беатриса вернется, одна или с Сальвиати, улыбнитесь ей любезно. А если…»

— Дайте мне взглянуть на этот листок… Неужели я вправду написал весь этот бред?

— Да, Бертран… Посмотрите сами…

— Как странно… Клянусь вам, я даже мысленно не могу вспомнить того мужчину, который думал о подобном: «Я никогда не хотел доживать до старости…» И вот я, дорогая Изабель, уже на пороге этой самой старости.

— Разочарованы жизнью?

— Нет, счастлив стареть рядом с вами.

— А это, Бертран, свидетельствует о том, что не следует ни умирать от любви, ни терять надежду на победу.

— Вы верите, что в области чувств примеры служат доказательствами, Изабель? Все идет своим чередом. Ваш визит к Беатрисе оказался успешным; а мог бы привести к краху, мог бы убить меня.

— Надо идти на риск… и вот вы живы… Но вы не сказали мне, что я должна ответить этой прелестной даме…

— Что она хочет?

— Повидаться с нами… Вместе поужинать или пообедать… Наконец, того, чего захотите вы.

— Она станет рассказывать нам о своем путешествии по свету… Бали… Анкара… Гонолулу… Это будет смертельная тоска… Найдите какой-нибудь повод и извинитесь…

— Это невозможно, Бертран, она сочтет меня злопамятной… А впрочем, меня это скорее забавляет.

— Какое удовольствие находите вы во встрече с женщиной, которая, как вы мне говорите, заставила вас жестоко страдать?

— Удовольствие, какое испытывают после утомительного плавания по морю, ступив на твердую землю… Встреча с Беатрисой, напомнив о прошлых невзгодах, позволит мне больше ценить мою нынешнюю защищенность… И потом, я нахожу ее, вашу подружку, очень милой.

— Вы же ее ненавидели.

— Я ненавидела ее, когда она вилась вокруг вас, когда она баламутила вас, когда она заменяла вам меня… Теперь же я признаю, что она женщина прелестная и что у вас всегда был прекрасный вкус… Это меня радует.

— Простите, Изабель, но я сейчас очень устал и больше всего боюсь бесполезных разговоров; не втягивайте меня в них.

— Я огражу вас от всех прочих разговоров, лишь бы только вы согласились со мной в…

— Не собираетесь ли вы сказать мне, Изабель, что вам приятно, что мне придется увидеться с мадам де Солж?..

— Да, именно так, Бертран.

Прилив

© Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

— Сбрасывать маски? — переспросил Бертран Шмит. — Вы всерьез думаете, что людям надо почаще сбрасывать маски? А я так, напротив, полагаю, что все человеческие отношения, если не считать редчайших случаев бескорыстной дружбы, на одних только масках и держатся. Если обстоятельства иной раз вынуждают нас открыть вдруг всю правду тем, от кого мы привыкли ее скрывать, нам вскоре приходится раскаяться в своей необдуманной откровенности.

Кристиан Менетрие поддержал Бертрана.

— Я помню, как в Англии произошла катастрофа, — сказал он. — В шахте взорвался рудничный газ, и там оказались заживо погребены человек двенадцать шахтеров… Через неделю, не надеясь больше на спасение и понимая, что обречены, они ударились вдруг в своеобразное публичное покаяние. Представляете: «Ладно, раз все равно умирать, я могу признаться…» Против всякого ожидания, их спасли… С той поры они никогда не встречались друг с другом… Каждый инстинктивно избегал свидетелей, которые знали о нем слишком много. Маски вновь были водворены на место, и общество спасено.

— Да, — подтвердил Бертран. — Но бывает и по-другому. Помню, как во время одной из поездок в Африку мне пришлось стать невольным свидетелем потрясающего признания.

Бертран откашлялся и обвел всех нас неуверенным взглядом. Странный человек Бертран — ему много приходилось выступать публично, но это не излечило его от застенчивости. Он всегда боится наскучить слушателям. Но так как в этот вечер никто не обнаружил намерения его перебить, Бертран приступил к рассказу.

— Вряд ли кто из вас помнит, что в 1938 году по просьбе «Альянс франсез» я объездил Французскую Западную и Экваториальную Африку и другие заморские территории, выступая там с лекциями… Где я только не побывал — в английских, французских, бельгийских колониях (в ту пору еще было в ходу слово «колонии») — и ничуть об этом не жалею. Европейцы в эти страны наезжали редко, и местные власти принимали их по-королевски, или, вернее сказать, по-дружески, что, кстати, гораздо приятнее… Не стану называть вам столицу маленького государства, где произошли события, о которых пойдет речь в моем рассказе, потому что действующие лица этой истории еще живы. Мои главные герои: губернатор, человек лет пятидесяти, седовласый, гладко выбритый, и его жена, женщина значительно моложе его, черноглазая блондинка, живая и остроумная. Для удобства повествования назовем их Буссарами. Они радушно приютили меня в своем «дворце» — большой вилле казарменного типа, расположенной среди красноватых скал и весьма оригинально обставленной; там я два дня наслаждался отдыхом. Посредине гостиной лежала тигровая шкура, на которой стоял столик черного дерева, а на нем я обнаружил «Нувель ревю франсез», «Меркюр де Франс» и новые романы. Я выразил восхищение заведенными в доме порядками молодому адъютанту губернатора лейтенанту Дюга.

— Я тут ни при чем, — заявил он. — Это мадам Буссар… Цветы и книги по ее части.

— А что, мадам Буссар — «литературная дама»?

— Еще бы… Разве вы сами не заметили?.. Жизель, как мы ее непочтительно зовем между собой, окончила Эколь Нормаль в Севре. До замужества она преподавала литературу в Лионе… Там губернатор вновь увидел ее во время отпуска… Я говорю — увидел вновь, потому что он был с ней знаком раньше. Жизель — дочь одного из близких друзей моего патрона. Он влюбился в нее, и она согласилась поехать за ним сюда. Как видно, она тоже давно его любила.

— Несмотря на разницу в возрасте?

— В ту пору губернатор был неотразим. Те, кто встречал его до женитьбы, говорят, что он пользовался громадным успехом у женщин… Теперь-то он постарел.

— Такие браки плохо отзываются на здоровье.

— Ну, тут дело не только в браке. Патрон прожил трудную жизнь… Тридцать лет службы в Африке. В этом климате, в вечных тревогах, работая как вол… Патрон — человек, каких мало… Сюда он приехал десять лет назад. В этих непроходимых дебрях жили дикие племена. Они подыхали с голоду. Жрецы науськивали их друг на друга, подстрекали к убийствам, к похищению детей и женщин, к человеческим жертвоприношениям… Патрон усмирил, объединил все эти племена, научил их выращивать деревья какао… Поверьте мне, это нешуточное дело — убедить людей, которым неведомо само понятие «будущее», сажать деревья, начинающие плодоносить лишь через шесть лет.

— А дикари не жалеют об утраченной свободе, о безделье? Как они относятся к губернатору?

— Они его любят или, вернее, почитают… Как-то раз мне пришлось сопровождать губернатора, когда он посетил одно из здешних племен. Вождь дикарей преклонил перед ним колена. «Ты обошелся со мной как отец с ленивым сыном, — сказал он. — Ты сделал доброе дело… ты вразумил меня… Теперь я богат…» Эти люди очень умны, вы в этом убедитесь, их легко просвещать, если уметь к ним подойти… Но чтобы внушить им уважение, надо быть чуть ли не святым.

— А губернатор — святой?

Молодой лейтенант взглянул на меня с улыбкой.

— Смотря по тому, что понимать под словом «святой», — сказал он.

— Ну, не знаю… человек абсолютно безгрешный.

— A-а, ну что ж, патрон именно таков… Я не знаю за ним никаких пороков, даже слабостей, разве что одну-единственную… Он честолюбив, но это не мелочное тщеславие, а желание принести пользу делу… Он любит управлять и хотел бы, чтобы его попечению вверяли все более обширные территории.

— Совсем как маршал Лиотей, который воскликнул: «Марокко? Да ведь это деревушка… А мне подавайте земной шар!»

— Вот именно. Патрон был бы счастлив, доведись ему управлять нашей маленькой планетой. И, поверьте мне, он справился бы с этой обязанностью лучше других.

— Но ваш святой был когда-то донжуаном?

— Велика беда — святой Августин начал с того же. Что поделаешь — грехи молодости… Зато, женившись, губернатор стал примерным мужем… А ведь вы сами понимаете, в его положении случаи представляются на каждом шагу… Уж на что я — всего только тень губернатора, и то…

— И вы таких случаев не упускаете?

— Да ведь я не губернатор, не святой, к тому же я не женат… Я пользуюсь преимуществом своей безвестности… Однако поговорим о вашей поездке, дорогой мэтр. Вы знаете, что патрон намерен сопровождать вас завтра до вашего первого пункта назначения?

— Губернатор в самом деле предложил мне место в своем личном самолете. Он сказал, что ему надо провести инспекцию на побережье, присутствовать на открытии какого-то памятника… А вы тоже летите с нами?

— Нет… Кроме вас и губернатора, летит только мадам Буссар, которая не любит отпускать мужа одного в полеты над джунглями, пилот и комендант местного гарнизона, подполковник Анжелини, который участвует в инспекции.

— Я встречал его?

— Не думаю, но он вам понравится… Это блестящий, остроумный человек… Дока в военных делах… Был когда-то офицером разведки в Марокко, один из питомцев вашего маршала Лиотея. Молодой, а уже в чине подполковника… Будущность блестящая…

— Скажите, а долго ли нам лететь?

— Какое там! Час над джунглями до дельты, потом километров сто над пляжем — и вы на месте.

Прощальный обед во «дворце» прошел очень мило. На нем присутствовал подполковник Анжелини, которому надлежало подготовить все к отъезду. Этого подполковника можно было принять за капитана. Он был молод годами и душой, говорил много и увлекательно. В нем чувствовался склонный к парадоксам, подчас дерзкий ум человека очень образованного. Анжелини лучше губернатора был осведомлен о нравах туземцев, об их тотемах и табу, и, к моему большому удивлению, мадам Буссар вторила ему с полным знанием дела. Губернатор с откровенным восхищением слушал жену и время от времени украдкой поглядывал в мою сторону, чтобы проверить, какое впечатление она производит на меня. После обеда он увел Анжелини и Дюга в свой кабинет, чтобы обсудить с ними какие-то неотложные дела, я остался наедине с Жизелью. Она была кокетлива, а я легко попадаюсь на эту удочку, и, почувствовав, что я возымел к ней доверие, она тотчас заговорила со мной о подполковнике.

— Какое он на вас произвел впечатление? — спросила мадам Буссар. — Вам, писателю, он должен нравиться. В этих краях он незаменим. Муж во всем на него полагается… А я здесь чувствую себя в некотором роде изгнанницей, и Анжелини вносит в нашу жизнь дыхание Франции… и света… При случае заставьте его почитать вам стихи. Это ходячая антология.

— Что ж, я воспользуюсь этим во время полета.

— Нет, — возразила Жизель, — в самолете вы ничего не услышите из-за шума пропеллера.

Часам к десяти вернулись губернатор с подполковником, и вскоре после этого мы все разошлись, потому что вылет из-за ожидавшейся непогоды был назначен на четыре часа утра.

Когда чернокожий бой разбудил меня, небо хмурилось. С востока дул резкий ветер. Я налетал на своем веку много тысяч километров и поэтому сажусь в самолет без всякой опаски. И все же я недолюбливаю полеты над джунглями: там негде приземлиться, а уж если и удастся сесть на какой-нибудь прогалине, все равно мало надежд, что тебя обнаружат пилоты, отправленные на поиски.

Спустившись к завтраку, я увидел за столом лейтенанта Дюга.

— Сводка скверная, — озабоченно сообщил он. — Пилот советовал отложить вылет, но патрон и слышать об этом не хочет. Он уверяет, будто ему всегда везет и к тому же сводки чаще всего врут.

— Будем надеяться, что губернатор прав: у меня вечером лекция в Батоке, а туда можно добраться только самолетом.

— Мне храбриться легко, — заметил Дюга. — Я не лечу. Но я и в самом деле согласен с патроном. Катастрофы, о которых предупреждают заранее, никогда не случаются.

Вскоре в столовую спустились губернатор с женой. Он был в белом полотняном кителе, на котором выделялась орденская планка. Мадам Буссар, в элегантном спортивном костюме, казалась его дочерью. Она еще не стряхнула с себя сон и была молчалива. На взлетной дорожке (громадной просеке, вырубленной среди леса) нас ждал подполковник, который с насмешливым вызовом поглядывал на предгрозовое небо.

— Помните, — спросил он меня, — как Сент-Экзюпери описывает воздушные ямы в горах? А воздушные ямы над джунглями куда хуже. Впрочем, вы сами убедитесь. Приготовьтесь к пляске… Вам было бы лучше остаться, мадам, — обратился он к жене губернатора.

— Об этом не может быть и речи, — решительно заявила она. — Если все останутся, и я останусь, если все летят, я тоже лечу.

Летчик отдал честь губернатору и отошел с ним в сторону. Я понял, что он пытался уговорить Буссара отложить вылет, но потерпел неудачу. Губернатор вскоре вернулся к нам и сухо объявил:

— Пора.

Через несколько минут мы уже летели над морем джунглей. Шум пропеллеров заглушал голоса. Нахлестываемый ветром лес трепетал, точно холка породистого жеребца. Мадам Буссар закрыла глаза, я взял было книгу, но самолет сотрясался так, что мне пришлось ее отложить. Мы летели на высоте примерно тысячи метров над джунглями среди черных туч, в сплошной пелене дождя. Было жарко и душно. Время от времени самолет словно проваливался в пропасть, с такой силой ударяясь о слои более плотного воздуха, что казалось, крылья не выдержат.

Не стану описывать вам это кошмарное путешествие. Вообразите сами: ураган, усиливающийся с каждой минутой, вздыбленный самолет и пилота, время от времени поворачивающего к нам встревоженное лицо. Губернатор был невозмутим, его жена по-прежнему сидела, закрыв глаза. Так прошло больше часа. Вдруг подполковник взял меня под руку и притянул к иллюминатору.

— Глядите! — крикнул он мне в самое ухо. — Прилив… Дельту затопило.

Моим глазам и в самом деле представилось необычайное зрелище. Там, где обрывался черный массив деревьев, не было видно ничего, кроме воды, воды без конца и края, такого желтого цвета, точно море сплошь состояло из жидкой грязи. Подгоняемые яростными порывами урагана, волны шли приступом на лес и, казалось, частично уже затопили его. Пляж исчез под водой. Пилот нацарапал карандашом какую-то записку и, полуобернувшись, протянул ее подполковнику, а тот показал мне.

«Никаких ориентиров. Радио молчит. Не знаю, где приземлиться».

Подполковник встал и, держась за спинки кресел, чтобы не упасть при толчках, направился к губернатору — передать слова пилота.

— Хватит ли у него горючего, чтобы изменить курс и вернуться?

Подполковник передал вопрос пилоту и вновь возвратился к губернатору.

— Нет, — спокойно сообщил он.

— Тогда пусть снизится и поищет, не осталось ли где-нибудь незатопленного островка или косы. Другого выхода у нас нет. — И, обернувшись к жене, которая открыла глаза, сказал: — Не пугайтесь, Жизель. Это прилив. Мы попытаемся где-нибудь приземлиться. Там мы переждем, пока ураган утихнет и нас найдут.

Она встретила это зловещее известие с поразившим меня самообладанием. Самолет резко пошел на снижение. Я ясно различал огромные желтые волны и в грязноватой дымке — деревья, гнувшиеся под порывами ветра. Пилот вел машину над границей моря и леса, ища прогалину или кусочек берега. Я молчал и думал, что мы погибли.

«И во имя чего? — размышлял я. — За каким чертом понесло меня на эту проклятую галеру? Чтобы прочитать лекцию двум или трем сотням равнодушных слушателей? На кой черт пускаться в эти бесполезные путешествия? А впрочем, от смерти все равно не уйдешь. Не здесь — так в другом месте. Я мог попасть под грузовик на окраине Парижа, погибнуть от болезни или шальной пули… Словом — будь что будет».

Не подумайте, что я рисуюсь своим смирением перед судьбой. Просто надежда на спасение так живуча в людях, что, несмотря на очевидную опасность, я не мог поверить в неминуемость нашей гибели. Разум твердил мне, что мы обречены, тело этому не верило. Подполковник подошел к пилоту и стал вместе с ним пристально вглядываться в желтеющий океан. Я видел, как он протянул руку. Самолет лег на крыло. Подполковник обернулся к нам, и его лицо, до этого мгновения совершенно бесстрастное, теперь просияло.

— Островок, — сказал он.

— На нем довольно места для посадки? — спросил губернатор.

— Пожалуй…

И спустя несколько мгновений подтвердил:

— Да, безусловно… Идите на посадку, Боэк.

Через пять минут мы сели на песчаную отмель — по-видимому, все, что осталось от дельты, — и пилот так ловко сманеврировал, а может, ему просто повезло, что самолет застрял, вклинившись между двумя пальмами, и это защищало его от ударов ветра. А ветер бушевал с такой силой, что выйти из самолета было невозможно. Да и зачем? Куда идти? Справа и слева сотня метров мокрого песка, впереди и позади океан. Нам удалось лишь отсрочить гибель, отвратить ее полностью могло только чудо.

В этом почти безвыходном положении я был восхищен самообладанием нашей спутницы. Она держалась не только мужественно, но спокойно и весело.

— Кто хочет есть? — спросила она. — Я захватила с собой сандвичи и фрукты.

Пилот, который вышел к нам из своей кабины, заметил, что продукты лучше поберечь, потому что одному Богу известно, когда и как мы отсюда выберемся. Он еще раз попытался сообщить по радио о нашем местонахождении, но не получил никакого ответа. Я взглянул на часы. Было одиннадцать утра.

К полудню ветер немного утих. Наши пальмы держались молодцом.

Губернатор задремал. Меня тоже клонило в сон от усталости. Я закрыл глаза, но сразу же невольно открыл их от странного ощущения, будто меня обдало вдруг жаркой волной. И тут я перехватил взгляд, которым обменялись подполковник и Жизель, стоявшие в нескольких метрах друг от друга. В выражении их лиц была такая нежность, такое самозабвение, что сомнений не оставалось: они были любовниками. Это подозрение мелькнуло у меня еще накануне вечером, сам не знаю почему, — держались они безупречно. Я вновь поспешил закрыть глаза, усталость одолела меня, и я уснул.

Меня разбудил шквальный порыв ветра, с чудовищной силой рванувший самолет. Мне показалось, что наша шаткая опора не выдержала.

— Что происходит? — спросил я.

— Ураган усилился, и вода прибывает, — сказал пилот не без горечи. — На этот раз надежды нет, мсье. Через час море затопит отмель, а с ней… и нас.

Он укоризненно, а может быть, даже и озлобленно взглянул на губернатора и добавил:

— Я бретонец и верю в Бога… Я буду молиться.

Накануне Дюга рассказывал мне, что губернатор — антиклерикал в силу политической традиции, тем не менее покровительствовал миссионерам, оказывавшим ему большие услуги. Теперь на лице Буссара не выразилось ни намерения помешать пилоту, ни желания последовать его примеру. В эту минуту раздался треск: порыв ветра расщепил пальму, росшую слева. Наши минуты были сочтены. И вот тут-то Жизель без кровинки в лице в каком-то безотчетном порыве страсти бросилась к молодому подполковнику.

— Раз мы обречены, — сказала она, — я хочу умереть в твоих объятиях. — И, повернувшись к мужу, добавила: — Простите меня, Эрик… Я старалась, как могла, уберечь вас от этого горя до тех пор, пока… Но теперь все кончено и для меня, и для вас… Я больше не в силах лгать.

Подполковник встал, дрожа как лист, и пытался отстранить от себя обезумевшую женщину.

— Господин губернатор… — начал он.

Вой урагана помешал мне расслышать конец фразы. Сидя в двух шагах от Жизели и подполковника, губернатор как завороженный не сводил глаз с этой пары. Губы его тряслись, но я не мог понять, говорит ли он что-то или безуспешно пытается овладеть голосом. Он побледнел так сильно, что я испугался, как бы он не лишился чувств. Самолет, который теперь удерживало на земле только одно крыло, застрявшее в ветвях правой пальмы, трепыхался на ветру, точно полотнище знамени. Мне следовало бы думать о смертельной опасности, которая нависла над нами, об Изабелле, о близких, но все мои мысли были поглощены спектаклем, разыгрывавшимся на моих глазах.

Впереди — коленопреклоненный пилот, повернувшись спиной к остальным участникам этой сцены, бормотал молитвы. Подполковник — сердце которого, как видно, разрывалось между любовью, повелевавшей ему заключить в объятия молящую женщину, и мучительной боязнью унизить начальника, которого он, несомненно, почитал. Что до меня, то, съежившись в кресле, чтобы предохранить себя от толчков, я старался сделаться совсем незаметным и как можно меньше стеснять трех участников этой драмы. Впрочем, я думаю, они просто забыли о моем присутствии.

Наконец губернатору удалось, цепляясь за кресла, приблизиться к жене. В этой страшной катастрофе, в которой разом гибли и жизнь его и счастье, он сохранял удивительное достоинство. Ни тени гнева не было в его прекрасных чертах, только в глазах стояли слезы. Очутившись рядом с женой, он оперся на меня и с надрывавшей душу нежностью произнес:

— Я ничего не знал, Жизель, ничего… Идите ко мне, Жизель, сядьте со мной… Прошу вас… Приказываю вам.

Но она, обвив руками подполковника, пыталась привлечь его к себе.

— Любимый, — говорила она. — Любимый, зачем ты противишься? Ведь все кончено… Я хочу умереть в твоих объятиях… Любимый, неужели ты принесешь наши последние минуты в жертву щепетильности?.. Ведь я слушалась тебя, пока было необходимо, ты сам знаешь… Ты уважал Эрика, любил его… И я тоже… Да, Эрик, это правда, я любила тебя!.. Но раз мы умрем…

Кусочек металла, сорвавшийся откуда-то при особенно сильном толчке, ударил Жизель в лицо. Тоненькая струйка крови потекла по ее щеке.

— «Надо соблюдать приличия»! — с горечью сказала она. — Сколько раз ты повторял мне эти слова, любимый… И мы геройски соблюдали приличия… Ну а теперь? Теперь речь идет не о приличиях, а о наших последних, коротких минутах…

И глухим шепотом добавила:

— Оставь же! Мы вот-вот умрем, а ты стоишь навытяжку перед призраком!

Губернатор вынул платок, склонился к жене и ловким, ласковым движением отер окровавленную щеку. Потом посмотрел на подполковника с печальной решимостью, но без укора. Мне казалось, что я прочитал в его взгляде: «Обнимите же эту несчастную… Я уже не способен страдать…» А тот, потрясенный, казалось, так же беззвучно отвечал: «Нет, не могу. Я слишком уважаю вас. Простите». Мне чудилось, что передо мной Тристан и король Марк. Я отродясь не был свидетелем такой патетической сцены. Ни звука, кроме воя ветра и неясного бормотания — молитвы пилота; а в иллюминатор видно было только свинцово-серое небо, вереницы клочковатых белесых облаков, а если глянуть вниз — желтые, все прибывающие волны.

Потом на мгновение ветер стих, и женщине, цеплявшейся за мундир офицера, удалось приподняться. С каким-то отчаянным вызовом она поцеловала его прямо в губы. Он еще несколько секунд пытался сопротивляться, но потом, уступив то ли жалости, то ли страсти, отвел наконец глаза от своего начальника и с жаром ответил на ее поцелуй. Губернатор побледнел еще больше, откинулся на спинку кресла и, казалось, потерял сознание. Инстинктивное чувство стыдливости побудило меня закрыть глаза.

Сколько времени прошло таким образом? Не знаю. Достоверно я помню лишь одно: спустя несколько минут, а может быть, часов, мне послышался в грохоте бури шум мотора. Неужели это галлюцинация? Я напряг слух и огляделся. Мои спутники тоже прислушивались. Подполковник и Жизель уже стояли поодаль друг от друга. Она сделала шаг к мужу, который приник к иллюминатору. Пилот, поднявшись с колен, шепотом спросил Буссара:

— Слышите, господин губернатор?

— Слышу. Это самолет?

— Пожалуй, нет, не похоже, — сказал пилот. — Это шум мотора, но более слабый.

— Так что же это? — спросил подполковник. — Я ничего не вижу.

— Может быть, дозорное судно?

— Как они могли узнать, что мы здесь?

— Не знаю, господин подполковник, но шум все слышнее. Они приближаются. Шум идет с востока, стало быть — со стороны берега… Глядите, господин подполковник, там серая точка, там — на волнах! Так и есть, это катер!

И он истерически расхохотался.

— Господи! — выдохнула Жизель, сделав еще один шаг к мужу.

Прильнув лицом к иллюминатору, я теперь совершенно явственно различал катер, направлявшийся к нам. С трудом преодолевая бушующую стихию, он то и дело исчезал среди вздымающихся волн, но все-таки неуклонно двигался к островку. Четверть часа понадобилось морякам, чтобы добраться до нас, и это время показалось нам вечностью. Наконец, приблизившись, они зацепились багром за пальму, но им далеко не сразу удалось переправить нас на корабль. Самолет содрогался под порывами ветра, поэтому каждое движение было чревато опасностью. Да и катер швыряло на волнах, точно щепку. Наконец летчик сумел открыть дверцу кабины и выкинуть веревочную лестницу, конец которой подхватили матросы. Я и по сей день не пойму, как это нам всем пятерым посчастливилось переправиться на катер и никто не свалился в море.

Облачившись в непромокаемые плащи, мы с борта катера глядели на наш самолет и задним числом холодели от ужаса. Для того, кто видел его со стороны, было совершенно ясно, что это чудо эквилибристики не могло продолжаться долго. Жизель с удивительным хладнокровием пыталась привести в порядок свою прическу. Гардемарин, командовавший маленьким судном, рассказал нам, что сторожевой катер видел, как мы приземлились, и с самого утра нам пытались прийти на помощь. Но разбушевавшееся море трижды заставляло наших спасателей отступить. На четвертый раз они добились успеха. Матросы сообщили также, что наводнение причинило громадный ущерб прибрежным селам и порту Батока.

В порту нас встретил представитель местной администрации. Это был молодой чиновник колониального управления, несколько растерявшийся от множества проблем, возникших перед ним из-за стихийного бедствия. Но с той минуты, как губернатор Буссар ступил на сушу, он вновь стал «патроном». Отданные им распоряжения обличали в нем прекрасного организатора. Чтобы бросить войска на спасательные работы, ему нужно было содействие подполковника Анжелини, и я был поражен поведением обоих мужчин. Глядя, как они энергично делают общее дело, никто не заподозрил бы, что один из них оскорблен, а другого терзают угрызения совести. Мадам Буссар отвели в дом местного администратора, где молодая хозяйка напоила ее чаем и дала свой плащ, после чего Жизель немедля выразила желание принять участие в помощи пострадавшим и занялась ранеными и детьми.

— А открытие памятника, господин губернатор? — напомнил чиновник.

— Мы займемся мертвыми, когда обеспечим безопасность живых, — сказал губернатор.

О моей лекции, разумеется, не могло быть и речи. Я чувствовал, что участники этой маленькой драмы рады поскорее сплавить меня отсюда. Решено было, что в следующий пункт я отправлюсь поездом. Я зашел проститься к мадам Буссар.

— Какое ужасное воспоминание вы сохраните о нас! — сказала она.

Но я не понял, что она имеет в виду: наш страшный перелет или любовную трагедию.

— И вы их больше не встречали? — спросила Клер Менетрие.

— А вот послушайте, — ответил Бертран Шмит. — Через два года, в 1940 году, я был призван как офицер и на фландрском фронте в штабе генерала одной колониальной дивизии встретил Дюга, уже в капитанском чине. Он вспомнил о нашем ужасном путешествии.

— Вы дешево отделались, — сказал он. — Летчик рассказал мне все подробности… Он рвал и метал, негодуя на патрона, которого перед вылетом предупреждал об опасности.

После минутной неловкой заминки Дюга добавил:

— Скажите, дорогой мэтр, что такое стряслось во время полета? Мне никто ничего не сказал, но над губернатором, его женой и подполковником Анжелини с момента возвращения нависла тень какой-то драмы… Не знаю, известно ли вам, что подполковник в скором времени подал прошение о переводе и оно было удовлетворено? И что самое странное — губернатор энергично поддержал его просьбу.

— Что ж тут странного?

— Как вам сказать… Губернатор очень ценил Анжелини… И потом, я думал, что кое-кто будет удерживать подполковника.

— Кое-кто?.. Вы имеете в виду Жизель?

Дюга испытующе посмотрел на меня:

— Представьте, она усерднее всех хлопотала о его переводе.

— Что же сталось с Анжелини?

— Получил полковника, как и следовало ожидать. Командует танковым соединением.

Наступили дни поражения. Потом пять лет борьбы, страданий и надежд. А потом на наших глазах Париж мало-помалу стал возрождаться к своей прежней жизни. В начале 1947 года Элен де Тианж как-то спросила меня:

— Хотите познакомиться с четой Буссар? Они сегодня завтракают у меня. Говорят, его назначают генеральным резидентом в Индокитай… Это редкий человек, может быть, несколько холодный, но очень образованный. Представьте, в прошлом году он выпустил под псевдонимом томик своих стихов… А жена у него красавица.

— Я с ней знаком, — заметил я. — Незадолго до войны мне пришлось как-то остановиться в их доме, когда Буссар был губернатором в Черной Африке… Я бы очень хотел повидать их.

Я не был уверен, что Буссаров обрадует встреча со мной. Ведь я был единственным свидетелем того, что, безусловно, составляло трагедию их жизни. Однако любопытство пересилило, и я принял приглашение. Неужели я так сильно изменился за время войны и всех ее невзгод? Буссары сначала меня не узнали. Я направился прямо к ним, но так как они глядели на хозяйку дома с вежливым недоумением, как бы прося объяснений, она назвала мою фамилию. Замкнутое лицо губернатора просияло, жена его улыбнулась.

— Как же, — сказала она. — Вы ведь приезжали к нам в Африку?

За столом она оказалась моей соседкой. Точно ступая по льду, я осторожно прокладывал себе дорогу среди ее воспоминаний. Видя, что она охотно и безмятежно поддерживает разговор, я отважился напомнить ей наш полет во время урагана.

— Ах, правда, — сказала она. — Вы ведь тоже участвовали в этой безумной экспедиции… Ну и приключение! Чудо, что мы уцелели.

Она на мгновение умолкла, потому что ей подали очередное блюдо, а потом продолжала самым естественным тоном:

— Стало быть, вы должны помнить Анжелини… Вы знаете, что он, бедняжка, убит?

— Нет, я не знал… В эту войну?

— Да, в Италии… Он командовал дивизией под Монте-Кассино и не вернулся с поля боя… Очень жаль, ему пророчили блестящее будущее. Мой муж его очень ценил…

Я озадаченно глядел на нее, гадая, понимает ли она, в какое изумление повергли меня ее последние слова. Но вид у нее был самый невинный, держалась она непринужденно и казалась опечаленной ровно настолько, насколько это принято, когда говоришь о смерти постороннего человека. И тогда я понял, что маска была водворена на место и так прочно приросла к лицу, что стала второй кожей. Жизель забыла, что я все знал.

Преображение

© Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

«Нет, нет! — думала Ирен. — Так больше не может продолжаться. Раймон должен измениться, или я возненавижу его. А это было бы несправедливо. Он так мил. Я уверена, что он меня любит… Увы! Возможно, именно поэтому его не люблю я. Раймон подчиняется всем моим капризам, он слишком слаб… Да, слаб, а этого я никогда не прощу ни одному мужчине. Вчера вечером, к примеру, ему очень хотелось поужинать в Булонском лесу. Но я предложила Монпарнас, и он тут же капитулировал. Мы поужинали на Монпарнасе. После этого он хотел (и я об этом прекрасно знала) вернуться сюда, в мою квартиру, но стоило мне намекнуть, что я хочу посмотреть этот фильм с Гретой Гарбо, как он уступил, и мы пошли в кино!»

Растянувшись на кровати, закрыв глаза, прислушиваясь к нарастающему гулу Парижа, она вспоминала мужчин, которых действительно любила. Сальвиати, профессионального донжуана, который сорвал ее, словно цветок, и почти сразу же бросил. Фабера, драматурга, забавного, грубого, циничного. И первого из всех — Бернара Кесне, друга Раймона, молодого, твердого и сурового промышленника, который обращался с ней, демонстрируя бессознательную жестокость.

«Но в эгоизме Бернара была своя прелесть, — думала она, — а вот покорность Раймона…»

Раймон Ламбер-Леклерк владел, вместе с отцом и братьями, очень большими заводами в Камбре. Он был богат и в своем кругу весьма влиятелен. Но Ирен презирала богатство и влияние. Она жаждала восхищения. Детство ее прошло в России во время революции, затем она пережила вместе со своей семьей бегство и изгнание, навсегда запомнив все эти ужасные треволнения. Долгое время она считала, что уже неспособна на какие-либо другие чувства. И грустно говорила самой себе: «Я организм безнадежно испорченный». Но однажды она встретила доктора Мароля.

Мароль был одним из первых французов, которые учились в Вене у Зигмунда Фрейда. Тридцати пяти лет от роду, с чисто выбритым лицом, с проницательными глазами за стеклами очков в черепаховой оправе, он оказывал необыкновенное влияние на своих больных — в частности, на женщин.

Всего за три сеанса, очень терпеливо, он буквально по кусочкам восстановил личность Ирен. Научил ее без боязни смотреть на свое прошлое и не испытывать страха перед другими женщинами; вернул ей вкус к работе и доверие к самой себе. Даровал ей такую уверенность, что в доме моделей, где она работала, ей удалось быстро стать любимой помощницей хозяйки. Однако, утверждал Мароль, необходимо еще научиться не привязываться слишком сильно к тем неверным мужчинам, которые заставляют ее страдать, и избавиться от зависимости к нему самому.

— Я вам больше не нужен! — говорил он. — Сеансы обходятся вам дорого… Вы небогаты… К чему тратиться впустую? Я буду счастлив остаться вашим другом. Но как врач я вас отпускаю. Другие гораздо больше, чем вы, имеют право на мое время.

— Умоляю вас не бросать меня, — отвечала Ирен. — Если вы откажетесь от меня, я вновь вернусь к своим сомнениям, своим страхам, своим мыслям о самоубийстве… Нет, я недостаточно сильна, чтобы в одиночку вступить в борьбу с миром.

Несколько раз Мароль уступал ее просьбам, потому что Ирен была красива и трогательна. Кроме того, ему льстила приобретенная над нею власть. Ему одному она рассказала, что на ней хочет жениться Раймон Ламбер-Леклерк, наследник сети заводов в Камбре.

— Жениться на мне! — повторяла она. — Как будто я создана для брака… Раймон — очень милый мальчик, он желает создать свой очаг, свою семью… Я не осуждаю его, но как он может думать, что я смогу сделать его счастливым таким образом? И ведь он знает мое прошлое, потому что познакомился со мной у Бернара… И все равно верит в меня, в себя, в счастливое будущее нашей семьи… Положительно, мужчины — странные существа.

— Не надо колебаться, — сказал Мароль. — Этот брак вернет вам устойчивое положение в обществе. С детских лет вы страдали от разрушения той системы, где у вас было законное место. Вам надо войти во французскую систему.

— Я никогда не сумею войти в нее на самом деле, — ответила она. — Мне кажется, его семья не примет меня… Эти Ламберы и Леклерки, я начинаю понимать их, благодаря рассказам Раймона. Это северные буржуа, очень консервативные, очень честные, очень скучные… «Полусумасшедшая русская», — скажут они. К тому же я не люблю Раймона.

— Вы уверены? По вашим словам, он молод, не лишен доброты, очень умен, у него прелестное лицо…

— О да! Он приятен, довольно образован для своего круга, и у него прекрасный, чересчур прекрасный характер… Он даже предлагает мне, если я опасаюсь провинции, жить в Париже весь год… Конечно, это соблазнительно… Моя семья советует мне соглашаться… Но…

— Что «но»?

— Но я не люблю его. Почему? Вы так хорошо меня знаете, доктор, и мне нужно это вам объяснить. Потому что он слишком мил, потому что он слаб, потому что он не очень хороший любовник. Этот парень много работает и не занимается собой. У него красивое тело, белая кожа, руки и плечи, как у девушки, нет мускулатуры… Я ему об этом говорю… Я слишком злая для него, он не смеет возражать. И старается угадать все мои желания, чтобы выполнить их. Мне нужен муж совсем другого типа — если мне вообще нужен муж. Вы это хорошо знаете, доктор. Я ищу мужчину, который указал бы мне путь и не позволял уклоняться от него.

— Мужчину, который осыпает вас ударами! — сказал Мароль.

— К ударам я вовсе не стремлюсь! Но, конечно, я бы предпочла это, нежели мужчину, валяющегося у меня в ногах.

Он смотрел на нее с улыбкой. Они стали очень близкими друзьями.

— Вы как-то сказали мне, — продолжал Мароль, — что единственный раз, когда вы были близки к тому, чтобы полюбить его, произошел тогда, когда он чуть не обманул вас с одной из ваших подруг.

Она тоже улыбнулась:

— Верно… Потому что в тот день он мне показался дерзким… потому что заставил меня немного страдать… Но на этом все и закончилось. Раймон устыдился, упустил подружку — и одновременно меня.

— Понимаете ли вы, — сказал Мароль, — что настоящим объектом для моего психоанализа должны стать уже не вы, а ваш друг Раймон? Вы должны уступить ему ваши сеансы и привести его ко мне. Я бы сделал его тем мужчиной, которого вы смогли бы полюбить.

— Вы так думаете? — спросила Ирен.

— Я уверен, — заявил врач.

— Вряд ли он сумеет выкроить время, чтобы приходить к вам три раза в неделю… И кто вам сказал, что я хочу полюбить его?

— Вы, — ответил Мароль.

Она поначалу отвергла этот план, но, растянувшись на кровати и размышляя о тонком лице Раймона, невольно вспоминала — не без удовольствия — предложение доктора Мароля. «Он сумел спасти меня от себя самой, — подумала она. — Почему бы ему не преобразить и Раймона?»

Она попыталась представить, как Раймон лежит на синем диване Мароля и рассказывает о своих снах, о своем детстве.

«О, как это будет трудно! — говорила она себе. — Французы, особенно подобного склада, совсем не склонны искренно исповедоваться. Но, возможно, Мароль сумеет вызвать у него доверие… И кто знает?»

Когда Раймон на следующий день вернулся из Комбре и они пошли ужинать к виноторговцу на авеню д’Итали, который каждую неделю готовил им превосходный стейк с перцем, она заговорила с ним о докторе Мароле:

— Я часто рассказывала тебе, как он помог мне… Ты и сам это заметил… Так вот, представь, когда я вчера упомянула о тебе, о твоем желании жениться на мне…

— Как? — спросил Раймон. — Ты с ним об этом говоришь?

— Я говорю ему все, естественно… Без этого анализ невозможен.

— Анализ! — сказал он. — Я ненавижу это слово… Разве ты не видишь, что этому лечению нет конца? Твой доктор морочит тебя уже два года, чтобы получать сто пятьдесят франков в неделю.

— Раймон, не говори так! Ты несправедлив и сам это понимаешь. У Мароля в десять раз больше больных, чем он может взять. Он жертвует ради меня клиентами, которые платили бы ему бесконечно больше, чем я… Кстати, по его мнению, с моим анализом можно заканчивать… Он думает, выслушав мой рассказ о тебе, что именно ты нуждаешься в его советах.

Раймон выглядел обескураженным и недовольным.

— Я? Что за глупость. Я вовсе не болен, — сказал он. — И вообще, мне это шарлатанство претит.

— Никакого шарлатанства в этом нет… Я тоже не была больна. Я была не уверена в себе, как ты, не доверяла себе самой. Мароль возродил во мне волю.

— Я очень хорошо знаю, чего хочу.

— Ты знаешь, чего хочешь, в делах, в своем ремесле. Но с семьей и особенно с женщинами ты робок, неловок… Я не упрекаю тебя, дорогой, а просто констатирую факт.

Он покраснел, понимая, насколько она права.

— Как могло быть иначе? Я провел юность в провинциальном городке, в окружении славных буржуа, в жизни которых любовь всегда играла подчиненную роль… Мне не хватает опыта и смелости, вот и все. От медицины это не зависит. Кроме того, моя робость сделает меня верным мужем, так что тебе нечего жаловаться.

— О, я ни на что не жалуюсь, — сказала Ирен.

В следующие недели она так часто начинала атаку и говорила с ним о Мароле, что в конце концов убедила его. В один прекрасный день она привела Раймона к доктору, и было решено, что он вернется один и будет приходить не три, а один раз в неделю.

— Это очень мало, — сказал Мароль, — но посмотрим, что нам удастся сделать.

— Я довольна, — объявила Ирен Раймону, когда они вышли. — Ты так мил!

И она поцеловала его прямо на улице. Раймон беспокойно оглядывался, опасаясь, что их могут увидеть «северные люди».

После двух сеансов у Мароля он стал таким же энтузиастом, как она.

— Я тебе бесконечно признателен за совет, который ты мне подала!

— Правда? — спросила Ирен. — Это изумительный человек.

— Да, — ответил Раймон. — Он чрезвычайно умен и ухватывает самую суть. Думаю, он принесет мне много добра.

— Мне кажется, ты уже изменился, — сказала она.

Через три месяца результаты лечения стали очевидны.

— Ты этого не замечаешь, Раймон! — повторяла Ирен. — Но ты стал другим человеком. Теперь с тобой можно разговаривать откровенно и прямо, не боясь задеть твои комплексы, натолкнуться на твой панцирь. Ты можешь смело смотреть на себя и свои желания, принимать себя таким, какой ты есть. Ты нравишься мне в сто раз больше, да, да, не сомневайся.

— Признаю, что ощущаю себя совсем иным, — сказал Раймон. — Единственное, что меня смущает: Мароль хочет, чтобы я теперь встречался с другими женщинами, а не только с тобой. Он говорит, что мое замкнутое провинциальное существование сделало из меня существо, мало приспособленное к жизни. Я должен расширить свой опыт, прежде чем утвердиться на надежном пути брака.

— Он, разумеется, прав, — отвечала Ирен. — Мароль всегда прав. Делай то, что он говорит. Но все-таки оставь немного времени и для меня.

— Мне бы хотелось все время быть с тобой — нежно сказал он. — Ты и сама это знаешь. Только вот Мароль…

— Делай то, что он говорит.

Наследующем сеансе Раймон признался доктору Маролю, что в Париже он вращается только в кругу очень скучных деловых людей.

— А знакомые Ирен?

— Вы же знаете, что она все больше и больше уединяется и любит создавать вокруг себя атмосферу тайны… Она до сих пор не пожелала познакомить меня со своей матерью и сестрами…

— Что ж, — сказал Мароль, — я займусь этим и познакомлю вас с молодыми очаровательными семейными парами, которые развлекут и разбудят вас. Кстати, Ирен может прийти с вами. Я не хочу отдалять вас от нее… Нет, нет и нет! Я просто хочу, чтобы вы не замыкались друг на друге, чтобы вы не упивались своим одиночеством, увязая в своих угрызениях и сомнениях.

Ирен же он объявил:

— Я теперь хорошо знаю вашего Раймона и обещаю, что в тот день, когда вы поженитесь, между вами будет идеальное семейное согласие.

Доктор организовал маленький ужин на шесть персон: он сам, его жена Одетта, Ванда Неджанин, еще одна молодая русская, спасенная им от отчаяния, и пианист Розенкранц, влюбленный в Ванду. Последний, пребывавший в крайне веселом расположении духа, стал звездой вечеринки. Превосходный имитатор, он последовательно изобразил яростные выкрики своего импресарио, страстные признания своих почитателей, особенности игры своих коллег. По просьбе Одетты Мароль, он сел за пианино и исполнил музыкальные пародии на Вагнера, Дебюсси, Шопена. Когда поздно вечером все разошлись, Раймон сказал Ирен:

— Она очень красива, жена Мароля.

Ирен сделала гримаску:

— Она скорее мила, чем красива… Нет, я считаю красавицей Ванду с ее дикарским и неукротимым нравом…

— Возможно, но она никого не видит, кроме Розенкранца. Смотрит на него с глупым видом, разинув рот. А вот Одетта Мароль замечает существование других людей… Мне нравятся ее короткие кудрявые волосы… и еще она хорошо сложена.

— С чего ты взял?

— На ней было очень открытое платье… Счастливец Мароль!

— О нет! — возразила Ирен. — Счастливица Одетта! Ей повезло заполучить такого мужа, которому она недостойна завязывать шнурки на ботинках.

— Как ты строга! — заметил Раймон. — Мне она совсем не кажется дурой.

— Она даже рта не раскрыла.

— Никто не раскрыл рта… Ни ты, ни она, ни я, ни один из нас… Это было невозможно, ведь все время говорил только Розенкранц.

— Да и нужды не было, — сказала Ирен. — Розенкранц такой забавный.

— Он тебе нравится? — спросил Раймон.

— Да, — ответила она. — Если быть откровенной, мужчины такого типа опасны для меня. Но у него нет ни малейшего желания заниматься моей скромной персоной. К счастью!

На следующей неделе Раймон, в свою очередь, пригласил Маролей, но в последний момент Одетта пришла одна, так как доктора вызвали на консультацию. Одетта Мароль вступила в оживленный разговор с Раймоном. У них обнаружилась общая страсть — охота. Ирен поначалу забавлялась, но затем быстро утомилась, слушая бесконечные рассказы о зайцах и куропатках, оленях и кабанах.

— Не думала, что ты такой любитель пострелять, — сказала она Раймону, когда они оказались вдвоем в машине.

— Ты меня плохо знаешь, — ответил он. — Когда я каждое воскресенье проводил за городом, моим единственным развлечением была охота.

— Ты более спортивен, чем я думала.

— Да, я человек спортивный. Почему бы мне не быть спортивным? — спросил немного уязвленный Раймон.

— Не знаю. У тебя неспортивное тело.

— Ты бы удивилась моей выносливости, — сказал он. — В полку я изумлял всех моих товарищей. Я гораздо сильнее, чем выгляжу.

— Возможно, — согласилась Ирен. — Я бы никогда в это не поверила. Но раз ты говоришь…

Раймон по-прежнему посещал Мароля каждый вторник. Через полгода доктор сказал Ирен:

— Мне кажется, наш друг на верном пути.

— О, конечно! — ответила она. — Он преобразился совершенно невероятным образом. Знаете ли вы, что он становится властным, требовательным, придирчивым? Малыш Раймон, с которым я делала все, что хотела… Вы мне его возвращаете почти агрессивным.

— Разве не этого вы хотели? — спросил Мароль. — Мужчина по определению должен иметь толику агрессивности. Иначе жизнь его раздавит. Вы сами добились гораздо большего успеха, когда стали агрессивной.

— Да, — неохотно признала она. — Но есть границы, которые не следует переступать… Теперь мы с Раймоном порой конфликтуем… Вчера у нас вышла ссора, в которой он выглядел просто гнусно… кроме того, его агрессивность проявляется иногда в смешной форме. Раймон, само воплощение скромности, внезапно почувствовал себя неотразимым… Я не шучу: он полагает, что все женщины интересуются им, и он не стесняется волочиться за ними.

— Успешно?

— Не знаю, — сказала она. — Одновременно он стал очень скрытен.

После паузы она небрежно спросила:

— Вы с Одеттой по-прежнему берете его с собой?

— Что за вопрос! — с удивлением ответил Мароль. — Я бы предупредил вас… Нет, он получил необходимый импульс и обходится теперь собственными средствами… Впрочем, я считаю, что ему больше не нужна моя помощь. Я завершил его преображение, как вы и желали. Вам остается только довести дело до развязки.

— Развязки?

— Ну да! Брака.

— О! — воскликнула она. — Я вовсе не уверена, что выйду замуж за Раймона.

— Ирен, — сказал Мароль, — я не допущу, чтобы вы опять впали в сомнения. Нет, нет и нет!

Но она внезапно распрощалась с ним и ушла. Ее прежнее доверие к Маролю исчезло. Она-то знала, что Раймон и Одетта встречаются очень часто. Сначала Раймон сам признался в этом с гордостью, которая показалась ей трогательной и наивной. Тогда его свидания с мадам Мароль были вполне невинными — обеды в ресторанах Булонского леса, куда они заходили, чтобы выпить по стаканчику портвейна. Или же они катались в лодке по озеру. Потом он совершенно перестал упоминать Одетту в разговорах с Ирен, но она заметила, что ей достаются теперь не все его вечера, что он оправдывал какими-нибудь деловыми встречами. Наконец он исчез на весь уик-энд, и одна доброжелательная подруга оповестила Ирен, что встретила Одетту Мароль и Раймона Ламбер-Леклерка в некоем загадочном «постоялом дворе» в лесу — там обычно назначали друг другу свидания тайные парочки. «Так вот каков наш прославленный доктор! Вот наш всесильный человек, считающий всех нас куклами, которых он дергает за ниточки! Вот наш спаситель, улаживающий семейные конфликты. Собственная жена водит его за нос, наставляя ему рога с мальчишкой, которого он сам ей представил. И Мароль ничего не замечает!»

Это открытие потрясло Ирен. Ее сила зависела от Мароля. Увидев его смешным и одураченным, она не выдержала. В своем смятении она проговорилась Маролю и навела его на след. Он тоже все выяснил. Никаких сомнений. Жена стала любовницей его пациента. Когда он устроил Одетте допрос, та во всем призналась, сбежала из дома и поселилась в одном загородном доме недалеко от Камбре. Удар был так силен, что Маролю пришлось забросить свою работу и прибегнуть к помощи одного из своих коллег.

— Бедный Мароль! — сказал доктор Биа. — Ему совсем худо. Он должен полностью пересмотреть свой собственный анализ, прежде чем вновь заняться практикой.

Мало-помалу все уладилось. Мароль, после нескольких месяцев добровольной отставки, обрел прежнее равновесие и примирился с обожавшей его женой. История эта была известна только нескольким близким друзьям, и в светских кругах, где Мароль отныне искал клиентов, его престиж стоял незыблемо. Раймон Ламбер-Леклерк вернулся к Ирен. Он никогда больше не предлагал ей выйти за него замуж, но она была счастлива получить его назад без всяких условий.

В общем, можно сказать, что лечение оказалось благотворным для обоих.

Сезонные цветы

© Перевод. Кира Северова, 2011

Этьенн Карлю вышел из такси у главного входа кладбища Монпарнас. В руках у него была охапка хризантем, которые отливали всеми цветами осени — от рыжеватого до светло-желтого. Когда он проходил перед двумя сторожами, что стояли у ворот, один из них поприветствовал его. Из-за цветов он в ответ смог только кивнуть головой.

— Вы его знаете, шеф?

— Да, немного… Он учитель… Его супругу похоронили в сентябре на седьмом участке… Он приходит каждый четверг… в этот день у него нет занятий… Он сам мне сказал… еще в самом начале…

— Слишком молод для вдовца… Долго он не проходит…

— Никогда не знаешь… Нет, не знаешь… Люди разные…

Если бы они спросили об этом одетого в черное мужчину с короткой бородкой, который так неловко нес свои хризантемы то на руках, как младенца, то за спиной, он ответил бы им, что будет приходить сюда каждый четверг до самой смерти, которую, впрочем, он хотел поскорее. Внезапный уход Люсиль стал для него непоправимой катастрофой, которую его ум отказывался принять. Они были женаты пять лет, и за это время она перевернула его жизнь. До нее он был степенным человеком (немного занудным, говорили женщины), для которого главным в жизни была работа. Он любил вести уроки, править письменные работы школьников, готовил докторскую диссертацию. Внешний мир для него почти не существовал.

И вдруг в отеле, в горах, где он проводил отпуск, он встретил Люсиль, женщину редкой красоты, с шапкой золотистых волос, фиалковыми глазами, с круглым затылком, с ее привычкой подергивать плечами, и все эти пять лет ему все не верилось, что она реальна. Даже когда он обладал ею, обнаженной, в постели, она казалась ему персонажем из сказки или феерии. Она вызывала у него мысли о Шекспире и Мюссе. Он упрекал себя за эти сравнения, упрекал за то, что даже в любви он закоснелый учитель, педант. Нет, Люсиль не была подобием воображаемых героинь, ее отличали нежная улыбка, живые черты лица, гибкий стан. Кокетка, она иногда подтрунивала над ним, смущала. Но ему помнилось лишь ее бесподобное очарование.

«Я потерял все, чем только владел», — говорил он себе, направляясь к священной для него могиле.

Третья Южная, вторая Западная… В первые недели ему требовались эти указатели, чтобы найти дорогу. Теперь он шел прямо к камню, мрамору пепельного цвета, на котором можно было прочесть только «Люсиль Карлю, урожденная Обан (1901–1928)». Одно время он думал о надписи на латыни: Conjugi, amicoe,[31] но она, пожалуй, ее не одобрила бы. Чтобы дойти до могилы, он проходил мимо склепов могущественных семей, безобразных памятников, — одни в готическом стиле, другие в египетском, — которые напоминали о богатстве нескольких стальных или торговых магнатов. Насколько благороднее простая, без всяких украшений плита, его последний дар, который он с любовью выбрал для своей жены! Последний? Нет, вовсе нет, потому что есть вот эти хризантемы, их огненной окраске она бы так радовалась. Неужели правда, что она под этой плитой? Ему показалось, будто он слышит ее голос:

— Дорогой, ты опять принес мне цветы? Как это мило!

Он вспоминал, как отказывался верить, когда врач, склонившись к сердцу Люсиль, сказал: «Все, конец». Как могла она оставить его одного? Это так не походило на Люсиль, такую внимательную, предупредительную, никогда не впадавшую в отчаяние.

Он положил хризантемы наискосок под надписью, потом постоял немного в задумчивости. Каждую неделю он настойчиво вызывал в памяти все вехи их счастья: помолвка, свадебное путешествие, долгие ночи любви; нежная близость, когда, сидя за рабочим столом, он поднимал глаза и встречал ее мимолетную улыбку; потом их волнующее ожидание ребенка. Они были единодушны во всем, в убранстве квартиры, в выборе пьесы, которую хотели посмотреть в театре. Она так хорошо понимала его, что отвечала на его фразу раньше, чем он произносил ее. И вот теперь у него нет ни жены, ни сына.

«Бедная Люсиль! Последние слова, что ты произнесла, были словами утешения для меня. Потом, на середине фразы…»

Всю зиму он приходил каждый четверг. Каждый раз приносил цветы, разные цветы, проявляя чудеса изобретательности, чтобы порадовать усопшую, как прежде, чтобы порадовать живую. Перед Рождеством он вспомнил, как по-детски радовалась Люсиль маленькому деревцу со свечками, подаркам, которые они прятали под его ветками, и он украсил могилу зеленой листвой, остролистом, вереском. Потом потянулись четверги, неделя за неделей. На тележках появились новые цветы, и как-то в мартовский день он принес букетик фиалок и примул. Небо было чистое, солнце уже пригревало; его отблески играли на мраморе. Он почувствовал какое-то блаженство и тут же упрекнул себя в этом.

Как обычно, погрузился в мечтания. «Ты любила весну. Каждый год в первый день, когда ты могла выйти без пальто с несколькими цветками на лацкане своего костюма, у тебя был праздничный вид. Никогда больше я не увижу твоей божественной походки…» Он невольно обернулся. Молодая женщина в черном только что появилась на аллее; она остановилась метрах в десяти от него перед чьей-то могилой. В руках у нее был большой букет цветов, которые она изящным движением возложила на могильный камень. Потом опустилась на колени на цоколе.

Шляпка наполовину скрывала ее лицо. Этьенн выждал момент, когда она поднялась с колен и повернула голову. Он увидел, что она плачет. Черты ее лица были правильные и строгие. Высокий лоб обрамляли черные волосы. Пальто, или вернее, длинный жакет подчеркивал тонкую талию. Перед тем как уйти, она даже не огляделась вокруг. Проскользнув между могилами и склепами, вышла на широкую аллею. Когда он услышал все удаляющееся поскрипывание гравия под ее шагами, он подошел взглянуть на камень, перед которым преклоняла колени молодая женщина. Он прочел: «Антуан Констан (1891–1928)». Выходит, она оплакивала не отца, не сына — мужа. Потом он подумал: «А может, любовника». Но в это не верилось.

В следующий четверг, не отдавая себе в том отчета, он, в надежде снова встретить ее, пришел точно в тот же час. Она не появилась. Он долго прождал, и его раздумья были еще печальнее, чем обычно. Он проникался жалостью к самому себе. Его жизнь стала совсем пустой. У него не было близких друзей. И он, и Люсиль держали своих родных на почтительном расстоянии, чтобы не позволить им вмешиваться в их жизнь, они вполне довольствовались друг другом.

«Как отличаются от былых наших вечеров мои одинокие вечера! — думал он. — Как грустно наскоро, без всякого аппетита ужинать, потом плюхаться в кресло, читать вечерние газеты, тщетно пытаться увлечься какой-нибудь книгой и после часами бороться с бессонницей».

Работа увлекала его, когда рядом была жена. Он читал ей какую-нибудь фразу, ждал ее оценки, всегда точной и беспристрастной. Наступала ночь, они удалялись в спальню. Как прелестна была она в ночном одеянии с распущенными волосами. Неужели он навсегда лишен того, что доставляло ему самое упоительное наслаждение?

Больше никогда, никогда не быть ласкам, потому что мысль снова жениться или хотя бы завести любовную связь с другой женщиной казалась ему кощунственной. Как мог бы он повторить другой женщине слова, которые некогда нашел для Люсиль? Как мог бы он привести незнакомку в их квартиру, которая хранит память о ней? Повсюду ее портреты. В гардеробах ее платья висят так, как она их повесила. Мадам Обан, его теща, которая живет в провинции, после похорон посоветовала ему отдать их на благотворительные цели.

— Да, конечно… Конечно… Вам они не потребуются, бедный мой друг… Они будут только наводить на вас грусть…

Эта мысль показалась ему тогда святотатством.

Мимо него прошла какая-то старушка. Она несла в жестяной банке воду, наверняка чтобы полить цветы. Облако закрыло солнце. Этьенна стало познабливать, и он, в последний раз взглянув на мраморную плиту, ушел. Но невольно, вместо того чтобы выйти прямо на широкую аллею, свернул в сторону и подошел к могиле Антуана Констана. Букетик еще свежих ирисов украшал ее. Незнакомка приходила накануне или, возможно, утром.

Прошли еще два четверга, он ее не застал. А в третий четверг она уже была там. Этьенну показалось, что она украдкой бросила взгляд на цветы, которые он разворачивал. Это были тюльпаны, красные и желтые. «Нет, это не подходит для траура, — подумал он. — Совсем нет… Но ведь ты, кажется, любила их. Ты говорила: нужно оживить твой строгий кабинет… Увы! Только одну тебя я хотел бы оживить, твои пухлые щечки, твой нежный лобик». Потом он тоже скользнул глазом в сторону дамы в черном, посмотрел, какие цветы принесла она. Оказалось, она тоже выбрала в этот день яркие, но не тюльпаны, а гвоздики.

Впоследствии он видел ее каждый четверг. Она приходила то раньше, то позже него, но неизменно придерживалась того же дня недели. «Но не может же быть, что это из-за меня», — думал он. Однако со смутным волнением ждал ее прихода. Оба они тщательно выбирали цветы и теперь не таясь рассматривали, что приносит к могильной плите другой. Между ними установилось своего рода соперничество, и это было в угоду усопшим, потому что букеты становилось все пышнее. Они одновременно принесли первые розы, но дама положила у себя красные, а Этьенн — чайные. Позже они устроили настоящий фейерверк из разноцветных гладиолусов.

Он поджидал, когда она отойдет довольно далеко, и тогда шел следом, боясь смутить ее своей назойливостью, попыткой заговорить с ней. Она, судя по всему, не хотела этого, потому что шла торопливо, не оглядываясь.

Однажды майским днем, когда он миновал ряд богатых некрополей и направился к могиле Люсиль, он услышал шум голосов и увидел знакомого ему сторожа, который держал за руку старушку, которую Этьенн много раз замечал с банкой воды в руках. Она пыталась вырваться. Сторож, похоже, призывал в свидетели молодую женщину в черном и, увидев Этьенна, сказал:

— Вот еще и этот господин пострадал.

Этьенн с букетом в руке подошел к ним:

— Что случилось?

— А то и случилось, — сказал сторож, — что я застал эту женщину, когда она воровала цветы… Да, мадам… Она взяла их, и среди прочих и ваши, и ваши тоже, мсье… Вот уже несколько недель я слежу за ней, но на сей раз поймал с поличным…

Молодая женщина выглядела крайне взволнованной.

— Оставьте ее, — сказала она. — Лично для меня это не важно. Цветы уже увядшие, я как раз иду заменить их.

— Увядшие? — сказал сторож. — Вовсе нет… Она умеет выбрать из каждого букета те, которые еще могут полежать… Вот, ее могила — сто седьмая на восьмом участке, взгляните, как она устраивается… Там у нее в вазочке букетик ландышей, они не стоили ей дорого, уверяю вас. Они набраны отовсюду.

— Ну и что тут страшного? — сказала молодая женщина. — Она ведь берет их не для продажи.

— Почему вы так делаете? — спросил Этьенн старушку.

Он внимательно оглядел ее, она не казалась вульгарной.

Старушка потупилась.

— Почему вы так делаете? — повторил он. — У вас нет денег, чтобы купить цветы? Да?

Старушка подняла голову:

— Конечно, это… А как быть?.. Что бы сделали вы, мадам, если б у вас здесь была могила вашего сына… а ваш муж настолько скуп, что отказывает вам даже в одном стебельке ландыша, даже в букетике фиалок?.. Ну что бы вы сделали?

— Я бы сделала то же, что и вы, — решительно сказала молодая женщина.

— Да, все верно, — согласился сторож, — но служба… служба…

Приподняв свое кепи, он отпустил старушку и призвал Этьенна в защитники.

— А что делать, мсье… что? Вы ведь наверняка служили в армии?.. Приказ есть приказ… Я не такой суровый, как некоторые, но служба есть служба…

— Но раз жалобы нет… — сказал Этьенн. — Мадам и я, мы приходим сюда каждый четверг и меняем наши цветы. Если среди тех, что принесены на прошлой неделе, можно еще найти хорошие цветки, тем лучше!

— Ладно… ладно… — сказал сторож. — Если вы довольны, то и все довольны…

Потом он повернулся к провинившейся старушке:

— Можете идти, я вас не держу.

Этьенн дал старушке немного денег, и дама в черном сочла нужным добавить еще сколько-то. Потом Этьенн, как повелось по четвергам, пошел предаваться раздумьям к могиле Люсиль. Но этот инцидент так взволновал его, что он не мог собраться с мыслями. Привычные образы, которые он пытался вызвать, бежали от него. Когда дама в черном уходила, он без всякой боязни догнал ее.

— Я благодарна вам, — сказала она. — Какое счастье, что вы подошли. Мужчина более авторитетен в подобных случаях.

— Бедная женщина! Мы с вами лучше, чем кто-либо, понимаем ее потребность сделать хоть какую-то малость для того, кого любишь.

— Да, — сказала она, — мы делаем это для них, и мы делаем это для себя.

— Чтобы хранить их в себе живыми.

Она посмотрела на него удивленно и благодарно.

— Вы чувствуете точно так же, как я… Впрочем, я уже давно заметила с какой… нежностью бывают выбраны ваши цветы… Вы очень любили свою жену, мсье Карлю?

— Вы даже знаете мое имя…

— Как-то, когда вас не было там, я подошла взглянуть… И увидела, что она умерла в двадцать семь лет… Это ужасно…

— Ужасно! Она была просто несравненная… Красивая, нежная, умная…

— Все как у меня… Я потеряла лучшего на свете мужа… Право, я не знала ни одной женщины, которую любили с такой деликатностью и опекали с такой добротой… Пожалуй, чрезмерной… Антуан делал для меня все, и его смерть оставила меня в полной растерянности.

— Каким молодым он умер! Да, тоже признаюсь вам, что, побуждаемый любопытством… симпатией, я как-то прочел надпись на плите… Там я увидел даты: тысяча восемьсот девяносто первый — тысяча девятьсот двадцать восьмой… Что с ним случилось?

— Автомобильная авария… Его привезли домой вечером, без сознания… А он уехал утром такой счастливый… его только что повысили по службе.

— Он был чиновник?

— Нет… Большая химическая фабрика. В тридцать семь лет он стал третьим лицом в деле. Может, очень скоро стал бы большим руководителем.

— У вас есть дети?

— У меня нет даже этого утешения.

Они подошли к главному входу. Старший сторож поздоровался с ними немного игриво.

— Вот, — сказал он своему помощнику, когда они отошли подальше, — эта парочка… О, так-то оно и лучше… А?

В следующий четверг, словно отныне это уже было договорено, они, после того как посетили могилы своих близких, вместе пошли к выходу. Этьенн рассказал о своей жизни. Он учитель старших классов в большом лицее в Париже; еще он пишет. Один журнал даже предложил ему стать их литературным обозревателем.

— Когда моя жена умерла, я начал писать пьесу. А сейчас не могу заставить себя вновь приняться за нее.

— Нужно, — сказала она. — Ваша жена не одобрила бы этого.

Он оживился:

— О, это уж точно! Она подталкивала меня на этот путь.

Мадам Констан сказала, что тоже любит театр. У нее даже есть кое-какие работы по словесности, неожиданно успешные: две — для экзамена на степень бакалавра, одна — на право преподавать английский.

— Так это прекрасно! А деловая среда мужа не утомляла вас?

— Нет, пока Антуан был жив. Чтобы доставить ему удовольствие, я принимала всех подряд… Конечно, я предпочла бы встречаться с писателями, художниками, но с ним…

Он спросил, видела ли она на этом кладбище памятники Сен-Бёву, Бодлеру. Она не знала их, и он предложил проводить ее к ним. Она сочла их безобразными.

— Нет, — сказал он. — Просто это другая эпоха.

Потом они еще долго гуляли, беседуя так увлеченно, что не заметили, как небо затянулось, и даже не услышали отдаленных раскатов грома. Когда они подошли к воротам, с неба уже падали крупные капли дождя.

— Я возьму такси, — сказала она. — Здесь неподалеку есть стоянка.

— Я последую вашему примеру. Это уже больше, чем просто ливень, это потоп.

Они пошли быстро, потом, насквозь промокнув, побежали. На стоянке оказалась единственная машина.

— Садитесь скорее, — сказал он.

— А вы?

— Я подожду. Скоро приедет другая.

— В такую-то погоду? Я не уверена. Могу я подвезти вас по пути?

— А куда вы едете?

— Домой, — сказала она. — Авеню Мозар.

— Как удачно! Я живу рядом, на улице Помп. Это я вас подвезу по пути.

Они посостязались в великодушии, потом она уступила и сказала свой адрес. Когда они оказались вместе в такси, их охватила робость. Они забились в противоположные углы салона и молчали. Он вспоминал один вечер, когда провожал свою коллегу пешком из лицея, и они встретили Люсиль. Она рассердилась на него: «Если б я не увидела вас, ты сказал бы мне об этом?»

Он тогда ответил: «Конечно… Она плохо себя чувствовала и цеплялась за меня; не мог же я ее оставить… Впрочем, она на двадцать лет старше тебя». — «Ну и что? Она еще очень красива».

«Что бы ты сказала? — мысленно спросил он Люсиль, когда такси уже проезжало мимо вокзала Монпарнас. — Что бы ты сказала, увидев меня здесь, в салоне машины, с женщиной, молодой и красивой?.. И живой…» — добавил он еще. «Мне кажется, что это ты сейчас здесь рядом со мной, что это твоя грудь поднимается под черным свитером… Ах, как мне стыдно, что я чувствую себя почти ожившим!.. Мне так не хватает тебя…» Он вздохнул. Дама в черном посмотрела на него понимающе и меланхолично.

— Вы несчастны, — сказала она. — Мы несчастны.

— Вы живете одна?

— Да… Со старой служанкой, с Амели… О, она замечательная… Она вырастила моего мужа. Она все делает по дому… А вы?

— Я тоже один. По утрам приходит прислуга. В пять часов уходит, оставив мне холодный ужин.

Он едва говорил, не в силах признаться ни в своих истинных мыслях, ни в охватывающем его волнении от близости женского тела. Снова выглянуло солнце, и в его лучах засверкала позолота Собора Инвалидов.

— Как красиво! — сказал он. — Вы тоже, как и я, испытываете тайное чувство обиды, оттого что мир остается красивым, в то время как…

Она ответила прямодушно:

— Я никогда бы не смогла это произнести, но я это чувствую.

Он спросил, всегда ли она приезжает по четвергам на такси.

— Да, из-за цветов. Когда муж был жив, у нас была машина, но водил ее только он.

— Я тоже беру такси, по той же причине… Цветы…

Он долго колебался, потом сказал тем же тихим, робким голосом:

— Вот что… наконец… это может показаться вам странным, но поскольку мы едем практически одним и тем же путем и в одни и те же дни, мы могли бы брать такси вместе? Я заезжал бы за вами…

— Вы очень любезны… Но я не хотела бы, чтоб Амели… Бог знает, что она подумает, увидев меня уезжающей с вами…

— Сделаем наоборот… Такси берете вы у своего дома и заезжаете за мной. Я буду ждать вас у подъезда.

— Так, пожалуй, будет уже лучше… но… вы подумали, одобрят ли это они?

— А почему нет? Мы едем исполнять один и тот же долг почитания, любви…

— Позвольте мне подумать… Но, во всяком случае, я не позволю вам оплачивать такси…

— Это не проблема: если вы так хотите, будем делить расходы.

— Посмотрим, — сказала она. — Вот я и приехала.

Она сняла перчатку, протянула ему свою руку, очень белую, с длинными пальцами, с кольцом.

В следующий четверг они приехали на кладбище каждый самостоятельно, но на выходе, не сговариваясь, вместе направились к стоянке такси и взяли одну машину. Во время езды она сказала:

— Я обдумала ваше любезное предложение. Пожалуй, я могу согласиться. И правда, глупо платить каждую неделю за два такси. И мне приятно ехать с вами. В следующий четверг я за вами заеду.

Это стало обычаем. Она приезжала на улицу Помп, уже с цветами на коленях. Этьенн ждал ее под козырьком подъезда с букетом в руке. Такси останавливалось, он садился. Они решили не доезжать до самых ворот кладбища, чтобы сторож не видел, что они приехали вместе. Останавливались за углом и шли дальше порознь на некотором расстоянии друг от друга, перед тем сказав с видом заговорщиков и с легкой улыбкой: «До встречи».

За время многочисленных совместных поездок они переговорили обо всем на свете. Но главным предметом их бесед были цветы. Оба любили летние цветы, полевые букетики, где стебли овса смешивались с васильками. Теперь они составляли свои букеты, конечно, для бедных усопших, но и друг для друга тоже.

Этьенн, которого обязанности литературного обозревателя заставляли много читать, руководил чтением молодой женщины, подбирал для нее книги. Когда она возвращала их ему, он поражался точности ее суждений. Она была вдумчивей Люсиль. Но стоило ему отметить это, как он тут же упрекнул себя.

Летом они почти не покидали Париж, если не считать кратковременных визитов к провинциальным родственникам. Годовщину смерти Люсиль, — уже год! — отмечали в июле. Он был тронут, увидев Габриель Констан в церкви, она скромно сидела на последней скамейке. Да, он уже знал, как зовут даму в черном.

— Я этого не люблю, но в нашей семье так было принято…

В августе, когда стало очень жарко, она позволила себе носить траур в черно-белом варианте.

— Антуан не любил видеть меня в черном, — сказала она, словно извиняясь.

Как-то вечером он пригласил ее поужинать вместе на свежем воздухе где-нибудь в предместье Парижа. Сидя в тени за маленьким столиком, они непринужденно и доверительно беседовали.

— Антуан очень любил ужинать вот так в Булонском лесу, ведь правда, это очаровательно… Париж — и в то же время лес… Часто он, приехав с работы, неожиданно говорил мне: «Поедем… Поедем в лес…» Он был восхитительный муж.

— Это не могло быть трудно с такой женщиной, как вы.

— Почему?

— Потому что в вас есть все: красота, ум, отличный характер…

— Не преувеличивайте слишком. Вы же меня не знаете. Случается, я бываю с Амели такой фурией…

— Правда? Мне трудно представить вас в этой роли.

Она засмеялась, потом спохватилась и вернула на свое лицо выражение грусти.

— Да! Бедный Антуан… Он был болезненно ревнив… Я же, уверенная в своей верности, иногда играла с огнем… Муж сердился… я наносила ответный удар… Я сожалею, что иногда злила его… Но чаще в этом была его вина.

И вдруг, исполненная угрызений совести, она посмотрела на Этьенна с ужасом, мольбой и любовью.

— Господи, что я вам сейчас наговорила? Забудьте все… Этот вечер так подстрекает к доверительности, что даже опасно… Как хотелось бы мне, — добавила она с отчаянием, — чтобы в такой вечер, как этот, он был здесь, рядом со мной…

В полумраке он увидел, как по лицу ее покатились слезы. Она отвернулась и вытерла глаза.

— В конце концов, я молодая, совсем молодая, а моя жизнь кончилась… Я самая несчастная из женщин.

Он положил ладонь на ее руку.

— Нет, — сказал он, — это неправда, что для вас все кончилось… Жизнь не такова… Сезоны сменяются каждый год, со всеми присущими им цветами… Поддаваться наваждению прошлого ни полезно для здоровья, ни умно… Это значит уводить воспоминания от их гуманной роли… Да, конечно… воспоминания призваны побуждать нас к жизни, а не мешать нам жить, давать нам мужество, а не лишать его… Мы оба были счастливы в браке и потому знаем, что гармоничный брак возможен… Вы не верите мне?

Она не отняла свою руку, сквозь пелену слез вопрошающе посмотрела на него, потом замотала головой:

— Нет, не верю… Уныние — это не грусть; уныние, наверное, можно было бы побороть… Я поклялась себе оставаться верной.

— Я тоже! — ответил он с внезапной неистовостью. — Боль еще и от любви.

Подошел метрдотель, спросил, что подать на десерт. Она выбрала клубнику с сахаром, потом перевела разговор на менее личные темы.

На следующий день она, как обычно, заехала за ним, чтобы отправиться на кладбище. Всю дорогу они испытывали неловкость. Шофер, охрипший и ворчливый, без конца сетовал на прохожих, полицейских, погоду. Их одинокие думы у двух могил были более долгими, чем обычно. В самом конце аллеи они прошли перед кучей разбитых камней. Там были фусты колонн, обрывки надписей: ВЕЧНАЯ СКОР… МОЕЙ ДОРОГОЙ ЭП… Она остановилась.

— Это с тех могил на кладбище, которые перестали посещать. Если несколько лет могилу никто не посещает и она находится в запустении, ее ликвидируют, чтобы освободить место, — сказал он.

— Этьенн, — она впервые назвала его по имени, — это вызывает во мне такую горечь! Эти усопшие, у которых не осталось никого из близких и никто не хранит память о них, умерли во второй раз.

Он взял ее за руку, и она вдруг прильнула к нему.

На обратном пути в такси они заговорили о книге, которую он обещал ей дать, и предложил зайти к нему. Впервые с тех пор, как они познакомились, она вошла в его квартиру. Фотографии Люсиль были повсюду — на столиках, на стене, на письменном столе.

— Вы чувствуете, — сказал он, — как с вашим приходом этот мертвый дом оживает?

Она догадалась, что он собирается предложить ей руку и сердце, и подумала: это не должно произойти в комнате, посвященной памяти другой.

— Что вы делаете сегодня вечером? — спросила она.

— Никаких планов. Хотите, вместе поужинаем?

Она кивнула в знак согласия, протянула ему руку, которую он поцеловал, и убежала.

Прежде чем вернуться домой, она долго бродила по улице. Ошеломленная, но счастливая, она сама удивлялась, что вновь чувствует вкус жизни.

«Я уверена, — думала она, — Антуан не пожелал бы, чтобы я в свои годы отказывалась от любви… Он посоветовал бы мне снова выйти замуж… И сам он, если б умерла я…»

Все правильно, но ведь она приняла для себя твердое решение — безусловный траур, и как после такого короткого вдовства объявить друзьям, семье о решении, которое все опровергает. И что скажет Амели? Наверняка осудит ее. Но разве мы живем ради других? Бракосочетание должно пройти очень скромно, без шумихи, ограничиться только необходимыми церемониями. Она представила себе платье, которое наденет в тот день, — серое, с белым открытым воротником и с белым поясом.

Зеленый пояс

© Перевод. Ю. Рац, 2011

— Бертран, — сказала Изабель, — не могли бы вы сегодня вернуться домой к чаю? Мне было бы приятно. Я жду вечером эту бедняжку Натали, и мне тяжело принимать ее наедине. К тому же в своем письме она упомянула, что хотела бы с вами посоветоваться.

Он заглянул в свою записную книжку и сказал с досадой:

— Это расстроит все мои планы.

— Простите, что затрудняю вас, Бертран, но я страшусь этого разговора больше, чем вы можете себе вообразить… Мы не виделись с Натали со дня смерти ее мужа, а то, что с ним произошло, настолько ужасно, что я не представляю, как она жива осталась после этого. Этот припадок безумия, эта драма и гибель… Слишком тяжкое испытание для одного человека. Нет таких слов, которые могли бы ее утешить… Честно говоря, я ума не приложу, что ей сказать.

— Я тоже, — ответил он. — Не кажется ли вам, что в таких случаях лучше всего говорить как можно меньше? Я думаю, когда она вас увидит, сразу начнет плакать… Вы тоже заплачете… Вот и обнимите ее, приласкайте, доверьтесь интуиции…

Подумав, он прибавил:

— Я прекрасно понимаю, насколько этот разговор будет тягостен для вас; я все улажу и буду с вами.

Вечером, за несколько минут до назначенного часа, он появился в маленькой гостиной Изабель.

— Я так волнуюсь, — пожаловалась она, — я пыталась читать, но мысли мои заняты только этой несчастной… Я смотрю на дверь, в которую она сейчас войдет, и все слова улетучиваются у меня из головы… Это просто ужасно.

— Да успокойтесь же, — сказал Бертран. — Не нужно никогда специально готовиться к тяжелому разговору… Бросайтесь в него, как опытный пловец в ледяную воду — это совет Стендаля… Вы распорядились подать чай?

— Да, я велела Марии подавать через пять минут после приезда Натали… Надеюсь, при посторонних она сдержит первые рыдания, а потом разговор пойдет легче.

Бертран взял какую-то книгу, открыл и, вздохнув, закрыл снова. Оба молчали. Тишину разорвал негромкий звон колокольчика. Изабель встала.

— Это Натали, — сказала она.

— Сидите же, не вставайте, — взмолился он.

В передней послышался чистый, ясный голос:

— О, как у вас тепло! Я сниму пальто.

Дверь открылась. На пороге появилась Натали. Ее хорошенькое личико немного осунулось и побледнело, но она почти не изменилась и выглядела все такой же юной.

— Добрый день, — сказала она… — О, Бертран, это так мило с вашей стороны… Я не смела надеяться, что вы найдете для меня время… Как у вас тепло, Изабель…

Когда час спустя Бертран, проводив гостью, вернулся в гостиную, Изабель взорвалась.

— Это невероятно! — воскликнула она. — Вам не кажется, дорогой? Я вся дрожала при мысли о разговоре с ней… А она хоть бы слово сказала о своем горе!

— Только общие фразы, — подтвердил Бертран. — Время от времени у нее проскальзывало: «в моем положении»… Но действительно, ничего прямым текстом. И мне совершенно не понятно, почему она хотела меня видеть… Вы говорили, ей нужен мой совет? Но она меня ни о чем не спрашивала.

— Это не моя вина, Бертран; я просто передала вам содержание ее письма… Нет, я до сих пор не могу опомниться! Вы видели что-нибудь подобное? Эти бесконечные рассуждения о рукавах буфами… Кстати, вам действительно нравятся такие рукава, как вы ей сказали?.. Я полагала, вы предпочитаете облегающие?

— Ну конечно, — ответил Бертран, — но вы почти все время молчали, вот я и пришел вам на помощь.

— Я два раза пыталась заговорить с ней о ее муже, — сказала Изабель. — И каждый раз она уходила от разговора, отвечая мне коротко и сухо, и вновь возвращалась к своим планам: поездка в Грецию, этот круиз, каюта, которую она хочет получить!.. В сущности, она его никогда не любила.

— Кто знает?.. — заметил Бертран.

— А ее дети?.. Вы слышали, что она мне ответила, когда я ее убеждала, что дети будут ей утешением?.. «Вы так считаете? — спросила она… — А вы сами любите детей?.. Я — нет… Когда я вхожу в комнату, где они играют, меня даже не замечают… Я смотрю на них, и мне грустно…» Что тут скажешь? Зато о вашей последней книге она говорила без умолку.

— Ну, это не преступление, — возразил Бертран, — видно, что она ее внимательно прочитала.

— Вот как раз этого я ей не могу простить, — сказала Изабель. — Как она может внимательно читать, когда должна быть в полном отчаянии? И наконец, этот невозможный зеленый пояс!.. Вы обратили на него внимание?

— Да, — сказал Бертран. — Кстати, очень красиво: все черное, и на этом фоне такая яркая нота.

— «Красиво», Бертран! Может быть, но это тем более возмутительно!.. Ужасно! Не прошло и трех месяцев со дня смерти ее мужа, причем при трагических обстоятельствах, как она позволяет себе появляться в неполном трауре! О, я знаю, вы не придаете большого значения таким мелочам… Впрочем, я тоже. Но все-таки надо соблюдать хоть какие-то приличия… Этот пояс изумрудно-зеленого цвета!.. Я глаз не могла от него отвести.

— Милая моя Изабель, — сказал Бертран, беря ее за руку. — Вы ведь так переживали из-за этой бедняжки…

— Она этого совершенно не заслужила… А с каким аппетитом ела! Сначала я едва осмелилась предложить ей чашку чая… Но она перепробовала все: торт, печенье… «Ваши сандвичи с перцем просто чудо», — объявила она мне… Я даже не знала, что ей ответить…

Бертран улыбнулся:

— Кто бы мог подумать, что только сегодня утром вы дрожали как осиновый лист и почти со слезами ожидали ее прихода!.. Видите, я был прав, утверждая, что никогда не надо заранее продумывать ситуацию… Все происходит совершенно иначе и гораздо проще, чем мы себе представляем.

Через несколько дней стало известно, что Натали скончалась, приняв смертельную дозу веронала.

Девушка в снегу

© Перевод. Елена Богатыренко, 2011

— Америка? — сказал профессор Матерас. — Америка?.. О, это штука куда более сложная, чем думают наши писатели… и даже их писатели… Я объездил ее от Нью-Йорка до Нью-Мексико и от Луизианы до Аризоны, я преподавал французский в тринадцати университетах и в трех женских колледжах, так вот я вам скажу, что Америки как таковой не существует… Нет… Америк много… То, что справедливо для Бостона, не годится для описания Канзас-Сити, тем более Лос-Анджелеса… Бэббит? Но Бэббит и сам здорово изменился, хотя бы потому, что прочитал «Бэббита»… Бэббит умер… в тот момент, когда родился… Вы, европейцы, никогда не ездившие дальше площади Согласия или Пиккадилли, делаете вид, что верите, будто Америка не в состоянии испытывать те же чувства, что и мы… Да нет же, о Господи! Влюбленный, честолюбивый, ревнивый американец почти ничем не отличается от нас… Он не такой? Да, конечно… И все же сходства больше, чем различий. Американская мать — это прежде всего мать; американская женщина — это прежде всего женщина… Когда американец любит, он может быть немыслимым пуританином, может наивно искать лженаучные фрейдистские мотивы, но в конечном итоге он любит, и его любовные драмы нам совершенно понятны.

Он на мгновение умолк, поискал в кармане какое-то письмо, потом продолжал:

— Но все же порой испытываешь удивление… И тогда возможны ошибки… Вот, посмотрите, письмо от паренька из Чикаго, Гарри Плагга, который учился у меня лет… ага! лет восемь или десять назад, и которому я, сам того не желая, здорово навредил… Плагг — славный мальчик, вовсе не глупый, с жутким среднезападным акцентом… Дело было примерно в 1930 году, я тогда преподавал литературу в Сэндпойнте — это очень любопытный университет в горах, основанный когда-то для обращения индейцев в христианство… За всю свою преподавательскую карьеру я редко встречал настолько интересных студентов… Немного дикие, немного жесткие (нравы там такие), но до чего искренние, живые, пылкие… Так сложилось, что два-три раза в неделю я приглашал их к себе домой, маленькими группками, и мы свободно, по-свойски общались… Одна из драм зрелого возраста состоит в том, что тебе становится трудно поддерживать человеческий контакт с молодежью. Преподаватель, любящий свою профессию, естественным образом становится связующим звеном между поколениями.

Уже после нескольких недель работы в Сэндпойнте мои любимые ученики не испытывали никакой неловкости. Они приходили в мой кабинет, резвились и шалили, как щенки. Кто приходил первым, занимал кресла, остальные усаживались на ковре, все курили — кто сигареты, кто трубки. В принципе, нам следовало беседовать только о Руссо, Бальзаке, Прусте, а получалось, что они говорили главным образом о себе и о жизни, внушавшей им множество опасений. Это было время Великой депрессии, и с каждым днем жить становилось все труднее. Молодая Америка сомневалась в своем будущем, и мальчики искали ответы во французских романах примерно так же, как люди эпохи Возрождения гадали по книгам Вергилия, а пуритане — по Библии.

Как-то в воскресенье я стоял у окна в спальне и любовался снегопадом, и вдруг увидел, что перед моей дверью остановился маленький автомобильчик и из него вылез юный Плагг. Мне очень нравились его оригинальный язык и грубоватый здравый смысл.

— Смотри-ка! — сказал я жене. — Наш друг Плагг! В воскресенье!.. Какого черта ему понадобилось?

Мое удивление, следует отметить, объяснялось тем, что студенты почти никогда не посвящают воскресные дни учебе. Одни ходят в церковь (в Сэндпойнте таких было немного, но бывают очень набожные университеты); многие занимаются спортом; почти все гуляют с девушками. Приехать в воскресенье к преподавателю французского языка — это из ряда вон выходящий поступок.

Не заглушив мотор (я видел, как подрагивает стоящая на заснеженной дороге машина), Плагг с низко опущенной головой, довольно мрачный, пошел по тропинке к моему дому. Я спустился, чтобы открыть ему (в Сэндпойнте у нас с женой не было прислуги, только негритянка уборщица, которая приходила ближе к десяти).

— Вот это усердие, Плагг! — сказал я. — Решили поговорить по-французски с утра в воскресенье?

— Поговорить по-французски? — переспросил он. — О нет, сэр, я по личному делу… Прошу прощения, сэр, что беспокою вас в такое время, но я тут сделал кое-что… Кое-что такое, чего сам не понимаю… Мне нужно посоветоваться, и я подумал, что, может быть… ну, может, вы мне сможете помочь…

Чем дольше я его слушал, тем меньше узнавал спокойного Плагга, которого видел в рабочие дни. Его смущение стало передаваться и мне.

— Садитесь, Плагг, — сказал я, пригласив его войти, — и закуривайте… Это вам поможет успокоиться.

— Спасибо, сэр… Дело вообще-то недолгое… Идиотская история… Но я хочу рассказать вам все, честно, даже если вы потом будете меня ругать…

— Ладно… Ну хорошо, я вас слушаю… Спички у вас есть, Плагг? Ну, рассказывайте!

Он приступил к рассказу так торжественно, что я испугался, не натворил ли он серьезных бед. «Почему он не пошел посоветоваться с деканом? — думал я. — Решать проблемы студентов — это дело Филиппса, а не мое».

— Я буду точен, сэр, — сказал он, — и даже, как вы всегда говорите, объективен… Вы ведь знаете, сэр, что в первую субботу каждого месяца студенты нашего университета устраивают бал и каждый из нас имеет право пригласить девушку… Кое-кто встречается с девушками прямо в Сэндпойнте, у преподавателей есть дочки или у местных домовладельцев… Но таких меньшинство, а в основном мы приглашаем девушек из соседних городов… Само собой, мы не имеем права предлагать им остановиться в нашем общежитии, поскольку оно расположено в зданиях университета… Да и вообще, это было бы аморально или, если это слово кажется вам смешным, — опасно… Поэтому мы снимаем для наших приглашенных номера в гостинице, в «Сэндпойнт Инн» или в какой-то другой…

— Все это мне известно, Плагг… Я сам жил в «Сэндпойнт Инн», прежде чем нашел этот дом, и застал там не одну субботу, так что я видел, как гостиницу заполняли сестры, кузины и невесты. Это было очаровательно и довольно шумно.

— По-моему, сэр, в прошлую субботу мы с вами встретились на матче между Гарвардом и Сэндпойнтом, и я был с Кэтрин… Вы сидели в ряду над нами, и я даже извинился, потому что Кэтрин прислонилась к вашим коленям.

— Да-да, помню, вы были с очень хорошенькой девушкой… Если память мне не изменяет, блондинка в красном свитере.

Он с трудом сглотнул, потом продолжал:

— Да, она блондинка и, по-моему, очень симпатичная… Мы с ней встречаемся уже несколько месяцев… Так вот, вчера вечером она приехала на бал. Мы танцевали допоздна, потом, уже ночью, я проводил ее в гостиницу и поехал спать… Вы же знаете, сэр, где я живу — на первом этаже в «Харрисон-холл».

Я вспомнил, что действительно как-то раз заходил к Плаггу; мы пили чай вместе с другими студентами, и дело происходило на первом этаже здания в готическом стиле, подаренного университету банкиром Харрисоном. Помню, что мне понравились кресла и очень не понравился граммофон.

— Надо сказать, сэр, что днем я показал Кэтрин свою комнату.

— А вам разрешено приводить к себе девушек?

— До ужина можно, сэр… Но если кто-то увидит, что после определенного часа из комнаты студента выходит женщина, то его отчислят, а это дело поганое… В общем, я проводил Кэтрин в гостиницу и поставил машину в гараж; потом я вернулся к себе и только начал раздеваться, как вдруг услышал легкий стук. Потом еще и еще. Можно было подумать, что кто-то кидает камушки мне в окно. Я выглянул и увидел, что под моим окном, в снегу, стоит Кэтрин в белой шубке.

— Боже мой! — сказал я шепотом. — Что вы тут делаете, дорогая?

— Я не смогла попасть в номер… Я забыла ключ.

— Но, Кэтрин, вы могли попросить портье, он бы вам открыл!

— Я не нашла портье.

— Как это? Я видел его, когда оставил вас в гостинице.

— Мне холодно, — вдруг сказала она, вся дрожа.

— Подождите, дорогая, я сейчас выйду и отвезу вас в гостиницу. Я убежден, что смогу найти того, кто откроет вам номер.

Тут она подошла к окну и прошептала:

— Гарри, пустите меня к себе, это будет гораздо лучше… Я уйду совсем рано, на рассвете…

Я очень расстроился, мне было неловко, я даже рассердился. То, о чем она просила, нам запрещено строго-настрого; вы сами знаете, что проступки такого рода декан не прощает. Финнигана за это отчислили, а ведь он был одним из ведущих игроков в футбольной команде, а я, увы, нет; да и вообще, ломать всю карьеру из-за женских капризов — по-моему, это глупо… Добавьте к этому, сэр, что я не ребенок; я прекрасно представлял себе все искушения, ждавшие меня, если я пущу переночевать такую красивую девушку, как Кэтрин, а мне вовсе не хотелось, чтобы между нами было что-то серьезное… Она очень славная девушка, с ней приятно пойти на стадион, на бал… Но мы как-то говорили, месье… не знаю, помните ли вы… о Мольере… Да, когда вы рассказывали про «Ученых женщин», мы обсуждали тип женщины, на которой я хотел бы жениться, так вот, должен вам сказать, будущая миссис Гарри Плагг не очень-то похожа на Кэтрин!

Но дело в том, что пока в моей голове крутились все эти умные мысли, о которых я вам рассказываю, пока я размышлял над тем, что эта девушка ведет себя как-то странно, что она врет насчет портье и все это придумала нарочно, что-то во мне, наоборот, очень хотело воспользоваться ситуацией. Голова говорила мне: «Нет!», а руки сами потянулись, чтобы ей помочь. Она ухватилась за них. Через мгновение я уже держал ее на руках, она была легонькая и вся промерзла. Я усадил ее на диван и закрыл окно.

Кэтрин все время смеялась. Она встала, сняла мокрую шубку и осталась в бальном платье… Это было так красиво, сэр, — белое платье с блестками, голые плечи и светлая головка на моем старом диване, что я на какой-то миг забыл и о плохом настроении, и о тревоге… Она попросила сигарету. Она чувствовала себя, как дома, она расспрашивала меня про мою мебель, книги, фотографии, рисунки…

— Послушайте, Кэтрин, — сказал я наконец, — уже очень поздно; завтра с утра мне надо на теннис; вам надо встать в шесть; надо спать… Я уступлю вам кровать, дорогая, а себе перенесу диван в ванную комнату… Завтра с утра я вас разбужу и постараюсь, чтобы мы выпутались без осложнений… Если немного повезет, то все получится.

Она посмотрела на меня как-то насмешливо и спросила:

— Вы что, меня боитесь?

И, не говоря больше ни слова, она стала расстегивать платье… Ох, сэр, как красиво, как волнующе выглядит женщина, когда раздевается… Вы как-то сказали, что я буду художником… Я хотел бы запечатлеть эти движения рук, скрещенных над головой, в тот момент, когда она сняла платье… Через несколько секунд Кэтрин осталась совсем голая. Я знал, что у нее хорошая фигура: я видел ее в купальнике. Но голая!.. Ох, мужчина так странно устроен, сэр!

Я сказал:

— Кэтрин!..

Я больше ни о чем не жалел. Она с улыбкой бросилась на мою кровать.

«Ну и черт с ним, тем хуже! — подумал я. — Может быть, на карту поставлена моя судьба, но игра стоит свеч».

— Вы хотели этого, Кэтрин, — добавил я.

И я тоже быстро разделся, совершенно не понимая, что делаю. Я расшвырял одежду по всей комнате, куда попало, и одним прыжком оказался рядом с ней.

И вот тут-то, сэр, и произошло нечто совершенно немыслимое… Наверное, я ничего не понимаю в женщинах, сэр, нет, не наверное, точно… Честно скажу, в этой женщине я не разобрался. Потому что эта девушка, которая, как я вам только что рассказал, сама все это придумала, которая вернулась через снег в бальном платье, чтобы провести ночь в моей комнате, девушка, решившаяся на такой смелый шаг — раздеться передо мной, — вдруг сделала вид, что оскорбилась, когда я разделся, и начала кричать.

— Гарри! — заявила она, укутавшись в мои простыни по самую шею. — Гарри! То, что вы делаете, это позор!.. Если бы я могла себе представить, что вы поведете себя как скотина, я бы к вам не пришла!

Ладно, сэр, вы же понимаете, я не могу вам описывать в подробностях всю эту ночь… Довольно забавные подробности, но я все же не решусь… Главное, что я ее умолял, пытался применить силу, просил, ругался, убеждал, обещал — и все напрасно, я провел ночь рядом с восхитительной девушкой и ничего не получил… Часам к четырем утра она уснула… А я глаз не сомкнул; я ее ненавидел; я придумывал способы, как наказать ее. Вы помните, сэр, роман Бальзака, который мы вместе читали, тот роман, который он написал, чтобы отомстить кокетке, и там говорилось, что мужчина, над которым она издевалась, заклеймил ее раскаленным железом?

— Да, конечно, — сказал я, — это «Герцогиня де Ланже».

— Так вот! Если бы у меня ночью было это раскаленное железо, я бы поставил Кэтрин клеймо прямо над ее красивой грудью, которая спокойно вздымалась во сне!

— Плагг, вы становитесь романтиком.

— Думаю, что обычно во мне ничего такого нет, сэр, вы скорее упрекаете меня в обратном, но в эту ночь… Ох, как я возмущался!.. В шесть утра я разбудил Кэтрин, потому что единственный шанс избежать гнева декана состоял в том, чтобы избавиться от нее до прихода прислуги… В шесть утра в воскресенье улицы в Сэндпойнте пустые, так что я имел все основания надеяться, что она вылезет из окна незамеченной.

Когда я потряс ее, она широко открыла удивленные глаза, потом все вспомнила и тут же развеселилась. Я понял, что для нее это приключение было просто забавным подвигом и что она с гордостью будет рассказывать о нем подружкам.

— Одевайтесь! — сказал я так твердо, как только мог, и кинул ей ее рубашку, лежавшую на ковре. — Я уже готов… Я пойду в гараж за машиной… Не выглядывайте в окно, но ждите меня, а когда увидите, готовьтесь спуститься… Я вам помогу.

— Спасибо, сэр Гарри, — насмешливо сказала она, — вы настоящий рыцарь.

Через пятнадцать минут мой «форд» уже стоял под окном. Снег валил вовсю, прямо как сейчас. Кэтрин открыла окно.

— Давайте, — сказал я, — прыгайте ко мне на руки… Не бойтесь.

— А что, я похожа на женщину, которая чего-то боится?

Как только она села в машину, я тронулся с места, но я не поехал к «Сэндпойнт Инн»… Нет, сэр!.. Потому что в этом случае Кэтрин осталась бы не наказанной, а я думал, что она заслужила суровое наказание… Я проехал через весь город, пересек реку и направился в Лонгвуд, к лесу.

— Послушайте, Гарри, — спросила она, — куда это вы меня везете?

Поскольку я ничего не ответил, а она горда, как сам черт, она решила сделать вид, что ей весело:

— Отличная мысль! Прогулка с утра пораньше… Заснеженный лес… Как красиво… Да вы поэт, молодой человек!

Пока мы ехали вдоль леса, а это было нелегко, потому что под этим снегом я не видел ни ухабов, ни выбоин, я прямо сказал ей все, что о ней думаю. Когда я все выложил и понял по спидометру, что мы уже отъехали на добрых шесть миль от Сэндпойнта, я остановился. Не говоря ни слова, я взял Кэтрин на руки — она была так удивлена и напугана, что даже не задала ни одного вопроса. Я отнес ее под елки, на миленькую полянку, которая была белее, чем ее собственная шуба. Там я ее осторожно поставил в густой снег и, по-прежнему молча, не обращая никакого внимания на ее вопли, не глядя, что с ней происходит, побежал к машине и уехал… Сейчас Кэтрин, наверное, идет по пустой дороге в серебряных туфельках и в платье с блестками, до Сэндпойнта ей часа два… Два часа в хорошую погоду…

Ну вот, сэр… Когда я это все проделал, мне казалось, что это справедливо… Но когда я ехал обратно, я стал думать, правильно ли я поступил… О, дело не в том, что я вдруг сильно пожалел эту девушку, которая меня не пожалела… И не в том, что я боюсь наказания. Она никогда не осмелится все рассказать. Она придумает, бог ее знает, какой киднеппинг, но никогда не скажет, что это сделал я, потому что она ведь рассказывает подружкам, что крутит мной, как хочет… Но я не знаю… Представляю себе эту бедолагу, как она идет в тоненьких чулочках по мокрому и глубокому снегу, и спрашиваю себя — может быть, несмотря на все, мне надо ее выручить?.. Я проезжал мимо вас, сэр, и подумал, что зайду и спрошу совета… Как вы думаете? Что надо сделать? Оставить ее пожинать плоды своего кокетства или попросить у нее прощения?.. Самое поганое, сэр, в том, что сейчас ей не до гордости и это ей только на пользу, но если я пойду на уступки и спасу ее, она в ту же секунду напустит на себя торжествующий вид… «Бедный Гарри!»… Так и вижу ее улыбку… В общем, сэр, я не знаю… Я сделаю, как вы скажете.

— Немедленно отправляйтесь за ней, — сказал я, потому что к этому времени снегопад еще усилился.

Но я не раз пожалел, что дал ему этот совет.

Ярмарка в Нейи

© Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

— Бонниве был всего пятью-шестью годами старше меня, — начал Мофра, — но он сделал такую блестящую, молниеносную карьеру, что я привык видеть в нем скорее покровителя, чем друга. Я был многим обязан ему. Когда его назначили министром общественных работ, он определил меня в свою канцелярию, а когда кабинет пал, мгновенно пристроил в префектуру.

Вернувшись к власти, он взял себе портфель министра колоний. В ту пору я был неплохо устроен в Париже и просил Бонниве оставить меня на этом месте. Мы по-прежнему были дружны и часто встречались в семейном кругу — то у него, то у меня дома. Бонниве обожал свою жену Нелли, женщину лет сорока, все еще миловидную и словно созданную для роли супруги министра. Я был женат уже десять лет, и, как вы знаете, мы с Мадлен жили душа в душу.

Как-то в начале июня супруги Бонниве пригласили нас пообедать в одном из ресторанов Булонского леса. Нас было шесть человек, мы очень мило провели время, и к полуночи нам еще не хотелось расходиться. Бонниве, который был в ударе, предложил отправиться на ярмарку в Нейи. Когда Бонниве сидит в министерском кресле, он любит разыгрывать Гарун-аль-Рашида и слышать, как толпа провожает его шепотом: «Глядите, Бонниве!»

Три немолодые супружеские пары, которые тщетно пытаются обрести в ребяческих забавах очарование далекого детства, являют взору довольно печальное зрелище. Мы выиграли в различных лотереях макароны, стеклянные кораблики и пряничных зверей. Потом мужская часть нашей компании сбивала в тире вращающиеся трубки и яичную скорлупу, которую подбрасывали вверх вялые струйки воды. Наконец мы добрались до ярмарочной железной дороги, рельсы которой, сделав два-три круга под открытым небом, исчезали в туннеле. Нелли Бонниве предложила прокатиться в поезде. Моей жене затея эта пришлась не очень по душе и сиденья показались недостаточно чистыми, но она не хотела нарушать компанию, и мы купили билеты. В толчее на платформе толпа нас разъединила, и мы с Нелли Бонниве оказались наедине в двухместном купе.

Маленький поезд мчался с большой скоростью, а зигзаги дорожного полотна были умышленно расположены так, чтобы пассажиры то и дело падали друг на друга. На первом же повороте Нелли Бонниве едва не очутилась в моих объятиях. В эту минуту поезд нырнул во мрак туннеля, и то, что совершилось в следующие несколько секунд, я сам не могу объяснить. Наши поступки иногда не подвластны контролю сознания. Как бы там ни было, я вдруг почувствовал, что Нелли полулежит у меня на коленях, и стал ее ласкать, как двадцатилетний солдат ласкает девчонку, которую привел на деревенскую ярмарку. Не сознавая, что делаю, я искал ее губы, и в тот момент, когда, не встретив сопротивления, я прижался к ним, вспыхнул свет. Словно по уговору, мы отпрянули в разные стороны и растерянно, в полном изумлении уставились друг на друга.

Помню, что я пытался разгадать выражение лица Нелли Бонниве. Она приводила в порядок прическу и молча, без улыбки глядела на меня. Наше взаимное замешательство длилось недолго. Поезд уже тормозил, и через минуту мы оказались на платформе, где нас ждали Бонниве, Мадлен и двое других наших спутников.

— Пожалуй, мы и впрямь уже стары для таких забав, — со скукой в голосе заметил Бонниве, — не пора ли по домам?

Мадлен его поддержала, мы добрались до Порт-Майо и тут расстались. Целуя руку Нелли, я пытался поймать ее взгляд. Она беспечно болтала с Мадлен и ушла, не подав мне никакого знака.

Я не мог уснуть. Неожиданное приключение нарушило безупречную размеренность моей жизни. Я никогда не был бабником, а с той поры, как женился на Мадлен, и подавно не испытывал к этому ни малейшей склонности. Я от всего сердца любил жену, и между нами царило полное взаимное доверие. К Бонниве я питал самые дружеские чувства и искреннюю признательность. Но, несмотря на все это, словно какой-то бес подзуживал меня: мне хотелось поскорее увидеть Нелли и понять, что было в ее взгляде после той минуты самозабвения. Удивление? Гнев? Вы ведь знаете, какая самонадеянность таится в глубине души даже самого скромного мужчины. Мое воображение уже рисовало мне давнюю затаенную страсть, которая открылась внезапно, по прихоти случая. Рядом со мной на соседней постели мерно дышала во сне Мадлен.

На другой день в служебной суете мне некогда было вспоминать об удивительном происшествии. А на третий день меня позвали к телефону.

— Вас спрашивают из министерства колоний, — сказал голос в трубке. — Ждите у телефона. С вами будет говорить министр. Минутку.

У меня упало сердце. Бонниве никогда не звонил мне сам. Все приглашения и ответы на них обычно передавались через жен. Не было никаких сомнений, что на сей раз речь идет об этом дурацком приключении на железной дороге.

— Алло! — услышал я вдруг голос Бонниве. — Это вы, Мофра? Вы не можете сию же минуту приехать ко мне в министерство?.. Да, безотлагательно… Я объясню вам при личной встрече. Хорошо, жду!

Я повесил трубку… Итак, Нелли принадлежит к той гнусной породе женщин, которые сначала искушают мужчин (я могу поклясться, что она сама в тот вечер упала в мои объятия), а потом жалуются мужьям: «Знаешь, ты напрасно так веришь Бернару… Он совсем не такой преданный друг, как ты полагаешь!..» О, мерзкие твари!

Пока я искал такси, чтобы ехать к Бонниве, я неотступно думал, что меня ждет. Дуэль? Я ничего не имел против, по крайней мере это самое простое решение вопроса, но со времени войны никто на дуэли не дерется. Скорее всего Бонниве станет осыпать меня упреками и даст понять, что между нами все кончено. А это конец не только очень ценной для меня дружбы, но и, без сомнения, конец моей карьеры, потому что Бонниве — человек весьма влиятельный. Все прочат ему в недалеком будущем пост премьера… А как я смогу объяснить этот непонятный разрыв моей жене?

Такие мрачные мысли и даже еще похуже теснились в моем мозгу, пока я ехал в министерство. Дело дошло до того, что я начал понимать несчастных, которые, не имея мужества вынести свое отчаянное положение, ищут выхода в самоубийстве.

Мне пришлось некоторое время подождать в приемной, заполненной посетителями и секретарями. Мое сердце учащенно билось. Я пытался сосредоточиться на фреске, изображающей аннамитов, занятых сбором урожая. Наконец секретарь назвал мое имя. Я встал. Передо мной была дверь кабинета министра. Как быть — дать ему высказаться или предвосхитить его упреки чистосердечной исповедью?

Бонниве поднялся мне навстречу и крепко пожал руку. Я был ошарашен его сердечностью. Должно быть, у него хватило ума понять, насколько случайным и неумышленным было нелепое происшествие.

— Прежде всего, — сказал Бонниве, — извините, что я так срочно вызвал вас, но сейчас вы сами поймете, что решение надо принимать немедленно. Дело в следующем… Мы с Нелли в будущем месяце должны совершить длительную поездку по Западной Африке… Я еду с целью инспекции, она — ради туризма и новых впечатлений. Я решил взять с собой не только министерских служащих, но и нескольких журналистов, ибо пора наконец французам познакомиться со своими владениями… Собственно говоря, я не собирался приглашать вас в эту поездку, так как вы не чиновник нашего министерства, не журналист и к тому же у вас свои служебные обязанности. Но вчера вечером Нелли сказала мне, что наше путешествие по времени почти совпадает с вашим отпуском, а ей гораздо приятнее и интереснее проводить досуг с вами и вашей женой, чем с нашими официальными спутниками. Вот она и подумала, не соблазнит ли вас редкая возможность увидеть Западную Африку при таких благоприятных обстоятельствах… Словом, если вы согласны, мы включим вас в список участников поездки… Но ответ мне нужен немедленно, потому что моя канцелярия заканчивает составление маршрута и списков.

Я поблагодарил его и попросил несколько часов отсрочки, чтобы посоветоваться с женой. Вначале я едва не согласился. Но оставшись наедине с собой, я вдруг представил себе всю неловкость и низость этой полулюбовной интрижки, которую придется вести на глазах проницательной Мадлен, да еще будучи гостем Бонниве. Нелли была весьма привлекательна, но я ее строго осуждал. За завтраком я рассказал Мадлен о предложении Бонниве, разумеется, не обмолвившись ни словом о его причинах, и мы вместе стали обдумывать, как бы нам повежливее от него отказаться. Мадлен без труда сочинила какие-то давние обязательства, и мы в Африку не поехали.

Я знаю, что с тех самых пор Нелли Бонниве отзывается обо мне не только с иронией, но даже с некоторой неприязнью. Наш друг Ламбер-Леклерк как-то упомянул обо мне как о возможном кандидате на пост префекта департамента Сены. Она скорчила презрительную гримаску.

— Мофра! — сказала она. — Упаси Бог! Он очень мил, но совершенно лишен инициативы. Он сам не знает, чего хочет.

— Нелли права, — отозвался Бонниве.

И я не получил префектуры.

Завещание

© Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Замок маркизов де Шардейль был приобретен крупным промышленником, которого болезни и возраст вынудили уйти на покой и поселиться в деревне. Вскоре весь Перигор только и говорил о том, с какой роскошью и вкусом восстановлен этот уголок, покинутый прежними владельцами более сотни лет назад. В особенности восхищались парком. Выписанный из Парижа архитектор и планировщик, построив запруду на реке Лу, создал искусственное озеро и превратил Шардейль в новый Версаль.

В Перигоре, бедной сельской провинции, где большинство владельцев поместий по примеру Савиньяков используют свою землю под огороды, очень мало красивых садов. Цветники Шардейля вызвали оживленные толки в Бриве, Перигё и даже в самом Бордо. Однако когда работы, продолжавшиеся целый год, пришли к концу и новые хозяева въехали в свое поместье, гостей, поспешивших нанести им визит, оказалось гораздо меньше, чем можно было ожидать. В Перигоре к чужакам относятся недоверчиво, а ведь никто толком не знал, что за особа эта госпожа Бернен.

На вид ей было никак не больше тридцати пяти лет, а мужу самое малое шестьдесят пять. Она была довольно привлекательна и даже в деревенском уединении меняла туалеты по три раза в день. Это насторожило соседей, и они решили, что она не жена, а любовница Бернена. Правда, госпожа де ла Гишарди, первая дама Перигора, которая, хотя и обосновалась с начала войны в провинции, по-прежнему знала парижский свет как свои пять пальцев, подтвердила, что госпожа Бернен — законная жена Бернена и происходит из скромной, но добропорядочной буржуазной семьи; злым языкам пришлось умолкнуть, ибо в подобном вопросе никто не осмеливался перечить могущественной и осведомленной госпоже де ла Гишарди. Однако кое-кто все же тайком продолжал еретически утверждать, будто госпожа Бернен, даже если она и носит имя Бернена, — всего-навсего бывшая его любовница, на которой он женился в преклонном возрасте.

Гастон и Валентина Ромильи, владельцы поместья Прейсак, с холмов которого видны башни Шардейля, решили, что уж кому-кому, а им, ближайшим соседям Берненов, нет никакого резона чваниться перед приезжими, вдобавок чета Бернен оставила свои визитные карточки в Прейсаке, да и госпожа дела Гишарди подала пример милостивого отношения к новым хозяевам усадьбы. Короче, Ромильи явились в Шардейль с ответным визитом.

Их приняли с тем большим радушием, что они были одни из первых гостей. Хозяева уговорили супругов Ромильи остаться к чаю и любезно предложили им осмотреть дом, парк и службы. Гастон и Валентина почувствовали, что Бернены уже начинают тяготиться тем, что, владея всем этим великолепием, лишены возможности похвалиться им перед соседями.

Бернен, привыкший полновластно распоряжаться на своем заводе, и поныне сохранил повелительный голос и манеру не допускающим возражения тоном высказываться о предметах, о которых не имел ни малейшего понятия, и все же он производил впечатление добряка. Валентину растрогала любовь, которую он выказывал жене, маленькой пухленькой блондинке, нежной и веселой. Однако гостью покоробили слова, услышанные от госпожи Бернен, когда, осматривая второй этаж и восторгаясь тем, как неузнаваемо преобразился замок в такой короткий срок, она похвалила ванные комнаты, размещенные в толще старых стен, в нишах, и лифты, устроенные в башнях.

— Да, — сказала госпожа Бернен, — Адольф хотел, чтобы в Шардейле все было образцовым… Правда, пока здешний замок для нас всего лишь загородный дом, но Адольф знает, что когда он умрет — надеюсь, конечно, что это случится не скоро, — я поселюсь именно здесь, и хочет, чтобы в деревне меня окружал такой же комфорт, как в городе… Может быть, вы слышали, у Адольфа от первого брака много детей… Вот он и принял меры предосторожности: Шардейль куплен на мое имя и полностью принадлежит мне.

На лугу неподалеку от замка строения бывшей фермы были переоборудованы под конюшни. Гастон восхитился красотой лошадей, великолепием упряжи, выправкой конюхов.

— Лошади — мое любимое развлечение, — оживленно сказала госпожа Бернен. — Мой отец служил в кирасирах и с колыбели приучал нас к седлу.

Она потрепала по холке великолепного коня и со вздохом добавила:

— Правда, содержание конюшни обходится очень дорого… Но Адольф и об этом позаботился. В завещании предусмотрены специальные средства для конного завода на территории парка Шардейль… И все это помимо моей доли наследства, не правда ли, Адольф? Таким образом, понимаете, мне не придется платить лишних налогов.

Разбивка парка еще не была завершена, но уже можно было угадать общий рисунок цветника. В местах, к которым архитектор желал привлечь взгляды гуляющих, стояли прекрасные статуи. Посредине продолговатого бассейна на искусственном островке из железобетона рабочие возводили романтическую колоннаду. Хозяева и гости вступили в длинную каштановую аллею. Она обрывалась у группы маленьких строений в стиле перигорских ферм, крытых старой черепицей.

— А я и не знала, что здесь деревня, — заметила Валентина.

— Это вовсе не деревня, — смеясь, пояснила госпожа Верней, — здесь живут слуги. Адольф надумал поселить их в отдельных домиках. Правда, мило? Это сыграет мне на руку… в будущем, конечно… Среди нашей прислуги есть несколько супружеских пар — люди очень преданные, и я хотела бы удержать их у себя, даже когда овдовею… Ну так вот, Адольф откажет каждой семье домик, в котором она живет, оговорив в особом пункте, что право на владение аннулируется в случае, если слуга от меня уходит… Таким образом, мои люди не только будут связаны со мной, но и частично вознаграждены за свой труд, причем мне это не будет стоить ни гроша. Так что я могу ни о чем не беспокоиться. Все это, конечно, тоже не считая доли в наследстве… И дети Адольфа ни к чему не смогут придраться.

— Вы уверены, мадам? Разве это по закону? — спросил Гастон Ромильи.

— Ах, господин Ромильи, вы не знаете Адольфа… Он несколько часов кряду просидел со своим адвокатом, изыскивая наилучшую форму для завещания. Вы и представить себе не можете, как он внимателен ко мне, несмотря на свои медвежьи манеры. Правда, Адольф?

Она взяла старика под руку, и тот что-то нежно проворчал. Прогулка затянулась, потому что гостей заставили осмотреть и образцовую молочную ферму, и птичий двор, где кудахтали сотни белоснежных кур какой-то особенно редкой породы. Когда супруги Ромильи наконец очутились одни в своей машине, Валентина спросила:

— Как тебе понравилась эта пара, Гастон?

— Бернен мне понравился, — ответил муж. — Он грубоват, самодоволен, но, думаю, в глубине души он добрый малый… А она какая-то чудачка…

— Чудачка? — переспросила Валентина. — По-моему, она просто дрянь… На каждом слове — завещание да завещание… «Когда я овдовею… надеюсь, конечно, не скоро…» Обсуждать в присутствии этого бедняги все, что случится после его смерти! Я просто места себе не находила, не знала, что сказать…

Они долго молчали, а машина мчалась через окутанные мглой луга и заросшие тополями долины. Гастон, сидевший за рулем, не спускал глаз с дороги, на которую то и дело выбегали дети, возвращавшиеся из школы. Наконец он сказал:

— А знаешь… Вообще-то говоря, он поступил разумно, приняв меры предосторожности. После его смерти жена будет застрахована от всех превратностей… Я его слушал, а сам думал о нас… Напрасно я не составил завещания. Надо будет этим заняться.

— Господь с тобой, милый… Не пугай меня… Во-первых, я умру раньше…

— Почему? Кто может знать наперед… Ты моложе меня. Ты здорова. А я…

— Молчи… Ты просто мнителен, ты совершенно здоров… К тому же, если ты умрешь, я тебя не переживу… Разве я смогу жить без тебя… Я покончу с собой…

— Как тебе не стыдно, Валентина! Что за вздор! Ты прекрасно знаешь, никто еще не умирал от вдовства, как бы оно ни было горько… И потом, кроме меня, у тебя есть Колетт, ее муж… внуки.

— У Колетт своя жизнь… Мы ей больше не нужны.

— Что правда, то правда… Тем более я должен принять меры, чтобы тебя обеспечить…

Они снова замолчали, потому что машина въехала в полосу более густого тумана, но вот Валентина заговорила еле слышно:

— Конечно, если моя злая судьба захочет, чтобы я пережила тебя на несколько месяцев, я буду спокойней, если у меня… О нет, только не завещание… Мне бы чудилось в нем дурное предзнаменование… Ни в коем случае… Просто бумага, где было бы оговорено, что Прейсак со всеми его угодьями остается в моем полном пожизненном владении. Наш зять очень мил, но он из рода Савиньяков… Он пошел в отца… Любит землю… Он, пожалуй, способен округлить свои земли за счет моих, а меня отправит доживать век в каком-нибудь жалком домишке подальше от этих мест… Мне было бы очень больно…

— Это надо предотвратить… — сказал Гастон, слегка помрачнев. — Я готов подписать любую бумагу и, если хочешь, даже завешать тебе Прейсак… Но только законно ли это? Не превышает ли стоимость Прейсака размера твоей доли наследства?

— Немного превышает, но все легко уладить, — сказала Валентина. — Если только ты пожелаешь.

— Как? — спросил он. — Разве ты уже советовалась с нотариусом?

— О нет, что ты! Как-то случайно, — ответила Валентина.

В новую школу

© Перевод. Ю. Рац, 2011

Автомобиль легко катил к вокзалу; сидящему в нем маленькому Алену было радостно: он прежде никогда не уезжал из дома, и мысль о том, что он поступит интерном в школу высоко в горах, совсем не омрачала его настроения. Товарищи рассказывали ему, что учиться там гораздо легче, чем в лицее. Ален видел директора, господина Бензо, когда тот приезжал в Париж. Директор выглядел добряком, и Ален сразу почувствовал к нему доверие.

— Вы знаете, папа, он сказал, что зимой после обеда занятий нет и ученики катаются на лыжах или на коньках.

— Надеюсь, что ты хоть немного займешься латынью, — вздохнул господин Шмит, — тебе это совсем не помешает.

На перроне, стоя у новеньких сверкающих вагонов, Ален запел от радости. Он очень гордился своим бежевым костюмом, коричневыми перчатками, кожаным чемоданом, а в особенности тем, что отправляется в путешествие вдвоем с отцом.

— А что мы будем делать в поезде, папа?

— Для себя я взял работу, малыш… А ты? Если хочешь, я куплю тебе книжку с картинками… Ты ничего не захватил почитать?

— Нет, папа, но это не важно… Я буду гулять по коридору… буду смотреть в окно…

Он убежал, а через две минуты вернулся очень возбужденный:

— Папа! Я нашел себе товарища! Его зовут Жан-Луи Дюжаррик. Они с матерью совсем недалеко от нас, через три купе.

— Он тоже едет в школу?

— Да, но в другую: его школа называется «Монастырская».

— Жаль, что он учится не у господина Бензо, вас было бы двое французов. Но вы сможете иногда видеться… А сейчас иди к нему и поиграйте, пока мы едем.

Бертран Шмит любил детей, но не мог скрыть своего нетерпения, когда они мешали ему работать. Ален, увидев знакомое ему отсутствующее выражение на лице отца, поспешил исчезнуть. Поезд с мерным постукиванием мчался вперед. Каждый раз, когда господин Шмит отрывал глаза от работы, его рассеянный взгляд падал на обоих мальчиков, которые прогуливались взад и вперед по коридору, а за окном в это время проплывали телеграфные столбы, холмы и реки. Час спустя Ален вернулся очень взволнованный:

— Папа, вы знаете, что сказал мне Жан-Луи? Ему очень плохо в этой школе… старшие ученики очень злые и отбирают у него все: книжки, конфеты, а если он не отдает, его бьют или прижимают к стене так сильно, что он начинает задыхаться…

— А почему же он не сопротивляется?

— Но, папа, он там — единственный француз… Он умолял свою маму не посылать его больше в эту школу, просил оставить его дома в Париже, но она не хочет, потому что недавно вышла замуж за одного русского, которого обожает, — за полковника Кирилина… и Жан-Луи ей мешает.

Отец с изумлением взглянул на него:

— Кто рассказал тебе эту историю?

— Жан-Луи.

— Жан-Луи не должен говорить о своих родителях в таком тоне.

— В каком тоне, папа? Он мне сказал, что очень любит свою маму, и она его тоже раньше любила, а когда умер его отец, она сначала очень о нем заботилась… Но сейчас она влюблена.

— Не говори слов, смысла которых ты не понимаешь. Как она выглядит, эта мадам Дюжаррик?

— Но, папа, теперь ее зовут не мадам Дюжаррик, а мадам Кирилина… Она очень красивая. Хотите, я провожу вас к ней в купе? Это совсем рядом.

— Подожди минутку, малыш.

— Папа, как вы думаете, старшие ученики в школе господина Бензо будут меня бить?

— Я уверен, ты дашь сдачи. Впрочем, господин Бензо показался мне достаточно энергичным человеком, он, должно быть, поддерживает дисциплину в своей школе… Ну, беги к своему другу.

В Дижоне господин Шмит вышел на перрон, чтобы немного размяться; дети уже были там. Жан-Луи оказался красивым мальчуганом с большими грустными глазами.

— Папа, познакомьтесь с Жаном-Луи.

Бертран Шмит попытался дать несколько советов:

— Если старшие вас притесняют, попробуйте сблизиться с ними, подружиться… Думаю, на самом деле они не такие уж злые.

— Эти типы в школе? — сказал Жан-Луи. — Да им совершенно наплевать на меня… Если не живешь по их правилам, они объявляют тебе бойкот…

Перед отправлением поезда Ален вошел в купе к отцу.

— Знаете, папа, что говорил мне Жан-Луи, когда вы к нам подошли?.. Он говорил: «Я так не хочу возвращаться в эту проклятую школу, что готов броситься под колеса, но сам я не смогу… Толкни меня, Ален, ты мне окажешь большую услугу, а я тебе за это оставлю все свое состояние…» Ведь вы знаете, у него умер папа и оставил ему состояние… Но я не согласился.

— Надеюсь, что так… Твой друг, похоже, сошел с ума…

— Нет, он нормальный… Вы знаете, папа, он говорит, что если бы его мама понимала, каково ему там живется — эти взбучки от старших, и как по ночам он плачет в подушку, — она бы ни за что не отправила его туда!

— А ну-ка, проводи меня к этой даме.

Госпожа Кирилина оказалась красавицей. Нежным голосом она высказала несколько тонких и грустных замечаний о детях. Бертран сел и больше уже не вставал. Пришедший метрдотель взял все четыре билета, и путешественники пообедали вместе. Дети молчали и слушали, как их родители упоминают названия каких-то книг, имена музыкантов. Они чувствовали себя забытыми. Время от времени Жан-Луи смотрел на Алена, и его глаза, казалось, говорили: «Видишь, какая она…» Обед закончился, и Бертран машинально вошел в купе следом за госпожой Кирилиной, а дети остались играть в коридоре.

— Наши мальчики так подружились, — заметила она. — Надеюсь, они там смогут хоть изредка видеться.

Минуту он колебался, затем сказал:

— Прошу меня простить, что говорю с вами о вещах, которые меня мало касаются, но, случайно услышав признания вашего сына, считаю своим долгом… Вы, по-видимому, не представляете себе его душевного состояния. Знаете, что он сказал моему?

Госпожа Кирилина, казалось, была потрясена… А в это время пейзаж за окном постоянно менялся: холмы уступали место высоким горам, дубы — елям, дома сменялись швейцарскими шале, а речки — стремительными горными потоками.

— Боже мой! — вздохнула она. — Это просто ужасно… Бедный мальчик… Я, конечно, видела, что ему не нравится в этой школе, но думала, что причина в его лени… а еще больше — в его ревности… Потому что он ненавидит моего мужа, но ведь он не прав, думая что я могу одна в доме без мужчины. Да и ему скоро пригодится мужская поддержка…

— Разумеется, — согласился Бертран, — но ваш сын еще ребенок, он не может рассуждать здраво.

Ее глаза были полны слез.

— Что же мне делать? — спросила она. — Вы думаете, я должна отвезти его обратно в Париж и отказаться от своего намерения? Мой муж так рассердится… Он говорит, что я слишком избаловала Жана-Луи и что он войдет в жизнь совершенно неподготовленным… Думаю, он прав. У Жана-Луи слишком богатая фантазия… С тех пор как я вышла замуж, он воображает себя жертвой… Это неправда, совершенная неправда, но если ребенок однажды что-то вбил себе в голову…

Госпожа Кирилина с сыном вышли на две или три станции раньше. Когда поезд снова тронулся, Ален некоторое время молчал.

— Папа, — спросил он наконец, — если старшие ученики действительно такие злые, я вам телеграфирую, и вы приедете за мной, правда?

Кампания

© Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

— Патрон, простите, что отвлекаю вас, но…

— Я же сказал: никого…

— Я знаю, патрон, в это время вы работаете с бумагами… Но это так важно… Авас только что позвонил нам, что Бриньяк умер…

— Бриньяк! Боже мой! Как он умер? Самоубийство?

— Нет, патрон, совсем нет…

— Тогда что?! Убийство? Говори же…

— Ничего подобного, патрон… Смерть естественная, можно сказать, внезапная… После обеда он, как обычно, вышел, чтобы отправиться в министерство… На углу улицы Варен он пошатнулся, и торговка газетами увидела, как он падает на тротуар. Проезжавший мимо водитель поднял его и отвез в полицию… Все было кончено.

— Причина смерти?

— Кажется, у него была давнишняя сердечная болезнь, которая за последние полгода усилилась… И в этом нет ничего удивительного.

— Да… Значит, нет никакого основания объявить эту смерть подозрительной?

— Никакого, патрон… Полиция проявила большую осторожность… Комиссар вызвал трех врачей, чтобы те осмотрели тело… Кстати, на прошлой неделе Бриньяка консультировал Дебри, который предупредил семью об угрозе летального исхода. Сверх того, его сын лично потребовал вскрытия… Все в порядке, более чем в порядке!

— Хорошо… хорошо… Стало быть, кампания наша закончена… Тем хуже… Найдем что-нибудь другое… Вообще-то мы почти исчерпали тему… Не так уж все и плохо.

— А что мы сделаем теперь, патрон? Крупный заголовок на первой странице?

— Конечно… Что есть еще сегодня вечером?

— События в Австрии… Землетрясение в Японии.

— Да. Словом, ничего… Значит, крупный заголовок… Три колонки… «Внезапная смерть Бриньяка»… Без всякого «месье» и имени — только фамилия… Фотография… Внимание! Хорошей не надо, поставь ту, что мы сделали в начале следствия и где он похож на бандита… Так, теперь факты… У тебя хватит материала на три колонки?

— О, разумеется, патрон… Впрочем, всегда можно добавить из биографии… Все-таки Бриньяк два раза был председателем совета, шесть раз министром, да еще эта зловещая история… Материала хватает.

— Конечно… Но ты все же просмотри текст сам… Нам нужен рассказ без комментариев… Помни, что французские читатели очень щепетильны в вопросах этикета смерти… Нападки, которые вчера были бы приняты на ура, сегодня подвергнутся упрекам… «Непристойное поведение!» Уж я-то знаю…

— А если нам поступить наоборот, патрон? «Мы склоняем голову перед этой безвременной могилой… Смерть прекращает любую полемику… Право судить Бриньяка отныне принадлежит Тому, кто…» Разумеется, выразить это можно получше… Без банальностей, но именно в таком тоне.

— Ты с ума сошел, малыш!.. Как? В течение года я веду против этого человека самую яростную из всех кампаний в современной журналистике… Я его победил, уничтожил… Я натравил на него всю Францию… Я сделал так, что его стали освистывать в собственном округе… Перед ним закрылись двери всех приличных домов нашей страны… За полгода этой кампании я удвоил тираж газеты, которую принял на последнем издыхании… И ты хочешь, чтобы я повинился?

— Об этом речь не идет.

— Дай мне договорить… А о чем же еще идет речь? Ты хочешь, чтобы я принес извинения Бриньяку из-за того, что у него лопнула аорта или митральный клапан? Ну, признайся, что ты хватил лишку! Какой вид мы будем иметь после такого отступления? Повторяю тебе мои распоряжения… Одни только факты… так, как их излагают агентства… Пошли, если хочешь, своих молодых ребят: пусть опросят свидетелей… Бертран может сочинить прекрасную статейку из показаний торговки газетами, если та захочет выговориться… Но только никого из дома Бриньяка… Слишком многие будут расписываться в книге соболезнований, а списков я печатать не хочу… Тем более что все наши собратья в этот тяжелый час будут следить за каждым нашим шагом… Знаю я их. Итак, простой рассказ, очень сухим тоном. И это все… Ты понял?

— Да, патрон. То есть…

— Что значит «то есть»?

— Ничего. Я понял.

— Так исполняй!

— Хорошо… Уже бегу… Ничего другого не будет?

— Ах так! Да что с тобой, малыш? Что ты дуешься, что тебя тревожит? Опять эта история? Ты мне сказал не все?

— Я сказал вам все, что знаю… А знаю я немного… Но вы правы, патрон, я… Как бы сказать? Я в каком-то смысле потрясен… Бриньяк умер от сердечного приступа, и нет сомнений, что наша кампания… или последствия нашей кампании… ускорили его конец… Вы так не думаете?

— Это вполне возможно… Но никто и никогда этого не узнает… В любом случае мне на это в высшей степени наплевать.

— Мне тоже было бы наплевать, если б я был уверен в виновности Бриньяка… Вот только я в этом не уверен! О да, не вполне уверен… С первого дня я говорил вам, патрон, что мне не нравится эта история. Когда я вернулся оттуда, после моего первого расследования в самом начале дела, помню, обратил ваше внимание на очень странное поведение местной полиции… и на ее очевидную враждебность к Бриньяку… В первой статье я это отметил… Вы ее не пропустили.

— С чего бы мне ее пропускать? Бриньяк был политическим противником, самым опасным из всех… И не нам было выискивать доводы в его пользу, раз уж представился случай избавиться от него.

— Возможно… Но и не нам было обвинять его, если правосудие, невзирая на все наше давление, отказывалось это сделать… Все-таки, патрон, давайте предположим хоть на секунду, что Бриньяк был абсолютно не виновен, а мы его убили.

— Не бросайся громкими словами о мелких происшествиях… Мы не убивали. Мы не убивали никого… Мы сделали нашу ставку в политической игре. Сам он поступал так всю жизнь.

— Прошу прощения, патрон, я не бросаюсь громкими словами, а говорю правду… Мы его убили… И не только убили… Мы его мучили, преследовали так, что у него не выдержало сердце. Сам не знаю, чья роль в этом деле чернее — его или наша. Наверняка наша чернее намного.

— Что это ты поешь? Ну, это уж слишком, малыш… Если б хоть один из моих редакторов стал высказывать такие суждения, я бы давно выгнал его… пусть работает в другом месте… Но ты мне дорог, мы вместе создали нашу газету… Я отвечаю тебе признательностью, а не любовью… Пойми одно: мне не за что краснеть в этом деле. Совсем наоборот… Я хорошо сделал свое дело. В нашем ремесле не следует признаваться в ошибках. Пусть этим занимается правосудие… Мы исполняем желания публики, нашей публики… А публика хотела, чтобы Бриньяк был виновен.

— Она этого хотела, потому что мы ей это сказали.

— Не только потому, что мы сказали. Причины здесь более глубокие… Потому что Бриньяк был средоточием тех сил, которые мы ненавидим… и имеем право ненавидеть… должны ненавидеть… И в таком случае голос поднимает уже не журналист, а сторонник той или иной партии… Год назад у нас прошли отвратительные выборы… Мы знали, что наши противники, утвердившись у власти, приняли решение не выпускать ее из рук… И следовало любой ценой помешать им завладеть командными рычагами… Дело Бриньяка станет для нас и наших сторонников спасением. Оно помогло определиться со своей позицией многим честным людям, которые прежде колебались, не могли ни на что решиться. Бриньяк умер, но, возможно, именно ему мы будем обязаны за наше чудесное возрождение. Что такое один человек? Разве военный вождь не должен жертвовать многими миллионами, чтобы обеспечить победу? Ты качаешь головой… Тебя это не убеждает?

— Нет, патрон, тысячу раз нет! Как можете вы сравнивать войну с политическими битвами, да, очень жаркими, но ведь они разворачиваются между гражданами одной страны… и этим гражданам, быть может, уже завтра придется вместе защищать ее… К тому же как могу я допустить лживые измышления… ибо между вами и мной недомолвок быть не должно… Мы знаем, что это была ложь…

— Вовсе нет… Это были гипотезы…

— Гипотеза, которую выдают за истину, является ложью… и почему мы должны предполагать, что ложью мы обеспечим победу вернее, чем истиной, верностью, честностью? Дело Бриньяка, говорите вы, привлекло к нам честных людей… Неужели вы верите, что мы сохраним их, когда они узнают, чем было дело Бриньяка? А они неизбежно это узнают… Все всегда становится явным… И я считаю, что самым надежным способом привлечь честных людей является честность… Прошу у вас прощения, патрон, за мою несдержанность… Но у меня есть уверенность, что будущее наших идей… быть может, нашей страны… зависит от нашей сегодняшней позиции… Думаю, это ошибка и глупость — затевать такую битву, в которой истина оказывается на стороне наших противников… Ибо истина раньше или позже восторжествует… Отсюда проистекают все политические поражения. Мы с вами принадлежим к одной партии.

— Но не к одной школе…

— Это так… И самое удивительное, патрон, что именно вы, человек… опытный…

— Можешь сказать: старый… Мы дошли до той точки, где можно уже не щадить друг друга…

— В общем, вы, человек зрелый, верите в насилие, а я, будучи моложе вас, желаю совсем иного… чего-то более благородного… Примирения между французами, совместной великой работы…

— Стало быть, ты веришь, что кампании наших противников настолько добропорядочны, что бороться с ними можно только добропорядочными аргументами?

— Увы, нет, патрон! Наши противники виновны так же, они более виновны, чем мы… Но я верю: мы не должны состязаться с ними в злонамеренности… так мы никогда не сможем одолеть, убедить их… Я верю, что насилие «не срабатывает»…

— Изумительно… Насилие «не срабатывает» в послевоенной Европе… Значит, ты совсем не знаешь эту Европу… Разве насилие не помогло Ленину? Насилие не сделало никому не известного Гитлера канцлером империи?

— У Гитлера и Ленина для завоевания масс было нечто иное, чем нападки на отдельных лиц… У них была доктрина, истинная или ложная, не важно… Они предложили некий идеал, указали цель, подарили надежду… А наши друзья наивно поверили, что они увлекут за собой народ, оклеветав его вождей.

— И еще каких вождей!

— Это не стоит внимания… Даже исходя из самого циничного реализма можно ли вообразить себе более нелепый маневр? Их боевые порядки начали слабеть, поскольку эти люди им прискучили, а наши нападки привели лишь к тому, что они немедленно сплотились…

— Повторяю тебе, нападки Ленина и Гитлера не привели к тому, чтобы русские сплотились вокруг Керенского, а немцы — вокруг Брюнинга.[32]

— Россия и Германия — это не Франция, патрон… Вы сами довольно часто использовали этот тезис в ваших статьях, и более талантливо, чем я. Франция — страна, всегда подвергавшаяся угрозам, страна, исторически разделенная, которую никоим образом нельзя разрывать надвое. Между тем вот уже десять лет…

— Кажется, Господи прости, ты собираешься прочесть мне лекцию о борьбе политических партий во Франции! Спасибо тебе… Но вот что, с меня довольно! Мне надо дописать статью, а тебе — исполнить мои распоряжения. И завтра отдел информации перейдет в ведение Бертрана… Мне жаль расставаться с тобой, малыш, я давно мечтал передать в твои руки газету… Да, это правда… Я тебе никогда этого не говорил, но часто об этом думал… Теперь с этим покончено… Ты сам знаешь, что я никогда не отступаю… Ты уступишь или уйдешь.

— Я уйду завтра же, патрон, или в конце месяца, как вам будет удобнее… мне хотелось бы, чтобы вы знали, насколько я вам признателен… и я навсегда сохраню воспоминание о нашей дружбе… Вы научили меня ремеслу… И относились ко мне как к сыну.

— Кажется, нечто подобное говорил Брут…

— Я литературой не занимаюсь… Я всегда любил и буду любить вас… вот и все.

— Верю в твою искренность… через двадцать лет ты признаешь мою правоту… Вот только меня уже не будет…

— Прощайте, патрон.

— Прощай, малыш… Скажи Венсану, что я никого не желаю видеть… И мы обо всем договорились, верно? Три колонки на первой полосе: «Смерть Бриньяка»…

Рождение знаменитости

© Перевод. Софья Тарханова, 2011

Художник Пьер Душ заканчивал натюрморт — цветы в аптечной склянке и баклажаны на блюде, — когда в мастерскую вошел писатель Поль-Эмиль Глэз. Несколько минут Глэз смотрел, как работает его друг, затем решительно произнес:

— Нет!

Оторвавшись от баклажанов, художник удивленно поднял голову.

— Нет, — повторил Глэз. — Нет! Так ты никогда не добьешься успеха. Мастерство у тебя есть, и талант, и честность. Но искусство твое слишком обыденно, старина. Оно не кричит, не лезет в глаза. В Салоне, где выставлено пять тысяч картин, твои картины не привлекут сонного посетителя… Нет, Пьер Душ, успеха тебе не добиться. А жаль.

— Но почему? — вздохнул честный малый. — Я пишу то, что вижу. Стараюсь выразить то, что чувствую.

— Разве в этом дело, мой бедный друг? Тебе же надо кормить жену и троих детей. Каждому из них требуется по три тысячи калорий в день. А картин куда больше, чем покупателей, и глупцов гораздо больше, чем знатоков. Скажи мне, Пьер Душ, каким способом ты полагаешь выбиться из толпы безвестных неудачников?

— Трудом, — отвечал Пьер Душ, — правдивостью моего искусства.

— Все это несерьезно. Есть только одно средство вывести из спячки тупиц: решиться на какую-нибудь дикую выходку! Объяви всем, что ты отправляешься писать картины на Северный полюс. Или нацепи на себя костюм египетского фараона. А еще лучше — создай какую-нибудь новую школу! Смешай в одну кучу всякие ученые слова, ну, скажем, — экстериоризация, динамизм, подсознание, беспредметность — и составь манифест! Отрицай движение или, наоборот, покой; белое или черное; круг или квадрат — это совершенно все равно! Придумай какую-нибудь «неогомерическую» живопись, признающую только красные и желтые тона, «цилиндрическую» или «октаэдрическую», «четырехмерную», какую угодно!..

В эту самую минуту нежный аромат духов возвестил о появлении пани Косневской. Это была обольстительная полька, чьи синие глаза волновали сердце Пьера Душа. Она выписывала дорогие журналы, публиковавшие роскошные репродукции шедевров, выполненных трехгодовалыми младенцами. Ни разу не встретив в этих журналах фамилии честного Душа, она стала презирать его искусство. Устроившись на тахте, она мельком взглянула на стоявшее перед ней начатое полотно и с досадой тряхнула золотистыми кудрями.

— Вчера я была на выставке негритянского искусства Золотого века! — сообщила она своим певучим голосом, раскатывая звонкое «р». — Сколько экспрессии в нем! Какой полет! Какая сила!

Пьер Душ показал ей свою новую работу — портрет, который он считал удачным.

— Очень мило, — сказала она нехотя. И ушла… Благоухающая, звонкая, певучая и разочарованная.

Швырнув палитру в угол, Пьер Душ рухнул на тахту.

— Пойду служить в страховую кассу, в банк, в полицию, куда угодно! — заявил он. — Быть художником — последнее дело! Одни лишь пройдохи умеют завоевать признание зевак! А критики, вместо того чтобы поддержать настоящих мастеров, потворствуют невеждам! С меня хватит, я сдаюсь.

Выслушав эту тираду, Поль-Эмиль закурил и стал о чем-то размышлять.

— Сумеешь ли ты, — спросил он наконец, — со всей торжественностью объявить Косневской и еще кое-кому, что последние десять лет ты неустанно разрабатывал новую творческую манеру?

— Я разрабатывал?

— Выслушай меня… Я сочиню две-три хитроумные статьи, в которых сообщу нашей «элите», будто ты намерен основать «идеоаналитическую» школу живописи. До тебя портретисты по своему невежеству упорно изучали человеческое лицо. Чепуха все это! Истинную сущность человека составляют те образы и представления, которые он пробуждает в нас. Вот тебе портрет полковника: голубой с золотом фон, а на нем — пять огромных галунов, в одном углу картины — конь, в другом — кресты. Портрет промышленника — это фабричная труба и сжатый кулак на столе. Понимаешь теперь, Пьер Душ, что ты подарил миру? Возьмешься ли ты написать за месяц двадцать «идеоаналитических» портретов?

Художник грустно улыбнулся.

— За один час, — ответил он. — Печально лишь то, Глэз, что, будь на моем месте кто-нибудь другой, затея, возможно, удалась бы, а так…

— Что ж, попробуем!

— Не мастер я болтать!

— Вот что, старина, всякий раз, как тебя попросят что-либо объяснить, ты, не торопясь, молча зажги свою трубку, выпусти облако дыма в лицо любопытному и произнеси эти вот простые слова: «А видели вы когда-нибудь, как течет река?»

— А что это должно означать?

— Ровным счетом ничего, — сказал Глэз. — Именно поэтому твой ответ покажется всем необычайно значительным. А уж после того, как они сами изучат, истолкуют и превознесут тебя на все лады, мы расскажем им про нашу проделку и позабавимся их смущением.

Прошло два месяца. Выставка картин Душа вылилась в настоящий триумф. Обворожительная, благоухающая, певуче раскатывающая звонкое «р» пани Косневская не отходила от своего нового кумира.

— Ах, — повторяла она, — сколько экспрессии в ваших работах! Какой полет! Какая сила! Но скажите, дорогой друг, как вы пришли к этим поразительным обобщениям?

Художник помолчал, не торопясь закурил трубку, выдохнул густое облако дыма и произнес:

— А видели вы когда-нибудь, мадам, как течет река?

Губы прекрасной польки затрепетали, суля ему певучее раскатистое счастье.

Группа посетителей обступила молодого блистательного Струнского в пальто с кроличьим воротником.

— Потрясающе! — горячо говорил он. — Потрясающе! Но скажите мне, Душ, откуда на вас снизошло откровение? Не из моих ли статей?

Пьер Душ на этот раз особенно долго молчал, затем, выпустив в лицо Струнскому громадное облако дыма, величественно произнес:

— А видели вы, дорогой мой, как течет река?

— Великолепно сказано! Великолепно!

В эту самую минуту известный торговец картинами, завершив осмотр мастерской, ухватил художника за рукав и оттащил в угол.

— Душ, приятель, а ведь вы ловкач! — сказал он. — На этом можно сделать карьеру. Беру вашу продукцию. Только не вздумайте менять свою манеру, пока я вам не скажу, и я обещаю покупать у вас пятьдесят картин в год… По рукам?

Не отвечая, Душ с загадочным видом продолжал курить. Постепенно мастерская пустела. Наконец Поль-Эмиль Глэз закрыл дверь за последним посетителем. С лестницы доносился, понемногу отдаляясь, восхищенный гул. Оставшись наедине с художником, писатель с веселым видом засунул руки в карманы.

— Ну как, старина, — проговорил он, — ловко мы их провели? Слыхал, что говорил этот молокосос с кроличьим воротником? А прекрасная полька? А три смазливые барышни, которые только и повторяли: «Как это ново! Как свежо!» И, ах, Пьер Душ, я знал, что глупости человеческой нет предела, но то, что я видел сегодня, превзошло все мои ожидания.

Его охватил приступ неукротимого смеха. Художник нахмурил брови и, видя, что его друг корчится от хохота, неожиданно выпалил:

— Болван!

— Я — болван? — разозлившись, крикнул писатель. — Да сегодня мне удалась самая замечательная проделка со времен Биксиу!

Художник самодовольно оглядел все двадцать идеоаналитических портретов.

— Да, Глэз, ты и правда болван, — с искренней убежденностью произнес он. — В этой манере что-то есть…

Писатель оторопело уставился на своего друга.

— Вот так номер! — завопил он. — Душ, вспомни! Кто подсказал тебе эту новую манеру?

Пьер Душ помолчал немного, затем, выпустив из своей трубки густое облако дыма, сказал:

— А видел ли ты когда-нибудь, как течет река?

Жизнь людей

© Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Выдержки из «Истории Вселенной», опубликованной университетом Томбукту в 1992 г.

Глава CXVIII

1954 — Серьезные катаклизмы на Земле.

1959 — Издание «Истории Вселенной» на Уране.

1982 — Первое издание на Земле.

После того, как в конце 1970-х годов между Землей и большинством крупных планет установились дружеские отношения, земные ученые захотели сравнить свои гипотезы и доктрины с гипотезами и доктринами своих собратьев из других миров. Проводить такое сравнение зачастую было очень сложно, ибо, как известно, выдающиеся физики с Венеры, Юпитера и Марса не воспринимают ни свет, ни звук и живут в мире неведомых нам излучений. Однако благодаря быстрому развитию теории сенсорных эквивалентов сегодня, в 1992 году, можно утверждать, что мы имеем возможность перевести на язык землян все языки Солнечной системы, за исключением лишь сатурнианского.

Одним из наиболее интересных открытий нашей эпохи стало обнаружение работ, написанных о нас, жителях Земли, учеными других планет. Людям и в голову не могло прийти, что на протяжении тысяч лет за ними, с помощью инструментов, во много раз превосходивших по мощи их собственную аппаратуру, наблюдали натуралисты с Марса, Венеры и даже Урана. Земная наука сильно отстала от науки других планет, и, поскольку наши органы не могли воспринимать излучения, использовавшиеся исследователями, мы не могли знать, что в самые сокровенные моменты нашего бытия мы порой оказывались в поле зрения небесной ультрамикроскопии.

В настоящее время любой образованный человек может ознакомиться с этими трудами в Библиотеке Межпланетного общества, и следовало бы рекомендовать сделать это молодым людям, которые желают посвятить себя науке — во-первых, ввиду бесспорного интереса этих работ, а во-вторых, ввиду того, что их чтение неизбежно вызывает ощущение униженности. Отмечая невероятные ошибки интерпретации событий и явлений, допущенные столь разумными существами, в распоряжении которых имелись такие совершенные средства исследования, невольно приходится задуматься над тем, какую интерпретацию им предлагали мы, земляне, и задаться вопросом о том, не изучали ли мы растения и животных так, как марсиане изучали нас.

Нам показалось особенно важным рассмотреть случай уранианского ученого А. Е. 17, выпустившего в 1959 году книгу «Жизнь людей».[33] До войны эта книга имела большой научный вес не только на Уране, но также и на Венере, и на Марсе, где ее перевели. С этой книгой нетрудно ознакомиться, поскольку уранианцы — единственные из наших собратьев по Солнечной системе, — подобно нам, обладают зрением, и благодаря этому словарные запасы наших языков легко сопоставимы. Отметим также, что над нами проводились эксперименты, вследствие которых на Земле в течение шести месяцев происходили определенные потрясения, и отчеты о них можно найти в земных газетах и мемуарах того времени.

Задача данной статьи состоит в том, чтобы: (1) вкратце описать некоторые события, происходившие на нашей планете в 1954 году, и (2) продемонстрировать, каким образом интерпретировал эти события достопочтенный А. Е. 17.

Загадочная весна.

Начиная с марта 1954 года, многие наблюдатели в северном полушарии сообщали о странном состоянии атмосферы. Несмотря на ясную и свежую погоду, наблюдались очень сильные и внезапные локальные грозы. Капитаны морских судов и летчики сообщали в Центральную метеослужбу о сбоях в работе навигационных приборов, происходивших без видимых причин и продолжавшихся в течение нескольких секунд. В некоторых областях при совершенно безоблачном небе на земле отмечали прохождение тени, как бы отброшенной гигантской тучей, при этом сама туча оставалась невидимой. Средства массовой информации печатали интервью с учеными-метеорологами; те утверждали, что предсказывали данное явление, что оно связано с пятнами на Солнце и прекратится с наступлением равноденственных приливов. Однако с наступлением равноденствия на Земле стали происходить еще более странные события.

Так называемое происшествие с холмом в Гайд-Парке.

В третье воскресенье апреля 1954 года толпу, собравшуюся в аллее, ведущей к Мраморной арке, чтобы послушать уличных проповедников, внезапно накрыла тень какого-то гигантского предмета, таинственным образом вклинившегося между Землей и Солнцем. Через несколько секунд участок земли, тянувшийся от ограды на триста или четыреста ярдов в глубину парка, внезапно приподнялся, а росшие на нем деревья оказались вырванными с корнем. Находившиеся на границе загадочного участка люди с изумлением увидели, как на земле возникла воронка глубиной не менее ста ярдов, а выброшенная из нее земля образовала рядом холм, высота которого равнялась глубине этой воронки.

В показаниях, данных на следующий день коронеру одним полицейским, говорилось: «Это выглядело так, как если бы какой-то великан копнул землю в парке: да-да, как будто кто-то орудовал огромной лопатой, потому что один край воронки был гладким и ровным, а находившийся напротив склон холма состоял из взрыхленной земли, откуда торчали головы и наполовину перерезанные тела».

Более трехсот гулявших оказались погребенными заживо. Те, кого накрыло тонким слоем земли, с большим трудом сумели выбраться наружу. Некоторые, внезапно утратив рассудок, с дикими криками карабкались по крутому склону холма. На вершине холма из-под земли вдруг появился один из проповедников Армии Спасения, капитан Р. У. Уорд, и, стряхивая с одежды и волос песок, закричал, демонстрируя удивительное присутствие духа:

— Я предсказывал это, братья мои! Вы поклоняетесь лжебогам, и Господь разгневался на народ свой, и рука Господа обрушилась на вас…

Действительно, это необъяснимое событие было настолько похожим на одну из кар небесных, описанных в Библии, что многие скептики из числа присутствующих немедленно обратились в христианскую веру и с тех пор ведут образ жизни, предписанный церковью.

Происшествие позволило по достоинству оценить работу лондонских полицейских. Трое погибли, но на их место немедленно сбежалась дюжина других, которые тотчас мужественно принялись за расчистку завалов. О случившемся сразу же проинформировали конную полицию и пожарных; суперинтендант полиции Кларквелл принял на себя командование спасательными отрядами, и менее чем за четыре часа Гайд-парк принял нормальный вид. Увы, число жертв достигло двухсот человек.

Ученые предлагали самые разные объяснения этого происшествия. Гипотеза о землетрясении, единственно приемлемая, если не пытаться свалить все на сверхъестественные силы, выглядела совершенно неправдоподобно: сейсмографы не зарегистрировали никаких волн. В конце концов люди удовольствовались сообщением о том, что произошло землетрясение, но совершенно особого рода, которое сейсмологи назвали «моноформным вертикальным подземным толчком».

Дом на проспекте Виктора Гюго.

За происшествием в Гайд-парке последовало довольно много событий подобного рода. Они привлекли гораздо меньшее внимание, потому что не сопровождались гибелью людей, однако в самых разных точках планеты с такой же скоростью стали возникать странные холмы и подле них — провалы с четко срезанными стенками. В некоторых местах они существуют до сих пор; отмечу, в частности, холмы на Айенской равнине, в Перигоре, в Валахии, у села Рошнов, и у бразильского города Итапура.

Однако теперь таинственная лопата, словно натренировавшись на пустых участках земли, обрушилась на застроенные территории. Примерно в полдень 24 апреля прохожие, находившиеся в одном из районов Парижа, где-то между Триумфальной аркой и проспектами Великой армии, Марсо и Анри Мартена, с удивлением услышали странный звук. Одни свидетели сравнивали его со звуком, возникающим при взмахе саблей, другие — со свистом очень мощной и очень тонкой струи пара.

Люди, проходившие перед домом номер 66 по проспекту Виктора Гюго, увидели, как его фасад наискосок прорезала огромная трещина; затем здание потрясли два или три толчка, а после этого весь мансардный этаж, где располагались квартиры прислуги, рассыпался, словно подвергшись воздействию сильнейшего давления. Перепуганные жильцы высыпали на балконы, прильнули к окнам. К счастью, хотя дом в буквальном смысле этого слова разрезало пополам, он не рухнул. Примерно на середине лестницы спасатели обнаружили щель, образовавшуюся от прохождения какого-то непонятного орудия. Действительно, все выглядело так, будто деревянные ступени, ковровую дорожку, чугунные перила рассекло какое-то острое лезвие, которое двигалось по прямой линии. Все предметы, находившиеся на его пути — мебель, ковры, картины, книги, — были очень аккуратно разрезаны пополам. Каким-то чудом никто из людей не пострадал. Комнаты прислуги пустовали, так как все произошло во время обеда. Отдыхавшая на третьем этаже девушка увидела, как ее кровать разломилась наискосок; линия удара прошла рядом с ней. Девушка не почувствовала никакой боли, но ощутила удар, словно от слабого электрического разряда.

В этом случае также предлагались многочисленные объяснения. Снова прозвучали слова «подземный толчок». Некоторые газеты обвинили архитектора и владельца здания в использовании некачественных материалов при строительстве. Депутат от коммунистов внес соответствующий запрос. Правительство пообещало принять меры, чтобы избежать повторения подобных инцидентов в будущем и вынесло на повестку дня вопрос о доверии, за которое проголосовали поднятием рук.

Транспортация.

Как и в случае с Гайд-парком, за происшествием на проспекте Виктора Гюго последовала серия подобных инцидентов, которые мы не описываем, но которые, как нам теперь представляется, могли бы навести наблюдательных людей на мысль о проявлении чьей-то скрытой воли и преследовании определенных интересов. Из многих стран поступали сообщения о маленьких и больших домах, разрезанных надвое невидимым лезвием. Несколько крестьянских домиков — в Массачусетсе, в Дании и в Испании — были подняты в воздух, а затем рухнули на землю и разбились вместе с жильцами. В Нью-Йорке разрезало пополам огромное здание на Мэдисон-авеню. В этих происшествиях погибли около пятидесяти мужчин и женщин, но, поскольку дело происходило в разных странах и в каждом конкретном случае жертвами становилось всего несколько человек, а также и потому, что никаких разумных объяснений так и не появилось, о них предпочитали не говорить.

Иначе обстояло дело с рядом происшествий, имевших место вскоре после этого, в мае — июне 1954 года, и приведших всю планету в состояние невероятного возбуждения. Первой жертвой стала молодая негритянка из Хартфорда (штат Коннектикут). Женщина выходила из дома, где работала прислугой, и вдруг на глазах у почтальона — единственного свидетеля произошедшего — взлетела в воздух, испуская при этом страшные крики. Она поднялась примерно на сто метров, потом упала и разбилась о землю. Почтальон утверждал, что не заметил над ней в воздухе никакого летательного аппарата.

Вторым «транспортированным» стал таможенник из Кале, который также, по свидетельству очевидцев, вдруг поднялся в воздух и с большой скоростью понесся в сторону побережья Англии. Через несколько минут его нашли на скалах вблизи Дувра — он был мертв, но видимых ран на теле не оказалось. Создавалось впечатление, что его мягко опустили на землю; лицо его было синим, как у повешенного.

Затем начался период так называемых «удачных транспортаций». Первым «транспортированным», добравшимся живым до конечной точки, стал старик нищий, подхваченный невидимой рукой в то время, когда он просил милостыню на паперти собора Парижской богоматери, и приземлившийся спустя десять минут в центре площади Пиккадилли, у ног потрясенного полисмена. Он не пострадал, и у него создалось впечатление, будто он путешествовал в закрытой кабине, куда не проникали ни свет, ни воздух. Свидетели его «отлета» указывали, что он стал невидимым, как только поднялся над землей.

«Транспортации» продолжались в течение нескольких недель. Поняв, что они относительно безопасны, люди стали относиться к ним с юмором. Казалось, невидимая рука действует под влиянием невероятных фантазий. Однажды девочка из Денвера, штат Колорадо, внезапно очутилась на русской равнине; потом в Стокгольме нашли дантиста из Сарагосы. Наибольший отклик вызвала транспортация уважаемого председателя французского сената, господина Марка Лефо, перенесшегося из Люксембургского сада на берег озера Онтарио. Он воспользовался этим, чтобы совершить официальный визит в Канаду, по возвращении ему устроили торжественную встречу на вокзале в Булонском лесу, и есть основания предполагать, что эта невольная реклама немало поспособствовала его избранию на пост Президента Французской республики в 1956 году.

Отмечалось, что все лица, подвергшиеся транспортации, после возвращения были обмазаны какой-то красноватой жидкостью, испачкавшей их одежду; причину сего так и не установили. Впрочем, это оказалось единственным неприятным последствием приключения, в целом безвредного. Транспортации прекратились примерно через два месяца, а не смену им пришли новые, еще более странные происшествия. Начало им положил так называемый случай с «двумя семьями».

Приключение двух семей.

Первой прославилась семья молодых французов, живших в маленьком домике в Нейи, под Парижем. Глава семьи, Жак Мартен, ученый и спортсмен, эрудит, автор великолепной диссертации о жизни Поля Морана, преподавал в лицее имени Пастера. У супругов Мартен было четверо детей. Третьего июня, ближе к полуночи, только что уснувшая госпожа Мартен вдруг проснулась от уже упоминавшегося нами звука, похожего на свист пара, почувствовала легкое сотрясение, и ей показалось, что она с большой скоростью поднимается в воздух. Открыв глаза, она с изумлением увидела, что одна из стен в комнате полностью исчезла, всю спальню заливает лунный свет, сама она лежит на краю разрезанной пополам кровати, а слева от нее, там, где еще несколько секунд назад спал ее муж, находится бездонная пропасть, над которой сияют звезды. Женщина в ужасе отодвинулась подальше и с удивлением (и в то же время с облегчением) отметила, что, хотя у кровати остались только две ножки, она не качается. Затем госпожа Мартен почувствовала, что больше не поднимается, а летит с огромной скоростью по прямой; потом у нее возникло ощущение удара под сердце, которое испытывают люди в скоростных лифтах, и она поняла, что опускается. Она подумала о неминуемой катастрофе и уже закрыла глаза в ожидании смертельного приземления. Однако кровать опустилась на землю поразительно мягко, и когда госпожа Мартен открыла глаза, она ничего не увидела. В комнате царил полный мрак. Вот что она рассказывала:

«Казалось, будто пропасть закрылась. Я позвала мужа. Я думала, что мне приснился кошмар; я еще не пришла в себя; я хотела поделиться с ним. Я протянула руку, нащупала руку мужчины и услышала незнакомый громкий голос, произнесший по-английски:

— О, darling, [34] как ты меня напугала…

Я отскочила назад и хотела зажечь свет, но не могла нащупать выключатель.

— Что с тобой? — спросил незнакомец.

Он сам включил свет. Мы оба одновременно вскрикнули. Передо мной сидел молодой англичанин, блондин, курносый, немного близорукий и полусонный, в голубой пижаме. Посередине кровати зияла трещина; простыни, матрас, валик в изголовье были разрезаны надвое. Одна половина кровати была на пять или десять сантиметров выше другой.

Поведение столь неожиданно обретенного соседа по постели, когда он немного пришел в себя, внушило мне огромное уважение к британцам. После весьма непродолжительного и совершенно понятного изумления он повел себя настолько естественно и корректно, как если бы мы находились в гостиной. Я говорю по-английски, и я сказала ему, как меня зовут; он назвал себя: „Джон Грэхем“. Мы находились в Ричмонде. Оглядевшись, я увидела, что вместе со мной перенеслась вся моя половина спальни. Я узнала свое окно, темно-красные шторы, большую фотографию мужа на комоде, на стопке книг лежали мои часы. Другая половина спальни, принадлежавшая Джону, была мне совершенно не знакома. На тумбочке у изголовья стояла фотография очень красивой женщины, детские фотографии, лежали журналы и пачка сигарет. Джон Грэхем серьезно посмотрел на меня, изучил обстановку, в которой я перед ним предстала, и наконец сказал совершенно серьезно:

— Что вы тут делаете, госпожа Мартен?

Я объяснила, что не имею понятия о случившемся, и, указав на большую фотографию, сказала:

— This is ту husband.[35]

Он тоже указал на фотографию и сказал:

— This is ту wife.[36]

Она была очаровательна, и я в тревоге подумала, что в этот самый момент она может находиться в объятиях Жака.

— Как вы думаете, — сказала я ему, — могла половина вашего дома перенестись во Францию одновременно с тем, как половина моего дома перенеслась сюда?

— Почему вдруг? — спросил он.

Он раздражал меня. Почему? Откуда я могла знать?.. Потому что во всей этой истории была какая-то естественная симметрия.

— Странное дело, — сказал он, покачав головой. — Как такое могло случиться?

— Этого не могло случиться, — ответила я. — Это…

И тут мы услышали стоны, доносившиеся откуда-то сверху, и оба подумали об одном и том же.

— Дети?

Джон Грэхем соскочил с кровати, помчался босиком к двери и распахнул ее. Я услышала крики, кашель, потом англичанин громким голосом стал выкрикивать ругательства вперемешку со словами утешения. Я поспешила встать и бросила на себя взгляд в зеркало. Я выглядела как обычно. Я немного пригладила волосы. Потом я заметила, что на мне ночная рубашка со слишком большим вырезом и поискала глазами свое кимоно, но тут же вспомнила, что оставила его на той половине спальни, которая не последовала за мной. Стоя перед зеркалом, я услышала за спиной расстроенный голос.

— Прошу вас, помогите мне! — умоляющим тоном произнес Джон Грэхем.

Доносившиеся из детской крики стали громче, дети плакали и звали мать.

— Охотно… А вы можете дать мне халат вашей жены?.. Тапочки?..

— Да, конечно.

Он протянул мне свой собственный халат и показал путь в детскую. Дети были замечательные, но они болели коклюшем. Больше всех мучился самый младший, прелестный, очаровательный белокурый малыш. Я взяла его за ручку, он не возражал против моего присутствия.

Так мы провели два часа в этой комнате, оба в состоянии смертельной тревоги, он думал о своей жене, а я — о своем муже.

Я спросила его, нельзя ли позвонить в полицию; он попробовал и увидел, что его телефонный аппарат разрезан пополам; разрезанной оказалась и антенна беспроводного телефона. Как только рассвело, Джон Грэхем вышел из дома. Дети уснули. Через несколько минут он вернулся за мной и сказал, чтобы я спустилась вместе с ним посмотреть на фасад дома — якобы он этого заслуживал. Да уж, заслуживал. Неизвестный автор этого чуда выбрал два дома одинаковой высоты, разрезал их примерно одинаковым образом, и это ему удалось, но дело в том, что наш дом в Нейи был очень простым, кирпичным, с высокими окнами, обложенными камнем, а английский дом — маленьким черно-белым коттеджем с эркерами. В результате сложения таких разных половинок возникло нечто чрезвычайно странное. На ум приходил Арлекин кисти Пикассо.

Я просила господина Грэхема поскорее одеться и пойти отправить телеграмму во Францию, чтобы узнать, что случилось с его женой. Он ответил, что телеграф открывается только в восемь утра. Этот флегматик как будто не понимал, что в чрезвычайных обстоятельствах можно нарушить правила и разбудить телеграфиста. Я изо всех сил трясла его, но безуспешно; он твердил мне одно и то же:

— It only opens at eight![37]

Наконец, примерно в половине восьмого, когда он уже собрался выходить, мы увидели подъехавшего на коне полицейского. Он с удивлением посмотрел на дом. Он привез телеграмму от префекта полиции Парижа, который спрашивал, нахожусь ли я в Англии, и сообщал, что госпожа Джон Грэхем, целая и невредимая, пребывает в Нейи.

Нет нужды подробно пересказывать эту классическую историю. Достаточно будет сказать, что госпожа Грэхем занималась детьми госпожи Жак Мартен не хуже, чем та занималась маленькими англичанами, что обе пары заявили, что очарованы добротой и учтивостью своих товарищей по приключению, и что они оставались добрыми друзьями до самой смерти. Десять лет назад госпожа Мартен еще жила в семейном доме в Шамбурси (департамент Сена-и-Уаза).

Место, отведенное в книге для этой главы, не позволяет нам рассказать об аналогичных приключениях, поражавших людей в августе 1954 года.

История с «разрезанными домами» продолжалась еще дольше, чем с «транспортациями». Подобному обмену подверглось более ста пар, и эти обмены стали излюбленной темой писателей и кинематографистов. В них присутствовал элемент чувственности и фантастики, который очень нравился публике. Кроме того, было очень забавно наблюдать за тем, как (это случилось на самом деле!) некая королева проснулась в постели жандарма, а русская балерина — в постели президента США. Потом эти события прекратились и началось что-то новое. Казалось, загадочные существа, развлекавшиеся тем, что нарушали нормальное течение жизни людей, были подвержены капризам и быстро уставали от своих игр.

Заключение в клетку.

В начале сентября рука, чью силу уже в полной мере испытали на себе земляне, обрушилась на некоторых наиболее выдающихся представителей научного мира. Двенадцать человек, почти все — авторитетные химики или физики, были одновременно похищены из нескольких развитых стран и перенесены на лужайку в лесу возле Фонтенбло.

Группа молодежи, приходившая в лес по воскресеньям, чтобы заняться скалолазанием, наткнулась на пожилых людей, уныло бродивших среди деревьев и камней. Увидев растерянных стариков, молодые люди хотели подойти и предложить им помощь, но с удивлением поняли, что сделать это им мешает какая-то невидимая и в то же время непреодолимая стена. Они попытались обойти препятствие, но, описав полный круг, поняли, что лужайка окружена неким невидимым барьером. Многие молодые люди узнали одного из ученых, поскольку учились у него; они окликнули профессора, однако он словно бы не услышал. Барьер не пропускал звуки. Выдающиеся ученые оказались запертыми за ним, как звери в клетке.

Впрочем, они достаточно быстро примирились со своей участью: наблюдавшие увидели, как они улеглись на солнышке, достали из карманов листки бумаги и начали записывать на них уравнения и беседовать, причем довольно весело. Один юноша сообщил об увиденном властям, и примерно к полудню на место стали стекаться любопытные. Теперь ученые выглядели обеспокоенными, с трудом (ведь все они были людьми преклонного возраста) подходили к краю лужайки, а там, поняв, что их никто не слышит, знаками показывали, что хотят есть.

На месте события находилось несколько военных. Один из них предложил доставить несчастным еду с самолета, и эта идея всем понравилась. Через два часа люди услышали рев мотора, и, пролетев над лужайкой, летчик сбросил точно над ее центром пакеты с продуктами. Увы, примерно в двадцати метрах над землей пакеты словно бы остановились, подскочили и зависли в воздухе. У клетки имелась крыша, образованная тем же невидимым излучением.

К вечеру старцы выглядели совершенно отчаявшимися. Они продолжали показывать знаками, что голодны и боятся наступления холодной ночи. Расстроенные зрители ничем не могли им помочь. Неужели им предстояло стать свидетелями гибели целой группы выдающихся ученых?

Назавтра, едва рассвело, на первый взгляд ситуация не изменилась, но, внимательно присмотревшись, люди смогли увидеть, что в центре клетки появилось нечто новое. Невидимая рука расставила новые декорации. Пакеты, сброшенные с самолета, теперь свисали на каком-то канате на высоте примерно пяти метров над землей; неподалеку от этого каната висел другой, доходивший до земли. Для любого молодого человека не составило бы труда раскачаться на нем и добраться до спасительных пакетов. Однако надеяться на то, что кто-то из почтенных ученых, самому юному из которых исполнилось семьдесят лет, отважится на подобные гимнастические упражнения, не приходилось. Люди видели, как они бродили вокруг каната, проверяли его на прочность, но залезть на него никто не решился.

Так прошел еще один день. Спустилась ночь. Любопытные понемногу разошлись. Около полуночи один студент решил проверить, на месте ли еще барьер, образованный невидимыми лучами. К своему величайшему удивлению, он его не обнаружил и продолжил свой путь к центру лужайки, откуда раздался его восторженный вопль. Злая сила, наигравшись за эти два дня с людьми, согласилась помиловать своих жертв. Ученых накормили, согрели, и никто из них не погиб.

Таковы основные события, произошедшие за этот период на Земле. Тогда они казались необъяснимыми, но теперь нам известно, что именно в это время обитатели Урана проводили свои эксперименты. Теперь приведем несколько фрагментов, по нашему мнению, наиболее важных, из книги почтенного А. Е. 17.

Читатель поймет, что нам пришлось найти земные эквиваленты некоторым терминам уранианского языка, не поддающимся буквальному переводу. Время на Уране складывается из годов, которые гораздо длиннее наших. Всюду, где это представлялось возможным, мы постарались перевести уранианское время в земное. Кроме того, обитатели Урана используют для обозначения жителей Земли термин, означающий что-то вроде «двуногие бескрылые»; он показался нам неоправданно сложным, и мы почти везде заменили его на «люди» или «земляне». Аналогичным образом мы заменили и странное слово, которым они обозначают наши города — «людники», вызывающее, на наш взгляд, понятные ассоциации. Наконец, читателю не следует забывать, что уранианцы, наделенные, как и мы, зрением, не знакомы с миром звуков. Они общаются друг с другом посредством специального органа, состоящего из многочисленных попеременно загорающихся и гаснущих цветных лампочек. Увидев, что люди лишены такого органа, и будучи не в состоянии представить себе, что такое слово, уранианский ученый, естественно, решил, что мы не можем передавать друг другу свои мысли.

Здесь мы можем привести только несколько коротких отрывков из книги А. Е. 17, но мы настоятельно советуем учащимся прочесть этот труд целиком. Существует великолепный перевод книги, выполненный пекинским профессором А Чу, с примечаниями и приложением, изданный специально для школьников.

Мы надеемся, что читатель поймет, что А. Е. 17 — это не уранианское имя автора, а индекс, под которым он фигурирует в номенклатуре профессора А Чу.

Жизнь людей

В изложении А. Е. 17

Изучая с помощью обычного телескопа поверхность малых планет и, в частности, Земли, можно увидеть на ней крупные пятна, гораздо более разнообразные по форме и цвету, чем образованные морями и озерами. При наблюдении за этими пятнами в течение достаточно продолжительного времени можно заметить, что на протяжении нескольких земных веков они растут, достигают максимального размера, потом уменьшаются, а иногда и вовсе исчезают. Многие наблюдатели считали, что причиной их является заболевание почвы. Действительно, происходящее больше всего напоминает развитие и распад опухоли в организме. Однако с изобретением ультрателемикроскопов стало понятно, что мы имеем дело со скоплением живой материи. Первые аппараты, будучи несовершенными, позволяли разглядеть только беспорядочно кишащую массу, своего рода живое желе, и самые лучшие исследователи, например, Н.33, высказывали предположения, что эти земные колонии состоят из животных, спаянных каким-то образом друг с другом и ведущих общую жизнь. Теперешние аппараты показывают, что дело обстоит совершенно иначе. Они позволяют различить отдельных индивидов и даже проследить за их движениями. Пятна, наблюдавшиеся Н.33, на самом деле представляют собой огромные гнезда, почти сопоставимые с уранианскими городами; мы дали им название «людники».

Люди — крохотные животные, населяющие эти города, — это двуногие бескрылые млекопитающие, обладающие скудным волосяным покровом и обычно покрытые искусственным эпидермисом. Долгое время считалось, что их организмы самостоятельно производят эту дополнительную кожу. Мои исследования позволяют утверждать, что это не так и что на самом деле некий инстинкт побуждает их собирать определенные волокна животного и растительного происхождения и создавать на их основе защиту от холода.

Я употребил термин «инстинкт»; считаю необходимым в самом начале этой книги высказать свое откровенное мнение по поводу вопроса, который не следовало бы никогда задавать и к которому, особенно в последние несколько лет, стали относиться с невероятной легкостью. Среди наших молодых естествоиспытателей сложилась странная мода приписывать этой земной плесени наличие разума, сходного с разумом уранианцев. Предоставлю другим возможность объяснить, почему эта доктрина оскорбительна в религиозном плане. В этой книге я покажу лишь, насколько она абсурдна с точки зрения науки. Без сомнения, когда вы в первый раз наблюдаете за капелькой этого желе в микроскоп и внезапно видите тысячи разнообразных и интересных сцен — длинные улицы, где люди сталкиваются друг с другом, останавливаются и вроде бы понимают друг друга; маленькое индивидуальное гнездышко, где супружеская пара присматривает за своим выводком; армии на марше; конструкторы за работой, — красота этого зрелища захватывает вас, и ваш энтузиазм вполне объясним. Но для плодотворного изучения психических способностей этих животных недостаточно использовать случайно сложившиеся обстоятельства. Надо уметь извлекать из этих обстоятельств наиболее благоприятные, по мере возможности разнообразить их; одним словом, надо экспериментировать и строить науку на прочном фактическом фундаменте.

Именно это мы и попытались сделать в ходе длинной серии опытов, описание которых предлагается вашему вниманию. Прежде чем приступить к рассказу, попрошу читателей представить себе и оценить огромные трудности, с которыми пришлось столкнуться при осуществлении нашего плана. Несомненно, с тех пор, как в нашем распоряжении имеются лучи W, позволяющие захватывать тела через межзвездные пространства, манипулировать ими и даже осуществлять их транспортацию, дистанционное экспериментирование стало относительно простым делом. Однако, когда речь идет о столь малых, столь хрупких существах, каковыми являются люди, лучи W становятся весьма грубым и даже жестоким инструментом. В ходе первых опытов нам случалось довольно часто убивать животных, за которыми мы хотели просто наблюдать. Потребовались высокоточные передатчики, позволяющие направить луч в выбранную точку и воздействовать на чувствительную материю с необходимой осторожностью. В частности, когда мы приступили к транспортации людей из одной точки на поверхности Земли в другую, мы не учли сопротивляемость этих животных. Мы слишком быстро перемещали их через тонкий слой воздуха, окружающий Землю, и они умирали от асфиксии. Нам пришлось создать настоящую камеру из лучей, внутри которой скорость перемещения не оказывала никакого вредоносного действия. Аналогичным образом, когда мы впервые захотели разрезать гнезда надвое и переместить их, мы не учли в достаточной степени все строительные приемы, используемые землянами. С накоплением опыта мы научились закреплять гнезда после разделения, пропуская через них определенные мощные пучки лучей.

Читатель найдет в этой книге приблизительную карту той части поверхности Земли, на которой мы проводили основные эксперименты. В частности, хотелось бы обратить его внимание на два больших людника, в которых мы производили первые опыты и которым присвоили названия, принятые с тех пор в астросоциологии: Буйный Людник и Строгий Людник.

Мы выбрали эти названия ввиду совершенно разного характера этих двух людников. Один поражает наблюдателя четкостью планировки, а другой представляет собой сложную путаницу довольно извилистых дорог. Между Буйным Людником и Строгим Людником протянулась сверкающая линия, предположительно — море. Самый большой людник на земле — это Геометрический Людник, выстроенный еще более правильно, чем Строгий Людник, но находящийся далеко от двух упомянутых и отделенный от них более обширной блестящей поверхностью.

Первые попытки.

Какая точка на Земле представлялась наиболее подходящей для приложения наших первых усилий? Как именно следовало вмешиваться в существование этих животных, чтобы добиться показательных реакций? Должен признаться, что, когда я в первый раз, вооружившись достаточно мощным прибором, готовился провести операцию на Земле, меня охватило сильное волнение.

Рядом со мной находились четверо моих юных учеников, не менее взволнованных, чем я сам, и мы все по очереди рассматривали в ультрателемикроскоп прелестные крохотные пейзажи. Мы навели прибор на Строгий Людник и выбрали достаточно открытое место, чтобы иметь больше возможностей для наблюдения за последствиями нашего вмешательства. Малюсенькие деревца блестели под весенним солнцем, можно было увидеть множество неподвижных насекомых; они группировались в круги неправильной формы, а в центре каждого круга находилось одно, изолированное насекомое. Несколько мгновений мы пытались понять, в чем суть происходящего, но потом, не найдя никакого объяснения, решили попробовать применить лучи. Эффект превзошел все ожидания. В почве образовалась дыра; несколько насекомых оказались погребенными под завалами; последовала немедленная и на удивление активная реакция. По сути дела, можно было подумать, что эти животные способны на разумную организацию. Одни спасали засыпанных собратьев, другие бросились за помощью. Очень скоро нанесенный нами ущерб был исправлен. После этого при выборе места применения лучей мы старались искать как можно менее населенные области, чтобы не подвергать опасности наших подопытных в самом начале эксперимента. Мы научились снижать силу излучения и манипулировать ими более тонко. Наконец, когда мы удостоверились, что можем положиться на свои средства воздействия, мы решили начать первую серию экспериментов.

Я предполагал брать индивидов в одном из людников, помечать их красящим веществом и транспортировать в другую точку, с тем чтобы проверить, может ли перемещенная особь найти дорогу в исходный людник. Вначале, как я уже упоминал, мы столкнулись с большими трудностями, прежде всего потому, что животные погибали в ходе транспортировки, а также и потому, что мы не учли наличия искусственного эпидермиса, вырабатываемого землянами. Поскольку они легко сбрасывают дополнительную кожу, мы теряли их из виду сразу после того, как опускали в центр какого-либо людника. При следующих транспортациях мы старались наносить краситель непосредственно на тело, снимая дополнительную кожу, но в этом случае сразу после прибытия в людник животное обзаводилось новой кожей.

Понемногу мои ученики приобрели навыки наблюдения за животными через ультрамикроскоп и перестали упускать их. Они пришли к выводу, что люди возвращаются в точку отправления в девяноста девяти случаях из ста. Я попытался переместить двух особей мужского пола из Буйного Людника в крайне отдаленный людник, который мы называем Геометрическим. Прошло десять земных суток, и мой любимейший ученик Е. Х. 33, денно и нощно с беспримерным упорством следивший за ними, показал мне их возвращение в Буйный Людник. Они вернулись, несмотря на то что не были знакомы с местностью, куда я переместил их. А ведь в обоих случаях мы имели дело с особями (мы долго наблюдали за ними), склонными к домашнему образу жизни и, очевидно, впервые увидевшими страну, куда были транспортированы. Как же они нашли дорогу домой? Транспортация была осуществлена настолько быстро, что они не могли проследить путь перемещения. Кто вел их? Безусловно, в данном случае основную роль сыграла не память, а какая-то особая способность — нам приходится ограничиться лишь констатацией ее существования, но мы даже не пытаемся объяснить ее, ибо она совершенно не укладывается в схему деятельности нашей собственной психологии.

Транспортации влекли за собой еще одну проблему. Узнают ли другие особи вернувшегося индивида? Судя по всему — да. Как правило, в момент возвращения отсутствовавшего в гнезде отмечается большое возбуждение. Другие особи обхватывают его своими руками, а иногда даже прикасаются своими губами к его рту. Впрочем, в отдельных случаях проявляемые чувства могут рассматриваться как злоба или недовольство.

Эти первые опыты показали, что у двуногих бескрылых существует некий инстинкт, позволяющий им узнавать свои людники. Далее мы задались новым вопросом: существуют ли у этих существ чувства, сходные с уранианскими, способные связывать их друг с другом, и существует ли на Земле, например, любовь — будь то супружеская или материнская. Подобное предположение, наделяющее землян способностью испытывать возвышенные чувства, на выработку которой у уранианцев ушли миллионы лет цивилизованной жизни, казалось мне абсурдным. Однако долг ученого состоит в том, чтобы беспристрастно подходить к исследуемому предмету и проводить все эксперименты, не предвосхищая возможные результаты.

По ночам земляне мужского пола обычно спят возле своих самок. Я попросил своих учеников разрезать пополам два гнезда, чтобы отделить самца от самки, не поранив при этом ни того, ни другую, а затем соединить половинку гнезда А с половинкой гнезда В, чтобы понять, заметят ли зверушки произошедшие изменения. Для обеспечения нормальных условий эксперимента необходимо, чтобы выбранные гнезда походили друг на друга. По этой причине я попросил своих экспериментаторов подобрать два гнезда, содержащие одинаковые по численности выводки и отделения одинаковой величины. Е. Х. 33 с радостью продемонстрировал мне два почти одинаковых гнезда в Буйном и Строгом Людниках, в каждом из которых жили двое взрослых и четыре детеныша. Е. Х. 33 с удивительной ловкостью разрезал дома и осуществил их транспортацию. Мы получили недвусмысленные результаты. В обоих случаях искусственно созданные пары при пробуждении проявили весьма умеренное удивление, вполне объяснимое перемещением и ударом при приземлении. Затем, в обоих случаях, они остались на месте, не предпринимали попыток убежать, и их поведение выглядело нормальным. Почти невероятный факт: уже в первый час обе самки стали проявлять заботу о чужом выводке, не выражая при этом ни страха, ни отвращения. Очевидно, они оказались не в состоянии понять, что имеют дело не со своими детенышами.

Этот опыт мы повторяли многократно. В девяноста трех случаях из ста обе пары проявляли заботу о гнезде и о детенышах. Самка человека сохраняет стойкое представление о функциях, которые должна выполнять, не отдавая себе отчета в том, в отношении кого она их выполняет. Она трудится с одинаковым рвением, независимо от того, имеет ли дело со своими или чужими детенышами. Можно было бы подумать, что в основе этой путаницы лежит близкое сходство между двумя гнездами, но постепенно мы стали брать для эксперимента гнезда, выглядевшие совершенно по-разному. Например, мы соединяли половинку бедного гнезда с половиной роскошного гнезда, принадлежащего другой породе. Результаты оставались примерно теми же: человек не видит разницы между своим и чужим жилищем.

Показав тем самым, что в плане чувств житель Земли стоит на весьма низкой ступени развития, мы попытались оценить его интеллектуальные способности. Для этой цели мы решили изолировать несколько особей в лучевой клетке и поместить в пределах их досягаемости продукты питания; однако, чтобы достать эти продукты, людям пришлось бы совершить ряд усложняющихся действий. Я позволил себе немного пошалить, выбрав для этого эксперимента жителей Земли, у которых мой коллега Х.38 якобы обнаружил признаки научного склада ума. В приложении В можно найти подробное описание эксперимента. Он показал, причем совершенно однозначно, что время, в котором живет человек, чрезвычайно ограничено и в прошлом, и в будущем, что он моментально забывает и не способен представить себе простейшие методы, как только перед ним ставят задачи, немного отличающиеся от тех, которые он привык решать на основании наследственных навыков.

После длительных экспериментов над особями, живущими на Земле, мы с учениками ознакомились с их движениями в достаточной степени и теперь могли наблюдать за ними в процессе их повседневной жизни, не вмешиваясь в нее. Нет ничего более интересного, чем наблюдать, как это сделал я, за жизнью людника в течение нескольких земных лет подряд.

Происхождение человеческих сообществ неизвестно. Почему и каким образом эти животные отказались от свободы и стали рабами людников? Этого мы не знаем. Можно сказать, что эти скопления обеспечили им поддержку в борьбе против других животных и против сил природы, но плата за эту поддержку очень высока. Нет другого вида животных, которым были бы настолько неведомы понятия досуга и радости жизни. В больших людниках, в частности, в Геометрическом Люднике, деятельность начинается с рассветом и захватывает значительную часть ночи. Это было бы понятно, будь сия деятельность необходимой, но человек — животное настолько ограниченное, настолько зависящее от своих инстинктов, что количество затраченного им труда и произведенной продукции значительно превышает его нужды. Десятки раз я наблюдал за тем, как люди в магазинах скупали различные предметы в таких количествах, что, казалось, не знают, что они будут делать с приобретенным товаром, однако на небольшом расстоянии от них другая группа продолжала производить те же предметы.

Трудно понять и разделение человечества на касты. Совершенно очевидно, что среди этих животных есть те, кто работает на земле и производит почти все продукты питания; другие изготавливают дополнительную кожу или строят гнезда; есть и такие, которые, судя по всему, заняты лишь тем, что быстро перемещаются по поверхности планеты, едят и совокупляются. Почему две первые касты соглашаются кормить и одевать третью? Это остается для меня загадкой. Е. Х. 33 провел великолепную работу, ставящую своей целью доказать сексуальную основу этой толерантности; он показал, что вечером, когда особи, принадлежащие к высшей касте, собираются вместе, работники стоят у дверей, за которыми проходят праздники, и смотрят на полуголых самок. По мнению Е. Х. 33, именно эстетическое удовольствие, получаемое от этого зрелища, служит вознаграждением для низших каст. Эта теория представляется мне интересной, но недостаточно обоснованной, чтобы я мог полностью согласиться с ней.

Что до меня, то я бы скорее попытался найти объяснение в удивительной глупости человека. Совершенным безумием следует считать желание объяснить все поступки землян на основании уранианских рассуждений. Это ошибка, глубочайшая ошибка! Человеком управляет не свободный ум. Человек подчиняется роковому, бессознательному побуждению; он не может выбирать свои поступки; он словно неудержимо скользит по предопределенному склону, и это скольжение выводит его к цели. Я развлекался тем, что следил за существованием отдельных мужчин, для которых основным смыслом жизни, судя по всему, являлось осуществление функций, связанных с любовью. Я видел, как они, завоевав первую самку, взваливали на свои плечи все тяготы по обустройству гнезда; не удовлетворившись этой первой ношей, мой самец отправлялся на поиски второй самки, для которой обустраивал второе гнездо! Одновременное развитие двух любовных ситуаций вынуждало несчастное животное вести бесчисленные битвы, которые я имел возможность наблюдать. Его ничто не трогало; казалось, череда несчастий ничему его не учила, он продолжал свои жалкие приключения и при этом в десятый раз выглядел не умнее, чем во второй.

Одно из наиболее весомых доказательств неспособности запоминать прошлое и воображать будущее я выявил в ходе наблюдения за ужасными войнами между особями одного вида. У нас кажется абсурдной сама мысль о том, что одна группа уранианцев может напасть на другую, забрасывать ее предметами, предназначенными для нанесения ран, пытаться отравить ядовитыми газами.

А на Земле происходит именно это. За несколько лет наблюдения мне довелось увидеть, как то в одном, то в другом уголке этой планеты компактные массы людей нападали друг на друга. Иногда они сражались под открытым небом; иногда, засев в норах, они пытались разрушить норы соседей, забрасывая их тяжелыми кусками металла; иногда они пользовались рудиментарными крыльями, чтобы сбрасывать свои снаряды с большой высоты. Заметьте, что в это же время они сами подвергались такой же атаке. То, что происходит при этом, настолько чудовищно, что, будь эти животные наделены минимальной памятью, они избегали бы повторения подобного хотя бы на протяжении нескольких поколений. Однако одни и те же люди в течение своей жизни, причем жизни крайне непродолжительной, иногда по два или три раза бросаются в одинаково безумные смертельные авантюры.

Еще один пример слепого подчинения землян своим инстинктам — это готовность неустанно возводить свои людники в тех областях Земли, которые обречены на разрушение. Так, я наблюдал один густонаселенный остров, где в течение восьми лет все гнезда были трижды разрушены в результате сотрясения земной коры. Любому здравомыслящему наблюдателю понятно, что животные, обитающие в подобных областях, должны мигрировать. Этого они не делают, а берут все те же куски дерева и железа и, совершая все те же ритуальные движения, усердно воссоздают людник, которому предстоит рухнуть через год.

«Но, — скажут мои оппоненты, — каким бы абсурдным ни казался предмет этой деятельности, мы не можем отрицать, что она носит упорядоченный характер, а это доказывает наличие управляющей силы, некоего разума».

Еще одна ошибка! Копошение людей, возникающее вследствие землетрясения, напоминает, как я уже отмечал, беспорядочное движение молекул газа. Последние, если наблюдать за каждой из них по отдельности, движутся по ломаным и сложным траекториям, однако совокупные перемещения множества этих молекул всегда служат определенной цели. Аналогичным образом при разрушении людника миллионы насекомых сталкиваются, мешают передвижениям друг друга, в их действиях практически отсутствует методика, и тем не менее через какое-то время им удается восстановить свой людник.

Вот что представляет собой этот своеобразный интеллект, в котором сегодня, следуя моде, многие стремятся увидеть копию уранианского разума! Однако мода проходит, а факты остаются, и эти факты возвращают нас к старым добрым понятиям об уранианской душе и ее особом предназначении. Что касается меня, я буду счастлив, если мне удалось, с помощью нескольких осторожных и простых экспериментов, внести свой вклад в разрушение вредоносных учений и вернуть на должное место в иерархии живых существ этих животных — безусловно, интересных и заслуживающих изучения, но, в силу их наивности и непоследовательности совершаемых ими действий, очень подходящих для того, чтобы оценить на их примере глубину пропасти, отделяющей по воле Создателя уранианскую душу от животного инстинкта.

Смерть А. Е. 17.

К счастью, А. Е. 17 успел умереть до того, как разразилась первая межпланетная война, и не стал свидетелем установления дипломатических отношений между Ураном и Землей и крушения, вследствие изучения фактов, дела всей его жизни. До самого конца он купался в лучах своей действительно огромной славы. Он был простым и добрым уранианцем, а раздражался только если ему противоречили. Небезынтересная для людей подробность: пьедестал памятника, воздвигнутого ему на Уране, украшает барельеф, созданный по телефотографии и представляющий собой копошащуюся толпу мужчин и женщин; пейзаж, на фоне которого это происходит, напоминает Пятую авеню.

Честь

© Перевод. Елена Богатыренко, 2011

— У мужчин, — сказала она, — есть свое чувство чести, которое я уважаю, но которое далеко не всегда понимаю.

Когда я вышла замуж, Жак познакомил меня со своим лучшим другом, Бернаром. Вначале он показался мне резким, настроенным чуть ли не враждебно, и совершенно мне не понравился. Прошли многие месяцы, прежде чем я привыкла к нему. Тогда мы очень сблизились, и я стала воспринимать его как брата. Однажды вечером, когда мы куда-то ехали втроем в машине, мы с ним довольно долго сидели, прижавшись друг к другу, и я поняла, что нам обоим это приятно. С того дня его отношение ко мне изменилось. Он стал нежным, предупредительным, потом в его тоне появилось что-то умоляющее.

Я не сделала и не сказала ничего такого, чтобы он мог поверить, будто я люблю его. Пока получалось, я делала вид, что принимаю страстные чувства, которые он выражал совершенно открыто, за дружескую привязанность. Потом муж куда-то уехал, и он стал приходить ко мне каждый вечер. Он говорил мне, что несчастен, что я — первая женщина, которую он полюбил по-настоящему, что он постоянно думает о самоубийстве и что в один прекрасный день, выйдя от меня, он бросится в Сену. Я видела, что он искренне горюет, и в конце концов пожалела его. Я стала его любовницей. В то время я его не любила; я просто боялась, что он на самом деле может покончить с собой. Но когда мы стали любовниками, я к нему привязалась.

Через две недели муж вернулся. Наглость, с которой я рассказывала ему, как жила в его отсутствие, удивила меня саму. Он ничего не заподозрил, и все было бы хорошо, если б как раз в это время Бернара не начали терзать угрызения совести. Он сказал мне, что противен сам себе, что он предал своего друга, что он не может так жить, что, в конце концов, его честь не позволяет ему пожимать, как прежде, руку моему мужу, если мы останемся любовниками. Я сказала, чтобы он больше не встречался с мужем; он ответил, что это невозможно, что разрыв с ним стал бы явным признаком нашей связи и что, при всем этом, подобные уловки не спасут его честь. Он сказал, что хотел бы снова стать моим другом, как прежде, и забыть о том, что было между нами.

Я восхищалась его поведением, и в течение нескольких дней мне доставляло удовольствие думать, что мой любовник оказался благородным человеком и настоящим другом. Я не думала, что совесть будет долго мучить его. Я думала, что, как только нам представится случай оказаться наедине, он не устоит перед желанием обнять меня, а я, со своей стороны, твердо решила продолжить наши отношения. Но шла неделя за неделей, и я убедилась, что Бернар остался верен своему решению и избегал приходить к нам, если не был абсолютно уверен, что застанет дома моего мужа.

Мне показалось, что совесть будет не так мучить его, если я сама организую встречу. Я упросила Жака, который мне полностью доверял, отпустить меня на несколько дней одну к морю и предложила Бернару присоединиться ко мне. Он написал мне письмо, возвышенное, но полное упреков. «Не следует, — писал он, — лишать его мужества. Принесенная им жертва была достаточно велика, чтобы он, в свою очередь, мог требовать от меня большей сдержанности и осторожности».

Я вернулась домой такая несчастная, что муж, увидев мое измученное лицо, сразу понял, что со мной произошло что-то очень неприятное. Я рыдала днем и ночью, мне было плохо, я говорила, что хочу купить револьвер. Жак повел себя настолько тонко, что в конце концов я призналась ему во всем и умоляла дать мне развод.

Сначала он страшно разозлился и пришел в отчаяние. Но потом, расспросив меня так и этак, он убедился, что мы с Бернаром больше не встречаемся, и сумел справиться со своим горем; теперь он думал только обо мне. Он сказал, что сам поговорит с Бернаром, и если тот скажет, что хочет быть со мной, он уйдет, потому что он не из тех мужчин, которые хотят привязать к себе женщину против ее воли. Могу сказать, что он нашел такие слова и так вел себя, что самая тонкая, самая требовательная натура не пожелала бы лучшего.

Конечно, я не присутствовала при их разговоре, но со слов Жака и из письма Бернара я узнала, что он прошел достойно и, как выразился мой муж, «на очень высокой ноте». Они оба предлагали принести себя в жертву и исчезнуть — конечно, речь шла не о самоубийстве, потому что оба полагали, что даже отчаявшийся мужчина всегда может найти себе благородное и полезное применение, а о том, чтобы уехать из Франции на столько, на сколько это будет необходимо. После долгой борьбы, исполненной альтруизма, они договорились, что для меня будет лучше остаться с мужем. Итак, уехать предстояло Бернару.

Позже я узнала, что, по договоренности с Жаком, он не уехал из Парижа. Он просто раз и навсегда решил избегать встреч со мной. Несмотря на доброту Жака, я очень несчастна и иногда думаю, что хорошо было бы встретить в жизни мужчин, которые не играли бы в геройство. А иногда я думаю, что все это было несправедливо. Потому что именно Бернар заставил меня сменить дружбу на любовь, тогда как у меня и в мыслях этого не было. Я прекрасно понимаю, что мужчина не может постоянно думать о своей чести, но когда мысли о ней приходят слишком поздно или посещают его лишь время от времени, для женщин это бывает довольно-таки печально.

Коринфский портик

© Перевод. Кира Северова, 2011

Сорок лет совместной жизни супруги лорд и леди Барчестер прожили в одном и том же доме на улице Парк-Лейн.[38] Но после войны они оказались в стесненных обстоятельствах. Неудачно поместили свои деньги, погиб один из сыновей и вдова с детьми осталась на их попечении, а подоходный налог был пять шиллингов на фунт. Лорд Барчестер вынужден был признать, что не в состоянии сохранять одновременно и родовое поместье в Суссексе, и дом на Парк-Лейн. После долгих колебаний — боялся огорчить жену — он наконец решился поведать ей о своих трудностях. Тридцать лет назад их супружеская жизнь протекала довольно бурно, но старость привела к умиротворению, прощению и нежности.

— Дорогая, — сказал он, — я очень сожалею, но вижу лишь один путь закончить наши дни без лишений и знаю, что путь этот будет тягостен для вас. Я оставляю за вами право принять его или отклонить. Вот он: цена земли, что лежит вдоль Парка достигла небывалой величины. Один предприниматель приглядел для себя наш участок — он вклинивается в его владение — и предлагает мне цену, какая позволила бы нам не только купить дом в том же квартале, но еще сохранить часть средств, которые обеспечили бы нам безбедную жизнь на те несколько лет, что нам еще суждены. Но я знаю, как вы любите Барчестер-Хаус, и не хочу делать ничего, что могло бы огорчить вас.

Леди Барчестер согласилась на эту перемену, и через несколько месяцев немолодые супруги обосновались в новом доме в нескольких сотнях метров от того, который они покинули и который рабочие уже начали сносить. Лорд и леди Барчестер каждый день, выходя из дома, проходили мимо своего прежнего жилища и испытывали странное чувство, видя, как постепенно распадается строение, которое еще недавно было для них самым необходимым и самым стабильным символом вселенной. Когда они увидели свой дом без крыши, им показалось, будто это они сами выставлены на ветер и дождь. Особенную боль причинил леди Барчестер вид обрушенного фасада, когда словно на сцене с поднятым занавесом обнажилась комната Патрика, сына, которого она потеряла, и ее собственная спальня, где она сорок лет проводила почти все время.

С улицы она смотрела на вощеный ситец, поблескивающий в ночи, — обивку стен спальни. Она так часто разглядывала его в часы скорби, болезни, а также в часы счастья, что рисунок этой ткани казался ей как бы фоном, на котором была нарисована ее жизнь. А через несколько дней она с удивлением увидела: рабочие содрали ситец, и под ним оказались черные с белым обои, о которых она совсем забыла, но они сразу остро, — она и сама с трудом могла понять почему, — напомнили ей о ее длительной связи с Гарри Уэббом. Сколько раз по утрам, перечитывая восхитительные письма, которые Гарри писал ей с Ближнего Востока, она бесконечно грезила, глядя на эти японские домики. Она очень любила его. Теперь он стал сэром Гарри Уэббом, послом Его Величества в Испании.

Вскоре дождь отклеил эти черно-белые обои, и проявились другие. На них были довольно уродливые цветы, но леди Барчестер вспомнила, как она благоговейно выбирала их перед своим замужеством в 1890 году. В то время она носила платья из голубой саржи и желтое янтарное ожерелье, она старалась походить на миссис Берн Джонс и по воскресеньям ходила на чай к старому Уильяму Моррису. Пока можно было видеть остатки этих розовых с зеленым обоев, она много раз в день проходила мимо дома, потому что этот рисунок напоминал ей ее юность и время ее безмерной любви к лорду Барчестеру.

Наконец стены окончательно рухнули, и как-то днем, когда лорд и леди Барчестер вышли прогуляться, они увидели, что от дома остался один лишь небольшой коринфский портик, который раньше укрывал вход в дом. Это было странное и печальное зрелище, потому что портик, венчающий верхние ступени крыльца, глядел на унылый вид кучи камней под зимним небом. Леди Барчестер долго смотрела на облака, бегущие на фоне белых колонн, потом сказала мужу:

— Этот портик напомнил мне об одном самом печальном дне моей жизни. Я ни разу не решилась рассказать вам о нем, но теперь мы уже так стары, что это не имеет значения. Это было время, когда я любила Гарри, а вы были влюблены в Сибиллу. Как-то вечером я пошла на бал, чтобы встретиться там с Гарри, который приехал из Токио. Я несколько недель радостно предвкушала эту встречу, но Гарри, оказалось, испросил отпуск ради помолвки, и весь вечер он танцевал с молоденькой девушкой, притворяясь, будто не видит меня. На обратном пути в карете я плакала. Подъехала к дому. Я чувствовала, что лицо мое так опухло от слез, что я не смогу предстать перед вами в таком облике. Я сделала вид, будто позвонила в дверь, отпустила кучера, потом прислонилась к одной из этих колонн и долго там стояла. Я рыдала. Шел сильный дождь. Я знала, что вы, вы тоже, думаете о другой женщине, и мне казалось, что жизнь моя кончена. Вот о чем напоминает мне этот маленький портик, который скоро исчезнет.

Лорд Барчестер, который с большой симпатией и с интересом выслушал признание жены, нежно взял ее руку.

— А знаете, что мы сейчас сделаем? Пока окончательно не уничтожили этот портик, — ведь здесь похоронены ваши воспоминания, — мы вместе купим несколько цветков и положим их на верхние ступеньки.

Немолодые супруги сходили к продавцу цветов, принесли розы и положили их у основания коринфских колонн. На следующий день портик исчез.

Черная маска

© Перевод. Кира Северова, 2011

Уже давно мечтал я познакомиться с Уолтером Купером. Я любил его книги. Никто со времен Киплинга не рассказывал лучше о зверях; только у Купера они обитали не в азиатских джунглях, а в сырых, заросших цветами лесах южных графств, где полно зайцев и лис.

С английскими писателями трудно встретиться. В большинстве своем они живут в провинции и никогда не наезжают в Лондон. «Литераторы» не создают здесь, как во Франции, корпорации со своими учениками, своими семинарами, своими уставами, а Уолтер Купер даже в этой стране, почитающей всяческие свободы, слыл нелюдимом.

— У вас мало шансов встретиться с ним, — сказала мне леди Шалфорд, которая, как и я, восхищалась им. — Он живет с женой в одной деревне в графстве Саффолк в маленьком крестьянском доме… Они оба из пуританских семей, оба их деда — пасторы-нонконформисты… Мириам Купер ходит в длинных, до пят, бесформенных платьях… Она очень красива… По-моему, она никогда не разговаривает.

Это описание еще более усилило мое желание познакомиться с Куперами. Как-то, воспользовавшись тем, что я путешествовал в экипаже, я заехал в их деревню. Жители деревни, которых я расспросил, и не подозревали даже, что такой гениальный человек живет рядом с ними. Тем не менее мясник смог указать мне, где их дом, поскольку они были его клиентами.

— Вы имеете в виду именно Уолтера Купера, писателя? — спросил я.

— Вот чего не знаю, того не знаю… — ответил он. — Но это племянник старой мисс Купер.

Я направился по дороге, которую мне указал мясник, она без конца петляла между заборами по обеим сторонам и наконец привела к изгороди, вход был открыт. За ним тропинка провела меня через лесок с массой цветов. Кусты розовых, огненно-оранжевых, бежевых рододендронов были посажены под деревьями с таким изысканным вкусом, что создавалось впечатление, будто они выросли сами по себе. Дом маленький, поразительно бедный, под соломенной крышей…

Открыть мне вышла, как оказалось, сама Мириам Купер. Она была, как и описала ее леди Шалфорд, в длинном муслиновом платье, которое защищал белый передник. Лицо ее, почти нечеловеческое, поражало какой-то смущающей чистотой. Она выслушала мои извинения с явно непонимающим видом и вдруг, не дослушав, как испуганный зверек бросилась бежать, крича:

— Уолтер!

Движения долговязого Уолтера Купера были неловки, его порыжевшая куртка вся в пятнах и основательно потрепана. Он принял мои извинения с молчаливой благожелательностью и знаком пригласил меня пройти в комнату, где он работал. На полках из светлого дерева теснились книги. При нашем появлении какой-то мужчина, что разглядывал названия на корешках книг, обернулся. Купер представил его: это был известный критик. Потом они вернулись к разговору, который прервал я; они говорили о пионах, на какую глубину их надлежит сажать.

Это может показаться невероятным, но мой визит положил начало нашим дружеским отношениям. Куперы заходили повидаться со мной, когда ехали через Париж в Тамарис, чтобы провести там зиму. В свою очередь и я наезжал к ним на уик-энд в Саффолк. Но несмотря на дружеский прием и явную радость, которую проявляли они при моем приезде, я знал об этих супругах ничуть не больше, чем в первый день знакомства. Впрочем, казалось, что они не в состоянии общаться как друг с другом, так и с посторонними. По вечерам в своем маленьком домике они садились рядышком на диван у очага и тихонько гладили друг друга по плечам. Я думаю, они любили друг друга.

Я не видел их всю войну. В 1920 году леди Шалфорд написала мне, что она устраивает бал-маскарад в пользу госпиталя и если я буду в Лондоне, то доставлю ей радость, приняв в нем участие…

Прежде чем войти, гости за ширмой снимали маски перед хозяйкой дома, потом снова надевали их уже на весь вечер.

— Good evening, [39] — поздоровалась со мной леди Шалфорд… — Как добрались?.. Не слишком утомительно?.. О, я должна сразу же свести вас с одной женщиной, она вас заинтересует.

Она взяла меня за руку и, покинув свой пост за ширмой, долго вглядывалась в толпу гостей.

— A-а! Вот и она наконец…

Она усадила меня рядом с очень рослой женщиной, как и все остальные, в черной маске, и ушла. Лишенный права выбора, я смущенно сказал:

— Вот в чем трудность… Как вы можете судить по моему акценту, я француз… Наверное, я никогда вас не увижу… Я расскажу вам обо всех своих тайнах и печалях, о которых говорят во сне фантомам.

У моей соседки были выразительные кисти рук, они все время находились в движении. Она с готовностью приняла игру. Поначалу она, на мой вкус, показалась мне слишком смелой. Пользуясь теми наивными научными определениями, которыми Фрейд и его ученики как раз недавно одарили англосаксов, она признавалась в диких желаниях. Но потом вдруг так ярко заговорила о животной натуре женщины, затем о связи любви и природы, о книгах, которые ей нравятся, — все это были книги странные и чувственные, — что покорила меня.

— Кто вы? — умоляюще спросил я. — Некоторые ваши слова наводят меня на мысль, что вы знаете меня… Но ваш голос я слышу впервые… Не могли бы вы хотя бы на секунду приподнять вашу маску?.. Вы отвернете голову… Нет?.. Я не увижу вас больше? Никогда еще разговор не приносил мне большего удовольствия.

— Я провела очень приятный для меня вечер, — сказала она, вставая. — Очень приятный… Но теперь надо остановиться.

Она затерялась в толпе, а я не сделал ничего, чтобы найти ее.

И только спустя десять лет леди Шалфорд открыла мне, что моей собеседницей в маске была Мириам Купер. Я много раз снова встречал ее, и, как всегда, видел ее молчащей, дружелюбной и нелюдимой.

Что же касается Уолтера, то неделю назад я обнаружил, что он бывает разговорчив, да, он тоже бывает разговорчив, когда пьян.

Собор

© Перевод. Софья Тарханова, 2011

В 18… году у витрины торговца картинами на улице Сент-Онорэ остановился студент. В витрине была выставлена картина Мане «Шартрский собор». В те времена работами Мане восхищались лишь немногие любители живописи, но у студента был хороший вкус: прекрасная картина привела его в восторг. Он чуть не каждый день приходил к этой лавке — взглянуть на картину. Наконец он решился войти в магазин — узнать цену.

— Что ж, — ответил продавец, — картина уже давно висит здесь. За две тысячи франков я, пожалуй, уступлю ее вам.

Студент не располагал такой суммой, но его семья, жившая в провинции, была не лишена достатка. Когда он уезжал в Париж, дядя сказал ему: «Я знаю, какую жизнь ведут молодые люди в столице. Если тебе до зарезу понадобятся деньги, напиши мне». Студент просил торговца не продавать картину в течение недели и написал дяде.

У нашего героя была в Париже любовница. Будучи замужем за человеком намного старше ее, она томилась скукой. Была она немного вульгарна, довольно глупа, но очень хороша собой. В тот самый вечер, когда студент справлялся о цене «Собора», любовница сказала ему:

— Завтра я жду к себе в гости подругу по пансиону. Она приедет из Тулона, чтобы повидаться со мной. Мужу нас развлекать некогда — вся надежда на вас.

Подруга приехала на следующий день и привезла с собой свою приятельницу. Несколько дней подряд студенту пришлось возить трех дам по Парижу. Он платил за все — за обеды, фиакр, театр — и довольно быстро истратил деньги, на которые должен был жить целый месяц. Он занял у приятеля и уже начал тревожиться, как быть дальше, когда пришло письмо от дядюшки. В нем было две тысячи франков. Студент вздохнул с облегчением. Он уплатил долги и сделал подарок любовнице. А «Собор» купил коллекционер, который спустя много лет передал свои картины в Лувр.

Сейчас тот студент — старый знаменитый писатель. Но сердце его осталось молодым. Он по-прежнему в восхищении застывает на месте при виде прекрасного пейзажа или красивой женщины. Часто, выйдя из дому, он встречает на улице пожилую даму, живущую по соседству. Эта дама — его бывшая любовница. Лицо ее заплыло жиром, под глазами, когда-то столь прекрасными, набухли мешки, над верхней губой торчат седые волоски. Она с трудом передвигается — видно, дряблые ноги плохо слушаются ее. Писатель раскланивается с ней и, не задерживаясь, спешит дальше, ему хорошо известен ее злобный нрав и неприятно вспоминать, что когда-то он любил ее.

Иногда он заходит в Лувр и поднимается в зал, где висит «Собор». Он долго смотрит на картину и вздыхает.

Ирен

© Перевод. Кира Северова, 2011

— Я с радостью проведу этот вечер с вами, — сказала она. — Неделя была такая тяжелая. Столько работы и столько разочарований… Но вы здесь, и я о них больше не думаю… Послушайте… Пойдемте посмотрим один замечательный фильм…

— И не надейтесь, — ответил он с недовольным видом, — что вы затащите меня сегодня в кинематограф.

— Жаль, — сказала она. — А я-то радовалась, что мы вместе посмотрим этот фильм… Но не важно… Я знаю на Монпарнасе одно новое заведение, там танцоры с Мартиники…

— О нет! — воскликнул он решительно. — Никакой черной музыки, Ирен… Я уже пресытился ею…

— А что же вы хотите? — спросила она.

— Вы это прекрасно знаете, — сказал он. — Поужинать в маленьком спокойном ресторанчике, поговорить, поехать к вам, растянуться на диване и мечтать…

— Вот как! Нет! — воскликнула, в свою очередь, она. — Нет!.. Поистине вы эгоист, дорогой мой… Кажется, вы удивлены?.. Просто вам никто никогда не сказал правды… Никто… Вы привыкли, что женщины принимают ваши желания как закон… Вы своего рода современный султан… Ваш гарем открыт… Он распростерся на десять стран… Но это гарем… Женщины для вас — рабыни… И ваша женщина более, чем все остальные… Если вы желаете мечтать, они должны видеть вас мечтающим. Если вы желаете танцевать, они должны двигать ножками. Если вы написали несколько строк, они должны это слушать. Если вы желаете, чтобы вас развлекли, они должны перевоплотиться в Шехерезаду… Но на этот раз нет, дорогой мой!.. По крайней мере будет хоть одна женщина в мире, которая не прольет слез из-за ваших капризов…

Она остановилась и закончила более мягко:

— Как жаль, Бернар!.. Я так радовалась встрече с вами… Думала, вы поможете мне забыть мои неприятности… И вот вы рядом, а думаете только о себе… Уходите… Вернетесь, когда научитесь считаться с другими…

Всю ночь, лежа без сна, Бернар с грустью размышлял. Ирен была права. Он несносен. Он не только обманывал и оставил Алису, которая была нежной, верной и безропотной, но и обманывал ее без любви. Зачем он поступал так? К чему эта необходимость побеждать и властвовать? Откуда эта невозможность «считаться с другими»? Размышляя о своем прошлом, он вспомнил трудную юность, недосягаемых женщин. В его эгоизме крылся реванш, в его цинизме — робость. Не слишком благородное чувство.

«Благородное? — думал он. — Я впадаю в пошлость. Надо было быть твердым. В любви кто не пожирает сам, того пожирают. И все же, должно быть, иногда очень приятно уступить, быть более сговорчивым, искать свое счастье в счастье другого».

Последние редкие машины, нарушая все более и более долгую тишину, уже прятались в гаражи… Искать свое счастье в счастье другого? Достанет ли у него на это сил? Кто приговорил его к жестокосердию? Но разве любой человек не имеет права начать свою жизнь заново? И мог ли он для этой новой роли найти лучшего партнера, чем Ирен? Ирен, такая трогательная в своем единственном вечернем платье, в своих поношенных туфельках, потрепанном пальтишке. Ирен, такая красивая и такая бедная. И такая благородная в своей бедности. Раз десять он заставал ее, когда она помогала русским студентам, еще более бедным, чем она, которые без нее, возможно, умерли бы от голода. Она работала по шесть дней в неделю в магазине, она, которая до революции воспитывалась как княжеская дочь. Об этом она никогда не рассказывала… Ирен… Как мог он лишить Ирен наивных радостей в ее единственный свободный вечер?

Грохоча, заставляя дрожать стекла окон, проехал последний автобус. Теперь никакой шум не врывался больше в бесконечное течение ночи. Устав от самого себя, Бернар попытался уснуть. И вдруг на него низошло какое-то необыкновенное умиротворение. Он все решил. Он посвятит себя счастью Ирен. Он станет для нее другом, нежным, предупредительным, покорным. Да, покорным. Это решение его настолько успокоило, что он почти тотчас уснул.

Наутро, проснувшись, он был еще полон счастья. Он встал, оделся напевая, чего с ним не случалось с юности. «Сегодня вечером, — подумал он, — я поеду к Ирен, попрошу у нее прощения».

Когда он повязывал галстук, зазвонил телефон.

— Алло! — прозвучал певучий голос Ирен… — Это вы, Бернар?.. Послушайте… Я не смогла уснуть. Меня грызла совесть… Как я налетела на вас вчера вечером… Я должна извиниться… Я знаю только, что я…

— Напротив, это я… — сказал он. — Ирен, всю ночь… Я поклялся себе стать другим…

— Какое безумие, — воскликнула она, — главное — не меняйтесь… Ах нет! Вас любят, Бернар, именно за ваши капризы, за ваши прихоти, за ваш характер избалованного ребенка… Это так прекрасно — мужчина, который заставляет вас идти на жертвы… Я хотела вам сказать, что сегодня вечером свободна и что не буду предлагать вам никаких программ… Располагайте мною…

Бернар, вешая трубку, с грустью покачал головой.

Муравьи

© Перевод. Софья Тарханова, 2011

Между двумя стеклянными пластинками, скрепленными приклеенной по краям бумагой, суетилось и хлопотало целое племя крошечных коричневых уродцев. Продавец насыпал муравьям немного песку, и они прорыли в нем ходы, которые все сходились в одной точке. Там — в самой середине — почти неподвижно восседала крупная муравьиха. Это была Королева — муравьи почтительно кормили ее.

— С ними нет никаких хлопот, — сказал продавец. — Достаточно раз в месяц положить каплю меду вон в то отверстие… Одну-единственную каплю… А уж муравьи сами унесут мед и разделят между собой…

— Всего одну каплю в месяц? — удивилась молодая женщина. — Неужто хватит одной капли, чтобы прокормить весь этот народец?

На молодой женщине была большая шляпа из белой соломки и муслиновое платье в цветах, без рукавов. Продавец грустно посмотрел на нее.

— Одной капли вполне хватит, — повторил он.

— Как это мило! — воскликнула молодая женщина.

И купила прозрачный муравейник.

— Друг мой, вы еще не видели моих муравьев?

Белоснежная ручка с наманикюренными пальчиками держала стеклянный муравейник. Мужчина, сидевший рядом с молодой женщиной, залюбовался ее склоненным затылком.

— Как с вами интересно, дорогая… Вы умеете вносить в жизнь новизну и разнообразие… Вчера вечером мы слушали Баха… Сегодня… наблюдаем за муравьями…

— Взгляните, дорогой! — сказала она с ребячливой порывистостью, которая — она это знала — ему так нравилась. — Видите вон ту громадную муравьиху? Это Королева… Работницы прислуживают ей… Я сама их кормлю… И поверите ли, милый, им хватает одной капли меду в месяц… Разве это не прелестно?

Прошла неделя — муравьи за это время успели надоесть и мужу, и любовнику. Молодая женщина сунула муравейник за зеркало, стоявшее на камине в ее комнате. В конце месяца она забыла положить в отверстие каплю меду. Муравьи умерли медленной голодной смертью. До самого конца они берегли немного меду для Королевы, и она погибла последней.

Письма

© Перевод. Кира Северова, 2011

Пять лет назад я была любовницей Фабера. Я очень его любила. Он столько вносит в жизнь женщины волнения, грусти и счастья, что они, вкусив этот яд, уже не могут отказаться от него. Без всякого повода, без основания, лишь бы самому себе доказать свою власть, он требовал от меня самого невероятного. И я была счастлива повиноваться ему. Каждое утро, около шести часов, он звонил мне. В этот час мой муж спал, и в его спальне звонки не были слышны, к тому же, впрочем, я сделала их приглушенными, подложив под молоточек звонка клочок ваты.

После нескольких месяцев эта связь привела к скандалу. Родители моего мужа, который обожал меня, побудили его пригрозить мне разводом, и из-за детей я в конце концов решилась порвать с Фабером. Я пообещала не видеться больше со своим любовником. Два года я думала, что просто умру. Фабер сделал все, чтобы вернуть меня; я уехала из Франции; я держала в тайне свой адрес. Наконец, я почувствовала себя более сильной и вернулась. За время этих путешествий я сблизилась с мужем, а он проявил себя нежным и снисходительным. Он больше не напоминал мне об этой истории, и мы слыли в свете счастливой парой. Но я была грустна, жизнь казалась мне бесконечной, хотелось скорей состариться. Так же прошли еще два года.

Как-то утром, когда я еще спала, я услышала звонок телефона и подумала, что это мне снится. Я видела во сне, что мне звонит Фабер и говорит те смущающие и страстные слова, которыми он меня покорил. Я проснулась. Реальный звонок звучал у моей постели. Я взяла трубку и услышала голос, который скорее читал, чем говорил. Мне показалось, что это голос Фабера, но я никак не могла уловить, что он говорит. Потом я поняла: он читает. То, что он читал, было прекрасно. Это были письма влюбленной женщины. Они показались мне раздирающими душу, возвышенными. Я подумала о Джулии де Леспинасс, португальской монахине. Наконец, после одной фразы, еще более прекрасной, я крикнула:

— Фабер, умоляю вас… Прекратите… Вы заставляете меня страдать… Что вы читаете?

— Прекратить? — сказал он. — Зачем же? Я читаю вам ваши собственные письма, те самые, что вы когда-то написали мне… Вы уже не узнаете свои мысли?

И тогда я почувствовала, какой совсем другой, более заурядной женщиной сделало из меня за эти два года спокойствие сердца. На следующий день я вернулась к нему. Я встречаюсь с ним каждый день.

Рикошет

© Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Даниэль с удивлением посмотрел на жену. Она редко заходила к нему по утрам.

— Вы хотите со мной поговорить? — спросил он.

— Даниэль, — сказала она, — хотите доставить мне большое удовольствие?.. Сходите сегодня вечером со мной на концерт… Рубинштейн играет «Прелюдии» Шопена, и я была бы счастлива, если бы могла послушать их вместе с вами… Вот уже три месяца, как мы никуда не ходили вместе по вечерам.

— Вот уже три месяца, — с тоской сказал Даниэль, — как вы не просили меня об этом.

— Я вас не просила, потому что ваши отказы стали для меня унизительны… Я пообещала себе, Даниэль, что больше не стану предлагать вам свое общество, а буду ждать, пока вы сами его не пожелаете, но сегодня утром Анна, для которой я купила второй билет, позвонила и сказала, что заболела. Я уже два часа пытаюсь найти ей замену, но тщетно… Признаюсь, что мне кажется смешно и грустно провести вечер рядом с пустым креслом.

— Попросите какого-нибудь мужчину, — сказал Даниэль.

— Вы же знаете, что я поклялась не ходить никуда ни с одним мужчиной, кроме вас.

— Сколько клятв! — сказал Даниэль.

Он на мгновение задумался, потом неуверенно продолжал:

— Послушайте, я хотел бы доставить вам удовольствие, но я уже связал себя другими обязательствами. Я постараюсь освободиться. Если получится, я пойду с вами на концерт.

— Как это мило с вашей стороны, — сказала она.

— О! Я ничего вам не обещаю, — угрюмо ответил Даниэль. — Я просто сказал, что постараюсь.

Он прошел в свой кабинет и попросил: «Гобелен сорок три — четырнадцать». Этот номер принадлежал Беатрис де Солж — она была его любовницей уже несколько недель, и он любил ее с неуклюжей страстью зрелого мужчины.

— Это вы? — спросил Даниэль, понизив голос. — Скажите, наш уговор пойти куда-нибудь сегодня вечером остается в силе?.. Вы не бросите меня в последний момент, как в прошлый раз?

— Ох! Как вы мне надоели! — сказала она. — Вы такой неловкий… Вы же прекрасно знаете, что мне бывает весело, только если я решусь на что-то в последний момент… Вы что, хотите мне испортить все удовольствие?

— Простите меня, — сказал Даниэль. — Вы как раз могли бы заметить, что, с тех пор как мы знакомы, я уважаю все ваши капризы… Но сегодня вечером мне надо знать, чем вы собираетесь заниматься, так как мне самому надо определиться с ответом.

— Вы ужасный, — сказала она. — Я еще ничего не знаю… Послушайте, перезвоните мне через час… Я буду изо всех сил стараться решить к тому времени.

За обедом жена Даниэля спросила, может ли она на него рассчитывать. Он довольно раздраженно ответил, что еще не знает и что у него еще не было времени позвонить. В то же самое время Беатрис де Солж позвонила молодому депутату Пьеру Прадье, с которым познакомилась в Женеве и в которого была влюблена.

— Это вы, Прадье?.. Ах нет, это вы, мадемуазель Друэ?.. Я бы хотела поговорить с месье Прадье… Нет, если он не хочет, чтобы его беспокоили, не трогайте его… Нет, нет, я прекрасно понимаю… К тому же он рассердится… Я просто хотела узнать, заедет ли он за мной вечером, как мы договаривались, чтобы пойти на ночной сеанс?.. Да?.. Это у него записано?.. Вы уверены, что он не изменит планов, как вчера вечером?.. Вы не знаете?.. Да… Конечно… Во всяком случае, пока что он вам ничего не говорил?.. Спасибо, мадемуазель Друэ… До свидания…

Когда немного позже позвонил Даниэль, горничная сказала ему, что мадам де Солж просила извинить ее: вечером она будет занята, потому что ее ждут на семейном обеде. Даниэль пошел посмотреть, дома ли еще жена. Она лежала на диване. Она читала.

— Дорогая, — сказал он, — я счастлив: я смог освободиться. И теперь я, как мне того и хотелось, смогу сегодня вечером сопровождать вас.

— Вы так добры, — сказала она, — я так рада.

— И я не меньше, — сказал он.

Когда он вышел, она еще долго лежала, задумавшись. Она упрекала себя за то, что дурно думала о Даниэле.

Кукушка

© Перевод. Ю. Рац, 2011

Генерал Брамбл попросил меня приехать к нему за город на Рождество: «На этот раз я пригласил только моего шурина лорда Туллока с женой — компания не слишком веселая, и я заранее приношу свои извинения; если вас не пугает наша глушь и английская зима, мы будем рады принять вас и вспомнить старые добрые времена».

Мне было известно, что в этом году у моих друзей случилось большое несчастье: их восемнадцатилетняя дочь на псовой охоте упала с лошади и разбилась насмерть. Я искренне сочувствовал им, мне хотелось с ними увидеться, и я согласился.

Упоминание о лорде и леди Туллок несколько смутили меня, но, познакомившись с ними, я даже обрадовался, что оказался в такой компании. Генерал Брамбл может три часа просидеть у камина с трубкой во рту, не проронив ни единого слова; миссис Брамбл шьет или вышивает в полном молчании. Лорд Туллок — занимательный рассказчик; он служил послом в разных странах, и, что удивительно, объездил их вдоль и поперек, хорошо изучив; его жена некрасива, но при этом очень мила и весьма скромно одета, как и подобает жене посла.

Потоки слез оставили на лице миссис Брамбл глубокие морщины, но она ни разу не заговорила со мной о своем горе. Лишь в первый вечер, когда я поднимался к себе в спальню, она остановилась на мгновение у соседней двери и сказала: «Это была ее комната» — и отвернулась.

Вечером накануне Рождества мы расположились в библиотеке. От горящих в камине поленьев поднималось высокое пламя; просторная комната освещалась одними свечами. При свете луны сквозь оконные стекла в свинцовых переплетах виднелся белый сад, над которым плавно кружились и падали снежные хлопья. Генерал Брамбл курил трубку; миссис Брамбл шила; лорд Туллок вспоминал Рождественскую историю.

— Еще пятьдесят лет назад, — начал он, — многие крестьяне старшего поколения в моем графстве считали, что в рождественскую ночь животные говорят на человеческом языке. Помню историю, рассказанную моей няней об одном недоверчивом работнике фермы, который спрятался на ночь в стойле, чтобы проверить правдивость этой легенды. Как только часы начали отбивать полночь, одна из лошадей повернула морду к другой и сказала: «Тяжелая работенка ждет нас через неделю». — «Да уж, — ответила другая, — а этот слуга, как назло, ужасно тяжелый». — «Тяжелый, — подхватила первая, — а дорога на кладбище уж очень крутая». И через неделю работник умер.

— Хм! — сказал генерал. — А ваша няня действительно знала этого человека?

— Еще бы, это был ее брат, — ответил лорд Туллок.

Несколько минут он пребывал в задумчивости. Я смотрел, как огонь в камине взвивается и трещит, словно флаг на ветру.

Генерал безмолвствовал. Миссис Брамбл длинными стежками вышивала по канве какой-то пестрый узор.

— В Швеции, — снова заговорил лорд Туллок, — я встречался с далекарлийскими крестьянами;[40] у них в обычае готовить рождественский ужин для душ умерших родственников. В тех краях в Рождественскую ночь мертвые возвращаются в свои дома, где они прожили всю жизнь. Прежде чем пойти спать, хозяева разводят большой огонь в очаге, зажигают новые свечи, стелят на стол белоснежную скатерть, протирают стулья и оставляют комнату в распоряжение призраков. На следующее утро они приходят и видят на полу немного рассыпанной земли, тарелки и стаканы переставлены, а в воздухе витает странный запах.

— Н-да… — тихо сказал генерал.

У меня создалось ощущение, что лорд Туллок допустил бестактность. Я бросил взгляд на миссис Брамбл; она выглядела совершенно невозмутимой, но я все-таки решил сменить тему:

— А мне Рождественская ночь представляется такой, как она описана у Шекспира, помните:

Тогда не смеют шелохнуться духи,

Целебны ночи, не разят планеты,

Безвредны феи, ведьмы не чаруют, —

Так благостно и свято это время.[41]

— Но мы-то знаем, что в этом Шекспир ошибался, — с непоколебимой уверенностью возразила леди Туллок. — Эдвард, dear, расскажите нам о вашем приключении в Туллок-Кастле.

— Это очень интересно, — поддержал я.

— Well, — сказал лорд Туллок. — Было это ровно пять лет тому назад в канун Рождества 1920 года.

У меня болела голова, а так как в тот вечер стоял сухой бодрящий морозец, ближе к полуночи мне захотелось подышать свежим воздухом, и я вышел прогуляться. Дойдя до конца парка, я миновал ограду и пошел по тропе, обсаженной высокой живой изгородью. В ту ночь тропа хорошо просматривалась благодаря яркой луне и множеству звезд, рассыпанных по небу. Пройдя примерно полмили, я заметил вдали какой-то темный ручеек на белом снегу, а подойдя ближе, с изумлением обнаружил, что это кровь. Я стал искать, откуда течет этот ручеек, и увидел, что в том месте изгородь отступает от тропинки и образует острый угол; вот здесь-то я и увидел человека, неподвижно лежащего на земле. Я вгляделся: несомненно, это был уже труп. Я бегом бросился назад и собрал слуг. Одних я послал в полицию, другим велел взять факелы и следовать за мной. Мы пошли по той же тропинке и шли долго — слишком долго, как мне показалось. Напрасно я искал кровавый след, мы так ничего и не увидели. Наконец, пройдя по меньшей мере две мили, я сказал: «Этого не может быть, я не заходил так далеко, мы, видно, прошли мимо, давайте вернемся». Мы вернулись. «Послушайте, — сказал я, — ведь это место очень легко найти: изгородь там образует угол. Но ни один из слуг не помнил, чтобы он проходил мимо такого места. Мы снова двинулись вдоль ограды, но хотя прошли на этот раз еще дальше, изгородь по-прежнему была совершенно прямой».

Лорд Туллок на минуту задумался. За окном нескончаемо шел снег. Только и было слышно, как поскрипывает шелковая нить в канве, да потрескивает огонь в камине.

— Так это была галлюцинация? — спросил я.

Генерал обернулся и взглянул на меня, но промолчал.

— Долгое время я и сам так думал, — ответил лорд Туллок, — безуспешно наводил справки в полиции, расспрашивал соседей и прохожих. В ту ночь по дороге в поместье Туллок не было зарегистрировано ни одного убийства, никакого несчастного случая. С тех пор прошло четыре года, и все это время я полагал, что в тот вечер стал жертвой краткого помутнения рассудка. И вдруг я получаю письмо от одного из наших друзей, археолога по профессии, которое доставило мне большое удовлетворение. «Дорогой лорд Туллок, — писал он, — сегодня утром, занимаясь в Британском музее своими исследованиями, я наткнулся на любопытнейший факт, несомненно, имеющий отношение к той странной истории, которую вы мне рассказали в прошлый уик-энд, когда я имел удовольствие у вас гостить. Разбирая подшивки старых газет, выходившие в вашем графстве, я наткнулся на сообщение, что 24 декабря 1820 года в шестиста ярдах от Туллок-Кастла сэр Джон Лейси, дворянин католического вероисповедания, направлявшийся в одиночестве к всенощной, стал жертвой нападения уличных бандитов. Злоумышленники подстерегали прохожих за живой изгородью, которая в то время тянулась вдоль тропы, местами образуя изгибы. Убив и обобрав свою жертву, они спрятали тело как раз в таком месте. После этого преступления лорд-лейтенант графства[42] приказал уничтожить все кусты и деревья, за которыми можно было спрятаться. Именно с этого времени изгородь, идущая вдоль дороги, совершенно прямая».

— Если бы вы видели радость Эдварда, — сказала леди Туллок, — когда он читал мне это письмо!

— Это вполне естественно, — важно подтвердил генерал.

— Да, — живо поддержала его миссис Брамбл, — это так естественно!

Я смотрел на них с полным недоумением.

— Почему? — спросил я. — Вы думаете, что мертвец вернулся на это место по случаю столетней годовщины своего убийства?

— А разве вы так не думаете? — с беспокойством спросил лорд Туллок.

Генерал и миссис Брамбл посмотрели на меня с таким неодобрением, что я замолчал. Но про себя подумал, что ведь и истории о говорящих лошадях и пирующих призраках тоже находят горячий отклик в этих доверчивых душах. Я поднялся и попросил разрешения удалиться к себе.

В камине моей комнаты жарко пылали еловые поленья. От них струился легкий дымок, сквозь который смутно были видны мягкие белые хлопья, засыпающие снаружи оконные стекла. Моя свеча погасла, и теплый воздух светился и дрожал в танцующих языках пламени. Было так жарко, что сон не шел ко мне. Я стал размышлять над этими странными историями. Вскоре за стеной часы с кукушкой возвестили полночь. Я чувствовал усталость и волнение, но в то же время бессонница была мне приятна, как будто чье-то таинственное невидимое присутствие внесло в мою комнату ощущение уюта и нежности.

Каждый час кукушка подавала голос, и я слушал ее до самого рассвета, пока наконец не заснул.

На следующее утро я с некоторым опозданием спустился к завтраку в просторную столовую, обшитую дубовыми панелями. Миссис Брамбл, которая уже сидела за столом, заставленным блюдами с копченой пикшей, овсянкой и мармеладом, осведомилась, как прошла ночь.

— Скажу откровенно, я почти не спал. Но это меня совсем не тяготило, да и кукушка не давала скучать.

— Как? — неожиданно воскликнул генерал. — Вы слышали кукушку? Понимаете, Эдит? — многозначительно произнес он, повернувшись к жене.

— Ну да… — ответил я, удивленный тоном, которым он произнес эту фразу, самую длинную из всех, что мне приходилось слышать из его уст. И тут я увидел, что миссис Брамбл смотрит на меня пристально и взволнованно, и глаза ее полны слез.

— Я должна объяснить вам, — сказала она. — В комнате по соседству с вашей действительно висят часы с кукушкой. Моя дочь получила их в подарок, когда была еще совсем крошкой; она их очень любила и каждый вечер сама заводила. С тех пор как наша девочка умерла, никто не заводил ее часы, и уже никто больше к ним не прикоснется, вот мы и думали, что теперь кукушка замолчала навеки, но, видите ли, дорогой друг, вчера, в Рождественскую ночь…

Открытка

© Перевод. Елена Богатыренко, 2011

— Мне было четыре года, — сказала Наталия, — когда моя мать ушла от отца и вышла замуж за этого красивого немца. Я очень любила папу, но он был слабым и покорным; он не настаивал, чтобы я оставалась в Москве. Скоро, против собственной воли, я стала восхищаться отчимом. Он был нежен со мной. Я отказывалась называть его отцом; в конце концов договорились, что я буду называть его Генрихом, как мама.

Три года мы прожили в Лейпциге, а потом маме пришлось вернуться в Москву, чтобы уладить какие-то дела. Она позвонила моему отцу, довольно сердечно поговорила с ним и обещала прислать меня к нему на целый день. Я волновалась прежде всего от того, что увижусь с ним, а также и от того, что снова окажусь в доме, где столько играла и о котором сохранила самые лучшие воспоминания.

Я не разочаровалась. Швейцар перед дверью, большой заснеженный двор — именно эти образы я и хранила в памяти… Что касается отца, он прилагал неимоверные усилия, чтобы этот день стал для меня самым лучшим. Он купил новые игрушки, заказал чудесный обед, а на вечер в саду был запланирован маленький фейерверк.

Папа был человеком очень добрым, но крайне неловким. Ничего из того, что он организовал с такой любовью, не получилось. Новые игрушки лишь усугубили мою тоску по старым, я требовала их, а он не мог их найти. От прекрасного обеда, дурно приготовленного слугами, оставшимися без женского присмотра, мне стало нехорошо. Одна из ракет упала на крышу, прямо в трубу моей бывшей детской, и от нее загорелся ковер. Чтобы погасить начинавшийся пожар, всем домочадцам пришлось выстроиться в цепочку с ведрами, а папа обжег руку, и в результате день, который он задумал веселым, оставил у меня воспоминания о страшных языках пламени и о грустном запахе лекарств на бинтах.

Пришедшая за мной вечером фрейлейн застала меня в слезах. Я была совсем маленькой, но я прекрасно чувствовала все оттенки переживаний. Я знала, что папа любит меня, что он хотел сделать как лучше, но ему это не удалось. Я жалела его, но в то же время мне было за него немного стыдно. Я хотела скрыть от него свои мысли, я пыталась улыбнуться и снова плакала.

Когда я уходила, он сказал, что в России есть обычай дарить друзьям на Рождество красивые открытки, что он купил для меня такую открытку и надеется, что она мне понравится. Сегодня, думая об этой открытке, я понимаю, что она была ужасна. Но в то время, как мне представляется, мне очень понравились блестящие хлопья снега из бористой соды, красные звездочки, наклеенные за прозрачной синей бумагой, изображавшей небо, и укрепленные на картонной подставке сани, которые словно бы неслись над открыткой. Я поблагодарила папу, обняла его, и мы расстались. Потом была революция, и больше мы никогда не виделись.

Моя фрейлейн привезла меня в гостиницу, где находились мама и отчим. Они одевались, собираясь на ужин к друзьям. Мама была в белом платье и в роскошном бриллиантовом колье. Генрих надел фрак. Они спросили меня, было ли мне весело. Я с вызовом ответила, что замечательно провела день, и описала фейерверк, не обмолвившись ни словом о пожаре. Потом, разумеется, желая доказать, какой прекрасный у меня папа, я показала им свою открытку.

Мама взяла ее и сразу же расхохоталась.

— Боже мой! — сказала она. — Бедный Петр не изменился… Вот ведь экспонат для музея ужасов!

Смотревший на меня Генрих наклонился к ней с сердитым выражением на лице.

— Послушай, — сказал он тихо, — послушай… Не при ребенке…

Он взял у мамы из рук открытку, с улыбкой посмотрел на блестящие снежинки, подвигал сани на шарнире и сказал:

— Никогда еще не видел такую красивую открытку; ее надо беречь.

Мне было семь лет, но я знала, что он лжет, что он, как и мама, считает эту открытку ужасной, что оба они правы и что Генрих из жалости хотел защитить моего бедного папу.

Я порвала открытку и с этого дня возненавидела отчима.

Пелерина

© Перевод. Ю. Рац, 2011

— Доводилось ли вам встречаться с очаровательным австрийским поэтом Ризенталем? — спросил он.

— Я общался с ним всего лишь однажды. Припоминаю, что в тот вечер он говорил о России — в его суждениях удивительно сочетались простота и загадочность… А рассказы были окутаны какой-то сказочной дымкой, отчего описываемые им персонажи теряли конкретные очертания и превращались в поистине исполинские фигуры… Даже говорил он необычно, понизив голос… Удивительное дело, я видел его один раз и уже успел привязаться к нему больше, чем к иным своим друзьям, которых знал не один десяток лет… Вскоре после этой краткой встречи, я узнал о его смерти, с грустью, но без удивления, поскольку поэт мало походил на человека, пышущего здоровьем… С тех пор, путешествуя по разным странам — Франции, Германии, Италии, — я повсюду встречал друзей Ризенталя… Это были совершенно разные люди, и все они признавались, что поэт сильно повлиял на их жизнь, развив их природные способности и художественный вкус.

— То, что вы говорите, очень интересно, — ответил он, — ведь я был хорошим другом Ризенталя. Как и вы, я видел его один раз в течение часа, и уже не смог забыть. Три года назад, будучи проездом в наших краях, он, вспомнив обо мне, написал письмо, и я предложил ему остановиться на денек в моем доме. Была ранняя осень, и было уже довольно прохладно. Мой дом во Вьенервальде стоит у подножия высоких гор. Ризенталь, человек хрупкого сложения и весьма чувствительный к холоду, очень жалел, что не захватил с собой теплой одежды. «Не могли бы вы, — спросил он с улыбкой, — одолжить мне свое пальто?» Вы видите, я гораздо выше и крупнее нашего друга. Я принес ему коричневую пелерину, которую обычно надеваю зимой на охоту. Ризенталь, чтобы позабавить нас обоих, продемонстрировал, как может дважды обернуть себя пелериной, и так, закутавшись, долгие часы гулял со мной среди деревьев.

Днем — мой дом, сад, осенний багрянец листвы, неприступные горы, обступившие нас, а вечером — уютный жар камина настолько очаровали его, что он решил задержаться еще на день… Ложась спать, он повесил пелерину на спинку кровати, а утром, садясь за письменный стол, накинул ее на себя как халат. Вечером Ризенталь признался мне, что ему совершенно не хочется уезжать; со своей стороны я только и мечтал о том, чтобы как можно дольше не расставаться с этим необыкновенным и милым человеком.

Вот так, ежедневно откладывая свой отъезд, он провел у меня две недели, все это время не расставаясь с моей пелериной. Уезжая, он подарил мне стихотворение на память о днях, проведенных в моем доме. Спустя несколько месяцев я узнал о его смерти.

Следующей осенью, через год после кончины Ризенталя, меня посетил один французский писатель, чей ясный и отточенный стиль я всегда ценил, но с которым почти не был лично знаком. Направляясь в Вену, он тоже проездом оказался в нашем городке и остановился на один день в моем доме. Во время обеда мы разговаривали, но доверительной беседы не получалось. Мне стало казаться, что мы — слишком разные, и надежда, что между нами завяжется дружба, таяла с каждой минутой. Я с сожалением понял, что скоро мы расстанемся, так и не сказав друг другу ничего существенного и искреннего. После обеда мы вышли в сад прогуляться среди желтеющих деревьев. Он пожаловался на сырость, и я принес ему пелерину, которую носил Ризенталь.

Странное дело, но как только пелерина оказалась на плечах моего гостя, он совершенно переменился. Его ум, от природы ясный и даже желчный, как будто подернулся облачком грусти. Его тон стал доверительным, почти нежным. Наконец, с приходом ночи основание дружбы было положено, и, как раньше Ризенталь, этот осенний гость, приехавший на один день, провел у меня целых две недели.

Вы, конечно, понимаете, что после этого случая коричневая пелерина приобрела для меня особую ценность, и я стал приписывать ей (хотя и не очень в это веря) магическую и благодетельную силу.

Той зимой я влюбился в восхитительно красивую венку, Ингеборг де Дитрих. Она была из знатной, но обедневшей семьи и обеспечивала себя сама, работая у одного издателя. Я сделал ей предложение, но она, как и большинство молодых девиц послевоенного времени, безумно дорожила своей независимостью. Дав мне понять, что я ей небезразличен, она ответила, что сама мысль о брачных узах ей невыносима. Мне же было мучительно видеть ее свободной в многолюдном городе, в окружении не слишком щепетильных мужчин. Так прошло несколько тягостных месяцев.

Весной Ингеборг согласилась погостить в моем доме. В первый же вечер после ужина мы вышли в сад, и я сказал ей: «Не могли бы вы оказать мне одну услугу? Позвольте накинуть вам на плечи вместо пальто эту пелерину… Я знаю, вы не сентиментальны… Это желание может показаться глупым… Но что вам стоит? Поскольку вы сегодня впервые у меня в гостях, не отказывайтесь, прошу вас».

Она рассмеялась и, продолжая мило подшучивать надо мной, согласилась.

Он прервал свой рассказ в тот момент, когда из сумрака аллеи навстречу нам вышла прелестная молодая женщина с пелериной на плечах.

— Познакомьтесь с моей женой, — сказал он.

Бедная матушка

© Перевод. Ю. Рац, 2011

Бертран Шмит разбирал свою почту. Рядом стояла его жена Изабель и с интересом наблюдала за выражением лица мужа — то беспокойным, то улыбчивым, в зависимости от почерка на конверте.

— Надо же! — удивился Бертран… Письмо из Пон-де-л’Эр… Я давно ничего не получал оттуда…

Он взглянул на подпись.

— Жермен Герен?.. Ах да… мать Денизы Хольман… Что ей понадобилось?

В письме мадам Герен извещала о смерти своей матери, баронессы Д’Окенвилль, скончавшейся в Руане в доме по улице Дамьетт на восьмидесятом году жизни: «…я хотела лично сообщить вам эту печальную новость, поскольку вы дружили с моей дорогой дочерью и хорошо знали мою бедную матушку. Я вспоминаю то время, когда Дениза приводила вас в гости на улицу Дамьетт, и матушка так радовалась, слушая, как вы, ребятишки, болтаете о том о сем. Дениза уже тогда была замечательной девочкой, да и вы… Не сочтите за комплимент, но вы непременно должны знать, как моя бедная матушка любила вас… Сейчас в моей душе огромная пустота. Каждую неделю я почти тридцать лет подряд ездила в Руан, чтобы повидать ее. Несмотря на свой преклонный возраст, она была мне мудрой советчицей. Не знаю, пережила бы я это горе, если бы не поддержка моих детей и Жоржа, который, как всегда, был очень внимателен… Если когда-нибудь вам доведется быть в Нормандии и вас не пугает болтовня старой женщины, заезжайте ко мне; я буду рада показать вам несколько вещиц моей бедной матушки…»

— Вы ее хорошо знали, — спросила Изабель, — эту мадам Д’Окенвилль?

— Почти не знал… Только помню, что в Руане я пару раз приходил с Денизой в этот старый обветшалый дом…

— Почему же ее дочь пишет вам такое прочувствованное письмо?

— Чтобы ее пожалели, — ответил Бертран. — Она из тех людей, которые в любом горе найдут повод напомнить о себе… Это тем более забавно, что пока ее «бедная матушка» была жива, она обращалась с ней очень сурово.

— Почему сурово, Бертран?

— Д’Окенвилли были разорены, зато сама Геренша дважды очень выгодно выходила замуж и в результате оказалась владелицей большого состояния… Деньги на проживание она выдавала своей матери скупо, в обрез, а взамен подвергала ее постоянным унижениям… Это было отвратительно…

Подумав минуту, он добавил:

— И не только унижениям… но и вынуждала ей потворствовать.

— Что вы имеете в виду?

— Это давняя история… Мадам Герен первым браком была замужем за одним бедным малым по имени Эрпен, отцом Денизы… Она ему изменяла — сначала с одним офицером, потом — с самим Гереном, тогда еще холостяком… Но чтобы скрывать свои свидания, ей необходимо было алиби… «Бедную матушку» как следует вымуштровали, заставив покрывать адюльтеры своей дочери… Не могу поклясться, что она не принимала ее любовников в своем доме. В бедной матушке была склонность к сводничеству.

— Склонность к сводничеству свойственна почти всем женщинам, — задумчиво ответила Изабель.

— В случае с мадам Д’Окенвилль, — возразил Бертран, — это пособничество вполне объяснимо… В молодости она «легко задирала юбку», как говорили тогда в тех краях… Мой отец, человек весьма строгих нравов, отзывался о ней с величайшим презрением… Хотя едва ли она это заслужила… Она попросту была глуповата.

— Вы должны написать несколько слов соболезнования, Бертран.

— Вы думаете?.. И что же мне написать?.. Признаться, меня мало все это волнует.

— Да, я прекрасно понимаю, но правила приличия обязывают…

Бертран вздохнул, сел за письменный стол и взял лист бумаги.

«Дорогой друг, — писал он, — ваше письмо глубоко тронуло меня. Как это благородно с вашей стороны, будучи в глубоком горе, вспомнить обо мне и лично сообщить эту печальную новость. Да, я с грустью вспоминаю эти, увы, слишком редкие визиты на улицу Дамьетт. Красота этих мест, мягкость и живость характера вашей бедной матушки, ее благосклонность к ребенку, которым я тогда был, все это осталось в моей памяти волшебными картинами детства, которые мне никогда не забыть. Что же касается вас, я знаю, как искренне вы были преданы вашей матери, и теперь только любовь вашего мужа и дочерей сможет примирить вас с утратой. Если когда-нибудь мне представится случай побывать в Пон-де-л’Эр, я непременно навещу вас, и мы побеседуем о былых временах. Примите, дорогой друг, мои уверения в почтении и искренней симпатии…»

Он протянул листок Изабель.

— Прочтите это, — сказал он, — думаю, получилось забавно.

Изабель быстро пробежала текст глазами, затем с серьезным и удовлетворенным видом вернула письмо Бертрану.

— Это именно то, что требуется, — подтвердила она.

Дом с привидением

© Перевод. Б. Акимов, 2011

— Это началось два года назад, — рассказывала она, — во время моей болезни. Я обратила внимание на одну странную вещь: по ночам мне постоянно снился один и тот же сон. Я гуляла по совершенно незнакомой местности; тропинка, петлявшая по полям, приводила меня к видневшейся издалека липовой роще, правильным кольцом окружавшей приземистый белый домик. И лишь расположенная левее дома лужайка, окаймленная стройными тополями, привносила в эту идиллическую декорацию элемент асимметрии.

Даже во сне я испытывала странное влечение к этому дому. Не имея сил (как, впрочем, и желания) сопротивляться, я направлялась к нему. Путь преграждал шлагбаум белого цвета, миновав который я попадала на тенистую аллею; меж деревьев были заботливо разбиты клумбы, где пламенели яркие весенние цветы: незабудки, примулы и анемоны. Я хотела собрать букет, но стоило мне их сорвать, как цветы тотчас же увядали.

Дом был сложен из белого камня и сверху покрыт яркой черепицей. Небольшое крыльцо вело к массивной дубовой двери. Я очень хотела попасть внутрь: звонила в колокольчик, кричала, звала хозяев — но мне никто не отвечал. В конце концов, глубоко огорченная, я просыпалась.

Мой сон повторялся на протяжении долгих месяцев, при этом настолько подробно и отчетливо, что в результате я пришла к выводу: вероятно, когда-то давно, в раннем детстве, мне уже приходилось видеть этот сад и этот дом. Но каждый раз, просыпаясь, я не могла вспомнить, когда и где я их видела. И это желание — во что бы то ни стало вспомнить — сделалось моей навязчивой идеей. В конце концов я приобрела небольшой подержанный автомобиль и стала колесить по дорогам Франции в поисках вожделенного дома.

Не стоит подробно останавливаться на моих путешествиях. Я объехала Нормандию, Турень,[43] долину Луары — но ничего не обнаружила, что, впрочем, меня не удивило. В октябре я прекратила поиски и возвратилась в Париж, но всю зиму грезила о низеньком белом домике и с наступлением весны продолжила свои изыскания в окрестностях города. Как-то раз во время одной из таких прогулок неподалеку от Иль-Эдема я вдруг почувствовала внутренний толчок — приятное волнение, которое возникает, когда спустя долгое время попадаешь в те места, где раньше была счастлива.

И хотя я прежде никогда тут не бывала, но сразу вспомнила эти места: пирамидальные вершины тополей возвышались над липовой рощей, за молодыми кронами которой угадывались очертания некоего строения. И я поняла, что наконец-то обнаружила дом моих сновидений.

Неподалеку, как я и предполагала, путь мой пересекала другая дорога, свернув на которую я вскоре подъехала к белому шлагбауму. Дальше начиналась уже знакомая аллея, по которой я так часто гуляла во сне: те же клумбы из незабудок, примул и анемон. Выйдя из машины, я прошла по аллее и попала на лужайку, откуда открылся вид на дом из белого камня с крыльцом и светлой дубовой дверью.

Я торопливо взбежала по ступенькам и, сгорая от нетерпения, позвонила. Я боялась, что на мой зов, как и во сне, никто не ответит. Но опасения были напрасны: почти тотчас же открылась дверь, и на пороге возник пожилой слуга, одетый в черный костюм. В его глазах, как мне показалось, застыла глубокая печаль. Он внимательно и вместе с тем удивленно воззрился на меня, не произнося ни слова.

— Позвольте вас побеспокоить довольно странной просьбой, — сказала я ему. — Я бы хотела познакомиться с владельцами этого прекрасного дома и с их позволения осмотреть его.

— Этот дом выставлен на продажу, мадам, — с нескрываемым сожалением произнес слуга. — И я здесь именно затем, чтобы демонстрировать его.

— Дом продается? — переспросила я. — Мне определенно повезло… А почему хозяева сами не хотят жить в нем?

— Они тут жили, мадам, но вынуждены были покинуть дом, когда в нем появились привидения.

Тут настала моя очередь удивляться.

— Привидения? Меня это не пугает!.. Вот уж не предполагала, что во французской глубинке еще находятся люди, верящие в такие предрассудки.

— И я бы не поверил, мадам, — вполне серьезно ответил он, — если бы своими глазами не видел привидение, заставившее съехать моих хозяев. Оно по ночам часто появляется в парке.

— Вот так история! — Я попыталась улыбнуться.

— Над этой историей, мадам, — с укоризной произнес старый слуга, — вам по крайней мере не пристало смеяться; ведь привидение, о котором идет речь, — это вы сами.

Примечания

1

Холостяцкая однокомнатная квартира (фр.).

2

Муж (ит.).

3

Во-первых (ит.).

4

Во-вторых (ит.).

5

Жироду, Жан — французский писатель (1882–1944).

6

Дочь Сионского царя Ефваала, жена Ахава, седьмого Израильского царя, символ любодеяния и разврата. Иезавель по приказу Инуя, десятого царя Израильского, была выброшена из окна, когда она, получив весть о том, что «прибыл Инуй в Изреель… нарумянила лице свое, и украсила голову свою, и глядела в окно» (Четвертая книга Царств, 9:30).

7

Эти слова в трагедии Расина «Федра» принадлежат жене царя Тезея — Федре, вспоминающей о своей сестре Ариадне, первой возлюбленной Тезея. — Здесь и далее примеч. пер.

8

Вы просто чудо (англ.).

9

Моруа перефразировал строку из IX сатиры Буало, где говорится об успехе «Сида» Корнеля.

10

Дворецкий (англ.).

11

Чепуха (англ.).

12

Муж (ит.).

13

Город Бари находится на юге Италии, в верхней части «каблука» так называемого итальянского сапога.

14

Доволен он, довольны все (ит.).

15

Дворецкий (англ.).

16

Девушка в каждом музыкальном городе (англ.).

17

Завтрак (англ.).

18

Хайболом называют любой алкогольный напиток, разбавленный содовой или минеральной водой или безалкогольными газированными напитками, шампанским, соками и др.

19

Государственный департамент (англ.).

20

Что не так? (англ.)

21

Да, доктор, да… Еще десять… Да уж, доктор, вы нам подбрасываете работенку… Но мы позаботимся об этих десяти… Да, доктор, обещаю (англ.).

22

Высшее учебное заведение Франции, которое готовит кадры преподавателей.

23

13 вандемьера IV года Республики (октябрь 1795) Наполеон Бонапарт приказал выстрелить картечью по ступенькам церкви Сен-Рош в Париже, подавив тем самым роялистский мятеж и оказав важную услугу правящей Директории.

24

Речи Цицерона против Катилины.

25

Речи Демосфена против Филиппа Македонского.

26

Во Франции праздник учащихся лицеев и коллежей.

27

Проигрыватель (англ.).

28

Роман французского писателя XIX века Эжена Фромантена (1820–1876), который во Франции принято считать одним из шедевров психологической прозы.

29

В этом заключено нечто большее… (англ.)

30

Нет, нет, это непростительно!.. (англ.)

31

Супруге, подруге (лат.).

32

Рейхсканцлер и министр иностранных дел во времена Веймарской республики.

33

1959-й — год издания на Уране; первое издание на Земле в 1982 г.

34

Дорогая (англ.).

35

Это мой муж (англ.).

36

Это моя жена (англ.).

37

Он открывается только в восемь! (англ.)

38

Фешенебельный район Лондона.

39

Добрый вечер (англ.).

40

Далекарли — район в центральной Швеции.

41

Шекспир У. Гамлет. Акт 1, сцена 1. Перевод М. Лозинского.

42

Глава судебной и исполнительной власти графства в Англии.

43

Историческая область во Франции, в бассейне Луары; включает департаменты Эндр и Луара. Главный город — Тур.

Content

Андре Моруа
Для фортепиано соло

Ты — великая актриса © Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

Добрый вечер, милочка… © Перевод. Софья Тарханова, 2011

Исчадие ада © Перевод. Кира Северова, 2011

Ариадна, сестра… © Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Пересадка © Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Миррина © Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Биография © Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Подруги © Перевод. Кира Северова, 2011

Ужин под каштанами © Перевод. Е. Богатыренко, 2011

Тела и души © Перевод. Е. Богатыренко, 2011

Проклятие Золотого тельца © Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Для фортепиано соло © Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Уход © Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

По вине Оноре де Бальзака © Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

Пробуждение женщины © Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

Любовь в изгнании © Перевод. Вера Мильчина, 2011

Фиалки по средам © Перевод. Софья Тарханова, 2011

История одной карьеры © Перевод. Софья Тарханова, 2011

Спустя десять лет © Перевод. Кира Северова, 2011

Прилив © Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Преображение © Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

Сезонные цветы © Перевод. Кира Северова, 2011

Зеленый пояс © Перевод. Ю. Рац, 2011

Девушка в снегу © Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Ярмарка в Нейи © Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

Завещание © Перевод. Юлиана Яхнина, наследники, 2011

В новую школу © Перевод. Ю. Рац, 2011

Кампания © Перевод. Елена Мурашкинцева, 2011

Рождение знаменитости © Перевод. Софья Тарханова, 2011

Жизнь людей © Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Честь © Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Коринфский портик © Перевод. Кира Северова, 2011

Черная маска © Перевод. Кира Северова, 2011

Собор © Перевод. Софья Тарханова, 2011

Ирен © Перевод. Кира Северова, 2011

Муравьи © Перевод. Софья Тарханова, 2011

Письма © Перевод. Кира Северова, 2011

Рикошет © Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Кукушка © Перевод. Ю. Рац, 2011

Открытка © Перевод. Елена Богатыренко, 2011

Пелерина © Перевод. Ю. Рац, 2011

Бедная матушка © Перевод. Ю. Рац, 2011

Дом с привидением © Перевод. Б. Акимов, 2011

Примечания