Сергей Донской

Арктическое вторжение

Принято считать, что короля играет свита. Мы видим лидера страны именно таким, каким его нам «подают». Облик первой фигуры государства – это предмет искусства, рукотворный контент, над которым без устали трудятся имиджмейкеры, помощники, пресс-секретари, референты, лидеры пропрезидентских партий, «придворные» СМИ, обласканные властью пиарщики, деятели культуры, художники, кинематографисты, писатели и т.д. и т.п. На самом же деле за монументальной иконой стоит, как правило, вполне земной, не чуждый человеческих слабостей и пороков человек, который так же, как и миллионы его подданных, тревожится о личном благополучии, болеет, сопереживает, злится, боится, нервничает и искушается. И у него своя, «королевская» игра. Она не столь заметна, как игра свиты, а подчас и вовсе незаметна; подобно шахматным королям, президенты делают осторожные и вроде бы мелкие шажки, не выпускают друг друга из поля зрения, общаются один на один, спорят, убеждают, торгуются, лукавят, блефуют – в общем, как простые смертные на рынке. Но от этой «королевской» игры зачастую переворачиваются судьбы миллионов граждан, стираются и вновь появляются государственные границы, развязываются войны – и не только экономические, гибнут целые народы и поколения...

В этой серии все, от первого и до последнего слова, художественный вымысел. Никто и никогда не узнает, о чем на самом деле говорят президенты наедине друг с другом, о чем они говорят со своими женами, о чем думают, глядя в темные пуленепробиваемые окна Белого дома, Дворца Радзивиллов в Кракове, Елисейского дворца в Париже, Бундесканцлерамта в Берлине, мадридского дворца Сарсуэла, резиденций в Ново-Огареве, римского дворца Квиринал... Мы можем только предположить и нафантазировать. Что мы и делаем.

И все же, и все же, и все же...

Персонажи книги, включая однофамильцев известных государственных деятелей, вымышлены автором. События не обязательно происходят в наше время. Иными словами, книга является плодом творческого воображения, а не историческим документом.

Не ставя перед собой целью задеть чьи-то чувства или очернить кого бы то ни было, автор лишь попробовал рассказать о некоторых закулисных играх в большой политике, которые никогда не выносятся на суд общественности. Если же кому-то покажется, что он узнает себя в одном из действующих лиц, то это может означать лишь одно: в похожих ситуациях он действительно мог говорить, думать и делать то же самое, что и литературные герои. А любые совпадения носят исключительно случайный характер, за которые автор ответственности не несет.

Это не фантастика. Это предупреждение политикам о том, насколько хрупок и изменчив мир, в котором мы живем и который они создают своими руками.

Автор

Пролог, который мог бы стать эпилогом

Президенту США господину Брауну не спалось. Утром ему доложили об уничтожении в Латвии местной ультраправой националистической группировки, которая, как выяснилось, не без ведома американских спецслужб ликвидировала российскую полярную экспедицию «Северный полюс-47». Весь день он ходил сам не свой. Браун боялся себе признаться, что никак не ожидал от русских такой прыти. Эти «ультра» были тщательно законспирированной организацией. Тем не менее двое посланных Кремлем спецназовцев уложили всех восьмерых. «Это тебе не с безоружными полярниками воевать», – раздраженно подумал Браун.

Он явственно ощущал, что получил от своего российского коллеги звучную пощечину. Да и от ЦРУ тоже. За его спиной они затеяли откровенную провокацию, которая могла очень плохо кончиться. А отдуваться за все пришлось ему, президенту.

Браун вспомнил тяжелый, вязкий телефонный разговор с российским президентом Астафьевым. Когда тот недвусмысленно дал понять, что собирается разобраться с террористами тихо, по принципу «око за око», и попросил Брауна сделать вид, что в Америке этого не заметили, Джонатан Браун не поддался на откровенное давление своего заокеанского коллеги. И был даже немало доволен собой. И только положив трубку, вдруг понял, что попал в хорошо подготовленную ловушку. «А ведь в Москве знают, как это все произошло! Но откуда?»

Чем больше Браун общался с Астафьевым, тем отчетливее понимал, что с самого начала явно недооценил нового российского лидера. Их первая личная встреча произошла в Лондоне, накануне саммита «большой двадцатки». Тогда они обошлись общими словами о том, что, несмотря на образовавшуюся в последние годы трещину в российско-американских отношениях, у двух держав много общих интересов: борьба с терроризмом, нераспространение ядерного оружия, поиск путей для выхода из финансового кризиса. Брауну тогда показалось, что Астафьев лишь старательно озвучивает московскую заготовку, составленную отнюдь не им самим. «Вот и хорошо, – не без самодовольства подумал он, – с «бледной тенью» контактировать будет легче».

Однако прошел всего год с небольшим, и он во всеуслышание заявил в интервью одному из ведущих российских телеканалов прямо противоположное.

Эта оценка далась ему непросто, поэтому Браун помнил ее почти дословно. «Я думаю, он сильный лидер и хороший человек, очень вдумчивый, – сказал президент США. – Мне очень приятно иметь с ним дело. Полагаю, мы установили по-настоящему доверительные отношения, которые принесут плоды, приведут к успеху и в ходе переговоров и бесед, которые нам еще только предстоят в последующие годы».

И это была не просто дипломатическая вежливость. В конце концов, никто его за язык не тянул. Браун вспомнил сейчас об этом своем интервью и с горечью признался самому себе в том, что был недалек от истины. По крайней мере, в истории с гибелью российской полярной экспедиции Астафьев загнал его в угол – деликатно, но очень грамотно. Более того, тем самым во многом именно он определил вектор дальнейшего развития отношений Россия – США.

Бессонница вдруг куда-то пропала. «Пока я нахожусь в Белом доме, войны не будет», – решил для себя Джонатан Браун и отправился спать.

Глава 1. «БЕЛЫЙ» ОТРЯД

Полярная станция – научно-наблюдательный пункт, созданный на побережье Северного Ледовитого океана, близлежащих островах, а также на дрейфующих льдах.

Россия – первая и единственная страна, использующая дрейфующие полярные станции. Благодаря им российские ученые получили возможность исследовать Арктику круглый год.

Считается, что полярные станции ведут исключительно метеорологические, геофизические, геомагнитные, гидрологические, а в отдельных случаях – биологические и медицинские наблюдения.

Население станций составляют ученые, реже – члены их семей. Широко используется вахтенный метод (не более 12 месяцев).

Из свободной энциклопедии «Википедия»

Первыми той ночью погибли две лайки, выбежавшие пришельцам навстречу. Приученные охранять лагерь от белых медведей, они растерялись при виде незнакомцев. Никто не учил их тому, что чужие люди могут быть опаснее зверей. Собаки не восприняли их как настоящую угрозу.

Это их и погубило.

Глухое рычание Дьюка перешло в жалобный скулеж, и он повалился на снег, тщетно пытаясь дотянуться зубами до металлической стрелы, вонзившейся ему под лопатку. Рядом рухнула его верная подружка Диана, завилявшая было хвостом, когда один из незнакомцев произнес что-то ласковым, успокаивающим голосом. Затем арбалет в его руках издал механический щелчок, и Диана перестала видеть, слышать и ощущать что-либо, кроме жгучей боли в груди. Жизнь медленно оставляла ее. Последнее, что увидели стекленеющие глаза ни в чем не виноватой псины, – как снежинки звезд падали из темноты, становясь все больше и ярче. Ее недолгая собачья жизнь была вполне счастливой, а смерть – быстрой.

Тем, кого лайки считали своими хозяевами, предстояло умереть не так легко. А пока они спали и видели кто приятные, кто тревожные сны, не подозревая о том, что происходит наяву.

Начальнику экспедиции Трегубову чудилось, будто за ним охотится стая летающих снежных пингвинов, и он постанывал от ужаса и безысходности, потому что там, где он находился, летучие пингвины были в тысячу раз реальнее вооруженных людей, оцепивших лагерь.

Этот сон преследовал его всю жизнь. Загнанный в тупик, он обычно пробуждался от собственного крика, но сегодня ему пока что удавалось ускользать от пингвинов в лабиринте ледяных торосов. С лицом, искаженным мукой, Трегубов лежал на спине и тихонько всхлипывал. К счастью, никто не видел его в этом жалком состоянии. В свои шестьдесят лет Трегубов считался арктическим ветераном, настоящим долгожителем Северного полюса, и пользовался заслуженным авторитетом среди остальных участников экспедиции, которым было ни к чему знать уязвимые места своего командира.

Все это были относительно молодые сотрудники и сотрудницы знаменитого Арктического и Антарктического научно-исследовательского института Росгидромета. В шутку они любили называть себя комсомольцами-добровольцами, хотя, конечно, никакого комсомола уже давно не существовало, да и из комсомольского возраста эти отважные мужчины и женщины давно вышли.

Их отбирали известные космонавты, спортсмены, доктора и психологи. Комиссия проработала в ААНИИР несколько недель, пока окончательно не определилась с кандидатурами. Затем будущие полярники прошли тренировку в горах Кавказа, где в экстремальных условиях спасатели учили их выживать самим и оказывать первую помощь другим.

Самым старшим среди рядовых сотрудников был метеоролог Кващинский, носивший такую густую бороду и такой мохнатый свитер, что было непонятно, где заканчивается одно и начинается другое. В прошлом месяце ему исполнилось тридцать шесть лет, он обожал старенькую маму, был холост и мечтал написать о своих похождениях роман, который прославит его на весь мир. Младшему было двадцать девять, его никто и никогда не называл по имени-отчеству, хотя парень уже был женат и имел двух детей. Фамилию он носил несерьезную – Ложечкин. Представляясь, он всегда хмурился и старался разговаривать хриплым басом, который ему совершенно не шел.

Трех особ женского пола, дрейфовавших на льдине в разношерстной мужской компании, в шутку звали Аглаей, Талией и Евфросиной, точь-в-точь как римских граций, дочерей Юпитера, состоявших в свите Венеры. Конечно, внешне они не были столь прекрасны и не кружились в хороводах нагишом, поскольку, во-первых, всегда были заняты неотложными делами, во-вторых, ходили тепло одетыми по причине нешуточного арктического холода, а в-третьих, не имели права разжигать в коллективе межполовые страсти обычным дамским кокетством или какими-либо иными, более изощренными способами.

Самой зрелой женщиной была кинорежиссер Бородулина, самой красивой – повар Ефремова, а самой умной – доктор наук Полынцева, защитившая диссертацию, одно только название которой могло ошарашить человека непросвещенного. Звучало оно так, что повергало в состояние прострации любого, кто пытался усвоить его с первого раза: «Комплексный мониторинг состояния и загрязнения окружающей среды в высокоширотных районах дрейфа на основе круглогодичных метеорологических, аэрологических, ледовых и океанографических наблюдений с целью исследования процессов, определяющих интенсивные климатические изменения в центральной Арктике, влияющие на природную среду и экосистемы арктического региона России».

Понятно, что женщина, способная хотя бы придумать и запомнить такое название, не тратила свое драгоценное время на флирт и прочие пошлости. Ну а снилась ей все же какая-то ненаучная ерунда: темный, грязный подъезд, шарканье ног преследующих ее бомжей и полное отсутствие дверей на лестничных площадках. Осознав, что она оказалась в ловушке и вот-вот будет схвачена тянущимися к ней грязными лапами, доктор наук Полынцева обмерла, дернулась, проснулась и некоторое время лежала в темноте, прислушиваясь к биению своего сердца.

Ей безумно хотелось курить, но в жилых помещениях это строго-настрого воспрещалось, так что она ограничилась тем, что напилась очищенной талой воды из стакана на тумбочке. Ей было не по себе, настолько не по себе, что она окликнула Бородулину, словно бы желая узнать, который час, но соседка не проснулась, и, устыдившись своей минутной слабости, Полынцева приказала себе не раскисать и не распускать нюни.

Это помогло. Чтобы окончательно прогнать воспоминания о кошмаре, она стала думать о борще, о предстоящем по возвращении из экспедиции отдыхе на даче и о прочей ерунде, пока, наконец, мысли не потекли в привычном русле – о повседневной работе, которая, разумеется, не ограничивалась гидрометеорологическими наблюдениями.

С того самого момента, когда над станцией взметнулся государственный флаг России, она начала функционировать в особом, секретном режиме, расписанном людьми, чьи познания о климате не распространялись дальше вежливых разговоров про погоду. Научные исследования велись постольку-поскольку, тогда как главной задачей полярников являлась коррекция параметров орбит военной спутниковой системы, наименование которой было известно только узкому кругу лиц, отвечающих за обороноспособность страны. Помимо этого, экспедиции предписывалось в очередной раз исследовать хребет Ломоносова на предмет его принадлежности к арктическому континентальному шельфу России.

Нужны были не просто веские, а неопровержимые доказательства этого. Чем больше, тем лучше.

До сих пор ООН отвергала любые российские претензии на эту малоизученную территорию, где, по самым приблизительным оценкам экспертов, находилось около двадцати пяти процентов неразведанных мировых запасов углеводородов. Доказательств недостаточно, sorry[1], качали головами западные чиновники и улыбались, кто широко, кто сдержанно, скрывая за своими заученными улыбками тот самый волчий оскал империализма, о котором много писали еще в бытность СССР.

Преемница Советского Союза, Россия перевидала этих оскалов немало. Они так ей осточертели, что на одном из заседаний Совета Безопасности в присутствии президента Астафьева и премьер-министра Силина из уст секретаря Совбеза прозвучало предельно четко и ясно: «Мы Арктику никому не отдадим. Она наша, и она должна стать основной стратегической ресурсной базой России».

Президент и премьер, не сговариваясь, кивнули, а их лица, принявшие одинаково жесткое выражение, сделались очень похожими, хотя обычно между ними не наблюдалось никакого сходства. Фраза сорвалась с языка секретаря Совбеза не случайно. Она долго обдумывалась, взвешивалась и корректировалась всеми участниками заседания, дабы, будучи озвученной, известить мир о непоколебимости позиции России.

Вскоре после этого исторического заявления полярники заложили на дне Северного Ледовитого океана капсулу с российским флагом. Узнав об этом, Запад взбеленился в полном смысле этого слова. Канада с пеной у рта потребовала убрать ненавистный трехцветный флаг с золотым коронованным орлом, на груди которого, как встарь, топтал поверженного змея Георгий Победоносец. Некоторые члены «Большой восьмерки» стали шепотком обсуждать возможность объявления России экономической блокады, а потом и вовсе позволили себе глухие угрозы и проклятия в адрес непокорных славян. Разношерстная европейская мелочь подхватила их, как подзаборные шавки подхватывают злобный лай цепных псов. В разгар шумихи Соединенные Штаты направили к берегам Аляски сразу несколько экспедиций, которые должны были обосновать претензии Америки на шельф, застолбленный русскими. Из этой затеи ничего путного не получилось, однако негодование мировых держав по поводу самоуправства России лишь усилилось. Обстановка во льдах накалилась до такой степени, что главком ВМФ объявил о возобновлении круглосуточного боевого дежурства кораблей Северного флота в арктических районах.

Это походило на возвращение в середину прошлого века, когда противостояние между СССР и США грозило перерасти в обмен сокрушительными ядерными ударами. Как язвили на станции, «вот она, настоящая холодная война, при температуре минус сорок градусов по Цельсию». Автором шутки являлась та самая доктор наук Полынцева, которой не спалось за полчаса до ужасной смерти всех участников экспедиции. Последняя связная мысль, посетившая ее перед погружением в дрему, была о муже, оставшемся в Петербурге. Обычно Полынцева на него злилась, подозревая в изменах и беспробудных пьянках, но этой ночью ей вдруг сделалось жалко своего непутевого Левушку. Детей у них не было, родители обоих совсем состарились, и, случись что с одним из супругов, второму бы пришлось доживать свой век в полном одиночестве.

Почему вдруг Полынцева задумалась об этом? Почему на ее глаза навернулись непрошеные слезы? Она решила, что причиной тому гадкий сон про подъезд без дверей. Наука отвергала существование такого явления, как интуиция, и Полынцева отмахнулась от нее тоже. Шестым чувством она ощущала приближение опасности, но как человек, привыкший опираться на факты, заставила себя не обращать внимания на одолевавшую ее смутную тревогу, вытерла глаза и сомкнула веки.

В это время пришельцы уже бесшумно рассредоточились по территории никем не охраняемой полярной станции. Было очевидно, что каждый из них хорошо знает свою задачу и прекрасно ориентируется на местности. Специалист предположил бы, что эти люди не только изучили план станции по картам или спутниковым снимкам, но и основательно потренировались, прежде чем приступить к выполнению задания.

Какого именно задания? Чьего? С какой целью?

Ответы на эти вопросы знали только они, но никто из пришельцев никогда и нигде не распространялся на эту тему. Они держали языки за зубами, а совесть – за семью замками, чтобы не отвлекаться понапрасну.

Все пришельцы были одеты в белые маскхалаты, делавшие их похожими на призраков. Только эти призраки были вооружены вполне реальными короткоствольными автоматами, снайперскими винтовками и арбалетами. Они прятали свои лица за белыми масками, надетыми вряд ли из-за мороза, не слишком сильного по здешним меркам. Выдыхаемый ими пар радужно струился на фоне ночного неба. Луны видно не было – только сверкание мириад холодных арктических звезд, похожих на алмазы, щедро рассыпанных по черному бархату.

Движение дрейфующей льдины непрошеные гости совершенно не ощущали. По сути, это была многокилометровая ледяная платформа, медленно и плавно курсировавшая по поверхности Северного Ледовитого океана. На ней размещались три десятка строений различного размера и назначения, а кроме того, четыре дизельные электростанции, ангары для тракторов и снегоходов, депо с дизтопливом и продуктовая морозильная камера. Все это было доставлено на станцию «Северный полюс-47» атомным ледоколом «Ямал» примерно месяц назад, в тысяче километров от Большой земли, к северо-востоку от архипелага Де-Лонга. Пятнадцати полярникам предстояло провести на своей льдине толщиной в три метра еще одиннадцать месяцев, но, судя по поведению пришельцев в маскхалатах, срок этот неумолимо сокращался с каждым выдохом и вдохом незваных гостей, с каждым шагом ног, обутых в утепленные армейские ботинки.

«Ты, ты и ты – налево! Вы трое – направо! Остальные за мной!»

Повинуясь жестам своего командира, вооруженные люди приблизились к жилым строениям вплотную, опять-таки демонстрируя удивительную осведомленность. Они словно заранее знали, где кого искать. И они явились не для детской игры в прятки или в догонялки. Оружие диверсанты держали на изготовку.

– Гоу! – резко выкрикнул командир, когда необходимость действовать скрытно отпала.

По его сигналу пришельцы одновременно бросились вперед, и ночная тишина огласилась воинственными возгласами, руганью, топотом и грохотом выбиваемых дверей. Казалось, нападающие умышленно производят столько шума, чтобы деморализовать участников российской экспедиции.

Отпора они не опасались. Пистолет начальника экспедиции, карабин, а также пара охотничьих двустволок не представляли серьезной угрозы для атакующих. Они были настроены действовать быстро и решительно, тогда как сонные полярники не были готовы к такому обороту дела. Сколько у них было времени для того, чтобы прийти в себя и организовать оборону?

Пять секунд? Десять? Пятнадцать? Слишком мало.

Замки, уничтоженные специальными взрывными устройствами направленного действия, не смогли задержать нападающих. Продолжая перекликаться и круша все на своем пути, они врывались в жилища, направляли на ошеломленных полярников оружие, грубо вытаскивали их из постелей и выволакивали наружу. За шиворот, за волосы, за ноги. Мужчин, пытавшихся хвататься за мебель и дверные косяки, бесцеремонно оглушали ударами по голове.

Били не сильно, явно не насмерть. Одному рассекли бровь, второму расквасили нос. Полярники, многие из которых в молодости слыли лихими парнями, как-то сразу скисли, утратили мужество, растеряли бойцовские качества. Происходящее виделось ими как в бреду. Недоуменно хлопая глазами, они безропотно позволяли тащить себя по снегу и только бормотали растерянно:

– Эй, мужики?.. Вы чего?.. Что вам надо?..

Самым стойким оказался начальник экспедиции Трегубов, который, несмотря на кровь, заливавшую глаза, умудрился сбить с ног одного из противников и вцепиться ему в глотку. Это стоило ему пары вышибленных зубов, проломленного черепа и нескольких сломанных ребер. Из последних сил он призвал сотрудников браться за оружие, но приказ его выполнять было некому. Мужчины и женщины вповалку лежали на снегу, постанывали, кряхтели и молили Бога о том, чтобы происходящее оказалось дурным сном.

Это был не сон, и Бог их не слышал. Тех, кто еще не осознал своего положения, норовя встать, пинали тяжелыми ботинками, лупили прикладами или просто кулаками.

Вскоре уже никто не оказывал ни малейшего сопротивления.

– Пересчитайте всех, – распорядился главарь налетчиков на хорошем английском языке. – Их должно быть пятнадцать. И свет… Эй, кто-нибудь, включите свет!

«Странный акцент, – отметила про себя Полынцева, отстраненно удивляясь собственному спокойствию. – Никогда не слышала такого акцента. Во всяком случае, это не азиаты и не кавказцы. Похоже, европейцы. Но кто? Кто, господи?»

Вспыхнул один прожектор, затем другой. Утоптанная площадка посреди лагеря озарилась ярким белым светом, отчего сделалась похожей на съемочный павильон. Очертания человеческих фигур стали очень четкими, тени от них растянулись по белому покрову, повторяя каждое движение людей.

«Как в кино, – подумала Полынцева. – Но это не кино».

Мужчина в маскхалате небрежно перешагнул через нее, буркнув себе под нос:

– Три.

Это тоже было сказано по-английски. Короткое слово не позволяло определить наверняка, говорит ли мужчина с тем же специфическим акцентом, что и его командир, но Полынцева решила, что да. Эти люди были одеты одинаково и вели себя как члены крепко спаянного коллектива. Точнее, бойцы отряда штурмовиков, захвативших неприятельский лагерь вместе с заложниками.

– Пять, – произнес один из них и неожиданно ударил попытавшегося подняться на четвереньки Сашу-тракториста.

– С-сука, – взвыл Саша, повалившись на бок.

Среди полярников поднялся недовольный ропот. Ободряя друг друга матюгами, они начали подбираться к катающемуся по снегу товарищу.

– Изверги! – выкрикнул Трегубов. – Фашисты проклятые!

Тогда прикладами заработали сразу несколько пришельцев.

– Шат ап, – раздраженно приговаривал один из них, коренастый и плечистый, – шат ап, ю, рашн бастардз.

Он назвал пленников русскими ублюдками и хотел, чтобы они заткнулись.

– Лив зэм элон, – подал голос командир, когда бунт был подавлен. – Оставьте их в покое.

«А ведь это не похищение, – вдруг осознала Полынцева, и душа ее сжалась от знакомого каждому внутреннего холода, который рождает смертельная опасность. – Нас никуда не повезут отсюда, потому что не на чем. Но тогда зачем мы им понадобились? Что с нами собираются делать?»

Ее блуждающий взгляд наткнулся на окоченевшие трупы лаек, затем остановился на телах сидящих и лежащих на снегу товарищей. Шофер Саша то и дело сплевывал, словно никак не мог поверить, что слюна его окрасилась в красный цвет. Похожий на щуплого мальчика Ложечкин дрожал, обхватив себя за плечи, а под глазами его наливались темным цветом синяки, чем-то смахивающие на неуместные в здешних широтах солнцезащитные очки. Бородатый Кващинский зыркал из-под косм на обидчиков и походил на актера, играющего роль попа, схваченного гитлеровскими карателями. Повар Ефремова, вытащенная на улицу в одной ночной рубашке, ерзала, стараясь усесться так, чтобы геологи и аэрологи ненароком не заглянули ей под подол. Как будто кого-то сейчас волновали ее прелести! На сорокаградусном морозе, от которого уже у многих перехватывало дыхание и сводило конечности!

– Немедленно отведите нас в помещение! – потребовал Трегубов. – Хотя бы женщин! – Его голос сорвался на фальцет. – Слышите меня? Мы мирные люди. Вы не имеете права обращаться с нами подобным образом!

– Вы действительно так думаете? – вежливо отозвался командир штурмовиков.

Полынцева отлично его поняла, как и начальник экспедиции.

– Йес, оф кос, – задиристо подтвердил Трегубов.

Его седая шевелюра выглядела так, будто на нее вылили банку вишневого варенья. Он был немолод, ему здорово досталось, но он не был сломлен духом. А вот прижавшаяся к нему Бородулина, не стесняясь, вдруг завыла во весь голос, будто оплакивая чью-то кончину.

«Свою собственную», – подумала Полынцева и заплакала тоже, но беззвучно, и слезы замерзали на ее ресницах, не успевая скатываться по щекам.

– Все пятнадцать человек в наличии, – донеслась до нее английская фраза. – Разрешите приступать?

– Валяйте, – кивнул предводитель «белого» отряда.

– Всем встать! – перешел на крик подручный. – Стэнд ап!

Геофизик Федоров перевел сказанное с таким видом, будто выполнял здесь обязанности гида и происходящее его не касалось. При этом он чему-то улыбался, а глаза его казались стеклянными и незрячими, как у мертвеца.

«Живой труп, – вспомнилось Полынцевой. – Было такое литературное произведение, я еще сочинение по нему писала. Но кто автор?»

Все ее мысли сосредоточились на этом вопросе, помогавшем не думать о том, что ее ожидает. Двигаясь механически, точно сомнамбула, она встала, то и дело клацая зубами. Ее товарищи по несчастью, уже порядком окоченевшие в нижнем белье на морозе, тоже начали подниматься на ноги, собираясь вокруг Трегубова. Все подавленно молчали, только океанограф Шишков о чем-то шептался с Кренделем, который в свои тридцать с небольшим лет уже считался видным гидробиологом. Заметив это, двое мужчин в маскхалатах набросились на них с тумаками и руганью.

– Немедленно прекратите, – возмутился Эдик Кренкель и машинально добавил: – Стоп ит!

При такой фамилии было неудивительно, что на станции его звали Кренделем. Но сегодня это не казалось смешным. Особенно когда захваченных в плен полярников заставили выстроиться в шеренгу и они очутились лицом к лицу с неизвестными в белой экипировке. Правда, на самом деле лиц иностранцев видно не было. Зато каждый из россиян получил возможность заглянуть в направленное на него дуло автомата или винтовки.

А потом прозвучал совсем уж ошеломляющий приказ:

– Раздеться. Всем раздеться.

Командир «белого» отряда не счел нужным перевести сказанное. За него это сделали те участники экспедиции, которые знали английский язык. Вроде бы все было ясно. Но никто и пальцем не пошевелил, чтобы выполнить приказ. Полярники и без того уже изнемогали от беспощадного холода арктической ночи. Почти все они стояли на снегу босиком, стуча зубами и растирая посиневшую кожу. Только двое из них легли спать в свитерах, да Федоров натянул перед отбоем теплый спортивный костюм приятного зеленого цвета. Остальные были едва прикрыты рубашками, футболками, трусами и кальсонами. Расставаться с последними лоскутами одежды было смерти подобно.

– Хорошо, – перешел на русский язык главарь банды. – Я вижу, вас необходимо убеждать. Мы умеем убеждать.

Его речь была правильной, однако правильность эта звучала нарочито, как если бы с россиянами общался не очень тщательно запрограммированный робот или шпион из старого советского фильма.

«Иностранцев там обычно играли прибалты, – припомнилось Полынцевой. – Литовцы, латыши, эстонцы. Интересные мужики, только фамилии у всех дурацкие. Сплошные Будрайтисы с Калниньшами. И еще эти... Юри Ярветы...»

Нервный смешок был готов сорваться с ее непослушных синюшных губ, когда голос, донесшийся словно издалека, вернул ее на грешную землю.

– Сейчас мои люди застрелят… – указательный палец иностранца, обтянутый вязаной перчаткой, остановился на оцепеневшей Полынцевой, – застрелят вот эту женщину. Потом эту. – Палец переместился на рыдающую Бородулину. – Тогда, может быть, вы поймете, что мы пришли сюда не для того, чтобы шутить шутки.

Окончание тирады прозвучало слегка непривычно, однако стало окончательно ясно, что предводитель «белого» отряда изъясняется по-русски так же свободно, как по-английски; возможно, даже с менее заметным акцентом. Это, как показалось россиянам, было еще хуже. Если только могло быть что-то хуже того, что уже произошло.

– Считаю до трех, – перешел на крик командир отряда. – Раз!.. Два!..

– Успокойся, математик, – буркнул Саша-тракторист, стягивая с себя майку. Он покосился на Полынцеву. – Все в порядке, Жанна Николаевна. Не бойтесь.

– Спасибо, Александр Степанович, – пискнула Полынцева и взялась деревянными, потерявшими чувствительность пальцами за подол ночнушки.

Саша переступил через снятые трусы.

– Пожалуйста, Жанна Николаевна, – сказал он.

Обмен любезностями вызвал смех в шеренге вооруженных людей.

– А вы чего ждете? – рявкнул их главарь на дрожащих пленников.

Они уже ничего не ждали.

Ни у кого из них не было шансов выжить на льдине под открытым ночным небом промерзшей насквозь Арктики, даже если бы им и оставили те жалкие одежки, в которых их выгнали на площадку. Тем не менее какая-то призрачная надежда еще теплилась в сердцах, потому что все торопливо разделись, стараясь не смотреть друг на друга. Женщины плакали, страдая от невыносимого холода и такого же невыносимого унижения. Мужчины крепились, хотя двое или трое уже были близки к обмороку, оглушенные неотвратимостью событий и резким перепадом температур. Хуже всех было геофизику Федорову, которого поддерживали под локти Ложечкин и Кренкель. Похоже, он действительно умирал и уже совершенно не соображал, где находится и что с ним происходит.

Счастливчик, думали о нем. Счастливчик, ему хотя бы не так страшно.

– Довольны? – пробормотал Трегубов, с трудом ворочая одеревеневшим языком. – Мы сейчас замерзнем тут на хрен. Вы этого добиваетесь?

Главарь «белого» отряда хмыкнул.

– Наверное, вам надо согреться, – предположил он. – Для этого необходимо больше двигаться. Ну-ка, бегом. – Если до сих пор по его тону чувствовалось, что он насмешливо ухмыляется под своей маской, то теперь его голос изменился. – Бегом, я сказал! Если через десять секунд здесь кто-нибудь останется, я прикажу открыть огонь. Вперед, покорители Севера! Родина вас не забудет.

– Я не побегу, – сказала Полынцева, еле шевеля окоченевшими губами. – Стреляйте, гады.

Ей вдруг вспомнились черно-белые фотографии, на которых были изображены заключенные гитлеровских концлагерей. Здесь, на Северном полюсе, чуть ли не семьдесят лет спустя, повторялась та же самая картина. Тепло одетые изверги и их раздетые догола жертвы...

Наверное, нечто подобное пришло в голову и Ложечкину, потому что он придвинулся ближе к Полынцевой и упрямо наклонил голову.

– Стреляйте, стреляйте, – процедил он. – Я тоже не побегу.

– И я, – поддержал их Трегубов, смерзшиеся волосы которого образовали нечто вроде нелепого темно-красного колпака, над которым клубился пар.

После секундного колебания к ним присоединились еще двое полярников. Остальные предпочли подчиниться приказу, лишь бы продлить свою жизнь хоть на несколько мгновений. Они казались несчастным невероятно долгими, эти мгновения. Оскальзываясь, пленники попятились, а затем развернулись и, толкаясь, устремились прочь, постепенно ускоряя шаг.

– Не желаете присоединиться к своим товарищам? – галантно осведомился главарь «белого» отряда, глядя Полынцевой в глаза.

– Не желаем, – ответил за нее Трегубов.

Ложечкин лишь пошире раздвинул ноги и набычился еще сильнее.

– Что же, это ваш выбор, – произнес главарь «белого» отряда, направляя на Полынцеву ствол пистолета. – Я не возражаю.

Она слышала, как за спиной скрипит снег под негнущимися ногами бегущих, чувствовала их прерывистое дыхание, которое, удаляясь, становилось похожим на шорох – шорох бумаги, сминаемой в кулаке. В сравнении с ним выстрел прозвучал просто оглушительно...

Бум!

А оранжевое пламя, вылетевшее из круглого отверстия ствола, было ослепительным...

Оглохшей и ослепшей Полынцевой почудилось, что она видит аккуратную блестящую пулю, летящую ей прямо в переносицу, а потом в голове грянул гром, мир разлетелся в клочья, а сама Полынцева качнулась назад и, уже мертвая, повалилась лицом вниз.

Затылка у нее не было. Из дыры в проломленном черепе валил густой пар, похожий на белый дым.

Глава 2. ОСТРЫЕ УГЛЫ ОВАЛЬНОГО КАБИНЕТА

Белый дом был официальной резиденцией всех президентов США, за исключением Джорджа Вашингтона, который занимал этот пост с 1789 по 1797 год.

Он представляет собой особняк в палладианском стиле (архитектор Джеймс Хобан). Строительство началось в 1792 г., окончилось 1 ноября 1800 г. В этот же день первым его хозяином стал второй президент США Джон Адамс.

В Белом доме шесть этажей: два цокольных, два для общественных приемов и два для семьи президента. Посетители, приходящие в Белый дом на экскурсию, имеют возможность увидеть самые красивые и исторические помещения, включая Восточную комнату, Зеленую комнату, Голубую комнату, Красную комнату и Столовую для официальных мероприятий. Эти помещения используются президентом и первой леди для приема гостей и руководителей из других стран. В Овальном кабинете президент осуществляет свою деятельность по управлению страной.

Из свободной энциклопедии «Википедия»

Любой, кто внимательно разглядывал оборотную сторону двадцатидолларовой купюры, сразу узнал бы это здание, напоминающее по виду стандартный Дворец культуры, украшающий и поныне многие города Советского Союза. По сути своей это действительно был дворец, хотя к культуре имеющий отношение весьма отдаленное. И, как несложно догадаться, возведен он был не на территории СССР, а в Соединенных Штатах Америки, где, собственно, и имеют хождение доллары.

Называлось это здание Белым домом, и находилось оно в Вашингтоне по известному всем американцам адресу: Пенсильвания-авеню, 1600. Чтобы не путать свою столицу с одноименным штатом, они снабдили ее приставкой «Ди-Си», подразумевая округ Колумбия или District of Columbia.

В свое время Вашингтон Ди-Си был спроектирован французским архитектором таким образом, чтобы затмить блестящие европейские столицы и стать красивейшим городом Америки. Богатым воображением француз не отличался. В соответствии с его замыслом, у американцев получился просторный, зеленый и очень имперский город, чем-то смахивающий на предвоенный Берлин или Москву сороковых годов прошлого века. Небоскребов здесь нет, поскольку закон запрещает возводить строения выше купола здания конгресса на Капитолийском холме. Оно считается одним из символов США, а потому вокруг холма постоянно бродят толпы туристов.

Приезжих на улицах гораздо больше, чем коренных вашингтонцев, которые проживают за чертой города, а приезжают сюда только на работу. Пока они вкалывают в своих офисах как проклятые, туристы неспешно прохаживаются по бесплатным столичным музеям, украдкой щупают картины в Национальной галерее, фотографируются на фоне библиотеки конгресса или мемориала ветеранам Вьетнама. Разумеется, каждый считает своим долгом побывать у подножия 170-метрового мраморного обелиска, символизирующего сверхчеловеческую стойкость первого американского президента.

Почтительно, словно в храме или Мавзолее В.И. Ленина, экскурсоводы рассказывают всевозможные истории из жизни Джорджа Вашингтона, среди которых особой популярностью пользуется байка про его самодельные деревянные зубы. Вероятно, она была придумана для того, чтобы подчеркнуть спартанскую неприхотливость Вашингтона, потому что его настоящие зубные протезы, хранящиеся в балтиморском Музее стоматологии, вырезаны из слоновой кости и снабжены специальными золотыми пружинками. Крепления эти причиняли сильные неудобства герою войны за независимость, и, скорее всего, его неулыбчивость была вызвана именно болями в деснах, а не какой-то особой суровостью.

Но разве хочется думать о подобных пустяках, когда поднимаешься лифтом на вершину мемориала Джорджа Вашингтона и там, со смотровой площадки, озираешь город, названный в его честь, и легендарный Белый дом на зеленой лужайке. Сверху он кажется маленьким, и туристы, снующие вокруг, напоминают муравьев, облепивших кусок сахара.

Точно такая же картина открылась любопытному взору тем ноябрьским утром, когда Вашингтон постепенно согревался в лучах солнца после первых ночных заморозков. Туристы, переваривая съеденные за завтраком пончики, блинчики, тосты и традиционные яичницы с беконом, собрались перед входом в Белый дом. Каждому хотелось увидеть президента или даже сфотографироваться с ним в обнимку, но, разумеется, таких счастливчиков не оказалось. Приходилось довольствоваться историями, которые пересказывали гиды, да снимками знаменитого здания.

Описанное в проспектах как «особняк в палладианском стиле», оно не поражало взоры пышностью или особым изяществом форм. Просто большой шестиэтажный дом белого цвета, окруженный густой зеленью. Экскурсанты охали и ахали, переходя из Восточной комнаты в Зеленую, потом в Красную или в Столовую для торжественных приемов. Даже Овальный кабинет – святая святых и официальное рабочее место президента – временами открывал свои двери для посетителей. Находилось немало желающих осмотреть помещение, в котором «большой папочка» Билл обучал практикантку Монику азам качественного орального англосаксонского секса. К сожалению любознательных, экскурсантов пускали сюда нечасто. Да и вообще президенты после скандала с испачканным платьем Моники перестали резвиться в Овальном кабинете, используя его сугубо по назначению.

Эта комната в западном крыле Белого дома действительно имела форму сплюснутого круга, диаметр которого в самой широкой части составлял примерно одиннадцать метров. Очень высокий, со стенами цвета топленых сливок и ковром, изображающим президентскую печать, Овальный кабинет золотился от солнечного света, вливавшегося в три окна, выходящих на юг. Дверь в сад была слегка приоткрыта, позволяя наслаждаться свежим воздухом и запахом роз, впервые посаженных еще при президенте Кеннеди. Нынешний президент, Джонатан Хусейн Браун-младший, в глубине души считал себя его преемником и делал вид, что наслаждается розовым ароматом.

Его самолюбие приятно щекотали замечания репортеров о наличии общих черт между ним и Кеннеди. Хотя это сходство обнаруживалось не столько в умении решать политические и социальные проблемы, сколько в манере одеваться. «Все начинается с малого» – как любил приговаривать один из имиджмейкеров Брауна. «Прежде чем стать большим политиком, Джон Ф. Кеннеди запомнился нации неповторимым стилем. После того как он явился на собственную инаугурацию без цилиндра, все мужчины страны отказались от этого головного убора».

«В таком случае, – сказал однажды Браун, – мне следовало появиться на инаугурации без штанов».

Разумеется, это была всего лишь шутка, потому что к своему гардеробу сорок четвертый президент Соединенных Штатов относился крайне щепетильно и, даже прогуливаясь с любимой собакой Бо, одевался так, будто собирался на прием. Благодаря ему в моду вновь вошли строгие однобортные костюмы и классические джемперы. Даже многие темнокожие тинейджеры сменили свои широкие джинсы и бейсболки на деловые брюки и рубашки с галстуками; ну а публика посолидней бросилась обзаводиться тысячедолларовыми костюмами «Харт Шаффнер Маркс», сшитыми по мерке Джонатана Брауна. Всем хотелось носить пиджаки с такими же мягкими линиями плеч и удлиненные брюки, лежащие на ботинках элегантными складками.

Модельеры, не сговариваясь, объявили, что 47-летний Джонатан Браун обладает практически идеальной модельной фигурой. Донателла Версаче даже создала посвященную ему уникальную коллекцию.

Этим погожим осенним утром Браун надел темно-синий костюм, одноцветный бордовый галстук, завязанный характерным узким узлом, белую сорочку и черные туфли. Традиционного значка в виде американского флага Браун не носил с тех пор, как однажды публично заявил, что этот символ был дискредитирован предыдущей администрацией. На его запястье поблескивал браслет с серебряной гравировкой, который преподнесла ему мать погибшего в Ираке солдата. Другую руку украшал стильный хронограф «Джорг Грэй 6500», подаренный Брауну секретной службой. Произведенный в Китае, он стоил всего двести баксов, что выглядело скромно и демократично, ведь часы этой марки мог позволить себе каждый рядовой американец.

Вполне довольный собой и своим внешним видом, Браун сидел за большим письменным столом спиной к окнам, и тень его, более темная, чем он сам, падала на разложенные бумаги. Прямо напротив него размещался камин, у которого любил сиживать Кеннеди. Но 35-й президент вряд ли узнал бы кабинет, если бы решил полюбоваться своим прежним рабочим местом с того света. За минувшие годы здесь многое изменилось. Подобно всем своим предшественникам, Джонатан Браун тоже велел изменить интерьер в соответствии со своими вкусами и предпочтениями. Были вынесены из кабинета и возвращены своему законному обладателю, Джорджу Бушу-младшему, фарфоровые тарелки. Их место на полках заняли четыре керамических сосуда, позаимствованные по распоряжению Брауна из Музея американских индейцев. Вместо бюста Уинстона Черчилля появилась голова чернокожего правозащитника Мартина Лютера Кинга, а дополнением к ней служила программа его знаменитой мартовской речи 1963 года «У меня есть мечта».

У Брауна тоже была мечта, даже не одна.

Вопреки расхожему мнению американской прессы, мечта эта не имела никакого отношения к техническому прогрессу. Да, по распоряжению Брауна Овальный кабинет пополнился технической литературой и моделями всевозможных изобретений, которые сотрудники администрации одолжили у Национального музея американской истории. Однако с таким же успехом можно было судить о пристрастиях президента, например, по вазе с яблоками и коробке конфет «M&Ms». Или по полотнам импрессионистов на стенах кабинета.

По правде говоря, Браун был равнодушен и к картинам, и к сладостям. На первом месте для него стояла собственная семья. Фотографий родных и близких было в кабинете так много, что, не умещаясь на письменном столе, они заняли почетное место на специальной полке за левым плечом Брауна. По большей части цветные, в красивых рамочках, некоторые под стеклом, чтобы защитить драгоценные снимки от мух, которые безнаказанно проникали даже в святая святых американской политики.

Примерно четверть фотокарточек была посвящена детству юного Джонатана на Гавайях, в Кении и Индонезии. Память о студенческих годах запечатлели групповые снимки в Западном колледже Лос-Анджелеса и Колумбийском университете. Но центральные места экспозиции были отведены жене Брауна, Мишелин, а также двум дочерям, в которых он души не чаял, – Малше и Сашии.

Злые языки утверждали, будто бы фотографии жены и дочек служили американскому президенту ширмой, за которой таилось его грязное гомосексуальное прошлое. Об этом поведал миру бывший разведчик Ларри Синклер, утверждавший, что Джонатан Браун знакомился с геями не только в специализированных клубах, но и в раздевалках баскетболистов. Этот же мистер Синклер написал в своей книге, что сам делил постель с Брауном, когда тот был еще сенатором, и, восстанавливая силы после бурных свиданий, они баловались кокаином.

Белому дому в тот раз с трудом удалось погасить скандал и выставить Ларри Синклера лжецом, разоблачения которого гроша ломаного не стоят.

Тогда на авансцену вышел гораздо более осведомленный персонаж, некий Уэйн Мэдсен – специалист по журналистским расследованиям, постоянно выступающий в телепередачах Си-би-эс и Эй-би-си. В свое время он был сотрудником разведки военно-морских сил, позже работал в Администрации по национальной безопасности, был посвящен во многие закулисные игры Белого дома, поэтому к дискредитации президента подошел более профессионально. В частности, представил доказательства того, что Браун был завсегдатаем бань гей-клуба «Мэнс Кантри Чикаго».

Соотечественники, решившие разузнать, что представляет собой заведение, прочли на сайте клуба: «Это чистое и безопасное место отдыха, общения с лицами, разделяющими ваши увлечения, для просмотра порно и игр». Аренда стандартных номеров в «Мэнс Кантри Чикаго» стоила достаточно дешево, а кроме того, здесь можно было снять комнату, выдержанную в стиле почитателей садо, мазо, готики или просто вестернов. Установить, в каком интерьере предпочитал расслабляться сам Браун, не удалось, однако и без того скандал разгорелся нешуточный. Вот когда Овальный кабинет начал стремительно пополняться все новыми и новыми семейными фотографиями президента.

Подконтрольные Вашингтону массмедиа сделали все, чтобы представить Джонатана и Мишелин Браун идеалом современной супружеской пары. Они завели привычку прилюдно обниматься и признаваться друг другу в любви. Их воспоминания о первом свидании и прочих романтических эпизодах сделались главной темой многих журналов и ток-шоу. Заняв пост президента, Браун сказал, нежно поглядывая в сторону жены: «Я не принимаю ни одного важного решения, не посоветовавшись с ней». Она, в свою очередь, охотно пооткровенничала с репортерами: «Мы стараемся устраивать романтический ужин каждую пятницу или субботу, а выходные проводим с нашими девочками».

Это была не единственная причина, по которой брак Джонатана Брауна можно было считать удачным. Кроме того, что Мишелин спасала имидж президента, она следила за тем, чтобы он всегда был одет с иголочки, аккуратно пострижен и производил впечатление успешного человека, хотя и живущего по средствам. Она прививала ему хорошие манеры, правильные вкусы и увлечение писательством. Именно Мишелин отучила мужа говорить, что он любит только джазовых исполнителей, и убедила его оповестить мир, что он также знает о существовании Стиви Уандера и Пола Маккартни. Это она, словно коршун, дожидалась момента, пока муж достанет из кармана сигарету, чтобы обрушиться на него с попреками и удручающими статистическими данными о продолжительности жизни курильщиков.

Одним словом, Мишелин была ангелом-хранителем Джонатана Брауна. В этот непростой для себя день он многое отдал бы за то, чтобы она находилась рядом. Но голос секретаря, раздавшийся в динамике, объявил о появлении совсем других людей:

– Генерал Джеймс Джонсон и миссис Хеллари Хиллтон.

Первый являлся советником президента по национальной безопасности и главнокомандующим вооруженными силами США в Европе. Кроме того, генерал входил в совет директоров компании «Боинг», считался одним из главных стратегов НАТО и водил дружбу со Збигневом Бжезинским.

Сопровождала его супруга экс-президента, государственный секретарь США, начавшая долгое восхождение по карьерной лестнице в качестве секретного агента ЦРУ по внедрению в антивоенное движение при Йельском университете. Поговаривали, что Хеллари Хиллтон была важным звеном в цепи высокопоставленных поставщиков наркотиков в Америку, однако подобные слухи были достоверны не более чем слухи о том, что президент США является геем. Во всяком случае, ни Браун, ни Хиллтон не потрудились выступить с публичными опровержениями. Точно так же, как генерал Джонсон не опровергал слухи о том, что пользуется служебным положением для лоббирования интересов «Боинга». Все трое были опытными политиками и знали, что оправдываться – значит косвенно признавать свою вину.

Никакой вины они за собой не чувствовали и не признавали. Так зачем попусту сотрясать воздух?

Встречаясь, эти трое, как и остальные приближенные к власти люди, всегда помнили о том, что без поддержки друг друга они недолго продержались бы на своих постах. И Хеллари Хиллтон, которая всякий раз входила в Овальный кабинет с таким выражением лица, будто опасалась увидеть или унюхать здесь нечто непристойное. И генерал Джонсон, регулярно подвергавшийся нападкам со стороны различных политических сил за непоследовательность в отстаивании интересов национальной безопасности мировой державы номер один. И вставший из-за стола Джонатан Браун, 44-й по счету и первый темнокожий президент Соединенных Штатов Америки. Ему было ровно 49 лет, и ровно 49 процентов соотечественников одобряли его действия. Собственный возраст представлялся ему довольно небольшим, а рейтинг – достаточно высоким.

– Рад видеть вас, друзья, – воскликнул он своим знаменитым бархатным баритоном, встречая визитеров в центре кабинета.

Здесь не было отдельного стола для совещаний, так что все устроились в мягких креслах, развернутых друг к другу. Обстановка получилась доверительная. Особенно когда, обменявшись любезностями, Браун, Джонсон и Хиллтон приступили к обсуждению чрезвычайно важного вопроса, ради которого они, собственно, и собрались.

В начале разговора миссис Хиллтон полностью отдала инициативу генералу, ограничиваясь многозначительными кивками, внимательными прищурами и строгим поджиманием губ. Она была одета в дорогое красивое платье, подчеркивающее ее женственность. Мужественность пусть демонстрируют другие, думала она. И помалкивала, слушая речь генерала Джонсона.

Тот коротко доложил о подготовке к полярной экспедиции военной подводной лодки «Уайтшарк» SSN-666 типа «Стерджн». Экспедиция «Белой акулы» понадобилась для того, чтобы обозначить присутствие Соединенных Штатов в Арктике, поскольку своих дрейфующих станций они там отродясь не имели. Подобно своим предшественникам, Джонатан Браун лично курировал «арктические вопросы». Акватория Северного Ледовитого океана и прилегающих к нему морей считалась перспективным и наиболее вероятным районом боевого применения многоцелевых атомных субмарин американского флота.

– Одной из задач экспедиции, – монотонно вещал генерал, – является сбор данных о мелководных районах российского сектора Арктики. Это позволит нам создать мобильные тактические единицы, которые можно было бы в случае необходимости мгновенно развернуть вблизи побережья России.

– О’кей. А как обстоят дела с пополнением флота субмаринами типа «Вирджиния»? – строго спросил президент, неплохо подготовившийся к совещанию.

– Их количество возросло на шестьдесят восемь процентов, – доложила миссис Хиллтон, тоже не желая ударить в грязь лицом.

– Должно быть семьдесят, – тут же отреагировал Браун.

– В следующем месяце будет семьдесят, – успокоил его Джонсон. – Все дополнительные субмарины поступают в 5-ю эскадру, которой придана арктическая лаборатория подводных сил нашего флота. Но «Белая акула» – это нечто особенное. – Он покачал головой с мечтательно зажмуренными глазами. – Ее поход начнется с подледного плавания через Берингов пролив на глубине ста пятидесяти футов. Первое всплытие – в Чукотском море близ ледовой базы, разбитой к северо-западу от Пойнт-Барроу на Аляске. Там же к экипажу присоединится командующий подводными силами Тихоокеанского флота вместе с… – сделав короткую паузу, Джонсон позволил себе быструю комическую гримасу, – вместе с группой ученых, которые приступят к исследованию шельфа с помощью глубоководной аппаратуры. Во время второго всплытия на борт поднимется новая партия пассажиров, в том числе сенатор конгресса, заместитель министра обороны, начальник управления штаба по атомной энергетике и директор Национальной академии наук…

– Чтобы дружно зондировать морское дно эхолотами и гидролокаторами, – тонко улыбнулась Хеллари Хиллтон.

Президент Соединенных Штатов Америки шутливого тона не принял.

– Вынужден вас огорчить, друзья, – произнес он, – но путешествие «Белой акулы» отменяется.

– Как? – воскликнул Джонсон голосом сильно ушибшегося или поранившегося человека.

– Что вы сказали? – переспросила миссис Хиллтон, морщась так, словно у нее внезапно заложило уши.

– «Белая акула» никуда не поплывет, – отчеканил Джонатан Браун.

Его приближенные переглянулись.

Вот уже несколько лет США и Канада вели ожесточенную борьбу с Россией за Северный полюс. Передвигая по карте мира эскадры своего военного флота, американцы всячески демонстрировали всем остальным претендентам, что Арктика – составная часть их территорий, а потому никакие российские флаги на дне Ледовитого океана ничего не меняют. Протесты спецпредставителя президента России по Арктике Артура Чилингарова вызвали в штаб-квартире ООН один лишь злорадный смех. Там давно уже решили, что следует и дальше действовать в том же духе, чтобы в этом вопросе вывести Россию из политического равновесия. Но Джонатан Браун по непонятной причине пошел на попятную.

Не в первый раз, между прочим. И генералу Джонсону это очень не понравилось.

– Господин президент располагает какой-то новой, особо важной информацией? – поинтересовался он, всем своим видом давая понять, что не верит в утвердительный ответ.

Но Джонатан Браун медленно и тяжело наклонил голову, казавшуюся из-за солнечного света, бьющего ему в спину, совершенно черной, совсем как та, что принадлежала скульптурному Мартину Лютеру Кингу.

– Да, – тихо, но отчетливо произнес он. – Я располагаю абсолютно новой и крайне важной информацией, вынуждающей меня сделать следующие распоряжения. – Браун признательно кивнул Хеллари Хиллтон, включившей диктофон своего айфона. – Итак, «Белая акула» и ледокол «Хили» остаются в доках. Океанографическая экспедиция НАСА откладывается на неопределенный срок. И еще. – Он помолчал, подчеркивая значимость того, что намеревался сейчас сообщить. – Мы сегодня же прекращаем поисково-разведочное бурение на дне Северного Ледовитого океана.

Это прозвучало как гром среди ясного неба.

– Но почему, черт подери? – воскликнул генерал Джонсон, забывший о субординации.

– Да, господин президент, мы требуем объяснений, – поддержала его миссис Хиллтон.

Они не просили, они требовали. Мягко улыбнувшись, Джонатан Браун пообещал себе припомнить этот случай обоим, хотя недовольных эмоций на его лице было не больше, чем на тефлоновой сковородке или хорошо пропеченной овсяной лепешке.

– Пожалуйста. – Он развел руками, давая понять, что ничего не скрывает от своих ближайших помощников. – Сейчас вы услышите то, что я узнал от директора разведывательного управления Департамента обороны пару часов назад. Вице-адмирал Джейкобс недвусмысленно дал понять, что мы вынуждены на время прекратить всяческую деятельность в Арктике во избежание войны или даже ядерного удара.

– Ядерного удара? – Щеки миссис Хиллтон посерели и обвисли, состарив ее минимум на лишний десяток лет. – Кто его может нанести? Иран? Северная Корея? Китай?

– Россия, – просто ответил Браун.

Пальцы на обеих руках генерала Джонсона непроизвольно согнулись на манер лапок пары гигантских пауков, изготовившихся к нападению на свою жертву.

– Повод? – коротко спросил он.

– Повод имеется. И достаточно веский. – Президент Браун прикоснулся к нагрудному карману пиджака, в котором хранились две припрятанные сигареты. Ему страстно хотелось закурить, но, памятуя печальный опыт одного из своих предшественников, он отдавал себе отчет, к чему может привести невоздержанность в стенах Овального кабинета.

– Вы готовы его назвать? – спросила миссис Хиллтон.

Браун кивнул.

– Но сначала покончим с делом, которое мы не завершили. – Он перевел взгляд на миссис Хиллтон. – Прошу вас обставить запрет на бурение скважин в Арктике так, словно мы не хотим новой утечки нефти, как это было в Мексиканском заливе. Словно это вызвано опасением новой экологической катастрофы, понимаете?

– Парни из «Шелл» просто взбесятся, – напомнил генерал.

– Это грозит им огромными убытками, – сказала миссис Хиллтон, которую как госсекретаря это не должно было волновать ни в малейшей степени. – Они подадут на нас в суд.

– В этом случае мы натравим на них экологов и возместим все свои потери с избытком, – усмехнулся Браун. – «Зеленые» припомнят им всех загубленных китов, белых медведей, моржей и котиков. Не знаю, водятся ли на Северном полюсе медузы, но если да, то и за них будет выставлен счет. Будьте уверены, «Шелл» предпочтет проглотить пилюлю молча.

– Допустим, – согласился Джонсон. – Но Россия? Чем она недовольна?

– Прошу подойти сюда. – Поднявшийся с кресла Браун вернулся к письменному столу и развернул компьютер таким образом, чтобы монитор хорошо был виден его ближайшим сотрудникам.

Каждое его движение было исполнено грации, и, прежде чем взглянуть на монитор, миссис Хиллтон смерила Брауна оценивающим взглядом. Этот темнокожий мужчина раздражал ее как политик, но она отдавала должное его безупречному вкусу и умению одеваться.

На ее памяти Джонатан Браун совершил всего три недопустимые имиджевые ошибки. В первый раз, когда выехал на велосипедную прогулку в голубых джинсах, теннисной майке, кроссовках и… черно-белых носках, которые многочисленные обозреватели посчитали просто безвкусными. Во второй раз бурю эмоций вызвали просочившиеся в Интернет фотографии, где президент был запечатлен во время посещения исторической родины, не придумав ничего забавнее, чем предстать перед объективами в полном облачении кенийского старейшины с нелепым тюрбаном на голове. В третий раз Браун попал под обстрел модных критиков, натянув коротковатые джинсы при посещении бейсбольного матча. Злополучные «Ливайз» из-за своего странного покроя были окрещены «мамочкиными джинсами» и стали темой номер один в гламурных изданиях. Оправдываясь, Браун не без кокетства заявил: «Ненавижу шопинг, а эти джинсы очень удобные. Тем из вас, кто хочет видеть своего президента красавчиком в обтягивающих джинсах, должен сказать – извините, но я не из таких».

В тот раз Хеллари Хиллтон мысленно поаплодировала боссу за умение обратить провал в победу, но сегодня она была настроена скептически. По ее мнению, несколько минут назад президент допустил четвертую ошибку, на этот раз непоправимую. Спасовать перед русскими? Это все равно, что подставить спину злобному медведю. Неужели он не понимает этого? Если же понимает, то чем вызвано его поведение? Намерением проигнорировать интересы нации или чем-то еще?

Как завороженная, Хеллари Хиллтон приблизилась к компьютеру и уставилась на экран с мелькающими на нем фотоснимками.

– Я намерен, – доносилось до ее слуха, – продемонстрировать вам серию фото, сделанных с наших спутников. Перед вами российская дрейфующая станция «Северный полюс-47». Фотографии делались в различных режимах, с различным увеличением и под разными углами. Мне отобрали два десятка наиболее выразительных. Если кому-то из присутствующих… – взгляд Брауна устремился на побледневшую миссис Хиллтон, – если кому-то из присутствующих будет тяжело смотреть снимки, то делать это не обязательно. В принципе, все предельно ясно и без иллюстраций, – Браун издал нервный смешок. – Полтора десятка российских полярников убиты. Все до одного. Мужчины, женщины...

– Они раздеты догола, – пробормотал генерал Джонсон, склоняясь над экраном. – На этом ужасном морозе. What’s the fuckin’ fuck!

– Среди вас леди, джентльмены, – напомнила Хиллтон.

Браун снова криво улыбнулся и виновато развел руками.

– Специалисты утверждают, что почти все умерли от переохлаждения, – сказал он. – Лишь некоторые тела лежат отдельно и носят следы огнестрельных ранений. Остальных заставили снять одежду и бежать. Чем-то это напоминает методы нацистов во время Второй мировой войны. Мне рассказывали, что они проделывали нечто подобное в своих лагерях для военнопленных. Самый известный случай произошел с русским полковником или генералом… генералом…

– Каким? – нервно спросил генерал Джонсон.

Миссис Хиллтон неодобрительно покосилась на него.

– Его фамилия была Карбушефф, кажется, так. Бедолагу облили водой на сильном морозе. Он превратился в ледяную статую.

– Будь я проклят, – процедил Джонсон, разглядывая страшные снимки, один за другим сменявшие друг друга на экране. – Тут и в самом деле поработали какие-то звери на двух ногах. Облить генерала на морозе – только фашисты способны на такое. Звери, настоящие звери.

– Демонстративная жестокость, – прокомментировала миссис Хиллтон, качая головой. – Их не просто убили. Их унизили. Это вызов России, плевок в лицо. Как отреагировали русские?

– Пока никак, – ответил Браун мрачно, – но нетрудно представить себе ярость Кремля. Вот почему я распорядился остановить буровые работы и задержать начало нашей экспедиции. Я не хочу, чтобы малейшая тень подозрений упала на Америку. Не будем привлекать к себе внимание. Мы должны показать, что не имеем никакого отношения к кровавой бойне на льдине.

В этот момент какая-то тень пробежала по лицу Джонатана Брауна, придав ему оттенок гораздо более темный, чем тот, к которому привыкли окружающие. Если бы не смятение, охватившее его соратников, они бы непременно отметили про себя этот штрих. Но их мысли и чувства были заняты иным. Фотографии произвели на них неизгладимое впечатление.

Миссис Хиллтон выпрямилась и, цепляя каблуками ковер, возвратилась на то место, где сидела, пока президент не пригласил ее к компьютеру. Ее изящная прическа смотрелась растрепанной и потускневшей. Было очевидно, что увиденное потрясло ее до глубины души. Забросив ногу на ногу, она помолчала с закрытыми глазами, а потом разлепила сморщенные, потрескавшиеся губы, чтобы произнести два коротких слова:

– Это война.

Похоже, генерал Джонсон думал точно так же, но перспектива его не удручала, а, наоборот, привела в возбужденное состояние.

– Вопрос, – произнес он, обходя Овальный кабинет по кругу с заложенными за спину руками. – Если наша космическая разведка вела наблюдение за русской станцией, то нет ли в наличии фотографий, по которым можно установить национальность нападавших?

– Съемки велись в автоматическом режиме, – пояснил Браун. – Фотокамеры заработали только после того, как датчики зафиксировали вспышки выстрелов.

– Разве наши спутники не реагируют на всякое движение? – капризно осведомилась миссис Хиллтон.

– В этом случае наша разведка утонула бы в лавине фотографий тюленей и моржей, – ответил генерал Джонсон, продолжая расхаживать по кабинету.

– То же самое мне сказал вице-адмирал Джейкобс, – кивнул Браун. – Спутникам понадобилось некоторое время, чтобы снизиться и изменить орбиту, так что главного они не засняли. Но, думаю, это ничего бы не дало. Нападавшие были одеты в белые маскировочные костюмы и маски. Их было восемь. Они прибыли на самолете, который потом унес их в неизвестном направлении.

– Неприятная ситуация, – сказала Хеллари Хиллтон, морщась.

– Хуже некуда, – подтвердил Джонсон, но не трагически, а скорее с каким-то воодушевлением.

– Признаюсь, друзья, – вздохнул Браун, – предстоящий разговор с Силиным заставляет меня испытывать сильнейший стресс.

Хиллтон недоуменно уставилась на него:

– Почему с Силиным? С Астафьевым, может быть?

– Ну да, ну да… Хотя никто не знает, как все обернется. – Браун пожал плечами. – Вы знаете, друзья, что недавно я направил письмо Астафьеву, в котором пообещал отказаться от размещения элементов ПРО в Европе в обмен на содействие России в решении иранской ядерной проблемы. Но ответ мне дал Владлен Силин. В устной форме. На саммите «двадцатки» в Лондоне. Подошел во время ланча и как бы невзначай сообщил, что Россия может разместить в Калининградской области ракетные комплексы «Искандер», а также подразделения радиоэлектронного подавления наших ПРО. «С Ираном, – сказал он, – мы вам, конечно, поможем, но это вопрос отдельный, никак не связанный с американскими ракетами в Чехии и Польше». Хитрец. Из него получился бы отличный бизнесмен. Никогда не упускает выгоду своей корпорации под названием Российская Федерация…

Произнеся эту тираду, Браун начал огибать стол, чтобы сесть подле Хеллари Хиллтон, когда приглушенный телефонный звонок заставил его остановиться.

– Кремль, – сказал он, указывая на красный телефон.

Это было не совсем так. Звонили не из Кремля и даже не из Москвы. Но в общем и целом Браун оказался прав. На прямую связь с ним вышел человек, ассоциирующийся у всех с московским Кремлем.

Анатолий Дмитриевич Астафьев.

Глава 3. ОДИН НА ВЕРШИНЕ

В нашей стране среди людей существует недоверие и к Америке, и к другим странам Североатлантического альянса, некоторым другим крупным мировым игрокам. С чем это связано? Это связано с нашей историей, с нашим восприятием друг друга. Мы с вами помним, что было в советский период. Это же набор взглядов, набор представлений друг о друге. Вспомните, что нам говорили в школе в отношении американцев, в отношении европейцев! Это была абсолютно идеологическая позиция. Она была неверной или, во всяком случае, верной далеко не во всем. Она преследовала вполне очевидные цели, чтобы мы рассматривали тех, кто живет там, в качестве наших врагов. Это способ поддерживать эффективность управления в государстве, в том числе добиваться каких-то политических задач…

Из интервью Дмитрия Медведева газете «Известия», 2010 год

Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Еккл.1:10-11

Президент Российской Федерации любил, когда массмедиа изображали его за работой – эффективным, целеустремленным, компетентным руководителем. Проверенные журналисты, доказавшие свою лояльность власти, всегда могли рассчитывать на то, что будут допущены в рабочий кабинет Анатолия Астафьева, где он обязательно выкроит несколько минут для интервью. Не отказывал он во внимании и телевизионщикам, чуть ли не ежедневно снимавшим его во время бесед с подчиненными. А вот допускать репортеров в свою личную жизнь Астафьев избегал, поскольку, несмотря на всемирную популярность, искренне считал, что это удел лишь звезд кино или поп-музыки. Какое кому дело, как он проводит свободное время, с кем общается, что ест, что пьет, чем дышит и сколько, к примеру, тратит денег на содержание своей семьи?

Астафьев справедливо полагал, что политик его масштаба вправе рассчитывать на то, что спецслужбы оградят его от назойливого, пристального, утомительного внимания средств массовой информации. Его коробило, когда во время пресс-конференций какой-нибудь заграничный журналист-проныра встревал в серьезный разговор, чтобы задать вопрос не о внешней политике, не о реализации государственных программ, а о семейных отношениях Астафьева или его личных доходах. Дались им эти доходы!

Бегло просматривая почти каждый вечер комментарии посетителей своего блога, Астафьев всякий раз с горечью убеждался, что россияне вместо того, чтобы интересоваться мировоззрением или устремлениями своего президента, вовсю обсуждают его благосостояние. Такие вопросы, как «сколько Астафьев зарабатывает?», «где Астафьев живет?» и даже «нравятся ли Астафьеву натяжные потолки?», беспрестанно мелькали на любом интернет-форуме, будоража обывательское воображение.

Официальные данные о доходах президента РФ никого, кроме налоговиков, не удовлетворяли. В соответствии с ними зарплата Астафьева и гонорары за написание учебников приносили ему что-то около трех-четырех миллионов рублей в год. Вместо того чтобы принять приведенные цифры к сведению, финансово озабоченные граждане зачем-то подсчитывали, сколько же это выходит в месяц, в неделю, в день.

Кто-то из любителей покопаться в «грязном белье» однажды с неописуемым восторгом обнародовал информацию о том, как, находясь в Красноярске, Анатолий Астафьев продрог, зашел в ближайший бутик и приобрел там меховое пальто из белька стоимостью в полмиллиона с лишним рублей. Дело даже не в том, что охота на новорожденных детенышей тюленя была запрещена, и не в том, что российские чиновники бросились скупать аналогичные пальто по всей России. По мнению автора статьи, самое любопытное заключалось в том, с какой легкостью выложил почти шестьсот тысяч человек, на банковских счетах которого хранилось ровно 3 574 747 рублей, и ни копейкой больше.

Заявленная в налоговой декларации Астафьева «Победа» 1948 года выпуска вообще вызвала всеобщее веселье. Все это выглядело каким-то фарсом на фоне доходов ближайших помощников президента. Его представитель в Северо-Кавказском федеральном округе, небезызвестный Хлопонин, худо-бедно владел несколькими «Мерседесами», «Ягуаром», «Бентли», мотоциклом «Харли-Дэвидсон», яхтой «Фантом» и зарабатывал в год до 70 миллионов, умудряясь совмещать скромный семейный бизнес с ответственной государственной службой. Правда, министр промышленности и торговли Христенко переложил тяготы коммерции на плечи родных, «делающих» по шестьсот миллионов в год, зато другой министр, Трутнев, заботящийся о сохранности природных ресурсов России, «вкалывал» собственноручно, обеспечивая семье ежегодный доход в 150 миллионов.

Понятно, что в сравнении с этими деятелями финансовые успехи Анатолия Астафьева выглядели весьма скромными. И тогда, желая восстановить справедливость, доморощенные сыщики кинулись выяснять, как у президента Российской Федерации обстоят дела с недвижимостью.

И вот какой-то не в меру любопытный журналист пронюхал, что Анатолию Астафьеву принадлежит четырехкомнатная квартира в Санкт-Петербурге, а другие обнаружили две астафьевские квартиры в Москве, и пошло-поехало. Газеты со смаком расписывали апартаменты президента на Тихвинской улице, перечисляли чуть ли не каждый квадратный метр из общих 174 и гадали, случайно ли соседями Астафьева являются сплошь бывшие министры с запятнанной репутацией.

Вторая столичная квартира площадью под четыреста метров размещалась в элитном жилом комплексе «Золотые ключи» и стала вожделенным объектом для папарацци. Мировая сеть Интернета запестрила снимками четырех спален, трех унитазов, многоуровневых подвесных потолков, литых колонн из горного хрусталя, мраморных полов и многого другого, чего не увидишь на официальном сайте российского президента. Узнавая, что соседом Астафьева является сам патриарх Илларион и что квартплаты обоих уважаемых мужей составляют около пяти тысяч баксов в месяц, соотечественники чесали в затылках, спрашивая себя, а обязательно ли становиться пивным магнатом или банкиром, чтобы не знать нужды и ни в чем себе не отказывать?

Здравый смысл подсказывал, что нет, совсем не обязательно. Пост главы государства сулил куда больше льгот и привилегий, чем их может купить себе самый богатый олигарх.

Ведь, помимо вышеперечисленных квартир, Астафьев располагал еще множеством благоустроенных мест для временного и постоянного проживания. Это были резиденции, строившиеся и содержавшиеся за счет государственной казны. И резиденций этих насчитывалось не одна и не две.

Вскоре после вступления в должность Анатолий Астафьев вселился на бывшую ельцинскую дачу на Рублевке, именуемую в служебной документации «Горки-9». Туда он перебрался с семьей из личной резиденции «Калчуга» в Одинцовском районе. Одновременно началось строительство спецдачи в Калининградской области, куда Астафьев намеревался наведываться не чаще, чем, скажем, в екатеринбургское поместье, самарский «Волжский Утес», карельскую «Шуйскую Чупу», валдайские «Долгие Бороды», тверское «Завидово», Константиновский дворец в Санкт-Петербурге либо старинный замок Майендорф под Москвой.

Куда Астафьев действительно любил выезжать, когда уставал от столичной сутолоки, так это на дачу близ Бочарова Ручья в Сочи. В многочисленных сметах и расходных статьях бюджета она так и называлась: «Бочаров Ручей».

Ее строительство началось в год смерти Сталина, а завершилось, когда Никита Сергеевич Хрущев уже полностью захватил рычаги власти. После него в резиденцию «Бочаров Ручей» наезжал Брежнев, а перед Астафьевым здесь часто бывал Владлен Силин, поскольку рядом проходила его любимая горнолыжная трасса.

Астафьев на лыжи становился лишь для телевизионных сюжетов, но в Сочи наведывался уже по той простой причине, что город готовился к зимней Олимпиаде. Ему нравилось отдыхать в сочинской резиденции, скрытой от посторонних глаз десятками гектаров буйной растительности. После распада СССР, с утратой Пицунды и Крыма это был последний приют российских вождей на Черном море. Анатолий Астафьев осознавал важность «Бочарова Ручья» и приезжал сюда с особым чувством, заставлявшим его распрямлять плечи и горделиво вскидывать голову.

Местные жители тоже дожидались этих визитов с нетерпением, поскольку наличие «Кремля под пальмами» обеспечивало их непыльной, постоянной, хорошо оплачиваемой работой.

Расположенная в уютном уголке на северо-западной окраине Сочи, резиденция почти не просматривалась со спутников. Для этого часть лесного массива оставили нетронутой, крыши покрыли серо-зеленой маскировочной черепицей, а вокруг территории установили мощные электромагнитные излучатели направленного действия. При приближении спутников-шпионов излучатели парализовали их электронную аппаратуру, так что президент России мог не опасаться слежек или покушений из космоса.

Проживал он обычно в красивом двухэтажном здании, построенном в стиле сталинского классицизма – с большими окнами, двухстворчатыми дверями и высокими потолками. Астафьев, обосновавшийся на втором этаже, принимал там гостей, работал и отдыхал, порой в гордом одиночестве, порой в кругу семьи, а когда и в доброй мужской компании. Интерьер, выдержанный в духе славных пятидесятых, прибавлял облику хозяина ту значительность, которой зачастую недостает современным политикам, людям суетным, мелочным, обуреваемым обычными человеческими страстями.

Не таков был Анатолий Дмитриевич Астафьев, хотя далеко не все и не сразу сумели распознать в нем ключевую фигуру современной истории, личность поистине мирового масштаба.

Что бы там ни шептали за его спиной, он действительно не пачкал рук сомнительными коммерческими сделками, всецело посвятив себя служению государству. И его налоговые декларации, вызывавшие недоверчивые смешки злопыхателей, были предельно честными и открытыми, в полном соответствии с его натурой. Что касается квартир и резиденций, то разве было бы лучше, если бы президент великой державы ютился в какой-нибудь убогой хрущевке или в спальном районе? Разве пристало ему, вершащему судьбы мира, перебиваться от зарплаты до зарплаты, выкраивая деньги на заслуженный отдых? Смешно даже подумать об этом. Смешно и горько…

Нападки левой и правой прессы огорчали Астафьева, как огорчали его и некоторые непочтительные комментарии, проскакивавшие в интернет-блоге. Однако, будучи человеком великодушным и благородным, он не опускался до мелочной мести своим обидчикам. Просто все больше замыкался в себе, подобно царю Соломону, открывшему, что от многой мудрости много скорби, а умножающий знание умножает печаль.

«Суета сует, – все суета… Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… Суета и томление духа…»[2]

В часы раздумий, молчаливый и неприступный, президент Российской Федерации прохаживался по парку со скульптурами в классическом древнегреческом стиле, блуждал по асфальтовым дорожкам, сбегающим к пляжу, дышал насыщенным хвоей воздухом, рассеянно любовался пальмами и олеандрами, мерил шагами пустынные спортивные площадки, теннисные корты, лужайки для гольфа. Днем, когда солнце прогревало прозрачный ноябрьский воздух, Астафьева можно было застать в прибрежном домике для отдыха, окруженном шезлонгами и декоративными солнцезащитными грибками. Сюда же была проведена правительственная связь, поэтому в любой момент Астафьев мог связаться с любой точкой России, с любой из столиц мира.

В тот час, когда Джонатан Браун проводил известное нам совещание в Овальном кабинете Белого дома, российский президент не сразу решился снять трубку, чтобы попросить соединить его с Вашингтоном. Разговор предстоял нелегкий. Настолько нелегкий, что Астафьев незаметно для себя ссутулился, словно атлант, уставший поддерживать небо на собственных плечах.

Оттягивая время, он вышел на террасу и стал наблюдать за далекими огоньками кораблей на горизонте. «Слова мудрых, высказанные спокойно, выслушиваются лучше, нежели крик властелина между глупыми»[3], – снова вспомнил он Екклезиаста.

На душе не то чтобы потеплело, но стало светлее и покойнее. Смутно ощутимое чувство правоты сделалось отчетливым, мысли приобрели необыкновенную ясность. Это умение сосредоточиться и абстрагироваться от внешних обстоятельств как раз и сделало Астафьева тем, кем он стал.

За последние годы он сильно изменился внешне, но мало изменился внутренне. Похудел, приучился делать пробор над самым левым ухом, стал выглядеть немного более широкоплечим из-за особого покроя пиджаков. Целеустремленный же астафьевский характер остался прежним.

Сын потомственных интеллигентов, он всегда отличался мягкостью манер, и там, где другой мог сказать: «Хватит сопли жевать», Астафьев предлагал прекращать тянуть резину. Он никогда не был подающим надежды гребцом, штангистом или боксером, как пыталась внушить народу грубая кремлевская пропаганда. Если и были у него в детстве увлечения, так это фотография. Печатая снимки, он часами оставался в темноте и полном одиночестве, что вполне соответствовало его сдержанной, независимой натуре. Аскет? Отшельник? Нет, но, как вспоминала любимая учительница Астафьева, Вера Смирнова: «Его редко можно было застать на улице с ребятами. Походил на маленького старичка».

Эта постоянная молчаливость, отрешенность и умение держаться на заднем плане помогли будущему президенту сделаться любимцем Анатолия Собчака, который заведовал тогда кафедрой на юридическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета. Когда Собчак сделал стремительную политическую карьеру, Астафьев остался при нем. Сидел на телефоне, отвечал на звонки, пробивал лицензии на вывоз сырья для другого собчаковского любимчика, Силина, улаживал юридические недоразумения, утрясал вопросы с властями.

Наконец, с натугой защитив диссертацию, он приобрел некоторую самостоятельность, статус доцента и начал преподавать римское право. Студенты, недооценившие нового лектора, горько пожалели об этом, когда, жалуясь на личные обстоятельства, пытались вымолить себе зачет или удовлетворительную оценку на экзаменах. «Это ваши проблемы», – звучало в ответ. Коронная фраза Анатолия Астафьева, бесстрастно и холодно произносившего ее по нескольку раз на дню.

Возможно, эта отчужденность и нежелание подлаживаться под кого бы то ни было, жертвуя своими принципами, помешали ему стать успешным бизнесменом. А вот Силин оценил деловые качества Астафьева и в свое время перетащил с собой в Москву.

Долгое время казалось, что Астафьев – не лидер, а просто толковый и хваткий исполнитель, самое место которому в команде. Даже после назначения президентом он воспринимался лишь как ставленник предшественника, бледная тень Владлена Вадимовича. И лишь после молниеносно-победоносной войны с Грузией Астафьев был оценен по достоинству. Увенчанный лаврами триумфатора, он стремительно вырос в глазах соотечественников до поистине общегосударственных масштабов.

Его реальный рост – 162 сантиметра – перестал восприниматься как маленький для сильного, самостоятельного мужчины. И он не нуждался в высоких каблуках, как французский президент Николя Саркози, засекретивший свои физические данные.

Когда ты достигаешь вершины, тебе уже не страшны насмешки жалких людишек, толпящихся вокруг. Пусть обсуждают, пусть осуждают. Что взять с них, недалеких, не слышавших никогда поучения мудрого царя Соломона: «Даже и в мыслях твоих не злословь царя, и в спальной комнате твоей не злословь богатого; потому что птица небесная может перенести слово твое, и крылатая – пересказать речь твою»[4].

Усмехнувшись, Астафьев повернулся к горничной, неслышно появившейся на террасе и остановившейся в отдалении, не отваживаясь нарушить его уединение.

– Что вам, Дашенька? – спросил он ласково, но без игривости.

– Может быть, чаю? – пролепетала смутившаяся горничная.

– Благодарю, не надо.

– На улице прохладно. Не простудились бы, Анатолий Дмитриевич.

Астафьев не ответил, опустив взгляд на кошку, трущуюся у ног горничной. Заметив это, она покраснела и вскрикнула, скорее жалобно, чем сердито:

– Брысь, брысь!

Подняв виноватые глаза на своего хозяина, она покраснела еще сильнее и, запинаясь, стала оправдываться:

– Понятия не имею, как Мурке удалось пробраться в дом. В первый раз ее вижу, честное слово.

– Тем не менее знаете, как ее зовут, – заметил Астафьев.

– Ч-что?

Горничная совсем потеряла голову от страха. Чтобы успокоить ее, Астафьев мягко произнес:

– Не волнуйтесь, Дашенька. Я не имею ничего против кошек. У меня дома живет Дорофей, большой любитель сметаны и послеобеденного отдыха на мягкой подушке. Голубоглазый, породы «невская маскарадная». – Астафьев нахмурился. – В свое время Дорофею здорово досталось от горбачевского кота. Пришлось пичкать его антибиотиками, а потом вообще кастрировать.

– Никогда не слышала о такой породе, – пискнула горничная. – Горбачевская…

– Это не порода, это был кот Горбачева.

– Михаила Сергеевича?

– Его, Дашенька. – Астафьев решил, что уделил горничной достаточно времени, а потому, повернувшись к ней спиной, вдруг сменил тон и отчеканил: – Чаю не надо, ничего не надо. Мурку – с глаз долой, из сердца вон. Еще раз увижу, уволю. В смысле вас, а не кошку.

– Но я ее не приманиваю… Она сама…

– Не мои проблемы.

Так и не обернувшись, Астафьев снова уставился на далекие огоньки, мерцающие на ночном горизонте. Он не был жесток и действительно любил животных, но при этом не мог допустить, чтобы всякие приблудные кошки шлялись по его апартаментам. Даже собственным собакам Астафьева – английским сеттерам Джоли и Дэниелу, ретриверу Альдо и среднеазиатской овчарке – запрещалось приближаться к нему в часы раздумий.

Мысли о собаках напомнили Астафьеву о доме, и, поколебавшись, он достал из кармана мобильник, чтобы позвонить сыну. С женой Светланой он успел переговорить сегодня уже трижды. Первая школьная любовь президента России, с годами она не растеряла для него своего очарования и всегда была рядом. Еще в молодости многие из его полезных деловых контактов наладила именно она, милая красавица Светлана. Она же всю жизнь заботилась о внешнем облике своего высокопоставленного супруга, выводила его в свет, обучала азам йоги и настаивала, чтобы он хотя бы изредка посещал спортзал и бассейн. Если бы в России сохранилась монархия, то она бы, несомненно, стала царицей не по протоколу, а по сути своей, по призванию.

Что касается «царевича», четырнадцатилетнего сына Астафьевых, то парень иногда огорчал отца. Вот и сейчас, услышав голос Ильи в своем «яблочном айфоне», Анатолий Астафьев различил на заднем плане ритмичную, однообразно ухающую музыку. «Как в дискотеке, – подумал он. – Вечно слушает всякую дребедень. То попса, то рэп. Ни одной записи старого доброго рока. Разве что Битлов может послушать, да и то для отвода глаз».

– Добрый вечер, – поздоровался он. – Не слишком ли громко музыка у тебя играет, Илья? Маме не мешает?

Сын рассмеялся:

– Ну ты даешь, отец! Нас четыре комнаты разделяет… Нет, пять.

– И все же приглушил бы ты звук. Не забывай о соседях.

– Очень ты о них помнишь, когда своих «перплов» и «саббатов» крутишь.

– Не перечь отцу.

Астафьев почувствовал, что начинает заводиться. Причиной повышенной раздражительности были не реплики сына, а те новости, которыми огорошил Астафьева шеф Службы внешней разведки. Угнетал также неминуемый разговор с американским президентом.

Не подозревающий о том, как тяжело приходится его отцу, Илья буркнул:

– Как скажешь, папа. Все, музыку я выключил. Еще что-нибудь?

Нормальная реакция нормального тинейджера. И с какой стати он должен боготворить Яна Гилана, когда в мире так много других певцов, знаменитых и современных?

– Ладно, не дуйся, – примирительно произнес Астафьев. – Слушай что хочешь и когда хочешь, только не на всю катушку. И не в ущерб учебе.

– Ну пап, – заговорил Илья, – я уроки давно сделал, книгу почитал и даже мяч погонял немного. Ты же знаешь, меня опекать не надо.

– Надо, Илюша, надо. Например, от компьютера тебя за уши оттаскивать приходится.

– А кто меня на игры подсадил? Не ты ли?

Астафьев смущенно фыркнул. Илья легко парировал его выпады и наносил ответные, неотразимые удары.

– Было дело, – признался Анатолий Дмитриевич.

– То-то, – засмеялся Илья. – Но я не больше двух часов в день играю, не волнуйся. Все под контролем.

– «Мафия»?

– Нет, папа. Недавно новинка вышла. Про климатическое оружие. «Властелин сезонов» называется. Или «Повелитель».

– Вот как? – насторожился Астафьев.

– Американцы выпустили, – беззаботно продолжал Илья. – Слушай, пап. А правду говорят, что августовская душегубка в Москве – их работа? Мол, у них какая-то хитрая станция на Аляске. «Херш», что ли.

– «ХААРП», – машинально поправил Астафьев.

– О, точно! Там у них на Аляске сорок гектаров земли антеннами утыканы, двадцатиметровыми. И передатчики сверхмощные установлены. Это и есть климатическое оружие. Хоть жару несусветную в центре России устраивай, хоть цунами на Таиланде, хоть землетрясение в Китае.

– Интересно, каким образом?

Недоверчиво хмыкнув, Астафьев обратился в слух. Неужели разговоры о «ХААРПЕ» распространились так быстро и так далеко? Похоже на то. Даже подростки об этом знают и со спокойной душой играют во властелинов погоды.

– Ну, в игре я создаю зоны высокого давления, – сказал Илья, – с помощью спутниковых лазеров на орбите. Антициклоны внутрь не пускаю, зато накачиваю туда разогретый воздух из соседних районов. Население в панике, армия деморализована, урожаю каюк…

«Примерно так», – подумал Астафьев.

– Вздор, – сказал он. – Никакого климатического оружия в природе не существует. И вообще оно запрещено.

– Как же может быть запрещено то, что не существует? – изумился Илья.

Астафьев, изучивший на днях секретный доклад аналитиков военно-воздушных сил США, промолчал. В докладе недвусмысленно говорилось о том, что к 2025 году Соединенные Штаты намерены подчинить себе погоду на обоих полушариях планеты. Подчинить полностью, невзирая на протесты союзников и тем более соперников.

– Если кто-то что-то знает в нашей стране наверняка, – сказал Астафьев, – то это я, поверь мне, мой мальчик. И я со всей ответственностью заявляю тебе: аномальная жара не была вызвана никакими сверхъестественными причинами. Американцы тут ни при чем.

– И вообще они наши лучшие друзья, – скептически продолжил Илья.

– Представь себе, да. – Вспомнив про предстоящий звонок Джонатану Брауну, Анатолий Астафьев снова помрачнел, хотя интонации его по-прежнему были уверенными и бодрыми. – В последнее время между Россией и США нет никаких недоразумений. – Перед мысленным взором Астафьева возникли голые окровавленные тела полярников, распростертые на снегу. – Заруби себе это на носу – и, вместо того чтобы слушать всяких сплетников, послушай, наконец, нормальную группу.

– Американскую? – съехидничал Илья.

– Лучше британскую.

– Разве англичане круче?

– Да.

– А русские?

– Русский рок – это все равно что китайская опера, – сказал Астафьев, забывавший о патриотизме, когда речь шла о роке. – Слушай британцев. И выбрось «ХААРП» из головы, это тебе мой добрый совет. Современным молодым людям не пристало уподобляться старушкам на скамейке.

Илья, похоже, почувствовал себя задетым.

– Но весь Интернет набит статьями про климатическое оружие, – начал он.

– А также россказнями о мировом заговоре, летающих тарелках, конце света и прочей чертовщине, – закончил за сына Астафьев. – Все, тема закрыта. Извини, у меня много дел. До завтра.

Дождавшись, пока сын попрощается, он выключил телефон, спрятал его в карман и облокотился на перила. Небо очистилось от облаков, и теперь там блистало столько звезд, что огоньки кораблей на рейде совершенно затерялись среди них. Плохо верилось, что если устремиться по воздуху над морем на запад – туда, куда направлен взгляд, – то через некоторое время мрак начнет рассеиваться, превратится в сумерки, а потом и вовсе сменится утренним светом. Продолжая смотреть в темноту, Астафьев увидел Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет, куда ему не так давно любезно предложили заглянуть перед переговорами на втором этаже. Наверняка Джонатан Браун сидел сейчас на своем рабочем месте, занимаясь важными государственными делами. Включен ли в расписание дня вопрос об уничтожении российской полярной станции?

Это предстояло выяснить. С минуты на минуту. И ничего хорошего от предстоящего разговора Астафьев не ожидал.

Глава 4. ОТ СОЧИ ДО ВАШИНГТОНА

Под президентской связью понимается специальная электрическая связь, предназначенная для обеспечения осуществления Президентом Российской Федерации своих конституционных полномочий.

В соответствии с этим он наделяется следующими видами президентской связи:

– шифрованная, конфиденциальная и открытая телефонная связь, в том числе прямая международная телефонная связь с главами государств и главами правительств зарубежных государств, установивших на основе межправительственных соглашений такую связь с Российской Федерацией.

Из «Положения о Президентской связи» № 366

В настоящее время в России используются четыре вида правительственной связи. Главная из них – ПС – президентская связь, которая насчитывает около 100 абонентов во всем мире.

Из электронной газеты «Власть»

Пока президент России дышал свежим ночным воздухом, люди, опекавшие его, не расслаблялись ни на секунду. Экипаж катера «Кавказ», стоявшего у причала, давно был поднят по боевой тревоге на тот случай, если Астафьеву вдруг захочется совершить небольшую морскую прогулку. Вскоре в направлении вертолетной площадки пробежали летчики, чтобы оказаться на месте, если Астафьев надумает поужинать где-нибудь в сочинском ресторане. Но он, не оправдав опасений ни тех, ни других, вернулся в комнату, тщательно задернул шторы и застыл перед зеркалом, отражающим его фигуру в полный рост.

По причине предстоящего крайне важного разговора этой ночью Астафьев не позволил себе переодеться в спортивный костюм или джинсы. Чтобы не расслабляться, он был одет как на парад, правда, без галстука. В костюме он чувствовал себя увереннее, тем более что это был примерно такой же костюм от Бриони, какой до недавнего времени служил униформой для Джеймса Бонда.

Вскинув голову, Астафьев повернул ее вправо, влево, придирчиво осмотрел свою прическу, стряхнул едва заметные соринки с лацканов. Опустив глаза, взглянул на свои часы «Бреге Классик» в корпусе из белого золота. Обошедшиеся Астафьеву в восемь миллионов рублей с копейками, они, несмотря на свою внушительную стоимость, не отличались особой точностью. Мысленно пообещав себе заменить их на что-нибудь вроде силинских «Патек Филипп», Астафьев снял трубку правительственного телефонного аппарата, поднес ее к уху и негромко произнес:

– Добрый вечер. Переводчика на линию. Затем соедините меня с президентом Соединенных Штатов Америки. Что? Да, немедленно. Пусть включат все три уровня защиты. Во время переговоров ни с кем меня не соединять, даже если на связь выйдет сам Господь Бог.

– Слушаюсь, – четко, по-военному отозвалась телефонистка, дежурившая на коммутаторе.

Можно было не сомневаться, что весь полк правительственной связи приведен в состояние полной боевой готовности, дабы обеспечить российскому президенту возможность пообщаться с американским коллегой. Анатолия Астафьева всегда немного раздражала эта суета вокруг его персоны. Однако на политическом олимпе нельзя было иначе. Астафьев понимал это лучше, чем кто-либо другой. Являясь одним из вершителей судеб человечества, он уже привык взирать на это самое человечество сверху вниз, как и положено небожителю.

– Да, – коротко обронил он, услышав в трубке вопрос переводчика, осведомившегося, будет ли это прямой разговор глав двух держав или же они предпочтут общаться через секретарей.

Практика привлечения в качестве посредников секретарей позволяла выиграть время, прежде чем высказаться вслух. Когда Анатолий Астафьев избирал эту тактику, он обычно только здоровался с собеседником, а потом уступал место кому-то из помощников, слушая разговор по громкой связи. Но сегодня отсиживаться за спинами подчиненных было нельзя.

Успокаивая нервы, Астафьев набрал полную грудь воздуха и медленно выпустил его через сложенные в трубочку губы. Он успел сделать это трижды, прежде чем услышал:

– Hello, Mister President.

– Здравствуйте, господин президент, – перевел молодой напряженный голос.

– Здравствуйте, мистер Браун, – произнес Астафьев, прислушиваясь к дыханию заокеанского абонента.

Не так давно оба президента хлопали друг друга по плечу и казались очень близкими приятелями. Особенно когда в перерыве между переговорами, проходившими в Белом доме, на радость журналистам решили перекусить в местном ресторане быстрого питания.

– Фастфуд, – заговорщицки подмигнул Браун.

– О’кей, – в тон ему ответил Астафьев.

Самый сообразительный из репортеров тут же окрестил событие «закусочной дипломатией», и фраза эта облетела весь земной шар.

Президенты прибыли на лимузине прямо из Белого дома в пригород Вашингтона Арлингтон и зашли в любимый ресторанчик Брауна под неблагозвучным названием «Ray’s Hell Burger», что переводилось как «Чертова бургерная Рэя». Там они уселись за обычный столик и, перешучиваясь, сделали заказ. Браун выбрал чизбургер с сыром чеддер, луком, салатом и помидорами. Астафьев остановился на чизбургере с чеддером, луком, мексиканским перцем и грибами. Дабы прийти хоть к какому-то консенсусу, оба заказали одну порцию жареной картошки на двоих. Затем, не сговариваясь, сняли свои деловые пиджаки.

– Давненько не ел я гамбургеров, – признался Астафьев, потирая ладони.

Перефразированная американской прессой, реплика, перекликающаяся с гоголевской «давненько не брал я в руки шашек», прозвучала неуклюже и уныло: «Я давно не ел гамбургеров».

Выглядело это так, будто президент России сожалел о времени упущенных возможностей. Интерпретация американского переводчика была аналогичной, потому что Браун понимающе кивнул, сдобрил свою порцию кетчупом и сказал:

– Приезжайте в Америку почаще.

Редактором выпуска новостей Первого российского канала это было расценено как приглашение посетить Соединенные Штаты в самом ближайшем будущем.

Одним словом, невинный завтрак глав двух мировых держав доставил искреннее удовольствие только им одним, тогда как остальные прислушивались, анализировали, строили догадки и делали самые неожиданные выводы. Переводчики совсем взмокли в строгих костюмах, опасаясь пропустить невнятно произнесенные слова своих жующих боссов. Рядовые посетители почти перестали есть и с трудом глотали уже откушенные куски.

– Ну и как вам бургер? – осведомился Браун, прихлебывая холодный чай.

Осторожно, чтобы не случилось отрыжки, Астафьев отпил из стакана кока-колы, промокнул жирные губы салфеткой и ответил:

– Пища, может, и не самая полезная, зато вкусная.

Внезапно, как по волшебству, российский президент, крепко сжимая в руке телефонную трубку, снова ощутил во рту вкус того памятного ланча в «Чертовой бургерной». Потом был арест десятка россиян, объявленных шпионами, а потом сотни москвичей скончались от удушья в дыму лесных пожаров, вызванных аномальной жарой. Правы политические обозреватели, когда говорят, что холодная война закончилась. Какой может быть холод, когда вовсю пылает огонь!

– Как дела? – вежливо спросил Астафьев, заставив себя сосредоточиться на разговоре, не отвлекаясь на лишние, в эту минуту даже вредные эмоции.

– Спасибо, все замечательно, – отозвался Джонатан Браун, интонация которого выдавала его напряжение. – Рад слышать вас, мистер Астафьев.

«Хм, в чем же она выражается, эта радость?» – подумал про себя президент, а вслух произнес:

– К сожалению, не могу обещать, что мой звонок поднимет вам настроение.

Он умышленно избрал почти протокольный стиль общения, чтобы не дать собеседнику возможности сбить его с толку знаменитым американским дружелюбием, легко переходящим в панибратство. Браун почувствовал это, однако сделал попытку повернуть разговор в более удобное для себя русло.

– Ничего, Анатолий, – воскликнул он. – Мы друзья, а значит, должны уметь выслушивать друг от друга не только приятные слова.

Астафьев не пошел у американца на поводу.

– В таком случае приготовьтесь, мистер Браун, – предупредил он.

– Я слушаю, – сказал Браун, умудрившись сохранить не только спокойствие, но и радушие. – Кстати, вы можете называть меня по имени, если хотите. Во время нашей последней встречи мы были просто Джонатаном и Анатолием, нет?

Хитрый американец все еще пытался разрядить обстановку, несмотря на то что Астафьев был подчеркнуто официален. Особенности английского языка позволяли Брауну переходить на «ты» совершенно незаметно и непринужденно. Астафьев, со своей стороны, обычно делал это не без внутреннего напряжения. Поэтому во время прошлой встречи он постоянно оказывался в невыгодном положении, что его злило, а злость делала его положение еще более невыгодным.

На этот раз замкнутый круг был разорван решительно и бесповоротно. Чтобы лишить Брауна всяческих иллюзий, Астафьев придал голосу ледяную окраску, не выходящую, впрочем, за рамки безупречной вежливости.

– Я очень высоко ценю наши доверительные отношения, однако в данном случае нам лучше не забывать о наших юридических статусах. Вы президент своей страны, а я – своей. И государственные интересы превыше наших личных симпатий.

Астафьеву не пришлось повторять это Джонатану Брауну дважды, чтобы внушить ему мысль о чрезвычайной важности разговора.

– Абсолютно согласен с вами, мистер Астафьев, – произнес он все еще дружелюбно, но уже отстраненно и сухо. – Только мы, американцы, называем эти интересы не государственными, а национальными.

«Нация превыше всего», – прозвучало в мозгу Астафьева, но он не сумел вспомнить, кому принадлежит это высказывание. Его сознание было полностью сконцентрировано на телефонном разговоре. Он прислушивался к интонациям американского президента, пытаясь уловить малейшую фальшивую нотку. У него не было права на ошибку. В отличие от сапера, глава государства всегда имел право ошибаться много раз подряд. Вот только цена могла оказаться слишком высокой. Порой счет шел на миллионы загубленных человеческих жизней. Так было в июне сорок первого года. А Анатолий Астафьев отнюдь не стремился войти в учебники истории в качестве российского президента, который «не придал значения», «недооценил», «проявил непростительную доверчивость».

– Для нас, россиян, – медленно начал Астафьев, – важны и государственные, и национальные, и… – сделав паузу, он особо подчеркнул это, – и территориальные интересы. Между прочим, именно по поводу последних я решил вас побеспокоить. Полагаю, вы знаете, что произошло в Арктике?

Джонатан Браун сглотнул слюну, постаравшись проделать это таким образом, чтобы его секундное замешательство не заметил находившийся в другом полушарии собеседник.

Притвориться несведущим? Но если получится не слишком искренне, то Астафьев расценит ложь как косвенное признание вины. Ответить утвердительно? Не покажется ли русскому подобная осведомленность подозрительной?

Поколебавшись, американский президент решил играть честно. До тех пор, пока обстоятельства не вынудят его плутовать, передергивать и вытаскивать козыри из рукава, он будет соблюдать установленные правила.

– Знаю, – сказал он печально. – От лица нации приношу вам глубочайшие соболезнования.

«Если ты уж так соболезнуешь, – подумал Астафьев, – то мог бы позвонить первым. Неисправимый лицемер. Все мы, политики, неисправимые лицемеры».

– Спасибо, – произнес он, подчиняясь вдохновению, неожиданно охватившему его, как это случается с музыкантами, поэтами, художниками и государственными деятелями мирового масштаба. – Но сегодня мне не до скорби, господин президент. – Сегодня я поглощен жаждой мести. Убиты пятнадцать российских граждан, пятнадцать ученых, пятнадцать отважных покорителей Севера. Преступникам это даром не пройдет, как бы тщательно они ни заметали следы. Они будут обнаружены и наказаны самым решительным и жестоким образом.

– Не сомневаюсь, – подал голос Браун. – Но разве я могу быть чем-то вам полезен? Не хотите ли вы, чтобы Америка занялась поисками и наказанием убийц?

Тщательно скрытый сарказм подействовал на Астафьева как холодный душ. Помотав своей массивной курчавой головой, подобно бычку, получившему чувствительный удар в лоб, он снова сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, приходя в себя. Его большие выпуклые глаза, гневно вспыхнувшие в начале отповеди Брауна, почти моментально остекленели, и Астафьев тут же решил, что больше не допустит в этом вязком разговоре ни проблеска эмоций.

– Спасибо, – бесстрастно проговорил он, – мы справимся сами.

– Тогда…

Джонатан Браун, а вслед за ним и переводчик, осекся. Вопрос, вертевшийся на кончике розового афроамериканского языка, повис в воздухе, хотя без труда угадывался на расстоянии многих тысяч миль. Президент США собирался осведомиться, зачем, собственно говоря, президент России звонит ему без предварительного согласования сторон, отказывается принять соболезнования и грозит покарать врагов своей державы. Будь это болтовня двух соседей, то подобным нюансам можно было бы не придавать значения. Но разговаривали президенты двух влиятельнейших стран мира. Здесь не было места случайным оговоркам, нечаянно оброненным словам или незначительным репликам. Каждую фразу следовало тщательно взвесить, прежде чем произнести.

И Джонатан Браун предпочел замолчать. Тем самым он предоставлял Астафьеву возможность продолжать в прежнем духе. Это была отчасти осторожность, отчасти коварство, отчасти провокация. Американский президент предлагал оппоненту зайти слишком далеко, чтобы получить повод и право поставить его на место. Он безмолвно ждал опрометчивого шага со стороны Астафьева, и если бы не раздувающиеся ноздри, то его лицо сохраняло бы каменное безразличие истукана с острова Пасхи.

Но в следующее мгновение настал его черед хватать ртом воздух и в доли секунды собраться с мыслями, потому что Астафьев, словно по наитию свыше, спросил напрямик, без недомолвок и экивоков:

– Господин президент, насколько я понял, вы хотите знать, с какой целью я вам звоню, не так ли? Охотно отвечаю. Я звоню, чтобы выяснить, не хотите ли вы сообщить мне что-либо по поводу террористического акта, уничтожившего полярную экспедицию России. Мы с вами хорошо знаем, что порой силовые структуры действуют не только без ведома президентов, но и вопреки их воле. – В голосе Астафьева прорезалась горечь, хорошо понятная и за Атлантическим океаном. – Мы знаем также, что подобные инциденты обязательно становятся достоянием других силовых структур и спецслужб, верных присяге. Поэтому, если вам известно что-либо по поводу чрезвычайного происшествия на Северном полюсе, я хотел бы услышать это от вас лично, господин президент, а не от кого-либо другого. Вы меня понимаете?

– Я вас понимаю, – подтвердил Браун после недолгого замешательства.

В глаза Хеллари Хиллтон и генерала Джонсона он старался не смотреть. Ему была неприятна собственная мягкотелость. Не все и не всегда можно представить как обычную вежливость. Люди, хорошо знавшие американского президента, видели, что он «поплыл», как боксер, пропустивший не сногсшибательный, но чувствительный хук. Невысокий, стремительный, напористый противник с покатыми плечами штангиста брал верх над рослым, жилистым темнокожим американцем, перешедшим из нападения в оборону.

– В таком случае, – продолжал Астафьев, не давая Брауну передышки, – я хочу услышать правду, какой бы неприятной она ни была. Скажите, готовы ли вы поручиться, что Соединенные Штаты непричастны к гибели россиян в Арктике? Мне будет достаточно вашего честного слова, уважаемый господин президент. Ведь объявленная нами перезагрузка пока не отменена, не так ли?

Короткое словечко «пока» было ключевым в последней фразе. Не решившись повторить его, Джонатан Браун согласился:

– Не отменена. И я клянусь богом, что Америка видит в России своего надежного стратегического партнера. Мы союзники, мистер Астафьев, а это означает, что Америка ведет и будет вести себя как союзная держава.

Генерал Джонсон закатил глаза к потолку Овального кабинета, словно отыскивая там незримого свидетеля, разделяющего его негодование. Хеллари Хиллтон кисло улыбнулась, сделавшись похожей на настоятельницу женского монастыря, услышавшую предложение устроить дружескую вечеринку в компании пьяных ковбоев. Одно дело – разглагольствовать о перезагрузке в конференц-залах, и совсем другое – пасовать перед Россией в реальной, закулисной политике.

Но Джонатан Браун не имел права повести себя иначе. Беседуя с Астафьевым, он чувствовал себя тореадором, дразнящим быка красной тряпкой. На протяжении нескольких месяцев американский президент ежедневно ждал, когда его российский коллега позвонит и заявит протест против испытания климатического оружия, устроенного военными без согласования с Брауном. Когда жара в Центральной России достигла своего пика, излучатели станции «ХААРП» были отключены, однако в ионосфере уже начались необратимые последствия.

Ситуация попросту вышла из-под контроля, как это было во время землетрясения в Индонезии, наводнения в Нью-Орлеане, пробуждения вулкана в Исландии. Один только бесшабашный президент Венесуэлы Уго Чавес решился назвать вещи своими именами и во всеуслышание обвинил США в применении катастрофического оружия. Остальные, включая президента буквально поджаривавшейся на солнце России, промолчали, не имея неопровержимых доказательств. Но Джонатан Браун до сих пор покрывался холодным потом при мысли, что кому-нибудь взбредет в голову поинтересоваться, что за новый беспилотный корабль был запущен Соединенными Штатами в космос накануне сильнейшего погодного катаклизма трех последних столетий. Назывался он X-37B, был напичкан мощнейшей лазерной аппаратурой и по-прежнему кружил над планетой, не торопясь приземлиться на одной из баз ВВС США. Ускорить этот процесс было не под силу даже американскому президенту. В действительности Пентагон и ЦРУ были ему до конца неподвластны.

Генерал Джонсон и Хеллари Хиллтон продолжали корчить гримасы, выражающие крайнюю степень неодобрения действиям Джонатана Брауна. Он адресовал соратникам извиняющуюся улыбку, которая исчезла, как только в телефонной трубке раздался голос Астафьева, обдумавшего услышанное. Бесстрастный переводчик продублировал по-английски:

– Отлично, господин Браун. Благодарю вас за такое исчерпывающее подтверждение вашего дружеского участия. На правах друга и союзника хочу попросить вас об одной услуге.

Тут Астафьев выжидательно умолк.

– Внимательно слушаю вас, – насторожился Браун. – О какой услуге идет речь, хотел бы я знать?

– Она не потребует от вас никаких усилий, никаких затрат или действий, – заверил его Астафьев. – Напротив, я прошу вас о полном бездействии.

– ?

Американский президент не произнес ни звука, однако невысказанный вопрос буквально повис в воздухе, ощутимый и почти осязаемый.

– Россия, – просто, без всякого пафоса пояснил Астафьев, – обязана примерно наказать террористов. Сейчас мы не знаем, кто они такие и в какой точке земного шара будут обнаружены. Тем не менее возмездие будет неотвратимым, и когда это произойдет, мир отреагирует на ликвидацию как обычно, то есть осуждая нас за неоправданную агрессию. Надеюсь, в данном случае Америка с ее авторитетными средствами массовой информации займет нейтральную позицию. – Астафьев заговорил медленно и раздельно, давая переводчику возможность в точности передать смысл своего обращения. – Союзники не всегда имеют возможность открыто поддерживать друг друга, однако каждый из них вправе рассчитывать, что партнер не нанесет удар в спину.

Это был еще не нокаут, но нокдаун. Состояние, в котором пребывал Джонатан Браун, можно было охарактеризовать боксерским термином «грогги». Нейтралитет, о котором говорил Астафьев, был равнозначен молчаливой поддержке. И без того не слишком высокий рейтинг американского президента в этом случае оказался бы под угрозой резкого падения.

Он представил себе реакцию пентагоновских «ястребов», контролирующих погоду на земном шаре, и содрогнулся. Даже от единомышленников нельзя было ожидать одобрения, а уж политические противники обрушатся на него с такой критикой, после которой он рискует стать уже не «черным», а «красным». Потом вовек не отмоешься. Обвинение первого лица Соединенных Штатов в прокремлевских настроениях равнозначно обвинению в предательстве национальных интересов.

Джонатан Браун не хотел прослыть предателем. Он намеревался баллотироваться на второй срок и еще несколько лет пребывать в Белом доме, почивая на лаврах миротворца. Бездействие? С таким же успехом российский президент мог потребовать от него выступить с заявлением о развороте политического курса на сто восемьдесят градусов.

– Вы преувеличиваете мои возможности, – заговорил Браун, когда первый шок прошел, сменившись внезапной опустошенностью. – Американские массмедиа обладают свободой слова, о которой нам, президентам, остается лишь мечтать. Сенат, Совет национальной безопасности и прочие институты власти также не зависят от моего мнения.

– Разумеется, – сказал Астафьев. – Российская Дума тоже принимает решения без всякого давления с моей стороны. Тем не менее эти решения всегда укладываются в рамки достигнутых с вами, господин президент, устных договоренностей. Иран, Афганистан, Северная Корея… Совместными усилиями мы достигли там многого, а добьемся еще лучших результатов, если будем продолжать действовать согласованно.

На этот раз доводы Астафьева не возымели своего действия. Загнанный в угол, Джонатан Браун повел себя как любой человек в его положении, то есть довольно агрессивно.

– Прошу извинить меня, – сказал он, – но прежде чем согласиться или отказаться, я должен хорошо подумать.

– Сколько? – коротко спросил Астафьев.

Переводчик по собственной инициативе придал вопросу более вежливую и доходчивую форму:

– Сколько времени вам для этого понадобится?

– Не знаю, – был ответ. – Посол известит вас о моем решении.

Это означало, что, скорее всего, решение американского посла будет отрицательным, ведь гораздо проще позвонить по телефону лично, чем задействовать сложную бюрократическую машину, без которой, впрочем, международная дипломатия не способна функционировать. Через послов обычно говорят «нет», чтобы избавить себя от излишних переживаний и неприятных эмоций.

– Жаль, – произнес Астафьев со значением. – Жаль, что нам не удалось договориться сразу.

– Почему нам не удалось договориться? – не слишком искренне возразил Браун. – Просто мне нужно подумать, вот и все. – Сделав паузу, он решил подсластить пилюлю. – Кроме того, я отдал распоряжение выяснить личности преступников, ликвидировавших российскую экспедицию. Надеюсь, нашей разведке удастся это сделать, и тогда можно будет применить международное право…

– Я уже дал понять вам, что предпочел бы решить проблему методами, аналогичными тем, которые применили террористы.

– Не уверен, что это правильный выход из сложившейся ситуации, мистер Астафьев. Но мое окончательное решение по этому поводу донесет до вашего сведения посол Соединенных Штатов, обещаю. Обещаю также, что это произойдет в ближайшее время. Вы удовлетворены?

Вместо того чтобы ответить утвердительно, Астафьев предпочел иную формулировку:

– Я понял. Всего хорошего, господин президент. Надеюсь, я не слишком обеспокоил вас своим незапланированным звонком.

– О, пустяки! Какие церемонии могут быть между друзьями!

Голос Брауна был преисполнен того пафоса, который можно услышать во время проповедей, где пастор всегда готов попеть вместе со своей паствой. Астафьеву это не понравилось.

– О, да, – произнес он. – Церемонии бывают только между послами.

– Что вы сказали? – не понял Браун, который, как и многие американцы, не отличался чересчур тонким чувством юмора.

– Ничего, – ушел от ответа Астафьев. – С нетерпением жду вашего решения, мистер Браун.

– Постараюсь принимать его не слишком долго, мистер Астафьев.

– Позвольте напомнить вам, что ввиду чрезвычайной обстановки на Северном полюсе Россия будет вынуждена объявить повышенную боевую готовность на всей территории. Пусть в Пентагоне не воспринимают это как нагнетание военной напряженности.

– Генералы везде одинаковы. Думаю, вы хорошо знаете эту публику. Дай им повод, они всю армию по тревоге поднимут. Пусть в вашем Генштабе тоже не беспокоятся понапрасну, если наших самолетов и субмарин будет больше, чем обычно.

Президенты знали, о чем говорили. Всякий раз, когда между их предшественниками случались недоразумения, вооруженные силы обеих стран реагировали на это одинаково. Демонстрируя свою боевую мощь, они отдаленно напоминали двух забияк, похваляющихся бицепсами и пытающихся напугать друг друга бранью и россказнями о своих былых победах.

Возможно, это было бы смешно, если бы не было так печально.

Человечество даже не представляет себе, как часто оно оказывалось на волосок от полного уничтожения в огне ядерного апокалипсиса. Впервые это произошло в 1949 году, когда между Советским Союзом и его бывшими союзниками дело едва не дошло до войны из-за передела Берлина и Германии. Чуть позже США отказались сбросить атомную бомбу на Корею, потому что Сталин недвусмысленно дал понять, что точно такая же бомба может взорваться в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Потом был Китай, потом опять Корея, за ними Вьетнам, где Соединенные Штаты и Советский Союз впервые сошлись в настоящей схватке, прикрываясь своими маленькими, желтыми, узкоглазыми марионетками.

А еще были и ожесточенная возня вокруг Суэцкого канала, и первомайский пролет американского шпионского самолета «У-2», и последующий Карибский кризис, когда советские ракеты нацелились на Штаты с соседней Кубы. И новый Берлинский кризис. И Прага под гусеницами советских танков. И Афганистан, и Польша, и сбитый на Дальнем Востоке южнокорейский «Боинг», и мучительный распад СССР, и Чечня, и Грузия, и много чего еще, о чем лучше не знать, чтобы спать спокойно.

Астафьев и Браун знали – и никто, кроме самых близких, понятия не имел, как часто приходится прибегать обоим к различным снотворным и успокаивающим препаратам. Они не жаловались. Они улыбались. Несмотря на то что один не имел возможности видеть другого, они делали это, потому что жизнерадостные маски заменяли им рыцарские забрала.

– Остается пожелать нам обоим крепких нервов и благоразумия, – произнес Астафьев с лучезарной улыбкой. – Хотел бы я не объявлять повышенную боевую готовность, но до тех пор, пока враг не установлен, Россия обязана быть начеку.

– Америка тоже не имеет права проявлять беспечность в столь накалившейся обстановке, – сказал Браун, сверкая белыми зубами. – Но нервы у нас крепкие, и благоразумия нам хватит, будьте уверены.

– В таком случае, до свидания. Был рад услышать ваш голос.

– До свидания, господин президент. Всегда к вашим услугам.

– Взаимно. Обращайтесь, господин президент.

– Благодарю, мистер Астафьев. Удачи.

– Спасибо. Желаю удачи и вам, мистер Браун.

Этот обмен любезностями мог бы продолжаться до бесконечности, но оба президента наконец сумели попрощаться. Освободившаяся линия связи затихла.

Зато в далеких Соединенных Штатах и в России зазвучали тысячи других телефонных звонков, захрипели рации, полетели электронные депеши. Президенты двух мировых держав не сумели договориться по очень важному для одной из сторон вопросу. Это означало, что союзники в любой момент могли превратиться в противников.

И армии обеих стран молниеносно отреагировали на обострение политической обстановки. Мир даже не подозревал, что находится на краю катастрофы, когда по обе стороны Атлантики была объявлена боевая тревога.

Глава 5. ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ

Третьей мировой войной называют борьбу с международным терроризмом и потенциальный военный конфликт, который может возникнуть при применении ядерного или иного оружия массового поражения противоборствующими странами.

В случае применения ядерного оружия в третьей мировой войне может быть уничтожена большая часть человечества. По данным экспертов комиссии ООН, к концу 1980 года суммарный запас ядерного оружия на земле составлял порядка 13 тыс. мегатонн. По оценкам международного журнала Королевской шведской Академии наук, сброс на основные города северного полушария 5000 зарядов суммарной мощностью 2000 мегатонн может привести к единовременной гибели 750 млн человек только от одного из поражающих факторов – ударной волны.

Материал из свободной энциклопедии «Википедия»

Всеобщая термоядерная война явится гибелью современной цивилизации, отбросит человечество на столетия назад, приведет к физической гибели сотен миллионов людей и, с некоторой долей вероятности, приведет к уничтожению человечества как биологического вида, возможно, даже к уничтожению жизни на Земле.

Андрей Сахаров

Внешне Белый дом нисколько не изменился с той минуты, когда Джонатан Браун отказался уступить Анатолию Астафьеву. Ничего не подозревающие американцы продолжали прогуливаться вдоль чугунной ограды, фотографируясь на фоне президентской резиденции, прежде чем отправиться осматривать другие достопримечательности Вашингтона.

Толпа была веселой, шумной, пестрой. Среди зевак можно было заметить то черные фигуры с пейсами, сползающими по щекам из-под шляп, то попрошаек с гремящими жестянками, то детишек из сиротского приюта, загримированных под Чарли Чаплина, то бритоголовых буддийских монахов в оранжевых одеяниях.

– Ом мани падме хум, – тянули они гнусаво и размеренно, в то время как группа чернокожих проповедников со звездами Давида на белых накидках хором взывала к окружающим:

– Не позволяйте блеску золотого тельца ослеплять вас, братья! Выбирайте путь свой тщательно и осторожно, дабы попасть на небеса, а не в геенну огненную!

Монахам и проповедникам не мешала громкая музыка, под которую лихо крутили нижний брейк шоколадные тинейджеры в безразмерных футболках.

За всем этим столпотворением безучастно наблюдали полицейские – копы, как прозвали их в Америке. Рослые, накачанные, суровые парни с наручниками и кольтами на ремнях стояли там и сям, широко расставив ноги и лениво перемалывая квадратными челюстями жвачку. Было ясно, что они не замедлят вмешаться, если кто-нибудь вздумает нарушить порядок или припарковать автомобиль в месте, запрещенном для стоянки. На столбах висели таблички, предупреждающие иногородних ротозеев: «Пусть вам даже в голову не придет мысль о том, что здесь можно стоять!»

И, представьте себе, никто не преступал закон даже на миллиметр! При всем при том, что американцы походят на больших горластых детей, оставшихся без присмотра, они четко знают, что можно, а что нельзя. Если уж кому-то непременно нужно выделиться, то они делают это с помощью экстравагантных нарядов. И расхаживают по Вашингтону бизнесвумен в строгих костюмах и кроссовках, чопорные джентльмены с серьгами в ушах, похожие на клоунов панки, постаревшие хиппи в драных джинсах. Каждый волен делать что угодно, лишь бы не мешал другим.

В отличие от россиян, никто не хмурился, не играл желваками, не изображал вселенской скорби и не бросал исподлобья на окружающих мрачных взглядов. Американцы держались если не весело, то непринужденно и раскованно. По их лицам было видно, что они в полном порядке и у них все о'кей.

Даже если это было не так, они все равно бодрились изо всех сил, незаметно глотая антидепрессанты или вспоминая советы психотерапевтов. Им с детства внушили, что в любой неприятности можно отыскать что-то положительное, и каждый знал поговорку: «Если жизнь подсовывает вам лимон, сделайте из него лимонад». Это и другие крылатые выражения американцы черпали из множества книг по самосовершенствованию, одни названия которых заставляли расправлять плечи: «У меня все о'кей», «У тебя все о'кей», «Преуспевай, богатей, радуйся», «Улыбнись на миллион долларов».

Конечно, за этим сияющим улыбчивым фасадом все было не так гладко. В глубине души у каждого таились тщательно скрываемые комплексы, чувство неуверенности и вины, всевозможные мании, горести и печали. При этом каждый американец чего-нибудь да боялся: увольнения, неоплаченных счетов, штрафов, болезней, грабителей, террористов и просто русских, которые пьют водку где-то в Сибири, держа пальцы на пусковых кнопках атомных ракет.

После 11 сентября 2001 года, когда рухнули башни-близнецы в Нью-Йорке, в любой, самой оживленной компании американцев всегда можно было заметить человека, бросающего тревожный взгляд в небо. Ночное или утреннее, безоблачное или затянутое тучами, небо перестало олицетворять покой и безмятежность. Космос давно не был мирным. Прошли времена, когда мир, затаив дыхание, следил за полетами космонавтов, передвижениями луноходов, верил в то, что на Марсе будут яблони цвести, и ждал, когда же представители инопланетного разума выйдут на контакт с землянами. Романтика испарилась из космоса. Теперь спутники запускались на земную орбиту вовсе не для того, чтобы заниматься там какими-то научными исследованиями. Получая приказы с наземных баз, они настраивали свои антенны, локаторы и объективы таким образом, чтобы корректировать запуски ядерных ракет, нарушать вражеские линии связи, посылать свои и гасить чужие радиоволны, наводить истребители на цель, фотографировать неприятельские объекты, подлежащие уничтожению.

Для подобных же, отнюдь не мирных целей использовались многочисленные орбитальные станции, две трети которых витали в космосе тайно, обходясь без всякой помпы и шумихи в средствах массовой информации. Там тоже готовились к войне – войне кровопролитной, разрушительной и при этом стремительной, благодаря чему она не представлялась такой уж страшной. Экипажи станций, бесшумно огибающих Землю по законам Кеплера, переходили в боевые отсеки, чтобы развернуть в черном вакууме антенны радиотелескопов, наводящих лазеры на объекты. Один за другим высвечивались на мониторах цели, а космонавты корректировали изображение и координаты, бегая пальцами по клавишам компьютеров, чтобы привести в действие системы наблюдения за вражескими штабами. Там, на далекой Земле, включались камеры широкого и точечного обзора, инфракрасные объективы, радиоэлектронные фиксаторы с самонастройкой, а перехваченная информация молниеносно перебрасывалась за тысячи километров.

И взвывали, пронзительно и яростно, двигатели «Харриеров» и «Сухих», готовых вылететь в прямо противоположных направлениях, и пилоты щурились, оберегая глазные яблоки от перегрузок при взлете, пока могучая сила не подбрасывала их прямо в небо с палуб авианосцев, и тогда, с перекрученными кишками и студенисто трясущимися щеками, они спешно связывались с пунктами управления воздушными полетами, которые автоматически переводили их в подчинение боевых информационных центров.

«Первый!.. Шестой!.. Двадцать второй!.. Тридцатый!»

Все новые и новые самолеты взмывали в поднебесье, и пилоты выстраивали их в звенья, понятия не имея, сгинут ли они сегодня где-то там, за облаками, или же вернутся обратно, плюхаясь на палубы, где будут остановлены пружинами аэрофишинеров. И срабатывали в воздухе автоматические системы «свой-чужой», квалифицируя серийные номера, чтобы в нужный момент обрушить на чужаков удары, равнозначные по смертоносной силе тем, которые будут получены в ответ.

Меняли курс целые эскадры, пеня морские волны неутомимыми винтами, вращаемыми котлотурбинными установками. Тысячетонные стальные левиафаны, подрагивая от распирающей их мощи, вспарывали синюю шкуру океана и резали ее вдоль и поперек, оставляя на поверхности следы, похожие на пену от стирального порошка. Стояли на капитанских мостиках командиры кораблей, вглядываясь в даль, туда, куда были направлены башенные орудия, ждущие возможности без помех выплюнуть все свои крупнокалиберные снаряды, припрятанные под четырехсантиметровой броней. Пушки пока что молчали, но боевые соединения американских и российских военных судов блуждали по морям и океанам, кто на малой скорости, кто полным ходом, ожидая команды атаковать противника.

Вместе с тем капитаны крейсеров, линкоров и эсминцев не могли чувствовать себя полноценными охотниками, потому что одновременно охотились и за ними. Их выслеживали глубоководные субмарины, оснащенные ядерными боеголовками и самонаводящимися торпедами, от которых не было спасения ни в рубке, ни в матросском кубрике, ни на палубе. Одни подлодки только подкрадывались к целям, а другие уже висели в толще воды, дожидаясь часа «икс» и прислушиваясь к звукам из океанских глубин чуткими барабанными перепонками акустиков. Стоило отдать приказ, и все колоссальное количество оружия, накопленного человечеством за полвека, должно было заработать на манер одной чудовищной мясорубки, перемалывая сотни тысяч людей в сплошное кровавое месиво.

Президент Астафьев, он же Главнокомандующий Вооруженными силами России, хорошо представлял себе, как это будет. За несколько недель до трагедии в Арктике он в очередной раз побывал на восьмидесятитысячетонном авианосце, палуба которого была заставлена истребителями, перехватчиками, штурмовиками, а также противолодочными вертолетами. В трюмах плавучего гиганта помещалось горючее, боеприпасы и атомные бомбы. Прохаживаясь по палубе, Астафьев удивлялся, какими короткими выглядят взлетные полосы. Сопровождавший его адмирал Балтийского флота перехватил взгляд президента и решил отличиться, разъяснив, что к чему, как и почему.

– Высокая скорость движения аэродрома, – негромко произнес он, покашливая для солидности, – создает дополнительную подъемную силу при взлете, когда бомбардировщик стартует, разгоняемый катапультой с носа корабля.

– Вот как? – обронил Астафьев, на симпатичном глазастом лице которого не отразилось никаких эмоций.

– Да, да! – закивал приободрившийся адмирал. – А во время посадки, которая происходит под некоторым углом с кормы, эта скорость автоматически вычитается из скорости истребителя.

– И что? – холодно осведомился Астафьев.

– Я просто хотел объяснять, каким образом эти птички умудряются взлетать и садиться обратно, – смешался адмирал.

– Вы голубятник?

– А? Нет… С чего вы взяли?

– Только голубятник станет рассказывать главнокомандующему про птичек, – отчеканил Астафьев, выпуклые глаза которого с холодным любопытством разглядывали вытянувшегося в струнку собеседника. – Может быть, вам другую карьеру стоит избрать, пока не поздно?

Адмиралу отчего-то представился дрессировщик птиц в цирке. Стоит, расставив руки, а белые птицы кружатся вокруг, садятся ему на ладони, на плечи, на голову…

«И срут, срут, срут», – подумал он тоскливо.

– Прошу меня простить, – сказал он, заливаясь мучительным румянцем. – Но мне показалось, что вы оцениваете длину палубы и удивляетесь тому, что ее хватает для взлета истребителей.

Так оно и было, хотя, естественно, Астафьев не стал признаваться в этом. По его глубочайшему убеждению, президент всегда был обязан быть компетентным во всех областях, не имея права признаваться в сомнениях или невежестве. Не в меру наблюдательный адмирал получил взбучку за то, что принялся изображать из себя всезнающего преподавателя, отведя Астафьеву роль недалекого школяра. Это было оскорбительно, и возмездие не замедлило обрушиться на голову незадачливого морского волка.

Астафьев, собственно, предложил ему выйти на пенсию и заняться разведением «птичек», как было произнесено с неподражаемой иронией, а то и наняться экскурсоводом на какой-нибудь списанный боевой корабль. Адмирал, понурившись, слушал и гнал из головы видения ненавистной цирковой арены. К счастью, пытка продлилась недолго. Отведя душу, Астафьев успокоился и перевел разговор на другую тему. Ведь в действительности он был очень любознательным человеком. Вот только наставительный тон выводил его из себя. Он предпочитал, чтобы его учили ненавязчиво, как бы между прочим.

Что касается Джонатана Брауна, то он не стеснялся устраивать для себя настоящие уроки и общепознавательные лекции, на которых часто был единственным слушателем. В те часы, когда армии США и России разминались, поигрывая мускулами на виду друг у друга, Браун все еще не знал, какой ответ дать Астафьеву, а потому, не сводя глаз с министра обороны Роберта Гэйтса, внимал его докладу о военном противостоянии с Россией и пытался разобраться в том, кто имеет больше шансов на победу.

– Теперь перенесемся с суши на море, – предложил мистер Гэйтс, польщенный живым интересом, проявленным президентом Америки. – Наши авианосные ударные группы практически неуязвимы, пока цел сам авианосец. Уничтожить его можно, только лишив подвижности, а подвижность его обеспечивается реактором, помещенным в многослойный корпус в коконе из кевлара.

– Насколько надежно защищены наши авианосцы? – спросила госсекретарь Хеллари Хиллтон, сверля взглядом экран, на котором сменялись схемы, карты и спутниковые фотографии.

Гэйтс пожал плечами:

– Настолько, насколько вообще защищены авианосные ударные группы.

– А точнее?

– Собственные средства противовоздушной обороны, – принялся перечислять Гэйтс, – автоматические многоствольные пушки, управляемые ракеты, локаторы… – Он подождал, пока на экране возникнет новое изображение, и прикоснулся к нему пластмассовой указкой. – Во второй линии обороны стоят крейсеры, внешний круг патрулируют эсминцы, в небе летают наши «Хокаи», а внизу дежурят подводные «Тритоны». Все это находится в постоянном движении, чтобы запутать противника и не дать ему возможности нанести прицельный удар. – Гэйтс усмехнулся, не скрывая превосходства американской военной машины над вероятным противником. – Кроме того, авианосные ударные группы, или сокращенно АУГ, никогда не функционируют в одиночестве. Все они входят в так называемые авиационные ударные соединения.

– АУС, – моментально расшифровал Джонатан Браун, славившийся умением схватывать все на лету.

– Совершенно верно, – подтвердил Гэйтс, с уважением глядя на президента.

Тот кивнул ему, предлагая сесть.

На этот раз совещание проводилось на жилом этаже Белого дома, потому что в западном крыле начались плановые работы по выявлению аппаратуры прослушивания. Поиски вот уже полвека не давали результата, но уже ради отрицательного ответа стоило перетерпеть временные неудобства. Покинув Овальный кабинет, Браун собрал приближенных в верхней гостиной, прямо за большим обеденным столом, обставленным старинными креслами. Из-за живописных фресок на стенах казалось, что совещание на самом деле носит неофициальный, какой-то шуточный характер. Тем не менее вопросы обсуждались серьезные, очень серьезные. И президент Соединенных Штатов Америки Джонатан Браун еще не сказал собравшимся самого главного. При мысли об этом он, по мановению руки которого взлетали ракеты и перемещались целые эскадры, испытал нечто вроде расстройства желудка. Сидя во главе стола, Браун заставил себя улыбнуться взиравшим на него – кто ободряюще, кто встревоженно, кто с нетерпением – ближайшим соратникам,.

Хеллари Хиллтон и генерал Джеймс Джонсон устроились рядом, словно желая чувствовать надежное плечо друг друга. Министр обороны Роберт Гэйтс располагался прямо напротив Брауна, сверля его немигающим взглядом. Остальные сидели как попало, не соблюдая табели о рангах. Все они были людьми одного круга, придерживались похожих мнений и следовали общим политическим курсом. Многие из них состояли в тесной связи со Збигневом Бжезинским и являлись членами небезызвестного Бильдербергского клуба. Несмотря на темный цвет кожи, Джонатан Браун чувствовал себя белой вороной в их стае. Он понятия не имел, как отреагирует его ближайшее окружение на то, что он намеревается сообщить. Все уже знали про гибель русских полярников и про звонок Анатолия Астафьева, однако у Брауна не было гарантий, что его высокопоставленные помощники поведут себя как единомышленники. Тем не менее он не видел иного выхода, кроме того, чтобы заручиться их поддержкой.

– Леди и джентльмены, – со значением произнес он, вставая. – Друзья мои. – Ладони Брауна покрепче уперлись в стол, словно земля уходила из-под его ног. – Я должен поставить вас в известность о том, что происходит на самом деле.

– Очередной конфликт с Советами, – проворчал глава аппарата Белого дома Рахим Мануэль, до сих пор не свыкшийся с мыслью о том, что Советского Союза уже не существует.

– Нам не привыкать, – пожал плечами вице-президент Джозеф Байденс, публично признававшийся, что является сионистом, чем очень нервировал Рахима Мануэля и старшего советника Давида Аксельмода.

– Русские рады любой возможности помахать кулаками, но они не станут ввязываться в драку, – изрекла мудрая Джанет Ниполитано, получившая пост министра безопасности за негласные заслуги перед Хеллари Хиллтон.

– Времена, они ведь меняются, – ответил на это Джонатан Браун, не отдавая себе отчета в том, что он машинально цитирует название одной из песен Боба Дилана.

– К лучшему или к худшему? – поинтересовался генерал Джонсон.

– Давайте обойдемся без риторических вопросов, – предложила Хеллари Хиллтон, брезгливо оттопырив вялую нижнюю губу.

– Что вы намерены сообщить нам, господин президент? – осведомился Аксельмод.

Джонатан Браун вздохнул, постоял несколько секунд, низко наклонив голову, а потом тяжело опустился в кресло, как будто вдавленный туда незримым атмосферным давлением.

– Мы на пороге полномасштабной атомной войны, – тихо произнес он. – Это не просто устрашающие маневры. Русские намерены больно укусить ударившую их руку. Они готовы поквитаться с обидчиком даже ценой собственной жизни.

– И кто же этот обидчик? – вскинул подкрашенную бровь Гэйтс.

– Мы, – тихо сказал Браун.

– Что?.. Что вы сказали?.. Что он сказал?..

Галдя, как потревоженные птицы, соратники вертели головами и всплескивали руками, выражая свое недоумение или недоверие по поводу услышанного.

– Сейчас я вам все объясню, – пообещал Браун, делая успокаивающий жест. – Вы все, наверное, помните, как в начале своего президентского срока я посетил штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли и потребовал рассекретить документы о применении пыток в отношении подозреваемых в терроризме. Секретность информации, содержащейся в них, уже нарушена, сказал я. Скрывать то, что и без того давно всем известно, не имеет смысла. Так давайте же покажем человечеству, что в Америке существует настоящая гласность.

Присутствующие понимающе закивали. Тот визит Брауна в Лэнгли произвел настоящий фурор. Все представители спецслужб возмутились, полагая, что президент подыгрывает террористам из «Аль-Каиды». Ну а директор ЦРУ, тот вообще дал интервью, в котором заявил, что президент своими действиями подрывает работу разведки и контрразведки.

– Разумеется, – продолжал Браун размеренно и даже монотонно, – я попытался подсластить горькую пилюлю. Чтобы успокоить парней из ЦРУ, я спел им несколько дифирамбов. – Он раскрыл лежавшую перед ним тонкую папку со штампом «Меморандум» в левом верхнем углу. – Вот, например, одно из моих высказываний… «В двадцать первом веке мы поняли, что Центральное разведывательное управление важно как никогда в то время, как мы оказались перед лицом необычных вызовов, таких как терроризм, не знающий государственных границ, распространение катастрофического оружия, угрозы в киберпространстве, враждебные режимы, военные конфликты и, наконец, пиратство. ЦРУ обладает уникальными возможностями по сбору, анализу информации и ведению операций. Именно благодаря вам, ребята, я могу принимать правильные решения».

– Неплохо сказано, – подал голос Гэйтс.

– Но пора бы перейти к делу, – буркнул Джонсон.

Миссис Хиллтон лишь одарила Брауна холодным, изучающим взглядом, отчего он на мгновение почувствовал себя человеком, столкнувшимся нос к носу с ядовитой коброй или голодной анакондой.

– С того дня, – заговорил президент, закрывая папку и придавливая ее своими шоколадными ладонями с переплетенными пальцами, – ЦРУ фактически объявило мне войну. Всем нам. – Браун вскинул руку и описал ею полукруг, указывая на присутствующих. – И все вы прекрасно осведомлены об этом.

Никто не возразил. Президент говорил очевидные вещи. После того как он счел возможным забраться в шкафы ЦРУ, вытащить оттуда парочку жутких скелетов и выставить их на всеобщее обозрение, организация избрала партизанскую тактику, нападая на Брауна исподтишка, внезапно, чтобы потом вновь отступить, затаиться и прикинуться невинной овечкой. Его помощники и советники, однако, не испытывали подобных уколов на собственной шкуре. Они в противостоянии участия не принимали. Их задачей было уцелеть до следующих выборов, а потом занять соответствующие посты при следующем президенте. Если Джонатан Браун переизберется на второй срок – что ж, прекрасно, они останутся при нем. В противном случае, если боссом станет другой, они все равно найдут себе теплые кресла, если сейчас не будут опрометчиво портить отношения с сильными мира сего. Лично в их жизни смена команды мало что изменит. Какая разница, кто завтра усядется в Овальном кабинете и какими картинками украсит стены? Главное, что кабинет этот находится в Белом доме, куда они вхожи сейчас и будут вхожи потом, пока будут сохранять здравый рассудок и память… Или хотя бы видимость того, что способны мыслить трезво и принимать адекватные решения.

Джонатан Браун, примерно знавший, какие мысли блуждают в головах участников совещания, не дождался подтверждения своим словам и горько усмехнулся.

– Конечно, – сказал он, – в первую очередь это касается только меня. Когда я принял у себя Астафьева, а сразу после его отъезда ЦРУ раздуло шпионский скандал, пострадал мой авторитет, а не ваш, друзья мои... – Его глаза уловили что-то очень напоминающее самодовольные ухмылки на обращенных к нему лицах, однако он знал, что скоро никто в этой комнате улыбаться не будет. – Это был не единственный случай, когда парни из ЦРУ решили попортить мне кровь…

– И репутацию, – обронил вице-президент.

– И репутацию, – подтвердил Браун. – Четырежды я использовал свои полномочия, чтобы призвать ЦРУ к соблюдению законности, и всякий раз после этого они создавали мне проблемы. К счастью, не все в Лэнгли слепо исполняют волю своего шефа.

Собравшиеся зашевелились, меняя позы. Вступление оказалось достаточно интригующим, чтобы перебивать главу государства. Сначала президент объявил о причастности Америки к уничтожению русской базы в Арктике. Теперь он открыто обвинил директора ЦРУ в саботаже и, похоже, намеревался развивать эту мысль дальше. Но кто осмеливается противостоять всемогущему Леону Панетту? Уж не его ли заместитель? А может быть, самостоятельную игру ведет Майкл Моррел, помощник заместителя? В любом случае это становилось интересно. В гостиной Белого дома запахло жареным, и все носы улавливали этот дразнящий запах.

– Разумеется, сейчас не время обсуждать, кто именно в ЦРУ сохраняет верность присяге и своему президенту, а кто нет, – сказал Джонатан Браун, почувствовав нездоровое оживление в комнате.

– Ну почему же, – быстро возразил Аксельмод.

– Это тема не для обсуждения в столь широком кругу, – согласилась Хеллари Хиллтон. – Продолжайте, господин президент.

– Меня известили, – медленно заговорил Джонатан Браун, – что террористический акт на Северном полюсе был организован и проведен при помощи некоторых сотрудников ЦРУ. Официально Управление не имеет к этому никакого отношения, но все мы знаем, что тайное рано или поздно становится явным.

– Чаще поздно, – прокомментировал со знанием дела Рахим Мануэль.

– Не в таких случаях, как этот, – задумчиво произнес вице-президент, почесывая переносицу. – Русским насыпали перца в задницу. Полагаю, они не станут сидеть на месте, дожидаясь, пока все уладится.

– Именно так, – кивнул Браун. – Как вы знаете, Астафьев уже позвонил мне. Он попросил, чтобы Америка не вмешивалась, когда Россия найдет виновных и осуществит акцию возмездия. Мой отказ сказать «да» немедленно привел к тому, что наши армии приведены в состояние боевой готовности. Но долго так продолжаться не может. Через час, через два, а может, и в следующую секунду у кого-то могут не выдержать нервы. Вдруг какой-нибудь невыспавшийся или пребывающий в состоянии стресса офицер окажется не в состоянии правильно оценить ситуацию, отдаст неверный приказ и спровоцирует ответные действия?

– Насколько я понимаю, – сказала Хеллари Хиллтон, морща нос, – вы, господин президент, склоняетесь к мысли уступить русским?

– Ни в коем случае! – твердо произнес генерал Джонсон. – С ними как с индейцами или любыми другими дикарями… Стоит проявить великодушие, и они воспримут это как слабость. Они не понимают доброго отношения. Силу, только силу!

– Что ж, – вздохнул Браун, – я и не рассчитывал на единодушную поддержку. Но хочу предупредить: я свое решение принял и не собираюсь его менять. Сразу же после совещания я проинструктирую нашего посла в Москве о том, что и как он должен сообщить Кремлю. Астафьев вправе знать, кто виновен в гибели российских полярников.

Брови миссис Хиллтон подпрыгнули вверх, словно их дернули за невидимую ниточку.

– Как?! – вскричала она в неподдельном ужасе. – Вы намерены признать, что ЦРУ причастно к инциденту в Арктике? Но ведь это то же самое, что выставить себя в роли агрессора перед всем миром!

– Не совсем так, – успокоил ее Браун. – Центральное разведуправление никто сдавать не собирается. Однако информацию о реальных преступниках, полученную из надежного источника в Лэнгли, я до сведения Анатолия Астафьева все же доведу. Тем самым мы сохраним союзнические отношения с русскими и избавим их от необходимости проводить тщательное расследование. Кому нужно копать слишком глубоко, когда цель находится на поверхности? Не сомневаюсь, что Кремль не станет медлить ни одной лишней минуты... Да, именно так. – Браун кивнул, как бы соглашаясь с ходом собственных мыслей. – Заполучив координаты виновных, русские попросту уничтожат их и успокоятся. Мы же избежим обвинений в причастности к теракту.

Браун умолк, испытывая облегчение, как любой человек, только что покончивший с крайне неприятным делом.

– Позвольте задать один вопрос, господин президент, – нарушил тишину генерал Джонсон.

– Хоть два, – пошутил Браун, и стало заметно, что на его лице поблескивает испарина.

– Если вы приняли решение единолично, – заговорил Джонсон, – то зачем было собирать всех нас, – он сделал рукой круговое движение, – и ставить об этом в известность? Выходит, что вы не нуждаетесь в нашей поддержке?

– И не намерены выслушивать наше мнение, – поддержал Джонсона мрачный Гэйтс.

– Когда возникает угроза войны, – заговорил Браун, поочередно глядя на своих приближенных, – президент не имеет права колебаться чересчур долго. Я был обязан принять решение, и я его принял. Ответственность лежит на мне, и только на мне.

– Я и говорю, – криво усмехнулся Джонсон, – не стоило отрывать нас от дел и вызывать сюда, чтобы сообщить нам об этом.

– Стоило, – возразил Браун. – Потому что в этот трудный час испытаний мне нужны единомышленники, а не оппоненты. Каждый из вас вправе иметь собственное мнение. Но тот, чье мнение по данному вопросу не совпадает с моим, пусть подает в отставку.

Головы собравшихся повернулись в сторону Хеллари Хиллтон, издавшей нечленораздельный протестующий возглас. Все увидели, как она подобралась, собираясь встать, но внезапно обмякла и осталась сидеть на своем месте с побледневшим лицом и лихорадочными красными пятнами, проступившими на щеках. Это означало, что она не собирается лишаться поста во имя каких-то собственных принципов и идеалов.

Проследив за ней, Рахим Мануэль вскинул руки, копируя позу сдающегося в плен.

– Поддерживаю вас целиком и полностью, господин президент, – сказал он. – Или мы играем как одна сплоченная команда, или нам надерут задницы так, что еще долго сидеть будет неудобно.

– Я согласен, что русских нужно задобрить, – произнес старший советник Давид Аксельмод. – Но мы до сих пор не знаем, кто будет играть роль жертвенного барашка.

– Скоро узнаете, – пообещал Браун многозначительным тоном. – Ведь здесь, как я понимаю, собрались мои единомышленники, а от единомышленников у меня нет секретов.

Все зашевелились, принимая новые, расслабленные позы. Сейчас они походили на зрителей в театре, готовящихся к просмотру последнего, самого интересного акта. Кто же все-таки организовал и осуществил массовое убийство в Арктике? Кто отважился бросить вызов России? На кого падет ее гнев в скором будущем? И на кого падет гнев президента Соединенных Штатов?

Те же самые вопросы беспокоили многие государственные умы и по другую сторону Атлантики.

Глава 6. МЕРТВЫЙ СЕЗОН

Советник Президента Российской Федерации – должность в Администрации Президента России, введенная 19 июля 1991 г.

Число советников Президента определяется Президентом России. Он же назначает и увольняет их с занимаемой должности без принятия каких-либо специальных правовых актов в течение срока исполнения своих полномочий (т.е. с момента вступления в должность Президента Российской Федерации).

Из Разъяснения к Указу Президента № 634

Советники Президента Российской Федерации:

– подготавливают для Президента аналитические, справочные, информационные материалы и рекомендации по вопросам, отнесенным к их ведению...

– обеспечивают... деятельность совещательных, консультативных и исполнительных органов при Президенте Российской Федерации;

– исполняют иные отдельные поручения Президента Российской Федерации.

Из Положения об Администрации Президента РФ

Мужчина, стоявший на берегу моря, был среднего роста, возрастом под сорок. В своей жизни он повидал моря куда более дальние и холодные, теплые и экзотические, чем это, Черное, которое при ближайшем рассмотрении оказалось похожим на Балтийское. В непогоду и то, и другое принимали одинаковый свинцовый оттенок.

Небольшие прищуренные, близко посаженные глаза мужчины сейчас тоже приобрели холодную серую окраску поздней осени, хотя он не подозревал об этом.

Родом он был из Санкт-Петербурга, выражение лица имел скорее жесткое, чем миролюбивое, но это могло быть вызвано обыкновением носить на физиономии щетину четырех– или даже пятидневной давности.

Если верить документам, то звали его Глебом Георгиевичем Грином, во всяком случае, на данном этапе карьеры. Примерно с двадцатипятилетнего возраста он постоянно менял паспорта и обитал в среде, где принято скрываться под вымышленными именами и фамилиями. Теперь ему было далеко за тридцать, и он начал забывать, как звали его в прошлом. Иногда чудилось, что вообще никак. Господин Никто. Человек Ниоткуда. Однако, назвавшись таким образом, он рисковал прослыть сумасшедшим. Нет уж, лучше быть Глебом Георгиевичем Грином. При всем при том, что некоторым людям эта фамилия казалась странной.

Когда его спрашивали, а не приходится ли он родственником тому Грину, который сочинил «Алые паруса», он обычно отвечал отрицательно, но уточнял без тени улыбки, что, вполне возможно, является прямым потомком Гринева из «Капитанской дочки».

Такая же путаница происходила и с биографией Глеба Грина.

До появления в окружении Анатолия Астафьева он занимался шпионажем, но не в Службе внешней разведки РФ, не в Главном разведуправлении Генштаба и не в контрразведке ФСБ. Грин проходил службу в самой засекреченной структуре Российской Федерации, превосходящей по своей закрытости даже спецназ ГРУ. Сокращенно она называлась УФО, что расшифровывалось как Управление федеральной охраны и не говорило несведущему человеку ровным счетом ничего.

Дело в том, что УФО не имело никакого отношения к такой почетной и уважаемой организации, как Федеральная служба охраны Российской Федерации, которая оберегала каждый волосок на головах президента, премьер-министра и еще пары десятков государственных мужей, пребывающих в высшем эшелоне власти. При поверхностном изучении вопроса выяснялось, что Управление федеральной охраны не имеет своего сайта, внятного официального статуса, штатного расписания и прочих атрибутов, без которых не способно функционировать ни одно современное учреждение. С другой стороны, если копнуть поглубже, обнаруживалось, что есть и штат, и финансирование, и печать со штампом, однако людей, об этом осведомленных, насчитывалось всего ничего. А те «копальщики», кто норовил сунуть нос туда, куда не следует, вскоре начинали помышлять лишь о том, как бы уберечь этот самый нос заодно с головой, к которой он был приделан.

Никто, включая непосредственно президента, не знал точно, сколько сотрудников работает в этом загадочном управлении. Офицеры называли себя на службе не по фамилиям и званиям, а исключительно по оперативным псевдонимам или просто по именам: Олег, Алексей, Николай… Словно для них уставы были не писаны. И инструкции тоже. И прочие нормативные документы. По одним сводкам их было девять тысяч, по другим – семь, а в справке, подготовленной однажды по личному распоряжению премьер-министра Владлена Силина, говорилось, будто в УФО служит ровно 5721 человек, чему он не поверил, потому что цифра эта менялась каждый год и никогда не совпадала с предыдущей даже приблизительно.

С одной стороны, это раздражало, а с другой… Люди знающие понимали, что иначе и быть не может в организации, которая решает самые разнообразные и неожиданные задачи, начиная от обеспечения личной безопасности родственников президента и заканчивая оказанием ему услуг настолько личного характера, что никаких грифов секретности не хватило бы для того, чтобы застраховать их от огласки.

Неизвестно, какие должностные обязанности исполнял Глеб Грин во время службы в УФО, зато можно с уверенностью утверждать, что Анатолий Астафьев задействовал Управление для сверхсекретных операций как минимум дважды. В первый раз это произошло во время российско-грузинской войны, когда возникла необходимость деморализовать Михаила Шахашвили и заставить его отказаться от дальнейшей агрессии против Южной Осетии. Судя по невменяемому поведению Шахашвили перед телекамерами, невидимкам из УФО это удалось в полной мере. До прекращения боевых действий грузинский президент не решался ходить в одиночку даже по малой нужде, а во время выступления в прямом эфире увидел в студии российского разведчика и впал в такую прострацию, что чуть не сжевал собственный галстук.

Во второй раз сотрудников Управления федеральной охраны Астафьев привлек в день празднования Военно-морского флота в славном городе Севастополе. Ему стало известно о провокации, готовящейся там для дестабилизации обстановки и подготовки к разрыву договора между Россией и Украиной. Несколько украинских спецназовцев, переодетых в форму российских моряков, должны были затеять массовую драку с убийствами мирных жителей. К счастью, ребята из УФО вовремя нейтрализовали этих лжеморячков и не допустили кровопролития.

Находился ли тогда среди них Глеб Грин, президент не знал. Этот человек был приставлен к нему в качестве то ли консультанта по щекотливым вопросам, то ли личного телохранителя, то ли специалиста по особым поручениям. Официально он звался советником Президента Российской Федерации, что, впрочем, никоим образом не объясняло, кто же он такой и чем занимается на самом деле.

Порекомендовал его предшественник Астафьева, сказавший в доверительной беседе:

– Ты, конечно, можешь отказаться от его услуг, Анатолий Дмитриевич, но я бы не советовал. Майора Грина я оставляю тебе не для подвоха и не для того, чтобы он тайно следил за тобой. Этот человек незаменим.

– В ситуациях какого рода? – поинтересовался тогда Астафьев.

Силин усмехнулся присущей ему тонкой улыбкой.

– Во-первых, в ситуациях того рода, которые не разрешишь посредством легальных методов. Во-вторых, когда больше просто не к кому обратиться. Он был для меня кем-то вроде ангела-хранителя.

– Прямо адъютант его превосходительства какой-то.

– Можно и так выразиться.

– Могу ли я уточнить, как именно ты использовал его, Владлен Вадимович?

Силин покачал головой, по-прежнему улыбаясь:

– Не спрашивай, Анатолий Дмитриевич, все равно не отвечу. Слишком личный вопрос.

После той памятной беседы Астафьев оставил при себе Грина, однако доверяться ему не спешил. Пожалуй, отношение к этому человеку переменилось одним зимним морозным вечером. Астафьеву, блаженствовавшему у камина, захотелось вдруг поболтать с кем-то за бокалом доброго шотландского виски, и он вызвал к себе Грина.

Тот явился без тени смущения и совершенно не заспанный, хотя время было не просто позднее, а давно перевалило за полночь. Его малоподвижное, резко очерченное лицо выглядело в отблесках пламени абсолютно незнакомым, и Астафьев машинально отметил, что если бы Грину вздумалось отрастить бородку клинышком, он запросто мог бы сыграть Мефистофеля на театральной сцене. Еще отметил он, как непринужденно Грин держится, как свободно сидит и насколько уверен его взгляд, хотя очень многие видные политики в подобной ситуации начинали вести себя скованно и принимать деревянные позы.

Предложение выпить было воспринято без удивления. Грин поблагодарил, плеснул в бокал немного «Хэнки Баннистер», пригубил и уставился на огонь в распахнутом зеве камина. Астафьев, последовав его примеру, стал задавать вопросы на самые разные темы, пытаясь поймать собеседника на противоречиях или раскусить его натуру.

Выяснить удалось не слишком много.

Грин свободно говорил на разных европейских языках, великолепно разбирался в компьютерах, знал толк в основных мужских видах спорта, мог поддержать разговор о тенденциях в науке и искусстве, обладал своеобразным чувством юмора, цитировал по памяти стихи и изречения великих, со знанием дела рассуждал о политике, с легкостью менял тему беседы, но вместе со всем этим выглядел не болтуном, а человеком, умеющим слушать и, главное, слышать собеседника. По истечении получаса Астафьев начал испытывать к нему все возрастающий интерес, через час проникся к нему симпатией, а через два почувствовал, что может доверять Грину как самому себе.

Виски ли тому было причиной, интимная ли обстановка у пылающего камина, но Астафьев, расслабленно раскинувшийся в кресле, принял для себя решение и не пожалел об этом.

Пригодился Грин очень скоро.

В апреле 2010 года под Смоленском разбился самолет «Ту-154», на борту которого находилось почти все руководство Польши во главе с президентом Станиславом Корчиньским. Делегация летела в Россию для участия в мемориальных мероприятиях под Катынью, посвященных годовщине расстрела по приказу Сталина польских офицеров весной 1940 года.

Президентский лайнер «Ту-154М» должен был приземлиться на военном аэродроме под Смоленском, но не долетел до взлетно-посадочной полосы восемьсот метров. Из-за тумана летчики не рассчитали высоту, и самолет, задев крылом кроны деревьев, упал. На борту находились 89 пассажиров и 8 членов экипажа. Не выжил никто.

Как выяснилось в ходе следствия, диспетчер смоленского аэродрома рекомендовал пилоту самолета президента Польши сесть на другом аэродроме из-за сильного тумана, однако тот отказался. Судя по расшифрованным записям черных ящиков, пилот действовал под нажимом министра обороны, который, в свою очередь, выполнял приказ Корчиньского.

Однако эта интрига оказалась ерундой в сравнении с тем сценарием, который едва не привел к вооруженному конфликту России с Польшей. Дело в том, что несколько предприимчивых офицеров ФСБ решили нагреть руки на трагедии и сфабриковали видеофильм, на котором неизвестные сотрудники российских спецслужб задействовали возле посадочной полосы так называемые дым-машины, в результате чего естественный туман усилился, лишив польского пилота возможности сориентироваться при подлете к аэродрому.

Фиктивный ролик был несколько раз перепродан, пока не оказался в распоряжении родного брата Станислава Корчиньского Мирослава. Рассчитывая победить на внеочередных президентских выборах, тот затеял ожесточенную антироссийскую пропаганду. Пиком ее должно было стать обнародование злополучных видеоматериалов.

К своему стыду, Астафьев был вынужден признать, что не в силах ни переубедить, ни запугать Мирослава Корчиньского. Не было и возможности доказать подлог, поскольку время работало против России. Стоило скандалу вспыхнуть в Польше, как он немедленно охватил бы страны Евросоюза и вездесущие США. Учитывая принадлежность Варшавы к Североатлантическому военному альянсу, это грозило отнюдь не только дипломатическими осложнениями.

Вот когда Астафьеву пришло в голову воспользоваться недюжинными аналитическими способностями Глеба Грина. Сказать, что тот с успехом выполнил задание, – значит ничего не сказать. Внимательно просмотрев фальшивку, советник президента обнаружил в ней очевидные огрехи, а затем подсказал, как объяснить Корчиньскому, что положение пойманного за руку шулера окажется весьма незавидным. Польский кандидат в президенты проиграл по всем статьям, сошел с большой политической арены и больше не отваживался на прямую конфронтацию с Россией.

Несколько месяцев спустя человек, сумевший так ненавязчиво помочь президенту переиграть жаждавшую российской крови часть польской политической элиты, был приглашен в резиденцию «Бочаров Ручей» для очередной встречи с Анатолием Астафьевым.

Лететь ему довелось в президентском самолете, на так называемом борту номер один, хотя там ему Астафьев личного внимания не уделил, поскольку готовился к переговорам с президентом Южной Осетии. Предоставленный самому себе, Грин долго бродил по пустынному гостевому салону, выдержанному в белых, голубовато-зеленых, шоколадно-коричневых и золотых тонах. Душевые, туалеты, мебель, посуда, мелкие предметы обстановки, украшения – все было белоснежным, изумрудным, коричневым или золотистым. Исключение составляла лишь двухместная спальная комната с уютными розовыми покрывалами в цветочек, куда нечаянно сунулся Грин в поисках прохладительных напитков.

На верещание сработавшей сигнализации явились двое ребят из охраны президента, попытались заломить нарушителю порядка руки и вытолкать его взашей. Несмотря на недюжинную силу, бойцовские навыки и служебное рвение, сделать им этого не удалось. Не оказывая видимого сопротивления и легко выскальзывая из захватов, Грин покинул спальню самостоятельно, причем один из охранников умудрился повредить себе средний палец на правой руке, а второй больно ушибся переносицей, внезапно поскользнувшись буквально на ровном месте.

Вызванный на место происшествия начальник поста молниеносно оценил ситуацию, уставился на пожимающего плечами Грина и коротко спросил:

– Где тебя натаскивали?

– Натаскивают собак, – был ответ, – а я хоть и друг человека, но двуногий.

Сообразив, о каком человеке идет речь, незадачливые охранники присмирели и перестали бормотать угрозы.

– Комик? – поинтересовался их шеф.

– Трагик, – отрезал Грин.

– Из Главного разведывательного?

– Институт международных отношений.

– А практику небось в странах ближнего и дальнего зарубежья проходил?

– Куда по распределению направили, там и проходил, – парировал Грин.

Начальник поста понимающе хмыкнул. Он и сам был малый не промах, а таких, как этот небритый пижон в костюмчике, достаточно повидал в тех краях, где чаще стреляли, чем болтали языком. Он признал в Грине человека своей породы, обученного с одинаковым успехом как убивать, так и выживать. Для этого не обязательно было обладать волевой челюстью, накачанными мускулами и пистолетом в наплечной кобуре. Люди, подобные Грину, не выделялись в толпе, появлялись в нужном месте внезапно и незаметно, а потом так же неожиданно исчезали, оставляя за собой трупы, взорванные автомобили и выпотрошенные сейфы. Один такой специалист стоил роты спецназовцев ГРУ, а иногда и батальона, в зависимости от обстоятельств. В придачу к физическим данным, диверсионным навыкам, железным нервам и искусству перевоплощения они имели еще один бесценный дар: холодную, трезвую, светлую голову.

– Ты по самолету больше не шастай, – предупредил начальник поста не грозно, а скорее по-дружески. – У меня приказ.

– Понял, – кивнул Грин с самым серьезным видом. – Больше не повторится, подполковник.

– Отк...? – машинально взглянув на свое плечо, на котором не было ничего напоминающего погоны, начальник поста откашлялся, прежде чем задать вопрос внятно. – Откуда тебе известно мое звание?

– Для майора слишком матер, для полноценного полковника молод, – пояснил Грин. – Иногда, конечно, я ошибаюсь, но в данном случае, как видите, попал в точку.

– Слушай, а мы никогда не встречались раньше?

– Извините, не припомню.

Оборвав таким образом беседу с самым холодным и неприступным выражением лица, на которое он был способен, Грин возвратился на свое место и уставился в окно, по старинке именуемое иллюминатором.

Он избегал заводить ненужные знакомства и терпеть не мог вынужденное общение. Стоило подполковнику взять чересчур панибратский тон, как Грин отгородился от него непроницаемой стеной отчуждения. Он не нуждался в так называемых дружеских отношениях с кем бы то ни было. Порой некоторые люди бывали ему полезны, но в большинстве случаев Грин запросто обходился без них.

Его не огорчило и не напрягло то, что Анатолий Астафьев так и не уделил ему времени до самого конца полета. По пути из аэропорта в резиденцию Грин ехал в президентском лимузине, где услышал рассказ о ЧП в Арктике, увидел фотографии с места событий и получил задание, поставившее его в тупик.

Ехали они на «шестисотом» «Мерседес Пуллман Гард», изготовленном по спецзаказу, ехали быстро, точнее, мчались, несмотря на солидный вес автомобиля. Бронированные стекла были рассчитаны на то, чтобы отразить выстрел из гранатомета. Толщина корпуса и двенадцатисантиметровой титановой крыши позволяла выдержать тяжесть танка.

Сидя в салоне с телевизором, холодильником и спецсвязью, Грин внимательно просматривал снимки и злился на музыку, игравшую приглушенно, но все же не настолько тихо, чтобы не мешать сосредоточиться. «Ды-ы-ым над водо-о-ою», – заунывно тянул по-английски вокалист, пока Астафьев лаконично и зло комментировал фотографии. Как обычно, он сидел сзади, предпочитая не автомобиль водить, а гонять на квадроцикле, джете и снегоходе. Его вопросы, прозвучавшие после просмотра фото, доносились до ушей Грина словно издалека. И они накладывались на свои собственные, встречные вопросы. «Каким образом возможно вычислить убийц полярников, находясь в Сочи? Почему для этого не задействованы все спецслужбы России? Чем может быть полезен тут он, Грин, давно отлученный от разведки?»

Не пожелав давать какие-либо разъяснения, Астафьев попросил подождать его до вечера, предложил чувствовать себя в «Бочаровом Ручье» как дома и вежливо выставил из «Мерседеса».

Причина такой торопливости выяснилась очень скоро. Едва Анатолий Дмитриевич успел умыться, переодеться и попить чаю с дороги, как в резиденции объявилась малочисленная, но достаточно шумная югоосетинская делегация.

Прибывшие выглядели слегка обалдевшими после автопробега из Цхинвала в Сочи. Окинув взглядом их запыленные машины, Грин подумал, что осетины могли бы не экономить на самолетах, учитывая те миллиарды рублей, которые им постоянно выделяет Россия с августа 2008 года. Неужели финансы и впрямь используются на восстановление городов и дорог, а не только на нужды госчиновников, как это происходит на территории всего бывшего СССР?

Понаблюдав за президентом Южной Осетии Эдуардом Котойды, Грин решил, что этот человек дорожит собственной головой куда больше, чем надетой на нее короной. Своего не упустит, но набивать карманы дармовыми российскими деньгами поостережется, дабы не лишиться покровительства и защиты Кремля.

Словно в подтверждение этой догадки Котойды улыбнулся вышедшему на крыльцо Астафьеву и сделался похожим на приблудного пса, однажды обласканного хозяином и готового служить ему верой и правдой до конца своих дней. Первое, что он сказал после обмена приветствиями, это:

– Анатолий Дмитриевич, благодарю вас за все, что вы делаете для признания моей страны мировым сообществом. Хочу также выразить благодарность от лица своих земляков за мир и стабильность, воцарившиеся в Южной Осетии.

– Мир и стабильность наступают там, – усмехнулся Астафьев, – где возводятся военные базы.

– Российские, – подхватил Котойды, приплясывая на месте от избытка чувств. – Благодаря вам мой народ уже два с половиной года живет мирной жизнью.

Астафьев заговорил что-то про неизменность взятого политического курса, прихватил гостя под локоть и повел его к входу в административное здание, где телохранители вежливо, но решительно оттесняли журналистов. Грин внутрь и не рвался. Развернувшись на каблуках, он направился в сторону шумящего моря.

Чтобы попасть на пляж, пришлось миновать двойную линию охраны, а потом еще и патруль, курсировавший вдоль береговой линии.

Оставшись, наконец, один, Грин с наслаждением втянул в себя свежий морской воздух, насыщенный влагой, солью и йодом. Грязно-серые, в белых прожилках волны раз за разом бросались на пляж, заливая его кипящей пеной. Когда вода откатывалась обратно, слышался хруст и скрежет гальки, а потом раздавался новый грохочущий взрыв, и очередной вал обрушивался на берег, заглушая все прочие звуки.

Время от времени до ушей Грина доносились истошные крики чаек, носившихся в бесцветном воздухе то ли по собственной воле, то ли подхваченные тугим ветром. Одна завопила прямо над головой Грина, и он невольно поежился, а когда оглянулся, то увидел, как, взмахивая крыльями, чайка садится на большой мокрый валун возле пирса. Резким, почти механическим движением она вскинула голову, словно намереваясь осмотреться по сторонам, а потом неожиданно ударила клювом мелькнувшую в волнах рыбину. Отчаянно трепыхаясь, та разинула рот, и Грину почудилось, что он видит ее скользкие, трепещущие внутренности.

В желтом клюве чайки мелькнул и исчез лоскут мяса, похожий на резину. По неизвестной причине эта картина воскресила в памяти Глеба фотографии, увиденные в президентском автомобиле. На них были изображены трупы пятнадцати российских полярников, погибших от мороза и выстрелов в упор на заснеженной льдине, дрейфующей по Северному Ледовитому океану. Некоторые тела были повреждены дикими животными. Грин не слишком хорошо разбирался в арктической фауне, но предполагал, что клыки и когти принадлежали белым медведям, а не песцам или морским котикам. Хотя, возможно, пиршество устроили крылатые хищники?

«Гм, интересно, обитают ли чайки на Северном полюсе? Если да, то какие? Размером с эту, черноморскую, или покрупнее?»

Наблюдающая за Грином чайка торжествующе закричала, открыв свою грязно-розовую глотку. Придавленная ее перепончатой лапой рыба вяло взмахнула хвостом. Отхватив от нее еще кусочек, чайка посмотрела на Грина. Ее глаза были непроницаемо-черными, стеклянными, безумными, и это подтверждало ужасную истину о том, что и люди смертны, что они умирают, их поедают, и от их земных тел ничего не остается, даже если они стриглись у лучших в мире парикмахеров, одевались у знаменитейших модельеров и пожимали руки сильным мира сего.

Это потрясающее открытие Глеб Грин сделал уже давно, еще в детстве, когда его звали совсем иначе. Тогда он впервые задумался о себе, о жизни, о смерти и о той черной бесконечной космической бездне, что простирается во все стороны, готовясь поглотить земной шар вместе с населяющими его существами.

Выругавшись, Грин запустил в чайку плоским камнем, но не попал, и она осталась сидеть на месте, время от времени терзая все еще подрагивающую рыбину. Казалось, она издевается над ним, а может быть, предлагает разделить с ней восхитительную трапезу.

«Хочешь попробовать, человек? Мясо еще живое. Оно такое свежее, что так и просится в рот. Ну? Решайся, человек, прежде чем кто-нибудь отведает, какова на вкус твоя собственная плоть!»

Мощный желтый клюв опять вонзился в добычу и потянул ее на себя. Тушка сделалась безжизненной и вялой. Чайка запрокинула голову к облачному ноябрьскому небу, и ее гортань мелко задрожала. Грину снова показалось, что она рассматривает его бусинами своих глаз. Так бывает, когда смотришь на старинные портреты и вдруг обнаруживаешь, что нарисованные глаза устремлены прямо на тебя, сколько бы ты ни перемещался по комнате.

С неприятным холодком, обжегшим грудь изнутри, Грин понял, что птица действительно смотрит на него. Ее черные глаза наблюдали за ним. С таким выражением могла бы смотреть на него сама смерть. «Смотреть и задавать вопросы. Ваше подлинное имя? Нет, нас интересует ваше подлинное имя! Кто с вами работает? На кого работаете вы?»

И так далее, без конца, по кругу. Грин без труда мог воспроизвести фонограмму допроса задержанного русского разведчика, услышанную минувшим летом в вашингтонском Международном музее шпионажа. Грин побывал там в качестве одного из членов правительственной делегации, сопровождавшей Анатолия Астафьева. Его услуги в Вашингтоне не пригодились, а потому, предоставленный самому себе, он много гулял и однажды забрел в этот чертов музей, встал в очередь за билетами и услышал:

«Ваше подлинное имя?.. На кого вы работаете?..»

Люди, собравшиеся у кассы, перемигивались и перешучивались, а Грину было не до смеха. В своей жизни он слышал точно такие же вопросы в иной, менее непринужденной обстановке. Точнее, в очень даже принужденной. В комнате для допросов с классической зеркальной стеной, привинченным к полу стулом и руками, скованными наручниками за спиной. Некоторые допросы сопровождались пытками под руководством «злого дяди» из ЦРУ, а в конце обязательно появлялся «добрый дядя», заботливо вытиравший Грину кровавые сопли и суливший ему золотые горы. У этого типа была светлая улыбка и темные глаза. Глаза чайки, терзающей еще живую рыбину. У них у всех были такие глаза. Поднимаясь в музей, Грин ощущал их кожей, спиной, затылком.

Большой Брат следит за тобой!

Над дверями лифта висела, покачиваясь на стропах и цепях, уменьшенная копия памятника Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому с Лубянской площади. Американцы понятия не имели, за что повешен и кто такой этот человек с бородкой-эспаньолкой, в фуражке и длинной шинели. Они бодро шагали по залам, украшенным эмблемами спецслужб всего мира, хохотали, когда динамики предупреждали, что за посетителями ведется слежка, дружно записывались в музейную «Школу шпионов», чтобы, усевшись перед одним из многочисленных мониторов, пройти курс по ведению аэрофотосъемки, накладыванию грима, установке подслушивающих устройств.

Грину казалось, что он находится в детском садике, необычайно рослые и упитанные питомцы которого резвятся вовсю. Они не знали, что такое настоящая разведка и контрразведка. Экспонаты музея представлялись им какими-то забавными игрушками. Им нравилось фотографироваться на фоне копии болгарского отравленного зонтика, пистолета в футляре из губной помады по прозвищу «Поцелуй смерти», проволочных удавок, таящихся в наручных часах, каблуков-стилетов, перчаток с острыми как бритва когтями. В их головах не укладывалось, что все это существовало в действительности и убивало так же надежно и бесповоротно, как чайка убивала рыбину на глазах у оцепеневшего Глеба Грина.

Кусок сырого мяса свешивался из ее клюва, сложенного в подобие издевательской ухмылки. Может быть, она прилетела прямиком из Арктики и знала, какова на вкус человечина?

Грин чертыхнулся и, сунув руки в карманы, пошел прочь, то и дело отпрыгивая от слюнявых языков волн, норовящих лизнуть его туфли. Ему стоило немалых трудов избавиться от мыслей о чайке, о смерти и о бренности жизни. Когда это получилось, он присел на парапет, привычно пожалел о том, что бросил курить, и задумался.

Задача перед ним стояла не то чтобы сложная, а невероятно трудная. Астафьев желал знать, из какой страны прибыли убийцы российских полярников, но при этом Грин не обладал достаточной информацией, на основании которой должен был дать ответ президенту.

– Честно говоря, я не доверяю теории, оторванной от практики, – признался он, прежде чем покинуть президентский лимузин.

– Практика тоже будет, – пообещал Астафьев с каменным лицом. – Ступайте, Глеб Георгиевич. Вечером я вас вызову. Хотелось бы, чтобы к этому времени вы были готовы удовлетворить мое любопытство.

На последнем слове в его больших, темных глазах вспыхнули и погасли искорки, похожие на отблески далеких грозовых зарниц. Грин понял, что это не просто блажь, а твердое намерение отыскать и покарать виновных. В свое время Силин был вынужден скрывать истинную причину гибели подлодки «Курск», лишь бы не обвинить в этом США и не вызвать их немедленную ответную реакцию. Совсем недавно настал черед Астафьева хранить угрюмое молчание. Он так и не произнес ничего внятного по поводу аномальной жары в России, поскольку тоже опасался вызвать гнев Америки.

Однако, как ни сжимай пружину, однажды она все равно распрямится. Похоже, это был тот самый случай. Астафьев твердо решил докопаться до истины и потребовать зуб за зуб, око за око. Конечно, не факт, что Соединенные Штаты причастны к массовому убийству на Северном полюсе. Однако очень часто за громкими терактами стоят именно спецслужбы западных государств. К примеру, ЦРУ.

Достав из нагрудного кармана блокнот и ручку, Грин набросал схематическую карту Северного полюса, как если бы он смотрел на него из космоса. Все страны, расположившиеся по контуру Евразии, так или иначе заявляли свои претензии на «ничейную» территорию. Тут были и Великобритания, и Ирландия, и Франция, и Бельгия, и Нидерланды, и Германия, и постсоветская Прибалтика, включающая Литву, Латвию и Эстонию. Мечтала о своем куске пирога и Япония, подбирающаяся к Курильским островам по той простой причине, что оттуда было куда ближе к Арктике. Даже Китай алчно принюхивался к арктическим месторождениям, запустив в Северный Ледовитый океан свой ледокол. Поразмыслив, Грин добавил к списку совсем уж далекую Австралию, высказывающуюся в том духе, что все мировое сообщество вправе пользоваться природными ресурсами спорных территорий.

Всего в арктических границах Европы, Азии и Америки располагалось шестнадцать государств. Из них, как припомнил Грин, только Финляндия сохраняла нейтральный статус. Россия входила в ОДКБ и ШОС. Великобритания, Дания, Исландия, США, Канада, Норвегия, Латвия, Литва, Эстония, Польша и Нидерланды являлись членами НАТО. Имелись другие политические союзы и объединения, а кроме того, многих конкурентов объединяло членство в Евросоюзе.

– Винегрет, – пробормотал Грин и выписал на отдельном листке названия стран, имеющих прямой выход к Северному Ледовитому океану. Их было пять. Это Россия, Канада, США, Норвегия и Дания. Согласно конвенции ООН, ни одна из них не имела контроля над Арктикой, но каждая имела право на исключительную экономическую зону в пределах 200 морских миль от берега. Расширить зону влияния можно было только после предоставления доказательств, что арктический шельф является продолжением сухопутной территории той или иной страны. Россия, сделавшая такую заявку, получила категорический отказ.

Никто не собирался уступать русским столь лакомый кусок. Вблизи Северного полюса залегает свыше 100 миллиардов тонн нефти и газа, не говоря уже о минеральных ископаемых. Кроме того, таяние льдов в Арктике из-за глобального потепления делало ее все более судоходной и доступной для освоения. Это означало, что члены «северной пятерки» вот-вот перегрызутся друг с другом, а там к схватке подключатся и остальные.

Не обращая внимания на пронизывающий ветер, Грин заключил названия четырех стран в жирный прямоугольник и подписал его – «НАТО». Ну, разумеется, как же здесь обойтись без вездесущего Североатлантического альянса! Не случайно же министр обороны Великобритании заявил, что «НАТО обладает желанием и возможностями, чтобы не допустить действий России в Арктике, идущих вразрез с международными соглашениями». Именно так он и выразился. Грин, обладавший поистине компьютерной памятью, воспроизвел его высказывание дословно, после чего задумчиво добавил:

– Желанием и возможностями, значит. Допустим. А мы чем обладаем?

Ветер сорвал вопрос с губ и унес в неведомые дали, туда, где вряд ли даются внятные ответы. Грину было все равно. Он привык рассчитывать только на себя.

Его мозг, надежно хранивший полезную и бесполезную информацию, услужливо подбрасывал ему все новую и новую пищу для размышлений.

Грин не сумел бы назвать точную дату, когда батискаф погрузился на дно морское близ Северного полюса, чтобы установить там флаг России. Но он помнил, что произошло это в 2007 году и что флаг покоится на четырехкилометровой глубине. Дало ли это что-то России? Ничего, кроме морального удовлетворения. Канадский МИД назвал экспедицию «банальным шоу», а принадлежность хребта Ломоносова российскому континентальному шельфу отказалась признать даже лояльная в прошлом Белоруссия.

В сердцах Силин пригрозил выходом из Конвенции по морскому праву, а также приказал возобновить «тренировочные» полеты стратегических бомбардировщиков в район Северного полюса и походы боевых кораблей в Атлантику. Эстафету принял Астафьев, по распоряжению которого было возобновлено патрулирование пограничных сторожевых кораблей на Северном морском пути в Чукотском море. Все воинские части, охраняющие российский сектор Арктики, были спешно пополнены новыми вооружениями и личным составом. Северный флот, составляющий две трети военно-морской мощи России, почти в полном составе встал на защиту наших полярных рубежей. Одних атомных подлодок с крылатыми и баллистическими ракетами там насчитывалось два десятка плюс к этому сотни боевых кораблей и катеров, авиация, артиллерия, бригада морпехов, танки, многоспутниковая космическая станция «Арктика».

Какими бы силами ни располагали соседние страны, сколько бы ни пыжились генералы НАТО и Пентагона, любому было ясно, что открытый вооруженный конфликт в полярном регионе завершится сокрушительной победой Российской Федерации. Положение дел могло измениться лишь после переброски иностранных армий и флотов в Северный Ледовитый океан, а ничего подобного пока не происходило.

Таким образом, продолжал рассуждать Грин, ни одно из полноценных государств, тем более входящих в Североатлантический альянс, не пошло бы на уничтожение российской экспедиции. Это было равнозначно объявлению войны.

Тогда кто?

Грин повернул голову в том направлении, где недавно натолкнулся на чайку, терзающую рыбину. Взгляд птицы до сих пор вызывал смутные ассоциации.

Чайки, вороны, стервятники, гиены, шакалы… Что-то роднило их, что-то существовало между ними общее, какими бы разными они ни казались.

– Ага! – прошептал Грин и щелкнул пальцами.

Его осенило. Некоторые птицы и звери вполне способны охотиться, однако все же предпочитают питаться падалью. Так им проще, так безопаснее, а может, интереснее. И подобные трусоватые хищники существуют не только в дикой природе. Есть они и на политической арене, неплохо дрессированные, но не утратившие своих инстинктов. А это значит…

Спрыгнув с парапета, Грин быстро пошел в сторону жилых зданий. Он продрог и хотел принять горячий душ, чтобы ненароком не простудиться. Невозможно представить себе советника президента с заложенным носом и гнусавым голосом. Кого угодно, только не Глеба Георгиевича Грина. Особенно в тот момент, когда он встретится с Астафьевым, чтобы назвать ему наиболее вероятного врага.

Врага, которого, как известно, уничтожают.

Глава 7. ОТДЕЛЯЯ ОВЕЦ ОТ КОЗЛИЩ

Сегодня Арктика является приоритетом российской внешней политики.

Показательной представляется даже игра слов – «Арктика» с греческого может переводиться и как «Сибирь», и как «медведь». Весьма символично то, что знаковая для XXI века инициатива по «русификации» арктических территорий принадлежит президенту России по фамилии Медведев.

Электронная газета «Мудрое утро»

Как заявлено Генштабом России, планы боевой подготовки ВМФ России теперь будут учитывать фактор присутствия в Арктике кораблей НАТО. Начальник Генерального штаба ВС РФ – первый заместитель министра обороны генерал армии Николай Макаров предупреждает: «Российская сторона адекватно ответит на попытки милитаризации Арктики. В первую очередь это относится к задачам Северного и Тихоокеанского флотов России. Военное руководство будет уделять особое внимание защите национальных интересов страны в Арктике по всей протяженности северных морских границ России. Главная роль отводится атомным подводным лодкам, которые являются ядром морских стратегических ядерных сил. Мы следим, какой будет степень милитаризации арктического региона. В зависимости от этого Россия и будет действовать.

Еженедельник «Военно-промышленный курьер», 2009 год

Вызванный на встречу с президентом, Грин мысленно похвалил себя, что удержался от купания в бассейне, предпочтя побездельничать в зимнем саду. Расположенный между «Дачей-1», где проживал президент, и «Дачей-2», предоставленной в полное распоряжение премьер-министра, сад служил чем-то вроде перехода между зданиями. Третья дача, отведенная гостям, уже пустовала. Получив от Астафьева советы, предложения и ненавязчивые инструкции, президент Южной Осетии покинул резиденцию, оставив после себя запах хорошего коньяка и не слишком изысканного одеколона.

Этот смешанный запах Грин почувствовал, поднимаясь на второй этаж в сопровождении двух молчаливых телохранителей. Кряжистые, чтобы не очень возвышаться над Астафьевым, они обладали легкой поступью и скупыми движениями мастеров восточных единоборств. На позднего гостя оба смотрели без всякого выражения, словно вышколенные псы, которым было сказано «спокойно, свой». Стоило прозвучать другой команде, и от Грина только клочки полетели бы. Во всяком случае, так показалось бы со стороны, но посторонних в здании не было.

– Ждать здесь, – услышал Грин, покосился на коренастого охранника и, решив обойтись без комментариев, переступил порог просторного кабинета.

Здесь его оставили одного. Грин осмотрелся. На его взгляд, в кабинете было слишком много полированного дерева и маловато книг, среди которых взгляд выхватил корешки с фамилиями Чехова, Толстого, Пелевина, Аксенова и Мураками. Читал же Астафьев в настоящий момент мемуары Успенского под названием «Тайный советник вождя» с закладкой на четырнадцатой странице. Приоткрыв книгу, Грин осторожно положил ее на стол и взглянул на монитор включенного компьютера. Там застыла страничка сайта «Одноклассники.ru». В дальнем углу Грин заметил тумбу с проигрывателем и стопкой виниловых пластинок. На конверте верхней было написано «Led Zeppelin», и Грин мысленно помолился о том, чтобы аудиенция прошла без музыкального сопровождения.

Появление Астафьева не застало его врасплох, однако, желая сделать приятное всемогущему шефу, он притворился, будто бы не услышал крадущихся шагов, вздрогнул и резко обернулся.

– Добрый вечер, Глеб Георгиевич, – произнес Астафьев, хмурясь, чтобы скрыть довольную усмешку. – Нравится?

– Добрый вечер, Анатолий Дмитриевич, – почтительно поздоровался Грин. – Отличный кабинет.

– Я про это, – астафьевский палец указал на проигрыватель с пластинками. – Любите музыку?

Одетый по-домашнему, в потертые джинсы, серый пуловер и белую рубашку в тонкую полоску, он смотрелся не так респектабельно, как обычно, казался меньше ростом, выглядел подвижным и щуплым, словно подросток. Вот только горделиво вскинутая голова его выдавала в нем взрослого, умудренного жизнью мужчину, с которым шутки плохи.

– Не слишком тяжелую, – осторожно ответил Грин.

– А! – пренебрежительно усмехнулся Астафьев. – Какую-нибудь попсовую дребедень?

Можно было возразить. Можно было вступиться за своих любимых исполнителей, вся вина которых состояла в том, что они не играли «хард рок». Однако Грин подумал, что вряд ли президент склонен к дискуссиям на вольные темы, посмотрел в его большие проницательные глаза и кивнул:

– «Цеппелины» для меня шумноваты.

– У них есть превосходные баллады, – заступился за любимцев Астафьев, приблизившись к проигрывателю, чтобы погладить ладонью лоснящийся конверт альбома. – Когда мне приходится засиживаться допоздна – а я редко ложусь раньше двух часов ночи, – эта музыка в самый раз. Бодрит.

«Во сколько же он встает?» – подумал Грин.

Его мысли были тут же считаны проникновенным президентским взглядом.

– Просыпаюсь я в восемь, – сказал он. – Не жаворонок.

«Но и не сова», – отметил про себя Грин.

– Я обдумал заданные вами вопросы, – заговорил он наконец-то по существу, – и, кажется, готов удовлетворить ваше любопытство, Анатолий Дмитриевич.

– Кажется? – воскликнул Астафьев, морщась. – Любопытство? Я не в бирюльки вас пригласил играть, уважаемый. Речь идет о настоящем и будущем России. Как говаривали древние римляне: «Salus reipublicae – suprema lex». Что означает: «Благо государства – высший закон». Знаете латынь?

– Увы, – виновато развел руками Грин, владевший многими языками, но только не латинским, который никак не мог пригодиться в его профессии.

– Напрасно, – сказал Астафьев, направляясь к двери. – Впрочем, я тоже мало что помню из студенческой поры. Золотое время.

«От сессии до сессии живут студенты весело…» Грин даже вспотел, сообразив, что чуть не брякнул эту строчку из некогда популярной песенки вслух. Не самое умное, что можно сделать в присутствии президента России, почитывающего «Тайного советника вождя».

– Да, – сдавленно согласился он. По звуку это походило на кашель.

– Вы не простудились? – насторожился Астафьев, недовольство которого моментально испарилось, сменившись искренним участием.

– Я совершенно здоров, – спохватился Грин.

– Тогда как насчет ужина?

– Что?

– О господи! – Астафьев сделал вздох, который наверняка не раз слышали его студенты, когда проявляли свою бестолковость на занятиях. – Я приглашаю вас поужинать со мной, ясно? За едой и поговорим о делах. Но не сразу. – Астафьев шутливо погрозил пальцем. – Признаться, я здорово проголодался сегодня. Столько работы навалилось, что даже перекусить некогда. Идемте.

Призывно качнув курчавой головой, он пошел вперед, показывая Грину дорогу.

Миновав небольшой полутемный холл, они вошли в дверь, предупредительно распахнутую одним из телохранителей. Изящная сияющая мебель явно была изготовлена итальянскими мастерами.

И снова Астафьев угадал, о чем подумал Грин.

– Роберто Проваззи, ручная работа, – сказал он, поведя перед собой ладонью. – Мебель выбирала моя Светлана. – На доли секунды лицо Астафьева приняло непривычное для постороннего взгляда ласковое выражение, но тут же сделалось замкнутым и жестким. – Клиентами Проваззи были Мадонна, Джордж Клуни и Сильвестр Сталлоне. Ну а стол, – Астафьев постучал по накрытому на двоих овальному столу, занимавшему центр помещения, – сделан самим Альберто Мерони. Стиль Людовика Шестнадцатого.

– Того, кто сказал: «Государство – это я»? – предположил Грин.

– Другого Людовика, – покачал головой Астафьев. – Садитесь, два. – Усмехнувшись, он кивнул на полукресло с резными подлокотниками. – Французский король очень заблуждался, когда превозносил свое эго. Я бы сказал иначе. Государство – это мы.

Астафьев одобрительно кивнул в такт собственным мыслям.

– Мы, – он выделил местоимение голосом, – часто делаем заказы итальянцам для Кремля и правительственных резиденций. Мои апартаменты в «Серебряном Бору» недавно обставили мебелью в стиле венецианского барокко.

Несведущий человек мог бы подумать, что эта светская болтовня ведется просто так, от нечего делать, но Грин слишком хорошо знал президента, чтобы принять рассуждения о мебели за чистую монету. Астафьев изучал его, играл с ним в кошки-мышки. Стоило Грину поддаться на эту уловку и заговорить в предложенном тоне, и пиши пропало. Анатолий Астафьев не прощал ошибок. Будучи требовательным к себе, он предъявлял повышенные требования и к другим, и это было справедливо.

– У вас хороший вкус, – обронил Грин.

Стул под ним оказался непривычно низким, зато Астафьев, сидящий напротив, похоже, устроился со всеми удобствами. Их глаза, находящиеся теперь на одном уровне, встретились, и Астафьев улыбнулся.

– Если уж мы заговорили о вкусе, то…

Не договорив, он щелкнул пальцами. В столовой, как из-под земли, выросла дородная фигура в белом. Лицо толстяка было распаренным и лоснящимся, словно он явился на зов прямиком от печи. Но пальцы этого человека, переплетенные ниже живота, предательски дрожали, выдавая его волнение. Скорее всего, из-за опасения чем-нибудь не угодить президенту у него повысилась температура. Это не был страх лакея перед господином. Просто толстяк в белом боготворил Астафьева и старался предугадать любой его каприз.

– Вадим Геннадьевич Рогалкин, мой личный шеф-повар, – представил толстяка Астафьев. – На кухне он царь и бог. Чем порадуешь нас сегодня, Вадим Геннадьевич?

– Щами по-сталински, – отрапортовал Рогалкин, вытянув руки по швам.

– Что значит по-сталински? – нахмурился Астафьев. – Лагерной баландой нас накормить собираешься, что ли?

– Наоборот, – повар расплылся в застенчивой улыбке. – Это необыкновенно вкусное блюдо. Оно готовится по старорусской традиции трое суток. Рецепт я узнал от своей прабабушки, которая куховарила на даче вождя народов.

– И что за щи ел вождь народов? – поинтересовался Астафьев с напускным равнодушием.

– Берется хорошо просоленная квашеная капуста, мелко шинкуется, затем обжаривается, часов пять-шесть тушится, а уж потом добавляется в бульон.

«Надеюсь, рецепт будет не слишком длинным», – подумал Грин, сглатывая голодную слюну.

– Бульон мясной или овощной? – поинтересовался Астафьев, явно знавший толк в хорошей кухне.

– Мясной, Анатолий Дмитриевич, – заверил его повар Рогалкин. – Тройной.

– Ого! Тройной, значит?

– Да, Анатолий Дмитриевич. Телятинка, свининка и курочка. Сначала бульон варится, потом остывает, а потом замораживается ровно на двенадцать часов.

– Зачем? – удивился Астафьев.

– Заморозка придает капусте особую нежность. – Рогалкин деликатно поцеловал кончики своих пальцев.

– Но вы его разморозили? – спросил Грин, поторапливая разговорчивого повара.

Тот посмотрел на него, как на полного идиота.

– А как же, – сказал он, косясь на Астафьева. – Все в лучшем виде. Разлили по горшочкам, залепили слоеным тестом и запекли в русской печи. Сталин очень их уважал, щи-то.

– Лучше бы он людей уважал, – буркнул Астафьев, по лицу которого пробежала мрачная тень. – Что из рыбы?

Грин не сразу сообразил, при чем тут рыба, но повар, видимо, хорошо изучил привычки хозяина.

– Суши и сашими, – сказал он, – ну и балтийская корюшка. Я всегда припасаю ее на всякий пожарный.

– Про пожары мне лучше не напоминай, – сказал Астафьев. – А корюшку тащи, вспомним молодость. – Подмигнув Грину, он поднял глаза на повара. – Гарнира никакого не надо, побольше овощей и салатов. Спиртного тоже не подавай, нам сегодня нужны трезвые головы. Будем пить квас и мятный коктейль, ну, ты знаешь. Потом чай. К чаю сладкого побольше. Конфеты, печенье. Варенье кизиловое не забудь.

Четкие, лаконичные распоряжения следовали одно за другим, придавая обычному ужину атмосферу совещания в военном штабе. Стремительно черкая что-то в блокнотике, повар Рогалкин согнулся в пояснице, чтобы задать уточняющий вопрос:

– Клубничного десерта не желаете отведать, Анатолий Дмитриевич? Я его самой королеве Елизавете готовил, остались очень довольны-с. Клубника, фаршированная кедровыми орешками, с ликером, с коньячком.

– Ему про Фому, а он про Ерему, – беззлобно произнес Астафьев. – Какой ликер, какой коньяк, Вадим Геннадьевич? Сказано же тебе, никакого спиртного, ни капли. Ступай. – Он махнул рукой. – И пусть попить принесут. Умираю от жажды.

Повар припустился к двери с такой скоростью, словно ехал на роликах, а не ступал по полу. И полминуты не прошло, как миловидная миниатюрная официантка принесла напитки.

– Угощайтесь, Глеб Георгиевич, – гостеприимно предложил Астафьев, отхлебнув из бокала, в котором плавали кубики льда. – Мой фирменный коктейль. Родниковая вода, семнадцать капель лимонного сока, немного мяты и клубничного сиропа плюс пятьдесят граммов шампанского. Великолепно утоляет жажду.

– И действительно, – согласился Грин, никакой жажды не испытывавший. Лед в коктейле показался ему лишним этой промозглой осенней ночью. А еще он спросил себя, отчего президент не пьет русский квас, который якобы предпочитает всем прочим напиткам. И как же насчет «ни капли спиртного», когда шампанское…

Принесли щи, пахучие, густые, наваристые. Сосредоточившись на их поглощении, Грин не сразу отреагировал на лаконичное предложение Астафьева:

– Может, перейдем к делу?

Он уже расправился с первым блюдом и взялся за принесенную рыбешку, обжаренную до хрустящей золотистой корочки. Его взгляд был нетерпеливым и требовательным. Отложив ложку, Грин потянулся за салфеткой, но был остановлен укоризненным:

– Глеб Георгиевич! Так не годится. Вы кушайте, кушайте! Представьте себе, что ужинаете в дружеской компании и поддерживаете беседу.

Это у Грина не получилось, хотя он честно попытался. Проглотив порцию дымящихся щей, он вытер губы салфеткой и заговорил:

– На первый взгляд наиболее вероятным организатором теракта являются Соединенные Штаты.

– Почему? – поинтересовался Астафьев, позабыв о своей любимой корюшке.

– Все просто, – сказал Грин, стараясь не звякать ложкой. – Американцы зациклены на газе. Они полагают, что он позволяет России сохранять лидирующее положение в мире. А в Арктике сосредоточены колоссальные запасы газа. Не берусь воспроизвести высказывание Брауна дословно, но он недавно высказался в том смысле, что России пора перекрыть краники. Мол, она и так является лидером по добыче газа. Получается, что, освоив арктические месторождения, она обретет контроль над газовыми ресурсами планеты.

– Согласен, – кивнул Астафьев, прекратив терзать рыбью тушку. – Еще Буш-младший подписал директиву по национальной безопасности, касающуюся региональной политики в Арктике. Я с ней ознакомился задолго до опубликования, разумеется. Там говорится, что США имеют широкие и фундаментальные национальные интересы в арктическом регионе и готовы отстаивать их самостоятельно либо в сотрудничестве с другими странами.

По тому, каким тоном Астафьев процитировал высказывание бывшего американского президента, было заметно, что Астафьев испытывает к нему отнюдь не дружеские чувства.

– Эти интересы, – продолжил президент, – включают противоракетную оборону, так называемое раннее предупреждение, стратегическое сдерживание и морские операции по обеспечению безопасности. – Он раздраженно отложил вилку, звякнувшую при соприкосновении с тарелкой. – Между тем США до сих пор не ратифицировали арктическую конвенцию. Какого лешего они вмешиваются в раздел Арктики?

– На правах сильного, – ответил Грин.

– Слава богу, – произнес Астафьев, – что у американцев нет единого мнения по этому поводу. В американском сенате засели консервативные республиканцы, убежденные, что подписание договора означает отказ от собственного суверенитета.

– Пару лет назад, – заметил Грин, – в конгрессе США прошли слушания по Арктике, и там была выражена обеспокоенность тем, что Вашингтон проигрывает борьбу за арктический шельф. От Белого дома потребовали решительных действий на арктическом фронте.

– Фронт. Вот именно. Подходящий термин для военных действий.

Астафьев раздраженно отодвинул тарелку с рыбьими хребтами.

– Холодная война, она и есть война, – пожал плечами Грин. – Даже если бы в Арктике не было газа, американцы все равно не отдали бы ее нам. Им нужен маршрут через Северный полюс. Кратчайший путь до России для стратегических бомбардировщиков и баллистических ракет. И не забывайте про подводные лодки, которые способны незаметно приблизиться к нам под толщей льда. Из-за холода Соединенные Штаты не смогли разместить военные базы на полюсе. Но ледяной покров утончается. И в один прекрасный день...

– Прекрасным его не назовешь, – отрезал Астафьев.

Принесли десерт. Отведав кизилового варенья, Грин уважительно приподнял брови. Астафьев же отдал должное конфетам, но при этом лицо его оставалось угрюмым. За чаем речь шла о действиях в Арктике американского 2-го флота, базировавшегося в Норфолке. Президент уже был осведомлен, что к патрулированию подключился 3-й флот из Сан-Диего, располагавший таким же количеством крылатых ракет и ядерных боеголовок. Кроме того, американцы разворачивали на севере систему противоракетной обороны ПРО с модернизированными ракетами SM-3.

– И Канада туда же, – раздраженно заметил Астафьев, отодвигая чайную чашку. – Стоило нам установить на полюсе свой флаг, как канадцы повысили финансирование исследований Арктики до сорока миллиардов долларов. Ну, и с военными учениями подсуетились. Одно за другим. То аэрокосмическую оборону развивают, то меры по обеспечению безопасности будущей зимней Олимпиады отрабатывают.

– Они еще и глубоководный порт там отгрохали, – невозмутимо сообщил Грин. – И ледоколы пачками на воду спускают.

– Значит… – Астафьев поднял на Грина тяжелый взгляд. Недоговоренный вопрос читался по его глазам. Он словно взвешивал силы России в возможной схватке с опасным и могущественным противником.

– Нет, не Канада, – качнул головой Грин. – И тем более не Соединенные Штаты.

– Откуда такая уверенность?

– Слишком крупные хищники, чтобы кусать исподтишка.

– Американцы как раз частенько используют тактику мелких укусов, – сказал Астафьев.

– Но лишь для того, чтобы затем перейти к решительным действиям, – возразил Грин. – С их стороны было бы логичнее потопить какой-нибудь свой ледокол, обвинить в этом Россию и воспользоваться негодованием мировой общественности для того, чтобы нанести превентивный удар. Главное, найти злодея, верно? Вы ведь знаете, как быстро и легко формируется общественное мнение.

– О да! – Судя по кислой улыбке Астафьева, он вспомнил события августа 2008 года, когда Россия, вступившаяся за своих граждан в Южной Осетии, была представлена западными средствами массовой информации в образе кровожадного монстра.

– По этой простой причине, – продолжал Грин, – я сбрасываю со счетов и Штаты, и Канаду. Им совершенно незачем и просто опасно выступать в роли агрессоров. Для них привычнее играть роль эдакого добродушного здоровяка, всегда готового дать сдачи обидчику.

– Добродушного? Хорошо, ха-ха, сказано.

Грин коротко и криво улыбнулся, хотя его глаза оставались холодными, как льдинки в морской воде. Подобно любому здравомыслящему человеку, он давно раскусил секрет привлекательного имиджа американцев и не обманывался на сей счет. Широченные улыбки, крепкие рукопожатия, дружелюбные речи. Все это лишь ширма для истинной личины англосаксов, возомнивших себя властителями мира. Повторялась история великой Римской империи. С той лишь разницей, что римляне не имели средств массовой информации для того, чтобы позиционировать себя в качестве носителей прогресса и демократии. Времена изменились. Благодаря телевидению и прессе завоеватели получили возможность оправдывать любые свои действия, включая сожжение напалмом вьетнамских детишек или расстрелы иракских стариков. О, это телевидение! Имей Гитлер возможность навязывать свою точку зрения всему свету, он никогда бы не превратился в кровожадное чудовище двадцатого века. Ну а двадцать первый век предложил иные критерии отбора «героев нашего времени». Главное, как тебя преподносят с телеэкранов. И если массмедиа тобой прикормлены, то можно не беспокоиться о своем имидже благородного рыцаря на белом коне…

– …под звездно-полосатым флагом.

– Что вы сказали?

Очнувшись, Грин увидел обращенный на него взгляд Астафьева. Взгляд был недоумевающим и осуждающим одновременно. Понятное дело. Какому президенту понравится, когда его советники, вместо того чтобы говорить по существу, впадают в неуместную прострацию.

– Прошу меня простить, Анатолий Дмитриевич, – произнес Грин. – Отвлекся.

– Тогда, может быть, вернемся на грешную землю? – саркастически произнес Астафьев, показав рукой на стол с остатками ужина. – Мы обсуждали вероятность того, что нападение на нашу полярную станцию совершили американцы, и вы категорически заверили меня, что это не стала бы делать могущественная держава. Тогда как насчет Дании? Или, скажем, Норвегии? – Астафьев поднялся, предлагая покинуть столовую. – Крошка Дания не отстает по части военных учений в Европе. И вот-вот разместит в Арктике специальную воинскую часть быстрого реагирования. На нее планируется тратить до шестисот миллионов датских крон ежегодно. Внушительная сумма для этой страны.

– Нет, – отрезал Грин.

Они вышли на террасу, где ночная прохлада заставила обоих одновременно поежиться и взглянуть на угольно-черное небо с редкими проблесками звезд. Издалека донесся тревожный гудок парохода, напоминающий крик какого-то огромного морского зверя. Стоять на осеннем ветру было не слишком приятно. Астафьев демонстративно взглянул на свои часы.

– Нет? – повторил он. – И насчет Норвегии ответ тоже будет отрицательный?

– Отрицательный, – подтвердил Грин.

– Гм, и это несмотря на то, что норвежцы постоянно требуют пересмотра статуса Шпицбергена? Они хотят перекроить Арктику по-своему, ссылаясь на собственную интерпретацию Женевских конвенций. Аппетит завидный. – Астафьев нервно хохотнул. – Полтораста тысяч квадратных километров им подавай. С нефтью, между прочим.

– Дания и Норвегия, – быстро заговорил Грин, видя усиливающееся нетерпение президента, – слишком цивилизованные страны, чтобы мараться в крови. Они станут действовать через суды и не позволят себе убивать мирных граждан. Нет, Анатолий Дмитриевич. Я бы указал вам на другие, такие же маленькие, но не столь законопослушные европейские государства. – Грин облокотился на перила, пытаясь разглядеть черту горизонта, на которой уже не было заметно ни единого огонька. – Вспомните детство, Анатолий Дмитриевич. В каждой школе непременно имелся какой-нибудь маленький шкет… – Услышав негодующий возглас президента, он поспешил поправиться, – маленький пацанчик, вредный мальчонка, которого хулиганы подсылали задираться к старшим.

– А, вот вы о чем, – пробормотал успокоившийся Астафьев. – И что же?

– Эти мелкие пакостники провоцировали конфликт, после чего вмешивались их здоровяки-покровители. Они вроде как просто заступались за маленьких. И никто не мог обвинить их в… – Грин помялся, подыскивая подходящее слово.

– В неполиткорректности, – последовала подсказка.

– Именно.

– И эти мелкие пакостники…

Астафьев умолк. Разумеется, он с лету уловил, о ком идет речь, однако, будучи президентом России, не мог позволить себе произносить некоторые вещи вслух.

– Налетчиков следует искать в одной из стран Прибалтики, – сказал Грин. – Литву я отбросил бы по той причине, что там не так уж сильно процветает национализм. А вот Латвия и Эстония с их открыто действующими профашистскими организациями…

– Но способны ли они высадить в Арктике десант и провести акцию подобного масштаба?

– Им помогли, Анатолий Дмитриевич. Вооружили, натаскали, доставили на место теракта. Вы спросите, кто? Я отвечу. Те самые хулиганы, которые до поры до времени прячутся за спинами малолетних задир.

– У меня состоялся разговор с президентом Соединенных Штатов, – медленно заговорил Астафьев, – и он дал понять, что непричастен к теракту. Определенно дал понять, и я склонен ему верить. По долгу своей службы я обязан быть отличным психологом, и я им являюсь. Браун был расстроен и даже напуган, однако я не расслышал в его тоне ни единой виноватой или растерянной нотки. Он не отдавал приказа. Он ни при чем.

– Лично он – нет, допускаю, – легко согласился Грин. – А силовые ведомства, которые, как известно, любят всякого рода самодеятельность? Рыцари плаща и шпаги из Лэнгли? Вспомните свой последний визит в Соединенные Штаты, Анатолий Дмитриевич. Сегодня вы с Брауном пожимаете друг другу руки и запросто перекусываете гамбургерами, а назавтра, сразу после вашего отлета, американцы с помпой накрывают российских шпионов. Не Браун же был инициатором этого скандала?

– Не он, – подтвердил Астафьев непривычно низким и хриплым голосом, и стало ясно, что он до сих пор переживает из-за нанесенного России оскорбления.

– Вот я и говорю, – продолжил Грин, – значит, это парни из ЦРУ. И вам лучше, чем кому-либо, известны их повадки.

Астафьев поморщился.

– Методы, Глеб Георгиевич, методы. Впредь я просил бы вас избегать всяческих неуместных словечек, эпитетов и аллегорий. Предпочитаю профессиональный язык. Он точен и ясен, в отличие от эзопового. – Покосившись на примолкшего Грина, Астафьев нанес еще один, последний убийственный укол: – Эзоп, чтобы вы знали, был баснописец. Мастер своего дела. Однако не советник царей. Понимаете разницу?

– Виноват, – лаконично, по-военному покаялся Грин, а про себя подумал, что, наверное, таким же беспощадным и жестким умел быть доцент Астафьев со студентами, не желавшими учить латынь.

– Извинения принимаются, – смягчился президент, оценив смущенную мину собеседника.

А Грин мысленно поблагодарил своих инструкторов, обучивших его, в числе прочего, актерскому мастерству.

– Спасибо, Анатолий Дмитриевич, – скорее прошептал, чем промолвил он.

– Да ладно вам! – Астафьев махнул рукой. Как всякий по-настоящему сильный человек, он был снисходителен к побежденным. – Я сказал, вы услышали. Проехали.

Грин расслабил вытянутые по швам руки и позволил себе переступить с ноги на ногу. Несмотря на понурую позу, в глубине души он не испытывал ни ощущения вины, ни чувства страха. К черту сантименты, когда речь идет о безопасности России! Главное, чтобы его прогноз насчет прибалтов оказался верным, а остальное ерунда.

И снова, в который уже раз за этот вечер, Астафьев поразил его способностью считывать чужие мысли.

– А теперь по существу, – услышал Грин сквозь звон, неожиданно возникший в ушах. – Завтра в первой половине дня я рассчитываю узнать, насколько правильно вы проанализировали обстановку и насколько точны оказались в своих выводах. После того, как министр иностранных дел примет посла Соединенных Штатов Америки. Президент Браун пообещал мне сделать кое-какие разъяснения, и я уверен, что завеса тайны, наконец, приоткроется.

Услышав про завесу тайны, Грин изо всех сил напряг губы, чтобы не позволить им сложиться в улыбчивую дугу. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Вот вам и профессиональный язык, который точен и ясен, в отличие от эзопового! О боги, где же справедливость?

– Я тоже надеюсь, Анатолий Дмитриевич, – выдавил из себя Грин, потупившись.

– Ну что ж, – усмехнулся Астафьев, – в таком случае не будем желать друг другу спокойной ночи, поскольку вряд ли она состоится. И вообще, утро вечера мудренее, не так ли, Глеб Георгиевич? Поэтому я вас больше не задерживаю. До завтра.

– До завтра, Анатолий Дмитриевич.

Отвесив нечто вроде церемонного полупоклона, Грин направился к двери, когда был остановлен негромким, но властным окриком.

– Глеб Георгиевич!

– Да?

Грин обернулся.

– Вам ведь приходилось принимать участие в операциях по… м-м, ликвидации врагов государства?

Астафьев, переместившийся с темной террасы в освещенную комнату, прищурился, как бы оберегая глаза от ярких ламп, но человек опытный сразу бы понял, что он попросту не хочет выдать своих истинных чувств.

– Всякое бывало, – уклончиво ответил Грин.

– А если бы вам предложили опять проделать грязную работу?

Грязная работа! Как будто большая политика когда-нибудь была чиста!

– Все зависит от цели, – негромко произнес Грин, – и от заказчика.

– Ну а средства? – еще сильнее прищурился Астафьев.

– По обстоятельствам.

Последовала секундная пауза, после которой Грин услышал то, что и ожидал услышать:

– Ладно, ступайте. И не удивляйтесь, если завтра вам предложат выполнить одно небольшое дельце – не от моего имени, а так, в частном порядке. Мы ведь с вами все хорошо понимаем, верно?

– Мы с вами все хорошо понимаем, Анатолий Дмитриевич, – откликнулся эхом Грин и покинул президентские покои.

Оставшись один, он позволил себе мимолетную усмешку. Мало кто захотел бы увидеть подобную усмешку, адресованную лично ему, потому что она не сулила ничего хорошего никому, вставшему на пути Грина. Так могла бы улыбаться сама Смерть. Если только она когда-либо тратила на это время.

Глава 8. ИСКУССТВО ДИПЛОМАТИИ

Хороший дипломат всегда помнит, что он должен забыть.

Гарольд Макмиллан

В настоящий момент параноидальное восприятие Россией намерений США проявляется в сопротивлении Москвы расширению НАТО, подозрениях в связи с «цветными революциями», а также в беспокойстве из-за присутствия Соединенных Штатов в арктическом регионе. Америке никак не удается развеять эти опасения, но она все меньше озабочена этой проблемой. Современная Россия – это «лишь наполовину» великая держава. В плане объема ВВП, численности населения и военной мощи она уже не «всемогущий» СССР. С 2010 года Россия медленно, но неуклонно будет превращаться в совершенно другую страну по сравнению с тем, чем она является на данный момент, и это очень хорошо.

Из тезисов лекции в МГИМО заместителя посла США в России

С того момента, когда Джон Бейли получил прямые указания из Вашингтона о том, что именно ему предстоит довести до сведения российского правительства, он не сомкнул глаз. Рядовых сотрудников посольства США тоже вытащили из своих постелей ни свет ни заря. Сонно хлопая глазами, они получали свои инструкции и распоряжения. К утру здание посольства в Москве превратилось в гудящий улей. Советники, посланники, атташе, их многочисленные помощники и секретари – все они лихорадочно занимались своими делами, едва успевая пригубить кофе из одноразовых стаканчиков.

Всех этих ответственных и безответственных государственных мужей и женщин бдительно охраняли пятеро сотрудников Департамента безопасности. Именно столько насчитали бы посторонние люди, не допущенные в секретные помещения. На самом деле охранников посольства было двадцать шесть человек, а все вместе они образовывали четыре группы силовой поддержки. Довольно скромное воинство для Москвы, входящей в число крупнейших городов мира. Капля в бурлящем море страстей, интриг, измен, террористических угроз, противостояния спецслужб, столкновений интересов большого бизнеса, тайных религиозных войн, азартных политических игр…

В обязанности департамента входило обеспечение личной безопасности американских дипломатов и охрана закрепленных за ними объектов, но занимались они еще очень многими вещами, включая эксплуатацию бронированных автомобилей, приборов сигнализации, камер слежения и видеозаписи, всевозможных систем допуска и контроля.

Кроме них, в Москве нелегально присутствовали сотрудники ЦРУ. Они отвечали за сохранение государственных тайн, препятствовали внедрению шпионов и подслушивающей аппаратуры, сами внедряли своих осведомителей, следили за благонадежностью работников посольства и их семей.

В целом под непосредственным руководством посла США насчитывалось около двух сотен человек, и ни один из них не отлынивал от работы накануне визита Джона Бейли в Министерство иностранных дел России. Мониторы компьютеров туманились от испарины, на страницы документов срывались капли пота, телефоны не замолкали ни на минуту.

Человеку, сведущему в дипломатических тонкостях, не нужно было объяснять, чем вызван этот аврал. Мистеру Бейли предстоял выезд за пределы представительства Соединенных Штатов. Любой такой вояж даже не слишком высокопоставленного работника посольства становится настоящей спецоперацией. С помощью местных информаторов собирались сведения о возможных акциях против американских дипломатов, оценивалась оперативная обстановка в городе, чтобы заблаговременно обезопасить маршруты передвижения. Все просчитывалось до метра, до секунды, потому что опоздания на официальные приемы недопустимы. Кстати, именно по этой причине правительственным кортежам чинятся всяческие пакости и вставляются палки в колеса. Это как в спорте – игра на нервах. Вывел соперника из себя, глядишь, он на переговорах промашку даст. А промашки на государственном уровне дорого обходятся.

Джону Бейли это было хорошо известно как на чужом, так и на собственном опыте.

В свои пятьдесят шесть лет он стал настоящим асом своего дела. Кадровый сотрудник дипломатического корпуса, специалист по России и Восточной Европе, он был назначен послом США в Российской Федерации три года назад и тут же прибыл в Москву, чтобы представить свои верительные грамоты президенту Астафьеву. Эта встреча произвела на него неизгладимое впечатление. Бакалавр и магистр военных наук, большой эрудит, полиглот, свободно говорящий на нескольких языках, он столкнулся в Кремле с человеком, не только не уступающим, но и превосходящим его в интеллекте. Невзрачный рост, равно как и внешность российского президента оказались обманчивы. Астафьев показался мистеру Бейли одушевленным рентгеновским аппаратом, способным считывать все тайные помыслы собеседника. Его большие глаза, немного похожие на глаза меланхолика, обладали сверхъестественной способностью видеть людей насквозь. Плюс к этому, что хуже всего, Астафьев знал Бейли как облупленного.

Когда американец заговорил о том, как он счастлив вновь очутиться в Москве, где прежде бывал в качестве гида на международных выставках, президент России понимающе кивнул и уточнил:

– При активной поддержке Информационного агентства США, не так ли?

Стоило Бейли стушеваться и начать лепетать что-то про программы культурного обмена переводчиками, как Астафьев возвел скучающий взгляд к потолку и обронил:

– Вам крупно повезло, мистер Бейли. Знаете, ведь я тоже отчасти лингвист и сносно говорю по-латыни. Но во времена Советского Союза попасть по обмену на Запад у меня не было ни малейшего шанса. Другое дело вы. – Астафьев опустил глаза, чтобы взглянуть на посла, взглянуть иронично и холодно. – Возможно, все дело в том, что уже тогда вы поступили на работу в Государственный департамент США, а я всего лишь преподавал юриспруденцию в университете.

– О, – попытался возразить Джон Бейли, – перестройка открыла столько возможностей для амбициозных молодых людей вроде вас. При покровительстве господина Собчака вы…

– Что такое мэр Санкт-Петербурга в сравнении с государственным секретарем США, который, если мне не изменяет память, назначил вас своим консультантом по бывшим республикам СССР. Похоже, это было вызвано какими-то вашими особыми качествами, проявленными у нас, в России? – Астафьев снова отвел в сторону поскучневший, безразличный взгляд. – Впрочем, не будем ворошить прошлое. Вы удовлетворены торжественной церемонией, устроенной в вашу честь? Что ж, я тоже не имею претензий к вашим верительным грамотам. Смело приступайте к работе, и давайте начнем сотрудничество с чистого листа. Поверьте, Россия не менее выгодный партнер, чем Болгария, откуда вы к нам прибыли.

Джон Бейли, открывший рот для ответного спича, поперхнулся. В Болгарии он занимался созданием антироссийской шпионской сети и наивно полагал, что его успехи на этом поприще не станут темой обсуждения в Кремле. Он ошибся. Президент России знал все и не слишком скрывал своего недоверия к новому послу.

– Америка относится к России как к своему верному и неизменному союзнику, мистер президент, – каркнул он, ужасаясь тому, как хрипло и фальшиво звучит его враз подсевший голос. – Заверяю вас, я намерен должным образом продолжить укрепление отношений, успешно начатое моим предшественником…

– Мистером Уильямом Бернсом? – шевельнул бровями Астафьев. – Увы, он способствовал взаимопониманию между нашими странами не слишком долго и не слишком успешно. Желаю вам добиться более впечатляющих результатов. Вам у нас понравится. Может быть, Россия не такая уютная и маленькая страна, как Болгария, зато здесь есть где развернуться. Лишь бы с пользой для дела. Для нашего общего дела.

Одарив американца многозначительным предостерегающим взглядом, Астафьев встал с кресла и протянул руку для прощания.

«Не сказал ничего конкретного, и вместе с тем все сказал, – подумал тогда Бейли. – Прирожденный дипломат. Мне у него учиться и учиться».

Однако перенимать опыт у российского президента ему не пришлось. Встречались они крайне редко и исключительно в официальной обстановке. Предупредив посла, Астафьев не стал повторяться. Он словно воздвиг между собой и американцем стену, и стена эта была прозрачной. Увы, лишь с одной стороны. Занимаясь неизбежной подрывной деятельностью, Джон Бейли постоянно ощущал себя под присмотром зорких астафьевских глаз.

Узнав о миссии, порученной ему Джонатаном Брауном, он воспрял духом. Сегодняшняя встреча давала возможность предстать перед русскими в более выгодном, чем обычно, свете. По правде говоря, Бейли был этому несказанно рад. В глубине души он успел привязаться к России и не желал ей зла. Увы, зачастую его личное мнение в корне расходилось с директивами, поступающими из Белого дома. Это нервировало и вызывало ощущение раздвоения личности. Впервые за долгое время Джону Бейли предстояло избавиться от угнетающей шизофрении.

Сверившись с часами, он приблизился к огромному зеркалу, придирчиво осмотрел свою фигуру в темно-синем костюме, слегка отставил ногу, вскинул подбородок и заговорил, стараясь придать голосу бархатистую вкрадчивость:

– Уважаемый господин министр! Моя страна делает все, чтобы каналы нашего диалога оставались открытыми. Мы готовы к этому, мы видим, что и российская сторона готова к этому, хотя всегда будут моменты, когда наши мировоззрения не совпадают. Но именно в эти моменты нужно вести диалог, нужно говорить, нужно хорошо слушать и слышать мнение собеседника, потому что без этого возможны всяческие недоразумения, очень опасные.

Считая себя искушенным знатоком русского языка, Бейли продолжал говорить и думать как иностранец, но не осознание этого факта заставило его умолкнуть и досадливо поморщиться. Он остался недоволен заготовленной речью. А ведь президент России непременно ознакомится с видеозаписью предстоящей встречи или хотя бы прочитает стенограмму. Значит, необходимо сделать свой спич запоминающимся. Поменьше воды, побольше сути. Таких людей, как Анатолий Астафьев, не обманешь напыщенным пустословием.

Одобрительно кивнув самому себе, Джон Бейли вернулся за письменный стол, чтобы переделать вступительную часть своей речи. Покончив с этим, он вызвал заместителей, чтобы еще раз уточнить маршрут следования и прочие немаловажные детали. По прямой до Министерства иностранных дел России было рукой подать, но не всякая кратчайшая дорога – самая безопасная. Прежде чем решить, по какому пути проследует его кортеж, Бейли выяснил, что рапортуют посты наружного наблюдения. Затем были обговорены варианты отсечения возможных «хвостов» и перечень сопровождающих лиц.

Учитывая возможные пробки, дипломатические автомобили покинули территорию посольства за тридцать пять минут до назначенного срока. По пути кортеж сделал небольшую петлю и некоторое время мчался по набережной вдоль Яузы, закованной в бетон. Его ни на секунду не выпускали из виду те, кому было поручено обеспечивать безопасность американского посла. Следили за тремя лимузинами и российские контрразведчики. И трудно сказать, сколько десятков, а то и сотен человек с облегчением перевели дух, когда моторизованная кавалькада достигла внушительного двадцатисемиэтажного здания МИДа на Смоленской-Сенной площади.

Бейли по долгу службы бывал здесь неоднократно, но не уставал удивляться той почти азиатской роскоши, которой блистал зал для торжественных приемов. Как и было договорено ранее, Джона Бейли встретил министр иностранных дел России Виктор Сергеевич Сосновский, сухопарый, пожилой, но полный энергии человек в сером костюме. Его длинное, изборожденное морщинами лицо как всегда было чисто выбритым и загорелым. Если бы не модные очки в золотой оправе, с Сосновского можно было бы лепить бюст римского патриция. Не слишком грациозно переставляя плохо гнущиеся в коленях ноги, он сделал ровно девять шагов вперед, остановившись в метре от центра зала. Чуть отстав, за ним следовал первый заместитель Денников, похожий на тень в своем черном одеянии.

Оставшееся до середины комнаты расстояние предстояло пройти Джону Бейли в сопровождении заместителя Глена Ридженса, большого специалиста по вербовке высокопоставленных чиновников и сбору информации. Но в МИДе России его таланты остались невостребованными. Поприветствовав высокого гостя и пожав ему руку, Сосновский предложил отправить заместителей обсудить какие-то второстепенные вопросы.

– Думаю, переводчик нам тоже не понадобится, – сказал он, по-свойски подмигивая американскому послу. – Кто однажды выучил русский язык, тот его уже никогда не забудет. Впрочем, если хотите, мы можем общаться по-английски. Выбор за вами.

После этих слов Джону Бейли почудилось, что он получил вызов на дуэль и его спрашивают, какое оружие он предпочитает.

– Русский, о'кей, – произнес он, стараясь выглядеть более раскованным, чем на самом деле.

– О'кей, – повторил Сосновский, сияя своей невероятно широкой зубастой улыбкой.

При этом сесть гостю он не предложил. Это означало, что ход дальнейшей беседы напрямую зависит от того, что намеревается сообщить посол Соединенных Штатов.

Непонятно для чего откашлявшись, Бейли начал:

– Уважаемый господин министр. Моя страна делает все, чтобы каналы нашего диалога оставались открытыми.

«Дьявол! – мелькнуло в голове американца. – Я ведь вычеркнул эту фразу. Я намеревался сказать, что…»

– Мы готовы к этому, – услышал он собственный деревянный голос, – мы видим, что и российская сторона готова к этому, хотя всегда будут моменты, когда наши мировоззрения не совпадают. – Поразмыслив, Бейли не придумал ничего лучше, чем завершить забракованный им же самим спич. – Но именно в эти моменты нужно вести, э-э, диалог, нужно говорить, нужно, э-э, хорошо слушать и слышать мнение собеседника, потому что без этого возможны всяческие недоразумения, э-э, очень опасные.

– Российская сторона, – заявил Сосновский, гася улыбку, – желала бы исключить любые недоразумения между нашими странами. Того же хотят наши президенты, что и было подтверждено мистером Брауном и мистером Астафьевым во время последнего телефонного разговора. Хочу заверить вас, что все тридцать девять департаментов моего министерства с нетерпением ожидают итогов вашего сегодняшнего визита. Потому что от этого зависит, в каком направлении мы будем работать дальше.

Сосновский преувеличивал. Департаменты МИДа подразделялись по территориальному и функциональному признаку. Таким образом, каждый из них отвечал за определенный аспект международных отношений. Непосредственно российско-американскими связями занимался пока что только один департамент. От него, по большому счету, мало что зависело. Зато очень, очень многое зависело от того, что и как скажет явившийся на переговоры посол США.

Об этом знал Виктор Сосновский, об этом знал Джон Бейли. Седой и благообразный, как пастор, несущий слово божье в массы, он успел овладеть собой и заговорил голосом бархатным и проникновенным.

– Господин министр, – промолвил он, – наше правительство крайне обеспокоено инцидентом, произошедшим на Северном полюсе, а также общей напряженностью обстановки в Северном Ледовитом океане.

Сосновский не удержался от того, чтобы не продемонстрировать гостю набор своих крупных, но ухоженных зубов.

– Наше правительство обеспокоено не меньше, уверяю вас, господин посол. И усиление американского присутствия в указанном регионе представляется нам излишней мерой. Ваш военный флот развил чрезмерную активность в нейтральных водах.

– Учения, – пожал плечами Бейли, все сильнее нервничавший от того, что беседу приходилось вести стоя.

Сосновский устремил на него глаза, скрытые за поблескивающими стеклышками очков.

– Считаю своим долгом напомнить, господин посол, что между нашими странами существует договоренность заранее предупреждать о любых военных учениях, проводимых за пределами территориальных вод.

– Взаимная договоренность, – парировал Бейли.

Пререкания могли затянуться надолго, а инструкции предписывали Сосновскому добиться истины как можно скорее.

– Согласен. Но что же мы стоим? – сказал он, вскидывая длинную руку, чтобы указать ею на пару приготовленных в углу кресел. – Предлагаю продолжить переговоры в более непринужденной обстановке. Вода? Чай? Кофе? Может быть, что-нибудь покрепче и посущественней?

Президент строго-настрого запретил министру приглашать американца присесть до тех пор, пока не станут ясны его намерения. И все же Сосновский решил превысить свои полномочия, поскольку успел изучить психологию посла. Мистер Бейли обладал обостренным чувством собственного достоинства. Если не оказать ему соответствующих знаков внимания, он заартачится и станет пространно разглагольствовать на отвлеченные темы. К чему дразнить гусей? От этого не будет никакой пользы ни самим гусям, ни тем, кто их дразнит.

– Спасибо, – произнес Бейли, неспешно располагаясь в кресле, которому позавидовали бы многие короли Средневековья. – Я бы выпил воды, с вашего позволения.

Устроившийся рядом Сосновский, не прибегая к помощи прислуги, собственноручно откупорил бутылку минеральной и наполнил два стакана, стоявших на низком столике.

Ах, если бы сидящих бок о бок людей разделял только этот столик! Америка и Россия по-прежнему оставались очень разными, крайне далекими друг от друга странами. Порой ценой невероятных усилий их удавалось немного сблизить, но потом вновь повторялся отход на прежние, часто противоположные позиции. Изменится ли эта ситуация с приходом к власти Брауна и Астафьева?

Мысленно задав себе этот вопрос, Сосновский отбросил его как риторический и стал пить пузырящуюся воду такими мелкими глотками, словно боялся застудить горло. Это означало, что право возобновить разговор предоставляется гостю. Тот, будучи опытным дипломатом, понял намек и произнес:

– Президент Соединенных Штатов очень встревожен произошедшими в последнее время событиями. Ему было бы неприятно, если бы на Америку пала хотя бы малейшая тень подозрений. Поверьте, мы, – Бейли отработанным жестом приложил ладонь к сердцу, – испытываем огромную симпатию к России и готовы доказать это не на словах, а на деле.

Сердце Сосновского подпрыгнуло и забилось сильнее. Он почувствовал то возбуждение, с которым рыбак смотрит на ходящий кругами поплавок. «Все-таки не зря я предложил ему сесть», – пронеслось в мозгу российского министра, после чего он невозмутимо изрек:

– Мы не сомневались в этом, господин посол.

«Еще как сомневались», – подумал Бейли. А вслух сказал:

– Соединенные Штаты не станут заявлять протест в связи с переходом России на военное положение…

– Тем более что… – перебил Сосновский.

– Тем более что Америка тоже позаботилась о собственной безопасности, – примирительно продолжил Бейли. – Учитывая чрезвычайное происшествие на Северном полюсе, это было оправданно и закономерно. Но, желая предотвратить возможный конфликт, мистер Браун делает шаг навстречу мистеру Астафьеву.

– Мы оценим это, – наклонил голову Сосновский, – как только шаг будет действительно сделан.

– Не говори хоп, пока не перескочишь – так, кажется, у вас говорят? – Бейли попытался взять инициативу в свои руки.

– Примерно так, – миролюбиво согласился Сосновский и наполнил опустевшие стаканы минералкой.

– Что ж, не будем откладывать дело в длинный ящик.

– Отличная идея.

Бейли незаметно поискал взглядом скрытые видеокамеры, фиксирующие происходящее в зале МИДа России. Наступал исторический момент. Чуть ли не впервые за всю историю существования Соединенные Штаты Америки открыто и искренне протягивали руку помощи России. Несомненно, Анатолий Астафьев просмотрит отснятые материалы. Просмотрит, оценит и перестанет видеть в Джоне Бейли коварного врага.

– Я тоже так считаю, – с достоинством произнес он.

– Итак? – поторопил его Сосновский, вновь принявшись за воду.

Мысленно сравнив его с верблюдом, Бейли приступил к преамбуле, распространяясь на тот счет, что иногда некоторые сотрудники спецслужб ведут собственную игру, никак не согласованную с курсом правительства. В ход пошли такие выражения, как «превышение полномочий», «преступная безответственность» и «нарушение профессиональной этики». Наблюдая за тем, как искусно американец наводит тень на плетень, Сосновский некоторое время терпел, а потом не выдержал и сказал:

– Знаете, в Советском Союзе когда-то шел очень популярный сериал про милицию. Там звучала песня, в которой были такие слова: «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет».

– Так, – насторожился Бейли. – И что?

– Понимаете, кто-то, кое-где, да еще порой, то есть время от времени…

– Не понимаю. При чем здесь эта песня?

– В ней как бы называются враги государства, с которыми нужно вести незримый бой, но вместе с тем не говорится, кто они такие и где их искать, – пояснил Сосновский, открывая вторую бутылку.

Тут Бейли пришло на ум, что он сидит с довольно глупой физиономией, недоуменно хлопая глазами, и это его разозлило.

– В связи с чем вы изволили привести этот пример? – надменно осведомился он.

– У вас получается, как в той песне, – сказал Сосновский между двумя глотками воды. – Какие-то спецслужбы что-то там превысили, чем вызвали озабоченность президента. Но все это общие слова. Нельзя ли более конкретно?

– Искусство дипломатии, – отрезал Бейли, – в том и состоит, чтобы обходить острые камни.

– Углы, господин посол, острые углы. Поверьте, я тоже поднаторел в этом искусстве. Но пока мы с вами будем изощряться в красноречии, обходя острые углы, армиям наших стран так и предстоит нести усиленное боевое дежурство, что рано или поздно приведет к непоправимым последствиям. Вот почему я настаиваю на недвусмысленности нашего диалога. Потом, когда минует угроза конфликта, я с удовольствием побеседую с вами на любую интересующую вас тему.

– Американские военные базы в Средней Азии, – мгновенно нашелся Бейли, не приученный упускать выгоду.

– Заметано, – по-простецки кивнул Сосновский.

– Простите?

– Договорились, господин посол. Российская сторона готова не только обсудить затронутую вами тему, но и пойти на значительные уступки по отношению к американской стороне. Правда, для начала…

– Я понял, – быстро произнес Бейли. – Так вот, плохие парни из ЦРУ спелись с плохими парнями, напавшими на российскую станцию. Косвенно, – он поднял указательный палец, – подчеркиваю, косвенно, они причастны к кровавой трагедии на Северном полюсе. Правительство Соединенных Штатов Америки решительно отгораживается от них…

– Отмежевывается, – машинально поправил Сосновский и осторожно поставил стакан на стол, чтобы тонкое стекло не хрустнуло под нажимом его пальцев.

– Отмежевывается, – старательно выговорил Бейли. – Россия должна четко уяснить, что США не несут ответственности за кровавую агрессию на Северном полюсе. В том случае, если вы согласитесь забыть о существовании плохих парней из ЦРУ, я назову вам истинных виновников трагедии. Как говорил господин Силин, давайте отделять мух от… э-э, котлет.

– Если я правильно вас понял, господин посол, вы сдаете нам исполнителей, а не заказчиков, – осторожно произнес Сосновский.

– Никаких заказчиков. Только киллеры, подлые киллеры, убившие российских граждан, – ответствовал подобравшийся Бейли. – Это несколько выходит за пределы моей компетенции, но я хочу напомнить, что порой ваши ФСБ, или ГРУ, или СВР совершают акции, не согласованные с высшим руководством России. Достаточно упомянуть недавние события в Киргизии, в Афганистане, в…

– Стоп! – Сосновский предостерегающе вскинул ладонь неожиданно желтого цвета по сравнению с его загорелым лицом. – Давайте ограничимся констатацией факта.

– Если кто-то кое-где иногда, – поддел его Бейли.

– Вот именно, – хмыкнул Сосновский. – Ни вы, американцы, ни мы, русские, еще не готовы вывалить на всеобщее обозрение все, что накопилось в наших чуланах.

– И это отчасти правильно, – заметил Бейли, машинально выискивая взглядом замаскированные видеообъективы.

– Хотя, как вы понимаете, мое личное мнение может не совпадать с точкой зрения оттуда, сверху. – Сосновский показал глазами на потолок. – Поэтому прошу меня извинить. Вынужден отлучиться. Необходимо сделать звонок. Вы тоже можете воспользоваться телефоном во время моего отсутствия.

– Благодарю вас, – усмехнулся Бейли, – но лучше я воздержусь.

Сосновский, лишь недавно выделивший кругленькую сумму на оснащение министерства современной подслушивающей аппаратурой, не стал настаивать, а молча встал и скрылся за резной дубовой дверью. Возвратился он слегка вспотевший и буквально сияющий. Хрустнув суставами, опустился в кресло. Направил на американца стекла своих очков. Отчетливо произнес:

– Россия обязуется никак не связывать политику Соединенных Штатов Америки с преступлением, которое совершили разыскиваемые нами экстремисты. Речь идет только о данном случае, конечно.

– Конечно, – подтвердил Бейли.

– Тогда, выходит, ничего не мешает вам назвать организацию или группу лиц, посягнувших на жизнь граждан России.

– Ничего.

– Я слушаю вас.

Ловким движением американский посол извлек из внутреннего кармана пиджака узкий продолговатый конверт.

– Здесь все изложено, – сказал он, не торопясь передать конверт в протянутую руку. – Президент Джонатан Браун передает вам эти сведения во имя мира на всей земле и мирного существования наших народов. Мы, со своей стороны, не даем никакой оценки случившемуся, за исключением категоричного осуждения любых силовых методов при достижении политических целей.

– Минутку! – Сосновский поспешно отдернул руку, словно опасаясь, что конверт может вспыхнуть в его пальцах. – Господин Астафьев попросил господина Брауна не вмешиваться в процесс возмездия. Как вы понимаете, здесь без силовых методов не обойтись. Означает ли сказанное вами, что…

– Я сказал лишь то, что сказал, – улыбнулся Бейли. – Америка была и всегда будет против применения насилия, какую бы форму оно ни принимало. Однако мы не станем осуждать Россию, покаравшую своих врагов. Разве что выразим сожаление по поводу кровопролития. В самой обтекаемой форме. В общих словах.

Облегченно вздохнув, Сосновский взял протянутый конверт.

– Если кто-то кое-где у нас порой, – пробормотал он.

– Хорошая песня, – сказал Бейли. – Актуальная. Ее словно не в прошлом веке сочинили, а прямо сейчас.

– На злобу дня, – подтвердил российский министр.

– Злоба?

– Это просто образное выражение, – спохватился Сосновский. – Злобе нет места в добрососедских отношениях. – Он встал и повертел в руках белый конверт, на котором не было ни надписей, ни маркировки. – Что здесь?

– Выводы наших специалистов, не заверенные подписями. – Бейли тоже поднялся с кресла. – Пара копий любопытных документов, несколько фотографий…

– Этого будет достаточно?

– Я всего лишь чиновник, который передал то, что ему было велено. Но, думаю, содержимое конверта расставит все точки над «i». Напоследок скажу лишь, что господин Браун просил расценить наш сегодняшний разговор как очередной этап перезагрузки между нашими странами. Он делает жест доброй воли и рассчитывает, что господин Астафьев тоже не замедлит пойти навстречу. Когда, говорите, мы сможем обсудить проблему американских баз в Азии?

– Позвоните моему секретарю, – ответил Сосновский, продолжая рассматривать загадочный конверт.

– Не смею более злоупотреблять вашим вниманием. – Посол Бейли отвесил церемонный полупоклон. – До скорой встречи, Виктор Сергеевич. Был рад оказаться полезным такой великой стране, как Россия. А теперь я должен удалиться.

По неписаным дипломатическим законам прощание растянулось минуты на две. Оставшись один, Сосновский, превозмогая желание немедленно ринуться в туалет, снял трубку правительственного телефона и попросил соединить его с Астафьевым. После томительного ожидания мембрана наушника издала долгий, торжественный гудок, и Сосновский услышал сдержанный голос президента:

– Ну? Что там у вас еще, Виктор Сергеевич?

Слегка запинаясь от волнения, Сосновский доложил об итогах переговоров.

– Конверт? – переспросил Астафьев. – И что там внутри?

– Взглянуть, Анатолий Дмитриевич?

– Если хотите ответить на мой вопрос, то да. Или вы экстрасенс, Виктор Сергеевич?

Экстрасенсом министр иностранных дел России не являлся, а потому выложил содержимое конверта на стол и принялся бегло изучать текст первой страницы.

– Я жду, – нетерпеливо произнес Астафьев.

Проглотив слюну, Сосновский откашлялся и сказал:

– Латвия, Анатолий Дмитриевич.

– Что? Не слышу.

– Латвия.

– Вы хотите сказать, что латыши осмелились…

Астафьев выжидательно умолк.

– Это не я хочу сказать, – просипел Сосновский, – это американцы утверждают.

– И что, документы вызывают доверие?

– Сами по себе документы немногого стоят. Но я чувствую, что насчет латышей американцы правы.

– Чувствуете? – Астафьев хмыкнул. – Что ж, в таком случае вы действительно обладаете сверхъестественными способностями, Виктор Сергеевич. Но настоящий экстрасенс не вы, нет.

– Кто же? – не сдержал любопытства Сосновский.

– Есть тут у меня один деятель. Вычислил латышей без всяких документов. Еще вчера. – Астафьев посопел в трубку. – Признаться, тогда я ему не поверил, но теперь…

Воспользовавшись паузой, Сосновский хотел спросить фамилию этого проницательного деятеля, но оказалось, что на другом конце линии уже никого не было. Чертыхнувшись, он потрусил в уборную со всей скоростью, которую позволяли плохо гнущиеся колени. Не стоило пить так много воды. Хотя иногда лишний стакан способствует взаимопониманию. С этой мыслью Сосновский заперся в кабинке.

Глава 9. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ И ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

Для разведчика огромная удача, если ему позволят уйти на покой и умереть своей смертью. Не строча под диктовку лживые мемуары. Не в тюрьме или психиатрической клинике. Не от загадочной болезни. Не от несчастного случая.

Почему-то разведчики чаще прочих граждан тонут, попадают в автокатастрофы, падают с балкона или погибают при утечке бытового газа. А в некоторых странах их просто-напросто расстреливают. И вешают. И подвергают нечеловеческим пыткам.

Сергей Майдуков,

«Глаз урагана»

Страны Балтии очень отличаются друг от друга. Литва – большое и древнее государство, Эстония – молодое и очень развитое. Латвии как бы нет. Единственная идея Латвии – защитить независимость в составе ЕС и НАТО, то есть спрятаться от чего-то, а не достигнуть чего-то. Эта идея реализована, поэтому она мертва. Живая, позитивная идея у Латвии отсутствует. Нации угрожает не насильственное уничтожение, нации угрожает смерть от старости.

Вот почему этнический национализм должен стать новой, объединяющей идеей латышей. Это единственный путь для страны, которая реально говорит на двух языках – собственном и чужом, привитом насильственным образом.

«Латвийское отечество» («Latvijas Tevzemei»),

сентябрь 2010 года

После полудня, когда Глеб Грин все еще оставался в сочинской резиденции «Бочаров Ручей», ожидая вызова к президенту, тот находился уже далеко. Он сходил по трапу правительственного самолета, приземлившегося в Москве.

Наспех перекусив в кругу семьи, Анатолий Астафьев направился в Кремль, дабы, не теряя времени, провести экстренное совещание с силовиками. Это был так называемый видеоселектор, позволяющий поддерживать связь с руководством всех соответствующих ведомств. Спешно созванные на совещание, они не покидали своих кабинетов и вглядывались в экраны мониторов, пытаясь определить, что собирается сообщить им президент. Вместо этого он сыпал вопросами, лаконичными, деловитыми, не позволяющими отделаться общими фразами. При этом директор ФСБ, например, не имел возможности слышать ответов начальника Генштаба, а шеф Главного разведывательного управления не знал, что докладывает президенту глава Службы внешней разведки. Помощники Астафьева – заведующий секретариатом, чиновники, ответственные за правительственную связь, и протокольная служба задействованы вообще не были. Речь шла о вещах, не подлежащих огласке.

Для начала серьезный, собранный, как боксер перед боем, Астафьев навел справки об армии Латвийской Республики. Прежде чем принять окончательное решение, он хотел точно выяснить военный потенциал вероятного противника. Как отреагирует Латвия, если Россия применит силу по отношению к некоторым ее соотечественникам? Способна ли она развязать хотя бы приграничную войну, ожидая, пока за нее вступятся союзники по НАТО? Не повлечет ли за собой гипотетический вооруженный конфликт значительные потери в рядах Российской армии?

В соответствии со стандартами НАТО, Латвия выделяла на военные расходы не более двух процентов своего ВВП. Учитывая более чем скромный бюджет республики, это означало, что латышская армия представляет собой опрятно одетое, но малочисленное и плохо вооруженное воинство.

– Численность регулярной армии Латвии, – докладывал начальник ГРУ, – составляет шесть с половиной тысяч человек. Треть – контрактники, треть – национальные гвардейцы, треть – новобранцы, никогда не нюхавшие пороху. Вооружены они в основном автоматами Калашникова и американскими М-14.

– Бронетехника? – перебил генерала Астафьев.

– Три подаренных Чехией танка «Т-55» советского производства. Это единственные танки в государствах Балтии. Пригодны только для обучения персонала.

Не будучи легковерным простаком, слепо доверяющим докладам своих сановников, Астафьев немедленно переадресовал вопрос шефу внешней разведки. Упомянув танки, тот добавил, что латыши располагают двумя БРДМ-2 и чертовой дюжиной 40-миллиметровых спаренных зенитных самоходных установок БТР М42. Вернувшись на связь с генералом ГРУ, Астафьев саркастически поделился с ним сведениями, выслушал извинения и сказал:

– В следующий раз прошу быть предельно точным, товарищ генерал. Вы беседуете с Главнокомандующим Вооруженными силами России, а не с приятелем по охоте. Любая ошибка смерти подобна. Уж где-где, а в вашем ведомстве должны понимать это.

– Я просто не успел, Анатолий Дмитриевич, – промямлил смущенный генерал. – Вы неожиданно отключились и…

– Нужно успевать, – наставительно произнес Астафьев. – Секунда час бережет. Вот я еще сегодня утром находился в Сочи, а теперь – в Кремле, и никому не жалуюсь, что не успеваю.

Возразить на это было нечего, поэтому генерал ограничился сокрушенным вздохом. Несмотря на осеннюю прохладу, он совершенно взмок в своем кителе и мечтал, чтобы пытка поскорее закончилась. Очень уж въедлив был президент, очень уж требователен и педантичен. От такого не отделаешься общими словами. Такому подавай точные факты и цифры.

В подтверждение этому Астафьев буквально засыпал генерала вопросами, рождающимися в его мозгу с феноменальной быстротой.

– Минометы?

– Тридцать семь штук калибра 82 и 120 миллиметров.

– Артиллерия ПВО?

– Восемнадцать сорокамиллиметровых и двенадцать четырнадцатимиллиметровых зенитных орудий.

– Количество военных округов?

– Восемь.

И так далее, и тому подобное. Когда президент оставил начальника ГРУ в покое, тот обессиленно упал на спинку кресла и велел секретарю включить кондиционер. Он чувствовал себя выжатым как лимон и впервые за многие годы подумал об отставке.

Тем временем, пока, держась за сердце, он жадно хватал ртом воздух, Анатолий Астафьев с пристрастием пытал главу Службы внешней разведки. Ему хватило десяти минут, чтобы уяснить для себя главное. Оборонная концепция Латвии основана на шведско-финской модели. Иными словам, при нападении на страну мобилизуется около 50 тысяч добровольцев, которые, отступая в глубь страны, станут атаковать передовые отряды врага.

– Партизанская война, значит? – пожелал уточнить Астафьев.

– Так точно, Анатолий Дмитриевич, – ответил шеф СВР.

– И кто же ее возглавит?

– Латышские генералы, я полагаю.

– Надо знать, а не полагать, – отрезал Астафьев. – Я, к примеру, располагаю сведениями, что оборону предписывается возглавить президенту Латвии. Что он за человек? Способен ли вести партизанскую войну?

– Не могу знать, Анатолий Дмитриевич. Это не в моей компетенции.

«Беда с ними, – беззлобно подумал Астафьев. – Чуть припечет, кивают друг на друга, словно китайские болванчики, а как за наградами, за премиями, так каждый в первый ряд норовит. Эх вы, слуги государевы…»

Вызвав на связь директора ФСБ, он потребовал сжатой, исчерпывающей информации о президенте Латвии. Главный фээсбэшник, не мигая, уставился в объектив видеокамеры и заговорил, почти не двигая бледными губами:

– Янис Волтерс, седьмой по счету президент Латвии. Пятьдесят пять лет. Беспартийный. Закончил рижский мединститут с дипломом ортопеда. Женат на Лилите Волтерс. Имеет троих детей. Награжден Большим крестом ордена Трех звезд, Крестом Признания, орденом Победы имени Святого Георгия…

– Не надо мне перечислять награды господина Волтерса, – поморщился Астафьев. – У меня их не меньше, но я не хвастаюсь ими на каждом углу. По существу, пожалуйста.

Директор ФСБ заговорил чуть медленнее, взвешивая каждое слово:

– В 1988—1989 годах Волтерс был членом думы Народного фронта Латвии, затем от политической деятельности временно отошел. Занимался врачебной практикой. В феврале 2003-го был обвинен в вымогательстве, отстранен от должности заведующего больницей, попал под следствие. Обвинялся в том, что брал с пациентов деньги за уже оплаченные операции.

– Хорош гусь, – прокомментировал Астафьев.

– Волтерс утверждал, что его оклеветали люди министра здравоохранения.

– Ну конечно! У нас в Москве тоже все оклеветанные ходят!

– Как бы то ни было, – бесстрастно продолжал директор ФСБ, – через месяц уголовное дело закрыли, а нашего героя восстановили в должности. Позже министр здравоохранения был осужден за мошенничество и приговорен к крупному денежному штрафу с конфискацией имущества.

– Могу спорить, – сказал Астафьев, – что это произошло уже после того, как Волтерс стал президентом.

– Вы абсолютно правы, Анатолий Дмитриевич.

– На чем строилась его предвыборная программа?

– Нетерпимость к русскому языку и коммунистическому прошлому.

Взвесив обдуманное, Астафьев спросил:

– Какие-нибудь компрометирующие факты? Порочащие связи? Нездоровые пристрастия?

– Отличный семьянин. Трудоголик. Иногда принимает дорогие подарки, но взяточничеством это в Латвии не считается. Что еще? – Директор ФСБ задумчиво подергал себя за мочку уха. – Пожалуй, как о человеке и политике, о нем вообще сказать нечего. Такая, знаете ли, неприметная личность. Разве что…

– Так? – оживился Астафьев.

– Кролик.

– Что?

– Кролик, – повторил директор ФСБ. – Любимый кролик Леонардо. Имя, по нашим сведениям, позаимствовано из мультфильма про черепашек-ниндзя.

– Домашний зоопарк, – пробормотал Астафьев, – живой уголок.

– Что вы имеете в виду?

– Неважно. Так что там кролик Леонардо?

– Волтерс посвящает ему все свободное время. Кормит морковкой, привозит из поездок всякие лакомства, нежит, холит. – Директор ФСБ украдкой заглянул в лежащее перед ним досье. – И еще цветы…

– Он выращивает цветы? – предположил Астафьев.

– Нет, Анатолий Дмитриевич. Цветоводством Волтерс не увлекается. Но все букеты, которые ему дарят, он привозит домой и отдает их кролику. Тот обожает объедать листья на цветах, вот в чем фокус.

Астафьев нахмурился, потом покачал головой и улыбнулся. Ему стало окончательно ясно, что вооруженный конфликт с Латвией исключен. Какую угрозу может представлять для России маленькая страна, возглавляемая бывшим ортопедом? И как может возглавить партизанское движение человек, лучшим другом которого является кролик?

– Благодарю за внимание, – произнес Астафьев, включив сразу все каналы видеосвязи. – Совещание закончено. Все свободны.

Отключив селектор, он распорядился вызвать к себе начальника Управления федеральной охраны, а сам занялся перелистыванием тонюсенького досье на майора Глеба Георгиевича Грина, пополнившегося за последний месяц одним-единственным документом. Это были показания бывшего сослуживца Грина, некоего капитана Нетесаного. Допрошенный по негласному распоряжению Астафьева, тот сообщил некоторые сведения, способные пролить свет на прошлое Глеба Георгиевича. В дружеских отношениях капитан и майор не состояли, а потому распечатка допроса могла оказаться весьма любопытной.

Сунув в рот миниатюрную швейцарскую шоколадку, Астафьев углубился в чтение. Отснятый документ был напечатан на машинке, а не набран на компьютере. Вопреки научно-техническому прогрессу, очень многие секретные бумаги Кремля составлялись подобным допотопным образом. Это не являлось проявлением косности или консерватизма. Просто в девяностые годы прогресс сыграл злую шутку со всеми спецслужбами. Документы, печатавшиеся на компьютерах, оседали в недрах электронной памяти, откуда впоследствии извлекались и реанимировались всяческого рода умельцами. Получив немало жестоких уроков, разведчики и контрразведчики России возвратили в обиход портативные пишущие машинки с одноразовыми лентами и сменными валиками.

Прекрасно осведомленный об этом, президент Астафьев лишний раз убедился в том, что личность Грина окутана завесой тайны. Показания капитана Нетесаного подтверждали это.

«Настоящее имя Г. мне неизвестно. Впервые мы познакомились в сентябре 2006 г. в Ашхабаде, где некоторое время общались по долгу службы. Впечатление он произвел на меня приятное, хотя в дальнейшем я убедился, что оно обманчиво.

Характер и поведение Г. изменчивы. Он может быть безупречно галантным или подчеркнуто грубым, причем вне зависимости от того, с кем имеет дело. Так, применяя психическое и физическое воздействие к задержанным талибам, он проявлял при этом полный цинизм, бессердечие и неоправданную жестокость. На мое замечание он ответил приблизительно следующее: «Мы обязаны быть беспощадными. Стоит проявить мягкотелость, и Россию завалят афганской наркотой».

Примерно так же он рассуждает в любых ситуациях, оправдывая применение оружия или физической силы. Мне доводилось видеть, как он убивает. Поистине пугающее зрелище. Г. проделывает это с улыбкой. Чужая жизнь для него ничего не значит, равно как мораль, этика и христианские заповеди…»

Астафьев неопределенно хмыкнул. Становилась ясна причина подсознательного ощущения опасности, исходящей от этого Грина. Да, такие, как он, способны убивать и калечить без малейшего зазрения совести. Именно поэтому им повышают оклады, но не звания. Они нужны руководству не в тиши кабинетов, а там, где тонкий интеллект сочетается с грубой физической силой. Бывают «белые» агенты, бывают «черные», а есть редкая разновидность так называемых «серых» спецов, с равным успехом выполняющих как чистую, так и грязную работу. Астафьеву впервые доводилось иметь дело с интеллектуалом, способным на насилие.

«Не являясь специалистом, рискну предположить, что неровность характера Г. вызвана психическими отклонениями. В первую очередь, это презрительное и даже брезгливое отношение к женщинам, тщательно скрываемое, но проскальзывающее в некоторых поступках и репликах.

О его высокомерии по отношению к женскому полу свидетельствуют также определенные высказывания, сделанные в моем присутствии. Предполагаю, что Г. является убежденным холостяком, хотя его подлинная биография мне неизвестна…»

Астафьев вторично пробежал текст глазами. Последние два абзаца его насторожили. Известно, треть агентов проваливается из-за женщин, поскольку постель с древних времен остается наиболее удобным полигоном для выведывания тайн, плетения интриг и вербовки. Это нежелательный, но неизбежный процент потерь, учитываемый при подготовке операций. Руководство постоянно помнит об этой ахиллесовой пяте подчиненных и способно как-то контролировать ситуацию, отслеживая и предотвращая случайные половые связи. Другое дело – сексуальные отклонения. Они скрываются куда более тщательно, чем естественное влечение к противоположному полу.

Агент, обуреваемый комплексами, является слишком уязвимой и легкой мишенью для противника. Спутавшись с женщиной, мужчина не обязательно потеряет голову от страсти и даст волю языку. А вот будучи гомосексуалистом, садистом или мазохистом, он попадется на удочку в девяноста девяти случаях из ста. Психическое отклонение само по себе является прекрасным поводом для шантажа. Никто не желает предстать перед близкими и знакомыми в качестве извращенца. Сфотографированный с хлыстом мужчина будет лезть из кожи, чтобы предотвратить обнародование снимков.

Не известный президенту капитан Нетесаный не располагал фактическим компроматом на Грина, однако намекал, что в принципе это возможно. Почему бы и нет? А вдруг? Негативные штришки к портрету всегда затмевают положительные черты. Как в том старом анекдоте про чиновника, которому год за годом отказывают в переводе на руководящий пост. Получив очередной отрицательный ответ, он напрямик спрашивает у начальства: «В чем дело? Почему мне не доверяют?» – «Так ведь в молодости ты был замешан в какой-то темной истории с шапкой, – отвечает начальник. – Не знаю точно, в чем суть, но отношение к тебе настороженное». – «Шапка? В молодости? – недоумевает чиновник. – Ах да, однажды в университете был культпоход в театр, и там у меня свистнули пыжиковую шапку!» – «Вот видишь, – наставительно говорит начальник. – Значит, нет дыма без огня. Все-таки репутация у тебя запятнана, так что не обессудь».

– А ты, оказывается, кляузник, капитан Нетесаный, – пробормотал Астафьев, с наслаждением гоняя во рту тающий шоколад. – Где-то тебе майор Грин дорогу перешел, вот ты и злобствуешь. Факты, дорогой мой, факты, где они? Высокомерие по отношению к женскому полу, ха! Ты что, над постелью Грина свечку держал?

Решив проигнорировать туманные намеки капитана, Астафьев нашел для себя кое-что более любопытное:

«Педантичность, дотошность и аккуратность Г. граничат с маниакальностью. При этом он скуп, что проявляется в том, как он расплачивается в ресторанах. Я дважды ужинал с Г., и оба раза он доставал из бумажника ровно такую сумму, которая покрывала его собственный заказ. Думается, такой человек всегда преследует материальную выгоду».

– И молодец, – отметил Астафьев, разворачивая новую шоколадку. Он уже нисколько не сомневался в том, что капитан Нетесаный опасался человека, о котором давал показания, и стремился не к объективности, а к негативности изложения. Отсутствие конкретных фактов его не смущало. Видимо, он полагал, что абстрактными умозаключениями легче манипулировать, проще выстраивать их в удобном для себя порядке. Выставляя Грина в самом черном свете, Нетесаный явно рассчитывал избавиться от него.

– Дурак ты, капитан, – усмехнулся Астафьев. – Знал бы ты, сколько подобных писулек проходит через мой кабинет. Домыслы, преувеличения, тонкие намеки на толстые обстоятельства… И что? Чепуха на постном масле, вот что.

Астафьев раскрыл последнюю страницу. Она гласила:

«Следующий настораживающий фактор заключается в абсолютной аполитичности. Г. Никогда не обсуждает политические события, читает только специальную литературу, телевизионные программы смотрит бегло, беспрестанно переключаясь с канала на канал, выпуски новостей игнорирует. Нелюдим, тщеславен, честолюбив, очень высокого мнения о своих профессиональных качествах. Страдает недооценкой сотрудников и противников».

– Вывод? – буркнул Астафьев, фокусируя взгляд на последнем абзаце.

Вывод как таковой отсутствовал. Продолжались голословные обвинения.

«Законченный индивидуалист, Г. утверждает, что его родина находится там, где пребывает он сам. По его словам, государств, как таковых, больше не существует, мир поделен по сферам влияния между несколькими бизнес-группами. Развивая тему, он заявил, что разведки все больше уподобляются корпоративным службам безопасности, а шпионаж сводится к промышленному. На мое предложение податься в частную фирму, где платят больше, Г. ответил обещанием подумать. Считаю, что человек такого склада характера способен вести двойную и даже тройную игру».

Разочарованный, Астафьев закрыл папку и отодвинул ее от себя подальше. Он терпеть не мог кляузы и выбрасывал их из головы сразу после ознакомления. Единственное, что вызывало доверие в показаниях капитана Нетесаного, так это хладнокровная, обдуманная жестокость Грина к врагам. Что касается двойной и даже тройной игры, то в политике это было нормой, а не отклонением от правил. Долго ли Владлен Силин соблюдал договоренности с выдвинувшим его Ельциным? И не вечно же Астафьев собирался соблюдать паритет с Силиным. Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. И у него, у человека, запросов и возможностей намного больше. Все-таки царем природы считается он, а не какая-нибудь там корюшка.

«Все это было, будет и повторится снова, – печально подумал Астафьев. – Ничто не вечно под луной, как, впрочем, и под солнцем. Но это великое знание порождает великую скорбь, поэтому рациональнее не травить себе душу, а сосредоточиться на делах насущных».

– Ибо все суета сует и всяческая суета, – прошептал Астафьев и закрыл глаза.

Знал бы кто, как он устал… И этот груз ответственности, лежащий на плечах… Непомерный, тяжкий груз. Президенты, они как атланты, обреченные поддерживать небо. День за днем, месяц за месяцем, год за годом. И конца этому не видно, особенно когда ты намереваешься баллотироваться на второй срок. Не славы ради. Во имя России, для ее дальнейшего процветания…

Интерком на столе Астафьева издал мелодичный перезвон.

– К вам Верещагин, Анатолий Дмитриевич, – прошелестело в динамиках. – Впускать или пообедаете сначала? Уже пятнадцать минут пятого. У вас был трудный перелет, а вы совсем не отдыхали.

Сунув коробку с шоколадками в ящик письменного стола, Астафьев ответил:

– Не до обеда. Приглашайте Верещагина. И больше ни души, ясно? Меня ни для кого нет.

– Даже для премьер-министра?

– В особенности для него, – отрезал Астафьев. – Я занят.

Электрический глазок интеркома испуганно мигнул и погас. Не часто доводилось помощнику слышать, как президент разговаривает в столь резком тоне. Выдержанный, вежливый, умеющий расположить к себе людей самых разных социальных слоев и рангов, Астафьев обычно сдерживал эмоции. Что на него накатило?

Этот же вопрос задал себе начальник УФО Верещагин, строевым шагом вошедший в кабинет. Дойдя до середины, он остановился, не зная, как быть дальше, потому что Астафьев хранил тягостное молчание, разглядывая генерал-полковника в упор. Наклон его головы и большие карие глаза с приопущенными веками делали его похожим на большого, чертовски умного пса, приближаться к которому весьма рискованно.

– Генерал Верещагин по вашему приказанию прибыл, господин президент, – отрапортовал вытянувшийся в струнку начальник УФО.

Ему неоднократно приходилось бывать на четвертом этаже четырнадцатого корпуса, где размещались рабочие апартаменты Астафьева. До этого здесь заправлял Ельцин, а после него – Силин. Верещагин знал, что кабинет примыкает к залу Совета Безопасности, что позволяет президенту при необходимости незамедлительно получать консультации у ближайших соратников. Так было в дни российско-грузинского конфликта, так было во время крушения правительственного самолета Польши под Смоленском. Но даже в эти часы испытаний Астафьев умудрялся сохранять нейтральное, невозмутимое выражение лица. Сегодня же он предстал перед Верещагиным в новом облике. Мрачный, грозный, какой-то весь напружиненный, взвинченный.

«А ведь он сел в президентское кресло всерьез и надолго, – неожиданно догадался Верещагин. – Помнится, переехал сюда налегке, захватив из Белого дома лишь несколько папок с бумагами да ручки. А теперь…»

Словно читая мысли генерала, Астафьев сел подчеркнуто ровно, положив сжатые в кулаки руки на крышку письменного стола. Российские флаги по обе стороны от него и золотой орел над головой придавали президентской фигуре некую монументальность.

– Присаживайтесь, Николай Вениаминович, – тихо произнес он, указывая на приставной столик. – В ногах правды нет.

Стоило ему упомянуть про ноги, как они у видавшего виды боевого генерала частично отнялись, сделав его походку скованной и неуклюжей. Шагая по пушистому ковру, он чувствовал себя марионеткой, которую дергает за ниточки нервный кукловод. А опустившись на стул, он машинально поднял взгляд, увидел прямо над собой хрустальную громаду люстры и некстати вспомнил какой-то фильм, в котором точно такая же люстра обрушивалась на голову провинившегося подчиненного.

«Бред, – подумал Верещагин, слизывая с верхней губы каплю пота. – Ты не в средневековом замке и не в логове Фантомаса. Перед тобой президент России, вот и все».

«И все? – насмешливо пискнул внутренний голос. – Просто президент России?»

– Меня интересует личность некоего Глеба Грина, числящегося в вашем ведомстве, – заговорил Астафьев, дождавшись, пока генерал вторично оближет губы. – Мифическая личность, я бы сказал. Окутанная мраком, который пора рассеять. Хотя бы ради удовлетворения любопытства президента Российской Федерации. Я имею право на обычное человеческое любопытство, не так ли?

– Так, – короткое слово с трудом протиснулось сквозь сузившуюся гортань Верещагина.

– Тогда я вас слушаю.

– Простите, Анатолий Дмитриевич. Добавить к имеющимся у вас сведениям мне нечего.

– Ой ли? – недоверчиво прищурился Астафьев.

– Вот если вы останетесь на второй срок… – промямлил Верещагин.

– И что тогда?

– В 2014 году некоторые аспекты профессиональной деятельности майора Грина могут быть разглашены, но не раньше. И только по требованию высшего руководства страны.

– То есть президента? – Астафьев прищурил второй глаз.

– Так точно, – подтвердил Верещагин сиплым голосом заядлого курильщика.

– Что ж, только ради этого стоит задержаться в этом кабинете. Ишь ты, какие они таинственные! Грин что, супершпион с лицензией на убийство?

– Можно и так выразиться. Но я бы предпочел иную формулировку.

– Какую же?

– Профессионал высшего класса. Неоднократно привлекался для исполнения частных поручений предыдущих президентов страны. Порой это походило на известную присказку. – Постепенно осваиваясь, Верещагин принял более удобную позу. – «Пойди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что».

– Вот только сказок рассказывать не надо, не надо! – Астафьев хлопнул по столу пятерней, а Верещагин опасливо покосился на люстру над головой. – Устал я от сказок, сыт ими по горло. – Проведя ребром ладони по кадыку, Астафьев указал глазами на личное дело майора Грина. – Там сплошные сказочники подобрались. Особенно этот… капитан Неотесанный.

– Нетесаный, – поправил Верещагин. – В свое время его жена изменила ему с Грином. Так что объективности от него требовать не приходится, сами понимаете.

– Бабник?

– Никак нет. Нормальный мужик. Просто пользуется определенным успехом у женщин.

– К которым он сам относится брезгливо и презрительно? – блеснул памятью Астафьев.

– Разные женщины, разное отношение. – Верещагин пожал плечами.

– А насчет жестокости Грина капитан Нетесаный тоже преувеличивает? – осведомился Астафьев.

– Скорее преуменьшает. Когда это необходимо, он умеет быть беспощадным.

– Не потерял он своих навыков без тренировок?

– Гм… – Генерал задумался. – Понимаете, то, чему обучали Грина в молодости, и так было у него в крови. Я бы сравнил его с боевым роботом. При правильной эксплуатации не подведет.

– Я собираюсь… – сделав секундную паузу, Астафьев поправился: – Вы собираетесь поручить ему одно дело, насколько я знаю. Понимаете, о чем я?

– Кажется, да.

Генералу Верещагину было не впервой выслушивать деликатные просьбы первых лиц государства, так что он не растерялся. Кивнул и снова преданно уставился на Астафьева. Тот отвел взгляд и скучающе произнес:

– Я слышал, что майору Грину предстоит командировка в Прибалтику.

На породистом лице Верещагина не дрогнул ни один мускул.

– Совершенно верно, – сказал он. – Только напомните, пожалуйста, куда конкретно. Стар стал. Память никудышная.

– Дело поправимое. – Астафьев то ли подмигнул, то ли случайно сморгнул одним глазом. – Мне доложили, что будто бы Грин направляется в Латвию.

– Ага. И что там? – Верещагин помассировал виски. – Вот черт. Все вылетает из головы, буквально все.

– Я вам помогу.

– Спасибо, Анатолий Дмитриевич.

– Не стоит благодарности. – Астафьев выдвинул ящик стола, достал из-под коробки конфет продолговатый белый конверт и небрежно бросил его генералу. – Возможно, тут находится все, что вы так некстати позабыли. Вы оставили этот конверт у меня во время нашей прошлой встречи.

– Рассеянный с улицы Бассейной, – обругал себя Верещагин. – Вы не знаете, что в конверте?

– Стыдитесь, Николай Вениаминович! – укоризненно воскликнул Астафьев. – Разве пристало мне читать чужую корреспонденцию?

– И в самом деле, – сказал Верещагин, барабаня пальцами по конверту. – Так я могу его забрать?

– Окажите такую милость, Николай Вениаминович.

– Значит, вы полагаете, что конверта будет достаточно?

Астафьев нервно открыл и закрыл ящик стола, переставил письменный прибор, переложил какие-то бумаги, а потом сказал:

– Что-то я сегодня тоже рассеянный. Потерял один список. Там восемь фамилий, восемь латышских фамилий.

– Что это за люди? – спросил Верещагин вполголоса.

– Покойники, – поморщился Астафьев, – все они покойники. Понятия не имею, кто подсунул мне этот дурацкий список. Возможно, он случайно попал в конверт, который вы у меня давеча забыли. Если так, то не трудитесь возвращать. Мне этот список без надобности. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Внимающий президенту генерал Верещагин медленно, очень медленно наклонил голову, коснулся подбородком груди и снова выпрямился. Со стороны могло показаться, что он утвердительно кивнул, хотя с чего бы это? Его никто ни о чем не спрашивал.

– Кстати, – встрепенулся Астафьев. – На будущее. Меня абсолютно не интересует, как майор Грин попадет в Латвию, чем он там будет заниматься и по чьему приказу.

– А как же иначе, Анатолий Дмитриевич? – удивился Верещагин и, угадав настроение хозяина кабинета, поднялся со стула. «Не царское это дело», – хотел добавить он и вовремя прикусил язык.

– Вы свободны, Николай Вениаминович. – Астафьев вяло махнул рукой, но стоило генералу удалиться на несколько шагов, как он окликнул его вновь: – Постойте. А у этого вашего майора Грина не случается осечек?

Прозвучавший ответ навсегда отпечатался в его мозгу.

– Майор Грин не пистолет, а всего лишь человек. Думаю, осечки не будет.

С этим генерал Верещагин покинул высокий кремлевский кабинет.

Глава 10. ДАН ПРИКАЗ ЕМУ НА ЗАПАД

«Латвия – государство на северо-востоке Европы. На севере граничит с Эстонией, на востоке с Россией, на юге с Белоруссией и Литвой. На западе омывается Балтийским морем. Общая площадь 64,5 тыс. кв. км. Население около 2,65 млн человек, из которых половина латыши, а остальные – русские, белорусы, украинцы, поляки и др.

Латвия известна не только бережно хранимыми шедеврами архитектуры и народными традициями, но и теплым побережьем Балтийского моря, десятками современных курортов, озерами, минеральными источниками и живописными ландшафтами.

Из географического справочника

Латвия – страна небольшая, но морей, рек, озер и прудов в ней очень даже много. Ну а там, где вода, там и рыба. Раз много воды – значит, и рыбы должно быть немало. Но получается все наоборот. Объем вылова рыбы в море за последние лет 10—15 сократился на порядок. Латвия, еще полтора десятилетия назад бывшая великой рыболовной страной (она занимала третье место в мире по количеству промысловых судов), стала даже не заурядной, а просто незаметной морской окраиной.

PRODUCT.RU, «Золотая рыба»

«Всего лишь человек» Глеб Грин смотрел в зеленые глаза немецкой овчарки и думал, что нет на свете собаки умнее и преданнее, чем эта.

Похоже, генерал Верещагин тоже думал так, поскольку держал у себя дома только немецких овчарок. Когда очередная любимица умирала, Верещагин брал лопату и собственноручно копал могилу в дальнем конце запущенного сада. Потом поднимал на руки отяжелевшее собачье тело, относил его к яме и хоронил, время от времени прикладываясь к плоской фляге. Никому из посторонних присутствовать при этом не позволялось. Начальник Управления федеральной охраны не мог допустить, чтобы его увидели со слезами на глазах.

Таких безымянных могил насчитывалось у ограды ровно шесть. Увидев их однажды, Грин прикинул, что при среднем сроке жизни овчарок Верещагину должно быть не менее восьмидесяти лет. Это при условии, что он завел себе первую собаку еще будучи сопливым пацаном. Однако генерал не походил на дряхлого старца. Шестьдесят, максимум шестьдесят пять лет. С неизбежным пузцом, но без избыточного веса. Слегка плешивый, зато в остальном мохнатый, как шмель. И голос соответствующий – низкий, гудящий.

– Нравится? – прогудел он, вороша кочергой поленья в камине.

Грин, не отрывая взгляда от лежащей на полу овчарки, ответил вопросом на вопрос:

– Опять Астра?

– Других кличек не признаю, – сказал Верещагин. – И пород тоже. Овчарки, только немецкие овчарки. И все поголовно Астры.

Услышав свое имя из хозяйских уст, Астра чутко шевельнула ушами и слегка отползла от пылающего камина, откуда то и дело вылетали угольки. Затем, снова положив тяжелую морду на лапы, уставилась немигающим взглядом на Грина. Это не было проявлением особой симпатии. Овчарка следила за гостем на тот случай, если ему вздумается обидеть ее двуногого бога, пахнущего алкоголем и табаком.

Верещагин не курил – он дымил, как паровоз. Сигарета почти постоянно находилась в его пожелтевших от никотина пальцах. Челюсти у него были вставные, поэтому трудно было определить, насколько сильный вред причинило курение генеральским зубам. Впрочем, настоящие зубы отсутствовали уже давно. Табак сожрал их, а теперь вплотную занялся легкими Верещагина – вернее, тем, что от них осталось.

– А знаешь, почему Астра? – неожиданно спросил Верещагин. – Сигареты были такие, дешевые и крепкие. Но начинал я не с «Астры», а с «Друга». Красная квадратная пачка, а на ней золотистая овчарка. Красиво. Сгубила меня эта красота. Мир-то она, может, и спасает, а людей гробит.

«Люди сами себя гробят», – мысленно возразил Грин, без особой охоты попивая домашнюю генеральскую наливку. То ли крыжовник, то ли смородина, или что там еще произрастает на участке в Кунцево? Что бы то ни было, а результат всегда один. Плодово-ягодное пойло, которое приходится не только пить, но и нахваливать.

– А люди, в свою очередь, всех окружающих гробят, – совсем уж неожиданно заключил Верещагин, прикуривая от бронзовой зажигалки. Генерал был весь из себя солидный и допотопный, как антикварный дубовый шифоньер, и такой же прочный, непрошибаемый.

– Вы о моем задании? – предположил Грин.

– Я о людях. И о собаках, например. Наши четвероногие друзья. – Он наклонился, чтобы потрепать овчарку по холке. – А мы их усыпляющими укольчиками, когда нюх начинают терять. Спите спокойно, дорогие товарищи. Земля вам пухом.

В генеральском голосе проскользнули плаксивые нотки. Должно быть, он успел немало принять на грудь до приезда Грина и пока что не собирался останавливаться.

– И в каком возрасте это происходит? – полюбопытствовал Грин.

– Что? – не понял Верещагин.

– Когда овчарки нюх начинают терять?

– Как какой повезет. У меня ни одна дольше девяти лет не жила. Судороги начинаются всякие, конвульсии. А то бельмо на глазу выскочит или какая другая болячка. Зачем бедолаге страдать? Уж лучше я сам…

Грин опустил веки, притворяясь, что наслаждается наливкой. Лучше бы он этого не делал. Перед мысленным взором возник генерал с дохлой овчаркой на руках. В зубах дымящаяся сигарета, а по щекам текут мутные стариковские слезы. И фляга торчит из кармана.

Грин открыл глаза. Озаряемый пламенем, Верещагин сидел на прежнем месте, и Астра неподвижно лежала у его ног. Ничего похожего на бельма в живых круглых глазах. Ничего похожего на судороги или конвульсии. Дай-то бог. Хотя бог у Астры один – ее хозяин, среди телефонных адресов которого имеется тот, по которому можно вызвать ветеринаров с заправленными одноразовыми шприцами.

«И это он меня считает жестоким?» – подивился Грин, прикрывая губы стаканом с наливкой.

По неизвестной причине их разговор начался именно с этого. «Тебя считают жестоким и даже беспощадным», – сказал Верещагин. «Кто?» – спросил Грин и не получил ответа. Беседа потекла в другом направлении, беспорядочно перескакивая с темы на тему. Искусство приготовления домашнего вина, сталинская дача, находящаяся где-то по соседству, крепкие сигареты, непростительно рано стареющие овчарки…

– Я готов приступить к выполнению задания, – нарушил молчание Грин.

Тон у него получился такой, что Астра приподняла голову, вывалив мокрый алый язык из пасти. Клыки у нее были на месте. И она ничего не знала о безымянных могилах в саду.

– Всегда готов, как тот пионер, – буркнул Верещагин.

– Из пионерского возраста давно вышел, товарищ генерал.

– Кончай выпендриваться, Глеб. Дело серьезное. Догадываешься, от кого поступил заказ?

– Меня предупреждали, – сказал Грин, – но я запамятовал.

– Вот и у меня маразм приключился, – хохотнул Верещагин.

– Тогда, Николай Вениаминович, будем считать, что инициатива исходит от вас. Не впервой.

Они обменялись многозначительными взглядами. Так могли смотреть только люди, отлично знающие друг друга. Не только с хорошей стороны. Не только с плохой. Со всех сторон, в любых ситуациях. Звания и должности в данном случае роли не играли. Они просто выполняли общую работу, каждый на своем месте. И ни один из них не ведал, кому и когда доведется сложить голову.

Собакам – собачья смерть. Шпионам – шпионская.

Верещагин крякнул.

– Если вляпаешься, никто тебя из дерьма вытаскивать не станет, Глеб. Сегодня инициатива моя, а завтра твоя собственная, личная.

– Не впервой, – упрямо повторил Грин.

А сам подумал: «Всех не закопаете, товарищ генерал».

– Знаешь, куда поедешь? – спросил Верещагин, поднес ко рту флягу, подержал, но пить не стал, решительно отложил в сторону свои запасы горючего.

– Латвия или Эстония, – ответил Грин. – Скорее Латвия.

– Откуда такая уверенность?

– Нюх. Я, в отличие от ваших овчарок, нюх пока не потерял.

– Дело наживное, – успокоил Грина Верещагин. – Всему свое время.

– От конвульсий и судорог никто не застрахован?

– Вот именно.

– Ну, усыпление мне не грозит, – осклабился Грин. – Хотя многие мои коллеги погибли от хозяйской руки, а не от вражеской.

– Мой предшественник застрелился, – буднично поведал Верещагин. – Двумя выстрелами, один в висок, другой в сердце.

– Здоровый был мужик?

– Недальновидный. И доверчивый.

– Как Астра, – сказал Грин и посмотрел на овчарку. Та предостерегающе зарычала. Словно низкочастотный генератор в комнате заработал.

– А ты не дерзи старику, Глеб, не дерзи, – попросил Верещагин, и голос его совпал в тональности с собачьим рычанием. – У меня жена и дети, считай, на руках скончались. В результате ДТП, от ран, несовместимых с жизнью. Я их в головную машину сдуру посадил, а тут два грузовика навстречу. Обычное дело. Только с тех пор я предсмертных мучений видеть не могу. Лучше сразу. Во сне.

– Простите, Николай Вениаминович.

– Бог простит.

– Меня? – Глеб расхохотался, не вполне искренне, зато звонко.

Астра подскочила на все четыре лапы, показала свои клыки и снова разлеглась на полу. Ее язык трепетал красным лоскутом. Глаза отражали пляску пламени в камине.

– Дровишек подбрось, – попросил Верещагин. – Холодно.

«Просто мороз по коже идет, – добавил он мысленно. – Обижайся не обижайся, майор, а ночевать я тебя не оставлю. Уж лучше с призраками. Они все-таки безобидные».

Сунув в огонь поленья, Грин задержал руку возле головы Астры. Она возобновила рычание, долгое, тихое, угрожающее.

– Не трогай, – предупредил Верещагин. – Руку оттяпает.

– Может, оно и к лучшему? Переквалифицируюсь в управдомы, семью заведу, собаку. Как думаешь, псина?

Грин прикоснулся ладонью к лобастой башке овчарки, погладил морду, горячий от избытка эмоций нос. Она ошеломленно зажмурилась и притихла.

– Мы одной крови, ты и я, – шепнул ей Грин. – Сперва служим, потом тужим.

Астра тоненько заскулила. Она не понимала, почему не цапнула чужую уверенную руку. Ей было стыдно и приятно. От этих противоречивых чувств ей стало не по себе. До сих пор ее осмеливался гладить только один человек – хозяин. И он был явно недоволен поведением своей овчарки.

– Уймись, дрессировщик, – прогудел он раздраженно. – Испортишь собаку – в расход пущу.

– Меня? – невинно осведомился Грин.

– Велика честь, – буркнул Верещагин. – За твоей головой другие в очередь выстраиваются. Скоро их число пополнится. Латышскими стрелками, мать их.

– Значит, все-таки Латвия? – уточнил Грин. – Рад слышать. Не напрасно сайты и блоги штудировал.

– Ну и что за страна? – полюбопытствовал Верещагин. – Слышать – слышал, а лично бывать не приходилось. Юрмалу по телевизору видел. Рыбы у них вроде невпроворот. И еще бальзам этот. «Рижский». Пробовал, не понравилось.

– Его в чай капают, – сказал Грин, – или в кофе. А вы, наверное, из стакана.

– Скажи еще, из горлышка.

Судя по возмущенному сопению генерала, он действительно употребил когда-то «Рижский» бальзам в присущей ему манере, то есть залпом.

Чтобы сменить тему, Грин принялся излагать общие сведения о Латвии, где побывал в начале девяностых, когда там много и часто стреляли. Еще совсем желторотый новичок, он был несказанно счастлив, что ему не пришлось нажимать на спусковой крючок снайперской винтовки – последовал отбой. Редкий случай в практике Грина.

– В Латвии, – тараторил он, – мирно сосуществуют президент и сейм, хотя не ясно, кто кому подчиняется. Государственный язык там латышский, но чуть ли не половина жителей свободно говорит по-русски. На кострах их за это не сжигают, но всячески третируют и унижают. Православным в Латвии живется и того хуже. Протестанты с католиками их вообще за людей не считают.

– Холодно там сейчас небось? – спросил Верещагин, орудуя кочергой, чтобы занять себя чем-то.

– Ниже нуля градусов в Латвии температура редко опускается. Правда, ветер. Море как-никак рядом. – Грин осторожно отставил стакан, надеясь, что тот больше не будет наполнен приторной наливкой. – Время рижское на час от московского отличается. Евро такие же, как и везде, латы – свои собственные. Мне, кстати, сколько на представительские расходы выделят?

– Ты еще шенгенскую визу затребуй, – фыркнул Верещагин.

– И затребую. Нелегально я предпочитаю обратно выбираться. Чтобы янтаря под шумок вывезти. Он там у них под охраной закона.

– Ладно, хватит лирики. Ты не на увеселительную прогулку собираешься, Глеб. Латвия – это тебе не какая-нибудь Швейцария. Чуть ли не единственное государство, где пособники Гитлера ходят в национальных героях.

– Я в курсе, – сказал Грин, незаметно подавляя зевок. – Там фашистский шабаш уже лет двадцать продолжается. Все началось с принятием Декларации об оккупации Латвии советскими войсками в 1940 году. Это позволило тамошним неонацистам и националистам открыто действовать против русских, евреев и их латышских пособников. Ну а дальше пошло-поехало… Стали регулярно открываться памятники гитлеровским «освободителям» и взрываться памятники советским «оккупантам». Кто взрывчаткой не разжился, тот просто гадил на могилы русских солдат или малевал шестиконечные звезды на еврейских синагогах. Пакостные людишки. Плюнут в кофе российскому туристу и в героях ходят.

Грин все-таки зевнул. Верещагин насупился.

– Подвиги у них и похлеще бывают, – произнес он. – Наших полярников молодые националисты перебили, гитлерюгендовцы поганые. Вот тебе и плевок в кофе. – От избытка чувств Верещагин не придумал ничего лучше, чем приложиться к заветной фляге. – Уроды, твари, фашисты недорезанные. У многих еще сопли под носом не обсохли, а они туда же. Народные мстители… Дался им этот фюрер.

– Объективно я их понимаю и даже оправдываю, – сказал Грин, стараясь не вдыхать дым от генеральской сигареты.

– Чего-чего?

– Латыши, идеализирующие фашизм, тем самым протестуют против советского прошлого. Их позиция такова: когда-то нас насильно оккупировал Советский Союз, а в отместку мы станем всячески гнобить русских и лишать их прав. Другими словами, Латвия для латышей. – Тон Грина был нейтрален, взгляд не выражал ни единой эмоции. – Латышские власти этот процесс приветствуют и награждают бывших гитлеровских преступников наградами и пенсиями. Молодых нацистов не преследуют за погромы в русских домах, кафе и магазинах. Можно безнаказанно оскорблять евреев. Можно носить повязки и флаги со свастикой. Никто не смывает оскорбительные надписи с мемориалов воинам-освободителям и жертвам Холокоста. Все это способствует росту самосознания и национальной гордости. Латыши за наш счет самоутверждаются, понимаете?

– Понимаю, – пробурчал Верещагин. – Не понимаю другого. Почему это вдруг у тебя позиция такая объективная?

– Есть и субъективная, – Грин изобразил на лице подобие улыбки. – И с этой точки зрения я смотрю на ситуацию по-другому. Через прицел.

– А, – успокоился Верещагин. – Тогда ладно. Только ты мне больше лекции по политкорректности не читай, а то осерчаю. У меня, знаешь ли, с объективностью дело плохо, когда речь о фашистах идет. Плюрализма, понимаешь, не хватает.

– Какая именно организация побывала на Северном полюсе? – перешел к делу Грин, которому надоело рассуждать об общих материях. – Уж не «Айзсарги», или так называемые «Защитники»? Они носят статус общественной военизированной партии, а название позаимствовали у тех сволочей, что обслуживали гитлеровцев во время Второй мировой войны. Негласно именуют себя доблестными потомками Латышского добровольческого легиона войск СС. При немцах «Айзсарги» являлись ядром карательных полицейских батальонов. Сегодня там русофоб на русофобе и антисемитом погоняет. Сейчас таких патриотов около пяти тысяч. Примерно четверть имеет право на ношение оружия и достаточно активна.

– Для уничтожения «Защитников» тебя одного маловато будет, – заверил Грина Верещагин. – Не беспокойся, у тебя мишень поменьше и поскромней. Один крохотный ядовитый паук, правда, очень кровожадный.

– Если уж мы о биологии заговорили, то позволю себе вспомнить «Соколов Балтии». Человек тридцать бойцов, сотня сочувствующих. Их обвиняли в убийстве нескольких русских учителей и журналистов, но доказательств, естественно, не хватило. Так и порхают «Соколы» по стране – там клюнут, там нагадят…

– Ты займешься другими птицами. Того же самого полета, но иной разновидности.

– Тоже хищной?

– Более чем. Про «Ястребов свободы» слыхал?

Наморщив лоб, Грин стал вспоминать.

– Ага, «Ястребы»… «Бибиго»… «Брибога»… Черт, в этом дурацком языке черт ногу сломит!

– Новая ультраправая националистическая партия «Бривибаи ванаги», – с удовольствием поправил Грина Верещагин. – В программе этих «бибигонов» прямо говорится, что недовольные своей жизнью в Латвии русские и евреи должны возвратиться на свою историческую родину, а если не желают, то нужно выделить им землю под кладбища. Партийный слоган – «Бог хранит Латвию».

– Почему не «С нами Бог»?

– А ты у них сам спроси. При случае.

– Случай, как я понимаю, представится очень скоро.

– Скорее, чем ты думаешь. Операция уже началась. Мне порекомендовано… Точнее, я намерен провести ее в сжатые сроки. Пока свежи впечатления от уничтожения нашей экспедиции. С нашей стороны в операции должно быть задействовано минимальное количество людей. Никаких связных, никаких посредников или осведомителей. В идеале это ты один. С огнестрельным оружием.

– Его еще провезти надо, – напомнил Грин.

– Потому и говорю, что в идеале, – проворчал Верещагин. – Совершенная, но недостижимая мечта. К сожалению, без помощников тут не обойтись. Но, повторяю, необходимо свести их участие к минимуму. Потому что посторонние лица подлежат последующей зачистке.

– А я?

– А ты у нас на особом положении. Адъютант его превосходительства. Тебя велено беречь как зеницу ока.

– Поэтому и посылаете меня одного против восьми?

– Не поэтому, Глеб, не поэтому. Больше некого. И потом, не одного. Одного или двоих людей тебе выделим. Лучших. – Верещагин перевел взгляд с Грина на Астру и обратно. – Надежных, опытных, проверенных. Считай, они выполнят роль камикадзе. И чем меньше их будет, тем спокойнее.

– Совесть, Николай Вениаминович?

– Какая совесть в нашем деле? Не пришей к звезде рукав. Я о секретности операции в первую очередь обязан думать. И о безопасности. Представляешь, какая вонь после ликвидации «Ястребов» поднимется? Причем все должны догадываться, кто именно их ликвидировал и за что, – но при этом чтобы ни одной улики, ни одной зацепки.

– Резонно, – согласился Грин, обдумав слова генерала. – Что у нас есть на «Ястребов»? Где обитают? Чем кормятся?

– Всего их восемь человек, – сказал Верещагин. – Гнездятся в Риге, но часто бывают в Юрмале, где у них запасная база. Адреса, фотографии и прочие необходимые сведения найдешь в конверте, который я тебе дам. После ознакомления вернешь.

– Судя по таинственности, наших птичек опекают дяди из ЦРУ?

– Верно мыслишь, майор. Церэушники их вскормили и выпестовали специально для арктической эпопеи. Расчет – накалить международные отношения и спровоцировать вооруженный конфликт.

– Вооруженный конфликт будет, – пообещал Грин, – но локальный, местного масштаба. Так, говорите, их восемь?

– Восемь, – кивнул Верещагин, поглаживая приблизившуюся Астру. Их проинструктировали, экипировали, доставили на место, а потом вернули на родину. Не думаю, что им заплатили много. Борцы за идею, мать их.

Овчарка лизнула руку своего хозяина, словно извиняясь за недавнюю слабость. В отличие от некоторых людей у нее имелась совесть, и эта совесть ее мучила.

– Чем еще отличились «Ястребы»? – спросил Грин, подбросив пару поленьев в огонь. На мгновение его зрачки сделались оранжевыми, как у Астры, а потом снова приняли обычный цвет холодной стали.

– Ничего экстраординарного, – ответил Верещагин. – Орут на фашистских сборищах 16 марта, когда благодарная Латвия отмечает день памяти своих легионеров СС. В конце августа принимали участие в охране сборища все тех же ветеранов СС. Со стороны смотрятся как мечта фюрера Третьего рейха. Эдакие молодые, мордастые арийцы, бритые наголо, с соответствующими татуировками. По торжественным случаям одеваются в черное, носят красно-белые повязки с молниями и такие же знамена. – Верещагин почесал собачью голову, лежащую у него на коленях. – В остальные дни почти неотличимы от нормальных людей. То ли офисные клерки, то ли молодые предприниматели. Все до единого – прямые внуки и правнуки ветеранов Латышского легиона Ваффен СС.

– И чего полезли на рожон? – пожал плечами Грин. – Их деды воинственностью не отличались. Резали, жгли, расстреливали, вешали. Но мирных граждан. Не рискуя получить пулю в лоб.

– А разве на Северном полюсе было иначе? – озлобился вдруг Верещагин. – То же самое уничтожение мирных граждан. Выволокли из бараков, одних постреляли, других оставили на морозе голышом. Кто им мог дать отпор? Метеорологи? Геологи?

– Они у меня перед смертью нюхнут пороху, – произнес Грин вроде бы негромко, но так, что у Астры вздыбилась шерсть на загривке.

– И это будет справедливо. Парни мечтают о войне? Они ее получат.

– Получили, Николай Вениаминович. Давненько у меня так руки не чесались. Могу я ознакомиться с досье на нашу великолепную восьмерку?

– Досье нет, Глеб. Только краткие сведения.

– Этого будет достаточно. Зачем заводить досье на покойников?

– Вот и я говорю… – Оттолкнув собаку, Верещагин сходил в соседнюю комнату, тяжело опустился в кресло и достал из конверта лист бумаги. – Лидером группировки является некий Рихард Цукурше. – Оторвавшись от документа, Верещагин продолжил своими словами. – Достойный отпрыск дедушки Герберта, который славился умением разбивать головки еврейских младенцев об угол дома. – Генеральские глаза переметнулись на мелко подрагивающий список. – Айнарс Ландаманис. Предок этого сукиного сына носил амуницию из кожи, содранной с людей. Заживо. Особенно любил слушать, как кричат изуродованные женщины. Внук сохранил на память о нем перчатки, очень похожие на лайковые.

– Кандидат в покойники номер два, – произнес Грин с окаменевшим лицом и стеклянным взглядом. – Кто третий?

Верещагин переложил листок в другую руку, которая тоже предательски тряслась.

– Янис Кри… Криштопанис, – прочитал он. – Участник рок-группы «Ливонцы», автор «Марша сапог». Все они выступают в эсэсовской форме. На Янисе она настоящая, прадедовская. Его родственник заведовал маленьким крематорием. Подозреваю, что мундир до сих пор воняет дымом.

– Который благодарному потомку и сладок, и приятен… Четвертый?

– Некий Вилис Фриманис. Прославился тем, что отпилил голову бронзовому Пушкину в Риге, за что просидел под арестом аж целых три часа. Его деду недавно вручили Рыцарский крест, к которому он был представлен фюрером во время обороны Курляндского котла. Тогда получить не успел, а на старости лет сподобился. И, принимая награду, рявкнул перед телекамерами: «Хайль Гитлер!» – Верещагин смущенно кашлянул. – Пятым идет Александр Андрес. Безуспешно обвинялся в изнасиловании русской девушки. Мелкая сошка. Его дед, тот был покруче, поставлял славянок в немецкие бордели. Непокорным отрезал груди.

– Шестой? – поторопил генерала Грин.

– Бизнесмен Георг Лаарис. Штампует календари с символикой дивизий СС, тем и живет. Последний шедевр идет по 50 евро за штуку. На обложке красноречивый лозунг: «Вступай в СС – защити родину от восточных варваров!» Папенька Георга – миллионер. Покойный дед был простым пулеметчиком. Не на фронте. Ему в тылу работы хватало.

Увлекшись, Верещагин повел воображаемым стволом из стороны в сторону и даже издал звук, имитирующий пулеметную очередь. Выпущенный из рук лист бумаги плавно спланировал на пол. Обнюхав его, Астра глухо гавкнула.

– Разрешите, – произнес Грин, наклоняясь за страницей с текстом. – Та-ак… Гунар Хатто с хутора Плярги. Потомок славных «лесных братьев», сжегших школу вместе с учениками и преподавателями… Далее идет Карлос Кирсонс, правнук оберфюрера СС. По приказу Кирсонса-старшего летом сорок первого года были расстреляны тысячи евреев, главным образом женщин и детей. Заодно он приговорил к смертной казни пару тысяч латышских и русских антифашистов. Вот это масштаб! Не какой-то там разбойник с большой дороги. Величина. Представляю, как горели глаза маленького Карлоса, когда он слушал рассказы своего дедушки.

Отложив список, Грин посмотрел в покрасневшие глаза Верещагина.

– С членами восьмерки все ясно. – Слово «члены» он выделил особой, издевательской интонацией. – Где остальные материалы?

– Держи. – Верещагин протянул ему конверт.

– Если это возможно, я хотел бы остаться один, Николай Вениаминович. Сосредоточиться необходимо. Чтобы удостовериться – никто не забыт, ничто не забыто. Ну и полчасика на размышления. Всего три часа. Вы вздремните пока, ладно?

Налившиеся кровью глаза Верещагина отыскали циферблат часов.

– Ладно, – прогудел он. – Мы с Астрой отдохнем пока, а ты работай. Но учти, отстреливать этих подонков по одному не получится. Латвийская полиция, она гроша ломаного не стоит, но вот американцы… Для ЦРУ Латвия – дом родной. Они с латышами договор подписали, согласно которому правительство в их действия не вмешивается. Более того, США заочно освобождаются от ответственности за ущерб Латвии и даже за смерть граждан, если это произошло в интересах государства. Заметь, в интересах какого государства, не оговорено.

– Ну, это и так ясно, – нетерпеливо произнес Грин. – Жду вас через три часа. Будильник есть?

– Здесь будильник.

Прикоснувшись пальцем к виску, Верещагин косолапо направился к двери. Овчарка поплелась за ним, то и дело оглядываясь на Грина. Уходить из натопленной комнаты ей не хотелось, а человек, оставшийся сидеть подле камина, ее не замечал. Они не были одной крови. Астра лишь служила верой и правдой, а человек по фамилии Грин был слеплен из другого теста. Скорее волк, чем овчарка. Волк-одиночка. Хищник, плохо поддающийся дрессировке. Слишком независимый, слишком умный для этого.

Чужак.

Астра скрылась вслед за хозяином, и Грин остался один. Облегченно вздохнул и занялся изучением документов. Их было немного. Читая, Грин пытался определить слабые места будущего противника. Добраться до каждого «латышского стрелка» по отдельности не составляло ни малейшего труда. Но, узнав о смерти соратников, остальные «Ястребы» тут же спрячутся или удерут куда-нибудь подальше от Риги. Отыскать же их в недружественной Латвии будет практически невозможно. Особенно без сплоченной группы захвата.

Грину была противна мысль о том, чтобы воспользоваться помощниками, которые затем будут уничтожены. Одно дело – расправиться с врагами, другое – с соотечественниками, не ожидающими подвоха от своего. Ведь избавиться от них прикажут не кому-нибудь, а Грину. Обычная практика. Паскудная практика, не вызывающая ничего, кроме отвращения.

Мысль об этом не покидала Грина, пока он запоминал портреты боевиков «Бривибаи ванаги» и впитывал в себя информацию строчка за строчкой, абзац за абзацем.

К уже полученным от генерала сведениям это мало что добавляло. Грин узнал, где находится гнездо «Ястребов». Запомнил местонахождение «запасного аэродрома» в Юрмале. Выяснил, что собираются вместе они лишь по праздникам, для проведения акций и во время инструктажа у своих американских коллег.

Все это Грина не устраивало. Церэушники, сдавшие молодых латышских патриотов, скорее всего, самоустранились и, чтобы не светиться, едва ли выйдут на связь в ближайшее время. Праздников ждать было все равно что у моря погоды. А по поводу акций, то «Ястребы», по всей видимости, надолго свернули активную деятельность.

Забросив руки за голову, Грин откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

В последний раз восьмерка «Бривибаи ванаги» действовала сообща в период подготовки и проведения кровавой бойни на Северном полюсе. За несколько месяцев до этого парни появились на шествии ветеранов-эсэсовцев, дружно молотя дубинками протестующих. Еще один такой праздник для нацистской души случился в прошлом месяце. Плюс два судебных заседания, на которых «Ястребы» присутствовали в качестве обвинителей, присяжных заседателей и… палачей. В результате были расстреляны двое русскоговорящих латышей, предварительно похищенных на улице среди бела дня. Переодевшись в санитаров, парни оглушили и увезли историка, публиковавшего в России материалы о сомнительных подвигах Ваффен СС. Точно так же они поступили с наивным ветераном Советской армии, вздумавшим обратиться в полицию по факту нанесения ему побоев. Обоих поставили к стенке, но где именно, в документах не сообщалось. Простая констатация фактов.

Похищены. Осуждены. Приговорены к смертной казни через расстрел. Право взять в руки пистолет разыгрывалось по жребию. Следовательно, остальные наблюдали. Возможно, втайне завидуя палачу. Ведь это так увлекательно. Пуля, выпущенная с близкого расстояния, разносит череп врага вдребезги. Кровь и мозги разлетаются во все стороны.

«Бах! Бог хранит Латвию!

Бах! Защитим родину от восточных варваров!»

Латышские мальчики решили поиграть в войну. Латышские мальчики заигрались. Пуле безразлично, в какую сторону лететь и чью башку дырявить. Она беспристрастна. Как был беспристрастен Грин до разговора с генералом Верещагиным.

Тот вернулся в гостиную ровно через три часа, сонно моргая и постукивая пальцем по циферблату наручных часов.

– Время, Глеб. Нам еще многое нужно обсудить, а ночевать я тебя оставить не могу. В целях конспирации, понимаешь?

– Да, – кивнул Грин.

Он действительно понимал. Ничего страшного, если тайный агент навестит начальника УФО в Кунцево. А вот спать под одной крышей не рекомендуется. Мало ли что придет в голову безжалостному майору Грину, пользующемуся доверием у генеральской овчарки. Может, он давно ведет двойную, а то и тройную игру. Может, продался американцам. Или просто свихнулся, спятил, слетел с катушек. Такого лучше держать на расстоянии. Пусть в Латвии дает волю своим кровожадным инстинктам. И неважно, скольких человек майор Грин спас, за скольких поквитался. Он профессиональный убийца. А порядочным людям с убийцами не по себе. Особенно поздней ночью, с глазу на глаз, вплотную.

– Что надумал? – поинтересовался Верещагин.

Присаживаться у огня он на этот раз не стал, предпочитая прохаживаться по комнате с руками, засунутыми в карманы домашней куртки, напоминающей покроем непомерно широкий уланский мундир. Стоячий воротничок, витые шнуры на груди, рукава с обшлагами. И помятая, обрюзгшая физиономия над всем этим бархатным великолепием.

Астра следила за своим хозяином с обожанием. Грин его в эту минуту почти что ненавидел. Он всегда испытывал подобные чувства к тем, кто посылал его на смерть. На свою или на чужую, без разницы. Они оставались в комфортных кабинетах, а он отправлялся в неизвестность. За Родину, за Силина, за Астафьева. За миллионы россиян, понятия не имеющих о его существовании. За неведомых ему полярников. За хрен его знает что, зачем и почему.

– В Латвию я отправлюсь как обыкновенный турист, – заговорил Грин, не глядя на прохаживающегося Верещагина. – Там мне понадобится один помощник. Без всяких шпионских штучек-дрючек, но при пистолете. И готовый беспрекословно и слепо исполнить любые мои приказания. Посулите ему любое звание, любое вознаграждение.

– Все равно он его не получит, – согласился генерал, тяжело ступая по порядком потертому ковру.

Видать, частенько ему доводилось кружить по комнате. Возлагая ответственность, давая распоряжения, карая и милуя. «А потом он умывает руки, – подумал Грин. – Не принародно, а под краном своей ванной комнаты. И внимательно следит за состоянием здоровья своих собак, чтобы не мучились от старческих болячек и хозяина не мучили. «Алло, больница? Пришлите, пожалуйста, врача. Тут нужно кое-кому усыпляющий укол сделать. Ради его же блага. Это решил я, генерал-полковник Верещагин. Спасибо. Жду».

– Не получит, – сказал Грин. – Да и зачем женщинам чины, деньги, почести? Они их только портят.

– Женщинам? – Верещагин резко остановился. – Ты намерен воспользоваться помощью бабы?

– Ну не то чтобы бабы. Мне нужна относительно молодая и привлекательная спутница. Знание латышского не обязательно. Умная, решительная, хладнокровная, спортивная. И, как я уже сказал, готовая на все.

– Ты что, трахаться с ней в Латвии собираешься?

– Все может быть, – передернул плечами Грин.

– Красивую и молодую ему подавай! – проворчал Верещагин. – Н-да, нелегкую задачку ты мне подкинул, Глеб. Не в Советском Союзе живем. Это при проклятом коммунистическом прошлом красоток в КГБ табунами вербовали. Сейчас с этим туго. Разве что шлюхи, которых под нужных людей подкладывают. Но тебе ведь не шалава нужна?

– Это не имеет значения. Я перечислил психические и физические качества, а моральные устои меня не волнуют.

– Что ж, сейчас поскребем по сусекам. – Оживившись, Верещагин сходил за маленьким плоским компьютером, раскрыл его, включил и некоторое время шарил в базе данных, сосредоточенно сопя и крякая. Наконец, остановив свой выбор на одной из кандидатур, он громко объявил:

– Анастасия Радзинская, двадцать девять лет, бывший лейтенант Службы внешней разведки. Потом переметнулась к нам. Принимала участие в шести зарубежных операциях, подает большие надежды. Честолюбива, исполнительна, разборчива в половых связях. Семьи нет. Живет одна, подозревается в лесбийских наклонностях. Похоже, майор, секс в походных условиях тебе не светит.

– Спорт? – спросил Грин. – Спортом она занимается? От нее требуется точный глазомер, хорошая реакция и умение подавлять эмоции. Кисейная барышня со смазливым личиком меня не устраивает.

– Радзинская всегда ходила в отличницах по стрельбе и физической подготовке. Сейчас регулярно плавает, играет в теннис и пляжный волейбол.

– Волейбол? То, что нужно. Беру.

– Тогда иди, полюбуйся. – Верещагин развернул ноутбук к Грину.

Тот приблизился и методично изучил все фотографии, хранящиеся в электронном досье. Анастасия бывала блондинкой, шатенкой и даже брюнеткой, но подтянутой, спортивной формы никогда не теряла. Широковатые для девушки плечи, мелковатые, близко посаженные глаза. В остальном довольно хороша собой. В объектив смотрит уверенно, знает себе цену и не манерничает понапрасну. Одевается просто, зато со вкусом. Коротко стриженные волосы предпочитает зачесывать наверх и за уши. Значит, если действительно лесбиянка, то активная. Неплохо.

«Здравствуй, Настя, – мысленно сказал Грин. – Здравствуй и прощай».

– Годится, – произнес он вслух. – Завтра же отправляйте ее в Латвию. Легенда самая простенькая, в соответствии с основными фактами подлинной биографии. Фамилию ей, конечно, смените, а имя оставьте.

– Зачем? – удивился Верещагин.

– Нравится, – ответил Грин. – Настя. Хорошее имя.

– И что прикажешь сообщить этой твоей Насте? Чем ей предстоит заняться?

– Я сам ей расскажу. При встрече. А она выполнит все, что я ей прикажу.

– Э, не-ет! – протянул генерал. – Так не пойдет!

– Значит, никак не пойдет, – обронил Грин.

– Но я должен быть в курсе! С меня спросят.

Хозяйские возгласы разбудили Астру, и она вскочила с пола, одновременно виляя хвостом и скаля зубы. Подать голос? Броситься на гостя? Но он не обижает хозяина, говорит тихо, размеренно, равнодушно:

– За спрос не бьют в нос, Николай Вениаминович. А кураторы мне ни к чему. Дело как бы частное, личного характера. В случае чего, у меня возлюбленная на Северном полюсе погибла. Или лучший друг. Вот я и взбеленился. Вы здесь ни при чем, так? Вот и держи€тесь в стороне. Сохраняйте дистанцию. – Поколебавшись, Грин не отказал себе в удовольствии поддеть генерала. – В целях конспирации, понимаете?

– Не доверяешь мне, выходит, Глеб? – горько спросил Верещагин.

– А кому в нашей работе доверять можно? Себе? Так это до первого же ареста. Под пытками себя хоть террористом номер один признаешь, хоть серийным маньяком. Или начнешь ссылаться на приказы, полученные от начальства. Оно вам надо?

Это прозвучало убедительно. По крайней мере, для старого генерала, изнывающего от похмелья и желания поскорее отправиться на боковую. Потратив на Грина еще десять минут, он широко зевнул и заключил:

– Остальное обсудим по телефону. Я буду звонить по спецномеру, зарегистрированному на одну туристическую фирму. Ты ведь у нас теперь турист, а?

– Убийца, самый обычный профессиональный убийца, – сухо ответил Глеб. – Думал, на государевой службе другие мои качества пригодятся – ан нет, опять пальба. Помните, чем пахнет в комнате, где нескольких человек уложили?

– Порохом, – сказал Верещагин. – Гарью.

– Если бы, Николай Вениаминович… Еще дерьмом и кровью, причем дерьмом значительно сильнее. И одежда дымится. И волосы. – Грин невесело улыбнулся. – Забыли, товарищ генерал, забыли… А что, может, тряхнете стариной? Может, взять вас, а не Настю, в напарники?

– Да пошел ты! – рявкнул Верещагин. – Ты что себе позволяешь, майор? С ним тут, понимаешь, цацкаются, а он… Шутник какой выискался! Я тебе тряхну стариной, я тебе покажу кузькину мать!

Овчарка Астра на протяжении всей этой гневной тирады глухо рычала, подрагивая на напружиненных лапах, но бросаться на Грина не спешила. Он не проявлял агрессии. Стоял напротив разбушевавшегося Верещагина и чему-то улыбался. Чему? Что его так развеселило в этот поздний час?

– Успокойтесь, Николай Вениаминович, – сказал Грин. – А то поссоримся ненароком, я уйду, хлопнув дверью, а что потом? Кого в Латвию пошлете? Что наверху доложите? Не знаете? То-то и оно. – Улыбка на его лице погасла, будто выключилась. – И вообще это была шутка. Не нужен мне генерал-напарник. Обойдусь Настей, которая лейтенант и мечтает о внеочередном звании. Хорошую сотрудницу теряете, Николай Вениаминович. Не жалко?

– Мне тебя жалко, Глеб, – пробурчал Верещагин. – Из-за языка своего длинного никак выше майора не прыгнешь. И при президенте недолго продержишься. Турнет он тебя. Вот ляпнешь что-нибудь и за бортом останешься.

– Привычное состояние. Я и так в свободном плавании.

– Это тебе так кажется.

– Беспредметный спор, товарищ генерал. Разрешите идти?

– Иди, – махнул рукой Верещагин. – Глаза бы мои тебя не видели.

– Как знать, – передернул плечами Грин. – Может, и не свидимся больше.

– Типун тебе на язык!

– Приятных снов, товарищ генерал.

– Приятных, ха!.. – Верещагин, забывшись, вынул руки из кармана и всплеснул ими театральным жестом.

«А ведь у него в куртке пистолет припрятан, – смекнул Грин. – Не доверяет, старый хрыч. И правильно делает. Кто ему я и кто он мне?»

Окончательно попрощались они на крыльце. Наблюдая, как Грин усаживается в машину, Верещагин нетерпеливо крутил в пальцах дистанционный пульт. Не терпелось ему открыть ворота. Открыть и закрыть. Чтобы избавиться от общества своего бывшего лучшего сотрудника.

Плевать!

Выезжая со двора, Грин даже не оглянулся.

Глава 11. РИГА – ГОРОД КОНТРАСТОВ

Основанный в 1201 году, город Рига долгое время был столицей Ливонии. После поражения шведов Рига вошла в состав Российской империи. В конце XIX века русский язык стал официальным языком Рижской губернии. Вопреки русскому господству огромное влияние имели немцы, проживавшие здесь. После немецкой оккупации в 1917 г. латышам удалось провозгласить независимую республику, а Рига стала столицей Латвии. Затем длительное время Латвия входила в состав Советского Союза, но, воодушевившись перестройкой и гласностью в 1990 году, объявила о своей независимости.

Из путеводителя по Латвии

В Латвии слова «нацист» и «фашист» считаются оскорблениями, а пострадавший может подать гражданский иск в суд на возмещение морального ущерба. Поэтому молодых людей, которые приезжают на слеты ветеранов СС, назвать нацистами нельзя. Они – члены патриотического движения. Конспирация им ни к чему. Например, националистическая организация «Соколы Балтии» открыто собирается в столичной квартире, переоборудованной под учебный центр для молодежи.

Дверь с кодовым замком в подъезде. На втором этаже – металлическая дверь со скромной табличкой. Штаб-квартира «Соколов» занимает несколько комнат. В первой комнате можно встретить пожилого мужчину в скромном костюме. Это Висвалдас Лацис – независимый депутат сейма Латвии, писатель, историк и – ветеран Латвийского легиона СС…

«Рига вечерняя», август 2009 года

Трудно сказать что-либо определенное об архитектурном стиле Риги. Тут вам и Средневековье, и так называемый ар-нуво, и советские панельные многоэтажки, и лютеранские церкви, и резные деревянные домики, напоминающие пряничные, а все это перемежается бесчисленными бутиками, ночными клубами, отелями и ресторанами. И повсюду граффити, граффити, граффити… Причудливые буквы, дикарские орнаменты, тевтонские свастики и незатейливые русские матерные слова, самым энергичным из которых является трехбуквенное, напоминающее математическую формулу с использованием икса и игрека.

Гости латвийской столицы без устали бродят по улочкам Старого города, кружат вокруг Домского собора, прислушиваясь к тягучим звукам органа, прицениваются к янтарю или льняным изделиям на площади Доум, поднимаются лифтом на вершину собора Святого Петра, обозревая город с высоты птичьего полета… Здешние птицы ввысь не стремятся. Рижские голуби раскормленные и неповоротливые. Они охотно нагадят зазевавшемуся туристу на голову, но выше черепичных крыш не поднимаются. Европа. Корма и под ногами хватает.

Тяжело переваливаясь, ленивые птицы бродят по Ратушной площади, взмывая в воздух лишь для того, чтобы пометить статую Святого Роланда, который, возлагая на себя обязанности покровителя города, не подозревал, что ему придется вынести. Охотились бы на вездесущих голубей знаменитые рижские коты, да не могут – их намертво привинтили к крышам на улице Меистару. Так и торчат там, задрав хвосты, железные, неподвижные, плоские. Ни на птиц, ни на мышей они не охотятся. Опять же – Европа. Никаких хищнических инстинктов, всё под контролем.

Знали бы об этом обитатели рыцарского замка, развалины которого прячутся среди деревьев и построек Старого города! О, как, должно быть, неуютно призракам графов и баронов, ютящимся в сохранившейся Пороховой башне, толстой и приземистой, как ее прежние обитатели! А кому уютно в осенней Риге, продуваемой всеми пронизывающими балтийскими ветрами?

Моросит дождь, повсюду копится плесень и сырость. От ветра никуда не деться, он бесцеремонно забирается дамам под юбки и треплет брюки их кавалеров. Если непогода застигла вас в центре, то не беда. Можно юркнуть в какую-нибудь уютную кондитерскую и там отогреться чаем или горячим шоколадом. Можно посетить один из многочисленных маленьких музеев, где вам подробно изложат историю фарфора, а то и советской оккупации – на выбор. А когда дождь кончится, утолив голод и жажду к знаниям, приятно снова выбраться на свежий воздух, чтобы продолжить осмотр рижских достопримечательностей.

Ценители архитектуры непременно заглядывают в район Ар-Нуво, что переводится как «новый стиль», хотя на самом деле этот стиль начала прошлого и конца позапрошлого веков безнадежно устарел. Всего здесь около восьми сотен строений, охраняемых ЮНЕСКО. Масса орнаментов, лепных узоров, мраморных ангелочков и прочих архитектурных излишеств. Из-за этого улицу, скажем, Елизаветы легко спутать с улицей Антония, а ту, в свою очередь, запросто можно принять за улицу Стредника. Ну а та, что носит имя Алберта, мало чем отличается от трех прочих. Опять орнаменты, узоры, ангелочки. А еще львиные морды. Именно они красуются на фасаде серого двухэтажного здания, что в ста шагах от юридического колледжа.

Проходя по улице Алберта, будущие юристы уже не замечают этого дома, настолько он примелькался. А между тем медная табличка на дубовой двери достойна внимания. Она гласит, что в доме размещается Комитет по защите среды. Какой среды, не ясно. От кого, тем более.

Если вы, снедаемые любопытством, откроете дверь, на дребезжание старомодного колокольчика выйдет опрятная латышская девушка в чистеньких джинсах и неяркой кофточке. Представившись Ингридой или, допустим, Андой, она вежливо, но строго спросит о цели вашего визита. Если вы забрели в комитет не по малой нужде и не в поисках сувениров, Ингрида (Анда) проводит вас через пустой, вылизанный холл в просторный безликий офис с белыми стенами, вдоль которых стоят дешевые черные столы для сотрудников. Занятыми из них окажутся два-три от силы. За ними вы увидите очень похожих на клерков людей, уставившихся в мониторы своих компьютеров.

Внимание вам уделят, но не обижайтесь, если прием окажется прохладным. Сотрудники комитета с головой погружены в охрану среды. Однако, оторвавшись от дел, один из них непременно поинтересуется, чем он может быть вам полезен.

Задачи комитета? Мы охраняем природу и исторические объекты, господа. Знаете ли вы, сколько памятников старины нуждаются в реставрации? О, их превеликое множество. А известно ли вам, господа, до какого плачевного состояния доведена экология Балтики? Даже страшно подумать!

Как именно мы боремся за чистоту окружающей среды и сохранность памятников? Все просто. Да вот хотя бы выставляем пикеты, призывающие отказаться от строительства метрополитена в Риге. Ах, строительство метро давно отменено? Так это благодаря нам, господа. И загрязнение морского побережья тоже постепенно прекращается нашими стараниями. И атомные электростанции не возводятся где попало. Возможно, наш вклад не так велик, но голубь по зернышку клюет, не так ли? Вот и мы действуем неспешно, зато последовательно. В полном соответствии с нашей программой. Янис (Арнис, Марис), покажи-ка нашим гостям Манифест, принятый на последнем собрании.

Янис (Арнис, Марис), приятный молодой человек в чистеньких джинсах и неярком свитерке, тут же выложит перед вами документ, изобилующий такими терминами, как «угроза природной среде», «агрокультура», «жизненные приоритеты», «преодоление равнодушия» и «экологизация мышления». Сраженные этой самой экологизацией, вы, скорее всего, ни бельмеса не поймете в предложенном вам тексте, но разве это столь важно? Главное, что цели у комитета благородные, и достигаются они в полном соответствии с Манифестом.

Чего еще желаете? Ах, ознакомиться с публикациями комитета? Янис (Арнис, Марис), выдай, пожалуйста, ту брошюру, где говорится о том, как министр среды Раймонд Вейонис продал Японии латвийские квоты на выброс вредных веществ в атмосферу. Она называется «Продавцы воздуха». Вы ведь знаете, что такое Киотский протокол? Тогда, безусловно, слышали про гидрофторуглеводороды и нефтеуглеводороды? Нет? Странно. Тогда возьмите эту замечательную брошюру, чтобы изучить ее в свободное время. Масштабы проблемы парниковых газов вас потрясут, будьте уверены. Так что приятного чтения и счастливого пути. Простите, что не имеем возможности уделить вам больше времени. Такой напряженный график, господа. До свидания. Благодарим за интерес к деятельности нашего комитета.

Так или приблизительно так пройдет ваш визит, после которого вы очутитесь на улице полностью удовлетворенными и даже восхищенными общественной организацией, столь самоотверженно занимающейся защитой окружающей среды.

Так или приблизительно так могло завершиться посещение комитета Анастасией Радзинской, прибывшей в Ригу под именем Насти Шевцовой. Однако она не стала задавать стандартных вопросов и проявлять праздное любопытство. Глеб Грин объяснил ей, что следует сказать и как. Правда, это случилось несколько позже.

Прилетела новоявленная Настя Шевцова обычным рейсом «Эйр Балтик», уплатив за билет 250 евро. Еще 10 евро ушло на дорогу из аэропорта до четырехзвездочного отеля «Рига» в самом сердце города, а проживание там обошлось Насте в 80 евро за сутки. Пистолет, переданный ошибшимся номером разносчиком пиццы, ей ничего не стоил. Бесплатное приложение, подумала она, спрятала пистолет в непромокаемый полиэтиленовый пакет, сунула его в бачок унитаза, а заодно проделала все то, что проделывают чистоплотные женщины в гостиничных совмещенных санузлах, оснащенных феном, полами с подогревом и душевыми за стеклянными перегородками.

Укладывая волосы с помощью геля и разрисовывая лицо косметикой, Настя постаралась придать себе как можно более эффектный облик. Не тот, в котором она приковывала взгляды дамочек нетрадиционной сексуальной ориентации. В сущности, забавы с ними доставляли Насте не так уж много удовольствия. Она бы охотно променяла их всех на одного настоящего мужчину.

Таковые не встречались ей вот уже несколько лет. Одни кичились своими бицепсами, другие – повышенной потенцией, третьи начинали знакомство с пошлых шуточек или охаивания своих супруг. При этом интонации у них были совершенно бабские, склочные. Настя не выносила мужиков, жалующихся на то, что жены не стирают им трусы или наставляют рога, или на то и другое сразу. Корчащие из себя крутых мачо ее тоже не устраивали. А также не находила она ничего привлекательного в нытиках-лириках, вояках-алкоголиках и озабоченных представителях малого и среднего бизнеса.

«Какого же рожна ей надо?» – спросите вы. Настя не смогла бы ответить на этот вопрос. Его задавали ей часто – родители, подруги, сослуживцы, однако безрезультатно. Она лишь улыбалась или пожимала плечами, в зависимости от настроения. И продолжала мечтать, на что-то надеясь.

Правда, поездка в Ригу не сулила приятных неожиданностей. Судя по характеру задания, Насте предстояло работать на подхвате у какого-то киллера, прибывшего в Латвию для выполнения спецзадания. Вероятно, это будет угрюмый, плохо выбритый тип, не обремененный мозговыми извилинами. Инструктаж начнет с предложения снять стресс посредством водки и быстрого перепиха. Потом, голый, возьмет в руки пистолет и примется жонглировать им, хвастаясь меткостью. Затем выпьет еще и станет рассказывать о своих профессиональных подвигах, а протрезвев, пригрозит, что укокошит Настю, если та не будет держать язык за зубами.

– Вот и все твое задание, – сказала она своему зеркальному отражению. – А ты рассчитывала на что-то другое?

Отражение да, рассчитывало. Да и Настя тоже. Иначе для чего бы она столь тщательно красила губы и ресницы? Один глаз, уже обработанный тушью, казался в полтора раза больше второго, придавая обладательнице вид диковатый и немного пиратский. Одетая в одни хлопчатобумажные белые трусики без сердечек, цветочков и фривольных надписей, она походила на совсем еще молоденькую девушку, собирающуюся на свидание. Налитые крепкие грудки, мускулистая спина, узкие бедра. Плюс к этому великоватые пушистые тапочки, будто позаимствованные из мультика. Никто не опознал бы в Насте лейтенанта Анастасию Радзинскую, состоящую на действительной службе в секретном подразделении Управления федеральной охраны России.

Закончив макияж, она натянула новехонькие колготки, сапожки на низком ходу, белый бюстгальтер, полосатую кофту, имитирующую окраску осы, и подошла к окну, выходящему на бульвар Аспазии с его оперным театром и памятником Свободы. Вокруг памятника сонно бродили человеческие фигурки, поочередно фотографируя друг друга. Возле театра в этот утренний час никого не было.

Тщательно изучившая карту Риги, Настя знала, что с противоположной стороны отеля раскинулся Старый город с его флюгерами, дымовыми трубами и шпилями. Отсюда было рукой подать и до торгового центра «Римми», где, скорее всего, предложит затариться водкой ее таинственный напарник. Мимоходом он возьмет также упаковку презервативов и обронит на ходу что-нибудь вроде:

– Солдат спит, служба идет. Два солдата спят, служба идет вдвое быстрее. Только не говори, что у тебя месячные, солнышко. Я расценю это как саботаж и срыв боевого задания.

Тут Настя вздрогнула, обернувшись на вкрадчивый стук в дверь. Неужели он? Но ведь встреча должна состояться не здесь и несколько позже. Получается, напарник вычислил Настю, заглянул в супермаркет и изнывает от нетерпения приступить к инструктажу?

«Не отворачивайся, солнышко, я хочу видеть твое личико… Вот подушка, подложи ее под попку… Кричи, черт бы тебя подрал, кричи!»

Надев поначалу юбку задом наперед, Настя порывисто развернула ее, застегнулась и громко спросила:

– Кто там?

Это была горничная, явившаяся для того, чтобы принести дополнительное одеяло и конфеты в вазочке. На самом деле она хотела чаевых. Скрестив руки на груди, Настя буквально вытолкнула горничную пристальным, твердым взглядом. Разве она просила одеяло? Или походила на сладкоежку?

Оставшись одна, Настя включила телевизор, настроилась на ОРТ и стала смотреть выпуск новостей. На экране возникло слегка усталое, правильное лицо Анатолия Астафьева. Он говорил о происках иностранных спецслужб в Арктике. Судя по озабоченной мине президента, тот был очень удручен, только Настя не сразу сообразила, чем именно. Телевизор она смотрела редко, а предыдущую неделю провела на тренировочной базе, где всем было не до политики. Поэтому для нее было полнейшей неожиданностью, когда диктор торжественно произнес название полярной станции «Северный полюс-47» и сообщил, что там было убито пятнадцать полярников. Чувствовалось, что это далеко не первое сообщение о трагедии, потому что телевизионные глашатаи обходились без тревожных скороговорок, а вещали о случившемся как о прискорбном печальном факте.

Сначала по телевизору показали компьютерное изображение льдины, дрейфовавшей по Северному Ледовитому океану. Затем – схематическое изображение подводного хребта Ломоносова и со знанием дела объяснили, почему его принадлежность к континентальному шельфу России не должна вызывать никаких сомнений. Насколько поняла Настя, покойные участники экспедиции занимались сбором дополнительных подтверждений этого факта. Их дрейф на льдине должен был продлиться почти год, но неизвестные враги жестоко расправились с ними. Зазвучала траурная музыка, по экрану поплыли фотографии погибших героев.

Начальник экспедиции Трегубов… кинорежиссер Бородулина… доктор наук Полынцева… метеоролог Кващинский… геофизик… океанограф… гидробиолог… водитель…

Фамилии потрясенная Настя воспринимала плохо, но зато ей запомнились две северные лайки, которых тоже прикончили неизвестные. Дьюк и Диана. Их-то за что? Ах да, наверное, они бросились на защиту людей, вот их и убили.

– Правительство России намерено в ближайшие сроки найти террористов в любой точке земного шара, – провозгласила ведущая, сменившая своего партнера по телестудии. – Операцию по поискам преступников контролирует лично президент Анатолий Астафьев.

Не досмотрев сюжета, Настя выключила телевизор. Преступников-то, может, и вычислят, а дальше что? Это не боевиков в Дагестане шлепать. Вон, Березовский с Закаевым в Лондоне уже столько лет живут и здравствуют. И таких на Западе полно, в той же Америке, например. Рука Москвы не настолько сильная и длинная, чтобы туда дотянуться. Пошумят-пошумят и успокоятся. Замнут для ясности. Вот если бы Насте поручили разобраться с этими ублюдками, она бы не стала затевать волынку с экстрадицией. Перестреляла бы всех поодиночке, и дело с концом. Хоть даже если бы этому пришлось посвятить остаток молодости.

Убедившись, что до выхода в город осталось четверть часа, она занялась детальным осмотром гостиничного номера. Обстановка вроде бы была располагающей – мягкие кресла, шкаф-купе, изящные светильники. Но все это казалось каким-то неухоженным, а в комнате явственно ощущался запашок затхлой сырости. Пошарив взглядом по стенам и обоям, Настя обнаружила пару пятен плесени и брезгливо сморщила нос. «Спасибо этому дому, пойдем к другому».

Накинув неприметную серую куртку и водрузив на голову кепку а-ля Гаврош, Настя отправилась на прогулку. Остановку трамвая номер шесть она отыскала без труда, а потом минут пять ожидала его в обществе пасмурных, как погода, рижан. Дождя не было, но Настю не покидало ощущение, что с неба моросит, так промозгло и сыро было на улице. Она зябко поежилась, прислушиваясь к своему организму. Уж не простудилась ли она? Или озноб вызван предстоящей встречей с временным начальником?

«Ну, солнышко, раздевайся скоренько. Начинаем работать. И помни, что в рапорте будут отмечены твои профессиональные способности».

Вспомнив про пистолет в унитазе, Настя слегка успокоилась и поднялась в вагон трамвая. Пассажиров было немного, и все же на всякий случай она держалась поближе к выходу, чтобы не пропустить свою остановку. Их названия высвечивались на электронном табло. Билеты тоже были электронные. Настя заранее обзавелась одним, уплатив в киоске латышский полтинник. Обратный билет она не брала. Кто знает, куда ее повезут и на чем?

Занятая своими мыслями, Настя все-таки замешкалась и едва успела проскользнуть между закрывающимися створками двери. Остановка «Университет» встретила ее пронизывающим ветром и гомоном молодежи, перемещающейся в разных направлениях. Слева и справа простиралась улица, по которой ехали автомобили. Впереди Настя увидела голые деревья сквера за чугунной оградой. Ей предписывалось прохаживаться вдоль сквера, ожидая, пока прозвучит условный пароль. Приготовившись к долгой бесцельной прогулке на холодном ветру, она была приятно удивлена, когда ее тут же окликнули:

– Катя? Здесь? Какими судьбами?

Обернувшись, она отрезала:

– Я вам не Катя. Вы обознались.

«Обознавшийся» мужчина в принципе ей понравился. В светлом плаще с поднятым воротником, голова не покрыта, лицо худое и в меру ироничное, а глаза серые, под цвет рижского неба. Молодым человеком его называли разве что люди пожилые, но выглядел он действительно молодо. Несмотря на густую многодневную щетину и пять четко прочерченных временем морщин. На лбу две длинные, горизонтальные, перечеркнутые вертикальной, пролегающей между бровями. И еще пара морщин на запавших щеках, по обе стороны от прямой линии рта.

Внезапно этот рот улыбчиво приоткрылся, обнажая ровный ряд белых зубов:

– «Вамнекатя?» Очень приятно. А я Глеб. Вы не меня ждете?

Роль уличного ловеласа давалась мужчине легко, и Настю это неожиданно разозлило. Боец невидимого фронта! Разъезжает по миру в своем пижонском плаще и цепляет наивных дурочек в перерывах между заданиями.

– Очень может быть, – выдавила из себя Настя, тем самым завершая обмен условными фразами. – Только называйте меня Настей, пожалуйста. С детства не люблю, когда меня дразнят.

– Я тоже, – признался мужчина, представившийся Глебом. В его голосе послышались жесткие нотки, как будто он кого-то предостерегал от некорректного по отношению к нему поведения.

«Поэтому его никто никогда не дразнил, – подумала Настя, – а кто отваживался, тот потом жалел об этом».

– Я в вашем распоряжении, – произнесла она, убедившись, что поблизости никого нет.

«Вот именно, солнышко! Поэтому не будем терять времени! Поехали к тебе, только по дороге заскочим в магазин за резиновыми изделиями, без которых в нашем деле не обойтись».

– В моем полном распоряжении, но, к нашему обоюдному удовольствию, не надолго, – произнес мужчина без улыбки. – Расслабьтесь. Убить женщину я способен, но изнасиловать – ни-ни.

Он снова улыбнулся, едва заметно.

«Черный юмор? – спросила себя Настя. – Странная манера шутить. Хотя, возможно, это чистая правда».

А еще она поняла, что сегодня никто ее не будет называть солнышком, золотцем и зайкой. И случайная половая связь вряд ли предвидится. Это было приятно и… обидно. Новый знакомый смотрел на Настю без намека на пошлую игривость. В его взгляде отсутствовало вожделение.

Чтобы расшевелить его немного, Настя как бы случайно сняла кепку и поправила свою продуманную прическу. Полное фиаско. На нее с интересом взглянула молоденькая латышка, проходившая мимо, но глаза напарника сохраняли равнодушие.

«Ничего, – подумала Настя, – ты у меня сегодня побежишь в супермаркет как миленький. И пистолетом жонглировать будешь. И хвастаться напропалую. Ты меня еще не знаешь, Глеб. Но ты узнаешь, обязательно узнаешь!»

– Какие будут распоряжения, шеф? – спросила она фамильярно.

– Начнем с того, что вы будете вести себя скромно и не задирать нос без необходимости, – заговорил Глеб Грин, изучая напарницу.

В общем и целом она его устраивала. В меру кокетлива, в меру вызывающа. Должно быть, это вызвано напряжением и страхом перед неизвестностью. Грин для нее абсолютно чужой и незнакомый человек, от которого можно ожидать чего угодно. Учитывая приказ Верещагина избавиться от напарницы после завершения акции, о котором, как опытный агент, она могла подозревать, причин волноваться у Насти предостаточно. Да и вообще вынужденное общение с посторонним мужчиной заставляет ее держаться настороже. У женщин-разведчиц с личной жизнью обычно нелады. Чаще всего их используют в качестве приманки или подстилки. Секс-автоматы, не обязательные для многоразового употребления. Роль унизительная, почестей не сулящая. Вот Настя и хорохорится. Естественная реакция.

– Так лучше, гораздо лучше, – похвалил Настю Грин, когда она вновь надела кепку, надвинула козырек на глаза и сунула руки в карманы куртки. – У вас симпатичная сумка, – сказал он. – Удобная.

– Это рюкзак, – сказала Настя, перебрасывая его с плеча за спину. – Немного несолидно для моего возраста, зато руки свободны.

– Вы собираетесь стрелять здесь, в центре Риги, среди бела дня?

– Ствол в номере. Разве что…

Грин покачал головой:

– Нет, Настя. Я без оружия. И программа у нас несколько иная.

– Какая? – полюбопытствовала она.

– Приглашаю вас пообедать.

– Ага! А потом поедем ко мне?

– А потом поедем к вам, – подтвердил Грин спокойно.

«Вот мы и определились, – подумала Настя. – Он такой же, как все. Разве что не очень спешит. А куда ему торопиться? Накормит, напоит, потом в койку уложит. А сам сверху. Мягко стелет, жестко спать».

– А если у меня… технические проблемы? – осведомилась она, щурясь под козырьком кепки.

– Вы имеете в виду менструацию? – безмятежно спросил Грин. – Не думаю. Во-первых, девушкам вашей профессии выдают специальные таблетки, как спортсменкам. Во-вторых, месячных у вас нет.

– Откуда вам это известно?

– Запах. В критические дни женщины издают запах, едва уловимый, но очень специфический. Плюс общая нервозность и прочие мелкие детали, которых я не наблюдаю.

– Специалист, – фыркнула Настя. – Ас своего дела.

– А как же иначе? – удивился Грин. – В моей профессии нужно быть внимательным к мелочам. Обычно они нашего брата и губят.

– А нашу сестру?

– Длинный язык, Настя. И беседы с незнакомцами на пустой желудок. Едем обедать?

– Едем, – решительно тряхнула она головой.

Отвернувшись, Грин подошел к краю тротуара и стал высматривать такси. Его затылок не выражал абсолютно ничего. Как, кстати говоря, и лицо. Показав спине напарника язык, Настя встала рядом.

Глава 12. НЕМНОГО ГАСТРОНОМИИ, НЕМНОГО ЦИРКА И МАЛЕНЬКИЙ МОРДОБОЙ

Латышская кухня из тех, что называют простой и сытной. Здесь можно встретить множество блюд, которые могут показаться просто невероятным сочетанием продуктов, типа манной каши с яичными белками, пивного или хлебного супа с сухофруктами, а также кисель из черного хлеба или из ревеня со взбитыми сливками.

Для латвийской кухни характерны многочисленные блюда из картофеля и рыбы – балтийский лосось, минога, угорь и салака, тысячи вариантов приготовления печени трески, копченая камбала, фаршированные рыбой яйца, запеканка из сельди, икра щуки, запеченный с сыром картофель, а также многочисленные картофельные салаты и гарниры.

Из сборника «1001 рецепт»

Если верить политикам, в отношениях Латвии и России появились позитивные тенденции. Рига пытается повернуться лицом к Москве, президент Валдис Затлерс подает Дмитрию Медведеву сигналы о желании выстраивать добрососедские отношения. Даже шеф латвийской госбезопасности (Бюро по защите Конституции) Янис Кажоциньш констатировал: отношения Латвии с Россией должны быть «хорошими, корректными и, по возможности, дружественными» и призвал поделиться властью с русскими, включив их в правительство республики.

Однако на деле мы наблюдаем не потепление, а похолодание отношений. И оно усиливается с каждым годом.

Газета «Русский голос в Латвии», сентябрь 2010 года

Усевшись рядом с Настей на заднее сиденье такси, Грин сделал все, чтобы произвести на спутницу плохое впечатление. Ему не нужна была ее симпатия. Он не собирался флиртовать с Настей. С самого начала общения он постарался внушить ей неприязнь и, похоже, преуспел в этом.

– Рижские рестораны, – рассуждал он, не смущаясь присутствия водителя, – самым наглым образом обдирают посетителей. То же самое можно сказать о пиццериях, кофейнях и пабах. Цены непомерные.

– А я слышала иное, – строптиво возразила Настя. – Цены в рижских ресторанах раза в три ниже московских, а кормят здесь в десять раз лучше.

Ей определенно не нравилась такая прелюдия к совместной трапезе. Женщины терпеть не могут скупых мужчин. И Грин с удовольствием продолжил тему.

– Да здесь с меня доллар за кружку пива содрали. А жареный лосось? Я пожалел, что его заказал. Есть нечего, зато денежки вынь да положь.

– Знаете, я не хочу есть, – буркнула Настя, косясь на водителя. – Нам совершенно не обязательно ехать в ресторан. Перекусим кто где, а потом встретимся. – Ее голос преисполнился яда. – Купите себе ливерной колбасы или пирожков с капустой. Дешево и сердито.

– Ну нет, – воскликнул Грин с отчаянной усмешкой пирата, идущего на абордаж. – Колбасы и пирожков я дома наелся. Сегодня будем кутить. – Он похлопал себя по нагрудному карману. – Кое-какой капиталец имеется. Жаль только, что латы стоят дороже, чем евро и доллар. Тают, как снег на солнце. Глазом не успеваешь моргнуть.

– А вы не моргайте, – предложила Настя.

– Стараюсь, – сказал Грин. – Экономлю буквально на всем.

– Любите деньги?

– Считаю, Настя, считаю.

– А я вот нет, – заявила она, страдая от того, что их разговор слышит пожилой таксист, который, скорее всего, хорошо знает русский язык.

– Тогда, может быть, заплатите за такси? – предложил Грин. – Признаться, мелких купюр у меня нет, а крупные менять неохота.

Залившись горячей краской стыда, Настя полезла в свой рюкзачок и, низко наклонив голову, отыскала там кошелек.

«Ну и типчик, – думала она. – За копейку удавится. Интересно, презервативы он тоже меня покупать попросит? Шиш ему! Кому угодно дам, а этому – нет. Ни с презиком, ни без. Даже под страхом смерти».

Расплатившись, она выбралась из машины и неохотно подошла к Грину. Все еще красная от пережитого унижения, грубо сказала:

– В ресторане каждый платит за себя. Я девушка самостоятельная.

– Вы девушка подневольная, – возразил Грин. – Поэтому делайте, что вам говорят, а остальное предоставьте мне.

Подхватив Настю под руку, он чуть ли не силком потащил ее к входу в ресторан «Гаргантюа и Пантагрюэль». На вывеске были изображены два толстых гиганта, обжирающихся всевозможными яствами. Настя незаметно проглотила голодную слюну. Долго упрашивать ее не пришлось. Не только голод был тому причиной. От мужчины, представившегося Глебом, исходила какая-то непреодолимая сила. Даже его скупость не смогла окончательно оттолкнуть девушку. Что-то в нем было еще. Что-то такое, отчего Насте очень скоро расхотелось дуться.

Они чинно пересекли холл, избавились от верхней одежды и вошли в зал, насыщенный головокружительными ароматами. Внимание Насти привлекли официанты, наряженные средневековыми пажами. Особенно ее заинтересовали странные штуковины между их ног. Из-за того, что ноги были обтянуты чем-то вроде лосин, мужские достоинства официантов как бы выставлялись напоказ и выглядели внушительнее, чем у купальщиков на пляже.

– Гульфики, – пояснил Грин, перехватив любопытный взгляд спутницы. – Матерчатые чехольчики для ношения природного оружия. Панург, большой друг Гаргантюа и Пантагрюэля, украшал свой гульфик ленточками и колокольчиками. Тогда было принято похваляться мужскими достоинствами. Как нынче – женскими прелестями. У каждой эры свои химеры.

«Хотела бы я посмотреть, как смотритесь с гульфиком вы».

Настя произнесла это мысленно, не вслух. И из вредности уделила подчеркнутое внимание гульфику подошедшего официанта. Моментально разрумянившись, тот предложил гостям фирменный суп из ржаного хлеба с сушеными яблоками. Грин решительно отверг предложение и, сверившись с меню, попросил принести две порции свекольника.

– Акушта зупа, – кивнул официант, делая пометку в блокноте.

– Терпеть не могу свекольник, – заявила Настя, удостоившись холодного безразличного взгляда Грина.

– Акушта зупа, – повторил он. – Что порекомендуете на второе?

– Курземес строганове, – выпалил официант, щеки которого алели, как пара помидоров, а гульфик определенно увеличился в размерах.

– Мясо, запеченное в яйце, – перевел Грин, вторично сверившись с меню. – Спасибо, но давайте обойдемся без изысков. Оригинальный сыр из свиной головы нам тоже ни к чему. Равно как и баранина в тминном соусе. Она, разумеется, окажется холодной и жесткой.

– Ну почему же, – не согласился официант. – Мы…

– Вы принесите нам два бифштекса под луковым соусом.

– Понял, два клоппс.

– Пусть будет клоппс, – согласился Грин. – Хотя, нет, давайте называть бифштексы бифштексами. Иначе возникают ассоциации с паразитами.

– Прекратите! – потребовала Настя. – Не портите даме аппетит.

– Копченая корейка, – принялся перечислять официант, прикрывая гульфик блокнотом. – Домашние колбаски, запеканка из сельди…

– Колбасок и селедки не нужно, – рассудил Грин. – Мы будем есть бифштексы с отварным картофелем, обжаренным в масле. Ну и салаты.

– Бобы, горох, шпинат, капуста?

– Салат из огурцов и помидоров, – сказала Настя и зарделась, в который раз за сегодняшний день.

– С перцем и зеленью, – добавил Грин.

– С перцем и зеленью, – эхом откликнулся официант. – А напитки? Из крепких рекомендую тминную водку «Kимену Дегвинс». Есть также водка из помидоров и различные настойки на травах.

– Никакого алкоголя, уважаемый.

– Тогда пиво? Могу предложить «Алдарис Зелта», «Алдарис Луксуса» и «Баускас Гайсаис», а также темные сорта: «Баускас Tумсаис» и «Портерис».

– «Алдарис», – выпалила Настя.

– Она хотела сказать, что предпочитает минеральную воду, – пояснил Грин. – В Латвии пьют минеральную воду?

– В Латвии пьют все, – заявил официант.

– Тогда несите воду, – распорядился Грин. – Не слишком холодную. Не хочу лишать спутницу права голоса.

– А вы уже лишили, – прошипела Настя, когда официант удалился. – Какого черта вы заказали мне свекольник и этот дурацкий бифштекс с луком?

– У вас сегодня свидание?

– А если да?

– Если да, то его придется отменить, – сказал Грин. – У нас с вами мало времени и много дел.

Неожиданно Насте это понравилось. «У нас с вами… много дел». Этот человек по имени Глеб вызывал у нее противоречивые чувства. Антипатия, наложившаяся на симпатию, породила в женской душе непередаваемый хаос. Ей хотелось нагрубить спутнику и послать его подальше, но в следующую секунду она была готова строить ему глазки и… не только. С ума сойти!

– Фи, какая гадость, – обронила она, пробуя свекольник.

– Боитесь крови? – спросил Грин, вручая ей ломоть черного хлеба с тмином и изюмом.

– При чем тут кровь? – сердито спросила она.

– По цвету похоже, – сказал он, уплетая ложку за ложкой.

– Надеетесь, что меня стошнит? Не дождетесь!

Из вредности Настя заработала ложкой с энтузиазмом байдарочницы, орудующей веслом. Не успела она закончить, как подали бифштекс с картошкой, красно-зеленый салат и всевозможные густые соусы.

Грин вооружился ножом и вилкой. Настя отважно последовала его примеру. На протяжении нескольких минут они молча жевали, а потом, насытившись, одновременно выпрямились, чтобы перевести дух.

«Милая девушка», – подумал Грин.

«А он ничего», – оценила Настя.

Подоспел официант с заманчивыми предложениями закусить чем-нибудь сладким. Настя пожелала отведать кусок торта «Александр» с клюквой. Грин заказал ей малиновый кисель, а себе кофе. Официант бросился наутек, незаметно придерживая гульфик.

– Долго еще вы будете надо мной издеваться? – затосковала Настя.

– В общей сложности не более суток, – ответил Грин.

– Я успела от вас устать за каких-то два часа.

– Взаимно. Самое время уединиться.

– Только учтите, я с вами не лягу.

– Я с вами тоже, – буркнул Грин и призывно щелкнул пальцами. – Официант! Счет!

Расплачивался он невыносимо долго, беспрестанно сверяясь с ценами в меню. Чтобы не закатить ему скандал, Настя вышла первой. Надела куртку, набросила рюкзак. Хотела подождать спутника на улице, но что-то ее остановило. А вдруг он исчезнет, не попрощавшись? Вдруг не сочтет ее пригодной для выполнения задания? Может быть, его не устраивают девушки, которые не любят свекольник, похожий на человеческую кровь? Может быть, ему нужна напарница, обожающая лук и кисель?

Поколебавшись, Настя сделала шаг в обратном направлении и едва не столкнулась с Грином, выходящим из зала.

– Ободрали как липку, – пожаловался он. – Восемьдесят евро, это в рублях сколько?

Настя вздохнула.

– За такси плачу я, – сказала она.

– Тогда и голосуйте, – не стал возражать Грин. – Я объелся. Не часто приходится закатывать такие пиры.

– Это я уже поняла, – сказала Настя и отправилась ловить такси.

Почему-то все эти сетования на дороговизну представлялись ей фальшивыми. Да и с официантом Грин держался уверенно, как человек, которому не привыкать бывать в ресторанах. Для чего же он морочит Насте голову? Испытывает ее? Не доверяет? Выходит, что так. В этом случае оставалось лишь терпеть и не подавать виду, что игра напарника разгадана. Пусть продолжает в том же духе, если ему нравится. Настя не возражает. Лейтенанту не пристало перечить старшему по званию и должности.

И по возрасту.

Неосознанно улыбаясь, она подняла руку. Такси подрулило к тротуару почти сразу, зато Грин появился несколько минут спустя.

– Уф, объелся, – повторил он, держась за живот.

Проклятый притворщик!

– В номере есть туалет, – сообщила ему Настя с самым невинным видом. – Если хотите, я попрошу у горничной дополнительный рулон бумаги.

– Хватит одного, – проворчал Грин, забираясь в такси.

Голос его звучал недовольно. Но Настя могла поклясться, что предложение его развеселило.

– Не беспокойтесь, бумага бесплатная, – обронила она, усаживаясь рядом с обалдевшим от такого диалога таксистом. – И за пользование туалетом я с вас ничего не возьму.

Грин промолчал. Он сердился на чрезмерно оживленную напарницу и был недоволен собой. Недооценил девушку, перегнул палку. Непростительная ошибка для профессионала. Что ж, придется отбивать Насте охоту шутить. Иначе нельзя. Близкие и даже просто приятельские отношения здесь недопустимы. Такой расклад. Ничего не попишешь.

Таксист доставил их к отелю, и Настя расплатилась.

– Тут неподалеку есть супермаркет, – сказала она Грину, поджидавшему ее снаружи.

Рассеянно разглядывая прохожих, он коротко спросил:

– И что?

Настя смешалась.

– Ну, – пролепетала она, – может быть, вы чего-то хотите…

– Хочу, – подтвердил Грин, крепко сжимая ее предплечье. – Чтобы ты, девочка, прекратила зубоскалить и настроилась на серьезный лад. Думаешь, если тут Европа, то мы в безопасности? Ошибаешься.

– Больно, – пожаловалась Настя, стараясь не морщиться. Слезы выступили на ее глазах.

– Будет еще больнее, если ты не прекратишь изображать из себя разбитную подружку Джеймса Бонда. Мы не в кино снимаемся. Я твой начальник, а ты всего лишь рядовой исполнитель. – Поглядев по сторонам, Грин понизил голос. – Сказать тебе, на кого я охочусь? На тех самых латышских стрелков, которые перебили наших на Северном полюсе. Слыхала об этом?

– Да, – простонала Настя. – Сегодня. Отпустите, пожалуйста. Синяки будут.

– Синяки будут обязательно, – многозначительно проговорил Грин, разжимая пальцы.

Они стояли рядом, но их словно разделяла невидимая стена. Лейтенант Анастасия Радзинская и туристка Настя Шевцова были потрясены услышанным в равной мере. Грин вырос в глазах обеих. Но в то же время он утратил всю свою и без того сомнительную привлекательность. Этот человек был жесток. Он был способен причинить женщине боль. А то и убить. Он сказал правду. Он не шутил.

– Веди, – властно распорядился Грин. – И не строй из себя обиженную девочку. Это не поможет.

Сверкнув глазами, Настя потупилась и быстро зашагала вперед. Грин не отставал. Они молчали и в лифте, и в коридоре, и у двери, открывшейся по велению магнитной карты. Переступив порог, они тоже не проронили ни слова. Грин, швырнув плащ на кровать, по-хозяйски устроился в кресле. На нем был свободный черный свитер без воротника и такие же свободные джинсы. Туфли он подобрал соответствующие – на мягкой подошве.

«Охотник, – подумала Настя, стоя посреди комнаты. – Охотничек. Интересно, ему действительно доводилось убивать женщин?»

– Что дальше? – спросила она упавшим, невыразительным голосом.

– Неси ствол, – сказал Грин.

Настя уединилась в туалете и вернулась оттуда со своим «Вальтером». Он не намок, хотя на стали предательски поблескивали несколько капелек воды.

– В унитазе прятала? – догадался Грин, проверяя, заряжен ли пистолет. – Напрасно. Когда обыскивают номер, в первую очередь заглядывают в бачок.

– Другого тайника здесь нет, – стала оправдываться Настя.

– Как нет? А телевизор? А кондиционер? А еще существуют балконы и подоконники. Когда оружие обнаруживают там, есть шанс отвертеться, утверждая, что оно подброшено или забыто посторонними.

– Кто-то способен поверить в эту чушь?

– Нет, – сказал Грин. – Но в законопослушных странах тебя не станут избивать и пытать, требуя сознаться.

– А в других странах?

– Однажды меня два месяца продержали в выгребной яме. Не в заброшенной, а в самой настоящей, действующей. Сверху лежала доска с дыркой. И постоянно находились желающие справить нужду на голову русского пленника.

– Зачем вы мне это рассказываете? – Настя передернулась.

– Напрасно ты пошла в разведку, девочка. Твое дело – рожать и растить детей.

– А ваше дело?

– Воевать, – просто ответил Грин.

– С теми, кого нарожают вам женщины?

Настя скривилась. Грин внимательно посмотрел на нее. Она отвернулась.

Вогнав обойму в рукоять «Вальтера», он поставил его на предохранитель и дважды подбросил, ловя таким образом, что указательный палец всякий раз оказывался на спусковом крючке. И это несмотря на предохранительную скобу!

«Началось, – поняла Настя. – Он все-таки жонглирует пистолетом. И рассказывает байки о своем героическом прошлом, хотя, надо признать, в необычной манере. Значит, продолжение следует?»

– Ловко у вас это получается, – заметила она, искоса наблюдая за упражнениями Грина.

– Я и тебя научу, – пообещал он.

– Хотите сделать из меня циркового жонглера?

– Почему нет? Лови!

Кувыркнувшись в воздухе, тяжелый пистолет ударился об инстинктивно выставленную ладонь Насти, но не упал, вовремя пойманный за ствол.

– Неплохо, – одобрил Грин, – совсем неплохо. Теперь ты.

– Дурацкое развлечение. Вы мою реакцию проверяете? Есть другие способы.

– Разговорчики! Бросай!

Настя неохотно повиновалась. Грину пришлось соскользнуть на пол, чтобы схватить пистолет. Его дуло смотрело прямо Насте в лицо.

«Маньяк?» – тоскливо подумала она.

– Сними куртку, – велел Грин. – Мне нужно обучить тебя обращаться с оружием, а тренироваться будем до седьмого пота.

– Тогда лучше я разденусь, – сорвалось у Насти с языка. – Совсем.

– Нет. Ты будешь тренироваться одетой. В перерывах я введу тебя в курс дела. Объясню, что тебе предстоит делать и как. Соберись, отбрось все ненужные мысли, полностью доверься мне.

– Уже доверилась, – буркнула Настя.

– Тогда приступим…

Когда подготовка завершилась, за окнами было темно. У Насти ломило поясницу и болели ссадины на суставах пальцев. Кроме того, она ушибла колено и прикусила губу до крови. Зато Грин остался доволен.

– Очень удачно, – сказал он, увидев поврежденную губу. – Но мало, девочка, мало.

Небрежно замахнувшись, он ткнул Настю кулаком в скулу. Затем ударил прямо в глаз. Пошатнувшись, она села на ковер и схватилась за лицо.

– Сволочь, – всхлипнула она. – За что?

– Ты плохо усвоила теоретический материал, иначе не спрашивала бы. Повторяю…

Голос Грина доносился до Насти откуда-то издалека, словно она находилась под водой. Равнодушно слушая, она размышляла о том, что с удовольствием убила бы этого человека. Не сразу. Чтобы он как следует помучился перед смертью. Чтобы больше никогда не измывался над беззащитными девушками. Прострелить руки, ноги, а следующую пулю вогнать в живот. Или между ног, туда, где официанты из «Гаргантюа и Пантагрюэля» носят свои идиотские гульфики.

Грин закончил инструктаж.

– Дошло? – сухо спросил он.

– Дошло, – глухо ответила сидящая на ковре Настя. – Но если ты ударишь меня еще раз, я тебя пристрелю.

– Завтра тебе представится такая возможность. – Перешагнув через ноги девушки, Грин взял с кровати плащ, натянул его и, не застегиваясь, направился к двери. – Отдыхай, – произнес он на прощание. – И до скорого свидания. Ты знаешь, где меня найти.

– Знаю, – кивнула Настя, глядя из-под растрепанных волос на лежащий рядом «Вальтер». – Я знаю, где тебя найти, Глеб. Не беспокойся.

Дверь за ним аккуратно закрылась. Настя расплакалась.

Глава 13. ИУДА ЖЕНСКОГО РОДА

8 мая, в День памяти жертв Второй мировой войны, в латвийском городе Лестене состоялось торжественное перезахоронение останков латышских легионеров SS, погибших в годы Второй мировой войны, и открыт мемориал, на создание которого было затрачено около 400 тысяч долларов из государственного бюджета. На церемонии присутствовало более тысячи человек, в том числе несколько депутатов сейма.

4 июля, несмотря на траурную дату, День памяти жертв геноцида евреев в Латвии, по всей стране проводился Праздник песни и танца.

Газета «Русский голос в Латвии», 2010 год

Недавно депутат сейма Ю. Добелис на пленарном заседании парламента выступил с рассуждениями об умственной неполноценности русских как о причине их дискриминации. «Говорить о дискриминации просто смешно… Дискриминация произошла в их мозгу, и она шла еще от природы, от генов…»

Никто из парламентариев или руководителей сейма не счел нужным прервать эти расистские высказывания или выразить свое несогласие.

«Рига вечерняя», 2009 год

Завтракала Настя с таким ожесточенным лицом, словно расправлялась не с омлетом, а с Грином. Ножом и вилкой. Надрез-укол, надрез-укол. Немцы, расположившиеся за соседним столом, поглядывали на нее с опаской и даже не гоготали во весь голос, как обычно. Видок у Насти был еще тот. Кое-как загримированные синяки на лице, вспухшая губа, ободранные пальцы. Русская, перешептывались немцы и вспоминали своих отцов, не вернувшихся из этой таинственной варварской России.

Мрачно осмотрев сосиску, Настя искромсала ее на мелкие колечки, но пробовать не стала, а принялась за кофе с сыром. Глотала, обжигаясь, жевала, свирепо двигая челюстями. Немцы продолжали шушукаться. Двое пожилых французов, он и она, сели напротив Насти, но, присмотревшись к ней, перебрались в дальний конец зала.

– Русская, – тихо сказал француз.

– Откуда тебе известно? – спросила француженка.

– Достаточно посмотреть на нее. Ты видела этот кровоподтек под глазом?

Покончив с завтраком, Настя с лязгом поставила чашку на блюдечко, швырнула внутрь скомканную салфетку и с грохотом отодвинула стул. Дай ей волю, она разнесла бы ресторан вдребезги. Вместе с перешептывавшимися иностранцами и официантами, украдкой выглядывавшими из-за штор. Любопытные крысы! Сколько можно пялиться на несчастную, одинокую девушку, которой и без нездорового внимания окружающих тошно?

Из отеля она направилась прямиком в район Ар-Нуво, который произвел на нее впечатление сильно увеличенного кукольного домика. Нашла улицу Алберта, отыскала нужный дом с вывеской «Комитет по защите среды», решительно распахнула дверь и увидела перед собой чистенькую кудрявую блондинку, представившуюся Амандой.

– Что вам угодно? – вежливо, но строго спросила она по-латышски.

– Я слышала о вашей организации много интересного, – ответила Настя. – Вот, зашла полюбопытствовать.

– Простите?

– Я хочу узнать побольше о вашем комитете, – перешла Настя на беглый английский язык. – Где он тут у вас? Проводите, пожалуйста.

Плачевное состояние ее лица, несомненно, не ускользнуло от внимания Аманды, и все же, поколебавшись, она сказала:

– Ноу проблем. Следуйте за мной, пожалуйста.

Они миновали пустой холл с паркетным полом и вошли в просторный светлый офис, где маялись от скуки двое латвийских парней в похожих свитерках и совершенно одинаковых джинсах. Один из них, отдаленно смахивавший на покойного Курта Кобейна, назвался Яном и спросил, чем он может быть полезен.

– Это Комитет по защите среды? – на всякий случай уточнила Настя.

– Совершенно верно, – откликнулся второй парень, оторвавшись от компьютерного монитора. – Я Мартин. Хотите узнать, как мы охраняем природу и памятники старины?

– Недавно мы устроили митинг против загрязнения Балтики, – похвастался Ян.

– Могу показать вам Манифест, принятый на октябрьском съезде, – горделиво произнес Мартин. – Мы боремся за жизненные приоритеты и экологизацию мышления народа.

– С удовольствием побеседую с вами об этом как-нибудь на досуге, – сказала Настя. – Но сейчас мне нужен кто-нибудь из «Ястребов свободы».

– Что? – проблеяли дуэтом Ян и Мартин.

– «Бривибаи ванаги».

– Но мы не знаем никаких «Ястребов», никаких «ванаги»…

– Они занимают второй этаж, а вы их здесь прикрываете, – сказала Настя. – Кончайте этот цирк, ребята. После вчерашнего я циркачей видеть не могу. Доложите своим боссам, что их хочет видеть одна русская туристка. Речь идет о жизни и смерти.

– Чьей? – резонно осведомился Ян.

– «Ястребов». Приказано их ликвидировать. И если они откажутся принять меня, то я настаивать не стану. Развернусь и уйду. А они пусть сами расхлебывают арктическую кашу.

– Какую кашу, простите?

– Арктическую, – отчеканила Настя. – Ту, что заварилась на Северном полюсе.

– Мы понятия не имеем, о чем вы говорите, миссис… э-э?

– Для вас мисс Шевцова.

– Мисс Шевцова, – старательно выговорил Мартин.

Более расторопный Ян о чем-то говорил по мобильному телефону, подозрительно зыркая на гостью. Латышская речь представляла для нее полнейшую абракадабру. Однако она разобрала свою фамилию и имя собеседника Яна. Его звали Александр. Вероятно, это был Александр Андрес из черного списка.

«Безуспешно обвинялся в изнасиловании русской девушки. Его дед поставлял славянок в немецкие бордели. Непокорным отрезал груди…»

Затем с Яном заговорил кто-то другой, потому что молодой человек сменил тон на подобострастный и даже вытянулся как по стойке «смирно», хотя собеседник не мог его видеть. «Рихард» – услышала Настя.

«Здешний фюрер Рихард Цукурше. Его дед, Герберт Цукурше, брал еврейских младенцев за ноги и разбивал им головки о камни. Военным преступником признан не был. Как и его внук, достойный продолжатель рода…»

Пытаясь отвлечь внимание Насти, Мартин увивался вокруг нее с какой-то книжицей под названием «Продавцы воздуха». Бубнил про Киотский протокол и парниковый эффект. Отстранив его вместе с книжицей, Настя шагнула к закончившему разговор Яну.

– Ну что? – резко спросила она. – Меня примут?

– Даже не знаю, чем вам помочь. – Перейдя на русский язык, он сокрушенно втянул голову в плечи и развел руками. – Давайте мы с Мартином проводим вас наверх. Конечно, никаких «Ястребов» там нет, но, возможно, вы что-нибудь о них узнаете. Кто они такие?

– Фашисты, – сказала Настя.

– В Латвии нет фашистов! – возмутился Ян.

– У вас превратное представление о латвийских патриотах! – поддержал его Мартин.

– Плевать мне, как они себя называют, – усилила напор Настя. – Ведите меня к своим боссам.

– Они не наши боссы, – поспешно возразил Ян. – Второй этаж арендуют бизнесмены.

– Вы не ошиблись адресом? – озабоченно осведомился Мартин.

– Я не ошиблась адресом. Ведите.

В сопровождении нервничающих парней она вышла в холл и поднялась по лестнице на второй этаж. Здесь ничего не напоминало о бурной коммерческой деятельности. Комната, в которую завели Настю, была длинной и узкой. Вдоль стены стояли офисные стулья на металлических ножках. С противоположной стороны не было ничего, кроме антикварного плаката с изображением грозного эсэсовца в каске. У окна, лицом к Насте, стоял молодой человек лет тридцати, представляющий собой темный силуэт на фоне дневного света. Возраст она определила по фигуре и общим очертаниям. Ноги у него стояли буквой «икс», что свидетельствовало о наличии внушительных ляжек.

– Слушаю вас, – сухо произнес он по-английски.

– Предлагаю общаться на русском языке, – сказала Настя, медленно сближаясь с полной мужской фигурой.

– Мы никогда не говорим по-русски, – прозвучало за ее спиной. – Употребляем только ругательства. Этого будет достаточно?

Словно ужаленная, Настя развернулась вокруг оси и увидела перед собой второго человека с зализанными назад волосами, придававшими ему сходство с героями-любовниками немого кино. Хорошо одетый, внешне приятный, он произвел на девушку самое отвратительное впечатление. Как будто к ней незаметно подкралась гадюка или гигантский тарантул. Это был Рихард Цукурше собственной персоной.

– Привет, Рихард, – сказала Настя. Затем, повернувшись ко второму латышу, присмотрелась и небрежно помахала рукой: – Привет, Александр.

Цепкие пальцы схватили ее за плечо и вынудили сделать разворот на сто восемьдесят градусов.

– Откуда ты нас знаешь, сука? – прошипел Рихард.

Его голубые глаза навыкате были обрамлены длинными шелковистыми ресницами, густоте которых позавидовала бы любая женщина. Взгляд этих кукольных глаз был почти безумен. А рот Рихарда напомнил Насте плохо заживший шрам, настолько плотно были сжаты тонкие, синеватые губы.

– Говори! – Вожак «Ястребов» яростно встряхнул Настю.

– Я видела вас на фотографиях, – сказала она, морщась от гнилостного запаха, исходящего изо рта Рихарда. – Ознакомилась с вашими досье. Знаю о вас все, что знали ваши покровители из ЦРУ. Они вас сдали, мальчики. – Настя заставила себя издевательски улыбнуться. – Держу пари, что уже несколько дней вы не можете связаться с американскими дядями. И в американское посольство вас почему-то перестали пускать.

– Давай я придушу ее, Рихард, – предложил Александр, подошедший к Насте сзади. – Чересчур много она болтает.

– Пусть говорит, – разрешил главарь, в безумных глазах которого зажглись искорки любопытства.

– Откуда она взялась, черт бы ее побрал?

– Меня прислали из России, – сказала Настя, снимая рюкзачок с плеча. – Служба внешней разведки.

– И в чем заключается твоя миссия? – спросил Рихард.

От отвратительного запаха плохо переваренной пищи, смешивавшегося с парфюмерными ароматами обоих мужчин, Настю едва не вывернуло наизнанку. Самое время вынудить «Ястребов» держаться подальше.

– Сейчас продемонстрирую, – пообещала она, неожиданно приседая и запуская руку в рюкзак.

Слишком поздно отреагировавший Рихард попятился, безуспешно пытаясь вытащить пистолет из-за пазухи. Александр по-бабьи взвизгнул и бросился к окну, словно намереваясь сигануть со второго этажа. «Вальтер», снятый с предохранителя, оглушительно плюнул огнем. На переносице эсэсовца с плаката образовалась аккуратная круглая дырочка.

Заглянувший в комнату Ян благоразумно спрятался за захлопнувшейся дверью. В его обязанности входило прикрытие членов «Бривибаи ванаги», но никак не стрельба по случайным гостям.

– Точно таким же образом я должна была прикончить вас, – сообщила Настя бледному как смерть Рихарду. – И вас, – она указала пистолетом на скрючившегося под подоконником Александра. – Нам известно, что «Ястребы свободы» редко собираются вместе, поэтому выследить и прикончить остальных было поручено моему напарнику. Его зовут Глеб, фамилию и звание я не знаю. – Настя встала, сунув «Вальтер» в рюкзачок. – Он назначен моим командиром. Настоящий зверь. Если бы вас оказалось здесь трое или если бы меня обыскали, я бы не выбралась отсюда живой. Мне отвели роль смертницы. И эта роль меня не устраивает.

– Почему мы должны тебе верить? – разлепил тонкие губы Рихард.

– Разве этого доказательства мало? – Настя кивнула на продырявленную голову плакатного эсэсовца. – Я могла пристрелить вас и скрыться. Те двое внизу спрятались бы под столами, как тараканы. У меня был шанс. Но я его не использовала.

– Почему? – не унимался Рихард.

Воспользовавшись тем, что внимание Насти сконцентрировано на нем, Александр, проявляя чудеса ловкости, ринулся вперед и завладел рюкзаком Насти.

– Попалась, – провозгласил он, отступая с трофеем. – Теперь не уйдешь, сука.

– Я не собираюсь никуда уходить, – заявила Настя, поправляя кепку.

– Почему? – повторил свой вопрос Рихард.

– Не вздумай врать, – взвизгнул Александр, упираясь пухлыми ягодицами в подоконник.

– Посмотрите на мое лицо, – предложила Настя, сдергивая головной убор. – Видите синяки? Нижнюю губу видите? А руки? – Она продемонстрировала растопыренные пальцы. И еще несколько ссадин на теле. Могу раздеться, если хотите.

– Раздевайся, – оживился Александр, выставив перед собой пистолетный ствол.

У Насти засосало под ложечкой. Выручил ее Рихард, в голубых глазах которого промелькнуло отвращение.

– Не надо, – произнес он. – Обойдемся без стриптиза. Мне хватило того, который я наблюдал в Арктике. – Он недоверчиво уставился на Настю. – Что дальше? Ты вся в синяках и ссадинах, согласен. Что это меняет? И каким образом это заставило тебя отказаться от выполнения задания?

– Самым непосредственным, – ответила Настя.

– Объясни, – проверещал Александр.

– Заткнись, – сказал ему Рихард. – И прекрати размахивать пистолетом. В ковбои ты не годишься, приятель. – Он перевел взгляд на девушку. – Ну? Долго я тебя буду тянуть за язык?

– Напарник меня избил и изнасиловал, – сказала Настя, нахлобучивая кепку до бровей. – Я его ненавижу.

Про изнасилование она наврала. Насчет ненависти разве что слегка преувеличила. Станиславский бы сказал ей: «Верю!» Рихард все еще сомневался.

– Ты хочешь сбежать на Запад и попросить политического убежища? – предположил он.

– Нет, – сказала Настя. – Я хочу убить Глеба.

– Почему же ты этого не сделала? – подал голос Александр. Всем своим видом он выражал разочарование. То ли был недоволен тем, что российский агент до сих пор жив, то ли сожалел о несостоявшемся стриптизе.

– Да, – сказал Рихард. – Что тебе помешало?

– Вы не знаете этого человека, – затараторила Настя, тревожно озираясь. – Говорю же вам, зверь, настоящий зверь. Он опасность за километр чувствует. Всегда настороже, всегда с пистолетом на боевом взводе. Но сегодня днем он придет на встречу со мной без оружия, чтобы случайно полиция не сцапала. У меня есть план, как его похитить.

– Какой план? – поинтересовался Рихард, глаза которого засверкали, как голубые фонарики.

– У меня есть снотворное, – произнесла вполголоса Настя. – Сегодня, когда он будет слушать мой доклад в кафе напротив Домского собора, я брошу ему таблетку в кофе. Дальше вы знаете, как поступить. Белые халаты, носилки, санитарная машина.

– Ты хорошо осведомлена о нашей деятельности, с-с-с…

На этот раз сукой Настю Рихард не обозвал, что было добрым знаком.

– Повторяю: американцы вас сдали. Сведения взяты из досье на организацию.

Судя по выражению лица Рихарда, он произнес грязное латвийское ругательство.

– Чтобы Глеб ничего не заподозрил, – бойко продолжала Настя, – нужно будет отвлечь его внимание. Пусть Ян или Мартин попросят у него закурить… Нет, не годится, по-моему, он не курит. Лучше пусть заговорят на какую-нибудь отвлеченную тему.

– Почему Ян или Мартин? – спросил Рихард. – Почему не Александр, например?

– Он меня сразу опознает! – взвизгнул Александр. – В досье наверняка находятся наши фотографии!

– Так оно и есть, – подтвердила Настя.

– Тогда еще один вопрос. – Рихард провел по губам кончиком белесого языка. – Зачем это все надо?

– Как зачем? Глеб в тысячу раз опаснее любого серийного убийцы. Рано или поздно он отыщет всех восьмерых и перебьет поодиночке. Это же настоящий терминатор.

– Ты не поняла. Я спрашиваю, зачем это нужно тебе? Хочешь денег?

– Я не Иуда и не нуждаюсь в тридцати сребрениках! – гордо заявила Настя.

– В чем тогда твой интерес?

– Месть! Когда вы похитите и отвезете его в Юрмалу…

– Проклятые американцы, – заскулил Александр. – Она и про Юрмалу знает.

– Ну да, – спокойно произнесла Настя. – Там есть дом, в подвале которого проводятся заседания вашего трибунала. На роль присяжного заседателя я не претендую. В качестве свидетеля выступать тоже отказываюсь. Я хочу привести приговор в исполнение. Вам так даже удобнее. Ответственность за смерть русского шпиона ляжет на меня.

– И как ты себе это представляешь? – осведомился Рихард, очевидно уже принявший решение.

– Все очень просто, – злорадно заговорила Настя. – Вы ставите Грина к стенке и возвращаете мне мой «Вальтер». Сперва я прострелю ему колени. Потом обе руки, которые он осмелился поднять на меня. Потом яйца и живот. И только потом контрольный выстрел в висок. Когда этот подонок как следует помучается перед смертью.

– Не много ли пуль ты собираешься потратить на своего Глеба?

– Чем больше, тем лучше.

– Учти, – предупредил Рихард, – в подвале тебя саму тоже будут держать на мушке.

– Держите, – равнодушно отмахнулась Настя. – Главное, чтобы у «Вальтера» была полная обойма.

Рихард хмыкнул. В мозгу у Насти прозвучал тревожный звонок. Переборщила. Не надо было настаивать именно на «Вальтере». Теперь латвийский фюрер что-то заподозрил. Его глаза потускнели, словно сизой пленкой подернулись. Губы вообще исчезли из виду.

– Если вы вздумаете меня обмануть, – сказала Настя, – вам же хуже. Завтра днем у меня сеанс связи с Москвой. В случае моего отсутствия будет сделан вывод, что операция провалилась, и тогда за вашими головами пришлют других людей. Я же заверю начальство, что все в порядке. Это позволит выиграть время и мне, и вам.

– Во сколько ты встречаешься с этим терминатором? – скучно осведомился Рихард.

– Ровно через два часа, – ответила Настя, сверившись с дисплеем своего мобильника.

– Тогда иди. Не заставляй Глеба волноваться.

– Вы принимаете мои условия?

– Ты назначаешься палачом этой ночью, – улыбнулся Рихард. – Не забудь про снотворное и не перепутай чашки. Не то пропустишь самое интересное. Ступай.

– До встречи, – вежливо попрощалась Настя.

– Ауфвидерзеен, фрау. Бог хранит Латвию!

«А меня?» – С этой мыслью Настя покинула Комитет по защите среды. Жаль, не существовало в мире комитета по защите маленьких доверчивых девушек, вздумавших играть во взрослые игры.

В шпионские игры без правил.

Глава 14. КУРОРТНАЯ ЖИЗНЬ, КУРОРТНАЯ СМЕРТЬ

Прекрасный латвийский курорт Юрмала между Рижским заливом и рекой Лиелупе встречает гостей сервисом поистине европейского стандарта. Целебные водяные и грязевые ванны, оборудованные беговые и велосипедные дорожки, дайвинг, водный спорт, уникальные памятники древней архитектуры и многое другое разнообразят ваш отдых.

Из туристического проспекта

В Юрмалу приезжаешь как на дачу… Время тут будто остановилось: нет ярких неоновых красок, нет новостроек, навязчивой рекламы, ассортимент небольших магазинов не менялся, кажется, годами, на улицах продают свежие цветы, ягоды и сахарную вату. Даже яркое солнце не идет Юрмале. Лучше всего она в те многочисленные дни, когда сосны окутаны туманом и балтийской влагой. День здесь – это день заботы о себе, собственном душевном и телесном здоровье. Юрмала вообще располагает к простоте и спокойствию.

Из путеводителя по Латвии

Очнувшись, Грин решил, что находится в гробу, почему-то воняющем бензином. Но почему гроб такой тесный, что невозможно распрямить затекшие ноги? И отчего его немилосердно трясет и швыряет из стороны в сторону? Землетрясение? Он что, пролежал в могиле до второго пришествия, когда земля разверзлась, чтобы воскресшие мертвецы предстали перед Страшным судом?

Слово «суд» окончательно привело его в чувство. Суд был неминуем. Ведь одной из добрых традиций «Ястребов свободы» стали выездные трибуналы, на которых они выносили смертные приговоры. Об этом недвусмысленно говорилось в сводке ЦРУ. Правда, американцы не уточнили, что жертв доставляют на казнь в тесных, душных багажниках. Со скованными руками и ногами. Со ртом, залепленным скотчем.

«Кажется, я недооценил этих латышей, – затосковал Грин. – Или переоценил собственные возможности. Итог плачевен. Шлепнут меня, как слепого котенка. Опыт у них имеется, да и в остальном ребятки не промах».

Ворочаясь, Грин принялся вспоминать, как чисто его взяли в уличном кафе. Подошел улыбчивый латыш, начал что-то лопотать по-своему, помогая себе размашистыми жестами. Грин, развесив уши, отвлекся, а латыш сунул ему красочный туристический проспект и удалился. Настя все это время оставалась вне поля зрения. Грин повернулся к ней, пару раз хлебнул кофе и отрубился. Примитивно, зато очень эффективно.

Кстати говоря, что за гадость Настя ему подсыпала? Если бы снотворное было сильнодействующим, Грин продрых бы до самой Юрмалы; но, по-видимому, напарница ограничилась чем-то безобидным или половиной таблетки. Надо будет поинтересоваться при случае. Только представится ли он?

Автомобиль резко свернул вправо, отчего Грин припечатался лбом к железу. Не впервой, судя по тому, как гудела голова. Так тебе и надо, безмозглый болван, угодивший в собственную ловушку!

А Настя хороша! Еще та штучка! Видать, здорово обозлилась на Грина за прощальные оплеухи. Когда его, уже почти потерявшего сознание, затащили в машину «Скорой помощи» и кто-то принялся оттягивать Грину веки, чтобы проверить, сфокусированы ли его глаза, она попросила зажигалку. Ожог на подбородке до сих пор дает себя знать. Вот так Настя! А еще обвиняет других в жестокости…

Убаюканный ровным гудением мотора, Грин задремал. Перед мысленным взором возникли расплывчатые силуэты в белых халатах. «Зажигалку! – прошипела Настя. – У кого-нибудь есть зажигалка?»

Вспышка!

Мыча, Грин вынырнул из обморочной темноты. Автомобиль уже никуда не двигался. Приехали. «Приехали, товарищ майор, слышишь?»

Снаружи раздавались неразборчивые голоса: несколько мужских и один женский, звонкий. Значит, Настя тоже здесь. Хотел бы Грин знать, о чем она беседовала с «Ястребами». Торговалась? Выдвигала какие-то условия? Или просто бахвалилась тем, как ловко одурачила напарника?

Багажник открылся, но светлее от этого не стало. Была ночь. Прикинув расстояние от Риги до Юрмалы, Грин решил, что некоторое время его продержали в заточении. Может быть, в багажнике этой же машины, припаркованной в каком-нибудь укромном уголке. Он не помнил, как его выволакивали из микроавтобуса и что было потом. Зато не сомневался, что находится на побережье. Пахло сосновой хвоей и морем. Юрмала. Знаменитый балтийский курорт. Вот и Грин сюда добрался. Правда, не по собственной воле…

Прозвучала неблагозвучная латышская фраза. Две мужские фигуры склонились над Глебом, чтобы вытащить его из багажника и швырнуть на землю. В ночной тишине было слышно, как екнула его селезенка.

– С прибытием, – весело произнес голос Насти.

Он ее не видел. Она скрывалась за разноцветными кругами, плавающими перед глазами.

– Привет, – прохрипел он за секунду до того, как чей-то ботинок врезался ему в ухо.

– Молчать! – прозвучал свистящий шепот. – Еще раз разинешь пасть без спросу, все зубы вышибу.

Говорили по-русски. С акцентом, но правильно. И зубы могли выбить запросто. Поэтому Грин предпочел заткнуться. Все равно говорить было не о чем. Не про погоду же у серого Балтийского моря? Желания такого не возникало.

На голову Грину натянули что-то вроде плотного черного мешка для мусора с отверстием, предусмотрительно проделанным на уровне носа. Подхваченный под руки, Глеб почувствовал, как его заволакивают под руки в дом, после чего, получив пинок в спину, он покатился кубарем вниз по лестнице, вырубленной, наверное, из самого твердого камня на свете.

«Глупо, – отстраненно подумал Грин. – Подохнуть в каком-то подвале с мешком на голове, даже не увидев ночного неба перед смертью… Кажется, я перемудрил. И руки скованы… Неужели конец?»

Потеряв ориентацию, он приложился затылком к каменному полу и притворился, что лишился сознания. Хотя, наверное, краткий обморок действительно приключился, потому что Грин обнаружил, что стоит на ногах, поддерживаемый несколькими руками. Все, что он слышал, – это лязганье железа и сосредоточенное сопение мужчин. Почувствовав, что ему на шею надевают холодный металлический обруч, он инстинктивно стал вырываться, за что получил кулаком в ухо.

– Не трепыхайся! – приказал незнакомый голос.

С Грина стянули мешок, влажный от его учащенного дыхания. Жмурясь на ярком, режущем глаза свету, он увидел перед собой несколько человеческих силуэтов. Судя по росту и кепке, один из них принадлежал Насте. Остальные фигуры начали рассаживаться на стульях, расставленных полукругом напротив ниши, в которой стоял Грин. Ноги его были свободны, но запястья по-прежнему стискивали браслеты наручников. К счастью, руки были скованы спереди. Если слово «счастье» применимо к ситуации, в которой очутился Грин.

Несмотря на отсутствие оков на ногах, он не имел свободы перемещения, поскольку был привязан за шею цепью, уходящей к потолку. Ленту скотча с его губ не содрали, а значит, оправданий его никто слушать не намерен и последнего слова ему не дадут. Руки, хотя их можно было развести на несколько сантиметров, отзывались острой болью на каждое неосторожное движение: снабженные зубьями браслеты впивались в запястья при малейших попытках освободиться.

Расположившаяся, как в театре, восьмерка «Бривибаи ванаги» с любопытством наблюдала за Грином. Почти все брили черепа наголо и были одеты в черное с красно-белыми повязками на рукавах. Точно такой же красно-белый лозунг висел на стене за спинами «Ястребов» и гласил, как нетрудно было догадаться, что «Бог хранит Латвию».

Действие происходило в просторном, хорошо освещенном подвале, с добротной кладкой и без малейших признаков сырости. Такой подвал мог запросто находиться в каком-нибудь рыцарском замке. Подняв глаза вверх, Грин увидел несколько железных крюков, к одному из которых тянулась цепь, удерживавшая его за шею. Оглядевшись, он приметил также невероятных размеров бочку в дальнем углу.

Нет, рыцари здесь были ни при чем. Скорее всего, подвал отгрохал под своим домом какой-нибудь ливонский купец, чтобы держать тут окорока и вина. Может быть, кто-то из восьмерки молодых «Ястребов» является их прямым потомком? Но фашистские традиции здесь сильнее купеческих. Чтобы определить это, достаточно было приметить на руках одного из парней перчатки, очень похожие на лайковые, а на другом – настоящий эсэсовский мундир.

С этими все ясно, определил Грин. Айнарс Ландаманис и Янис Криштопанис из рок-группы «Ливонцы»… Та-ак, а кто этот прилизанный красавчик с голубыми глазами и тонкими губами? Ну конечно, вожак «Ястребов» собственной персоной – Рихард Цукурше. По правую руку от него сидит большезадый Александр Андрес и что-то втолковывает шефу писклявым, как у кастрата, голосом… Далее идет Вилис Фриманис, с абсолютно лысой, выскобленной до блеска головой, напоминающей по форме приплюснутую лампочку...

Без особого труда Грин опознал бизнесмена Георга Лаариса в элегантных туфлях и с модными, дорогими часами на левой руке. А вот Гунар Хатто выглядел на его фоне неотесанной деревенщиной, которой, в сущности, и являлся...

И последний, Карлос Кирсонс, о чем-то мило болтал с пристроившейся рядом Настей. Этот наверняка считался в компании ловеласом и уже обхаживал девушку, не желая терять свою репутацию дамского угодника. Но стоило Рихарду наорать на него, как Карлос поспешил заткнуться, а на его лбу и скулах проступили красные пятна, точно нарисованные румянами.

При виде их Грину невольно вспомнился вчерашний инструктаж, разрумянившееся лицо Насти, ее прокушенная до крови губа… Не перестарался ли он с синяками? Стоило ли доводить напарницу до слез?

Размышляя об этом и многом другом, Грин не прислушивался к латвийской речи, зазвучавшей в подвале. Было и без перевода ясно, что судят его, русского агента, стоящего в наручниках и с ошейником на шее перед членами националистической группировки. Не вызывало сомнения также, что приговор будет вынесен единогласный и однозначный. Смертная казнь. Сперва через расстрел, а потом и через повешение, потому что цепь не позволит Грину упасть, и железный ошейник врежется ему в горло, ломая шейные позвонки.

Он заставил себя сосредоточиться лишь тогда, когда писклявый Александр поднялся со стула, чтобы зачитать приговор. После этого Рихард велел встать Насте и, растянув губы в змеиной улыбке, произнес по-русски:

– Что ж, Анастасия, от лица нашей партии благодарю тебя за службу. Ты выполнила свою часть работы, и мы тоже сдержим свое слово. Выйди на середину комнаты и встань перед своим шефом-садистом. Не оборачивайся. – Рихард ободряюще похлопал Настю по плечу. – Предупреждаю, в затылок тебе будет нацелен еще один пистолет, так что без глупостей. Ну а теперь протяни руку назад и получи свое оружие…

Повинуясь команде Рихарда, Вилис извлек из-под кожанки трофейный «Вальтер» и направил его в голову девушки. Одновременно Александр вручил ей другой пистолет, черно-серый, с шершавой рукоятью, будто обтянутой наждачной бумагой.

– Стэндард Армс оф Невада, – провозгласил Рихард. – Автоматика, самовзвод, без механического предохранителя.

– Но мой «Вальтер»… – пробормотала растерянная Настя, и Грин увидел, как она взвешивает «Стандард» в руке, словно бы сравнивая его со своим пистолетом.

– Твой «Вальтер» смотрит тебе в левое ухо, – сказал Рихард, – и готов выстрелить, если ты передумала. Ну? Приступай. Тебе ведь так хотелось посмотреть на мучения Глеба.

– Сколько в нем патронов? – спросила Настя.

– Десять. Вполне хватит, чтобы понаделать дырок в четырех конечностях, животе, башке и яйцах, даже если тебе вздумается отстреливать их по одному.

«Ястребы» сдержанно засмеялись, поглощенные происходящим. Вилис передернул затвор. Грин почувствовал, как холодный пот стекает по его телу.

– Пусть его отвяжут, – попросила Настя, указывая стволом на напарника.

– Зачем? – удивился Рихард. – Так он не упадет, а мы все с удовольствием понаблюдаем, как он будет корчиться, словно червяк на крючке.

Грин перехватил испуганный взгляд девушки. Подобно ему самому, она не была готова к подобному обороту событий. Трюк, который они отрепетировали в гостиничном номере, не предусматривал цепей и наручников. Да и расстояние между обоими было слишком большим.

Бледная, как Снегурочка, Настя шагнула вперед.

«Вот сейчас все и разрешится, – понял Грин. – Если она не простила мне прощальных оплеух, то все закончится крайне болезненно и обидно. А еще она может побояться выполнить задуманное, находясь под прицелом. Или не рассчитать движение. Тогда кранты нам обоим. С интервалом в пару секунд».

– Смелее, – сказал Грин чужим, охрипшим голосом. – Перед тобой всего лишь пленный русский офицер, а вокруг – лихие латышские парни, перебившие российскую экспедицию. Все просто. Нужно только сделать выбор. Давай, девочка. Или ты передумала поквитаться?

Он умышленно не уточнил, с кем поквитаться, и теперь молча ждал, опустив сведенные вместе руки. Он не молился, не вспоминал прожитую жизнь, не проклинал день и час, когда наметил план операции и выбрал в помощницы Настю.

– Действуй, лейтенант Шевцова, – почти беззвучно прошептал он.

Она прочитала приказ по его губам. Пистолет с выступающей скобой, сконструированной специально для стрельбы с обеих рук, еще мгновение смотрел стволом в пол, а затем пошел вверх, все быстрее и быстрее. «Ястребы» притихли, ожидая выстрелов. Но дальнейшее происходило в полной тишине.

Оторвавшись от ладоней Насти, «Стандард» устремился по плавной, выверенной дуге в направлении Грина. Расставив ноги, он смотрел на беззвучно кувыркнувшийся в воздухе пистолет. Требовалось не только поймать его за рукоять, но и развернуть стволом вперед, и сделать это скорее, чем опомнится стрелок с «Вальтером».

– Ложись! – отчетливо произнес Грин.

Его растопыренные пальцы приняли «Стандард», зафиксировали и слегка подбросили, чтобы поймать вновь. Наручники не мешали вести огонь с двух рук, ошейник не стеснял движений, а если это было и так, то Грин не замечал этого.

Он видел перед собой только Настю, медленно, неправдоподобно медленно падающую на пол, и восемь мишеней, среди которых одна являлась первой и наиболее важной.

«А если эти подонки дали девушке незаряженный пистолет? Теперь все равно…»

Хлоп! Резкий, как удар кнута, выстрел нарушил немую сцену. Вокруг бритой головы Вилиса возникло нечто вроде кровавого нимба, его «Вальтер» выстрелил тоже, но пуля ушла куда-то в сторону, визгливо рикошетя от стены к стене. Упавшая ничком Настя закричала, держась за свою забавную кепку.

Хлоп! Красный ореол вспыхнул над головой Рихарда, сунувшего руку за пояс.

Пока валились эти двое, Грин еще дважды нажал на спусковой крючок, уложив двоих «Ястребов», а потом задача усложнилась, потому что уцелевшие, вопя и толкаясь, бросились к выходу. На четверку беглецов пришлось потратить целых шесть пуль, но и этого оказалось вполне достаточно. Когда магазин «Стандарда» опустел и Грин перевел, наконец, дух, в затянутом дымом подвале не осталось ни одного живого «Ястреба». У двоих или троих конвульсивно подергивались ноги, но этого было мало, чтобы встать или тем более обратиться в бегство. Все они превратились в такие же неодушевленные предметы, как перевернутые в панике стулья.

– У кого-то из них должны быть ключи от моих кандалов, – сказал Грин, закашлявшись от пороховой горечи в глотке. – Только постарайся не наступать в лужи, а то испачкаешься, лейтенант Шевцова.

Настя подняла голову и осмотрелась, не веря своим глазам.

– Какие лужи? – тупо спросила она.

– Кровь, – объяснил Грин, – и она прибывает с каждой секундой.

Осторожно переставляя ноги, Настя приблизилась к мертвому Рихарду, склонилась над ним, обыскала и помахала связкой ключей.

– Нашла.

– Поторопись, девочка. Очень тебя прошу.

– Сейчас, сей…

Настю стошнило. Эта неприятность приключилась с ней еще раз, прежде чем она освободила Грина.

– Идем отсюда, – взмолилась она.

– Погоди.

Поднимая ноги, как аист, расхаживающий по болоту, Грин отыскал оброненный латышом «Вальтер».

– Честно говоря, я решил, что мне крышка, – признался он.

– Я тоже, – сказала Настя. – Не надо было бить меня по лицу, Глеб. Еле сдержалась, чтобы не всадить в тебя пулю, вместо того чтобы исполнить наш цирковой номер.

– Так было нужно, – пожал Грин плечами. – Для естественности.

– Думаешь, без лишних синяков они бы мне не поверили?

– Я хотел, чтобы ты испытывала ко мне настоящую ненависть, иначе мой план не сработал бы. Трудно играть роль разъяренной фурии.

– Легко, – возразила Настя. – Я тебя ненавижу. По-настоящему. Ты все сделал для этого.

Грин внимательно посмотрел на нее.

– Не все, – сказал он, поднимая пистолет. – Я должен переодеться и сделать несколько контрольных выстрелов. Останешься здесь или предпочитаешь подождать на свежем воздухе?

– На свежем воздухе. Подальше от тебя.

Ответ Грину понравился. Он надеялся, что, покончив с делами, не обнаружит Настю, но она сидела на крыльце у входа, смотрела на одинокую звезду в прорехе облаков и зябко ежилась. Они находились во дворе какого-то двухэтажного дома. Нигде не было видно ни огонька. Это означало, что логово «Ястребов» находилось на отшибе, вдалеке от соседских глаз и ушей.

Дул сильный упругий ветер, раскачивавший верхушки сосен, которые смутно вырисовывались на фоне ночного неба.

Грин кашлянул. Настя не оглянулась.

– Все? – спросила она. Услышав утвердительный ответ, требовательно протянула ладонь. – Отдай «Вальтер». Мне придется за него отчитаться.

Грин сунул ей пистолет.

– Почему контрольных выстрелов было только четыре? – поинтересовалась она.

– Остальные сразу получили пули в голову. Не воскреснут.

– Ты отлично стреляешь. Я до последней секунды не верила, что у тебя получится.

– Я тоже не верил.

Настя повертела «Вальтер», не спеша прятать его за пазуху.

– Знаешь, – тихо произнесла она, – а ведь там, в подвале, я не была до конца уверена, что брошу тебе этот проклятый пистолет.

– Я тоже, – равнодушно повторил Грин. – Но у тебя получилось. Спасибо.

– И это все? – изумилась Настя, вставая. – Хочешь отделаться от меня одним «спасибо»?

– Нет. Двумя. Двух «спасибо» хватит?

Грин стремительно пошел к калитке. Настя была вынуждена припустить за ним вприпрыжку.

– Ну почему ты такой? – с отчаянием воскликнула она. – У тебя что, нет ни нервов, ни души, ни совести?

– Все на месте, – успокоил ее Грин. – Именно поэтому я не выполнил приказ и не ликвидировал тебя сразу после выполнения задания. Мне это ничем особенным не грозит, а вот за тобой начнется охота. – Он выглянул со двора и понизил голос. – Сейчас мы расстанемся и навсегда забудем о существовании друг друга. Не вздумай возвращаться к нашему общему знакомому генералу. Он-то тебя и заказал. К этому мне нечего добавить. Все.

– Нет, не все, – прошипела Настя, отступая с пистолетом в вытянутой руке. – Вот, значит, как у вас благодарят сотрудников за верную службу?

– Не у нас, – сказал Грин, повернувшись к ней с опущенными вдоль тела руками. – Меня перевели из УФО в другое ведомство, поэтому мой бывший шеф мне не указ. Хотя тебе, должно быть, это неинтересно. Можешь стрелять. Здесь никто не услышит.

– Сволочи, – пробормотала Настя, пряча пистолет, – какие же вы все-таки сволочи!

– Ты о людях моей профессии?

– Я о мужчинах. Поманите, заморочите голову, а потом бросаете.

Грин вздохнул. Существовал лишь один способ хоть как-то скрасить Настино мнение о представителях мужского пола.

– Ладно, – сухо сказал он, – до Риги будем добираться вместе, и по пути я научу тебя, как и где спрятаться, чтобы Верещагин тебя не вычислил.

– Поедем на машине? – оживилась Настя.

– Правило первое: заметая следы, пользуйся разными видами транспорта. Идем, я слышу шум поезда. – Выйдя из калитки, Грин призывно махнул рукой и почти растворился во мраке в своем черном наряде.

– Если верить карте, – отрапортовала Настя, догоняя его, – то где-то неподалеку есть станция Майори или Мелужи...

– Мелужи.

– Откуда такая уверенность?

– Это более отдаленный район Юрмалы. А вокруг ни домов, ни людей. Вывод напрашивается сам.

– Ты такой наблюдательный, – сказала Настя и поморщилась от собственного заискивающего тона.

Никак не отреагировавший на лесть Грин молча шагал по аллее пустынного парка. В темноте виднелись беседки, теннисные корты и какие-то строения неизвестного назначения. Несколько раз аллею пересекли красные велосипедные дорожки, напомнившие Насте о потоках крови в подвале.

– Глеб, – окликнула она.

– Ну? – послышалось в ответ.

– Как думаешь, на станции работают киоски?

– Должны, – пожал плечами Грин. – А что?

– Мне необходимо купить зубную щетку и пасту. А еще воду, чтобы хорошенько прополоскать рот.

– А до утра не можешь подождать? – спросил Грин.

– Нет, никак, – весело заявила Настя. – Потому что, как только я почищу зубы, я немедленно брошусь тебя целовать.

– Этого только не хватало. Может, все-таки прикончить тебя, пока не поздно?

– Господи, как же я тебя ненавижу!

С этими словами Настя расхохоталась, и никто, услышав этот смех, не заподозрил бы, что он принадлежит испуганной, озлобленной и несчастной особе.

Грин ограничился лишь намеком на улыбку. Постепенно светало, а он не хотел, чтобы спутница увидела выражение его лица.

Эпилог, который мог бы стать прологом

«Россия остается одной из самых могущественных держав мира. У нее колоссальный потенциал в качестве силы для поддержания стабильности и процветания международного сообщества», – заявил президент США Барак Обама в интервью телеканалу «Россия» в преддверии своего визита в Москву.

«Наше сотрудничество во многих сферах – все это крайне важно. Но главное, что я бы хотел донести до российского руководства, что Америка относится к России с уважением, что мы хотим выстраивать отношения на основе равенства», – отметил американский президент.

РИА Новости

Весь день после того, как Брауну доложили об уничтожении латвийской ультраправой националистической группировки, ему не работалось, точно так же как вечером за семейным столом ему не хотелось есть, а ночью не спалось.

Возмездие свершилось руками одного, максимум двух человек. Военные аналитики склонялись к последней версии, поскольку было задействовано два пистолета.

Но каким образом русские умудрились проникнуть в охраняемую штаб-квартиру и хладнокровно перестрелять всех «Бривибаи ванаги», этого специалисты объяснить не могли. Ни один из них. Пожимали плечами даже те, кто принимал участие в зачистках в Ираке и Афганистане. В ЦРУ тоже как в рот воды набрали.

Улегшись в постель, Браун взял роман Достоевского, но прочитанное не лезло в голову, занятую другими мыслями.

– Интересуешься загадочной русской душой? – спросила лежавшая рядом Мишелин.

– В «Преступлении и наказании» ничего про это нет, – пожаловался Браун, захлопывая книгу. – Убийцы, проститутки, алкоголики… Говорят-говорят, а о чем, не понять. – Мы совсем другие…

Мишелин протяжно зевнула. Браун покосился на нее.

Президентская спальня размещалась на третьем этаже Белого дома. Мишелин уже истратила на переделку жилых комнат около миллиона долларов и никак не могла остановиться. Помогал ей крашенный под блондина юный дизайнер, услугами которого пользовались такие знаменитости, как Дастин Хоффман, Мишель Пфайффер и Синди Кроуфорд. Приходилось постоянно напоминать ей, что имидж семейства нового президента США не должен сильно отличаться от образа среднестатистической американской семьи. «Я готов даже мириться с тем, – говорил Джонатан Браун, – что твоя мамочка будет жить с нами, лишь бы мы не вызывали раздражения и зависти у обывателей».

Теперь теща поселилась за стенкой, а хитрая Мишелин продолжала якшаться со своим дизайнером, скупая мебель, украшения, аксессуары и картины в таких количествах, что их уже было некуда девать. Когда журналисты начали точить на первую леди свои перья, она моментально созвала учеников ближайшей школы и занялась разбивкой крохотного огорода на лужайке перед Белым домом. Фотографии Мишелин в резиновых перчатках и рабочих брюках опубликовали все журналы. В комментариях уточнялось, что урожай с огорода пойдет на столы бездомных и школьников. То же самое повторилось, когда Мишелин установила рядом с огородиком два улья с пчелами, назвала их пасекой и пообещала накормить медом всех желающих.

Критически настроенная пресса отреагировала на это карикатурами, изображающими президентскую чету на собственной бахче перед Белым домом, а защитники окружающей среды призвали их отказаться от сушилок белья и вывешивать выстиранную одежду на веревках, чтобы подать пример остальным американцам.

– Да, мы совсем другие, – с чувством произнес Браун, вставая и вдевая ступни в шлепанцы. – Добрее, чище, цивилизованнее, богаче. Но чего-то нам, в сравнении с русскими, все-таки не хватает. Хотел бы я знать, чего?

– Агрессии, – подсказала Мишелин.

– Ты это иракцам расскажи, – отмахнулся Браун, направляясь к двери.

– Куда ты? – спросила она.

– В библиотеку. Хочу поработать немного, раз все равно не спится.

– Не ищи ответа на свой вопрос в книге, дорогой.

– Мне не до чтения, милая. Скоро ехать в Москву к Астафьеву, а накануне я должен дать интервью российскому телевидению. – Джонатан Браун вздохнул, словно ему предстоял боксерский поединок с чемпионом мира в тяжелом весе. – Не знаю, что сказать. В голове пусто, как в детской копилке после покупки велосипеда.

– С тобой это бывает, дорогой. Расслабься, поспи. Утром что-нибудь придумаешь.

– Нет, это необходимо сделать прямо сейчас.

Закрыв за собой дверь, Браун прошел по коридору и заглянул в спальню к дочерям. Малша и Сашия крепко спали, устав резвиться на всех этажах Белого дома и скакать на кроватях, как на батутах. Несмотря на строжайший запрет, девочки завели в комнату своего любимца Бо, черно-белого пса породы португальская водная собака. Он был самого что ни на есть благородного происхождения – из семейства Кеннеди, тем не менее пускал слюни и вонял псиной.

«Придется оштрафовать их», – решил Браун, покидая спальню.

Они с Мишелин никогда не баловали дочерей. Малша и Сашия очень редко получали от родителей подарки, а небольшие деньги на карманные расходы им выдавались только при условии, что девочки застилали кровати, убирали за собой разбросанные вещи и хорошо учились. Укладывались они в половине десятого ночи и тридцать минут тратили на чтение перед сном. Дневное расписание девочек было загружено до предела: школа, танцы, теннис, гимнастика, фортепиано. Они обещали вырасти развитыми, дисциплинированными, опрятными и отзывчивыми, но Браун сомневался, что этого будет достаточно, чтобы превзойти русских сверстниц.

Опять чего-то не хватало. Опять Америка выигрывала, при этом сильно проигрывая.

Как во время Второй мировой войны, когда подкармливаемый Америкой Гитлер сломал зубы о нищую, голодную и холодную Россию. Как после войны, когда Советский Союз не удалось запугать атомной дубинкой. Как в шестидесятые годы с их Карибским кризисом… И на протяжении всей изматывающей гонки вооружений… И холодной войны… И горбачевской перестройки… И последующей разрухи, развала, распада, после которых Россия опять оправилась и стала набирать прежнюю силу.

Ее невозможно победить, понял Джонатан Браун по пути на первый этаж, соединяющий западное крыло Белого дома с восточным.

Когда-то здесь размещались прачечные, кладовые и служебные помещения. Теперь на первом этаже находилась библиотека с уютными зелеными стенами. Всякий раз, когда американскому президенту хотелось покоя и одиночества, он приходил сюда, где до него не могла добраться даже вездесущая Мишелин.

«Невозможно победить», – мысленно повторил Браун, усаживаясь за стол.

Очевидность этого факта окончательно дошла до него лишь сегодня, после известия об уничтожении латышских фашистов. Никто из самых подготовленных американских агентов не сумел бы проделать такое. Это превосходило человеческие возможности.

Вооружившись ручкой, Браун положил перед собой чистый лист бумаги. Слова пришли сами. Оставалось только записывать их слово в слово.

«Россия остается одной из самых могущественных держав мира. У нее колоссальный потенциал в качестве силы для поддержания стабильности и процветания международного сообщества… Наше сотрудничество во многих сферах – все это крайне важно. Но главное, что я бы хотел донести до российского руководства, что Америка относится к России с уважением, что мы хотим выстраивать отношения на основе равенства».

«Если оно возможно», – подумал Джонатан Браун и поспешил поправиться: «Пока оно возможно, потому что потом будет поздно».

Отложив ручку, он встал и отправился наверх. Бессонницу как рукой сняло. Теперь американский президент знал, как строить отношения с Россией, и это придавало ему уверенности в завтрашнем дне.

Войны не будет. Пока Браун занимает пост президента, войне между Россией и США не бывать. Когда же его сменит кто-нибудь другой, думающий иначе, что ж, останется молиться только об одном…

Боже, храни Америку!

Примечания

1

Извините (англ.).

2

Еклл.1:2,9,14

3

Еклл.9:17

4

Еккл.10:20

Content

Сергей Донской
Арктическое вторжение

Пролог, который мог бы стать эпилогом

Глава 1. «БЕЛЫЙ» ОТРЯД

Глава 2. ОСТРЫЕ УГЛЫ ОВАЛЬНОГО КАБИНЕТА

Глава 3. ОДИН НА ВЕРШИНЕ

Глава 4. ОТ СОЧИ ДО ВАШИНГТОНА

Глава 5. ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава 6. МЕРТВЫЙ СЕЗОН

Глава 7. ОТДЕЛЯЯ ОВЕЦ ОТ КОЗЛИЩ

Глава 8. ИСКУССТВО ДИПЛОМАТИИ

Глава 9. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ И ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

Глава 10. ДАН ПРИКАЗ ЕМУ НА ЗАПАД

Глава 11. РИГА – ГОРОД КОНТРАСТОВ

Глава 12. НЕМНОГО ГАСТРОНОМИИ, НЕМНОГО ЦИРКА И МАЛЕНЬКИЙ МОРДОБОЙ

Глава 13. ИУДА ЖЕНСКОГО РОДА

Глава 14. КУРОРТНАЯ ЖИЗНЬ, КУРОРТНАЯ СМЕРТЬ

Эпилог, который мог бы стать прологом

Примечания