Сергей Донской

Второй после президента

От автора

Персонажи книги, включая однофамильцев известных государственных деятелей, вымышлены автором. События не обязательно происходят в наше время. Иными словами, книга является плодом творческого воображения, а не историческим документом.

Не ставя перед собой цель оскорбить чьи-то чувства или очернить кого бы то ни было, автор лишь попробовал домыслить то, что сокрыто от общественности. Если же кому-то покажется, что он узнал себя в одном из персонажей данной книги, то это может означать лишь одно: человек этот действительно говорил, думал и делал то же самое, что и литературный герой. Это лишь случайное совпадение, за которое автор ответственности не несет.

Глава I. Дракон и медведь

Китай подчиняет своему влиянию соседние страны, хочет установить контроль и над природными богатствами России. Об этом заявили американские политологи после недавней встречи лидеров КНР и США… Влияние Китая в Восточном полушарии увеличивается; он получил доступ к ресурсам Центральной Азии, а также к главным судоходным линиям в Тихом океане. Политические амбиции КНР не менее агрессивны, чем амбиции, которые питали США сто лет назад, считает Роберт Каплан, старший научный сотрудник Центра за новую американскую безопасность…

ИА «НОВЫЙ РЕГИОН»

Шумный, яркий Пекин с его одиннадцатью миллионами жителей постепенно погружался в сон. Освобождались от заторов многорядные автострады, пустели площади перед храмами, затихали птицы в императорских садах, а из древних усыпальниц Запретного города выходили призраки двадцати четырех императоров династий Мин и Цин, чтобы прогуляться при луне по удивительному городу, в котором невзрачные пагоды соседствуют с величественными небоскребами, а строгие, почти сталинские проспекты пересекаются азиатскими переулочками.

Запретный город, или, как его именуют теперь, Гугун – это бывшая императорская резиденция в самом сердце Пекина. Туристов водят сюда через Ворота Небесного Спокойствия. Гугун, что в переводе означает «Большой дворец», на самом деле не просто большой, а самый грандиозный дворцовый комплекс в мире, состоящий из 9000 строений.

От обилия изящно изогнутых желтых крыш кажется, что все они вот-вот оторвутся от зданий и поплывут по безбрежному небу, словно корабли по морю. Бронзовые будды и таинственные китайские божки соседствуют с львами и драконами; повсюду, подобно стволам вековых деревьев, вздымаются необхватные красные колонны, а настоящие растения кажутся сошедшими с шелковых акварелей и гравюр…

Да, в Гугуне, несомненно, есть на что посмотреть. Но я предлагаю вам повернуть на запад, где на берегах рукотворного озера Чжуннаньхай раскинулся так называемый Новый запретный город. Населен он не какими-то бледными императорскими призраками, а реальными руководителями нового типа – высшими должностными лицами Китайской Народной Республики. Правительственная резиденция вместе с ее обитателями зовется Чжуннаньхай, аналогично тому, как Кремль используется для обозначения властной верхушки России.

Для человека, стоящего у окна своего кабинета в современном Запретном городе, название Чжуннаньхай не казалось труднопроизносимым и звучало для него понятно и просто: «Море центра и юга».

В глазах иностранцев он был просто китайцем, сами же китайцы свободно распознавали в нем представителя народности хань. На днях ему исполнилось шестьдесят восемь лет. Его звали Хо Дзинтяо, он был Генеральным секретарем Центрального комитета Коммунистической партии Китайской Народной Республики. Сокращенно – Генсек ЦК КП КНР. Он занимал еще много разных высших постов, а плюс к тому, подобно Мао Цзэдуну, являлся Председателем. Это означало, что абсолютно все бразды правления страной находятся в его руках.

Всякий раз, размышляя об этом, Председатель Хо Дзинтяо невольно дивился той высоте, на которую его занесло колесо Судьбы. Жалкий гидротехник, к тому же сильно потрепанный культурной революцией при Мао, он не имел шансов подняться выше простого работяги в строительной бригаде, однако проявил характер, вступил в комсомол, в партию, пробился в китайское руководство и после ожесточенной схватки за власть стал вождем одной четвертой части населения Земли.

Неисповедимы пути Дао! Слава Коммунистической партии Китая!

Насчитывающая 70 000 000 членов, партия была незыблемым пьедесталом, на котором высилась монументальная фигура Председателя Дзинтяо. Оттуда, из слепящей поднебесной выси, слышался его голос, достигающий ушей каждого соотечественника: Используй власть ради народа, проявляй заботу о народе и добивайся пользы для народа. Немногие из своих изречений Председатель помнил наизусть, но некоторые настолько приходились ему по душе, что он повелел выписывать их из газеты «Жэньминь жибао» и заносить в специальную маленькую книжечку, которую перелистывал порой, чтобы лишний раз подивиться той поистине божественной мудрости, которая осеняла его порой.

Ну кто еще, как не великий, сумеет сказать так ясно и так просто: «Чтобы преуспеть в жизни, будь внимателен к мелочам и мужественен в принятии решений». Или вот: «Только тот, кто не колеблется, не ленится и неуклонно идет к своей цели, тот непременно добьется успеха». А? Каково?

Сдержанно улыбаясь, Дзинтяо подумал, что, помимо решимости, обладает многими другими качествами, позволившими ему подняться над обычными смертными. Например, мудростью. И скромностью, помогающей сохранить трезвый рассудок. Несмотря на многомиллионный хор голосов, ежедневно славящих Председателя, он не загордился, не возомнил себя богом. Оставался все таким же простым и неприхотливым, как прежде. Может быть, в этом и заключается подлинное величие?

Отвернувшись от окна, Дзинтяо сделал вялый жест, заставивший девушек в шуршащих шелковых нарядах и с ароматными свечами в руках наперегонки выбежать из комнаты. Оставшись один, он забрался с ногами на низкий диван с подушками, сунул в рот засахаренную сливу на бамбуковой палочке и открыл книгу.

То был не сборник собственных цитат. Не Пушкин, не Тургенев, не Гоголь и даже не Лев Толстой, которого Председатель Дзинтяо почитал величайшим писателем современности, достойным того, чтобы каждый образованный человек прочел его «Войну и мир» в оригинале. Книга, взятая в руки Председателем, называлась «Братья», а написал ее некий Да Чен, китайский эмигрант, сбежавший в Америку. Его роман побывал в списке бестселлеров газеты «Нью-Йорк таймс» и уже был переведен на несколько языков.

Погрузившись в чтение, Председатель потянулся за очередной сливой, нащупал ее, но так и не взял в руку, потому что дошел до эпизода, в котором беременная женщина решила покончить с собой. Несчастная прыгнула с высокой скалы, но, пока она падала вниз, ее новорожденный сын (будущий главный герой, как догадался проницательный Председатель) успел зацепиться пуповиной за ветку чайного дерева и повис там, в надежде на спасение, которое явилось в образе проходящего мимо деревенского врача. К двум годам чудо-младенец уже умел читать рецепты на древнекитайском, к трем годам знал около половины лекарственных трав, а в четыре указал приемному отцу, что тот выписал пациентке не то снадобье.

Головокружительные повороты истории о двух разлученных братьях настолько увлекли Дзинтяо, что он вспомнил о блюде со сладостями лишь после того, как старший брат, благодаря сметке, стал шестнадцатилетним миллионером. Пока Председатель неспешно пережевывал рисовых мишек с вишенками вместо сердечек, туповатый младший брат сидел в колонии для несовершеннолетних. Лучше бы он там и оставался. Потому что, выйдя по воле автора на свободу, этот сопливый недоумок попал в окружение Председателя КНР и принялся поучать его, как правильно управлять великой страной.

Возмущению настоящего, нелитературного Председателя не было предела. Вызвав секретаря, он приказал сжечь мерзкую книгу Да Чена, а также все остальные экземпляры, которые будут обнаружены в Китае.

– И пусть выяснят, на какие языки переведена эта грязная ложь, – крикнул он, топнув ногой.

Секретаря как ветром сдуло. Возвратился он через несколько минут, запыхавшийся и счастливый оттого, что может чем-то угодить своему хозяину.

– Господин, – проблеял он, сутулясь, как больной радикулитом, не способный разогнуть спину, – роман «Братья» опубликован в США, Британии, Германии, Франции и в России. В настоящий момент готовится издание…

– И в России, – повторил Хо Дзинтяо. – Ну, конечно. – Его узкие глаза, похожие на блестящую черную тушь, закапанную под веки, злобно сверкнули. – Русские шавки всегда рады облаять китайского тигра. За это они достойны лишь ненависти и презрения.

– Совершенно верно, господин. – Секретарь склонился ниже.

– А с этим Да Ченом нужно будет разобраться, – стал размышлять Председатель вслух. – Не сейчас, а позже, когда про его глупый роман все позабудут. Дракон мудр, невозмутим, терпелив и способен годами ждать удобного случая.

– Да, господин.

– С чего это Да Чен взял, будто я хожу дома в традиционном китайском халате? Моему гардеробу позавидует любой западный плейбой.

Напряженные позвонки секретаря хрустнули в знак согласия.

– А мое тело? – продолжал Председатель. – Когда это оно было жирным и дряблым? Я до сих пор обыгрываю в пинг-понг всех наших олимпийских чемпионов. И в бальных танцах любого юношу обставлю. Во всей стране не сыщется человека, умеющего танцевать фокстрот лучше меня.

– Да, господин… Совершенно верно, господин… Так оно и есть, господин…

Ошалевший от подобострастия секретарь готов был кланяться хоть до следующего перерождения, но Председателю это надоело, и он, повысив голос, приказал:

– Убирайся. И пусть ко мне пригласят сына. Немедленно. Он ожидает вызова в Соловьином саду.

Да, пришло время поговорить с Хо Хайфоном серьезно. На жену и дочь Председатель положиться не мог, потому что они были женщинами, а кто же доверяет секреты женщинам с их непомерно длинными языками и крошечными птичьими мозгами? Законная супруга Председателя работала заместителем начальника Пекинского строительного комбината и, похоже, не была способна подняться выше. Их тридцатилетняя дочь недавно вышла замуж за одного из богатейших бизнесменов страны и теперь готовилась рожать детей, а о большем даже не мечтала. Оставался Хайфон. Только на него мог положиться Председатель… Действительно мог? Это предстояло выяснить.

В ожидании сына он бегло пролистнул досье, которое и без того знал наизусть. В последнее время Хайфон совсем утратил осторожность. Председатель сделал все, чтобы компания сына превратилась в мирового лидера по производству рентгенотелевизионной аппаратуры для досмотра багажа в аэропортах. Акционерный капитал «Ньютех» составлял 85 миллиардов юаней и продолжал расти, как на дрожжах.

Но тут случилось то самое головокружение от успехов, о котором писал еще товарищ Сталин. Увлекшись продвижением продукции на африканский рынок, Хайфон неосторожно перечислил несколько миллионов долларов двум намибийским чиновникам, от которых зависело заключение контракта. Взяточников арестовали, в Намибии началось следствие в отношении «Ньютех», а журналисты всего мира пришли в возбуждение, пронюхав, что генеральным директором компании является сорокалетний наследник вождя Китайской Народной Республики.

Чтобы не допустить распространения сплетен на родине, пришлось как следует надавить на прессу и телевидение. Не ограничившись этим, Председатель распорядился заблокировать Китайнет от поступления соответствующей информации из всемирной сети. С тех пор все попытки пользователей прочитать новости о скандале в Намибии завершались всплывающим объявлением, гласящим: «Доступ запрещен. Результаты поиска могут содержать материалы, противоречащие действующему законодательству». Кроме того, в Китае перестали работать такие популярные сайты, как «Facebook», «YouTube» и «Twitter», а тех, кто очень уж настойчиво прорывался в Интернет с запросами о «Ньютехе», отслеживали и вызывали для серьезных бесед туда, куда по собственной воле не заходил ни один здравомыслящий гражданин.

Что касается Хо Хайфона, то он, подобно нашкодившему мальчишке, примчался искать защиты у папы и безвылазно сидел в Пекине, боясь сунуть нос за границу. С одной стороны, Председателя это устраивало, но, с другой стороны, его раздражала трусость сына и его способность вечно ввязываться в какие-то авантюры. Настало время лично взяться за перевоспитание Хо Хайфона. Вот почему Председатель продержал его в саду несколько дней, всякий раз отменяя встречу и перенося ее на завтра. Он хотел, чтобы сын хорошенько прочувствовал свою зависимость от всесильного отца. Он хотел поручить ему другое дело. И вообще пришло время задуматься о том, что будет со страной, когда сам Председатель отправится к подземному Желтому Источнику, охраняемому трехглазым Ту-бо, пожирающим зазевавшиеся человеческие души.

Подобные размышления настроили Хо Дзинтяо на мрачный лад, и сына он встретил довольно холодно, с выражением суровой скорби на большом плоском лице. Рожденный миниатюрной копией отца, Хайфон был теперь заметно полнее, подвижнее и чуть ниже ростом, а очки с затемненными стеклами делали его похожим на персонажа фильма про китайскую мафию, но не на главного героя, а на второстепенного, которому вот-вот отрубят палец или бросят на съедение акулам.

Робко проскользнув в комнату, Хо Хайфон отвесил церемонный поклон и остался стоять у порога, ожидая, пока Хо Дзинтяо уделит ему внимание. Было заметно, что за время ожидания он слегка озяб. Декабрь выдался в Пекине теплый, однако Хайфон редко бывал на свежем воздухе, и температура плюс пять градусов по Цельсию была равнозначна для него трескучему морозу.

– Здравствуй, сын, – произнес Дзинтяо после десятисекундной паузы.

– Здравствуй, отец, – откликнулся Хайфон, сделал шаг вперед и тут же вернул ногу обратно, словно обжегшись.

– Проходи, сын, садись. – Дзинтяо указал на диван и, подавая пример, сел сам. – Прошу простить, что не нашел времени принять тебя сразу. Много, очень много дел. Твои африканские похождения дорого нам обошлись.

– Я возмещу убытки, – присаживаясь на краешек дивана, пробормотал Хайфон с таким страдальческим выражением лица, словно опасался ощутить под собой жар раскаленной сковородки.

– Кому?

– Тебе, отец… Э-э, семье.

– Родина понесла убытки, родина! – завопил Председатель, ноздри которого раздулись, как у дракона, приготовившегося выпустить порцию дыма. – Своими необдуманными действиями ты бросил тень на весь китайский народ, мальчишка!

Сорокалетний «мальчишка» поджал ноги, шмыгнул носом и потупился. Ему хотелось провалиться сквозь землю, но это было только начало его мучений. Брезгливо взяв с журнального столика досье на сына, Председатель несколько раз взмахнул им в воздухе и внезапно швырнул через всю комнату, так, что после удара о стенку рассыпались страницы. При своей фотографической памяти Дзинтяо вполне мог обходиться без подсказок, а наигранная ярость понадобилась ему для того, чтобы произвести неизгладимое впечатление на сына.

Он знал, как обращаться с людьми. Своего владыку они должны любить и бояться. Одного обожания мало – оно подобно солнцу, растапливающему волю и мозги. Страх без любви сковывает людей, словно зимняя стужа. То и другое вместе дают наилучший результат.

– Неужели тебе мало тех денег, которые ты уже имеешь? – вскричал Дзинтяо, вставая. – Неужели ты не понимаешь, что все твои миллионы подобны степной пыли на ветру? Ты похож на ребенка, гоняющегося за бабочками вместо того, чтобы владеть миром.

– Миром, – машинально повторил Хайфон, поправляя очки, едва не свалившиеся с него во время отцовской тирады.

– Да, сын мой, тысячу раз да! Только власть над людьми дает настоящее наслаждение. Конечно, богатый человек тоже повелевает другими, однако возможности его ограничены, а положение шатко. Скажи, что стало бы с тобой, если бы не я, твой отец?

– Благодарю, благодарю тебя за все, что ты для меня сделал…

– Ты не ответил на мой вопрос, – перебил Дзинтяо.

– Я… мне… моя…

– Ну что ты блеешь, как овца, отбившаяся от стада!

– Против меня открыли уголовное дело, – пожаловался Хайфон, лицо которого приняло чуть ли не плаксивое выражение. – Они угрожают, что все равно доберутся до меня.

– Вздор, – отмахнулся Дзинтяо. – Пока я у власти, ни один волосок не упадет с твоей головы. – Сделав паузу, он многозначительно добавил: – Без моего ведома.

После такого уточнения облегчение блудного сына оказалось не таким полным, как ему бы того хотелось. Отец немного походил по комнате, заложив руки за спину, посопел раздраженно и заговорил:

– Впрочем, ты можешь уехать в любую страну, если хочешь. Что тебе делать в Китае? Здесь тирания, тоталитарный режим, произвол властей. Ведь именно так ты считаешь, признайся?

– Нет! – ужаснулся Хайфон. – Нет, отец, нет!

– Как же «нет», когда «да»? Ты произнес эти слова во время телефонного разговора с американским партнером. Он, наверное, очень порадовался таким откровениям наследника Председателя… – Не прекращая расхаживать вокруг дивана с понурившимся Хайфоном, Дзинтяо досадливо щелкнул языком. – Но самое возмутительное, что ты посмел сравнить великий Китай с жалкой Северной Кореей. Какая болезнь омрачила твой ум?

– Ты знаешь, отец, что я долго не был дома, – заговорил Хайфон, глядя в пол и тщательно подбирая слова. – И вот, вернувшись, я обнаружил, что немного отвык от наших традиций. После жизни в Европе и Гонконге некоторые обычаи показались мне… показались… – Поискав замену слову «дикими», он кашлянул и произнес: – Странными.

– Какие же? – нахмурился Председатель, остановившись напротив сына и глядя на него сверху вниз.

– По пути из аэропорта, – приступил к рассказу Хайфон, – моя машина остановилась возле базара. На площади у входа собралась толпа. Я послал шофера узнать, в чем дело, и он выяснил, что там избивают мальчика, укравшего дешевый фонарик. Когда народ стал расходиться, я увидел мальчика, лежащего на мостовой в луже крови. Он был мертв. Прибыли полицейские, бросили труп в фургон и уехали, не задав зевакам ни одного вопроса. Они не стали проводить расследование, понимаешь, отец?

– Если тебе не нравятся наши порядки, – ехидно заметил Председатель, – поезжай в Намибию. Уж там-то ты не станешь жаловаться на бездеятельность полиции. – Довольный своей шуткой, он расхохотался, запрокинув голову; затем, внезапно помрачнев, сказал, скрестив руки на груди: – Ты, конечно, знаешь, что не так давно у нас были наказаны тысячи чиновников, обвиненные в воровстве, взяточничестве и коррупции. Многие из них приговорены к расстрелу. Преступление есть преступление, независимо от его размеров. Сегодня мальчик крадет фонарики, а завтра вступит в «Триаду» и станет работать на мафию. Мы не имеем права щадить преступников, иначе они станут плодиться, подобно паразитам. – Пристально глядя на сына, Председатель помолчал, определяя, ясно ли он выразился. – Ты можешь жалеть преступников в глубине души, но не имеешь права высказывать сочувствие вслух, как это было сделано вчера вечером, когда ты находился на вечеринке у английского дипломата.

Хайфон вздрогнул. Сколько он помнил себя, столько вздрагивал, потел, бледнел и заикался под уничтожающим отцовским взглядом. Это было унизительно. Это было мучительно. Хайфон даже не знал, кого сильнее ненавидел в такие минуты – грозного отца или самого себя.

Конечно, ему было известно, что за ним ведется круглосуточная слежка, но он не подозревал, насколько хорошо отец осведомлен о каждом его шаге. Вчерашняя коктейль-пати могла обернуться Хайфону крупными неприятностями. Помнится, зашел разговор о телевизионном сюжете, в котором китайцы передавали северокорейским пограничникам восьмерых корейцев-перебежчиков. Хайфон, стоявший возле оживленно беседующих дам, обронил, что если китайца, убежавшего в другую страну, ожидает каторга, то корейцев, несомненно, расстреляют. Этим он хотел сказать, что у него на родине царят не такие жестокие нравы, как в Северной Корее, но одна из англичанок сурово посмотрела на него и отчеканила:

«Если вы знаете об этом, то почему же вы отправляете несчастных в эту ужасную страну? Сшиваете их вместе проволокой за ребра, сбрасываете, орущих от боли, на землю и волочите эту кровавую вереницу на корейскую сторону… Не кажется ли вам, что это еще более бесчеловечно, чем просто расстреливать перебежчиков?»

К счастью, Хайфон не нашелся с ответом, а просто пожал плечами. Или шпионы успели проинформировать отца и об этом невинном жесте? Может быть, в данном случае молчание будет расценено как согласие?

Хайфон правильно угадал ход мыслей своего отца. Качнувшись с пятки на носок и обратно, тот сказал:

– Тебе следовало объяснить тем напыщенным англичанкам, что Китай не может позволить себе кормить непрошеных гостей. Нас и так слишком много. Зачем же нам еще корейцы?

Оставалось лишь с виноватым видом развести руками, что Хайфон и проделал. Уже довольно давно семье в Китае было запрещено рожать более одного ребенка в городе, и более двоих детей – в сельской местности. Конечно же, снизить с ходу рождаемость не удалось, и китайцы продолжали плодиться стремительно, словно личинки червей в протухающей на солнце конской туше. Незаконнорожденных с рождения зачисляли в изгои, лишая их паспортов и права на труд. За каждого лишнего ребенка семья должна была заплатить непомерный штраф, а то и лишиться крыши над головой. Не удивительно, что чужаков попросту вышвыривали из страны, нимало не заботясь об их дальнейшей судьбе. Здесь, в отцовских апартаментах, это представлялось Хайфону совершенно оправданным и естественным. В присутствии же иностранцев ему бывало неловко, как будто его родители собственноручно пытали и казнили преступников.

– Ты прав, отец, – прошептал Хайфон, – как всегда, прав.

– У меня нет права на ошибку, – просто произнес Председатель, опускаясь на диван рядом. – И у тебя тоже, сын. Я хочу, чтобы с этого дня ты начал новую жизнь. Ты повидал мир, научился многим полезным вещам, приобрел опыт и состояние. Пора подниматься выше.

– Выше? – Хайфону показалось, что он ослышался. – О чем ты говоришь?

– Когда я был маленьким, дед часто рассказывал мне о рыбе Кунь. Слыхал о такой?

– Нет.

– Тогда я тебе расскажу. Рыба Кунь живет в океане и так велика, что никто не знает, сколько она в длину. – Увлекшись, Председатель мечтательно заулыбался. – Один раз в тысячу лет она превращается в такую же огромную птицу по имени Пэн. Поднатужившись, взмывает она ввысь, и ее крылья застилают небосклон, словно грозовая туча. Раскачавшись на волнах, птица летит над океаном, а вода внизу бурлит на три тысячи ли в глубину, и волны вздымаются ввысь на девяносто тысяч ли. – Председатель хлопнул сына по плечу. – Готовься к полету, сын.

– К какому полету? – растерянно заморгал Хайфон. – Куда?

«А он дурак, – отметил про себя Председатель. – Что ж, буду учить его уму-разуму. Потому что, кроме него, некому поручить дело всей моей жизни… Дело всех правителей Китая, начиная с Мао».

– Скоро весь мир будет лежать у наших ног, – заговорил он, откидываясь на спинку дивана. – Пройдет несколько десятилетий, век, два века – это не имеет значения. Рано или поздно народы земли склонятся перед величием Поднебесной. Уже сейчас мы обогнали всех и уступаем только Америке. – Председатель запрокинул голову, сомкнул веки и сложил руки на животе, переплетя пальцы таким образом, чтобы было удобно вертеть и перебирать ими в такт неспешной речи. – Но звездно-полосатый тигр слабеет с каждым годом и уже не в силах давать отпор дракону, наступающему ему на хвост.

«Дракон – это Китай», – пронеслось в мозгу Хайфона, и, воодушевленный этой мыслью, он машинально расправил плечи и вскинул голову выше.

– Мы медленно, но уверенно поглощаем Тайвань, – продолжал размышлять вслух Председатель, – и недавний визит Обамы окончательно подтвердил, что Соединенные Штаты не намерены защищать остров. Это наша очередная победа. А сколько их еще будет, пока мягкотелого Брауна не сменит кто-нибудь вроде Буша и Маккейна! За это время мы должны успеть подчинить себе всю Азию, включая азиатскую часть России.

Заслышав про Россию, Хайфон сглотнул слюну, чтобы смочить пересохшее горло. Он с раннего детства знал о том, что российские просторы по праву принадлежат Китаю, и что однажды китайцы заселят их, раз и навсегда решив проблему перенаселения. Но нечего было и мечтать о том, чтобы добиться этой великой цели за два или за три года. Хайфон настороженно взглянул на отца. Тот ответил ему усмешкой.

– Да, да, ты не ослышался, сын мой, – услышал Хайфон. – Очень скоро половина территории России попадет под наше влияние. Навсегда. Потому что дракон никогда не отдает то, что успел проглотить.

Председатель приобнял сына и вкрадчиво загудел ему в ухо:

– Русские подписали себе смертный приговор. Называется он «Программа сотрудничества между регионами Дальнего Востока и Восточной Сибири Российской Федерации и северо-востока Китайской Народной Республики на 2009 – 2018 годы». – Судя по тому, как легко и без запинки было произнесено название документа, Хо Дзинтяо придавал ему огромное значение. – По условиям договора, Россия отдает нам в аренду практически все свои месторождения полезных ископаемых. – Он хихикнул, как будто его пощекотали, и добавил: – Кроме, пожалуй, якутских алмазов, до которых мы доберемся позже.

– Русские отдают нам свои месторождения газа и нефти? – не поверил своим ушам Хайфон.

– Отдали , – поправил его Председатель. – Уже отдали . Плюс к этому мы получили лес, воду, землю и многое другое. На десять лет. Смотри сюда. – Председатель поднял с пола географический атлас и раскрыл его на нужной странице. – Вся Россия к востоку от Красноярского края наша – Магадан, Сахалин, Камчатка, Чукотка… Считай их нашими колониями. Мы подчиним их экономически, политически и демографически.

– Как это?

– А очень просто. Экономика Сибири и Дальнего Востока станет частью нашей экономики. Политическую верхушку мы просто купим. А наши женщины нарожают столько детей, что те заполнят все русские школы. – Председатель хлопнул сына по плечу с такой силой, что тот непроизвольно поморщился. – Пусть потом попробуют выгнать нас. Даже если в Кремле появится такая власть, которая осмелится что-либо требовать от Китая, ничего, кроме возмущенных фраз и пустых угроз, от них не последует. Желание выгнать нас у них, может, и будет, да только сил не останется. За десять лет Россия будет выпотрошена, как утка. – Председатель снова хлопнул сына по плечу, но руку на этот раз не убрал, а стиснул пальцы, словно коршун, поймавший добычу. – Если же утка вздумает трепыхаться, то мы ее быстро усмирим. Согласно «Программе сотрудничества», Китай все эти годы будет строить дороги, связывающие наши страны. Так вот, сын, по этим дорогам наша армия будет переброшена в Россию почти мгновенно. После этого юридическое оформление принадлежности Восточной Сибири и Дальнего Востока Китаю станет чистой формальностью. Понимаешь?

– Понимаю, – пробормотал Хайфон, перед мысленным взором которого пронеслось видение арестантов, скрепленных стальной проволокой за выпирающие ребра. – Вернее, не понимаю, отец. Как могли русские пойти на столь необдуманный поступок?

– Небо движется по кругу, – задумчиво заговорил Председатель, певуче растягивая слова, – земля покоится на месте, луна и солнце гоняются друг за другом. Какая сила их толкает? Что приводит в движение все в мире? Это решается там, на небесах. – Он воздел руку, указывая пальцем вверх. – А об остальном позаботимся мы с тобой, здесь. – Председатель ласково ущипнул сына за щеку. – Я хочу, чтобы ты возглавил Государственный Комитет по освоению востока России. Как только ты войдешь во вкус, обычный бизнес покажется тебе детской игрой. Передел планеты – гораздо более увлекательное занятие, чем освоение рынков и распределение прибыли. – Он подмигнул. – Поверь мне, уж я-то знаю.

Медленно, очень медленно Хо Хайфон наклонил голову в знак согласия. Сердце его вдруг стало очень горячим и таким большим, что едва помещалось в груди. Его глаза поискали географический атлас, отложенный отцом. Россия на карте напоминала очертаниями орла, несущего в когтях воробья, а этого жалкого воробья изображал Китай, настолько мал он был в сравнении с огромным соседом.

«Несправедливо, – мстительно подумал Хо Хайфон. – Русских около полутора сотен миллионов, а китайцев в девять раз больше. Почему мы должны жить в тесноте, а они – радоваться просторам? Пришло время поменяться ролями. Мне выпала великая честь!»

– Я верю тебе, отец, – заговорил Хо Хайфон, тщательно взвешивая слова. – Спасибо тебе и за твое доверие. Я оправдаю его. Отныне вся моя жизнь будет посвящена той великой задаче, которую ты поставил передо мной.

– Партия, – поправил его Председатель Дзинтяо с присущей ему скромностью. – Коммунистическая партия поставила перед тобой задачу. Выполни ее, и твое имя навсегда сохранится в народной памяти. Предки смотрят на тебя, сын. Они ждут и надеются.

– Я не подведу, отец.

Хайфон хотел встать, но был остановлен отцовской рукой, дернувшей его за полу пиджака.

– Не торопись, – сказал Председатель. – Нам нужно многое обсудить с тобой, прежде чем небо окрасится в розовый цвет зари. Начинается самое интересное. Можно только благодарить Всевышнего за то, что он даровал нам возможность жить в эпоху великих перемен.

С этими словами Председатель усмехнулся, поднял атлас, выдрал оттуда страницу с картой России и принялся методично рвать ее на мелкие кусочки. У него и наблюдающего за ним Хайфона глаза блестели так, словно оба подхватили лихорадку. На самом деле они были абсолютно здоровы. Болен был тот, кто выступил инициатором злополучной «Программы сотрудничества» между Российской Федерацией и Китайской Народной Республикой на 2009 – 2018 годы. Серьезно болен.

Глава II. Работа над ошибками

Вопрос не в том, нападет ли Китай на Россию, а в том – когда. Александр Храмчихин, заместитель директора Института политического и военного анализа, считает: если против России когда-нибудь будет совершена крупномасштабная военная агрессия в «классической» форме, то с вероятностью 95# (если не 99,99#) агрессором будет Китай…

ПОРТАЛ «ПОПУЛЯРНАЯ МЕХАНИКА»

Очень далеко от Китая, под Москвой, в ново-огаревской правительственной резиденции стонал, скрипел зубами и ворочался во сне человек, от которого во многом зависело будущее России. Россияне, от мала до велика, знали его в лицо и чуть ли не ежедневно созерцали его по телевизору, но лишь считаные единицы знали, как, где и с кем на самом деле живет Владлен Вадимович Силин, скрытый от посторонних глаз шестиметровым забором.

Непреодолимая бетонная преграда эта возвышалась на заросшем сорняками пустыре, возникшем вместо беспощадно снесенных домишек, коровников и самодельных теплиц. Их владельцы куда-то запропастились, зато вокруг резиденции, как на дрожжах, стали вырастать все новые и новые коттеджи высокопоставленных чиновников. Но самым влиятельным из них, конечно же, являлся премьер-министр Силин, обосновавшийся за «китайской стеной», как окрестили ее в народе.

Там, за забором, заманчиво сверкали купола приватной церквушки, возведенной по инициативе силинской супруги; там яростно били копытами горячие жеребцы, там хрюкали, мычали и блеяли обитатели маленького скотного двора, кудахтали несушки, курлыкали индюки; там было чисто, комфортно и радостно, но проникнуть туда и выведать тамошние секреты не сумел бы и сам Джеймс Бонд, не говоря уж о заурядных мужиках из окрестных деревень. Особенно беспокоила их церковь, на купола которой некоторые не крестились, а плевались. Из зависти они даже норовили перекроить название Ново-Огарево в Ново-Силино и без конца рассказывали друг другу байки про то, какие глубоченные бассейны вырыты в резиденции, кто и когда прилетел туда на вертолете, чем потчуют курочек, откармливаемых для премьерского стола, и какие диковинные фрукты произрастают в его оранжереях.

Сперва многие полагали, что вскоре Силин канет в небытие, а его сменит какой-нибудь новый премьер-министр, но они плохо знали натуру этого незаурядного человека. Хваткий, энергичный, целеустремленный, он, еще будучи на самой вершине власти, заблаговременно подписал указ «О гарантиях президенту РФ, прекратившему свои полномочия». Согласно этому документу Силин получил пожизненное право на охрану, спецсвязь и транспортное обслуживание, а главное, на пользование государственной дачей. Это не считая президентской зарплаты, бесплатного страхования, санаторно-курортного лечения и медицинского обслуживания. Впрочем, лечиться премьер предпочитал дома и домашними средствами.

Вынырнув из горячечного забытья, он попытался сесть на кровати, но снова рухнул на влажную подушку и, стараясь избегать совсем уж жалобных ноток, окликнул:

– Мила! Милочка!

В прежние времена жена мгновенно примчалась бы на страдальческий зов, но теперь она появилась лишь через несколько минут, с выражением лица скорее отчужденным, чем сочувственным.

– Опять жар, – сообщил Силин, покашливая.

– А чего еще ожидать при воспалении легких, – сказала жена, не спеша приблизиться к кровати. – Все твои лыжи и…

Не договорив, она многозначительно поджала губы, которые, исчезнув из виду, образовали нечто вроде длинного, тонкого, еще не зарубцевавшегося шрама.

С тех пор как желтая пресса начала муссировать слухи о любовном романе премьер-министра с чемпионкой зимних Олимпийских игр по фигурному катанию, его увлечение лыжным спортом превратилось для супруги в мишень для ядовитого сарказма. Никакие заверения в том, что интрижка существует исключительно на странице бульварных газет да в воспаленном воображении всяких идиотов, не помогали. Из-за этого в последний раз Силин вырвался в горы с огромным трудом, а по возвращении домой узнал из прессы, что та самая фигуристка, оказывается, тренировалась в нескольких километрах от кавказского курорта «Лунная поляна», где пребывал он сам.

Разумеется, это было всего лишь случайное совпадение, но обстановка в семье сделалась не просто напряженной, а накаленной. Вопреки здравому смыслу, Наталия все никак не могла успокоиться, тем более, что СМИ постоянно подливали масло в огонь. Пока Силин с упоением катался по горнолыжным трассам на западном склоне горы Фишт, в Интернете появилась статейка о том, что пресловутая фигуристка якобы ждет от него ребенка; тут же подключились другие издания и пошло-поехало. Силин, на свою беду простудившийся в отпуске, никак не мог убедить жену в том, что никаких других женщин, кроме нее, для него не существует. Нервные срывы, стрессы – и вот, пожалуйста: обыкновенная простуда, давшая осложнение, переросла в пневмонию.

– Ладно, – мрачно сказал Силин, – иди. И пусть ко мне пришлют сиделку. Черт знает, что такое! Стакан воды некому подать…

Его начало знобить, он задрожал и отбил зубами короткую дробь.

– Сиделку ему, – проворчала Наталия, но сердиться больше на больного мужа не смогла, оттаяла.

Принесла напиться, сунула Силину градусник под мышку; потом, проверяя температуру, озабоченно поцокала языком, велела выпить таблетку, собственноручно заварила чай с малиной. Наслаждаясь ее заботой, Владлен Вадимович безропотно подчинялся, словно маленький мальчик, вокруг которого хлопочет строгая, но заботливая мать.

«Неужели пронесло?» – подумал он с облегчением.

С души словно камень свалился. Бывший президент и действующий премьер-министр, Владлен Вадимович Силин должен был выглядеть в глазах общественности примерным семьянином, а не каким-то пошлым пожилым бабником, изменяющим законной супруге с молоденькой спортсменкой. Об этом ему твердили специалисты из пиар-агентства «Вокс попули», как будто он сам не знал, что лавры Билла Клинтона не украшали еще ни одного государственного мужа, если не считать эпатажного Берлускони. До выборов оставалось чуть больше года, а Силину очень хотелось вернуться на пост президента. Ради этой великой цели он был готов на все.

Перед отъездом на Кавказ он снялся во множестве телевизионных репортажей, изображавших его мужественным, волевым, мудрым и ответственным руководителем. Кроме того, Силин не чурался и тех слащавых, незатейливых видеосюжетов, которые создавали ему имидж «простого дядьки», «нормального мужика», «своего в доску». Ради этого он делал вид, что сам чинит свою видавшую виды иномарку, собирал грибы, боксировал, охотился на медведя, позировал репортерам с удочкой, велосипедом, гитарой, лыжами и еще бог знает чем. Увлекшись, он, правда, допустил ошибку, стоившую ему десятипроцентного падения рейтинга. А ведь, казалось бы, повод лишний раз покрасоваться на экране выдался превосходный…

Шла перепись населения Российской Федерации, и Силин решил предстать перед телезрителями вместе с супругой. В домашней, так сказать, обстановке. В облике, близком и приятном всем тем, кто судит о политических деятелях по телепередачам, снимаемым по заказу этих самых политических деятелей. Силины нарядились в непритязательные бежевые одежды, уселись на дешевенький коричневый диванчик и разыграли маленький спектакль, транслировавшийся на всю телевизионную Россию. Кто мог предположить, что въедливые злопыхатели из иностранного еженедельника «Таймс» тщательнейшим образом проанализируют видеоролик и оповестят россиян о том, что их премьер-министр попросту втирает им очки! Вскорости Интернет наводнили отчеты доморощенных сыщиков, разобравших по косточкам злополучный сюжет.

На первый взгляд все выглядело скромно, благопристойно и красиво, но только на первый! При внимательном рассмотрении выяснилось, что супруги Силины встречают переписчицу вовсе не в своей квартире, как сообщалось в репортаже. Далее разоблачения посыпались одно за другим. Одни назвали точную цену швейцарских часов на руке премьера, другие обратили внимание на перевернутые казенные стаканы на журнальном столике, третьих развеселило, что супруги, оказывается, до сих пор пользуются старинным кинескопным телевизором и кассетным магнитофоном. Короче говоря, обман раскрылся, и Силину оставалось лишь пожалеть о том, что ему вздумалось сняться в дешевом гостиничном номере, вместо того чтобы арендовать какую-нибудь подходящую квартирку. С другой стороны, не превращать же в съемочную площадку свой дом! Премьер-министр – тоже человек, и ему вовсе не хочется, чтобы его личная жизнь становилась достоянием общественности.

Решившись на небольшой обман, он просто хотел избежать участи президента, который, давая интервью у себя дома, неосторожно «засветился» на фоне музыкального центра стоимостью в несколько сотен тысяч долларов. Зачем лишний раз раздражать население? Люди, чье сознание было изуродовано советской пропагандой, никак не хотели понять, что в современном мире уравниловки нет и быть не может, что успешный человек вправе жить в достатке и даже в роскоши, тогда как лентяям и неудачникам приходится довольствоваться тем малым, что они сумели получить от жизни. Стараясь не афишировать свой достаток, Силин щадил психику той отсталой части россиян, которая не понимала и не желала понимать столь очевидных вещей. Так его же еще и шпыняли за это! Н-да, нелегка ты, премьерская доля…

– Посиди со мной, – попросил Силин, почувствовав, что жена собирается встать.

– Зачем? – спросила она. – В последнее время ты прекрасно обходишься без меня.

Ее губы на мгновение выпятились и снова поджались от обиды.

– Не выдумывай, – поморщился Силин. – Неужели ты не понимаешь, что мои враги спят и видят, как бы опорочить меня? Они специально очерняют меня в глазах людей, а ты, вместо того чтобы поддерживать меня, пляшешь под их дудку… Помнишь, как они издевались над тем сюжетом с переписчицей? Остряки писали, что мы принимали ее в квартире нашей собаки! – Он несколькими жадными глотками допил остывший чай и упал на подушку, держа руку Наталии в своей. – С этой чертовой фигуристкой то же самое, поверь. И, будь у журналистов хоть какие-то доказательства моей неверности, они бы давно их опубликовали.

Довод показался Наталии убедительным. Как любой любящей женщине, ей очень хотелось поверить в безгрешность своего мужа, и она предпочла поверить. Ведь они прожили вместе более двадцати лет, вырастили двух дочерей, прошли через множество испытаний. В прежние времена Наталия обходилась без услуг личного повара и кормила Силина так, что он постепенно переходил с 46-го размера на 52-й. Теперь, напротив, он сильно исхудал.

Подозрения вновь нахлынули на Наталию. Она попыталась встать, но супруг удержал ее и начал расспрашивать, как дела у дочек. Поначалу она отвечала неохотно, но вскоре разговорилась и даже разулыбалась, повествуя о новом романе младшенькой Дуняши с сыном министра обороны. Старшая же Дашутка вот уже год как была замужем за южнокорейским миллионером и проживала на собственной вилле в Беверли-Хиллз. Ее избранник приходился племянником самому президенту, так что о ее будущем можно было не беспокоиться. И все же Наталия не раз ловила себя на мысли, что ей приятней было бы называть зятем какого-нибудь простого русского парня с Рублевки, и чтобы поселились молодожены не в Америке, а где-нибудь рядышком, в том же Ново-Огареве, например. Поколебавшись, она поделилась мыслями с мужем и прибавила:

– Признаться, Влад, никак не могу привыкнуть к внешности наших новых родичей. Когда я гостила у Дашутки, мне все время казалось, что я нахожусь в каком-то китайском ресторане.

Тут вдруг Силин резко переменился в лице, хотел что-то сказать, но, сделав неудачный вдох, зашелся кашлем, да так надсадно, так громко, что похожий на комок белой шерсти тойпудель Тимка, приковылявший в спальню за хозяйкой, проснулся, встрепенулся и бросился наутек.

– Воды? – заволновалась Наталия. – Может, молока вскипятить?

Багровый, со слезящимися глазами, Силин отмахнулся. Когда кашель прекратился, он, весь мокрый от выступившего пота, упал на спину и закрыл глаза.

– Поспишь? – шепотом спросила Наталия.

– Не до сна. – Силин устало покачал головой, перекатывая ее по подушке. Редкие волосы облепили его череп, как после купания. Глаза запали, тонкие губы запеклись и потрескались.

– Нужно отдыхать, Владик.

– Некогда отдыхать, лапик.

Наталия прослезилась от приступа нежности. Давно муж не называл ее так. При всем при том, что она была женщиной того сорта, что «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», ей зачастую не хватало обыкновенного внимания, тепла и ласки. Молчаливый, сосредоточенный, погруженный в свои мысли муж все реже баловал ее вниманием. Они перестали отдыхать вместе, а за столом, когда жена пыталась поговорить о чем-нибудь важном, Силин отгораживался от нее развернутой газетой. Было непривычно видеть его больным, обессилевшим, неподвижным. Наталия незаметно смахнула слезинку с ресниц.

– Ну какие могут быть дела у больного пневмонией? – сказала она. – Принимать лекарства, спать и есть. Все остальное потом.

«Первым делом, первым делом самоле-еты, – прозвучало в ее мозгу, – ну а девушки, а девушки потом».

Вместо того чтобы улыбнуться, Наталия нахмурилась. Шутливая песенка не радовала ее, как прежде. Чтоб им провалиться, этим девушкам! Спортсменки, комсомолки и просто красавицы, они постоянно увивались вокруг ее супруга с тех пор, как он очутился на вершине власти. Что же они не обращали на него внимания раньше, когда он ходил в великоватых костюмах, редко и неаккуратно стригся, грыз ногти и не мог двух слов связать в присутствии посторонних? А то слетелись на все готовенькое, будто мухи на мед!

Настроение резко упало. Высвободив руку из влажных пальцев мужа, Наталия встала.

– Внизу кремлевские врачи дежурят, – сказала она, направляясь к выходу. – Скажу им, чтобы еще раз тебя осмотрели. Сейчас или сперва вздремнешь немного?

Силин взглянул на жену и отвернулся.

– Не надо врачей, – глухо произнес он. – Сам выкарабкаюсь. Иди. Мне нужно побыть одному.

Наталия вышла. Он мрачно уставился в затворившуюся дверь.

Если бы Силин верил в Бога, он решил бы, что болезнь – это кара Господня. Но религиозностью он никогда не отличался, хотя педантично отмечал все важные церковные праздники, терпеливо выстаивая службы перед телекамерами в храме Христа Спасителя. То же самое проделывал и действующий президент, поэтому никак невозможно было пропустить службу, чтобы не оказаться в глазах народа безбожником. Нельзя идти наперекор тысячелетним традициям. Христос воскресе… Воистину воскресе… И отвергать эту прописную истину способны разве что какие-нибудь темные, забитые китайцы…

Тут Силин заскрипел зубами и зажмурился так, что в темноте перед глазами вспыхнули разноцветные пятна с искрами вперемешку. Опять эти китайцы! В последнее время мысли о них неотступно преследовали премьер-министра России. Стоило ему загнать их в самый дальний и темный уголок подсознания, как кто-нибудь непременно заводил о них разговор, как это сделала жена, помянувшая китайский ресторан. Выносить это было куда труднее, чем высокую температуру, озноб, кашель и общую слабость. Угрызения совести терзали Силина гораздо сильнее. Пожалуй, он был единственным человеком в России, который понимал, насколько близка держава к погибели. И повинен в этом был он сам. Ведь в свое время Силин, а не кто-то другой, подписал злополучную «Программу сотрудничества между регионами Дальнего Востока и Восточной Сибири России с Китайской Народной Республикой». Опубликованная на сайте «Ведомостей» она не вызвала бурю народного негодования лишь по той причине, что это была только надводная часть айсберга. Десятки дополнительных соглашений и сотни поправок к Программе так и не сделались достоянием гласности. Кроме того, многие наивно верили, что сотрудничество ограничится периодом с 2009-го по 2018-й год, как это было оговорено в самом названии документа. Однако, конечно же, все было не так просто…

А если честно, то все было хуже некуда!

В последние дни, будучи прикован к койке, Силин все чаще задумывался о том, что ожидает его, когда освещать проблему возьмутся не только верные, прописавшиеся в Кремле журналисты, но и независимые СМИ. Когда россияне обнаружат, что геополитические амбиции, приписывавшиеся премьеру, на самом деле ограничиваются рамками телевизионных экранов. Когда всем станет ясно, что треть, а то и половина территории России незаметно перешла в распоряжение китайцев.

Силин сел на кровати, преодолевая слишком сильное для него притяжение земли. Он не мог больше оставаться в постели. Он не имел права болеть. Нужно было исправлять то, что еще можно было исправить. Любой ценой. Даже ценой собственной карьеры.

Постанывая, он свесил ноги с кровати. Перед глазами потемнело, и в этой темноте возникло преданное лицо вице-премьера Анатолия Жуковского. «Мое мнение, что наши отношения с Китаем носят сегодня по-настоящему стратегический, партнерский характер, – негромко говорил он, подавшись к Силину, словно доверительно нашептывая ему что-то на ухо. – У нас общие интересы, Влад. Если мы сблизимся с Китаем, то он поможет решить нам многие международные проблемы. Подмазать наших маленьких желтых соседей надо, понимаешь? Политика без экономики – это все равно что пистолет без патронов – не стреляет».

И таких советчиков-шептунов увивалось вокруг Силина много, ох, много! Одни утверждали, что Россия самостоятельно не способна поднять Сибирь и Дальний Восток, а потому пусть азиаты за свой счет разрабатывают тамошние месторождения. Другие безудержно, как дети, радовались увеличению товарооборота с Китаем. Третьи рисовали заманчивые картины прекрасного будущего, в котором Россия заручится военной поддержкой могучего соседа.

До недавнего времени Силин пребывал в состоянии эйфории, а по возвращении из отпуска, посвежевший и загоревший, как-то весь посерел и обмяк, обнаружив на своем столе служебную записку о том, что китайские власти арендовали в России уже около 500 000 гектаров приграничных земель на сельскохозяйственные нужды. Причем арендовали с нарушением многих положений российского законодательства, однако освобождать территории наотрез отказались.

Силин немедленно собрал совещание, пригласив на него не тех, кто уговаривал его заключить долгосрочный договор с Китаем, а совершенно посторонних и независимых специалистов. Первый же из выступающих, помявшись, заявил:

– Извините, Владлен Вадимович, но вы с китайцами того… маху дали. Им только палец в рот положи, так они руку откусят.

– А если без народных присказок? – спросил Силин, уставившись на свои кулаки, выложенные на крышку стола.

Слово взял председатель государственного комитета по развитию дальневосточных регионов.

– А если без присказок, – сказал он, избегая встречаться со взглядом премьера, – то Дальний Восток буквально за несколько месяцев попал в экономическую зависимость от Китая. Обидно, Владлен Вадимович. Мы на глазах превращаемся в сырьевой придаток КНР.

Тут наперебой заговорили все, позабыв о регламенте и субординации:

– Они, китайцы, о сотрудничестве только болтают, а на деле выкачивают из нас все подряд, кроме якутских алмазов. Вместо обещанных технологий – шиш.

– Повсюду к востоку от Красноярского края себя как дома чувствуют…

– Совместные предприятия, открытые на Дальнем Востоке и в Сибири, по сути, принадлежат китайцам, они же на них и работают…

– А вокруг Байкала что творится? – вскричал вскочивший профессор Вешин, седой человечек, похожий на гнома, которого переодели в современный костюм и кое-как постригли, но бороды не лишили. – Это же черт знает что такое, Владлен Вадимович! Китайцы уже и туда добрались, а ведь в Байкале содержится восемьдесят процентов всей пресной воды России! Гнать их оттуда нужно, поганой метлой гнать! – Разволновавшийся профессор сделал соответствующий жест. – Они намереваются строить там деревоперерабатывающие заводы, слыхано ли это? Куда глядит ЮНЕСКО? Хотя при чем тут ЮНЕСКО… О чем думает наше правительство, вот что я хотел бы знать.

Силин, который в рамках российско-китайской программы подписал постановление правительства, фактически отдающее самое чистое озеро мира в распоряжение китайских предпринимателей, придал лицу выражение суровой озабоченности. С этим же видом он выслушал реплики о массовом уничтожении сибирской тайги, о тысячах нелегальных бригад лесорубов, о том, какими ужасными последствиями грозит прокладка нового нефтепровода по дну Амура. На душе у него скребли кошки, хотя внешне он никак не проявлял этого.

Что бы ни говорили о нем недоброжелатели, а человеком он был волевым, сильным. Тем не менее ему стоило огромных трудов сохранить хорошую мину при столь плохой игре.

Воздушные замки, выстроенные Силиным в предвкушении почти дармовых китайских миллиардов, рушились один за другим. Сотрудничество, строящееся по принципу «наше сырье – ваши технологии», не сулило России ничего хорошего. Китайский дракон, наложивший лапу на месторождения каменного угля, железной руды, драгоценных металлов, апатитов и молибдена, а главное, на нефть, газ, лес, земли и реки, уже даже не слишком скрывал свои намерения завладеть этим навсегда. Из Поднебесной хлынул поток переселенцев, грозящий затопить Восточную Сибирь и Дальний Восток вместе с их пятью миллионами коренных жителей. И это были не все плохие новости. Самое страшное Силин услышал после совещания, когда – уже с пылающей от жара головой и слезящимися глазами – принял у себя шефа УФО.

Это была самая засекреченная структура Российской Федерации, превосходящая в таинственности даже пресловутое ГРУ, не говоря уж о Службе внешней разведки или ФСБ. Расшифровывалось название учреждения очень просто – «Управление федеральной охраны», что не говорило несведущему человеку ровным счетом ничего.

Дело в том, что УФО не имело никакого отношения к такой почетной и уважаемой организации, как Федеральная служба охраны Российской Федерации, которая под командованием генерала армии Мурова оберегала каждый волосок на головах президента, премьер-министра и еще пары десятков государственных мужей, пребывающих в высшем эшелоне власти. Было вообще неясно, чем занимается Управление федеральной охраны. Оно вроде бы не имело внятного официального статуса, штатного расписания и прочих атрибутов, без которых не способно функционировать современное учреждение. С другой стороны, если копнуть поглубже, обнаруживалось, что есть и штат, и финансирование, и печать со штампом, однако таких «копальщиков» насчитывалось немного, а те, кто норовил сунуть нос поглубже, вскоре начинали помышлять лишь о том, как бы уберечь этот самый нос заодно с головой, к которой тот был приделан.

Никто, включая непосредственно президента, не знал точно, сколько сотрудников работает в загадочном управлении. Все это были офицеры, называющие себя на службе не по фамилиям и званиям, а по оперативным псевдонимам и просто по именам: Петр, Евгений, Сергей… Словно для них уставы были не писаны. И инструкции тоже. И прочие нормативные документы. По одним сводкам, их было девять тысяч, по другим – семь, а в справке, подготовленной однажды по личному распоряжению премьер-министра Владлена Силина, говорилось, будто в УФО служит ровно 5721 человек, чему он не поверил, потому что цифра эта менялась каждый год и никогда не совпадала с предыдущей даже приблизительно.

С одной стороны, это раздражало, а с другой стороны – знающие люди понимали, что иначе и быть не может в организации, которая решает самые разнообразные и неожиданные вопросы, начиная от обеспечения личной безопасности родственников президента и заканчивая оказанием ему услуг настолько личного характера, что никаких грифов секретности не хватило бы для того, чтобы застраховать их от огласки.

Впрочем, сам президент задействовал Управление для сверхсекретных операций всего лишь дважды. В первый раз это произошло во время российско-грузинской войны, когда возникла необходимость деморализовать Михаила Шахашвили и заставить его отказаться от дальнейшей агрессии в Южной Осетии. Судя по невменяемому поведению Шахашвили перед телекамерами, это невидимкам из УФО удалось в полной мере. До прекращения боевых действий грузинский президент не решался ходить в одиночку даже по малой нужде, а во время выступления в прямом эфире увидел в студии российского разведчика и впал в такую прострацию, что был заснят жующим собственный галстук.

Во второй раз Управление федеральной охраны было привлечено президентом в день празднования Военно-морского флота в славном городе Севастополе. Ему стало известно о провокации, готовящейся там для дестабилизации обстановки и разрыва договора между Россией и Украиной. Несколько украинских спецназовцев, переодетых российскими моряками, должны были затеять массовую драку, сопровождаемую убийствами мирных жителей. К счастью, ребята из УФО вовремя нейтрализовали этих лжеморячков и не допустили кровопролития.

Являясь одновременно и правой, и левой рукой президента России, Силин был прекрасно осведомлен о двух этих операциях, не подлежащих разглашению вплоть до конца двадцать первого века. Сам он прибегал к услугам сотрудников УФО гораздо чаще. Хотя бы в тех случаях, когда нуждался в надежной информации или в бесстрастном анализе политической ситуации.

Рассчитывая, что начальник Управления федеральной охраны хотя бы частично рассеет его опасения по поводу экспансии Китая, Силин здорово просчитался. Вызванный для доклада генерал-полковник Верещагин беспощадно разрушил все иллюзии, которые строил премьер-министр России. Под конец встречи Силин почувствовал себя не просто больным, а уничтоженным.

Генерал Верещагин никогда не входил в высокие кремлевские кабинеты строевым шагом, считая это дурным тоном. Вся его карьера опровергала общераспространенное мнение о том, что подниматься по служебной лестнице нужно непременно за счет подхалимажа и пресмыкания перед вышестоящим начальством. Конечно, как и любой современный российский генерал, Верещагин умел и вовремя поддакнуть, и угодить нужному человеку, и промолчать там, где излишняя прямолинейность была неуместна. Однако честь и достоинство он старался не ронять – и преуспел в этом. Принципами Верещагин поступался редко и неохотно, спину перед начальством не гнул, в струнку лишний раз не вытягивался.

Переступив порог кабинета Силина, он приостановился, дожидаясь приглашения подойти поближе. Приглашение последовало, сопровождаемое приветливым взмахом руки. Верещагин приблизился к приставному столу, выдвинул полукресло, сел и выжидательно уставился на Силина. Тот не торопился начать разговор, не зная, как бы поделикатней сформулировать тревожащие его вопросы. Его загорелая лысина была в испарине и сверкала от направленного на нее света девятиламповой люстры. Глаза Силина казались глубоко запавшими под надбровные дуги, а вокруг них угадывались синеватые круги глазниц.

– Давненько мы не виделись, Николай Вениаминович, – произнес он лишь для того, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Почти месяц, – коротко заметил Верещагин.

Силину не слишком понравилась реплика, да и тон, которым она была произнесена. В отместку он решил не разрешать генералу курить, отлично зная, каким трудным испытанием это будет для заядлого курильщика. Верещагин не просто курил – он дымил, как паровоз. Сигарета почти постоянно находилась в его пожелтевших от никотина пальцах. Челюсти у него были вставные, поэтому трудно было определить, насколько сильный вред причинило курение генеральским зубам. Впрочем, настоящие зубы отсутствовали уже давно. Табак сожрал их, а теперь вплотную занялся легкими Верещагина – вернее, тем, что от них осталось.

Силин отчетливо слышал сипение в груди сидящего напротив генерала. «Сколько же ему осталось? – спросил он себя. – Год? Два? Пять? До семидесяти вряд ли дотянет».

– Курите, – неожиданно для себя предложил он. – Сейчас распоряжусь принести пепельницу.

– Спасибо, – наклонил голову Верещагин, – но не надо, Владлен Вадимович. Бросил. Вот, мучаюсь теперь.

– Это правильно, – сказал Силин.

Получилось, будто он доволен тем, что генерал мучается. Нахмурившись, Владлен Вадимович перешел к делу. Пересказал вкратце, о чем шла речь на совещании. Предложил Верещагину высказать свое мнение. Тот не заставил себя долго упрашивать. Значительно откашлялся и басовито загудел, словно огромный, мохнатый, хотя и порядком облысевший шмель.

Начал он с того, что успокоил Силина. Заявил, что его беспокойство не имеет под собой оснований. А когда премьер расслабился, нанес неожиданный удар.

– Тут не беспокоиться надо, Владлен Вадимович. Тут тревогу бить впору. С каждым месяцем в Китае растет плотность населения на территориях, прилегающих к нашим границам. Их там уже как собак нерезаных, под двести миллионов, а нашего брата – по одному на сорок китайцев. Не задумывались, отчего так происходит и кому это выгодно?

Мышцы на щеке Силина задергались. Делая вид, что он вытирает левый глаз, Силин прикрыл щеку поднятой рукой. Его пальцы были холодны как лед, а лицо пылало от внутреннего жара.

– Продолжайте, – бросил он.

– Продолжаю, – произнес Верещагин. – Известно ли вам, что Китай в спешном порядке строит дороги вдоль нашей границы? Сразу несколько автотрасс отличного качества?

– Это естественно, – сказал Силин. – Дороги необходимы для развития экономики и туризма.

– А в случае военных действий – для переброски войск и боевой техники и вооружения.

– Военных действий, вы сказали? Я не ослышался?

– К сожалению, нет, Владлен Вадимович. Все китайские дороги широкополосные, на бетонной основе, способные выдерживать вес тяжелой техники и вооружения. В самый раз для переброски войск как к границам, так и через них.

– Но зачем китайцам война? – воскликнул Силин и поморщился, настолько глупым показался ему собственный вопрос.

Первая русско-китайская война состоялась еще в семнадцатом веке, в результате чего Россия лишилась огромных территорий на берегах Амура. Лет через двести царь повелел начать осваивать Приморье заново, и кое-что удалось забрать обратно, а потом началась «великая дружба» между СССР и КНР. Казалось, территориальная проблема улажена навсегда, но потом возник конфликт вокруг острова Даманский. Советский Союз потерял там 58 человек, а Китай – около тысячи, и все же Брежнев струхнул настолько, что решил отдать остров. Переименованный в Чженьбао, он стал символом победы азиатских соседей. Окрыленные успехами, они никогда уже не прекращали предъявлять России территориальные претензии. Еще будучи президентом, Силин собственной рукой подписал указ о сдаче Китаю острова Большой, острова Тарабаров и часть Большого Уссурийского. И генерал Верещагин не преминул напомнить об этом, после чего заметил:

– Воля ваша, Владлен Вадимович, но я считаю, что это был гол в свои ворота.

– А если без спортивной терминологии? – желчно произнес Силин.

– Если без спортивной терминологии, то сдача островов нанесла непоправимый урон безопасности Хабаровска, Дальнего Востока, да и всей России. – Верещагин повертел головой, словно его шее сделалось тесно в галстучной петле. – При начале военных действий китайская армия будет в Хабаровске примерно через два часа, потому что часть острова Большой Уссурийский принадлежит Китаю.

– Там же есть наш укрепрайон!

– Был , Владлен Вадимович, был . Укрепрайон, хоть как-то защищавший город, теперь ликвидирован. Хабаровск остался без прикрытия. Как только наши маленькие желтые друзья войдут в город, они первым делом возьмут железную и автомобильную дороги. Чик! – Генерал Верещагин изобразил двумя пальцами ножницы. – Все, Дальний Восток отрезан от России. Отбить его наша армия не сумеет.

– Почему? – спросил Силин, превозмогая желание уронить горячую голову на прохладную крышку стола и сомкнуть веки.

Верещагин пожал плечами.

– Мы с вами прекрасно осведомлены о состоянии вооруженных сил России. Реформа, обещанная президентом, не за горами, но реформами не повоюешь. Вооружение по большей части пришло в негодность; нового нет, или же оно поступает в войска в ограниченном количестве. После модернизации армии от последней ничего не осталось, кроме 85 необученных бригад. – Верещагин говорил, уставившись в стол, словно читая там видимый только ему одному текст. – Пока мы будем топтаться на месте, китайцы взорвут плотины, газопроводы и нефтепроводы, которые почти не охраняются. Начнется паника и массовые побоища за тепло и жратву. Ну а дальше цепная реакция. В России случится коллапс.

Силин поморщился.

– Вам бы впору приключенческие романы писать, Николай Вениаминович. Вы чересчур красноречивы для своего звания. Я попросил бы вас воздержаться от эмоций.

Верещагин снова пожал плечами.

– Постараюсь. Хотя, признаться, это нелегко.

– А кому легко? – затосковал Силин. – Может быть, мне?

Проигнорировав риторические вопросы, Верещагин возобновил доклад:

– Подводя черту, могу сказать, что Китай определенно готовится к войне и с каждым годом увеличивает свой военный бюджет.

– Почти восемьдесят миллиардов долларов в год, – пробормотал Силин, безуспешно пытаясь сосчитать в уме, во сколько раз китайский бюджет больше российского.

Верещагин явно не собирался щадить больную мозоль премьер-министра.

– Плюс скрытая часть расходов, – сказал он. – Это тридцать-сорок процентов. Итого за сотню миллиардов. Неудивительно, что китайцы вооружены до зубов, тогда как мы… – Не закончив фразу, Верещагин махнул рукой. – В общем, их ракеты давно нацелены на нас.

– Как и наши ракеты – на них, – перебил Силин.

– Да, но авиация Китая может беспрепятственно бороздить наши воздушные просторы на востоке, потому что там почти нет противовоздушной обороны. А военно-морской флот? Тут мы не просто отстаем, мы плетемся в хвосте, практически не участвуя в гонке вооружений. – Верещагин хмыкнул. – Ну, и живая сила, именуемая в просторечии пушечным мясом. Так называемая Народно-освободительная армия Китая насчитывает два с половиной миллиона бойцов, а в случае чего, может запросто поставить под ружье еще двести миллионов. И они, прошу заметить, прекрасно обучены и экипированы. Таким образом, Китай готов к войне уже сейчас, и даже не особо скрывает это. В таких условиях отдавать китайцам стратегическое сырье и позволять им осваивать наши приграничные территории просто… просто…

Побагровевший Верещагин умолк. Он не сумел произнести слово «преступно», а ничего другого на ум ему не приходило. Не обученный дипломатическим тонкостям, генерал привык рубить правду-матку. Но сидящий напротив него Силин не нуждался в уточнениях. Кровь отхлынула от его лица, придавая премьеру сходство с усаженным за стол мертвецом. Он представлял себе железнодорожные составы, везущие в Китай вольфрам, молибден, медь, ванадий. Представлял, как китайские цеха и склады в тайге превращаются в казармы и бараки. Как маршируют по русской земле дивизии маленьких плосколицых солдат с узкими глазами, почти лишенными ресниц. Он попытался прикинуть, сколько российских мэров и крупных чиновников уже прикормлены соседями – и ужаснулся. Избегая смотреть Верещагину в глаза, он произнес слабым, бесцветным голосом:

– Спасибо за консультацию, Николай Вениаминович. Вы свободны.

Верещагин встал и, замешкавшись, спросил:

– С вами все в порядке, Владлен Вадимович?

«Нет, со мной не все в порядке, – откликнулся Силин мысленно. – Точнее, со мной все не в порядке… Друг мой, друг мой, я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль… Что за стихи? Наверное, Есенин. Хотя при чем тут Есенин?»

– Не задавайте лишних вопросов, товарищ генерал, – отчеканил он, чувствуя, как при каждом произнесенном слове острая боль пронзает голову, словно туда вбивают гвозди. – Потрудитесь освободить помещение.

Он не знал, как вырвалось у него это тупое и казенное предложение: «Освободить помещение». Он не помнил, как Верещагин вышел и сказал ли он что-нибудь на прощание. Вызванный врач измерил Силину температуру, давление, пульс и всплеснул руками. Постельный режим, причитал он, необходим постельный режим. Так премьер очутился в постели, временно выбыв из игры под названием Большая Политика.

Но пришло время возвращаться в строй. Нужно было исправлять совершенные ошибки. Никто, кроме Силина, не мог сделать это.

По правде говоря, он и сам не был способен на подобное. Так ему казалось.

Глава III. На самом высоком уровне

Президент Российской Федерации – высшая государственная должность Российской Федерации. Президент России является главой государства, не относящимся, по мнению ряда исследователей, ни к одной из ветвей власти, гарантом Конституции России, прав и свобод человека и гражданина в России, Верховным Главнокомандующим Вооруженными силами Российской Федерации.

Президент РФ имеет свой интернет-портал и принимает обращения граждан в электронном виде.

ВИКИПЕДИЯ

Утро Президент Российской Федерации, по обыкновению, посвятил просмотру комментариев в своем видеоблоге. Это был его личный интернет-журнал, или интернет-дневник, в котором Астафьев размещал свои выступления. Затрагивались в них темы самые разнообразные, порой неожиданные. Рассуждал он о референдумах и наркомании, о методике начисления пособий по беременности и международных судах, о религии и образовании, о тюрьмах и предпринимательстве. Те сотни, а может быть, даже тысячи любознательных граждан, которые заглядывали в блог своего президента, как правило, оставляли там письменные комментарии с оценкой увиденного и услышанного. Вот их-то и читал Астафьев, сосредоточенно хмуря брови.

Удачи Вам, Анатолий Дмитриевич! Вот уж воистину, не место красит человека, а человек – место.

Господин Президент! От лица многотысячно-пострадавших от судебной мясорубки просим Вас передать судебно-медицинскую экспертизу от Минздрава в Минюст.

Уважаемый prezedent! Чистка подразумевает замену, а где Вы найдете сотни тысяч независимых от власти денег людей?

Мобильный телефон, заигравший мелодию «Smoke On The Water», отвлек Астафьева от увлекательного чтения. Продолжая хмуриться, он посмотрел, кто звонит. Высветившийся номер принадлежал его пятнадцатилетнему сыну Илье. Если не считать странноватых музыкальных пристрастий, далеких от тяжелого рока, парень редко огорчал отца. Сносно учился, гонял мяч с астафьевскими охранниками, занимался фехтованием, учил английский язык, все свободное время проводил за компьютером. Хороший мальчик.

– Слушаю, Илюша, – сказал Астафьев, не отрывая взгляда от монитора.

Анатолий Дмитриевич, – читал он, – ну определитесь наконец… Что строим – капитализм или возврат в СССР? Как объять необъятное и объединить в одном человеке патриота и космополита?

– Пап, – заговорил сын, – скоро Новый год…

– Ага, понятно, – усмехнулся Астафьев, – шантажировать меня будешь. И какой же подарок ты потребуешь у Деда Мороза на этот раз?

Он гордился тем, что Илья вырос довольно скромным пареньком, без намека на зазнайство, которым обычно страдают дети знаменитостей. Сын отличался покладистым нравом и скромностью. Когда он был совсем маленьким, то и яркой внешностью, и резким характером был похож на отца. А сейчас в нем все больше просматривались черты матери. Жена Астафьева, Анжела, была строгой воспитательницей, тогда как сам он мог позволить себе слегка побаловать сына. А как же иначе, когда они общались не более четверти часа в день!

Когда Астафьев просыпался, сын уже внимал учителям в школе. А когда Астафьев освобождался по вечерам, сын видел десятые сны. Обидно, конечно, но ничего удивительного, учитывая, что президенту России редко удавалось вернуться домой раньше 10 – 11 часов вечера. Дома – снова работа с документами. А потом – спорт. Куда же без него современному лидеру?

Утром и вечером Астафьев старался непременно размяться в бассейне, взяв для себя за правило проплывать не меньше ста метров. Имелись в его распоряжении и силовые тренажеры. Глядя на него, трудно было заподозрить, что этот человек, совсем не похожий на тяжелоатлета, когда-то занимался штангой, но это было именно так, судя по пресс-релизу, обнародованному для журналистов, аккредитованных в Кремле. После этого, сочиняя свои репортажи об Астафьеве, они непременно писали, что в студенческие годы он увлекался тяжелой атлетикой и даже выигрывал университетские соревнования. «Неужели это правда?» – спросил однажды сын. «Было дело», – загадочно ответил Астафьев, не любивший хвастаться своими достижениями. Мало кто знал, что он, ко всему прочему, усиленно практикует хатха-йогу и свободно выполняет любые упражнения с мудреными названиями: синхасана, шавасана, маха-мудра или випарита-корани, известную российским йогам как «полуберезка».

Правда, сегодня Астафьев ограничился серией приседаний, наклонов и ходьбой на месте, а потому был переполнен нерастраченной энергией здорового сорокапятилетнего мужчины. Общаясь с сыном, он успевал не только считывать информацию с экрана компьютера, но и делать кое-какие пометки в ежедневнике. Ни одно из этих занятий не препятствовало другому.

Почему-то, став наследником СССР, – прочитал Астафьев, – власть России не смогла выполнить ни продовольственную, ни жилищную программы…

– Что молчишь? – спросил он у сына, прижимая телефон к уху. – Наглости набираешься? Не трусь, давай выкладывай, какая там у тебя заветная мечта к Новому году зародилась.

– Хорошая мечта, – сказал Илья.

Пользуясь тем, что сын его не видит, Астафьев ласково улыбнулся. Подобно любому нормальному отцу, он души не чаял в своем ребенке. Отправляясь на футбольный матч российской сборной, президент старался захватить Илью с собой. Принимая гостей в доме, непременно усаживал мальчика за общий стол. А еще оба любили посидеть за компьютером, играя в разные электронные игры. Увы, такая возможность выпадала Астафьеву не часто. Оставалось только мечтать, как станет он проводить время, когда, наконец, сложит с себя президентские полномочия. Поохотится на косуль, порыбачит, сварганит уху из балтийской корюшки, погоняет на квадроциклах и джетах, прочитает, в конце концов, собрание сочинений Чехова, а может (чем черт не шутит?), самого Достоевского…

– Скучно живется тому, кто не мечтает, – произнес он, нацарапав на страничке короткое: «Чх или Дост». Свободная рука тем временем открыла новую электронную страницу.

Анатолий Дмитриевич! – было написано там. – Что и кто мешает вам хоть что-то изменить в стране?

«Ну и народ, – огорчился Астафьев. – Все-то ему не так, все не этак».

– Пообещай, что выполнишь мою просьбу, – потребовал Илья.

– И не подумаю. Сперва скажи, чего ты хочешь.

– А ты сделаешь?

Настало время преподнести сыну маленький урок. Что-то слишком он раздухарился. Не по возрасту, и уж тем более не по чину.

– Не знаю, – отрезал Астафьев. – Ты обращаешься ко мне с просьбой, а не я к тебе, верно? Значит, право решающего голоса остается за мной. Привыкай. Вся большая политика строится на этом.

– Я не собираюсь становиться политиком, – изрек Илья с апломбом подростка, возомнившего себя центром вселенной.

– Твое право.

Тон Астафьева был холодней холодного. Он не собирался подлаживаться под безусого юнца. Даже если этим юнцом был его родной сын.

Поколебавшись, Илья решил сменить тактику.

– Ладно, – произнес он с тяжелым вздохом. – Раз ты считаешь, что я обойдусь без подарка, то и не надо. Как-нибудь переживу.

Это означало, что парень пошел на принцип. В подобных случаях он был способен дуться на отца неделями, а то и месяцами. Сам Астафьев пережил бы размолвку без труда, но он знал, чью сторону займет жена, а конфликтовать с нею ему вовсе не хотелось.

– Ну что ты торгуешься, как красная девица, – буркнул он. – Выкладывай, что там у тебя за мечта? Чего просишь на Новый год?

Долго упрашивать Илью не пришлось.

– Музыкальный центр, – заявил он. – Но не какой попало, а стоящий. Чтобы не хуже твоего.

Астафьев почувствовал, как кровь приливает к голове. Не стоило Илье заводить этот разговор, ох, не стоило. Сам не подозревая того, парень задел отца за живое. Сильно задел. Болезненно.

Не так давно, находясь в резиденции в Горках, Астафьев и Силин пригласили фотокорреспондентов, чтобы те запечатлели обоих российских лидеров, завтракающих чем бог послал – а именно: свежим молоком и черным хлебом. При этом они не учли, что снимаются на фоне не самого дорогого, но и не самого дешевого музыкального центра, установленного в столовой. Стоило фотографиям попасть в Интернет, как дотошные блоггеры вооружились лупами, внимательно изучили аппаратуру и определили, что стоит она примерно двести тысяч долларов.

Не то чтобы разразился скандал, но президент с премьером попали в щекотливую ситуацию. На фоне злополучного агрегата они выглядели мелкими жуликами, втирающими очки общественности. А ведь они тогда действительно ели свежеиспеченный ржаной хлеб, запивая его парным молоком. Никаких деликатесов, припрятанных под столом, никаких крепких напитков! И разве возбраняется главе великой державы слушать музыку на качественной аппаратуре? Он ведь все-таки не менеджер, не чиновник, он – президент. Разве возможно, чтобы президент России ютился в жалкой хрущевке и пользовался дешевыми китайскими приборами?

Все это и многое другое мог высказать Астафьев своему сыну, но вместо этого он веско произнес:

– Когда сравняешься со мной, тогда и обзаведешься таким центром, как мой. А пока тебе придется жить по средствам, как и всем прочим гражданам этой страны. Уразумел?

– Значит, – уныло спросил Илья, – не подаришь мне центр?

– Подарю, – сказал Астафьев. – За пару тысяч долларов, не дороже. Пока что ты ничем не лучше остальных своих сверстников. Разве что с отцом тебе повезло.

– Да уж, повезло! Ни одеться нормально, ни потусить, ни просто погулять без охраны…

– Другим бы твои заботы, сынок. К сожалению, есть еще в нашей стране люди, которые не могут позволить себе потратить на подарки не только две тысячи долларов, но и одну. – В голосе Астафьева зазвучали нравоучительные нотки. – Однако они не отчаиваются, верят в великое будущее России. Вот, послушай, что мне написала одна учительница из Магнитогорска… – Прежде чем начать читать, он откашлялся. – «Уважаемый Анатолий Дмитриевич! Большое человеческое спасибо за все, что вы для нас сделали, делаете и собираетесь сделать. Одно беспокоит нас, простых тружеников глубинки. Не ослабла ли борьба с преступностью?»

– Па-ап, – протянул Илья.

– Ты не перебивай, ты послушай. Э-э… «Не ослабла ли борьба с преступностью? Нельзя ее прекращать, дорогой наш Анатолий Дмитриевич. Необходимо бороться с ней, проклятой, на всех уровнях, от самого верха донизу, тогда и порядок будет…»

– Правильно тетка пишет, но мне сейчас некогда, – заныл Илья. – Не нужно мне читать морали, ладно?

Астафьева это взбесило. Он терпеть не мог, когда сын перечил взрослым, в данном случае ему, родному отцу.

– Что значит тетка? – рявкнул он. – Кто дал тебе право пренебрежительно относиться к женщине, пусть и не достигшей больших высот? И почему бы тебе не послушать немного то, что ты называешь моралями? Речь идет о будущем нашего государства. Твоего государства в том числе. Которое тебя кормит, одевает и учит.

– Кормят, одевают и учат меня родители, – парировал Илья. – При чем тут государство? У нас вроде не Советский Союз.

«Н-да, это меня не в ту степь занесло», – обескураженно подумал Астафьев.

– Государство тебя защищает, – нашелся он.

– Тогда вопрос, папа. Нет, два вопроса. Первый: от кого меня защищает твое государство? Второй: что в таком случае делают приставленные ко мне мордовороты?

– Знаешь что! – рассвирепел Астафьев. – Мал еще философствовать! И до качественного музыкального центра не дорос, как я погляжу. Тем более что слушаешь всякую попсовую муть вместо нормальной музыки.

– Как же, как же, – процедил Илья. – Ничего, кроме «Дип перпл», «Блэк саббат» и «Лед зеппелин». Только извини, папа, меня от них тошнит. Еще с пеленок. И я хочу сам решать, что мне слушать, а что нет.

После этой отповеди он взял и отключил связь. Астафьев чуть было не швырнул умолкший мобильник об пол, но вовремя сдержался. «Ничего, – успокаивал он себя, – зато одной проблемой меньше. На Новый год Илюшенька получит конфеты и какой-нибудь никчемный пустяк, как все российские дети. При этом у него все равно будет преимущество, потому что конфеты он ест из настоящего шоколада, а не из крашеной сои».

Машинально открыв коробку с бельгийскими трюфелями, сунул в рот одну, сунул другую, велел принести в кабинет зеленого чаю и, вздохнув, закрыл недочитанные комментарии. Если бы не президентский пост, Астафьев наверняка стал бы заядлым блоггером и сутками не вылезал бы из Интернета, но каждый день главы государства расписан не по часам, а по минутам. Времени на сон, отдых и хобби оставалось в обрез. Работа, работа, работа… А жить когда?

Задав себе этот вопрос, Астафьев усмехнулся так, как если бы в своем прошлом воплощении был царем Соломоном, познавшим, что великая мудрость порождает великую скорбь. Это не преувеличение. В сравнении с президентом третьего тысячелетия древние цари были все равно что дети, не знающие ни забот, ни труда…

Сообщение секретаря о том, что в приемной дожидается премьер-министр, подействовало на Астафьева, как гром с ясного неба. Впервые в практике обоих Силин явился с визитом вне графика, без предварительного согласования и даже без звонка.

Не то чтобы президент и премьер чурались общения, но кошка между ними все-таки пробежала. Возможно, и не черная. Но и не белая, это уж точно. Недалекий обыватель сказал бы, что каждый из них пытается перетянуть одеяло на себя. Конечно же, это было не так. Да, и Астафьев, и Силин стремились превзойти друг друга в популярности и ревниво следили за рейтингами соперника, однако основная причина разногласий крылась в их разных политических взглядах и устремлениях. Силин тяготел к Востоку, упорно налаживая доверительные отношения с азиатскими соседями. Астафьев, которому была ближе американская или европейская модель правления, смотрел на Запад. К тому же он считал себя умеренным либералом, тогда как Силин исповедовал принципы централизованного управления.

По мере приближения следующих выборов разногласия между ними лишь углублялись. Силин, уже побывавший на посту президента, не скрывал своего намерения попытать счастья еще раз. Астафьев, вознамерившийся остаться на второй срок, был не в восторге от планов соратника. Собственно, они уже давно не считали друг друга близкими друзьями, оставаясь, скорее, сотрудниками или деловыми партнерами. Как любил повторять про себя Астафьев: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда».

– Просите, – сказал он секретарю и, поколебавшись, уточнил: – Через пять минут.

Ему нужно было собраться с духом и успокоиться, прежде чем предстать перед холодным, немигающим взглядом премьер-министра. В прошлом Силин всегда был лидером, и Астафьев еще не вполне свыкся с его подчиненным положением.

Да и действительно ли подчиненным?

Астафьев бросил взгляд на дверь, в которую должен был войти Силин, и принял позу, которая, по уверениям имиджмейкеров, излучала уверенность и превосходство. Для этого он развернулся к двери вполоборота, слегка откинулся на спинку кресла, вскинул подбородок, а правую руку положил на стол так, чтобы пальцы не были прижаты друг к другу, но и не оказались чересчур сильно растопыренными. Жалея, что он не имеет возможности увидеть себя в зеркале, Астафьев прочистил горло, включил громкую связь и произнес:

– Приглашайте Силина. И пусть нам принесут чаю с печеньем и конфетами.

Отдав распоряжения, Астафьев застыл в напряженной позе. Хотя он и любил сладкое, сейчас ему не хотелось ни чаю, ни конфет. Принести их он распорядился исключительно для того, чтобы создать видимость дружеской обстановки. Президент и премьер-министр не имели права проявлять неприязнь друг к другу. Они были как коренной и пристяжная в одной упряжке. Плечом к плечу тянули Россию из болота коррупции.

На всякий случай Астафьев еще раз откашлялся. Дверь открылась. Вошедший Силин посмотрел на президента и произнес:

– Доброе утро… – Последовала пауза, во время которой он решал, как лучше обратиться к Астафьеву: по имени или официально. Предпочтение было отдано второму варианту. – Анатолий Дмитриевич, – закончил Силин.

– Доброе утро, Владлен Вадимович, – благожелательно ответил Астафьев, предпочитавший, чтобы даже самые близкие друзья обращались к нему по имени-отчеству. – Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Что привело вас ко мне?

Прежде чем занять место за приставным столом, Силин огляделся, словно ожидая увидеть нацеленные на него телеобъективы. По давней традиции, премьер и президент часто снимались вместе, якобы обсуждая насущные проблемы. На самом деле все самое важное всегда оставалось за кадром. Съемки в астафьевском кабинете никогда не происходили спонтанно, а тщательно планировались и готовились заранее. Порой на подготовку пятиминутного телесюжета приходилось тратить по часу и больше, и потраченное время приходилось наверстывать за счет других, не менее важных дел.

Усевшись на стул, Силин машинально скопировал позу президента, так что они сделались отдаленно похожими на зеркальные отражения друг друга. Несмотря на недавний отпуск и старания визажистов, выглядел Силин очень плохо. Но держаться старался уверенно и смотрел на Астафьева не мигая, как домашний астафьевский кот Дорофей.

– У меня плохие новости, – сипло произнес он.

«А вот взять бы тебя сейчас да выставить вон, – мстительно подумал Астафьев, – чтобы не слышать твоих плохих новостей. Когда же будут хорошие? И где взять людей, которые станут мне докладывать их, хорошие новости?»

– Я слушаю, – выдавил он из себя.

– Китай, – сказал Силин.

– Что – Китай?

– По-моему, мы напрасно заключили с китайцами договор о долгосрочном сотрудничестве. Или долгосрочный договор о сотрудничестве, что сути не меняет.

– Не мы, а вы, – счел необходимым уточнить Астафьев, любивший точность во всем и всегда. – Я, Владлен Вадимович, никакого отношения к договору не имею. Его заключали вы.

– А исполнять условия этого чертового договора предстоит вам, Анатолий Дмитриевич, – напомнил Силин, дождавшись, пока кабинет покинет миловидная девушка, принесшая поднос с чаем и конфетами. – Сейчас не важно, кто ставил закорючки на бумагах. Сейчас важно выработать совместный план действий. Иначе… – Он медленно покачал головой. – Иначе Китай нас попросту раздавит. Совсем скоро. Время у нас еще есть, но его мало и с каждым днем становится все меньше.

Астафьев почувствовал холодок, ползущий вдоль позвоночника. Его крупной, лобастой голове внезапно сделалось неуютно на ослабшей шее. Он покосился на свои любимые шоколадные трюфели, но не прикоснулся к ним. Чай он тоже решил не пить, в отличие от Силина, который поднес к губам фарфоровую чашку, чтобы сделать несколько шумных глотков. Астафьев едва заметно поморщился.

– Откуда такие панические настроения? – осведомился он, давая понять, что не слишком верит своему премьеру.

Силин не обиделся. Снова повел головой из стороны в сторону и, отставив чашку, сказал:

– Я не преувеличиваю. Ситуация аховая. То, что называется «песец подкрался незаметно».

Астафьев нервно хохотнул. В Кремле было не принято употреблять сильные выражения, однако иногда без них обойтись было никак нельзя. Похоже, это был тот самый случай.

Осунувшееся после болезни лицо Силина было смертельно бледным, а круги вокруг глаз выглядели почти такими же темными, как пустые глазницы черепа. Его сухие губы истрескались, словно он страдал от жажды. Залысины сделались заметнее, а вены на висках набухли и бешено пульсировали.

– Докладывайте, – сказал Астафьев, не замечая, что давно уже сидит в позе, при виде которой все имиджмейкеры пришли бы в ужас.

В этот момент он нисколько не походил на того Анатолия Дмитриевича Астафьева, которого россияне из года в год, изо дня в день лицезрели на экранах своих телевизоров. Он был растерян и напуган. Ему казалось, что над его головой занесен меч, готовый опуститься в любую секунду.

– Докладывайте, – повторил он с обреченным выражением лица.

Глава IV. Тайный советник вождя

Как сообщает издание «New Russian Times», на видеороликах, которые, не исключено, вскоре появятся в Сети, могут быть никому не известные люди из ближайшего окружения Президента Российской Федерации. Источники в Кремле утверждают, что далеко не все приближенные российского президента известны общественности. Среди них есть тщательно засекреченные сотрудники, выполняющие особые функции. Те же источники сообщают, что для предотвращения утечки информации президент уже провел экстренное совещание с главами всех силовых ведомств.

PRESS.RU

По прошествии двух месяцев после исторической встречи двух лидеров Российской Федерации некий мужчина средних лет, с наружностью скорее обычной, чем примечательной, устало потер покрасневшие глаза, зевнул и выключил компьютер. Объем усвоенной информации был настолько велик, что едва укладывался в голове.

Было поздно. За окном виднелись огни ночной Москвы. Тишина в квартире стояла такая, что звенело в ушах.

Мужчина с наслаждением потянулся и зевнул. По идее, ему следовало потерять сон, аппетит и покой после того, что он узнал, однако он с самым невозмутимым видом соорудил себе бутерброд с сыром, включил чайник и, пока вода закипала, постелил постель. Не прошло и получаса, как он мирно спал под теплым одеялом, подоткнув под голову скомканную подушку. Сказать о нем, что он спит как дитя, мешала четырехдневная щетина на его физиономии.

Если верить документам, то звали его Глебом Георгиевичем Грином, во всяком случае, на данном этапе карьеры. Примерно с двадцатипятилетнего возраста он постоянно менял паспорта и обитал в среде, где принято скрываться под вымышленными именами и фамилиями. Теперь ему было далеко за тридцать, и он начал забывать, как звали его в прошлом. Иногда чудилось, что вообще никак. Господин Никто. Человек Ниоткуда. Однако, назвавшись таким образом, он рисковал прослыть сумасшедшим. Нет уж, лучше быть Глебом Георгиевичем Грином. При всем при том, что некоторым людям эта фамилия казалась странной.

Когда его спрашивали, а не приходится ли он родственником тому Грину, который сочинил «Алые паруса», он обычно отвечал отрицательно, но уточнял без тени улыбки, что, вполне возможно, является прямым потомком Гринева из «Капитанской дочки».

Такая же путаница происходила с биографией Глеба Грина.

До недавних пор он занимался шпионажем, но не в Службе внешней разведки РФ, не в войсковой разведке и не в контрразведке ФСБ, а в том самом таинственном УФО, которое возглавлял уже знакомый нам генерал Верещагин. Его карьера в Управлении завершилась после приема в свиту президента в качестве то ли консультанта, то ли личного телохранителя, то ли специалиста по особым поручениям. Официально он звался советником Президента Российской Федерации, что, впрочем, никоим образом не объясняло, кто же он такой и чем занимается на самом деле.

Нить судьбы связала Грина со всемогущим премьер-министром летом 2001 года в небольшом поселке на берегу Черного моря. Брали банду Умара Хазаева по кличке Хассан. Начинали горячие чеченские парни с незаконного захвата нефтяных скважин, которые потом перепродавались втридорога, а закончили угоном автобуса со старшеклассниками, ехавшими из детского лагеря отдыха. Мальчишек и водителя отпустили, а дюжину симпатичных русских девчонок вместе с парой девушек-вожатых прихватили с собой, намереваясь перепродать в Турцию. Потом об этом случае много писали в прессе, но снимков с места событий не публиковали, а во время телерепортажей брошенный автобус снимали издали. И правильно, что издали. Внутри все было залито кровью, а девочки… Нет, даже бывшему спецназовцу, много повидавшему на своем веку, было страшно вспоминать, во что садисты превратили девочек, предвкушавших, как они возвратятся домой и будут рассказывать там о своих летних приключениях. Никуда они не вернулись, ничего никому не рассказали. Последнее, что они видели, это автобус, заваленный трупами, и бандитов с закатанными, как у мясников, рукавами…

Грин не знал, обкурились ли эти бандиты дурной анаши, или обкололись бешеным маковым молочком. Но то, что это были не люди, а звери, он знал наверняка. Сообразив, что по дороге им не прорваться, душегубы Хассана загнали автобус в лес, изнасиловали нескольких заложниц, а потом начали резню, работая острыми татарскими кинжалами. Того, что проделали они, не смогли бы и привычные ко всему патологоанатомы. Выколотые глаза, отрезанные уши, изуродованные детские грудки…

Девочки не кричали и не звали мам на помощь – им залепили рты прочным коричневым скотчем, каким перевязывают багаж. Во время резни ублюдки вели телефонные переговоры с краснодарским спецназом «Акула», делая вид, что торгуются и готовы сдаться. Прикончив всех свидетелей, стали уходить через перевал. Половину банды расстреляли с вертолетов, но Хассану с несколькими кровавыми мальчиками удалось скрыться. Обнаружили их лишь месяц спустя, далеко от места бойни, в Крыму. Украинские власти самостоятельно брать их не могли или не хотели, а потому предложили России самой разобраться с боевиками. Для операции было выделено подразделение, в котором служил Грин…

Безымянный поселок утопал во мраке южной ночи. В этих трущобах из ракушечника и саманного кирпича проживали крымские бомжи, преступники и члены экстремистских татарских организаций; здесь же находили приют российские бандиты и террористы, скрывающиеся от правосудия. По виду поселок напоминал цыганский табор. По сути же это был разбойничий лагерь. Чтобы не разворошить это осиное гнездо и десятки таких же гнезд, свитых в округе, спецназу было приказано взять Хассана с его головорезами тихо и быстро, пока народ спит.

Двенадцать лучших бойцов, принимавших участие в задании, выдвинулись на место в полночь. Два джипа и микроавтобус оставили в низине, в укромном месте, за стеной старого полуразрушенного коровника. Разобрав оружие и боеприпасы, разбились на две группы по шесть человек. Тропинками, петлявшими между хижинами и огородами, поднялись на пологий склон холма. Подлезли под забор из ржавой колючей проволоки, натянутой на столбах в незапамятные времена. Посредине вытоптанной площадки стоял одноэтажный дом из шлакоблоков, крытый кусками ржавой жести и рубероида. Справа темнели постройки хибар с плоскими крышами. Собак в поселке не держали, а бродячих давно отловили и сожрали местные жители. Было тихо.

Бойцы Грина залегли вокруг дома, отрезав Хазаеву пути к отступлению, и стали ждать сигнала заместителя начальника симферопольского управления СБУ майора Дедюшко. Два окна, выходящие во двор, казались почти темными. Электричество в поселок проведено не было, жильцы домов пользовались керосиновыми лампами, на ночь занавешивали окна тряпками, едва пропускавшими тусклый свет. Со стороны моря доносились далекие пьяные голоса, распевающие «Лаванду». На горизонте виднелись огоньки барж и пассажирских теплоходов. Они словно парили во мраке, потому что море сливалось с небом, и было непонятно, где одно переходит в другое.

Грин, занявший позицию метрах в тридцати от крыльца, лежал животом на земле и грыз сухую пахучую травинку. Жесткая земля, разогретая жарким солнцем, медленно остывала. Спать Глебу не хотелось. Ему не терпелось добраться до живодеров.

Утром его бойцы получили камуфляжную форму, позавтракали в закрытой столовой для депутатов областной Рады и даже вздремнули в гостинице с окнами на узкую речушку, наполненную водой цвета навозной жижи. Проснулись все бодрыми, как на парад. Облачившись в новые коричнево-зеленые камуфляжи и семикилограммовые панцири, поверх которых были натянуты жилеты, до отказа набитые боеприпасами, выехали в район боевых действий.

И вот теперь, лежа с широко раскинутыми ногами и локтями, упертыми в землю, Грин думал, что хорошо бы послать автоматчиков на крышу одного из сараев. Оттуда, сверху, можно контролировать все пространство перед домом. Но сараи выглядели трухлявыми; боец с полной экипировкой и в бронежилете проломит крышу, поднимется шум, начнется суматоха. Эффект неожиданности пропадет, и преступники, пожалуй, получат шанс скрыться. В группе захвата слишком мало людей: двенадцать бойцов, включая его самого, против пятерых вооруженных бандитов, которым терять нечего. Не самый лучший расклад, учитывая, что среди атакующих потерь всегда больше.

Днем обсуждалась идея подключить к делу оперативников ФСБ из области или сотрудников симферопольской милиции. Но этот вариант не годился. Здесь, в Крыму, порядки сложились особые, специфические. Все, у кого текла в жилах татарская кровь, были повязаны родственными отношениями. То, что знала милиция, знали и бандиты. Поэтому Глеб принял решение обойтись собственными силами. Как говорится, не числом, а умением…

Напутственная речь, произнесенная министром МВД России, не поленившимся связаться с Грином по телефону, была лаконична и выразительна.

– Умара Хазаева, – молвил он, – необходимо взять во что бы то ни стало. Такой мерзости не место на цветущей планете людей!

«Цветущая» планета не вызвала улыбки на плотно сжатых губах Глеба. Он был настроен очень серьезно. И понимал, что Хазаева упускать нельзя.

После угона автобуса Хассан и его приспешники долго скрывались в Крыму, но, наконец, решили, что можно возвращаться на родину. Украинские коллеги выследили их недавно, проверив информацию осведомителей. Пока подтягивался Грин со своими молодцами, за безымянным поселком велось скрытое наблюдение. Бандиты безвылазно торчали в своей хибаре, даже малую нужду справляли там, пользуясь ведрами. Жратву и питье приносили им сердобольные татарские женщины. Свежим воздухом криминальный квинтет дышал лишь по ночам; тогда же, под прикрытием темноты, опорожняли кишечники. Пробегутся трусцой до сортира – и обратно. Крысы, да и только. Грязные бешеные крысы…

– Мы можем начинать? – спросил Грин у украинского эсбэушника Дедюшко, лежавшего рядом.

Грузный и неповоротливый майор пыхтел, будто только что пробежал стометровку. Услышав шепот, он взглянул на часы, циферблат которых излучал в темноте зеленоватое сияние. Свет в окнах погас, а майор Дедюшко не спешил действовать. Судя по тому, как он потел, ему было попросту страшновато. Кабинетный работник, взявшийся руководить операцией, все сильнее раздражал Грина.

– Подождем, – прошептал Дедюшко. – Куда спешить? Еще полчасика подождем.

– Чего? – возмутился Глеб. – У моря погоды? Так она и без того замечательная.

– Р-разговорчики!

От дома, который занимал Хазаев и его банда, спецназовцев отделяли три-четыре десятка метров, чахлые кусты и миниатюрные джунгли бурьяна. Последний дождь прошел здесь, наверное, во времена всемирного потопа. Листья пожухли, трава пожелтела и пахла пылью. Еще до Грина доносился аромат термоядерного дезодоранта, которым обильно опрыскался Дедюшко, выезжая на задание. Аромат этот раздражал Глеба сильнее, чем зловоние близкой выгребной ямы и миазмы сортира, будка которого, сколоченная из неструганого горбыля, стояла слева, с подветренной стороны. Сочетание запахов гниющих нечистот и парфюмерии вызывало приступы тошноты.

Как и само присутствие трусоватого хохла. Но Украина не могла позволить россиянам действовать на своей территории без присмотра. Собственным полноценным спецназом она не обзавелась, зато имела СБУ и эсбэушного майора Дедюшко, готового сидеть в засаде до скончания своих дней, лишь бы не рисковать головой понапрасну.

– Или вы подаете сигнал, – прошипел Грин, – или мы начинаем по моему приказу.

Дедюшко снова взглянул на циферблат, тяжело вздохнул и приготовился приподняться, чтобы сделать условную отмашку. Но неожиданно замер и прижал голову к земле. На бледную луну, висевшую в небе, наползла серебристая туча, очертания построек исчезли. В двух шагах не было видно ни зги. Из этой темноты до Грина долетел скрип ржавых дверных петель. Какой-то человек вышел на порог хибары, закурил и медленно, боясь оступиться в темноте, зашагал через двор к сортиру. Тропинка пролегала в трех метрах от того места, где залег Глеб. Цикады оборвали свои трели. Дедюшко задержал дыхание.

Человек приближался, хрустя ракушками и камнями. Левой рукой Грин нащупал на ремне ножны, вытянул за рукоятку нож с обоюдоострым клинком. Правым кулаком уперся в землю. Если бандит заметит засаду, нужно будет прыгнуть вперед, сбить противника с ног и полоснуть по горлу ножом. Пусть потом в исламском раю хвастается своими подвигами пышногрудым гуриям.

Но атаковать не пришлось. Человек прошагал мимо распластавшегося на земле Грина, хлопнул дверью сортира, шумно завозился внутри. Пару минут Глеб слушал доносившиеся из кабинки натужные стоны. Видимо, бандит долго питался всухомятку и теперь страдал запором. Неужели Господь не счел нужным покарать его как-то иначе?

Грин, работая локтями, подполз к Дедюшко, вопросительно поднял брови: мол, что будем делать? Майор, сверкая белками глаз, провел указательным пальцем по горлу. На секунду Грин задумался над предложением, но потом отрицательно покачал головой. Один шанс к трем, что человек, засевший в вонючей будке, и есть Хазаев. А главарь нужен следствию живым, с мертвого показаний не снимешь.

– Это не он, – прошептал Глеб в ухо майору, словно прочитав его мысли. – Хассан бороды не носит. И ростом выше.

– Может, ты ошибся, – помотал головой Дедюшко. – Слишком темно.

Полная луна начала выползать из-за тучи, мир снова наполнился красками и звуками южной ночи. Грин, не выпуская ножа, отполз подальше, в густую тень чертополоха. Вскоре мужик вывалился из будки и, застегивая на ходу ширинку, поплелся обратно к дому. На ходу он недовольно лопотал что-то на родном языке.

Грин проводил его зорким взглядом: среднего роста и сложения, носит бороду, при ходьбе косолапит. Одет в мешковатые джинсы и майку красного цвета. На правом плече заметная даже в темноте татуировка. Нет, не Хассан. Кто-то из четверых его подручных.

Заскрипели дощатые ступеньки крыльца, бандит скрылся за дверью. Грин сделал из фляжки глоток теплой воды и толкнул Дедюшко в бок. Тот, собравшись с духом, привстал и коротко махнул рукой.

«С богом», – подумал Грин, повторив отмашку.

Он поднял голову и стал наблюдать, как шесть пятнистых силуэтов словно выросли из-под земли. Пригнувшись, побежали от дома к дому, чтобы занять позиции под окнами и на крыльце. По плану четыре бойца должны ворваться в бандитское логово через дверь, двое других – через окна, высадив прикладами автоматов стекла и трухлявые рамы. Бойцы, сидящие в засаде с противоположной стороны, откроют огонь в том случае, если Хассан с дружками попытается прорваться с их стороны.

Грин сунул нож в ножны, достал пистолет и спустил предохранитель. Боец, бежавший первым, замешкался возле дома, на секунду остановился перед последним броском, готовясь взлететь на крыльцо и с разбегу долбануть подошвой армейского башмака в дверь. В эту секунду кто-то высадил окно с внутренней стороны. И сразу же затрещала пулеметная очередь.

Спецназовцев заметили! Бандит, выходивший по нужде, все же услышал пыхтение Дедюшко. Услышал, но виду не подал, как ни в чем не бывало вернулся в хибару, где предупредил сообщников.

Мать-перемать! Два бойца, оказавшиеся к дому ближе остальных, упали как подкошенные. Выпущенные в упор пули калибра семь шестьдесят два прошили бронежилеты легко, как пенопласт. Кто-то громко вскрикнул и замолчал. Навсегда?

Длинная пулеметная очередь прижала Грина к земле, прошлась по зарослям бурьяна, срезая их, будто невидимыми трескучими ножницами. В ночной тишине пулеметная пальба звучала громче артиллерийской канонады.

Пулеметчик сделал короткую паузу, чтобы заменить магазин. Воспользовавшись передышкой, Глеб выставил вперед руку с пистолетом и несколько раз выстрелил в темноту, на звук нерусской ругани. Вскочил, перебежал на новое место, ближе к сараю. Упал так, чтобы защититься от пуль железным бочонком, вросшим в землю.

Утихшая было стрельба грянула с новой силой. По двору били уже из двух окон. Грин слышал короткие автоматные очереди с противоположной стороны дома. Пальба велась беспорядочная. Вероятно, бойцы расползались кто куда, ища укрытия за сараями и рытвинами. Вот, что значит доверить командование пузатому эсбэушнику, страдающему одышкой!

Перед домом остались лежать три бойца, срезанные первой же очередью.

– Сдавайтесь! – истерично завопил Дедюшко. – Бросайте оружие! Выходите с поднятыми руками. По одному.

Предложение бросить оружие казалось настолько нелепым, что вызвало гогот засевших в доме отморозков.

– Сам выходи с поднятыми руками! – крикнули из окна. – И с голой жопой!..

Дальше пошла сплошная матерщина. И прогремели длинные пулеметные очереди из двух окон, взрыхлившие землю двора. Затем раздался громкий щелчок и разрыв гранаты, выпущенной из подствольника. Она упала недалеко от того места, где прятался Дедюшко. Вторая граната легла слева от Грина, ближе к сараю, обдав его градом камешков и земляных комьев.

Пока он отплевывался, бойцы, которые залегли с противоположной стороны дома, выпустили из ракетницы несколько зажигательных патронов. Одна из ракет, влетевшая в разбитое окно, угодила в какое-то тряпье. Три остальные зашипели на крыше, между листами ржавой жести. Куски рубероида и сухое дерево занялись ярким пламенем.

Из окна снова вылетела еще одна граната и, прокатившись по земле, взорвалась метрах в пяти от Грина. Его подбросило, во все стороны брызнули осколки. По брови полоснуло острым и горячим. Грин не успел зажмуриться – и ослеп от яркого взрыва и от боли, когда его швырнуло левым боком об землю. Голова загудела, как колокол. Темнота перед глазами сделалась багровой. Когда Грин догадался стереть кровь рукавом куртки, над крышей дома плясали высокие языки пламени. Серый дым расползался по двору, словно утренний туман. Два бандита, один за другим, выбрались из разбитого окна. Пригибаясь и петляя, побежали через двор к сараю. Их фигуры отбрасывали длинные ломкие тени. Грин поднял руку, целя в бегущего первым, и снял его первым же выстрелом. Но тут новая пулеметная очередь прошла над головой, вынуждая уткнуться лицом в землю.

Пули просвистели мимо. Когда он приподнялся, сквозь крики и стрельбу до него донесся звук автомобильного двигателя, работающего на высоких оборотах.

– Уходит! – завопил Дедюшко. – Хассан уходит!

В следующее мгновение торцевая стена сарая, сколоченная из почерневших досок, пошатнулась и рухнула на землю, подняв над двором столб пыли. Его пронзил свет автомобильных фар. Белый «Чероки» с усиленным бампером вырулил из сарая. Оказавшийся на его пути Грин едва не попал под колеса, успев в последний момент откатиться в сторону. «Чероки», раскачиваясь, проехал по трупам и устремился дальше.

Грин вскинул пистолет и начал стрелять по колесам, придерживая правую руку левой, но целиться мешала кровь, заливавшая глаза. Пули остальных спецназовцев тоже не достигли цели. Полускрытый дымовой завесой, «Чероки» протаранил бампером проволочную изгородь. Колючие струны со звоном лопнули, столбы, вывернутые из земли, некоторое время волочились следом, а потом отстали.

Отдав приказ продолжать операцию, Грин ринулся к машинам, оставленным в низине. Делая огромные прыжки, он переложил пару снаряженных пистолетных обойм в брючный карман, расстегнул застежки разгрузочного жилета и сбросил его на землю. За ним последовал бронежилет, липучки которого издавали неприятное чмоканье, когда Глеб срывал их на бегу.

Повсюду стояли какие-то люди, мужчины и дети, сбежавшиеся из соседних домов поглазеть на стрельбу и пожар. Оставшийся в пропотевшей футболке Грин толкнул плечом силуэт, вставший у него на пути. Рука, поврежденная при падении, отозвалась сосущей пульсирующей болью.

За спиной не умолкала стрельба. Грин, не чуя земли под ногами, мчался с пригорка вниз. В темноте он споткнулся о камень и кубарем выкатился на дорогу. Перевернувшись через голову, вскочил на ноги и продолжил эту, казалось бы, безнадежную погоню.

Он добежал до развалин коровника, где спецназовцы оставили свой транспорт, когда красные фонари «Чероки» уже затерялись в ночи. Пожилой прапорщик Кубиков, оставшийся караулить машины, увидав окровавленное лицо Грина, сделал шаг назад и вскинул ствол автомата. Но в следующую секунду узнал своего капитана.

– Ключи, – прохрипел Глеб.

– В замке зажигания, – доложил Кубиков. – Мне с вами?

– Тебе… тебе на автобусе… к пожару. – Хватая ртом воздух, Грин втиснулся за руль «Ниссана». – Там раненые…

Позабыв о существовании прапорщика, он выжал педали. Внедорожник сорвался с места и выскочил на дорогу. Пружинисто подпрыгивая на колдобинах, понесся по ухабистой грунтовке. Через пару минут в свете фар показалось облако серой пыли, поднятое «Чероки».

– Не уйдешь, – пообещал Глеб, прибавляя газу.

Левая рука слушалась плохо, пальцы теряли чувствительность. Боль от предплечья поднималась до самой ключицы. Сломана ли рука или всего лишь вывихнута, можно было только догадываться. Грину приходилось вести машину одной рукой. Гонку осложняла глубокая ссадина на лбу. Кровь сочилась, густела, текла по векам, заливала глаза. Теряя дорогу, Грин поднимал вверх правое плечо, чтобы стереть кровавые струйки.

– Не уйдешь, – повторял он, как заклинание.

Пару раз «Ниссан» съезжал на обочину, ломился через кустарник и снова выскакивал на дорогу. Глеб потерял счет времени, скорости и километрам. Ему было худо. Но не так худо, как девочкам из летнего лагеря, не доехавшим домой. Это придавало ему злости и сил. Хорошее сочетание – злость и сила. Взрывоопасное.

Задние фонари «Чероки» мелькнули далеко впереди и снова исчезли. Заложив вираж, Глеб вырулил с грунтовки на асфальтовую дорогу, такую же коварную и неровную. «Ниссан» повело юзом, взвизгнули покрышки. Казалось, автомобиль вот-вот перевернется, но, слава зарубежным автоконструкторам, он устоял на колесах.

Шоссе то взлетало на склоны пологих холмов, то спускалось вниз. Встречных машин не попадалось; Грин видел впереди лишь два рубиновых фонаря «Чероки». Расстояние между автомобилями стало заметно сокращаться. Вероятно, джип Хассана все же пострадал от пуль, пущенных вдогонку.

Кровь из раны никак не останавливалась, снова и снова набегала на глаза. Но Глеб не мог оторвать взгляд от дороги, чтобы стереть кровь плечом. Он часто смаргивал веками, хотя это плохо помогало. Глаза слезились, контуры темной дороги расплывались, пропадая в ночи.

И все же «Ниссан» медленно, но верно нагонял белый «Чероки». Преисполненный азартом погони, Грин вдруг почувствовал себя бодрым и полным сил, словно обрел второе дыхание. Кровь на лбу запеклась, рана быстро подсыхала. Даже левая рука почти не болела, хотя по-прежнему плохо слушалась.

Когда расстояние между автомобилями сократилось до пятидесяти метров, впереди показался знак крутого поворота. И тут же откуда-то из ночной темноты навстречу выскочила фура с погашенными огнями. Мчавшийся впереди Хассан едва успел съехать правыми колесами на обочину, как фура проскочила в сантиметре от грузовика.

Грин принял вправо. Действуя одной рукой, он сумел включить пониженную передачу. Взвизгнули тормоза, джип выбросило с дороги, как с трамплина. Качнувшись на рессорах, он остановился в туче песка и пыли. Дальнобойщик, не затормозив, пронесся мимо. Из окна грузовика вырвалась какая-то разухабистая мелодия, стремительно унесшаяся вдаль.

Выругавшись, Грин ударил по газам. Габаритные фонари «Чероки» снова стали приближаться. Через пару минут Глеб сократил расстояние до тридцати метров. Заднее стекло «Чероки» потерял при выезде со двора, и сейчас Грин ясно видел, что Хассан намеревается открыть стрельбу на ходу. Когда дистанция сократилась до пятнадцати метров, захлопали частые выстрелы.

За поясной ремень Глеба был заткнут пистолет. Но что в нем толку, когда одна рука на баранке, а второй даже глаза протереть невозможно…

Беспорядочные выстрелы не прекращались. По пробитому лобовому стеклу побежали трещины. Здоровой рукой Грин намертво вцепился в руль, а сам отклонился вправо, под приборную панель. Машины разделяли каких-то три метра, но при такой болтанке попробуй попади в едва виднеющуюся макушку.

На спидометре было сто сорок. Грин набрал в легкие воздуха, сказав себе: «Пора!» Наступив на педаль акселератора, он обошел «Чероки» справа. Машины пошли вровень. Оскалившийся Хассан что-то прокричал, пытаясь выровнять свободную руку с пистолетом. Еще секунда, и все кончится.

Грин на миллиметр отпустил педаль. Заднее колесо «Чероки» оказалось чуть впереди капота «Ниссана».

– Привет от Гастелло, – завопил Глеб и дал полный газ. Машина рванулась вперед. Грин слегка повернул руль, направляя бампер между задней дверцей и бампером «Чероки». Грохнул запоздалый выстрел, пуля ушла в никуда.

Последовал сокрушительный удар. «Ниссан» тряхнуло, но он удержался на асфальте, тогда как «Чероки», скрипя всеми своими деталями, запрыгал вниз по склону холма. Перевернулся через крышу, снова встал на колеса, закувыркался боком… Готов!

Грин резко затормозил и дал задний ход, остановившись на том месте, где «Чероки» слетел с трассы. Вылез из машины, хлопнув дверцей, вытащил из-под ремня пистолет и глянул вниз. Холмистый склон спускался куда-то к морю и терялся в кромешной темноте, где шумел прибой. У берега смутно угадывалась пенная неровная полоса волн. А дальше – мрак. И мертвая тишина.

Ощупывая подошвами почву, укрытую густой травой, Грин стал медленно спускаться вниз. Иногда он замирал и прислушивался. Но никаких новых звуков не было. Только монотонный шум прибоя да стрекотание цикад.

Спуск показался бесконечным, но вот глаза, привыкшие к темноте, различили внизу светлый силуэт рухнувшей в расщелину машины.

Внимание! Держа пистолет наготове, Грин стал приближаться к «Чероки». Рядом с перевернутым автомобилем копошилась темная фигура.

– Не бойся, – послышалось оттуда. – Патроны кончились. Зато есть кое-что другое.

– Что? – хрипло спросил Глеб, держа фигуру на мушке.

– Иди сюда, увидишь, – предложил Хассан.

– Сам иди сюда. Подними руки и иди.

– Если бы я мог ходить, ты бы меня здесь не нашел, придурок. У меня ноги перебиты. Обе.

Луна нехотя выползла из-за туч, заливая овраг мертвенным светом. Повернув белое лицо к Грину, Хассан выставил перед собой обе растопыренные пятерни, давая понять, что стрелять больше не собирается. Он полулежал, привалившись к джипу спиной. Его вытянутые ноги походили на тряпичные. Одна подошва была вывернута под совершенно неестественным углом.

Остановившись в нескольких шагах, Глеб задумался о том, как вытащить бандита на дорогу. С поврежденной левой рукой это будет нелегкой, почти невыполнимой задачей.

– Счастье, что бензобак не взорвался, – сказал Хассан как-то очень уж по-приятельски.

– Не знаю, не знаю, – произнес Грин.

– Будь уверен. В джипе спрятан рюкзак с деньгами. Ровно полтора миллиона баксов. Половина твоя. Ты должен помочь мне добраться до дороги. Я уеду на твоей тачке.

Хассан говорил ровным голосом, не сомневаясь, что его предложение будет принято. А Грин вспомнил тех девчонок из автобуса. Хассан беседовал и с ними тоже. А потом расстегивал штаны и брал нож в руки. Или, наоборот, сперва брал нож, а потом уж спускал штаны.

Глеб поудобнее перехватил рукоять пистолета.

– Свою долю припрячешь где-нибудь здесь, – продолжал Хассан. – Потом вернешься и станешь богатым человеком. Решайся. Пока утро не настало.

– Я решился, – сказал Грин.

Чеченец коротко хохотнул:

– Кто бы сомневался. Иди сюда. Придется тебе покатать немного на своем горбу Умара Хазаева.

Грин развернулся и полез вверх по склону. Сел там на пригорке, с трудом извлек мобильник, включил, выругался. Телефон был разряжен.

– Эй! – возмутился бандит. – Ты куда? Ты зачем звонишь? Мы так не договаривались.

– Мы никак не договаривались, – сказал Глеб.

– А деньги?

– Что деньги?

– Они действительно в машине. Для нас большая удача, что они не сгорели.

«Для нас» – именно так Хассан и сказал. Словно они были сообщниками. Словно не было между ними убитых спецназовцев и истерзанных трупов русских девочек.

– Заткнись, – поморщился Грин. – Сиди молча и не разевай пасть, а то за версту воняет.

Наверху прошумела машина, раздался хлопок двери. Знакомый голос окликнул Грина:

– Капитан, эй, капитан!

Кричал эсбэушник Дедюшко. Наверное, тоже захотел поучаствовать в поимке главаря банды и примчался примеривать лавровый венок. И откуда только прыть взялась!

– Я здесь, – откликнулся Грин.

– Все нормально? – опасливо спросил Дедюшко.

– Нормально.

– А Хазаев?

– Хазаев ранен. Топай сюда, майор.

– Иду, – пропыхтел Дедюшко.

– Ну ты и мудак, – произнес Хассан. – Эх, жаль, что патроны кончились… Я бы с тобой иначе поговорил.

Глеб промолчал.

Грузный Дедюшко с треском ломился через кусты и ковылял, сопя на всю округу. Добравшись до Грина, он уставился на перевернутый вверх колесами «Чероки».

– Нам повезло, капитан, – просипел он, отдуваясь. – Взяли живым.

– Вам повезло, что джип не взорвался, – подал голос Хассан. – Внутри полтора лимона зеленых. Они ваши. Только сначала уговори капитана. Он у нас совсем умом тронулся от счастья.

– Полтора лимона? – не поверил ушам Дедюшко.

Грин подтвердил и рассказал о предложении бандита. Потом сказал:

– Вдвоем донесем эту скотину. Ты, майор, возьмешь его под правую руку, а то у меня одна клешня не работает.

– Только пусть уезжает на твоей машине, – пропыхтел Дедюшко. – Иначе не поверят.

Грину показалось, что он действительно рехнулся.

– Чему не поверят?

– Что во время схватки с тобой, капитан, опасному преступнику Умару Хазаеву удалось оглушить тебя и скрыться. – Дедюшко возбужденно засмеялся. – Денег, естественно, в «Чероки» не было. Кстати, где они?

– Здесь, – произнес Хазаев.

Грин указал стволом на джип:

– Сходи проверь, майор.

– Полтора лимона, боже ты мой! – повторил Дедюшко, качая головой. – Такой шанс раз в жизни выпадает, и далеко не каждому. – Повернувшись к Глебу, он прошипел, почти не шевеля губами: – Деньги возьмем и поделим пополам, а Хассана прикончим чем-нибудь тяжелым по башке. Начальству доложим, что обнаружили его уже еле тепленьким.

Грин прищурил один глаз:

– А я и не знал, что в СБУ такие ушлые хлопцы служат.

– На том стоим.

Цепляясь ногами за корни, Дедюшко полез к джипу. Пока он тихо переговаривался о чем-то с бандитом, Грин молча смотрел на них, а когда Дедюшко приготовился лезть в разбитое заднее окно, отчетливо произнес:

– Хассан! Майор! Вы, я вижу, классно спелись, но не учли одного обстоятельства.

– Какого? – тревожно спросил вставший на карачки Дедюшко.

– Бандитский джип сгорел синим пламенем! – прокричал Глеб, укладывая пистолетный ствол на сгиб левой руки. – Вместе с бандитскими баксами!

– Ты рехнулся?

С этими словами Дедюшко попытался встать, но не успел. Три пули, одна за другой, прошили бензобак «Чероки», обращенный к Грину. Какая-то из них высекла достаточное для воспламенения количество искр.

Плоф-ф! Слепящий огненный шар набух и лопнул в овраге. Оглохший и ослепший Грин почувствовал, что его, словно былинку, несет куда-то, ударяя о кочки. Прошло немало времени, прежде чем он, отплевываясь, сумел сориентироваться в пространстве. Приняв сидячую позу, увидел полыхающий автомобиль. Рядом, в занявшейся огнем траве, катался Дедюшко, спеша погасить тлеющую одежду. Это ему удалось, потому что, когда Грин очнулся в госпитале, он узнал, что, несмотря на сильнейшие ожоги, майор СБУ выжил.

Через две недели, когда Дедюшко смог говорить, началось следствие. Арестованный украинскими чекистами, Грин угрюмо отвергал выдвинутые против него обвинения. Нет, он не состоял в тайном сговоре с покойным Умаром Хазаевым. Нет, он не намеревался убить украинского эсбэушника в результате ссоры на национальной почве. Произошел несчастный случай. Майор Дедюшко сам виноват, что неосторожно приблизился к перевернувшемуся джипу.

В нормальном государстве следствие зашло бы в тупик. Противоречивые показания двух участников событий невозможно было ни подтвердить, ни опровергнуть. Однако дело происходило на Украине, где слово эсбэушника весило намного больше, чем слово оппонента, причем иностранного. Все шло к тому, что Грина посадят всерьез и надолго. Он находился на той самой скользкой дорожке, которая неминуемо должна была привести его в тюрьму, а там столкнуть с бандитами всех мастей.

И тут произошло чудо: дело было закрыто. Грина пригласили на выход с вещами и, ничего ему не объясняя, выдворили за пределы Украины. Ничего не понимая, он заподозрил, что в его судьбу вмешался какой-то весьма влиятельный человек. Можно сказать, что он ошибся. Человек этот был не просто влиятельный. Он былсамым влиятельным и значимым лицом во всем государстве Российском. Из украинской тюрьмы Глеба вытащил не кто иной, как Владлен Вадимович Силин, тогдашний президент страны.

Оказалось, что среди девочек, убитых террористами, была его пятнадцатилетняя племянница. Не бросаясь громкими фразами и не делая публичных заявлений, Силин поклялся родственникам, что убийцы девочки будут найдены и уничтожены. Сам того не подозревая, Грин исполнил волю президента, и тот не бросил его в беде. Не только посодействовал его освобождению, но приблизил к себе, сделав его своим ближайшим помощником в различных щекотливых делах.

Когда же Силин уступил пост Астафьеву, он доверительно сказал:

– Ты, конечно, можешь отказаться от его услуг, Анатолий Дмитриевич, но я бы не советовал. Майора Грина я оставляю тебе не для подвоха и не для того, чтобы он тайно следил за тобой. Этот человек незаменим.

– В ситуациях какого рода? – поинтересовался тогда Астафьев.

Силин усмехнулся присущей ему тонкой улыбкой:

– Во-первых, в ситуациях того рода, которые не разрешишь посредством легальных методов. Во-вторых, когда больше просто не к кому обратиться. Он был для меня кем-то вроде ангела-хранителя.

– Прямо адъютант его превосходительства какой-то…

– Можно и так выразиться.

– Могу ли я уточнить, как именно ты использовал его, Владлен Вадимович?

Силин покачал головой, по-прежнему улыбаясь.

– Не спрашивай, Анатолий Дмитриевич, все равно не отвечу. Слишком личный вопрос.

Отчасти так оно и было.

Глава V. Родина зовет!

Россия – священная наша держава!

Россия – любимая наша страна!

Могучая воля, великая слава —

Твое достоянье на все времена…

Широкий простор для мечты и для жизни,

Грядущее нам открывают года.

Нам силу дает наша верность Отчизне.

Так было, так есть и так будет всегда!

ГИМН РОССИИ

После той памятной беседы Астафьев оставил при себе Грина, однако доверяться ему не спешил. Пожалуй, отношение к этому человеку переменилось одним зимним морозным вечером. Астафьеву, блаженствующему у камина, захотелось вдруг поболтать с кем-то за бокалом доброго шотландского виски, и он вызвал к себе Грина.

Тот явился без тени смущения и совершенно не заспанный, хотя время было не просто позднее, а давно перевалило за полночь. Его малоподвижное, резко очерченное лицо выглядело в отблесках пламени абсолютно незнакомым, и Астафьев машинально отметил, что, если бы Грину вздумалось отрастить бородку клинышком, он запросто мог бы сыграть Мефистофеля на театральной сцене. Еще отметил он, как непринужденно Грин держится, как свободно сидит и насколько уверен его взгляд, хотя очень многие видные политики в подобной ситуации начинали вести себя скованно и принимать деревянные позы.

Предложение выпить было воспринято без удивления. Глеб поблагодарил, плеснул в бокал немного «Хэнки Баннистер», пригубил и уставился на огонь в распахнутом зеве камина. Астафьев, последовав его примеру, стал задавать вопросы на самые разные темы, пытаясь поймать собеседника на противоречиях или раскусить его натуру.

Выяснить удалось не слишком много. Грин свободно говорил на разных европейских языках, великолепно разбирался в компьютерах, знал толк в основных мужских видах спорта, мог поддержать разговор о тенденциях в науке и искусстве, обладал своеобразным чувством юмора, цитировал по памяти стихи и изречения великих, со знанием дела рассуждал о политике, с легкостью менял тему беседы, но вместе со всем этим выглядел не болтуном, а человеком, умеющим слушать и, главное, слышать собеседника. По истечении получаса Астафьев испытывал к нему все возрастающий интерес, через час проникся к нему симпатией, а через два почувствовал, что может доверять Грину как самому себе.

Виски ли тому было причиной, интимная ли обстановка у пылающего камина, но президент, расслабленно раскинувшийся в кресле, принял для себя решение и не пожалел об этом.

Пригодился Грин очень скоро. В апреле 2010 года под Смоленском разбился самолет «Ту-154», на борту которого находилось почти все руководство Польши во главе с президентом Стасом Корчиньским. Делегация летела в Россию для участия в мемориальных мероприятиях, посвященных годовщине расстрела польских офицеров. Президентский лайнер «Ту-154М» должен был приземлиться на военном аэродроме под Смоленском, но не долетел до взлетно-посадочной полосы восемьсот метров. Из-за тумана летчики не рассчитали высоту, и самолет, задев крылом кроны деревьев, упал. На борту находились 89 пассажиров и 8 членов экипажа. Не выжил никто. Как выяснилось в процессе следствия, диспетчер Смоленского аэродрома рекомендовал пилоту самолета президента Польши сесть на другом аэродроме из-за сильного тумана, однако тот отказался. Судя по расшифрованным записям черных ящиков, пилот действовал под нажимом министра обороны, который, в свою очередь, выполнял приказ Корчиньского.

Однако эта интрига оказалась ерундой в сравнении с тем сценарием, который едва не привел к вооруженному конфликту России с Польшей. Дело в том, что несколько предприимчивых офицеров ФСБ решили нагреть руки на трагедии и сфабриковали видеофильм, на котором неизвестные сотрудники российских спецслужб задействовали возле посадочной полосы так называемые дым-машины, в результате чего естественный туман усилился, лишив польского пилота возможности ориентироваться при подлете к аэродрому. Фиктивный ролик был несколько раз перепродан, пока не оказался в распоряжении родного брата Станислава Корчиньского, Мирослава. Рассчитывая победить во внеочередных президентских выборах, тот затеял ожесточенную антироссийскую пропаганду. Пиком ее должно было стать обнародование злополучных видеоматериалов.

К своему стыду, Астафьев был вынужден признать, что не в силах ни переубедить, ни запугать Мирослава Корчиньского. Не было также возможности доказать подлог, поскольку время работало против России. Стоило скандалу вспыхнуть в Польше, как он немедленно охватил бы страны Евросоюза и всего мира. Учитывая принадлежность Варшавы к Североатлантическому военному альянсу, это грозило отнюдь не только дипломатическими осложнениями.

Вот когда Астафьеву пришло в голову воспользоваться недюжинными аналитическими способностями Глеба Грина. Сказать, что тот с успехом выполнил задание, значит ничего не сказать. Внимательно просмотрев фальшивку, советник президента обнаружил в ней очевидные огрехи, а затем подсказал, как объяснить Корчиньскому, что положение пойманного за руку шулера окажется весьма незавидным. Польский кандидат в президенты проиграл по всем статьям, сошел с большой политической арены и больше не отваживался на прямую конфронтацию с Россией.

Несколько месяцев спустя человек, обставивший его в заочной схватке, занявшей считаные часы, был приглашен в резиденцию «Бочаров ручей» для очередной встречи с Анатолием Астафьевым. На сей раз поручение было посложнее. Неизвестные расстреляли российскую полярную экспедицию. В полном составе. Взбешенный дерзостью теракта, Астафьев желал знать, из какой страны прибыли убийцы российских полярников.

Грин сразу понял, что это не просто блажь, а твердое намерение отыскать и покарать виновных. В свое время Силин был вынужден скрывать истинную причину гибели подлодки «Курск», лишь бы не обвинить в этом США и не вызвать их немедленную ответную реакцию. Затем настал черед Астафьева хранить угрюмое молчание. Он так и не произнес ничего внятного по поводу аномальной жары в России, поскольку тоже опасался вызвать гнев Америки.

Однако, как ни сжимай пружину, однажды она все равно распрямится. Это был тот самый случай. Астафьев докопался до истины и твердо решил потребовать зуб за зуб, око за око. Разумеется, озвучить такой приказ он перепоручил верному генералу Верещагину.

От своего бывшего шефа Глеб Грин узнал, что бойню на Северном полюсе устроили члены ультраправой националистической партии с труднопроизносимым названием «Бривибаи ванаги». Их партийный слоган – «Бог хранит Латвию» – очень напоминал гитлеровский, а в своей программе они открыто провозглашали, что недовольные своей жизнью в Латвии русские и евреи должны возвратиться на свою историческую родину, а если не желают, то нужно выделить им землю под кладбища. Теракт латвийские националисты устроили в надежде на Третью мировую войну, в которой, по их мнению, Латвия должна была достичь чуть ли не мирового господства; ну а Россия – получить по заслугам за свое возмутительное, по мнению скромных латышей, величие.

Получив задание ликвидировать восьмерых латышских стрелков, Грин вылетел в Ригу, оттуда попал в Юрмалу, успешно выполнил то, что от него требовалось, и благополучно вернулся на родину. Конечно, он не ожидал, что его представят к ордену или наградят какой-нибудь государственной премией, но и полного игнорирования со стороны непосредственного начальства он тоже не ожидал.

Лишь много месяцев спустя генерал Верещагин встретился с Грином на нейтральной территории и попросил:

– Не серчай, майор запаса, не серчай. Пришлось держаться от тебя подальше на тот случай, ежели вдруг твоя поездка в Латвию вызовет международный скандал.

– Чтобы вовремя откреститься от меня? – спросил Глеб напрямик.

– А ты думал, президент с тобой рядышком под трибунал пойдет, под Гаагский? – осклабился Верещагин. – Нет, брат, не царское это дело. – Взглянув на насупившегося Грина, он похлопал его по плечу. – Ладно, не бери в голову. Зато ты у нас теперь миллионер. Рублевый, правда, но все равно мульти. То есть миллионов у тебя сразу несколько.

С этими словами он протянул Грину пластиковую банковскую карточку. Повертев карточку в руках, тот сунул ее в карман, пожал плечами и заявил:

– В таком случае я сегодня же отправлюсь в какое-нибудь турагентство, подыскиваю себе райский уголок под кокосовыми пальмами и переселяюсь туда на всю зиму.

– Исключено, – сказал Верещагин.

– Это почему же? – возмутился Грин.

– Работа, майор, работа. Тебя вызывают… – Глаза генерала многозначительно уставились в небо. – В общем, куда надо вызывают. Для этого, собственно говоря, я с тобой и встретился. Чтобы передать, гм, приглашение.

– А по телефону позвонить нельзя было?

– Нет, Глеб, нельзя. Ты у нас персона важная, строго засекреченная.

– Глеб Грин – Неприкасаемый.

– Вот-вот, – подтвердил Верещагин, не принимая иронического тона. – Именно, что неприкасаемый. В данный момент, чтобы обеспечить нашу с тобой конфиденциальность, хренова куча народу вокруг суетится, потому что за один только снимок шефа УФО с таким типом, как ты, западные разведслужбы миллионов не пожалеют.

– Причем в долларовом, а не в рублевом эквиваленте, – обронил Глеб.

– Совершенно верно. Ну а информация о твоих визитах к, гм… – Генеральские глаза вновь обратились к небу. – В общем, о визитах к кому надо, – закончил он. – Так вот, эта информация вообще бесценна.

– И, чтобы не портить всем вам жизнь, я должен быть осторожным, как мышь. Правильно?

– Нет, майор, неправильно. Если хочешь жить дольше, чем мышь, то ты должен быть и в сто раз осторожнее. В тысячу раз. Понимаешь, о чем я толкую?

Глеб понимал. Перед командировкой в Латвию у него состоялся с генералом весьма неприятный разговор, полный туманных намеков и не очень хорошо скрытых угроз. Верещагин требовал, чтобы после завершения акции Грин ликвидировал свою напарницу, в противном случае уничтожению подвергнется он сам. Глеб тогда не подчинился и, несмотря на опасность, уцелел. И вот теперь старая песня зазвучала вновь. Старая песня о главном. О том, что все мы смертны, а некоторые – намногосмертнее остальных.

Решив не отвечать на риторический, а потому совершенно бессмысленный вопрос, Грин неопределенно хмыкнул. Он не знал, зачем согласился работать на кремлевских вождей, ежедневно, если не ежеминутно, рискуя своей головой. Он понятия не имел, какой срок отмерен ему на земле и что ожидает его в ближайшем будущем. Несомненным было одно: он, Глеб Георгиевич Грин, не мог долго существовать вне экстремальных ситуаций. Возможно, его организм был устроен таким образом, что требовал гораздо больше адреналина, чем кровеносная система обычных граждан. Возможно, это было просто какое-то неизвестное науке психическое отклонение. Но факт оставался фактом – всю свою сознательную жизнь Грин ходил по лезвию ножа и не желал спускаться на землю.

Видимо, понимая, какие мысли бродят в его голове, Верещагин не стал настаивать на ответе. Помолчал немного, держа руки заложенными за спину, раскачиваясь с пятки на носок. Посопел, поиграл кустистыми седыми бровями, сообщил Грину, где, когда и как его встретят, и сунул ему руку на прощание. Большая генеральская ладонь оказалась слегка влажной на ощупь. Пожимая ее, Грин подумал, что Верещагин, при всей своей напускной важности, как раз и осознает себя той самой мышкой, которую могут прихлопнуть, не моргнув глазом. Но ему не стало жаль старика. Он не любил проявлять жалость и терпеть не мог, когда жалели его самого. Среди того небогатого спектра эмоций, которыми наделил его создатель, не было места тем, которые мешали Грину функционировать в заданном режиме.

Иногда он казался самому себе запрограммированным роботом.

Очередная аудиенция у Астафьева произвела на Грина гнетущее впечатление. Каким бы лощеным, целеустремленным и энергичным ни выглядел президент, было заметно, что это лишь маска, призванная скрывать его истинное состояние. Грин отметил про себя, что Астафьев не так уверен в себе, как прежде, зато гораздо более многословен, отчего понимать его было сложней, а не проще.

Еще не зная, в чем дело, Глеб проанализировал поведение президента, его мимику, жесты, фразы и пришел к выводу, что, по-видимому, того сильно беспокоят приближающиеся выборы. В этом не было ничего странного. На его месте нервничал бы любой.

Его окружение, даже ближайшее, подчинялось ему все менее охотно. Он ездил по стране и миру гораздо чаще, чем любой другой президент, но каких конкретных результатов он добился? Инициированные Астафьевым реформы и проекты оставались лишь в виде письменных пожеланий. Если не считать снятого с должности мэра Москвы, все остальные чиновники в высших эшелонах власти продолжали сидеть на своих теплых местах, методично опустошая государственную казну. По многим позициям премьер-министр уверенно опережал президента и явно намеревался поучаствовать в выборах. Были ли у Астафьева шансы победить в этой гонке?

За минувшие годы он научился говорить с апломбом и даже делать резкие заявления, но у Силина это все-таки получалось убедительнее. Да и эффективность работы Астафьева от этого не повысилась. Можно сколько угодно отрабатывать перед зеркалом позы и разные значительные выражения лица, но они годятся разве что для телевизионных роликов, а в переговорах с лидерами западных стран значат не слишком-то много. Выстраивать имидж это совсем не то, что выстраивать вертикаль власти. Первое пока что давалось Астафьеву значительно легче, чем второе.

Еще не отдавая себе отчета в том, что его рейтинг продолжает неуклонно падать, он продолжал неприлично часто «светиться» на телеэкранах и в Интернете, добиваясь тем самым прямо противоположного эффекта. Мировые лидеры, запутавшиеся в обилии произносимых Астафьевым речей, стали постепенно терять к нему доверие. Даже в среде обычных российских обывателей начал возрастать скептицизм по отношению к деятельности президента. Его заявления перестали восприниматься серьезно. «Возможно, – думал Грин, – Астафьев утратил чувство меры и чувство реальности. Сказать ли ему об этом прямо? Или разумней промолчать, предоставив Истории решать судьбу российского президента?»

Так и не приняв окончательного решения, Глеб сел в присланный за ним лимузин и поехал в «Горки-9», находящиеся всего в паре километров от «Горок-2», где жил и работал Ленин. Впрочем, ездой это было назвать нельзя. Машины еле-еле ползли по столичным улицам, а потом лимузин и вовсе застрял в одной из знаменитых рублевских пробок. Надо полагать, недавно сам Астафьев или Силин, а возможно, оба проследовали из Кремля домой со своими кортежами, длинными, как железнодорожные составы.

Стараясь не нервничать, Грин терпеливо сидел на заднем сиденье. Из затора лимузин выбрался, когда уже совсем стемнело. Разобраться, куда он мчится по Рублево-Успенскому шоссе, человеку несведущему было бы сложно, поскольку населенный пункт под названием Горки на картах не значился. Впрочем, для Грина это не составило бы проблемы. Например, местонахождение президентского жилища можно было вычислить по рекламным объявлениям продавцов элитной недвижимости, которые не забывали упомянуть о соседстве с VIP-объектом. Кроме того, близость «Горок-9» ощущалась по косвенным признакам – дорожные знаки гнали потоки автомобилей по федеральной трассе без остановок и съездов. Обочин видно не было. Вот по этой двухполосной дороге лимузин и подкатил к неприметной будке дорожно-постовой службы, охраняющей здоровенные железные ворота.

Дэпээсники вразвалочку приблизились к машине, перебросились парой фраз с водителем, заглянули в салон, потребовали у Грина пропуск. Покончив с формальностями, они пропустили прибывших в святая святых, где вместо живописных окрестностей высились высокие заборы – главная примета любого объекта. «Мы поехали за город, а за городом дожди, – вспомнилось Грину, – а за городом заборы, за заборами вожди». А еще он спросил себя, не в этих ли самых Горках проживал когда-то дедушка Ленин?

Чуть ли не впритирку с забором лимузин проехал еще с полкилометра, преодолел еще пару ворот, один шлагбаум и, наконец, добрался до места назначения. Через десять минут Грин предстал перед Президентом России, принявшим его в рабочем кабинете.

Одет Астафьев был простецки – в фланелевую голубую рубаху, великоватые джинсы и тапочки с меховой оторочкой. Несмотря на столь уютный, домашний вид, был он напружинен и собран, как лев перед прыжком. Сходство с царем зверей придавала ему лобастая, массивная голова и внимательные, немигающие глаза, казалось, считывающие чужие мысли.

– Долго добирались, Глеб Георгиевич? – поинтересовался он, проницательно глядя на гостя. – Опять пробки небось? Ну ничего, обратно без помех поедете, с ветерком. – Он указал небольшой, аккуратной ладонью на свободное полукресло, сам устроился за письменным столом перед раскрытым ноутбуком и попросил: – Прошу вас максимально сосредоточиться, Глеб Георгиевич. Информация, которую я намерен вам сообщить, архиважная, требующая тщательнейшего осмысления. А чтобы простимулировать работу наших мозгов, выпьем-ка горячего чаю. – Астафьев заговорщицки подмигнул. – Возражений, надеюсь, не будет?

– Не будет, – позволил себе улыбнуться Грин. – С удовольствием выпью чаю.

– Вот и отлично, – бодро воскликнул президент.

Через считаные секунды в кабинет впорхнула румяная толстуха с заголенными руками, вкатила тележку, поставила на стол два подноса и, пожелав мужчинам приятного аппетита, была такова. Чай был зеленый, необыкновенно вкусный, с какими-то ароматическими добавками. К нему подали всевозможные шоколадные конфеты, пастилу, джем и пирожные.

– Люблю сладкое, хотя это и не полезно, – признался Астафьев. – С детства рос ужасным сладкоежкой.

Это неожиданное признание вдруг сблизило двух мужчин, сидящих друг напротив друга. Грин почувствовал себя так, словно беседовал с богом, спустившимся на землю. Подумать только, лидер великой державы, сидящий перед ним, азартно жевал конфеты и не скрывал, что питает к ним слабость. Это означало начало по-настоящему доверительных отношений. «Интересно, – подумал Грин, – что важное намеревается сообщить мне Анатолий Дмитриевич?»

Как будто прочитав этот вопрос, Астафьев допил чай, вытер губы салфеткой, откинулся на спинку кресла и, не сводя с Грина внимательных, выпуклых, темных глаз, сообщил ему о недавней встрече с Силиным. Слово «Китай» прозвучало тревожно и грозно, как набат. Хмурясь, Грин выслушал соображения Астафьева по поводу договора о долгосрочном сотрудничестве с Китайским Драконом. Как и Верещагин, Глеб не доверял китайцам и, когда президент закончил, медленно наклонил голову в знак согласия.

– Да, – произнес он, – ситуация непростая. Я разделяю ваши опасения целиком и полностью, Анатолий Дмитриевич.

– Опасения! – воскликнул Астафьев с нервным смешком. – Почти что уверенность, Глеб Георгиевич, стопроцентная уверенность! После доклада премьера я не пожалел времени и провел консультации с командующими всеми вооруженными силами. И что же? Оказывается, мы совершенно не готовы к войне! Это черт знает что!

Лицо Астафьева дернулось от негодования.

С очень похожей миной он отреагировал недавно на информацию о том, что в системе госзакупок воруется ежегодно, по самым скромным расчетам, один триллион рублей. «Что это означает, если выражаться простым русским языком? – спросил тогда президент, и сам ответил на свой нелицеприятный вопрос: – Это означает, что треть заключенных нами контрактов содержит откаты, и деньги постоянно спиливаются». Будучи человеком прямым, бесхитростным, Астафьев не стеснялся в выражениях, когда речь шла о просчетах его команды.

– Промотали бюджетные средства, по швейцарским банкам распихали, – продолжал он с неподдельной болью в голосе. – А вооружаться теперь на какие шиши? Почему-то в Китае деньги из бюджета доходят по назначению… – Забывшись, он протянул руку к конфетам, но тут же отдернул ее, точно обжегшись. – Эй, кто-нибудь! – крикнул он. – Приберите здесь, в конце концов! Неужели я должен напоминать о таких мелочах?

Когда на зов прибежала полная горничная и принялась собирать посуду, Астафьев встал из-за стола и принялся нервно прохаживаться по кабинету. Нагрузив поднос, горничная устремилась с ним к двери, но по пути споткнулась о черно-белого голубоглазого кота, прокравшегося из соседней комнаты. Чашки с блюдцами опасно накренились. Горничной удалось сохранить равновесие, но одна чашка все же грохнулась на пол и разбилась. Во все стороны полетели осколки, на паркете осталась неопрятная лужица. Кот начал обнюхивать ее, но Астафьев раздраженно отогнал его ногой и осуждающе уставился на несчастную женщину.

– Простите, Анатолий Дмитриевич, – пролепетала она.

– Да не тряситесь вы так, – сказал он морщась. – И почему вы отводите глаза? Разве вы что-нибудь украли?

От такого предположения горничная вздрогнула, едва не уронив злосчастный поднос, но гнев Астафьева прошел так же быстро, как и появился.

– Идите, – махнул он рукой. – Пусть все остается, как есть, потом уберете.

Отпустив горничную, Астафьев выключил верхний свет, вернулся на свое место и тяжело опустился в кресло. В контрастном освещении настольной лампы стали заметнее мешки под его глазами, слегка обвисшие от усталости щеки.

«Так он себя раньше времени в могилу загонит, – участливо подумал Грин. – Поберег бы себя, пожалел нервы. Переживаниями ведь делу не поможешь, украденные триллионы не воротишь, обнищавшую армию не перевооружишь».

Как будто призывая отбросить неуместные мысли, Астафьев внимательно взглянул на Грина, а затем вновь уставился на монитор.

– Вот, – буркнул он, трогая пальцем клавишу компьютера. – Здесь мне сбросили документ, настолько секретный, что я не имею права показывать его вам. С другой стороны, я не имею права не ознакомить вас с этими сведениями. Нужно что-то срочно предпринимать. Мы обязаны найти выход из сложившейся ситуации. Через год будет поздно. Китай нас сомнет.

Посуровев, Астафьев принялся зачитывать вслух выдержки из таинственного документа. Его голос звучал торжественно и грозно, как голос Левитана, объявляющего о начале войны.

По правде говоря, Грин не услышал ничего для себя нового. Он никогда не сомневался в том, что рано или поздно России придется помериться силами с грозным соседом. Колоссальная перенаселенность Китая в совокупности со стремительным экономическим ростом превратили его в исполинский котел, готовый взорваться от обилия все новых и новых проблем, бушующих внутри. Эта страна была взрывоопасна и нежизнеспособна в пределах своих нынешних границ. Объективно, она не могла обойтись без внешней экспансии для захвата ресурсов и территорий. Такова была реальность, на которую правительство России упорно закрывало глаза или тешило себя надеждами, что главным направлением экспансии Китая станет Юго-Восточная Азия. Там было слишком мало территории и ресурсов, зато очень много местного населения. В России и Казахстане сложилась обратная ситуация – огромные пространства, неисчерпаемые природные ресурсы и совсем незначительная популяция. Так что именно сюда была направлена полускрытая экспансия Китая. Тем более что зауральские территории России в Пекине привыкли считать своими.

Рассматривая все варианты возможного развития событий, Грин склонялся к мысли, что для Китая предпочтительна мирная форма экспансии, то есть экономическая и демографическая. Но это отнюдь не исключало вооруженного вторжения. В последние годы китайская армия регулярно проводила учения, которые просто невозможно было трактовать иначе, как подготовку к войне против России, причем размах учений постоянно увеличивался.

Когда Астафьев говорил прописные истины, Грин погружался в собственные мысли, не забывая прикидываться самым заинтересованным в мире слушателем. Когда же общие фразы сменились конкретными данными, Глеб полностью переключился на монолог президента.

– Их зенитно-ракетный комплекс, – вещал тот, – является нелицензионной копией французской «Кроталь» и превосходит наш по многим параметрам. Китайские противокорабельные ракеты «Уай-Джи» способны уничтожить весь Тихоокеанский флот США.

– У китайцев имеется также межконтинентальная баллистическая ракета DF-31A, – дополнил Грин. – По данным ЦРУ, она способна с первого попадания уничтожить движущийся авианосец на расстоянии до двенадцати тысяч километров. Ни одна российская ракета на такое не способна. Я уж не говорю о штучке под кодовым названием DF-21C. Тут и американцам ловить нечего, ну а уж нам и подавно.

– Вот! – воскликнул Астафьев, выставляя перед собой указательный палец. – Они там у себя до зубов вооружаются, а мы то к одним выборам готовимся, то к другим, а в перерывах пиаримся да речи толкаем. Хватит! – Президентский палец исчез из виду, сменившись небольшим, но крепким кулаком, обрушившимся на стол. – Пора положить этому конец, – негодовал Астафьев. – Мы давно утратили не только количественное, но и качественное превосходство над Китаем в боевой технике. Это недопустимо.

– Рад слышать, – позволил себе реплику Грин.

– Что-о? И чему же вы радуетесь, интересно знать?

– Тому, что вы собираетесь положить этому конец, Анатолий Дмитриевич. Давно пора. Только два китайских военных округа – Пекинский и Шэньянский, прилегающие к нашей границе, – сильнее всех вооруженных сил России от Калининграда до Камчатки. – Грин машинально покачал головой. – Соответственно, в обычной войне шансов у нас никаких. К сожалению, не спасает нас и ядерное оружие, потому что у Китая оно тоже есть. Нужно наверстывать. Целиком и полностью поддерживаю вас, Анатолий Дмитриевич.

На лице Астафьева появилось такое выражение, словно ему подсунули лимон без сахара.

– Я не нуждаюсь в вашей поддержке, – произнес он, подняв подбородок. – Я хочу, чтобы вы нашли решение проблемы. В кратчайший срок. Ибо, как говорили древние римляне, «перекулум ин морта». Что означает: «промедление смерти подобно».

Находись перед Грином не президент, а приятель или сослуживец, он непременно спросил бы, какого лешего тот запустил ситуацию до такой степени, чтобы промедление стало подобно смерти. Но напротив Грина сидел тот самый Астафьев, который по нескольку раз в день возникал на миллионах телевизионных экранов, чтобы сообщить россиянам о каком-либо своем очередном свершении. Перечить ему было все равно что дразнить медведя, а рисковать головой просто так не хотелось. Поэтому Грин заставил себя потупиться и произнес:

– Вы же знаете, Анатолий Дмитриевич, я сделаю все, что в моих силах. Но хотелось бы знать, что вы думаете по поводу решения проблемы? Экономических или политических рычагов, с помощью которых мы могли бы воздействовать на Китай, я не вижу. – Он развел руками и снова положил их перед собой, глядя не на Астафьева, а на них, как прилежный, скромный ученик, избегающий встречаться взглядом с учителем. – Силовые методы тоже не годятся по той простой причине, что противник намного сильнее.

– Так будем действовать хитростью, – воскликнул Астафьев. – Думайте, Глеб Георгиевич, думайте. Шевелите мозгами. Время не ждет.

«В следующий раз, – мрачно подумал Грин, – он отправит меня на Луну – проверять, действительно ли там высаживались американцы. Или запихнет в чертов коллайдер с поручением выяснить, как произошел большой взрыв».

Как обычно, Астафьеву не составило труда угадать, о чем размышляет его собеседник.

– Я вижу, вы озадачены, почему это президент поручает мне одному дело государственной важности. Не тешьте себя. Над проблемой уже ломают головы десятки умнейших специалистов России. Да и я, поверьте, мечтаю не об отдыхе на Канарах…

«А ведь и правда», – подумал Грин с невольным уважением.

При тех возможностях, которые имелись у Астафьева, он мог бы отдыхать с утра до ночи, не зная забот и печалей. К примеру, в Сочи его ожидала великолепная яхта «Сириус», приобретенная за тридцать миллионов евро. Не такая уж большая цена за комфорт главы государства, который не мог не позаботиться, где станет он принимать высоких гостей во время Олимпиады 2014 года. На пятидесятиметровой яхте было где разгуляться: имелся там и бассейн с искусственным водопадом, и панорамная крыша, и площадка для барбекю, и шесть шикарных VIP-кают со спутниковым телевидением, Интернетом и отдельными ванными. Многие на месте Астафьева не устояли бы перед соблазном бросить все к черту и отправиться в кругосветное путешествие, наслаждаясь комфортом и приятной компанией. Однако же Астафьев оставался на своем посту, в промозглой зимней Москве, потому что долг был для него превыше всего. И Грин понял, что приложит все силы для того, чтобы не подвести Президента России.

Тот, понаблюдав за сменой эмоций на лице своего личного помощника, усмехнулся.

– Рад, что вы меня поняли, Глеб Георгиевич. Отправляйтесь домой и беритесь за работу. Ваш компьютер будет подключен к моей базе данных, так что недостатка в информации вы испытывать не будете, уверяю вас. Ищите, думайте, дерзайте. Потом я опрошу всех людей, которым поручил заниматься этим вопросом, и выберу наилучшее решение. Надеюсь, оно будет вашим. – Астафьев встал и протянул руку для прощального рукопожатия. – До встречи. И помните, я очень рассчитываю на вас.

Со всей возможной осторожностью Грин пожал маленькую, белую, идеально чистую руку президента и попрощался. Если бы не ответственность, возложенная на него, он улыбался бы, покидая резиденцию, настолько окрылила его уверенность Астафьева.

Президент не сник перед лицом надвигающейся угрозы. Напротив, он готов был вступить в борьбу, защищая свою Родину. И Глеб Грин считал за честь стоять плечом к плечу с таким человеком.

Глава VI. На самом интересном месте

Возможным называют то, что кажется возможным, а невозможным – то, что кажется невозможным. Дорога появляется, когда ее протопчут люди. Каковы же они? Они такие, какие есть. Почему они не таковы? Они не таковы потому, что такими не являются. Каждому человеку изначально свойственно особое качество, и каждый человек изначально имеет свои возможности. Нет человека, который был бы лишен присущих ему качеств и возможностей.

ЧЖУАН-ЦЗЫ

Как уже говорилось выше, по прошествии двух месяцев после исторической встречи Астафьева с Силиным Грин устало потер покрасневшие глаза, зевнул и выключил компьютер. Объем усвоенной информации был настолько велик, что едва укладывался в голове.

Глеб с наслаждением потянулся и зевнул. По идее, ему следовало потерять сон, аппетит и покой после того, что он узнал, однако майор с самым невозмутимым видом соорудил себе бутерброд с сыром, включил чайник и, пока вода закипала, постелил постель. Не прошло и получаса, как он мирно спал под теплым одеялом, подоткнув под голову скомканную подушку.

Утром, до изнеможения позанимавшись на тренажерах, Грин освежился под душем, привел себя в порядок и позавтракал.

Когда-то эта квартира принадлежала члену Союза писателей СССР Королькову В.И., произведений которого Грин не читал. О его существовании Грин узнал по медной табличке, привинченной к двери поржавевшими шурупами. Сперва он избавился от таблички, а потом и от самой двери, заменив ее на звуконепроницаемую, современную.

В отличие от кухни, комнаты были просторные, светлые. Квартира считалась служебной и находилась в знаменитой сталинской высотке на Котельнической набережной. Легенда гласила, что кандидатуры будущих жильцов элитного дома утверждал сам Иосиф Виссарионович (большой друг не только ученых и физкультурников, но также архитекторов и строителей). Увидев в списках исключительно фамилии высоких чинов из МГБ и МВД, вождь с присущей ему мрачной иронией осведомился у Берии: «Скажи, Лаврентий, а что, кроме этих людей, в Москве больше никто не проживает, а?»

Этой реплики оказалось достаточно, чтобы срочно перекроить списки 700-квартирного здания. Бериевские директивы немедленно предоставить списки кандидатов в жильцы чудо-дома были направлены в министерства, Академию наук, крупнейшие вузы, ведущие театры. В результате здесь поселились такие сугубо штатские люди, как Михаил Жаров, Галина Уланова, Константин Паустовский. И никому не известный Корольков, который, возможно, потихонечку строчил доносы вместо произведений соцреализма. Хотя что могло быть социалистичней иреалистичней, чем подобные сигналы бдительных граждан?

Если судьба Королькова оставалась для Грина тайной, покрытой мраком, то историю дома он себе представлял неплохо. Сданный в эксплуатацию в 1952 году, он считался по тем временам вершиной архитектурной мысли. Вывезенные из побежденной Германии бесшумные лифты носились по 26-этажному зданию со скоростью три метра в секунду, во всех квартирах имелись телефоны, ванные комнаты были оборудованы невиданным в послевоенной стране чудом – биде, а кухни сверкали трофейным кафелем. На первом этаже, отделанном гранитом и мрамором, размещались гастроном, кинотеатр «Знамя», булочная, киоск «Союзпечати», овощной магазин, почта, телеграф и даже ателье-люкс. В холм во дворе искусно встроили манежный гараж на сотню автомобилей, а под зданием соорудили огромное бомбоубежище, вентиляционные башни которого денно и нощно напоминали жильцам о ядерной угрозе со стороны Запада.

СССР канул в небытие, а угроза осталась. И, как водится, не только с Запада. Восточные соседи тоже не теряли времени даром.

Грин включил компьютер и вновь погрузился в море электронной информации. Многое из того, что президент считал крайне важной и секретной информацией, он пропускал или просто бегло просматривал, поскольку это давно не составляло ни государственной, ни даже просто военной тайны. О том, что каждый пятый обитатель планеты Земля говорил по-китайски, не знал разве что ленивый. Про «желтую опасность» писал еще Джек Лондон, и суть проблемы с тех пор мало в чем изменилась. Причины неиссякаемого притока мигрантов из Поднебесной были яснее ясного. Плохо жилось людям за Великой Китайской стеной, вот и бежали они оттуда, ища, где посытнее и поспокойней. Власти смотрели на это сквозь пальцы. Более того, негласно поощряли нелегальное переселение китайских семей в Россию. Для них это было спасением. Если бы не «миграционный клапан», перенаселенная страна давно бы взорвалась от перенапряжения.

Но разве это повод предоставлять свои территории полчищам азиатов «с голодными и жадными очами»? Грин полагал, что нет. По его мнению, фактическая сдача Сибири и Дальнего Востока являлась самым настоящим преступлением.

Он не мог понять мотивов, которыми руководствовалось российское правительство, передавая Норвегии «лишние» 88 тысяч квадратных километров Баренцева моря, что автоматически влекло за собой ежегодную потерю пяти миллиардов тонн углеводов. С какой стати? Зачем? За что? Вразумительных ответов не было. Но еще хуже обстояло дело с так называемым русско-китайским сотрудничеством, начавшимся с подачи премьер-министра. Отличный повод перебросить на восток России десяток-другой китайских рабочих с их семьями. Русских, проживающих там, даже не придется вырезать. Они будут вытеснены, сметены со своих территорий миграционным потоком, хлынувшим с юга и востока. Им придется продавать свои дома и уезжать. И не только простым гражданам, но и чиновникам, которым не будет места на заселенных китайцами территориях. Все будет кончено в течение ближайших восьми лет. И все это время наивные россияне будут пребывать в полном неведении по поводу происходящего. Средства массовой информации станут вешать им китайскую лапшу на уши, а завсегдатаи Кремля будут обосновывать необходимость освоения Сибири китайцами ввиду отсутствия у России финансовых и человеческих ресурсов…

Может быть, главная проблема состояла в отсутствии у них совести?

Было жутковато читать докладную записку заместителя главы администрации Президента России, который рапортовал о том, что «есть основания полагать, что китайцев-нелегалов у нас на порядок больше, чем проживающих на законных основаниях. Только на Дальнем Востоке их не меньше трех миллионов. В иных приграничных районах они уже составляют большинство населения». Правда, после этого признания чиновник спешил заверить Астафьева: «Но мы не допустим выхода ситуации из-под контроля, а уж тем более отторжения от России ее земель».

Каким образом он намеревался воспрепятствовать китайцам? Ведь точно такие же чиновники, как он сам, только рангом пониже, брали взятки от нелегалов, способствуя тому, что целые орды их прорывались через границу. В основном они оседали в китайском подполье, производя горы «американских» джинсов, костюмов «Версаче» и всевозможных наркотиков.

Плюс к этому, по данным Главного управления МВД, в Приморский и Хабаровский края и в Амурскую область ежегодно прибывали около четырехсот тысяч китайцев на вполне законных основаниях. Одни честно вкалывали на картофельных полях или на швейных фабриках, другие сколачивали банды. При этом каждый холостой китаец изо всех сил старался жениться на русской женщине, которая очень скоро начинала рожать ему детишек с характерным для этой расы разрезом глаз и желтоватым цветом кожи. Приморский край с его двумя миллионами жителей «китаизировался» так стремительно, что китайская речь стала обычным явлением в поселках и на городских улицах. По ночам китайцы грабили прохожих и отлавливали последних уцелевших собак. Тюрьмы они не боялись, поскольку условия проживания там были значительно лучше, чем на покинутой родине. Китайцы были готовы деревья зубами грызть на лесоповале, лишь бы их не отправили обратно. И их не отправляли.

Кто-то обзаводился фальшивыми документами, кто-то давал взятки, кто-то продолжал существовать нелегально. Сути дела это не меняло. Вся эта масса людей не являлась частью народа, проживающего на территории России. Они чувствовали себя захватчиками и вели себя соответственно.

Существовала ли возможность предотвратить нашествие или хотя бы приостановить его? Возможно. Но Грин не видел способов. Слишком поздно спохватились Астафьев с Силиным. Что же оставалось в этой ситуации России? Аннулировать соглашения об экономическом сотрудничестве?

Стоп-стоп-стоп, сказал себе Глеб и, выключив компьютер, встал из-за стола. И в самом деле, не воевать же с китайцами. Даже если бы на стороне России был перевес, она ни в коем случае не должна затевать агрессию, потому что весь мир ополчится на нее. А вот учинить войну юридическую, бескровную, внешне пристойную – совсем другое дело. Найти бы только зацепки. Вот с этим делом сложнее. По всей видимости, китайцы постараются на первых порах педантично соблюдать все договорные обязательства, чтобы к ним невозможно было придраться. Как же быть?

Обуреваемый лихорадочными мыслями, Грин оделся и вышел из дому, чтобы побродить по Москве и подышать свежим воздухом. Он физически не мог оставаться в четырех стенах, где стало вдруг слишком тесно и душно, чтобы продуктивно работать. Глебу срочно понадобился простор. Выйдя из подъезда, он пересек двор, нырнул в арку и зашагал по Котельнической набережной, подставляя разгоряченное лицо студеному февральскому воздуху. Глеб еще не нашел разгадки, но был близок к ней. И это воодушевляло его лучше напутствий президента. В конце концов, Анатолий Дмитриевич Астафьев лишь временно занимал пост главы государства, а Россия вечна. Вот ей-то и служил Грин. Верой и правдой, не из корысти или страха, а на совесть.

На мост через Яузу Глеб не пошел, полагая, что пронизывающий северный ветер доставит ему все что угодно, кроме приятных ощущений. Вместо этого он свернул в переулок и стал подниматься по крутому склону вверх, вдоль старинных, монументально высоких «генеральских» домов, построенных накануне войны с Германией. Несмотря на всеобщее равенство в стране победившего социализма, у генералов имелась прислуга, для которой были построены специальные «черные» входы в здания, чтобы не мозолила глаза полноправным жильцам, пользующимся «парадными».

Мысли о том, что он, Глеб Грин, такой опытный, такой проницательный и умный, тоже, по сути, является слугой тех или иных господ, порой приходили ему в голову, однако он относился к этому философски. Все люди в этом мире кому-нибудь да служат: родным, близким, начальникам, командирам, Господу Богу, а в лучшем случае – самим себе, потакая своим привычкам, пристрастиям и слабостям. Так лучше уж иметь минимальное количество боссов. Президент всея России – далеко не худший вариант.

Свернув на Гончарную улицу, Грин зашагал вдоль бывших купеческих домиков и усадьб, приспособленных новыми владельцами для совершенно иных целей. Будучи родом из Петербурга, он не знал, что когда-то этот район Москвы именовался Вшивой горкой. Дабы неблагозвучное название не портило имидж столицы, горку переименовали в Швивую и даже «заселили» ее какими-то мифическими «швецами», то бишь портными, которые в действительности тут никогда не обитали.

Горка исчезла вместе со вшивой беднотой. На ее месте возникла эта тихая улочка с малоэтажными домами, пережившими своих прежних обитателей. Машин было мало; некоторые особняки за чугунными оградами выглядели почти необитаемыми. Было странно очутиться в таком тихом уголке посреди шумной, суетливой, цветастой Москвы. Однако Грин не передвигался прогулочным шагом. Не получалось. Хотелось немедленно бежать куда-то и что-то срочно предпринимать.

Глеб нашел ответ на поставленный перед ним вопрос. А может, ответ сам нашел его этим морозным февральским утром? Как бы то ни было, Грин знал, что скажет Астафьеву при следующей встрече. Он надеялся, что это произойдет скоро.

Если бы он был повнимательнее, то повременил бы с оптимистическими прогнозами…

От самого дома на Котельнической набережной по пятам за Грином следовали трое молодых людей, попеременно подменяя друг друга. Это делалось во избежание обнаружения слежки, однако особой надобности в подобных предосторожностях не было. Глеб не ожидал, что к нему прицепят «хвост». Он был поглощен собственными мыслями и уделял окружающему миру мало внимания. Напрасно. Окружающий мир приготовил для него коварную ловушку.

Когда Грин поравнялся с двухэтажным желтым зданием в стиле специфического московского ампира, ему пришлось остановиться, так как на узкий тротуар въехал задом мебельный фургон. Беззлобно ругнув охламона, сидящего за баранкой, Грин поставил ногу на проезжую часть, приготовившись обойти фургон. Машин на улице не было, если не считать тех, которые стояли, дожидаясь своих владельцев. А вот пешеходов собралось почему-то много, причем те, что находились рядом, отчего-то были исключительно мужского пола и отличались крепким, спортивным телосложением.

«Засада!» – пронеслось в мозгу Грина. Он все понял правильно, но слишком поздно. Противники, бросившиеся на него со всех сторон, знали свое дело. Считаные секунды понадобились им для того, чтобы провести захват. Очень скоро Грин с заведенными за спину руками и с головой, пригнутой чуть ли не до самой земли, засеменил против своей воли к распахнувшемуся фургону. В лицо ему брызнула струя какой-то едкой одурманивающей жидкости. Три пары сильных рук приподняли теряющего сознание Глеба. Другие руки вцепились в него сверху и заволокли в тронувшийся с места фургон.

Свидетелей происшествия было всего двое: пожилая домохозяйка и не вполне вменяемый тинейджер с подозрительно слезящимися глазами. Обоим были предъявлены удостоверения сотрудников ФСБ и вручены две пятисотенные купюры.

– Это за неразглашение, – объяснил улыбчивый капитан с холодными серыми глазами. – Государственная тайна. Террориста брали, особо опасного. Надеюсь, вы понимаете всю степень оказываемого вам доверия. Ну а не понимаете… – Капитан помолчал, переводя равнодушный взгляд с тинейджера на домохозяйку и обратно. – Не понимаете, так вас в точно таком фургоне увезут. На кладбище. Там для непонятливых всегда пара лишних могилок найдется.

Свидетели на кладбище не хотели. Взяли деньги и сгинули, подмахнув какие-то бумажки.

И Глеб Грин, тайный советник президента, тоже сгинул.

Глава VII. Между молотом и наковальней

Запад упорно причисляет Россию к странам третьего мира и говорит о полном разложении российской элиты. Продажные СМИ рисуют образ страны, в которой царят беззаконие, произвол, коррупция, воровство и взяточничество. Но разве это соответствует действительности? Оглянитесь вокруг, посмотрите несколько честных выпусков новостей, послушайте выступления высших руководителей России, и вы убедитесь в том, что страна переживает не упадок, а годы небывалого экономического, политического и морального подъема.

URAPATRIOT.RU

Находясь без сознания, мы не в состоянии определить, где находимся, что с нами и как долго мы отсутствуем в реальном мире. Не мог ответить на эти вопросы и такой проницательный человек, как Грин.

Его вывели из строя на несколько часов. За это время Глеба успели погрузить в военный самолет и доставить в Геленджик, на побережье Черного моря. Там бесчувственное тело советника президента переложили в тонированный джип и повезли дальше, но уже недалеко – в настоящий дворец, роскоши которого позавидовал бы любой шейх. Расположен он был в укромном живописном уголке близ села Прасковьевка.

Дорога до села была на удивление пустынна – ни одной встречной машины, ни одной попутной. Справа тянулись опоры новой трассы ЛЭП, проложенной от Геленджика. Прикинув ее мощность, можно было предположить, что электричество проведено к не самому маленькому металлургическому заводу, однако никаких заводов в этих заповедных местах не было. Что касается ближайших населенных пунктов, то туда тянулись обычные провода на покосившихся столбах. Новая линия электропередачи появилась одновременно со строительством дворца. Туда перекачивалось не менее двадцати процентов электроэнергии, потребляемой всем Геленджикским районом. Кроме того, дворец щедро снабжался газом, поступающим по восьмидесятисантиметровой трубе, какие обычно применяются на промышленных предприятиях, хотя, как уже говорилось, ничего там не производилось, а сама Прасковьевка обходилась без газа.

Все это непременно приметил бы Грин, если бы находился в сознании, а не валялся на заднем сиденье джипа, подобно бесчувственному бревну. Наркотик еще бродил в его крови, когда джип подкатил к будке со шлагбаумом. Охранники дотошно проверили документы прибывших, а услышав про «специальный груз», созвонились с начальством. Наконец полосатая перекладина неохотно поднялась, пропуская джип. Он поехал дальше, и колеса его мягко зашуршали по безупречной асфальтовой дороге, положенной на бетонную подушку. Довольно узкая, двухполосная, она сохранила лоск и черную окраску. Обочины были выложены диким камнем и снабжены зарешеченными канавами для стока воды. Любой бы догадался, что по такой шикарной дороге выпало ездить не какому-нибудь местному мужичью и даже не геленджикской администрации. Но не любой сообразил бы, отчего вдруг перестала работать обычная мобильная связь. Дело было в неприметной вышке на склоне горы. Она-то и создавала поле, в котором телефоны рядовых граждан не функционировали.

Джип достиг верхней точки перевала, где находился еще один контрольно-пропускной пункт. Отсюда открывался вид на море и на дворец. Море было свинцовым, неприветливым. Дворцовые постройки полускрыты деревьями, а сама территория, занимающая десять гектаров, обнесена колючей проволокой с пропущенным через нее электрическим током. Затем дорога привела джип на кипарисовую аллею, которая уперлась в некое подобие подземного гаража, на самом деле выполнявшего функцию служебных ворот. Главные же ворота, массивные, высокие, с выпуклым двуглавым орлом, остались в стороне. В случае приближения к ним посторонних, охранники имели приказ применять самые жесткие меры, вплоть до применения физической силы и личного оружия. Объяснялось это якобы тем, что за воротами находился заповедный парк, куда не принято пускать кого ни попадя. И действительно, парк был уникальный. Кипарисы, вечнозеленые магнолии, можжевельник и пицундские сосны толщиной в обхват доставлялись на этот горный склон издалека, и не в виде саженцев, а как вполне зрелые деревья и кустарники. Сажали их тысячами, а деньги тратили миллионами, так что пускать в парк праздношатающихся граждан действительно было глупо. Да и не только в соснах было дело, не только в магнолиях. Обитал за оградой человек, на голове которого охранялся каждый волосок. Это был хорошо известный нам Владлен Вадимович Силин – человек, посвятивший жизнь служению своему государству, а потому денно и нощно оберегаемый своим государством.

К моменту описываемых событий Силин успел оправиться от подкосившей его болезни, но с супругой по-настоящему так и не помирился, а потому решил махнуть на курорт, где и дышится легче, и взору веселее. Несмотря на то что геленджикское имение было еще не достроено, премьер-министр чувствовал себя тут вполне комфортно. В его распоряжении было просторное здание, напоминающее архитектурными линиями королевский дворец. Здесь били фонтаны, заманчиво голубели два плавательных бассейна с подогревом, цвели и пахли экзотические цветы в оранжерее.

Чудесный дворец на побережье Черного моря был возведен «Спецгосстроймонтажем» России, а финансировалось строительство компанией «Россинвестор», в которой конечным бенефициаром на 94# акций являлся сам Силин. Возможно, именно это обстоятельство побудило недоброжелателей премьер-министра поднять шумиху в прессе. Они окрестили поместье «дворцом Силина» и принялись поливать премьера грязью в западных телестудиях. Самый ярый противник Владлена Вадимовича, некий петербургский бизнесмен, даже настрочил открытое письмо Президенту России, в котором призывал, ни много ни мало, снести дворец, построенный в заповедной зоне, или же передать его какой-нибудь общественной организации. Ничего, кроме раздражения, это не вызвало. Бизнесмен утверждал, что строительство обошлось в миллиард долларов, но при этом забывал, что неприлично считать деньги в чужих карманах.

Еще возмутительней повели себя так называемые правозащитники и активисты-общественники, которые попытались организовать пикетирование «Южного проекта», как именовался он в официальных документах. Перегородив дорогу своими допотопными тарантасами, они тем самым нарушили закон Российской Федерации, а потому оказались вне закона. Разобрались с ними не сурово, но вполне жестко, чтобы другим неповадно было. Ну а с наемными писаками было и того проще. Их поджидали в лесу компании неизвестных, отбиравшие у них фото– и видеоаппаратуру, сопровождая эти противозаконные действия физическим насилием и нецензурной бранью. Вскоре любители «жареного» угомонились и прекратили осаждать имение.

Обо всем этом не имел ни малейшего понятия Грин, очнувшийся на кровати под средневековым балдахином. Не понимая, где он находится, Глеб долго и бессмысленно смотрел на матерчатый навес, прислушиваясь к неприятным ощущениям своего организма. Череп был словно набит песком, сухой язык еле ворочался во рту, сердце отбивало неровный ритм, в животе урчало. Судя по всему, «обморок» продлился не менее суток.

Приняв сидячее положение, Грин заставил себя встать и, перебарывая головокружение, поплелся к окну. Путь занял немало времени, потому что комната показалась Глебу огромной, а сил у него было маловато. Расписной, как в храме, потолок был высок, оттуда свисала колоссальных размеров люстра, повсюду сверкала позолоченная лепнина.

«Версаль?» – спросил себя Грин. Уверенности в том, что это не так, не было. За окном расстилалась вечнозеленая лужайка с фонтаном посередине. За кронами кипарисов виднелось море. Слева Глеб приметил пустую вертолетную площадку, а справа – что-то очень похожее на большую конюшню.

«В какой бы стране я ни был, – сказал себе Грин, – этот дворец принадлежит сказочно богатому человеку. Выходит, меня похитил некий олигарх».

Это было ошибочное умозаключение.

Дверь была не заперта, но, выглянув в коридор, Грин обнаружил там атлетически сложенного мужчину в классической позе охранника, который был одет в стандартный просторный костюм с галстуком. Он ничего не говорил, однако стоило шагнуть через порог, как мужчина сменил позу, демонстрируя готовность размяться. Наградив его лучезарной улыбкой, Глеб ретировался.

Сигать в окошко было глупо. Учитывая масштабы дворца, охраняло его немало народу. Не затем же Грина похищали в центре Москвы, чтобы дать ему бежать теперь, когда он находится… где? А шут его знает!

Найдя в комнате все, что может потребоваться мужчине для утреннего туалета, Грин принял душ, тщательнейшим образом побрился и выполнил еще кое-какие действия, о которых умалчивают все виды искусств. В ванной комнате нашлось свежее белье и носки. Это означало, что убивать Грина пока что не собираются. Или наоборот?

Долго ломать голову над этим вопросом не пришлось. Едва Глеб собрался снова выглянуть в коридор, чтобы напомнить о своем существовании, как дверь открылась сама собой. На пороге стоял кряжистый мужчина с туловищем тяжелоатлета и ногами подростка.

– Прошу следовать за мной, – произнес он голосом чревовещателя.

– А если я откажусь? – прищурился Грин.

– Тогда тебя понесут. Вперед ногами.

Ответ был более чем исчерпывающим. Благоразумно решив не пререкаться с обладателем могучего торса, Глеб позволил сопроводить себя в другое крыло здания, где его завели в великолепную столовую, сияющую золотом, серебром, полировкой и хрусталем. Стол, накрытый накрахмаленной белой скатертью, был такой длины, что Грин не сразу разглядел, кто сидит на его дальнем конце. А когда разглядел, чинно поприветствовал хозяина:

– Доброе утро, Владлен Вадимович.

– Удивлены? – спросил Силин, прикрывая грудь белоснежной салфеткой.

– Не очень, – признался Грин.

– Тогда присаживайтесь. Постараюсь в дальнейшем вас все же удивить. Есть хотите?

Вариантов ответа имелось множество. Можно было пожаловаться на плохой аппетит, напомнив тем самым, каким обидным образом Грина доставили в этот роскошный дворец. Можно было проявить недовольство или даже высказать раздражение. Однако как человек, неплохо знакомый с нравами Кремля, Грин предпочел воздержаться от критики в адрес руководства. Оно, руководство, этого никогда не любило. Ему, руководству, гораздо приятнее слышать о себе исключительно лестные отзывы.

– Не откажусь, – произнес Грин, воспользовавшись не раз испытанной формулой.

– Тогда угощайтесь. – Силин жестом гостеприимного хозяина повел рукой, давая понять, что гость вправе брать все, что видит перед собой.

А выставлено было на столе много чего. Силина нельзя было назвать любителем поесть, но если уж он приступал к трапезе, то все должно было быть на высоте.

Давно минули времена, когда ему приходилось довольствоваться супами и кашами супруги. В настоящее время семью премьер-министра обслуживала целая бригада поваров, а кроме того, несколько кулинарных дел мастеров сопровождали повсюду лично Силина.

– Завтракать я предпочитаю плотно, – признался он, невозмутимо глядя на Грина, – потому что потом дела навалятся, проблемы… Выдастся ли свободная минута?

Вопрос был чисто риторическим, не требующим ответа. Грин пожал плечами.

– Судак, баранина, пирожки с капустой, – перечислял Силин выставленные на столе блюда. – Подкрепитесь, Глеб Георгиевич, подкрепитесь. Думаю, силы вам сейчас очень пригодятся.

Грин снова пожал плечами и последовал совету. Накопившиеся вопросы (и тем более главный) он решил приберечь на потом. На закуску, так сказать. Потому что сомневался в том, что Силину придутся по нраву эти наболевшие вопросы.

Пирожки были изумительны на вкус – с поджаристой корочкой, теплые, пухлые. Запивал их Грин свежей ряженкой домашнего приготовления. Отдал он также должное тушеной баранине с щедро намасленной гречневой кашей.

Чтобы подать все это на стол, кухонные специалисты ФСО потрудились на славу. Не менее двух десятков их собралось в пищевом блоке, оснащенном современнейшим оборудованием. Были среди них официанты, пекари, посудомойки, кладовщики, товароведы и повара. Кроме того, продукты прошли тщательную проверку у медиков и санитаров. Затем их осмотрели с помощью рентгеновских лучей и под усиленной охраной внесли в столовую, дабы враги не смогли причинить никакого вреда второму лицу Российской Федерации. А салфетка, которую он небрежно запихнул за воротник? А сверкающие ножи и вилки, которые кто-то надраивал до блеска?

Одним словом, подумал Грин, чтобы накормить, напоить и обслужить одного Силина, в стране было создано не менее ста рабочих мест. Это – без учета тех тысяч специалистов разного профиля, которые тоже не сидят без дела. Таким образом, проблема безработицы могла быть разрешена довольно просто. «Нужно не сокращать, а расширять управленческий аппарат, – подумал Глеб. – И чтобы каждого министра обслуживало хотя бы человек сто, а количество премьеров и вице-премьеров увеличить раз в десять. Не это ли тот самый самобытный путь России, который ищут и все никак не могут найти лучшие умы страны?»

Размышления Грина прервала горничная, вкатившая в комнату сервировочный стол. В отличие от президента, Силин явно не тяготел к шоколадным конфетам, предпочитая мороженое – даже в эту зимнюю пору. На стол было выставлено сразу шесть вазочек.

– Угощайтесь, – сказал Силин, вооружась серебряной ложечкой.

Возможно, тусклый взгляд, которым сопровождалось предложение, а может, сам равнодушный тон подействовали на Грина, как красная тряпка на быка. Он внезапно вспомнил, что очутился за этим столом не по собственной воле, что он даже не знает, сколько времени провел в беспамятстве, где находится и, главное, зачем. Вместо того чтобы попробовать мороженое, он откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, мрачно посмотрел на Силина.

Тот продолжал неспешно кушать, без интереса поглядывая на гостя. Покончив с первой вазочкой, взялся за вторую, потом – за третью, и лишь тогда Грин понял, что вызывающими позами и взглядами господина премьер-министра не пронять.

– Скажите, – глухо заговорил он, – с какой целью меня похитили?

– Похитили? – Поползшие вверх брови Силина выразили высочайшую степень величественного недоумения. – Вас?

Словно речь шла о какой-то жалкой козявке. Уши Грина потеплели сразу на десять градусов.

– А как еще можно расценить то, что со мной проделали? – спросил он.

– Доставка, – пояснил Силин. – Вас доставили сюда для того, чтобы я мог с вами побеседовать без помех.

На этот раз Грин почувствовал себя даже не насекомым, а – что значительно хуже – неким неодушевленным предметом. Его взяли и доставили по назначению. Не спросив согласия, не извинившись, не дав никаких объяснений.

– А если я не хочу? – процедил Глеб.

Силин аккуратно облизал ложечку, потом облизал губы, затем вытер пальцы салфеткой и наконец соизволил посмотреть на собеседника. Это был ледяной, замораживающий взгляд, лишающий воли. В нем было столько силы, что, казалось, стоит выдержать его на протяжении нескольких секунд, и ты обратишься в лягушку или камень. Только сверхъестественная личность была способна смотреть так. В помутившемся рассудке Грина промелькнула какая-то бессвязная мысль про василисков. Не в силах долее выдерживать взгляд премьер-министра, он поспешил потупиться.

– Вот так-то лучше, – усмехнулся Силин. – Со мной в гляделки долго не поиграешь. Многие пробовали, да ничего не вышло. Об меня зубы обломаешь. – Продолжая усмехаться, он придвинул к себе очередную порцию мороженого, обильно политого клубничным джемом. – Есть такая книга, «Как закалялась сталь». – Силин с аппетитом принялся за лакомство. – Так вот, – сказал он, осторожно пережевывая мороженое, – я из той же породы, из стальной.

«Допустим, – подумал Грин зло, – но какое это имеет отношение к тому, что меня умыкнули из Москвы?»

Примерно в этом же духе он высказался.

Силин тонко улыбнулся.

– Дело в том, – сказал он, – что я привык всегда получать то, что хочу. Вы понадобились мне здесь, срочно и безотлагательно. Согласовывать ваш… э-э… приезд с вашим многоуважаемым шефом я не счел нужным. Потеря времени и нервов, которые, как известно, не восстанавливаются. – Силин уставился на пустую вазочку с растаявшей белой жижей на дне. – Не так давно я перенес тяжелую простуду и сильно расклеился, но это в прошлом. – Он поднял тяжелый взгляд. – Теперь я здоров и полон сил. И у меня нет желания играть второстепенные роли.

– Все это прекрасно, – молвил Грин, стараясь не смотреть в немигающие премьерские глаза, – но это никоим образом не проясняет ситуацию, в которой я очутился.

– Все очень просто…

После этого вступления Силин заговорил размеренным, тихим голосом. Он сказал, что сожалеет о том, что когда-то подписал договор о сотрудничестве с Китаем, однако не допустит, чтобы его сделали козлом отпущения. Ему отлично известно, какое поручение дали Грину, и он хочет знать, что Грин намерен предпринять в дальнейшем.

– Я тоже немного поломал над этим голову, – признался Силин с кислой улыбкой, – и пришел к неутешительному выводу. Проще всего объявить меня невменяемым, а договор, подписанный мною, признать недействительным. Например, представить меня мировой общественности алкоголиком или наркоманом. – Силин поморщился, словно у него заболели все зубы сразу. – В результате договор расторгается, президент – на белом коне, а я – в полном дерьме, от которого не отмоюсь до конца своих дней.

– Вы невменяемый? – Грин даже хохотнул от столь нелепого предположения. – Кто поверит в этот бред?

– Это не имеет значения. Главное – результат. Признайтесь, вы с Астафьевым затеваете нечто в этом роде?

– Даже в мыслях подобного не было, Владлен Вадимович.

– Тогда какой совет вы собираетесь дать президенту?

Грин покачал головой.

– Простите, но я не вправе…

– Бросьте! – резко перебил Силин. – Вы не в том положении, чтобы торговаться. Знаете, где вы находитесь? На черноморском курорте, очень далеко от столицы. И ваше благополучное возвращение домой зависит только от меня.

– Это угроза? – тихо спросил Грин.

– Это больше, чем угроза, – невозмутимо произнес Силин. – В этом государстве от меня нет и не может быть никаких секретов. Я должен быть в курсе всего, что происходит в России. Кроме того, – он доверительно понизил голос, – мы с вами прекрасно понимаем, кто будет принимать окончательное решение. Не Астафьев, нет. Не посоветовавшись со мной, он ни одного указа не подпишет.

Грин тяжело вздохнул. С одной стороны, он работал на президента. С другой стороны, напротив него сидел самый могущественный и влиятельный человек в стране. Довериться ему? Или продолжать упираться, тем самым навлекая гнев на свою ни в чем не повинную голову.

Грин не знал, как ему поступить. Он молчал, оттягивая момент, когда нужно будет сделать окончательный выбор. И понятия не имел, каким будет этот выбор.

Глава VIII. По лезвию бритвы

В соответствии с Федеральным конституционным законом «О Правительстве Российской Федерации» и Регламентом Правительства Российской Федерации Председатель Правительства выполняет следующие функции:

– определяет… основные направления деятельности правительства;

– представляет правительство внутри государства и за его пределами;

– организует работу правительства и ведет его заседания;

– систематически проводит совещания с членами Правительства;

– подписывает нормативные акты;

– информирует Президента Российской Федерации о работе Правительства.

ВИКИПЕДИЯ

По своей натуре Силин не был жестоким человеком. Но он хорошо знал, что одними уговорами и увещеваниями от людей ничего не добьешься. Необходимо применять силу. Моральную, физическую – любую. Боятся – значит, уважают. Уважают – значит, подчиняются. В противном случае ты – политический труп. А Силин не считал себя политическим трупом. Он был полон энергии, здоровых желаний и профессиональных амбиций. Он верил, что его именем назовут города, а сам он надолго останется в учебниках истории. Не в качестве счастливого владельца сказочного дворца под Геленджиком, а в качестве лидера российской нации, инициатора экономических реформ и демократических преобразований.

Мысль о том, что его, любимца россиян, могут прилюдно обвинить в сговоре с китайцами, была не просто мучительна, она была невыносима для гордой натуры Силина. Свою исповедь перед президентом он считал следствием болезненного состояния и сожалел о содеянном. Следовало попытаться исправить ошибку самостоятельно, а не обращаться за помощью к Астафьеву. Теперь менять что-либо было поздно, но оставалась надежда удержать ситуацию под контролем и не допустить широкой огласки. Уж лучше пусть Китай подавится Сибирью, чем ответственность за случившееся будет возложена на Силина. Примерно так размышлял он, уединившись в своем неприступном замке. А потом решил рискнуть и похитил Грина прямо из-под носа благодетеля.

В те прекрасные и не столь отдаленные времена, когда Силин и сам сиживал на президентском кресле, он неоднократно прибегал к услугам Грина и хорошо знал, чего стоит голова этого человека. Обладая примерно таким же цепким, логическим мышлением, Владлен Вадимович проанализировал положение и пришел к неприятному для себя выводу: его намерены «слить». Сделать тем самым стрелочником, который виноват во всем и всегда. И вот теперь, сверля Грина проницательным взглядом, Силин пытался определить, верны ли его предположения.

Не менее напряженно размышлял Глеб, понимая, что его дальнейшая судьба, а может, и жизнь зависят от мановения пальца человека, сидящего перед ним с грудью, прикрытой салфеткой с влажными пятнами, оставшимися от мороженого.

Сказать ему правду? Но не расценит ли Астафьев такую откровенность как самое обыкновенное предательство? Отказаться отвечать? А долго ли способен человек скрывать информацию в наше бурное время, когда опытные фармацевты и гипнотизеры способны манипулировать людьми, как безвольными марионетками? Вколят Грину какую-нибудь гадость или подсыплют немного порошка в еду, или же займется им незнакомец с черными, выразительными глазами – и все, секрет раскрыт, выболтан со сверхъестественной словоохотливостью. Поверит ли Астафьев в то, что Грин сделал это против своей воли? Вряд ли. Сильных мира сего мало заботит мотивация поступков подчиненных. Они – словно шахматисты, не могущие допустить, что фигуры на доске вдруг выйдут из-под их контроля.

Грин медленно поднял глаза и встретил направленный ему в переносицу взгляд. Желваки Силина двигались под кожей, как будто он перемалывал зубами орехи. Его водянистые глаза светились невиданным доселе блеском. Его руки непроизвольно сложились в кулаки, а влажные губы подергивались, готовясь произнести что-то резкое, негодующее.

Было ясно: с таким премьер-министром лучше не спорить. Вновь отведя взгляд, Грин хрипло сказал:

– Что ж, я готов поделиться с вами своими соображениями.

– А вы мне тут одолжений не делайте, не надо, – произнес Силин тихим, а потому особенно страшным голосом. – Я, между прочим, не посторонний дядя, а глава российского правительства. И нечего тут со мной играть в молчанку. У нас тут не кино про разведчиков.

Глеб открыл уже рот, собираясь рассказать, что пришло ему в голову незадолго до того, как его усыпили на улице, когда раздался приглушенный звонок мобильного телефона. Раздраженно сорвав с шеи салфетку, Силин запустил руку во внутренний карман пиджака. На какое-то мгновение он сделался похожим на Наполеона, принявшего свою излюбленную позу, но в следующую секунду уже достал телефон и смотрел на него, хмуря редкие светлые брови.

Было видно, что Силин отлично знает, кто ему звонит, но никак не может решить, ответить или нет. Наконец он соизволил принять вызов. Его голос был тих и бесцветен.

– Слушаю, Анатолий Дмитриевич, – произнес он.

Разумеется, это был не кто иной, как Астафьев, собственной персоной. И говорил он в полную силу голосовых связок, так, что Грин частично слышал произносимые им слова: «В чем дело… кто дал вам право… я требую немедленно… в противном случае…»

Голос президента в телефонной трубке напоминал звуки, производимые жуком, пытающимся выбраться из спичечного коробка.

Выслушав обращенную к нему гневную тираду, Силин посмотрел на Грина и велел ему взглядом удалиться. Впрочем, удалиться – это мягко сказано. «Выметайся отсюда к чертовой матери! – кричал его яростный взгляд. – Ступай прочь! Этот разговор не для твоих ушей».

Решив не нарываться на неприятности, которых и без того было хоть отбавляй, Грин поднялся со своего места и покинул помещение. За дверью его встретили два охранника с каменными лицами. Оба синхронно уставились на Грина, подобно служебным псам, дожидающимся наиболее привычной им команды. Команда эта называлась «фас».

Прошло несколько томительных минут. Делая вид, что происходящее его мало заботит, Глеб прохаживался по комнате и разглядывал предметы шикарной обстановки. Как только он приближался к заветной двери, охранники напрягались, вне всякого сомнения готовые броситься на него даже без хозяйской команды. Грин не тратил время на размышления о том, чем кончится это приключение. Если Силин откажется признать, что Глеб был похищен по его приказу, то дело плохо. В таком случае надежнее всего будет попросту избавиться от лишнего свидетеля. От него, от Грина. Факт существования которого может негативно отразиться на политической обстановке.

Нет человека – нет проблемы. Кажется, это была крылатая фраза кого-то из российских лидеров. Вспомнить, кому именно она принадлежала, не получалось. При всем своем кажущемся хладнокровии, Грин очень волновался. Он понимал, что все его былые заслуги перед Силиным не значат ничего в этот решающий момент. Да, Глеб отомстил убийце премьерской племянницы и сделал многое лично для самого премьера, однако в большой политике нет места сантиментам. Незнание этого неписаного закона не освобождает от ответственности.

Обычный человек с нормальными человеческими чувствами и желаниями не способен подняться на политический Олимп. Чем выше, тем жестче критерии отбора. Разве может попасть на руководящий пост человек, не способный пожертвовать близкими или переступить через моральные барьеры? Если он будет искренним, душевным, щедрым, открытым, то его даже близко не подпустят к лестнице, ведущей на самый верх. Отбросят, как непригодный материал, либо переделают на свой лад, чтобы не был среди прочих белой вороной. А смирившись с нравами и людьми, доминирующими в большой политике, уже невозможно сохранить в себе обыкновенную человеческую душу.

Путь, пройденный Силиным от мелкого чиновника до поста премьер-министра, радикально изменил его. Конечно, он был благодарен Грину за все, что тот сделал для него, но не настолько благодарен, чтобы пренебречь собственными интересами. Одним словом, Глеб был готов к худшему, когда телефонный разговор за дверью завершился и его пригласили вернуться в обеденный зал.

Лицо Силина выглядело осунувшимся и изможденным, словно он переусердствовал в спортивной разминке.

– Садиться не предлагаю, – буркнул он, не глядя на Грина. – Ты срочно возвращаешься в Москву. С тобой хочет встретиться президент. Настаивает на этом.

– Как скажете, – произнес Глеб.

Несмотря на годы работы под началом Силина, он никогда не позволял себе лишних вопросов или, упаси бог, хотя бы легких намеков на фамильярность.

– Ступай, – отвернувшись к окну, премьер небрежно махнул рукой. – Тебя проводят.

«Спровадят», – поправил Грин мысленно.

– Можно вопрос? – спросил он.

Силин дернул плечами.

– Ну? – глухо буркнул он.

– Почему вы меня отпускаете, Владлен Вадимович?

Последовала долгая пауза, на протяжении которой Грину оставалось смотреть на обращенную к нему спину премьер-министра России.

– А ты не догадываешься? – осведомился наконец Силин.

– Никак нет, – признался Грин.

– Да уж не из-за твоих былых заслуг.

– Понятно.

– И не потому, что Астафьева испугался.

– Не сомневаюсь. Тогда…

– Я тебе скажу, а ты забудь.

– Договорились, Владлен Вадимович, – произнес Грин, прекрасно зная, что этот день навсегда останется в его памяти.

– Я тебе поверил, – неохотно проворчал Силин.

Это прозвучало, как гром с ясного неба. Настоящие политики не верят никому и никогда, а Силин был политиком до мозга костей, причем крайне подозрительным и прагматичным.

– Не падай в обморок, майор, – продолжил он тем грубоватым тоном, которым начальство разговаривает обычно с теми, к кому питает тайную привязанность. – Я действительно поверил, что ты не готовишь мне подлянку. Могу я себе позволить такую роскошь – поверить хоть кому-то в этом мире? – Тут Силин обернулся и повысил голос, перейдя почти на крик, как человек, очень сомневающийся в том, что кто-то его слышит или понимает. – Я тебя спрашиваю, майор! Имею я такое право, а?!

– Конечно, – тихо сказал Грин, а сам вспомнил Древний Рим, в котором самым свободным человеком был не император, а раб Спартак.

– Ну вот, – буркнул Силин, вновь поворачиваясь к Грину спиной. Его тон не казался удовлетворенным. Отнюдь.

– Вы хотели знать, каким образом можно выдавить китайцев из России, пока не поздно, – напомнил Глеб.

– Ну? – Спина Силина заметно напряглась.

– Похоже, я знаю, как.

– Ну?

Во второй раз короткое междометие прозвучало уже не вопросительно, а требовательно и так нетерпеливо, что Грин решил не накалять обстановку.

– Все просто, – сказал он.

Все действительно было просто. Во всяком случае, выглядело так. В поисках выхода Грин задал себе несколько очень важных вопросов. Ответы на них вывели его на решение проблемы. Найти его сумел бы любой мало-мальски политически подкованный школьник, однако никто, кроме Глеба, этого почему-то не сделал. Ни раскаявшийся премьер-министр, ни крайне озабоченный президент. Вероятно, они отвыкли по-настоящему задаваться вопросами, потому что нужные ответы моментально подносились им на блюдечке с голубой каемочкой. Но то были чужиеответы. Грин же предпочитал мыслить самостоятельно, и у него не было советников, готовых прийти ему на помощь по первому зову.

Итак, он спросил себя, существует ли возможность поставить под сомнение подписанные документы, оспорить их и признать недействительными? В принципе, да, решил он. Для этого даже не обязательно объявлять Силина невменяемым или отдавать его под суд за превышение полномочий. Напротив, это был весьма сомнительный путь, втягивающий Россию в пучину международной юриспруденции на долгие годы, в течение которых китайцы так или иначе получат свое и закрепятся в Сибири. Куда легче отыскать факты нарушения ими договорных обязательств. Этих обязательств были десятки, если не сотни, и несоблюдение их влекло расторжение всех ранее достигнутых соглашений.

Отлично. Но вот следующий вопрос: способна ли Россия самостоятельно противостоять Китаю даже при том условии, что право будет на ее стороне? Ответ разочаровывал. Нет. Мировое сообщество дружно возмутится, когда услышит про расторжение договоров. Попытки доказать свою правоту в международных судах закончатся, надо полагать, полным провалом. Если даже нет, в чем Грин очень сомневался, то опять же это приведет к потере драгоценного времени, которое будет работать на Китай, но, увы, никак не на Россию. Таким образом, нужно было придумать, как сделать так, чтобы мировая общественность взяла Россию под свою защиту, вынуждая Пекин отказаться от вторжения. Возможно ли это? В принципе, да.

Как только в голове Грина пронеслось это «в принципе», его осенило. Мировая общественность только и ждет, чтобы Россия обратилась за помощью. Ни Соединенные Штаты Америки, ни страны НАТО, ни Япония НЕ заинтересованы в чрезмерном увеличении потенциала и могущества Китая за счет русских восточных территорий. Разве хочется им, чтобы российский сырьевой поток хлынул в Китай, который представляет собой все более серьезную потенциальную угрозу? Да они на что угодно пойдут, лишь бы силинское соглашение было аннулировано, а Китай остался бы при своих интересах и в своих нынешних границах. Иными словами, если в спешном порядке начать переговоры со странами «Большой восьмерки», то уже в следующем месяце будут сформированы многочисленные международные (и весьма авторитетные) комиссии, которые выедут на места событий.

– Они будут брать пробы почвы, воды и воздуха, – размеренно говорил Грин, глядя в заблестевшие глаза Силина. – Разумеется, результаты будут свидетельствовать о загрязнении природной среды России. Сотни таких актов, тысячи. Плюс жалобы населения, справки о несвоевременном перечислении денежных средств, многочисленные свидетельства о нарушении азиатами российского законодательства. Понадобится несколько месяцев, чтобы на основании всего этого расторгнуть соглашение о сотрудничестве и закрыть границы с Китаем. – Грин хмыкнул. – Китайские товарищи, конечно, успеют здорово нагадить в Сибири и на Дальнем Востоке, но как-нибудь переживем. Миллион тонн ископаемых туда, миллион тонн сюда – нам не страшно. Россия – щедрая душа.

– Напрасно вы язвите, – отчеканил Силин, когда небольшой доклад подошел к концу. – Россия действительно щедра и долготерпелива без меры. Но когда припечет…

Тут он многозначительно сжал кулак, а Грин подумал, что не Россия виновата в том, что ее вечно обдирают до нитки. Этому способствует собственное правительство. Возможно, не без выгоды для себя, а может, и просто так, по недомыслию.

– Мне нравится ваш план, – продолжал Силин, меряя шагами одну из десятков комнат своей личной резиденции. – Он сработает. Запад станет плясать под нашу дудку, лишь бы не позволить китайцам протиснуться к бесплатной кормушке. Я в вас не ошибся, Глеб Георгиевич.

– Спасибо. – Грин отвесил полупоклон.

– А теперь последний вопрос. Почему вы решили рассказать мне правду?

Силин вскинул вопросительный взгляд.

– А я вам тоже поверил. – Грин развел руками. – Поверил, и все тут. Такая штука. Сам не знаю, почему.

– А что, премьер-министр России обычно не внушает вам доверия? – Взгляд Силина преисполнился желчи.

Глеб промолчал. Утвердительный ответ был бы смертным приговором самому себе. Отрицательный – откровенной ложью.

К счастью, Силин не стал добиваться внятного ответа. Еще раз махнул рукой и снова отвернулся. Аудиенция закончилась.

Глава IX. Мстительный прищур смерти

Есть ли альтернатива усилению китайского влияния на Дальнем Востоке? И почему огромные богатства Сибири и Дальнего Востока нужно освоить именно здесь и сейчас? Разве не могут невостребованные богатства быть законсервированы, с тем чтобы стать достоянием будущих поколений? Соединенные Штаты, например, предпочитают импортировать многие виды сырья и не разрабатывают их у себя, чтобы они достались потомкам. Если наше правительство и впрямь задумывается об отказе от сырьевой модели развития, то через какое-то время российской промышленности непременно потребуются сырьевые богатства Сибири и Дальнего Востока.

РИА «НОВОСТИ»

Прошли месяцы. За это время было создано пять международных комиссий, которые побывали в Сибири и на Дальнем Востоке. Работали они по-настоящему, с полной отдачей, рассылая своих представителей по всем предприятиям и месторождениям, где начинали осваиваться китайцы. Первоклассные юристы, экологи, экономисты и медики довольно скоро обнаруживали ляпы, допущенные китайскими предпринимателями. На основании этих выводов немедленно подписывались акты, затем составлялись иски в международные суды, где дела рассматривались на удивление быстро и, что удивительнее всего, неизменно в пользу России.

Анатолий Дмитриевич Астафьев поначалу опасался, что за подобное содействие Европы и Америки придется расплачиваться множеством различных услуг и уступок, однако он ошибся. Даже такие меркантильные партнеры, как канцлер Германии, премьер Британии или президент США, не попросили Астафьева ни о чем в благодарность за свое содействие. Расчет Глеба Грина оказался верным. Увидев отличную возможность хоть как-то сдержать бурный рост Китайского Дракона, Запад проявил беспрецедентную солидарность с Кремлем. Более восьмидесяти процентов пунктов Соглашения о сотрудничестве России с Китаем было аннулировано. Осталось приложить еще совсем немного усилий, чтобы отозвать российские подписи из самого Соглашения.

Об этом проинформировал своего сына Председатель Дзинтяо, но разве сам Хо Хайфон не знал этого? Разве не он на протяжении нескольких месяцев изо всех сил старался выправить положение? Его люди пытались подкупать членов комиссии и даже терроризировать их, но это лишь усугубило положение. Помимо всего прочего, участились полицейские рейды, в результате которых буквально тысячи китайцев стали депортироваться на родину. Все это были нелегалы, фасовавшие икру или шившие джинсы в подпольных цехах. Был нанесен серьезный удар по китайской диаспоре в Хабаровске, вернее, в «Хибаровске», как прозвали эту часть города, застроенную хибарами и землянками нелегалов. Вытеснили их также с главного вещевого рынка, а посреди протоки, через которую привыкли пересекать границу незваные гости, возвели православную часовню. «Пусть помнит, мелочь пузатая, кто в доме хозяин», – провозгласил губернатор. Воодушевленная молодежь сожгла на костре несколько китайских географических карт, на которых Хабаровск и Комсомольск-на-Амуре были закрашены в «чужой» территориальный цвет. После этого консул КНР в Хабаровске Чон Хопон едва не застрелился от бессильной злобы; и лучше бы он довел дело до конца, поскольку вскоре был отозван в Пекин, где сгинул без следа.

Сдача позиций шла стремительно и бесповоротно. В Благовещенске прикрыли сеть китайских ресторанчиков, потчевавших посетителей всякой тухлятиной под китайским соусом. Были отменены незаконные указы по переименованию нескольких благовещенских улиц в честь различных китайских генералов. ФСБ накрыла целую шпионскую сеть из студентов местного университета.

Во Владивостоке частично арестовали, а частично ликвидировали три крупных бандформирования, все участники которого, по странному стечению обстоятельств, говорили по-китайски значительно лучше, чем по-русски.

Но, главное, через границу не потекли нескончаемой рекой природные сокровища державы, а в обратном направлении не хлынул поток китайских специалистов, готовых к воплощению захватнических планов Дзинтяо.

– Ты загубил великое дело, – сказал он сыну с горечью и презрением. – Нет тебе прощения. Убирайся с глаз долой, и чтобы я тебя больше никогда не видел и не слышал.

– Но, отец! – взмолился Хайфон. – Я не виноват. Ты слишком поздно предупредил меня о том, что задумали русские.

– Это не я должен был предупреждать тебя, а ты меня! – взревел Дзинтяо. – Я поставил тебя во главе великого проекта. Тебе следовало предусмотреть все риски и все возможности. Ты не сделал этого. Теперь нашему народу опять придется ждать, пока к власти в России придет человек, с которым можно будет договориться.

– Это всего лишь вопрос времени, – робко напомнил Хайфон, – а впереди у нас вечность. Мы подождем.

Отец промолчал. Во время той последней встречи он принял сына в своем маленьком саду для медитаций и расхаживал по нему, будто голодный тигр в клетке. Наконец он сел на циновку, поджав под себя ноги, закрыл глаза и произнес:

– Мои агенты доложили, что наши планы сорвал человек по имени Глеб Грин. Его называют тайным советником российского президента, и я склонен полагать, что это действительно так. Достань его. Доставь сюда, чтобы я смог поквитаться с ним. А потом проси у меня прощения, но не раньше. Без этого я не буду считать тебя плотью от плоти своей.

– Как же я его найду? – жалобно воскликнул Хайфон. – Ведь я бизнесмен, а не лазутчик и не воин.

– В скором времени этот проклятый Грин прибудет во Владивосток, чтобы принять участие в завершающем заседании комиссии, – сказал Дзинтяо. – Я дам тебе опытных людей из наших спецслужб. Но отвечать за успех операции будешь ты лично. Иного способа искупить свою вину у тебя нет.

Хайфон открыл рот, чтобы возразить… и промолчал. Возражать было нечего. Его великий отец, как всегда, был прав. Это знали все китайцы, от мала до велика.

Поскольку драить палубу яхты «Канак-Чампо» было в общем-то некому, она выглядела запущенной и неопрятной, как пол вестибюля пенсионного фонда в разгар рабочего дня. Команда состояла из десятка молчаливых китайцев, которым можно было дать от двадцати до тридцати лет. Хайфон, который был не так уж стар, чувствовал себя вялым и дряблым в обществе своих жилистых, энергичных, собранных помощников. Никто из них не был настоящим моряком, хотя все вместе в навигации кое-как разбирались. Но было ли этого достаточно для того, чтобы справиться со штормом? Мысль об этом не оставляла Хайфона с того дня, когда было получено штормовое предупреждение.

Сын всемогущего китайского правителя впервые путешествовал на борту морского судна. Он плохо разбирался в таких технических характеристиках яхты, как осадка, мощность дизеля, грузоподъемность, максимальная скорость, но понимал, что она быстроходна, надежна и оснащена по последнему слову техники. Не слишком приглядная с виду, «Канак-Чампо» не уступала лучшим судам суперкласса. Бьющей в глаза роскоши, конечно, здесь было маловато – в сравнении, например, с «Хаттерас 105» стоимостью в 150 миллионов юаней, – однако в скорости и маневренности судно, предоставленное в распоряжение Хайфона, было ничем не хуже.

Впрочем, сын Председателя предпочел бы, чтобы было наоборот. Спускаясь и поднимаясь по трапам, он несколько раз больно ушиб голову, страдал от приступов клаустрофобии и тошноты. Хайфон не любил сидеть в каюте и, когда позволяла погода, старался проводить время наверху, дыша свежим воздухом. Его угнетали однообразные кремовые панели, изматывающая качка и постоянный плеск за бортом, из-за которого создавалось впечатление, что яхта незаметно ушла на дно. Его раздражали приглушенные голоса членов экипажа, шум льющейся из душа воды, запахи камбуза, солярки и даже рокот двигателя. Хайфон не был создан морским волком. Он мечтал поскорее справиться с поручением, вернуться домой и снова заняться привычным бизнесом.

Размышляя об этом, Хо Хайфон стоял, облокотившись на поручни, и тупо смотрел на дно красно-белой шлюпки, где покоились высохшие крысиные мумии. Дальше все было заполнено зеленоватой морской рябью. Качка почти не ощущалась. Солнце пригревало совсем по-летнему. Истерично кричали чайки, делая вид, что намереваются спикировать в воду и утопиться от тоски, хотя на самом деле ничего, кроме пищи, их не волновало. «Совсем как люди», – подумал Хайфон.

Приставив ладонь ко лбу, он окинул взглядом горизонт, проверяя, нет ли поблизости других кораблей. Блики на воде слепили, как тысячи солнечных зайчиков, пускаемых в глаза. Залив Петра Великого близ Владивостока был безбрежен и пустынен. Кругом высились скалы, неподалеку темнел остров, представлявший собой хаотичное нагромождение камней и утесов, торчащих из моря. Из-за множества бакланов и чаек, гнездящихся на острове, он казался покрытым снегом.

Хайфон улыбнулся. Благодатные места! Залив находится на стыке двух природных зон: умеренной и субтропической. Не слишком холодная зима, очень теплое, но не знойное лето, когда поверхность воды в заливе прогревается до двадцати четырех градусов. Чем не курорт?

Хайфон сплюнул в воду. Он никогда не плавал с аквалангом, но частенько смотрел телевизор и неплохо представлял себе, какой бурной жизнью кипят глубины под днищем яхты.

Залив был огромен и глубок, если не считать отмелей возле больших и малых островов, некоторые из которых состояли из подводных нагромождений вулканических пород, едва возвышающихся над поверхностью моря. Между островами протянулись многочисленные скалистые гряды, напоминающие исполинские гребенки, направленные зубцами вверх. Местами они поднимались так высоко, что даже ребенок мог бы перебраться по каменным мостам с острова на остров.

У подножья обросших мидиями гряд, на глубине 30 – 32 метров, ржавели останки затонувших пароходов, катеров и шхун, которые не достигли берега. Среди них было множество человеческих скелетов. Акулы, шныряющие над ними, выглядели здесь особенно зловеще и таинственно. Им было чем поживиться в заливе. Каменные лабиринты кишели кальмарами, осьминогами, трепангами, гигантскими бычками, прозванными за жуткую наружность морскими чертями. Бычки обладали повадками ворон или стервятников, жадно пожирая объедки, оставленные акулами. Их выпученные глаза служили исключительно для того, чтобы отыскивать добычу и хватать ее.

Безжалостная, неуемная алчность являлась отличительной особенностью всех обитателей моря. Все они одновременно были охотниками и объектами охоты. Романтические названия – такие как актинии, кукумарии или голотурии – казались неуместными в этом царстве жестокости и боли. Их придумали люди, а природа позаботилась о том, чтобы ее чада выглядели пышно, ярко и нарядно. На быстротечном карнавале смерти спешили блеснуть все без исключения. Нежно и немножечко непристойно розовели гребешки Свифта, там и сям развевались жемчужные биссусные нити, сверкали шерифскими звездами золотистые пятиконечные патирии, отливали зеленым глянцем нежно-коричневые трепанги, мельтешили оранжевые мешочки асцидий, пылесосящих песок. Даже распоследний морской еж, слизывающий с камней слизь, был вовсе не таким черным, каким изображается на картинках в энциклопедиях. Его угольная раскраска мерцала десятками оттенков – от бирюзового до огненного. По латыни это существо именовалось стронгилоцентротус нудис – невооруженный, голый морской еж. Тот, кто окрестил его так, должно быть, никогда не имел дела с острыми иглами, способными не только проткнуть руку любопытного исследователя, но и надолго засесть под кожей, вызывая нарывы и лихорадку.

Многие, очень многие обитатели моря таили в себе яд, скалили зубы, разевали бездонные пасти, распускали щупальца, пускали в ход шипы, присоски, рвали, кусали, впивались, вгрызались, били разрядами электрического тока, жалили, заглатывали, переваривали жертв заживо… И все же самые страшные хищники водились не в морской пучине. Самые страшные хищники дышали кислородом, передвигались по суше на двух нижних конечностях и общались посредством разнообразных звуков, выражая тем самым чувства и желания, обуревающие их. Что-нибудь чувствовали они постоянно, желаний у них было множество, поэтому человеческие существа стремились к контактам с себе подобными.

К Хайфону приблизился один из его спутников, офицер Министерства государственной безопасности Китайской Народной Республики. Как и остальные, он был из Второго бюро, занимавшегося зарубежными операциями. Иных собеседников у Хайфона не имелось.

– Рай, сущий рай, – пробормотал сын Председателя, жалея о том, что залив не принадлежит Китаю. – Говорят, летом тут вода буквально кипит от рыбы.

– Косяки уже с юга на нерест повалили, – сказал Линь-Хо. – Повернитесь-ка туда… Правее, еще правее… Плавники видите? Это стая сельдевых акул. Их там штук двадцать, не меньше. За косяками минтая или трески гонятся. Обычное дело.

– Акулы? – насторожился Хайфон. – Почему раньше меня не предупредили?

– Да вы не переживайте, шеф. Эти твари на людей не нападают.

– Почему?

В тоне Хайфона прозвучало искреннее удивление. Никто не дождался бы от него пощады, будь он одной из тех тварей, которые не только резали серповидными спинными плавниками поверхность, но и выпрыгивали из воды. Одна акула, охваченная охотничьим азартом, вертелась так близко, что можно было разглядеть темные пятна на ее бледном ненасытном брюхе.

– Их длина не превышает полутора метров, – пояснил Линь-Хо. – Слишком маленькие.

– Нападали бы все разом.

– Только если очень проголодаются. Или…

– Что?

– Или кровь в воде почуют, – закончил мысль Линь-Хо.

– Кровь…

– Ну да.

– Надеюсь, – произнес Хайфон, – что мы обойдемся без кровопролития.

– Все может быть, – сказал Линь-Хо. Глаза у него были черные и абсолютно пустые, точь-в-точь как у акулы, в независимости от того, почуяла ли она запах крови или нет.

Смерив его оценивающим взглядом, Хайфон посмотрел на других членов команды, собравшихся на палубе. Удастся ли выдать себя за научную экспедицию? Пожалуй, что да. Документы на яхту и экипаж в полном порядке, а если нагрянут пограничники с вопросами, то всегда можно сослаться на незнание русского языка. «Не нагрянут», – решил Хайфон, взвесив все «за» и «против». Мы ведь не занимаемся браконьерством – это невооруженным глазом видно. Огнестрельного оружия на борту нет, а ножи и дубинки не в счет. А раз так, то какое всем до нас дело? Тем более что на всякий случай заготовлены охранные грамоты от губернатора Приморского края и межправительственного комитета Российской Федерации.

«Удобная страна – Россия», – подумал Хайфон, жмурясь на солнце.

Глава X. Владивосток-2011

Половину Владивостока заберет Китай в аренду на 75 лет. Это не сказка – такие перспективы предусматривает «Стратегический план развития города Владивостока до 2020 года». Мэр города одобрил концепцию под загадочным названием «Хай-Шень-Вэй» и добился письменного одобрения из Москвы.

Стоит ли говорить, что большинство жителей города резко отрицательно относятся к подобным инициативам. Их возмущает намерение передавать земли китайцам в то время, когда коренные жители годами не могут оформить в собственность земельные участки под своими домами!

В чьих интересах разработана эта концепция? В интересах жителей Владивостока, которые голосовали за мэра российского города? Или жителей Харбина? Ведь передача российской земли в аренду иностранному государству – это, по сути дела, создание анклава, что вообще представляется нонсенсом.

«ПРАВДА ПРИМОРЬЯ»

Грин не считал Россию такой уж удобной для проживания и путешествий страной. На то у него были причины.

Рейс Аэрофлота № 726 Москва – Владивосток задерживался по техническим причинам. Объявление об этом всколыхнуло лишь малую толику народа, находившегося в здании аэровокзала Шереметьево-1. Что касается Грина, то он нисколько не удивился и, тем более, не возмутился. В этом не было смысла.

Два часа спустя пассажиров поприветствовали на борту самолета, наградили их заученными улыбками, попросили пристегнуться к креслам и пообещали наградить за примерное поведение завтраком и обедом. Глеб, с комфортом устроившийся в своем кресле, прикрыл глаза, чтобы не видеть хорошенькую стюардессу в просвечивающейся блузке. Смотреть на нее было неловко. Вероятно, девушка совсем недавно начала летать самолетами в качестве стюардессы и от волнения раскраснелась, как после интенсивной зарядки. Поминутно сбиваясь и заикаясь, она прочитала пассажирам короткую лекцию о правилах поведения во время полета, после чего сообщила, что посадка во Владивостоке произойдет в 15:45 по местному времени, опережающему московское на семь часов.

– Наш замечательный город расположен на сто тридцать втором градусе восточной долготы и сорок третьем градусе северной широты, – затараторила девушка, сумевшая справиться с волнением. – Если посмотреть на карту, то Владивосток находится южнее города-курорта Сочи, на одной широте с Сухуми, Варной, Ниццой и Чикаго.

– Широта крымская, долгота колымская, – мрачно сострил кто-то из пассажиров.

Реплика заставила стюардессу стушеваться и ретироваться. Правда, прежде чем покинуть салон, она пискнула что-то про высоту и скорость полета, но никто ее толком не расслышал. Какая разница, сколько тысяч метров до земли – пять, шесть, семь?

– Шмякнемся, так ни костей, ни винтиков не соберут, – громогласно заключил знаток дальневосточного фольклора.

Позавтракав, пассажиры самолета погрузились в не очень глубокий и не очень здоровый сон, продолжившийся и после обеда. Грин провел долгие часы полета в оцепенении, напоминающем медитативный транс. В конце концов, самолет провалился сквозь последний слой облаков, и за иллюминаторами возник дальневосточный ландшафт, освещенный диском солнца, зависшим над изумрудными сопками. Берега полуострова, на котором раскинулся Владивосток, были изрезаны бесчисленными бухтами и заливами, образующими что-то вроде причудливого кружевного узора. Растянувшийся километров на тридцать в длину, полуостров кинжалом вонзался в выпуклое, лоснящееся море, подернутое мелкими складками волн. Город на южной оконечности мыса напоминал ракушечное ожерелье, рассыпавшееся по скалистым карнизам. Некоторые разноцветные бусины закатились прямо в море: это были острова, отчасти обжитые людьми, отчасти занятые шумными птичьими базарами.

Совершив торжественный облет Владивостока, лайнер сделал плавный разворот и двинулся в обратном направлении, заходя на посадочную полосу.

Грин был почти что на месте. Завтра ему предстоял утомительный день, посвященный бесконечному заседанию в комиссии, но сегодня он был относительно свободен. Прихватив с багажной полки сумку, Глеб влился в поток пассажиров и спустился по трапу. После девяти часов, проведенных в самолете, дальневосточный воздух казался восхитительно свежим. Впечатление не портил даже запах жареной рыбы, примешивающийся к прочим ароматам.

Выбравшись на площадь перед аэровокзалом и как следует надышавшись полной грудью, Грин сел в присланную за ним машину. Не поддержав ни одну из тем, затронутых словоохотливым водителем, он предпочел молча смотреть в окно. По местным дорогам разъезжали преимущественно японские машины, среди которых преобладали прямоугольные «Тойоты». К счастью, среди пешеходов пока что не доминировали ярко выраженные азиаты.

При всей своей живописности, шоссе, петляющее между сопками, было раздолбано, как прифронтовая дорога. Автомобиль то подпрыгивал на ухабах, то проваливался в рытвины, нещадно скрежеща всеми своими деталями.

Когда они добрались до центра Владивостока, Грин попросил водителя остановиться и с неимоверным облегчением выбрался из машины. Ему захотелось пройтись пешком.

В общем и целом город производил приятное впечатление. То и дело по пути попадались такие солидные, такие пузатые дореволюционные особнячки, что, казалось, вот-вот из окошка выглянет бородатый купец с зализанными на прямой пробор волосьями и с блюдцем дымящегося чая на растопыренных пальцах. Золотые петушки на крышах, гипсовые львы у подъездов и бесчисленные мемориальные доски отлично уживались с рекламными щитами, кучами мусора и ларьками, набитыми под завязку всякой заморской всячиной.

Напротив гостиницы Грин задержался, привлеченный толчеей и шумихой возле какого-то псевдоантичного портика с колоннами. Здесь митинговали. Сыр-бор разгорелся из-за оскверненного флага Владивостока, развевающегося над сооружением. Неизвестный художник пририсовал геральдическому тигру внушительный детородный орган явно человеческого происхождения. Митингующие кипели праведным гневом. Один из них, еще не старый, но почему-то с окладистой седой бородой, тыкал пальцем в колонны, исписанные красными иероглифами, и призывал беспощадно расправляться с китайскими хунганями. Словечко звучало не хуже, чем достопамятное «хунвейбины».

Хмыкнув, Грин выбрался из редкой толпы и отправился устраиваться на ночлег.

Вечерело. Вход в гостиницу напоминал длиннющий аквариум с горделивой надписью на английском языке, свидетельствующей, что это никакой не аквариум, а «Hotel Vladivostok».

Зарезервированный для Грина люкс слегка попахивал средством для уничтожения тараканов и самими тараканами, обзаведшимися иммунитетом от всевозможных ядохимикатов, однако в общем и целом производил благоприятное впечатление. Включив телевизор, Глеб наткнулся на несколько китайских программ подряд и высунулся в окно, чтобы полюбоваться видом на Амурский залив. Точнее, это была бухта Золотой Рог, где, если верить преданиям, водился Голубой Трепанг, приносящий счастье всем, кто его увидит. Грин преданиям не верил, о существовании волшебного трепанга не подозревал, а потому просто пялился на освещенное закатным солнцем море, на белоснежные черточки далеких пароходов и такие же белоснежные штришки парусов. Несмотря на то что по календарю значилась весна, воздух был теплым, влажным и душным. Набережная была многолюдна; в толпе выделялись фигурки длинноногих девушек, то ли по-летнему одетых, то ли по-летнему раздетых, сразу не разберешь.

Во Владивосток незаметно вкрадывался весенний вечер, такой же неизбежный, как последующая ночь, утро нового дня, сам день и очередной вечер. Никто из смертных не властен был остановить этот бесконечный круговорот, начавшийся задолго до появления человечества и призванный совершаться еще мириады раз, покуда никаких людей на Земле уже не останется. Пока что они существовали и вели себя так, словно кто-то гарантировал им если не бессмертие, то вечность.

Но разве существует вечность в мире, подчиненном законам времени?

Отвергая смехотворность такого предположения, с рейда, где стояли военные корабли, донесся серебристый перезвон склянок. Взглянув на часы, Грин побрился, переоделся и покинул гостиницу.

Для начала он прогулялся по многолюдной набережной, пропахшей шашлычным дымом, поглазел на несостоявшихся артистов, горланящих под караоке. Решив, что это слишком трудное испытание для его нервной системы, Грин двинулся дальше. Улицы, сбегающие к морю, носили специфические названия: Морская, Матросская, Флотская, Корабельная. Подтверждая прописную истину о том, что во Владивостоке, как и в любом другом портовом городе, «матросскому роду нет переводу», навстречу Глебу то и дело попадались моряки. Трезвые и подвыпившие, компаниями и поодиночке, они излучали неповторимую залихватскую ауру.

Фиолетовые сумерки, а потом и бархатно-черная ночь, окутывшие невзрачные пятиэтажки, таили в себе нечто волшебное, колдовское. Огни пароходов в бухте были неотличимы от дробящихся отражений мириадов звезд. Перекусив в уличной забегаловке, Грин не устоял перед искушением прокатиться на фуникулере, напоминающем обычный трамвайчик, скользящий по проводам. Трудно было поверить, что со времен Хрущева эта кроха перевезла более 75 миллионов пассажиров, но табличка на смотровой площадке утверждала так, и не было оснований ей не верить. Любуясь видом на крутолобые темные сопки, припавшие к морю, Глеб прислушивался к басовитым рыканиям парохода, звучавшим хрипло, как кашель простуженного боцмана. Потом в ночи раздался хрустально-чистый, высокий перезвон корабельной рынды. Было ровно одиннадцать часов ночи, и Грин заспешил к вагончику фуникулера. В этот момент он чувствовал себя обыкновенным туристом, мечтающим о том моменте, когда его голова соприкоснется со свежей наволочкой подушки.

Когда он возвратился в свой номер, в гостинице было безлюдно и тихо. За окном расстилалась бухта, позолоченная лунной дорожкой. Казалось, она наполнена не морской водой, а вязким черным мазутом, застывшим неподвижно в безветренной ночи. Корабли на рейде погасили почти все бортовые огни, отчего создавалось впечатление полной безжизненности пейзажа. Планета словно вымерла, оставшись один на один с бездонным космосом.

Прежде чем лечь спать, Грин отправился в ванную комнату. Подмигнув своему отражению, он разделся и открутил оба крана, регулируя температуру воды. Громыхание струи, ударившей в дно ванной, заглушило слабый шорох в покинутом номере.

Из-под кровати выбрались две по-кошачьи гибких человеческих фигуры и, бесшумно ступая по ковровому покрытию, прокрались к открытой двери.

Грин включил душ, отчего гулкий шум водяной струи сменился шипением и плеском. Перенес левую ногу через бортик ванны. Неприятное ощущение чужого пристального взгляда заставило его оглянуться. Черная фигура, застывшая в дверном проеме, пришла в движение. Грин увидел рифленую подошву кроссовки, летящей прямо в лицо, но не успел ни заслониться, ни увернуться.

Бац! Ослепительная вспышка в мозгу помешала разглядеть, с кем он имеет дело. Выверенный удар в правую скулу швырнул Грина на кафельную стену. Неудобная поза, в которой он стоял в момент нападения, не позволила занять оборонительную позицию. Страдая от ощущения своей беспомощности и наготы, Грин упал на одно колено. Он еще пытался сохранить равновесие, когда мощный удар в висок опрокинул его навзничь. Потревоженный душевой шланг свился в никелированную петлю, разогнулся и выбросил вверх холодный водяной хвост. Со стороны он казался более живым, чем неподвижно лежащий Грин.

Он пришел в себя от дуновения свежего воздуха, когда его, скованного наручниками, погружали в неприметный «Нисан Патрол». Было темно. В окружающих домах почти не было светящихся окон. По пустынной улице не проносились машины, пешеходы словно вымерли. Пахло далеким дождем.

Китайцы, сопровождающие Грина, не произнесли ни слова, но в том, что это были именно китайцы, он не сомневался. «Не надо было отказываться от охраны», – запоздало подумал он.

– Не бойся, – сказал тот, который сидел за рулем, неприятно коверкая русскую речь. – Если будешь вести себя хорошо, то скоро увидишь рассвет.

– А закат? – мрачно спросил Грин, бряцая оковами на руках и ногах.

– Может быть, – сказал китаец, сидящий рядом.

– Как вам удалось вынести меня из гостиницы?

– Это обошлось нам в пятьсот долларов, – признался китаец. – Полицейские на дорогах берут меньше, так что не кричи и не зови на помощь. Денег у нас хватит.

– А вот здоровья у тебя может не хватить, – закончил мысль водитель.

Пропетляв по ночным улицам Владивостока, «Ниссан» вырвался на загородное шоссе и полетел вперед, изредка обгоняя грузовики. За окнами мелькали черные деревья. Через некоторое время водитель включил «дворники», смахивающие со стекла скупые капли дождя. Монотонный ритмичный скрип навевал сон. Понимая, что в пути его не ждет ничего интересного, Глеб задремал.

Его разбудила тряска. Небо посерело, занимался рассвет. «Ниссан» тяжело скакал по колдобинам проселочной дороги. Некоторое время он ехал вдоль железнодорожного полотна, потом взял влево и очутился на еще более узкой и раздолбанной дороге. Она представляла собой колею, на которой не сумели бы разъехаться два автомобиля. Протянувшиеся над колеей ветви деревьев со скрежетом цеплялись за крышу джипа, словно стремясь не пропустить путешественников дальше. Вскоре окна помутнели от брызг никогда не просыхающих луж.

Несколько минут спустя джип проехал под покосившейся деревянной аркой с выцветшими буквами, складывавшимися в непонятно кому адресованную надпись: «Добро пожаловать». За воротами начался вполне приличный асфальт, обсаженный разросшимися кустарниками. За ними промелькнуло несколько заброшенных строений, которые могли быть как сараями, так и бараками. Примерно через сотню метров асфальтовая полоса оборвалась, и под колесами захрустел гравий. Впереди, между деревьев, Грин увидел отблеск водной глади.

Водитель остановил машину, выключил двигатель.

– Дальше пешком, – бросил он.

Спустившись по склону, они уперлись в низкий проволочный забор, прошли гуськом сквозь узкую калитку и вышли к дощатой пристани. Рядом торчала давно не крашенная будка и груда сваленных вверх дном лодок. От заболоченной заводи слева доносилось утробное кваканье лягушек, а впереди, насколько хватало глаз, расстилалось море. Было оно сегодня неприветливое и слегка взволнованное.

– Меня будут искать, – обронил Грин, которого вывели на пристань.

– Конечно. – Китайцы захихикали. – Но в Китае тебя не найдут, будь уверен.

Глеб промолчал, осторожно ступая по доскам, некоторые из которых совершенно прогнили и грозили провалиться под ногами. Море внизу плескалось и хлюпало. Звуки нагоняли тревогу. Словно под пристанью притаилось громадное чудище, почуявшее добычу.

Грин отлично понимал, что в Китае его ожидает бесславная смерть и, возможно, ужасные пытки, но не сумел заставить себя броситься в воду, чтобы утонуть, избавив себя от лишних мучений. Наручники на запястьях и лодыжках не позволяли ему оказать хоть какое-то сопротивление. Это был конец. Расплата за беспечность и самоуверенность. Он бросил вызов великому Китайскому Дракону и теперь остался с ним один на один, беспомощный и обреченный.

Его столкнули в моторную лодку, за рулем которой находился еще один молодой китаец, тоже одетый в черное. Не произнеся ни слова, он повернул ручку газа до упора. Вода под кормой моторной лодки забулькала, закипела. Приподняв нос, судно помчалось, утюжа волнистые складки на поверхности бухты. Китаец вел его по широкой, плавной дуге, направляясь в открытое море. Моторка завалилась на правый борт и, обогнув мыс, вырвалась на открытое пространство. Здесь встречный ветер усилился, на волнах появились редкие барашки. Ослепительно-белые, они резко контрастировали с общим свинцовым фоном. Лица плывущих на лодке людей сделались мокрыми от водяной пыли. Бесконечные прыжки по волнам вызывали легкую тошноту и отбивали охоту болтать попусту языками. Да и о чем было говорить?

Берег уплывал назад, исчезая в туманной дымке. Узкоглазый кормчий, не снимая ладони с румпеля, смотрел вперед. Там, на горизонте, появилась крошечная белая точка, постепенно увеличивающаяся в размерах. Вскоре стало ясно, что это яхта, стоящая на рейде в полумиле от маленького островка. Она не отличалась изяществом линий – широкий корпус и приземистые надстройки свидетельствовали о ее грузности, но Грин решил, что именно так и должно выглядеть настоящее морское судно, годное для плавания в открытом океане, а не только вдоль пляжей и набережных.

Издали яхта казалась безлюдной, но едва они подошли к ней поближе, как на палубе появилась пара юрких, как обезьяны, китайцев и что-то приветственно закричала. Кормчий сбавил скорость и начал разворот, чтобы подойти к борту по касательной. Когда смолкло тарахтение мотора, лодка запрыгала на волнах, словно оторвавшийся сигнальный буй.

На палубе появился невысокий узкоплечий мужчина с массивной головой и щетинистыми волосами, зачесанными назад. Светлый френч полувоенного образца делал его похожим на Мао и выдавал стремление обладателя выглядеть подчеркнуто мужественно. Черные глаза на обветренном лице, наполовину прикрытые веками, смотрели сонно и высокомерно. Уголки губ были опущены в капризной или, скорее, надменной гримасе, а слова, которые он процедил сквозь зубы, воспринимались как подачка, брошенная нищим.

– Поднимайтесь.

– Кто это? – спросил Глеб у своих конвоиров.

– Сын Председателя, – объяснили ему. – Тебе оказана великая честь, жалкий червяк.

– А где же ваш многоуважаемый батюшка? – спросил Грин, задрав голову вверх. Хайфон посмотрел на него так, словно видел перед собой умеющего разговаривать муравья или комара.

– Вперед, – прошипел один из конвоиров, делая угрожающее движение кинжалом. – Здесь не принято повторять приказания дважды.

Оставалось поймать болтающийся в воздухе трап и начать восхождение на борт совершенно негостеприимного судна.

Глава XI. Буря, грянет буря!

Война Китая против России начнется зимой, скорее всего – в новогодние праздники, когда многонациональный народ Российской Федерации, включая его военно-политическое руководство, практически полностью утрачивает дееспособность. Кроме того, зимой замерзают Амур и Байкал, поэтому их преодоление перестает быть серьезной проблемой. Наконец зимой замерзает также и Севморпуть, что лишает Россию возможности снабжать территории к востоку от Енисея через север.

Наиболее мощные танковые и механизированные соединения НОАК нанесут удар из района Хайлара на запад в направлении Чита – Улан-Удэ – Иркутск. После захвата Иркутска следующей целью НОАК станет выход на рубеж Енисея. Российских войск между Читой и Красноярском слишком мало, чтобы противостоять массированной агрессии, а готовность нынешнего российского руководства применить ядерное оружие против ядерной державы вызывает огромное сомнение.

VL.RU

Сын Председателя уделил Грину всего лишь три минуты своего драгоценного времени, но этого было вполне достаточно, чтобы перестать раздувать последний уголек надежды на спасение. Лицо Хайфона было непроницаемо, а тон – фальшив насквозь, как китайские «Пума» или «Адидас». Он сказал Грину, что председатель Дзинтяо хочет просто посмотреть на героя, сумевшего перехитрить его самого, и, возможно, даже взять его на службу. Разумеется, это была ложь. Глебу предстояли многодневные пытки, а потом, когда его язык развяжется, а воля будет сломлена, его подвергнут какой-нибудь изощренной азиатской казни.

– Что ж, ладно, – сказал он, притворяясь, будто польщен оказанной ему честью. – Значит, я ваш гость, а не пленник?

– Совершенно верно, – подтвердил Хайфон на малоразборчивом русском языке. – С вас даже снимут эти железки. – Он кивнул на наручники. – Но до прибытия в порт вам придется посидеть взаперти.

«Взсяпелти, – мысленно передразнил его Грин. – Тьфу ты, черт нерусский».

Он провел много часов в выделенной ему каюте. Тишину нарушало лишь беспрерывное хлюпанье воды за бортом да поскрипывание яхты, переваливающейся с волны на волну. Глеба сморил сон. Очнулся Глеб от качки и шума. По коридору протопали несколько пар бегущих ног, зазвучали возбужденные голоса.

Гадая, что происходит на судне, Грин скользнул к двери и приник к ней, но причина суматохи так и осталась для него тайной. Тогда он глянул в задраенный иллюминатор, но не увидел ничего, кроме воды, плещущейся во мраке. Шторм? Да еще какой. И, похоже, этот шторм усиливается с каждой минутой.

Некоторое время Грин сидел неподвижно, собираясь с духом. Можно было сколько угодно обманывать себя, но конец его от этого не станет менее ужасным. Китайцы умеют пытать с толком. В их лапах несчастные молят о смерти, но умереть им не дают, пока не вытянут из них все жилы, не вымотают все нервы до последнего. Уж лучше прыгнуть за борт – и будь, что будет. Или попытаться расправиться с людьми Хайфона? Вряд ли из этого что-нибудь получится, но тогда Грин погибнет в неравном бою, а не от пыток узкоглазых садистов!

– Эй! – Глеб забарабанил кулаками в дверь. – Выпустите меня! Я должен сообщить господину Хайфону нечто важное!

Его услышали примерно через четверть часа.

Приноравливаясь к кульбитам яхты, Грин и его конвоир вышли в коридор и двинулись к выходу. Пол мерно накренялся под их ногами, вынуждая перемещаться враскорячку. Радуясь, что у него не успеет выработаться специфическая морская походка, Грин поднялся по трапу и очутился на мокрой палубе. Хайфон поджидал его там в окружении четверых телохранителей. В черном небе полыхали молнии, но раскаты грома тонули в грохоте бушующих пенистых валов высотой с трехэтажный дом. Казалось чудом, что яхта не переворачивается, а пляшет на волнах, подобно легкому поплавку.

– Что вы хотели мне сообщить? – спросил Хайфон, когда Грин предстал перед ним. Его вопрос скорее читался по бледным губам.

– Я знаю, как все исправить, – крикнул Грин.

Он хотел попытаться взять сына Председателя в заложники и потребовать для него и для себя шлюпку. Однако приблизиться к Хайфону ему не позволили.

– Стой на месте! – прозвучал за спиной голос. – Еще шаг, и я проломлю тебе башку.

Медленно обернувшись, Грин увидел конвоира с дубинкой в руке. Обратил он внимание и на широкие треугольные кинжалы, которыми были вооружены телохранители Хайфона. Ни одного пистолета, ни одного карабина, ни одного автомата.

– А вы предусмотрительный народ, – крикнул Грин. – Не взяли на борт стволы, чтобы избежать конфликтов с законом?

Хайфон наморщил лоб, переводя для себя услышанное. Потом в знак согласия кивнул:

– Так. Но разве это ты хотел сказать?

– На самом деле нет, – признался Грин.

Гигантские качели, устроенные природой, подбрасывали яхту и швыряли ее вниз, словно бумажный кораблик. Порывистые шквалы ветра срывали с волн белые клочья фосфорической пены, темнота была наполнена тяжелым гулом, громыханием, шипеньем и свистом. Грину померещилось, что он очутился внутри какого-то адского механизма, предназначенного исключительно для уничтожения всего, что не является порождением моря и неба.

Несмотря на ослепительные проблески молний, мрак, окружающий яхту, был почти непроглядным. Лоснящиеся громады волн казались отлитыми из вязкой смолы. То засасывая яхту по самые леера, то подбрасывая ее на головокружительную высоту, волны издавали грозное хищное рычание. Очутившееся в их власти суденышко скрипело и трещало, словно готовые развалиться от перегрузки качели. Никакие американские горки не могли сравниться с тем, что вытворяла яхта при каждом очередном крене. Проваливаясь в разверзшуюся пучину, она почти скрывалась под водой, а выскакивая пробкой на поверхность, вновь становилась игрушкой многометровых волн.

Глядя на китайцев, Глеб маневрировал на неустойчивом дощатом ринге и дожидался подходящего момента для атаки. Он знал превеликое множество приемов рукопашного боя, умел наносить удары кулаками, локтями, коленями и стопами, владел искусством бросков, подсечек, болевых и удушающих захватов. Тем не менее начинать схватку было рано. Или, может быть, начинать ее не стоило вовсе?

– Я жду! – воскликнул Хайфон высоким, пронзительным, как у женщины, голосом.

Вместо того чтобы удовлетворить его любопытство, Грин напустил на лицо встревоженное выражение.

– Волны становятся все выше, – провозгласил он. – Прошу вас, господин Хайфон, прикажите надеть на вас спасательный жилет. На палубе становится опасно.

– С какой стати ты беспокоишься о моей жизни? – надменно полюбопытствовал Хайфон, правда, уже после того, как отдал приказ по-китайски одному из своих приспешников.

– Боюсь, Председатель не простит никому, если с вами что-то случится, – пояснил Грин, напрягая голосовые связки. – А еще мне хотелось бы, чтобы вы видели во мне друга, а не врага.

– Друга? – не поверил своим ушам сын Председателя.

– А разве китайцы не относятся к русским, как к братьям? – изобразил наивное изумление Глеб.

Казалось, рядовые китайцы вот-вот бросятся на него, но властный окрик Хайфона напомнил им о дисциплине. Они ограничились глухим ворчанием. Точно так отреагировала бы свора собак на команду «Фу!», завидя перед собой матерого серого хищника. Губы китайцев непроизвольно кривились. Им не терпелось сорваться с места и проучить зарвавшегося русского. Лишь страх перед главарем удерживал их на месте, словно натянутая до предела цепь.

«Больше не буду их дразнить, – решил Грин, – а то еще укокошат раньше времени».

Убедившись, что угроза миновала, он переключил свое внимание на принесенный Хайфону предмет. Это был добротный жилет марки «Круиз» с сигнальным свистком в кармашке и флуоресцентными вставками. Его создатели, как могли, позаботились о том, чтобы обладатель жилета был виден издалека. При своем весе 1 килограмм 200 граммов он был способен выдержать максимально стокилограммовую нагрузку. Этого хватит.

Дождавшись, пока очередная волна перехлестнет через зарывшийся нос яхты, Грин устремился в атаку. Его целью был спасательный… вернее, спасительный жилет. Добраться до него – и за борт! Вот и вся тактика. Вот и вся стратегия.

Для начала Глеб лягнул в промежность стоящего позади парня с дубинкой. Затем притворился, что готов броситься прямо на выставленные клинки. Перетрусивший Хайфон тем временем попятился, прикрываясь спасательным жилетом. «Только бы не уронил, – пронеслось в мозгу Грина. – И только бы не смыло его за борт вместе с жилетом».

Сместившись влево, он еще раз лягнул скорчившегося конвоира, уводя остальных китайцев подальше от их босса. Один из них, издав гортанный воинственный клич, метнул кинжал.

Острая боль пронзила плечо Грина. Рыча, он схватился за рукоятку и выдернул клинок. Рана оказалась несмертельной. Зато теперь Грин был вооружен и куда более опасен, чем секунду назад. Он превратился во взведенную пружину, успевая следить за каждым из противников, постепенно прижимающих его к рубке.

Поединок на ножах состоит из двух-трех выпадов, после которых кто-то неизбежно выходит из строя. Тут важно не промахнуться и не подставиться. Но еще важнее правильно выбрать момент и направление контратаки.

– Смелее, – бормотал Глеб, выбирая козла отпущения, – смелее, молодые люди. Идите сюда, ну? Кто хочет попытать счастья?

Молодые люди, похоже, не стремились самоутвердиться и уступали друг другу право первого удара. Это не понравилось Грину, поскольку на палубе вот-вот могло появиться подкрепление. Поощряя китайцев к более решительным действиям, он занялся тем, чего не станет делать ни один мастер рукопашного боя. Небрежно двигая кистью руки, Грин, разворачивая клинок то так, то эдак, поигрывал им, перебирал рукоятку пальцами. Пару раз он сделал вид, что чуть не выронил кинжал, и этот обманный трюк возымел действие.

Наиболее отважный китаец ринулся на Грина, издавая протяжный устрашающий клич. Это было довольно грамотное нападение – почти непредсказуемое, решительное, стремительное. Кинжал китайца взметнулся от правого колена вверх и, едва не вспоров куртку Грина, сверкнул в сантиметре от кончика его носа. На этом короткий поединок завершился. Зрители не сразу поняли, почему юноша стоит столбом со вскинутой рукой, и дружно ахнули, когда сообразили, что клинок отпрянувшего Грина обагрен кровью.

Он полоснул противника от незащищенной подмышечной впадины до пупа, и тот оцепенел – не столько от боли, сколько от шокирующей мысли, что все кончено. Не имея представления о том, насколько опасна его рана, китаец выронил кинжал и скрючился, подвывая так тоненько и горестно, словно близость смерти превратила его в маленького мальчика, оплакивающего свою судьбу. Позабыв о его существовании, Грин подпрыгнул и впечатал подошву в ближайшую узкоглазую физиономию. Ее обладатель клацнул зубами и рухнул на палубу. Упавшего навзничь китайца следовало бы добить, но времени у Грина не было. Как только в поле зрения возник третий противник, он принялся рубить наотмашь, кромсая чужие пальцы, запястье и бицепс. Не успел парень выронить нож из искалеченной руки, как дело дошло до его товарища, совсем потерявшего ориентацию во времени и пространстве. Этот получил удар кинжалом в кадык. Короткий, точный и явно смертельный.

Хайфон, продолжая прикрываться жилетом, жалобно всхлипнул. Этот русский действовал не просто быстро, он двигался со сверхъестественной скоростью и демонстрировал такую же сверхъестественную координацию, умудряясь сохранять равновесие на пляшущей палубе. Увидев фигуру Грина, нависшую над собой, Хайфон решил, что пришла его погибель, и зажмурился. Однако, открыв глаза, он обнаружил, что по-прежнему жив, хотя лишился спасательного жилета. Грин исчез. Как фантом, как наваждение.

Несмотря на грозящий ему гнев отца, Хайфон зашелся тонким истерическим хохотом. Он чувствовал себя заново родившимся.

Натянув на бегу жилет, Грин перемахнул через ограждение в тот самый момент, когда яхта накренилась, подставляясь под удар могучего вала. Вертикальная стена воды приняла его лишь для того, чтобы тут же швырнуть обратно, но, к счастью для Грина, эта волна была столь огромна, что попросту перемахнула через суденышко. Заодно она смыла с палубы всех, кто там находился, но Грин не имел об этом ни малейшего понятия. Холодная чернота поглотила его.

Когда он вынырнул, рядом не было ни души. Весь окружающий мир состоял из мрака и волн, набегающих из этого мрака. Глеба окатывало водой, оглушало, швыряло из стороны в сторону, переворачивало, волокло, ударяло. Этому не было конца, и все же, пользуясь каждой передышкой, Грин успевал набрать в легкие достаточное количество воздуха, чтобы пережить очередное погружение. Вокруг были только хаос и буря, буря и хаос. А до рассвета оставалось несколько часов, что казалось сопоставимым с вечностью.

То и дело глотая горько-соленую воду, Грин приказал себе не думать о том, что будет дальше. Впрочем, мыслитель из него был сейчас никакой. Где верх, где низ? Где левая сторона, где правая? Повсюду вздымались черные водяные горы. Они поднимали и опускали, поднимали и опускали… Рука, качающая колыбель? Зачем же так часто, так неумолимо? Кому принадлежит эта властная рука? Почему она не останавливается, почему не дает захлебывающемуся Грину передышки?

Когда он в очередной раз вырвался из забытья, было светло. Волны заметно уменьшились в размерах, порывы ветра ощущались как умеренные, в прорехах между свинцовыми тучами угадывались белые облака. Пусть не небо, но все-таки…

Грин улыбнулся, словно оттуда, сверху, кто-то мог видеть эту бледную улыбку. Он не молил о спасении. Он просто улыбался и ждал. Он не мог умереть без позволения на то свыше.

А позволения такого, по всей видимости, не было. Не случайно же Грин выжил, не зря? Ведь правда, Господи? Ведь ты никому не посылаешь испытаний, которые невозможно выдержать, правда? А раз так, значит, остается лишь жить и не жаловаться. Жить, сколько отмерено. Жить во что бы то ни стало. Смерти вопреки.

Content

Сергей Донской
Второй после президента

От автора

Глава I. Дракон и медведь

Глава II. Работа над ошибками

Глава III. На самом высоком уровне

Глава IV. Тайный советник вождя

Глава V. Родина зовет!

Глава VI. На самом интересном месте

Глава VII. Между молотом и наковальней

Глава VIII. По лезвию бритвы

Глава IX. Мстительный прищур смерти

Глава X. Владивосток-2011

Глава XI. Буря, грянет буря!