Давид Бергельсон

Отступление

И я взглянул, и вот отверстие одно в стене…

И я подкопал… и вот какой-то вход…

Иезекииль, 8:8.

I

Хоронили Мейлаха далеко за полдень.

Все жители поднялись в гору, чтобы проводить парня в последний путь, и Ракитное, уютно, как в гнезде, расположившееся среди зеленых возделанных холмов, на пару часов словно вымерло.

В это время простая крестьянская телега съехала с горы и промелькнула между рядами тополей, посаженных вдоль дороги на Берижинец. Колеса прогремели по деревянной плотине, и стук их долетел до другой деревянной плотины, на противоположном конце города.

Там, на противоположном конце города, в низине, речка журчала по камням, баба полоскала белье, цвела яблоня, и никого не беспокоило, что накануне праздника Швуэс[1] небо целый день затянуто облаками.

Неожиданно послышался звон колокольчиков. По городу мгновенно разнеслась весть, что с вокзала едет сестра Мейлаха, провизорша. На кладбище тотчас сообщили, что она вот-вот будет, и погребение приостановилось. Сестра Мейлаха жила в другом городе, и ее здесь прежде не видели. И когда, стоя среди молодых черешен возле свежевыкопанной могилы, она плакала, никто не узнавал ни ее лица, ни голоса.

Вернулись с похорон уже в сумерках.

Расходились по одному, по двое. Доктор Грабай охрип: его просквозило на кладбище.

Было пасмурно, пахло близким дождем, и никто не знал, о чем говорить.

Люди собрались в кружок на разбитой полукруглой площади. Посредине, качая пепельно-седой бородой, стоял рослый, длинноволосый еврей. Это был Ицхок-Бер, кассир из лесоторговли.

Года полтора назад он привез сюда Мейлаха, застенчивого, высокого парня, и уговорил его открыть аптеку. Теперь Ицхок-Бер был совершенно подавлен его смертью.

В молодости Ицхок-Бер был то ли раввином, то ли резником. Он прекрасно знал Тору, но не верил в Бога, в синагогу не ходил и терпеть не мог религиозных евреев.

На кладбище он не пошел, потому что не хотел смотреть, как верующие снуют вокруг могилы, и слушать, «что они там бормочут». Возвышаясь посреди площади, он рассказывал собравшимся, что перед смертью Мейлах оставался таким же, как всегда, и что двое суток он лежал с пузырем льда на сердце и улыбался.

— Одна улыбка, — объяснял Ицхок-Бер, — матери-вдове, живущей в родном местечке, счастливой уже тем, что у нее есть ручная мельница, о которой она мечтала долгие годы. Вторая улыбка — себе, своей неудавшейся жизни, значит. Третья улыбка… Третья — скорей всего, другу Хаиму-Мойше, тому самому, кто всегда говорил, что перед смертью спросит Бога: «Ну?» И это «ну» будет означать: «Ну, Ты привел меня сюда, ну, был я здесь, и что?..»

Уже накрапывал дождь, но Ицхок-Бер все говорил, и народ все не расходился. Не расходился из уважения к умершему и еще к нему, рослому, лохматому Ицхоку-Беру, который раньше был то ли резником, то ли раввином, а теперь ненавидит верующих евреев, и никогда не ходит в синагогу, а сегодня не пошел на кладбище.

* * *

Дождь лил всю ночь — первый долгий, летний дождь.

От каждого удара грома в тревоге просыпались мельница и два монастыря в разных концах города, у подножия гор.

Обнаженные, далекие, словно призрачные шпили монастырей испуганно вспыхивали золотом, при свете молний не узнавая ни себя, ни местности вокруг, но затем успокаивались и снова засыпали: «Тьфу, тьфу, избави, Господи…»

Ближе к рассвету Ракитное слышало сквозь сон, как с крыш в подставленные бочонки и на камни мостовой падают капли, напоминая, что в городе недостает человека: «Одним меньше…»

Ранним утром, когда из рваных несущихся туч опять лил косой дождь, на окраине, возле аптеки Мейлаха, остановилась бричка. Стояла, мокла под дождем и ждала.

Наконец в извозчичьей бурке, держа над собой мужской зонт, из дома вышла сестра Мейлаха, провизорша, и неловко, будто ноги ее были спутаны, попыталась забраться в бричку.

Ханка Любер и Этл Кадис, курсистка, та, что должна была вскоре стать невестой Мейлаха, хотели ей помочь, но провизорша отказалась от их помощи, состроив упрямую, недовольную гримасу, и в конце концов все же перевалилась в бричку. Девушки ждали, что она скажет им напоследок, но тут зонт вдруг выскользнул из ее рук. Сидя на мокрой подушке, она втянула голову в плечи, сгорбилась под мятой буркой и пронзительно заголосила:

— Ой, Мейлах!.. Мейлах!..

Бричка рванулась с места и понеслась, оставляя глубокие колеи в жирной грязи. Извозчик пустил лошадей в галоп: он терпеть не мог женского плача.

Но на площади бричку остановил кассир Ицхок-Бер. Спрятав руки в рукава, выпятив грудь, он смотрел прямо перед собой большими, круглыми глазами и не обращал внимания на дождь и ветер, который трепал его пепельно-седую бороду. Он даже осунулся от переживаний бессонной ночи. Сдерживая кашель, Ицхок-Бер крикнул сестре Мейлаха:

— А ключ-то где? Ключ от его дома?

В конце концов бричка все-таки исчезла на дороге к вокзалу. Ицхок-Бер расправил широченные плечи и отправился на работу, в лес под Ракитным.

Дождь тем временем припустил сильнее, но дом Мейлаха уже был заперт снаружи. И ключ, завернутый в слабо пахнувший духами платок, лежал у Этл Кадис в ридикюле. Ханка Любер и Этл Кадис направились домой — выспаться, обе они были ближе покойному Мейлаху, чем кто-либо в городе. Вчера больно было смотреть, как они шли в похоронной процессии, а сегодня так же больно было видеть, как они еле-еле идут домой.

* * *

Дождь не прекратился и на другой день.

Дома стояли мокрые, ссутулившиеся, и на темной улице пахло водой и скукой.

К вечеру неожиданно прояснилось.

Крестьянские девчонки выгоняли гусей. Извозчик, после двух суток отдыха, вел через город с выпаса лошадей с подвязанными хвостами. От копыт летели брызги грязи. Из-за туч над горизонтом выглянуло заходящее солнце.

Какой-то еврей, возвращаясь домой, заметил, проходя мимо, что комната при аптеке Мейлаха заперта снаружи на висячий замок, но за окном горит огонек. Еврей рассказал об этом домашним и соседям, и все решили, что, раз в доме Мейлаха никто не живет, надо погасить лампу: как бы не начался пожар.

Послали к Ханке Любер и курсистке Этл Кадис, но девушки об этом знать ничего не знали. Этл Кадис, недовольная тем, что ей мешают справлять траур, холодно ответила:

— Ничего там не горит.

Однако на другой день, когда девушки туда пришли, они обнаружили во второй, маленькой комнате погашенную лампу.

Девятнадцатилетняя Ханка Любер происходила из богатой семьи и была прекрасно воспитана. Рано умершая мать внушила ей в детстве, что никогда не надо клясться и настаивать на своем. Побледнев от испуга, она сказала, что не помнит, зажигала ли она лампу перед уходом. Ей было страшно обмануть кого-нибудь, даже нечаянно, поэтому Ханка на всякий случай добавила, что, «по крайней мере, она на девяносто процентов уверена, что не зажигала».

Потом узнали: Хава, дочь богатого торговца Азриэла Пойзнера, на следующий день после смерти Мейлаха вернулась в Ракитное. Поздним вечером видели, как она шла к аптеке Мейлаха, а за ней следом, с огромной связкой ключей, старший приказчик Йосл. Странно, но один из замков на железной двери в магазине Азриэла Пойзнера был точь-в-точь таким же, как замок на доме Мейлаха. Однако Хава Пойзнер в последнее время за что-то злилась на Мейлаха и всячески его избегала.

Обо всем этом стало известно только несколько дней спустя. Матери Этл Кадис, давным-давно овдовевшей, тогда не было дома. В городе судачили, что она опять украдкой отправилась к богатому, но очень скупому свекру, у которого каждый месяц с трудом выцарапывала малую толику денег на жизнь, утаивая от него тот небольшой доход, что остался ей после смерти мужа. В тот день белокурая, пухленькая Ханка Любер пришла к Этл Кадис. Бледная, она взволнованно дышала, стоя перед Этл, и не знала, что сказать. Чтобы не встретиться с Этл взглядом, она отвернулась к окну.

И Этл Кадис тоже не знала, что сказать. Ее неподвижное, смуглое, продолговатое лицо казалось сильно поблекшим, под серыми, беспокойными овечьими глазами легли темные круги. Она всегда была молчаливой и мрачной, такой же, как ее нескладная жизнь. Однажды — это было полтора года назад — она вдруг посреди семестра бросила курсы, на два с лишним месяца заперлась у себя в комнате и все это время ни с кем не разговаривала. По городу начали судачить, что ее душит злоба на весь свет, оттого она и молчит. Но тут появился Мейлах, и всё Ракитное обзавидовалось ей. Теперь же исчезла последняя надежда, и она снова стала плохо спать по ночам, как раньше, до знакомства с Мейлахом.

В Ракитном ей перемывали кости на каждом углу, во всех зажиточных домах, собираясь за чашкой чая, без конца толковали о ней, рассуждали: «Уж если не везет, лучше и вовсе не жить на свете».

И еще: «Ну ладно. Вот, например, Прегер, заведующий талмуд-торой[2], говорит: „Этл Кадис целыми днями ходит и думает, чем бы еще всех удивить“. Только одного у нее не отнимешь, у Этл: с головой-то у нее все в порядке, она осознает свое положение, но ведь ей от этого только хуже».

Сама Этл ни с кем не виделась и знать не хотела, что о ней говорят и думают в городе. Редко-редко встречали ее на улице, когда она шла в дом богача Ойзера Любера, за Ханкой, чтобы вместе отправиться к Ицхоку-Беру, кассиру, в его лесную контору под Ракитным, — поговорить о Мейлахе.

II

У кассира Ицхока-Бера была больная жена, она почти никогда не появлялась в городе. Сам же Ицхок-Бер был богатырь. Его большие, круглые глаза напоминали прожекторы мчащегося локомотива, и за это его прозвали в городе Паровозом.

— Вон Ицхок-Бер Паровоз идет, — говорили каждый раз, заметив вдали его мощную фигуру и растрепанную пепельно-седую бороду.

Уже четыре года, как его сюда привезли и определили кассиром в лесу под Ракитным, но ни с кем из городских он так до сих пор и не сошелся. Не очень-то он любит евреев Ракитного, а после смерти Мейлаха и вовсе ходит сам не свой. И если приезжает к нему в лес еврей купить древесины и начинает торговаться, то Ицхок-Бер так зло сверкнет на него своими глазами-прожекторами, что тому еврею сразу ясно делается: не пойдет Ицхок-Бер ни на какие уступки. Оттого он уже переругался с пятью лесоторговцами и Акивасоном — своим теперешним хозяином. Акивасону льстят все его тридцать четыре работника, но только не Ицхок-Бер.

Он вообще несдержанный, если рассердится, может заявить, что когда-то поссорился с самим Богом:

— Да, да… Еще в молодости с Ним поссорился.

Только когда к нему летним воскресным днем приходят нарядные Этл Кадис и Ханка Любер и застают его на поляне, усыпанной нарубленными за неделю щепками, и когда он, глубоко затянувшись крепкой самокруткой, начинает рассказывать, какими были Мейлах и его друг Хаим-Мойше в то время, когда оба учились экстерном в большом городе, где неподалеку, в лесу, Ицхок-Бер впервые стал кассиром, — только тогда он делается мягче, добрее.

«Он, Ицхок-Бер, — говорит он, — хорошо знает таких ребят».

И, привычным жестом скрестив руки на груди, добавляет: «Ну что тут скажешь? Его, Ицхока-Бера, Бог такими детьми не наградил».

И стоит, выпрямившись перед девушками во весь рост, и качает головой, а они сидят посреди поляны на обтесанном бревне. Ицхок-Бер поднимает брови и шевелит толстыми губами, подбирает для этих ребят подходящее слово, ищет и не находит. Но чем дольше он о них рассказывает, тем отчетливее вырисовываются их фигуры — двух друзей, которые приехали в большой город учиться. Один из них, тот, что моложе, высокий, светловолосый, уже тогда был застенчивым. Если он улыбался, это означало, что он что-то такое знает, но никому не скажет.

А второй — румяный, подвижный, как ртуть, и при этом необыкновенно добрый. Свою страсть к математике он вынес отсюда, из Ракитного, где родился и когда-то учился в хедере.

И оба крутятся там, в большом, шумном городе, и оба думают, что у них на спинах маленькие, едва заметные горбики.

«По наследству достались, — говорят они об этих горбиках и улыбаются друг другу. — По наследству от отцов из местечка».

Они крутятся там возле всяких партий, и прислушиваются, и радуются:

— Ведь хорошо!

Когда один узнаёт в городе какую-нибудь новость, тут же бежит сообщить ее другому:

— Слышал?

И с воодушевлением:

— Знаешь, этот мир гроша ломаного не стоил бы, если бы в нем нечего было рассматривать.

Второй подхватывает:

— Что ж, — улыбается, — бакалейная лавочка, да?.. И колокольчик на двери?

А первый тут же отвечает:

— Еще какой колокольчик!

Этл Кадис, в черном платье, сидит и слушает холодно, молча. Ей не впервой, она когда-то уже промолчала больше двух месяцев кряду, а недавно похоронила жениха — трудно представить, чтобы она вела себя иначе. А Ханка сидит чопорно потому, что так приучила ее мать, и думает, что у Ицхока-Бера черная грязь под отросшими ногтями. Ицхок-Бер очень хороший, вот только… Когда он вычищает ногти, она освобождается от этой мысли. Однако ей все-таки не понятно, что «ребята», то есть Мейлах и Хаим-Мойше, подразумевали там, в городе, под бакалейной лавочкой. Может, они имели в виду сам большой город, где учились экстерном, а может, они называли так весь белый свет, о котором Ицхок-Бер никогда не скажет доброго слова.

— Бакалейной лавкой Бога они весь белый свет называли и никогда не говорили о нем доброго слова.

По словам Ицхока-Бера, получается, что кто-то считает большинство людей ослами: «Что они понимают? Их запрягли, они везут».

Но опять не понятно, кто так думает — Ицхок-Бер? Или те двое молодых друзей? Ясно только одно: в большом городе друзья погрузились в водоворот ежедневных шумных, беспокойных событий. Эти события поглощают человеческую волю и все время выпускают гулять на улицу новых гимназисток. Там по мостовой гремят колеса, дрожки летят туда-сюда. Отцы в большом городе работают головой: они не отказываются приобрести достойного зятя, но сами пока что заняты тем, что снуют вокруг парней с фабриками, выпускающими дым, с поездами, перевозящими людей, с лавками, которые ломятся от товара, и с реками, что качают на своих спинах плоты. Огромный город словно укутан туманом. Но из чего он состоит, огромный город, укутанный туманом, если не из этих нескладных теней, которые шумят, и пугают, и сплетают мир тьмы?

Вот приходит как-то раз Хаим-Мойше, тот, что постарше, и говорит, что лучше бы всегда был зимний день. Пусть на город, не переставая, падает и падает густой снег. Пусть опустится тьма, и ее дикие вопли сольются в один поток. Не нужен — говорит он — такой мир, который умерщвляет людей еще до того, как удовлетворит их желания.

Что касается их самих — объясняют ребята — то с ними Бог очень неприлично обошелся. Еще в самом начале, когда их создал, Он поступил с ними некрасиво. Ведь у Него было на выбор множество прекрасных миров, а Он, как назло, поместил их в этот, недостойный. Жаловаться бесполезно, вмешиваться — тоже. Но ничего, есть пришельцы… Вот они и будут тут крутиться, смотреть, слушать и молчать. Придумали и повторяют: «Немой протест… Вечный немой протест».

Как-то встречаются с ним, Ицхоком-Бером, и он им рассказывает о себе то, что однажды понял: мир останется таким, как есть, его не переделать, и с тех пор он обходится без мира, а мир — без него. И его, Ицхока-Бера, совершенно не беспокоит, что никто не приглашает его ни на свадьбу, ни на обрезание… Парням это нравится. Они удивленно глядят на него и улыбаются:

— Смотри-ка, еще один…

И тут же придумали ему прозвище: Пришелец номер 3.

С тех пор они часто бывали у него в лесу, в верстах трех от города, обменивались прочитанными книгами.

Вот Ицхок-Бер говорит им:

— Слушайте, дорогие мои! Обсуждать больше нечего, в мире все давно разложено по полочкам. И что остается? По вечерам есть над головой звездное небо, и, следовательно, надо искать в нем приличные миры: надо учиться.

И они начинают учиться. В первую очередь — астрономия. До этого тоже немного интересовались туманными сферами, а тут как раз Бог послал комету. Купили ребята — два друга, значит, — где-то на рынке старенький телескоп, не совсем исправный. Привозят его в лес к Ицхоку-Беру, устанавливают на соломенной крыше и каждый вечер туда забираются: сначала они, Мейлах и Хаим-Мойше, а потом и бородатый Ицхок-Бер. В домишке на кровати лежит его жена, уже много лет больная. Чихает, заговаривает сама себя от дурного глаза и ругается:

— Старик! Чтоб тебя… На крышу полез!.. Как ребенок.

А потом еще:

— Впервые в жизни, — кричит, — вижу, чтобы старый человек так здоровья не берег.

Из-за веры она с ним давно в ссоре, с молодости. Для нее время тянется медленно, она чихает и ругается. Но Хаим-Мойше с Мейлахом привезли ей из города новый тайч-хумеш и «Кав-Гайошер»[3]. Мейлах улыбается и молчит, а Хаим-Мойше убеждает ее, что праведница, которая все время держит в руках книгу, может привести мужа в царствие небесное.

Вот так… Так они все лето провели, Мейлах и его друг Хаим-Мойше. И чем же все закончилось? А чем все может закончиться у двоих ребят, которые интересуются туманными сферами?

— Один стал образованным человеком, — говорит Ицхок-Бер. Это старший, Хаим-Мойше, румяный и быстрый.

Вдруг Ицхок-Бер состроил благочестивую мину, как на молитве. Он закатывает глаза, кивает головой и свидетельствует:

— Он, Хаим-Мойше, многого мог бы добиться, но ведь упрямый, не хочет…

А второй, белокурый, скромный Мейлах? Однажды сюда, в лес, к Ицхоку-Беру пришел совсем другой, незнакомый, молодой человек, высокий и очень тихий, и выглядел он совершенно подавленным. Наверно, с ним приключилась беда. В Ракитном говорили, что он был в ссылке. Целых два года там провел. Каждый раз, когда к Ицхоку-Беру приезжали из города, он быстро прятал молодого человека в комнатушку жены и запирал за ним дверь. Он прожил здесь больше полутора лет, у него была маленькая аптека, он был женихом Этл Кадис, и он умер.

Ицхок-Бер затихает, и вся поляна затихает тоже, Пейсах давно прошел, и в воздухе дрожит, поднимается ввысь и гудит летний день — день, когда умер Мейлах. Помнится, тогда на улице перед домом Мейлаха стояли доктор Грабай, Бромберг, хозяин большого склада сельскохозяйственной техники, с женой, которая носит пенсне, Ханка Любер, Этл Кадис, Ицхок-Бер и многие другие. И каждый раз, когда в Ракитное въезжала чья-то телега, она останавливалась, и люди спрашивали, кто умер. Им отвечали:

— Мейлах, Мейлах из аптеки.

Но они не знали, кто такой Мейлах.

А потом на кладбище препирались из-за места. Молодежь добрых полчаса твердила о месте возле могил праведников, но старики все же настояли на своем, потому что уж очень подозрительной была смерть Мейлаха, очень подозрительной… Его похоронили на краю кладбища, под черешней, рядом с младшим братом берижинецкого аптекаря, доктором, совсем молодым доктором, который из-за непосильных занятий заработал туберкулез и принял карболки… На его надгробии золотыми буквами написано по-русски: «Жертва любви к святой науке».

III

Когда девушки возвращаются домой, они думают, каждая сама про себя, что теперь могилу Мейлаха защищает тень этого святого надгробия. Они молчат и не смотрят друг на друга.

Тишина, тени деревьев стали к вечеру длиннее и гуще. Девушки выбираются из оврага и идут не широким, пыльным шляхом, но узенькой тропинкой, скрытой в густой траве. Им больше нравится этот короткий летний путь через возделанные поля. Тропинка спускается в зеленую долину, где притаился одинокий колодец: здесь, у колодца, всегда тишина и покой, святая суббота. Дальше тропинка поднимается на холм и вдруг, словно тонкая, длинная рука, тянется налево, к окраине Ракитного, где высятся шпили монастырей, а между ними виднеется похожая на ермолку крыша синагоги; и отсюда уже устремляется вдаль усталость после долгого летнего дня. От беспорядочно разбросанных крыш летит эта усталость, и от последних солнечных лучей на черепице и печных трубах. Звонит монастырский колокол, провожая день усталыми, отрывистыми ударами, беспокойными, слабыми, возносящими хвалу: «Чудесный был день, ясный день…»

У курсистки Этл Кадис по-прежнему такой вид, будто ее чувства ей говорят, что в жизни все делается ей наперекор. Она ничего не может изменить и молчит. Но Ханке Любер не удержаться. Она хочет знать, правда ли то, что она услышала в большом магазине Азриэла Пойзнера. Ей там рассказали, что Ицхок-Бер давеча покупал гвозди и сообщил, что получил письмо: скоро должен приехать друг Мейлаха Хаим-Мойше.

— Это правда? — спрашивает она. — Он действительно приезжает?

— Правда, — отвечает Этл.

И снова она задумывается, Этл Кадис, смотрит перед собой и молчит.

* * *

Ходят слухи, что он уже здесь, друг Мейлаха Хаим-Мойше. Будничным вечером эта новость блуждает по городу вместе с усталым звоном колокольчиков на подъезжающих к вокзалу пустых фаэтонах. Один человек вместе с Хаимом-Мойше ехал с вокзала в фаэтоне и упомянул об этом дома за чаем:

— Он сразу в лес, к кассиру Ицхоку-Беру.

Этот человек — Фишл Рихтман, который когда-то тоже был экстерном, а теперь живет в родном городе и, как его тесть, торгует мешками. Он держит на руках ребенка и рассказывает, что Хаим-Мойше все такой же веселый, как раньше. Он внимательно и весело поглядел на него, Фишла, когда они садились в фаэтон, а потом вдруг спрашивает:

— Как поживаешь, Фишл? Борода, значит, растет, и беды тоже?

— Верно, — отвечает Фишл. — Так и есть, борода растет и беды тоже. Только откуда тебе знать, Хаим-Мойше? Я ведь тебе не говорил.

Помолчали немного, и Хаим-Мойше снова спрашивает:

— А скажи-ка, Фишл, почему Мейлах вдруг взял да и умер?

— Почему умер? — говорит Фишл. — А почему все люди умирают?

— Вот оно что, — удивляется Хаим-Мойше и подозрительно смотрит на Фишла. — Говоришь, умер, потому что все люди умирают? И всё?

А какой-то другой человек попал в лесу под проливной дождь и потом, проходя мимо домишка кассира Ицхока-Бера, слышал, как Ицхок-Бер кипятился, кричал, что Мейлаха в городе никто не знал как следует. «Что ему тут будут плести? — кричал. — Даже две-три девушки, которые вились вокруг него, и те его не знали».

Хаим-Мойше при этом добродушно посмеивался над сердитым Ицхоком-Бером: «Ну ладно, ладно, — говорил. — А чего бы он хотел, Ицхок-Бер?»

Тем же вечером выходящее на боковую улицу окно в комнате Этл Кадис горело дольше обычного. Около двенадцати, когда дома стоят без света, дремлют вместе с их обитателями, в талмуд-тору возвращался заведующий Прегер, тот самый, которому Хава Пойзнер с восемнадцати лет вешалась на шею. Теперь-то она перестала с ним встречаться и вот-вот сделается невестой молодого Деслера из новой берижинецкой пивоварни. Весь вечер Прегер просидел у Бромбергов. Он потел от горячего чая и удачных мыслей, которые не стеснялся высказывать. Прегер в пух и прах разносил Хаву Пойзнер и ее отца, и все восхищались его язвительным остроумием:

— Как завернул! Да он просто гений, этот Прегер.

И просили:

— А ну-ка, Прегер, расскажите еще что-нибудь.

Теперь он, довольный, возвращался домой. День удался. Но, проходя по боковой улице, он замечает освещенное окно Этл Кадис и на минуту останавливается. Прижимает к носу пенсне с таким выражением на лице, будто от каждого нажатия тремя пальцами на переносицу в его быстром мозгу рождается новенькая блестящая мысль. «Этл Кадис», — думает он. Ему уже не хочется идти домой спать. Если б он встретил здесь кого-нибудь из своих знакомых, то показал бы ему на горящее окно. «Этл Кадис, — сказал бы Прегер, — если б не хотела, чтобы все знали, как она страдает и не спит по ночам, погасила бы лампу в комнате».

Но Ракитное отдыхает, своего человека сейчас не встретишь. Прегер еще минуту стоит под окном Этл Кадис, улыбаясь, поправляет пенсне и видит: Этл немного прикручивает фитиль, берет лампу со стола и подносит ближе к окну.

IV

Друг Мейлаха Хаим-Мойше, едва появившись в Ракитном, сразу встретился со старыми знакомыми. Жарким, ясным днем, когда извозчик, который вез его с вокзала, остановился на разбитой рыночной площади, чтобы высадить второго пассажира и отнести в дом его вещи, фаэтон тут же робко окружили молодые торговцы, человек восемь, из тех, что когда-то вместе с Хаимом-Мойше учились в хедере. Фаэтон остановился прямо перед их лавками, и было бы неприлично не подойти поздороваться. Хаим-Мойше, молодой человек с рыжеватой бородкой, одетый в серую охотничью куртку, слегка тесную в плечах, спрыгнул на землю. Его бледное лицо было спокойно, только в темных глазах блестела удивленная улыбка. Он узнал почти всех, припомнил их детские прозвища. Все лавочники успели обзавестись семьями, остепенились, располнели. У одного Хаим-Мойше, улыбаясь, измерил бороду и заметил, что она отросла на две ладони с лишком. У другого так и осталось над левой бровью багровое родимое пятно; он теперь был мясником.

Пока остальные стояли, глуповато улыбаясь, и не знали, что сказать, тот, что с родимым пятном, вдруг, густо покраснев, обратился к Хаиму-Мойше на «ты», как когда-то в хедере:

— Я слышал, ты теперь книжки по математике пишешь, говорят, я слышал…

— Что? — удивленно повернулся к нему Хаим-Мойше. — Да, пишу.

И оба смотрят друг другу в лицо и добродушно посмеиваются.

— Книжки по математике…

— Погодите, — говорит Хаим-Мойше, усаживаясь в фаэтон, — нечего смеяться над книжками по математике. Чтоб их писать, мозги нужны.

Когда фаэтон уже тронулся с места, он наклонился и крикнул:

— Как в домино, например…

И, оглянувшись назад, вдруг увидел красивую, стройную девушку, которая уже с минуту стояла на резном крыльце отцовского дома. Он встретился со взглядом ее больших, чуть навыкате глаз и от растерянности сделал такое движение, будто что-то забыл, — странное, неловкое, быстрое движение. Взгляд девушки был умным и вопрошающим, насмешливым, вызывающим даже.

— Кто это? — спросил он извозчика.

И пока он все еще пребывал под впечатлением от покатых плеч девушки, ее статной фигуры, чуть покачивающейся на высоких каблучках, словно на ходулях, — извозчик, обернувшись к нему и продолжая стегать кнутом мчащихся лошадей, отвечал, что это Хава Пойзнер, первая красавица Ракитного, что у нее была любовь с Прегером, заведующим талмуд-торой, но скоро она станет невестой Деслера, молодого Деслера из Берижинца.

— Деслера?

Хаим-Мойше не знал, кто такой Деслер, и сразу же позабыл о нем, как только приехал в лес и перед домом увидел Ицхока-Бера с женой. Они весь вечер проговорили о Мейлахе, и Ицхок-Бер сердился и твердил, что Мейлаха в Ракитном никто толком не знал. Хаим-Мойше смеялся, а Ицхок-Бер злился все больше.

— Он всегда такой злой? — весело спрашивал Хаим-Мойше его жену.

Только далеко за полночь, когда Ицхок-Бер проводил гостя на вторую, приготовленную для него половину дома, Хаим-Мойше узнал, что Деслер — инженер, приезжий, что у него доля в торфоразработках, и недавно он построил в Берижинце новую большую пивоварню, и что Хава Пойзнер — та самая девушка, которая за что-то рассердилась на Мейлаха и все же в запертом доме зажгла лампу на другой день после его смерти.

— Ну а умер-то? — вдруг сказал Хаим-Мойше. — Из-за чего Мейлах умер-то?

Он попытался расспросить Ицхока-Бера, но тот лишь махнул рукой, дескать, он, Ицхок-Бер, уже слишком стар и не хочет об этом говорить.

* * *

Наутро после разговора в домишке Ицхока-Бера Хаим-Мойше поднялся часа за полтора до восхода. То ли не спалось на непривычном месте, то ли свежий лесной воздух, всю ночь проникавший через открытое окно, разбудил его в такую рань.

Когда он оделся и вышел во двор, лес вокруг еще дремал, тихий, густой. Сонные ветви и верхушки деревьев тянулись к высокому сереющему небу.

«Новое место», — подумал Хаим-Мойше. И вдруг почувствовал себя свежим и сильным, будто заново родился.

На хозяйской половине дома еще спали. Под окнами было подметено, но возле колоды, заменявшей ступеньку, валялся белый листок бумаги, исписанный неровным почерком Ицхока-Бера. Ворота были заперты изнутри на влажный от росы ржавый замок. Слышно было, как в конюшне за домом лошадь переступает с ноги на ногу и с хрустом перетирает крупными зубами овес. Затихает, задумывается, словно прислушиваясь, и начинает жевать снова.

Хаим-Мойше перелез через ворота и отправился по дороге в Ракитное. Очень кстати, что он проснулся так рано. Ведь ему нужно побывать в городе, где он не был уже лет восемнадцать, посмотреть, осталось ли после пожара хоть что-нибудь от дома, когда-то проданного его покойным отцом.

Город стал гораздо больше и красивее, появилось много новых роскошных зданий. Они спали на тихих улочках и не сообщали, кому принадлежат. Ракитное расцвело, с тех пор как неподалеку построили вокзал. На разбитой полукруглой площади Хаим-Мойше ненадолго задержался перед новым домом с резным крыльцом, на котором вчера стояла красивая, стройная девушка, и пошел дальше.

На окраине, там, где когда-то находился дом его отца, теперь был заросший бурьяном пустырь. Ботинки промокли от росы. Хаим-Мойше огляделся, не видит ли кто, и принялся искать остатки дворовых построек, там, где давным-давно играл мальчишкой. Его взгляд наткнулся на кусок почерневшего столба с трухлявой сердцевиной, который торчал из земли, как гнилой зуб. Наклонившись к нему, Хаим-Мойше подумал: вот все, что осталось в Ракитном от отцовского дома.

Когда он возвращался через город в лес, на длинной центральной улице произошла неожиданная встреча. Солнце только что взошло, женщины выгоняли коров в стадо. Возле выкрашенного розовой краской склада сельскохозяйственной техники ему повстречался старый еврей, тоже поднявшийся рано утром. Старик с морщинистым лицом оглядел его с любопытством и подозрением. Хаим-Мойше улыбнулся:

— Что вы так смотрите, уважаемый? Я местный.

И тут же спросил старика, чей это склад. Тот ответил:

«Молодого Бромберга, чей же еще? Все, что он видит здесь, на углу, принадлежит молодому Бромбергу».

Оказалось, Хаим-Мойше уже слыхал о Бромберге. Вчера извозчик, который вез его с вокзала, расспрашивал его, не из «окончивших» ли он, Хаим-Мойше, и рассказал, что тут, в городе, тоже есть такой, некий Бромберг:

— Хорош этот Бромберг! Уже лет четырнадцать, как женился. По любви!

Хаим-Мойше даже знает, что этот Бромберг — попечитель талмуд-торы. Но старику надо было выяснить, кто такой сам Хаим-Мойше. Когда же Хаим-Мойше объяснил, тот успокоился:

— Сын Исруэла? Еще бы не знал!

И, вытянув шею, смотрит прямо в лицо Хаиму-Мойше, о чем-то размышляет. И неожиданно говорит:

— А ты ведь, наверно, не так уж молод, а?

Стоит еще несколько секунд, вытянув шею, и добавляет:

— Года, должно быть, тридцать два — тридцать три, а?

Расставшись со стариком, Хаим-Мойше улыбнулся: «Ничего себе…» Весь разговор, конечно, выеденного яйца не стоил. Однако, по подсчетам старика, получалось, что он, Хаим-Мойше, на пару лет старше, чем он думал. Абсурд… Хотя кто знает. Евреи в Ракитном соображают быстро и прекрасно все помнят. «Года, должно быть, тридцать два — тридцать три, а?»

Он ускорил шаг. Встреча со стариком не шла из головы, он хотел пораньше вернуться в лес, застать Ицхока-Бера за чаем и отвлечься разговором. Но когда он подошел к воротам, солнце стояло уже высоко. Ицхок-Бер давно был на другом краю леса, возле конторы, где тешут клепки, а жена его уехала в ближайшую деревню купить фруктов, чтобы сварить варенье хозяину лесного склада Акивасону.

Накануне вечером Ицхок-Бер с ней поругался.

— Сколько тебе повторять: нечего о нем заботиться, обойдется без варенья!

Но она не послушалась и с утра, едва встав, больная, запрягла-таки лошадь и уехала.

V

Домишко был пуст.

Верхушки деревьев тянулись к чистому утреннему небу. Ветви просыпались, вздрагивали, как от испуга, и слегка покачивались, успокоившись. Непрерывный шелест листьев проникал сквозь открытые оконца, шевелились короткие красные занавески. Хаим-Мойше, не раздеваясь, лег у себя в комнате возле окна. Пока никого нет, надо заставить себя поспать хотя бы пару часов. Непонятная тревога неожиданно охватила его только потому, что он встал слишком рано: «Немного поспать и встать со свежими силами».

Он уткнулся в маленькую холостяцкую подушку и тут же увидел перед собой прищуренные тусклые глаза, влажные, древние, как зеленоватые камешки на плоском морском берегу, и морщинистое пергаментное лицо — лицо старого еврея, которого он повстречал сегодня на улице. Глаза пристально смотрели на Хаима-Мойше: «А ты ведь, наверно, не так уж молод, а?»

И еще один, невысказанный, вопрос: «Все еще, значит, вольная птица?.. С чего это ты вдруг приехал в Ракитное?»

Огорченный встречей со стариком, его незаданным вопросом, а может, самим собой, он снова повернулся на спину и открыл глаза: «Тьфу!.. Хаим-Мойше…»

Теперь он был сильно раздосадован неким вторым Хаимом-Мойше — вредным человеком, который глубоко сидит у него внутри и оттуда назло задает невысказанный вопрос.

«В любом случае нечего себя мучить, хватит того, что его мучает этот местечковый старик…»

Он лежал, размышляя: зеленоватые, мокрые камешки, глаза старика — это вечность, которая равнодушно смотрит, как молодые старятся, не исполнив своих желаний. Что он такое, этот старик? Мучение уходящих поколений, древнее равнодушие, которое тебя не признаёт. Что он сказал бы о тебе, если б увидел тебя среди товарищей по партии на баррикадах? Погоди-ка. Вдруг пришла мысль: ничего бы он не сказал. Только щелкнул бы пальцами над своей табакеркой да вытащил из нее щепотку табаку. Он чужой тебе, этот старик. Лучше забудь его прищуренные глаза и немые вопросы…

И еще. Что бы стал делать он, Хаим-Мойше, если бы вдруг вернулись молодые годы? Послушался бы того еврея и открыл здесь, в Ракитном, бакалейную лавку?

«Глупости…»

Ему не нравится идея насчет бакалейной лавки, он будет лежать на кровати. Комната просторная, чистая, стены недавно побелены. Потолок очень низкий, глиняный пол устлан свежим камышом, издающим острый запах близкого праздника Швуэс и деревенского уюта. Окно открыто, легкий ветерок колышет красную занавеску. Вот так.

Но беспокойство не уходит. Тихо шумят деревья в бескрайнем лесу. И еще такое дело: при желании можно представить, что кто-то неподалеку гуляет с Хавой Пойзнер и беседует с ней, будто молодой влюбленный студент. «Какая меланхолическая мелодия!» — говорит Хава Пойзнер, прислушиваясь к тихому лесному шуму. «Да», — отвечает этот кто-то и удивляется, что она сказала такое «красивое» слово. И правда, меланхолическая мелодия — вечно беспокойная мелодия, которая сопровождает немое несчастье мира. Почему она вчера так смотрела на него огромными, чуть навыкате глазами? А он стоял посреди площади в компании молодых торговцев, с которыми когда-то учился в хедере. Они не шли у него из головы, бородатые отцы семейств, он пригласил бы их сюда в комнату и рассказал бы им свою незатейливую историю.

Например, им очень любопытно, «окончивший» ли он, но Хаим-Мойше немного поводил бы их за нос. «Шесть лет, — сказал бы он им, — он был учителем математики в большом городе, где когда-то познакомился с Ицхоком-Бером. У него полно благодарственных писем от учеников, которые прошли по конкурсу в Политехнический. Но в основном он занимался с гимназистами, а еще больше — с гимназистками, и все время ощущал себя ремесленником. Он никогда не вел с ними посторонних разговоров. Они, девушки, смотрели на него как на закоренелого холостяка. Ах, у него в комнате всегда так чисто! И зачем столько всяких щеток и флакончиков на умывальнике? А он — как он смотрел на девушек? М-да! Он, Хаим-Мойше, скажет знакомым лавочникам: не стоит об этом…»

И еще он может им рассказать, что там, в большом городе, все были уверены, что он, Хаим-Мойше, никогда никого не любил, но на самом деле он очень любил отца. Тот был отсюда, они, лавочники, должны его помнить. Хаим-Мойше уверяет их: он был далеко не дурак, его отец, столь благочестивый с виду еврей. Пусть они ему простят, что он столько лет носился со своими комментариями к псалмам и восторгами перед Ибн Эзрой. При этом он меньше всего думал о заработке. Он жаждал знаний. Когда здесь умерла его вторая жена, он продал дом и на два месяца поехал посмотреть Палестину. «Всю жизнь, — писал он после Хаиму-Мойше, — я думал о Стране Израиля. Меня огорчает только, что нет денег, чтобы поехать и взглянуть на Александрию в Египте».

Но однажды он, Хаим-Мойше, получил письмо, в котором сообщалось, что его отца больше нет на свете. Это было жарким летним днем, часа в три пополудни, и этот день — Хаим-Мойше клянется — навсегда врезался в его память глубже, чем любой другой день его жизни. Он помнит, как в знойной тишине звенели небо и земля, тихо шелестело листьями дерево, а вдали был горизонт… И весь мир опустел — сказал бы он им, знакомым лавочникам, и себе тоже — опустело безграничное пространство, не осталось в нем ни одной твари, ничего, даже безысходной тоски, которая порой вьется, как дымок, и застилает голубые девичьи глаза. И вдруг он, Хаим-Мойше, услыхал, как вдалеке, где-то у вокзала за городом, на горе, загудел в пустое пространство резервный паровоз. Он никогда прежде у себя в комнате не слышал, чтобы гудок паровоза летел от вокзала в пустоту, а вот тогда услышал…

И как они думают, знакомые лавочники, что было дальше? Как раз тогда у него, Хаима-Мойше, сидела молоденькая белокурая гимназистка, она пришла к нему на урок. А у него руки сами собой сложились, как при словах «На помощь Твою уповаю»[4], и он вынужден был зажать ладони между колен. Дальше — он наклонился к этой гимназистке и продолжил урок, по-русски, но привычно нараспев, будто молился: «Итак… чему равняется (а+b)2?..»

И еще он может рассказать лавочникам, что в то время у него, Хаима-Мойше, был друг, года на три моложе. Хаим-Мойше с ним занимался, готовил его к разным экзаменам. Его звали Мейлах. Они вычитали, что во Вселенной существуют туманные сферы, и стали изучать их вместе с Ицхоком-Бером и сами. По вечерам гуляли за городом или залезали на крышу Ицхока-Бера и искали новые звезды. А звезд на небе было множество. И Мейлах, его друг, любил звезды, но никогда о них не говорил. Ах да, Мейлах уже научился не говорить ни о себе, ни о звездах, которые так любил. Однажды он, Хаим-Мойше, подошел к Мейлаху и сказал: «Молчи, — сказал он ему, — и все будет хорошо».

Вот так они и жили, он и Мейлах, в одиночестве и вдвоем, вдвоем и в одиночестве. Потому что в душе Мейлах так до конца с ним, Хаимом-Мойше, и не согласился. Хаим-Мойше считал, что в этом недостойном мире надо скитаться одному, незаметно, подобно тени. И умереть надо тоже в одиночестве, где-нибудь в чужом большом городе, и чтобы похороны были вечером, в сумерках, и без процессии. Пусть недовольный возница везет гроб по разбитой мостовой, а случайный прохожий глянет, остановится и почувствует: еще одна жертва. «Немой намек на вечный немой протест».

Но Мейлаха, стеснительного, долговязого Мейлаха всегда тянуло ко всякому богатому дому, где была красивая девушка и где ждали праздника. Не то чтобы он хотел, стремился туда, но его тянуло… Он верил в то, что говорил Хаим-Мойше, но все-таки казалось, что в душе Мейлах всем всё прощает и в каждом человеке видит положительную сторону… Как-то поехал он, Мейлах то есть, в гости к матери-вдове, в ее родное местечко, и вернулся все тем же молчаливым Мейлахом с прежней виноватой улыбкой на лице. «Ничего, — сказкал, — дома не изменилось, все по-старому…» Его мать, вдова, все меньше надеется, что он будет счастлив, только слегка кивает головой. А на обратном пути, когда его поезд задержался на каком-то вокзале, он, Мейлах, перешел на другую сторону, где стоят извозчики, и увидел: город раскинулся среди зеленых деревьев на горе, и на одной из крыш сверкает стекло в лучах летнего солнца. Тут вдруг подходит извозчик и спрашивает:

— Вы не зять Липского, инженер? Меня послали вас встретить.

Мейлах улыбался, когда об этом рассказывал. Но с тех пор он стал уединяться по вечерам. Света не зажигает, часами шагает по комнате из угла в угол. Что это с ним? Может, все еще вспоминает про зятя Липского, инженера?.. В один из таких вечеров он, Хаим-Мойше, тихонько подошел к открытому окну Мейлаха и долго прислушивался к звуку его шагов.

— Мейлах, — окликнул он его наконец, — у тебя, похоже, склонность поддерживать существование мира.

А Мейлах улыбнулся, зажег лампу, посмотрел смущенно, надел на нее стекло.

— Дурак ты, — ответил он тогда. — Ничего смешного, это важное дело.

Кончилось тем, что Мейлах с головой ушел в партийную работу. Потом два года провел в ссылке и ни разу не написал. Он стыдился писать о себе письма… А потом приехал сюда, в Ракитное, и с помощью Ицхока-Бера открыл аптеку, где продавались приятно пахнущие лекарства. Тогда-то к Хаиму-Мойше, в большой город, частенько стали приезжать с весточкой: «Он, Мейлах, собирается на курсистке жениться. Привет вам передает».

«Мейлах? — улыбался он. — Чем же он там занимается, Мейлах?»

Хаим-Мойше все еще жил в большом городе, собирал мед, как пчела. Думал: когда наберет много-много, приедет в Ракитное и поделится с Ицхоком-Бером и долговязым Мейлахом. Ну вот он и приехал, а Мейлах уже три недели как лежит в могиле на кладбище под Ракитным. Почему его положили с краю, рядом с молодым доктором, который отравился карболкой?.. Ицхок-Бер слегка постарел, сдал немного. Вчера очень неприятно было слышать, как жена ругается с ним из-за варенья. А что же он, Хаим-Мойше?.. Может, и прав был тот старый еврей со своим незаданным вопросом: «Что ему здесь нужно, Хаиму-Мойше?.. Может, он неспроста сюда приехал? Или уже по дороге в Ракитное какая-то мысль неожиданно пришла ему в голову и теперь у него тут появились дела?..»

* * *

На другой день, часов в одиннадцать утра, Хаим-Мойше без трости в руке расхаживал по длинной центральной улице. У него был такой вид, словно он не помнил, ни когда вышел из леса, ни когда приехал в город. Останавливал прохожих и быстро спрашивал:

— Слушайте, — допытывался он, — не знаете, где живет Любер? Ойзер Любер?

Но было очень жарко, люди на улице попадались редко. Раскаленные крыши сверкали на солнце обманчиво-праздничным огнем, весь город был погружен в нескончаемую летнюю дремоту. Выйдя на разбитую полукруглую площадь, Хаим-Мойше огляделся. Ни прохожих, ни извозчиков с фаэтонами, только у дверей своего огромного магазина стоял в черном люстриновом сюртуке Азриэл Пойзнер, местный богач. Его гладкое, лоснящееся лицо напоминало лицо изнеженного христианского попа. Негромким покашливанием он то и дело прочищал легкие. Когда-то давно Пойзнер страдал легочной болезнью. Теперь же его разнесло от огромного количества употребленного гоголь-моголя и яиц, отчего лицо его и сделалось подстать этому лекарству. Наверняка от самого Пойзнера пахло яичным тестом, выпечкой и потом.

Вдруг Хаим-Мойше увидел, что торговец не один: у него за спиной стоит дочь, молодая красавица Хава Пойзнер, улыбаясь, упирается подбородком в плечо отца и тоже, как и он, смотрит на Хаима-Мойше с таким выражением, словно предупреждает: «Мы его никому не дадим в обиду, нашего папку. Мы защитим его от всех, кто думает и говорит о нем плохо…» Хаим-Мойше будто внезапно очнулся от сна и растерянно повернул налево, по направлению к Берижинцу.

День не задался с самого утра. На заре из Ракитного приехал молодой извозчик купить леса. Ицхок-Бер и Хаим-Мойше еще пили чай… Извозчик хотел, чтобы Ицхок-Бер отпустил ему телегу дров по дешевке, и напомнил, что когда-то именно он первым встретил на вокзале Мейлаха. Тот стоял в углу, когда ночной поезд уже вот-вот должен был отойти, фонари на платформе не горели. Извозчик рыскал с кнутом в руке, высматривая пассажиров, но никого не было. И вдруг он заметил незнакомого молодого человека со светлыми волосами. Молодой человек забился в угол между почтовым ящиком и деревянным крыльцом, увитым лозами дикого винограда, и казалось, что он смущен и мучительно размышляет, не поехать ли тем же поездом дальше.

Извозчик окликнул его:

— Может, в Ракитное, а? Пане!

Тот не ответил.

Извозчик подождал немного, поскреб пятернёй в затылке:

— Что ж вы молчите? А? Пане!..

VI

Там, где начинался Берижинецкий тракт, стояли полукругом стройные молодые тополя, оживляя заросшую травой, тихую и просторную окраинную площадь. Среди тополей — новый дом Ойзера Любера: сверкал в лучах горячего утреннего солнца и ждал. Ждал, что забредет, положим, на эту окраину какой-нибудь приезжий, оглядит здание со всех сторон и скажет: «Отличный дом! Не часто, однако, в захолустных местечках попадаются такие дома».

Под белой крышей, наверху, — карниз. Окна огромные, как на вокзале. Пару лет назад, когда их стеклили, весь город по субботам приходил на них посмотреть. Ремесленники в праздничных кафтанах говорили друг другу:

— Ну и как вам окна Ойзера Любера?

Теперь город к ним привык, но дом все еще ждал, что кто-нибудь придет на него полюбоваться.

После яркого солнечного света на улице и в застекленном вестибюле с высоким потолком казалось, что в просторных комнатах темно, будто уже наступили сумерки. Слегка рябило в глазах. Тянуло прохладой — так бывает, когда первый раз в году после Пейсаха распахивают двойные рамы, всю зиму простоявшие заклеенными, и становится слышен щебет птиц на окрестных деревьях…

В глубине дома, в задней комнате, с утра строчит на машинке нанятая девушка-швея, а здесь, в столовой, Ханка Любер возится с кучерявым семилетним братишкой, пытаясь накормить его завтраком:

— Давай же, Мотик! Раз, два, три!

На счет три Мотик должен открыть рот и проглотить очередную ложку каши. Лицом малыш как две капли воды похож на портреты рано умершей хозяйки дома, которые смотрят со всех стен голубыми мечтательными глазами, напоминая, что «она была великой души человеком и ее оплакивал целый город». Под заботливым и грустным взглядом материнских глаз Мотик должен теперь выпить стакан какао, да так, чтобы не пролить ни капли на новую синюю скатерть. Но он хочет пить только из блюдечка. Потом, правда, он все же соглашается пить из стакана, но при этом обязательно стоя коленками на стуле, чтобы показать, как он может пить, вовсе не держа стакан руками.

— Ну, сейчас Мотик точно скатерть зальет.

Энергичным движением, совсем по-матерински, Ханка отодвигает от него стакан. Этим утром она немного взволнована. Помнит, что ее кофточка не застегнута до конца и сзади, над талией, видна узкая белая полоска. Вдруг девушка замирает и прислушивается: сердитая служанка открывает кому-то тяжелую парадную дверь и говорит, что хозяина, Ойзера Любера, сейчас нет.

— Тихо! — приказывает Ханка брату и дважды моргает, напрягая слух.

Случилось так, что недавно из этого дома с треском вылетел молодой, красивый студент Бриль, видный парень двадцати трех лет. Двумя годами раньше Ойзер Любер взял его в дом учителем, и весь город говорил, что рано или поздно он таки женится на Ханке. А вылетел он из-за грязной истории, которая произошла с ним и чернявой Лейкой, швеей, что сейчас строчит на машинке в задней комнате. Говорят, теперь он снова в Ракитном, студент Бриль, живет на окраине у какого-то мужика и готовится к выпускным экзаменам с таким усердием, словно каждой прочитанной книгой намерен в пух и в прах разбить сплетни, которые ходят о нем по городу.

Из-за того что студент Бриль вернулся в Ракитное, Ханка потеряла покой, в груди постоянное волнение, она замирает всякий раз, когда кто-нибудь звонит в тяжелую парадную дверь.

Но в вестибюле снова тихо, значит, никто не пришел. Ханка берет стакан какао и подносит ко рту Мотика.

«Больше никогда, — грозит Ханка, — она не возьмет братишку в гости к Этл Кадис, пусть он зарубит себе на носу».

Но раздаются тихие мужские шаги, и Ханка, забыв о Мотике, спешит навстречу входящему. Вчера здесь, в столовой, сидела Этл Кадис и говорила, что ее вызывают телеграммой к деду, который серьезно заболел. И добавила, что Хаим-Мойше должен зайти к Люберам за ключом от дома Мейлаха. Вот он и явился, Хаим-Мойше. Ханка уже не помнит, что у нее сзади узкой белой полоской выглядывает лиф.

Потом они сидят за столом, и Ханка видит гостя напротив, совсем близко. Ей достаточно бросить на него один взгляд — при этом ее длинные, черные ресницы поднимаются и опускаются, — чтобы заметить, что Хаим-Мойше не дурен собой. Он довольно красив, этот человек, который сидит перед ней по ту сторону стола.

* * *

Беседа не клеилась с самого начала.

Ханка рассказала, что вчера Этл Кадис зашла к ней передать ключ, но заболталась и случайно унесла его с собой. У них часто так бывает — улыбается Ханка — придет одна к другой, засидится и забудет, зачем пришла.

Но, встретившись с ним взглядом, она поняла, что он думает о чем-то другом, и ей вдруг показалось, что все, что она ему говорит, он давно знает, словно она когда-то это ему уже рассказывала. Ханка смутилась, снова опустила длинные ресницы. Она не знала, о чем еще говорить. Из другой комнаты прибежал маленький кучерявый Мотик: он ушиб палец. Ханка осмотрела ушибленный пальчик братишки и тут же предложила средство:

— Надо прижать ладошки к груди, посмотреть вверх, на потолок, и три раза топнуть ножкой.

И правда, Мотик с удивлением замечает, что палец уже не болит. Довольный малыш убегает в дальнюю комнату, откуда слышится стрекотание швейной машинки, его бодрый топот пролетает по всему просторному, прибранному, пустому дому.

А Хаим-Мойше засмотрелся на один из портретов рано умершей хозяйки с голубыми мечтательными глазами. Ханка не может удержаться и не заметить, что на этот самый портрет так же засмотрелся Мейлах, когда пришел сюда в первый раз. Разговор наконец-то завязался.

Ханка рассказала, что полтора года назад никто в городе не ждал Мейлаха, никто и представить не мог, что на окраине, в недавно отремонтированном доме, он откроет небольшую аптеку.

Наверно, инвентарь и медикаменты привезли ночью. Но однажды утром они проходили по улице на том конце города — она и Этл Кадис, и увидели открытую аптеку с новой вывеской, красной шторой на застекленной двери и даже с колокольчиком внутри. Тогда Этл Кадис как раз бросила курсы и вернулась домой, она тоже не знала, чья это аптека. Они зашли из любопытства, купили по зубной щетке, по куску мыла, еще какую-то мелочь. Мейлах сразу им понравился. Высокий, коротко подстриженные светлые волосы, туго накрахмаленные манжеты: когда он делал движение рукой, они стучали, словно костяные. Он стоял за полированным прилавком, читал новую толстую книгу и каждый раз, когда девушки спрашивали, сколько стоит то или это, он прерывал чтение, разворачивал прейскурант, присланный вместе с товаром, и находил в нем цену. Столько-то — говорил он — это будет стоить.

«А можно подешевле?» — спрашивали они, Ханка Любер и Этл Кадис, не сводя с него глаз.

Он снова углублялся в прейскурант.

«Да, — отвечал, — можно. Можно немного подешевле».

У него был тихий, низкий голос, чуть хрипловатый, необычный. Казалось, Мейлах годами его сдерживал, но вдруг решился: «Пускай звучит!»

После она, Ханка, первой высказала свое мнение о нем:

— А он интересный. Очень интересный.

Но Этл Кадис уже тогда почти постоянно молчала, даже на вопросы отвечала редко. Потом и вовсе заперлась в комнате, у матери в доме, и промолчала больше двух месяцев кряду.

Ханка все говорила, говорила. И чем больше рассказывала, тем печальнее становились ее большие серо-голубые глаза. Речь лилась легко, без напряжения, даже без пауз, и казалось, что в душе у Ханки все просто и гладко, на удивление гладко: словам ничто не препятствует. А Хаим-Мойше все так же удивленно смотрел, все так же сидел напротив в странной позе, будто вот-вот съедет с табурета и окажется на бархатном коврике под столом. Из-за этого бархатного коврика он чувствовал, что каблуки его летних туфель уж очень низкие, слишком низкие. И думал о том, что в стеклянном вестибюле с высоким потолком висит на стене невероятно большое зеркало; только что, когда он проходил через вестибюль, он увидел в этом огромном зеркале свою усталую фигуру, такую маленькую и неуместную в просторном богатом доме.

Хаим-Мойше устало поглядел на Ханку.

— Ну а Мейлах? — вдруг спросил он тихо. Может быть, он у нее узнает, как умер Мейлах?..

Ханка внезапно побледнела и не ответила на вопрос. Резко поднялась с места:

— Ах да, ключ от дома Мейлаха…

Ведь Хаим-Мойше, конечно, пойдет к Этл Кадис за ключом.

VII

Поначалу на Мейлаха никто не обращал особого внимания — это факт. В Ракитном каждый занят своими делами. В альбоме Ханки Любер было написано, что жизнь — это море, море милых, изящных безделушек и радостной скрытой жажды. Кто-то из знакомых написал в день ее рождения: «Каждый, — написал он, — забрасывает в море сеть, и каждому судьба посылает что-нибудь в утешение».

Вот так. Но иногда бывает, что год за годом человек забрасывает в море сеть, и год за годом видит, что она пуста: ничего ему судьба не послала. «Ладно, — тогда говорит он себе, — что поделаешь… Обойдусь как-нибудь без утешения и радостей».

Он приезжает сюда, в Ракитное, где никто его не знает, и открывает маленькую аптеку. «Да, — соглашается он, когда покупатель начинает торговаться, — можно и подешевле».

Он прекрасно воспитанный, мягкий, ни к кому не питает ненависти. Тихими летними вечерами его можно видеть снаружи, у входа в аптеку. Он стоит и добрыми глазами смотрит, как в сумерках оживает улица. У магазина Азриэла Пойзнера, на ступенях перед железной дверью, мельтешат человеческие фигуры. А к нему никто не приходит, только Хайка, служанка из трактира, носит ему еду. Она очень любит поговорить, служанка Хайка из заезжего дома, и никогда не торопится. Днем, когда она приносит ему поесть, она надевает высокие, туго застегнутые гамаши; довольная, расхаживает по аптеке и выпытывает:

— Ну, что новенького? Нашли уже кого в комнатах прибирать?

Вечером опять приходит: она лечит у него давний нарыв на большом пальце. Потом она стоит с ним на улице, у двери, и болтает без умолку, рассказывает городские новости. Мейлах прислоняется к стене, будто к печке, и, как всегда, улыбается своей смущенной улыбкой.

— Надо же! — удивляется он. Ему интересно.

Он уже много новостей слыхал.

— Прегер, тот, что талмуд-торой заведует, — рассказывает Хайка, — страшный наглец, насмешник, язва та еще.

В боковой комнате у почтаря Зайнвла Прегер частенько выпивает с Залкером, берижинецким агентом по продаже швейных машин Зингера, и портным Шоелкой, жуликоватым малым, который с местных портных собирает для Залкера долги. С тех пор как Хава Пойзнер, образованная дочь богача Азриэла, дала Прегеру отставку, он, назло всей местной аристократии, стал цепляться к ней, Хайке. Говорит, она ему нравится, жениться хочет. Вот только Хайка верит словам Прегера не больше чем в Иисуса:

— Если Прегер что-то обещает, то это так, собака лает, ветер носит.

— Да неужели? — удивляется Мейлах. Видно, ему и правда интересно.

Он уже знает, что в Ракитном есть девушка, курсистка, которая заперлась в комнате и молчит, второй месяц молчит.

— Вот как?! — спрашивает он с интересом. — А как ее зовут?

— Этл ее зовут, Этл Кадис.

— Этл Кадис?

— Да. А что?

— Да нет, ничего… Знакомое имя…

Но кто знает, может, ему неприятно, что каждый вечер его видят у аптеки со служанкой Хайкой. Ракитное всегда замечает всё, даже тогда, когда уже совсем темно и на улицах стоит веселый гомон, носятся мальчишки, играют возле домов, поднимая тучи пыли.

Каждый вечер он на пару часов закрывает аптеку и куда-то уходит. Тайком, один, пускается в путь из города.

* * *

Город между тем тонет в сумерках, шумит, допоздна не зажигает ни одной лампы. В конце широкой окраинной улицы стоит одинокий дом со старыми некрашеными ставнями, и в нем девушка-курсистка, которая, кажется, решила промолчать всю свою оставшуюся молодость. А кому какое дело? Поначалу интересовались. Стоило появиться в городе приезжему, его водили по Ракитному, показывали скалу над рекой, синагогу, кладбище, раскинувшееся по обоим берегам, а потом приводили на широкую окраинную улицу и рассказывали:

— Вон тот дом видите, где крыша покосилась, с некрашеными ставнями? Там девушка-курсистка, молчит уже второй месяц.

Но потом привыкли. К тому же произошло другое важное событие: в доме богача Ойзера Любера разразился ужасный скандал. Накануне субботы соседи сидели со свечой на балконе, который выходит на пустынную площадь с растущими полукругом молодыми тополями, пили чай, угощали гостей и вдруг услыхали душераздирающий крик, визг из-за дома — из сада со стороны берижинецких полей. Когда прибежали, увидели, что на земле сидит чернявая Лейка.

— Помогите! — кричит она и теребит кофточку на груди. — Он убежал… Вот сейчас убежал…

Она задыхалась и не могла говорить. Но сторож, появившийся с другой стороны, поймал беглеца, студента Бриля, так вцепился в него, что оторвал лацкан серой студенческой тужурки.

С той поры Ханка потеряла покой. Ей страшно встретиться со студентом Брилем, который уже почти стал ее женихом. Вечером, направляясь к Этл Кадис, она крепко держит за руку братишку, кучерявого Мотика. Хоть он и маленький, все же какая-никакая защита… Каждый раз, стоит ей оказаться на широкой, безлюдной окраинной улице, сердце ее замирает от страха: в сумерках она всегда встречает там какого-то высокого человека, длинного, словно тень. Кто бы это мог быть? Когда Ханка приближается, он поворачивается и исчезает. Однажды, поздним вечером, Ханка натыкается на него возле дверей Этл, бледнеет и тотчас его узнает: молодой человек из новой аптеки.

— Ой! — негромко вскрикивает она с испугу. А его лицо неожиданно делается как восковое, он нелепо улыбается и, виновато ссутулившись, уходит прочь.

Кончилось все это так: как-то вечером Мейлах явился в одинокий дом с некрашеными ставнями. Вдовы Кадис тогда не было, Этл в одиночестве лежала у себя в комнате, не зажигая света, и молчала, как всегда. Вдруг раздается стук в дверь. Этл молчит и видит: дверь потихоньку отворяется, и внутрь проскальзывает длинная, робкая тень, тень Мейлаха. Он останавливается на пороге, словно чего-то испугался, и не знает, что сказать. Потом садится на диван и так сидит минут десять. Только пару раз пробормотал: «Вот…», пошевелил губами и больше ни слова.

Поднимается, чтобы уйти, но медлит на пороге, виновато опускает голову. И вдруг неожиданно говорит таким странным, деревянным голосом, как будто заговорил не человек, а стол или табурет:

— Простите, не обижайтесь, — говорит, не глядя ей в глаза, — мне все время казалось, что я должен вам что-то сказать.

Открывает дверь и прибавляет:

— Что-то такое сказать…

И исчезает.

А Этл подняла голову и смотрит с изумлением: что бы это значило?

Назавтра она впервые после трех месяцев молчания оделась и пошла к нему в аптеку за объяснениями.

Вот с того дня в Ракитном и заинтересовались Мейлахом; всем хотелось знать, чем это кончится: станет Мейлах женихом Этл Кадис или нет?

Часто видели, что он захаживает к ней домой. Как-то вдова пришла в магазин к Азриэлу Пойзнеру узнать насчет тех нескольких тысяч рублей, которые она прячет у него от своего скупого свекра. Это было как раз накануне ярмарки, когда магазин Пойзнера ломился от недавно привезенных товаров. Дать ей наличных он тогда не смог, только написал новые расписки взамен старых. Поэтому он принял ее очень почтительно, не так, как прежде. Усадил за столик, сел напротив, два раза кашлянул, прочистив легкие.

— Говорят, — спросил, — у вашей дочери прекрасный жених?

В ответ вдова Кадис смиренно вздохнула.

— Знаете, — говорит, — Господь обязательно поможет, если захочет.

Но почему же тогда Мейлах выглядел еще более подавленным, чем обычно? Почему именно тогда к нему приходила, принарядившись, красавица Хава Пойзнер?

* * *

Обо всем этом Хаим-Мойше через несколько дней после приезда узнал от девятнадцатилетней прекрасно воспитанной Ханки Любер, но больше ничего не смог от нее добиться. Вернувшись ранним вечером в лес, он чувствовал себя немного усталым, разбитым. Сидел с Ицхоком-Бером на солнечной стороне и улыбался.

— Сферы, — говорил, — уже отнюдь не настолько туманны — начинают проясняться.

А потом он до поздней ночи не мог заснуть. Лежал, не раздевшись, в темноте, у себя в комнате, пару раз начал о чем-то размышлять вслух. Ицхок-Бер спросил из-за перегородки:

— Ты что-то сказал, Хаим-Мойше?

— Нет, — ответил тот, — ничего.

И тут же добавил:

— Мейлах, говорю, — крикнул он через тонкую перегородку, — всегда намекал, что ему есть что сказать. Найдется немного, что сказать миру…

Он плохо спал в ту ночь, а днем впервые пришел в запертую аптеку Мейлаха. Там остро пахло карболкой, заплесневелой гуттаперчей и еще чем-то непонятным, как пахнет в любом доме, из которого недавно вынесли покойника. Смотреть было не на что. Но во втором помещении, маленьком, где Мейлах дневал и ночевал, Хаим-Мойше нашел золотой лучик, который играл с пылью на черном столике; золотой лучик пробрался туда только далеко за полдень, напоминая о заходящем солнце и черепичной крыше, которая блестит вдали, словно червонное золото, и о самом Мейлахе, долговязом, стеснительном Мейлахе, которого больше нет. Рядом с лучиком на столе лежала коробочка из-под лекарств, пустая, пожелтевшая внутри. Возле нее валялась крышка. Что за коробочка? Вместе с Хаимом-Мойше пришла Ханка Любер. Она стояла совсем близко, чуть ли не вплотную за его плечом, и не известно было, на что она смотрит: на лучик или на коробочку.

— Мейлах… — сказала она вдруг и задумалась. — Он слишком рано умер, Мейлах.

Хаим-Мойше резко повернулся и посмотрел на нее так, будто только сейчас заметил.

— Да, — повторил он за ней, — слишком рано умер, Мейлах…

С большим интересом он проверил ящик стола, где лежала кипа бумаг и огромный, толстый кошелек. Наверно, в нем завещание Мейлаха, не иначе. Но, открыв кошелек, Хаим-Мойше обнаружил в нем лишь кусочек китового уса от дамского корсета и длинное письмо на русском языке, написанное девичьим почерком. Письмо начиналось словами: «Дьявол изобретателен и умен… Может, более несчастен, чем умен».

Ясно: какая-то девушка отломила от корсета кусочек китового уса и послала Мейлаху в подарок. Однако очень странно было, что долговязый, стеснительный Мейлах хранил этот кусочек в кошельке. Хаим-Мойше показал Ханке письмо и спросил:

— Это, случайно, не почерк Этл Кадис?

Почему Ханка вдруг так покраснела? Она ответила, что нет, у Этл почерк совсем другой.

И тут же отвернулась, чтобы он не мог заглянуть ей в глаза.

Когда Хаим-Мойше провожал ее домой, она никак не могла справиться с волнением. Внимательно смотрела под ноги и молчала. Но вдруг спросила:

— Вы знаете Хаву Пойзнер?

Хаим-Мойше удивился:

— Хаву Пойзнер? — Уловил что-то в ее лице и добавил: — Видел пару раз.

Ему стало любопытно, и он задал вопрос, который давно хотел задать:

— Что она за человек?

— Что за человек?

Ханка, все так же глядя под ноги, ответила, что трудно сказать. Вообще-то она, Ханка, была бы не против, если бы Хаим-Мойше поближе познакомился с Хавой Пойзнер и сам разобрался, что она за человек. Тут, в Ракитном, можно сказать, она как зеркало: всем нравится. Даже Мейлах что-то в ней нашел, всегда улыбался, когда она проходила мимо аптеки и ему кланялась. Говорил, интересная она, очень интересная. Как-то раз Этл ему рассказала, что в детстве, когда они с Хавой учились в городской школе, Хава опрокинула ей на тетрадь чернильницу, чтобы учитель двойку поставил. Но Мейлах только улыбнулся. Он нашел, что история с чернильницей — это тоже интересно. Часто сидел с Хавой на крыльце магазина — она любила сидеть там вечерами, когда отцовский магазин уже был закрыт. Но они никогда не оставались там вдвоем, вокруг Хавы всегда вились еще два-три парня, а она над ними смеялась. Она говорила, что еврейский парень никогда не придет к девушке один, они только по двое, по трое ходят. А когда покупают новые калоши — говорила — они туда бумажные стельки вкладывают, чтобы было сухо. Хава часто уезжала в окружной город на неделю-другую, и тогда уж, проходя по рыночной площади, на крыльце закрытого магазина никого не увидишь. Но однажды Хава надолго уехала в Крым, и Мейлах каждый вечер наведывался на почту. Ханка как-то раз встретила его на том конце города, возле почты; он шел с непокрытой головой и внимательно читал только что полученное письмо.

— Мейлах, — спросила тогда Ханка, — а где ваша шляпа?

Мейлах вспыхнул, заулыбался.

— Ах да, — говорит, — я, наверно, ее на почте забыл.

— Вот оно что…

Но тут Хаим-Мойше прервал рассказ Ханки:

— Почему вы решили, что это было письмо от Хавы Пойзнер?

— От Хавы Пойзнер?

Ханка опять покраснела.

— Погодите-ка, разве я так сказала?..

Хаим-Мойше воспользовался ее замешательством и быстро спросил:

— Ну а что Мейлах принял перед смертью? Неизвестно?

На этом, собственно, разговор и закончился. Ханка побледнела и замолкла, и Хаим-Мойше почувствовал себя виноватым, будто бы только что сильно ее обидел.

IX[5]

По дороге в лес он незаметно для себя начал думать о Мейлахе, машинально повел с ним мысленную беседу: «Он, Хаим-Мойше, и Мейлах — по сути дела один человек; он, Хаим-Мойше, — суровый одиночка, никому ничего не хочет прощать и требует от жизни слишком многого, он должен в конце концов преодолеть в себе мягкого, улыбчивого Мейлаха, который все прощает, принимает и благословляет. Тем не менее это факт: именно после смерти Мейлах приобрел больший вес — Мейлах со своей стеснительной, доброй улыбкой…»

Вдруг молнией сверкнула мысль, и тут же мозг затуманило, словно алкоголем, и все, о чем он думал, показалось необыкновенно важным:

— Что такое человек, Мейлах?

— Ничего, Хаим-Мойше, так, попытка или случайность.

— Ну а человеческие страдания?

— Примерно то же самое, Хаим-Мойше.

— А кто же тогда вечен?

— Вечен я, мертвый Мейлах.

— После смерти ты стал слишком самоуверенным, Мейлах…

Он ускорил шаг.

Хаим-Мойше вернулся в лес, отыскал на половине Ицхока-Бера перо и чернильницу и записал все, что за последние часы пришло ему в голову.

Он быстро думал и быстро писал. Но чем больше писал, тем хуже становилось настроение, тем меньше оставалось уверенности в том, что все, что он делает, имеет хоть какое-то значение. Он перечитал написанное и остался недоволен. Воодушевление испарилось. Но если так, зря он приехал сюда, в Ракитное. Глупо это… Глупо… В отчаянии он мерял шагами комнату: кто же был Мейлах на самом деле? Тихий божок маленького местечка, он вскружил головы здешним девушкам, и Хава Пойзнер зажгла у него в комнате лампу на второй день после его смерти; ему, Хаиму-Мойше, она лампы не зажжет…

После этого он всю ночь не мог уснуть, глупые мысли не давали покоя. Вспоминал Хаву Пойзнер, вызывающий умный взгляд ее огромных, чуть навыкате глаз, стройную, гибкую фигуру, ее письмо с кусочком китового уса, найденное в кошельке Мейлаха. Почему она всегда улыбается, когда он, Хаим-Мойше, проходит мимо? Почему смотрит на него издали с такой насмешкой в глазах, будто хочет сказать: «А ведь он приехал из-за меня, друг Мейлаха Хаим-Мойше, из-за кого же еще? Так почему он не подойдет и не скажет об этом прямо?..»

Вдруг он вспомнил пустую зеленую площадь на окраине и Ханку Любер, которая покинула его там, обиженная, бледная и взволнованная. Сразу почувствовав себя виноватым, начал ворочаться с боку на бок: «Тьфу! Восемнадцать чертей тебе!»

И тут же поймал себя на мысли, что так ругался его отец. Ну не карикатура ли, что он ругается точно так же, и даже его последняя мысль не нова — он уже не раз думал, что каждый человек всего лишь карикатура на своего отца.

На рассвете он лежал в полудреме, убежденный, что все, о чем он размышлял всю жизнь, гроша ломаного не стоит, что он, Хаим-Мойше, пустое место, что напрасно он мечется. Вот зачем, например, он приехал в Ракитное? Дело, ради которого он приехал, он мог легко осуществить и в большом городе, где живет. А по сути… По сути, кому это интересно, ну, появится в Ракитном, на окраине кладбища, рядом с могилой Мейлаха еще одна, свежая…

Он заснул. Перед ним сидел Мейлах, держал на ладони кусочек китового уса и улыбался с таким видом, словно хотел сказать: «Это, Хаим-Мойше, все, что мне досталось от любимой женщины».

Внезапно Мейлах исчез. А возле Хаима-Мойше кружились Хавы Пойзнер — не одна, а сразу несколько. Они поглядывали друг на друга и пели высокими, сильными голосами, и его тянуло к ним, ко всем вместе.

Он проспал часа три, не больше. И все же поднялся утром веселый, полный сил, будто половину груза сбросил с души. Вдруг захотелось вернуться к неоконченным записям, оставленным вчера на столе, и сердце радостно забилось:

— А кто вечен?

— Вечен я, мертвый Мейлах…

Умываясь в комнате перед зеркалом, он заметил, что щеки у него ввалились, лицо похудело. Глаза горели, хотелось скорее вернуться к недописанным строчкам. Теперь все готово: в этот тихий летний день, когда над головой простирается чистое голубое небо, Хава Пойзнер больше не была одна; их было много, много, и у каждой был такой маленький божок, они прижимали его к сердцу, каждая своего божка, они доставали его и укладывали спать. «Баю-бай», — качали они своих божков, напевая высокими, сильными голосами. Они спали, эти божки, но у одного блуждала на бледном, ясном лице смущенная улыбка: улыбка Мейлаха…

В три часа пополудни он вышел из комнаты. Лицо так пылало, что пришлось умыться холодной водой. Он был весел и спокоен. Поболтал, посмеялся с женой Ицхока-Бера, надел новый костюм и в одиночестве отправился в город.

Хаим-Мойше шел по тропинке, скрытой в высокой зеленой траве. Ракитное было как на ладони. Шпили двух монастырей и купол синагоги возвышались над крышами прочих городских построек, дрожали в дымке, пронизанной лучами летнего солнца. Издали местечко выглядело точь-в-точь как в его детском сне: Хаим-Мойше смотрел, не отрываясь, и робкие тени его детства сплетались вокруг его души. Он вспомнил, что когда-то здесь, в этом городе, он был очень религиозен. Сердце тут же забилось быстрее, и мозг опьянила внезапная мысль: «Старый врун, его детский молитвенник, валяется, наверно, на чердаке синагоги среди других книг с пожелтевшими страницами». Он будто отомстил этому старому, толстому вруну.

На этот раз в городе ему было не так тяжело, как прежде. Каждый раз, когда евреи спрашивали, что Хаим-Мойше делает в Ракитном, он едва заметно улыбался и отвечал, что ничего, так, поболтаться приехал. И при этом смело смотрел в глаза. Ему приятно было отвечать людям таким тоном, который им нравится.

Он все время думал о зеленых тополях, о траве перед домом Ойзера Любера. Тянуло туда, к Ханке, хотелось сказать ей доброе слово, попросить прощения, но он продолжал беседовать с евреями, вспоминал с ними старый бедный квартал Ракитного и видел, что на ступенях перед магазином Азриэла Пойзнера никого нет: наверно, Хава Пойзнер до сих пор в отъезде. Ему вдруг ужасно захотелось спуститься в старый бедный квартал, к немощеным улочкам, на которых он вырос. Он чуть заметно улыбался и расспрашивал:

— А что сейчас там, внизу, на тех улочках?

И ему отвечали, что ничего:

— А что там может быть?

— Лавчонки убогие.

— Как была нищета, так и осталась.

* * *

В низине, на немощеных улочках, как всегда в такое время, было людно и шумно, дети играли в узких переулках. Час уже был поздний, солнце садилось; поднятая телегами пыль казалась золотой, древней, детские глаза и лица пропадали в ней, как в болезненном видении, и за ними скрывалось что-то еще — сон о библейских временах?.. Из дома доносилось стрекотание швейной машинки, и несносная мать все пилила и пилила свою работящую, засидевшуюся в девках дочь, за то, что та взяла машинку в кредит:

— Говорила я тебе, глаза б мои не видели агента Залкера с его машиной.

Второй дом, третий. В дверях босая женщина, выглядывает на улицу и тут же прячется назад:

— Чтоб мне помереть на месте, это ж Хаим-Мойше!

Из всех дверей сразу появляются головы, одна, другая, третья. Оказалось, здесь, на окраине, где он когда-то рос, его не забыли, помнят его имя. И хотят знать: он все такой же славный малый, каким был раньше? Кроме того, среди молодых женщин тут есть и его родственницы. Улыбаясь, ведут его к себе, в тесные, обставленные незатейливой мебелью комнатушки; он заходит и тоже улыбается. «Ничего, — улыбается, — а что здесь могло измениться? Живут себе».

И все жалуются на одно и то же: несколько лет назад, когда под Ракитным работала торфяная фабрика, на жизнь вполне хватало, а теперь, конечно, гораздо хуже, приходится штуковать.

И каждый хочет, чтобы Хаим-Мойше зашел хоть на минуту.

На один старый дом по другой стороне улицы Хаим-Мойше сам показал пальцем:

— Вот он!

Длинная крыша прогнулась, как спина у кошки, когда она потягивается, черепица горит в закатных лучах. Крыльца нет, дверь распахнута и привязана к стене веревочкой, чтобы не закрывалась. Козырек отвалился. На пороге стоит высокий парень с худым, вытянутым лицом, одетый в старую домашнюю куртку. Он держит на руках крошечного ребенка, другой, постарше, мальчик лет трех, просунул головенку между отцовских ног. Заходящее солнце горит в черных египетских глазах на беспокойном, смуглом лице молодого человека. Это Фишл Рихтман. Когда-то он тоже был экстерном, а теперь два раза в неделю ездит на вокзал и, как его тесть, продает мешки. Они с Хаимом-Мойше учились в хедере здесь, в Ракитном, и вместе ехали с вокзала.

— Хаим-Мойше! — крикнул он с порога чересчур высоким, чуть ли не женским голосом. — Когда ты уже ко мне зайдешь, а?

— Сейчас! — ответил через дорогу Хаим-Мойше. — Одну минуту, Фишл!

Но его немедленно перехватила еще одна пожилая родственница. В его честь она только что повязала совершенно новый, коричневый шелковый платок, и теперь вся улица смотрела, как она приближается к Хаиму-Мойше изящными женскими шажками, словно сейчас возьмет его за руку и посреди улицы пустится с ним в пляс, как на свадьбе.

«Что ж, — говорит она, — разве она не знает, что Хаим-Мойше теперь большой человек, очень большой?»

А вокруг потихоньку собирается толпа и смотрит, как она прекрасно держится, маленькая Песл Заливанская, еще не разучилась обращаться с людьми. Недаром ее муж, благословенна его память, всегда пользовался общим уважением, недаром к нему обращались за советом и помощью в выборе невесты все богачи из верхней, мощеной части Ракитного.

— Да что ж это мы стоим на улице? — удивляется она.

И ведет Хаима-Мойше к себе, в маленький домишко, где чисто подметенный пол натерт маслом, а в углу до сих пор стоит письменный стол ее покойного мужа, того самого, к которому богачи обращались за советом.

Хаим-Мойше сидел с ней и смотрел на широкий стол с исправными письменными принадлежностями, стоявший на почетном месте. Некогда этот стол приносил в дом заработок, а теперь выглядел в комнате лишним и бесполезным предметом.

Песл что-то рассказывала о своей вдовьей жизни, а Хаим-Мойше все рассматривал стол. Песл вздохнула.

— Кто теперь обо мне вспомнит? — сказала она. — Никто не поддержит в трудное время.

От этих слов Хаим-Мойше несколько растерялся; он смотрел по сторонам и не знал, что делать.

— И правда, — согласился он удивленно, — плохое время, никто не думает о других.

И вдруг увидел, что Песл Заливанская стоит перед ним, опустив глаза, и ждет.

X

На улице рассказывали, что Хаим-Мойше тогда очень ей помог, целых сто рублей дал.

Сама Песл добавляла, что Хаим-Мойше сидел с ней за письменным столом и расспрашивал о родных: как сейчас ее красавица дочь, которая вышла за богатого? Развелась? Он помнил любую мелочь. Он спросил:

— Что же будет, Песл?

— А что может быть? — ответила Песл. — Я, Хаим-Мойше, уже далеко не молода, отжила свое. А тебе надо бы жениться, Хаим-Мойше.

— Жениться? — удивился он.

И оба весело рассмеялись, как старые друзья, она и Хаим-Мойше.

Когда слухи об этом событии достигли магазина Азриэла Пойзнера, там сразу об этом заговорили. Дивились доброте Хаима-Мойше. Даже сам Азриэл Пойзнер на минуту оставил бухгалтерские книги.

— Надо же, — заметил он, — целых сто рублей?

Потом в глубоком раздумье вытащил из одного уха клочок ваты, засунул в другое и принялся искать в счетах ошибку. И добавил:

— Что ж, прекрасно.

Он вообще любил слово «прекрасно». И все считали, что оно подходит ему, уважаемому состоятельному торговцу, которому вдовы и служанки доверяют под простую расписку свои последние сбережения. Главное — это было его доброе отношение к людям и благородное обращение с теми, кто приходил к его красивой, удачной дочери.

В тот раз у него в магазине сидел приезжий родственник мадам Бромберг, богатый молодой человек, студент, который пару лет назад познакомился с его дочерью в Крыму и с тех пор стал приезжать к ней в Ракитное. Это был приятный, спокойный парень. На его трости и серебряном портсигаре были золотые монограммы, которые свидетельствовали о том, что люди любят его и дарят ему подарки.

Сам он любил скульптуру. Когда он впервые приехал в Ракитное, его заинтересовало лицо Мейлаха, и он захотел создать его портрет. Получилась миниатюрная статуэтка, очень симпатичная, и улыбка вышла похожей — такая же смущенная, как у Мейлаха. Но Хава Пойзнер взяла и уехала, бросила его в Ракитном одного, и он не знал, что делать со своим произведением. В конце концов он отослал статуэтку Ханке Любер ко дню рождения, побродил несколько дней по Ракитному и уехал домой, в большой город. Теперь он снова приехал. Не застав Хаву Пойзнер дома, он явился в магазин ее отца, с тростью и серебряным портсигаром, украшенными золотыми монограммами, что свидетельствовало о том, что люди его любят.

— Как поживаете? — вежливо спросил его Пойзнер. — Женились, наверно?

— Пока нет, — ответил студент с виноватой улыбкой и смутился. — Что вы, нет, конечно…

— Вот как?

Азриэл Пойзнер кашлянул, прочистил легкие, недоуменно посмотрел на студента. Но спохватился и добавил:

— Вот так, значит. Что ж, прекрасно.

И все это было сказано из вежливости, чтобы только не поставить человека в неловкое положение.

Вообще-то в тот жаркий летний день Пойзнер чувствовал себя не очень спокойно, часто бросал взгляды на площадь. После, немного позже, он вышел на порог и опять, как утром, начал высматривать, не едут ли с вокзала извозчики. Дело в том, что Хава Пойзнер, его красавица дочь, уехала в окружной город, где условилась снова встретиться с молодым Деслером. Там должно было наконец все решиться, пара он ей или нет. Но прошла неделя, вторая, а она все не возвращалась. Не означало ли это, что вопрос оказался для нее слишком трудным?

Азриэл Пойзнер с нетерпением ждет, когда же она приедет — любым поездом. То и дело подходит к открытой двери, козырьком прикладывает ладонь ко лбу и всматривается: в дальнем конце улицы чернеет фаэтон, звенят колокольчики, рядом с извозчиком — дамская шляпка, но фаэтон сворачивает в переулок, легкая вуаль, мелькнув, исчезает с глаз. Мало того, в глубине магазина, в холодке, сидит приезжий студент, богатый родственник мадам Бромберг, курит папиросу за папиросой и не признается, кого ждет. Когда жена Азриэла Пойзнера заходит в магазин, студент мешает им поговорить. Жена Пойзнера, принарядившаяся, в гарусной шали, еще довольно молодая и красивая, стоит на пороге и вместе с мужем смотрит вдаль.

— Ну что? — спрашивает она.

Азриэл Пойзнер не отвечает, он задумался, на лице проступили морщины.

— Эй, ты! — вдруг бросает он старшему приказчику, который в почтительной позе застыл за прилавком. — Как там тебя?

— Йосеф, — отвечает приказчик.

— Да, Йосеф. Поди сюда. Встань за конторку, Йосеф.

А сам застегивает черный люстриновый кафтан и потихоньку спускается с крыльца. Идет неохотно, словно человек, который в жаркий будний день решил навестить знакомого, справляющего траур. Беспрестанно поглаживает бороду. Когда кого-нибудь встречает, смотрит искоса близко посаженными подслеповатыми глазами и никого не узнаёт, будто в чужом городе. Миновав площадь, обойдя ее по левой стороне, он спускается под гору, в старую часть города, к дальним бедным улочкам.

Там, в низине, на плохо вымощенной рыночной площади, готовятся к ярмарке, что будет через неделю после праздника Швуэс. Ларьки стоят где рядами, где вразброс, стучат молотки, навесы уже соорудили, и возле установленных прилавков разгружаются телеги. А день — жаркий и скучный, как жизнь самого старого города, как жизнь неудачника-меламеда[6], обучающего детей где-то здесь, в конце переулка. Слышно, как он повторяет с оборванными учениками древнюю, скучную главу Пятикнижия, которую читают после Пейсаха:

— «Вэим» — «и если», «бабаис» — «в дом», «юшив» — «вернется», «ифурах» — «и расцветет», «анега» — «чума», «вэим» — «и если…».

Молоток стучит, палатки растут, меламед повторяет. А мальчуган из хедера забыл обо всем на свете, уже не один час он торчит около свежесколоченных ларьков и глядит во все глаза: незнакомые приезжие девушки там, внутри, возятся с товаром — труженицы, такие проворные, с ловкими руками. Они едят не из тарелок, а из глиняных черепков, и улыбаются парням — то ли помощникам, то ли своим любимым.

Азриэл Пойзнер уже прошел через площадь и блуждает по переулкам. Девушки удивляются: они никогда его здесь не видели. Странно, зачем это он сюда пожаловал, да еще в будний день? Он останавливается и что-то спрашивает у одной из девушек. Та указывает ему на дом почтаря Зайнвла — наполовину дом, наполовину постоялый двор.

— Вот здесь он живет, — говорит девушка. — Вход с заднего крыльца.

Но ведь сейчас у почтаря Зайнвла никто не живет, кроме Прегера, заведующего талмуд-торой, который когда-то был влюблен в Хаву Пойзнер, а теперь, говорят, волочится за Хайкой, служанкой из заезжего дома, и обещает на ней жениться. «Всем назло — говорит — женится на ней».

* * *

Из дома почтаря доносится стук пестика о ступку. Жена Зайнвла, тощая, маленькая бездетница, сидит на полу, в холодке, возле дверей кухни, подальше от свежих куч конского навоза, который никогда не высыхает у ворот. Она толчет корицу для праздничной выпечки, а в доме, в одной из маленьких, прохладных боковых комнатушек, на жесткой кровати лежит Прегер. На нем широкая рубаха синего шелка и мягкие домашние туфли. Он отдыхает после изнурительного учительского труда в талмуд-торе. Прегер только что вернулся домой. Каждый день он без устали работает с тремя переполненными классами. Сегодня он сотворил чудо: показал второму учителю, как можно в последние жаркие дни перед летними каникулами увлечь учеников на занятиях. Мало того, он провел последнюю репетицию, подготовил учеников к вечеру в честь талмуд-торы, на котором они должны будут выступать. Сейчас Прегер, усталый и довольный, чувствует свою силу. Вся округа завидует ему из-за его талмуд-торы, вся округа помнит, как пять лет назад в Ракитное приехал Прегер, известный наглец, насмешник, острослов и ужасный безбожник. Может, он хорохорился и сам на себя наговаривал, что слишком привязан к бутылке, но, во всяком случае, пьяным его никогда не видели. Вскоре он перессорился со всеми крепкими хозяевами Ракитного и дал им понять, что они для него никто. Тремя пальцами он прижал к переносице пенсне и сказал им:

— Да вы для меня ничем не лучше портного Шоелки, с которым я выпиваю у Зайнвла.

О, Ракитное сразу им заинтересовалось. И восемнадцатилетняя дочь Азриэла Пойзнера Хава влюбилась в него. Хава Пойзнер не раз обещала родителям, что не будет с ним встречаться, но каждую пятницу бежала вечером к Бромбергам и ждала, не придет ли он.

— Правда ведь, — говорила она мадам Бромберг, — у него такое необычное лицо, такой высокий лоб…

Но это было давно, целых пять лет назад.

А теперь она растравляет ему душу, повзрослевшая, расцветшая Хава Пойзнер, и конца этому не видать. Ей назло он волочится за служанкой Хайкой и всем говорит, что женится на ней, но Хаве Пойзнер до этого и дела нет. Прегер помнит, что она уже вторую неделю в окружном городе, а без нее Ракитное кажется пустыней в эти прекрасные летние дни. Он смотрит в потолок и размышляет: «Чего же Хаве Пойзнер от него надо?» И еще: «Рано или поздно она его замучает до смерти».

Вдруг раздается тихий стук в дверь, и за ним, еще тише, осторожно входит богатый родитель с холеным поповским лицом. Он выглядит как-то не так, видно, неловко ему, словно он заявился на буднях с праздничным визитом.

От неожиданности Прегер забывает, что пенсне лежит на столике, обитом черной клеенкой, и машинально прижимает три пальца к переносице. Но вот он надевает пенсне и поднимается.

— Садитесь, пожалуйста, — приглашает он Азриэла Пойзнера, а сам не смотрит на него.

С минуту они сидят молча.

— Я уже давно должен был нанести вам визит, — произносит Пойзнер, улыбается и в легком поклоне сгибает широкую поповскую спину.

Оба по-прежнему не смотрят друг на друга.

Пауза.

Прегер уже пришел в себя, но не может понять, что означает это посещение. Между ним и богатым, известным торговцем, отцом его любимой девушки, все отношения порваны раз и навсегда. Он больше не бывает в их доме. Как-то зимой, на Хануку, Прегер под вечер подошел к новому дому Азриэла Пойзнера на полукруглой площади и увидел, что у парадной двери ждут разукрашенные сани, запряженные парой лошадей. Не иначе как польская упряжка молодого Деслера. Весь вечер сыпал снег, возчик дремал, сгорбившись, а внутри, в ярко освещенном коридоре, куда вошел Прегер, стояла в одиночестве жена Пойзнера и с превеликой нежностью гладила новенькую, с иголочки, кунью шубу, висевшую на вешалке. Чья же это была шуба, уж не Деслера ли? На Прегера женщина даже не взглянула.

— Слушайте, — спросил Прегер, не спеша протирая снятое с носа пенсне, — у вашего мужа, кажется, тоже есть настоящий куний тулуп?

— Есть, — ответила жена Пойзнера, не обернувшись, — только уже старый совсем, поношенный.

А сама все гладила шубу Деслера. Прегер ушел и всему городу передал, что он тогда сказал жене Пойзнера.

— Вы со своим мужем, — сказал он ей перед уходом, — вы со своим мужем тоже когда-то были новыми; наверно, когда-то вы были похожи на людей, но теперь поизносились… Сильно поизносились и постарели.

С тех пор он больше не переступал их порога. Полгода он не был в их доме, и вот на тебе — дождался ответного визита в боковой комнате у почтаря Зайнвла. Но почему так заметно, что Пойзнер зашел лишь на несколько минут, не больше? Зашел и сидит как на иголках.

— О вас, Прегер, — говорит он, — я всегда был самого высокого мнения. Голова у вас — дай бог каждому, и я не сомневаюсь, что моей дочери вы настоящий друг, может быть, лучший друг. Было бы не так, я бы к вам не пришел.

Прегер чуть не подскочил на месте.

— И что же? — спрашивает он, не поднимая глаз.

Но Пойзнер в ответ только слегка кивает головой.

— М-да, — говорит он и ждет.

И улыбается.

— Вы ведь, — говорит он, — уже далеко не молоды. Что ж вы так нетерпеливы?

Это намек: Прегер и без того не пара его дочери, но он к тому же еще и старше ее, гораздо старше.

— В городе, — продолжает Пойзнер, — слишком много говорят о вас и моей дочери. Наверно, вы знаете об этом не хуже меня. Уже несколько лет говорят на каждом углу, И наверно, вы знаете, что в последнее время к ней приезжает молодой Деслер из Берижинца, инженер Деслер. Но я верю, что вы моей дочери настоящий друг… И человек порядочный…

Прегер не выдерживает.

— Так чего вы хотите? — спрашивает он и резко поднимается. — Чего вам от меня надо?

Но Пойзнер спокоен. Он улыбается:

— Чтобы прекратить эти толки, я прошу вас, ради меня, ради моей жены и дочери, уехать из Ракитного месяцев так на пять-шесть.

— Ради вашей жены и дочери?!.

Что вдруг нашло на Прегера? Что его так обожгло? Он не может найти слов. С силой прижал пенсне к переносице и принялся шагать по комнате из угла в угол. Только через минуту, когда Пойзнер уже вышел за дверь, Прегер опомнился. Он выбежал к распахнутым воротам и во весь голос прокричал Пойзнеру вслед:

— Эй, слышите? Вы чрезвычайно благородный человек, вы, и ваша жена, и ваша дочь! Чрезвычайно благородный человек…

* * *

Через пару дней Прегер устроил у себя попойку. Он даже не задернул занавески и окно оставил открытым. Плевать, что о нем будет говорить все Ракитное. Лишь бы весело было.

— Вот вы тут сидите, — кричал он портному Шоелке, жуликоватому парню, который выбивает для агента Залкера долги, — а два дня назад на этом месте сидел сам Азриэл Пойзнер!

И все за столом хохотали, хотя никто толком не понимал, что в этом смешного. Залкер, агент по продаже швейных машин Зингера, щуплый, по-мальчишески быстрый, потирал ручки и радостно улыбался в седоватые усы, будто неожиданно попал на обрезание к гостеприимным хозяевам. После четвертого стакана его плутоватое личико и крепкая, жилистая шея пошли красными пятнами, он вместе со стулом откинулся назад, к стене.

— Чтоб я так жил, Прегер, — сказал он, — идите ко мне в компаньоны. Чтоб мне помереть, если вы не будете зарабатывать в пять раз больше, чем с хозяйскими сорванцами в талмуд-торе.

В ответ Прегер наполнил стаканы.

— Давайте выпьем за то, — предложил он, — чтобы все наши благородные и уважаемые хозяева лопнули, да поскорее.

Оба отвечают взрывом хохота, и агент Залкер, и портной Шоелка. Разбитной малый с черным цыганским чубом над низким лбом и большими бегающими глазами, от радости он не может усидеть на месте. Почтарь не отрываясь смотрит через открытую дверь в коридор, а Шоелка с полным стаканом в руке тянется к Зайнвлу и клянется, что всем простым людям в Ракитном Прегер как отец родной:

— Настоящий друг, чтоб я так жил… А голова какая, а? Всю Тору знает с комментариями…

Почтарь Зайнвл вздернул бороду, затянулся папиросой и выпустил в потолок струю дыма. Когда-то, в молодости, он донес на троих евреев и за это на пять лет был отлучен от общины, жил отдельно от всего города. С тех пор он отвык разговаривать, все время молчит, только улыбается в рыжую бороду, чуть тронутую сединой. Целыми днями простаивает, опершись на ворота, курит папиросу, вставленную в длинный деревянный мундштук, и ждет десять своих упряжек, которые развозят по округе депеши. Он не забыл, что когда-то донес на троих евреев. Прегера, своего квартиранта, он уважает, очень уважает, но молчит, не знает, как об этом сказать. Вдруг он уходит к себе, возвращается с двумя зажженными свечами в субботних подсвечниках и ставит их на стол перед Прегером. Может, он думает, что так будет веселее? Или просто хочет, чтобы его, почтаря Зайнвла, заметили?

— Зайнвл! — кричит агент Залкер. — Холеру тебе в живот, сядь и выпей!

— Да подождите вы! — перебивает Прегер, в синей шелковой рубахе нараспашку, с рюмкой в руке.

Он встал и хочет произнести речь: что такое настоящая человечность, в ком она еще осталась? Да только в простых людях, его добрых друзьях — агенте Залкере, жуликоватом Шоелке и доносчике Зайнвле. Но Залкер не дает ему сказать. Он обнаружил под столом чью-то ногу в лаковом сапоге и спешит выяснить, чья она: его или портного Шоелки. Оказывается, это нога Шоелки, но Залкер не отпускает сапога и, задыхаясь от смеха, требует, чтобы Шоелка пропел стих из Иезекииля: «Как проверяет пастух свое стадо…»

На улице женщина чешет в затылке чулочной спицей и слушает, как Шоелка поет, пытаясь вырваться, а двое босоногих мальчишек заглядывают в комнату через распахнутое окно. Они стоят на цыпочках и держатся за наличник. Что происходит в доме? Там накурено, душно, на столе среди пустых и полных бутылок горят две свечи и портной Шоелка обеими руками изо всех сил колотит себя в грудь и плачет, потому что Залкер его не любит.

— Чтоб я так жил, — рыдает Шоелка, — он думает, я служу ему за деньги. А я его люблю… Вот разориться мне, чтоб у меня осталось меньше, чем эта рюмка водки стоит. И вас люблю, пан Прегер, чтоб я так жил. Что угодно для вас, только скажите…

* * *

После дружеской попойки у почтаря Зайнвла Прегер неделю ходил с больным горлом и говорил скрипучим, как старое дерево, голосом, будто славно погулял на затянувшейся еврейской свадьбе. Шли дожди, город трое суток стоял холодный, темный и насквозь промокший. По улицам брели в калошах и закатанных брюках, пробирались по грязи и лужам, в которых плавали сорванные ветром зеленые листья. Когда дождь прекратился, холодный ветер еще долго не мог разогнать тяжелых, черных туч. Он рвал крыши и раскачивал деревья, из-за туч было темно, и казалось, что лето прошло, едва успев начаться, и больше никогда не вернется.

В эти холодные дни заведующий Прегер закончил учебный год в талмуд-торе. Он по-прежнему не давал проходу служанке Хайке, без устали повторяя, что она ему нравится и он хочет на ней жениться, жениться назло всему Ракитному.

Хайка, быстрая и веселая, с натруженными ловкими руками, расхаживала нарядная, как невеста, и хозяйка заезжего дома, старая, больная соломенная вдова, всем жаловалась, что девушка совсем отбилась от рук — даже в комнатах не убирает.

А Хайке было все равно. Она говорила, что верит в слова Прегера не больше, чем в Иисуса:

— Что Прегер говорит, что собака лает — для меня никакой разницы.

И все же каждый вечер наряжалась и бежала посмотреть, не ждет ли Прегер на улице, у забора. Они часами напролет стояли там, в темноте, как деревенские парень и девушка. Прегер гладил ей руки и рассказывал, что после свадьбы они вдвоем на все лето уедут в далекий южный город, поселятся у мужика в хате, Хайка заведет цыплят и будет сыпать им просо…

— Ну, Хайка, — спрашивал он ее, — хотите так?

А Хайка смотрела на него с дразнящей улыбкой и бесстыжими огоньками в глазах.

— Прегер, — отвечала она, — черт вас разберет, Прегер…

XI

Хава Пойзнер вернулась из окружного города в пятницу, незадолго до наступления субботы, и по ее лицу ничего не было видно, невозможно было понять, выходит она, в конце концов, за Деслера или нет.

Вечером она, как обычно, сидела на крыльце закрытого магазина, и с ней сидел Аншл Цудик, тридцатилетний здоровяк, местный ученый. Он напечатал в журнале несколько статей на древнееврейском, а недавно вернулся из Палестины. Еще с ними был богатый, тихий студент, приезжий родственник мадам Бромберг. Надо сказать, богатому и тихому студенту, кажется, было все равно, выйдет ли Хава Пойзнер за Деслера. Ему хватало того, что он может спокойно сидеть с ней рядом и курить папиросу за папиросой из своего серебряного портсигара. Студент уже познакомился и сдружился со всеми близкими Хавы Пойзнер. Но лучше бы Хава больше не уезжала и не оставляла его одного. Что касается статей, то он тоже писал в крупный русский журнал, посвященный коммерции, который субсидировал в большом далеком городе его богатый отец. Жаль только, что Аншл пишет на древнееврейском, студент не знает этого языка. Но может, у Цудика найдется что-нибудь переведенное, он бы с удовольствием прочитал.

Ракитное казалось ему одной большой семьей, все жители — родственники. Только он им чужой, приезжий богатый студент. Но он успел прижиться в Ракитном, стал своим. Все называют его просто по имени. «Боря, — говорят, — вон Боря пошел».

Когда Хавы Пойзнер не было дома или она спала допоздна, он приходил к Ханке Любер и подолгу рассматривал статуэтку Мейлаха.

— Жаль, — говорил он. — Из этой статуэтки, наверно, могло бы что-нибудь получиться.

Он был очень огорчен, что Мейлах так рано умер, и часто говорил об этом — вот как сейчас, сидя на крыльце с Хавой Пойзнер и Цудиком.

А Хава Пойзнер о чем-то задумалась. Она сидела на ступеньках, обхватив руками колени и упершись в них подбородком, и удивлялась:

— Если считать и старый, и новый город, в Ракитном примерно девять тысяч жителей. Так почему же среди них нет ни одного интересного человека?

С улыбкой она смотрела на дешевый галстук Цудика. Возможно, она говорила так нарочно, Аншлу в пику. Хава Пойзнер была невысокого мнения о еврейских молодых людях. Но Цудик был терпелив, его нелегко было пронять. Он пару лет проучился в Бейруте. Кроме того, в Палестине он познакомился с самим Бреннером[7] и другими известными людьми. Они заинтересовались его статьями. Но сейчас было бы не к месту об этом говорить. Он часто приходил к Хаве Пойзнер домой и сидел с ней на крыльце закрытого магазина, но всего лишь потому, что она была красивая девушка. Хаве Пойзнер следовало бы это когда-нибудь понять, без слов, просто по его насмешливой улыбке.

— Так, — сказал по-русски Аншл, и его губы скривились еще больше.

Беседа снова вернулась к умершему Мейлаху и Хаиму-Мойше.

— А что он тут делает, Хаим-Мойше?

— Почему Мейлах так его любил, почему так часто говорил о нем?

— Правда, чувствуется, что Хаим-Мойше и Мейлах были странно близки друг другу, словно один человек: ближе, чем братья?

— Чем он вообще занимается, Хаим-Мойше?

Оказалось, что родственник мадам Бромберг, студент, знает, кто такой Хаим-Мойше: они знакомы по большому городу, где учился доктор Грабай; Хаим-Мойше — химик, инженер.

— Почему именно химик? Трудно сказать. Он вообще удивительно способный, прекрасно знает математику, доктор Грабай говорит. Только несобранный, другой на его месте давно бы прославился. Кажется, дает уроки математики, издал две книги, по которым студенты к экзаменам готовятся, хотя на этом не разбогател.

Студент согласен, что сто рублей, которые Хаим-Мойше недавно дал Песл Заливанской, для него слишком большая сумма. Он может рассуждать совершенно здраво, этот студент. И человек он, похоже, совсем неплохой.

— Во всяком случае, — говорит он, — в его положении подарить сто рублей — это очень много.

Его слушают с интересом. Разговор стихает, потом возобновляется.

— А что бы было, например, если бы Мейлах был жив и сейчас пришел сюда, к магазину?

И все удивляются, что этот вопрос задает именно она, Хава Пойзнер. Не значит ли это, что между нею и Мейлахом действительно что-то было? Не значит ли это, что, будь Мейлах жив и приди вдруг сюда, она бы попросила Цудика и студента уйти, а сама осталась бы тут с ним до поздней ночи?

* * *

Настроение у Хавы Пойзнер день ото дня все радостнее, все взволнованнее. Все вечера она просиживает на крыльце закрытого магазина, и по мере того, как темнеет небо, ее огромные, чуть навыкате глаза разгораются все ярче. Она выглядит так, словно много лет ждала какого-то необычного, желанного гостя. Но вот Швуэс настал. Вечер: улица подметена, Хава приоделась, а гостя все нет…

Деслера она больше не вспоминала.

Кроме того, она нанесла в городе несколько визитов. Пришла к доктору Грабаю, пожаловалась, что у нее постоянно звенит в левом ухе. Было около пяти пополудни. Невысокий, черный, как цыган, доктор только что усталый вернулся из земской больницы, где каждый день работал с раннего утра, и в его недавно побеленном домишке было невыносимо жарко от солнца и оттого, что доктор держался очень сухо. Она сразу показала ему маленькое ушко, сильно покрасневшее и горячее, как огонь; оно пахло точь-в-точь как ее волосы и платье. Но доктор Грабай даже и смотреть не стал, сказав, что беспокоиться не о чем, это ей передают приветы предки по материнской линии, праведные евреи, только и всего:

— Ерунда это.

У любимого всем Ракитным, постоянно занятого доктора все было ерундой, даже то, что он когда-то был видным партийным деятелем в большом городе, где учился, а теперь никто не помнит там его имени; даже то, что его бросила жена, необыкновенно красивая и гордая женщина, оставив его в чисто побеленном, залитом солнцем домишке с маленькой дочкой и вымуштрованной деревенской служанкой.

— Ерунда это, — повторял доктор Грабай.

И при этом его молодые серые глаза улыбались, а морщинки вокруг них разглаживались, будто хотели сказать: «И умен же ваш доктор Грабай, а? Как тысяча чертей умен! Только жалеть его не надо».

И чтобы никто его не жалел, чтобы Хава Пойзнер не подумала, что на сороковом году докторской жизни ему нужно днем все-таки поспать, он собрался с силами и пошел ее проводить. Покачиваясь на ходу, он ловко нес свое полное усталое тело на коротких, крепких, пружинящих ногах и слегка приподнимал шляпу всякий раз, когда с ним здоровались его пациенты-почитатели. Он словно их не замечал, своих поклонников, но все же отвечал на приветствия. В его глазах была грустная усталость, давняя, тусклая, как вся жизнь любимого и знаменитого на всю округу врача. И когда по дороге им встретился Хаим-Мойше, он остановился, несмотря на то что Хава Пойзнер была с ним незнакома.

— А вот и еще один, — указал он на Хаима-Мойше пальцем и улыбнулся всеми морщинами вокруг серых глаз; он будто чувствует себя виноватым и перед Хаимом-Мойше и не хочет, чтобы тот его жалел. — Познакомьтесь, — тут же добавил доктор.

Он рассеянно заложил руки за спину, обтянутую белой летней курткой, и принялся рассказывать, как он, доктор Грабай, после университета пять лет не снимал студенческой тужурки и студенческой шляпы и держал одну блестящую речь за другой. В большом городе его партия была самой сильной. Один день он помнит, как вчера:

— День великой дискуссии — так его называли.

Это было в Йом-Кипур[8] ранней осенью, но жара стояла, как в разгар лета. Синагоги были полны, а синагогальные дворы — тем более. Внутри старики кричат «Унсане тойкеф»[9], а в переполненных дворах ожесточенно спорит молодежь. Его, доктора Грабая, водят из синагоги в синагогу, во дворе поднимают на руках, и он говорит. Он уже вовсе не думает о содержании, ведь он столько раз перед этим повторил одно и то же, и слова текут сами собой. И всюду, в каждом синагогальном дворе он встречается взглядом вот с ним (доктор Грабай снова указал пальцем на Хаима-Мойше и опять улыбнулся всеми морщинками вокруг глаз). Вот тогда-то доктор и решил раз и навсегда: «Должно быть, он далеко не дурак, этот рыжий парень».

Что доктор хотел? Может, думал польстить Хаиму-Мойше в присутствии Хавы? Или просто это была его манера, привычка притягивать к себе людей, приобретать в Ракитном почитателей, чтобы все забыли об усталости, которая не проходит, и о жене, которая бросила его, несмотря на все его достоинства…

* * *

Хаим-Мойше чувствовал себя неловко. Он не знал, что сказать. Он только что пришел из леса, где удачно провел день, хотя и немного беспокойно. Он писал. А теперь вот неожиданно столкнулся с Хавой Пойзнер нос к носу. Ничего странного: он все утро думал о ней и о Мейлахе, а теперь, придя в город, сразу ее увидел. Ее стройная, гибкая фигура, как всегда, покачивалась на высоких каблуках, слегка прогнувшись, как на ходулях, а глаза были совсем не такие выпуклые, какими казались издали. Но действительно, они были большие, и в их глубине светились хитрость и ум. И каждый раз, когда они на него смотрели, ему приходилось отводить взгляд, так сильно ее глаза напоминали ему о нем самом, о Хаиме-Мойше, и о его первом дне в Ракитном, о мертвом Мейлахе, даже о лампе, которую она зажгла в доме Мейлаха на второй день после его смерти.

— Мейлах был близок к рабочим?

— А?

Хаим-Мойше вдруг словно проснулся. И когда проснулся, увидел, что доктор Грабай о чем-то задумался, что они втроем шагают по улице вниз, к рынку, и что слова «Мейлах был близок к рабочим?» произнесла Хава Пойзнер; она задала вопрос неслучайно, может быть, желая его удивить, застать врасплох.

— Да, — ответил он до странности просто, не повернув головы в ее сторону, — его за это сослали на два года.

— Ну, а потом? Поселился в Ракитном?

— Потом? — На этот раз он посмотрел на нее. — Потом Мейлаху стало обидно, что он чуть-чуть не дотянул стать большим человеком.

И вдруг он почувствовал недовольство собой. Из-за того что отвечает слишком просто, буднично, и слишком умно. Недовольство, что его чувство к ней, Хаве Пойзнер, — такое давнее, привычное, унаследованное от Мейлаха и много раз пережитое во сне. Он заметил, что к ним подходит родственник мадам Бромберг, студент, и быстро простился, затем, помрачневший, пошел обратно к дому Мейлаха.

Что, собственно, он делает здесь, в Ракитном?

Он хочет довести до конца то, что начал, вот и все. Он собирался прожить пару месяцев у Ицхока-Бера в лесу и проверить, способен ли он провернуть одно дело… Но тут от матери Мейлаха, вдовы, стали приходить тревожные письма: с нее дерут три шкуры в сберегательной кассе, куда она положила для Мейлаха немного денег. В каком-то смысле это теперь обязанность Хаима-Мойше: он должен переписать все, что осталось в аптеке, и найти покупателей на инвентарь и медикаменты. Только после этого он сможет осуществить то, что задумал.

* * *

Он трудился в аптеке Мейлаха каждый день, не меньше двух часов, открывал только один ставень и сортировал товар.

Часто, забывшись, он начинал рыться в бумагах Мейлаха, которые лежали в ящике стола во второй, меньшей, комнате; с огромным интересом читал письмо за письмом, перебирал их, снова принимался за чтение. Оказалось, одно время Хава Пойзнер писала Мейлаху отовсюду, куда бы ни уезжала. Мейлах тогда был, можно сказать, маленьким царьком. Но Хава Пойзнер так замысловато подписывалась, что ни одна живая душа не догадалась бы, чье это письмо; она будто не верила в собственную преданность Мейлаху и боялась, как бы эти письма потом ей не повредили. Получается, однако, что мягкое обращение Мейлаха с не слишком красивой, молчаливой Этл Кадис — не более чем притворство или долг жениха? Как же на это смотреть?

Теперь понятно, почему Ханка Любер так обиделась, когда он, Хаим-Мойше, показал ей письмо с кусочком китового уса и спросил:

— Думаете, это письмо Хавы Пойзнер?

— Подождите, — побледнела она тогда, — разве я это говорила?

Сдержанная, прекрасно воспитанная Ханка могла побледнеть и серьезно обидеться только потому, что ее заподозрили в способности сболтнуть лишнее, выдать тайну… Его вдруг потянуло к ней, захотелось помириться, завести, как раньше, долгую беседу и заодно выведать еще несколько мелочей о Мейлахе и Этл Кадис.

Он направился в роскошный дом Ойзера Любера, но ее не застал. Она уехала с маленьким Мотиком на их красную, четырехэтажную мельницу в полуверсте от города. Эта мельница скоро будет вырабатывать электроэнергию для всего Ракитного. Ойзер Любер все еще находился в Киеве, из-за его затеи с электричеством ему надо было проследить за отправкой оборудования, и в доме не было никого, кроме служанок. У Ханки в комнате, на песцовой шкуре возле кровати, валялись игрушки Мотика, а на инкрустированном столике лежал альбом, в котором было написано, что жизнь — это море: «Море милых, изящных безделушек и радостной скрытой жажды».

Хаим-Мойше постоял немного у столика, снова полистал альбом и отправился назад в тесную аптеку Мейлаха.

А потом пришел новый день, будничный, жаркий. Полуденный воздух дрожал в конце улицы, среди объеденных коровами и козами молодых деревьев, и дома сморило жарой, но в них скрывалась прохлада и, наверно, женщины перебирали смородину. На улицах — ни одной телеги.

Иногда пробежит по голубому небу проворное облачко, а по земле пробежит тень за ним следом, проскользит по улице и рыночной площади. Убегает праздничное золото, наползает будничная тень. Так и на сердце случается: праздничное золото уходит, а будничная тень заступает ему на смену.

Соседка вяжет чулок на крыльце и косится влево, на аптеку Мейлаха; заметила, что аптека уже несколько дней не заперта. В конце концов она приходит и застает там Хаима-Мойше. Он в новом костюме, стоит среди высоких зеркальных шкафов, которые глядят сурово и задумчиво, будто в трауре. Он взвешивает лекарства, записывает в книжечку и раскладывает их по пакетикам.

— Смотри-ка, — удивляется женщина, — а я думаю, кто это здесь.

Хаим-Мойше, в белых нарукавниках, бросает на нее единственный взгляд: ему некогда, он занят. Но едва женщина уходит, снова звякает колокольчик на двери, и появляется Хава Пойзнер. Ее стройная фигура, как обычно, слегка наклонилась на высоких каблуках. Она в белой гарусной кофточке, на голове платок; одеться проще, кажется, уже невозможно. Так одеваются, когда собираются к своему, близкому человеку.

— Не помешаю? — спрашивает она с порога.

И улыбается, а глаза, как всегда, вызывающе умные и удивленные. От растерянности Хаим-Мойше не слышит, что она сказала, смотрит с недоумением и не знает, что делать. Когда он приходит в себя, Хава уже сидит на табуретке, которую он протер для нее от пыли носовым платком. А Хаим-Мойше все стоит перед ней, готовый услужить, и мнет платок.

— Да бросьте вы его, — говорит она, улыбаясь.

Это ее обычный голос. В глазах — обычная насмешка. Только когда она приказывает бросить запачканный пылью платок, только тогда Хаим-Мойше замечает, что сжимает его в кулаке. Он чувствует себя виноватым и подчиняется.

— Ах да, — говорит он. И отшвыривает платок.

Сначала кажется, что ее визит — дерзкая выходка, не более. Он означает: «Вот сейчас, средь бела дня, она затеет интригу».

Но Хаим-Мойше видит: ее глаза вдруг сделались задумчивыми и глубокими. Она осматривается в аптеке так, словно вернулась домой после долгого отсутствия.

— Кажется, я тут когда-то что-то покупала…

При этих словах она встает и пытается пройти в глубь комнаты.

Внезапно Хаим-Мойше ее перебивает.

— Кажется, вы тут когда-то что-то покупали, — говорит он, — и забыли заплатить.

— Да, именно так, — соглашается Хава Пойзнер, удивляясь, словно не верит, что он, Хаим-Мойше, это сказал. — Кажется, покупала и забыла заплатить.

Она опять садится на табуретку и с минуту сидит, опустив голову. Похоже, на душе у нее стало тяжело, очень тяжело. А Хаим-Мойше смотрит на нее и молчит. Он помнит о ее письмах, которые лежат у Мейлаха в столе. Никогда он не помнил их так ясно, как сейчас, когда он смотрит на нее; они лежат там, перевязанные и сосчитанные.

— Вы еще останетесь здесь, в аптеке?

Хава Пойзнер спрашивает и по-прежнему задумчиво глядит куда-то вниз, под стойку.

— Нет.

Хаиму-Мойше больше нечего тут делать, он готов идти. Быстро закрывает конторку и запирает на замок наружную дверь. Он провожает Хаву Пойзнер до центра города. Шагает с независимым видом — надо выдержать искушение женскими чарами. На площади путь им пересекает комиссия, которая следит за чистотой в городе. Во главе комиссии доктор Грабай. Он идет не спеша, тяжело ступая, лицо измученное, то ли потому, что не поспал днем, то ли из-за вечных еврейских горестей. Сейчас он очень занят, но, встретив Хаву Пойзнер и Хаима-Мойше, вежливо приветствует их кивком головы. На мгновенье в его больших серых глазах мелькает испуг, словно его резко разбудили, но тут же они снова вспыхивают, и лицо улыбается всеми морщинками. «И умен же я, — говорит его улыбка. — Как тысяча чертей умен, все понимаю, и дай вам Бог здоровья».

Пройдя, он оборачивается и снова улыбается, но никто ему не улыбается в ответ, ни Хава Пойзнер, ни Хаим-Мойше. Они уже приблизились к новому дому Азриэла Пойзнера. Останавливаются возле высокого крыльца, огромного, как открытая веранда, и будто ждут, что кто-то из них вот-вот заговорит.

Так они с минуту стоят в ожидании, но никто не произносит ни слова. Мимо бредет мальчишка, смущенно глядит на них, тихонько хихикает, они же не обращают на него внимания.

— Надеюсь, вы зайдете, — наконец говорит Хава Пойзнер и опять смотрит на него с умной улыбкой в глазах — вызывающе хитрых глазах.

— Да, — растерянно отвечает Хаим-Мойше, — конечно.

Но продолжает стоять, о чем-то задумавшись; она входит в дом, а он провожает ее взглядом и вспоминает: там, в лесу у Ицхока-Бера, он написал, что каждый раз, когда он ее видит, ему почему-то хочется скорее совершить то, что он замыслил. Сейчас он должен вернуться в лес и приняться за дело.

XII

Итак, Хаве Пойзнер больше незачем отпираться, незачем молчать. Ее карты раскрыты. Все Ракитное знает, что ее Прегер все вечера проводит у забора перед заезжим домом недалеко от площади и гладит ручки служанке Хайке. Было время, Хава любила Мейлаха, и все Ракитное гадало, что из этого выйдет.

— Мейлах, — судачили, — собирается жениться на Этл Кадис, а стоит Хаве Пойзнер послать ему записочку, чтоб он к ней пришел, так он и идет, а? Идет ведь!

Тогда Хава Пойзнер нарочно надолго уехала из дома, чтобы писать Мейлаху красивые письма. А потом случилось чудо, и у чуда было имя: Деслер; Деслер с торфоразработок и берижинецкой пивоварни, говорят, он инженер, богатый, очень богатый. Но при чем тут он, Хаим-Мойше? Какое это имеет к нему отношение?

Он ускорил шаг: «Тот, кто приехал в Ракитное ради великого дела, должен идти быстрее».

В полдень он вернулся в лес, в свою комнату, но ни к чему не смог приступить: «Тьфу, черт! В этом Ракитном только время терять».

Сквозь распахнутые окна пекло солнце. Он опустил короткие красные занавески и, как был в белых нарукавниках, прилег на кровать, но занавески не спасали от горячих лучей. В дом проникала пустота бесконечного, жаркого летнего дня и солнца, раскалившего лес, пустота серой обыденности, которая тянется сюда вдоль всех дорожек и тропок из города Ракитного.

Что за пустой, серый город! И как ты здесь жил, Мейлах?

Вот он, Хаим-Мойше, стоит там, у плотины, на самой окраине Ракитного — представляет он себе — и видит, как вдали, на улице, обыденные тени гонятся за обыденным золотом. И сам город — высохший, старый, унылый и мертвый. Матери пичкают детей яйцами и потеют. Отец-лавочник, люстриновый отец, стоит на пороге большого магазина и припоминает, сколько пар валенок для зимы заготовлено у него на чердаке, покашливанием прочищает легкие и перекладывает клочки ваты из одного уха в другое. И надо же, Мейлах часами мог сидеть на крыльце с этим богатым лавочником и вести с ним разговор. Так рассказывает Ицхок-Бер.

— А что вы думаете? — однажды улыбнулся ему Мейлах смущенно. — Два года в ссылке — не просто так. Можно и из этого кое-какую науку извлечь.

Однако лавочник не верит в такую науку.

— Да ну! — отвечает он, почесывая бороду.

И все припоминает, сколько валенок у него на чердаке. Он зевает, но Мейлах не перестает улыбаться…

— Все же, — говорит он тихонько, — все же надо согласиться, что не для всех людей заработок — это главное…

Азриэл Пойзнер не спешит соглашаться.

— Да ну! — говорит он и опять зевает. — Ерунда это.

Вдруг подходит заведующий Прегер. Он сразу ухватил суть разговора. Этого люстринового папашу он давно недолюбливает. Прегер вызывающим жестом прижимает к переносице пенсне и говорит:

— Может, — говорит, — реб Азриэл Пойзнер хоть с чем-нибудь согласится? Может, он согласится, что у кого-нибудь… да вот, например, хоть у Ойзера Любера денег побольше будет, чем у него?

Прегер доволен. Он уверен, ему удалось поймать лавочника, тому нечего возразить. Он смотрит, как лавочник снова вытаскивает из уха клочок ваты, заталкивает в другое и пожимает плечами. Все-таки ему придется согласиться. Но Азриэл Пойзнер только отмахивается. Он спокоен, совершенно спокоен.

— Да ну! — говорит. — Кто там считал, сколько у Ойзера Любера…

…………………….

Так вот…

Вдруг Хаим-Мойше вспомнил лицо Мейлаха:

— Так что же, Мейлах, ты хотел этим сказать?

— Да ничего, Хаим-Мойше. Что любой лавочник считать любит.

— А ты все улыбаешься, Мейлах?

— Да, Хаим-Мойше, потому что ты тоже… Потому что ты тоже только и делаешь, что считаешь. Да не как лавочник, а как дьявол.

— Как дьявол?!

А ведь верно. Странно, до чего же отчетливо скромный Мейлах все видит теперь оттуда, с того света… Почему, собственно, дьявола так беспокоит, что Бог и Иов дурачат друг друга? Главное, Бог благословил Иова… У него радость в доме, каждую неделю дети собираются, а дьявол ходит вокруг да считает; призрачный дух, которому неведомы ни страдания, ни стремления, считает чужие горести и радости.

— Ошибаешься ты, Мейлах, сильно ошибаешься.

Он, Хаим-Мойше, все еще слишком сильно привязан к дому, полному радости, он не забыл про ответственность… про немой протест. Ему надоело в Ракитном, он возвращается туда, в большой город. Однажды ранним летним утром он встанет там, встанет вместе со всеми и выйдет на улицу. Он любит утреннюю улицу, любит солнце, раскаляющее камни, и прохладную тень под стеной. Счастливые и несчастные люди спешат туда-сюда, и он, Хаим-Мойше, спешит вместе с ними, он один из них. На мосту упала лошадь и издыхала, и люди застрелили ее прямо там, на месте, они городские, они заняты, им некогда ждать, пока лошадь сдохнет сама, и они застрелили ее, не сомневаясь, что так и надо… Ерунда, они не посмотрели на него, Хаима-Мойше, не спросили его согласия…

………………….

А по тротуару, Мейлах, бродит старый нищий, слепой, ощупывает камни палкой. «Мне девяносто лет, — повторяет старик, — мне девяносто лет, подайте, люди добрые…»

Улица вокруг бурлит, прохожие спешат, и он, Хаим-Мойше, вместе с ними, один из них. Он видит, женщина остановилась купить хлеба, торгуется, расплачивается, но, обернувшись, замечает, что ее четырехлетний ребенок куда-то исчез. На ее лице ужас. «Будь я проклята! — всплескивает она руками. — Ребенок пропал!»

Чуть подальше стоит полуголая женщина, ее тело расцарапано. Должно быть, сумасшедшая. Она рвет на себе распущенные волосы, бьет себя кулаками по голове и рассказывает о горе, которое ее постигло. «Много лет, — говорит она, — она ждала у себя дома Бога; она не сомневалась, что Он придет: глупости, Он непременно должен прийти. И сегодня Он пришел, но ее не застал: она на минуточку вышла из дома».

А по тротуару, Мейлах, все бродит старый, слепой нищий, ощупывая камни палкой. Он ничего не видит, ничего не слышит, Мейлах. Он помнит только про себя, про свои девяносто лет и про милостыню, которую выпрашивает. «Мне девяносто лет, — повторяет старик, — мне девяносто лет, подайте, люди добрые».

…………………

— И что из этого следует, Мейлах?

— Ничего, Хаим-Мойше. Только то, что старика надо сделать зрячим.

— Но ведь ему девяносто лет, Мейлах, он заслужил подаяние…

— И что ты предлагаешь?

— У меня есть средство, Мейлах, верное средство… Погоди-ка…

…………………….

Куда же Хаим-Мойше внезапно пропал? Он перенесся в большой город. Незнакомая улица, незнакомые дома. Он подходит к чужой парадной двери, звонит и ждет. Не открывают. Тогда он тянет ручку, дверь не заперта. Он входит в переднюю, на вешалке пара пиджаков. «Хорошо, — думает он, — значит, тут кто-то есть». Но никого не видно. Немного выждав, он входит в столовую. Там тоже никого. На столе — недопитые стаканы чая и самовар; потрогай, он еще теплый. На скатерти лежит открытая книга, кто-то, наверно, совсем недавно ее читал, что-то выискивал глазами между строк. Двери в соседние комнаты распахнуты, но и в них никого нет. Он зовет, но никто не откликается. Он хочет уйти и не может. Ему страшно, что… что сейчас войдет вор…

— Так вот, Мейлах, что я, по-твоему, должен делать?

— Охранять, Хаим-Мойше, охранять, покуда не вернется хозяин.

— Ну а ты, Мейлах? Подожди… Как ты ушел?

Да, странно: все Ракитное избегает разговоров о том, как ушел Мейлах, как он умер. Все подозревают, что причина смерти — вовсе не больное сердце, но никто не хочет об этом говорить. Ханка Любер бледнеет каждый раз, когда он, Хаим-Мойше, пытается завести об этом разговор, а великан Ицхок-Бер хмурит брови, пожимает плечами и клянется, что ничего знать не знает и ведать не ведает.

— Что я могу тебе сказать? — спрашивает. — У него в аптеке было все, что душе угодно…

Но вот и за ним, Хаимом-Мойше, в Ракитном начали шпионить. Подозрение растет день ото дня… Вчера идет он по улице. Вокруг никого, только три дамы идут навстречу. И все три смотрят на него издали с таким видом, словно не могут решить, остановиться или нет. Одна, посредине, — мадам Бромберг. Она носит пенсне и глядит сквозь него уверенно, ей стесняться нечего: весь город ей подражает. Все знают: она для Ракитного образец. А губки все время так вытянуты, будто она только что изрекла что-то необыкновенно умное и теперь ждет, что весь свет бросится к ней с объятиями. Вторая дама — незнакомая, низенькая, чернявая, с любопытным длинным носиком. А третья, самая молодая, — высокая и тощая, как после тифа. Это вольнослушательница Эстер Фих, она несколько дней назад приехала на каникулы. Устала от учебы в большом городе. На ней белый полотняный костюм с плохо разглаженными прошвами. Она опустила голову и нюхает маленький желтый цветок, аж пятнышко на кончике носа. Измученное, загорелое личико сильно напудрено, но в маленьких глазках сверкает голодный огонек, и есть в ней что-то живое, дрожит и не дает покоя какая-то странная жилка. Эстер сильнее всех старается сделать так, чтобы Хаим-Мойше остановился. Дамы пропускают его, он проходит совсем близко, и они смотрят ему вслед, но, когда он уже отошел на несколько шагов, зовут его обратно. Мадам Бромберг с улыбочкой выступает вперед и просит прощения.

«Дело в том — говорит — что они, те, кого Хаим-Мойше видит перед собой, взяли на себя вечер в честь талмуд-торы. Так вот, у них к Хаиму-Мойше есть просьба. Во-первых, само собой, чтобы он был на вечере, во-вторых — во-вторых, они хотят, чтобы Хаим-Мойше поучаствовал в программе».

— В программе?

Хаим-Мойше отвечает, что, к сожалению, ему не с чем участвовать. Мало того, он вообще не сможет прийти… К тому времени он уже уедет из Ракитного.

— Что ж, если так, — говорит мадам Бромберг, — извините, нет так нет.

Но тут ее перебивает вольнослушательница Эстер Фих. Она не верит, что Хаим-Мойше к тому времени уже уедет. Стоя рядом с мадам Бромберг, она нюхает желтый цветок, а сама, не отрываясь, смотрит на Хаима-Мойше снизу вверх. Ей любопытно, она с улыбочкой его изучает.

— Вы собираетесь вообще уехать из Ракитного?

И тут же, с той же улыбочкой в глазах, намекающей на то, что она, умница, разгадала его секрет:

— Вы ведь поначалу, когда приехали, думали здесь остаться?.. Не собирались уезжать?..

— Я? — переспрашивает Хаим-Мойше. — С чего вы взяли?

Они идут вниз по улице. Рядом с ним — вольнослушательница Эстер Фих, другие две дамы — чуть отстав.

— Мейлах, — продолжает Эстер Фих, — Мейлах сперва тоже утверждал, что уедет…

Она говорит это будто бы ни за чем, просто так. Хаим-Мойше замечает, что она шагает быстро, очень быстро, глядя вниз, под ноги, и то и дело сгибается чуть ли не пополам, как тонкий колос.

Он прощается и направляется в лес. Напрягает память, пытается вспомнить, не слышал ли он уже от кого-нибудь о том, на что намекнула вольнослушательница Эстер Фих. Нет. Сколько он об этом ни думал, все это оставалось туманным даже для него, Хаима-Мойше. Эстер Фих просто молола языком. Но если так, ему придется пойти на вечер в честь талмуд-торы. Эстер Фих тоже там будет, и Деслер, и Хава Пойзнер… И он, Хаим-Мойше, тоже должен там быть.

XIII

Эстер Фих допоздна засиделась у Ханки Любер. Зашла на минутку договориться о салфетках и скатертях, которые Ханка собирается дать для вечера в талмуд-торе, и засиделась, позабыв про дом, про сон и свой гнусаво-тонкий голосок. Вид у нее был мечтательно-скучающий, полувзбудораженный, полусонный. Ее единственный белый костюм с плохо разглаженными прошвами смотрелся так же по-сиротски, как его обладательница, сама вольнослушательница Эстер Фих. У нее в городе не было никого, кроме старшего брата, лесоторговца. Родители давно умерли, и никто не знал, какие у нее отношения с золовкой, хорошие или не слишком. Она любила повторять, что Ракитное угасает: «Не жизнь и не смерть, бесконечная агония».

Ради нее Ханка быстро покончила с домашними делами. Уложила Мотика, погасила в спальне свет и на цыпочках вернулась в столовую. Ярко горела лампа под потолком, но на высоких стенах лежали густые тени, напоминая, что уже поздно, а вольнослушательница все сидела и говорила. Кто она, эта вольнослушательница? В городе таких больше не было. Может, она стала вольнослушательницей лишь потому, что в Ракитном полно курсисток? И теперь, после пяти лет учебы, вернулась сюда почти окончившей, почти юристом. И смотрит на всех свысока, у нее тут только один близкий друг — доктор Грабай. Она рассуждает о том, что каждым летом, приехав на каникулы, она ощущает здесь все больше скуки и пустоты.

— Еще и Мейлах умер, на аптеке замок висит…

Глаза прищурились — две узенькие щелочки. Тощая фигура в свободном белом костюме опирается на зонтик, а рот говорит и говорит, и кажется, что он говорит сам по себе, независимо от мозга и вообще от тщедушного тела, что это какое-то существо, живущее собственной жизнью.

Так вот: не далее как вчера вольнослушательница пришла с Хаимом-Мойше в запертую аптеку Мейлаха, увидела там, во второй комнате, на пыльном столике, открытую пожелтевшую коробочку из-под лекарства и сразу поняла, что все здесь, в Ракитном, просто ослы: «Мейлах медленно, но верно шел к смерти, а никто этого не замечал, — она, вольнослушательница, так и сказала Хаиму-Мойше. — Яд, который Мейлах выбрал, конечно, был слабый, обычное лекарство, и Мейлах принимал его целую неделю, каждый день понемножку. Ужасно! Целую неделю каждый день принимать чуть-чуть яда…»

— Не может быть! — удивился Хаим-Мойше. — Вы правда так думаете?

— А что, я шучу, по-вашему? — ответила вольнослушательница.

И сам доктор, доктор Грабай, с ней согласился. «Теперь он припоминает, — сказал он, — когда тело Мейлаха подняли с кровати, он увидел под подушкой круглую коробочку, пустую, и крышечка рядом валялась. А коробочка внутри была желтая, как от йодоформа, — сказал доктор Грабай, — но ему тогда ничего такого в голову не пришло».

Всю неделю, пока Мейлах лежал с пузырем льда на груди, доктор Грабай каждый день приходил к нему часа на полтора-два. И перед уходом всегда просил Мейлаха сесть и слушал его сердце.

— Ерунда, — говорил доктор, — ничего, сердце должно выдержать.

— Да, — улыбался Мейлах. — Конечно, должно.

И это после того, как принял яду, или, наоборот, он принимал его сразу, как только доктор уходил. Он всех водил за нос, Мейлах…

— А его друзья где тогда были?

Вольнослушательница начинает высмеивать друзей Мейлаха. Она издевается над ними, и яд слышен в ее тонком, гнусавом голоске. В глазах загорается огонек.

«У Этл Кадис, — говорит она, — наверное, была причина сохранять верность Мейлаху, но она ему ни разу подушку не взбила и понятия не имела, кто сидит у него в изголовье и что там происходит…

А Хава Пойзнер разругалась с Мейлахом прямо перед тем, как он заболел. Ревновала, так говорят в Ракитном… Не хотела слышать, как толкут корицу в доме Этл Кадис, как там готовятся к свадьбе, потому и уехала в окружной город к Деслеру. Ну ладно… Но почему она вернулась и зажгла лампу на второй день после смерти Мейлаха?»

Впрочем, вольнослушательница должна признать, что она понимает далеко не все. Вот, например, теперь приехал этот друг Мейлаха, Хаим-Мойше, крутится здесь. Говорят, обходит те же дома, куда заглядывал Мейлах, встречается с теми же людьми… Ханка не может ей объяснить, что ему тут надо?

У Эстер Фих, значит, было подозрение, что Хаиму-Мойше уж очень нравится все, что Мейлах тут делал… Ханка дважды вздрогнула от ужаса, но оба раза промолчала.

Сначала ей было лестно — ведь она была самой молодой из девушек Ракитного, и с ней никто никогда не говорил так серьезно, как сегодня вольнослушательница Эстер Фих. Но потом, постепенно, Ханке захотелось, чтобы вольнослушательница ушла. Чем дольше она сидела, тем сильнее Ханке хотелось остаться одной. Она сама закрыла за Эстер Фих парадную дверь, потом разделась у себя в комнате, испытывая недовольство и собой, и вольнослушательницей, и всем, что Эстер Фих тут наговорила. Чего она, собственно, хотела, эта вольнослушательница Эстер Фих? Она уже не молода, далеко не молода, она старше всех девушек в городе. Единственный подходящий человек в Ракитном, с которым она могла бы сойтись, это гебреист[10] Аншл Цудик. Тот, который побывал в Палестине и напечатал несколько статей на древнееврейском. Весь город хотел бы, чтобы они поженились. Но с Аншлом Цудиком она постоянно ссорилась. Стоило им встретиться, они начинали оскорблять друг друга, злились и так ругались, что людям приходилось их разнимать.

* * *

На третью ночь Ханке приснился сон, что в Ракитное снова приехала сестра Мейлаха, провизорша, и Этл Кадис вроде бы тоже сюда вернулась, и они все вместе — сестра Мейлаха, Этл Кадис и Ханка, идут в большой похоронной процессии, но не знают, кого хоронят. На улице будто бы вечер, и когда они приходят на кладбище, там уже начали копать могилу на краю, под черешней, в одном ряду с могилой Мейлаха. Хоронят вроде бы журналиста, который живет в Крыму со сбежавшей женой доктора Грабая. Но когда его собираются опустить в яму и накрывают его лицо, все вдруг видят, что это не он, это лицо Хаима-Мойше…

Ханка спросонок села в кровати и машинально непослушными пальцами стала переплетать косу: она всегда так делала, когда была сильно обеспокоена.

Обычно Ханка не рассказывала своих снов. Она в них не верила, хотя иногда они и сбывались. Когда-то ей приснилось, что ее мать умерла, и через полгода это произошло, а за месяц до того, как родила ее прачка-крестьянка, Ханка видела женщину во сне с маленькой девочкой на руках. У девочки были голубые глаза и русые волосы, точно такие, какими они потом и оказались.

Утро не предвещало ничего доброго, и с излишней материнской суровостью Ханка то и дело кричала на брата:

— Мотик, сядь!

— Мотик, отстань, пожалуйста!

Каждый раз, когда у парадной двери раздавался звонок, она бледнела и прислушивалась. Сердце замирало, словно ей должны были сообщить, что ее сон сбылся. Она чувствовала себя совершенно разбитой, голова побаливала. К тому же день выдался очень жаркий, нудный и странно длинный. В такой день, казалось, может случиться что угодно.

Ханка надела праздничную одежду, нарядила Мотика и принялась ждать, но никто не приходил. После тяжелой ночи она все вокруг воспринимала иначе. Был простой будний день, но из кухни доносился стук ножа, торопливый, как накануне субботы.

Ханка еле дождалась, когда горячее солнце начнет садиться. Как только от домов лениво поползли короткие тени, она взяла Мотика и по длинной улице пошла в гости к молодой мадам Бромберг. От Ханки, как всегда, пахло душистым мылом и лайкой новой сумочки, но один глаз слегка дергался, и голова все еще немного болела, особенно возле виска.

Однако дома у мадам Бромберг никто не поминал ни леса, ни Ицхока-Бера, ни Хаима-Мойше. Значит, с Хаимом-Мойше ничего не случилось. В жаркие дни у мадам Бромберг всегда было уютно, прохладно и приятно, потому что хозяйка была мастерица на все руки и потому также, что на двери небольшой столовой, куда вели три ступени, висела тяжелая портьера. Там сидели мадам Бромберг, провизорша Лифшиц и жена реформистского[11] раввина, женщина с маленьким носиком и умными маслеными глазками, темными, как чернила. У всех на коленях лежало рукоделие, они укрывались здесь от нестерпимой жары и беседовали о том, что мимо Ракитного скоро пустят курьерский поезд, и о том, что в крупных городах вошли в моду платья, такие прямые и узкие, что трудно ноги переставлять.

Ханка просидела с ними до чая, ей было скучно, но она сидела из уважения к хозяйке, которая была близкой подругой ее покойной матери. В конце концов Ханка с чем пришла, с тем и ушла: беспокойство никуда не делось. И, выйдя с Мотиком на улицу, снова окунулась в слепящий солнечный свет жаркого летнего дня, мучительного бесконечного дня. Тени стали немного длиннее, чуть-чуть выросли, и беспокойство выросло тоже.

По тротуару расхаживали оба приказчика со склада Бромбергов, нарядные, франтоватые, они лениво подшучивали друг над другом. В монастырях по разным концам города после дневного покоя опять зазвонили колокола, то замолкали, с озорством поджидая один другого, то вновь принимались звонить, кто громче. Был христианский праздник, его справляли вокруг, в сытых и спокойных деревнях, а здесь, в местечке, слегка посмеивались над ним. На площади скучала пара крестьянских телег, тоскующих по ушедшим полупьяным хозяевам-мужикам. Пусто было в городе, а вдали, на крутой горе, синел густой, бескрайний лес, от земли до неба окутанный голубоватой дымкой, такой близкий и такой далекий. Там сейчас Хаим-Мойше…

Ханка внезапно покраснела, глядя на этот лес. Она заботливо взяла Мотика за руку, чтобы он не побежал вперед, а сердце чуть не выскочило из груди — вдруг пришла мысль: а что, если вместе с Мотиком взять и пойти прямо туда, на гору, к Хаиму-Мойше? Ее потянуло к нему с неожиданной силой, и тут-то она и покраснела до корней волос. Ведь он ей чужой человек, этот Хаим-Мойше. Он всего-то раза три побывал у них в доме, а потом перестал приходить. Ханка сердито прикрикнула на брата:

— Мотик, не беги, пожалуйста!

И непонятно было, на кого она сердится: на себя, за то, что ее потянуло в лес, или на братишку, который рвался вперед и путался под ногами.

* * *

На площади Ханка увидела жену Ицхока-Бера. Она сидела на крашенной белой краской скамейке, на солнцепеке, перед посудной лавкой.

Ханка остановилась:

— Что же вы тут, в такую жару!..

Желтая от болезни жена Ицхока-Бера была одета, как в субботу; концами повязанного на голове шелкового платка она обмахивала потное лицо.

«Да, жарко, — пожаловалась женщина с таким видом, словно вот-вот упадет в обморок. — Помереть можно… А Ханка, значит, еще просто ребенок, если спрашивает, почему Ицхок-Бер допускает, чтобы она, больная, по такой жаре тащилась в город. Дело в том, что Ицхок-Бер совсем Бога забыл. Совсем забыл, целыми днями там, в пыли, с пильщиками, а в Бога не верит… Вот так… Не верит… На той неделе у него, Ицхока-Бера, была годовщина, а он и не вспомнил. В город не пошел, не помылся даже. Ну что ж, пускай он, Ицхок-Бер, поступает, как хочет, а она-то Бога боится; она больная… Вот взяла фунт свечек и пришла в город. Как это можно — годовщина смерти без свечей? Теперь сидит возле синагоги и ждет: синагога еще закрыта. Придет шамес[12] она ему свечки отдаст. А Ицхок-Бер? Ицхок-Бер об этом и не знает даже, он с утра запряг лошадь и куда-то уехал».

Ханка опять покраснела:

— А Хаим-Мойше?

Она растерялась. Раньше она никогда о нем не спрашивала и не знала, что жена Ицхока-Бера может о ней подумать. Но та ничего не подумала.

— Кто? Этот черт? — переспросила с удивлением.

Она назвала его чертом, потому что ни один человек в мире не может жить так, как он. Сразу после смерти Мейлаха она сама велела Ицхоку-Беру написать Хаиму-Мойше, чтобы тот приехал. Думала, он тут хоть немного поправится, да куда там. Это ведь черт, а не человек, не ест, не спит, не пьет… Суетится, шумит, и все.

Давеча приехала в лес сестра Ицхока-Бера с дочкой. Девочка большая уже, лет восемь-десять, наверно, а говорит плохо, шепелявит, и по уму совсем как маленькая. Целый день сидит перед домом на земле и куличики лепит. Считает их, лепит, опять считает. Так он, Хаим-Мойше, часами с ней сидел, смотрел, как она играет.

— И сколько ты уже слепила? — спрашивает.

— Узе тысяцу, — отвечает девочка, — много тысяц.

— А теперь что будешь делать?

— Ессё тысяцу сделаю.

— Вот и хорошо, — говорит Хаим-Мойше и смотрит на ее личико. — Слепи еще тысячу.

Уходит к себе и запирается. Кто знает, что он там делает? Улыбается все время. А спросишь, чем он занят, улыбнется и не ответит, а под глазами синие круги, и сам — кожа да кости. По ночам часами разговаривают у него в комнате. Она, жена Ицхока-Бера, просыпается и слышит, как там говорят.

— Хаим-Мойше! — стучит она в стенку. — Кто там с тобой, Хаим-Мойше?

— Никого! — весело кричит он в ответ.

И смеется.

— Это бесы! — кричит он ей. — Бесы вокруг меня хороводы водят.

«Она должна признаться Ханке: не очень-то она рада, что Хаим-Мойше приехал. Боится она таких слов. Поселился бы Хаим-Мойше где-нибудь в другом месте, она бы ему только спасибо сказала… А что это Ханка такая бледная?.. Куда это она вдруг заторопилась? Домой пора? А шамеса все нет. Посмотрите-ка, солнце уже за крышу зацепилось, а синагога все еще закрыта. Когда же шамес-то появится? Значит, Ханка все-таки уходит? Ну, до свидания, до свидания…»

* * *

Ханка побледнела не от испуга. Почему Хаим-Мойше вдруг показался ей таким родным, таким близким, как старший брат? Даже гораздо более близким, чем настоящий брат. Будто он много лет не появлялся дома, позабыл родительский кров, но вдруг вернулся. Так почему же он поехал не прямо к ней, а в лес, к жене Ицхока-Бера, которая была бы рада, если бы он убрался? Почему в Ракитном не нашлось никого, кто сказал бы ему об этом? В переулке она увидела доктора Грабая и на секунду замешкалась: может, доктор ему скажет? Ведь он знает Хаима-Мойше по большому городу. Может, попросить…

Но доктор Грабай прошел мимо и даже ее не заметил. Его лицо с пшеничными, густыми, как у помещика, усами и свежевыбритыми щеками было дочерна обожжено солнцем и покрыто потом. Измученный, усталый, потому что не поспал днем, нес он свое крепкое тело на коротких, сильных ногах. Сейчас, перед закатом, он обходил пациентов, живущих на окраине. От усталости перепутал дома, зашел не туда, куда его вызвали. Разодетая девушка с большим почтением проводила его и показала, улыбаясь:

— Вон там… В том доме ждут доктора.

А он даже спасибо не сказал: вдруг увидел Ханку с Мотиком и словно проснулся. Улыбнулся всеми морщинками вокруг сонных глаз, помахал рукой:

— В том доме, в этом, — сказал, — какая разница? Ерунда…

XIV

Доктор Грабай был в комиссии, которая следит за чистотой.

Он наскоро обошел пациентов, закончил работу в больнице и теперь с молчаливым достоинством нес иго, свалившееся на него в лице приехавшего инспектора, тощего гоя в синих очках, злого до безумия. Евреи украдкой посматривали через заборы. Нужно было узнать, кому из своих знакомых доктор прикажет составлять акт.

Но доктор с каменным лицом, сложив руки за спиной под белой летней курткой, шел за инспектором с таким видом, словно он, доктор, стоит выше инспектора, нарочно не хочет ни во что вмешиваться и готов допустить худший вариант: пусть этот гой составляет акт как угодно и для кого угодно.

На три дня доктор Грабай, так сказать, попал в рабство и от всех отдалился. Но на четвертый день после обеда, когда комиссия уехала, он наконец-то освободился. Теперь его ничто не тяготило. Сидя перед магазином Азриэла Пойзнера у старого жернова, заменявшего стол, он потел и пил лимонад, а старший приказчик с почтением открывал для него бутылку за бутылкой, словно для важного покупателя, христианского священника. Доктор лукаво улыбался и говорил о том, что все на свете полнейшая глупость, мелочи.

— Поверьте, реб Азриэл Пойзнер, ерунда! Главное, весь мир полон победителей… Сколько людей, столько победителей, каждый для себя. Каждый считает себя главным во всяком случае, главней другого… Кстати, вот еще один такой идет.

Это он увидел, что приближается высокая фигура Аншла Цудика, и улыбнулся ему густыми помещичьими усами, глазами и морщинками, подавая руку. Пригласил присесть и весело хлопнул по плечу.

— Тоже победитель! Что, разве не так?..

Перед выходом из дому Аншл Цудик внимательно осмотрел в зеркале свой белый воротничок и решил, что ничего, сойдет — если не подходить слишком близко, то незаметно, что воротничок резиновый. Так что он был спокоен и, как всегда поступал в изгнании, смотрел на мир, включая доктора Грабая, скептически. Странный он, этот доктор. Город полон слухов о том, что его сбежавшая жена сейчас в ближайшем городе, остановилась в гостинице, а вместе с ней журналист, с которым она живет в Крыму, и она хочет приехать посмотреть на ребенка. В любой день может заявиться, весь город только об этом и говорит. А доктор сидит тут с таким видом, будто ему все равно, что о нем говорят, и рассуждает о том, что весь мир полон победителей и что все на свете полнейшая глупость.

— Ерунда.

Деслер, Деслер из Берижинца, например, часто бывает в окружном городе, говорят, у него там дело. Он стоит на вокзале у билетной кассы, в твердой коричневой шляпе и лайковых перчатках, а перед ним еще три-четыре человека. Всем нужны билеты в окружной город. Каждый говорит кассиру: «А мне билет до окружного», потому что считает, что он не такой, как все, нет, ни в коем случае, это с него все начинается. Не «он тоже едет», но «он» едет, а другие «тоже едут». Доктору даже странно, как это Деслер допустил, что отсчет начинается не с него, а с каких-то христиан. Хе-хе-хе…

Доктор весело, легко расхохотался и похлопал ладонью по стакану холодного лимонада: «Но вот неожиданно к нему в больницу привозят еще одного победителя… Это бледный до желтизны, тощий экстерн из соседнего местечка. Он уже учился в Одессе и по ночам не спит, рассказывает его мать. Да, да, — можете ему поверить. Сам парень молчит и смело смотрит по сторонам, не на доктора, а на картины на стенах и книги в шкафу. Слово сказать он считает ниже своего достоинства. Он не верит в медицину, как потом выяснилось.

— Чем, — спрашивает он доктора, — вы собираетесь лечить прошедшую любовь? Нет у вас такого лекарства.

Науку он ни во что не ставит. И на законы, говорит, чихать хотел.

— Вы можете, — говорит, — наказать человека, который сломал мне ребро или руку. Но как вы его накажете, если он сломает мне мысль или чувство? Вы даже никогда не думали, что ему полагается наказание.

Он не такой, как все, он говорит „я“ и „вы“. Ясное дело, победитель. Но доктору вот что интересно.

— Слушайте, — спрашивает он экстерна, — вы, случайно, не знаете инженера Деслера? Деслера из Берижинца?

— Кого? А, нет. — Экстерн никогда о нем не слыхал».

Доктор опять весело расхохотался, расхохотался потому, что один победитель не хочет признать другого, и по-приятельски положил руку на плечо Аншла Цудика: «Так ведь и он, доктор Грабай, тоже, так сказать, бывший победитель…»

Сейчас ему хотелось рассказывать, пить лимонад в тени магазина и говорить, говорить без конца. Спешить было некуда. Когда он приходит домой, тесный и сухой дворик залит солнцем, в комнатах никого, кроме усталой молодой служанки и шестилетней дочки, которую оставила ему сбежавшая жена. Девочка перенесла дифтерит, сейчас потихоньку поправляется; сидит в белой операционной на деревянной кушетке, с перевязанной шейкой, сидит и играет со старой скрипкой, которую служанка нашла на чердаке.

Это скрипка доктора. Когда-то в свое первое лето в Ракитном он еще играл отрывки из Мендельсона. Целая толпа собиралась вечерами под открытым окном. Слушали и восхищались: «Играет, как великий музыкант». А теперь у скрипки сломан гриф и осталась только одна средняя струна, пересохшая и вытянутая. Из такой скрипки звука не извлечешь, отыграла свое скрипка доктора Грабая.

Аншлу Цудику было неловко, что доктор все не убирал руку с его плеча. Но он лениво усмехался и скептически посматривал на доктора. «Якобы душа нараспашку, а сам тот еще жук, этот доктор. Рассуждает тут о мироздании, а копейку-то ценит небось. По слухам, у него тридцать тысяч в банке в городе».

Доктор между тем рассказывал, что после университета он четыре года подряд не снимал студенческой тужурки. Партия посылала его из города в город, и он произносил одну блестящую речь за другой. И всюду, куда бы он ни приезжал, он видел перед собой полный зал, в котором он не знал никого, но его, доктора Грабая, знали все.

И вот однажды летом он приезжает в большой город. В первый же вечер он должен выступать. Зал переполнен, как всегда. Много молодежи, парни, девушки, и одна девушка провожает его после выступления. Красивая, стройная девушка, выше него на целую голову. Они спускаются с третьего этажа, на лестнице темень, электричество отключили. Они весело болтают. Вдруг он поворачивается к ней, обнимает ее и целует…

Но почему доктор вдруг спохватился и замолчал? Может, эта девушка стала его женой, той, которая два года назад сбежала, а теперь хочет приехать посмотреть на ребенка? Во всяком случае, его жена тоже стройная, красивая и намного выше полноватого доктора Грабая, на голову выше.

Доктор молчит. Ставит локти на стол и смотрит перед собой, на площадь. Аншл Цудик тоже смотрит. И вдруг они замечают, что совсем близко мимо них идет Ханка Любер в белой шляпке и белом летнем платье. Она несет что-то увесистое, завернутое в платок, и, кажется, старается, чтобы никто не обратил внимания на то, как ей тяжело нести. Увидев доктора и Аншла Цудика, она попятилась было назад, точно хотела скрыться, растерялась, но тут же совладала с собой, слегка улыбнулась всем сидевшим за столом перед магазином и пошла дальше по центральной улице, ведущей прочь из города.

* * *

По-прежнему стояли сухие, знойные дни. Солнце пекло. В эти дни Ханка дважды побывала в лесу, дважды носила туда статуэтку Мейлаха, завернутую в платок. И оба раза не заставала Хаима-Мойше, на его двери висел замок, и оба раза Ханка чуть не умерла от жары. Ее юное круглое личико пылало, на висках и верхней губе выступили капельки пота. Обмахиваясь рукой, она беседовала с женой Ицхока-Бера о ее муже, о болезни и домашних заботах. Она была благодарна ей за то, что та не спрашивала, зачем Ханка приходит в лес.

Почему жена Ицхока-Бера не лечится как следует? Есть ведь и другие средства, кроме банок и горчичников.

Пахло мазанкой с глинобитным полом, и целебными травами, и свежим зеленым камышом, постланным под ноги у кровати, и было странно, что в такую жару на окнах висят лишь короткие красные занавески.

Наконец Ханка решила оставить Хаиму-Мойше записку, мол, она приносила ему маленькую статуэтку Мейлаха; она считает, что статуэтка принадлежит скорее ему, Хаиму-Мойше, чем ей, все-таки он был самым близким Мейлаху человеком; она уверена, что родственник мадам Бромберг, студент, не будет возражать; она хотела бы подарить статуэтку Хаиму-Мойше на день рождения, но не знает, когда он родился, и никто в Ракитном не знает.

Перечитала написанное и вдруг испугалась: как же так, она пишет записку Хаиму-Мойше! Мало того, у нее просто ужасный почерк! Странно, что она прежде не замечала, какой у нее отвратительный почерк, и только сейчас это поняла…

Она порвала записку и оставила статуэтку жене Ицхока-Бера. Бледная от волнения, Ханка попросила ее передать Хаиму-Мойше, что приглашает его к себе домой. Если можно, пусть придет в начале недели.

XV

В начале недели под горой, в старом городе, загудела летняя ярмарка. Она началась в воскресенье и продолжалась три дня.

Это было веселое время для Ракитного.

Галантерейщики с нижней, плохо вымощенной площади вывесили у дверей яркие женские платки, разложили отрезы крашенины и дешевого, скверно пахнущего ситца. С самого утра радостный шум поднимался вместе с жарким дыханием молодого лета к новехонькому солнцу и празднично-голубому небу. Из окрестных деревень, спрятанных в глубоких, тихих долинах, по дорогам, перекинувшимся через зеленые возделанные холмы, пешком и на телегах тянулись и тянулись в город запыленные потные крестьяне.

Лишь около одиннадцати утра на многолюдных улочках в низине начинал стихать тысячеголосый шум, перемешанный с вечной суетой сует, визгливыми бабьими голосами и ленивыми блуждающими звуками гнусавой гармошки. Деревенские лошади чихали от запаха свежего сена, поднимали морды к голубому небу и весело ржали.

А в это время богатая, чистая часть города, та, что на горе, все еще была спокойна, окутана сытой тишиной долгих скучных будней. Занавеска на открытом окне ждала, когда же ее тронет легкий ветерок, и надоедливый нищий, страдая от жары, бродил от дома к дому, стучась в запертые парадные двери.

Длинная центральная улица, залитая солнечным светом, совершенно безлюдна. В начале Берижинецкого тракта, там, где стоят стройные молодые тополя, тоже никого. На окнах в доме Ойзера Любера, похожих на окна вокзала, неподвижно висят роскошные длинные шторы. Внутри свежо, прохладно. Ойзер Любер еще не вернулся. Маленький Мотик скандалит, требуя, чтобы его отвели на ярмарку. Он сидит на паркете и колотит ножками, рыдая во весь голос, а вокруг него бегает взволнованная Ханка.

Рано утром, когда в доме все еще спали, громко зазвонил дверной колокольчик. Может, его дернул кто-то из тех сорванцов, которые пасут гусей на пустынной окраине, но мог позвонить и кто-нибудь другой. Ведь недалеко от города, на склонах горы, раскинулся лес, в лесу живет Хаим-Мойше, а жена Ицхока-Бера могла ему передать… Могла передать ему, о чем просила Ханка. И вот теперь она ждет, но никто не приходит.

Во второй половине дня, когда палящее солнце уже начало понемногу клониться к закату, Ханка все-таки пошла с Мотиком вниз, на ярмарку. Мотик житья не дает, требует идти быстрее, а Ханка хмурится и крепко держит его за руку, как мама: «Куда он летит?.. Вон, его чуть не переехали».

Новая лайковая перчатка расстегнулась, яркий раскрытый зонтик упал прямо на землю. Кухарка, несущая с рынка огромную кошелку, толстая и потная, с изрытым оспой лицом, поднимает зонтик и замечает, что Мотик — не ребенок, а напасть, чертенок какой-то: «Так и норовит у лошадей под брюхом пролезть, этот Мотик».

У входа на ярмарку, где возле телег стоят, отдыхая, распряженные лошади, хрустят овсом, машут хвостами и роняют яблоки на дорогу, Ханке и Мотику навстречу попадается черное атласное пальто мадам Бромберг. С ней коротконогая и курносая жена реформистского раввина, новенькая в городе. Госпожа Бромберг ведет ее под ручку и что-то говорит, а та смотрит маслеными черными глазками и не отвечает. Обе такие нарядные, словно с помолвки. Особенно госпожа Бромберг; она носит теперь золотое пенсне и, когда изрекает что-нибудь умное, сжимает губки и ждет, что весь мир бросится к ней с объятиями. Она никогда не забывает, что она — образец. Лет четырнадцать назад она первая в округе вышла за двоюродного брата «по любви», и все об этом знают. Дамы стараются ей подражать, во всем следуют ее примеру… Сейчас она возвращается с ярмарки, где надеялась среди отрезов ситца найти что-нибудь приличное — хотела сделать служанке подарок.

С минуту раскрытые женские зонтики правильным треугольником стоят среди куч конского навоза, и мадам Бромберг берет Мотика за подбородок. Она сердито поджимает губы: «Почему он такой нехороший, этот Мотик? Такой нехороший…»

Да, все воспитывают Мотика. Все знают, что его старший брат Бума — никчемный человек, неуч и негодяй. Однажды он стащил из дома приличную сумму и сбежал; он был замешан в грязной истории студента Бриля и чернявой швеи Лейки, а теперь, в двадцать три года, еле-еле поступил где-то за границей в техническое училище. Все воспитывают Мотика, все помнят, что его замечательная мама умерла такой молодой.

Стоят, беседуют о сбежавшей докторше Грабай, которая сейчас поблизости, в окружном городе. К кому, например, она могла бы заехать в Ракитном? Конечно, к мадам Бромберг, к кому же еще?

Стоят, глядят друг другу в глаза, как влюбленные, и замолкают. У Ханки уже обгорела щека. Ей непонятно, чего хочет от нее эта курносая женщина, жена раввина и близкая родственница студента Бриля. А та прямо-таки ест Ханку глазами.

«Если бы Мотик был хорошим братом, — говорит Ханка, — он пошел бы сейчас домой, а не тащил ее на ярмарку».

Но Мотик хнычет и тащит ее как раз туда, в самую толчею ярмарочной площади, где толпы мужиков осаждают киоски с сельтерской водой. Жара не спадает, пахнет потом, протухшей копченой рыбой и смазными сапогами. Людская волна накрывает их и тянет за собой. Их толкают сзади. Кто-то без конца дергает Ханку за локоть, под руку, в которой у нее зонтик. Она хочет посмотреть, кто это, но ей не повернуться — мешает корсет.

Волна выносит ее на другую площадь, там немного просторнее. Эта площадь примыкает к христианскому кладбищу и выходит прямо в чистое поле. Остро пахнет конским навозом, лес дышл тянется вверх, а Мотик рвется к маленькому жеребенку, который испуганно ржет, на минуту потеряв из виду маму-кобылу. Здесь продают лошадей. И здесь очень шумно. Проводят лошадей перед покупателями. Ни один покупатель и ни один продавец не даст себя одурачить. Вон там показывают двух огромных вороных жеребцов молодому Деслеру из Берижинца. Это горячие, резвые кони с гибкими шеями и бугристыми мускулами. К каждому из них приставлен конюх, они еле удерживают жеребцов, а Деслер осматривает животных спокойно и равнодушно. Он не слушает лести подрядчиков. На нем новое черное пальто, лайковые перчатки и лаковые туфли, в руке тросточка, украшенная серебром. На голове твердая коричневая шляпа, хотя весь мир давно носит мягкие черные. А он всем назло предпочитает твердые и коричневые, всегда покупает только такие. Его тонкие губы плотно сжаты, острый, чисто выбритый подбородок выдвинут вперед, холодный огонек горит в небольших черных глазах. Вокруг него суетятся потные маклеры, льстят напропалую, но он не считает нужным отвечать. Его не обманешь, он спокойно осматривает лошадей. Вот он сказал что-то своему верному слуге, молодому Яну, которого привез с собой на ярмарку. Говорят, он очень ему доверяет, этому Яну. А тот слушает его с величайшим почтением и всегда отвечает лишь «так точно» или «никак нет». Он быстрый и неутомимый, будто у него где-то скрытая кнопка, которую надо только нажать, и еще он умеет расписываться. Ян приступает к осмотру. Сначала он пересчитывает у лошадей зубы, потом что-то ищет у них между ушей, поднимает передние ноги и осматривает копыта. Проводит ладонью по гладким конским спинам от холки до хвоста и хлопает по крупу с такой силой, что лошади вздрагивают всем корпусом. И все это — быстро, ловко, аж замирая от удовольствия. Отступает на шаг, к хозяину, и любуется лошадьми. Что тут сказать, они ему нравятся. Губы Деслера чуть растягиваются: слабый намек на улыбку. Его продолговатое, смуглое лицо по-прежнему неподвижно. Деслер что-то говорит подрядчику, достает кошелек и отсчитывает новенькие, хрустящие купюры. Деньги у Деслера всегда новые и пахнут духами. На эти деньги он покупает самые лучшие вещи и скоро, говорят, станет женихом Хавы Пойзнер. Ведь она тоже лучшая в Ракитном, лучшая девушка во всей губернии.

Кто-то наступил Мотику на ногу, ребенок разревелся. Ханка наклоняется, чтобы взять его на руки, и вдруг видит, что на них несется телега с пристяжными лошадьми. Ужас сковал тело. Испуганный крик пролетает по толпе, но в этот момент кто-то хватает Ханку с Мотиком и отталкивает в сторону. В шуме и неразберихе Ханка видит перед собой лицо Хаима-Мойше.

Сердце ее дрогнуло. Это он вытащил их из-под телеги? Может, он вообще все время стоял рядом и смотрел, как молодой Деслер из Берижинца выбирает лошадей? Да нет же. Хаим-Мойше улыбается. Говорит, что заходил к Ханке домой. Очень хотел ее повидать.

XVI

В то же воскресенье на ярмарку приехал в собственной разукрашенной упряжке берижинецкий агент по продаже швейных машин Зингера Залкер.

Он выехал рано утром, когда еще не сильно припекало и кучи земли по обочинам бросали на дорогу остатки влажной, прохладной тени. Лошадь весело приплясывала, резная рессорная бричка светлого дерева сверкала латунными накладками, разноцветными кутасами на кнуте с бамбуковой рукояткой и желтыми вожжами. Бубенцы позванивали, летела навстречу верста за верстой, а сам Залкер, по-мальчишески тщедушный и быстрый, с плутоватым красным лицом, клевал носом в бричке. Он то дремал, то, очнувшись, с удивлением вспоминал, что уже наступило воскресенье, а у него во рту кисло и липко. Кисло от выпитой в субботу водки, собственной злобы и высокой, обрюзгшей жены, оставшейся в Берижинце, в тихом, запущенном доме. Сейчас, в полудреме, Залкер будто слышал ее сердитый, скрипучий голос. Она старше мужа всего на какую-то пару лет, но у нее уже нет ни одного своего зуба. Перед сном она вынимает вставные челюсти, кладет их в стакан с водой и ставит на тумбочку между кроватями; так и спит всю ночь без единого зуба во рту. Тьфу!

Залкер сплюнул остатки слюны со вкусом вчерашней водки и вчерашней злобы и решительно повернул налево, в сырую впадину между холмов, что тянется мимо болот от горы, где стоит Ракитное. На берегу серебряной речушки он увидел крестьянскую телегу, она внезапно появилась со стороны хутора и понеслась к Ракитному, на ярмарку. Залкер попытался подмигнуть деревенской девушке, сидевшей в телеге позади отца, который правил лошадьми. При этом он лихо распахнул красный дорожный кафтан и сорвал с головы картуз с глянцевым козырьком, чтобы девушка могла разглядеть его плутоватое красное лицо с аккуратно подстриженной острой бородкой. Залкер зажмурил глаз, один из двух зеленоватых, наглых глаз, под взглядом которых дрожали все портные в губернии, а другим подмигнул девушке, с которой не прочь был перекинуться парой слов. Но молодая крестьянка осталась холодна, будто все это не имело к ней ни малейшего отношения. Она лениво высморкалась в руку и не спеша вытерла пальцы о борт телеги. Тут агент Залкер сразу же вспомнил о Лейке, чернявой швее из Ракитного, которая еще до Пейсаха взяла у него машину в рассрочку, и ему стало весело и легко. Он почувствовал, как ненавидит свою обрюзгшую жену. Ведь это из-за нее, чернявой Лейки, он встал сегодня ни свет ни заря и, еще толком не проснувшись, осмотрел бричку, ради Лейки он едет сейчас в Ракитное и скоро ее увидит…

Он весело стегнул кнутом лошадей, обогнал мужицкую телегу, быстро оставил ее далеко позади и покатил под гору. Ближе к городу стали попадаться груженые фуры. Вскоре Залкер подъехал к деревянной плотине, освещенной ярким, горячим солнцем. Тяжелые, черные телеги тянулись через нее на ярмарку.

* * *

Небо синело, раскаленная земля, как угли, обжигала босые пятки, а молодая крестьянка шла себе и шла.

Залкер что было сил натянул желтые вожжи и остановил бричку.

— Эй, ты!

У въезда на ярмарку, где возле лавок стоят распряженные поповские телеги, он заметил портного Шоелку, жуликоватого парня, который выбивает для него долги, и позвал:

— Что, оглох? Поди сюда!

Шоелка не слышал. В шапке, сдвинутой на затылок, он стоял и грыз соломинку, прислонившись спиной к телеге. Его обычно быстрые, шныряющие по сторонам глаза на этот раз задумчиво уставились куда-то в одну точку, черный цыганский чуб прилип к блестевшему от пота низкому лбу. Наконец он все же услыхал и подошел, будто нехотя. Но Залкер уже не смотрел в его сторону. Поигрывая кнутом, он с каменным лицом глядел вдаль, поверх лошадиных голов. Все утро он молчал, пока ехал, и теперь его голос прозвучал хрипло и зло:

— Михл Кравец заплатил?

— А?

Шоелка небрежно поставил ногу на ступеньку брички. Он все еще о чем-то напряженно думал и жевал соломинку.

— Заплатил, — протянул он лениво. — А то как же?

— А Йосл Киржнер?

— Уплачено.

— Американский портной?

— Давно, до субботы еще.

— Так. А попадья из Ботвиновки?

— Да, только что.

— Ну а Лейка? Чернявая?

Шоелка хитро посмотрел на Залкера одним глазом.

— А вот ее как раз и жду… Обещала… Скоро… Чтоб я так жил, пан Залкер!

Плутоватое лицо Залкера покраснело больше обычного. Серые глаза злобно впились в Шоелку.

— Когда заплатит, тогда и будешь за ней волочиться. Понял, что тебе говорят, дурья башка?

И, больше ничего не сказав, даже не взглянув на Шоелку, поехал дальше, в самую гущу ярмарки. Не останавливаясь, крикнул пару слов знакомому в лавке, где продаются крестьянские мониста, пересек площадь и выехал на дорогу к лесу.

В доме Ицхока-Бера он застал только его больную жену. Она лежала в кровати. Залкер передал женщине, что нашел покупателя на инвентарь и медикаменты из аптеки Мейлаха.

«Так, значит, как его звать-то, парня, что хочет продать лекарства? Хаим-Мойше? Ладно, значит, пусть найдет его, Залкера, он остановился в старом городе у доносчика Зайнвла, почтаря Зайнвла то есть. Целый день там пробудет».

* * *

У ворот почтаря Зайнвла сильно пахнет лошадьми и коровами, как на скотном дворе. Навес прохудился, оттого круглый год чавкает под ногами жижа. Всегда душно, мухи жужжат над кучами навоза, вонь дерет горло. Здесь тоже чувствуется ярмарка. Слышно, как совсем близко звенят стальные серпы, весело ржут лошади.

Но чуть подальше во дворе, возле закопченной кухонной двери, где стоит квашня, всё совсем по-другому. Земля чисто подметена и полита из чайника, чтобы не было пыли, поэтому там пахнет, как в синагоге после уборки. Прохладно и тихо, точно в подвале, даже клонит в сон. Хочется просто сидеть и дремать.

У двери чулана сидит за столиком высокий, плотный мужчина в широкой зеленой блузе. Он чинит клавиатуру большой разобранной гармони. У него приплюснутый, сильно вздернутый нос с треугольными черными ноздрями и толстые, мясистые губы. Они вздрагивают, когда он собирается что-то сказать. Борода — несколько бесцветных волосинок, но, похоже, он очень ими дорожит. Работая, он посматривает на распахнутые ворота, туда, где солнечные лучи падают на свежий конский навоз. Мужчина видит, как во двор въезжает агент Залкер. Он въезжает важно, точно помещик. Хромой мальчишка-сторож выпрягает лошадь, а Залкер молчит. Стягивает с себя запыленный дорожный кафтан и садится на ступеньку чердачной лестницы. Сидит и разглядывает узкие носы своих лаковых сапожек. Залкер старается не думать ни о Шоелке, ни о чернявой Лейке. Он увидит ее позже, днем, а пока он не хочет о ней думать.

Залкер орет на хромого мальчишку, мол, тот небрежно обращается с двумя новехонькими швейными машинами, выгружая их из брички:

— Ты! Куда прешь? Осторожнее, под ноги смотри…

Вдруг раздалось покашливание — кто-то пытается привлечь его внимание:

— Кхе-кхе!

Залкер повернул голову. Перед ним — приплюснутый нос и широко посаженные круглые глаза. Кажется, эти глаза смотрят из другого мира, а об этом мире им нечего сказать. Немые глаза.

— Йес, йес, — прошлепали толстые губы, — «Зингер» — это… отличный товар, так ведь, а? Первый класс исключительно!

Залкер разглядывает человека в зеленой шерстяной блузе. Кто это? Гость почтаря Зайнвла, постоялец, с ярмарки? Разъезжает по городам и чинит поломанные музыкальные инструменты. Наверно, нет у него ни дома, ни родителей, а что за родители у него были, и представить невозможно.

— Т-ц!

Залкер ловко сплюнул сквозь зубы. Он все еще был зол. Спросил, дома ли заведующий Прегер, и пошел к нему в комнату.

* * *

Прегер уже распустил талмуд-тору на летние каникулы. Дней через десять он поставит с детьми спектакль; будет вечер в честь талмуд-торы. А потом свобода! Целых восемь недель свободы. На сердце легко. Отлично: евреи Ракитного ненавидят его за наглость, а он ненавидит их. Отлично, что служанка Хайка целыми днями ходит нарядная, как невеста. Добрые друзья говорят ей, что она сошла с ума:

— Прегер через год тебя бросит, дура.

А она, упрямица, отвечает:

— Лучше год с Прегером, чем всю жизнь без него.

Молодец Хайка! Прегер чувствует, что она готова стать его невестой. Он свободен, ему хорошо.

…Было жаркое субботнее утро, святой день, праздничный город, горячее солнце, чолнт[13] стоит в белых печах, и они облеплены черными мухами, мириадами черных мух.

Хорошо в тех домах, где через открытые окна падает тень. Из них доносятся девичьи голоса, праздничные, спокойные и стыдливые — будто кто-то может подсмотреть и осудить девушек за то, что они выходят к чаю в нижних белых сорочках. Нет, мужчин нет в доме, мужчины в синагоге.

Прегер шагает по мостовой. Освещенные праздничным солнцем, по левой стороне тянутся скучные закрытые лавки. Ни телег, ни прохожих. Никто не попадается навстречу. Это напоминает Прегеру его первое лето в Ракитном. Ему хорошо. У него в руке полотенце, он идет купаться. Когда он проходит мимо распахнутых окон синагоги, стоящей на холме возле узенькой речки с зеленой водой, он слышит молитву: «Благословен Тот, Кто сказал…» Старая надоевшая молитва! Она перечеркивает все новое, что происходит на свете. И Прегер чувствует досаду, услыхав упрямую молитву. Жаль, что он некурящий. Назло этим праведникам, которые провожают его взглядом, он закурил бы папиросу.

Для купания он нарочно выбирает такое место, чтобы было видно из окон синагоги. Пусть любуются, как он намыливается и долго-долго плещется в воде, пока не устанет. Узенькая речка сверкает, слепит глаза, в ушах слегка шумит, в них попала вода. Прегер тщательно вытирается, одевается и слышит из синагоги: «Новый свет на Сион…»

Вдруг он замечает, что на другом берегу что-то сверкает на солнце. Зеленая шелковая кофточка движется под розовым шелковым зонтиком. Сердце екает: «Хава Пойзнер? Нет, не она…» И через секунду: «Да, она». Тропинка на другом берегу прячется в высокой траве, ноги девушки скрыты, не видно, как они переступают, но розовый зонтик и зеленая кофточка дрожат перед глазами. Чтобы миновать синагогу, она, наверно, прошла крестьянскими садами вдоль берега и оказалась на том берегу; она идет купаться. Вот она подходит к молодому густому лесочку и исчезает за деревьями. Вновь появляется в длинной белой рубашке и бросается в воду. Она плывет, она умеет плавать. Это умение передалось ей по наследству. Вечером по пятницам ее отец проплывает вдоль всю речку, а мальчишки, на которых он ноль внимания, стоят на берегу и смотрят. Ее стройная фигура в широкой белой рубашке лежит на воде, волосы она собрала в пучок, чтобы не намочить, из-под красивых, изящных рук летят брызги, и, кажется, она улыбается.

Но что это такое? Из синагоги доносится: «К Господу…» Получается, он, Прегер, ошибся. Ему казалось, он ясно слышал: «Новый свет на Сион…» Что ж, тем лучше, значит, еще рано и он успеет прогуляться в молодом лесочке. Сколько лет Прегер здесь, в Ракитном? Лет шесть. Когда он приехал, в лесочке было много старых, высоких деревьев, но потом их спилили. Остались только пожелтевшие пни, они стоят тут и там, словно табуретки. Прегер присаживается на один из них. Машинально чертит по земле палкой, а из головы не идет стройное тело в белой рубашке, с наслаждением скользящее по воде. Он давно не видел ее так близко, как сегодня, Хаву Пойзнер. И сердце заболело, заныло. Еще пару лет назад она частенько приходила к нему на свидание в этот самый лесок, а теперь они так далеки друг от друга. Она не отвечает на его письма. Неизвестно, видела она его сегодня на противоположном берегу или нет.

Вдруг он слышит за спиной звук шагов: кто-то идет по тропинке. Это она, Хава Пойзнер, это ее шаги. Она возвращается домой, сейчас пройдет совсем близко. Почему она так громко ступает? Может быть, нарочно, чтобы он обернулся? Она видит его, но не считает нужным даже слегка кивнуть головой. Чуть заметная насмешливая улыбка спряталась в уголках ее губ, большие, чуть навыкате глаза смотрят удивленно, будто она не верит, что это он, Прегер. Он еще жив? Он до сих пор в Ракитном? И все. Она прошла мимо и даже не оглянулась. Дальше, дальше, и вот совсем исчезла из виду. Но… Знает ли она, что Хайка, служанка из заезжего дома, ходит нарядная, как невеста, и совсем забросила работу? Сказала хозяйке, чтобы та искала другую работницу…

* * *

Но с той субботы Прегер начал замечать, что служанка Хайка становится к нему все холоднее. Пришлось добавить приманки. Он пообещал Хайке, что позовет на свадьбу берижинецких музыкантов. Они пройдут маршем по городу. Кроме скрипок, будут две трубы, флейта, кларнет и тромбон, а еще большой барабан. А вслед за музыкантами будет бежать босая детвора, и агент Залкер станет запускать из толпы фейерверки. Он найдет такие ракеты, что горят подольше. На Залкера можно положиться, он достанет что угодно, уверял Прегер Хайку.

Но это не помогает. Хайка опять надела рваные башмаки на босу ногу и трудится в заезжем доме, как вол. Она призналась Прегеру, что прикипела к нему душой и никогда его не забудет. Но что поделаешь, все приличные люди убеждают ее, что она будет проклинать себя всю оставшуюся жизнь, если выйдет за него.

— Приличные люди? Вот оно что…

Прегер выпытывает у Хайки, что это за приличные люди. Он считает, что в Ракитном таких вообще нет. Пусть Хайка назовет их по именам. Но Хайка снова ходит в рваных башмаках на босу ногу. Она упрямая девушка, и никого не будет называть.

К тому же по вечерам к Хайке стал приходить старший приказчик из магазина Пойзнера, Йосеф, здоровенный парень двадцати четырех лет, косоглазый, проворный, в новых начищенных сапогах, прошитых белыми нитками. Однажды Прегер застал его вечером у заезжего дома и спросил, что ему тут надо. Но Йосл не ответил, только посмотрел искоса, наклонился, поднял с земли соломинку, попятился, перелез через забор запущенного сада и был таков.

Тогда-то у Прегера зародилось подозрение: «Вот, значит, что это за приличные люди!»

Он привел к себе Лейзера, двенадцатилетнего мальчишку, шустрого и улыбчивого. Его взяли из талмуд-торы в магазин Пойзнера и выдали фартук. По утрам этот Лейзер, надев фартук, стоит на пороге магазина, с почтением смотрит на хозяина, занятого бухгалтерией, и улыбается прохожим, которые знают, что Лейзер — ловкий мальчишка, смышленый.

Этого-то Лейзера Прегер привел к себе в комнату и узнал от него много ценного.

Он узнал, что Хава Пойзнер недавно стала заботиться о здоровье отца. Теперь она ему так преданна, будто у нее больше нет никого в целом свете. Днем, когда он ложится вздремнуть, она подменяет его в магазине. Сидит за кассой с книгой, но почти не читает. Она о чем-то думает и частенько посматривает на Йосла, старшего приказчика. Говорит, он красивый парень. Красивый, говорит, но дурак, большой дурак: «Почему бы, например, ему не посватать Хайку из заезжего дома? Почему бы не жениться?»

Йосл краснеет, как индюк, и не знает, куда спрятать свои косые глаза. Поэтому смотрит на него, Лейзера.

— Ты! — орет. — Чего крутишься?

Но Лейзер не крутится, а показывает Йослу язык. Наконец Йосл изрекает:

— Ведь Хайка, — говорит, — служанка.

Но Хава Пойзнер считает, что это не важно:

— По ней никак не скажешь, что она служанка. Она с детства воспитывалась в заезжем доме у Иты-Леи. Ита-Лея больная, своих детей у нее нет. Муж давно ее бросил, уехал в Америку, там у него другая жена. Сама Ита-Лея говорит, если Хайка будет держаться с достоинством и выйдет за приличного человека, она через сто двадцать лет оставит ей заезжий дом и все остальное имущество…

Да, вот что еще: его, Прегера, она не считает достойным молодым человеком. Она очень изменилась, Хава Пойзнер, теперь у нее одна любовь — ее отец, богатый торговец. Она стала спокойнее и добрее, гораздо добрее. Говорят, помогает бедным у Деслера и за все считает себя ответственной. Она просто хочет помочь служанке Хайке, вот и втолковывает ей, что та будет потом рыдать, если попадет в плохие руки.

Но вдруг… вдруг Хава Пойзнер делает это не так уж бескорыстно? Может, она немного ревнует, что Хайка собирается за него, за Прегера?.. Ей досадно… А если так, все предстает в совершенно ином свете. Возможно, у Прегера еще есть надежда? И однажды вечером Хава Пойзнер придет к нему, сюда, в комнату у почтаря Зайнвла, и попросит прощения, как когда-то, и раскается…

В один из субботних дней Прегер прижимал пенсне к переносице сильнее, чем всегда, — он шагал по комнате и размышлял. И в конце концов написал Хаве Пойзнер письмо: «Он знает, что у нее множество достоинств. Недавно он увидел, что она умеет плавать… Но еще об одном достоинстве он не знал; он не знал, что она умеет расстраивать свадьбы».

Он не сомневается, что письмо останется без ответа, но опускает его в почтовый ящик. Потом, еле дождавшись вечера, идет к Хайке, в заезжий дом.

«Ну, как дела? Хайка уже все обдумала? Выкинула глупости из головы? Ах нет? Она все еще упрямится? Все еще работает в заезжем доме, как вол? Что же она молчит? Почему не сказать прямо, что он, Прегер, больше ей не нравится? Раньше он ей нравился, а теперь — нет. Но если так, то еще не все потеряно. Он постарается стать приличнее. Ни с кем не будет ругаться. Родителей у него нет, только мачеха, он ей напишет, пригласит на свадьбу, чтобы все видели, что он не под забором родился… Почему у Хайки слезы на глазах? Ей не перенести его слов? Хорошо, больше он ничего не скажет, но, пожалуйста, пусть она ответит окончательно: да или нет. Но Хайка хочет дать ответ в четверг, после ярмарки… Ладно, он подождет до четверга».

Он вернулся к себе, в старый город, и опять принялся ходить по комнате, с силой прижимая пенсне к переносице. Почему Хайка просит подождать до четверга? В чем причина? Не значит ли это, что она хочет еще раз увидеться с Хавой Пойзнер и спросить ее совета? Но тогда она передаст ей все, что Прегер сегодня говорил, даже сказку про мачеху. Такая уж она, эта Хайка…

На сердце у него тревожно. Прегер ждет, он живет, словно в полупьяном бреду. Ясные, жаркие дни слились для него в один по имени «Хава Пойзнер», который состоит из одних воспоминаний.

И вот он дождался. С почты принесли маленькое письмецо. Оно обожгло ему руки: почерк Хавы Пойзнер, а в письмеце лишь два слова по-русски: «Это разврат».

Ах вот оно что! Хава Пойзнер приняла на свой счет все ласковые слова, которые видный мужчина сказал служанке Хайке без посторонних ушей, за заезжим домом. Хава Пойзнер знает, что она девушка номер один. Стоит лишь посмотреть на ее комнату, белоснежное постельное белье и всевозможные безделушки, и сразу станет ясно, что настоящая женщина — это она, Хава Пойзнер, а все остальные — так, подделки, фальшивые ассигнации. Тем лучше. Его отношения с Хавой Пойзнер еще не кончились. Ура! Да здравствует ниточка, которая связывает его с Хавой Пойзнер, даже если эта ниточка тянется через какую-то Хайку.

* * *

Летняя ярмарка. В два часа пополудни, когда в старом городе, возле дома почтаря Зайнвла, звон стальных серпов, которыми торгуют неподалеку, сделался еще звонче и еще громче веселое лошадиное ржание, друзья собрались в комнате Прегера за накрытым столом.

Почтарь Зайнвл достал бутылку желтоватой старки, настоянной на кореньях и апельсиновых корках. Когда Залкер и Прегер приняли по стаканчику, они переглянулись и в один голос признали, что она идет мягко, как по маслу. Во рту — как вода, но, попадая в желудок, согревает, жжет.

— Так чего сидим?

— Что, повторить?

— Конечно.

Закусили солеными огурчиками, да так, что сок потек по выбритым подбородкам, и защипал, и освежил. Было хорошо, спокойно. Но после четвертого стакана странная радость забурлила во всем теле, ударила в голову. Все сильнее звенели серпы и ржали лошади, бабы и мужики заговорили громче, смелее, и вся развеселая ярмарка подошла прямо к дому с открытыми окнами и обступила его со всех сторон. Все стало близко, рукой можно дотянуться, и Хава Пойзнер тоже. Прегер почувствовал, что она здесь, совсем рядом, будто ходит за стеной. И сердце захлестнула волна новой, молодой радости.

— Погодите-ка! А чего это нас так мало сегодня?

— Где этот оборотень?

— Какой оборотень? Который шарманки чинит?

— Зайнвл! Тащите его сюда!

Точнее не скажешь: оборотень. Оборотень, который чинит музыкальные инструменты. Он вошел в комнату с большой гармонью под мышкой. Когда пригласили сесть, робко опустился на краешек табурета. Тонкими, длинными пальцами потянул три волосинки на подбородке, три волосинки, которыми он, похоже, очень дорожил. А немые глаза едва заметно улыбаются и смотрят так, словно он не верит, что его и правда сюда позвали. И не удивится, если через минуту выгонят вон.

— Откуда вы, дядя?

— Отовсюду.

— А мед пьете?

— Хе-хе…

— Так налейте ему, Залкер; а он нам сыграет.

— Айда, панове!

Лицо оборотня покраснело уже после второй рюмки, он заложил ногу за ногу, подпер острым коленом гармошку, обитую множеством латунных гвоздиков, и низко-низко склонился над ней. Растянул меха, повертел головой, будто пробуя, каким ухом лучше прислушиваться, и в ту же секунду комната наполнилась беспокойными, тревожными звуками. Ноты бежали наперегонки, танцевали, кувыркались, словно живые маленькие комедианты.

— Что вы играете, дядя? Шопена?

— Йес, йес. Случается, от ярмарки до ярмарки, хе-хе… Приходится ходить по деревням, играть в помещичьих усадьбах…

И снова звуки, звуки. Он дышал тяжело, тяжелее, чем меха инструмента, задыхался вместе с гармонью, хватал воздух ртом. Все были захвачены музыкой, и никто не заметил, что в комнату уже дважды совался портной Шоелка. Сначала удивленно похлопал глазами, будто им не веря, потом опять просунул голову, уже покорно и робко. Тихо вошел с полными карманами гостинцев и лицом пойманного вора, который надеется, что его простят.

— Пан Залкер, послушайте…

Гармонь смолкла.

— Пошел отсюда, ублюдок!

— Хорошо. Можно только вот это на столик поставлю?

И, как фокусник, принялся вытаскивать из карманов запечатанные бутылки различной величины. В каждой плескался какой-нибудь горячительный напиток. Ну и карманы у Шоелки! Как в них столько поместилось? На столике уже с полдюжины бутылок, но и это еще не все. А Шоелка, видно, ждет вознаграждения.

— Пан Прегер, — повернулся он к взмокшему от жары и питья заведующему, — скажите ему, пожалуйста. Ну чего он злится?

И тут ему пришла в голову новая мысль.

— Вот пусть он только скажет, — кивнул он в сторону Залкера, — пусть только свистнет, я ему тут же эту чернявую приведу. Честное слово, хоть прямо сюда… Ну? Что? Я пошел?

Но тут в комнату заявился почтарь Зайнвл. Он был чем-то встревожен и махал рукой, подавая какие-то знаки.

— Что там?

Стало тихо. Залкер успел схватить со стола пару бутылок и спрятать под стул. Все уставились на дверь. За спиной Зайнвла стоял молодой человек с русой бородкой и карими глазами, одетый в серую охотничью куртку. На его лице и в глазах мелькнула улыбка, видно, его позабавила увиденная картина. Да это тот самый парень, что живет в лесу у Ицхока-Бера, друг Мейлаха, Хаим-Мойше. Ему нужен агент Залкер, он пришел спросить насчет инвентаря и медикаментов из аптеки Мейлаха.

XVII

На конной ярмарке возле христианского кладбища стоять было невозможно — толкают со всех сторон. Хаим-Мойше отвел Ханку в сторону, чтобы поговорить.

— Итак?

И вдруг увидел: скрытое беспокойство проступило в глубине ее голубых усталых глаз, когда она на него посмотрела.

— Что случилось, Ханка?..

И еще:

— Вы два раза приходили в лес?

И снова не получил ответа, кроме молчаливой покорности в глазах.

— Подождите…

Сзади опять приближалась телега с пристяжными лошадьми, и он отодвинул Ханку с дороги. Когда он взял ее под руку, она вздрогнула и очнулась:

— Где Мотик?

— Вот он.

Мотику срочно понадобилось купить деревянную ложку, блестящую, красную в золотую клетку. Ложки продавал босой, загорелый дочерна мужик, он разложил их на мешке, расстеленном прямо на земле. Потом Мотик опять разревелся. Хорошо, что Ханка увидела Трохима, их возчика. Тот помыл на реке бричку, искупал лошадей и теперь вернулся в город. Мотика отправили с Трохимом домой, а сами пошли дальше, на новый рынок. Блеяли связанные овцы, когда их прижимали к земле и состригали шерсть. Свиньи визжали так, будто их режут на месте. Здесь ярмарка кончалась и начинались бескрайние серые поля, через которые тянулись во все концы света пыльные дороги, и по одной из этих дорог весело, мягко катилась вдаль освещенная солнцем телега. Первая телега, в этот жаркий день покидающая шумный город.

— И мы — как эта телега…

Ханка очнулась. Кто это сказал? Хаим-Мойше? Или ей послышалось? Во всяком случае, не похоже, что он. Он о чем-то задумался, глубоко задумался.

Они брели по безлюдным, нераспаханным полям, брели просто так, без цели. Попали на засеянное поле, где зеленели молодые колосья, а среди них петляла тропинка. Она вела к далекому лесу, который лет восемь назад вырубили, но теперь уже подросли молодые деревца. Старые пни защищают их, и никто-никто не может там проехать.

Около леса они присели отдохнуть на зеленом пригорке. Сидели и слушали, как стрекочут в траве кузнечики.

— Хаим-Мойше…

Ей было трудно говорить. Он взял ее за руку, ласково посмотрел на нее, и она увидела, что в глубине его глаз что-то таится, прячется за дерзкими, веселыми огоньками. И ей вновь показалось, что он давно знает все, что она хочет ему сказать. Как будто когда-то давно-давно они уже сидели на этом пригорке, и она все ему сказала. Но сейчас она скажет еще вот что:

«Вы хороший… И ей сейчас хорошо, хорошо от всего, даже несмотря на то что у Мотика нет мамы… Так странно!.. Она только хотела сказать, что ничего от него не требует… Она плачет… Да нет, ничего… Это ничего, что она плачет. Просто вспомнила Мейлаха… Вот…»

И в глазах — целое море счастья.

Всю дорогу, когда Хаим-Мойше провожал ее домой, она молчала. Она не спрашивала, когда они снова увидятся. Главное, что теперь у нее есть не только маленький Мотик, — этим жарким летом у нее началась новая, настоящая жизнь. Никогда еще ей не было так хорошо.

По дороге в лес Хаим-Мойше думал о ней и ее новой жизни, думал о ней, когда вернулся в старый город и отыскал агента Залкера в комнате Прегера. Он думал — что было бы, если бы он, Хаим-Мойше, пошел сейчас к Ханке и поговорил с ней открыто, как с Мейлахом? Что было бы, если бы в доме Ойзера Любера вдруг зазвонил колокольчик на парадной двери и Ханка увидела, что это он, Хаим-Мойше?

Но на самом деле он был в старом городе, в доме с низким потолком, и видел перед собой пьяных людей и бутылки разной величины, полные и пустые. Бутылочные горлышки торчат над столом в беспорядке, как в кабаке, а сверху качаются покрасневшие лица и бледные лица. Один держит на коленях гармонь, другой, юркий, жилистый, в узких лаковых сапогах, орет на долговязого портного с виновато бегающими глазами:

— Так пошел и привел сию минуту! Понял, сука, что тебе говорят?

Он ударил стаканом по столу, расплескал водку. Портной лениво поскреб в затылке и вышел.

— Кто здесь Залкер из Берижинца? — спросил Хаим-Мойше.

С места поднялся тот самый, низкорослый в лаковых сапогах, который стукнул стаканом по столу.

— Я. Насчет инвентаря и лекарств, верно?

— Да.

— Это Прегер: лучшая выпивка в городе, чтоб я так жил… Не бойтесь, пане, садитесь… У нас тут все по-простому. Налить капельку?

Тотчас наполнили чью-то рюмку, даже не сполоснув ее, и потянулись к нему стаканами.

— Лехаим!

— Ваше здоровье!

— И пусть лопнут все благородные и уважаемые хозяева в Ракитном!

* * *

— Пейте!

Плосконосый оборотень сразу смекнул, что это не ему. Он тихонько кашлянул, пригладил длинными пальцами волоски на подбородке и вместе с табуреткой немного отодвинулся от стола. Он почувствовал, что отошел на второй план. Нажал на кнопки всеми пальцами одновременно, свел планки, выпустил из инструмента воздух и замер.

— А вы в некотором роде революционер, а?

— Революционер?

Хаиму-Мойше пришлось глотнуть из рюмки. Отпив, он повернулся к Прегеру: «Нет. Он и сам не знает. Может, когда-то, в прошлом…»

— Да вы не стесняйтесь, пане! — Залкер вытянул под столом ноги в узких сапожках и откинулся на спинку стула.

«Хе-хе! Вот у него, Залкера, есть младший братишка, тоже революционер. Все мотается где-то между Херсоном и Николаевом. Парень — хват. Так вот, встречает он как-то братца в Одессе, просто случайно встречает на улице и спрашивает:

— Что новенького, Йойна?

— А что может быть новенького? — отвечает Йойна. — Все хорошо.

— Да нет, я не об этом, — говорит он Йойне. — Уже ведь года два, как у вас все тихо.

— Не беспокойся, — отвечает Йойна.

— Ты смотри, — говорит он братцу, — смотри, как бы богатенькие вас опять не пощекотали немножко. Хе-хе-хе!»

Он снова откинулся назад, так что ноги заболтались в воздухе, и расхохотался.

А Прегер даже не замечал, что у него на блестящей лысине и на высоком лбу сидят две мухи. Он был серьезен:

— Подождите…

Глаза помутнели, язык немного заплетался, но голова работала ясно. Ему хотелось высказаться. Прижать к переносице пенсне и высказаться.

«Во-первых, он хочет выпить за Хаима-Мойше. Он не верит ученым, они носят две пары очков, хотя могли бы обойтись одной. У них тысяча способов представить черное белым, но черное все равно остается черным. Хаим-Мойше, однако, вообще не носит очков. Он, Прегер, как-то уже говорил это в доме Бромбергов. Так ему кажется. Поэтому он хочет за него выпить. Лехаим! И Мейлах был такой же. Он держался со всеми на равных. Ради добрых отношений, наверное. Когда он, Прегер, был на его похоронах, он подумал: неужели этот человек ни разу в жизни не захотел плюнуть кому-нибудь в лицо? Но тогда и он, Прегер, не обязан за него плевать. К чему это он?.. Вот к чему: он, Прегер, не очень-то заботится о добрых отношениях, он по одну сторону, Ракитное — по другую. Залкер не даст соврать. Он, Прегер, революционер, хотя ему нравится идея насчет Палестины. Не потому, что он, упаси Боже, сионист, просто он верит, что в Палестине не смогут появиться такие отцы, как Азриэл Пойзнер. Он лавочник в шелках. И Прегер заявляет: долой шелка с лавочников! Но Азриэл Пойзнер не хочет снимать шелковых одежд. Каждую пятницу вечером у него накрыт стол. Один раз он пригласил к столу его, Прегера, и очень вежливо попросил, чтобы он перестал встречаться с его дочерью. Сказал, она еще ребенок и может из-за него разочароваться в своих идеалах. В каких еще идеалах?! Разве вы что-нибудь ей дали, — крикнул он тогда Азриэлу Пойзнеру, — кроме чеснока и хлеба?»

— Молодец! Так его! — радостно перебил Залкер. Он вроде как задремал, но встрепенулся и потянул Прегера за рукав, чтобы чокнуться. — Пинка ему под зад, ублюдку!

Тут он полез целоваться, но Прегер, в расстегнувшейся блузе, оттолкнул его, поднялся на ноги и провозгласил:

— И поэтому я говорю: лехаим! И пусть горят огнем шелковые лавочники!.. И пусть… А что, Хаим-Мойше уже уходит? Куда это он так спешит? У него что, корабли в море тонут?

«И то верно. Хаим-Мойше находит, что Прегер в известной мере прав, не потонут его корабли… Можно еще немножко посидеть. Он хотел бы сказать, что Мейлах с Прегером наверняка не согласился бы. Мейлах сказал бы: „Оставьте этому лавочнику его шелка“. Но это мелочи. Главное вот что: здесь жарко, очень жарко, воздух тяжелый… Это действует на него. Можно, он, Хаим-Мойше, пересядет туда, поближе к открытому окну? У него тоже есть претензии к Ракитному, ему не все тут нравится. До чего здесь слышен шум ярмарки! Вот, например: если б они с Прегером в один прекрасный день легли и померли, их похоронили бы на окраине кладбища, у самой ограды. В Ракитном есть такой обычай: класть молодых людей на краю кладбища, у забора. Почему, например, там похоронили Мейлаха? Он, Хаим-Мойше, этого не понимает. Спрашивал, но правды так и не добился… А может, все-таки… Может, пусть от Ракитного не останется ничего, кроме кладбища, а на кладбище самое главное — Мейлах. Он должен занимать там почетное место. Так вот: лехаим! И пусть Прегер его простит за то, что он немного ушел в сторону… Он совсем не собирался надевать очки, как говорит Прегер. Просто вспомнил одного знакомого ученого, который однажды пошел на кладбище и сел там писать историю города. А для истории, надо добавить, мертвые всегда живы, а живые мертвы. И теперь, собственно, Хаим-Мойше хотел бы кое-что спросить у Прегера. Он хотел бы знать, кто такая Хава Пойзнер, о которой говорит все Ракитное. Уж больно ему интересно».

«Кто? Хава Пойзнер? Прегер с удовольствием ему расскажет. Это человек, который желает одновременно летать и твердо ступать по земле. И это его, Прегера, беда. Но, если угодно, это не только его беда, это беда всего света. Она вся в отца. Когда-то его ненавидела, а теперь делает все, что он прикажет. Влюбилась в собственного папашу… По утрам разбивает для него яйца, солит и не отходит ни на шаг, пока он их пьет… Якобы раскаивается в своих девичьих грехах, но, если будет нужно, опять начнет грешить, и даже еще больше. Да подожди ты, Залкер!.. Куда?! Посмотри, кто там стучится».

* * *

Во второй комнате, за дверью, уже несколько минут находились портной Шоелка и чернявая Лейка. Лейка, закутанная в длинную материнскую шаль, вся кипела. Этот чертов портной ее обманул, сказал, надо пойти поговорить с агентом, объяснить, почему она задержала недельную выплату за швейную машину, а сам привел ее в эту пустую комнату, где нет ничего, кроме грязного матраца. Лейка хотела сразу повернуться и уйти, но Шоелка загородил дорогу.

— Куда?

— Пусти!

— Погоди маленько!

Чернявая Лейка решила, что говорить больше не о чем. Она закуталась в шаль, так что остались видны только нос, рот и глаза, и в гневе принялась шагать по комнате. Она не хотела, чтобы он видел ее лицо. Но портной был спокоен. Он снял шапку, вытер пот со лба и свернул самокрутку.

— Убежать захотела, стерва? Дура ты… И от Бриля, студентика своего, тоже так убежала?..

Лейка совсем разозлилась. Она подошла к двери, ведущей в другую комнату, откуда слышался разговор, и принялась колотить в нее что было сил. Шоелка бросил на пол самокрутку, подскочил к Лейке и схватил ее сзади за талию.

— Отойди от двери!

— Не отойду!

— Отойди, кому сказал!

Лейка не подчинилась. У портного лицо и глаза налились кровью. Прижав девушку к себе, он попытался оттащить ее от двери. Лейка упиралась, он приподнял ее и понес к кровати, накрытой грязным матрацем. Девушка извернулась у него в руках, и они оказались лицом к лицу друг с другом. Шоелка приподнял ее повыше, швырнул на матрац и навалился сверху на нее всем своим весом. Руки у Лейки были сильными и гибкими, как рессоры. Портной прижал их к кровати. Он тяжело дышал.

— А! Смотри-ка, а мордашка-то мокрая! А пахнет как! Студентиком Брилем пахнет?

Она быстро отворачивалась то в одну сторону, то в другую, не давая ему прижаться губами к ее рту. И вдруг впилась зубами ему в плечо. Но тут распахнулась дверь в комнату Прегера…

* * *

Хаим-Мойше ушел. Он оставил Залкеру список инвентаря и медикаментов и пошел к себе в лес. Оборотень с жидкими волосами на подбородке, склонившись над гармонью, опять захрипел в такт отрывистым и протяжным звукам.

Прегер лежал на жесткой кушетке, положив руки под голову, и обдумывал все, что произошло в этот день. Он давно не говорил о Хаве Пойзнер, а сегодня пришлось. Прегер чувствовал себя встревоженным и усталым.

В комнату уже проникали сумерки. Солнце садилось, первый ярмарочный день отшумел и медленно умирал. Разъезжались телеги, убегали, спешили прочь из города, на них хрюкали и повизгивали связанные свиньи. Где-то били в бубен: свадьба у деревенских, или просто так, парни напились, девки пляшут…

Залкер в одиночестве сидит за столом, уставленным пустыми и недопитыми бутылками, и пьяным голосом зовет из соседней комнаты Шоелку и чернявую Лейку.

Прегер встает, одевается и в полупьяном, каком-то тревожном состоянии отправляется побродить по ярмарке. Очень странный день выдался сегодня. Прегер идет с площади на площадь и видит, как его ученики тут и там стоят под навесами, помогают потным лавочникам, своим отцам. Они его любят, его дети.

— Здравствуйте, учитель! — кричат они со всех сторон и смеются.

Позже вечером, когда он возвращается по опустевшей площади, он опять видит своих учеников. Они роются в разноцветных кусках оберточной бумаги и поломанных ящиках, оставшихся на месте палаток, что-то ищут. Роются, ищут, роются, ищут…

XVIII

В четверг вечером, когда уже разъехались последние телеги, дети бродят по опустевшей площади, что-то ищут среди обрывков бумаги и сломанных ящиков.

По городу кружит новенький блестящий фаэтон, глубокий, массивный, на резиновых шинах, с упругими рессорами и высокими, мягкими сиденьями в виде синих квадратных подушек. Сильные лошади с изящно изогнутыми шеями везут его по улицам, гремят копыта, пружинят рессоры, мелькают спицы, сверкают в лучах заходящего солнца. Правит Ян, верный слуга Деслера из Берижинца. На нем клеенчатая шляпа с латунными заклепками, а кнут он держит, как заправский возчик. Непонятно только, с чего это он часами разъезжает по всему Ракитному?

На следующий день, к вечеру, он появляется снова. Опять весело ездит по улицам туда-сюда. Выходит, сильным вороным коням ничего не стоит примчаться из Берижинца в Ракитное? Может, роскошная упряжка приезжает сюда за какими-то новостями? Городу любопытно, он хочет знать, в чем дело.

Теперь в фаэтоне сидят Деслер и Хава Пойзнер. Деслер в коричневой твердой шляпе слегка набекрень, Хава Пойзнер с непокрытой головой, в белом батистовом платье с декольте. Она улыбается летящему навстречу ветру, развеваются с утра аккуратно причесанные волнистые волосы.

Женщины смотрят из распахнутых дверей и говорят друг другу, что она и вправду красива, эта Хава Пойзнер:

— Словно королева.

— И вообще…

— И как же теперь?

— Давно ведь ясно было, что это детские глупости. Спуталась с Прегером, но хорошенько подумала и взялась за ум.

А на улице уже совсем темно, небо стыдливо закрыто облаками.

Короткие, приглушенные удары грома доносятся с левой стороны; оттуда, где небо темнее. Отрывистые, далекие удары, и не понять, то ли приближается гроза, то ли это стрельбы в летнем лагере за Берижинцом. Все замерло в ожидании дождя. Пахнет мокрой травой, а сверкающий фаэтон плавно летит, качаясь на рессорах, куда-то под гору, в старый город. Что понадобилось там Деслеру и Хаве Пойзнер? Какое им дело до узких улочек, тем более до той, где расположился дом почтаря Зайнвла, в котором живет Прегер, заведующий Прегер? Когда они проносятся этой улочкой, Хава Пойзнер как раз что-то рассказывает Деслеру и радостно смеется. Деслер улыбается. Он столько ради нее сделал и теперь может улыбаться.

* * *

И вот тем же вечером посылают в магазин к Азриэлу Пойзнеру, чтобы позвать его домой. Жена зовет — она должна ему что-то сказать.

Эдак не спеша ему об этом сообщают, и также не спеша он отправляется домой; застает жену в столовой, где она торопливо накрывает стол к ужину. Азриэл Пойзнер стоит в дверях, холодно, спокойно смотрит близорукими глазами и ждет, по привычке медленно поглаживая бороду:

— Ну?

— Да ничего. Все в порядке.

А сама подмигивает ему, кивает головой туда, в сторону дальней комнаты, где сейчас Хава с Деслером.

— Она только что вышла, Хава, сказала, надо что-нибудь приготовить: сегодня вечером, говорит, помолвку будем отмечать.

— Вот как?..

Сказал обычным, будничным голосом и стоит, близоруко щурится и рукой медленно проводит по бороде от горла вниз. Но вдруг увидел, что жена расстилает на раздвинутом столе глаженую белую скатерть, привычно взяв ее за углы. И впервые в жизни он помог жене расстелить скатерть. Как нарочно, служанка еще днем приоделась и ушла к родне в старый город. Послали за ней маленького Лейзера.

Азриэл Пойзнер вошел в спальню. Достал из-под кровати субботние туфли, сел и стал задумчиво их разглядывать, но думал он не о них, а о себе, Деслере и предстоящей свадьбе.

«Он богат, Деслер, очень богат… Женится он на Хаве и ни на ком другом. Если они, Азриэл Пойзнер с женой, начнут сейчас усиленно наряжаться, видно будет, что они с окраины, выбились в люди… А были-то никем…»

Когда жена вошла переодеться, он по-прежнему сидел на кровати.

— Думаю, ничего не надо, — буркнул он под нос. — И так сойдет…

— Что? — не поняла жена.

Так и решили — не переодеваться, в чем были, в том и остались.

Войдя в столовую, помогли только что вернувшейся служанке зажечь большую лампу. А у дверей уже стоял служка из ближайшей синагоги, карлик, по будням работающий скорняком. Из-за этого руки у него всегда были черными. Этот проворный карлик уже разнюхал, что предстоит торжество. Быстро учуял, как могильщик покойника. Принес полный список друзей Азриэла Пойзнера. Но Азриэл Пойзнер всех повычеркивал и велел служке позвать только кантора, раввина и одного престарелого родственника, живущего в старом городе. Служка уже было повернулся идти, но Пойзнер окликнул его и спросил, не нужно ли пригласить на трапезу в честь помолвки еще и резника. Он, кажется, был немного не в себе, Азриэл Пойзнер. Надо же, в такой момент он забыл, что резника непременно надо пригласить.

* * *

На белоснежной скатерти, между двух ваз с цветами, ярко горят свечи в серебряных подсвечниках, радостно подрагивают огоньки.

А вокруг — серый обыденный вечер после ежегодной ярмарки.

Азриэл Пойзнер, в будничном люстриновом сюртуке, не говорит ни слова, хотя и надо бы обратиться к инженеру Деслеру, сидит во главе стола, будто его насильно там усадили, теребит пуговицу, а когда кто-то вдруг произносит: «Сват!» — ему кажется, что обращаются не к нему, а к кому-то другому, кто гораздо старше, и солиднее, и вообще давно пребывает в ином мире.

Хава Пойзнер тоже осталась в том же батистовом платье, которое было на ней, когда она каталась с Деслером по городу. Она сидела в углу на диванчике, одна, будто все о ней позабыли, с таким равнодушным видом, словно это была уже десятая помолвка в ее жизни, мол, надоело, скорее бы все закончилось.

Деслер, в новом пиджаке и белой рубашке с широким воротником, сидел за столом без шляпы и говорил по-русски, а раввин, резник и кантор слушали и во всем подражали друг другу, как обезьяны. Точно статисты на сцене, в костюмах, взятых напрокат, и с накладными бородами, суетились они, выбирая себе угощение к чаю. Наконец без всякого напоминания пересели за низенький столик, тоже накрытый белой скатертью, и при свете единственной свечи втроем начали составлять договор о помолвке, хотя для этой работы достаточно было бы и одного человека.

За большим столом остался только родственник Пойзнера, седой старик. На нем были новый бархатный картуз и старый атласный кафтан, а лицо, украшенное густой серебряной бородой, выглядело свежим, как после бани. Придвинув к себе подсвечник, он склонился над толстым старинным молитвенником и серьезно, нараспев благословлял Всевышнего за изысканные яства, которые собирался отведать сегодняшним вечером.

Из-за маленького столика позвали:

— Сват!

Азриэлу Пойзнеру пришлось подойти. Он велел вычеркнуть чуть ли не все, что включили в договор, а когда дошли до места, где надо было вписать имя жениха, оказалось, что никто не знает, как зовут его отца. Все знали, что его отец живет в большом городе, что он богатейший торговец кошерным мясом, но никто не знал его имени. Смущенно смотрели, как служка подходит к Деслеру и спрашивает у него, у самого жениха.

Вдруг тихо отворилась дверь, и Хаву Пойзнер позвали из столовой в коридор, а потом дальше, на кухню. Она пробыла там какую-то пару минут, но когда вернулась, ее лицо пылало от гнева, губы дрожали. Мать шла за ней, что-то спрашивала, но Хава была не в состоянии говорить.

«Как нахально и грубо, — сказала она наконец. — Она даже представить себе не могла, что человек способен на такие низкие поступки».

* * *

Потом в городе обсуждали: около часу ночи, когда прочитали договор и разбили тарелку, в доме Азриэла Пойзнера сразу стало весело. Пришли с поздравлениями мадам Бромберг, ее новая подруга — жена раввина, еще кто-то из близких. Гуляли всю ночь. Но вроде бы чуть раньше в заднюю дверь постучался какой-то человек, прошел на кухню и спросил у служанки:

— Это правда? У Хавы Пойзнер и Деслера сегодня помолвка?

Никто не хотел назвать имени этого человека, но на другой день после помолвки множество народу прошло мимо двери заведующего Прегера. Им интересно было на него посмотреть — и правда, весь город его ненавидел. Три четверти жителей были его заклятыми врагами.

Однако Прегер был спокоен. Конечно, если бы он допустил, чтобы сбылась хоть половина того, чего ему желали, от него бы и горсти пыли не осталось. К служанке Хайке он тут же совершенно охладел. Перестал встречаться с ней за заезжим домом, и его больше не волновало, что каждый вечер туда зачастил приказчик Йосл. Наоборот, он только желал ей всяческих успехов на этом поприще, этой Хайке.

Сам же он на другой день, как солидный пожилой человек, появился на улице в теплом коричневом пальто. Хотя, может быть, просто потому, что ему не сиделось дома, несмотря на то что погода испортилась, стало ветрено и промозгло, будто лето кончилось и зима не за горами. Весь день Прегер просидел у Бромбергов и очень много говорил. Позже встретил на улице Хаима-Мойше и завел с ним беседу.

«Не кажется ли Хаиму-Мойше, что город всю ночь гулял на каком-то торжестве, а потом спал до полудня? Во всяком случае, у него, Прегера, такое впечатление. Кого ни встретишь, все зевают во всю глотку… Что Хаим-Мойше об этом думает? Этой ночью точно что-то произошло; Хава Пойзнер официально стала невестой Деслера из Берижинца… Финита ля комедия, сегодня ночью ведьма обручилась с чертом».

Прегер так громко расхохотался, так затряс плечами, что пенсне соскользнуло с переносицы, и он поймал его обеими руками.

«Нет, он это говорит неспроста».

Они потихоньку шли вниз по улице, к полукруглой площади.

«Главное, этот Деслер действительно черт, уж больно мало похож на человека, хоть и инженер.

Четыре года назад, когда он сюда приехал и получил долю в торфоразработках, он надел высокие сапоги и две недели ходил по болотам; он и Ян, верный слуга, которого он привез с собой. А в Берижинце поселился не у еврея, а у христианки, вдовы дорожного мастера, и до самой зимы ходил по своей половине в длинном свободном халате и мягких домашних туфлях.

— Ян! — звал он через окно верного слугу. — Ян!

А когда тот прибегал, показывал ему на часы:

— Придешь ко мне через сорок семь минут. Понял?

— Так точно! — отвечал Ян.

И приходил ровно через сорок семь минут, сидел на крыльце с солдатскими часами в руке и следил, чтобы не опоздать ни на секунду.

Так Деслер муштровал своего верного Яна. А когда Деслер едет в уездный город, то не забывает привезти оттуда пару плевательниц. Ставит их в коридоре, между своей половиной и половиной вдовы, и всю зиму учит женщину, чтобы она и ее дети плевали не на пол, а в плевательницы, только в плевательницы. И вот наступает лето, а у него в Берижинце уже построена новая большая пивоварня. Каждое утро он приходит туда в новом пальто, перчатках и твердой коричневой шляпе, как на обрезание. Если же еврей, маклер, подходит с пробой овса в руке, он даже не смотрит. Отворачивается и ускоряет шаг. Дескать, все дела в конторе, а на улице я вас знать не знаю.

К старикам обращается на „ты“.

Лишь зайдет в пивоварню, там сразу становится тихо, как на кладбище. Агент Залкер как-то там был, потом рассказывал, бутылки дрожат с перепугу. А ключи доверяет только Яну, больше никому.

Как-то выдался очень жаркий день, и вот Деслер приходит в контору, а там бухгалтер, Фройка Нехес, сидит без пиджака в нарукавниках, и вокруг несколько покупателей, ждут, когда он выдаст им счета. Деслер ничего не сказал, прошел к себе в кабинет. А чуть позже вызывает бухгалтера и говорит, что тот может убираться.

— Слышите, что вам говорят? Убирайтесь!

А сам тут же пишет письмо и посылает Яна в уездный город за новым бухгалтером. Фройка стоит. Он хочет знать за что. Хочет что-то сказать.

Но Деслер не считает нужным даже его выслушать.

— Без разговоров!

У него в конторе, значит, не синагога, чтобы сидеть без пиджака.

У бухгалтера тут, в Ракитном, мать-вдова, ее младшие учатся у него, Прегера, в талмуд-торе. Она ходит по домам и плачет:

— За что мне такое горе? Фройка место потерял, опять без дела болтается…

Но никто не может помочь, Деслер ни с кем не считается. Тогда все берет на себя Хава Пойзнер. Это случилось как раз тогда, когда она стала помогать бедным, как порядочная. Она нанимает лучший фаэтон в Ракитном и едет к Деслеру прямо на пивоварню. Целый час убеждает его в конторе и добивается своего. И говорит ему с улыбочкой, что это, мол, хорошо, что он берет бухгалтера обратно.

Так вот, тогда у них все и началось, у Хавы Пойзнер и Деслера, с этого доброго дела. Чувства возникли, так сказать…»

Что это с Хаимом-Мойше? Ему будто не по себе. Он почти не слушает. Остановился посреди улицы и не сводит глаз с площади и магазина Азриэла Пойзнера. Там, в переулке возле магазина, показалась фигура девушки в белом, с зонтиком в руке. Дважды мелькнула. Похоже, это Ханка Любер. Уже направилась сюда, но почему-то передумала и повернула обратно. Кажется, Хаим-Мойше смотрит именно туда. Нет, нет, он просто ждет, что из Берижинца, наконец, появятся две телеги, Залкер должен прислать их за инвентарем и лекарствами из аптеки Мейлаха.

— Странно, — говорит, — они еще вчера должны были прийти.

И вдруг, что-то вспомнив, извиняется перед Прегером. Ему срочно надо в аптеку. Он там кое-что забыл.

Но ведь Прегер никуда не торопится. Он с удовольствием проводит Хаима-Мойше.

В аптеке все уже запаковано, сложено посредине комнаты и готово к погрузке на телеги, которые должны прийти из Берижинца. Зеркальные шкафы обернуты рогожей, на полу штабелями ящики. Прегер вспоминает мятные лепешки, которые брал у Мейлаха после пьянки, чтобы перебить запах перегара.

— Отменные лепешки…

Хаим-Мойше не отвечает. Вынимает содержимое из стола и укладывает в отдельный ящик. Хаим-Мойше быстро перебирает бумаги, что-то ищет. В ящик летят кипы писем, большой кошелек, пара записных книжек. Но вот ему на глаза попался маленький пакетик, и он быстро спрятал его в карман брюк. Теперь все готово. Хаим-Мойше заколачивает ящик с письмами Мейлаха и просит Прегера напомнить агенту Залкеру, что этот ящик отдельно, он к остальным отношения не имеет.

* * *

После этого Прегер двое суток валялся на жестком диване у себя в комнате и ждал чуда: «Хоть бы кто-нибудь пришел».

Но пришел только портной Шоелка, он думал застать здесь агента Залкера. Какой-никакой, но все же гость. Они начали пробовать старку Зайнвла, так, по чуть-чуть, несерьезно, но понемногу втянулись. Так и провели добрые сутки.

И Прегеру, как обычно после длительной пьянки, стала ненавистна жизнь в Ракитном. Захотелось уехать, все равно куда. Он опять лежал на диване и думал о себе, о Хаве Пойзнер и еще о различных способах, с помощью которых можно выйти из всяких особо неприятных положений. Думал он об этом не применительно к себе, а так, вообще. На ум пришло полотенце, обычное длинное полотенце, которое висит на крюке, вбитом в потолок, и пакетик, маленький пакетик с этикеткой, а на ней черный человеческий череп и перекрещенные кости. Где же он, Прегер, совсем недавно видел такой пакетик? Он пытался вспомнить — но не мог.

Через пару дней пришел агент Залкер. Нужно было сказать ему о ящике, который стоит в комнате Мейлаха отдельно и не имеет отношения к инвентарю с медикаментами. Тут-то Прегер и вспомнил, как Хаим-Мойше быстро спрятал подобный пакетик в карман. Вспомнил, и сам себе не поверил.

XIX

Хаим-Мойше вернул Хаве Пойзнер все ее вещи, которые нашлись у Мейлаха. Так потом утверждала Эстер Фих.

— Зачем они будут, — якобы сказал он, — валяться в лесу у Ицхока-Бера? Ему, Хаиму-Мойше, они не нужны.

Потом Хаим-Мойше ходил по всему городу, его встречали то тут, то там, и вид у него был такой, словно он уже собирает чемоданы, готовится к отъезду и торопится побыстрее закончить все дела. Он побывал в старом городе, заглянул к Фишлу Рихтману, который когда-то учился с ним в хедере, потом пытался стать экстерном, а теперь, как его тесть, торгует мешками.

— Что у тебя нового, Хаим-Мойше? — спросил Фишл Рихтман. Он сидел в своем доме, доставшемся ему по наследству, держал на руках ребенка и ждал жену, которая ушла в гости в новый город. — Не напрасно побывал в Ракитном?

Хаим-Мойше ответил, что, пожалуй, напрасно.

— А как ты думаешь, Фишл? — спросил он. — Что хорошего я мог тут сделать?

Кажется, это его немного беспокоило. Он встал и начал шагать по комнате из угла в угол. Выслушал от Фишла множество городских новостей и поспешил обратно, в лес, в свою комнату.

— Главное — это беспокойство, Мейлах.

И еще:

— Ты готов, Мейлах?

— Готов, Хаим-Мойше.

— Тогда пойдем, Мейлах. Пора держать ответ.

…………………….

— Даже если Ицхок-Бер хотел что-то сказать своей немой серьезностью, то не поддержать тебя, Мейлах, а, наоборот, возразить. Ведь он еще в молодости с Богом поссорился. Так зачем деликатничать с этим непризнанным миром? Почему ты улыбаешься, Мейлах?

Напротив, на некрашеном комоде, стоит маленькая статуэтка Мейлаха и улыбается смущенной улыбкой. Хаим-Мойше видит ее, сидя на кровати, и ему становится не по себе: сколько фанатизма! Сколько упрямства в доброте Мейлаха!..

— Ты тоже не признаёшь этого мира, Мейлах? Почему ты так тихо ушел? Наоборот: уходя, надо так сильно хлопнуть дверью, чтобы дом задрожал и малые дети проснулись.

Но Ицхок-Бер стар и слаб. Он не знает, как хлопнуть дверью, и несет ярмо человека, еще в молодости поссорившегося с Богом. По вечерам, после расчета с пильщиками, после ругани с праведницей-женой и вторым, молодым, кассиром, которого он считает нечистым на руку и поэтому не доверяет ему кассу, он приходит сюда, к Хаиму-Мойше. Ицхок-Бер входит, спрятав руки в рукава. Ему грустно, он в трауре по Богу, которого он похоронил. Он ничего не говорит. Прислоняется спиной к стене и так стоит в темноте часами, страдает, молча требует, чтобы он, Хаим-Мойше, «раскрылся»… Это означает: я, Ицхок-Бер, начал, а ты, Хаим-Мойше, обязан закончить. Это твой долг.

Но что он, Хаим-Мойше, может сделать?

Прегер утверждает, что он не должен плевать за Мейлаха. «Пускай тот, — говорит, — сам за себя плюет».

Да, странно — он никого не признаёт, этот Прегер.

* * *

Прегер плюет сам за себя. Позвал агента Залкера и портного Шоелку и пьет с ними:

— За то, чтоб лопнули все приличные люди!

Теперь же он, Прегер, ходит по городу и всем рассказывает, что к нему давеча приходил Хаим-Мойше.

— Целый день, — говорит, — у меня просидел.

Так передает Фишл Рихтман.

Его спрашивают:

— Прегер, а что вы думаете про Хаима-Мойше?

Тогда он тремя пальцами с серьезным видом прижимает к переносице пенсне и отвечает: главное, что он, Хаим-Мойше, тоже недовольный.

— Благодаря недовольным, — говорит он, — у мира остается надежда.

Но Аншл Цудик никак не может с этим согласиться; он среди тех, кто стоит на площади вокруг Прегера и слушает, как тот несет всякую чушь.

— Ну а если агент Залкер, — возражает он, — недоволен своей женой и если портной Шоелка хочет чернявую Лейку, но не может ее уломать, значит, тогда у мира остается надежда?

Он скептик, Аншл Цудик, и пару лет провел в Палестине; он вообще не верит, что в диаспоре можно что-то построить.

Так об Аншле Цудике рассказывает Хаиму-Мойше Фишл Рихтман. Потом из нового города возвращается жена Фишла. Она рада видеть Хаима-Мойше.

— Посмотрите-ка, — говорит, — кто к нам пришел.

Она взяла у Фишла малыша, которого он держал на руках, и села за стол. Расстелила цветастую скатерть. И пусть Хаим-Мойше даже не думает уйти до чая; сейчас она самовар поставит.

— Раз у нас такой гость, — сказала, — давайте отпразднуем как следует.

И быстро устроила настоящий праздник. Оказалось, не такая она простая, жена Фишла. Неслучайно из всех парней Ракитного выбрала Фишла, который тоже был экстерном. На вид она немного старше мужа, но есть в ней сила человека, который стремится к лучшему. Хотя по характеру тихая, у нее вся семья была такая. При этом знает все, что делается в городе. Говорит неторопливо, будто жена раввина, не любит трепать языком. И считает, что все в мире не так просто:

— Всегда что-то на поверхности, а что-то скрыто внутри.

— Как-как? — переспрашивает Хаим-Мойше, и веселые огоньки загораются у него в глазах.

— Разве, — говорит она, — вы этого не знали?

Она считает, что Хава Пойзнер не очень-то легко заполучила Деслера.

— Изрядно пришлось потрудиться, — говорит.

Поворачивает ребенка, подносит к другой груди и добавляет:

— Растопить такую льдину, как Деслер, когда у тебя до него было семеро, — очень нелегкая работа.

— А Ойзер Любер, — говорит она, — Ойзер Любер не просто так три месяца в Киеве. Ясно, кого-то там нашел, причем не еврейку, христианку. Что ему там делать, если у него тут затея с мельницей? Узнают о его гойке? Ну, даст еще тысячу на городские нужды. Ханка Любер? Это совсем другое. Вся в мать, как две капли воды.

Они с женой Фишла дальние родственницы, она ее хорошо знает. «Такой, — говорит, — на всем свете больше не сыщешь». Да, эта Ханка, которая так похожа на свою мать, сейчас живет вдвоем с Мотиком в просторном, высоком доме, и никто не знает, известно ли ей, чем занимается в большом городе ее отец.

Стоило бы посидеть еще немного, послушать, что расскажет о ней жена Фишла Рихтмана, но у Хаима-Мойше нет времени, надо спешить. Он прощается и уходит.

* * *

Через пару дней Хаим-Мойше все-таки встретился с Ханкой на зеленой окраинной площади, где растут молодые тополя. Было жарко, на улице ни души. В такую погоду лучше сидеть дома, в холодке.

У Хаима-Мойше вспыхнули веселые огоньки в глазах, но у Ханки защемило сердце. Наконец она все же смогла заговорить:

— Вы уезжаете, мне Эстер Фих сказала.

— Эстер Фих?

— Да. Уже, говорит, решено, Хаим-Мойше уезжает.

— Подождите…

Ему и правда накануне повстречалась Эстер Фих. Спросила: «Что с вашим отъездом?» — «А что с отъездом? — ответил он. — Наверно, когда-нибудь уеду». Вот и все, что он ей сказал.

Что-то случилось с Ханкой. У нее перехватило дыхание, она медленно подняла пушистые ресницы и посмотрела на Хаима-Мойше. Да, она верит, что он больше ничего не сказал Эстер Фих. Они идут по зеленой площади мимо молодых тополей, подступивших к самому дому Люберов. Но Ханке все еще трудно говорить.

«Может быть, им лучше сейчас расстаться, ей и Хаиму-Мойше…»

«Ханка куда-то торопится?»

«Нет, просто…»

Пауза.

Она продолжает, не глядя на него: «Они оба вышли из дома каждый по своим делам, так, может, лучше и идти по своим делам?.. Она никуда не торопится. Просто она думает, что будет лучше, если она пройдет немного, всего две улицы, и узнает, скоро ли приедет Этл Кадис. А потом вернется домой, ничего с ней не случится. Но вот… Вот она берет Хаима-Мойше за руку и чувствует, что с ней, Ханкой, что-то происходит… Нет, это не глупости, совсем не глупости. Она даже забыла про Мотика.

Поначалу ей казалось, что ей ничего не надо от Хаима-Мойше, не надо даже его видеть. Пусть живет себе в лесу. И пусть кто попало звонит в парадную дверь, а она будет думать, что это он. А потом ей захотелось его видеть, это было, когда она вышла из магазина Пойзнера и увидела их, Хаима-Мойше с Прегером. Почему он так долго там стоял? Наверно, она тогда глупо выглядела. Несколько раз направлялась к нему и все время поворачивала обратно… Ей стыдно об этом рассказывать: она никогда не думала, что может что-нибудь написать, но в те дни взяла и написала. Глупо, конечно. Вчера она все разорвала, но это потому, что она очень хотела его увидеть… Она всегда боялась сильных желаний. Может, она религиозна, как была ее мать. Она не знает. Это было, когда ее мать умерла, Мотик тогда был совсем маленьким. И как раз тогда старший брат взял из кассы немного денег и убежал из дома. И Ханка почувствовала, что очень сильно что-нибудь хотеть — это преступление. Ей, Ханке, нельзя хотеть… Но почему она постоянно думает, что ему, Хаиму-Мойше, хуже, чем ей?.. Все время сидит и думает, что ему гораздо, гораздо хуже. Она не знает, где бы ему могло быть хорошо. А к ней еще повадилась ходить эта Эстер Фих, придет и говорит, говорит. „Вот увидите, — повторяет, — и дай Бог, чтобы я ошиблась…“»

«Да нет же…»

Хаим-Мойше, кажется, замечает, что Ханке тяжело говорить, он хочет ей помочь.

«Ничего страшного, это мелочи».

«Нет, ему ничуть не хуже. Наоборот, иногда он стыдится, что ему намного легче, чем, например, Ицхоку-Беру. Ханка знает Ицхока-Бера? Этим летом он решил посмотреть, что там с Ракитным, городом, где он родился. Он уже продал инвентарь и медикаменты агенту Залкеру и ждет, когда тот перешлет деньги для матери Мейлаха и всё заберет. Он каждый день ходит в город, но Залкер все не присылает телег. А сейчас он шел к Ханке, потому что очень захотел ее повидать; он часто думает о ней в лесу, думает о ней и теперь, когда держит ее за руку и они смотрят друг другу в глаза. Что было бы, если бы Мейлах был жив и они с Ханкой пошли к нему? Ханка не захотела бы повидать Мейлаха?.. Почему она побледнела?.. Почему кажется, что сейчас Ханка закроет глаза и зашепчет молитву, начнет просить Бога за кого-то? Нет, если это ее пугает, он больше не будет так говорить, он отведет ее домой и вернется в лес. У него там еще одно дело, которое надо обязательно довести до конца».

И, обеспокоенный, он пошел в лес, к себе в комнату. И повторял про себя:

«Да, этот Мейлах…»

Вернувшись, он сразу сел за недописанные листы, лежавшие у него на столе.

……………………

— Тоска, собственно, ничего не стоит, Мейлах. Тоскуют по мертвым.

— Они снова родятся, Хаим-Мойше.

В комнате было уже довольно темно, мрачно. Безмолвный лесной вечер заливал открытые окна. Сумеречная синева потихоньку стирала улыбку со статуэтки Мейлаха, и что-то опять мешало ему, Хаиму-Мойше, закончить свое дело. Сначала из коридора послышался скрип двери, тихий, слабый, приглушенный скрип. А потом заскрипела и отворилась дверь в его комнату.

— Кто там?

— Никого, никого, Хаим-Мойше. Это я, Ицхок-Бер.

XX

Наконец-то из Берижинца пришли подводы агента Залкера и забрали инвентарь и медикаменты из аптеки Мейлаха.

Телеги все утро простояли возле аптеки, их нагружали лениво, медленно. Лошади хрустели овсом, опустив морды в торбы, на секунду прекращая жевать, смотрели по сторонам и не узнавали чужого города.

И вот телеги тронулись. В два часа дня они проскрипели по длинной центральной улице, нагруженные шкафами, полками и ящиками. Сверху была привязана кровать Мейлаха, на ней качались две перевернутые табуретки, уставив ножки в небо.

В доме не осталось ничего, кроме голых пыльных стен и бумаг, рваных бумаг на полу под ногами. Нет даже замка на наружной двери, и Хаима-Мойше теперь редко видят на улице.

Вечер в честь талмуд-торы с каждым днем все ближе, его ожидают с нетерпением, будто предстоит свадьба, на которой все Ракитное — сваты; готовятся к танцам.

В тот день пораньше покончили с обедом.

С утра мамы вымыли детям головы, а отцы выдали порции наставлений, лениво и не слишком уверенно, вроде как в шутку. Теплый ветерок проворно гнал к горизонту остатки облаков, уничтожая всякий намек на дождь, а на углу окраинной улицы, недалеко от крашенного розовой краской склада Бромбергов, стояло недавно побеленное здание, снятое для вечера. Ханка Любер и Эстер Фих задержались там дольше всех, быстро расставили столы и пошли домой переодеться.

Говорили, что мадам Бромберг пригласила два оркестра, местный и из Берижинца, и что кроме спектакля и концерта, который дадут ученики, будут еще два номера: Аншл Цудик спародирует речь религиозного проповедника, а гимназист из соседнего городка придет на вечер с сестрой-курсисткой и ее богатым женихом, который пожертвует солидную сумму. Этот гимназист будет развлекать всех, играя на скрипке и при этом аккомпанируя себе на пианино.

Вдруг часа в три разнеслась весть, что приехал Ойзер Любер. Город был счастлив: ведь Ойзер Любер всегда жертвовал на вечер больше, чем все остальные, вместе взятые. Это была его добровольная обязанность.

Говорили:

— Ну и как вам Ойзер Любер?

— Надо же, не забыл, приехал.

— Прекрасно, замечательно.

И спешили переодеваться.

Неожиданно, на углу возле склада, появились обе компании музыкантов и на латунных трубах, больших и малых барабанах, флейтах и скрипках исполнили первый марш.

Все бросились к дверям смотреть.

Налетел резкий ветер, поднял пыль на длинной центральной улице, заглушил звуки музыки и умчался прочь, туда, куда с раннего утра гнал остатки облаков. А с другой окраины города, оттуда, где стоят в зелени садов мужицкие хаты, уже потянулись ватаги парней без сапог и девушек в цветастых платьях. Прихрамывая, в ожидании веселья шла на звук латунных труб, барабанов и тарелок босая нянька с ребенком на руках.

Музыка зазывала, торопила тех, кто еще прихорашивался дома. На мгновенье мелькали в открытой двери обнаженные плечи наряжающейся женщины, или девичья рука тянулась ущипнуть братишку, который вдруг заупрямился и отказывается идти.

Центральная улица пуста, по ней торопливо шагает курносая жена раввина. Ее лицо напудрено, густые волосы тщательно уложены. Она отвечает за буфет и должна прийти первой.

* * *

Народ уже собрался, черные и белые пятна движутся в прохладе снятого помещения, но места еще много, зал достаточно велик.

У двери, где расположился оркестр, две подружки пытаются танцевать вальс, который музыканты наигрывают просто так, для себя. Но на девушек никто не обращает внимания, они не вызывают интереса, и, прекратив танцевать, со смущенными улыбками подружки расходятся в разные стороны. В плотном черном костюме и ослепительно белом, выглаженном, чуть великоватом воротничке по залу ходит заведующий Прегер, ищет, собирает учеников и отправляет их за занавес, хрипловато покрикивая. Народу все больше. В темном зале — гул голосов. Послали согнать с крыши расшалившегося мальчишку, который сдуру туда залез, но на улицу не выйти, не пробраться через толпу. Народ толкается у дверей. Больная жена Ицхока-Бера попыталась проникнуть в зал, но ее оттеснили, и она, беспомощная, осталась на улице.

— Посмотрите только, — жалуется она, — что за столпотворение.

На ней субботнее платье и новый шелковый платок; она принесла в узелке немного денег, чтобы пожертвовать на бедных учеников талмуд-торы. Ей на помощь пришел портной Шоелка, он тоже расставлял столы и скамейки.

— Пропустите! — крикнул он. — Это жена Ицхока-Бера.

Он взял ее за руку, словно ребенка, и потащил за собой, расталкивая народ и наступая на чьи-то босые ноги.

Музыканты сыграли туш. Никто сразу не догадался, что это в честь мадам Бромберг, которая много лет принимала в торжестве самое деятельное участие. Доктор Грабай пообещал ей, что велит музыкантам ее приветствовать. Народ поаплодировал и стал рассаживаться за длинными столами, расставленными вдоль стен. Началось чаепитие.

Ханка Любер стояла с женой раввина у буфета. Стояла в белом кружевном платье и таких же белых митенках. Она крепилась изо всех сил. За десять минут до того, как ей выйти из дома, приехал отец, и Мотик остался с ним. Стоя возле украшенного цветами буфета, она должна была высоко держать голову и помнить, сколько стоит каждое угощение. Но вдруг посредине зала она увидела Хаима-Мойше в серой охотничьей куртке. Он так и пришел: неожиданно, не переодевшись, и озирался, кого-то искал.

— Ханка, Ханка! Пропустите!

Она посторонилась, чтобы два человека смогли пронести в буфет большой кипящий самовар мадам Бромберг. Только отошла в сторону, как посреди зала рядом с Хаимом-Мойше уже возникла Хава Пойзнер в черном декольтированном платье и туфлях на высоких каблуках. На секунду он встретился с Ханкой глазами. Она повернулась к молодой маме с маленькой девочкой, которые выбирали в буфете сладости. Ханка вдруг почувствовала, что корсет слишком узок, настолько узок, что не дает ей дышать.

— Что ты хочешь, малышка? — наклонилась она к девочке.

А выпрямившись, увидела, что Хава Пойзнер уже сидит с Хаимом-Мойше на красном бархатном диванчике в дальнем углу. Он все посматривал в сторону буфета, Хаим-Мойше, но при этом улыбался. Хава Пойзнер что-то ему рассказывала, и он слушал и улыбался.

* * *

Все требовали к себе внимания, как на свадьбе.

Эстер Фих успела поругаться с двумя женщинами, которые подошли к самовару со стаканами и сами налили себе чаю. Эстер вежливо попросила их поставить стаканы, сесть на место и ждать, пока им не предложат. Но женщины ответили, что они уже давно сидят и ждут. Они заплатили, как все; они и представить не могли, что здесь угощают только своих знакомых. В ответ на это Эстер Фих назвала их нахалками и сказала, что они могут забрать свои деньги и убираться восвояси. Женщины обиделись и подняли шум, но Эстер Фих крикнула, что никакого чая они все равно не получат, пусть хоть расшибутся. Пришлось их всех успокаивать. Музыканты перестали играть, и сразу стало скучно и неуютно. У гостей появилось чувство, что напрасно они вообще сюда пришли. Но вот музыканты опять заиграли, девушки опять взялись танцевать. Все попытались забыть о том, что произошло, но забыть не получалось.

На почетных местах, как сваты за свадебным столом, сидели городские богачи — Ойзер Любер и молодой Бромберг. Оба в черных сюртуках, полные, солидные, с благоухающими душистым мылом затылками, точно дома только и делали, что мыли голову, гордо холодные и равнодушные к тому, что их усадили рядом. Казалось, они демонстративно друг друга не замечают. Молодой Бромберг спесиво щурил близорукие глаза и будто пытался вспомнить, что он говорил на вечере в честь талмуд-торы год назад. Потом кивнул головой.

— Что правда, то правда, — произнес он, — заведующий Прегер сделал из талмуд-торы нечто приличное.

Но Ойзер Любер не слишком высоко ценил мнение Бромберга, ему было все равно, что тот сказал. Даже не взглянув на него, он продолжал барабанить пальцами по столу, как по клавишам пианино. Из всех отцов Любер был здесь самым веселым и оживленным. От него сильно пахло одеколоном и дорогим мылом, рыжеватая бородка была аккуратно причесана. Наверно, он вспоминал о своей гойке, с которой совсем недавно расстался. Золотое пенсне уверенно сидело на его мясистом носу, и сам он имел такой довольный вид, будто едва сдерживался, чтобы не сказать: «Неплохо, однако, так быстро приобрести трехэтажную кирпичную мельницу, выстроить роскошный дом, прославиться и показать кукиш всей губернии».

Прошел доктор Грабай, хотел, кажется, остановиться возле Хавы Пойзнер и Хаима-Мойше, но повернулся, пошел назад к буфету и велел закрыть окно, которое опять распахнулось прямо напротив дверей. В конце концов, тут все его пациенты. Если кого-нибудь просквозит, ему будет лишняя забота.

— Эй, там! — крикнул он. — Закройте, чего встали?

Тут раздался третий звонок. Все быстро расселись по местам, и занавес поднялся. Декорации представляли собой лес. В этом лесу заблудились двое детей. Они решили, что пойдут в разные стороны искать дорогу. Вдруг все, кто сидел в полутемном зале, повернули головы ко входу.

— Деслер, Деслер из Берижинца, — зашептались зрители.

Мадам Бромберг пошла его встретить. Дети на сцене растерялись, представление прервалось. Когда спектакль возобновился, шепот так и не стих. Деслера не уважали, но всем хотелось на него посмотреть, зрители привставали с мест. На последнем ряду гимназист из соседнего местечка, его сестра-курсистка и ее жених, который собирался сделать пожертвование, возмущались, что им не оказывают подобающих почестей. Из-за этого они решили уехать домой. К ним послали Ханку, и она чуть не расплакалась перед ними: «Они могут пересесть сюда, за отдельный столик. Пусть не сомневаются, здесь им будет удобно».

И вдруг по рядам пронеслось, что с Ханкой, с самой Ханкой что-то случилось. Пошли в буфет посмотреть, что стряслось, туда же пошел Ойзер Любер. Ханке дали воды и убедились, что с ней все в порядке, она не хочет идти с отцом домой и собирается остаться до конца. Когда же вернулись в зал, оказалось, что представление уже закончилось, столы отодвинуты к стенам, и портной Шоелка поливает пол из чайника, чтобы осела пыль. Все стоят и с любопытством ждут, что будет дальше. Музыкантам было велено играть.

* * *

К часу ночи один из гостей дремал в углу на скамейке. Дремал сидя, мотал головой из стороны в сторону, но вдруг открыл сонные глаза и диким взглядом посмотрел перед собой, не понимая, где он находится, — так успел перемениться зал. Три подвешенные к потолку лампы-молнии качались то ли в тумане, то ли в пыли. Тарелка, казалось, дремала на барабане, иногда звякая однотонно и нехотя. Усталые музыканты продолжали играть. Встав в круг, гости, словно пьяные, отплясывали какой-то странный танец, топая ногами и подпрыгивая. Каждую минуту, когда раздавался отрывистый, гулкий удар барабана, они останавливались, давая музыкантам перевести дух, и снова принимались танцевать, поднимая пыль.

Деслер отдал мадам Бромберг деньги в конверте и еще засветло уехал домой. Ойзера Любера и Бромберга тоже не было видно, и молодежь раскрепостилась. Гимназист показывал, как десять человек могут взяться за руки и кружиться, чтобы все поплыло перед глазами, и всем было весело, все улыбались, тяжело дышали от усталости, но продолжали танцевать в клубах пыли.

— Душно…

— Пойдемте отсюда.

У Эстер Фих были больные легкие. Доктор Грабай уже не раз отправлял ее к открытой двери, но она была под хмельком, и ей хотелось остаться там, где сидели доктор и Хаим-Мойше.

«Нет, она останется тут. Она не допустит, чтобы доктор и Хаим-Мойше ушли до рассвета. В прошлом году на этом вечере был Мейлах, и его тоже не отпустили до утра, не отпустила она и еще один человек, который теперь, так сказать, отошел на второй план… Вы ведь понимаете, о ком я?.. Хи-хи-хи…»

И она кивнула на Хаву Пойзнер, которая в одиночестве сидела на маленьком бархатном диванчике.

Сегодня заведующий Прегер опять успел оскорбить Хаву Пойзнер парой слов, да так, что она от расстройства целый вечер не находила себе места. Попыталась завести с доктором Грабаем разговор о танцующей молодежи.

— Видите, как скачут, — сказала она доктору. — Что за мерзкие движения! Смотреть противно!

Эти молодые люди вызывали у Хавы Пойзнер отвращение и больше ничего.

«Как-то двое из них заявились к ней домой. Она еще лежала в постели, но разрешила им войти в комнату, потому что они для нее не мужчины».

Потом Хава Пойзнер немного посидела с Хаимом-Мойше, попыталась втянуть его в беседу.

«Она считает, что Ицхок-Бер — необычный человек, замкнутый, не доверяет людям».

Но Хаим-Мойше только слушал и улыбался, но молчал, будто он тоже ей не доверял.

И Хава Пойзнер осталась в одиночестве. Она сидела на бархатном диванчике и ждала, когда начнет светать.

«Похоже, тут нет никого, кто проводил бы ее домой!»

Она смотрит, как танцуют, поднимая пыль, и чувствует, что в углу напротив занавеса, где стоят столики с пирожными, что-то происходит. Там говорят о ней.

Да, там, в темном уголке, давно что-то творится.

Портной Шоелка получил вознаграждение за то, что помогал на вечере. В буфете он допил из всех бутылок, в которых еще что-то оставалось. Кроме него, там же выпивали Прегер, Аншл Цудик и Эстер Фих. Эстер по-мужски приняла несколько рюмок водки и теперь визгливо хохотала без умолку. Прегер пытался всех заглушить, он громко рассуждал о приличных людях Ракитного. Но крепко выпивший Аншл Цудик не желал слушать. У него было хорошее настроение Он был доволен собой, и выпивкой, и тем, что может что-то сказать о Хаве Пойзнер.

— Рак! — вопил он. Честное слово, настоящий рак!

И все показывал пальцем туда, где на бархатном диванчике сидела Хава.

Пьяный, со стаканом в руке, он лез ко всем подряд с таким видом, будто боялся, что тот, к кому он подошел, начнет его щекотать, и что-то шептал на ухо. Ему пришла в голову блестящая мысль: когда рак меняет панцирь, роговой покров слезает у него с клешней и он не может хватать добычу. Тогда он забивается в норку и там тихо переживает трудное время. Так вот: точь-в-точь как Хава Пойзнер сейчас…

Ему казалось, что это великолепное сравнение. Но никто не хотел дослушать его до конца. Он сунулся к Хаиму-Мойше, спьяну забыв, что уже сообщил ему о своем открытии.

— Нет, вы посмотрите на нее, — веселился он.

Хаим-Мойше и во второй раз выслушал его без всякого интереса. Он вообще выглядел равнодушным ко всему, что происходило вокруг, и только время от времени поворачивался, словно искал кого-то глазами. Потом подошел к открытым дверям и стал на пороге дожидаться рассвета. За спиной все гремел барабан, коптили лампы, а впереди бледнел фасад крашенного в розовый цвет склада Бромбергов, где бесконечными рядами стоит сельскохозяйственная техника, а чуть в стороне дремлют полные амбары, основательные и надежные. Странно, как крепко он здесь укоренился, этот медлительный, близорукий и толстый Бромберг.

Но что за глупости лезут в голову Хаиму-Мойше?.. Что на него нашло? Может, оно и к лучшему, что он не подошел к Ханке Любер. А ночь, которую он здесь провел? Он с самого начала думал: накануне такого поступка никогда не спят.

Небо уже понемногу стало сереть, занимался сырой рассвет. Делать тут больше было нечего. Хаим-Мойше обернулся на зал, где висели все еще коптящие лампы. Прощаться не обязательно, можно уходить.

* * *

Он шел по пустынному утреннему городу в рассветной мгле, мягко шагал по росистой дороге, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Накануне такого поступка никогда не спят».

Год назад точно такая же ночь была у Мейлаха. Но утром Мейлах ушел спокойно, со своей вечной стеснительной улыбкой на лице. Да, Мейлах поступил иначе. Он лег спать за ночь до того, как тихо ушел. Он держался до конца, Мейлах, и улыбался. Только одним «немым протестом» никого не удивишь. Он, Хаим-Мойше, уже, кажется, об этом думал:

— Почему ты ушел так тихо, Мейлах?

— Ты сам знаешь, Хаим-Мойше.

— Чтобы не разбудить маленьких детей?

— Да, Хаим-Мойше, пусть спят. Пусть дремлют дети с бледными щечками.

— Но ведь это жестокость, Мейлах, неприкрытая жестокость, в доброте и смущенной улыбке…

Он перелез через ворота и увидел, что дверь не заперта изнутри, спящий домишко Ицхока-Бера его ждал. Странно… Странно, как Ицхок-Бер заботится о нем. Вчера вечером он не забыл закрыть ставни в его комнате; теперь он не забыл оставить открытой дверь, чтобы ему, Хаиму-Мойше, не пришлось стучаться.

Он тихо прошел к себе в комнату, запер дверь на засов и только тогда вспомнил, что не открыл снаружи ставни. Но возвращаться во двор не было смысла, серый рассвет уже проникал сквозь щели. Он лег на кровать и долго-долго лежал, глядя в потолок.

Что теперь делать? Рвать на себе волосы, как требует Ицхок-Бер, «раскрыться» и изо всех сил хлопнуть дверью? Или поддаться чувству, которое одолевало его сегодня всю ночь, взять с собой Ханку в большой город, и пусть она сидит там у него за занавеской, пусть слушает, как он учит ребят и девушек, повторяя нараспев: «Итак, чему равняется (a + b)2?..»

Есть и другой выход, другой способ… странно, ведь он прекрасно об этом помнит…

Однажды, роясь в столе Мейлаха, среди бумаг он нашел маленький пакетик с черным черепом и двумя перекрещенными костями на этикетке. Тогда он положил пакетик в карман брюк, но забыл, куда дел его потом. Он никак не может вспомнить, куда его спрятал.

Вдруг его охватило беспокойство. Он вытащил оба чемодана и принялся в них рыться. Опустившись посреди комнаты на колени, он вытаскивал из чемоданов вещи одну за другой. Но внезапно остановился, повернулся к свету, струившемуся сквозь щели в ставне, и прислушался.

Кто-то стучался. Тихо, робко постучал в окно, подождал минуту и так же тихо постучал снова. Медленно, на цыпочках, словно боясь кого-нибудь разбудить, Хаим-Мойше подошел к окну и толкнул раму вместе со ставнем.

Уже совсем рассвело. Из-за леса над верхушками деревьев вставало солнце, а у стены к холодному, мокрому от росы наличнику прижалась женщина с бледным, испуганным лицом. На ней было белое кружевное платье и белые митенки до локтя. Ее глаза смотрели на него не отрываясь, застывшие, безмолвные глаза.

Он узнал ее.

— Ханка…

Начато в 1913 году

Примечания

1

Праздник в честь Дарования Торы, приходится на начало лета. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Талмуд-тора — еврейская школа, существовавшая на средства общины.

3

Тайч-хумеш — переложение Пятикнижия на идиш, «Кав-Гайошер» («Истинная мера») — дидактическое сочинение рабби Цви-Гирша Койдановера (ум. в 1712 г.). Популярное женское чтение.

4

Бытие 48:18. Слова, которые произносят во время обрезания.

5

В книге нет VIII главы — прим. верстальщика.

6

Меламед — учитель, преподающий детям основы иудаизма.

7

Бреннер, Йосеф-Хаим (1881–1921) — писатель. Писал на иврите, считается одним из основоположников израильской литературы.

8

День искупления грехов, пост.

9

«И дай силу», молитва.

10

Сторонник использования древнееврейского языка как разговорного и литературного.

11

Реформизм — течение в иудаизме, стремящееся приспособить законы Торы к условиям современности.

12

Шамес — служка в синагоге.

13

Чолнт — блюдо из тушеных овощей с мясом, готовится накануне субботы или праздника, сохраняется в печи и подается горячим.

Content

Давид Бергельсон
Отступление

I

II

III

IV

V

VI

VII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания