Нэнси Пикар

Здравствуй, Дедушка Мороз!

Шарлин Харрис, Тони Л.П. Келнер

Введение

Нас так воодушевил успех сборника «Many Bloody Returns», что мы тут же бросились составлять следующий. В каждом рассказе первого сборника должны были присутствовать две обязательных темы: вампиры и день рождения. Идея себя оправдала, и для второго сборника мы тоже решили выбрать две темы. Выбирать их было очень весело — может быть, даже слишком, — и нас не раз заносило, когда мы перекидывались блестящими идеями по электронной почте. Например, зомби и День Посадки Деревьев — как вам?

Но успокоились мы на более разумной комбинации: оборотни и Рождество. Потом, опять же веселясь от души, составили список авторов, которых хотели бы видеть. К нашему восторгу, почти все они согласились. Дж. К. Роулинг, правда, отговорилась тем, что занята какой-то другой серией, но почти все прочие смогли представить рассказ в необходимый срок.

Мы надеемся, что вам этот сборник будет так же приятно читать, как и первый. Поразительно, как талантливые писатели разных жанров строят такие разные рассказы из двух одних и тех же блоков. Читайте и наслаждайтесь.

Нэнси Пикар

Нэнси Пикар четыре раза номинировалась на премию «Эдгар», неоднократно награждалась премиями «Энтони», «Агата» и «Макавити» за романы и рассказы. Также она лауреат премий Шамуса и Барри за короткие рассказы. Она гордится тем, что первое ее фэнтези было отобрано для антологии лучших произведений в жанре фэнтези и ужастиков. Живет она в районе Канзас-сити. В детстве была травмирована фильмом про вервольфов.

Майами-Бич

— Я тебе говорю, — убежденно толковал Паша, — это все объясняет!

— Да ну, брось, — кривился Сергей.

Двое вампиров сидели за любимым столиком в любимом кубинском кафе, и флуоресцентное освещение придавало болезненный иссиня-белый оттенок всем лицам, а не только им. До кафе здесь был гей-бар, а до того — гостиница-бутик, а еще раньше — похоронное бюро, сменившее особняк, выросший на месте кокосовой плантации, разбитой на месте охотничьих угодий крокодилов. А что было до того — этого они не знали: тысяча семисотые годы — это было еще до них. Но из всех обликов этого места им больше всего нравилось кафе. Сюда можно было зайти до ужина и наметить каких-нибудь обжор, столько поглощающих пищи, что после смерти аж тряслись студнем. Паша любил себе представлять, что в их жирной крови еще ощущается жареный привкус гарнира, а Сергей просто радовался, что еда достается легко. Жирный человек — неповоротливый человек.

— Да нет, ты послушай, — горячился Паша. — Я тебе говорю: он вампир, Санта-Клаус. И это все объясняет! — Он хрустнул пальцами, устремил их, длинные и бледные, в сторону Сергея. — Вот, например: сколько ему лет?

Сергей взял в ладони чашку кофе, только что принесенную официанткой. Третья уже за вечер. Официантки знали, что «долить» — это значит вылить полную чашку остывшего кофе и принести горячую. Не пить, он никогда его не пил, только руки грел.

— Много, — буркнул он хмуро.

— Никто не знает, так ведь? Но уж точно больше срока человеческой жизни. Он древний, — перечислял увлекшийся Паша, — вечный, как мы. И работает только ночью:

«Р-работает», получалось у него. Он так и не избавился до конца от русского «р».

— Паша, он же не существует!

— Так и мы с тобой тоже вроде как нет.

Сергей на миг опешил, даже красивый лоб нахмурился морщинами.

Оба они исключительно хорошо выглядели — обращенные в свои двадцать с чем-то лет, с русской императорской кровью в жилах. Паша был белокур, как голливудская дива, когда о Голливуде еще слыхом не слыхали, у Сергея волосы были так же густы, темны и курчавы, как мех русского медведя. Двоюродные братья, они сейчас были родными по крови более чем в одном смысле. Выслушав за три сотни с лишним лет множество Пашиных «теор-рий», Сергей научился находить моменты, когда — как ему казалось — можно было вставить опровержение. На этот раз оно казалось ему неоспоримым:

— Но он же входит в дома!

— Ага. По приглашению!

— По приглашению? — Вампира в дом надо пригласить: он не может завалиться просто так, как незваный гость к обеду. — Когда он приходит, люди спят. Они же не дежурят у камина, не орут в трубу: «Санта, заходи давай!»

Паша улыбнулся — ему его теория нравилась. Он вообще к своим теориям относился с нежностью.

— Так печенье же! — сказал он торжествующе.

— Печенье?

Сергей улыбнулся неожиданному слову, потом засмеялся вслух, показав зубы.

В кабине у Паши за спиной ребенок залез на стул и посмотрел в сторону вампиров. Увидел острые резцы, длиннее, чем им полагается, уставился большими глазами. Сергей испустил горловое рычание — достаточно громкое, чтобы услышал мальчик, а больше никто.

Ребенок молниеносно отвернулся и исчез за барьером кабинки.

— Печенье и молоко! — восклицал Паша, сам восхищенный собственной гениальностью. — Стаканы эти с молоком, все эти печенья сахарные с глазуррью, — это тебе что, как не приглашения? — Он прищурился и зашептал темно и многозначительно: — И чулки вешают над каминами, стараются, в надежде, что святой Николай придет! — Паша торжествующе хлопнул ладонями по столу, подпрыгнули приборы. Посетители-люди вытаращились на него, потом быстро отвернулись, будто обескураженные чем-то, чего сами не поняли. — Это же для него, Сергей! Он это знает, и они знают, что он знает.

— Паша, он подарки приносит.

— И что?

— Когда ты последний раз человеку что-нибудь дарил, кроме хорошего засоса?

— Ага, а что ты скажешь про всех тех, кто умирает сразу после Рождества?

— В смысле?

— Психологи считают, что это люди откладывают смерть на потом после важных дней — своего дня рождения или Рождества. Но это не так. Они умирают после Рождества, потому что он возвращается.

— Возвращается?

— Ну да! В том-то и вся штука! В канун Рождества он принимает приглашение и создает иллюзию, что пришел добрый Санта-Клаус. Для того и подарки. Ага. А потом он входит, потому что его пригласили. И он может вернуться в любое время, сколько захочет раз! Я думаю, он так и делает, и вот он пирует сразу после праздника, отчего столько некрологов и появляется. Но убивает он не всех, конечно…

— Конечно, — сухо согласился Сергей.

— …поскольку это было бы… — самому себе свинью подкладывать?

— …было бы опасно. И все равно никому столько за одну ночь не съесть. Вот он и сохраняет остальных для повторного визита. Подумай сам: зачем ему список?

Сергей подался вперед и произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Он — спускается — по трубе. Паша. Вампир от пламени сгорает как порох.

— Так печь же не горит! Неужто ты думаешь, что люди оставляют для Санта-Клауса огонь в печи? Даже не будь он вампиром, они бы так не сделали. Никто же не хочет его жечь, все хотят подарки.

Сергей с деланной усталостью возразил:

— Ну господи, ну все эти картинки с Сантой, когда он в гостиной, возле елки, и всегда в камине горит огонь! — Он вздохнул, будто прощаясь с утраченной иллюзией, но взял себя в руки. — А для плохих детей он оставляет сажу. Это вот ему зачем?

— Лажа.

— Сажа.

— «Лажа». Это предупреждение другим вампирам. — «Здесь дурная кровь».

— Это еще что за фигня такая — дурная кровь?

— Да сам знаешь. Старая, прокисшая, пересоленная, да что угодно.

— Нет, я не знаю. И очень это умственно. Когда нам последний раз какой-нибудь вампир оказывал любезность? И вот что мне скажи, Паша: если он куда-нибудь вошел в первый раз, зачем он после этого каждый год туда возвращается? И как он успевает облететь весь свет за одну ночь? Да, мы существа сверхъестественные, но не супермены, которые могут накрутить вокруг земли сто оборотов в минуту.

— Этого я еще не понял, — признал Паша, ни капли не смутившись. — Но уверен, что свое объяснение здесь есть.

Сергей вздохнул и сунул палец в кофе:

— Боюсь, что да.

На этот раз он щелкнул пальцами, сбросив с мокрого пальца брызги кофе. Когда официантка к нему обернулась, он показал на чашку — долить. А пальцы у него мерзли, даже на юге Флориды. Вот это было самое мерзкое в состоянии нежити: холод, вечный холод этой проклятой могилы, как вечная Сибирь. Вот это было самое худшее в отсутствии крови — своей крови, собственной. Которая пульсирует и шумит, перекачивается, несет с собой частицы, разнося тепло, от которой все части тела становятся теплыми, как грудь женщины — до того, как женщина погибнет в его объятиях.

— Нам пора, — напомнил ему Паша.

У него не было этой проблемы постоянной зябкости, и Сергею это казалось несправедливым, потому что, считал он, из них двоих наиболее холодное сердце у Паши.

— Ты детками хлюпал еще раньше меня, — обиженно сказал он.

— А какое это имеет отношение к тому, что нам пора?

— Куда пора?

— На Северный полюс.

— Ты спятил? Там же холодно!

— Брось. Ну признайся, тебе же не хватает мехов, которые мы носили?

Сергей глянул на хлопчатобумажный тренировочный — самое теплое, что можно было надеть в южной Флориде, не привлекая к себе излишнего внимания. Под костюмом было теплое белье, никому не видное. Да, верно, он тосковал по меховым шапкам, горностаевым мантиям, собольим шубам своей юности. Ох, как мчались они на санях по снегу, совсем как в «Докторе Живаго»! Как тепло было под слоями толстого волчьего меха…

— И где же мы достанем одежду?

— Заедем в Лапландию.

— А как мы его найдем?

— По красным каплям на снегу. — Паша усмехнулся, и Сергей не понял, всерьез ли он говорит. — Пошли. Вечный запас красного сока, понимаешь?

Наконец-то Паша нашел аргумент, который даже Сергея убедил. Выходить за продуктами только раз в году — это же даже легче выходит, чем гоняться за переевшими обжорами.

Северный полюс

— Африка! — сообщил Николай детям — тем, которых люди считают эльфами. — В этом году в центре нашего внимания именно она. Надо, чтобы побольше этих язычников в меня уверовали.

— Не люблю я эту Африку! — пискнул один из малышей.

— Конечно, не любишь! — ответил Николай с глубокой сердечностью. «Сердечность» ему приходилось отрабатывать, потому что для его личности более характерны были «мрачность» и «свирепость». Еще приходилось тренировать «веселый». «Старый» — это получалось само собой, «толстый» обеспечивалось ватой маскарадного костюма. На «святого» он, естественно, не замахивался. Даже имитация «святого» была вне рассмотрения — как индейка с гарниром или тыквенный пирог со взбитыми сливками. Он сделал попытку улыбнуться группе бледных детишек, сидящих перед ним на полу, но судя по тому, как они отползли назад, получилась скорее гримаса маньяка. — После того, что случилось в прошлом году с Грозой и Тайфуном, тебя можно понять.

Маленькие вампиры вздрогнули. А Николай знал, что не так просто заставить вздрогнуть младенца-вампира.

Но от мысли о погибших оленях у него самого по телу мурашки едва не побежали.

Едва не. Потому что еще он чувствовал некоторое восхищение.

Выпотрошить северного оленя на ходу! Для этого настоящий талант нужен. Если бы он не злился так за это на Диких Псов Африки, ему бы хотелось погладить их по головам и похвалить: «Умные собачки, хорошие собачки!»

— А почему ты их просто не убьешь? — спросил один из бледных малышей.

— Потому что они в родстве с нашими друзьями-вервольфами, — объяснил Николай с преувеличенной жизнерадостностью — с которой, как он думал, обращаются воспитательницы в детском саду со своими подопечными. — А вы же знаете, мальчики и девочки, на что способны наши друзья-вервольфы, если их разозлить? Знаете ведь?

И снова вздрогнули вампирчики. Маленькие вампиры не больше оленей любят, когда им выпускают кишки.

— А если они убьют Быстрого или Танцора? — спросила красивая маленькая девочка.

Николай отлично понимал, что не об оленях тревожатся вампирята; их, кровососов себялюбивых, куда больше интересует собственная судьба. Если он потеряет еще пару оленей, то домой с угощением для них будет добираться вечно.

— Этого я не допущу, — проворчал он грозно.

Один храбрый малыш посмел спросить:

— А как?

Он сам не знал, но говорить этого им не собирался. Надо было придумать способ уничтожить диких собак, не навлекая на себя неприятного гнева вервольфов. Их-то в Африке немного, но одного хватит, чтобы весть разошлась по всему этому чертову миру.

— О своих оленях я позабочусь сам, — отрезал он так строго, что они снова попятились. — А вы позаботились бы завернуть все эти проклятые подарки.

Вампирята застонали.

Зимбабве, Африка

В свете почти полной луны рыжие кудри Ингрид Андерсен блестели так, будто боги подсветили ее прожектором. Если да, то им нелегко было держать в фокусе прыгающее рыжее пятно, потому что оно мчалось, подпрыгивая, в «лендровере», который вел помощник Ингрид, тоже биолог-исследователь диких зверей, по имени Дамиан Мэнсфилд.

— Притормози, — велела Ингрид. Он послушался так резко, что их обоих бросило вперед, только ремни не дали воткнуться носом в стекло. — Тут вот въезд в парк.

Он въезда даже не видел, но верил ей на слово.

— Сворачивай, — велела она, и он свернул не глядя. Тут же.

В ее речи слышался легчайший акцент, который мог бы восходить к ее родному шведскому, хотя про себя Дамиан считал, что акцент этот не похож ни на один слышанный им скандинавский. Однажды он ее спросил прямо, и она ответила потоком шведских фраз, будто это что-нибудь доказывало. Но она — начальник. А еще она умела смотреть своими желтыми глазами ровно и испытующе, как сама равнина Серенгети, так что второй раз Дамиан не спрашивал.

Они свернули с дороги из Булавайо на водопады Виктории и запрыгали по проселку, ведущему в Национальный парк Зимбабве Хванге, где обитают многие из угрожаемых видов. Даже в парке звери не были в безопасности. Им грозили другие звери, погода и наиболее опасные из хищников: браконьеры и бандиты, убивающие слонов ради развлечения и продажи частей туши, которые пользуются спросом.

В бескрайней тьме африканской ночи, озаренной лишь призрачной луной с ее бесформенными тенями, Дамиан собрался с духом возразить:

— Ингрид, тут четырнадцать тысяч шестьсот квадратных километров. Как мы их найдем на такой площади?

Он не задал самого главного вопроса, снова нажав на газ. А вопрос был таков: Какого черта мы должны этим заниматься в канун Рождества?

— Браконьеры сегодня будут, — ответила она. Она будто каким-то сверхъестественным способом читала его мысли, отчего ему всегда становилось не по себе. — Я найду.

И он не сомневался, что она найдет.

Как-то, каким-то шестым чувством, которого он никогда не видел ни у кого другого, Ингрид потащит его, петляя, по темным дорогам, пока не найдет, что ищет: стаю диких собак. Дамиан, который не верил, что все угрожаемые виды сотворены равными, этих тварей терпеть не мог, как любой разумный человек, по его мнению. Самые уродливые звери на земле, хуже даже гиены. Смотреть на них страшно. Его маленький сын, когда впервые их увидел, заорал благим матом и побежал прятаться за папину ногу. У них неестественно длинные ноги, глаза горят красным, как фары, мерзкие шубы, заляпанные коричневыми, черными и желтыми пятнами — их еще называют пятнистыми волками, и плюс к тому — абсурдно огромные уши. Вид такой, будто какой-то сумасшедший генетик скрестил целый загон гиен, кроликов и солдат в камуфляже. Получившиеся короткошерстные звери внушали дикий страх всякому, кому выпало сомнительное счастье видеть их в действии.

Ингрид же утверждала, что они любящие родители, дети, братья и сестры.

Они, говорила она, заботятся о малышах, о больных и раненых.

Неспособные к охоте берут на себя работу нянек и воспитателей.

Дамиан называл это стайной жизнью — стаи охотятся при луне, потроша на бегу антилоп вчетверо больших, чем самая крупная собака. Охотники беспощадные и бегуны восхитительные — надо отдать им должное. Он бы им это должное с удовольствием отдал бы из дула пулемета. Длинными очередями. В мире их насчитывается не более пяти тысяч, и почти все эти пять тысяч живут в южной Африке. Несколько хороших очередей — и можно было бы стереть эту мерзость с лица земли, и вряд ли об этом пожалел бы кто-нибудь, кроме Ингрид — этой сумасшедшей, талантливой, прекрасной Ингрид. А тогда можно было бы заняться защитой тех видов, которые стоит спасать: носорогов и слонов, бегемотов и горилл, красивых и любимых — вместо уродливых и отвратительных.

— Быстрее можешь? — крикнула Ингрид, перекрывая рев мотора.

Дамиан сделал вид, чуть отпустив педаль газа и снова придавив ее, но на самом деле ответ был «нет». Ехать быстрее значило угробиться наверняка, а он, Дамиан, черта с два согласен погибать в поисках диких собак Африки. Тем более в ночь перед Рождеством. Он должен видеть, как его дети будут вскрывать подарки от Санта-Клауса.

Северным полюс

— Ник, у нас гости!

Санта оторвался от приятного занятия — он украшал елку стеклянными игрушками, наполненными искрящейся кровью. Жена на этот век, бессмертно-красивая Виктория, стояла в дверях, взволнованная сильнее, чем должно было волновать украшение елки, и Николай понял, кто эти посетители.

— Вампы, Вики? И красивые?

Она скользнула в комнату, заметая пол шлейфом красного бархатного платья.

— Не трогай мои игрушки! — рявкнул он, когда ее рука радостно вылезла из бархатного кармана именно с этой целью. — Это тебе не закуска!

— Не собиралась я трогать твои украшения, — фыркнула она и повернулась к двери.

— И их игрушки тоже трогать не вздумай, — предупредил он.

* * *

— По крайней мере вы оделись нормально, — заметил Николай своим гостям, которые вырядились как покойные Романовы. Он окинул взглядом того, который назвал себя Сергеем и у которого зубы стучали так, что стеклянные шарики для звона на дерево можно будет и не вешать. — Надеюсь, вы не сочтете меня грубым, но мне кажется, эта работа не для вас.

— Р-раб-бот-та?

— Быть мертвым.

— Н-ненавижу х-холод, — признался Сергей.

— Тогда зачем же вы именно здесь?

Тон Ника был приветлив, как он сам надеялся, манеры открытые, а кубки алого, которые он предложил гостям, достаточно горячи, чтобы отогреть сердце вампира. Ему ответил второй, которого звали Паша.

— Пмгать.

У него губы еще были синие и заиндевелые от пребывания снаружи. Даже после нескольких глотков из кубка белокурый вампир еще плохо владел речью.

— Вот как? — удивился Ник. — Очень любезно. И как же именно вы хотите помочь?

— Мир бшой, — промычал Паша.

— А, вы хотите сказать, что мир велик, и у меня получается слишком много хлопот с посещением каждого дома за одну ночь?

— Имн так.

— Что ж, поскольку вы думали только о моей пользе, вам приятно будет услышать, что я в ночь на Рождество не обязан посетить каждый дом. Я уже очень давно знаю, что мне достаточно в каждое Рождество посетить лишь несколько домов, а оттуда уже разойдутся легенды. Из уст в уста, сами понимаете. Как был лучший способ рекламы, так и остался.

Он широко улыбнулся, показав древние-древние резцы, длинные и пожелтевшие.

Вряд ли эти молодые вампиры видели когда-нибудь такие клыки, как у него, потому что не могли видеть вампира настолько старого. Видели старика в смешном красном костюме — пока он не показал желтые клыки.

У того, который разговаривал, синие глаза полезли на лоб.

Другой, проводивший дымящимся взглядом вышедшую Викторию, сделал шаг назад.

Очевидно, не совсем дураки, подумал Ник, прикладывая палец к щеке.

Может, их можно будет пристроить к делу.

— Так что подобного рода вакансии для вас нет, — сказал он с легким сожалением и сочувствием. — Ни платной, ни волонтерской. — Он помолчал, вытащил что-то, застрявшее между клыком и малым коренным зубом, рассмотрел — кусочек мяса, что ли? — и отщелкнул прочь. Потом снова улыбнулся им той же леденящей улыбкой. — Так чем же вы можете быть мне полезны?

— Паша! — зашептал Сергей. Хорошая доза грога его согрела так, что снова заработали конечности и губы. — Смотри: кроме Санты и его жены, тут ни одного взрослого вампира. Только эти жуткие детишки. Взрослые куда подевались?

Виктория им показала мастерские и спальни, а сейчас вела в конюшни, зазывно виляя бархатной красной задницей. Паша слишком отвлекся на это зрелище, и тревоги Сергея сейчас его не интересовали.

— Потому что только у нас хватило ума догадаться что и как, — прошептал он.

Виктория повернулась, улыбнулась ему острозубой улыбкой.

И все мысли у Паши в голове растаяли, когда вслед за ней они с Сергеем вошли в самую теплую часть замка. Сергей чуть не заплакал от радости, ощутив жар. Но Виктория, к его отчаянию, останавливаться здесь не стала, а повела его и Пашу через конюшни с гигантскими, пустыми и чистейшими стойлами, вывела наружу, на необъятное ледяное поле.

— Вот они, — показала она рукой вдаль.

Ее гости, жмясь друг к другу под пронзительным ветром, прищурились, всматриваясь.

— Олени, — пробормотал Паша скучающим голосом. Сергей ничего не сказал — если открыть рот для речи, зубы болят от холода.

Но скука у Паши длилась недолго. Даже с такого расстояния в этих оленях можно было разглядеть нечто совершенно своеобразное, не свойственное никаким оленям или лосям, и почти сразу Сергей и Паша поняли, в чем дело. Вот только что они щурились вдаль, где по замороженному пастбищу бродило стадо, и вдруг все животные оказались прямо перед ними, до ужаса огромные, потрясая рогами, фыркая и копытя землю, будто рвались в путь.

— Бог ты мой! Они и вправду летают? — спросил Паша у Виктории.

— Летают.

— Как так?

— С помощью науки. У Ника самый невероятный отдел НИОКР в мире. — Она слегка подхихикнула: — В буквальном смысле в мире. Вам еще предстоит увидеть Рудольфа.

— Рудольф на самом деле существует?

— И еще как.

— И у него красный нос?

Поднялись опущенные ресницы, и Паша увидел восхитительно злобную искру в кобальтовых глазах, и еще в них было заигрывание, вызов.

— Да, но Ник пытается это исправить. При его выведении была допущена ошибка.

— Ошибка? Но ведь всем так нравится красный нос Рудольфа!

— Он бы не был так популярен, — мурлыкнула она, — если бы знали, откуда такой цвет. И сколько он пьет.

Паша не сразу сообразил, а потом расхохотался. Замерзший Сергей попытался было подхватить, но тут же закрыл рот, чтобы не простудить миндалины.

Она имела в виду кровь.

Рудольф-Красноносый-Олень потому и был такой красноносый, что пил кровь.

— Ты хочешь сказать, что Рудольф — олень-вампир?

— Прототип, — прошептала она. — Бесценный прототип. Повторить успех Нику не удалось ни разу. И вы ему об этом не напоминайте. Он от таких напоминаний нервничает. А нам ведь не надо, мальчики, чтобы Санта-Клаус нервничал? Вы согласны?

— Согласны! — ответил Паша с горячностью. Сергей себе представил нервного Санта-Клауса и передернулся.

— Пошли, пошли, — поторопила их Виктория. — Покажу вам ваши комнаты.

— Как раз есть у меня для вас работа.

Такими словами встретил их Николай, когда они вошли в комнату с мебелью красного плюша. Санта-Клаус стоял посреди помещения, господствуя над ним и над всем, что в нем. — Как вы смотрите на перспективу поездить со мной в мои рождественские поездки? В качестве телохранителей?

— Класс!

Паша заставил себя перевести взгляд с жены на мужа.

Сергей испытал такое облегчение, что даже ему показалось, будто он согрелся. Он был убежден, что их ждет гибель, судьба тех взрослых вампиров, которых он здесь не видел.

— Знаете ли вы, какой сегодня день? — спросил Ник.

Гости смутились. Что-то было в местной атмосфере такое, что непривычные к ней теряли счет времени и ориентацию в пространстве.

— Канун Рождества, — задушевным голосом напомнил Ник. — Выезжаем через час.

Зимбабве, Африка

— Уезжай, — велела Ингрид Дамиану.

— Не могу же я просто так уехать и бросить тебя одну!

Он недоуменно вытаращился на нее из-за руля «лендровера». Она стояла при луне рядом с машиной, и ничего рядом не было — видимого, во всяком случае. Он знал, как не могла не знать и она, что обманчиво пустой ландшафт кишел зверями, из которых многие с удовольствием завалят такую напрашивающуюся добычу, как человек.

Ингрид подняла руки — в одной был сотовый телефон, в другой винтовка:

— Я не одна.

— Много тебе пользы будет от этого против целой стаи этих проклятых псов. Я уж молчу про львов или гиен.

— Уезжай, — повторила она спокойно. — Поедешь на кордон, посмотришь, не оставили ли нам там информацию, где искать браконьеров. Со мной ничего не случится.

— Сожрут тебя, — бросил он с горечью. Яростно рванул с места, прочь от своей спятившей начальницы, и про себя додумал: А виноват буду я.

Ингрид ждала в высокой траве, глядя вслед удаляющимся фарам.

Это его там задержит.

И быстро — потому что собаки никогда еще не сталкивались с хищником столь злобным и мстительным, как ждет их сегодня, — она сбросила одежду, включая носки и ботинки. Даже не дав себе труда сложить все аккуратно, как обычно, она сунула вещи в сумку, которую всегда носила с собой, бросила туда же мобильник и застегнула молнию. Закинула сумку на спину. Выкопала в земле нору голыми руками и сунула туда винтовку. Понюхала воздух, прислушалась, попробовала на вкус — и пустилась в бег. Не успела Ингрид сделать и десяти шагов, как уже бежала на четвереньках, груди втянулись внутрь, длинные рыжие волосы стали густым белым мехом, струящейся позади гривой. Она родилась вервольфом. Родители принесли ее в горы умирать. Но пока она еще была покрыта шерстью и пахла псиной, ее нашло семейство диких собак, обнюхало, повело с собой и воспитало, хотя с ней случались непредсказуемые и пугающие превращения, — до тех пор, пока она не научилась управлять ими сознательно.

В детстве ей хотелось быть только волком.

Сейчас она стала взрослой, но все равно иногда хочется, чтобы жизнь была такой простой, как тогда.

Каждые несколько километров она испускала вой, странно звучащий для ее обострившегося слуха, надеясь не услышать ответ.

Но в конце концов ей ответил издали целый хор.

Черт побери, я была права! Черт, будь оно все проклято!

Собаки возвращались туда, где годом раньше так успешно поохотились на двух необычайных тварей. Умные, черти! И мозг группы понимал, что добыча ждет сегодня. Знал, куда возвращаться. Они сейчас рвутся вперед в предвкушении невероятной добычи, какой у них никогда не было, кроме как на прошлое Рождество.

Второй охоты допустить нельзя. Она должна попасть туда прежде, чем они. От этого зависит жизнь всей стаи. Иду, иду, мои милые!

— Мы думали, нам тебя охранять! — возмутился Паша.

Они на удивление плавно остановились на пыльной и пустой улице африканской деревеньки. Выйдя из саней на землю, Николай обернулся, весело подмигнул и сказал:

— Если по вашей небрежности что-нибудь случится с этими оленями, я вас обоих одену в рубахи из серебряных крестов, сожгу на медленном огне, а пепел выброшу в святую воду.

— То есть нам сторожить оленей? — опешил Сергей. К тому же его тошнило: оказалось, что сверхзвуковые перелеты не слишком сочетаются с полным желудком изысканного напитка «Кровь, Югославия, Рождество 1242». Либо хранили неправильно, либо год выдался плохой.

Ник расхохотался, глядя на эти лица, полные оскорбленной гордости.

— Она ниже вашего достоинства, такая работа? — Никто из двоих не посмел дать честный ответ «Да!», и он наклонился поближе, чтобы они поняли: пожелтевшие длинные зубы ничем хорошим не пахнут. — Любой из этих оленей стоит тысячи таких вонючих трупов, как вы.

Снова приложив палец к носу, он вошел в дверь ближайшей хижины, бросив через плечо:

— Остерегайтесь диких собак. Они выпускают кишки быстрее, чем летят мои сани.

И он исчез. Только тут же выставил голову обратно:

— Понимаете проблему? У этих хижин нет настоящей крыши, мне приземлиться некуда. Паркуюсь на улице, и мои олени открыты для хищников. Потому-то вы и здесь. По этой единственной причине вы еще живы. Защищайте их.

Он не стал добавлять, что им еще и козлами отпущения быть, если вервольфы возмутятся. «Я-то здесь при чем? — скажет он. — Это все молодежь бессердечная».

И он снова скрылся в хижине.

— И чего я вообще тебя слушал? — взвыл Сергей.

— Да заткнись ты. Тут хотя бы теплее.

Они заняли позиции по бокам саней, запряженных здоровенными зверями. Сергей встал возле Рудольфа, потому что нос оленя так пылал, что читать можно было — «Войну и мир» в оригинале, восьмой раз. Паша вспрыгнул в сани сзади, и они стали ждать, пока Ник вылезет из хижины, где ему было приготовлено угощение.

Рудольф услышал вой первым. Уши огромного зверя насторожились. Красный нос зашевелился, олень фыркнул. Топнул ногой по земле. У него за спиной олени стали беспокойно переступать. Сергей шагнул назад и спросил своего кузена:

— А это что еще, во имя всего, что есть в мире святого?

Она сопоставила три пункта: собственный вой, лай диких собак — и деревню, куда все это сходилось. Не будь ей так за них страшно, она бы оживилась так, что словами не передать. Словами не передать — такова была вся жизнь с ними. Ее любили, о ней заботились, учили, натаскивали, поощряли, защищали… а потом вытолкнули в самостоятельную жизнь. Ей пришлось уйти, потому что она самка. В семье диких собак спариваются только доминантные особи — альфа-самец и альфа-самка. Поэтому другие самки вынуждены уходить и искать себе новую стаю, созданную братьями, отколовшимися от иной стаи.

Для нее это, естественно, было невозможно.

Она не была собакой, не была волком, не была человеком.

Она была мутантом, гибридом, полукровкой, чудовищем.

И без собак ей было невыносимо одиноко.

Постепенно, год за годом, она привыкла жить как человек, превращающийся только изредка, да и то, чтобы защитить тех, кто под угрозой. Словами не передать. Вот и поэтому тоже она не могла их предупредить заранее. У них в мозгах была память, было «сейчас», но не было будущего времени. И не было способа им сказать: «Не ходите туда».

К северу от деревни летели вперед собаки, подвывая, прискуливая…

И уже видели свою дичь — огромных, сочных зверей, так удобно привязанных и спутанных. Псы замедлили бег, огибая деревню, окружая ее, припадая к земле и выбирая позицию для атаки, шерсть вздыбилась на шеях, уши фильтровали шумы, выискивая сигналы, опасность, тот момент, когда все рванутся вперед…

Они передвигались беззвучно, с напряженными мышцами ждали, пока…

И будто вся стая была единым телом с единым мозгом, собаки бросились со всех сторон, разинув пасти, оскалив зубы, на свою добычу.

Олени, связанные силами покрепче кожаных ремней, задрожали в упряжи, но беспомощными они не были Огромных размеров, со смертоносными копытами и зубами, которые могли ухватить пса за голову и раздавить ее, просто мотнув его в сторону. Между ними и псами Паша и Сергей казались беззащитными — пока не засверкали глазами и не показали зубы. Они тоже умели хватать и рвать, у них тоже была сверхчеловеческая сила, превосходящая все возможности диких собак. Сила и злоба компенсировали этим вампирам численное преимущество противника.

Жители деревни спали, спутанные чарами Рождества.

— Нет! — выкрикнула Ингрид, припуская к деревне во весь дух.

Она ожидала увидеть бойню. Ее родня не выстоит ни за что — обычные природные хищники против хищников надприродных. Струей летел за нею длинный и густой волчий мех, когда она молнией влетела в гущу схватки, отталкивая родных с дороги, чтобы защитить их от тех сил, которые они даже понять не могли бы.

Ингрид стремилась к стоящим в сердце битвы вампирам, кровь и мех летели вокруг нее.

Слышались выкрики боли, рычание ярости.

А потом очистилось место, и два окровавленных вампира зарычали на нового бойца, никак не похожего на только что виденных собак стаи.

— Какого… — начал Паша. — Вервольф! — выкрикнул Сергей. Она отпрянула, сев на корточки, подобралась для прыжка и уже была в воздухе, когда распахнулась дверь ближайшей хижины и вышел оттуда Старый. Голосом, от которого земля затряслась, он заорал:

— Идиоты, к черту собак, не пускайте вервольфа к Рудольфу!

Ингрид превратилась прямо в полете.

Вместо белого волка перед ними предстала голая и отлично сложенная молодая женщина, приземлившаяся на босые ноги прямо перед удивленными вампирами. Они бросились ей на горло, но она припала к земле, подхватила упавший рюкзак, протолкнулась между налетевшими друг на друга вампирами и пробежала вдоль упряжки прежде, чем вампиры сообразили, что произошло. Псевдо-святой сообразил первым, заорал на Пашу и Сергея, чтобы хватали ее, но было поздно. Ингрид схватилась за тормозной шест оленей и одним движением оказалась верхом на… Рудольфе.

— Слезь с него!! — заревел на нее Старый.

В ответ она выхватила из рюкзака серебряный охотничий кинжал и приставила острие к яремной вене на шее оленя. Рудольф, воспитанный с вампирами, едва заметил легкий вес женщины у себя на спине, и только чуть качнул поводьями. Ингрид не знала, почему ее противник так стремится защитить именно этого оленя, но понимала, что этим можно воспользоваться, чтобы спасти от него своих родичей.

Свою семью.

Собаки отпрянули назад, сперва испугавшись этого нового бойца, а потом пришли в экстаз, узнав ее. Из уважения к ее силе и мощи все они, в том числе альфа-самцы и самки, остались стоять там, где стояли, ожидая и давая ей право руководить. Раненые подползали к ним, истекая кровью в пыли, повизгивая от боли тяжелых ран.

И тишина царила над этой невозможной сценой.

Старый вампир не двинулся со своего места рядом с санями, только спросил низким голосом:

— Как ты узнала?

И в этом голосе звучало неподдельное любопытство. А еще — желание ее расположить к себе, успокоить, чтобы она не пустила в ход этот нож.

— Мертвые северные олени, — ответила Ингрид сухо со спины Рудольфа, — не так уж часто попадаются в Африке, Санта-Клаус. — Его имя она произнесла со жгучим сарказмом. — Северные олени таких размеров не встречаются вообще нигде, если они не сверхъестественные. А вообще я всегда подозревала…

— Можешь дальше не говорить: потому что я работаю по ночам и живу вечно?

— Это, и еще — красная шуба. — Ингрид показала на нее ножом и тут же снова приставила его к шее Рудольфа. — Это гениальная находка.

Старый улыбнулся — эта перемена его лица заставила собак задрожать от желания напасть и убить. Ингрид посмотрела в глаза доминантных самца и самки, напоминая, чтобы держали стаю в узде.

Они поняли.

Тяпнули кого надо из молодых, и никто ни на кого не напал.

Обе стороны стояли в готовности. Старый вампир и молодая вервольфица смотрели друг на друга. Он медленно сделал к ней несколько шагов, осторожных, едва заметных, которых мог бы не уловить нормальный глаз.

— Да, это было вдохновение, — согласился Николай без особой скромности.

— А зачем тогда белая борода и белая оторочка?

Он вздохнул:

— Сам знаю, глупо. На красном легко скрыть кровь, а на белом — просто невозможно. И поначалу все было красное — волосы, борода, меховая оторочка. Все-все. А потом эти чертовы иллюстраторы взяли хорошую легенду и сделали из меня жирного толстяка с горностаевой опушкой.

Ингрид выпрямилась, посмотрела на него. Желтые глаза волка бестрепетно смотрели в холодные, мертвые глаза вампира.

— Ты не убьешь моих родичей, — сказала волчица.

— Твоих родичей? — Смех его ничего не имел общего с веселым старым эльфом народных легенд. — Так вот оно что! Вот почему ты их так защищаешь. Эх вы, чудища теплокровные. Учились бы у тех, кому нечего терять.

— Кроме…

— …собственной жизни? — Он снова засмеялся. — Ты думаешь, мне было бы жаль ее утратить?

— Нет. — Она кольнула оленя в шею, чтобы пустить кровь, но кровь не вытекла. От укола животное обернулось огромной головой, сверкнув зубами острее рапиры. И тут, увидев эти зубы и отсутствие крови из раны, Ингрид поняла, почему так много значит этот олень. — Не твоей жизни.

— Нет! — взревел Николай. — Рудольфа не тронь!

— Улетай, — пригрозила Ингрид. — Иначе я его убью.

— Я на этого оленя истратил целое состояние! — Тут его глаза хитро заблестели, он гордо стукнул себя в красно-белую грудь. — Да ты его не убьешь. У тебя ни святой воды, ни деревянного кола, ни серебряной пули, — ничего нет.

Ингрид соскользнула с противоположного бока Рудольфа и оказалась под его массивной грудью. Свободной от ножа рукой она ощупала гладкую шкуру, примеряясь, где у мертвого оленя может быть сердце. И глянула из-под туши на Николая:

— Зато у меня есть кинжал, сделанный из серебряных пуль.

— Нет! — с мукой в голосе выкрикнул старый вампир, но тут же глаза его снова хитро прищурились. — И все равно тебе от этого не будет толку. Я без Рудольфа не улечу, он направляет сегодня мои сани.

— У тебя хватит тягловой силы и без него.

Она приблизила кинжал к груди оленя.

— Ладно, ладно! Но ты мне его верни!

— Отпущу, когда буду знать, что ты достаточно далеко.

— А как ты это будешь знать, волчонок?

Ингрид насмешливо посмотрела ему в глаза:

— Бубенчики скажут. «Джингл беллз, джингл беллз…».

— Он нас бросил! — ахнул пораженный Паша, глядя вслед улетающим саням. Несколько секунд — и вся упряжка, кроме вожака-оленя, мелькнула тенью на фоне полной луны и скрылась в Млечном Пути.

— Бросил нас в Африке! — вскрикнул Сергей, затопал ногами, как северный олень перед взлетом. — И что нам делать в этой Африке?

— Можете пригодиться, — сказала им Ингрид.

Она соскочила с Рудольфа, мощно хлопнула его по крупу. Огромный зверь пустился бежать по дороге и почти сразу же взлетел в воздух.

— Пригодиться? — спросил Паша таким голосом, будто раскусил что-то горькое.

— Пошли, пошли, ребята! — позвала она их, натягивая на себя одежду. — Когда-нибудь сами мне спасибо скажете.

Но перед тем, как наставить их на праведный путь, она присела — поздороваться и попрощаться со своей родней. Они скулили, она и псы, они лизали друг друга и тыкались носами, обнюхивали и трогали друг друга лапами, но никто из них не задержался — ни Ингрид, ни собаки. Для нее было слишком мучительно второй раз расставаться с ними.

А их ждала охота — чем-то возместить тот роскошный пир, который не состоялся.

Поднявшись, Ингрид отряхнула с себя пыль.

Она не стала оборачиваться, но слышала, как они убегают, как дрожит земля под их лапами. А если обернуться у нее снова может сердце разорваться.

— Давайте за мной. — Она пошла вперед, остановилась. — Нет. Идите-ка вы лучше впереди. Вот сюда.

Вернувшись туда, где закопала винтовку, Ингрид позвонила своему ассистенту:

— Дамиан? Да. Да, все в порядке. Нет, их я не нашла. А что там с браконьерами? — Она послушала несколько секунд. — Да, приезжай за мной.

При свете полной луны она показала вампирам на юг:

— Вон туда, идите и идите. Примерно двадцать пять миль в эту сторону, и там они. Бандиты, полувоенные отряды. Страшные люди. Силой вербуют к себе мальчишек, женщин насилуют, отрезают пальцы, убивают всех на своем пути. В прошлом месяце зверски убили долинную гориллу. Делайте с ними что хотите, мальчики.

— Двадцать пять миль? — жалобно взвыл Паша.

— Зато какой шведский стол, — улыбнулась ему Ингрид.

Когда вампиры были уже еле видны вдали, с сердитым визгом тормозов подъехал ее ассистент. Ингрид открыла дверцу, влезла внутрь. На ее лице еще были видны остатки той улыбки, с которой она провожала вампиров. Ассистент, увидев это при полной луне, едва не ахнул. Такой вид бывал у торжествующих волков после удачной охоты.

Дамиан собирался выложить ей все свои обиды на ее поведение, но почувствовал, что у него волосы становятся дыбом, передумал и молча поехал домой.

— Так будем помощниками Санты, — ядовито заметил Сергей, топая по темной дороге. — Поможем старому доброму Санта-Клаусу и обеспечим себе запас крови на всю жизнь.

— Ладно, не совсем удался мой план.

— Не совсем! Скажи лучше «совсем не». Чуть не убили нас дикие псы и вервольф. Это уже не говоря о самом старом вампире мира.

Но тут впереди замелькал лагерный костер.

— Я думаю, — примирительно сказал Паша, — что еще не утро.

— Хорошо бы. А то я оголодал.

И двоюродные братья пустились в бег, одним своим шагом перекрывая десять нормальных человеческих. Сергей обернулся красивым и голодным лицом к Паше и заорал в африканскую ночь:

— А про пасхального зайчика даже и не заикайся никогда!

Люди у костра, услышав странные звуки, потянулись за оружием, заряженным не серебряными пулями.

Content

Нэнси Пикар
Здравствуй, Дедушка Мороз!

Шарлин Харрис, Тони Л.П. Келнер Введение

Нэнси Пикар