Керри Вон

Il est ne

Шарлин Харрис, Тони Л.П. Келнер

Введение

Нас так воодушевил успех сборника «Many Bloody Returns», что мы тут же бросились составлять следующий. В каждом рассказе первого сборника должны были присутствовать две обязательных темы: вампиры и день рождения. Идея себя оправдала, и для второго сборника мы тоже решили выбрать две темы. Выбирать их было очень весело — может быть, даже слишком, — и нас не раз заносило, когда мы перекидывались блестящими идеями по электронной почте. Например, зомби и День Посадки Деревьев — как вам?

Но успокоились мы на более разумной комбинации: оборотни и Рождество. Потом, опять же веселясь от души, составили список авторов, которых хотели бы видеть. К нашему восторгу, почти все они согласились. Дж. К. Роулинг, правда, отговорилась тем, что занята какой-то другой серией, но почти все прочие смогли представить рассказ в необходимый срок.

Мы надеемся, что вам этот сборник будет так же приятно читать, как и первый. Поразительно, как талантливые писатели разных жанров строят такие разные рассказы из двух одних и тех же блоков. Читайте и наслаждайтесь.

Керри Вон

Керри Вон пережила тяжелое детство дочери военного летчика и сумела пустить корни в Колорадо. Живет в Боулдере с собакой Лайли и жутким количеством хобби. Поучившись в мастерской «Одиссей райтинг», она публиковала рассказы в таких журналах, как «Рилмз оф фентези» и «Вейрд тэйлз». Почти вся ее работа в последние пару лет ушла в серию романов о вервольфице по имени Китти, ведущей радиопередачи для супернатурально ограниченных. В рассказе «Il est né» действие происходит как раз перед третьей книгой «Китти берет отпуск».

Из серии Китти Норвиль

Обхватив себя руками и дрожа от холода, Дэвид свернулся в клубок под нависшими сучьями сосны. Освещенный луной сугроб сверкал серебром прямо рядом с его убежищем. И снег продолжал идти, а Дэвид был голый. Достаточно было бы просто расслабиться, и холодно бы не было, но он боялся. Все больше и больше боялся каждый раз, когда это случалось.

Он не знал, где он, но это уже не так его волновало. И то, что его не волнуют такие вещи — вот это его уже волновало. Не знать, не помнить — это стало нормой. Он не знал, где он, но точно знал, как сюда попал. Все труднее было вырываться из этого пространства, не давать себе туда попадать. Он терял сам себя.

Он знал, что случилось: снова им овладел огонь, кровь всколыхнулась и переменила его. Его суть неумолимо захватывало иное тело, мех и зубы, когти и жилы. Тело охотника, волка. Перемену он остановить не мог. Он только мог бежать, спотыкаясь и оступаясь, куда-нибудь в глушь, где никто его не увидит, где он сам никого не тронет. И лучше бы остаться здесь, потому что все труднее было сопротивляться этой тяге. Проще признать, что именно здесь его место — теперь.

В прошлом году пало на него это проклятие, а потом в какой-то момент переменилось его представление о себе. Он не был больше человеком, превращавшимся в волка. Он стал волком, заключенным в тюрьму человеческой кожи. И этот волк хотел сбежать навсегда. Быть может, легче было бы, если бы он не возвращался в человеческий вид. Но это происходило.

Он снова задремал и проснулся от яркого солнца, сверкающего на снегу, почти ослепительного. Обещался прекрасный день, с обжигающим колорадским небом над головой, хрустким снегом, морозным воздухом. И нельзя же сидеть весь день с голой задницей под деревом, предаваясь растерянности и отчаянию.

В конечном счете именно это и потянуло его к цивилизации. Он все еще был человеком, и этому человеку стало скучно. Надо встать, пойти, найти дорогу, город или деревню, украсть себе какую-нибудь одежду. Выяснить, какое сегодня число, и понять, насколько долго он в этот раз отсутствовал. Быть в обществе людей, пока опять не овладеет им огонь.

То, что Китти не могла поехать на Рождество домой, еще не значило, что она должна быть одна.

По крайней мере это она себе говорила, заставляя себя провести вечер в «Доме вафель» неподалеку от федеральной дороги. Такие праздники полагается встречать с семьей, под веселые праздничные голоса, тосты за здоровье друг друга и изобильную закуску.

Здесь, конечно, было не так. Здесь была она, пара дальнобойщиков, официантка, повар, бокал безалкогольного эггнога и Бинг Кросби по радио. В общем, если не самое грустное зрелище на свете, то близко к тому.

Потягивая эггног, она читала Диккенса. Не напрашивающуюся «Рождественскую песнь», которой хватило бы ненадолго, а «Холодный дом». Очень подходящим казалось название, а толщина в три дюйма обещала, что книга долго не кончится.

Еще пара часов, подумала она. Хватит, чтобы поужинать в компании, а не одной — пусть даже за полчаса тут никто никому и слова не сказал. Потом вернуться в снятый номер, позвонить родным и поздравить с праздником, а потом спать.

Музыка смолкла. Китти подняла голову, готовясь пожаловаться: рождественские гимны — единственное, из-за чего можно было терпеть это заведение. До чего же она дошла: цепляется за рождественские гимны, извергаемые динамиками уцененной стереосистемы.

Официантка за стойкой подтащила табуретку, встала на нее и включила телевизор на высокой полке. Потом вставила в слот видеокассету.

Будто ощутив взгляд Китти, официантка — Джейн, согласно табличке с именем, — обернулась и улыбнулась.

— «Эта замечательная жизнь», — сказала Джейн. — Я ее каждый год ставлю.

А вот от этого Китти могла бы и заплакать.

Тот факт, что Джейн тут провела достаточно лет, чтобы выработать традицию, не говоря уже о том, что фильм у нее на кассете, а не на диске, почему-то сделал ситуацию еще грустнее. Таких рождественских вечеров могло быть много. Джейн не была молода: морщинки вокруг губ и глаз, курчавые волосы покрашены в маскирующий седины каштановый цвет. Официантка в «Доме вафель» — не очень впечатляющая вершина карьеры. Планировалась как временная остановка, как работа, чтобы было на что жить пока что. Никто не планирует себе такого на всю жизнь. И нельзя, чтобы кто-то был обязан работать в «Доме вафель» на Рождество каждый божий год.

Китти отложила книжку и села поудобнее, чтобы лучше было видно. Есть и похуже способы убить время. Она посмотрит кино, а потом разорит вон тот киоск с мороженым.

Забавно, что люди вывешивают на веревках посреди зимы. Такое свойство маленького городка, от которого ему теперь приходилось зависеть. Синяя фланелевая рубашка, поношенные белые джинсы, шерстяные носки. До кражи белья он не опустился, поэтому обошелся без него. Нашел в мусорном ящике упаковочную веревку и воспользовался ею как ремнем, чтобы джинсы не спадали. Рабочие ботинки, брошенные за бензозаправкой, оказались на размер маловаты. Не очень получился импозантный вид. С нечесаными каштановыми волосами и двухдневной щетиной он был похож на бездомного. Да и был бездомным. Но это его беспокоило лишь в той степени, в которой он ощущал, что это должно его беспокоить. Он шел по городу и вспоминал, на что это похоже — быть человеком. Потому что он хотел быть человеком, и одежда на теле об этом напомнила. Он любил свою работу — инструктор по рафтингу летом и по горным лыжам зимой. Стереотипный колорадский спортивный турист. С несколькими друзьями они хотели основать свою компанию по рафтингу. Он собирался вернуться в университет, сделать диплом по бизнесу…

И все насмарку.

Дэвид почистился, как мог, в туалете заправки. Что хорошо, когда воруешь одежду с веревок — это что она чистая.

Он оттер лицо, руки, пригладил волосы. Подумал, что пахнет омерзительно. Расправил плечи, попытался встать прямо. Выглядеть человеком.

Оглядев себя в треснувшем зеркале, вздохнул. Не так чтобы урод. Молод еще, перед ним целая жизнь должна быть. Но смотрел он на себя сейчас и видел сплошные тени. Глаза блестели беспомощностью, безнадежностью. Карий их цвет стал более янтарным, и что-то иное выглядывало сквозь них. Он был заперт в собственном теле как в клетке.

Снова умыл лицо, стараясь избавиться от этого выражения.

Обычно ему удавалось найти вечернюю подработку — посуду помыть или подмести улицу, если его кто-нибудь пожалеет. Этого хватало на еду — приготовленную, человеческую еду. До попрошайничества он пока не опустился. Уж скорее он сбежит в лес и не вернется.

Скромная главная улица маленького городка вблизи федеральной дороги казалась слишком тихой для раннего вечера. Не ездили машины, да и припаркованных стояла всего парочка. Единственным открытым заведением с включенной вывеской был «Дом вафель» на краю города.

Аромат города после проведенных в лесу дней был непривычен. Ноздри задрожали от запаха машинного масла, металла, людей. Внутренний голос подсказал, что теперь он здесь чужой, и надо драпать. Но нет — он здесь, и он попытается. Стараясь расслабить плечи, заставляя себя сохранять спокойствие, он направился к ресторану.

Зазвенел дверной колокольчик, и вошел посетитель. Еще у одного ангела крылья выросли [1].

Китти подняла глаза на вошедшего, но прежде до нее долетел дикий мускусный запах волчьего меха под человечьей кожей. Инстинктивным ответом натянулась кожа на плечах, щетинясь. Китти села ровнее, стиснув кулаки, внутри пальцев шевельнулись тени когтей.

Вервольф. Такой же, как она.

Он застыл в дверях, глядя расширенными глазами. Ясно, что он ее тоже учуял, и был потрясен. Казалось, он сейчас рванется прочь.

Они встретились взглядами, и у Китти сердце забилось быстрее. Взгляд в упор — вызов, но у этого парня он выглядел как-то неправильно, потому что был полон почти ужаса. Будто он не понимал, что делать.

— Лапушка, закрыл бы дверь? Холоду напустишь, — улыбнулась Джейн из-за стойки, и это вывело парня из напряжения.

Китти отвернулась — еще элемент языка жестов у волков, движение, показывающее, что она не представляет собой угрозы и не хочет драки. Она заставила себя успокоиться и почувствовала, как он тоже чуть стал спокойнее, отвернулся и опустил глаза. Ей отчаянно хотелось с ним поговорить. Что он тут делает? У нее тут на сотню миль вокруг не было знакомого вервольфа.

В частности, поэтому она сюда и приехала.

Вошедший — молодой человек, растрепанный, в одежде не по росту и с загнанным лицом, — поежился в своей фланелевой рубашке и двинулся к стойке. Он заговорил с Джейн, тихо, но Китти задержала дыхание и услышала, что он говорит:

— Я, это… малость без денег, хотел бы спросить, может, я могу чего-нибудь сделать, заработать на чашку кофе с блинчиком?

Джейн сочувственно улыбнулась:

— Жаль, ничего нет. Сейчас же самый тихий вечер в году. — Человек обернулся, посмотрел на выцветшие гирлянды, висящие на стенах, на идущий на экране фильм, заморгал недоумевающее, глядя на Джейн. — Рождество, — пояснила она.

Он снова посмотрел на телевизор с невозможной грустью. И от этого зрелища любопытство у Китти включилось на полную. Она не смогла ему противостоять.

Она только смогла не броситься к нему прямо — раз он так напрягся при простом обмене взглядами, трудно подумать, что бы он тогда сделал. Он был на грани срыва — больше волк, чем человек. Хотя полнолуние уже неделю как прошло.

Она подошла к нему, ненапряженной походкой, не глядя в глаза. Он при ее приближении отступил на шаг. Она попыталась сделать приятное лицо, исключающее угрозу.

— Извините, не хотела встревать, но у вас вид человека, которому бы чашка кофе не помешала. Могу я вас угостить? — Она переплела пальцы за спиной. — Никаких подколок или задних мыслей. Считайте это рождественским подарком от соплеменника из племени тех, кому больше некуда идти.

Она посмотрела на Джейн, и та, улыбнувшись, полезла под стойку за чашкой и блюдцем.

— И здравствуйте. Меня зовут Китти [2].

Она протянула руку, не ожидая, что он ее пожмет. Он и не пожал — не волчий это жест. Никогда она не видела ликантропа, которому так не шла бы человеческая одежда.

Он секунду подумал, воспринимая имя, потом поджал губы, подавляя смех, и улыбнулся. Красивый парень, только попал в передрягу.

— Простите, но давно уже ничего такого смешного не слышал.

Она сморщилась слегка:

— Поверьте мне, это уже старая шутка.

— Но откуда у вер…

Он оборвал речь, увидев возвращающуюся с кофейником Джейн.

— Может, пойдем обсудим? — Китти показала подбородком в сторону своего столика.

Через минуту они сидели за столом друг напротив друга над свежими чашками кофе. Еще Джейн принесла тарелку блинчиков. Дэвид глядел застенчиво, краснея. Смущен, решила Китти. Не любит милостыни. Но он полил блинчики сиропом и жадно погрузился в них. Между глотками додумал свою мысль:

— Как получилось, что вервольфу дали имя Китти?

— Лучше было бы спросить, как вышло, что человек по имени Китти стал вервольфом. Но долго рассказывать.

— Хуже может быть только вервольф по имени Гарри. Ужасная мысль.

— Бог мой! Вы хотите сказать…

— Нет-нет. — Он отвел глаза. — Я Дэвид.

— Очень приятно, Дэвид. Рада нашей встрече, хотя, должна сказать, не ожидала, что в эту дверь войдет один из нас. Вы местный?

— Да нет, я давно в дороге.

— Так я и подумала.

Он еще не пригубил кофе, но охватил чашку ладонью, плотно, будто вытягивая из нее тепло. Сгорбился над столом, глядя на мир с недоумением. Очевидно, сам не понимал, какой у него необычный вид — пришел с холода без пальто. Вервольфы вообще холод не очень чувствуют. Глядя в стол, он сказал:

— Я никогда не встречал другого. Ни разу. Но могу сказать, что когда сюда вошел, сразу учуял вас и сразу понял. Чуть не выбежал обратно.

— Да ну, неужто такой старушонке вы бы позволили себя отпугнуть?

Это была шутка, но он вздрогнул, а она хотела, чтобы он успокоился. Рука на кружке сжалась чуть сильнее. Он положил вилку, оперся на стол кулаком. И спросил очень напряженно:

— Вы так с виду спокойны. Как это у вас получается?

Глаза у него бегали испуганно, отчаянно.

Она не шевельнулась, почувствовав вдруг полное изнеможение. Вот так, значит, она выглядит? Спокойно? Ее изгнала стая, вервольфы-альфа выжили ее из Денвера, и она встречает Рождество в «Доме вафель» в пустынном закоулке штата, одна, без родных. Еще немножко — и вся жизнь полетит в пропасть. И якоря нет. Да, она потеряла якорь. Но у Дэвида его вообще никогда не было.

— Не встречали, значит. А того, кто вас обратил?

— Я путешествовал с палаткой, один, и кто-то напал на меня на стоянке. Какой-то зверь. Я, помню, подумал: «Не может быть. Здесь нету волков». А потом я очнулся, и понял, что здесь что-то не так, потому что ни ран, ни шрамов, ни…

Он осекся, глотнул слюну, зажмурился. У него участились дыхание и пульс, запах стал меховой и дикий. Волк трепетал под кожей.

Она поняла: он не знает, как взять себя под контроль. Никто его не научил. Последнее время он бегал волком. Очнулся, не имея понятия, где он. И что сейчас Рождество, тоже не имел понятия.

Собственные обстоятельства вдруг показались ей не столь удручающими.

— Дыши медленно, — велела она. — Мысленно натяни на себе узду. Соберись!

Он поставил локти на стол, запустил пальцы в волосы. Руки у него дрожали.

— Я все время превращаюсь. Не только в полнолуние, не могу сдержаться. А потом бегу и не помню, что было. Знаю, что охочусь, убиваю какую-то дичь — но не помню ничего. Пытаюсь держаться подальше от людей, в глушь куда-нибудь. Но просто не помню. Не хочу я так, не хочу…

Пальцы в волосах судорожно сжались, он стиснул зубы, выставив челюсть. Внутренний волк был на грани. У него — всегда на грани.

— Тихо, тихо.

Ей хотелось тронуть его, успокоить, но она не решилась. Что угодно могло вызвать срыв — и тогда очень памятное получится Рождество. Вервольф буйствует в «Доме вафель» в южном Колорадо… Эту роль вполне мог бы сыграть Джимми Стюарт, но лучше бы тогда ангел Кларенс все улаживал.

Он на нее посмотрел — на этот раз в упор.

— А как ты это делаешь? С тобой что случилось?

— У меня была стая, — ответила она. — Стая меня нашла сразу после того, как со мной это случилось. Как и на тебя, на меня напали в лесу. Но стая меня подобрала, объяснила мне, что произошло, научила, как с этим жить.

— Такое бывает?

— Как видишь. Нас больше, чем ты мог бы подумать. Просто мы не высовываемся, стараемся сидеть тихо. По крайней мере большинство из нас.

А больше, наверное, сейчас рассказывать не стоит.

— А где твоя стая?

Она улыбнулась — на этот раз горько.

— Я из нее ушла. Или меня выгнали — ответ зависит от того, кого спросишь.

Он был ошеломлен. Само понятие стаи — мысль о том, что он может быть не один — его будто бы согрела. Но опять эта возможность была очень далека.

— Я не знал. Откуда мне было знать, что такое вообще возможно? Я был один, совсем один.

Каковы были шансы, что странствия приведут его сюда, к ней, к единственному, быть может, в мире вервольфу, который захочет его выслушать и помочь?

— Совсем не обязательно, чтобы это было так, как у тебя сейчас. Это можно контролировать. И можно вести при этом нормальную жизнь. Хотя бы в основном нормальную.

— Как? — спросил он, скрипнув стиснутыми зубами. Будто она ему сказала, что можно улететь на луну или выкопать в земле яму и достать оттуда миллион.

— Надо по-настоящему захотеть.

Натянув на себя улыбку, больше похожую на гримасу, он посмотрел в затуманенное окно на сереющую заснеженную парковку. И сказал с едкой иронией:

— Так это у тебя просто получается.

— Я такого не говорила. Это очень не просто. Я много времени провожу в борьбе с внутренним волком.

— Так и я тоже. И он побеждает.

— Тогда тебе надо понять, как побеждать самому.

Он коротко рассмеялся:

— Ты не хотела бы открыть психологическую консультацию? Типа «помоги себе сам»?

Она едва не спросила его, слушает ли он радио или смотрел ли последнее время телевизор. Ясно, что нет, иначе бы уже что-нибудь сказал про ее передачу. Она только улыбнулась хитро своему отражению в столешнице:

— Мне такое приходило в голову.

Дэвид несколько успокоился. Пару раз в жизни Китти говорили, что она слишком много разговаривает, но опыт ей говорил, что разговор может улучшить практически любую ситуацию. От разговора бегущий невесть куда одинокий вервольф может почувствовать себя чуть менее одиноким.

Из кухни вышла Джейн, направляясь прямо к телевизору. Она хмурилась, прижимая к уху сотовый телефон.

— Да, поняла, — сказала она. — На каком канале?

Подтащив табурет к телевизору, она остановила ленту. Щебечущая Донна Рид прервалась на полуслове.

Вместо фильма Джейн включила новостную передачу, прибавила звук и отодвинулась, чтобы посмотреть.

Молодая корреспондентка стояла посреди зимнего ландшафта, на продуваемом снежном поле у подножия недалеких холмов. Вокруг нее кружились отдельные хлопья снега. Освещенная резким прожектором, она тревожным голосом сообщала:

— …серия жестоких убийств. Кровавый характер этих преступлений заставляет правоохранительные органы считать, что преступник использует какую-то служебную собаку. Никаких подробностей полиция не сообщает. Власти обращаются к жителям с просьбой оставаться в домах и запирать двери, пока убийца на свободе.

Позади репортерши кипела обычная деятельность на месте преступления: три-четыре полицейские машины, множество народу в мундирах и в штатском, деловито снующих в разные стороны, и многие мили желтой огораживающей ленты. Камера мельком показала расплескавшуюся по снегу кровь и застегнутый мешок с трупом, и декорация сменилась.

Ведущий в студии повторил предупреждение — оставаться в домах, — и прокрутил на экране информацию: пять убийств за день, жестокость выполнения заставляет предположить, что убийца — озверевший маньяк.

Джейн убрала телефон, бросилась к двери, заперла ее.

— Надеюсь, никто не возражает. — Она оглядела посетителей, нервно улыбаясь. — Это всего в нескольких милях отсюда.

Никто не стал спорить.

Он говорил, что менялся, охотился, убивал. И не помнит.

Долгую секунду Китти смотрела на своего визави. Он отвернулся, барабаня пальцами по столу, осел как-то в пластиковой кабине, будто ему неуютно было в замкнутом пространстве.

Не стоит сразу подозревать худшее, но ситуация Дэвида вызывает вопросы. Откуда он появился? Что он делал до того, как очнулся и нашел — украл — одежду, в которой он сейчас? Могло ли это быть?

Она одно знала точно: Дэвид — вервольф, а вервольфы способны на жестокое и кровавое убийство.

— Вставай, — сказала она ему, чуть ли не буркнула. Ей не нравилось проснувшееся в ней чувство — ярость, от которой зашевелился в ней волк и кровь побежала быстрее. Такое чувство нужно держать под контролем. Но она уже предложила ему дружбу, и не хотела, чтобы это оказалось ошибкой.

— Что такое? — спросил он, понизив голос.

— Пойдем, поговорить надо. — Она мотнула головой в сторону туалетов, в коридорчике у нее за спиной.

Глядя на него в упор, Китти встала и подождала, пока встанет он. Потом резко направилась в коридорчик, увлекая Дэвида за собой.

Она затянула его в женский туалет. Если кто заметит, пусть себе думает что хочет. Держа Дэвида за ворот, она приперла его к стене. На чистой браваде старалась изобразить крутую и сильную. Если бы он захотел, мог бы зашвырнуть ее в угол, фокус был в том, чтобы не дать ему такой попытки. Подавить, изобразить доминирующую альфа-особь, и надеяться, что у него включатся инстинкты уважения и подчинения.

— Где ты был, пока сюда не явился? — спросила она в упор.

В общем, ее поведение дало результат. Он едва ли не дрожал, старался не смотреть в глаза. Ментально поджал хвост.

Она не была заранее уверена, что получится.

— Я шел по дороге. Просто шел.

— А до того?

— Не был на дороге. — Он занервничал, стал отворачиваться, переступать с ноги на ногу. — Я превратился. И не знаю, где это было.

— Что ты помнишь?

— Почти ничего.

Голос был тихий, полный страдания.

Она это могла понять: умение помнить требовало тренировки, контроля. И даже тогда воспоминания получались нечеткие, нечеловеческие, принесенные волчьими органами чувств. А у него вообще никакого контроля не было.

— Ты охотился? — спросила она, надеясь на какую-то искорку памяти. — Ты убивал?

— Конечно! Потому что для того мы и вервольфы.

Он попытался высвободиться, отодвинуться от нее. Она приподняла губу, рыча, и он застыл.

— Думай! Думай, тебе говорю! Что это было? Кого ты убивал? Большая была добыча? Маленькая? С мехом или без?

Он зарычал, оскалив зубы, от него волной поплыл запах зверя.

Она слишком сильно на него нажала и чуть не струсила сейчас, чуть не сдала назад. Агрессивность его была почти осязаема, и это ее испугало. Но Китти не отступила. Быть альфой — это было совершенно новое ощущение.

— Значит, ты мог убить человека, — сказала она.

Он отодвинулся, закрыл лицо руками, и она едва расслышала его шепот:

— Нет. Нет, это невозможно. Этого просто не может быть!

Он не знал — честно, искренне не знал. И что же ей теперь с этим делать?

Она попыталась снова, на этот раз спокойнее. Собрав все свое искусство консультанта, приобретенное за последний год.

— Попытайся подумать. Помнишь какие-нибудь картинки? Запахи, эмоции. Любую зацепку. Любую.

Он уверенно покачал головой.

— Не знаю, как это у тебя, а я ничего не помню. И ничего не знаю!

— Ничего?

— Пустота. Но ты — как ты помнишь? Не можешь ты помнить.

— Картинки, — сказала она. — Запах деревьев. Ночной воздух. Следы. Добыча. — Долгая пауза. Память заработала, вдруг, на миг — наплыв эмоций, привкус железа, эйфория победы. Да, она помнила. — Кровь. Ну-ка, что вспоминается?

Он сдавил виски основаниями ладоней, упал на колени. Заскрипел стиснутыми зубами, застонал в душевной муке. Все мышцы у него напряглись, выступили жилы на руках и на шее. Его затрясло.

Она встревожилась. Он был один, собой не владел, и на краю. Она присела рядом и тронула его затылок — просто прикосновение, целомудренное, утешительное.

— Держись, — сказала она. — Владей собой. Дыши медленнее. Вдох… выдох.

Она говорила тихо, спокойно, пока наконец он не стал дышать в ритме ее речи. И успокоился, очень медленно, разжались кулаки. Опустились руки. Лицо из сведенного судорогой стало просто печальным.

Она погладила его по волосам, оставила руку у него на плече.

— Какое-то самообладание можно сохранить. И помнить тоже можно.

— У меня была когда-то жизнь, — сказал он. — Я хочу эту жизнь вернуть.

Она не знала, что сказать. Конечно, хочет эту жизнь вернуть. Как было бы легко, если бы все можно было сделать как было — она об этом думала почти каждый день. Но если ты хочешь вернуть свою жизнь, придется тебе за это драться. Каждый день драться за власть над собой. И над ней.

— Что мне делать? — спросил он дрожащим голосом, почти всхлипывая.

— Ничего, — ответила она. — Ждем.

Если он ничего не сделал, то ничего и не будет. Полицию на него ничто не наведет. Но она даже не хотела думать, что будет, если он что-то сделал и полиция его найдет.

Когда Китти вышла, он еще некоторое время приходил в себя. Не то чтобы эта секунда наедине с собой могла бы помочь. Он был как изломанный, чувствовал себя так, будто его разбросали по сторонам.

Он совсем ее не понимал. Она такая же, как и он. Совсем такая же — чудовище, оборотень, вервольф. И при этом — совершенно иная. Настолько... уместная. И он не мог понять, как она это делает. Как она может быть такой спокойной.

Если он не может вспомнить, что случилось, может быть, сможет как-то по-другому это узнать. Нельзя ждать, пока копы его сгребут за шиворот и потащат. Хотя вряд ли это у них получится. Он знал, что будет, когда он учует опасность: тут же он перекинется и удерет.

Он вышел в коридорчик, отделяющий туалеты от ресторана. Китти вернулась за стол. Официантка налила ей кофе, и она стала его пить. Сгорбившись над столом, она оглядывалась беспокойно. Он видел в ней волка, видел, как внимательные карие глаза реагируют на каждое движение — бдительные, настороженные. Отчасти он ее боялся, боялся этой силы и уверенности. Она его за долю секунды построила.

Она верит, что он убийца, и он не может это отрицать. Не может ей сказать, что она ошибается. И не может быть уверен, что она не вызовет полицию, они с ней всего только час как знакомы. Может быть, она такое же чудовище, как и он, но она похожа на женщину, которая может стукнуть в полицию. Законопослушный вервольф. Невозможно себе представить.

Он должен будет доказать, что этого не делал.

Из коридора он, пригнувшись, прошмыгнул в кухню, побыстрее, чтобы Китти или официантка его не заметили. Она ведь подумала бы худшее.

В кухне его окликнул латинос в белом переднике:

— Эй!

Дэвид, не замедляя шага, прошел через кухню, отпер заднюю дверь и вышел наружу. Там он остановился, жадно вдыхая морозный воздух раздутыми ноздрями. Спустилась ночь, серая, непроницаемая. Шел легкий снег. Он припорошит, скроет запахи.

Ты думаешь как охотник, как волк, сказал он себе… а этого нельзя. Он встряхнул головой, чтобы прояснить зрение от застлавшей на миг дымки. Нельзя дать власть волку. Надо остаться человеком. Как сказала Китти? Держи узду.

Он стал дышать медленнее. Выпрямил спину, почувствовал себя больше человеком.

Парковку за рестораном освещала единственная матовая оранжевая лампа. И стоял там только один автомобиль. Припорошенный снегом, так что стоял давно.

А дальше расстилалась пустынная окрестность федерального шоссе: покрытые кустами обочины, потрескавшиеся парковки и дублирующая дорога вдоль фривея, древние заправки. На далеком фривее гудели машины, несмотря на рождество.

По дублирующей дороге проехала машина с мигалками. Дэвид припустил за ней.

Не прошло и получаса, как он оказался на месте преступления.

Донесся запах — кровь, густо пролитая на землю. С оттенком гниения — выпущенные внутренности. Довольно давно — жертва какое-то время пролежала на открытом воздухе.

А кровь человеческая. Почему-то он это узнал.

Но узнал ли он это место, эту ситуацию? Или это ложная память? Он мог узнать место по показу в новостях?

Пригнувшись, почти на четвереньках, время от времени касаясь руками земли на бегу, он приблизился. Держался так, чтобы его не увидели, прятался за сухой растительностью, засыпанной хрустким снегом. На четвереньках было бы лучше. Волком.

Он постарался заглушить этот голос, эту тягу. Надо было сохранить сознание.

Полицейские машины отгородили место, где у дороги стоял пикап. Трепетала на ветру желтая лента, отмечая почти каждый акр прилегающей земли. С полдюжины народу ходили вокруг, нагнувшись, глядя себе под ноги.

Дэвид остановился и залег, спрятавшись, стараясь как можно лучше рассмотреть все, что видел. Мешки для трупов лежали на носилках возле машины «скорой помощи». Двери пикапа были открыты, сам он был освещен. А внутри все покрыто кровью.

Знал ли он, что вообще здесь ищет? Что надеется найти? Если честно, то нет, не знал. Он просто хотел увидеть эти тела. Увидеть, нож это сделал или пули расплескали всю эту кровь по пикапу. Только бы не когти и зубы.

Но он мог себе представить такой сценарий: проезжая по дороге, эта семья или группа друзей, быть может, увидели мчащегося рядом здоровенного волка. Из любопытства они остановились посмотреть, может, вышли сфотографировать. А то не был волк, и его манило обещание легкой добычи, резни…

Он зарылся лицом в руку, прервал поток видений. Чуть не подавился слюной, потому что рот был ею полон. И в то же время его чуть не вырвало.

Это не память. Нет. Это просто избыточное воображение. Не может он такого помнить. Не может.

Он мысленно услышал голос Китти, который велит дышать медленнее, сдерживать страх. Натянуть вожжи.

По-пластунски, как солдат, он подвинулся вперед — рассмотреть получше.

Китти ждала, что Дэвид вернется к ней за столик, когда успокоится. Они подождут новых известий, надеясь на лучшее.

Конечно, он хоть что-то помнил бы, если бы убил человека. Конечно, помнил бы. Но кто знает? При всей напускной уверенности на самом деле она мало что знала про это.

Но шли минуты, а его не было. Ну, она может его понять, если он решил избегать ее. Отсидеться в туалете, избегая всех. Все эти рассуждения насчет «провести праздники с людьми» могут не всем быть близки.

Наконец она решила пойти в туалет проверить. В женском его уже не было. Наверное, и к лучшему. Она постучала в мужской.

— Дэвид? — окликнула она его, и ответа не получила. Приоткрыла дверь, заглянула. Пусто. Так куда же он девался?

Из заднего коридора видна была кухня — все нержавеющая сталь да крышки плиты. Единственный дежурный повар оперся на кухонный стол, глядя в телевизор. На той стороне кухни была дверь. На улицу.

У нее забилось сердце при мысли о том, что он сейчас делает. Дура она была, что вот так на него наехала. Вот она его и выгнала. Кто знает, что он сейчас сделает — не владеющий собой вервольф, мечущийся по сельской местности?

А раз так, то ей исправлять положение. Или хотя бы не дать ему ухудшиться.

Пригнувшись, чтобы не привлекать внимания повара, она бросилась через кухню, выскочила в дверь, уже отпертую. Как будто кто-то уже прошел этим путем. Снаружи было морозно, но кровь горячо струилась по жилам, волчье ожило в ней, включая органы чувств на полную. Обоняние, слух, осязание — она выискивала след, и волоски на шее дрожали, вставая. Собственные ее шаги обдавали землю жаром.

Перейдя на рысцу, она пошла по следу, по едва заметному запаху, ощущая его как привкус в глотке. Впустила немного волчьего в сознание, немного от охотника, идущего по следу своего собрата.

Не стоило удивляться, найдя след, ведущий прямо к месту кошмарного преступления. Красно-синие мигалки заливали светом окрестность, превращая ее в макабрическую пародию на дискотеку. Снег пошел гуще, хлопья обжигали кожу, сверкали в лучах прожекторов и фар. Пальто она забыла, но почти этого не замечала: от нее шел пар физической активности.

Не желая быть обнаруженной и уж точно не желая отвечать на вопросы, что она тут делает, Китти припала к земле. Наверное, Дэвид сделал то же самое, потому что на фоне огней не видно было его силуэта. Зато в огороженной зоне суетилась дюжина копов.

И пахло кровью. Большими количествами воняющей, гниющей крови — и желчью. Люди не просто здесь погибли, их растерзали. Человеческая чувствительность вызвала горловой спазм, но волк только зарегистрировал информацию: несколько тел, людских, внутренности наружу, довольно давно лежат. Падаль, решил волк. Китти отогнала эту мысль.

Достаточно ли давно они мертвы, чтобы виновником мог оказаться Дэвид? Китти чуть не повернулась и не пошла назад, настолько ей не хотелось этого знать.

Еще только чуть-чуть дальше. Ведь если она чует тела, то должна учуять и след того, кто с ними это сделал. Подобраться ближе нельзя, и поэтому она сосредоточилась на земле вокруг. Если кто-то их там убил, тот же кто-то должен был куда-то уйти. След замело снегом, но что-то должно было остаться, что можно учуять.

Учуяла она Дэвида.

Замерла, внюхиваясь, боясь того, что это может значить. Но нет, след Дэвида был свежим. Еще теплым. И ощущение от него в воздухе было скорее как от человека, чем как от волка. Он был в человеческом образе. И след его не отдавал вонью хищника, пожравшего добычу.

Она увидела его впереди — темная фигура на земле, собирающая снежинки в складки одежды. Она была сейчас в идеальной позиции, чтобы подкрасться и напасть. У нее даже руки чесались и когти просились наружу из пальцев — волк не мог упустить такую возможность.

А не будет ли это решительным и полным поражением? Она воздержалась, не желая устраивать ему сердечный приступ — или давать отличный повод обернуться волком.

— Дэвид! — позвала она самым громким возможным шепотом, подползая к нему, оказываясь совсем рядом.

Несмотря на всю ее осторожность, он вздрогнул и обернулся к ней — тут же обмяк в облегчении.

— Ты что тут делаешь? — прошипел он.

— Иду за тобой. Что-нибудь нашел?

Он сделал глубокий вдох.

— Я не думаю, что это вервольф. Остался бы какой-то след, правда ведь?

Остался бы. Ей приходилось обонять останки убитых вервольфом, и он прав. Если бы это сделал Дэвид, здесь бы пахло телами, кровью — и волком.

— Остался бы, — подтвердила она.

Он обмяк, чуть ли не всхлипнул. Сюда он пришел лишь для того, чтобы себя уверить.

Она осторожно тронула его за плечо. Прильнула к нему волчьим жестом дружелюбия.

— Нормально. Все будет нормально. Давай вернемся. Вернемся в тепло, к эггногу, к Джимми Стюарту и вообще к замечательной жизни.

— Если я этого не делал, — сказал Дэвид, — то кто это сделал? Кто?

— Это пусть полиция выясняет.

Но им завладела какая-то идея. Целеустремленность. Будто свидетельство его невиновности дало ему уверенность в себе; что он не какое-то неуправляемое голодное чудовище.

— У нас есть возможность что-то выяснить самим, — возразил он. — Мы можем учуять след, полиция на это не способна. А если так, не должны ли мы помочь…

— Кому много дано, с того много и спросится? Ты об этом? — спросила она, ухмыляясь.

Он отвернулся, нахмурившись:

— Попытаться — вреда не будет.

Ей захотелось извиниться. Нехорошо его дразнить.

— Ладно, извини. Тянет на охоту?

Он смотрел, не отрываясь, на место преступления. Пусть он был в обличье человека, но вот так, пригнувшись, сосредоточенно и напряженно глядя, готовый в любой момент к прыжку, был по повадкам — да и по сути — волком.

И то же самое, волчье, ощущала она в себе.

— Да, — ответил он. — Тянет.

И они побежали рысцой прочь от огороженного участка, от круга огней, отмечавшего его.

Уйдя из виду полиции, они нашли след — едва уловимый запах крови в воздухе. Вряд ли на земле осталось больше капли ее, и вряд ли найдет ее полиция. Но она осталась, висела в воздухе, быстро тая из-за снегопада. Если они хотят его выследить, надо спешить.

Они помотались туда-сюда вдоль полумили прерии, уводящей от дороги, выискивая тот знак, который открыли: след крови в воздухе, машинное масло — похоже, что человек, которого они ищут, работает в гараже. И еще что-то было неопределенное, такое, что человек описать не сможет, но внутренний волк в Китти сразу понял, чем это пахнет. Это хищник, которого они ищут. Запах не страха, как от дичи, а запах агрессии, и от этого ощущения она почувствовала себя на грани. Но было ясно, что убийца — человек.

Еще несколько миль от дороги, еще группа полицейских машин возле дома рядом с чем-то вроде свалки. Акры разбитых ржавых машин, обнесенные колючей проволокой. Знакомый уже круг желтой ленты и огней вокруг дома. И привкус крови и резни в воздухе. Эта сцена была более свежей, чем предыдущая.

— Что это? — прошептала Китти. — Это кто-то шляется по округе и убивает всех, кто попадется?

Мысль о спятившем убийце рядом ее не пугала — она вервольф. Если оружие у него не серебряное, то ему не нанести ей раны, очень и очень не потрудившись. Но даже при этом она лезла сейчас в самую опрометчивую свою авантюру.

— Что будем делать, если найдем убийцу? — спросил Дэвид.

— Звонить «девять-один-один»? — Она хмыкнула. — Забудем на миг, что я не взяла свой сотовый, а у тебя его точно нет… что мы скажем полиции?

— Не знаю. Я привык, что из нас двоих ответы все у тебя.

Ха. И почему опять все так думают? То, что у нее язык без костей, еще не повод в нее верить.

У нее не было никакого желания ближе подходить к месту убийства, а след убийцы тем временем остывал.

— Пошли, — сказала она и пустилась в бег. Дэвид после секундной заминки побежал за ней.

И она подумала, всего на миг, каково было бы снова иметь стаю, и так стало одиноко от этой мысли, что Китти тут же отогнала ее прочь. Сейчас задача — найти убийцу. И понять, как сдать его копам. Или взять его, если до этого дойдет.

Он передвигался пешком, и если остались следы от его ног, то их уже засыпало снегом. Они шли только по запаху, но он был силен — запах человечьей крови. И не тонкий запах — никаких тонкостей не было в этих убийствах. Китти это понимала по реакции полицейских, даже не видя сама тел. Не надо быть тренированным психологом, чтобы понять: ничего здесь не планировалось. Он наносил удары случайно.

Дэвид, очевидно, думал о том же. Они бежали теперь оживившись, взяв след, который еще не нашла полиция.

— Он увеличивает счет трупов, да? В этом для него все дело. Кто бы он ни был, он спятил от ярости.

— Похоже на то, — согласилась Китти.

— Если найдем, мы его убьем? — спросил Дэвид.

— Нет. — Она тряхнула головой. — Я не хочу иметь привычку убивать людей. Даже плохих. И не думаю, что тебе она нужна.

Он поджал губы, кивнул резко.

Когда они заметили впереди еще один дом, освещенный желтым кругом лампы у двери, у Китти свернулся ком под ложечкой. Они нашли его очередную цель.

Это был даже не дом, а потрепанный трейлер одинарной ширины, с белой алюминиевой обшивкой, ржавеющей на краях, и он торчал одиноко посреди длинной проселочной дороги. Тот минимум, который еще можно назвать своим домом. Но при нем был огороженный двор с торчащими из снега пластиковыми подсолнухами, телевизионная тарелка на крыше, очерченная цветной гирляндой праздничной иллюминации. Кто-то любит этот скромный дом и считает его для себя родным. И сюда как раз направился киллер.

Она потянула Дэвида за рукав и пустилась в бег. Обогнув изгородь, они оказались у двери. Все было тихо. Из неясных окон лился приглушенный мягкий свет. Доносился звук рождественских песнопений по радио, откуда-то издалека. Может, вообще тут ничего такого. Может быть, они ошиблись.

Перед тремя ступеньками крыльца они замешкались. Дыхание, частое после быстрого бега, сгущалось клубами пара. Дэвид посмотрел на Китти:

— Что будем делать? — спросил он шепотом.

— Постучимся в дверь. — Она пожала плечами. — Если все в порядке, споем «Джингл-беллз».

Он и правда засмеялся. Приходил в себя мальчик.

Она первой взошла на крыльцо, подняла руку постучать — и остановилась. Дверь уже была чуть приоткрыта… хреново.

А потом она подумала, какого черта она ждет, распахнула дверь настежь.

Ноздри затрепетали от запаха крови, и одновременно она увидела брызги на линолеуме.

Волчье взметнулось в ней, инстинкт требовал перемениться и защищаться. Проглотив поднявшуюся к горлу желчь, она подавила это чувство, велела себе держать себя в узде, оставаться человеком, держать зверя взаперти. Живот свело судорогой, но она не перекинулась.

Но все равно оглядывала обстановку взглядом охотника, и в глотке закипало рычание.

Человек, стоящий над своей добычей, посмотрел на Китти удивленным взглядом. Он был высок и тощ — неестественно тощ, будто давно уже ничего не ел. Одежда висела на нем как на вешалке — зеленая холщовая куртка, белая футболка, обтрепанные джинсы. И все влажно блестело от крови. Его покрыла красная жидкость — очевидно, от предыдущих двух остановок. От него пахло свирепостью, болезнью, как от взбесившегося зверя, которого уже ведет не инстинкт, а только злость, заставляющая бросаться на все и вся. Бешенство светилось в выцветших глазах, доходящие до ушей волосы свалялись, нечесаные, вокруг обвисшего рта росла неровная борода. И все его тело было напряжено.

Он нависал над двумя людьми — средних лет мужчиной и женщиной, наверное, мужем и женой, лежащих посреди этой гостиной — если ее можно было так назвать: плюшевая софа у стены и большой телевизор в противоположном углу. Оба они были несколько потрепаны жизнью и слегка перекормленные, оба в джинсах и футболках — очень под стать своему трейлеру, отстраненно подумала Китти. Оба тщательно связаны… как праздничное угощение, иных слов она найти не могла: запястья и лодыжки перетянуты тонкой бечевкой спереди. У обоих рты заткнуты тряпками с такой силой, что зубы оскалились, губы отодвинулись назад в уродливой ухмылке. Оба сверкали белками глаз от страха. На головах у них блестели кровавые следы, будто убийца сперва их оглушил ударом. Но они были живы, дрожали от ужаса, даже связанные пытаясь отпрянуть от него подальше.

Убийца начал с женщины, полосуя ей руки, разбрызгивая кровь. У него в руке был восьмидюймовый зазубренный нож, тускло блестящий на свету. Такой нож мог рвать мясо, как зубы зверя. Сейчас с него капала на пол кровь.

Убийца увидел Китти и Дэвида — и все застыли.

Волк, волчий инстинкт обратился к Китти: не показать страха, не показать опаски, иначе он поймет, что он сильнее, и нападет, и убьет. Мы должны быть сильнее, мы должны доминировать. Мы здесь альфы.

И волк был прав. Китти хотела вскрикнуть — но сдержалась, а вместо того посмотрела убийце прямо в глаза Сурово. В упор. Слегка оскалив зубы. Здесь он был не на своем месте, он должен отступить и сдаться — подставить брюхо. Его надо было подавить, пока он не опомнился.

Рядом с ней точно так же поступил Дэвид. Пальцы его согнулись, будто готовые выпустить когти. Она встревожилась на миг: еще немного — и он перекинется. Да оба они могут. Впрочем, это может быть и неплохо: черта с два этот хмырь убежит от вервольфов с зубами и когтями.

Убийца шагнул назад. Он явно что-то почуял: агрессию, вызов. То, что перед ним стоят два чудовища, какими бы с виду безобидными они ни казались. Но знаки читать он не умел. И не умел отвечать. Волк либо принял бы вызов, либо сдался бы — сгорбленные плечи, опущенные глаза. Принял бы вид униженный и беспомощный, показывая, что они сильнее.

А этот тип заерзал, переступая на месте, сжимая рукоять то сильнее, то слабее. Глядел попеременно на них, на дверь, на пленников, на нож в руке. И не знал, куда смотреть, что делать, куда податься. Глаза у него расширились, потрясенные, губы задрожали, и он вдруг задал странный вопрос:

— Кто вы такие?

Я твой самый страшный кошмар, хотела ответить Китти зловещим голосом с хорошим акцентом. Но не стала. Она подумала, что он мог в них увидеть: два человека, у каждого из глаз выглядывает волк, смотрят на него в упор, напряженно и зло, будто готовые перервать ему глотку. Да, он должен быть напуган.

Ей пришлось два раза проглотить слюну, чтобы она смогла не зарычать, а заговорить:

— Ты больше так делать не будешь. Ты не уйдешь от ответа за то, что уже сделал.

Он уставился на нее, потом прикусил губу и издал звук ну очень похожий на хихиканье. А чего она ждала? Что он бросит нож, поднимет ручки и будет ждать копов?

Он шагнул к ней, и Китти собралась, готовая к защите: драться ногами и выцарапывать глаза, если придется. Нож ее не волновал — сталь, не серебро. Таким ножом ей не нанести вреда, разве что голову отрезать.

Хотя это не значит, что больно не будет.

Дэвид вышел ему наперехват, ссутулив плечи, будто ощетинившись, и взгляд его был бы способен просверлить в убийце дыру. Тот шагнул назад, держа нож обеими руками и выставив его против себя в оборонительной позе. Лезвие слегка дрожало.

Черт, может, еще его можно будет отговорить?

— Ты прямо сейчас положишь нож, — заговорила Китти низким и хриплым голосом. — Ты больше никого не убьешь, потому что мы тебе не дадим.

И тут он — невозможно поверить — заплакал. Беззвучно, но слезы покатились у него из глаз. Китти подумала, что его что-то все же до этого довело. Что-то столкнуло его в пропасть, что-то такое, с чем он не мог справиться, и он оказался психом и покатился по этой дорожке. Вот что еще может случиться с человеком, если у него нет дома, где его ждут на Рождество.

Но волк не мог допустить, чтобы она размякла. У него грана сочувствия не было к хищнику, устроившему резню без причины, не признающему территории, не знающему правил. Волк видел признаки и понял, что происходит еще раньше, чем убийца поднял нож для нападения и с криком бросился к двери, готовый прорубаться мимо нее и Дэвида.

Она бы его отпустила. Можно анонимно позвонить, и пусть его берут копы. Этих людей они спасли — достаточно ведь?

Но Дэвид остановил его.

Она решила, что он превращается, что не удержал узду и хищник в нем рванулся навстречу вот этому хищнику человечьей породы. Убийца рванулся вперед, готовый ударить ножом и выскочить в дверь.

Дэвид уклонился от ножа и перехватил убийцу, ударив плечом в ребра. Вервольфы сильнее людей, и Дэвид вложил в удар больше силы, чем казалось возможным. Убийца отлетел в сторону, влепился в тонкую фанеру, отделяющую кухню от комнаты.

Но Дэвид не изменил формы. Прыгнув сверху, он прижал убийцу к полу, вырвал и отбросил в сторону нож и рукой уперся в шею, прижимая противника всем весом. Убийца брызгал слюной, ловил ртом воздух, метался, но с силой Дэвида ничего поделать не мог.

Может быть, Дэвид все-таки не совсем собой владеет.

— Дэвид! — позвала она его. Он вздрогнул, будто очнулся, обернулся к ней сердитыми янтарными глазами зверя. Еще держался, но едва-едва. — Держи себя в узде. Убивать не обязательно. Не давай себе сорваться.

— Так что делать будем?

Голос у него был рычащий.

— Оставим его копам.

Китти подождала, пока он кивнул, пока расслабились у него мышцы, пока он перестал выглядеть как волк в человечьей шкуре, и потом склонилась к жертвам. Но когда она к ним подошла, они заорали через кляпы.

— Нет-нет, я вас не трону, — успокаивающим голосом сказала она.

И снова подумала, как же они с Дэвидом смотрятся со стороны. У них, что ли, глаза горят? Может быть. Она чувствовала сама, что может в любой миг сорваться.

Китти постаралась двигаться очень медленно, и муж не стал ей мешать вытащить у него кляп и развязать руки.

— У вас есть веревка или клейкая лента? — спросила она.

Он быстро закивал:

— В кухне. Возле раковины. — И потом, почти как убийца, спросил:

— Кто вы такие?

И опять те же страшные, перепуганные глаза.

— Не важно, — ответила она, пошла в кухню и в ящике возле раковины нашла бельевую веревку.

Потом помогла Дэвиду связать убийцу. Может быть, намного сильнее, чем надо было, но она не хотела рисковать.

— Не хотелось бы мне отвечать на вопросы копов, — сказал Дэвид.

— И не надо, — ответила Китти. — Вряд ли нам здесь надо быть. — Она повернулась к хозяевам, уже освобожденным от пут: — Звоните девять-один-один, пусть помогут.

— Спасибо, — задохнулся от волнения муж. — Спасибо, спасибо…

— Лучшая нам благодарность — если вы не расскажете про нас копам. О’кей? Этот тип оказался небрежным, и вы его скрутили сами. О’кей?

Хозяева энергично закивали, не сводя глаз со связанного убийцы, будто ждали, что сейчас он бросится. Но он лежал, обмякший, глядя пустыми глазами в никуда, и повизгивал на каждом выдохе. Как раненый волк.

Через миг мужчина уже говорил по телефону, а Китти с Дэвидом стояли в дверях. Ей очень хотелось сказать перед уходом: «Счастливого Рождества!» — или еще что-нибудь такое. Женщина посмотрела на нее, сложив изорванные руки на коленях, тяжело дыша, но улыбаясь — едва-едва.

Китти улыбнулась в ответ, потянула за собой Дэвида и вышла.

Они потрусили обратно в город, ориентируясь на звуки машин на фривее и расплывчатые огни в туманном воздухе. Очень живописно падал снег, ноги у Китти, как и все остальное, промокли. Дэвид снегом смывал кровь с рук.

Он посмотрел на нее и спросил:

— Какого черта ты скалишься?

А Китти не могла не улыбаться от уха до уха.

— Чего скалюсь? Да потому что мы с тобой спасли этих людей. Мы — супергерои-вервольфы! Мы Бэтмэн и Робин! Вот мы какие!

Но это, опять-таки, могла быть адреналиновая эйфория.

Почти. Дэвиду хотелось завыть в ночное небо в торжествующей радости. Он чуть не перекинулся. Чуть не заступил за край. Под влиянием инстинкта он бросился в драку, это было как охота. Но он отошел от края. Китти помогла, и он заставил себя вернуться и остаться человеком. И чувствовал теперь себя сильным.

Маяком над снежной прерией сияла яркая желтая вывеска «Дома вафель», как Вифлеемская Звезда над яслями. Увидев ее, Дэвид испытал облегчение, что они с Китти снова в цивилизации. Крыша и горячий кофе — великолепно.

Непонятно было, сколько времени прошло после их ухода. Обратно они пробрались через ту же незапертую дверь кухни. Повара уже не было. Оба они промокли от бега по снежному полю. Но от этого хотя бы кровь, в которой он перемазался, стала не так заметна. И он уже мог думать о крови, почти не испытывая желания обернуться волком.

Китти потерла плечи руками, отряхнула футболку, выжимая воду из подола.

— Не самый умный мой поступок за последнее время, — сказала она себе под нос. — Единственный раз, когда не захватила себе смену одежды…

Дэвид подавил порыв ее обнять — от нежности, от счастья. Сколько времени он уже не испытывал этого чувства? Несмотря на это приключение, на бег по снегу, выслеживание убийцы, зверство, которому он был свидетелем, позыв превратиться в волка ослаб, стал из оглушительного грома шепотом. Он сделал шаг к подчинению себе этой части своего существа. И мир от этого стал выглядеть существенно лучше.

Вошла официантка Джейн:

— Вот вы где. Я уж подумала, что вы смылись, не заплатив, но пальто и сумка остались, и в туалете вас не было. Я уж начала беспокоиться… — Она прищурилась: — А что вы тут делаете?

Дэвид открыл было рот, но ничего придумать не смог, зато Китти радостно заявила:

— Так мы же омелу ищем!

Он зарделся, что, наверное, придало правдоподобия этому предлогу, потому что Джейн улыбнулась с пониманием и снова вышла.

— Ты прости, — сказала Китти. — Но если скажешь, что без дела шатаешься, то сразу будут еще вопросы.

Он чуть не расхохотался.

— С тобой такое часто случается?

— Ты не поверишь.

Вообще-то он готов был поверить.

Выйдя из кухни, они вернулись за свой стол. Прочие посетители посмотрели на них, но без особой заинтересованности. По телевизору все так же передавали местные новости, та же корреспондентка стояла вроде бы на той же заснеженной обочине, что-то мрачно говоря в камеру. Внизу бегущей строкой шли те же подробности: пять убийств, две попытки убийства в трех различных местах. Но вместо фразы: «Поиски серийного убийцы продолжаются» прозвучала другая: «Серийный убийца задержан».

Тут он прислушался.

— Полиция совсем недавно задержала подозреваемого. Две его последних намеченных жертвы оказали сопротивление и сумели одолеть нападавшего. При этом оба они получили ранения и были доставлены в местную больницу. Представитель полиции заявил, что не может строить предположений о том, как в точности протекали события, а выжившие в данный момент с репортерами говорить отказались.

Если так, то им с Китти, быть может, опасаться нечего. Свидетели их не вспомнят. Никто не придет их искать. Пара монстров растворилась в ночи.

Они с Китти заказали еще кофе, чокнулись и выпили.

— За Рождество! — предложила Китти.

Он улыбнулся. Он встретился с убийцей, победил его и сумел не выпустить своего внутреннего убийцу. Теперь он знал, что может это сделать, и думал, станет ли дальше легче. Может быть, можно будет вернуться домой. И знал, что скажет Китти, если он поделится с ней этой мыслью: не узнаешь, пока не попробуешь.

Может, еще не поздно вернуться домой на праздники.

— Спасибо, — сказал он Китти.

Она отвернулась от телевизора:

— За что?

— За то, что помогла. За то, что научила. Сделала мою жизнь интереснее. И дала мне надежду.

Она пожала плечами и улыбнулась — неожиданно застенчиво.

— Да я ничего такого не сделала, просто влезла в передрягу. Как всегда.

— Все равно спасибо. Знаешь, я, наверное, поеду домой. Посмотрю, можно ли будет вернуться на прежнюю работу. Посмотрю, как буду с этим вот справляться. Вот думаю, что у меня получится.

— Правда?

Он пожал плечами:

— Хочу попытаться. Просыпаться каждую пару дней в лесу, да еще и голым — не слишком манящая перспектива.

— Кроме тех случаев, когда у тебя на работе в должностной инструкции найдется десяток пунктов, отмеченных «иксами». — Он не смог не засмеяться. — Ты только помни: дышать медленно, — добавила она.

— Ага. — Он привстал.

— Ты прямо сейчас?

— Я прямо сейчас позвоню. — Он показал рукой наружу, где рядом с дверью стоял телефон-автомат.

— Тебе деньги не нужны? На телефон?

— Я за счет абонента. В эту ночь мои родные будут дома. И я… в общем, давно уже не звонил. Они захотят меня услышать. Попрошу у них телеграфный перевод и на автобусе домой поеду.

Он встал совсем, потому что видно было: ему не терпится пуститься в путь. Проверить себя. Кажется, она сделала все, что могла. Она искренне хотела помочь, и это его тронуло — что есть еще такие люди.

— Возьми вот это. — Она что-то вытащила из сумки, дала ему. Визитка. — Здесь все мои координаты. Будет что-нибудь нужно — дай мне знать.

— Спасибо.

— Удачи.

Она с улыбкой смотрела ему вслед.

Он уже возле телефона посмотрел на карточку. Там была указана радиостанция — KNOB. И ее имя: Китти Норвиль. И еще строка: «Ведущая передачи „Полночный час“, Уайлд-Сайд на ток-радио». То есть она — ведущая ток-шоу. Мог бы и сам догадаться.

Давно уже, несколько месяцев он не говорил с родителями. С тех самых пор, как сбежал. Он это сделал, чтобы их защитить, но сейчас, набирая номер оператора, чувствовал, как терзается. Ему уже не терпелось их услышать.

Послышался голос оператора, спросившего, согласны ли они оплатить. Сообщил имя и услышал, как мать вскрикнула:

— Да, да, согласны, о господи…

Он подсевшим голосом сказал:

— Мам?

Слава богу, когда репортерша стала повторяться, Джейн выключила новости.

Фильм давно кончился, снова пелись рождественские песнопения, которые Китти давно уже знала наизусть. Наверное, у Джейн тот же альбом, который ей родители ставили в детстве. Забавно, как без них Рождества нет.

Зазвучала одна из ее любимых мелодий, торжественный хорал на французском языке. Хор выпевал текст, на который она никогда раньше не обращала внимания, потому что во французском не сильна. Но заглавие она знала: «II Est Né le Divine Enfant». II est né. Он родился.

Покопавшись в сумке, она вынула сотовый, набрала номер, хотя уже время было очень позднее. Но когда пришел ответ, и послышались веселые голоса рождественской вечеринки, голоса родителей, сестры, племянницы и племянника, смех, рождественские песни, — сразу стало все правильно.

— Мама? — спросила она.

Примечания

1

Отсылка к словам песни «for each and every bell that rings / another angel gets his wings» (От звона любого колокола отрастают крылья у ангела).

2

kitty — котенок (англ.).

Content

Керри Вон
Il est ne

Шарлин Харрис, Тони Л.П. Келнер Введение

Керри Вон

Примечания