Татьяна Устинова, Ольга Степнова

Всегда говори «Всегда» – 4

Часы пробили пять раз – гулко и многозначительно, – словно напоминая, что сегодня особенный день.

Утром, на рассвете, приехал Сергей с семьей, и квартира наполнилась шумными разговорами, смехом, детским гвалтом и топотом, одним словом – жизнью.

Леонид Сергеевич давно ждал их приезда – он не только зачеркивал в календаре прошедшие дни, которые приближали заветную дату, но и составил меню семейного ужина. Потом он много раз его менял, дополнял, и это занятие сделало ожидание не таким долгим и тягостным.

Готовить Барышев-старший любил. Пожалуй, если б не стал врачом-кардиологом, выбрал бы профессию повара. И брал бы призы на международных кулинарных конкурсах.

Леонид Сергеевич удовлетворенно осмотрел кипящие на плите кастрюли, заглянул в духовку, где доходила утка в апельсиновой глазури, и улыбнулся внучке, которая с кислым лицом пыталась очистить перепелиное яйцо. Скорлупа ломалась, крохотное яйцо то и дело выскальзывало из тонких пальцев, и Машка, судя по дрожащим губам, готова была вот-вот разрыдаться.

Яиц перед ней стояла целая миска.

Очистила она только одно.

Ничего, пусть девчонка терпению учится, подумал Леонид Сергеевич, с трудом сдерживаясь, чтобы не взять на себя этот кропотливый труд. Вот Костя – другое дело, – его никакой работой не испугаешь. Восемь лет пацану, а от усердия, с которым раскладывает по тарелкам салатные листья, глаза светятся. Если лист ложится неровно, он его поправляет – чтобы точно по центру! – и, полюбовавшись, подходит к другой тарелке с таким видом, будто делает что-то сложное и важное и за это ему должны поставить оценку.

Может, правду говорят, что приемные дети очень боятся потерять новую семью? И хоть все считают Костика родным, он наверняка не может забыть унылые стены детдома и тоскливое бесконечное одиночество, от которого его еще лечить и лечить, отогревать и отогревать…

Леонид Сергеевич передал внуку миску с натертым сыром и бодро скомандовал:

– Так, Константин, майонезику туда добавь и перемешай!

Костя с готовностью схватил миску, быстро отыскал в хаосе предпраздничной готовки пачку майонеза, выдавил его тонкой струйкой в сыр и точно с таким же видом, как раскладывал листья салата, – будто делает что-то сложное и важное, – принялся его перемешивать, закусив от усердия губу.

Леонид Сергеевич не удержался и смачно чмокнул его в макушку. Костик довольно засмеялся и заработал ложкой быстрее…

– Пусть лучше Костя мне поможет! – закапризничала Маша, отламывая скорлупу вместе с половиной яйца. – Они вообще не чистятся! Лучше бы куриные взяли!

– Машуня, главное качество повара – терпение. – Леонид Сергеевич взял пестрое маленькое яйцо и виртуозно – ловкими чувствительными пальцами хирурга – очистил его. – Мы же договорились, что должно быть не только вкусно, но и красиво. Вот увидишь, какая красота получится!

– Да какая разница, – недовольно проворчала Маша. – И так папа все съест.

Она тяжело вздохнула и взяла следующее яйцо.

– Я сделал! – радостно закричал Костя. – Лучше всех перемешал!

– Умница, – похвалил его Леонид Сергеевич, добавляя в сырную массу ту самую свою фирменную приправу, благодаря которой такой салат ни у кого не получится, «хоть ты тресни!», и из-за которой бы он выиграл все кулинарные конкурсы, если б стал поваром. – А теперь аккуратненько, по ложечке, в каждый листик…

Барышев-старший показал, как нужно раскладывать сыр. Костик, внимательно понаблюдав за ним, начал священнодействие, целясь ложкой точно в середину зеленых листьев.

– Мам! – возмущенно крикнула Маша, откладывая наполовину очищенное яйцо. – Я не могу больше! Помоги мне!

– Сейчас! – звонко откликнулась Ольга, сервировавшая стол в соседней комнате. – Сейчас помогу…

Она впорхнула на кухню – легкая, сияющая, счастливая, с немного растрепанными волосами и нежным румянцем, выдающим, как эти хлопоты ей приятны.

Леонид Сергеевич невольно залюбовался невесткой.

Если бы было возможно – он такие ужины каждый день бы устраивал.

С «апельсиновой» уткой, с фирменными салатами, с кедровкой, с романсами, которые петь нужно обязательно за полночь и непременно под гитару…

– Ой, – вдруг вспомнил Барышев-старший, – а самое главное-то я и забыл!

– И что у нас самое главное? – весело поинтересовалась Ольга.

– Помидорчики такие… красивые, – Леонид Сергеевич сделал неопределенный жест рукой. – Забыл, как называются, но без них – ну, никак!

– «Этуаль», – засмеялась Ольга, – по-французски – звезда.

– Да, да… Их когда режешь, звездочка получается.

– Не волнуйтесь, папа… Я Сереже поручила их на базаре купить.

– Надеюсь, эти «этуали» чистить не надо, – буркнула Маша, беря очередное перепелиное яйцо.

– Машка! И не стыдно тебе?! – шутливо возмутилась Ольга. – Это же не лук резать… – Она взяла яйцо и быстро его очистила. – Вот смотри, как надо, руки-крюки…

– А хотите, я все-все сделаю? И порежу, и почищу, – предложил Костик, забирая у Маши недочищенное яйцо.

– Ладно, – вздохнул Леонид Сергеевич, присоединяясь к чистке яиц, – так и быть, помогу. Но звездочки ты резать будешь, Машунь! Сама! Потому что главное в кулинарии – терпение. Ну, и… мои приправы.

Все рассмеялись – даже Машка, – звонко и заразительно.

Барышев бродил по рынку в полном недоумении и растерянности.

На прилавках лежали только обыкновенные помидоры, а Ольга просила купить замысловатые, ребристые, в форме звезды, с красивым названием «Этуаль».

Просьбу ее, вернее даже приказ, надо выполнить непременно, иначе семейный праздничный ужин может оказаться под угрозой срыва – потому что обычные помидоры «не обладают нужной художественной ценностью», как выразилась Ольга.

Сергей знал, что «художественная ценность» – непременное требование отца, и от этого его миссия по покупке экзотических помидоров становилась еще ответственней.

Он два раза прошел вдоль рядов с овощами и уже почти признал свое поражение, как вдруг увидел эти самые «Этуаль». Они лежали не горкой, как обычные помидоры, а находились в прозрачных пластиковых коробочках.

Поэтому он их сразу и не заметил.

Сергей подошел к прилавку и повертел коробочку в руках.

– Берите, берите, это то, что вам надо, – затараторила продавщица. – У нас такие же еще желтые есть! Смотрите, какая прелесть! – Она сунула Сергею в руки коробочку с желтой «прелестью».

– А какие лучше? – уточнил Барышев, с облегчением понимая, что семейный ужин спасен.

– А вы обе возьмите, не ошибетесь, – отрапортовала бойкая тетка, опытным глазом определив платежеспособность клиента в дорогом костюме.

– Сколько с меня? – Сергей сунул руку в карман за кошельком.

Пожалуй, разноцветные «звездочки» придадут блюду большую «художественную ценность», чем просто красные…

– Двести рублей! Еще пару коробочек возьмете, я скидочку сделаю! За триста пятьдесят берите.

Сергей достал деньги и вдруг услышал за спиной возмущенный, до боли знакомый голос:

– Нет, это не рынок! Это не российский рынок! Это…

– Юрий Владимирович! – подхватил незаконченную реплику подобострастный тенорок. – Все же свежее, у нас сертификаты! Никто не жаловался, пенсионерам скидка, весы электронные, немецкие!

Барышев обернулся. Между рядов размашисто и уверенно, словно большой начальник, шел друг детства Юрка Градов.

Сергей улыбнулся невольно. Градов его не видел – он хмурился и гневался на маленького человечка в помятом костюме, который аллюром бежал от него сбоку, преданно заглядывая Юрке в глаза.

– Вот, вот! – громогласно заявил Градов, широким жестом охватывая прилавки. – Весы немецкие, куры американские, свинина бельгийская! У тебя два хозяйства под боком, свое мясо, свои овощи свежайшие, а ты из рынка морозильную камеру для импорта сделал!

Мужичок – по всей видимости, директор рынка – вспыхнул, залился румянцем и рукавом мятого пиджака вытер со лба испарину. «Вот попал», – отчетливо читалось на его лице.

Юра, так и не заметив Барышева, подошел к нему и, глядя на разноцветное великолепие прилавка, грозно, словно царь-батюшка, вопросил:

– Где помидоры?! Где огурцы?! Почему у меня фермеры стонут – некуда продукцию сбывать, на складах гниет?!

Барышев едва сдержался, чтобы не захохотать в голос – Градову только скипетра не хватало и короны на голове, Юрке – доброму, шкодливому Юрке, вечному зачинщику шалостей, самой опасной из коих была сооруженная из магния с марганцовкой самодельная бомбочка. Она рванула так, что еле живы остались… Волосы обгорели, и приключилась контузия, о которой они, ясно дело, родителям не сказали.

– А вот помидорчики! – Продавщица схватила с прилавка коробку с помидорами сорта «Этуаль» и сунула Юрке под нос. – Смотрите, какие красавчики!

Градов сфокусировал взгляд на «красавчиках» и от праведного гнева пошел красными пятнами.

– Где помидорчики?! – выхватив у опешившей тетки экзотические помидоры, он потряс коробкой над головой, как погремушкой. – Это?! Это какое-то недоразумение египетское!

– Турецкое, – обиженно поправила его продавщица.

– Люда, помолчи, – чуть не плача, взмолился директор и из-за спины Градова показал Люде невнушительных размеров кулак, который не произвел на нее никакого впечатления.

– Чё помолчи-то?! – завелась Люда. – А люди берут!

– Какие люди берут? – с непередаваемым сарказмом воскликнул Градов. – Люди берут, потому что ничего другого нет! Где эти люди, покажите мне! – Он обернулся по сторонам, невидящим взглядом скользнув по Барышеву.

Сергей, не в силах больше сдерживать смех, подошел к Юрке.

– Здравствуйте, свет Юрий Владимирович, – почтительно поклонился он, держа в руках две коробочки с помидорами, так возмутившими «взрывателя» Градова.

– А-а… – растерялся «взрыватель». – Э-э…

Он, глядя в упор на Сергея – минуту, наверное, пялился, не меньше, прежде чем узнал, – просветлел лицом и радостно заорал, как нормальный Юрка Градов, а не Зевс-громовержец и не царь-батюшка:

– Серега?! Ты!

И захлопал его по плечам огромными сильными лапищами, и обнял так, что хрустнул шейный позвонок, и даже расцеловал в обе щеки, обдав ароматом терпкого парфюма.

– Серега! Да неужели ты?! Вот так! – Юрка обернулся к директору и, ткнув Барышева указательным пальцем в грудь, опять «включил» царя-батюшку: – Московский олигарх приехал отдохнуть на родину, а ему помидоров нормальных не продадут! Это что, порядок?!

Директор присел в угодливом реверансе, во все глаза пялясь на Барышева, а продавщица насмешливо фыркнула, давая понять, что олигархи для нее – самые обычные покупатели.

– Вообще-то я сам такие просил, – пришел на выручку совсем растерявшемуся директору Сергей. – Отцу именно звездочки нужны. Ты же знаешь – у него дизайн.

– Дизайн… – Градов положил тяжеленную руку ему на плечо и мрачно вздохнул: – А у меня бардак!

Нахмурив смоляные брови, Юрка бросил грозный взгляд на директора:

– Чтоб через неделю половина продукции на рынке была – наша! Все понятно?! Больше объяснять не буду. Иди!

Пробормотав что-то нечленораздельное, директор, беспрерывно кивая и утирая пот рукавом, ретировался, растворившись в суете рынка, словно бестелесный призрак.

– Ох, и лютуешь ты, барин! – покачал головой Сергей.

– Барин! – не без самодовольства рассмеялся Юрка. – Что, рассказали уже?

– А как же! Отец первым делом сообщил, что ты в мэры намылился.

– Намылился! Только еще на выборах победить надо. Ты к нам надолго?

Пробираясь через полуденную толкотню, они направились к выходу.

– Да как надолго? – пожал плечами Сергей. – Юбилей отца отметим, пару дней отдохнем – и назад.

Он хотел сказать, что надо бы задержаться подольше – очень уж по отцу соскучился, да и сдал тот в последнее время, похудел, побледнел, осунулся, все время таблетки какие-то украдкой глотает, – а вот они приехали, в доме суета, хохот, и он отошел вроде – повеселел, порозовел, таблетки все реже пьет…

Сергей хотел все это сказать, но… не сказал. К чему будущему мэру мелкие семейные сентиментальности? У него проблемы глобальные и интересы масштабные…

– Да, юбилей… – задумчиво протянул Юра, подходя к лоснящемуся на солнце «Мерседесу» представительского класса и открывая его небрежным движением с брелока сигнализации. – Семьдесят лет Леониду Сергеевичу, с ума сойти.

– Ерунда, – улыбнулся Барышев. – Крепкое поколение, дай бог нам такими быть.

Он чувствовал себя неловко – с пакетами в руках и без машины, куда можно было бы немедленно и привычно упаковать нелепую розовую поклажу, мешающую чувствовать себя солидным и серьезным.

– Садись, подвезу, – предложил Градов, пытаясь забрать у Сергея пакеты. – Ты ж тут без машины?

– Да нет, спасибо… Я на такси сто лет не ездил, – неожиданно для себя сказал Сергей и засмеялся: – Могу я хоть дома побыть нормальным человеком, а не ВИП-персоной?

– Ну, побудь, – весело согласился Градов и, хлопнув его по плечу, уточнил: – В субботу увидимся?

– Увидимся, напьемся, наговоримся.

– Лучше сначала наговоримся, а потом – напьемся.

– Согласен. А машинка у тебя – ничего!

– А ты думал!

Юрка прыгнул за руль и, газанув, умчался с лихостью той самой «ВИП-персоны».

Хотел стать путешественником, как Марко Поло, с грустью подумал Сергей. А стал – чиновником, депутатом, кандидатом в мэры. Впрочем, я тоже не космонавт, усмехнулся он про себя. Випы разные нужны, випы разные важны…

Поймать такси в родном Новосибирске оказалось делом почти невозможным. Машины с шашечками проносились мимо как метеоры, не реагируя на взмах руки. Наконец остановился частник на чадящей черным дымом ржавой «восьмерке».

Вот и хлебнул житейских радостей нормального человека, подумал Сергей, с трудом устраиваясь в тесном, пропахшем бензином нутре «восьмерки».

– А?! Как у нас получилось! – воскликнул Барышев-старший, укладывая последнюю желтую «звездочку» в тарелку с салатом.

– Красота! – поддержала Ольга его восторг. – Такое даже есть жалко!

– Кому жалко, может не есть. А меня вы не остановите! – заявил Сергей, стремительно схватив с одной из тарелок маленькое яйцо и засунув его в рот.

Он тут же получил от Ольги подзатыльник и успел поцеловать ее в плечо, прежде чем она, подхватив блюдо с золотистой, источавшей невероятные ароматы уткой ушла в комнату.

Барышев остался на кухне один на один с отцом.

– Дай хоть обниму тебя, кулинар! – Сергей сграбастал его в охапку и прижался щекой к щеке, с тоской и болью осознавая, как редко они видятся, разговаривают по душам, смотрят в глаза друг другу. И как неумолимо уходит время, отсекая год за годом, отсчитывая минуты и мгновения, которые он мог бы провести рядом с отцом.

Черт бы побрал этот его «ВИП-статус», если они так редко видятся.

Сергей почувствовал, как запершило в горле и от нахлынувшей нежности сжалось сердце…

– Ну, все, все, железная лапа, – дрогнувшим голосом проворчал Леонид Сергеевич, пытаясь вывернуться из сомкнутых рук Сергея. – Отпусти, раздавишь!

– Ой, вот только не надо строить из себя немощного пенсионера, – засмеялся Сергей, пытаясь этим смехом скрыть внезапную нежность, и благодарность, и… что там еще так сжимает мохнатой, твердой лапой душу и сердце… – Все равно никто не поверит, что тебе семьдесят!

– И все-таки мне семьдесят, Сережа, – грустно усмехнулся отец, потирая рукой грудь и морщась, словно от боли.

– Пап, ты что?!

Нежность и благодарность заслонили тревога и беспокойство – отец явно чего-то недоговаривал и хотел казаться бодрее и веселее, чем позволяло здоровье…

– А что? – с наигранным задором подмигнул сыну Леонид Сергеевич. – Устал малость, подумаешь. Давно на большую семью не готовил, без тренировки тяжело. Ну, пойдем!

Он подхватил два блюда с салатами и пошел в комнату, напевая свой любимый романс:

– Отвори потихоньку калитку…

Нет, нет, у него не может быть проблем с сердцем, успокоил себя Сергей. Он же врач-кардиолог! И все знает о сердечных болезнях. И сам себя вылечит, если что…

Промелькнула отдаленная, неявная мысль – это про чужие сердечные болячки отец все знает, а на свою закроет глаза, – но Сергей не дал этой мысли хода, взял со стола запотевший, холодный графин кедровки и понес к столу.

Ей все говорили, что она сильная и надо жить ради ребенка.

Никто – ровным счетом никто! – не понимал, не мог догадаться, допустить мысли, что она слабая, и жить только ради маленького Дим Димыча просто не может.

Не хочет.

Без Димки-старшего.

К чему просыпаться, если его нет? К чему дышать, говорить, двигаться, есть, спать и думать?

Все потеряло смысл с его смертью.

Все потеряло смысл.

Даже ребенок.

К чему ей ребенок, если Грозовский погиб?

Если от его улыбки, рук, глаз, шуток, – от его любви к ней, – остался лишь памятник на могиле… Белый мрамор, который – люби его, не люби – останется белым мрамором тысячи лет…

Вот бы люди были из мрамора… Хорошие из белого, плохие – из черного.

Надя ни разу не съездила на кладбище после похорон. Потому что Димки там не было.

Она придумала, что он жив, и ждала его дома – убирала к приходу Димочки квартиру, пекла пироги, варила борщи и ругала Дим Димыча, когда он разбрасывал игрушки:

– Сейчас папа придет, а у нас беспорядок!

– А когда он придет? – хныкал Димка-маленький.

– Скоро. Вон, слышишь, уже ключ в замке поворачивается…

Надя бросалась к двери, но звук поворачивающегося в замке ключа каждый раз оказывался иллюзией – борщи прокисали, пироги пропадали, мебель в квартире опять покрывалась пылью.

Время шло, а Грозовский не возвращался.

Он улыбался с портрета на стене – сиял глазами и словно говорил: «Подожди еще немного, матушка! Еще чуть-чуть… Ну что ж ты такая нетерпеливая!»

Надя ждала, с каждым днем все отчетливее понимая – он не придет.

Не обнимет, не поцелует, не наорет, не попросит поесть. Не отругает за глупую ревность. Не ужаснется новым ярким с тигриными мордами накидкам на креслах. Не скажет «ну и вкус у вас, матушка»…

Не, не, не…

Не воскреснет.

Осознание этого давалось с трудом. С дикой болью, которую не унимали ни снотворное, ни транквилизаторы, ни алкоголь.

Если бы еще Дим Димыч не спрашивал:

– Когда папа придет?

И не бежал к двери, услышав шум подъезжающего лифта, с криком «Папа!».

Как-то Надя, подхватив сына на руки, сказала ему:

– Папа умер.

– Заболел? – уточнил Димка-маленький.

– Умер. И… – «Улетел на небо», хотела сказать Надя, но не смогла, потому что…

Никуда он не улетел.

Его закопали в глинистой, рыжей, вязкой земле, которая к нему не могла иметь никакого отношения.

– Он не придет? – спросил Дим Димыч с недетской серьезностью.

– Я не знаю, – заплакала Надя, уткнувшись в ту самую накидку на кресле, за которую ее должен был отругать Грозовский. – Я ничего не знаю…

– Мы его подождем, мамочка, – погладил ее по коленке Дим Димыч теплой ладошкой. – Папа соскучится и вернется.

Легче самой умереть, в первый раз тогда подумала Надя. Чтобы рядом, в рыжую землю, под белый памятник…

В тот вечер она напилась снотворного – выпила все таблетки, какие были в доме.

А утром очнулась в больнице под капельницей.

Оказалось, Дим Димыч не смог ее разбудить и разревелся так громко, что прибежали соседи…

Вот тогда Надя в первый раз услышала, что «она сильная и должна жить ради ребенка». Это твердили все – Ольга, Барышев, девчонки из «Солнечного ветра», медсестры, врачи и еще кто-то – она не очень хорошо тогда различала людей…

В общем, умирать было нельзя.

А жить – невозможно.

И абсолютно бессмысленно.

Но все от нее чего-то требовали и ждали.

Требовали и ждали!

Агентство, которым надо руководить, Дим Димыч, которого надо гулять-кормить-развлекать, Ольга, которая доставала ее своими визитами и нравоучениями, подруги, которые требовали, чтобы она немедленно с кем-нибудь познакомилась и наладила свою личную жизнь.

Это было невыносимо.

И если раньше ей хотелось умереть самой, то теперь она убила бы всех вокруг – таких правильных, знающих, умных.

Эту вызревшую в ней злость, это отчаяние Надя научилась глушить.

Коньяком. Или виски.

Полбутылки горячительного делали ее существование если не сносным, то хотя бы менее страшным.

Ей снова начинало казаться, что Димка вернется.

Но действие спиртного заканчивалось, и она понимала – Димки нет, а значит, и ее – тоже.

С утра ее опять стали донимать, учить жизни, наставлять на путь истинный.

Приперлась бухгалтерша из агентства, по-хозяйски, не разуваясь, зашла в квартиру и, брезгливо сдвинув пустую бутылку из-под виски, разложила на столе бумаги. Надя, поморщившись, стала подписывать документ за документом в том месте, куда указывал длинный палец Нины Наумовны.

– Надежда Петровна, завтра заказчики приедут, проект утверждать будем, – зудела бухгалтерша, как надоедливая осенняя муха. – Вам бы прийти.

– Зачем? – Надя тут же пожалела, что задала этот вопрос – надо было кивнуть и не прийти, – чего проще?

– У нас заказы срываются из-за того, что клиенты хотят с директором переговорить, а вас нет.

Строгий палец бухгалтерши постучал по столу, вызвав у Нади приступ головной боли.

– Все, иди, – приказала она Нине Наумовне с ее перстом указующим и еле сдержалась, чтобы не запустить в нее пустой бутылкой.

– Надежда Петровна, посмотрите эскизы? Тимур очень просил…

– Отстаньте от меня! – вскочив, закричала Надя и все же схватила бутылку, нет, не для того, чтобы бросить ее в надоедливую бухгалтершу, а лишь удостоверится, что в ней ничего нет. – Я ничего не понимаю в эскизах, – сбавив тон, чуть не плача, простонала она. – Что? Что вам всем от меня надо?!

Нина Наумовна, пряча глаза, собрала со стола бумаги, наспех упаковала их в папку и, стуча каблуками, пошла в прихожую. Надя, запахнув халат, побрела за ней. У двери бухгалтерша обернулась.

– Скоро будем нулевые балансы подписывать, – произнесла она тихим, извиняющимся тоном, словно взаймы просила.

– Мне не нужны ваши балансы!

В детской заплакал Дим Димыч.

– У меня ребенок, вы понимаете это?! – надрывно крикнула Надя.

Нина Наумовна дрожащей рукой сама справилась с замком и поспешно шмыгнула за дверь – словно с места преступления скрылась.

Димка-маленький продолжал рыдать в детской. Надя быстро прошла на кухню – где-то в недрах холодильника была припрятана бутылка виски, лекарство от проблем.

Заветную бутылку она не нашла, хотя перерыла весь холодильник, выбрасывая немногочисленные продукты прямо на пол. Дим Димыч продолжал голосить. Надя зажала уши, слушая глухие удары своего сердца. «Нужно что-то делать, – подумала она. – Срочно нужно что-то делать!»

Она бросилась в детскую, поцелуями успокоила сына и стала быстро его одевать, путаясь в колготках, кофточках, маечках и штанишках.

– Посиди здесь, – попросила она Дим Димыча, остановившись возле солидной дубовой двери с табличкой «Агентство «Золотые Кадры».

– Ты за папой? – с надеждой спросил сын, послушно усаживаясь в глубокое кресло напротив аквариума.

– За папой, за папой… – Надя без стука открыла дверь и оказалась в просторной комнате, где за столом сидела девушка – типичная секретарша, – строгий взгляд поверх стильных очочков, «ракушка» из светлых волос, белая блузка с пеной кружев под подбородком…

Надя усмехнулась невольно – совсем недавно она была хозяйкой такого вот точно агентства «Золушка», которое решало все бытовые проблемы граждан. И точно такая же секретарша отвечала в ее приемной на звонки.

«Золушку» Надя ликвидировала сразу после смерти Димки. Сил не было заниматься делами, которые приносили ей радость при жизни Грозовского.

– Здравствуйте, – с дежурной улыбкой поздоровалась девушка.

Надя не удостоила ее ответом, взяла со стола пухлую папку, села в кресло для посетителей и начала просматривать фотографии.

– Вам няня нужна?

Надя опять промолчала – а кто ж ей еще нужен, если на папке, которую она листает, крупными буквами написано «Няни»?

Голова раскалывалась, требуя утренней порции спиртного, сердце стучало в груди как молот, перед глазами мелькали сладостно-любезные лица нянь, от которых стало мутить, да еще эта менеджер-секретарь-кукла подошла к ней и вздумала вдруг зудеть над ухом, указывая безупречно наманикюренным пальцем почти на каждую фотографию.

– Вот эта, обратите внимание… А вот, посмотрите, какая…

Надя на секунду зажмурилась – как же достали сегодня эти «персты указующие», эти поучающие, советующие, холеные пальцы…

Она захлопнула папку, едва не прищемив красивый гелевый ноготь.

– У вас что, все няни с двумя образованиями? – усмехнулась она, в упор посмотрев на девушку.

– Да! – с вызовом ответила секретарша. – А что в этом плохого?

– Ничего, – пожала плечами Надя, отбросив папку на стол, словно она жгла ей руки. – Только, чтобы ребенку кашу сварить, высшая математика необязательна, по-моему. Или я что-то путаю?

Девица, будь она неладна со своим маникюром, постучала пальцем по столу – ну, точно как Нина Наумовна – и не допускающим возражений тоном парировала:

– Но вы же наверняка хотите, чтобы няня удовлетворяла не только материальные потребности вашего ребенка…

– Но и духовные! – ерничая, перебила ее Надежда, не в силах выслушивать эту нотацию. – Девушка! Вы сами-то слышите, что говорите?! Мне нужна аккуратная, исполнительная женщина, способная накормить моего сына и занять его самой простой детской игрой!

– Не развивающей? – язвительно уточнила девица, презрительно глянув на стоптанные и нечищеные Надины туфли – а зачем их чистить, если Димки нет…

– Развивающей!!! – взорвалась Надя. – Но два высших образования зачем?! Чтобы денег с меня побольше содрать?!

– Женщина, – ледяным тоном произнесла менеджер с внешностью секретарши, – вы пришли в элитное агентство. Да, наши услуги недешевы, но зато мы гарантируем качество. Нанимая нашу няню, вы можете быть уверены, что она не обворует вас, не бросит ребенка, сможет ему, в случае необходимости, оказать первую медицинскую помощь.

– А те, у кого одно высшее образование, значит, обязательно обворуют? – зло прищурилась Надя.

– Да что вы прицепились к этому образованию? – Презрительно скривив губы, девица вернулась за свой стол, села и с царственным видом поправила кружева под подбородком. – Нет у вас денег – так и скажите! Наймите соседку за три копейки и радуйтесь!

– И найму!

Надя встала и, повернувшись к девице спиной, направилась к двери, стуком каблуков выражая всю свою ненависть и раздражение.

– И наймите! А лучше сами своим ребенком занимайтесь. А деньги пусть муж зарабатывает. Если он у вас есть, конечно…

Эта гадина всадила ей в спину нож. Надя почувствовала, как горячо стало между лопаток и как больно… Она медленно повернулась к бездушно-кружевной кукле и, отчетливо проговаривая слова, сказала:

– Есть… Да такой, какой тебе и не снился…

Она как-то так это произнесла, что кукла побледнела и невольно отпрянула назад, колыхнув кружевами…

Дим Димыч завороженно наблюдал за рыбками и не заметил, как Надя вышла из кабинета.

Между лопатками продолжало болеть и гореть – словно под блузкой текла горячая кровь. Если б не Димка-маленький, Надя завыла бы, зарыдала, забилась в истерике прямо тут, перед огромным аквариумом с равнодушными рыбами. Но истерить было нельзя, приходилось терпеть эту боль, эту кровь, и Надя открыла сумку, достала бутылку виски, которую купила по дороге сюда, отвернулась к двери и украдкой сделала пару спасительных, отрезвляющих, обезболивающих глотков…

Боль немного утихла, а кровь оказалась банальным потом.

Можно было попробовать жить дальше… Плохонько, худо-бедно, но жить без Димки – ради Димки-маленького…

– Пойдем! – Надя за руку стащила Дим Димыча с кресла и повела за собой.

– А где папа? – плаксиво пропищал сын, не отрывая от рыбок глаз.

– Папа на небе, – жестко сообщила ему Надежда и, уже не таясь, снова достала виски и хлебнула.

Дим Димыч тихонько завыл, заскулил – то ли понял наконец, что папа никогда не вернется, то ли сообразил, что теряет и маму…

Генеральная репетиция юбилея в семейном кругу удалась на славу.

Ольга не сомневалась – и другие два «отделения» празднования запомнятся не только кулинарными шедеврами, но и душевной атмосферой, которую Леонид Сергеевич создавал одним своим присутствием.

Завтра предстояло организовать торжество для близких друзей и знакомых, а послезавтра – для коллег Леонида Сергеевича по кафедре кардиологии. И хоть Барышев-старший был немного бледен, то и дело потирал грудь, Ольга не сомневалась – вся эта суета, хлопоты, часы, проведенные на кухне, доставляют тестю радость и удовольствие.

Они уже и кедровку прикончили, и чаю с тортом попили, и романсы все по несколько раз перепели, а расходиться все не хотелось, хотя время давно перевалило за полночь и дети уж часа три как должны были спать…

– Петеньку няня на море забрала, – подперев кулаком подбородок, грустно продолжила Ольга свой рассказ. – У нее в Крыму дом, она своих внуков туда каждый год на все лето увозит…

– Скучаешь? – погладил ее по руке Леонид Сергеевич.

– Очень! – вздохнула Ольга. – Но за Петю я спокойна, он Анну Алексеевну любит. – Она улыбнулась, вспомнив, как Петька нежно называет няню Аней, и добавила: – По-моему, даже больше, чем меня.

– Ну, это глупости! – Леонид Сергеевич встал и бережно положил на диван гитару.

– Мы Аню все любим, – пояснил Костик, собирая вместе с Машей прямо на полу из конструктора, подаренного дедом, огромную средневековую крепость – с башнями, амбразурами и бастионами.

– Но уж точно не больше мамы! – воскликнула Машка.

Ей приходилось труднее всего на этом семейном празднике, потому что и новой кукле хотелось прическу сделать, и «строительство» под контролем держать.

Ольга налила всем крепкий свежезаваренный чай.

– А Миша в колледже, в Англии. Представляете, звонит мне и по-английски говорит. Их там только по-английски говорить заставляют, называется – обучение методом погружения. Но я-то его не понимаю!

– А я понимаю! – Бросив куклу и «стройку», Машка уселась за стол и положила себе на тарелку последний кусок торта. – Он в прошлый раз сказал, что по математике двойку получил! – с набитым ртом сообщила она.

– Как двойку? – Ольга замерла с поднесенной к губам чашкой, потом грохнула ее на блюдце так, что чай выплеснулся. – Понятно теперь, почему он не хочет, чтобы я его понимала! – Она возмущенно посмотрела на Сергея, но он, не разделив ее праведного гнева, только пожал плечами.

– Мама! – прожевав торт, укоризненно воскликнула Маша. – Там же все наоборот! Там двойка – хорошая оценка.

– Да? Я не понимаю, как это двойка может быть хорошей оценкой. – Она снова посмотрела на Сергея, но тот только улыбнулся и тайком погладил ее под столом по коленке, словно говоря – главное, я люблю тебя, остальное ерунда…

– Я тоже этого никогда не понимал! – засмеялся Барышев-старший, похлопав Сергея по шее. – А выяснилось – ничего страшного, вон, какой бизнесмен получился!

– Угу, – буркнул Сергей. – Олигарх! Меня тут, оказывается, так называют.

– Знаменитость! – Несмотря на ироничный тон, глаза у Леонида Сергеевича засветились гордостью. – Столичная штучка! А уж сколько лет мы с этой математикой мучились…

– Вот так! – Сергей победно похлопал отца по плечу. – А по английским меркам я был бы круглым отличником.

Леонид Сергеевич захохотал – молодо, весело, – неожиданно легко встал и достал из серванта объемный сверток.

– Это тебе, Оля, – слегка смущаясь, протянул он его Ольге. – Я, конечно, в этих ваших художествах не разбираюсь, но зашел в специальный магазин и попросил самое лучшее. Как, не обманули? – Он с легким беспокойством заглянул ей в глаза.

Она задрожавшими руками развернула подарок и увидела там то, что больше всего боялась увидеть – краски, кисти, бумагу…

Краска, кисти, бумага.

То, к чему она не прикасалась уже больше года, потому что…

Потому что нужно было стереть из памяти тот последний портрет, из-за которого чуть не рухнула ее жизнь, из-за которого она чуть не потеряла Сережу. Нет, конечно, портрет был ни при чем, все произошло бы и без него, но как только она собиралась заняться своим любимым занятием – рисованием, перед глазами всплывали губы, волосы, глаза и овал лица той, что вела грязную игру у нее за спиной, пока она ее рисовала…

Сергей тоже увидел, что в свертке, изменился в лице, нервно откашлялся и, чтобы скрыть замешательство, бросился помогать Костику достраивать крепость.

– Спасибо, папа… – тихо сказала Ольга, не совладав с задрожавшим голосом и губами, которые скривились, как у маленькой девочки, готовой заплакать.

– Вот это номер! Ты плакать, что ли, собралась? – Барышев-старший обнял ее за плечи и забрал сверток. – Что, кисточки не те?! Завтра вместе пойдем и обменяем… – Он вдруг поймал напряженно-тревожный взгляд Сергея, замолчал, поняв, что сделал и сказал что-то не то, отшвырнул на диван подарок и закашлялся, потирая грудь.

– Что вы, кисточки великолепные! – Ольга схватила кисти и прижала их к груди, глазами дав понять Сергею, чтобы он не смел, ни в коем случае не смел ни жестом, ни взглядом напоминать отцу о «той» истории. Она взяла бумагу, карандаш, который нашла возле телефона на тумбочке, и быстрыми, легкими штрихами стала набрасывать портрет Костика.

Пропади они пропадом, все ее страхи и предрассудки, если они стоят хоть капли здоровья Леонида Сергеевича!

– Давно я уже не рисовала, – с наигранной веселостью сказала Ольга. – В Москве крутишься, крутишься, а дела только накапливаются… Откуда они берутся?

– Так в чем же проблема? – Барышев-старший, сев рядом с ней, стал наблюдать, как на бумаге появляется лицо Костика. – Оставайся у меня на лето, я тебе такие места покажу за городом! Пейзажи будешь писать! Гена, друг мой, приедет, вместе на рыбалку ходить будем! Ты любишь рыбалку?

– Мама портреты любит! – Машка прыгнула Ольге на колени, карандаш поехал, перечеркнув лицо Костика.

Губы у Ольги опять предательски задрожали, она отбросила карандаш, смяла бумагу. Такой прекрасный вечер омрачил призрак из прошлого.

Оксана…

Красивая, очень красивая. Из-за нее Сергей потерял разум, продал душу и едва не погиб.

Леонид Сергеевич встал, собрал со стола грязную посуду и ушел на кухню.

Машка побежала за ним.

Сергей подошел к Ольге, поднял ее с дивана, взял в охапку, прижал к себе.

– Ты будешь рисовать, будешь, – прошептал он ей на ухо. – Потому что есть я и ты, и мы любим друг друга, и… я объявлю голодовку, если ты зароешь свой талант в землю!

– Не зарою, – прошептала Ольга куда-то ему в подмышку.

С каждым разом виски требовалось все больше и больше…

Чтобы унять боль, чтобы не ударить кого-нибудь в ярости, чтобы…

В общем, чтобы хоть как-то жить, не поддаваясь соблазну опять напиться таблеток.

– Мама, смотри! – крикнул Дим Димыч, приготовившись скатиться с крутой пластиковой горки. – Мама!

– Играй, Димыч, играй, – пробормотала Надя, даже не взглянув на сына. Она нащупала в бездонном кармане растянутой кофты спасительную бутылку.

И пусть соседи из окон видят, как она пьет из горла спиртное прямо на детской площадке – плевать… Плевать, потому что уже больше года нет Димки. Солнце светит, птицы поют, небо – вон какое хрустально-прозрачное, голубое, Димка-маленький катается с горки, а Димочка – в рыжей липкой земле. И неизвестно еще, сколько лет без него пройдет, сколько сил нужно в себе найти, чтобы пережить много страшных, безысходных, безрадостных дней…

Надя не заметила, как выпила почти полбутылки. В действительность ее вернул громкий плач сына. Она спрятала бутылку в карман, вытерла губы рукавом кофты и только потом посмотрела в сторону горки.

Дима лежал на земле и ревел навзрыд, схватившись за разбитую коленку.

Надо было, наверное, броситься к нему, поднять, успокоить… Посмотреть, насколько опасна рана. Но Надя словно кино смотрела – скучное и незахватывающее. Еще бы глоточек сделать, и еще, чтобы плач этот звучал потише…

К Димке бросилась проходившая мимо соседка, Ангелина Васильевна – тетка лет пятидесяти пяти, с бесцветным, скучным лицом кабинетного работника.

«Сейчас учить будет», – тоскливо подумала Надя и все-таки успела сделать глоточек, пока Ангелина поднимала Димку, отряхивала ему коленки и успокаивала, гладя по голове.

Димка затих, перестал рыдать. Ангелина Васильевна взяла его за руку, подхватила пакет с продуктами, который бросила на землю, когда поднимала Димыча, и с решительным видом направилась к Наде.

– За ребенком смотреть надо! – гаркнула она издалека хорошо поставленным голосом, но когда подошла – вдруг смягчилась, потеплела лицом и, горько вздохнув, тихо сказала, словно выдав что-то сокровенное: – Наверное, и за моим Сашенькой никто не смотрит.

– За каким Сашенькой? – равнодушно поинтересовалась Надя, с облегчением поняв, что соседка не собирается ее отчитывать.

– За внуком! – Сев рядом с Надей на скамейку, она усадила Димку себе на колени и продолжала жаловаться тихим, проникновенным голосом: – Сын работает целыми днями, семью обеспечивает. А невестка… – Ангелина Васильевна махнула рукой, обозначив, что невестка ее доброго слова не стоит.

– Что-то я никогда не видела тут у вас внука, – усмехнулась Надежда, припомнив, что всегда встречает соседку в полном одиночестве.

– Не доверяют! – Ангелина, закусив от обиды губу, поправила на Димке панамку и подтянула носочки. – Педагогу с тридцатилетним стажем, заслуженному учителю! Невестка сама, видите ли, справляется!

– Значит, справляется… – Надя внимательно – насколько могла – посмотрела на Ангелину Васильевну.

Соседка, живущая этажом выше, да еще с таким «послужным списком», могла бы помочь ей справиться с главной проблемой – неприсмотренным, неухоженным Димкой…

– Знаю я, как она справляется, – проворчала Ангелина. – Да и мои чувства не мешало бы понять. Я детей люблю. И меня дети любят. Я в школе всю жизнь проработала, завучем! Я к ним подход знаю!

Интересно, пахнет ли от нее алкоголем? Надя вытерла рот пальцами, словно это могло избавить от запаха. Да в конце концов, если и пахнет – весь подъезд знает, какое у нее горе…

Решившись, она повернулась к соседке и, глядя на ее старомодную сережку с выцветшей бирюзой, выпалила:

– Ангелина Васильевна, а вы не могли бы мне помочь? За Димочкой присмотреть. Погулять с ним, накормить… Поиграть, порисовать…

– А у тебя что, дела? – настороженно перебила ее Ангелина.

– Дела, – Надя выдохнула в сторону. – В агентство завтра хотела идти… А тут как удобно, мы – соседи, у вас педагогическое образование. Вы не беспокойтесь, я вам платить буду!

Кажется, соседка про себя усмехнулась, снисходительно и понимающе – как же, будешь! Ты же алкашка…

– Не надо мне платить! – словно в подтверждение Надиной догадки воскликнула Ангелина и гордо добавила: – Я ни в чем не нуждаюсь, мне сын помогает!

– Так возьметесь?! Димочка хороший мальчик, послушный.

Соседка вздохнула, опять поправила на Димке панамку, секунду подумала и вдруг с запальчивостью обиженного человека выкрикнула:

– А что ж, и возьмусь! Может, сын одумается, когда увидит, что я чужого ребенка воспитываю!

И – как в скучном, неинтересном кино – она спустила Димку с коленей, взяла за руку и, подхватив пакет с продуктами, повела его в подъезд.

Надя нащупала в глубоком кармане бутылку и – одним глотком допила виски до дна. Чтобы хватило сил досмотреть это кино. Чтобы не забиться в истерике – почему я? Почему мне выпало умереть при жизни без надежды на воскрешение?!

Ангелина Васильевна прошлась по комнатам, оценивающе оглядывая мебель и безделушки на полках.

Задержалась у фотографии Грозовского на стене, потом на другой – где они с Надей улыбались между заснеженных еловых ветвей…

Надя знала – квартира запущена, а она сама неопрятна, непричесана, неухожена, – но ведь весь подъезд знает… Да, теперь уж точно узнает, что она законченная алкашка и жить ради ребенка не хочет и не умеет.

Подумаешь, муж погиб. Полгода в трауре походила, и вперед – маникюр, педикюр, причесочка и личную жизнь устраивать. Так, наверное, должна поступать сильная женщина?

Хорошо хоть Ольга в Новосибирск уехала, перестав объяснять Наде, что она обязана взять себя в руки.

– Сколько в соседних квартирах живем, а никогда в гостях у вас не бывала, – покачала головой Ангелина, остановившись у огромного, во всю стену, плазменного телевизора. – Красиво жили, богато!

– Почему это – жили? – Надя и сама считала, что полтора года уже не живет, но ее неожиданно резануло это слово в прошедшем времени. Опять будто ножичком пырнули – на этот раз слегка, полушутя, чуть ниже сердца и выше желудка. Крови не было, но царапина болезненно запульсировала, а виски в бутылке, оттягивающей карман, не осталось.

– Ну а как же? – фыркнула Ангелина, пальцем собрав с полки толстый слой пыли и брезгливо вытерев его о накидку на кресле. – Теперь-то что у тебя за жизнь? Теперь – только слезы. Убираться не буду!

– И не надо, я вас об этом не прошу, – буркнула Надя, думая только о том, что в сумке есть вторая бутылка, и когда Ангелина уйдет, она сделает очень маленький глоточек – последний на сегодня.

– Вроде целый день дома сидишь, а грязи развела – неделю не отмоешь, – начала отчитывать ее соседка, да таким противным учительским тоном, поджав тонкие губы и нахмурив бесцветные брови. – Как же ты жить будешь? И работать нужно, и сына без отца растить… А это куда тебя Дима отдыхать возил? – ткнула она пальцем в фотографию на стене, где они с Димкой, счастливые, улыбались, выглядывая из-за еловых ветвей под пушистыми снежными шапками.

Надя зажмурилась и покачнулась, схватившись за край стола, чтобы не упасть.

Опять палец, опять нравоучения… Господи!

– В Карелию, – еле ворочая языком, сказала Надежда. Пусть думает, что она вдрызг пьяна, плевать. На все наплевать, лишь бы Димыч был под присмотром. Когда она открыла глаза, Ангелина стояла к ней спиной и с любопытством рассматривала другой снимок, где они с Димкой сидели верхом на слонах и улыбались яркому индийскому солнцу.

– Ангелина Васильевна, я не багаж какой-нибудь, чтобы меня возить, – упреждая очередной глупый вопрос, отрезала Надя. – Мы все всегда делали вместе. Давайте договоримся – вы за Димочкой присмотрите, а причитать не надо, без вас тошно.

Ангелина посмотрела на нее – то ли насмешливо, то ли сочувственно – Надя не поняла, – покачала головой и, еще больше нахмурив брови, вышла из комнаты.

– Дима, какую ты кашку любишь? – послышался ее голос из кухни.

– Всякую! – весело откликнулся Дим Димыч.

Надя поплелась в коридор, отыскала в сумке бутылку и, с трудом отвинтив крышку, сделала маленький глоточек, потом еще…

Тогда, на слонах, под палящим индийским солнцем, Грозовский пообещал ей, что золотую свадьбу они справят здесь по древнему ведическому обряду, который соединяет не только тела людей, но и души.

– Ой, нет, – засмеялась Надя, – лучше у меня в Октябрьске души соединим. Дядь Толю позовем, теть Зину!

– Да, дядь Толю с теть Зиной сюда нельзя, – серьезно кивнул Грозовский и тут же, повеселев, добавил: – Ну, значит, у нас будет две золотые свадьбы!

В ресторане, где праздновали юбилей, было шумно, весело и душно.

Леонид Сергеевич рассчитывал, что придет человек пятьдесят, но в последний момент выяснилось, что поздравить его собираются не только коллеги по кафедре, но и почти весь преподавательский состав института. Пришлось срочно дозаказывать недостающие места и корректировать меню.

Леонид Сергеевич так устал в эти последние дни, так устал… Но радость от общения с близкими и друзьями все же пересиливала эту усталость, ноющую боль в сердце и желание отоспаться. Почему-то возникло ощущение: все, что он делает в эти дни – очень важно. Очень ответственно и значимо. Как доклад о научном открытии на симпозиуме.

Именно поэтому Барышев-старший старался не пропустить ни слова, и ни одно выражение чувств в свой адрес не оставить без внимания.

А вдруг это последний мой юбилей? – закрадывалась иногда – нет, не страшная, но предательская мыслишка, когда сердце особенно сильно сжимала тупая, давящая боль.

Вот юбилей отпраздную и на обследование лягу, клялся сам себе Леонид Сергеевич – уже в который раз! – потому что клятвы эти неоднократно давались и формулировались по-разному: «после Нового года», «в следующий понедельник», «после сессии в мединституте»… Но времени не было, или нет, не времени – чего уж врать самому себе… Просто он – врач-кардиолог, профессор – жил по принципу обывателя: «авось пронесет». Или – «сколько бог отмерил». Хотя прибавить пару десятков лет к этому «бог отмерил» он не отказался бы. Так что обязательно после юбилея пойдет и сдастся своему другу Гришке Володину в крупнейшую и лучшую за Уралом кардиологическую клинику.

– Друзья! – перебил его мысли молодой хирург Борис Климов. Он встал, торжественно подняв бокал. – Коллеги! Анатомия человека – это вечный кошмар всех студентов. Но наш преподаватель, руководитель курса, Леонид Сергеевич Барышев, сказал нам на первой лекции: «Если вы думаете, что сердце – это только мышца, перекачивающая кровь, вы никогда не станете хорошими врачами». – Борис обвел всех присутствующих веселым взглядом, остановив его на Леониде Сергеевиче. – Многие из нас тогда посмеялись про себя, мол, какой сентиментальный у нас препод! А вот теперь я сам работаю и понимаю, что Леонид Сергеевич был прав. У хорошего врача должно быть сердце, это обязательное условие!

Словно в подтверждение его слов у Барышева остро кольнуло в груди, но он улыбнулся и встал, звонко чокнувшись хрустальным бокалом с Климовым.

– Какой ты сентиментальный стал, Борис!

К ним потянулись другие бокалы с шампанским – много, штук восемьдесят, судя по количеству приглашенных, – и Леонид Сергеевич постарался чокнуться с каждым – таким важным и трогательным казалось ему это искреннее внимание. Он поймал любящий взгляд сына и полный нежности – Ольги – и вдруг подумал: вот бы остановить время… Чтобы навсегда семьдесят и ни годом больше… Но при этом жить долго-долго…

– Леонид Сергеевич! – громыхнул в дальнем конце длинного стола голос Юры Градова. – А помните, как вы меня с сигаретой застукали? Сколько раз начинал я потом курить, так и не смог.

Леонид Сергеевич расхохотался, а со всех сторон послышались возгласы «Расскажи!», «А что за история?».

Юрка сразу стал центром внимания, к нему устремились все взоры, и он, очень этим довольный, завел рассказ:

– Мне десять лет было, старшие ребята сигаретой угостили. Сижу, курю, чувствую себя взрослым. Вдруг – Леонид Сергеевич. Как я его проглядел?! Не знаю. Все, думаю, отцу сдаст. А он так спокойно ко мне подсаживается и говорит: «Неправильно куришь. Надо взатяг». Взял у меня сигарету, затянулся. И вдруг как закашляется! Красный весь, хрипит, задыхается. Перепугался я тогда! Все, думаю, из-за дурацкой сигареты дядя Леня сейчас умрет! Вскочил, побежал, кричу: «Помогите!» Потом оглянулся, а он сидит и смеется. Вот как сейчас! – Юрка указал на смеющегося Леонида Сергеевича. – И хитро так говорит: «Ну, прости, брат, напугал я тебя. А ты-то меня как напугал! Ну, что, покурим?» Я хоть тогда и подумал, что шуточки у дяди Лени те еще, но курить мне с тех пор так и не хочется. За талантливого воспитателя!

И опять наполненные бокалы потянулись друг к другу, и опять сильно кольнуло сердце, и снова захотелось остановить время…

Сын подошел к нему, обнял и поднял бокал.

– Я плохо знаю анатомию, – сказал он, вызвав этими словами смех в зале, – но я хорошо знаю отца. Пап, ты выбрал профессию, которая позволяет тебе постоянно помогать людям. Ты возвращаешь их к жизни. И ничего важнее этого нет. Ты настоящий мужик и самый лучший на свете отец и дед! Я горжусь тобой и люблю тебя!

Растроганный Леонид Сергеевич выпил вместе со всеми, хотя стало вдруг трудно дышать, и он, как врач, понимал, что симптомчики эти никуда не годятся…

– Я на минуточку, – шепнул он Сергею, через силу улыбнувшись, чтобы не напугать его, и быстрым шагом, едва не теряя сознание от нахлынувшей вдруг дурноты, направился на террасу.

На свежем воздухе стало легче. Прохладный вечерний ветер позволил вздохнуть полной грудью, и хоть боль не утихала, дурнота отступила, уступив место банальной усталости. Леонид Сергеевич расслабил галстук, но тут же резким движением затянул его, заметив, что к нему с цветами и большой коробкой подходит Марина – дочка его лучшего друга Генки Тарасова.

– Мариночка…

Только бы она не заметила вымученность его улыбки!

– Поздравляю за себя и за папу!

Марина вручила ему букет и коробку.

У нее были темные волосы и живые, Генкины, голубые глаза. Генка когда-то поспорил с ним, что родится сын, а Леонид Сергеевич напророчил дочку. Умницу. И красавицу. И имя придумал сразу – Марина.

«Сам ты Марина», – буркнул тогда обиженный Генка, но когда она родилась, первый примчался с новостью:

«Маришка-то – три двести! И аж пятьдесят два сантиметра!»

«А я что говорил!» – засмеялся Леонид Сергеевич.

«Про рост и вес ты не говорил!» – погрозил ему пальцем счастливый Генка…

– Папа жутко расстраивается, что опаздывает на три дня. А вы, дядь Лень, что, сбежали с юбилея?

– Подышать немножко вышел, Мариночка. Опаздывает, говоришь, Генка… Ну, если и в этот раз с рыбалкой меня продинамит… не знаю, что я с ним сделаю… – Последние слова он выговорил с трудом – опять стало трудно дышать.

Все, все, завтра же – к Гришке Володину. Или нет, не завтра, а через недельку, когда Ольга с Сергеем уедут…

– По-моему, вы устали… – Марина тревожно заглянула ему в глаза и взяла за руку. – Может, вам лучше домой?

– Как это домой?! – встрепенулся Леонид Сергеевич, услышав в зале взрыв хохота. – Почему домой?! Нет, мы еще погуляем!

И, подхватив Марину под руку, повел ее в ресторан.

Сто пудов – обычная невралгия, эта боль в сердце. Просто давно он так не радовался и не волновался. Пройдет.

А сейчас – нужно жить на полную катушку, взахлеб – когда дня на все не хватает…

– Дима! – донесся голос Ангелины из детской.

Надя прислонилась к двери и прислушалась. Руку приятно холодила только что купленная бутылка виски, а голову здорово туманила бутылка, выпитая накануне.

– Ой, какой же ты бестолковый мальчик, – раздраженно продолжала новоявленная няня, педагог с тридцатилетним стажем. – Я же тебе показывала, как делать! Давай собирай теперь… – Послышался звук сгребаемых деталей конструктора и хныканье Дим Димыча. – Как же ты в школу пойдешь, если ничего не умеешь? С тобой мама совсем не занимается?

– Мама? – растерянно переспросил Димка-маленький.

– Вот именно! Одно название, что «мама». К твоему папе какие приличные девушки ходили! Образованные, интеллигентные! А кого он взял? Твоей матери жилплощадь нужна была. Надоело небось по съемным квартирам мыкаться! Сидела бы дома, в деревне… Да только и там, видно, никому не пригодилась.

Нужно было ногой распахнуть дверь – прекратить отвратительный монолог, выгнать Ангелину к чертовой матери, – но… кто приготовит Димке ужин и уложит спать, а завтра выведет на прогулку?

Надя отхлебнула безвкусный и совсем не обжигающий виски. Чем больше она пила, тем меньше чувствовала градус, словно существовал лимит одурманивания. И наркоза – полноценного, отключающего – так и не получалось…

– Помнишь, Димочка, своего папу? – опять раздался голос Ангелины, на этот раз сладко-елейный.

Димка что-то тихо сказал – Надя не расслышала.

– Нет больше твоего папы, – поучительно ответила ему Ангелина. – Он уехал в другую страну, там сел в машину и… разбился!

Димка заскулил за дверью, как раненый зверек.

Надо было ногой распахнуть дверь и… задушить няню, но сил на это совсем не осталось. Их ни на что не хватало – ни на ярость, ни на ненависть – только на глоток виски…

Димкин скулеж разрывал сердце, и, чтобы не слышать его, Надя прямо в халате и тапках вышла из квартиры, хватаясь за стены и едва не падая…

Писк Дим Димыча стоял в ушах, и Надя стала убегать от него, перескакивая через ступени. Тапки слетели, она упала и покатилась вниз, ударяясь о каждую ступеньку и не чувствуя боли.

Димкин жалобный голос наконец замолк, и его сменил женский возглас:

– Что это? Грозовская, что ли? Ей плохо? Бедная девочка!

Надежда почувствовала, что кто-то трясет ее за плечо и зовет:

– Надя! Надя!

– Надя! – закричал Грозовский откуда-то с высоты. – Надя, я здесь!

– Димочка… – Она попыталась подняться, никого не видя вокруг, ничего не чувствуя и только слыша сверху родной Димкин голос.

– Да она просто пьяна! – Обдав отвратительным запахом чеснока, гаркнул ей кто-то в ухо.

– Димочка, я сейчас… – Надя попыталась отбиться от рук, тянущих ее куда-то, но не смогла – силы совсем пропали, и Димкин голос тоже пропал, растворился в визге приближающейся сирены.

«Он жив, – ускользая, мелькнула мысль. – Теперь я умерла, а он жив… Господи, да когда ж мы встретимся-то?!»

Под руку с приятной брюнеткой в зал вернулся Леонид Сергеевич.

Ольга проницательным взглядом художника выхватила толстую, темную, перекинутую на грудь косу, пронзительно-голубые глаза, фарфоровой прозрачности кожу и утонченные черты лица, с которыми дерзко спорили полные губы, выдававшие чувственную и впечатлительную натуру.

– Кто эта женщина, Сереж? – Ольга тронула за рукав Барышева.

Он склонился к ней, чтобы она лучше могла его слышать в многоголосом гуле зала, и громко сказал:

– Подруга дней моих суровых! Маришка! – Он помахал красавице рукой, и та, заметив это, улыбнулась и махнула в ответ. – Дочка самого закадычного отцовского друга – дяди Гены. Ох, мы наползались в детстве по оврагам и буреломам! Тоже папина ученица. Ей пророчили большое будущее, она даже кандидатскую начала писать, но что-то у нее не заладилось. Что-то личное… Пошла в детский дом воспитательницей. И до сих пор там работает, между прочим. Я был в нее влюблен. Мы даже подрались из-за нее с Юркой!

– А она выбрала кого-то третьего?

– Ну, да. Появился тогда какой-то Коля, по-моему, у них не заладилось… Не знаю.

Марина что-то сказала Леониду Сергеевичу – приятное и смешное, потому что у того засветились глаза, он улыбнулся и, потрепав ее по плечу, молодым, стремительным шагом направился к Сергею и Ольге.

– Сереж, ты посмотри на свою жену! – присаживаясь рядом с ними, строго сказал Леонид Сергеевич.

– Я только на нее и смотрю, – Сергей с недоумением окинул взглядом Ольгу, словно надеясь увидеть в ней что-то новое, заметное только отцу.

– И не видишь ничего. Она танцевать хочет!

– Да? – удивился Барышев.

– Нет, нет, Сережа, я устала, – улыбнулась Ольга.

Она и правда устала – очень. Все эти торжества и приготовления к ним отняли много эмоциональных и физических сил, и хоть они были приятны, хотелось забиться в уголок, подальше от шума и суеты, и почитать книжку, и отоспаться, и просто побыть в тишине. А еще ее мучила тревога за Надю. Ольга звонила ей беспрестанно, но на звонки подруга не отвечала и сама не звонила. Ольгу мучила совесть – нельзя было оставлять Надю одну, нельзя, чтобы она опять с головой погрузилась в пучину своего отчаяния и одиночества, – но Надька же пообещала ей больше не пить и звонить каждый день! Раз не звонит, значит, пьет. А раз пьет, значит, снова может наделать глупостей. Дим Димыч один, ему даже кашу некому сварить, если Надя ушла от реальности старым, проверенным способом…

– Ох, придется старику отдуваться! – прервал ее мысли голос Леонида Сергеевича. Он уже стоял перед ней в легком поклоне, галантно протягивая руку. – Но я не против! Пойдем танцевать, Оленька!

«Некому кашу сварить…» – не оставляла ее навязчивая мысль, пока она выходила с Леонидом Сергеевичем в центр зала. Заиграла «Серенада Солнечной долины».

– Оленька, ты счастлива? – тихо спросил ее на ухо Барышев-старший.

Вопрос почему-то обжег, как ушат ледяной воды. По сравнению с Надькой, наверное, да, счастлива. А если сравнивать с собой прежней… до Оксаны…

– Да, наверное… – с невольным сомнением кивнула она, потому что врать не умела, а врать Леониду Сергеевичу – тем более. – У нас все хорошо. Дом новый купили, теперь обживаться нужно, столько мороки…

– Нет, я о другом, – Леонид Сергеевич был совсем не тем человеком, у которого понятие «счастья» могло ассоциироваться с «новым домом». Да и спрашивал он, судя по грустным глазам, по слегка дрожащей руке – не формально, а искренне тревожась за Ольгу после той истории… когда, казалось, уже ничего нельзя склеить. – Счастлива, Оленька, это когда живешь взахлеб, когда дня на все не хватает, а сил и желаний хоть отбавляй…

– Я знаю, что это такое, папа, – с горечью перебила его Ольга и, поняв, что притворяться бессмысленно, сказала, глядя ему в глаза: – Только сейчас все не так. Хотя… может быть, я просто перестала это чувствовать?

– А может, ты не простила Сергея?

Музыка затихла, пары, танцующие рядом, неторопливо пошли к столу, а Барышев-старший все стоял напротив Ольги, пристальным взглядом требуя, умоляя ответить честно.

– Я не знаю… – смутилась она, и это был единственный честный ответ. – Пап, мы обязательно поговорим об этом… Потом… А сейчас… – Словно спасая ее, из динамиков полился вальс Штрауса. – Пожалуйста, давай просто танцевать! Ты такой замечательный кавалер, папа. – Она улыбнулась, вернула руку Леонида Сергеевича себе на талию и сама закружила его в вихре вальса.

Сергей любовался отцом и Ольгой, когда к нему подошел Градов и молча наполнил пустые рюмки коньяком.

– Ну, что ж, – хмыкнул Юрка, поднимая рюмку, – девушек всех разобрали, так давай выпьем!

– Давай!

Они звонко чокнулись, синхронно опрокинули коньяк, одинаково крякнули, потянулись за одним ломтиком лимона и, когда их руки столкнулись, громко расхохотались.

– Маринку видел? – поинтересовался Сергей.

По тому, как Градов пожал плечами и отвел глаза, Сергей понял, что тему выбрал неправильную, колючую, неудобную, и быстро поправился:

– Как тебе шкура-то чиновничья? Не жмет?

Юрка сразу оживился, заблестел черными цыганскими глазами, разлил по рюмкам коньяк.

– Жмет, зараза! Неудобная шкура, не по размеру… Сначала казалось – ну, все, раз я теперь в администрации, властью, так сказать, облечен, наведу в городе порядок! – Юрка в сердцах хлопнул ладонью по столу так, что коньяк из рюмок выплеснулся на скатерть.

– А что? – удивился Сергей. – У тебя получается! Как ты на рынке всех построил!

– Да ничего не получается! – без сожаления, скорее, с веселой беззаботностью отмахнулся Юрка. – Вот ты, когда едешь на переговоры, с кем предпочитаешь иметь дело? С менеджером второго звена, – он взял свою рюмку и многозначительно поставил ее пред Барышевым, – или с хозяином, который реально принимает решения? – Рюмку Сергея он решительно переставил к себе, этой рокировкой, очевидно, давая понять, кому отдаст предпочтение в переговорах.

– По-моему, вопрос риторический, – улыбнулся Барышев.

– Конечно! Директор рынка послушает только хозяина. А настоящего хозяина у города нет! – Юрка размахнулся, чтобы опять хлопнуть ладонью по столу, но передумал и сунул руку в карман. – Есть мэр, – почему-то смущенно сказал он. – Одно название. А я хочу, чтобы мэр был хозяином! И мне кажется, я понимаю, что надо делать… – Он заглянул в смеющиеся барышевские глаза и спросил с напором, но не без смущения: – Скажи честно, как думаешь, выйдет из меня мэр? Получится город поднять?!

И столько всего было в этом вопросе – и амбиций, и благородного порыва, и неуверенности, и веры в свой исключительный, непревзойденный талант, – что Барышев невольно расхохотался.

– А твой отец, между прочим, меня поддерживает, – обиделся несостоявшийся великий путешественник Юрка Градов.

– Знаю. Поэтому и я в тебя верю! – Сергей вручил Юрке его коньяк и взял свою рюмку. – Давай за нового мэра!

Выпить он не успел, потому что увидел, как Ольга, кружась в вальсе, достала из крохотной сумочки телефон, остановившись, коротко переговорила и, побледнев и оставив отца одного в центре зала, бросилась к нему, протискиваясь между танцующими…

– Сережа!

Он, отставив коньяк, пошел ей навстречу, чувствуя, как замерло сердце в ожидании плохих новостей.

Что-то с Петькой?! С шага он перешел на бег. Ольга влетела в его объятия, уткнулась носом в плечо.

– Что случилось, Оля?!

– Сережа, мне Надина соседка только что позвонила! Сказала, что Наде пришлось «Скорую» вызывать, ее в больницу забрали. Димку она к себе взяла…

Чего греха таить – у него отлегло от сердца. Надьку, конечно, жалко, но при всем сочувствии к ней, Сергей считал, что спасать ее сейчас бесполезно. Наде нужно дать переболеть – позволить выплакать свою боль, может, даже заглушить ее алкоголем, – только не лезть к ней с сочувствием и советами, что вызовет лишь раздражение и озлобленность.

– Что с ней? – Он повел Ольгу к столу, но она, сделав два шага, вдруг решительно остановилась.

– Я не знаю! Сереж, я должна к ней поехать!

Если сказать сейчас, что Наде никто не поможет, кроме нее самой, Ольга его не поймет. Полоснет взглядом и все равно уедет – убежит, умчится в аэропорт прямо отсюда – в вечернем платье, с блестящей сумочкой-клатчем, в которой лишь деньги, мобильный, документы и губная помада…

– Оля… – Сергей все же попытался отговорить ее, ведь этот внезапный отъезд расстроит отца и ничем не поможет Наде. – Я обещал папе, что мы у него подольше побудем. Он так ждал нас…

– Я понимаю! – нетерпеливо перебила Ольга. – Все понимаю, но Надя там одна! Я на день, и сразу вернусь.

– Надя не одна, там врачи…

– Спасибо, Сережа, – снова перебила она. – Значит, я звоню, заказываю билеты…

Ольга ушла, набирая номер аэропорта, и прямой спиной словно говоря Сергею, что он катастрофически, глобально не прав, считая, что Надя выкарабкается сама…

– Правильно сделала, – жестко прозвучал за спиной голос отца. Сергей обернулся. Леонид Сергеевич смотрел на него с насмешкой. – Она имеет полное право не слушать тебя.

Сергей кивнул в знак согласия и, нащупав в кармане пачку сигарет, пошел на террасу.

Он всегда будет виноватым. Всю жизнь.

Нужно с этим смириться и замаливать свой грех, сколько сил хватит…

Дверь ей открыла сухопарая женщина в Надином переднике и Надиных тапках.

– Это я вам звонила, – не поздоровавшись, сообщила она, едва Ольга переступила порог. – Телефон ваш в мобильнике ее нашла…

Ольга ринулась на кухню – там Дим Димыч, причесанный и одетый, ел румяные блинчики, запивая их молоком.

– Тетя Оля! – обрадовался он, не переставая уплетать за обе щеки.

От сердца отлегло, Ольга без сил опустилась на стул напротив Димки.

– Меня Ангелина зовут, – сообщила женщина, заходя на кухню. – Соседка я, а по совместительству няня. – Она поправила полотняную салфетку на коленях у Димки и потрепала его по волосам. – Вы, Оля, могли заметить, что с Надей происходит. Не она первая придумала в алкоголе от проблем прятаться. Конечно, я понимаю, муж умер, тяжело. Но всегда можно повод найти, чтоб себя пожалеть. Димы не стало, вот она и распустилась!

Ольга, не спавшая всю ночь в самолете, почувствовала, что теряет контроль над собой и ярость полыхает в глазах красными вспышками.

– Не смейте так говорить! – вскочила она.

Ангелина, не ожидая такого отпора от этой холеной, с виду спокойной и расслабленной женщины, сникла, убавила спесь и пробормотала, поглаживая по голове Димку худой узловатой рукой:

– А что я такого сказала? Что есть, то есть. Ее врачи в больницу забирать не хотели. Алкашей не берем, сказали… Но и я за ней смотреть не буду! Я к ребенку нанималась, а не к ней!

И она вытерла руку, которой гладила Димку, о Надин фартук.

– Ангелина… – словно ругательство, произнесла Ольга ее имя, но взяла себя в руки и с улыбкой добавила: – Можно, Дима с вами еще побудет?

– А как же! Конечно. – Няня прижала Димкину голову к себе и фартуком утерла ему рот. – Ребенок не виноват, что у него такая мать.

Ольга, усмехнувшись, порылась в сумочке, достала пятитысячную купюру и протянула ее Ангелине.

– Это… за что? – удивилась няня, уставившись на банкноту.

– За то, чтобы гадостей говорили меньше! Про Надю.

Ангелина поджала губы, но деньги взяла. Сунула их в вырез линялого платья и опять погладила Димку по голове.

На фоне белой наволочки Надино лицо казалось безжизненной маской.

Посмертной. Из плохого, некачественного, серого гипса.

Ольга бросилась к Наде, но споткнулась о ворох какой-то грязной одежды, брошенной на полу, и едва не упала. Бомжеватого вида тетка на соседней кровати громко выругалась, вскочила и стала выдергивать у Ольги из-под ног бесформенные рейтузы, штопаную вязаную кофту и еще что-то… Все это дурно пахло, и у Ольги помутилось в голове от отвращения, от жалости к Надьке и… от беспомощности.

Она села на край кровати и осторожно поправила рыжий локон, упавший подруге на глаза.

– Надь…

Та смотрела на нее страшным, пустым, невидящим взглядом.

И молчала.

– Надюш… – Ольга взяла ее холодную исхудавшую руку, в которой торчала иголка капельницы, и легонько сжала.

– Давай, начинай прорабатывать, – чужим, хриплым голосом сказала Надежда.

Ее соседка по палате отвратительно захохотала, показав остатки гнилых зубов.

– Надюш, ты что? Не узнала? – В отчаянии Ольга слишком сильно потрясла ее руку, и иголка выскользнула из вены и из придерживающего ее пластыря.

– Да, не узнала! – с неожиданной ненавистью выкрикнула Надя. – Допилась до потери памяти! Это хочешь сказать?!

Бомжиха на соседней кровати опять заржала и потянулась к Ольгиному пакету, оставленному на стуле. Достав оттуда апельсин, начала его чистить.

– Что тебе Ангелина про меня наплела? – без прежней злости спросила Надя, выдернув руку из Ольгиной ладони.

– Ничего…

– Не ври.

Ольге захотелось встать и уйти. В конце концов, может быть, прав Сережа – сам себя не спасешь, никто не спасет. Сколько было душеспасительных бесед с Надькой, сколько уговоров и даже угроз… И вот – эта койка, эта вонь, эта бомжиха, озлобленность и готовность винить всех в своих бедах.

Ольга достала из сумки толстую пачку денег, сунула под подушку.

– Вот, на лекарства, – отстраненно сказала она, но тут же, устыдившись своей обиды, теплее добавила: – Надюш, я обещала Сереже и детям сегодня вечером вернуться, но… могу остаться! С Димкой посижу, пока ты полечишься.

– А я болею, по-твоему? – усмехнулась Надежда.

– Ну… я не знаю, что нужно делать в таких случаях. Но тут врачи…

– А я знаю! – Надя приподнялась в кровати, окончательно выдернув капельницу, и опять закричала, выплевывая слова Ольге в лицо: – У меня первый муж алкаш был! Помнишь его?! Незабываемое зрелище, правда?! Я что, на него похожа?!

Бомжиха вдруг стала мерзко икать, отбросила апельсин и снова полезла в Ольгин пакет.

– Нет, Надюш, не похожа… Ты так защищаешься, словно я на тебя нападаю. А я помочь тебе приехала.

– Не надо мне помогать! Отстаньте все от меня! Чего ты приехала?! Бросила она всех из-за меня! А я тебя просила об этом?!

Ольга встала, развернулась и пошла из палаты, глядя под ноги, чтобы ни обо что-нибудь опять не споткнуться.

Ей показалось, что грязная беззубая тетка тотчас же бросилась к Наде, чтобы достать из-под подушки деньги.

Пожилая медсестра равнодушно посмотрела на Ольгу поверх очков и продолжила что-то писать в потрепанном журнале.

– Как мне поговорить с главврачом? – едва сдерживая подступившие слезы, спросила Ольга.

Она пойдет к главврачу, заплатит любые деньги, только чтобы Надьку перевели в одиночную палату и чтобы ею занялись лучшие врачи.

– По поводу? – продолжая писать, ледяным тоном уточнила сестра.

– По поводу Надежды Грозовской, из семнадцатой.

– Грозовской? – Медсестра захлопнула журнал, раздраженно отбросила ручку, сорвала с себя очки в тонкой металлической оправе и, словно дирижируя ими своим праведным гневом, возмущенно воскликнула: – А что о ней говорить?! Скажите спасибо, что вообще ее положили! У нас бывает, после операций больные в коридоре лежат! А тут алкашка!

Ольга поймала очки, метавшиеся перед ее носом, положила их на стол перед медсестрой и отчетливо, по слогам повторила:

– Я хочу поговорить с главврачом.

Медсестра воинственно поправила белую шапочку и, набрав воздух в легкие, встала, чтобы сказать какую-то резкость. Но, наткнувшись на Ольгин взгляд, тихо и растерянно произнесла, словно оправдываясь:

– Его нет сегодня… Приходите завтра.

Ольга вернулась в палату, полная решимости немедленно перевезти подругу в частную клинику.

Надина койка оказалась пуста.

Бомжиха собирала с пола рассыпанные купюры. Ее руки тряслись, а губы беззвучно шевелились, пересчитывая свалившееся богатство.

Ольга выхватила у нее деньги, одновременно наступив на валявшуюся стодолларовую купюру.

– Где Надя? – тихо спросила она бомжиху.

Та беззлобно выругалась, глядя на пачку денег в руках у Ольги.

– Где?!!

– Не знаю! Убегла! – крикнула бомжиха, глазами указав на приоткрытое окно.

Ольга бросилась к нему и посмотрела вниз – там, на примятой клумбе, валялся грязно-розовый Надин тапочек.

– Да не боись ты, – засмеялась жуткая тетка, заметив, как побледнела Ольга. – Тут всего-то второй этаж. С похмелюги сигануть – нечего делать. За водкой небось помчалась сестренка твоя…

Он уже собирался в аэропорт, чтобы встретить Ольгу, когда она вдруг позвонила и срывающимся голосом сообщила, что не сможет приехать.

И завтра не сможет, потому что Надя сбежала из больницы, пропала и ее нужно искать и спасать.

Сергей, сжав зубы, выслушал этот сбивчивый монолог, потом решился спросить:

– Может, все-таки прилетишь завтра? Ну, не вставишь же ты ей свои мозги…

– Все, я больше не могу говорить, – отрезала Ольга. – Перед приездом позвоню обязательно.

Оскорбительно-равнодушные гудки ударили в ухо. Слушая их, Сергей подошел к окну. По стеклу хлестали шальные струи летнего дождя.

Он виноват, конечно, и всю жизнь должен замаливать грех. Но неужели Ольга постоянно будет плевать на его просьбы, обрывая на полуслове и поступая по-своему…

В комнату с Костиком на плечах вошел отец.

– Пап! – закричал сын. – У нас с дедушкой кругосветное путешествие!

– По квартире! – язвительно добавила заглянувшая в дверь Машка.

– Не мешайте, у папы деловые переговоры, – заметив мрачное лицо Сергея, сказал Леонид Сергеевич.

– У него с мамой переговоры! – снова вмешалась Машка, дернув Костю за ногу.

Отец внимательно посмотрел на Сергея, так и слушавшего короткие гудки, потом перевел взгляд на струи дождя, глухо барабанившие по стеклу, побледнел и… схватился за грудь.

– Пап! – бросился к нему Барышев.

– Ничего, ничего… – Леонид Сергеевич наклонился, держась за стену, и тяжело задышал.

Сергей осторожно снял с его плеч Костика и, обняв отца, повел к дивану.

– Я сейчас «Скорую» вызову!

Он вдруг абсолютно забыл, какую комбинацию цифр нужно набрать, чтобы вызвать врача. Он держал в дрожащей руке телефон и набирал почему-то ноль девять.

– Ноль три, папа! – подсказал Костик.

– По мобильному сто двенадцать, – поправила его Маша.

Сергей совсем запутался и растерянно посмотрел на отца.

– Не надо «Скорую», – слабо улыбнулся Леонид Сергеевич. – Уже отпустило…

– Папа! – Сергей поправил подушку под головой отца и стал набирать…

– Сережа, я врач. Я сам знаю, когда нужна «Скорая», а когда нет. – Отец отобрал у него телефон и сунул под подушку.

– Ну, хорошо, хорошо, – паника у Сергея сменилась уверенностью – отец столько жизней спас, уж свою-то опасности не подвергнет. – Ты не волнуйся только…

Костик куда-то сбегал, принес таблетки, Маша взяла со стола журнал и стала обмахивать деда.

– И ты за меня не волнуйся, – ободряюще похлопал Сергея по руке отец. – Видишь, какие у меня врачи… – Он положил под язык таблетку и сел. – Я устал просто. Надо бы мне в клинику лечь. Отдохну, витаминчики мне поколют, и буду как огурчик!

– Так в чем же дело? Я тебя в Москве в хорошую клинику устрою!

– Не нужна мне твоя Москва, – отмахнулся отец. – Я здесь останусь. Тут мои ученики за мной присмотрят. Я им верю, сам их учил. А твоих, московских, я не знаю. – Он тихо засмеялся, потирая рукой грудь, и неожиданно спросил: – Оле звонил?

– Хочешь, сейчас позвоню?

– Вот Олю дождусь, и – в клинику, – словно не слыша Сергея, сказал отец и снова посмотрел за окно – туда, где хлестал дождь и гнулись под ветром ветки деревьев.

– А зачем ждать? Мы к тебе приезжать будем. Оля вообще может здесь остаться!

Сердце отчего-то сжалось, заныло, будто предчувствуя беду.

– Мне бы Олю повидать успеть… – глядя в окно и опять не услышав его, грустно сказал отец.

– Пап! – Сергей легонько встряхнул его за плечи и заглянул в глаза. – Мне не нравится твое настроение!

– Мало ли что тебе не нравится! – Отец наконец вышел из ступора, улыбнулся и даже щелкнул Сергея по носу – как в детстве, когда шутя, невсерьез ругал. – Ты лучше скажи, как жить-то дальше собираешься?

– Ну-ка, идите, чай поставьте и стол накройте, – приказал Барышев детям и, когда они вышли, с горечью спросил: – Я что-то делаю не так, папа?

– «Не так» ты уже наделал, Сережа… – голос у Леонида Сергеевича вдруг задрожал, и на глаза, кажется, набежали слезы. – Не обижайся, но я хочу, чтобы ты больше не ошибался. Чтобы знал, что, когда ты оступаешься, больно не только тебе, но и Ольге. Ей даже больнее.

– Я знаю, пап! И больше не оступлюсь. Ты мне веришь?

Дождь за окном неожиданно прекратился, ветер утих и – как бывает только летом, – сразу вспыхнуло яркое солнце.

– Верю, – помолчав, сказал отец. – И Ольга тебе верит. Теперь сделай так, чтобы она поверила в себя…

Он закрыл глаза и повалился Сергею на грудь, будто внезапно, на полуслове, заснул.

– Папа, – потряс его за плечо Барышев. И страшно, дико, понимая неотвратимость происходящего, закричал: – Па-а-а-па!

…Будь оно проклято, это солнце…

Говорят, от резкой перемены погоды у пожилых людей может случиться инфаркт…

Ольга обегала все супермаркеты и мелкие магазинчики вокруг больницы, но Нади нигде не нашла.

Куда она могла деться в халате и одной тапке?

Ольга позвонила Сергею, сказала, что не сможет вернуться вечерним рейсом, потом поймала такси и поехала к Надьке домой.

Оставалась маленькая надежда, что, выпрыгнув из окна больницы, подруга все же помчалась к сыну, а не за спиртным.

Надя открыла ей в том же несвежем халате и розовом тапке.

– Ну, слава богу, – облегченно выдохнула Ольга, заходя в квартиру.

Грозовская с равнодушным лицом развернулась и пошла на кухню.

Все равно, все равно не отстану, упрямо подумала Ольга, направляясь за ней. Ведь не бросила же она меня, когда я пропадала, погибала в секте, спасаясь от предательства и одиночества… А ведь секта – это тот же алкоголь, может быть, даже хуже, потому что методики выхода из запоя есть, а вот по выходу из сект – нет. А Надька тогда сначала дурой ее обозвала, а потом сама же и успокаивала, когда Петька едва не погиб, оставленный без присмотра…

На плите в кастрюле варился фирменный Надькин борщ. Ольга приоткрыла крышку и улыбнулась, убедившись, что и косточка там мозговая есть, и шкварки. Грозовский за такой борщ душу бы продал. И это при его любви к заморским деликатесам и приверженности к правильному питанию.

– Ты молодец, Надюш, – садясь за стол, сказала Ольга. – Что из больницы сбежала – плохо, а что борщ варишь – молодец!

Надя посмотрела на нее пустым взглядом, из-за пазухи достала плоскую бутылку виски и, зубами яростно отвинтив крышку, сделала жадный глоток.

Ольга отвела глаза.

Значит, борщ, это так… временное прояснение рассудка, тут же заглушенное алкоголем.

– Что? – усмехнулась Надя. – Смотреть противно?

Она спрятала бутылку обратно под халат и села напротив Ольги, закинув ногу на ногу и обнажив сбитые коленки.

– Почему мы не можем спокойно поговорить? – глядя в ее холодные, с пьяной поволокой глаза, спросила Ольга. – Ты ведешь себя как чужая.

– Потому что я хочу, чтобы меня оставили в покое. Все.

– А что это значит, Надя, – оставить тебя в покое?

– Чтобы меня не трогали. Не отвозили в больницу без моего согласия. Не орали на меня за то, что я сбежала из этой больницы!

– Я на тебя не орала. Я просто пытаюсь понять…

– Ты пытаешься понять то, что тебе понять не дано! – Надя встала и обошла стол, прихрамывая – то ли ей одна тапка мешала, то ли ушиб после прыжка из окна. – И слава богу! Я врагу такого не пожелаю! – закричала она, обдав Ольгу перегаром. – И ты меня, пожалуйста, не учи! Ты на это права не имеешь! Ты любимого человека не теряла!

– Я – не теряла?! – тоже сорвалась на крик Ольга. – Да ты вспомни мою жизнь! И я тебя учить ничему не собираюсь! Я все бросила и сюда прилетела, потому что узнала – тебе плохо!

– А до этого мне, значит, хорошо было?!

– Это тупиковый разговор. Ты можешь спокойно сказать, как собираешься жить дальше?

– Отстань, – Надя вернулась на свое место, снова сделала жадный глоток виски и, подперев кулаком подбородок, уставилась в окно больным и тоскливым взглядом.

Все равно не уйду, подумала Ольга. Ее надо спасать, за волосы тянуть из этого омута, пусть даже она изо всех сил отбивается.

– Тебе две фирмы надо вытаскивать, – сказала Ольга.

– «Золушки» больше нет, – бесцветным голосом ответила Надя.

– «Солнечный ветер» есть! Ты должна там хотя бы появляться. Ты же сама говорила, что не дашь пропасть Димкиной фирме. И в конце концов, эта фирма приносит тебе деньги.

– Что еще скажешь? Давай, не стесняйся, – не отводя от окна взгляда, сказала Надежда, опять нащупав бутылку за пазухой, достала ее, зубами привычно отвинтила крышку и отхлебнула.

Ольга несколько лет жизни бы отдала, чтобы снова увидеть прежнюю Надьку – веселую, никогда не унывающую, добрую, ярко накрашенную, в нарядах, от которых рябило в глазах, но они шли именно Надьке, выдавая широту ее души и – не отсутствие вкуса, нет, – а невозможность уложиться в общепринятые рамки этого самого вкуса, скучных и надоевших брендов.

– Мама! – крикнул из детской Димка.

Надя ушла, а через минуту вернулась, швырнув в мусорное ведро пустую бутылку из-под виски. Ольга не удивилась бы, если б она из-за пазухи достала новую – как фокусник, который из спичечного коробка способен вытащить бесконечное число кроликов…

– Что ты решила с Димкой? – прервала тягостное молчание Ольга. – Хочешь, я сама ему няню найду? Или пока к себе заберу.

– А что значит – пока?! – взвизгнула Надя и, махнув ногой, отправила единственную тапку тоже в ведро. – Это на сколько ты сына у меня отнять хочешь?

– Что ты несешь, Надя? Перестань, пожалуйста, так со мной разговаривать. Ты меня словно в чем-то обвиняешь.

Ольга встала и обняла подругу, почувствовав, как колотится ее сердце. Надя вывернулась, выскользнула из объятий, схватила тарелку и налила в нее борщ – наверное, Димке.

– Просто сытый голодного не разумеет. Ты меня не понимаешь, потому что у тебя все хорошо. У тебя же на лбу крупными буквами написано: «Жизнь удалась!»

– Это хорошо, что у меня на лбу так написано, – усмехнулась Ольга. – Значит, умею лицо держать…

– Ой, перестань… Опять будешь про Оксану вспоминать? – Надя с остервенением начала резать хлеб – прямо на столе, не подложив доску. – Пора бы уже успокоиться! Ты дальше своего носа ничего не видишь! Тебе только твои проблемы кажутся настоящими! Потому и Оксану тогда проглядела! Только о себе думаешь! Муж налево сходил! Вот горе! Это смешно, Оля!

– Надя, я не хочу с тобой разговаривать в таком тоне. И не хочу видеть, как ты губишь себя!

– Не смотри! Не разговаривай! Я тебя не звала! Уйди от меня!

– Наденька… – Ольга попыталась снова обнять ее, но Надя резко обернулась с ножом в руке и с перекошенным от злобы лицом:

– Пошла вон!

– Мама! – закричал Димка из детской.

Ничего не оставалось, как взять сумку и уйти. Она проиграла эту битву за подругу. И что делать дальше – не знала…

На вечерний рейс она уже опоздала, поэтому поехала домой. С тяжким сердцем. С разрывающейся на части душой.

Тогда, из секты, ее выдернула беда с Петей… Ну не желать же Димке-маленькому плохого, чтобы Надьку спасти!

В лобовое стекло хлестал дождь, и дворники смахивали косые длинные струи, словно утирая слезы Вселенной.

Зазвонил телефон. Ольга ответила, даже не посмотрев, кто звонит – впрочем, она и так знала.

Сергей снова начнет ее уговаривать поскорее вернуться в Новосибирск. Она уже набрала воздуха, чтобы сказать: «Я приеду, только когда с Надей все будет в порядке», как услышала чужой, далекий голос Барышева:

– Оля, отец в реанимации. Сердце.

– Сережа! Я сейчас! Я прилечу!

Она развернулась через двойную сплошную и помчалась в аэропорт, давясь слезами и чувством вины.

Это из-за меня… Из-за меня… Я уехала, а папа подумал, что я до сих пор не простила Сережу…

Сознание то угасало, то возвращалось, позволяя слышать обрывки фраз.

– К Борису тебя везем, – услышал он слова сына и, ощутив легкую тряску, догадался – он на носилках, в «Скорой». Догадку подтвердила взвывшая сирена, новой болью отозвавшаяся в сердце. – Все будет хорошо, – добавил Сергей почему-то детским плачущим голосом, каким в восемь лет отпрашивался гулять.

– Олю… и детей… береги… И Юру… не бросай… помоги ему… Из него… толк… выйдет… – Кажется, у него получилось это сказать, потому что сын сжал его кисть и нормальным, взрослым голосом бодро сказал:

– Пап! Мы еще всей семьей, всем городом его победу отпразднуем.

Он понесся куда-то с бешеной скоростью, его затягивало в бесконечную, свистящую, светлую воронку, и последняя мысль была: «Оставайтесь. Живите. Мне хорошо. Я многое сделал. Много успел…»

Он сказал бы это вслух, если б мог, но – все летел, летел вдаль, в этот белый коридор света, коридор вечности, и где-то там, впереди, отчетливо видел лицо женщины, которую всю жизнь любил…

Дверь больничного коридора распахнулась, Ольга бросилась Сергею на шею:

– Сережа!

– Приехала… – Он уткнулся ей в волосы, вдыхая родной, спасительный запах. – Теперь все хорошо будет.

Ольга оторвалась от него, ринулась к двери с горящей красной табличкой «Реанимация. Не входить».

– Разряд! – раздался оттуда голос Бориса Климова. – Еще!

– Он маму звал… – прошептал Сергей, вспоминая «уходящее» лицо отца, когда его на каталке, бегом, завозили в реанимацию.

– Все хорошо будет, Сережа…

– Прямой укол адреналина в сердце! – заглушил ее слова крик Климова из реанимационной.

Они вцепились друг другу в руки – больно, кажется, даже до крови… И простояли так вечность… Пока дверь не открылась и оттуда не вышел Борис – обмякший, словно стекающий вниз, с безвольно повисшими вдоль тела руками и с глазами в слезах. Он снял с лица маску и отшвырнул ее в угол.

Его губы поехали, как у ребенка, он сполз по стене на пол и на корточках, обхватив голову руками, горько, навзрыд заплакал…

Сергей поднес Ольгину руку к глазам и закрыл ею слепящий свет белых ламп.

* * *

Борщ за два дня прокис, потому что Надя забыла убрать его в холодильник.

С утра пришлось варить овсяную кашу – без соли, без сахара и без молока, – ничего этого в доме не нашлось. Димка съел пару ложек, поморщился и отодвинул от себя тарелку.

– Почему ты не ешь?

– Не хочу.

– Невкусно мама готовит?

– Пряник хочу, – виновато вздохнул Дим Димыч. – Или хотя бы… йогурт.

Надя, не в силах сдержать нахлынувшую вдруг ярость, начала с грохотом выдвигать ящики, распахивать шкафы, холодильник, морозильную камеру и зачем-то даже окно…

– Нет у меня пряников! И йогурта нет! – зашипела она в лицо перепуганному Димке. – Не накупила я тебе разносолов!

Сын, закрыв лицо руками, выбежал из кухни.

Он даже реветь за последние дни разучился – просто закрывал лицо ладонями и прятался за свою кровать, когда Надя начинала кричать.

– Господи, – разрыдавшись, она села за стол, попробовала кашу и выбросила ее в ведро вместе с тарелкой. – Господи, не могу больше…

Размазывая по лицу слезы, она закрыла все шкафы, задвинула ящики.

Продуктов действительно не было, и не только продуктов – спасительного лекарства от этих приступов ярости, виски, – тоже не оказалось.

На Ангелину она вчера накричала, сказала, «чтоб ноги ее больше не было», и теперь Димку придется оставить одного. Ну, ничего, она быстро в соседний магазин сгоняет – он из-за кровати своей даже вылезти не успеет…

Надя рукой пригладила волосы, взяла из заветной шкатулки деньги, которые пока еще приносил «Солнечный ветер», и пошла в магазин.

Спустившись на два лестничных пролета, она не удержалась и побежала – так мучительно захотелось сделать первый за день глоток виски.

Чувство вины не уходило.

Ольга гнала его, уговаривала себя, что Леонид Сергеевич не мог умереть оттого, что она уехала, но почему-то оставалось сомнение – а вдруг, если бы она была рядом, все обошлось бы…

Почему она не смогла соврать ему, что стопроцентно и безусловно счастлива?! Зачем про новый дом наплела и его обустройство, словно не понимая, что Барышева-старшего это интересует в последнюю очередь. А в первую – смогли ли они с Сережей вернуться к отправной точке своей любви – забыть, простить, сделать выводы и начать все сначала.

Почему она не смогла соврать? Чувство вины изводило и усугублялось тем, что Сергей не пытался ее успокоить.

Он словно окаменел – отсек себя от внешнего мира, двигался, говорил, как на автопилоте, думая о своем, или не думая, просто застыв от боли…

Может, тоже чувствовал себя виноватым?

Прикидывал, сколько лет жизни украл у отца раздраем в своей семье, продлившимся больше года?..

Сергей запирался в кабинете Леонида Сергеевича, садился за его стол и часами сидел, глядя в одну точку.

– Сварить тебе кофе? – Ольга подошла сзади неслышно, положила руки ему на плечи.

Он ничего не ответил, похоже, даже не услышал вопроса. Перед ним на столе стояла большая фотография в рамке, с нее смотрели молодые, улыбающиеся, влюбленные отец и мать…

Ольга на цыпочках вышла из кабинета, прикрыла неслышно дверь. В гостиной притихшие дети выжидательно на нее смотрели, словно надеясь услышать что-то хорошее.

– Мам, а где сейчас дедушка? – тихо спросила Маша.

– Дедушка на небесах. Так всегда в кино говорят, – вместо Ольги ответил Костя.

– Нет, он в больнице! – Машка бросилась к матери, обняла ее и заплакала. – Правда? Правда, мама?!

Ольга погладила дочь по голове, поцеловала в макушку.

Может, опять соврать и сказать: «Да, дедушка в больнице»? Только завтра похороны, и скрыть его смерть не удастся, и придется пережить и это детское, безутешное горе, еще больше усугублявшее чувство собственной вины.

– Мы потом обязательно поговорим об этом… Завтра. Давайте одевайтесь, умывайтесь… и завтракать.

Наверное, это было неправильно и малодушно, но сказать сейчас, что дедушка умер, она не смогла.

Пришлось выбирать – покупать дорогой виски и сэкономить на других продуктах или взять дешевого пойла и накупить Димке вкусностей.

Надя решила – какая разница, что пить… Лишь бы градус был не ниже шестнадцати.

Она взяла три бутылки сухого вина и шесть алюминиевых баночек с дешевой водкой. Зато Димке накупила и фруктов, и пряников, и конфет, и йогуртов, и даже огромную толстую индейку, которую можно запечь с черносливом.

На кассе, когда Надя отсчитывала деньги, у нее затряслись руки. Ей нестерпимо захотелось прямо здесь, немедленно, открыть банку и сделать хотя бы пару глотков.

«Я не алкашка», – подхватив пакеты и направляясь к выходу, убеждала она себя, еле сдерживаясь, чтобы не начать хлебать водку прямо в дверях супермаркета…

«Я не алкашка, я просто не хочу жить в мире, где нет моего Димочки». – Этот довод позволил ей достать из пакета банку, содрать «замок» и присосаться губами к холодному алюминию.

– Классный байк, – услышала она развязный голос какой-то девчонки. – Володь, когда ты меня на таком покатаешь?

– Да прям сейчас! Хочешь? – хохотнул тот.

Надя увидела у фонтана группу парней и девчонок лет восемнадцати-двадцати. Они толпились у черного спортивного мотоцикла, отсвечивающего на солнце хищным глянцем.

– Не суетись, – усмехнувшись, сказала высокому черноволосому парню девчонка с красными волосами, ощетинившимися в короткой стрижке. – Тебе за этот байк больше лет дадут, чем она рублей стоит, – и девчонка пренебрежительно кивнула на подругу с золотым колечком в носу.

– Све-ет, – злорадно протянула длинная девица в розовых лосинах, – да тебя никак в деревянных заценили!

«Кольцо в носу», легко поддавшись на провокацию, подошло впритык к «красной стрижке» и ткнуло ее кулаком в грудь.

– А ты чего, тут самая дорогая?!

– Во всяком случае, самая умная! – Не оставшись в долгу, красноволосая дернула Свету за провоцирующее и опасное в драке колечко. Та завизжала, ответив сопернице сильным пинком по ляжке.

Парни громко заржали.

Один из них – тот самый Володя, – надев каску и лихо оседлав байк, с силой нажал на клаксон, пронзительным ревом подначивая дерущихся.

Девчонки визжали, пиная друг друга и пытаясь вцепиться в волосы. Если бы не оглушительный гудок, которым юный подонок пытался распалить схватку, если бы не громкое ржание его дружков, Надя сунула бы банку в пакет и ушла…

Но девчонку с красным «ежиком» на голове под новый взрыв смеха сбила с ног и начала пинать тяжелой кроссовкой более крупная Света.

– Вован, а круто, когда из-за тебя бабы дерутся! – крикнул один из парней.

Надя подскочила к дерущимся и выплеснула остатки водки Свете в лицо. Не ожидавшая атаки девчонка отпрыгнула, заорала и, зажмурившись, стала тереть кулаками глаза. Парни притихли, увидев, как Надя протянула руку скорчившейся на земле девушке:

– Вставай!

Девчонка встала сама, не воспользовавшись предложенной помощью, и лицо ее отчего-то не выражало ни признательности, ни победы.

– Ты чего? – мрачно спросила она, еле шевеля разбитой губой. – Не лезь!

– Как хочешь, – Надя подняла с земли пакет с продуктами и пошла к дому.

И правда – чего это она? Только водку зря выплеснула.

– Слав, это кто вообще?! – крикнул у нее за спиной один из парней. – Познакомишь?

Славой, очевидно, звали девчонку с красными волосами. Она ответила парню длинной нецензурной тирадой и догнала Надю на детской площадке.

– Чего ты полезла-то? – бесцеремонно дернула она ее за рукав.

– А что, не надо было? – Надя поставила пакет на скамейку, с насмешкой оглядела прикид неформалки – к красным волосам прилагались неоново-зеленые шорты, белые с красным кроссовки, лиловый топ и пирсинг на нижней губе.

– Это не твое дело, – без особой уверенности сказала Слава.

– Ну и иди тогда к ним! – кивнула Надя в сторону фонтана, подхватила пакет и пошла к подъезду.

– Да на фига они мне сдались? – Девчонка в два прыжка нагнала Надю и пошла рядом. – Тупое стадо! Я круче их всех! Я им еще покажу, смеяться буду всем назло!

Столько детского отчаяния было в этих словах, что Надя остановилась и посмотрела девчонке в глаза. Наверное, с жалостью, которую так не любила сама.

– Чего встала? – ощерилась тут же Слава. – Мне твоя помощь не нужна! Мне никто не нужен! Оставьте меня все в покое!

Надя столько раз выкрикивала эти слова сама, что, услышав их в свой адрес, не сдержала горькой усмешки.

Эта девчонка бежит за ней и пристает с криком «Отстань!».

А может, и она тоже преследует всех с криками «Оставьте меня в покое!»?

Захотелось запить это открытие водкой.

Она вынула из пакета банку, откупорила и, сделав глоток, протянула Славе:

– Надежда.

Слава, звякнув о банку сережкой в губе, отпила почти половину и вернула водку Надежде.

– Ну и гадость! Ярослава, – представилась она.

Надя опять хлебнула и передала банку Славе. Они молча, по очереди, допили водку на глазах у мамаш с детьми и благообразных старух.

– Как вам не стыдно! – послышался возмущенный возглас бабки с соседней скамейки. – Дети на вас смотрят!

– А таким не стыдно! – скандально заявила мамаша с коляской. – Она уже стыд пропила!

– И молодую спаивает! – подключился мужской фальцет.

– Да молодые сами хороши!

– Пойдем ко мне, – бросив банку в урну, предложила Надежда. – А то заклюют.

– Не фиг делать, – согласилась Слава. – Пойдем.

И, показав почтенной публике средний палец, направилась за новоявленной подругой.

– Скоро будем обедать, – сказала Ольга Сергею, когда он вышел из кабинета.

Барышев молча подошел к столу и взял утреннюю газету. С первой полосы улыбался Леонид Сергеевич в траурной рамке.

Сергей пару секунд подержал газету в руке и убрал ее в шкаф портретом вниз, словно протестуя против некролога и черного обрамления родного лица.

– Сережа, а когда…

– Завтра, – отрезал он.

Ольга хотела спросить насчет обеда, но он ответил про похороны.

Ну, конечно же, о чем еще он может размышлять с таким лицом…

– Как ты думаешь, Сереж… Может быть, не надо брать детей на похороны?

Он посмотрел на нее так, будто она попросила разрешения не надевать траур и включить веселую музыку.

– Как хочешь. Но это их дедушка.

«Я виноват. Ты можешь ни во что не ставить мои слова», – явственно показал он своим тоном.

Но она вовсе не собиралась ставить условия. Она… за детей боялась.

– Мы бы потом сходили с ними на кладбище. А завтра будет очень тяжело, я переживаю, как они это перенесут!

– Делай, что считаешь нужным, – с каменным лицом ответил Сергей и вышел из комнаты. Через пару секунд хлопнула входная дверь.

А может, он не себя перед ней считает виноватым, а ее – в смерти отца?

Господи, как тяжело от этой недоговоренности и невозможности прямо, как раньше, спросить: «Скажи, что мне сделать, чтобы тебе стало легче?»

Вернее, спросить-то можно… Только ответ будет с учетом вины за измену, а значит, опять: «Делай так, как считаешь нужным»…

Ольга заметила на столе конверт, взяла, чтобы посмотреть адресата. Письмо предназначалось Леониду Сергеевичу.

В комнату зашла Машка с несчастным, заплаканным лицом – наверное, Костик все-таки объяснил ей, что «дедушка на небе». У Костика был опыт потери – его мать погибла несколько лет назад.

– Мам, куда папа опять уехал? – отчего-то шепотом спросила дочь.

– По делам.

– А мы не будем есть?

– Кто тебе сказал? Марш руки мыть!

– Угу. А это кому письмо?

– Дедушке.

Машка посмотрела на нее удивленно, словно хотела спросить – разве тому, кто умер, могут писать письма?

– А от кого?

– От Терентьевой Зинаиды Михайловны, – прочитала имя на конверте Ольга.

Маша взяла письмо, будто желая убедиться, что дедушки нет, а Зинаида Михайловна все еще хочет ему что-то сказать…

– Мы будем его читать?

– Нет. Это же не нам письмо.

Ольга убрала конверт в шкаф, к газете с портретом в траурной рамке, а когда обернулась – Маши в комнате уже не было.

Ольге показалось, что она должна еще что-то сделать… Что-то важное, правильное и нужное. Она позвонила Наде, но та, как всегда, не ответила… Ольга увидела свое бледное, осунувшееся отражение в зеркале на стене и вдруг поняла – зеркала! В доме, где кто-то умер, надо занавесить все зеркала.

Она бросилась к шкафу и стала доставать из него простыни, полотенца, скатерти… И вдруг вспомнила – у Леонида Сергеевича только одно зеркало. Вот это – старое, в бронзовой раме.

Ольга села на стул и горько, навзрыд заплакала, уткнувшись в какую-то скатерть, пахнущую стиральным порошком. Первый раз после смерти Леонида Сергеевича заплакала – потому что только сейчас вдруг до конца осознала – папа умер, завтра его похоронят, и он никогда, никогда больше не спросит ее так, чтобы никто не слышал: «Оленька, ты счастлива?»

Несмотря на пыль, разбросанные вещи и немытые полы, квартира вызвала у Славы восхищение.

Она обошла все комнаты, ощупывая дорогие безделушки на полках, бесцеремонно разглядывая мебель и плазменную панель.

– Здорово! Хорошо живешь!

– Угу, – усмехнулась Надежда. – Обзавидуешься.

Она ходила с пакетом за гостьей, размышляя – прервать этот музейный осмотр или наплевать, пусть смотрит…

Ярослава остановилась перед фотографией на стене, где Димка и Надя улыбались меж заснеженных еловых лап.

– А это кто? – пренебрежительно спросила она, ткнув пальцем с синим облезшим лаком в Грозовского. – Муж или так, встречаетесь? Красавчик. – Слава наморщила нос, посмотрела на Надю и постучала пальцем по Димке. – Я таким не доверяю!

– Не твое дело, – отрезала Надя. – Не лезь в мою жизнь. Я же в твою не лезу…

– Ничего себе, не лезешь, – посмеиваясь, Слава пошла на кухню, – чуть всех моих френдов не поубивала. – Ее слова донеслись уже из коридора. – Слушай, я поживу у тебя пару дней! А то есть так хочется, что даже переночевать негде…

Надя достала кошелек из сумки и сдачу с пяти тысяч вернула в шкатулку. До конца месяца оставалось… Она попыталась пересчитать деньги, но руки тряслись, и она сбилась. Хватит, решила Надя, если водку вместо виски покупать.

Она подровняла стопочку купюр, постукивая ею о стену, положила в шкатулку, а шкатулку вдруг по какому-то наитию поставила не в сервант, а спрятала за батарею.

«Не забыть бы», – мелькнула мысль.

Она ощутила какое-то движение в коридоре, обернулась, но в дверном проеме никого не было.

Главное – не забыть, повторила она себе и пошла на кухню.

Из детской осторожно выглянул Димка.

– Мам! – жалобно позвал он.

– Держи! – Надя отдала ему пакет пряников, два йогурта и поцеловала в горячие мокрые щеки. – Посиди пока у себя, я что-нибудь приготовлю.

Димка кивнул и шмыгнул за дверь, как затравленный маленький зверек.

На кухне Слава рассматривала содержимое холодильника, где стояла лишь бутылка с остатками кетчупа. Надя, оттеснив гостью плечом, стала доставать из пакета продукты и заполнять холодильник.

Если ты решила, что я алкашка, то вот тебе, вот… Последним аккордом к этому «вот» стали ананас и индейка.

– А ты борщ любишь, Надь? – заискивающе спросила Слава. – Давай, я завтра свой фирменный сварю, а?

Надя вспомнила, что не ответила Ярославе отказом на просьбу пожить у нее два дня. Впрочем, это была не просьба, а скорее, утверждение.

– О! И котлет накрутим! – Слава подбросила на ладони пачку фарша, но, наткнувшись на Надин взгляд, вернула фарш на полку холодильника. – Да это я так… – она вдруг потеряла всю свою самоуверенность. – Хочешь, я прямо сейчас уйду?

– Куда? – хмыкнула Надя, выгружая спиртное на подоконник.

– В общагу. Я приезжая, в техникуме учусь.

Надя решила сказать, что и правда – лучше в общагу. Но тут прибежал Дим Димыч с перепачканным йогуртом ртом и протянул ей лист с цветными каракулями.

– Мама, смотри! Это кто?!

– Не знаю, Димыч, – не взглянув на листок, ответила Надя, – ты же рисовал, а не я!

Димка надулся, хотел уйти, но Слава неожиданно подхватила его на руки, с интересом уставилась на рисунок.

– По-моему, это динозавры. Или нет?

– Да! – радостно завопил Димка.

– Я в динозаврах разбираюсь, – серьезно сказала Ярослава, поставив Дим Димыча на пол. – У меня брательник таких же рисует. А вы где обычно обедаете, на кухне или в столовой?

– Мне все равно, – пожала плечами Надя, открывая водку.

А что, пусть поживет девчонка… Димка на нее с обожанием смотрит.

– А ну марш к себе! – прикрикнула она на сына и, когда он убежал, спросила, кивнув на водку и два разномастных стакана: – Ты как?

– Можно! За знакомство!

Слава сама нарезала сыр, колбасу, разложила по тарелкам салат и уселась напротив Надежды со счастливым лицом. Даже сережка в ее губе засияла особенно ярко, когда она разливала водку.

– Хороший пацанчик, – елейно пропела она. – Отец-то у него кто? Он? – Слава показала пальцем в сторону гостиной, где со стены улыбался Грозовский.

Надя стиснула зубы.

Почему она не прогнала эту хабалку сразу? Зачем позволила ей снова задавать вопросы, от которых хочется выть, пить, бить посуду и всех вокруг?..

– Ну, не хочешь, не говори, – вздохнула Слава, по Надиному лицу поняв, что сболтнула лишнее. – За тебя! – подняла она стакан.

Я ведь Димочке этот стакан покупала, вспомнила Надя, а он, увидев золотой знак евро на прозрачном стекле, сказал: «Матушка, ну когда же ты поймешь, что не все, что блестит – красиво?» Надя тогда обиделась и стала отмерять этим стаканом муку для пирогов. Стакан – ровно двести пятьдесят граммов… А Дима продолжал пить чай из «стильной», как он считал, керамической кружки с изображением какого-то аббатства, привезенной из Англии.

Вот, значит, как бывает…

Покупаешь подарок любимому мужу, а водку из него пьет девица с синими облупленными ногтями и сережкой в губе, которая стучит о стекло так, что мурашки по коже…

Надя влила в себя водку, откинув голову назад и раскрыв рот, будто в беззвучном крике.

Слава внимательно на нее посмотрела, аккуратно поставила стакан с золотым евро на стол и вдруг очень проникновенно сказала:

– Вот что, Надь. Рассказывай, какое у тебя горе. Я же вижу, ты сама не своя. Обязательно нужно душу вывернуть! Не помогу, так хоть поплачу с тобой.

И так хорошо, так правильно она это сказала – «не помогу, так хоть поплачу с тобой», – что у Нади словно клапан какой-то внутри открылся, и выплеснулось наружу все самое сокровенное.

И не алкоголь был тому виной, а то, что первый человек во всем свете догадался не поучать ее, не требовать жить ради ребенка и быть сильной, а просто – понять, поплакать и… вместе выпить.

Целый час, опустошая банки с водкой и почти не закусывая, она взахлеб рассказывала Ярославе, как полюбила Грозовского, а он не сразу, но полюбил ее, несмотря на то что она не вписывалась ни в какие параметры гламурной красоты; как ревновала его к девчонкам в агентстве, у которых красоты этой хоть отбавляй, – да что там к девчонкам, к консьержке сорокалетней, что в подъезде сидела и на Димочку влюбленные взгляды бросала, и то ревновала. А Димочка смеялся над ней и даже дразнил иногда – да и девчонки в агентстве, и консьержка ничего, и вообще бабы прохода ему не дают, и все красивые, длинноногие, хоть на подиум, хоть на экран, только… скучно ему с ними и тошно. А с Надькой уютно, спокойно, весело и драйва столько – словно на гоночной машине по трассе летишь… А еще он орал на нее, когда она ревновала и глупости говорила. Мог даже запустить чем-нибудь, да и она в долгу не оставалась. Тоже кричала, дай бог, и бомбардировку бронзулетками устраивала, а потом они мирились – бурно и страстно, – до следующего Надькиного бзика насчет измены.

А еще он ругал ее за вкус, вернее, за его отсутствие, и говорил – матушка, да кто ж такие маки красные на себя надевает, а она… все равно надевала и верила, что нравится ему только такой – толстой, рыжей, в веснушках и красных маках.

А теперь ничего этого больше нет – видно, та гоночная машина слишком быстро летела, и водитель не справился с управлением…

Теперь этого ничего нет, и остается только пить водку, чтобы в ярости не бросаться на окружающих с кулаками оттого, что именно ее пилот сошел с трассы и она осталась одна – с останками того, что было ее жизнью, ее счастьем…

Надя долго и сбивчиво говорила, но вдруг ее озарило – ничего не понятно из этого пьяного бреда, и как ни рассказывай, все равно не передашь и тысячной доли своего горя, своей потери.

Но Славка, кажется, поняла… Утерла слезы, размазав тушь, и протянула:

– Да-а… Надюха, вот это шарахнула тебя жизнь по голове! Такой парень! Как в сказке! Даже на фотках видно, как ему с тобой хорошо. Правда! Ты там светишься, и он тоже… Эх, какая любовь, аж завидно!

Слава встала, подошла к ней, обняла, прижалась щекой к лицу, холодя висок сережкой в губе, и заревела, смешивая свои слезы с Надиными.

Никто так с ней не плакал, смешав слезы – даже Ольга…

– Ты молодец, Надька, – обжигая ухо горячим водочным дыханием, прошептала Ярослава. – Я умерла бы, наверное!

– А я и умерла! – всхлипнула Надя. – Все привыкли, что я железная! Они меня в слезах и соплях видеть не хотят, даже Оля, подруга лучшая! Она только одно замечает – что я выпила! А почему я выпила, она понимать не хочет! Я что, алкашка, Слав?!

– Да брось ты! – Слава взяла банку и разлила по стаканам остатки водки. – Алкаши от горя пьют, что ли? Они от дури!

– Вот и я говорю. А Оля не понимает.

Они чокнулись, выпили – опять словно слезы смешали…

– Наплюй! Твоя жизнь, как можешь, так и цепляешься за нее!

Вот почему Ольга ей так ни разу не сказала – как можешь, так и цепляйся?!

– Она думает, что тоже горя хлебнула и поэтому учить меня может, – больше себе, чем Славе, сказала Надя. – А что у нее за горе? Первый муж подонком оказался, а со вторым повезло. Один раз налево сходил, так она до сих пор это забыть не может!

– А, налево! – хмыкнула Слава. – Обычное дело у мужиков. Живой-здоровый «слева» вернулся – ну и радуйся!

– Вот и я говорю! Он ее теперь на руках носит! Слова поперек не скажет – знает, что виноват… – Слезы закончились, осталось одно отчаяние, которое водка на этот раз не заглушила, а распалила. – А вот когда нет человека! – крикнула Надя. – Нет и не будет уже!.. Он тебя не обидит и не простит! Ни плохого, ни хорошего не сделает! Его нет! Его просто нет!

Уронив голову на руки, Надя почувствовала, как гладит ее по волосам Слава.

Услышала, как она приговаривает:

– Ты молодец, Надька, молодец…

Вот почему Ольга ни разу ее так не погладила?

Почему не сказала ни разу: «Ты молодец, Надька, молодец»?

Клиент созрел, радостно подумала Ярослава, услышав, что Надины всхлипы затихли, сменившись ровным дыханием.

Эта алкашка оказалась просто подарком судьбы – богатая и доверчивая. Два раза по голове погладила, а клофелина таблетку в водку подсунула – и, пожалуйста, выноси, что хочешь.

А выносить отсюда – не переносить. Только бы пацан из детской не высунулся. Жаль, ему таблетку не получилось подсунуть…

Она подошла к детской, прислушалась.

Заснул, наверное. Но на всякий случай подперла дверь шваброй.

Еще раз прошлась по комнатам, обследовала ящики всех шкафов, достала из-за батареи шкатулку с деньгами – замучилась доставать, – и только потом позвонила Володе.

– Привет! Я тут в гостях… Такая хата! Ага, деньги, золото, бриллианты… – Она тихо рассмеялась, представив, как вытянулось сейчас лицо у Володи и как он напрягся, словно собака, взявшая след. – А хозяева спят, проснутся не скоро!

Слава продиктовала адрес и вернулась на кухню.

– Лохушка, – добродушно потрепала она по плечу Надю. – Кто ж первого встречного в квартиру приводит? О ребенке подумала бы!

До приезда Володи, чтобы сэкономить время, она нашла дорожную сумку и начала кидать в нее шмотки.

У лохушки на пальце поблескивало кольцо с бриллиантом, Слава еле сняла его, ободрав палец в кровь.

Все, теперь она и сапоги новые купит, и квартиру снимет, и Вовка ее не бросит. Во всяком случае, до тех пор, пока деньги не кончатся.

Вовка приехал минут через сорок.

Поддатый, само собой. Хотя чем больше он поддатый, тем быстрее на байке гоняет. Менты с мигалкой догнать не могут…

Интересно, Светка догадалась, что он из клуба к ней рванул?

– Володечка! – Слава бросилась ему на шею, едва он переступил порог. – Правда, я молодец?!

– Молодец, молодец… – Он расцепил ее руки, прошел на кухню и пнул по ноге Надю. – А она точно спит?

– Я ее всю ночь поила!

Про клофелин ему знать не обязательно. Это ее, Славкино, секретное оружие.

– А это кто? – Вовка посмотрел на невесть как вышедшего из детской Дим Димыча. Тот хлопал глазенками, глядя на гостей, но плакать не думал, потому что уже полюбил Славку за динозавров.

Она засмеялась, подхватив Димку на руки:

– Ребенок. Не видишь, что ли? Димка, ты динозавров дорисовал?

– Нет.

– Ну, как это – нет? Что же мы маме подарим? Иди, рисуй!

Она отнесла Димку в детскую, посадила за стол, всунула в руку фломастер.

– А мама спит? – спросил Димка.

– Спит, спит. Проснется, а мы ей динозавра в подарок!

Можно было, конечно, скормить ему клофелин – «съешь витаминку!» – но она не решилась. Дозу не рассчитаешь, малый копыта откинет, а ей грех на душу брать не хочется…

Слава осмотрела дверь, подивившись собственной тупости – дверь открывалась вовнутрь, а она шваброй ее снаружи подперла. Похоже, алкоголь и ей в голову долбанул, хотя для нее двести граммов водки – детская доза.

Вовка все еще ошивался на кухне, сгребая в сумку продукты из холодильника – индейку, йогурты, фарш в пачке.

– Ты, что ли, голодный? – хохотнула Слава. – На фига тебе харчи? Я же говорю, тут добра полный дом. – Она потянула его за рукав в комнату, но он смахнул в сумку всю водку и прихватил ананас.

– Слушай, а она вообще жива? Даже не шевелится! – Вовка снова пнул Надю по ноге.

– Володечка, да чего ты за нее переживаешь? Очухается! Скажи, я здорово придумала?

– Здорово, здорово…

В гостиной и спальне он ориентировался так, будто всю жизнь прожил в этой квартире. В ящиках комода отыскал драгоценности, в шкафах – шубы и сапоги, в столе – дорогой планшетник, айфон, ноутбук…

Славке вдруг показалось, что не подсмотри она, куда Надя прятала деньги, он и за батареей бы их «унюхал».

Она собрала всю косметику. С сожалением посмотрела на плазму – жаль, не унести такую громадину.

Когда сумки были до отказа забиты, Слава взяла красный маркер и на фотографии Нади с Грозовским – сладеньких, мерзких в своем прошлом благополучии, – крупно написала по их счастливым лицам «Лохи».

Предстояло незаметно выбраться из подъезда.

– Слушай, мы на байке все это не увезем, – осенило ее.

– Я что, идиот, байк гнать на такое дело? – хмыкнул Володя и подмигнул ей. – Я «Тойоту» у клуба подрезал.

– Ой! Вовчик! – взвизгнула Слава. – Может, плазму тогда прихватим? А если на соседей нарвемся, скажем, Надюха переезжает, помочь просила!

– Сообразительная моя, – Вовка наградил ее щелчком по носу и принялся снимать плазменную панель. – А Надюха знает, где ты живешь?

– В общежитии техникума!

Он замер и зло посмотрел на Славу.

– Да чего ты? – перепугалась она. – Мало ли в Москве техникумов и общежитий? К тому же она все равно… – Слава чуть не сболтнула про клофелин, но удержалась. – Пропала, короче, тетка. Даже как-то жалко ее.

– Жалко?! – Вовка снял телевизор с кронштейна, поставил на пол, прислонив к стене, и ткнул пальцем в колечко с бриллиантом, сверкавшее на Славкином пальце. – А чего ж ты тогда?..

– А это – естественный отбор. Помнишь, по биологии проходили? Она у Москвы кусок оторвала, да не удержала. Теперь я попробую.

Славка, отставив руку, полюбовалась кольцом.

– Может, ну ее, плазму эту? Тяжелая, зараза, – задумчиво сказал Вовка.

– Нет уж! Она тыщ пятьдесят стоит!

– Мама! – заплакал вдруг Димка на кухне. – Мамочка…

– Быстрей! – Вовка подхватил панель. – Ты что, пацана закрыть не могла? Сумки хватай и на выход.

Когда они шли к двери, Слава увидела, что Димка, плача навзрыд, трясет Надю за руку и пытается показать ей листок с динозавром…

Сергей взял такси и уехал за город, далеко, километров за сто…

Чтобы никто не предлагал ему пообедать. Чтобы на глаза не попадались портреты отца в траурной рамке. Чтобы можно было не бояться заплакать.

Он пришел на берег реки и нашел то место, где они с отцом обычно рыбачили. Сел на камень, закрыл глаза, слушая течение реки, крики птиц и шум ветра, треплющего густую траву.

Он почему-то никогда не думал о том, что отец когда-нибудь умрет. Ему казалось – профессор, доктор медицинских наук даже заболеть не может, потому что знает о болезнях все. И от смерти его спасут лекарства, сложные аппараты, которых полно в больнице, новые методики, технологии, всемогущие коллеги, в конце концов…

Но ничего не спасло.

Словно он был простым смертным, а не гением медицины.

Сергей посмотрел в прозрачную воду – клёв, наверное, как никогда. Отец бы сейчас костерок развел, а дядя Гена его поучать начал – как правильно уху варить. Они всегда спорили, как ее варить – в конце стакан водки вливать или… горящее полено в нее совать, или уже затушенное – чтобы паленым духом варево пропиталось.

Колдовали, мучились, спорили, а потом под гитару пели, забыв про уху.

– Подпевай, Сереж! – попросил как-то дядя Гена.

– Да отстань от него, – засмеялся отец. – Ему ж медведь на ухо наступил!

– Где этот медведь?! Я хочу с ним серьезно поговорить! – Дядя Гена сурово огляделся по сторонам, заметил многострадальный котелок с ухой и только тогда воскликнул: – А ушица-то дошла небось!

Они ели ее, обжигаясь, нахваливая и опять споря – полено-то не березовое надо было совать, а осиновое!

…Воспоминания прервал телефонный звонок. Барышев решил не отвечать, но назойливая вибрация вырывала из прошлого.

– Да, – резко сказал он в трубку.

– Сережа, я очень переживаю. Где ты? – взволнованно прозвучал голос Ольги.

– Я скоро приеду.

– Где ты? Может, я чем-то помогу?

– Оля! Чем ты поможешь?! – не сдержавшись, закричал он. – Не дергай меня!

Он пальцами сжал виски. Неужели она не может понять, что его нужно оставить в покое? Не кормить, не гладить, не ходить за ним на цыпочках, а просто – не трогать!

Теперь он снова виноват – накричал.

Как же это тяжко – жить с постоянным чувством вины. Особенно когда эта вина усугубляется смертью отца.

А вдруг… его сердце не выдержало того, что сын – легковесный, похабный бабник…

Ольга бы многое отдала, чтобы быть сейчас рядом с Сергеем.

«Не дергай меня!»

Первый раз он повысил на нее голос после измены.

Так уж получилось, что его адюльтер разделил жизнь на «до» и «после». До – к его резкостям она относилась с пониманием, после – он резкостей себе не позволял.

Его покорность делала жизнь какой-то ненастоящей. Его вина не давала ей почувствовать прежнего Барышева – мощного, своенравного, но при этом – любящего и нежного.

Поэтому «Не дергай меня!» не обидело Ольгу, а лишь заставило переживать еще больше – если сорвался, значит, он на пределе, значит, надрывает свое сердце не только чувством вины перед ней, но и перед отцом…

Она открыла старую толстую записную книжку, лежащую в коридоре на тумбочке, нашла фамилию Градов и номер его телефона.

Юра ответил сразу жестким «чиновничьим» голосом, который словно предупреждал – по пустякам не звонить.

– Юра, – смутилась она. – Это Ольга Барышева. Прости, что беспокою. Сережа не у тебя?

– Нет. А сказал, что у меня?

– В том-то и дело, что ничего не сказал… Ему очень плохо, а я не знаю, где он!

– Оль, – голос у Юры потеплел, от чиновничьих интонаций и следа не осталось, – ты вот что, чаю с медом пока попей. Когда вторую чашку допьешь, я нашего Серегу тебе в целости и сохранности приведу. Договорились?

– Договорились. Спасибо.

Мед Ольга не нашла, но послушно выпила чай с вареньем – маленькими глотками, – чтобы время ужалось до тех самых «двух чашек», которые понадобятся Юрке Градову для поисков Сергея. Над второй чашкой пришлось просидеть почти час, прежде чем раздался звонок в дверь.

Градов завел Сергея, поддерживая его за плечи. Барышев, словно не замечая Ольги, разулся и ушел в кабинет отца.

– Он выпил? – спросила Ольга.

– Нет, – покачал головой Юрка, – но ты его пока не трогай. Завтра я вам помогу. А там… Время вылечит.

Завтра… Завтра должны состояться похороны. И опять жизнь поделится на «до» и «после».

До смерти Леонида Сергеевича и после…

Ольга знала – время не лечит, оно только отдаляет от болевой точки.

– Спасибо, Юра.

Он легонько сжал ее руку.

И вышел.

На кладбище приехало человек двести.

Все, кто был на юбилее, а еще те, кому Барышев-старший спас жизнь. Их могло быть гораздо больше, просто не все узнали о его смерти.

Говорили речи – не официальные, протокольные, – а искренние, сбивчивые и несвязные, с еле сдерживаемыми слезами.

Когда гроб опускали в могилу, Сергей закрыл лицо руками. Ольга решила – заплакал, но когда он отнял руки, глаза оказались сухими. Он досмотрел до конца, как могилу засыпали, как поставили памятник, спрятав его под горой венков и цветов.

К Сергею подошла девушка с косой и заплаканными голубыми глазами. Ольга вспомнила – с ней Леонид Сергеевич разговаривал в ресторане. Марина, кажется…

– Сережа, мне очень жаль… Поверить не могу!

Ольга глазами ей показала – не надо ничего говорить, он не слышит, не понимает, не чувствует. Марина кивнула и присоединилась к потоку людей, двинувшемуся к автобусам.

Ольга взяла Барышева под руку и повела, словно маленького – словно слепого! – помогая найти дорогу. Если бы она его не повела, Сергей так и остался бы стоять, глядя на свежую могилу.

– Я не смог спасти Леонида Сергеевича! – с надрывом сказал кто-то сзади. Ольга оглянулась – пошатываясь, с серым от горя лицом за ними брел Борис. Его под руку поддерживал Градов.

– Не вини себя, – сказал Юра. – Ты сделал все, что мог.

– Да, сделал… Но я должен был раньше… заметить. – Поравнявшись с Барышевыми, Борис сменил тему: – Что теперь с выборами, Юр?

– Не знаю, – вздохнул Градов. – Леонид Сергеевич для меня гарантом был. Трудно будет. Что притворяться? Люди в моем лице его выбирали бы.

– А Сергей тебе не сможет помочь? – Борис вопросительно посмотрел на отрешенное лицо Барышева.

– Чем? Сам видишь, в каком он состоянии.

Сергей неожиданно вырвал руку у Ольги и стремительными, широкими шагами пошел вперед, обгоняя толпу.

– Сережа! – Ольга хотела догнать его, но Градов остановил ее, придержав за плечо:

– Не надо. Пусть… Ему лучше побыть одному.

Ольга поправила на голове черную косынку. Предстояло еще пережить поминки… В том самом ресторане, где два дня назад праздновали семидесятилетие Леонида Сергеевича.

И Сергея на них, скорее всего, не будет.

Придется справляться одной.

Утром Ангелина возвращалась из магазина домой.

Сегодня сын обещал навестить ее с внуком, и ради этого стоило постараться – напечь пирогов, чтобы Игоряша наконец осознал, что жена его – ленивая и безрукая, тесто готовое покупает. А в последнее время вегетарианкой заделалась и семью свою хочет на эту стезю повернуть.

Тьфу!

Вот специально сегодня пирожков сто с мясом сделает и с собой им даст. Ребенку белок нужен. А мужику – тем более.

Раздраженная этими мыслями, Ангелина не сразу обратила внимание, что из-за Надиной двери раздается детский плач. Впрочем, даже услышав, не очень-то всполошилась.

А чего еще ждать от алкашки? Напилась небось в стельку, а Димка есть хочет… Пусть расхлебывает сама, раз не захотела платить за услуги няни. Дождется, лишат ее материнских прав.

Ангелина поднялась на пролет выше, но Димка так надрывно, так громко плакал, что она спустилась к квартире.

– Дима! Где мама? – крикнула она.

Вместо ответа мальчик зашелся в новом приступе рыданий.

– Дима! – Ангелина заколотила кулаком в дверь. – Надя! Надежда!

Вот забесплатно теперь бей тревогу! И не бить нельзя – вдруг эта алкоголичка покончила с собой, а ребенок один, рядом с телом…

Ангелина Васильевна с трудом, перехватывая пакеты сначала из руки в руку, а потом поставив их на пол, достала из сумки телефон, набрала службу спасения и сообщила – деловито и без паники:

– Самоубийство. Ребенок один в закрытой квартире.

Парни из МЧС вскрыли дверь за десять минут.

Ангелина маялась – с одной стороны, ее мучило любопытство, что там, за железной дверью, с другой – если в понятые вдруг попадет, не успеет испечь сто пирожков и умыть лентяйку-невестку.

Впрочем, решать уже поздно – дверь открылась, и Ангелина вместе с «синими куртками» шагнула в квартиру.

Дима не плакал – он тихо выл, забившись в уголок в коридоре. Увидев Ангелину, бросился к ней, прижался всем телом и заскулил:

– Мама… мама…

Ангелина не поняла – ее он, обезумев, называет мамой или пытается что-то сказать про Надежду.

Ничего не оставалось делать, как взять Димку на руки, ладонью утереть ему слезы и, положив с таким трудом доставленные до дома продукты на пол, последовать за спасателями.

Надя сидела за столом, уронив голову на руки. Ее рыжие волосы распластались по столу страшным, безжизненным ореолом. Рядом стояли пустая банка из-под водки и тарелки с остатками закуски.

Спасатель – высокий парень с голливудским лицом – нащупал на шее пульс, достал рацию и, как в голливудском кино, деловито сказал:

– Врача к нам.

Димка так обнял Ангелину за шею, что ей стало трудно дышать. Вот, возись тут с чужими детьми, когда свой без присмотра…

– Что с ней? – брезгливо спросила Ангелина, смекнув, что, раз нужен врач, значит, самоубийство не удалось и появится шанс успеть управиться с пирожками.

– У нее есть родственники? – оставив ее вопрос без внимания, поинтересовался второй спасатель, простоватый мужичок с соломенными усами.

– Наверное, есть, – пожала Ангелина плечами. – Но она одна живет.

– Ребенка на кого оставить?

– Так она жива?! – на всякий случай уточнила Ангелина Васильевна, чувствуя легкое раздражение оттого, что «триллер» с самоубийством не состоялся и живописать его соседкам придется как «напилась вусмерть».

– Жива, жива, – усмехнулся усатый спасатель.

Ангелина прошлась по комнатам, собирая Димкины вещи – неизвестно теперь, сколько ребенок у нее пробудет. Забесплатно.

В спальне и гостиной царил беспорядок – шкафы раскрыты, комод выпотрошен, со стены исчез плазменный телевизор.

Пропила, все пропила, подумала Ангелина, собирая детские колготки и кофточки.

Она остановилась перед фотографией, на которой красным маркером было крупно написано «Лохи».

Что это значило, Ангелина не поняла, но не обеспокоилась. Кто их разберет, алкашей этих. Белая горячка – название всем их странностям…

Приехал врач, и спасатели уложили Надю на носилки. Рыжие пряди безжизненно лежали на полу, словно отдельно от хозяйки, а босые Надины ступни отчего-то вызвали у Ангелины острый приступ жалости.

– Так вы можете взять к себе ребенка? – спросил голливудский персонаж с надписью МЧС на куртке.

– Да, да, конечно. А куда вы ее?

– В больницу.

– Она сбежит, – уверенно заявила Ангелина.

– Прекрасно, – белозубо улыбнулся парень. – Дай бог, чтобы она начала бегать.

– Мама! – закричал Димка, глядя на носилки. – Мамочка!

– Мама вернется, – пообещала ему Ангелина и, свободной рукой подхватив пакеты, пошла к себе, на этаж выше.

Что она, зверь, что ли? И накормит Димку, и успокоит, и сказку на ночь почитает. И денег с Надьки за это не потребует. Чего уж там, – жалко и ее, и ребенка, и себя жалко, потому что невестка – стерва, сын тюфяк, а внук – чужой, не помнит, как бабушка выглядит…

Как и юбилей, поминальный обед пришлось проводить и в ресторане – для коллег, и дома – для близких друзей.

Если бы не Марина, Ольга еще вчера упала бы без сил и не смогла б объяснить детям – почему перед портретом дедушки с черной полосой стоит стакан водки, почему он накрыт кусочком черного хлеба, почему свеча горит, почему все пьют не чокаясь, почему единственное зеркало в доме занавешено, а дверь в квартиру уже три дня не запирают на ключ. А самое главное – почему продолжают по почте приходить поздравления дедушке с юбилеем…

Сергей на поминках не промолвил ни слова. Он не ел, не пил, невпопад кивал на вопросы, упорно не желая возвращаться в реальность, где не было отца.

Ольга не знала, как ему помочь.

Вернее, знала – не трогать, не раздражать излишней заботой, – но сдержать себя не могла, то и дело гладила его по плечу, заглядывала в глаза, бродила за ним как тень, чувствуя, что ступор Сергея порой сменяется раздражением.

Ну и пусть, думала она. Пусть он ненавидит меня сейчас, пусть хотя бы раздражается, лишь бы не ходил, как робот, с пустыми глазами…

Когда гости разошлись, Сергей встал из-за стола, направился в коридор, но замер в дверном проеме, словно забыл, куда и зачем идет. Он обернулся и растерянно посмотрел на стол – на неубранную посуду и пустые бутылки.

– Мы все сделаем, Сережа. – Ольга подошла к нему и опять погладила по плечу и заглянула в глаза. Он, как всегда, отстранился, но Ольга, словно не замечая этого, попросила: – Может, ты с детьми погуляешь?

– Хорошо.

Кажется, он не понял, о чем она его попросила. Пошел на кухню, постоял там пару секунд в прострации, развернулся и ушел в кабинет, как обычно, плотно закрыв за собой дверь.

– Оля, вам тоже надо отдохнуть. Идите, я справлюсь, – Марина начала собирать тарелки.

– Нет, нет, да вы что?! – бросилась помогать ей Ольга, чувствуя, что сил нет ни двигаться, ни говорить. – Как это… вы тут будете убиваться, а я отдыхать?

Марина забрала у нее тарелку, давая понять, что делать все равно ничего не даст. Ольга, обессиленно опустившись на стул, вздохнула и сказала, в большей степени себе, чем Марине:

– И все-таки меня очень беспокоит, что Сергей так замкнулся в себе…

– Иногда человек сам должен выбираться. Один.

Ольга удивленно посмотрела на Марину – возникло ощущение, что Марина про себя это сказала, а не про Сергея.

– Нет, вы лучше не слушайте меня, – улыбнулась Марина. – Я вот одна… И иногда… иногда это невыносимо. – Голос ее задрожал, она еле сдержала слезы, а может, не сдержала, потому что отвернулась и, прижав к себе стопку тарелок, быстро ушла на кухню.

Несчастная любовь, равнодушно подумала Ольга. И скорее всего, с Юрой Градовым, потому что они все время будто сторонятся друг друга, боясь пересечься взглядами.

А может, и не с Градовым.

Сергей говорил, что она бросила институт из-за несчастной любви с однокурсником…

Ольга протерла стол, проводила Марину, постояла у закрытой двери кабинета, размышляя, напомнить Сергею, что он обещал погулять с детьми, или не стоит. Решила – не стоит. Пусть вспомнит сам, а если не вспомнит – то она не будет назойливой хотя бы сейчас, хотя бы в этот вечер…

Она ушла в гостиную и прилегла на диван, закрывшись с головой пледом.

– Мама! – немедленно прозвучал рядом голос Костика. – Там какой-то дядя приехал, я ему открыл. Веселый! С дедушкой на рыбалку собрался!

Ольга откинула плед и посмотрела на Костика, у которого в глазах засветилась надежда.

И как, как ему объяснить, что дедушки больше нет, несмотря на то что его зовут на рыбалку?..

Гость оказался шумным и действительно веселым.

А еще – невысоким, пышноусым, с седыми непокорными вихрами, выбивающимися из-под шляпы.

Он пристроил рюкзак и удочки в углу, снял широкополую шляпу с москитной сеткой и накрыл ею телефон на тумбочке с таким видом, словно добычу поймал.

– Оля? – воскликнул гость. – Угадал? Здравствуй, дочка! – Он обнял ее – крепко, по-родственному, и даже в щеку поцеловал, обдав терпким запахом табака и пропахшей костром одежды.

– Здравствуйте… А вы?!.

– Дядя Гена я! – радостно сообщил гость. – Слышали, наверное? Сергеич рассказывал?

– А, да! Проходите, пожалуйста.

Сказать прямо здесь, в коридоре, что Сергеич умер, Ольга не смогла.

Дядя Гена скинул камуфляжную куртку, стянул длинные «болотные» сапоги и, залихватски присвистнув, направился в кабинет.

– Дядя Гена… – попыталась упредить его Ольга, но не успела, не смогла произнести страшные слова «Леонида Сергеевича больше нет»…

– Сережка! – увидев за столом Барышева, радостно завопил гость. И бросился обнимать Сергея, и тискать его, словно маленького, и щипать за щеки, и похлопывать по плечам. – Ох, и раскормила тебя жена! Ох, и раскормила! Да где Сергеич-то? – огляделся он по сторонам, не замечая ни траурного портрета, ни каменного лица Сергея, ни растерянности Ольги.

– Сергеич! – приложив рупором руки ко рту, закричал гость. – Готовность номер один!

– Вам Марина разве ничего не сказала? – тихо спросила Ольга.

– Так я дома ее не застал! – захохотал дядя Гена. – Я вещи кинул, помылся с дороги – и к вам! Леонид и так, наверное, на меня обижен, что я на юбилей не приехал. Ну, не мог! Зато теперь два месяца дома буду! Всю рыбу выудим! А… – Он наконец заметил, что никто не радуется его веселью и не зовет Леонида Сергеевича. – А что случилось-то?!

Дядя Гена растерянно посмотрел на Ольгу, на Сергея, на Машу и Костика, которые стояли в дверях, прижавшись друг к другу.

Вместо ответа Ольга поставила перед ним на стол портрет с траурной лентой. Улыбка у старого друга Барышева-старшего дрогнула. Он, словно не веря глазам, пощупал черную ленту и кусок черного хлеба, которым был прикрыт стакан водки.

– Нет, – прошептал дядя Гена и, закрыв руками лицо, всхлипнул по-детски: – Нет, Ленька, нет… Как ты мог!

Надя возвращалась из небытия медленно и тяжело.

Если бы можно было не возвращаться, если бы можно было выдернуть из вены капельницу, она бы выдернула, положив конец этому ненужному, тягостному воскрешению.

Но как она ни пыталась пошевелить рукой – ничего не получалось. Сил хватало только на то, чтобы страстно желать – пусть ее не спасут, пусть вколют неправильное лекарство, пусть вообще забудут, что ее надо спасать… Ведь жалуются же часто на черствость и непрофессионализм врачей…

Лекарство капало, исправно попадая в вену, и Надя ничего не могла с этим поделать.

Самым отвратительным было то, что она все помнила – Славку, водку, свою пьяную откровенность, а главное – она не успела как следует накормить Димку. И похвалить его динозавров.

От злого бессилия она опять потеряла сознание, а когда очнулась – капельницы уже не было. Рядом жужжал аппарат, рисуя на мониторе какую-то диаграмму. Скачущая кривая, очевидно, показывала, что Надя все еще жива, сердце ее бьется, дыхание есть. Только диаграмма не могла показать, как она себя ненавидит. За то, что Димку не покормила, а на динозавров даже не взглянула.

Если бы Грозовский об этом узнал, он бы…

Надя понятия не имела, что бы сказал и сделал Дима, узнав, что она запойная алкоголичка, а Дим Димыч питается тем, что найдет в полупустом холодильнике.

Наверное, он бы ее убил. Задушил бы собственными руками, а Дим Димычу нашел новую маму – красивую, стройную, умную, а главное – всегда трезвую…

Надя попробовала встать – и у нее получилось. Попробовала идти – получилось тоже. И ничего, что тошнило и голова кружилась, главное – она шла и шла, с каждым шагом приближаясь к Дим Димычу.

– Димочка, я больше не буду, – шептала она, обращаясь к Грозовскому и к сыну одновременно – ведь имена-то у них одинаковые, и глаза, и характер, и вообще, Дим Димыч это Грозовский и есть, только пока очень маленький и беззащитный.

– Грозовская! – окликнул ее кто-то в пустом коридоре.

Надя решила не оборачиваться – плевать, ей к сыну надо, а не разговоры пустые вести, – но ее догнала молодая сестричка в белом халате.

– Ну что же вы? Вас Константин Андреевич ищет! – Хорошенькая медсестра бережно взяла Надю под руку. – Пойдемте…

– Я не знаю никакого Андреича. Мне домой надо! – Надя попыталась освободить руку, но сестричка оказалась неожиданно сильной.

– Конечно, надо, – ласково сказала она. – Вот над этим мы все тут и работаем. Пойдемте! – Она попыталась развернуть Надю.

– Я никуда не пойду! Я хочу домой! Сколько я тут у вас? С утра? – Надя все-таки выдернула руку и отошла от сестрички подальше, чтобы та не вздумала снова хватать ее и вести, куда вздумается.

– Вы у нас три дня.

– Сколько?!

– Давайте присядем, – медсестра кивнула на кушетку. – Я за вами по всей больнице бегала, все никак не отдышусь. Да и вам бы двигаться поменьше… пока. Вас привезли без сознания. Сильное алкогольное отравление.

Три дня…

Три дня Димка сидит в запертой квартире один. И никто не обратит внимания на его плач, потому что всем соседям известно – мамаша его алкашка, ребенок плачет почти постоянно.

Надя опустилась рядом с медсестрой на кушетку.

Таких, как она, лишают родительских прав. Стоит только кому-нибудь пожаловаться в опеку…

Или нет, вспомнила вдруг она. Димка не один, не заперт и не голодный.

С ним Ярослава!

Девчонка, перед которой она вывернула душу, которая ею восхищалась, а Дим Димыч нашел с ней общий язык!

– Кто меня привез? – воспрянув духом, спросила Надежда.

– «Скорая», – улыбнулась сестричка и погладила ее по руке. – Да вы не волнуйтесь, с вами дома свекровь ваша была, Ангелина Васильевна.

– Она мне не свекровь…

При чем здесь Ангелина? Как она оказалась рядом? Когда сознание помутилось, рядом Слава была… Гладила по голове, говорила хорошие, правильные слова…

– Не свекровь? – удивилась медсестра. – Странно. А врач сказал, такая хорошая женщина, волновалась за вас. Сказала, что сыночка вашего к себе заберет. Да вы сами ей позвоните!

– А Ярослава?!

– Я не знаю… Да вы позвоните, Наденька, и сами все узнайте!

Она помогла Наде подняться и повела в палату, приговаривая нежно, тихо и почти умоляюще:

– Пойдемте, пойдемте, Наденька. Позвоните сейчас родным, покушаете, Константин Андреевич вас посмотрит. Это врач ваш, очень хороший доктор, он вас почти с того света вытащил…

И кто говорит о непрофессионализме и черствости врачей? Заботой замучают, помереть не дадут… Надя, с благодарностью оперевшись на руку сестрички, шла в палату и думала только об одном – Димка накормлен, напоен и не заперт в квартире. Ангелина, конечно, баба недалекая, но пропасть ребенку не даст.

А Ярослава… Ветер в голове. Хотя она, наверное, Ангелину и позвала.

– Спасибо вам, – сказала в палате Надя сестричке.

– За что? – удивилась та.

– Ну… за все. В прошлый раз ко мне как к бомжихе, а сейчас… как к королеве английской.

– Просто как к человеку. Кстати… – Сестричка слегка замялась, словно не решаясь сказать. – Константин Андреевич подозревает, что кто-то вас отравил. Специально. Но анализы пока не пришли, – прошептала она и поспешно выскользнула за дверь, будто сболтнула что-то секретное.

– Отравили! – фыркнула Надя. – Да кому я нужна…

Она легла на кровать и подумала вдруг, что не прочь и поесть, и полечиться…

Лишь бы Грозовский, будь он живой, не подыскал ей замену – умную, красивую и равнодушную к алкоголю.

Очень захотелось позвонить Ольге, чтобы поделиться этими новыми мыслями, но телефона с собой не было…

– Каждый день поздравления приходят, – Ольга показала дяде Гене кипу поздравительных открыток и писем, адресованных Леониду Сергеевичу.

Дядя Гена потер красные от слез глаза, махнул рюмку водки, которую ему поднес Барышев, вытащил из кипы первое попавшееся письмо и срывающимся голосом сказал:

– Люди Лёне писали. Я ему почитаю.

Старенькие очки, которые он водрузил на нос, сделали его старше и беззащитнее. Даже не верилось, что всего час назад он был бравым и крепким воякой, собиравшимся выловить всю рыбу из речки.

– «Здравствуйте, уважаемый Леонид Сергеевич! – откашлявшись, торжественно начал читать дядя Гена. – Пишет вам с благодарностью ваша пациентка из седьмой палаты, Зинаида Терентьева. Я уже целый год живу – радуюсь каждому дню и вспоминаю вас. Побольше бы нам таких врачей! Поздравляю вас с семидесятилетием! Желаю вам счастья и долгих лет жизни!» И долгих лет жизни… – грустно повторил дядя Гена.

Он вдруг порывисто встал, снял со стены гитару и стал перебирать струны. Сергей ничего не понимал в бардовской музыке, не знал этих задушевных песен, но в памяти вдруг всплыли слова.

– Мы ехали шагом, мы мчались в боях и «Яблочко» песню держали в зубах. И песенку эту поныне хранит трава молодая, степной малахит[1]… – запел он, вернее, речитативом заговорил, потому что петь никогда не умел.

«Да ему медведь на ухо наступил!» – вспомнил он смеющийся голос отца.

Константин Андреевич подтвердил отравление клофелином, усиленное действием алкоголя.

– С того света вас вытащили, – повторил он слова, которые Надя уже не раз слышала.

Она не стала объяснять доктору, что таблеток, скорее всего, наглоталась сама… Стыдно было говорить человеку, который сутки дежурил возле нее, что не первый раз пытается покончить с собой. Пусть думает, что ее отравили. Тем более после второй попытки в психбольницу могут отправить.

– Недельку у нас еще полежите, – попросил Константин Андреевич и добавил: – Пожалуйста. А то как бы осложнения на сердце не случилось…

Надя пообещала ему полежать недельку. Она исправно пила все таблетки, терпела уколы и капельницы.

На пятый день ее пребывания в больнице соседка по палате – добродушная тетушка лет пятидесяти – радостно сообщила:

– Там к тебе пришли, Наденька…

Надя выбежала из палаты в полной уверенности, что приехала Ольга, поэтому, увидев на лавочке в скверике Ангелину, резко остановилась, не сумев скрыть разочарования.

Впрочем… что она может иметь против Ангелины Васильевны?

Надя села рядом с ней на скамейку и, не дожидаясь расспросов, рассказала ей события того дня – про драку, про Славу, про то, как хотела накормить Димку индейкой… Только про таблетки не рассказала.

– Никакой Ярославы там не было, – вздохнула Ангелина и протянула Наде пакет. – Вот, возьми, тут пирожки домашние. Специально вчера для тебя напекла… Димочку я сейчас, чтобы к тебе приехать, у Светланы Николаевны из сорок шестой оставила… Я думала у тебя прибраться, бутылки выбросить, но квартиру твою спасатели закрыли, так что ты потом сама…

– Да, да, я сама, – поспешно сказала Надя.

Не хватало еще, чтобы соседка разгребала ее бардак полуторагодовалой давности.

– Но ты не торопись, лечись. Димочка у меня поживет… Он меня бабушкой вчера назвал… – Голос у Ангелины задрожал, она достала платок из сумки и утерла выступившие слезы. – Ты, Надя, меня прости.

– За что?! – Надежда уставилась на нее во все глаза.

Представить себе Ангелину Васильевну, просящую у нее прощения, было немыслимо, невозможно, – но соседка сидела рядом, вытирала слезы и… просила.

– Сама знаешь, за что. И не води больше никого с улицы. Я всегда помогу. А тебя упрекала от обиды на сына и невестку. Прости, если сможешь.

Надя обняла ее и заплакала, уткнувшись в плечо. Она хотела сказать, что сама должна просить прощения у всех – у сына, у лучшей подруги, у соседей и лично у нее, Ангелины, – но не смогла, потому что слез оказалось слишком много, и это были другие слезы – не пьяные, от жалости к себе, а слезы благодарности.

– Поплачь, поплачь, – погладила ее по спине Ангелина Васильевна. – Натерпелась… Вот такая она, жизнь, Надя. У всех свое горе. И всякий только свое и видит. Не держи на меня зла. У тебя все хорошо будет…

После той, любимой, песни отца словно бы отпустило…

Сергей стал замечать, что происходит вокруг. И даже реагировать на какие-то из ряда вон выходящие вещи.

Например, когда он утром ехал по городу – Юрка выделил ему свой личный «Мерседес», ему самому и служебной машины хватало, – заметил Марину с большими сумками. Видимо, сумки были очень тяжелыми, потому что Марина время от времени останавливалась, переводила дух и продолжала свой путь, вызывая неудовольствие прохожих, вынужденных ее обходить.

– Марина! – крикнул Сергей, притормозив у обочины.

Не успела она обернуться, как он выскочил из салона, выхватил у нее тяжеленную ношу и пристроил на заднее сиденье.

– Садись в машину, – приказал он ей.

Еще вчера бы не приказал… Еще вчера мог не заметить ни Марины, ни сумок, проехать мимо, погруженный в свое горе.

– Прачечной в детдоме нет, – смущенно посетовала Марина, растирая ладони с красными полосами от врезавшихся в них ручек. – Сдаем, вот, в городскую… Обычно они сами все забирают и привозят, а тут что-то с машиной случилось. Приходится на себе перетаскивать.

– Юрку бы попросила! – Сообразив, что надо ехать в детдом, Сергей свернул в нужном направлении. – Он же в администрации работает, уж машину-то организовал бы.

– Да неудобно как-то… – При упоминании Градова Марина отвела взгляд, словно испытывая чувство неловкости. – Ничего, это один раз только. Да и то, вон – ты подвез.

«Что-то между ними произошло, – подумал Сергей, – глаза прячут, сторонятся друг друга». Это была первая мысль не об отце за последнее время.

– Спасибо тебе, – сказала Марина.

– Тебе спасибо. Оля очень устала, ей без тебя было бы трудно. Показывай, где поворачивать. Что-то подзабыл я дорогу.

Детдом больше был похож на больницу.

Старую, обветшавшую, с запахом хлорки и подгоревшей каши.

Сергей поставил сумки в углу тесной комнаты, которую Марина назвала «хозблоком», и провел рукой по жирной широкой трещине на стене.

А здание-то в аварийном состоянии, несущие стены потрескались, того и гляди, перекрытия обрушатся, подумал он.

Это была вторая мысль не про отца за последние дни.

Мысль неприятная, если не сказать – тягостная, – учитывая, что в этих стенах живут и без того обездоленные дети.

– Каждый год по чуть-чуть латаем, а что толку? – словно извиняясь, сказала Марина. – На капитальный ремонт денег нет. Юра обещал помочь. Ну, если мэром станет…

– Да тут не капиталить, тут новый дом нужен, – в сердцах Сергей ударил рукой по стене, от которой тут же отвалился кусок штукатурки. – Черт знает что.

Позади, в дверях, кто-то чихнул. Марина подлетела к пацаненку лет восьми.

– Голубок! А ты почему здесь?

Мальчишка был ослепительно рыжим – словно его в солнечный свет обмакнули. Он посмотрел на Сергея огромными голубыми глазами и деловито осведомился:

– Здравствуйте. А вы кто?

– Ванечка! – Марина сказала это с упреком, но тут же поцеловала пацана в огненные вихры.

– Я строитель, – серьезно ответил Барышев.

– А вас как зовут? Меня – Иван Петрович Голубев, – мальчишка протянул Сергею маленькую ладошку, и даже на ней были веснушки, а еще они оккупировали его щеки и нос.

Сергей пожал ему руку.

– Сергей Леонидович Барышев.

– А вы что строите?

– Дома, брат.

– Большие?

– Разные. Но обычно – большие.

– С бассейнами?

– Бывает, что и с бассейнами.

– А я… не умею плавать. А мама и папа у вас есть?

– Ваня! – Марина потянула его за руку, порываясь увести от Сергея, но Ванька с неожиданной ловкостью вывернулся и спрятался за спиной Барышева. – Ванечка, Сергей Леонидович строит дома в другом городе! – Марина словно оправдывала Барышева.

– А у нас?! – крикнул Ванька. – Почему нам никто не строит?!

Трещина оскорбительно щерилась на стене. Снизу – требовательно смотрел Иван Петрович. Его голубые глаза с оранжевыми, как солнце, ресницами требовали справедливости.

Действительно – почему?

Почему он строит отели, театры, банки, супермаркеты и до сих пор не построил ни одного детского дома?!

Барышев подхватил Ваньку на руки и, глядя ему в глаза, сказал:

– Ничего, мы справимся, Иван Петрович! И дом построим, и деревьев насадим, и сыновей нарожаем…

Ванька обнял Сергея за шею и… поцеловал в щеку.

Марина хотела его одернуть, но, увидев улыбку Барышева, рассмеялась.

– Ты, брат, президентом будешь, вон как дела решаешь!

– Мне надо маму сначала найти, – серьезно ответил Ванька. – Без мамы какой президент…

У Марины в глазах заблестели слезы, а Сергей…

Он уже точно знал, какой детский дом здесь будет.

Нужно было думать, что делать с квартирой и дачей – продавать, сдавать?

А также решать – кому отдать многочисленные книги по медицине, как распорядиться с мебелью и посудой, цветами и сувенирами, письмами, старыми фотографиями, одеждой и всеми мелочами, которые окружают любого человека при жизни и становятся ненужными после его смерти.

Предстояло своими руками разрушить все, что составляло ежедневную жизнь Леонида Сергеевича, потому что после отъезда в Москву в этой квартире некому будет жить.

Это было невыносимо.

Цветы Ольга раздала соседям. И решила – не стану больше ничего ни отдавать, ни продавать. Не могу, не хочу… Будем приезжать сюда с детьми на недельку-другую. Будем печь любимые пироги деда с брусникой, ходить на рыбалку, собирать малину на даче… И тогда частичка привычной жизни Леонида Сергеевича останется.

Не придется снимать со стены портрет мамы Сергея и убирать с комода бронзовую статуэтку Гиппократа, да и комод этот – старинный, резной, – продавать не нужно.

Сергей наверняка одобрит ее решение.

Едва Ольга скинула этот камень с души, позвонила Ангелина Васильевна.

– Надя в больнице, – сообщила она. – Но вы не волнуйтесь, уже все хорошо.

– Что? Что случилось? – Ольга поняла, что задала глупый вопрос и ответ может быть только одним – «напилась ваша подружка до полусмерти», но Ангелина Васильевна вдруг грустно и очень проникновенно объяснила:

– Надюшка знакомую случайную с улицы к себе привела. Что-то там нечисто. Похоже, та специально ее сильно напоила. А может, и подсыпала чего! Думаю, обокрала она ее, только Надя еще не знает. Да вы позвоните ей, у нее теперь есть телефон в палате, я принесла.

Ольга тут же набрала Надю.

– Наденька! Я все знаю, мне Ангелина рассказала! Я к тебе не смогу скоро приехать, у нас… Леонид Сергеевич умер. Ты не обижаешься на меня? – Ольга выпалила все это на одном дыхании, ожидая услышать в ответ привычную резкость, но Надя задрожавшим от слез голосом воскликнула:

– Как умер?! Кошмар… Оленька, бедная… Ты обо мне не думай, у меня уже все в порядке!

– Что врачи говорят? Когда тебя выпишут?

– Скоро, Оль, – с прежней, уже забытой теплотой в голосе сказала Надежда. – Привет Сереже передавай… ой, прости! То есть соболезнования… – Она заплакала на том конце трубки, и Ольга узнала прежнюю Надьку – которая плакала и смеялась с искренностью ребенка.

– Здравствуйте, Сергей Леонидович, проходите. Юрий Владимирович вас ждет.

Секретарша, похожая на Мерил Стрип, чуть привстав, почтительно указала на дверь с надписью «Заместитель главы администрации по вопросам экономического развития Юрий Владимирович Градов».

– Здравствуйте, как вы меня узнали? – усмехнулся Сергей. – В городе всем раздали ориентировку?

Он позвонил Юрке всего тридцать минут назад и сказал, что заедет по важному делу. Юрка, фыркнув, ответил, что Барышев единственный, кто к нему может вваливаться без предупреждения. И открывать дверь ногой, добавил Юрка.

– Просто мне вас очень точно описали, – любезно улыбнулась копия Мерил Стрип.

– Точно это как? – заинтересовался Сергей.

– Красавец-мужчина, за которого сразу хочется выйти замуж, но надо знать, что он женат и многодетный отец.

Впервые после смерти отца Сергей улыбнулся:

– Ну, в принципе, похоже. Особенно насчет детей!

Секретарша яростно шлепнула печать на какой-то документ.

Сергей открыл дверь в кабинет – не ногой, конечно, – но не постучавшись.

Юрка глыбой нависал над столом, казалось, ему все тесно – кабинет, кресло, костюм…

– Доброго здоровьичка, барин. Работать изволите? – Барышев сел в неудобное жесткое кресло для посетителей, сел намеренно на краешек, чтобы показать Юре, что он обычный проситель, а не друг детства.

– Здорово, олигарх! Рад тебя видеть! – Юрка перегнулся через стол и пожал ему руку. – Ну, что, решил посмотреть, как я работаю?

– Да. Какой из тебя мэр выйдет. Стоит ли тебе помогать.

– Серег… – Брови у Юрки поползли вверх, в глазах мелькнули веселые бесы. – Я правильно понимаю?!

– Правильно, – усмехнулся Сергей. – Меня отец просил тебе помочь.

Юрка расцвел в улыбке – широкой, детской и немного шкодной, с какой он подговаривал Барышева много лет назад удрать из дома в кругосветное путешествие…

– Но у меня есть условия, – умерил его радостный пыл Сергей. Все-таки не умел он просителем быть. Не мог, не привык. Ставить условия – вот его конек.

– Говори! – радостно откликнулся Юрка.

– Дополнительное бюджетное финансирование отцовского института, – издалека начал Сергей.

– Это само собой! – не понял подвоха Градов. – Мы это обговаривали. Мы на базе института такую клинику откроем! К нам еще из Москвы оперироваться будут ездить!

– И новый детский дом, – влепил ему в лоб Сергей.

Юрка замер с открытым ртом, забыв выдохнуть.

Он почесал затылок, закрыл рот и с извиняющимся, несчастным видом сказал:

– Серег, я эту проблему знаю. У нас таких дыр незалатанных в городе полно. Поэтому я и рвусь в мэры. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Не для себя!

– Говорить ты научился как большой политик. Слова не вставишь. Значит, так. Детский дом мы начинаем строить прямо сейчас. Выбираем место, и ты мне эту землю всеми правдами и неправдами выбиваешь. Остальное я беру на себя.

Градов хотел что-то сказать, но Сергей жестом остановил его – не любил он, когда его условия комментируют, пусть даже близкий друг. Условие на то и условие – или принимаешь его безоговорочно, или до свидания.

– Чем еще тебе помочь, не знаю. В политической борьбе не силен, на митингах орать – не обучен. А стройка эта тебе в предвыборной гонке – хороший козырь. – Он давно уже не сидел на краешке неудобного кресла. Сергей встал и вольготно прошелся по кабинету. – Согласен?! – остановился он перед Юркой.

– Серега… – Градов сглотнул и встал, раскинув руки, словно собирался сграбастать его в объятия. – Серега! Это же… Спасибо тебе! Вот это конкретный разговор! Только вот что… А если я не изберусь? Что со стройкой делать? Я же тогда финансировать не смогу…

– Да плевать мне на твое финансирование. Я этот дом детям обещал. Так ты согласен?

– Еще бы! Серег… – Юрка обнял его за плечи, подвел к окну. – А ты что, сможешь вот так, разом, все бросить в Москве и зависнуть в каком-то Новосибирске?

– Смог же я когда-то бросить все здесь и уехать в какую-то Москву! Должок за мной.

– А в кругосветку со мной не поехал! – погрозил ему пальцем Градов.

– Ну! Кругосветка… В нее каждый дурак может поехать. Это тебе не детский дом строить!

Они пожали друг другу руки – крепко, словно соревнуясь, как в детстве, кто сильнее.

Ольге даже не пришлось говорить о своем решении не продавать квартиру и дачу.

Сергей пришел домой окрыленный и просветленный, рассказал про рыжего Ваньку, который станет обязательно президентом и которому он дал слово построить новый детский дом. С бассейном. Со спортзалом. С зимним садом. С маленькими уютными комнатами на двоих… А лучше – на одного, чтобы у каждого пацана, каждой девчонки, была личная комната, куда другим можно входить только со стуком.

Ольга выслушала его с улыбкой и облегчением – и Надька сегодня «вернулась», став прежней, и Сергей словно пришел в сознание после долгой губительной комы… Он даже руки потер, как прежде, увидев на столе огромное блюдо с пловом.

– Жуть, как проголодался! – сказал он, садясь за стол и посыпая огромный ломоть хлеба зеленым луком. – Ты не представляешь, сколько сил уходит на разговоры с чиновниками.

– Сереж… – Ольга села напротив и заговорила быстро, не давая ему возразить: – Мне надо уехать… к Наде. Ее сейчас нельзя бросать, она опять попала в больницу! Она меня выгнала, да, но вела себя как ребенок, который провинился и не хочет это признать!

Сергей отложил кусок хлеба. Почти отшвырнул, чем выдал свое раздражение.

– Надя не ребенок, – с нескрываемым бешенством произнес он. – А вот у тебя есть дети. Может быть, ты займешься ими?

– Почему ты мне предлагаешь выбирать? – завелась Ольга. – Я не хочу и не собираюсь никого бросать – ни детей, ни тебя, ни Надю! Просто сейчас, вот конкретно сейчас – Наде я нужнее, и пользы от меня там будет больше. Ты же видишь, все эти дни я и не думала ни о каком отъезде, потому что не могла бросить тебя в таком состоянии!

Барышев побледнел, на скулах у него ходуном заходили желваки.

– А теперь я, значит, в другом состоянии… – сквозь зубы процедил он. – Что-то изменилось?

– Да. Ты вернулся к нормальной жизни. Ты вспомнил про работу, про Юру, у тебя появилась цель…

– Спасибо, что дождалась, когда я вспомню о работе.

– Не надо, Сережа, зачем ты так? Что я неправильно делаю?

– Ты все делаешь правильно. Даже слишком. Всех спасаешь! Но у тебя есть своя семья и свои проблемы. Дела нашей семьи для тебя должны быть важнее. Это же нормально. И если уж выбирать…

– Но ведь ты остаешься здесь не по своим делам, а из-за Юры! – перебила она его. – Почему Юра важнее Нади?

– Ты ничего не поняла!! Я остаюсь здесь из-за сотни сирот! Все, мне надоел этот разговор! – Он отшвырнул вилку и встал. – Я против того, чтобы ты нас бросала.

– Сережа! Это не так!

– Я против того, чтобы ты уезжала.

Он ушел в кабинет, хлопнув дверью, однако через секунду выглянул и сухо добавил:

– Но решай сама.

И опять хлопнул дверью.

Конечно, сама…

Ольга начала лихорадочно собирать вещи.

Только сама…

Потому что, если с Надькой что-то случится, как случилось с Леонидом Сергеевичем, она себе не простит.

Машка и Костик горячо заверили ее, что пару дней обойдутся без няни, сами накормят папу, проследят, чтобы он не курил и ложился спать вовремя.

Перед тем как выйти из дома, она написала записку:

«Сережа, ты должен меня понять. Прости! Я люблю тебя».

И прикрепила ее магнитом к холодильнику.

Жизнь без виски и водки оказалась не такой уж ужасной.

А осознание того, что Грозовский такую жизнь бы одобрил, давало силы не пить вообще. И даже не думать об этом, хотя организм по привычке иногда отвечал ломкой на отсутствие алкоголя.

Надю выписали утром.

Она знала, что ее на машине ждет у больницы Ольга, поэтому заготовила целую речь отчаянного раскаяния, но…

Не вспомнила из нее ни слова, увидев подругу.

Только и смогла сказать:

– Сто лет тебя не видела!

Сто лет – это все время, пока пила.

Они обнялись, расцеловались и ни словом не обмолвились больше о том, что их так долго разъединяло.

В квартире стоял тяжелый запах – пыли, прокисших продуктов и затхлости. Надя бросилась открывать окна, мысленно обращаясь к Грозовскому: «Димочка, этого больше не повторится, я все уберу, у меня тут все сиять будет, как при тебе!»

Как при тебе! Почему такая простая мысль, такой простой аргумент не пришел ей в голову раньше, чтобы не пить…

Ольга уже убирала со стола пустые бутылки, выбрасывала из тарелок заплесневелый салат.

– Оля, не надо, я сама! – попыталась остановить ее Надя, но Ольга только отмахнулась, привычно и ловко наводя порядок.

В гостиной в глаза бросилась красная надпись «Лохи» на фотографии. Только после этого Надя заметила, что на стене нет телевизора, пустые шкафы раскрыты, а ящики стола выдвинуты и тоже опустошены подчистую. И тогда она поняла – Ангелина права. Ярослава ее обокрала.

А значит…

Клофелина она наглоталась не сама… Клофелин в водку ей добавила добрая, «замечательная» девочка, которая гладила ее по голове, приговаривая: «Ты молодец, Надька».

Значит, кольцо с пальца, Димкин подарок – тоже она сняла?!

А Надя думала – санитары в больнице…

Она сунула руку за батарею – шкатулка с деньгами исчезла. Значит, не показалось тогда, что за спиной кто-то стоял…

Она без сил опустилась в кресло. Если бы Димка знал… Убил бы ее собственными руками – за тупость, безволие и полное разгильдяйство.

Зашла Ольга и, окинув комнату взглядом, все поняла.

– Она все забрала, – едва сдерживая слезы, пожаловалась Надя. – Деньги, украшения. Ничего у меня теперь нет! Ни колечка… Оля!

– Хорошо, что жива осталась, – погладила ее по плечу та. – Если бы не Ангелина Васильевна…

– Как она могла?! Взяла бы деньги – ладно. Но Димкины подарки! Я же ей рассказывала! Она все знала, даже плакала! Мне казалось, она понимает меня! У меня же ничего от него не осталось! Он мне ничего больше не подарит! Никогда!

– Надо в полицию заявление написать.

– Я о ней ничего не знаю. Хотя… постой! Она живет в общежитии какого-то техникума! А из полиции ко мне приходили уже, в больницу. Ну, им врачи сообщили, что меня отравили!

– А ты, конечно, сказала, что сама отравилась!

– Нет! Я просто сказала, что никого не подозреваю…

– Ну вот и отлично. А теперь очень даже подозреваешь!

Ольга принесла мокрую тряпку и без труда отмыла со стекла красную надпись.

– Тьфу, зря, наверное, – тут же спохватилась она. – Такая улика!

– И без нее улик хватает, – зло прищурилась Надя. – Сейчас же иду в полицию! Заявление писать! Приметы давать!

Она решительно встала.

Слава богу, паспорт оказался на месте, в комоде, под стопкой белья.

– Надюш, а после полиции сразу заберем Димку у Ангелины, и ко мне, ладно? – предложила Ольга, обводя глазами разгромленную ворами комнату. – Пока суд да дело… Не хочу тебя здесь оставлять.

– А я и сама не останусь! – топнула ногой Надя. – Мне этим воздухом противно дышать!

– Ну, тогда собирай вещи.

– А мне и собирать нечего, – Надька грустно улыбнулась. – Ничего не осталось.

– Значит, новое купим! – весело откликнулась Ольга.

– А куда деваться? Не ходить же голой…

Ей показалось, что сейчас она бы очень понравилась своему Димке – веселая, решительная и полная желания обновить гардероб.

«Сережа, ты должен меня понять. Прости! Я люблю тебя».

Сергей весь день перечитывал записку.

Особенно – последние три слова.

Может быть, и стоило устроить этот никчемный, глупый скандал, чтобы заполучить доказательство Ольгиной любви в письменном виде. А потом – перечитывать его каждые десять минут. И, окрыленному, совершать невозможные, казалось бы, дела…

Найти участок земли под детский дом, например. Такой, какому олигархи бы позавидовали. И плевать, что здесь бизнесмены собрались строить коттеджный поселок. Утрясем. Разрулим. Ничего невозможного нет, когда тебя в кармане у сердца вдохновляет такая записка.

Когда Юрка, крякнув и почесав затылок, железно пообещал «утрясти» и «разрулить», Сергей заехал в детский дом за Мариной и Ванькой – главным вдохновителем идеи.

– Ну? – спросил он их, показывая несколько гектаров земли, прилегающих к первозданно зеленому молодому березняку. – Как вам? Вот эту землю Юра поможет выкупить под стройку. Что скажешь, Марина? Ничего, что на окраине?

– Наш детдом сейчас в центре, – грустно усмехнулась Марина. – И что толку? А здесь – красота!

– Вань, ты как считаешь? – поинтересовался Сергей.

Ванька деловито считал шаги от березы к березе.

– А бассейн поместится? – недоверчиво огляделся он по сторонам.

– И бассейн, и большой спортзал, и компьютерный класс!

– Тогда, мне кажется, можно, – серьезно согласился Иван Петрович Голубев.

– Сереж, – в глазах Марины заблестели слезы. – Это серьезно?

– Неужели ты думаешь, я так развлекаюсь? – улыбнулся Барышев. – Серьезнее некуда.

Марина поднялась на цыпочки и поцеловала Сергея в щеку.

– Спасибо тебе.

– Юрке спасибо скажи.

Как всегда, при упоминании Градова Марина отвела глаза и покраснела.

Надо будет у Юрки узнать, какая кошка между ними пробежала. В конце концов, все эти недомолвки могут помешать совместной работе…

– Ну, значит, договорились. Я – в Москву, готовить проект.

Он достал телефон и набрал Ольгу.

– Оль, я завтра приеду, – не поздоровавшись, сообщил Барышев и, счастливо улыбнувшись, добавил: – С детьми!

Ольге даже говорить не пришлось, Надя по ее радостному лицу догадалась – Сергей приезжает.

– Мне, наверное, лучше вернуться к себе…

– Что за глупости! – возмутилась подруга, забрала у нее пакеты с вещами, только что купленными в бутике, свалила их на диван и повела Дим Димыча в детскую. – Живите, сколько понадобится.

– А если я не знаю, сколько понадобится? – Надя пошла за Ольгой, оглядывая полупустые, необжитые комнаты.

– Значит, столько и будешь жить! Димыч, тебе тут нравится?

Вместо ответа Димка залез на шведскую стенку и издал победный индейский клич.

– Не упадет? – встревожилась Надя.

– Маты внизу, – засмеялась Ольга. – Пойдем чай пить, Дим Димычу тут до вечера развлечений хватит.

Кухня тоже оказалась необжитой. Тут не чувствовалось Ольгиной руки, фантазии и ее любви к уюту. Мебель – только что из упаковки, на окнах жалюзи вместо портьер, и ни одной картины на стенах, ни одной безделушки, выдающей сущность хозяйки.

– Ну, как? Привыкла к новому дому? – спросила Надя, не понимая, почему Ольгина кухня до сих пор не стала шедевром.

– Привыкаю, – вздохнула хозяйка, разливая по чашкам крепкий свежезаваренный чай. – Еще очень многое надо доделывать. А делать ничего не хочется.

– Почему?

– Не знаю… – Ольга села, взяла крошечное пирожное, повертела его в пальцах и отложила в сторону. – Вдохновения нет…

Забыть не может, догадалась Надя.

Боится.

Да как же ей объяснить, что без оглядки на прошлое надо жить! Главное – есть для кого уют наводить, а остальное – бабские глупости!

А наутро дом наполнился суетой, детскими криками и полной неразберихой.

– Где сиреневый галстук? – вопрошал Барышев, мечась от шкафа к шкафу и доедая на ходу бутерброд.

– Сережа, ты, наверное, его в Новосибирске забыл… Зачем ты под диван лезешь?!

– А где мой ботинок? Там, в прихожей, только один…

– Господи…

– Мама! Димка в холодильник залез и изнутри закрылся! – закричал откуда-то Костик.

– Да я открыла его уже! – прозвучал из кухни веселый голос Нади. – И отшлепала!

– Мам! Костик в бутылку палец засунул и не может вытащить!

– Господи…

Ольга замерла посреди комнаты в растерянности, не зная, куда бежать и что делать – искать галстук, ботинок, кормить всех завтраком или доставать из бутылки Костин палец.

– Да разбил я уже! Бутылку! И палец вытащил…

И это еще Петьки с Мишкой нет…

На глаза попался мольберт с прикрепленной к нему бумагой. Рядом, на столе, стояли краски и кисточки, подаренные Леонидом Сергеевичем. Лист ватмана был приспособлен под палитру – кто-то смешивал на нем краски.

– Оль, ты опять рисовать начала? – сзади подошла Надя с перекинутым через плечо кухонным полотенцем и в Ольгином фартуке.

– Это не я… Маша! Маша, подойди ко мне!

Дочь подошла с ангельским личиком, опустив глаза в пол.

– Чья работа? – стараясь не закричать, спросила Ольга, указывая на мольберт.

– Моя.

– Маша, кто тебе разрешил брать мои вещи?

– Мамочка, ну ты же все равно не рисуешь… Тебе что, жалко?

– Мне не жалко. Но я не понимаю, как тебе пришло в голову взять чужие вещи без спроса?!

– Да какие же они чужие? Они твои!

Ольга не нашлась, что возразить. Тем более что в ванной закричал Костик:

– Я кран не могу закрыть!

– Так кисточки мыть надо! Они же засохнут! – подключилась к воспитательной беседе Надя.

– Я сейчас отмою! – Машка схватила кисти. – Мам, прости, я больше так не буду…

– Ладно… – Ольга забрала у нее кисти. – Я сама отмою. Покажешь, что нарисовала.

Маша улыбнулась, но тут же смутилась:

– А вы смеяться не будете?

– Не будем! – хором заверили ее Ольга с Надей.

– Вот!

Маша достала из папки лист ватмана и протянула им. Зеленой краской, размашистыми мазками на нем был нарисован не то танк, не то увядший букет…

Ольга покрутила ватман в руках, пытаясь определить, с какой стороны лучше рассматривать рисунок.

Надя, хмыкнув, забрала у нее лист и тоже стала крутить.

– Ну, как? Похож? – поинтересовалась Маша.

– Ну… в общем… – неуверенно глядя на Надю, начала Ольга.

– На кого похож-то? Кто это?! – не утруждая себя дипломатией, в лоб спросила Надежда.

– Как – кто? Это папа!

Переглянувшись, Ольга с Надей захохотали. И даже когда Машка обиженно поджала губы, не смогли остановиться.

Ольга взяла портрет и пошла к Барышеву.

– Сереж…

– Оль… я надел другой галстук. А тот, наверное, правда в Новосибирске остался.

– Сереж, это ты! – Она протянула ему Машин рисунок.

– Почему я? – Сергей тоже начал вертеть лист в руках, пытаясь понять, с какой стороны смотреть.

– Так Маша говорит.

– Да? А что… по-моему, ничего. Симпатичный. – Он обнял ее, поцеловал в шею.

– Ты ботинок нашел?

– А? Нет… Да черт с ним, в других поеду.

– Сереж, как думаешь, какие шторы на кухне повесить – розовые или голубые? – Смеясь, она уворачивалась от его поцелуев, но он все равно успевал поймать губами ее лицо, руки, шею…

– Какие шторы, Оль… А! Шторы! Лучше желтые… Желтые-желтые, я где-то видел – так красиво! Даже в пасмурный день будто солнце светит.

И как же она не догадалась сама!

Сергей бережно уложил Машкин рисунок в кейс.

– С собой возьму, – пояснил он. – В «Стройкоме» повешу. Портрет генерального.

Поцеловал Ольгу на прощание и ушел.

Желтые-желтые шторы…

Чтобы солнце светило даже в пасмурный день.

* * *

А вечером они напекли пирогов.

С капустой. С картошкой. С грибами. И печенью…

Вернее, пекла Надя, а Ольга лишь помогала.

– О какие! – восхитилась Надежда, доставая из духовки противень с ровными рядами золотистых, пышущих жаром пирожков. – Мастерство не пропьешь!

Она поймала на себе тревожный взгляд Ольги и усмехнулась:

– Ну, чего ты смотришь? Вот такая у меня спасительная самоирония…

Поставив противень на стол, Надя начала перекладывать пирожки в блюдо.

– Надюш…

Ольга попыталась помочь ей, но обожглась и отдернула руку.

А может, не пирожки ее обожгли, а неприятная тема, от которой у подруги опять стало жестким, чужим лицо…

– Оль, не мучайся, – Надя ловко поддевала пирожки деревянной лопаткой, подхватывала двумя пальцами и быстро, не успевая обжечься, один за другим складывала их горкой. – Я хочу жить! Хочу воспитывать Дим Димыча! И я больше не буду пить!

Последний пирог увенчал горку, рискуя упасть, но – удержался, словно подтверждая серьезность ее намерений.

– Ты это так легко говоришь…

Ольга вспомнила беззубую бомжиху в грязной палате, одинокую тапочку на примятой клумбе и опять ощутила страх за Надьку – а вдруг разбилась бы, вдруг отравили бы…

– Я действительно боюсь за тебя, Надя.

– Я знаю. – Надежда села перед ней на корточки, положила голову на колени и прошептала, вороша свои рыжие кудри: – Я это всегда знала, даже когда ругалась и выгоняла тебя! Оль, прости меня.

– Пироги! – завопил прибежавший Костик и схватил тот – самый верхний и неустойчивый, который был символом честности Надькиных слов.

– Осторожно, горячие! – подскочила Ольга и накидала на тарелку еще несколько пирожков. – Вот, отнеси Диме и Маше.

– Пироги! – Костик умчался с тарелкой, на ходу откусывая кусок.

Надя так и не сдвинулась с места.

– Надь, ты с ума сошла! – Ольга за плечи подняла ее и усадила на стул. – Ну, при чем тут прости?! Ты просто будь собой, Надя! Собой, настоящей. Обещаешь? – Она легонько потрясла ее за плечи и улыбнулась.

– Обещаю! – тряхнув рыжей гривой, Надя вскинула руку в пионерском салюте. – Клянусь быть настоящей!

Они рассмеялись, обнялись и съели по пирожку, скрепив клятву.

– У меня с капустой, – жуя, заявила Ольга.

– И у меня. Значит, не вру…

Она надела алое платье.

Сделала высокую прическу. На пальце – кольцо с бриллиантом и гравировкой по кругу «люблю», в ушах серьги от «Булгари». Интересно, он заметит, что она сногсшибательна?

Поймет, что старалась для него?

Если и не поймет, то желтые шторы на кухне подскажут.

Но Сергей заметил и понял, едва переступил порог.

Он замер, восторженно глядя на Ольгу, потом обнял и прошептал, уткнувшись ей в волосы и вдыхая знакомый аромат духов:

– Какая ты… у меня слов нет…

– Я соскучилась, – обняла его Ольга.

– Я тоже…

Целоваться нельзя – коралловая помада мешает. И жалко нарушать целостность этого образа, созданного специально для него – Сергей это понял.

Да и Надька вдруг появилась в прихожей во всей красе – в новой голубой юбке с оборкой в пол и белой блузке с принтом Микки-Мауса. Все это она выбрала сама вчера в магазине, и Ольга только порадовалась той прежней Надьке, которую не пугали яркие краски и необычные принты.

– О, Надь, привет! Здорово выглядишь! – весело оценил ее внешний вид Сергей.

– Скажешь тоже… Я могу еще лучше! – Надя покрутилась, продемонстрировав во всей красе новую юбку.

С воплями прибежали Костик и Димыч. Костик с разбегу заскочил Барышеву на руки, а Дим Димыч осторожно потрогал его за брюки – словно проверяя, может ли он приобщиться к веселью по поводу возвращения чужого папы с работы.

Ольга поймала полный боли взгляд Нади, когда Сергей опустил Костика на пол и потрепал Дим Димыча по голове.

– А Маша где?! Машка! – крикнул он, проходя в гостиную и обводя ее грозным взглядом. – Нет Маши… Так! – Сергей прошел на кухню, увидел гору пирожков, тут же схватил один и целиком запихнул в рот. – Вкуснотища! А Машка-то где?

– Сереж, она, по-моему, до сих пор дуется.

– На что?

– Ну… мы посмеялись над ее рисунком.

– Я не смеялся! А это что?

Барышев выдернул из мусорного ведра обрывки ватмана с красно-синими разводами.

– Кто мой портрет в урну выбросил?! – грозно спросил он.

Надя прыснула, Дим Димыч и Костик, по пятам следовавшие за ней, тоже захохотали.

– Сереж, а с чего ты взял, что это ты?

– Так ведь похож! – Барышев показал ей обрывок с яркой абстракцией. – Вот нос! Вот глаз! Вот… это что?

– Ухо! – закричал Костик.

– Так… – Сергей сунул обрывки во внутренний карман пиджака, и они всей гурьбой пошли в детскую.

Машка сидела перед компьютером, безучастно уставившись в монитор, на экране которого зависла какая-то игрушка. Красные глаза выдавали, что она весь день прорыдала.

– Машечка! – Ольга бросилась к ней и, уже не боясь за помаду, поцеловала дочь в заплаканные глаза. – Прости меня, пожалуйста! Я больше не буду смеяться…

– Ну, почему? – оттолкнула ее Маша. – Смейся! Я же плохо рисую!

– Ты хорошо рисуешь! Папа себя сразу узнал.

– Да, сразу! – горячо заверил Машку Сергей и тут же грустно, с обидой, добавил: – А ты меня не встречаешь!

– Ничего ты не узнал, – буркнула Машка. – Врете вы все!

– Маша! Мы с мамой никогда не врем! Портреты чудесные!

– Просто мама давно не рисовала и совсем перестала разбираться в настоящем искусстве! – вставила свое слово Надя.

– Мне очень понравилось, – добавил Костик.

– И мне, – пискнул Димка.

– А я тот, первый, даже у себя в кабинете повесил!

– Да?! – Машка посмотрела на Сергея, на Ольгу, на Надю и на ребят, словно ища подвоха в слишком уж горячих заверениях, но подвоха не нашла – все улыбались и смотрели на нее с обожанием…

– Ладно… Пап, тогда мы с мамой тебя еще нарисуем! Я по фотографии рисовала, а это неправильно! Мы тебя будем… ну, как-то так… живьем рисовать!

– С натуры, – подсказала Ольга.

– Живьем! – упрямо повторила Маша.

– Правильно, – кивнула Надя. – Живьем-то оно лучше… Только сначала пойдемте есть. Папа целый день голодный, а этого никакая натура не выдержит.

Давно они так не сидели – и чтобы Надька веселая, и чтобы Сергей улыбался, и Ольга – почти счастливая, и дети в полном согласии, не соперничающие друг с другом за лучшее за столом место и лучший пирог.

Машка так вообще ничего не ела, только отщипывала виноград и пила апельсиновый сок.

– Машунь, ты на диете, что ли? – поинтересовалась Ольга.

– Просто не хочу.

– Правильно. Ужин отдай врагу, – Сергей забрал у Машки тарелку с нетронутым «оливье» и принялся уничтожать его с таким аппетитом, будто не было ни дюжины пирожков до этого, ни утки с яблоками, ни десятка фаршированных яиц.

– Если бы еще какой-нибудь враг посуду помыл, – вздохнула Ольга.

– Да мы и сами справимся! – заверила Надя и приказала: – Маша, собирай тарелки! Костя, а ты чашки! Дим Димыч, помогай Косте! А я… поруковожу.

Дети восприняли Надины команды как игру, и Ольга с облегчением поняла, что алое платье с открытой спиной не обязательно уродовать фартуком.

Сергей глазами заговорщицки показал ей на дверь. На носочках, словно подростки, сбегающие на первое свидание, они проскользнули в прихожую, оттуда – в сад.

Было время, когда сирень цветет в полную силу. Белая, фиолетовая и розовая – махровая и простая. Запах ее дурманил. А в сочетании с яркими звездами заставлял почувствовать себя семнадцатилетними…

Ольга села в гамак под навесом, Сергей стал легонько ее раскачивать.

– Оля… Давай не будем больше ссориться.

– А мы и не ссорились. Мы дискутировали!

– И дискутировать. И расставаться не будем. Я люблю тебя!

Сергей наломал охапку сирени и бросил ее в гамак, прямо на Ольгу.

Какая-то птица, несмотря на поздний час, выводила в ветвях рулады.

– Я люблю тебя, – повторил Барышев и, подсев к Ольге, освободил ее из сиреневого плена и обнял.

– Я тоже тебя люблю…

Целоваться в гамаке было неудобно. Словно на облаке, подумала Ольга – того и гляди, уплывет, оставив без опоры в бездонном небе…

Утром, когда Надя одевала детей на прогулку, в сумке зазвонил телефон.

Ей так давно никто не звонил, что она удивилась. Да и мобильный был новый. Старый украли, а этот номер знали только в «Солнечном ветре» и… Ольга.

– Да, Тимур, – посмотрев на дисплей, настороженно ответила Надя.

Если он сейчас скажет, что «Солнечный ветер» обанкротился и погиб, она нисколько не удивится.

И пойдет устраиваться на новую работу. Скорее всего, малооплачиваемую, потому что таким талантом, как Ольга, не обладает. Димкиных сбережений хватит на несколько лет, чтобы оплачивать коммунальные услуги, а там…

– …Заказчик из Германии приезжает, – услышала она последнюю фразу Тимура, все же сумевшую прорваться в поток ее невеселых мыслей. – Он обязательно хочет поговорить с тобой, Надь. Мы уж ему пытались объяснить, что директор приехать не сможет… Но он настаивает!

– Оль, что делать?! – жалобно спросила Надя. Ольга доставала из шкафа роликовые коньки для Машки и Костика и маленький велосипед для Дим Димыча. – Оль, меня в агентстве заказчик из Германии ждет!

– Надя, «Бахманн» ищет агентство! Это наш последний шанс! – не унимался Тимур. – «Бахманн» сейчас – супербренд! Если мы его упустим, можно закрываться…

– «Бахманн» какой-то, – растерянно пробормотала Надя.

Ольга быстро спрятала ролики и велосипед обратно в шкаф. С силой захлопнула дверцу, словно положив конец сомнениям подруги и ее нерешительности.

– Сейчас приедем, – сказала она Тимуру, отобрав трубку у Нади, и сняла кепку с Костика. – Прогулка откладывается…

– Мам… – Костик приготовился зареветь, да и Дим Димыч скуксился в полной готовности его поддержать.

– А папа говорил, что родители не должны обманывать детей… – Как самая старшая, Маша решила давить не на жалость, а на совесть.

– Маша, мы и не обманываем. Мы же не гулять без вас едем! Срочно вызвали на работу.

Ольга уже сменила сланцы на туфли с высоким каблуком, взяла сумку, ключи от машины и выжидательно посмотрела на Надю.

– Раздеваемся! – скомандовала Надежда. – Маша, остаешься за старшую. В войну не играть, конфеты не трогать.

– Не могли раньше позвонить, – проворчала Машка, стягивая наколенники и шлем. – Мы бы тогда поспали подольше!

– Оль, может, я с детьми погуляю, а ты одна в «Солнечный ветер» съездишь? – предложила Надя.

Сил не было ехать туда, где она первый раз увидела Диму. Духу не хватало на то, чтобы снова оказаться в стенах, где зарождалась ее любовь, где она с ума сходила от ревности и где, наконец, поняла – она самая любимая и красивая…

– Надюш, ну как я без тебя поеду? Я там никто!

– А я – кто?! Я директор рекламного агентства, который ничего не понимает в рекламе!

– Поэтому едем вместе. Проведем переговоры. Если будет сложно, посидишь свадебным генералом.

– Мам, ты будешь генералом? – дернул Надю за руку удивленный Дим Димыч.

– Мам! Так вы на свадьбу едете?! – возмутилась Машка.

Надя, вздохнув, взяла сумку.

– Наколенники сними! – засмеялась Ольга. – Мы ж не на роликах поедем!

В «Солнечном ветре» по-прежнему пахло кофе, хорошим парфюмом и сигаретным дымом.

По-прежнему девушки, снующие в коридоре, смело могли конкурировать с топ-моделями…

Вот только ревновать было не к кому.

Надя быстро шла впереди Ольги. Стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть пальму, которую Димка любовно выбирал в цветочном магазине, а потом поставил в холл со словами: «Ну вот, теперь попугай нужен», а главное – не видеть взглядов, которые сотрудники, здороваясь и кивая, бросали на нее.

Этих жалостливых взглядов Надя боялась больше всего.

Именно они когда-то заставили ее выпить первую бутылку виски. Именно от них жалость к себе перехлестывала все разумные границы, заставляя забыть любовь к сыну.

Ольга, словно почувствовав ее состояние, обняла за талию и шепнула весело на ухо:

– Сделай грозное лицо! Директор же! Тебя должны все бояться!

Надя усмехнулась – грозное лицо? У вдовы, которая – все это знают – запойно пила больше года…

Тимур встретил их в кабинете художников – как всегда, со всклоченной шевелюрой, застегнутой не на ту пуговицу рубашкой и неподдельным беспокойством в глазах.

– Оля! Это наш последний шанс… – Он подергал себя за воротник рубашки и только теперь заметил Надежду, удивленно поздоровавшись: – Привет, Надь… Как хорошо… что ты пришла…

– Что, вообще нет заказов? – уточнила Ольга, оглядывая кабинет, обычно заваленный эскизами, а теперь – с пустыми столами.

– Если честно – нет. – Тимур тяжело вздохнул, опять подергал ворот рубахи и, поняв наконец причину неудобства, быстро перезастегнул пуговицы. – Скоро и работать некому будет! Почти всех переманили, оставшиеся – подрабатывают кто где…

Тимур посмотрел с надеждой на Грозовскую, словно ожидая, что она своим директорским решением тут же что-то изменит.

– А я что могу? – пожала плечами Надя. – Где я вам работу найду? Где этот… немец?

– Едет… Рейс задержали! И пробки везде…

Тимур услужливо придвинул Наде стул, но она и не подумала садиться. Развернулась к двери и взялась за ручку.

– Ну, с пробками я тем более ничем помочь не могу…

– Оля, не бросай нас! – взмолился за ее спиной Тимур. – Это наш последний шанс!

– Без паники, Тимур! – бодро ответила Ольга. – С таким заказом у нас все будет в порядке.

…Вот именно – у них будет в порядке. А она, Надя, в этом не разбирается.

Абсолютно!

Надя вышла, плотно прикрыв за собой дверь – неужели трудно понять, что невыносимо больно ей здесь без Димки… выть хочется, а не о заказах думать, тем более – о немцах.

Надя ускорила шаг. Желание поскорее покинуть агентство стало настолько сильным, что она почти побежала. Может быть, Димка был бы и рад, если б она переговорила с немцем, с грозным видом построила всех этих без дела шатающихся девчонок, засела в его кабинете, в его кресле – и спасла бы «Солнечный ветер» от неминуемой гибели… Только она не может. Она слабая, глупая, неталантливая и умеет только любить – его, Димку.

Нога неожиданно подвернулась, Надя едва не упала, с трудом удержав равновесие, а когда разогнулась – прямо перед глазами увидела табличку «Директор Д.Э. Грозовский».

Словно Димка знак подал – зайди.

Разве могла она сопротивляться его воле?

– Димочка, – прошептала Надя и с замиранием сердца нажала на ручку.

Дверь оказалась незаперта…

А может, это Димка специально открыл кабинет для нее? Иначе почему взгляды девчонок, толкущихся у стойки ресепшн, из сочувствующих вдруг стали удивленными?

Сделав шаг в кабинет, Надя замерла – на столе в пепельнице лежал один-единственный окурок, наверняка Димкин, потому что только он так характерно прикусывал фильтр… Она плотно закрыла за собой дверь и… как будто осталась с Грозовским наедине.

– Димочка… – Надя села в его кресло, взяла окурок и прижала к губам. – Ты не представляешь, как я соскучилась…

Прямо на нее смотрела с фотографии в рамке прежняя – счастливая, любимая, с большими планами на будущее, – она сама. И, словно искаженное отражение, Надя сидела напротив своего портрета – со слезами в глазах, с прижатым к лицу окурком, которого когда-то касались родные губы.

– Ты хоть бы приснился мне, Димочка… А то за все время ни разу…

Она положила фотографию изображением вниз, чтобы не терзать сердце. Той Надежды – счастливой и любимой – больше нет. Есть вдова – истерзанная, измученная невозможностью повернуть время вспять и не отпустить Диму в ту злосчастную командировку.

Надя вернула окурок в пепельницу. Пусть лежит, будто Грозовский на пять минут вышел. Вот и ручка его тут – на эскизе, подписанном словно секунду назад – «Утверждаю. Грозовский»; а вот записка к стене прикреплена «Дима! Позвони в типографию!», и компьютер – в ждущем режиме уже больше года… Ни у кого в агентстве не поднялась рука разрушить Димочкино пространство, прикоснувшись к его личным вещам.

Дверь распахнулась, вошла веселая, запыхавшаяся Ольга.

– Надюш! А я тебя потеряла! Все кабинеты обегала. Срочно помощь твоя нужна! – Она словно не замечала ни заплаканных Надиных глаз, ни окурка в пепельнице, ни записки на стене, ни подписанного эскиза.

– Мусор вынести? – усмехнулась Надежда.

– Надя! – Ольга укоризненно покачала головой и, схватив ее за руку, подняла из кресла, потянула к двери.

– А больше я ничего не умею, – сопротивляться Ольгиному напору не было сил, поэтому Надя встала и нехотя пошла за ней.

– А это мы сейчас проверим, умеешь или нет!

Она заметила все – и заплаканные глаза, и Димкин окурок, и подписанный эскиз, и записку на стене.

Поэтому и выдернула побыстрее Надю из этого кабинета. И повела – почти волоком потащила – в переговорную, где уже полным ходом шли бурные приготовления к приему заказчика.

…Ох, уж эти агентские девицы… Пока на них не прикрикнешь, они с места не сдвинутся – будут на стойке ресепшн часами болтать и в курилке околачиваться. Ольга их быстро вернула к жизни.

– Девочки, а зарплату за что получаем?!

Девочки давно не задавались таким вопросом, но поняли – лучше не спорить. Поэтому быстренько процокали каблуками в переговорную и так стремительно привели ее в порядок, что, когда Ольга с Надей вошли, тут можно было хоть дипломатический прием устраивать. Нина Наумовна даже принесла из бухгалтерии букет роз и поставила его в центре стола.

– Надежда Петровна, как вы думаете – нормально? – обратилась к Наде Света из креативного отдела. – А то у нас иностранцы первый раз.

– Да не первый раз у нас иностранцы, – ворчливо поправила ее Нина Наумовна, расставляя на столе несколько маленьких бутылок с минеральной водой. – Просто при тебе их пока не было.

– Ну да… я и говорю. А они какую минералку пьют?

– Свежую. – Надя, в прямые обязанности которой раньше входила подготовка переговорной, окинула комнату равнодушным взглядом.

– Сколько человек ожидается? – Ольга насчитала в комнате всего четыре стула.

– Один, – усмехнулась художница Катя. – Ну, может, он с переводчиком приедет.

– Давно бы уточнили, – строго сказала Ольга. – И потом, какая разница – иностранец клиент или нет? А нашего что, можно похуже принять? – Строгий тон она выдержала не до конца, сбившись на насмешливый, но девчонки все равно виновато переглянулись. – Стульев еще принесите. Нас-то много! И шторы надо сменить! – Она потрогала тяжелую темно-синюю ткань. – Они же пыльные! Надя, что скажешь?

– Не знаю, – Надежда повернулась к двери, собираясь уйти.

– Грозовский бы тебе голову оторвал за такие шторы! – весело шепнула ей на ухо Ольга.

Надя посмотрела на нее с болью – мол, как ты можешь шутить по этому поводу?

– Надюш, – так же шепотом ответила на ее немой вопрос подруга. – Я думаю, Димка был бы рад, если б ты сейчас улыбнулась.

– Шторы постирать все равно уже не успеем… Но к следующему иностранцу – обязательно, – сказала Надя.

В отделе опеки полнокровная толстушка с золотой, толщиной в палец, цепью на шее сказала, что при усыновлении предпочтение отдают полным семьям.

– У ребенка должны быть папа и мама, – весьма злорадно разъяснила она Марине значение «полной семьи».

– Но я люблю Ваню… Очень! И он меня. Не выходить же мне замуж только ради того, чтобы его разрешили усыновить…

– Идите, девушка! – Тетка захлопнула папку с документами и протянула ее Марине. – У нас знаете сколько нормальных семей хотят усыновить здорового ребенка?

У нее на запястье блестел массивный золотой браслет. Наверное, в понятие «нормальной семьи» входил солидный гонорар за усыновление…

– У вас же зарплата – кошкины слезы! – словно в подтверждение ее догадки сделала «контрольный выстрел» опека.

Все равно своего добьюсь, упрямо подумала Марина, покидая кабинет, где сладкий аромат духов «опеки» смешивался с запахом многочисленных пыльных папок.

Все равно заберу Ваньку, твердила она себе в супермаркете, складывая в металлическую корзину кефир, яблоки, сыр и любимую папину колбасу. Если для этого потребуются деньги… Кредит возьму, работать в три места пойду…

Рыжий Ванька – ее ребенок. По плоти, по сути, по крови и – пусть это неправильно и ненаучно, – но она чувствовала, что малыш, которого она потеряла, воплотился в Ваньке.

Он был бы такой же рыженький, синеглазый, бесстрашный, решительный и добрый. И его тоже бы звали Ванькой.

– Врожденный порок митрального клапана, – сказал ей врач, когда она ранним утром отошла от наркоза.

– Он жив? – с трудом спросила Марина.

– Я говорю вам – порок митрального клапана, – весьма раздраженно повторил врач и добавил с присущим медикам цинизмом: – Кто ж с этим живет?!

То есть ни молитвы, ни новейшие технологии, ни самая современная аппаратура уже не могли спасти ее Ваньку.

Она привыкала к этой мысли те несколько дней, что находилась между жизнью и смертью, но привыкнуть так и не смогла.

Однако самое страшное ждало ее перед выпиской.

– Шансов забеременеть снова – ноль, – сказал ей тот же врач, записывая что-то в историю болезни.

– Что значит – ноль? – не поняла Марина.

– А то и значит… – Она опять вызвала у него раздражение и приступ цинизма. – Истмико-цервикальная недостаточность, – прочитал он свою запись. – Кто ж с этим беременеет? Скажите спасибо, что сами остались живы…

– И что же делать? – упавшим голосом спросила Марина.

– Вы меня спрашиваете? – хохотнул врач. – Не знаю! Можно усыновить… или удочерить. Но если честно – не советую. Отказные дети почти все больные. И вырастают уголовниками.

А потом был разговор с мужем.

Вернее, даже не разговор, а одна ее реплика, которую она, собравшись с духом, смогла произнести лишь через неделю после выписки из больницы.

– Коля… родной… Я не смогу больше иметь детей.

Коля посмотрел на нее диким взглядом, взял из холодильника бутылку вина и закрылся в комнате.

– Это точно? – спросил он через два часа, обдав ее винным перегаром.

Марина кивнула.

Муж молчал три дня и все три дня вечером, после работы, выпивал бутылку вина.

Марина все равно любила его. Любым – жестоким, пьяным, молчащим в то время, когда ей больше всего нужны были слова утешения.

Она понимала – ему надо свыкнуться с мыслью, что своих детей у них никогда не будет. Только приемные.

Как она ждала, что он скажет: «Не горюй, заяц! Мы усыновим мальчика, девочку и еще кого-нибудь»… И обнимет, и поцелует, и расскажет, что уже был в детском доме и познакомился с таким чудесным малышом…

Но как-то вечером он подошел, обнял ее, поцеловал в щеку и, обдав привычным уже перегаром, сказал:

– Зай, я все понимаю… Но мне нужны свои дети. Свои, понимаешь… Я не хочу обманывать тебя, я не подлец.

Она оценила его благородство. И сама помогла собрать чемоданы – оказывается, ему было, куда идти. Молодая, красивая и даже беременная от него девушка ждала его в загородном доме, доставшемся ей от богатого деда.

В общем, не произошло ничего удивительного – Марина никогда не была романтичной дурой, которая верит в вечную любовь.

Только что-то сгорело внутри. Навсегда. Совсем.

Поэтому, когда Юрка Градов, влюбленный в нее по уши с детства, сделал ей вдруг предложение на этом пепелище, она рассмеялась.

Она не сказала – нет. Просто рассмеялась, отчетливо понимая, что Юрка-то тоже не подлец! И когда-нибудь ей скажет, если она согласится стать его женой: «Зай, я все понимаю… Но мне нужны свои дети. Свои, понимаешь… Я не хочу обманывать тебя, я не подлец»…

Больше никто, никогда не скажет ей этих слов.

Она не позволит.

Марина ушла с работы, забросила кандидатскую диссертацию и устроилась воспитательницей в детский дом.

– Пап, я твой любимый кефир купила! – крикнула она, едва переступив порог квартиры.

– А мое любимое пиво?! – весело отозвался отец.

Марина зашла в комнату прямо с пакетами и увидела, что отец укладывает в чемодан теплый свитер с норвежским узором, который она ему связала.

Сердце ухнуло вниз.

– Папа… что это ты?! – Голос предательски дрогнул, выдав ее паническую боязнь неожиданных сборов.

– А что? – Дядя Гена громко захлопнул крышку старого потертого чемодана и закрыл тугие замки. – Отдохнул, отоспался… Ремонт ты делать не хочешь!

Он говорил это без упрека, со смехом, но Марина почувствовала себя виноватой.

– Пап… – Она без сил опустилась на диван, поставив пакет с продуктами у ног. – А что, без ремонта ты у меня не останешься? У тебя же два месяца отпуск! Убегаешь? Надоела я тебе?

– Мариш! Ты глупости не говори! Не убегаю! – Отец сел рядом и сжал ее руку своей мозолистой грубой ладонью нефтеразведчика. – Ну что мне тут делать? Глаза тебе мозолить? Лучше поеду, денег заработаю. Сейчас самый сезон.

– А я опять одна… – Марина вырвала руку и порывисто обняла его. – Я тебя так ждала, пап!

– Я знаю, что ждала… – Отец ободряюще похлопал ее по спине. – Это хорошо, Мариш… Но и плохо! Я думал, приеду однажды, а ты тут не одна. И я, занудный старикан, вам мешать буду… Я бы тогда пошел к Лёне и стал бы ему жаловаться, вот, дочка-то мужа себе нашла, квартирка тесна стала… А он бы меня ругал – ну и радуйся! Давно надо было тебе подвинуться, житья дочери от тебя нет…

Отец вроде шутил, но каждое его слово больно било в самое сердце.

– Что ты такое говоришь, пап?! – Она могла бы заплакать, но плакать давно разучилась – с тех пор, как доктор сказал: «Кто с этим беременеет?», с тех пор, как Коля с пафосом заявил: «Я не подлец!»

– То-то и оно… – тяжко вздохнул отец. – И Лёни нет, и ты все одна да одна… Может, это я мешаю? Может, ты боишься, что мы с твоим мужем не уживемся?

– С каким мужем? Хватит, папа!

Марина подхватила пакет и пошла на кухню, чеканя шаг, как солдат на параде – про мужа больше ни слова, ни звука… Нельзя. Никому. Никогда.

– А что – хватит?! – Не поняв ультиматума, отец шагал за ней, пытаясь забрать пакет. – Красивая, умная, молодая! Да за тебя мальчишки дрались!

– Мальчишки вырастают и меняются, – сухо парировала Марина, убирая в холодильник кефир, яблоки, сыр и любимую папину колбасу. – Потом эти мальчишки девушек, за которых дрались, бросают!

– Опять двадцать пять! – всплеснул руками отец, забрал у нее колбасу и в запале откусил прямо от «палки». – Сколько ж можно это вспоминать?! Один такой паршивец попался, и ты на себе крест поставила!

– А ты хочешь, чтобы меня несколько раз бросали?! – закричала Марина. – Нет уж, мне одного хватило! И ты вот меня бросаешь!

Она с такой силой захлопнула холодильник, что со стены сорвался календарь.

– Дура девка! – Отец в сердцах ударил по столу колбасой. – Ну, дура… Да что ж за бестолковая такая! Маришка… – Его голос так задрожал, что Марина не удержалась – обняла отца, прижалась к его плечу, как в детстве.

– Не уезжай, пап… Пожалуйста! Я тебя с одним человеком хочу познакомить…

– Ну вот, другое дело! – защекотав ей ухо усами, довольно ухмыльнулся отец. – Познакомить, это всегда пожалуйста… Слушай, а он рыбачить умеет?

– Думаю, нет.

– Ну, ничего. Научим!

Сергей зашел в непривычно темную прихожую, тут же обо что-то споткнулся и чуть не упал.

Нащупав на стене выключатель, он зажег свет и обеспокоенно крикнул:

– Оля!

Как вихрь, налетели дети – обняли со всех сторон. Костик с разбегу запрыгнул на руки, Маша обхватила сзади, а Дим Димыч привычно прижался к ноге.

Не спуская с рук Костика, Барышев заглянул в гостиную и в кухню, где царил беспорядок, а вернее – бесшабашный кавардак. Шагу нельзя было ступить, чтобы не споткнуться об игрушки, а на столе высилась гора фантиков от конфет.

– Где мама-то? – опешил Сергей.

– Маму срочно вызвали на работу, – сообщила Маша.

– Не на работу, а на свадьбу, – поправил Костик.

– Генералом работать, – уточнил Дим Димыч. Губы у него, руки и почему-то даже колени были перепачканы шоколадом.

Ольгин телефон не ответил. Надин тоже. А в «Солнечном ветре» автоответчик вежливо попросил оставить сообщение или перезвонить позже.

Сергей вздохнул и оглядел фронт работ…

Сначала он оттер Дим Димыча от шоколада, потом освободил от игрушек проход из кухни до гостиной и убрал фантики, потом…

– Дети, вы что-нибудь, кроме конфет, ели? – поинтересовался Барышев.

– Нет! – хором крикнули они.

– Суп хотим! – сказала Маша.

– С фрикадельками! – добавил Костик.

А Дим Димыч украдкой вытащил из кармана конфету и сунул в рот.

Всемогущий глава «Стройкома» вздохнул и надел Ольгин фартук – розовый в рюшечках.

– Суп так суп, – пробормотал он, наполняя кастрюлю водой.

Оставалось только решить проблему – где взять фрикадельки…

Немец приехал только к вечеру – высокий, загорелый, улыбающийся, словно не торчал несколько часов в изнурительных пробках.

Он вполне сносно говорил по-русски, поэтому переводчик ему не требовался.

Его взгляд сразу зацепился за Надю – как зашел, смотрел на нее, только на нее, словно не было в агентстве ни Ольги, ни других взволнованных его визитом сотрудников.

Надю очень смутили его пристальные ярко-голубые глаза, а широкая улыбка привела в смятение.

– Здравствуйте, э-э… господин… – еле выдавила она из себя.

– Теодор Майер! – восторженно представился немец. – А вы Надежда?! Я вас так и знал! Один взгляд – и я все понял! Всё! – Он помогал себе в разговоре жестами, как итальянец, улыбался, как американец, а обаятелен был, как русский.

– Что вы поняли? – отнюдь не любезно буркнула Надя и почувствовала, как Ольга легонько ткнула ее в бок, подав знак, что с клиентами так не разговаривают.

– Всё! Всё! – Теодору давно уже и стул подставили, и минералки в стакан налили, а он все кружил и кружил вокруг Нади, словно танец какой-то танцуя. – Я всё понял! Но это потом… – Он вдруг резко остановился и весело сообщил, обращаясь опять исключительно к Надежде: – У вас пробки! Ехать нельзя вообще! Это мудрый шаг – чтобы водитель был гонщик!

– Гонщик? – Надя вопросительно посмотрела на Ольгу, но та, улыбнувшись, лишь пожала плечами.

– Олег! – закричал Теодор. – Олег! – Он вкрутился в толпу сотрудников агентства и выдернул в центр смущенного парня лет тридцати пяти с коротким ежиком русых волос и щекой, перечеркнутой шрамом. – Без тебя нельзя ездить в Москве! – затараторил немец на ломаном русском. – Я тоже возьму себе Шумахера! Надя! Сколько стоит взять такого водителя?

Надежда опять вопросительно посмотрела на Ольгу, но та не спешила приходить ей на помощь, похоже, тоже первый раз видела этого Олега и понятия не имела, сколько платят Шумахерам.

– Это коммерческая тайна нашей фирмы, господин Майер, – не без злорадства ответила Надя и рукой указала на стол, где стоял букет торжественно-красных роз, невесть как оказавшихся в бухгалтерии. – Может, начнем переговоры, в конце концов, господин Майер?

Сотрудники «Солнечного ветра» стали рассаживаться, Нина Наумовна еще раз упрямо придвинула стул Теодору, а Ольга глазами показала Наде, что она должна сесть во главе стола, где раньше сидел Грозовский.

– Нет! – вдруг завопил немец. И, помогая себе руками, выдал удивительный текст: – Заказ ваш! Мы сейчас ехать в офис «Бахманн»! Будем проводить переговоры в максимальной обстановке!

– То есть? – Надя уже села на Димкино место, но тут же встала. – Как это – в максимальной?

– В окружении техники «Бахманн». Чтобы вы все могли видеть! Ну как? Креативно?!

Тимур из-за спины Теодора показал поднятый вверх большой палец и подмигнул Наде.

– Отличная идея! – воскликнула Ольга. – Сразу к делу! Что значит – немецкая точность!

Надя поймала на себе взгляды – на сей раз не жалостливые, а удивленные и восхищенные. Видел бы Димочка, как она без всяких переговоров получила заказ! Кажется, это впечатлило даже водителя. Вон как он на нее смотрит…

Словно она «Оскара» только что получила.

Машка объяснила, что фрикадельки нужно делать из фарша, а фарш берут в холодильнике.

Обнаружив в морозилке замороженный брикет, Барышев совсем растерялся.

– Пап, его в микроволновку положить надо, – пояснил Костик. – Хочешь, я ее включу?

Пока фарш размораживался, Сергей почистил картошку – единственное, что он делал вполне сносно, спасибо отцу и рыбалке, где варили уху…

В общем, это был его первый самостоятельно приготовленный суп. Сергей устал так, будто три дня без отдыха лазил по лесам на стройке.

– Вкусно? – спросил он, когда дети сели за стол и съели по первой ложке.

Маша и Костя дружно закивали. Только Дим Димыч поморщился:

– Несоленый…

Про соль Барышев начисто забыл.

– Недосол на столе, пересол на спине, – проворчал он, поставив на стол солонку.

– Пап, очень вкусно! – заверила его Маша. – Почти как у мамы!

Отец выслушал ее, ни разу не перебив.

Потом открыл чемодан и достал свитер с норвежским рисунком.

Через пять минут он стоял у двери в полной рыбацкой экипировке, с удочками в руках.

– И чего ты стоишь? Пошли!

– Куда? – удивилась Марина.

– Ванятку твоего рыбачить учить! Куда…

Пока он ворчал, Марина переоделась. Брюки, свитер, платок… Кажется, в таком виде нужно идти на рыбалку. Отец прежде не брал ее никогда, шутил: «Баба на берегу, улова не будет».

До детского дома они доехали на такси.

– Это ж какая зараза такого мальчонку государству подбросила? – вздохнул отец, посмотрев на серое двухэтажное здание. – Какая зараза…

– Его год назад перевели к нам из областного детдома. О родителях ничего не известно. Пап, у него день рождения шестого октября, представляешь? Как раз в тот день, когда я своего мальчика потеряла.

– Число помнишь… – покачал головой отец.

– Такое разве забудешь? И приговор, что детей больше не будет… Но я не из-за этого, конечно, к Ваньке привязана… Просто… – Как объяснить отцу мистическое чувство родства с рыжим голубоглазым Ванькой, Марина не знала, а потому, улыбнувшись, сказала: – В общем, мой ребенок. И точка!

Они подошли к облупленному крыльцу с покосившимися ступеньками.

– Пап, ты меня здесь подожди, я сейчас…

– Мариш… – отец остановил ее за руку. – Что ж ты мне раньше про этого Ваньку Голубева не рассказывала?

– Боялась, пап. Ты сразу бы его на рыбалку потащил, а нам еще друг к другу привыкнуть нужно было.

Директор тотчас догадалась, зачем она пришла.

Марина поняла это по нервному постукиванию ручки по столу, по нахмуренным бровям и поджатым губам.

– За город собрались, Марина Геннадьевна? – оглядев ее с ног до головы, ледяным тоном осведомилась директриса.

– Да, на рыбалку, – виновато потупилась Марина. Она знала наизусть, что скажет Галина Федоровна, но все же произнесла твердо, с нажимом: – И хотела бы взять с собой Ваню Голубева. Еще мой отец будет.

Директриса встала и подошла к окну. Она была хорошая женщина – добрая, понимающая, но со своими принципами, которые выработались за двадцать лет работы в детдоме.

– Марина, пойми, – глядя в окно, тихо сказала она, – я вовсе не против, чтобы Голубев пошел с вами на рыбалку.

– Так мы пошли?! – не поверила своему счастью Марина.

– Марина, погоди! – Директриса так резко к ней развернулась, будто за руку хотела схватить. И все же произнесла ту речь, которую Марина ждала и слышала не один раз: – Я не меньше тебя сочувствую этим детям. И я понимаю, как важно для каждого из них простое человеческое участие. Но именно поэтому не стоит выделять кого-то одного! А ты это сделала! Сколько ты здесь уже работаешь?

– Давно.

С тех пор, как потеряла собственного ребенка…

– Вот! А теперь посмотри, что происходит! – Галина Федоровна прошлась от стены к стене и, если бы на ней были туфли на шпильках, а не удобные мягкие мокасины, то в полу, наверное, остались бы дырки, – так она чеканила шаг, придавая своим словам особенный вес. – Голубев, еще немного, и мамой тебя начнет называть. Ты же знаешь, брошенные дети особенно привязчивы, они с готовностью назовут мамой и папой любого, кто поласковей с ними обойдется! А мы с тобой не можем позволить себе заводить любимчиков, как бы нам этого ни хотелось!

И опять – как объяснить мистическое чувство родства? Как рассказать, что она, несмотря на то что давно хотела усыновить ребенка, ждала – долго ждала, когда сердце по-настоящему сожмется от истинной любви?

Никак не объяснить и не рассказать…

– Я всего лишь прошу отпустить Ваню со мной погулять, – жестко, сухо, почти по слогам произнесла Марина. И еще жестче добавила: – И обещаю, что он не будет называть меня мамой.

– Откуда ты это знаешь?! – закричала вдруг никогда не повышавшая голос Галина Федоровна. – Обрати внимание, другие дети ему уже завидуют, вопросы задают. Я не знаю, что он там нафантазировал и что им рассказывает… А ты?! Ты – знаешь?!

– Я тоже не знаю…

Нужно было просто взять Ваньку и увести, не отпрашиваясь. Авось пронесло бы…

– Это твой отец? – неожиданно потеплевшим голосом спросила Галина Федоровна, выглянув в окно.

Марина подошла к ней и посмотрела вниз.

На сбитых ступенях старого крыльца отец, как заправский рыбак, показывал размеры леща. Или окуня. Или – кого он там ловит на своей рыбалке.

Рядом Ванька, открыв в изумлении рот, смотрел на его разведенные руки.

Узнал, надо же, улыбнулась Марина. Папа Ваньку без меня узнал! Да разве такого рыжика с кем-нибудь перепутаешь?!

– Да, это мой отец, – сказала она директрисе со счастливой улыбкой.

Галина Федоровна сняла очки и отвела подслеповатые глаза в сторону.

– Идите, – еле слышным шепотом сказала она. – Но постарайтесь не опаздывать к ужину.

– Галина Федоровна… – Марина бросилась к ней, порывисто обняла ее и поцеловала в щеку. – Спасибо!

– Иди! – прикрикнула на нее та. – А то передумаю.

Договор оформили в течение получаса.

Надя подписала так много бумаг, что у нее затекла рука.

Видел бы Димка.

– Ну, а теперь, как говорят у вас – это надо отметить! – провозгласил Теодор.

– Как отметить? – не поняла Надя и в растерянности посмотрела на Ольгу, которая только и делала весь вечер, что улыбалась.

– Очень просто! – Теодор подхватил Надю под руку. – В ресторане. Сейчас поедем к вам и заберем всех!

У Нади голова пошла кругом – договор, ресторан, шумный сумасшедший заказчик, который отчего-то относится к ней как к рекламному гению… И очень красивой женщине. Непонятно, чего больше в его восторге – мужского восхищения или уверенности, что его «Бахманну» никто лучшей рекламы не сделает.

– Я считаю, тебе надо пойти, – шепнула ей Ольга, когда они выходили из «Солнечного ветра», позвав в ресторан всех сотрудников.

– Слиться с коллективом в пьяном угаре? – горько усмехнулась Надежда.

– Я уверена, что ты не сорвешься, – уже громко сказала Ольга и погладила ее по руке. – Надюшка, ты стала бояться людей! Ты не была такой, и тебе нужно учиться заново получать удовольствие от простых вещей, от общения…

– Пытаешься вывести меня в люди?

– Да. А что тут плохого?

Они подошли к машине, за рулем которой сидел Олег.

– Хорошо, поехали, – согласилась Надя.

Ольга права – надо учиться жить заново… Улыбаться, шутить, радоваться, может быть, даже кокетничать.

– Нет, Надюш, без меня, – покачала головой Ольга, доставая из сумки ключи от своей машины. – Я не хочу опять поругаться с Сережей… О! – Она мельком глянула в телефон. – Двенадцать пропущенных вызовов! От него!

– Надежда! – Теодор обладал способностью вырастать прямо из-под земли. Он по-хозяйски распахнул дверь агентского «Мерседеса», подхватил Надю под руку, потом обнял – сделал массу каких-то движений, от которых голова пошла кругом, – раскрыл зонтик, закрыл его и, наконец, поцеловал ей руку: – Наденька! Я не вижу вас и уже скучаю! Ольга! – Он словно только сейчас увидел Ольгу и тут же переломился в поклоне: – Без вас тоже!

– Не стесняйтесь, Теодор! – звонко рассмеялась она. – Свой выбор вы уже сделали!

Она пошла к своей машине, заговорщицки махнув Наде рукой и оставив ее наедине с буйным немцем и необходимостью учиться заново получать удовольствие от общения.

Надя с тяжелым сердцем села в машину.

И что она должна делать?

Флиртовать с клиентом, чтобы это принесло деньги агентству?

А если не станет? Если пошлет его или ответит пощечиной на приставания, он что – расторгнет договор?!

Олег тронул машину мягко, словно вез президента.

Теодор вольготно раскинулся рядом с Надей, положив одну руку на спинку сиденья, будто ненавязчиво обнял ее.

– Мы с Димой знакомились, когда он еще был не женат. Он находился в творческом поиске! – едва не касаясь губами ее уха, рассказывал он, словно что-то заветное. – Я думал, он не создаст семью вообще! Потом узнал про свадьбу. Я не мог приехать, потому что работа. Но сказал – нет! Это не может быть! Он смеялся и говорил – я тоже раньше так думал. Сказать, когда я поверил, что это всерьез?

– Когда? – Надя слегка отодвинулась.

– Это когда Дима показал мне фото. Я увидел вас, и все сложилось. Да, на такой девушке можно жениться. Я так сказал Диме! Мы на красный проехали! – вдруг завопил он.

– Красный был не нам, – с усмешкой ответил Олег, и Надя поймала на себе взгляд водителя в зеркале заднего вида.

Этот тоже смотрит как завороженный, устало подумала она, наверно, думает, я ему за его взгляды зарплату добавлю?

– Я не успеваю видеть, а ты успеваешь ехать! Это невероятно! – Потребность восторгаться у Теодора требовала постоянного выхода.

И кто сказал, что немцы хладнокровный народ?

Машина остановилась возле сияющего огнями ресторана. Из микроавтобуса, приехавшего вслед за ними, высыпали нарядные раскрасневшиеся девчонки. Только Нина Наумовна и Тимур о чем-то озабоченно переговаривались.

Зря поехала, тоскливо подумала Надя, подавая руку Теодору.

Не могу никого видеть.

И никогда не научусь заново радоваться простым вещам…

Ольга тихонько открыла дверь и бесшумно вошла в прихожую.

В гостиной раздался хохот, в котором доминировал бас Барышева.

Скинув туфли, Ольга все так же – на цыпочках – подкралась к двери и заглянула в комнату.

На ковре перед телевизором, на экране которого резвились Симпсоны, вповалку лежали дети и давились смехом, глядя на Барышева. Сергей сидел по-турецки в центре и, покраснев от усилия, выдувал из жвачки розовый шар.

Шар раздувался и медленно рос, но, достигнув размеров крупного апельсина, с тихим жалобным треском лопнул.

Все захохотали – Барышев громче всех. Ольга не удержалась и тоже прыснула, выдав свое присутствие.

– Мамочка! – закричали Костя и Маша.

– Тетя Оля пришла! – поддержал их вопль Дим Димыч.

Сергей, смутившись, достал изо рта жвачку и спрятал в кармане. Ольга поняла – ожидаемой ссоры не будет, несмотря на двенадцать пропущенных вызовов. Разве можно ворчать на жену, которая только что видела, как грозный муж надувает пузырь из жвачки.

– Мультфильмы смотрите? – засмеялась Ольга. – А почему меня не встречаете? Как обычно – с разбегу?!

– Это… это потому что мы проголодались! – заявил Костик и все-таки прыгнул Ольге на руки с разбегу – как полагается.

– Проголодались? А папа вас… не накормил?

Костик слез с Ольги и виновато отвернулся от Барышева. Маша украдкой показала ему кулак. А Дим Димыч достал из кармана очередную конфету и сунул в рот.

– Ну, ничего себе… – опешил Сергей. – Как не накормил?! А как же называлось то, что я делал?! Я целый час потом кухню отмывал!

– Так мы за этот час снова проголодались, пап, – пояснила Маша.

– Оль… – Сергей растерянно заморгал. – Ты что, их вечером каждый час кормишь?

– Снимай пиджак, – приказала Ольга. – У тебя жвачка в кармане. Отчищу ее, пойдем чай пить! С пирожными.

– Ура! – завопили дети и, как полагается, выразили свой восторг, едва не сбив ее с ног.

Сергей послушно снял пиджак и пошел за ней на кухню.

– Оль, а где мы возьмем пирожные?

– Я в магазине купила.

– Оль… а зачем ты мой пиджак в холодильник суешь?

– Иначе жвачка от пиджака не отстанет.

– Господи, как много надо в этом хозяйстве знать. – Он уткнулся ей в плечо. – И как ты справляешься?

– Легко, – Ольга погладила его могучую шею. – Ты не сердишься, что я опоздала?

– Я?! – Он свирепо посмотрел на нее. – Да я просто дико зол!! Дико! Я тут… – Сергей схватил розовый фартук в оборках и потряс им перед собой. – Я чуть не умер, пока варил этот… суп!

– Ну, не умер же…

– Нет. Меня желтые шторы спасли – от них света много. А еще я люблю тебя, Оль. И если понадобится, буду каждый вечер готовить…

Семейного скандала не получилось. Они целовались до тех пор, пока дети не застукали их, ворвавшись на кухню с криками: «Где пирожные?!»

Черные брюки и красная майка, в которых она собиралась кататься на роликах, в шикарном ресторане были неуместны, но Надю это беспокоило меньше всего.

Какая ей разница, что из всех сотрудников «Солнечного ветра» она меньше всего похожа на директора. Главное – поскорее отсюда выбраться. И не потому, что спиртное заставляет невольно вспоминать о тяге к нему, а просто она устала. Устала видеть и слышать – довольные лица, хвалебные речи и примитивные тосты.

– Давайте выпьем за нашу фирму, за «Солнечный ветер»! – бог знает в который раз за вечер провозгласил Тимур, поднимая бокал.

– Надежда, за вас! – по-своему истолковал этот тост Теодор.

Он хотел подлить ей вина, но ее бокал оказался полным.

– Нет, нет, нет, так нельзя! Вы скучали целый вечер! Не нравится вино?!

– Мне все нравится, Теодор, – еле сдерживая нахлынувшее раздражение, процедила Надя. – Я просто не хочу.

Этот праздник жизни мог бы обойтись без нее. Как это объяснить Теодору, Тимуру, девицам из креативного, художникам и Нине Наумовне, бросавшей на нее тревожные взгляды? Впрочем, смотрели время от времени все. Особенно когда она поднимала бокал – ждали, наверное, подтверждения, что она запойная алкоголичка.

Противно.

Она не сделала ни глотка. Хотя желание выпить свербило где-то под ложечкой, а нервы все больше сдавали из-за этих довольных лиц, банальных тостов и моря спиртного.

– Я заказал ваше любимое вино! – жарко зашептал Теодор в ухо. – Я узнал от Димы! Вы изменили вкус?

– Успокойтесь, у меня все в порядке со вкусом. Изменилась я сама.

Интересно, если выплеснуть вино из бокала ему в лицо – он отменит заказ?

– Да, да, да, – скорбно пробормотал немец. – Я вас понимаю! Я вам хочу сказать…

– Ничего не надо…

Или все-таки выпить вина, чтобы он успокоился? И плевать на строгие взгляды Нины Наумовны, в конце концов, ее можно уволить прямо сейчас. Чтобы не контролировала.

– Но я ехал, чтобы сказать! – Теодор обнял ее за плечи, сократив дистанцию до интимной. – Это мой долг! Дима мой друг!

– Я сейчас уйду! – Надя скинула его руку и встала.

Немец секунду удивленно молчал, потом, умоляюще прижав руки к груди, произнес длинную тираду по-немецки. Глаза его извинялись…

Все за столом замолчали, в напряженном ожидании уставились на Надежду. От нее сейчас зависела их судьба.

Их квартиры, машины, учеба детей, одним словом – кредиты. Даже у Нины Наумовны дрогнули губы – не подведи! Новую работу искать замучаешься.

– Пожалуйста, давайте отмечать подписание договора, – улыбнулась Теодору Надя. – И только.

Она взяла свой бокал, с вызовом посмотрела Нине Наумовне в глаза, выпила до дна.

– Ура! – хором закричали спасенные сотрудники и зааплодировали. И Нина Наумовна – закричала и зааплодировала.

– Да! Отмечать! Еще! – Теодор занес бутылку над ее бокалом.

– Да! – весело подтвердила Надя. – Еще!

Сверкающе-рубиновая струя, хлынувшая ей в бокал, вызвала вдруг отвращение. Сделав вид, что отпила глоток, Надя поставила бокал на стол и вышла из-за стола, прихватив сумку. С виноватой улыбкой она глазами указала Теодору на дамскую комнату. Немец понимающе закивал, а остальным до нее и дела уже не было… Квартиры, машины, учеба детей, одним словом, кредиты – были спасены на ближайшее время.

Надя выбежала на улицу и подняла руку, чтобы поймать такси…

Прошел почти час, а рыжей директорши все не было.

А ему показалось, что она сбежит через двадцать минут. Ну… максимум – через тридцать.

Такое у нее было лицо.

С таким лицом не обмывают в ресторане удачную сделку.

С таким лицом… слушают пятый концерт Бетховена. Или – глушат горькую в одиночестве.

Олег знал, что после смерти Димки она стала пить. Но – не думал, что у нее такое прекрасное, трагическое, нет – демоническое и в то же время одухотворенное лицо.

Рыжие волосы – как у ведьмы и как… у ангела. Глаза зеленые, как…

Как у его мамы.

Мама умерла в прошлом году, и последними словами ее были: «Олежек, лишь бы ты был счастлив»…

Он бы и был. Если б не та авария… Переломало его всмятку, а счастье, как оказалось, инвалидов не любит. Оно отворачивается, забирая жену, работу, оставшееся здоровье и веру в доброе-вечное.

Хорошо, что мама не дожила до того дня, когда Лена, подкрасив губы яркой помадой, сказала:

– Олежек, я устала тебя жалеть. Я уезжаю.

И уехала – с его лучшим другом в Канаду.

А он продолжал с остервенением тягать гантели и изнурять себя физическими нагрузками, чтобы заставить изломанное тело ходить. Чтобы снова стать кандидатом на счастье, только с поправкой – никого не пускать больше в свое сердце. Ни жен, ни друзей. Дистанция – вот правило, которое должно работать и в гонках, и в жизни.

Чего уж там говорить – директорша поразила его. Запить с горя куда достойнее, чем «устать жалеть».

Повезло Димке… То есть конечно же не повезло в том смысле, что его авария не оставила ему шансов на жизнь, но если бы оставила… Если бы изломала и даже посадила в инвалидное кресло, его жена никогда не сказала бы: «Я уезжаю».

Значит, дистанция – не главное правило? С ней не выиграешь гонку и упустишь что-то важное в жизни.

Олег прикурил сигарету и с наслаждением затянулся.

Сегодняшнее открытие стоит того, чтобы просидеть тут и час, и два… И доставить в целости и сохранности жену Грозовского домой, хотя бы в благодарность за то, что он для него сделал…

Или нет, не в благодарность, а просто так – за то, что существуют женщины, которые с горя пьют. И на бизнес им наплевать, и на немцев с их выгодными заказами.

Только тут он заметил, что женщина, голосующая прямо перед его капотом – это Надя. Олег, перекинувшись через пассажирское сиденье, распахнул дверь:

– Куда вас отвезти, Надежда Петровна?

Она отпрянула, но тут же взяла себя в руки и вполне директорским тоном спросила:

– Что вы тут делаете?

– Я пытаюсь узнать, куда вас отвезти.

– Почему вы не уехали? Я не просила меня ждать!

Кажется, она его отчитывала. Кажется, даже могла уволить. Олег улыбнулся. Ее гнев был приятен, как холодный ливень во время жары.

– А! Это вас Ольга оставила на дежурстве! – догадалась директорша и с возмущением тряхнула рыжей копной волос.

Сзади засигналила поливальная машина.

– Мы мешаем проезду, – поторопил ее Олег.

Она с визгом запрыгнула в салон, но все равно не успела – ее окатил фонтан брызг. Едва сдержав смех, Олег рванул с места, обгоняя поток воды.

– Я не люблю, когда мне не отвечают на вопросы. Это Ольга оставила вас караулить меня?

– Нет.

– А кто? Может быть, вы не меня ждали?!

– Вас.

– Зачем?

– Вы без машины. Кто-то же должен отвезти вас домой.

– Как трогательно! Уж как-нибудь доехала бы!

Она была мокрая и сердитая. Недовольная всем – им, машиной и обстановкой на дороге.

– Почему вы ее не обгоняете? – показала Надежда пальцем на желтую спортивку.

– Зачем?

– Да мы еле тащимся!

– Мы едем с максимально разрешенной скоростью.

– А Теодор так восхищался вашей быстрой ездой! С Шумахером вас сравнил! Представляю себе Шумахера, рассуждающего о максимальной скорости!

– Для каждой трассы свои скорости. Мы не на автодроме.

– Да не учите меня! Я сама вожу!

– Я не учу. Извините.

– Какой вы зануда! Поехали быстрее! Вы что, боитесь? Гонщик! – Она громко и презрительно фыркнула. – Вас перестраиваться учили? Или мы так и будем по одной полосе…

Она испуганно замолчала, потому что Олег вдавил педаль газа в пол и понесся со скоростью, которой избегал после той страшной аварии.

Тело и голова помнили ощущение гонки, он уходил, перестраивался, обгонял в миллиметре… Другие машины испуганно жались к обочине, возмущенно сигналя его безумству.

На лице Грозовской застыл страх. Или восторг.

– Так куда мы едем? – уточнил Олег.

– Думаете… доедем? – спросила Надежда.

От ее злости и следа не осталось.

– Что-то Надя не звонит, – обеспокоенно посмотрела на часы Ольга.

– Мне кажется, не стоило вообще отпускать ее в ресторан, – недовольно проворчал Барышев.

Они, обнявшись, сидели в темной гостиной и смотрели футбол, в котором ничего не понимали.

– Почему ее не стоило отпускать?

– Ты сама знаешь почему. Ты в ней уверена?

– Ну что ты, Сережа! Надя вполне может держать себя в руках… – не очень твердо сказала Ольга, и он, заметив это, хмыкнул.

Под окнами раздался визг тормозов.

Ольга с Сергеем недоуменно уставились друг на друга.

– Она что… пьяная за руль села?

– Сережа! О чем ты?

– Го-ол! – закричал комментатор.

– Го-ол! – завопил Барышев.

– Сережа, это нашим забили, – укоризненно покачала головой Ольга.

Надя от души хлопнула дверцей – так, что «Мерседес» содрогнулся.

Потом открыла ее и выкрикнула в улыбающееся лицо с перечеркнутой шрамом щекой:

– Вы уволены! Навсегда! Шумахер…

И опять шибанула дверцей так, что в соседнем дворе зашлась лаем собака.

Некстати зазвонил телефон, и пришлось ответить, хотя очень хотелось громко захлопнуть калитку перед носом у этого… наглеца.

Тимур со смешком сообщил, что Теодор плачет, расстроившись из-за Надиного внезапного исчезновения.

– Вот еще! Он просто напился… – Надя вдруг почувствовала, что ни плачущий Теодор, ни смеющийся в машине Олег не вызывают у нее неприязни.

Наоборот…

Господи, да что это с ней?!

– Привет ему от меня и извинения! – со смехом сказала она в трубку и нажала отбой.

И все-таки хлопнула калиткой перед носом у наглеца за рулем!

Он ответил ревом двигателя и резким стартом.

– Шумахер, – пробормотала Надя, не в силах сдержать улыбку.

Только тут она заметила на крыльце Барышева и Ольгу. У них были одинаковые лица – озабоченные и тревожные.

– Я сбежала! – помахав рукой, весело сообщила им Надя и с давно забытой легкостью – почти вприпрыжку – поднялась по ступенькам.

– Да, мы слышали, как ты лихо затормозила! – усмехнулся Сергей.

– Надюш, пойдем, чаю попьем, – дипломатично предложила Ольга.

– С пирожными?

– Пирожные уже слопали, – опять усмехнулся Сергей. – Ты б еще попозже приехала!

После третьей чашки чая Ольга наконец рискнула спросить:

– Надюш, ты почему из ресторана сбежала?

– А надоели! – махнула она рукой и вдруг… засветилась, заулыбалась и, понизив голос, словно по секрету, сообщила: – Теодор этот… Прям ухаживает за мной, Оль!

– Ну, так хорошо, что ухаживает! – Давно Ольга не видела секретничающую Надьку. Так давно, что совсем забыла вот такое хитрое ее лицо и блестящие глаза.

– Да ну его! И вообще – отвыкла я от всего этого. Сегодня просто бешеный день какой-то. И совещание, и ресторан. Многовато для одного раза!

– Что-то ты, Надь, недоговариваешь…

– Я-то все договариваю. А вот ты мне лучше скажи – ты Олегу, гонщику этому, присматривать за мной велела?

– Да как же я могу ему что-то приказывать? – искренне удивилась Ольга.

– Хм… странно тогда… Чего ж он остался? Выслуживается, наверное. Боялся, что уволю. А я его все равно уволила!

– Как? За что? Когда, Надя?

– А вот только что! – Надежда засмеялась. – По-моему, он вообще ездить не умеет!

– Да ты что?! Как это не умеет? Он профессиональный гонщик! Мне девочки из агентства говорили.

– Он меня чуть не угробил, этот ваш профессионал! – с веселой яростью выкрикнула Надька. – И все молча! Из него же слова не вытянешь… когда он гонит.

– Да он же водитель, а ты – начальник! Чего ему с тобой болтать? Он субординацию соблюдает.

– Ой, ладно, – Надя отхлебнула чаю и сделала равнодушное лицо. – Я все равно его уже уволила.

– А может, зря, Надюш? – мягко спросила Ольга. – Не думаю, что Дима случайного человека взял бы. Или того, кого больше никуда не берут… Мне кажется, ты погорячилась.

Надя с грохотом поставила чашку на блюдце. Блеснула весело глазами, но тут же изобразила серьезность:

– Ну, достаточно о каком-то водителе… Много чести! Я лично спать хочу!

Ольга, еле сдерживая улыбку, проводила ее в спальню, а через полчаса заглянула, просто чтобы удостоверится, что Надя спит.

Но подруга сидела с ногами на подоконнике и смотрела в окно. Лунный свет серебрил ее волосы и придавал лицу необычную бледность.

– Надюш… – испугалась Ольга. – Ты почему в темноте?

– Я не плакала, если ты это имеешь в виду, – ответила Надя, и луна осветила ее улыбку.

Ольга села напротив на подоконник – тоже с ногами, – чтобы луна серебрила волосы.

– Не спится?

– Неа… Я, Оль, из ресторана сбежала не потому, что устала…

– Да я уж поняла. Что-то случилось?

– Случилось. Я ведь туда не хотела ехать. Действительно не хотела! И мне скучно там было, и тяжело, будто я на чужой праздник попала. А потом… будто что-то – щелк! – и переключилось! Теодор, он вовсе не противный и не надоедливый. Он милый! Даже заплакал, когда я пропала… А как ухаживал! За мной давно… никто… Я уж и забыла, что значит – чувствовать себя женщиной.

– Так это ж здорово, Надя! Я потому и уговаривала тебя поехать!

Надя погладила рукой стекло – словно лунный свет хотела поймать.

– Не здорово, – с улыбкой сказала она и капризно добавила: – Мне и вино понравилось! Поэтому я и ушла. Они все… следили за мной – напьюсь или не напьюсь. Особенно бухгалтерша.

– И молодец, что ушла. Значит, у тебя сила воли есть. А с людьми побыть, развеяться – это тебе очень нужно. И ухаживания Теодора – тоже нужны. Для повышения самооценки!

– Не пойду больше на работу… Не хочу никакой самооценки! – Надя уткнулась лицом в коленки, рыжей копной отгородившись от Ольги.

Ее зыбкая радость от жизни оказалась такой кратковременной, что Ольга растерялась.

– Надюш, но хотя бы…

– И хотя бы «свадебным генералом» – тем более! – не поднимая головы, тихо сказала Надя. – Я так не хочу. Какая в этом польза для фирмы? – Она наконец подняла голову и, усмехнувшись, снова уставилась в окно. – Да и для моей самооценки тоже. Оль, лучшего директора, чем ты, для агентства не найти.

– Надя! – Ольга спрыгнула с подоконника и, включив люстру, разрушила магию лунного света – просто при этом разговоре нужно было смотреть друг другу в глаза. – Надя, я так боялась этого разговора. Я не могу! Ты же видишь, что с Сережей творится! Он с ума сходит, когда меня нет. И он прав. На мне дети… Я и так Мишу с Петей из дома отправила для их же пользы, но мучаюсь ужасно. Все спрашиваю себя – а может, я просто себе жизнь облегчила?

– Глупости! – выпалила Надя.

– Сама знаю, что глупости. Наденька, не мучай меня! Ты же знаешь, что значит для меня «Солнечный ветер»! В этой фирме моя жизнь началась! Вот эта! – раскинув руки, она показала на стены. – Новая, настоящая жизнь! Я Диме всегда благодарна буду! Мне больно видеть, что происходит с агентством, но что делать?

– Ладно, перестань, Оль! – Надя спрыгнула с подоконника и обняла ее. – Не мучайся. Извини!

– Давай все-таки поспим, – вздохнула Ольга. – Утро скоро.

Она не смогла заснуть ни через час, ни через два.

Осторожно, стараясь не разбудить Сергея, выбралась из постели, спустилась на кухню и сварила кофе. Крепкий. Чтоб уж совсем спать не хотелось.

Что же такое получается? Каждый живет и варится в круговерти своих страхов и комплексов.

Сергею кажется, что она хочет его наказать за измену и поэтому все время отлучается из дома, бросая детей на него.

Надя не может вдохнуть полной грудью, потому что поклялась себе любить до конца дней своих Грозовского.

Она сама забросила рисование и ушла из профессии – нет, из-за Сергея тоже, – но большей частью из-за того портрета, который чуть не сломал ей жизнь…

Надька не может полюбить, она – рисовать, Сергей не в силах перестать бояться ее потерять… Чертово колесо бесконечных страхов…

Ольга не заметила, как выпила кофе до дна прямо из турки.

Она быстрым шагом прошла в гостиную, достала из шкафа подарок Леонида Сергеевича и… начала рисовать.

Пока всего лишь рассвет, который неотвратимо и мощно набирал за окном силу.

* * *

За завтраком она, конечно, зевала.

Причем так отчаянно, что заразила зевотой Надю, Машу, Костика и даже Дим Димыча.

– Вы что, не выспались? – удивился Барышев, допивая свой кофе.

– Почему? Отлично выспались! – Ольга снова зевнула, а Надя со смехом подавила зевок.

Картину с наступающим рассветом Ольга спрятала в шкаф – ну не рассказывать же Сергею, как она до утра боролась со своими страхами и комплексами.

Он посмотрел на нее серьезно – даже немного подозрительно, – как будто догадался: она от него что-то скрывает. Ольга с улыбкой налила ему еще кофе. Чтобы не подозревал.

Может, когда-нибудь она и покажет ему «Рассвет» – когда кисти, бумага и краски совсем перестанут ее пугать и напоминать о едва не разрушенной жизни.

– Э-эх! – Надя потянулась и снова зевнула. – Вообще-то сегодня свободный день. Можем позволить себе отдохнуть.

– Конечно, – Барышев отпил кофе и бросил настороженный взгляд на жену, – но только после того, как будут собраны вещи. Оля, завтра мы улетаем в Новосибирск.

Вот так – словно ультиматум поставил. Отрезал. Или нет – гвоздь забил.

«Оля, завтра мы улетаем в Новосибирск».

– Надолго? – стараясь не измениться в лице, невозмутимо спросила Ольга.

– На месяц как минимум.

– Ура! В Новосибирск! – наперебой закричали Костик и Маша.

– Ура… – обреченно вздохнула Надя.

Сергей одним глотком допил кофе, встал и снова как будто ультиматум объявил:

– Все. До вечера.

Развернулся и ушел. Без поцелуя и обещания «приехать не очень поздно».

– Димка, ты с нами в Новосибирск поедешь?! – затряс Костик Дим Димыча за плечо.

– Там здорово! В речке будем купаться! – подзадорила Димку Машка.

Он жалобно посмотрел на маму, надеясь получить подтверждение чудесной поездки в Новосибирск.

Но Надя встала и раздраженно начала убирать посуду.

– Чего это Сергей вдруг в Новосибирск опять засобирался? – спросила она, когда дети, прихватив со стола печенье, умчались в детскую.

– Да это не вдруг, Надюш, – с горечью ответила Ольга. – Не скажу, что я этого совсем не ожидала. Там у него стройка и предвыборная кампания друга.

– Значит, уже вчера все решил? Чего ж не сказал? – Надя так яростно оттирала губкой стол, будто тот был виноват в авторитарности и невнимательности Барышева.

– Видишь ли, говорить что-то заранее – это все равно что советоваться… А Сережа советоваться со мной… не то чтобы не хочет… – Ольга замолчала, подыскивая слово. – Опасается. Вдруг я буду возражать, и мы опять поссоримся?! Мы устали от ссор и споров, Надь… – Она забрала у нее губку, встала и начала мыть посуду, чтобы подруга не заметила набежавших слез. – Но они почему-то происходят и происходят…

– Да это нормально! Ни одна семья без ссор не обходится, – Надя отмахнулась так, словно речь шла о невынесенном ведре с мусором.

– Нет, не нормально, Надь. Я знаю Сережу, себя… Пока что-то надломлено и не склеивается. Понимаешь, мы стараемся понимать и уступать друг другу. А раньше – не приходилось стараться. Мы просто хотели одного и того же. И все!

Последняя чашка выскользнула из рук и разбилась.

– Да уж! – Надя подскочила и сбегала за веником и совком. – Семейная жизнь – это постоянная тяжелая работа! – подметая символичные осколки, заявила она.

– Скажи еще, каторга, – усмехнулась Ольга. – Так не должно быть.

Где-то в коридоре запиликал Надин мобильник.

– Вот где действительно каторга, – указала она веником в сторону коридора и умчалась. – Але! – услышала Ольга ее отдаленный и чуточку возмущенный голос. – Ну, что еще там случилось?! А без меня вы это решить не можете? Хорошо, я подумаю.

Она вернулась уже без совка и без веника, совершенно растерянная.

– Сговорились все, что ли? Просят приехать в «Солнечный ветер».

– Что-то срочное? – обеспокоилась Ольга.

– Не знаю.

– Из-за пустяков звонить не стали бы. Надо ехать, Надюш.

Ольга пошла в спальню, полная решимости сделать для агентства хоть что-нибудь, пока… Пока она может это сделать.

Она села напротив зеркала и стала краситься. Пришла Надя, посмотрела на нее и раздраженно сказала:

– Терпеть не могу это слово – надо! Надо перебороть себя, надо настроиться и поруководить фирмой! А я не хочу! Не могу, не получается!

Чертово колесо бесконечных страхов – вспомнила Ольга. Вот нарисовала она рассвет. А ведь нет никакой уверенности, что опять сможет заставить себя взять кисти и краски. Так и Надя – один раз приехала в «Солнечный ветер», вроде переступила боязнь ходить по тем коридорам, где встретила Димку, где его присутствием пропитаны даже стены, – но повторить свой подвиг не может, не хватает сил…

– Надюш, успокойся, – попросила она.

– Не поеду, – отрезала Надя. – Пусть решают без меня.

– Ну, хорошо. Не волнуйся так. Я сама съезжу.

Ольга достала из шкафа белый брючный костюм.

В белом почему-то все вопросы решаются легче.

«Солнечный ветер» встретил ее пустой стойкой ресепшн, разрывающимся от звонков телефоном и поникшей от недостаточного полива пальмой.

– «Солнечный ветер»! – схватив трубку, ответила Ольга, стараясь бодрым голосом показать, что абонент позвонил в преуспевающую фирму.

– Извините, ошибся, – буркнул старческий голос.

Ольга разочарованно положила трубку и огляделась.

А ведь при Димке здесь царила совсем другая жизнь – она ключом била, и никогда не было такого, чтобы на звонок никто не отвечал, и стойка ресепшн не пустовала, и пальма от недостатка ухода не сникала.

Неужели вчерашний заказ никак не повлиял на работоспособность сотрудников?

– Девушка, вы к кому? – раздался за спиной голос Тимура. Ольга оглянулась и рассмеялась.

– Ой, Тимур! Не узнал? Привет. А где все? Что-то случилось?

– Я ж тебе говорил вчера, – не разделяя ее веселья, вздохнул Тимур. – Все очень серьезно, Оль! Агентство на грани развала… Народ работу ищет!

– Подожди… А как же «Бахманн»? Там приличные деньги!

– Этого хватит только на то, чтобы погасить задолженности по кредитам и зарплатам. Так Нина Наумовна сказала.

– Но надо же что-то делать!

– Вот и я говорю! Оль, тут такое потрясающее предложение подвернулось! Я поэтому и позвонил. Пойдем, я тебе все расскажу.

– Сначала пальму надо полить.

– Что?

– Ну какой же это «Солнечный ветер», если пальмы завяли?

– А, да…

Тимур схватил кувшин с подоконника и пошел за водой.

А через пять минут он с горящими глазами в кабинете Грозовского объяснял Ольге суть «потрясающего предложения».

– Фирма «Питер Ренессанс», гостиничный бизнес, представляешь?! Но их интересует реклама, направленная не на клиентов, а на будущих партнеров. Они собираются выкупать старинные здания, памятники архитектуры, реставрировать их или даже заново строить…

– Да, интересный проект, – Ольга села в Димкино кресло. – Такого мы еще не делали. А в финансовом плане это нас спасет?

– Да, если к «Бахманну» этот «Питер Ренессанс» получить, то «Солнечный ветер» точно выстоит! – В подтверждение своих слов Тимур взлохматил буйную шевелюру и умоляюще посмотрел на Ольгу. – Нам очень нужен еще один известный бренд!

– Значит, надо его получить, – заявила Ольга.

– Начальник сказал надо – значит, надо! – Тимур, вытянувшись, шутовски отдал честь и, присев на край стола, осторожно поинтересовался: – Оль… Ольга Михайловна, нам не пора перейти на «вы»?

– Тимур, ну что ты! – смутилась Ольга. Она так боялась этого разговора, но он все-таки состоялся. Не нужно было приходить в Димкин кабинет, а тем более – садится в его кресло. – Какой я начальник? Просто помогаю Наде. Ей сейчас очень тяжело, а мне эта работа в радость. Кстати, расскажи, что уже наработали по «Бахманну».

– Кое-что наработали, – довольно улыбнулся Тимур. – Есть идея рекламного ролика. Техника «Бахманн» создает домашний уют, освобождая время для любимых дел.

– Отлично, – кивнула Ольга.

– Вот представь, – Тимур спрыгнул со стола и воодушевленно прошелся по кабинету, размахивая руками. – Наш герой учится, работает, отдыхает, а на его кухне постоянно что-то жарится, варится, стирается и так далее! Такой вот ритм современной жизни! Надо снять динамично, с драйвом!

– Здорово! Мне нравится! – засмеялась Ольга, а сама подумала – господи, с каким удовольствием она сейчас погрузилась бы в эту работу вместо того, чтобы ехать в Новосибирск! Но Сергей – как и она, и Надя, – один раз поборов свой страх, не избавился от него навсегда. Он боится отпустить ее даже на шаг. Боится ее самостоятельности. И хоть ни слова не сказал, когда она опоздала с работы, чуть с ума не сошел от страха ее потерять. Кухня, спальня, дети – вот что стало его девизом и должно стать ее уделом для его спокойствия. Никто не может перешагнуть свои страхи – Надька никогда не полюбит, она, Ольга, не сможет рисовать с прежним удовольствием, а Сергей… не позволит ей работать.

– Я бы даже сама снялась в твоем ролике! – с грустной улыбкой вздохнула Ольга.

– Оль, а нет мысли возглавить «Солнечный ветер»? – Тимур задал этот вопрос с мольбой и надеждой в голосе. – Надежда Петровна будет не против…

– Мне сейчас нужно уехать из Москвы, Тимур, – Ольга отвела взгляд. – А потом мы вернемся к этому вопросу. И к питерскому проекту тоже. Хорошо?

– Хорошо… – разочарованно сказал Тимур. В нем словно сломался какой-то стержень, энтузиазм в глазах погас, он обессиленно опустился на стул. – Оля! – глядя в пол, произнес он. – Нам важно принять решение по Питеру как можно быстрее. Иначе можем упустить…

Ольга встала. И – решилась. Зря она, что ли, надела белый костюм?

– Тогда так! – начальственным тоном заявила она. – Звони в Питер и договаривайся. И держи меня в курсе!

Тимур расцвел, но, едва приготовился что-то сказать, как в кабинет зашла секретарша:

– Ольга Михайловна! Вот, из отдела кадров сказали вам передать.

Она положила на стол перед ней бумагу, на которой неровным почерком было крупно написано: «Заявление об уходе». И далее – «Я, Олег Горин, прошу уволить меня по собственному желанию в связи с переходом на другую работу»…

Ну, Надька, с досадой подумала Ольга, не успела дня поработать, а уже такие репрессии. Ничего, сегодня директор – она. Сегодня день мира, согласия и новых планов на жизнь.

– Горина – ко мне! – весело приказала она секретарше.

Петр Петрович Стрельников воспринял известие о его отъезде стойко.

– Надолго? – только и спросил верный незаменимый зам.

– Месяц, Петь, не меньше. – Сергей собрал в папку все расчеты и чертежи, необходимые для строительства детского дома.

– Но… – Стрельников хотел что-то сказать, но махнул рукой. – Ладно, справимся.

– А я и не сомневаюсь, что справитесь! Там я сейчас нужнее… – Сергей просмотрел бумаги – не забыл ли чего, и застегнул папку. – Юрка должен победить, иначе и браться не стоило.

Петр Петрович, который выслушал до этого подробный рассказ о друге детства Градове – отличном парне, решившем стать мэром, – кивнул:

– Победит. Детский дом хороший пиар-ход.

– Это не пиар-ход, – возмутился было Сергей, но понял – про рыжего Ваньку, про щели и трещины в несущих стенах детдома нет времени рассказывать. – Ладно, называй, как хочешь… Но Норильск возьми на себя.

– Уже! – усмехнулся Стрельников. – А куда деваться? Я же твоя правая рука!

– И левая тоже, Петь. – Сергей крепко пожал заму руку и вышел из кабинета.

На Стрельникова он полагался как на себя. А может, даже больше.

– Олег, вы уходите из-за Надежды Петровны? – мягко спросила его Барышева и еще мягче добавила: – Я прошу вас не торопиться!

– Надежда Петровна тут ни при чем. Это мое решение.

Чистую правду сказал – но Ольга Михайловна не поверила… Потому что глаза отвела и головой покачала – мол, сильный мужик, а женских капризов понять не можешь!

– Поймите, ей сейчас трудно, плохо. Она на взводе. Ей бывает больно от таких вещей, которых мы с вами просто не замечаем!

Он-то как раз замечал…

И понимал больше, чем другие. Но не говорить же Ольге Михайловне, что Надя его вчера не обидела. И уж тем более – не заставила написать это заявление.

Женщина с глазами его мамы – не может обидеть. Хотя… барыню она, конечно, вчера включила.

– Ольга Михайловна, – сказал Олег, – это мое решение. Я нашел работу по профессии.

Опять – не поверила. Ее белоснежный костюм делал ее эмоции очень прозрачными. Кривить душой в таком наряде немыслимо.

– Но… вы же, я слышала, профессиональный гонщик? – недоверчиво уточнила Ольга.

– Да. В большой спорт я уже не вернусь, а вот тренерская работа… – Олег не хотел этого говорить – но сказал. Может, на эту неожиданную откровенность его сподвиг все тот же белый костюм? Цвет невест, врачей и… лучшей подруги Нади. Он ей очень идет. – Меня позвали тренировать юношескую команду. Я ведь сам подростком гонять начинал, – улыбнулся он.

Ольга Михайловна явно расстроилась.

– Почему же вы здесь работали? – спросила она, но, спохватившись, добавила: – Впрочем, неважно, можете не отвечать.

– Нет, важно, – серьезно сказал Олег. Ему вдруг захотелось, чтобы Надя знала – он уволился не из-за ее прихоти, а по собственному желанию, по велению сердца. – Я отвечу, Ольга Михайловна. Я ушел из спорта после травмы позвоночника. Считалось, что я не буду даже ходить. Меня спас и фактически поставил на ноги мой одноклассник Дима Грозовский.

– Дима – ваш одноклассник?

– Да. Он помог мне с лечением, устроил в клинику. Но мне категорически запретили быструю езду. Из-за больших нагрузок на позвоночник. Тогда Дима взял меня в агентство простым водителем. А теперь… Я снова хочу ездить. По-настоящему, а не только от светофора до светофора!

Ольга Михайловна внимательно на него смотрела, пока он это говорил. А он слишком разгорячился под конец своего монолога – поэтому немного смутился. Просто очень уж счастливым и неожиданным стало для него предложение одного старого знакомого, сделанное вчера вечером.

Словно Надя своим «Уволю!» подстегнула его судьбу к удачному повороту.

– Олег… Но у меня нет права подписи, – сказала Барышева виновато.

Олег, не удержавшись, рассмеялся. То есть уговаривать его остаться у нее есть право, а подписать заявление она не может. Логично!

– Вам придется отвезти заявление Надежде Петровне.

– Хорошо, я отвезу. – Он встал, забрав со стола заявление. И чуть не добавил: «С удовольствием!»

– И по закону полагается две недели отработки, – извиняющимся тоном добавила Ольга.

– Да, конечно. Я постараюсь найти себе замену. До свидания.

Он вышел, стараясь не прихрамывать, потому что нельзя, чтобы жалели. Ленка, жена, докучливо ему это объяснила. А он усвоил.

Через две недели начнется другая жизнь. Настоящая. Со скоростью, драйвом, и пусть минимальным – но риском.

Парня, гоняющего со скоростью света, никому не придет в голову пожалеть.

Она сделала все, что могла.

Пора возвращаться к своему уделу – кухня, дети, спальня…

Ольга вышла из кабинета Грозовского и вдруг поняла – нет, не все сделала. Кое-что упустила.

– Тимур, – она заглянула в комнату художников, – можно тебя на минуточку?

Они отошли к политой и слегка ожившей пальме, и Ольга сказала:

– У меня к тебе просьба, Тимур! Я уезжаю. А Надежда Петровна… я пока точно не знаю, но возможно, она останется здесь. Вы уж ее не бросайте! Ну, может, продукты купить, отвезти ее с сыном куда-то… Она же одна…

– Я понимаю, Оль. Не бросим! – с улыбкой пообещал Тимур. – И пальму поливать каждый день будем. Иначе какой же это «Солнечный ветер»?

Предвыборная кампания высосала из него все соки.

Вымотала, вытрясла, измучила.

Но Градов все равно был доволен. Не ожидал он от себя такой стойкости.

Когда Марина ему отказала, он думал – мир рухнул. Чтобы спастись, не запить с горя, он окунулся в политику – с головой нырнул, и вот что вышло…

До победы – маленький шаг. Самый трудный, но маленький.

И если Серега ему поможет, то… Город, конечно, он осчастливит своей широкой благородной натурой – уж расстарается для народа! Но главной победой будет, если Марина хоть чуть-чуть пожалеет о своем обидном отказе.

И может быть – позвонит. Или придет…

Юрке почему-то часто снился один и тот же сон.

За окном ливень, звонок в дверь, он открывает, а там – промокшая, дрожащая Марина с распущенными волосами.

– Юр, – говорит она, – меня папа из дома выгнал…

Юрка начинает хохотать, потому что знает – дядя Гена отличный мужик, и Маринку он из дома только с одной целью выставил – чтобы она к нему пришла. Чтобы промокла как следует под дождем, промерзла и поняла, кто ее по-настоящему любит…

Он – Юрка!

Любую ее возьмет – мокрую, несчастную, надломленную, простоволосую…

Он подхватывает Марину на руки – она невесомая – и заносит в квартиру. Но до дивана донести не успевает – она тает, испаряется, превращается в фантом и… звонко отдаленно смеется над его сном.

Так же, как тогда – отказывая ему.

Он почему-то верил, что когда-нибудь она постучится к нему. Промокшая и с распущенными волосами. Иначе – к чему тогда этот сон?

Но он должен создать обстоятельства, при которых она захочет к нему постучаться. Нобелевская премия ему не светит, поэтому надо хотя бы стать мэром.

Для начала.

А там посмотрим. Если только она постучится, он и первой леди ее сделает, потому что достойнее Марины на эту вакансию кандидаток в стране нет.

Сегодня предстоял последний рывок в предвыборной гонке – очень ответственный, – теледебаты с Романом Антоновым. Роман оказался сильным соперником – крепкий хозяйственник, как принято говорить, он поднял из руин два колхоза и занимал должность заместителя мэра по аграрной политике. А главное, он не страдал от безответной любви. Впрочем, может быть, в этом и было его слабое место. Он просто хотел стать мэром. А Юрка стремился звезду достать для любимой.

Дебаты состоялись на том самом участке земли, которую Барышев выбрал для строительства нового детского дома – так было задумано режиссером трансляции, чтобы подчеркнуть остроту момента. На импровизированной трибуне, сооруженной из досок, Антонов в пафосном черном костюме от Бриони и галстуке метался с микрофоном в руке перед Градовым, который предпочел для ответственного мероприятия джинсы и черный свитер.

Оператор едва поспевал за Романом.

– Надо обеспечить людей рабочими местами! – втолковывал немногочисленной массовке и телезрителям Антонов. – Для этого нужно строить за-во-ды! – Роман даже топнул ногой в запале. – Вот здесь, на этом самом месте, – он вонзил палец в пространство, указывая на деревянный настил, – я хотел построить новый завод на тысячу рабочих мест! Но его не будет! Эту землю продают!

В массовке раздался неодобрительный гул.

– Продают! – выкрикнул Антонов, вложив в это слово весь свой сарказм и презрение и метнув грозный взгляд на Градова.

«А вдруг она дебаты не смотрит, – подумал Юрий. – Вдруг она принципиально не смотрит программы, в которых участвую я?!»

От такой мысли ухнуло сердце и пересохло во рту. И вообще, с чего он взял, что, если станет мэром, – да хоть нобелевским лауреатом! – она постучит в его дверь промокшая, озябшая, с распущенными волосами?..

– Папа! – Марина вцепилась в руку отца. – Пап, ну что же Юра молчит?

Геннадий Валерьевич хмыкнул и прикурил «беломорину». Не нравился ему Юрка. Вялый какой-то.

Еще немного – и этот Антонов «уроет» его, оттянув на себя большинство избирателей. Он взял пульт и прибавил звук. И мысленно подстегнул Градова, о котором давно почему-то думал как о зяте: «Ну, Юрка, давай!»

Если бы вместо дебатов показывали футбол, он без стеснения закричал бы: «Обходи его!»

– Вы же прекрасно знаете, кому и для чего выделяют эту землю, – скованно сказал Градов. – Здесь будет новый детский дом. Трудоспособные взрослые могут позаботиться о себе, а дети-сироты – нет!

– Хорошо иметь московского покровителя-инвестора! – поставленным «театральным» голосом вскричал Антонов. – И наобещать можно что угодно, лишь бы теплое место занять! А люди как были без зарплаты, так и останутся!

Его пафос поддержали жидкие аплодисменты и крики «Верно!».

Марина опять схватила отца за руку.

– Папа, что же это делается?! Он не прав!

– Зато трещит как сорока, – проворчал Геннадий Валерьевич. – И пируэты, вишь, какие по сцене пишет… Эх, надо было Юрке бальными танцами перед выборами заниматься…

Тем временем на экране запойного вида мужик проорал:

– Правильно говорит Антонов! Что мне сироты?! О моих детях кто позаботится?!

– Да обходи ты его! – не выдержав, крикнул отец.

Но Градов вдруг отложил микрофон и ушел со сцены.

– Э-эх! – с досадой махнул рукой Геннадий Валерьевич, в сердцах затушил «беломорину» в старой мраморной пепельнице. – Пропал наш Юрка!

Марина встала и ушла, ничего не сказав.

А ведь могла бы вдохновлять парня на подвиги, с горечью подумал Геннадий Валерьевич. Один ее ласковый взгляд – и Юрка этого «радетеля народных чаяний» двумя словами уложил бы на лопатки!

Надя, собирая в сумку Ольгины вещи, обнаружила в шкафу картину – робкий, едва занимающийся рассвет.

Картина была написана маслом и отличалась от всех Ольгиных работ трогательной незавершенностью – словно художник торопился или боялся чего-то.

Впрочем, Надя точно знала – боялся. Ольга полтора года не рисовала. Столько же, сколько она убивалась по Димке.

Надя повесила картину на стену – прикрепила кнопкой с вызывающей оранжевой шляпкой. А чего красоту в шкафу зарывать? Пусть интерьер украшает. И напоминает – не способна никакая Оксана поставить крест на твоем таланте.

Только смерть может поставить точку. Только смерть. На таланте, любви и мечтах…

Ее мысли прервала Машка. Она подбежала, дернула Надю за руку и позвала:

– Теть Надь!

– Что, Машунь? Мама приехала?

– Нет. Компьютер сломался, – трагически сообщила Маша.

– Вирусов нахватали? – всполошилась Надежда. Она взяла Машу за руку и повела в детскую. – Пойдем, посмотрим!

Она ничего не понимала в вирусах, но не проявить к проблеме внимания не могла. Посмотрит и скажет – мастера позовем!

Ей бы обратить внимание на шкодное Машкино лицо, но она все еще была погружена в свои мысли.

Она зашла в детскую, деловито проверила вилку в розетке, поправила коврик под мышкой и уставилась в темный экран.

– Так… И что с этой железякой делать?

Наверное, надо было как-то по-другому спросить, потому что Костик и Маша переглянулись, а Дим Димыч так вообще прыснул.

Разозлившись на себя за то, что проявила такую некомпетентность, Надя резко нажала «enter». Экран вспыхнул, и с него, выпучив глаза, дал автоматную очередь зеленый чешуйчатый монстр.

Надя завизжала и отскочила, сбив стул. Дети захохотали. Повизгивая от смеха, Дим Димыч упал на кровать и уткнулся в подушку. Костик и Маша бросились убегать. Надя помчалась за ними.

– Как не стыдно! – весело закричала она. – Ну, я вам задам! Чуть инфаркт меня не хватил!

Хохот затих в прихожей. Когда Надя прибежала туда – ни Кости, ни Машки не было.

– Ну и ладно! Значит, чай с тортиком я буду пить одна! – громко сказала Надя, уходя на кухню.

В шкафу, за спиной, послышались возбужденный шепот и возня, потом скрипнула дверца, и жалобный Машкин голосок произнес:

– Теть Надь! А мы тортик того… съели уже!

Нужно было наказать эту братию – хотя бы нотацию прочитать, – но Надя расхохоталась…

Если Градов будет так мямлить, они ничего не добьются.

И на месте детдома вырастет коттеджный поселок, потому что про завод – это предвыборная сказка. Антонов местным богачам живописный участок отдаст. Не забесплатно, разумеется.

Эх, ей бы микрофон и на сцену. Уж она бы сказала. Она бы нашла слова.

Интересно, если бы она согласилась стать Юркиной женой, он так же вяло отстаивал бы свои интересы? Вернее, интересы детей…

Юрка ей нравился – иногда даже казалось, что слишком нравится, особенно в последнее время, когда он ринулся отвоевывать коттеджные земли.

Все-таки, если бы она была рядом, он бы не мямлил. А может быть, даже никогда не сказал бы ей: «Я не подлец» и не ушел бы к беременной подружке.

Очень хотелось поговорить об этом с отцом, но она не могла. Не хотела давать ему надежды, что она когда-нибудь выйдет замуж.

Марина разлила по тарелкам борщ и выглянула из кухни.

– Пап, ты ужинать будешь?

Отец чинил в коридоре старенький велик, на котором она ездила в детстве.

– Мариш, Ванька на велосипеде умеет кататься? – не услышав ее, спросил он.

– Да откуда ж в детдоме велосипеды?

– Ничего, научим! Рыбу он уже вон как наловчился подсекать… – Отец подтянул гайки заднего колеса, проверил натяжение цепи. – Если бы еще не вопил от радости, когда клюет, точно бы карпа поймал.

Марина засмеялась, вспомнив, как Ванька, увидев, что дернулся поплавок, закричал, словно оглашенный: «Клюет!!!» Рыба, естественно, сорвалась, а рыдающему Ваньке пришлось долго объяснять, что рыбалка – не футбол, тут тишина нужна и сноровка. Ванька сидел тихо недолго – как только снова пошла поклевка, он опять не удержался и закричал: «Клюет!!!»

– Ничего, – утешил его отец. – Первые два годика покричишь, потом привыкнешь…

Марина, прислонившись к косяку, спросила задумчиво:

– Пап… Я тебя хотела спросить… Как ты думаешь, если я Ваньку усыновлю?

Отец снова будто не услышал ее, стал неторопливо складывать инструменты в специальный чемоданчик, обстоятельно протирая каждый ветошью.

– Папа!

– А чего ты спрашиваешь? – глухо ответил он, отворачиваясь так, чтобы она не видела его лица. – Решила ведь уже.

– А ты как к этому отнесешься?

– Я уж и не знаю, как теперь без Ваньки, Мариш… – Отец обернулся, в глазах его блестели слезы. – Мы с тобой без Ваньки – никуда.

Марина обняла его и поцеловала в твердую, пропахшую ядреным табаком щеку.

– Я так и знала!

Отец, высвободившись из ее объятий, пошел на кухню и старательно вымыл руки средством для мытья посуды.

– Это правильно, – твердо сказал он. – У всех должна быть семья. Мать. И отец!

– Пап, ну я прошу тебя! – взмолилась Марина. – Ну что ты опять…

– Да, опять! – Он схватил полотенце и стал вытирать руки совсем как хирург – каждый палец отдельно. – А что ты все прячешься, поговорить с тобой нормально нельзя! Вот, Юрка твой – каким большим человеком стал! А все один. Все ждет кого-то. А кого?! Не тебя ли?!

– Юрка – не мой! Мы вообще сейчас не о нем говорим!

– Не о нем… – Отец скомкал полотенце и отбросил его на стол, едва не угодив в тарелку с борщом. – А пацану обязательно отец нужен! Чтобы настоящим мужиком рос!

– Ваня и так настоящий мужик! – Марина отшвырнула полотенце на подоконник, характерец у нее был еще тот – отцовский. И вдруг представила, как это выглядит со стороны: ругаются они из-за Юрки, кричат, и бедное полотенце из угла в угол швыряют. – Пап, – засмеялась она, – зато у Ваньки будет самый лучший в мире дед!

Отец не сдержался – тоже расплылся в улыбке.

– Дед… Только папаша для полного комплекта все равно нужен!

– Ты прям как опека…

– Я не опека. Я хуже. Лучше, то есть…

Они захохотали.

– Борщ-то остыл! – закричала Марина.

– А мы холодненький! Со сметанкой!

Отец потер руки и сел за стол.

– А тарелки почему три? – удивился он.

– Не знаю… – растерялась Марина, глядя на разлитый по трем тарелкам борщ. – Наверное, о Ваньке думала.

– Неправильно налила, – захохотал отец. – Четыре тарелки должно быть!

– Надя! Какой монстр?! Откуда они его взяли?! – Ольга словно в ловушке стояла в автомобильной пробке уже пятнадцать минут.

А еще нужно успеть собрать вещи перед отъездом.

Позвонила Надя и взахлеб стала рассказывать про какого-то зеленого монстра с автоматом, которого на нее натравили дети.

– Откуда взяли! – фыркнула она. – Из Интернета, наверное! Представляешь, Оль?!

– Весело у вас там! А я в пробке застряла. Слушай! – Ольга выставила руку с телефоном в окно, дав Наде послушать истеричные автомобильные гудки и нетерпеливые перегазовки.

– Круто. Как думаешь, надолго застряла?

– Ой, Надюш, извини, у меня вторая линия! – Она переключилась и очень удивилась, услышав знакомый голос с акцентом.

– Ольга Михайловна!

– Теодор? Здравствуйте! Что случилось?

– Мне сказаль, что Надя сейчас у вас! – взволнованно произнес немец. – Дайте мне! Срочно дайте мне Надя!

– Нет, Нади рядом нет! – Ольга пыталась перекричать гул клаксонов. – Она дома! Если вы хотите поговорить по проекту, то им занимаюсь я!

– Это не проект! Это лично для Надя! Я хотел ей отдать вчера, но не решался! А потом она ушла!

– Хотите, я вернусь, и вы передадите это через меня? – предложила Ольга, хотя понятия не имела, как развернуться в этой пробке.

– Нет, нет, у меня самолет, я уже спешить… – Ей показалось, что Теодор всхлипнул. – И я должен обязательно сам, – пояснил он. – Я приеду где-то в август, тогда сам увидеть Надю и отдам! Оля! Не говорите ей о моем секрете и о нашем разговоре вообще! Я потом сам!

Теодор отключился, пробка тронулась, Ольга улыбнулась.

Секрет так секрет. А вдруг Майер хочет сделать Наде предложение?

Сейчас она швырнет ему подарок в лицо, а в августе…

До августа много воды утечет. Грозовского, конечно, она не забудет, но, может быть, привыкнет к мысли, что нужно жить без него.

До дома Ольга домчалась за тридцать минут.

Надя во дворе накрывала стол, в закрытом мангале доходило мясо, запах которого Ольга почувствовала, едва подъехав к воротам.

Под ложечкой засосало, Ольга стала помогать Наде расставлять тарелки. Ее подмывало рассказать о звонке Теодора, но она удержалась.

– Ужас, сколько времени в пробке потеряла, собраться вообще не успела. Сережа скажет – саботирую отъезд.

– Да ничего он не скажет! – Надя подмигнула Ольге, взяла яркий помидор из миски и начала его резать. – Ты ж все собрала!

– Надька, – засмеялась Ольга. – Ты чемоданы мои упаковала?!

– Мы с Машей все сделали, не волнуйся.

– Ох… – подхватив огурец, Ольга тонкой стружкой стала срезать с него кожицу. – Ты лучшая в мире подруга. Спасибо, Надя!

– Не за что.

Они сели рядом, бок о бок, и слаженно стали резать овощи. Надя – помидоры, Ольга – огурцы.

– Чемоданы – это ерунда, Оль, – вздохнула Надя. – Плохо другое. В Новосибирск ты едешь не по собственному желанию, а по «семейным обстоятельствам».

Ольга хотела ответить, что собственные желания и семейные обстоятельства стали для нее одним целым с тех пор, как появилась семья, и нет в этом никакой трагедии, – но не успела. Приехал Сергей и словно заполнил собой весь двор – голосом, жестами, улыбкой. Он поцеловал Ольгу, забрал у нее недорезанный огурец.

– Есть хочу, умираю! – жуя, сообщил он.

– Я у ворот почувствовала, что у нас шашлыки, – засмеялась Ольга.

– Да? А я еще на работе! В пробках сигналил громче всех!

– Так! Все! Начинаем! – скомандовала Надежда, снимая с мангала шампуры с исходящим соком мясом. – Костя! Маша! Дима!

Уже давно стемнело, было все съедено и почти все выпито, а они никак не могли разойтись – так хорош был тихий и теплый вечер.

– Надеюсь, в следующий раз будем есть шашлык с мэром Юрием Градовым, – сказал Барышев Ольге.

– Власть портит людей, – назидательно заявила Машка.

– Маша! Ничего себе! – изумилась Ольга. – Ты чего это…

– Ну, Юрка мужик крепкий, не испортится, – со смехом перебил ее Сергей и потрепал Машку по голове. – А поесть он любит! Так что не переживай, Машунь!

– Я не за него переживаю, а за тебя, – Маша перебралась к отцу на колени и обняла за шею.

– И я! Я тоже переживаю! – Костик ревниво подвинул Машу и тоже взгромоздился на Барышева.

Только Дим Димыч грустно вздохнул и прижался к Наде.

– Вот так! – растроганно обнял ребят Сергей. – А дети-то растут…

Надя вздохнула и крепче прижала Димку к себе. Ольге показалось, что у нее дрогнули губы. Еще бы – опять ей придется вернуться в квартиру, где было столько горя и орудовали грязные руки воров…

– Надюш… – Ольга взяла ее за руку. – А может, ты поедешь с нами? Да, Сереж? – Она посмотрела на Барышева, ища у него поддержки, но он только сухо кивнул и посмотрел на часы.

– Нет, спасибо. Я останусь здесь, – отрезала Надя.

– Здесь? – удивленно приподнял брови Сергей.

– Да нет, к себе, конечно, уеду, – усмехнулась Надя. – Я имею в виду – в Москве.

И опять от беспросветного одиночества потянется к бутылке, тоскливо подумала Ольга. Нет, все же надо, наверное, ей сказать, что в августе Теодор приготовил ей какой-то сюрприз. Если не предложение, то хотя бы бриллиантовое колье и приглашение погостить у него в Мюнхене.

– Мне надо учиться жить своей жизнью, – словно уговаривая себя, медленно произнесла Надя. – Своей…

– Тогда вот что… – Сергей набрал в грудь воздуха, внутренне на что-то решаясь, и выпалил: – А оставайся-ка здесь! Все-таки лучше, чем взаперти в московской квартире!

Ольга благодарно на него посмотрела, Костик и Машка закричали «Ура!» этому единственно верному решению, а Дим Димыч захлопал в ладоши.

Надя смутилась и вопросительно посмотрела на Ольгу.

– Конечно! – обняла та подругу. – Будешь тут как принцесса в замке!

– Да, только когда приедет какой-нибудь принц, вы у него документы проверяйте, – с прежней назидательностью посоветовала Маша и, нахмурив брови, добавила: – Сейчас никому нельзя доверять!

– Обязательно! – заверила ее Надя.

– Маша, ты сегодня в ударе! – захохотала Ольга.

– Пожалуй, дядя Юра тебя своим советником назначит. – Барышев поцеловал Машу в щеку, и Костик ревниво тут же подставил свою.

Еще оставалось немного вина в бутылке, Сергей разлил его по бокалам, встал и провозгласил тост:

– За наших прекрасных и мудрых принцесс!

Они уехали под утро, шумной веселой гурьбой сели в такси и укатили, оставив во дворе дома аромат Ольгиных духов и сумку с детскими игрушками.

– Вот растяпы, забыли! – Надя подхватила сумку и пошла в дом.

Предстояло перемыть после пикника всю посуду. И попробовать жить в этом доме одной. Вернее, с Димкой, конечно, но без Ольгиной поддержки, ее внимания и оптимизма.

Надя поставила в кресло сумку с игрушками и посмотрела на написанный Ольгой рассвет, прикрепленный к стене оранжевой кнопкой.

Вот и ей нужен свой рассвет. И тот, кто достанет его из шкафа и неоново-яркой кнопкой пришпилит на стену, как начало ее новой жизни. Вернее – другой. Без Димки.

Надя провела рукой по трогательно незавершенной картине и пошла мыть посуду.

Градов задремал в кресле с газетой, потому что сил не было читать злобную бездарную статейку.

Он очнулся от звонка в дверь и заметался по квартире, приглаживая волосы, натягивая рубашку, ведь за окном шел проливной дождь, и звонить могла только она, Марина. Промокшая, продрогшая, с распущенными волосами, которые темно-каштановой волной закрывали почти всю ее хрупкую фигуру.

Юрка рывком распахнул дверь. И обозвал себя дураком. С чего он взял, что утром, в дождь, Марина захочет его увидеть…

Похоже, у него просто психоз, вызванный неразделенной любовью. И той статьей, разбередившей бессильную злость.

– Здорово, барин! – Барышев толкнул его в грудь и шагнул в прихожую, которая от его присутствия стала вдруг ниже и уже…

– Привет, Сереж, – мрачно поздоровался Градов, переставая застегивать рубашку.

– Ого! Что за лицо?! – присмотрелся к нему Сергей и скинул мокрые туфли.

Юрка, махнув рукой, пошел в гостиную, шаркая по полу тапками, как старый дед.

– Да что случилось-то, Юр?!

Градов молча поднял с пола газету и протянул Барышеву.

– «Набравшись опыта в администрации, Градов научился манипулировать словами и людьми, – монотонно забормотал Сергей, пробегая глазами статью. – Он, не стесняясь, использует запрещенные приемы, играет на чувстве жалости к детям-сиротам…»

– Да сядь, чего ты стоишь! – Юрка закурил и так глубоко затянулся, что, поперхнувшись дымом, закашлялся.

Господи, да если бы вместо Сереги тут стояла Марина, он задохнулся бы от счастья, а не от дыма, и плевать ему было бы на эту паскудную статейку!

Сергей огляделся – в холостяцкой берлоге Градова и присесть-то особенно было негде. В кресле валялось несвежее кухонное полотенце, на диване отчего-то белел рассыпанный стиральный порошок, а на единственном стуле стоит сковородка с недоеденной яичницей и пивная кружка.

Барышев выбрал кресло и, двумя пальцами сдвинув полотенце с жирными пятнами, присел на краешек.

– Извини, бардак, хозяйством заняться некогда, – буркнул Юрка и, вырвав газету из рук Сергея, начал громко, с сарказмом, читать:

– «Но что получается? Если Градов не выиграет выборы, то дети-сироты останутся без нового дома? Кто и как объяснит им потом, что они были просто козырем в политической игре?!» – Голос у него сорвался, он отшвырнул газету.

– Не обращай внимания, – усмехнулся Сергей, рассматривая свой носок, к которому прицепилось нечто, напоминающее скелет мойвы. – Это твой конкурент проплатил, ты ж понимаешь!

– Извини, пива с горя вчера выпил! – Юрка отцепил от его носка рыбный скелет и выбросил в открытую форточку.

Барышев рассмеялся и вдруг, словно иглу в сердце, загнал вопрос:

– Ты мне лучше скажи, когда ты женишься?

– Серег, при чем тут это?! – вспылив, завопил Градов. – Я о серьезных вещах говорю!

– Я тоже. Это что? – Сергей ткнул пальцем в пятно на его брюках. – А это? – указал он на сковородку с яичницей. – Притон дикого холостяка, а не квартира будущего мэра!

Юрка переставил сковородку и кружку на стол. Потер пальцем пятно на брюках.

А если б и правда Марина пришла, а он – в таком виде? В засаленных штанах ее, мокрую, на руки – и на диван? А на диване порошок стиральный рассыпан – бог знает, откуда он взялся… Да что ж это Серега так насмешливо на него смотрит? На лице у него, что ли, написано, как он Маринку к себе прижимает, согреть хочет, одеялом укутать и чаем горячим с медом напоить, если кружка, конечно, чистая в доме найдется.

– Мне директриса детдома звонила, – мрачно буркнул Юрка, переводя разговор с опасной темы. – Дети, говорит, телевизор посмотрели и теперь спрашивают: «А дядя строитель нас не бросит?»

– Дядя строитель не бросит, – хмыкнул Сергей. – Я ведь не только тебе обещал, но и Ивану Петровичу.

– Какому еще Ивану Петровичу? – насторожился Юрка.

У Барышева в глазах опять мелькнула насмешка, он встал, ударил Градова по плечу.

– Голубеву. Ты разве не знаешь? Избранник Марины.

– Избранник?! – Юрка схватил Барышева за грудки. – Ты… – Он задохнулся теперь не от дыма, от гнева. – Кто он?

– Поехали, познакомлю, – невозмутимо ответил Сергей, даже не пытаясь оторвать его руки от своего пиджака.

– Я же его убью…

– Не думаю. Он тебе понравится.

Барышев подмигнул ему и пошел в коридор обуваться.

Дождь промочил ее насквозь – зонтик она конечно же забыла дома, – но Марина не ощущала ни намокшего платья, ни мокрых волос, которые она, как назло, сегодня не заплела в косу, а распустила.

Думать она могла только об одном – вчера из опеки уволилась толстая тетка с золотыми цепями, и на ее место пришла интеллигентная пожилая женщина, которая, просмотрев ее бумаги, доброжелательно посоветовала:

– Попробуйте новые документы собрать… Эти уже устарели, три месяца прошло. И… зарплату чуть-чуть увеличить бы…

Она так произнесла – «увеличить бы», – что Марина поняла, можно немного схитрить. Не обмануть, а, например, приплюсовать к доходам деньги отца.

Геннадий Валерьевич вышагивал рядом с ней, тоже очень мокрый и крайне воодушевленный.

– Заявление новое в опеку я уже написала! – взахлеб рассказывала ему Марина. – Галина Федоровна мне отличную характеристику выдала! Еще, пап, понадобится справка о зарплате. У меня она маленькая. Если что – будем ссылаться на твою!

– Само собой! – отозвался отец.

Он на ходу снял куртку, отжал ее и снова надел.

– Жилплощадь тоже твоя. Понадобится заявление, что ты не против, чтобы прописать Ваню.

– Ну, конечно, не против! – возмутился отец. – О чем ты говоришь! Что там еще?

– Справка о состоянии моего здоровья, об отсутствии судимости… и еще куча справок! Надо быстро их собрать, потому что они действительны в течение трех месяцев!

– Вот бюрократы! – опять вскипел отец и ускорил шаг. – И когда ж их только повыведут?!

– Папа! Будь оптимистом!

– А я кто? У нас иначе нельзя! У нас только оптимисты до моего возраста доживают.

Они подошли к крыльцу детского дома, поднялись по сбитым ступеням к ветхой двери.

– Ну, я пришла. До вечера, пап. – Марина тряхнула мокрыми волосами и вдруг подумала: видел бы ее сейчас Юрка! Сразу бы разлюбил такую мокрую курицу…

– Ужин сам приготовлю, – пообещал отец.

– Только пока на двоих, пап, а не на четверых, – засмеялась Марина.

– Ты мне тут не указывай, сколько щей варить! Тренироваться никто не запретил.

Он развернулся и пошел бодрым размашистым шагом, словно торопясь на репетицию по приготовлению ужина для большой дружной семьи.

Дождь вдруг закончился, и выглянуло солнце.

Градов пару раз пролетел на красный и развернулся в неположенном месте, но не потому, что на его «Мерседесе» стояли номера администрации, а потому, что… сердце рвалось от воспоминаний…

– Марина с Колей встречалась, когда я ей предложение сделал. Отказала. Они уже к свадьбе готовились. Мне повеситься тогда хотелось… А я вместо этого женился. Считай, на первой встречной. У Марины с Колей не сложилось, а у меня – со Светой…

– Может, это судьба? – Барышев мужественно выдержал очередной Юркин водительский кульбит – выезд на встречку. Попросил только: – Правее возьми… А ты не пытался с Мариной еще раз поговорить?

Юрка занял крайний правый ряд и, снизив скорость до двадцати, потащился с трагичностью похоронной процессии, пристроившись за троллейбусом.

Барышев стойко вынес и этот его маневр. Он ждал от него ответа, но рассказывать про то, второе предложение у Юрия не было сил…

В глазах стояла ее насмешка, в ушах звучал ее голос и звонкий смех:

«Ты шутишь, Юр? Меня теперь на аркане замуж не затащить!»

Барышев ждал ответа и настойчиво повторил:

– Ты с ней еще раз поговорил?

– Да не судьба, Сереж! – вспылил Юрка. – Не хочет она больше ничего! Два раза, мол, в одну воду не входят! А я думаю… – Градов набрал в грудь воздуха и сказал то, что ему труднее всего было произнести: – Я думаю, не любит она меня.

– Ты за себя отвечай. Ты чего хочешь? – Сергей в упор уставился на него, как… врач-психиатр, как следователь, как лучший друг, требуя предельно честного ответа.

– Да ну, Серег, хорош! Завел тему…

Юрка газанул, обогнал увальня-троллейбус и вжарил по левой под сотню.

Жалко, мигалки нет.

Чего он хочет… Дождь, звонок в дверь, и она – промокшая… И чтоб ей больше некуда было идти.

Неужели непонятно?!

У детского дома Юрка так резко затормозил, что Барышев носом клюнул в лобовое стекло и недовольно посмотрел на него.

Платье не успело просохнуть, а волосы так и висели мокрыми прядями, когда в детдом неожиданно нагрянула высокая делегация – Барышев и Градов.

Марина постаралась не попасться им на глаза, когда они заходили в кабинет Галины Федоровны, но дети облепили ее с криками: «Марина Геннадьевна! Мы хотим показать проекты!»

Громче всех кричал Ванька.

И отказать им было нельзя, потому что она сама три дня назад объявила конкурс на лучший рисунок нового детского дома.

– Проект! – поправил ее Ванька. – Что мы, маленькие, что ли, рисунки рисовать!

Марина согласилась на эту поправку, не догадываясь, что проекты, в отличие от рисунков, следует показывать главному строителю и утверждать в администрации города.

В общем, предстояло встретиться с высокими гостями в совсем непрезентабельном виде.

Сергей с Юркой вышли из кабинета директора минут через пятнадцать. В коридоре их поджидали дети во главе с Ванькой. Марина села на подоконник, предпочитая оставаться в тени, ведь главным во всем этом мероприятии был Ванька.

Но Градов сразу увидел ее и, кажется, только ее. Он замер и побледнел, словно она была привидением.

Смотри, смотри, какая я мокрая курица… И разлюби прямо сейчас!

Чтобы не мучиться.

– Здрасте! – громко поздоровался Ванька и протянул Барышеву стопку альбомных листов. – Вот! У нас тут проекты.

Градов смотрел на нее, не отрываясь и не моргая.

Марина смутилась – он что, под дождь сам никогда не попадал?

Юрка не отводил потрясенного взгляда все время, пока Сергей с серьезным видом просматривал «проекты».

Марина знала, что на каждом рисунке рядом с домиком нарисованы три человека – мама, папа и я.

– Спасибо, Иван, – Барышев пожал Ваньке руку и положил все рисунки в папку, которую держал под мышкой. – Я обязательно передам это в инстанцию!

Дети радостно загалдели, а Сергей вдруг подхватил Ваньку на руки и повернулся к Юрке, зачарованно пялившемуся на Марину.

– Знакомься, Вань, Юрий Владимирович. Это, брат, такая инстанция! Самая надежная инстанция! Юр! – Сергей тряхнул Градова за плечо. – Это тот самый Иван Петрович, которому я слово дал!

Юрка вышел из ступора, оторвал наконец взгляд от Марины и перевел его на Ваньку.

– Голубев, – протянул ему руку пацан.

– Градов… – слегка поклонился Юрка и пожал маленькую ладошку. – Юрий Владимирович.

Марина соскользнула с подоконника и, пока Градов ее не видел, скрылась за углом в коридоре.

Кажется, у завхоза Галины Ивановны она когда-то видела фен. Нужно привести себя в порядок и…

Перестать думать о Юрке.

Этот день принес Барышеву удовлетворение и радость – особенно детские рисунки.

Он разложил их перед собой за ужином и просматривал, отмечая на каждом три человеческие фигурки рядом с причудливыми домами. Только возле Ванькиного дома, очень простого, кстати, и лаконичного, – два этажа, строгая крыша, балкон, – были пририсованы две фигурки. Одна маленькая, с рыжими волосами, другая – в юбке, с длинной косой.

Ольга взяла этот «проект» и положила перед собой.

– Вот этот очень хороший, – грустно сказала она. – От него больше всего сжимается сердце…

– Ты бы видела детские лица, когда они услышали про эти инстанции! – улыбнулся Сергей. – А Юрка… по-моему, он напугался! Не привык к такой аудитории. Потому что своих детей нет.

Сергей съел ложку уже остывшего супа и снова начал перебирать «проекты». Дворцы, избушки и даже пагоды…

– Так надо его женить после выборов, Сереж! – вдруг воодушевленно предложила Ольга, и глаза ее загорелись. – Вот бы с Надей его познакомить!

– С Надей?! – опешил Сергей.

– А что? Аккуратненько так… – Она встала, убрала тарелку с недоеденным супом и отрезала большой кусок рыбного пирога. – Как бы между прочим познакомить…

Сергей захохотал, представив «нечаянное» знакомство своенравной, вздорной Надьки, у которой «иммунитет взрывается» от всех мужиков, и влюбленного по уши в Марину Юрки…

Да они вдрызг разругаются в первые же пять минут!

– Чего ты, Сереж? – обиделась Ольга. – Что смешного я сказала?

– Знаешь, Оль… Мне кажется, Юрка еще не перегорел… У него любовь неземная.

– К Марине? – догадалась Ольга.

– Вот видишь, даже ты поняла.

Сергей только принялся за пирог, как на кухню ворвались дети и, отбирая друг у друга пульт от телевизора, наперебой закричали:

– Там мамин ролик идет!

– По второму каналу!

– Прико-ольный!

Экран вспыхнул, на нем замелькали веселые нарисованные слоны, призывающие попробовать удивительно вкусное и полезное детское питание.

– Старый, – улыбнулась Ольга, замерев перед телевизором. – «Солнечный ветер» по моим эскизам делал.

В ее позе, в ее голосе было столько тоски по любимой работе, что Сергею неожиданно стало стыдно.

Очень.

Он встал и обнял ее.

– Скучно тебе, Оль?

– Что? – не поняла она и рассеянно, с наигранной небрежностью, добавила: – Нет, нет… Просто сейчас я бы по-другому сделала…

Наверное, я последняя сволочь, подумал Сергей. Наверное, отец бы меня не одобрил.

Но… я так боюсь, так не хочу, чтобы кроме семьи у нее появилась еще любовь.

Пусть даже к работе.

И как избавиться от этого страха – не знаю.

Нужно сказать сейчас, немедленно: «Если хочешь… возвращайся в «Солнечный ветер».

Но он не смог.

Не созрел. Смалодушничал.

Испугался.

Потому что вспомнил свою жизнь без нее.

Чтобы подписать заявление об уходе, пришлось ехать за город.

О том, что Надежда Петровна живет у Барышевых, ему сказал Тимур. И предупредил – Ольга с мужем уехали.

Тем лучше, решил Олег. Почему-то ему была приятна мысль, что Надя одна в большом доме…

Едва подъехав к воротам, он услышал звонкий детский голос:

– Мам! Что поливать?!

– Да все подряд! – ответила Надя.

Дим Димыч, догадался Олег. Он знал, как Грозовский гордился сыном, а особенно тем, что у них одинаковые имена.

– Шланг сломался! – крикнул Димка.

– Значит, будем поливать из лейки! – громко сказала Надежда, и за воротами что-то загремело, будто из груды железяк вытащили самую нижнюю…

Олег усмехнулся.

Он разгладил заявление и положил его в прозрачную папку-файл.

На звонок никто не ответил, но калитка легко и беззвучно открылась…

Среди буйно цветущей сирени и огромных клумб с нежными ландышами бродил пацаненок с лейкой и поливал все подряд – цветы, кустарники, резные ограждения клумб, дорожки, посыпанные крупным гравием, и свои собственные сандалии.

– Ну, брат, ты даешь, – присел перед ним Олег, пряча за спину заявление, чтобы в папку не попала вода. – Что же ты воду не экономишь?

– А чего ее экономить-то? – спросил пацаненок, уставившись на Олега темными глазами Грозовского. – Вода же…

– И то правда, – согласился Олег. – Только сандалии-то, смотри, не испорти.

Дим Димыч внимательно посмотрел на мокрые сандалии, потом на Олега и вдруг попросил:

– Ты только маме не говори, что я сам себя поливал… Она будет ругаться.

Олег видел, что Надя уже вышла из дома и слышит их разговор, но пообещал:

– Зуб даю!

Он встал и подошел к Надежде, отметив, что она нисколько не удивлена его появлением.

На ней был длинный розовый сарафан, а на голове – широкополая соломенная шляпа, из-под которой выбивались рыжие непослушные пряди. Зеленые глаза смотрели без малейшего смущения, если не сказать – с вызовом.

– Здравствуйте, Олег!

– Здравствуйте, Надежда Петровна.

Он достал заявление из прозрачной папки, протянул ей.

– Давайте, – усмехнулась она и быстро пробежала глазами написанное. И вдруг посмотрела на него без вызова, без насмешки, а как будто бы виновато.

– Олег… Я думала, вы поняли… Я не собиралась вас увольнять! Это было сказано сгоряча… – Виноватый взгляд не шел ей. Куда больше она ему нравилась колючей и своенравной.

– Я понял, Надежда Петровна, но дело не в этом. Я нашел другую работу. По профессии.

Как и Ольга, она не поверила. Полыхнула в него гневным взглядом и уже совсем без чувства вины отрезала начальственным тоном, в котором сквозил металл:

– Ваша профессия – водить машину. Я прибавлю вам зарплату, если в этом дело.

– Пожалуйста, подпишите заявление, – твердо сказал Олег.

Дальнейший ход событий – торжественное разрывание заявления на четыре части – прервал ледяной душ. Он обрушился мощной струей на Олега, на Надю, на заявление, превратив его в мокрый бесполезный клочок бумаги. Надя взвизгнула, отвернувшись, и прикрыла заявлением лицо. Олег засмеялся, потому что на всякий непредвиденный случай во внутреннем кармане у него лежал еще один экземпляр – и он вряд ли успел намокнуть…

– Я не хотел… – пробормотал Дим Димыч, у которого вместо лейки в руках оказался шланг, извергающий струю холодной воды. Олег подскочил к вентилю и перекрыл его.

– Он не работал, – опять виновато пробормотала Надя, снимая с головы шляпу и стряхивая с нее воду.

Олег, засучив рукава, за пару минут настроил насадку-распылитель на шланге. Дим Димыч и Надя наблюдали за его работой, не проронив ни слова.

– Готово, – сказал он, возвращая рукава ветровки в первоначальное положение. – Теперь можете поливать цветы, не задевая гостей.

– Спасибо, – сказала Надежда.

Он не без злорадства протянул ей целехонькое заявление, извлеченное из внутреннего кармана, и ручку. Ей ничего не оставалось, как подписать… При этом она закусила губу и нахмурилась.

– Спасибо, – поблагодарил Олег, убирая заявление в карман.

– На здоровье, – буркнула Надя, опять став сердитой.

– Ну что, брат, пока? – Олег протянул Дим Димычу руку, но тот, вместо того чтобы пожать ее, порылся в кармане шортов и вложил ему в ладонь подтаявшую конфету.

– Спасибо, – растрогался Олег и, развернув липкий фантик, тут же сунул конфету в рот.

Никто никогда не угощал его своей последней конфетой.

– Дима! – прикрикнула Надя на сына.

– А вы завтра отвезете нас к бабушке Ангелине? – не обращая внимания на ее окрик, спросил у него Дим Димыч.

– Дима! – снова прикрикнула Надя.

– Я с удовольствием, – улыбнулся Олег. – Если мама позволит.

– Я только что вас уволила! – фыркнула Надя.

Олег улыбнулся еще шире. Он не стал ей напоминать, что уволился сам. Он просто подумал, что… повезло Димке Грозовскому.

– Пока! – он помахал рукой и направился к калитке в наилучшем расположении духа.

Ольга варила суп, когда зазвонил телефон.

– Оля, здравствуй, это Тимур!

– Думаешь, я могу тебя не узнать? – засмеялась она, всыпая вермишель в куриный бульон.

– Ну, мало ли… – Ольга почувствовала – Тимур улыбается на том конце. – Ну, что, поздравляю нас!

– С чем?

– С Питером, кажется, все складывается. Они нам заказали разработку сайта! Я сейчас над слоганом думаю… Как тебе такой вариант: «Новый дом – новая судьба»?

– По-моему, слишком пафосно… – Ольга забыла, что из пакета тонкой струйкой сыплется вермишель. – И не по теме! Они же реставрацией еще не занимаются, только собираются… Основная сфера их деятельности – гостиничный бизнес. Это и есть тема слогана. Ой! – Она отдернула пакет с вермишелью от кастрюли, но было уже поздно – ее масса превысила критическую, и суп превратился в вязкую кашу.

– Что, Оль?

– Да нет, это я так… А как у вас вообще настроение?

– Боевое! Стараемся не расслабляться. А если так: «Питер Ренессанс – гостеприимство по-питерски»…

– Подумай еще, Тимур. А лучше – дай задание копирайтерам. Ты же художник! Зачем всю работу на себя берешь?!

Ее перебил звонок в дверь.

– Ой, Тимур, извини, ко мне пришли. Созвонимся еще, держи меня в курсе.

Она нажала отбой, сняла безнадежно испорченный суп с плиты и пошла открывать, подумав, что Сергей прав – работа и домашние дела несовместимы, где-нибудь да допустишь оплошность.

Ольга знала, что пришла Марина. Она сама позвонила ей и попросила забрать подарки для детского дома, – поэтому распахнула дверь, даже не глянув в глазок.

Марина выглядела смущенной.

Она теребила переброшенную на грудь косу, восхищенно разглядывая разложенные на диване игрушки, детские книги, наборы фломастеров, альбомы и краски.

– Это мои дети для твоих воспитанников подарки собрали, – объяснила Ольга. – Представляешь, копилку свою разорили и еще у отца денег выпросили!

– Спасибо… – Марина растроганно тронула ее за руку.

– Я тебе помогу все отвезти, – пообещала Ольга. – Такси возьмем, сумки у меня есть. А пока… давай чайку попьем! Суп я испортила, а вот пирог с яблоками, кажется, получился.

– А давай! – весело согласилась Марина.

Горячий чай с неостывшим еще пирогом располагал к откровенности, поэтому через пятнадцать минут Ольга знала невеселую историю Марины.

– Я беременной была, мы с Колей так хотели ребенка! А потом… преждевременные роды, долго в больнице лежала, – рассказывала Марина не без горечи, но с обреченностью человека, у которого давно все переболело и он смирился со своим несчастьем. – Врачи сказали, что больше детей не будет. Я об этом честно Коле сказала… И он… меня бросил. – Она усмехнулась, словно показывая, что чудес не бывает.

– Как?! Почему? – изумилась Ольга.

– Сказал, что ему нужна полноценная семья. С детьми. И я его не осуждаю. Наоборот, благодарна… Было бы хуже, если он из жалости со мной остался, а потом упрекал бы всю жизнь.

Вовсе не было уверенности в ее словах «наоборот, благодарна»… Скорее – сарказм и боль.

– Марин, извини… Столько лет прошло… Почему ты не замужем? Кроме Коли есть же еще мужчины на свете!

– Для меня – нет, – покачала головой Марина и, словно подчеркивая категоричность своего заявления, отодвинула от себя чашку с недопитым чаем.

– Это в тебе обида говорит, – вздохнула Ольга, вспомнив, как долго после предательства первого мужа боялась впустить кого-нибудь в свое сердце и какой шрам в душе оставила измена Сергея. – Я знаю, ты боишься, что тебя опять бросят.

– Боюсь, – согласилась Марина и невесело рассмеялась. – Как вспомню этот наш с Колей «честный» разговор! Жить тогда не хотелось…

– Не все же такие…

– Не знаю… И не хочу знать! Мы же когда с Николаем расстались, Юра Градов мне предложение сделал. Второй раз. И я опять отказала.

– Не жалеешь?

– Нет, – и снова в ее голосе появилось сомнение. Словно почувствовав это, Марина поспешно добавила: – Юра мне, конечно, нравился, но так, как Колю, я его никогда не любила! Да и не в этом дело… Не могу я еще раз услышать, что мужчине нужна «полноценная семья», а я не могу ему ее дать.

Ольга хотела возразить, что на свете много холостяков, у которых уже есть дети, но Марина вдруг улыбнулась и со счастливым лицом добавила:

– А теперь у меня Ванька появился. И больше мне никто не нужен!

– Да, знаю, – улыбнулась Ольга. – Видела его «проект»… Домик, солнце, он и ты держитесь за руки…

Надя впервые за долгое время села за руль.

Утром она пригнала своего «жука» к барышевскому дому, чтобы ближе к обеду съездить в гости к Ангелине Васильевне, которая уже неделю звонила почти каждый день и звала «на пироги с клубникой по новому рецепту, и с Сашенькой познакомиться, с внуком».

– Мне его теперь каждый день привозят, Надюш, представляешь? – голосом, в котором слышались слезы счастья, сказала в последнем разговоре соседка.

– Мы приедем, – пообещала Надя. – Дим Димыч мой каждый день ноет: «К Ангелине хочу!»

Она собралась как на светский прием – накрасилась, заколола волосы в высокую прическу, словом, сделала то, чего не делала уже полтора года…

Да, кстати, ни одно собственное платье ее не устроило, поэтому она позаимствовала его у Ольги – цвета морской волны с широкой летящей юбкой.

– Мам, ты одна поедешь? – увидев ее, чуть не расплакался Димка.

– С чего ты взял?

– Ты такая красивая!

– Я теперь всегда такой буду. – Надя взяла сына за руку и пошла к машине с подзабытым чувством, что она сногсшибательна. Предстояло еще заехать на рынок, за фруктами.

У ворот стояла чужая машина. Вызывающе-красный гоночный «Лотус Эклипс» беспардонно и нагло припер ее «жука», уткнувшись бампером в бампер.

Надя хотела возмущенно крикнуть: «Другого места не нашел?!», но из спорткара выскочил Олег.

Высокий, загорелый, в черной майке, джинсах и солнцезащитных очках.

Со щекой, перечеркнутой шрамом, и нарочито бодрыми движениями, скрывающими хромоту.

Этот парень ее бесил. И от этого бешенства отчего-то становилось весело.

– Доброе утро! – дурашливо поклонился «Шумахер» и, не дожидаясь ответа, выгрузил из багажника три объемных пакета из супермаркета.

– Что это? – нахмурилась Надя.

– Продукты, по поручению коллектива! – За его учтивостью Наде почудилось издевательство.

– Какие еще продукты?! – повысила она голос.

– Разные. Экологически чистые!

– И зачем? У нас все есть!

– Мама, чего ты ругаешься? Ты ж сама говорила, что у нас шаром покати! Тут и фрукты для Ангелины есть… – Димка бесцеремонно заглянул в пакет. – На рынок ехать не надо!

Олег засмеялся, обнажив ряд белоснежных зубов.

Как же он ее бесит… И как она рада, что именно сейчас так хорошо выглядит. И как ей хочется сделать что-то такое, чтобы его умыть!

Надя достала из сумки кошелек и протянула Олегу деньги. Если не возьмет, она бросит их на капот его выпендрежной тачки и уедет…

Но он взял и все с той же любезностью, в которой сквозила насмешка, спросил:

– Вы куда едете? Давайте я вас подвезу…

– Нет уж! – перебила его Надя. – Я сама люблю водить!

И она эффектно села за руль, взмахнув подолом широкой юбки… В его взгляде ни на йоту не стало меньше насмешки. Он подмигнул Димке и успел пожать ему руку, прежде чем тот запрыгнул в машину.

Стрелка спидометра приблизилась к сотне.

Надя выехала на трассу и минут пятнадцать уже гнала на предельно допустимой для себя скорости.

Красный «Лотус» шел сзади – бампер в бампер…

Да, конечно, мы же крутые гонщики – Ольга рассказывала… Интересно, если дать резко по тормозам, у крутого гонщика хватит реакции, чтобы уйти на обочину? Она еще прибавила скорость, обошла длинную фуру и успела повернуть на зеленый… Красный «хвост» больше не появился… Ага, значит, светофоры мы уважаем, весело подумала Надя. Значит, не такие уж и «безбашенные»…

– Мама! – закричал Димка, пристегнутый в детском кресле на заднем сиденье. – Смотри… Разве это едят?

Он достал из пакета букетик фиалок.

Черт знает что!

Теперь гадай – купил он цветы по поручению агентства или…

Она чуть не проскочила нужный поворот.

Ангелина Васильевна встретила их во дворе.

Она расцеловала Дим Димыча и обняла Надю.

– Ну, здравствуйте, мои дорогие! У тебя хорошее настроение, Надюша?! – Ангелина удивленно посмотрела на ее платье. – По-моему, даже… романтическое?!

– Ой, ну что вы, Ангелина Васильевна! – Надя почувствовала, что краснеет, будто ее застукали в чем-то неприличном, а не просто в красивом платье. – Погода сегодня отличная! А это вам! – Она вручила Ангелине букетик фиалок.

– Правда? – От ее недоверчивого взгляда Надя опять покраснела, а Дим Димыч собрался что-то сказать по поводу происхождения этого букета.

– Пойдем, – Надя поспешно взяла его за руку и повела в подъезд.

Новый друг – Сашка – принял Дим Димыча с восторгом и сразу повел в комнату показывать свою железную дорогу.

– Внук-то ваш просто прелесть! И на вас похож! – заявила Надя, садясь за стол, в центре которого красовался пирог, украшенный свежей клубникой и больше похожий на торт.

– Ой, Надя, я так счастлива… – У Ангелины заблестели глаза – то ли от подступивших слез, то ли от восторга, с которым она выпалила следующую новость: – А меня Алексей Романыч из третьего подъезда в ресторан позвал! – Она расхохоталась и поставила фиалки в керамическую вазочку рядом с тортом-пирогом.

– А вы-то что? – стараясь не прыснуть, спросила Надя.

Алексей Романович был довольно моложавым профессором медицины и, по слухам, вдовцом.

– Да как – что, – смущенно отмахнулась Ангелина. – Лет-то мне сколько, Наденька? Я уже не девочка, чтобы на свидания бегать!

Надя хотела возразить, что профессор тоже не мальчик, но прибежал Дим Димыч и с разбегу схватил кусок пирога, который Ангелина на лопатке только подносила к Надиной тарелке.

– Дима! – шлепнула его по руке мать, но он уже откусил кусок, перемазавшись взбитыми сливками и уронив несколько ягод ей на платье. – Ты как себя ведешь?!

Следом примчался Сашка и повел себя точно так же – схватил с лопатки второй кусок и постарался заглотить его целиком…

Ангелина с Надей расхохотались.

– Кажется, нам не достанется! Ангелина Васильевна, там фрукты в пакете – ананас, апельсины и, кажется, виноград…

– Нам дядя Олег привез! – с набитым ртом хвастливо уточнил Димка.

Ангелина подняла брови и многозначительно посмотрела на Надю… потом на фиалки, потом – снова на Надю.

– Да это водитель из «Солнечного ветра», – поспешно объяснила та, опять чувствуя, что краснеет. – Трудовой коллектив взял надо мной шефство! Даже продукты мне с водителем присылают!

– Надо же, какой заботливый коллектив!

Надя пропустила мимо ушей колкое замечание, потому что в голову ей вдруг пришла совершенно обескураживающая мысль: а что, если Олег сам, без указаний сотрудников, привез ей продукты?!

– Что? – растерянно переспросила она Ангелину.

И тут же с веселой злостью подумала – слава богу, деньги ему отдала.

Ольга снова варила суп, когда позвонил Тимур.

Не дав ей вставить ни слова, он выпалил на одном дыхании:

– Оль! У нас только что был директор «Питер Ренессанса»! Он хочет, чтобы кто-то из сотрудников «Солнечного ветра» приехал к ним в Питер! Оля, это должна быть ты!

– Но…

– Это наш последний шанс, Оля! – крикнул Тимур и отключился, чтобы у нее не было возможности возразить.

Суп оказался безнадежно пересолен.

Все, с этими кулинарными промахами надо заканчивать, твердо решила Ольга и, сняв фартук, пошла в кабинет к Сергею – делиться своими соображениями, планами и резонами.

Барышев лежал на кожаном диване с газетой и… спал. Ольга прилегла рядом и, пока он окончательно не проснулся и не попал во власть своих страхов – быстро-быстро на ухо, шепотом, стала рассказывать ему про «Ренессанс», про Питер, про сумасшедший заказ и перспективы, которые, кстати, и ему могут быть интересны… В смысле – «Стройкому». Она рассказывала все это как сказку и не жалела эпитетов…

– Оля… – Сергей обнял ее и окончательно проснулся. – Это так неожиданно… Реставрация! Мы такого еще не делали.

– Но тебе интересно?

Кажется, ее маленькая хитрость сработала! Барышев не сможет отказаться от интересной работы и выгодного заказчика.

– Заманчиво, – кивнул Сергей, и глаза его загорелись привычным рабочим азартом. – Но надо все хорошо продумать! Отправить в Питер надежного человека, который изучит все плюсы и минусы. Я должен понимать, что от проекта получит «Стройком». А кого я пошлю? Пока я здесь, на Петре нагрузка огромная…

– Я могу поехать, – собравшись с духом, сказала Ольга. Ради этого она и завела разговор…

– Ты?! – Он приподнялся и заглянул ей в глаза.

– Ну да. Я поеду от «Солнечного ветра», изучу вопрос. Если все нормально, будем работать вместе.

– Вместе?! Мы с тобой? – Эта мысль так поразила его, что он потянулся к тумбочке и надел очки, которые использовал, только когда изучал чертежи.

– «Солнечный ветер» со «Стройкомом», – мечтательно улыбнулась Ольга. – Представляешь, как здорово? И Наде поможем. Помнишь, как я твоей фирме рекламную кампанию делала? Ты остался доволен!

– Еще бы! Это была лучшая рекламная кампания «Стройкома», – загадочной улыбкой он намекнул, что под «рекламной кампанией» подразумевает свой бурный роман с ней.

– Так что же ты теперь имеешь против совместной работы? – Ольга сделала вид, что не поняла намека.

Барышев снял очки и поцеловал ее долгим поцелуем…

– Я суп пересолила, – виновато сказала Ольга.

– Это ничего. Я тоже не дружу с солью…

Именно эти слова она восприняла как согласие.

Как его маленькую победу.

Как свой личный робкий рассвет…

– Спасибо, Сереж…

Теперь она поцеловала его – и больше со страстью, чем с благодарностью.

В аэропорту дул холодный пронзительный ветер.

Перебивая, они давали друг другу советы.

– Основной упор делай на то, что ты – рекламщик и художник, – наставлял ее Барышев. – Не дай заморочить тебе голову строительными терминами, ты все равно в них ничего не поймешь!

– Сереж, ты когда макароны будешь варить, обязательно опускай их в кипящую воду! Там рецепты прямо на пачке есть, но ты их не читай – все равно не поймешь…

– И попроси подготовить архивные материалы, мне нужны старые чертежи!

– Сереж, у Маши зуб криво растет, я боюсь, придется ставить скобки! Но ты ей пока ничего не говори, она расстроится… Я вернусь и займусь этим сама!

Он опять хотел ее перебить, и она торопилась сказать что-то важное, быстро-быстро, чтобы успеть – но они замерли, посмотрели друг другу в глаза и… рассмеялись.

– Ни пуха! – поцеловал ее Барышев.

– Редкий случай, когда можно послать мужа к черту! – Ольга подхватила легкий чемодан, пошла на посадку, но обернулась и помахала ему рукой.

* * *

Долгий пятичасовой перелет из Новосибирска в Санкт-Петербург ее утомил.

Впрочем, еще больше изматывала неизвестность – какой он, директор «Питер Ренессанса»? Жесткий, хитрый и резкий или мягкий и обходительный? Молодой или в возрасте?

Хоть бы иметь какую-нибудь зацепку, чтобы выстроить линию своего поведения… Но зацепки не было, ведь до Тимура дозвониться она не смогла, а больше в агентстве загадочного директора никто не видел.

Чтобы легче настроиться на разговор, Ольга мысленно нарисовала себе портрет: пожилой мужчина среднего роста, с седой бородой, в очках, с проницательным взглядом. Бороды и очков могло и не быть, но возраст около пятидесяти и проницательный взгляд – обязательно.

Потому что идея реставрировать старые здания могла прийти в голову только зрелому и умному человеку. И лишь такому подходило солидное имя – Егор Апполинарьевич Погодин.

В аэропорту ее именно такой мужчина и встретил.

– Ольга Михайловна? – отделился он от толпы встречающих и мягко забрал у нее чемодан. – Я из «Питер Ренессанса»… Тимур Евгеньевич сообщил о вашем приезде.

Он открывал перед ней двери, упаковывал чемодан в багажник, но только когда сел за руль и сказал: «Я отвезу вас в гостиницу», Ольга догадалась – шофер.

Этот приятный пожилой человек в очках и с седой бородой – водитель «Питер Ренессанса». А она чуть было не заговорила с ним о делах…

Сережа бы умер со смеху.

Или отругал.

А она просто потеряла нюх и деловую хватку, пропадая на кухне. Хотя… и на кухне в последнее время у нее тоже не очень-то ладилось.

Ее мысли прервал голос водителя.

– Обратите внимание, слева по курсу – офис «Питер Ренессанса»! – не без гордости сообщил он.

Ольга посмотрела в окно – «слева по курсу» проплывало архитектурное чудо в стиле Екатерининского классицизма. Бело-голубой фасад со строгими колоннами и геометрической декоративной отделкой придавал зданию деловую сдержанность и монументальность в стиле Фельтена[2].

– Ой, а что же мы мимо-то?! – воскликнула Ольга. – Я хочу познакомиться с вашим директором!

– Прямо сейчас? – водитель удивленно посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

– А зачем терять время?

– Как скажете, Ольга Михайловна!

Он перестроился в левый ряд и включил поворотник.

В самом здании царила эклектика – массивные колонны соперничали с изысканной лепниной под потолком.

Но Ольгино внимание привлек стенд с видами Петербурга. Фотографии были талантливые – неожиданные ракурсы, интересное освещение, – в них чувствовалась рука художника.

– Нравится? – раздался позади бархатный баритон.

Ольга обернулась и увидела высокого черноволосого парня с пронзительно-синими глазами и правильными чертами лица, похожего на греческого бога.

– Очень! – улыбнулась она. – Вы хороший фотограф!

– Я?! – засмеялся парень. – Нет, нет, что вы… Я директор «Питер Ренессанса» Егор Погодин.

Ольга очень смутилась – хоть водитель и предупредил, что директор сейчас выйдет со срочного совещания, но кто мог подумать, что он… юный красавец с великосветским шармом.

– Ольга, – протянула она ему руку, и Егор конечно же поцеловал ее.

Чем-то он напоминал Грозовского. Та же самоуверенность, та же неотразимость и манеры…

– Познакомлю вас с нашей фирмой, а потом сам отвезу в гостиницу. Не возражаете?

Разве можно было ему возразить? Во всяком случае, он такой вариант не рассматривал, потому что сразу же взял Ольгу под руку и повел ее по кабинетам, представляя сотрудникам.

– Познакомьтесь, это Ольга Михайловна, наш добрый гений…

Обожание, с которым смотрели на него женщины, и очевидное уважение со стороны мужчин еще больше усиливало его сходство с Грозовским.

В своем кабинете, точно воспроизводящем кабинет Петра Первого в Летнем дворце – с черно-белыми плитами пола и настоящей изразцовой печкой, – Погодин сам сварил кофе в кофеварке, стилизованной под медную утварь Петровских времен, и рассказал Ольге о своих взглядах на рекламную политику.

– Понимаете, мы хотим не только реставрировать здания или стилизовать их под определенную эпоху. Надо, чтобы клиент, останавливаясь в гостинице, был буквально окружен комфортом в интерьерах эпохи. Но главное – мы хотим, чтобы он совершил путешествие во времени. Только в этом случае реставрация, и тем более стилизация, имеет смысл…

В серебристом «Мерседесе» с дверями в виде «крыльев чайки», – а какая же еще могла быть у этого эстета машина – Ольга беспрестанно вертелась и оглядывалась по сторонам, пытаясь хоть урывками рассмотреть пролетающий за окнами удивительный, завораживающей красоты город. Будь у нее бумага и карандаш, она стала бы делать наброски прямо сейчас.

– Вы раньше бывали в Петербурге? – заметив ее интерес, спросил Егор, бросив на Ольгу быстрый взгляд – такой же бархатный, как и его голос.

Машину он вел виртуозно. Перестраивался в микроскопические просветы между машинами, легко обходил поток, не нарушая правил, тормозил мягко, ускорялся плавно. Ольгу не тряхнуло ни разу, хотя езда казалась стремительной.

– Два раза я приезжала в Петербург с детьми, – ответила Ольга, чувствуя отчего-то неловкость от его взглядов, голоса, загорелых и сильных рук, лежащих на руле, и этой расслабляюще-манящей езды…

Хоть бы уткнуться где-нибудь в пробку…

Егор опять бросил на нее обволакивающий взгляд.

– Эрмитаж, Русский музей, Невская Лавра, Смольный?! У вас была стандартная экскурсионная программа?

– Ну, если бы все дети воспитывались на таких «стандартах», я была бы за них спокойна.

– Согласен с вами. Я неточно выразился. Вы видели то, что видят все. А я вам покажу другой Питер.

– Другой? Любопытно…

Ольга опять почувствовала неловкость, потому что «покажу Питер» прозвучало как-то уж очень романтично. Но он тут же разбил двусмысленность, которая ей почудилась, серьезно добавив:

– Да, я покажу вам тот Питер, который нам с вами и «Стройкому» еще только предстоит построить. Если, конечно, наше сотрудничество состоится.

– Будем надеяться, – усмехнулась Ольга.

– А я уверен, что все сложится! Ольга, вы устали, хотите отдохнуть? Или мы можем начать работу прямо сегодня?

– Двух часов мне вполне хватит, чтобы привести себя в порядок… Сейчас же белые ночи?

– Да! – засмеялся Егор. – И мы работаем круглосуточно. Вы в Москве так умеете?

– Конечно.

– Отлично! Тогда сегодня вечером у нас совещание, – он заложил крутой поворот так плавно, что Ольга не поняла, как перед ней оказались массивные двери знаменитой гостиницы «Англетер».

– Тогда до вечера, – она протянула руку Егору, и он опять поцеловал ее, едва коснувшись губами.

Все-таки он смущал ее, как когда-то смущал Грозовский – своим шиком, лоском и непозволительной для мужика красотой. Она почувствовала себя, как в свой первый приезд в Москву – на ней как будто снова оказались вязаная пуховая кофта и стоптанные туфли…

Ну, ничего, она отдохнет, переоденется и вечером, на совещании, выложит козыри, от которых «Питер Ренессанс» не сможет отказаться.

Номер, несмотря на вычурную роскошь – паркетный пол, светлую изящную мебель и льняные занавески с тонкой вышивкой, – впечатления на нее не произвел.

Зато вид из окна…

Парящий в небе купол Исаакия нависал над площадью и сквером. Если бы у нее были мольберт, краски и еще время, она написала бы в этом городе лучшие свои картины.

Кажется, страх ее окончательно капитулировал. Желание снова рисовать пробудил этот город и… то, что Сережа ее отпустил.

Ольге вдруг захотелось его услышать. Рассказать, что из окна виден величественный Исаакий, площадь и неповторимый сквер, что, если посмотреть в окно налево, то можно увидеть памятник Николаю I, – это предупредительно написано в красочном буклете, лежащем на прикроватной тумбочке, – и часть Мариинского дворца, что очень хочется все это нарисовать и она очень-очень благодарна ему…

Сергей долго не брал трубку, потом ответил тоном, каким обычно проводил совещания:

– Слушаю, Оля!

– Сереж, я доехала и уже в гостинице.

– Все хорошо?

Ольга поняла, что он действительно на совещании у Градова, потому что кто-то рядом с Сергеем сказал:

– Юрий Владимирович, региональное телевидение в шесть тридцать, будете вопросы читать?

– Все замечательно, Сереж. Здесь так хорошо! Но… я уже соскучилась. Как бы я хотела, чтобы ты был рядом!

– Юрий Владимирович! Вы посмотрите… Нет, я не могу так работать! – закричал уже другой голос рядом с Сергеем. – Кому пришла в голову идея печатать желтым на черном фоне?! Кто это прочитает?!

– Оль, извини. Тут такой шум! Я приеду, обязательно приеду!

В трубке поднялся такой гвалт чужих голосов, что Ольга отключилась, не попрощавшись.

Она долго стояла под душем, размышляя о том, что если Сергей приедет…

У них в Петербурге будет медовый месяц. А может, они даже обвенчаются прямо здесь, в Исаакиевском соборе. И тогда все, что было между ними плохого, сотрется, исчезнет – и страх, и недоверие, и ревность, всё-всё – растворятся, как туман над Невой…

– Я же вас уволила! – Надя с возмущением посмотрела на него, потом на красный «Лотус Эклипс», будто машину она уволила тоже и она не имеет права стоять у ее ворот.

– Ну, во-первых, я уволился сам, – Олег снял темные очки и улыбнулся. – Во-вторых, по закону я обязан отработать еще две недели, а в-третьих, я обещал Ольге Михайловне найти себе замену, но пока не нашел… Вот, подпишите это, пожалуйста. Нина Наумовна попросила. – Он протянул Наде пачку бухгалтерских ведомостей.

– Здесь? – сверкнула на него сердитым взглядом Надя.

– Что – здесь?

– Я здесь должна это подписывать, у ворот? Проходите!

Олег заглянул во двор.

– А… у Димыча нет шланга в руках?

Надя фыркнула и пошла в дом, прямой спиной и раздраженной походкой демонстрируя свое возмущение.

В этот раз она была босиком, в джинсах, какой-то микроскопической маечке, почти не прикрывающей тело, и с распущенной огненной гривой волос.

Олег завороженно пошел за этой гривой, за босыми пятками, за прямой возмущенной спиной…

Если бы Грозовский не был его другом, он мог бы признаться себе, что Надежда Петровна волнует его гораздо больше, чем хотелось бы. Вернее – чем можно позволить себе, имея в анамнезе сломанный позвоночник, опасную профессию и предательницу-жену…

– Здрасте! – остановил его шествие детский окрик.

Олег замер и обернулся. Дим Димыч на зеленой лужайке между роскошными клумбами гонял радиоуправляемый джип. Джип все время врезался в высокий бордюр, отделяющий лужайку от дорожек, и переворачивался. Димка поднимал его и с упорством опять направлял на препятствие. Такого безобразия Олег вынести не мог. Он подошел к Димке, забрал у него пульт, направил джип на бордюр и, когда тот уперся в него на небольшой скорости, Олег подошел и «подсадил» машину, помогая преодолеть препятствие.

– Так нечестно! – закричал Димка. – Машине нельзя помогать!

– Кто тебе сказал? – усмехнулся Олег.

– Нельзя! А если бы она была настоящая?! – Дим Димыч даже ногой топнул, подтверждая справедливость своих слов.

– И настоящей надо помогать. – Олег погнал джип по дорожке. – Знаешь, какой случай был на ралли «Париж – Дакар»? Один гонщик сбился с пути, и у него сломалась машина. Он стал ждать помощи – там специальные техники приезжают. Но время шло, никто не приезжал… – Он сбился и замолчал, потому что заметил Надю. Она смотрела на них из окна и… улыбалась. Впрочем, улыбка исчезла сразу, как только она заметила, что Олег на нее смотрит. Она опять стала вздорной «директоршей» – отвернулась, села за стол и порывисто, одну за другой, стала подписывать ведомости.

– Ну?! А дальше-то что? – Димка требовательно потряс его за руку, а джип, оказывается, давно уперся в ворота.

– А дальше… – Олег развернул машину и отдал Дим Димычу пульт. – Только через день его нашли гонщики из другой команды, предложили взять с собой. Человек же без еды, без питья, в пустыне. А он не поехал, не бросил машину. Дождался техников.

– Я знаю почему, – гордо заявил Димка. Сбавив скорость, он мягко подвел джип к бордюру и бережно «подсадил» его.

– Почему?

– Потому что машина была его другом. А друзей бросать нельзя!

– Нельзя, – подтвердил Олег. И вспомнил Ленку, подкрашивающую ресницы перед тем, как уйти к его другу, у которого открылись немыслимые перспективы в Канаде. Он слышал, что перспективы не оправдались и Ленка ушла к кому-то еще… наверное, так же воинственно подкрасив ресницы и объявив: «Я устала тебя жалеть»…

– Возьмите! – Надя протянула ему толстую пачку ведомостей.

Она словно отгородилась от него, надев поверх топа пиджак, обувшись в туфли на каблуке и заколов волосы.

Ну и правильно. Потому что у него в анамнезе – недоверие к женщинам.

У машины есть тормоз, руль и газ. А с женщинами никогда нельзя владеть ситуацией.

Олег взял бумаги.

…И все равно она волновала его больше, чем он мог себе позволить.

Он вдруг первый раз пожалел, что его лицо обезображено шрамом…

– Иди мой руки, обедать будем, – Надя сказала это, глядя ему в глаза, поэтому Олег не сразу сообразил, что слова предназначаются Димке. Зато Димыч сориентировался сразу.

– Дядя Олег, пойдемте с нами! Мама знаете как вкусно готовит!

– Я не сомневаюсь, Дима. Спасибо, но…

– Мама! Скажи дяде Олегу! – Оказалось, Димка тоже умеет командовать не хуже Надежды Петровны. А может быть, даже не хуже Грозовского, у которого нередко случались приступы начальственной тирании.

Надя растерянно посмотрела на Димку, потом строго – на Олега, и не успел он придумать предлог, чтобы отказаться, – подтолкнула его к крыльцу.

– Слышали, дядя Олег? Идите мыть руки!

И не было – ни тормоза, ни руля, чтобы овладеть ситуацией. Только полный вперед по приказу Надежды Петровны…

Такого борща он отродясь не ел!

И таких нежных пампушек с хрустящей корочкой.

Мама не любила готовить и варила в основном каши, а Ленка… Ленка была асом кулинарии, но ее блюда отличались сложностью приготовления, заморскими ингредиентами и труднопроизносимыми названиями. Простого борща в доме не водилось. Не говоря уже о пампушках. Ленка считала это плебейской едой. Она пичкала его карпаччо из лосося, рыбным буайбесом с фенхелем, артишоками а-ля провансаль и еще чем-то, что он категорически не мог выговорить…

– А вы здорово готовите! – Кажется, он первый раз в жизни сказал эти слова искренне.

Надя поняла его по-своему – взяла его пустую тарелку и снова налила в нее борщ.

– Ого! – восхитился Дим Димыч. – Третья уже! Мама, тогда и мне!

Она и ему плеснула полполовника.

– Олег, что там с кандидатом на ваше место?

– Ищу. Пока время еще есть. Если приводить, то очень надежного человека. – Олег понимал, что этот разговор начат лишь для того, чтобы держать дистанцию – он ее сотрудник, не более, а борщ только Димкин каприз, – но именно поэтому он и поддержал его со всей серьезностью.

– Да уж… – Надя с интересом смотрела, как он быстро орудует ложкой. – Только не приукрашивайте и не скрывайте от него ничего! Я не хочу, чтобы ваш кандидат сбежал от нас через две недели.

Олег отложил ложку. Вытер салфеткой рот. И сказал со всей убедительностью, на какую только был способен:

– Я не сбегаю. Скорее – наоборот, возвращаюсь к себе… К своим дорогам. К своим машинам.

Надежда Петровна вдруг смутилась – даже покраснела. И, словно убирая одну из границ, выдернула заколку из волос, которые огненным водопадом опять рассыпались по ее плечам.

И не было ни тормоза, ни заднего хода, чтобы заставить себя не смотреть на нее с непозволительным восхищением.

Уж она постаралась, чтобы не чувствовать себя провинциальной простушкой.

Вернее – не вспоминать рядом с лощеным Погодиным чувство, с которым она в вязаной кофте устраивалась на работу к плейбою Грозовскому.

Красный дизайнерский костюм, туфли на запредельной шпильке и макияж – не вечерний, конечно, но ярче, чем обычный, дневной. С прической она мудрить не стала – гладко зачесала волосы назад и соорудила простую, но изысканную «улитку».

Когда Погодин увидел ее выходящей из лифта – не смог скрыть изумления. Не боясь быть неправильно понятым, он обвел ее взглядом с головы до ног и… остановил его на бордовых лодочках.

– А вам… удобно? – задал он странный вопрос.

– Что? – не поняла Ольга. – На каблуках? – Она тоже посмотрела на свои туфли, от которых Погодин не отводил глаз. – Ну, да…

Интересно, он что – женщину на шпильках первый раз видит?

– В кроссовках было бы лучше, – задумчиво произнес Егор, галантно подставляя ей локоть.

– В кроссовках? – Ольга взяла его под руку и удивилась, что он ведет ее не в кабинет, а обратно – к лифту. – Это вы так пошутили?

– Видимо, да, – загадочно усмехнулся Погодин, нажимая кнопку первого этажа.

Садясь в машину, Ольга поняла, что совещание будет в каком-то другом офисе. Разве не проще ей было приехать сразу туда?

Он тронулся плавно, но стремительно. И чего в этом было больше – его водительского мастерства или безупречных характеристик машины, – Ольга не знала.

– Егор, а вы действительно работаете круглосуточно?

– Почему вы так думаете? – Он улыбнулся, явно чувствуя себя королем на дороге.

– Но мы же на совещание к вам едем?

– Сами увидите.

Он все-таки заставил ее опять ощутить неловкость.

Захотелось позвонить Сергею и попросить его немедленно прилететь.

Кажется, она первый раз в жизни провалила командировку.

Убираясь, она думала об Олеге, поливая клумбы, она думала об Олеге, и даже закладывая белье в стиральную машину, думала об Олеге.

О том, какой он все-таки немножечко хам… О том, как неприлично жадно ест – будто последний раз в жизни. Как смотрит на нее – будто хочет что-то сказать, но наглости все-таки не хватает, как и проехать на красный свет. О том, что если бы не шрам, то он был бы красавчик – такого северного, скандинавского типа. О том… что…

Да кто он такой, чтобы вообще о нем думать?! И почему в этот раз пришел без цветов – только с бумагами? И почему ни словом не обмолвился о той захватывающей дух гонке по трассе…

Будто и фиалки и гонка ей приснились.

Еще бы Димка после общения с ним не приставал ежесекундно с вопросом:

– Когда приедет Олег? Мам, ну когда к нам Олег снова приедет?

– Ну вот зачем тебе этот Олег?! – вспылила Надя, захлопнув крышку стиральной машины и включив режим бережной стирки.

– Играть! И поговорить! – возмущенно заявил Дим Димыч.

– Иди вон, в стрелялку свою играй! – Надя подхватила сына под мышки и усадила перед компьютером. – А поговорить и со мной можешь…

– Мам! А где ты работаешь? – неожиданно спросил Дим Димыч.

– У меня самая лучшая на свете профессия! Я работаю мамой.

– Такой работы нет!

– Ну как же – нет? А я кто, Димочка?! – Надя присела перед сыном и заглянула в его хитрые глаза. – Я же твоя мама!

– Ну и что? У всех мамы. А по-настоящему – ты где работаешь?

– А по-настоящему, получается – нигде, – задумчиво произнесла Надя.

– А я буду гонщиком. Как дядя Олег.

– Дался тебе этот Олег! – Надя встала и пошла на кухню. – И вообще, я его уволила! – весело крикнула она.

– А я обратно возьму! – не остался в долгу Дим Димыч, и в его заявлении ей почудилось упрямство и своенравие Грозовского.

– Того гляди, и правда – возьмет, – проворчала Надя, включая чайник.

Ну никак не получалось сегодня не думать об Олеге.

Они проехали Большую Морскую, повернули на Фонарный, пересекли Мойку и канал Грибоедова, потом куда-то свернули, выехали на набережную Фонтанки, переехали ее по какому-то большому мосту, через пару поворотов оказались на широком Троицком проспекте, опять свернули в переулок, – Якобштадтский, прочитала на табличках Ольга, – и стали пересекать множество улочек, почему-то сплошь Красноармейских…

Ольга уже подумала, что они едут за город, где, скорее всего, и находится второй офис «Питер Ренессанса», но Погодин вдруг затормозил возле старого, обветшавшего здания красного кирпича, хранившего следы былой благородной и сдержанной красоты.

– Приехали!

Он вышел из машины, галантно распахнул дверь – «крыло чайки», – и подал Ольге руку.

Умел же он озадачить, этот гостиничный деятель! То совещаниями ночными пугает, то шпильки видит будто бы впервые в жизни, то… привозит на неизвестно какую по счету Красноармейскую улицу к полуразвалившемуся зданию у черта на куличках и заявляет, что они «приехали».

Ольга оперлась на его руку и вышла, стараясь каблуками не попадать в трещины выщербленного асфальта.

– А это что – тоже ваш офис? – на всякий случай уточнила она.

– Нет. Офис у меня гораздо скромнее, вы же видели!

Он продолжал говорить загадками, и это стало раздражать Ольгу. Она почувствовала себя смешной и нелепой в своем шикарном наряде, с ярким макияжем в этой по-средневековому мрачной и загадочной обстановке.

Хорошо еще, что нет даже намека на сумерки… ночь будет белой, а значит… Ольга даже не смогла сформулировать для себя, от чего должна спасти ее белая ночь.

– Если вы не против, отсюда начнется наша пешеходная экскурсия, – заметив ее смятение, пояснил Погодин. – Назовем ее так – «Питер нетуристический».

– То есть, если я правильно понимаю, совещание…

– Правильно. Это и будет наше совещание. Как вам такая идея?

Блестящая, подумала Ольга. Блестящая идея выставить меня дурой!

– Креативненько, – вслух сказала она и, поймав на себе его удивленный взгляд, пояснила, оправдывая свой язвительный тон: – Это я вас так похвалила… на своем профессиональном сленге. Ну что же, давайте начнем! Так что это за здание, если не ваш офис?

– Дом купца Митрофанова, постройка конца девятнадцатого века, редчайший образец гражданской неоготики. Так строили только лютеранские и католические церкви, так что этот дом можно считать чудом… – Погодин с нежностью посмотрел на старый особняк и повел Ольгу в обрамленную остроугольной каменной аркой парадную.

Внутри было холодно и темно. Белая ночь не добиралась до нутра забытого памятника архитектуры. Пахло старым прогнившим деревом, мокрым бетоном, и почему-то все эти запахи показались Ольге возвышенными и благородными.

– Осторожнее… – поддерживая под локоть, Егор помогал ей подниматься по крутой деревянной лестнице. – За сотню с лишним лет чего здесь только не было! И госпиталь, и отделение милиции, и оптовый магазин бытовой химии… А добил его ночной клуб. Когда уже куски от стен стали отваливаться, – Егор в подтверждение своих слов легонько пнул по стене ногой, и большой пласт штукатурки упал на ступени, – вот тогда дом бросили! Сейчас он на балансе города, официально признан памятником архитектуры, но, похоже, в этом статусе и умрет. Мы хотим выкупить его…

Его слова прервал грохот сверху. Ольга вздрогнула, замерла и… закричала от ужаса. Прямо перед ней – на несколько ступенек выше, – словно из-под земли выросла фигура в лохмотьях. Отвратительный рот с гнилыми пеньками зубов скалился в уродливой страшной ухмылке, скрюченные грязные пальцы потянулись к ее сумочке.

Ольга отпрянула назад, каблук подвернулся, и если бы сильная рука Егора не подхватила ее, она кувырком полетела бы с лестницы. Чудовище захохотало – надтреснутым, гулким голосом, – эхо усилило этот жуткий хохот и понесло по всем закоулкам старого дома.

Ольга вырвала у Егора руку и понеслась вниз, перепрыгивая ступеньки, не замечая ни высоченных шпилек, ни узкой юбки, в которой и при обычных обстоятельствах невозможно широко шагнуть, не то что бежать… Хохот отдалялся, постепенно затихал… Она выронила сумку и все-таки подвернула ногу, но боли не почувствовала и продолжала бежать, даже когда с ноги слетела туфля.

Очнулась она возле машины. Сердце колотилось в ушах… Но хуже было другое. На пустынной улице не оказалось ни души – словно в фильме ужасов, словно в кошмарном сне…

«А вдруг Егора… убили? – пришла в голову дикая мысль. – Ведь в тех скрюченных пальцах блеснуло что-то вроде ножа»…

Телефон остался в сумочке, ключ от машины был у Егора. Она ничего не могла, – ни вызвать полицию, ни рвануть на машине за помощью, она даже закричать не могла, потому что голос от страха пропал. Ольга уже хотела бежать – в ту сторону, откуда они приехали, где были люди, – но тут из парадной вышел Егор. Он был жив, здоров, невредим и вполне доволен. В одной руке он нес туфлю Ольги, в другой – ее сумку.

– Испугались? – как ни в чем не бывало спросил он. Ольга слова не успела сказать, как он повесил сумочку ей на плечо и, наклонившись, взял за ступню и надел туфлю. – Это бомж, я ему денег дал, – беспечно сообщил Погодин. – Васей зовут, он представился…

– А вы? – только и смогла сказать Ольга.

– Что я? – Егор смеющимся синим взглядом уставился на нее.

– Вы ему тоже представились?

– Нет, я же говорю, денег дал…

Ольге стало вдруг стыдно – за свою панику, за малодушный побег, за туфлю, свалившуюся с ноги, и особенно за то, что она сама не догадалась дать Васе денег.

Разве может в старинном особняке обитать злодей? Только милое привидение, которому зачем-то необходимы деньги…

– Вы не предупредили, что экскурсия будет экстремальной!

– Извините. Я вообще-то планировал романтическую…

И опять этот синий обволакивающий взгляд, который в сочетании с двусмысленным заявлением не то чтобы смущал – приводил в смятение.

Снова захотелось позвонить Сергею и сказать, что она проваливает командировку, потому что… выглядит дурой и не знает, как себя вести.

– Пойдемте, – протянул ей руку Егор. – Экскурсия продолжается!

Петербург нетуристический был прекрасен.

В нем не было парадного лоска, зато оказалось больше тепла и души, недоговоренности, загадок и тайн, тонкого намека на вечность и неброской красоты…

В нем ощущалось что-то, от чего замирало восторженно сердце и опять – опять хотелось взять холст и краски и попробовать запечатлеть эту зыбкую, ускользающую в ту самую вечность призрачную красоту.

Это был совсем другой Петербург – с неширокими улочками, полуобвалившимися фасадами, выщербленными колоннами, фантастическими барельефами, узорчатыми карнизами, чередованием широких окон и узеньких бойниц…

Если бы не болела нога, если бы не шпильки, которые подворачивались и застревали в трещинах старого асфальта и редких «проталинах», мощенных камнем, Ольга ходила бы и ходила…

– Устали? – заметив, что она прихрамывает, спросил Егор.

– Нет! А еще… много?

– Значит, устали… – Он с сожалением взглянул на ее многострадальные ноги. – Еще один рывок, хорошо? Последний!

– Да сколько угодно! – через силу улыбнулась Ольга.

Нога болела так, что слезы наворачивались.

Она сделала шаг, два… и едва не упала. Егор подхватил ее, обняв за талию.

– Я просто ногу натерла, – Ольга попыталась высвободиться из его объятий, но сил не хватило, и больная нога опять подвернулась…

– Я же говорил, что лучше кроссовки, – совсем рядом с ее лицом произнесли губы Погодина и улыбнулись, обнажив ровный ряд белоснежных зубов.

Нужно было спасаться от этих слишком дерзких губ и командировку спасать – от излишней романтики, – но Ольга ничего не успела сделать. Погодин подхватил ее на руки и куда-то понес.

– Пустите! Поставьте меня немедленно! Вы что делаете?! – крикнула Ольга – глупо, очень провинциально крикнула, – потому что не знала, как пресечь романтические порывы Погодина.

– Я вашу ногу жалею! К тому же я обещал, что будет романтично!

Пришлось хватать его за шею, чтобы не упасть… Пришлось позволить ему донести себя до кафе.

В конце концов, успокоила себя Ольга, он совсем мальчик. Я не могу ему нравиться, потому что лет на десять старше. Он просто спасает мою ногу, и правильно делает, ведь я больше шагу ступить не могу…

Если бы не столики, накрытые льняными белыми скатертями, Ольга подумала бы, что Егор принес ее в картинную галерею.

На стенах висели пейзажи – удивительные, написанные легкими импрессионистскими мазками.

Ольга, прихрамывая, подошла к столику и села, не отрывая глаз от картин. В них чувствовалась одна рука, один взгляд на мир – талантливого, проницательного художника.

Погодин, заметив ее интерес к картинам, ничего не сказал, а протянул меню со своей обычной загадочной улыбкой.

И совещание не совещание, и кафе не кафе… Сплошные сюрпризы.

– Честно говоря, я так устала, что не могу сосредоточиться, – Ольга даже не стала открывать кожаные корочки с благородной потертостью. Она была не уверена, что это меню. Скорее – программа какого-нибудь поэтического вечера…

– Если позволите, я закажу на свой вкус. – Егор раскрыл корочки, пробежал глазами «программку» и продиктовал официанту, который незаметно вырос у столика: – Перепелиные яйца пашот, заливные пельмени по-славянски, цезарь и пятилетний брют. Вот так, незатейливо, но изысканно, – подмигнул он Ольге.

Когда официант ушел, Егор кивнул на картины.

– Константинов Андрей Павлович, – пояснил он. – Мой учитель. Я до выпускного класса ходил в детскую художественную школу. Андрей Палыч возлагал на меня большие надежды, мечтал, что я буду поступать в Суриковское училище.

– А вы?

– Испугался. Да и, честно говоря, не видел себя в будущем художником. Что это за профессия? Как конкретно я смог бы зарабатывать деньги? – Он бросил взгляд на картины, словно лишний раз убеждаясь, что этим не заработаешь.

– Да уж, рассуждения не мальчика, но мужа. То есть не художника, а бизнесмена, – усмехнувшись, поправилась Ольга.

– Вот именно, – сделав вид, что не заметил ее иронии, подтвердил Егор. – Поэтому образование у меня экономическое, занимаюсь гостиничным бизнесом, умею зарабатывать вполне приличные деньги.

– А идея с реставрацией? Это в вас художник все-таки проснулся?

– Может быть… – Погодин опять загадочно улыбнулся. – Вообще-то я ведь в этих домах гостиницы открывать собираюсь, а не музеи. Так что я если и художник, то новой формации. Не знаю, хорошо это или плохо.

– Мой учитель рисования тоже возлагал на меня надежды… А я сначала работала бухгалтером. Потом вот рекламой занялась. Тоже, можно сказать, современная форма искусства. Моего учителя звали Григорий Матвеевич, он уже умер… Я ему многим обязана. Может быть, даже всем, что у меня есть…

Он слишком пристально на нее смотрел. И как будто не слушал, а любовался.

– Извините… Я сейчас вернусь, – Ольга встала и, прихватив сумочку, пошла в дамскую комнату, краем глаза заметив, что официант уже расставляет заказ на столе.

Зеркало безжалостно отразило, что волосы выбились из прически, тушь немного размазалась, а лицо бледное от голода и усталости… Ольга сняла заколку, расчесалась, стерла яркую губную помаду и тушь.

Пусть теперь полюбуется.

Она усталая и не такая уж молодая женщина. Многодетная мать семейства. Она не сдержалась и рассмеялась – интересно, подхватил бы Погодин ее на руки, узнай он о четверых детях…

Сейчас она позвонит Сергею и скажет: «Люблю, приезжай, я покажу тебе нетуристический Питер, и мы обвенчаемся… нет, не в Исаакии, а в маленькой церквушке где-нибудь на Черной речке, и начнем все заново – нет, не с белого листа, но без прошлых обид»…

Ольга только взяла телефон, как он зазвонил у нее в руке.

– Да, Сереж! – откликнулась она.

– Оль, ты не звонишь, я волнуюсь…

– Прости ради бога… Я тут совсем дезориентировалась. Тут же белые ночи, так непривычно! Ты из-за меня не спишь?

– Да, я волнуюсь. Ты в гостинице? – В его голосе послышалась настороженность.

– Нет, что ты, я еще на работе, – она глянула на себя в зеркало и отчего-то смутилась, словно Сергей мог поймать ее на вранье. – То есть… в кафе, но это тоже часть работы.

– Понимаю, – вздохнул Сергей. – И как твои впечатления?

– Очень хорошие! – Ольга собралась с духом, чтобы сказать про церквушку, но Сергей перебил:

– Я очень соскучился, Оль! Послезавтра приеду! Целую! – и отключился.

Ольга бы сейчас многое отдала, чтобы выйти, а за столиком вместо Погодина – Сергей. И вот тогда можно и про церквушку, и про медовый месяц, и про новую жизнь – нужно только смотреть в глаза.

– Оля… Вы устали? У вас всегда такое мечтательное лицо, когда вы устаете?

Она не заметила, как оказалась за столиком, и, конечно же, перед ней сидел Погодин, а не Сергей.

– Я влюбилась, – доверительно сообщила ему Ольга.

– Не решаюсь уточнить…

– Мне всегда нравился Питер. А сегодня я в него просто влюбилась!

У Погодина на лице появилось легкое разочарование, будто он ждал другого ответа.

Еда в этом кафе оказалась такой же талантливой, как и картины…

Попытки найти работу заканчивались на первой фразе:

– Английским владеете?

Словно она в Лондоне устраивалась. Сенатором!

После примерно двадцатого звонка Надя отбросила трубку. Никому не нужны ответственные завхозы. Завхозы должны свободно говорить по-английски и владеть компьютером на уровне хакера.

Подошел Дим Димыч, взглянул на экран, где висел длинный список вакансий.

– Мам, ты играешь?

– Играю, конечно, – вздохнула Надя. – Только в свои игрушки.

Димка грустно вздохнул – очень уж хотелось ему погонять стрелялку, но пришлось взять мячик и пойти на улицу.

– Полей цветы! – крикнула ему Надя, взяла телефон и набрала Ольгу. Это был единственный шанс не услышать «английским владеете?»…

– Привет, Надюш! – услышала она радостный Ольгин голос. – Как ты?!

– По-разному. Но в основном – хорошо!

– А что не так?

– Английского не знаю!

– И я тоже, – засмеялась Ольга. – Но мне это не мешает жить! Вчера, представляешь, ногу подвернула, теперь хромаю…

– Ты что, пешком ходишь?

– Петербург изучаю, нетуристический. С директором Егором Погодиным. Знаешь, у «Солнечного ветра», думаю, скоро будет интересный заказ! Тебе продукты привозят?

– Мне даже цветы привозят!

– Правда?! – Ольга звонко расхохоталась. – Я так и думала! Пока, Надюш. Я позвоню обязательно!

Собравшись с духом, Надя опять позвонила по объявлению «требуется завхоз»:

– Водить машину умеете? – осведомился мужской голос.

– Конечно!

– А английским владеете?

– Только французским, – фыркнула Надя, нажимая отбой.

– Тебе отказали, – глядя поверх очков, сказала Галина Федоровна.

– Кто?

– А то ты не знаешь. Из органов опеки пришел ответ – тебе отказали! – Директриса бросила перед собой бумагу с печатью и размашистой подписью.

– Почему? – Марина взяла отказ, но прочитать ничего не смогла – буквы раздваивались и прыгали перед глазами.

– Они не обязаны объяснять отказ, – отрезала Галина Федоровна. – Но я думаю, ты и так понимаешь!

– Нет, не понимаю…

– Неполная семья, – начала загибать пальцы директриса, – двухкомнатная квартира, где прописаны ты и отец, маленькая зарплата…

«Кошкины слезы», – вспомнила Марина.

– Но папа хорошо зарабатывает! – в отчаянии выкрикнула она.

– Сколько ему лет?! Сколько он еще продержится на вахтовой работе?! – Стараясь не смотреть на нее, Галина Федоровна сняла очки и стала протирать их клетчатым мужским носовым платком.

– Что же мне делать? – тихо спросила Марина.

– Ничего ты уже не сделаешь… – Директриса сунула платок в карман пиджака, надела очки и принялась изучать бумагу с отказом. – Ни-че-го… – задумчиво повторила она.

– Что же я Ваньке скажу?! Он ведь ждет…

– Раньше надо было об этом думать! – вскочив, закричала Галина Федоровна. Раньше она так никогда не кричала. И никогда не бледнела от гнева. – Я же предупреждала тебя! Предупреждала!!!

Марина взяла отказ и медленно разорвала его на четыре части.

– А я не буду ему ничего говорить, – спокойно сказала она. – Потому что это неправда…

Обрывки бумаги медленно спланировали на пол, Марина вышла из кабинета, подчеркнуто тихо закрыв за собой дверь.

Она вышла на улицу, полной грудью вдохнула воздух и позвонила.

– Здравствуй, Юра. Это Марина, извини, что отвлекаю…

– Марина! – задохнулся от радости Градов. – Марина! Ты?!

– Юра, я по поводу Вани…

– Как я рад, что ты позвонила! Давай вечером встретимся, поговорим! В ресторан сходим! – Кто-то крикнул на том конце: «Юрий Владимирович, опаздываем!»

– Какой ресторан, Юра?! Мне не дают усыновить Ваню!

– Что? Не расслышал! Ох, Марин, извини, у меня вторая линия, сейчас, подожди…

– Да пошел ты! – Она с трудом удержалась, чтобы не швырнуть телефон в стену. – Предатель!

Она все равно не сдастся. До президента дойдет, если понадобится…

На спортивной площадке Ванька с пацанами играл в футбол. Его рыжий затылок то исчезал, то снова появлялся в воротах – он, естественно, был голкипером.

…А если президент не поможет – она его украдет.

Заседание в Смольном состоялось в десять часов утра.

За длинным столом сидело человек десять – представители архитектурного управления города и комитета по охране памятников культуры. Почти все это были мужчины в возрасте около пятидесяти – в очках, бородатые, с проницательными глазами.

Каждый из них подходил на роль главы «Питер Ренессанса», но директор – молодой и прекрасный, как греческий бог, – отчитывался перед ними словно троечник перед завучем.

– Что ж, основные проблемы мы обсудили, – сказал наконец Погодин, завершая доклад о преимуществах передачи «Питер Ренессансу» старых зданий. – Теперь нужно принять принципиальное решение по вопросу. – Он обвел присутствующих взглядом, в котором читались тревога и надежда.

– Позвольте вопрос Ольге Михайловне, – сказал председатель комиссии, главный архитектор Андрей Петрович Авдотьин.

– Пожалуйста, – кивнула она, ощутив веселый азарт.

– Ольга Михайловна, скажите, если бы вы курировали архитектурное наследие Москвы, вы бы доверили хоть один из своих объектов господину Погодину?

– Если бы я отвечала за архитектурное наследие, то ни один из моих объектов, – она произнесла это с подчеркнутым сарказмом, – не пребывал бы в таком плачевном состоянии, какое я видела здесь вчера. Так что вам повезло, что ваши проблемы берет на себя частная фирма, заинтересованная не только в самих зданиях, но и в сохранении их исторического облика.

Ответ был дерзким, но они его проглотили. Более того, сам председатель, усмехнувшись, сказал:

– Некорректный вопрос породил соответствующий ответ!

– Что некорректного в моем ответе?!

– Не все так просто, как вам, вероятно, кажется, – откашлявшись, сказал Авдотьин. – Поверьте, каждый разрушенный дом – это наша головная боль. Но бюджетное финансирование…

– Я уже слышала о трудностях финансирования, – перебила главного архитектора Ольга. – Поэтому и считаю предложение «Питер Ренессанса» единственным реальным выходом из ситуации. Если не передать эти дома в частные руки, они просто исчезнут!

Очкарики-бородачи переглянулись. Авдотьин улыбнулся и едва заметно кивнул.

Это означало победу.

Погодин с благодарностью посмотрел на Ольгу, а она пожала плечами – ну, что такого я сделала?

Всего лишь сказала правду…

В коридоре Погодина догнал Авдотьин и пожал ему руку.

– Поздравляю! – не без иронии сказал он. – Вы умеете выбирать партнеров! Честно говоря, если бы не Ольга Михайловна, мало было у вас шансов. А Барышева – молодец! Под стать мужу!

– Мужу?! – удивился Егор.

Ему ни разу в голову не пришло, что у Ольги может быть муж. Или он не считал это существенным, как не считал существенным, что у понравившейся ему квартиры есть другой хозяин – всегда можно предложить цену, за которую тот съедет и будет счастлив.

– Ну да! – Авдотьин стал еще ироничнее, он даже подмигнул Егору. – Сергей Барышев, владелец и директор «Стройкома». Не делайте вид, что не знали! Ведь недаром вы «Солнечный ветер» в партнеры выбрали! Знали, что они интересы «Стройкома» лоббировать будут! Хитрость мы вашу разгадали, но все равно – поздравляю! – Он добродушно похлопал Погодина по руке. – Ваши игры в наших интересах.

Авдотьин ушел, а Егор задумчиво посмотрел ему вслед. Значит – вот он какой расклад. Странно, что этот мат он комиссии поставил случайно… Всего лишь сделав ставку на агентство, сайт которого просто был оформлен изящнее других.

Ольга ждала его в переговорной. Она сидела на белом диване – свежая, с блестящими глазами, – словно это долгое заседание не отняло у нее сил.

– Спасибо, Ольга! – склонившись, Егор поцеловал ей руку. – Без вас я бы этот проект не выбил. Как вы их убедили? Я ведь вроде те же слова говорил…

– Опыт работы в рекламе! – улыбнулась она.

– Да-а… – протянул он и в упор посмотрел на нее. – Ваш опыт плюс… опыт вашего мужа в строительстве.

Егор думал, она смутится оттого, что он знает ее главный козырь, но Ольга Михайловна засмеялась и беспечно закинула ногу на ногу.

– Вот именно – в строительстве! Реставрацией Сергей никогда не занимался. Но это ему очень интересно! И я знаю – если он возьмется, то все сделает по высшему разряду!

– Да-а… – Егор сел в кресло напротив. Ему показалось – ей приятно, что он узнал о ее муже. Ольга с таким удовольствием о нем говорила, что Погодин понял – цена за его каприз будет очень высокой.

Тем лучше!

Ему нравилось решать нерешаемые задачки. И он с удовольствием за это платил.

– Ольга! – Егор улыбнулся самой неподражаемой из своих улыбок. – Мы победили! Надо это отметить! Я знаю отличный ресторан! Уверен – вам понравится!

– Я тоже в этом не сомневаюсь. Но отложим ресторан на завтра, – сдержанно ответила Ольга Михайловна.

– Почему? Вы устали?

– Нет. Но завтра прилетит Сергей, и мы отпразднуем вместе. Вы как раз познакомитесь. По-моему, так будет правильно. Как вы считаете?!

– Да… Так будет правильно.

Ольга попрощалась и вышла, оставив его в полном недоумении – она что, так любит своего олигарха, что готова проигнорировать его знаки внимания? Или олигарх за ней слежку приставил?!

В любом случае, становилось все интереснее.

Егор любил женщин с характером. И обстоятельства, сравнимые с трофи-рейдом.

Юрка пришел потерянный, с взъерошенными волосами, оторванной пуговицей на рубашке и пятном на галстуке.

– Садись! – Барышев придвинул ему стул.

Он хотел сказать, что для будущего мэра у Юрки ни фейсконтроль, ни дресс-код – ни к черту, но не стал, слишком уж несчастный был у того вид.

– Вот, смотри, прайсы поставщиков… – Градов разложил на столе бумаги. – Кирпичный завод в двадцати километрах от города.

– Облицовочный кирпич они делают? – Барышев бегло просмотрел прайс-листы.

– Да, и очень хороший, завтра можем к ним заехать… – Градов горестно вздохнул и убрал прайс-листы в папку.

– Завтра не могу, – покачал головой Сергей.

– Как не можешь?!

– Завтра я в Питере. Забыл, что ли?

– А, да… – Юрка махнул рукой, объяснив этим жестом все сразу – свое настроение, внешний вид и забывчивость…

– Юр… – Сергей хотел в ультимативной форме потребовать от Градова рассказать, что стряслось, но в комнату заглянула Маша:

– Пап, мы ужинать будем?

– Да, сейчас.

– Я пойду, – Юрка встал так отрешенно-неловко, что опрокинул стул и едва не выронил папку.

– Куда пойдешь?! – возмутился Сергей. – Я тебя зря, что ли, домой позвал? Пошли, хоть поешь нормально! – Он шутливо ткнул его в спину. – Замшелый холостяк!

– Замшелый?! – невесело улыбнулся Юрка. – Это старый, что ли? Во-первых, не такой уж я старый! А во-вторых, ты сам-то сейчас кто?! Жену в командировку отправил, сам небось сидишь на бутербродах!

– Ты сначала попробуй мои бутерброды! Пошли, Маше поможем…

На домашние пельмени Градов навалился так, будто неделю не ел. Да еще салатику поверх навалил с горкой. От тоски его, кажется, и следа не осталось.

– Салат какой вкусный! – с набитым ртом восхитился он. – Даже не пойму, что в нем? Кукурузу вижу, креветки…

– Яйцо, грецкие орехи, кресс-салат, майонез. Сбрызнуть лаймом. Отцовский рецепт, – пояснил Барышев.

– Ну, ты молодец!

– Я?! Да ты что! Это Маша! – Барышев подмигнул ей. – Если бы не дочь, я бы совсем тут загнулся с твоим предвыборным марафоном.

– Очень вкусно, Маша, – Юрка подложил себе еще салатика, с сожалением заглянул на кастрюлю, в которой закончились пельмени. – Никогда такого не ел! Серег, я тебе завидую! Правда!

– А ты не завидуй. Женись, детей заводи.

Юрка опять помрачнел. И даже вилку положил в тарелку, будто раздумал есть.

– Сегодня… Марина позвонила… А я, как всегда – на совещание летел…

– Долетел? – усмехнулся Барышев. Теперь ему стала понятна причина Юркиной депрессии.

– Не, ну… Я правда опаздывал! Я хотел с ней поговорить! В ресторан ее позвал! Думал, не поеду к тебе сегодня, с ней встречусь. А она… – Юрка схватил вилку и со злостью стал доедать салат. – Обиделась… Опять обиделась! А что я такого сказал?! В ресторан позвал, не в баню же!

– Какой ресторан, Юра?! – Если бы не Машка, Сергей залепил бы ему увесистый подзатыльник. – Опомнись! У нее проблемы с усыновлением! Я сегодня с дядей Геной разговаривал. Ей Ваньку не отдают! Отказ пришел из органов опеки. Ей не до ресторанов сейчас!

– Во как… – Градов отложил вилку и вытер салфеткой рот. – А я и не знал… Что же она не сказала?

– А ты хоть пытался ее услышать?

Юрка помрачнел еще больше и отвел взгляд.

– Да… я в своих мыслях… – пробормотал он. – Я виноват, конечно… А почему же ей отказали?..

– Да причин куча. К тому же она – одиночка.

– Ну и что? Разве это является основанием для отказа? Это незаконно! Решение можно оспорить.

– Можно, конечно, – кивнул Сергей, чувствуя, что заводится от непроходимой Юркиной тупости. – Можно теперь всю жизнь доказывать, что одинокая женщина – тоже человек! Только за это время Ванька вырастет! В детдоме!

– А что ты кричишь на меня, Сереж?! – вскипел Юрка. – Я что – мэр?! Вот изберусь, тогда, как мэр, повлияю на них! Хотя это спорно. Органы опеки мэру не подчиняются.

Создавалось впечатление, что Градов говорит всерьез – про «что я могу»… Злиться на него было глупо, но Сергей разозлился.

– Да, Юрка… Что-то не то с тобой… «Изберусь!», «Повлияю!»… А другие слова в голову не приходят?!

– Серег, ну ты чего наезжаешь? – примирительно спросил Градов. – Я обязательно с Мариной поговорю.

– Опять «поговорю»?! Да мужик ты или нет?! Чего разговаривать?! В охапку ее – и в загс!!!

– А если она не хочет?! – заорал Градов. – Мы с ней не раз уже… говорили…

– Чтоб я больше этого слова не слышал! – Барышев грохнул по столу кулаком – иначе невозможно было привести в сознание Юрку. – Будущий мэр! Городом собрался управлять, а семью построить не можешь!

Юрка глянул на него – жалобно, как побитая собака. Зачем-то развязал галстук и сунул его в карман.

– Что-то оборзел ты сегодня, Серега… Я пойду. До свидания.

Он встал и, ссутулившись, вышел. Из брючного кармана торчал конец голубого галстука с жирным пятном.

Хлопнула входная дверь.

Сергею стало немного стыдно – переживает друг, а он его вот так, авторитарно, чисто по-барышевски – кулаком по столу!

– Пап, вы с дядей Юрой поругались? – спросила Маша.

– Нет, Машунь. Мы с ним… поговорили.

Дочь недоверчиво на него посмотрела и начала убирать посуду.

– Эх, что бы я без вас делал? И без мамы! – Он достал из кармана телефон и набрал Ольгу.

Она взяла трубку на первом гудке.

– Сережа! Я так соскучилась!

– Оленька! Завтра увидимся!

– Мама! Я сегодня дедушкин салат сделала! – крикнула Маша в трубку.

Прибежал Костик со стреляющим роботом и завопил во второе ухо Барышеву – и в трубку:

– Мама! Когда ты приедешь?!

Ольга что-то ответила, но Сергей не расслышал из-за тарахтящего робота и, пытаясь перекричать его, гаркнул:

– Оля! Ты не волнуйся, я с дядей Геной договорился! Он и Марина с детьми посидят!

Она опять что-то ответила, и почему-то ему почудилось слово «церквушка»…

– Вот только и умею, что заявления об увольнении подписывать! – Надя поставила свою подпись и протянула заявление Олегу.

– Не только, – усмехнулся он, убирая бумагу в папку. – Вчера вы нового сотрудника приняли!

– Ну да… – Надя бросила взгляд на монитор, где так и висел список вакансий. – Я не о том… Олег, вы знаете английский язык?

– Нет.

– Вот! – обрадовалась Надя.

Олег ее почему-то сегодня не раздражал – очень уж был покладистый. И суперменский наряд – майку-боксерку и джинсы – сменил на строгий серый костюм. И темными очками не отгораживался, и трехдневную щетину сбрил, и – английского, как нормальный человек, не знает… И стоит перед ней – навытяжку!

– Я немецкий знаю, учился в спецшколе, – тут же испортил он о себе впечатление. – Ну, и по-французски объясниться могу, у меня друг француз, на ралли познакомились, много общались.

– Угу, это хорошо, – Надя раздраженно выключила монитор. – Не помню, кто сказал: «Человек – столько раз человек, сколько языков он знает».

– По-моему, он сказал глупость. Человек – это не склад иностранных слов, а что-то другое…

– Да, может быть. Вот только на работу без знания языков, компьютерных программ и какого-то Автокада – не принимают.

– Автокад – это и есть компьютерная программа, чертежная. Она действительно очень сложная, я год разбирался…

Вот как это можно – стоять перед ней как солдат перед генералом и демонстрировать свое превосходство?!

– Разобрались? – Надя встала, показывая, что разговор закончен.

– Немного… Просто интересно было… Но без практики все быстро забывается. А почему вы спросили?

– Просто так. А эта девочка, что уволилась, – Надя кивнула на папку с заявлением, – она ничего не умела. Небольшая потеря для фирмы.

Пусть поймет, что она генерал – хоть и работу ищет, хоть и языков не знает, и чертежи на компьютере чертить не умеет.

Он правильно понял намек – достал из кармана очки – и отгородился-таки от нее темными стеклами.

– До свидания, Надежда Петровна.

– Всего хорошего.

Едва за ним закрылась дверь, прибежал Дима с радиоуправляемым джипом.

– Мама, дядя Олег уже ушел?!

– Да, он торопился. У него много работы.

Дим Димыч вдруг заплакал.

– Эй, ты чего, гонщик? – присела перед ним Надя. – Ну, хочешь, я с тобой поиграю! Дался тебе этот дядя Олег!

Димка развернулся и убежал, крикнув на ходу:

– Это ты его выгнала!

Он крутил руль одним пальцем – потому что вокруг ехали дилетанты, потому что впереди ждал автодром, а еще он сегодня снова увидел Надю, вызвавшись отвезти заявление ей на подпись.

Когда все заявления кончатся, когда засосет новая работа, когда Барышевы приедут – как он найдет повод, чтобы ее увидеть?

Этот вопрос он обдумывал до самого автодрома, и даже когда со своими учениками наблюдал за ревущими, нарезающими круги картами.

– Здорово! Когда-нибудь обязательно выиграю «Формулу-1»! Поможете, Олег Анатольевич? – Белобрысый пацан требовательно посмотрел на него.

– А как же! Затем я к вам и пришел.

Это был его первый урок. И первые десять учеников в возрасте от десяти до двенадцати лет. Он еще даже имен их не узнал, решил – потом обстоятельно с каждым поговорит.

– А у вас есть какие-нибудь призы? – спросил чернявый мальчишка, похожий на цыганенка.

– И призы, и переломы, все есть!

– Без этого в нашей профессии – нельзя, – вмешался в разговор самый старший.

– Да, к сожалению…

– Почему – к сожалению? – усмехнулся цыганенок. – Надо просто относиться к этому философски…

– Ну, вот что, ребята! – Олег встал перед ними и строго оглядел разношерстную братию. – Философию оставляем дома! Я вас буду учить относиться к профессии серьезно. В человека с рождения заложена способность ходить со скоростью пять километров в час. Все, что быстрее – связано с риском. Чем больше скорость – тем больше риск… Ну а теперь давайте знакомиться!

Ольга с ума сходила от беспокойства.

Уже полчаса, как Сергей должен быть рядом с ней, но его все нет… Мобильный не отвечает, хотя в справочной аэропорта сказали, что самолет из Новосибирска прибыл по расписанию.

«Если бы что-то случилось, если бы что-то случилось… – твердила она себе, глядя в окно, – по телевизору бы сказали…»

Она бросилась к телевизору, включила его, но в новостях показывали сюжет об успешном фермере. Тревога душила ее, перерастая в панику. Кому звонить, куда бежать – она не знала.

Мобильник зазвонил, заставив ее вздрогнуть и выключить телевизор.

– Сережа!..

– Оля! Оленька! – пробасил родной, беззаботный голос. – Я тут закрутился, пришлось на завод ехать! Большая партия облицовочного кирпича, нужно прямо сейчас заказывать!

– Какой кирпич, Сережа?! – еле сдерживая рыдания, крикнула Ольга. – Я тебя жду! Я в аэропорт звонила!

– Оленька, ну прости, родная! Я так закрутился! С тобой что, Юрина секретарша не связалась?!

– Нет… – прошептала Ольга, глядя на запотевшую бутылку шампанского и корзину с фруктами на столе.

– Ольга! Тут такой бардак! – закричал в ухо Градов. – Я ее уволю!

– Не надо никого увольнять… Я все подготовила, Сережа. Приезжай и подписывай договор. А я домой хочу, к детям.

– Оля! Я завтра прилечу! Я уже заказал билет!!

Ольга обессиленно положила трубку. Сняла вечернее платье. И пошла в душ – смыть макияж и прическу, ради которой полдня провела в парикмахерской.

Неприятное открытие Погодин сделал к вечеру.

Думал, думал, прикидывал, анализировал и вдруг понял – Ольга не каприз, не очередная добыча, а – как банально это ни звучит, – любовь всей его жизни. Женщина его мечты.

У нее есть вкус, благородство, достоинство, искренность и – ничего наносного, чтобы произвести впечатление.

Даже визжать и убегать от бомжей, теряя дорогущие туфли, она умеет с благородством, достоинством, искренностью и… вкусом.

В общем, плохо дело, понял Егор. Потому что впервые в жизни попался на крючок необузданного чувства.

Хоть и покрасивее ее видел.

И помоложе.

Но… не таких! Пьяняще-дразнящих, недосягаемых и… талантливых.

Сделав такое открытие, Егор позволил себе чудовищную наглость – явиться к ней в номер без звонка.

Она открыла дверь в джинсах и черном свитере, с мокрой головой и потухшим взглядом.

– Простите, Ольга… Простите, что без звонка. Можно войти?

Она посторонилась, пропуская его.

– У вас что-то случилось? – Егор заметил комом брошенное на кровать вечернее платье, шампанское с фруктами, два бокала…

– Муж не приехал, – бесцветным голосом ответила Ольга и села прямо на платье.

– Что-то серьезное?

– Не смог, – пожала она плечами, безучастно глядя в окно. – Работа. И не предупредил…

Сыграть такое отчаяние нельзя, наверное, она и правда любит своего олигарха…

Погодин сел рядом и позволил себе взять ее за руку.

– Оля! Ольга! Перестаньте! У вас такое лицо! Ну, не смог прилететь, заработался. С кем не бывает? Самое главное – жив-здоров! А вы – заслужили отдых. И мы должны отметить нашу с вами победу над местными властями!

– Нет, Егор, простите… – Ольга отняла руку. – Я никуда не поеду. Я без мужа в ресторан не хожу.

– А мы не пойдем в ресторан! Это еще успеется! Мы поедем… в другое место! – Егор встал и протянул ей руку без всякой двусмысленности. – Пожалуйста, не отказывайтесь! – взмолился он. – Обещаю, вы не разочаруетесь!

Он понял, что взял правильный тон – дружеский, ободряющий, умоляющий, потому что Ольга улыбнулась и вопросительно на него посмотрела.

– Нет, нет, не в дом купца Митрофанова! – засмеялся Егор.

– Ну, хорошо… – Она положила ладонь в его руку, и он помог ей подняться. – Только переоденусь.

– Нет! Пожалуйста, оставайтесь так… Вы такая красивая!

Он не соврал ни на йоту.

У него кругом шла голова от ее простого изящества и чистого лица без косметики.

– Опять какой-то экстрим? – спросила Ольга, когда Погодин в лифте дома на проспекте Ветеранов нажал кнопку десятого этажа.

– Не волнуйтесь, никакого экстрима! Это сюрприз. Обожаю делать сюрпризы!

Ольга подумала, что сейчас – после оскорбительной забывчивости Барышева, в джинсах, свитере и удобной обуви – она и от экскурсии по петербургским крышам не отказалась бы. Чтобы отвлечься, чтобы в голову не лезло пошлое «как он мог»!

Но крыша не состоялась. Егор позвонил в обитую стареньким дерматином дверь.

На пороге возник маленький старичок – с молодыми глазами, в стеганом жилете и малиновом берете художника. Он замер, восхищенно глядя на Ольгу.

Егор, спрятавшийся за шахтой лифта, выглянул и спросил:

– Андрей Палыч, пустите в гости?

– Егорушка! – звонко воскликнул старик. – Ты?! И с такой прекрасной музой! Милости прошу!

Теплое чувство, которое захлестнуло Ольгу в этой квартире, стоило всех экстремальных прогулок…

Ей показалось – время вернулось назад, и она очутилась в мастерской Григория Матвеевича.

Мольберт возле окна, палитра и кисти, запах масла и недописанная картина на грубом холсте – полупрозрачный пейзаж, дрожащий, дышащий, немного импрессионистский, с намеренно легкими, ненасыщенными мазками. Это был вид из окна этой квартирки на Полежаевский парк и речку Дудергофку.

Андрей Палыч так быстро накрыл круглый стол в центре комнаты, словно готовился к приходу гостей.

Ольга с закрытыми глазами могла перечислить все, что там было: печенье, варенье, чай, чашки с блюдцами гэдээровского фарфора. Все, как у Григория Матвеевича… Даже скатерть такая же, с кисточками.

На стене среди череды пейзажей выделялась картина – Петербург, дождь и одинокая фигурка девушки под зонтом. Ветер безжалостно трепал платье, заламывал зонтик, сушил слезы и тут же швырял в лицо холодные капли дождя. «Одиночество», – прочитала Ольга название и почувствовала подступившие слезы.

Самолет прилетел по расписанию, а его нет…

– Сколько Егорку уговаривал учиться живописи дальше, не уговорил! – разливая чай, сокрушенно приговаривал Андрей Павлович. – Молодой! Хочет быстро зарабатывать! Что ж, тоже правильно… Но вижу, вкус я в нем воспитал! Какую королеву привел!

– Андрей Палыч, не смущайте Ольгу! Она – мой партнер по бизнесу. И между прочим, замужем.

Погодин отодвинул стул с высокой спинкой, приглашая Ольгу садиться. Она с трудом оторвала взгляд от «Одиночества» и подошла к столу. Так и есть – варенье в хрустальной вазочке, печенье на резном серебряном подносе и чай – крепкий, красный – в широких, почти квадратных немецких чашках.

– Оленька! Как же! И вы – в бизнесе?!

– А что в этом такого? – улыбнулась она.

– Невозможно поверить! Что за времена наступили?! Богиня, муза! Да вас в музее выставлять надо как Венеру Милосскую! А вы – в бизнесе! – Он так искренне удивился и возмутился, что Погодин и Ольга расхохотались.

– Вы еще больше удивитесь, Андрей Палыч. Я ведь тоже живописи училась.

– Да?! – Художник замер, потом сам положил Ольге в розетку вишневого варенья – с горкой. – А впрочем, это видно. Видно, что вы – художник, Оля. Огонек такой особый в глазах. Он – навсегда!

Погодин вдруг встал и включил патефон, который Ольга не сразу заметила. С потрескивающей старой пластинки по комнате полились звуки фортепиано Эрика Сати[3]…

– Чудесный вечер, спасибо, Егор, – сказала Ольга, когда Погодин поцеловал ей руку, прощаясь у гостиницы.

– Вы не жалеете, что согласились поехать со мной?

– Нет! Вы даже не представляете, что для меня сделали!

– До следующей встречи?

– До следующих встреч! – Она махнула рукой и скрылась за массивной дверью.

Вот как это у нее получалось – ничего особенного не делая, пробудить в нем самые яркие и как будто первые чувства?!

Словно ему восемнадцать, словно он без ума, опять беден и впервые влюблен…

Егор сел за руль и, рванув с места, подумал: «Она будет моей. Чего бы мне это ни стоило».

* * *

Светлая радость от встречи с Андреем Павловичем переросла в непреодолимое желание немедленно уехать домой.

Гостиничный номер с бутылкой шампанского, двумя бокалами и живописными фруктами в корзинке навевал такую тоску, что ночью Ольга даже всплакнула.

Венчание и медовый месяц – глупая романтическая фантазия. Странно, что она пришла ей в голову во время командировки.

Ближайший самолет был в восемь утра.

Она вызвала такси, оставила ключ у портье и отправила Сергею сообщение с номером рейса…

Утро выдалось солнечное, а таксист попался болтливый. Он изложил Ольге свою точку зрения на ситуацию на Ближнем Востоке, пожаловался на тещу, которая «на старости лет вышла замуж за ровесника дочери», провел анализ роста цен на бензин за год и безо всякого перехода принялся вдруг кричать, поглядывая в зеркало заднего вида:

– Да куда ты лезешь?!

– Что там? – Ольга оглянулась и увидела серебристый «Мерседес», который нагло, напористо вклинивался в поток, забирая вправо и прижимая такси к обочине.

– Остановите, пожалуйста! – попросила Ольга водителя.

Тот хмыкнул и притормозил.

Егор выскочил Ольге навстречу с таким видом, будто вся его жизнь зависела от того, догонит он ее или нет.

– Егор!.. – Ольга испугалась его бледности, его горячности и молящего взгляда, в котором не осталось ни капли привычной самоуверенности и насмешки. – Что случилось?

– Оля… простите… Я… – Он задохнулся, будто не на машине ее догонял, а бегом бежал полгорода. – Я просто хотел еще раз увидеть вас!

Это был худший ответ из всех, какие она боялась услышать. Ольга надеялась, да нет, была уверена, что легкий флирт, на который до сих пор осмеливался Погодин, всего лишь часть деловых отношений, безобидная игра и проявление дружеской, партнерской симпатии.

Но эта погоня не вписывалась в такую игру. Эта погоня сильно смахивала на неконтролируемые эмоции.

– Я не понимаю, – тихо сказала она, хотя… конечно же, все поняла.

– Я хотел с вами попрощаться! Услышать голос! Увидеть… Я не могу вас отпустить, вы понимаете?! Я не могу остаться без вас!

Он нес чушь и краснел, как мальчишка. Он оказался совсем не плейбоем, не директором крупной преуспевающей фирмы, он вдруг в одно мгновение стал пацаном, которого впервые охватили сильные чувства.

Поэтому Ольга не решилась осадить его резкостью, развернуться и сесть в такси. Как можно мягче, почти сочувственно, она сказала:

– Вы не должны были приезжать. Прощайте!

– Подождите! – взмолился Погодин. Он метнулся к машине и достал оттуда картину – ту самую, «Одиночество». – Это Андрей Павлович… для вас! Возьмите, не обижайте его!

Он сам открыл ей дверь такси, бормоча:

– Простите меня, простите!

Ольга села, пристроив картину на заднем сиденье. Она увидела, как серебристый болид сорвался с места и как опять ухмыльнулся таксист.

– Красивая картинка, – сказал он.

– Что?!

– Картинка, говорю, красивая! А вы на самолет-то не опоздаете?!

– Так поехали! Чего ж вы стоите! – прикрикнула на него Ольга.

– Вот, вот, моя теща тоже – как с молодым связалась, хуже собаки стала! – буркнул таксист, трогаясь с места.

В калитку кто-то так настойчиво и нагло трезвонил, что Надя распахнула ее с раздражением.

Если это Олег, придется ему напомнить, что он уволен.

– Здравствуйте, мне нужна Ольга Михайловна.

Улыбаясь, на Надю смотрела милая невысокая женщина лет сорока пяти. Открытое ухоженное лицо, светлые волосы, убранные в высокую прическу, деловой костюм с юбкой до середины колена и туфли на высоком, но устойчивом каблуке. В руках она держала стильную объемную сумку с логотипом какой-то фирмы.

– Ольга уехала, – недружелюбно буркнула Надя, решив, что женщина – судя по сумке и удобной обуви, – коробейница. Ходит по богатым коттеджам и втюхивает втридорога дешевую китайщину…

– Уехала? Надолго? – расстроилась гостья.

– На месяц. У вас что-то срочное?

– Меня Тамара зовут. Ольга покупает у меня косметику. Я принесла все, что она заказала.

Надя пожала плечами, хотела захлопнуть калитку, но неожиданно для себя поинтересовалась:

– А… что за косметика?

– «Глэйм». Вот, посмотрите… – Женщина распахнула сумку, показав красивые упаковки. – Ольга уже оплатила заказ, может, вы ей передадите?

– Пойдемте! – Надя пошла в дом, удивляясь, как это Ольга, которая во всем предпочитает известные бренды, вдруг повелась на сетевую косметику.

Значит, «Глэйм» и правда лучше раскрученных марок.

– Вот, – Тамара разложила на столе губные помады, кремы, парфюмерию и шампуни. – Ничего не забыла, у меня точно, как в аптеке! Оля по каталогу заказывает, а я записываю.

– А… мне можете каталог оставить?

– Конечно, пожалуйста! – Тамара протянула Наде яркую книжицу с русоволосой красавицей на обложке. – Закажете себе что-нибудь?

– А? Да, закажу обязательно, – рассеянно пробормотала Надя. – Я вот спросить хочу. Тяжелая это работа?

– Что вы? – махнув рукой, звонко рассмеялась Тамара. – Я свой рабочий день сама планирую. Опять же, общение с людьми мне нравится. У меня много постоянных клиентов! А вы почему спрашиваете? Работу ищете?

– Ну-у-у… работа у меня есть! Но хотелось себя в чем-то новом попробовать.

– Надумаете, приходите к нам в офис. Адрес в каталоге найдете.

– Я подумаю… – Надя представила себя с большой сумкой с логотипом «Глэйм» и в туфлях на устойчивом каблуке.

Хотя зачем ей такой каблук? У нее же «жук» – маленький, удобный, пронырливый, а значит, у клиентов можно появляться во всей красе – на шпильках, в ярком сарафане и широкополой соломенной шляпе.

Закрывая за Тамарой калитку, Надя подумала – а что бы сказал Грозовский, узнав, что она занялась сетевым бизнесом? И тут же словно услышала его насмешливый голос:

«Ну ты даешь, матушка! А впрочем… По-моему, это твое!»

«Хочешь сказать, что я больше ни на что не способна?» – решила обидеться Надя.

«Хочу сказать, матушка, что никто не способен на то, на что способна ты!» – отозвался воображаемый голос Грозовского, ставя точку в ее сомнениях.

Маленькая, но леденящая душу обида растаяла, как только самолет приземлился в Новосибирске.

Не стоило придумывать себе сказок. Не девочка.

И обижаться – глупо.

Хотя очень хочется… добавить немного холода в голос, а поцеловать – отстраненно.

Но как только она увидела Сергея среди встречающих, поняла – дом там, где он и дети, и отстраненности не получится, а холода уж тем более. И пусть шампанское в номере так и осталось нетронутым, зато здесь, дома, можно безо всякой романтики закатить сегодня вечером такой веселый семейный ужин, что маленьким, но леденящим душу обидам совсем не останется места.

Картину Ольга привезла в руках – в чемодан она не вошла.

– Это что? – спросил Сергей.

– Одиночество.

– Намек понял, – засмеялся Барышев, целуя ей губы, щеки, глаза. – Ну, прости меня, ну, прости…

– Нет, нет, это не намек, Сережа, – Ольга не сдержала улыбки. – Ее один очень хороший человек подарил.

– Ну, значит, на стену повесим, – резюмировал Барышев, и Ольга вдруг пожалела, что он немедленно, страстно не приревновал ее к этому «хорошему человеку».

И даже не спросил, какой он, директор «Питер Ренессанса» – пожилой бородатый дядька или молодой красавчик под стать Грозовскому.

Он ее вообще ни о чем не спросил…

Только дома, когда она, разбирая чемодан, развешивала вещи на плечики – обнял, потерся щекой о щеку и сказал с многозначительной загадочностью:

– Я бы на твоем месте чемодан не распаковывал…

– Почему? – удивилась Ольга.

– Подозреваю, что следующая командировка не за горами…

– Нет уж, – резко оборвала его Ольга. – Хватит с меня!

Сразу вспомнились – и шампанское, и вечернее платье комом, и прическа, смытая в душе. Одиночество, одним словом.

И Погодин с его внезапно вспыхнувшим чувством, которое вызвало в ней ощущение неловкости и… вины. Словно она специально сделала что-то такое, чтобы он потерял голову – флиртовала, давала надежду…

Барышев, не заметив ее смущения, забрал у нее вешалку, снял платье и красноречиво уложил его обратно в чемодан.

– Ты домой летела, а мне уже из архитектурного управления Питерской администрации звонили! Сказали, что меня только с тобой и ждут.

– Очень приятно, конечно… Но ты, Сережа, теперь и без меня справишься! – Ольга выдернула из чемодана платье – то самое, в котором не дождалась Сергея в гостинице, – водрузила его на плечики и повесила в шкаф, всем видом выражая – с ней лучше не спорить.

– Оль, ты что, устала?! Капризничаешь? – растерялся Барышев от ее серьезного тона и резких жестов.

– Это не каприз, а взвешенное решение. – Джинсы и свитер тоже отправились в шкаф. – Я действительно устала в этой командировке! Видимо, отвыкла от работы. И за эти два дня поняла, что хочу заниматься домом, семьей!

Ольга вдруг замерла.

Может быть, она врет?!

Может быть, ей, наоборот, нестерпимо хочется в Питер, чтобы ловить на себе запретно-влюбленные взгляды Егора? Знать, что он – сохнет, страдает, плохо спит и готов мчаться за ней на бешеной скорости, чтобы снова на секунду заглянуть в глаза…

Ведь убегал же Сергей от Оксаны, хватался за свою любовь к Ольге, как за соломинку, но его все равно затянуло, засосало и раздавило это запретно-манящее чувство… Может, и у нее тот же симптом? Иначе откуда такая неожиданная горячность в нежелании ехать в Питер вместе с Сергеем?

Эта мысль поразила ее, показалась дикой, но… не лишенной смысла. Ведь если бы не Егор, она поехала бы с Сергеем.

Если бы не Егор и исходящее от него электричество…

– А ты… против, чтобы я оставалась дома? – медленно повернулась она к Сергею.

– Я-то – за! Но как-то это неожиданно… – Барышев ничего не понял, он смотрел ей в глаза, пытался расшифровать ее мысли, хотя сам – сам! – два года назад вел себя точно так же! – Оль, ты так рвалась в эту командировку! Из Питера звонила в таком приподнятом настроении! Я даже начал приучать себя к мысли, что теперь моя жена будет пропадать на работе больше, чем я! Правда!

А вдруг он увидит Погодина и все поймет?!

– Твоя жена будет сидеть дома, – закрывая шкаф, отрезала Ольга. – А проект я передам специалистам в «Солнечный ветер».

– И много там осталось специалистов? – не без ехидства поинтересовался Сергей.

– Не волнуйся, ребята не подведут. Я им помогу. Но сама в Питер больше не поеду!

– Оль, – Сергей, взяв ее за плечи, подвел к окну и заглянул в глаза при ярком солнечном свете. – Ничего не случилось?

– Нет. Все замечательно, Сережа. Просто перегорела. – Если она и соврала, то совсем чуть-чуть. – Ты повесишь картину?

– Да, конечно. А кто тебе ее подарил?

– Андрей Павлович, художник…

– Ну вот, уже и поклонник завелся, – проворчал Барышев, освобождая полотно от бумаги, в которую его упаковали в аэропорту.

– Сереж…

– Все, все, молчу! Зови детей на прогулку, я покажу вам наконец-то свой родной город.

– Я так полагаю, мне лучше надеть кроссовки?

– Что? Ах да, театры и музеи не обещаю…

Ольга вспомнила подхватившие ее руки Погодина, его синий смеющийся взгляд, губы – преступно близкие от ее лица, и почувствовала, что неотвратимо краснеет.

Хорошо, что Сергей стоял к ней спиной, прикидывая, где лучше повесить картину.

Экскурсия получилась захватывающей.

Барышев провел их по всем дворам, где прошло его детство. Дворы были обычные и, в сущности, одинаковые, но Сергей с блеском в глазах рассказывал о них необыкновенные вещи.

– Вон, березу ту видите? На третьей от земли ветке – наблюдательный пункт индейцев. Я – Белый Клык, а Юрка – Рыжий Пес!

– Он разве рыжий? – удивилась Машка.

– Это неважно. А вон там, где сейчас стоянка, раньше беседка была, плющом увитая. У нас там с Юркой штаб был… По подготовке к кругосветному путешествию!

– Ух ты! – восхитился Костик. – И вы поехали?

– Нет, поважнее дела нашлись!

Они перешли в соседний двор, и Сергей, указав на старый, полуразрушенный дом, понизив голос, таинственно сообщил:

– А это наше с Градовым секретное место. Дом с привидениями… Юрка говорил, что лично видел там призрака.

Ольга тотчас же вспомнила Егора, крутую лестницу в темном подъезде и бомжа, тянущего к ней скрюченную руку…

– Давайте посмотрим! – подбегая к покосившейся двери, позвал Костик.

– Пойдемте! – загорелись глаза у Машки. – Я призраков никогда не видела!

– Сереж… – Ольга тронула за рукав Барышева. – Мне кажется…

– Не будем искать приключений, – твердо заявил Сергей детям. – Такое любопытство может плохо кончиться!

– Пойдемте лучше мороженое есть! – предложила Ольга, заметив неподалеку кафе.

– Мне клубничное! – завопил Костик, сразу позабыв о призраке.

– А мне шоколадное! – на бегу крикнула Машка.

– А мне все равно, – подмигнул Сергей Ольге. – Лишь бы побольше!

Память вдруг услужливо подбросила Ольге питерское кафе, куда Погодин занес ее на руках.

Грозовский правильно сказал – она способна на то, что ни одной сетевой дамочке и не снилось.

За пару часов в фирме, торгующей климатическими системами, у Нади скупили почти весь ассортимент, находящийся в большой сумке. И ни английский ей для этого не потребовался, ни компьютер – только улыбка и парочка слоганов, которые Ольга когда-то придумала для крупного дистрибьютора косметики и парфюмерии. Причем покупали не только женщины, но и мужчины – для своих жен.

В следующий раз в два раза больше товара возьму, радостно подумала Надя и уже хотела ехать за Димкой к Ангелине Васильевне, но опрометчиво включила телефон, который специально выключила перед визитом к клиентам.

Звонила Нина Наумовна – просила срочно приехать.

– Подписи ваши на документах нужны! – взмолилась бухгалтерша. – Олег домой к вам поехал, а вас там нет…

– Он разве еще работает? – сухо поинтересовалась Надя.

– Отдельные поручения выполняет, – горестно вздохнула Нина Наумовна. – И спасибо ему большое! Замены-то пока не нашли… Так вы заедете, Надежда Петровна?

– Заеду, – Надя проверила пропущенные вызовы и с удовольствием увидела восемь звонков от Олега.

То есть он позвонил, не дождался ответа, но все равно поехал за город, не пожалел ни времени, ни бензина.

Надя представила, как Горин стучится в запертую калитку, как достает телефон, звонит ей, сбрасывает и снова звонит, как беспокойство отражается на его лице и, может быть, он даже спрашивает соседей, не видели ли они Надю…

Представив это, она улыбнулась и прибавила скорость, вклиниваясь в мощный поток машин на трассе. И вдруг в зеркале заднего вида увидела красный «Лотус»…

Сердце замерло, предвкушая гонку, нога нажала на газ, но… «Лотус» и не думал ее догонять. За рулем сидела расслабленная блондинка и курила, лениво поглядывая на дорогу.

Надя очень на себя разозлилась. С чего она взяла, что во всех красных «Лотусах» должен сидеть Олег? Почему решила, что он должен за ней гнаться?!

Она нажала на тормоз и поехала со скоростью сорок, злясь на себя, на Олега и почему-то – на Нину Наумовну, которая заставила ее изменить маршрут.

Она увидела его сразу, как только зашла в «Солнечный ветер».

Горин курил возле пальмы, переговариваясь о чем-то с Галей на стойке ресепшн и стряхивая пепел в лодочкой сложенную ладонь.

Надо было поставить его на место, сказать, что курить здесь запрещено, но Надя сделала вид, что не заметила ни Горина, ни его пепельницу-ладонь, ни вспышку радости в его серых глазах.

– Бухгалтера и главного художника ко мне на совещание, – сухо бросила она Гале, проходя в кабинет Грозовского.

– Может, подбросишь меня сегодня домой? – услышала она за спиной игривый голос Галины.

Ответить Горину Надя не дала. Она обернулась и резко крикнула:

– Горин! После совещания зайдите ко мне!

И громко захлопнула дверь.

Пусть знает, кто здесь начальник, или… проваливает. А то подписал заявление об уходе, а сам каждый день перед глазами маячит.

Она замерла, увидев на столе в карандашнице букетик фиалок.

Надя бездумно ставила подписи там, куда указывал палец Нины Наумовны, а сама думала: «Сейчас он зайдет, и я скажу, чтобы он забрал свои фиалки. И не смел мне их дарить! Он здесь не работает, и я… не работаю! Значит, мы посторонние люди!» Надя взглянула на букетик и подписалась мимо строки.

Нина Наумовна недовольно выдернула бумагу и положила следующую.

– Вот здесь! – Она поставила палец в нужном месте, но Надя не расписалась.

«Как ты с этой занудой работал?» – спросила она Грозовского.

«Все хорошие бухгалтеры – зануды! – ответил Димка. – Ты ей лучше премию выпиши».

«Сейчас, разбежалась!»

– Это все? – поставив подпись, строго спросила она у бухгалтерши. И, не дождавшись ответа, отрезала: – Свободны!

Нина Наумовна выскользнула из кабинета, прижимая документы к груди, словно дорогую сердцу реликвию.

Тимур, сидевший на подоконнике, грустно посмотрел ей вслед.

«И зачем я его вызвала?» – раздраженно спросила Надя то ли себя, то ли Димку. Грозовский ничего не ответил, поэтому она не нашла ничего лучшего, как строго спросить Тимура:

– Ну, что у тебя?!

– Надежда Петровна, Ольга Михайловна выслала нам материалы по питерскому проекту…

– Отлично. Вот и работайте!

Тимур хотел еще что-то добавить, но не решился и, как всегда в минуты сомнения, растрепал шевелюру и подергал воротник рубашки.

– Ну, что? Не мучайся, выкладывай, – подстегнула его Надежда.

Ей хотелось скорее вызвать Олега и сказать ему – мы посторонние люди, заберите свои фиалки!

– Скажите… а Ольга Михайловна, она… снова в команде? Она будет здесь работать?

– Она уже работает! – фыркнула Надя.

– Я имею в виду…

– Ты имеешь в виду это? – Надя красноречиво хлопнула по ручкам Димкиного кресла. – Вот и выполните свою работу так, чтобы Ольга Михайловна захотела к вам вернуться! Договорились?!

– Договорились! – Тимур спрыгнул с подоконника, шутливо отдав честь, и не успел он выйти, как в кабинет без стука вошел Олег. Он лишил ее возможности царственно крикнуть «зайдите!».

– Вы что, под дверью дежурили?

– Ну… не совсем под дверью, – улыбнулся Горин. Он старался стоять к ней боком, чтобы шрама не было видно.

Впрочем, он и перед Галей на ресепшн точно так же стоял…

– Собственно, у меня один к вам вопрос, – глядя в его серые глаза, твердо сказала Надя. – Вы нашли себе замену?

– Да, я поговорил с одним надежным человеком. Но он хочет все обдумать, взял день…

– Пусть подумает! Тогда вы… свободны!

– Я могу идти? – Горин так удивленно вскинул брови, будто ожидал, что она его опять борщом будет кормить.

Надя выставила перед собой карандашницу с букетиком нежных фиалок.

– Это… ваши цветы?

– Что?

– Фиалки, говорю ваши?!

– Галя велела сюда поставить.

– Свободны! – резко сказала Надя. Слишком резко для того, чтобы не выдать захлестнувшего ее раздражения.

Он уже почти вышел, но вдруг замер и оглянулся.

– А… Дим Димыч там как?

– Нормально.

– Привет ему передавайте!

И только после этого закрыл дверь. Медленно, плотно, неслышно. Словно подчеркивая, что заметил ее раздражение и оно его никак не задело.

«Димочка! – взмолилась Надя, мысленно обращаясь к Грозовскому. – Да что же это?! Он… то есть я… в общем…» – Она не смогла сформулировать причину своего отчаяния.

«Он хороший мужик, Надь! – тихо ответил Димка. – И несчастный, его жена предала».

«И что? Я здесь при чем?»

«Ни при чем. Но если ты злишься, значит, он тебе нравится».

«Вот еще!»

«А то я тебя не знаю, матушка!»

Надя швырнула фиалки в мусорную корзину.

«Считай, что эти цветы от меня, – услышала она грустный голос Грозовского. – И Галя здесь ни при чем. Сама подумай – какая женщина попросит отдать букет другой?»

– Никакая, – пробормотала Надя, доставая букет из корзины. – Он врет. А раз врет, значит…

«Значит, ты ему нравишься, матушка!»

С утра позвонила Надя и взахлеб стала рассказывать, что нашла работу, где не нужен английский, а компьютер можно использовать только как калькулятор – чтобы подсчитывать заработанные деньги.

– Какую работу, Надь? Я ничего не понимаю! – сказала Ольга.

Голова шла кругом от утренней чехарды.

Костик с Машкой не могли поделить последний кусок шоколадного кекса и громко препирались на кухне, а Сергей, собираясь в командировку, разворотил все шкафы в поисках каких-то особенных новых носков с еще неоторванной биркой. Он с несчастным видом вышвыривал с полок свитера и джинсы, трагически приговаривая: «Я помню! Они были здесь!» Надя еще что-то рассказывала – бурно и радостно, – но Ольга не поняла ни слова.

– Извини, Надь, я Сережу в Питер собираю. Давай потом перезвоню…

– А зачем ему в Питер? – удивилась подруга.

– Как зачем? Договор подписывать с «Питер Ренессансом».

– Так ты же там должна быть! – радостно закричала Надька.

– Я свою часть работы сделала, – объяснила Ольга, глядя, как Сергей, просветлев лицом, упаковывает в чемодан носки с биркой. – Надь, я перезвоню! Сережа! Это же Костины! Разве ты не видишь?

Она вырвала у него заветную добычу и спрятала в шкаф. Барышев растерянно посмотрел на нее и заладил свое:

– Они были здесь…

– Вот же они! – Ольга нагнулась и швырнула ему носки, которые уже лежали в чемодане под свитером.

Носки попали ему в лицо – Сергей отшатнулся, но ничего не сказал.

– Прости! – бросилась к нему Ольга. – Что-то я… не в себе…

– Перестань, – обнял ее Барышев, заметив набежавшие на глаза слезы. – На один день лечу! Ну что ты?!

Ольга уткнулась ему в подмышку – прямо перед ней висела картина, подаренная Егором.

Нужно снять ее – немедленно снять! – чтобы не думать о том, почему она боится его увидеть.

И еще… Ведь если бы Сергей тогда прилетел – не было бы ни этой картины, ни догоняющего ее по пути в аэропорт Егора, ни этого страха. Неужели Барышев настолько непроницателен, что не может понять причин ее поведения?

Ничего, увидит Погодина и поймет… Сам ведь был в такой ситуации.

– Перенервничала ты с этим проектом, – Сергей погладил ее по голове и поцеловал в висок. – Говори, кому приветы передавать – всей администрации или Егору Апполинарьевичу лично?

– Не надо никому ничего передавать! – вспылила Ольга и, почти оттолкнув Сергея, пошла на кухню.

– Ладно, ладно… Оль, какой он, этот директор? Я же должен знать! А ты мне ничего не рассказываешь!

– Сережа! – Ольга резко остановилась, и он налетел на нее. – Ты приедешь и все сам увидишь!

– Ладно, ладно, – он засыпал ее лицо быстрыми поцелуями. – Сам приеду и сам увижу… Я знаю, ты на меня обижена! Вот, держи, – Сергей сунул ей в руки маленькую коробочку. – А я побежал, меня Юркин водитель ждет!

Барышев подхватил чемодан и выскочил из дома. Дверь хлопнула, Ольга открыла коробочку. Вместо ожидаемого кольца там сверкала рубинами брошь – гроздь рябины.

Ольга вернулась в гостиную.

«Не буду снимать картину, – решила она. – Потому что ничего, кроме таланта Андрея Павловича, она для меня не значит…»

Погодин оказался слащавым красавчиком – слишком юным, чтобы возглавлять такую солидную фирму, и слишком горячо демонстрирующим заинтересованность в сотрудничестве.

– А я уж, Сергей Леонидович, собирался к вам в Москву лететь. Честно говоря, стал нервничать, что вас нет. Ольга Михайловна всех здесь убедила, что лучше «Стройкома» партнера не найти!

Рука, которую пожал Барышев, оказалась теплой и мягкой, как у девушки.

– Присаживайтесь! – указал Погодин на стул с высокой резной спинкой.

Дорогое благородство предметов в его кабинете выдавало хороший вкус и большие финансовые возможности.

Сергей сдержанно улыбнулся и сел – но не на указанный стул, а в кресло – глубокое, кожаное, выдающее своими истинными потертостями не стильный новодел, а настоящий XVIII век и работу мастера. Барышев любил демонстрировать свои правила игры сразу.

– Не волнуйтесь, Ольга и меня убедила, что «Питер Ренессанс» это то, о чем я мечтал, – вразрез со своим своеволием сказал он, и слова эти прозвучали с легкой насмешкой.

Погодин это понял, напрягся и замер, передумав вызывать секретаршу с кофе.

– А в Москве вы меня не застали бы, – весело продолжил Сергей. – Я сейчас живу в другом городе – затянувшаяся командировка.

– А… Ольга Михайловна?! – Погодин так импульсивно это спросил, так неосторожно выдал свои эмоции, что Барышев даже опешил.

– Что? – уточнил он.

– Ну… – Погодин, взяв себя в руки, все-таки нажал на селекторе кнопку вызова секретарши и сделал равнодушное лицо. – Я хотел сказать, Ольга Михайловна продолжит работу над рекламной кампанией нашего совместного проекта?

«Все, что ты хотел сказать, ты уже сказал, братец, – усмехнулся про себя Барышев. – Так вот почему Ольга нервничала… И почему не поехала!»

– Давайте сначала подпишем договор, – не скрывая откровенной усмешки, предложил он. – Пока «совместный проект» существует только на словах. А рекламой будет заниматься «Солнечный ветер». Но вот кто лично – они сами решат.

Погодин покраснел и замешкался, когда зашла секретарша – такая же стильная и дорогая, как все в «Питер Ренессансе».

– Два двойных эспрессо, – самостоятельно распорядился Сергей.

Он любил диктовать свои правила.

В агентстве праздников «Улыбка» Наде даже рассказывать про косметику ничего не пришлось.

Едва заметив ее сумку с фирменным логотипом, девушка на ресепшн крикнула:

– Девчонки! «Глэйм»!

Из кабинетов, договаривая на ходу по телефонам, валом повалил весь женский персонал фирмы. Они окружили Надю, взяли в кольцо – потянули руки к вожделенным флаконам и тюбикам.

«Можно было и три сумки взять, – подумала Надя. – Все разлетелось бы».

Ей нравилась эта толкотня, и девчонки все нравились – яркие, веселые, от них и правда праздником веяло. И голова кругом пошла от радостного гомона.

– Ой, это все?! Мне еще такая же помада нужна – для подруги!

– А мне тушь еще одну привезите! Синюю!

– Катя! Галя! – рявкнул грозный начальственный, но жизнерадостный голос. – Что у нас с «Продо»?

К ресепшн подошла высоченная дама в бордовом брючном костюме. При ее появлении девчонки притихли, но не испугались – видно было, что в коллективе, несмотря на строгую субординацию, сложилась вполне дружеская обстановка.

– Нина Алексеевна, – вразнобой загалдели девушки. – Мы работаем! Только рук на все не хватает!

– Я вижу, – хмыкнула гренадерша, забрала у одной из девиц помаду, деловито выкрутила ее из тюбика и приложила к костюму, сверяя, видимо, гармоничность оттенков.

– Я, наверное, не вовремя… – улыбнулась Надя.

Ей отчего-то все так нравилось в этой «Улыбке» – и яркие девушки, и галдеж, и хохот, и Эйнштейн на стене, показывающий язык, и даже директорша, которая только старается казаться суровой, а на самом деле еле сдерживает улыбку при виде всей этой кутерьмы с кремами, духами, помадами…

– Да подождите вы! – схватила Надю за руку Нина Алексеевна и все-таки сменила грозное лицо на широкую улыбку. – Хорошо, что пришли! У меня вся косметика закончилась, а в магазин выбраться времени нет!

Все засмеялись, и Надя тоже, и Эйнштейн на стене как-то особенно дерзко и необидно дразнился, пока с Надей расплачивались за покупки.

– Девочки, «Продо» очень важный заказчик, – проворчала директорша, нахмурив подведенные брови и забирая последний непроданный ночной крем. – И еще мне привезите скраб абрикосовый и… Вика, может, тебе не нужна эта помада?

– Нужна!

– Девочки, работать надо, работать!

– Нина Алексеевна, мы даже не знаем, с чего начинать! – захохотала Вика, не пожелавшая уступить помаду начальнице.

«И правда, агентство праздников, – подумала Надя. – Вот бы… где работать!»

– А кто должен знать? – возмутилась Нина Алексеевна, глядя в круглое зеркало пудреницы и увлеченно подкрашивая губы.

– С идеи надо начинать, – посоветовала Надя. – С креатива, как говорят рекламщики. Вы же праздники организуете? А сейчас лето… Лето – вообще сплошной праздник! Да хоть пикник своему заказчику организуйте – уже хорошо!

Даже Эйнштейн, кажется, округлил глаза от неожиданного Надиного предложения. Девушки замерли, глядя на нее, как на гения, а Нина Алексеевна закрыла пудреницу.

– Учитесь! – провозгласила она, обращаясь к сотрудницам. – Сейчас же продумайте мне эту идею! – И, взяв Надю под локоть, отвела ее в сторону, к портрету Эйнштейна.

– Наденька, – прочитала она имя на бейджике. – Надя. Мне кажется, сетевой бизнес не раскрывает ваши таланты. Хотите работать у меня? Начальником… – Нина Алексеевна подняла к Эйнштейну глаза, словно ища у него подсказки. – Начальником креативного отдела.

Надя снизу вверх смотрела то на директоршу, то на Эйнштейна.

«Соглашайся! – услышала она голос Грозовского. – А то фигней всякой занимаешься».

– А вас не смущает, что я не знаю английского? – на всякий случай уточнила она у директорши.

– Да кто его знает-то! – засмеялась Нина Алексеевна. – Не в Англии же живем!

Надя, не удержавшись, показала Эйнштейну язык – знай наших!

– Может, прямо сейчас и приступите?

– А что? И приступлю! По косметике я сегодня план уже перевыполнила, теперь по праздникам буду перевыполнять!

– Пойдемте, пойдемте, – взяв под руку, Нина Алексеевна провела ее в огромный кабинет со стеклянными перегородками, где по телефонам оживленно разговаривали уже знакомые Наде девушки.

– У нас заказчица одна есть – Роза, – доверительно сообщила ей Нина Алексеевна. – Капризная – жуть! Хочет именины свои так отметить, чтобы шоу-звезды обзавидовались! Вон тот стол – твой, и телефончик – тоже. – Она исчезла, оставив Надю в круговерти офисной суеты.

«Ну, ты даешь!» – то ли похвалила, то ли обругала себя Надя, отыскивая в толстом справочнике телефон цветочного салона.

– Алло, «Орхидея»? Агентство праздников «Улыбка». Мне нужны розовые розы. Пятьсот штук!

– А бегонии не подойдут? – поинтересовался прокуренный бас. – Они очень похожи!

– Я понимаю, что они похожи, но нам не подойдут! Потому что именинницу зовут Роза и вся вечеринка строится на теме розы! Если бы ее звали Бегония, я бы с вами не спорила!

В комнате воцарилось молчание, все девчонки смотрели на нее с уважением. Надя подмигнула Вике – знай наших, прорвемся! – и включила телефон на громкую связь.

– А если будут не только розовые? – жалобно переспросил бас. – Можно белых половину, очень даже…

– В общем, так, – перебила Надя. – Либо вы нам подтверждаете пять сотен розовых роз, либо… – Она обратилась к девушкам: – Кто нам сегодня со скидкой предлагал цветы?

– Да кто только не предлагал! – включились в игру девчонки. – Такой заказ выгодный, все телефоны оборвали!

– Так чего я тут «Орхидею» какую-то уламываю?! – громко «возмутилась» Надя.

– Постойте! – взмолился бас. – Будут вам самые розовые розы с самыми большими скидками! Дайте полчаса!

– Вот так бы давно! – фыркнула Надя. – Тридцать минут у вас есть. Та-ак… – нажав отбой, она оглядела свой стол. – С розами разобрались, теперь займемся…

– «Продо»! – подсказала ей Вика, пододвигая папку. – Вот тут все материалы.

– Устроим праздник по высшему разряду. Итак, начнем совещание, девочки. Нужно решить, где будем закупать продукты!

Девицы послушно расселись за столы и подобострастно уставились на Надю.

«Ну, ты даешь! – опять подивилась себе Надя. – Димочка, что со мной?»

Грозовский промолчал.

Надя знала – он молчит, когда обдумывает что-то важное.

Барышев прилетел из Петербурга в приподнятом настроении, поцеловал ее и безмятежно сказал:

– Правильно, что не поехала. Сам в два счета управился. Как тебе мой подарок?

Неужели ничего не понял, ничего не заметил? Неужели Погодин ни словом о ней не обмолвился?

– Спасибо, Сережа. Красивая брошка. Только… мне и надеть-то ее сейчас некуда.

– Ничего, вот будем обмывать избрание Юрки мэром, тогда и наденешь!

Он как ни в чем не бывало разобрал чемодан и сообщил, что чуть с голоду в Питере не умер.

И ни слова о Погодине.

А раз ни слова, значит, понял все, догадался…

А если догадался, то почему нет той бешеной ревности, которой он изводил ее в первые годы семейной жизни?

Может – перегорел? Привык? Не чувствует соперника в молодом черноволосом и синеглазом красавце, хотя вчера еще боялся отпустить ее хоть на шаг от себя?! Что происходит?..

В ночь перед выборами Ольга плохо спала – все думала и перебирала варианты ответов на вопрос, почему Сергей так спокоен, так немногословен и невозмутим.

Будильник прозвенел в шесть утра.

– Сегодня выборы, – сообщил диктор региональных новостей.

– Сегодня выборы! – передразнила его невыспавшаяся Машка.

– Понятно, почему мы так рано встали, – проворчал Костик в кровати.

– А вас никто и не поднимал. Спите! – сказала Ольга.

– Ага, спите! – Маша натянула шорты, майку, недовольно тряхнула непричесанной головой. – Да вы топаете как слоны!

В комнату зашел Барышев – голый по пояс, свежий, сияющий, с полотенцем через плечо, – и скомандовал:

– Так, Маша, Костик, не спать! Держать кулаки за дядю Юру! – Он обнял Ольгу, потерся свежевыбритой щекой об ее щеку. – К тебе это тоже относится!

– Это уж само собой! – усмехнулась Ольга. – Потому что, если твой Юрка не выиграет, мы тут до следующих выборов зависнем.

– Не зависнем! – Он довольно расхохотался. – У Юрки нет выбора, он должен победить! Оль, мои новые носки с биркой, я помню, они здесь лежали…

Сергей начал перерывать шкаф.

– Сережа! Ты в Питер их брал! Если только бирку не оторвал…

– Точно. – Он замер, весело глядя на Ольгу. – Я носил там носки с биркой! И договор в них подписывал!

Почему он ее не ревнует?.. Не срывает в бешенстве со стены картину? Не говорит, что «Питер Ренессанаса» с его директором в их жизни больше не будет?!

Неужели ему плевать, что серебристый «Мерседес» с «крыльями чайки» догоняет ее на трассе только для того, чтобы еще раз – последний, – Егор на нее взглянул?

– Паспорт, пропуск, деньги… – прыгая на одной ноге и надевая носки, бормотал Сергей. – Только бы ничего не забыть!

Перед тем как выйти, он поцеловал ее как ни в чем не бывало, и в этом поцелуе было столько привычки, что Ольга невольно вспомнила страстно подхватившие ее руки Погодина.

«Мерседес» летел по шоссе со скоростью сто сорок километров в час.

«Все равно я тебя увижу», – твердил про себя Егор, ощущая феерическую, окрыляющую радость от того, что каждый пройденный метр дороги приближает его к Ольге.

«Все равно увижу, увижу! И пусть твой муж считает меня смазливой пустышкой и балаболом, я люблю тебя, люблю, люблю… И это даже лучше, что он не ревнует. Не будет мешать. А я докажу, что люблю тебя так, как никто полюбить не сможет…»

Он немного прибавил газу, и асфальт в направлении Москвы помчался под колеса еще быстрее.

«Все равно я тебя увижу…»

Надя доставала из духовки пышущий жаром клубничный пирог, когда на кухню с воплем «Олег приехал!» забежал Димка.

– Что? – замерла Надя.

Противень жег руки через прихватки, но она не могла сообразить, куда его поставить.

– Дядя Олег! – Димка подпрыгнул и три раза хлопнул в ладоши. – Там машина подъехала!

Она наконец сообразила и поставила горячий противень на плиту.

– И что ему понадобилось в выходной?!

Димка уже умчался к калитке, а Надя… бросилась к зеркалу – хоть волосы чуть-чуть причесать, хоть губы подкрасить, а то чего ради какой-то «дядя Олег» должен видеть ее в халате, лохматую, ненакрашенную и в тапках.

Перевоплощение заняло три минуты – она успела не только подкраситься, но и надеть сарафан и босоножки на шпильках.

Когда она вышла на крыльцо – намеренно неторопливо, с ленцой и со скучающим лицом, – Димка уже запускал в калитку, но не Олега…

– Вам кого? – крикнула Надя высокому, киношно-красивому мужику с букетом бордовых роз, который размерами мог соперничать с Ольгиной клумбой.

– Добрый вечер, – слегка поклонился гость. – Мне нужна Ольга Барышева. Или я перепутал адрес?

Димка скривил губы, приготовившись заплакать – ведь в выходной мог приехать только Олег, да и не в выходной тоже, при чем тут чужой дядька с цветами?!

– Ольги сейчас нет! – крикнула Надя, ощутив вдруг острое разочарование оттого, что зря красилась и наряжалась.

Или нет, конечно же оттого, что это был не Олег…

– А когда будет?! – не торопился сдавать позиции у калитки экранный красавчик.

– А вы кто?

– Егор. Я к Ольге из Питера, по делу.

Погодин, догадалась Надя. И кажется, совсем не по делу, с таким букетом-то.

– Ну вы даете! – усмехнулась Надежда. – На машине семьсот километров отмахать… Можно же было позвонить и уточнить! Проходите теперь, чего уж… – вздохнула она.

Дим Димыч, потеряв к гостю всякий интерес, стал гонять по дорожке радиоуправляемый джип.

– Вот, – протянул Погодин Наде букет. – Это… – Наверное, он хотел сказать «вам», но ложь была бы слишком очевидна.

– Да ладно, понятно! – Надя взяла в охапку букет, ощутив вес и аромат не менее ста бархатных роз. – Везли Ольге, а пришлось отдать мне. И правильно! Цветы-то не виноваты!

«На Димочку моего чем-то похож, – пропуская Погодина в дом, тоскливо подумала Надя. – Такой же красивый, такой же высокий… Только моложе».

«Скажи Ольге, что Погодин этот на красну девицу похож. В отличие от меня и Сергея», – тут же вообразила она недовольный ответ Грозовского.

Когда он подъехал, возле ворот стоял классический серебристый «Мерседес 300SL», «крыло чайки», рядом с которым его «Лотус» казался беспородной старой дворняжкой – слегка пошарпанной и неприлично дешевой.

Олег посмотрел номера – питерские. Колеса «Пирелли» с коваными дисками стоят дороже его «Лотуса».

Пожалуй, его фиалки сейчас неуместны.

Горин швырнул букетик на заднее сиденье, взял ведомость, которую Нина Наумовна слезно умоляла подписать у Надежды Петровны, и позвонил в калитку. Звонок отчего-то не сработал, а калитка оказалась открытой.

С чего он взял, что букет неуместен? Разве у Димкиной жены не может быть богатых подруг, которые в воскресенье заезжают на чашку чая?

Олег вернулся к машине, забрал фиалки и направился в дом – в одной руке маленький символ его симпатии, в другой – головная боль Нины Наумовны.

Дверь в дом тоже оказалась открыта. Обозначив свое появление деликатным стуком, Олег разулся и прошел на кухню, ожидая увидеть мирное чаепитие с лучшей подругой.

Вместо подруги напротив Нади со стаканом чая в руке и куском пирога сидел ослепительной, неправдоподобной красоты парень, а на столе в вазе размером с ведро стояли такие розы, рядом с которыми его фиалки показались нелепыми и смешными.

– Здрасте, – парень светски кивнул Олегу, не прекращая пить чай.

– Здравствуйте, Надежда Петровна, – еле ворочая пересохшим вдруг языком, с трудом выговорил Олег. – Я… вот… на подпись… – Он протянул прозрачную папку с ведомостью, одновременно пряча свой убогий букетик за спину.

Она полыхнула на него своим зеленым фирменно-возмущенным взглядом, выхватила папку и с веселой злостью сказала:

– Обязательно надо в воскресенье вечером это привозить?! Вы бы еще ночью приехали!

– Извините… – Олег забрал у нее папку, ощущая, что сердце бешено колотится – как колотилось, только когда уходила Ленка. – Вы правы… Завтра это привезет другой водитель. – Он начал унизительно пятиться, словно лакей, потому что не знал, как повернуться спиной – там же жалкий, дешевый букетик…

– Как это – другой?! – Надя встала и выхватила у него ведомость. – Почему другой?!

Логики в ее словах и действиях не было, и от этого Горин еще больше ощутил себя лакеем перед барыней-самодуркой.

– Да не волнуйтесь вы так, – усмехнулся он, взяв себя в руки. – Завтра на работу выйдет другой водитель! – Олег вырвал ведомость у Надежды и, уже не таясь, швырнул фиалки в раковину с немытой посудой.

Кажется, красавчика вся эта сцена забавляла, потому что он, не скрывая улыбки, подлил себе чая и взял кусок пирога с таким видом, будто устраивается перед экраном с попкорном.

Горин развернулся и вышел из дома, надев у порога ботинки.

Она не попыталась его остановить. Только звонко крикнула:

– Успехов вам на новом рабочем месте!

Со свиным рылом в калашный ряд – пульсировало в висках… Мало тебя Ленка учила. Вообразил себе невесть что – демонически-прекрасное трагическое лицо, тонкую верную душу, зеленые глаза, как у мамы…

– Дядя Олег! – радостно закричал за спиной Димка.

Горин взревел движком и стартанул с места, едва не протаранив своей старушкой наглеца «Мерседеса». В последний момент дал рулем влево с точностью реакции настоящего гонщика и профессионала…

Если смотрят в окно, пусть вздрогнут и побледнеют.

И сольются в страстном поцелуе.

А для него – дистанция, вот главное правило в жизни.

Когда парень со шрамом на щеке ушел, когда за ним захлопнулась дверь, Надя вдруг уронила голову на руки и заплакала.

А он-то думал – обычный нерадивый работник пришел, оттого и посмеивался. Только пролетевший возле щеки букетик фиалок, со снайперской точностью попавший в раковину, заставил Егора понять, что здесь что-то не так…

Что работник не нерадивый, а, пожалуй, влюбленный. И судя по вздрагивающим плечам Надежды – влюбленный небезответно!

Все оказалось некстати – его спонтанный приезд, его розы и его согласие выпить чаю…

– Простите… – Погодин встал. – Я, кажется, приехал не вовремя и все испортил… Хотите, я позвоню ему? Или догоню?!

– Уйдите! – еле слышно прошептала Надя и, не стесняясь, заплакала в голос.

Погодин вышел, стараясь ступать бесшумно.

Что-то часто он в последнее время стал попадать в водоворот иссушающих, изматывающих, выворачивающих душу страстей – своих и чужих…

«Мерседес» мягко тронулся, с благодарностью отзываясь на нажатие газа.

– Все равно тебя увижу, – как молитву повторил Егор.

– Пока известны только предварительные итоги голосования. Но уже сейчас можно с уверенностью сказать…

Нервы не выдержали, Марина нажала красную кнопку, выключив телевизор.

Если Градов проиграл, она узнает об этом позже. Во всяком случае, не из прямого эфира – так легче. А впрочем, вообще без разницы – выиграет он или проиграет…

Но хитрость не удалась. Оказывается, на кухне работал маленький телевизор, и дикторский голос оптимистично завершил фразу:

– …что с огромным перевесом лидирует Юрий Градов!

– Все, дочка! – Отец ворвался в комнату, крепко ее обнял и так же крепко расцеловал в щеки, уколов жесткими усами. – Теперь, считай, Ванька наш! Юра – самый главный человек в городе! И он – твой друг! Он нам поможет!

– Не знаю, пап… – Марина подошла к окну – внизу, на детской площадке, двое мальчишек выписывали круги на велосипеде. – Он до выборов-то выслушать меня не смог… А уж теперь… Мэр! – Она усмехнулась. Один из мальчишек попытался поставить велосипед на дыбы, но не справился и упал. Тут же вскочил и повторил трюк с радостным воплем. – Теперь, пап, у Юрки новая жизнь будет. И новые друзья.

– Ну, что ты накручиваешь! – Отец схватил ее за руку, оттащил от окна и усадил на диван. – Хватит на чужих пацанов смотреть! За своего надо бороться! Подумаешь, не поговорил он с ней! Да он занят был, а ты, как всегда, все за всех решила, выводы сделала и – обиделась! Оба хороши! Позвони ему. Прямо сейчас, поздравь! На! – Он сунул ей в руку телефонную трубку и гаркнул: – Звони!!! Хватит на чужих детей в окно пялиться!

– Я номер не помню…

– Я уже набрал, ты только повтор нажми!

Отец сам ткнул в кнопку и приложил трубку к уху Марины.

– Градов! – пробасил в ухо веселый Юркин голос.

– Мне нужно с тобой увидеться, – с замеревшим сердцем прошептала Марина. – Срочно!

– Мариночка! Как я рад! Приезжай прямо сейчас, в администрацию. Я жду!

– Ну?! – нетерпеливо спросил отец. – Встречу назначил? Где?!

– Слава богу, не в ресторане, – усмехнулась Марина, нажимая отбой.

– Надя! Мы победили! – даже не поздоровавшись, радостно сообщила Ольга в телефонную трубку.

– Поздравляю, – еле слышно ответила подруга.

– Ой, извини, разбудила?

– Нет, – еще тише сказала Надя.

– А почему голос такой?

– Егор приезжал, – после недолгой паузы всхлипнула подруга. – Будь он неладен… Этот ваш… Из «Питер Ренессанса»!

– Да знаю я, кто такой Егор, – перебила ее Ольга. – Зачем он приезжал?

– Да уж не по работе… Цветов приволок столько, что дома не протолкнуться. – Надька всхлипнула и, уже не таясь, заплакала. – Оля, и зачем его черт принес?! Да еще с таким веником…

Наверное, Сергей ему сказал, что живет сейчас в другом городе… И не уточнил, что с женой. И Погодин помчался в Москву в надежде застать ее дома одну.

Обида так захлестнула Ольгу, что к глазам подступили слезы, а к горлу – комок. То есть Барышев не только все понял, но и дал зеленый свет своему сопернику на безумные поступки, тихонько над ним посмеявшись! А может быть, и над ней?!

– Ты почему плачешь, Надь?

– Да так… день неудачный. А ты?

– Получается, и у меня неудачный. Пока…

В комнату зашел Барышев, увидел ее лицо, привычно обнял, привычно спросил:

– Что-то случилось?

– Нет, ничего…

Каков вопрос, таков и ответ.

Как будто он не знал, что случилось.

– Вы к кому? – перекрыл ей дорогу двухметровый охранник.

– Здравствуйте. Я к Юрию Владимировичу Градову.

– Пропуск заказан?

– Нет… Он сказал, что я могу так прийти… – Это было унизительно – оправдываться, но ради Ваньки…

– Зайдите в бюро пропусков. Если вам выписан документ, то пройдете. Вы, кстати, знаете, что у Градова сегодня неприемный день?

– Но он сказал… – только ради Ваньки Марина предприняла еще одну попытку.

– Извините. У нас нет никаких особых распоряжений относительно вас. Вход по пропускам и по предварительной записи. – Он повернулся к ней спиной.

Марину кто-то толкнул, проходя через турникет – кто-то, у кого был этот самый пропуск и «предварительная запись». Она развернулась и обреченно пошла к выходу.

Все. Последняя дверь захлопнулась перед ее носом. И захлопнул ее Юрка Градов – влюбленный с детства, два раза просивший руки…

Слез не было. Хотелось закричать, завыть и забиться в темный угол, чтобы никто не видел ее отчаяния.

Даже отец.

А особенно – Ванька.

Дядя Гена схватил его за руку, когда Сергей утром в приподнятом настроении садился в машину.

Вырос, словно из-под земли, крепко взял за локоть и потянул к себе.

– Погоди…

– Дядь Ген! А вы почему не зашли?

– Погоди… Разговор есть. – Геннадий Валерьевич прикурил «беломорину», и по тому, как тряслись его пальцы, Барышев понял, что разговор этот будет очень неприятным.

– Да что случилось, дядь Ген?! Давайте в машину сядем…

Геннадий Валерьевич с досадой отмахнулся от его предложения и со злостью, которую в нем трудно было заподозрить, выпалил:

– Юрка-то твой! От Марины заперся! Охрану от нее выставил! Она насчет Ваньки хотела поговорить, а он… Эх! – Он отшвырнул «беломорину» и уже не со злостью, а с болью сказал: – Его еще только вчера выбрали, а он уже от людей в кабинете заперся! Что же дальше-то будет?!

– Дядь Ген, подожди, успокойся… Не может такого быть!

– Что не может?! – закричал лучший друг отца, которого Барышев всю жизнь видел исключительно улыбающимся. – Она плачет, дома сидит! Боюсь одну ее оставлять, как бы с собой что не сделала! Выходит, не зря она за него замуж не пошла! Как чувствовала, что за фрукт!

– Я разберусь, – только и мог сказать Барышев, чувствуя, как закипает внутри ярость.

– Разберется он… Чего теперь разбираться… Эх! – Дядя Гена развернулся и пошел прочь – сутулой спиной и шаркающей походкой выражая свою боль и отчаяние.

Барышев сел за руль и резко рванул с места, сказав вслух:

– Гад… Ну и гад же ты, Юрка… Марко Поло хренов!

Несостоявшийся путешественник и новоявленный мэр сидел на новом рабочем месте и, закусив от усердия губу, точил карандаш детской точилкой в виде пингвиненка.

– Здорово, олигарх! – не прерывая своего трогательного занятия, кивнул он гневно открывшему дверь Сергею. – А чего ты приехал? Ты ж на завод сегодня…

– Юр, как это понимать?! – еле сдерживаясь, чтобы не схватить нового мэра за грудки, спросил Сергей. – Почему Марину к тебе не пустили?! Ты же знаешь, зачем она приходила!

– Марину?! – Юрка выронил пингвиненка, и труха из точилки высыпалась на роскошный «мэрский» ковер. – Марину не пустили?!

– Не ожидал я, Юрка, от тебя такого… – сквозь зубы процедил Барышев. – Как же мы это с отцом проглядели, что в тебе такая гнильца завелась?

– Серег, я не знаю… Там, наверное, с пропусками что-то… – пробормотал Градов, бледнея.

– Это не с пропусками, Юр. Это с тобой – «что-то»…

Барышев развернулся и вышел, выразительно хлопнув дверью.

Права, получается, Машка – власть портит людей.

И романтический Марко Поло не исключение…

За ночь он выпил бутылку виски и через Интернет нашел покупателя на свой новенький «айпэд».

К чему он ему?!

Вырученных денег хватило на… огромный букет английских роз «Пэт Остин», таких же огненно-рыжих, как ЕЕ волосы. Все букеты рядом с этим выглядели плебейскими – даже тот, бордовый.

В девять утра он постучался в калитку. Если уж держать дистанцию, то – виртуозно, красиво, с профессионализмом настоящего гонщика.

Надя распахнула дверь почти мгновенно, словно ночь провела возле нее, ожидая звонка.

– Я приехал попрощаться, Надя. Спасибо за все. И будьте счастливы.

Букет заслонил ее лицо, поэтому он не видел, а только услышал слезы в ее словах:

– Спасибо. Успехов вам… на новой работе…

С этими слезами и таким голосом невозможно было держать дистанцию…

Он отбросил «Пэт Остин» и обнял ее. Она тоже не хотела никакой дистанции, обвила его шею руками – порывисто, словно позволяя себе сделать то, о чем мечтала очень давно.

Ленка так и не научила его не верить. Так же, как авария не научила бояться скорости.

Горин потянулся губами к ее губам, но Надя вдруг рванулась от него, выкрикнув:

– Нет!

Подобрав букет, она захлопнула перед ним калитку.

Конечно – нет, ведь Грозовский его друг и спаситель. Конечно – нет, потому что Надя его жена.

Храня ощущение ее тела в объятиях, Олег осторожно сел за руль, стараясь не спугнуть зыбкое ощущение невероятного счастья…

Конечно же нет…

Шею жгло от прикосновения ее рук.

Решение было твердым и единственно верным.

Галину Федоровну оно привело в смятение. Она сняла очки, подслеповато прищурилась и севшим, задрожавшим голосом переспросила:

– Марина… я просто не могу поверить… Ты хорошо все обдумала? Куда ты пойдешь?

– С отцом уеду, вахтами работать.

– Почему?! То есть я, конечно, понимаю, но… – Она попыталась надеть очки дужками вверх и, поняв свою оплошность, отшвырнула их на стол с риском разбить. – Но еще ведь не все потеряно! Заявление в арбитражный суд ты подавала?

Марина отрицательно покачала головой. Как объяснить ей, что все двери закрыты – все, и уж если одну из них закрыл влюбленный в тебя человек, то чего ждать от какого-то там арбитражного суда?..

– Так подадим! – воскликнула директриса. – Я зарплату тебе прибавлю! Может быть, ты… замуж выйдешь?!

Обязательно. По предварительной записи – за предателя и подонка. За мэра, к которому надо пропуск иметь, даже будучи законной женой.

– Что вы такое говорите, Галина Федоровна!

– Ну, хорошо, – она надела очки, стекло которых теперь пересекала тонкая трещина. – Ну, можно же что-то сделать?! Что ты Ване скажешь?

Внизу, на спортплощадке, мальчишки играли в футбол. Рыжий Ванькин затылок, как всегда, маячил в воротах…

– Ты сбегаешь от него?! – вогнала острый клинок вопроса в самое сердце директриса.

– Не надо! – закричала Марина. – Ну, хоть вы меня не мучайте!

Она выбежала из кабинета, не закрыв дверь.

Потому что решение было твердым и единственно верным.

Надя свалилась как снег на голову – без звонка, без предупреждения.

Ольга распахнула дверь, а на пороге она – с Дим Димычем и с небольшой, совсем не дорожной сумкой.

– Ой! Надя!!! – Ольга больше встревожилась, чем обрадовалась. – Что случилось-то?!

Надежда прошла, поставила на кушетку сумку, разула Димку и только потом ответила с наигранной веселостью:

– А ничего! Соскучилась просто! Новосибирск захотелось посмотреть и… искупаться в этой вашей знаменитой речке! Правда, Дим Димыч?!

– Правда! – крикнул сын, и на его голос с воплями «Димка приехал!» прибежали Костик и Машка.

– Идите-ка на кухню, – распорядилась Ольга. – Чайник включите и стол накройте… Надь, да ты как добралась-то? В незнакомом городе!

– А ты что, не рада?! – Надежда прошла в гостиную, оглядела старинные часы, медицинские книги, портрет родителей Барышева.

– Конечно, рада… – Ольга обняла ее, потому что и правда – радостнее события, чем приезд подруги, в данный момент быть не могло. – Но что-то темнишь ты, Надь! Слушай, у тебя телефон в сумке звонит! – Она ринулась в коридор, но Надежда, взяв за руку, остановила ее.

– Пусть звонит. Это Нина Алексеевна, директриса… Я же на работу не вышла. – С показной беспечностью Надя плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу и стала накручивать рыжий локон на палец. – Я даже не предупредила никого!

– И все-таки… – Ольга села рядом, заглянула в почти плачущие глаза. – Рассказывай, что случилось.

– Да нормально все…

– Так нормально, что на работе тебя потеряли?!

– Никто меня не терял! Никому я не нужна! – с прежней своей агрессивностью из запойной жизни крикнула Надя. – И мне тоже никто не нужен! – И вдруг бросилась Ольге на шею, разразившись потоком, водопадом счастливых слез. – Оля! Я не могу без него! Не могу! Что мне делать?!

– Надюш… – Ольга погладила ее по спине, чувствуя, что не может сдержать улыбку. – Ты о ком говоришь?

– Сама знаешь! О Шумахере этом, Олеге…

* * *

Вечером, когда он читал перед сном, Ольга легла ему на плечо и вкрадчиво, тихо спросила:

– Сереж, у тебя совсем не найдется свободного времени?

Когда она таким тоном спрашивала, он точно знал – дальше последует просьба, требующая от него участия в какой-то проблеме.

– Пропускай предисловие, переходи к сути, – засмеялся Сергей.

– Дети просят пикник в честь Дим Димыча. Да и Наде нужно отвлечься… – Она осеклась, наткнувшись на его насмешливый взгляд.

– Отвлечься? От чего?! Что там случилось, отчего она к нам сбежала?

– Ничего не случилось. Может, человек просто соскучиться?!

Видно было, что Ольга что-то скрывала, иначе бы она не отвела взгляд.

– Когда это у Нади что-то было «просто»? Хотя… – Барышев убрал книгу и выключил свет. – Пикник так пикник! Только организуйте все сами!

– Конечно, сами! – Ольга благодарно поцеловала его. – Еще можно Юру с Мариной позвать! Может, хоть поговорят наконец…

Сергей вспомнил отчаяние дяди Гены и Юрку, невозмутимо точившего карандаш…

– Не поговорят, – мрачно ответил он и коротко, в трех словах, обрисовал – то ли предательство и зазнайство, то ли глупость и разгильдяйство Градова.

– Сережа! – Ольга даже села в постели от нахлынувшего возмущения. – Это ерунда какая-то! Недоразумение! Хочешь, я все улажу?

– Как?

– Да просто поговорю с обоими! Наверняка – одна не поняла, другой не объяснил, а ты, как всегда, в бой ринулся… Ну и дядя Гена тоже хорош! С детства же всех знает! С ним я тоже поговорю!

– Ложись, миротворец, – улыбнулся Сергей и потянул Ольгу к себе. Ему вдруг и правда ситуация с Градовым показалась бредовой – ну не мог Юрка сволочью стать, толком даже не примерив мантию мэра. Времени у него не было от власти испортиться.

Скорее всего, права Ольга – одна не поняла, другой не объяснил, а он – как всегда, в бой ринулся.

– Так я поговорю? – шепотом уточнила Ольга.

– И зачем ты спрашиваешь? – засмеялся Сергей. – Все равно ведь поговоришь, если я скажу нет!

Даже в темноте он видел ее улыбку.

– Берите, свежие! – с недовольством в голосе поторопила их продавщица.

Надя, уже больше минуты вертевшая в пальцах красный глянцевый помидор, брезгливо понюхала его и недовольно спросила:

– Откуда?

– Из Турции! – раздраженно рявкнула тетка. – Вчера получили! Вкусные!

– Поближе-то не нашлось? – Надя бросила помидор в горку искусственно алых собратьев. – Лето на дворе! Все на грядках растет!

Тетка пошла красными пятнами – под стать своим помидорам, а Ольга, не удержавшись, прыснула – не родилась еще та продавщица, которая бы не проиграла Надьке.

– Пойдем отсюда, – фыркнула подруга. – А то еще огурцов мексиканских предложат!

– Все ж на грядках растет! – с нажимом повторил Градов фразу, услышанную за спиной.

– Мы работаем, Юрий Владимирович, работаем над этой проблемой, – пробормотал директор рынка, вытирая носовым платком пот со лба. – Я за вас голосовал, я тоже за порядок.

– Работает он! – Градов был зол на весь мир, а на директора в особенности, потому что тот потел и подобострастно повторял за ним все слова. – Что, думаешь, я только перед выборами тут шумел, голоса зарабатывал?! А потом сяду в кабинете и забуду про тебя?!

– Не забывайте меня, Юрий Владимирович… – На последних словах директор поперхнулся и обратился сдавленным голосом к продавщице: – Водички мне дай…

– Нет водички, только энергетический напиток, французский! – отрапортовала та.

– Тьфу ты!

Директор рынка, вытерев пот, затравленно глянул на Градова, но Юрка досадливо махнул на него рукой – чего с такого возьмешь, крутится как уж на сковородке, того и гляди, инфаркт на жаре хватит, а он опять во всем виноват будет, потому что мэр, потому что властью наделен, и ему непозволительна теперь, по мнению Барышева, ну никакая человеческая слабость!

– Нет, ну помидоры-то все равно нужны, Оль! – Надя потянула ее к закрытому павильону. – Пойдем, может, там есть хорошие.

– Извините, рынок закрыт до двенадцати часов.

Перед ними вырос охранник с рацией на поясе. Он встал в позу американского полицейского – ноги на ширине плеч, руки за спину, – перекрыв широким торсом дорогу.

– Как это закрыт?! Там люди ходят! – Надя попыталась обойти охранника, но он перекрыл ей путь, раскинув руки, как шлагбаум.

– Надюш, пойдем, – попробовала угомонить Надькин напор Ольга, зная, что дальше последует вызов директора, прессы и угроза пожаловаться в отдел по защите прав потребителей.

– Приходите позже, а сейчас нельзя, мэр приехал, – вежливо объяснил охранник, опять убирая руки за спину.

– Да мне не нужен ваш мэр! Мне нормальные помидоры нужны! – довольно скандально заявила Надежда.

Ольга увидела, как из глубины зала к ним направляется Градов со свитой – охранниками, советниками, заместителями, или кто там еще сопровождает мэров. Ольга помахала ему рукой, Градов улыбнулся в ответ – грустно и виновато.

– Действительно, пустите людей. От кого вы меня прячете?

Стушевавшись, охранник отошел.

– Здравствуй, Оля. Ох, и подруга у тебя! Боевая!

– Точно. Знакомьтесь. Моя боевая подруга, Надежда. Надя, а это – Юрий Градов.

– А, вот вы какой! Ну, здрасте. – Надя оглядела с ног до головы мэра и сердито, все тем же скандальным тоном спросила:

– Что это за безобразие у вас тут с продуктами творится?!

Градов захохотал и глянул на директора рынка, который жался позади него к стенке.

– Слыхал, Игорь Петрович?! Чтобы немедленно самые лучшие продукты были у этих девушек!

– Слушаюсь, – присел в реверансе директор. – То есть конечно… Сейчас все организую!

Градов довез их на своей служебной машине прямо до дома.

Вернее, домчал, пользуясь привилегиями на дороге, которые позволяли ему номера администрации города.

– В сорок вторую квартиру отнеси, – распорядился Юрка, когда водитель достал из багажника пакеты, забитые продуктами для пикника.

– Ну, спасибо! – Надя, после того как ей под руководством Игоря Петровича выдали отборные российские помидоры «с грядки» и парную телятину, сменила гнев на милость. – А то на такси мы бы только к вечеру добрались!

– Надюш, сегодня Юре от тебя больше всех досталось, – засмеялась Ольга.

– Правильно, правильно, Надежда, – благодушно хохотнул Градов. – Критикуйте меня побольше!

– Делать мне больше нечего!

Они подошли к подъезду, предстояло прощаться, а самого главного Ольга так и не сказала.

– Юр… Мы в субботу на пикник собираемся. Ты придешь?

Огромный Градов – «большая шишка», которому полагались водитель, охрана, крутые номера и всеобщий почет, – смутился вдруг как мальчишка.

– Нет, Оль… – Он даже галстук расслабил, словно тот начал его душить. – Мне кажется, Серега не хочет меня видеть… Мы, по-моему, поссорились…

– Да знаю я! Глупость это, а не ссора! Приходи, Юр… С Сергеем объяснишься, с Мариной наконец нормально поговоришь!

– Марина тоже будет?! – у Юрки загорелись глаза. – Точно?!

Такая горячность мэра рассмешила Надежду, она хмыкнула, но Градов тут же сник. И добавил:

– Да нет, она не придет, если я буду…

– Я поговорю с ней, Юр. И она обязательно придет! – заверила его Ольга.

Из подъезда вышел водитель с большим чупа-чупсом в руке.

– Дети подарили… – растерянно объяснил он. – Костик, Маша и…

– Дим Димыч! – весело подсказала Надя.

– Да, да…

– Дай сюда! – Градов забрал чупа-чупс. – В машине на зеркало повешу. Вместо мигалки у меня будет!

Все захохотали, водитель тоже, а Надя легонько толкнула Ольгу в бок, шепнула ей:

– Теперь точно помирятся. Мэр со своей леди! И Барышев со своим мэром!

Она согласилась поехать на берег реки только ради Ольги, которая почти час по телефону убеждала ее, что Градову надо дать шанс «объясниться».

И ради отца, который вдруг сказал:

– Марин, Оля права. Что-то в этой истории много белых ниток торчит. Давай съездим.

А еще – чтобы в последний раз побыть с Ванькой.

Потому что, кто бы там кого не понял, решение принято. И обжалованию не подлежит.

Потому что хватит шрамов на сердце. И ран в душе – хватит. Иначе можно озлобиться на весь мир, а Марине этого не хотелось.

Ей хотелось душевного равновесия и веры в людей. Хотя бы в некоторых.

Градов, увидев ее, не отвел глаза. И быстро, взахлеб, не обращая внимания на присутствующих, выпалил:

– Марин! Там охранник сменился! Первому я распоряжение дал тебя пропустить, а второй… Я его уволю, хочешь?!

Она отрицательно покачала головой и улыбнулась – не казнить же его презрением из-за нерадивых охранников…

Барышев о чем-то коротко переговорил с Градовым у костра, и они ударили по рукам.

– Помирились, – улыбнулась Ольга, нанизывая мясо на шампуры.

Все равно это не могло уже ничего изменить.

Потому что хватит шрамов на сердце.

Особенно – Ванькином.

Он тоже должен научиться доверять людям. Но уже без нее.

Марина посмотрела, как дети играют в мячик у речки. Ванька конечно же вел игру. Даже Машкой командовал, объясняя, как правильно подавать мяч.

– Марин, у Вани нет аллергии? – спросила Надя, доставая из багажника корзинку с отборной клубникой.

– Нет, все подряд ест. А клубнику просто обожает! Еще… он черешню любит, особенно желтую. А вот мясо есть не заставишь! Шашлыки, правда, другое дело… – Она поймала себя на том, что чересчур увлеклась подробностями о Ваньке, и замолчала…

Она не должна говорить о нем как о родном сыне. Потому что он – чужой ребенок…

Так хотят все – опека, Градов, государство, в конце концов. Разве против такой силы попрешь?

Мячик улетел далеко в речку, и не было никакого сомнения, что Ванька бросится за ним.

– Ваня! Стой! Там глубоко!

– А мы поплывем! – крикнул Ванька, снимая шорты. – Костя, за мной!

– Стойте! В машине второй мяч возьмите! – распорядилась Ольга, и что-то в ее голосе было такое, что дети послушно надели шорты и побежали к машине.

– Спасибо, – перевела дух Марина и снова подумала: «Ванька мне чужой. Надо привыкать к этой мысли. И его приучать».

Раздался плеск – за мячом, разрезая воду взмахами опытного пловца, плыл Юрка Градов. Шел уверенно и красиво – летел, как торпеда, – и даже промахнулся мимо мяча, вернулся и поплыл с ним обратно.

– Вот…

Он почему-то принес этот мячик ей с видом верной собаки, безупречно выполнившей команду «апорт». Марина спиной чувствовала – отец смотрит на них, ждет: помирятся, не помирятся…

А какая разница, если решение ее неизменно, и кому как не отцу это знать.

– Марина, прости меня…

В искренности Юрки нельзя было усомниться – он стоял перед ней мокрый, в одних плавках, с несчастными глазами собаки, которую выгнал хозяин. Еще немного – и упадет на колени. Но это все равно не могло ничего изменить.

– Прости! Я не буду оправдываться, виноват! Я помогу тебе с Ванькой! Обязательно! Поверь мне, пожалуйста!

Чтобы он не бухнулся на колени, Марина схватила его за руку:

– Я уволилась, Юра. Я уезжаю с папой.

Она развернулась и пошла к костру, ощущая колкую траву под босыми ногами…

Наверное, он все же упал на колени, потому что отец, глядя на них, горестно покачал головой, Барышев отвернулся, а Ольга сочувственно улыбнулась.

– А как же Ванька? – услышала она за спиной.

– А Ванька – не мой ребенок. Во всяком случае, этого все хотят…

Утром Ольга проснулась от громкого голоса Барышева, который втолковывал кому-то по телефону:

– Нет, нет, она отказалась! Об этом и речи не может быть! Ну, хорошо… Я попробую поговорить с ней. Но окончательное решение не за мной. Обязательно передам. До свидания.

– Сережа, я проспала… – Ольга потянулась в кровати, чувствуя, что вставать не хочется и хорошо бы еще подремать часок.

– Не проспала, а выспалась! И это прекрасно! – Сергей уже был при параде – выбрит, в костюме и даже в носках, которые Ольга вчера вечером предусмотрительно достала из шкафа и положила на тумбочку. – Дети еще не вставали, – продолжил он, – а Надя сварила мне кофе и умчалась на рынок за свежим творогом. У нее там теперь блат благодаря Юрке…

– Не разбудил меня. Все что-то делают, а я одна, получается, устала вчера.

– Не переживай, будет у тебя дело. – Барышев сел на кровать и, собравшись с духом, после недолгой паузы сказал: – Звонили из Питера! Все тебя ждут! Я обещал уговорить тебя поехать.

– Сережа! Я же сказала, что больше не поеду!

Сон как рукой сняло.

Ольга села в кровати, чувствуя, что сейчас разрыдается от равнодушия, с которым Сергей подталкивал ее к шагу, которого она панически боялась и которого когда-то боялся он сам.

Сергей не заметил ее состояния или… сделал вид, что не заметил.

– Я им передал, Оль, что ты не можешь приехать, – ровным тоном сказал он. – А они мне: «Рекламную концепцию кампании нужно проработать обязательно с Ольгой Михайловной!»

– Я же объясняла этому… Егору, что в «Солнечном ветре» есть специалисты, я буду руководить, но основную работу выполнят они сами. Звонил бы туда и договаривался с Тимуром!

Ольга встала, раздраженно надела халат. Господи, неужели Сергей ничего не понимает?! Или ради выгодной сделки готов сделать вид, что не понимает?!

– Да с какой стати будут звонить какому-то Тимуру, если с ним никто не знаком?! А во-вторых, Егор тут ни при чем. Я разговаривал с архитектурным управлением города. Эти люди привыкли решать вопросы на высшем уровне.

– Архитектурное управление? – Ольга замерла перед зеркалом с расческой в руке, глядя на отражение Сергея. – Егор… не звонил?

– А ты хочешь, чтобы тебя все уговаривали? – Барышев обнял ее, зарылся в волосы, по-родному дыша в шею.

– Да ничего я не хочу! – дернулась Ольга, вырываясь из его рук.

– Оленька… тебе надо съездить! Давай закрепим наши позиции в этом проекте, а потом сдашь дела своим художникам. Пожалуйста, Оля… Помоги мне! Ну, к кому мне еще обратиться, если не к тебе?

Он почти умолял.

При том, что делать этого никогда не умел.

– Ты опоздаешь на работу…

– Так да или нет?

– Да!

– Спасибо…

Чтобы избежать благодарного поцелуя, она быстро вышла из комнаты.

Поеду, решила она.

Раз сам толкает меня на это – поеду.

И будь что будет, хотя… можно еще попробовать спасти ситуацию.

Решение созрело, когда они гуляли с детьми.

– Надь… поехали со мной в Питер!

– Как это?! – Надя замерла, позабыв раскачивать на качелях Дим Димыча. – А детей мы на кого оставим?!

– Когда я в прошлый раз уезжала, Сережа с ними вполне справлялся.

– Это потому что Димки не было!

– Надь, я серьезно!

– Мама, качай! – завопил Дим Димыч, и Надя машинально стала его раскачивать, удивленно глядя на Ольгу.

– Оль, я не понимаю – зачем? Ты же ненадолго.

– Нет, только решу все дела, и домой.

– Ну вот, ты будешь занята, а мне что там делать?!

– В Эрмитаж сходишь…

Надькино упорство удивило Ольгу – будто она не в Питер ей предлагала съездить, а в ночной клуб сходить.

– Ой, ладно! – Надежда всерьез взялась за раскачивание Димки. – Эрмитаж твой никуда не денется, в другой раз схожу.

Спасительное решение рушилось как карточный домик только из-за того, что Надя боялась оставить Димку… Или из-за чего-то еще, о чем подруга предпочитала молчать.

Вечером, когда дети и Сергей уже спали, а они с Надей, как всегда, засиделись за бесконечным чаепитием, Ольга возобновила попытку.

– Надь, ну поехали в Питер! Там сейчас белые ночи… Красота! Ты такого еще не видела!

– Оль… – Надя внимательно на нее посмотрела и наконец озвучила истинную причину своего упрямства: – Может быть, ты так пытаешься привлечь меня к проекту? Не выйдет! Мы же договорились, директором «Солнечного ветра» будешь ты. Это дело решенное. И не спорь!

– Да я и не спорю, Надь… Я боюсь… – Ольга перешла на шепот, потому что ей тоже надо выложить правду, иначе из затеи вытащить Надю в Петербург ничего не выйдет.

– Чего боишься? – Надя тоже перешла на шепот, и глаза ее засверкали интересом, который появлялся, когда они доверяли друг другу сокровенные тайны.

– Егора… – еще тише шепнула Ольга и оглянулась на дверь, будто их мог кто-то подслушать.

– А, Егора! – весело отмахнулась Надя и в полный голос уверенно произнесла: – Это несерьезно. Думаешь, ухаживать начнет? Цветы дарить?! Ну и пусть дарит, если хочет. Тебя это ни к чему не обязывает.

– Надя… ты не понимаешь… – Ольга вздохнула и… все-таки сорвала последний замок со своей тайны: а перед кем его еще срывать, если не перед Надькой? – Ты не понимаешь, я хочу, чтобы он дарил мне цветы. Мне это приятно! Я все время думаю о том, что он ко мне приезжал, то есть к тебе… тогда…

– Ого, подруга… Ты это серьезно? – Надька заглянула ей в глаза с пристальностью врача. – Не шутишь?

– У нас только с Сергеем наладилось! – Ольга закрыла лицо руками, не в силах вынести Надин взгляд, в котором недоверия теперь было больше, чем любопытства.

– Так! Тогда тем более тебе надо поехать! – вынесла неожиданный вердикт подруга всей жизни. – Сидя около Барышева, ты не станешь ему ближе. Тебе нельзя прятаться от Егора! Так ты будешь только выращивать проблему. А ты должна от нее освободиться!

Ольга отняла от лица руки и с удивлением уставилась на Надю – такое простое, верное решение не приходило ей в голову. Нельзя прятаться! Чтобы не выращивать проблему, надо от нее освободиться.

– И что будет, если я увижу его? – созрел глупый, не имеющий ответа вопрос.

– Не знаю, – серьезно сказала Надя. – Что будет, то и будет. Разберешься. От себя не убежишь, Оля, даже если запрешься в квартире.

– Как у тебя легко получается давать советы, – вздохнула Ольга и не сдержала улыбки: – А сама-то вон, от Олега прячешься!

– Что ты сравниваешь! – вспыхнула Надя, покраснела, и губы у нее задрожали. – Это совсем другое!

– Прости! Прости! Но ты тоже не должна бежать от себя. Так ты поедешь?!

– Вот теперь точно не поеду, – отрезала Надя и, повеселев, добавила: – Я же там третьей лишней буду!

Нина Наумовна протянула ему конверт с деньгами, дала расписаться в ведомости и облегченно вздохнула:

– Ну, теперь мы в расчете.

Словно груз с души сбросила.

– Спасибо, – кивнул Олег, понимая, что просьбы «сгонять к Надежде Петровне и подписать документы» он больше не дождется.

Нужно разворачиваться и уходить, уходить навсегда, потому что – нельзя, потому что – «нет!», и искать предлоги увидеться – глупо, а может, даже и подло…

Ведь со дня смерти Грозовского прошло всего полтора года и… нельзя сходить с ума по его жене – это еще хуже, чем уехать с лучшим другом в Канаду, оставив любовь своей жизни мучиться в инвалидном кресле.

Хотя… почему – хуже?

Живые должны жить, сказала мать, когда умер отец. Через год сказала – сняла траур и сделала прическу. Замуж, правда, так и не вышла, и полюбить никого не полюбила.

Горин взялся за ручку двери, но обернулся:

– А… как новый водитель?

– Нормально, – усмехнулась бухгалтерша. – Еще быстрее тебя гоняет!

– Ну… а как тут вообще?

– Что, соскучился? Работаем.

– А… Надежда Петровна?

«Что, соскучился?!» – тотчас прокрутил он в голове ехидный вопрос Нины Наумовны, но она безо всякого ехидства ответила:

– А Надежда Петровна уехала из Москвы. Наверное, дела Ольге Михайловне передает…

Горин вдруг испугался.

Так испугался, словно в гонке потерял управление.

– То есть… она насовсем уехала, что ли?!

– Да почему насовсем? Отдыхать! А чего спрашиваешь-то? – насторожилась бухгалтерша, заметив его побледневшее лицо, на котором еще отчетливее обозначился шрам.

– Да ничего… просто болею за фирму.

Глупее ответа придумать было нельзя, но Нину Наумовну он устроил.

– А нечего уходить тогда, раз «болеешь»! – с шутливой сердитостью прикрикнула она на Горина.

Дистанция… Надя сама установила дистанцию и никогда ее не нарушит – потому что честная, потому что настоящая, – и тот принц на раритетном «Мерседесе» тоже наверняка зря «жег бензин», чтобы дистанцию сократить.

Горечь от невозможности признаться даже самому себе – «я люблю ее» – требовала выхода.

Все страсти Горин привык выплескивать в скорости – нет, не в той, что можно себе позволить на дороге, а в настоящей – когда вжимает в кресло и сердце от перегрузки перестает биться.

Он приехал на автодром и попросил у главного механика:

– Слушай, Денис… Дай мне машину! Прокатиться хочу.

– Тебе уже можно? Ты уверен?

– Я уверен, когда ребят в карты сажаю, а уж сам…

Денис с сомнением посмотрел на него, но дал ключи от форсированного гоночного «Форда Фиеста».

Когда стрелка спидометра перевалила на треке за сто восемьдесят километров, когда сердце перестало биться, он наконец сказал себе, прокричал:

– Я люблю ее! Я люблю! Люблю!

Петербург встретил Ольгу мелким моросящим дождем, густым туманом и пробками на дорогах, которых она не видела в первый свой приезд.

– Как долетели, Ольга Михайловна? – поинтересовался водитель, имени которого она в прошлый раз так и не узнала.

– Спасибо, хорошо…

Дождь и туман усиливали хандру, которая навалилась с утра, едва она села в самолет.

Сергей не смог ее проводить – он почти круглосуточно пропадал на строительстве детского дома.

Земля из-под ног уходила – так страшно было представить момент, когда она увидит Погодина. Этот страх подстегнула Надя своим звонком.

– Ты как там? – бодро спросила она.

– Да все нормально, Надюш. В гостиницу еду.

– А Егор? Он тебя сам встретил?

– Нет, у него хватило ума не делать этого. И… я вообще не хочу это обсуждать!

– Ладно, ладно… Только помни – проблему нельзя зарывать в себе!

– Я потом тебе перезвоню, – прервала ее Ольга – не из-за того, что разговор был ей неприятен, а потому что на глаза попался огромный щит с бордовыми розами и надписью большими синими буквами «Счастье – это ты!».

Машина медленно проползла мимо него, сдерживаемая плотным потоком, и едва исчез из вида один щит, как сразу появился второй, третий, четвертый… Ольге показалось – она в плену у этих щитов, обступивших ее по обе стороны дороги, и каждый кричал, умолял, настаивал: «Счастье – это ты!..ты!..ты!»

«Счастье – это ты!» – услышала она почему-то голос Егора. И с чего она взяла, что эти слова, эти бордовые розы имеют к нему отношение? Только потому, что Надя рассказала о том, что его букет тянул на стоимость ноутбука, и в нем было не меньше ста темных, роскошных цветов…

Заметив ее смятение, ее удивленный взгляд, выхватывавший все новые и новые признания в любви, водитель усмехнулся:

– Говорят, какой-то миллионер чудит. Заказал щиты для своей любовницы. Представляю, какие это бабки!

– Это его дело, – стараясь, чтобы не дрогнул голос, холодно ответила Ольга.

– Ну да, конечно… У богатых свои причуды, – согласился водитель, неодобрительно поглядывая на бесконечную вереницу щитов.

Ко мне это не относится, старалась убедить себя Ольга, хотя сердце почему-то подсказывало: счастье – это она…

И не ошиблось.

Едва она открыла номер и переступила порог, замерла, пораженная бордовым великолепием – кровать, подоконники, пол были устланы розами. От аромата – пьянящего, одуряющего – закружилась голова…

Стараясь не наступать на цветы, Ольга подошла к столу и взяла большую открытку, с которой буквы цвета глаз Егора Погодина прокричали: «Счастье – это ты!»

Во всем этом сквозило какое-то сумасшествие, агрессивная атака, попытка не дать ей опомниться… Ольга отбросила открытку, схватила чемодан и, не боясь раздавить цветы, выбежала из номера.

– Поменяйте мне, пожалуйста, номер, – попросила она портье.

Тот хотел возразить, но, наткнувшись на ее взгляд, протянул ключи.

Ольга обреченно вернулась к лифту – ей вдруг показалось, что все номера в «Англетере» завалены розами и у нее нет ни одного шанса устоять перед этим мощным, захватывающим ее сердце штурмом.

Счастье – это ты…

Почему Барышев не догадался сказать ей такие простые слова?!

От себя не убежишь, учила она вчера Ольгу, а сама…

Сама делала все, чтобы сбежать от нежности, которая захлестывала ее при мысли о Горине.

Надя так придумала для себя – нежность.

К Димке Грозовскому – любовь, а к Горину – нежность.

Ей хотелось погладить его шрам, положить на грудь голову и замереть, слушая удары его сердца, как тогда, у калитки…

Надя гнала это желание, эту нежность, но они подкарауливали ее во сне, подбрасывая каждую ночь один и тот сюжет – она гладит Горина по щеке, едва прикасаясь к шраму, потом прижимается лицом к его груди, а там – мощно, навылет, бьется его сердце.

Спасения от этого сна не было, и каждое утро Надя пыталась его забыть.

Не получалось.

Мало того что сон повторялся каждую ночь, так еще и его «послевкусие» будоражило весь день. Стала даже наведываться мысль, что это не нежность, а нечто большее.

Затевать с Грозовским воображаемые диалоги она больше не рисковала. Потому что знала, он скажет – живи, люби, радуйся! Потому что последовать этому благородному совету не могла. И отвлекала себя от… нежности – готовила, убирала квартиру, гуляла с детьми.

Проводив в Петербург Ольгу, она убрала чистую квартиру, наготовила еды на день и пошла на прогулку с Димкой, Костей и Машкой, только ничего не помогало. Хотелось схватить телефон, позвонить Горину и сказать…

Она не знала, что хочет сказать, но желание позвонить иногда походило на сильную боль в сердце. Когда терпеть ее стало невыносимо, Надя достала телефон.

Ее спас знакомый «Мерседес» с номерами администрации. Он плавно припарковался возле подъезда, из него вышел Градов, договаривая по мобильному:

– Давай, Серег, я тебя здесь подожду! Да какое перекусить – некогда! Выходи, давай! О, Надежда! – заметив Надю, он ринулся к ней. – Воздухом подышать вышли?! – И вдруг захохотал, привлекая к себе внимание гулявших с детьми соседей: – Вот только не надо говорить, что в моем городе неправильный воздух!

– Нет уж, скажу! Дышать нечем! Пыль-то какая! У вас поливальные машины есть? – Возможность шутить и дурачиться была сейчас для нее спасением. – Пойдемте, я вас обедом накормлю, – предложила она.

– Спасибо, Наденька! Но некогда! Сейчас с Сергеем на один объект летим, потом на другой…

– Летят они, – проворчала Надя. – С вашими объектами Сережа так устал, что за столом засыпает. Поесть толком не успевает! Теперь я вижу, у кого он научился. Будь он моим мужем, я бы его вообще никуда не отпустила в таком состоянии!

– А будь я вашим мужем, я бы сам никуда не поехал! – широко улыбнулся Юрка. – Сидел бы дома и целыми днями ел ваши обеды, завтраки и ужины!

– Я бы не выдержала! – замахала руками Надя.

На них все смотрели – и гуляющие, и любопытные из окон первого этажа, – как же, мэр, и не первый раз опять с этой рыжей.

– Хорошо, что вы не мой муж! – громко сказала Надя, специально для чужих ушей.

– Правда? – Юрка, смешно надув губы, сделал обиженное лицо. – Наденька, неужели я так плох? – Он помолчал, подмигнул и вдруг выпалил: – А вот выходите за меня замуж! Вы – прирожденная первая леди! Уж мы бы тут с вами порядок навели! – Веселым взглядом он обвел двор, словно прикидывая, с чего начать.

Кажется, возможность шутить была для него спасительной, и он тоже глушил в себе нежность и «послевкусие» снов.

– Эх… – тоскливо вздохнула Надя, отводя взгляд от Юрки. – Хороший ты мужик, Градов! Но не мой.

– А чей? – с болью в голосе спросил он.

– По-моему, Юр, это уже всем ясно…

– Юра! Поехали! – крикнул выходящий из подъезда Барышев.

– До свидания, Надя, – тихо сказал Градов.

– Удачи.

Вот такой разговор получился.

Разбередивший раны.

Зато теперь она знает, что скажет Горину, если все-таки позвонит.

Я люблю тебя.

Нет…

Просто – люблю.

…Слайды сменяли один другой, они были парные – на правой стороне старое здание, на левой – отреставрированное.

В горле пересохло – не от волнения, от недоумения, – в темном зале присутствовали все сотрудники архитектурного управления, а Егора Погодина не было! Словно ему наплевать на это собрание, на его результат.

И на нее… наплевать.

– Перед вами – компьютерная реконструкция памятников архитектуры, выполненная инженерами «Стройкома», – почти не слыша своего голоса, рассказывала Ольга. – Разумеется, это только проекты, и они еще будут обсуждаться с фирмой «Питер Ренессанс». Компания «Солнечный ветер» предлагает взять за основу…

Дверь приоткрылась, в темный зал, стараясь остаться незамеченным, прошмыгнул Погодин. Она узнала его по силуэту, по движениям, по мистической белизне лица, особенно яркой в полумраке зала.

Ольга сбилась, потеряла ход мысли.

И снова, будто от сильного аромата роз, слегка закружилась голова.

– Следующий слайд, пожалуйста, – слишком резко попросила она. – Эти слайды наглядно демонстрируют цели и задачи нашего проекта…

Она поймала его взгляд.

Счастье – это ты, говорил он глазами, и она отвечала невольно – спасибо… Мне никто никогда не говорил таких слов.

И не дарил такие подарки…

После совещания она бросилась в коридор, на ходу набирая Сергея.

– Забери меня отсюда!

– Оля! Возникли проблемы?

– Дети, Сережа.

– Надя же с ними, Оленька! Мне очень нужен этот заказ! Обещаю, ты больше никуда не поедешь!

– Забери…

Но он уже положил трубку.

Это смахивало если не на предательство, то на равнодушие. Ольга схватилась за стену.

– Оля… Вам плохо? – Егор подошел сзади, обнял ее за талию и куда-то повел.

Она послушно пошла с ним, потому что…

Сергею очень нужен этот заказ. И похоже – наплевать, какой ценой.

Мимо Медного всадника Егор вырулил к Неве, и «Мерседес» понес их по Дворцовой набережной. Мимо пролетали Адмиралтейство, Эрмитаж, Мраморный дворец, Марсово поле…

– Оля, выслушай меня, пожалуйста…

– Не надо, Егор.

– Если бы было «не надо», ты не поехала бы сейчас со мной… Оля, я люблю тебя! Я думаю о тебе каждую минуту! Все остальное бессмысленно, не нужно! Оля, я не знаю, как жить без тебя! Что сделать, чтобы ты осталась?! Не молчи, пожалуйста, Оленька…

Он ни разу не посмотрел на нее и говорил все летящей навстречу дороге, но от этого его слова показались особенно душераздирающими и искренними. И невыносимо было их слышать, потому что ответить она не могла, и один за другим пролетали мимо щиты «Счастье – это ты!..ты!..ты!».

– Останови! – крикнула Ольга, на ходу открывая дверь.

Погодин резко затормозил, прижимаясь к тротуару.

– Не надо, Оля! Останься! Я больше не буду! – взмолился он.

«Счастье – это ты!» – кричал щит над дорогой.

Я сделала все, что могла, подумала Ольга.

Она вышла из машины и пересела на заднее сиденье.

– Поехали.

Погодин бережно тронулся с места, боясь спугнуть свое счастье.

– Не передумала? – с плохо скрытым отчаянием спросила Галина Федоровна.

– Нет, – стараясь не смотреть на нее, сказала Марина.

– Ну, больше уговаривать не буду. Только как же ты Ваньке скажешь?

– Скажу как-нибудь… Где он?

Галина Федоровна тоже на нее не смотрела, избегала встретиться взглядом.

– Вот что, Марина… – Она встала и подошла к окну, чтобы совсем уже не пересекаться взглядами. На спортплощадке мальчишки играли в футбол, но Ваньки среди них не было. – Не надо ему ничего говорить. Я сама потом… Уезжай! – последние слова она почти выкрикнула.

– Галина Федоровна, я хочу его хотя бы увидеть… Я не знаю, когда приеду… Я не знаю, что со мной будет дальше! Где Ваня?!

Она все же сорвалась в истерику, хотя уже несколько дней приучала себя к мысли, что Ванька – чужой.

– Где он?!

Некрасиво было трясти Галину Федоровну за плечо, некрасиво – так на нее орать, но она поняла, что если не попрощается с Ванькой, то чувство вины, которое в последние дни превратилось в невыносимую муку, ее просто… убьет.

Сердце не выдержит этой вины и остановится. Нет – разорвется.

– Его нет, – холодно, ровно и безучастно ответила Галина Федоровна, глядя в окно и не пытаясь снять ее руку со своего плеча.

– Как – нет?! – Марина отступила на шаг. – Как это нет?! Вы его прячете?! Но это глупо!!

Галина Федоровна обернулась, сняла очки, обстоятельно протерла их клетчатым мужским носовым платком, который всегда носила в кармане, потом улыбнулась краешком губ и сказала… такое…

– Вы не шутите?! – Марина все отступала и отступала к двери, готовая бежать, нестись, только бы слова эти оказались правдой.

– Какие уж тут шутки, – усмехнулась Галина Федоровна, надела очки и, глядя ей в глаза, повторила: – Мэр Ваньку забрал. На речку купаться.

До речки такси домчало ее за тридцать минут.

Относительно места не возникало никаких сомнений – там, где в последний раз был пикник.

Еще издалека Марина увидела Юркин «Мерседес» и двух здоровенных охранников на берегу, бдительно осматривающих окрестности. При виде подъезжающего такси один красноречиво положил руку на пояс, второй что-то сказал по рации.

– Остановите здесь! – попросила Марина водителя и, сунув ему деньги, побежала навстречу охранникам, навстречу реке, навстречу Юрке и Ваньке, которые, заметив ее, уже выбегали из воды, поднимая фонтаны жизнерадостных брызг.

– Марина! Мари-и-ишка! – закричал Юрка.

Охранники расступились, давая ей дорогу.

– А я плавать научился! – Ванька победно хлопнул по голубому надувному кругу на поясе. – И брассом, и кролем, и буте… бурр…

– Баттерфляем! – захохотал Юрка.

– Молодец, Ванечка…

Марина обняла Ваньку, но круг упруго ее оттолкнул.

– Смотри! – Ванька с разбегу влетел в воду, засучил руками и ногами и закричал: – Баттер-фляй!

– Марина… – Юрка взял ее за руку, и почему-то не возникло никакого желания отнимать ее. Он стоял перед ней мокрый и очень трогательный оттого, что был не в купальных плавках, а в семейных трусах в мелкий горошек. – Мариш… Не уезжай, пожалуйста… Прости меня! Ну, прости! – Голос у него задрожал, он покраснел. – Кажется, я это уже говорил… Господи, ну как… Как же мне тебя уговорить?! – Он оглянулся беспомощно на охранников, словно ища у них подсказки и поддержки, и вдруг закричал, подхватив ее на руки: – А я и уговаривать не буду! Ты никуда не уедешь – и все! Это приказ! Мэр я или не мэр?!

– Мама! – вдруг истошно закричал Ванька. – Ма-а-ма!

Она вывернулась из Юркиных рук и помчалась к реке, где барахтался, тонул Ванька, захлебываясь и из последних сил крича:

– Ма… Па-па!

Голубой круг плавал в нескольких метрах от него.

Охранники и Марина только забежали в воду по пояс, а Юрка уже плыл с Ванькой на руках к берегу и говорил ему что-то успокаивающее и ободряющее на ухо, а Иван так крепко обхватил его за шею, что Градов покраснел и закашлялся.

– Ванечка! – ринулась к ним Марина. Последние метры пришлось проплыть. – Ты испугался, Ванечка?!

– Нисколечки! – крикнул пацан. – Я же знал, что меня папка спасет! Я круг снял специально, а то буттерфляй этот ненастоящий! Мам, а когда мы домой поедем?

Юрка обнял ее свободной рукой под водой, помогая удерживаться на плаву.

– Сейчас и поедем, – слезы хлынули потоком из глаз, но не беда – кругом было столько воды, что какие-то слезы не имели значения. – Сейчас… папа нас вытащит, и поедем!

Юрка гикнул, свистнул и поплыл навстречу озабоченным мокрым охранникам, одной рукой поддерживая Марину, загребая другой. Ванька цепко держался за его шею.

И бурное течение было им нипочем.

Юрка боялся дышать, глядя, как она, не стесняясь ни его, ни охранников, отжимает платье и надевает его, придерживая распущенные мокрые волосы.

Вот он, счастливый сон – она с мокрыми волосами, в мокром платье, и ей некуда больше идти, потому что Ванька за них все решил.

Он поймал из космоса информацию, но неправильно расшифровал ее. Только теперь – никакое течение не собьет его с пути.

– Домой! – приказал Градов водителю, когда все уселись в машину. – Всем сушиться и чай пить!

Охранники в мокрых костюмах облегченно переглянулись – это означало, что рабочий день для них сегодня закончен.

Погодин знал – в этот раз Ольга его оттолкнуть не сможет.

Потому что созрела, потому что этот монстр – Барышев – не в состоянии дать ей и тысячной доли понимания и любви, в которых она нуждается. Этот монстр – Барышев – бездушная, тупая машина по зарабатыванию денег, и ничего больше, он же видел его холодные глаза, его высокомерие, лишь слегка, для приличия, прикрытое хорошими манерами и наносным добродушием.

Егор пришел без звонка и постучал в номер. Можно было и не стучать, он знал – дверь открыта, Ольга ждет его появления каждую минуту.

Оставался маленький, последний шажок до счастья…

– Я не могу без тебя! – прошептал он, едва она открыла дверь. – Я не могу без тебя! – Не дав ей опомниться, он схватил Ольгу на руки и занес в номер. – Я не могу без тебя…

Она не делала попыток вырваться, когда он стал зацеловывать бледное лицо. Но и не обняла его. Она просто капитулировала, сдалась под его напором – без страсти, без удовольствия.

Но и это была победа.

Маленький, хрупкий кусочек счастья…

Маленький, хрупкий кусочек счастья разбил телефонный звонок.

Ольга ринулась к мобильному, как к спасению, запахивая полурасстегнутую блузку и откидывая с лица растрепанные волосы.

– Да, Надя… – задохнувшись, сказала она. – Да, да, я прилечу сегодня, вы меня встретите?! Скоро увидимся!

Егор попытался до нее дотянуться, но она рванулась назад, к двери, и выбежала из номера с телефоном в руке, без обуви.

Он уткнулся лицом в горячие руки, которые еще хранили ее тепло, ее запах и нежность, которая так явно ему почудилась.

Ничего, он подождет.

Кто сказал, что счастье само идет в руки?..

Оно завоевывается долго и трудно, иначе это – не счастье.

Егор встал и вышел из номера.

Стройка ревела, кипела и пульсировала в обычном ритме.

Уже возвышался над стройплощадкой высокий фундамент и стены, и краны укладывали перекрытия второго этажа, на двух участках уже начали возводить стены третьего, но сроки все равно поджимали, а прораб, как все прорабы в мире, жаловался на поставщиков, рабочих, погоду и господа бога.

– Я же говорил, вчера еще надо было стяжку заливать! – снабжая реплику нецензурными уточнениями, крикнул прораб.

– А раствор когда привезли? – огрызнулся рабочий. – Ночью!

Сергей забрался по лесам на уровень недостроенного третьего этажа и шел за прорабом по шатким доскам, оценивая масштабы предстоящей работы – заказать еще кирпича, перекрытия, договориться о поставке кровельного бруса для крыши, завезти окна, изоляцию и отделку для готовых первых этажей…

Неожиданно доска под ногой треснула, Сергей почувствовал, что летит в пропасть – в еще незакрытый перекрытиями колодец только что подведенных коммуникаций.

Кричать от ужаса он не умел, поэтому попытался за что-нибудь зацепиться, но все опоры выскальзывали из рук, и он летел – летел, набирая скорость и понимая: это конец…

Сверху дико, матом закричал прораб. К его голосу подключились другие – такие же истошные.

До смерти оставались мгновения.

«Прости… Оля… Люблю тебя…» – успел подумать Барышев, прежде чем дикая боль пронзила все тело.

Пять часов полета Ольга твердила себе – я просто захотела побывать в его шкуре.

Испытать, что он чувствовал, изменяя мне с Оксаной.

И поняла – опустошенность, страх, отвращение… к себе!

Теперь я его простила. Совсем простила! Навсегда – окончательно. Потому что хуже нет – ненавидеть себя за похоть, за слабость… Ничто так не изматывает, не иссушает душу.

Только бы он не догадался – почему я простила.

А может… он специально меня на это толкнул?..

Последняя мысль пришла уже в аэропорту, когда вместо Надьки к ней подошел Градов и, забрав чемодан, голосом, в котором угадывалось несчастье, сказал:

– Здравствуй, Оля.

– Сергей… что с ним?! – Руки похолодели, сердце замерло, а потом зашлось в бешеном ритме. – Что с ним?! – услышала она свой крик, вцепившись в рукав Юркиного пиджака. – Он жив?! Жив?!!

Градов отвел глаза.

– Ты только не волнуйся, Оля…

Из реанимации вышел молодой врач, все эмоции которого скрывала белая маска.

– Он жив?! – бросилась к нему Надя.

– Сергей Леонидович в сознании. У него поврежден позвоночник, – врач сказал это таким тоном, каким говорят – он умер, мы сделали все, что могли.

– Что нужно? Лекарства? Деньги?! – Надя не заметила, что трясет врача за руку, почти повиснув на нем.

– Пока единственное лекарство – полный покой. И нужно подумать, как переправить его в Москву, а потом, по возможности, за границу. Здесь нет специалистов по таким серьезным травмам.

Он мягко отнял свою руку и подтянул маску повыше, словно стремясь закрыть ею глаза.

– Все так серьезно? – упавшим голосом спросила Надя.

– Да, – отрезал врач и ушел, оставив ее осмысливать услышанное.

– Нет… – прислонилась она к стене. – Да нет же, все будет хорошо… правда, Димочка?

Грозовский промолчал, не желая ее ободрить.

Белый коридор его не засосал – он почти собрался туда, в турбину всепоглощающего света, но на границе, за которой не было хода назад, вдруг вырос отец и закричал:

«Вернись! Борись! У тебя вся жизнь впереди!»

И… он вернулся.

Потому что ни разу в жизни отец на него так не орал. И не давил так никогда на его волю, преграждая всей своей сущностью выбранный путь.

Сергей открыл глаза, и первое, что увидел – заплаканное, родное лицо Ольги.

– Приехала… – услышал он свой голос. – Теперь все будет хорошо…

Сергей сделал попытку встать, но тело прожгла острая боль, и он громко вскрикнул, хотя кричать не умел – ни от страха, ни от боли, – только в ярости повышал голос.

– Сережа! – Ольга схватила его за руку, но он почему-то не ощутил ее прикосновения.

– Все, все… тихо… – попытался улыбнуться Барышев.

Почему он не чувствует ее рук? Только губы, которые целуют лицо…

Барышев хотел поднять руку, чтобы погладить Ольгу по волосам, но знакомая боль, от которой непроизвольно вырывался звериный крик, снова ошпарила изнутри!

В палату заглянул врач.

– Ольга Михайловна, пойдемте со мной, – казенным голосом приказал он, но, увидев слезы на ее лице, попросил мягко, давая надежду: – Не надо плакать…

Ольга вернулась из больницы с каменным, белым лицом.

– Что? Ну, что там?! – бросилась к ней Надя.

Ольга прошла на кухню и, глядя в окно, за которым яркий солнечный день напоминал о разгаре лета, мертвым голосом сказала:

– Если выживет, то не будет ходить.

Надя обняла ее, не зная, что сказать в утешение… Разве что…

– Оль, врачи часто ошибаются!

Ольга уткнулась ей в плечо и заплакала.

– Что делать, Надя?! Это я виновата! Это расплата!

– Глупости не говори! При чем тут ты? Сережа просто загнал себя. Все сам да сам… А впрочем, все хороши! – с досадой закончила она, вспомнив свой, наверное, не очень умный совет ехать в Питер навстречу новым чувствам.

– Ты не знаешь… – всхлипнула Ольга, с трудом удерживаясь, чтобы не сорваться в истерику. – Я виновата… Егор…

– Ну, что – Егор? Что – Егор?! Тебе не о Егоре сейчас думать надо!

– Надя! Не надо так! – Ольга оттолкнула ее, закрыла лицо руками, села на стул и отвернулась. – При чем здесь Егор?! Я о Сереже! Я не знаю, что делать! Как я без него буду?!

– Тьфу! Дура!

Надя выскочила из кухни, трясущимися руками достала из сумки телефон и набрала наконец-то номер, который столько раз порывалась набрать.

– Олег! – Денис помахал издалека мобильником, обозначая, что ему кто-то звонит.

Горин снял шлем, крикнул механикам:

– Вы пока тормоза проверьте, при резком торможении вправо уводит! – И пошел к тренерской с мыслью: «Все, не могу больше… сам позвоню ей. Или в Новосибирск рвану. Где бы только адрес достать…»

– Кто там меня потерял? – раздраженно спросил он Дениса, протягивавшего ему телефон. Тот мельком глянув на дисплей, с усмешкой ответил:

– Какая-то Надежда Грозовская.

– Алло! – Горин выкрикнул это слишком поспешно, даже не успев нажать нужную кнопку, чем заставил Дениса деликатно уйти, скрывая улыбку. – Надя! Надя, я хотел позвонить тебе! Я столько раз собирался… Ты уехала… – Сердце колотилось, не давая полной грудью вздохнуть и, перекричав шум автодрома, сказать главное: «Я не могу без тебя! Приезжай!»

– Олег, подожди, – перебила его она таким голосом, что он сразу понял – что-то случилось. – Мне нужен адрес и телефон клиники, где ты лечил позвоночник!

– Что-то с Димкой?! – задохнулся он от волнения.

– Да нет, Олин муж… У тебя остались координаты?

– Это в Черногории, Надя! Записывай телефоны, я их наизусть помню!

…Тебе еще жить да жить!

Барышев повторял эти слова себе ежесекундно, ведь если отец так сказал, значит, точно знал…

Боль ломала его тоже ежесекундно, затихая только после продолжительных капельниц и во время сна. Но он точно знал, что ему еще жить да жить, поэтому улыбался всем – Ольге, Наде, Градову, детям, врачам и медсестрам.

Правда, у Ольги, Юрки, Нади, медсестер и даже врачей были такие лица, будто он умер, и неизвестно, как ему помягче сообщить об этом. Только Костик и Маша улыбались и спрашивали: «Пап, когда на речку поедем?»

Значит, дети не знают того, что известно взрослым, сделал вывод Сергей, но он его не расстроил, потому что отец знал больше всех, а он сказал – тебе еще жить да жить, только надо бороться.

Для борьбы сил было мало, а желания много.

Но силы постепенно, благодаря усилиям врачей, возвращались и вскоре стали сопоставимы с желанием. Поэтому, когда Градов сказал, что его везут в Черногорию в специализированный санаторий института Игало, Сергей обрадовался.

Санаторий – это все-таки не больница, Ольга сможет быть рядом с ним.

– Дети с Надей останутся, с самолетом я договорился, «Скорая» тебя прямо к трапу подвезет, – сообщил Юрка и опять посмотрел на него так, будто он умер.

– Юр, ты только стройку под контролем держи, я через месяцок вернусь работу принимать!

Юрка отвел глаза и наигранно бодро сказал:

– Да построим мы твой детский дом, куда денемся! Петр Петрович, зам твой, звонил, сказал, что специалиста хорошего вместо тебя на время пришлет!

– Петька молодец! – улыбнулся Сергей. – Моя правая рука, и левая тоже…

И все-таки они что-то такое знали, отчего смотрели на него с еле сдерживаемыми слезами. Когда его на каталке грузили в «Скорую», чтобы отвезти в аэропорт, даже у дяди Гены дрожали губы, хотя он крепкий мужик и оптимист, каких мало.

– Оленька, ну что ты такая грустная? – засмеялся Сергей, пытаясь приподнять голову. – На море же едем, отдыхать!

Ольга ответила вымученной улыбкой, и все, кто их провожал – Марина, Юрка, Надя и дядя Гена, – улыбнулись так же.

– Ну и рожи у вас! – фыркнул Сергей. – Как на похоронах!

– Ты это… не шути так, – нахмурился Градов.

– Не дури, сынок. Выздоравливай, понял? – Дядя Гена пожал ему руку, но он опять ничего не почувствовал.

– Ладно, дядь Ген, договорились, – Барышев подмигнул всем на прощание, прежде чем его засунули в «Скорую». А когда двери закрылись и они остались с Ольгой наедине, он сказал:

– Оля, все хорошо будет. Мне папа сказал.

Она упала ему на грудь, заплакала, а он поклялся себе, что уже через неделю сможет ее обнять – ведь сил и желания для этого столько, что он непременно сломит нечеловеческую боль.

Через две недели изнурительных процедур – бесконечных массажей, растяжек, шиацу и рефлексотерапии – он стал догадываться, почему на него все так смотрят.

Боль ушла, но двигаться он так и не смог. Отец сказал – тебе еще жить да жить, – но не уточнил как.

В инвалидной коляске?

Тогда…

Лучше было бы умереть.

Там, на стройплощадке – сразу, чтобы не видеть почерневшее лицо Ольги, ее вымученную улыбку и потерявший надежду взгляд.

Осознание того, что он навсегда превратился в неподвижную глыбу, за которой придется чутко и ежедневно ухаживать, повергло его в настоящий ужас. Теперь хотелось кричать не от боли, а от отчаяния.

Спросить напрямую Ольгу о своих перспективах он не решался, ее лицо и так красноречиво обо всем говорило…

Его не радовало ни Адриатическое море, которое шумело за окнами палаты, ни лучшие врачи, боровшиеся неизвестно за что новомодными процедурами и методиками. И даже присутствие Ольги возле кровати грозило стать мукой.

Тебе еще жить да жить…

А жене твоей страдать и страдать…

Ему стал сниться один и тот же сон.

Они с Ольгой идут по берегу, обнявшись. Вдруг налетает волна и смывает Ольгу. Он хочет броситься в море, но чувствует, что шагу ступить не может. Он парализован – совсем, навсегда! И пока бьется сердце, будет стоять и бессильно смотреть, как она на волне – счастливая и улыбающаяся – уходит от него на свободу, в море.

Сон с каждым разом обрастал подробностями, и последней – невыносимой – стала волна с безупречно красивым лицом Егора Погодина.

Наверное, он закричал во сне, потому что, когда открыл глаза, увидел склонившееся над ним испуганное лицо Ольги.

– Сережа, что?!

Он не мог ни обнять ее, ни прижать к себе…

Страшный сон перерос в страшную явь, а он не мог позволить себе отчаяния, чтобы не усугублять страданий жены.

– У меня давно не было лишней минуты, чтобы просто смотреть на тебя…

Холодная испарина на лбу могла выдать его состояние, поэтому Сергей стал говорить быстро-быстро, чтобы Ольга отнесла эту испарину и задрожавший голос к волнению от того, что он хотел сказать:

– Все время куда-то бежал, что-то срочное делал… И тебе навязал такую жизнь… Вот и допрыгался. Предупреждение мне.

– Глупости! Несчастье может случиться с каждым! – Ольга положила руки ему на лоб, прохладой ладони снимая жар, пульсирующий в висках.

– Может – с каждым, а случается – с избранными. Что-то я не так делал! – Он все же сорвался на отчаянный крик, не удержался…

– Тогда уж я! – со слезами в голосе воскликнула Ольга.

– Ты-то при чем здесь? Что ты, Оленька? – Она отняла спасительную ладонь, а он не мог ни обнять ее, ни прижать, ни просто взять за руку. – Ты – это как раз самое лучшее, самое надежное, что у меня есть!

Ольга встала и отошла к окну, за которым с каждой секундой все увереннее разгорался средиземноморский рассвет.

– Ну, и что там сегодня видно?!

Он вспомнил свой сон – он парализован, а ее уносит волна с лицом Егора Погодина.

– Море… – тихо ответила Ольга.

Я должен ее отпустить, подумал Сергей.

Я не имею права портить ей жизнь.

* * *

Доктор Милан с говорящей фамилией Здравкович хорошо говорил по-русски, поэтому Барышев, собравшись с духом, решил воспользоваться моментом, пока в палате нет Ольги, и задать главный мучающий его вопрос.

– Ну, что, пульс есть? – начал он издалека после того, как Милан простучал его молоточкам Тейлора и поколол острой рукояткой, как иголкой, безуспешно пытаясь вызвать чувствительность.

– Пациент шутит, значит, он скорее жив, чем мертв! – улыбнулся молодой черноволосый доктор.

– Это смотря что называть жизнью, доктор… В школе проходили: жизнь – это способ существования белковых тел. Вот я и существую…

Сергей старался вложить в свои слова иронию, но – не получилось. Вышло, что жалуется, сочувствия ищет.

– Ну-ка, ну-ка, любопытно, что вы тут еще надумали, господин русский философ! – заинтересовался Милан Здравкович.

Спрятав молоточек в карман, он показал, что готов к диспуту о жизни и смерти.

– Да вот надумал спросить вас, доктор… Вы сами-то верите, что вот это, – Сергей кивнул на свое тело, как на нечто, отдельное от себя, – когда-нибудь встанет. Или оно так и будет бревном лежать?

– Прогнозы, дорогой мой, вещь неблагодарная. Вот сегодня синоптики обещали дождь, а на улице – посмотрите, какая красота!

– Не могу посмотреть, извините. Придется поверить вам на слово, – зло сказал Барышев.

Эта неприкрытая злоба смутила врача – он стушевался, отвел глаза и произнес тихо, без наигранного оптимизма:

– Вижу, обманывать вас бесполезно…

– Бесполезно, – отрезал Барышев.

– И все же повторюсь… – Милан достал молоточек Тейлора, поиграл им и опять сунул в карман – слишком нервно, чтобы верить его словам. – В таких тяжелых случаях, как ваш, долгосрочные прогнозы делать трудно. Поэтому давайте не гадать на кофейной гуще, а лечиться!

– Я хочу знать – у меня есть шанс?! – проревел Барышев.

Единственное, что у него осталось, это голос – мощный, раскатистый бас.

Врач посмотрел наконец-то ему прямо в глаза и твердо сказал:

– У живых всегда есть шанс. Необратима только смерть.

Сколько ни пыталась Ольга осмыслить случившееся, вывод получался один – едва она в мыслях допустила возможность измены, Бог ее наказал.

Жестоко и метко. Ударив по самому дорогому – здоровью любимого человека.

И сколько она ни размышляла об этом, выходило – вина на ней.

Вернее – грех.

Вина была у Сергея полтора года назад, ведь мужская и женская измена – разные вещи, и теперь она это поняла, как никогда…

Сергей отпустил ее в Петербург, потому что безоговорочно верил. А она решила – от равнодушия. И почти растаяла от дешевых романтических жестов Погодина, за которыми желания покрасоваться было больше, чем чувств.

Она благодарила Бога, что Сергей жив, и каждый день молилась, чтобы он смог ходить. Хотя врач сказал…

– Шансов, что ваш муж сможет вернуться к нормальной жизни, – один из тысячи.

Она поклялась вымаливать этот шанс всей своей жизнью. Насколько хватит сил…

Главное, чтобы Сергей не узнал об этом раскладе, потому что такая мизерная возможность – все равно что приговор.

Утром она съездила на местный рынок и купила легкого вина «Вранец» с копчеными оливками и местным сыром и две капо – удивительные червонно-золотые шапки со старинными гербами, – чтобы доказать себе и Барышеву, что жизнь продолжается и они здесь не только лечатся, а наслаждаются уединением.

Подходя к палате, она услышала резкий голос Сергея:

– Но ведь, возможно, я никогда не встану!

– Да. И это возможно, – ответил доктор Здравкович. – Но повторяю…

– Не встану! – закричал Барышев. – Вы понимаете, что это такое, доктор?! Это значит, что я обрекаю на страдания свою семью! Все мои родные становятся заложниками моей болезни!

Ольга, отступив на шаг, прижалась спиной к стене – то, чего она больше всего боялась, случилось. У Сергея отняли надежду – дипломатично, мягко отняли, заменив слово «нет» на «возможно».

Можно было ворваться, вытолкать молодого врача из номера, крикнуть, что он ничего не понимает ни в людях, ни в медицине, но Сергей…

Сергей все равно поверит ему, а не ей. Уже поверил.

– Что мне делать? – услышала она его приглушенный голос из-за двери. – Что бы вы делали на моем месте?

– На вашем месте я прекратил бы истерику, – жестко ответил Милан Здравкович и прикрикнул, словно давая понять, что он здесь главный: – Вы у нас недавно! Даже простуда не проходит за такой срок! Возьмите себя в руки! И благодарите бога, что ваша жена не слышала этого разговора!

Дверь распахнулась, едва не задев Ольгу. Доктор быстро прошел мимо нее, не заметив.

Ольга набрала воздуха в грудь, натянула улыбку и сделала шаг в палату.

Предстояло жить с новым Барышевым. С тем, который осознал, что никогда не встанет.

– Сережа, я тут такое купила!..

Она осеклась – Сергей, белый, с перекошенным от боли лицом, пытался встать…

– Я себя ненавижу, – прошептал он. – Я такого себя ненавижу! Почему я не умер, Оль?!

– Барышев… – Она первый раз назвала его по фамилии. Чтобы подчеркнуть, что она его не жалеет. Она в него верит. – Вот уж кем-кем, а слабаком ты никогда не был!

Напевая, Ольга убрала продукты в холодильник, а две черногорские шапки-капо поставила рядом, на тумбочку. Сергей хотел что-то сказать, но она не дала, перебила:

– Слушай, тут такая красота! Пляж широкий, места полно! Весь берег наш! Не то что в отелях!

– Оля… Мне кажется, я уже никогда не встану… – выдавил Сергей.

– Не смей так говорить! Что ты придумал?!

Она его не жалеет.

Она его любит.

И поэтому – верит…

Только как ему об этом сказать? Сейчас любые слова будут для него лишь утешением тяжело больного.

– Я не придумал, Оль. Так сказал мой доктор.

– Неправда! Он не так сказал.

– Откуда ты знаешь? Подслушивала?!

Сергей снова дернулся в попытке встать, но вскрикнул и побелел от боли. Еще вчера бы она бросилась его утешать, но сейчас точно знала – жалеть нельзя. Только любить и только верить.

– Твой отец был врачом, – раздраженно сказала она, – и я прекрасно знаю, что медик никогда не выносит приговор! Тебя пугают трудности реабилитации?! Меня – нет!

– Тебе надо уехать домой, – холодно произнес Барышев, глядя в окно. – Неизвестно, сколько я здесь проваляюсь. Ты нужна детям.

– А тебе я что – не нужна?!

– Нет! – выкрикнул он с таким видом, словно отвесил пощечину. – Я не хочу тебя видеть!

Еще вчера бы она бросилась его утешать, а сейчас…

Такие слова могли ее только оскорбить.

Поэтому Ольга выбежала из номера, громко хлопнув дверью.

Слезы душили, хотелось зарыдать в голос, но и себя жалеть тоже было нельзя.

Только любить его, надеяться и верить.

Пустынный берег встретил ее освежающим ветром. Адриатика билась у ног, дышала, ласкалась и словно говорила:

«Держись!»

Не видеть ее он не мог.

Поэтому опять отмотал до Москвы семьсот километров на скорости, близкой к полету.

Как так случилось, что он впервые влюбился в двадцать пять лет? Ответ был один – значит, это судьба, и значит, он – однолюб.

А за судьбу можно и побороться. Пусть даже не совсем честными методами, хотя – почему же нечестными, если Ольга – он чувствовал – задыхалась от волнения в его присутствии. Терялась, нервничала, боролась с собой.

Значит – не любила своего Барышева.

По его расчетам, она уже должна вернуться из Новосибирска в Москву и приступить к работе над проектом в «Солнечном ветре».

Но его встретил тот же высокий лохматый парень, Тимур, кажется, с которым он разговаривал во время своего первого приезда в Москву – типичный художник, обремененный креативным взглядом на мир, любовью к своей работе и необходимостью кроме творческих вопросов решать еще и задачи общения с важным клиентом.

– Привет, – пожал он руку Егору, рассеянно улыбнулся и подвел Погодина к компьютеру, за которым сидел еще один парень такой же творческой неординарной наружности.

– Копирайтер, – представился он, почему-то должностью подменив свое имя.

– Вот, посмотрите, – Тимур указал на монитор, где ветхий питерский особняк был «отреставрирован» до состояния архитектурного шедевра. – Основной слоган предлагаем такой – «Строим будущее, возрождая великое прошлое!».

«Где Ольга?» – думал Егор, почти не расслышав и ответив первое, что пришло на ум:

– Неплохо. И по мысли… точно.

– Здесь важно слово «строим». Мы таким образом подтягиваем сюда и «Стройком».

«Где Ольга?» – вопрос стал почти паническим, заставлял невежливо оглядываться по сторонам и то и дело смотреть на дверь.

– И в сопроводительных документах эта тема преемственности прослеживается, – продолжил копирайтер, меняя картинки на мониторе. – Вот, например… Доходный дом Петра Бояринова…

– Да хорошо, мне все нравится, – нетерпеливо перебил его Погодин. – А Ольга Михайловна утвердила текст?

Было очень трудно сдержать себя и не спросить: «Где она?!»

– Нет… Она… – Тимур так замялся, словно выдавал нежелательную для чужих ушей информацию. – Ольга Михайловна сказала, чтобы мы сами делали, без нее…

– Полностью, значит, вам доверяет? – Егор отошел от компьютера, показывая, что все эти чудеса фотошопа ему не очень-то интересны. – Или не хочет с нами работать? – с нажимом поинтересовался он.

Копирайтер вздохнул тяжело, а Тимур пошел красными пятнами, рванул воротник рубашки и горячо воскликнул:

– Ну что вы! Она за каждый проект всегда болеет!! – Он переглянулся с копирайтером, словно искал у него поддержки, и все-таки выпалил то, что для чужих ушей не предназначалось: – Просто у нее сейчас… большие проблемы в семье.

Понятно. Значит, монстр, почуяв, что теряет жену, повесил амбарный замок на спальню. Или на кухню.

Погодин резко развернулся и вышел из кабинета. Бешенство стучало в висках и требовало выхода хотя бы в одной выкуренной сигарете.

Проходя мимо стойки ресепшн, он услышал, как какой-то парень спрашивает другого:

– Значит, пошли здесь дела?

– Пошли! Ты, когда уходил, Олег, из заказчиков только «Бахманн» и «Питер Ренессанс» были. А теперь и молочные продукты, и сеть супермаркетов, и косметика какая-то подтянулась…

Курить, конечно же, было нечего.

Прислонившись к перилам крыльца, Егор нервно обшарил карманы, но в связи с мамиными требованиями «свести курение к минимуму» с собой не оказалось ни зажигалки, ни припрятанной на случай такой вот острой необходимости сигареты…

Он уже хотел было сбегать до ближайшего киоска, но вдруг мужская рука протянула ему и сигарету, и зажигалку.

– Спасибо, – прикуривая, пробормотал Погодин.

От первой затяжки стало немного легче, и он посмотрел на спасителя.

– Здравствуйте… – растерянно сказал он, узнав того парня с фиалками, которому испортил вечер, а может – изломал жизнь.

– Здрасте, – усмехнулся парень, и Егору показалось, что тот хочет его ударить.

– Простите… – Нужно было срочно расставить все точки над «i», и не из-за риска получить по морде, а просто ради справедливости. – Может быть, это уже неважно, но на всякий случай скажу… Вы тогда у Надежды Петровны все неправильно поняли. Я не к ней приезжал. И цветы предназначались не ей! Просто… так получилось.

Холод из глаз парня ушел, взгляд потеплел, и он протянул руку:

– Олег.

– Погодин. В смысле, Егор! – обрадовался он такому мирному результату своего невнятного и сбивчивого объяснения. – Слушай, может, зайдем куда-нибудь, посидим? А то я со вчерашнего дня не ел…

– Можно, – кивнул Олег. – Тут есть кафе поблизости.

Бутылка коньяка сделала свое дело.

Через час Горин знал все подробности любовной истории Погодина, а Егор был в курсе тонкостей отношения Олега к Наде.

Мужской разговор получился по всем правилам – в меру откровенным и с максимумом понимания.

– В общем, ты понял, да? – резюмировал пьяный Погодин, похлопывая Олега по плечу. – Первое, это решительность! Штурм. Натиск. Женщины это любят. – Он вдруг задумался, болезненно наморщил лоб, словно вспомнив что-то неприятное, и добавил с горечью: – Но не прощают!

– Вот! – тоже подвел итог Горин, подняв палец вверх. – Именно – не прощают!

– Я не договорил… – Егор разлил остатки коньяка по бокалам. – Второе – внимательность! Когда тебе нравится женщина, ты ревнуешь ее ко всему миру. Так?

– Ну-у-у… – неопределенно выразился Горин – он не знал, готов ли ревновать Надю ко всему миру, а не к отдельно взятому красавчику вроде Погодина.

– Это ошибка, – Погодин засмеялся и вручил бокал с коньяком Олегу. – Нельзя принимать счастливых гостей за случайных соперников! То есть… наоборот!

– Наоборот? – изумился Олег, чувствуя, что потерял логическую цепочку уже давно и порция коньяка у него в руке только усугубит ситуацию.

– Да, наоборот… Случайных гостей – за счастливых соперников! – гордо провозгласил Егор.

Он был хороший парень, но… с нарушенной логикой. Причем еще до коньяка. Надо это исправить. По-мужски – скупо, откровенно и с пониманием.

– За любимых женщин! – поднял Олег бокал. А когда они выпили, твердо сказал: – А теперь слушай меня, Погодин. Первое – твой случай безнадежен. Не ломай жизнь Ольге и себе. Я не буду говорить, что ты встретишь другую женщину…

– Не надо, без тебя тошно. – Егор уронил голову на руки и то ли всхлипнул, то ли икнул – во всяком случае, сделал это с чувством человека, признающего правоту собеседника. – Переходи ко второму пункту…

– Это все, – честно признался Олег, понимая всю жестокость своего приговора. – Для тебя второго пункта нет.

– Понял, – кивнул Погодин, поднял голову, посмотрел на Горина и, словно удивляясь какому-то чувству – новому, свежему, – вдруг почти радостно произнес: – И кажется – принял… За любимых женщин! – поднял он пустой бокал.

Горин улыбнулся и подозвал официанта:

– Нам, пожалуйста, последние двести граммов!

– Закрепить успех, – объяснил Погодин и спросил, когда официант ушел: – Слушай, а как я в Питер поеду?

– У меня отоспишься, – отмахнулся Олег. – Чтоб на трезвую голову повторить пройденное.

И он весело грохнул по столу кулаком.

Погодин тоже грохнул, подтверждая свое согласие и мужскую солидарность.

Дни тянулись мучительно долго.

Лечение не давало никаких результатов, а стена отчуждения росла и крепла, воздвигаемая раздражительностью и беспомощностью Сергея.

Его беспомощность стала их злейшим врагом.

Потому что, если бы она настигла маленького хилого человечка, это было бы не так несправедливо. А Барышев, который всегда ощущал свою физическую мощь, особенно сильно страдал от невозможности пошевелиться и сделать самому даже самые простые вещи – поесть, умыться, побриться…

Ольга понимала – еще чуть-чуть, и он начнет ее ненавидеть, поэтому часть ухода сознательно передала нянечке…

Но все равно оставались некие обыденные вещи – и невозможность их делать приводила Сергея в ярость, граничащую с наивысшей точкой отчаяния.

Ночью с него сползло одеяло. Очевидно, он попытался его поднять, потому что Ольга проснулась от громкого стона.

– Сережа, что же ты не позвал меня? – Она подняла тонкое одеяло с пола и накрыла Барышева, заметив в темноте, как он сжал губы, не от боли – от унижающей его беспомощности.

– Оля… – чужим, скрипучим голосом произнес он. – Ты только не обижайся… Уезжай, пожалуйста. Тут есть сиделки – найдется, кому ухаживать.

– Разве сиделка лучше, чем жена?

– Мне неприятно, что ты видишь меня таким. Мне стыдно.

«Может, он прав? – мелькнула неожиданная мысль. – Если бы я оказалась в таком положении, мне было бы легче, если за мной ухаживал бы чужой человек… Он видит во мне женщину, и поэтому не может, не хочет, чтобы я знала унизительные подробности…»

Но ведь она просто рядом, а уходом занимается нянечка!

– Сереж, – Ольга приподнялась на локте и заглянула в его колючие – полные боли, которой нельзя поделиться, – глаза. – Поставь себя на мое место. Ты бы уехал?

Маленькая одинокая слезинка скатилась по его щеке на подушку.

Жалеть нельзя. А не жалеть – невозможно. Ольга надела халат, вышла из номера и пошла к своему единственному в последнее время советчику – к морю.

Оно давало ей надежду и силы. Подпитывало мощной энергетикой и позволяло начать новый день с улыбкой. Ольга даже вспомнила детскую игру – найти камушек с дырочкой – «Куриный бог», – зажать в руке, загадать желание, а потом зашвырнуть его в море.

Найти гальку с дырочкой было делом чрезвычайно трудным, но Ольга каждый раз находила, вслух повторяла трижды: «Хочу, чтобы Сережа выздоровел», и бросала камешек так далеко, что не всегда видела, где он упал.

Считалось, что чем дальше бросишь – тем быстрее желание сбудется.

Море и на этот раз помогло.

Утром она вернулась в палату бодрая и почти веселая.

Сергея только что привезли с электроакупунктуры. Увидев Ольгу, он улыбнулся – слабо, едва заметно, но все же это была улыбка.

Санитары переложили его на кровать. Ольга присела на краешек, взяла его за руку – она каждый раз надеялась, что он ответит на ее пожатие, ведь «куриный бог» – бог здоровья и удачи – в очередной раз улетел далеко…

– Ну, как, Сережа?

– Отлично! Немного устал, но это как после плаванья – даже приятно.

Сегодня был один из тех редких дней, когда к Сергею вернулась надежда – наверное, это новая процедура электроакупунктуры ее подстегнула.

– Теперь очень спать хочется… – Сергей с улыбкой закрыл глаза.

В номер заглянул доктор:

– Ольга… Можно вас на два слова?

– Да, конечно.

Через три минуты она сидела в кабинете Милана Здравковича.

Он посмотрел на нее пронзительно-черными глазами, переложил с места на место какие-то бумаги…

– Я очень надеялся на новую процедуру. Конечно, сегодня был только первый сеанс, и рано делать какие-то выводы…

– Есть улучшения?! – не удержавшись, радостно перебила его Ольга. – Сережа так доволен!

Сегодня день хороших новостей – она так загадала…

Или не так. Сегодня – переломный день, после которого начнется возвращение к жизни!

– Нет, – прожег ее взглядом Милан. – Сергей просто не хочет вас расстраивать. Он ничего не чувствовал. Совсем ничего! Это плохой симптом.

– И что это значит?

– Пока – ничего. Время покажет.

– Тогда зачем вы мне это говорите?! – Ольга встала, придвинула с грохотом стул к столу, показывая, что не намерена говорить о безнадежности лечения с человеком в белом халате.

Кажется, Здравковичу стало неловко от ее решимости, резкости и безграничной веры – взгляд его из пронзительного стал извиняющимся.

– Я просто хочу, чтобы вы знали…

– Я знаю, что Сергей встанет!

Ольга вышла из кабинета, хлопком двери показав, что не хочет больше разговаривать на эту тему.

Сергей встанет.

Потому что бог здоровья и удачи – на их стороне.

Когда он открыл глаза, Ольга стояла, как всегда, у окна и смотрела вдаль.

– Ну, что там? – усмехнувшись, задал Барышев привычный вопрос и сам себе с издевкой ответил: – Море! Там – море, Сережа!

– Я устала, Сережа…

– Ну, вот, наконец-то! Я все ждал, когда ты это скажешь!

Может, и ждал…

Только все равно словно током прошило – в тысячи вольт. И почему такая несправедливость – тело потеряло чувствительность, а душа словно забрала из него все нервные окончания.

Ольга повернулась к нему и тихо сказала:

– Я устала от одного – от постоянных смен твоего настроения… Я понимаю, как тебе тяжело, но это не повод превращать жизнь в кошмар.

– Сколько правильных слов! Да я ведь тоже так считаю! – Теперь тело прошила адская боль. Ну, почему он не оставит привычку пытаться вскочить, почему забывает – он труп! Труп с живым мозгом! – Я постоянно говорю тебе об этом, Оля! Уезжай! Хотя бы на время. Отдохни, проведай детей.

– Нет, мы уедем вместе.

Ольга открыла шкаф и небрежно начала сбрасывать вещи в чемодан, который уже стоял наготове, ощерившись открытой пастью.

– Подожди… – Сергей не мог схватить ее за руку, не мог вытащить из чемодана свои пижамы и всю беспомощность опять выплеснул в крике – надрывном и истеричном. – Как ты себе это представляешь?! Таким я должен вернуться к детям?! Тебе нужно поехать в Москву и приступить к работе в «Солнечном ветре»! Ты не должна позволить пропасть этой фирме! И вовсе не из-за Нади! Из-за нас! Из-за детей! Возможно, теперь это будет единственный источник наших доходов! – Он устал, выдохся, обессилел до дурноты и слабости и, задыхаясь, уже вполголоса добавил: – Обдумай мои слова. Это не капризы, а здравый смысл. Если я не встану, семья будет держаться только на тебе.

– Я подумаю, – безучастно ответила Ольга и вышла из номера.

Из раскрытого чемодана укором его истерике торчал ворох одежды. По щеке поползла слеза, а он не мог ее утереть.

Барышев посмотрел на окно, за которым – он точно знал – дышала, билась живой мощью Адриатика.

А еще – он тоже знал точно – Ольга стояла на берегу. Всегда, когда ее не было в номере.

Сергей как-то спросил нянечку, убиравшую номер:

– Что там делает моя жена?

– Камешки в море бросает, – глянув в окно, сообщила та.

Сергей понял – это ритуал такой, камешки в море бросать. Какой-то мистический, одной лишь Ольге известный ритуал – на удачу, на победу, на счастье…

– Бедная моя… Оленька… – закрыв глаза, прошептал он.

Телефон зазвонил, едва она вышла из клиники.

– Да, Надь, – устало ответила Ольга.

– А чего голос такой? – насторожилась подруга. – Что, улучшений нет?

– Нет, Надь. Но даже не это главное… Надо просто ждать. Набраться терпения и ждать! Вот только я не знаю, где взять терпение…

Ольга не пошла к морю, она направилась в сад, где росли вишни, оливки и абрикосы, буйствовали кипарисы, а под пальмами наливались солнцем гроздья винограда. Надя помолчала пару секунд, потом сказала довольно резко:

– Извини, Оль, советы тут давать бесполезно, но я тебе вот что скажу. Я бы полжизни отдала, чтобы Димка сейчас со мной был. Чтобы выжил в той аварии и вернулся. Какой угодно… Держись, Оля! Сережа с тобой – это главное.

Ольга прижалась лбом к шершавому стволу пальмы, не в силах сказать Надьке: «Да знаю я, что это главное! Он не хочет, понимаешь, не хочет бороться! Он руки опустил! У него кончилось терпение – не у меня!»

Коньяк, выпитый с Олегом, в нем что-то перевернул.

Вернее, перевернул-то, конечно, Горин, но Егор почему-то чувствовал, что без волшебного градуса тут не обошлось.

Иначе – почему все, что он делал до этой распитой с Олегом бутылки, стало казаться ему по-детски незрелым, глупым и даже немножечко подлым?

Горин показал ему класс.

Мужского благородства, великодушия, мудрости.

А у него хватило ума это оценить и признать себя мелочным и эгоистичным.

Короче, бутылка коньяка разделила его жизнь пополам – до разговора с Гориным и после.

Егор вдруг остро осознал, что только благородство чувств делает их настоящими, а не придуманными.

Почему он сам не дошел до такой простой мысли?

Почему Горин – не имеющий ни экономического образования, ни изысканной внешности, ни капиталов, ни успешного бизнеса – оказался умнее его?

Он сказал: «Ты не имеешь права судить чужую любовь – настоящая она или ненастоящая. Особенно теперь, когда Барышев попал в беду».

С утра Погодин чувствовал себя отреставрированным памятником архитектуры – его душу подлатали, причем не каким-то там фотошопом, а личным примером.

Семьсот километров до Петербурга он отмотал с грустной, но светлой мыслью – я не могу свое счастье построить на несчастье другого, пусть даже монстра, холодного и расчетливого, я не имею права судить чужую любовь…

В Петербурге он устроил маленькие поминки своему счастью, пролетевшему мимо подобно комете. Погодин зашел в кафе, куда занес когда-то на руках Ольгу, заказал, как и тогда, перепелиные яйца пашот, заливные пельмени по-славянски, цезарь, пятилетний брют, достал телефон и набрал заветные цифры.

Он должен сказать ей что-то очень важное.

Важное для него самого.

Он должен это сделать, чтобы жить и любить дальше…

После обеда Ольга ушла на рынок за свежим творогом и фруктами.

Барышева выдернул из тяжелого забытья звонок телефона. Он открыл глаза и увидел на тумбочке надрывающийся от вибрации Ольгин мобильный.

Наверное, дети, подумал он, закрывая глаза…

А я не могу ответить. Я могу только моргать, дышать и орать…

Телефон затих на пару секунд – и завибрировал, затрезвонил снова, на все лады исполняя «Оду радости» Бетховена.

А вдруг что-то случилось, испугался Барышев, и опять импульсивно дернулся, и опять все тело прошила боль, и опять вырвался стон – не от боли, к ней он уже привык, – а оттого, что бог оставил ему только способность мыслить.

– Господи, – взмолился Сергей, – за что?.. Такая жизнь хуже смерти!

Телефон от вибрации подполз к краю тумбочки и вот-вот должен был упасть.

Дверь распахнулась, вошла Ольга, бросила пакеты с продуктами на пол возле холодильника и подхватила мобильный в тот момент, когда он уже падал…

– Извини, Сереж, телефон забыла! – вскользь улыбнулась она и, глянув на дисплей, добавила: – Это по работе, я сейчас…

И вышла из палаты, отгородив от него свой разговор «по работе» дверью и расстоянием.

А чего с ним считаться – ведь он может только дышать, моргать и орать.

– Оля! Это Егор!

Как она оскорбительно вышла из номера! Как оскорбительно захлопнула перед Сергеем дверь! Неужели нельзя было просто сбросить вызов?!

– Только не отключайся, пожалуйста! Выслушай меня! – взмолился Погодин, и пришлось позволить сказать ему пару слов, ведь Сергей мог оказаться прав в том, что кормить семью скоро будут только клиенты «Солнечного ветра»… – Оля, я хочу, чтобы ты простила меня! По-настоящему простила! Я, наверное, принес тебе только горе, но я не хотел этого!

Егор говорил какие-то удивительно правильные, честные слова, и поэтому она не смогла его оборвать.

– Ты самая лучшая, Оля, самая светлая, я желаю тебе счастья! Только умоляю, прости меня!

В коридоре было мало света, поэтому, чтобы так же искренне, честно ответить, Ольга прошла в холл, остановилась у окна.

– Егор, я ни на что не обижаюсь. Мне не в чем тебя винить. Я больше тебя виновата, потому что ты – свободен, а я нет.

– Оля, как Сергей?!

– Он на лечении в клинике. Все будет хорошо, не волнуйся, вы еще поработаете вместе!

– Врачи, лекарства, нужна какая-то помощь?

– Нет, спасибо, у нас все есть, Егор. – Она хотела сказать – как правильно, как вовремя ты позвонил, позволив снять с души этот груз и недоговоренность, но вместо этого просто сказала: – И ты прости меня! И будь счастлив!

Ее кто-то мягко тронул за плечо и спросил:

– Ольга, с вами все в порядке?

Обернувшись, она наткнулась на черный взгляд Милана Здравковича.

– Просто… задумалась.

Если он даже слышал ее слова, пусть думает, что хочет. Вернее, пусть знает, что она любит только Сергея.

– Просто? – Доктор озабоченно покачал головой. – Да вам же отдыхать надо!

– Я здесь только и делаю, что отдыхаю!

– Знаю я ваш отдых. – Милан взял ее за руку и посчитал пульс. – Почти сто ударов… Вы же вместе с мужем болеете! Иногда страшно за вас становится, но Сергей сказал, вы уезжаете скоро? На работу надо?

– Он так сказал?

– Да, только что…

– И вы ему поверили? – Ольга взяла доктора за руку, словно тоже хотела посчитать его пульс. – Знаете, Милан, мне почему-то кажется, что теперь все точно будет хорошо.

– Ваши бы слова… – Здравкович замолчал, забыв продолжение русской пословицы.

– Да богу в уши! – улыбнулась Ольга.

Чемодан так и стоял возле шкафа с торчащими из него пижамами.

Пижамы эти красноречиво напоминали – жизни конец.

Живой осталась только голова строителя Барышева. И лучше бы его закопали в могилу, как Димку Грозовского, как отца. Лучше бы закопали, чем унизили неподвижностью и беспомощностью.

Сергей перевел взгляд с чемодана, кричащего о конце жизни, на дверь, которая отделяла его от Ольги.

«Я даже покончить с собой не могу. Не могу повеситься, пустить пулю в лоб, вскрыть вены, выпить смертельную дозу таблеток… Может быть, перестать дышать?»

Барышев выдержал без дыхания очень недолго и, когда перед глазами поплыли черные мушки, с шумом вдохнул порцию воздуха – не мог не вдохнуть, потому что инстинкты оказались сильнее его.

– Оля! – заорал он, ведь способность орать была ему милостиво оставлена.

Она почти вбежала в палату – окрыленная, просветленная и счастливая.

Оставалось только гадать, кто ей поднял настроение…

– Почему так долго? Кто звонил?! – Орать так орать… Чтобы стекла звенели, чтобы весь пансионат знал – здесь лежит голова строителя Барышева!

– Егор!.. Егор Погодин по работе звонил, – словно споткнувшись о его крик, негромко сказала Ольга, сразу став растерянной и несчастной.

– А вот мне «по работе» уже не звонят!

– Потому что не хотят беспокоить. Все знают…

Ольга положила телефон на тумбочку и заняла свое место страдалицы у окна, за которым – море, море, море, – и ничего, кроме моря, которое он никогда не увидит!

– Все знают – что?! – Барышев бравировал мощью своего голоса, а что ему еще оставалось делать? – Что знают-то?! Что Сергей Барышев беспомощное бревно, ни на что теперь не годное, так нечего ему и звонить?! Вот так! Незаменимым я себя не считал, но хотя бы – нужным! А вот сошел с дистанции – и ничего, мир не рухнул!

– Твоя проблема в том, Сережа, что ты не умеешь прощать. Мир не виноват в твоем несчастье, а ты готов винить всех…

Она словно считывала слова с Адриатики, и от этого было еще больнее. Словно она говорила что-то мудрое, вечное, а он – дурак – не мог понять элементарных вещей…

– Сереженька, родной, возьми себя в руки! – Она сложила руки на груди, обернулась к нему, голос ее задрожал, в глазах заблестели слезы. – Мы же вместе… Нам нельзя сдаваться и думать о своих обидах!

О красавчике Погодине думай – билась, просилась на язык злая, дикая мысль, но он приберег ее напоследок, для заключительного удара.

– Какая ты умная, Оля! Теперь я понимаю, почему все больные кажутся вам, здоровым, капризными и невыносимыми! Болезнь разделяет больше, чем расстояние!

– Перестань! – закричала она. – Это действительно невыносимо! Ты себя изводишь и всех изводишь!

– Зато ты святая! – Он бросался словами, как камнями, потому что ничего больше не мог. – Кому ты там что простила?! Я не хочу прощать! У меня на красивые жесты сил не осталось!

Ольга вдруг побледнела, обмякла и стала оседать на пол. Глаза у нее закатились, ноги словно сломались в коленях, и в те секунды, пока она падала, будто наяву прозвучали слова отца:

«Ольга тебе верит. Теперь сделай так, чтобы она поверила в себя…»

Сергей понял – он сделал все, чтобы сердце Ольги не выдержало, чтобы оно разорвалось от горя. Она умирала у него на глазах, а он не мог ни подхватить ее, ни обнять, ни прижать к себе, а мог только…

– Оля! – во всю мощь легких закричал он. – Оля-а-а!!!

Он рванулся вперед и, преодолев какой-то немыслимый болевой барьер, протянул к ней руки:

– Оля!

Всего какие-то несколько сантиметров отделяли ее от кончиков его пальцев, но он не мог их преодолеть, поэтому опять крикнул:

– Оля!!!

Прибежали врачи, бросились к Ольге, стали хлопать ее по щекам, совать под нос нашатырь.

Сергей увидел, как порозовели ее щеки, как дрогнули веки, и она открыла глаза.

– Сереж, – слабо улыбнулась она. – Ты же сидишь, Сережа!

Тут только Барышев понял, почему его руки оказались так близко к ней. Он не только приподнялся в кровати – он сел!

– Сережа! – Ольга бросилась к нему, обняла, прижавшись щекой к щеке.

Барышев погладил ее по голове, победно глянув на улыбающихся врачей – видали?! И процедуры ваши тут ни при чем!

– Я люблю тебя, – тихо сказала Ольга.

– Я люблю тебя, – как заклинание повторил Сергей.

Теперь он каждый день видел море.

Прогулки по берегу стали основной – нет, единственной процедурой, которую прописал ему доктор Милан Здравкович.

Каждый шаг давался с трудом, но приносил ни с чем не сравнимую радость.

Он шел, он двигался, он мог обнимать Ольгу, видеть море и мечтать о прекрасном, счастливом будущем.

Это было главное – способность мечтать. А давала ее возможность двигаться. И каждый день, с утра до обеда и с обеда до вечера, он наматывал километры вдоль берега, не щадя Ольгу, которая обнимала его, поддерживала при каждом, еще неуверенном шаге.

Наконец настал день, когда доктор Здравкович сказал:

– Я вас выписываю. Положительная динамика просто фантастическая!

– Ты не устал? – через каждые пять минут спрашивала его Ольга на последней прогулке.

– Нисколько!

– Хитришь?!

– Хочешь, чтобы я отдохнул?

Ольга улыбнулась вместо ответа.

– Ладно, возвращаемся, – нехотя согласился Сергей. – Путь неблизкий.

Он заметил вдруг под ногами забавный камешек – галька как галька, серая, неприметная, но с отверстием посередине. Наклоняться Сергей еще не рисковал, но тут – наклонился, – на удивление легко, без боли, – и поднял камень.

– Надо же, куриный бог, – засмеялась Ольга. – Я их по полдня искала, а ты сразу нашел!

– Куриный? – разочарованно переспросил Барышев. – Я думал, что посерьезней…

Он хотел выбросить камень, но Ольга остановила его.

– Это бог удачи и здоровья. Если три раза сказать желание и зашвырнуть камень в море, то все сбудется.

– Так ты эти камешки в море кидала?

– А откуда ты знаешь?

– Подсматривал, – засмеялся Сергей. – Слушай, а если я на шею его повешу, он не обидится?

– Думаю, нет…

– Ну, значит, и удача, и здоровье всегда будут при мне!

Сергей положил камень в карман и подхватил на руки Ольгу.

– Сережа! Тебе же нельзя!

– Кто сказал?! – закричал он, и ветер понес его раскатистый бас по волнам Адриатического моря. – Я люблю тебя, Оля!!!

Надя в третий раз попыталась мысленно пересчитать гостей и опять сбилась, потому что яйцо, которое она чистила – крошечное, пестрое, перепелиное – постоянно выскальзывало из рук, а скорлупа отламывалась вместе с кусочками белка.

– Да они вообще не чистятся! – возмутилась она. – Лучше бы куриные взяли!

– Теть Надь, главное качество повара – терпение! – Маша аккуратно раскладывала в салатные листья сырную массу, стараясь попасть точно в центр.

В духовке доходила утка в апельсиновой глазури, а на столе в ряд стояли баночки с «секретными» специями Леонида Сергеевича. Костик взял из одной щепотку и бросил в закипающий на плите соус.

– А я и не повар, – проворчала Надя, беря следующее яйцо и начиная мучительную процедуру чистки снова. – Ваш папа все равно сразу все съест!

– Это точно! – Марина, колдовавшая над десертом, достала из духовки золотистую, умопомрачительно пахнущую утку и на ее место поставила противень с малиновым пирогом.

Хлопнула входная дверь, и на кухню – жаркую, полную хаоса и суеты – вошел дядя Гена с пакетами.

– Вот! – гордо выложил он на краешек стола, не занятый тарелками, упаковку помидоров продолговатой формы. – Такие пойдут?

– Не-ет! – в один голос закричали Костик и Машка. – Это же не звездочки!!

– Машуня! Весь рынок обошел! Нет нигде звездочек!

Дядя Гена достал помидор, прищурив один глаз, посмотрел на него и пробормотал:

– А по-моему, если приглядеться, эти на звездочки тоже похожи…

– Настоящие звездочки – это помидоры сорта «Этуаль», – пояснила Надя.

Она наконец справилась с яйцами, теперь предстояла не менее филигранная работа – разрезать их пополам и украсить каждую порцию салата.

– Да где ж их взять-то! – засмеялся дядя Гена и, утащив у Нади из-под носа одно яйцо, сунул в рот. – Юрка весь импорт с рынка разогнал! Марин… – Попытку украсть второе яйцо Надя пресекла легким шлепком по руке. – Ты хоть скажи своему мэру, чтобы не перегибал палку! Ишь, раскомандовался! А у нас – дизайн страдает!

– И правильно, что разогнал! Вокруг свои фермерские хозяйства, их надо поощрять, они и сами такие помидоры вырастят! – Марина так точно повторила нравоучительно-начальственные Юркины интонации, что все расхохотались, даже Машка с Костиком, а Дим Димыч, воспользовавшись всеобщим весельем, по примеру дяди Гены утащил из вазы шоколадную конфету и спрятал в карман.

Надя взглянула на часы – до приезда Сергея и Ольги оставалось всего ничего.

– Все, Марин, принимай вахту! – сказала она, снимая фартук с затаенной радостью от того, что чистить перепелиные яйца придется не ей.

Юрка ждал этой встречи с замиранием сердца.

Потому что весь месяц сердце болело и мучила неизвестность…

Он впервые в жизни даже в церковь сходил – поставил свечку за здоровье Барышева.

А на следующий день позвонила Ольга и сказала:

– Сережа начал ходить!

– Серега начал ходить! – проорал Градов на всю квартиру, и Ванька с Мариной хором закричали «Ура-а-а!».

Он ждал с нетерпением этой встречи еще и потому, что было о чем рассказать…

Во-первых, детский дом почти достроили. Остались только кровельные работы и внутренняя отделка.

Во-вторых, Марина согласилась стать его женой, и теперь не существовало в мире такой опеки, которая могла бы им помешать усыновить Ваньку.

В-третьих… у него появился дом – чистый, уютный, с пирогами и семейными ужинами, с детскими криками, и даже… уже с традициями.

И все это – благодаря Сереге. Если бы не он, никогда бы Градов не схватил Марину на руки в реке и не заявил нагло: «Не отпущу!»

В общем, жизнь сложилась и получилась благодаря Барышеву, а он за это несправедливо пострадал.

Градов воспользовался служебным положением на полную катушку – для встречи взял два лимузина – «Линкольн» и «Хаммер» с командой сопровождения из четырех джипов и подъехал со всей кавалькадой к трапу самолета.

Барышев вышел из самолета осунувшийся, похудевший, немного прихрамывающий, но, когда Ольга попыталась поддержать его под локоть, выдернул руку и обнял ее за плечи, упрямо спускаясь по трапу безо всякой поддержки, даже не держась за поручни.

– Оля! Ну, наконец-то! – Надька бросилась к ней, отняла ее у Сергея и повисла на шее, поочередно целуя в щеки.

– Я тоже соскучилась, Надюш, – засмеялась Ольга в ее удушающих объятиях.

– Здорово, олигарх! Отдохнул?! – Юрка, ощущая от переизбытка чувств комок в горле, от души хлопнул Барышева по плечу и… не удержался, сграбастал в охапку, прижав к себе со всей благодарностью и сентиментальностью, на какую был способен.

– Аккуратней нельзя?! – крякнул Сергей и ткнул легонько его под дых, ослабляя хватку.

– Ой, извини! – испугался Юрка. – Больно?!

– А как же! Сейчас обратно поеду! – захохотал Барышев.

– Ага! Это кто ж тебя отпустит? – Надя, словно конвой, подталкивая Сергея в спину, повела его к машине.

– Так, – распорядился Градов. – Девочки – в «Линкольн», мальчики – в «Хаммер»!

– Это что же за дискриминация такая? – смеясь, удивилась Ольга.

– Это не дискриминация, это у них, у мэров, выпендреж называется, – проворчала Надя. – Сейчас еще и мигалки включит!

– Ну, что решили-то? Побудете еще в Новосибирске? – спросил Градов в машине.

– Немного, – кивнул Сергей. – Через недельку соберемся – и в Москву. Дел полно накопилось. Да и домой хочется… Мы ж новый дом еще обжить не успели!

Барышев с интересом смотрел на пролетающий за окном город. Он теперь видел другими глазами все – даже обыденные, простые вещи казались ему чудесными, – вот так, запросто, сесть самому в машину и болтать с другом, когда за окном проносятся знакомые с детства улицы.

Что еще надо для счастья?

– Дом – это хорошо, – расплылся в улыбке Градов. – А я вот наоборот, хочу своих на море отвезти! Ванька моря ни разу не видел. А уже так прилично плавает!

– Отвези, – Сергей внимательно посмотрел на Юрку. – Судя по твоей отъевшейся морде и безупречно чистому галстуку…

– Мы уже почти месяц вместе живем! – радостно перебил его Юрка. – И Ванька с нами! И дядя Гена каждый вечер в гости приходит! Я молодец, Серега?!

– Ты молодец!! – захохотал Барышев. – А еще на твоем мэрском плече этикетка от жвачки прилеплена!

– О как! И когда успел?! – схватившись за плечо, Градов нащупал и отодрал наклейку. – Это Ванька меня украшает. Говорит, у папы скучный вид.

– Скучный, – согласился Сергей. – Зато счастливый!

Градов засмеялся. А Сергей вдруг удивился – почему он раньше не замечал, что у Юрки вовсе не карие глаза, а темно-темно зеленые?!

– Ну, как ты тут, Надь? – спросила Ольга, уютно устроившись на заднем сиденье лимузина. – Тоже, наверное, по Москве соскучилась?

– Может, и соскучилась, не знаю… – Надя с тоской посмотрела в окно. – Мне с вами хорошо, Оль. А в Москве меня никто не ждет.

– Олег не звонил? – осторожно поинтересовалась Ольга.

– А ему никто не разрешал звонить! – вспыхнула Надька и тут же жалобно посмотрела на нее: – Ой, не звонил, Оль…

– Ну, так правильно! Ему ж не разрешал никто!

Неделю они пробыли в Новосибирске, и только вчера Юрка с Мариной провожали их в аэропорту, а сегодня…

Было ощущение, что они вернулись не из другого города, а из другой жизни – трудной, полной непонимания и страданий, – но очень нужной для полноты ощущений сегодняшнего дня, родных стен и нового отношения друг к другу.

Дети, едва переступив порог, сразу умчались в свою комнату, даже не разуваясь.

Ольга растерянно огляделась, прошлась по другим комнатам.

– Вот мы и дома! Оказывается, я по нему скучала…

Сергей, который следовал за ней по пятам, обнял ее.

– Но ведь мы здесь и пожить не успели…

– Значит, я скучала по нашему счастливому будущему!

…Со стены, прикрепленный возмутительно-оранжевой кнопкой, на нее смотрел недописанный «Рассвет».

«Ты счастлива, Оленька?» – вспомнила Ольга слова Леонида Сергеевича.

– Я счастлива, – глядя в глаза Сергею, ответила она отцу. – Я счастлива! Только… Сережа! Не надо хватать меня на руки! У тебя спина!

Но он уже кружил ее по гостиной и кричал:

– И я счастлив, Оленька! Я только сейчас понял, что это такое!! У меня нет спины, у меня – сто процентов счастья!!

– Что это с ними? – спросил Костик, невесть как оказавшийся в дверях.

– Не обращай внимания, – презрительно скривила губы Машка. – Это у них любовь. Пошли, хоть чаю себе поставим.

– Наденька! Димочка! Мои дорогие! – Ангелина встретила их возле подъезда, расцеловала, помогла донести сумку и открыть дверь.

Соседку было не узнать – макияж, прическа, улыбка, сумасшедше красивое платье с разрезом, туфли на каблуках и – крошечный ридикюль, который она то и дело стыдливо прятала за спину.

Наверное, все у нее в жизни наладилось – профессор не обделяет вниманием, внука регулярно привозят, а невестка оказалась не такой уж непроходимой дурой.

Надя прошлась по комнатам. Она словно вернулась из другой жизни – нелегкой, но нужной, чтобы оценить свои возможности и снова попробовать жить в этой квартире без Грозовского.

– У-у, пылищи-то накопилось! – мазнула пальцем по мебели Ангелина Васильевна. – Ну, ничего, справимся, главное – вы теперь дома!

– Дома, – медленно, словно пробуя на вкус это слово, произнесла Надя.

– Дома! – звонко закричал Дим Димыч, распахнув дверь в детскую. – Мы теперь совсем дома-дома! Ур-ра!!!

Рабочий день обрушился на Ольгу полной неразберихой.

Вот не умела она руководить, хоть тресни, а ведь дома только этим и занималась.

– Ольга Михайловна, срочно подпишите, мне в налоговую! – Нина Наумовна подсовывала одну бумагу за другой, Ольга едва успевала ставить подписи.

– Ольга, когда буклеты принести? – вопрошал рядом Тимур, пытаясь между ведомостями бухгалтерши подсунуть свежеотпечатанные буклеты.

Но Нина Наумовна их оттесняла, снова и снова укладывая перед Ольгой свои бесчисленные бумаги.

– Через часок зайди, Тимур, ты же видишь! Ой, нет! Мы с тобой на защиту проекта едем! Иди, готовься!

Едва он вышел, зашел копирайтер Григорий и, заняв место Тимура, стал точно так же отчаянно вопрошать:

– Ольга Михайловна, что делать?! Такой капризный заказчик попался! Сам написал текст и хочет, чтобы мы его дословно повторили. Но он такой!..

– Что там?! – не переставая ставить подписи и чуть не плача, спросила Ольга.

Ну, не умеет она руководить! Наверное, всех нужно было выставить из кабинета и вызывать по одному, как это делал Грозовский, но – как выставить и кого первым вызвать, чтобы не обидеть другого?

Легче гениальный макет нарисовать, чем заставить этот расхлябанный за долгое время механизм под названием «Солнечный ветер» работать слаженно и четко.

– Вот послушайте! – Григорий с невероятным сарказмом начал читать с листа: – Зубная паста! «Два раза в день, утром и вечером, мы всей семьей собираемся в ванной»! Разве можно такое в ролик?! – завопил он, нагнувшись, ей на ухо.

– Я поговорю с ними, – забирая у него листок, пробормотала Ольга. – Ты… иди… У вас все, Нина Наумовна?

– Ой, а я знаю?! Сейчас пойду посмотрю…

Кабинет чудесным образом опустел, но в коридоре уже раздавались приближающиеся шаги.

– Где ваш директор?! – спросил знакомый голос с сильным акцентом.

– Ольга Михайловна в кабинете, – ответил Григорий.

– А Надя?

– Надежда Петровна – владелец «Солнечного ветра». Она назначила директором Ольгу Михайловну!

– Ну, это обычное дело в бизнесе! А где ее кабинет?

Прежде чем он появился на пороге, Ольга мучительно вспоминала имя немца, но в памяти всплыло только название техники – «Бахманн».

– Ольга! Добрый день! Рад встретиться снова!

– Теодор! – вспомнила Ольга, увидев его белозубую улыбку. – Здравствуйте!

– Я хочу говорить с Надей… – В его лице было столько мольбы, что Ольга сразу вспомнила свой последний телефонный разговор с ним.

– Да, да, я помню… Вы хотели ей что-то передать! Надя сейчас дома.

– И вы скажете мне, как ехать?!

– И даже дам водителя!

Дим Димыч катался с Сашкой на карусели, когда к подъезду подъехал «Мерседес» «Солнечного ветра». У Нади сердце замерло, но она тут же вспомнила – Олега нет, на его месте работает другой водитель…

Чтобы не обострять разочарование, она отвернулась.

Опять бумагу какую-нибудь подписать попросят.

– Наденька, это к тебе, кажется, – шепнула Ангелина Васильевна. – Такой видный мужчина!

– Добрый день, – с акцентом поздоровался приятный баритон.

– Наденька, вы поговорите, а я к детям пойду, – улыбнулась соседка и деликатно удалилась.

Обернувшись, Надежда увидела смущенного немца.

– Надя, не ругайте меня! – взмолился он. – Но это мой долг, и я его исполню! Я должен вам сказать… – Он почему-то задохнулся от волнения и схватился за сердце. – Ох… Как трудно!

«Господи, никак предложение собрался сделать», – с раздражением подумала Надя и вдруг вспомнила его имя.

– Не томите, Теодор, говорите. Вижу, вы от меня все равно не отстанете!

Он был холеный, чистенький и такой европейский, что Наде стало смешно. Неужели сейчас достанет кольцо и в этом московском дворике, встав на одно колено, скажет: «Я вас лублу, будте моя жена»…

– Вы правы, не отстану! Надя! Я должен сказать… – Отчего-то он не торопился достать кольцо и припасть на колено. Зато Ангелина поглядывала издалека, тоже ожидая примерно такого хода событий. – Дима был мой друг, я говорил. Он случайно узнал о сделке не по закону…

Какая-то птица пронзительно крикнула в небе.

Наде показалось, что действительность стала плоской, неживой декорацией – деревья, площадка, играющий с Сашкой Димка, Ангелина, которая даже на прогулку теперь ходит с прической и ридикюлем.

– Он говорил, что теперь его могут… – донеслись из этой нереальности до нее слова Теодора. – Ну, вы понимаете… Надя, я не знаю, как это говорить!

Почему он не предложил ей выйти за него замуж?

Она бы просто сказала – нет.

Нет!

– Продолжайте, – попросила она, хотя больше всего на свете ей хотелось заткнуть уши.

– А потом он погиб. – От европейского лоска Теодора и следа не осталось – он пошел красными пятнами, на лбу выступил пот, губы при каждом слове дрожали, даже безупречный костюм вроде стал плохо на нем сидеть. – Нам сказали, что это несчастный случай, отказали тормоза. Я не знаю, что думать… Может быть, так совпало…

Не сдержав стона, Надя закрыла руками лицо.

– Зачем вы мне это говорите?! Уже ничего не исправить!

Как давно ей не загоняли нож в сердце по самую рукоятку! Так давно, что она отвыкла от этого…

Она хотела уйти, даже рванулась в сторону Димки и Ангелины, ища защиты у них, но Теодор удержал ее за руку.

– Я бы не сказал! Но Дима оставил вам это…

Он все-таки сделал жест, которого она от него ждала – сунул руку во внутренний карман пиджака и достал красную бархатную коробочку.

– Это… от Димы?!

Нож в сердце будто бы повернули, но больнее не стало – наоборот, стало легче…

– Да, да… Простите, что больно! И еще, вот…

Из того же кармана он вынул конверт, подписанный Димкиным почерком.

– «Наденьке», – не веря своим глазам, прочитала она, и крикливая птица в небе опять обозначила свое присутствие пронзительным, длинным воплем.

– Я… пойду? – попятился Теодор. – Если что-то нужно, я всегда ваш.

Декорации оставались плоскими, птица металась где-то над головой, а Надя держала в руках подарки из прошлого, признание с того света – Димкин призрак присутствовал где-то рядом, наверное, он и был той птицей, кружащей над головой.

– Димочка… – она подняла лицо к небу. – Димочка…

– Что-то случилось, Надя?! – тревожно крикнула Ангелина Васильевна.

Надя отрицательно покачала головой и отошла в ту часть двора, где буйный кустарник образовал почти непроходимые заросли. Когда зеленая стена заслонила ее от посторонних глаз, она открыла бархатную коробочку.

Потрясающей чистоты бриллиант поймал все лучи осеннего солнца и вернул их ей миллионом ослепляющих отблесков, которые словно говорили: «Люблю тебя! И после смерти – люблю!»

Кольцо пришлось впору на безымянный палец. Оно мягко обхватило его, словно родилось вместе с Надей и могло умереть только с ней.

Она развернула письмо и сквозь слезы, сквозь светлую боль стала тихо, вслух произносить Димкины слова:

– «Наденька, любимая, здравствуй! Как ты живешь, солнышко? Скучаешь без меня? Я тоже очень соскучился! Но вот видишь, как получилось… Не плачь, маленькая, это жизнь!»

Надя посмотрела на небо – птица перестала кружить, затихнув где-то в кроне высокого дерева.

– Это жизнь! – повторила она Димкины слова и зарыдала в голос, потому что он был прав – как всегда, – и ей придется с этой правдой еще раз смириться. – «А ты все-таки плачешь… – продолжал говорить он ее устами. – Прости, что не могу утешить тебя. Матушка, ты, наверное, вбила себе в голову, что теперь навсегда останешься одна, что ты никому не нужна. И что твоя жизнь кончена. Глупости! Наденька, ты самая лучшая, самая красивая. Тебя невозможно не любить. Жизнь, которую мы прожили с тобой, никуда не исчезнет. Она всегда будет с нами! Просто у тебя будет еще одна жизнь – обязательно долгая и счастливая. Пожалуйста, родная моя, будь счастлива. И ничего не бойся! Ты все правильно делаешь. Оглянись вокруг! Может быть, тот, кто сделает тебя счастливой, уже рядом…»

Птица шумно сорвалась с ветки и улетела.

Оглянись вокруг…

Нужно возвращаться в реальность… и менять плоские декорации.

Надя спрятала письмо на груди и вышла из зеленых зарослей. Слезы закончились, словно летний ливень – короткий и бурный, – после которого обязательно выходит солнце.

У подъезда стоял красный «Лотус».

Олег, с невообразимо огромным букетом экзотически-прекрасных, как облако, вырастающих из красных бутонов, белых цветов, шел ей навстречу.

– Ты знаешь, я решил, что от судьбы не уйдешь…

– Я знаю, – сказала Надя, забирая букет. – Как эти цветы называются?

– Это жасмин с мыса Доброй Надежды. В честь тебя!

Маленький теплоход нес их по Москве-реке в сторону Коломенского.

Стоял осенний солнечный день, в меру теплый, в меру ветреный, а главное – выходной.

Ольга сидела на палубе и делала карандашом наброски. Рядом Машка совершала точно такие же действия.

Натурщик – голый по пояс Барышев – постоянно вертелся, то и дело пытаясь подсмотреть результат.

– Ну? Как я там?! – нервничал он. – Бицепсы прорисуйте!

– Все! – заявила Машка, рассматривая рисунок. – У меня готово.

– И у меня, – сказала Ольга.

– Можно смотреть! – крикнул Костик, вырвал у них рисунки и отнес Барышеву.

– Да-а… – протянул восхищенно Сергей. – Это я! И это тоже я!

– Правда похож?! – засмеялась Ольга. – Давно я не рисовала.

– И я, – добавила Машка.

– Очень похож! – заверил их Сергей. – Вижу руку мастера! Вернее, две руки.

– А где же я?! – У Костика от обиды задрожали губы. – Я ведь тоже позировал!

Все в растерянности уставились на него.

– Действительно, – пробормотал Сергей и весело гаркнул: – Где Костик?! Где Маша?! И Петьки с Мишей я здесь не вижу!

– И мамы нет! – передумав плакать, командирским голосом закричал Костик.

– Безобразие! Халтурщики! – продолжал бушевать Барышев, но, заметив, что привлекает внимание всех, кто находился на палубе, перешел на заговорщицкий шепот: – Придется вам помочь. А ну-ка…

Он забрал у Ольги карандаш, планшет с рисунком и стал пририсовывать к своему портрету корявые фигурки Костика, Петьки, Маши и Миши…

– Спасибо тебе, – шепнул он на ухо Ольге.

– За рисунок? – улыбнулась она.

– За все-е!!! – крикнул Сергей, и порыв ветра, подхватив его слова, понес их по реке.

Примечания

1

«Гренада». Музыка Виктора Берковского, слова Михаила Светлова.

2

Фельтен Юрий Матвеевич (нем. Georg Friedrich Veldten; 1730–1801), русский архитектор.

3

Эрик Сати (фр. Erik Satie, полное имя Эрик Альфред Лесли Сати, фр. Éric Alfred Leslie Satie; 17 мая 1866, Онфлёр, Франция – 1 июля 1925, Париж, Франция) – французский композитор и пианист.

Content

Татьяна Устинова, Ольга Степнова
Всегда говори «Всегда» – 4

Примечания