Барлоу Джон Перри

Киберномика: к теории информационной экономики

КИБЕРНОМИКА: К теории информационной экономики

Дефицит и Экономика Вещей

На протяжении практически всего нашего сознательного существования на земле, человеческие существа обменивались вещами. Инструменты, оружие, еда, предметы одежды, предметы усиления авторитета. Иногда этими предметами были другие люди. Иногда — географические территории. Но почти во всех случаях экономического взаимообмена, это были такие вещи, которые можно потрогать и увидеть.

Обмен происходил в материальном мире, а материальный мир обладает рядом непреложных характеристик, продиктованных законами физики — в основном, неумолимым Вторым Законом Термодинамики — и которые заставили нас верить в то, что торговля суть битва за ресурсы, которые энтропия разрушает, стремясь к тепловой смерти вселенной.

Фокус коммерции на дефиците ресурсов был сильно утрирован индустриализацией. Примерно до 1840 года большая часть благосостояния происходила из вещей, которые могли воспроизводиться практически бесконечно из солнечного света, воды, земли и труда — я говорю о плодах сельского хозяйства. После этой даты, богатство добывалось из полезных ископаемых и топлива, которые, будучи однажды вырванными из недр земли и превращенными в товары, использовались, а будучи использованными, исчезали навсегда.

Промышленное производство это процесс, обязательной частью которого является нанесение ущерба целому. Если организация производит, к примеру, тостер, то полезные ископаемые, требующиеся для создания его физической оболочки — железо, вольфрам и пр. — извлекаются из земли и в ней уже не восстанавливаются. Тепло, которое используется в процессе превращения этих материалов в устройство, вылетает в фабричную трубу. Тостер продается потребителю. И с этого момента производитель больше не владеет им, и все, что было потрачено на его производство, уже недоступно человечеству.

Со времени Дарвина бизнес превратился в карикатуру на его главную идею: выживание наиболее приспособленных. Торговля была войной, а не диалогом, и принципиальным регулятором ценности служил дефицит. Более того — на протяжении всей Индустриальной Эры, те самые организации, которые должны были бы увеличивать совокупное благосостояние человечества, — производители — работали на то, чтобы уменьшить его, ведь одним из найпростейших путей увеличить спрос, а вместе с ним и цену, есть ограничение предложения.

Экономика вещей формировалась далее естественными свойствами материального существования, а именно:

1. Вещами можно очевидно владеть

Еще одной определяющей характеристикой экономики вещей является то, что вещами можно легко владеть, а также определять их. Некто владеет вещами. И как правило этот некто владеет ими однозначно. Когда пресловутый некто продает вещи, он перестает ими владеть, а также, с юридической точки зрения, теряет право на обладание ими.

Если я прода. вам свою лошадь — или если вы крадете ее — я не смогу больше на ней ездить. Теперь она для меня бесполезна. Когда я заглядываю в стойло — там больше нет никаких аспектов лошади, которые могли бы мне пригодиться. Когда лошадь становится вашей, она перестает быть моей. То же правило применяется в случае владения территориями или строениями.

В физическом мире идея собственности — чрезвычайно полезная концепция. И похоже, что для сохранения, распределения физических благ и распоряжения ими она работает лучше других моделей — это вам может подтвердить любой, кто жил при коммунизме или в коммуне.

2. Вещи сложно производить

Можно также сказать, что большую часть физически существующих вещей, которые обладали бы ценностью, не так уж просто производить. Наиболее очевидным примером тут может служить земля, которую Уилл Роджерс рекомендовал приобретать, поскольку «они этого добра больше не делают».

Точно так же «они» больше не делают бриллианты, сырую нефть, железную руду, и множество других вещей, из которых делаются вещи, которые мы делаем. Более того —большая часть тех вещей, которые мы производили для торговли, особенно в Индустриальную Эру, весьма сложна в производстве, в особенности для отдельного человека. Оглянитесь вокруг прямо сейчас. Сколько из купленных в магазине товаров вокруг вас вы смогли бы сделать самостоятельно, не имея изначально ничего кроме сырья?

В век индустриализации люди привыкли полагаться на большие организации, высокоструктурированные агрегации капитала, рабочих, логистических и информационных цепей, производственных технологий и проч. Даже изготовление такой простой вещи как тостер находится ныне за пределами возможностей большинства людей, разве что в самой примитивной форме.

Экономика физического мира — и, в частности, физического мира в Индустриальный Период — включала тяжелый труд такого рода, который часто требовал объединенных усилий тысяч людей.

3. Вещи несложно считать

Примерно в то же время, когда Гутенберг печатал свою первую Библию, некий монах, нанятый Медичи, изобрел систему двойной записи в бухгалтерии. Эта система составления списков таким образом, чтобы доход располагался напротив расходов, а активы — напротив дебетов, внесла в предпринимательство ясность, значительно увеличив таким образом его эффективность. И хотя Гутенберг пользуется колоссальным уважением — а имя этого монаха, с другой стороны, я вроде бы никогда и не слышал — трудно сказать, какое событие из этих двух больше повлияло на развитие промышленности.

Если уж решать, какое из них оказало большее влияние на создание архитектуры мировой торговли — а значит, и на структуру человеческого познания с той поры — я ставлю на монаха.

Система двойной записи всегда очень сильно зависела от простоты кватифицируемости — когда, не полагаясь особо на веру, мы с легкостью можем определять ценность вещей. Если в негодность пришло х тостеров, можно ожидать поступления у шведских франков.

Конец мира, каким мы его знаем

Сейчас, когда мы вступаем в экономику скорее идей, нежели вещей, нет ничего удивительного в том, что склад ума, сложившийся у нас в эпоху физической торговли, норовит сохраниться, и более того — распространиться на экономику информационную. Поговорка гласит: «Если у тебя нет ничего, кроме молотка, все вокруг выглядит как гвоздь», а ведь по сути, только молотки у нас и были, с тех самых пор, как один из нас поднял камень полмиллиона лет назад, и понял, что его можно использовать в качестве инструмента. Однако концептуальная основа, сложившаяся для физической экономики, может быть совершенно неэффективной для максимизации доходов в экономике информационной. Позвольте мне описать то, что я считаю фундаментальными принципами информационной экономики, и сопоставить их с характеристиками торговли вещами, в общих чертах приведенными выше.

Является ли информация живой?

Является ли жизнь — информацией?

Информация — это разница,

которая порождает разницу.

Грегори Бейтсон

Прежде чем я задуматься о том, чем, собственно, может являться информационная экономика, мне придется сделать кажущийся безумным крюк и обратиться к самой Жизни. Я делаю так потому, что верю: для того, чтобы понять информационную экономику, мы прежде должны понять некоторые из основных правил экономики Жизни, которая не то чтобы похожа на информационную экономику, но попросту и есть информационная экономика. Среди этих характеристик наиболее существенны следующие:

— Жизнь безостановочно возрастает вопреки отливу энтропии.

— Дефицит не представляет для Жизни никакой ценности.

— Разница это энергия.

— Позитивные контуры обратной связи в реальном времени — обычное дело.

— Хаос порождает порядок, но не предсказуемость.

Многим читателям значимость этих биологических приципов по отношению к экономике может показаться сомнительной, тем не менее, они составляют основу понимания информационной экономики, а также наиболее выгодных подходов для организации предприятия в ее рамках.

Сущность жизни

Вероятно, самым удивительным в феномене Жизни есть ее способность сопротивляться могуществу энтропии, присущей физическому порядку естественной тенденции к произвольности, перепадам энергии — к хаотичности, ценности — к растрачиванию, в то время как вселенная неумолимо движется к своей «тепловой смерти».

Хотя это может быть истиной для Всеобщего на период в 20 миллиардов лет или около того, это явно не очень хорошо применимо к локальному, краткосрочному феномену, каким и является жизнь. Девиз Жизни можно сформулировать как «Еще!», ведь Жизнь порождает возрастающую сложность, больший порядок, саморасширение. Один филогенетический слой она кладет сверху другого.

Если вы взглянете на геном человека, вы увидите в его основе генетический код сине-зеленой слизи, работающий совершенно так же, как и в докембрийский период. От этого простейшего куска биологического программного кода до невообразимо детализированного ПО, которое требуется для создания такого непростого существа как Человек, лежит путь плавного, непрерывного природного строительства.

И вся эта сборка представляет собой комбинации всего-то четырех нуклеотидов, сложных последовательностей углерода и водорода, которые суть основные белки. Жизнь существует в совокупности разниц между этими комбинациями — закодированной последовательности, в которой нуклеотиды следуют параллельно каждой нити молекулы ДНК. На самом деле, можно сказать, что Жизнь существует как род деятельности в информационном пространстве между элементами этого кода.

Информация, которая поддерживает и расширяет Жизнь, не угасает энтропийно, поскольку информация не подвержена действию тех же физических и химических законов, которые воздействуют на материю. Энергия, хранящаяся в информации не есть энергия горения, которая отгорев превращается в ничто. Она больше похожа на энергию бридерного реактора, который производит больше топлива, чем расходует.

Точно тот же принцип бесконечного расширения применим к любой экономике, которая основана на сортировке и распределении информации, чем бы ни был этот сортировочный механизм — коралловым рифом или Нью-Йоркской Фондовой Биржей. Подобно Жизни, обмен информацией — это множество процессов, которые возникают из разниц и порождают новые разницы — а значит и новые возможности для роста.

Практических во всех различиях — будь то разница в цене на свиную грудинку в этом месяце и в следующем, соотношении йены и доллара в любую секунду, в том факте, что мне известен секрет, который вы хотите узнать, или в бесконечной матрице различий между целыми культурными экосистемами — в них кроется энергия информации, которая может быть обращена в стоимость.

Продукты Разума

Давайте вернемся к тостеру, о котором я упомянул чуть ранее. С того момента, как этот тостер покидает фабрику, его ценность начинает снижаться. Этот тостер может существовать только в одном экземпляре, он не может ни самовоспроизвестись, ни самопроизвольно улучшиться в промежутке между производителем и покупателем. Он начинает превращаться в лом в ту же минуту, когда сошел с конвейера.

Продукты Разума совсем не такие. Если у меня есть идея, и я продаю ее вам, я продолжаю владеть ею. Более того — тот факт, что мы оба владеем этой идеей вовсе не снижает ее ценности, но скорее — если, конечно, это оригинальная и плодотворная идея — увеличивает ее.

Это происходит оттого, что в дополнение к тому, что вы заплатили мне за то, чтобы я поделился идеей с вами, мы можем дополнительно увеличивать ее ценность, скрещивая наши слегка отличные толкования этой идеи, чтобы создать некую третью идею, которая также может создать напряжение разниц между собой и своими предшественницами. Такая описание применимо не только к идеям или изобретениям, но и к точкам зрения, озарениям, экспертным оценкам, даже к навыкам.

Томас Джефферсон выразил это изящнее:

"Тот, кто получает от меня идею, получает от меня урок, не умаляя меня, как тот, кто зажжет свечу от моей, получит свет, не затеняя меня" [1]

Таким образом человеческие знания выкладывались слой за слоем, при том возрастая в геометрической прогрессии — точно также, как Жизнь — с тех самых пор, как мы обрели способность передавать друг другу дополнительную информации помимо сурового набора инструкций для выживания, которые передаются на генетическом уровне посредством воспроизведения.

Сейчас, когда кривая совокупного человеческого знания практически превратилась в вертикальную линию, осведомленность больше не является средством достижения экономической цели, но сама стала экономикой. И если внимательно приглядеться к тому, как именно новые ценности создаются в мире, можно увидеть, что происходит это не из солнечной энергии, и не из земли, но из тех различий, которые способен представить только человеческий разум.

Экономика Изобилия

Процесса производства богатства в северном полушарии в значительной своей части очень близко подошел к тому, чтобы получать нечто в обмен на ничего. Или, скорее, — нечто из ничего. Это неосязаемая стоимость. Парадоксальным образом, предсказание Маркса, сделанное им в Коммунистическом Манифесте, о том, что «все, что твердо, все растает в воздухе», сбылось.

Принцип стоимости, которая есть производное информационной разницы, в том случае, если он верен, помогает объяснить смещающийся фокус американской экономики, — системы, которая в наши дни производит сравнительно мало таких вещей как одежда, пища или крыша надо головой, столь необходимых для поддержания плоти.

В результате возникает экономика скорее изобилия, нежели дефицита. Это экономика, ценность которой возрастает с каждым новым обменом. Это экономика, в которой делиться — более расчетливо и практично, чем затовариваться, в которой преимущество достается быстроте ума (причем физическому расположению или состоянию этого ума внимания уделяется все меньше), в которой вещи становятся артефактами идей, а не наоборот.

Если я прав в том, что и Жизнь, и информационная экономика существуют по одинаковым правилам, что еще может из этого следовать?

Последствия для информационной экономики

1. Вещи заменяются отношениями

Я не устаю удивляться тому, насколько тяжело людям де-материализовывать свои мысли о торговле — подняться выше уровня обмена вещами — когда коммерция в пост-индустриальной экономике уже так часто основана бывает на совершенно неуловимых отношениях.

Предприятия по предоставлению услуг, такие как организации медицинского обеспечения, юридические фирмы, конторы биржевых брокеров, рок-н-ролльные группы, или ателье по дизайну интернет-страниц, продают отношения между кем-то с определенной точкой зрения, образованием или талантом, и другими кем-то, чье понимание, выгода или удовольствие увеличатся благодаря этим отношениям.

По-настоящему любопытно здесь то, что мы продолжаем измерять эти отношения так, словно они состоят из вещей, как правило — единиц времени. В большинстве случаев время имеет весьма отдаленное отношение к реальной ценности, обмен которой произошел, — чаще речь идет о компетентности или озарении. Но, конечно, очень сложно выразить озарение в цифрах.

В отличие от вещей, ценность отношений не увеличивается в условиях дефицита. Более того — поскольку отношение есть активный поток информации, чем этот поток больше, тем ценнее отношение, при условии, что поток приводится в действие напряжением релевантности.

Верно также и то, что мы движемся к такой модели экономики, которая очень большое значение придает «владению» идеями и выражениями, как если бы это были вещи. Я много писал о нелепости попыток владеть тем, что физически неопределимо, однако чтобы усилить эти аргументы, позвольте мне сказать, что в попытках владеть идеями смысла примерно столько же, сколько в попытках владеть дружбой.

И хотя заявить имущественную претензию на чью-нибудь дружбу вполне возможно — и уж конечно, многие пытаются это делать в случаях, когда такие дружеские отношения также являются любовными — в таких действиях существует отрицательная практическая ценность. Однако отношение, будь то дружба или нечто, что происходит между поставщиком услуги и его клиентом, есть деятельность, а не факт. Стоит кому-нибудь совершить попытку овладеть ею, как она немедленно становится менее живой и менее свободно текущей: «Птички в клетке не поют».

2. Контекст важнее контента

Еще одной загадкой для меня является широко распространившееся в последнее время слово «контент», представляющее первичный предмет торговли в информационной экономике. Но что есть контент, когда нет контейнера?

Является ли разговор за обедом «контентом», или он становится им только тогда, когда его записывают на пленку? Являются ли речи, которые я произношу профессионально, «контентом», даже если их не записывают на видео? Являются ли «контентом» эссе, которые я выкладываю в Сеть для готового воспроизведения?

Я так не думаю. Опять же — мы цепляемся за артефакты прошлых методов передачи мысли. И это совершенно нормально. С тех пор, как мы начали рисовать на стенах пещер, единственным способом передачи незримых, преходящих пониманий из одного разума в другой, не считая обучения, требовал от нас придания им физического воплощения. Рисунки, вырезанные на стенах пещеры, превратились в ударные знаки клинописи по твердой глине, превратились в свитки папируса, превратились в печатные оттиски, превратились в компакт-диски, и все это — грубые физические «контейнеры» для безудержной мягкости мысли.

Вот только это не так. Это были механизмы передачи сжатого изложения мысли, которые позволяли хотя бы передать ее, дать ей новое пристанище в чем-то похожем на ее естественную среду обитания, которая есть в пространстве между стенками человеческого черепа.

И вот появляется средство транспортировки, само очень похожее на мысль: электричество. С той секунды, когда Морзе выстучал «Вот что творит Бог!», начался процесс, который даже такой древний сэр как Натаниэль Готорн оказался способен осознать, когда написал:

«Свершилось ли так — или просто приснилось мне — что посредством электричества, мир материи превратился в гигантский нерв, вибрирующий тысячами миль в застывшем мгновении? Скорее уж земной шар был бесконечной головой, мозгом, разумным инстинктом!»

Может показаться странным, но факт состоит в том, что мы не знаем что есть мысль, что есть электричество, даже что такое разум, но мы можем быть вполне уверены по крайней мере в том, что это не вещи. И тем паче никоим образом не стоит путать их с теми материальными объектами, с помощью которых мы традиционно передаем их на расстояние.

И вдруг — мы можем передавать мысли на расстояни без этих объектов. Более того — вполне вероятно, что мы быстро движемся в направлении точки, где слова Готорна окажутся правдой — к тому ужасающему и волшебному состоянию, когда наконец все синапсы на планете будут непрерывно соединены — не в один гигантский контейнер, но в один гигантский контекст: дом всякой мысли. Наш Разум.

А пока что нам стоит научиться думать об этом контексте, Киберпространстве, как об окружении, а не как о носителе. И нам определенно стоит прекратить основывать транзакции информационной экономики теми объектами, которые однажды, к сожалению, пытались их вмещать.

3. Конец бухгалтерской отчетности

Как уже говорилось выше, определяющим допущением физической экономики было существование предсказуемых и очень тесных отношений между вложениями и прибылью. Тостеры выходят на рынок (после того как будут произведены несложные расчеты, связанные с их созданием), доллары поступают на счет.

Информационная экономика ведет себя совершенно по-другому. Прежде всего, стоимость производства с большим трудом поддается оценке без множества допущений, которые выглядят на бумаге гораздо более определенно, чем если бы мы были честны насчет их интуитивного, «топкого» происхождения.

По правде говоря, значительная часть по-настоящему продуктивной творческой активности отпускается как хлеб по водам, без какой-либо однозначной уверенности в существовании четко прослеживаемого вознаграждения. Информационно-экономические отношения пышным цветом распускаются на безрассуднейших актах веры, любой относительно полный список которых занял бы гораздо больше места, чем занимает этот документ.

Таким образом, существующая в настоящее время корпоративная уверенность в предсказуемых результатах — основывающаяся по большей части на принуждении этих балансовых отчетов, которые являются средствами изменения квартального успеха — может быть совершенно непродуктивна для долгосрочных организационных инноваций.

С другой стороны, молодые корпорации, которые вовлечены в то, что можно охарактеризовать как «экономика дарения» — набор практик, основанных на принципе «что посеешь, то и пожнешь» — отбирают огромную долю новых инвестиционных капиталов.

4. Транзакции становятся непрерывными

В экономике Жизни транзакции находятся в постоянном движении — даже если отдельным объектам охоты кажется иначе в тот момент, когда они становятся частью рынка. В экономике вещей, в частности в Индустриальную Эру, мы склонны были рассматривать каждую сделку как нечно отдельное от окружающего потока. Я иду в магазин и покупаю тостер. Точка.

Информационный обмен не таков. Коммерческие диалоги не прекращаются, потому что чем дольше они продолжаются, тем выше растет ценность, вложенная в них их участниками. Если обмен полезен, доверие и понимание со временем углубляются. Человеческая полоса пропускания расширяется. Вокруг таких обменов формируются сети.

5. Прозрачность приходит на смену секретности

В условиях повсеместной доступности дешевых и подробных данных, способность какой-либо организации поддерживать влияние, основанное на невидимости того, что она знает, становится обеспечивать все сложнее и сложнее. Не так уж давно, торговые взаимодействия в реальном времени на уровне Нью-Йоркской фондовой биржи было ограничено и доступно только таким как Меррил Линч. Сейчас это соответствует истине только частично, и продлится такое положение дел недолго. Я сильно подозреваю, что любой, кто хочет что-нибудь узнать, вскоре получит возможности это сделать, вне зависимости от того, что именно его интересует.

На этом этапе равновесие сместится от тех, кто знал конфиденциально, в сторону тех, кто способен действовать быстро и решительно на основании знаний, общих для большинства заинтересованных соперников.

На этом этапе сама природа соревнования сместится от дарвинистского мультика в сторону модели, которая гораздо лучше отражает то, как Жизнь работает на самом деле. Потому что, в то время как часть Природы бесспорно «кровава когтями и клыками», это только часть истории. Большая часть того, что происходит между организмами на самом деле это не сражение, но диалог — симбиоз, совместное хозяйствование, кооперация.

Эти процессы уже составляют значительную часть того, что происходит в кремниевых организациях на техническом уровне; большая часть истинных создателей этих организаций вовлечена в скрытое сотрудничество такого уровня, что их юридические отделы хватил бы удар, узнай они об этом.

Инженеры уже знают то, что староголовые менеджеры их организаций похоже неспособны понять: открытые системы почти всегда побеждают. Маркетинговый провал когда-то значительно превосходящей технологии Apple Computer's имеет одну центральную причину, и заключается она в отказе Apple делать доступной информацию, в которой другие игроки индустии нуждались для создания продуктов, которые использовали эту инфорацию на глубинном уровне.

Чем более система открыта, будь эта система компанией или технологической платформой, тем больше вероятность, что она сможет породить интерактивность, и тем самым стимулировать внимание.

А вот что остается ценным — несомненно, эта ценность может стать главной валютой будущего — это внимание, возможно единственная вещь, которой я и Билл Гейтс владеем в равной степени. Его церебральный процессор (так же как и его бумажник) конечно превосходит мой, но глаза и уши обладают довольно ограниченной пропускной способностью. Таким образом, завоеваение, поддержка и обслуживание внимания обретает первостепенную важность.

6. Хаос становится возможностью

Существует известная китайская идеограмма, означающая одновременно «кризис» и «счастливый случай». То, как некто трактует этот символ, зависит исключительно от его способности допускать неопределенность и отказ от права контроля.

Зигмунд Фрейд однажды явился ко мне во сне и сказал, что невроз есть не что иное, как неспособность выносить неопределенность (это я не выдумываю). И если следовать этому определению, большинство крупных организаций опасно невротичны. Я сделал наблюдение, что современные корпорации ценят предсказуемость — которую я определил бы как иллюзию уверенности — даже выше функциональности. Иногда, даже выше дохода.

Они предпочитают «известное зло». Если я прав насчет биологическй природы информационной экономики, мечта о предсказуемости больше не является той роскошью, которую они могут себе позволить, и это их предпочтение приведет к концу большинства из них.

Жизнь непредсказуема в эру столь абсудрно расширяющихся возможностей. Непредвиденные последствия становятся правилом. В условиях экспоненциально растущих технологий, эта «проблема» только обостряется. Каждый раз, решая одну проблему, мы в процессе создаем несколько новых.

Это время будет тяжелым для перестраховщиков. Это время будет прекрасным для проворных, маленьких, хитрых и смелых. Те менеджеры, которым по-прежнему нравится воображать свои организации огромными машинами, вроде кораблей, за штурвалами которых они стоят, обнаружат, что руль с механизмом более не соединены.

Более того — они могут обнаружить, что их организации больше похожи на кораловые рифы, нежели на корабли. И что можно сказать о кораловом полипе, который претендует на «управление» своим рифом?

Золотой Век Иронии

Примерно 2500 лет назад Гераклит предположил, что фундаментальным принципом действия вселенной является нечто, что он назвал энантиодромией, бесконечным процессом превращения вещей в свои противоположности. Его вселенная действовала на переменном/постоянном токе, все время меняя полярность, все время переворачивая вверх дном то, что существовало, в непрерывном танце парадокса.

Тогда он был прав, но в век, когда все как будто ускоряется с тревожной скоростью, процесс становится очевидным даже для самых убежденных традиционалистов.

Конечно, в продолжении моей собственной короткой истории наблюдений за технологиями и их последствиями, со мной случались не очень приятные сюрпризы. К примеру, когда я бросил разведение скота и погрузился в поиски будущего, которое позволило бы мне остаться в моем маленьком городке в Вайоминге, я подумал, что могу использовать интернет для того, чтобы разумом бродить по планете и зарабатывать себе на жизнь, в то время как мое тело оставалось бы в Пайндейле. Теперь оказывается, что мой разум всегда можно найти по адресу barlow@eff.org, в то время как мое тело наоборот — блуждает по планете. Более того — исходя из собственного опыта, я рискнул бы предположить, что интернет сделает с ракетным топливом то же, что персональный компьютер сделал с бумагой. И здесь я имею в виду вовсе не сокращение потребения.

Но если отстраниться от моего тривиального примера, мне кажется довольно вероятным, что вхождение в информационную экономику вызовет основательный пересмотр всех основных властных отношений.

Я основываю это допущение на целом ряде факторов, но в основном на тех из них, которые касаются смещения ключевой точки экономической энергии с вещей на отношения между вещами.

Позвольте мне рискнуть и сделать несколько прогнозов.

1. Пантеизм сменяет монотеизм

Если повсеместный доступ к информации и не сделает ничего другого, он по крайней мере сорвет маску таинственности с Власти. Даже до Интернета было понятно, что концепция богоданной власти находится в серьезном упадке. Не далее чем в 50-х еще сущестовала великая белая, вертикальная мужская колонна Власти — Бог сверху, вы снизу — которая особо сомнениям не подвергалась. Сегодня, даже в традиционных организациях, власть стала гораздо доступнее. Ее зарабатывают, а не получают.

Она зарабатывается преимущественно в процессе функционирования горизонтальной сети единодушия, в которой Множество все чаще заменяет Единого. Бог, или Власть скорее возникает из равностороннего дискурса внутри этой сети, чем из навязывается кем-либо свыше.

2. Женщины побеждают

К счастью, я верю, что женщины будут великодушны в своей победе, поскольку думаю, что они всегда были больше заинтересованы в том, чтобы делиться властью, нежели присваивать ее. Будем на это надеяться, потому что я бы охарактеризовал Киберпространство как окружение, естественным образом благоприятствующее женщинам, и лишенное многих жестоких источников мужской власти. Это место, полностью сотканное из отношений, которые, судя по моему опыту, женщины понимают куда глубже, чем мужчины. В Киберпространстве нет необходимости поднимать тяжести, физические угрозы неубедительны, отсутствуют вооруженные силы. Больше того — в Киберпространстве в принципе нет силового принуждения.

Я вас спрашиваю. Кому это дает преимущество?

Существует серьезная вероятность, что через год в это же время, в Америке он-лайн будет больше женщин, чем мужчин. Добавьте сюда тот факт, что основанные на информации предприятия требуют меньшего стартового капитала, а значит менее зависимы от Клуба Бывших Однокашников, который до сих пор контролирует большую часть вложений, и вы получите бизнес-окружение, в котором женщины могут преуспевать.

3. Восход южного полушария

Южной половине Земли не была промышленно успешна по причинам, которые имеют отношение в основном к культурным представлениям времени, что сделало их обитателей плохо подходящими к роли взаимозаменяемых деталей механизма индустриального двигателя, в котором время было организующим началом.

Как следствие, они обошлись без индоктринации своего склада ума, о чем я говорил в начале этой статьи, а значит, — они способны ближе подойти к грядущей Точке Разрыва, будучи отягощенными меньшим количеством допущений, вводящих в заблуждение.

Кроме того, Африка и Латинская Америка эксплуатировать старую-добрую систему информационного обмена «от многих ко многим», от которой мы на своем Севере отступили, когда променяли обмен сплетнями у деревенского колодца на односторонний сигнал, исходящий из наших отдельностоящих телевизоров. Или, если уж на то пошло, когда мы променяли связанность деревень на уединение пригородов.

4. Идея превалирует над материей.

Если какой-нибудь парень-задрот может пройти путь от нуля до 45 миллиардов к 25 годам, не используя ничего кроме силы своего разума — и побеждая наиболее могущественные корпорации своего времени, а теперь фактически соперничая с национальными государствами за контроль над будущим — становится очевидно, что деньги и движущая сила экономики утратили значительную часть своей когда-то зловещей убедительности. Любой виртуальный магазин в Гонконге может поставить себя в равные экономические условия с крупнейшими организациями, при условии наличия должным образом осуществляемой правильной идеи.

5. Первые станут последними (если только не научатся сначала сёрфить)

Если хотя бы половина из этого правда, не нужно быть аналитиком, чтобы предугадать линию тренда. Культуры рынка инвестиций, которые формировали Меррил Линч и большую часть других корпораций США на всем протяжении истории, вскоре разительно изменятся.

Мир Бедных вот-вот присоединится к диалогу, и дастся им это легко. Они устали от того, что их воспринимают как источник проблем, и хотят, и способны быть воспринимаемы как источник возможностей. И ни хаос, ни неопределенность особо их не беспокоят. И то, и другое сопровождали их с самого рождения, и информационная экономика предоставляет им возможность  использовать такие богатства, о которых раньше не приходилось и мечтать.

Другими словами, Люди Лишенные Привилегий умеют сёрфить, и внезапно они несутся прямо на вас.

Смогут ли Обезопасившие Себя сравниться с ними проворством и смелостью, или ваш великий склад возможностей останется на пляже, попивая джин-тоник и наблюдая как садится солнце?

Готовы ли Обезопасившие Себя к рынкам, которые не только не знают обтекателей крыла, но часто не знают даже обуви? Поскольку, все организации в конечном итоге становятся как будто гораздо больше похожи на собственные рынки, чем на своих лидеров, это довольно важный вопрос. Готова ли ваша компания привлечь новых клиентов, которые полностью ее изменят?

Я бы сказал, что вопрос этот — открытый. Корпоративная Америка имеет вероятно больше интуитивно накопленного знания о чистой информационной экономике, чем любая группа, не руководящая в настоящее время мошенническими схемами из Нигерии. Вы выжимали сок из разрыва информационных потенциалов — коротких, длинных, верхних, нижних — столько же, сколько и все остальные. Используйте то, что уже знаете. Отбросьте то, что больше не работает.

Но готовы ли вы начать все сначала?

Пусть вас успокоит вот что. Мы все теперь начинающие. Так давайте же начнем.

ОБ АВТОРЕ

Джон Перри Барлоу — это вышедший на пенсию владелец животноводческой фермы из Вайоминга, и сооснователь Фонда Электронных Рубежей (Electronic Frontier Foundation). С мая 1998 является членом Беркмановского Центра по изучению Интернета и Общества Гарвардской юридической школы. Он окончил Уэслианский Университет в Миддлтоне, штат Коннектикут, получив степень по сравнительному религиоведению. В 1990 он впервые применил термин «Киберпространство» (впервые введенный Уильямом Гибсоном в своих научно-фантастических сочинениях) к уже существующему глобальному электронному социальному пространству, которое ныне как правило именно так и называется.

Он писатель и лектор по вопросам, касающимся виртуализации общества, а также пишущий редактор для многочисленных изданий, включая Wired. Он — признанный истолкователь вопросов компьютерной безопасности, Виртуальной Реальности, оцифрованной интеллектуальной собственности, а также социальных и юридических условий, возникающих в глобальной сети соединенных цифровых устройств. Он также работает в качестве консультанта по этим вопросам с Vanguard Group, Global Business Network и Diamond Technology Partnets. Он также является членом Внешнего Консультационного Совета Национального Альянса Вычислительной Науки. Он живет в Пайндейле, штат Вайоминг (единственный окружной центр в Америке без единого светофора), квартале Чайнатаун в Нью-Йорке, В Пути, и в Киберпространстве.

Примечания

1

Перевод цитаты дан по этому изданию: http://www.rulit.net/books/protiv-intellektualnoj-sobstvennosti-read-225931-8.html

Content

Барлоу Джон Перри Киберномика: к теории информационной экономики

КИБЕРНОМИКА: К теории информационной экономики

Дефицит и Экономика Вещей

Является ли информация живой? Является ли жизнь — информацией?

Последствия для информационной экономики

Золотой Век Иронии

ОБ АВТОРЕ

Примечания